Кэтрин Кингсли

Звук снега

© Julia Jay Kendall, 1999

© Перевод. А.М. Фроловский, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Поэта взор в возвышенном безумье

Блуждает между небом и землей.

Когда творит воображенье формы

Неведомых вещей, перо поэта,

Их воплотив, воздушному «ничто»

Дает и обиталище и имя…

И это может быть горячий лед

И столь же странный снег.

Уильям Шекспир,

«Сон в летнюю ночь»

1

Стэнтон-Холл,

Хорблинг, Линкольншир.

30 августа 1812 года

«Странно порою ведет себя Господь, опрокидывая мир как раз в тот момент, когда этого меньше всего ожидаешь, – сердито подумала Джоанна. – Почему Он нанес Лидии такой нечестный удар, не позволив участвовать в давно ожидаемом и вполне невинном развлечении?» Причин для этого Джоанна не находила, сколько ни старалась. Если уж надо было поразить кого-то болезнью в эти дни, то лучше бы Господь выбрал ее. По крайней мере, она бы так не страдала от кори. Что такое корь, Джоанна знала по собственному опыту. Но именно потому, что она такой опыт имела, вновь страдать от этой болезни ей было не положено, и единственное, что она сейчас могла сделать для Лидии, это обеспечить максимальный комфорт.

– Лидия, любимая, ты должна успокоиться, – сказала Джоанна, выжимая смоченное в пахнущей лавандой воде полотенце и прикладывая его к горячему лбу лежащей в постели кузины. – У тебя лихорадка, пытаться что-то делать в таком состоянии попросту вредно, а уж что-то изменить и вовсе невозможно.

Из покрасневших воспаленных глаз Лидии выкатились слезинки, но она вскинула голову и дерзко посмотрела на Джоанну.

– Я не на службе! – выпалила она срывающимся голосом. – И я буду танцевать в свой день рождения. Что бы ты или кто-то еще ни говорил, это меня не остановит.

Джоанна присела на краешек кровати и взяла кузину за руку.

– Я понимаю, что тебе очень хочется быть с гостями, но это невозможно. И не только потому, что это опасно для твоего здоровья. Ты можешь заразить других. И риск весьма велик. Ты слышала, что говорил доктор – твоя болезнь очень заразна. Постарайся быть благоразумной.

– Благоразумной?! – воскликнула Лидия, отдергивая руку. – В том, что происходит, нет ничего разумного или справедливого, и я не желаю принимать это! Я ждала этого вечера весь год, Джо, ты-то знаешь! Что такого ужасного я совершила, чтобы быть наказанной таким образом – слечь от болезни в день своего восемнадцатилетия? Сегодняшний вечер должен был стать моим триумфом! – Лицо Лидии стало совсем мрачным. – В конце концов, диагноз еще не точный. Сыпи же у меня нет, не так ли? А пока нет сыпи, нет и полной уверенности, что у человека корь. Так сказал доктор Макфадден, и ты при этом присутствовала.

– Но также доктор сказал и то, что оба мальчика Тупфордов свалились с корью на прошлой неделе, а ты сидела рядом с ними на воскресной церковной службе. И еще Макфадден сказал, что остальные симптомы кори у тебя налицо, а сыпь появляется в последнюю очередь.

Лидия сморщилась и уткнулась лицом в подушку.

– Хорошо тебе говорить, – сказала она, всхлипнув. – Ты-то можешь пойти и повеселиться без меня. Можно даже представить, что это твой день рождения празднуют. Ведь тебе исполнился двадцать один год. Правда, две недели назад. Зачем тебе я, если все будут суетиться вокруг тебя, поздравляя с достижением совершеннолетия? У тебя есть шанс получить целую кучу предложений, пока я буду валяться здесь, страдая в темноте, в полном одиночестве.

Джоанна с трудом сдержала улыбку, подумав о склонности кузины к чрезмерной драматизации всего происходящего.

– Не могу представить, что кто-то будет суетиться вокруг меня, – ответила она, вновь отжав полотенце и положив его на лоб Лидии. – Это ты всегда притягиваешь к себе всеобщее внимание, что, впрочем, естественно для такой очаровательной девушки.

– Это ты себе комплимент сделала. – Лидия раздраженно хмыкнула. – Ведь мы похожи как родные, а не двоюродные сестры. Все об этом говорят. Единственное, что нас различает, – возраст. Ну, и мое солидное приданое, пожалуй. Но это не то, что люди могут увидеть, разглядывая внешность, не так ли?

– У нас есть общие черты, Лидия, но моя внешность лишь бледное подобие твоей, – сказала Джоанна совершенно искренне. – У меня нет твоего искрящегося взгляда, твоего шарма. А именно это делает женщину по-настоящему красивой. Поэтому люди тянутся к тебе, как мотыльки на свет, в желании приобщиться к излучаемому тобой блеску. А я только и могу, что довести их до слез своей скукой.

– Это из-за того, что ты ведешь себя так, словно тебе приятнее проводить время с твоими дурацкими рисунками, чем с молодыми людьми, – ответила Лидия несколько раздраженно. – В самом деле, Джо, ты старше меня, но порою кажется, ты плохо представляешь, что требуется в жизни. Ведь акварели не обеспечат тебя красивой одеждой и не наденут обручальное кольцо на палец. И уж, конечно, рисование не наполнит твое сердце страстью и любовью.

Джоанна в ответ только улыбнулась. Лидии никогда не понять, какое наслаждение может доставлять подбор цветовой палитры, выбор света и процесс нанесения красок на бумагу или холст. Также как не понять ей и то, почему кузину практически не интересует возможность выйти замуж за кого-то, кто принесет ей высокий титул и положение в обществе. Не хватило бы ни слов, ни терпения, если бы она в очередной раз попыталась объяснить это. Лидия была готова влюбиться в любой день недели и разлюбить в день следующий. Джоанне этого было не дано. Если уж она полюбит кого-то, это случится однажды и на всю жизнь.

Несмотря на поразительное внешнее сходство, интересы двоюродных сестер отличались столь же разительно, как день и ночь. Лидию прежде всего заботили ее внешность и социальное положение, из которого она стремилась извлечь максимум выгоды и как можно быстрее. Джоанна же считала, что общество способно только помешать ей в любимых занятиях. К тому же оно не может дать ей сколь-либо высокую оценку, поскольку она не обладает ни положением, ни богатством, ни красотой.

– Полагаю, сегодня ты наконец примешь чьи-нибудь ухаживания, и подозреваю, что это будет лорд Холдинхэм, – нарочито ровным тоном вдруг заявила Лидия.

– Лорд Холдинхэм? – переспросила удивленная Джоанна. – О ком это ты?

– Ты прекрасно знаешь, о ком. О Чарлзе Мейтланде, виконте Холдинхэме, наследнике титула графа Данли и одном из самых знатных людей Британии, – ответила Лидия. – Он, может быть, и не герцог, но его состояние весьма внушительно, а внешность очень привлекательна. Между прочим, Клара Кодрингтон утверждает, что Чарлз в этом году должен жениться. Ее папа рассказал, что на этом вроде бы настаивает отец Чарлза. Так что, учитывая отцовский наказ и твое совершеннолетие, молодой лорд Холдинхэм вполне может жениться на тебе, разве нет?

– Послушай, Лидия, – подчеркнуто спокойно, как к ребенку обратилась Джоанна к кузине, – я не могу понять, с чего это ты взяла, что достижение мной совершеннолетия вдруг изменило отношение ко мне лорда или кого-то другого? Большинство молодых людей уже задвинули меня на дальнюю полку своего сознания и забыли о моем существовании.

– Не говори глупости. Все прекрасно знают, что в течение года ты соблюдала траур в связи со смертью дяди Эдварда и тети Аманды и фактически пропустила два сезона. Очень и очень сомнительно, что кто-то может задвинуть тебя на дальнюю полку после столь короткой презентации. Для этого надо было участвовать как минимум в трех сезонах и во всех трех провалиться.

– Неужели? – сухо спросила Джоанна, подавляя душевную боль, которая всегда появлялась у нее при воспоминании о смерти родителей. – А скажи-ка, ты сама придумала эти нормы и правила или они где-то записаны?

Из груди Лидии вырвался булькающий хриплый звук, перешедший в сильный кашель.

– Все дело в том, что ты стала совершеннолетней, – сказала кузина, справившись с приступом. – И теперь никто, включая моих родителей, не может запретить тебе самой выбирать того или иного жениха. Но мама и папа, безусловно, думают о твоем счастливом будущем. Честно говоря, я даже слышала, как они обсуждали Генри Уамока в качестве подходящего варианта, поскольку очевидно, что он не равнодушен к тебе. Хотя лично я лучше бы умерла, чем вышла за него. Но это ничего не значит.

– Действительно, это ничего не значит, – заметила Джоанна, пытаясь сменить тему неприятного для нее разговора.

Но Лидия, не обращая внимания на ее слова, продолжила:

– Уверена, что мистер Уамок не случайно включен в число приглашенных на этот вечер. Мама и папа рассчитывают подтолкнуть его сделать решительный шаг, несмотря на отсутствие у тебя приличного приданого. Ты же знаешь, как сильно все мы хотим, чтобы ты составила хорошую партию. А у Генри есть весьма богатый дядюшка, которому больше некому оставить свои деньги. Таким образом, перспективы имеются, и совсем неплохие. Хотя, конечно, до смерти дяди он мало чем будет владеть. Но при всем при том Генри довольно видный молодой человек, по крайней мере мужского обаяния у него не отнимешь, не правда ли?

– Лидия, дорогая, – медленно произнесла Джоанна, осмысливая только что услышанное, – а тебе не приходило в голову, что я вообще не хочу выходить замуж? – Про себя она подумала, что уж глуповатый Генри Уамок, который постоянно пытался оказаться рядом, точно был последним, с кем она хотела бы соединить судьбу. – Или, по крайней мере, не хочу выходить замуж не по любви, – добавила Джоанна вслух.

– О, только не надо снова об этом. Любовь – роскошь, доступная только богатым. Даже я не уверена, что при определенных обстоятельствах смогу до конца сопротивляться браку не по любви, хотя у меня в этом, к счастью, нет необходимости. В твоем же случае замужество необходимо. И мы обе это прекрасно знаем.

– Но я не из самой бедной семьи, между прочим, – резко напомнила Джоанна. – Мое наследство может быть и скромное, но его вполне достаточно, чтобы свести концы с концами.

– Возможно. Однако мама говорила, что положение незамужней женщины в твоей ситуации лишено смысла, если, конечно, у тебя не имеются какие-то резонные расчеты на более счастливое будущее. А ведь ты у нас и есть воплощение здравого смысла, если отбросить некоторую романтическую чувственность.

– Похоже, ты считаешь меня несговорчивой и расчетливой, – с удивлением констатировала Джоанна.

– Да, ты, безусловно, упрямица. Но я уверена, что упрямишься ты лишь для того, чтобы подобрать лучшую партию, – хмыкнула Лидия. – Я же знаю тебя, тебе просто нравится быть таинственной и загадочной.

– Мне?! – только и смогла воскликнуть еще более удивленная такой ерундой Джоанна.

– Да, тебе, – произнесла Лидия, придавая голосу шутливо-мрачный оттенок. – Между прочим, я видела, какие взгляды ты бросала на Холдинхэма, когда он был в Лондоне.

– И какие же? – спросила Джоанна.

– Ты то и дело косилась в его сторону, когда думала, что никто этого не видит. И было видно, что он тебе нравится. Я в этом абсолютно уверена. Признайся, Джо. Ведь у нас никогда не было секретов друг от друга.

Джоанна сердито покачала головой. Она действительно украдкой наблюдала тогда за Холдинхэмом, однако делала это исключительно в целях самозащиты, чтобы иметь возможность уклониться от встречи с ним наедине. Ведь лорд уже несколько раз пытался увлечь ее в сад, а жаловаться на это отцу Лидии, по мнению Джоанны, было бессмысленно.

– Что ж, отлично. Ты поймала меня, – сказала она игриво, намереваясь перевести этот нелепый разговор в шутку. – Полагаю, мне не остается ничего иного, как рассмотреть его кандидатуру. Тем более чтобы доставить тебе удовольствие, коль уж тебя так сильно волнует мое замужество. Ты же знаешь, я не могу ни в чем тебе отказать.

– Ты смеешься надо мной, – сказала Лидия, правда, без особой уверенности в голосе.

– Я?! – воскликнула Джоанна, стараясь сохранить строгое выражение лица. – Признаюсь, до сих пор я совершенно не представляла, сколь ужасно мое положение, но ты открыла мне глаза. И теперь я думаю, что ты, возможно, права. Я должна использовать любую возможность уже хотя бы для того, чтобы не остаться в старых девах. Холдинхэм с этой точки зрения, пожалуй, даже лучше многих других.

Губы Лидии неожиданно задрожали.

– Нет! Ты не можешь так думать! – воскликнула она, глядя на кузину так, будто та заявила, что луна сделана из зеленого сыра и она собирается съесть ее целиком.

– А почему нет? – ответила Джоанна, которая не могла пересилить желание подразнить Лидию. – Ты же сама говорила, что он весьма красив и вскоре будет располагать приличным состоянием, звучным титулом и прекрасным поместьем. Возможно, он не обратит внимание на то, что мне нечего предложить ему со своей стороны, если, конечно, не считать умных разговоров.

– Я так и знала! Я догадывалась, что ты поощряешь его ухаживания, заставляя всех нас ждать, гадать о том, что произойдет, и волноваться… О, Джо, как ты можешь?

К пущему удивлению Джоанны, Лидия разрыдалась.

– Ты могла хотя бы мне сказать о своих намерениях, – произнесла она сквозь слезы и всхлипнула: – А я считала, что мы с тобой лучшие подруги.

– Лидия, я и подумать не могла, что мои брачные намерения так много для тебя значат, честное слово, – растерянно сказала Джоанна. Она ощутила чувство вины за попытку подшутить над кузиной, выбрав столь волнительную, как оказалось, ее девичьему сердцу тему.

– Именно так я и думала… Конечно, я не была абсолютно уверена в твоих чувствах. Но… но теперь…

Лидия смолкла на полуслове и уткнулась лицом в подушку.

– И что теперь? – осторожно поинтересовалась Джоанна, силясь понять, в чем причина столь сильного расстройства Лидии. – Скажи же, наконец, что тебя так огорчило?

Лидия лишь сильнее вжалась в подушку и молчала.

– Неужели ты в самом деле думаешь, что если я не выйду замуж именно сейчас, когда стала совершеннолетней, я буду обречена на жалкую безрадостную жизнь?

Лидия отрицательно покачала головой.

– Нет? – задумчиво произнесла Джоанна, прикидывая, как правильнее продолжить эту странную игру в угадайку. При том, что кузина очень любила поболтать о всякой всячине, она могла быть удивительно немногословной, когда дело касалось ее сокровенных мыслей. Возможно, Лидия, более чем она сама, осведомлена о фактах, порочащих репутацию Холдинхэма, и они ее беспокоят? – Тогда, может быть, ты считаешь, что лорд Холдинхэм собирается сделать мне предложение, и опасаешься, что я приму его, так?

Ответом был едва заметный кивок, за которым вновь последовало всхлипывание.

Сердце Джоанны сжалось от любви к кузине. Может, она и была легкомысленной, но всегда думала о людях, которых любила, переживала за них и беспокоилась. Сама мысль о том, что можно быть такой дурой, чтобы хоть на мгновение захотеть принять предложение Холдинхэма, вызывала у Джоанны смех. Но вполне возможно, Лидия не понимала этого. Ей мешала твердая убежденность в том, что каждая девушка тайно мечтает выйти за человека с хорошим положением, независимо от того, какую он имеет репутацию.

– Послушай, Лидия, – обратилась она к кузине, – ты зря так волнуешься за меня. Не стоит, поверь. – Она погладила кузину по влажным волосам. – Для тебя сейчас главное настроиться на полное выздоровление и уж, конечно, не переживать за меня. В любом случае, я очень сомневаюсь, что Холдинхэм даже задумывался о том, чтобы сделать мне предложение. Насчет этого я, в отличие от тебя, совершенно спокойна.

Лидия наконец оторвала лицо от подушки.

– Я н-не… Я не верю т-тебе, – произнесла она, заикаясь. – Ты просто хочешь утешить, что… чтобы мне стало л-лучше.

– Что ж, хорошо. Полагаю, так оно и есть, – согласилась Джоанна, – если под утешением ты имеешь в виду стремление очистить твою голову от ненужных мыслей. Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всех на свете и мне невыносимо видеть тебя такой несчастной, тем более из-за меня.

– Вот и не делай ничего, что может огорчить меня, – сказала Лидия, вытирая глаза тыльной стороной ладони. – Я тоже люблю тебя, Джо. Но порою мне кажется, ты считаешь меня какой-то маленькой глупой девочкой. Уверяю тебя, это не так. Замечаешь ты это или нет, но я стала совершенно взрослой и у меня есть глаза. Поэтому я не могла не заметить, как Холдинхэм постоянно увивается возле тебя.

– Прости меня, если я была столь бестактна, – произнесла Джоанна, целуя кузину в лоб. – Однако при всем при том я никогда не считала тебя ненаблюдательной. Ты замечаешь множество вещей, которые совершенно ускользают от моего внимания.

Лидия действительно очень живо улавливала малейшие намеки на сближение и отдаление в ухаживании и всего за четыре коротких месяца, прошедших после первого представления в свете, предсказала состав семи будущих пар, хотя и немного ошиблась из-за своей самоуверенности.

– Что ж, это в самом деле мне присуще, – согласилась Лидия. – А вот ты с трудом замечаешь даже важные вещи, в том числе внимание, которое выказывает тебе Холдинхэм. Я бы не стала говорить об этом, но ты должна знать о его намерениях прежде, чем примешь его ухаживания и разобьешь тем самым мое сердце.

Джоанну внезапно осенило.

– Лидия, любовь моя, – начала она осторожно, – а не в том ли проблема, что ты сама рассчитываешь на Холдинхэма? Если это так, ты вполне можешь признаться мне, пожалуйста.

– Не говори ерунды, – без каких-либо эмоций парировала Лидия. – С чего бы это мне на него рассчитывать? Он слишком стар для меня. Я просто забочусь о тебе, дорогая Джо. Я понимаю, что в ближайшее время ты должна выйти замуж. Но только не за него, Джо. Он сделает тебя несчастной… Я не вынесу этого! – Ее щеки сделались мокрыми от слез. – Тебе и так пришлось несладко эти три года из-за того, что твои родители погибли в той ужасной катастрофе. – Лидия вытерла глаза. – Это так несправедливо!

Джоана вдруг поняла, что лихорадка и переживания по поводу обманутых ожиданий на сегодняшний вечер могут сейчас нанести Лидии куда больше вреда, чем женитьба Холдинхэма на ее засидевшейся в девках кузине. Что в данную минуту действительно было нужно Лидии – так это хороший отдых.

– Послушай меня, любимая, – ласково сказала Джоанна, вставая с кровати, – тебе необходимо выкинуть из головы все мысли о моем замужестве. Из-за них она только сильнее болит. А мне нужно идти, чтобы подготовиться к встрече гостей. Я не хочу заставлять их ждать.

– Нет… не оставляй меня одну, пожалуйста! – вскрикнула Лидия, хватая ее за руку. – Пожалуйста, не сейчас!

– Что ж, хорошо, – спокойно сказала Джоанна, которой совсем не хотелось, чтобы у кузины вновь началась истерика. – Я побуду с тобой, но недолго. А ты должна обещать, что закроешь глаза и постараешься заснуть.

Лидия тяжело вздохнула, но затем кивнула и закрыла глаза. Джоанна присела и стала гладить ее по голове, любуясь тем, как пряди волос переливаются на свету, превращаясь из бронзовых в золотые. Джоанне было даже страшно представить, в каком отчаянии пребывала сейчас кузина. В течение всего дня в Стэнтон-Холл съезжались гости. Ее гости. Представители многочисленных семейств со всех концов графства слетались на этот слабый теперь огонек, чтобы пригласить на танец именно Лидию. Джоанну, конечно, тоже могли рассматривать в качестве претендентки, но она была уверена, что если о ней и вспоминали, то исключительно из вежливости. Лидия была единственным ребенком сэра Квентина и леди Оксли, она согревала их жизнь, и родители делали все, чтобы найти ей даже не «золотого», а «бриллиантового» жениха. Забота же о Джоанне была для них не более чем обязанность, которая легла на их плечи после смерти ее родителей, родственный долг, который они честно исполняли, но от которого были бы рады избавиться. Лидия, к счастью, пребывала в полном неведении относительно этого и в силу своей романтической натуры полагала, что родители считают Джоанну второй не менее любимой дочерью. Впрочем, для нее самой Джоанна действительно была обожаемой сестрой.

Будь Джоанна устроена по-другому, воспитана на иных примерах, она постаралась бы побыстрее выйти замуж, чтобы угодить тете и дяде, но она родилась у людей, любовь которых друг к другу была всеобъемлющей и беззаветной, и Джоанна не допускала даже мысли, что у нее может быть как-то иначе. Да и о браке без любви она теперь знала не понаслышке. Тетя Элис принесла во вновь созданную семою богатое приданое и уважаемое, но совсем не знатное имя, а дядя Квентин – настоящее, хотя и запущенное имение и потомственное баронетство. Казалось бы, объединение богатства и высокого титула дало каждому именно то, что ему недоставало, но семейная жизнь никому радости не приносила. Неоспоримым доказательством этого были их постоянные бесконечные ссоры.

На данном этапе жизни тетя Элис страстно желала одного – с помощью дочери повысить свое положение в обществе, и ее амбиции не знали границ. Реакция леди Оксли на слова доктора о том, что Лидии в ближайшие две недели не следует покидать свою комнату, была чем-то средним между приступом гнева и истерикой. Джоанна без особого успеха пыталась ее успокоить в течение целого часа. Тетушка грозилась отправиться в постель с бутылочкой успокоительной настойки опия, и только то, что званый вечер уже невозможно было перенести на более поздний срок, удержало ее от этого шага.

Джоанна отвлеклась от размышлений и заметила, что дыхание Лидии успокоилось, а сжимающие ее руку пальцы расслабились. Прекрасно понимая, что, если она не уйдет сейчас, то не уйдет никогда, Джоанна немедленно встала.

– Тебе в самом деле нужно идти? – чуть слышно спросила Лидия.

– Да, – ответила Джоанна. – А ты должна думать о том, что я своим присутствием на вечере буду всем напоминать о тебе. Хотя вряд ли кому-то из гостей потребуется напоминание об этом. В общем, ты – героиня, страдающая от тяжелой болезни, а я – простая посланница, доносящая сведения о твоем великом мужестве и стойкости перед лицом обрушившегося несчастья. Ведь все обожают тебя, уж это я точно знаю.

– Надеюсь, – произнесла Лидия, и по ее лицу было видно, как она страдает. – О, Джо, почему это свалилось именно на меня? О нет, не подумай, будто я желаю, чтобы заболела ты. Но согласись, для тебя это не было бы большой трагедией. А у меня такое ощущение, что жизнь закончилась.

– Извини, я все-таки пойду. Но я обязательно проведаю тебя попозже, ты не против? Надеюсь, ты будешь крепко спать. Но может быть, стоит тебя разбудить и рассказать, как проходит вечер?

– Нет, не стоит. Спасибо за то, что так добра и заботишься обо мне. Но лучше ты все расскажешь мне завтра. Я не хочу портить тебе вечер. К тому же чувствую себя страшно усталой и мне действительно следует поспать. – Лидия повернулась на бок и подсунула под голову ладонь. – Спокойной ночи. Приятно тебе провести время. И, Джо, не забывай о Холдинхэме. Он совершенно тебе не подходит, но ты нравишься ему.

Джоанна улыбнулась, подумав, что Лидия напоминает мартовское небо: минуту назад угрожающее громом и молнией, а сейчас проясняющееся и обещающее солнечный день.

– Ты смелая девушка, – прошептала она, целуя кузину в висок. – Поспи как следует, а утром мы с тобой увидимся.

Джоанна направилась к выходу. Но не успела она дотронуться до ручки, как дверь открылась и на пороге появилась Банч, незамедлительно стиснувшая ее в объятиях и вытащившая из комнаты. Окруженные волнами морщинок голубые глаза пожилой женщины светились.

– Наконец-то! Я давно все приготовила и жду тебя. Вода уже, наверное, остыла, пока ты нянчилась с этой Лидией. Скоро восемь, и через полчаса тебя ждут внизу. Или ты забыла?

Раскрасневшиеся лицо женщины свидетельствовало о том, что она в самом деле волнуется. Но сердитый тон, конечно, был напускным – поворчать Банч любила так же, как пожаловаться.

– Не волнуйся, Банч, мы со всем справимся. Ведь мы же всегда справлялись, не так ли? – успокоила ее Джоанна, похлопывая по плечу.

– Мы? Наверное, ты хотела сказать, что я справлюсь. Ты всегда, что бы ни случилось, говоришь, что все нормально, а потом ожидаешь, что я совершу чудо, – сердито парировала Банч, быстро расстегивая пуговицы на платье Джоанны. – Ты и маленькая была такая же. Придешь вся растрепанная со спутанными волосами. Бог весть что можно подумать! Но только и скажешь: «Не волнуйся, Банч».

– Но ты действительно можешь привести все в порядок. И почему я не могла побыть со своей сестрой?

– Потому что без тебя я ничего не могу сделать.

– Ой! Осторожнее! – вскрикнула Джоанна, поскольку Банч принялась стягивать с нее платье и крючки-застежки зацепились за волосы.

– Осторожнее? Это тебе следует быть осторожнее, девочка моя. Я до сих пор не говорила с тобой об этом, но сегодня у тебя будет последний реальный шанс заполучить мужа, который дадут тебе эти Оксли. Если ты им не воспользуешься, то рискуешь провести всю оставшуюся жизнь под пятой у леди Оксли. А к приживалкам всегда не слишком хорошо относятся. И не надейся, что я собираюсь разделить с тобой эту участь. Я твоя старая гувернантка, а не мама, и имею право собраться и уйти в любой момент, когда мне захочется.

Банч наклонила Джоанну к тазу и принялась тереть ее мочалкой и обливать водой точно так же, как она это делала, когда воспитаннице было пять лет.

– Будь я на твоем месте, я бы хорошенько над этим подумала.

– Не продолжай, Банч. Все это я уже слышала от Лидии, – сказала Джоанна, ежась от стекающей по коже холодной воды. – Она считает, что если я не выйду замуж к завтрашнему утру, навсегда останусь одинокой и бедной, а вся моя оставшаяся жизнь будет серой и бесплодной.

– Единственная разумная мысль, которую эта девчонка произнесла за последний месяц.

– Не стоит грубить, Банч. Не Лидии вина в том, что родители внушили ей, будто единственными ее достоинствами являются привлекательная внешность и приданое. И в том, что они не привили ей мысль о важности образования, она тоже не виновата. У нее есть голова на плечах, ей просто надо тренировать свой ум.

Банч громко хмыкнула.

– Ни одному ребенку, каким бы красивым он ни был, не пойдет на пользу убеждение в том, что весь мир вращается вокруг него. Слава богу, тебе, моя девочка, подобные мысли никогда не приходили в голову.

– Если бы они пришли, – Джоанна широко улыбнулась, – ты бы выпорола меня так, что я потом неделю бы не смогла присесть. К тому же я совсем не красива, по крайней мере не так, как Лидия. Она стала настоящей красавицей, ты не находишь? Когда я смотрю на нее, то представляю танец фей в лунной пыли. Она способна очаровать каждого, кто увидит ее. Не сомневаюсь, что Лидия получит то, чего хочет – красивого знатного мужа, который будет благословлять землю, по которой она ходит.

– Подумай и о своем будущем в том же духе, Джоанна. Твой отец был хорошим и умным человеком, но он совершенно не понимал, что жить следует на те деньги, которыми располагаешь, да и у твоей матушки, упокой Господь ее душу, было не больше житейского смысла, чем у него. На то наследство, которое они тебе оставили, ты, конечно, можешь протянуть какое-то время, но на всю жизнь его ни при каких условиях не хватит. Поверь мне, дорогая, я говорю тебе это, исходя из собственного опыта. Ты думаешь, почему я покинула свой прелестный маленький домик в Йоркшире и приехала приглядывать за тобой? Не так просто жить не имеющей денег леди.

– Мне жаль, что у тебя так сложились обстоятельства, но я каждый день благодарю Бога за то, что он послал мне мою дорогую Банч. Шестнадцать лет, которые мы провели вместе, были чудесными, несмотря на все падения и взлеты, ведь правда?

– Ты пытаешься сменить тему, как и всякий раз, когда тебе не нравится, что я говорю, – сказала Банч, энергично растирая Джоанну полотенцем. – Надо было научить тебя быть более практичной, но ты унаследовала артистическую натуру своего отца и мягкое сердце матери. Это неплохие черты, но они могут создать массу проблем для человека, который не имеет достаточно средств для нормальной жизни. Одним идеализмом не прокормишься.

Джоанна нахмурилась, вновь вспомнив тревожные слова Лидии. Почему все так настойчиво подталкивают ее к поиску выгодного жениха, если для нее брак без любви самое ужасное, что может быть? Неужели содержимое кошелька важнее, чем состояние души? Впрочем, было бы глупо обижаться на любящих Лидию и Банч за то, что их волнует ее финансовое благосостояние.

– Нет худа без добра, – сказала она, влезая в тонкую нижнюю юбку, которую держала Банч. – В конце концов, есть вилла, которую оставила мне бабушка. А в Италии жизнь дешевле, чем в Англии, и, должна признаться, мне всегда хотелось побывать в этой стране.

Банч саркастически хмыкнула.

– И в каком состоянии, по твоему разумению, эта вилла пребывает после пяти лет, прошедших со смерти этой доброй женщины? Да и ранее в нее ничего не вкладывалось. Твоя бабушка полагала, что об имении, коль скоро оно перейдет к тебе, позаботится твой отец, но затем, к сожалению, узнала много интересного о состоянии его дел – твоя матушка была достаточно горда, чтобы рассказать ей о том, каково их реальное финансовое положение. Так что ты, конечно, сможешь жить на своей итальянской вилле, но без крыши над головой.

Джоанна пожала плечами. Она сомневалась в абсолютной справедливости услышанного – Банч имела склонность использовать для описания жизненных ситуаций самые черные краски.

– Подними-ка руки, Джоанна. Вот так. Ты должна постараться выглядеть поэлегантнее сегодня. Ты же не цирковая актриса.

Еще минут через пятнадцать Банч сердитым голосом объявила, что Джоанна готова к вечеру, хотя и не слишком вписывается в собирающуюся компанию.

– Будь такой, какая ты есть, веди себя естественно, – давала она последние наставления, придирчиво оглядывая прическу воспитанницы и дополняя ее последними штрихами. – Не вздумай поправлять волосы руками, иначе наверняка сломаешь розу, которую я вставила. И вообще, любое проявление нервозности выглядит непривлекательно. Не забыла, как следует улыбаться и эффектно пользоваться веером? Он у тебя совсем не для того, чтобы бить мух.

– Постараюсь сделать все наилучшим образом, – заверила Джоанна, наклонившись к пожилой женщине и целуя ее в щеку. – Спасибо за помощь, дорогая Банч. Видишь, ты действительно можешь все организовать как надо.

– Бог видит, я стараюсь. – Банч быстро заморгала и провела пальцами по глазам, но тут же, будто испугавшись, поправила ими прядку седых волос. – Ужас как много пыли в этом доме. Это из-за того, что настоящую уборку здесь устраивают только по тринадцатым полнолуниям, и эта скаредная леди Оксли не приказывает слугам хотя бы мебель почаще протирать, правда, за исключением тех случаев, когда требуется произвести впечатление на гостей. Иди, дитя. Сделай так, чтобы я гордилась тобой в этот вечер. Ты так похожа на свою мать сейчас…

– Я постараюсь вести себя так, чтобы вы обе могли мной гордиться, – нежно сказала Джоанна, вытирая с щеки гувернантки слезы, которая та так старательно пыталась скрыть. – Пожалуйста, не жди меня. Я могу освободиться очень поздно, а тебе следует отдохнуть. Я тоже могу со многим справиться, хочешь верь, хочешь не верь.

– Я не сомневаюсь, что ты можешь справиться с чем угодно, но только если твердо решишь сделать это, – резко ответила Банч. – Вопрос в том, что ты решишь сегодня. Ну как бы там ни было, все, что могла, я сделала, остальное зависит от тебя.

Джоанна вышла в холл и встала рядом с тетей и дядей, чтобы, как они выразились, проводить последних припозднившихся гостей. Вечер, насколько Джоанна могла судить, прошел нормально. Тетушка Элис оправилась от своего подавленного состояния и блестяще исполняла роль заботливой матери, которая пытается подняться над своими проблемами, чтобы гостям было приятно и весело. Танцы были организованы прекрасно, и Джоанна участвовала во всех без исключения. Ноги ее теперь болели от различных кадрилей и хороводов, в которых им пришлось изрядно потрудиться, а губы почти свело из-за необходимости улыбаться в течение пяти часов. Тем не менее она заставила себя улыбаться, когда появившийся перед ними Холдинхэм склонился к ее руке. Его темные волосы были безукоризненно уложены, взгляд серых глаз излучал холодный расчет.

– Вы были сияющей звездой этого вечера, мисс Кару, – произнес он с заговорщической улыбкой, заглядывая ей в глаза.

– Отнюдь, – ответила Джоанна, молясь про себя, чтобы его пальцы поскорее оторвались от ее руки. Что в нем такого? Что заставляет Лидию думать, будто Джоанна не желает ничего иного, как только удалиться с ним в темную комнату и предаться любовным утехам? – Спокойной ночи, лорд Холдинхэм. Передайте привет вашему отцу.

Она высвободила руку. Холдинхэм на мгновение нахмурился, но появившиеся на лбу морщинки тут же разгладились и на лице появилась мягкая улыбка.

– Благодарю вас, мисс Кару. Я, безусловно, передам ваш привет по назначению. Надеюсь, что до нашей следующей встречи пройдет не так много времени – моя жизнь становится мрачной, если вас нет неподалеку, чтобы скрасить ее своим присутствием. Надеюсь, вы скоро выйдете замуж и сможете дарить мне свое общество чаще и регулярнее.

Джоанну так и подмывало остановить этот напор, посильнее наступив на мысок блестящей туфли Холдинхэма, но она только дежурно ему улыбнулась и отошла к следующему гостю. Впрочем, от Холдинхэма Джоанна чего-то подобного и ожидала. Кто несколько удивил ее необычным для него поведением, так это Генри Уамок. Сначала он по своему обыкновению следовал за ней по пятам, но примерно с середины вечера вдруг прекратил преследование и начал вести себя так, будто она стала невидимой или, по крайней мере, никогда не была объектом его внимания. Джоанна даже начала опасаться, что Уамок готовится сделать ей предложение и тем самым поставит в неловкое положение их обоих. Собственно, она уже давно чувствовала, что он может попросить ее руки в любой подходящий момент, только не говорила об этом Лидии, опасаясь еще большей заботы со стороны кузины.

Как раз в тот момент, когда Джоанна подумала об Уамоке, Генри появился в холле и, недолго поговорив с тетей и дядей, направился прямиком к ней. Внутри Джоанны все сжалось.

– Это самый прекрасный вечер из всех, на которых я присутствовал, мисс Кару, – сказал он, поклонившись. – Блюда, танцы, компания… О да, и компания! Я ухожу окрыленным человеком.

Уамок поднял голову и пристально посмотрел ей в глаза.

Еще раз перебрав в памяти те необычные черты, которые она заметила в поведении Уамока, Джоанна вдруг подумала, а не учится ли он у Холдинхэма технике обольщения, пытаясь подражать ему. Бедный Генри. Он довольно привлекателен внешне, особенно хороши голубые глаза. Но у него не было того щегольского шарма, каким обладал Холдинхэм, той утонченной извращенности, позволявшей Холдинхэму убедить любого, даже считающего его мошенником, в чем угодно. В Уамоке не было ничего такого, чтобы могло раздражать Джоанну, ей было просто скучно с ним до зевоты.

– Я очень рада, что вам понравилось, мистер Уамок, – сказала она, вежливо улыбнувшись. – Надеюсь, вы будете хорошо спать. Сельский воздух так освежает.

– Сельский воздух наполняется музыкой, когда мы дышим им вместе, – произнес он, многозначительно поднимая брови. – До следующей встречи, мисс Кару.

Джоанна вздохнула и подумала о том, что следует подыскать благоприятный предлог, который позволил бы избежать компании Уамока в течение предстоящей недели, иначе он, не дай бог, убедит себя в ее расположении и действительно сделает предложение.

Наконец ушел последний гость, и Джоанна отправилась наверх. Она заглянула к Лидии. Та крепко спала, глубоко, почти без хрипов дыша. Джоанна подумала, как завтра утром расскажет ей о вечере – подробно, стараясь не упустить ни одну деталь. Правда, о танцах надо сказать, что они удались, но, конечно, не настолько, как было бы, присутствуй на них Лидия. Это ей очень понравится – да, собственно, так оно и было. Джоанна теперь была почти уверена, что не позже конца года состоится свадьба кузины. Она видела, сколько молодых джентльменов были обескуражены и расстроены, когда гостям сообщили о ее болезни. Лидия, несомненно, имела грандиозный успех в этом сезоне, хотя и не танцевала на собственном дне рождения.

Джоанна торопливо прошла по коридору в свою комнату, стремясь побыстрее оказаться в кровати. К счастью, Банч заботливо оставила несколько свечей зажженными, и Джоанна, не теряя времени, сняла платье, надела ночную рубашку и нырнула в прохладные простыни. Не успела еще погаснуть последняя задутая ею свеча, а она уже погрузилась в глубокий сон.

«Папочка? Ты пришел поцеловать меня и пожелать спокойной ночи?» Джоанна протянула руки, чтобы обнять склонившегося к ней отца… О, как долго она не ощущала объятий его сильных, придающих уверенности рук!

– Любимая… О, дорогая моя! Не могу поверить, что сбылось то, о чем я всегда мечтал – ты в моих руках! Поцелуй же меня, Джоанна. Скрепим поцелуем наши обещания…

Глаза Джоанны широко распахнулись, сердце практически остановилось – она осознала, что мужчина, который явился к ней в сладком сне, был вовсе не ее отцом, и пришел он отнюдь не во сне, а наяву. Она резко приподнялась и изо всех сил толкнула Генри Уамока в обнаженную грудь.

– Какого черта ты здесь делаешь?! – выкрикнула она. – Ты с ума сошел?

– Но, дорогая моя, разве я не правильно понял твои намерения? – сказал Генри, склоняясь к ней, и она ощутила на шее прикосновение его влажных губ.

– Мои намерения? – выпалила Джоанна и повернула голову, стараясь увернуться от поцелуя. – Какие намерения?

– Голубка моя, я обожаю твою скромность, но меня-то не надо дурачить, а никого другого здесь нет. Лучше позволь мне доказать свои чувства так, как это может сделать горячо любящий мужчина.

Джоанна поняла, на что он намекает, и у нее перехватило дыхание от услышанного оскорбления. В этот момент дверь комнаты приоткрылась, и Джоанна, чувствуя, как холодеет сердце, увидела сонно потирающую глаза Лидию.

– Ты не спишь, Джо? Мне чего-то так неспокойно, может, ты дашь еще немного настойки белолоза…

Лидия вдруг замерла с широко раскрытыми глазами и полуоткрытым ртом, осознав, что происходит. Чуть более секунды продолжалась немая сцена. Затем губы кузины задрожали и из полуоткрытого рта вырвался душераздирающий крик, эхом отозвавшийся в коридоре. Генри мгновенно вскочил на ноги и принялся неловко натягивать брюки и рубашку. Джоанна, инстинктивно прикрыв грудь, недвижно сидела на кровати. Она не могла ни говорить, ни двигаться, ни даже сколь-либо логично думать. Мозг отрешенно фиксировал ужасные крики Лидии и движения Генри, пытавшегося проскочить мимо нее к спасительной двери. Однако было уже поздно. Выход из комнаты заблокировал возникший из темноты с ружьем в руках сэр Квентин в сбившемся набок ночном колпаке. За ним Джоанна различила тетю Элис, которая открывала и закрывала рот, будто выброшенная на берег рыба. Слов слышно не было, но в широко раскрытых глазах отражался шок от того, что она увидела. Шум где-то хлопающих дверей и гул голосов постепенно вернули Джоанну в реальность и она вдруг поняла, как скомпрометирована в глазах окружающих. Сердце ее словно остановилось.

– Остановись и объяснись, – проревел сэр Квентин, – не то я выпущу твои кишки на подвязки!

– Я… Я не вооружен, сэр, – с трудом пробормотал Генри.

– Ха! Меня меньше всего интересует, вооружен ты или нет, парень! – выкрикнула тетя Элис. – Что за позорище ты здесь устроил?

– Он… Мистер Уамок… – Джоанна нашла наконец в себе силы говорить. – Он пришел в мою комнату без приглашения и попытался изнасиловать меня, – дрожащим голосом произнесла она.

– И ты думаешь, что кто-то может поверить в эту сказку, милочка? Я своими глазами видела, чем вы здесь занимались! – воскликнула тетя Элис.

– О, мама, – всхлипнула Лидия, – тебе следует простить Джо – она не понимала, что делает. Я уверена. Ты же знаешь, кузина обращает мало внимания на то, как следует вести себя в обществе. Ну, пожалуйста, пожалуйста, мама, папа, не наказывайте ее.

– Я помогу вашей дочери снова лечь в кровать, леди Оксли. Она не здорова, и новые огорчения могут ей повредить, – раздался из-за спины сэра Квентина спокойный голос Банч, и Джоанна окончательно вернулась из полупризрачного кошмара в реальность. – Возможно, будет лучше всем одеться и продолжить разговор внизу, в библиотеке, подальше от глаз и ушей ваших гостей, – предложила Банч, бросив многозначительный взгляд в сторону холла, где, Джоанна не сомневалась, уже начала собираться толпа любопытствующих.

– Да, – согласился сэр Квентин, направляя ствол ружья в сторону Генри Уамока. – Отличное предложение, мисс Фитцвильямс. Полагаю, мистер Уамок и моя племянница должны многое объяснить. Джоанна, приведи наконец себя в порядок. Пойдемте со мной, мистер Уамок.

Как она смогла пережить последующие два часа, Джоанна не знала. Все было как в тумане: со всех сторон сыпались нелепые вопросы, она отвечала, пытаясь доказать свою невиновность, Генри Уамок нес какую-то лживую околесицу, выставляя себя полным идиотом.

– Вы говорите, что мисс Кару пригласила вас в свою спальню, мистер Уамок?

– Да, сэр Квентин, именно так и было. Она дала понять, что мое внимание будет воспринято ею благосклонно.

Джоанна даже рот открыла от удивления.

– Я не делала ничего подобного! – закричала она. – Он лжет и ничем не докажет свои утверждения. Я только пожелала ему доброй ночи и сразу пошла наверх, проверить, все ли в порядке у Лидии. После этого отправилась к себе и практически тут же уснула. Следующее, что я помню, – мистер Уамок пытается лапать меня.

Сэр Квентин и бровью не повел.

– И каким же образом мисс Кару дала вам понять, что одобряет ваши намерения, мистер Уамок? – продолжал он допрос, будто вообще не слышал возражения племянницы.

– Мисс Кару… Она… Она позволила мне поцеловать ее в саду, сэр. Она говорила, что весь год думала, как бы завлечь меня. Ведь у нее нет приданого. Она… Она сказала, что не может больше сдерживать свою страсть и готова отдаться мне, поскольку не в состоянии больше переживать любовную агонию сердца.

Заметив, с каким негодованием и удивлением на него смотрит Джоанна, он вытер вспотевший лоб носовым платком. А Джоанна с сожалением подумала, что для людей, обладающих таким же складом мышления, каким обладает Генри Уамок, этот небольшой образец фантастической выдумки может быть весьма впечатляющим. Эту мысль тут же подтвердила Элис Оксли. Когда она посмотрела на Джоанну, ее лицо приняло совершенно новое выражение. В принципе, не будь ситуация столь нелепа, его можно было бы истолковать как уважение.

– Неужели вы не видите, сколь абсурдна его история? – спросила Джоанна, с трудом сдерживая слезы.

– То есть вы решили принять безрассудное приглашение мисс Кару? – спросила тетя Элис, точно так же, как и ее муж, игнорируя протест племянницы. – И вы не подумали о ее чести, о ее репутации, о том, что она может забеременеть, наконец, не говоря уже том, что вы оставите ее с разбитым сердцем? – На последней фразе голос леди Оксли задрожал от негодования.

– Вы неправильно поняли, – ответил Генри, нервно теребя пальцами пуговицы жилетки. – Я не хотел поступать непорядочно. Мы собирались утром объявить о нашей помолвке. А эта ночь осталась бы нашей тайной. – Он опустил голову. – Если бы я не был столь одержим страстью, я бы лучше подумал о том, что может случиться. Но я был не в силах сопротивляться своим чувствам, тем более после того, как мисс Кару так… с таким энтузиазмом на них ответила. Но я готов поклясться перед вами в том, что намеревался подписать специальный документ, подтверждающий, что мы официально заключим брак так скоро, как это будет возможно.

«О, неплохо, неплохо. Даже очень ловко. Но от начала до конца это вовсе не твоя идея, не так ли Генри?» – пронеслось в голове у Джоанны. Но вслух она ничего не сказала, лишь презрительно посмотрела на Уамока сузившимися глазами. Теперь она была полностью уверена, что Генри проконсультировался на предмет достижения своей цели жениться на ней с Холдинхэмом и тот предложил ему сценарий, который сейчас и разыгрался. Это вполне в духе Холдинхэма. И сделал он это исключительно для собственного удовольствия. «Надеюсь, вы скоро выйдете замуж и сможете дарить мне свое общество чаще и регулярнее», – припомнила Джоанна несколько удивившие ее слова лорда. Если следующая встреча состоится, она попросту выпустит ему кишки!

– Повторяю, – сказала Джоанна, на этот раз с раздражением в голосе, – мистер Уамок придумал всю эту историю, очевидно, для того, чтобы спасти свою шкуру. Я рассказала вам чистую правду, и, полагаю, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы поверить моим словам, а не этому практически незнакомому человеку.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, мистер Уамок, – в очередной раз отвергая ее попытку принять участие в разговоре, продолжил сэр Квентин, – что после вашего экстраординарного дурацкого поступка у вас не остается иного выбора, как жениться на мисс Кару и сделать это как можно быстрее. Лично я сомневаюсь, что, пустившись в это компрометирующее приключение, вы думали о предстоящей свадьбе. Но что произошло, то произошло, и единственное, что мы теперь можем, это замять скандал, возможно, воспользовавшись болезнью моей дочери. Например, могло быть так: вы услышали стоны Лидии и решили позвать на помощь Джоанну, а поняв, что та крепко спит, попытались разбудить ее.

– Нет… О, пожалуйста, дядя, нет! Ты не можешь быть настолько жестоким, чтобы заставить меня выйти замуж. Я не сделала ничего плохого.

Дядя, продолжавший пристально смотреть на Генри Уамока, поджал пухлые губы.

– Естественно, никто не поверит ни единому слову, однако свадьба будет наименьшим злом в сложившихся обстоятельствах.

– Конечно, сэр Квентин, – с готовностью поддержал Генри. – Я с радостью исполню решение. Понимаю ваши сомнения относительно того, что я рассказал, но уверяю вас, самым большим и искренним моим желанием с тех пор, как я увидел мисс Кару, было получить ее руку и сделать своей законной женой. Признаюсь, я поначалу немного сомневался, поскольку у нее нет никакого состояния, но я преодолел это, будучи не в силах сопротивляться зову моего…

– Не желаю больше ничего слушать о ваших переживаниях, мистер Уамок. Утром мы с женой объявим нашим гостям о вашей помолвке, а как только определим день свадьбы, сообщение о ней будет немедленно размещено в газетах.

Сэр Квентин поднялся, давая понять, что разговор окончен.

– Однако, дядя Квентин, боюсь, что это затея и меня тоже касается, – вмешалась Джоанна, поднимаясь с кресла и стараясь заставить сердце биться хоть чуть-чуть медленнее. – Так вот, я не выйду за мистера Уамока.

Все присутствующие в библиотеке одновременно повернули головы в сторону Джоанны и уставились на нее. Первой обрела дар речи тетя Элис:

– Ты сошла с ума, девочка? У тебя нет выбора. Ведь ты не настолько глупа, чтобы не понимать этого.

– У меня есть выбор, – сказала Джоанна, сама удивляясь тому, как спокойно звучит ее голос, хотя внутри все трепетало. – Я не могу выйти замуж за человека, которого не люблю, ни при каких обстоятельствах. Я не сделала ничего предосудительного. История, которую поведал мистер Уамок, не более чем выдумка, таковой и останется, и я не стану участвовать в дальнейшем обмане.

– Обмане? – взорвался Генри. – Да как ты смеешь! Все произошло именно так, как я рассказал. Я не стану рисковать своим словом и репутацией, как бы тебе ни хотелось защитить свою девичью честь. – Он явно уже сумел взять себя в руки. Однако пальцы все еще заметно подрагивали. – Я предлагаю взять тебя под защиту своего имени, а ты отказываешься из-за глупой гордости? Не будь дурочкой, моя ненаглядная. Ты ведешь себя по принципу «назло бабушке сломаю себе руку».

– Наверное, вы имели в виду не бабушку, а тетушку, мистер Уамок, – ответила начинавшая терять терпение Джоанна. – Но я не собираюсь ничего никому делать назло и ломать ничего не собираюсь, за исключением этого фарса со свадьбой, затеваемой единственно ради соблюдения священных для Британии правил приличия. Ступайте и поищите кого-нибудь другого, чтобы скомпрометировать и принудить выйти за себя замуж. Со мной этот номер не пройдет.

Она подняла голову и с вызовом посмотрела в блестящие голубые глаза Генри.

– Джоанна, – заговорила тетя неожиданно мягким и добрым голосом, – ты сейчас не совсем ясно соображаешь. Неприятности, навалившиеся на тебя этим вечером, очевидно, мешают тебе здраво рассуждать. Тебе необходимо поспать, моя овечка. Утро вечера мудренее, и, проснувшись, ты увидишь все в ином свете.

– Мне искренне жаль, тетя, но утром я увижу все точно таким же, как и сейчас, – сказала Джоанна, твердо решив, что должна отстаивать свою позицию, несмотря ни на что. Сдаться будет равносильно смерти. Ведь если ее заставят выйти замуж за Генри Уамока, это будет означать, что жизнь ее кончилась. – За мистера Уамока я не выйду ни при каких обстоятельствах, и мне остается только молить, чтобы вы простили меня за мой отказ.

В глазах Элис Оксли появился стальной оттенок. Голос зазвучал холодно и резко:

– Мы должны простить тебя? Полагаю, что нет, Джоанна. Мы взяли тебя к себе, когда тебе было некуда приткнуться, мы кормили и одевали тебя, представили обществу, мы делали все что могли, чтобы, несмотря на твои недостатки, найти тебе достойного жениха. И как ты отплатила нам за все? Опозорила, предавшись разврату прямо под крышей нашего дома и сделав свидетелем этого свою бедную невинную кузину. – Она пересекла комнату и подошла так близко, что ее лицо оказалось не более чем в дюйме от лица Джоанны. – Попробуй только не послушаться, и ты навсегда вылетишь из этого дома, а твое имя больше никогда не будет упоминаться в приличном обществе. Я тебе это обещаю!

Джоанна посмотрела в холодные глаза тетушки и, уже особо не размышляя, приняла окончательное решение.

– В таком случае я ухожу, – сказала она. – Я не могу оставаться с людьми, которые не верят мне и заставляют выйти замуж помимо моей воли.

– Не валяй дурака, Джоанна! – вмешался сэр Квентин, лицо которого сделалось красным от злости. – Горячий темперамент оказывает тебе плохую услугу. Ты можешь сильно пожалеть! У тебя нет средств на жизнь, и жить тебе негде, да и идти отсюда некуда.

– А вот и есть куда! – парировала Джоанна, вспомнив, что говорила ей перед началом вечера Банч. – Теперь, когда мне исполнился двадцать один год, я полностью самостоятельна и могу уехать куда угодно. Я отправляюсь в Италию, на виллу ди Камильяно и больше никогда не прикоснусь к ручке вашей двери.

2

Вейкфилд-эбби,

предместье Пангберна, Беркшир.

6 ноября 1818 года

У Джоанны было такое ощущение, что зубы вот-вот начнут один за другим выскакивать изо рта. Настолько сильно трясло и раскачивало нанятую ею карету, колеса которой то и дело увязали в размытой колее. Шесть лет Джоанна прожила под солнечным небом в итальянской провинции совершенно новой жизнью. Она вышла замуж за прекрасного человека и потеряла его, похищенного неожиданной смертью. Но во всех бедах и радостях теплота яркого солнца и красота волнистых пейзажей Италии дарили ей комфорт и спокойствие. Она уже успела забыть, каким тусклым, сырым и противным бывает ноябрь в Англии. Впрочем, приближающаяся зима может быть еще хуже.

Джоанна посильнее закуталась в плащ и безуспешно попыталась отогнать мысли о холоде да и вообще любые мысли. Лучше ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Она опустила усталые глаза, и взгляд уперся в стоящую на коленях лакированную шкатулку – шкатулку, в которой хранились письма Лидии. Попытка спрятаться от самой себя оказалась безуспешной.

Лидия умерла. И не имеет никакого значения, сколько слез она пролила и с какой злостью бранила Бога. Лидия ушла из этого мира, и что бы ни делала Джоанна, ее не вернуть. Самым ужасным было то, что Джоанна целый год не знала о смерти кузины. Письма перестали приходить, но она думала, что на то были обычные житейские причины. Возможно, думала Джоанна, Лидия решила попутешествовать. Она всегда об этом мечтала. К тому же все последние годы она думала о том, как освободиться от ужасного брака, и только страх оставить любимого маленького сына в руках мужа удерживал ее дома. Страх и любовь к сыну – только этим Лидия и жила.

– Что-то ты, моя дорогая девочка, слишком бледна. Может, попросить кучера остановиться у ближайшей гостиницы? Ты смогла бы там погреться у огня и как следует подкрепиться.

– Нет, спасибо. Банч, мне хочется добраться до Вейкфилда как можно скорее.

Джоанна посмотрела в доброе морщинистое лицо старой женщины и вдруг ощутила острый приступ стыда. Конечно же, ей следовало подумать и о том, чтобы Банч было комфортно в дороге, а не только о том, как поскорее добраться до Вейкфилда. Ведь Банч сейчас здесь исключительно из-за нее. Это Джоанна сорвала их обеих с обжитого места в Пезаро, практически не дав время на сборы.

– А с другой стороны, – продолжила она, как бы размышляя, – отдохнуть – это неплохая идея. Можно было бы и остановиться в гостинице, но там вряд ли окажутся свободные комнаты.

– Уверена, дитя, что у контессы ди Каппони проблем с комнатой в гостинице быть не может. Вопрос в том, нужна ли она тебе, если ты постелью толком не пользуешься.

Джоанна невольно вздрогнула. Еще одно подтверждение, что Банч знает о ней все. Она действительно толком не спала с тех пор, как умерла Лидия, и не знала, сможет ли вообще когда-нибудь спать спокойно. Глаза наполнились теплой влагой. Бедная, бедная Лидия! В глубине души Джоанны жило страшное опасение, что к смерти Лидии как-то причастен Гай де Саллисс. Как Джоанна ни старалась, она не смогла избавиться от этого подозрения, которое возникло у нее сразу же после прочтения письма сэра Квентина. Джоанна понимала нелепость своих подозрений. Ведь она даже не знала, как умерла Лидия. Жизнь кузины могли унести инфлюэнца и множество других ужасных болезней, и априори обвинять в причастности к ее смерти мужа, каким бы грубым и неприятным человеком он ни слыл, было по крайней мере несправедливо.

Письмо в траурном конверте, которое она получила от Оксли, сообщало очень мало. Тон его был холодным и даже с намеками на обвинение, как будто Джоанна была как-то виновата в том, что случилось. Она почувствовала этот настрой Оксли сразу, как начала читать письмо, сначала испытав шок, затем пытаясь мысленно возразить, а в конце концов приняв его как данность и перестав обращать внимание.

«Дорогая Джоанна!

Посылаю этот знак привязанности к тебе Лидии, поскольку такова ее последняя воля. Не скрою, твоей тете и мне потребовалось довольно много времени, чтобы решить, что мы должны уважить ее желание. Мы никогда не одобряли то, что она переписывалась с тобой, и не вмешивались только потому, что Лидия была уже замужней женщиной, живущей собственной независимой от нас жизнью. Таким образом, мы посылаем тебе ее любимый кулон, который она носила с детства, но делаем это с большим нежеланием. По доброте и невинности своей души наша дорогая Лидия продолжала верить в добродетельность, и я уверен, что если бы умерла ты, она была бы в высшей степени огорчена, носила бы траур и выказывала бы положенные в таких случаях знаки уважения, вне зависимости заслуженно это или нет. Именно такое поведение свойственно порядочной женщине.

Однако для тебя, как очевидно, смерть Лидии не имеет большого значения – она скончалась в ноябре, а мы так и не получили от тебя ни слова соболезнования или хотя бы короткого сообщения, что ты знаешь о том, что она покинула нас. Интересно, имеется ли в твоем холодном сердце хоть капелька сожаления?

Прошу не отвечать на это послание, поскольку ни я, ни леди Оксли не желаем поддерживать с тобой в дальнейшем какую-либо связь.

Твой и т. д., баронет Квентин Оксли».

Каких-либо добрых слов от них Джоанна, конечно, не ожидала, но манера, в которой ей сообщили трагическую новость, буквально шокировала ее.

– Не понимаю, зачем нам останавливаться, если мы уже так близки к цели, – нарушила Банч ее печальные размышления, – тем более, что ты настроена ехать. Кстати, ты думаешь, лорд Гривз получил твое письмо? – спросила она. – А то, может, он и не ждет нас. Тогда действительно надо остановиться и предупредить его запиской.

– Мое письмо, вне всяких сомнений, уже дошло, – уверенно ответила Джоанна.

Уверенность была вполне обоснована – письмо она отправила до отъезда, а они ехали явно медленнее, чем почтовые кареты.

– Даже если это так, то, что скажет маркиз, увидев тебя на пороге своего дома, все равно остается вопросом, не правда ли?

– Мы подумаем об этом, когда приедем. Он, конечно, может отправить нас назад, если у него в самом деле столь скверный характер, но, честно говоря, я не верю, что лорд Гривз такой монстр, который может отказать в элементарном гостеприимстве двум женщинам, проделавшим столь длинное путешествие. Тем более что я дала слово Лидии.

– Твое стремление исполнить это обещание может не произвести на него никакого впечатления, ведь, если верить твоей кузине, он не интересуется ничем, кроме самого себя и удовольствий. Уверена, что как раз это и заставило Лидию обратиться к тебе с той просьбой.

– Наверное, ты права, – согласилась Джоанна, вспоминая о том, как странно настойчива была Лидия, требуя от нее определенного ответа, будто предчувствовала, что должно что-то случиться. Те слова запали в душу Джоанны, хотя она и отнесла их на счет чрезмерной склонности кузины к мелодраматизму. Она была молода и здорова. Что с ней могло случиться?

«Дорогая, любимая кузина, пожалуйста, сделай то, о чем я прошу, – писала Лидия. – Ты должна дать мне слово сделать все, что в твоих силах, чтобы забрать миленького сынишку у него. Гай совершенно не заботится о Майлзе. Получив долгожданного наследника, он посчитал, что его долг исполнен на годы вперед, и практически забросил нас обоих. А мой сын очень нуждается в любви, нуждается в ком-то, кто будет заботиться о его интересах, не думая о себе. И я не знаю никого, кроме тебя, кто был бы способен на это».

– Я не знаю, каких действий ожидала от меня Лидия, – сказала Джоанна. – Но я не могу просто прийти в Вейкфилд и объявить, что намерена забрать сына Гривза с собой в Италию. Он никогда не позволит сделать это, и я не имею права винить его.

Банч строго посмотрела на нее:

– С тех самых пор, как ты ухватилась за этот абсурдный план, я не перестаю твердить, что прежде следует подумать, а уж потом действовать. Ты часто ведешь себя чересчур импульсивно и имеешь склонность действовать наобум, Джоанна. Конечно, надо было дождаться от лорда Гривза письма с изложением того, что он считает нужным делать. И если бы ты последовала моему совету, мы бы не оказались сейчас в таком затруднительном положении.

– Наверное, не оказались бы, – ответила, пожимая плечами, Джоанна. – Но ничего лучшего я придумать не смогла. Несчастный ребенок уже год живет без матери, и если обстановка в Вейкфилде так мрачна и угнетающа, как писала Лидия, его жизнь вряд ли была счастливой. Ради памяти Лидии я не могу отстраниться от такого важного для нее дела, как забота о сыне. Ему же только пять, Банч, и рядом нет ни одного близкого человека, кроме бессердечного отца.

– И ты, совершенно не знакомая ему женщина, думаешь, что сможешь войти в эту жизнь и стать матерью и спасительницей в одном лице?

– Ничего подобного я не думаю, – резко возразила Джоанна.

– Ах-ах! – многозначительно произнесла старая женщина. – Значит, ты собираешься проведать мальчика, как полагается вежливой родственнице, и навсегда раскланяться. Да уж, это существенно изменит жизнь ребенка.

– Почему ты бываешь такой невыносимой, Банч? – По взгляду Джоанны было видно, что она начинает сердиться. – Я постараюсь поступить наилучшим образом. В любом случае, что сделано, то сделано – мы уже практически на месте и поздно поворачивать назад. Майлз будет знать, что я просто приехала погостить на какое-то время, а потом уеду в Италию. Не думаю, что это нанесет какой-то вред.

– Разве кто-то сказал, что ты навредишь? Речь идет о том, что ты совсем не знаешь, что там произошло и происходит.

– Я знаю то, что сообщила Лидия: Гай де Саллисс – самовлюбленный маньяк, чудовище, превратившее ее жизнь в земной ад. Не исключено, что и с сыном он ведет себя таким же образом. Я намерена выяснить, так это или нет. Тогда и решу, что делать дальше.

– Если Гай де Саллисс таков, как утверждала Лидия, я бы настоятельно посоветовала держаться от него подальше, – сухо сказала Банч. – А пока, будь я на твоем месте, я бы готовилась к тому, что на пороге дома, в который мы едем, нас встретит ужасного вида маркиз, вооруженный топором.

– Мне кажется, что сейчас не время для шуток, – ответила Джоанна и отвернулась.

Сказанное Банч вызвало острое чувство досады, и, похоже, из-за того, что старая женщина затронула то, о чем тревожилась, хоть и старалась скрыть это, сама Джоанна. Она со страхом думала о том, какой будет реакция Гая де Саллисса на их приезд. Лидия несколько раз писала, что его неистовая ярость заставляет ее опасаться за свою жизнь. Правда, первое письмо, которая кузина прислала сразу после свадьбы, свидетельствовало совсем о других отношениях. Плохо сгибающимися от холода пальцами Джоанна раскрыла стоящую на коленях шкатулку и достала то самое письмо. Ей захотелось перечитать его, чтобы хоть на мгновение вернуться в те времена, когда Лидия была так счастлива и все в окружающем ее мире обещало долгую прекрасную жизнь.

Джоанна смотрела на листок бумаги, вспоминая, как обрадовалась, когда узнала новости об переменах, произошедших в жизни Лидии. Кузина писала, как она, примерно через месяц после отъезда Джоанны в Италию, встретилась с будущем мужем на вечернем рауте в Лондоне:

«И там был он, Джо, самый красивый, очаровательный мужчина из всех, кого я когда-либо видела, античный бог из греческих мифов, которые ты так любила читать. Он только что вернулся с Пиренейского полуострова, где был ранен в ногу. Поэтому мы ранее не встречались. Рана все еще сильно беспокоит его, но он считает, что уже достаточно поправился, чтобы выходить в общество. Можешь себе представить? Наши глаза встретились, и я поняла: случилось то, чего я ждала всю жизнь! Хотя в тот момент я даже не знала, кто он такой. И представь мое удивление и радость – вскоре выяснилось, что он маркиз, весьма влиятельный и обладающий огромным состоянием человек! В том же месяце мы поженились!

Сейчас апрель, и мы приехали в Лондон. Чувствую себя как в раю. О самом сезоне подробнее напишу в другой раз. Пока – о себе. Гай, безусловно, знает всех, соответственно повсюду мы встречаем блестящий прием. Ты и представить не можешь, насколько отличается положение замужней женщины, носящей высокий титул. Это так великолепно, причем буквально во всех отношениях, что даже трудно поверить. К тому же, как я уже написала, Гай действительно знаком со всеми. Наверное, я должна смущаться, говоря обо всем этом, но я слишком счастлива, чтобы кривить душой и скрывать свои чувства!

Он настолько совершенен, что, не знай я его, я бы не поверила, что подобные люди существуют. Он добр, внимателен, обожает меня и при этом, как я уже говорила, обладает очень красивой внешностью. Он любит покупать мне разные вещицы. Фактически у меня теперь имеется еще одно приданое, помимо того, которым меня обеспечили папа и мама! О, Джо, драгоценности, которые он уже успел подарить мне, выше всяких ожиданий. У меня теперь есть полный комплект украшений с изумрудами и бриллиантами, достойный самой королевы! Колье, серьги и сочетающиеся с ними браслеты, огромный перстень! Выглядеть более величественно, чем я в таком убранстве, просто невозможно. Маму распирало от гордости. В общем, несмотря на то, что я переболела корью и не станцевала танец именинницы, я вышла замуж в этом году и моя свадьба стала свадьбой года.

Ты обязательно должна навестить Вейкфилд-эбби! Это самый грандиозный дом, какой только можно представить, самый огромный из всех, которые я видела. Он, пожалуй, слишком большой для нас двоих, хотя, естественно, есть еще целая армия слуг. Я, конечно, постараюсь сделать так, чтобы Вейкфилд был постоянно заполнен гостями, иначе в перерывах между поездками в Лондон мне не с кем будет поболтать. Да и не очень интересно жить в таком потрясающем месте, если оно не может потрясти друзей или родственников.

Мне безумно нравится быть маркизой и хозяйкой Вейкфилда, но еще больше – женой Гая. И еще, дорогая моя Джо, я так скучала по тебе. Но мама и папа запретили писать тебе. Слышала бы ты, какие ужасные вещи они про тебя говорили! Они по всему городу распространяли слухи о том, какая ты якобы злая и неблагодарная, прямо вырожденка какая-то. Абсолютно несправедливо! Я не верю и никогда не поверю ни единому слову и использую любую возможность, чтобы заступиться за тебя. Знай, я обожаю тебя и так будет всегда. О, Джо, как мне хочется, чтобы ты была так же счастлива, как я! Поверь, тебе стоит подумать о замужестве, оно дает так много преимуществ.

С любовью,

твоя Лидия.

P. S. Кажется, у меня появился чудесный маленький секрет!!! Я расскажу тебе об этом в следующем письме».

Секретом, конечно, была ее беременность. Джоанна свернула письмо и положила его на дно шкатулки. За пять лет в ней накопилось много писем – писем, по которым можно было четко проследить, как у Лидии постепенно исчезали иллюзии относительно женитьбы и мужа.

И вот Джоанна подъезжала к Вейкфилд-эбби. Еще немного времени, и она наконец встретится с человеком, о котором последние пять лет слышала так много, и в основном ужасные вещи. Она не очень представляла цель этой поездки и не знала, что предпримет, когда собственными глазами увидит, что происходит в Вейкфилде. Но Джоанна была готова действовать и была уверена, что не позволит кому бы то ни было помешать ей познакомиться с сыном Лидии и позаботиться о нем. Это был ее священный долг перед памятью любимой кузины.

Примерно через час довольно ощутимый удар в стенку отвлек Джоанну от размышлений – карета снизила скорость и резко повернула направо. Выпрямившись и потуже затянув шарф, Джоанна выглянула в окно. Проливной дождь прекратился, но и серый холодный день был уже на исходе. Сквозь запотевшее окно она увидела очертания огромного дома. Дымилось лишь несколько из украшавших его крышу многочисленных квадратных труб. Большинство высоких узких окон на фронтальной стене, указывающих на викторианский стиль, были темны.

– Похоже, он нас прямо-таки заждался, не так ли? – с грустным смешком прокомментировала из темноты Банч. Она нарисовала на запотевшем окне кружочек и теперь осматривала через него окрестности. – Если нас вообще ждут, то должно быть, с другой стороны дома.

– Мы подъехали к главному входу, – решительно сказала Джоанна, гордо подняв подбородок. – Возможно, лорд Гривз рассчитывает, что мы обидимся и уедем. Но я готова играть роль контессы, не сомневающейся в том, что маркиз обязан принять ее в любой день недели. Мы должны двигаться вперед, дорогая Банч, и преодолеть все препятствия, которые подготовит на нашем пути судьба.

Банч затрясла головой в приступе смеха.

– Ах ты, девочка моя любимая, твоя очаровательная головка всегда отличалась полным отсутствием здравого смысла, – сказала она, успокоившись. – Но я не перестаю восхищаться твердостью твоего характера, хотя это и самый непрактичный дар из полученных тобой от Господа. Но имей в виду, мужчины не любят упрямых женщин.

– Я не упряма, – возразила Джоанна. – Просто у меня на все есть своя точка зрения.

– Не имеет значения, как ты это объясняешь сама себе, правда остается правдой, – констатировала Банч, откидываясь на мягкую спинку сиденья. – Отлично, контесса, двинемся вперед! В конце концов, нам следует понять, что происходит. Кстати, тебе не приходило в голову, что его светлости может просто не быть дома? В большинстве окон нет света, а именно так бывает в отсутствие хозяина.

Джоанна отрицающе махнула рукой:

– Не говори глупости. Конечно же, он здесь. Он еще должен соблюдать траур.

– О, и ты полагаешь, что во время траура кто-то полностью изолирует себя от общества, как требовали от тебя Оксли? Я думаю, что нет, – заявила Банч, скрестив руки на груди. – К тому же сегодня шестое ноября, а ты не знаешь, в какой день ноября умерла Лидия. Может, он уже снял траур, не исключено, что он вообще готовится к новому браку. Ведь совершенно очевидно, что он не любил свою жену, и почему бы ему не попытаться заново начать свою жизнь?

– Потому что он не может так поступить, – упрямо парировала Джоанна.

Она натянула шарф повыше, на самый нос, который так замерз за время пути, что казалось, дотронься она до него пальцами – тут же отвалится.

Карета подъехала к массивному зданию и резко остановилась.

В доме ничего не изменилось. Не открылась ни одна дверь, никто не вышел, вообще нигде не было заметно никакого движения и не слышно никаких звуков, если не считать громкого стука дверцы кареты, которую с раздражением захлопнула Джоанна, выходя на улицу. Она прямиком направилась к входной двери и заколотила по ней так, будто пыталась выломать ее и таким образом попасть внутрь. Остановила ее Банч, с неожиданной для шестидесятидвухлетней женщины силой перехватив руку Джоанны.

– Подожди! – потребовала она.

– И не подумаю. Они не имеют права вести себя с нами таким образом.

– Ты должна подождать, – повторила Банч тоном, не терпящим возражений. – Слуги выходят к контессе, иначе быть не должно. И ты должна играть именно эту роль, девочка моя.

По-прежнему пылающая гневом Джоанна все-таки послушалась, вернулась в карету и плюхнулась на сиденье.

Но Банч, как и обычно, оказалась права. Спустя всего несколько минут входная дверь распахнулась, и из дома вышел дворецкий в сопровождении двух лакеев с фонарями в руках. Они спустились по лестнице и направились сквозь туман к карете.

Джоанна, к своему сожалению, в этот момент смотрела в противоположную сторону и пропустила начало столь желательного для нее развития событий. Что происходит, она поняла, когда один из лакеев вежливо открыл дверцу кареты. Она наклонилась, чтобы выйти, покачнулась, но тут же восстановила равновесие, чтобы не свалиться прямо в руки лакею. Это упражнение в эквилибристике не было случайным – контесса не должна вываливаться из кареты, если хочет произвести надлежащее впечатление.

– Могу я вам помочь, мадам? – достаточно вежливо, хотя и подчеркнуто сухим тоном спросил дворецкий. – Наверное, ваш кучер сбился с пути? В такую неприветливую погоду это не удивительно.

– Он привез нас именно туда, куда мы ехали, – ответила Джоанна таким высокомерным тоном, на какой была способна с наполовину закрытым шарфом ртом и едва шевелящимися от холода губами. – Я – контесса ди Каппони. Лорд Гривз ожидает меня.

– Прошу извинить меня, ваша светлость, – сказал с поклоном дворецкий, – но я, к сожалению, вынужден сообщить вам, что его светлость никого не ожидает. Его нет в имении, более того, он отсутствует на протяжении последних трех месяцев.

– Что?! – воскликнула Джоанна, отказываясь верить услышанному. – Это… Это невозможно! Я проделала долгий путь из Италии, чтобы встретиться с ним! Он должен быть здесь, учитывая, что у него сейчас траур в связи с кончиной жены.

– У его светлости очень много дел, из-за которых он должен бывать повсюду, ваше сиятельство. Кроме того, полагаю, что он уже снял траур.

– Я… Я понимаю, – произнесла Джоанна низким голосом, думая о том, что вновь оказалась права Банч. Надо было как следует обдумать это путешествие, а не полагаться на случай. – Что ж… Теперь мне все ясно: лорд Гривз не получил моего письма, иначе обязательно был бы здесь. – Джоанна ощутила растерянность, но лишь на мгновение. – В таком случае скажите, пожалуйста, лорд Уакомб в имении? Честно говоря, я приехала повидаться именно с ним, – настойчиво продолжила она, решив, что хуже все равно не будет.

– Вы приехали повидаться с лордом Уакомбом? – недоверчиво уточнил дворецкий. – А вы знаете, что он мальчик пяти лет отроду?

– Да, конечно, – ответила Джоанна, инстинктивно убирая с лица мешавший ей говорить шарф. – Ему должно быть так одиноко сейчас, когда он остался без родителей. Точнее, когда он остался без мамы, а папа уехал, – поправилась она.

Но дворецкий, похоже, ничего не слышал. Он смотрел на Джоанну так, будто у нее было две головы.

– Моя… миледи, – пролепетал он. – Вы… Этого не может быть… О, помоги мне Боже! – забормотал он, отступая нетвердыми шагами назад.

Причину паники Джоанна поняла уже через пару секунд. Она не подумала о своем сходстве с Лидией, которое могло оказаться еще более сильным при тусклом свете. Не удивительно, что дворецкий испытал шок, когда она развязала шарф и он увидел ее лицо. Как она могла быть столь неосмотрительной?

Джоанна самостоятельно выбралась из кареты и подошла к нему.

– Сэр, пожалуйста, – произнесла она тоном, какой обычно использовала, чтобы успокоить испуганных животных, – не тревожьтесь так. Я – кузина леди Гривз, кузина, только и всего. Нам всегда говорили, что мы очень похожи. Я в самом деле приехала навестить лорда Уакомба. Леди Гривз писала мне, что хочет, чтобы я позаботилась о нем, если с ней что-то случится. Вот я и приехала, как только узнала о…

– О, моя… О, моя добродетель! – Дворецкий поднял фонарь, подошел поближе и внимательно посмотрел на Джоанну, затем на Банч. – Простите меня, ваша светлость, – обратился он к Джоанне, – но я на мгновение подумал… Впрочем, не имеет значения, что я подумал. Кузина, вы сказали? Что ж, это все объясняет. – Дворецкий опустил фонарь и принял прежнюю позу, хотя было видно, что от шока он оправился не полностью. – Полагаю, вам и вашей компаньонке будет более удобно в доме. Не соизволите ли последовать за мной? Диксон принесет ваши саквояжи.

– Большое спасибо, – сказала Джоанна, почувствовавшая искреннюю благодарность и облегчение, поскольку абсолютно не знала, что бы стала делать, если бы пришлось поворачивать назад.

Она улыбнулась и жестом позвала Банч, которая, по своему обыкновению, поджала губы и всем своим видом олицетворяла преимущество знаний и опыта.

Джоанна решила, что им с Банч очень повезло. Слуги вне всякого сомнения знали, что нужно делать, когда в доме гости. Тотчас при их появлении в камине гостиной затрещал огонь, а через полчаса лакеи внесли подносы с горячим гороховым супом, свежевыпеченным хлебом и тонкими кусочками холодной ветчины.

– Прошу извинить за слишком простую пищу, ваша светлость, – сказал дворецкий, следя за тем, как блюда ставят на стол. – Но мы можем предложить только то, что приготовила на ужин для прислуги Маргарет, служанка, которая помогает на кухне. Наша главная повариха Эмили на неделю уехала.

– Мы были бы благодарны за любую пищу, – ответила Джоанна. – А эта выглядит вкусной.

Вкусной еда оказалась не только на вид, тем более сдобренная бутылочкой восхитительного французского кларета, которую дворецкий по своей доброте принес из подвалов лорда Гривза.

Амброз, как звали дворецкого, лично осмотрел отведенные им комнаты, убедившись, что они как следует проветрены и горящий в камине огонь дает достаточно тепла.

– В этом ужасном климате кто угодно может подхватить что-нибудь смертельное, – проворчал он, завершив проверку.

У провожавшей его глазами Джоанны сразу возник вопрос, не пытается ли дворецкий таким образом сообщить ей причину смерти Лидии. Однако о Лидии он не сказал ни слова. Подумав об этом, Джоанна вдруг поняла, что также ничего дворецкий не сказал ни о маркизе, ни о маленьком Майлзе.

А она сама не решилась спросить его и даже не знала, с какого из мучавших ее вопросов начать. Отчего умерла Лидия? Но ведь язык не повернется произнести это. Нет, пожалуй, следует подождать, выбрать подходящее время, найти человека, к которому можно обратиться с этим вопросом.

А что с Майлзом? Джоанне не терпелось его увидеть, однако она посчитала, что разумнее будет отложить встречу до утра. Ребенка, видимо, постарались побыстрее отправить в детскую. Ему там должно быть поспокойней, и вовсе ни к чему совершенно незнакомой тете сейчас тревожить малыша.

Но сама Джоанна была чересчур возбуждена и сомневалась, что сможет уснуть.

В голове, не давая успокоиться, кружился целый рой мыслей и вопросов. И самые главные из них: где сейчас Гай де Саллисс и почему он не остался дома, чтобы позаботиться о маленьком сыне?

3

Взгромоздясь на лесенку из красного дерева, Джоанна склонилась над иллюстрированной книгой, привлекшей ее внимание в библиотеке. Она не торопясь перелистывала страницы, любуясь каждой деталью великолепно выполненных картинок. Кое-что о Гае де Саллиссе теперь она могла сказать определенно – у него был отличный вкус, он хорошо разбирался в дорогих книгах, а его коллекция альбомов по искусству была выше всяких похвал. Джоанна ежедневно погружалась в их изучение на протяжении последних двух недель, тем более что других занятий просто не было.

Две долгие недели – и ни одной вести от высокомерного лорда Гривза! Две долгие, бесконечно тянущиеся недели, за которые Джоанна не смогла ничего узнать о смерти Лидии! Слуги, как только она упоминала имя их бывшей хозяйки, становились словно немыми и лишь тупо смотрели в ответ. А Амброз, когда она напрямую спросила его, от чего умерла маркиза, побледнел и долго топтался на месте.

– Вам лучше спросить об этом маркиза, – промолвил наконец дворецкий и под пустяковым предлогом удалился.

Отношения с Майлзом тоже не складывались. Джоанну все сильнее охватывало отчаяние, особенно по ночам. Она практически не спала, безуспешно пытаясь придумать, как подступиться к мальчику таким образом, чтобы ему захотелось пойти ей навстречу.

Джоанна вздохнула и посмотрела в высокое зарешеченное окно, по которому барабанили капли дождя. Они стекали по стеклу и сливались в ручейки на подоконнике.

Майлз уныло плелся рядом с миссис Лоппит. Голова, как обычно, опущена, маленькие ручки бессильно свисают по бокам, защищающее от холода пальто кажется мешковатым на худенькой фигурке. Бедный малыш, его жизнь была строго регламентирована – какая бы ни была погода, няня выводила Майлза на прогулку ровно в двенадцать часов и водила его по дорожкам, словно собаку на поводке.

Джоанна ясно представила безжизненное выражение глаз мальчика. Этот взгляд, а еще то, как Майлз старался избежать малейшего физического контакта, сразу насторожили Джоанну. Не меньше насторожила ее сама миссис Лоппит. Джоанна, наверное, никогда не забудет момент, когда миссис Лоппит привела мальчика в гостиную и представила гостям. Это произошло на следующий день после их приезда. Еще утром через лакея Джоанна передала просьбу встретиться с Майлзом, но ответная записка из детской была категоричной: лорд Уакомб будет представлен в четыре часа по полудни и ни минутой раньше. Джоанна даже засомневалась в адекватности миссис Лоппит. Но выбора не было – она не могла указывать, что делать Майлзу и уж тем более его деспотичной няне.

Майлз произвел на Джоанну самое благоприятное впечатление. Она увидела очаровательного мальчика в длинной детской рубашечке, из-под которой торчали забавные острые коленки. Темные волосы были аккуратно уложены, щеки слегка блестели – Джоанна сразу поняла, что во время умывания их тщательно терли мылом. Вместе с тем ребенок был очень худ.

Бедное дитя, для которого Лидия была всем миром!

При виде Джоанны огромные глаза Майлза, казалось, стали еще больше.

– Мама? – пролепетал он, отступая назад.

Глаза блеснули, и Джоанна могла поклясться, что в них мелькнул страх.

– Нет, мой дорогой, я не твоя мама, – ласково сказала она, вставая перед ним на колени. Джоанна помнила, какое впечатление произвело ее сходство с Лидией на Амброза, и понимала, что Майлз, учитывая его возраст, может испугаться еще сильнее. – Я – тетя Джоанна, кузина твоей мамы. Она, наверное, рассказывала обо мне. Мы были очень дружны, и я могу представить, как сильно ты грустишь о ней. Мне тоже очень ее жаль.

Мальчик посмотрел на нее так пристально, что, казалось, пронзил взглядом насквозь. Но через мгновение он прикрыл глаза, опустил голову и, засунув в рот пальчик, уставился в пол.

Сердце Джоанны сжалось – он был таким маленьким, таким беззащитным, таким потерянным! Она пригляделась к нему внимательнее, ища сходство с Лидией. Мамиными явно были ресницы – такие же длинные, пушистые и черные, будто измазанные сажей. Не вызывало сомнений и то, от кого достался мальчику красивый изгиб черных бровей. А вот линия губ была незнакома: нижняя чуть полнее верхней. И сейчас, как отметила Джоанна, немного подрагивала. Вообще, только резко очерченный квадратный подбородок Майлза производил впечатление чего-то твердого, все остальное казалось каким-то неопределенным и трепещущим.

– Я так долго ждала встречи с тобой, – сказала Джоанна, осторожно протягивая к нему руку.

Вместо ответа мальчик крошечными шажками начал отодвигаться назад, пока не уперся в спинку стула. Джоанна вопросительно посмотрела на миссис Лоппит. Та только пожала плечами.

– Ребенок очень стеснителен, – заявила она жестким и бесстрастным тоном. – Но вести себя он, по крайней мере, умеет. Не правда ли, ваша светлость?

– Он был… Он всегда был таким необщительным? – спросила Джоанна, встав и отведя миссис Лоппит в сторону, чтобы Майлз не мог слышать, что о нем говорят.

– Как я уже сказала, он просто стеснителен. Что требуется этому ребенку, так это твердая дисциплина и жесткий распорядок дня. Тогда он преодолеет этот недостаток. А Майлз обязан преодолеть, ведь однажды он станет маркизом.

Потрясенная категоричностью этого заявления, Джоанна ничего не ответила. Если для своего маленького сына, безусловно, еще не оправившегося от смерти матери, лорд Гривз выбрал такую няню, то каков же он сам? Бессердечный, пожалуй, будет слишком мягким определением.

– Я… Мне бы хотелось видеться с Майлзом ежедневно, если вы не против. Я могла бы читать ему или играть с ним в детской, в общем, заняться чем-то, что могло бы хоть немного порадовать его, – сказала Джоанна, силясь придать голосу уверенность.

– Прошу прощения, миледи, но распорядок дня ни в коем случае не может быть нарушен, – ответила миссис Лоппит не терпящим возражений тоном. – Исходя из этого, я согласна приводить его милость сюда в это время каждый день на пятнадцать минут. Примерно столько времени отводит маркиз на встречи с сыном, когда бывает дома. Таким образом, мы не нарушаем распорядок ребенка, а это именно то, чего хочет лорд Гривз.

С этими словами миссис Лоппит повернулась, представив взору Джоанны прямую, как у деревянного солдатика, спину. Плотная черная ткань платья при этом скрипнула, как бы ставя точку под заявлением хозяйки.

Майлза из комнаты тут же увели, и в последующие дни Джоанна встречалась с ним на пятнадцать минут в одно и то же строго отведенное время. Разговаривать мальчик не хотел, поэтому Джоанна решила ему читать. Она съездила в город и купила в местной книжной лавке книги, которые особенно нравились ей в детстве. Каждый день она читала Майлзу одну из них, а он сидел рядом, положив руки на колени и уперев взгляд в свои свисающие с дивана ноги. Он никогда не смотрел Джоанне в глаза и не произнес ни слова, даже не здоровался и не прощался. С каждым днем тревога Джоанны росла.

Это был не тот ребенок, о котором так восторженно писала Лидия: «маленький проказник, то и дело совершающий невинные шалости, не по годам развитый малыш, уже демонстрирующий острый ум и физические способности». Джоанна совершенно не узнавала описанного Лидией Майлза в сидящем рядом с ней мальчике.

Джоанна с силой потерла лоб костяшками пальцев, пытаясь активизировать мыслительный процесс для решения главной сейчас задачи: как преодолеть барьер, возведенный Майлзом между собой и остальным миром. Она хорошо знала, как чувствует себя человек, ошеломленный страшным несчастьем, способным кого угодно выбить из колеи. Ведь ей довелось пережить преждевременную смерть родителей, а затем гибель любимого мужа Космо. Но она знала, что и в такой ужасной ситуации можно вернуться к жизни и обрести надежду. Ей в этом помогала Банч. Да, Банч с ее неистребимым прагматизмом. Банч, которая не позволила ей остаться в изоляции от общества, когда решила, что время, отпущенное жизнью на переживания, прошло. Банч, которая чуть ли не силой заставила ее вернуться к привычным для человека занятиям.

Возможно, размышляла Джоанна, потирая пальцем уголок рта, в чем-то подобном нуждается и Майлз. Ему нужен кто-то, кто поможет вспомнить, что жизнь, в общем-то, веселая штука. Видимо, это должна сделать она. Вопрос в том – как? Что может увлечь пятилетнего ребенка настолько, чтобы он захотел вернуться из своего замкнутого мирка в большой живой мир?

Взгляд Джоанны упал на лежащую на коленях книгу. Она была раскрыта на картинке, изображавшей мраморный барельеф Орфея и Эвридики. Джоанна хорошо помнила их историю, и у Банч они числились среди самых любимых героев мифологии.

Джоанна осторожно обвела пальцем фигуры Орфея – вот он какой, величайший поэт и музыкант, женившийся на своей обожаемой Эвридике. А вот так представляли его любимую, с которой случилось несчастье. Эвридику ужалила змея, и она умерла.

Джоанна улыбнулась – в памяти всплыл голос пересказывающей эту легенду Банч:

«По уши влюбленный мужчина – вот кем был этот Орфей. Обезумев от горя, он отправился в подземное царство Аида в надежде каким-то образом забрать оттуда Эвридику. Он был таким очаровательным, что появился шанс спасти возлюбленную, и у него уже начало получаться…»

Джоанна быстро перевернула страницу, не желая «услышать» отнюдь не счастливый конец этой истории. Типичным для Банч было не просто читать своей юной воспитаннице подобные истории, а интонационно или с помощью комментариев обращать внимание на те места, которые могли бы послужить уроком. Благодаря этому Джоанна на всю жизнь запомнила, что Орфей, практически уже осуществивший план спасения, нарушил правило, которому был обязан следовать, и из-за этого окончательно потерял жену. Бедная Эвридика навсегда осталась в подземном мире.

Нет, Банч не оставляла никаких иллюзий, если считала, что это пойдет на пользу Джоанне. Иногда становилось грустно, но действительно шло на пользу. Воспоминания о детстве заставили Джоанну задуматься в несколько ином направлении. Подземный мир… Орфей нашел способ установить контакт с его обитателями, он очаровал их, подарив свои стихи и музыку. Что ж, Джоанна, конечно, не поэт, а пение ее не дай бог кому услышать, но зато она очень неплохо разбирается в живописи. А в данном случае это гораздо лучше. Молчаливое искусство скорее привлечет молчаливого ребенка.

Возможно, это и есть путь в мир Майлза, способ вывести его на свет, научить дышать тем воздухом, которым дышит весь остальной мир.

Джоанна спрятала лицо в ладони и сделала глубокий вдох, стараясь отрешиться от всего постороннего. Затем начала молиться, вкладывая в молитву всю душу. «О Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы моего умения хватило для решения этой задачи. У меня нет ничего другого, чтобы дать ему, я не могу придумать ничего лучшего, не знаю другого способа, которым могла бы воспользоваться. Прошу тебя, пожалуйста, покажи мне правильный путь!»

На какое-то мгновение ей показалось, что Бог ответил самым явственным образом – в тишине молитвенного полузабытья, подобно грому среди ясного неба, пророкотал голос:

– Не желаю слушать это! Вообще ничего, понимаешь? Оставь меня в покое раз и навсегда, ясно тебе?

Джоанна потрясла головой и быстро заморгала. Конечно же, Бог не мог быть таким грубым, ни в коем случае, даже если ему ужасно надоело отвечать на вопросы людей, а в последнем Джоанна серьезно сомневалась. Как она вскоре поняла, расстраиваться по этому поводу действительно не следовало. Это был не Бог, а дьявол, принявший образ Гая де Саллисса маркиза Гривза, который стремительно ворвался в библиотеку, громко хлопнув за собой дверью.

– Гнусный болван, – пробормотал он, кидая папку с бумагами на стоящий у окна письменный стол и плюхаясь на ближайший к этому украшенному золоченой медью произведению мебельного искусства стул. Присутствия Джоанны он не заметил.

Джоанна застыла в своем импровизированном убежище на верху лестницы и благодарила не только Господа, но и всех богов и богинь, о которых когда-либо слышала, за то, что Гривз не смотрит в ее сторону. Промелькнула мысль, что если и дальше стоять недвижно, будто статуя, то он, может быть, ее и не заметит и вскоре уйдет.

Стараясь не дышать, Джоанна приоткрыла глаза и взглянула на его темное величество – надо же получить представление о том, как на самом деле выглядит дьявол в человеческом обличии. Дальнейшее произошло помимо ее воли. Глаза сами собой широко раскрылись, и отвести взгляд она уже не могла. О небеса! Перед ней был самый красивый мужчина, которого ей когда-либо доводилось видеть. В Италии Джоанна встречала немало мужчин, которые вполне могли быть натурщиками Микеланджело при изваянии Давида. Но ни один из них не мог бы сравниться с Гаем де Саллиссом.

Это не значит, что он был копией «Давида», более того, Гривз вообще не был на него похож. Но природа одарила его такой грацией и силой, какую Джоанна не чувствовала ни в ком другом. Симметричные черты лица делали его загадочно красивым: густые брови, прямой нос с узкой переносицей и четко очерченными ноздрями, идеальной формы уши, которым мог бы позавидовать любой скульптор. Прядь густых темных волос слегка поднималась надо лбом и естественной волной ниспадала на висок. Глаза Гривза были опущены, но Джоанна была почему-то уверена, что они цвета темной вишни, как у сына. И рот был такой же, как у Майлза, – довольно широкий, с чуть выступающей вперед нижней губой. Но, о боже, насколько противоположное впечатление производила эта деталь! В ней не было и следа мягкости и невинности. Наоборот, она усиливала ощущение железной воли, создаваемое квадратным подбородком.

Гай де Саллисс неожиданно встал и повернулся к окну, слегка наклонив голову и положив руку на бедро.

Джоанна вздрогнула, будто по спине пробежал холодный ветерок, но продолжила наблюдение. Теперь ее взгляд мог легко охватить его фигуру целиком: широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, в которых угадывалась мощь, как это бывает, когда наблюдаешь за игрой мышц застывшего перед боем молодого бычка.

Ее глаза отмечали все это автоматически – сработал навык художника. Но надо было остановиться. Ведь за этим занятием она как-то забыла, что перед ней грубиян, мерзавец и к тому же ужасный отец.

Зато теперь Джоанна поняла, почему кузина влюбилась с первого взгляда и совершенно потеряла голову. Гай де Саллисс был именно таким мужчиной, какого искала Лидия, – принц, темный и сильный, таящий в себе скрытую угрозу. Только, занимаясь поисками, Лидия забыла, как опасны могут быть темные принцы не только для врагов. Жаль, что Джоанны не было тогда рядом, чтобы напомнить ей об этом.

Гай де Саллисс громко вздохнул, вернулся к столу и вновь опустился на стул, приложив ко лбу ладонь. Если бы Джоанна не знала, с кем имеет дело, она бы наверняка подошла к нему. Он выглядел таким разбитым, таким несчастным, что любой, даже не имеющий и грамма сострадания человек, постарался ему помочь. Вместе с тем чуть скривленные губы и напряженные плечи выдавали бушевавшее у него внутри раздражение.

Гай де Саллисс взял лежащую перед ним папку и пристально посмотрел на нее. Затем порывистым движением бросил на стол и ударил по ней кулаком, будто желая вбить папку в деревянную столешницу и таким образом убрать навсегда.

– Черт бы тебя побрал, Лидия! – прорычал он. – О боже! Неужели ты никогда не оставишь меня в покое?

Джоанна смотрела на него с ужасом. Если и были нужны какие доказательства того, что Гривз загубил свою жену, то он их только что предоставил. На смену страху пришел гнев, быстро заполнивший ее всю без остатка. Будь у Джоанны сейчас ружье, она бы, наверное, застрелила Гривза, не задумываясь.

– Как вы смеете! – выкрикнула она, забыв, что минуту назад молилась о том, чтобы остаться незамеченной. – Следовало бы запустить этой книгой в вашу башку, но я слишком уважаю произведения искусства!

Лорд на мгновение замер, сжав пальцами край стола, затем резко вскинул голову и посмотрел в сторону стеллажей. Взгляд метнулся снизу вверх и застыл на лице Джоанны.

Джоанна была готова уже ко всему, но только не к тому, что произошло за этим.

Она ощутила нечто похожее на удар, когда их взгляды встретились. Глаза Гривза были темны, как безлунная ночь, в них не угадывалось никаких эмоций, и вместе с тем он смотрел так пристально, что ей на секунду показалось, что лорд может убить ее взглядом. Было такое ощущение, что он видит Джоанну насквозь, что его взгляд пробил кожу, начал испепелять кости и вот-вот доберется до трепещущей в страхе души. Однако очень скоро пришло понимание, что все это не более чем ее собственные выдумки. На самом деле перед ней сидел бледный как мел человек, состояние которого было близко к обмороку.

– Лидия? – услышала она единственное слово сквозь хриплое дыхание.

Гай де Саллисс выпрямился и словно во сне направился к стеллажу, не отводя от Джоанны глаз.

– О боже… Лидия! Этого не может быть. Я… Я, наверное, сплю, – продолжал бормотать он.

У Джоанны мелькнула мысль притвориться призраком Лидии и посмотреть, что из этого выйдет, но она отбросила ее.

– Нет, лорд Гривз, – ответила Джоанна, не двигаясь со своего места. – Не Лидия.

– Не Лидия? Кто же тогда? – В его удивленных глазах она видела страстное желание найти ответ на этот вопрос.

– Я – Джоанна, кузина Лидии. Джоанна ди Каппони. Именно обо мне хотел предупредить дворецкий, когда вы приехали, но вы не пожелали его слушать. Мы с моей компаньонкой прибыли сюда две недели назад. – Она сделала паузу, заставляя себя принести извинения. – Я… Я знаю о своем шокирующем сходстве с вашей покойной супругой и прошу простить меня за то, что так встревожила вас.

Лорд закрыл глаза и стоял так несколько секунд, затем, похоже, стараясь сдержать смех, опустил голову и закрыл лицо руками.

– Встревожила меня… – донеслись до Джоанны приглушенные слова. – О нет… Вовсе нет. Пожалуйста, не беспокойтесь об этом ни в малейшей степени. – Он поднял все еще бледное лицо и посмотрел на нее снизу вверх. – Но не могли бы вы объяснить мне, какого черта вы здесь делаете? Не в доме, я имею в виду, а в моей библиотеке, да еще наблюдая за всем сверху, словно орлица с неприступной скалы.

– Я читала, – попыталась защититься Джоанна, думая о том, со всеми ли незнакомками лорд Гривз ведет себя столь грубо. – Что еще делают в библиотеке?

– И вторглись для этого в исключительно мои владения? Может, искали что-нибудь важное?

Джоанна устремила на него уничижительный взгляд, с трудом сдерживая ярость, возникшую от столь несправедливой инсинуации.

– Я люблю читать. А в вашей библиотеке, как ни странно, оказались книги. Надеюсь, вы не настолько самовлюбленный, что считаете, будто они написаны исключительно для вашего удовольствия?

Он пристально посмотрел на нее, его лицо было абсолютно бесстрастным.

– Позвольте мне дать вам хороший совет – спуститесь вниз. И может, пока будете спускаться, вы вспомните о хороших манерах, которые у вас, надеюсь, имеются.

Манеры? И у него хватает наглости обвинять ее в отсутствии манер! Однако Джоанна не стала отвечать. Понадобилась вся ее выдержка, чтобы неторопливо закрыть книгу, аккуратно положить ее на место. Затем спуститься по лестнице, стараясь как можно грациознее переставлять ноги.

Когда она достигла пола, Гривз отступил назад с элегантным поклоном и поддержал ее за руку.

– Не будет ли угодно контессе присесть? – сказал он. При этом стул ей не подвинул, зато сам уселся на прежнее место за письменном столом.

Джоанна не поддалась и на эту провокацию – села в ближайшее к ней кресло, сложила руки на коленях и обратилась к Гаю де Саллиссу:

– Итак, теперь вы знаете, кто я такая.

– О да. Я знаю о вас все. Или есть еще что-то интереснее? – поинтересовался Гривз нарочито ровным тоном, но уголки губ при этом дрогнули в усмешке.

Джоанну бросило в краску. Следовало помнить о сплетнях, которые распускали о ней Оксли. Ведь Лидия предупреждала ее. Высшее общество везде одинаково. Жадное до слухов, оно готово участвовать в любых инсинуациях. Бог знает, что о ней говорили, но общий смысл слухов нетрудно было представить по насмешливо-ироническому выражению лица лорда Гривза. Что ж, хорошо. Пусть думает все что хочет. Она не станет унижать себя попытками что-то ему объяснить.

– Понятно, – сказала Джоанна, стараясь сохранить самообладание. – Значит, Лидия рассказывала вам о наших отношениях.

– Упоминала о них. – Он сложил руки на груди. – И кажется, я начинаю понимать причину вашего появления здесь. Ваша кузина умерла год назад как раз в этом месяце. Вы вдруг ощутили потребность отдать долг уважения ее могиле? Или запоздалые угрызения другого рода одолели вас и заставили броситься в Вейкфилд без приглашения?

Джоанна вскочила. Явное оскорбление уничтожило робкие зачатки терпимости к этому человеку, которое она пыталась вызвать в себе. Только что грязно ругал Лидию, а теперь смеет обвинять в недостатке родственных чувств ее? Упершись руками о письменный стол, она наклонилась к нему:

– Послушайте, вы, я отправилась сюда в ту же минуту, как узнала о смерти Лидии. И приехала я сюда с единственной целью – посмотреть, как живется Майлзу, и помочь ему, если надо. Вы хоть помните, кто это? Он ваш сын. Ему пять лет, у него темные волосы и худенькое личико, будто он постоянно недоедает. Он никогда не улыбается и не разговаривает, он вообще боится сделать что-либо, что может выйти за рамки правил, созданных для него этим драконом в образе няни, выбранном вами…

– Хватит! – крикнул Гай, выпрямляясь во весь рост. Теперь он начал склоняться к Джоанне, упершись руками в письменный стол с противоположной стороны, и через несколько секунд его пылающие гневом черные глаза оказались в дюйме от глаз Джоанны. – Никогда не говорите о Майлзе так, будто вы имеете на это какое-то право! Я его отец, и я буду решать, что ему надо, а что нет. И никто, а тем более вы, не будет давать мне указания! Я ясно все объяснил?

Джоанна холодно улыбнулась.

– О, абсолютно, милорд. Вы решили, что ваш сын не нуждается ни в любви, ни в заботе, ни в воспитании, что его способности в гораздо большей степени расцветут в условиях бесконечных ограничений и жесткой дисциплины под руководством женщины, которая создана управлять буйнопомешанными в психбольнице! – Она смолкла на несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание. – Полагаю, вы должны понимать, что ваш любимый наследник в таких условиях лишается нормальной жизни и в конце концов безнадежно замкнется в себе?

Гай резко опустился на стул.

– Что дает вам основания говорить такие ужасные вещи? – спросил он.

– Если бы вы соизволили побыть с ним некоторое время, вы бы сами поняли что, – ответила Джоанна, присаживаясь напротив. Она поняла, что ради Майлза должна подавить свой гнев и раздражение на его отца. Ради Майлза и ради Лидии она должна что-то делать, а не злиться. – Очевидно, ваш сын совсем недавно был нормальным счастливым ребенком. По крайней мере, моя кузина так считала, а она – мать. Но сейчас он явно в беде.

– Скажите, контесса, вы всегда склонны к мелодраматизму?

Чтобы сохранить спокойствие, Джоанна постаралась дышать глубже и медленнее.

– Уверяю вас, у меня вообще нет склонности к мелодраматизму.

Гай хмыкнул.

– Надеюсь, вы извините меня, – сказал он, вновь резко поднимаясь, – но имеются кое-какие дела, которыми я должен заняться. Доброго дня, контесса.

Ошеломленная столь резким отказом продолжить разговор, Джоанна некоторое время сидела неподвижно, затем встала, резко повернулась и, не прощаясь, пошла к выходу. Дверь за собой она закрыла с максимальной осторожностью.

Теперь, когда Гривз ее не видел и отпала необходимость притворяться собранной и спокойной, она была готова разрыдаться от бессилия и злости. Джоанна потерла виски. Он не знала, что может еще сказать и был ли вообще смысл говорить с ним. Можно ли объяснить что-то человеку, который с самого начала не воспринял ее слова? Не зря говорят, что за красивым фасадом часто скрываются гниль и труха. Вот и не верь поговоркам.

4

Когда за излучающей неприязнь Джоанной ди Каппони закрылась дверь, Гай облегченно вздохнул.

Чтобы не поддаться гневу и не взорваться в те двадцать минут, которые она находилась рядом, потребовалась вся его выдержка, а теперь, когда она наконец ушла, предаваться бессмысленной ярости не хотелось.

Кроме того, Гривз до глубины души был потрясен своим более чем глупым поведением при встрече с этой проклятой женщиной. Шок при виде призрака Лидии, который, как показалось, вдруг предстал перед ним, практически лишил его способности к действию. В какой-то ужасный момент он даже подумал, что лишился сознания или вовсе умер.

Ему и так чуть ли ни каждую ночь снилась Лидия. Снилась живой, такой, какой лорд видел ее в последний раз. Лицезреть, как она, еще более прекрасная, чем когда бы то ни было, материализовалась из воздуха, было явным перебором.

Гай вздрогнул. Уж лучше бы это и вправду оказался призрак. Призраки всегда уходят, они не прикидываются незваными гостями и уж точно не обретают плоть. Как Господь мог быть так недобр к нему, чтобы создать еще одну женщину, очень похожую на Лидию, и сделать так, чтобы она появилась в его доме? Впрочем, поняв, что перед ним живая женщина, Гривз увидел и различия, хотя и еле уловимые. Когда он оправился от шока, а Джоанна спустилась с лесенки и свет из окна упал на ее лицо, Гай заметил, что в контессе было нечто воздушное, чего он никогда не замечал в Лидии. То же красивое лицо, те же волосы цвета спелого меда, и чуть раскосые светло-карие глаза, тот же круглый подбородок и изгиб губ, но во всем этом была еще какая-то мягкость, из-за которой Джоанна ди Каппони казалась более нежной. Более красивой.

Гай сделал несколько поворотов головой, да так сильно, что шейные позвонки хрустнули, и он помассировал мышцы подушечками пальцев. Сейчас гораздо важнее было подумать не о сходстве контессы с его покойной женой, а о сыне. Может ли Майлз так сильно переживать из-за матери, как здесь наговорила кузина Лидии?

Если быть честным, то обычное безразличие Лидии к Майлзу время от времени действительно сменялось приступами материнской нежности, во время которых она, казалось, могла задушить сына от избытка любви. Однако происходило это, как правило, только тогда, когда кто-то за ними наблюдал.

Гай еще раз с силой повернул голову в сторону.

Случались и другие вспышки любви. Лидия могла неожиданно выскочить из комнаты и помчаться в детскую, чтобы поплакать над «ее дорогим малышом, единственным в мире человеком, который любит меня по-настоящему». О боже, как часто лорд слышал эти слова. Но, значит, и Майлз тоже их слышал.

Однако за исключением этих редких приступов любви Лидия практически не замечала Майлза. Куда больше ее занимали бесконечные светские мероприятия, из-за которых она то и дело уезжала из дома.

Хотя… Хотя правдой было и то, что перед отъездом Гай заметил, что мальчик ведет себя необычно тихо. Новая няня… Как там ее имя? Ах да, миссис Лоппит. Или Лаппет? Он сжал пальцами виски, в которых чувствительно отдавались удары пульса. В любом случае надо со всем этим разобраться.

Гривз попытался вспомнить, как нанял эту Лоппит. Когда это было? Месяцев восемь назад? Она показалась ему строгой, но доброй, и производила впечатление человека, способного на протяжении всего дня вести себя одинаково ровно и выдержанно. Это выгодно отличало ее от той смешной неуклюжей женщины, которая по настоянию Лидии была нанята присматривать за Майлзом, когда тот достаточно подрос, чтобы не нуждаться в кормилице.

Что, интересно, имела в виду эта несносная, сующая нос в чужие дела кузина, называя выбранную для Майлза няню драконом, который больше подходит для устрашения буйных душевно больных?

И с чего это, черт побери, она решила, что у его сына серьезные проблемы? Он обычный маленький мальчик. У него и времени-то еще не было, чтобы столкнуться с какими-то проблемами, слава богу. Похоже, эта контесса чересчур нервная и излишне возбудимая. Собственно, в этом нет ничего удивительного, если вспомнить ее биографию. Впрочем, чтобы окончательно убедиться в ее неправоте, он прямо сейчас пойдет в детскую и увидит все собственными глазами.

– Лорд Гривз! О боже, вы напугали меня. Я не слышала, как вы вошли, – защебетала миссис Лоппит, приседая в глубоком реверансе, когда увидела его на пороге комнаты. – Я даже не знала, что вы дома, милорд.

– Ничего удивительного, ведь я только что приехал, – сказал Гай, переводя взгляд на сына.

Мальчик сидел на стуле у окна, глядя на улицу, и даже не повернул голову, когда услышал голос отца.

Гай помрачнел и направился к нему.

– А как вы поживаете, молодой человек? – спросил он, предварительно прочистив горло. – Скучал по папе?

Майлз повернул голову, посмотрел на него, несколько раз моргнул и снова отвернулся к окну.

– Ну а с няней ты хорошо себя вел? – спросил Гривз, надеясь, что, может быть, этот вопрос вызовет более адекватную реакцию.

Но не последовало вообще никакой реакции. Он по-прежнему видел только затылок неподвижно сидящего Майлза. Гаю это нравилось все меньше, точнее, совсем не нравилось. Неужели за рассказом Джоанны ди Каппони действительно что-то стоит? Про себя он взмолился, чтобы это было не так. Более того, лорд вдруг понял, что готов молить Бога о том, чтобы Майлз оказался просто сердитым и замкнутым мальчиком.

– Скажите мне, миссис… ээ… няня, – начал он, направляясь к женщине, которая разглаживала еле видимые складки на фартуке, – как вел себя сын в мое отсутствие?

Задавая вопрос, Гай сопроводил миссис Лоппит в детскую спальню и, войдя следом, закрыл дверь.

– О, сущим ангелом, милорд. Он все делал именно так, как ему говорили, никаких проблем. О, в первые дни случались и приступы плача и вспышки злости, но сейчас это все в прошлом. Твердая рука – вот что нужно было его маленькой светлости, чтобы встать на путь истинный.

– Твердая рука? И насколько же должна быть тверда эта рука? – поинтересовался Гай нейтральным тоном.

– Настолько, чтобы это было понятно маленьким мальчикам. Совсем ни к чему позволять им думать, будто они могут заниматься всякой ерундой, а к подобным занятиям их тянет постоянно. Но как мы с вами говорили, милорд, четкое соблюдение правил, жесткий распорядок дня превращают совершенно развязанного мальца в маленькую кроткую овечку.

– Пожалеешь розгу – испортишь ребенка. Такова философия воспитания? – спросил Гай, стараясь не выдать нарастающее раздражение.

– Вы поняли меня абсолютно правильно, – ответила няня с самодовольной улыбкой. – Нет ничего страшного, если ради быстрого исправления проказника его руки и, прошу прощения, спина пораньше узнают вкус розог.

– О! – не удержался от восклицания с трудом сдерживающий гнев Гай. Пороть его ребенка? Никто не имеет право делать это. Никто! – Полагаю, я вас прекрасно понял, – продолжил он спокойно, решив выудить какие-нибудь подробности того, что здесь происходило. – А не расскажите ли вы мне о других методах, которыми вы пользуетесь? Совершенно очевидно, что они весьма эффективны.

– Благодарю вас, – произнесла миссис Лоппит, чопорно улыбнувшись. – Хорошо, позвольте подумать… Вот, например. Была такая проблема – его маленькая светлость периодически вставал по ночам с кровати. А ведь удерживать детей в постели весьма полезно – это предупреждает возможные проказы и приучает к мысли, что постель есть постель и думать о чем-то кроме сна в ней недопустимо.

– Вы хотите сказать, что… что вы привязывали его к кровати?

– О да, милорд. Видите ли, этот способ позволяет еще и быстро отучить мочиться под себя по ночам, – с видом мудреца сообщила она. – Да, у меня была и такая проблема с его маленькой светлостью. Однако несколько ночей, проведенных в собственных испражнениях, и порция розог утром достаточно быстро избавили его от этой привычки.

Гая слегка замутило, пальцы опущенных рук непроизвольно сжались в кулаки. Он не верил своим ушам. Ребенка всего пяти лет от роду сечь розгами? Привязывать к кровати и заставлять по нескольку часов лежать в собственных испражнениях? Боже правый, удивительно, что бедный Майлз не всадил в эту женщину нож. Сам лорд чувствовал, что вполне мог бы сделать это.

– Спасибо, – сказал он тоном таким же холодным, каким вдруг сделалось его сердце. – Вы рассказали мне все, что я хотел узнать.

– О, не за что, милорд. Это столь необычно для отца – проявлять такой интерес к ребенку, который, скажем, в силу возраста подходит только для детской. Но я не из тех, кто настаивает, чтобы родители держались подальше от воспитания. Уверена, что мальчик рад вас видеть после долгой разлуки.

– Что ж, а я уверен, что для него будет лучше, если он больше никогда не увидит вас. Значит так, вы собираете свои вещи и в течение часа покидаете этот дом. И не ожидайте от меня рекомендательного письма, мадам.

Миссис Лоппит уставилась на него, раскрыв рот.

– Но, милорд, вы… Я… Я делала именно то, что вы от меня требовали! Я сделала из вашего сына великолепно ведущего себя ребенка, который никогда не скажет чуши, который…

– Который вообще не говорит, как я сегодня понял, – перебил ее Гай. – Это вы считаете великолепным поведением?

– Это… Это все из-за той женщины, да? Вы уже успели наслушаться от нее разных историй. Поверьте, милорд, все это ложь. Контессе просто не нравится, когда ей отказывают в чем-нибудь. Но если бы я поддалась на ее постоянные требования, она бы быстро избаловала его маленькую светлость и свела бы на нет все результаты моей отличной работы. Я абсолютно уверена в этом! Кстати, я точно следовала вашим инструкциям, сэр. Вы же сказали, что не хотите, чтобы вашего сына баловали, что нужно приучать его к дисциплине. И это именно то, что я делала!

– Я хотел, чтобы ребенок ощутил упорядоченность и постоянство в своей жизни. Хотел, чтобы он после потери матери вновь почувствовал женскую заботу. Я не просил, чтобы вы превратили его в деревянную марионетку на веревочках, которая двигается только тогда, когда за них кто-то дергает, – продолжил он, уже почти не сдерживая гнев. – И уж точно я не просил издеваться над ним днем и ночью!

– Но я… Я… Ох! – только и сумела произнести миссис Лоппит, прежде чем залиться слезами, которые принялась аккуратно вытирать квадратным куском материи, извлеченным из кармашка фартука. – Мне следовало ожидать чего-то подобного, никак не меньшего, – всхлипнула она. – Говорят же в деревне, что вы сделали несчастной жизнь вашей жены. Теперь я могу поверить этому. Говорят, что перед смертью она…

– Вон! – взревел Гай, взбешенный тем, что кто-то осмелился касаться столь интимной темы. – Чтобы духу твоего здесь не было, женщина!

Миссис Лоппит без оглядки выскочила из детской. Через несколько секунд раздался звук, похожий на выстрел – это хлопнула дверь ее комнаты.

Гай глубоко, с облегчением вздохнул. Каким же полным идиотом он был! Как он мог, подбирая няню для сына, не разглядеть в этой женщине столь явные черты не имеющего самоограничений тирана?

Он быстро вернулся в детскую. Майлз по-прежнему неподвижно сидел у окна. Гай склонился к сыну и осторожно положил ладонь на его худенькую ручку.

– Тобой больше не будет заниматься эта противная няня, Майлз. Мы найдем кого-нибудь другого, кто будет исполнять ее обязанности. Не бойся, я прослежу, чтобы новая няня была хорошей и доброй. Она не будет привязывать тебя к кровати. Я очень сожалею о том, что делала здесь та женщина.

Гай замолчал, не зная, что еще можно сказать.

Майлз убрал руку из-под его ладони.

– Послушай, мой мальчик, будет лучше, если ты забудешь прошлые обиды, постарайся сделать это. Эта няня делала многое из того, что ни в коем случае не должна была делать. Но теперь с этим покончено. Сейчас тебе принесут хороший ужин, потом поспи как следует, и утром все предстанет перед тобой в новом, более приятном свете.

Майлз никак не реагировал. Более того, он прикрыл рукой одно ухо, будто вообще не хотел слышать голос отца.

– Хорошо, сейчас ты можешь не разговаривать со мной, если не хочешь. Но я надеюсь, что утром ты обо всем хорошенько подумаешь и поймешь, что молчать нет причин. У тебя, наверное, другая точка зрения, видимо, неприятная для меня, но я сделаю все, чтобы она изменилась. Я помогу тебе. Никаких злых нянь ты больше не увидишь. Это я тебе твердо обещаю.

Майлз приложил палец к губам и прижался лбом к оконному стеклу. Что ему делать дальше, Гай совершенно не знал. Он несколько минут просто смотрел на мальчика, уперев, по своему обыкновению, руки в бока.

– Что ж, похоже, мне пора пожелать тебе спокойной ночи, – сказал он наконец. – До завтра!

Мальчик не ответил, и Гай решил, что ему, чтобы хоть как-то поддержать отцовский авторитет, лучше уйти. Что делать дальше, он не знал. У него совершенно не было навыков занятий с детьми. Весь опыт сводился к тому, что ребенка подводили к нему, он коротко восхищался, и его снова уводили. Все остальное входило в сферу забот гувернанток и нянь.

Но сейчас Гривз больше всего на свете хотел найти решение. Видит Бог, он был готов пожертвовать обеими руками, лишь бы Майлз чувствовал себя в безопасности и был счастлив.

Обдумывать ситуацию Гай по привычке направился в библиотеку. Там в располагающей к размышлению тишине он наполнил большой бокал шерри и призвал на помощь логику. Что ж, очевидно, прежде всего следует озадачить Амброза поисками новой няни и дать ему соответствующие инструкции. Затем Гай должен лично поговорить с каждой из кандидаток и выбрать, помоги, Боже, такую, которая действительно подходит. Все правильно. Однако проблема заключалась в том, что на все это могли потребоваться недели. А между тем бедный маленький Майлз будет проводить дни и ночи, уставившись невидящим взглядом в окно?

И вдруг лорд вспомнил, что говорила Джоанна ди Каппони. «И приехала я сюда с единственной целью – посмотреть, как живется Майлзу, и помочь ему, если надо… Полагаю, вы должны понимать, что ваш любимый наследник в таких условиях лишается нормальной жизни и в конце концов безнадежно замкнется в себе?»

– Вот и отлично! – громко воскликнул Гай, хлопнув ладонями по подлокотникам кресла, в котором сидел. – К черту предрассудки! Позволим этой женщине проявить свою заботливость. Ведь она утверждает, что так беспокоится о мальчике. Посмотрим, что скажет эта изысканная избалованная контесса, когда получит конкретное предложение. Ха! Это будет отличная проверка ее искренности.

– Прекратишь ты ерзать, наконец?! – воскликнула Банч, глядя на Джоанну сквозь толстые стекла очков, которыми она пользовалась для чтения. – Люди могут подумать, что тебя мухи одолели.

– Извини. – Джоанна поставила на место хрустальное пресс-папье, которое сама не зная зачем взяла с письменного стола. – Никак не могу успокоиться. Очевидно, что в любой момент меня могут позвать, из-за этого и нервничаю. Этот монстр может запросто выставить нас за дверь, и это будет конец всех планов помочь Майлзу.

– Я уже сто раз говорила – если бы ты думала…

– Да знаю, знаю. Если бы я думала, прежде чем что-то сделать, мы бы не попали в такую переделку, – сказала Джоанна, подражая голосу и мимике Банч. – От того, что ты прочтешь мне очередную лекцию, Майлзу легче не станет да и нам никак не поможет. У меня осталось совсем немного денег, Банч. Можно, конечно, написать мистеру Фробишеру и попросить, чтобы он выслал некоторую сумму. Однако мне не хотелось бы использовать приносящий нам доход капитал, для которого мы с таким трудом нашли надежного управляющего.

Банч хмыкнула, сердито посмотрев на Джоанну.

– У тебя бы не было таких проблем, если бы ты прислушалась к тому, что я говорила три года назад. Более непрактичной девицы я сроду не видела. Удача шла тебе прямо в руки, а ты только и сделала…

– Пожалуйста, давай не будем возвращаться к этой теме, – поспешила прервать ее Джоанна. – У нас и без того достаточно проблем. О, Банч, побереги свои нервы – ты еще не встречалась с маркизом, хотя есть шанс, что ты его так и не увидишь. Поверь, это однозначно самый спесивый, самый наглый, обладающий самым мерзким характером человек, которого я имела несчастье встретить в своей жизни.

– Что ж, это говорит о многом, – сухо ответила Банч.

– Это только слова, которые слабо отражают реальность, – сказала Джоанна.

В это время раздался стук в дверь, и она вскочила так резко, будто хотела выпрыгнуть из собственной кожи.

– О нет… Неужели он решился? – прошептала Джоанна. – Принесли распоряжение о нашем выдворении?

– Открой дверь. Другого способа получить ответы на твои вопросы все равно нет, не так ли?

– Ну и ладно! – выкрикнула через плечо Джоанна, распахивая дверь.

На пороге в своей красной с золотом ливрее стоял Диксон с абсолютно бесстрастным выражением лица.

– Его светлость просит, чтобы вы немедленно пришли в библиотеку, ваша светлость.

– Просит? – холодно переспросила Джоанн. – Я полагала, его светлость считает, что все в мире делается исключительно по его велению.

Уголки губ Диксона слегка дрогнули, но он мгновенно восстановил контроль над эмоциями и не позволил себе расплыться в улыбке.

– Он привык, что его слушаются, это так, ваша светлость.

– Скажите, вы давно служите в этом доме, Диксон?

– Достаточно давно, чтобы знать, что его светлость не любит ждать, – ответил слуга и низко поклонился. – Я бы посоветовал пойти к нему на встречу как можно скорее, – прошептал он, не поднимая головы. Затем прокашлялся и быстро выпрямился, застыв с таким видом, будто ничего не говорил.

– Благодарю вас, – сказала Джоанна, поощрив ласковой улыбкой стремление Диксона как можно тактичнее передать жесткий приказ. – Я спущусь в библиотеку прямо сейчас. Так что нет необходимости передавать что-то его высокородию… ой… его светлости.

Она могла поклясться, что Диксон, сделав несколько шагов по коридору, потихоньку засмеялся.

На самом деле, не передавая через лакея ответ, Джоанна решила выиграть немного времени. Она не собиралась немедленно мчаться к ужасному маркизу, будто дрессированная собачка, которую поманили пальцем. Кроме того, ей действительно требовалось несколько минут, чтобы успокоиться. Гаю де Саллиссу ни к чему знать, как она нервничала при одной мысли о том, что придется провести какое-то время рядом с ним, а тем более как сильно ее огорчила перспектива изгнания и крушения планов. Сердце сжималось при одной мысли о том, что придется оставить Майлза в таком состоянии.

Взглянув на себя в зеркало, Джоанна поправила волосы и решила идти прямо так, не переодеваясь. В конце концов, у нее не было пяти платьев, чтобы менять их каждый час. Да и зачем? Она привыкла к простой жизни и не умела быть расточительной.

По непринужденному виду Банч было видно, что она не собирается подбодрить бывшую воспитанницу хотя бы пожатием руки, поэтому Джоанна, не оборачиваясь в ее сторону, с решительным видом вышла из комнаты. Однако чувствовала она себя так, будто направляется в клетку со львом, и сожалела, что не владеет никакими женскими уловками, которые бы весьма пригодились в данном случае. Вот Лидия знала бы, что делать!

Размышляя таким образом и стараясь унять нарастающее волнение, Джоанна миновала показавшийся бесконечно длинным коридор, затем не менее длинный холл и наконец два пролета грандиозной лестницы, пройдя мимо строя изображенных на портретах узконосых предков маркиза.

Впрочем, нет. Даже чар Лидии оказалось недостаточно, чтобы смягчить жестокое сердце ее кичливого мужа.

Оказавшись перед одной из множества дверей главного холла, Джоанна гордо выпрямила спину – оставалось совсем немного. Она прошла желтую гостиную, красную гостиную, свернула в желто-кремовую гостиную и, миновав ее, оказалась перед массивной дверью библиотеки, возле которой стоял на страже Диксон.

При ее приближении он склонил голову, затем сделал легкий шаг в сторону и распахнул дверь.

– Контесса ди Каппони, ваша светлость, – объявил он.

У Джоанны округлились глаза.

– Джоанна, – было бы вполне достаточно, – прошептала она, входя вслед за Диксоном в библиотеку.

Гай де Саллисс сидел за своим сверкающим позолотой письменным столом, спиной к окну, полностью поглощенный написанием письма. Оторвав взгляд от бумаги, он медленно поднял глаза на стоящую перед ним женщину, положил на место перо. Его взгляд скользнул по контессе сверху вниз и обратно. Джоанна ощутила укол оскорбленного достоинства – прием напоминал встречу служанки с господином. Разве это просто высокомерие? Конечно, она была права, определив характер Гривза как спесивый и кичливый. Сами собой сжались кулаки, которые она уперла в бедра, краска залила шею и начала подбираться к щекам.

– Вы хотели видеть меня? – спросила Джоанна, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, несмотря на бешеные удары сердца и острое желание схватить перо и воткнуть его в горло лорду.

Не потрудившись даже привстать, Гай жестом указал на кресло.

– Присядьте, будьте так любезны.

Она опустилась в кресло. При этом ей, как всегда, не повезло – солнечный лучик, пробившийся через затянувшие небо облака, попал прямо ей в глаз, заставив повернуть голову и посмотреть маркизу прямо в лицо. Устремленный на нее взгляд Гая был тяжел и холоден.

– Очень хорошо, что вы нашли несколько минут для меня. Смею надеяться, что вы здесь не испытываете какие-либо неудобства.

Не испытывает? Врожденная гордость не позволила Джоанне продолжать игру, в которой она исполняла роль мышки, а он кошки.

– Никаких, милорд, если не считать, что я вынуждена упаковывать свои вещи, – произнесла она с высоко поднятой головой.

Он внимательно посмотрел на нее, и Джоанна впервые увидела в его глазах какой-то интерес.

– Упаковывать вещи? Могу я спросить, почему?

Джоанна пожала плечами.

– В первую же нашу встречу вы дали понять, что здесь мне не рады. Кроме того, вы ясно показали, что Майлз не нуждается в моей помощи. Естественно, там, где считают мое присутствие лишним, я не останусь. Навязываться я не привыкла.

– Все ровно наоборот, контесса. Вы совершенно неверно истолковали мое поведение. – Гай сцепил руки в замок. – Я не хочу, чтобы вы уезжали.

Джоанна непонимающе посмотрела не него, пытаясь понять, правильно ли поняла слова маркиза.

– Вы не… Вы не хотите, чтобы я уезжала?

– Да, именно это я сказал. Если вы постараетесь выслушать меня, не перебивая на каждом слове, я все объясню.

Он встал, подошел к книжным полкам и прислонился мощным плечом к облицованному красным деревом перекрытию.

Ошарашенная Джоанна следила за его перемещениями, медленно поворачиваясь в кресле.

– Говорите, пожалуйста, я слушаю, – сказала она, чувствуя, что в голове все перепуталось.

– Я ходил в детскую проведать сына. То, что я увидел, сильно встревожило меня. – Гай опустил голову, уперев взгляд в мыски своих туфель, и следить за выражением его лица она уже не могла. – Должен поблагодарить вас за то, что вы меня предупредили, – явно пересиливая себя, добавил он.

– Я… Мне просто хотелось, чтобы вы заметили, что не все в отношении вашего сына делается правильно.

Гривз резко вскинул голову.

– Заметил! Не все правильно! За кого вы меня принимаете, контесса? За полного идиота или всего лишь за ненаблюдательного безответственного дурака?

– Я ни за кого вас не принимаю, я слишком мало вас знаю, чтобы делать какие-то выводы, – выдавила Джоанна сквозь зубы, сердясь, что приходится лгать. Вместо этой почти вежливой фразы следовало сказать то, что она действительно про него думала – дьявол с ледышкой вместо сердца и ужасным взрывным характером.

– Разумно, – произнес он. – Но вернемся к делу. Я выгнал эту скверную женщину, которая была приглашена, чтобы присматривать за сыном. – Гай скрестил руки на груди и вновь уставился на мыски туфель. – И теперь мне нужен кто-то на ее место. Вспомнив о том, как горячо вы говорили о своем беспокойстве и… и принимая в расчет ваше неопределенное положение здесь, я подумал, что Майлзом могли бы заняться вы. Если вы согласитесь, конечно.

Гай поднял голову и одарил Джоанну скептическим взглядом, в котором ясно читалось, что ее беспокойство о Майлзе он считал не более чем попыткой оправдать свое намерение остаться в этом доме на правах постоянной гостьи.

Джоанна почувствовала, как задрожали лежащие на коленях руки, и испытала одновременно горечь обиды и радостное облегчение. Она опустила голову: слезы в ее глазах – последнее, что следовало видеть Гаю де Саллиссу. Майлз! Что бы там ни было, у нее появился шанс помочь мальчику, и больше ничего не имело значения. Во имя этого она была готова не обращать внимание на маркиза с его бессмысленным высокомерием и деспотизмом и даже не вспоминать о страданиях, которые он причинил своей жене.

«О, Лидия… Это только начало. Но, по крайней мере, сделан первый шаг. И клянусь небом и землей, я помогу твоему маленькому сыну».

Джоанна отвернулась и, собрав волю в кулак, попыталась загнать вглубь подступившие к глазам слезы. Только убедившись, что удалось успокоиться, она повернулась к маркизу. Но при этом старалась смотреть куда-то в сторону, а не на него. На Гривза ей хотелось смотреть меньше всего.

– Я с радостью буду присматривать за Майлзом. Правильно ли я понимаю, что вы хотите, чтобы я исполняла обязанности няни?

– Я хочу, чтобы вы позаботились о нем. Как вы назовете себя в этой роли, меня интересует меньше всего.

– Прошу прощения, милорд, но для меня это важно. Я должна знать свое положение в этом доме. Хотя бы для того, чтобы не смущать слуг, – объяснила Джоанна с достоинством.

– О, боже правый! – проворчал Гай. – Что ж, хорошо, но иметь контессу в качестве няни будет довольно странно. – Он упер кулаки в бока. – Но коль скоро вы являетесь кузиной моей покойной жены и соответственно родственницей моего сына, вы будете его… ээ… его…

– Я всегда была и буду его тетушкой, – закончила она за Гая. – Однако это не означает, что я не могу занять должность гувернантки. Многие несостоятельные родственники выступают в такой роли. Это естественно, не означает, что я считаю себя несостоятельной.

– Хорошо, значит, вы будете его гувернанткой, – согласился Гай. – Но я приглашаю вас с испытательным сроком, скажем, в три месяца. Если за это время мой сын не изменится, вы, надеюсь, без лишних разговоров уберетесь восвояси.

– Согласна, – твердо сказала Джоанна. Что ж, она и сама теперь постоянно молила Бога, чтобы Майлз изменился. Принятое решение окончательно ее успокоило, и она решилась посмотреть на Гая. – А какую комнату вы мне отведете? Я буду жить в детской?

– А где вы сейчас остановились?

– В одной из гостевых комнат, милорд, – с наигранной скромностью ответила она. – Конечно, не королевские апартаменты, однако, думаю, вам приятно будет узнать, что они гораздо лучше того, к чему следует приучать гувернантку.

– Не давите на меня, – сказал лорд, бросая предупреждающий взгляд. – Если вы пытаетесь обыграть свой статус вдовы итальянского аристократа, то уверяю вас, он не производит на меня никакого впечатления. Однако я не вижу причин возражать против того, чтобы вы остались там, где расположились сейчас.

– Очень мило с вашей стороны. А что насчет моей компаньонки, милорд? Что мне делать с ней? Мисс Фитцвильямс уже не молодая женщина и всецело зависит от меня.

– О, гувернантка с компаньонкой? – Он покачал головой. – Не имею понятия, что вам с ней делать. Заприте ее в шкафу, если хотите. Главное, чтобы она не попадалась мне на глаза.

Глаза Джоанны сузились.

– Запереть ее в шкафу? Это вы так шутите? Если да, то не нахожу в такой шутке ничего смешного.

– Меня не интересует, в чем вы находите смешное, а в чем нет. От вас требуется присматривать за моим сыном и постараться извлечь его из скорлупы, которой он себя окружил. Что касается всего остального, то самым лучшим для нас будет встречаться так редко, насколько это возможно.

– Это совпадает и с моим желанием. Таким образом, я и мисс Фитцвильямс будем принимать пищу в своих комнатах, правильно я поняла? – добавила она. Джоанне было все равно, где и как жить, но о Банч она обязана была позаботиться.

– Да хоть на голову себе ставьте блюда с едой в своих комнатах, контесса. Сомневаюсь, что я буду бывать дома так часто, чтобы замечать, где вы едите и где спите, и тем более забивать себе этим голову.

– Очень хорошо, милорд, – сказала она, поднимаясь. – Итак, подытожим: я делаю то, что мне нравится, хожу куда хочу, сплю и ем, где и с кем хочу, но при этом стараюсь избегать встреч с вами. Договоренность действует все время, пока я буду заниматься Майлзом. Я правильно изложила?

Джоанна ожидала его реакции, затаив дыхание. Она понимала, что вступила в игру с человеком, характером напоминавшим дьявола. Но сдержаться не смогла.

Прошло не менее трех секунд, прежде чем Гривз, сделав шесть длинных шагов, подошел к ней вплотную. Она точно знала, что шесть, потому что считала их, и каждый шаг тревожно отдавался в ее сердце. Джоанна не думала, что маркиз настолько выше ее, и отметила это, только когда он склонил к ней пышущее гневом лицо.

– Я убедился: все, что о вас говорили все эти годы, – правда, более того, слухи даже щадили вас, – процедил он сквозь зубы, глядя на нее сверху вниз. – В ту минуту, когда я решил доверить вам жизнь моего сына, я, наверное, сделал самую большую ошибку в своей жизни, если, конечно, не считать мою…

Он резко оборвал фразу. Но Джоанна без труда поняла, как она должна была закончиться – самой большой ошибкой он считал женитьбу на Лидии. Неужели маркиз думает, что она не знает, как он относился к жене? Но у Джоанны хватило воли, чтобы не рисковать достигнутым, задав этот готовый сорваться с языка вопрос.

– Если вы так считаете, лорд Гривз, то почему даете мне шанс? – спросила она вместо этого. – Почему доверяете вашего ребенка моей заботе?

– Потому что… я в отчаянии, я совершенно запутался, – ответил он, и напряженные губы не оставляли сомнения в его искренности. – Уже из-за одного вашего поразительного сходства с моей покойной женой я хотел, чтобы вы как можно быстрее уехали отсюда. Напоминания о Лидии тяжелы для меня. – Голос маркиза чуть дрогнул, и он сделал паузу. – Я совершенно не представляю, поможет ли это сходство Майлзу быстрее привыкнуть к вам или запугает еще сильнее. Но узнать это сейчас невозможно, поскольку он не хочет разговаривать.

– Он не проявил ни малейших признаков испуга. Поверьте, я бы никогда не допустила, чтобы Майлзу из-за меня стало еще хуже.

– Что ж, смею надеяться, что ему с вами будет хорошо. Он сильно любил свою мать и был очень расстроен тем, что происходило в прошлом году. И несмотря на то, что я думаю о вас, буду искренне благодарен, если вы ему как-то поможете. Действуйте так, как считаете нужным.

Гай тяжело вздохнул, отошел в сторону и резко повернулся к ней спиной.

Джоанна даже поперхнулась, настолько неожиданным было видеть такое проявление чувств человеком, который до сих пор казался ей совершенно бесчувственным. Тем важнее было подобрать правильные слова, которые следовало сказать сейчас.

– То, что вы думаете обо мне, милорд, не столь важно, – мягко произнесла она. – Единственное, о чем следует думать сейчас и вам и мне, это самочувствие вашего сына. Я благодарю вас за то, что вы дали мне этот шанс, от всего сердца благодарю! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь Майлзу преодолеть этот трудный для него период.

Не в силах добавить еще хоть слово, она вышла из библиотеки.

5

– Не вижу смысла оставаться здесь, в этом Вейкфилде, даже на минуту, моя девочка, – сказала Банч, аккуратно складывая белую ночную рубашку и укладывая ее в свой саквояж. – Ты во мне не нуждаешься, и делать мне здесь нечего, разве что выслушивать твои бесконечные рассказы о том, как тебя беспокоит судьба этого маленького мальчика, и сетования на безразличие его отца.

– Прости меня, – сказала Джоанна с искренним сожалением, – я не хотела тебе надоедать. Просто голова забита мыслями о том, что делать с ними обоими, и я не могу говорить ни о чем другом. Но я, конечно же, не хотела спровоцировать твой отъезд.

– Кто сказал, что ты спровоцировала мой отъезд? Не будь такой тонкокожей, Джоанна. Твоя обидчивость порою подводит тебя настолько, что ты можешь забыть обо всем другом, – заявила Банч, прекратив упаковывать вещи. – Я же говорила тебе, что сестра пригласила меня на Рождество. Я ее не видела уже шесть лет. Ты ведь не настолько эгоистична, чтобы не отпустить меня? К тому же я живу в этом ужасном месте пять недель, совершенно ничего не делая, а ты знаешь, что я не привыкла бить баклуши.

Джоанна знала, что Банч права. Просто Банч всегда была рядом или почти всегда. На протяжении двадцати с лишним лет она была ее наставницей и советчицей. Представить, что можно жить без Банч, было крайне трудно. И Джоанна прекрасно понимала что, пытаясь задержать ее, вела себя как эгоистка.

– Конечно, тебе следует ехать, моя дорогая, – сказала она. – Я только не думала, что это произойдет скоро. Я надеялась, что Рождество мы проведем вместе.

– У тебя и без меня будет чем заняться. Ты и так все дни и ночи возишься с мальчиком, а лорд Гривз еще решил организовать рождественский бал. Надо же будет кому-то проследить, чтобы слуги сделали все как надо. А то они носятся в разные стороны, будто цыплята с отрубленными головами. Более глупой подготовки мне еще не приходилось видеть. – Банч поджала губы. – Эта миссис Кампьон может быть и хорошая домоправительница, когда все идет свои чередом, но совершенно не знает, как управлять таким огромным хозяйством, когда привычный распорядок меняется. Ей самой требуются четкие указания. А я учила тебя именно тому, как организовывать жизнь в доме. Для чего, как ты думаешь?

– Меня не станут слушать, – сказала, горько усмехнувшись, Джоанна. – Слуги и так на взводе, а я для них не более чем досадное недоразумение.

– Проблема в том, что они не могут понять, каково твое положение здесь, моя девочка. Сколько раз я тебе говорила, что социальный порядок – это основа всего! А ты после своего приезда делаешь все, чтобы нарушить его. Ты приехала сюда как контесса и кузина их покойной хозяйки. Так оно и должно быть.

Банч тщательно сложила платье и обернула его папиросной бумагой.

– Не помнимаю, что ты имеешь в виду, Банч? – возмущенно переспросила Джоанна.

– Я имею в виду, что они вдруг узнали, что ты – новая няня…

– Гувернантка, – поправила Джоанна.

– Это всего лишь слова, обозначающие почти одно и то же. Няня ли, гувернантка – в данном случае разницы нет. Ты завтракаешь, обедаешь и ужинаешь в детской и кроме как с мальчиком ни с кем ни о чем не разговариваешь, в том числе и со мной. Ты даже спать стала в свободной спальне возле детской. Лично я прекрасно понимаю – причина в том, что бедный парнишка иногда ходит по ночам и ты хочешь быть к нему поближе. Но позволь спросить, что, по-твоему, должны думать об этом остальные?

Джоанна приоткрыла рот, намереваясь что-то сказать, но Банч продолжила, не дожидаясь ответа:

– Я сама тебе скажу. Все думают, что лорд Гривз намеренно отдалил тебя от себя, загнал так далеко, насколько это было возможно, чтобы не показаться слишком невежливым и в тоже время лишить тебя возможности общаться с окружающими. Что еще могут подумать люди, которые знают, что ты здесь, но практически тебя не видят?

– Но это же неправда, Банч. Майлз нуждается во мне. Ему требуется все мое внимание! – возразила Джоанна. – Кстати, уже наметился некоторый прогресс. Он наконец позволил искупать и одеть себя. Затем я уложила его в постель, и он до утра проспал сухим. Правда, спит он по-прежнему очень неспокойно. Но как бы ты спала, если бы тебе снились страшные сны о твоей покойной маме? А я уверена, что именно такие сны он и видит.

Банч хмыкнула, устремляя взгляд на Джоанну:

– Если бы ты спросила меня, что ты делаешь не так, я бы посоветовала прекратить его баловать. Постоянно ругать так же плохо для ребенка, как и пытаться уберечь его от всего на свете.

– Я не пытаюсь уберечь его от всего на свете, я стараюсь сблизиться с ним.

Банч захлопнула саквояж и закрыла замок.

– Свежий воздух и физическая активность – вот как бы я определила то, что помогло бы Майлзу де Саллиссу вернуться к нормальной жизни. А ты относишься к нему так, будто он сделан из венецианского стекла.

Джоанна помрачнела. С такой точки зрения она о воспитании Майлза не думала. Однако очень может быть, что Банч права. Стараясь избегать малейших намеков на ужасные методы миссис Лоппит, Джоанна впала в другую крайность и действительно стала относиться к мальчику так, будто он был наполовину сломанной игрушкой, которую следовало оберегать от любых прикосновений, чтобы не сломать окончательно. А ведь, возможно, он нуждается в таком же отношении, как любой другой оправившийся от болезни ребенок.

– Ты настоящий бриллиант, Банч! – воскликнула Джоанна, подскочив к пожилой женщине и заключив ее в объятия. – Кажется, ты нашла верное решение! Да, именно так я и буду действовать. Для начала обновлю его гардероб – больше никаких платьиц и детских рубашечек! Он будет одеваться так, как положено мальчику. И… И еще ему нужна собака. Да, именно так! Щенок. Теперь я точно знаю, что подарить ему на Рождество. Это гораздо лучше, чем еще одна книжка, которую я собиралась подарить, правда?

– Собака – это здорово, – сказала Банч, одобрительно кивая. – Она поможет ему научиться думать о ком-то еще, кроме себя.

Джоанна в восторге хлопнула в ладоши.

– Отлично! И еще он, конечно же, должен научиться ездить на лошади. О небеса, я в его возрасте при первой возможности запрыгивала на пони! Надо сходить в конюшню и поговорить с грумом, посмотреть, что он может предложить. Мне тоже потребуется кобыла, чтобы я могла скакать рядом с ним. Кстати, грум и насчет щенка может что-нибудь посоветовать. Должна же быть где-то поблизости собака с пометом?

Банч покачала головой.

– Ты прямо как твой отец, и это меня порою тревожит. У вас так: пришла в голову идея – и вы тут же бросаетесь воплощать ее в жизнь, совершенно не думая о последствиях. Следующим шагом, насколько я тебя знаю, ты станешь учить ребенка перескакивать через барьеры, чтобы он окончательно обрел уверенность в себе.

Джоанна рассмеялась.

– Единственное, о чем я сожалею, дорогая Банч, это то, что ты не направила меня на этот путь три недели назад.

– Ты сначала наделаешь ошибок, – сухо ответила Банч, – прежде чем начнешь прислушиваться к советам. Кстати, подумай о том, чтобы подружиться со слугами. Если ты хочешь узнать, что случилось с твоей кузиной, то только они могут рассказать тебе правду. Но ты не выудишь из них ни слова, пока не докажешь, что тебе можно доверять. А сейчас не могла бы ты позвать лакея? Карета меня уже ждет.

Джоанна не сомневалась в справедливости последних слов Банч и решила попозже обдумать совет как следует. Сейчас же она покорно дернула за шнурок звонка, а затем, стараясь не шуметь, прошмыгнула в комнату, в которой спала до того, как перебралась поближе к детской. Там, недолго порывшись в своих вещах, она вынула подарок, приготовленный Банч к Рождеству. Это была небольшая, написанная маслом картина, на которой была изображена ее любимая трехцветная кошка, сидящая на западной веранде виллы ди Камильяно и смотрящая на живописно раскинувшиеся вдалеке холмы. Джоанна вставила картину в рамку и красиво упаковала еще в Пезаро, но даже представить не могла, что придется вручить подарок до Рождества, и уж тем более при прощании.

– Банч, – сказала она, протягивая сверток пожилой женщине, – пусть это будет в твоем багаже, пока ты едешь. Не разворачивай, пожалуйста, до Рождества, а когда развернешь, вспомни обо мне. Знай, что я очень сильно люблю тебя и всегда буду благодарна за все то, что ты для меня сделала. Ты же вернешься? Или нет?

– Не валяй дурака, – улыбнулась Банч. – Конечно же вернусь. Иначе что ты без меня будешь делать? Но имей в виду, это произойдет не завтра – сестра имеет право подольше наслаждаться моим присутствием после столь долгой разлуки.

Джоанна поцеловала Банч в мягкую щеку и поспешила выйти из комнаты, опасаясь, что вот-вот расплачется.

Это могло случиться только с ней. Сбегая вниз по лестнице, на нижнем пролете она налетела прямо на поднимающегося Гая де Саллисса. И лишь то, что он одной рукой успел обхватить Джоанну за талию, а другой ухватиться за перила, спасло их от того, чтобы не упасть и не сломать шеи.

– Такие срочные дела? – насмешливо спросил он.

Ощущая через ткань платья его сильную руку, Джоанна залилась краской. Больше всего ей хотелось сейчас превратиться в клубок тумана и раствориться в воздухе. С момента их последней беседы прошло три недели, и все это время они практически не разговаривали. Вопреки утверждениям миссис Лоппит Гай де Саллисс не требовал, чтобы Майлза ежедневно приводили к нему для коротких встреч, зато сам часто приходил в детскую без предупреждения, молча наблюдал за ними и так же неожиданно уходил. При этом Гривз, как правило, ничего не говорил, за исключением слов, предусмотренных правилами приличия, да и приветствия не всегда произносились вслух. В таких случаях Джоанна, давая знать, что заметила его появление, молча кивала и изображала подобие улыбки. В его присутствии она всегда ощущала бессознательную тревогу, иногда такую сильную, что по спине пробегали мурашки. И еще порою появлялось странное ощущение, что ее тело как-то по-особому, не так, как ум и сердце, реагирует на близость маркиза.

Сейчас мурашки бегали не только по спине, а по всему телу, приятно щекоча. Даже прикосновения Космо, которого Джоанна искренне и сильно любила, не оказывали такого возбуждающего эффекта. Прикосновения супруга были приятны, обещали тепло и уют, но не пробуждали скрытую где-то в глубине чувственность. По крайней мере, из-за объятий мужа она не ощущала неожиданной слабости в коленях, как это было в данный момент. Но с какой это стати она сейчас вдруг вспомнила о Космо?

Чувствуя, что ей становится трудно дышать, Джоанна посмотрела на Гая и еще больше встревожилась, увидев его светящиеся изнутри темные глаза, выражение которых так и не научилась понимать.

– Вы потеряли дар речи? – мягко спросил он, чуть сильнее сжав теплыми руками ее талию. – А я думал, что это совершенно невозможно.

Воззвав к остаткам чувства собственного достоинства, Джоанна опустила голову и сделала крошечный шаг в сторону.

– Я… Я хотела выйти на улицу, милорд, – пробормотала она, не переставая поражаться тому, что с ней происходит – ноги отказывались повиноваться, а сердце билось так, будто Джоанна только что не спускалась, а бежала вверх по лестнице.

– Выйти на улицу? В такую погоду? А вы знаете, что там льет как из ведра?

Она не знала. Огорченная отъездом Банч, Джоанна даже не выглянула в окно.

– У меня есть одна идея, и я хотела узнать, насколько она выполнима, – промямлила Джоанна.

– Признаюсь, заинтригован. Интересно, что это за идея, которая может заставить бежать на улицу в такую погоду, даже не захватив зонтика? Я надеялся, что наемная карета, которая стоит у дверей, ожидает не вас. – Гривз убрал руку с ее талии, как бы позволяя уйти. – А вы покидаете нас, контесса? О, наверное, забота о ребенке оказалась слишком тяжелой ношей для вас?

Издевка, прозвучавшая в вопросе и в тоне, которым он был задан, не столько рассердила, сколько удивила.

– Нет, – спокойно ответила она, хотя лицо продолжало пылать, – карета предназначена для моей компаньонки мисс Фитцвильямс. Это она уезжает, не желая более досаждать вам своим присутствием. Что касается меня, я ни при каких условиях не оставлю вашего сына, если, конечно, вы не снимете с меня эту обязанность.

Маркиз удивленно приподнял черную бровь.

– О, это способно внушить уверенность. Как повезло Майлзу, что у него появилась такая защитница. Однако мне не терпится узнать, сможет ли он когда-нибудь защитить вас от меня. Ведь я настоящий дьявол во плоти.

Джоанна слегка отвернулась, чтобы не видеть его пронзительного взгляда.

– Я делаю то, что могу, милорд, – сказала она, желая в душе оказаться где-нибудь за сотни миль отсюда, в любом месте, лишь бы не испытывать этот дискомфорт, причину которого она даже не могла определить. – И прошу вас разрешить мне и впредь делать то, что я могу, чтобы помочь вашему сыну выздороветь.

Теперь слегка повернул голову Гай, опасаясь встречи с ее взглядом.

– Что ж, продолжайте делать, как вы выразились, то, что можете.

– В таком случае не разрешите ли вы заказать Майлзу новую одежду? Та, которую он сейчас носит, ему уже не подходит по возрасту.

Джоанна рискнула посмотреть Гривзу в лицо и тут же поняла, что совершила ошибку. Он был слишком красивым, чтобы она могла быть спокойной, находясь с ним совсем рядом. Джоанна почувствовала, как кровь вновь приливает к лицу, и опустила глаза.

– Заказывайте все, что вам нравится. Я уже говорил, что нет нужды даже советоваться со мной по поводу таких пустяков.

– А по поводу чего, милорд, вы хотели бы, чтобы я советовалась с вами? – тут же уточнила она. – Или лучше спросить, что вы не считаете пустяковыми вещами? Вы постоянно заглядываете в детскую, но еще ни разу не поинтересовались, есть ли улучшения в поведении вашего сына. Или это тоже у вас относится к категории незначительных пустяков?

– Да вы настоящая хулиганка, ведь правда? – весело сказал Гай, чем еще больше рассердил Джоанну. – Теперь я совсем не удивлен, почему вы заслужили такую репутацию.

– Я теперь тоже не удивлена той репутацией, которую заслужили вы, милорд, – мгновенно парировала она, одновременно прилагая усилия, чтобы окончательно не вспылить.

– О, Лидия успела сообщить вам по секрету, насколько я жесток? – Гай пожал плечами. – Что ж, это вполне естественно. Хотя, должен признать, вы обладаете гораздо более острым умом, чем ваша кузина. – Он осмотрел Джоанну сверху вниз с явным интересом. – Скажите, контесса, вы такая с рождения или ваш талант развивался постепенно, в частности, во время вашего короткого замужества, когда вы вращались в кругу итальянской аристократии?

– Если вы имеете в виду мой брак с Космо ди Каппони, могу заверить, что он женился на мне на такой, какой я была, и вовсе не думал о том, какой я стану, – ответила Джоанна холодным, как лед, тоном. – Если у меня и правда есть то, что называется остроумием, этим я обязана исключительно родителям.

К своему удивлению, она вдруг начала понимать, что эта словесная пикировка с маркизом доставляет ей удовольствие. Если у кого и был острый ум, то это у него. Причем такого ума Джоанна не встречала ни у одного мужчины, которого знала до встречи с Гривзом. Как бы ни относилась она к этому человеку, она не могла не признать наличие у него высокого интеллекта. Это открытие заставило Джоанну нервничать еще сильнее.

– Если вы отодвинетесь чуть в сторону, я смогу пройти, чтобы заняться тем, чем собиралась, – уже не заботясь о вежливости, сказала она, чувствуя, что просто не может оставаться с Гаем рядом.

Уголки его губ приподнялись в полуулыбке.

– Но теперь мне действительно не терпится узнать, что за дела заставляют вас уходить из дома в такую погоду и в такой ужасной спешке. Ах да! Конечно. Прошу прощения. Кто бы он ни был, вы не должны заставлять его ждать.

Один резкий толчок – и он покатится вниз по ступенькам. Джоанна уже подняла руку, но в последний момент, сама не зная как, сумела остановиться.

– Вы совершенно правы, милорд, – ответила она, гордо поняв голову и придав лицу невозмутимое выражение, – я ухожу, чтобы встретиться с вашим грумом. Он красивый мужчина, гораздо симпатичнее вас.

Гай на секунду задумался, почесывая нос.

– Тумсби, безусловно, славный малый, но назвать его очень красивым можно только с большой натяжкой, – сказал он. – Передайте ему привет от меня… Да, и пожалуйста, постарайтесь не так сильно наседать на него. В свои семьдесят три он вряд ли обладает такими же жизненными силами, как прежде, к тому же в холодную погоду его сильно беспокоят суставы.

Гай отвернулся и пошел вверх по лестнице. Через несколько мгновений до Джоанны донесся его сдержанный смех. Она тоже не удержалась и прыснула. Да, чтобы там ни было, но в Гае де Саллиссе она встретила достойного контрпартнера.

6

Вейкфилд-эбби.

Канун Рождества 1818 года

Кареты начали прибывать в восемь. Они подъезжали одна за другой, и из них поодиночке и группами появлялись беззаботно болтающие люди, одетые по самой последней моде. Все говорило о том, что здесь будут отмечать не только наступление Рождества, но и официальное окончание траура маркиза Гривза. Джоанна, затаившаяся в тени верхнего пролета лестницы, была лишена возможности наблюдать за тем, как эти люди входили в дом, сверкая безукоризненно подобранными драгоценностями, помахивая веерами, активно жестикулируя, приветствуя друг друга поклонами и реверансами. Не могла она, несмотря на все старания, и избавиться от саднящего чувства обиды. Нет, Джоанна обижалась не на то, что не была приглашена. Бог свидетель, она даже не думала об этом. Обидно было за Лидию. Все здесь вели себя сейчас так, будто ее любимая кузина никогда не жила в этом доме и не была маркизой, будто она вообще не существовала. Можно ли представить более печальную судьбу?

Гай де Саллисс стоял в главном холле, украшенном ветвями остролиста и гирляндами из еловых лап и освещенного помимо множества свечей яркими искрами рождественских поленьев, весело потрескивающих в камине. Гай, улыбаясь, приветствовал подходящих гостей. Он тоже вел себя так, будто в этом доме ничего не случилось. Сквозь гул голосов расслышать его слова было, конечно, невозможно, но даже в жестах, которые поражали Джоанну, ощущалось исходящее от маркиза обаяние. Причем слово «обаяние» было просто первым пришедшим на ум и лишь в самой малой степени выражающим то, что она чувствовала, когда смотрела на Гривза. Стоя посреди холла в черных брюках и фраке, резко контрастирующих с белоснежной сорочкой и на тон темнее шейным платком, он был не просто обаятелен, он был невыносимо прекрасен.

Теперь Джоанне было понятно, что Лидия, подпав под его гипнотическое влияние, просто не могла не стремиться к нему. Джоанна сама ощущала силу его чар даже на таком расстоянии. Ничего удивительного, что ее чуть не хватил удар, когда он оказался совсем рядом, остановив ее на лестнице. И конечно же, не удивительно, что бедная Лидия, забыв обо всем, угодила прямо в его объятия. В вечернем наряде, весело смеющийся и шутивший с гостями Гривз был настоящим принцем из сказки.

– О, слава небесам, ваша светлость, вы здесь! А я вас повсюду ищу. Бегала в детскую, но Маргарет сказала, что не видела вас с тех пор, как вы уложили в постель лорда Уакомба. Так вот, миссис Кампьон беспокоится, что так долго не подают заливное – оно стало совсем жидким от тепла свечей!

Джоанна обернулась и увидела Уэнди, самую расторопную из служащих в доме горничных, которая, пытаясь отдышаться, поглаживала себя по груди.

– Значит, придется еще немного попридержать его и поставить на холод – пусть зажелируется как следует, – сказала Джоанна, с неохотой покидая свое укрытие и направляясь за быстро идущей Уэнди.

Через пару минут она уже была на кухне, где ее взору предстала совсем другая картина, которую можно было назвать «кромешный ад».

– Контесса! Где вы ходите? – завопил Эмиль, не успела Джоанна появиться в дверях. Поварской колпак наполовину сполз с его лысой головы, по выражавшему полное смятение красному лицу стекали крупные капли пота. – О! Я заканчиваю это… Как вы его называете? Ризотто, да? Но не могу положить креветки. На таком огне они в момент подгорят!

Джоанна поспешила к нему и прошептала на ухо, что нужно делать. Затем направилась к суетившемуся у другой печи кондитеру.

Про себя она в очередной раз поблагодарила Бога за пробудившийся у нее в Италии интерес к кулинарии. Джоанна уйму времени провела на кухне, где под руководством своего куоко училась готовить различные блюда. Приобретенный опыт пришелся сейчас весьма кстати. Полезным оказался и совет, данный перед самым отъездом Банч, которую она тоже мысленно поблагодарила.

Первый шаг к сближению с прислугой дался Джоанне не так легко. Она долго настраивалась, стараясь преодолеть врожденную застенчивость и взять себя в руки. Однако попытка оказалась весьма успешной.

По крайней мере, так считала Джоанна. Сейчас. А две недели назад, когда она пришла к миссис Кампьон и предложила свои услуги, ей показалось, что она совершила ужасную ошибку – домоправительница явно заподозрила Джоанну в желании самой возглавить приготовления к рождественскому балу за ее спиной.

– Если вы считаете нужным давать слугам советы, ваша светлость, будет лучше, если вы станете делать это через меня, – коротко ответила миссис Кампьон без особого энтузиазма.

– Речь идет не совсем о советах. Ведь вам не помешает дополнительная пара глаз? – уточнила Джоанна, застенчиво глядя в пол. – Я понимаю, что вы гораздо больше меня знаете о том, как управлять таким огромным домом, но у меня тоже есть небольшой опыт, и он подсказывает, что очень полезно иметь кого-то, кто будет следить за всякими мелочами, до которых вечно не доходят руки.

– Что ж, хорошо, если вы сами хотите. – Голос миссис Кампьон звучал уже не так безразлично. – Я очень плотно загружена украшением дома. Подумайте, не могли бы вы помочь чем-то на кухне. Если бы вы понимали по-французски… Но, наверное, нет?

– Я знаю французский, – с готовностью сообщила Джоанна, – и буду рада, если это пригодится.

– Отлично! Значит, вы сможете сказать этому Эмилю, чтобы он прекратил хныкать и занялся, наконец, своей работой. – Миссис Кампьон сердито выдернула и вновь закрепила одну из заколок, которые удерживали ее чепчик на голове. – Он уже всех измучил. Из-за него и у других все начинает валиться из рук! Не знаю, как они смогут приготовить торжественный ужин на сотню персон, если целый год не готовили ничего, кроме обычных блюд для живущих в доме. Честное слово, не знаю! – Домоправительница, прикрыв глаза ладонью, покачала головой. – Его светлости не следовало затевать грандиозный бал менее чем через месяц после столь долгого отсутствия, тем более с такой плохо обученной прислугой. Слишком мало времени для того, чтобы подготовиться как следует.

– Не волнуйтесь так, – сказала Джоанна, стараясь произнести это как можно мягче. – Мы вместе подумаем над тем, чтобы все получилось. Кстати, почему бы нам не начать прямо сейчас с составления меню? Я всегда считала, что одна голова хорошо, но две лучше.

В конце концов, миссис Кампьон согласилась на все предложения. Произошло это, скорее всего, из-за того, что она была буквально загнана в угол обстоятельствами и времени на споры попросту не было. Однако к удивлению миссис Кампьон Джоанна оказалась весьма опытной в общении с людьми. Даже с теми из слуг, которых она прежде не видела, отношения наладились быстро и без каких-либо проблем. Прислуга не пыталась вступать с Джоанной в пререкания, а контесса скорее просила, чем отдавала приказы, однако четко и без суеты объясняя, что надо делать.

Так было и сейчас. Все дружно работали, время от времени взглядом обращаясь к Джоанне за указаниями, но в целом каждый просто делал то, что ему было положено в соответствии с должностью. Даже миссис Кампьон, выглядевшая гораздо менее измотанной, чем остальные, время от времени без стеснения обращалась к контессе, когда требовалось с кем-то или с чем-то разобраться.

Джоанне, к ее удивлению, все это очень нравилось.

Однако часа через три, когда банкет близился к завершению, она внимательно огляделась и решила, что ее присутствие на кухне уже не обязательно. Джоанна набросила накидку и выскользнула в ясную холодную ночь.

Стараясь идти как можно быстрее, чтобы не замерзнуть, Джоанна направилась к серебрившемуся в свете луны зданию конюшни, где, как она знала, ее ждут такие нужные сейчас мир и спокойствие. После суеты вечера ей тоже требовалось расслабиться.

Тумсби оказался добрым и отзывчивым человеком. У него в самом деле, как сказал зло подшутивший над ней Гай де Саллисс, с трудом сгибались колени и болели суставы, но свое слово он держал твердо. Правда, щенка грум не достал – сразу сказал, что подходящего нет во всей округе, зато предложил молодого двухлетнего кобелька со спокойным характером.

– Миссис, лучшего я не знаю, – сказал он в тот холодный вечер две недели назад, когда Джоанна пришла к нему мокрая от дождя и расстроенная столкновением с Гаем де Саллиссом. – Его хозяин получил офицерский патент и уезжает в Индию, поэтому ищет хороший дом, в который можно было бы отдать собаку. Он ласковый, как летний денек, этот Боско, и умнее иного человека. Я ездил в качестве загонщика на охоту с капитаном и был поражен тем, как аккуратно этот пес приносит в своей пасти подстреленных птиц и как четко выполняет команды. Вот только, ээ… – Старик снял шапку и, сдвинув брови, почесал лысину. – Я о мальчике, миссис. Будет ли он достаточно хорош для такой собаки, вот в чем вопрос. Он слегка не в себе с тех пор, как его бедная мамочка покинула нас. Вы понимаете, что я имею в виду?

– Думаю, Майлз будет хорошим хозяином, Тумсби. Им обоим будет хорошо вместе. Они смогут подарить друг другу целый мир добра.

Тумсби вновь приподнял шляпу и почесала затылок. Затем кивнул.

– Пожалуй, вы правы, миссис. Обещаю, что скажу капитану. Скажу, что у Боско будет дом. Он будет рад. Да уж. Он так беспокоился. А теперь узнает, что Боско будет жить здесь, в аббатстве. Это намного лучше, чем везти его куда-то.

– Спасибо, – сказала Джоанна, довольная быстрым исполнением ее задумки. – А как насчет пони для его маленькой светлости и лошади для меня? Я хочу научить Майлза ездить верхом. Только имей в виду, я задумала это как сюрприз для его отца, поэтому постарайся быть поосторожней и не выдать наш секрет…

Забежав в конюшню, Джоанна тут же направилась в каморку грума.

Боско, который оказался большим золотистом ретривером, приподнял добродушную морду, мягко спрыгнул с подстилки, сооруженной для него Тумсби из старого одеяла и охапки сена, подошел к ней и в знак признания осторожно лизнул кончиком шершавого языка.

Джоанна опустилась возле него на колени.

– Завтра, – сказала она, почесывая мягкую шерсть за ухом собаки, – завтра ты встретишься со своим новым маленьким хозяином. Я знаю, ты не понимаешь, почему тебя здесь оставили на три дня одного, и нервничаешь из-за этого, и по хозяину, конечно, ужасно скучаешь. Но поверь мне, ты очень нужен Майлзу. Обещаю, ты сможешь сделать для него много хорошего. – Она достала захваченную на кухне большую кость с остатками мяса и дала ее Боско. – Имей в виду, он немного застенчив. Но тебе просто следует быть повнимательней к нему. Уверена, вдвоем мы сможем изменить его в лучшую сторону.

Целиком и полностью сосредоточившись на кусочках великолепной говядины, Боско счастливо урчал и эти рассуждения уже не слушал.

Джоанна прикрыла дверь каморки и двинулась вдоль длинного ряда стойл. Лошадь, которую Тумсби подобрал для Джоанны, сразу ее узнала и приветствовала тихим ржанием. Калли была серой в яблоках молодой кобылой с длинными грациозными ногами, красивой удлиненной головой и взрывным, но добрым нравом, весьма напоминавшим характер новой хозяйки.

Джоанна была уверена, что в Калли течет арабская кровь, и с опаской думала о том, как лошадь поведет себя, когда она ее оседлает и попытается поехать. Пока она только периодически выводила Калли, приглядываясь к манере хода, но они уже подружились. По верховой езде Джоанна скучала даже больше, чем по своей вилле. Сможет ли она здесь наслаждаться прогулками верхом? Впрочем, Тумсби твердо сказал, что Джоанна может брать лошадь, когда захочет, а именно он единовластно правил в конюшне и принимал решения, кому, когда и на какой лошади ездить. Порою ей казалось, что даже Гай де Саллисс, при всех его амбициях, не решился бы оспаривать решения старого грума.

Когда Джоанна подошла к Калли, кобыла тихо фыркнула, высунула из стойла морду и ткнулась носом ей в грудь, раздвинув полы шерстяной накидки. Джоанна засмеялась и извлекла спрятанное под накидкой яблоко. Она каждый день приносила такие маленькие подарки, чтобы заслужить доверие лошади, и та, похоже, уже успела привыкнуть к этому.

– Какая ты у меня умная девочка, – сказала Джоанна, поглаживая бархатный нос лошади, которая деликатно взяла яблоко с ладони и принялась аппетитно хрумкать. – Не понимаю, как тебе могли дать такое простое имя. Ты ведь настоящая аристократка. Но не бери в голову. Это не главное. Если Тумсби так же отлично выберет пони, как это вышло с тобой, а зная его глаз, я в этом не сомневаюсь, мы вот-вот сможем взять с собой Майлза и немного порезвиться.

Неожиданно скрипнула дверь, и она услышала звук шагов и чьи-то приглушенные голоса. Джоанна замерла. Калли повела ушами, тихо заржала и принялась трясти головой, будто ей вдруг стало что-то мешать. Джоанна даже не могла представить, кому могло что-то понадобиться в конюшне в такое время. Но кем бы ни были эти люди, лошадям, судя по доносящимся из стойл звукам, они были явно не знакомы. Из двери каморки высунулся Боско, очевидно, посчитавший себя обязанным предпринять собственное расследование.

– Тсс, дорогой! – прошептал женский голос, и тут же раздался звук, свидетельствующий, что ее компаньон споткнулся о ведро. Женщина захихикала. – Старайся не шуметь, иначе все эти животные начнут реветь.

– Лошади не ревут, они рожат… ржут, я имею в виду, – ответил «дорогой» с модным сейчас в свете легким акцентом. – Это ослы ревут.

– Хорошо, ржут. Не важно, какие звуки они издают, главное, чтобы они не продемонстрировали это сейчас. Ты же знаешь, как Гривз относится к своим лошадям. Он о них заботится как о детях. И будь осторожней с фонарем. Еще не хватало, чтобы эти бесценные животные сгорели.

– Бог с ним, с Гривзом, и его лошадьми, я привел тебя сюда совсем не для того, чтобы о них разговаривать.

У Джоанны округлились глаза. Живя в Италии, она приобрела достаточный опыт, чтобы не удивляться тому, что во время вечеринок случаются подобные интрижки, но тот же опыт подсказывал, что эти двое вели себя слишком рискованно – бал продолжался и их отсутствие могло быть замечено в любой момент. Что касалось самой Джоанны, то проявлением храбрости с ее стороны, очевидно, было не выдать своего присутствия. Поэтому она тихо села, прислонившись спиной к дверце стойла, и замерла в надежде, что незваные гости скоро уйдут. Подслушивать чужие амурные тайны отнюдь не было ее коньком, и уж тем более не хотелось долго находиться в таком положении.

– Ламбкин, Ягненочек![1] Что ты делаешь? – неожиданно вскрикнула женщина. – У тебя такие холодные руки!

Ягненочек? О боже, эта ночь обещает затянуться надолго.

– Иди же поближе ко мне, небесное создание, покажи мне свои прелести. Я весь вечер не сводил глаз с этой белоснежной груди. Думаешь, это легко – бродить вокруг с бесстрастным видом, когда внутри все пылает?

Джоанна обхватила голову руками, чтобы не рассмеяться.

– Бесстрастным? – прыснула женщина. – Ты явно не справедлив к себе. Я чувствовала себя так, будто на меня то и дело обрушивается горящий таран.

Ягненочек грубовато хохотнул.

– Значит, вот как ты это называешь, мой Нежный лепесток. И коль уж речь зашла о лепестках, почему бы тебе не показать мне свой цветочек? Клянусь, от моего желания того и гляди пуговицы на брюках загорятся. При одной мысли об этих пухлых розовых складочках меня переполняет страсть. Подними же свои юбки, открой ножки, молю тебя! Позволь мне упиться видом этих трогательных волосиков, дай мне возможность боготворить тебя и ублажить глазами, руками, губами, всем своим существом. Дозволь мне дать тебе тот дар, что дал своей Еве Адам, и вознести тебя к вершинам наслаждения, подобного тому, который испытали они в раю.

Джоанна подумала, что сроду не слышала подобной ахинеи. Похоже, этот Ягненочек считает себя поэтом. Кто-то явно дал ему дурной совет относительно возможной карьеры.

– Даже не надейся что-нибудь увидеть, если не найдешь чистое и удобное место. Я не собираюсь пачкать платье, лежа на холодной земле, как это было прошлый раз.

– Любовь моя! Я не повинен в таких ужасных вещах. Идем сюда. Взгляни, эта каморка выглядит весьма интимно, и в ней полно сена, на котором нам будет совсем неплохо. Я положу на него свой плащ, а затем положу тебя.

Он засмеялся над этим, как ему показалось, остроумным выражением. Из каморки донеслись звуки возни и стоны, затем вновь послышались слова.

– Нет лучше постели, чем из сена, да? О боже, это здорово! Вот, расправь это вот так… Раздвинь ножки чуть шире, мой Нежный лепесток в пылающей Сахаре. – За этим последовали стоны. – О боже! Оо… Боже! Вот так. О, позволь же, наконец, погрузиться вглубь моему тарану, дай влить в тебя мой жар, испепеляя тебя дикой страстью. О боже! Да, да, да… Так! Помоги мне войти в твое лоно, как агнцу в жертвенный очаг. Я буду счастлив умереть твоим рабом! А-а… А-ах!

Джоанна, чтобы не рассмеяться, зажала рот обеими руками. Таких неуклюжих гипербол ей в жизни не приходилось слышать.

Через несколько минут раздался громкий стон Ягненочка и чуть слышные стоны Нежного лепестка, затем наступила тишина.

«Слава богу, – подумала, успокаиваясь, Джоанна. – Теперь они вполне могут идти танцевать. Их наверняка хватятся, если они еще какое-то время будут отсутствовать».

Но она ошиблась.

– Готов поспорить, что твой зануда муж никогда не брал тебя на груде сена, – сказал тяжело дышавший Ягненочек.

– Мой зануда муж меня вообще нигде не брал, – ответила Нежный лепесток и кокетливо усмехнулась. – Кстати, именно так говорила в свое время и Лидия.

Джоанна, услышав имя кузины, мгновенно насторожилась. Она села прямее и стала слушать более внимательно, впервые почувствовав интерес к разговору забредших на конюшню любовников.

– Ради неба, не говори больше о Лидии, – попросил Ягненочек без особых эмоций в голосе. – Она умерла, ее похоронили, и слава богу. Обо всем прочем я сегодня уже наслушался. Во всех углах сегодня шептались: Лидия этак, Лидия так, будто она до сих пор может давать повод для каких-то слухов. Она была погребена Гривзом на вечный покой год тому назад, и это конец всей истории. Гривзом погребена… Ха! Здорово. Надо будет запомнить.

– Она была моей подругой, – раздраженно напомнила Нежный лепесток. – Мне кажется, ты ведешь себя жестоко. Ты же знаешь, как несчастлива она была с ним. Он относился к ней по-скотски!

– Да он был святым в отношениях с ней, глупая ты женщина. Ты вообще должна была перевести все это в шутку и продолжать кокетничать, разве не так? А ты что делаешь? Только и не хватало сейчас говорить о таких вещах. Ночь только началась…

– Я не только кокетничать с тобой не собираюсь, а даже приблизиться к себе больше не позволю, если ты будешь так говорить о Лидии! Как ты можешь быть таким бесчувственным, таким безжалостным, тем более зная, как она умерла?

Джоанна с трудом сдержала желание подползти поближе, чтобы не пропустить самого важного. Она до сих пор не знала, как умерла Лидия, и считала, что не должна спрашивать об этом Гая де Саллисса. Или она вполне может это сделать? Может ли?

– Не понимаю, с какой стати я вдруг стал бесчувственным? Из-за того, что отказываюсь считать Лидию святой только потому, что она умерла? – раздраженно заговорил Ягненочек. – Она же была просто испорченным ребенком.

– Она была ангелом! Милым, нежным ангелом, который старался делать все, чтобы муж был счастлив, пока не стало очевидно, что ему от нее вообще ничего не нужно. Почему, как ты думаешь, она проводила так много времени без него? Это же была пытка, настоящая пытка – быть рядом и чувствовать, что муж не обращает на тебя ни малейшего внимания! – Нежный лепесток тихо всхлипнула. – И ты такой же, как он! Теперь я знаю. Я всех предупрежу, что та несчастная, которая решит связать с тобой свою судьбу, кончит так же, как Лидия, – с разбитым сердцем, обесчещенной и одинокой. Не желаю больше говорить с тобой! Никогда!

Джоанна услышала шуршание юбок, а еще через мгновение хлопнула дверь конюшни. Она ощутила разочарование – она не услышала ничего, чего бы не знала ранее, если, конечно, не считать того, что друзья Гая де Саллисса на его стороне. Но иного трудно было ожидать. Все сказанное Нежным лепестком только еще раз подтверждало то, что писала Лидия о своем несчастном браке. Хотя маленькая подсказка в разговоре все-таки прозвучала. «Тем более зная, как она умерла», – сказала Нежный лепесток, заступаясь за подругу. Это может означать только то, что кончина Лидии не была мирной.

Джоанна вздрогнула. О боже! Она догадывалась об этом, но надеялась, что подозрения не оправдаются. Намного легче было бы узнать, что Лидия, у которой всегда были проблемы со здоровьем, заболела и мирно ушла к Создателю во сне.

Что ж, необходимо набраться смелости и при первой же возможности спросить о том, как это произошло на самом деле, у Гая де Саллисса. Нет никаких оправданий тому, что она не сделала это до сих пор. Чего она опасалась? Узнать правду о том, что случилась? Или того, что становится в его присутствии ранимой и не уверенной в себе? В любом случае, это обыкновенная трусость. Джоанна молчала слишком долго, и никто не смеет осудить ее, если она наконец заговорит.

– Дрянь! – услышала она крик Ягненочка. – Посмотрим, захочу ли я еще хоть раз доставить тебе удовольствие. Отправляйся к своему чертову мужу! Он при всем желании не сможет трахать тебя так, как тебе нравится. Возраст не тот.

Дверь хлопнула еще раз.

Джоанна облегченно вздохнула. Двое людей, помимо своего желания вызвавших в ней за короткий промежуток времени столько неприятных ощущений, наконец ушли. Она даже поежилась, подумав, что может еще столкнуться с ними лицом к лицу. Но тут же успокоилась – она даже не знала, как они выглядят и как их зовут.

Джоанна подождала еще минут десять, давая любовникам возможность по отдельности проделать путь до дома, пожелала спокойной ночи Боско и тоже поспешила к себе. Настроение было испорчено, холод ночи пронизывал насквозь. Она приподняла накидку и накинула на голову.

Яркие звезды тысячами бриллиантов усеяли небо, которое было так близко, что казалось, протянув руку, можно схватить одну из них. Одна звезда горела особенно ярко и по-особому переливалась. Джоанна поняла, что именно она возвещает о рождении младенца Христа и благой вести, которую Он несет миру. Джоанна остановилась и, запрокинув голову, стала любоваться ею. Звезда непостижимом образом рассеяла тьму и напряжение, оставшиеся в душе после ухода Нежного лепестка и Ягненочка. Казалось, что если как следует напрячь слух, то можно будет услышать ангелов, поющих о мире и добре. Джоанна вздохнула и улыбнулась. Мир и добро – то, к чему она стремилась всю жизнь, и то, что всегда оказывалось таким иллюзорным. Впервые она почувствовала это, когда погибли родители. До того страшного дня жизнь казалась ей сплошной идиллией. Зато после Джоанна была вынуждена постоянно бороться за то, чтобы сохранить хотя бы подобие мира. С добром повезло немного больше. Примером искренней доброжелательности с самого детства была преданная Банч, а позднее – Космо.

О, как она устала от этой борьбы, от постоянной необходимости угадывать скрытый смысл, вплетенный в самые обыкновенные слова! Слава богу, что с ней было ее искусство. Благодаря живописи она всегда могла хоть ненадолго забыть о грубых реалиях повседневной жизни. Джоанна очень надеялась, что рисование может стать выходом и для Майлза, но положенные перед ним карандаши и стопка рисовальной бумаги так и остались не тронутыми до сих пор. Он по-прежнему целые дни проводил сидя у окна, причем было похоже, что он даже не видит, что за этим окном происходит.

Джоанна полностью сосредоточилась на яркой звезде. Она сложила ладони вместе и стала молиться:

«Боже, пожалуйста, в этот день Твоего чудесного рождения верни Майлзу радость жизни. Сделай так, чтобы он вновь стал обычным маленьким мальчиком, чтобы он вспомнил, что можно играть, быть смешным, быть любимым и дарить любовь другим. Молю Тебя: развей тьму, которой он окутал себя, покажи ему путь назад, к свету. И пожалуйста, Боже, научи меня, как помочь ему на этом пути, дай силы вытащить его к свету».

Она перекрестилась, накинула на голову импровизированный капюшон и продолжила путь к дому.

Джоанне и в голову не могло прийти, что все это время за ней наблюдал Ламбкин. Охваченный ужасом, он смотрел на нее из-за высокого бордюра, образованного кустами роз, не отрывая глаз и забыв о начинающей обжигать ему пальцы сигаре.

7

– Гривз! Гривз, бога ради, мне надо с тобой поговорить.

Услышав за спиной взволнованный шепот, Гай быстро свернул разговор и повернулся. Перед ним стоял белый как мел и дрожащий Малколм Ламбкин.

– О небо, парень, что случилось? – озабоченно спросил Гай, жестом извиняясь перед гостями и отводя друга в сторону.

– Не здесь, – прошептал Ламбкин. – Где-нибудь… Где-нибудь, в более тихом месте. О боже, мне надо выпить.

– Безусловно, – сразу согласился Гай. Малколм, обычно являющий собой образчик безразличия ко всему окружающему, был явно потрясен до глубины души. – Пойдем-ка в библиотеку, там нам никто не помешает.

Через минуту они были уже на месте. Прикрыв дверь, Гай наполнил бренди два бокала.

– На-ка, держи, – сказал он, протягивая один Малколму, который в это время пристально смотрел в окно, в смоляную тьму ночи. – На что это ты уставился?

– Она там, – пролепетал Малколм дрожащим голосом.

– Кто там? – с искренней озабоченностью поинтересовался Гай.

Малколм, возможно, и не был самым храбрым мужчиной на свете, но он обладал спокойным, как ясный летний день, характером и отнюдь не был склонен впадать в истерику по пустякам.

– Подожди-ка, – сказал Гай, неожиданно осененный догадкой. – Тебе не удалось договориться с Салли Невиль, да? Но она не там, поверь мне. Я видел, как она появилась в зале минут десять назад, кстати, явно раздраженная из-за чего-то. – Он усмехнулся. – Неужто пугала тем, что расскажет мужу о твоих поползновениях? Не волнуйся, Малколм, она никогда на это не пойдет. Она по уши в карточных долгах и попросту не может беспокоить мужа еще чем-то. Так что поменьше обращай внимания на ее выкрутасы. Не стоит позволять ей выбивать тебя из колеи.

– Вовсе не Салли выбила меня из колеи, как ты сказал, идиот! – выпалил Малколм, глядя на Гая широко раскрытыми, испуганными глазами. От волнения он был не в состоянии оставаться на месте и ходил взад-вперед по библиотеке. – Это твоя жена!

– Моя жена умерла, – подчеркнуто спокойно, будто ребенку, напомнил Гай, решив, что Малколм пьян гораздо сильнее, чем он думал.

– Я знаю, что она умерла, дубина ты чертова. В этом-то все и дело!

Гай задумался, пытаясь понять, что же Малколм все-таки имеет в виду. Салли Невиль и Лидия были близкими подругами и часто даже наряды заказывали одинаковые. Может быть, Салли случайно выболтала Малколму какой-то секрет Лидии, тот помчался рассказать об услышанном Гаю и был ошарашен его реакцией? Но Гай никогда не был настроен говорить о покойной жене, а тем более обсуждать ее многочисленные грешки и слабости. Не собирался он изменять этому правилу и сейчас.

– Возможно, я и дубина, – сказал Гривз прежним спокойным тоном, – но из твоих слов мало что можно понять. Не мог бы ты объяснить, что случилось?

– Лидия, конечно, умерла, но она вышла из могилы, и ее призрак бродит по округе. Ты слышал, как это бывает, – она парила над землей, похожая на серый клубок тумана.

Гай на мгновение лишился дара речи и недоуменно уставился на Малколма.

– Что? – наконец спросил он, пытаясь разобраться, правильно ли понял услышанное. – Повтори еще раз то, что ты сейчас сказал.

– Я сказал, что видел Лидию, – с готовностью ответил Малколм, – ее призрак!

– Где это было? – спросил Гай, почесывая щеку. Его сознание раздваивалось между священным трепетом и желанием расхохотаться. – Не назначил ли ты, случаем, свидание в часовне?

Немало людей рассказывали о встречах с призраками в часовне. За долгие годы таких рассказов накопилось, наверное, около сотни. В часовне были захоронены несколько поколений Саллиссов, и Лидия не стала исключением, поэтому логично было предположить, что и Малколм столкнулся со своим видением там. Правда, до сих пор о призраке Лидии ничего не было слышно. Даже странно, как цинично подумал Гай, учитывая ее страстное желание находиться в центре всеобщего внимания.

– Нет, это было не в часовне. Я видел ее на дорожке, ведущей к конюшне, и признаюсь, волосы у меня при этом встали дыбом. На ней была накидка, а на голове – капюшон. Знаешь, как монашеская ряса. Но я отчетливо, как днем, видел ее лицо. Это была Лидия, я абсолютно уверен.

Трясущейся рукой он вытер оставшиеся на губах капли бренди.

– А-а, – протянул Гай, в голове которого мелькнула догадка. Конечно же, это опять Джоанна ди Каппони. Хотя непонятно, почему она бродила темной ночью по этой дорожке в такой жуткий холод.

– Что значит это твое «а-а»? – требовательно спросил Малколм. – Не хочешь ли ты сказать, что и сам видел ее? Думаешь, она вернулась, чтобы мучить тебя?

– Не исключено, – ответил Гай, думая больше о Джоанне. – Это вполне в стиле Лидии, – уточнил он скорее для себя, чем для Ламбкина. – Она же поклялась, что однажды вернется и расплатится со мной за свое унижение. – Гривз попробовал улыбнуться. – Хотелось бы, чтобы она узнала, что я и так каждый день расплачиваюсь за это. Я никогда не желал, чтобы Лидия хоть на секунду была несчастной. Но, получается, что только желал. Теперь она ушла навсегда, и я даже не могу сказать ей, как сожалею о том, что не смог стать тем мужем, который был ей нужен.

– Ты всегда был слишком строг к себе, – печально сказал Малколм, в задумчивости теребя воротник рубашки. – Я не видел другого человека, который, как ты, постоянно был готов взять чужую вину на себя. Даже когда мы были мальчишками, ты всегда заступался за друзей и брал на себя ответственность за наши проделки.

– Это потому, что я был самым крупным, – со смехом сказал Гай.

– И еще самым умным, – добавил Малколм, кивнув. – Ты всегда умел находить выход из трудных ситуаций. Помню, как ты действовал во время той ужасной переделки на Пиренеях, когда мы были на волосок от смерти.

– Пожалуйста, Малколм, побереги свои воспоминания для лучших времен, – остановил его Гай, на лице которого отразилось явное неудовольствие.

Он не любил вспоминать о том периоде своей жизни. Его последнее сражение и то, что случилось впоследствии, были не самой приятной темой для разговоров.

– Это ты побереги свою скромность. Я никогда не забуду того, как ты спас наш отряд от уничтожения. А то, что в официальных донесениях об этом не было ни слова, не имеет значения.

– Это очень великодушно с твоей стороны, мой друг, но меня вполне могли предать военному суду за несуразную глупость, которую я тогда совершил, – сказал Гай, стараясь сменить тему разговора. – Благодарю Бога за то, что я уже не так молод и глуп.

Малколм выразил свое несогласие безразличным взмахом руки.

– Ты жив. Мы все живы. По крайней мере те, кто не погиб в той мясорубке, – уточнил он безразличным тоном. – Не вижу никакой глупости в том, что ты сделал. Доблесть всегда остается доблестью, Гай, и совсем ни к чему принижать ее скромностью. Твоя жена не знала о твоих славных поступках. Может быть, поэтому ценила не твои душевные качества, а лишь титул и деньги. Подумай об этом.

– То, что Лидия ценила мое состояние, это точно. Я только в прошлом месяце узнал, что она незадолго до смерти продала фамильные изумруды де Саллиссов.

– О нет! – вырвалось у Малколма, и он на несколько мгновений замер с открытым ртом. – Но они… они уникальны и практически бесценны!

– Ммм… Я бы мог и далее оставаться в неведении относительно ее поступка, у меня же нет привычки заглядывать в сейф и проверять, что в нем находится. Но совершенно случайно я увидел их на Оливии Креншо. Ошибки быть не может – это были они.

– У этой парвеню! – воскликнул Малколм с брезгливостью. – Она даже не представляет, как неуклюже выглядит, выставляя напоказ свое богатство при полном отсутствии вкуса и манер. Но ты получил драгоценности назад?

– Пока нет, хотя, думаю, вот-вот получу. Ты и представить себе не можешь, что за тягомотина эти переговоры. Мой стряпчий, ее стряпчий, предложение, контрпредложение… В итоге я пообещал заплатить вдвое по сравнению с тем, что получила Лидия. Королевский выкуп, не правда ли?

– А что Лидия сделала с деньгами, как ты думаешь?

– Один Бог знает, – сказал Гай, запуская пальцы в свои густые волосы. – Видимо, у нее были какие-то огромные долги, о которых она не хотела говорить мне. Возможно, Салли Невиль втравила ее во что-то. Ты же знаешь, какие у Салли проблемы из-за пристрастия к азартным играм.

– О, здесь ты абсолютно прав, – согласился Малколм, еще более помрачнев. – Счастье Салли, что Невиль богат как Крез.

– Но скоро этому может прийти конец, если он ее не урезонит.

– Если ты намекаешь на меня, – Малколм принял гордый вид, – то у меня с Салли Невиль все кончено. Она испорченна, эгоистична и скучна. Мне жаль мужчину, который станет следующей жертвой ее чар. Ему предстоит глубоко страдать. Я хочу написать об этом поэму. Может, даже опубликую ее.

– Отличная идея, – поддержал друга Гай, стараясь выглядеть серьезно. – Выведи Салли на чистую воду в своей поэтической манере, только я бы на твоем месте был поосторожнее с именами. Не забывай, что случилось с Байроном.

– Естественно, я обязан завуалировать все образы, – произнес Малколм. – Я же джентльмен, в конце концов.

– Это бесспорно, – сказал Гай, по-дружески приобняв его за плечо и проводив к двери. – Еще поговорим о поэме. А сейчас пора возвращаться к гостям. Мне бы не хотелось, чтобы они решили, будто я бросил их. Счастливого Рождества, Малколм!

– Счастливого Рождества! – ответил Малколм и вышел из библиотеки.

Но Гай не спешил присоединиться к гостям. Он подошел к окну, оперся ладонями о подоконник и пристально посмотрел сквозь ночную мглу в сторону конюшен, туда, где Малколм встретил ту, которую ошибочно принял за дух Лидии.

Гривз провел пальцем по запотевшему стеклу, оставив длинный неровный след, и посмотрел на полумесяц. Он висел так высоко, что напоминал запятую, разделяющую образованные звездами знаки. Удивительно, сколь надежны и незыблемые небеса. Какие бы безрассудства ни творились на земле, они остаются спокойными и молчаливыми. То, что он видит на небе сейчас, он видел здесь годом ранее и увидит год спустя.

Там, в адском пламени войны на Пиренеях, он часто лежал без сна, отыскивая на небе очертания знакомых созвездий, и ему становилось спокойнее. Позже, в импровизированном полевом госпитале, Гай даже чувствовал себя лучше, когда в редкие ясные ночи удавалось разглядеть несколько звезд через истончившуюся ткань палатки. Он мысленно рисовал на небе знакомые с детства линии, пытаясь угадать созвездие. Это занятие неплохо отвлекало от физической боли. Но, к сожалению, не избавляло от сжигающей изнутри агонии чувств и разрывающей сердце боли переживаний, приступы которой накатывались всегда неожиданно, оставляя его слабым и опустошенным. Этим мучениям Гай предпочел бы даже гангрену – смерть от нее по крайне мере оставляет надежду на вечную жизнь. От душевной боли избавиться гораздо сложнее.

Однако сейчас уже ничего невозможно исправить, остается только помнить.

Гай еще раз посмотрел на загадочные звезды и выпрямился. Помассировал виски энергичными круговыми движениями, тряхнул головой и заставил себя отправиться к гостям.

Джоанна зевнула и потянулась. Она сидела у окна в детской и смотрела в темноту. Несмотря на сильную усталость, Джоанна не хотела пропустить окончание этой необычной ночи и намеревалась дождаться восхода. Плотнее укутавшись в шаль, она подошла к очагу и бросила в него полено, вернув к жизни уже едва теплившееся пламя. Скоро может проснуться Майлз, и ему должно быть хорошо в это рождественское утро. Хотя, надо признать, все затеи Джоанны развлекли скорее ее саму, чем малыша. Он не проявил никакого интереса к сооруженному ею рождественскому вертепу и равнодушно скользнул невидящим взглядом по прикрепленным на дверь ветвям остролиста. Если честно, улучшений в поведении Майлза с тех пор, как она взяла его под крыло, было практически не заметно.

Джоанна вернулась к окну и вновь заняла наблюдательную позицию. На небе теперь осталась только одна звезда, та самая, которой она адресовала свое мысленное послание. Звезда светила по-прежнему ярко, и это была еще одна причина не отходить от окна. Джоанна хотела увидеть, как ее погасит рождественский рассвет.

Джоанна прижала ладонь к холодному стеклу, на котором мороз нарисовал белые звезды, и вздохнула. Оставалось надеяться только на силу молитвы и на целительную магию, которую может оказать на мальчика общение с собакой.

От размышлений отвлек звук открывающейся входной двери. Она порывисто выпрямилась на стуле и оглянулась. Дыхание помимо ее воли сделалось более глубоким и частым – на пороге во всем своем великолепии стоял Гай де Саллисс. На нем по-прежнему были черные брюки и белоснежная рубашка, в одной руке лорд держал коробку, накрытую фраком, в другой – подсвечник с зажженной свечой.

– Лорд Гривз? – вырвалось вместо приветствия у пораженной Джоанны.

Гай выглядел не менее удивленным, чем она.

– О небо! – пробормотал он и подошел к столу. Поставил на него подсвечник и коробку. – Должно быть, я вижу призрак. Кто еще может бодрствовать в такое время? – Гривз аккуратно повесил фрак на спинку стула. Его взгляд скользнул по фигуре Джоанны снизу вверх и остановился на лице. – Сегодня вы напугали почти до смерти моего друга. Он увидел вас гуляющей на улице после полуночи и решил, что это Лидия восстала из могилы. Ламбкин убежден, что вы – призрак Лидии.

Значит, все-таки Ламбкин, а не какой-то неизвестный Ягненочек? Джоанна зажала рот ладонью, чтобы сдержать приступ смеха, рвавшийся наружу с такой силой, что даже слезы выступили на глазах.

– Оо! – только и смогла вымолвить она.

– О, да вы находите это забавным, не так ли? – произнес Гай угрожающим тоном, подходя к ней вплотную.

Но Джоанна уже не могла сдержаться.

– Я… О, я… Извините, – пыталась она что-то объяснить сквозь смех. – В общем, я пошла на конюшню взглянуть на рождественский подарок для Майлза, а потом…

Трясясь от смеха, она схватилась за живот и согнулась пополам.

– И что вы? – потребовал продолжения явно одолеваемый любопытством Гай.

– Я… О боже. Полагаю, я имею право сказать вам только то, что ваш друг Ламбкин не мог видеть меня. Могу поклясться в этом. – Джоанна сделала глубокий вдох и наконец восстановила контроль над собой. – Если он и увидел чей-то призрак, то, возможно, от того, что у него двоилось в глазах. Я пришла на конюшню раньше него и успела спрятаться.

– Нет, я не могу в это поверить, – сказал он. – Вы, должно быть, что-то скрываете. Вы же не могли быть там в то время, когда они… – Он пристально посмотрел на нее. – Или были?

– Вынуждена признаться, что была, – ответила Джоанна, отводя глаза. – Чем подтвердить?.. А, вот! Насколько я поняла, ваш друг считает себя поэтом или кем-то в этом роде, так? – Ее губы вновь дрогнули в усмешке, и она опять прикрыла рот ладонью. – Но его поэзия явно нуждается в доработке.

– Да, я знаю, – сказал Гай. – Гм… И прошу прощения за его поведение.

Джоанна рискнула поднять глаза и с удивлением отметила, что лорд улыбается. Еще более удивительным было то, как преобразила его лицо эта улыбка. Он сейчас выглядел совершенно дружелюбно настроенным.

– Вы просите у меня прощения за плохие стихи своего друга или за его порочное… гм… за его ночную активность? – спросила она.

Гай приподнял одну бровь, в его глазах мелькнуло удивление.

– Вы немного шокировали меня.

– Сомневаюсь, – медленно выговорила Джоанна. – Я сомневаюсь, что вас вообще что-то может шокировать.

– Что заставляет вас говорить так? С вашим приездом здесь многое изменилось. Я был шокирован в первый же момент, когда увидел вас, и вы это знаете.

– Да, знаю, – сказала она, – и теперь понимаю причину. Но тогда, поверьте, я даже не догадывалась, что мое сходство с Лидией стало таким сильным. Раньше нам, конечно, говорили, что мы похожи как сестры, но чтобы нас перепутать – такого до приезда в Вейкфилд, уж поверьте, не было. – Вспомнив удивление, испытанное ею в день приезда, Джоанна покачала головой. – Ваш дворецкий был слегка напуган, когда я появилась, и Майлз, конечно, удивился, когда первый раз увидел меня, но реакция на мою внешность всех остальных до дня нашей встречи в библиотеке была вполне нормальной.

– Большая часть прислуги была заменена, – сказал Гай, глядя на нее сверху вниз. – Я оставил только Амброза, поскольку он служит у нас еще со времен моего отца, и Тумсби по той же причине.

– Почему? – спросила она, заподозрив, что прежние слуги были настроены против хозяина из-за смерти Лидии.

– Наверное, я хотел избавиться от напоминаний о прошлом. Атмосфера в доме и без того была довольно тяжелая.

– Понятно. Это объясняет и то, почему все слуги предпочли быть на вторых ролях при организации этого вечера. Конечно, я была рада, что смогла помочь миссис Кампьон, но ей пришлось непросто, – сказала Джоанна скорее себе, чем ему.

– Вы помогали миссис Кампьон? – переспросил удивленный Гай.

– Она не знала, что следует делать, и все остальные тоже. По крайней мере, так казалось.

– Спасибо… Благодарю вас за то, что вы вмешались.

– Не стоит благодарности, – ответила Джоанна, усмехнувшись про себя над тем, с каким трудом выдавил из себя эти слова Гай. – Я была рада, что оказалась по другую сторону торжества. Честно говоря, мне никогда не доставляли удовольствия светские собрания.

– Даже так. – Гай поскреб пальцем щеку. – Вы удивляете меня, контесса.

– Почему? – спросила она, плотнее закутываясь в шаль. – Неужели Лидия совсем ничего не рассказывала вам обо мне? Ее всегда огорчала моя несовместимость с высшим обществом. Вам кажется, что я очень похожа не нее. Уверяю вас, это не так. У меня напрочь отсутствуют грация и шарм Лидии. Между прочим, это еще одна причина, по которой я не могла убедительно изображать ее призрак. Кстати, напомните своему другу, что призраки не бродят по конюшням. Как правило, они появляются в помещениях, с которыми были как-то связаны при жизни, а еще чаще парят поблизости от своих могил. Разве не так? Исходя из этого, призрака Лидии, если таковой и существует, скорее всего, можно встретить возле часовни.

Джоанна осеклась, почувствовав, что встала на слишком зыбкую почву.

Гай резко отвернулся и принялся разглядывать огонь в очаге.

– Да. Она лежит в часовне.

– Вы… Вы совершили полный похоронный обряд? – тихо задала она вопрос, ответ на который уже давно хотела узнать.

Он кивнул.

– Да. Если в данном случае уместно говорить, что ей там должно быть удобно, то это так. Все обряды были соблюдены – исполнены ее любимые гимны, повсюду высажены красивые цветы. Лидии бы понравилось.

Джоанна проглотила подступивший к горлу комок и, собрав всю храбрость в кулак, сделала то, что все время хотела и не решалась сделать.

– Заранее прошу прощения за свой вопрос, лорд Гривз, но не могли бы вы сказать, как умерла Лидия?

8

Гай медленно поднял голову и еще медленнее повернулся к ней.

– Вы хотите сказать, что не знаете? Разве такое может быть?

Напряженное хмурое лицо лорда сделалось совсем бледным, и Джоанна вдруг увидела Гривза совершенно в ином свете. Какие бы причины у него на то ни были, он, вне всяких сомнений, глубоко страдал из-за смерти Лидии.

– Но я действительно не знаю, – сказала она, инстинктивно приближаясь к нему. – Я только в октябре получила короткое письмо от ее родителей, в котором был медальон, который Лидия завещала передать мне. – Она поднесла руку к вырезу ночной рубашки, извлекла медальон и как бы в доказательство своих слов показала его Гаю. – Они считали, что я к тому времени знала о смерти Лидии, и ни о каких деталях, естественно, не написали. Я… Мне так нужно знать. Пожалуйста, милорд, расскажите мне. – Она убрала медальон назад. – Лидия болела? Я знаю, что она была не столь здорова, как хотелось бы, и часто простужалась.

Гай тяжело вздохнул и, явно волнуясь, пригладил волосы на затылке.

– Думаю, что вам лучше сесть, – произнес он, показывая рукой на диван.

Сердце Джоанны тревожно кольнуло.

– Что… Что с ней произошло? Это был несчастный случай?

– Да, – мрачно подтвердил Гай. – Несчастный случай. Ужасное несчастье. – Он опустил голову и посмотрел на свои безвольно опущенные руки.

– Что за несчастный случай? – спросила срывающимся голосом Джоанна, опускаясь на диван. – Пожалуйста, не оставляйте меня в неведении!

– Я… Я не знаю, как должен сообщить вам это, поэтому скажу прямо… Лидия умерла в огне. На пожаре. Простите.

Он провел ладонью по лицу.

– В огне…

Это было единственное слово, которое сумела произнести Джоанна. Все остальные застряли в горле, и она не была уверена, что когда-нибудь сможет их произнести. Казалось, что весь имевшийся в легких воздух мгновенно вышел наружу, а вслед за этим стал исчезать окружающий мир. Нет! О нет! Конечно же, он ошибся. Этого не могло быть. Только не с Лидией, любимой, милой Лидией! Да и никаких следов пожара не видно. Джоанна, будто сомнамбула, размеренно качала головой: вверх – вниз, вверх – вниз. Невозможно! Нет!

– Несчастье произошло не здесь, если вас это интересует, – тихо, с легкой хрипотцой сказал Гай, будто прочитав ее мысли. – Она поехала в Корнуолл навестить друзей, а по дороге решила переночевать в гостинице. Это здание и загорелось вскоре после полуночи.

– Из-за чего?! – почти закричала Джоанна.

– Говорят, что из-за засора в трубе загорелась крыша, а затем пламя перекинулось и в комнаты для гостей. Лидия спала на втором этаже, а все случилось так быстро, что она не успела выскочить наружу.

Джоанна прижала ладони к лицу, будто хотела отгородиться от слов лорда. Но перед мысленным взором уже ожила ужасная картина: разбуженная пожаром Лидия пытается прорваться сквозь пламя в тщетном желании спастись. Она кричит от боли. Зовет на помощь. Но рядом никого нет.

– Нет! – закричала Джоанна. – О боже, нет! Пожалуйста! Только не Лидия!

Из ее груди вырвались сдавленные рыдания. Она согнулась и вновь выпрямилась, обхватив себя руками, будто пыталась защититься от боли, острым ножом наносящей удар за ударом в самое сердце. Затем тело перестало повиноваться и стало трудно дышать. Но это было не важно. Вообще все было не важно, за исключением Лидии, погибающей в страшной агонии. Последним усилием Джоанна протянула руки к Лидии, чтобы поднять ее и куда-нибудь унести…

Следующее, что она ощутила в реальном мире, был неожиданно ударивший в лицо ледяной воздух. Он был настолько холодным, что Джоанна непроизвольно раскрыла рот и сделала вздох, потом еще один…

– Вот и хорошо, – услышала она шепот прямо возле своего уха. – Давай еще раз. Продолжай, Джоанна, восстанавливай дыхание. Сосредоточься только на этом. Вот так… Раз, два, еще разок. Молодец. Отлично!

Чьи-то сильные руки обхватили Джоанну за плечи, не позволяя упасть. По мере того как восстанавливалось дыхание, она начинала понимать, что это руки Гая де Саллисса. Да, рядом был он. Джоанна стояла у открытого окна, в детской Вейкфилда, и упиралась спиной в человека, которого презирала больше всех на свете.

Но действительно ли он ей так противен?

Почему-то в этих сильных руках ей было так хорошо, так уютно, а его широкая грудь придавала ощущение уверенности и безопасности.

И исходящий от него аромат был таким приятным – свежий и немного пряный, он, как ни странно, напомнил ей о какой-то специи. Почему Джоанна прежде не замечала, что лорд так хорошо пахнет?

Этого рассуждения оказалось достаточно, чтобы окончательно прийти в себя. Оно подействовало даже сильнее, чем холодный воздух. Боже, о чем она думает?!

Джоанна порывисто выпрямилась, опустилась на стул и рукавом ночной рубашки вытерла лоб и нос. В руке чудесным образом мгновенно оказался белоснежный носовой платок.

– Спас… Спасибо, – пробормотала она. – Извините. Я… У меня был шок.

– Я, к счастью, сумел это сразу заметить, – сказал Гай. – Сейчас чувствуете себя лучше?

Джоанна кивнула, еще и промокнула платком глаза.

– Вы сказали чистую правду, – словно продолжая прерванный разговор, заметил Гай. – Вы абсолютно безразличны к правилам светского этикета. Любая другая известная мне женщина, услышавшая такое ужасное известие, стала бы вытирать появившиеся на глазах слезы и, заботясь о цвете лица, постукивать по щекам, затем испустила бы возглас отчаяния и, возможно, попыталась упасть в обморок. Вы повели себя совершенно по-другому. Вы закричали, как раненый дикий зверь, не знающий никаких правил и условностей.

Джоанна вскочила на ноги и, резко повернувшись, метнула в него гневный взгляд.

– Как вы можете такое говорить, бесчувственный вы человек?!

– На самом деле я сделал вам комплимент, поверьте, – сказал Гай. – Меня восхищают люди, которые способны столь искренне выражать свои чувства. Меня чуть ли не с младенчества учили подавлять эмоции. Не делать, так сказать, ничего, что могло бы показать мои чувства.

Джоанна посмотрела на лорда с издевкой.

– Значит, на самом деле вы допускаете необходимость проявления чувств? – спросила она.

– Не стоит пытаться истолковать мои слова неправильно. – Гай взял у нее носовой платок и вытер ей подбородок. – Я ведь еще и мужчина, а настоящим мужчинам подобные вещи не свойственны. Я имел в виду, что, весьма необычно проявив свои чувства, вы неожиданно доказали, что мое прежнее представление о вас было абсолютно неправильным, за исключением, пожалуй, вашего взрывного характера.

Джоанна с запозданием поняла: чтобы вывести ее из шока, Гривз как раз и использовал то, что знал о ней наверняка, – ее, как он выразился, взрывной характер.

– Вы тоже оказались не таким, каким я вас представляла, – с неохотой призналась Джоанна.

«По крайней мере, в последние тридцать минут», – добавила она про себя и тут же отметила, что действительно многого не замечала в нем ранее. Например, как смягчается выражение его темных глаз, когда он решает быть добрым, а к ней он был добр, даже очень. А еще она прежде не замечала, что он опускает глаза, когда старается скрыть душевную боль.

Реакция Гривза на ее боль была незамедлительной. Он, не думая ни о каких правилах хорошего тона, просто схватил ее и подтащил к окну так, что голова практически оказалась на улице. Когда Джоанна представила эту картину и осознала, насколько она не соответствует ее представлению о Гае де Саллиссе как о чопорном бездушном человеке, ее начал одолевать смех.

– Над чем это вы ухмыляетесь? – поинтересовался заметивший это Гай.

– Над тем, что я ошибалась. Вы, оказывается, можете быть весьма гуманным, – ответила она, уже не сдерживая смех.

Гривз покачал головой и улыбнулся.

– Достаточно откровенно. Подозреваю, что я сам виноват в вашей первоначальной оценке. Впрочем, вам виднее, Джоанна. Вы не возражаете, если я буду называть вас по имени?

– Вы и раньше это делали, и, признаюсь, для меня такое обращение было предпочтительнее, чем ваше кислое «контесса», – сказала она. – Я всегда чувствую себя не в своей тарелке, когда меня так называют.

– Неужели? – удивился Гай, пристально глядя ей в глаза. – Что ж, хорошо. Я продолжу называть вас Джоанна, но при одном условии – вы перестанете обращаться ко мне «милорд» и оставите тот сердитый и осуждающий тон, которым вы обычно произносите это слово.

Джоанна потерла нос тыльной стороной ладони. У нее было сильное подозрение, что он пытается околдовать ее своими чарами, как сделал в свое время с Лидией. Однако сопротивляться этому не было ни сил, ни, что еще удивительнее, желания.

– Хорошо, если вы так хотите, – спокойно ответила она.

– Вот и отлично. Мне очень приятно, что вы можете быть такой благоразумной.

Джоанне захотелось достойно ответить на эту провокацию, коль скоро уж она, по его мнению, только может быть, но не всегда бывает благоразумной. Однако пока она подбирала достойный ответ, Гай подошел к огню и, поглядывая на нее, стал задумчиво отбивать пальцами дробь на полке камина.

– Скажите мне, – произнес он наконец, – как там Майлз? Я хочу знать, как на самом деле обстоят дела.

Этот вопрос заставил ее впервые подумать о том, что Гай на самом деле очень беспокоится о сыне. А в том, что это именно так, окончательно убеждал голос лорда, в котором звучала совершенно непривычная для Джоанны мягкость и чувствовались растерянность и уязвимость.

– К сожалению, должна сказать, что изменений практически нет. Он абсолютно покорен и ко всему безразличен. Но я не хочу, чтобы Майлз был таким. Пусть бы он лучше плакал и огрызался, делал бы хоть что-то, говорящее о том, что он испытывает реальные чувства и живет в реальном мире.

– Я надеялся, вы расскажете о каких-нибудь улучшениях.

Гай поднял на нее печальные глаза и до хруста сжал пальцы в кулаки.

– Некоторые признаки улучшения все-таки есть. Иногда мне удается пробиться через оболочку, которую он создал вокруг себя. Но изменения настолько малы, что их, видимо, не сможет заметить никто, кроме меня. Так, время от времени мне кажется, что когда я прошу его что-то сделать и отворачиваюсь, он украдкой следит за мной, и выражение его глаз свидетельствует о сопротивлении. Но так ли это на самом деле, я точно сказать не могу, поскольку поймать взгляд Майлза мне еще ни разу не удалось. Как только я поворачиваюсь, он сразу опускает голову.

– Понимаю, – кивнул Гай. – Но и это пусть маленький, но все-таки знак надежды. Если, конечно, вы правы. И я буду молить Бога, чтобы все было именно так.

– Милорд… Гай, я хотела сказать, – поправилась Джоанна, испытывая неловкость из-за непривычно фамильярного обращения, – могу я поинтересоваться, почему вы до сегодняшнего дня не спрашивали, есть ли у вашего сына какой-то прогресс? Я вижу, что вы волнуетесь о нем, но практически всегда надеваете маску безразличия. Почему вы каждый день подходите к двери детской, но никогда не заходите и не пытаетесь поговорить с ним?

Гай, тяжело вздохнув, сел на диван.

– Я не разговариваю с Майлзом, потому что не хочу еще сильнее расстраивать его. Я чувствую, что сам в значительной степени виноват в проблемах сына, и не хочу принуждать его к общению со мной. В последний раз, когда я пытался поговорить с ним, он дал ясно понять, что не хочет иметь со мной никаких дел. И в этом виноват не он, а я.

– Но почему вы так думаете? – спросила она с искренним недоумением.

Гривз опустил глаза и снова глубоко вздохнул.

– Если говорить откровенно, я с самого рождения Майлза ощущал, что он прежде всего сын своей матери, а уж потом мой. Лидия оберегала его от меня, будто львица, защищающая своего детеныша от страшного хищника. – Он потряс головой. – Шансов стать ближе друг к другу у нас практически не было. Но в этом не Лидия виновата. Самая главная вина моя – я старался проводить в поместье как можно меньше времени, а когда Лидия умерла, практически совсем перестал бывать в Вейкфилде.

Джоанна сжала лежащие на коленях руки.

– А вы вообще-то знаете своего сына? – тихо спросила она.

Гай посмотрел на нее таким пронизывающим взглядом, что по спине побежали мурашки.

– Нет. По-настоящему, как должен знать отец, нет. Еще имеются ножи, которые вы намерены сегодня вонзить в меня?

Джоанна залилась краской.

– Простите меня. Я вовсе не хотела еще сильнее расстраивать вас. Просто я надеялась узнать от вас о каких-то чертах его характера, которые другие могли не замечать.

Очередной тяжелый вздох.

– Майлз всегда был очень подвижным ребенком, – сказал Гай. – Смышленым, веселым, полным жизни. Его мать, когда она была дома, порою обрушивала на него такую любовь и такую безграничную заботу, что даже не по себе становилось. Но это было не постоянно, а как-то спорадически. А с ее уходом, естественно, все прекратилось.

– Вы сказали Майлзу, что Лидия умерла, объяснили, что это значит?

– Я сказал, что мама ушла на небо, где будет жить с ангелами, а к нам она больше не придет. Мне показалось, что он уловил смысл.

Джоанна даже вскочила со стула, настолько ее взволновало бесчувственное непонимание Гая.

– Показалось, что он уловил смысл? Ему ведь тогда было всего четыре года! Что мог ребенок в таком возрасте понять, кроме того, что мама исчезла из его жизни неизвестно зачем и почему?

Устремленные на нее глаза Гая сверкнули.

– Не надо читать мне нотаций. Я сказал ему то, что, на мой взгляд, было самым правильным тогда сказать. Я пытался оградить его от лишних волнений и боли.

– А прозвучало это так, что мама бросила его ради чего-то более интересного, что ангелы оказались для нее более приятной компанией, чем сын! Ему следовало объяснить, что смерть мамы – это ужасное событие, которое она была не в силах предотвратить, а если бы могла, то никогда бы не оставила его. Неужели вы это не понимаете?

– Я не настолько глуп, контесса, как вы настойчиво пытаетесь мне доказать. Из того очевидного теперь факта, что у нас с вами разные точки зрения, это вовсе не следует. Но позволю себе напомнить, что я – отец мальчика, а посему значение имеет только моя точка зрения.

– Как же в таком случае вы могли доверить заботу о его благополучии мне? Или я имею право иметь собственное мнение только тогда, когда вас нет поблизости? Что ж, таким, признаюсь, не самым приятным для меня образом вы просто подтвердили то, что я и слышала о вас ранее.

Если бы взгляд мог убивать, то после того, как Гай поднял на нее глаза, Джоанна непременно погибла бы.

– А вы, мадам, со всей очевидностью доказали мне, что столь сильно похожи на кузину не только внешне. А сейчас я вынужден вас покинуть, чтобы не стать свидетелем еще одной вспышки вашего необузданного темперамента.

Гай шагнул к столу, на котором стояла уже наполовину сгоревшая свеча. Взял подсвечник, затем снял со спинки стула фрак и указал на коробку.

– Это подарок для Майлза, – сказал он и направился к выходу. – Да, и чтобы вы не говорили, что вас ни о чем не информируют, сегодня после обеда я уеду в город. Этого требуют дела. Здесь меня не будет не менее двенадцати недель. Возможно, значительно дольше.

– Как вам будет угодно, ваше королевское величество, – пробормотала Джоанна, глядя на закрывшуюся за лордом дверь.

Так блестяще начавшийся рождественский день благодаря Гаю де Саллиссу был испорчен. Неужели Джоанна настолько глупа, если в какой-то момент поверила, что этот блистательный праздник может быть счастливым и для нее?

9

Джоанну охватили противоречивые чувства, а мысли так запутались, что она в конце концов отказалась от попыток отделить одно от другого, а заодно – от надежд с миром в душе встретить рождественский рассвет у окна. Одевшись потеплее, Джоанна вышла из детской.

Первым делом требовалось найти кого-то, кто мог бы последить, не проснется ли Майлз. И тут ей повезло. На глаза сразу попался Диксон, который имел неосторожность высунуть в коридор усталое, с глубокими морщинами лицо.

– Диксон, – обратилась она к нему, – не могли бы вы побыть в детской где-нибудь с час? Я отпустила Маргарет, чтобы она могла побыть со своими близкими, а сама хочу сходить в часовню. Майлз спит, я только что проверяла. Но я боюсь оставлять его без присмотра – он может проснуться и испугаться. Помогите, пожалуйста!

Диксон не проявил ни недовольства, ни малейшего удивления. Выслушав просьбу, старый слуга, демонстрируя согласие, поклонился.

– Как вам будет угодно, ваша светлость, – спокойно сказал он. – Не лучше ли вам взять другую свечу, чтобы освещать дорогу?

Мимолетного взгляда на подсвечник, который она держала в руках, было достаточно, чтобы понять, что Диксон прав. Свеча в нем более чем наполовину сгорела. Джоанна кивнула.

– Вот, возьмите мою, – сказал Диксон, одной рукой забирая ее подсвечник, а другой передавая свой. Никаких вопросов или возражений. – Фонарь у боковой двери уже зажжен, возле нее на вешалке вы найдете плащ, – продолжил лакей. – Он немного великоват вам, но зато сможете закутаться и будет не холодно. Я бы проводил вас до часовни, но вы сами сказали, что кто-то должен присмотреть за его маленькой светлостью.

– Спасибо, – с трудом произнесла растроганная Джоанна, борясь с подступившими к горлу слезами благодарности. – Вы очень добры. Вы всегда были добры ко мне.

Диксон еле заметно улыбнулся.

– Это не я добр, контесса. Да поможет вам Бог в ваших намерениях. А я желаю вам возвратиться с облегченным сердцем.

Он спокойно повернулся и, не торопясь, пошел в сторону детской.

Джоанна прикрыла глаза руками, утирая все-таки выступившие слезы, и поспешила к лестнице, благодаря Бога за то, что в созданном им мире даже незнакомые люди готовы проявлять доброту. Впрочем, Диксона уже вряд ли стоит считать незнакомым. Они мало знают друг друга, но он настоящий друг, хоть и называет ее «контесса». Интересно, что это почти ненавистное ей обращение в устах Диксона совершенно не казалось неприятным. Он ухитрялся произносить его ласково и с глубокой симпатией.

Путь к часовне ей был уже хорошо знаком. Она шла, совершенно не боясь. Джоанна не отличалась чрезмерной нервозностью и, в отличие от друга Гая Ламбкина, не очень верила в возможность встречи с призраком, по крайней мере это ее не пугало.

Джоанна всегда считала, что если какой-нибудь призрак сочтет ее достойной его появления и захочет о чем-то сообщить, то и она должна проявить к нему самый искренний интерес.

Маленькая часовня начала постепенно вырисовываться из темноты. Массивные светло-коричневые камни сейчас были совершенно черными и какими-то строго-молчаливыми. Было очень тихо. В непроницаемой тишине Джоанна слышала только собственное дыхание, которое казалось неправдоподобно громким.

Она подошла к двери и потянула за массивную ручку. Дверь открылась легко и беззвучно. Прежде чем войти, Джоанна опустилась на колени и ненадолго прикоснулась к плите, на которой были выбиты имя, дата рождения и дата смерти Лидии. Джоанне всегда было как-то не по себе возле этой плиты из холодного камня, под которой лежала ее любимая кузина.

Встав, Джоанна прошла в глубь часовни. Молиться о Лидии она предпочитала у алтаря. Почему-то казалось, что там даже в самый холодный день было тепло.

На алтаре, с которого кто-то позаботился этим утром снять белое покрывало, горела только одна свеча, стоящая в самом центре.

Джоанна быстро прошла в наос и опустилась на колени возле алтаря не столько для молитвы, сколько для того, чтобы упорядочить разрозненные мысли и чувства. Обхватив пальцами дерево алтарных перил, она опустила голову на руки.

Вера всегда была ей опорой на жизненном пути, особенно на самых трудных его отрезках. И сегодня она уже молилась за исцеление Майлза и умиротворение его души. Но сейчас Джоанна могла только поплакать – немного о себе, но прежде всего о Лидии.

– О, Боже, как же Ты мог? Как Ты мог? – бормотала она, всхлипывая. – Ты отдал Лидию этому кошмарному мужчине, заставив ее страдать и мучиться на протяжении всех лет после замужества, а затем таким ужасным образом забрал ее к Себе. Ты лишил ее маленького сына матери, Боже. Ведь этим Ты наказал и его. Я не понимаю, за что.

– Нам не дано понять промысел Божий, мое дитя, мы можем только принять Его и Его волю.

Джоанна вскинула голову и, чувствуя, как бешено заколотилось сердце, оглянулась по сторонам.

– Кто здесь? Кто вы?! – испуганно крикнула она.

У передней скамьи, наполовину скрытый тенью, стоял мужчина в сутане. Он протянул руки вперед и медленно двинулся в ее сторону. Мерцающий свет свечи осветил его, и Джоанна увидела очень доброе лицо. Но поражало не только это – оно было абсолютно умиротворенным и, казалось, само излучало мир и спокойствие.

Такое выражение лица она видела только у Марии – слепой женщины, которая на центральной площади Пезаро гадала на кусочках шелка. Джоанна любила Марию и знала ее много лет, но в последние месяцы совершенно о ней не вспоминала. Но почему-то при виде этого человека в памяти всплыл именно ее образ, хотя он занимался явно не гаданием.

– Не бойся, дитя мое. Я не причиню тебе вреда. Мы оба здесь этим ранним утром для того, чтобы послужить Богу.

Джоанна вздрогнула, но заставила себя успокоиться.

– Простите меня. Я просто не ожидала, что тут может быть еще кто-то.

– А вас что заставило сюда прийти? Не многие приходят на всенощное бдение в заброшенные часовни и встречают в них рассвет в день рождения Христа. Обычно это делается в больших известных храмах. – Он подошел ближе. – Скажи мне, почему ты пришла сюда? Ты явно чем-то сильно огорчена, и, возможно, я смогу тебе помочь.

– Я… Я даже не знаю, как вас зовут, – сказала Джоанна и тут же подумала, что общепринятое требование представиться в этой обстановке прозвучало ужасно глупо.

Собеседник мягко усмехнулся.

– Если это имеет значение, то, пожалуйста, называйте меня Майклом, братом Майклом. Не возражаете, если я опущусь на колени рядом с вами?

– Я буду только рада, – ответила она, подвинувшись. – Меня зовут Джоанна.

– Да… Вы, наверное, кузина, которая приехала из Италии. О, какие там прекрасные пьета[2]. Нигде больше нет ничего подобного. Я обожаю произведения ранних итальянских художников. Таких в наше время, к сожалению, не создают. Впрочем, я даже не могу представить, что могло бы сравниться с Сикстинской капеллой.

– Вы… Вы знаете Италию? Итальянское искусство?

– О, конечно, – сказал он, одарив ее теплой улыбкой. – А поскольку и вы тоже, давайте сейчас не будем тратить время на разговоры о его волшебной силе, которая очевидна нам обоим. Скажите, Джоанна, что заставило вас рыдать здесь в этот холодный предрассветный час?

Джоанна сжала ладони.

– Не знаю, смогу ли я точно объяснить.

– Вы упомянули Лидию, – сказал Майкл, молитвенно складывая руки. – Я знаю ее печальную историю. Это ее сын Майлз вызывает у вас такое сильное беспокойство?

– Да. Он еще совсем маленький, а уже так пострадал. Он даже перестал разговаривать. Мне очень хочется помочь ему. Я люблю его так, что, кажется, сильнее невозможно. Но этого, как выясняется, не достаточно.

– Да. Теперь я понимаю, что вас столь сильно тревожит. Должен сказать вам, я считаю, Майлзу очень повезло, что он встретил вас. Любовь лечит любые раны. Я в этом лично убедился, а еще я убедился в том, что ключом к излечению души очень часто является терпение.

Джоанна подняла на него затуманенный взор.

– Да. Действительно, терпение. Я забыла о нем в последние часы. Спасибо, что вы напомнили. Я… Я была совершенно выбита из колеи одним ужасным известием и, кажется, многое забыла.

– Вы не забыли ничего, что не сможете вспомнить, когда это потребуется. Веруйте, Джоанна, и верьте всем сердцем, что Господь никогда не оставляет человека, даже если тот отвернулся от Него. Его милосердие и всепрощение безграничны. – Майкл взял ее ледяную от холода руку и крепко сжал. – Я должен идти. Посещение этой часовни лишь одна из моих священнических обязанностей, которые я должен исполнить в ближайшие несколько дней. Призываю на вас Божье благословление, и да пребудет с вами мир во всех начинаниях. Помните, что любовь и терпение способны излечить многие душевные раны, и не только у детей.

Он улыбнулся ей кроткой улыбкой, излучающей такое тепло и милосердие, что вновь захотелось плакать.

– Спасибо, – произнесла она, проглатывая подступивший к горлу комок. – Я так рада, что встретила вас здесь.

– Я тоже, Джоанна. Уверен, мы встретимся снова.

Джоанна сидела неподвижно, пока звук его шагов по гравиевой дорожке не стих окончательно.

Она посмотрела на свои руки. Они почему-то подрагивали в такт ударам сердца. Неожиданно Джоанна почувствовала, что страшно устала и сможет впервые за многие годы уснуть глубоким сном, без тревожных сновидений.

Она направилась в сторону дома, но, сделав несколько шагов, обернулась и увидела, что робкий рассвет уже осветил часовню.

Не особенно отдохнувший, но гладко выбритый, подтянутый и вливший в себя такое количество кофе, которое помогло бы сохранить бодрость даже на всем пути в Индию, Гай вошел во двор конюшни.

– Счастливого Рождества, Тумсби! – поздравил он старого грума, приветствуя его кивком. – Как там Викар? Готов к серьезной пробежке?

– Конечно, милорд, – ответил грум, поднося ему поблескивающий золотым позументом камзол, с которого предварительно стряхнул щеткой невидимые пылинки. – Викар чувствует, что вы опять собрались в дорогу, и готов скакать столько, сколько понадобится. Вопрос в том, готовы ли вы, милорд. Вы выглядите немного усталым.

– Не беспокойся, Тумсби. Случалось, я бывал куда в худшем состоянии, а свежий воздух быстро прочистит мне голову.

Надевая камзол, на лицевой стороне которого было золотом вышито его имя, Гай вдруг увидел во дворе весело прыгающую и кувыркающуюся собаку.

– Послушай, это не щенок ли Чарлза Микфорда? Боско, кажется. Что он здесь делает? Убежал, что ли?

– Нет, милорд, – ответил Тумсби, проверяя подпругу. – Этот пес остался насовсем, да. Он – подарок вашему сыну на Рождество. Разве вы не знаете? Капитан уехал в Индию, и леди гувернантка взяла собаку для мальчика. Здесь он ждет своего парадного выхода и встречи с новым хозяином. И то и другое должно произойти сегодня.

Ошеломленный Гай покачал головой. Джоанна взяла собаку для Майлза? Вот это настоящий подарок для мальчика! Такой, о каком он сам мечтал в его возрасте. Живой, приглашающий поиграть друг – это не какой-нибудь ящик с бездушными игрушками. Майлзу нужно как можно чаще напоминать о существовании настоящей жизни, и Джоанна знает это.

Каждый раз, когда Гривзу казалось, что он начинает понимать смысл ее поступков, Джоанна будто нарочно делала что-то, что меняло его мнение. Эта женщина удивляла лорда как никто и никогда, и раздражала, пожалуй, так же. Впрочем, следует признать, что и он ее издергал до предела. Гай просто не мог вести себя с ней иначе и сам не понимал, почему. Но как бы то ни было, следовало признать, что его сыну повезло – лучшей гувернантки, чем Джоанна, найти было невозможно.

Гай поставил ногу в стремя и легко вскочил на коня.

– Что ж, приглядывай за Боско, он не должен бегать в главный дом, – сказал лорд, поворачивая Викара к воротам. – Да, и проследи, чтобы Билл Уиллоусби подготовил карету к двум часам. Хотелось бы прибыть в Лондон до темноты, если получится.

– Конечно. С Рождеством, милорд, да принесет оно вам мир и радость! – с придыханием крикнул Тумсби вслед пустившему в легкий галоп коня маркизу.

Майлз неуверенными шажками вышел из спальни, потирая кулачками глаза. Джоанна подвела его к столу.

– Взгляни-ка, милый, какой подарок оставил тебе папа, – сказала она, показывая на коробку, завернутую в цветную бумагу. – Посмотрим, что там внутри?

Мальчик кивнул. Однако взгляд его, как и обычно, остался безразлично-сонным.

Джоанна усадила Майлза на стул и подвинула поближе подарок. Он продолжал молча смотреть на него, не предпринимая никаких действий. Подождав несколько секунд, Джоанна сама начала разворачивать бумагу. Вскоре перед ними оказался довольно простой, немного помятый ящичек из жести, покрашенной в красный цвет. О содержимом внешний вид не давал ни малейшего представления.

– Что же там, как ты думаешь? – спросила Джоанна, приподнимая крышку и ожидая увидеть сладости или дежурные рождественские сувениры, не отражающие никаких чувств дарящего.

Однако в ящичке лежали заботливо обернутые папиросной бумагой игрушечные лошадки. Это были великолепно выполненные оловянные фигурки, с большой точностью отражающие пропорции, окрас и даже движения живых прототипов. Заметные то здесь, то там потертости говорили о том, что когда-то ими часто играли.

Джоанна достала лежащую сверху записку и прочитала вслух:

– «Дорогой Майлз, очень надеюсь, что с этими лошадками ты проведешь так же много счастливых часов, как в свое время я. Мой отец добавлял в эту коллекцию по одной фигурке каждый год. Я тоже буду так делать. Твой любящий папа желает тебе счастливого Рождества».

У растроганной Джоанны увлажнились глаза, и она поспешила проглотить подступивший к горлу комок.

Гай де Саллисс подарил сыну именно то, что было для него в детстве самым любимым и желанным. Хороша же она была, обвиняя его в грубости и бесчувственности по отношению к Майлзу. Разве может бесчувственный человек так заботиться о рождественском подарке для маленького мальчика, так серьезно задумываться о том, что могло бы действительно доставить удовольствие сыну? Он же и в детскую приходил за тем, чтобы вручить этот с такой любовью выбранный подарок. А что сделала она? Своим острым языком и поспешными суждениями обо всем фактически выпроводила лорда вон. Она вела себя как идиотка, в очередной раз! Джоанна с трудом сдержала стон.

– Вот смотри, Мило, – обратилась она к мальчику, называя его придуманным ей уменьшительным именем. – Ты можешь устроить с ними интересную игру. – Она достала лошадок, ставя их одну за другой на стол и нарочно поворачивая при этом в разные стороны, чтобы мальчик обратил внимание на их разный окрас. – Можешь поставить вместе, будто они готовятся к скачке, а можешь вот так, будто они уже скачут наперегонки. – Говоря это, она принялась двигать фигурки. – А еще можно играть в охоту на лис, которую так любит твой папа. – Она поцеловала его во взъерошенный затылок. – Думаю, нам следует получше познакомится с лошадьми, чтобы ты, когда вырастешь, стал таким же великолепным наездником, как твой папа, точнее, таким, каким он должен быть, по моему мнению. По крайней мере, лошади, которые стоят у него в конюшне, производят отличное впечатление. Совсем скоро у нас будет пони, и ты сможешь ездить на нем куда захочешь. Нравится тебе такая идея?

Майлз подвинулся поближе к столу и толкнул одну лошадку кончиками пальцев, но тут же отдернул руку.

Джоанна замерла, стараясь не вспугнуть мальчика. Неужели он наконец отреагировал на обращенные к нему слова? Трудно сказать. Но в любом случае сейчас не время для пессимизма. Сегодня Рождество, а в Рождество, как напомнил брат Майкл, могут произойти любые чудеса.

После завтрака Джоанна помогла Майлзу переодеться в подходящую для мальчика его возраста одежду, которую подготовила вместе с Маргарет. Оглядев Майлза, она взяла его за руку и повела к конюшне, у которой их уже поджидал Тумсби.

– Смотри, Мило, это Тумсби, – сказала Джоанна шепотом, склонившись к уху мальчика. – Он почему-то выглядит очень довольным, тебе не кажется?

– Вот и вы, миссис. С Рождеством вас обоих. И тут имеется еще некто, кто рвется сказать это маленькому лорду.

Джоанна присела на одно колено и прижала Майлза к груди.

– Позволь-ка нам взглянуть на этого загадочного некто, – попросила она с улыбкой.

Тумсби приподнял козырек своего кепи и скрылся за дверью конюшни. Минуту спустя он появился вновь в сопровождении высунувшего розовый язык Боско.

– Ну а теперь, собака, сидеть, – скомандовал он, и Боско повиновался. – Смотри внимательно, Боско, этот мальчик теперь твой хозяин. Ты должен делать все, что он тебе скажет.

Боско, который уже заметил Майлза, приподнял свой пушистый золотистый хвост и принялся быстро постукивать им по земле.

У Джоаннны было полное ощущение, что ее сердце бьется в том же ритме – такого приподнятого настроения у нее не было уже давно.

– Отлично, собака. А теперь подойди и поприветствуй своего хозяина.

Боско вскочил, подбежал к мальчику и сделал стойку на задних лапах, лизнув языком его щеку. Затем опустился на землю и перевернулся на спину, показывая белый живот.

Джоанна чувствовала, как мальчик замер при приближении собаки, и слегка вздрогнула, когда пес лизнул его в щеку. Но более никаких проявлений страха не было, впрочем, и признаков радости тоже.

Между тем Боско, поняв, что чесать ему живот никто не собирается, вскочил на лапы и начал нарезать круги возле Майлза, время от времени поворачивая к нему морду, на которой прямо светилось приглашение присоединиться к веселой игре.

Джоанна не смогла удержаться от смеха. Но мальчик молчал и не двигался.

Неожиданно Боско присел, заскулил, положил голову на передние лапы, подполз к Майлзу и уткнулся носом в его колени.

Джоанна была восхищена трюками собаки, явно проделанными для того, чтобы привлечь внимание ребенка. В желании поделиться своей радостью с Тумсби она подняла глаза и замерла, почувствовав, как вздрогнуло и упало куда-то вниз ее сердце.

У конюшни, оперевшись плечом о стену и скрестив руки на груди, стоял Гай. Судя по приятной полуулыбке на его лице, он видел, как Боско играл с его сыном, и остался весьма доволен этим зрелищем.

Заметив, что она наблюдает за ним, Гай отвел глаза от Майлза, и их взгляды встретились. Лорд выпрямился и по-военному прижал руки к бокам.

Несмотря на их недавний спор и его не слишком приятное поведение, Джоанна при взгляде на Гая не смогла сдержать улыбки.

– Счастливого Рождества! – приветствовала она его. – Как вам новый приятель Майлза?

– Вы выбрали отличного пса, – сказал Гай, направляясь к ней. – Мне приходилось бывать с ним на охоте, и могу сказать, что более умной и спокойной собаки я просто не видел.

– Не я его выбрала. Это заслуга Тумсби, – ответила Джоанна, поднимая на него глаза. – Но вы правы, пес действительно отличный. Уверена, что он станет хорошим другом Майлзу. Правда, малыш?

Майлз втянул нижнюю губу, дотронулся пальчиком до уха Боско и посмотрел на отца.

Гай бросил удивленный взгляд на Джоанну. Она улыбнулась и кивнула в знак согласия. Ее душа ликовала – они увидели робкую, но абсолютно отчетливую реакцию мальчика на заданный вопрос.

Гай присел на корточки и погладил Боско по голове.

– Смотри, Майлз, вот как надо, – сказал он. – Этот парень любит, когда ему чешут за ухом, возможно, больше всего на свете, хотя и от того, чтобы пощекотали живот, он тоже никогда не откажется. Почему бы тебе не попробовать? – предложил Гай, взъерошив сыну волосы.

Джоанна неожиданно для себя вдруг поняла, что ей очень хочется, чтобы он и ей также взъерошил волосы. А еще ее явно привлекал аромат Гая. К уже знакомой смеси пряности и свежести добавился едва уловимый запах лошади, сделавший аромат еще более волнующим. А как необычно поблескивают его темные волосы! Сейчас, при свете солнца, они кажутся глянцевыми. Одна прядь упала на лоб, и Джоанна ощутила глупое желание поправить лорду прическу, убрав эту прядь за ухо.

«Э, Джоанна, девочка моя, да ты устремилась прямиком к серьезным неприятностям!» – мысленно предостерегла она себя. Показалось, что в груди при этом что-то хрустнуло, и Джоанна почувствовала нечто, похожее на укол. Как у нее могли появиться такие мысли о муже Лидии? Это же так непорядочно! Да, Лидия умерла, но думать о ее муже все равно грех.

– Извините, вы что-то сказали? – донесся до нее голос Гая, и она посмотрела в его сторону.

Заметив устремленный на нее взгляд лорда, Джоанна почувствовала, что заливается краской.

– Я… Нет, сейчас я ничего не говорила. Но хотела сказать, что ваш подарок Майлзу – это настоящее чудо. Уверена, что лошадки доставят ему много радости.

– Надеюсь на это. Даже не могу сказать, сколько счастливых часов я провел, играя с ними. Тем не менее, когда Тумсби рассказал мне про собаку, я подумал, что… В общем, мне следовало самому догадаться о таком подарке. Вы лучше чувствуете, что надо Майлзу, чем я.

– Ерунда. Я провожу с ним много времени, только и всего. Вам просто надо побольше общаться с ним, когда для этого будет время, конечно, и вы быстро научитесь понимать его.

Гай кивнул и замер, о чем-то размышляя.

– Вы не будете возражать, если я попрошу вас ненадолго отойти со мной? Я хотел бы сказать вам несколько слов наедине. Тумсби вполне может присмотреть за Майлзом и за Боско. Правда, Тумсби?

– Да, милорд, – отозвался Тумсби, улыбаясь. – Полагаю, у меня имеется подход к маленьким мальчикам и собакам.

– Вот и отлично, – сказал Гай и протянул руку, чтобы помочь Джоанне подняться.

Когда их руки соединились, Джоанну бросило в жар и краска вновь прилила к лицу. Надо было каким-то образом обуздать эмоции. Причем немедленно!

Отведя ее в сторону, Гай остановился.

– Джоанна, – немного неуверенно начал он, почесывая затылок, – я понял, что должен попросить у вас прощения. Там, в детской, я вышел из себя, и это недопустимо. Если честно, вы… Вы задели меня за больное место…

– И прошу простить меня за это. А еще хочу поблагодарить за ваше извинение. Мы оба были тогда очень усталыми и взвинченными.

Гай опустил глаза и с минуту стоял молча, переминаясь с ноги ногу.

– Я хорошо помню, что вы говорили тогда, но я действительно должен уехать сегодня в Лондон, – произнес он наконец. – Есть срочные дела, которыми необходимо заняться уже сегодня вечером. А затем я должен присутствовать на нескольких важных мероприятиях, в том числе на открытии парламента. Как ни старайся, а раньше марта я не смогу вернуться.

– Вам совсем ни к чему объяснять мне все это, – сказала Джоанна, с трудом скрывая, что очень огорчена перспективой столь долгого отсутствия лорда.

– Ох, – Гай улыбнулся и смешно приподнял брови, – так-то оно так, только так не хочется еще раз получить от вас взбучку за то, что забросил сына. Смею вас заверить, это совершенно не входит в мои планы.

– Теперь я это понимаю, – сказала она, одаривая его ответной улыбкой.

О, теперь Джоанна знала и то, что будет скучать по нему. Мысль об этом кольнула сердце. Удивительно, как меньше чем за день может измениться отношение к человеку.

– Мы будем ждать вашего возвращения, – добавила она вслух.

Гривз подошел совсем близко, взял ее руку в свою и нежно сжал.

– Спасибо. И позвольте еще раз поблагодарить вас за великолепный рождественский подарок, который вы сделали Майлзу. То, что вы появились в его жизни, очень большая удача.

Его темные глаза лучились теплом и еще чем-то неопределенным, отчего Джоанна почувствовала слабость в коленях, а по спине пробежали мурашки.

Понимая, что еще немного – и лорд заметит, как дрожат ее пальцы, Джоанна заставила себя высвободить руку.

– Если кому-то здесь и повезло, то точно мне, – сказала она. – Счастливого пути, Гай, и да хранит вас Бог!

– Счастливого Рождества, Джоанна! – ответил он с искренней теплотой. – О! Чуть не забыл. Это для вас. Я хотел занести это в детскую перед отъездом. Но раз уж вы здесь, то позвольте вручить сейчас. – Гай извлек из кармана небольшой сверток, завернутый в такую же цветную бумагу, что и подарок для Мило. – Считайте, что это моя персональная контрибуция в знак раскаяния. Небольшая вещица, но надеюсь, она развлечет вас.

Немного неловко он вложил сверток ей в руку. Затем, улыбнувшись на прощание, резко повернулся и быстро пошел прочь, как бы показывая, что не хочет смотреть, как она раскроет подарок.

Замершая от удивленная Джоанна смотрела вслед Гаю, пока он не скрылся за углом конюшни. Подумав в очередной раз, что увидит его не скоро, она тяжело вздохнула и только теперь вспомнила о свертке. О том, что в нем могло быть, не было ни малейшей догадки.

Слегка дрожащими пальцами, почти не дыша от любопытства, Джоанна разорвала упаковочную бумагу и увидела прекрасно изданный сборник стихов Джона Донна. Одна страница была отмечена Гаем закладкой. Джоанна открыла книгу на ней и прочитала:

Ты мне простишь тот грех, который был в начале?

Но он уже свершен, оставив след печали.

Простишь тот сонм грехов, что в жизни совершал?

Но мне прощали их, и я их повторял.

Прощенье иль отказ не пустит время вспять,

А тем, что я прошу, свершаю грех опять.

Глаза защипало от подступивших слез, когда она дочитала стихотворение до конца и поняла смысл подарка. Гай извинялся не только за свою вспышку гнева минувшей ночью, он просил прощения за то, что их отношения начались так нелепо и глупо. Проглотив подступивший к горлу комок, Джоанна провела ладонью по глазам и вновь призналась себе, что и сама виновата не меньше. Впрочем, это ни в коей мере не умоляло его благородства. Гай де Саллисс казался все более загадочным и привлекательным.

– Счастливого Рождества, Гай, – прошептала она, затем повернулась и направилась к Майлзу.

10

Вейкфилд-эбби.

Крещенский сочельник

6 января 1819 года

Джоанна проснулась от того, что кто-то тянул ее за руку.

У кровати стоял Майлз и тихонько дергал рукав ее фланелевой ночной рубашки.

Остатки сна мгновенно испарились, уступив место тревоге.

– Мило, дорогой, что такое? – спросила она, сев в постели и положив свою ладонь на его крошечную руку. – Тебе приснилось что-то нехорошее?

Он отрицательно замотал головой и еще сильнее, чем прежде, потянул за рукав, явно призывая куда-то с ним пойти.

Не колеблясь более ни секунды, Джоанна сбросила одеяло, дотянулась до шерстяной шали и накинула ее на плечи.

– Что ж, покажи мне, чего хотел, – сказала она и пошла за мальчиком.

Он повел ее через темную детскую прямо к окну.

«О боже, пожалуйста, только не это окно, – пронеслось в голове. – Похоже, что он, глядя в него, ждет свою маму».

Майлз забрался на стул, однако не стал, как обычно, смотреть в окно, а показал в него пальцем.

Джоанна посмотрела в указанном направлении, но ничего не увидела.

– Прости, малыш, но что-то не пойму, – сказала она, чувствуя, как от волнения сильнее забилось сердце. – На что же такое я должна посмотреть?

Мальчик упрямо показывал рукой в темноту за окном.

Внезапно на дворе кто-то печально завыл, потом последовала небольшая пауза и вой повторился. Судя по всему, на него и пытался обратить ее внимание мальчик.

Джоанна уперлась руками о подоконник и наклонилась к самому стеклу.

Она различила в темноте какое-то движение, и из тени старого дуба вышел Боско с опущенным к самой земле носом и безжизненно болтающимся между лап хвостом. Сделав несколько шагов, пес задрал голову, посмотрел на окно детской и снова завыл.

Майлз сжал руку Джоанны. Она склонилась к нему и нежно приподняла лицо за маленький угловатый подбородок. Мальчик смотрел на нее снизу вверх, наверное, таким же взглядом, которым смотрел сейчас на их окно Боско, и в этом взгляде было столько же мольбы, сколько во взгляде пса. О чем они оба просили, было понятно без слов.

– Ох… Ох, Мило, как же могло получиться, что Боско убежал из конюшни? – задала она вопрос скорее себе, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. – Тумсби соорудил ему там отличную постель, а твой папа сказал, что Боско не должен ходить в дом…

Рассуждения как-то сами собой оборвались под молящим взглядом, который, казалось, проникал в самую душу. Разве Джоанна не просила Господа о том, чтобы Мило начал как-то реагировать на происходящее вокруг него? И вот реакция налицо. Причем совершенно естественная и правильная. А раз так, то к черту запреты его отца! В конце концов, лорда дома нет, а если бы и был, может, в такой ситуации отдал другое распоряжение.

– Стой здесь, – сказала Джоанна мальчику, почти бегом направляясь в его спальню. – Мы спустимся во двор и заберем его сюда, малыш, – продолжила она через пару секунд, вернувшись с детскими ботинками и пальто. – Боско не должен бегать на улице в такой холод, и ему нужно знать, что ты его хозяин всегда, а не только днем.

Пока Джоанна помогала Майлзу одеваться, ее душу заполняло чувство радости. То, чего она так долго ждала, свершилось! Ребенок начал контактировать с окружающим миром. После первой встречи с Боско Майлз ежедневно гулял с ним рядом. Но именно рядом, не более того. Он уделял ему не больше внимания, чем паре прекрасных лебедей, которых Тумсби как-то показал им в небе. Джоанна порою даже сомневалась, замечает ли вообще Майлз собаку во время этих довольно продолжительных прогулок.

Она решила, что на своих ножках Майлз будет непозволительно долго идти до выхода, поэтому взяла его на руки и прижала к груди. Еще секунда потребовалась на то, чтобы схватить с каминной полки свечу. Прибежав на кухню, Джоанна поставила мальчика на пол и открыла дверь.

– Давай, Мило! – подбодрила она его, легонько подталкивая в спину и выходя следом на улицу. – Подзови его к себе.

Она понимала, что, вытащив мальчика посреди ночи на улицу, действует довольно рискованно. Но это был шанс. Если Майлз полюбил Боско, он непременно поддастся на ее уловку и позовет собаку, прервав тем самым свое добровольное молчание.

Она ждала. Мальчик стоял с засунутым в рот пальчиком, переминаясь с ноги на ногу. Порывы холодного ветра пронизывали, казалось, до самых костей. Мелькнула мысль, что если это продлится еще какое-то время, они превратятся в ледышки.

– Пойми, Мило, Боско сейчас не в теплой конюшне, – сказала Джоанна, потирая руки от холода и слегка отодвигаясь от Майлза, чтобы тот мог представить себя в положении одинокого замерзающего Боско. – Если тебе так холодно в теплом пальто, то каково ему, защищенному только шерстью? И вот о чем подумай – Боско не приучен находиться на улице по ночам, но почему-то убежал. Наверное, ему очень захотелось быть рядом с тобой, и он оставил свою уютную постель, чтобы показать, как ему одиноко без своего маленького хозяина.

Майлз пристально посмотрел на нее снизу вверх со странным, не поддающимся точному определению выражением лица, чем-то поразительно напоминая сейчас своего отца. Затем отвернулся и сделал пару шажков вперед.

– Боско! Боско, ко мне! – раздался его чистый высокий голос, прозвучавший в морозном воздухе на удивление громко.

Джоанна сделала глубокий вдох, но выдохнуть сразу не смогла. Мешали противоречивые желания – больше всего ей сейчас хотелось броситься к Майлзу, обнять его и вместе с ним радоваться победе, но голос разума удерживал от такого проявления чувств.

Майлз сделал еще один шажок, затем еще один более широкий.

– Боско! Ко мне, парень, сюда!

Теплые слезы покатились по ее щекам, когда она увидела, как Боско выскочил из-за угла западного крыла дома и что было сил понесся к раскрывшему объятия мальчику. То, что при их трогательной встрече Боско сбил весом мальчика с ног, значения уже не имело. Все были счастливы. Майлз обхватил шею собаки руками и сжал изо всех своих маленьких сил. Боско как-то ухитрился вывернуться и принялся облизывать мальчика с такой энергией, будто целью всей его жизни было отмыть хозяина от чего-то ненужного и только ему ведомого.

Майлз, отбиваясь от этого стремительного натиска, весело хихикал. Джоанна вздрагивала, плача и смеясь одновременно.

– Идем, малыш, – сказала она, наконец взяв себя в руки. – Придется брать наверх вас обоих. За мной, Боско! Ты ведь тоже хороший мальчик, правда?

Боско немедленно подбежал к ней и встал рядом. Джоанна не смогла сдержать улыбку.

Когда они вернулись в детскую, она уложила Майлза в постель, затем поставила у кровати ящик и положила в него одеяло. Мило, не отрываясь, следил за каждым ее движением.

– Это будет постель для Боско, малыш, – объяснила она. – Теперь, если ты проснешься ночью, то будешь знать, что он рядом и готов защитить тебя от всего на свете, даже от страшных снов. Я тоже буду рядом, в соседней комнате, как всегда. Если потребуется, можешь обращаться и ко мне, как ты, будучи умным мальчиком, сделал этой ночью. Но теперь у тебя есть главный охранник, как часовой в армии.

Мило кивнул и, повернувшись на бок, опустил руку к деловито устраивающемуся на своем новом месте Боско. Пес лизнул его пальцы и, вздохнув, положил голову на лапы. При этом он посмотрел из-под лохматых бровей на Джоанну, как бы говоря: «Понимаешь теперь? Я знаю, где мое место. А тебе потребовалась куча времени, чтобы уяснить это, глупая ты женщина».

Джоанна усмехнулась, подумав, что примерно то же самое она услышала бы и от Банч.

– Имей в виду, Мило, теперь тебе придется вставать пораньше, одеваться и выводить Боско на улицу. В отличие от нас, он лишен такой роскоши, как ночной горшок.

Мило вновь кивнул и уткнулся в подушку, однако Джоанна могла поклясться, что видела, как перед этим у него на лице появилась что-то очень похожее на счастливую улыбку.

– Спокойной ночи! Хорошего сна вам обоим, – сказала она, склоняясь над мальчиком и целуя его в висок.

Затем взяла подсвечник и вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь. Но прежде чем пойти спать, она опустилась на колени и мысленно обратилась к Богу и его ангелам, горячо благодаря за ниспосланное чудо.

Палата лордов, Лондон.

15 февраля 1819 года

– Гай? Гай! Проснись же ты, наконец, парень, – шептал Рэндольф, граф Тревельян, толкая друга локтем в бок. – Ты выступаешь следующим.

Гай тряхнул головой, возвращаясь к реальности. Нет, он не спал. Он вряд ли смог бы уснуть, даже если бы очень захотел. Все его мысли в последние время были обращены к Вейкфилду. О том, как там живут контесса ди Каппони и его сын, он думал постоянно.

Гривз заставил себя сосредоточиться, поднялся, прочистил горло и начал говорить, все яснее осознавая, что его речь звучит сбивчиво и нелогично.

Рэндольф сообщил, что именно так оно и было, шесть часов спустя, когда они обедали в Уайтхолле.

– Послушай, Гай, – сказал он, откидываясь на спинку стула и вытирая губы салфеткой, – думаю, что будет лучше, если ты откровенно расскажешь мне, чем занята твоя голова. С момента приезда в Лондон я постоянно замечаю, как тебя что-то серьезно беспокоит, и уверен, что это не выкуп этих чертовых изумрудов.

Гай лениво подцепил вилкой кусочек палтуса и отправил его в рот. Есть ему не хотелось. Откровенно говоря, аппетита не было на протяжении всех двух месяцев, которые он находился в Лондоне.

– Я пустил петуха сегодня, только и всего. Бывает.

– Ты не просто пустил петуха. Было такое ощущение, что выступаешь не ты, а кто-то другой. В твой речи не было и следа блестящей логики, которая всегда тебя отличала. Меня это тем более удивляет, потому что я видел, как тщательно ты готовился к выступлению. Не хочу давить на тебя, но, поверь, я действительно беспокоюсь.

– Полагаю, это все из-за того, что моя голова занята не этим. Майлз не очень хорошо себя чувствует.

– О боже! Что же ты раньше не сказал? Ты же знаешь, как я люблю своего крестника. Что с ним? Не легкие, надеюсь?

– С легкими, слава богу, все нормально. Хотелось бы только, чтобы он лучше ими пользовался, – ответил Гай, откладывая нож и вилку. – Он совсем не разговаривает, Ран. Не разговаривает, не играет, не делает вообще ничего, только смотрит в окно день и ночь. И ни я, ни кто другой не знает, что с ним делать.

В устремленном на него взгляде Рэндольфа мелькнул ужас.

– Ты имеешь в виду… что он…

– Нет, он не умалишенный, если ты об этом подумал. Он просто… как бы отстранился от мира. Молчит. Не контактирует ни с кем. Думаю, Майлз очень скучает по матери, ее смерь настолько шокировала его, что он никак не может оправиться.

– О, наверное. Но бедный ребенок был жертвой ее постоянных истерик, и я не думаю, что ему сильно их не хватает.

– Ммм. – Гай в задумчивости покрутил бокал. – Мне тоже всегда казалось, что сыну было не по себе, когда Лидия буквально душила его в объятиях. Но теперь не исключаю, что это не так. Они действительно могли быть так сильно привязаны друг к другу, как она утверждала.

– Прошу прощения, но твоя жена столько всего утверждала, что все быть правдой просто не может.

Гай кивнул:

– И все-таки первопричиной отстраненности Майлза была его тоска по матери. Другое дело, что я сам еще более ухудшил ситуацию. После смерти Лидии я нанял для него няню. И, как недавно понял, это был самый худший выбор, который я когда-либо делал. Эта ужасная женщина применяла совершенно варварские методы воспитания. Во время ее работы у нас Майлз и перестал разговаривать. Хотелось бы знать, это самый худший результат ее воспитания или было еще что-то пострашнее.

– А кто сейчас приглядывает за Майлзом? – спросил Рэндольф, жестом приказывая официанту подлить вина.

Гай провел рукой по лицу, размышляя о том, как рассказать другу эту часть истории, чтобы тот правильно понял.

– Эй, дружище! – насмешливо окликнул его Ран. – Почему ты вдруг так помрачнел?

– Я должен тебе кое-что рассказать, но не знаю, как это сделать, чтобы ты поверил. – Гай, неожиданно ощутив сухость во рту, провел языком по нижней губе. – Может быть, помнишь историю кузины моей жены – некой Джоанны Кару, которая с позором покинула Англию из-за скандального поведения, а затем осела в Италии и вышла замуж за виконта ди Каппони?

– О да… Припоминаю кое-какие разговоры. Не о ней ли говорили, как о Борджиа наших дней, которую подозревают в отравлении мужа или в чем-то в этом роде?

– О ней, – ответил Гай, остро ощущая неловкость, поскольку теперь не верил ни одному из обвинений в адрес Джоанны.

– Напомни, пожалуйста, в чем там дело, – попросил Рэн с явным любопытством.

Поднимать эту тему Гаю сейчас хотелось меньше всего, но было очевидно, что разговор зашел слишком далеко, чтобы просто так его прекратить. Поэтому он принял небрежную позу, стараясь выглядеть как можно более спокойным и равнодушным.

– Об этом говорили по всей Англии где-то года три назад, – начал Гай, сразу вспомнив, какие взрывы гнева и истерики вызывали эти разговоры у Лидии. – По слухам, Джоанна вышла замуж за Космо ди Каппони по банальной причине и по той же причине решила избавиться от него несколько месяцев спустя. Однако подозрения так и остались подозрениями, никаких доказательств найдено не было. Лидию, естественно, страшно раздражало то, что в этих сплетнях затрагивалось и ее имя.

– Естественно, – сухо сказал Рэн, отрезая кусочек сыра. – И ты хочешь сказать, что эта кузина имеет какое-то отношение к Майлзу, не так ли?

– Да. Она его новая няня или гувернантка, если тебе так больше нравится.

Гай не удивился бы, если бы друг, услышав такую новость, закричал на него или даже выругался. Но как объяснить ему, какова Джоанна на самом деле, он не знал. Собственно, он и сам себе не мог бы это объяснить.

У Рэндольфа отвисла челюсть, и он несколько мгновений сидел, не шевелясь, с открытым ртом.

– Ты это не серьезно, – произнес он наконец. – Прошу тебя, Гай, не шути такими вещами.

– Но я сказал абсолютную правду, – сказал Гай.

Он сделал изрядный глоток вина и начал быстро, но достаточно подробно и все более увлекаясь рассказывать о том, что произошло, начиная с того момента, когда Джоанна объявилась в библиотеке, и заканчивая разговором у конюшни и его отъездом.

– Теперь ты понимаешь, почему я рассеян и слегка не в себе, – закончил Гай свою печальную историю.

Забывший о еде Рэндольф молчал, опустив свою златокудрую голову и сложив пальцы домиком. В отличие от Малколма, Рэндольф имел привычку обдумывать полученную информацию обстоятельно и не торопясь, но зато и сделанные им выводы почти всегда были правильными.

Наконец Рэндольф поднял голову и внимательно посмотрел на друга.

– Вот что я тебе скажу, Гай. Я считаю тебя рассудительным человеком. И ты всегда был таким, а знаю я тебя с тех пор, когда мы оба были еще мальчишками. В твоем здравомыслии я засомневался только единственный раз – когда ты решил жениться на Лидии. Но это особый случай, имеющий под собой известные смягчающие обстоятельства.

– Спасибо, конечно, что ты извиняешь меня за этот поступок. Но я совершил его вполне сознательно и несу за него полную ответственность, – сказал Гай. – Это касается и того, что происходит сейчас.

Рэн на мгновение задумался, затем с одобрением посмотрел на друга своими голубыми глазами.

– Это несомненно. Ты ни за что не оставил бы Майлза с кем-то, в ком не был бы уверен. Тем более учитывая неважное эмоциональное состояние мальчика, о котором ты только что рассказал.

– Безусловно, не оставил бы. Конечно же, в том, что касается Майлза, я ей полностью доверяю. Но я не это пытаюсь тебе объяснить, – с легким раздражением сказал Гай.

– Что же тогда? – спокойно спросил Рэн.

Гай взъерошил пальцами волосы, пытаясь отогнать воспоминания о Джоанне – о том, как она, заливаясь слезами, совершенно потерянная сидела с опущенной головой в детской, о том, как страшно закричала, узнав, каким образом погибла Лидия.

О боже! Эти образы преследовали его постоянно. Он вновь и вновь ощущал тепло ее мягкого тела, почти так же ясно как тогда, когда поддерживал ее у окна, ощущал аромат роз, который источала упавшая на его щеку прядь шелковистых волос. Он видел, как она, будто ребенок, забыв обо всем, плачет – всхлипывая, судорожно глотая воздух, хлюпая носом и растирая кулачками опухшие от слез глаза. Джоанна представала в его памяти трогательной, ранимой… и необыкновенно милой. Такой он видел ее позже, стоящей рядом с Майлзом и собакой, которую она тому подарила. Тогда Джоанна улыбалась так, будто десять раз отметила Рождество и получила лучшие подарки. Тогда он попросил у нее прощения, держа ее за руку и жалея о том, что надо уезжать. Интересно, что чувствовала в его присутствии она? Безусловно, Джоанна достаточно умна, чтобы понять смысл подаренного им стихотворения Донна. Но сможет ли она простить его хамское поведение? Хочется надеяться, что сможет. Но это только надежда.

Гай глубоко вздохнул.

– Я пытаюсь объяснить, что не доверяю себе самому, – ответил он наконец. – Я… я никогда не думал, что могу настолько запутаться в собственных чувствах.

– О! Кажется, я понял, – сказал Рэн. – Раз дела обстоят так, я полагаю, что тебе немедленно следует ехать в Вейкфилд. Здесь в таком состоянии ты ничего путного не сделаешь. И вообще, сейчас тебе гораздо важнее побыть с сыном, кстати, это нужно вам обоим, и разобраться, какие чувства ты на самом деле испытываешь к Джоанне ди Каппони. – Он одним глотком опустошил бокал. – Что тебе ни в коем случае не следует делать, так это оставаться в городе и изводить себя мыслями или пытаться спрятаться от проблем.

Какое-то время, уперев взгляд в стол, Гай размышлял над словами друга. Конечно, Рэн прав. В Лондоне он попусту тратит время. Сейчас его место в Вейкфилде рядом с Майлзом. С Майлзом и Джоанной. О боже, пора признать, что он ужасно скучает по ним обоим. Именно мысли о них мешают ему сосредоточиться на чем-то ином.

Решение было принято. Гай встал.

– Ты совершенно прав, – сказал он, бросая на стол салфетку. – Утром я еду в Вейкфилд.

Мыслями он уже был там и думал только о том, чтобы это поскорее стало реальностью.

– Вот, теперь я вижу настоящего Гая де Саллисса, которого знал всегда, – сказал Рэн, хлопнув друга по плечу, – твердого и решительного. Я позабочусь, чтобы здесь твой отъезд был воспринят нормально.

– Спасибо, друг. Я постоянно буду на связи.

– Рассчитываю на это, – сказал Рэн, направляясь к выходу.

Гай последовал за ним, думая о возвращении домой.

11

Вейкфилд-эбби.

17 февраля 1819 года

– Мило, как здорово ты нарисовал! – воскликнула Джоанна, взяв со стола подвинутый к ней мальчиком лист бумаги и внимательно разглядывая рисунок.

Удивляло и забавляло полное отсутствие определенных форм и сходства с чем-либо. Но, конечно же, это не имело никакого значения. Важно было то, что мальчик пытался выразить состояние своей души, и она у него явно начала выздоравливать.

Уже более месяца Майлз покрывал своими непонятными каракулями листок за листком, с такой энергией водя по ним кисточкой, будто задался целью изрисовать всю бумагу в доме. Джоанне и Маргарет приходилось тратить немало времени, чтобы очистить оставшиеся повсюду после его самовыражения следы краски.

Все началось вечером того дня, когда благодаря Боско случился прорыв в его поведении. Джоанна, сидя за столом, рисовала, а Майлз молча и вроде бы без особого интереса наблюдал. Это уже стало привычным, и она даже не предложила ему краски и бумагу, как безуспешно делала много раз ранее.

Углубившись в свои мысли, Джоанна смешивала кистью акварельные краски, добиваясь необычных оттенков, и резкими мазками наносила их на бумагу. О содержании будущего рисунка она не думала, скорее пыталась выразить цветом свои чувства. Интересно, может ли успокоить обычный лист бумаги с нанесенными на него красками? А развеселить? А рассердить? Чем дольше она рисовала, тем становилось интереснее.

Ранее Джоанна никогда не пыталась выразить себя таким образом. Она всегда старалась сосредоточиться на том, каким образом наносить краски, как лучше зафиксировать образ, старалась добиться правильного баланса цвета и соблюсти пропорции.

Такая философская живопись могла бы продолжаться сколь угодно долго, но неожиданно подошедший совсем близко Майлз ухватился за листок и потянул его к себе. Ей ничего не оставалось, как только улыбнуться, вручить мальчику кисточку и подвинуть к нему будущую картину.

С тех пор художественное творчество Майлза не прекращалось ни на день. Позавтракав, он незамедлительно хватался за бумагу и краски. Все его рисунки Джоанна рассматривала с большим вниманием, и каждый из них добавлял штришок к истории маленькой непростой жизни. Истории, которую невозможно было рассказать словами, но теперь понятную по рисункам. Это была грустная история, которая могла разбить сердце Джоанны, если бы она не видела, как счастлив Майлз от того, что нашел способ рассказать о себе миру.

«Молчаливое искусство скорее привлечет молчаливого ребенка», – вспомнила Джоанна свою мысль и порадовалась, что оказалась права.

Молчащий мир Мило был заполнен грозовыми разрядами. Джоанна ужаснулась, когда начала понимать, сколько обид и злости скопилось у него в душе, и в очередной раз возблагодарила Бога за то, что нашелся путь для выхода хотя бы части отрицательной энергии.

Примерно через две недели мальчик начал разговаривать короткими фразами.

Услышав его голос первый раз, Джоанна пришла в изумление.

– Джоджо! Еще бумаги, пожалуйста. Она кончилась.

Джоанна вздрогнула от неожиданности.

– Бумаги? Еще бумаги… – запинаясь повторила она. – Да, да. Конечно. Только подожди минуточку, малыш. У меня в спальне есть новая пачка.

Она увидела, как чистившая каминную решетку Маргарет подняла голову и смотрела на Майлза широко раскрытыми от изумления глазами. Ведь до сих пор Майлз произнес всего несколько слов, обращаясь к Боско, и для всего остального мира оставался нем.

«До сих пор. До сих пор», – в такт убыстрившимся ударам сердца мысленно повторяла Джоанна. Прибежав в спальню, она ненадолго остановилась, восстанавливая дыхание, затем достала из шкафчика упаковку рисовальной бумаги и вернулась в детскую.

При виде бумаги лицо Майлза озарилось по-детски искренней, милой улыбкой.

– Спасибо, Джоджо, – сказал он и тут же вновь начал рисовать.

Маргарет опустилась на диван и принялась молча вытирать повлажневшие глаза. Джоанна быстро подошла к окну и закрыла лицо руками, собирая все силы в кулак, чтобы не расплакаться. Только Боско, лежащий, как обычно под столом в своей излюбленной позе – положив хвост около ног Мило и высунув морду так, чтобы можно было видеть всю комнату, оставался таким же невозмутимым, как его хозяин.

Даже сейчас, по прошествии трех недель с того дня, когда она впервые услышала голос Мило, Джоанна стремилась не демонстрировать открыто свою реакцию на еще одну перемену в поведении мальчика, хотя ее, вне сомнения, можно было отнести в разряд важнейших. Если Джоанна чему-то и научилась за последнее время, то именно тому, что пользы можно ожидать лишь от тихой похвалы и ненавязчивого внимания – мальчик был очень стеснителен и в качестве самозащиты выработал в себе привычку избегать всего, что могло быть связано с сильными эмоциями.

Сегодня, разглядывая очередной рисунок Мило, Джоанна заметила, что мальчик время от времени поглядывает на нее вполне осознанно. Это навело ее на мысль, что, испытывая трудности с речью, Майлз, чтобы что-то сказать, пытается использовать руки вместо голоса. Отсюда и такое обилие рисунков.

– Как хорошо ты нарисовал, малыш, – выразила она восторг по поводу изображенных на листе голубых и зеленых завитушек. И вдруг будто что-то щелкнуло в голове. – О небо! – Джоанна еще раз посмотрела на рисунок, чувствуя, как быстрее забилось сердце от волнения. – Послушай, Мило, а не твой ли пони здесь нарисован? – спросила она, внимательно приглядываясь к жирному коричневому шару, имеющему нечто напоминающее четыре ноги, а также два маленьких выступа сверху, которые при определенной фантазии можно было идентифицировать как уши.

Майлз улыбнулся и решительно кивнул.

– Пампкин, – сказал он. – Пампкин в своем загончике. Ждет меня.

– Ну, конечно же, Пампкин. Не пойму, как я сразу его не узнала.

Хотелось прыгать и кричать от радости – наконец-то Майлз нарисовал что-то, относящееся к реальной жизни! Но Джоанна, разумеется, этого не сделала.

– Давай-ка отложим рисунки и приберемся, – спокойно сказала она. – Тогда мы сможем пойти на конюшню, и ты покатаешься на Пампкине. Тумсби подготовит лошадку, раз уж ты ее нарисовал.

Майлз поспешно согласился. Ему никогда не удавалось пойти в конюшню пораньше, как хотелось. Из-за этого катание на Пампкине превратилось в главное и самое ожидаемое событие дня, что Джоанне не очень нравилось.

О, если бы появилась возможность рассказать Гаю о том, как улучшилось состояние Майлза, а еще лучше – показать. Джоанна зажмурилась.

Гай… Она постоянно думала о нем, и избавиться от этого наваждения было невозможно. Даже когда Джоанна спала, он постоянно вторгался в ее тревожные сновидения.

Как могло случиться, что она потеряла контроль над собой? До сих пор никто и ничто не могло овладеть ее мыслями и желаниями до такой степени. Разве что живопись. Но только не мужчина. Хотя был еще один мужчина, мысли о котором не оставляли ее ни на минуту, – Майлз. Но он – сын Гая, мысли об одном неизбежно вызывали воспоминания о другом, и наоборот. Круг замкнулся – в ее сознании они, будто сиамские близнецы, нераздельно были связаны друг с другом.

Джоанна собрала краски в предназначенный для них ящичек и принялась аккуратно укладывать рисунки, сделанные после обеда Майлзом. Мысли по-прежнему были далеко – она без особого успеха пыталась отделаться от образа Гая, сидящего у окна и улыбающегося ей в рождественскую ночь. Чем сильнее Джоанна старалась отогнать это воспоминание, тем больше деталей всплывало в памяти.

Взъерошенные волосы. Рубашка с распахнутым воротом – уже потом она поняла, что «носовой платок», который он ей дал, на самом деле был его шейным платком. Не удивительно, что от этого платка так хорошо пахло. А улыбка Гривза! Разве можно забыть теплый свет в глазах Гая и складочки, появлявшиеся у уголках губ. Она видела его улыбку всего несколько раз. Самая очаровательная в тот момент – когда он наблюдал за своим сыном, впервые увидевшим Боско. Тогда в лице лорда было столько нежности, столько сопереживания, что сердце и сейчас сжималось при воспоминании об этом.

Прошло почти восемь недель, и надо признать, что Джоанна успела соскучиться по Гаю. Но главная проблема была не в этом, а в том, что она совершенно не знала, что делать, когда он вернется. Необходимо было найти способ оттолкнуть его от себя. Но как это сделать, если она не в состоянии отогнать даже воспоминания? В памяти вновь всплыло чувство надежности, которое она испытала, когда прижималась к его груди. А хитрая память тут же добавила к этому силу его рук, скользящих по ее плечам, и тепло дыхания, от которого щекотно зашевелилась прядка волос за ухом.

Но выбора не было – в память о Лидии собственные чувства Джоанны должны отойти на второй план! Все правильно. Вот только щемило в груди и не давало покоя полуосознанное, почти мистическое желание такой силы, какой она раньше и представить не могла. Что делать с этим?

Джоанна сердито дернула головой, смахивая выступившие на глазах слезы, взяла тряпку и принялась резкими круговыми движениями протирать стол. О, если бы можно было стереть из памяти Гая де Саллисса так же, как оставшиеся после художественных упражнений Майлза пятна со стола.

При виде пришедшего на двор конюшни мальчика лицо Тумсби расплылось в широкой улыбке:

– Вот и вы, молодой человек. А угощение для Пампкина имеется?

Майлз кивнул и, разжав кулачок, показал лежащий на ладони кусочек сахара.

– Вот!

– Ну тогда иди вон к тому загону. Пампкин уже заждался тебя.

Мальчик мгновенно сорвался с места и побежал так быстро, как позволяли его маленькие ножки. Рядом несся, виляя хвостом, Боско.

Джоанна и старый грум пошли следом, не торопясь, и она успела рассказать ему о картинке, которую нарисовал Майлз.

– Да, он здорово продвигается, и не только в рисунках и речи, – сказал Тумсби. – И лошади ему в этом помогают, также как и его отцу.

– Да он целый день играет со своими лошадками, а как много для него сделали Памкин и вы, конечно, я даже не могу выразить. Знаете, он вас прямо обожает.

– Ппф, – фыркнул Тумсби. – Лучше бы он обожал своего отца.

– Этого не легко добиться, когда отца нет рядом, – сказала Джоанна, обходя небольшую лужицу. – Послушайте, Тумсби, а лорд Гривз всегда проводил так много времени вне дома?

– Ну, не всегда. По крайней мере, до того, как ушел на войну. Мы почти три года не знали, где он и что с ним. А потом он женился, и жена не очень-то жаловала это место. Ей нравилась городская жизнь. Но вы сами знаете это, вы же родственницы и все такое.

– Мне известно, что Лидия не была здесь счастлива, – сказала Джоанна, – но не знаю, насколько это связано с ее отношением к Вейкфилду. Я думаю… В общем, если честно, мне кажется, что она и лорд Гривз совершенно не подходили друг другу.

Тумсби почесал щеку и внимательно на нее посмотрел.

– Это как запрягать в упряжку двух лошадей, миссис. Если вы возьмете одну со спокойным нравом, а другую резвую и норовистую, то они обе вскоре начнут вести себя как сумасшедшие и могут перевернуть карету.

Джоанна улыбнулась – Тумсби поразительным образом умел свернуть любой разговор на лошадей. Но аналогия была вполне ясна.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Лидия… Ее светлость, как бы это поточнее сказать… была человеком возвышенной души, а характер лорда Гривза, мягко говоря, кротким никак не назовешь.

– Просим прощения, миссис, но его светлость всегда был спокойным и ровным в поведении, как летний день. Изменился он после возвращения с войны.

– Что?! – воскликнула она, замедляя шаг. – Что вы имеете в виду?

– Я не много знаю о том, что там произошло, сам он очень редко упоминал о своем участии в боях. – Тумсби гордо вскинул голову. – Мистер Амброз, самый старший из слуг в этом доме, рассказывал, что его светлость был капитаном гвардейских гренадеров и они о нем очень высокого мнения, особенно после того, что он для них однажды сделал.

– А что он сделал? – с искренним интересом спросила Джоанна.

– Мне не известны детали. Все, что я знаю точно, это то, что он был уже не тем спокойным человеком, когда вернулся домой. Ничего более я не могу сказать. А женитьба не дала ему ничего, кроме кучи проблем, причем как раз в то время, когда он больше всего нуждался в мире и в том, чтобы спокойно заниматься лошадями.

Джоанна остановилась.

– Вы считаете, что моя кузина сделала лорда Гривза несчастным?

Тумсби машинально поправил свой кепи.

– Еще раз просим прощения, миссис, но это правда, так же как и то, что его светлость излечил только видимую рану, внутри у него остались ссадины похлеще. Вот что я думаю.

– Он… Он был ранен в ногу, да?

Возбужденный затронутой темой Тумсби решительно кивнул.

– Говорят, что на войне он вел себя очень достойно, как настоящий герой, миссис. Я горжусь тем, что ему верно служил мой мальчик Джулиус. О, этот конь не останавливался ни перед одной преградой. А его светлость никогда бы не стал рисковать лошадью, если на то нет особой необходимости. – Тумсби стянул кепи и почесал затылок. – Говорят, в Испании он спас много своих солдат, – сказал он полушепотом, наклоняясь к уху Джоанны. – Этот мистер Ламбкин говорил мне, что он один из них и что его светлость рискнул собственной жизнью ради своих людей.

Джоанна непроизвольно прикрыла рот ладонью, почти физически почувствовав укол совести. Как ошибочны были ее суждения о Гае! Как она могла думать о нем так плохо? Если то, что говорит Тумсби, правда, то разве мог он быть таким эгоистичным и самовлюбленным, каковым его описывала Лидия? Человек, способный жертвовать своей жизнью ради спасения других, может быть кем угодно, но не думающим только о себе эгоистом. Джоанна много слышала о войне на Пиренеях, о том, в каких ужасных условиях пришлось там сражаться солдатам и офицерам и какими жестокими были бои. Тумсби она доверяла. Если он сказал, что Гай получил на войне не только телесные, но и душевные раны, этому можно верить.

Получается, что Лидия оказалась совсем неподходящей парой для Гая. Как бы Джоанна ни любила кузину, следует признать, что Лидия была избалованной и постоянно стремившейся к удовольствиям девушкой. Вряд ли она со своим характером могла дать то, что требовалось человеку в таком состоянии, в котором был тогда Гай, только что прошедший сквозь ужасы войны. Из-за этого и сама Лидия была несчастна.

Джоанна неожиданно почувствовала облегчение, будто с плеч свалился тяжелый груз. Она подошла к ответу на загадку, которая ее так долго мучила. По крайней мере, появилось реальное объяснение проблем, испортивших семейную жизнь Лидии.

– Спасибо. О, спасибо большое, дорогой Тумсби! – горячо поблагодарила Джоанна изумленного грума, обнимая его и целуя в морщинистое лицо. – Вы даже не представляете, о каких важных для меня вещах рассказали!

Тот повертел кепи в руках и кашлянул, прочищая горло.

– Рад вам помочь, миссис, – сказал он с легкой хрипотцой в голосе. – Но что там делает парнишка? Кажется, он хочет забраться на вершину изгороди. Ему следует быть осторожней, а то и шею недолго сломать.

Джоанна, которая вдруг поняла, что совсем забыла о мальчике, испуганно ойкнула и побежала к загону, крича на ходу Майлзу, чтобы тот никуда не лез.

Чуть позже, когда опасность миновала, она с радостью подумала, что ее Мило вел себя точно так же, как любой другой мальчик на его месте.

Гай стоял перед главным входом Вейкфилда, закинув голову и с наслаждением вдыхая свежий сельский воздух. Боже, как же хорошо возвращаться домой! Сейчас он с особой ясностью понимал, что соскучился не только по Вейкфилду, но в еще большей степени по Майлзу и Джоанне.

Первым делом он взбодрит себя быстрой верховой ездой, позволяющей забыть обо всем плохом. Затем отправится в детскую и обстоятельно расспросит Джоанну о сыне.

Гривз твердо вознамерился стать хорошим отцом, а единственный путь к этому – узнать о своем ребенке все до мельчайших деталей: чем он занимается в течение дня, что ему читают, к чему он проявляет склонность и что ему не нравится. Ведь сейчас Гаю не известно даже, ест или нет мальчик овощи.

Не беда, Джоанна расскажет ему все это и даже больше. Джоанна…

При мысли о том, что он увидит ее совсем скоро, сердце в груди радостно встрепенулось. Интересно, какая у нее сейчас прическа? Скорее всего, собрала волосы в пучок, как обычно. Он бы предпочел увидеть Джоанну с распущенными волосами. Ему нравилось, когда они золотистыми волнами ниспадали на плечи и спину. Ну а платье на ней будет, конечно же, то серое, которое она выбрала в качестве наряда, подобающего гувернантке.

Еще сильнее хотелось знать, обрадуется ли Джоанна новой встрече или будет вести себя упрямо и строптиво, как когда желала ему досадить.

Но как бы там ни было, лорд был счастлив, что вернулся домой.

Гай неторопливо направился к конюшне, с интересом рассматривая все, что попадалось на глаза, будто не был в Вейкфилде уже много лет. Как всего этого, оказывается, ему не хватало!

Середина февраля – время сонного бездействия, но и время надежд на близкие перемены. Не пройдет и месяца, как луга и берега рек станут зелеными, а лютики и белоцветки начнут создавать на них желто-розовые узоры с симпатичными вкраплениями розоватых андреевых крестов. Гай уже видел бальзамин, храбро выскочивший на обочине дороги и уверенно сигнализирующий своими желтыми лепестками о приближении весны. Наверное, и сугробы в лесу уже начинают таять. Надо будет сходить посмотреть.

К своему удивлению Гривз вдруг понял, что до сегодняшнего дня не замечал цветов и даже не думал о них, хотя очень любил их в детстве. Похоже, что потом самым важным для него стали бальные сезоны и жизнь начала подчиняться придуманному обществом календарю, а не естественным ритмам природы.

Внимание лорда привлек негромкий веселый смех, доносившийся с левого крыла усадьбы, где располагалась конюшня. Слышать его было немного странно – в Вейкфилде смеялись не часто, особенно в последнее время. Одержимый любопытством Гай изменил направление, пошел быстрее и вскоре застыл, пораженный открывшейся картиной.

То, что он увидел, действительно казалось неправдоподобным: прямо на спине неоседланного толстого шотландского пони восседал Майлз, перед ним бежала держащая в руках поводья Джоанна, а рядом взад-вперед носился весело повизгивающий Боско.

Майлз крепко держался за гриву, подскакивая вверх-вниз в такт шагам пони. Смех мальчика колокольчиком звенел в морозном воздухе. Он целиком отдался езде, забыв обо всем, что было вокруг.

– Быстрее, Джоджо, – кричал он, – еще быстрее!

Гай не знал, что его в большей степени потрясло – вид сына, едущего на пони, счастливо смеющегося и разговаривающего, как обычный ребенок, или Джоанна, казавшаяся удивительно красивой в своем веселом возбуждении. Ее волосы были зачесаны назад и неплотно стянуты широкой лентой, щеки пылали, маленькая шляпка сбилась на затылок. Она стояла у ограды, придерживая рукой приподнятый подол платья, и была удивительная похожа на юную школьницу.

Все было удивительно и прекрасно. Появилось странное ощущение, будто он чудесным образом забрел в чужую счастливую жизнь и вдруг выяснилось, что она его собственная.

– Папа! Папа, посмотри, что я делаю!

Гай не сразу поверил своим ушам. Майлз действительно назвал его папой? Ведь прошла чуть ли не целая жизнь с тех пор, как он его так называл в последний раз. Слова сына пролились на сердце сладким бальзамом.

– Вижу, вижу, Майлз! – ответил лорд, стараясь скрыть охватившее его волнение. – Ты уже сам скачешь на лошади, и у тебя это хорошо получается. Я горжусь тобой!

Джоанна обернулась на звук его голоса, и румянец на щеках сменился бледностью щек.

– Лорд Гривз, – тихо произнесла она, поднеся руку к шее. – Вы уже… Вы вернулись домой?

– Как видите, – ответил Гай, направляясь к ней и пытаясь угадать, довольна она или встревожена его приездом. Впрочем, это уже не имело большого значения. Он был так чертовски рад встрече с ней, что все остальное отступало на второй план. – Признаюсь, я поражен тем, что увидел. Майлз так далеко продвинулся за эти семь недель.

Ее глаза радостно вспыхнули.

– О да. Прогресс налицо. Причем сразу в нескольких направлениях. Я должна многое рассказать вам. – Она неожиданно смолкла и вновь заговорила уже не так эмоционально: – Действительно, дела у Майлза идут намного лучше. Надеюсь, вы будете довольны тем, что он сумел добиться за время вашего отсутствия. Однако я думала, что вы вернетесь только в конце марта.

– Я так и планировал, но потом передумал. – Стараясь преодолеть неловкость, Гай прокашлялся, прочищая горло. – Джоанна… У меня нет слов! Возвращаясь, я думал, что увижу Майлза примерно таким же, каким он был, когда я уезжал. А он… Это совершенно другой ребенок.

– Не совсем, – серьезно сказала Джоанна. – Нам еще над многим предстоит работать. Майлз начал говорить, даже болтать иногда, но порою он вдруг опять замолкает и даже слова от него в такие моменты бывает трудно добиться. Но он нашел собственный оригинальный способ выражать мысли – через рисунки. Особенно ему нравится рисовать акварелью. Я так много узнала о нем, разглядывая эти рисунки, начала понимать, что творится у него внутри.

– Буду рад услышать подробный рассказ обо всем этом. Может, вы пообедаете со мной сегодня? Нам есть что обсудить.

Джоанна посмотрела на лорда так, будто он предложил ей поплавать в бассейне с крокодилами.

– Пообедаем? – задумчиво повторила она, подняв на него свои прекрасные выразительные глаза, которые, к удивлению Гая, от растерянности начали превращаться из зеленых в серо-голубые.

– Да, пообедаем. Вы же едите что-то на обед, разве нет?

Губы Джоанны едва заметно дрогнули.

– Конечно, – ответила она. – Однако я привыкла обедать в своей комнате. И в одиночестве.

Гай про себя отметил, что успел соскучиться даже по ее шпилькам в свой адрес и улыбнулся.

– Другими словами, вы предпочитаете наслаждаться одиночеством, чем обедать со мной?

– Я этого не говорила, – ответила явно ошеломленная таким поворотом Джоанна. – Я имела в виду только… Впрочем, не берите в голову. Я с удовольствием пообедаю с вами, милорд.

– Гай, – поправил он. – Мое пищеварение ухудшается, когда приходится вместе с пищей заглатывать ненужные формальности.

Легкая улыбка, появившаяся на лице Джоанны, напомнила ему о наличии у нее тонкого чувства юмора, совершенно не свойственного, кстати, Лидии.

– Я не буду вести себя так жестоко, – сказала она. – Я и выбор оставляю за вами. Назовите время и место обеда, и я непременно приду.

– Вы договариваетесь об обеде, будто о дуэли. Продолжая в том же духе, вы должны предложить мне выбрать оружие и назвать секундантов.

– Нож и вилка, думаю, вполне подойдут нам обоим, – парировала она, широко улыбаясь. – Что касается секундантов, то вам придется удовлетвориться присутствием одного Эмиля.

– В таком случае, в семь в гостиной, – сказал лорд. Затем элегантно поклонился и прошел мимо нее в загон, чтобы приласкать Пампкина и еще раз похвалить сына.

Да, дома ему, определенно, нравилось. Причем все больше и больше.

12

Джоанна одно за другим брала из своего шкафа платья и возвращала на место. Пальцы нервно теребили ткань, мысли в голове лихорадочно скакали, не давая сосредоточиться на чем-то одном. Обед… Что, во имя неба, ей следует надеть к обеду?

Она еще не до конца оправилась от шока, который испытала, неожиданно увидев Гая, стоявшего неподалеку от загона с таким видом, будто и не уезжал. Что за привычка никогда никого не предупреждать? Мысли об обыкновении Гая неожиданно исчезать и столь же неожиданно появляться сердили ее до того, что появлялись неприятные ощущения в желудке. И этот человек говорит, что его пищеварение ухудшается из-за пустых формальностей? Знал бы он, как одно его появление отразилось на ее организме!

Джоанна споткнулась и чуть не упала, когда увидела лорда. Но так приятно было видеть, каким удивленным и довольным стало его лицо, как заблестели глаза, когда он увидел, каких успехов добился сын.

Одно это стоило непростой работы, проделанной ей за последние три месяца, тем более что лучшую награду она уже получила – состояние Майлза медленно, но неуклонно улучшалось.

Наконец Джоанна достала шелковое вечернее платье. Сделала она это с некоторым сомнением, но, похоже, только это платье и подходило для предстоящего обеда. Зеленый лиф и юбка в сине-зеленую полоску были в хорошем состоянии и выглядели весьма привлекательно. Хотя, конечно, о соответствии последней моде говорить не приходилось. Ведь это платье было сшито вскоре после их с Космо свадьбы.

Эта мысль пробудила воспоминания о тех счастливых месяцах ее жизни. Джоанна ясно, как наяву, увидела восхищенного Космо в тот день, когда впервые надела это платье, и даже услышала его мягкий нежный голос: «Ну же, bella, покружись немного, дай мне полюбоваться на тебя. О, неужели это правда, что я сумел заполучить такую красавицу и она моя и только моя? О, Джоанна, ты сделала меня таким счастливым! Любой мужчина был бы горд назвать тебя своей. Но остальные могут только мечтать об этом, а мне, единственному на земле, так повезло, что ты стала моей…»

Джоанна прикусила губу, чтобы не заплакать. Космо… Каким же хорошим и нежным мужем он был. Она непроизвольно провела пальцами по мягкой ткани платья, будто прикоснулась к мужу.

Она мысленно представила Космо: шапка жестких седых волос, орлиный нос, умный взгляд больших глаз, излучающих тепло и нежность. Он был таким мудрым и сильным, таким понимающим, и даже когда у нее возникала потребность в уединении, относился к этому совершенно спокойно и не настаивал в такие дни на общении.

Если сравнивать его с Гаем де Саллиссом, то трудно найти двух менее похожих людей.

Неожиданно в комнату проникла полоска света, дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Уэнди.

– До меня дошла новость, что вы сегодня обедаете с его светлостью, и я подумала, что вам может понадобиться кто-то, кто мог бы помочь одеться по этому случаю. Вот я и пришла, – сообщила она, заговорщически подняв брови, и вошла в комнату.

Джоанна усмехнулась. Уэнди никогда не жеманничала и говорила то, что думает. Честно говоря, именно благодаря этому она и была ее любимой горничной.

– Выбрось из головы сладострастные подозрения, Уэнди. Здесь не о чем говорить. Его светлость просто хочет узнать подробнее об успехах Майлза, а совместный обед для этого весьма удобен.

– Может быть и так. Но что-то в вашем лице, ваша светлость, говорит мне, что предполагается и нечто большее.

– Что такое с моим лицом? – спросила Джоанна, надеясь, вопреки очевидному, что ее нервное состояние внешне никак не проявляется.

Меньше всего ей хотелось, чтобы Уэнди или кто-то еще усмотрел в предстоящем обеде скрытый смысл, которого в нем вовсе не имелось.

– Ничего особенного, чего бы не было в нем раньше. Однако этого особенного стало чуть-чуть больше, – сказала Уэнди с хитроватой улыбкой. – О! Вы наденете это платье? Отличная вещь, вне всяких сомнений. – Она пощупала пальцами шелк. – Итальянское, да?

– Да, – сказала Джоанна, положив платье на кровать.

– Мм… Выглядит намного лучше, чем все, что вы носили до сих пор. Готова поспорить на месячное жалованье, что его светлость обалдеет, когда увидит вас в этом наряде. О, только взгляните на этот вырез! Его светлости будет о чем помечтать…

– Уэнди, прекрати, пожалуйста! – раздраженно прервала ее Джоанна, доставая из сундучка пару шелковых чулок. – Чем болтать, лучше помоги мне с корсетом.

– О, если вы решили вновь надеть корсет, то в самом деле происходит нечто серьезное, – констатировала Уэнди, подмигивая.

Джоанна покачала головой.

– А как, позволь спросить, каждый день носить корсет, если в эту ужасную штуку меня некому затянуть? Мисс Фитцвильямс помогала, но она уехала, с тех пор корсет и лежит без дела.

– Что ж, поднимите-ка руки, – сказала Уэнди и уже через секунду принялась затягивать шнуровку.

– Ух, – шумно выдохнула Джоанна. Корсет так сильно обтянул ее фигуру, что стало трудно дышать. – Достаточно, Уэнди! Если ты потянешь еще немного, я на обеде хлопнусь в обморок прямо в тарелку.

– Я знаю еще кое-кого, кто упадет в тарелку, лишившись сознания, если я затяну как следует, – шаловливо хихикнула горничная, однако шнуровку слегка ослабила. – Вот теперь готово.

Джоанна не без усилия подняла руки, и Уэнди помогла ей надеть платье.

– Очень мило. Наконец-то вы выглядите, как положено контессе, – констатировала она, оценивающе осмотрев Джоанну. – А теперь пора подумать, что можно сделать с вашей прической.

– А ты что, и в прическах разбираешься? – спросила Джоанна.

– Абсолютно не разбираюсь, – призналась горничная, продолжая, однако, довольно улыбаться. – Но если вы подождете пару секунд, я найду человека, который разбирается. – Она подошла к двери и высунула голову в коридор. – Шелли! – закричала она. – Мы готовы к встрече с тобой.

Шелли? Основной обязанностью этой служанки являлась забота о многочисленной серебряной и медной посуде, и Джоанна даже подумать не могла, что она что-то понимает в парикмахерском искусстве.

Шелли появилась через пять секунд. В руках у нее был небольшой чемоданчик, очень похожий на тот, в котором она хранила свои приспособления для чистки посуды.

– Добрый вечер, ваша светлость, – бодро приветствовала Шелли. – Позвольте-ка взглянуть на вас. О, разве вы выглядите не достаточно хорошо? Что ж, тогда займемся вашей прической. Только лучше бы вам присесть к туалетному столику, иначе мне понадобится лестница.

Джоанна послушно села. То, что с ее волосами вообще можно что-то сделать сейчас, было весьма сомнительно, но не хотелось обижать Шелли отказом. В конце концов, если что-то получится не так, еще есть время исправить.

Откровенно говоря, Джоанну очень тронул сам факт заботы о ее внешности, которую неожиданно проявили Уэнди и Шелли. Уже давно никто так не хлопотал вокруг нее. Со слугами она чувствовала себя вполне комфортно, нашла с ними общий язык и считала себя и их членами одной семьи. Однако Джоанна не ожидала, что они отнесутся к ее маленьким проблемам с такой заботой.

Растроганная этим, она с трудом сдерживала слезы благодарности.

Между тем пальцы Шелли с большой ловкостью разбирали и укладывали пряди волос, а Уэнди скакала вокруг и, не умолкая, комментировала действия Шелли и давала советы, что той следует и что не следует делать. Шелли с чем-то соглашалась, в чем-то возражала. Со стороны это выглядело как шутливая перебранка двух сестер, озабоченных важным для обеих делом.

Джоанна, наблюдавшая за действиями Шелли в зеркале, демонстрировала свое удовлетворение легкими вздохами. Нервы совершенно успокоились. Семья для нее всегда была главным на свете, и то, что в Вейкфилде она могла ощутить себя членом небольшой, но сплоченной семьи, казалось настоящим подарком судьбы. Членами этой семьи наравне с ней были Тумсби и Уэнди, Шелли и Диксон, Маргарет и ее работающий на конюшне муж Билл, у которого всегда находилось доброе слово для Джоанны и мятный леденец для Майлза. Разве это не настоящая удача?!

Благодаря этому Джоанна чувствовала себя здесь так же, как на своей маленькой вилле, где немногочисленные слуги относились к ней не столько как к хозяйке, сколько как к ребенку, о котором следует заботиться и направлять на путь истинный. Сейчас рядом с суетящимися вокруг нее Уэнди и Шелли могло показаться, что она и не уезжала из Пезаро. Джоанна незаметно улыбнулась.

– Вот и все, – объявила Шелли. – Я придала прическе законченный вид настолько, насколько это возможно. И если кто-то осмелится сказать, что с такой головкой стыдно предстать перед королем Англии, то я не знаю, что этому королю еще нужно.

– Неплохо, – оценила Уэнди, в качестве последнего штриха поправляя вставленный в волосы бутон розы.

Джоанна со страхом взглянула в зеркало. Но, увидев свое отражение, широко раскрыла глаза и в восторге всплеснула руками.

– Как… Как вообще… Шелли? Как ты смогла сделать такое?

– Моя мамашка служила в Хантсби-Холле и исполняла обязанности первой горничной ее светлости. Все, что она видела и чему научилась, старалась передать мне в надежде, что это когда-нибудь поможет мне подняться по службе.

– Считай, что это уже произошло, – сказала Джоанна, еще раз осматривая прическу и убеждаясь, что сделать ее мог только человек большого вкуса и мастерства. – Утром, как только увижу миссис Кампьон, я первым делом расскажу ей о том, как ты талантлива.

Глаза Шелли засверкали.

– Это значит, что вам нужна персональная горничная? – спросила она.

– Мне нет, – ответила Джоанна. – Но если его светлость будет собирать гостей, а он обязательно будет это делать, коль скоро его траур окончен, приезжающим погостить женщинам наверняка понадобятся помощницы. А вы с Уэнди как раз и будете выступать в этой роли, конечно, кое-чему подучившись сначала.

Девушки вскрикнули от радости, обняли друг друга и закружились в быстром танце.

Джоанна рассмеялась.

– Ну хватит, успокойтесь. Мне пора идти вниз, иначе моя причесанная голова слетит с плеч, и я буду не в состоянии о чем-нибудь рассказать утром миссис Кампьон. – Она по очереди обняла горничных. – Большое вам спасибо за то, что выручили меня сегодня. Я так давно не носила красивых нарядов, что забыла, как это бывает приятно.

– Хорошо, идите быстрее, раз так. А нам с Шелли самое время выпить по чашке чая, – сказала Уэнди и, взяв подругу за руку, потянула ее к выходу.

– Удачи вам, ваша светлость, – обернувшись на мгновение, пожелала через плечо Шелли.

– И не позволяйте хозяину слишком отвлекать вас от обеда, – добавила Уэнди. – Наш шеф затеял нечто совсем необычное… Но не бойтесь, Маргарет сказала ему, чтобы он смягчил этот свой соус…

Голос Уэнди по мере того, как они удалялись по коридору, звучал все тише и тише и наконец совсем смолк.

Прежде чем идти, Джоанна более внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале. Интересно, что подумает Гай, когда увидит ее в таком виде? Может, ничего и не заметит? А может, вновь увидит в ней Лидию?

В задумчивости проводя пальцами по щекам, она всмотрелась в свои черты. Лицо ей показалось вполне обычным и не так уж сильно похожим на лицо кузины. Ну да, нос такой же – прямой и четко очерченный, но слегка коротковатый, на ее взгляд. Глаза и изгиб бровей, действительно, очень похожи. Однако у Лидии глаза были светлее – ближе к цвету моря, а у нее скорее цвета недозрелой оливки. К тому же у кузины они были куда ярче, видимо, потому, что ее переполняли какие-то мысли и эмоции. Красиво изогнутые губы Лидии тоже постоянно были заняты делом – она то дулась на кого-то, то весело смеялась, то просто болтала. Может быть, основное различие во внешности кузин в том и заключалось, что лицо Лидии было одним из многочисленных инструментов, отражающих игру бурлящих в ней чувств. Лицо же молчаливой и не столь эмоциональной Джоанны по сравнению с ним было куда более тусклым и маловыразительным.

Джоанна вздохнула. Так ли уж важно для Гая их внешнее сходство? Ведь, по сути, они с Лидией такие же разные, как мел и сыр. Джоанна несомненно мел, твердый и не приятный на вкус. Именно это в ней и раздражает Гая. Он давал это понять достаточно ясно и не один раз. Впрочем, и вкусный сыр, если под таковым иметь в виду Лидию, ему, в конце концов, пришелся не по нутру.

Впрочем, что бы лорд ни думал, уделять этому большое внимание не следует. Она здесь ради Майлза и только ради Майлза. Его отец лишь один из тех, с кем ради достижения цели какое-то время придется жить рядом. Хотя затянуться это может надолго.

Однако следовало признать и то, что Джоанну странным образом тянуло к Гривзу, будто металл к магниту, и сопротивляться этому она была не в состоянии. Она, Джоанна Кару ди Каппони, которая думала, что не подвержена телесной страсти и успела свыкнуться с этим? Но факт оставался фактом – Джоанна оказалась во власти мужского магнетизма.

Почему жизнь всегда все так запутывает? Задавая этот вопрос, Джоанна испытала что-то похожее на отчаяние. Она отвернулась от зеркала и, взяв сложенную шелковую шаль, принялась с ожесточением ее разворачивать, будто это могло помочь привести в порядок мысли.

Кажется, до сих пор еще никому не удавалось сбить ее с толку до такой степени.

Не успела Джоанна спуститься, будто из ниоткуда у лестницы появился Диксон и склонился в поклоне. Его лицо было абсолютно непроницаемо, однако в глазах явно мелькнула улыбка.

– Ваша светлость, лорд Гривз ожидает вас в гостиной.

– В какой именно? – сухо уточнила Джоанна.

– В серебряно-голубой, – ответил Диксон. Его губы при этом уже привычно для Джоанны слегка дрогнули. – С вашим приходом получится отличное сочетание цветов. Уверен, его светлость это скоро поймет. Вот сюда, пожалуйста.

Когда дверь распахнулась, Гай стоял к ней лицом.

– Контесса ди Каппони! – торжественно объявил Диксон.

Джоанна усмехнулась, вспомнив день, когда о ее приходе было объявлено точно так же – тогда она думала, что ее позвали, чтобы отослать из Вейкфилда.

– «Джоанна» было бы вполне достаточно, – шепнула она Диксону, как и тогда.

Лакей сделал шаг в сторону, сохраняя строго-официальный вид, но, закрывая дверь, вновь улыбнулся ей глазами.

– Добрый вечер, – поздоровался Гай. – Советую подойти поближе к огню и немного согреться. Этот дом зимой продувается насквозь.

– Спасибо, – сказала Джоанна и, последовав совету, направилась прямо к пылающему очагу. – Тем, кто придумывает вечерние наряды, не мешало бы изобрести что-то более соответствующее нашему климату.

Не дождавшись ответа лорда, она посмотрела в его сторону, стараясь определить выражение скрытого в тени лица.

– Гай! Вы не примерзли там к полу?

Он не шевельнулся. Его фигура напоминала мраморную статую. Столь же недвижным оставалось лицо.

– Что с вами? – тревожно спросила Джоанна, понимая, что ее нервы уже на пределе.

– Ничего, – ответил Гривз, проводя ладонью по глазам. – В самом деле ничего, поверьте мне. Наверное, дорога меня утомила.

Однако Джоанна почти не сомневалась, что вновь вызвала у Гая воспоминания о Лидии, и он мысленно перенесся в прошлое, причем, судя по его мученическому взгляду, в далеко не самый счастливый период.

Она опустила глаза на свои руки.

– Простите меня.

– За что? – произнес Гай, подходя к ней. – Разве есть что-то, за что вы можете просить прощения?

– За то, что я постоянно пробуждаю в вас неприятные воспоминания, – тихо сказала Джоанна. – Я ничего не могу с этим поделать… Понимаю, что напоминаю вам Лидию, особенно сейчас, одетая таким образом. Но внешность я изменить не могу.

– Это несомненно, – сказал он с легкой хрипотцой в голосе. – Но я вовсе не думал о Лидии.

Джоанна нахмурилась.

– Не думали? Хорошо, а то я все время… Я опасалась этого.

Легкая улыбка появилась на губах Гая, но исчезла так быстро, что Джоанна засомневалась, видела ли она ее на самом деле.

– Вы обычно не столь сдержанны в выражениях, – заметил Гай.

– Я обычно не столь обнажена, – мгновенно, не задумываясь, парировала Джоанна и тут же в ужасе прикрыла рот ладонью. – Нет смысла притворяться. Я никогда не умела делать подобные вещи.

– Какие именно, позвольте уточнить? – спросил Гай, облокачиваясь о каминную полку. Выражение его лица при этом осталось совершенно непроницаемым.

Она пристыженно посмотрела на него снизу.

– Какие именно? Поддерживать светскую беседу, произносить остроты, обмахиваться веером и делать множество других благоглупостей, которые так нравятся обществу и, полагаю, вам.

– Гм. Понимаю. А что вы умеете делать хорошо? На данный момент мне известны ваши способность мгновенно впадать в ярость и уникальный талант творить чудеса для маленьких мальчиков.

Джоанна растерянно заморгала.

– Я… Я не понимаю, обижаете вы меня или делаете комплимент.

– И то, и другое, вынужден признаться, – сказал лорд, подходя к столу и наполняя бокал шерри. – Вам следует выпить, если хотите пережить этот вечер. Я хотел бы многое узнать о вас, Джоанна ди Каппони, и некоторые вопросы могут вас встревожить.

Она взяла бокал. Пальцы дрожали, но совсем не из-за опасений обещанного допроса. От прикосновения к руке Гривза по всему телу побежали мурашки.

«О Боже, дай мне силы, если хоть чуть-чуть любишь меня», – взмолилась Джоанна и сделала большой глоток ароматной жидкости, наслаждаясь тонким вкусом и разливающимся по телу теплом. Теплом особенно.

Почувствовав, что нервы слегка успокоились, она посмотрела Гаю в глаза.

– Хорошо, можете спрашивать обо всем, что вас интересует, но при одном условии.

– Каком же? – с явным любопытством спросил он, не отводя глаза.

– Вы разрешите мне допросить вас в свою очередь. Откровенность за откровенность.

Гай, видимо, обдумывая ее условие, опять подошел к столу и наполнил свой бокал.

– Согласен. Но оставляю за собой право не отвечать на некоторые вопросы, не объясняя причины, – сказал он наконец, вновь устремляя взгляд на Джоанну.

– Не возражаю, если мне будет предоставлено такое же право, – рассеянно ответила она, любуясь тем, как изящно его сильные длинные пальцы держат хрустальный бокал. – И при этом мы должны пообещать абсолютно честно отвечать на те вопросы, которые не будут отставлены.

– Вы весьма непростой переговорщик, – сказал Гай. – Тем не менее я согласен. – Он поставил бокал на каминную полку и скрестил руки. При этом черный шелк сюртука натянулся на широких плечах. – Могу я начать?

Джоанна кивнула, глядя на него со смешанным чувством тревоги и восторга. Так смотрят на разворачивающую кольца в преддверии атаки змею, подсознательно отмечая красоту покрывающих ее узоров и грациозность движений.

– Какова истинная причина вашего приезда в Вейкфилд?

Ее рука, поднимающая бокал, замерла на полпути.

– Что?! – воскликнула Джоанна, чуть не выплеснув шерри на платье. – Вы отлично знаете, почему я приехала! Зачем задавать этот вопрос сейчас, спустя столько времени?

– Я подумал, что в нашей ситуации лучше начать с конца, чем с начала, и тем самым сэкономить время, – ответил Гай. – Давайте же, Джоанна, вы сами предложили для нашего соглашения пункт о полной откровенности.

– Не вижу ничего, что могло бы добавить откровенности к тому, что уже говорила. Я приехала потому, что обещала Лидии позаботиться о ее сыне, если с ней что-нибудь случится. Поэтому, когда узнала о ее смерти, поехала сюда. Но все это вы уже от меня слышали.

– Да-да, вы говорили. Но я хотел бы еще понять, почему вы оставили уютный дом и привычную роскошную жизнь, решив уединиться ото всех не просто в одном из уголков холодной Англии, а именно в моем доме, и даже не в доме как таковом, а в детской.

– Потому что я всем сердцем любила Лидию, – сказала Джоанна, не зная, что к этому можно добавить, а в глазах сами собой появились слезы. – Потому что я никогда и ни при каких обстоятельствах не нарушала обещания, которые ей давала. А теперь я полюбила Майлза и поэтому остаюсь здесь не только ради Лидии, но и ради него.

В дверь постучали. Джоанна отвернулась и вытерла глаза уголком шали.

– Обед подан, милорд, – объявил вошедший в гостиную Диксон.

– Спасибо, – поблагодарил его Гай. – Мы придем буквально через несколько минут.

Он подошел к Джоанне и, осторожно взяв за плечи, развернул лицом к себе.

– Джоанна, – мягко сказал лорд, – простите, если расстроил вас, но я должен был вновь услышать ваш ответ прежде, чем двинуться дальше.

– Вы все еще не верите мне? – прошептала она, глядя ему в глаза и всей душой желая, чтобы это было не так. Мысль, что кто-то, а тем более Гай, может считать ее лгуньей, была невыносима.

– Полагаю, что верю, – ответил Гривз, растягивая слова. Между бровей четко обозначились две глубокие морщинки. – Я был бы последним невежей, если бы не верил вам, после того, что вы сделали для моего сына. Однако еще во многом я хотел бы разобраться.

– Тогда спрашивайте, я отвечу, – сказала Джоанна, борясь с неприятным напряжением, появившимся в горле. – Я… Я имею некоторое представление о том, что вы могли слышать обо мне. Лидия регулярно сообщала мне о слухах, которые здесь ходили.

Гай на мгновение прикрыл глаза, будто ее слова причинили ему боль.

– Пойдемте-ка обедать, – сказал он. – Мы можем поговорить в столовой.

Гай предложил ей руку, и Джоанна вложила в нее свою, стараясь не обращать внимания на разряд, пробежавший при прикосновении по ее пальцам и отозвавшийся внизу живота. Джоанна уже всерьез начала сомневаться, что сможет спокойно пережить этот вечер.

За черепаховым супом, который был подан на первое, Гай намеренно повернул разговор на несущественные темы. Прежде чем переходить к новым вопросам, необходимо было сосредоточиться, чтобы быть уверенным в собственной объективности. И сейчас он изо всех сил старался добиться этого. Дело в том, что лорд был буквально ошеломлен великолепием Джоанны и еще не до конца оправился от шока, испытанного, когда она вошла в гостиную.

Возможно, из-за этого, когда Джоанна с таким волнением говорила о Лидии, он не смог объяснить, что покойная супруга занимает сейчас весьма незначительное место в его мыслях. Гай до глубины души был поражен простотой Джоанны, полным отсутствием у нее женского жеманства и ее классической красотой, о которой она сама, похоже, даже не догадывалась.

Удивительно, но как-то само собой получилось, что Джоанна в его мыслях перестала ассоциироваться с Лидией, и лорд совершенно не заметил, когда это произошло. Сейчас она была для него… Джоанной. Именно Джоанной – единственной, прелестной, настолько же открытой и прямой в суждениях, насколько и загадочной.

А когда она вдруг сказала, что обычно не бывает настолько обнаженной, Гай чуть не поперхнулся. Ведь он, конечно же, не мог не обратить внимания на кремовый овал ее грудей, выступавших из глубокого выреза лифа, и на такие соблазнительные под тонкой тканью платья формы стройной фигуры. Впрочем, не меньшее восхищение вызвала та неслыханная для женщины прямота, с которой Джоанна, немного сбиваясь, рассказала о своем провале в обучении тому, что ценит общество. Как же, о небо, он мог увидеть в этой женщине ту, которую описывала Лидия, и тем более ту, которую свет признал порочной, не имеющей ни совести, ни моральных устоев?

Единственное, что звучало правдоподобно во всех обвинениях, это ее явное несогласие с правилами и условностями высшего общества. Не совсем ясны были и обстоятельства ее свадьбы. Но Гай уже не боялся узнать правду о том, почему она вышла за главу одной из самых влиятельных семей Италии Космо ди Каппони.

Он перевел взгляд на Джоанну. Она с энтузиазмом рассказывала о том, как Майлз впервые увидел своего пони. Было очевидно, что ей совсем не трудно поддерживать разговор. Более того, она с радостью воспользовалась представившейся возможностью поболтать и, наверное, могла бы говорить довольно долго.

Только то, что говорила Джоанна, имело смысл и логику. И это разительно отличало ее от других знакомых ему женщин, которые могли часами болтать буквально ни о чем. Любовь к пустой болтовне была свойственна и Лидии, что Гаю очень не нравилось.

– Видели бы вы тогда личико Майлза, Гай. Казалось, он того и гляди взорвется от возбуждения, ведь он тогда еще практически ничего не говорил. Но выход, представьте себе, нашел. Схватил меня за руку и потянул прямо к Пампкину, а затем стал поднимать ручонки вверх, показывая, что его надо поднять.

Джоанна улыбалась, забыв о супе, и по слегка затуманенным глазам было ясно, что она мысленно вновь пребывает с Майлзом там, у конюшни.

– Он ни на секунду не растерялся, когда его посадили на лошадку, будто кто-то ему внушил, что он рожден наездником. Честно говоря, я сама на всю жизнь запомнила тот момент, когда впервые оказалась на своем пони. Я подумала тогда, что теперь знаю, почему ангелам так хорошо на небесах.

Джоанна посмотрела на лорда с таким детским смущением, что у него кольнуло сердце. И выглядела она такой милой, такой естественной и в то же время такой непредсказуемой.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Гай, которому уже не терпелось услышать, что было дальше. – Какова же была ваша версия?

Джоанна опустила голову.

– Вы подумаете, что я очень глупа.

– Искренне в этом сомневаюсь, но чтобы знать наверняка, необходимо услышать окончание истории. Джоанна, пожалуйста, не оставляйте меня в неведении.

– Ну хорошо. Я… В общем, я решила, что у ангелов нет крыльев, зато есть особые летающие лошади, на которых они могут ездить по небу. А потом Банч рассказала мне о Беллерофоне и его коне Пегасе, и обе истории соединились в моем воображении. Я и сейчас уверена, что в этом был смысл. – Она усмехнулась. – Пегас, помимо всего прочего, является и символом бессмертия, и символом безграничного полета фантазии. Так что мой вывод был не столь уж далек от истины. И что бы там ни говорили, я считаю, лошади созданы для того, чтобы напоминать нам о безграничной свободе.

Гай, изо всех сил пытаясь сохранять серьезное выражение лица, поднял перед собой руку, как бы защищаясь.

– Подождите минуточку. Джоанна, пожалуйста. Я не успеваю следить за полетом вашей мысли. Объясните для начала, кто такая Банч.

– О, это мисс Фитцвильямс. Помните мою компаньонку? Так вот это она. На самом деле Банч была моей гувернанткой. Она приехала, когда мне было пять, и с тех пор мы не расставались. Подозреваю, что если бы она после смерти моих родителей уехала, моя непрактичная натура взяла бы верх и кончилось бы это для меня очень плохо.

– А почему вы называете ее Банч? – спросил Гай, обнаруживший в себе желание узнать о Джоанне как можно больше. Интересовало ее детство, время, проведенное в доме Оксли, жизнь в Италии – все.

Он уже понял, что Джоанна очень любит лошадей, и не просто любит, а понимает их, во что ему было особенно трудно поверить. Еще она любит мифологию. И это, на его взгляд, было тоже необычно для женщины. Самое интересное, что Гривз и сам увлекался и тем, и другим.

– Я стала называть ее Банч, потому что не могла выговорить ее имя, – ответила Джоанна. – Может ли пятилетний ребенок произнести слово «Фитцвильямс»? К тому же она, когда была недовольна мной, а случалось это, поверьте, довольно часто, морщила лицо – то ли подсознательно, то ли чтобы показать, что раздражена моим поведением. А я не могла при этом сдержать смех. Мне казалось, что, морщась, она выглядит очень глупо.

– И в результате вы стали называть ее Банч?[3] – спросил Гай, которого эта история явно развеселила. – А это не сердило ее еще больше?

– Нет. Я думаю, она восприняла это как детское выражение любви. Собственно, так оно и было. Банч – ласковое прозвище, специально придуманное мной именно для нее. То же самое происходит у нас с Майлзом – он зовет меня Джоджо.

– Видимо, так, – сказал Гай, только сейчас задумываясь над прозвищем, которое выбрал для своей гувернантки Майлз, ведь «джоджо» часто называют симпатичных девочек-подростков. Боже, как же много всего прошло мимо его внимания! – Скажите, а по какой причине Банч оставалась с вами уже после того, как вы вышли из того возраста, когда требуется гувернантка?

– Точно не знаю, но я очень рада, что так получилось. На протяжении девяти лет она была для меня матерью, отцом и советчицей в одном лице. Не могу выразить словами, как я ей благодарна. Впрочем, она и слушать не станет – Банч не любит, когда ее хвалят. Но, поверьте, Гай, она самая практичная женщина, какую только можно представить, и самая добрая.

Гай кивнул.

– Спасибо, Джоанна. Я рад, что вы так подробно ее описали. Надеюсь, мы встретимся с этой доброй женщиной, когда она вернется. Кстати, когда она вернется?

– Когда ей будет удобно, – сказала Джоанна, возвращаясь к супу. – Она уехала навестить сестру, которую не видела очень давно. Но подозреваю, что есть и другая причина. Банч решила, что я нуждаюсь в серьезном уроке.

– И что же это за урок? – спросил Гай, которому этот разговор нравился все больше. Так хорошо ему уже давно не было.

– Хотя я могу и ошибаться, но думаю, это связано с нашим срочным отъездом из Италии. Банч, по-моему, очень рассердилась на то, что я заставила ее быстро собраться и ехать без всякого плана. Мы отправились в Англию, даже не дождавшись вашего согласия, и оказались у двери этого дома в положении нежданных гостей, намеревающихся вмешаться в чужие дела, – начала объяснять Джоанна, бессознательно играя упавшим на щеку локоном волос. – Поэтому Банч и решила оставить меня здесь одну, чтобы я осознала вред непродуманных действий. Честно говоря, для меня пребывание здесь действительно стало хорошим уроком. Но только поняла я совсем не то, чего ожидала Банч.

– И какой же урок вы здесь усвоили? – спросил Гай, нетерпеливым взмахом руки отсылая вошедшего со вторым блюдом Диксона назад на кухню.

– Я поняла, что искренне любить без каких-либо расчетов и понуждений – все равно что сеять семена с благословения Неба. Даже если они попадут на бесплодную глинистую почву, лишенную воды, урожай все равно вырастет, причем в любое время года.

Гай прикрыл глаза, чтобы не дать просочиться неожиданно подступившим слезам. Слова Джоанны растопили его сердце, разрушив все барьеры, которые он так долго возводил против внешнего воздействия.

– Гай! – тревожно позвала Джоанна, погладив его сжавшиеся в кулак пальцы. – Я чем-то огорчила вас?

Он опустил взгляд на ее руку. Она была такая маленькая и узкая. А ведь именно эта изящная рука с бледно-кремовой кожей сжимала поводья пони и быстро и надежно схватила Майлза, когда тот слишком высоко забрался на изгородь загона. Поглаживания этой руки помогают его сыну погрузиться в спокойный сладкий сон, а теперь точно так же она успокаивает и отца в минуту слабости. О нет. Конечно, не слабости. В минуту, когда он дал волю эмоциям, что вовсе не стыдно. Это он тоже понял благодаря Джоанне.

Разве не способность совершенно открыто выражать свои чувства, не стесняясь ни гневных слов, ни слез, так восхищает его в ней?

Боже правый, похоже, что стены, которые он так старательно возводил вокруг своего сердца последние годы, начинают рушиться одна за одной так быстро, что он не успевает их восстанавливать. Именно так можно было описать то, что сейчас чувствовал Гривз.

– Нет, – ответил он наконец, заставляя себя говорить спокойным тоном. – Вы ни в коей мере не огорчили меня. Просто затронули некие струны моей души, о существовании которых я успел забыть. Однако где же, черт побери, этот проклятый лакей с нашей едой?

13

Джоанна быстро убрала руку. Губы слегка подрагивали, пытаясь вопреки ее желанию расплыться в улыбке. Беседы с Гаем помогли ей лучше понять его, в частности, почему поведение лорда часто становилось неожиданно грубым и нелогичным.

Всякий раз, когда она в своих вопросах и рассуждениях хоть чуть-чуть затрагивала его чувства, Гривз всеми правдами и неправдами пытался уйти в сторону или промолчать, будто лиса, прижимающаяся к земле, чтобы ее не заметили страшные охотники. В этом плане он не так уж сильно отличался от своего сына. Удивительно, что до сих пор Джоанне не приходило в голову их сравнить. Теперь же, сделав это, она поняла, что отцом руководит то же подсознательное желание скрыть свои чувства и внутреннюю боль от мира, что и сыном.

– Сдается мне, что Диксон уже пытался обслужить нас, но вы его отослали, – сказала она вслух, деликатно вытирая рот уголком салфетки. – И вне всякого сомнения Эмиль, как истинный француз, сейчас бьется на кухне в истерике, думая, что вам не понравилась декорация утенка, которого нам приносили. Вы еще можете предотвратить катастрофу, если сейчас же позовете Диксона.

Гай кашлянул, прочищая горло.

– Совершенно верно, – сказал он, звоня в колокольчик, – мы не должны допустить, чтобы наш шеф затупил свои ножи о что бы то ни было одушевленное. – Он перевел взгляд на Джоанну. – А вы, похоже, знаете в этом доме всех по именам.

– Надеюсь, что так, – ответила Джоанна. – Я же живу бок о бок со слугами уже больше трех месяцев, и, честно говоря, многие из них мне очень нравятся. А вы знаете, например, что женщина, которая помогает мне присматривать за Майлзом, замужем за вашим кучером Биллом Уиллоусби и что они очень добрые люди, относящиеся ко всем с большой теплотой? Или то, что у этих Маргарет и Билла трое милых детей, которые рвутся поиграть с Майлзом, когда я привожу его на их ферму?

Гай отрицательно покачал головой.

– У меня нет привычки интересоваться, чем занимаются мои слуги. Интересно, а почему вы уделяете этому такое внимание? – спросил Гай и посмотрел на поставленную перед ним Диксоном тарелку так, будто хотел взглядом еще раз убить уже зажаренного утенка.

– Потому что если бы вы захотели, вы бы увидели большую команду людей, которые посвящают практически все свое время службе вам. Многие из них отказались от возможности создать собственную семью, и единственное, что у них есть, это жизнь в Вейкфилде. Вы и к своим солдатам относились так же, будто они невидимы и служба вам является единственным смыслом их существования?

– Конечно нет, – мгновенно парировал Гай. – В армии все совершенно по-другому.

– Почему? Они были обязаны подчиняться вам, не так ли, и их жизни, по сути, были в ваших руках? Разве не в таком же положении находятся и ваши слуги? Конечно, жизни они из-за ваших решений не лишатся, но источников существования вполне могут. Не далее как год назад с вашей легкой руки без работы остались почти все слуги.

– Отлично сказано, ваша светлость, – прошептал ей в ухо Диксон, ставя перед Джоанной тарелку с корнеплодами. – Утка приготовлена именно так, как вы любите, – добавил он чуть громче.

– Спасибо, – поблагодарила Джоанна и опустила глаза на лежащую на коленях салфетку.

Она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться, а это сейчас было бы совсем некстати.

– Вы умышленно провоцируете меня? – спросил Гай.

– Нет. Я только хочу обратить внимание на то, что вы не знаете, чем живут ваши слуги.

Гай удивленно поднял брови:

– А зачем мне это знать? За то, что лакей оказывает мне услуги, я плачу, и весьма неплохо. Он вполне может исполнять свои обязанности и без того, чтобы я слушал дурацкую болтовню о его состарившейся матушке, заболевшей сестре и угодившем в долговую тюрьму кузене.

Явно заинтересованная Джоанна подалась немного вперед.

– Он действительно рассказал вам это? Бедняга! Как ему, наверное, тяжело из-за всего этого.

– Очень, – сухо согласился Гай. – Но может быть, и ваше сердце с его вселенской добротой обретет счастливый покой, если вы узнаете, что к его неплохому жалованью я добавил определенную сумму на содержание престарелой матери и больной сестры. Кроме того, я решил некоторые проблемы, связанные с пребыванием в долговой тюрьме его кузена, и Терман теперь сможет выкупить его свободу.

– Весьма демократично. Сократ был бы горд вами, – признала Джоанна.

Она попробовала стоящее перед ней блюдо и в душе поздравила себя с тем, что Эмиль прислушался к ее совету и не закоптил утку до состояния, в котором она превращается в нечто жирное и липкое.

Гай смотрел на нее с любопытством, явно намереваясь продолжить беседу.

– Джоанна, а не могли бы вы рассказать мне о более ранних годах вашей жизни? – попросил он. – Я знаю только то, что, когда вам было восемнадцать, вы жили вместе с Лидией, потому что ваши родители умерли.

Этот вопрос Гая оказался для нее неожиданным. Чтобы собраться с мыслями для ответа, Джоанна медленно отодвинула тарелку, аккуратно положила на нее нож, затем вилку.

– Родители подарили мне самые счастливые годы моей жизни. Любому ребенку можно пожелать такое детство, – начала она, решив, как и обещала, честно рассказывать обо всем, даже если это будет тяжело для нее. Джоанна уже несколько лет ни с кем не говорила о своих родителях, за исключением Космо. – Их любовь друг к другу была огромной и абсолютной, и она в полном объеме распространилась и на меня, когда я родилась. – Джоанна, чтобы не заплакать, на мгновение прикрыла лицо ладонью. – Они умерли вместе, погибли в дорожной аварии.

– Простите меня, – сказал Гай таким нежным голосом, что у нее защемило сердце и потребовались все силы, чтобы сдержать слезы. – Но если это не слишком больно для вас, расскажите, как это произошло.

Она сделала глубокий вдох, мысленно возвращаясь в ту ужасную ночь, которая навсегда запечатлелась в ее памяти.

– Они возвращались с бала и были уже совсем близко к дому, когда в их карету врезалась грузовая повозка. Удар был такой силы, что карету отбросило на обочину, и она перевернулась. – Джоанна закрыла глаза, будто это могло избавить от страшной картины, преследовавшей ее на протяжении уже девяти лет. – Не знаю, пытались ли они выбраться из кареты или погибли сразу при столкновении. Но я… Мне сказали, что их нашли сжимающими друг друга в объятиях.

– Как ужасно, – мягко сказал Гай. – Извините меня за этот вопрос, я… я не подумал…

– Не стоит, это вы извините меня, – ответила Джоанна, поднимая на него глаза. – Обычно я не столь эмоциональна, но тема действительно тяжела для меня, даже теперь, когда прошло столько времени. – Она попыталась улыбнуться. – Но мы дали друг другу слово отвечать на любые вопросы, если это возможно.

– В таком случае благодарю вас за вашу готовность сдержать обещание, несмотря ни на что. Я тоже знаю, каково терять родителей. Хотя в моем случае это произошло совсем не так: мама скончалась после долгой болезни, когда мне было двадцать два года, а отец пережил ее не более чем на год. Его сердце остановилось неожиданно, и я всегда был уверен, что случилось это от тоски по маме. Они тоже очень любили друг друга, были по-настоящему счастливы, хотя это было и не модно в их среде, – добавил он с грустной улыбкой. – Я всегда хотел, чтобы у меня был именно такой брак, но, к сожалению, случилось по-другому.

Джоанна опустила глаза.

– А вы любили Лидию, хотя бы вначале? – тихо спросила она.

– О да, – ответил он, печально вздохнув. – По крайней мере, мне казалось, что я ее люблю. Но, видимо, я любил не Лидию, а свое представление о том, какая она. Постепенно мы оба стали понимать, что ошиблись друг в друге. Но во всем виноват я. Ведь я просил ее выйти за меня замуж, чего не следовало делать.

– А почему вы сделали предложение? – спросила Джоанна и откинулась на спинку стула в ожидании ответа.

Ответ на этот вопрос был очень важен для нее. Впервые появилось ощущение, что она приближается к сути того, что на самом деле произошло с Лидией и Гаем.

Лорд задумчиво покачал головой.

– Если быть откровенным, то потому, что был чересчур эгоистичен. В тот момент, когда я встретил Лидию, я только что пережил очень неприятный период своей жизни и еще не до конца отошел. А она была такая веселая, такая красивая, такая молодая, что мне отчаянно захотелось прильнуть к этому источнику жизни, раствориться в ее теплоте и невинности. Это была страшная ошибка.

В памяти Джоанны всплыли строчки из первого письма Лидии: «И там был он, Джо, самый красивый, очаровательный мужчина из всех, кого я когда-либо видела, античный бог из греческих мифов, которые ты так любила читать. Он только что вернулся с Пиренейского полуострова, где был ранен в ногу. Поэтому мы ранее не встречались. Рана все еще сильно беспокоит его, но он считает, что уже достаточно поправился, чтобы выходить в общество».

Но сейчас она могла посмотреть на их первую встречу с другой стороны – глазами человека, раны которого были гораздо глубже, чем могла понять кузина, глазами мужчины, увидевшем в Лидии свет, который мог рассеять пытающуюся поглотить его тьму. Очевидно, что Лидия видела совсем другое. Она встретила красивого, занимающего высокое положение маркиза, способного окружить ее вниманием и материальными благами, о которых она могла только мечтать.

К сожалению, Гаю была нужна женщина, а не ребенок, требующий постоянного внимания и заботы. А Лидия мечтала о мужчине, который бы беспрестанно баловал ее и ухаживал за ней, как за маленькой девочкой. К жизни с человеком, которому требовалось понимание его душевной боли, она была совершенно не готова.

– О чем вы задумались? – спросил Гай, любуясь бликами в бокале.

Джоанна подняла глаза.

– О том, как печально для вас обоих, что вы ошиблись друг в друге, и как жаль, что трагедия началась задолго до того, как я что-то поняла. Скажите, Гай, что произошло с вами на Пиренеях?

Рука Гая дернулась, и он едва не выронил бокал.

– А почему вы об этом спрашиваете? – хмурясь, спросил лорд.

Было ясно, что она затронула болезненную тему, и Джоанна поторопилась объяснить причину своего интереса, прежде чем он рассердится.

– Только потому, что Лидия писала, что ваша встреча состоялась вскоре после того, как вы вернулись оттуда и оправились от полученной там раны, – ответила она, осторожно подбирая слова. – А из вашего рассказа становится ясно, что ваши раны были гораздо более серьезными, чем она представляла.

– Я схватил пулю в ногу, и ничего более, – пожал плечом Гай. – Сейчас я совершенно в норме, как вы можете видеть. Но именно этой темы я бы предпочел не касаться, если вы не возражаете.

Джоанна понимающе кивнула.

– Конечно. Возможно, вы расскажете об этом когда-нибудь потом, когда будете больше мне доверять.

Гай удивленно посмотрел на нее и тут же отвел глаза.

– Возможно, – произнес он ей тоном, значение которого она не успела понять.

Гай замолчал, потому что в этот момент появился Диксон, чтобы поменять их тарелки на чистые. Вслед за этим он поставил на стол блюдо с сырами и чашу с сухими фруктами, а прежде чем снова уйти, наполнил бокалы.

– Полагаю, что теперь ваша очередь, – сказал Гай, как только дверь за лакеем закрылась.

Джоанна издала звук, напоминающий стон.

– По-моему, я уже все рассказала. Но ладно. Какой там у вас еще остался вопрос?

– Почему вы отказались выйти замуж за Генри Уамока, когда вас застали в весьма пикантной ситуации?.. В постели, если быть точным.

Вопрос ошеломил Джоанну. С минуту она удивленно смотрела на Гая, не веря, что его могут заботить подобные вещи сейчас, после того, как он так много узнал о ней. Затем у нее вырвался смешок, потом еще один, и, более не сдерживаясь, Джоанна рассмеялась.

– О, простите меня, – сказала она, успокоившись и утерев глаза салфеткой.

– Что вас так развеселило? – спросил Гай, вид которого был совсем не веселым. – Происшествие было серьезным настолько, что вы с позором покинули Англию и все это время оставались за ее пределами.

Героическим усилием Джоанна заставила себя настроиться на серьезный лад.

– Гай, пожалуйста, выслушайте меня внимательно и поверьте, я скажу вам чистую правду. Так вот, запомните, я уехала из Англии по собственной воле и прежде всего из-за того, что не хотела выходить замуж за Генри Уамока и никогда серьезно не рассматривала эту возможность. Поверьте, я ни малейшим образом себя не скомпрометировала. Это Генри пытался скомпрометировать нас обоих, причем делал это сознательно.

– Не могли бы вы рассказать об этом более детально? – попросил Гай, жестом обращая внимание Джоанны на сырную тарелку.

– Могу, если вам этого хочется, – согласилась она, отрезая по кусочку твердого чабера и более рыхлого стилтона. – Я участвовала в танцевальном вечере, который родители Лидии устроили по случаю ее дня рождения. Но Лидия заболела корью и не могла спуститься к гостям, поэтому я была вынуждена исполнять роль хозяйки бала.

Гай нетерпеливо махнул рукой.

– Все это я знаю. Меня интересует ваша версия того, что случилось во второй половине вечера.

– Аа… Хорошо. Я легла спать, а проснувшись, обнаружила в своей кровати Генри, который чуть не задушил меня своими противными поцелуями. Затем вошла Лидия, как я помню, чтобы попросить лекарства, и решила, что я подверглась нападению. Собственно, так оно и было на самом деле.

– Вы имеете в виду, что не приглашали Генри в свою спальню? – уточнил Гай, вонзая в сыр нож с явно большей яростью, чем того требовалось.

– Неужели я кажусь вам настолько глупой? – с вызовом ответила Джоанна. – Я не выносила Генри. Он никогда мне не нравился. Когда я поняла, что он хочет жениться на мне, я потратила массу усилий и всяческих ухищрений, чтобы месяцами с ним не встречаться. – Она положила в рот кусочек чеддера. – В это время и появился этот подлец Холдинхэм.

Удивленный Гай забыл о своей воткнутой в сыр вилке.

– Холдинхэм? А он-то какое отношение имеет ко всему этому?

– Холдинхэм на протяжении всего сезона делал прозрачные намеки в отношении меня, и как и следовало ожидать от такого негодяя, его намерения были далеко не благородные. В конце концов он, видимо, решил, что если я выйду замуж, нет, не за него, а за какого-нибудь простака вроде Генри, девичий стыд перестанет быть препятствием и я с радостью упаду в его объятия. Вот он и дал Генри совет, как добиться моей руки, а тот его послушал и…

– Боже правый! – воскликнул Гай, восхищенно глядя на Джоанну. – Он не мог…

– О! А я уверена, что не только мог, но именно так и сделал. Он, должно быть, подробно описал Генри, что следует делать, чтобы сбылись их заветные желания, и Генри выполнил инструкции. Единственное, что не учел этот Холдинхэм, это мою строптивую натуру.

Гай залился смехом.

– Вы строптивы? Сами признаетесь! Попробовали бы сказать, что это не так, – сказал он, постепенно успокаиваясь. – Знаете, рассказанная вами история настолько неправдоподобна, что я начинаю верить в ее правдивость, тем более учитывая точность характеристик действующих лиц. А что произошло потом?

– О, потом мои тетя и дядя пригрозили, что выгонят меня, если я не подчинюсь их решению и не выйду замуж за Генри, – сказала Джоанна, пожимая плечами. – У меня были кое-какие деньги, не много, но как раз достаточно, чтобы уехать. И я уехала в Италию. Там мне от бабушки осталась вилла. – Она вытерла салфеткой пальцы и вернула ее на колени. – В любом случае было лучше, чем ежедневно видеть рядом с собой Генри.

– Как интересно, – задумчиво произнес Гай, подпирая кулаком подбородок. – Очень-очень интересно и очень не похоже на то, что рассказывали мне.

Джоанна взяла с блюда абрикос.

– Меня это не удивляет. Лидия писала, что половина Англии месяцами только и говорила, что об этом скандале, в который ее родители не преминули внести свою лепту. Хорошо хоть Лидия пыталась за меня заступиться.

– Она вам так все описала? – Гай сделал глоток вина. – А о своей роли она вам не сообщала? Почему, как вы думаете? Да, полуправда всегда была ее коньком.

– Уж не обвиняете ли вы Лидию в том, что она лгала мне?! – негодующе воскликнула Джоанна. – Она бы никогда этого не сделала!

– Неужели? – с иронией поинтересовался Гай. – О да, я забыл, что вы причислили ее к лику непогрешимых святых.

– Ничего подобного! – мгновенно парировала нахмурившаяся Джоанна. – Я всем сердцем любила кузину, но это не значит, что я не видела ее недостатков. Она была чуть-чуть глуповата в силу молодости и отнюдь не чуть-чуть избалована. Но сердце у нее было доброе и честное, и она преданно любила меня.

– И преданно любящий человек мог порочить вас передо мной да и перед каждым, с кем она встречалась?

Джоанна откинулась на спинку стула, будто получила удар в грудь.

– Лидия не могла себя так вести ни при каких обстоятельствах. Вы наверняка ошибаетесь.

– Мы поклялись быть честными друг с другом сегодня, Джоанна. Поверьте, я держу слово и я не ошибаюсь. Соберитесь с духом, я скажу, как вас характеризовала ваша любимая Лидия. По ее словам вы распущенная и бесчувственная женщина, к тому же сверх всякой меры амбициозная и делающая все по-своему, не обращая внимания на окружающих.

Джоанна отрицательно затрясла головой, не веря сказанному Гаем.

– Нет, – только и смогла вымолвить она.

– Да. Она говорила, что вы поставили себе цель выйти за лорда и только поэтому отвергали Генри.

– Этого не могло быть, – мгновенно возразила Джоанна, – вы, видимо, что-то не так поняли. Знаете, Лидия почему-то вообразила, что Холдинхэм собирается сделать мне предложение, хотя это было совсем не так, и боялась, что я глупа настолько, что могу его принять. Вот что она имела в виду.

– Прошу прощения, но она имела в виду не это. Поверьте. Лидия всегда говорила мне, что переписывается с вами только потому, что это ее христианский долг – жалеть опозоренную, пусть и из-за своего несносного характера, кузину.

– Нет, это невозможно! – выкрикнула Джоанна, все еще уверенная, что Гай, вероятно, сам того не желая, говорит неправду, поскольку неправильно истолковал слышанные ранее слова. – Лидия любила меня так же сильно, как я ее. Мы… Мы были все равно что родные сестры. Вы неправильно ее поняли, наверняка… Она не могла сказать такое!

Гай протянул руку и сжал холодную ладонь Джоанны, стараясь ее согреть.

– Все было именно так. Она говорила это и еще многое другое. Понимаете теперь, почему я так встретил вас, когда вы приехали? Я знал о вас только то, что говорила Лидия, а поскольку это практически в точности совпадало с ранее слышанными ядовитыми слухами, которые распространяли ее родители, не верить ей не было никаких оснований.

Джоанна закрыла глаза. Боль, которая будто огнем опалила ее сердце, казалось невыносимой.

– Нет, – будто сквозь пелену услышала она свой собственный голос. – Нет, неправда. Только не Лидия! Она не могла таким образом предать меня, просто не могла, и все.

Гай опустился перед ней на колено и, полуобняв, притянул к себе. Дрожащая Джоанна уткнулась лицом в его плечо и, безуспешно попытавшись справиться с душившими ее слезами, расплакалась. У нее было такое ощущение, что сердце треснуло и из него ручьем потекли горькие слезы.

Гай провел ладонью по ее щеке, нежно пощекотал пальцами шею и, взяв за подбородок, приподнял лицо.

– Джоанна, пожалуйста, успокойся, – прошептал он, – нельзя так расстраивать себя. Я понимаю, что происходит. Ты способна по-настоящему любить и не в состоянии понять, что другие люди, тем более самые дорогие тебе, не способны на такую же любовь и преданность.

Она вздрогнула всем телом.

– Это не они такие. Я сама виновата, – всхлипывая, произнесла она. – Они не виноваты в том, что я не такая, как они, и со мной слишком трудно. Я не знаю, как себя изменить и начать соблюдать принятые в обществе правила и условности, а самое главное, не хочу меняться. Лидия знала, что я такая. Наверное, это она и имела в виду, когда говорила обо мне такие вещи.

Джоанна сильнее прильнула щекой к плечу Гривза и обняла его, будто надеялась, что Гай облегчит ее состояние, приняв на себя боль и переживания.

– Если тебе легче думать так, то я больше не буду говорить на эту тему. Но позволь напомнить, я прожил с Лидией целых пять лет и ты не единственная, кого она очернила за это время. Подумай, Джо. Вспомни, какие ужасные вещи она писала тебе обо мне. Ведь ты этому верила.

Джоанна оторвалась от его плеча, и Гай посмотрел ей в глаза. Джоанне показалось, что он заглянул в самое сердце.

– Скажи мне, – мягко спросил Гривз, – ты и сейчас веришь в то, что она писала?

Джоанна медленно покачала головой. Она не умела лгать, тем более Гаю.

– Как я могу? – дрогнувшим голосом произнесла она. – Разве можно верить в это сейчас, после того, как я узнала, какой ты на самом деле?

– Спасибо, – сказал Гай, – вытирая слезы с ее щек. – Ты даже не представляешь, как важно для меня знать, что ты совсем не такая, как тебя описывала Лидия. Я измучил себя за последние недели, пытаясь отделить правду о тебе от вымысла.

– Но я во многом именно такая, – сказала Джоанна со вздохом. – То, что я упряма, это чистая правда. Как и то, что я не уделяю внимание вещам, которые другие считают крайне важными. Мне лучше всего жить так, чтобы я не могла затронуть душевные струны других людей. Такова моя натура – стоит открыть рот, и я неизбежно кого-нибудь огорчу.

Губы Гая расплылись в доброй улыбке.

– Это не так, совсем не так, милая. Вспомни, какой счастливой оказалась встреча с тобой для Майлза. После того, как ты появилась в его жизни, он стал совершенно другим мальчиком. А как ты описывала слуг… Возможно, я равнодушный человек, но отнюдь не глухой и не слепой. Даже за те несколько часов, которые я нахожусь здесь, я успел заметить, как изменилась обстановка. Вернулась атмосфера близости. Дом стал не просто зданием, а домом, нужным многим людям, как было во времена моего детства. И за эту метаморфозу я должен благодарить только тебя.

– Ты явно преувеличиваешь, – возразила Джоанна, слегка запинаясь. – Я ничего особенного здесь не сделала. Пару раз улыбнулась людям, поскольку мне самой было это приятно, вот и все. Я вообще не очень в ладу с формальностями, и все получилось само собой.

Гай хмыкнул.

– Милая моя девочка, может, ты и занималась домашним хозяйством ради собственного удовольствия, но, поверь мне, результаты на уровне чуда.

– Шелли оказалась очень талантливой девушкой, – сказала Джоанна, поднимая голову и ища глазами салфетку, чтобы вытереть лицо. – Пожалуйста, если не трудно, скажи сам миссис Кампьон, чтобы она перевела ее в горничные.

– Считай, что уже сказал, – заверил Гривз, вкладывая ей в ладонь носовой платок.

Джоанна дважды осмотрела его, желая убедиться, что этой не шейный платок, и успокоилась только тогда, когда увидела, что шея лорда выглядит столь же аккуратно, как и в начале обеда.

– Слава богу, тебе не пришлось жертвовать одеждой, как прошлый раз, когда я расплакалась при тебе, – сказала она.

Гай улыбнулся.

– Честно сказать, я не помню, чтобы раздевался. А что, надо было?

Джоанна покраснела.

– Я имела в виду твой шейный платок. Ты дал его мне в рождественский вечер. Кажется, мои рыдания на твоем плече уже превращаются в привычку. И то, что ты приходишь мне на помощь в таких случаях, тоже.

– Какая это помощь? – с чувством возразил он. – Лучше подумай о том, сколько раз ты мне помогала. Разве Майлз не лучшее и бесспорное тому подтверждение?

Лорд обнял ее за плечи, стараясь сжимать их не слишком сильно, затем поднялся и вернулся на свое место.

Когда он отошел, у Джоанны появилось ощущение пустоты, будто она вдруг потеряла что-то очень нужное. Даже мелькнула дурацкая мысль, что хорошо бы почаще впадать в истерику, чтобы Гай успокаивал ее, а она без опаски быть замеченной могла бы вдыхать его возбуждающий аромат и чувствовать прикосновения мускулистого тела.

Эта мысль породила другие. Более смутные, но приятные, они путались в голове и заставляли сильнее биться сердце.

Джоанна потерла правый висок и уставилась на стену напротив с таким вниманием, будто на ней были начертаны все главные тайны мира, а не висели две симпатичные картины Ван Дейка.

– Джоанна! Что еще случилось? У тебя вдруг стало такое лицо, будто ты почувствовала себя в чем-то виноватой. Не могу даже представить, из-за чего.

– Чувство вины здесь совершенно ни при чем. Просто неожиданно заболела голова, – сказала она явную неправду, нарушая тем самым достигнутую договоренность. Будь Джоанна сейчас до конца честна, она бы сказала, что хочет, чтобы Гай подошел и сжал ее в своих объятиях, чтобы сделал с ее истомившимся телом то, о чем женщине не принято просить мужчину. В общем, правды сказать она не могла.

Это смущало до такой степени, что она не знала, куда деть глаза, но точно знала, что на Гривза смотреть сейчас нельзя.

– Это я слишком сильно надавил на тебя своими вопросами, – сказал Гай, по лицу которого было видно, что он действительно считает себя виноватым. – Извини. Давай я провожу тебя наверх.

– Мне не нужны провожатые, – ответила Джоанна с легкой хрипотцой. Горло ее пересохло настолько, что она удивилась, что вообще может говорить. – Спасибо за заботу, но я немного устала. Мой день начинается рано.

Гай поднялся.

– Конечно, – сказал он, не стараясь скрыть огорчение. – Наши вечера должны начинаться пораньше. Завтра увидимся?

Она повернулась к нему.

– Вам всегда рады в детской. Если возникнет желание погулять с Майлзом и его пони – милости просим.

– Я подумаю, – ответил Гай и, поднеся к губам ее руку, нежно поцеловал кончики пальцев. – Спокойно ночи, Джоанна. Хорошего сна.

– И вам того же, – произнесла она дрогнувшим голосом и убрала руку. Пальцы подрагивали и, казалось, горели в том месте, к которому прикоснулись его губы.

К выходу Джоанна пошла так быстро, что споткнулась о край ковра и не упала только потому, что успела ухватиться за ручку двери. Однако она мгновенно выпрямилась, приняла, насколько это было возможно, горделивую осанку и покинула гостиную медленно и грациозно, хотя ее лицо горело от обиды и смущения.

Гай, наблюдавший за этим с истинным удовольствием, почти не дыша, вновь сел за стол. Джоанна. Он никогда не встречал подобных женщин и весьма сомневался, что во всем мире имеется еще хоть одна такая.

Если бы его попросили описать Джоанну, он наверняка бы впал в ступор. Разве можно описать, например, радугу? Можно, конечно, сказать, что радуга имеет форму полукруга и состоит из цветных полос, образованных капельками воды, в которых преломляется солнечный свет. Но разве эти слова могут передать ту радость и ощущение волшебства, которые мы испытываем, глядя на нее?

Вот такой радугой в его жизни и оказалась Джоанна. Сам не понимая почему, Гай испытывал трепет в ее присутствии. Поступки Джоанны были ожидаемы и в то же время непредсказуемы, как появление радуги, в ее характере было бесчисленное множество оттенков, но, как и в радуге, ни следа черного.

В отличие от Лидии, которой были свойственны резкие перепады настроения. Она могла быть теплой и яркой, как летний полдень, а уже через несколько минут напоминать черную зимнюю ночь, таящую в себе немало опасностей.

Эмоции Джоанны рождались в ее несомненно добром сердце. Она практически не скрывала их, но при общении всегда старалась соблюдать баланс, чтобы не обидеть других. Именно эта простота и тактичность сделали то, что не удавалось никому. После неудачной женитьбы на Лидии у Гая выработалась привычка сдерживать свои чувства, не поддаваться им. Душа как бы защищалась от всего, что могло бы вновь принести боль. От этого страдал и сам Гривз, и окружающие, но он ничего не мог поделать. Не мог, пока не приехала Джоанна, и все вдруг стало меняться само собой.

Гай обхватил руками опущенную голову. Похоже, он становится излишне сентиментальным, вот в чем дело. Просто у него был длинный и тяжелый день, а Джоанна сумела быть такой понимающей. Радуга? О чем, черт побери, он думает?

– Портвейна, милорд? Или лучше бренди? – предложил возникший у стола Диксон.

Гай поднял глаза и, пожалуй, впервые рассмотрел лакея. Это был мужчина лет тридцати с приятным лицом, тонкими губами и серыми добрыми глазами.

– Послушай, Диксон, – сказал Гай, подпирая щеку рукой, – ты ведь здесь уже больше года. Скажи, может, я каким-то образом лишаю тебя возможности жить нормальной жизнью вне этих стен?

– Нет, милорд, – ответил напрягшийся Диксон. – Я доволен своим положением. Очень доволен. Особенно с того времени, как приехала контесса.

– О! А не может ли быть, что контесса нравится тебе больше?

Склонивший в безупречном поклоне лакей напрягся еще больше, поразив Гая своей выправкой. Казалось, вот-вот – и он переломится надвое, особенно если учитывать нервное подрагивание его застывшей фигуры. А фигура у Диксона была весьма неплоха. Гай отметил это с некоторым раздражением. Интересно, заметила ли это Джоанна. Кажется, они очень дружны. Не слишком ли? С такой теплотой к слугам обычно не относятся.

– Я предан вам, милорд, – сказал Диксон. – Однако в мои обязанности входит и обслуживание ваших гостей, коль скоро они находятся под этой крышей.

Гай пристально посмотрел на него.

– Хорошо. Только уж постарайся не слишком переусердствовать.

По глазам Диксона было видно, насколько он изумлен.

– Я… Я… никогда, милорд, – выговорил он и, еще раз поклонившись, ушел, оставив Гая наедине с портвейном и размышлениями о том, почему сегодня все спешат покинуть комнату, в которой он находится.

14

Гай посмотрел в окно. Зарождающийся день обещал быть более приятным, чем его самочувствие после почти бессонной ночи, и он решил сделать то, что собирался, но не успел сделать вчера, – совершить верховую прогулку, которая всегда отлично прочищала голову.

Тумсби оседлал Викара без каких-либо комментариев, что вполне устраивало Гая. Старый грум уже давно научился улавливать настроение хозяина и точно знал, когда стоит помолчать. Это была одна из причин, по которой Гай, несмотря на преклонный возраст Тумсби, оставил его при должности, а не отправил на пенсию. Хотя решающим фактором, конечно же, было то, что Гай помнил Тумсби с рождения и очень любил его.

Вскочив в седло, он направил Викара в сторону восточных полей и пустил его в легкий галоп. Размеренная скачка успокаивала. Было приятно ощущать напряжение мышц, вдыхать холодный воздух раннего утра, чувствовать на лице бодрящее пощипывание мороза, прислушиваться к ритмичному хрусту мерзлой земли под копытами коня.

Мысли постепенно начали обретать стройность, тем более что требовалось следить за конем, который, радуясь давно не представлявшейся возможности размяться на просторе, самозабвенно скакал вперед, не очень заботясь о препятствиях.

Гай улыбнулся, подумав, что в этом Викар сейчас весьма напоминает своего хозяина. Вновь вспомнился вчерашний вечер и, конечно, Джоанна. Хотел он того или нет, мысли все равно возвращались к ней. Они не отпускали его, не позволяли спрятаться, размышляя о чем-нибудь другом. На этот раз припомнилась ее легкая улыбка и совсем не легкие для него слова, которые она сопровождала фразой: «Расскажете об этом когда-нибудь потом, когда будете больше мне доверять».

Когда он будет больше ей доверять… Если бы все было так просто. Есть воспоминания, которые лучше не тревожить, чтобы они не вырвались из могилы, в которую он и его друзья с таким трудом захоронили их, надеясь, что навсегда.

Гай очень хорошо понял это, борясь с воспоминаниями о Лидии. Рассказать о таких вещах все равно что сознательно пойти босиком по битому стеклу – много болезненных порезов и крови и никакого смысла.

Но Джоанна имела право знать правду о кузине, которую так сильно любила. Гай испытал угрызения совести за то, что так расстроил ее. Однако о том, что было потом, он жалеть не мог. Очевидно, ему доставляло необычайное удовольствие заботиться о Джоанне, прижимать ее к себе, чувствовать исходящий от нее аромат роз, смешанный с другими, присущими только ей запахами. А как приятно было, когда она доверчиво прижималась к нему, позволяла поглаживать нежную кожу и перебирать шелковистые волосы.

Все было бы хорошо, если бы не одна неразрешимая проблема. Гривз со всей очевидностью осознал это во время обеда, где-то между черепаховым супом и утенком. И заключалось она в том, что он хотел Джоанну. Когда лорд признался себе в этом, у него даже перехватило дыхание. О боже, он хотел ее так, что при одной мысли о возможной близости болезненно сжималось сердце. И именно из-за этого Гай не спал спокойно ни одной ночи. Его будило непреодолимое страстное желание, и поделать с этим он ничего не мог.

Но самое страшное заключалось в том, что Джоанна не могла принадлежать ему. Только сумасшедший в его ситуации мог возжелать ее. Похоже, что он и есть такой идиот, которому мозг заменило то, что висит между ногами!

Не из-за нее же он вернулся в Вейксфилд, а из-за сына. Но лорд был вновь околдован Джоанной. Поражали ее необычная честность и прямота, ее способность переживать за всех, кроме себя самой.

Впрочем, надо признать, что Джоанна была очень хороша собой. О боже, получается, что она самая прекрасная женщина, какую он когда-либо встречал! Смешно даже сравнивать ее с Лидией. Покойная супруга напоминала кузину не более, чем лунная «рожица» человеческое лицо. Но Джоанна не может принадлежать ему!

Она дала это четко понять, отталкивая его всякий раз, когда появлялось ощущение близости, и поставила точку вчера, резко покинув комнату, сославшись на головную боль. Он готов был поверить, что голова у нее действительно заболела, но главной причиной бегства было все же не это. Она убежала от него!

Вообще вчера вечером в их отношениях произошло какое-то очень важное изменение. Гривз ощутил это по реакции своего тела, а особенное возбуждение и волнение Джоанны свидетельствовали о том, что и она чувствовала то же самое. Теперь лорду было совершенно ясно: Джоанна тоже его хочет. В этом он ошибиться не мог.

К сожалению, совершенно ясно было и другое: кто-то стоит между ними. И этот кто-то Лидия. Всегда эта Лидия!

Неожиданно вдалеке что-то мелькнуло. Гривз отвлекся от размышлений и пригляделся. По соседнему полю скакал всадник. Гай сразу узнал лошадь. Это была Каллисто – призовая кобыла из его конюшни.

От гнева в висках Гая застучала кровь. Похоже, кто-то пытается украсть его лошадь, и, черт побери, это уже не первая попытка лишить его законной собственности. Что ж, он заставит мерзавца ответить за такую наглость. Сейчас Гай был готов повесить злоумышленника, вздернуть на дыбу и даже четвертовать.

Негодяй обогнал его уже мили на три, но больше ему не удастся оторваться и на дюйм. Гай пригнулся к шее Викара, укоротил удила и пустил коня в свободный галоп.

Он почувствовал, как напряженно перекатываются под ним мышцы Викара, который помчался вперед, вытягивая шею и разбивая мерзлую землю мощными ударами копыт. Гай приподнялся в седле и подал корпус вперед, прижав руки к шее коня.

Чтобы срезать расстояние, он поскакал через редкую рощицу, и на какое-то время деревья загородили от него цель, затем перепрыгнул через разделяющую поля широкую канаву и прямиком помчался к высаженным шпалерой кустам, где и перерезал путь к отступлению незваному гостю.

Резко остановив Викара, Гай развернул его боком к приближающемуся всаднику и сделал особый жест, который для воспитанных в его конюшнях лошадей означал команду остановиться.

Великолепно дрессированная Каллисто не испугалась. Как ни странно, никаких признаков страха не проявил и всадник. Еще через мгновение Гай и злоумышленник, тяжело дыша, медленно остановились друг напротив друга.

– Что, черт побери, ты делаешь здесь с моей лошадью?! – закричал Гай, вид которого не оставлял сомнения в том, что он настроен переломать негодяю кости. – Кто тебе позволил?

– Я… Прошу прощения. Я… Тумсби сказал, что я могу брать ее каждый день. Я опять согрешила перед вами?

Гай набрал в легкие воздуха, чтобы продолжить отповедь, но так и замер с открытым ртом. Затуманенное гневом зрение начало проясняться. Неужели? Это невозможно.

– Джоанна? – произнес он и, подъехав вплотную, принялся ее разглядывать, явно не веря глазам.

– Да, это я. Кто же еще? Ты до смерти меня напугал.

Справедливость последних слов подтверждала смертельная бледность ее лица.

– Прости, – коротко сказал Гривз. – Я принял тебя за конокрада.

– Конокрада? – переспросила Джоанна, глядя на него как на сумасшедшего.

– Да. Ведь ты скакала на самой лучшей и самой дорогой из моих лошадей.

Гай посмотрел на тяжелые ботинки Джоанны, перевел взгляд на брюки, затем на мужское седло, в котором она сидела, и, наконец, на прикрывающий спину плащ-накидку и охотничью шапочку из черного бархата.

– Почему, черт побери, ты надела брюки? – спросил он с явным удивлением. – И кто научил тебя так управляться с лошадью?

Джоанна смущенно улыбнулась.

– Верховой езде меня обучил отец, а… ботинки и брюки заказал Космо. Однажды я чуть не сломала себе шею, когда, падая с лошади, зацепилась юбкой за стремя, и Космо настоял на том, чтобы верхом я ездила только в такой одежде. Охотничью шапочку тоже он посоветовал мне надевать, и я считаю это мудрым советом, учитывая мою склонность теряться из вида во время скачки.

– Но почему ты ездишь по-мужски, обхватив лошадь ногами? – спросил Гай и, смутившись, отвел глаза. – Не обращай внимание. Считай, что я не задавал этого вопроса.

Джоанна рассмеялась.

– Честное слово, мне очень жаль, что я заставила тебя поволноваться. Но я не думала, что ты решишь выехать так рано, иначе бы предупредила о своей привычке к верховым прогулкам на рассвете. Мне хочется потренировать Калли, а это можно сделать только до того, как проснется Майлз.

Гай кивнул в знак понимания, однако сделал это медленно, будто во сне. Он так до конца и не оправился от шока, который получил при виде скачущей под неизвестным всадником Каллисто, и еще в большей степени, когда выяснилось, что этим всадником оказалась Джоанна. Сосредоточиться мешало и то, что обтягивающие брюки подчеркивали безукоризненную форму ее стройных ног, а сбившаяся в сторону накидка обнажила выпуклости небольших грудей под легкой рубашкой. От одного взгляда на Джоанну в таком наряде сладко кружилась голова и появлялась опасная напряженность в паху.

– А где Боско? Что-то я его не видел, – спросил Гай, чтобы изменить направление собственных мыслей.

– О, он еще спит. Они с Майлзом не просыпаются так рано. Я оставила их обоих на попечение Маргарет… О боже! – Она испугано прикрыла рот рукой. – Вот я и проболталась.

– Не хочешь ли ты сказать, что Боско не только обосновался в доме, а еще и спит с Майлзом в одной кровати? – удивился Гай.

– Ну, не в самой кровати, а возле нее, – ответила Джоанна, опуская глаза.

Лорд слегка наклонился в седле и приподнял ее лицо за подбородок.

– Не пытайся казаться такой смущенной. Я уже давно для себя решил, что подобные проявления женской кротости на самом деле не более чем попытка привлечь к себе мое внимание.

Устремленные на него глаза Джоанны вспыхнули, однако лицо расплылось в улыбке.

– И, зная, что вы в действительности не такой грозный маркиз, каким кажетесь, сразу пытаетесь уклониться от этого, так, что ли? Я начинаю понимать, что в душе вы просто большой ягненок.

– Ты совершаешь серьезную ошибку, считая меня ягненком, – ответил он, вновь усаживаясь в седле прямо. – Скорее я волк в овечьей шкуре.

– О мой бог. Мое сердце уже трепещет от страха, – парировала Джоанна, поднимая на него глаза, в которых плясали веселые огоньки.

– Отлично. Мужская честь восстановлена, и я чувствую себя намного лучше. Поедем по этой дороге, в лес? Мне любопытно посмотреть, остались ли там еще сугробы, которые я видел по пути домой.

Джоанна коротко кивнула, подождала, когда Гай развернет Викара в нужном направлении, и устремилась за ним. Мили две они молча скакали рядом неторопливой рысью, не испытывая потребности в словах.

Гая поразило охватившее его удивительное чувство легкости. Все проблемы и заботы отошли на задний план. Рядом была почти незнакомая женщина, которую несколько минут назад он желал так, как только может желать мужчина. И вместе с тем она спокойно скакала возле него, будто они были вместе целое десятилетие.

Эти мысли могли показаться до смешного нелепыми, и тем не менее в них было больше смысла, чем во многом другом, что мучило лорда последнее время.

Они прискакали в небольшой перелесок, где Джоанна оказалась впервые, и от красоты этого места у нее перехватило дыхание. Окружавшие их деревья были примерно двенадцати футов в высоту. Возле их оснований разными оттенками переливался на солнце ковер начинающих оседать снежных сугробов. Деревья осторожно щекотали небесный свод своими обнаженные ветвями, будто просили, чтобы побыстрее пришла долгожданная весна и вновь украсила их нежной листвой и чудесными цветами.

– Это вишни, – сообщил Гай, спрыгивая с коня и протягивая руку Джоанне.

Она кивнула и поблагодарила его вежливой улыбкой, но с лошади слезла сама, опасаясь, что его прикосновения могут оказать не нее еще более сильное воздействие, чем вчера. Она и так не могла уснуть полночи, вздрагивая и ощущая прилив тепла внизу живота при одном воспоминании о его руках.

– Их посадил еще мой дедушка, – продолжил Гай, отпуская Викара свободно побродить и похрустеть приглянувшимися прошлогодними листьями. – Он говорил, что хочет сделать это место таким, куда тянет прийти весной, чтобы подумать о Небесах. В период цветения здесь все белым-бело и воздух наполнен сладчайшим ароматом.

Джоанну пьянил вид Гая, стоявшего посреди вишневого сада. Созданная им вокруг себя броня условностей сейчас слетела, и он выглядел простым, мечтательным и необычайно красивым. Гривз вполне мог сойти за фермера, с гордостью демонстрирующего свой с любовью выращенный сад. Только безупречно чистая дорогая одежда и пасшийся рядом породистый конь выдавали в нем аристократа. Гай был сейчас таким… желанным.

Пытаясь отогнать эти мысли, Джоанна подошла к одному из деревьев, опустилась возле него на колени и провела рукой по мягкой коре.

– Ой, какая она блестящая. Прямо светится, будто прозрачная, – сказала Джоанна. – Кажется, что, приглядевшись, можно увидеть замершую внутри жизнь, которая ожидает первого сигнала весны, чтобы возродиться. Этим кора напоминает нежную кожу юной девушки.

Сзади подошел Гай и остановился так близко, что она могла видеть пар, в который превращалось на морозе его дыхание. Джоанна встала и повернулась, оперевшись спиной о дерево. Удары сердца крошечными молоточками болезненно заколотились по ребрам.

– Здесь так мило, тем более если смотреть глазами художника, – произнес он. – А ты – художница. В этом я убеждаюсь все больше и больше, Джоанна. Первым намеком была книга, которую ты читала тогда в библиотеке. Да, я потом вернулся, чтобы посмотреть, что тебя заинтересовало, – пояснил Гай, заметив ее удивление. – И потом ты давала мне одну подсказку за другой, но сложить картину в единое целое я смог только вчера вечером. Твои сравнения, твоя интерпретация того, что ты видела, – все указывает на человека, который не просто увлекается искусством, но и сам пытается творить. Я прав?

Она кивнула, чувствуя, как, несмотря на холод, горят щеки.

– Только я бы не стала называть себя художницей, правильнее будет сказать, что я просто люблю рисовать.

– И что же ты рисуешь? – спросил Гай.

– Я знаю, что для женщин считается недостижимым добиться успеха в чем-либо более серьезном, чем акварели и зарисовки. Но пусть меня простят, я не смогла удержаться и пишу маслом.

Не зная, куда деть руки от волнения, Джоанна сняла охотничью шапочку и повесила ее на ближайшую ветку.

– Почему кто-то должен тебя прощать? – спросил Гривз с напором. – Следует благодарить небо за данный тебе талант. Мне бы очень хотелось иметь способности к живописи, но не дано. Единственное, что я могу, так это отличить настоящее искусство от дешевой мазни. Но я и за это благодарен.

Джоанна рискнула посмотреть ему в глаза.

– Я, конечно, не самый большой мастер. Но я очень люблю рисовать, – сказала она. – Космо нанял мне хороших учителей, и я всегда буду благодарна ему за это. Как и за многое другое.

Гай взал ее руки в свои и пристально посмотрел в глаза, явно пытаясь что-то понять.

– Можешь ответить еще не один вопрос, Джоанна? Обещаю, он будет последним.

Ей показалось, что даже кровь начала стыть в жилах. Что еще он хочет узнать? Джоанна догадывалась, что интересует Гривза, и боялась этого вопроса. И все же она кивнула, не в силах отказать ему даже в этом.

– Почему ты вышла за него замуж? Почему стала женой человека намного старше тебя, чья жизнь была уже фактически позади? – спросил Гай.

– Потому что он был очень добрым, – тихо ответила она, опуская взгляд на черную прогалину, обещавшую скорое появление подснежников. – Потому что понимал, что мне необходимо рисовать, что я время от времени нуждаюсь в уединении. В общем, потому, что он понимал меня. – Она медленно подняла глаза на Гая. – Космо заботился обо мне так, как никто другой, – добавила она почти шепотом и коснулась пальцами быстро забившейся на шее жилки.

– А как вы встретились?

– У него был летний дворец, расположенный неподалеку от моей виллы. Примерно через год после моего приезда в Италию общие знакомые представили нас друг другу, и практически сразу мы обнаружили, что у нас есть общие интересы. Потом он предложил помощь в восстановлении моего сада, и я согласилась. Встречи стали более частыми, а еще через какое-то время мы поняли, что у нас гораздо больше общего, чем мы думали, что нас связывают глубокие и неразрывные дружеские чувства. – Джоанна на мгновение смолкла, с задумчивой улыбкой углубляясь в воспоминания. – Я всегда скучала, когда он уезжал во Флоренцию в свой городской дом. И Космо, как оказалось, тоже скучал по мне, причем так сильно, что начал придумывать предлоги, часто не самые правдоподобные, чтобы приехать в Пезаро. В конце концов он решил, что легче будет жениться на мне и жить так, как нам захочется.

– И разница в возрасте не стала препятствием для брака?

– Почему это должно было стать препятствием? Я была счастлива рядом с ним, а он был счастлив рядом со мной. Я боготворила его.

– Боготворила? – переспросил Гай неопределенным тоном. – То есть ты не любила его?

– Ну что ты, конечно же, я его любила. Я ни за что бы не вышла замуж за человека, которого не люблю.

– Да, но любовь бывает разная, – сказал Гай. – По возрасту он годился тебе в отцы, и ты могла испытывать к нему соответствующие чувства. Ты любила его как дочь любит отца?

– Он был моим мужем, – сказала Джоанна, чувствовавшая себя все более некомфортно от этого разговора. – И я любила его как жена.

– Тогда скажи, Джоанна, и, пожалуйста, правду, каким он был любовником?

Она с такой силой прижалась к дереву, что ощутила боль от шероховатой поверхности ствола.

– Он… Он был очень деликатен, – произнесла она, запинаясь. – Он во всем был настоящим джентльменом.

Гай нежно пощекотал кончиками пальцев мочку ее уха, это прикосновение отозвалось трепетом в каждой клеточке ее напрягшегося тела.

– Джентльмен. Звучит потрясающе. Это значит, что он говорил «спасибо» и «пожалуйста», а также вытирал пальцы свежим платком с монограммой после того, как все было сказано и сделано? Если, конечно, было не только сказано, но и сделано?

Джоанна отстранилась от лорда, резко повернув голову в сторону.

– А это звучит жестоко, – тихо сказала она. – Я не девственница, если ты это хотел узнать. Космо со всем хорошо справлялся. – Она подняла глаза. – Но это тебя совершенно не касается.

– Прости меня, – сказал Гай. – Не могу понять, что на меня нашло. У меня действительно нет никакого права спрашивать о таких подробностях. Наверное, это из-за того, что мне очень хотелось знать, был ли твой брак с Космо настоящим.

– Наш брак был самым что ни на есть настоящим! – почти выкрикнула Джоанна и, повернувшись к нему спиной, сделала несколько шагов вперед. – Мы жили вместе всего восемь месяцев. Но за все это время не было и мгновения, когда бы я чувствовала себя несчастной или хотя бы пожалела о том, что сделала. Когда Космо умер, мое сердце чуть не разорвалось.

– Мне очень жаль, – услышала она за спиной голос Гая, звучавший мягко и нежно. – А что с ним случилось? У него было слабое здоровье?

Она повернулась к Гривзу лицом, уверенная, что теперь, когда он узнал историю ее замужества, от его идиотского высокомерия не останется и следа.

– Космо был совершенно здоров, – медленно заговорила она, вспоминая тот ужасный день. Глаза затуманились. Джоанна представила все произошедшее тогда так ясно, будто это случилось вчера. – Приехали его родственники, и мы устроили вечеринку на свежем воздухе в загородном палаццо. Был ранний вечер великолепного осеннего дня, теплый и ясный. Море, которое раскинулось вдали, сверкало в солнечном свете и казалось сине-зеленым.

«Взгляни, cara[4], как прекрасно сейчас море. Твои глаза становятся такими, когда ты счастлива. И у маленькой девочки, которую ты мне подаришь, глаза будут такого же цвета. О, я буду любить ее до безумия, как безумно люблю ее маму».

Джоанна поднесла руку ко лбу.

– Космо сказал, что приготовил для меня сюрприз и сейчас сходит за ним наверх. Он загадочно улыбнулся, будто маленький мальчик, которому не терпится раскрыть свой секрет, и поцеловал меня в лоб.

«Подожди чуть-чуть, bella, я вернусь через пару минут. Ты так очаровательна сегодня, что и минута расставания будет невыносима для меня».

– Я осталась ждать, но прошло минут пятнадцать, а его все не было. Я занервничала и решила посмотреть, где он. Когда я вошла в дом, Космо спускался по лестнице, но мне сразу показалось – что-то не так. Приглядевшись, я увидела, что он ужасно бледен и двигается так, будто преодолевает сильную боль. Я бросилась к нему… Но прежде чем успела пересечь холл, он схватился за грудь и упал. Я обхватила его руками и постаралась уложить так, чтобы ему было как можно удобнее. Однако мы оба уже знали, что он умирает. – Джоанна закрыла глаза. – Но перед этим произнес несколько слов. «Ti amo[5], cara. Ti amo. Будь счастлива… Найди кого-нибудь, кто сделает тебя такой же счастливой, каким ты сделала меня». Космо мучился совсем не долго.

Джоанна принялась вытирать слезы – ей вспомнились губы Космо, когда она поцеловала их в последний раз. Они были твердыми и холодными, как мраморная плита, на которой он лежал.

– Доктор сказал, что у него неожиданно отказало сердце, – чуть слышно произнесла она, с трудом проглатывая застрявший в горле комок. – Ему было всего пятьдесят пять.

– Джоанна…

– Потом я нашла в его кармане коробочку, в которой была брошь, украшенная множеством мелких драгоценных камней. Он сам ее сделал. Это и был его сюрприз. Сердце Космо отказало, когда он побежал за подарком для меня. – Она прикрыла дрожащей рукой рот, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу боль и чувство вины. – Я так ни разу и не надела эту брошь. Не смогла… Он сделал ее в виде бабочки. Рой разноцветных бабочек каждую весну заполнял долину, где мы жили, и Космо знал, как я люблю наблюдать за ними…

Джоанна уткнула лицо в ладони.

Гай осторожно взял ее за плечо и притянул поближе.

– Джоанна, пожалуйста, прости меня, – услышала она и ощутила его теплое дыхание у самого уха. – Я не знал. Ты, бесспорно, очень сильно любила его, и я ошибался, предполагая, что у тебя могло быть как-то иначе.

Постояв несколько секунд неподвижно, Джоанна отстранилась от лорда и вытерла глаза.

– Ты и не мог знать, – сказала она. – Откуда тебе знать… О боже, почему у меня никогда не оказывается носового платка, когда он мне нужен!

Гай опустил руку в карман, извлек квадратный кусочек белоснежной ткани и протянул ей.

– Я завел привычку брать запасной, на всякий случай, – сообщил он с улыбкой.

Джоанна взяла платок и вытерла лицо.

– Кажется, я никогда в жизни столько не плакала, как в последнее время, – произнесла она с раздражением. – Ты можешь подумать, что я неисправимая плакса, но поверь мне, обычно я совсем не такая.

– Верю, потому что вряд ли с тобой рядом обычно находится надоедливый мужчина, копающийся в самых болезненных деталях твоей личной жизни, – сказал Гай, почесав щеку. – Я еще раз прошу прощения.

Джоанна протестующе покачала головой:

– Я ничего не имею против твоих вопросов. Ты имеешь полное право знать, что за человек занимается твоим сыном. Даже очень хорошо, что ты не постеснялся спросить о том, что тебя по той или иной причине волновало.

Внезапно в голове мелькнула ужасная мысль, и в волнении Джоанна сжала шею руками.

– О… О нет. Понятно, почему ты задавал так много вопросов о Космо… До тебя тоже дошли эти слухи, да? Не могу понять, каким образом они достигли Англии. Но удивляться, в принципе, нечему.

– Да, до меня эти слухи тоже дошли, – спокойно сказал Гай.

Джоанна обреченно опустила глаза.

– Значит, тебя все это время волновал тот давний скандал. И тебе необходимо было узнать, правда ли, что я алчная, умеющая манипулировать людьми женщина, которая вышла за Космо исключительно ради его богатства и связей, а получив то, что хотела, отравила мужа. Так, по-моему, звучит та история, если я правильно все поняла.

Гай полуобнял ее за плечи.

– Ты даже не знаешь, в каком змеином гнезде оказалась, выйдя замуж. Если говорить начистоту, то Космо был единственным порядочным человеком в этой семейке.

Джоанна не то выдохнула, не то тихо застонала. От одного воспоминания о том, что происходило в первые месяцы после смерти мужа, закололо сердце.

– Так, похоже, оно и есть. До смерти Космо я и не подозревала, что они так обижены на меня. Когда зачитали его завещание, в котором я объявлялась основной наследницей всего, они будто сошли с ума. Даже принимая во внимание итальянский темперамент, их поведение было ужасным. Они визжали и кричали, что причины моего замужества очевидны и еще более очевидны причины совершенного мной убийства.

Гай ободряюще погладил ее по плечам.

– Но ведь в конце концов победу одержала ты. Их ужасное поведение ничего не изменило?

Она посмотрела ему в глаза, стараясь не обращать внимание на то, что по спине побежали мурашки.

– Я была уверена, что Лидия тебе все рассказала.

– Что рассказала? – спросил явно озадаченный Гай. – Она говорила, что семья Каппони обвинила тебя в убийстве, но более ничего.

– Гай, я не взяла ни пенни из наследства Космо.

– Что? – Руки Гая безвольно опустились. Он был явно шокирован. – Ты, наверное, шутишь?

– Я абсолютно серьезна. Мне ничего не надо. Я вышла за Космо замуж не из-за его богатства и положения. Если бы его родственники вели себя более достойно, я бы взяла несколько вещей, которые были дороги мне как память о муже. Но вынести их злобные нападки и пререкания я просто не могла. Поэтому, собрав только свою одежду и вещи, которые Космо дарил лично мне, я оставила дом. Родственники, естественно, заявили, что я ушла потому, что меня мучило чувство вины за совершенное преступление, и благополучно присвоили все себе. – Она горько усмехнулась. – Надеюсь, что по крайней мере на этом они успокоились.

Гай протянул руку и нежно, очень нежно прикоснулся пальцами к ее щеке.

– Джоанна, ты… ты загадка, подлинная загадка. Только я подумаю, что начинаю понимать тебя, как уже через мгновение обнаруживаю в тебе новую неожиданную грань.

Она хмыкнула и потерлась холодной щекой о его теплую руку.

– Будто чистишь лук, снимая слой за слоем? – то ли спрашивала, то ли утверждала Джоанна. – Но в таком случае постоянно плакать должен ты, а вовсе не я.

– Если бы я мог плакать, я бы плакал, сожалея об ужасных испытаниях, которые обрушились на тебя, и о лжи, которую распространяли о тебе люди, заботившиеся исключительно о своих благах. Даже не знаю, как ты смогла это пережить.

Она подняла лицо и озорно улыбнулась.

– Не знаешь? Потому что в результате я получила то, что хотела, – уединение, о котором при иных обстоятельствах не могла и мечтать.

Гай медленно покачал головой.

– Ты самая необычная женщина, которую мне когда-либо доводилось встречать, – произнес он тихо и нежно.

– Мне пора возвращаться к Майлзу, – резко сменила тему разговора Джоанна. Чувствуя себя так, будто душу заполнили десятки весенних бабочек, ей казалось, она сама вот-вот взлетит. – Он будет беспокоиться, если меня не окажется рядом.

Гай загадочно посмотрел на нее.

– Да. Надо ехать. – Он поднял руку, указывая на небо. – Видишь? Снег. Откуда, черт побери, он взялся?

15

Джоанна подняла голову и удивилась, что не заметила, как пошел снег.

На небе не было ни единого просвета. Затянутое тяжелыми серыми тучами, оно бросало вниз тысячи, миллионы снежинок, которые подхватывал злой, холодный ветер. Все вокруг уже было покрыто белым снегом, и они с Гаем тоже.

– О! – воскликнула Джоанна, смахивая снег с волос и ресниц. – Я только однажды видела такой снегопад!

От воспоминаний радостно забилось сердце. Она принялась размахивать руками, пытаясь при этом поймать снежинки еще и ртом.

– И как давно это было? – спросил Гай, подводя лошадей к Джоанне. – Ты сейчас ведешь себя так, будто тебе столько же лет, как Майлзу.

Джоанна усмехнулась, но размахивать руками прекратила.

– Вообще-то мне тогда уже было семнадцать. Родители в разгар зимы решили навестить друзей, живших в Линкольншире, и взяли меня с собой. Снегопад продолжался неделю, не переставая, и все вокруг замело снегом. Нам пришлось даже задержаться на две недели, пока не расчистили дороги. Если бы ты знал, как мне там понравилось!

– Садись на лошадь, Джоанна, и побыстрее, – встревоженно сказал Гай, поддерживая Калли за морду. – Похоже, что ветер усиливается, и если снег повалит сильнее, то, поверь мне, нам будет не до веселья, ведь придется скакать по долине через заносы.

Обеспокоенная его тоном, Джоанна прыгнула в седло и взяла в руки поводья.

Гай протянул ей охотничью шапочку, забытую на дереве.

– Надень это, пожалуйста.

– Кажется, становится холоднее и снегопад усиливается, – сказала она, бросив быстрый взгляд на небо.

Гай запрыгнул на коня.

– Именно так, и, похоже, с каждой минутой будет все хуже, – ответил он, выразительно улыбнувшись. – Нам предстоит непростая прогулка. Надо проскакать без малого пять миль, не видя дороги. Что бы ни случилось, держись возле меня.

Он тронул коня, жестом указывая Джоанне следовать за ним.

Она кивнула и пустила Калли в легкий галоп, вспоминая истории о неожиданных вьюгах, приносящих порою смерть заблудившимся путникам.

Первые минут десять все было более-менее нормально, но затем они выехали из-под защиты деревьев, и удары ветра обрушились прямо на них, поднимая целые облака снега и бросая его под ноги лошадей и в лицо всадникам. Хорошо еще, Джоанна могла видеть справа от себя Гая и знала, что и она была в поле его зрения.

А вскоре начался настоящий кошмар.

Когда они спустились в долину, снегопад стал таким плотным, что в любом направлении она видела не далее чем на фут. Гай что-то крикнул и показал рукой на землю. Слов Джоанна не расслышала, смысл жеста не поняла и что было в том месте, куда он указывал, не увидела. Пытаясь сообщить ему это, она отрицательно затрясла головой, но тут же была вынуждена отвернуться, поскольку новый порыв ветра залепил ей рот и глаза.

Когда Джоанна вновь обрела зрение, Гая видно не было. Правда, она слышала мягкие удары копыт и решила, что, ориентируясь на эти звуки, сможет найти его. А что, если она слышала удары копыт Калли? Джоанна отогнала эту мысль, внушая себя, что Гай рядом, что он отлично знает дорогу и они вдвоем сумеют доехать до дома. Однако уже скоро стало ясно, что это не так.

Она нагибала голову все ниже, а ветер дул все злее, жаля ее в лицо. В конце концов Джоанна совсем легла на теплую шею Калли, шепча в большое ухо ободряющие слова и прекрасно понимая, что лошадь в такой пурге тоже практически ничего не видит. А снег продолжал валить крупными хлопьями, превращая все вокруг в сплошное белое марево.

Джоанне впервые стало по-настоящему страшно.

По ее расчетам, проехать осталось примерно милю. Всего одну милю! Но как ее проехать? Она взмолилась о том, чтобы Гай был где-то рядом.

Калли продвигалась вперед с большим трудом. Как и опасался Гай, на дороге стали образовываться большие наносы снега, и копыта лошади застревали в них. Не сумев преодолеть один из сугробов, Калли развернулась и пошла в сторону, затем остановилась и опять свернула.

Совершенно потерявшая ориентацию Джоанна отпустила поводья и позволила Калли выбирать дорогу по собственному усмотрению. Была смутная надежда, что лошадь не так запуталась в пространстве, как она сама, и инстинкт приведет ее домой. Однако очень скоро Джоанна стала подозревать, что Калли ходит кругами.

По мере их блужданий становилось все холодней и холодней. В какой-то момент мороз стал совершенно невыносим, и силы покинули Джоанну. Она легла на шею Калли, стараясь хоть чуть-чуть согреться от подрагивающего тела лошади. Единственное, что ей сейчас хотелось, это спать. Если уснуть, думала Джоанна, то вновь станет тепло. Да и снег перестанет идти, и не надо будет ни о чем беспокоиться… вообще ни о чем. Она глубоко вздохнула, закрыла глаза и полностью расслабилась, решив больше не сопротивляться. Умереть на самом деле не так уж и плохо…

Джоанна смутно почувствовала, как чьи-то руки снимают ее с лошади и куда-то несут, прижимая что-то теплое и мягкое к ее щекам.

«Конечно, это должен быть ангел, – пронеслось в голове. – Я, наверное, уже на небесах».

– Джоанна! Джоанна, проснись! О, пожалуйста, милая, ради бога, проснись. Ты дома. Ты дома, слава Богу. Открой глаза, Джо. Посмотри на меня.

Огромным усилием она заставила себя приоткрыть глаза, чтобы посмотреть, как выглядит ангел, и сразу отметила, что он очень похож на Гая. Он склонился к ней, прижавшись грудью и поддерживая руками ее голову. Джоанна чувствовала, как быстро бьется его сердце. Ритмичные удары проходили через его куртку, ее накидку и эхом отдавались в груди.

Но это было не эхо. Стучало ее сердце.

– Ох, – выдохнула Джоанна, несколько раз моргнула и осмотрелась по сторонам. Смутное еще сознание зафиксировало, что небеса выглядят точно так же, как двор конюшни в Вейкфилде, а чуть позже стало ясно, что Гай вовсе не похож на ангела, за которого она его приняла.

– Я не умерла… – то ли спрашивала, то ли утверждала она.

– И это чудо, бедняжка. Благодари Господа за это. Неси ее быстрее внутрь, дурья башка! Разве можно держать ее здесь на таком холоде?! Не видишь, что ли, она и так промерзла до косточек. А я пойду взгляну, как там лошадь. Хорошо хоть у нее оказалось достаточно здравого смысла. Не то что у вас, дурней. А с нее надо снять мокрую одежду. Быстрее же!

Джоанна узнала говорившего. Так фамильярно разговаривать с хозяином мог только Тумсби. Она впервые почувствовала облегчение. Грубоватые слова грума не оставляли сомнений, что она на земле и жизнь еще теплится в ее насквозь промерзшем теле.

В следующее мгновение Джоанна почувствовала, что ее поднимают и несут по двору конюшни, будто приз какого-нибудь конного соревнования.

Гай бесцеремонно опустил ее животом вниз на охапку сена, а затем приступил к еще более решительным действиям: снял мокрую шапочку, накидку и даже рубашку, оставив ее в одном лифчике и брюках, и накрыл конскими попонами.

– Прекрати, – пролепетала ослабевшая Джоанна, с трудом сдвигая с лица мешающую дышать колючую грубую ткань.

– Тепло – одна из главных составляющих жизни, – сказал он, стараясь подвернуть края попоны ей под бока, – и я уже не позволю тебе лишиться его.

– Оставь меня в покое, – тихо сказала она, мечтая только о том, чтобы побыстрее уснуть.

– Оставить тебя в покое?! – воскликнул Гай. – Это как раз то, что я не могу себе позволить сейчас! – Он скинул с плеч промокшую куртку, наклонился к Джоанне и пристально, с тревогой и заботой посмотрел ей глаза. – Скажи, во имя небес, куда ты исчезла? Я же говорил, чтобы ты держалась рядом! Ты так меня напугала, что я чуть жизни ни лишился. Уже собрался возвращаться в долину и искать тебя там. Лишь угрожая ружьем, Тумсби сумел остановить меня. Он сказал, что если мы оба погибнем, легче никому не будет.

Джоанна хихикнула и зажала рот ладонью.

– Тумсби поднял на тебя ружье? – переспросила она, стараясь представить эту абсурдную картину.

Гай выпрямился и взъерошил волосы.

– Да, он сделал это. Подобные действия порою необходимы, чтобы привести меня в чувства.

Джоанна снова хихикнула и подсунула край попоны под подбородок. Ощущения, похожие на уколы множества булавок, подсказали, что кожа лица вновь обрела чувствительность.

– Обожаю Тумсби, – сказала она. – Он такой… такой практичный.

Гай натянуто улыбнулся.

– Да, он такой. А скажи мне, Джоанна, что с тобой там произошло? Ты же была рядом. Почему не остановилась, когда я сказал?

Она посмотрела на него с явным непониманием.

– Ты сказал, чтобы я остановилась?

– Да, я попросил тебя остановиться, потому что хотел пересадить тебя на своего коня, а Калли побежала бы сзади. Когда я крикнул тебе об этом, ты посмотрела прямо на меня, кивнула и поскакала куда-то в сторону. Пока я собирался с мыслями, ты исчезла из вида.

– Теперь я вспоминаю. Я ничего не слышала, но видела, как ты показываешь рукой на землю, и подумала, что ты хочешь предупредить меня о чем-то, чтобы я была внимательней. О чем именно, я не поняла. Но это уже не имеет значения. Я здесь. И ждать тебе пришлось не слишком долго.

– Джоанна, – вздохнул Гай, – мы ждали тебя почти два часа. Я чуть не сошел с ума, беспокоясь о тебе.

– Два часа?! – воскликнула Джоанна, удивленно поднимая брови. – Должно быть, я потеряла ощущение времени. Там было… Там все было белым. И так холодно. Очень холодно. Гай, я так замерзла, – пролепетала она и вдруг начала дрожать всем телом.

Гай быстро снял рубашку, лег на Джоанну, сжав ногами ее бедра, и накрылся попоной. А затем принялся растирать Джоанну руками, стараясь как можно плотнее прижиматься к ней.

Ей было так холодно, что она не могла думать ни о чем, кроме долгожданного тепла, которое наконец начало медленно проникать в ее заледеневшую плоть. Дрожь мало-помалу прекратилась. Джоанна то погружалась в полудрему, то выныривала из нее, наслаждаясь благословенным драгоценным теплом.

– Ммм, – лениво промычала она, – так хорошо. Спасибо, Банч. Сейчас намного лучше.

– Банч? – раздался мужской голос где-то возле уха. – Разве что-то во мне напоминает Банч? Пожалуй, мне следует обидеться.

Сонливость мгновенно слетела. Джоанна перевернулась на спину, широко раскрыв глаза, и увидела Гая. Он лежал рядом, опираясь на локоть, – грудь обнажена, выражение лица расслабленно-удовлетворенное.

– Ох, – простонала Джоанна и повернулась на бок. Сгорая от стыда, она закрыла лицо руками. – О, что я наделала?

На лице Гая мелькнула улыбка, но он тут же принял серьезный вид.

– Опять погубила себя? – беспечно предположил лорд.

– Животное! – Она резко села, натянув попону на грудь. – Ты доставил себе удовольствие, а я могу оказаться в затруднительном положении.

– Вижу, что тебе стало лучше. Это хорошо. Полагаю, что самое время тебе возвратиться в дом и принять горячую ванну, пока не схватила пневмонию. Хватит сил дойти или отнести тебя на руках?

Джоанна с силой толкнула его в грудь.

– Я не нуждаюсь в том, чтобы меня куда-либо носили, – сказала она и отбросила в сторону попону. Оглядев себя, Джоанна с ужасом поняла, что полураздета.

Гай поднял брови, демонстрируя удивление и озабоченность.

– Уверяю тебя, произошедшее является результатом компромисса между холодным рассудком, подсказывавшем, что лучше оставить тебя в мокрой одежде, но в пристойном виде, и чувственной сущностью, желающей раздеть тебя полностью. К тому же пришлось учитывать благочестивые чувства Тумсби, а также Билла Уиллоусби. Последний был совершенно шокирован, обнаружив нас распростертыми на куче сена.

Джоанна посмотрела на него с подозрением.

– Ты это не серьезно, да?

– Не совсем. Билла Уиллоусби на самом деле трудно чем-нибудь удивить. Полагаю, однако, что он посчитал наше вторжение с утра немного бесцеремонным, поскольку это мешает ему работать.

Джоанна рассмеялась.

– Ты – демон.

– Возможно, но я демон переживающий и чувствующий себя виноватым.

Лицо Гая стало серьезным. Он взял руки Джоанны и приложил их к своей груди. Джоанна вздрогнула, кожа Гая показалась ей необычайно горячей.

– Прости меня, Джоанна. Я не имел никакого права рисковать твоей жизнью. Я должен был понять, что мы не сможем достаточно быстро преодолеть пять миль, и сразу пересадить тебя к себе. Я вел себя как идиот, и Тумсби прав, называя меня так снова и снова.

– Откуда ты мог знать, что буря будет такой сильной и начнется так скоро? – логично спросила она.

– Ты говорила, что волнуешься за Майлза, и хотела ехать домой как можно быстрее. Я виноват, что не понял тебя. Виноват, что потерял тебя там, в долине. – По мере того как Гай говорил, глаза его становились все темнее. – И то, что ты чуть не погибла, тоже моя вина. А это произошло бы, если бы у Каллисто было не такое доброе сердце, если бы она была не столь умна или не так поразительно вынослива. Она каким-то непостижимым образом нашла дорогу и привезла тебя домой, хотя ни разу не была в той долине.

Джоанна задумчиво улыбнулась.

– Каллисто. Ты назвал ее в честь аркадийской нимфы, которая полюбила Зевса и родила ему сына…

– Аркада, – сказал Гай, погладив ее руку. – Да, это так. Одного из прекрасных жеребят Каллисто назвали в его честь.

– Зевс превратил эту нимфу в созвездие Большой Медведицы, а Аркада – в звезду Арктур, – мечтательно сказала Джоанна.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил Гай, нежно щекоча ее пальцы.

– От Банч. Она приобщила меня к Овидию, – ответила Джоанна. – А также благодаря любви к искусству. У Тициана есть две великолепные картины на сюжет мифа о Каллисто. Знаешь их? Кстати, у тебя есть отлично изданная книга, в которой они обе представлены.

– В моей библиотеке? – уточнил он, глядя на ее руку, лежащую в его ладони.

– Да. Не могу сейчас вспомнить, как она называется. В ней рассказывается о том, как Артемида разоблачила Каллисто. Блестящая история. Но для Каллисто печальная. Ведь она, в конце концов, была вынуждена превратиться в медведицу. А почему ты назвал свою любимую лошадь в ее честь?

– Потому, что Каллисто в переводе с греческого означает «прекраснейшая». Потому, что ее созвездие, когда я смотрю на него, наводит меня на мысли о красоте арабской лошади, а вовсе не о медведице. Потому, что мне очень нравится Каллисто…

Джоанна вдруг широко раскрыла глаза.

– Ой, а я даже не поинтересовалась – как там Калли?! – вскрикнула она с чувством вины. – Она, должно быть, вся вымоталась. Калли так храбро держалась, Гай. Ей было очень тяжело идти, но она сумела каким-то образом найти дорогу, несмотря на ужасные сугробы, которые преграждали путь при каждом повороте.

– Она в своем стойле. Ест теплый отвар из отрубей. Ее накрыли красивой попоной. В общем, за ней ухаживают как за королевой, каковой она себя и ощущает. Как сказал Тумсби, Калли очень довольна собой. – Гай поднялся и протянул ей руку. – А сейчас, Джоанна, давай оденемся, и, пожалуйста, разреши мне проводить тебя в дом. Снегу навалило столько, что я смогу быть уверенным в твоей безопасности, только держа тебя за руку.

Джоанна с помощью Гривза поднялась, удивляясь тому, насколько еще слабы ее ноги. Гай быстро натянул рубашку и куртку, затем помог Джоанне закутаться в попону. При этом у нее подогнулись колени.

– Ничего себе, – промолвил Гай, подхватывая ее на руки. – Придется тебе на ближайшие десять минут отказаться от привычного стиля прогулки.

Он понес ее к дому, то и дело проваливаясь в снег, который успел покрыть дорожку не менее чем на фут. Поднимаясь по лестнице, он успел распорядиться относительно горячей воды для ванны и подогретого пунша. Джоанна находилась в полусне, наслаждаясь ощущением полной безопасности, которое испытывала в сильных руках Гривза. Он выпустил ее из рук только в детской, осторожно положив на стоящий возле камина диван.

Из спальни Майлза выскочила встревоженная Маргарет с мокрыми от слез глазами и щеками.

– Слава тебе, Господи, – выдохнула она. – Благодарю Тебя! Билл сообщил, что Джоанна благополучно вернулась домой, но как она себя чувствует, он не знал. – Маргарет опустилась возле дивана на колени и взяла руку Джоанны в свои ладони. – О, Джоанна, дорогая, ты слышишь меня? Тебя что-нибудь беспокоит?

Джоанна рывком села.

– Я чувствую себя совершенно нормально, – сказала она, погладив руку Маргарет. – Где Мило?

– Он внизу, на кухне. Замешивает тесто с Уэнди. Я подумала, что будет лучше чем-нибудь занять его, – ответила Маргарет, вытирая глаза.

– Значит, он не заметил моего отсутствия. Прекрасно. Ты мудро поступила, Маргарет.

– Ему и в голову не могло прийти, что что-то не так, дорогая. Клянусь.

– О боже! Да сделает кто-нибудь для этой женщины горячую ванну, наконец?! – заревел Гай. – Она же насквозь промерзла!

– Вы уже наделали столько шума, что можно разбудить целую армию, милорд, – спокойно заметила Джоанна. – Для того, чтобы вода нагрелась, требуется время. Не угодно ли вам отправиться в свои апартаменты и заняться тем же, чем вы советуете заняться мне? Вы тоже промокли насквозь.

Гай ответил ей долгим загадочным взглядом.

– Что ж, хорошо, – сказал он. – Коль скоро очевидно, что в моей помощи здесь не нуждаются, я, пожалуй, и правда пойду.

Джоанна повернулась к нему. Удивительно, но от одного присутствия Гая ей становилось веселее и хотелось выкинуть какой-нибудь номер. Это настораживало.

– Большое спасибо за заботу, – сказала она, чувствуя, что плечи начинают подозрительно подрагивать. – Но, честное слово, Гай, ты и так уже сделал для меня много хорошего. Пора и собой заняться. Пожалуйста.

– Как скажете, – услышала она в ответ.

– Боже мой, – заговорила Маргарет, когда Гривз ушел, – он выглядит таким огорченным. Что это вам двоим взбрело в голову ускакать в такую бурю?

– Когда я выходила из дома, никакой бури не было, – сказала Джоанна, борясь с постепенно усиливающейся головной болью. – Мы случайно встретились на одном из полей и поехали посмотреть на вишневые деревья. А вот там… Ни с того ни с сего поднялся страшный ветер… И снег. А потом… – Джоанна остановилась на полуслове, не в силах более говорить от вновь нахлынувших воспоминаний, и расплакалась.

– Успокойся, дорогая, ты дома. Все уже позади. – Маргарет, в которой текла шотландская кровь, по натуре была душевной и весьма жалостливой. Она присела на диван, обняла Джоанну и принялась качать ее, будто ребенка. – Билл мне все рассказал, да. Это, наверное, был самый ужасный день для тебя, и для его светлости тоже. Вы и представить не можете, как мы рады, что вы оба вернулись домой.

– О, Маргарет, как же холодно было, и я так испугалась! – всхлипывая, стала рассказывать Джоанна. – Я не знала, куда делся Гай… Я ничего не видела и не слышала… Ничего… Я думала, что умру.

– Да, эти зимние бури бывают такими ужасными, – сказала Маргарет. – Билл тоже попадал в подобные переделки, и мистер Тумсби.

– Гай пытался спасти нас обоих и делал все возможное, чтобы мы благополучно добрались до дома, – продолжила Джоанна.

Ловкие руки Маргарет начали стягивать с нее все еще мокрый лифчик, и Джоанна задрожала, вновь почувствовав холод.

– Конечно, он пытался, делал все возможное, – ворковала Маргарет. – Ставь сюда эту лохань, Шелли, – сказала она совсем другим, строгим тоном. – Быстрее! Бедная девочка аж посинела от холода. Где вода?

– Диксон этим занимается. Он ставит ведра около двери. Я в один момент наполню эту лохань, – отрапортовала Шелли, устанавливая тяжелую медную ванну напротив камина. – Как она? Поправляется? – спросила она почти шепотом.

– Естественно. Ее сиятельство немного слаба, только и всего. Давай же, Шелли, двигайся!

– Одно мгновение, мэм! – крикнула та, выскакивая из комнаты.

Маргарет помогла Джоанне сесть в ванну и осторожно, будто ребенка, обливала ее теплой водой, а потом уложила в постель и заставила выпить чашку бульона.

Это было последнее, что запомнила Джоанна.

16

Гай встал, распрямляя затекшую спину, подошел к окну и посмотрел на улицу. Снегопад продолжался, но Гай практически не видел этого. Доктор сказал, что должен миновать кризис и только после этого можно будет сказать, начнут ли силы Джоанны восстанавливаться или болезнь победит ее.

Резко развернувшись, Гривз вернулся к постели больной и потер усталые покрасневшие глаза. Он не мог потерять ее.

Гай сел на стул, взял горячую руку Джоанны и осторожно сжал тонкие пальцы.

– Джоанна, милая, очнись. Майлз скучает по тебе, все в доме извелись – ходят как в воду опущенные, разговаривают только шепотом, у половины слуг не просыхают слезы. Никто не может толком ничего делать, в том числе и я.

Джоанна пошевелилась и что-то пробормотала сквозь прерывистое дыхание. Но что именно, разобрать было невозможно. Впрочем, это не удивило Гая. Джоанна уже четыре дня и четыре ночи не приходила в сознание и бредила. Гай знал это наверняка – он практически не отходил от ее постели с той минуты, когда прибежал сюда, услышав тревожный крик Маргарет.

Гай вновь ощутил острое чувство вины и уронил голову в ладони. Как ни крути, а это из-за него Джоанна мечется сейчас между жизнью и смертью. Ведь сама бы она не поскакала в вишневый сад, а значит, спокойно добралась бы домой до начала этой проклятой метели. Да, винить он должен только себя и больше никого.

– Папа?

Гай поднял голову и увидел Майлза, стоящего в дверях спальни с бумажным листом в руках. Возле его ног сидел Боско.

Гай устало улыбнулся сыну и протянул руку.

– Входи, Майлз.

Мальчик быстро подошел, уткнулся в его бедро и положил ладошку на руку Джоанны.

– Джоджо лучше? – спросил он, поднимая на отца огромные карие глаза.

– Пока нет, – сказал Гай, обнимая его за талию. – Нам следует вести себя тихо, – добавил он и поцеловал сына в затылок.

– Она все еще очень горячая, папа, – печально произнес Майлз. – Наверное, тебе надо выжимать на нее больше воды.

– Уэнди сейчас принесет новый тазик, – сказал Гай. – А что это у тебя?

– Картинка для Джоджо, – ответил мальчик. – Думаю, ей будет приятно посмотреть, когда она проснется.

– А можно мне взглянуть? – попросил Гай.

Майлз кивнул и протянул лист.

У Гривза мелькнула мысль, что во всем случившемся был один позитивный момент – это его отношения с сыном. Объединенные заботой о Джоанне, они оба старались как можно чаще находиться у ее постели. Причем Майлз проявлял при этом удивительное спокойствие и терпение, по крайней мере в гораздо большей степени, чем его отец.

Гай не мог нарадоваться, наблюдая за тем, как быстро Майлз вновь становится нормальным ребенком. Собственно, он уже стал таким же, как раньше. Хотя не совсем – исчезли нервозность и раздражительность, постоянно проявлявшиеся в нем при жизни матери. Собственно, Майлз был ярким примером благотворного воздействия Джоанны. Глядя на него, становилось понятно: многого можно добиться, отдавая людям душу и сердце и ничего не требуя взамен.

Горло свела неприятная судорога. Лорд зажмурился и прикрыл глаза рукой.

– Папа, ты не сможешь ничего увидеть, если не будешь смотреть, – сказал Майлз, прикоснувшись к его лицу.

Гай усилием воли взял себя в руки и внимательно рассмотрел рисунок, но понять, что на нем изображено, как ни старался, не мог. Джоанна говорила, что Майлз нарисовал уже сотни «картин» и что рисование очень положительно сказывается на его внутреннем состоянии. Гай видел работу сына впервые и не понимал даже, на что смотреть. Рисунок сплошь состоял из белых и бледно розовых завитков, с вкраплениями более мелких завитушек лилового и голубого цвета и большим желтым пятном округлой формы в верхней части листа.

– Очень красиво, Майлз, – сказал Гай, надеясь, что это прозвучало как одобрение. – А что… Э… Что тут нарисовано?

– Это звук снега, – ответил Мило таким тоном, будто это все объясняло.

Гай растерянно посмотрел на сына.

– Звук снега? – переспросил он. – Я не знал, что у снега есть свой звук.

Мило хмыкнул.

– О, папа, у всего есть звук. Но… – он широко раскрыл глаза и приложил к губам пальчик, – чтобы его услышать, должно быть очень тихо, и надо вслушиваться изо всех сил.

– А не мог бы ты воспроизвести звук снега для меня? – попросил Гай. – Возможно, свистом или как-то еще.

– Глупый папа, нельзя сделать звук, его можно только представить внутри себя, а затем нарисовать это ощущение.

– Нарисовать ощущение, – повторил Гай. «Джоанна, о, Джоанна… Я явно сейчас слышу тебя».

– Да, понимаешь теперь? – радостно чирикнул Майлз. – Как вот это и вот это, – сказал он, показывая на изображенные на рисунке завитки. – А это Джоджо, – ткнул он на желтый круг, – она светится в снегу.

– У нее тоже есть звук? – спросил Гай, пытаясь ухватить логику мышления сына.

– Конечно, – сказал Мило, глядя на него как на дурачка. – Джоджо все время говорит. Сейчас она говорит только сама с собой, но скоро ей станет лучше, и она будет разговаривать и с другими людьми.

Гай улыбнулся. «Как ты, как ты, дорогой мой мальчик».

– А о рисовании она с тобой говорила? – спросил он с любопытством.

Мило на минуту задумался.

– Кажется, говорила. «Выходи из молчания». Она повторяла мне это много раз. «За пределами своего молчания ты обнаружишь много удивительных вещей. Ты услышишь, как поют звезды, Мило. У всего есть свой звук, у всего – от самой маленькой травки до большущих высоких гор». – Мальчик посмотрел на отца и мягко улыбнулся. – Вот почему надо слушать очень-очень внимательно. Тогда можно услышать внутренний звук, также как слышишь обычные звуки ушами. Иногда это похоже на песню, а иногда на… как это. – Он показал на свой рисунок.

Гай молча смотрел на сына. Переполнявшие его эмоции ошеломили и мешали говорить. Этот пятилетний малыш напомнил Гривзу о чем-то очень важном, но давно-давно забытом.

Сколько же лет прошло с тех пор, когда он сам вышел из молчания и заставил себя интересоваться материальными вещами, но забыл о существовании духовного мира?

Много. Слишком много. Способность испытывать подлинные чувства он потерял во время трагедии, произошедшей под Бургасом. Однако появилась Джоанна… и каким-то образом сумела вернуть ему эту способность. Это было так же болезненно, как возвращение чувствительности к онемевшим после ранения членам, но окончание агонии обещало необычайное спокойствие и ощущение счастья.

Проблема, однако, была в том, что агония не прекращалась. Более того, с каждым часом пребывания Джоанны в бессознательном состоянии боль усиливалась, а тревога нарастала.

Гай посмотрел на Майлза и потрепал его по шелковистым волосам.

– Красивый рисунок, – произнес он чуть хрипловатым от подступивших слез голосом. – Очень хороший. Думаю, Майлз, его следует вставить в рамку.

– Не расстраивайся, папа, – сказал мальчик, погладив его по ноге. – Джоджо проснется, и мы все вместе поедем кататься, я на своем Пампкине, а вы на больших лошадях. Поскачем быстро-быстро, как ветер.

Гай кивнул и осторожно усадил сына на колени.

Майлз провел пальчиками по его повлажневшим глазам.

– Джоджо знает, что мы любим ее. Она не оставит нас, как мама.

– Нет, – произнес с усилием Гай, – она нас не бросит.

Майлз, устраиваясь поудобнее, прильнул к его плечу.

– А мама больше никогда не придет, да?

– Да, Майлз. Она никогда не придет. Она сейчас с ангелами.

Майлз покачал головой.

– А однажды она приходила, – сказал он. – Я рассказал об этом няне Лоппит, а она за это назвала меня гадким мальчишкой и вымыла рот мылом.

– Майлз, прости меня за нее. Я ужасно ошибся, поручив ей присматривать за тобой. Не знаю, почему я ее нанял.

«Так она Лоппит, – подумал Гай. – Может, имя и понравилось – напомнило о милом лопоухом кролике»[6]. Однако, как выяснилось, с мягким пушистым созданием эта мегера не имела ничего общего.

– Няня всегда говорила, что я вру. А я не врал, папа. Но потом решил совсем молчать, потому что, когда я ей о чем-то рассказывал, она обзывала меня всякими обидными словами. Зачем говорить, если тебя все равно никто не слушает?

Гай с жалостью посмотрел на сына. Так вот почему бедный малыш не разговаривал. Боже, да ему следовало пустить себе пулю в лоб за свою ошибку с няней!

– Расскажи мне, Майлз, о том, как приходила мама. Обещаю, я поверю каждому твоему слову.

Майлз посмотрел на него так доверчиво, что у Гая защемило сердце. Он подумал, что не достоин такого доверия ребенка. Но, боже, как он благодарен за него!

Мальчик какое-то время задумчиво теребил пуговицу его рубашки.

– Мама пришла ночью, когда я спал. Я думал, что она призрак, – сказал он и, помолчав мгновение, энергично закивал головой. – Это правда, папа. Она вошла через окно и дотронулась до моего лица холодными пальцами. Потом будто застонала и вылетела назад. Я очень испугался.

Гай сильнее обнял мальчика. У него чуть не разорвалось сердце, пока он слушал этот короткий рассказ. Ему следовало узнать о таких вещах раньше. Он должен был быть рядом с сыном. Нет ничего удивительного в том, что мальчик стал мочиться в кровать и ходить во сне.

– Это действительно очень страшно. А потом ты еще видел маму?

– Нет… Но я старался не спать и смотрел по сторонам, чтобы не прозевать, когда она придет. Папа, а призраки – они настоящие?

– Нет, Майлз. Они не более чем страшный сон. Но сны бывают очень реальными и могут сильно расстроить и напугать. Но то, что ты видел, было во сне, в очень-очень страшном сне. Мне хочется, чтобы у тебя были только хорошие воспоминания о маме, а не плохие и тем более страшные. Поэтому старайся вспоминать ее такой, какой она была на самом деле, когда жила с нами.

Мальчик запрокинул голову и посмотрел на отца снизу вверх.

– Я очень рад, что ты взял к нам Джоджо. Я ее люблю больше, чем маму.

Гай молчал, не зная, что сказать. «Я тоже люблю ее больше, чем твою маму»? Этот правдивый ответ вряд ли подходил в данной ситуации. Но и лицемерно-наставительно произнести, что мальчик должен любить маму больше всех на свете, тоже совершенно не хотелось.

Дилемму разрешил сам Майлз:

– С Джоджо мне очень хорошо, спокойно. С мамой тоже было хорошо, приятно, но она всегда обнимала меня так, что я не мог дышать. А когда Джоджо обнимает меня, она делает это нежно и мягко. И она никогда так громко не смеется и не плачет без конца. И не говорит о тебе ничего плохого.

– Она мне тоже нравится, – сказал Гай, радуясь, что маленький Майлз сам додумался до того, что было бы так трудно объяснить. А он-то думал, что сыну все затмевает тоска по матери. – Нам очень повезло, что Джоанна приехала сюда.

– Когда я увидел Джоджо в самый первый раз, я подумал, что это опять пришел призрак. Но когда увидел ее глаза, сразу понял, что они совсем не такие, как у мамы.

Гай прижался щекой к сладко пахнущему затылку ребенка.

– Какой ты у меня наблюдательный, – сказал он. – Я тоже чуть ни лишился чувств, когда впервые увидел ее. Подумал, что передо мной призрак.

Майлз фыркнул.

– Ты глупыш, папа. Ведь сам только что говорил, что призраков не бывает.

– Да, так оно и есть, но в какой-то момент я подумал, что, может быть, они все-таки существуют. Слава богу, что Джоанна сразу назвала свое имя. Наверное, мне следовало повнимательней рассмотреть ее глаза, как сделал ты, мой умница, тогда бы я не был так шокирован.

– Ты нравишься Джоджо, папа. Она никогда не говорит о тебе плохо. Она говорит, что ты хороший человек и храбрый салат.

– Храбрый… кто? – Гай посмотрел в потолок. – А-а! Ты имел в виду солдат, – сказал он, улыбаясь. – Ну да, я был солдатам, это правда. Насколько храбрым, не знаю. А что еще она говорила обо мне? – не смог он сдержать любопытства.

– Что ты хороший отец и любишь меня очень сильно. Это же так, папа?

Гай, у которого что-то болезненно сжалось в груди, прикоснулся губами к волосам мальчика. Сам он такие слова сыну ни разу не говорил – еще один грех.

– Конечно, я люблю тебя, – произнес он с легкой хрипотцой. – Ты же мой сын, мой малыш, ты самое важное, что есть у меня в этом мире.

– Я тоже люблю тебя, папа, – сказал Майлз, удовлетворенно вздохнув, и ненадолго замолчал, будто собираясь с мыслями. – Джоджо нарисовала тебя, чтобы я помнил, что ты меня любишь, – продолжил он. – Она вставила твой портрет в рамку и повесила его у моей кроватки. Теперь ты первый, кого я вижу, когда просыпаюсь, и я могу пожелать тебе спокойной ночи перед тем, как уснуть. Хочешь посмотреть?

Растроганный Гай смог только кивнуть. Получалось, что Джоанна успела позаботиться о многих важных для него вещах, причем в первую очередь о тех, которые он упустил из виду.

Майлз спрыгнул с его колен и вприпрыжку побежал в свою спальню, сопровождаемый неотлучным Боско.

Гай склонился над постелью Джоанны, вновь взял ее руку и нежно провел кончиками пальцев по запястью. Кожа была сухой и горячей, голубые вены вздулись и напряглись.

– Ты чудесным образом изменила мою жизнь, – прошептал он. – Ты вернула мне сына, Джоанна, ты вернула мне способность чувствовать. Пожалуйста… Пожалуйста, очнись, чтобы я мог рассказать тебе об этом, чтобы я мог поблагодарить тебя. Пожалуйста, Джоанна, вернись ко мне, к нам!

Горничная, которую, насколько он помнил, звали Уэнди, появилась в детской с пузатым кувшином в одной руке и стопкой свежих полотенец в другой.

– Правильно делаете, хозяин, – сказала она, деловито проходя в комнату, будто в свою собственную, – что говорите с ней. Она услышит и поймет, что вы заботитесь о ней. Она упряма, это уж как пить дать, но в конце концов всегда прислушивается к здравым рассуждениям.

Гай никогда не приветствовал общение со слугами в подобной неформальной манере. Однако в последние несколько дней как-то само собой получилось, что обычные условности были оставлены и слуги к нему стали относиться почти по-свойски. Он решил, что, скорее всего, это связано с положением, в которое он себя поставил: неотрывно сидя у постели Джоанны и почти не заботясь о своем внешнем виде, Гривз больше напоминал одного из работников, чем хозяина. Однако в глубине души он подозревал, что и тут не обошлось без Джоанны. Ее болезнь объединила в доме всех. Слуги обожали ее, по крайней мере большинство из них. Маргарет оставила детей со своей сестрой и посвящала все свое время заботе о Джоанне и Мило. Гай узнал об этом от Тумсби, а тому рассказал Билл, который, как теперь знал Гай, был мужем Маргарет. И Билл и Тумсби с недавнего времени стали больше находиться в доме, чем на конюшне, расспрашивая о самочувствии Джоанны и предлагая любую помощь.

Диксон и даже Амброз, обычно холодный и рассудительный, то и дело заходили в детскую, выискивая любые малозначительные, а порой и смешные предлоги для разговора с хозяином.

– Итак, приступим, милорд, – сказала Уэнди, располагаясь у кровати. – Мне начать или вы окажете честь?

– Я начну, – ответил Гай, взяв у нее холодное фланелевое полотенце.

Он закатал рукав рубашки Джоанны, протер ее руку, вернул полотенце Уэнди и взял свежее. Затем приподнял безжизненную голову больной и осторожно протер шею, глядя на бившуюся на ней трогательную жилку. Вновь вернул полотенце Уэнди и, взяв у нее следующее, начал протирать грудь Джоанны. Когда Гай попытался проделать это первый раз, Уэнди и Маргарет принялись возражать, но он пресек их намеки на бесстыдство в зародыше.

– Вы сошли с ума, если думаете, что я могу наслаждаться линией грудей и видом обнаженных щиколоток женщины в таком состоянии! – взревел Гривз в ответ на их протесты. – Я намерен заботиться о больной, и вы будете делать все так, как я скажу.

Так в дальнейшем и было.

– Теперь моя очередь, – бодро сказала Уэнди, забирая у него полотенце. – И я бы на вашем месте отдохнула немного и слегка размялась. Мы с Шелли сумеем сделать кое-что важное для женщины. Да, Шелли?

– Ты совершенно права, – отозвалась Шелли. – Начнем с волос. Из-за них всегда бывает слишком жарко.

Гай с интересом наблюдал, как подруга Уэнди приводит в порядок волосы Джоанны, а сама Уэнди, как всегда, стояла позади и не умолкая давала советы. Гай прикрыл глаза и беззвучно рассмеялся.

– Диксон принес поднос для вас, милорд. Он сказал, что вам пора поесть, и он прав, – услышал Гривз раздавшийся из-за двери голос Маргарет. – Мило уже сидит за столом и кушает. К тому же он хочет показать вам какой-то рисунок.

– Спасибо, – поблагодарил Гай, рывком поднимаясь со стула.

Есть он особо не хотел, но понимал, что должен поддерживать силы, чтобы заботиться о Джоанне. Кроме того, он знал, что Маргарет хочет, чтобы он ушел хоть на какое-то время – надо было обмыть нижнюю часть тела Джоанны и поменять простыни, а делать это в присутствии хозяина служанки отказывались наотрез.

Они напоминали кур, сгоняющих петуха с насеста, а затем и выгоняющих из курятника, чтобы в своей компании почистить перышки и от души покудахтать. Успокоив себя этой мыслью, Гай кисло улыбнулся.

Интересно, что если бы Джоанна была его женой, действовали бы другие правила приличия – заботиться о ней было бы его обязанностью.

Вот же ирония судьбы. Когда Лидия во время их совместной жизни оставалась в постели по причине болезни, а случалось это весьма часто, Гривз с удовольствием перекладывал все обязанности по уходу за ней на слуг. Они, конечно, делали все что положено, но без особого энтузиазма. Самому ему и в голову не приходило принять в этом хоть какое-то участие. Даже в спальню к жене зайти лишний раз не очень хотелось.

Сейчас же Гай весь целиком был охвачен беспокойством о фактически чужой женщине, и единственным местом, в котором он хотел находиться, была комната, где она лежала. Слуги чуть ли не дрались за право что-нибудь сделать для Джоанны, а ему было обидно, когда его отстраняли от этих общих забот.

Войдя в комнату Майлза, Гривз увидел сына за столом, на котором лежал вставленный в рамку рисунок.

– Садись, папа, – сказал Майлз, указывая на стул возле себя. – Вот тот рисунок Джоджо, о котором я говорил. Мне кажется, ты на нем выглядишь отлично. – Он протянул отцу рисунок и вновь взял в руки ложку. – Рисовый пудинг, – сообщил он. – Мой любимый.

Гай осторожно взял рисунок, посмотрел на свое изображение и замер, даже дыхание на какое-то время сбилось.

Поражала не столько техника исполнения – лорда рисовали многие именитые художники, и даже не сходство. Дело, очевидно, было в таланте художника, точнее, художницы. У Джоанны, безусловно, был дар.

Об этом свидетельствовали утонченное изображение деталей и точность их подбора. Помимо внешнего сходства она сумела передать некоторые черты характера Гривза и даже свое собственное отношение к ним. Портрет был выполнен углем, но даже с помощью этого примитивного инструмента она каким-то чудом сумела передать выражение его глаз, в глубине которых скрывались самые сокровенные мысли. Глаза на портрете рассказывали о том, что сам Гривз не хотел бы о себе знать. Как Джоанна смогла проникнуть ему в самую душу?

С еще большей осторожностью он положил рисунок на стол и опустил голову на ладони. Джоанна! Ей так часто причиняли боль, незаслуженно обвиняли в самых страшных грехах, она потеряла так много дорогих ей людей и, несмотря на это, не утеряла способность видеть истинную правду и стремилась изображать ее на своих картинах. Впрочем, она и вслух всегда говорила правду кому бы то ни было.

– Папа, не надо так огорчаться. Джоджо станет лучше. Я это точно знаю, и Боско тоже. – Майлз соскользнул со стула и положил ладошку на руку Гая. – Ты тоже должен в это верить. Джоджо всегда говорила, что надо верить в волшебную силу ангелов, что если сильно-сильно верить, ангелы услышат и обязательно помогут. Хочешь попробовать моего рисового пудинга?

– Да, спасибо, – произнес Гай, часто моргая, чтобы не дать пролиться слезам. – Не сомневаюсь, что мне он тоже понравится.

17

Джоанна блуждала по странному миру, где все было перевернуто с ног на голову. Перед ее мысленным взором всплывали фрагменты знакомых и вместе с тем незнакомых картин и образов. Как будто она разбила зеркало, в котором отразилась вся жизнь, и теперь пытается склеить осколки, но они складываются совершенно произвольным образом.

В прекрасном саду, окружающем ее виллу, бушевала пурга. Космо, склонившийся над горшками с вьющимися растениями, поднял голову и улыбнулся ей. «Джоанна, милая моя. Пожалуйста, Джоанна, вернись ко мне». Это было странно и немного обидно. Ведь это не она покинула его, а наоборот. Космо умер, оставив ее вновь совершенно одну.

Уэнди шла в совершенно мокром свадебном платье, сшитом из фланели. Почему ее платье так вымокло? Должно быть, из-за снега. А еще потому, что очень жарко. Придя к такому выводу, Джоанна облегченно вздохнула. Конечно же, тем летом, когда была их с Космо свадьба, стояла такая жара, что днем они даже не могли выйти на улицу. Надо бы вылить на себя стакан воды, чтобы стало попрохладней.

Вода. Как бы было здорово! Возле губ, как по волшебству, появился стакан. Но глотать оказалось необычайно трудно, и живительная влага стекла по подбородку. Хоть бы зубы не так стучали!

Наверное, она опять попала в снегопад. Спать. Да, надо спать.

Какой приятный свет там, впереди, такой зовущий. Все, что нужно сделать, – просто пойти на этот свет и позволить себе раствориться в нем.

«Джоанна. Борись, Джоанна! Ты должна бороться!»

Джоанна ощутила раздражение. Надоедливый голос не смолкал и эхом отзывался в голове, а тело всякий раз вздрагивало. Разве можно уснуть при таком шуме?

Джоанна застонала и повернулась на бок. Дрожь усилилась. Почему она не может прекратить эту противную дрожь? Еще подумают, что у нее нервный приступ. Не это ли имела в виду Банч, постоянно говоря, что Джоанна ведет себя так, будто ее блохи кусают?

«Быстрее, Маргарет, пусть Амброз позовет доктора, скажет ему, чтобы шел сразу, не теряя ни минуты. Я не потерплю ни малейшей задержки!»

Зачем Маргарет понадобился доктор? И почему кричит Гай? О, неужели доктора зовут для Мило?!

– Мило! Мило! – громко позвала она.

Маленькая холодная ладошка скользнула по ее руке.

– Я здесь, Джоджо.

Джоанна облегченно вздохнула. С ее маленьким Мило все нормально, а это самое главное.

– Я люблю тебя, Джоджо. Мы все тебя любим. Возвращайся домой, пожалуйста. Ты была где-то не здесь очень долго, целых семь дней. Я считал.

Джоанна улыбнулась. Домой? Какая хорошая мысль. Если бы не эта страшная усталость, она бы попыталась вырваться отсюда и вернуться домой.

– Ради бога, Линдшо, сделайте же что-нибудь! Разве вы не видите, что она опять теряет сознание?! – закричал Гай, обуреваемый желанием так тряхануть доктора, чтобы у того заклацали зубы. – Какой от вас толк, если вы не можете ее вылечить?

– Прошу прощения, лорд Гривз, – сказал доктор, взяв пальто из его рук, – но как я объяснил вам в самом начале, лихорадка должна пройти все положенные стадии. Я не верю в кровопускания, не верю в силу какого-то еще подобного вмешательства. Контесса нуждается только в отдыхе, что я и стараюсь обеспечить с помощью растворенной в воде настойки опия.

Гай опустился на стул.

– Простите, доктор. Эта вспышка не связана с вашими действиями. Я просто очень сильно расстроен.

– И очень сильно устали. Поверьте, милорд, если вы как следует не отдохнете, вы вполне можете оказаться в таком же состоянии, как контесса. Такого напряжения не выдержит даже самый выносливый организм.

– Я прекрасно здесь отдыхаю от всяких дел, – упрямо сказал Гай.

– Отдыхать от чего-то и отдыхать по-настоящему – не совсем одно и то же. Вы безвылазно находитесь здесь уже целую неделю и, как я узнал от слуг, едите ровно столько, сколько требуется, чтобы не умереть с голоду.

– Рисовый пудинг, – сказал Гай с грустной улыбкой. – Мой сын регулярно кормит меня рисовым пудингом. Кажется, это блюдо начинает мне нравиться.

– Но как бы там ни было…

– Как бы там ни было, – перебил Гай, глядя в глаза доктору, – Джоанна остается в очень тяжелом состоянии.

– Тогда молитесь, милорд. Боюсь, что в данном случае это единственное, что можно вам посоветовать. Сегодня ночью либо начнется процесс выздоровления, либо она умрет.

Доктор взял свой чемоданчик и быстро вышел. Гай, который не молился годами и давно утратил веру, сердито посмотрел на закрывшуюся дверь. Но что он потеряет, если помолится? Это его долг – сделать все возможное и невозможное, чтобы Джоанна не покинула мир, к которому пока принадлежит.

Гривз опустился на колени возле кровати, глубоко вздохнул и постарался сосредоточиться.

– Дорогой Господь, – тихо произнес он наконец и сразу ощутил неуклюжесть фразы. Обращение получилось формальным, как будто к кому-то очень далекому и незнакомому, и поэтому, очевидно, было неправильным. Но остановиться было бы еще неправильней. – Я нуждаюсь в Твоей помощи. Твоя… ээ… Твоя слуга Джоанна очень больна, и я был бы очень и очень благодарен, если бы Ты пожалел ее и оставил с нами. Она нужна нам здесь. В Вейкфилде, я имею в виду. Нужна не только мне, но и моему сыну и… ну, и множеству других людей здесь и наверняка в Италии, хотя точно не знаю об этом. Но все сильно огорчатся, если Ты заберешь ее от нас.

Гай неожиданно почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним, и поднял голову. Открыв глаза, он увидел молча наблюдавшего за ним сына.

– О, Майлз, я… Я пытался помолиться за Джоанну, – пробормотал Гай, ощущая себя в совершенно глупом положении. – Но, боюсь, у меня это плохо получается.

– Надо вот так, папа. – Майлз опустился рядом с ним на колени и положил сложенные вместе ладони на кровать. – Джоджо так мне показывала. – Он склонил голову и закрыл глаза. – Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

Джоанна открыла глаза. Вокруг было темно. Только две свечи тускло мерцали на каминной полке. Она лежала в кровати в… в Вейкфилде? Да, это так. Призрачный свет луны проникал через щель между занавесок, которые, как она помнила, никогда не удавалось соединить полностью.

Глаза начали привыкать к темноте, и Джоанна попробовала сориентироваться в обстановке. В памяти всплыло, что она совершила путешествие домой – долго плыла морем, но волнение было таким сильным, что она не могла выйти из каюты. Джоанна не знала точно, приснилось ей это или было на самом деле.

Она попыталась шевельнуть рукой и удивилась своей слабости – даже для того, чтобы приподнять палец, требовалось серьезное усилие.

С не меньшим трудом удавалось вспомнить, что с ней происходило. Она сидела в ванне с горячей водой, рядом суетилась Маргарет, затем ее уложили в постель и приложили теплый кирпич к ногам. Да, это было. А еще… Снежная буря. Джоанна потерялась, и ей было ужасно холодно. Гай отнес ее в конюшню и согревал своим телом, затем перенес в дом. Тогда и появилась Маргарет. Правильно, так и было. Потом Гай ушел. Выглядел он встревоженным и в то же время сердитым.

Должно быть, она проспала много-много часов.

С возвращением сознания появилось ощущение дискомфорта, будто кто-то облил ее водой. Не без усилия Джоанна засунула руку под одеяло и поняла, что ее рубашка насквозь мокрая. Странно, неужели Маргарет не догадалась вытереть ее насухо после ванны?

Вздохнув, она медленно повернула голову в сторону. Глаза сами собой широко раскрылись от удивления. С чего это вдруг Гай оказался в ее спальне? Он дремал на пододвинутом к кровати кресле, положив голову на его спинку. Даже при таком тусклом освещении было видно, что он очень измотан. По его виду можно было подумать, что он не спал несколько дней.

– Гай, – шепотом позвала Джоанна. Горло было сухим, будто она под полуденным солнцем шла через Восточную пустыню.

Он мгновенно открыл глаза и распрямился.

– Джоанна? О, слава Тебе, Господи, Джоанна! – Гривз схватил ее руки, поднес их к губам и принялся целовать так истово, как верующие целуют религиозные реликвии. – Джоанна, Джоанна, – шептали его губы в перерывах между прикосновениями к ее коже.

– Да, – сказала она со слабой улыбкой, – это мое имя. Но откуда столь экстравагантное поведение? И почему ты выглядишь таким измученным и помятым? Насколько я помню, я просила тебя пойти принять ванну.

– Это было на прошлой неделе, – ответил Гай, проводя рукой по небритому подбородку.

– На прошлой неделе? – произнесла Джоанна, не в силах поверить, что это может быть правдой. Не могла же незаметно пройти целая неделя? – Как это возможно? – спросила она, сама понимая, что вопрос звучит глупо.

– Ты была больна. Сильно больна. Я… – Он вытер рот тыльной стороной ладони. – Мы все очень переживали.

Джоанна провела языком по совершенно сухим губам. Теперь ясно, почему она так скверно себя чувствует.

– Не мог бы ты дать мне немного воды?

– Да, конечно. – Гай резким движением отодвинул кресло, подошел к прикроватной тумбочке и наполнил стакан. Затем присел на край кровати, и, полуобняв Джоанну за спину, помог ей приподняться. – Старайся глотать помедленнее, – сказал он, поднося стакан к ее губам и подставляя грудь ей под голову.

Джоанна с благодарностью сделала несколько жадных глотков. Прохладная вода показалась необычайно вкусной.

– Спасибо, – сказала она, заглядывая Гаю в лицо, пока он помогал ей вновь улечься. – Я так ослабла, чувствую себя, как беспомощное дитя.

Он убрал упавшую ей на глаза влажную прядку волос.

– И вспотела ты так, что вся мокрая. Все это время ты была в горячке, без сознания, только бредила. Но, похоже, этой ночью произошел перелом, и я благодарю Бога за это.

– О! – вырвалось у Джоанны, обеспокоенной словами о том, что она бредила. Учитывая похотливые мысли, переполнявшие ее в последнее время, в бреду она вполне могла вывалить Гривзу все, о чем думала. – Я не говорила чего-нибудь, чего не следовало?

– Если и говорила, я этого не понял и не мог понять. Ты постоянно бормотала какую-то малопонятную чепуху. А я должен был привлечь пехоту и организовать твое размещение в постели и множество других необходимых вещей. Например, ты постоянно потела, как сейчас, надо было и об этом позаботиться.

Джоанна недоуменно сморщила лоб.

– Ты сказал – пехоту? – спросила она, думая, что ослышалась.

– Да, имея в виду Маргарет, Уэнди и Шелли. Они спят в соседней комнате.

– Звучит так, будто они твои любимцы, – пробормотала она. – Аа, так вы наконец познакомились со своими слугами, милорд?

– У меня не было выбора. Они штурмовали бастионы детской, и шансов удержать их не было никаких. Что касается меня, то еще ни разу в жизни мной так не командовали, как сейчас. Меня никто не слушал, даже новенькие вроде жены Эмиля, которая чуть ли не переехала сюда, чтобы организовать питание в детской, поскольку Маргарет была занята по уши.

– Неплохо. – Довольная ответом, Джоанна прикрыла глаза. – А как Мило? – спросила она.

– Он переживал так же, как и все остальные, – сказал Гай, поглаживая ее пальцы. – Беспрестанно говорил, что я должен делать и как. А для тебя, между прочим, приготовлена целая гора картин, созерцанием которых ты теперь можешь насладиться. Мило полностью поглощен великим искусством. Он сказал мне, что, когда вырастет, станет солдатом, который рисует лошадей.

Джоанна пощекотала кончики его пальцев.

– Отличное намерение.

– Безусловно. По крайней мере, это более реально, чем стать лошадью, рисующей солдат. – Он отпустил ее руку и встал. – Я бы с удовольствием остался, но думаю, сейчас важнее сменить тебе белье. Увидимся утром. Добро пожаловать домой, Джоанна, – сказал Гай после короткой паузы и, прежде чем она успела ответить, вышел из комнаты, без шума закрыв за собой дверь.

Вейкфилд-эбби.

20 марта 1819 года

Никогда в жизни Джоанне еще не было до такой степени скучно. Она была заключена в четырех стенах без какого-либо дела уже почти месяц – четыре недели, полный лунный цикл.

Сидя в кресле, она грустно наблюдала, как зарождается и становится все ярче чудесный весенний день, любовалась маргаритками, разукрасившими лужок под окном, и на чем свет ругала про себя смешного доктора, который не разрешал ей покинуть «тюрьму» и подышать свежим воздухом.

– Вы должны отдыхать, контесса, дайте своему организму возможность оправиться от шока, который он пережил, – говорил доктор притворно-ласковым тоном, будто имел дело со старушкой лет девяноста от роду, находившейся на последнем издыхании. – Я прописываю постельный режим. Постель и усиленное питание. Вы должны кушать столько, сколько сможете проглотить. И никаких компаний. Я считаю, что вас должны посещать только члены семьи. Ничего не должно нарушать ваше спокойствие. Вашему сердцу и так уже пришлось чрезмерно потрудиться.

Чтобы скрыть появившуюся на губах улыбку, Джоанна прикрыла рот рукой. Если бы милый доктор знал о ее посетителях!.. Гай проводил в детской добрую половину дня, беседуя с ней на разные темы или читая вслух. Иногда он играл здесь с Майлзом, а она с интересом наблюдала за ними с кровати. Вот и вся ее компания. Майлз превратился в абсолютно нормального энергичного пятилетнего мальчугана, а Гай… При встрече с ним ее пульс учащался, а о том, как билось сердце, лучше было вообще не говорить.

Джоанна с удивлявшем ее саму нетерпением ждала каждого посещения Гая и с каждым днем узнавала о нем все больше и больше. Им было хорошо вместе. Как хорошим друзьям, уточняла эту мысль Джоанна, однако вынуждена была признать и наличие чисто физической реакции – при появлении Гривза в ней будто что-то вспыхивало, как при ударе кремня о кресало.

В первые две недели в этом плане было легче. Она была ужасна слаба и практически ничего не могла делать без посторонней помощи. Все чувства тогда затмевала благодарность к окружающим за их заботу и внимание. Но по мере того, как возвращались силы, а с ними и все остальное, Джоанна поняла, что в ней ничего не изменилось. И вместе с тем изменилось все.

Ее, как и раньше, нестерпимо тянуло к лорду. Это похожее на боль томление стало таким постоянным, что она начала привыкать к нему. Так привыкают к изводящему больному зубу. Вот только зуб, если боль станет невыносимой, можно удалить, а как быть с сердцем, которым завладел Гай де Саллисс?

Как она могла позволить лорду стать неотъемлемой частью ее существования? Когда он сумел прокрасться сквозь все защитные укрепления и захватить в плен ее сердце? Ведь Джоанна всегда была настороже. Интересно, в какой момент она не смогла распознать опасности? Впрочем, сейчас это уже не имело никакого значения. Каким-то образом ее жизнь переплелась с жизнью Гривза, жизнью его ребенка и с жизнями слуг, причем настолько сильно, что уже казалось, будто по-другому и быть не могло. Но у нее есть вилла, куда она может вернуться в любой момент. Не исключено, что настала пора подумать об этом более серьезно.

Джоанна опустила голову, прижав ладони к лицу, как привыкла делать в последние дни, когда ей было ужасно плохо. Однако сейчас голова была ясной, и эта поза просто помогала сосредоточиться.

Что ж, Майлз выздоровел, и его состояние более не может быть предлогом для того, чтобы оставаться здесь. О да, Гай, конечно, не будет торопить события. Он испытывает сильное чувство вины, считая, что она заболела из-за него. Отсюда и такая чрезмерная внимательность по отношению к ней. Кстати, эти его абсурдные незаслуженные самообвинения мешают и ей. Глядя, как он старается, просто невозможно отправить его заниматься более важными делами.

Очевидно, однако, что это чувство вины ослабнет, а затем и вовсе исчезнет, как уже происходит с его чувством вины за то, что произошло с Майлзом. Это естественно. То, что было, слава богу, больше никогда не повторится. Они очень привязались друг к другу за последнее время. Так, собственно, и должно быть у отца с сыном. Наблюдая за ними, когда они вместе, Джоанна испытывала настоящую радость. Майлз обрел любовь к отцу, а Гай наконец обрел сына. Но это означает и то, что она им больше не нужна, а значит, Гай рано или поздно исчезнет из ее жизни.

Зная его теперь достаточно хорошо, Джоанна не сомневалась, что это произойдет не резко, постепенно. Гривз начнет незаметно отстраняться от нее, станет, как и раньше, больше времени проводить с друзьями, охотиться, заниматься своими делами, то есть, в принципе, вернется к обычной для него жизни. А она продолжит присматривать за Майлзом, который, как бы сильно она его ни любила, был и останется не ее ребенком. Будет одновременно исполнять роли гувернантки, помощницы домоправительницы и зажившейся гостьи, довольствуясь крохами внимания, которые время от времени ей соизволит бросить Гай.

Джоанна с силой потерла глаза, не позволяя себе заплакать. Так жить она не сможет. Просто не сможет, и все. Гордость и чувство собственного достоинства не позволят. Значит, ничего иного не остается, как начать новую жизнь, вернувшись в Италию, которая, собственно, и является для нее самым родным местом. В конце концов, она уже почти шесть месяцев не рисовала по-настоящему.

Да, она должна поступить именно так. Решение было принято, хотя сердце при этом болезненно сжалось. Как только море после зимы станет достаточно спокойным для безопасного путешествия, она немедленно забронирует место на каком-нибудь судне, отправляющемся в Италию. А до отъезда постарается сама отдалиться от Гая. Только это позволит им обоим сохранить достоинство при расставании. Ни малейшего раздражения, никаких слез, ни одного упрека.

– Это бунт?

Она резко вскинула голову, оборачиваясь на голос. На пороге стоял Гай, оперевшись рукой о дверь и весело сверкая темными глазами.

– Гай… Я не ожидала, что ты придешь, – пролепетала Джоанна, чувствуя, как сердце медленно падает куда-то вниз. «Не сейчас, прошу тебя, Боже, не сейчас, когда я только что приняла окончательное решение».

– Надеюсь на это, – сказал он, проходя в комнату. – Ведь, судя по твоему виду, ты готовишься выбросить посетителя за борт и бросать вслед камни, чтобы он наверняка утонул.

Джоанна, не особо стараясь, изобразила улыбку.

– Извини. У меня сейчас не самое лучшее настроение.

– О, полагаю, я могу справиться с этой проблемой. Как насчет того, чтобы проковылять со мной вниз? Спрашиваю так только потому, что твоя гордость, как мне известно, не позволит, чтобы я нес тебя далее чем до дивана. Конечно, в том случае, когда у тебя есть выбор.

Намек был понятен. Ведь все то время, пока она была слишком слаба, чтобы ходить, Гай поднимал ее с кровати и относил на стоящий в детской диван, чтобы Уэнди и Шелли могли прибраться и проветрить ее комнату. О, если бы он знал истинную причину нынешних возражений против такой транспортировки. Пожалуй, он ее действительно отбросил бы как слишком горячий кусок пирога.

– Я пойду сама, спасибо, – ответила она. – Рада сообщить, что силы ко мне возвращаются. Я стараюсь постоянно маршировать в своей клетке, чтобы привести в нормальную форму мышцы.

– Звучит как рассказ льва из зоопарка, требующего предоставить ему свободу на том основании, что за время, прошедшее после пленения и связанных с ним издевательств, он стал чувствовать себя лучше и готов вернуться к прежней жизни.

– Я не буду кусаться, обещаю, – сказала Джоанна, умиротворенно улыбаясь. Какой бы усталой она ни была, Гаю всегда удается ее развеселить. – А раньше разве кусалась?

– Да, и довольно злобно, когда срабатывал твой инстинкт защитницы. Если развить тему зоопарка, Майлз для тебя – как львенок, а Лидия – львица-сестра. Отсюда агрессивная настороженность по отношению к льву-самцу, который решил вмешаться в ваши дела или, упаси боже, не исполняет своих обязанностей. Впрочем, надо признать, что некоторые укусы были вполне заслуженными. – Он набросил шаль ей на плечи и протянул руку. – Идем?

Джоанна ухватилась за нее, но постаралась встать самостоятельно.

– И куда мы пойдем? – спросила она. Неожиданное освобождение вызывало приятное волнение.

– А-а… – загадочно произнес Гривз. – Потерпи немного и узнаешь. Думаю, что легче всего из детского крыла нам будет спуститься по задней лестнице. Это избавит тебя от теплых шумных встреч и приветствий, и что еще важнее, это самый короткий путь, правда, не самый приятный в плане эстетики. Не возражаешь?

Джоанна покачала головой.

– Я же сказала, что чувствую себя совершенно нормально. Этого ужасного доктора надо бы самого заставить месяц пролежать в постели и посмотреть, как ему это понравится.

– Уверяю тебя, что он сразу стал бы царапаться и брыкаться. Доктора не знают, каково выполнять их рекомендации. Лично я окончательно решил, что тоже не буду их слушать. Ты достаточно насиделась в заточении.

Они прошли к задней винтовой лестнице, которой Джоанна никогда не пользовалась по причине крутизны. Трудно было поверить, что нашелся архитектор, придумавший для детей столь вероломное сооружение, свалиться с которого и сломать себе шею маленькому человечку ничего не стоило. Джоанна могла бы поспорить, что именно эту лестницу использовала миссис Лоппит, выводя Майлза на принудительные прогулки.

– Извини, – сказал Гай, неожиданно наклоняясь и беря ее на руки. – Опасная территория. Я на всю жизнь запомнил, как самым ужасным образом полетел отсюда вниз, когда мне было семь лет. Еще повезло, что я отделался только сломанной рукой.

– Ты прямо читаешь мои мысли, – ответила Джоанна, обхватывая руками его шею и крепко прижимаясь. – Я как раз думала о том, как страшно и трудно передвигаться по такой лестнице ребенку.

– Ты права. Однако должен напомнить тебе, что эта часть дома строилась вовсе не для детей. То, что осталось здесь от оригинальной конструкции, было некогда цистерцианским аббатством. В елизаветинские времена родоначальник нашего семейства купил его и почти полностью перестроил.

Джоанна кивнула. Она старалась быть внимательной, но ей было вовсе не до глубоких размышлений об архитектуре. Она вдыхала будоражащий аромат Гая, наслаждалась ощущением силы его рук и сладостью, которую дарили их объятия.

– А часовня? – спросила Джоанна, только чтобы показать интерес к теме.

– О, она и будка привратника у ворот сохранились в первозданном виде с четырнадцатого века, – сказал Гай, вступая на нижнюю ступеньку предательски изгибающейся лестницы и толкая одной рукой входную дверь. – После приобретения этой усадьбы представители семейства де Саллиссов лет двести им фактически не занимались, но затем принялись активно сдувать пыль веков, и в итоге неперестроенным в доме осталось только это крыло. Так что его можно добавить в список оригинальных построек к домику привратника и часовне. Кстати, в часовне ты можешь посмотреть, каким был знаменитый родоначальник семейства де Саллиссов. Над захороненными там его останками стоит памятник. Честно говоря, судя по статуе, он был весьма чопорным и самодовольным человеком.

Гай осторожно поставил Джоанну на ноги, и она призналась себе, что это ее огорчило. Продолжить прогулку прежним способом было бы куда приятнее.

– Идем, – сказал Гривз, взяв ее под руку, – уже совсем близко.

Джоанна глубоко вдохнула свежий воздух, необыкновенно вкусный.

– О, будь благословенна свобода! – радостно произнесла она.

– Я и не догадывался, что ты ощущала себя до такой степени связанной по рукам и ногам, – несколько удивленно произнес Гай. – Мы с Майлзом плохо развлекали тебя?

– Вы развлекали меня великолепно, лучше некуда, и я очень благодарна вам за то, что вы сделали для меня, – сказала Джоанна, любуясь клумбой с желтыми первоцветами. – Но это не то же самое, что иметь возможность выходить и приходить, когда захочется.

– Согласен, – ответил Гай, – это разные вещи. И то, что ты сумела перенести все это, характеризует тебя как очень мужественного человека.

Джоанна не успела ответить, поскольку в этот момент они свернули за угол и все ее внимание было приковано к тому, что она увидела. В центре сада стоял мольберт с закрепленным чистым холстом. Рядом находился столик, заваленный красками, кистями и прочими требующимися живописцу приспособлениями и инструментами.

Возле этого богатства, размахивая руками, скакал Майлз с сияющими от радостного возбуждения глазами.

– Нравится тебе наш сюрприз, Джоджо? – спросил он, бросаясь к ней.

Будучи не в силах что-либо сказать, она просто кивнула, затем посмотрела на Гая и поднесла предательски подрагивающую руку ко рту. Нельзя плакать. Она не расплачется сейчас!

– Нравится тебе наш сюрприз, Джоджо? – мягко повторил вопрос Гай, улыбаясь кончиками губ.

– Да, – сумела она сказать сдавленными голосом, – очень нравится. Я… Я даже не знаю, как благодарить тебя.

– Отблагодаришь меня, изобразив на этом холсте свое самое сокровенное желание, – ответил он, кладя руку на ее запястье.

Самое сокровенное желание… О, как после этого найти силы, чтобы уехать от него?

Усилием воли преодолев охватившее ее оцепенение, Джоанна опустилась на одно колено перед Майлзом.

– Спасибо тебе, малыш. Ты и твой папа очень-очень сердечные и заботливые люди.

Она поцеловала мальчика в щеку и погладила по согретым солнечным теплом волосам, таким же шелковистым, как у отца. Свою шапочку Майлз, как и обычно, потерял где-то по дороге.

Он обнял ее ручкой за шею и склонился к самому уху.

– Папа сказал, что ты, возможно, заплачешь, – прошептал он.

Джоанна рассмеялась, стараясь тайком смахнуть слезы до того, как их заметят Майлз и Гай.

– Почему же я должна плакать в такой счастливый для меня день? – спросила она, щекоча Майлза.

Он посмотрел на нее подозрительно.

– Уверена, что не будешь? – уточнил мальчик, поднося палец к уголку ее глаза.

– Абсолютно, – заверила Джоанна, встав и взяв Майлза за руку. Затем подняла глаза на Гая. – Может, погуляем немного?

Задавая этот вопрос, она подумала, что надо написать Банч и сообщить ей о своих планах, причем сделать это следует как можно скорее, пока она окончательно во всем не запуталась.

18

Вечером они втроем обедали в детской, что уже вошло у них в привычку. Одним из первых это заметил Эмиль. Он же настоял, чтобы к столу помимо легкой пищи, которую готовила его жена для Майлза, подавали и калорийные блюда, тем более что исхудавшая за время болезни Джоанна наконец отдала должное его жирным соусам.

Довольный тем, что оказался в центре внимания, Майлз ел сваренные в мешочек яйца. Взяв тонкий кусочек поджаренного хлеба, он окунул его в желток.

– Смотри, папа, Маргарет сделала мне солдатиков.

– Очень хорошо, – без особого интереса ответил Гай и повернулся к Джоанне. – Думаю, в ясную погоду ты можешь рисовать на улице, – сказал он. – Надеюсь, нам повезет и весна будет теплой. А если нет, мы всегда можем отнести мольберт и краски наверх. В общем, как ты захочешь.

Джоанна не знала, что ответить. Может быть, прямо сейчас сказать, что она уезжает?

– Поживем – увидим, – пробормотала она наконец. – Никто не знает, что принесет нам завтра.

– Это бесспорно, – сразу согласился Гай, но прежде, чем вернуться к филе палтуса, как-то странно на нее посмотрел.

Снова он заговорил лишь после того, как Маргарет увела Майлза, чтобы подготовить ко сну:

– Джоанна, сегодня на прогулке мы ушли слишком далеко. Ты очень устала?

– О нет, вовсе нет! – торопливо воскликнула она, радуясь, что на эту тему может говорить свободно, без утайки. – Я чувствую себя совершенно нормально и с каждой минутой ощущаю прилив сил.

– Тогда почему ты так необычно молчалива? Почему я чувствую какую-то отчужденность с твоей стороны? Причем началось это во второй половине дня. Уж не обидел ли тебя наш сюрприз?

– Обидел? Нет, что ты! Я была совершенно искренна, когда говорила, что очень признательна вам за заботу.

– В таком случае, может, скажешь мне, о чем ты все время думаешь? – спросил Гай.

Столь резкого перехода к мучающей ее теме Джоанна не ожидала, однако не видела и причин откладывать разговор, раз уж Гривз сам его начал. Она призвала на помощь всю свою храбрость.

– Наверное, я просто впала в меланхолию, – начала Джоанна, успокаивая себя тем, что сказанное хотя бы частично является правдой. – С приближением весны меня все сильнее тянет домой, в мой сад. Сезон посадок уже на носу, а у меня так много мыслей по поводу того, что следовало бы добавить к моим растениям. – Она заставила себя улыбнуться. – Например, я уже давно хочу развести новый сорт роз.

Говоря это, Джоанна ощущала почти физическую боль – она сделала решительный шаг, и отступление теперь вряд ли возможно.

Внешне Гай остался совершенно спокойным, разве что вилку и нож, как ей показалось, он непроизвольно сжал сильнее.

– Ты решила уехать домой? – спросил он.

– Да. Я с самого начала собиралась сделать это, как только в Вейкфилде все наладится, и сейчас, на мой взгляд, такое время наступило. Ты был очень добр и внимателен ко мне, но я не могу вечно злоупотреблять твоим гостеприимством.

– Добр и внимателен, – повторил Гай, слегка хмурясь.

– Да, – сказала он, чувствуя, что начинает нервничать все сильнее и сильнее. – А сейчас, когда Майлзу стало намного лучше, вы с ним нашли общий язык и счастливы в общении, я тебе здесь больше не нужна. Вот я и решила вернуться туда, где мое присутствие необходимо. Я должна заняться своей виллой.

– Понимаю. Ты соскучилась по Италии, – произнес Гай.

– О да, это так, – с готовностью согласилась Джоанна, мысленно моля Бога о том, чтобы лорд поверил, что это единственный предлог ее отъезда. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось, чтобы он принялся уговаривать ее остаться. – Я соскучилась по Италии, по вилле, по своим друзьям. Боже, сколько же прошло времени с тех пор, как я уехала? Почти шесть месяцев. По-моему, этого достаточно, чтобы подумать о возвращении. Как ты думаешь?

– Я не вызывался консультировать тебя в подобных вопросах, – ответил он подчеркнуто ровным тоном.

– У тебя своя жизнь, у меня своя. И… И я не должна допустить, чтобы Майлз слишком привык ко мне и стал зависимым от меня. Непременно наступит день, когда ты решишь вновь жениться. У него появится новая мама, которая будет горячо его любить. – Она нервно скомкала свою салфетку. – Привязанность ко мне будет только мешать их отношениям.

– Как я вижу, ты весьма тщательно обдумала причины своего отъезда, – сказал Гай, вставая и бросая салфетку на стол. – Надеюсь, ты будешь столь любезна, чтобы сообщить мне, когда отбываешь, чтобы я мог подыскать кого-то, кто будет присматривать за Майлзом. Надеюсь, ты извинишь меня, если я сейчас уйду попрощаться с сыном перед сном.

Не говоря более ни слова, Гривз скрылся за дверью спальни Майлза.

– Как ты думаешь, папа, – спросил Майлз, поудобнее усаживаясь на кровати, – что Джоджо нарисует новыми красками?

– Не знаю, – сказал Гай, подумав, что он не уверен, нарисует ли она этими красками вообще что-нибудь. У Джоанны для этого просто не будет времени, коль скоро она решила срочно уехать в Италию.

«Уехать… Она уезжает от них».

Это решение Джоанны обрушилось на него как снежный ком. Он почему-то никогда даже не задумывался о том, что она может вернуться в Италию. Что будет делать без нее Майлз? А слуги? Как-то так получилось, что Джоанна сумела стать своего рода солнцем, вокруг которого вертелось все в этом доме.

– Папа? Что случилось? У тебя такой странный вид.

Он погладил мальчика по голове.

– Ничего. Я просто устал, вот и все.

– Ты не мог устать. Это мне пора ложиться спать, а не тебе, – заявил Майлз с неоспоримой детской логикой.

– С этим не поспоришь, – согласился Гай. – Значит, это потому, что я никак не могу устать, а хотел бы устать как следует, чтобы пришел сон.

Майлз захихикал.

– Иногда ты бываешь таким глупым, папа.

– Конечно, бываю, – сказал Гай, подумав, что это, к сожалению, касается отнюдь не только его шутки о сне.

Когда у него появилось ощущение, что Джоанна является не только частью жизни Вейкфилда, не просто хорошим другом и интересной собеседницей, но и неотъемлемой частью его жизни?

Не для того, черт побери, он спасал ее, когда она была на волосок от смерти, чтобы она вот так просто уехала. Вместе с тем Джоанна вольна поступать так, как хочет. У него нет на нее абсолютно никаких прав. Да, это так. Но все-таки Гривз почему-то не мог поверить, что для нее так мало значит Майлз, так мало значит он сам. У лорда не умещалось в голове, что она может собрать вещи и уехать на свою проклятую виллу, чтобы заняться своим дурацким садом, будто важнее этого не было ничего на свете. Ведь Джоанна нужна Майлзу.

И не только Майлзу. Она нужна ему. До сегодняшнего дня Гривз даже не подозревал насколько. О боже! Эта мысль прозвучала как гром среди ясного неба. Если это правда, то получается, что он влюбился в нее по уши и даже не понимал этого.

Майлз взял отца за руку и начал играть с его пальцами.

– Папа, а когда я стану таким большим, как ты, я смогу найти себе такую же жену, как Джоджо?

Гай внимательно посмотрел на него.

– Ты сможешь жениться на ком пожелаешь, Мило, и я надеюсь, что твоя невеста будет похожа на Джоанну.

Мило задумчиво кивнул:

– Теперь я знаю, что не хотел бы жениться на такой, как мама. Почему ты на ней женился, папа? Она была не такой хорошей для тебя, не такой, как Джоджо.

– Да… Не такой, как Джоджо, – ответил Гай. – Думаю, что я женился на ней потому, что… Потому, что она была очень красивой и веселой. Я ее практически не знал. А когда, наконец, узнал, то выяснилось, что мы не очень подходим друг другу. У нас не было ничего общего.

– Джоджо тоже красивая и очень забавная, – резонно заметил Майлз. – Она тебе нравится, а ты ей, и у вас много общего, например, лошади и я. Почему бы тебе не женится на ней? Она будет очень хорошей мамой.

Гай с удивлением взглянул на маленького сына. Жениться на Джоанне? А почему бы и нет? Если он женится, она останется с ними. Навсегда. Он получит полное право каждую ночь уединяться с ней в спальне. При одной мысли об этом у лорда замирало сердце. С тех пор как Джоанна начала выздоравливать, требовались неимоверные усилия, чтобы скрывать, как его к ней тянет. Порою он чувствовал себя юнцом, еще не научившимся скрывать позывы физической страсти. Даже сегодня, когда Гривз нес ее по лестнице, он всю дорогу мысленно молился, чтобы Джоанна не заметила его напряжения в нижней части пояса, которое он был не в силах скрыть.

– Я тоже уверен, что она будет очень хорошей мамой, – сказал Гай, пытаясь справиться с внутренней дрожью.

А про себя добавил, что и женой она наверняка будет очень хорошей. Почему, черт побери, он не может себе в этом признаться? Проблема была в том, что лорд не знал, какие чувства испытывает к нему Джоанна. О да, он не сомневался, что нравится ей. Но между «нравиться» и «любить» порою бывает целая пропасть.

Она любила Космо, обожала его. Не исключено, что и сейчас любит только мужа.

«Он был моим мужем, – вспомнились ее слова. – И я любила его как жена».

Однако еще Джоанна говорила, что он был деликатным любовником, настоящим джентльменом. А это, по мнению Гая, могло означать все что угодно, но только не безумную страсть. Во всяком случае, он не мог представить Джоанну в жарких объятиях мужчины, годящегося по возрасту ей в отцы. Лорд готов был побиться об заклад, что Космо не мог вызвать даже мелкую рябь на поверхности того океана страсти, который скрывала в себе Джоанна. А вот Гай сумел бы всколыхнуть самые глубины этого океана, предоставь она для этого хотя бы минимальный шанс. Однако сейчас следовало думать не об этом, а о том, как лучше сделать ей предложение. А то и в зубы можно получить, чего совсем не хотелось, тем более от Джоанны.

Наверное, лучше всего начать разговор с ней утром, когда они оба как следует отдохнут.

Гай наклонился и поцеловал Мило в круглую щечку.

– Ты очень-очень умный мальчик, и я очень тебя люблю, – сказал он, поплотней укутывая сына одеялом. – Хорошего сна!

Выглядевший совершенно довольным, Майлз лучезарно улыбнулся.

– Я люблю тебя, папа, и Джоджо тоже люблю.

– Я знаю, малыш, знаю. А теперь спи. Увидимся утром.

Джоанна сидела у окна детской, обхватив руками поджатые к груди колени и прислонив голову к стеклу. Висящая в ночном небе яркая луна неплохо освещала комнату, однако она не обращала на это никакого внимания. Уже пробило одиннадцать, спать не хотелось. Не давали покоя мысли о разговоре с Гаем во время обеда. Не самые приятные мысли. Джоанна опустила лицо на ладони. Конечно, он вел себя именно так, как она хотела, – оставался спокойным и не возражал против ее отъезда. Но беда была в том, что Джоанна рассчитывала на несколько другую реакцию. А в самой глубине глупого сердца таилась дурацкая надежда-мечта: Гривз встает на одно колено и просит ее остаться.

Но ничего похожего, естественно, быть не могло. Джоанна вздохнула. Скорее лорд испытал облегчение, когда узнал об ее отъезде, но, будучи настоящим джентльменом, просто не показал это.

Ну и хорошо. Она сказала то, что должна была сказать, а теперь надо быстро и четко осуществить запланированное. Стараясь упорядочить мысли, Джоанна решительно подняла голову и смахнула набежавшие слезы. Завтра утром она первым делом напишет несколько писем: одно – Банч, второе – своему поверенному, с поручением организовать переезд и выделить на него средства. И еще одно письмо – управляющему. Его надо предупредить, что к началу лета она планирует быть дома.

Банч правильно учила: в любой ситуации надо определить цель и идти к ней, несмотря на то, что это может быть больно, что будет щемить сердце и свербеть, напрягаясь, каждый нерв.

Джоанна взглянула в окно. Точно такая же луна висит сейчас и над ее виллой. Она так любила любоваться луной с веранды, сидя в одиночестве в уголке и наслаждаясь ароматами летней ночи.

Джоанна зажмурилась и постаралась вспомнить, какие запахи она тогда чувствовала. Жасмина? О да, жасмина, и еще… еще, пожалуй, розы.

– Джоанна?

Она резко вскинула голову. Сердце упало куда-то вниз и остановилась. В дверях стоял Гай в расстегнутой на шее рубашке. Он был несказанно красив в падающем на него свете луны. Созданный ее сиянием серебряный ареол вокруг темных волос делал его похожим на греческого бога Гадеса, вышедшего из своего подземного царства.

Пальцы инстинктивно сжали ворот ночной рубашки. Сердце вновь начало биться, причем в совершенно беспорядочном темпе.

– Что… Что ты здесь делаешь? – спросила Джоанна, опуская ноги на пол и выпрямляя спину.

Она спрашивала себя, зачем он пришел сюда в такое время, но ответа не было. Единственное, что приходило в голову, – лорд беспокоится о ее здоровье, но Джоанна уже давно чувствовала себя вполне нормально, а значит, причина не в этом.

– Мне надо кое-что сказать тебе, и это не терпит отлагательств.

Гай застыл в дверном проеме и неотрывно смотрел ей в глаза.

– И что же? – пролепетала она, смущенная этим проникающим в самую душу взглядом.

– Я влюблен в тебя, – произнес лорд спокойным тоном. – Полагаю, что ты должна узнать об этом, прежде чем принимать еще какие-либо решения. Спокойной ночи.

Джоанна была настолько ошеломлена, что даже дышать могла с трудом, не говоря уж о том, чтобы думать. Обхватив себя руками, она сделала глубокий вздох в надежде собраться с мыслями. Он влюблен в нее?

Гай никогда не делал ни малейшего намека на свои чувства к ней. Она считала, что он относится к ней как к другу, возможно, близкому другу, но не более того. Однако произнесенные им слова не допускали двоякого толкования.

Единственный опыт романтических отношений у нее был с Космо, а он прямо говорил о своих чувствах. В принципе, Джоанна всегда знала, чего от него ожидать и что делать.

С Гаем все было по-другому. Он был непредсказуем, и как себя с ним вести, она не знала. Но вот сейчас он открыто заговорил прямо. Сказал, что любит ее, и наверняка ожидает ответа. Почему же она сидит здесь как дура?

Схватив шаль, Джоанна выскочила из комнаты и, даже не позаботившись о том, чтобы захватить свечу, пошла по темным коридорам, едва освещаемым тусклым светом луны. Наконец она остановилась возле спальни Гая и осторожно постучала.

Дверь резко распахнулась практически сразу. Открывший ее Гай смотрел на нее пристально и с некоторым удивлением. Он был без рубашки, влажное лицо и волосы поблескивали, через плечо было перекинуто полотенце.

– Джоанна? – спросил лорд, будто не веря своим глазам. – Какого черта ты здесь делаешь? Мне казалось, что мы уже пожелали друг другу спокойной ночи.

– Ты действительно сказал это. А я пришла сказать, что… что я…

Джоанна не закончила фразу. Гай сгреб ее в охапку и втащил в комнату. Позади тихо стукнула закрывающаяся дверь. Продолжая сжимать ее плечи, Гривз смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде одновременно читались боль и желание рассмеяться.

– Ты в моей спальне посреди ночи? Совсем с ума сошла? – произнес он быстрым шепотом.

– Нет, – возмущенно ответила Джоанна. – Я сделала это вполне сознательно. Я думала, что тебе будет любопытно услышать мой ответ.

– И что же ты хочешь сказать? – спросил лорд, убирая руки с ее плеч и делая шаг назад, но не отводя при этом взгляда. – Что меня следует высечь кнутом за допущенную дерзость?

– Нет, хотя я предпочла бы обойтись без шока, который то и дело испытываю при общении с тобой.

– Неужели? – сухо произнес он. – Полагаю, что себя ты считаешь в этом плане совершенно невинной?

– Гай, пожалуйста, не надо пикироваться со мной сейчас. Я пришла сказать, что тоже люблю тебя. Я точно не знаю, когда мои чувства к тебе настолько изменились, но это произошло. И я не понимаю, когда с тобой это случилось, но…

– О боже правый, да замолчишь ли ты, наконец?

Прежде чем Джоанна успела что-то понять, Гай запечатал ей рот горячим поцелуем и крепко прижал к своей груди, требуя ответа. Джоанна не замедлила его дать. Ведь она сама так долго желала этого, так долго… И так сильно. Правда, до конца поняла это только сейчас.

Она обвила руками шею лорда, пьянея от вкуса его губ, и прижалась так сильно к его мощному телу, что чувствовала каждый напрягшийся мускул.

Неожиданно Гай выпустил ее из объятий и, повернувшись спиной, сделал несколько шагов в глубь комнаты.

– Джоанна, – медленно произнес он, – почему ты находишься в моей спальне?

– Потому что ты затащил меня в нее, – ответила она, безуспешно пытаясь восстановить сбившиеся дыхание. – Я с не меньшим удовольствием ответила бы тебе, находясь в коридоре.

Гривз, приподняв одну бровь, обернулся к ней впол-оборота.

– Действительно. Чтобы твой ответ мог услышать любой, кто случайно проходил бы мимо?

– Об этом я не подумала, – ответила Джоанна, силясь отвести взгляд от его обнаженного торса. Сделать это никак не удавалась. Гай был сложен поистине великолепно: совершенно плоский живот, на котором просматривались кубики пресса, рельефная грудь с не раздутыми, но хорошо видимыми мышцами.

– Послушай, Джоанна, ты действительно считаешь, что разумно для тебя находиться здесь? – спросил он.

Джоанна подняла на него глаза и в задумчивости провела языком по нижней губе.

– Возможно, нет, – согласилась она.

– Как дальновидно с твоей стороны, – произнес лорд. – Скажи прямо, ты намерена остаться?

Она глубоко вздохнула и опустила глаза.

– Если ты в самом деле хочешь, чтобы я осталась здесь, в Вейкфилде, я не смогу отказаться.

– Я имел в виду мою спальню, – с легким раздражением сказал Гай.

– О!

– О? – повторил он. – Неужели ты не понимаешь, о чем я, Джоанна? Ведь, исходя из твоих собственных слов, ты не девственница и должна прекрасно знать, что произойдет. Я не монах, и ты отлично знаешь, что я уже давно хочу тебя.

– Ну… Нет, я не знала. Но уверена, что ты не можешь лгать, говоря о таких вещах.

Гай поднял глаза к потолку.

– Моя дорогая, милая, любимая моя, мне кажется, ты не понимаешь. Наверное, я слишком тупой, чтобы объяснить тебе. – Он запустил пальцы в волосы. – В общем, если ты в сию же минуту не уйдешь, я за последствия не отвечаю. Теперь понятно?

Джоанна размышляла не более двух секунд.

– Я… Я знаю, что нарушаю все, во что верила. Но даже если память о времени, проведенном здесь, будет единственным, что останется у меня в дальнейшей жизни, я все равно готова пожертвовать последними принципами.

Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.

На лице Гая не отразилось ничего похожего на выражение удовлетворения в связи с ее готовностью пожертвовать ради него женской честью. Скорее он был похож на человека, который вот-вот разразится истерическим смехом.

Джоанна гордо выпрямилась.

– Если, конечно, я правильно поняла тебя, и ты не собираешься после того, что случится, сделать меня своей любовницей.

Гай упал в кресло и закрыл лицо руками.

– Ты совершенно не поняла меня, – сказал он через несколько секунд, успокоившись.

– О! – вырвалось у Джоанны, которая почувствовала себя не только ужасно смущенной и униженной, но и в определенной степени обманутой в ожиданиях. – Но разве ты не имел в виду, что хочешь меня на одну эту ночь?

Гай отвернулся и, потирая пальцем верхнюю губу, принялся разглядывать что-то на стене. Выражение его лица Джоанна теперь не видела.

– Если ты продолжишь упорствовать в этом идиотском утверждении, я буду трясти тебя до тех пор, пока мозги не начнут отбивать барабанную дробь. Разве я не говорил, что люблю тебя?

– Говорил, – пролепетала совершенно смущенная Джоанна. – Но если ты хотел не того, о чем говорила я, тогда чего же?

Гай порывисто встал с кресла, подошел к ней и остановился совсем близко. Склонив голову немного набок, он пристально посмотрел на нее. Веселый блеск в его глазах вдруг сменился нежностью.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – тихо сказал он.

– Чтобы я… я стала твоей женой? – заикаясь, повторила Джоанна, отступая на шаг назад. О таком повороте событий она не думала никогда. И даже сейчас не была уверена, что правильно поняла сказанное Гаем. – Ты это не серьезно, да?

– Я более чем серьезен. Я хочу, чтобы ты была моей женой, матерью Майлза, хозяйкой этого дома. – Лорд ободряюще улыбнулся. – Две последние роли ты уже исполняешь, почему бы тебе не взять на себя и третью?

– З-з… замуж? Я не могу! – произнесла она, потупившись.

Сердце в груди заколотилось с новой силой.

– Почему, собственно, не можешь, позволь узнать? – спросил явно озадаченный и смущенный Гай.

– Я разрушу твою жизнь, если соглашусь, – раздраженно ответила Джоанна. – Тебе же известны инсинуации и слухи, связанные с моим именем. Меня обвиняют в том, что я, когда жила с Оксли, затащила в свою постель мужчину, причем даже без намерений выйти за него замуж. Говорят, что я… что я, да упасет меня Бог, отравила мужа. Стоит ли напоминать тебе обо всем этом?

– Не стоит, – сказал Гривз совершенно спокойно, даже безразлично.

– И что произойдет с твоим добрым именем, если ты женишься на мне, как ты думаешь? Ты разрушишь его, а с ним и всю свою жизнь. Вот чем это кончится.

– Ты закончила? – Притянув Джоанну поближе, он нежно приподнял ее подбородок. – А теперь послушай меня. Меня совершенно не беспокоит мое доброе имя, милая. Единственное, что меня волнует на самом деле, это как очистить твое, и я практически уверен, что смогу это сделать, как только представится подходящая возможность. А над тем, чтобы такая возможность появилась поскорее, я уже работаю.

– А Лидия? Как же память о ней? – спросила Джоанна с неподдельной озабоченностью. – Ты был ее мужем. И, очевидно, она не одобрила бы нашей свадьбы.

Не в силах выдержать взгляда Гая, она опустила глаза.

Он нежно провел рукой по ее шее, от чего у Джоанны слегка подогнулись колени.

– Лидия умерла. Она лежит в земле, и то, что она хотела бы или не хотела, более не может быть препятствием для нас.

– А общество что подумает? Вне всяких сомнений, твоя женитьба на дьявольской кузине будет воспринята как более чем экстравагантный поступок, тем более что вы с Лидией были несчастливы в браке, и об этом все знают.

– Почему тебя так волнует, что подумают другие? Раньше за тобой этого не водилось.

– Потому что раньше я беспокоилась только о себе, а мои доброе имя и репутация не имели особого значения для общества. Ты же совсем другое дело. Я отказываюсь тянуть тебя за собой вниз.

– Значит ли это, что я должен отбросить всякую надежду на свое счастье только потому, что ты решила спасти меня от самого себя? Или ты хочешь спасти меня от острых зубов представителей света? Разъясни уж, пожалуйста, сам я понять не могу.

– Не дразни меня, – попросила Джоанна, чуть не плача. – Для меня это очень серьезно.

– Для меня тоже, – сказал Гай, раздраженно повышая голос. – Я люблю тебя, Джоанна, и хочу, чтобы ты стала моей женой. При этом я уже достаточно большой мальчик и вполне в состоянии проследить, чтобы острые языки не слишком распоясались и мы с тобой не слышали всякую ерунду. – Он взял ее за плечи и пристально посмотрел в глаза. – Пожалуйста, Джоанна, пожалуйста, выходи за меня. Стань моей женой и сделай счастливыми нас обоих. Позволь мне любить тебя так, как ты заслуживаешь.

Слова Гая вызвали в памяти воспоминание о другом разговоре. Весь его она помнила смутно, какими-то обрывками, но часть фразы прозвучала в голове так четко, будто Космо только что ее прошептал.

«Будь счастлива… Найди кого-нибудь, кто сделает тебя такой же счастливой, каким ты сделала меня».

Это было последнее желание Космо.

Последний рубеж обороны Джоанны пал. Разве имеет она право отказывать Гаю в желании стать счастливым? Разве должна она отказаться от собственного счастья? Он абсолютно прав. Свет с его болтливыми языками может убираться ко всем чертям!

Джоанна подняла к нему сияющие глаза. Столь полного ощущения счастья она не испытывала уже давно. Оно заполнило ее целиком. Будто вдруг распахнулись все давно не открывавшиеся ставни темного дома и он разом заполнился светом и свежим воздухом.

– Да! – почти выкрикнула она. – Если ты действительно этого хочешь, то да. Я выйду за тебя замуж, Гай де Саллисс!

Не обращая внимания на побежавшие по щекам слезы, она нежно прикоснулась к милому лицу, разгладила волосы, провела кончиками пальцев по щекам, по четко очерченному мужественному подбородку, по жилистой шее.

– Я выйду за тебя замуж… И буду любить всем сердцем… И всегда буду оберегать тебя.

– О, слава Богу! – воскликнул Гай и поцеловал по очереди глаза, затем щеки и постепенно добрался до губ. Поцелуй был таким страстным, что Джоанна вновь чуть не расплакалась от нахлынувших чувств. – Я люблю тебя, Джоанна Кару ди Каппони, – прошептал он, – и буду любить до самой смерти, дорогая моя.

– И я, – пролепетала она, сдерживая всхлипывания.

Ее сердце было переполнено счастьем, и Джоанна не знала, что с этим делать.

Гай знал. Он вновь прильнул к ее губам, сильнее и настойчивее, чем прежде, а затем приоткрыв рот, осторожно облизал ее нижнюю губу.

У Джоанны перехватило дыхание. Космо никогда не целовал ее подобным образом. Однако губы, подчиняясь властному требованию, сами собой открылись шире. Язык Гая проник в ее рот, где начал вибрировать и изгибаться, как бы приглашая принять участие в игре. Затем он стал быстро двигаться вперед-назад, каждый раз касаясь ее языка самым кончиком, а еще через несколько мгновений принялся совершать круговые движения. Ощущение времени исчезло, осталось только чувство чего-то неописуемо приятного.

– Гай, – выдохнула она, – что ты со мной делаешь, Гай?

– Я думал, что это абсолютно ясно, – пробормотал он, покрывая ее шею десятками быстрых поцелуев. – Ты хочешь, чтобы я остановился?

Джоанна отрицательно покачала головой. Она была как во сне. Такого сильного и в то же время тонкого чувственного наслаждения она никогда не испытывала и даже не знала, что такое может быть.

– Я, кажется, могу умереть, если ты остановишься, – только и смогла произнести она.

– Если это предложение отнести тебя в постель, я его принимаю, – сказал Гривз, прерывисто дыша. – Я уже достаточно натерпелся из-за того, что ты могла умереть.

Джоанна обвила руки вокруг его шеи и прильнула к ней губами, вдыхая насыщенный мужской аромат, будто это был нектар нектаров, а она опьяневшая от него пчелка.

– После этого ты на мне непременно должен жениться, – пробормотала она сквозь приглушенный смех.

– Непременно. Как только получу лицензию на венчание, – сказал он, взяв ее на руки и направляясь к кровати.

Джоанна не очень поняла, каким образом Гай ухитрился одновременно положить ее на спину и оказаться сверху, перенеся вес своего тела на локти. Он теребил пальцами ее локоны и смотрел ей в лицо своими черными глазами, в которых можно было прочесть все, что было и что произойдет сейчас между ними.

– Ты уверена, что хочешь этого, любовь моя?

Она кивнула, одарив его довольной подбадривающей улыбкой. Обнимающие его руки беспрестанно двигались по разгоряченной коже спины. Она наслаждалась ощущением силы, исходившей от его большого тела и подтверждаемой плотностью и рельефом мускулов, каждый из которых она могла сейчас прощупать пальцами. Эти ощущения кружили голову и заставляли все быстрее пульсировать кровь в венах.

Гай тихо застонал. Его губы прильнули к ее рту, язык проник внутрь и принялся вновь совершать свои завораживающие манипуляции. Уже знакомая с ними, Джоанна ответила тем же. Сердце и душа, соприкосновения и вкус языка, его нырки вглубь и быстрое отступление – все это слилось в единое ощущение, такое волнующее и приятное, что о нем хотелось криком оповестить мир. Зажившее по собственным законам тело дрожало в лихорадке вожделения – такой сильной, что было невозможно дышать.

Гай приподнял голову и с секунду смотрел на Джоанну сверкающими внутренним огнем глазами, затем коснулся ее правой груди. Кончики пальцев, то слегка вдавливая, то отпуская, защекотали сосок, пока он не стал твердым. Джоанна инстинктивно изогнула спину навстречу ласкам.

– Любимая моя, милая Джоанна, – шептал Гай, проделывая такие же волшебные пассы с ее левой грудью.

Тело Джоанны отвечало устремленными к нему импульсивными движениями. В голове пронеслось, что Космо никогда на дарил ей таких приятных прикосновений. Хотелось только одного – чтобы Гай не останавливался. Но говорить она не могла, только крепче обнимала его, все сильнее вдавливая пальцы в спину.

Сознание немного прояснилось в тот момент, когда Гай освободил ее от ночной рубашки, сначала постепенно поднимая ее нижний край к плечам, а затем одним ловким движением стащив через голову. В тех местах, где его пальцы прикасались к ее телу, кожа, казалось, горела. Вслед за этим он вновь склонился к ней, но поцелуй достался не губам, как она ожидала. Его голова опустилась ниже, и губы прикоснулись к стоящей от возбуждения груди. Тут же вступивший в дело подвижный язык пощекотал сосок и принялся облизывать его круговыми движениями так, что хотелось кричать от удовольствия. Затем губы Гая втянули сосок в рот, и он, нежнейшим образом обхватив зубами, стал посасывать его. На этот раз удивление и удовольствие были слишком велики, чтобы сдержать крик.

Гай приподнял ее голову и поцеловал сильно и страстно, затем занялся ее второй грудью, которая очень скоро тоже стала напоминать маленькую крутую горку с расцветшим на вершине бутоном соска.

– Ты так прекрасна, – шептал он, нежно поглаживая обратной стороной ладони эту созданную им возвышенность и обводя кончиком пальца вокруг бутона, – так мила, так отзывчива на ласки.

Джоанна покачала головой.

– Даже не знаю, что ответить, – тихо произнесла Джоанна. Она несколько раз провела ладонью по его мускулистой груди, а затем пощекотала кончиками пальцев небольшие соски, с удовлетворением отметив про себя, что они, как и его мускулы, тоже напрягаются от ее прикосновений. – Я никогда не считала себя страстной в полном понимании этого слова.

– О, Джоанна, – немного хриплым голосом отозвался Гай, – ты самая страстная женщина, которую я когда-либо знал. Ты страстная по отношению к жизни, любовь моя. Ты готова ответить на любой ее вызов честно, с открытым забралом, не задумываясь, что об этом подумают другие и какие могут быть последствия. Разве может такой человек не быть страстным в закрытых от посторонних интимных отношениях между мужчиной и женщиной?

– Но я… Я думала, что это называется по-другому, что я… Возможно, что я ласковая, – сказала Джоанна.

– Ласковая? – Брови Гая удивленно поползли в верх. – Ну-ка скажи, можно ли назвать это просто лаской?

Гай опустил руку на ее живот и, поглаживая его легкими круговыми движениями, стал опускать ее все ниже и ниже. И по мере продвижения руки зародившийся между ног позыв усиливался, превратившись в нестерпимое, почти болезненное желание, подобное тому, которое испытывает голодающий при виде сочного куска мяса. Одновременно с возбуждающими пассами руки он нежно покусывал и обводил языком ее сосок. Джоанна под ним конвульсивно задергалась.

Еще через несколько мгновений Гай слегка откинулся в бок, не скатываясь с нее полностью, каким-то образом ухитрился стянуть с себя брюки и вернулся в прежнее положение. Его руки заскользили по ее икрам, бедрам, промежности, а плотный твердый член надавил на живот, заставив Джоанну подумать, что у нее закипает кровь.

Пальцы Гая прошлись по внутренней стороне ее бедер и углубились в треугольник вьющихся волос между ног.

– Паутинка, – пробормотал он, – волшебная паутинка, прикрывающая треугольник Венеры.

Длинный, похожий на стон выдох вырвался из горла Джоанны, когда Гай вслед за этими словами нащупал пальцами интимную щель, опытным движением аккуратно раздвинул ее створки и медленно провел ими сначала вперед, затем назад, потом еще и еще раз повторил это движение, от чего мурашки побежали по всему телу. Прикосновения эти были такими усыпляюще нежными и в то же время возбуждающими самые затаенные желания, что важнее их сейчас не было ничего. Казалось, Джоанна тает от этих прикосновений, исходя остающейся на его руках немного липкой влагой. Она чувствовала мускусный запах этой своей влаги, смешанный с будоражащим ароматом тела Гая. Ее тело начало само собой извиваться, требуя исполнения непреодолимого желания, которое превратилось уже в самую неотложную потребность.

– Гай, – выдохнула она, – о, Гай, не останавливайся… Пожалуйста… Ты не остановишься?

Из глубины горла Гая вырвался похожий на усмешку звук.

– Дикая лошадь не смогла бы меня сбросить сейчас, – сказал он, пальцы которого достигли необыкновенно чувствительной поверхности ее естества и начали нежно поглаживать его легкими круговыми движениями. Ощущение реальности полностью оставило Джоанну. Руки ее сами собой поднялись и вцепились в его волосы, бедра приподнялись, ища еще большей близости, чего-то неопределенного и непонятного, но абсолютно необходимого в этот момент.

Пальцы Гая вошли глубже в нее, на мгновение замерли и погрузились еще ниже. Тот мир, который Джоанна знала до сих пор, разлетелся на миллион кусков под воздействием взрыва, сотрясшего ее до самой сердцевины. Как бы издалека до нее донесся приглушенный крик, который, как сразу стало ясно, издала она сама, зарождающийся где-то внутри судорожный позыв заставил тело конвульсивно дергаться.

– Ох, – то ли выдохнула, то ли всхлипнула она, когда судорога наконец прекратилась, – Ох! Гай… Гай, я еще не испытывала ничего подобного…

В голове смутно пронеслось, что это вполне естественно, поскольку Космо, конечно же, не прикасался к ней таким образом. Она не помнила ничего даже отдаленного похожего на это…

– То ли еще будет, маленькая моя, – прошептал Гай, и Джоанна ощутила на щеке тепло его дыхания. – Позволь мне взять тебя всю, полностью совершить акт любви.

Он вновь прикоснулся губами к ее рту, сначала лишь пощекотав. Затем поцеловал более страстно, затем еще крепче, еще и еще, помогая губам языком. Руки его, поглаживая ее бедра, вдруг приподняли их. Дыхание Джоанны вновь участилось, став прерывистым и хрипловатым, ноги сами собой раздвинулись, открывая самую интимную часть ее тела.

Гай откинулся назад, приподнявшись над ней, и она впервые увидела полностью его толстое и длинное достоинство, налитый возбуждающей силой желания. Бедра ее раздвинулись еще шире, руки инстинктивно потянулись к нему в желании направить в изнывающую от жажды щель. Желание ощутить его внутри себя было, казалось, сильнее всех желаний, которые Джоанна когда-либо испытывала. Что-то внутри нее ужасалось силе греховного желания. Но это была совсем маленькая ее часть. Все остальное без остатка требовало, чтобы он как можно быстрее вошел в нее.

Гай ответил на этот призыв, надавив концом набухшего естества на плоть, осторожно, дюйм за дюймом ввел его внутрь, полностью заполнив ее.

Длинный стон вырвался у Джоанны, когда она ощутила это, все ее тело рванулось навстречу в стремлении поглотить его плоть целиком, будто ничего в жизни сейчас не было важнее этого.

Гай замер, оставаясь совершенно неподвижным, и несколько долгих мгновений молча смотрел ей в глаза, затем его руки скользнули под ее спину, опустились к ягодицам и с силой притянули ближе. Глаза рассказали о том, что будет дальше. Огонь его взгляда пронзил ее сердце и дошел до нижней части живота, внутри которой уже находилась плоть Гая.

Джоанна почувствовала, как эта плоть стала медленно шевелиться в ней. Гай, не отводя от нее глаз, начал осторожно, подбирая ритм, двигать бедрами, опять и опять, пока ее дыхание не сделалось похожим на сдавленные стоны, а руки хватали его ягодицы, требуя продолжать дальше, еще дальше.

Он продолжил, погружая в нее свою плоть резче и глубже, быстрее и быстрее. Ее тело ответило. Таз начал двигаться, подавая низ живота вверх, а затем опуская в такт его властным движениям, и все остальное, что было в ней, слилось в необходимости поддерживать этот завораживающий ритм. Джоанна сейчас знала только то, что она любит Гая, а Гай любит ее. Продолжающее где-то течь в своем бесконечном движении время для них двоих в данный момент остановилось, потому что сейчас ей нужен был только он, а ему только она, потому что они слились в нечто единое и у них теперь одно общее тело, общие мысли, одно сердце.

Глубоко внутри себя она ощутила первые пульсирующие позывы к выплеску, и судя по более резким движениям и подрагиваниям плоти Гая, то же самое происходило и с ним.

Пальцы Джоанны непроизвольно сжали его ягодицы, тело рванулось к нему, пытаясь как можно глубже втянуть его плоть в себя до того, как произойдет то, что вот-вот должно произойти. Из горла вырвались похожие на всхлипывания звуки, переросшие через несколько секунд в крик, возвещавший о взрыве экстаза. Возникший из неоткуда огненный шар заполнил все вокруг ярчайшим светом и вдруг в одно мгновение разлетелся на тысячи постепенно затухающих звезд.

Гай громко застонал и еще раз с силой углубил начавшую освобождаться от распирающего ее сока пульсирующую плоть, передавая Джоанне свои жизненные силы, свою любовь, свою сущность. Дар речи он вновь обрел только через несколько минут, когда его дыхание наконец выровнялось.

– Джоанна! – прошептал он, прижимаясь к ее груди так, что она чувствовала, как, будто стараясь приспособить к ее пульсу, бьется его сердце, а шею согревало его дыхание.

– Ммм? – только и смогла пробормотать она, расслабленным движением запуская пальцы в его влажные волосы. Незнакомое до сих пор чувство удовлетворенности заполнило душу радостной песней, на которую отзывалась каждая клеточка ее существа.

– Я люблю тебя.

Джоанна в темноте улыбнулась.

– Тебе понадобилось довольно много времени, чтобы произнести это, – сказала она, нежно барабаня пальцами по его плечу.

Гай хмыкнул и повернул лежащую на ее груди голову.

– Это из-за опасения, что ты побьешь меня.

– Но, Гай… я же совсем не воинственная.

– Час назад ты думала, что ты совсем не страстная. А посмотри, что только что произошло. Ты буквально взорвала нас обоих. По-моему, даже динамит менее опасен.

Джоанна повернулась, приподняв голову, положила ее на локоть и, хитро улыбаясь, посмотрела ему в лицо.

– За последствия пожара должен отвечать тот, кто его разжег, – сказала она и, не давая ответить, запечатала его рот поцелуем. Она целовала его так, как только что научил ее он, не сдерживая переполнявшие ее чувства и давая полную волю разгоревшейся страсти.

19

Воспользовавшись тем, что его появление в дверях детской осталось незамеченным, Гай с восхищением наблюдал за Джоанной, грациозно склонившейся над книжной полкой. В утреннем свете обтягивающее платье прекрасно подчеркивало стройную фигуру, а что скрывалось под материей, подсказывала память. Гривз теперь хорошо это знал – за прошедшую ночь он изучил каждый дюйм ее великолепного и невероятно отзывчивого на ласки тела.

Почему-то особенно приятно было от того, что именно он стал тем мужчиной, который сумел разбудить дремавшую в Джоанне страсть. Однако ему было даже немного жаль Космо. Каким же он был любовником, если не смог разжечь тлеющий в Джоанне огонь в бушующее пламя? Наверное, Космо действительно был, как она говорит, настоящим джентльменом, настолько тактичным в ласках, что Джоанна многого просто не почувствовала.

Впрочем, теперь все это осталось в прошлом. Главное, чтобы Гай не упустил возможность убеждаться в живости и страстности ее натуры до конца жизни.

– Доброе утро! – поздоровался лорд, проходя в детскую и с удовольствием отмечая, как Джоанна, увидев его, слегка покраснела. – Надеюсь, ночь была приятной?

Джоанна выпрямилась.

– Очень приятной, спасибо, – ответила она, краснея еще больше.

– Очень рад это слышать, – лукаво улыбнулся Гай. В это время из спальни появилась горничная и держащий ее за руку Майлз. – Доброе утро, Маргарет, – сказал Гривз. – Доброе утро, Мило. Ты, как я понимаю, прохрапел всю ночь напролет?

– Я не храплю! – негодующе возразил мальчик.

– Неужели? А я слышал храп, когда заглянул сюда рано утром. Должно быть, это Боско.

– Боско тоже не храпит. Он только глубоко дышит во сне.

– А-а, понятно. – Гай протянул руки к сыну и поднял его над головой. – Смотрю, ты оделся для прогулки. Планируется что-нибудь интересное?

Майлз кивнул:

– Маргарет берет меня к себе на ферму поиграть с ее младшим сыном. Джонни – мой друг. Мы вместе играем в лошадок, наблюдаем за животными. А еще мы забираемся на изгородь, и Маргарет смешно крестится.

– Судя по твоим словам, вам там действительно весело, – сказал Гай, опуская мальчика на пол. – Что ж, идите, – с улыбкой обратился он к Маргарет. – И не возвращайтесь до тех пор, пока они как следует не перемажутся.

Майлз захихикал, затем перевел взгляд на Джоанну, подбежал к ней и взял за руки. Она, присев, обняла и поцеловала мальчика.

– Счастливо провести тебе время, малыш. Позже увидимся.

– А тебе счастливого дня и красивых рисунков, Джоджо, – ответил Майлз, выскакивая из комнаты.

Маргарет испуганно взмахнула руками и последовала за ним.

Гай, плотно прикрыв дверь, подошел к Джоанне и обнял ее.

– Как трогательно ты выглядишь, когда смущаешься из-за какой-нибудь оплошности, – сказал он. – Надо будет запомнить это.

Он склонил голову и поцеловал Джоанну, несколько секунд наслаждаясь сладостью губ и вдыхая ее аромат. Затем нежно раздвинул ее губы языком и начал медленно водить им по нёбу и деснам.

– Вы проказник, милорд, – заявила она, беззвучно смеясь. – Вы что, и в самом деле думаете, что должны целовать гувернантку в детской?

– Я думаю и о многих других вещах, которыми с удовольствием занялся бы в детской с такой гувернанткой. Но если серьезно, я пришел, чтобы обсудить с тобой нечто более практичное.

– Банч гордилась бы тобой, – констатировала Джоанна, присаживаясь на диван и выжидающе глядя на лорда сияющими глазами.

О боже, как же он ее любит! Гривз даже не знал, что любовь к другому человеку может быть такой глубокой, такой всеохватывающей. Никогда и ни к кому прежде он не испытывал подобных чувств. Джоанна очаровала его не только красотой, но и в не меньшей степени душевными качествами, отдав себя ему всю целиком, не задумываясь, не требуя и не ожидая ничего взамен. В ней не было ни малейшего намека на притворство или искусственность. Во всем этом она диаметрально отличалась от Лидии.

– Почему ты так странно смотришь на меня, Гай? Наблюдая со стороны, можно подумать, что ты разглядываешь редкого зверя в зоопарке.

– Вряд ли, – усмехнулся Гай. – На самом деле я думал о том, как сильно люблю тебя и какое счастье, что я тебя нашел. С тобой я чувствую себя счастливым, Джоанна. Именно это я так долго не решался сказать тебе.

Джоанна кивнула. Выражение ее лица стало серьезным, даже торжественным.

– Я тоже чувствую себя счастливой рядом с тобой, – тихо сказала она. – Очень счастливой. Но ты, кажется, собирался о чем-то поговорить.

– Ах да… Первым делом следует заняться лицензией на венчание. Для этого я планировал отправиться вместе с тобой в Лондон, но, поразмыслив, решил, что будет лучше, если мы останемся здесь. Ты еще не достаточно здорова, чтобы путешествовать…

– Для того, чтобы ночь напролет заниматься с тобой любовью, я достаточно здорова, а для поездки в Лондон нет? – спросила Джоанна, брови которой поползли вверх, предвещая что-то недоброе.

– Я опасаюсь, что ты можешь простудиться. Погода в это время года непредсказуема, – объяснил Гай. – И я не желаю слушать возражения. Помимо всего прочего, следует подумать о Майлзе. Полагаю, что полутора лет, в течение которых он чувствовал себя брошенным, для него более чем достаточно. Ты согласна?

– Неужели вас интересует мое мнение, лорд Гривз? – ехидно поинтересовалась Джоанна, сверкая глазами.

– Я советуюсь с тобой. Некоторое время назад я понял, что тебе лучше задавать вопросы, чем пытаться что-то объяснить. Такая тактика помогает сэкономить время, а также избежать новых проблем и обострения отношений.

– Что ж, это лишний раз говорит о том, что ты очень умен. А раз так, то я согласна с тобой. Более того, я хочу, чтобы наша свадьба состоялась здесь. Конечно, венчаться мы будем не в часовне, это было бы совсем странно. Венчаться я хотела бы в церкви, если ты не возражаешь. И небольшая церквушка в Пангоуме, думаю, вполне может подойти.

Сердце Гая сжалось от радости. Удивительно, как сильно изменилось его отношение к Богу с того момента, когда он понял, что его горячая ночная молитва была услышана. Как изменилось с тех пор его отношение ко всему.

– Я бывал на службах в этой церкви, даже Сент-Джеймсский собор вряд ли был бы лучше, – мягко сказал он.

– Спасибо, Гай. А еще я хотела узнать, не мог бы нас обвенчать брат Майкл. Он был так добр ко мне в то рождественское утро, когда я очень нуждалась в поддержке.

– Брат Майкл? – переспросил Гай, безуспешно напрягая память. – Прости, но я не понимаю, о ком ты говоришь.

– О монахе, который каждый год служит в часовне Вейкфилда на Рождество. Думаю, он является и священником.

– Никто не служит в часовне, – сказал Гай, хмурясь. – Она является частным зданием, принадлежащим нашей семье.

– Но… Но он был там. Он сказал, что это одна из его пастырских обязанностей. Брат Майкл так хорошо говорил о любви и терпении и… – Джоанна посмотрела в окно и ненадолго смолкла. – И об исцелении раненых душ, – продолжила она, вновь поворачиваясь к Гаю. – Он был таким умиротворенным, таким добрым, таким понимающим.

Гай медленно покачал головой.

– Не знаю никого, кто бы подходил под твое описание, а странствующих монахов здесь не бывает. Ведь мы даже не католики, хоть Вейкфилд и был когда-то аббатством.

– Гай, он знал о Майлзе и Лидии, о том, что с ней случилось. Он даже обо мне все знал. Что я кузина Лидии, что приехала из Италии и что я очень любила ее. Откуда он мог знать все это, если не был знаком с кем-то из вашей семьи? Думаю, Лидия могла рассказать ему.

Но это предположение только сильнее озадачило Гая.

– Лидия была далека от религии. Изливающей душу монаху я ее не могу даже представить. Но кроме нее здесь никто не знал о подробностях твоей жизни, если ты сама о них не рассказывала.

– Тогда я не знала здесь никого, с кем бы можно было просто поговорить. Даже сейчас ты единственный человек в Вейкфилде, с которым я делюсь своими проблемами и мыслями. Майлз, безусловно, слышал мои мысли вслух и многое знает, но трудно представить пятилетнего мальчика, рассказывающего в часовне монаху истории из моей жизни. К тому же я знаю наверняка, что он тогда всю ночь провел в постели.

– Здесь явно какая-то загадка. Я спрошу викария, не знает ли он человека, с которым ты встретилась, но сомневаюсь, что получу положительный ответ. Честно говоря, если бы я не знал, какая ты здравомыслящая и рассудительная, то подумал бы, что тебе все это привиделось. Возможно, это был дух, обитающий здесь с тех времен, когда Вейкфилд был аббатством. Поговаривают, будто в часовне периодически появляются чем-то обиженные бесплотные духи и слышится бессвязное бормотание.

Джоанна пожала плечами.

– Что за ужасное предположение! Не было ничего похожего. Клянусь тебе, Гай, все произошло именно так, как я сказала. Брат Майкл стоял в тени алтаря, на котором горела единственная свеча. А потом… Потом он подошел, опустился на колени рядом со мной и произошло что-то чудесное. Я помню, что мне было очень холодно, но когда он прикоснулся к моей руке, сразу стало тепло. Тепло и умиротворенность заполнили мое тело и душу. Пожалуй, это был самый благочестивый человек из всех, кого я когда-либо встречала.

– Да, если он согрел тебя своим прикосновением, он не мог быть призраком, – с улыбкой произнес Гай. – От призраков обычно веет холодом и сыростью, не так ли?

– Он не был призраком. Помню, я подумала тогда, что он появился в ответ на мою молитву.

– Хм. Кажется, подобных вещей вокруг нас происходит все больше и больше, – сказал Гай, сел рядом с Джоанной на диван и взял ее руку в свою. – Может быть, ты права – Господь услышал твои молитвы и монах был подтверждением этого. Я начинаю верить, что с твоим появлением здесь, любовь моя, чудеса стали происходить одно за другим. Наверное, ты горячо молишься за всех нас с тех пор, как приехала. – Он поцеловал одну ее руку, затем вторую. – На свете есть вещи, не терпящие пристального рассмотрения. Тебе не кажется?

Джоанна улыбнулась в ответ, хотя выглядела еще довольно серьезной.

– Постараюсь сохранить это в своей памяти.

– Отлично. Значит, можно перейти к следующему пункту моего плана. Я собираюсь попросить моего хорошего друга Рэндольфа, чтобы он приобрел для меня лицензию и привез ее сюда. Рэндольф живет неподалеку, в Мандерстоун-Холл. Возможно, ты проезжала мимо.

– Пожалуй, да… – сказала Джоанна, задумчиво потирая верхнюю губу. – Это такой большой дом в палладианском стиле. Он – граф Тревельян?

– Да, все верно. Мы выросли вместе и всегда были лучшими друзьями. К тому же он крестный отец Майлза и очень его любит.

– Я была бы рада познакомиться с ним, – сказала Джоанна.

– Обязательно познакомишься, – заверил Гай и замолчал, пытаясь справиться с легкой растерянностью, которую ощутил при мысли о следующем предложении. Было очевидно, что оно так легко не пройдет. – Я собираюсь также попросить его организовать на следующей неделе бал в честь нашей помолвки и предстоящей женитьбы. Так я смогу убить двух зайцев одним выстрелом. Учитывая слухи, которые ходят уже несколько лет, никто из приглашенных не захочет упустить возможность встретиться с тобой. А то, что ты являешься кузиной моей покойной жены, только добавит интерес к балу. Таким образом, несмотря на то, что времени на размышление остается совсем немного, мы заставим важных персон общества бросить все свои дела и воспользоваться приглашением.

Реакция Джоанны была именно такой, какую он ожидал.

– Ох… О, Гай, пожалуйста, я совсем не думала об этом. Я… Я не готова. Почему бы нам не пожениться сначала, а уж потом встретиться лицом к лицу со светскими львами?

– Потому что я хочу, чтобы ничто не препятствовало нашей свадьбе, а твоя репутация, как я понимаю, беспокоит тебя достаточно, чтобы стать такой помехой. Эта проблема постоянно тебя беспокоит. – Он чуть сильнее сжал ее руки. – Так вот, я обещаю тебе, любимая, что заставлю тех, из-за кого начались твои злоключения, не только рассказать правду, но и попросить прощения.

– Но мне нечего надеть, – произнесла Джоанна, явно ища предлог для отказа.

– Я позабочусь об этом, – ответил Гай и приготовился выслушать следующий аргумент.

– Люди будут болтать за нашими спинами, – сказала Джоанна, – а для меня невыносима сама мысль о том, что над тобой станут смеяться из-за меня.

– Уверяю тебя, моя возлюбленная, ни один человек не засмеется. Они просто не решатся. А если найдутся глупцы, которые захотят попробовать, можешь мне поверить, после моего ответа их лица станут не только совершенно трезвыми, но и красными от стыда и унижения. – Он подвинулся ближе и провел пальцами по ее щеке. – Ты же самая храбрая и сильная женщина из всех, кого я знаю, и во имя правды сможешь противостоять любому. Прояви же эти качества ради меня. Тогда я смогу заставить Холдинхэма и Генри Уамока выложить всю правду о том, что они придумали в отношении тебя, и сумею убедить не имеющих достаточного ума представителей света в том, что выдвинутые против тебя семейкой Каппони обвинения не более чем пустая фальшивка. Только наберись мужества и помоги мне. Поможешь?

Джоанна глубоко вздохнула и кивнула в знак согласия.

– Для тебя я сделаю все, ты должен твердо знать это. Я доверю тебе свою жизнь, если понадобится. Что может сравниться с этим?

Гай обнял ее и прижал к себе.

– Знаешь, когда я влюбился в тебя?

Она покачала головой и опустила ее Гривзу на грудь. Руки обвили его шею и расслабленно замерли.

– Это случилось в Рождественский сочельник, когда я пришел в детскую, чтобы оставить подарок для Майлза, а там была ты в одной ночной рубашке. – Он нежно поцеловал ее в висок. – Тогда ты спросила меня о том, что случилась с Лидией, а когда я сказал правду, разрыдалась будто ребенок, не обращая ни малейшего внимания на то, что я могу об этом подумать.

Джоанна посмотрела Гривзу в глаза и улыбнулась уголками губ.

– В ту ночь и я влюбилась в тебя, – тихо сказала она. – Я самой себе долго не могла признаться в этом, пока не решилась честно разобраться в своих чувствах. И я… я многое поняла этой ночью.

– Хм. Интересно, что же такое ты поняла? – спросил Гай. Конечно, у него были свои ответы на этот вопрос, но очень хотелось знать, что скажет Джоанна.

– То, что меня потянуло к тебе с самого начала, хоть я и считала тебя монстром. Я не поняла этого тогда, потому что никогда не испытывала подобных чувств. К тому же ты был тем ужасным мужем Лидии, о котором она писала в своих письмах. После них сама мысль о том, что ты можешь мне понравиться, была абсолютна исключена. И все-таки… – Джоанна залилась краской, но продолжила: – Теперь очевидно, что я попала под власть твоей внешний привлекательности с первой минуты, как только увидела. Думаю, ты должен это знать.

Гай поцеловал ее лоб и пощекотал его губами.

– О! Что ж, раз уж мы затеяли игру в откровенные признания, позвольте и мне облегчить свою душу. Как я теперь понимаю, ты тоже сразу мне очень понравилась. Но поскольку ты кузина Лидии, да еще так поразительно на нее похожа, я старался не только не обращать внимания на твою привлекательность, но и обратить ее против тебя.

– Я знаю, – сказала Джоанна. – Вернее, теперь знаю. Это была самая разумная линия поведения на тот момент. Ты совершенно не знал меня, также как и я тебя, и мы смотрели друг на друга сквозь искаженную призму характеристик, которые дала Лидия.

– Почему каждый раз, когда ты прощаешь мне мои прегрешения, я чувствую себя еще большим негодяем? – спросил Гай, ощутив новый прилив нежности к этой удивительной женщине. Он даже подумал, что неплохо бы заиметь второе сердце, чтобы переполнявшие его чувства не выплеснулись наружу.

Джоанна, оставаясь в объятиях лорда, подняла голову и нежно поцеловала его.

– Я люблю тебя. Это достаточная причина, чтобы прощать. Но на самом деле я довольно строга к тебе.

– Джоанна, не знаю, как прожить еще три недели до нашей свадьбы. Ужасно долго. Ты уверена, что твоя драгоценная Банч непременно должна присутствовать на ней?

– Я уже говорила тебе ночью: Банч была со мной во все важные моменты моей жизни, и я просто не могу представить свою свадьбу без нее.

– Ммм. От меня это потребует экстраординарной выдержки, – сказал Гай. Возбужденный близостью Джоанны, он уже с трудом сдерживал себя. – Мы не сможем проводить вместе каждую ночь, если не хотим, чтобы это заметили слуги, а я уже не знаю, как обойтись без тебя.

– А разве мы не можем что-нибудь придумать, милорд? – мягко спросила Джоанна, массируя ладонью его бедро. – К примеру, сейчас здесь никого из слуг нет и, насколько я знаю, еще долго никто не появится. За время моей болезни все привыкли, что я в это время сплю.

Гай издал похожий на стон звук, поднялся с дивана и, взяв Джоанну за руки, повел, точнее, потянул в ее спальню. Там, быстро закрыв и заперев на замок дверь, они оказались у кровати. Джоанна сорвала с него сюртук и рубашку, а он неуклюжими торопливыми движениями, будто не умеющий сдерживать желание невинный мальчишка, пытался расслабить шнуровку ее платья. Справившись с этим, он стянул лиф платья с плеч, обнажив прекрасные груди с уже налившимися сосками. Оперевшись о кровать, Джоанна порывистым движением притянула его к себе и подняла подол. Бедра раздвинулись, лоно призывно прижалось к нему.

– Сейчас… Сейчас, – шептала она, быстро расстегивая пуговицы на его брюках. Щеки ее горели, глаза лихорадочно сверкали.

Возбужденный до предела, Гай не мог больше сдерживаться, лишь слегка опираясь о спинку кровати, он вошел в Джоанну, обхватил ее бедра и прижал как можно ближе к себе. Гривз знал, что Джоанна хочет этого не меньше его. Он отдавал ей всего себя, то углубляясь в нее, то поднимаясь немного вверх. И она отдавалась ему целиком, со всей силой страсти отвечая на его движения, прилаживаясь к ним, сливаясь с ним в едином ритме.

Они опустились на кровать. Джоанна обвила ногами его бедра, а Гай принялся ласкать ее набухшие груди так, как ей нравилось больше всего. Еще через минуту он обхватил соски губами и стал посасывать их, заставляя превратиться в продолговатые тугие бутоны. Джоанна извивалась, порывисто дыша и постанывая, отвечая на каждое его движение и требуя продолжения.

Гай опустил руку вниз, нащупал напрягшийся от возбуждения бугорок и, едва касаясь, погладил его кончиками пальцев. Рот Джоанны раскрылся в беззвучном крике, глаза широко распахнулись, бедра конвульсивно задергались.

Где-то в глубине ее тела уже зародилась волна наслаждения, и, чувствуя это, она сильнее прижалась к нему, обвив руками и ногами. Еще через мгновение переполнившая ее волна прорвалась. Джоанна дернулась, выплеснув на Гая вязкую, напоминающую молоко жидкость, которая в то же мгновение соединилась с субстанцией, от которой освободился дошедший до крайней степени возбуждения Гай. Их тела сотряслись, вырвавшийся у Джоанны крик слился с его стоном.

Совершенно расслабленный, Гай упал на колени, положив голову на ее горячий мягкий живот.

– О боже, – прошептал он. – Джоанна… Любимая моя, Джоанна!

Джоанна не смогла ответить сразу. Быстро и глубоко дыша, она нежно трепала его волосы. Тело окончательно расслабилось, но дыхание восстановилось лишь через несколько минут.

Джоанна подняла голову.

– Кажется, мне начинает нравиться быть гувернанткой, – сказала она и рассмеялась.

Гай рассмеялся в ответ. Джоанна сейчас была очень похожа на одинокую нимфу, какими их изображают на своих полотнах художники. Волосы беспорядочно рассыпались по плечам, видимые части прекрасного тела были наполнены негой, достойной вакхического ритуала, губы разошлись в умиротворенной улыбке. В то, что эта великолепная вакханка была холодной женщиной, каковой считала себя Джоанна, уж точно никто не поверил бы. Впрочем, доказательств ее страсти за последнее время было достаточно, чтобы даже Джоанну убедить в ошибочности первоначального суждения о себе.

Гривз ласково пощекотал все еще напряженные груди и нежно поцеловал трогательный изгиб у начала шеи, слегка опухшие губы, веки закрытых глаз.

– Я буду любить тебя всегда, – прошептал он, снял с Джоанны платье и накрыл ее одеялом. – Спи. Ночью у тебя не было времени, чтобы выспаться. Увидимся позже, я обязательно приду до возвращения Маргарет и Майлза.

Джоанна сонно улыбнулась, провела рукой по его щеке и закрыла глаза. Через несколько мгновений она уже спала.

Перед тем как выйти, Гай задержался и еще раз посмотрел на Джоанну – как же, черт побери, ему повезло! Затем, усилием воли заставив себя отвернуться, вышел и осторожно закрыл за собой дверь.

20

Карета, развернувшись, остановилась, и перед Джоанной во всем величии предстал сияющий огнями Мандерстоун-Холл. Однако красивый дом казался сейчас не праздничным дворцом, а воротами в ад. Так сильно, как сейчас, она, пожалуй, не нервничала никогда. Даже в горле пересохло, а сердце колотилось в бешеном ритме.

Помогавшие ей собираться Уэнди, Маргарет и Шелли показали себя блестящими рукодельницами. Маргарет каким-то образом удалось создать оригинальное и поистине великолепное бальное платье из розового шелка, отороченное белым тюлем и расшитое жемчужинами. Шелли уложила волосы волнами, украсив их розами из шелка и бисером. Отвечавшая за аксессуары Уэнди удивила всех великолепным набором, который ухитрилась сделать, используя довольно скудную коллекцию Джоанны.

В общем, вряд ли кому-то удалось бы придать Джоанне более блистательный вид, чем этим трем женщинам. Только под самый конец они чуть было не смазали впечатление, неожиданно расплакавшись. Впрочем, это были счастливые слезы – слезы женщин, искренне радующихся обручению их любимой хозяйки и подруги.

Даже глаза Диксона увлажнились, когда он провожал Джоанну до кареты. Слуги держались кучкой, махали ей руками, хлюпали носами и вытирали повлажневшие глаза. Такое отношение тронуло ее до глубины души.

Единственным, кто проявил при этом благоразумное спокойствие, оказался Майлз. Когда ему сказали, что Джоанна может стать его мамой, он оглядел ее критическим взглядом и заявил что-то вроде «именно такой и должна быть настоящая мама», а когда узнал, что у папы и мамы скоро будет свадьба, деловито поинтересовался, продолжит ли Джоанна после этого присматривать за ним.

– Я буду присматривать за тобой всегда, мой малыш, – ответила она, – даже тогда, когда ты сам этого, возможно, не захочешь.

Полностью удовлетворенный ответом Майлз отправился качаться на своей деревянной лошадке, а она не смогла сдержать слезы.

– Джоанна? – Гай погладил ее по щеке, возвращая из воспоминаний в настоящее. – Ты готова?

Она проглотила застрявший в горле комок и кивнула.

– Я… Я немного нервничаю, – призналась она.

– Вполне естественно, – ответил Гай. – Ты же умная женщина и понимаешь, что нам предстоит. Однако я уверен, что у тебя достаточно самообладания для того, чтобы этот вечер прошел так, как надо нам. Помни, я всем сердцем люблю тебя и не сомневаюсь, что мы сумеем не только узнать правду, но и окончательно развеять все слухи.

Гривз наклонился к ней и поцеловал. Как тут же выяснилось, сделал он это как раз вовремя – не более чем через секунду дверца кареты распахнулась.

Окончательно восстановивший за время короткого путешествия свойственное ему хладнокровие Диксон опустил ступеньки, предложил Джоанне руку и ободряюще улыбнулся. Джоанна улыбнулась в ответ, затем перевела взгляд на восседающего на козлах в свой лучшей ливрее Билла. Вид у того был настолько торжественный, что в первое мгновение она его даже не узнала. Билл важно повел головой в сторону дома, как бы представляя его вниманию Джоанны. По непонятной причине именно этот жест кучера ее успокоил. Она гордо подняла голову, окончательно изгоняя чувство неуверенности, выпрямила спину и подала руку Гаю.

– Похоже, пришло время пробить брешь в каменных стенах английского общества, – приглушенно произнесла Джоанна. – Надеюсь, ты простишь, если в ходе наступления я кого-нибудь задену.

Гай хмыкнул:

– В сложившихся обстоятельствах я простил бы тебе даже убийство. Но постарайся держаться совершенно спокойно или, по крайней мере, поступать в том же духе, что я. Мне лучше известны правила ведения войны. Впрочем, никто не может запретить тебе следовать своим собственным.

– Полагаю, однако, что как раз это и беспокоит тебя больше всего, – ответила Джоанна, чувствуя себя все более уверенной. Сейчас, когда она шла под руку с Гаем, казалось, что она в состоянии сделать все что угодно.

– О! А вот и Рэн, – сказал Гай, подводя ее по ступенькам к высокому красивому мужчине с тепло смотревшими на нее выразительными голубыми глазами. Приятная улыбка на его лице стала еще более приветливой, когда Гай представил их друг другу.

– Контесса, – произнес, изящно поклонившись, граф Тревельян, – я давно и с нетерпением ждал этого момента. Гай так часто и много писал о вас, что я ощутил острую потребность взглянуть на вас собственными глазами. С радостью констатирую, что мой друг подтвердил высокий уровень своих способностей в описательной прозе.

– Называйте меня Джоанна, пожалуйста, – попросила она сразу понравившегося ей Рэна. – Надеюсь, все будет нормально и вы окончательно убедитесь, что оригинал соответствует описанию. Однако, – добавила Джоанна, помрачнев, – если этот вечер пройдет не так, как задумал Гай, все может измениться. Вы, бесспорно, благородный и смелый человек, коль скоро решились провести в своем доме сражение за мою честь.

– Благородство слишком громкое слово в данном случае. Я просто остался неисправимо любопытным ребенком, как говорит моя мама. Как ни прискорбно, она же сама и поощряет это мое качество.

Джоанна усмехнулась.

– Думаю, мне понравится ваша мама.

– Это мы скоро узнаем. Она ожидает в доме и, будучи не менее любопытной персоной, чем я, буквально сгорает от нетерпения познакомиться с вами. Рискну добавить, что разочарована она не будет.

В последнем Джоанна уверена не была, однако прикосновение твердой руки Гая сразу придало уверенность. Набрав в легкие побольше воздуха, она почувствовала в себе силы перейти, наконец, черту, отделявшую ее от встречи со светскими львами.

– Я так рада вас видеть, дорогая, – приветствовала ее элегантная леди Доуджер, графиня Тревельян. – Признаюсь, я обожаю слухи, но еще больше люблю разоблачать их, когда они оказываются полной чепухой, как это обычно бывает. В вашем случае я займусь этим с особым удовольствием.

– Я… Я благодарна вам за эти намерения, – произнесла Джоанна, немного удивленная напористостью и откровенностью, с которыми графиня начала разговор с совершенно незнакомым ей человеком.

– Ерунда. Нет ничего приятнее, чем чувствовать власть и ощущать моральное превосходство над дураками, которые причисляют себя к высшему слою населения этой страны, – сказала графиня, пожимая Джоанне руку. – Давайте же займемся делом, дитя. У нас очень мало времени до приезда гостей, а мне бы хотелось допросить вас как следует. Мой милый Рэн, конечно, умный мальчик. И то, что он взялся организовать ваше торжество, это лишний раз доказывает. Однако мужчины имеют скверную привычку в таких делах, как ваше, не обращать внимания на мелкие детали. А я должна получить полную информацию, прежде чем начну рубить головы.

У Джоанны промелькнула мысль, что эта уверенная в себе откровенная женщина скроена по тем же лекалам, что и ее обожаемая Банч, и от этого на душе стало совсем легко. Следуя за графиней, она посмотрела через плечо на Гая. Тот был уже полностью поглощен разговором с другом, судя по лицам собеседников, весьма важным и откровенным, так что не оставалось ничего другого, как действовать по собственному усмотрению.

Минут за пятнадцать графиня благодаря своему опыту узнала и даже успела уточнить все требующиеся ей подробности жизни Джоанны.

– Благодарю вас за откровенность, – сказала она, поднимаясь с кресла и поправляя великолепно уложенные волосы. – Не сомневаюсь, что суждения Гая о произошедшем будут звучать примерно так же, и я верю, что вы способны дать ему очень много счастья, дорогая. Я уже заметила перемены в его лице и поведении. Похоже, он наконец оставил позади свое трагическое прошлое, и я благодарю Бога за это. – Она слегка нахмурилась. – Никому не пожелаешь такой пытки, Гаю тем более.

– Я… я могу только сожалеть о том, что пережили в своем браке Гай и моя кузина, – сказала Джоанна, стараясь быть честной по отношению к Лидии. – Они совершенно не подходили друг другу.

– О, это… – произнесла графиня, небрежно махнув рукой. – Гай сделал неудачный выбор, однако, учитывая все обстоятельства, мы отнеслись к этому с пониманием. Но я имела в виду другое – то, что ему пришлось пережить на Пиренеях. Рэн ужасно переживал, что он не подоспел вовремя, чтобы остановить Гая в его решимости сделаться жертвенным ягненком. Хотя подозреваю, что, если бы Гай остановился, погибло бы еще очень много людей. – Она покачала головой. – Как бы там ни было, Гай заплатил ужасную цену за свой поступок. По сути, он долгие годы жил в выстроенном собственными руками аду. Но, как я уже сказала, теперь это все позади. Благодаря вам, моя дорогая.

К горлу Джоанны подступил мешающий дышать комок, по спине пробежали мурашки. О какой ужасно высокой цене говорила графиня? Что она имела в виду, называя Гая жертвенным ягненком? Перед мысленным взором пронеслись страшные образы войны. Джоанна много слышала о жестокостях, которые творили французы, но почему-то никогда не думала, что Гай мог быть среди их жертв.

Растерянная от только что услышанного, она не знала, что ответить. Графиня явно не подозревала, что Джоанне ничего не известно о том, что произошло с Гаем, иначе она не стала бы ее смущать, затрагивая эту тему. Но это означало и то, что графиня была тем человеком, который мог бы раскрыть тайну. Надо только правильно задать вопрос, так, чтобы графиня не догадалась о ее неосведомленности.

И Джоанна уже почти придумала такой вопрос, когда в дверях гостиной появился Гай.

Сердце испуганно екнуло – Гай застал ее за попыткой окольным путем узнать его тайну. Еще одно мгновение – и он бы услышал, как она интересуется у графини тем, о чем он до сих пор не хотел говорить.

Джоанна ощутила глубокое чувство вины. Больше такого повториться не должно. Спрашивать о том, что произошло на Пиренеях с Гаем, следует только у Гая. Вместе с тем Джоанна поняла и то, что необходимо добиться, чтобы он сам рассказал ей все. Это нужно не столько ей, сколько ему. Только таким образом он сможет окончательно освободиться от кошмаров прошлого и забыть об аде, в который себя загнал.

– Простите, что прерываю вас, – сказал Гай. Он был абсолютно спокоен и совсем не похож на человека, который побывал в аду и вернулся обратно. Отметив это, Джоанна как-то сразу избавилась от страшных образов, непроизвольно вызванных словами графини. – Прибыли первые гости. Соберись, дорогая. Мы должны спокойно поприветствовать тех, кто надеется увидеть тебя дрожащей при их появлении.

Леди Тревельян погрозила ему пальцем:

– Ни в коем случае не сбивай их с ног быстро, мой мальчик. Следует вдоволь насладиться остротой ощущения приближающейся победы и только потом нанести смертельный удар. Играть в шахматы гораздо интереснее, чем просто выбросить негодяя за борт.

Гай, склонившись, поцеловал графиню в щеку.

– Теперь я понимаю, как вам удалось сохранить красоту и молодость. Ваш блистательный ум не перестает работать ни на секунду, поэтому тело просто забывает, что положено стареть.

– Пустая лесть, – сказала графиня, шлепнув Гая по руке, однако по ее лицу было видно, что комплимент пришелся по душе. – Успеха вам, успеха вам обоим. Вперед. Время уже пошло. Я обязательно приду посмотреть, как ты поставишь им мат, Гай. Ты всегда был хорошим игроком.

– У меня были хорошие учителя, – ответил Гай, жестом указывая на графиню, затем подставил локоть Джоанне и повел ее в бальный зал.

Джоанна заставила себя выбросить из головы все мысли о произошедшем с Гаем на Пиренеях. Время вернуться к разгадке этой тайны прошлого еще будет. Предстоящие два часа требовали полного сосредоточения сил и воли на настоящем.

Джоанна приготовилась к скрытым усмешкам и шепоту за спиной, решив относиться к этому как к неизбежной прелюдии главного. Она старательно не замечала презрительные и любопытные взгляды, которые украдкой бросали на нее и Гая люди, только что подходившие к ним с сердечными приветствиями и искренними поздравлениями. Такое отношение к себе ее не смущало, обидно было за Гая, который уж точно ничем его не заслужил.

Гай вел свою партию блестяще.

Это Джоанна чуть было не сорвалась, когда очередь приветствовать их дошла до некой леди Невиль. Подойдя, та поздоровалась сначала с Гаем, потом обратилась к ней с едва скрываемым презрением.

– Я искренне верю в ваше будущее, – сказала она, оглядывая Джоанну сверху вниз. – Моя дорогая подруга Лидия так много рассказывала мне о вас.

– Неужели? – произнесла Джоанна, с трудом сдерживаясь от смеха. Это был именно тот голос, который она не забудет и через сто лет, и звучал он с той же врезавшейся в память манерной медлительностью. Сомнений не было – лучшая подруга Лидии Салли Невиль была ни кем иным, как Нежным лепестком, забредшим в конюшню Гая.

– О да, я знаю все, что о вас известно, и даже немного больше, – произнесла леди Невиль холодным тоном, не оставляющим сомнений в том, что известное ей говорит отнюдь не в пользу Джоанны.

– Вы тоже удивитесь, как много мне известно о вас, – ответила Джоанна. – Возможно, будет благоразумнее для нас обеих хранить эти знания от других.

Леди Невиль гордо вскинула голову и, не ответив, удалилась.

Гай удивленно посмотрел на Джоанну.

– На что это ты ей намекала? – спросил он шепотом.

– На то, что мне известно о ней. Это же Нежный лепесток в пылающей Сахаре, который распустился на Рождество перед Ламбкином.

Гай не стал сдерживать смех и, откинув голову назад, расхохотался, от чего большинство присутствующих в зале повернулись в его сторону и от удивления замерли с открытым ртом.

Скоро появился и сам Ламбкин. Джоанна постаралась взять себя в руки, чтобы ничем не задеть его. Как-никак он был одним из друзей Гая.

«Ягненочек» оказался довольно привлекательным мужчиной, но не выделявшимся из толпы других ни загадочным байроновским взглядом, ни сладкозвучным языком великого поэта, и, как подумала Джоанна, когда Ламбкин с поклоном ее приветствовал, это сильно его огорчало. Сохранить серьезное выражение лица, то и дело непроизвольно вспоминая о его поведении в Рождественскую ночь, было не так просто, но Джоанне удалось пройти и через это испытание.

Ламбкин, не заметивший легкой иронии, с которой его встретили, смотрел на нее с любопытством, но совершенно не зло. Он пробормотал несколько вежливых ничего не значащих слов и быстро отошел, растворившись в толпе гостей. Какого-то более-менее полного впечатления о нем Джоанна составить не успела.

– Похоже, свои лучшие строки Ламбкин бережет для женщин, которых добивается, – сказал ей Гай, когда они обменялись взглядами после его поспешного отступления.

– Значит, мне повезло, – ответила Джоанна, поворачиваясь к очередному гостю.

Последующий час прошел в том же духе. Джоанна приветствовала одного за другим подходящих к ней гостей. Какие-то лица были ей знакомы, какие-то нет, но все это ее практически не интересовало. Она ждала двух мужчин, которые оказали существенное влияние на ее жизнь в прошлом и могли изменить ее будущее. Ее и Гая.

Джоанна полагала, что хорошо подготовилась к встрече с ними. Однако когда в зале наконец появился Холдинхэм, сердце в груди сжалось и понадобились серьезные усилия, чтобы взять себя в руки и не выдать волнения.

Он выглядел точно так же, как в тот вечер, когда она видела его в последний раз: те же тщательно причесанные темно-каштановые волосы, то же самодовольное выражение глаз, тот же взгляд, намекающий на то, что ему известно нечто большее. Джоанна ждала появления виконта с каким-то благоговейным страхом, а когда увидела, что-то в глубине души сразу подсказало ей, что так просто Холдинхэм не сдастся.

Поприветствовав Гая, Холдинхэм непринужденно склонился к ее руке.

– Контесса, – произнес он, – вы весьма преуспели с тех пор, как я видел вас последний раз. Триумф за триумфом, а теперь еще эта новость о вашей недавней помолвке.

Джоанна подавила желание отдернуть руку и влепить ему пощечину.

– Как я понимаю, этого нельзя сказать о вас. Ведь вы по-прежнему пребываете в холостом состоянии.

– К ужасному недовольству моего отца, – произнес Холдинхэм нарочито спокойным тоном. – А ты удачливый малый, Гривз. Две такие красивые кузины – и ты ухитрился заявить права на них обеих. Да, прими мои соболезнования по поводу кончины твоей первой жены. Такая трагедия.

– Спасибо, – сказал Гай также спокойно. – Однако позволь нам в этот вечер сосредоточиться на более счастливых предметах. Моя будущая жена, как ты знаешь, долго была вдали от Англии, и ей необходимо возобновить много знакомств.

– О да, конечно. Кстати, я, кажется, по дороге сюда обогнал карету Генри Уамока. Насколько я помню, он старинный и близкий друг контессы, на так ли?

Этот нанесенный исподтишка удар не произвел на Гая ни малейшего впечатления. Джоанна в очередной раз поразилась его выдержке – ни один мускул не дрогнул на его лице. Сама она уже начала примериваться, чтобы половчее лягнуть Холдинхэма в голень. Сдержала только уверенность, что Гай ответит негодяю более действенным способом.

– Старые знакомые, безусловно, – сказал Гай. – Только сдается мне, что мистер Уамок представляет их дружбу более близкой, чем было в действительности.

Губы Холдинхэма скривились в усмешке:

– О, возможно, это потому, что контесса подзабыла кое-какие детали за время своего долгого отсутствия. А я помню, что они договаривались о том, чтобы пожениться или что-то вроде того, когда я последний раз видел мисс Кару… Гм… Или контессу, как ее величают сейчас.

Гай так быстро поднял руку и схватил Холдинхэма за лацканы сюртука, что Джоанна даже не заметила, как это произошло. Когда она поняла, что происходит, Гай уже притянул незадачливого собеседника к себе, лацканы сюртука угрожающе затрещали.

– Ты всегда был куском дерьма, – прорычал он низким голосом, от которого по спине пробежали холодные мурашки, – но я надеялся, что ты хотя бы в этот вечер сумеешь удержаться от гадостей. Но раз нет, то расскажи, какую пользу ты собирался извлечь, когда нашептывал свой мерзкий план в ухо Уамоку? Надеялся, что, если скомпрометированную Уамоком мисс Кару заставять выйти за него замуж, тебе быстрее удастся реализовать свои планы в отношении нее?

Джоанна с удовлетворением отметила, что наряду с удивлением в серых глазах Холдинхэма отразился страх.

– Я… Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – заикаясь, пробормотал он, облизывая языком свои чувственные губы, которыми так гордился.

– Не понимаешь? – вступила Джоанна в разговор. – Тогда я спрошу тебя прямо. Это тебе пришла в голову забавная идея направить той ночью Генри Уамока в мою комнату, чтобы нас в ней обнаружили вместе и заставили меня выйти за него? Ты знал, что он мечтает жениться на мне, и, учитывая твой ум и опыт, понимал, что добровольно я ни за что не приму его предложения. Поэтому и придумал столь оскорбительную для меня схему. Впрочем, репутация невинной девушки для тебя никакого значения не имеет.

– Клянусь вам, я не делал ничего подобного! – почти закричал безуспешно пытавшийся высвободиться из железных объятий Гая Холдинхэм, на лице которого выступил пот. – Я абсолютно не повинен в том, в чем вы меня обвиняете.

Джоанна холодно посмотрела на него.

– Я не верю тебе. Ты всегда был распутником и… и бесчестным негодяем, пытающимся получить то, что тебе не принадлежит, но хочется, и при этом желательно чужими руками. Помнишь последние слова, которые ты сказал мне в тот вечер? Ты заявил, что надеешься на мое скорое замужество, которое поможет тебе продолжить ухаживать за мной, а меня сделает более сговорчивой.

– Нет… Нет. Не так, – принялся упрямо твердить Холдинхэм, зло сверкая глазами на гостей, спешивших к ним со всех сторон в желании не пропустить ни одной детали разгорающегося скандала. – Нет же. Спросите у него самого! – закричал виконт, указывая рукой на дверь. – Я ничего такого ему не говорил.

Все головы повернулись к только что вошедшему Генри Уамоку, которому дворецкий помогал снять плащ. Обескураженный всеобщим вниманием, Уамок замер на месте и побледнел.

– Э-э… Добрый вечер всем, – выдавил он из себя через несколько секунд. – Отличная погода, не правда ли? Довольно тепло для этого времени года. Объясните же ради бога, что случилось.

Гай резким движением оттолкнул Холдинхэма в сторону и ослабил сжимавшие лацканы его сюртука пальцы, однако полностью их не разжал.

– Добрый вечер, мистер Уамок. Вы как раз вовремя. Будьте добры, подойдите сюда. У нас есть к вам несколько вопросов.

Генри оглядел переполненный зал, лизнул верхнюю губу и двинулся вперед – немного неуверенно, но отнюдь не так, как приближаются к месту казни.

– Я полагал, что приглашен на бал по случаю помолвки, – сказал Уамок, подойдя к Гаю, – а здесь происходит что-то похожее на самосуд. Ха! Хорошенькие дела, однако. Какая-то забавная шутка, наверное? – добавил он не слишком уверенно.

– Не такая забавная, как вам могло показаться, – холодно ответил Гай. – Скажите, мистер Уамок, не вы ли в ночь на тринадцатое августа тысяча восемьсот двенадцатого года пришли без приглашения в спальню мисс Джоанны Кару, а затем свалили на нее вину за ваше неожиданное появление?

Генри оглянулся на столпившихся вокруг гостей, и его взгляд лихорадочно заметался от одного лица к другому в тщетных поисках поддержки.

– Что… что здесь происходит? Я пришел не для того, чтобы быть допрошенным о событиях давно минувших дней. Эта распутница опять что-то наплела про меня в надежде после стольких лет спасти свое имя?

– Советую тебе ограничивать свои рассуждения рамками моего вопроса, – сказал Гай, глаза которого сверкнули ледяным блеском. – Еще одно оскорбление в адрес моей невесты – и я разорву тебя голыми руками. Тебе должно быть известно, что я способен на это. – Совершенно побледневший Генри Уамок кивнул. – Хорошо. Тогда ответь мне на такой вопрос: это лорд Холдинхэм подкинул тебе идею скомпрометировать мисс Кару, чтобы ее заставили выйти за тебя замуж?

– Холдинхэм? – переспросил совершенно сбитый с толку Генри Уамок. – Он-то здесь при чем? Это Джоанна. Только она. Она пришла ко мне в сад и призналась, что обожает меня. Говорила, что не в силах больше ждать и хочет доказать полноту и искренность своей любви. Я рассказал все это сэру Квентину и леди Оксли. – Он показал рукой на Джоанну. – Она лучше всех знает, что это правда, как бы горячо это ни отрицала.

Джоанна провела рукой по лбу.

– Значит, ты сам придумал этот бесчестный план и Холдинхэм действительно не имеет к этому никакого отношения?

– Я же говорил… – начал было Холдинхэм, но тут же умолк под пристальным взглядом Гая.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Уамок. Нам всем не терпится услышать вашу версию тогдашних событий.

Генри Уамок бросил затравленный взгляд на Гая, потом на Джоанну. Его лицо стало красным, будто свекла. Продолжавшая указывать на Джоанну рука дрожала.

– Холдинхэм не имеет никакого отношения к этому. Это… Это ты все придумала и ты во всем виновата. Если бы ты тогда в саду не поцеловала меня с такой страстью, если бы твоя кожа и губы не были так неправдоподобно горячи и призывны, если бы ты так бесстыдно не прижималась ко мне, предлагая себя в жены и приглашая зайти попозже в твою комнату, я бы никогда не совершил такой поступок. – Он потер лоб. – Я всегда был и остаюсь джентльменом. Я любил тебя или думал, что люблю. Прошу прощения за то, что приходится публично говорить такие вещи, но с моими чувствами ты обошлась крайне недостойно.

В течение нескольких долгих секунд Джоанна молча смотрела на него тяжелым взглядом. Она обещала Гаю быть сильной и была готова к любому удару, лишь бы это приблизило к правде. Но столкнувшись с такой чудовищной ложью, Джоанна совершенно не знала, как себя вести. Она по-прежнему была уверена, что за всем случившемся в тот вечер стоит Холдинхэм. Но почему так себя ведет Генри Уамок? То ли у него тогда действительно была галлюцинация, то ли он так долго внушал себе эту версию, что она превратилась в его памяти в твердокаменную правду. Ведь он же прекрасно знает, что она даже не приближалась к саду в тот вечер.

– Я не думала об этом, – медленно начала Джоанна, лихорадочно подыскивая способ заставить его признаться, – но не выпил ли ты тогда лишнего? В этом случае тебя действительно мог поцеловать и пригласить кто-то еще, а ты все перепутал и решил, что это я. Может быть, так было?

– Я не был пьян и ничего не перепутал, – возмущенно ответил Генри. – В тот вечер я намеревался сделать тебе предложение, но ты поразила меня до безумия своим собственным. Я и не знал, что подумать. А затем, к пущему моему недоумению, ты наотрез отказалась стать моей женой, и я завершил тот злополучный вечер совершенно опозоренным. И во всем виновата ты и только ты. Ничего бы этого не случилось, если бы ты вдруг не передумала выходить за меня, когда нас с тобой застали.

– Я сожалею о том, что ты был опозорен. Прошу прощения, – сказала Джоанна, не скрывая иронии.

– Я куда больше сожалею о кори, которой я так сильно заболел после всего этого, – угрюмо произнес Генри Уамок. – Доктор сказал, это большая удача, что я выжил.

Джоанна удивленно посмотрела на него, непроизвольно поднеся руки к щекам.

– Корь… – чуть слышно прошептала она и продолжила громче: – Ты… ты же общался с ней только на расстоянии, а в момент, когда Лидия вошла…

Рука Гая скользнула по ее плечу.

– Вот как, – произнес он, сжимая пальцами ее запястье. – Корь. Бог мой!

Джоанна медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. Сомнений не было – Гай пришел к такому же заключению, что и она.

– Лидия, – чуть слышно сказала Джоанна. – О боже, это была Лидия.

21

Распрощавшись с последним гостем, страшно усталая, но довольная Джоанна наконец забралась в карету и упала в объятия Гая. Диксон закрыл дверку, и лошади, подчиняясь команде Билла, тронулись в сторону обещающего тишину и защиту благословенного Вейкфилда.

– Какие приятные люди твой друг Рэн и его мама, – сказала Джоанна, прижимаясь к Гаю. – Они очень любят тебя.

– А теперь и тебя, моя милая. Ты произвела сильнейшее впечатление на них обоих. Должен признаться, в глубине души я немного сомневался, что они, совершенно не зная тебя, окажут мне такую сильную поддержку, согласившись устроить этот вечер. Однако не просто устроили. Вечер с их помощью стал настоящим твоим триумфом. – Гай усмехнулся. – Я искренне веселился, наблюдая за тем, с какой несвойственной ему скоростью ретировался Генри Уамок, как за ним тут же последовал Холдинхэм. При этом он очень напоминал побитую собаку, хотя на этот раз оказался невиновным в том, в чем его обвинили.

– Наверное, ему не понравилось, как ты обошелся с лацканами его сюртука.

– Гм. Полагаю, он испугался, что я вытрясу из него жизнь. И был не так уж не прав в своих опасениях. Я всегда считал, что за его благопристойной внешностью скрывается сердце труса и негодяя.

Джоанна хмыкнула:

– Графиня заверила меня, что прилюдная встряска, которую ты ему устроил, завтра станет одной из главных тем сплетен, обсуждаемых в Лондоне, наряду с ошибкой Генри, который ухитрился принять за любимую другую женщину и подхватить при этом корь.

– Не стоит забывать о роли графини и в противодействии злобным слухам, что ты отравила Космо, которые распространяли Каппони. Некоторые острые языки не преминули пустить это в ход, что серьезно угрожало нам. Однако к концу вечера ты в этих обсуждениях выглядела прямо-таки святой. Мама Рэна продемонстрировала лучшие качества старого закаленного бойца. Ты знаешь, что завтрашнее утро она намерена провести за написанием писем своим многочисленным друзьям и подругам, чтобы сообщить им «все вкусные подробности» – это дословно ее выражение – итальянского скандала и роли в нем семейства Каппони.

– Она чудесная женщина, и чем больше я о ней думаю, тем больше она напоминает мне Банч. А вот Рэн не такой, как ты, Гай. Он очень приятный и добрый человек, но может вести себя холодно и резко, если решит, что так нужно. Помнишь, как он, не стесняясь, мгновенно осадил Салли Невиль, когда она попыталась позубоскалить по поводу твоего выбора жены. – Джоанна села прямо и принялась изображать Салли: – «Есть основания полагать, что Гривз уже усвоил полученный урок. Думаю, все произошло из-за того, что он так переживал потерю жены, что решил излечиться от этого, найдя бледное ее подобие. Остается только сожалеть, что моральные качества избранницы оказались ниже самых скромных ожиданий».

– Да, помню, – с усмешкой сказал Гай. – Рэн парировал в своей неподражаемой, убийственно-вежливой манере: «Полагаю, что вам бы самой следовало кое-что усвоить, леди Невиль, и сделать правильные выводы, пока ваш бледный муж не узнал, что ваши моральные качества такие же, как у уличной кошки, и не выбросил вас в сточную канаву, где вам самое место». Какой точный подбор слов!

– В какой-то момент я подумала, что она даст ему пощечину, но откуда ни возьмись появившаяся графиня довольно чувствительно ударила ее по плечу своим веером и указала взглядом на дверь. Не припоминаю, чтобы кто-то еще в одно мгновение сделался таким бледным и убежал с бала с такой скоростью, как Салли. Через пару секунд было слышно, как она подзывает кучера, а в следующее мгновение раздался шум отъезжающей кареты.

Гай поцеловал Джоанну в висок.

– Ничего удивительного. Не могу даже представить такого светского человека, который бы попал матери Рэна под горячую руку и сумел сохранить после этого положение в обществе. Лидия во время наших встреч всегда слегка заикалась, приветствуя ее, и тут же старалась куда-нибудь упорхнуть.

При упоминании о кузине Джоанна уткнулась лицом Гаю в грудь. Эта была та тема, которую страшно не хотелось затрагивать, но было ясно и то, что избежать обсуждения не удастся.

– Гай, как ты думаешь, почему Лидия зашла так далеко, чтобы добиться моего согласия выйти замуж за Генри? Она же знала, что он мне совершенно не нравится. К тому же она действительно была серьезно больна. Мне и сейчас не верится, что она смогла не только встать с постели, самостоятельно одеться, но еще и изображать меня перед Генри.

– Тем не менее, дорогая, она все это проделала. Именно она все устроила. Другого объяснения просто нет. Конечно, ей помогла темнота. В темноте было легче притвориться тобой и заманить Генри Уамока в твою постель, чтобы потом «застать вас на месте преступления». – Гай слегка приподнялся, сжал щеки Джоанны ладонями и нежно поцеловал ее в губы. – Я понимаю, как больно тебе это слушать, любовь моя, но, как ни крути, получается, что Лидия по каким-то причинам опасалась тебя. Я узнал ее достаточно хорошо и могу сказать, что опасения были весьма свойственны ей. Хотя непонятно, что могло заставить ее, больную, встать с постели и проделать такие невероятные вещи.

Джоанна задумалась, стараясь до мельчайших подробностей вспомнить разговор, который состоялся у них с Лидией в тот вечер, и тем самым найти хоть какую-то зацепку для объяснения экстравагантных поступков кузины. Она хорошо помнила, что Лидия вновь и вновь возвращалась к тому, что Джоанне пора выходить замуж, а затем вдруг стала предупреждать, что при этом ни в коем случае нельзя делать ставку на Холдинхэма, говоря, что он самый ужасный человек…

– Конечно же, – прошептала она. – Почему же я до сих пор не обратила на это внимания?

– На что ты не обратила внимания? – спросил Гай.

– На то, что Лидия не переставая спрашивала меня тогда о Холдинхэме. Она почему-то была уверена, что я хочу его заполучить, и… и она даже разрыдалась из-за этого. Я подумала, это от того, что она опасается за меня, боится, что я совершу ошибку и буду несчастлива в браке. Она даже попыталась подтолкнуть меня к Генри Уамоку, доказывая, что он более подходящий кандидат.

– А-а, – удовлетворенно произнес Гай. – Ну так это все проясняет, не правда ли? Лидия хотела сохранить Холдинхэма для себя и решила, что самым лучшим и надежным способом будет заставить тебя выйти замуж за Уамока.

– Но ведь я даже спрашивала Лидию, не интересует ли Холдинхэм ее. Однако вопрос рассердил Лидию, она с раздражением отвергла само предположение. Я тогда отнесла ее неровное и слезливое настроение на счет болезни, решив, что во всем виноват изматывающий ее жар.

– Жар, который Генри Уамок чуть позже принял за огонь страсти. Получается, что в этом конкретном случае болезнь ей помогла. Проявление страсти никогда не было сильной стороной Лидии.

Джоанна подняла на него глаза, и даже в сумеречном свете кареты в них отчетливо читалось удивление.

– Что ты, Гай? Страсть и любовь были ее главными желаниями в жизни. Она даже писала мне, что…

Джоанна резко замолчала, залилась краской и плотно сжала губы, будто опасаясь, что недосказанное может вырваться наружу.

– Что она писала? О чем, Джоанна? Скажи же, между нами не должно быть никаких секретов.

– Нет… Я не должна рассказывать об этом. Эта часть вашей с ней жизни, и она касается только вас двоих.

– Думаю, я и сам могу ответить на свой вопрос, – сказал Гай, пощекотав теплыми пальцами ее щеку. – Она писала, что наши отношения полны страсти, не так ли? Что она каждый вечер с нетерпением ожидает меня в постели?

Совершенно смущенная Джоанна кивнула.

– Да, что-то в этом роде.

– А хочешь знать правду?

– Я… я не уверена, – отвела она взгляд в сторону. – Я всегда думала, а после того, что было между тобой и мной, тем более… Ну, в общем, я думаю, что об этой стороне своей жизни она писала мне правду. Ведь ты такой страстный любовник.

Гай осторожно повернул ее голову к себе и посмотрел ей прямо в глаза.

– Мужчина может быть по-настоящему страстным, любимая моя, только если его по-настоящему хочет и отвечает на ласки женщина.

– Ты хочешь сказать, что Лидия не хотела и не отвечала? – спросила потрясенная до глубины души Джоанна. Сколько она помнила, жизненные силы переполняли кузину, и до сих пор не было ни малейшего сомнения, что эта живость и энтузиазм сохранятся у нее и в супружеской постели.

– Поначалу Лидии, как и большинству молодых женщин, недоставало опыта, – спокойно начал рассказывать Гай. – Я относился к этому с пониманием. Я же любил ее, или, точнее, любил женщину, которую сам придумал и решил, что Лидия именно такая, и мне очень хотелось, чтобы эта часть нашей жизни доставляла удовольствие нам обоим. Поэтому я старался быть предельно внимательным к ней и не торопил события. – Он тяжело вздохнул. – А Лидию, как я позже понял, с самого первого раза пугал акт любви. Она оказалась не готовой принять эту реальность жизни и чувствовала себя обманутой.

– Обманутой? – переспросила Джоанна сморщив лоб в задумчивости. – Почему обманутой, если все вышло, как она хотела? Она же всегда любила поговорить о тайных поцелуях и фактически не скрывала своей тяги к подобной пафосной чепухе.

– Думаю, что на самом деле единственное, что ей было нужно, это внимание к собственной персоне. Ей хотелось слышать слова о том, как она чудесна и прекрасна. Она мечтала о мужчине, который бы стоял перед ней на коленях с букетом цветов, а еще лучше с драгоценностями в руках.

Джоанна улыбнулась:

– Довольно точное описание.

– Мы жили вместе пять лет, – сухо сказал Гривз. – А проблемы обозначились уже в первую брачную ночь, когда она вдруг поняла, что я не принц из сказки, готовый обожать на расстоянии и позволять жить весело и счастливо по ее собственному усмотрению в оставшееся время, а обычный человек из плоти из крови с реальными чувствами и желаниями.

– Лидия действительно увлекалась сказками и романами в высоком стиле, – сказал Джоанна.

– Похоже, это увлечение сыграло с ней злую шутку, – проворчал Гай. – Из этих сказок, к сожалению, невозможно узнать, что такое влечение. И у меня, черт побери, она не хотела ничему научиться.

Джоанна могла только догадываться, что должен был испытывать Гай в постели с молодой женой, которую не интересовала физическая близость.

– Мне очень жаль, – сказала она. – Но Лидия хотя бы научилась принимать тебя в своей постели как принято?

– Принимать меня как принято? Когда она поняла, что я от нее хочу, то испугалась. Лидия понимала необходимость исполнять свой долг, родив, как это принято, ребенка, но это все, что она была готова сделать для меня. Поверь, Джоанна, близость с женщиной, тело которой ни на что не реагирует, далеко не самое приятное занятие, как бы тебе эта женщина ни нравилась.

– О! – вырвалось у Джоанны. Открытие еще одной не самой лучшей черты подлинной, а не придуманной ею Лидии отозвалось в сердце болезненным уколом. – А потом… Потом она поняла, что носит под сердцем ребенка, и случилось это очень скоро после вашей свадьбы. Даже я была удивлена. Ведь она сама еще была как ребенок, и, подозреваю, ей было досадно от того, что приходится отказываться от балов и вечеринок, которые она так обожала.

– Да, к тому же беременность испугала Лидию, и она закрыла свою дверь перед доставившей столько проблем тварью, в каковую в ее представлении превратился я, – с горечью произнес Гай.

Джоанна не знала, что сказать. В письмах Лидии все выглядело совершенно по-другому. Это Гай, по утверждению кузины, совершенно перестал обращать не нее внимания, когда она забеременела, поскольку его интересовали только плотские удовольствия.

– Получается, я совершенно ничего не знала, – удивленно пробормотала она наконец.

– А как ты могла знать? – резонно спросил Гай.

– О, Гай, я ничего не знала и при этом винила во всем тебя.

– Ты верила в то, во что Лидия хотела, чтобы ты верила.

– Но зачем ей это было нужно? – недоуменно взмахнула руками Джоанна. – Почему, объясни мне, Лидия, являясь истинной виновницей всех бед, с которыми мне пришлось столкнуться, регулярно на протяжении стольких лет писала мне письма, представляя в извращенном свете то, что у вас происходило?

– Обожаемая моя Джоанна, у тебя слишком чистое сердечко, чтобы понять это. – Гай ободряюще улыбнулся ей. – Лидия не ожидала, что ты откажешься выйти за Генри. Кстати, я не исключаю, она была уверена, что, устраивая таким способом твое замужество, она делает тебе добро. Но она совершенно не ожидала от тебя такого решительного поведения. Ей и в голову не приходило, что тебя не испугает перспектива быть опозоренной, и ты сможешь, бросив все, уехать за границу.

– Да… Может быть, поэтому она и стала писать мне. Ей, наверное, было ужасно стыдно за то, что из-за нее я оказалась в таком затруднительном положении.

– Возможно, но я не замечал, чтобы совесть доставляла Лидии какие-либо неприятности. Могу добавить, что известие о твоей свадьбе с Космо ее отнюдь не обрадовало.

– Не обрадовало? – уточнила Джоанна, подумав о том, что она оказалась просто доверчивой дурой. – Она писала, что ей было так приятно узнать об этом, и я не сомневалась в ее искренности…

– Охотно верю. Но я слышал немало злых и неприятных слов по поводу того, что ты вышла замуж за человека, который был намного старше тебя, исключительно из-за его богатства и титула. Она твердила об этом изо дня в день на протяжении нескольких месяцев, пока мне не надоело слышать твое имя и имя Космо ди Каппони.

– Но зачем? – вновь спросила Джоанна. – Я уже не представляла для нее никакой, даже гипотетический, угрозы. У нее был ты, был ребенок, Вейкфилд, титул – была жизнь, о которой она всегда мечтала. Почему она так завидовала тому, что я вышла замуж за человека, которого любила?

– Послушай, Джоанна, ты никак не можешь понять главного, – тихо, стараясь не обидеть ее, сказал Гай. – Она совершенно не ожидала, что ты, уехав из Англии, сможешь выйти замуж. Тебе, с ее точки зрения, оставалось только медленно увядать не фоне ее успеха, желательно испытывая острое чувство зависти. Но ты вышла замуж, да еще за виконта Каппони, человека весьма богатого и с обширными связями. Это в жизненную схему Лидии никак не укладывалось. А уж то, что ты любишь его и счастлива в то время, когда ей так плохо, было настоящим ударом.

Джоанна чуть было не закричала от все более усиливающегося чувства разочарования и безысходности.

– Но если Лидии хотелось, чтобы я ей завидовала, то почему она постоянно писала мне о своих проблемах? То, что она сообщала о себе, вызывало только чувство жалости.

– Я знал, что ты любишь Лидию, дорогая, но не мог представить, что это настолько мешает тебе понять ее. Главным желанием в жизни Лидии было находиться в центре внимания, даже если это внимание обусловлено жалостью к ней. Собственно, для этого ты и была ей нужна – твоя бесконечная любовь гарантировала внимание. – Джоанна замотала головой, отказываясь верить. – Затем, когда умер Космо, – продолжил Гай, – она вдруг изменила свое отношение и стала говорить, как ей жаль, что ты, совсем недолго пожив с мужем, стала вдовой. Но продолжалось это ровно до тех пор, пока не поползли слухи об отравлении. Я готов поспорить на что угодно, что это ты написала ей о том, в чем обвиняют тебя Каппони. Ведь так?

Джоанна удрученно кивнула.

– Так вот, судя по всему, именно Лидия распространила эту ложь по всей Англии. Ты пролила бальзам на ее лживое завистливое сердце, дав повод для грязных слухов против себя самой. Заметь, Лидия никому не сообщила, что ты оставила и собственность, и деньги семье, не взяв себе ничего. А ведь ты наверняка писала ей об этом, так?

Она снова кивнула. Последние иллюзии в отношении Лидии рассеялись, и Джоанна ощущала себя полной идиоткой.

– И все же я не могу понять, – произнесла она каким-то тонким, не своим голосом, преодолевая подступивший к горлу слезливый комок. – Ведь я любила ее всем сердцем, Гай. Это правда, что мы не так часто встречались до того, как я стала жить у Оксли, поскольку наши семьи не были особенно близки. Но потом мы стали неразлучны. Я думала о ней как о родной сестре и не сомневалась, что она относится ко мне так же. Лидия часто называла меня сестрой по сердцу.

– Даже не знаю, любимая моя, кто из вас был большим романтиком. Но настоящим, в лучшем смысле этого слова, конечно же, была ты. – Он ободряюще сжал ее руку. – Ты веришь, что этот мир полон благородства и добра, и ищешь в окружающих тебя людях прежде всего эти качества.

– Не всегда, – сказала Джоанна, опуская голову на плечо человека, который стал для нее так дорог, которого она так любила, что сочла бы за счастье отдать за него жизнь, если бы понадобилось.

Гай прижался щекой к ее затылку.

– А-а, ты имеешь в виду нашу первую встречу, во время которой ты проявила полную преданность кузине, да? Ты приготовилась защищать память Лидии и ее сына от ужасного злодея в моем лице и была полна решимости заплатить за это даже ценой собственной жизни. Но на самом деле злодеем была Лидия. Это она замутила водоворот из недоверия и злобы, породив хаос в твоем и моем сердце. Я благодарен Богу за то, что теперь все это осталось в прошлом.

Джоанна в очередной раз кивнула, а затем потерлась кончиком носа о его шею, вдыхая опьяняющий запах любимого. Она тоже была благодарна – благодарна Гаю за его готовность открыто и честно поговорить о Лидии, за то, что она узнала правду – ее кузина была завистливой, запутавшейся в жизни и пытавшейся запутать других женщиной.

А знала ли Джоанна свою кузину на самом деле? Выходит, что нет. Она видела в ней то, что хотела видеть, и верила в то, во что было необходимо верить. Ведь после гибели родителей Джоанна так нуждалось в людях, которых бы любила она и которые бы могли любить ее. Собственно, это было единственным объяснением ее слепой доверчивости. Не то же ли самое произошло с Гаем, когда он с первого взгляда влюбился в Лидию?

Эта мысль пробудила в памяти сказанные когда-то Гаем слова: «В тот момент, когда я встретил Лидию, я только что пережил очень неприятный период своей жизни и еще не до конца отошел. А она была такая веселая, такая красивая, такая молодая, что мне отчаянно захотелось прильнуть к этому источнику жизни, раствориться в ее теплоте и невинности…»

– Подозреваю… – начала Джоанна и запнулась, вспомнив о том, как реагировал Гай на эту тему. Однако сейчас у нее был реальный шанс выяснить то единственное, о чем он отказывался ей рассказать. То, что, как она поняла из разговора с графиней, было гораздо важнее для него и его восприятия жизни. – Я полагаю, что со мной происходило то же, что произошло с тобой в тот момент, когда ты встретил Лидию.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Гай, удивленно глядя на нее.

Джоанна заколебалась, еще раз прикидывая про себя, не совершает ли она ошибку, которая может оказаться непоправимой. Требовалось собрать все имеющиеся душевные силы, всю храбрость, чтобы вступить в предстоящее сражение. Да, это будет второе сражение, которое она должна провести за этот вечер. Но в отличие от первого ей предстояло сражаться не только за себя и свою репутацию, на кону были ее отношения с Гаем. Их продолжение зависело от того, сумеет ли она уговорить его открыться и рассказать всю правду.

Джоанна понимала, что именно она должна начать это сражение и непрерывно атаковать, поскольку добровольно он даже не подпустит ее к своей тайне. Лорд хоть и не прямо, но достаточно четко предупредил об этом совсем недавно, и вряд ли стоит надеяться, что он изменит свою позицию сейчас только из-за того, что ей этого захотелось.

– Джоанна? Что ты хотела сказать? – услышала она голос Гривза и почувствовала, как кончики его пальцев нежно щекочут ее руку.

О боже, зачем он именно сейчас, когда ей придется причинить ему боль, выглядит таким милым, беззащитным и доверчивым?

Джоанна сделала глубокий вдох и бросилась в пропасть, сознательно потянув Гая за собой и не переставая молиться, чтобы их любовь помогла им благополучно приземлиться.

– Я, как и ты, впервые встретилась с Лидией в момент, когда жизнь, казалось, разбита и дальше жить незачем, – начала она. – Я, как и ты, потеряла все и всех, за исключением Банч. Думаю, именно поэтому я, не задумываясь, отдала всю свою душу и сердце Лидии, точно также как и ты. Мне точно не известно, что произошло с тобой на Пиренеях, но и тех немногих слов и недосказанных фраз, которые я услышала от Рэна и его мамы, достаточно, чтобы понять, что случилось…

– Я не хочу даже говорить об этом, – прервал ее Гай. – Кажется, я достаточно ясно дал это понять ранее, – добавил он, резко отворачиваясь к окну.

Джоанна опустила руки на колени и сомкнула пальцы в замок.

– Я знаю, что ты предпочел бы не говорить об этом, – заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, – но мы не можем позволить чему бы то ни было отдалять нас друг от друга, Гай, тем более если это столь важно даже сейчас для такого сильного мужчины, как ты. Ведь это повлияло и на твои отношения с Лидией.

– С Лидией? – спросил Гривз, поворачиваясь к ней лицом. – К Лидии это не имеет никакого отношения! Эта женщина была просто испорченным ребенком, не умеющим и не желающим сдерживать свои эмоции. Неужели, прости нас, Господи, ты так и не поняла это?

– Возможно. Но из того, что мне довелось услышать, я поняла и то, что с тобой тоже было не все в порядке. Как говорят, ты был не совсем в себе, когда вернулся с войны. – Она инстинктивно сглотнула в стремлении смягчить пересохшее горло. – Ты и сам, когда говорил о причинах женитьбы на Лидии, сказал, что еще не до конца отошел тогда от очень неприятного периода в жизни, который тебе пришлось пережить. Думаю, ты старался не показывать свою боль окружающим, и даже не все друзья до конца знали, как тебе было плохо.

Лицо Гая сделалось непроницаемо холодным, будто превратилось в камень.

– Ты ничего не знаешь об этом. Ты не можешь знать, понимаешь ты это? И я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты никогда не узнала. Тема закрыта!

Однако это не остановило Джоанну, а наоборот, добавило решимости идти до конца, поскольку теперь она точно знала, что борется за них обоих.

– Тема не может быть закрыта, Гай! – выпалила она в ответ. – Я люблю тебя, люблю слишком сильно, чтобы оставить все как есть. Ты должен мне все рассказать, если хочешь освободиться от прошлого. Если хочешь, чтобы мы освободились от прошлого во имя нашего будущего.

Он пристально смотрел на нее, прищурив глаза, стиснув зубы и тяжело дыша. Джоанна подумала, что в первый раз видит его таким, каким, наверное, часто видела Лидия, и это было действительно страшно. Перед ней был сильный, разгневанный до предела человек, с огромным трудом сдерживающий себя, чтобы не сорваться. Однако она не имела права испугаться, надо было продолжать сражение.

– Ты оставишь эту тему в покое, – произнес Гривз железным голосом. – Есть вещи, которые не подлежат обсуждению. Никогда.

Джоанна глубоко вздохнула, стараясь успокоить дыхание и молча молясь о том, чтобы они оба без потерь вышли из этой схватки.

– Если ты в этом убежден, наши отношения не могут продолжиться, – сказала она. Голос дрожал, поскольку Джоанна прекрасно понимала, что делает. – Я не могу выйти замуж за человека, который готов предложить мне только половину своего сердца.

– Другая половина не стоит того, чтобы ее предлагать, черт тебя возьми! – выпалил Гай, затем закрыл глаза и прикрыл их рукой.

– Вторая половина, может быть, даже важнее для меня, чем первая! – крикнула Джоанна, отрывая его руки от лица с такой силой, какую ранее за собой не замечала. Видеть его глаза было сейчас жизненно необходимо.

– Оставь эту тему в покое! Ради бога, оставь! – закричал в ответ Гай, тряся ее за плечи. – Я имею право иметь что-то сугубо личное, что-то, что не касается никого, кроме меня!

– Но почему такое право есть только у тебя? Ведь я рассказала тебе все, что хранила в глубине сердца и чем не собиралась делиться ни с одной живой душой, потому что ты этого захотел. Если ты действительно любишь меня, Гай, ты должен доверить мне свое сердце целиком. Для меня ничего не изменится, если я узнаю, что ты не совершенен! Мне и не надо, чтобы ты был совершенен. – Она сердито смахнула покатившиеся по щекам слезы. – Неужели ты не понимаешь, что я люблю тебя таким, какой ты есть, и готова принять все, что сделало тебя таким?

– Я понимаю только то, что не должен отягощать твое сердце своими грехами. Тебе и без этого не просто. Совсем ни к чему взваливать на твои плечи воспоминания об ужасах войны. Достаточно уже того, что один из нас никак не может от них избавиться, – ответил Гай с болью в голосе.

– Что же ты делаешь с собой?! – крикнула в отчаянии Джоанна. – Ты спрятал в глубине своего сердца болезненные воспоминания и надеешься, что сможешь забыть о них и жить так, будто ничего не случилось. Но это самообман, так не бывает.

– О, а ты со своей бесконечной мудростью думаешь, что тебе известен способ лечения? Полагаешь, что стоит обнажить рану, выудив из меня признание, и все пройдет?

Джоанна беспомощно покачала головой.

– Боже мой, Гай, я знаю, что такое боль. Меня обвинили в том, что я отравила Космо. Это ужасное обвинение, с которым очень тяжело жить. Но ничего не сравнится с болью, которую испытываешь ты, обвиняя себя сам. Это яд, который постепенно заполняет тебя, потому что ты сам хранишь его в себе. Вот о чем я говорю, Гай. Вот почему ты должен рассказать мне о том, что с тобой произошло тогда. Ты лучше меня должен знать, что недолеченная рана, даже зарубцевавшись, может продолжать гноиться, выделяя яд, который медленно и незаметно начнет просачиваться во все члены человека, пока не убьет его. Я не допущу, чтобы такое произошло с тобой, с нами… с нашей семьей.

Он поднял голову и посмотрел на нее полными боли глазами.

– Сколько раз просить тебя, чтобы ты оставила эту тему? Пожалуйста, – мягко произнес он, – пусть будет как будет.

У Джоанны чуть не разорвалось сердце, когда она подумала о том, как ей придется поступить, если им не удастся сейчас справиться с проблемой, которая отравляет Гаю жизнь.

– Останови карету, – потребовала она. – Я пойду пешком.

Он посмотрел на нее с недоумением.

– Ты с ума сошла? Ты не можешь идти домой пешком в такое время. Осталось еще не менее мили. Не глупи, Джоанна.

– Я не сошла сума и не глуплю! – огрызнулась она. – Я, вне всяких сомнений, смогу дойти отсюда до дома. Впрочем, завтра Вейкфилд уже не будет моим домом. Пожалуйста, останови карету. Я не хочу ехать с человеком, который ведет себя как идиот, не желая справиться со своими эмоциями.

– Ты говоришь ерунду, Джоанна.

Гай наклонился к ней поближе, но она его оттолкнула.

– Оставь меня в покое, Гай. Я совершенно серьезна. Что помогло выздороветь Мило, ответь мне? Очевидно, что он не сумел бы оправиться, если бы по-прежнему хранил в себе доставлявшие боль воспоминания.

– Будь добра, не пытайся воздействовать на мои чувства, сравнивая меня с Мило, – сказал Гривз устало. – Он еще ребенок, а я взрослый человек. У нас совершенно разный опыт, разные возможности и разные способности.

– Так ли? Хотела бы я еще знать, в чем именно заключаются эти отличия. На мой взгляд, в маленьком Мило больше храбрости и готовности бороться, чем демонстрирует сейчас такой взрослый и сильный мужчина, как ты.

По виду Гая можно было подумать, что он вот-вот вцепится ей в горло.

– Какое право ты имеешь говорить мне такое?! Ты не знаешь… Не имеешь ни малейшего представления о том, что случилось, – произнес он неожиданно тихим и каким-то неживым голосом.

– Я ничего не знаю, потому что ты не доверяешь мне и не хочешь рассказать, – сказала Джоанна и, скрестив руки на груди, посмотрела ему в глаза. – Я и не узнаю ничего, если ты не откажешься от ложного утверждения, которое вбил себе в голову. С какой стати ты решил, что я не в состоянии вынести рассказ о твоих ужасных злоключениях? Впрочем, скорее всего, это просто ширма. Я думаю, что на самом деле ты просто боишься этих воспоминаний и боишься из-за того, что никак не можешь отделаться от них. В этом и заключается суть проблемы.

– Что ж, иди, – прошептал Гривз, взъерошив волосы. – Уходи, если тебя это больше устраивает. Я ни малейшем образом не буду способствовать твоему уходу, но и удерживать тебя вопреки твоему желанию не стану. О Боже, помоги мне! Я люблю тебя так, как не любил никого, и теперь уже вряд ли полюблю. Но я не смогу вынести твоих постоянных попыток выбить из меня то, что ты хочешь услышать. Нет, только не это.

– А я не смогу быть женой человека, который не любит меня настолько, чтобы отдать себя целиком – со всем, что в нем есть хорошего и плохого, – сказала Джоанна, отчаянно пытаясь не заплакать. Гай принял окончательное решение, и она не просто проиграла затеянное ею сражение, но и потеряла все, что ей было дорого.

Ирония судьбы заключалось в том, что еще совсем недавно они с Гаем рука об руку сражались за ее честь и победили. Каким важным это казалось тогда и каким второстепенным сейчас. Джоанна, не задумываясь, отказалась бы от той победы, если бы это помогло Гаю избавиться от муки, которая поселилась в его душе. Вот только проблема заключалась в том, что они оба стали одновременно и пленниками и стражниками темницы, созданной этой болью, и ни он, ни она не хотели отпускать друг друга.

«О Боже, я не в силах помочь ему, а Ты можешь все, помоги мне!» – взмолилась Джоанна про себя так горячо, как, может, не молилась еще никогда.

Затем подняла руку и постучала по потолку кареты. Это был хорошо известный Биллу сигнал остановиться.

22

Дверца кареты распахнулась, и появилось удивленное лицо Диксона:

– Какие-то проблемы, ваша светлость? До Вейкфилда осталась всего миля.

Гай не ответил. Он сидел, отвернувшись к окну, с плотно сжатыми губами.

– У его светлости все нормально, Диксон. Он просто немного устал, – сказала Джоанна, протягивая лакею руку и спускаясь с его помощью на землю. – А вот я пройду остаток пути пешком. Думаю, мне следует немного размяться.

Диксон даже глазом не повел, только взял один из лежащих на сиденье кучера фонарей.

– Езжай! – крикнул он Биллу. – Я пойду пешком с ее светлостью. Погода отличная, и ей захотелось подышать свежим ночным воздухом, чтобы прочистить голову от всего, что было на этом празднестве.

Билл довольно долго чесал нос, но в конце концов кивнул и тронул лошадей.

Джоанна мысленно поблагодарила Бога за то, что ей достались такие тактичные слуги. На протяжении всего пути Диксон не задал ни одного вопроса, не произнес ни единого слова. Он молча шел сбоку с таким видом, будто ночные прогулки по дороге, ведущей в Вейкфилд, были нормой для его обитателей и они регулярно совершали их после напряженных, как сегодня, вечеров. Зато сама Джоанна не знала, ни что говорить, ни что делать, когда они внезапно остановились у входной двери. Войти в дом с таким лицом она не могла. Ведь ее возвращения наверняка ожидают Уэнди, Шелли и Маргарет. Нет, только не сейчас. Для начала она должна успокоиться, чтобы не встревожить их.

Но куда пойти? В часовню? Это точно не годится, ведь именно там покоятся останки Лидии, а ей нечего сказать кузине, больше нечего.

Решение пришло в следующую же секунду. Джоанна вдруг поняла, где ее никто не потревожит и где имеется существо, которое с пониманием выслушает, ничего не говоря в ответ.

– Спасибо тебе большое за эскорт, Диксон, – сказала она, даря ему самую обаятельную из своих улыбок в надежде скрыть за ней душевную боль. – Думаю, я могу еще немного погулять одна. Ведь мы уже дома и в безопасности.

– Как вам будет угодно, контесса, – произнес он, бросая выразительный взгляд на ее пришедшие в совершенную негодность бальные туфли. – Позовите меня, если что-нибудь понадобится.

– У меня все будет хорошо, – ответила Джоанна, понимая, что говорит неправду.

Диксон ушел, хотя взгляд, брошенный им через плечо, был полон опасений и беспокойства.

Джоанна облегченно вздохнула и, немного успокоившись, направилась к конюшне. Интересно, Билл уже завел в стойла своих лошадей? Впрочем, даже если он и завозился, упряжные лошади находились в отдельном блоке, поэтому вероятность с кем-то столкнуться была ничтожно мала.

Войдя в конюшню, Джоанна прямиком направилась к стойлу Калли – ее волосатому уху можно без опасений доверить любые тайны и горести. Джоанна поступала так и раньше, но, более чем вероятно, сегодня это произойдет в последний раз. Подумав об этом, Джоанна не смогла сдержать слез. Похоже, что со времени приезда в Вейкфилд это стало ее обычным состоянием.

Калли, несмотря на поздний час, сразу узнала ее и приветственно заржала. Джоанна почесала ей нос и прижалась к нему губами, а затем обхватила шею кобылы руками.

– Я совершенно запуталась, Калли, – скорее простонала, чем сказала Джоанна. Ей казалось, еще чуть-чуть – и она умрет от горя. – Я люблю Гая, люблю всей душой, и Мило люблю так, будто он мой ребенок. А при одной мысли, что придется навсегда расстаться с Тумсби и Диксоном, не говоря уж о Маргарет, Уэнди и Шелли, сердце буквально разрывается. Они стали моей семьей, Калли, все они. – Она потерлась щекой о жилистую шею лошади. – А как я смогу покинуть тебя, моя милая девочка? Ведь ты рисковала ради меня своей жизнью. Я так благодарна тебе за это. Но разве я могу остаться? Нет. Не могу, пока Гай отдаляет себя от меня, погребая душу под своей невысказанной болью. До сегодняшнего дня я даже не понимала, как ему плохо из-за этого, какие ужасные муки он испытывает. Но он не захотел поделиться этим со мной, наотрез отказался даже разговаривать об этом, Калли, и я сказала, что уеду. – Она уперлась в шею лошади лбом. – Думаешь, этот упрямец действительно позволит мне это сделать? Калли тихо заржала, будто что-то с сочувствием отвечая. – Я не смогу жить с ним рядом, пока он молчит, как бы сильно я его ни любила. Это убьет наши чувства, убьет все хорошее, что у нас есть.

Джоанна потерлась лицом о мягкую теплую морду лошади, с удовольствием вдыхая ее приятный терпкий запах, затем утерла слезы попоной. Грубая ткань впитала их мгновенно. Как жаль, что нельзя так же легко избавиться и от слез, заливающих душу!

Неожиданно за ее спиной раздался тихий мягкий голос. Было странное ощущение, что звучит он откуда-то издалека и в то же время совсем рядом:

– Это произошло ранней осенью, хотя дни уже были холодными, ужасно холодными. Рота, которой я командовал, в течение нескольких суток шла ускоренным маршем, пытаясь побыстрее добраться до лагерей в Сьюдад-Родриго после катастрофы под Бургосом. Мы находились на самом фланге нашей армии, и поэтому рассчитывать на поддержку было бессмысленно. Мои люди смертельно устали.

Джоанна резко развернулась. Рука непроизвольно коснулась шеи, на которой в бешеном ритме пульсировала жилка. По спине пробежал холодок.

Гай стоял в нескольких футах от нее без пальто и сюртука, в одной рубашке. Его опущенная голова и вся поза говорили об ужасной усталости. Ей захотелось немедленно броситься к нему, успокоить и приласкать. Но Джоанна инстинктивно чувствовала, что сейчас следует оставаться на месте и, не перебивая, выслушать то, о чем он начал рассказывать. Она с силой ухватилась руками за дверцу стойла и застыла, ощущая на своей шее теплое дыхание Калли.

– Нас по пятам преследовала банда предателей-испанцев, сытых и обеспеченных всем необходимым французами. Они пытались отрезать нас от выхода из ущелья, по которому мы двигались. Туман… О боже, каким густым там был туман. Из-за тумана и непрестанного дождя мы почти ничего не видели ни сзади, ни впереди и часто не замечали нападавших исподтишка врагов. Почти половина моего отряда была зверски вырезана. Мне начало казаться, что и оставшихся не удастся спасти. Ведь впереди могли поджидать французы, которые бы с легкостью с нами покончили.

Джоанна не сводила глаз с его склоненной головы и опущенных плеч, пытаясь представить ужас, который сейчас вновь переживал Гай, и понимая, что не может этого сделать. Все в ней тянулось к нему, и она испытывала почти физическую боль от того, что должна сдерживать этот порыв. И в то же время Джоанна чувствовала облегчение. Ведь он сделал выбор и наконец решил прийти со своей болью к ней. Наконец!

«Благодарю тебя, Господи, благодарю за то, что Ты услышал мои молитвы!»

– Мои люди гибли под копытами лошадей, их закалывали штыками, расстреливали из-за камней, как беспомощных животных, не имеющих возможности защитить себя. Я был офицером, их командиром, они доверяли мне. А я завел их в ловушку! – Гривз с хрустом сжал кулак и поднес его ко рту. Пожалуй, еще никогда он не выглядел таким больным и потерянным. – Ехавший слева от меня знаменосец упал, пронзенный штыком. Он был со мной с самого начала кампании и погиб, спасая от смерти меня.

По телу Гая прошла судорога, и он наконец поднял голову, обведя стены конюшни взглядом, исполненным такой боли и тоски, что Джоанна была вынуждена со всей силой вцепиться в дверцу. Если бы не это усилие, она бы бросилась к лорду, упала в его объятия и… лишила возможности сделать то, ради чего он пришел. Нет, время поддержать и успокоить Гая еще не пришло. Сейчас ему необходимо вскрыть свою рану, как бы глубока она ни была и сколь бы болезненной ни оказалась эта операция.

– После гибели знаменосца я решил, что единственный способ спасти тех, кто остался от моей роты, – отвлекающий маневр. Я приказал Малколму Ламбкину, который был моим заместителем, выводить солдат из этого ада любыми способами, какие он посчитает подходящими, поскольку сам решил остаться. Помню, как он тогда помрачнел. Но Малколм храбрый малый и знал, что приказы следует выполнять. Как я потом узнал, ему это удалось. Остатки роты вышли, не потеряв более ни единого человека.

Джоанна сделала судорожный глоток. Ей было ужасно стыдно за свое отношение к Ламбкину. Теперь стало ясно, почему Гай так дорожил его дружбой.

– Затем я взял пятерых своих лучших бойцов, и мы пошли в атаку прямо по центру ущелья. Мы шли, не обращая ни на что внимания, и старались шуметь так, будто нас было раза в четыре больше. Противник растерялся, а я приказал солдатам разойтись и постараться самостоятельно спасти свои головы. Тогда я впервые за много дней порадовался дождю и туману. Сам я решил направиться прямо к проклятым французам. Расчет строился на том, что они потеряют еще какое-то время, разбираясь с вражеским офицером, который то ли по глупости, то ли из-за помутнения рассудка попал прямо к ним в руки, если, конечно, не решат сразу меня пристрелить. Они действительно возились со мной достаточно долго, чтобы мои люди успели скрыться.

Гай повернулся к Джоанне спиной и, нервно потирая руками шею, пошел к противоположной стене.

– Подробности того, что случилось потом, не столь важны. Достаточно сказать, что во вражеском лагере ко мне отнеслись совсем не так, как принято относиться к пленному офицеру, и даже не так, как человечек должен относиться к себе подобным.

Джоанна, не выдержав, сделала шаг вперед.

– Что ты имеешь в виду, Гай? Что они с тобой делали?

– Это на самом деле не так важно, честное слово. Физическая боль ничто по сравнению с болью, которую причиняет осознание того, что ты потерял половину доверенных тебе людей. Человеческое тело может выдержать самую ужасную пытку, Джоанна. В конце концов, любая пытка заканчивается, боль постепенно стихает и раны рубцуются. С раненой душой этого не происходит.

– Гай… Гай, дорогой, почему они так мучили тебя? Чего они от тебя добивались?

– Они всего лишь пытались узнать, где находятся другие роты нашего полка и на каком участке планируется наступление, но я не был расположен рассказывать им об этом. Не мог я и спокойно сносить столь плохое с собой обращение, поэтому решил бежать. По ходу дела пришлось сломать несколько шей, но побег удался.

Гай повернулся к Джоанне, однако по его глазам было видно, что мысленно он находится там, в прошлом, а лицо выражало такой гнев, что в первое мгновение Джоанна его не узнала. Она никак не выдала своего состояния, хотя даже пытаясь представить ужас, через который ему пришлось пройти, ощущала физическую боль в желудке.

– Меня ранили в ногу, когда я бежал, но рана была не столь серьезна, чтобы остановить меня. Я помню, как перебирался через холмы, покрытые грязью. Потом провал. Очнулся я в полевом госпитале, где провел два месяца, размышляя о том, какого черта судьба оставила меня в живых, если двадцать восемь из пятидесяти человек, за которых я отвечал, остались лежать в Богом забытой земле, умерев без особой на то необходимости ужасной смертью. – Гривз с силой прижал руки к лицу, но через мгновение резко их опустил. – Когда я оправился от раны и нескольких других болячек, оставшихся мне на память о визите к французам, меня, выразив благодарность за образцовое поведение на поле боя, отправили домой, в добрую старую Англию. О людях, которые лишились при этом жизни, никто даже не упомянул. Они оказались пешками в чьей-то шахматной партии. Зато меня наградили, будто я действительно совершил чудо.

Он наконец посмотрел прямо на нее. В его глазах читался вызов. Однако за этим вызовом угадывалась такая ужасная боль, что Джоанне стало трудно дышать.

– Это ты хотела услышать, не так ли? Теперь ты знаешь все, Джоанна. Осталось только решить, хочешь ли ты по-прежнему уехать. Уверен, что Диксон и Билл будут счастливы доставить тебя, куда ты пожелаешь, их поведение этим вечером – неоспоримое тому доказательство. Конечно, они будут скучать без тебя, также как и Мило, но вряд ли сильнее, чем я.

Джоанна не стала отвечать, просто шагнула к нему, взяла его руку в свои ладони и подняла к глазам. Рука была такая знакомая. Джоанна знала каждую косточку, которую можно нащупать через мягкую кожу, помнила, какими горячими могут быть прикосновения пальцев, какими нежными их подушечки. Разве можно отказаться от всего этого? Нет, не сейчас. Тем более не сейчас. А после того, как он открыл перед ней последнюю запертую дверь своей души, – никогда.

– Я не уеду туда, где не будет тебя, – сказала она, поднося его руку к губам и нежно ее целуя. – Я всегда буду возле тебя, моя любовь, всегда.

Его руки обвились вокруг нее с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах.

– Джо, – простонал он. – О боже. Джо, прости меня.

– Простить тебя?

Джоанна прикоснулась к его лицу и замерла от удивления – щеки Гривза были влажными. Ранее ей и в голову не приходило, что Гай может плакать. В их тандеме это было исключительно ее занятием. Но эти слезы удивительным образом сделали его еще более близким, заставив сердце широко распахнуться ему навстречу.

– За что ты просишь у меня прощения? Думаю, что единственный, кто может и должен простить тебя, это ты сам, Гай. Ты не мог предвидеть, что твой отряд попадет в западню. Еще в меньшей степени ты виноват в том, что была такая погода, что среди испанцев оказались предатели и что французы бросят их именно туда, где пойдете вы. – Она прижалась щекой к его плечу и погладила рукой подрагивающую спину. – Пойми, ты не бог, чтобы осуждать себя за то, что не совершил чуда. Ты всего лишь простой смертный, только с повышенным чувством ответственности и крайне серьезно относящийся к своим обязанностям.

Гай не ответил. Он стоял, медленно качая головой, будто понимал справедливость услышанных слов, но не мог ее принять.

Джоанна сжала ладонями его заплаканное лицо и посмотрела прямо в глаза.

– Благодаря тебе спаслись те люди, которым ты приказал уйти. Ты рискнул своей жизнью, чтобы дать им шанс спастись. Не существует большего проявления любви и нет более высокой жертвы, чем эта. Если мне что и следует сделать, так это поблагодарить судьбу за то, что тебе удалось вернуться домой. – Она нежно поцеловала его мокрое от слез лицо, потом еще раз и еще… – Пожалуйста, любимый, позволь этому уйти из твоего сердца. Сейчас у тебя все хорошо – в доме, со мной, с твоим сыном. Это уже немало. Пусть прошлое уйдет, оставайся с нами, пожалуйста. Останешься?

Гай опустил все еще подрагивающую голову на ее плечо, и Джоанна вдруг вспомнила, как Гривз помог ей однажды, когда они уже были здесь вдвоем. Она взяла его за руку и повела в каморку Тумсби, где было тепло и сладко пахло сеном. Обвив руками его шею, Джоанна прижалась к нему, стараясь, чтобы их тела соприкасались каждой клеточкой. Объятия стали еще крепче. Она как бы закрывала Гая собой от внешнего мира, одновременно позволяя выплеснуть остатки чувства вины, мучавшей и отравлявшей его существование все последние годы.

Ее волосы, лицо и даже рука стали мокрыми от очищающих душу слез, сильное тело Гривза конвульсивно подрагивало. Но Джоанна все сильнее и сильнее прижимала его к себе. Сейчас она была для него спасительной гаванью, крепостью, в которой он так нуждался и которую до сих пор не имел. Джоанна любила Гая всей душой и надеялась, что ее любовь способна излечить его застарелую рану.

Конечно, она понимала, что даже с ее помощью он не сможет избавиться от воспоминаний о своих солдатах, погибших в той войне. Эта горькая память останется с ним навсегда, но в ее силах помочь ему думать о них как о неизбежной и ненапрасной жертве, такой же, на какую пошел он сам, чтобы спасти других. Главное, чтобы Гай делился с ней тем, что у него на душе, слушал ее. Вместе они смогут найти ответы на любые вопросы.

Сколько времени они простояли, обнявшись, Джоанна не знала. Она поначалу даже не поняла, что случилась, когда тело Гая вдруг перестало вздрагивать, а дыхание выровнялось. Первое, что пришло в голову – он уснул. Однако Гай поднял голову.

– Я так сильно люблю тебя, – прошептал он. – Но я не понимаю, как можешь любить меня ты, любить до такой степени, что готова связать со мной свою жизнь. Наверное, ты сошла с ума.

Джоанна разразилась смехом. Уж такого вывода она никак не ожидала.

– Я никогда не мыслила так здраво, как сейчас, – сказала она, успокоившись, и погладила его по щеке. – Просто я тебя люблю, и с этим уже ничего не поделаешь. Ты стал для меня всем, Гай.

Он взял ее лицо в свои ладони, притянул поближе и поцеловал – сначала лишь слегка прикоснувшись, затем сильнее, еще и еще раз. Язык раздвинул губы и проник внутрь, слившись в диком танце с ее языком.

– Джо, – пробормотал Гай. Его руки заметались вверх и вниз по ее спине, ягодицам, округлости бедер. Подушечками пальцев он в ведомом только ему ритме нежно надавливал на сосок и отпускал, заставив его налиться соком и затвердеть, а Джоанну – застонать от удовольствия. – Я хочу тебя, любовь моя, – прошептал Гривз. – Хочу прямо сейчас!

– Гай… О-о… Гай… – бессвязно бормотала Джоанна, все теснее прижимаясь к нему бедрами и уже чувствуя низом живота его напрягшееся естество. Где-то внутри быстрым импульсом прокатилась теплая волна, и между ног стало влажно от желания.

Она быстрыми лихорадочными движениями расстегнула пуговицы и стащила вниз брюки. Руки сами нашли возбужденное естество, погладив его бархатистую кожу. Джоанна почувствовала, как плоть задрожала в ее ладони. Гай задрал вверх подол ее платья. Его пальцы, мгновенно оказавшиеся там, где сейчас сосредоточились все ее желания, заскользили по необыкновенно чувствительному бугорку.

В стремлении продлить наслаждение Джоанна непроизвольно выгнула спину и начала двигать бедрами, помогая опытным пальцам Гая, и без того уже подводившим ее к упоительной неге. Затем, подчиняясь чему-то неведомому, что пробудилось в ней, Джоанна толкнула Гривза, побуждая того лечь на спину, и, оказавшись сверху, ввела в себя его плоть. Опираясь о плечи Гая, она начала медленно двигаться. Джоанне казалось, что вместе с этой частицей Гая она вбирает в себя его боль, все его потери и горести и отдает взамен свою любовь.

Пальцы Гая впились в ее кожу. Он судорожно напряг бедра, помогая ей, и на каждое ее движение отвечал встречным. Они начали двигаться в едином ритме, все быстрее и быстрее. При каждом толчке изо рта Гая вырывался хриплый стон. Его лоб, руки, живот покрылись капельками пота.

В какой-то момент он перевернулся, увлекая Джоанну за собой, и раздвинул коленями ее бедра так широко, что Джоанне показалось, что она вот-вот разделится надвое. Но о сопротивлении не было и мысли. Наоборот, она помогла ему, постаравшись лечь так, как хочет он, и обхватила ногами его бедра. Гай вошел в нее так глубоко, что Джоанна обо всем забыла. Осталась только непреодолимая потребность быть с ним одним целым, растворить себя в нем, отдать ему всю себя без остатка.

Застонав, Гай сдвинул лиф ее платья вниз и стал целовать грудь, затем взял в рот сосок и принялся посасывать его с такой интенсивностью, что Джоанна вскрикнула. Упиваясь наслаждением, она сдавила шею Гривза, будто хотела его задушить. Он осторожно убрал ее руки и переплел пальцы со своими, продолжая ритмично двигаться вниз-вверх.

Дрожащая от возбуждения Джоанна напрягала мышцы в бессознательном желании задержать в себе это твердое естество, поглотить его. Все в ней рвалось навстречу ему. Контроль над телом был утерян, оно действовало независимо от рассудка, нижняя его часть, казалось, была готова отделиться от верхней. Ощущение удовольствия достигло крайней точки и было почти непереносимым.

– Я всегда… всегда буду любить тебя, – шептал Гай, прожигая взглядом то рвущуюся к нему, то пытающуюся отстраниться Джоанну, которая извивалась под ним, стонала, всхлипывала. Подчиняясь волнам наслаждения, которое вот-вот должно было прорваться у них обоих, она то прижималась к Гривзу с такой силой, будто хотела вдавиться в него, то ослабляла объятия и вновь прижималась.

– Я тоже… тоже буду любить тебя всегда, – выдохнула Джоанна.

– О, любовь моя! Джоанна, – прошептал Гай.

Через мгновение из его груди вырвался громкий стон, и он, продолжая смотреть ей прямо в глаза, импульсивным движением вошел еще глубже и выплеснул в нее свой нектар, вызвав повторный взрыв наслаждения. По телу Джоанны пробежали судороги. Она подумала, что напрягшиеся мышцы не дадут Гаю выйти из нее, и даже поблагодарила Бога, когда он это сделал. За секунду до этого она всерьез опасалась, что столь сильное и продолжительное наслаждение может завершиться смертью.

Изможденный Гай с трудом перевернулся на бок и лежал молча и тяжело дыша. Джоанна провела пальцами по его бедрам, по ягодицам, нежно погладила шрам на правой ноге. Этот шрам был единственной видимой отметкой, оставшейся после того ужасного происшествия в Испании. Однако были и невидимые. Ей было хорошо известно, что рубцы, оставшиеся на его сердце, были гораздо глубже, и слава Богу за то, что они больше не будут мешать ему жить.

Гай наконец поднял голову, прикоснулся губами к ее шее и поцеловал.

– Ты из тех женщин, с которыми надо держать ухо востро, – нарочито ворчливым тоном произнес он. – С тобой опасно связываться. Напоминай мне периодически, что я должен быть осторожней.

– А я думаю, мне стоит связываться с тобой как можно чаще, если результат будет таким, как сейчас. – Она слегка ущипнула его за плечо. – Должна тебе сказать, что ты преуспел в своем деле намного больше, чем твой друг Ламбкин, когда тот кувыркался здесь в сене.

Гай улыбнулся и поцеловал ее в губы, затем медленно отстранился и лег на спину.

– Приходится согласиться, ведь я, по крайней мере, не утомлял тебя плохими стихами.

– И ничем другим, с радостью признаю я. Ты дал мне нечто лучшее, несравнимо лучшее и большее.

Гривз скосил глаза в ее сторону.

– А я благодарен тебе за то, что получил этой ночью. Я думал, что все мои внутренности вывернутся. Но чувствую я себя прекрасно как никогда. Имей это в виду. – Гай снова нежно поцеловал ее в губы. – Пойдем, нам следует появиться в доме прежде, чем слуги встревожатся всерьез. Ты же понимаешь, что они ждут, когда мы вернемся.

– Да, лучше будет, если мы поторопимся, – сказала Джоанна, приводя в порядок платье. – Диксон был в ужасном состоянии, когда уходил, а что подумал Билл, остается только догадываться.

– Я плачу Биллу и Диксону не за то, чтобы они думали, – ответил Гай и тут же получил шлепок по руке. – Это я немного подразнил тебя, извини, – сказал он с улыбкой. – Бог свидетель, я буду относиться к своим слугам как к самым любимым родственникам.

– Это больше, чем от вас требуется, лорд Гривз. У вас наметился значительный прогресс за весьма небольшое время, – ответила Джоанна. – Увидишь, что еще будет, когда на следующей неделе приедет Банч. Она в момент исправит в тебе то, что еще осталось исправить.

– Я догадывался, у кого ты научилась технике исправления, – сухо проворчал Гай. – Ну-ка, повернись. Ты вся в сене. – Он принялся стряхивать сухую траву с ее волос и платья. – Сомневаюсь, что кто-то может поверить в то, что мы с тобой кормили лошадей.

– Ради бога, Гай, неужели ты до сих пор не понял, что скрыть что-то от слуг просто невозможно? Они знают о твоей жизни больше, чем ты сам. Они же живут практически твоей жизнью и ради тебя.

– В таком случае, – сказал лорд, стряхивая остатки сена со своей рубашки, – сегодня они должны быть очень довольны собой и могут рассчитывать на еще большее блаженство в связи с приближающейся свадьбой.

22

Вейкфилд-эбби.

15 апреля 1819 года

Банч, подойдя поближе к свету, придирчиво осматривала каждый квадратный дюйм свадебного платья, хотя теперь, когда оно было окончательно готово, мастерство Маргарет не вызывало сомнений.

– Думаю, оно будет хорошо на тебе смотреться, – заявила Банч наконец. – Оно простое, но весьма элегантное, не вычурное, но в четко выдержанном стиле – нет и намека на грубые примитивные линии. Как раз для невесты, которая ранее уже была замужем. И то, что вы выбрали этот цвет, мне нравится. Он напоминает мне о литоринах[7], переливающихся после отлива всеми оттенками голубого.

– Я очень рада, что ты одобрила, – сказала, улыбаясь, Джоанна, – теперь я окончательно спокойна.

Про себя она подумала, что старая гувернантка, наверное, никогда не перестанет относиться к ней как ребенку, каждое действие которого необходимо контролировать.

Банч на легкий юмор в свой адрес никак не отреагировала.

– Ты изменилась, моя девочка, и я рада за тебя. Ты наконец нашла достойное тебя место в жизни. Ты выбрала мужчину, с которым можешь эту жизнь разделить. Могу сказать, что ты сделала правильный выбор.

Джоанна удивленно приподняла брови.

– Из этих слов выходит, что ты не одобряла мой брак с Космо? Но ты никогда ни одним словом не возражала против него.

– А почему я должна была возражать? Космо был именно тем человеком, в котором ты нуждалась в то время. Он был добр и любил тебя. Я очень переживала за вас обоих, когда он умер. – Банч положила платье на кровать и аккуратно провела рукой по шелковой материи. – Но, признаюсь, я всегда желала для тебя большего, существенно большего. Я чувствую, что Гай де Саллисс как раз тот, кто может тебе это дать. Я очень рада, что оказалась права.

Джоанна посмотрела на нее с явным изумлением.

– Но, Банч, как же ты могла думать, что он именно тот, кто подходит мне, после всего, что я рассказывала тебе о нем? О том, как он относился к Лидии, а затем и ко мне, по крайней мере в самом начале.

– Именно эти рассказы и навели меня на мысль, что он может быть тем, кто тебе нужен. Мне никогда не нравилась эта девица, поэтому я с недоверием относилась к ее словам. Что касается тебя, наверняка утверждать не буду, но мне кажется, что ты к нему с самого начала была неравнодушна. Это было видно по твоему поведению, а вскоре у меня появилась уверенность, что ты наконец встретила своего мужчину. – Явно довольная собой, Банч улыбнулась. – Теперь ясно, что я была права. Кстати, моя дорогая Джоанна, именно из-за того, что я это поняла, я уехала к сестре и оставалась у нее до тех пор, пока не получила твое письмо со счастливой новостью и приглашением вернуться. Совсем ни к чему тебе было бегать к старой гувернантке после каждой вашей с ним ссоры. Я поняла, что для тебя пришло время самой, без моей помощи, решать свои проблемы.

Джоанна несколько секунд стояла молча, затем подошла к ней и крепко обняла.

– Ты всегда была такой мудрой, Банч. Спасибо тебе. Я благодарна тебе за все, что ты делала для меня, в том числе и за то, что ты вовремя подтолкнула меня к самостоятельной жизни.

– Дорогая Джоанна, мне кажется, что ты мне ближе родной дочери, если бы она у меня была. Для каждого птенца приходит время, когда его следует вытолкнуть из гнезда. Вот и твое время пришло. Ты сумела расправить крылья и полететь. Я горжусь тобой и очень рада, что мне довелось увидеть, как это случилось. – Банч порывисто обняла Джоанну. – Мне очень нравится Гривз. У него масса привлекательных черт: он красив, умен и, что не менее важно, весьма практичен. Ну, а сейчас, – продолжила она более сухим тоном, – давай-ка продолжим осмотр твоего свадебного наряда.

Джоанна пошла за шляпкой, которую для нее смастерила Уэнди, но обернулась на полпути, услышав шум открывающейся двери. В комнату влетел задыхающийся от бега Майлз, за которым по пятам следовал Боско.

– Привет, малыш! – сказала она, присаживаясь, чтобы обнять его. – Что заставило тебя примчаться сюда в такой спешке?

– Я кое-что придумал, Джоджо, для тебя и папы, для вашей свадьбы, – затараторил мальчик. – Только что придумал, когда рисовал большую карету, и решил сразу сказать тебе.

– Что же ты придумал, мой сладкий? – спросила Джоанна, притрагиваясь пальцами к его мягкой, будто пух, щеке и думая, как же он ей дорог.

– Ты говорила, что из церкви домой вас повезут лошади, запряженные в карету, – сказал Майлз с серьезным видом и в подтверждение своих слов кивнул.

– Да, все правильно, Мило. Нас повезет Билл. Ты хочешь поехать в карете вместе с нами?

Майлз яростно замотал головой.

– Нет. Я хочу скакать на Пампкине. Хочу ехать на Пампкине за вашей каретой. Билл может приглядеть за мной, но я уже большой и могу сделать это. Да, Джоджо?

Джоанна прижала его к себе, в очередной раз радуясь тому, что в ее жизни появились сразу два любимых мужчины: один – большой и сильный, другой – маленький, но оба необычайно эмоциональные. Она и не думала раньше, что можно так сильно кого-то любить.

– Конечно, ты сможешь ехать на Пампкине. Более того, думаю, что ты непременно должен это сделать, иначе ему будет очень обидно, что все уехали праздновать и бросили его одного. Ты здорово придумал, Мило, жаль, что мне самой не пришло это в голову.

– Не расстраивайся, ты же не можешь думать сразу обо всем, – заявил Мило в той же, не допускавшей возражений уверенной манере, какую она не раз наблюдала у его отца.

Подумав о том, что кровь де Саллиссов явно начинает сказываться в Майлзе, Джоанна попыталась представить, каким будет этот юный наследник графского титула лет через пятнадцать, но решила, что это ей совсем ни к чему. Время летит быстро, не успеешь оглянуться – и увидишь все своими глазами.

– Что ж, очень хорошо, что у меня есть мой маленький мужчина. Думаю, нам надо пойти вниз и вместе рассказать о твоем предложении папе. Подожди несколько минут, пока я закончу здесь с Банч. А ты, малыш, подержи пока мои швейные принадлежности…

Гай сидел за письменным столом, просматривая стопку пришедших с утренней почтой писем, большинство из которых были поздравлениями с предстоящей свадьбой. Увлекшись, он не услышал, как дверь библиотеки открылась.

– Гай?

– Джоанна, любимая моя, – сказал Гривз, широко улыбаясь, но не отрывая глаз от листка бумаги, который держал в руках, – ты непременно должна услышать, что здесь написано, это позабавит тебя. Так вот, леди Валентайн пишет, что ее лучшая подруга графини Тревельян Мэри рассказала ей много пикантных подробностей о бале в честь нашей помолвки, и особое впечатление на нее произвело, как мастерски я помял сюртук Холдинхэма. Посмотрим, что еще интересного она узнала…

– Гай?

– Что, моя сладкая? – спросил он, продолжая просматривать письмо в поисках чего-нибудь, что могло позабавить Джоанну.

Раздался шум аккуратно закрываемой двери, затем прозвучал голос:

– Это не Джоанна. Я – Лидия.

Держащая письмо рука Гая замерла в воздухе, сердце тоже, как ему показалось, остановилось. Он медленно, надеясь, что спит и видит страшный сон, повернул голову.

Она стояла посреди библиотеки спиной к двери с мокрым от слез, но выражающим радость лицом, и протягивала к нему руки.

– Я дома, мой дорогой. Наконец дома. О, Гай, я вернулась!

– О боже, – пробормотал он, чувствуя, как от осознания реальности происходящего на голове шевелятся волосы. Лидия! Перед ним действительно была Лидия.

Дыхание перехватило, Гривз не мог пошевельнуться. Окружающий мир рухнул. Кровь застыла в жилах, по спине побежали мурашки. Пытаясь успокоиться, он сделал глубокий вдох.

– Гай? Дорогой! Почему ты молчишь? Разве ты не рад, что я снова дома?

– Что?… О боже, Лидия, что, черт бы тебя побрал, ты натворила? – выдохнул лорд, рывком поднимаясь с кресла и чувствуя, что ноги плохо его слушаются.

– О-о… Ничего не скажешь, великолепное приветствие ты выбрал для жены, которую так долго не видел, – произнесла Лидия. Ее губы при этом дрогнули, а на лице появилась хорошо ему знакомая недовольная гримаса. – Между тем я не сделала ничего, кроме того, что вспомнила, кто я такая и где мой дом. Мог бы выглядеть хоть чуть-чуть более довольным.

Гай с силой потер виски, будто Лидия была плодом его фантазии и он таким образом пытался от нее избавиться.

– Думаю, тебе стоит присесть, – сумел сказать Гай спокойно, усилием воли взяв себя в руки. – Полагаю, нам обоим лучше присесть, – добавил он, резко опускаясь в кресло.

«Нет! – бессловесно кричала замирающая от страха и негодования душа. – О, Джоанна, любовь моя, жизнь моя, этого не может быть! Это не могло случиться с нами после всего, через что мы прошли! Боже милосердный, сделай так, чтобы Лидия исчезла. Разбуди меня от этого ужасного сна!»

Было такое ощущение, будто время вернулось назад – в тот день, когда он заметил на лесенке у книжной полки Лидию, но это была не она, а женщина, которую Гривз полюбил всем сердцем. Но может быть, все, что случилось потом, было миражом, долгим сном о счастье, которого вовсе не существовало? Даже если так, сейчас на смену счастливому сну пришел жуткий кошмар.

Замерев, лорд будто сквозь дымку видел, как Лидия своей изящной походкой прошла через комнату и с заученной грацией опустилась в стоящее напротив письменного стола кресло. Это было то самое кресло, в которое Джоанна села во время их первой встречи и часто сидела потом, то самое кресло, с которого она порою вскакивала, чтобы, оперевшись руками о стол, задать ему взбучку.

– Гай, почему ты смотришь на меня так, будто меня здесь вовсе нет? – спросила Лидия, уже не стараясь улыбаться. – Я не призрак. Как ты видишь, я человек из плоти и крови. Впрочем, я понимаю твою реакцию. Я сама была в таком же состоянии, когда узнала правду. И, слава богу, случилось это как раз вовремя. Еще немного – и ты бы женился на моей кузине, и случился бы ужасный скандал, не говоря уж о том, что для нас это стало бы подлинной катастрофой.

Гай ответил не сразу. Обдумывая ситуацию, он с минуту сидел молча, опершись лбом на руки. Он не был уверен, что сможет долго терпеть ее идиотскую болтовню. Нет, только не сейчас, когда ему казалось, что он сам умер. Но надо было что-то делать.

– Полагаю, – сказал лорд подчеркнуто спокойно, – тебе следует начать с самого начала, чтобы самой понять, что с тобой случилось. И, пожалуйста, внимательнее, Лидия. Советую вспоминать все как можно подробнее и быть внимательной. Ты же понимаешь, что я считал тебя погибшей.

– О, мой бедный Гай, – произнесла она. Из ее глаз полились слезы, и Лидия отточенным движением смахнула их с щеки. – Как это было ужасно для тебя узнать, что я погибла в пламени пожара.

– Да, в этом было мало забавного, – буркнул Гривз. Бессмысленное занятие, бессмысленный разговор. О каком смысле вообще может идти речь, если Лидия впорхнула в дверь, будто ничего особенного в ее отсутствии не было и она просто вернулась после слегка затянувшегося отдыха?

– Однако, как ты видишь, я не умерла. Ни в малейшей степени. Я совершенно жива.

Гай пожал плечами.

– Да. Я это вижу. Однако не будешь ли ты так добра рассказать мне, чье тело было найдено там с твоим ожерельем на шее и твоим обручальным кольцом на пальце? Чье тело захоронено в часовне?

– Могу только предположить, что это была бедная Молли, моя горничная.

– Твоя горничная? А почему на ней было твое кольцо, позволь спросить?

Лидия пожала плечиком.

– Наверное, она играла с моими вещами. Откуда мне знать? О, Гай, да пойми же ты, что память вернулась ко мне только тогда, когда я прочитала в «Таймс» заметку о бале в честь вашей помолвки. И я вдруг все вспомнила! На душе стало так спокойно. Невозможно описать. Ты и не представляешь, каково это – жить несколько месяцев, не имея представления, кто ты такая. Страх постоянно обволакивает тебя. Чувствуешь себя будто потерянный кем-то багаж.

– Значит, ты утверждаешь, что лишилась памяти? – скептически спросил он. О небо, это действительно произошло! Лидия вернулась, и в этом нет никаких сомнений. – Как, расскажи мне, бога ради, как это случилось?

– Я… Я вышла немного погулять вечером, когда мы остановились в «Четырех перьях». Плащ я попросила у Молли, поскольку он был не так наряден, как мой, а драгоценности оставила в номере. Я подумала, что если буду выглядеть как горничная, то не привлеку внимания воров. Мне просто хотелось немного размяться и прочистить голову свежим воздухом, но, должно быть, я увлеклась и не заметила, как прошло довольно много времени. – Лидия в отчаянии заломила руки. – Когда я вернулась к гостинице, она пылала, а вокруг суетились и кричали люди.

– Почему ты не подошла к ним и не сообщила, кто ты? Ведь ты наверняка слышала, что они выкрикивают твое имя, – спросил Гай, почти физически ощущая душевную боль.

Как он мог совершить такую чудовищную ошибку при опознании тела? Конечно, оно было обгоревшим до неузнаваемости, и он с большим трудом заставил себя смотреть на него, но он был обязан найти способ понять, что перед ним не тело Лидии.

– Возможно, я пыталась поступить так. Я все еще очень плохо помню этот момент. Только огонь перед собой, и все. Думаю, что я уже была в состоянии шока, из-за которого и лишилась памяти. А возможно, что-то упало мне на голову. Мое следующее реальное воспоминание – я блуждаю по незнакомой местности, явно за городом. Там меня и нашли добрые французы, муж и жена, которые сжалились надо мной. Они забрали меня к себе, во Францию, и нянчились со мной, пока я не поправилась. – Она тяжело вздохнула и прижала ладонь ко лбу. – А потом я скиталась по разным местам, ища работу, которую я могла бы делать, поскольку было непорядочно и дальше злоупотреблять их добротой.

Руки Гая непроизвольно сжались в кулаки. Он понимал, что Лидия лжет. Это подсказывало ему сердце, и об этом же свидетельствовали явные сбои в логике ее повествования. Было видно, что она и сама чувствует себя неуверенно. Но как воспользоваться этим? С чего начать разоблачение?

Ужас происходящего заключался в том, что если он и сумеет поймать Лидию на вранье, она все равно уже сидит перед ним и выглядит совершенно здоровой. Она жива. А это значит, что он не может жениться на Джоанне.

От одной этой мысли все закипало внутри. Хотелось рвать и метать. Но не было и намека на догадку о том, как исправить положение.

Гай подошел к окну и попытался выделить самую главную из стоящих перед ним проблем. Надо было сосредоточиться именно на ней и узнать всю правду до конца, если даже эта правда убьет его. Он повернулся к Лидии:

– Попробуем начать с начала, только на этот раз с самого-самого начала. Ты, как я помню, уехала отсюда в приступе гнева по какому-то очередному поводу, заявив, что отправляешься в Корнуолл навестить своих друзей. Как ни странно, но чуть позже я узнал, что за несколько дней до этого ты продала фамильные изумруды де Саллиссов. Не могла бы ты объяснить мне это совпадение?

Лидия побледнела.

– О, Гай… Прости меня. Я влезла в ужасные долги и не хотела, чтобы тебе об этом стало известно. Единственное, что я смогла придумать, это продать изумруды, отыграться и выкупить драгоценности назад. Ты бы ничего не узнал.

– Я так и подумал, – сухо сказал Гай, испытывая одновременно неприятное чувство человека, которого хотели обмануть, и удовлетворение в связи с тем, что хоть в чем-то они добрались до истины. – И что было дальше?

– А дальше я повезла деньги, чтобы расплатиться с долгами, и остановилась на ночь в гостинице. Когда пошла прогуляться, деньги я, естественно, оставила вместе с драгоценностями. Я думаю… Боюсь, что они сгорели вместе со всем остальным.

– Теперь давай вернемся к твоей истории о том, как ты вернулась в гостиницу.

Лидия порывисто поднесла руки к груди.

– Истории… Моей истории? Почему ты так разговариваешь со мной? Прямо допрос какой-то! Как ты можешь?! Я так много пережила, прежде чем наконец снова оказаться дома. А ты ведешь себя так, будто я сделала что-то нехорошее. Неужели ты в самом деле сомневаешься в том, что я говорю тебе чистую правду?

Крупные слезы потекли по ее щекам.

– Я не знаю, чему верить, – ответил Гай жестко, отмечая про себя, что Лидия не только выглядит совершенно здоровой, но и довольно хорошо одета для человека, целых семнадцать месяцев скитавшегося без гроша в кармане. – Давай вернемся к моменту твоего возвращения в гостиницу…

Не спеша спускавшаяся по лестнице Джоанна резко остановилась, встревоженная представшей перед ней в большом холле картиной: Диксон склонился над полулежащим на стуле, смертельно бледным, тяжело дышащим Амброзом. Он обмахивал пожилого дворецкого газетой, и его лицо выражало крайнюю степень беспокойства.

– Подожди здесь, Мило, – сказала она мальчику, и, опасаясь, что у дворецкого сердечный приступ, остаток лестницы преодолела бегом. Ей случалось сталкиваться с подобными вещами, и она молилась про себя, чтобы ее предположение оказалось ошибочным.

– Что случилось, Диксон? – спросила Джоанна, присаживаясь на корточки возле стула и беря руку Амброза в свою, чтобы прощупать пульс.

– Не волнуйтесь, у него просто шок, – ответил Диксон, лицо которого также было белым как мел.

– Шок? Что его так взволновало?

– Точно не знаю, ваша светлость, но думаю, это связано с тем, что происходит в библиотеке.

Ответ Джоанну только сильнее запутал.

– В библиотеке?

Диксон кивнул.

– Я вышел и увидел согнувшегося чуть ли не пополам мистера Амброза. Он хватался за грудь и тяжело дышал, а на губах его выступила пена. Я едва успел подхватить его, прежде чем он упал. Узнать, что случилось, естественно, не сумел. Он только твердил что-то о библиотеке.

– Отведи Амброза в его комнату, – распорядилась Джоанна. – И пошли за доктором. Я предупрежу лорда Гривза. – Она подняла голову, собираясь сказать Мило, чтобы он шел в детскую, но мальчика на лестнице уже не было.

Пока она соображала, куда он мог исчезнуть, из открытой двери библиотеки донесся громкий испуганный крик, эхом отозвавшийся в полупустом холле. Кричал, вне всяких сомнений, Мило.

– Нет! Джоджо! Джоджо!

– Майлз! Я здесь! – мгновенно отозвалась Джоанна, сердце которой замерло от страха.

Одержимая единственной мыслью и единственным желанием защитить мальчика от всего, что могло ему угрожать, Джоанна метнулась к библиотеке. Однако она не успела пробежать и половину пути, когда навстречу выскочил Мило, закрыв за собой дверь с такой стремительностью, будто захлопывал ворота ада.

Он бросился к ней, обхватил руками ее ноги и уткнулся головой в живот.

– Джоджо, – пробормотал он, всхлипывая, – Джоджо, сделай что-нибудь.

Сердце Джоанны бешено забилось от страха. Она наклонилась и осторожно ослабила его объятия, затем присела и прижала мальчика к себе.

– Ну что ты, мой любимец, мой ягненочек… Это не из-за папы? С ним ничего не случилось?

Дрожащий как осенний лист Мило прижался к ней, опустив голову на плечо.

– Папа обещал… – выдохнул он сквозь рыдания. – Он обещал, что она не придет, что она никогда сюда не вернется.

– Кто, мой дорогой? О ком ты говоришь?

– Мама.

Мило прижался к ее шее и залился слезами.

24

Шокированная Джоанна буквально окаменела.

– Твоя мама? – переспросила она наконец через несколько долгих секунд. – Мило, сладкий мой, что ты такое говоришь? Ты же знаешь, что твоя мама умерла. А умершие никогда не возвращаются.

– Она вернулась, – всхлипнул Мило. – Папа обещал, но она здесь. И она не призрак и не страшный сон. Она хотела взять меня на руки, но я не захотел, – сказал он. – Тогда она начала плакать, как всегда делала, и я убежал.

– Ты… ты хочешь сказать, что твоя мама сейчас в самом деле находится в библиотеке вместе с твоим папой? – У Джоанны было такое ощущение, что ее вот-вот парализует, все тело болело, и она с трудом проглотила забивший горло и мешавший дышать горький, как желчь, комок. – Ты уверен? – смогла она спросить шепотом.

Мило кивнул.

– Сделай так, чтобы она ушла, – с надеждой попросил он и потерся лбом о ее плечо.

Джоанна встала, взяла его на руки и обняла так крепко, будто это могло защитить их обоих от внезапно налетевшей бури. Всего несколько минут назад Майлз был счастливым ребенком, рвущимся вперед от радостного возбуждения, и вся его жизнь была заполнена солнечным светом. Всего несколько минут назад она спускалась по лестнице, чтобы просить Гая разрешить сыну ехать верхом на пони во время их свадьбы.

Их свадьбы? Теперь ее никогда не будет.

Лидия. Боже правый! Это же невозможно! Однако она только что видела реакцию Майлза, Амброза… Они не могли ошибиться. Джоанна прикрыла глаза, с болью в сердце подумав, что сейчас чувствует Гай. Для него возвращение Лидии не только шок, но и страшная мука.

– Послушай, милый малыш, мой маленький мужчина, думаю, что сейчас тебе лучше пойти наверх к Маргарет и подождать меня там. Я постараюсь сделать все что смогу в этой ситуации, а потом приду к тебе и обо всем расскажу. – Она поцеловала его в щеку и опустила на пол. – Сможешь проявить свою силу воли ради меня и сделать то, то о чем я прошу?

Мальчик вытер глаза рукавом и кивнул.

– А ты пообещай, что скоро вернешься, – тихо попросил он, опустив глаза.

– Обещаю. Так быстро, как смогу. Будь храбрым солдатом, малыш. Мы справимся с этим как-нибудь, обещаю.

Майлз снова кивнул. Затем, расправив худенькие плечики и распрямив спину, медленно пошел к лестнице. Джоанна с гордостью наблюдала за тем, как он, ни разу не оглянувшись, пересек огромный холл и с гордо поднятой головой начал подниматься по ступенькам. Он вел себя так, как в ее понимании должен был вести себя настоящий солдат. Держался так, как держался бы его отец.

Растроганная Джоанна с трудом сохранила самообладание, однако сумела заставить себя повернуться лицом к библиотеке и, собравшись с силами, направилась к двери. От осознания, что произошло то, чего не могло быть, путались мысли и кружилась голова.

Лидия вернулась. Она отнюдь не погибла во время пожара. Теперь очевидно, что это был очередной трюк. Кто-кто, а Джоанна точно знала, что ее кузина была не в состоянии самостоятельно прожить в одиночестве семнадцать месяцев. Еще одно доказательство – ее явление именно сейчас, когда осталось всего два дня до их с Гаем свадьбы. Вне всяких сомнений, Лидия каким-то образом узнала о ней и приехала, чтобы помешать. Надо понимать, что Лидия вернулась именно для того, чтобы еще раз разрушить ее жизнь.

Готовясь войти, Джоанна сделала глубокий прерывистый вдох. Пальцы с силой обхватили ручку и медленно ее опустили. Джоанна толкнула дверь, сделала два шага вперед и, прищурившись, оглядела комнату. Как и следовало ожидать, она увидела то, чего не хотела видеть, и ничего хорошего это не сулило. Лидия сидела напротив письменного стола Гая, откинувшись на спинку кресла и обхватив руками голову. Плечи ее вздрагивали. Помещение оглашалось громкими всхлипываниями.

О да, Лидия вернулась!

Чувствуя, как защемило сердце, Джоанна оторвала взгляд от нее, чтобы увидеть Гая.

Он стоял у окна, вцепившись рукой в волосы на затылке. Услышав шум открывающейся двери, Гривз повернул голову в ее сторону.

Джоанну поразила перемежавшаяся с болью пустота в его глазах. Еще недавно она была уверена, что больше никогда не увидит в них такое отчаяние. Впрочем, и то, что придется столкнуться с подобными обстоятельствами, она никак не могла предвидеть.

– Джоанна, – тихо сказал он хрипловатым голосом, в котором чувствовались те же боль и отчаяние.

– Джоанна? – Лидия резко выпрямилась в кресле и повернулась лицом к кузине. – Ты… Это твоя вина, ты во всем виновата! Мой маленький сын убежал, не позволив обнять себя. Он побежал к тебе? – Она подняла руку и указала дрожащим пальцем на Джоанну. – Это ты настроила его против меня!

– Остановись, Лидия. Тебе следовало бы поблагодарить Джоанну за то, что она сделала для Майлза, – произнес Гай на удивление спокойно, хотя в голосе чувствовалось раздражение.

– Поблагодарить ее? Сказать спасибо за то, что она пытается отобрать у меня моего мужа, моего сына, все, что мне дорого в этой жизни?

Джоанна беспомощно покачала головой и в поисках поддержки непроизвольно посмотрела на Гая. Что говорить и вообще что делать, она не знала.

– Как Мило? – спросил Гривз, не обращая внимания на гневную тираду Лидии. – Мне так жаль… Он примчался сюда без предупреждения…

– Он, конечно, был расстроен, но сейчас с ним все нормально. Он успокоился и пошел наверх к Маргарет, – сказала Джоанна. – Необходимо объяснить ему, что происходит, но он готов подождать.

Гай, выражая согласие, кивнул точно так же, как за несколько минут до этого сделал его сын.

– Выслушает меня здесь кто-нибудь, наконец?! – громко воскликнула Лидия, раздраженно хлопнув руками по поручням кресла.

– Полагаю, что я узнал от тебя достаточно на данный момент, – спокойно сказал Гай. – Ты, очевидно, устала после своего путешествия и переживаний. Не хотела бы ты пойти в свою комнату, отдохнуть там и успокоиться? К нашему разговору мы вернемся позже.

Лидия несколько раз открыла и закрыла рот. Губы ее дрожали.

– Ты отсылаешь меня в мою комнату? Я тебе не ребенок! – выпалила она наконец.

– В этом нет никаких сомнений. Но ведешь ты себя именно как дитя.

Голос Гая звучал ровно, однако Джоанна чувствовала, что его терпение на пределе.

Лидия повернулась к Джоанне. Ее красивые зеленые глаза до самой глубины были заполнены ненавистью.

– Как ты смела вторгнуться в мой дом и пытаться присвоить то, что принадлежит мне? Как ты решилась украсть у меня Гая? Ты всегда завидовала тому, что было у меня!

Это оказалось последней каплей, которая переполнила чашу терпения Джоанны. Она подошла к креслу и на мгновение замерла над кузиной, собираясь с силами. Гнев и обида мешали говорить.

– Тебе следовало бы дважды подумать прежде, чем обвинять меня в воровстве. – Голос Джоанны дрожал, но она постепенно успокаивалась. – Это ты семь лет назад сознательно направила в мою постель Генри Уамока, рассчитывая, что это навсегда скомпрометирует мою репутацию. И сделала ты это только потому, что тебе в голову пришла совершенно ошибочная мысль, будто мне собирается сделать предложение Холдинхэм, которого ты по какой-то эгоистичной прихоти желала для себя. Вот и подумай, кто у кого что украл.

Лицо Лидии залилось краской.

– Что за чушь ты несешь?! Рассчитываешь с помощью этой абсурдной выдумки настроить против меня моего мужа? Все знают, что ты сама позвала Генри Уамока в свою постель. Он сам сообщил это.

Джоанна только покачала головой и, не глядя более на кузину, сделала несколько шагов в сторону. Говорить еще что-либо она посчитала бесполезным.

В глазах смотревшего на нее Гая читалась молчаливая, но однозначная поддержка.

– Джоанна никогда не настраивала меня против тебя, – сказал он, поворачиваясь к Лидии, и на этот раз в его взгляде мелькнуло явное презрение. – Ты сама начала делать это практически сразу, как только мы поженились. Более того, я точно знаю, что Джоанна сейчас сказала правду. Собственно, как и всегда, в отличие от тебя. Это ты никогда не признаешь даже белое белым, если тебе это не выгодно. – Он скрестил руки на груди. – Ты испорченная женщина, эгоистка, которую не интересует никто, кроме себя самой. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что такое любовь, верность, преданность и совесть. Вообще-то, люди, лишенные всего этого, достойны сожаления, но тебя мне совершенно не жаль.

На щеках Лидии выступили розовые пятна – признак крайней степени раздражения. Он смотрела на Гая злым затравленным взглядом.

– Как ты можешь говорить мне такое! – закричала она, хватаясь руками за шею. – Как ты можешь, Гай? Неужели ты не переживаешь за меня, неужели тебя не огорчила моя смерть?

– Я сильно огорчен тем, что был настолько невнимателен, что поверил в то, что ты умерла. Но почему я должен переживать за тебя? Ты ведь, судя по всему, одурачила меня с кем-то, и вам было на меня плевать.

Лидия вскочила с кресла.

– О, это так жестоко… Ты ужасно жесток!

– Я жесток? Мне кажется, что это определение куда больше подходит тебе, Лидия. Ты не удовлетворилась тем, что однажды уже испортила жизнь Джоанне и мне, и вернулась, чтобы сделать это еще раз.

– О, а я-то думала, что ты изменился, что ты с радостью встретишь меня дома…

– Радость в данном случае совсем неуместное слово, – прервал ее Гай, нервно потирая указательным пальцем переносицу.

– Это Джоанна тебя так настроила. Она приехала в Вейкфилд и смогла… смогла…

– Смогла позаботиться о твоем сыне, – закончил за нее Гай. – Ты же ее просила спасти мальчика от его бессердечного отца. Она смогла помочь ему оправиться от шока, вызванного потерей матери. Ей удалось принести немного света в дом, где его так не хватало в течение долгого времени. А затем она дала мне больше радости, чем у меня когда-либо было. В Вейкфилде стало хорошо и спокойно. А я уже и забыл, что такое может быть.

– Она соблазнила тебя, – произнесла Лидия, широко раскрывая глаза и в демонстративном ужасе прикрывая пальцами рот. – В этом все дело, ведь так? Ты всегда был рабом своих животных страстей и думал только о том, как получить удовлетворение в постели. Джоанна сразу поняла, на чем тебя можно поймать, и ты оказался достаточно глупым, чтобы попасться. Так же, как ранее Космо ди Каппони. Все вы, мужчины, одинаковы.

– Хватит! – прорычал Гай. – Я не потерплю, чтобы ты говорила о Джоанне в такой манере. Ты недостойна даже находиться в одной комнате с ней.

– Неужели? – язвительно спросила Лидия, прищурив глаза, отчего ее лицо приняло хорошо знакомое Джоанне кошачье выражение. – В таком случае позволь кое о чем тебе напомнить. Ты можешь сколько угодно фантазировать о любви к ней, но твоей женой являюсь я. С этим ты ничего поделать не можешь, Гай, а я не собираюсь терпеть твою распутную любовницу в своем доме более ни минуты.

Весь вид Гая говорил о том, что еще чуть-чуть – и он набросится на Лидию.

– Гай! – предупреждающе воскликнула встревоженная этим Джоанна. Она быстро подошла к нему, взяла его руку в свою и встала рядом.

– Иди в свою комнату, Лидия, – произнес он сквозь зубы. Его сильное тело дрожало от сдерживаемой ярости. – По-моему, я четко выразился. Исчезни с моих глаз, иначе я сделаю тебя по-настоящему мертвой.

Лидия вскинула голову, бросила еще один полный ненависти взгляд на Джоанну, затем повернулась и выскочила из библиотеки, хлопнув за собой дверью.

Гай глубоко вздохнул, издав хрипловатый звук.

– Спасибо, – сказал он, – я начал всерьез бояться, что могу ее покалечить.

– Гай… О, Гай! – воскликнула Джоанна, обхватывая руками голову. – Как это могло случиться? Как это вообще могло произойти?

– Ума не приложу, – ответил Гай. – Она вдруг появилась в дверях и поведала идиотскую историю, в которой, по-моему, нет ни слова правды.

– А Лидия сказала, где она была? – спросила Джоанна, тревожно глядя на Гая, который предпринимал видимые усилия взять себя в руки.

Гривз в основных деталях рассказал ей то, что сообщила Лидия.

– А теперь скажи мне честно, есть ли в этом, по-твоему, хоть малейший смысл? – закончив, растерянно спросил он.

– Нет, – однозначно ответила Джоанна. – Какая-то неправдоподобная чушь. Что она могла делать, чтобы заработать деньги? Почему оказалась во Франции и оставалась там все это время, если ее родным языком является английский, причем произношение однозначно свидетельствует о ее высоком общественном положении? Неужели она не пыталась искать свою семью? Уверена, что Лидия должна была думать о том, что родственники ее ищут.

– Любой человек, обладающий элементарной логикой, задастся такими же вопросами и придет каким же выводам. Но у Лидии с логикой всегда было напряженно. Она рассказывает, что чувствовала себя, будто потерянный кем-то багаж, – сказал Гай. – Только Лидия может думать, что этого достаточно.

– Что? Постой-ка!.. – воскликнула Джоанна. – Эта фраза заслуживает внимания. Сдается мне, что Лидия не сама ее придумала. – Она ненадолго смолкла, напрягая память, чтобы вспомнить, откуда знает это выражение. И ей удалось. – Уверена, что это из одного ее любимого романа, который я читала ей однажды, когда она лежала с сильной простудой. Вспоминаю, что ее чем-то очень тронула эта фраза, и она даже зачем-то заучила ее.

– Все понятно, – раздраженно сказал Гай.

– Может быть. Но послушай меня. Это была история о дурехе, на которую напали и стукнули по голове разбойники, или что-то в этом роде. Главное, что стукнули так сильно, что она забыла свое имя, но при этом, по какой-то идиотской причине, оказалась во Франции. Там ее и спасли два не менее придурковатых француза. А ровно через год память неожиданно вернулась к мисс Потерянный багаж, и она приехала назад, в Англию, к своему обезумевшему от счастья жениху, герцогу, если не ошибаюсь, который все это время пребывал в беспрестанной тоске, думая, что она умерла. Вся деревня плакала от радости и аплодировала, когда они встретились на закате. И он увез ее в свой розовый сад, где они и прожили всю оставшуюся жизнь, не имеющую никакого отношения к реальности.

В глазах Гая появилось искреннее удивление.

– Ты, наверное, шутишь. Получается, что Лидия позаимствовала объяснение своего семнадцатимесячного отсутствия из второсортного романа?

– По крайней мере, об этом стоит подумать, Гай. Где еще она могла позаимствовать такой душещипательный и глупый сюжет? Я начинаю думать, что и мысль скомпрометировать меня, подослав Генри, она тоже позаимствовала в одной из своих книжек.

– Значит… – медленно произнес Гривз, в задумчивости теребя пальцами нижнюю губу, – значит, я был прав. Все, что она говорила мне с самой первой минуты своего появления, было не более чем нагромождением бессовестной выдумки и лжи, – добавил он и с явным интересом посмотрел на Джоанну. – А как ты думаешь, то, что она была все это время во Франции, может быть правдой?

Джоанна с сомнением покачала головой.

– Не знаю. Если она почерпнула идею побега из выдуманных историй, то из них же должна была понять, что укрыться следует достаточно далеко, где бы ее никто не мог узнать. Но ехать во Францию? Думаю, что Лидия не столь смела, чтобы решиться на такое без чьей-то поддержки.

– Лидия вообще ничего не делает самостоятельно. Даже чтобы одеться, ей требуется помощь, – заметил Гай. – Тебе это известно так же, как и мне. Если бы я не знал ее так хорошо, я бы подумал, что она убежала с любовником. Но нам хорошо известно, как Лидия относится к реальной стороне любовных отношений.

– И коль скоро это так, мы опять возвращаемся к изначальному вопросу: что же с ней могло произойти? Может быть, она действительно потеряла память в результате шока и ее взяли к себе какие-то добрые люди? А Лидия решила приукрасить свою историю, чтобы она звучала более драматично и героически. Как ты думаешь?

Гай почесал затылок.

– Она не назвала ни имен людей, с которыми встречалась, ни названия местности, где жила, ссылаясь, что забыла их, как и все остальное. Поэтому я даже не представляю, откуда следует начинать поиски правды. К тому же не исключено, что за ее появлением кроются другие еще более неприятные вещи. От Лидии всего можно ожидать.

– Гай, – тихо сказала Джоанна, – кажется, ты говорил мне, что Рэн во время войны занимался секретной деятельностью в интересах правительства, выявлением заговоров, шпионов и тому подобными вещами?

Глаза Гая понимающе блеснули.

– Он был с этим связан. Да… Думаю, стоит написать ему короткую записку с просьбой приехать и проконсультировать меня. Спасибо тебе, Джоанна, за эту идею. Ты у меня просто умница. А я со всеми своими знаниями и опытом об этом почему-то не догадался.

– Ты пережил ужасный шок, – спокойно сказала Джоанна.

– О, Джо… – Он обнял ее, притянул ближе и прижал так сильно, будто рассчитывал таким образом защитить их обоих от неожиданно обрушившейся беды. – Любимая моя, обожаемая. Мне так жаль, так жаль… – Его голос дрогнул. – Я чувствую себя будто в страшном сне, который должен закончиться и тогда все станет по-прежнему. Но кошмар заключается в том, что я знаю: если проснусь – по-прежнему уже не будет.

– Я понимаю, – сказала Джоанна, осторожно освобождаясь из его объятий и отходя в сторону. При этом у нее было такое ощущение, что с каждым шагом откалывается частица ее души. – Нам необходимо очень хорошо подумать, что делать дальше. Лидия права в том, что мне здесь нельзя больше оставаться.

Гай закрыл лицо руками.

– Это сумасшествие какое-то, – произнес он. – Это полное безумие!

Джоанна была с ним более чем согласна, но она точно знала и то, что с этого момента все должно измениться. Гай женат, и его законная жена вернулась. Она опустила голову, размышляя о том, где взять силы, чтобы сделать то, что она должна сделать.

– Думаю, мне лучше вернуться в Италию, – произнесла Джоанна, и каждое слово отозвалось в ее сердце как удар ножа.

– В Италию? – Гай подошел к ней, нежно взял за плечи и приподнял пальцами подбородок так, чтобы видеть ее глаза. – Уверен, что можно найти другое решение, любимая моя. Видит Бог, ты нужна мне, еще больше ты нужна Майлзу, чтобы помочь ему пережить эту катастрофу. Как ты думаешь, что случится с Майлзом, если ты вдруг исчезнешь из его жизни, препоручив его вниманию странной матери?

– Не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, Гай. Но я точно знаю, что не могу остаться в этом доме. Для меня невыносима сама мысль, что я постоянно буду видеть тебя, но не смогу прикоснуться к тебе, поцеловать, даже посмеяться вместе с тобой. Мы никогда не сможем вести себя так, как раньше.

Джоанна закрыла лицо ладонями, стараясь скрыть брызнувшие из глаз слезы, однако уже через мгновение они ручейками потекли по щекам.

– Джо, о моя Джо, не плачь. Пожалуйста, не плачь! – воскликнул Гай голосом, выдававшим сдавившую его сердце боль. – Я не могу вынести то, что тебе нанесена такая рана, что рана нанесена тебе из-за меня.

– Ты ни в чем не виноват, – сказала Джоанна, с трудом проглатывая забивший горло комок. – И больно тебе так же, как мне. Самое страшное то, что я не могу смягчить эту боль, я не могу помочь ни тебе, ни себе. Что случилось, то случилось, Гай, и мы не в силах ничего изменить. Нам придется научиться жить с этим.

Она посмотрела Гаю в лицо и увидела, как его искажает гримаса боли. Он опустился в свое кресло, положил руки на стол и уронил на них голову.

– Можно ли научиться жить, заставив сердце перестать биться?

Джоанне показалось, что кто-то пронзил ее острой иглой.

– Не надо. Пожалуйста, не надо, – простонала Джоанна и изо всех сил прижала руки к бокам, чтобы не потянуться к Гаю и не взъершить его густые, темные, слегка вьющиеся волосы. Именно этого ей нестерпимо хотелось сейчас. А потом положить бы голову ему на плечо, уткнувшись носом в шею, и вдыхать исходящий от него терпкий освежающий аромат – такой знакомый и родной и такой уже для нее недоступный.

Джоанна теперь не должна прикасаться к нему, она лишена права любить его. Она даже не заметила, как ноги сами собой подвели ее к креслу напротив письменного стола – креслу, в котором она провела столько счастливых часов и которое теперь стало чужим. Она почти упала на мягкое сиденье и замерла, чувствуя себя совершенно разбитой и опустошенной.

– Но если не в Италию, то куда? – спросила Джоанна.

Гай поднял голову и посмотрел на нее, явно не понимая, о чем она спрашивает. Его сделавшиеся совсем темными глаза были полны слез.

– Что? – переспросил он.

– Куда я могу переехать, чтобы быть рядом с Майлзом и в то же время достаточно далеко, чтобы не пересекаться с тобой?

– Зачем? Ради всего святого, Джоанна не отталкивай меня окончательно. В этом нет необходимости.

– Нет-нет, есть! – возразила она, сердясь на себя, что не может объяснить, и стараясь подобрать нужные слова. – Я не смогу видеться с тобой и никак не проявлять свою любовь. Я не сумею лгать, не сумею притворяться, даже если захочу. Мы… Ты и я не должны больше приближаться друг к другу. Неужели ты сам этого не понимаешь?

Гривз несколько долгих мгновений молча смотрел на нее, и смешавшиеся в этом взгляде боль и любовь придали ему такую силу, что он проникал в самую душу. Джоанна физически ощущала этот взгляд, будто Гай с его помощью прикасался к ней. Она с силой прикусила губы, чтобы не разрыдаться.

– Джоанна, – произнес он чуть слышно, но очень четко, – я сделаю все, о чем ты попросишь меня, за исключением одного. Я могу пересилить себя и позволить тебе уехать, хотя один Бог знает, чего мне это будет стоить, но я не смогу вырвать тебя из своего сердца. Ты – источник моих жизненных сил. Поэтому не проси не любить тебя. Выполнить эту просьбу я не в состоянии.

Джоанна наклонилась к нему и прижала дрожащие пальцы к его губам.

– Не говори больше ничего… Пожалуйста! – взмолилась она. – Мы не должны говорить друг другу подобные вещи. Больше никогда… Наверное, самый лучший вариант – нам больше не видеться, по крайней мере какое-то время.

Гай пристально посмотрел на нее. Его лицо было мрачным, уголки губ нервно подергивались.

– Тогда послушай, что я скажу тебе напоследок, – прошептал он. – Я всегда буду любить тебя.

– И я тебя, – с трудом, как бы против своей воли произнесла она. – Мне надо идти. Я обещала Майлзу прийти к нему. Правда, ума не приложу, что ему сказать о том, как я буду жить дальше.

– Скажи, что на какое-то время переезжаешь во вдовий дом, – предложил Гай, уставившись на свои руки. – Скажи, что, как и раньше, будешь каждый день кататься с ним на лошадях, что не бросаешь его, что Маргарет будет приводить его к тебе. Вдовий дом совсем близко, не более мили, и до него не трудно дойти пешком. Что касается меня, я буду сохранять дистанцию, если это, по-твоему, так нужно. Обещаю.

Джоанна с силой сжала пальцами виски. Вдовий домик? Совсем близко… И так далеко. Но в любом случае это лучше, чем вообще ничего. Она кивнула и поднялась.

– Хорошо. Я так ему и скажу.

– Спасибо тебе, Джоанна, – мягко произнес Гай три слова, которые сейчас вмещали для него целый мир.

– В этой ужасной передряге, в которую мы угодили, нет ничего, что стоило бы благодарности, – ответила она, не поворачиваясь к Гривзу лицом, чтобы он не увидел ее. Сердце сжалось от непереносимой печали, и надежд на то, что эта боль пройдет, не было никаких.

25

Дни тянулись бесконечно долго, и Джоанна мечтала, чтобы поскорее пришла ночь и она бы могла уснуть, чтобы обо всем забыть, но такими же долгими ночами молила о наступлении утра, которое бы избавило от коротких, полных кошмаров снов, непреодолимого желания плакать и мокрой подушки. Было ей хуже днем или ночью, Джоанна не могла ответить даже самой себе. Если и имелась какая-то разница, то совсем не заметная. Болезненным было каждое мгновение, каждый вздох, как у человека с воткнутым между ребер ножом, сердце которого почему-то продолжает биться. Единственным, что отвлекало и успокаивало ее, были послеобеденные прогулки с Мило. Впрочем, и они то и дело напоминали о том, чего она лишилась, – ни этот мальчик, ни его отец уже никогда не станут ее семьей.

Майлз сел прямо на землю у вишневого дерева и достал свой блокнот для рисования. С некоторых пор не надо было угадывать, что он хотел изобразить.

– Иди сюда, Джо, посмотри, – позвал ее Майлз.

Джоанна присела рядом и начала рассматривать рисунок. Пампкин пасется под белой от цветов кроной вишни, а Боско лежит, свернувшись колечком, у пня.

– Очень хороший рисунок, малыш, – сказала она совершенно искренне. Майлз, вне всякого сомнения, обладал наблюдательностью и отлично чувствовал пропорции. С такими качествами он со временем вполне мог стать великолепным художником, если конечно, выберет такой путь в жизни.

Вот только узнает ли об этом она? С тех пор как появилась Лидия, прошло три недели, и жизнь Джоанны раскололась вдребезги. И все эти три недели Джоанна жила в каком-то полусне. Она была скорее мертвой, чем живой. Аппетит полностью отсутствовал. А то немногое, что она заставляла себя съесть, почти сразу же вызывало неприятные ощущения в желудке, будто мучавшая душевная боль заполнила внутри нее все пространство, не оставив места ни для чего иного. Чем дольше все это продолжалось, тем чаще приходила мысль об отъезде в Италию. Возможно, там, вдалеке, Джоанна избавится от этой бесконечной пытки, постаравшись обо всем забыть. Банч приняла это решение с поразительным спокойствием. Более того, она его поддержала. Понаблюдав за мучениями Джоанны, Банч, ни слова ни говоря, начала потихоньку собирать ее и свои вещи. Они планировали уехать следующим утром.

Джоанна вернула Мило блокнот. Сердце болезненно сжалось при мысли о том, что это их последняя совместная прогулка.

– Продолжай рисовать, мой маленький мужчина. У тебя здорово получается. Дать тебе еще пастельных карандашей?

Майлз рассеянно покачал головой. Он уже вновь склонился над блокнотом, и все его внимание было поглощено новым рисунком.

Джоанна так гордилась им. Самообладание, с которым мальчик переносил уже второй в его маленькой жизни удар судьбы, было поразительным. После того ужасного дня, когда она усадила Майлза рядом с собой, и сказала, что его мама вернулась, и объяснила, что это значит для них всех, он вел себя поразительно спокойно. Конечно же, не обошлось без слез. Но кто в Вейкфилде не плакал в те дни?

Благодаря Маргарет Джоанна была осведомлена обо всем, что происходит. Гай, держа данное слово, старался не приближаться к вдовьему дому, и она видела его только раз, и то издалека, когда он возвращался назад после прогулки верхом. Пытаясь спрятаться от Гривза, она бросилась в кусты, в которых расцарапала о колючки все руки.

– Его светлость запретил своей жене появляться в детской, – между прочим сообщила Маргарет, которая на следующее после переезда Джоанны утро принесла ее вещи. – Весь дом в шоке от того, что она вернулась… Никто не хочет верить в это. В служебных помещениях пролито столько слез о вас и его светлости, что из них могло бы получиться целое озеро.

– А что его светлость, Маргарет, как он?

– Я никогда еще не видела его таким измученным, даже во время вашей болезни… Тогда милорд тоже очень переживал и выглядел изможденным из-за постоянного беспокойства. Но это было совершенно иное. Сказать, что он мрачен, все равно что ничего не сказать. Мистер Амброз говорит, что таким он был в первое время после возвращения с войны. Его светлости очень-очень плохо, это точно.

Джоанна до боли прикусила нижнюю губу.

– А как сам Амброз? – спросила она только для того, чтобы скорее сменить тему разговора, который становился для нее невыносимым. – Он оправился от удара, который леди Гривз нанесла ему своим приездом?

– Да, с ним уже все в порядке. Я скажу ему, что вы интересовались его здоровьем. Ему будет приятно, – заверила Маргарет. – Мистер Амброз говорит, что все опять началось по новой, – продолжила она, понизив голос. – Истерики и споры по каждому пустяку. Это при том, что ее светлость не вставала с постели с тех пор, как вчера днем в нее легла. Уэнди говорит, что она сидит в подушках и плачет, ко всему придирается и говорит такие ужасные вещи, что у Уэнди появляется желание залепить ей пощечину.

– Я ее понимаю, – произнесла Джоанна, помрачнев. – А Мило?

– С ним вчера долго о чем-то говорил отец. Бедный крошка, конечно же, был очень расстроен. Но то, что сказал отец, кажется, помогло. – Маргарет покачала головой. – Не знаю, что у него сейчас в голове, он ведь ничего не рассказывает. Может быть, вам скажет, когда вы поедете кататься на лошадях сегодня после обеда.

Однако ни тогда, ни позже Майлз о своих мыслях и переживаниях с ней не заговорил. Джоанне, конечно, было интересно знать, что думает мальчик, и особенно какую линию поведения изберет на будущее. Хотя, возможно, он еще не до конца разобрался. Но в том, что разберется, сомнений не было, отъезд Джоанны ему в этом поможет. И Майлзу будет с кем поговорить. У него есть отец, с которым он сможет посоветоваться, когда будет к этому готов.

Именно в этот момент мальчик с ней заговорил, будто прочитав ее мысли, чем несказанно удивил Джоанну.

– К папе сегодня снова приезжал дядя Рэн, – ни с того ни с сего вдруг сообщил он, откладывая пастельный карандаш. – Мне кажется, дядя Рэн беспокоится о нем. Папа стал очень печальным, Джоджо. Он скучает по тебе.

– Я знаю, мой сладкий. Я тоже по нему скучаю, но мы ничего не можем изменить. Твоя мама теперь дома, поэтому мы с твоим папой больше не можем встречаться.

О небо, как бы ей хотелось, чтобы все было по-другому!

– Не понимаю почему, – сказал Майлз, разглядывая свой набор пастельных карандашей и вынимая из него розовый. – Мне кажется, это глупо. Папа не любит маму, и я тоже, мы оба любим тебя, очень сильно.

Глаза Джоанны увлажнились.

– Я тоже люблю тебя, малыш, – сказала она, чувствуя, как болезненно сжимается горло.

Хватит ли у нее сил покинуть этого малыша? Сможет ли она хотя бы сказать, что они в последний раз гуляют вместе? Но она обязана найти силы для этого!

– И ты по-прежнему любишь папу, правда? Правда, Джоджо?

Она проглотила горький комок:

– Да, это правда. Человек не может заставить себя разлюбить кого-то из-за того, что изменились обстоятельства. В этом и есть проблема, постарайся понять. Мы не в состоянии изменить того, что произошло, как бы ни любили друг друга.

– Но ведь мама даже из своей комнаты не выходит. Почему ты не можешь вернуться и жить в детской со мной? А папа будет приходить к нам, как это было раньше.

– Ах, миленький ты мой, мне бы тоже хотелось, чтобы было по-твоему, – произнесла Джоанна, рассмеявшись сквозь слезы. – Боюсь, однако, что остальной мир такое решение не устроит. Мы же не хотим делать того, что может огорчить твою маму, не правда ли?

– Почему? Она же огорчала тебя много-много раз. К тому же она все равно не сможет плакать больше, чем плачет сейчас. На следующей неделе у папы будет день рождения. Мы могли бы отметить его втроем – ты, я и папа. Давай устроим это, Джоджо, а?

– Только втроем? И не позовем Маргарет и Диксона? А Уэнди, Шелли, а дети Маргарет?

Неожиданно почувствовав на себе чей-то взгляд, Джоанна замолчала и сделала шаг вперед, чуть не сбив свою акварель. Она медленно повернула голову и посмотрела через плечо. Сердце замерло и забилось вновь глухими болезненными ударами.

На них с Майлзом смотрел Гай, сидящий верхом на Викаре. Лорд выглядел немного усталым, но лицо не выражало никаких эмоций.

Ощущения, которые она испытала при виде Гая, напоминали глоток воды после продолжительной жажды. Только проблема заключалась в том, что жажду, которая мучила Джоанну, утолить было невозможно, и доставшийся ей глоток был не более чем жестоким напоминанием об этом. Она вдруг почувствовала себя ужасно усталой.

– Папа! – Майлз вскочил на ноги и принялся скакать на месте. Его глаза светились радостью. – Как ты узнал, что мы здесь?

– Я не знал, – ответил Гай. – Для меня это был сюрприз. Добрый день, Джоанна.

– Добрый день, – ответила она, немного растерявшись от обыденности приветствия.

Ее почему-то удивило, что Гай произнес обычные слова обычным тоном. Если судить по его поведению, то вполне можно подумать, что у него все нормально и после ее ухода он использовал каждый подходящий момент, чтобы спокойно поспать. Правда, выглядел лорд, надо признать, ужасно. За это время он сильно похудел, лицо вытянулось.

Гай спрыгнул с Викара и, завязав поводья на его шее, отпустил пастись.

– Эта рощица существенно изменилась с тех пор, как мы с тобой были здесь последний раз. Правда, вокруг все по-прежнему белым-бело, только не от снега, а от лепестков цветущей вишни.

Джоанна отвернулась, подумав, что вся их жизнь с тех пор изменилась, причем куда серьезней, чем рощица. Ведь смена снега цветочными лепестками приносит радость и надежду на будущее, а перемены в их жизни – ровно обратное. И вообще, какой смысл болтать сейчас о вещах, которые не имеют никакого значения?

– Послушай, Мило, – обратился между тем Гай к сыну, легонько сжав его плечико, – почему бы тебе не взять Боско и не отправиться на холм? Ему доставило бы огромное удовольствие поноситься там. А я бы хотел остаться с Джоанной наедине, если ты не возражаешь.

К огорчению Джоанны, Майлз, конечно, не возражал. Он мгновенно забрался на пони, окликнул Боско и ускакал. Джоана не сомневалась, что вернется он не скоро, по крайней мере, постарается предоставить им побольше времени для разговора.

Понимая, что уже проиграла, она поднялась с земли и, повернувшись к Гаю спиной, быстро пошла прочь.

– Я в самом деле не знал, что вы здесь, – услышала Джоанна его голос. – Но не буду врать, говоря, что сожалею о встрече. Я очень скучал по тебе, Джо.

Джоанна резко повернулась.

– Не надо! – крикнула она. – И так тяжело. Даже видеть тебя тяжело. Зачем бередить незажившую рану?

– Прости меня, – тихо сказал Гривз. – Я понимаю, что ты жилвешь будто в аду, так же как и я.

– Не совсем, – произнесла Джоанна, опустив взгляд. – В отличие от тебя мне не пришлось иметь каких-либо дел с Лидией. Так что ты находишься в самом пекле, а я – лишь со стороны наблюдаю за всем.

На лице Гая мелькнуло нечто похожее на улыбку.

– Благодарю за сострадание, но, к счастью, я практически не имею никаких дел с Лидией. Она ограничила свою деятельность собственной постелью, – сказал он и на мгновение растерялся, поняв двусмысленность последней фразы, и продолжил уже другим тоном: – Джоанна, послушай, я хочу поговорить с тобой, и не только для того, чтобы услышать твой голос.

– А для чего еще?

О, как же ей хотелось прижать его к себе! И избавиться от измучившей ее нестерпимой жажды его прикосновений. Она на многое была готова ради него. Но, забыв обо всем, броситься в объятия Гривза, согласиться жить с ним в качестве любовницы Джоанна не могла. Это противоречило всем ее принципам. Против этого протестовало все ее нутро.

– Я… Я много думал в эти дни, – заговорил Гай, выглядевший совершенно несчастным, – и понял, что так не может продолжаться. Это же настоящая пытка – жить в одном доме с Лидией, зная, что ты совсем рядом, но недоступна, будто находишься на другом конце земного шара.

– Я понимаю, – тихо произнесла Джоанна, чувствовавшая себя не менее несчастной. – Однако ты женат не на мне, а на Лидии.

– Да. И я, конечно же, не могу не учитывать этот печальный факт, – сказал Гай, тяжело вздохнув. – В общем, я решил немедленно начать процедуру развода на том основании, что Лидия убежала из дома и изменила мне. Правда, ни мне, ни Рэну, к сожалению, до сих не удалось что-либо узнать.

– Развестись с ней? – спросила Джоанна. Мысль о разводе никогда не приходила ей в голову. – Но, Гай, это очень длительная и дорогостоящая процедура. Дело в суде может рассматриваться годами. Ты подумал, какой вокруг него поднимется скандал?

– Скандал? – Гай грустно улыбнулся. – Что это меняет для меня? Я хочу только одного – провести жизнь рядом с тобой, и я готов пойти на что угодно, чтобы добиться этого.

– Гай… Прошу тебя, Гай, не надо. Я в самом деле на грани срыва. Ты же сам только что сказал, что не нашел для развода никаких оснований.

– Пожалуйста, выслушай меня внимательно, любимая, – сказал Гай, нервно взъерошивая волосы на затылке. – Я сказал, что на данный момент у меня нет никаких доказательств, что Лидия совершила серьезный проступок, но это не значит, что я не ищу их. Я не оставлю поиски, даже если останется всего один шанс. Я организовал наблюдение за ней – Уэнди и Шелли, равно как Диксон и Амброз с готовностью пошли мне навстречу и докладывают обо всем. Правда, пока она ничего компрометирующего себя не говорила, если не считать массы желчных высказываний в наш адрес.

– Вполне естественно, она же не полная дурочка, – сказала Джоанна. – Лидия наверняка догадывается о твоих подозрениях.

– О да. Конечно, догадывается и всеми силами старается не отступать от роли, которую решила играть. Ведь она прекрасно знает, что я бессилен что-либо предпринять, не имея доказательств ее прегрешений.

– Несомненно, она как-то контактировала со своими друзьями и рассказывала им о том, что с ней произошло. Может, тебе поговорить с ними и сравнить версии ее истории на предмет противоречий?

– Лидия ни с кем не контактировала, поскольку я не разрешил, мотивируя это тем, что она пережила длительные и ужасные испытания. Я сказал, что следует подождать до тех пор, пока ее силы окончательно не восстановятся и память полностью не вернется. Естественно, я просто пытаюсь выиграть время. Необходимо получить хоть какую-то правдивую информацию о ее приключениях, прежде чем она начнет распространять повсюду свой бред о жизни в течение многих месяцев в виде потерянного багажа. Но как долго удастся держать ее в изоляции от общества, я, честно говоря, не знаю.

Джоанна нахмурилась:

– А ее родители, Гай? Им надо обязательно сообщить, что она жива.

– Я навел справки о них и, к своей радости, узнал, что они сейчас не в Англии, путешествуют где-то. Так что я избавлен от угрызений совести за то, что скрыл от них эту новость. Но они не будут отсутствовать вечно, и как только приедут, весь мир узнает о том, что Лидия вернулась.

– И что тогда?

– Тогда, даже если я не смогу получить развод, мы с Лидией будем жить отдельно друг от друга, – с готовностью ответил Гривз. – Я позабочусь о том, чтобы у нее был собственный дом. Честно говоря, я не могу представить, как после всего, что произошло, можно жить с ней под одной крышей.

– Звучит вполне разумно, – осторожно согласилась Джоанна, с ужасом ожидая от лорда вытекающего из данного решения предложения.

– Это даст мне практически полную свободу действий. – Гай подошел ближе и взял ее руку, положив пальцы на ладонь и накрыв их второй рукой, передавая через них свое тепло, свою силу. – Джоанна… Ты знаешь, как я люблю тебя, знаешь, как я хочу, чтобы ты, несмотря ни на что, была счастлива. Я никогда не сделаю чего-либо, что могло бы бросить тень на твое честное имя. Но жизнь без тебя теряет для меня всякий смысл.

Она убрала руку, чувствуя, как больно при этом кольнуло сердце. Ей было ужасно жаль его, ужасно больно за них обоих. Но позволить ему продолжить она не могла, не имела права. Она чувствовала, как слабеет воля. Еще чуть-чуть, и она сломается, еще чуть-чуть – и она примет его предложение. Но Джоанна не могла этого допустить. Своим безошибочным инстинктом она чувствовала, что, поддавшись сейчас желанию быть с лордом, она не будет счастлива, более того, она погубит саму связавшую их любовь. Счастливы вместе они могут быть только в том случае, если Гай будет полностью свободен от Лидии.

– Тебе надо очень хорошо подумать, прежде чем продолжить, – сказала она, из всех сил стараясь говорить спокойно и рассудительно. Она должна была убедить Гая в чем-то, чего и сама до конца не понимала. – Я тоже должна обо все подумать. Напиши мне в Италию поподробнее, как сработала твоя идея.

Гай резко выдохнул и замер, не в состоянии вдохнуть, будто Джоанна нанесла ему неожиданный удар в солнечное сплетение. Его голова бессильно опустилась, и глаз она видеть не могла.

– Таким образом… Ты все-таки решила вернуться, – произнес он абсолютно бесцветным тоном. – Когда?

– Мы с Банч завтра утром уезжаем в Портсмут. С Мило сейчас все в порядке, но, боюсь, он решит, что я останусь с ним навсегда, если я пробуду здесь еще какое-то время. Лучше побыстрее расставить все точки над i. Я собиралась уехать позднее, но, подумав, решила, что лучше это сделать сейчас.

– Тогда ответь мне на один вопрос, – сказал Гай, поднимая голову и глядя ей в лицо. Его глаза были полны боли, но в них проглядывалось и еще какое-то непонятное Джоанне чувство. – Причина твоего срочного отъезда действительно заключается в том, о чем ты сказала, или ты уезжаешь потому, что носишь моего ребенка и не хочешь, чтобы я об этом знал?

Джоанна несколько секунд смотрела на него молча, будто вопрос оглушил ее.

– Гай… О, Гай, нет! С чего ты это решил?

Он тоже ответил не сразу. Просто стоял, глядя куда-то в сторону.

– Маргарет рассказала со слов Банч, что ты ничего не ешь и тебя периодически подташнивает, – сказал он наконец. – Последний раз мы занимались любовью ровно месяц назад. Я хорошо умею считать, ты знаешь.

Зато сама Джоанна вообще не считала дни с этой точки зрения. Мысль о том, что она могла забеременеть, даже не приходила ей в голову. Но сейчас, когда он об этом сказал, такая перспектива представилась весьма реальной. Когда у нее в последний раз были регулы? Ранее она не обращала на это внимание, поскольку была уверена, что они с Гаем в ближайшее время поженятся. Конечно, Джоанна не сомневалась, что у них будут дети, но о том, когда, она совершенно не думала.

Впрочем, носит она под сердцем его ребенка или нет, в данном случае не имело значения. Джоанна уезжала совсем по другой причине, которую и пыталась объяснить лорду, но, видимо, не смогла. И дело вовсе не в скандальном положении, в котором она могла оказаться. Бо́льшую часть ее взрослой жизни сопровождали скандалы, и Джоанна их не боялась. Она уезжала, чтобы защитить репутацию Гривза, которая важна для него, сколько бы он ни говорил об обратном. Она должна уехать, чтобы защитить Майлза, которому еще только предстоит столкнуться с миром взрослых.

– Я не ем просто потому, что у меня нет аппетита и пища кажется мне невкусной, когда я пробую ее, – сказала Джоанна, безуспешно пытаясь избежать нежелательного подтекста в своем объяснении. Но она не обманывала лорда, она в самом деле не могла дать иное объяснение, поскольку сама не знала, что с ней происходит. – А уезжаю я именно сейчас не из-за того, что моя любовь ослабла, а как раз потому, что я очень люблю тебя. Я делаю это ради нас обоих, Гай. Пойми!

– Я верю, что ты была искренна в ответах на все мои вопросы, – произнес он. – Верю, потому что ты всегда говорила мне только правду.

Ресницы Джоанны задрожали, слезы появились в глазах и, собравшись в горячие капли, поползли по щекам.

– Я всегда говорила тебе только правду, это так, клянусь.

Он нежно смахнул кончиками пальцев слезы и сжал ее лицо своими большими ладонями.

– Что ж, похоже, действительно осталось только пожелать друг другу всего хорошего, – сказал Гай, не сумевший сдержать дрожи в голосе.

Джоанна, боровшаяся с конвульсивными спазмами в горле, не смогла даже ответить и просто кивнула.

– Тогда напоследок… – хрипло прошептал он, нежно обнимая и притягивая ее к себе.

Он поцеловал Джоанну, потом еще и еще раз. Его губы двигались медленно, едва прикасаясь к лицу, губам, глазам, как будто стараясь навсегда запомнить ее вкус.

Джоанна, стараясь не всхлипывать, прильнула к нему и вдыхала его аромат, словно тоже пыталась запомнить эти последние поцелуи на всю оставшуюся жизнь.

Наконец Гай поднял голову и посмотрел на нее повлажневшими, излучающими рвущуюся из самого сердца боль глазами.

– Счастливого пути, любовь моя, – прошептал он. – Да хранит тебя Бог, и сама береги себя.

Он сделал шаг назад, взглянул на нее еще один, последний раз, резко развернулся и, запрыгнув на коня, ускакал, ни разу не оглянувшись.

Джоанна смотрела Гривзу вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду, затем бессильно опустилась на колени и стала раскачиваться из стороны в сторону, в беззвучном крике сообщая миру о своем горе. Ее глаза были обращены к небу, руки с силой прижаты к груди, будто Джоанна хотела остановить рвущуюся наружу боль.

Он уехал. Уехал, и она больше никогда не увидит дорогое ей лицо, не увидит его милую легкую улыбку, веселый блеск в глазах. Она больше не почувствует вкус его губ, не услышит о том, как он ее любит.

Хотя… Может быть, она носит в себе частицу его? И эта частица останется с ней на всю жизнь. Значит, Господь, забирая у нее Гая, все-таки не забрал его любовь.

Джоанна закрыла глаза и попыталась посчитать, насколько это предположение соответствует действительности.

Банч закрыла крышку последнего дорожного сундука, завязала узлы на стягивающих его веревках и обернулась к Джоанне. Та стояла, молча наблюдая за сборами. Последнее действие Банч эхом отозвалось в сердце. Было полное ощущение, что вместе с крышкой захлопнулась на последней странице книга ее жизни в Вейкфилде.

– Ты очень бледная, – сказала Банч. – Ты хоть ела сегодня? – Джоанна безразлично кивнула. То, что съеденный завтрак был почти немедленно исторгнут, ее сейчас не волновало. – У тебя еще есть шанс передумать, – продолжила Банч.

– Я не могу, Банч. Ты же знаешь все причины этого решения.

Банч нахмурила лоб.

– Да, включая самую последнюю, о которой ты додумалась своим худосочным умишкой, когда поняла, наконец, что носишь ребенка лорда Гривза. Ты почему-то решила, что обязана воспитать его как итальянца.

– Если он узнает, что я беременна, он в ту же минуту бросит жену, не обращая внимания ни на что, – ответила Джоанна, морщась от усиливающейся головной боли. – Я этого допустить не могу. Если бы ему удалось развестись с Лидией, тогда другое дело. Но развод займет годы, к тому же нет никакой уверенности, что удастся добыть доказательства обоснованности его требований. Я же объясняла тебе это вчера вечером, Банч. Зачем прокручивать все по второму разу?

– Я просто хочу быть уверенной, что ты все до конца обдумала. Не слишком ли порывисто ты действуешь с учетом последних обстоятельств? Воспитывать незаконнорожденного ребенка одной, в чужой стране не такое простое дело, как ты, может быть, думаешь.

– А что еще мне остается делать? – огрызнулась Джоанна. – Я уже говорила тебе, что собираюсь на несколько месяцев скрыться в каком-нибудь месте, чтобы затем вернуться с ребенком и сказать, что его матерью является моя подруга, которая умерла при родах. Иного решения я не вижу. Я не хочу, чтобы Гай знал, что я родила от него ребенка. Он ни в коем случае не должен об этом знать.

– Ты самый упрямый человек, с которым мне доводилось встречаться.

– Ну и оставь это при себе! – выпалила Джоанна. – Лучше давай собираться. Почтовый дилижанс не будет нас долго ждать.

– Мы поедем не в почтовом дилижансе. Лорд Гривз распорядился дать нам свою карету и кучера. Судя по всему, он намерен проследить и за тем, чтобы ты с максимальными удобствами добралась до побережья и тебе не надо было экономить на дорожных расходах.

Растроганная Джоанна прижала пальцы к губам. О, Гай! Даже сейчас, когда она фактически бросает его, он продолжает заботиться о ней.

– Он очень добр ко мне, – сказала она, догадываясь, что Гай посылает Билла проводить ее, чтобы она в поездке до Портсмута чувствовала себя в безопасности.

– Он не просто добр к тебе. Он любит тебя, Джоанна, любит по-настоящему. Я еще никогда не видела мужчину, который бы так переживал. Вчера вечером я отдала ему ту милую картину с пейзажем Камиглиано, которую ты подарила мне на Рождество. Я подумала, что ему она нужна куда больше, чем мне. Он очень долго и внимательно разглядывал ее. Видела бы ты, какой у него при этом был вид. Даже страшно смотреть на такие мучения.

Джоанна присела, обхватив лицо руками и думая о том, сколько еще подобных ударов сможет выдержать ее сердце.

– Он сказал, что не видел твоих пейзажей раньше, и думает, что ты очень талантлива. Но можешь мне поверить, слезы, выступившие на его глазах, были вызваны отнюдь не осознанием твоего таланта, и боль, которое исказила его лицо, тоже.

– Хватит, – шепотом попросила Джоанна. – Пожалуйста, Банч, хватит. Я больше не смогу вынести.

– Тебе предстоит вынести еще куда больше, чем уже сказано и сделано, – младенцы имеют обыкновение расти и, делая это, производить много шума. А ребенок, зачатый тобой и лордом Гривзом, ни за что не будет тихим и спокойным, можешь мне поверить. Так что ты еще натерпишься с ним одна.

Джоанна вскинула голову и сердито посмотрела на Банч:

– Еще одно слово – и я навсегда прекращу с тобой разговаривать!

Банч спокойно пожала плечами.

– Как тебе будет угодно. Я всего лишь старая женщина, которая ничего не знает о жизни. Кстати, бо́льшая часть обитателей Вейкфилда уже собралась на дворе. Советую тебе взять себя в руки и придать уверенность своей физиономии, потому что они, как и ты сейчас, выглядят так, будто настал конец света. Ты должна показать, что спокойна, чтобы успокоить их. Это твоя последняя обязанность здесь.

Джоанна поднялась со стула, понимая, что ее пребывание в Вейкфилде действительно подошло к концу и тянуть время не имеет никакого смысла.

– Будь так любезна, скажи Диксону и его людям, чтобы они отнесли наши сундуки в карету, – попросила она и, расправив плечи, направилась к двери с таким ощущением, будто шла на казнь.

Если бы в ней не жила новая неизвестная жизнь, она бы любую казнь приняла сейчас с радостью.

Прежде чем добраться до кареты, Джоанне предстояло пройти сквозь толпу слуг, собравшихся ее проводить. Она попыталась попрощаться со спокойным достоинством, сказав о каждом несколько теплых слов. Однако спокойствие начало изменять ей почти сразу и совсем испарилось, когда Шелли сунула Джоанне в руку трогательный букетик цветов и в последний раз поправила ее прическу.

– Всего вам хорошего, – пробормотала она. – Вспоминайте о нас иногда.

– Всегда буду помнить, – произнесла Джоанна, с трудом преодолевая застрявший в горле комок.

Уэнди протянула Джоанне носовой платок с красивым узором.

– Я вышила его для вас, на память. Да хранит вас Бог! – сказала добрая женщина.

Ее лицо сморщилось, и из глаз ручьем потекли слезы. Примеру Уэнди тут же последовала Шелли. Они обнялись и зарыдали, трогательно уткнувшись друг другу в плечи.

Вперед, держа шляпу в руках, выступил Тумсби.

– Я так понял, что должен что-то сказать вам на прощание, – пробормотал он, уперев взгляд в землю.

– О, Тумсби! – выдохнула Джоанна, наклоняясь и целуя его в морщинистую щеку. – Спасибо тебе за все! Я всегда буду помнить и молиться о тебе.

– Вы тоже будете в моих молитвах, как и его светлость. Спокойной вам дороги, миссис. Мы все будем скучать о вас, – произнес он, терзая в волнении шляпу своими большими руками.

Настала очередь Амброза.

– Счастливого пути, ваша светлость, – сказал он и, испуганный попыткой Джоанны поцеловать и его, склонился в положенном по его должности поклоне.

– Спасибо тебе за все, Амброз. Я буду по тебе скучать.

– Ваша светлость.

Джоанна повернулась к Диксону. Он был единственный из слуг, с кем она еще не попрощалась.

– Диксон, – произнесла она и заморгала, стряхивая с ресниц выступившие, несмотря на все старания, слезы. – Ты даже не представляешь, как помог мне, когда я только приехала. Я никогда не смогу отблагодарить тебя за твою доброту.

– Я все делал с огромным удовольствием, – ответил он. Его лицо при этом дрогнуло, но он мгновенно взял себя в руки. Впрочем, по поблескивающим глазам не трудно было догадаться, что чувствовал Диксон.

Осталось самое последнее и самое трудное препятствие – Мило. Он стоял, прислонившись спиной к Маргарет, и пристально смотрел на приближающуюся к нему Джоанну своими темными глазами, так похожими на глаза отца и вместе с тем имеющими свое, присущее только им выражение. Джоанна присела возле него на корточки и взяла его маленькие ладошки в свои.

– Я помню, что вчера вечером мы уже говорили о моем отъезде, и ты вел себя очень и очень мужественно, – сказала она. – Но сейчас мне нужно, чтобы ты проявил еще большее мужество, был храбрее всех. Ты должен показать себя настоящим солдатом. Это очень нужно мне, а еще в большей степени твоему папе. Он будет очень нуждаться в тебе в ближайшие месяцы, да и в последующие годы тоже. Можешь ты сделать это ради меня, мой маленький мужчина?

Мальчик посмотрел ей прямо в глаза и кивнул.

– Я смогу. Я люблю тебя, Джоджо, – ответил он, почесав нос.

Джоанна порывисто обняла его и сильно прижала к себе. Понимая, что делает это в последний раз, она глубоко, стараясь запомнить, вдохнула его сладкий запах, поцеловала в пушистые волосы, а затем по очереди в обе мягкие детские щечки.

– Продолжай рисовать, – сказала она, стараясь сохранить выдержку. – Может быть, твой папа пришлет мне несколько твоих картин. Я ужасно люблю тебя, мой Мило. Желаю, чтобы твоя жизнь была счастливой и ты делал только хорошие вещи.

Джоанна резко встала и обняла Маргарет.

– Позаботься о нем, – произнесла она дрогнувшим голосом. – И о себе тоже. Спасибо тебе за все.

Маргарет, плечи которой конвульсивно подергивались, смогла в ответ только кивнуть.

Джоанна забралась в карету, устроилась рядом с Банч и прильнула к окошку. Хотелось еще раз получше рассмотреть лица людей, которых она успела полюбить за проведенное в Вейкфилде время, особенно Мило. Когда карета тронулась, он поднял руку и по-военному отсалютовал ей.

Джоанна ответила тем же, хотя руку подняла с трудом – сердце болело и билось так, будто намеревалось пробить ребра. На ее счастье карета быстро набрала скорость, оставив провожающих за поворотом дороги. Возблагодарив Бога за то, что помог ей сдержаться, Джоанна отвернулась от окошка и дала волю слезам. Плакала она еще довольно долго, пока не забылась в тревожном сне на плече Банч.

26

Уехала! Она уехала.

С момента отъезда кареты прошло не менее часа, а Гай все сидел на ближайшем к вдовьему дому холме. Вместе с Джоанной карета увезла за ворота Вейкфилда его сердце.

Даже то, что он пережил в плену у французов, казалось меньшей пыткой по сравнению с его нынешними переживаниями. Собственно, это он и имел в виду, когда говорил Джоанне, что его жизнь без нее станет не более чем бессмысленным существованием. Но только теперь, когда она физически покинула его, Гай до конца понял, насколько бессмысленной становится его дальнейшая жизнь и какой жестокий удар нанесла ему судьба. Отныне ему придется учиться чем-то заполнять время, проживать час за часом, неделю за неделей до тех пор, пока недели не сложатся в месяцы, а месяцы – в годы, пока он не умрет.

О, как ему хотелось бы называть Джоанну своей женой, засыпать рядом с ней ночью и просыпаться утром, шутить и смеяться, обсуждать с ней вечно возникающие в жизни мелкие проблемы и, конечно, вместе искать решение проблемам серьезным. Какое это было бы счастье – видеть, как постепенно растет ее животик, в котором она носит их первого ребенка, пережить чудо явления на свет новой жизни, обнять ее с первенцем на руках, а потом еще с одним малышом, и еще, и еще… наблюдать, как они растут, становятся взрослыми, и незаметно состариться рядом с ней.

Ничего этого не будет. Мечты ушли в прошлое, сгорели, не оставив после себя ничего, кроме пепла. Даже смутная надежда – пусть обещавшая множество трудностей им обоим, что Джоанна носит под сердцем его ребенка, обратилась в пыль. Слава Богу, что у него есть сын, его драгоценный Мило. Не будь Мило, Гривз просто-напросто сошел бы с ума. Но ради Мило он должен жить, должен сохранять рассудок и делать все, чтобы стать хорошим отцом. К тому же вдвоем с Мило будет легче сохранить память об этих месяцах, прожитых рядом с Джоанной. Никто не в силах отнять у них эти воспоминания. Даже Лидия не сможет. Впрочем, как раз у нее на это меньше всего шансов.

В стремлении как-то отвлечься от измотавших его до глубины души переживаний и рассуждений Гай прыжком встал на ноги и позвал пасущегося неподалеку Викара. Через мгновение верный конь стоял рядом и, будто желая успокоить хозяина, шумно дышал ему в шею. Гай вскочил в седло и поскакал вниз по склону холма, пытаясь заставить себя думать о деловых бумагах, которые ждали на письменном столе. Попытка, однако, оказалась безуспешной. Мысль о письменном столе вполне естественно напомнила о библиотеке, затем перескочила к Джоанне, к тому, как они спорили там о самых разных вещах и говорили практически на любые темы. А теперь все, что осталось у него от Джоанны, – это картина, которую по своей доброте дала ему Банч. Только это.

Гай бросил взгляд на дорогу, возле которой они с Джоанной разговаривали в последний раз, и к своему удивлению увидел Рэна. Друг скакал ему навстречу, причем так быстро, что гравий и песок из-под копыт его кобылы разлетались во все стороны. Гай резко остановил Викара. Может быть, Рэн мчится так потому, что привез хорошие новости из Лондона. Но как только Рэн, натянув поводья, остановился перед ним, надежда сразу рассеялась.

– Где Джоанна?! – выпалил друг. – Ее нет во вдовьем доме. Я опоздал?

– Извини, – сказал Гай, потирая рукой усталые глаза. – Она уже уехала. Ты опоздал почти на час.

– Не могу поверить! Мне и в голову не могло прийти, что она соберется уехать так быстро… Что она вообще уедет из-за этого.

– Мне тоже, – сухо ответил Гай, не имеющий ни малейшего желания возвращаться к болезненным для него воспоминаниям об отъезде Джоанны. – Она ничего не говорила об этом до вчерашнего вечера.

– Да… Это мама рассказала мне, что получила от Джоанны письмо, в котором она объясняет причины отъезда и благодарит ее за доброе отношение. Мама была весьма расстроена. Джоанна ей очень понравилась.

– Твоя мама смогла поддержать Джо в эти последние тяжелые недели, она многое сделала, чтобы успокоить ее. Так же, как и ты, Ран. Уверен, что твои визиты очень ей помогли.

– Это было самое меньшее, что я мог сделать. Я ужасно переживаю за вас обоих. – Рэн сжал кулаки и упер их в бедра. – Проклятье! Я проболтался в Лондоне и приехал только вчера поздно вечером, а тут эта новость… Мне очень жаль. Прости меня, Гай. Ты, должно быть, совершенно подавлен?

– Да, должен признаться, я в данный момент не настолько счастлив, чтобы особенно хотелось жить.

– Тебе хоть удалось проститься с ней? Ведь, как я помню, она считала, что будет лучше, если вы не будете больше видеться. Наверное, она имела в виду до сегодняшнего утра…

Гай опустил глаза.

– Я видел ее вчера вечером, тогда мы и попрощались. В любом случае, сегодня утром ей и без меня было непросто. Тебе стоило бы взглянуть на слуг, Рэн. Я наблюдал за отъездом с холма и все видел. Это было зрелище, я тебе скажу! Можно было подумать, что армия провожает своего любимца Веллингтона. – Он попробовал улыбнуться. – А вообще-то, это сравнение, пожалуй, не так уж и смешно. Она боролась за всех нас и добилась впечатляющих побед на всех фронтах. А потом появилась Лидия и отправила нас в ад, где, похоже, нам и суждено пребывать. Кстати, твоя поездка в Лондон принесла какие-нибудь результаты?

– Похвастаться нечем, – ответил Рэн. – Ни один из моих информаторов не слышал ничего, что могло бы пролить свет на эту проклятую загадку, ни в одном отчете не упоминается о появлении во Франции или еще где-нибудь женщины, похожей по описанию на Лидию. Взять след, к сожалению, не удалось, но я не намерен опускать руки. – В этот момент лошадь Рэна неожиданно скакнула в сторону, и он, приподнявшись в седле, движением ног направил ее в нужном направлении. – Соберись, моя девочка, соберись, – постарался успокоить он лошадь, погладив ее по шее. – Пора бы тебе избавиться от подобных фокусов.

– Джастин все еще взбрыкивает? – спросил мгновенно уступивший ему дорогу Гай, который знал, сколько усилий приложил за последний год Рэн, чтобы восстановить скаковые качества своей любимой лошади.

– Иногда, но она уже практически вернула форму. Я рассказывал тебе, что прежняя хозяйка обращалась с ней самым ужасным образом. Тупая женщина! Джастин до сих пор боится, что, подгоняя, ее могут запинать до полусмерти и в кровь изорвать губы, беспрестанно дергая за уздечку. Не сомневаюсь, что в конце концов она научится преодолевать свои страхи, и уже скоро. Но доверять женщинам она не будет уже никогда. – Рэн раздраженно скривил лицо. – Удивительно, сколько вреда может принести испорченная женщина с ограниченными умственными способностями. Твоя жена прекрасное тому подтверждение. Знаешь, я никак не могу понять, как она с ее недалеким умом ухитрилась столь успешно скрываться и до сих пор не выдать правду о своих похождениях.

– Она просто подобрала подходящий сюжет из плохого романа, – пожал плечами Гай, – и заставила работать на себя, воспользовавшись им как инструкцией, Рэн. Как можно что-то узнать у женщины, которая твердит, что ничего не помнит? А уж о разводе с ней в таких обстоятельствах и речи быть не может.

– Похоже, что так. Ты не сможешь развестись, если не найдешь брешь в ее легенде. Без этого ее положение прочно, как каменная стена.

– А она молчит, будто ее обучали в армии Его величества, как не раскрыть тайны во время допроса, – сухо заметил Гривз.

– Послушай, Гай, хоть мне и не хочется, я должен сказать, что ее легенда настолько неправдоподобна, что вполне может базироваться на реальных фактах, хотя бы частично. К тому же приходится признать, что Лидии просто дьявольски везет. Взять хотя бы ее служанку Молли Рафбон. Известно тебе, что эта несчастная девушка оказалась полной сиротой, не имеющей ни семьи, ни родственников, которые могли бы встревожиться из-за ее отсутствия и забить тревогу? Только представь, насколько сейчас все было бы по-другому, если бы сразу поняли, что во время пожара погибла не Лидия, а она.

Гай кивнул:

– Молли теперь покоится в могиле за часовней. Извлекать ее из саркофага было, конечно, не самым приятным занятием. Но я решил, что правильнее, если она будет лежать в более подходящем для нее месте под своим собственным именем. Я попросил викария прочитать над ней все требующиеся для похорон молитвы. И объяснил ему, что ее хоронят в Вейкфилде, потому что она служила здесь, и получается, что кроме нас у нее никого нет. Так что, по крайней мере, относительно Молли я спокоен – она похоронена по всем правилам, в надлежащем месте, хотя и с опозданием. Бедная женщина!

– В этом деле вообще все запутано, будто сам дьявол постарался. Что делала Молли в комнате Лидии? Зачем надела ее драгоценности? Странно все это, очень странно.

– Есть и еще куча чертовски странных моментов, – усмехнулся Гай. – Например, почему ей захотелось примерить обручальное кольцо Лидии? Ведь это всего лишь узкая полоска золота с крошечным бриллиантом, в то время как к ее услугам была целая коробка с драгоценностями, куда более ценными и интересными для примерки.

Рэн в ответ только недоуменно покачал головой. Но неожиданно глаза его сузились, и он поднес к ним ладонь, прикрывая от солнца.

– Взгляни-ка туда. Интересно, чья это карета несется по дороге с таким скрипом? Что-то не узнаю ни ее, ни кучера с лакеем. А ты? Пожалуй, нам лучше убраться с ее дороги. Джастин не переносит любые быстро мчащиеся повозки.

С этим словами он съехал с дороги в тень ближайшего дерева. Гай последовал его примеру, затем развернул Викара, чтобы получше разглядеть проезжающую мимо в туче пыли карету.

– Очевидно, кто-то едет ко мне. Причем во времени он явно ограничен. Не обращай внимания. Я распорядился, чтобы Амброз говорил, что меня нет дома.

– Жаль, поскольку мне заняться особо нечем, – заметил Рэн. – Палец у меня зудит, что-то грешное спешит[8], – лениво процитировал он, немного помолчав, и вдруг резко поднял голову. – Что-то подсказывает мне…

В глазах повернувшегося к нему Гая зажегся интерес. Рэн был известен своей обостренной интуицией, которая неоднократно выручала его во времена шпионской деятельности.

– Конечно же, черт побери, – пробормотал Гай, пуская Викара рысью.

Вскоре они стояли в тени у западного крыла усадьбы, откуда были отлично видны дорога и главный вход. Джентльмен, появившийся из подъехавшей кареты, был хорошо, даже щегольски одет, имел довольно хрупкое телосложение и, вне всяких сомнений, не был знаком ни Гаю, ни Рэну.

Амброз взял протянутую ему визитную карточку, внимательно прочитал и что-то забормотал.

Явно встревоженный джентльмен заговорил довольно громко.

– Я подожду столько, сколько смогу, – сказал он по-английски, но с сильным акцентом. – Я преодолел довольно большое расстояние, чтобы встретиться с лордом Гривзом, и не намерен откладывать встречу.

– И часто тебя беспокоят иностранцы, приезжающие для разговора с тобой аж из Франции? – поинтересовался Рэн, рассматривая свои ногти.

– Не могу сказать, что часто, – тихо ответил Гай. – Сдается мне, что лорд Гривз может оказаться дома по такому случаю.

– Это очень мило с твоей стороны, – сказал Рэн, – а то, честно сказать, меня начинает одолевать скука.

– Ну, этого мы никак не можем допустить, – ответил в том же тоне Гай. – Когда таким людям, как ты, становится скучно, возникает угроза начала войны.

Он спрыгнул с коня и привязал его к коновязи. То же самое проделал со своей Джастин Рэн. На какой-то короткий момент у Гая появилось ощущение, что они перенеслись в те беззаботные довоенные дни, когда вместе носились по окрестностям в поисках приключений и, естественно, попадали в разного рода переделки. Тогда они научились отлично понимать друг друга без слов и пронесли это умение через все последующие годы.

Однако надо было спешить на помощь Амброзу, который доблестно пытался преградить вход в дом настойчивому гостю. Пожалев старого дворецкого, Гай так и сделал.

– Не беспокойся так, Амброз. Этот джентльмен явно не намерен уходить, так что лучше позволь ему войти, чтобы не пришлось потом устраивать поминки.

Француз резко повернулся.

– Лорд Гривз? – спросил он, нервно теребя пальцами поля своей шляпы.

Гай вежливо склонил голову:

– А я имею честь разговаривать…

Мужчина выпрямился в полный рост, правда, и при этом его макушка не доставала до носа Гая добрых шесть дюймов.

– Я – барон де Брюсси, – произнес незнакомец. – Пьер де Брюсси, – добавил он таким тоном, будто это должно было что-то значить для Гая.

– Понятно. Чем я могу помочь вам, месье?

– Мы… У нас есть нечто… или некто, представляющий интерес для нас обоих, как я полагаю.

– У нас с вами? – уточнил Гай, чувствуя, как возбужденно заколотилось сердце и напряглись мышцы шеи. Рэн, как всегда, оказался прав – появление этого человека определенно что-то изменит, и инстинкт подсказывал, что это напрямую связано с тем омерзительным делом, которое сейчас было для него главным. – Весьма забавно узнать, что у меня имеются какие-то общие дела с людьми, которые мне совершенно незнакомы, – произнес Гай, удивленно приподняв брови, затем кивком указал на Рэна. – Позвольте представить вам лорда Тревельян, месье. Не лучше ли нам войти дом?

Амброз распахнул дверь и сделал шаг назад.

– Вам что-нибудь надо, милорд?

– Ничего. Спасибо. Только позаботься, чтобы нам никто не мешал.

Гай сразу направился через большой холл в библиотеку, размышляя о том, какую роль лучше выбрать в предстоящих переговорах. Гость был довольно нервным и прибыл явно с очень специфической целью. Радовало то, что Гривз практически не сомневался в том, какова эта цель, и был более чем готов помочь барону в ее достижении.

– Располагайтесь, пожалуйста, поудобнее, – сказал, войдя в библиотеку, Гай, делая гостеприимный жест. – Могу я предложить вам что-нибудь выпить – шерри, коньяк? Коньяк, кстати, великолепного урожая.

– От коньяка, пожалуй, я бы не отказался, – сказал де Брюсси, заметно расслабляясь от оказанного ему приема, чего, собственно, и добивался Гай.

Он взял наполненный бокал и уселся в указанное Гаем кресло. Гай налил еще два бокала и передал один Рэну, хотя прекрасно знал, что его друг, также как и он сам, не выпьет ни капли. До тех пор, пока не будет завершено намеченное дело, естественно.

Рэн молча сел напротив барона, откинувшись на спинку кресла.

– Итак, месье, – произнес Гай, закидывая ногу на ногу и поудобнее устраиваясь за письменным столом, – что за дело, требующее срочного обсуждения, привело вас ко мне? Возможно, у нас с вами есть общие знакомые? Или дальние родственники?

Гай намеренно начал издалека, решив действовать максимально осторожно, пока барон сам не затронет тему Лидии, если он, конечно, вообще заговорит о ней.

Де Брюсси незаметно посмотрел на Рэна.

– Речь идет о весьма приватном деле, месье. Может, лучше подождать, пока мы останемся вдвоем?

– А-а. – Гай махнул рукой. – Можете считать Тревельян невидимым, если вам так будет более комфортно, но уверяю вас, ему известны все мои секреты. Продолжайте, пожалуйста. Или я должен сам догадываться?

– Речь идет о вашей жене, – произнес барон и тут же сделал изрядный глоток коньяка.

– Теперь понимаю, – почти безразличным тоном произнес Гай, хотя сердце готово было выскочить из груди. – И какое же общее дело у вас могло быть с моей женой? Только не говорите, что она должна вам деньги. Лидия вечно кому-то должна.

– Ну… Видите ли… Раз уже вы об этом упомянули, – начал барон запинаясь и протирая вспотевший лоб извлеченным из кармана носовым платком, – леди Гривз действительно должна мне, и довольно большую сумму, за услуги, которые ей были оказаны.

– Интересно, – медленно произнес Гай. – И что же это были за услуги?

– Я… я не уверен, что мне следует об этом рассказывать. Это было бы не очень деликатно.

– Продолжайте, продолжайте. Не стесняйтесь, – подбодрил его Гай. – Все находящиеся в этой комнате мужчины. И за здоровье можете не беспокоиться, поскольку у меня нет ни малейшего намерения разыгрывать из себя ревнивого мужа и рано поутру стреляться с вами на пистолетах. Я просто хочу знать вашу версию этой истории.

– Так Лидия… Э-э, леди Гривз… Она вам все рассказала? – спросил француз, устремляя взгляд куда-то вдаль и деликатно облизывая языком верхнюю губу. – Я не думал, что она на это решится.

– Я бы не сказал, что она мне рассказала все, и почти не сомневаюсь, что бо́льшая часть из того, что она рассказала, является ложью. К тому же она не назвала ни одного имени, соответственно я не знал, к кому можно обратиться, чтобы выяснить, что произошло на самом деле. Возможно, вы будете столь добры, чтобы дополнить ее повествование и, добавив недостающие фрагменты, представите цельную картину.

– Хорошо, месье, буду рад услужить вам, но… – Де Брюсси замолчал на полуслове, пожимая в гальской манере плечами и многозначительно закатывая глаза.

– Надеюсь, что вы будете рады услужить еще сильнее, если узнаете, что я намерен щедро компенсировать ваши потери из-за проблем, связанных с моей супругой. Поверьте, я буду счастлив сделать это, если вы сумеете прояснить для меня определенные моменты, касающиеся моей жизни. В общем, я готов быть щедрым, если буду уверен, что вы откровенно рассказали мне все, ничего не утаивая.

– В таком случае, месье, я вдвойне рад сделать то, что намеревался.

Гай бросил торжествующий взгляд на Рэна.

– Не будешь возражать, если я попрошу тебя записать то, что расскажет барон?

– Ни в малейшей степени, – мгновенно ответил Рэн, будто Гай попросил записать не более чем пару пришедших ему в голову мыслей.

– Спасибо. А я буду следить за тем, чтобы стаканчик нашего гостя не пустовал. Вы готовы, барон? – спросил Гай. – Тогда начнем. И прошу вас, начните, пожалуйста, с самого начала.

К концу своего повествования де Брюсси подошел часа через два. Он был изнурен до такой степени, что даже в бровях поблескивали капельки пота.

– Вот когда Лидия наконец собралась уехать, – сказал француз, тяжело опускаясь в кресло. – Это было в то утро, когда она прочитала в газетах о вашей помолвке. Ее ярость не поддается описанию. И оставила меня ни с чем… Ни с чем, представьте себе, просто уехала, и все… Это после всего, что мне пришлось пережить… Эти семнадцать месяцев были самым ужасным периодом в моей жизни. Я вынужден был оставить ее у себя, потому что оказался буквально без гроша и очень нуждался в деньгах, которые она мне обещала вернуть.

Он смолк и энергично протер лоб.

– Примите мои искренние соболезнования, – сказал Гай, макая перо в чернильницу и подавая его барону. – Не будете ли вы так любезны расписаться вот здесь?

Пьер де Брюсси подался вперед, взял перо и поставил подпись на листе, который через стол подтолкнул к нему Ран.

– Не ожидал, что вы окажетесь таким предусмотрительным и рассудительным, – сказал он.

– То же могу сказать в отношении вас, – ответил Гай, ставший явно более благосклонным к гостю, чем вначале. – Честно говоря, я думал, что вы собираетесь угрожать мне, шантажировать или что-то еще в этом роде.

Рэн поднялся и отошел в сторону. Гай, наоборот, сел за стол. Он вынул из выдвижного ящика банковский чек и сразу его заполнил.

– Коль скоро вы оказались настоящим джентльменом, не сомневаюсь, что вы примете это как знак моей признательности. Рассчитываю также на то, что о нашем деле больше никто не узнает.

Он подвинул чек к французу.

Пьер де Брюсси взял его со стола, несколько секунд недоверчиво разглядывал и вдруг расплылся в широчайшей улыбке.

– Месье! Вы очень щедры, месье, – сказал он с придыханием. – Необыкновенно щедры! Я не мог даже ожидать… Это куда больше, чем то, на что я рассчитывал. Благодарю вас! – произнес он, и усомниться в его искренности было невозможно. – Все мои проблему теперь решены!

– Как я понял, вы сполна нахлебались общением с моей супругой, – сказал Гай. – Вот и я однажды вообразил, что влюбился в нее, и от последствий заблуждения страдаю до сих пор. Ну а теперь, мой любезный друг, полагаю, что пришло время вам уезжать. Было очень любезно с вашей стороны посетить нас.

Взяв француза под руку, Гай практически вытащил его из библиотеки, сопроводил по ступенькам лестницы и помог забраться в карету. Еще несколько минут он смотрел вслед отъехавшему экипажу, пока тот не превратился в маленькую точку. И лишь убедившись таким образом, что неожиданный гость уехал, Гривз повернул сияющее от радости лицо к Рэну. Друзья обнялись.

27

– Где же, черт побери, эта проклятая женщина?! – взревел Гай, в раздражении меряющий шагами библиотеку то в одном, то в другом направлении.

Теперь, когда в руках наконец были необходимые ему доказательства, ему не терпелось как можно скорее поговорить с Лидией и опровергнуть ее лживый рассказ. При этом он был ограничен во времени, поскольку Джоанна уже несколько часов находилась в пути.

– Ты же ожидаешь Лидию, Гай, – напомнил Рэн. – А она не Джоанна, которая может не только за несколько минут сообразить, как одеться, но и подобрать платье, полностью соответствующее и моменту, и моде.

– Да, наверное, я успел привыкнуть к ее манерам и забыл, что бывают и другие. Извини мое нетерпение. Но у меня совершенно нет времени. Джоанна уже опередила меня на несколько часов.

– Не волнуйся. Постарайся, когда появится Лидия, сказать как можно короче самое главное и оставь ее на меня. Вне всяких сомнений после твоего объяснения последует длительная истерика, присутствовать при которой тебе совсем не обязательно. Так что скоро сможешь уехать, Гай.

– Ты настоящий друг, – с чувством произнес Гривз, искренне благодарный еще и за то, что не придется наблюдать истерику Лидии.

– Я знаю, – сказал Рэн. – А не скажешь, куда ты собираешься отослать ее? Здесь же она точно не может оставаться после того, что произошло.

– Нет, здесь она не останется, конечно. Думаю… Пожалуй, я ей подарю одно из своих имений.

– А может, больше подойдет Лондон? – предположил Рэн. – Ты мог бы предложить ей дом в столице, чтобы она попробовала начать все сначала. Кстати, Лидия всегда останавливалась во втором твоем лондонском доме, в Мейфорде, который принадлежал твоей матери. Я бы мог организовать ее переезд туда прямо сегодня. Думаю, будет лучше, если она будет подальше от тебя и Майлза, ну, и от Джоанны, естественно.

– Да-да. Слава богу, что ты здесь со мной, Рэн. Боюсь, мой мозг сейчас не в состоянии соображать здраво и с необходимой скоростью. Да и выдержке своей я, честно говоря, не совсем доверяю.

– Ничего удивительного, учитывая сложившиеся обстоятельства. Но не надо отчаиваться, друг мой. Жизнь уже выглядит гораздо ярче, чем три часа назад. Хотя зная, что еще предстоит сделать, тебе не позавидуешь. Развод весьма неприятное и утомительное занятие.

– Я готов броситься в ад, лишь бы вернуть Джоанну, – твердо сказал Гай.

– Постой… Кажется, я слышу шаги Лидии.

Раздался стук в дверь, и на пороге появился распахнувший ее Диксон.

– Леди Гривз, милорд.

– Прочь с дороги, придурок! Так и не усвоил, что приход хозяйки дома не объявляют? – Лидия с пылающими от раздражения щеками пересекла библиотеку резкими шагами. – Что теперь у тебя, Гай? Ты же знаешь, что я плохо себя чувствую и должна оставаться в постели. Мог бы вести себя более учтиво и прийти в мою комнату, вместо того чтобы заставлять меня спускаться к тебе. О, Тревельян. Привет. А ты что здесь делаешь?

– Я здесь по просьбе вашего мужа.

Гай подошел к двери.

– Слушайте внимательно, Диксон, – сказал он спокойно, – вы должны сделать так, чтобы в холле никого не было. Если по какой-то надобности будут приходить слуги, отправляйте их назад. Я не хочу, чтобы они что-то услышали, а с учетом того, что должно произойти… здесь может быть громковато.

Диксон, поклонившись, закрыл дверь. Гай вздохнул с облегчением, поскольку доверял Диксону и теперь был абсолютно уверен, что в холле во время предстоящего разговора не будет никого. Он вернулся к письменному столу, но садиться не стал.

– То, что я намерен сказать, Лидия, будет не очень приятно для тебя и прозвучит, возможно, слишком откровенно. Тем не менее я бы хотел, чтобы при этом присутствовал Рэн, поскольку он может в чем-то помочь.

– Что ж, хорошо. Давай начинай, Гай. Не сомневаюсь, что ты решил устроить очередной утомительный и бессмысленный допрос, которым не видно конца.

Она села. Села в кресло Джоанны. Гай отметил это с раздражением, однако тут же успокоился, подумав, что Лидия сидит в этом кресле в последний раз.

– У меня есть для тебя хорошие новости, Лидия. Думаю, тебе будет приятно услышать, что я могу помочь покончить с твоими мучениями, связанными с потерей памяти. Мне известны все основные детали произошедшего с тобой в последние семнадцать месяцев.

Лидия выпрямилась в кресле, краска на щеках сменилась смертельной бледностью.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила она довольно спокойно, хотя пальцы нервно сжали подлокотники кресла.

– То, что сказал. Я могу представить тебе полный отчет о твоих действиях, начиная с той ночи, когда произошел пожар. Нам с Рэном пришлось немало потрудиться, чтобы отследить все твои шаги, но в конце концов выяснилось, что сделать это оказалось не так уж и сложно. Могу я начать?

– Не говори ерунды, Гай. У тебя не было никакой возможности узнать то, о чем я сама не помню!

– О, ты плохо меня знаешь. Я оказался находчивее, чем ты думаешь, дорогая моя, и теперь знаю все. – Он отошел к окну и некоторое время молча смотрел на улицу, затем повернулся к Лидии. – Итак, ты уехала из Вейкфилда со своей служанкой Молли в почтовой карете, поскольку не хотела брать одну из наших карет и соответственно одного из наших кучеров. Ты направлялась в Корнуолл, везя с собой сумку с деньгами, полученными от продажи фамильных изумрудов де Саллиссов Фрэнсис Астри. Впрочем, все это ты помнишь.

– Да, конечно, – сказала она, теребя ленты платья, и обиженно поморщилась. – Не понимаю, для чего ты опять об этом заговорил? Я же уже попросила прощения за драгоценности.

– О, я просто пытаюсь напомнить тебе обстоятельства, с которых все началось, – ответил Гай. – Дальше будет интереснее. В карете ты поменялась местами с Молли, отдала ей свои драгоценности и попросила надеть твое обручальное кольцо. Кроме того, ты отдала ей свою пелерину, а сама надела ее плащ с капюшоном. Таким образом, когда вы приехали в «Четыре пера», ты смогла притвориться служанкой, а она – хозяйкой. Примерно час спустя ты покинула свою комнату и незаметно вышла из гостиницы. При себе была только сумка с деньгами, полагаю, потому, что ты опасалась ее кому-либо доверить.

– То, что ты это говоришь, смешно и оскорбительно. Я не скрывала от тебя, что вышла из гостиницы в плаще Молли. Но денег у меня с собой не было. Я даже драгоценности оставила, поскольку опасалась воров…

– Будь любезна не перебивать меня, – прервал ее Гай, предостерегающе поднимая руку. – У тебя будет возможность высказаться, когда я закончу. Из гостиницы ты вышла не для того, чтобы подышать воздухом, а для того, чтобы встретиться с Пьером де Брюсси. Он ждал в карете и отвез тебя за три мили от «Четырех перьев» в другую гостиницу, в которой остановился сам. «Ангел», кажется. Я не ошибся?

Лидия раскрыла рот, но ничего не ответила, только импульсивно поднесла руки к шее.

– Вы поднялись в его комнату, и три последующие часа ты провела в его постели. Ты постаралась, чтобы ваш акт любви был приятным. По крайней мере, ему понравилось, насколько я понял, – сказал Гай, закрепляя достигнутое преимущество. – Может быть, подогревало то, что ваша связь была незаконной. Он был твоим романтическим любовником, ты – его возлюбленной, и вы постарались максимально использовать возможность без опаски встретиться наедине.

– Я… Я… – начала Лидия, но тут же закрыла рот, будто боясь ненароком проболтаться о чем-то еще.

Гай почесал переносицу.

– Когда де Брюсси где-то после полуночи привез тебя назад, оказалось, что гостиница сгорела практически до основания.

Покрывшаяся розовыми пятнами Лидия затравленно обвела взглядом библиотеку, будто ища выход, затем, очевидно, не найдя что ответить, поглубже забилась в кресло и опустила голову.

– Пьер де Брюсси решил, что это знак судьбы, – продолжил Гай, удовлетворенный тем, что он сломал ее сопротивление именно в тот момент, когда рассчитывал. – Поскольку все были уверены в том, что несчастная женщина, обгоревшее тело которой было найдено после пожара, это маркиза Гривз, он предложил тебе бросить опостылевшую жизнь и начать новую в его шато во Франции. Естественно, де Брюсси учел при этом, что с тобой в дорожной сумке имеется немыслимая для него сумма денег. Ты, как и положено романтичной дурочке, согласилась, и вы отправились к нему на родину, где ты и оставалась, пока не прочитала о нашей с Джоанной помолвке. – Он в волнении взъерошил пальцами волосы. – Узнав об этом, ты, естественно, решила вернуться домой и испортить нам жизнь. Еще раз.

– Если бы ваша свадьба состоялась, ты стал бы многоженцем! – выкрикнула Лидия, хватаясь за последнюю соломинку, поскольку иных аргументов у нее просто не было. – Я не имела права этого допустить, Гай… Как я могла?! Это же страшный грех перед Господом! Я слишком сильно люблю тебя, чтобы позволить такому произойти. Я решила вернуться, хотя понимала, насколько это опасно.

– Бог здесь совершенно ни при чем, о Нем ты никогда не думала, – раздраженно ответил Гай, подходя к ее креслу, – хотя что такое грех, тебе прекрасно знакомо. Ты приехала домой потому, что для тебя была невыносима сама мысль о том, что я полюбил Джоанну и могу прожить с ней остаток жизни. – Он вернулся на свое место и, упершись руками о стол, наклонился в ее сторону, благодаря деревянную столешницу за то, что она достаточно широка и он не сможет дотянуться до Лидии. – Ты просто-напросто была одержима ревностью, а кроме того, была сыта по горло Пьером де Брюсси, и тебе уже давно хотелось бросить опостылевшую жизнь в его шато. Тут тебе и припомнилась вычитанная в книге глупая история о потере памяти, и ты, недолго думая, решила воспользоваться сюжетом. В итоге ты смело вновь вошла в двери этого дома, почему-то уверенная, что я должен тебя пожалеть.

– И ты действительно должен был меня пожалеть! – закричала Лидия. – Если бы не был таким жестоким и бессердечным. Ты должен был обрадоваться тому, что не я лежу в каменном гробу.

– А как насчет Молли? – мягко спросил Гривз. – Ты хотя бы раз о ней вспомнила?

Лидия отвела глаза.

– Конечно, вспоминала.

– Да уж, ты вспоминала… Ладно, Лидия. Вернемся к главному. Как ты видишь, правда о твоих приключениях открылась. Теперь хотелось бы знать, что ты собираешься делать дальше.

– Да, Пьер, должно быть, рассказал тебе все, – угрюмо пробормотала она. – Если бы он не открыл свой огромный французский рот, я бы знала, что делать, все бы разрешилось само собой. Интересно, как ты разыскал его?

– Пьер сам приехал ко мне. Видимо, его тревожила совесть и он нуждался в исповеди.

За спиной Гая раздался тихий смех Рэна.

– Ненавижу его! – воскликнула Лидия. – И жизнь там вызывает у меня отвращение.

– Не удивительно, – сказал Гай. – Меня ты тоже ненавидела, и жить здесь тебе никогда не нравилось.

– Я и сейчас ненавижу тебя и жизнь в Вейкфилде! – выпалила она, вызывающе подняв подбородок. – Я прямо сейчас уеду в Лондон. Там я смогу отдохнуть от всего и выздороветь.

– Ты никогда не выздоровеешь от своей болезни, Лидия, потому что ты поражена неизлечимым инфантилизмом. Однако твое желание уехать в Лондон может исполниться, поскольку я собираюсь купить тебе там дом.

Она посмотрела на него несколько растерянно и с явным недоверием.

– Издеваешься? Дразнишь меня?

– Вовсе нет. У тебя будет собственный дом, свои слуги, своя карета, и ты сможешь делать все, что пожелаешь и сколько пожелаешь.

– Я смогу? – спросила она с выражением ребенка, которому сказали, что Рождество у него теперь будет каждый день.

– Да сможешь, поскольку я решил с тобой развестись, – сказал Гай, подумав про себя, что явно был не в своем уме, когда решил жениться на такой женщине.

– Р-раз… Развестись… О… О-о… Нет! Гай, ты не можешь так поступить! – воскликнула Лидия, вскакивая с кресла. – Это же такой позор…

– Да, это так, – сухо сказал Гай. – И тем не менее я твердо решил начать бракоразводный процесс, даже если это убьет меня, убьет тебя, убьет нас обоих, потому что совместная жизнь убьет нас еще быстрее. Однажды это уже поломало меня, и я не хочу, чтобы то, что было, повторилось снова. Одного раза более чем достаточно.

– Та не можешь развестись со мной! – завизжала она. – Подумай, что скажут люди!

Лидия закрыла лицо руками и разразилась рыданиями.

Совершенно растерявшийся Гай посмотрел на Рэна. Тот округлил глаза и ободряюще улыбнулся.

– Мне все равно, черт побери, что скажут люди, Лидия! Я хочу жить, хочу, чтобы вернулась Джоанна. И сколько бы времени ни занял развод и что бы ни говорили вокруг, я женюсь на ней!

– О, опять эта Джоанна! – простонала Лидия, поднимая на него опухшие от слез покрасневшие глаза, в которых светилась ненависть. – Везде и всегда Джоанна! Как она умна, как она хорошо рисует, как великолепно держится в седле. А теперь ты решил, что она будет лучшей женой и матерью, чем я, и собираешься заменить ею меня. Ненавижу ее! Всегда ее ненавидела! Я тоже умею делать все то, за что ею восторгаются, и даже лучше, серьезно. И… И в постели тоже, если настроюсь на это.

Неожиданно Гай почувствовал подлинную жалость к Лидии. До сих пор он особо не задумывался о причинах нелюбви Лидии к своей кузине и даже не подозревал, как глубоки корни ее ревности. Оказывается, она чуть ли не всю жизнь сравнивала себя с Джоанной и пришла к выводу, что ей просто не везло и из-за этого на нее обращали меньше внимания.

– Послушай, Лидия, – сказал он почти ласково, – тебе пора понять, что за свои действия каждый отвечает сам. В том, что ты натворила, Джоанну никак нельзя обвинить. Ты пожинаешь плоды того, что посеяла.

– Ты не можешь развестись со мной, – простонала она. – Просто не можешь! Не можешь быть таким жестоким. Ведь это разрушит мою жизнь.

– Я постараюсь быть настолько сдержанным в изложении причин, насколько возможно, – сказал Гай. – Однако, доказывая необходимость развода, мне придется говорить об адюлтере и твоем бегстве из дома, равно как и о том, что ты инсценировала собственную смерть.

– Адюльтер? О чем ты говоришь?! – воскликнула Лидия с искренним возмущением. – Я всего лишь раз была с ним в постели, тогда, в гостинице «Ангел». После этого я не позволяла Пьеру ко мне даже притрагиваться. Клянусь!

Застегивавший сюртук Гай опустил руки и замер, наклонив голову. Что можно ответить на подобное заявление взрослой женщины, он просто не знал. Она искренне не понимала серьезности своего проступка.

– Достаточно и одного раза, Лидия, – сказал, приходя ему на помощь, Рэн. – У нас показания Пьера де Брюсси, собственноручно им подписанные. Он сообщил также, что в гостинице были и другие свидетели, которые могут подтвердить, что вы были там с ним в тот вечер. Кроме того, тот факт, что последующие семнадцать месяцев вы прожили в его доме фактически на положении его жены, сам по себе является достаточным основанием для развода, вне зависимости от того, чем вы с ним занимались или, в вашем случае, не занимались. Вы оставили законного мужа и ребенка и убежали с посторонним мужчиной, организовав это таким образом, что все считали вас умершей.

– Нет! – пронзительно закричала Лидия. – Нет, я не позволю! Это несправедливо! Я же вернулась, разве не так? Я вернулась.

Она опять начала рыдать, правда, на этот раз почти беззвучно, за что мужчины поблагодарили небо.

Гай отвернулся и растерянно почесал щеку, стараясь придумать, что делать с Лидией дальше.

– Тебе пора ехать, – вмешался Рэн. – Не думаю, что твое присутствие здесь необходимо. О нет, – вдруг произнес он, посмотрев на дверь.

– Папа! Я жду тебя. Ты что, забыл, что мы собирались кататься на лошадях? Ой… Мама опять плачет?

Гай резко повернулся. В библиотеку нерешительно вошел Майлз, и Гаю показалось, что с каждым шажком сына его сердце опускается все ниже и ниже.

– Извини, Мило, – мягко сказал он, быстро идя мальчику навстречу с подсознательным желанием скрыть его от глаз Лидии, – сейчас не лучшее время для прогулок. Твоя мама чем-то очень расстроена. Давай перенесем верховую прогулку на завтра.

– Майлз… Мой дорогой, моя милая крошка! – закричала Лидия, поворачиваясь в кресле и протягивая руки к мальчику. – Иди же к своей мамочке, которая любит тебя больше всех на свете.

Майлз поспешно отступил назад и прижался к ноге отца. Гай, пытаясь его подбодрить, положил ему на голову свою большую руку.

– Нет! Нет же! – завопила Лидия. – Неужели ты и сына у меня заберешь, как все остальное? Как ты можешь, Гай? Как ты можешь лишать меня всего, что мне дорого?

– Даю ответ сразу на оба вопроса: Майлз останется со мной, Лидия, поскольку для этого есть все основания и так будет лучше для него. Взгляни на себя. Ты даже перед собственным сыном не можешь взять себя в руки и перестать играть выбранную роль. То, что ты пытаешься вовлечь его в наши дела, не очень порядочно.

– Папа, а почему мама все время плачет, как маленькая девочка? – спросил Майлз, глядя снизу вверх на Гая. – Она пугает меня этим. Джоджо никогда так себя не вела, даже когда ей было очень грустно.

– Я знаю, Мило, – тихо сказал Гай, склонившись к самому уху мальчика. – И раз уж ты заговорил о Джоанне, то скажу тебе по секрету, что я собираюсь уехать сейчас, чтобы попытаться перехватить ее по дороге и привезти назад.

Мальчик от удивления открыл рот, глаза его засветились от радости.

– В самом деле, папа? Это правда? Ты привезешь ее домой? Прямо сейчас?

– Я сделаю для этого все, что в моих силах, но все зависит от того, согласится ли она, – ответил Гай. – И я должен поторопиться.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! – закричала Лидия и, вскочив с кресла, затопала ногами. Было очевидно, что она на грани истерики.

– Рэн, ради бога, забери Майлза отсюда, – обратился Гай к другу. – Отведи его в детскую, коротко объясни Маргарет, что происходит, и сразу возвращайся. Тебе придется присмотреть за Лидией. Не исключено, что понадобится хорошая доза настойки опия.

– Что ж, пойдем, парень, – сказал Рэн, взяв Майлза за руку. – Давай-ка я доставлю тебя наверх. – У двери он обернулся к Гаю. – Сказать, чтобы тебе подготовили карету?

– Нет, – ответил тот. – Я возьму Викара, коль скоро он уже оседлан и стоит на дворе. Это позволит сэкономить время, а кроме того, я смогу скакать на нем напрямую и срезать миль двадцать. Викар мастер в подобных делах.

Рэн кивнул и вышел из библиотеки, плотно закрыв дверь под вопли Лидии.

Гай провел руками по лицу, затем подошел к Лидии и присел возле кресла на корточки.

– Лидия, пожалуйста, прекрати кричать. Послушай меня. Ты не сможешь что-либо изменить подобным поведением, только заработаешь головную боль.

– Уйди! – закричала она, молотя по его плечам сжатыми кулачками. – Убирайся! Оставь меня. Ты – жестокое чудовище, а не человек! Не желаю тебя больше видеть! Убирайся… Езжай к своей драгоценной Джоанне. Не думай, что это меня так сильно взволнует!

Она с силой ударила его ногой по голени.

– Очень хорошо, – сказал Гай, резко поднявшись. С минуту он стоял молча, глядя на эту жалкую женщину-ребенка, но ничего нового, если не считать сильнейшего желания как можно быстрее уехать, не почувствовал. – Оставайся здесь. Подожди Рэна. Он позаботится о тебе.

– Пошел вон, я сказала! – крикнула она и отвернулась.

– Прощай, Лидия, – мягко сказала Гай. – Извини, что я не смог стать таким мужем, какого ты хотела.

Более не оглядываясь, он быстро вышел из библиотеки, стремительно пересек холл и, распахнув дверь, побежал к Викару. Все его мысли были уже направлены к Джоанне. Вскочив в седло, Гривз направил коня мимо часовни по тропинке, ведущей в сторону южных полей, проехав через которые можно было оказаться практически около Портсмута.

Вернувшийся в библиотеку Рэндольф удивленно огляделся по сторонам и нахмурился. В помещении никого не было, хотя отсутствовал он не более десяти минут.

– Диксон, – позвал он, высунув голову из двери, – не знаешь, куда делся лорд Гривз?

– Знаю, милорд. Он вышел из дома минуты четыре назад и, судя по его виду, очень спешил.

– А леди Гривз?

– Она тоже, милорд, – произнес лакей, помрачнев. – Она с плачем и криком выскочила из библиотеки примерно через минуту после его светлости и побежала за ним на двор. Я посчитал, что мне не слудует вмешиваться в их дела.

– О нет! – непроизвольно вырвалось у Рэна. – Только не говори, что эта чертова кукла собирается скакать вслед за ним.

Он еще не успел договорить последнюю фразу, когда на дворе громко заржала Джастин. Рэн замолчал. После небольшой паузы кобыла вновь испуганно заржала.

– О боже, – прошептал он, чувствуя, как тревожно замерло сердце. – Может, это не Лидия? Конечно же, она не должна… – Не закончив фразу, Рэн побежал к входной двери. Диксон последовал за ним. – Нет, Лидия! Не делай этого! – закричал он, увидев, что Лидия пытается забраться на лошадь.

Рэндольф быстро, как только мог, побежал к ней, крича, чтобы она не садилась на лошадь. Но было поздно. Лидия уже перенесла ногу через круп Джастин, взгромоздилась в седло и взяла в руки уздечку. Еще через мгновение она ударила испуганную кобылу ногой, намереваясь пустить ее легким галопом в сторону южных полей, где был виден Гай.

– Лидия, остановись! – еще раз закричал Рэн.

Лидия бросила через плечо демонстративно непокорный взгляд и отвернулась.

– Гай! Гай! – громко закричала она и вновь ударила лошадь ногами.

Джастин, низко опустив голову, в панике рванулась в сторону, прямо на стоящий неподалеку дуб, одна из ветвей которого росла угрожающе низко. Рэн, отлично зная свою лошадь, понимал, что творится сейчас у нее в голове. Джастин, когда ее подгоняли таким образом, считала, что на ее спине вновь оказалась та самая дьяволица, которая издевалась над ней, пиная ногами и разрывая губы. Вполне естественно, что единственным всепоглощающим желанием животного в такой момент было во что бы то ни стало сбросить мучительницу. Лидия этого не знала и даже если бы захотела, не смогла бы подобрать подход к этой лошади. Соответственно у нее не было ни малейшего шанса сдержать Джастин и заставить повиноваться.

Рэн тоже ничего уже не мог сделать. То, чего он так опасался, произошло в течение секунды. Он молча застыл в ужасе, увидев, как всадница налетела на ветвь дуба и та пронзила ее горло. Лидия успела только раз вскрикнуть, издав жуткий шипящий звук. Спружинившая ветка распрямилась, выбила ее из седла и подбросила вверх. Тело несчастной, перевернувшись в воздухе, с силой стукнулось о землю, издав холодящий кровь хруст. Затем наступила тишина.

Рэндольф, не обращая внимания на неприятные позывы в желудке, бросился к Лидии, хотя в глубине души уже знал, что все кончено. Себе он мог признаться, что больше переживал за стоявшую неподалеку Джастин, которая била о землю передними копытами и водила по сторонам налитыми кровью глазами.

Гай, также услышавший последний крик Лидии, развернул Викара. К месту трагедии он прискакал почти одновременно с подбежавшими Рэном и Диксоном и тут же спрыгнул с коня.

– О боже! – воскликнул он, глядя на тело Лидии, безжизненно распростертое на земле с повернутой вбок под неестественным углом головой и устремленными в небо неподвижными глазами. – Что, черт побери, здесь произошло? – ошеломленно спросил он, опускаясь рядом с Лидией на колени. – Как она оказалась на Джастин? Она же терпеть не могла лошадей.

– Должно быть, Лидия подумала, что и теперь должна быть столь же хороша, как Джоанна, – тихо произнес Рэн, – и решила ехать за тобой, Гай.

– Насколько я понимаю, у нее сломана шея, милорд, – сказал Диксон, с трудом проглатывая подступивший к горлу комок.

– Да, Диксон, ты прав, она сломала шею, – отозвался мертвенно-бледный Гай. – Из-за меня. Я никогда раньше не оставлял ее в таком подавленном состоянии.

– О, ради бога, Гай, – проворчал Рэн, – ты здесь совершенно ни при чем. Бросишь ты когда-нибудь привычку взваливать на себя ответственность за глупость любого, кто окажется поблизости? Откуда ты мог знать, что она вознамерится догнать тебя и выберет для этого самую норовистую лошадь, если Лидия и на деревянную лошадку-качалку опасалась садиться?

Гай поднял тело Лидии и покачал на руках, как качают младенца.

– И все-таки это я довел ее до отчаяния. Не будь Лидия в таком состоянии, она бы никогда не вскочила на лошадь.

– Не ты ее до этого довел, – сказал более мягко Рэн. – Она с самого начала страдала отсутствием душевного равновесия. Ты лучше всех это знаешь. Подумай, может быть, то, что произошло, это проявление милости Небес. Ведь и одного слова о том, что она натворила, достаточно, чтобы ее осудили люди, которых она боготворила, именно те, без кого она не мыслила своей жизни. Вот тогда ее жизнь действительно бы превратилась в ад.

Гай провел пальцами по волосам.

– Возможно, ты прав. Может быть, ее душа наконец обрела мир.

– Возможно, и ты благодаря этому обретешь мир, – сказал Рэн, прикасаясь к руке друга. – Хватит мучить себя. Ты достаточно сделал для нее. Пора подумать о будущем. Передай-ка тело мне. Я позабочусь о нем. Только скажи, как ты собирался с ним поступить, и я прослежу, чтобы все было сделано так, как ты решил.

Гай своей рукой закрыл глаза Лидии и, тяжело вздохнув, передал тело Рэну.

– Полагаю, лучше всего будет положить ее в саркофаг.

– Ты… ты хочешь, чтобы я положил ее в этот чертов саркофаг? – уточнил Рэн, пораженный столь быстрым переходом Гая от самобичевания к холодной логике.

– Да я хочу, чтобы ты положил ее в саркофаг. На мой взгляд, это будет знаком уважения, – рассудительно сказал Гай. – В конце концов, саркофаг сейчас пуст, а на крышке выбито ее имя. Дата смерти, правда, неправильная. Но разве это имеет большое значение? Много ли таких, кто сможет заметить различие?

Рэн нахмурился, о чем-то размышляя.

– То есть ты хочешь, чтобы тело Лидии было помещено в саркофаг, а мы все вели себя так, будто оно там находилась с самого начала.

– Да, именно это я имел в виду. Не смотри на меня с таким удивлением, Рэн. О том, что Лидия вернулась, знают только мои слуги, ты, твоя мама и я. Ах да, еще, конечно, Пьер де Брюсси. Но он точно никому не расскажет. – Гай посмотрел на Диксона. – Насколько я знаю, слуги не говорили кому-либо за пределами дома о том, что моя жена вернулась, это так?

– Да, милорд, – произнес Диксон, шокированный не менее Рэна. Его лицо сделалось совсем непроницаемым. – Никому из них и в голову не может прийти нарушить ваши распоряжения.

– Спасибо, Диксон. Следовательно, они поймут, что весь мир должен быть и впредь уверен, что леди Гривз покоится в часовне с ноября тысяча восемьсот семнадцатого года.

– Да, милорд. Я понимаю и позволю себе сказать, что вижу прямой смысл в ваших действиях.

– Вот и хорошо, – мягко сказал Гай. – Видишь, Рэн, Диксон понимает, что говорить правду в данном случае нет никакого смысла. Общество восприняло бы это как очередной скандал, который мог бы серьезно навредить Джоанне и Майлзу и бросил бы позорное пятно на память Лидии. Не сомневаюсь, что и сама Лидия предпочла бы остаться в памяти мученицей, погибшей во время пожара, нежели глупой девчонкой, сбежавшей из дома с французом-любовником, а затем сломавшей шею, упав с незнакомой лошади, на которую забралась, чтобы догнать мужа, отправившегося начинать бракоразводный процесс.

Рэн не смог сдержать улыбку.

– Должен попросить прощения за то, что оказался таким тупым.

– Не стоит. Уверен, ты больше не будешь, – сказал Гай, улыбнувшись в ответ. – Я ни в малейшей степени не хотел как-то проявить неуважение к Лидии. Для меня она несчастное существо, душа которого сейчас направляется к Богу, и я искренне надеюсь, что на небесах она будет более счастлива, чем была на земле.

– Джоанна повлияла не тебя даже сильнее, чем я думал, – заметил Рэн, качая головой. – Я это к тому, что ты можешь вернуться к плану ее возвращения домой.

– Вы собираетесь привезти ее домой, милорд? – спросил Диксон, расплываясь в широчайшей улыбке. – Отлично, уже пора! Честно говоря, я думал, что вы сделаете это еще до ленча, в этом смысле вы немного разочаровали меня.

– Не наглей, – сказал, усмехнувшись, Гай. – Еще надо подготовиться. Для этого я вас обоих и оставляю. Да, Рэн, собери, пожалуйста, слуг и постарайся им все объяснить. Ты, Диксон, поможешь. Скажите им, что если они действительно так сильно любят Джоанну, как говорят, то должны сделать вид, что за последние три недели здесь ничего особенного не произошло. О да, еще, Рэн, как там с лицензией на брак? Она еще действует?

– Она действует в течение трех месяцев со дня получения. Так что до конца июня ты имеешь полное право им воспользоваться.

– Отлично. Мы сыграем свадьбу в ближайшее число, на которое викарий Сент-Джеймса сможет перенести дату венчания, и если не возражаешь, я бы попросил тебя заняться переговорами. Конечно, я должен дать Джоанне шанс немного отдышаться после того, как привезу ее домой. Поэтому на завтра не договаривайся. Но с послезавтра подойдет любой день.

Гривз мотнул головой и пошел к Викару, но, вдруг резко остановившись, вернулся и, склонившись, поцеловал Лидию в лоб.

– Вечного покоя тебе, моя девочка. Я благодарен тебе.

– Благодарен? – удивленно спросил Рэн.

Рядом с ним определенно стоял не тот Гай де Саллисс, каким он был после возвращения с Пиренеев. Более того, такого Гая де Саллисса, как сейчас, Рэндольф не видел с тех пор, как тяжело заболела его мать. Тогда Гаю было восемнадцать. Боже, как чудесно вновь обрести его таким!

– Да, благодарен, – ответил Гай. – Если бы не было Лидии со всеми ее интригами, я бы никогда не встретил Джоанну. Что бы тогда было сейчас со всеми нами?

Слова Гая Рэн вспомнил, когда укладывал тело Лидии в саркофаг, постаравшись, чтобы она выглядела мирно спящей. Да, Гай, безусловно, прав. Что бы было с ними, если бы не Джоанна? Ведь именно Джоанне удалось наполнить их жизнь солнечным светом.

– Немного цветов, милорд? – спросил появившийся рядом после короткого отсутствия Диксон. – Мне кажется, их стоит положить ей в гроб.

Рэндольф вложил букетик только что собранных цветов в холодные пальцы Лидии, и они вдвоем закрыли саркофаг тяжелой каменной крышкой. Посчитав свою миссию в часовне выполненной, Рэндольф повернулся к выходу, думая о том, что надо бы наконец осмотреть Джастин. Однако Диксон его остановил.

– Полагаю, что вы должны прочитать молитву, ваша светлость, – сказал он, складывая ладони у груди и склоняя голову. Рэндольф, испытавший острое чувство стыда за то, что сам не додумался до этого, последовал его примеру и прочистил горло.

– Господь – пастырь мой. Не будет у меня нужды ни в чем. На пастбищах травянистых Он укладывает меня…

28

– Не понимаю, чего ты высматриваешь здесь? – ехидно спросила Банч. – Прошло уже добрых полчаса, как стемнело. Не можешь же ты надеяться, что лорд Гривз вдруг возникнет из воздуха, особенно после того, как ты дала ему от ворот поворот.

Джоанна отвернулась от окна гостиницы, в которой они остановились.

– Банч, пожалуйста, прояви хотя немного милосердия.

– Ха! – воскликнула Банч. – И ты говоришь о милосердии? Это после того, как разбила сердца маленького мальчика и его отца?

Джоанна вжалась в кресло, подперев опущенную голову кулаками.

– Если думаешь, что я могу сейчас вдруг передумать, Банч, то ты просто сошла с ума. Что ты хочешь, чтобы я сделала? Стала любовницей Гая?

– Я хочу, чтобы ты не пыталась бежать от своих проблем. Вот что я хочу. С чего ты решила, что тебе известен замысел Господа? Уверена, что Он не мог загнать тебя в такое затруднительное положение, не имея в запасе какой-нибудь нормальный выход.

Джоанна пристально посмотрела в глаза Банч.

– И это говоришь мне ты, которая всегда учила меня, что следует быть практичной? – выпалила она.

– Я хотела сказать только то, – тихо произнесла Банч полным сострадания и терпения голосом, будто разговаривала с маленьким ребенком, который никак не мог понять простые истины, – что тебе не дано знать всего, что может случиться и как это скажется на твоей ситуации. Более того, ты ничего и не узнаешь, если похоронишь себя в тиши итальянской виллы. Кстати, вместе со своим ребенком, должна добавить.

– Если тебе не нравится жизнь в Италии, Банч, то почему бы тебе не вернуться в дом сестры и не пожить там?

– И оставить тебя с твоими прожектами? Нет уж, – сказала Банч, вновь склоняясь над своей вышивкой. – Один Бог знает, чего ты еще можешь выдумать. К тому же в любом случае кто-то должен нянчиться с ребенком, который у тебя скоро появится. Главная твоя проблема, моя девочка, заключается в том, что ты слишком горда и слишком любишь настаивать на своем, даже зная, что не права.

– Настаивать на своем?! Что ты хочешь этим сказать?! – почти закричала Джоанна, рассерженная до такой степени, что уже не обращала внимания на то, что она прескверно себя чувствует и ее подташнивает.

– То, что ты только думаешь, будто следуешь устоям высокой морали, а на самом деле не лучше любой другой ветреной женщины. Ты бы не была беременной от Гая де Саллисса, если бы не оказалась в его постели до свадьбы. А теперь, когда свадьба невозможна, ты не позволяешь ему заботиться о тебе и вашем ребенке, потому что это противоречит твоим моральным правилам. – Банч водрузила на нос очки и сделала изящный стежок. – Ха! Вот и все, что я хотела сказать.

– Ты ничего не знаешь об этом, – попыталась сопротивляться Джоанна.

– Нет, как раз знаю. И не от кого-нибудь, а от леди Тревельян, которая, как оказалось, является моей троюродной кузиной по материнской линии, а она – от своего сына Рэндольфа. Так вот, Рэндольф непосредственно из уст Гая де Саллисса слышал, что тот собирался поселить тебя в одном из ближайших своих поместий, чтобы ты могла продолжить общение с маленьким Майлзом.

– И как долго, по-твоему, я бы прожила таким образом, пока не сдалась бы ему окончательно или полностью все не разрушила? – с нажимом спросила Джоанна, поднимаясь с кресла. – Как долго я могла бы выдержать, Банч? А с появлением на свет нашего ребенка все еще более осложнится. Разве не так, Банч? Гай превратился бы в ходячий анекдот: жена в одном доме, любовница – в другом. Как удобно!

Банч только надула губы и сделала следующий стежок.

Джоанна холодно посмотрела на нее и подошла к окну.

Через несколько минут они услышали какую-то возню возле гостиницы, затем кто-то забарабанил в дверь. Раздались голоса хозяина и пришедшего.

– О нет! – прошептала Джоана, хватаясь рукой за сердце, которое забилось, будто пытающаяся вырваться на свободу птица. – Это – Гай, Банч… Это – Гай! – произнесла она тоном наполовину паническим, наполовину радостно-возбужденным.

– Да, – невозмутимо ответила Банч как раз в тот момент, когда в дверном проеме возник Гай де Саллисс с растрепанными ветром волосами. Он тяжело дышал и выглядел изможденным.

– Джоанна, – с трудом произнес он, стараясь восстановить сбившееся дыхание. – Славу Богу! Слава Богу, я нашел тебя.

Колени Джоанны подогнулись, и, чтобы окончательно не упасть, она уперлась спиной в подоконник, лихорадочно думая, что следует сказать, и не находя слов.

– Что… что вы делаете здесь? – выговорила она наконец, сама понимая, как глупо звучит этот вопрос.

– Я приехал, – чуть слышно выдохнул Гривз, – приехал сказать тебе… – и замолчал на полуслове.

Джоанна смотрела на него в полном смущении.

– Я приехал сказать тебе, что Лидия умерла, – сумел он наконец произнести фразу до конца, затем резко опустился на ближайший стул и, опустив голову, продолжил попытки привести дыхание в норму.

Глаза Джоанны расширились, тело окаменело, будто сведенное судорогой.

– Ч-ч-то? – произнесла она, заикаясь. Слова Гая настолько шокировали, что разум отказывался их принимать. – Лидия умерла? Ты… Не ты…

– Нет, я здесь совершенно ни при чем, хотя могу понять твой вопрос. Она сломала шею, упав с лошади Рэна.

Джоанна, все еще не до конца воспринимая услышанное, уперла взгляд в одну точку на полу. Она не могла в это поверить. Такой исход был хуже всего, что она могла вообразить, думая о развитии событий. Как бы она ни относилась к Лидии, пожелать ей такого Джоанна не могла. Никогда. Все могло разрешиться как угодно, но только не так. Только не таким ужасным образом!

– Эта глупая девчонка никогда не умела ездить верхом, – сказала Банч. – Зачем она забралась на лошадь лорда Тревельян? Она вообще терпеть не могла лошадей.

– Она хотела догнать меня, – ответил Гай, подходя к Джоанне и присаживаясь напротив нее на корточки. – Я сказал, что собираюсь подать на развод. Я узнал правду о том, где она была, вскоре после твоего отъезда. Я тебе все расскажу потом. Суть в том, что я уехал искать тебя, а Лидии пришла в голову сумасшедшая идея, что она сможет меня остановить. Ей удалось проскакать не более сотни ярдов, и она врезалась в дерево.

Джоанна закрыла глаза, будто это могло остановить постепенно заполнявшее ее чувство вины. Получается что если бы не она, Лидия сейчас была бы жива. Да, если бы не она, Гай не стал бы требовать развода, не поехал бы разыскивать ее, а Лидия не была бы раздражена до такой степени, чтобы вскочить на лошадь, с которой не могла справиться.

Гай пододвинулся ближе и взял в свои ладони ее холодные пальцы.

– Джоанна? Ты понимаешь, что это значит?

Джоанна открыла глаза и сквозь слезы посмотрела в ставшее таким родным лицо Гая.

– Да, – сказала она чуть слышным из-за душившего ее спазма голосом, – это значит, что ты потерял жену, а у Мило больше нет мамы.

– Это значит, что больше нет препятствий для нашей свадьбы, – ласково сказал он.

– Нет, – возразила Джоанна, чувствуя, как сжимается, мешая дышать, сердце. Голова кружилась, пытаясь осмыслить смахивающую на злую иронию неразрешимую дилемму: прежде она должна была уехать потому, что Гай был не свободен и не имел права любить ее, а теперь – потому, что она не имеет права любить его из-за того, что он стал свободен. – Я не могу выйти за тебя замуж сейчас. И, наверное, никогда.

– Почему?! – воскликнул мгновенно помрачневший Гай. – Почему, Джоанна, объясни мне бога ради?

Она освободила пальцы из его рук и закрыла ладонями лицо, пытаясь сдержать рыдания, которые, казалось, зарождались в самой душе и рвались наружу.

– Потому… Потому, что выйти за тебя замуж сейчас означало бы совершить самое худшее зло.

– Почему ты так думаешь? – спросил Гай в полном замешательстве. – Лидии больше нет. Она не может нам никак навредить, Джо. Скандал мог бы возникнуть в случае развода. Но теперь в разводе нет необходимости.

Джоанна, явно раздраженная его неспособностью понять, всплеснула руками и посмотрела Гаю в глаза.

– Неужели ты не понимаешь? Ответственность за то, что Лидии нет в живых, лежит на мне. Я отобрала у нее то единственное, чего она хотела, я сделала ее жизнь невыносимой, когда она вернулась. Все, о чем она просила, – это твоя любовь и любовь ее ребенка. И я, как она сказала, украла у нее и то, и другое. – Джоанна прикрыла ладонью рот, чтобы остановить приступ тошноты и восстановить сбившееся дыхание. – Из-за любви ко мне ты собирался сделать то, чего она никак не могла бы принять. И в результате она умерла.

– Джоанна, Джоанна, любимая, выслушай же и меня, – сказала Гай, нежно прикасаясь к ее влажным щекам. – Послушай, пожалуйста.

– Нет, – простонала она, отворачиваясь. – Нет. Больше не о чем говорить. Если бы у меня хватило сил остаться, оставить все так, как было, ничего подобного не произошло бы.

– Ты не права, милая. Я понимаю, что ты чувствуешь и почему, поскольку сам пережил подобное. Но – поверь мне – ты не права.

Банч поднялась с кресла.

– Я, пожалуй, выйду. А ты послушай его, девочка, – услышала Джоанна ее голос, а затем легкий скрип закрываемой двери.

Они остались вдвоем – она и мужчина, которого она любила больше всех на свете. Нет, их было трое – незримо присутствовал и их ребенок, которого, в чем не осталось сомнений, она носила в себе. И именно сейчас она чувствовала себя одинокой, как никогда в жизни.

– Пожалуйста, Гай, – прошептала Джоанна, – уезжай. Я думаю, это будет лучшим решением. Что бы ты ни сказал, это не сможет изменить того, что свершилось. Лидия умерла, и мы не можем пожениться сейчас. Не можем, ради своей же чести.

Она наклонила голову и на ладони крупными каплями закапали слезы.

Гай довольно долго молчал, о чем-то размышляя.

– Джоанна, – сказал он наконец тихим ровным голосом, – не так давно ты сама доказала мне, что человек может отравить свою жизнь, взвалив на себя несуществующую вину. Я тогда понял, что избрал именно такой тупиковый путь, бичуя себя за бессмысленную гибель людей, людей, которые надеялись, что, подчиняясь мне, смогут благополучно вернуться домой. Я обвинял себя в том, что остался жив, считая, что погибнуть самому было бы по крайней мере честнее. – Он взял ее руку и пощекотал ладонь кончиками пальцев. – Ты заставила меня понять, что эти самобичевания бессмысленны, что сколько бы я ни обвинял себя, эти люди уже не вернутся, что на самом деле не честно не остаться в живых, а не оценить посланное мне чудо, благодаря которому я остался жив. Я не могу влиять на волю Господа. Что бы Он ни давал нам и что бы ни забирал, это пункты Его неведомого нам плана. Мы не можем понять этот план и не должны пытаться сделать это. Мы просто должны принять его и постараться как можно лучше делать то, что нам положено.

У Джоанны убыстрилось дыхание – сказанное Гаем воскресило в памяти слова брата Майкла: «Нам не дано понять промысел Божий, мое дитя, мы можем только принять Его и Его волю». Пораженная, она была не в состоянии отвечать, только провела подрагивающими пальцами по глазам, как бы стараясь вернуться в реальность.

– Лидия сегодня умерла, это данность, – продолжил Гай. – Но ты не повинна в этом, так же как и я. Она сама сделала выбор, моя любимая, она сама выбирала, как поступить, каждый раз, начиная с того момента, когда решила скомпрометировать тебя, и до того, когда решила гнаться за мной на лошади, зная, что не умеет скакать верхом. Не говоря уж о множестве других дурацких выходок, которые она совершила между двумя этими событиями. – Он глубоко вздохнул. – Поверь, думая о ее гибели, я не испытываю ничего, кроме искреннего сожаления. К своему удивлению, я не обнаруживаю в себе ничего похожего на ненависть, хотя было бы естественно испытывать это чувство после тех мерзостей, которые она нам сделала. Но я помню, что Лидия сделала и еще кое-что. Она дала мне Мило и, сама того не желая, дала тебя. Это два самых больших и лучших подарка в моей жизни.

Лицо Джоанны исказила гримаса боли.

– Она ушла… Она ушла насовсем, Гай.

– Да, это так. Но, как предположил Рэн, именно уйдя, она наконец обрела мир, которого, видит Бог, в ее душе при жизни никогда не было. Я много и долго думал об этом, когда скакал сюда, и пришел к однозначному выводу. Ревность к тебе, которая зародилась в ней в ранней юности, съела ее изнутри. – Он осторожно сжал ее пальцы своими и заговорил более спокойным уверенным тоном: – Подумай об этом, Джо. С ранних лет все вокруг потворствовали малейшим ее прихотям и говорили, что она само совершенство, достойное быть не меньше, чем принцессой. Подозреваю, что любой, чье отношение к ней не соответствовало ее чрезмерным ожиданиям, незамедлительно заносился в категорию врагов. И ты тоже оказалась там.

– Но… но я очень любила Лидию и была предана ей! – протестующе воскликнула Джоанна, удивленная последними словами Гая. – Если я в чем-то и виновата, то в том же, в чем те, кто нянчился с ней и потворствовал прихотям. Почему я вдруг оказалась врагом?

– Потому что ты представляла угрозу своей добродетелью, самим фактом своего существования рядом. Ты была не просто кузиной. Твое сходство с ней делало тебя как бы ее ипостасью, причем более красивой внешне и несомненно более совершенной внутренне.

Еще более озадаченная, Джоанна решительно покачала головой.

– Лидия была так хороша, так жива и привлекательна по сравнению со мной… Все буквально обожали ее. Она прекрасно знала, что я лишь бледное ее подобие.

– Неужели ты и сейчас все еще не поняла, Джоанна? Лидия, как бабочка, весело порхала и радовала глаз, но не могла никого согреть более чем на мгновение. Она вся состояла из радостных ожиданий и веселого щебетания, но в ней не было ничего прочного и надежного. Ты же, наоборот, не только умна, но имеешь любящее сердце и врожденную мудрость, а самое главное, талант использовать все это так, как нужно.

– У Лидии просто не было времени на подобные вещи, – сказала Джоанна, слегка заикаясь. – Она не придавала значения ничему, кроме умения вести себя в свете и положению в обществе. Она всегда смеялась над тем, что у меня совершенно отсутствовали способности ко всему этому.

– Конечно, смеялась, поскольку радовалась, когда ей удавалось найти хоть что-то, что принижало твои достоинства. Осознание того, что ты чем-то лучше ее, любимая, она воспринимала как унижение и старалась унизить тебя в ответ. То, что ты любила ее и была предана ей, для нее не имело никакого значения. Более того, в ее глазах это было проявлением глупости. Глупенькая, доверчивая Джоанна. – Он мягко улыбнулся. – А ведь ты из тех немногих людей, которые слышат звук снега.

Джоанна посмотрела на него с недоумением.

– Звук снега?

– Да. Помнишь акварель, которую нарисовал для тебя Мило, когда ты была больна? Он нарисовал свои чувства, как ты его научила. Разглядывая этот листок бумаги, я узнал больше, чем за предыдущие двадцать лет. – Он прикоснулся губами к кончикам ее пальцев. – Разве мог такой недалекий человек, как Лидия, не испытывать чувства ревности, не завидовать тебе, твоей красоте, твоему благородству, твоему врожденному чувству прекрасного? Она была лишь бледным подобием оригинала, моя дорогая, и знала это.

– Я причинила ей боль, Гай, – сдавленно произнесла Джоанна. – Я сделала ей ужасно больно. Страшно представить, что Лидия должна была почувствовать, когда увидела, как Мило побежал не к ней, а ко мне, когда увидела, что ты готов защищать меня от нее, когда ты открыто сказал все, что думаешь о ней. И в последние часы своей жизни она думала о том, что ты оттолкнул ее, потому что хочешь меня. Не из-за этого ли она сделала такую невероятную глупость, из-за которой и погибла?

– Как я уже сказал, Джо, она сама принимала решения, и они не были случайными. Было бы крайне глупо с нашей стороны лишить себя счастья из-за того, что мы сожалеем о смерти Лидии. Кстати, не только себя. Есть еще Мило. Я уж не говорю о слугах. Я никогда не видел так много столь сильно опечаленных людей, когда ты уехала. Вейкфилд нуждается в тебе.

Почувствовавшая вдруг усталость, Джоанна прислонилась затылком к стене.

– Тебе еще предстоит выдержать траур в течение ближайшего года. Я не должна буду находиться поблизости, Гай, иначе не избежать скандала.

– Я не собираюсь вновь погружаться в траур, – сказал Гай. – Одного раза вполне достаточно.

Шокированная Джоанна сердито посмотрела ему в глаза.

– Ты не смеешь так думать! Даже если твое сердце не ощущает горя, ты обязан соблюсти общепринятые правила.

– Я не обязан соблюдать никакие чертовы правила, – сдерживая себя, сказал Гай. – Рэн и Диксон уже положили тело в саркофаг, где, по всеобщему убеждению, оно находится последние семнадцать месяцев. Слуги поклялись хранить тайну. Таким образом, я считаю, в этой истории поставлена точка. Совсем ни к чему позорить Лидию на весь свет, сообщая, как она провела последние семнадцать месяцев своей жизни. Ах да, ты же этого не знаешь. Но я расскажу тебе по дороге домой. – Он на секунду замолчал, положив руки ей на плечи. – Ты же едешь домой?

Аргументов для возражений больше не осталось. Гай со свойственной ему скрупулезностью разобрал все пришедшие ей на ум возражения и опроверг каждое из них. Джоанна обеими руками вытерла заструившиеся из глаз слезы и прямо посмотрела в прекрасные темные глаза, с надеждой глядевшие на нее в ожидании ответа.

– Да, я поеду домой, – произнесла она слегка дрогнувшим голосом, чувствуя, как ее переполняет ощущение счастья, которого она уже не надеялась испытать. Она загадочно улыбнулась и перевела взгляд на свой живот. – Банч очень переживала о том, что я собираюсь растить этого ребенка как итальянца.

Обращенные к ней глаза Гая сверкнули.

– Джо? Джо, радость моя? Ты беременна? – Он вдруг почувствовал, что ему трудно говорить, и провел рукой по глазам. – Почему ты не сказала, когда я спрашивал тебя? – поинтересовался Гривз хрипловатым голосом. – Я молился об этом.

Джоанна прижалась лбом к его груди. Мешало слишком толстое пальто. Она раздвинула его полы, а затем и полы оказавшегося под ним сюртука и наконец услышала, как бьется его сердце. К нему она и прильнула щекой.

– Я не знала, честно, не знала. Твой вопрос заставил меня прислушаться к себе, и только тогда я поняла. Но я решила, что не должна осложнять твою жизнь еще больше, тем более в такой момент, когда тебе предстояло разобраться со всем тем, что на тебя навалилось. Сама мысль о том, что из-за меня на твою голову обрушится еще один скандал, была невыносима. Поэтому я и решила, что самым лучшим будет уехать.

Гай горячо поцеловал ее.

– Не переживай, – сказал он, поднимая голову. – К тому же мы все сможем обсудить в карете, если, конечно, у тебя достаточно сил для путешествия.

Джоанна кивнула и вдруг расплакалась так сильно, что за несколько минут изрядно намочила слезами его сюртук. Гай, замерев, нежно гладил ее по голове, и с каждым прикосновением ей становилось легче.

– Мне намного лучше, спасибо, – сказала она наконец, поднимая голову, и тут же увидела перед глазами приготовленный Гаем носовой платок. Она благодарно улыбнулась. – Я люблю тебя.

– На это я, черт побери, и рассчитывал! – радостно произнес Гай, вытирая ее глаза, нос и щеки. Когда, завершив эту процедуру, он показал ей носовой платок, тот был мокрым насквозь. – Едем, любовь моя. Майлз, наверное, уже заждался.

Этих слов хватило, чтобы Джоанна окончательно отбросила сомнения и начала думать о Вейкфилде. Там действительно ее ждет Майлз. А еще Диксон и Маргарет, Уэнди и Шелли, и Амброз, и Тумсби, конечно. Все эти люди любят ее и нуждаются в ней. А Билл уж позаботится о том, чтобы доставить ее, Гая и Банч побыстрее в целости и сохранности.

Домой. Наконец домой!

Когда они приехали, было совсем поздно, однако почти все слуги не спали и встретили их с такой искренней радостью, что Джоанна вновь не смогла сдержать слез.

– Можно подумать, что я отсутствовала не несколько часов, а целый год, – сказала она, вытирая глаза не успевшим еще до конца просохнуть носовым платком Гая. – Мило тоже не спит?

– Нет, он как раз только что уснул, наконец, – ответила также утирающая глаза Маргарет. – Но не сомневаюсь, что, как только проснется, он тут же спросит о вас.

– А как насчет того, чтобы восстановить силы? – спросила Уэнди, видя, что Джоанна не решается уйти. – Мы с Шелли, как только узнали, что вы можете приехать, проветрили вашу комнату, постелили свежие простыни и поставили на стол цветы.

– Спасибо, – сказала Джоанна, – однако прежде я и лорд Гривз должны кое-что сделать, если вы не возражаете. А вы, пожалуйста, позаботьтесь, чтобы было удобно мисс Фитцвильямс, и можете идти спать. Уже очень поздно, и вовсе незачем вам всем бодрствовать из-за нас так долго. Мы вернулись в целости и сохранности, и вообще все хорошо.

Когда служанки, не особо торопясь, ушли, Гай повернулся к Джоанне и протянул ей руку.

– Ты готова?

Она кивнула, и тут же, к ее удивлению, рядом вдруг появился Диксон, державший в руках фонарь с явно только что вставленной новой свечой.

– Я подумал, что это вам может пригодиться, – сказал он. – Сегодня было очень облачно и сыро. Вам понадобится свет, чтобы дойти туда, куда вы собираетесь.

Растроганная Джоанна почувствовала, как перехватило дыхание, и прикусила нижнюю губу, чтобы опять не расплакаться. Милый Диксон. Он всегда все знает. Всегда.

– Спасибо, – тихо ответила она.

Они с Гаем медленно двинулись по дорожке, ведущей к часовне. Шли молча, думая каждый о чем-то своем очень личном и важном.

– Войдем внутрь? – спросил Гай, остановившись у двери. – Я договорился с викарием о панихиде по Лидии, но мне кажется, что нам обоим очень важно навестить ее именно сегодня.

Джоанна улыбнулась и кивнула. Страха она совершенно не испытывала. Наоборот, чувствовала, что именно сейчас она сможет помириться с Лидией.

Гай толкнул тяжелую дверь, сделал пару шагов вперед и замер в удивлении.

– Кто здесь? Отвечайте, именем…

Вошедшая следом Джоанна с силой сжала его руку. Ее сердце забилось от радости – у саркофага Лидии стоял брат Майкл в белой епитрахили, огибающей шею и спускавшейся на простую черную сутану, и с большим наперстным крестом. В поднятых перед собой руках брат Майкл держал сосуд с водой. Постояв так несколько секунд, он накрыл крышку саркофага белым покрывалом и поставил сверху чашу с вином, кусок хлеба и свечу.

Приподняв и слегка наклонив чашу, священник разбрызгал несколько капель вина по крышке саркофага и поочередно по всем его боковинам. Затем, взяв хлеб, поднял его вверх, тихо шепча что-то на латыни, разломил на несколько маленьких кусочков и съел один из них. Точно так же, шепча молитву, он поднял чашу, сделал из нее глоток и благоговейно поставил на место.

После этого, будто поняв, что Джоанна и Гай находятся в часовне, он повернулся к ним и приветливо улыбнулся. Они, не сговариваясь, одновременно направились к нему, притягиваемые какой-то исходящей от него силой.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – произнес он, благословляя их крестным знамением.

Джоанна и Гай опустились на колени, и отец Майкл протянул им по кусочку хлеба и дал сначала ему, потом ей отпить по глоточку из чаши.

– Тебе, всемогущий Боже, мы препоручаем душу сестры нашей Лидии, – произнес он нараспев, – предавая земле тело ее: земля к земле, пепел к пеплу, пыль к пыли. Ибо веруем в ее воскресение в будущей жизни через Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Он жестом пригласил их подняться.

– Это брат Майкл, Гай, тот, о котором я тебе рассказывала. Я встретила его здесь на Рождество, – сказала Джоанна.

– Как вы узнали, что надо прийти сюда? – спросил Гай, голос которого заметно дрожал.

– Я прихожу только туда, где я нужен, – ответил брат Майкл с кроткой улыбкой, убирая чашу и сосуд с водой под сутану. Туда же он спрятал покрывало, а затем и снятую с шеи епитрахиль.

– Но… но как вы узнали о том, что здесь сегодня случилось? – спросил явно потрясенный Гай.

– Господь ведет меня так же, как и всех, – последовал ответ. – А сейчас прощу простить, у меня есть другие священнические обязанности, а вам, я уверен, хочется побыть какое-то время наедине. Да будет благословление Господа на юном Майлзе и на младенце, который готовится к появлению на свет.

С этими словами он медленно направился к выходу, но, пройдя немного, на мгновение остановился и, обернувшись, посмотрел на Джоанну.

– Тебе дано многое слышать, дитя мое, – сказал брат Майкл. – Возможно, ты когда-нибудь нарисуешь для меня новую великую пьету.

Он усмехнулся, открыл дверь и сразу растворился в ночном тумане, будто его и не было.

Гай повернулся к Джоанне с полуоткрытым ртом, явно желая задать вопрос, но не зная, как его сформулировать.

– Это был не призрак, – наконец произнес он. – Но я не знаю, кто это… или что это было.

– Как ты однажды сказал, есть вещи, которые нам не дано познать, – мягко ответила она. – Главное, теперь мы точно знаем, что Лидия похоронена должным образом, она покоится вечным сном, а мы свободны.

Гай притянул ее ближе и крепко обнял.

– О, Джоанна, по-моему, Бог услышал все наши молитвы!

Он разжал объятия, взял Джоанну за руку и повел в ночь, оставив одинокую свечу догорать на крышке саркофага Лидии.

Эпилог

Вилла ди Камильяно,

Пезаро, Италия.

30 августа, 1822 года

Джоанна нанесла еще один мазок и замерла с кистью в руках, оглядывая раскинувшийся перед ней живописный пейзаж, обрамленный высокими зубцами кипарисов. Она глубоко полной грудью вдохнула сладкий летний воздух, наслаждаясь наполнявшими его ароматами цветов и трав с легкой примесью запаха лимонов, принесенного ветерком из расположенных южнее садов.

Как хорошо. Как невероятно мирно и спокойно!

Джоанна в очередной раз поблагодарила про себя Бога за любимую виллу ди Камильяно – Дом камелий, послуживший ей некогда убежищем, а теперь превратившийся в благословенный островок мира и семейного счастья. Десять лет прошло с того бала в честь дня рождения Лидии, который резко изменил ее судьбу и в конечном счете привел ее к Гаю.

Она никого не винила и ни в чем не раскаивалась. Пожалуй, единственным, что порою ухудшало настроение, было острое чувство жалости, которое Джоанна всегда испытывала, думая о Лидии, о ее короткой и трагической жизни. Однако, как сказал Гай, не будь Лидии, они с ним никогда бы не нашли друг друга.

Много воды утекло со дня гибели Лидии. Но Джоанна помнила этот день, будто все происходило вчера. После посещения часовни они вернулись в дом, и Гай даже не попытался придумать какой-нибудь вежливый предлог, а сразу повел ее в свою спальню, в свою постель, где на протяжении всех оставшихся до рассвета часов с успехом доказывал ей, как много она для него значит.

В свою комнату в детской она вернулась, когда было уже светло, и по одной-единственной причине: Джоанна точно знала, что должна быть там, когда проснется Мило.

Радость встречи была неописуемой. Сравнить с ней можно, пожалуй, только ощущения, которые все они испытали в день их с Гаем венчания. Проходило оно, как и было задумано, в малом Сент-Джеймсском соборе Святого Джеймса, и Мило под присмотром идущего рядом Тумсби ехал на своем Пампкине рядом со свадебной каретой. Сбывалось и пророчество брата Майкла: после свадьбы они жили в полной гармонии и счастье.

Предавшись воспоминаниям, Джоанна вновь задалась вопросом, прочтет ли когда-нибудь Мило письма Лидии, которые она хранила в своей шкатулке вместе с присланным ей кузиной медальоном? Она именно для того и берегла все это, чтобы отдать ему, когда он будет постарше, и, возможно, захочет побольше узнать о своей матери и о том хаосе, который окружал его в раннем детстве. Однако уверенности в том, что это когда-нибудь заинтересует Майлза, не было. Судя по тому, что она наблюдала сейчас, мама осталась для Мило пройденным этапом жизни, вспоминать о котором у него не было никакого желания.

Джоанна вздохнула и поспешила вернуться в настоящее, поскольку солнце слегка подернулось облаками и освещение стало более мягким, добавив пейзажу красоты. Отойдя немного назад, она взглянула на холст и осталась довольна увиденным. Это была пьета с изображением матери, с обожанием и умилением глядевшей на младенца в своих руках. И эта пьета, как с гордостью подумала Джоанна, вряд ли бы огорчила брата Майкла.

От созерцания своей новой картины ее отвлек счастливый смех, раздавшийся на веранде. Джоанна повернула голову и увидела Гая с абсолютно мокрой крошечной Флорентиной на руках. За ним следовал Мило, тащивший за руку двухлетнего Майкла, причем и тот и другой вымокли где-то не менее, чем Флорентина. Шествие замыкал Боско, который произвел целый дождь брызг, завиляв вымокшим хвостом.

– Что вы такое натворили? – удивленно спросила Джоанна, расплываясь в широкой улыбке.

– Видишь ли, дорогая, мы спустились к реке, – начал объяснять Гай, поправляя волосы и брызгая вокруг не многим меньше, чем Боско.

– А Боско прыгнул в воду, и мне пришлось прыгнуть за ним, – продолжил за отца Мило. – Увидев это, то же самое сделал Майкл, потому что он всегда все за мной повторяет. Папе пришлось его вытаскивать.

– На берегу осталась одна Флорентина. Ей это, конечно, не понравилось, и она подняла ужасный крик. Вот мы и решили искупаться все вместе, – завершил рассказ Гай и, слегка наклонившись, поцеловал Джоанну в голову. – Не беспокойся, в самом деле все было не так драматично, как звучит. Мы плескались в самом мелком месте.

– Я не беспокоюсь, – сказала Джоанна, поворачиваясь к нему лицом. – Я вообще теперь никогда не беспокоюсь. Достаточно и Банч, которая волнуется всегда и за всех.

– О боже! – встрепенулся Гай. – Пойду-ка я лучше умою и вытру детей, пока она не вернулась с рынка, иначе мне не поздоровится. Иной раз мне кажется, что в Англии, на моей территории, все-таки было лучше. Там она проявляла по отношению ко мне хотя бы формальные признаки уважения.

– Не волнуйся, я как раз готова тебе помочь, – сказала Джоанна. – Мои занятия живописью на сегодня закончены.

Гай посмотрел на картину.

– Она становится все прекрасней, – сказал он. – А ведь когда я тебя впервые увидел, мне и в голову не могло прийти, что ты увлекаешься живописью. Ты сама для меня выглядела тогда так, будто явилась из другого мира. Что ты теперь обо всем этом думаешь, моя сладкая?

– Ничего, – ответила Джоанна. Не оглядываясь, она нашла его руку и сжала сильно-сильно, словно передавая этим маленьким жестом свою большую любовь. – Вообще ничего.

Сноски

1

Lambkin (англ.) – ягненок. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Пьета – от Pieta (итал.) – картина или скульптура, изображающая снятие с креста и оплакивание Христа.

3

Bunch (англ.) – собирать в сборки, морщиться.

4

Сага (итал.) – дорогая.

5

Ti amo (итал.) – я тебя люблю.

6

Lapin (англ.) – кроличий мех.

7

Береговая улитка.

8

Фраза, которую произносит вторая ведьма в первой сцене 4 акта пьесы У. Шекспира «Макбет».

Content

Кэтрин Кингсли
Звук снега

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

22

24

25

26

27

28

Эпилог

Сноски