Герман Садулаев

Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях

Псалом Аль-Фатиха (Открывающий)

Господи, с нами ли Ты? Ты отдал нас в руки врагов наших, и жён, и скот, и детей. Они пребогаты и многовластны, разбивают на завтрак ложечкой яйца несчастного Фаберже и мечут икру чёрную в золотой горшок ночью. Они же перстнями унизаны, кольями окручены, камнями ясными усыпаны, у них дворцы морские и вертолёты, охрана с бердышами и тигр ручной. У них земли и подземелья, горы и реки, небо и облака; всё ихнее, нашего нет и чтобы малый разъём воткнуть. Где же Ты, Господи? Где око Твоё?

Иные говорят, что Тебя нет. Что Ты спишь, или вышел покурить, или улетел в отпуск на Гоа: на Гоа ли Ты, Господи? Правду говоря, если Ты конкретно Тот, который тут за всё отвечает, то для Тебя самого было бы лучше, чтобы Тебя не было, Господи. Боже мой.

Ты так редко звонишь, почти не пишешь, хотя, казалось бы, чего тут трудного: я ведь есть и в «Фейсбуке», и на сайте «ВКонтакте», и в «Одноклассниках» у меня аккаунт. И везде я Тебя френджу, Тебя одного, Господи! Потому что я жду Тебя. Только Тебя я жду. Написал бы мне, Господи: привет! Помнишь меня? О, да! Я помню Тебя, Господи!

А Ты?

Вспомни, Господи, когда Ты в последний раз дарил мне цветы? А день рождения? Скажи, разве Ты забыл? Нет? Тогда почему, Господи, почему Ты один не поздравил меня в мой день рождения: все поздравили, столько было звонков и коротких текстовых сообщений, что я даже отключил перегретый сотовый телефон, а некоторые пришли, и мы всё говорили о Тебе, Господи, мы ждали, что Ты придёшь, но Ты не пришёл, Ты даже не прислал смс! Хотя мог бы отправить и правительственную телеграмму, если бы только захотел, ведь Ты всемогущ, Господи. Или уже нет?

Если Ты меня любишь, если Ты ещё любишь меня, Господи, дай мне знак! Give me a sign! Hit me baby one more time! Ударь меня, Господи! Сделай мне больно – так, как Ты можешь. Я хочу эту сладкую боль, Ты ведь понимаешь, о чём я. Но не оставь меня покинутым, одиноким! В пустыне мира не оставляй меня, Господи!

Господи! Из России взываю к Тебе: Ты ведь знаешь, что это за место. О, это тёмное место, глубокое. Здесь Тебя постоянно хоронят и вбивают в могилу крест. Крест золотой, крест высокий. Зайдёшь в склепы Твои, а там тебя отпевают, кадилом машут, кру́гом идут. Но знаю я, что Ты, Господи, живой, Бог живой Ты! Только бросил нас, загулял, что ли.

А вот мы и жиром, и туком тучным, и миррой воскурим, и сомы вольём в огонь, и гхи – суаха! Господи, нравится Тебе? Оборотись к нам, Господи!

О Боже, Боже, знаю: не тучен наш тук, и мирра наша скудна; огонь наш жертвенный – с язычок зажигалки. Куда нам до вечных факелов газовых месторождений! Потому ли Ты отвернулся от нас? Правда ли, что Ты всегда на стороне больших батальонов? Где же нам взять; наши батальоны малы, недоукомплектованы.

И не говоришь с нами: им же пишешь и в «Твиттер», и на электронную почту каждый день; а они смеются над Тобой и отправляют Твои послания в спам!

Что же Ты, Господи, любящих Тебя отвергаешь и отвергающих Тебя привечаешь? Что же Ты покинул народ свой, племя своё изгнал из чертогов света? Кого же Ты поселил? Боже мой. Рыла хуже свиных, кожа сальная, глазки мелкие бегают туда-сюда, а мошна-то набита! Мошонка туга! Злые, сильные, без милости. Жадные и прожорливые. Вот орден Твой, Господи! Опричнина. Самому-то не тошно?

Мы же с молитвами к Тебе, и книги Тебе, и псалмы, и гекзаметром, и добрыми помыслами к Тебе, в эфире распространяемы как Wi-Fi. Мы верные джедаи Твои! И что, где мы? Смотрим окрест и вопием: Господи! С нами ли Ты? С нами ли Ты, Господи?

Или Ты с ними?

И далее.

Связка первая

Белая лента

Лист I

Начало

Иван Борисович Ауслендер попал в большую политику совершенно случайно. Когда страна забурлила протестами, словно желудок солдата, с голодухи переевшего гороховой каши (вернее, забурлило только в двух-трёх больших городах, но взгляду рассерженных горожан так и представлялось, что вся Россия вот-вот возьмётся за дубьё и пойдёт колошматить внутреннего француза), студенческие активисты обратились к коллеге Ауслендера, профессору филологии Рюрику Иосифовичу Асланяну, с просьбой выступить на революционном митинге. Профессор был американист, большой знаток Генри Миллера и по убеждениям анархист, чего не скрывал даже от ректора; но всё ему прощалось за богатую родословную и сумасшедшую популярность у юных филологинь (даже на факультативных спецкурсах аудитории ломились от добровольных слушательниц, втайне соблазнённых сомнительной перспективой транслировать в будущее ценный интеллектуальный генофонд). Профессор носил на тощем теле красные свитера и зелёные джинсы при синих тапках: всё выглядело очень демократично – для тех, кто не знал, что вещи куплены за немалые деньги в брендовых магазинах Нью-Йорка; для тех, кто знал, это было ещё привлекательнее. Профессор воплощал тип модного левого интеллектуала, столь распространённый в кампусах Восточного побережья Америки и в старой Европе и столь дефицитный в нашей несолнечной Северной и бывшей (как брошенный любовник) столице, средоточии университетов скучных и бесполезных, не имеющих ни собственных клубов регби, ни групп девичьей поддержки. Аслянян был настолько крут, что лечился у настоящего психоаналитика и глотал горстями антидепрессанты прямо на лекции, запивая минеральной водой Perrier, бутылочку которой всегда носил в своём потрёпанном вьетконговском рюкзачке. В общем, профессор был настоящим идолом для всех городских хипстеров и тех, кто знал, что значит это слово, – иначе говоря, для прогрессивной молодёжи. А поскольку Рюрик Иосифович олицетворял тонкий, но бескомпромиссный протест и был бунтарь по натуре, то студенты решили, что он если не возглавит, то облагородит уличные акции высоким пафосом интеллектуального бунта.

Но искренние поклонники своей просьбой поставили профессора в неловкое положение: с одной стороны, прямо отказать было неудобно, с другой стороны, лозунг «за честные выборы», под которым проводился очередной митинг, был для Асланяна парадигматически не актуален – какая разница, если в обществе спектакля публика всегда поставлена в ситуацию ложного выбора? Любой выбор ложен, а сама возможность выбирать иллюзорна. Так в чём смысл и как эти кукольные выборы могут быть честными или нечестными? Марионетки в конечном итоге всегда выбирают очередного Карабаса-Барабаса; лучшее, что может сделать умный Буратино, – это порвать холст иллюзии в очаге каморки папы Карло и уйти за кулисы, где можно обрести внутреннюю свободу, свободу по ту сторону сцены.

Поэтому профессор Рюрик Иосифович Асланян перевёл стрелки, порекомендовав активистам в качестве яркого публичного оратора и потенциального лидера революции своего товарища и коллегу. Этим товарищем был Иван Борисович Ауслендер.

Иван Борисович не был ни ярким, ни потенциальным. По правде говоря, в плане личного образа Ауслендер был скорее эпигоном Асланяна, но неудачливым, а потому эзотерическим. Иван Борисович тоже пробовал носить растянутые свитера и яркие джинсы, но на его полноватой фигуре интеллектуальные вещи смотрелись нелепо, получался лук не модного интеллектуала, а старого клоуна (может, ещё и потому, что тряпки Ауслендера были куплены в секонд-хенде на Владимирской). Пришлось Ивану Борисовичу вернуться к русскому корпоративному стандарту: мышиного цвета костюмы с галстуками ровно на один тон ярче. Асланян был слеп как крот, что позволяло ему носить стильные очки в тонких оправах или даже большие пластмассовые. Зрение Ауслендера было кошачьим; даже в солнечных очках он не мог красоваться: обманутые сумраком зрачки расширялись, и глаза больно резал ультрафиолет. Всё, что мог себе позволить Иван, – это бутылочка минералки в портфеле из кожзама. Чтобы не копировать коллегу, Ауслендер убедил себя, что предпочитает Evian (она сладкая, к тому же подешевле Perrier). Видимо, по тому же принципу Иван Борисович вместо анархо-коммунизма объявил себя приверженцем социал-демократии.

Получив пас от Асланяна, Иван Ауслендер засмущался и попросил время на размышления, но Рюрик Иосифович позвонил и убедил коллегу принять предложение. На следующий день, когда послушные студенты снова прикатились к нему как мячики, Ауслендер согласился выступить. До назначенной даты оставалось всего три дня, и потенциальный вождь революции шёл домой, забыв обмотать вокруг головы шарф (как он обычно делал в холодную погоду за неимением подходящей шапки), на ходу сочиняя свою будущую речь перед бушующей народной массой. Заодно вспоминая свой тернистый и яркий жизненный путь, приведший скромного кабинетного учёного к вершинам общественного признания.

Лист II

Genesis

Если в судьбе Рюрика Иосифовича Асланяна всё было предопределено ещё до рождения, то будущее Ивана Борисовича Ауслендера представляло собой чистую потенциальность. Как в том опыте на тему квантовой механики, где бедную кошку запирают в ящик с ампулой яда, которая, может быть, разобьётся, а может и нет, и кошка то ли умрёт, то ли выживет, а пока наблюдатель не откроет ящик, кошка для него одновременно и жива, и мертва.

Дедушка Асланяна был великим филологом-германистом, и папа стал филологом-германистом, и даже мама оказалась, как ни странно, германисткой. Юный Рюрик попрал семейные традиции и устроил форменный бунт, выбрав своей специализацией такую нереспектабельную с точки зрения фамильных ценностей американистику. Но бунт сей был, как видим, довольно ограниченным, так как за пределы филологии Асланян-младший выйти не дерзнул.

Родители Ауслендера были обычными совслужащими. Мать шла по педагогической линии, учительствовала в средней школе, а потом прозябала на ничего не значащей должности в районном отделе образования, таская по вечерам из магазина тяжёлые сумки с сыром, хлебом и колбасой. Отец был техническим специалистом, инженером по электронно-вычислительным машинам; его профессия, его магическая способность расшифровывать архаические перфокарты в одночасье стала смешной и ненужной, когда в мире появился первый персональный компьютер, заряженный человеколюбивым интерфейсом. Что касается дедушек и бабушек, то они, ещё хуже, были самыми настоящими пролетариями и работали на настоящих заводах, за настоящими станками – вытачивали из железа детали. Для танков, наверное, для чего же ещё?

Немецкая по морфологии фамилия Ивана Борисовича могла ввести в заблуждение наивного человека, рождая представления о том, что обладатель её – потомок каких-нибудь курляндских баронов; но Ауслендер, к сожалению своему, доподлинно знал, что предок и основатель рода был беглый славянин, ремесленник, как-то оказавшийся в сладких землях Германии, но не прижившийся там и вернувшийся на болота Невы с единственным капиталом – фамилией-прозвищем Auslender, что в переводе с немецкого означает просто «иностранец», «чужак». Говорят, у него был с собой единственный документ, может, даже не паспорт, ausweis, а какая-то справка, где в графе «гражданство» аккуратный немецкий чиновник указал за неимением других точных данных: иностранец, не гражданин. Дело было как раз после социалистической революции; в революционном Петрограде красный чиновник, выправляя иммигранту-репатрианту его первый советский документ, решил, что Ауслендер – это фамилия; так и записал. Имя патриарха было Иван; наш герой был назван в его честь.

Раньше Иван Борисович полагал сию историю анекдотом, но позже поверил, узнав, что в паспортах русских жителей независимой Латвии пишут alien – в смысле пришелец, негражданин; что значит, в переводе с английского, также «инопланетянин». Весь мир незлобно потешается над русско-латвийскими паспортами; иммиграционные офицеры машут руками приветственно: о, инопланетяне пошли! Межпланетный контакт состоялся! How are you? Как дела на Марсе? Или вы с Венеры? А я думал, что вы зелёного цвета! А где ваши щупальца? Щупальца и хвост мы сдаём в багаж, устало отшучиваются неграждане нестраны.

Хорхе Луис Борхес говорил, что вырос в библиотеке. Кажется, у его отца была обширная коллекция книг. В семье Асланяна книг было не меньше, чем у Борхесов: библиотека занимала обе фамильные квартиры и большую дачу в Репино. Асланяны ели, спали, выясняли отношения и зачинали друг друга в завалах книг, под пристальным взглядом вертикальных корешков языковедческих фолиантов. А вот Ауслендеры наследной библиотекой похвастаться не могли. В двухкомнатной квартире, полученной Борисом Ауслендером от своего учреждения, была только одна стандартная «стенка» польского происхождения, две полки которой были, по обычаю советской технической интеллигенции, заняты книгами Стругацких, историческими романами-байками Алексея Толстого, и Валентина Пикуля, меж которыми как дредноут был втиснут толстый том «Цусимы» Новикова-Прибоя, да сторожевыми катерами там и сям выглядывали тонкие книжицы иностранной фантастики и детективов. На остальных полках за стеклянными дверцами стоял декоративный хрусталь: вазы для фруктов и фужеры под шампанское. Фрукты в вазы, сколько себя помнил Иван, не клали, а шампанское даже в новогоднюю ночь пили из более дешёвых бокалов на тонких ножках, которые хранились на кухне. Хрусталь доставали из шкафа только раз в квартал: мать протирала его от пыли мягкой тряпочкой.

Ну и, конечно, были выжженный на куске дерева Есенин с трубкой и фабричный гобелен с оленёнком – всё как во всех советских квартирах.

Сейчас, когда мы вспомнили обычную обстановку семидесятых, у Ивана Ауслендера защемило сердце от чувства тоски по утраченному: потерянный рай, брежневское детство мира. А родившиеся позже восьмидесятых вообще ничего не поняли.

Так вот. Книг было мало, но Ваня постоянно что-то читал. Причём всё подряд, как завзятый библиоман. Благодаря матери мальчик получил доступ в хранилища всех публичных библиотек района и мог брать не только то, что лежало в залах, но и то, что пряталось «для своих»; впрочем, таскал домой любые книги без разбора. Но возвращал, иногда даже сам подклеивал истрёпанные издания. Читал Дюма и Тагора, Бунина и русские народные сказки, Стейнбека и Драйзера, Ленина и Ауробиндо, читал справочники и энциклопедию, читал учебники сестры и методички матери. Казалось, для него главное, чтобы были какие-нибудь буквы, складывающиеся в слова, а далее в предложения и абзацы, в страницы, главы и целые тома. «Литературную газету», которую выписывал отец, читал от первой полосы до последней (а не только рубрику «Юмор», как все остальные подписчики). Вообще любил читать. И жрать. От того рано начал полнеть. И ещё: казалось, что хаотично прочитанное оставляет такие же последствия, как излишне съеденное, откладываясь невидимым жирком на всё более грузном и нездоровом уме подростка.

А учился между тем посредственно. Бывали и тройки в четверти, хотя к концу года исправлялись. Закончил школу Иван с сереньким аттестатом, где оценок «отлично» и «хорошо» было примерно поровну. Тем более удивительным для его родителей было решение Вани поступать на Восточный факультет, престижный, с высоким конкурсом. Если бы он провалился на экзаменах, Ауслендера ждала армия, к которой парень не был готов ни морально, ни физически. Родители переживали, особенно мать. Но Иван сдал экзамены и выдержал конкурс.

Потом была учёба в университете. Всё самое интересное: пьянки, драки, мимолётные романы – то, что называется «студенческая жизнь», – случалось в общежитиях. Иван жил дома, с родителями. И студенческие годы прошли мимо него. Иван не ощутил особой разницы: он так же вставал по утрам, как во время учебы в школе, завтракал, шёл на уроки (теперь они назывались «лекции», «семинары» и «пары»), после уроков возвращался домой, жрал, читал, готовил домашнее задание. Бывало, выбирался в город на «дни рождения», праздники, в кино, театр, в филармонию и на свидания, но не увлекался.

Когда пришло время получать диплом, СССР сошёл на нет. Ауслендер политических и экономических реформ почти не заметил; не заметил бы вовсе, если бы холодильник вдруг не оскудел. Иван Борисович трудности переходного периода перенёс стоически. Гурманом он не был, поэтому, сооружая себе сопроводительные к чтению бутерброды, стал хлеб нарезать потолще, а сыр и колбасу – тонкими прозрачными ломтиками. Иван защитил дипломную работу по сугубо технической теме «Винительный падеж в классическом санскрите». Раньше считалось, что выпускники восточного факультета имеют хорошие перспективы получить назначение в дипломатический корпус. Реально такая возможность была далеко не у всех (у дипломатов есть свои дети), но потенциально наличествовала. В новой России дипломатия на азиатском направлении скукожилась и вакансий поубавилось. Зато была либерализована внешняя торговля, и многие знатоки восточных языков, особенно арабисты, смогли найти себе применение в коммерции, в совместных предприятиях и инвестиционных проектах как в России, так и за рубежом. Ауслендер теоретически был индолог широкого профиля, то есть знал хинди и даже бенгали, но практически едва успевал по этим дисциплинам, сосредоточившись на изучении мёртвого древнеиндийского языка. Арии, якобы говорившие на санскрите (на самом деле, Иван Борисович был в этом убеждён, на санскрите вообще никто никогда не говорил; это был язык искусственный, специально сконструированный для литургических целей, а позже развитый в поэтической, научной и литературно-религиозной традициях; предки нынешних индийцев говорили на своих наречиях, пракритах), давно канули в Лету, контрактов на поставку чая и закупку металла арии не составляли, и знания Ауслендера рыночного применения себе не нашли. Зато Иван Борисович поступил в аспирантуру. Аспирантуру он закончил в срок и защитил кандидатскую диссертацию, расширив и углубив тему дипломной работы. На этом научная карьера Ауслендера застопорилась, но место преподавателя он получил. Отбыл каторжный год в шкуре ассистента, потаскал портфель за старым профессором и сам стал вести занятия. Сначала семинары, а потом и лекции. На его занятиях студентов всегда было мало. И это, пожалуй, всё.

Лист III

Meeting

В списке выступающих Иван Ауслендер значился в середине второго десятка, поэтому он позволил себе приехать не к самому началу мероприятия, а получасом позже. День был воскресный, жена Ивана была свободна и в относительно хорошем настроении, она доставила супруга к митингу на автомобиле. Эффектно припарковаться у трибуны или хотя бы перед сборищем не удалось: подъезды перекрывала полиция. Жена высадила Ауслендера на тротуар и поехала искать место для парковки в соседних кварталах.

Митинг был согласован на Пионерской площади перед Театром юного зрителя. У края тесной площадки был сооружён помост, на котором стояли колонки со звукоусилением и сменялись ораторы. Перед сценой раздавали белые ленточки и шары, тоже белые. Символика была перенесена с первых протестных акций, которые состоялись в Москве. Иван Борисович прошёл за ограждения и стал не спеша пробираться к подъёму на сцену через довольно плотную массу людей, одновременно оглядываясь, изучая аудиторию и прислушиваясь к словам выступающих. Брал слово националист, и ему аплодировали под жёлто-полосатыми флагами, а под синими и белыми свистели. Выступал демократ, и ему свистели из-под имперских штандартов, а либеральные стяги его поддерживали. Когда к микрофону подходили представители «системной оппозиции», то есть легальных политических партий, получивших свои места в Государственной Думе России и в Законодательном Собрании Петербурга, вся толпа начинала свистеть, улюлюкать и скандировать: «Депутат! Сдай мандат!» Всё это было похоже на игру, на конкурс под руководством аниматоров, массовиков-затейников: кто кого перекричит, пересвистит и перехлопает. Причём шумовым соревнованием дело ограничивалось: было видно, что идти стенка на стенку никто не собирается, бить морды сегодня никому не будут, напротив, митингующие были настроены радостно и доброжелательно даже по отношению к оппонентам и к стерегущим порядок скучающим полицейским.

Иван Борисович наконец добрался до ступенек на сцену, где был остановлен охраной. «Я выступающий», – сказал Ауслендер и стал рыться по карманам в поисках какого-нибудь документа. «Не надо документа, – сказал охранник, – просто назовите свою фамилию». Иван Борисович назвал. Охранник посмотрел на Ауслендера с сомнением. Но тут Иван был замечен со сцены одним из организаторов митинга, темноволосым юношей. «Это Ауслендер, – прокричал юноша, – он выступает, пропустите его». Охрана расступилась, и Иван поднялся на сцену. Предыдущий оратор закончил свою речь, сопровождаемый аплодисментами с одной стороны массовки и свистом с другой стороны. Темноволосый юноша сразу взял микрофон и объявил:

– А сейчас мы предоставляем слово Ивану Ауслендеру, преподавателю из Санкт-Петербургского государственного университета!

Иван Борисович подошёл к микрофону и поглядел на толпу. Перед ним колыхались разноцветные флаги. А под знамёнами стояли люди: две или три тысячи горожан, преимущественно молодых. Когда организатор назвал фамилию Ивана, прежде никому не известную, в кучках националистов стали свистеть – видимо, на всякий случай, заподозрив в ораторе представителя той самой народности, что в упрощённой космологии занимает позицию безусловного носителя мирового зла. Свист скоро стих. Масса молчала и ждала слова. Ждала от Ивана Борисовича.

Ауслендер чувствовал, как у него от волнения подкашиваются ноги и сдавило грудь. Он никогда не выступал перед такой широкой аудиторией. На его лекции в университете никогда не собиралось больше чем тридцать-сорок студентов. В то же время его захлестнул прилив небывалого восторга и вдохновения. Тёплая волна внимания и силы поднималась снизу, от слушателей. А сверху, на небе, из-за серого облака выглянуло зимнее солнце и тронуло светлым лучом покрывшийся мелкой испариной лоб Ивана Борисовича. Ауслендер понял, что надо говорить коротко.

– Товарищи! Братья и сёстры! Почему мы здесь? Потому что мы хотим свободы! Почему мы здесь? Потому что мы хотим справедливости! Мы пришли, чтобы сказать «нет!» тем, кто ворует наши голоса, кто покушается на правду и волю. И мы не дадим, не допустим! Хватит!

Толпа гудела одобрительно. Ауслендер поднял свой взгляд над слушателями и протянул руку в сторону полицейского оцепления.

– И ещё: я хочу обратиться к стражам правопорядка. К полиции, как теперь они называются. Но мне хотелось бы называть их как прежде, милиционерами. Товарищи! Вы такие же, как мы! Вы живёте в одном с нами городе. Когда вы снимаете форму, вы встречаетесь с тем же самым чиновничьим беспределом, вы так же, как и мы, страдаете от развала системы здравоохранения, образования, социального обеспечения. Вас так же, как и нас, обманывают и отнимают у вас волю и правду! Сегодня всё спокойно и мирно, но завтра – завтра вам, может быть, прикажут стрелять в людей. И тогда, я прошу вас, не спешите выполнять приказ! Не стреляйте! Здесь ваши братья и сёстры, друзья и соседи, врачи, которые вас лечат, и учителя, которые учат ваших детей! Мы один народ! Мы вместе!

Митингующие стали скандировать: «Полиция вместе с народом!» Когда Ауслендер отошёл от микрофона, темноволосый юноша пожал ему руку и сказал: «Спасибо! Прекрасная речь!»

Иван Борисович спустился со сцены и смешался с толпой. Он ещё долго не мог отойти от воодушевления и экстаза, всё казалось ему прекрасным и радостным, люди вокруг были как родные. Ауслендер поддерживал речёвки, всем хлопал и никому не свистел (он и не умел этого делать, если честно). Вскоре митинг закончился. Со сцены зачитали резолюцию, собравшиеся проголосовали, взметнув к небу руки, помост заняли техники, убирающие аппаратуру, люди стали расходиться, но не все: тут и там оставались кучки молодёжи, которые курили, смеялись и пританцовывали – из динамиков гремела песня Цоя про перемены.

Ауслендер начал отходить от наркоза. Он вспомнил строчки из песни другой группы, «Ундервуд»: «…А мы с тобой, словно в „Ассе“, стоим на ялтинской трассе, в магнитофоне порвался пассик, этих ли я ждал перемен?..»

Лист IV

Женщины

Иван позвонил супруге и отправился искать машину. Жена грелась в автомобиле. Она сказала: «Я послушала твою речь и ушла, холодно». Автомобиль был припаркован на тротуаре. Когда тронулись, то чуть не столкнулись с пожилой дамой нервного облика, которая отреагировала яростно. Она заставила супругу опустить стекло и словно гранаты закинула в салон слова, полные гнева и горечи:

– Понаставили своих «мерседесов», нормальному человеку не пройти! Это тротуар, он для пешеходов, что вам, дорог мало? Глаза разуй, сучка!

Ауслендеры не стали ничего отвечать на оскорбления, машина медленно сползла с тротуара на проезжую часть и двинулась, встраиваясь в поток. Иван Борисович оглянулся на бедно одетую женщину с лицом, искорёженным обидой на весь свет и отпечатком жизненной неудачи, и подумал о том, что ведь и ради неё, ради её счастья и благополучия он сам только что мёрз на митинге и даже выступал перед народом. Но ничего, когда-нибудь она поймёт! Или не поймёт… Посвящая себя служению людям, не стоит ожидать благодарности.

Супруга молчала. Иван посмотрел на неё сбоку, с пассажирского кресла, и подумал: какая же она у меня хорошая, ладная!..

Иван Борисович супругу любил и уважал. Её звали Виктория.

Напрасно вы подумали, что в отношении женского пола Иван Борисович был пентюх и байбак. В молодости у него было несколько романов. Со своей будущей женой Ауслендер познакомился в университете. Она была на несколько лет младше, Иван Борисович помогал ей писать курсовые. Сначала они просто встречались, потом стали жить вместе, а когда Ауслендер закончил аспирантуру, оформили законный брак.

Своего жилья у Ауслендера не было. А родители Виктории выделили молодым однокомнатную квартиру. Так оказалось, что Иван Борисович стал жить у жены. Это его угнетало. В «Ману-самхите», своде законов и нравственных установлений средневековой Индии, недвусмысленно утверждалось, что зять ни в коем случае не должен жить в доме супруги или с её родителями. Должно было быть наоборот. Но наоборот не получилось. Иван подёргался и затих. Виктория никогда не пользовалась зависимым положением мужа и не упрекала его. Но и авторитета мужа не принимала. Просто у неё самой были сильный характер и ярко выраженные качества лидера.

Время от времени Иван Борисович устраивал локальные бунты. Он кричал, бил домашнюю утварь и ломал мебель. Никаких по-настоящему серьёзных причин для скандалов не было, он всего лишь хотел утвердить себя в качестве главы семьи. По своей натуре Ауслендер был уступчивым и неагрессивным, как жвачное животное. Но агрессия вегетарианского скота страшнее агрессии хищника: взбесившийся бык страшнее тигра именно потому, что он не хищник, агрессия не является для него привычным инструментом выживания в окружающей среде и он совершенно не приучен управлять гневом и ограничивать насилие необходимостью. Производимые психующим Иваном разрушения были непредсказуемы и бессмысленны. Но никакого эффекта борьба не имела. Ответом Виктории была встречная агрессия, выверенная с учётом осознания своих физических возможностей и переходящая в затяжную горестную истерику. Виктория стонала, выла и причитала несколько часов так, словно у неё в один день погибли все близкие люди. Иван думал: вряд ли она станет сильнее убиваться, если я, например, умру; просто потому, что сильнее убиваться для человека невозможно. Вскоре Иван чувствовал себя пристыжённым и виноватым. Бунт захлёбывался. Иван возвращался в смиренное состояние, пытался восстановить разрушенное (получалось плохо, руки росли из одного известного места), приходил мириться и встречал молчание и презрение. Бывало, что супруги не разговаривали по две недели.

Ауслендер супруге не изменял. Студентки – да, на студенток преподаватель заглядывался. Но никогда ничего такого не имел в виду. Даже не решался помыслить. И соблазна не было, потому что со стороны студенток Иван Борисович интереса не ощущал. Другое дело Асланян. Рюрик Иосифович был окружён ароматом соблазна и флирта; все приступы профессор решительно отбивал, но из-за своей беспристрастности и недоступности становился ещё более желанным. У Асланяна было две бывших жены: одна в Америке, другая во Франции (стервы, говорил про них Рюрик Иосифович). И подруга у него была, лет на пятнадцать младше, умная и привлекательная. Так что студенткам ничего не светило. Хотя атмосфера вокруг Асланяна была предельно наэлектризована. Ничего такого не вихрилось вокруг Ауслендера.

Может, объективно было бы и лучше, если бы Иван иногда вступал в связь за пределами строго очерченного брачного круга. Имел бы интрижки на стороне. Может, это его бы взбодрило. И освежило супружескую любовь. И предотвратило бы очередной бессмысленный бунт, канализировав маскулинную энергию в иное, недеструктивное русло. Любимый беллетрист Ауслендера, француз Уэльбек, прямо предписывал свободный секс во всех ситуациях социального и экзистенциального тупика. Впрочем, следование рецепту Уэльбека не делало счастливым ни его самого, ни даже героев выдуманных им романов. Асланян Уэльбека прямо ненавидел, а Ауслендер любил, но применять не решался.

За всё время супружества у Ивана Борисовича была, можно сказать, только одна запретная страсть. К собственному зубному врачу. Её звали Лилия Григорьевна, а фамилия у неё была – Асланян, но Рюрику Иосифовичу она никем не приходилась, просто однофамилица; к тому же, скорее всего, это была фамилия по мужу, а не её собственная.

Во всей художественной литературе, прочитанной Ауслендером, ему встретилось и вспомнилось только одно описание влечения к стоматологу. И то было, пожалуй, слишком тонким и высоким. Иван Борисович не мог привычно соотнести своё чувство с литературным аналогом: его переживания были более плотскими. И как иначе? О, стоматологини! Стюардессы, официантки, женщины-полицейские и даже медицинские сёстры (инцест?) – всё не то, не то. Слишком просто, затасканно, прозаично. Но вот зубной врач. Она стоит над тобой в своём зелёном или белом халате, половину её лица закрывает марлевая повязка, рядом с ней – блестящие металлические инструменты: сейчас она сделает тебе больно (будет немного больно, честно предупреждает она, и пациента заливают страх и истома), но только для того, чтобы избавить тебя от другой боли, мучительной, бесплодной и долгой. Ты в её власти, в её руках, а её руки – в тебе, во рту, она проникает к нерву. Мы можем быть близко, но не ближе, чем кожа? Но ведь можно быть и ближе, если она – стоматолог, а ты – пациент. Ауслендер был чувствительным пациентом и в уме своём поклонялся Лилии Григорьевне как божеству. У неё были красивые глаза, которые она часто прищуривала, видимо, улыбаясь под марлевой повязкой. Без повязки Иван редко видел свою богиню. Благодаря нечаянной страсти Ауслендер вылечил все свои зубы, больные с самого детства.

Никакой вещественной реализации страсть Ауслендера не подразумевала. Не было и речи о том, чтобы предложить врачу встретиться и поужинать, например. Иван не представлял себе Лилию Григорьевну в ином антураже, нежели зубоврачебный кабинет. Возможно, в обычной обстановке она бы его нисколько не взволновала. Если что и было у Ауслендера с врачом, так это только сны (сны Ауслендера), странные и томительные, сюжеты которых он забывал почти сразу после пробуждения.

И лишь с одним человеком Иван Борисович поделился размышлениями о своём греховном и сладком влечении – с Асланяном (заодно спросив, не родственница ли ему зубной врач из частной клиники на Гороховой улице, – нет, просто однофамилица).

– Да, брат, – сочувственно отреагировал старший товарищ, – такое случается. Интеллигенция вообще склонна к латентному мазохизму. И не только в сексе, но и в политике, например.

Лист V

Слава

Сказать, что на следующее утро после митинга Ауслендер проснулся звездой, значило бы солгать. Неверно было бы заявить, что на него прямо-таки обрушилась слава. Ничего особенного не произошло. Имя его помелькало в газетах в общем списке выступавших. В университете никто на это событие внимания не обратил. На занятия по-прежнему приходило минимальное количество слушателей, а декан, встречая Ивана Борисовича в коридоре и отвечая на приветствие, делал такое лицо, словно мучительно вспоминал: кто этот человек и каким образом они могут быть знакомы?

Но однажды позвонили с информационного ресурса и попросили прокомментировать какую-то городскую новость для рубрики «Мнения». Потом другое издание попросило дать форменное интервью. Пригласили участвовать в ток-шоу на местном канале («экспертом», то есть человеком, который сидит на стуле в первом ряду, всю передачу делает умное лицо, но один раз ведущий обращает к нему вопрос, на который следует ответить за сорок секунд). Всё это было ново и интересно, но не очень волнительно.

Гораздо более тронул Ивана Борисовича звонок от организатора прошедшего митинга. Ауслендер узнал звонившего по голосу: это был тот самый темноволосый юноша, который втащил его на сцену и объявил перед толпой. Юноша представился Дмитрием Балканским и рассказал следующее:

– У нас есть такой формат общения – дискуссионный клуб. Собираются активисты и сторонники различных общественных и политических движений. Не могли бы вы прочесть, скажем, лекцию, сугубо теоретическую, но каким-то образом связанную с актуальной идеологической и политической проблематикой? Нашим слушателям было бы очень интересно! Ваш друг Рюрик Асланян рекомендовал вас, он говорит, у вас есть весьма свежие идеи!

«Опять Рюрик!» – подумал Иван и сначала растерялся, но в минуту взял себя в руки и понял, что сам этого хочет. Ауслендер согласился.

– Ну вот и отлично! – искренне обрадовался Балканский. – В субботу вечером вас устроит?

– Да, вполне.

Дело в том, что Иван Ауслендер не был преданным своей узкой специальности языковедом. В действительности он начал изучать санскрит потому, что думал (по молодости), что, читая на санскрите Веды, сможет открыть в них какие-то новые смыслы, ускользнувшие от Кочергиной и Елизаренковой, как и от зарубежных санскритологов. Надежды, в общем-то, не оправдались. Но тем не менее из своих штудий Ауслендер делал весьма общие выводы и строил гипотезы наподобие тех, что излагает Мирча Элиаде (последний, по мнению Ивана Борисовича, излишне компилятивен). Ауслендер делал некоторые наброски. Но поскольку его прозрения не имели прямого отношения к филологии, а обнаруживали характер комплексный: антропологический, этнографический, психологический и социологический (то есть, прямо говоря, псевдонаучный с точки зрения академических авторитетов), то использовать и развивать их в рамках профессии и карьеры Ауслендер не мог; единственным слушателем и читателем был всё тот же благосклонный к фантазиям Ивана Борисовича профессор Асланян.

Ауслендер вспомнил, что у него есть как раз такая тема, которая подходит для доклада по предложению Балканского. И тезисы готовы.

В назначенное время (чуть раньше – боялся опоздать) Иван Борисович был у помещения дискуссионного клуба «Синяя лампа». Сидел в машине и ждал. Снова подвезла супруга. Виктория оставаться на лекцию не захотела, но обещала забрать после мероприятия. Отмерив три минуты после того, как стрелка часов заползла на «шесть» (для приличия), Ауслендер открыл двери в клуб. Его встретила милая дама средних лет с породистым лицом потомственной конституционной демократки и проводила в зал. А зал был полон! Ну, практически полон. Три четверти стульев были заняты. Ауслендер на глаз определил количество слушателей в полсотни. Не меньше! Конечно, пришли не на Ауслендера, а по привычке: потусоваться с соратниками и оппонентами, обсудить последние новости и сплетни оппозиционного бомонда. Поэтому на Ивана Борисовича никто особенного внимания не обратил, даже когда лектор встал за кафедру. Люди общались между собой, и было даже как-то неловко им мешать. Так Иван Борисович простоял молча за кафедрой мучительные пять минут, делая вид, что приводит в порядок записи. Последними в зале появились Асланян с подругой: пришли поддержать Ауслендера. Иван Борисович приободрился, громко поздоровался с публикой. Шум затих. Лектор представился и объявил тему доклада.

Доклад I

Сакральная власть

Гипотезы о происхождении государства и государственной власти можно условно разделить на две группы. Это теория общественного договора и теория насилия. По одной государство организуется так: люди собираются вместе и приходят к соглашению, что хорошо бы учредить единое управление, выработать общеобязательные правила и следовать им; система наверняка будет несовершенна, но это лучше, чем война всех против всех. По другой теории, появляется малочисленная, но сильная и организованная группа (например, нация завоевателей или эксплуататорский класс) и навязывает свою волю большинству населения, устанавливая государство и власть как средства угнетения этого самого большинства меньшинством, то есть собой. Обе теории по-своему справедливы, так как каждая описывает одну из сторон Луны, иначе говоря, один из аспектов власти. Конечно, государство есть в первую очередь аппарат принуждения, и власть всегда осуществляет организованное насилие в интересах политически и экономически господствующего меньшинства. С другой стороны, никакая власть не смогла бы долго продержаться на одном принуждении, так как большинство потенциально сильнее, просто не может организовать необходимый перевес сил в нужном месте и в нужное время. Осуществлять властные полномочия только принудительно невозможно. Власть имеет двойственную природу. Любая власть – это, с одной стороны, насилие, но с другой – результат общественного договора.

Есть ещё третья группа гипотез, которые объясняют происхождение и природу власти с психофизиологической точки зрения: посредством аналогии с поведением животных в стаде, где выделяется вожак – альфа-самец, или людей в семье – патернализм. Но мне эти гипотезы кажутся слишком смелыми, так как для действия подобного рода механизмов очень важна потенциальная возможность физического контакта и прямая коммуникация между всеми членами коллектива. То есть это справедливо для малых сообществ, но вряд ли применимо в масштабе страны или нации. Те законы природы, которые действуют в стаде горилл, в камере тюрьмы, в солдатской казарме и в офисе коммерческой фирмы, вряд ли могут быть распространены по прямой аналогии на территорию целого государства, где непосредственный контакт рядового жителя с альфа-самцом маловероятен.

Так или иначе, ни две вышеназванных, ни даже все три группы теорий о природе власти не объясняют, каким образом и почему власть становится сакральной и абсолютной. Это самая большая загадка социальности: как огромная масса людей приходит в подчинение одному типчику или повинуется узкой группе господ, будучи многочисленней и потенциально сильней. Тем более – как такая власть приобретает характер полной, неограниченной, безответственной и священной. Ни теория насилия, ни тем более общественный договор, ни даже биологические инстинкты не проясняют нам причины обретения властью столь удивительного онтологического статуса.

У меня есть ответ, основанный на данных антропологии, этнографии и сравнительной мифологии. Не думаю, что я открою вам что-то действительно новое, – скорее, приведу в некоторую систему известные факты и немного иначе расставлю акценты, кратко излагая выводы, сделанные другими исследователями, выдающимися, не чета мне, задолго до моих беспомощных опытов.

Мы видим в истории и современности, что государственная власть тем менее абсолютна и сакральна, чем более ландшафты и среда обитания соответствующего народонаселения подвергнуты воздействию антропогенного фактора, то есть изменены и подстроены человеком для своих нужд. Антропогенный ландшафт – это искусственная среда обитания, в которой выживание и благополучие социума в большей степени зависят от правильной организации человеческой деятельности и в меньшей степени – от капризов природы и влияния стихий. В этом случае человечеству вполне хватает политической власти, которая имеет природу консенсуальную и умеренно-принудительную, а сакральная подложка государства сходит на нет: примером может служить так называемый цивилизованный мир, то есть антропогенный Запад. Конечно, только сегодня, так как в Средние века в той же Европе были совершенно другие политика и история. Там же, где ландшафты не освоены и не управляемы, где выживание и благополучие зависят от иррациональных причин, государственная власть сакрализуется. В Древнем мире такая территория была везде, а ныне это, например, Россия – по причине своего огромного, плохо освоенного, слабо и неравномерно заселённого пространства. Человеку не нужен царь, то есть правитель священный и абсолютный, для того чтобы организовать вывоз мусора или держать в страхе жуликов. Для этого вполне хватит менеджера, старосты или шерифа. Для человеческих дел достаточно человеческого правительства. Сверхчеловеческое правление монарха, следовательно, нужно для сверхчеловеческих задач. Таковыми являются отношения со стихиями. Царь должен обеспечить хороший климат, благоприятный тип солнечной активности, высокий урожай, большой приплод скота, выгодные котировки на международном рынке, счастье и спокойствие всех подданных, особенно женщин, беспричинное везение в торговых делах и удачу в военном походе, а особо, повторно и отдельно: отсутствие эпидемий, пандемий, эпизоотий, наводнений, засух, смерчей, селей, цунами, метеоритов, землетрясений, биржевых кризисов и любых других катаклизмов, характеризуемых как форс-мажор. Обо всём этом царь должен уметь договариваться со стихийными силами природы, никоим образом не подконтрольными человеку, рационально не постижимыми и непредсказуемыми. Напомню, что для религиозного типа сознания (а другого типа сознания у человека нет и быть не может) стихии являются или олицетворены в существах высшего порядка: Бог, боги, богини, духи, святые и проч. То есть царь для достижения своих уникальных сверхчеловеческих целей должен осуществить коммуникацию с божеством.

Универсальным средством коммуникации с божеством во всех без исключения культурах является жертвоприношение. Жертва направляется божеству как дар, подношение, но не только, а ещё и главным образом как послание и посланник. Следовательно, для обеспечения безопасности нашего племени в бушующем мире, ради гарантии невмешательства могущественных и непостижимых сил природы в нашу текущую хозяйственную деятельность, а лучше – для их участия в деле на нашей стороне мы должны отправить нашего представителя к божеству. Это должен быть полномочный и квалифицированный представитель, такой, чтобы мог решать все вопросы. Назовём его царь.

Итак, власть происходит из жертвоприношения.

Это вывод не только концептуальный, но и процедурный: конкретно из циклических (как правило, ежегодных) ритуалов принесения в жертву избранного особым образом человека появляется сам институт монархической сакральной государственной власти.

В наиболее чистом, изначальном и неискажённом виде такой ритуал бытовал у этрусков (племён, населявших Италию в доримские времена). Этруски каждый год выбирали себе царя. Весь год царю поклонялись как идолу, беспрекословно ему подчинялись, лелеяли и украшали, удовлетворяли любой царский каприз, а он исполнял необходимые обряды, включая иерогамию – священную интимную связь со жрицей. По окончании конституционного срока царя приносили в жертву: закалывали на свежевспаханном поле, чтобы обеспечить хороший урожай.

Вот простая и эффективная форма монархического правления с точки зрения религиозного сознания (а другого сознания, повторяю, у человека нет). Выбирается подходящий кандидат, который назначается в жертву. С момента такого назначения он приобретает сакральный статус (по правилу симпатической магии жертва тождественна божеству). Далее жертву готовят к ритуалу, ублажая её (и в её лице божество, которому она, жертва, предназначена), подчиняются власти жертвы (через жертву племенем управляет божество, поэтому властные указания жертвы божественны и неоспоримы), а также сообщают жертве наказы, которые она должна правильно передать божеству. В праздничный день жертву отправляют на тот свет, а на её место ставят следующего кандидата. Всё. Чётко, понятно, никаких спекуляций.

Но, получив божественный статус и неограниченную власть, цари не хотели, чтобы их действительно убивали. Все последующие разработки идеологов царизма решали один вопрос: как сохранить статус священной жертвы и связанные с ним привилегии, но при этом избежать фактического принесения в жертву, то есть заклания царя на свежевспаханном поле. И здесь политтехнологи древности проявили чудеса фантазии и изобретательности.

Вариант первый: царь всё равно рано или поздно умрёт, и его смерть от естественных причин можно рассматривать как жертвоприношение. Пример – фараоны Египта. Фараоны строили грандиозные гробницы как арены для принесения себя в жертву посредством своей неминуемой смерти: фараон умрёт и отправится к божествам, и тогда выполнит свою роль чрезвычайного и полномочного посла народа Египта на том свете (возможно, первоначально предполагалось, что после окончания строительства фараон должен быть насильственно умерщвлён, поэтому правители Египта затевали такие масштабные долгострои, чтобы оттянуть этот счастливый момент).

Вариант второй, комплементарный (то есть дополнительный) к первому и ко всем остальным: династия. Пример – любая династическая монархия, включая тех же египетских фараонов. Царь является прямым потомком другого царя, который уже отправился на тот свет и выполняет обязанности представителя народа и страны перед божеством; согласно учению культа предков, живущий потомок имеет самую прямую и непосредственную связь со своим усопшим родителем, поэтому он – лучший медиатор в коммуникации с загробным миром и божеством через своего предка; а в свой срок он и сам отправится к божеству с самой свежей и актуальной информацией о состоянии дел в государстве. Поистине, кто лучше правителя знает, как реально обстоят дела на местах?

Вариант третий: царь сам есть верховный жрец, приносящий жертвы (по правилам той же ритуально-симпатической магии жрец не отличен от жертвы). Пример – снова фараон, а также любая другая политическая структура, в которой верховный правитель одновременно является первосвященником, как понтифик, папа Римский.

Вариант четвёртый: ритуальная смерть. То есть полусмерть или смерть понарошку, обставленная как настоящая или повторяющая ритуал инициации, который всегда имеет своей основой символическую демонстрацию смерти и возрождения в новом статусе. Пример – каган Хазарии, которого при вступлении в должность душили шёлковой ниткой, но не до конца. Ещё пример – церемония инаугурации президента, инициатический обряд (принят в так называемых демократических культурах современности и сопровождается запретом для кандидата занимать свой пост более чем два раза подряд, или более чем два раза вообще, или даже более чем один раз, так как неоднократно «умерщвлённый» и снова «воскрешаемый» президент – это не добросовестный посланник к богам, а какой-то граф Дракула, вурдалак или зомби).

Вариант пятый: убийство двойника царя. Это способ «обмануть» божество, алкающее жертвы, подсунув копию, аналог или родственный объект вместо оригинала. У пятого варианта есть несколько подвариантов.

Подвариант первый: принесение в жертву брата-близнеца. Близнецы, в силу неразличимости, считались как бы одним человеком. Если рождались близнецы, то это толковалось как знак богов, требование приношения, и одного близнеца следовало принести в жертву; тогда второй становился одновременно живым и мёртвым и мог быть царём. Пример – Яма, царь мёртвых в индийском пантеоне (его имя, возможно, есть отголосок архаического ритуала, оно значит «близнец»).

Подвариант второй: братоубийство. Рождение близнецов – довольно редкое явление, но простые братья тоже считались в некотором смысле тождественными друг другу. Поэтому один брат мог принести в жертву (отправить посланником к божеству) другого брата вместо себя и на этом основании стать царём. Пример – Ромул и Рем, царь – основатель Рима. Ещё примеры – Каин и Авель, Чингисхан (убивший на заре карьеры своего названого брата), менее удачливый Святополк Окаянный (и более удачливый Ярослав Мудрый, который, есть такое мнение, и организовал убийство братьев) и множество других: царь-братоубийца – весьма распространённый в истории, мифологии и литературе сюжет.

Подвариант третий: убийство любого другого родственника царя как тождественного ему в силу кровных уз. Примеры многочисленны, читайте историческую литературу (монаршьи особы только и делали, что умерщвляли свою родню).

Подвариант четвёртый: принесение в жертву специально найденного и подготовленного двойника. Жертву могли выбирать по критерию внешнего сходства с царём или сделать двойником символически – обрядить в царские одежды, оказать почести, а потом умертвить вместо настоящего правителя. Примеров я сейчас не могу вспомнить, но наверняка они есть – история злодейств человечества столь разнообразна, что, о каком бы преступлении вы ни подумали, его уже наверняка совершали, и не раз, особенно цари. В данном случае убийство имело ритуальный характер.

Вариант шестой: любые другие субституты царя-жертвы, не связанные с ним ни тождеством, ни аналогией. Пример – Иисус Христос, Мессия, «царь иудейский», принёсший себя в жертву (и отправившийся к Господу Богу ходатайствовать за всех людей) за и вместо нас, а в частности и в особенности – за христианских царей, правящих на земле от его имени. Лучший и самый изученный пример – ашвамедха. Ритуал совершался царём для провозглашения и укрепления царской власти (подробно описан в ведийской литературе). Специалисты единодушны во мнении, что приносимый в жертву после долгого периода церемоний белый конь являлся жертвенным субститутом самого царя. Ашвамедха повторяет в основных чертах другой ритуал, ещё более архаичный – пурушамедха, то есть буквально: человеческое жертвоприношение. В ходе церемоний предполагалось убийство более чем сотни человеческих особей всех цветов (включая обязательно одного чернокожего – нишада) и сословий. Согласно литературе, на последнем этапе осуществлялась замена людей (кроме чернокожего?) на жертвенных животных. Специалисты не единодушны, но лично я убеждён, что в изначальном, архиархаическом варианте людей действительно убивали.

Ещё один, самый оригинальный способ – убийство своего врага как субститута самого себя, но не по принципу аналогии, а, напротив, как антипода. Примеров не счесть, возьмите любые войны или казни политических противников. Но я приведу недавнюю историю: ликвидация американским спецназом врага Америки номер один Усамы бен Ладена. По внутренней логике ритуала сначала производится возгонка персонажа, раздувание его значимости, враждебности и могущества, а затем он приносится в жертву. Магическое обоснование таково: убитого и не отомщённого своими соратниками врага принуждают стать рабом своего убийцы в загробном мире. Такие представления имели многие народы. Раба можно использовать и для того, чтобы отправить божеству послание. Единственным условием контроля над убитым врагом и рабского состояния его души является взятие с тела убитого того, что чеченцы знают как цъет (они и монголы для этого отрезали у мёртвого ухо), а индейцы и первые американские поселенцы – как скальп (эти использовали кусок кожи с волосами, срезанный с черепа). Я уверен, что у бен Ладена тоже что-нибудь такое отрезали (формально – для генетической экспертизы).

Вот, пожалуй, и всё, что мне известно о хитростях царей, стремящихся избежать ритуальной смерти. Но вполне возможно, что были, есть или ещё будут и другие варианты.

В завершение хочу отметить, что цареубийство в этом ракурсе есть не отрицание монархизма, а исполнение миссии монарха, сакрального предназначения царя в мире. Не нарушить пришёл я, но исполнить – так мог сказать о себе любой из народовольцев, готовивших покушение на царственную особу. И Ленин тоже не нарушил, но исполнил. Народ обращается к принудительному исполнению царской судьбы, когда видит, что все хитрости и уловки не работают: на страну обрушиваются беда за бедой и понятно, что божество не получает наших посланий. А это значит, что посланнику пора отправляться в дорогу.

Спасибо за внимание.

Лист VI

Дорога

После мероприятия Иван Борисович оделся в миниатюрном гардеробе дискуссионного клуба и вышел на улицу. У крыльца стоял Асланян и курил. С неба струился колкий и сверкающий снег. Ауслендер поднял воротник пальто. Асланян пожал ему руку и сказал:

– Поздравляю. Хороший доклад. Ничего нового, но подано свежо. И коротко. Вот что я люблю в твоих концептуальных выкладках – лаконичность. У другого не продерёшься через подступы, вставки, цитаты и просто галиматью. Страниц десять нужно осилить, пока поймёшь наконец, что брат свистулькин хотел сказать. И ведь, как правило, чушь. Но обязательно раздутая до объёма докторской диссертации. У тебя не так: раз, два, так, сяк, тыр-пыр, восемь дыр – и всё ясно. Такая концепция. Love it or leave it. Молодец. Ты как сейчас, куда?

– Домой. Виктория обещала забрать. Только я её что-то не вижу.

– А зачем? У меня Аня на колёсах, мы тебя довезём.

– Да ну, неудобно. Далеко ведь.

– Ничего не далеко. Бешеному профессору семь вёрст не крюк.

– Тогда ладно… спасибо. Сейчас я только Виктории позвоню.

Ауслендер долго рылся в портфеле, пытаясь коченеющими руками найти на ощупь мобильник. Вы, наверное, тоже замечали, что когда хочешь, не заглядывая в сумку или в портфель, найти что-то на ощупь, то попадается всё что угодно, только не искомый предмет. Попадаются ручки, визитки, тетрадки, ножницы (откуда у меня в портфеле ножницы?), ключи одни, ключи вторые, носовой платок, третьи ключи, мешочек с чем-то сыпучим и мягким (что это?), угловатый и твёрдый предмет (а это что, что это, ох, пистолет?.. уф-ф… нет); в общем, Иван Борисович перепальпировал всё содержимое портфеля, прежде чем вытащил телефон. Он позвонил Виктории. Виктория была далеко («Я не думала, что ты так быстро кончишь», – о чём это она?), сидела в кафе с подругой. На заднем плане скрипела музыка. Ауслендер сказал, что его забирать не надо, его подвезут («Ну хорошо!» – «Ты когда будешь дома?» – «Я пока не знаю, мы только встретились». – «Понятно». – «Целую!»).

На пухленькой жёлтой «мазде» подкатила Аня. Ауслендер с трудом протиснулся на заднее сиденье. Рюрик сел на переднее сиденье – со значением, как взошёл бы на капитанский мостик. «Трогай, – скомандовал он, словно это были сани, а Аня была ямщик, – завезём Ивана». Аня молча кивнула.

Ауслендер думал про автомобили и женщин. Про женщин с автомобилями. Женщин за рулём и тех, кто рядом с такими женщинами. Насколько знал Ауслендер, положение водителя даёт ему некоторое превосходство и тонкую власть. Так было всегда с его женщинами. Стоило им занять кресло шофёра, как появлялась вот эта усталая снисходительность, а Иван чувствовал себя как клиент перед патрицием: приниженным, обязанным и всегда недостаточно благодарным за оказываемую честь и милость. Но Асланяну подобные комплексы были, видимо, незнакомы. И Аня была с ним совсем другой, не такой, как Виктория с Ауслендером. Глупо так думать, конечно, размер не имеет значения, но всё же: Рюрик Иосифович был невысокий, худой, Аня была крупнее. А Иван Борисович по всем измерениям был раза в два больше Виктории. Но Аня слушалась Асланяна, а Виктория Ауслендера совсем не слушалась. Может, подумал Иван Борисович, жизнь была справедливее в те времена, когда габариты особи прямо, а не обратно коррелировали с её положением в стаде или в паре?

Про свой доклад Ауслендер не думал. Но профессор вернул его к теме выступления.

– Иван, вот я всё послушал, я говорю: ты молодец, очень интересно. Но чего вы хотите?

– А?

– Ну, вы, протестующие, чего вы на самом деле добиваетесь?

Ауслендер смутился, уже в который раз за последние несколько дней. Он ещё не привык к тому, что его причисляют к политически активной тусовке, да к тому же требуют пояснить задачи и цели протеста. Он всего-то разок выступил на митинге и сейчас вот лекцию прочитал, имеющую весьма опосредованное отношение к актуальной политике. И ещё одна мысль была, крамольная и неучтивая, она не посмела откровенно обозначиться в голове, но где-то на дне ментального процесса мелькнула кривляющейся тенью: а не ты ли, милый друг Рюрик Иосифович, меня во всё это втянул?

Асланян был действительно свободен от комплексов, в том числе и от комплекса вины. Поэтому он продолжил:

– Вы, если выражаться предельно просто, хотите только одного: чтобы Путин ушёл.

– А!.. В этом смысле. Ну, да.

– А зачем?

– М-м-м… чтобы была нормальная сменяемость власти.

– Кому она нужна?

– Ну как – кому? Всем. Народу.

– Чушь. Народу нужен царь. Ты же сам сказал: Россия – необжитое, катастрофическое пространство. Стихии. Царь.

– Россия плохо обустроена, поэтому ей нужен царь. А плохо обустроена она потому, что у неё всегда какой-нибудь царь, а не человеческое правительство. Это порочный круг.

– Допустим, ты это понимаешь. Ты и ещё некоторые. Немногие, прямо сказать. Ну ладно. Если верить твоей концепции, то массы обладают сознанием религиозного типа. Другого нет. И профпригодность царя они бессознательно определяют по набору иррациональных признаков, так?

– Так, но…

– Погоди. И вот по данному критерию Путин – хороший царь. Лучше не бывает.

– Но почему, есть же…

– Да нет же. Вы критикуете Путина за что? За то, что он неэффективный правитель. За то, что он как-то там неправильно управляет. А почему он вообще должен чем-то там управлять? Он же царь! У него другие задачи, ты сам говорил.

– А мы не хотим…

– Да и кто когда управлял этой страной? Этой страной невозможно управлять! Она неуправляема! Вернее, она всегда управляется сама, сама собой управляется. Слишком большая, пустая и разная! Заснеженная пустыня, по которой идёт лихой человек! Идёт и боится. Потому что другой лихой человек идёт по его следу, а за сугробом в засаде сидит третий, который ждёт их обоих, но – чу, звенят колокольцы, едет на санях с мигалкой четвёртый лихой человек, который схватит всех троих и отправит на каторгу, в землю ещё более заснеженную и пустую, а такая в России всегда есть. И каждый прячет за пазухой свою краюху хлеба и свой кисет с табаком, и за голенищем у каждого – нож. Так какой тут консенсус? Какое умеренное насилие? Тут одно только может быть: царь. Чтобы решал вопросы с метелью и вьюгой, регулировал высоту сугробов, вовремя включал и выключал солнце. А со всем остальным народ как-нибудь сам справится. Всегда справлялся и теперь справится сам.

– Эк ты нарисовал. По русской классике. Но где-то я уже встречал такой поворот.

– Да мало ли где ты его встречал, я же копирайта не ставлю. Ты помнишь госпожу Матвиенко?

– Помню.

– Из-за чего её с губернаторов убрали, помнишь?

– Есть разные мнения. Говорят, что…

– Да не надо разных мнений! Вот так, просто, наобум, что первое вспоминается?

– Ну… сосули.

– Именно что сосули! Иначе говоря, наледь. Эта самая наледь образуется от хаотической смены оттепелей и заморозков. А всё, что там говорят про крыши, коммунальщиков, отопление, – бред. Что она предложила, помнишь?

– Лазером сбивать.

– Да! Лазером. Бластером. Нанотехнологией. Что это такое? Это беспомощность! Профнепригодность! Какие лазеры? Ей надо было следить за климатом, чтобы не было такой фигни! Надо было договориться с зимой и весной, чтобы сменяли друг друга в положенный срок, по порядку, а не спорили и не дразнились! Надо было вызвать на ковёр двенадцать месяцев и отчитать, построить, или подкупить, или запугать – как угодно, но встроить во властную вертикаль! А она не смогла. Поэтому – до свидания, Валентина Ивановна! Странно, что мне приходится объяснять тебе, тебе самому, самые простые и прямые выводы из твоей же собственной концепции!

Ауслендер промолчал. Он чувствовал себя парадоксальным образом польщённым.

– И смотри. Теперь у нас другой губернатор, Полтавченко. Что мы видим в первую же зиму его губернаторства?

– Это же не от него завис…

– А от кого??? Ты не можешь объяснить как? Ты сам не веришь в свою теорию? Но какая разница, если она работает?! Была Матвиенко, и каждую зиму наваливало непроходимые сугробы, снегоуборочная техника не справлялась, люди, чертыхаясь, каждый вечер чистили места под парковки, а по утрам, матерясь и проклиная (кого?), откапывали свои автомобили из-под снега; несвоевременные оттепели сменялись морозами, из-за чего образовывалась наледь, которая падала с крыш и калечила, даже убивала прохожих. Как только пришёл Полтавченко – всё! Снега в эту зиму выпало чуточку только, для придания колорита, о наледях вообще ничего не слышно! Вывод: Полтавченко – правильный наместник, а тот, кто его поставил, – правильный царь. Никому не интересно, как он договорился с арктическим циклоном. Главное – договорился же!

– Ты, по-моему, как-то слишком буквально меня трактуешь.

– А ты как хотел? Теперь царь. То есть Путин. Вы говорите, что все достижения последних двенадцати лет, стабильность и относительное благополучие – это не его заслуга. Это просто потому, что растут цены на нефть. А почему они растут?

– Самое внятное объяснение, по-моему, – это решение Америки не допустить удешевления энергоресурсов для Китая, иначе американская экономика не сможет быть конкурентной.

– Да к чёрту Китай! Кому он нужен? Китай уже четыре тысячи лет как Китай, а нефть только сейчас стала стоить больше ста долларов за баррель! Что мы видим: до Путина нефть падала в цене и всё было плохо. Пришёл Путин, и нефть стала расти! Расти и расти! И растёт! Продолжает расти! И всё стало хорошо! Выходит, он с кем-то там договорился. И если на данный момент благополучие России зависит от цен на нефть, то Путин – именно тот царь, который нужен России. Он, может, и плохой управленец. Может, вообще никакой. Он, может, только и делает, что целует мальчиков и тигриц да ныряет за горшками. Но цены на нефть – растут! Это и есть те самые иррациональные причины, то самое умение устанавливать контакт со стихиями, та сверхчеловеческая функция царя, о которой ты сам нам рассказал.

– Или случайность.

– Случайность? А я думал, ты детерминист. Хорошо, оставим нефть. Возьмём другой пример, более подходящий к твоим языческим выкладкам: урожай. В последние десять лет Россия впервые за всю свою историю стала производить излишки зерна! Россия экспортирует зерно! Подумать только: Россия, аграрная страна с преобладающей долей крестьянского населения, никогда не могла произвести достаточно зерновых! Да, в царские времена экспортировали пшеницу, но только за счёт низкого внутреннего потребления. Крестьяне ели лебеду, а помещики продавали зерно за границу. И при советской власти что только не делали: и внедряли новейшие агротехнические методы, и селекцию производили, и поднимали целину, – а хлеб всё равно закупали в Канаде на деньги от продажи нефти, которая тогда стоила копейки! А теперь колхозы закрыли, сельское хозяйство развалили, посевные площади сократились в разы – поля стоят, заросшие бурьяном, – а зерна вырастает столько, что каждый год элеваторы не справляются и квоты на экспорт, если они ещё есть, разбираются влёт!

– Я думаю, это потому, что снизилось потребление зерновых в скотоводстве. Раньше Россия и СССР сами обеспечивали себя мясом и молоком, а на корм скоту идёт очень много зерна. Чтобы получить одну условную пищевую единицу мяса, нужно затратить от двух до четырёх условных единиц зерновых. Сейчас порядка семидесяти процентов потребляемого мяса импортируется. И сыры, и прочие молочные продукты.

– Может быть. Но мне недавно рассказывал наш далёкий родственник, он армянин из Новороссийска, не филолог – бизнесмен, занимается как раз сельским хозяйством, что в Советском Союзе средняя урожайность пшеницы была двенадцать центнеров на гектар. А сейчас не везде, конечно, но в Краснодарском крае – больше сорока центнеров! Это, по-твоему, что? И ещё: раньше что ни год, то засуха или смерч, а последние несколько лет – никаких засух и обильное выпадение осадков!

– Климатические зоны сместились. В южных районах климат стал более влажным, а на севере – теплее и суше.

– Да! Сместились климатические зоны! Это же надо так уметь договариваться! На высшем уровне! Так какого же хрена нам ещё надо?

– Но как?..

– Да какая разница. Если вспомнить опять же твою теорию, то с помощью жертвоприношений. Давай вспомним: вот Путин пришёл к власти. Что он сделал?

– Это страшно – то, что ты говоришь. И ненаучно. Даже с точки зрения брахман и араньяк. Потому что нигде не сказано, что можно просто… бомб накидать. Ритуал очень сложный, обязательно следовать ему в точности и мантры произносить. К тому же человеческие жертвоприношения в Ведах были отменены ещё в позапрошлую эпоху, а в наш век вообще все жертвоприношения отменены, так как никто не может совершать их правильно и принесение в жертву даже мелких животных превращается в простое убийство, в бойню, мясокомбинат.

– Да я не спорю. Я в этом деле не специалист. Я вообще во всё это, честно говоря, не верю. Жертвоприношения, обсидиановые ножи, заклинания, тайные ритуалы, сакральная власть… Чушь всё это. И твой доклад, не обижайся, он очень… хм… литературно талантлив. Но всё это – только мистика, наукообразная мистика, не более. Если рассматривать как чисто этнографическое исследование, тогда может быть… а так всё это – только в твоей голове. Люди смотрят на вещи проще.

– Зачем тогда ты…

– Я всего лишь развил твою теорию. Довёл до логического конца. Ad absurdum, если хочешь. Меня беспокоит, что вы сами воспринимаете всё это слишком серьёзно. Ты в частности. Я, кстати, ещё раз тебе советую: запишись к психоаналитику. У тебя же в голове чёрт знает что…

Всё это время Аня молчала и старательно вела автомобиль. Ни разу не попыталась вмешаться в диалог. «Как удивительно!» – подумал Ауслендер. И ещё подумал, что Виктория так бы не смогла, обязательно произнесла бы несколько реплик – не столько для того, чтобы поддержать разговор, сколько для того, чтобы переключить внимание на себя. Иван Борисович погрустнел.

А Рюрик Иосифович продолжил:

– И зачем, спрашивается, вы протестуете? Исходя из твоей же теории, смысла нет. Если только…

Асланян неожиданно помрачнел.

– Если только вы не решили предложить самих себя в качестве новой жертвы.

Сон I

Первый сон Ауслендера

Виктория вернулась не очень поздно. Было всего около двух часов ночи, когда в скважине железной двери заскрипел ключ и механический язычок с лязгом открылся. Иван не волновался, так как знал, что она вернётся сравнительно рано. Потому что она была за рулём, следовательно, не пила. А долго ли просидишь в кафе, если не пьёшь? Несколько часов от силы. Другое дело, когда Виктория отправлялась на встречу с подругами, друзьями, бывшими коллегами, однокурсниками или одноклассниками без машины. Тогда она могла заявиться под утро или даже фактически на следующий день, и в состоянии нечеловеческом. И каждый раз она не хотела просто лечь спать. Всё происходило по одному и тому же унылому сценарию: сначала эйфория, желание общаться, приставание. Потом обида. Некоторая пауза, не предвещающая ничего хорошего. И безумный громкий скандал, истерика, слёзы, крики, все мыслимые и немыслимые оскорбления. И только доведя себя и мужа до предельной точки отчаяния, когда Ауслендер хотел выброситься в окно с девятого этажа, Виктория затихала и спала до вечера. После чего супруги две недели не разговаривали, пока самые униженные извинения Ивана Борисовича не принимались женой, которая полагала, что с ней поступили в высшей степени несправедливо (правда, она не помнила и не смогла бы вразумительно объяснить, в чём именно это выражалось).

Ауслендер лежал в постели, но не спал, пока Виктория принимала душ, переодевалась и мазалась на ночь кремами, нервно стукая баночками по трюмо в притихшей ночной квартире. Через полчаса, которые длились как целых десять часов, она плюхнулась на кровать, замоталась в своё одеяло и сказала одно слово: «Спать!» Иван повернулся к стене и стал думать о чём-то приятном, постепенно погружаясь в сон.

Когда он был помоложе, чем-нибудь приятным всегда был секс. Иван думал о сексе, и это помогало ему заснуть. В сладкой и вязкой истоме эротической фантазии он уплывал к берегам сна, где всё знакомое становилось волшебным и необычным, а самое чудесное – простым и знакомым; где обитали чудовища и принцессы, взаимно превращающиеся друг в друга, неоново-яркие цветы и цвета, мягкие травы и животные с белой шерстью, а на опушке лилового леса брёл в молочном тумане единорог. С годами фантазия оскудела и сам секс больше не был чем-то приятным. Иван знал, что ему нужно подумать о чём-то чувственном, иначе не уснуть: если мыслить мыслями, а не ощущениями, то ум начинает так тарахтеть, какой уж тут сон! Но о чём думать, на что медитировать? Не на еду же. Хотя еда, безусловно, очень приятный чувственный опыт. В туалет сходить тоже бывает приятно, облегчиться, особенно если давно хотел, но это же не объект для медитации!

Иван пробовал думать о чём-то абстрактном. Абстрактно-приятном. Невыразимом, но ощущаемом. Иногда удавалось. Иногда Иван даже летал во сне – вернее, в том зыбком промежутке между явью и сном, когда звонок телефона может грубо вернуть вас обратно в материальный мир и снова заснуть будет трудно, и вы проклянёте всех, кто звонит в неурочное время. А летать было так легко, так приятно! В этот раз Ауслендер примыслил себя идущим по лугу, заросшему разнотравьем (вот она, подумалось, целина, которую поднимали комсомольцы, а теперь опустили, отпустили обратно, и она одичала, заросла, но это ничего, потому что оставшиеся посевные площади стали давать урожай в три и в четыре раза больше, чем раньше, когда хотели всю землю распахать и засеять, не оставив ничего для трав и цветов, для бабочек и жуков, для мышей и лягушек, для ауслендеров, которым непременно нужно идти босиком по сорной траве в сновидческом теле, чтобы выключить перегретый и переработавший за день мозг). Иван сначала шёл твёрдо, потом словно легчал, и вот уже меньше приминалась трава, а потом он неожиданно заметил, что стопы упираются в прозрачную твердь на высоте ладошки от верхушек травы; и тогда Иван лёг на крыло, выровнялся горизонтально, расправил руки и медленно полетел. «Как это легко – летать!» – думал Иван. Гораздо легче, чем ходить. На самом деле ходить очень сложно. Нужно попеременно напрягать и расслаблять десятки мышц, сгибать сочленения, координировать движения одно за другим. Надо правильно вынести вперёд одну ногу, утвердить её на земле, перенести центр тяжести тела и только тогда оторвать вторую ногу, чтобы занести её вперёд первой, и повторить процедуру. И если что-нибудь напутаешь, то споткнёшься и упадёшь. Это очень трудно – ходить! Поэтому дети не сразу могут ходить, они долго учатся. А летать – легко! Надо только ощутить в себе этот центр – центр лёгкости. И равномерно распределить. От земли идёт две волны: одна притягивает, другая выталкивает. Обычно мы встаём на тянущую волну и по ней идём, переставляя ступни. А если наоборот, то ничего переставлять не надо! Распластаться и ощутить это тёплое, лёгкое, поднимающееся, как нагретый воздух. Поймать течение, а трение так незначительно, что хватает легчайшего усилия, просто мысли о нём – и ты полетел. Так же и на воде: кто-то умеет плыть и держать себя на поверхности, а другой не умеет, и тянущая волна увлекает его ко дну, хотя потом, когда он уже утонул, его всё равно выталкивает на поверхность! Ауслендер подумал: странно, что земляных покойников земля не выталкивает наружу. А может, и выталкивает, просто мы не знаем или не видим. Выталкивает, поэтому мы кладём сверху тяжёлый камень. И ставим крест. Но думать о покойниках не надо, лучше думать о детях. Вот, дети, да! Почему мы учим детей ходить? Ведь это так сложно! Лучше сразу учить летать, тогда и переучивать не придётся…

В этой блаженной точке выключился внутренний свет и сознание Ауслендера (или уже ничьё) вошло в благоприятный, питательный и восстановительный режим сна без сновидений.

Лист VII

Оргкомитет (раскалывание)

Балканский не присутствовал на чтении доклада в дискуссионном клубе «Синяя лампа». Но на следующий день он позвонил и поздравил. Сказал, что ему рассказали: все были в восторге. Всем очень понравилось. Балканский так хвалил Ауслендера, что последнему стало неловко. В завершение разговора Балканский предложил Ивану Борисовичу принять участие в ближайшем заседании оргкомитета протестных акций. Ауслендер, чувствуя себя обязанным (хотя и не понимал, за что именно), поспешно согласился.

Через день, вечером, после окончания занятий в университете Иван Борисович сел на троллейбус и поехал на Невский проспект. Он вылез примерно в районе названного номера дома, у светофора перешёл на противоположную, чётную сторону. И стал искать по адресу, который сообщил ему Дмитрий Балканский, помещение, где собирался оргкомитет. Сначала он прошёл мимо, дошёл до угла, пересёк улочку и увидел, что номер следующего дома больше нужного, вернулся и определил: где-то здесь. В арке кучковались какие-то люди, слышались обрывки разговоров: про политику, про шествия, про партии и протест. Иван Борисович миновал арку и во внутреннем дворе по скоплению народа опознал нужную дверь. Без стеснения он обратился к мужчине, курившему около входа:

– Уже началось?

– Сейчас начнётся. Заходите.

Никто не спрашивал фамилий и пропусков. Люди просто заходили с улицы, все подряд. Это и был оргкомитет.

Помещение принадлежало микроскопической партии или политической организации (насколько знал Ауслендер, по действующему законодательству политические меньшинства были лишены прав партий и переквалифицировались во что-то другое, не запрещённое законом) умеренно-демократической ориентации с названием, воскрешавшим память о священной горе. Раньше священные горы имели большое значение в культуре человечества. Но почитание гор было распространено, естественно, только там, где эти самые горы были. «Гора Меру» – привычно подобрал Ауслендер индийский аналог расхожему образу греко-латинской мифологии. В помещении стояли и сидели люди, несколько десятков. Люди сидели на беспорядочно расставленных стульях, на продавленном и залитом всем, что только можно себе представить, диване, люди стояли, подпирая плечами стены, углы, косяки и просто так. У правой стены находился кулер с водой и был стол, на котором виднелись остатки тайной вечери, что состоялась ещё третьего дня, никак не позже. Неряшливо сдвинутые пластиковые тарелки с объедками, стаканы и кружки, не вымытые после чая и ещё чего-то нечайного. Пара бутылок с вином стояли початые. Иногда кто-нибудь пробирался к фуршетному краю и наливал себе воды или вина или брал печенюшку, но редко; большинство собравшихся этим не интересовались. Кто-то раздевался и скидывал верхнюю одежду на спинку дивана, на стулья, вешал на обнаруженный в стене гвоздь; прочие оставались одетыми, только расстёгивали куртки и разматывали шарфы. Собрание умеренно-возбуждённо гудело и переговаривалось.

По центру у дальней стены был расположен стол, очищенный от объедков: за ним примостились симпатичная женщина (Ольга Веснушкина, как скоро узнал Ауслендер), Балканский и ещё один молодой человек. Веснушкина быстро провела голосование по поводу своего назначения председателем собрания (никто не возражал – какая разница?) и начала перекличку присутствующих с занесением наименований организаций и фамилий представителей на вырванный из школьной тетрадки двойной листок. Ауслендер стоял, слушал и удивлялся. Своих представителей прислали организации самые разные, порою просто экзотические. Были «системщики» (КПРФ), «полусистемщики» («Яблоко»), недопартии вроде «Горы», «Иной России» и прочих, а также союз автомобилистов, несколько славянских союзов, два всеславянских союза и один панславистский союз, русское национальное движение, национальное движение «Русь» и объединённый русско-славянский фронт (каждая вселенская славянская или русская организация была представлена сразу двумя или тремя вождями; похоже было, что они же и составляют весь списочный состав таковой). Ауслендеру в этом национальном собрании не хватало представителей арья самадж («арийское общество»; звучит пугающе, но на самом деле это мирная культурная организация индусов-ритуалистов). Был комиссар от «Ингерманландии», сепаратистской организации, призывающей к отделению Северо-Запада от прочей России (Иван Борисович вспомнил, что на историческом факультете у телефона-автомата ещё в раннепостсоветские времена кто-то написал чёрным маркером то ли в шутку, то ли всерьёз: «Русские, вон из Ингерманландии!»), но никто из патриотов, имперцев и националистов с ним в пререкания не вступал. Вообще никто никого не хотел съесть: это было похоже на Ноев ковчег, где львы бродили по палубе бок о бок с ланями, но сдерживали свой хищнический инстинкт (вот спадёт потоп, расселимся по равнинам, расплодимся, и тогда держитесь!). Три или четыре общества гражданских активистов имели своей целью спасение каких-то конкретных лесов, парков и рощ от застроек и прокладок трасс. В последнее время спасать деревья и рощи стало популярным трендом в народной политике. Иван Борисович понимал: это зов предков. Кельты и славяне всегда имели рядом с местами проживания священные рощи, которые заменяли им культовые сооружения и были естественными храмами под открытым небом. Современные горожане объясняют необходимость сохранения лесопарковых зон тем, что им нужно где-то выгуливать своих детей и собак. Но похоже, что и детей и собак они заводят только для того, чтобы можно было легитимно бродить час или два между деревьев, нарезая круги по священной роще или проходя её вдоль. Большинство из них считают себя по вероисповеданию христианами (или атеистами), но в церкви (или в планетарии) бывают хорошо если раз в год, а культовые рощи посещают каждую неделю, а то и ежедневно. Ничего не меняется: мы всё те же язычники, что и раньше, только в карманах айфоны.

Размышления Ауслендера прервал голос Балканского, который объявил его как представителя научной общественности. Иван Борисович подумал, что это как-то неудобно – его ведь никто не уполномочил, – но не стал возражать. Почему бы и нет? Если любые два-три молодых (а иногда и не очень молодых) человека берут на себя смелость заявлять, что уполномочены представлять интересы всей русской нации, а то и всей братской семьи славянских народов, то почему он, Ауслендер, кандидат филологических наук, не может считаться некоторым образом посланником от всей научной общественности по крайней мере одного города – Санкт-Петербурга?

Основные дебаты разгорелись вокруг списка выступающих. Каждая организация обязательно имела в виду выставить своего оратора, а то и двух. Но в таком случае список получился бы слишком раздутым. Веснушкина устала раз за разом объяснять, что нужно не разделение, а консолидация на общей платформе: требование честных выборов. Поэтому узкопартийные выступления неприемлемы. Балканский снова предложил кандидатуру Ауслендера как равноудалённого от всех партий, и предложение было на удивление быстро принято всеми присутствующими. После чего спор относительно своих ораторов продолжился.

Собрание завершилось составлением уведомления городских властей о проведении шествия и митинга, под которым заявители ставили свои подписи. Ауслендер сам не понял, как он попал в число заявителей, но послушно расписался. И пошёл домой.

«Вот оно как… закрутилось», – думал Иван Борисович.

Лист VIII

Семья

Дома никого не было. Виктория редко приходила раньше Ивана Борисовича. Даже если Иван Борисович задерживался, Виктория, словно чувствуя, когда и насколько, задерживалась ещё больше и всё равно приходила позже. Кушать было нечего, что Ауслендера нисколько не удивило. Он знал и помнил первый постулат их семейной жизни: хочешь есть? Сходи в магазин, купи продукты, приготовь и ешь себе на здоровье! Представления о том, что где-то бывают такие жёны, которые ждут мужа дома, готовят ужин и гладят рубашки, казались Ивану Борисовичу устаревшей мифологией. Жена – это не мать и не повар: с чего вдруг она будет готовить? Жена – это совершенно самостоятельное существо, несколько враждебное мужу, антагонист; практической пользы от неё никакой, но без жены никак не возможно. Так мир устроен, что в сердце узел, связывающий нас с материальным миром, – это любовь к жене и к детям, у кого они есть. Жена – это вечный вызов и неусыпный контролёр: она назначена свыше подмечать каждый наш промах и жестоко наказывать за любое неудачное слово и опрометчивый поступок. Ей дана над нашей жизнью всякая власть. Жена есть дисциплина, вернее, дисциплинирующий фактор: в мире никогда нельзя расслабляться, тем более с женой. Следи за собой, будь осторожен!

Иван Борисович был даже рад, что у него есть это время – иногда полчаса, иногда два или три часа, – когда он дома один. Можно было представить себе, что это его дом, что он тут живёт и даже как бы домохозяин, то есть человек свободный и самостоятельный. Можно было есть, пить, садиться где угодно, занимать компьютер, можно было лечь и смотреть телевизор, переключая каналы, можно было делать любые глупости, ни у кого не спрашивая и никого не боясь. В присутствии супруги Иван Борисович должен был немедленно освобождать любое место по первому требованию и, конечно, передавать пульт управления телевизором: впрочем, ему не запрещалось лечь или сесть рядом и смотреть ту программу, которую выберет Виктория.

Иван Борисович вскипятил в электрическом чайнике воду (так быстрее) и вылил её в кастрюлю, которую поставил на газовую плиту. Встроенная пьезозажигалка воспламенила синий цветок. Вода забурлила, и Ауслендер закинул в кастрюлю макароны в форме ракушек. Сразу помешал, чтобы ракушки не прилипли ко дну кастрюли. Когда вода с макаронами снова закипела, Ауслендер добавил соли и насыпал немного куркумы, чтобы цвет ракушек был жёлтым и приятным. Оставив макароны вариться, Ауслендер взял сковородку с тефлоновым покрытием и поставил её на другую конфорку. Включил огонь на самую малую мощность. Растопил сливочное масло, обжарил карри, мелко нашинкованный лук и нарезанные дольками помидоры. Когда соус был готов, ракушки уже сварились. Технология была давно выверена по минутам. Иван Борисович слил воду и перемешал в кастрюле содержимое сковородки с ракушками. Вуаля!

Ауслендер с видимым сладострастием навалил себе полную чашку еды, сверху залил соевым соусом, сметаной, достал из ящика китайские палочки и стал жадно есть. Вспомнил о чае и снова поставил кипятиться электрический чайник.

Насытившись, Иван Борисович прошёл из кухни в комнату. Полное пузо тянуло вниз, хотелось просто и сразу плюхнуться на кровать. Но кровать была не застелена. Сегодня Виктория ушла из дома позже, а она никогда не застилала постель. Когда Иван Борисович вставал позже супруги, он сам убирал кровать. Но если он уходил, пока Виктория ещё спала, он никак не мог этого сделать. Виктория же убирала только свою половину, поправляя подушку и аккуратно складывая своё одеяло пополам. Убирать половину мужа и застилать сверху покрывалом она считала недостойным её занятием. Но если бы она застала мужа валяющимся на неубранной кровати в одежде, то начался бы скандал, так как Виктория раз в месяц лично стирала бельё и перестилала кровать и не могла допустить, чтобы грязный отвратительный тип в уличной или даже в домашней одежде пачкал чистые простыни и пододеяльники.

Ауслендер всё терпел, но вот эта необходимость вечером заправлять постель, чтобы пару часов полежать с книжкой или перед телевизором, его доставала. Доводила до бешенства. И становилась причиной локальных бунтов, о которых мы уже рассказывали.

В тот вечер Иван Борисович успокоил себя, убрал кровать и прилёг. Но только он взял в руки красный томик «Материализм и эмпириокритицизм», сочинение В.И. Ленина в издании 1931 года, как в прихожей послышался шум: жена пришла. Ауслендер поднялся с кровати и вышел встречать.

– Ты не голодна? Я сварил макароны.

– Нет, я поужинала.

– А, ладно… Как прошёл день?

– Плохо.

Иван Борисович почувствовал себя виноватым и подумал: бедная девочка! Она так старается у себя на работе, но получается плохо. Она не виновата. Она хорошая. Вот только не убирает постель… но это ничего.

Ауслендеру захотелось рассказать жене о том, что он участвовал в собрании оргкомитета протестных действий и даже поставил свою подпись под заявлением о митинге. Что он теперь политический деятель, и не последний в городе! Бывало, они садились на кухне и разговаривали. Виктория слушала мужа и рассказывала сама про то, что творится у неё в компании. Они ели, а жена ещё и выпивала. Это было уютно и мило. Но сегодня она была не в настроении разговаривать, и Ауслендер с книжкой ушёл на кухню. Но читать не получалось. Мысли неслись вразнос, как крысы, запряжённые в кукольную карету.

Иван Борисович думал: всё в конечном итоге становится прозой. Всё проходит, остаются лишь книги. Хорошо, наверное, быть писателем! Можно из любой дряни сварить роман, приправив, как соусом, острой фантазией обыденность собственной жизни. А можно, наоборот, придумать себе любую судьбу, написать про это и словно бы прожить, и нет никакой разницы, было ли это взаправду с тобой или нет, если всё равно всё прошло и осталась только книга, остались слова и фразы, строчки и страницы романного текста.

Но Иван Борисович не мог сочинять. Воспитанный строгим жанром древних памятников санскритской письменности, он даже не представлял, как это можно: рассказывать что-то такое, чего нет в пуранах, что не освящено традицией, и, следовательно, беззастенчиво лгать. Хороший санскритолог должен только переводить или в крайнем случае составлять глоссы.

Вспомнив прочитанный недавно доклад, Ауслендер испытал чувство фрустрации, какое любой мужчина обыкновенно испытывает после занятий любовью с самим собой. Нет, подумал он, не стоило, право же, не стоило: это чистая беллетристика.

Мы не станем скрывать от читателя, что целью настоящего произведения является не рассказывание истории жизни Ивана, а исследование эволюции его теоретических представлений, так сказать, становления учения Ауслендера. Поэтому мы должны заметить, что вскоре на сайте, который редактировал Дмитрий Балканский, появилась статья, словно бы полемизирующая с докладом в «Синей лампе». Статья касается «русского вопроса» и подписана провокационным псевдонимом, но мы имеем основания предполагать, что автором текста был не кто иной, как сам Иван Ауслендер. Таким образом, Иван словно бы вступает в диспут с самим собой и одновременно с Асланяном, отчасти соглашаясь с ним, но показывая иной аспект проблематики. Впрочем, судите сами. Вот полный текст материала.

Доклад II

Русские и коллективизм (о заблуждении народников и славянофилов)

Зря думают, что русский человек по своей внутренней природе чересчур общественный, альтруистичный, несребролюбивый и что поэтому его нужно учить здоровому эгоизму и прививать личные амбиции – для пользы экономики, государства и в конечном итоге самого русского человека. Заблуждение это было в позитивном ключе сформировано русскими социалистами и славянофилами, а вслед затем перетолковано в негативном ключе русскими либералами и западниками, но от перемены знака с плюса на минус это представление не перестало быть иллюзией. Простой непредвзятый взгляд на историю и современность России показывает, что проблема русского человека, напротив, в том, что он неразумно эгоистичен, узко эгоцентричен, корыстен и поражён крайней степенью индивидуализма. От того русский человек неспособен к коллективному действию, которое одно может служить основанием народной политики и методом контроля над собственным государством. В этой неспособности к коллективному действию, а не в пресловутой соборности и тем паче не в религиозности русских кроется причина всегдашнего русского монархизма. Вовсе не сакрален для русского человека монарх. Русский человек во все времена будет петь о монархе похабные частушки и рассказывать скабрёзные анекдоты, нимало не смущаясь святотатством своего скоморошества, а если и перестанет делать это, то лишь из-за страха, а не от благоговения. Нет у русского человека любви к своему царю, нет даже почтения. Но монарх приятен русскому человеку тем, что освобождает его от груза ответственности за состояние собственной страны. В этом смысле любому единоличному правителю России всегда полезно показать русскому человеку, что он, правитель, не русским человеком возведён на престол и что от русского человека совершенно не зависит, кто будет его правителем и как им будут управлять. Едва поняв, что так оно и есть, русский человек успокаивается, облегчает душу и предоставляет власти полную свободу действий, удалившись от любой возможной политики, которая есть действие общественное, коллективное, в свою частную, атомарную, партикулярную жизнь, которая одна только и представляет настоящую ценность для русского человека.

Русский человек не желает участия в коллективном действии, будь то честные выборы собственного президента или расчистка парковочных мест перед многоквартирным домом от снега. В последнем случае русский человек, вместо того чтобы собраться с соседями в коллектив и расчистить весь двор, предпочитает единолично взять лопату и расчистить место для одного только собственного автомобиля, а для соседа воткнуть в сугроб предупредительную табличку: место моё, если кто займёт – проколю колёса и зеркала разобью.

Русский человек не желает участвовать в коллективном действии, так как опасается, что другой русский человек его обмишурит: затратит сил меньше и оттяпает больший кусок. Поэтому русский человек предпочитает решать свои задачи самостоятельно. Единственную выгоду в коллективном действии русский человек видит только в том и тогда, если и когда оно позволяет ему самому всех обмишурить. Поэтому если русский человек и идёт якобы в политику, то лишь для того, чтобы за общественный счёт решить свои партикулярные вопросы. А также если оно, коллективное действие, допускает уйти от ответственности за злодеяние, которое, будучи совершено в индивидуальном порядке, повлекло бы суровые санкции. Потому только у русских есть это самое странное обоснование пользы и выгоды от коллективного действия в не имеющей аналогов народной поговорке «Гуртом и батьку бить веселее». И самым популярным видом коллективного действия для русского человека были и остаются погромы. Увы, погромы – это и есть самое очевидное проявление таинственного «русского духа» и обнажение загадочной «русской души». И каждый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», от пугачёвщины до большевистского переворота, всегда оказывается никакой не революцией, а именно что бунтом, то есть погромом; потешив беса волюшкой и удалью молодецкой, проще говоря, насладившись безнаказанным мародёрством, русский человек испытывает не то чтобы раскаяние, но страх – оттого что зарвался и что теперь придётся самому за всё отвечать. Тогда русский человек снова покорно встаёт под руку царя, выдавая ему на расправу «зачинщиков». Или лепит себе нового царя из того же большевика.

Фетиш либеральных историков – столыпинская реформа – забуксовала не по причине сказочной соборности русского человека, а из-за его боязни личной ответственности и тягот, которые ложились на него в случае выделения на хутор. В миру спокойнее, можно попытаться обмишурить соседа и выйти самому с меньшим убытком. Пусть сосед, то есть другой русский человек, заплатит налоги и за меня тоже. Коллективистом русский человек моментально становится, только когда нужно платить налоги, нести тяготы и обременять себя ответственностью. В остальное время русский человек – завзятый единоличник.

Правильной коррекцией национальной психологии (если такая коррекция вообще возможна) было бы не стимулирование личных амбиций и частного интереса в русском человеке (никакого другого интереса, кроме своего частного, русский человек и так не понимает), а пропаганда коллективизма, солидарности и всех видов кооперации. Успехи коммунистического режима в СССР были неизбежны именно потому, что коммунисты осуществляли правильную коррекцию русского менталитета, заставляя русского человека заботиться о коллективном интересе, что высвободило колоссальную энергию русской нации для грандиозных свершений. Крах коммунистического режима был вызван ослаблением коррекционных усилий, легализацией частного интереса, что в случае русского человека влечёт не формирование «рынка», «конкуренции», «гражданского общества» и прочего, а просто и сразу развал и полную катастрофу, то есть, говоря по-русски, песец всему. Видимо, русский человек органически не способен сам налаживать горизонтальные связи среди самого себя, то есть формировать цивилизованное коллективное действие. И только нанизанный на властную вертикаль как пескарь на кукан, способен русский человек сохранять подобие общества и государства.

Иной выход, повторимся, – в правильной коррекции национальной психологии, в развитии начал коллективизма и кооперации. Для чего прежде всего надо признать все концепции о пресловутой русской соборности опасным заблуждением и решительно отринуть русофильские иллюзии, обратившись лицом к неумолимой реальности патологической дезинтеграции русского социума и печальной справедливости диагноза полной атрофии социального и коллективного инстинкта у наличного, не мифического русского человека.

И. Лифшиц. По материалам доклада для Центра политических исследований, Тель-Авив

Лист IX

Шествие (ясное знамение)

Сбор был назначен у концертного зала «Октябрьский». Ауслендер поднялся в город на станции метро «Площадь Восстания» и пошёл по Лиговскому проспекту. Впереди, за ним и обгоняя его, по тротуару шли группы людей – в ту сторону явно больше, чем обратно. «Неужели все они идут на митинг?» – радостно подумал Иван Борисович.

Было морозно, минус двадцать пять – двадцать семь. Иван Борисович подготовился: он надел под брюки тёплые гамаши, на рубашку – тёплый, из чистой шерсти, разрисованный оленями свитер, сверху – старую дублёнку, на голову – шапку-ушанку, которая была на два размера меньше его круглой головы, но натянул, на руки – шерстяные перчатки. Теперь было уютно, а вокруг лица клубилось облачко пара.

Площадь была заполнена, и масса уже вытягивалась по улице Жуковского в сторону Литейного проспекта. Снова реяли знамёна, поднимались транспаранты, опять раздавали белые ленты и целые гроздья белых шаров. На этот раз, правда, раздавали и красные шары, на которых было написано: «КПРФ», – коммунисты постарались. Красные шары разбирали не так охотно, как белые. На белых шарах было написано: «Надуешь меня ещё раз – лопну!» Иван Борисович взял красный шар и встал в строящуюся колонну поближе к коммунистам. Всё-таки я человек левых убеждений, подумал он.

Долго ждали, замерзая. Впереди милиция не давала хода, так как согласованное время для шествия было чуть позже и дороги ещё не были перекрыты. «Это наш город! – скандировали колонны. – До-ро-гу!» И вот плотину открыли и шествие устремилось вперёд, как воды после убийства Индрой демона Вритрасуры, запиравшего поток. Ауслендер шёл в колонне и скандировал вместе со всеми всё, что зачинал ближайший парень с хрипящим от мороза мегафоном. На улицу Жуковского словно вылился немыслимый карнавал из Рио – в минус двадцать семь! Прохожие на тротуарах останавливались и провожали шествие, махая руками. Все улыбались. Все снимали на телефоны. Во всех домах открывались окна, зрители вывешивали туловища в мороз, тоже снимали, махали руками, кричали приветствия. Так дошагали до места, где улица Жуковского вливается в Литейный проспект. Шествие повернуло направо и растеклось: даже для такой массы Литейный оказался очень широким. Но отрезок пути по проспекту был короток. Скоро повернули налево и узкой улочкой, а потом через мост направились к цирку, а дальше – тропинками набережных, петляя. И шествие растянулось длинной лентой, многоцветной змеёй.

Иван Борисович на изломе дороги посмотрел вперёд и назад: они были словно китайский дракон. Вритра был драконом, тем самым, которого убил Индра. «Вритра мы или Индра?» – думал Иван. И на минуту это его озадачило, пока он не почувствовал: это не важно. Вритра не только враг – он жертва, без принесения которой даже Индра, бог и герой, не смог бы восстановить порядок во вселенной. В космогоническом акте освобождения вод, весны, тепла и света бог и дракон, герой и жертва одинаково необходимы.

И всё же так хотелось быть на стороне света! Иван загадал: если в небе появится солнце, значит, они вместе. И когда колонна подошла к месту митинга, в небе засияло зимнее светило, белым огнём заиграло на куполе храма Спаса-на-Крови, так, что невозможно было смотреть – ослепляло. Иван обрадовался и успокоился.

Взойдя на сцену и заняв в свою очередь место у микрофона, Ауслендер снова захотел увидеть солнце. Он поднял голову. Но солнце присело за громаду храма, и площадь была в тени. Всё же Иван Борисович верил и был возбуждён. Он закричал:

– Они украли наши голоса! Они спрятали солнце! С ними злые волшебники, с ними банда чиновников и воров. А с нами правда! С нами Бог! Так победим!

В толпе кто-то поддержал лозунг. Напряжение было высоким. Иван снизил тон от пафоса до сарказма.

– Наш премьер сказал, что белые ленточки и шары похожи на презервативы. Но посмотрите сами! Кто-нибудь, отпустите шары! Отпустите шарики в небо!

Несколько десятков человек откликнулись на призыв, и ввысь устремились надутые гелием белые капли, за которыми вились тонкие ленты.

Ауслендер снова закричал – хриплым, сорванным голосом:

– Смотрите, смотрите в небо! Разве они похожи на гондоны? Нет! Это сперматозоиды! Власть! Это вы гондоны! А мы – сперматозоиды новой жизни! Ура!

Митинг смеялся и рукоплескал. Ивана Борисовича трясло от возбуждения.

Сразу после выступления, не дожидаясь окончания мероприятия, он отправился в ближайшее кафе, где выпил грамм двести дерущего глотку дешёвого коньяку и выкурил несколько горьких удушающих сигарет.

Сон II

Второй сон Ауслендера

Он точно знал, что это была Луна. Он помнил, что летел на Луну: в иллюминаторе видел удаляющуюся карту Советского Союза с огнями городов (причём имена городов были подписаны рядом большими буквами). Когда его модуль прилунился, распахнулся люк и Ауслендер вышел. Луна оказалась похожей на Туркестан осенью. (Почему Туркестан? Иван не знал; он никогда не бывал в Туркестане раньше, так же как и на Луне.) Было тепло и немного пыльно. Растения пожухли. Воздух был сухой, и дышалось легко. Атмосфера, удивился Иван, откуда на Луне атмосфера? Ведь на Луне нет воздуха: даже если завезти достаточно газов (кислорода, водорода, азота), атмосфера не сможет удержаться – слишком слабое притяжение. Иван сошёл с лестницы и ступил на лунную поверхность. Шагалось легко, но не было внезапных прыжков или полёта: странная гравитация. Иван отправился прямо по оказавшейся под ногами просёлочной дороге. Дорога завернула направо под прямым углом, Иван повернул вместе с дорогой. Вдали привиделся город: невзрачный, провинциальный, скорее не город даже, а так, посёлок городского типа. Иван шёл и шёл, а город не удалялся и не приближался, а оставался там же, где и был, – в некотором отдалении. Тогда Иван зажмурился, а когда открыл глаза, то очутился сразу на центральной площади.

Он стоял на деревянном помосте; перед ним был деревянный чурбан, а справа – человек в красном колпаке с прорезями для глаз опирался на огромный топор. Вокруг теснилась публика, реяли флаги. Люди были радостные, хлопали в ладоши и улыбались. И ещё один факт: они были… Иван сначала подумал, что ему так кажется с возвышающегося над толпой помоста, но нет, они были действительно маленького роста. Конечно, понял Иван, это же коротышки из Лунного города. А я Незнайка. Но тут кто-то сзади похлопал его по плечу. Иван обернулся и увидел Дмитрия Балканского.

– Поздравляю, – сказал Балканский. – Вас избрали президентом.

Иван снова зажмурился, а когда открыл глаза, они сидели в лунном пабе, похожем на ирландские пабы там, внизу, на Земле, за массивным дубовым столом на цельнодеревянных стульях. Вокруг сновали маленькие святые патрики зелёного цвета. Они разносили лунный эль. Балканский пил из огромной кружки и успокаивал Ивана:

– Не волнуйтесь. Ничего страшного! Мы каждое утро выбираем себе нового президента. Весь день в его честь пекут большой торт. А вечером мы устраиваем пир и съедаем его.

– Президента???

– Торт. При чём тут президент?.. А-а, в этом смысле… Нет, президент просто пирует вместе со всеми. Как первый среди равных. На следующее утро выберут другого президента. Городок у нас небольшой, гости бывают редко, поэтому каждый уже по многу раз был президентом. Мы все избираемся, по очереди.

– Уф-ф… – Ивану полегчало.

– Да, а сегодня такая удача – новенький! В смысле, вы. А то приелись одни и те же лица. Приелись, мда. Знаете, мы считаем, что очень важно, чтобы была настоящая сменяемость власти.

– Конечно.

– И новые лица!

– Да.

– И главное, знаете, у нас тут всё честно. Честные выборы. Честнее не бывает. Открытые и прозрачные. Кандидатами в президенты регистрируют сразу всех жителей. Потом каждый ведёт предвыборную агитацию, и никто никому не мешает. А голосование тайное. Но все и так знают, кто будет избран, потому что списки очерёдности избрания в президенты составляются на год вперёд, а в списке все фамилии – в алфавитном порядке. Но когда появляется новичок, то мы его сразу единогласно избираем, а список смещаем на один день. Нескромно хвалить себя, но мне кажется, у нас идеальная демократическая система.

– Похоже, что так. Но ведь это очень затратно! Избирательные комиссии, предвыборные кампании, каждый день – новый кабинет министров и всё такое… Это же нарушает обычный ход жизни, мешает работать, отвлекает. Большие проблемы для экономики! Как вы всё успеваете?

Балканский пожал плечами, одетыми в синий кафтан.

– Да ну. А чем тут ещё заниматься? Пойдём, я тебе всё покажу.

На этот раз зажмуриваться не пришлось. Иван встал и вслед за Балканским обычным образом вышел на улицу через вертящуюся дверь. Они пошли по улицам Лунного городка. Город не выглядел перенаселённым. Не было пробок, редкие автомобили медленно ехали по дорогам, на которых не было знаков и светофоров. Когда пешеходу нужно было перейти на другую сторону, он просто вступал на проезжую часть, и если рядом был автомобиль, то водитель останавливался. Но пустынными улицы назвать тоже было нельзя. Кто-то даже работал. Иван заметил человека в робе, который строил дом. Он без усилия поднимал огромные бетонные блоки и складывал один на другой. Балканский прокомментировал:

– Видишь, всё легко. Гравитация слабая, поэтому не нужно ни кранов, ни прочей строительной техники. И сила трения минимальная, сопротивление среды близко к нулю. Автомобили передвигаются без топлива – достаточно просто подумать. Ну, иногда оттолкнуться ногой, как на самокате. Ведь атмосферы нет.

«Чем же мы тогда дышим?» – испугался Иван, но вслух ничего не сказал, боясь, что, как только реальность откроется, он задохнётся. Встречались пешеходы, которые фланировали в обе стороны, никуда не спеша. Но большинство жителей занимались политикой. Некоторые стояли в одиночных пикетах с плакатами. Другие собирались на митинги. Митинги проходили на каждой площади и площадке. А порой по улице шествовала колонна. Лозунги были всегда очень разумными: «Долой гравитацию!», «Свободу радикалам!», «Пива нет!». У всех на шеях были повязаны белые ленты, а у некоторых – красные. Иван не удержался и спросил:

– Но если у вас такая совершенная демократия, почему они все митингуют?

Балканский ответил очень серьёзным тоном:

– Без митингов никак нельзя. Обязательно должны быть митинги и протесты, вплоть до актов самосожжения (понарошку, конечно). Иначе какая это демократия? Иначе это будет не свобода, а диктатура, полный тоталитаризм!

Иван подумал: значит, демократия – это когда всё точно так же, как при диктатуре, но можно выходить на митинги, критиковать правительство и протестовать по любому поводу. А диктатура – это когда всё точно так же, как при демократии, но протестовать нельзя. Однако он теперь президент. Иван заволновался:

– А что я должен делать? Как исполнять свои полномочия? Я же обязан управлять!

– Управлять совершенно не обязательно. Всё само собой управляется.

– В чём же моя роль?

– Ну… выступишь с докладом. А лучше опубликуй программную статью. Что ты в ней напишешь – совершенно не важно: ведь когда выйдут газеты с твоей программой реформ, в городе будет уже новый президент.

Ивану это понравилось. У него словно гора свалилась с плеч. И вообще с каждой минутой, проведённой в Лунном городе, ему становилось легче. Сила тяжести улетучивалась. Он вспомнил прошлое и опечалился:

– А у нас там, в России, – тяжело. Такая сильная гравитация…

Иван поглядел прямо перед собой. Вечерело. На небосводе над кромкой Луны вставала огромная синяя Земля. «Как быстро закончился день!» – подумал Иван. Ах да, это же лунный день. Он наверняка короче земного. Надо просто привыкнуть.

Балканский куда-то исчез. Иван шёл и шёл, навстречу попадались люди со странно знакомыми лицами. Иван мог побожиться, что в некоторых он опознал довольно известных на Земле оппозиционных политиков, правозащитников и журналистов. Они улыбались и кивали ему, говорили: здравствуйте, президент!

Вдруг Ивану стало жутко. Он бросился вон из городка. Его пытались остановить, хватали за руки, кричали вослед: разве вы не посетите наш митинг? приходите на шествие! сегодня собрание оргкомитета! Но Иван вырывался и бежал, бежал, пока не попал на ту самую просёлочную дорогу. На этот раз дорога оказалась прямой, и скоро Иван был в том самом месте, где прилунился его межпланетный корабль. Но место изменилось. Теперь место прилунения было похоже на свалку металлолома. Иван быстро нашёл свой модуль. Это был, без сомнения, он. Но теперь он выглядел неважно.

Старый ржавый цилиндр, похожий на сданную в утиль цистерну водонапорной башни. На месте иллюминаторов зияли дыры, не было даже осколков стекла. От блока управления остались только обломки с торчащими проводами. Казалось, что модуль прилунился в прошлом тысячелетии, а не утром, несколько земных часов назад. Земных… А как идёт время на Луне?

Значит, он останется здесь навсегда.

Иван схватился за горло и нащупал на шее ленту.

И понял.

Это не Лунный город, а он не Незнайка.

Это Rock-n-Roll Town из Стивена Кинга, а мы все мертвы! Только здесь не про рок-н-ролл, а про политику и демократию. Мы все умерли! Нас принесли в жертву! Поэтому мы здесь! Те, у кого на шее белая лента, – их повесили или задушили, а те, кому отрубили голову, – они носят красную ленту!

Что за шум? Колокольчики? Это они идут за мной. Они заберут меня на митинг. Всё громче и громче – шествие приближается. И музыка, музыка, одна и та же мелодия десятый раз подряд!..

На Луне внезапно включился яркий космический свет, и с неба упал голос:

– Вставай, работу проспишь.

Лист X

Настоящая слава

Настоящая слава пришла к Ауслендеру только теперь, после выступления на втором митинге. Митинг и выступления снимали на видео все кому не лень. Какой-то народный умелец вырезал кусок с речью Ауслендера, пририсовал фоном силуэты плывущих по небу сперматозоидов и выложил в Сеть. В первый же день ролик собрал десять тысяч просмотров.

Ивану Борисовичу казалось, что предложенная им метафора очевидна: политические активисты подобны сперматозоидам, агентам новой жизни, а старые власти – это презерватив, который мешает зачатию. Но казалось, что совершенно никто не понял его в таком ключе. В комментариях глумились, на все лады обыгрывая один классический анекдот: «Кучка сперматозоидов спешит по проходу. Сперматозоиды переговариваются между собой:

– Если я доберусь до яйцеклетки, я стану поручиком!

– Если я доберусь до яйцеклетки, я стану капитаном!

– Если я доберусь до яйцеклетки, я стану полковником!

Навстречу им попадается вялый и грустный сперматозоид, возвращающийся обратно:

– Господа офицеры! Вынужден вас огорчить: мы в жопе!..»

Сразу набежали кремлёвские боты с язвительными замечаниями: поглядите на этих лидеров оппозиции! Идиоты! И это те, кто хочет взять власть? Не дай Бог!

И так далее.

В университете студенты и студентки стали хихикать и шушукаться за спиной Ауслендера. Преподавателю дали кличку Сперматозоид. Но прозвище не прижилось, так как сутулая и полная фигура медлительного Ивана Борисовича не вызывала в уме ассоциации с бойким разносчиком генетического материала. Прозвище дополнили: Малоподвижный Сперматозоид, Вялый Сперматозоид – и в итоге стали называть Ауслендера просто Вялый.

Но в целом видео сыграло позитивную роль вирусной рекламы, усилив интерес горожан к политической активности, а также подняв личный рейтинг Ауслендера. На занятия Ивана Борисовича стало приходить вдвое больше студентов. И появились они, те самые студентки в коротких юбках или с откровенными декольте, что норовили занять передние парты и всю лекцию или семинар задумчиво глядели на преподавателя, рассеянно пожёвывая одними губами кончик ручки.

Из средств массовой информации теперь звонили не реже, чем два раза в день (журналисты всегда знают, как отыскать номер телефона нужного им человека). От предложений поучаствовать в ток-шоу в качестве «эксперта» и прочей массовки Иван Борисович отказывался, ссылаясь на занятость (он действительно был занят). Но однажды согласился на участие в теледискуссии, где гостей было всего четверо. Ауслендер яростно опровергал соображения главной оппонентки, представительницы власти, занимавшей какой-то пост в администрации губернатора. Это была шебутная женщина, не лишённая привлекательности. Перед началом съёмки она очень беспокоилась, что оделась в чёрное и белое – монохромные цвета плохо смотрятся на экране, ей это сообщили слишком поздно, – и всё пыталась повязать себе на шею зелёный шарфик. «Да, сплоховали вы! – добил её Ауслендер. – Вот я, например, специально надел оранжевую рубашку и синий костюм».

После съёмки Ивану Борисовичу стало стыдно за свою неучтивость, и он сказал даме, что лично против неё он ничего не имеет, она очень красивая и умная женщина, просто работа у неё такая, он же понимает. Дама воспрянула духом и стала рыться в сумочке, пытаясь найти визитку и всучить её Ауслендеру, приглашала на какие-то общественные слушания, в конце концов предложила подвезти. «Спасибо. За мной жена обещала приехать», – Иван Борисович сделал ударение на слове «жена». Хотя Виктория ничего не обещала. Она даже не знала, что Ауслендер сегодня снимается для телепрограммы.

В другой раз Иван Борисович согласился дать интервью одной солидной газете. Встретились в кофейне. Девушка-журналист выложила на стол диктофон, включила запись и вдобавок вооружилась блокнотом и ручкой.

– Почему вы, учёный, преподаватель, человек, казалось бы, далёкий от политики, решили принимать активное участие в протестном движении?

– Вы правы, это необычно и неожиданно даже для меня самого. Умберто Эко говорил, что интеллектуал должен быть как обезьяна на дереве: наблюдать политические и социальные конфликты, комментировать, анализировать, но оставаться независимым и беспристрастным. В нормальной ситуации это правильно. В нормальной ситуации, когда есть политическая жизнь, открытая дискуссия и столкновение мнений, позиций, платформ. Но бывает время, когда ты точно должен определиться, с кем ты, на чьей стороне. Если борьба идёт между правдой и ложью, то ты не можешь принять что-то третье, ничего третьего не дано: если ты не сражаешься за правду, значит, ты поддерживаешь ложь. Наши так называемые интеллектуалы всеми силами пытаются показать, что они «над схваткой»; на самом же деле они просто трусы, соглашатели, коллаборационисты. Нельзя быть «над схваткой», когда никакой схватки и нет, а есть избиение младенцев. Никакой политической жизни у нас на самом деле нет. Все сидят на деревьях, а под деревьями – никого. Настало время, когда обезьяна должна спуститься с дерева, чтобы не потерять свой шанс стать человеком.

– Протестное движение разнородно: в нём и левые, и правые, и демократы, и националисты. Не боитесь ли вы, что движение расколется изнутри?

– Да, мы очень разные. И глупо думать, что мы когда-нибудь будем приведены к общему знаменателю. Анархисты никогда не договорятся со сторонниками монархии, а либералы не выработают единую платформу с коммунистами. Но этого и не нужно. В обществе должны быть разные взгляды, а между защитниками различных платформ может и должна быть дискуссия. Это и есть нормальная политическая жизнь. Мы вместе выступаем за саму возможность политической жизни, за свободное пространство политической борьбы. А власть должна формироваться как некоторое равновесие, баланс, гармонизация различных, порой противоположных интересов и идей.

– Вы думаете, что такое реально возможно?

– Почему нет? На выборах в Государственную Думу избиратель ясно выразил свою волю. Российский народ хотел, чтобы в парламенте были представлены несколько партий, и партиям левой направленности отдал предпочтение. Но партия власти прибегла к чудовищным махинациям, чтобы сохранить абсолютное большинство мест в Думе за собой. Это было совершенно не обязательно, можно было работать и действующему правительству с оппозицией в парламенте, весьма мирной и законопослушной оппозицией. Но они плюнули нам в лицо. И получили в качестве ответной реакции восстание сознательной части граждан; протест ширится и растёт. Всё ещё только начинается!

Девушка отключила диктофон.

– Всё ещё только начинается! Хорошее название для материала. Если позволите.

– Да, пожалуйста.

– Спасибо. И ещё… я слушала ваше выступление на митинге. Вы очень хорошо сказали, ну, про сперматозоиды.

– Спасибо вам. Похоже, я использовал слишком смелый образ. Неудачно. И не к месту.

– Что вы! Очень к месту и очень удачно. И вы сами, мне кажется, очень перспективный… как политический деятель. И вообще как мужчина, вы привлекательны, правда.

– Извините, я на минутку.

Ауслендер ушёл в туалет. Он волновался. А что, подумал Иван Борисович, почему бы не предложить девушке продолжить вечер в пабе, неофициально, так сказать. Ведь я ей нравлюсь. Это видно! Так почему бы и нет? Конечно, Виктория… но ведь я ничего такого. Просто посидеть, поговорить. Это не преступление!

Иван Борисович сходил по-малому, приблизился к раковине и стал тщательно мыть руки. Поднял голову и в зеркале увидел себя. Ему сразу стало стыдно.

Он вышел из туалета, вернулся к столику, положил деньги за два кофе, попрощался с молоденькой журналисткой и, подхватив портфель, поспешно удалился.

Сон III

Fob Александрия

В детстве бывают такие сны, в которые можно вернуться. Тебя будят на самом интересном месте, но ты не хочешь просыпаться, ты снова закрываешь глаза и оказываешься в прерванном сне. Этот сон повторяется много ночей подряд, потом словно бы забывается, но вот, через год или два, снится снова. И когда он перестаёт тебе сниться, полностью, окончательно исчезает из ночной кинопрограммы, только ветер ума треплет на пыльных улицах памяти обрывки афиши, – тогда ты понимаешь, что детство закончилось и ты повзрослел навсегда.

Маленькому Ванечке Ауслендеру снился город. Это был город у моря: Ванечка во сне не всегда видел море, часто он шёл по улице от набережной, море шумело у него за спиной, набегали волны и плескались о камни, но он знал: есть море, и оно бирюзового цвета. А город был светлый, солнечный. В городе рядами стояли многоэтажные дома, одинаково нежные, цвета топлёных сливок. Улицы были прямыми и чистыми. Дома были высокими, но проспекты были достаточно широки, и стоило чуть приподнять голову, как глаза заливало яркое синее небо, небо со всех сторон, и солнце светило, лилось, пело, звучало непостижимым оркестром, исполняющим симфонию лета. И были, кажется, пальмы и фикусы, и мороженое на каждом углу, и белые смешные автомобили, а люди смуглые и улыбались. Иногда же не было совсем никого, и Ванечка шёл по пустому городу, но было совсем не страшно, а так, словно все просто дремлют за стеклом витрин и зеленью палисадников, потому что сиеста. А Ванечка шёл, и у него было дело: где-то невдалеке ждала Ванечку черноволосая девочка, тонкая, с большими ресницами, немного похожая лицом на овцу, но при этом безумно красивая.

Ванечка видел город во сне сто раз, и сто раз шёл по его улицам на свидание с девочкой-овцой. Но ни разу так её и не встретил. И всё же это был самый приятный сон. И самые счастливые минуты его жизни: когда он, маленький мальчик, Ванечка Ауслендер, спал и видел сон про солнечный город на берегу бирюзового моря; город, где его ждала самая тихая и светлая радость, самая чистая и ясная любовь, самая красивая девочка на свете – девочка, похожая лицом на овцу.

Повзрослев, Ауслендер не сразу забыл город из детского сна. Про себя он называл его «город солнца». И безотчётно искал аналогий в земных городах, тех, что под ярким солнцем, на юге, и стоящих у береговой линии. Ещё ребёнком он побывал в Сочи. Но Сочи был слишком уютным, милым, он выглядел как кафешантан и звучал как шансон, а не как симфония. В Новороссийске дома были выше, но скрипели портовые краны. И небо было не небо, а какая-то мазня неумелого рисовальщика: тут белого, тут серого, тут синего ляпнул, а ещё жёлтого и красного; но всё вместе совсем не красиво. И так далее, чем далее – тем далее от образа.

Девушки, похожей на овцу, Иван и в жизни не нашёл, не встретил. Виктория была похожа скорее на белочку. Ауслендер любил свою жену. А детские сны – детские сны постепенно стирались в памяти.

Осенью (месяца за три до начала своей политической карьеры) Иван Борисович неожиданно получил приглашение принять участие в научной конференции. Темой была восточная филология. Местом проведения конференции – всемирно известная Александрийская библиотека в Египте. Для более успешных коллег Ауслендера участие в симпозиумах, конференциях, семинарах и прочая за границей было делом привычным (Рюрик Асланян получал приглашения пачками). Но Ивану Борисовичу никогда раньше ничего такого не доставалось. Видимо, где-то там, наверху, его пожалели и решили тоже пристроить к делу науки. Или просто разнообразить состав делегации.

Древней Александрийской библиотеки давно не существовало. Как и другого чуда света, Александрийского маяка. В городе Александрии совсем недавно, в начале XXI века, по оригинальному проекту построили новое ультрасовременное здание. Суть замысла была в том, что библиотека почти не нуждалась в искусственном освещении: солнце Александрии светило через прозрачные стены и крыши пирамидального сооружения. Ауслендер как-то смотрел телепередачу об этом грандиозном проекте. А теперь сам оказался здесь и принимал участие в международном сборище специалистов по восточным языкам.

Было скучно.

Иван Борисович на докладах тихо тосковал. Интереснее было неформальное общение с египетской молодёжью из университетов. Несколько участников конференции и местных переводчиков хорошо знали русский язык: они учились в СССР или в России – на филологов, журналистов, инженеров, медиков и строителей. Теперь все работали гидами для русских туристов. Египет был пьян. Несколько месяцев тому назад египетский креативный класс, организовавшись через «Фейсбук», устроил собственной власти Тахрир, и власть пала. Теперь Мубарак сидел в тюрьме. Про Мубарака говорили, что он все деньги за аренду Суэцкого канала получал на личные счета в швейцарском банке. Про Мубарака говорили, что он каждое утро посылал самолёт в Париж за свежими круассанами к завтраку. Про Мубарака говорили, говорили, говорили… а власть в Египте пока, временно, перешла к военным. Российских делегатов частным порядком свозили на экскурсию по местам революционной славы, в Каир. Каир оказался самым ужасным городом на белом свете – или вторым, после Москвы. Каир был огромный, шумный, грязный, тесный. По окраинам уродливые дома самостроем росли, как раковые опухоли, громоздя этаж на этаж. Ауслендер увидел легендарную площадь Тахрир, стояние на которой якобы стало причиной свержения Мубарака (так говорили, но Иван помнил: в результате к власти пришли военные; а настоящая причина политических изменений в большинстве случаев наиболее прямо и просто выводится из результата, а не из хронологически предшествующих перевороту событий). Тахрир оказался маленьким заплёванным пятачком с вытоптанной лужайкой посередине перекрёстка. На тротуарах рядом с пятачком торговали футболками с тахрической символикой. Футболки были плохого качества, цена была неоправданно высока. Тем не менее российские коллеги Ауслендера покупали футболки как сувениры. Иван тоже решил купить. Спросил свой размер: 3XL. Вёрткий мальчишка сказал «йес!» и побежал искать у других торговцев. Иван плюнул и сам подошёл к другому торговцу. Торговец сказал «йес!» и побежал искать у других торговцев. Ауслендер уже садился в автобус, когда прибежало штук пять египтян: они пытались всучить ему футболки размера XL, больше размера не нашлось. Иван отказался. Египет был восторжен, удивлён и восхищён сам собой. Все чего-то ждали. Ждали чего-то нового, впервые за четыре тысячи лет. Иван сказал новым египетским друзьям, что он по этому поводу думает. Новые египетские друзья все как один обиделись на Ауслендера.

Ну и ладно, думал Иван. Он был рад вернуться в Александрию. Хотя с первого взгляда Александрия ему тоже не понравилась. Она была ветхой. Дома осыпа́лись. Фасады не обновляли с семидесятых годов прошлого века. Увидев Александрию, Ауслендер почувствовал себя неуютно. Что-то завыло в нём: не так! Не так должно быть!

Ранним вечером Иван отправился гулять по Александрии. Покинув научное собрание, он пошёл от библиотеки к набережной. Минут двадцать Иван стоял перед потоком машин, не решаясь вступить на проезжую часть, не понимая, как вообще перейти дорогу: светофор был, но на него никто не обращал внимания; машины не снижали скорости, а местные просто шли через улицу, словно бы расталкивая авто руками. Среди автомобилей преобладали «Лады» советского образца (оказалось, что в Египте есть завод, где их до сих пор штампуют). Наконец Иван присоседился к большому египетскому семейству и пересёк поток смерти. На другой стороне его ждала новая опасность. Большеглазая смуглая девочка в школьной форме подлетела и стала тараторить:

– Hello! Where are you from? What is your name? My name is Aisha. Let us be friends! Come with me!

Ауслендер не на шутку испугался. Он подумал: это провокация. Если я пойду с ней или даже просто заговорю, сразу налетят бандиты, полицейские, муллы и её братья, обвинят меня в педофилии и в нарушении законов шариата, заберут все мои деньги, документы, а самого меня отправят в тюрьму, в ужасную африканскую тюрьму, до конца моих дней!

Иван опустил голову, стараясь даже не смотреть на девочку (девочка была соблазнительной), и ускорил шаги. Большеглазая не стала преследовать. Ауслендер через пару минут понял: скорее всего, она просто пыталась проверить на нём, белом человеке, свои школьные познания в английском языке. Можно было и поговорить, и купить ей мороженого, и погулять… нет, это слишком.

Ауслендер стал гулять по набережной один. Он шёл вдоль берега, слева было море, справа – город. Дойдя до излома береговой линии, он остановился и посмотрел. В небе над городом трепыхался огромный змей. Воздушный змей в форме ромба, яркий, оранжевый. Иван увидел внизу, на пляже, кучку детей и взрослых: нить от змея вела к ним. Что-то было так и не так, и всё же странно, и сердце толкнулось в груди. Иван огляделся, медленно, кругом. И только тогда увидел.

Грузное тело Ивана Борисовича рухнуло на колени. Лоб упёрся в пористый камень низкого парапета. Капля, солёная как море, покатилась, смывая пыль, по левой щеке. А губы шептали.

Боже, как стар стал Твой мир! Стар стал Твой мир, Господи! Александрия! Троя. И в Трое трое – тримурти, Троица. Строят. Новое строят. Но стар Твой мир, его не перестроить, Господи! Фасады сорок лет без ремонта: мне тоже сорок. Я был здесь, видел: Александрия! Ты была светлой, юной. Я видел тебя такой, какой ты была при Брежневе, Троя! Александрия. Где твоя девочка-овца, Александрия? Где твоя юность? Где моё детство, Господи? Где свежесть мира? Мир стар, Господи, слишком стар. Сорок лет не реновировали фасады. Как реновировать Твой мир, Господи? Знаю, есть только один способ: кровь. Но я и сам стар, Боже, я не гожусь в жертву. Моя кровь старая, вязкая, липкая и больная. Тебе нужна молодость, новая кровь, чтобы обновить этот мир, чтобы покрасить фасады. Не для того ли Ты заходишь в «Фейсбук», Господи, и зовёшь юных на площади? О, город. Корабли с революцией – поставка на условиях: FOB Александрия…

Вокруг Ауслендера собралось кольцо сочувствующих прохожих, кто-то попытался помочь ему встать. «Всё хорошо, всё хорошо, я окей, спасибо», – бормотал Иван Борисович.

Лист XI

Воскресенье

Всем было понятно, что третье шествие станет последней разрешённой уличной акцией. С частным визитом в город приехал шахматист. Ивана Борисовича пригласили на неформальную встречу, где обсуждались вопросы организации будущего мероприятия. Ауслендер понемногу освоился в тусовке и, пожав шахматисту руку, сразу пошутил:

– Надеюсь, деньги Госдепа привезли?

Шахматист улыбнулся и рассказал про ассигнования из американского бюджета на развитие демократии в России: оказалось, большая часть выделяемых средств идёт на финансирование правительственных и проправительственных организаций, таких как молодёжные движения под крылом правящей партии.

Всероссийская акция была назначена на воскресенье. В этот день большой митинг должен был состояться в Москве. Но во время встречи возникла идея провести шествие и митинг в Питере днём раньше, в субботу, ровно за месяц до выборов президента, учитывая специфический питерский менталитет: питерцы привыкли в субботу гулять, подписываться на любые безобразия, а в воскресенье – сидеть дома, отходить и готовиться к рабочей неделе. И, главное, это позволяло принять десант из Москвы. Несколько активистов и популярных ораторов могли приехать в субботу в Питер, а к воскресной акции вернуться в Москву. Шахматист пообещал уговорить «звёзд» и сам собирался приехать. На том и порешили.

Перенос митинга позволил двум оргкомитетам расколоться мирно и интеллигентно: «яблоки» и прочая демшиза договорилась с системной оппозицией митинговать в воскресенье. А большевики, националисты и сетевые активисты, они же сердитые горожане и проснувшиеся хомячки, собирались выйти в субботу, тем более что в субботу в составе московского десанта ожидался главный хомяк. В оповещениях оба оргкомитета были корректны друг к другу и призывали всех горожан на «протестный уик-энд».

Субботнее шествие согласовали по тому же маршруту, от Лиговского проспекта к Литейному, дальше через мост и тропками на площадь за собором Спаса-на-Крови.

Ауслендер слегка задержался. Колонны шли по улице Жуковского, когда он догнал демонстрацию и присоединился, встав под красные знамёна небольшой группы неортодоксальных коммунистов. Было гораздо теплее, чем в прошлый раз. Мороз градусов 15 всего, а не 25. Идти было легче. И веселее. Людей пришло раза в два больше. Иван совершенно легко и непринуждённо кричал вместе со всеми, смеялся. Подпевал, если начинали петь. В общем, чувствовал себя вполне карнавально, как и должно было быть (он много раз читал у европейских интеллектуалов, что в XXI веке протест должен иметь характер карнавала). Когда показались золотые луковицы Спаса-на-Крови, Ауслендер перемещался взад и вперёд по колоннам и на несколько минут оказался в стройных шеренгах большевиков. Юные парни и девушки начали скандировать: «Да, смерть! Да, смерть!» Ивану стало жутко. Он отстал от большевиков и пошёл рядом с красными знамёнами. Рядом с красным цветом Иван всегда чувствовал себя уютнее.

Площадь едва-едва вместила протестующих. Ауслендер поднялся на сцену и встал в строй ораторов. Он смотрел на волны народа, внимательно слушал выступавших, аплодировал и впитывал всё, что видел, что слышал, что чувствовал и обонял, всё, что носилось в воздухе.

Пахло какой-то необычной весной, хотя технически весна ещё не наступила. Да и во всех смыслах до весны было ещё далеко. Но иначе было не назвать. И, когда позвали выступать Ауслендера, он взял микрофон и сказал:

– Братья и сёстры! Запомните эту весну. Запомните эту свободу. Может статься, что это последняя весна нашей свободы.

– Нет! – ревела толпа.

– Может быть, через двенадцать лет вы будете рассказывать своим детям о том, что вы были на митинге в защиту свободы и честных выборов в России. А ребёнок не поймёт ни слова. Он спросит: папа! что такое митинг? папа! что такое свобода? папа! что такое выборы? папа! что такое… Россия?..

– Нет!!! – ревела толпа.

– Если мы не хотим этого, то мы должны защитить свободные и честные выборы. Должны отстоять своё право на голос. Нам нужна сменяемость власти! На самом деле, может, это и не так важно, кто именно завтра окажется в кресле президента и будет плакать от того, что сам не знает, как туда попал.

В толпе засмеялись, узнав цитату из песни Бориса Гребенщикова.

– Но нам нужна сменяемость власти. За двенадцать лет в Кремле даже приличный человек превращается в вурдалака. И я не хочу знать, я не хочу и думать о том, во что превратится вурдалак за двадцать четыре года в Кремле!

Площадь взорвалась криками и овациями.

– Если мы проиграем, то нашу страну ждут ещё двенадцать лет мрака. Двенадцать лет холода. Двенадцать лет несвободы. И весны не будет ещё двенадцать лет. Если мы проиграем. Мы проиграем?

– Нет! Нет!!!

– Мы победим?

– Да-а-а-а-а-а!

– У нас есть план. Есть план конкретных действий. Мы пойдём наблюдателями на выборы, мы заполним все участки. Мы не позволим красть наши голоса! А если власть нас всё же обманет, то на следующий день после выборов мы выйдем на площадь! Как сказал передо мной с этой же трибуны мой друг Дмитрий Балканский, мы будем дышать власти в окна. Мы не уйдём, пока не вырвем свою победу! Все на защиту Ленинграда! Ура!

В этот раз всё прошло хорошо, правильно. Иван был спокоен и удовлетворён. После митинга он не стал приклеиваться к московским «звёздам», которых окружили поклонники, журналисты и фоторепортёры, а пошёл в кабак с компанией новых питерских друзей.

Кабак оказался ирландским пабом, с мебелью из тяжёлого цельного дерева и персоналом в зелёных униформах. Пиво было хорошее. Вкусное. Иван Борисович перебрал. Он едва не заплакал, когда узнал, что Балканский и другие активисты все ходят под подпиской, на них статьи, им светят реальные сроки, им опасно даже улицу переходить в неположенном месте, а они продолжают протестную деятельность. Ауслендер предлагал ребятам: хотите, я вам ключи дам от тёщиной дачи? Отсидитесь пока. Зачем вам в тюрьму?! Это же страшно! Это плохо – тюрьма. Ребята пили и улыбались, отказываясь.

Было уже поздно, когда Ауслендер заказал к пабу такси и поехал домой. Виктория встретила пьяного мужа с удивлением и каким-то интересом. Но ничего не сказала. Иван Борисович стянул с себя одежду, едва ополоснулся в ванной и провалился в сон. Ничего не снилось. А может, снилось, да забылось поутру.

Утром в воскресенье Ауслендер лежал в постели с больной головой. И думал. Мысли были тяжёлые и неудобные. Такие, что едва помещались в голове. То есть не потому что большие, а потому что угловатые, как мебель, которую трудно протащить сквозь дверной проём. Такие застревающие углами, цепляющиеся за стенки ножками и боками несуразные угрюмые мысли. Голова от их угловатости болела ещё больше, чем просто так, с похмелья.

Например, про тюрьму. Или про армию, что одно и то же. В своё время Ауслендер от настоящей армии благополучно откосил (спасибо университету). И в тюрьмах Иван не сидел (слава Богу). Но есть ведь люди, которые прошли эти «университеты», жизненные, «мои университеты» по Горькому. И хорошие люди! Тот же Балканский – сидел. Иван подумал, что если бы раньше, в молодости, то, может быть, и он бы… конечно, было бы очень сложно, но в принципе… молодой организм – он адаптивен, и психика… А вот сейчас, в сорок лет… нет. Иван думал о том, что вот если завтра война, если завтра в поход, готов ли он, например, к мобилизации? И понимал, что больше пуль и бомб, больше необходимости убивать и опасности быть убитым в каждую минуту, больше самой войны его пугает перспектива солдатского быта. То есть вот так: спать в казарме, где десятки коек с мужиками и все мужики храпят и пахнут. Иван не мог заснуть даже в купе железнодорожного вагона, если кто-то где-то в этом вагоне слегка похрапывал! Или – в землянке. В окопе. Мыться раз в неделю. В лучшем случае. Смена белья – тоже раз в неделю. Первый взвод меняется бельём со вторым взводом, ха.

Нет. К такой войне Иван Борисович не был готов. На такие подвиги он не был согласен. Он был согласен каждый день ходить на войну и рисковать жизнью (если надо), но чтобы вечером обязательно возвращаться домой, принимать ванну, ложиться спать с женой (которая не храпит никогда, проверено), а утром спокойно опорожнять мочевой пузырь и кишечник, чистить зубы, принимать душ, надевать свежее бельё и чистую форму – и на передовую! Под пули! Запросто!

Конечно, такая война России не грозила. Вернее, если России и грозила война, то только такая, но с другой стороны. Ведь, наверное, именно так воюют операторы натовских беспилотных аппаратов.

А вот перспектива тюрьмы была вполне реальной. Была, есть и будет весьма реальной для каждого россиянина. А тюрьма – это ещё хуже. Там… нет, даже думать не хочется. Лучше война и смерть.

Но политическая деятельность, протестная, революционная предполагает для революционера, как вариант, и тюремный срок. Все революционеры сидели. Сидят. И будут сидеть. Дмитрий Балканский и его друзья, похоже, понимали и были готовы. А Иван Борисович? Он понимал, что не готов. Одно только обстоятельство, что он не сможет каждое утро принимать душ, уже повергало Ауслендера в самую беспросветную тоску. А ведь тюремный быт известен не только одним этим неудобством.

Позже Иван Борисович не удержался и поделился своими размышлениями со старшим товарищем и гуру по жизни (конечно, с Асланяном, с кем же ещё?). Рюрик Иосифович ответствовал так:

– Ты, Ваня, как-то мне про жертвенность российской революционной интеллигенции говорил. А я тебе – про её же склонность к мазохизму. В чём разница? А разница в том, что вы, интеллигенты, по-настоящему страдать за народ не согласны. Вы хотите, чтобы вас немножко дубинкой пошлёпали, слегка и ненадолго приковали наручниками к решётке; в общем, ждёте умеренного насилия без вреда для здоровья, чисто для остроты ощущений. Как и все нормальные мазохисты. А тюрьма или смерть – это из другой оперы, не про вас. Это про Балканского и его товарищей. Их мало. Как всегда мало бывает мучеников, апостолов, настоящих революционеров. Их не может быть целый миллион или социальный слой, креативный класс, сердитые горожане, белые ленты, – нет. А ты, Ваня, прости, в апостолы не годишься.

В апостолы Ауслендер и не стремился, стать мучеником был совершенно не готов, а вот быть публичным деятелем ему понравилось. Особенно выступать. Тем более со своими оригинальными теоретическими выкладками. И прочитать следующую лекцию в клубе «Синяя лампа» он, можно сказать, сам напросился, специально позвонив Балканскому и затеяв разговор о теме своего нового доклада.

Доклад III

Гибель цивилизаций

Уважаемые слушатели, как вы наверняка знаете, в массовой культуре есть некий беспроигрышный набор тем, которые можно бесконечно обсасывать и подавать каждый раз как сенсацию. Есть ли жизнь на Марсе? Почему вымерли динозавры? Кто убил Джона Кеннеди? С кем спит Верка Сердючка? И так далее. Один из таких вечнозелёных вопросов касается гибели Атлантиды. И не только её. Вообще, людям всегда интересно что-то такое, про тайны упадка и гибели великих цивилизаций древности. Я позволю себе вкратце обрисовать данную историческую проблематику.

Итак, у нас есть свидетельства существования в древности развитых культур: грандиозные пирамиды, храмы, развалины городов, циклопические статуи, прочие археологические находки, а также литературные памятники и данные истории, антропологии и этнографии. Ацтеки, майя, дравиды, остров Пасхи, Египет, Рим, кельтская обсерватория и прочее. Вы сами всё знаете. Эти культуры погибли. Причём задолго до того, как были обнаружены или завоёваны. Ко времени появления наблюдателя, современного белого человека, на землях погибшей цивилизации жили выродившиеся дикари, которые приписывали строительство своих башен, пирамид, храмов и прочего великанам и другим сверхъестественным существам прошлого, а сами снова бегали по джунглям голыми и охотились с заострённой палкой на попугаев и кенгуру.

Почему так произошло? Учёные рассматривают в каждом отдельном случае разные версии: изменение природных условий, войну, эпидемию, политический и экономический кризисы и прочее. Фантасты, шарлатаны добавляют сенсационные версии о вторжении инопланетян, генетической мутации, открытии портала времени или применении ядерного оружия. У религий есть, конечно, обоснование в виде божественной кары или мести богов. Будучи одновременно учёным, фантастом, шарлатаном и отчасти даже верующим, я имею свою гениальную и сенсационную версию, каковую предлагаю вашему заинтересованному вниманию. Моя теория универсальна и применима ко всем культурам, но поначалу я покажу её на примере погибшей цивилизации долины Инда, поскольку я всё же некоторым образом индолог. Мне так удобнее.

В двадцатых годах прошлого века англичане случайно раскопали в Индии древний город. Его настоящее имя неизвестно. По месту археологической находки город стали называть Мохенджо-Даро, то есть «холм мёртвых». Учёные пришли к выводу, что город был построен около 6000 лет назад, а разрушен около 3700 лет назад. Парадокс в том, что ариев, которые якобы основали индийскую цивилизацию, 6000 лет назад там не могло быть. Да и не было у них городской культуры, они в то время кочевали со своим скотом и повозками по равнинам вдоль рек. А вторглись в Индостан арии как раз ко времени гибели Мохенджо-Даро. Выходило, что задолго до ариев в Индии была развитая цивилизация с мегаполисами, а арии были не теми, кто исполнил для дикарей миссию белого человека, цивилизатора, а варварами, которые разрушили доарийский индийский Рим.

Дальнейшие исследования показали, что и это, скорее всего, не совсем так. Мохенджо-Даро пришёл в упадок сам собой ещё до вторжения ариев, по каким-то внутренним причинам. Город, рассчитанный на несколько десятков тысяч жителей, в момент катастрофы был почти заброшен. При этом обитаемые домики были заселены с уплотнением, помещения в них разделены перегородками и превращены в подобие советских коммуналок, а целые кварталы пустовали, заваленные илом и помоями. Мусор не вывозили, канализация не работала, мэр только и делал, что брал взятки, дороги не ремонтировались, шериф прятался от разбойников в полицейском участке, а нормальному человеку после захода солнца лучше было на улицу не выходить. В общем, как обычно. Когда настал Judgement Day для Мохенджо-Даро, его редкие обитатели все погибли там, где их застала смерть: кто на улице, кто в офисе, кто в собственном доме. Судя по оплавленным остаткам строений, в небоскрёбы города врезались два вимана с террористами, или, что вероятнее, по центру города был нанесён удар брахмастрой типа земля – земля. В нашем случае это не важно, так как, повторюсь, город впал в ничтожество до катастрофы и военный конфликт лишь добил Мохенджо-Даро.

Почему же он впал в ничтожество? Раскопки показали удивительную вещь. Во времена своего расцвета Мохенджо-Даро Сити был поселением немыслимого для тех времён бытового комфорта. Канализация, бассейны, персональные ватерклозеты, удобные таунхаусы на две, три и четыре спальни, хорошо спроектированные улицы, сады и парки для прогулок с собаками и детьми, кафе, рестораны, кинотеатры – в Сити было всё. Не было только храмов. И царских дворцов тоже не было. В огромном мегаполисе не было ни одного культового сооружения и ни одного политического учреждения. В жилых домах были все возможные и невозможные удобства. Археологи были шокированы, обнаружив в квартирах настоящие туалеты. И ещё более шокированы, не обнаружив в домах алтарей. Никаких следов культа. Только антропоморфные фигурки, женские статуэтки тут и там, которые могли быть каким-то остатком домашнего поклонения, а могли выполнять и декоративную функцию, быть произведениями современного искусства. Похоже, Мохенджо-Даро был самым передовым и прогрессивным городом своего времени, и его жители полностью избавились от суеверий и предрассудков. Судя по скелетам, в Сити обитали люди разных рас, наций и, хм, возможно, ориентаций. Мохенджо-Даро был мультикультурным и толерантным. Не было обязательной государственной религии, не было монархической власти. Каждый был свободен исповедовать любую веру или не исповедовать никакой. Все должности были выборными, все выборы были честными и свободными. Поскольку все граждане были законопослушны, ни у кого в городе не было никакого оружия. Даже полицейские были вооружены только бамбуковыми палками, которые, конечно, за тысячи лет распались в прах. Во всём городе археологи не нашли ни одного меча, ни одного пистолета. Мохенджо-Даро был самым мирным, свободным и демократичным городом мира. И постепенно захлебнулся в собственных помоях.

И вот, с другой стороны полуострова Индостан, с севера, появляется новое племя, младое и незнакомое. Они кочуют на повозках, запряжённых быками, и воюют на колесницах, запряжённых белыми лошадьми. Они не умеют строить города. Не умеют строить дома. И ватерклозеты. Когда им нужно оправиться, они отходят от станицы на полверсты, копают в земле ямку и делают своё большое дело. Храмов они тоже не строят, огненный алтарь для религиозной церемонии – это снова ямка в земле, квадратное углубление. Но они несут с собой Веды – сборники ритуальных гимнов, священные поэмы, которые поколения жрецов помнят наизусть. Они верят в своих богов без сомнений и оговорок. Да что там верят! Они видят их каждый день. При утреннем ритуале и на торжественных жертвоприношениях они видят богов, спускающихся с небес. Правда, для этого они пьют божественный напиток, сома-расу, и тысячи лет спустя учёные скажут, что это были массовые галлюцинации, спровоцированные настойкой на мухоморах или опиатами. Но эти учёные сами каждый божий день пьют пиво, пьют вино, глотают горстями транквилизаторы, а некоторые нюхают белые порошки и даже двигают мутную жидкость по вене, а никаких богов не видят, а видят только полотна Сальвадора Дали да ещё иногда зелёных и синих чертей. Поэтому дело всё же не в напитке, а в вере. Они верят своим богам. Они умеют варить сому, умеют делать оружие, самое удивительное оружие, и сочинять поэмы, самые красивые и удивительные поэмы, чтобы петь их своим богам. И этого оказывается достаточно, чтобы победить изощрённую и извращённую цивилизацию, сокрушить Рим и сплясать на его обломках.

Несколько веков спустя многоцветные наследники мультикультурной цивилизации Мохенджо-Даро и Хараппы полностью интегрируются в арийскую вертикаль, приняв монархию и кастовую систему, приняв Веды и поклонение арийским богам. Ещё через несколько веков они забудут, что когда-то были завоёваны, они растворят в себе кровь конкистадоров и станут себя – чёрных и коричневых, с полинезийскими и монголоидными черепами – называть ариями, а Веды считать своей собственной древней культурой. И когда в двадцатых годах прошлого века англичане случайно раскопают Мохенджо-Даро, потомки его жителей скажут, что это всё равно ничего не значит и что всё было совсем наоборот, а не так, как мы рассказали.

Но что говорят сами Веды про Мохенджо-Даро и подобные ему города? И говорят ли? Да, конечно. Для читателя ведийской литературы открытия археологов прозвучали как вчерашняя новость. Hello, yesterday news! Тексты на санскрите рассказывают про крепости асуров, демонов (вернее, атеистов). Атеисты, мир которых сокрушили сочинители Вед, достигли высокого уровня жизни, имели города, полные комфорта и высоких технологий. Они были сосредоточены на материальных достижениях своей цивилизации. В Бога они не верили. Храмов не строили. Не молились и не проводили жертвоприношений – считали, что незачем. Собственно, в этом и был конфликт цивилизаций ариев и дравидов, закончившийся для атеистов полным разгромом, порабощением и последующей ассимиляцией.

Собственно, на этом изложение исторического примера можно закончить. Все остальные примеры, от Римской империи до СССР, вы можете привести себе сами.

Моя мысль проста. Я хочу показать связь между упадком веры и гибелью цивилизации, любой цивилизации. При этом я убеждён, что упадок веры является не следствием, не сопутствующим обстоятельством и даже не причиной упадка соответствующей цивилизации, а самой сутью понятия и содержанием катастрофы. Иначе говоря, упадок веры – это и есть упадок цивилизации. Всё остальное, включая стихийные бедствия, крах экономики, политические кризисы и тому подобное, – лишь побочные факторы, непрофильные активы корпорации по разрушению веры. В зависимости от хронологического расположения они выглядят как причины или как результаты краха цивилизации, но это иллюзия. Причиной упадка цивилизации может быть только упадок веры. И результатом упадка цивилизации является упадок веры. И сам по себе упадок цивилизации – это только упадок веры, не более, но и не менее.

Потому что даже самое ужасное стихийное бедствие, такое как потоп, извержение вулкана, поражение футбольного клуба «Зенит», победа партии «Единая Россия», голод, эпидемия, неурожай конопли, ледниковый период и любое другое событие, само по себе не может разрушить цивилизацию, ибо цивилизация строится не на земле, а на вере. Если после природной катастрофы останется хотя бы один выживший, то и цивилизация сохранится. Если тот, спасённый, сохранил веру, как Ной и прочие. Важна не тяжесть катастрофы самой по себе, а отношение к ней. Потому что всё дело в интерпретациях. И здесь я открою самый большой секрет, почему одни цивилизации гибнут от лёгкой простуды, а другие выживают и после контрольного выстрела в голову. Всё дело в интерпретациях.

Когда племя, поклоняющееся своим богам на аренах жертвоприношений, в храмах, институтах марксизма-ленинизма и музеях современного искусства, вдруг получает взамен цунами, ядерный взрыв, биржевой кризис, Ельцина и тому подобные сюрпризы, у жрецов неизбежно возникают сомнения. Возникают еретические мысли: что-то не так. Либо что-то не так с нами. Либо процесс поклонения неправильный. Либо что-то не так с самими нашими богами. И я скажу странную и страшную вещь: это всё нормально. Никакая ересь не способна разрушить веру. В конечном итоге ересь укрепляет веру. Потому что ересь сама по себе есть вера. Даже если, огорчённые несчастьями, мы взваливаем на Бога вину. Даже если мы глумимся над Ним. Если подозреваем, что Он не всесилен или не всеблаг, раз позволяет несправедливостям случаться. Если мы начинаем ненавидеть Бога – это вообще очень хорошо. Потому что обида и ненависть – это вера, и даже больше, чем просто вера, – это личное и личностное отношение к Божеству. Не важно, что́ мы говорим Богу. Важно, что мы всегда в своём сердце разговариваем с Ним! И если мы враждебны, то это очень хорошо. Если мы будем очень враждебны к Богу, если будем постоянно думать о Нём с ненавистью, то рано или поздно Он встретится с нами и убьёт нас. И мы достигнем нирваны, ради которой мистики тысячи жизней идут по пути аскез. Так говорят Веды.

И для цивилизации обида на своё Божество не смертельна. Даже наоборот. Мы знаем народ, который в своих религиозных текстах, псалмах, постоянно сетует, плачется, жалуется Богу и на Бога, и сам Бог у него выходит такой, не очень как бы хороший, а скорее странный и вообще. Однако свою цивилизацию они сохранили, несмотря на то что много веков не имели даже своей страны. Потому что всё дело в интерпретациях. Когда случается катастрофа, племя может понять её как гнев богов, как месть, как наказание. Или как испытание для него, богоизбранного. Это нормально. Или как чудовищную несправедливость. Как проявление неоправданной жестокости, глупости, своеволия и низости своих богов. И это тоже нормально. Что же гибельно для племени? Какая интерпретация ведёт к настоящей катастрофе?

Мы не знаем, как проходила эволюция религиозных представлений у жителей Мохенджо-Даро и Хараппы. Но вот, например, греки. Сначала греки думали, что их боги – могущественные, совершенные и безупречные. Потом греки стали анализировать своих богов и пришли к выводу, что они не совсем безупречные. Даже совсем не безупречные. Иначе говоря – безнравственные сумасшедшие маньяки. Полные придурки, несмотря на то что боги. Греки стали так думать, но это никак не помешало им в сохранении и экспансии своей цивилизации. Но когда греки стали думать, что… может быть, это как бы такие поэтические представления… аллегории, так сказать… Что это такие вот олицетворённые явления природы. Нет, наверняка за всем в мире стоит какая-то божественная сила, высший разум, супер-пупер-сознание и всё такое. Бла-бла. Но чтобы конкретно Зевс… или Аполлон… или Афродита… хотя статуи, конечно, красивые. Как произведения современного искусства. И в храм можно сходить как на выставку. И ритуалы как историческая традиция, ну и чтобы тёмный народ верил и свечки ставил, можно им пример показать; сами-то мы понимаем, что к чему, но невежественный электорат пусть верит и в Зевса, и в Вакха. Статуям всё равно, а в государстве порядок. Так начинает думать элита, а скоро и тёмный народ подтягивается к ней. И не остаётся ни веры, ни порядка.

Итак, самая опасная для цивилизации интерпретация любого события, могущего стать катастрофой, не в том, что катастрофа вызвана гневом богов или их же несправедливостью. А в том, что никакие боги не имеют к ней никакого отношения. Потому что никаких богов нет.

Это всё.

Это конец.

После такой интерпретации не нужно даже никакой особенной катастрофы.

Такая интерпретация сама по себе является окончательной катастрофой.

И вскоре происходит полный упадок цивилизации, в том числе и в её материальном аспекте.

Так случилось с Мохенджо-Даро, эта же участь ждёт рано или поздно Нью-Йорк и Москву: всегда победят варвары, фанатики, иное имя которым – верующие. Новая искренность победит.

Значит, мы или поверим, или умрём.

На этом я заканчиваю своё сообщение. Спасибо.

Лист XII

Выбор

Настал день голосования, единый день по всей стране. Иван Борисович Ауслендер встретил этот день, как и обещал, на избирательном участке. Иван Борисович был не каким-то там наблюдателем, а членом участковой избирательной комиссии с правом решающего голоса. В университете составляли списки, все открещивались, а Иван Борисович записался для работы на выборах. Направили его на участок по месту жительства. Выдали отпечатанное на листе формата А6 удостоверение, куда полагалось вклеить свою фотографию. Раньше Ауслендер даже не голосовал никогда. Он был в избирательном процессе совершенным девственником. А тут – сразу в комиссию. Иван Борисович волновался.

Жена тоже волновалась. Виктория вообще стала относиться к Ивану более внимательно. Слушала его, смотря в глаза и склонив голову чуть набок. Словно только что узнала о нём что-то совершенно странное и удивительное. Заправляла постель. Иногда даже готовила ужин. В день выборов Виктория встала рано утром и собрала мужа на смену: выдала ему термос, полный горячего сладкого чая, и полный пакет разнообразных бутербродов с сыром – твёрдым, полутвёрдым, мягким и плавленым. В некоторых бутербродах были ещё листья зелёного салата. В иных – красные маленькие помидоры сорта черри, разрезанные напополам. И зелёные тонкие кружочки маринованных огурцов. Ауслендер шёл на участок, думал о бутербродах, и на душе у него становилось тепло.

Начали рано, в семь. Сидели и подписывали избирательные бюллетени. Избирательные участки, вернее, комиссии располагались, по традиции, в школе. В одной школе было то ли три, то ли четыре комиссии. Иван Борисович нашёл свою комиссию по указателям, распечатанным и приклеенным к стенам и дверям школы. Председатель комиссии спросила, как его зовут и зачем он пришёл. Когда Иван Борисович представился, председатель кивнула, не стала проверять документы и указала ему на парту: садитесь и подписывайте бюллетени. Преподаватель взял себе стопочку, сел и стал чертить свою роспись.

Председатель стояла у доски и объясняла, как правильно заполнять журнал. Как выдавать бюллетени. Что говорить и чего не говорить избирателям. Особенно нельзя агитировать. Никакой агитации на участке. И ещё надо сверять избирателей по спискам. Пусть избиратель показывает свой паспорт, а мы его сверим по списку. А если у избирателя паспорт есть и прописка наша, но в списках его нет, то ничего. Такое бывает. Тогда мы его – в специальный журнал. И потом сами довнесём в список. Списки устаревают, ничего страшного. Иван Борисович подумал: нормально, справлюсь.

В восемь открыли двери школы. Члены комиссии заняли свои места. Потянулся тонким потоком человек-избиратель. Первым пошёл избиратель деловой, занятый и серьёзный. У него ещё планы на воскресенье. Может, на дачу скататься. Или в гараже машину починить. Или с детьми в зоопарк. Или в баню, не с детьми. Разные задачи. Чувствовалось – в том, как они морщат лоб, как достойно и просто себя ведут, – что это люди ответственные. Из чувства ответственности они и на участок пришли. Есть такой долг, такая обязанность – выполним. Чтобы никто потом не мог сказать, якобы мы отлыниваем. Никогда не отлыниваем. За кого голосовали ответственные раннеутренние избиратели, Иван Борисович не понял. Ответственные были суровы и молчаливы.

А потом, часов с десяти-одиннадцати, пошли они. Иван Ауслендер теоретически знал, что они существуют. Иногда (очень редко) он даже встречал кого-то из них на улице. Или в Сбербанке, если Ауслендеру зачем-то понадобилось зайти в Сбербанк. Редко, очень редко он встречал их в магазине «Пятёрочка», если Ауслендер зачем-то заходил в магазин «Пятёрочка». Обычно Ауслендеры закупались продуктами в гипермаркетах, куда привозила на автомобиле Виктория. Около гипермаркетов всегда большие стоянки для автомобилей. А остановок трамваев и автобусов нет. Ещё их можно было встретить в аптеках, особенно в государственных или в аптеках сети «Озерки». Да-да, конечно, и в метро. И в троллейбусах. Бывало, что и просто так, на тротуаре. Так что Ауслендер знал. Ауслендер подразумевал, что они существуют. Представлял, что они составляют собой некоторое количество.

Но не представлял какое.

И ведь район, в котором жил Ауслендер, который обслуживала его избирательная комиссия, – это был вовсе не какой-то там депрессивный район. Нет. Это был современный, динамично развивающийся жилой район. На две старые девятиэтажки позднесоветского времени приходилась одна супербашня новой эпохи. И торговые центры, и гипермаркеты, и японские рестораны, и фитнес-клубы, и ещё раз торговые центры. Всё было, вернее, всё есть. Откуда же они?

Zombie walk, шествие мертвецов – вот что это напоминало. Восставшие из ада. Живые покойники. Боже мой. Они приходили. Они приносили с собой запах. От облаков аромата можно было упасть в обморок или взлететь на нижние шаманские небеса. Они были древние, древние. Они шли как в трансе, в тумане, шли как на счастливую смерть, заклание, как олени, олени. Хотелось бубна, бубна хотелось. И дыма пожарищ.

И рыдать. Потому что это нечестно. Это удар ниже, ниже всего удар. Ниже того места, где у человека находится критический разум. Нельзя, нельзя так делать. Надо запретить. Особенно пальто.

Где они взяли, откуда они достали эти пальто? Синие, коричневые, красные, иногда зелёные или оранжевые. Из непонятного ворсистого материала. Драп? Войлок? Почему-то вспоминается крепдешин. Какой, к дьяволу, крепдешин? Крепдешин – это на платья. Что-то когда-то ворсистое, ныне облезлое. Фабрика «Большевичка»? Не обязательно, не обязательно. Может, когда-то это было модное, польское или чешское. Когда-то очень давно. Когда Ауслендера ещё не было на свете. Го-спо-ди!!! Какое отчаяние!!! И самое страшное, что все пальто аккуратно почищены. Может, даже выстираны руками. Чистенькие такие пальто.

И внезапно понимаешь: запах, – но они не виноваты. Они внимательно мылись. Поверх полотна тяжёлого аромата набросан лепестками какой-то «Жасмин», набросана капельками росы «Красная Москва» из подарочного набора времён Московской Олимпиады. Они старались, потому что на праздник. Это просто кожа сама так пахнет, преющая, истлевающая кожа. И мясо, сохнущее и гниющее под тонкой, пропускающей даже запахи кожей.

А сверху кожи – пальто. Всё можно было бы выдержать, только не это. Очень смутно, приблизительно Иван Борисович помнил: такое пальто было когда-то у бабушки. Розовое, ворсистое. Смелое, безрассудное. Отчаянное пальто. Оно умерло вместе с бабушкой, очень давно. Вместе с детством. Вместе со всем, что было раньше, а теперь этого нет, нет, нет. Или… есть? Выходит, что и бабушка не умерла? И пальто? Оно висит, висит где-то во встроенном шкафу старой квартиры, той старой квартиры, где жила бабушка и которую продали и куда-то проели деньги, а новый хозяин делал ремонт, замуровал шкаф, и в шкафу осталось, замурованное, розовое пальто… и… бабушка? Она в том шкафу, замурованная? И только раз в четыре года…

Казалось, что это примерно так. Все эти избиратели – они сидят дома целыми сутками. Они не мешаются под ногами. Потому что им нечего делать там, на улице. У них нет оснований быть на виду. Нет денег, чтобы что-то покупать. Они сидят дома. Дома у них есть телевизор. Телевизор разговаривает с ними. А больше никто. И ещё у них есть пальто. Одно пальто. Они его берегут. Раз в четыре года они надевают на себя праздничное, выходное пальто и идут голосовать.

Это специально, это придумано для того, чтобы сбить кураж с таких, как он, Ауслендер, и прочие. Потому что нет, нет, так не должно быть. Мы же знаем. Сегодня, когда весь Китай за плошку риса одевает планету, нет никакой необходимости в старом пальто. Можно с самой нищей пенсии купить новое пальто, или пуховик, или куртку с подкладкой на синтепоне. И дети, у них же есть дети! Дети могли бы купить куртку на синтепоне. Не выборы нужны, не выборы. Нужна фашистская благотворительная организация. Нужно организовать рейды по квартирам, по всем без исключения квартирам! Искать пальто образца 1970 года, безжалостно отнимать и выдавать взамен, бесплатно и насильственно, новые китайские синтепоновые «аляски»!

Ауслендер был близок к настоящей истерике. Но вынужден был держать себя в руках и продолжать работать. А избиратели не стеснялись – они добивали мощными прицельными ударами в грудь и в голову.

– Сынок, скажи, как тут за Путина проголосовать?

– Посмотрите в бюллетене, поставьте любой знак напротив фамилии своего кандидата.

– Я за Путина буду голосовать, Путин нас спасёт.

– У нас голосование свободное и тайное, пройдите, пожалуйста, в кабинку.

– Милый, я вижу плохо. Покажи мне, куда ставить крестик?

– Извините, я не имею права.

– Родненький, поставь, пожалуйста, за меня. Я, боюсь, не смогу. Ничего не вижу, не могу разобрать, и руки трясутся. Вдруг не туда проголосую? Мне за Путина надо. Ни за кого другого, только за Путина.

– Простите, я не могу за вас голосовать! Попросите родственника или знакомого, чтобы в вашем присутствии поставил за вас отметку.

– Хорошо, сынок, хорошо. Главное, чтобы за Путина! Правда ведь?

– Нам нельзя агитировать на участке. И вообще агитация в день выборов запрещена. Проголосуйте, пожалуйста, тайно…

Следующий избиратель:

– Сынок, помоги, пожалуйста, за Путина проголосовать…

Господи…

Был перерыв на обед. Иван Борисович поглотил собранные женой бутерброды, но даже это не очень помогло. Настроение было скверное. Ауслендер решил познать предел отчаяния, добить себя – после обеда он вызвался ходить по квартирам.

Ивану Борисовичу вручили переносной ящик и пачку бюллетеней. По правилам одному ходить нельзя, но никто не хотел идти с Ауслендером. Преподаватель закапризничал, и наконец одна девушка согласилась. Она была наблюдателем от какой-то мелкой демократической партии или фракции вроде «Яблока», сохранившегося только здесь, в Петербурге. Девушка была симпатичная, но необщительная. Необщительная с Ауслендером: каждые пятнадцать минут ей звонил жених, тоже наблюдатель, она рассказывала, в каком она доме. Ауслендер и сам был набыченный и неразговорчивый, так что молчание его не смущало.

Шли по адресам стариков, которые сами не могли посетить избирательный участок и оставили заявку о голосовании на дому. Иван Борисович ожидал встретить самое страшное: полумёртвых или совсем мёртвых людей, мерзость и запущение, гниение, нищету. Но действительность не оправдала его ожиданий. Старички были чистые, ухоженные, разумные. Порой со специально нанятыми сиделками (всегда какой-то азиатской национальности). Ауслендер вскоре понял, что заявки оставляли только благополучные старики, те, кому повезло с детьми. Взрослые дети ухаживают за своими родными. Или нанимают сиделок. Роскоши не было, но не было и бедности. Старость была мирной и доброй. В каждой квартире Ауслендеру и наблюдательнице дарили конфеты. Примерно с четвёртого адреса Ивану Борисовичу стало казаться, что это не выборы, а колядки. Да, они ходят и колядуют, поют дедушкам и бабушкам песенку про бюллетени, а старички улыбаются, ставят крестики и галочки и угощают конфетами.

Вдруг настроение посветлело. Мороз, белый снежок под ногами, полные карманы конфет, искрящаяся инеем на шарфе девушка рядом. Хорошо-то как! Иван Борисович бесстрашно достал шоколадку и скушал прямо на ходу. Улыбнулся наблюдательнице. Она звонко рассмеялась и тоже стала есть конфеты. Дальше дело пошло веселее. Наблюдательница больше не звонила своему жениху, Ауслендер не бычился, теперь они шли весело, шутили, поздравляли стариков, принимали бюллетени с прибаутками, пели даже какие-то песенки.

Как голосовали домашние старички? Да так же. За Путина. Но Ауслендера это больше не раздражало. Он понял что-то такое, где-то глубоко, внутри: так надо. Это было таинственно связано с конфетами и колядками. Ауслендер ощутил, что так было всегда, и это правильно. Коляда, Иван Купала, Масленица – всё в свой срок, всё каждый раз словно бы вновь, но навсегда. И кажется, что можно не жечь чучело зимы, что можно как-то иначе: в этом игра. Кажется, что дракон может победить; если бы дракон совсем не мог победить, то в чём было бы геройство Индры? Однако дракон никогда не победит. Зачем же тогда разжигать костры, если весна придёт по закону? Нет. В том и закон, что надо разжечь костры. И весна будет. И лето. И Масленица. И Путин – наш президент. И всё это было уже миллионы раз, миллионы лет, до того как какие-то тупоголовые янки, или деградировавшие недревние греки, или кто там это был – придумали сделать из священного, магического ритуала свою нелепую «демократию».

Сон IV

Четвёртый сон Ауслендера

Лилия Григорьевна возникла перед Ауслендером совершенно неожиданно. Он никак не ожидал встретить её у дверей супермаркета «Спар» в своём районе. Он бы и не узнал своего стоматолога, если бы не глаза. Ауслендер не очень хорошо помнил лицо врача, лицо часто было закрыто бирюзовой повязкой, но глаза – глаза всегда сияли над ним, когда он погружался в сладкий ужас, распятый в зубоврачебном кресле. Ауслендер сказал:

– Ой, Лилия Григорьевна!

Лилия Григорьевна сказала:

– М-м-м…

Понятное дело, не должна же она помнить всех своих пациентов. Ауслендер защебетал:

– Меня Иваном зовут. Я у вас лечился. Я вам очень благодарен! Вы прекрасный врач! И человек. И ещё вы очень красивая… девушка!

Это была слишком грубая и откровенная лесть. Но стоматолог не рассердилась, а напротив:

– Ну, раз вы Иван, то я просто Лилия. Извините, не могу подать вам руку – заняты.

Иван Борисович тут только заметил, что Лилия Григорьевна стоит с пакетами в руках.

– Ох, что же это я! Давайте помогу!

Преподаватель почти что выхватил пакеты из рук врача и спросил: куда отнести? К машине? Лилия Григорьевна сказала: нет, я пешком, я тут недалеко живу. Ауслендер удивился: вы??? Недалеко??? Почему же я вас раньше не встречал?!! Лилия Григорьевна объяснила коротко: недавно переехала. «С семьёй?» – спросил Иван Борисович. С детьми, ответила врач. «А муж?» – спросил преподаватель (и тут же подумал: Боже, как бестактно с моей стороны!). Объелся груш, сказала Лилия Григорьевна.

Это такой банальный ответ. Расхожий ответ, даже пошлый. Но в устах Лилии Григорьевны фраза прозвучала свежо и красиво. Или так показалось Ауслендеру. А дальше всё завертелось.

Очень скоро Иван Борисович Ауслендер оказался в чужой постели. Простыни были цветные, приятно пахли. Словно его ждали, готовились. Лилия Григорьевна оказалась талантливой не только в зубоврачебном деле. Иван Борисович взлетал к вершинам экстаза и тут же падал в глубины сладкого забытья. Раз за разом. Он не знал о себе, что на такое способен.

Потом Лилия Григорьевна принесла питьё, горьковатую, но приятную настойку. Они пили и улетали, далеко, далеко. И Ауслендер совсем открылся. Он сказал:

– Милая, чудесная моя. Мне так хорошо! Но… есть одно желание… может, оно тебя удивит…

Лилия Григорьевна прижала палец к губам Ауслендера и сказала:

– Я всё про тебя знаю, родной.

Она легко спорхнула с кровати и ушла в другую комнату. И вскоре появилась снова, толкая перед собой…

Зубоврачебное кресло.

Поверх красного белья она накинула бирюзовый прозрачный халат. Её лицо закрывала бирюзовая гигиеническая повязка. В руках она держала железные инструменты: скребки, крючки, спицы, щипцы, иглы. Рук было четыре. Нет, шесть.

Лист XIII

Холод

После официального объявления результатов выборов оппозиция пыталась согласовать митинг протеста. Иван Борисович был поименован как один из инициаторов-подписантов. Его даже не спрашивали особо – автоматически перенесли из списка заявителей прошлого митинга. Митинг не разрешили. А дня за три до назначенной даты на адрес Ауслендера пришло письмо из прокуратуры. Прокуратура вежливо и заботливо предупреждала Ивана Борисовича, чтобы он ни на какие митинги не ходил, так как эти акции не согласованы, следовательно, незаконны. Иначе прокуратуре придётся привлечь Ивана Борисовича к всяческой ответственности. Ауслендер внимательно прочитал уведомление и вставил его в красивую рамку со стеклом. Повесил на бедную стену среди своих немногочисленных трофеев: дипломы, грамоты, аттестаты. Письмо было красивое, на бланке, с печатью и художественной подписью.

Впрочем, к предупреждению Иван Борисович отнёсся со всей серьёзностью. И в назначенный день на митинг не пошёл. Вернее, пошёл. Но не на митинг. А как бы просто прохожий. Чтобы где-нибудь рядом постоять. Посмотреть. Но не участвовать.

Станция метро «Адмиралтейская» открылась в Петербурге недавно. Когда Ауслендер был молод, рядом с Дворцовой площадью и с Исаакиевской не было метро. Если ты хотел на Дворцовую площадь, то ты шёл от станции метро «Невский проспект» или ехал на троллейбусе. И к Исакию тоже пешком. А теперь открыли новую станцию, между Дворцовой и Исаакиевской. Очень хорошо. Очень удобно.

Так думал Ауслендер – просто чтобы о чём-нибудь думать. Он вышел на «Адмиралтейской» и направился к Исаакиевской площади. Не было толп народа. Были какие-то группы. Кто-то, наверное, тоже шёл на запрещённую демонстрацию. Но не афишировал. Все словно вышли просто погулять. Отчего бы не погулять в такую холодину?

Ауслендер шёл по улице и вдруг увидел картину, которая тронула его сердце. Невдалеке от метро, на первом этаже старинного дома светился жёлтым и красным Макдоналдс. Высокие, во всю стену окна-витрины обнажали внутренности едальни. Заведение было на две трети заполнено посетителями, они жевали, пили, смеялись, разговаривали друг с другом. С внешней стороны одного окна примостился неутеплённый бродяга. Он аккуратно разложил свою снедь на выступе под оконным проёмом. Ауслендер увидел какие-то куски хлеба, консервную банку. Водки не было. Была какая-то мутная жидкость в пластиковой бутылке. Бродяга стоял за стеклом и, вероятно, представлял себе, что он вместе со всеми, он в Макдоналдсе, он тоже ест, пьёт и шутит. У него тоже есть семья, есть компания и будущее. И жёлтый свет трактира освещал его так же, как настоящих посетителей. И до соседнего столика было рукой подать. Только между бродягой и миром было стекло, толстое антиударное стекло. И за стеклом было тепло. А здесь, на улице, холодно.

Ауслендеру захотелось плакать. Захотелось дать бродяге тысячу рублей, чтобы он смог покушать в трактире. Но Иван Борисович понял, что так он сделает только хуже, так он разбудит бродягу от его золотого сна. Ауслендер захотел разбить стекло едальни. Разбить все сияющие витрины на этой сияющей улице, уничтожить все барьеры и границы, разделяющие нас, мешающие нам понимать, что все мы – люди, все мы имеем одинаковые права на всё, что ни есть в этом мире. Ауслендеру захотелось взорваться кометой, сияющим метеором, чтобы осветить тьму и раздвинуть холод.

В общем, он, как всегда, прошёл мимо. Не разбил, не взорвался и денег никому не дал.

На площади уже начиналась игра.

Демонстранты сжимались в группы, скандировали речёвки. Центр площади занимали силовые подразделения. У памятника стояли специальные автобусы. Громкоговоритель громкоговорил о том, что акция не согласована, и советовал всем разойтись. Протестующие теснились по краям, но не расходились. Полицейские строились в красивые манипулы – в шлемах, с щитами и дубинками вместо мечей – и красиво атаковали, рассекая толпу. Каждый раз выхватывали внутрь построения с десяток горлопанов, которых затем помещали в специальные фургоны с решётками. Иван Борисович стоял поодаль и откровенно наслаждался красотой работы подразделений. В этом было… было что-то эпическое. Ауслендер пошёл вдоль периметра площади, чтобы осмотреть всё и возвращаться домой.

По пути он снова ранил своё сердце. Увидел мальчишку. Юный, наверное, студент первого или второго курса. Прыщавый. Нескладный, непривлекательный, как сам Ауслендер в свои студенческие годы. Мальчик стоял. Мальчик кричал лозунги. Горели его глаза. Так горели, что, казалось, рассеивали темноту не хуже фар автомобиля. Ауслендер сначала прошёл мимо. Но потом не выдержал и взорвался. Он кинулся назад, стал пробираться через толпу. Он хотел поговорить с этим мальчиком.

Он думал: надо ему сказать. Это не то, что ты думаешь. Ты пропадёшь, погибнешь. Сейчас тебе кажется, что ты участвуешь в каком-то важном и нужном деле. Тебе кажется, что это мужество и героизм. Ты такой же, как я, знаю. Ты никогда не мог проявить нормальное мужество, подравшись с обидчиком. Ты не виноват, такой уж ты уродился, трус, хлюпик и неудачник. И вот теперь ты хочешь за всё отомстить. Всем доказать. Ты видишь себя героем. Но тебя просто используют. Сегодня тебя поднимут на революцию, завтра отправят на войну. Ты сдохнешь. В первом же бою, наглотавшись свинца, обгадившись со страха, в слезах, ты умрёшь, а настоящие мужчины, умные и хитрые, умеющие, когда надо, спрятаться во втором эшелоне и атаковать наверняка, – они переступят через твой труп и пойдут делить трофеи и красивых женщин. А у тебя никогда не будет женщин. Никаких.

Но Ауслендер не нашёл мальчика на старом месте. Он оглядывался, рыскал взглядом в толпе, искал мальчика. Мальчика не было. «А был ли мальчик? – подумал Ауслендер. – А был ли мальчик?»

Зато совершенно неожиданно Иван натолкнулся на Асланяна. Рюрик Иосифович стоял как бы в толпе, но одновременно и нет, а совершенно независимо. Кажется, он был чуть-чуть пьян. Асланян прижал к себе Ивана и начал что-то рассказывать, что-то очень странное:

– Помнишь, мы разговаривали про театр Карабаса-Барабаса?

– Нет, не помню.

Ауслендер не помнил, чтобы он с Асланяном обсуждал театр Карабаса-Барабаса. Более того, Ауслендер был почти уверен: никогда такого не было. Не было никакого такого разговора. Ни про какого Карабаса. Но Асланян продолжал как ни в чём не бывало:

– Помнишь, как там всё закончилось? Я не про сказку, в жопу сказку. Я про фильм. Про классический советский фильм «Буратино». Там, где всё это ла-ла-ла-ла. «Скажите, как его зовут? Бу!» И так далее. Если перевести с языка символов советского социалистического символизма, то история такая: актёры свалили от старого злого продюсера Карабаса-Барабаса, из его театра, и открыли свой, новый, светлый и социалистический театр. Главный режиссёр – Буратино. И все веселы и счастливы. И, пройдя потайным ходом, который скрывался за нарисованным очагом в каморке папы Карло, актёры оказались в Советском Союзе и сразу на сцене социалистического театра. Это как в кино про окно в Париж, только наоборот. Вот, значит. Они сразу на сцене. Весёлые, поют. И Буратино. И полный зал счастливых советских детей. А Карабас-Барабас остался в прошлом. Но знаешь что было потом?

– Что было потом? – эхом повторил Ауслендер.

– Потом Советский Союз закончился. А вместе с Советским Союзом закончились счастье, молодость, радость, и весь вот этот светлый социалистический символизм, и песни хором. А что осталось?

– Что осталось?

– Театр остался. Унылый советский театр. С унылым символизмом, уже не социалистическим, а просто так. И зрители перестали ходить, потому что скучно. А у Карабаса как было? Там было шоу. Там эмоции. Садизм, мазохизм, несчастная любовь. Постоянно кого-то бьют. Экшн. Унижение. Бандаж. Насилие. Тонкий флёр грубого секса в каждой мизансцене. А у Буратино что? Песни хором, взявшись за руки. И бесполые отношения явно перезрелой Мальвины с женоподобным Пьеро. Это никому не интересно. Первой ушла Мальвина. Приползла на коленях к Карабасу-Барабасу и сделала всё, что он захотел, чтобы вернуться в труппу. Потому что пусть бьют, насилуют, унижают, лишь бы – слава. Так устроены эти люди. Так они устроены, Ваня. И даже пудель, даже пудель сбежал, не остался с Буратино. И знаешь где сейчас Буратино? Где папа Карло, где каморка и сверчок? Знаешь, Ваня, где? Где мы все, что с нами?

Иван Ауслендер заметил в толпе кого-то, похожего на мальчика, которого он искал, и вырвался от Асланяна, вытолкнул себя из засасывающей воронки профессорского безумия, дёрнулся в центр площади. Но мальчик исчез, как фата-моргана. И Ауслендер оказался на передовой. На первой линии. Прямо напротив манипул. Они шли на него, быстро, стуча дубинками по щитам.

Ивану стало страшно. Это был не тот страх, что, вот, предупреждал прокурор – теперь арестуют, сообщат на работу и так далее. Нет, про другое. Иван вдруг увидел манипулы настоящими. Он вспомнил, что за экипировку их называют космонавтами. И ещё вспомнил, что инков некоторые безумные лжеучёные считают пришельцами. И понял, что космонавты только похожи на людей. На самом деле они иные. Инки. Ещё инк – это чернила. Как те чернила, которые выпускает медуза, которая сама похожа на инопланетянина. И вот эти манипулы – они были инки. И не дубинки в руках у инков увидел Иван, а каменные ножи. И понял тогда, для чего всё это было устроено. Значит, он – тот самый. И вот инки идут на него со своими каменными ножами.

Надо бежать.

Иван рванул от манипул, опрокидывая толпу, Иван бежал, как раненое животное. А грохот щитов становился всё громче и ближе. Или ему так казалось. Иван пробежал площадь, пробежал парк, оказался на набережной. Но стук преследовал его. Он не решался оглянуться. Нет, нельзя оглядываться. Или увидишь, как медное чудище, зелёный кентавр, идёт за тобой следом во главе легиона инков.

Если бы сейчас полететь, если бы уметь летать так, как во сне! Иван зажмурился и попытался полететь – но не случилось. Открыл глаза. Белой лентой перед Иваном лежала Нева. Река замёрзшая, покрытая льдом и снегом. Иван почему-то понял: ему надо на другую сторону. Там, на другой стороне, его не достанут. Крылатые львы защитят Ивана от металлического кентавра и его войск, его жрецов с жертвенными обсидиановыми ножами.

Иван спустился по гранитным ступенькам и встал на лёд. И пошёл, прямо, вперёд. И упал в снег, упал в лёд, поскользнулся. И снова пошёл. И снова упал. И, кажется, где-то была уже вода или кашица из воды и льда. Иван был мокрый. Иван сбросил с себя пальто, ставшее тяжёлым. Иван шёл на другую сторону. Господи, молился Иван, Господи! Кто Ты, Господи? Из какого металла и камня? Знаешь ли Ты моё сердце, Господи? Знаешь ли, что я всегда искал Тебя, Боже? Видишь ли Ты меня, Господи, сейчас, на этом снегу? Холодно ли Тебе от того, что я замерзаю?

Связка вторая

Прощай, мясо!

Лист I

Пристань

Серые воды северного медленного Нила шевелились у старого бетона разваленной водной станции. Когда-то это место было блаженным. Набережная воскресных прогулок. Кафе. Детям – мороженое, суровым мужчинам – жертвенный капающий жиром шашлык. Пролетарии Невского района проводили здесь летние вечера. Через дорогу – Невский лесопарк, обширный, как просто лес. В нём можно было заблудиться, потеряться, не то что в парке Есенина рядом с домом. Социалистическое строительство шло по плану, по плану на много десятилетий вперёд. Предполагалось, что город вырастет в эту сторону и далёкий Невский лесопарк станет рекреацией для нового спального района. Много десятилетий прошло. Город вырос. Но не туда и не так, как планировалось. Потому что город стал расти без плана, как гриб. Потому что не стало пролетариата. Не стало праздников, выходных. Лета не стало, которое приходило вослед весне, в аккурат перед осенью. Никакого плана, никаких сезонов – двенадцать месяцев свободной рыночной погоды в каждом году. Ветер качал обломки крыши, скрипел ржавыми трубами. Мерзость и запустение. Всё как надо. Иван Борисович очень любил это место.

Раньше, очень-очень давно, в прошлом тысячелетии – это буквально, – маленький Ванечка приезжал сюда с папой и мамой. Каждый раз, когда они были здесь, светило солнышко. Ведь если бы солнышко не светило, они бы не поехали в лесопарк. Солнышко светило и играло зайками на синей воде. Папа угощал маму вином. Мама, довольная, щурилась на солнышко и приветливо улыбалась. Улыбалась всем, знакомым и незнакомым. Все были хорошие и добрые. Только иногда некоторые рабочие дрались тут же, рядом с дорогой. Но потом мирились и вместе допивали потеплевшую водку. Это были светлые, приятные дни.

Ванечка, скушав положенное ему мороженое или выпив лимонад, бывал отпускаем – или мягко прогоняем – родителями с напутствием: иди погуляй где-нибудь неподалёку, чтобы мы тебя видели. Выбор места в пределах визуальной досягаемости для папы и мамы, пьющих в кафе, был невелик. Ванечка спускался к самой воде и присаживался на слегка подогретую летним солнышком ступеньку. Мама сразу срывалась с места, подбегала к Ванечке и говорила одну и ту же весьма странную фразу: не сиди на камне, а то всё себе там отморозишь. И подсовывала Ванечке прихваченное из дому ветхое детское одеяльце. Кажется, это было то самое одеяльце, в которое укутывала Ванечку мама, когда Ванечка был не просто маленьким, а очень-очень маленьким, сосущим титьку младенцем. Оттого одеяльце было ещё более уютным. И Ванечка усаживался с наслаждением.

Ванечка думал: всё себе там отморозишь… что всё и где там? Ванечка не вполне понимал, но чувствовал: это что-то серьёзное, важное, как-то связанное с самым главным в его жизни предназначением. И от того, что именно мама говорила про это, было как-то особенно страшно и сладостно. Он Ванечка, его любит мама, у него есть всё и оно там, а значит, всё не впустую, всё правильно, всё идёт так, как должно. Ванечка должен беречь себя и особенно то в себе, что самое главное, и тогда всё повторится: мама, папа, пристань – всё будет вечным, а иначе прервётся, замёрзнет. Отморозится.

Потом Ванечка думал о серой реке Неве. Хотя тогда она была не серой, а синей. Она была синевой, разлитой под ноги, отражённой в земле си-Невой. Ванечка смотрел на реку и думал: это река Не-ва. Не-Ва-нечкина река, другая. Значит, где-то должна быть река Ва. Может быть, она на противоположной стороне Земли? Ванечка вспоминал школьный глобус. Что там было напротив реки Невы? Наверное, Америка. Штат Невада. Нева-да, снова Нева. Где же искать реку Ва? И какая она? Река Нева синяя и холодная. Наверное, река Ва тёплая. Может быть, даже горячая. А по цвету она жёлтая. Или голубая. Или зелёная. На берегах реки Ва растут пальмы. И темнокожие дикари на плотах и каноэ текут вместе с водой реки Ва в тихое тёплое море.

Иван Борисович всю жизнь искал реку Ва. Как и солнечный город из детского сна с девочкой-овцой. Город Солнца Ауслендер опознал в ветшающей Александрии Египетской. А реку Ва не нашёл в Египте. Он специально поехал смотреть Нил, текущий в Каире. Но Нил был просто Невой. Невой оказался Тибр. Невой была Сена. И Майн был Невой – Иван Борисович успел за последние годы увидеть все эти реки. Ауслендер не добрался разве что до жёлтой Хуанхэ, но очень надеялся на Ганг. Иван Борисович был весьма опечален, когда даже Ганг оказался Невой. У Ганга не было берегов из гранита, он тёк мутный и свободный, он нёс плоты с недогоревшими трупами, и всё же Ганг был Невой – так увидел Ауслендер.

Отпуск в Индии организовала Виктория. Она поставила в маршрут город Пури недалеко от аэропорта Бхубанешвар, забронировала отель на берегу океана, в максимальном отдалении от центра, переполненного туристами и паломниками. Заселились в номер, приняли по очереди душ и отправились смотреть пляж. Когда вышли на берег, Ауслендер сразу увидел такое, что чуть не упал в обморок от восторга. В океан впадала река Ва. Это была она, Иван сразу понял. Она была не так широка, как Нева. Но чиста и прозрачна. По ней не сплавляли трупы. Похоже, ей удалось избежать и сбросов нечистот от больших городов и фабрик. Цветом она была одновременно золотой, зелёной и синей. Она бежала не по глине, а по белому песку. Она отражала небо и солнце. Это было какое-то чудо.

Отель стоял на берегу реки Ва, на месте её впадения в океан. Местные называли её Вайтарани, что было естественно. В дельте реку можно было перейти вброд, что Иван с Викторией и делали каждый день. За рекой была зона какого-то малого народца или лесного племени, запрещённая к застройке. Пляж за рекой был совсем дикий – ни одного человека. Только песчаные крабы. А ночью над рекой Ва висела на серебряной нити луна, и в сапфировой глади воды мерцали небесные светляки. Казалось, вот-вот начнётся что-то сказочное. Может, уже началось.

Всё Ивану Ауслендеру было открыто: и город Солнца, и река Ва. Миссия выполнена. Жизнь была прекрасна, если так посмотреть. И всё же чего-то не хватило для счастья. Может быть, потому что не послушался маму, отморозил, усмехнулся Иван. И в том, что пристань заброшена, что не приходит больше маленький прогулочный катер, не смеются дети и музыка не звучит из магнитофона в кафе, – в этом виноват он, Иван Ауслендер. Чтобы дети смеялись и ели мороженое, дети должны быть. Их родить нужно. А он не родил. А теперь, может, и не успеет. Потому что отморозил себе всё. Там. И теперь он наконец понял, что это – всё. И где – там. Раньше он думал, что это гениталии. И заботился о них, думал, они главное. И вот ему сорок плюс, с гениталиями всё в порядке, даже простатита нет. А детей не получилось, потому что любовь отморожена, в сердце замёрзла любовь. А теперь уже, наверное, не успеть.

Человек живёт и умирает вместе со своим временем, – тысячи раз Иван Ауслендер читал и слышал про это. И когда, например, умирает какой-то старый советский актёр, прежде известный, а ныне полузабытый, то в некрологе пишут: со смертью Василь Василича ушла целая эпоха. И все кивают, соглашаются. Это такое общее место, пустое место. Ни о чём. Просто так принято. Это обычно, банально, даже пошло. Но только пока это не касается лично тебя. Когда это касается лично тебя, то начинает звучать иначе. Тогда ты понимаешь, что это твоё время ушло, – в прямом смысле, буквально: было твоё время, оно ушло, а значит, и тебе пора уходить, и ты уйдёшь, потому что таков закон.

Каким же было время Ауслендера и целого поколения вместе с ним? Ещё античные авторы что-то писали о деградации. Лермонтов: «Печально я гляжу на наше поколенье! Его грядущее иль пусто, иль темно…» Ремарк придумал своё «потерянное поколение», Коупленд – «поколение Икс», Пелевин – «Generation П», но Иван Борисович даже в «П» не попал – он родился позже. Это было поколение паузы, поколение промежутка, gap, сандхья, стыковка эпох. Большей частью оно со свистом пролетело мимо кассы. Тушу медведя разделали до них те, кто пришёл к столу чуть раньше. А теперь те, кто родился чуть позже, разделывают новую жизнь. Они другие, они прошли какое-то новое форматирование. У поколения Ауслендера первый процесс форматирования был прерван ошибкой диска, а второй не мог быть успешно завершён, поскольку кластеры первого формата оказались неуничтожимы. Поколение Ауслендера поэтому получило в награду свободу, независимость и никому-не-нужность. А теперь ещё и билет на выход.

Некоторые люди переживают своё время. Некоторые живут даже несколько эпох. Про них говорят: старожилы. Но такое даётся не всем. Такое, может, не всем и нужно. Многие люди живут ровно своё время. Ауслендер подумал с горькой внутренней улыбкой о том, что он, видимо, как раз такой, правильный человек. Всю жизнь и во всём был неправильным – и надо же, сподобился стать правильным в одном. В этом. В последнем.

Ржаво скрипел колышимый ветром пустой причал. Ауслендер пошёл на автобусную остановку. Дождался автобуса и в молчаливом салоне с усталыми попутчиками покатился домой.

Лист II

Onegin

Поэму Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин» молодой умник Виссарион Белинский назвал «энциклопедией русской жизни». На эту тему заставляли писать сочинения, мукой мучили советских школьников литературные учителя. Однако Иван Борисович полагал, что «Евгений Онегин» – не столько энциклопедия, сколько Евангелие, Тора, и если не Коран, то Сунна, сборник хадисов русской жизни. И, как это часто бывает со святыми писаниями, не только канонические версии важны, но и все апокрифы, черновики, которые, бывает, таят в себе сокровенные истины. В черновой версии главы VII, «Путешествие Онегина», была строфа V, исключённая автором из «Путешествия…», опубликованного отдельно от поэмы в качестве X главы. Вот она:

Наскуча или слыть Мельмотом,

Иль маской щеголять иной,

Проснулся раз он патриотом

Дождливой, скучною порой.

Россия, господа, мгновенно

Ему понравилась отменно,

И решено. Уж он влюблён,

Уж Русью только бредит он,

Уж он Европу ненавидит

С её политикой сухой,

С её развратной суетой.

Онегин едет; он увидит

Святую Русь: её поля,

Пустыни, грады и моря…

Без этой выпущенной строфы не вполне понятна мотивация Евгения, отправляющегося в своё путешествие. А так всё становится на места. Почему Пушкин отказался печатать этот отрывок? По политическим ли мотивам? Или же просто потому, что она была слишком злой пародией на русских патриотов, среди которых наверняка были у Пушкина и друзья?

Если «Евгений Онегин» – сборник сутр и хадисов, то не только в одной политике дело. Татьяна, когда-то отвергнутая Онегиным, – не просто девица, но сама жизнь и любовь к бытию. Это Прекрасная Дева, но земная, посюсторонняя. Имея о своём духовном уровне слишком оптимистические представления, юный подвижник отвергает земную любовь, но окажется недостоин небесного сознания и будет ползать на коленях перед ведьмой-иллюзией, подбирать остатки собственной блевотины и молить вернуть ему мирскую судьбу, роль обычного человека. Упавший вниз на полпути вверх теряет всё, и небесное, и земное. Вот о чём грустный хадис, поведанный со слов Пушкина об Онегине.

В историческом же смысле российская интеллигенция повторяет все изгибы своего энциклопедического и талмудического сюжета. Иван не помнил, сколько прошло со времени его участия в «протестном движении», – год, два или три? Конечно, если поднять записи, если поднапрячься, то можно будет сосчитать. Но вот так, с ходу, – не помнил и не понимал. Время стало походить на пластилиновую массу, на мокрый снег, оно не шло поступательно, поступью не шагало, а налипало. Дни налипали один на другой, превращаясь в недели, недели налипали в месяцы, месяцы – в годы и годы тоже налипали, без сознания и границ. Так образуется наледь на крышах от текущей и замерзающей в течении вниз воды. Наледь растёт невидимо, но в одну секунду, не выдержав собственной тяжести, срывается, чтобы пробить бомбой крышу припаркованного внизу автомобиля, дорогого, но старого, от которого отказались страховщики. Каково же будет отчаяние хозяина, когда он увидит свершившуюся катастрофу!

Большая и лучшая половина протестных активистов мгновенно стала патриотами, бредила Русью и ненавидела сухую Европу – всё, как было предсказано в «Евгении Онегине». Где-то в этом пластилиновом времени случилось обретение Крыма, война за Донбасс, 24 каспийских ракеты в Сирию и что-то ещё, другое. Что-то раньше, что-то позже – теперь не понять, потому что всё слиплось. Как-то заодно, параллельно, может быть, без всякой связи, а просто так, сама по себе, упала цена на нефть, и курс российской валюты по отношению к иностранным тоже уменьшился. Для русских, отдыхающих и тратящих за границей, всё стало дороже, зато для финских алкогольных туристов подешевела русская водка. Для живущих дома из-за ответных российских санкций не просто подорожал, а совершенно пропал с прилавков импортный сыр; российский же сыр в цене вырос всего наполовину, но стал лепиться из пальмовых жиров без добавления коровьего молока. Остальное в жизни народной изменилось мало.

Иван Ауслендер однажды вяло, без куража, обсудил ситуацию с Рюриком Асланяном. Если наш царь был любим за «фарт», то вот ведь, фарт кончился. Народ же, вместо чтобы восстать, консолидировался и повысил рейтинг. Рюрик Иосифович пожал плечами и сказал, что не всегда протест идёт от плохой жизни. Часто бывает, что от хорошей. Когда у человека жизнь действительно плоха, и нужда, и напряжение, то человек не поднимает головы, а решает текущие задачи. И к тому же, сказал Асланян, это не моя была теория. А твоя. И даже не твоя. И подарил Ауслендеру книжку «Золотая ветвь» некоего Фрезера. Ауслендер раньше о ней, конечно, слышал, но сам не читал, полагал, что это какая-то ересь вроде «Розы мира». Теперь прочитал, и стало мучительно больно. И стыдно за свои доморощенные теории. Которые, как оказалось, уже давно были и сформулированы, и доказаны, и опровергнуты.

Тогда, от отчаяния, Иван Борисович поссорился с Рюриком Иосифовичем. Он пришёл раз на кафедру и кинул книжонку Фрезера перед Асланяном.

– Ты сам читал? – спросил Ауслендер.

Асланян вздохнул и ответил:

– Читал, пару раз. Давно.

– Значит, ты знал, что все мои идеи – они уже были прежде написаны, вот в этой вот самой книжке?

– Не то чтобы совсем твои, у тебя в изложении была некая оригинальность… но в принципе – да.

– Почему же ты мне не сказал? Друг?! Товарищ?!

Асланян помрачнел.

– Знаешь, не хотелось тебя разубеждать. Ты был такой вдохновлённый. Я думал, может, ты и до чего-то своего додумаешься. Ведь очень часто открытия делают дилетанты. Я, например, американист. Я ничего и никогда не смогу открыть в американской словесности. Потому что, о чём бы я ни подумал, всё уже описано в сотнях монографий и, что самое страшное, я все эти монографии читал! Зато если я займусь французской литературой, я наверняка увижу там поле для открытий и экспериментов. Потому что я дилетант. Дилетанты благословенны, ибо их будет царство Божие.

– Всё равно. Ты должен был мне сказать. Я выглядел плагиатором. Или идиотом.

– Ты не идиот. Просто ты мало читаешь. Твоя образованность – она такая, узкоспециальная. Иногда это хорошо. Но если занесло в политическую антропологию, то ты должен был сначала прочитать хотя бы пару-тройку книжек. Хотя бы для того, чтобы знать, кто и что уже говорил. Хотя бы по минимуму. Поэтому ты сам виноват.

– Ну спасибо!..

Ауслендер принял обиженный вид, развернулся и ушёл. Так он поссорился с Асланяном. И разочаровался в политической антропологии.

Но после много ещё другого, более важного и ненадуманного происходило в жизни Ивана Борисовича. После перехода на другую сторону Невы неудачливый Ауслендер заболел. С подозрением на воспаление лёгких его госпитализировали. Воспаление лёгких не подтвердилось, но с той поры началась череда медицинских обследований, которые каждый раз открывали в теле Ауслендера опасные и серьёзные заболевания. Вдобавок он потерял работу. Разочаровавшись в политической антропологии, Ауслендер ударился в мистическую философию, благо она была ему хорошо знакома по санскритским текстам. Уж здесь никто не мог упрекнуть Ауслендера в дилетантизме, в незнании первоисточников! Некому было бы упрекать: на всю Россию знатоков санскрита осталось менее роты. Но Иван Борисович не удовлетворялся языковыми штудиями. Свои лекции по санскриту на Восточном факультете он превратил в школу изучения Веданты. Он обучал санскриту на текстах упанишад, и порой казалось, что он преподает упанишады под видом санскрита – так на него ябедничали руководству. Ябедничали и ехиднее: говорили, что Ауслендер стал шиваитом и что на занятиях он промывает студенткам мозги, склоняя к тантрическому сексу. Это была ложь. Но ложь зачастую сильнее правды, потому что более интересна и популярна.

Когда Ауслендеру надоело объясняться и оправдываться перед руководством, надоело ловить на себе косые взгляды коллег и слышать сдавленные смешки редких своих студентов, он просто написал заявление об уходе. Декан принял отставку без ритуальных уговоров остаться.

Без работы Иван Борисович сидел недолго. Скоро Ауслендера нашёл бывший сокурсник Михаил Константинович Жилин. Жилин теперь жил в Москве и делал бизнес с индийцами, применяя свои познания в хинди и бенгали, полученные на Восточном факультете. Михаил Константинович предложил Ивану Борисовичу присоединиться к бизнесу. Иван Борисович попробовал. И, как ни странно, у него получилось. Заниматься бизнесом оказалось не сложнее, чем филологией, и почти так же интересно. Фирма называлась «Ганеша» и занималась импортом замороженных овощей из Индии. Рыночная ситуация благоприятствовала, так как основные поставщики замороженных овощей из Европы, ранее безраздельно владевшие полками в российских магазинах, попали под ответные санкции и вынуждены были освободить торговые площади. Конечно, тот же самый товар, перепакованный, шёл ныне из Белоруссии, и об этом знали все. Но и для индийцев теперь нашлось немного места. Торговля у «Ганеши» цвела, и Ауслендер стал более свободен в деньгах. От этого прибавил в теле и в самоуверенности. Ауслендер стал часто путешествовать. Всё складывалось прекрасно. И совершенно некстати было бы умирать.

Лист III

Брехт

Тёплым декабрьским вечером Иван Борисович и Виктория пошли в театр. Постановку выбирала Виктория. Иван всегда с удовольствием передавал инициативу в руки жены во всём, что касалось отдыха. Да и вообще во всём. В названии пьесы было что-то про Брехта, хотя это был не совсем Брехт, а попурри. Играли выпускники театральной академии, околопризывного возраста молодёжь. Актёры по театральному обыкновению громко кричали, топали ногами по сцене, бегали туда-сюда. Читали стихи Брехта, неплохие стихи. Пели песни на четырёх языках: русском, французском, английском, немецком. Общая идея спектакля была такова: Брехт против войны. Против любой войны, особенно против нынешней. Остроумно показывали известную дикторшу центральных новостей. Видимо, очень не хотели в армию и воевать.

Ауслендер, пока смотрел пьесу, много думал. По-хорошему надо было обсудить свои мысли с Викторией. Но супруга была раздражена, как обычно. И не хотелось говорить, хотелось молчать. Пошли по городу пешком, от театра на Литейном проспекте до конторы на Кирочной, где был припаркован автомобиль. Пока шли, Иван Борисович говорил внутри себя сам с собой.

Война войне. Мир народам. Это всё хорошо, правильно. И что не надо никого убивать. И что из кружечки выльют два патрона. И что дикторша – кукла механическая, аппарат. Всё правильно, всё так. И, значит, не надо нам теперь на Ближний Восток. А куда нам надо? В Египет и Турцию, отдыхать. А что, если нас самих там убивают? Ведь если мы не пойдём никуда, чтобы никого не убивать, то это совсем не значит, что никто не убьёт нас там, куда мы придём просто так, безоружные, и что никто не придёт к нам самим и не убьёт нас тут, какие мы есть, мирные. Ему, этому самому никому, будет ещё и легче, когда так. Но даже не в этом дело, совсем не в этом.

А дело в том, что нам всем всё равно придётся когда-нибудь умирать. Пацифисты своими творениями создают у зрителя или читателя такое впечатление, будто у человека есть выбор между смертью в окопе, на ужасной войне, и прекрасной вечной жизнью в окружении любящих близких, милых и красивых, как в рекламе йогурта. Пацифисты представляют дело так, что у нас есть выбор между бойней и рекламой йогурта. Но из этих двух только бойня реальна, а реклама йогурта – нет. Опции «вечная жизнь» ни в какой комплектации бытия не предложено. Нам всё равно придётся когда-нибудь умирать.

Если мы не умрём на полях сражений, то это не значит, что мы будем вечно жить в своём мирном городе. Если мы не умрём на полях сражений, то мы умрём на операционных столах под скальпелями хирургов или просто в больницах. Большинство современных людей умирают в больницах. Это очень удобно.

Когда человек умирает у себя в квартире, это не очень удобно. Это мешает его соседям. Надо вызывать специальный транспорт. Приезжает специальный транспорт, на нём так и написано: «Специальный», с транспортом приезжает бригада специалистов-труповозов. Часто бывает, что умерший человек жил на седьмом этаже. А лифты узкие, в лифтах можно ездить только стоя. Но труп не может сам по себе ездить стоя. Поэтому труповозы крепко пристёгивают то, что осталось от человека, ремнями к специальным носилкам, заносят в лифт и всё-таки везут его стоя. Это видят разные люди вокруг, и погрузку, и машину «Специальная», и всем неприятно. Даже как-то стыдно, что ли. Не за себя – за него. Вроде нормальный был человек, приличный. И надо же, умер… да, сегодня и не знаешь, чего от людей ожидать. Смотришь – интеллигент, вежлив, одет хорошо. А он в метро у тебя из сумки кошелёк вытаскивает. Или умирает.

Ещё хуже, если человек умирает в публичном месте. На улице или, паче того, в кафе. Люди сидят, пьют, кушают. А он – раз. И испортил всем праздник. Надо же быть таким подлецом?! И хорошо, если это террористический акт. Тогда автоматически приезжают полиция, и скорая, и корреспонденты, и он жертва, а ты, если живой, можешь дать интервью центральным каналам, и всем интересно. А если просто так, ни с того ни с сего, сам по себе человек умирает, тогда совсем гадко, все выходные насмарку.

А в больнице всё очень удобно. В больнице идеально устроена логистика трупов. В хорошей больнице всегда есть свой собственный морг. И когда больной умирает в палате, то быстро приходит дежурная медицинская сестра, или брат, и мёртвого кладут на каталку – на ту же самую, на которой возят лежачих и под наркозом, а что, какая разница, смерть – она же не заразная, – и везут в морг. Если это на высоком этаже случилось, то на лифте, а лифт есть специальный, грузовой, чтобы возить лежачих и мёртвых. Несколько минут – и вуаля! Труп в морге. Не надо специальных машин, специального персонала, ничего специального не надо. Медицинский работник отвезёт труп в морг и тотчас же возвращается к прочим своим обязанностям: например обеды разносить по палатам, если пришло время обедать.

В морге тоже всё идеально организовано. Свежий труп сразу кладут в холодильник, чтобы он заморозился. Как овощи. Иван Борисович теперь занимался замороженными овощами, он знал: собранные овощи чистят, моют, а потом помещают в камеру шоковой заморозки, где овощи замораживаются, и такие овощи можно очень долго хранить, если не размораживать, и они сохраняют почти все питательные свойства, а размораживать их надо только один раз – и сразу в суп. Так же и трупы замораживают. Только их потом не кладут в суп – их просто сжигают или закапывают. Но ведь это не сразу, а до того их надо хранить. Пока родственники соберутся на поминки, получат свидетельство о смерти у государства, купят землю на кладбище и так далее. В морге всё хорошо. Труп лежит в холодильнике и не портится. Приходит на работу патологоанатом и вскрывает труп. Зачем это делается, зачем каждый труп надо обязательно потрошить? Этого уже никто не расскажет. Наверное, просто такая теперь традиция. Такой ритуал. Мало ли какие были раньше обряды, некоторые тоже были весьма странные – например черепа предков высушивали и возили с собой. А теперь вот такой обряд, что принято мёртвые трупы потрошить. Патологоанатом берёт специальную дисковую пилу и отрезает трупу верхушку черепа, чтобы посмотреть, был ли у покойного мозг. Потом раскрывает брюхо и достаёт кишки и всякое такое. Внутренности вынимаются и выкидываются в ведро. А внутрь заливается какой-нибудь формалин, верхушка черепа прилаживается на место, широкими стежками зашивается кожа, и клиент готов. Потом, если заказано, с ним поработают мертвецкие стилисты, сделают ему грим и мейкап.

В таком ритуале есть один несомненный плюс. Раньше люди боялись, что их могут заживо похоронить. Говорят, Гоголь боялся, что его заживо похоронят, потому что у него были эпилепсия и припадки, летаргический сон, который не отличить от смерти. И говорят, что Гоголя так и заколотили в гроб – живым. Гроб перевозили на поезде, а когда открыли, то увидели, что Гоголь весь перевернулся и скрючился – пытался выбраться из гроба, но не смог, конечно, и задохнулся. А теперь такие ужасы не случились бы. Теперь Гоголю нечего было бы опасаться. Потому что в каком бы глубоком летаргическом сне ни пребывал человек, но если ему отпилить дисковой пилой верх черепной коробки, так он проснётся. И когда у человека вытащены кишки, то вряд ли он живой. Теперь, когда вы провожаете покойника на кладбище или в крематории, то можете быть полностью уверенными в том, что он действительно мёртвый: у него голова распилена и вместо крови формалин.

Всё, что нужно, делают в морге, а морг – это часть больницы, поэтому умирать в больнице очень удобно и большинство современного населения делает это именно там. Когда человек умирает в больнице, то всем его родным тоже хорошо, потому что они не могут себя ни в чём упрекнуть. Ведь человек был в больнице, в том самом месте, где уж совершенно точно сделали бы всё возможное, чтобы человека спасти, а раз не спасли, значит, такая судьба. Кроме того, родные часто и не видели, как именно это случилось, и это тоже приятно. В индийском Варанаси за день сжигают пятьсот трупов, об этом пишут и водят туристов смотреть, но никто не пишет, сколько людей каждый день умирает в больницах города Петербурга, и морги не показывают туристам. Люди умирают в больницах. Конечно, это вовсе не к тому, что больницы созданы для того, чтобы люди в них умирали и чтобы трупы удобно было утилизировать. Нет. Больницы нас лечат, спасают. Но если спасти нас не получается, то всё превосходно устроено для того, чтобы быстро избавиться от трупа. Например, когда человек – убийца, то для него всегда большая проблема – куда девать труп. А в больницах таких проблем нет.

Мы все умрём. И, вероятнее всего, в больнице. Даже если никогда не будет никакой войны, мы всё равно не будем жить вечно. И не только вечно! Никто не может гарантировать, что мы проживём восемьдесят, семьдесят или хотя бы шестьдесят лет. Люди умирают в двадцать, умирают в тридцать и в сорок лет умирают. Особенно много мужчин умирает в сорок с небольшим. Роты сорокалетних несут наибольшие потери и без всякой войны. Сорокалетний – это как передовая, линия фронта. Постоянно бомбит. Бомбит чаще, чем дождь! Молодые умирают редко – у них здоровое тело, на гарантии. Старые держатся, приспособились, живут умеренно, пьют таблетки. Сорокалетние каждое утро идут в атаку и гибнут кучами, тела падают на тела, всё поле усеяно трупами мужчин сорока с небольшим лет.

Пацифисты говорят от имени всех, что война – это зло. Но, может быть, все и не согласятся. Может, все и не уполномачивали пацифистов говорить от себя. Может быть, есть такие, которые решат для себя, что если всё равно умирать, то почему бы не умереть на поле боя, а не в больничной палате? Пацифисты говорят, что война – это бойня. Но война – это не бойня. Война – это коррида. Бойня – это больница.

Есть гуманисты, которые выступают против корриды. Они говорят, что коррида – это жестоко, корриду следует запретить. Очень интересно и удивительно, если при этом те же самые гуманисты – вовсе не вегетарианцы, а любят за обедом иметь хорошо прожаренный стейк из такого же быка, но убитого машинным образом на скрытой от потребительских взоров бойне. Следовало бы прежде запретить бойни, а не корриду. Бык, назначенный для корриды, проживает счастливую жизнь. Его хорошо кормят, дают ему двигаться, а не держат в тесном загоне под антибиотиками, ему позволяют вырасти в бугая, а не убивают телёнком, потому что телячьи отбивные нежнее бычьих, его не кастрируют! Он знает и сладость любви. И потом, в последний свой день, он познает величие и ярость сражения! Да, такова коррида: бык обречён на смерть. Но у него есть время, чтобы бороться! И он может покалечить или даже убить своего заклятого врага, тореадора. Бык корриды умирает в бою, в сознании, как мужчина, как воин, и поднимается на небо, в свою коровью Вальгаллу. А прочие быки убиваемы тупо и механически. Они беспомощно мычат, их влекут на конвейере, они не могут двигаться, не могут бежать, не могут бороться, они получают разряд тока, а потом им вскрывают глотку и отправляют к мясникам. Война – это не бойня, говорю вам. Война – это коррида. Бойня – это больница.

Последние фразы Иван Борисович стал произносить уже вслух, и Виктория нехорошо на него косилась. Они шли по тёплому Петербургу, по тёплому Литейному проспекту, в удивительном декабре. Было так тепло, что не было даже луж, лужи высохли, и впору было зазеленеть новой траве, только солнца не хватало, потому что даже при самой тёплой зиме в Петербурге всё равно темно, день короткий, и солнца не успеваешь увидеть. И что вообще можно ещё успеть.

Иван Борисович подумал о том, что он мало о чём может думать, кроме того что до срока его госпитализации остался всего месяц с небольшим.

Лист IV

Жилин

Михаил Константинович Жилин был практический человек. Трудно сказать наверняка, что привело его на Восточный факультет. Азию он любил, но в меру. Бросить всё и улететь жить на Гоа, или в Тибет, или во Вьетнам – такая ересь Жилину и в голову не могла прийти. А ведь были на факультете романтические девочки и мальчики. Про Гоа тогда мало кто слышал. Больше про Рериха. Но Жилин не был таким. Так, как Жилин любил Восток, можно было любить Восток и в архитектурном институте. Совершенно не обязательно было поступать на Восточный факультет.

Думается, что юноша Михаил выбрал своей специальностью индологию не из романтической наклонности, а из того же своего особенного, фантастического прагматизма. Фантастического не по силе, а по образу. Жилин полагал: Индия большая, скоро выйдет за миллиард, догонит и перегонит Китай. А специалистов по Индии мало. Европа меньше Индии, а изучают Европу все. Когда придёт нужда, специалистов по Англии, Германии, Испании будет перебор. А индологи окажутся в дефиците и высокой цене. Рано или поздно такое может случиться, да. Фантастичность жилинского прагматизма была такова, что пользу он видел правильно, и будущее мыслил логично, но горизонты его провидения далеко превосходили короткий человеческий век, а Жилин этого не замечал.

Михаил Константинович был уроженцем города Петрозаводска, в ту пору – столицы Карельской АССР. Из Карелии он и приехал на учёбу в город Ленинград, как раз перед тем, как Ленинград снова стал Петербургом. Ауслендер жил с родителями, а Жилин, как иногородний студент, – в общежитии. Каждые вторые выходные, отпросившись с субботней физкультуры, Михаил навещал своих родных дома, в Петрозаводске, и отдыхал от неуюта переполненного студенческого общежития. С физкультуры Михаила отпускали, потому что он всё равно был звезда, имел разряд и выступал за сборную университета по волейболу.

Жилин брал плацкартный билет и садился в поезд до Петрозаводска. Времени в пути было достаточно, чтобы поспать и почитать. Погрузившись в вагон вечером в пятницу, субботним днём Михаил был уже дома. В поезде Жилин брал книжку и садился читать у окна. Часто он поднимал голову от страниц и устремлял свой взгляд в мелькающие дали. О чём думал Жилин? Верно, о будущем. О том, как он всё правильно в своей жизни устроит.

Иван Ауслендер и Михаил Жилин во времена учёбы были дружны. Но не настолько, чтобы Иван мог считать Михаила другом, или близким другом, или лучшим другом, тем, что называется по-американски the best friend. По двум причинам. Первая: Иван был местным, а Михаил – иногородним. После занятий Иван отправлялся домой, а Михаил со своими сожителями-соседями отправлялся в общежитие. И по факту его сожители оказывались ближе к нему, потому что куда уж ближе – жили вместе. Вторая причина, более важная, заключалась в том, что Михаил был дружен с каждым. Когда проходили индийский эпос «Махабхарата», Иван внутренне дал Михаилу прозвище ajata shatru. Таков был эпитет одного из героев, Юдхиштхиры. В переводе с классического санскрита это значило: «тот, чей враг не родился».

У Михаила не было врагов, соперников, недоброжелателей. Потому что он был всегда добр, мягок, предупредителен с каждым. Даже оставаться нейтральным по отношению к Жилину было сложно. Жилин был обаятельным молодым человеком. Не столько внешностью, сколько манерами и обхождением. Хотя и с внешностью всё было в порядке: высокий, спортивный, светловолосый, светлоглазый, нос тонкий, профиль римский, губы слегка припухлые, подбородок умеренно волевой. Жилин был похож на ангела. Он и был ангелом, но ангелом прагматического ума. И это правильно. Почему мы думаем, что ангелы должны быть обязательно романтики и не от мира сего? Чтобы здесь, в этом мире, успешно творить добро, нужно обладать земным и практическим разумом. Таков был Жилин! Хотя фантастичность его прагматизма выдавала в нём небесную его природу.

Когда Жилин и Ауслендер завершили свой университетский курс, время было сложное. Ауслендер остался при кафедре, а Жилин не вернулся в Петрозаводск, но уехал в Москву, где у Жилина были родственники. Об индологии Жилину на время пришлось забыть, он погрузился в предпринимательство. Михаил Константинович строил свой бизнес исключительно на связях и хороших отношениях. Кто-то из бывших его одноклассников занимался лесом. Жилин свёл своих давних знакомых из Карелии с новыми знакомыми из Москвы и наладил маленькое лесоторговое дело. Чуть позже Жилин продавал и ставил срубы для модных деревянных коттеджей. Миллионером не стал, но обеспечил стабильную кормовую базу для вскоре образовавшейся у него счастливой голубоглазой йогуртовой семьи. Купил московскую квартиру. Молодым ещё человеком, тридцати с лишним лет, попал, опять же по предложению хороших знакомых, на службу в московскую администрацию и несколько лет просидел в различных кабинетах. Но потом решил вернуться к свободному купеческому житью, а заодно – к индологии. И, выйдя в отставку со службы, учредил компанию «Ганеша» для торговли с Индией.

Ивану Борисовичу Жилин явился в ипостаси ангела, когда Ауслендер был и не у дел, и в подавленном состоянии от неизвестности будущего во многих его смыслах. Жилин не только умел нравиться людям – он умел и понимать людей. Жилин был приятен со всеми, но не каждого выбирал в товарищи для какого-то определённого дела. В Ауслендере он не ошибся. Иван Борисович быстро обучился всему, что требовалось, открыл в Петербурге офис и организовал свою часть работы. Петербургский офис «Ганеши» занимался тем, что принимал грузы, следующие в адрес компании из Индии, в морском порту, организовывал таможенное оформление, внутрипортовую логистику и вывоз до места назначения. С индийцами Ауслендер общался мало, только по поводу оформления документов и выпуска телекс-релиза. Да и то сказать, не очень бы сильно помог Ивану Борисовичу в общении с индийцами его санскрит.

Жилин сам вёл дела с хозяевами индийских фабрик. И тут его знание хинди, бенгали и ещё пары местных языков не то что просто пригодилось, а поставило его на иной, по сравнению с другими, обычными иностранными партнёрами, уровень. Конечно, все деловые индийцы хорошо говорят по-английски. Кажется, что и не надо изучать хинди или телугу. Но это не так. Когда вы понимаете только по-английски, то вы сможете узнать от индийцев только то, что сами индийцы захотят вам рассказать. Вы не поймёте многих скрытых пружин и внутренних механизмов индийской деловой жизни, непереводимого индийского настроения, которое чрезвычайно близко к русскому, но, подвергнувшись двойному переводу – на английский и с английского, становится совершенно непознаваемым. Михаил Константинович говорил с фабрикантами на их языках, на хинди, бенгали и даже на гуджарати, и легко завоевал уважение индийцев и место в их сердцах. Тем более он ведь оставался ангелом – улыбчивым, доброжелательным и любезным. В итоге индийцы отправляли «Ганеше» товар без предоплаты и не настаивали даже на аккредитиве, а вскоре начали сразу выдавать полный комплект коносаментов, и груз поступал в распоряжение Жилина без всяких денег, а рассчитывался Жилин уже после того, как сам продаст товар российским клиентам. Это были хорошие условия, благоприятные. И цена была хороша. И на колебаниях курса валют Жилин терял немного, потому что не злоупотреблял отсрочкой платежа, а сразу по поступлении рублёвых средств конвертировал в валюту и отправлял в Индию.

Жилин всё делал правильно. Ауслендер любовался Жилиным и тем, как Жилин ведёт дела. Жилин был словно князь Андрей Болконский – так же благороден и безупречен. Себя Ауслендер видел подобным Пьеру Безухову. Иван Борисович думал о себе, что он, Ауслендер, в общем-то, неплохой человек, но вялый («вялый сперматозоид», как прозвали его студенты) и слабохарактерный. Ещё Жилин виделся Ауслендеру как Штольц, а сам Иван Борисович был при нём как Обломов. Но ведь и Штольцу зачем-то нужен Обломов. Нужен для какой-то вселенской гармонии, для баланса, чтобы там, на небесах, сошлись дебет и кредит.

Не все в бизнесе были так же хороши, как Жилин. Теперь Ауслендер многое понял. Ведь раньше Иван Борисович был бюджетником. Все бюджетники думают, что деньги вырастают на ёлках. Да так, собственно, оно и есть – для бюджетников. Кому-то достаются опилки, иголки, крохи, а кто-то размашисто снимает с бюджета деньги мешками, но ни те, ни другие не понимают, как вот это оно всё образуется, богатство, для них оно просто выросло на дереве, а путь к обретению богатства один только – пробраться к лучшей, заветной веточке. Люди из мира коммерции видят жизнь другими глазами. Ауслендеру рассказывала Виктория, но только теперь Иван Борисович понимал, как многого он не замечал раньше, слушая жену вполуха. И правда, что в России стало два народа: опричнина и земщина. Вот только не совсем ясно, кто из них кто: иногда кажется, что бюджетники – опричнина, а земщина – частный торговый и работный люд, а иногда и наоборот, кажется, что частники – это опричнина, собачья мёртвая голова, а бюджетники – коренная Русь, земщина.

Так устроено в России предпринимательство, что оно совершенно невозможно без обмана. Стоит, наверное, внести в словарную статью синонимом к предпринимательству слово «надувательство». Государство можно и нужно обманывать везде, где только возможно, – о том никакого спору нет. И не обманешь – не продашь – тоже вечный закон торговли. Но этого мало. Самое крайнее состоит в том, что всё накопление капиталов состоит в круговом взаимном обирании. Взять, например, ретейл. Окромя ретейла, теперь никакой торговли и быть не может. Всякий товар, чтобы продать, нужно сдать в ретейловые сети. Зная это, ретейл даёт поставщику зверские условия: штрафы, отсрочки, плату за вход, плату за выкладку и так далее. И при всём при этом ретейл заранее знает, что он не всем своим поставщикам заплатит деньги. Пользуется беспроцентным кредитом, а часть заведомо не планирует отдавать. На эти деньги ретейл расширяется, открывает новые и новые магазины и не забывает выводить параллельными курсами свой финансовый результат куда-нибудь в офшор. И ещё берёт деньги у банков, потому что денег много не бывает. Поставщики, чтобы не потерять бизнес, стараются брать товарные кредиты у производителей, заранее понимая, что не всё и не всем смогут отдать, и тоже занимают в банках под оборот. Производители всегда нуждаются в кредитах, особенно в «длинных», потому что с ними плохо рассчитываются за товар, а если и рассчитываются, то производство, между нами, по секрету, само по себе всегда нерентабельно, поэтому кредиты нужны, особенно «длинные», чем длиннее, тем лучше, ведь мы всё равно не сможем никогда ничего отдать. Производители берут сырьё в рассрочку, оборудование – в лизинг, а на текущие нужды берут в банке если не «длинный» кредит, то хотя бы какой-нибудь овердрафт. Строительные компании строят дома и стараются продать все квартиры на нулевом цикле, но берут ещё под тот же самый объект кредит в банке, таким образом вешая на одну квартиру минимум два равных ей по стоимости обязательства: дольщику и банку. Это мы не говорим о том случае, когда одна квартира продаётся дольщикам два раза – это считается делать нехорошо, а продать дольщику и заложить банку – нормально. Весь бизнес в России нерентабелен. Ничто не способно приносить арифметическую прибыль. Общие затраты всегда превышают доходы, и бизнес, любой бизнес всегда неминуемо выходит в минус. Такова у нас гравитация, таков закон природы. А живёт бизнес, только поедая сам себя, только цепочкой заведомых надувательств. Иван Борисович вспоминал детский сад и жестокую игру, когда дети ходят вокруг стульев под музыку, потом музыка умолкает и надо занимать стул, а стульев всегда меньше, чем детей. Так в нашем бизнесе – все хороводят под музыку, а когда она умолкает, кому-то всегда не хватает стула: то магазину, то поставщику, то строителю, то банку. И тогда это называется «кризис». Хотя ничего другого, кроме кризиса, в экономике и не было никогда. Все друг друга хороводят. Но банки, о, банки! Банки хороводят всех. О банках лучше говорить отдельно или не говорить никогда, чтобы не портить сон и аппетит.

Есть ещё в деловой жизни такой необычный участник, как государство, представленное контролирующими и взымающими подати учреждениями. С ними тоже часто приходится разговаривать. Оно тоже хороводит. Почти как банки, на заслуженном серебряном пьедестале. Банки – на золотом. Хотя и кажется, что государство сгибает банки, но те, кто в курсе, знают: каждый отзыв лицензии и банкротство банка делает владельца банка богаче на полную сумму официального отрицательного баланса.

Через несколько месяцев после начала активной работы «Ганеши» Ивану Борисовичу позвонили из таможни. Милый женский голос уведомил Ауслендера, что в отношении компании заведено административное дело и что он вызывается на разбирательство. В назначенную дату Ауслендер собрал всё, что под руку попало, в жёлтый портфель, подаренный Викторией на день рождения, и приехал в управление.

Преодолев суровую пропускную систему, Ауслендер поднялся на нужный этаж и стал ждать назначенного времени. Инспектор чуть припозднилась. Пройдя мимо Ивана Борисовича, она качнула бёдрами, туго упакованными в форменную узкую юбку, и пригласила в свой кабинет. Они остались одни. Инспектор надела очки и сразу стала выглядеть очень серьёзной. Даже поза была агрессивной, но в то же самое время чувственной. Иван Борисович подумал, что это всё ему что-то напоминает.

Будучи немного смущён своими неясными ощущениями и потому растерян, несобран, Иван Борисович сначала оправдывался вяло и невпопад. Но проснулся, когда инспектор швырнула на стол инвойсы:

– Перестаньте, Иван Борисович, притворяться белоснежным пушистым зайчиком, которого терзает волчица. Ваши инвойсы имеют явные следы фальсификации. Я могла бы назначить трасологическую экспертизу. Но мне и без экспертизы ясно, что все нужные документы якобы от поставщиков из Индии и прочие вы печатаете сами в своём офисе и даже на одном принтере. А печати вам вырезали в мастерской из ближайшей подворотни. И не надо строить из себя невинную гимназистку.

Ауслендер разозлился потому, что он именно так себя и ощущал – пушистым зайчиком, которого терзает волчица. И с некоторым интересом сознавал, что ему это нравится – быть терзаемым. И он, пожалуй, не хотел бы сам терзать. А хотел бы, чтобы инспектор продолжила говорить с ним строго. Но при этом сняла бы узкую форменную юбку. И пиджак, или китель, или как там оно у них называется? И блузку, под которой угадываются хорошие груди, если это только не бюстгальтер пуш-ап, хотя если и пуш-ап, пусть, бюстгальтер снимать не надо. И очки.

Девушка подошла к Ивану Борисовичу совсем близко и зачем-то прислонила к его плечу своё бедро так, что Иван Борисович почувствовал, какое оно горячее. А инспектор положила перед ним протокол и сказала:

– Подписывайте.

Иван Борисович отодвинул листок протокола. Встал. Положил руку на талию сотрудницы таможни, вернее чуть ниже талии, словно чтобы вежливо её отстранить, но задержал ладонь дольше, чем было нужно, поднял свой портфель, поставил на стол, открыл, достал несколько бумажек и положил их рядом с документами, которые демонстрировала инспектор.

– Да, красавица. Вы правы. Наши инвойсы подделаны. А знаете почему и зачем? Всё вы знаете, не можете не знать. Вот, смотрите – оригинальные инвойсы индийцев. Обратите внимание на цены. Цены – меньше, чем в наших инвойсах. Меньше, а не больше. Вы полагаете, что мы занижаем инвойсы, чтобы платить меньше денег при оформлении. А мы завышаем инвойсы. И потому печатаем их сами. Мы печатаем инвойсы с более высокими ценами, чем реальные цены наших поставщиков, и платим при оформлении больше денег. Почему? Потому что у вас есть эти показатели, «профиль риска», и если мы предоставим настоящие инвойсы, то вы скажете, что у нас слишком низкая цена, что, по вашим данным, она должна быть выше, вы назначите столько досмотров и проверок, что за хранение контейнера в порту мы заплатим вдвое больше, чем сэкономили бы на таможенных платежах. Поэтому мы подделываем инвойсы, ставим ту цену, которая вам угодна. Но это ещё не всё. Потому что вам может не понравиться код товарной номенклатуры! Как на этот раз. И тогда даже наш тщательно нарисованный специально для вас инвойс не помогает. Что же нам делать, белым пушистым зайчикам, когда наша единственная, но неоспоримая вина в том, что волчица хочет кушать?

Инспектор отошла и села за свой стол. Она как-то сникла и сказала немного печально:

– Я не волчица. Я на службе.

И начала бессмысленно перебирать бумаги.

Ивану Борисовичу вдруг стало жаль инспектора. Захотелось обнять её. Погладить по голове. Поцеловать в ярко накрашенные зовущие губы. Ауслендер нашёл протокол, подписал и положил на стол инспектору. Она протянула руку за протоколом. Иван Борисович накрыл её руку своей ладонью и слегка сжал, и почувствовал токи, те самые, которые ни с какими другими нельзя перепутать и которые, как ему казалось, он уже забыл и никогда не будет иметь возможности вспомнить. Инспектор облизала язычком свои внезапно пересохшие губы и слабо потянула руку к себе. Иван Борисович поднял её ладонь к своим губам, поцеловал галантно, но в последнюю секунду лизнул инспекторскую кожу. А ещё совсем расшалился и, отпуская руку, прикусил мизинчик. Девушка стала не пунцовой, как можно было бы предположить, но бледной. Однако провожала Ивана Борисовича к двери томным и благодарным взглядом.

– До свидания. Если что, у вас есть мой номер телефона, – сказал Ауслендер.

– До свидания, – сказала инспектор как эхо, – у вас тоже.

Ивану Борисовичу очень недоставало друга, такого как Асланян. Ауслендер подумал, что он бы смог рассказать всё об этом происшествии Рюрику Иосифовичу. Но с Рюриком Иосифовичем они были как будто в ссоре. Теперь другом и наперсником Ивана Борисовича был Михаил Константинович. Ауслендер часто разговаривал с Жилиным о работе и обо всём. Ауслендеру нужен был понимающий друг и собеседник. Но вот о таком, об этом, Жилину не расскажешь, подумал Ауслендер. Асланяну можно было бы рассказать, а Жилину – нет. Жилин – он же ангел. Его смутит. И всем будет неловко. А Рюрик Иосифович – он бы мог бы забавно всё объяснить. Но Асланян остался в другом мире, в прежней жизни. В мире университета, профессоров, студентов, лекций, монографий, книжной пыли и библиотечных зелёных ламп. А в новом мире Асланяна не было. Зато был Жилин, ангел, и была инспектор, печальная демоница, и много другого, сочного, интересного. И как жаль, что любой мир неурочно приходится покидать.

Лист V

Архангельск

Никто, конечно, никому и никуда не перезвонил. Больше Иван Борисович не видел инспектора. И вся эта история напомнила Ивану Борисовичу его страсть к стоматологине, такую же пустую, бесплодную. Но теперь она, страсть, даже не была собой, а только отсветом, воспоминанием. Всё угасло, и запретные фантазии угасли. Осталась семейная жизнь, да. Но сколько её осталось, той жизни? Недолгая оттепель в отношениях между супругами, случившаяся в канун выборов, прошла и уступила место новой суровой зиме. Виктория была спокойна и холодна. Однажды Ауслендера кто-то сфотографировал – кто-то из знакомых на каком-то общем мероприятии вроде юбилея. И выложил фотографию на свою страницу в социальной сети. И Ауслендеру отправил ссылку. И Ауслендер увидел. Он не поверил, немедленно встал и подошёл к зеркалу. Зеркало подтвердило: да, теперь он выглядел именно так. Глаза округлились и выпучились, нос размазался по анфасу, подбородок спрятался в складках, шея провисла. Всегда рыхлое тело теперь ещё и как-то уменьшилось в высоту, искривилось в разные стороны, словно зеркало было не обычное, а кривое из комнаты смеха. Но Ауслендеру было не до смеха. Впрочем, и плакать он не стал, просто принял во внимание. И объяснил для себя, почему Виктория так спокойна с ним и немного холодна. Как-то иначе относиться вот к этому телу было бы несколько странно. А дело именно в теле, потому что как к личности, как к душе и бла-бла-бла может относиться к человеку кто угодно, не обязательно жена. От жены и от матери мы ожидаем любви именно к телу, к бренному нашему, временному, несовершенному, болящему телу ждём любви. И говорят, что мать любит любое тело своего ребёнка, но жена – не обязательно. Она не обязана любить любое. Тело, чтобы быть любимым, должно обладать хотя бы некоторым минимумом приемлемых характеристик. И что же должен теперь делать человек? Должен ли человек записаться в фитнес-клуб, сесть на диету, прибегнуть к услугам эстетической медицины? Нет, усмехнулся про себя Ауслендер. Ничего человек никому не должен. Просто время приходит, время проходит. Однажды человек должен вернуться назад, в Архангельск. Привязался к Ауслендеру припев песенки. И он часто думал, вне всякой связи с чем бы то ни было: что же это за город такой – Архангельск? Почему я никогда там не был? Город архангелов. В Америке есть Лос-Анджелес, это по-испански «ангелы», город ангелов. А у нас чин повыше – у нас Архангельск! Архангелы ведь выше ангелов? Или нет? В Лос-Анджелесе никогда не был. Да и не очень хочется. А вот в Архангельске – в Архангельске стоило бы побывать.

И жизнь срифмовала. Однажды Ауслендер сидел и разбирал свою электронную почту. И увидел два приглашения на санскритологические конференции. К нему часто приходили такие формальные приглашения. Они не подразумевали оплаты проезда и проживания, поэтому рассылались организаторами по широкому списку – всем известным санскритологам и просто любителям санскрита. Никакого гонорара, никакой компенсации, никакого доклада в расписании конференции, максимум – короткое сообщение. Если хочешь – можешь просто сам приехать, послушать, поучаствовать в массовке, придать мероприятию больше веса. Обычно Иван Борисович игнорировал такие письма. Но сейчас он решил отправиться в путешествие. Иван Борисович решил не сидеть в офисе, на работе, и ждать, а использовать месяц до операции на то, чтобы сделать что-то такое, чего раньше не стал бы предпринимать. Например, путешествовать без особой цели. Одному. Приглашения были одно в Париж, другое в Архангельск. Ауслендер решил принять оба и отписал об этом организаторам.

Первым был Архангельск. И Ауслендер в первых числах нового года полетел на север. В Петербурге было ещё аномально тепло, Архангельск встретил нормальной русской зимой – морозом и сугробами снега. Конференция шла три дня. Заседания проходили в читальном зале областной библиотеки. Выступали какие-то странные лингвисты, ранее Ивану Борисовичу не известные. Было много случайных людей: библиотечных бабушек. Всё вместе напоминало общество Рериха, какую-то дремучую «агни-йогу». Оказывается, не вымерли рериховцы, ауробиндовцы и прочие, но окопались в Архангельске, да и в Петербурге они есть. Места надо знать. Основной темой конференции было доказывание близости санскрита и поморских диалектов русского языка. Схожие слова действительно наличествовали во множестве. Из чего докладчики делали выводы об особом родстве поморов и арийцев, вспоминали и теорию о полярном происхождении Вед. Ауслендер выступил в полемике. Он очень мягко, стараясь не обидеть собравшихся, тихо помешанных лингвистов-любителей, объяснил: да, поморские диалекты обнаруживают более сходства с санскритом, чем современный общепринятый русский язык. Но вряд ли это свидетельствует об особой связи Поморья с Индией, тем паче с ариями, сочинившими Веды. Скорее это следствие архаичности поморских диалектов. А чем архаичнее – тем ближе к праславянскому языку, соответственно, ближе к гипотетическому праиндоевропейскому, от которого, условно говоря, произошёл и язык ведийских ариев, и славянские, и германские языки. Скептическое замечание Ауслендера на поморском санскритологическом форуме успеха не имело. Но Иван Борисович нисколько не расстроился. Больше, чем сидеть в заседаниях, понравилось Ивану Борисовичу гулять по набережной Северной Двины, что была рядом с библиотекой, шла по центру города Архангельска и была красива. Дви-на, думал про себя Ауслендер. Двойная, двойная река, если перевести с санскрита. Чёрт их знает, этих безумных поморов. У них в губернии почти все гидронимы и топонимы переводятся только с санскрита. И почему я раньше никогда здесь не бывал? Может быть, тоже проникся бы. И даже сочинил бы какую-нибудь «поморскую Веду», как тот мошенник Изинбек. Сколько всего в жизни увлекательного прошло мимо. Но почему двойная? Ауслендер поднял глаза, и на минуту ему показалось, что он видит: река текла поверху, как и понизу. В небе, как на земле. И эта, земная река, белая во льду, была отражением той, небесной реки.

Обратно Иван Борисович решил ехать на поезде – чтобы смотреть в окно на губернию, видеть эти реки, озёра, деревни, названные ведийскими именами. Чтобы продлить путешествие. Чтобы продлить время – своё время. Ведь это так, разве вы не замечали? Когда медленно едешь, то медленнее время течёт, больше его становится. А когда быстро летаешь, то быстро утекает время и ты стареешь быстро. Ауслендер подумал, что он слишком много летал. А надо было ездить на поездах. Плацкартные вагоны были забиты, а купейные – полупусты. Дело было, наверное, в том, что сэкономить деньги на времени можно, только если ты едешь в плацкарте. А купейный билет по цене такой же, как самолётный. И люди думают, что лучше лететь. Бедные люди. Они постоянно считают свои бедные деньги. И никогда не считают своё время. Они знают, что у них так мало денег. Но забывают, что времени ещё меньше. А время можно растянуть, продлить! Если поехать на поезде, вместо того чтобы лететь в самолёте. Ах, в детстве мы всё знали, умели. Мы понимали, как растянуть время удовольствия. Как медленно кушать сладкую шоколадку. Можно даже в два или в три приёма. И ничего не пить и не есть другого и не полоскать рот. Чтобы дольше оставался на нёбе горько-сладкий пьянящий вкус. Потом, конечно, у нас болели зубы. И мы боялись стоматологов. Но шоколад – это того стоило. Дело ведь не в самом шоколаде. Дело во времени, которым мы в детстве умели владеть, умели растягивать, смаковать время, как собственную тягучую слюну, смешанную с шоколадом.

В купе Ауслендера было занято два места из четырёх. Вторым пассажиром, попутчиком Ауслендера, оказался православный священник. Батюшка был в штатском. Он представился: отец Алексей. Иван Борисович церемонно поклонился. Отец Алексей был бородат, но по виду всё равно младше Ауслендера лет на десять. Отец Алексей был то ли настоятель, то ли нет, он рассказал о себе Ивану Борисовичу, но Иван Борисович не очень разбирался в православных иерархиях и всё забыл. Позже, вспоминая эту встречу, Иван Борисович даже не мог отчётливо сообразить, был ли отец Алексей приходским священником или монастырским чином. Батюшка был разговорчив. Много спрашивал Ивана Борисовича о том, кто он да как. Иван Борисович стеснялся говорить о себе, что он предприниматель. Проще было сказать «учитель». Преподавал в университете древние языки. А сейчас пока так, в коммерции. Ничего особенного. Про древние языки батюшке понравилось. Он покивал: Библия тоже древними языками написана. Еврейским и греческим. Санскрит? Слыхал, как же. Бхагавад-гита, которая в Индии заместо Библии. Хорошая книга. Батюшка был мультикультуралист. На сходстве и различии религий задерживаться не стали, быстро перешли к обсуждению политической и общественной обстановки. Батюшка сказал, что у него есть история, замечательно иллюстрирующая современную ситуацию, а также живописующая наилучший из нея выход. Ауслендер попросил рассказать обстоятельно. Налил чаю, сел у окна, приготовился слушать. Батюшка тоже себе чаю налил и стал рассказывать.

Правдивая история, рассказанная батюшкой Алексеем, о череде событий, произошедших в одном из городов северной или восточной провинции

Сам я не местный, я ещё дальше живу. Там и служу. Городок наш ни мал ни велик. Называется как – я помню, да тебе говорить не стану. Что толку? Ты сейчас же забудешь. Много таких городков и на севере Руси, и на востоке. Поставили его века назад казаки-ушкуйники, потом был острог, крепость от диких племён, потом тюрьма для разбойников, место ссылки для непокорных людей. В советские времена был неподалёку промысел, да закончился вместе с советской властью. Ну что ещё? Лес есть. Лес валят, пилят, продают за границу. Те, кто на эту тему встали, – те живут хорошо. Хотя это только они сами так думают. Потому что у них деньги и большие машины. А мы видим: в аду живут. А все прочие – люди бедные. Бюджетники или прислуга у богачей. Есть у нас небольшой монастырь, остался с давних времён. И церковь. Люди не сказать чтобы шибко верующие, но не без креста. А некоторые даже воцерковлённые. Само же общество ещё совсем недавно было словно стая волков. Все друг друга ненавидели. Сильные притесняли слабых. А теперь у нас другое, теперь у нас как на ковчеге Ноя, как в раю, лев обнимает трепетную лань, лисы и зайцы пьют воду рядышком у ручья, такое в воздухе благолепие, что и не описать. И вот как оно всё поменялось.

Был у меня один прихожанин, Олегом зовут. Регулярно окормлялся духовно, исповедовался, советов просил. И такая с ним случилась история. Ехал он по дороге за городком на своей машине, четвёртой модели «жигулей» синего цвета. Вёз жену, младенца Фёдора и дочерь Аксинью подросткового возраста. То ли они ехали на дачу за картофелем, припасённым в погребе, то ли с дачи, то ли ещё с какой оказией. Дорога была пустынна. И вдруг с рёвом догнал их большой чёрный джип. Лесовик, значит. У нас в городке всё сразу всем понятно – по автомобилю. Потому что обыкновенные люди – они на «жигулях», или на «рено», или на старом «пассате», тоже бывает. А которые на большом чёрном джипе – это лесовики. Те, что лес продают, владеют делянками, вбелую и вчёрную рубят и вывозят его. Не сами, конечно, рубят. Они же капиталисты. Или бандиты, так тоже их называют. И они у нас себя считали как белую кость, те, кто на чёрных джипах. А всех остальных – неграми. И в лучшем случае презирали, а иногда и тешились. Большой чёрный джип стал забавляться с синими «жигулями». То выскочит вперёд и затормозит. То сзади едет и подгоняет, чуть в бампер не стучит. То боком трётся. Как кошка с мышкой играет. А дело было осенью. Дорога скользкая. С обочины обрыв – вылетишь и начнёшь кувыркаться. Олег пытается машину вести так, чтобы ненароком не стукнуть большой чёрный джип – потом ведь придётся платить, всегда сам будешь во всём виноватым, полиция или ГИБДД – они слова против лесовиков не скажут. И чтобы самому не погибнуть. Но тяжело ему. А жена вопит, от страха за Олега цепляется, младенец Фёдор плачет, дочерь Аксинья сидит бледная и трясётся. Джип опять вырвался вперёд и тормознул перед «жигулями». Олег не выдержал. Остановил автомобиль на обочине. Вышел, открыл багажник и достал «Сайгу».

Надо сказать, что это у нас обычное дело. Даже которые не лесовики, а простые негры – все возят с собой снаряжённое ружьё. Потому что места дикие. Бывает, что медведь выходит на трассу. А есть ещё и такие заведения рядом, из которых сбегают лихие люди. И полиция смотрит сквозь пальцы и не всегда разрешение спросит. Взял Олег ружьё и навёл на джип. Это была рискованная затея. Потому что если джип, то в нём не только ружьё или пистолет, в нём может быть и пулемёт, и маленькое артиллерийское орудие. Лесовик решил не затевать дуэли, а нажал на газ. Но Олег всё равно выстрелил. И что-то такое произошло – может, дробь перебила какой-нибудь провод или шланг и какая-то искра случилась, – в общем, джип проехал всего ничего и взорвался, как если бы в него попали из гранатомёта. Олег вернулся в автомобиль. Домашние молчали в ужасе. Олег проехал мимо джипа. Спасать там было некого. Всё случилось быстро.

Дома жена причитала, рвала на себе волосы, но Аксинья сказала: папка правильно этого урода убил. Он измывался над нами, мы могли улететь с дороги и перевернуться, и все бы умерли, и маленький Фёдор тоже. А если бы он и уехал и папка его не убил бы, тогда бы он в другой раз кого-то другого с дороги бы сбил. Мало ли смертельных аварий? Кто знает, может, это он или такие, как он, простым людям делают? А полиция их никогда не накажет, потому что сама боится. Правильно папка сделал. А ты, мамка, молчи. Потому что мы бабы. И такое наше дело.

Громкое было в городке событие. Следствие шло. В чёрном джипе сгорели двое: сын местного лесовика, что владеет восточной делянкой, и его подружка, победительница конкурса красоты. Где-то на видеокамере засветилась машина Олега, что ехал Олег по дороге примерно в то время, когда случился взрыв. Олега вызвали. Сказали принести ружьё на баллистическую экспертизу. Олег пошёл. Жена выла опять как дурная. Экспертиза показала, что не то ружьё. Это конечно, потому что зарегистрировано на Олега было другое оружие, а та «Сайга» была другова и вообще без регистрации – купленная с рук. Олег дал показание такое, что он проехал получасом раньше и никакой аварии не видел. На том и закрыли следствие. Если по-научному, то приостановили.

Казалось бы, пронесло. Но Олег был истинный христианин. Грех его терзал. Пришёл он ко мне, всё рассказал и ещё сказал, что хочет идти с повинной в полицию. А я отговорил. Отпустил ему грехи и говорю: хочешь покаяние, епитимью? Я дам тебе покаяние. А если сдашься, в тюрьму тебя посадят. А там нехорошие люди. Не будет там очищения и покаяния, а будут грязь, неверие и всякая мерзость. И выйдешь ты закоренелым преступником. Лучше я сам тебя накажу. В старые времена князь решал, кого казнить, кого миловать. И если человек убивал другого человека за то, что тот покушался на него самого, на жену, на детей, то как быть князю? Я твой князь. Я решаю: дам тебе посты и молитвы, и хватит с тебя. А ещё познакомлю тебя с людьми. Не один ты такой кающийся. Есть у нас и монахи, есть и миряне, которые обуздывают себя. Так и сделал.

И вот прошёл месяц-другой. Олег постится, молится, собрания посещает. И, видно, растёт над собой. Очищается душа христианская. Однажды новую историю мне рассказал. Приехал Олег на своей «четвёрочке» к музыкальной школе – забрать Аксинью. У той был экзамен по сольфеджио. Олег волновался, цветов дочери купил, чтобы если хорошо – то поздравить, а если не сдала – то утешить. И поставил свою машину рядом со входом в школу, куда ставить было нельзя. Там был такой нарисован знак, что это место для инвалидов. На самом деле там всегда ставил свой большой чёрный джип лесовик, владелец западной делянки, у которого дочь тоже занималась музыкой. Все это знали, и Олег знал, но забыл – разволновался. И вот возвращаются они с дочерью. И видят: джип стоит рядом с «жигулями», а рядом с джипом стоит злой западный лесовик. В руках у него труба. Когда Олег подошёл, то рта раскрыть не успел, как лесовик стал злобно ему пенять. Ты что, негр, совсем разум потерял и связь с реальностью? Не видишь, парковка для инвалидов? Хочешь инвалидом стать? Ну и так далее и с матерными словами тоже. А Олег стоит, голову опустил, молитву повторяет. Лесовик говорит: убирай своё корыто, пока я тебе первую группу инвалидности не оформил. Олег соглашается. Но лесовику мало. Он трубой разбил «жигулям» зеркало и окно, говорит: чтобы помнил, сука. Олег поднял глаза, а лесовик прямо в лицо, прямо в глаза ему плюнул. Харкнул просто, с соплями всякими. Аксинья плачет, кричит: папка, не терпи! Бежит к багажнику, хочет ружьё достать. Но Олег её держит, а лесовику говорит: Христос тебя простит, добрый человек. Христос тебя любит.

Вот так мне Олег рассказал. А я стою и плачу от радости. Потом обнимаю Олега и говорю: чадо моё! Как я горд тобой! Как светло мне за тебя перед Христом, Господом нашим! Велика милость Господа! Милостью Господа ты покорил гнев, смирил гордыню, стал аки агнец, сам Христу подобен! А номер-то джипа запомнил? А он тоже плачет, обнимает меня, силится руку мою поцеловать и говорит: батюшка, только вашими молитвами, вашими наставлениями! Вы меня, падшего, спасли и направили к свету! А номер вот он, на бумажке записан.

Той же ночью группа неустановленных лиц в чёрных балахонах появилась около джипа западного лесовика на парковке и в три минуты, железными трубами орудуя, превратила джип в металлолом. Олега и семью мы временно укрыли в монастыре, чтобы избежать недоразумения. Западный лесовик пришёл в полицию, требовал, чтобы всех нашли и убили. А полицейский его успокаивал: нету, говорит, никаких примет. Все в балахонах. Только так и видны на записи видеокамеры. Откуда пришли – непонятно. Да вы не расстраивайтесь. Никого ж не убили. А я вам справочку напишу, и вы от страховой компании возмещение получите. А лесовик плачет: не застрахована была машина. Не за-стра-хо-ва-на! Горе было у человека. Так мне полицейский на исповеди потом рассказывал.

За последующий месяц было таких же случаев десять или двенадцать. Стреляли по колёсам джипов, били стёкла, кирпичами кидали. Все джипы извели. Но никого не убивали, нет. Это строго. Потому что никого нельзя убивать, не только человека, но даже и кошечки. Если человек совсем плохой, то можно ему сломать ногу. И клеймо на щёку поставить. Чтобы каждый порядочный христианин видел, когда к нему приближается злодей. Так князья в древности делали.

Сначала работала группа в чёрных балахонах. Их прозвали «монахи», хотя то не монахи были, а я даже и не знаю кто. Потом уже и сам народ, иногда и без балахонов. А потом не нужно стало и портить имущество. А если какой лесовик, или чиновник, или другой большой и сильный человек вёл себя плохо, то ему ватсапом присылали с непонятного номера картинку монаха. Любого монаха картинку. И человек становился более скромным. А что тут поделаешь? Привезли бригаду бандитов – а кого бандитам наказывать? Все люди как люди, обычные. А ночью окружили гостиницу, где бригада бандитов отдыхала перед завтрашними делами, триста человек в балахонах. И факелы зажгли. И просто постояли минут десять да разошлись. Бандиты утром по коням – и куда подальше. Вызывали ОМОН. А что ОМОН? Паспорта проверил у жителей. У всех есть паспорта. Если у кого оружие – то есть разрешение. Искали балахоны. И у каждого в доме нашли балахон. Потому что летом, когда идёшь в лес, там комарьё, там без балахона никак, так объяснили. Пять сотен балахонов изъяли, да и бросили это дело.

А лесовики присмирели. И вообще стало у нас мирно, спокойно. Люди друг другу «здравствуйте» говорят, улыбаются. Если у кого машина получше, так тот старается всех пропускать, едет тихо, а паркуется на самом неудобном месте, проявляя скромность. Вот так, сын мой, любовь Христова победила людскую спесь. Тако же и везде будет. Ни политики, ни законы, ни реформы нам не помогут. А только смирение, сострадание и Христова любовь. Аминь.

Лист VI

Женева

После Архангельска была конференция в Париже. Вернувшись из Поморья, Ауслендер сразу стал собираться во Францию. Он купил билет в Париж через Стамбул. В телевизоре нагнеталась антитурецкая истерия. Ауслендер подумал: если рейс отменят, значит, не судьба. Но ничего не отменили. Компания Turkish Airlines спокойно осуществляла свои полёты. Ауслендер прибыл в Стамбул, ночью погулял около Святой Софии, утром вылетел из Стамбула в Париж. В Париже Иван Борисович принял участие в санскритологической конференции, как и планировал. Французский форум совсем не походил на поморский. Если в Архангельске Иван Борисович чувствовал себя единственным сухим профессиональным учёным среди влажных и романтических любителей, фолк-лингвистов, то в Париже, наоборот, Ауслендер себя чувствовал любителем в окружении профессионалов. Не все в российской делегации были рады участию Ауслендера. Зря вы думаете, что филологи, лингвисты, санскритологи, востоковеды и прочие учёные – скучные и бесстрастные люди. О нет! Знали бы вы, какие эмоции кипят в научном мире. Зависть, ревность, интриги. Нашлись неравнодушные российские коллеги, которые обратились к попечительнице форума, герцогине Ю., заявив своё резкое неприятие того факта, что Ауслендер приглашён на конференцию и, таким образом, получается, представляет российскую санскритологию, на что очевидно не имеет права, так как, во-первых, не является действительным учёным, а ушёл в торгаши, во-вторых, запятнал себя участием в политической жизни, чем бросил густую позорную тень на чистую академическую санскритологию, и, в-третьих, как он, этот самый господин Ауслендер, неоднократно сам заявлял, не скрывая, он не признаёт комментарии Бхаскары к «Ригведе» и основанные на комментариях Бхаскары современные переводы на европейские языки, он имеет наглость считать, что ритуализм Бхаскары является поздней попыткой интерпретации поэтики «Ригведы» в ключе школы пурва-миманса и что многие толкования Бхаскары натянуты, что гимны не являлись приложением к ритуалам, напротив, ритуалы разрабатывались на основе литературных метафор из гимнов, в общем, этот господин всё ставит с ног на голову! К тому же недавно он посетил совсем уж смешное и нелепое сборище псевдосанскритологов в Архангельске, где, вероятно, выступал в поддержку старой и глупой теории о полярном происхождении Вед. Герцогиня Ю. оправдывалась тем, что не финансировала приезд Ауслендера, он приглашён всего лишь как свободный слушатель, каковой может зайти и с парижской улицы. Иван Борисович, чтобы не распалять страсти, не стал брать слова и не выступал ни в одном из семинаров конференции.

После завершения конференции Ауслендер решил не возвращаться сразу в Россию, а продлить своё европейское турне. Он нашёл удобный обратный авиабилет из Женевы. Рядом с Женевой был альпийский курорт Эвиан-ле-Бен, тот самый, где разливали любимую Ауслендером воду. Иван Борисович поехал из Парижа в Женеву, в Женеве задержался на день и после отправился в Эвиан. В Эвиане Иван Борисович планировал посетить термальные спа, но заболел. Провалялся с лихорадкой несколько дней и вернулся в Женеву, а из Женевы – в Петербург. В Петербурге Ивану Борисовичу сразу стало хорошо.

Но через три дня после возвращения Ауслендера из Европы случился странный звонок. Незнакомый абонент высветился на экране мобильного телефона. Иван Борисович нажал на зелёную кнопку, принимая разговор.

– Здравствуйте. Иван Борисович Ауслендер?

– Да, это я. Здравствуйте.

– Федеральная служба безопасности. Мы хотели бы с вами поговорить. Приходите сегодня на Литейный. Вы, наверное, знаете, где это. На посту будет пропуск, вас проводят ко мне. Лучше подойти после трёх, но до пяти.

– Хм. А можно завтра?

– Можно завтра. Но лучше сегодня.

Ауслендер не разволновался, ему было скорее любопытно. Овеянный мифами «Большой дом» стоял недалеко от конторы Ауслендера, всего двадцать минут пешим ходом. После трёх пополудни Иван Борисович отправился на встречу, взяв с собой только паспорт. Охрана нашла Ауслендера в списках, Ивану Борисовичу сообщили номер кабинета. В кабинете Ауслендер увидел молодого человека в зеленоватом пиджаке. Молодой человек встал, представился: капитан Латунин, можно просто Игорь Станиславович. Указал на вешалку в углу и на стул. Ауслендер снял полушубок, шапку, развязал шарф и присел. Ничего не сказал, посмотрел на капитана вопросительно, в духе «чем обязан?». Латунин томить не стал, сразу перешёл к делу.

– Иван Борисович, вы, как мы знаем и помним, некоторое время назад принимали активное участие в протестном движении.

– Было такое, – с чувством собственной важности подтвердил Ауслендер.

– Вы были одним из организаторов митингов против действующей власти.

– Не организатором, просто заявителем. И не против действующей власти, а за честные выборы.

– Вы поддерживали контакты с лидерами несистемной оппозиции, в том числе с американскими гражданами.

– Да, один раз встречался с шахматистом. Если вы об этом. Какой страны он гражданин – этого я не знаю. Кажется, господин Тимченко – гражданин Финляндии. Что не мешает… а впрочем, всё равно. Я завязал.

– Мы тоже так полагали. Но недавно вы внезапно предприняли поездку за рубеж.

– В Париж, на санскритологический форум. Я санскритолог.

– Не только в Париж. После форума вы зачем-то отправились в Швейцарию. Где, как всем хорошо известно, скрываются от российского правосудия некоторые одиозные фигуры.

– А! Вот оно что.

– Мы не хотим причинять вам лишние беспокойства.

– Это отрадно слышать. Утешает и успокаивает, правда.

– Но мы должны стоять на защите государственных интересов.

– Безусловно.

– Когда-то мы уже были невнимательны. И просрали страну. Извините. То есть не мы, наши предшественники. А мы не хотим повторять ошибки.

– Глупо повторять ошибки.

– Мы не повторим. Теперь мы внимательно относимся к агентам иностранного влияния.

– Я санскритолог. Если я и агент иностранного влияния, то только влияния империи Маурьев – знаете, тогда случился расцвет классического санскрита, это было в Индии много веков назад. А теперь никого не осталось. Вряд ли Маурьи нам угрожают.

– Понимаю. И всё же мы просим вас рассказать нам всю правду.

– О Маурьях? Ах, если бы я знал всю правду! Но источники так малочисленны и противоречивы.

– О вашей недавней поездке за границу. Где были, что делали. С кем встречались. О чём разговаривали. В подробностях. Даже если некоторые детали кажутся вам неважными. Мы ведь получаем информацию с разных сторон. Иногда не хватает какой-то мелочи, чтобы пазл сложился.

– О, понимаю.

– Мы не будем настаивать. Ваше сотрудничество с нами может быть только сугубо добровольным. Если вы ничего не расскажете, мы получим необходимую нам информацию из других мест. Но отношение к вам изменится.

– Как?

– Мы до недавнего момента полагали вас лицом в протестном движении случайным. Полагали, что вы осознали гибельность для России всей этой антигосударственной деятельности и образумились. Если же это не так, то мы будем вынуждены считать вас лицом неблагонадёжным. Со всеми вытекающими последствиями. Вы должны понимать. Вы же умный человек.

– Да, вот и моя жена так говорит.

– Что говорит ваша жена?

– Что я умный человек. Что я должен понимать, почему ей со мной неинтересно. Почему она приходит домой за полночь. И вообще.

– О… мне очень жаль.

– Бывает. Вы тоже состаритесь.

– Жена вас моложе.

– Не намного. Просто она лучше сохранилась.

– Понятно. Поэтому вы поехали в Европу один?

– Да, Игорь Станиславович. Вы тоже всё понимаете.

– А как насчёт рассказа о поездке?

– Вам правда это интересно? Ну, куда я ездил, что делал и так далее?

– Чрезвычайно интересно.

– Я не против. Более того, я рад быть полезным. Я тоже государственник и патриот. Если подробный отчёт о моей поездке за рубеж может как-то помочь нашим экспертам и аналитикам, я предоставлю отчёт.

– Ну, не то чтобы отчёт…

– Почему бы и нет? Знаете, я там, в поездке, вёл дневник.

– Любопытно.

– Я, если позволите, его немного доработаю и принесу. Через пару дней. Хорошо?

Капитан Латунин с удовольствием согласился. Ауслендер вернулся к себе в контору. Два дня он действительно приводил в порядок свои путевые заметки и в назначенное время был на Литейном. Он протянул Латунину аккуратно сшитые распечатанные на принтере листки. Капитан стал читать тут же, при Ауслендере. По мере чтения выражение лица капитана менялось, показывая то заинтересованность, то досаду, потом удивление, опять заинтересованность и наконец увлечённость. Закончив чтение, Латунин поднял глаза на Ивана Борисовича, словно только что вспомнил о том, что Ауслендер здесь, в кабинете.

– Это не совсем то, что мы имели в виду.

– Я понимаю.

– Не то, о чём я просил.

– Да. Ну уж чем богаты.

– Тем не менее это интересно.

– Спасибо!

– А вы не хотели бы это… издать? Например, в каком-нибудь журнале. Говорят, есть какие-то такие… журналы. Их потом люди читают. В библиотеках.

– Я сделаю лучше. Я отдам это вам.

– Зачем?

– Опубликовать текст в литературном журнале или даже отдельной книжкой – значит гарантированно обречь его на забвение. Столько выходит книг. Если бы я хотел спрятать государственные секреты – я бы издал их все одной книжкой в небольшом издательстве. Гарантированно: никто не купит и не прочитает.

– А…

– Лучше я отдам это вам. Как отчёт информатора. Вы сдадите это в архив. И архив сохранит нас навечно, меня и вас.

– Понимаю.

– Скоро я ложусь на операцию. Уверен, всё будет хорошо. Обычная операция. Но тем не менее. Если что, если вдруг… У меня опубликованы несколько научных монографий. Ничего особенного, никаких открытий. О них забудут. Что ещё? Я читал несколько докладов, в том числе политических. Где-то остались записи. Их тоже забудут. Но вот я депонирую у вас свои путевые записи о своём последнем перед операцией путешествии. Это самый верный депозит, так я считаю. Через сколько-то лет их рассекретят. И кто-то обязательно прочтёт. Мы все тщеславны. Мы все хотим приобщиться к вечности. Но время классической литературы прошло. Сейчас приобщиться к вечности можно только через архивы спецслужб. Помните того художника, который в Москве поджёг дверь вашей организации?

– О да.

– Я, заметьте, сделал лучше. Никакого хулиганства и вандализма.

– Мы это ценим.

– Спасибо. С вами было очень приятно работать.

– Спасибо. С вами тоже. Заходите ещё. Приносите новые… отчёты. А вот… приложения… Приложения я, пожалуй, верну.

Игорь Станиславович подвинул к Ивану Борисовичу файл с документами и чем-то ещё. Иван Борисович кивнул и вернул файл в свой портфель. На том и расстались. Капитан Латунин покачал головой, усмехнулся и действительно сдал в архив несколько аккуратно сшитых листков, озаглавленных:

Отчёт о зарубежной поездке: путешествие из Петербурга в Петербург через Стамбул, Париж, Женеву и Эвиан-ле-Бен

Настоящим сообщаю, что в период с 8 по 16 января 20.. года я находился в самовольной зарубежной поездке, посетив города Стамбул (Турция), Париж (Франция), Женева (Швейцария) и Эвиан-ле-Бен, который сложно считать городом – скорее это деревня на берегу Женевского озера, в предгорьях Французских Альп. Подробное описание моих приключений и злоключений, а также размышления по поводу увиденного и пережитого следуют ниже, в хронологическом порядке, в форме отчёта, составленного на основе оригинальных путевых записей.

Сегодня 8 января 20.. года. Я заказал такси в аэропорт на 14:30. Таксист (впервые!) сам нашёл мою первую парадную во дворе, рядом с мусоркой, и за 10 минут до срока уже стоял под окнами. Я вышел вовремя. Положил чемодан в багажник, сел на заднее сиденье. Таксист был мужчиной в возрасте около 50 лет. Кажется, он был усатым. Возможно, он не был усатым, просто я сейчас читал о Ницше и представил себе портрет Ницше, а он был усатым, Ницше, и я отождествил Ницше с таксистом, потому что, как выглядел таксист, я забыл немедленно после того, как мы расстались. Водитель-Ницше предупредил меня, что я у него первый пассажир и сдачи с крупных купюр нет. «Всегда ли хорошо быть первым клиентом?» – подумал я. Вот, сдачи нет. Или, например, если ты первый у девушки. У неё наверняка тоже не найдётся для тебя эмоциональной сдачи. Я успокоил водителя, пообещав дать под расчёт. Водитель предложил выбрать радиостанцию. Я сказал, что можно оставить ту, что была включена. Играл поп-рок. Я запомнил песню What took you so long – она звучала, когда мы ехали по виадуку, выводящему с кольцевой автодороги на Пулковское шоссе. Водитель сказал, что в салоне есть Wi-Fi, и я включил компьютер. Открыл почту и написал сообщение герцогине Ю. о том, что я вылетаю в Стамбул и, если всё будет нормально, завтра в 10:25 прилетаю в Париж. Из аэропорта я поеду в отель и, устроившись, буду готов принять участие в мероприятиях.

Около 15:00 мы приехали в Пулково. Я дал водителю 800 рублей и сказал: цена поездки была 740 рублей, сдачу можете оставить себе. Таксист поблагодарил. Я достал из багажника чемодан, поставил его на колёсики и покатил в аэропорт. Регистрация на рейс уже началась у стоек 213–215. Очереди не было. Я сдал багаж до Парижа и получил свои посадочные талоны на оба рейса: Петербург – Стамбул и Стамбул – Париж. Моя ручная кладь, заплечная сумка на ремне, показалась мне лёгкой. Я подумал о том, что мне будет хорошо гулять пешком. Очередей на контроле тоже не было. Я быстро прошёл положенный досмотр и направился к светящемуся зелёным фонариком пункту миграционного контроля. Офицер миграционной службы долго спрашивал меня обо всём: каков конечный пункт назначения, почему в Париж я лечу через Стамбул, что буду делать в Стамбуле в промежутке между рейсами, что буду делать в Париже, чем я занимаюсь, где я живу. Что-то проверял по своим системам. В итоге он поставил свои штампы.

Найдя свой выход на посадку, номер А-01, я стал обследовать местность на предмет покупки съестного и воды. Осмотрел магазин duty-free, приценился к напиткам и блюдам в кафе «Шоколадница», в Starbucks, посмотрел русский ресторан «Камчатка» и заведение с суши. И выбрал вендинговую машину около выхода на посадку. Машина успешно продала мне фруктовое пюре за 70 рублей. Я присел на кресло и съел пюре, выдавив тюбик. Купил ещё тюбик за 50 рублей и тоже съел. И всё же отправился в Starbucks. В кофейне взял греческий салат в большой коробке, бутылку воды Aqua Panna, заказал запеканку под названием «Киш вегетарианский», кофе американо. Всё вместе стоило 940 рублей, причём вода стоила 200 рублей. Успокоил себя тем, что это сейчас всего около 10 евро, в Европе мне придётся свыкнуться с тем, что поесть стоит от 10 евро, даже если и не в аэропорту. Поел, было вкусно. Или я был голоден: ведь время было около 16:00, а я с утра почти не ел – только ложку чаванпраша, стакан ромашкового чая и ещё один стакан мятного чая с мёдом. Поев, пошёл к выходу номер А-01 и стал ждать посадки.

У выхода А-02 была заявлена посадка на рейс в Лондон. Рейс в Лондон должен был вылететь в 16:35, а рейс в Стамбул был назначен на 16:25, но на Лондон стали сажать раньше. Около 16:30 позвали и нас. Людей было мало. Вообще во всём аэропорту было мало людей, меньше, чем обычно. Когда посадка в наш самолёт закончилась, оказалось, что самолёт заполнен менее чем наполовину. Я смог пересесть в кресло рядом с аварийным выходом, чтобы вытянуть ноги. Ноги я вытянул, но весь полёт от аварийной двери дуло понизу.

Вылетели мы не сразу. Пилот объявил по-турецки и по-английски, что на улице очень холодно и его самолётик что-то себе отморозил, а теперь ему это что-то отогревают. Когда отогреют – мы полетим. Сидели и ждали вылета, наверное, около часа. Я вспоминал, как мама давала мне детское одеяльце, чтобы я не отморозил себе всё, не отморозил себе там, когда сижу на холодном камне. Самолёт можно отогреть. А человека – не всегда.

Когда самолёт поднялся, я увидел город в цепочках огней. Это было похоже на огромный военный лагерь с кострами. Или на плато с вулканическими разломами, в которых сверкает раскалённая лава. Судя по маршрутной схеме на экранах, мы полетим над Украиной, немного западнее Киева. Запрет на полёты над Украиной, видимо, не распространяется на рейсы из России, которые выполняют иностранные авиакомпании. В полёте меня прекрасно накормили специальным обедом, который я заказал при покупке билета, – Vegetarian Hindu meal. Я почитал книжку Ирвина Ялома. Сделал записи. Мы снижаемся, выключаю компьютер.

Стамбул сверху очень красивый. Разделённые тёмной водой сияющие острова. Над Стамбулом летели долго. Видели небоскрёбы, сияющий центр. Потом жилые окраины, тёмно-коричневые коробки. Потом приземлились. До здания аэропорта ехали на автобусе. Видел множество припаркованных самолётов Turkish Airlines. Багаж забирать мне было не нужно, пошёл на миграционный контроль. Спросил у офицера: я из России, мне нужна какая-нибудь виза? Офицер сказал нет и выпустил меня в Турцию.

Поменял 50 евро в первом попавшемся киоске по курсу около 3,19 лиры за один евро. В следующем киоске курс был около 3,25. Но ладно. Мне дали за 50 евро одну бумажку в 100 лир, одну бумажку в 50 лир и немного мелочи. Нашёл стенд с бесплатными картами города, пытался понять, как мне добраться до Святой Софии, не понял. Вышел из аэропорта и направился к метро. Перед входом в метро был киоск, где женщина продавала билеты, карты и так далее. Я сказал: хочу увидеть Айя-Софию. Она показала, как ехать: на метро по красной ветке до станции Zeytinburnu, пересесть на синюю ветку трамвая и доехать до Sultanahmet. Карта на два билета – 8 лир. Заплатил, взял карту, двинулся к метро.

Станция Havalimani, аэропорт, – конечная. Сел в поезд, поехал. Поезд вышел из тоннеля и пошёл поверху. На станции Zeytinburnu вышел, перешёл к трамвайной линии, на остановке вместе с дюжиной турков ждал трамвая около 15 минут. Один молодой бородатый турок с симпатичной молодой турчанкой обнимались, целовались и щебетали.

Подождите. Вот прямо сейчас я испытал паническую атаку. Время 4:06 по Москве, в Стамбуле на один час меньше. Я сижу в аэропорту, в кафе Dordo взял чай, включил компьютер и пишу. Немного заболел бок, и накрыла паника, что мне станет плохо и никто не сможет помочь. Очень захотелось домой. Паника не простая, а настоящая, патологическая. Такое у меня теперь время от времени случается. Неделю или около того назад дома, ночью, после дыхательных упражнений, ударился в панику, что не смогу дышать, забуду, как это делается. Надо успокоиться, потерпеть, и паника пройдёт.

Итак, турчонок и турчанка. Когда пришёл трамвай, я сел напротив этой парочки – так получилось. Они выходили раньше меня. Когда парочка встала и пошла к выходу, я заметил на сиденье телефон и закричал: мистер, мистер, пожалуйста! Вы забыли телефон! И показал на телефон. Турчонок успел забрать телефон, поблагодарил и вышел. Может быть, для этого небо и привело меня в Стамбул, чтобы я не дал турчонку потерять телефон. Может быть, через полчаса турчонку позвонят, и этот звонок изменит всю его жизнь. И не только его жизнь. Может быть, это был не турчонок, а курд и в телефоне были все контакты боевиков Курдской рабочей партии, и если бы я не вернул телефон турчонку или курду, то он попал бы к турецкой полиции, и та накрыла бы всю систему. Многое в мире может случиться из-за того, что кто-то потеряет свой телефон.

Я вышел на станции Sultanahmet. Увидел парк со скамейками и фонтанами, стал спускаться к парку. Сразу увидел справа Голубую мечеть. А Святую Софию увидел позже, слева, несколько неожиданно. И был сражён её тёмным величием. Над Голубой мечетью кружили зловещие белые птицы. Над Святой Софией птиц не было. В атмосфере ощущалось присутствие скорой беды. У меня такое бывает. Через несколько дней в этом месте взорвут бомбу. Прямо здесь. Несколько человек будут убиты, многие – ранены. Может быть, бомбу взорвут те двое, турчонок-курд и его девушка, которым я вернул забытый телефон.

А сейчас я устал. Не могу больше печатать. Очень хочется спать. Жаль, что меня утром разбудили. Надо было мне поспать подольше. Чтобы легче перенести эту ночь, мне следовало переспать, но переспать не получилось – разбудили. Теперь мне надо хотя бы прикорнуть перед рейсом. Делать это в кафе мне неудобно – вдруг подойдут и сделают замечание. Лучше я свернусь, выключу компьютер и пойду сяду где-нибудь на кресло среди ожидающих или на пол рядом с креслами.

Сегодня 10 января, воскресенье. Время 23:43. Я в Париже, в отеле с длинным названием Best Western Premier Kapital Opera по адресу 34, rue de Moscou. В этом отеле поселилось большинство участников конференции. День сегодня прошёл так. Около 9 утра я проснулся. Около 10 утра спустился на завтрак. На завтраке встретил русского санскритолога из Америки, Валерия Б. Позже подошёл и Михаил Е., санскритолог из Харькова. Разговаривали. Б. и Е. после завтрака пошли гулять по Парижу. А я поднялся к себе в номер, чтобы организовать своё дальнейшее европейское турне.

Купил билет на самолёт из Женевы в Петербург на 16 января. На 11 января – билет на поезд из Парижа до Женевы через Лион. Заказал гостиницу на 11–12 января в Женеве и на 12–16 января в Эвиан-ле-Бен. Спустился на reception, попросил распечатать билеты и ваучеры. За стойкой была Michaela, симпатичная девушка из Праги. Немного поговорили. Около 15 часов отправился на форум.

На форуме встретил герцогиню Ю. Герцогиня Ю. сказала мне, что какие-то очень большие люди очень ругали её за то, что она меня пригласила. Кто бы это мог быть? Постоял с санскритологом из Казани Лилей Г., пока она курила, и пошёл искать супермаркет, чтобы купить еды. Но оказалось, что супермаркет закрыт, потому что воскресенье. Искал, где поесть. Ходил много и далеко. Купил киш и багеты, купил бутылку сока. Всего на 10 евро. И поел на ходу, возвращаясь. Заблудился и еле нашёл место форума – муниципалитет 16-го округа.

Скоро началась лекция Михаила Е. Михаил Е. рассказывал про санскритский героический эпос и его влияние на европейскую литературу, на писателей рефлексирующего бесстрашия: Алексея Толстой, Эрнеста Юнгер, Аркадия Гайдар. Людей было мало. Людей было много перед Михаилом Е., на санскритологе Викторе Е., который всегда рассказывает об эротической и сентиментальной литературе на санскрите, о «Шакунтале» Калидаса, о «Камасутре» и прочей ерунде, а после они ушли. Потом компанией сидели в кафе неподалёку. После этого местный любитель санскрита, бывший русский, Сергей А. возил нас по ночному Парижу на автомобиле. Ночной Париж очень красив. Запомнилось готическое здание мэрии 1-го округа, место, где началась Варфоломеевская ночь. Около 22 часов привёз нас к отелю. В правом боку немного болит, давит. Вчера спал с мелаксеном. Особых цветных и запоминающихся снов не было. Но спал крепко. Постараюсь сегодня уснуть без таблетки.

11 января 20.. года, понедельник. Время на компьютере 15:23, местное время – начало второго пополудни. Я в поезде Париж – Лион, который отправился с Лионского вокзала в 12:59 – если расписание было соблюдено. Вагон 18, место 102. Вагон двухэтажный, моё место на втором этаже, у окна. Надеюсь насладиться видами Франции по пути в Лион – около трёх часов дороги. Погода тёплая, но пасмурная. Залитые солнцем долины Луары (или чего там они долины) выглядели бы симпатичнее. Но так тоже интересно. Лучше, чем пролететь на самолёте и не видеть ничего, кроме пелены облаков. И время – время растягивается.

Спал без таблетки. Просыпался за ночь один или два раза. Ходил в туалет. Потел умеренно. Сны были тревожные, кажется про оружие, но не запомнил. Проснулся чуть раньше 9:00 по местному времени – был разбужен звонком. Взять трубку я не успел, перезванивать не стал, но встал и начал приводить себя в порядок. Телевизор не включал. После душа спустился вниз к завтраку. Отправляясь на завтрак, позвонил Михаилу Е. Кажется, разбудил его. Михаил Е. ответил, что будет на завтраке через 15 минут. Пока я завтракал, подошли и Михаил Е., и Валерий Б. Обсудили зазнайство молодого московского санскритолога Алексея С., недавно получившего престижный грант, общую ситуацию в российской и мировой санскритологии, а также женщин – Михаил Е. сомневается относительно своей подруги. Я сомнения поддержал – недовольную женщину удовлетворить невозможно. Телевизор в буфете сообщил: David Bowie est mort. Дэвид Боуи есть мёртв. Все умрут. Останется только Кит Ричардс.

Вчера, стоя у Инвалидов, мы обсуждали недавний уход патриарха российского востоковедения Юрия М. и вообще смерть. Утреннее сообщение было как бы звоночком с той стороны. Приветом от Юрия М. Он уже там. И там он главный. Смотрю в окно. Долины под Парижем красивы. Облака нависают очень низко. Сквозь разрывы виднеется небо цветом от бледного голубого до яркого синего, как мундир.

После завтрака я поднялся к себе в номер, довольно быстро собрался и спустился в фойе. Михаил Е. и Валерий Б. сидели. Попрощались со мной ещё раз, проводили. Они поедут на кладбище Пер-Лашез. А я пошёл к станции метро «Льеж». От «Льежа» доехал до «Святого Лазаря», пересел на линию 14 и доехал до Лионского вокзала. На вокзале был около полудня, прибыл загодя, поэтому спокойно искал свой зал отправления, свою платформу. Около половины первого сел в вагон, включил компьютер, вошёл в бесплатный вокзальный Интернет и немного поработал. Когда поезд покинул вокзал, Интернет отсоединился и я начал делать записи в свой путевой журнал.

Вообще, жизнь моя прекрасна. Жаль, что так коротка и может оборваться в любую минуту. Здесь положено сказать «этим она и прекрасна» или «потому и прекрасна», но я, честно, так не думаю. Сознание конечности не «придаёт всему ценность», а, напротив, отравляет страхом. Цель у человека только одна – обрести бесстрашие. Любым путём. Подойдут и война, и религия, и наука, и всё что угодно. Всё имеет ценность, только когда дарует нам отчаянное бесстрашие перед лицом смерти. В этом прав санскритолог из Харькова, Михаил Е.

А солнце всё же проглядывает, и некоторые долины действительно залиты светом, и это прекрасно, и ничто не напоминает про зиму: некоторые поля распаханы, другие зеленеют. Нет ни снега, ни льда, ни даже осенней сухости или желтизны. За эти земли веками сражались народы, а в самих народах – сословия, и, кажется, понятно почему. И всё же ничто не стоит жизни, сознания и любви, даже прекрасная земля под Парижем.

Около трёх пополудни поезд доставил меня в Лион. По дороге я печатал и запамятовал обращать внимание на пейзажи. Немного жаль. На вокзале я сходил в туалет, заплатив за вход в туалет 70 евроцентов, купил бутылку воды Evian за 2,20 евро, дождался объявления на табло и поднялся к поезду. Поезд немного задержался от времени отправления по расписанию, вышел не в 15:34, а около 15:40. Состав одноэтажный, кажется, менее комфортный и более дешёвый. Место мне досталось не у окна. Я пересел, но здесь окна только кусочек, а так – перегородка. Наблюдать виды будет не очень удобно. Впрочем, за окном посерело. А когда я выходил в Лионе, так мило светило солнышко, что даже стало хорошо на душе. Мы едем по юго-востоку Франции, приближаемся к границе Швейцарии. Сейчас около 16:00, а в 17:16 мы должны прибыть в Женеву. Ещё более часа дороги. В Женеве мне надо будет найти свою гостиницу, которая, как я понимаю, не в центре, а где-то в пригороде.

За окном стемнело. Мы, наверное, уже в Швейцарии. Мой компьютер показывает 19:21, надо думать, что местное время – начало шестого. Значит, мы скоро приедем. Буду одеваться и собираться.

12 января 20.. года. Понедельник. Время на компьютере – 14:26. Местное время – 12:20. В 12:21 отправляется мой поезд, в котором я сижу, из аэропорта Женевы до Лозанны. В Лозанне мне нужно выйти и на метро добраться до озера. На озере – взять лодку и переплыть озеро до Эвиана. Так мне объяснила мадам в транспортном офисе. Она же продала мне билет за 51 швейцарский франк. Поезд и лодка включены. Метро, как оказалось, тоже. Погода хорошая. Пасмурно, но иногда проглядывает солнце. Не упущу возможности полюбоваться видами Швейцарии из окна поезда. Справа по пути следования – узкое зелёное озеро и горы. Прямо и слева – горы с белыми заснеженными вершинами. Альпы.

Некоторые пассажиры громко разговаривают по телефонам. Я думаю о том, что компьютеры и Интернет – это меньшее зло. Наибольшее зло – это телефоны. В Интернете люди переписываются и никому не мешают. Это те же письма и записочки, которые были всегда, просто доставляются они мгновенно. А телефон – это какой-то абсурд. Человек переговаривается с другим человеком, который находится за многие мили от него. Со стороны это выглядит так, что человек сумасшедший, что он громко разговаривает сам с собой или с воображаемым собеседником, или что он говорит с духом.

Поля Швейцарии зелёные, красивые. Где-то пасутся лошадки. Европа – постиндустриальная земля. Европа прошла индустриальный период и преодолела его. Вернее, вынесла свои индустрии, свои грязные промышленные производства в страны третьего мира. Теперь Европа может себе позволить культивировать идиллические пасторали. А в тех местах, которые мы по привычке считаем нецивилизованными, с чуть ли не девственной природой, – там сейчас дымят трубы и текут стоки; моря, реки и джунгли – всё отравлено. Девственная природа сейчас только в центре цивилизованной Европы. И что с того, что эта девственность – восстановленная? На вид и на ощупь она даже лучше, чем первобытная. Европа первой лишилась девственности, построив города и открыв мануфактуры. Европа же первой и восстановила свою аграрную пасторальную плевру. Таким же образом и вся земля может быть восстановлена. И всюду могут быть озёра, поросшие лотосами, в стеблях которых запутывают свои красные клювы белые и чёрные лебеди, а по берегам ходят павлины, и кукушки кукуют в ветвях цветочных деревьев иланг-иланг. Потому что в таком окружении должен жить человек, а не среди стен, асфальта, заводов и автомобилей. Для этого, конечно, жадность человека должна быть умерена, а несправедливость – упразднена.

Вчера я добрался от вокзала до гостиницы на автобусе № 10 с билетом за 3 франка, который мне продали в транспортном офисе вместе с объяснением маршрута. Паром Лозанна – Эвиан, та самая «лодка». Отправление в 14:00 по местному времени. На озере волнение, паром мягко покачивает на волнах. Справа – горы с настоящими острыми пиками.

Швейцарцы кажутся добрыми и смешными, они в современном представлении эдакие гномы-банкиры. На самом деле швейцарцы дикие и злые. Стоит напомнить, как образовалась в центре Европы маленькая независимая Швейцария. Почему Швейцарию, с её наглым нейтралитетом, не сожрали возникавшие и опадавшие рядом империи. Потому что хотели, но не смогли. Сколько раз эти дикие альпийские горцы вырезали отряды и целые воинства благородных королей и профессиональных рыцарей? В итоге их просто оставили в покое, потому что связываться с ними себе дороже, потому что они дикие, злые, жестокие, непокорные. У швейцарцев была военная тайна – всем известная, но неповторимая. В Средние века бывшие варвары германцы и прочие перешли от принципа «народ-войско» к профессиональной армии. Раньше всё племя было войском. Мужчины сражались, дети добивали раненых, женщины стояли за сцепленными повозками и швыряли камни. В таком виде варвары жили веками. Но потом большинство племён перешло от постоянной тотальной мобилизации, от милитаризма к мирной жизни. Некоторая часть мужчин узурпировала право ношения оружия и решения конфликтов силой. Остальные стали просто пахать землю. Иногда, во время большой войны, собиралось народное ополчение. Но толку от него было мало: пахари, впервые участвующие в битве, могли быть только живыми валами и мясом для мечей врага. Почти все стали так жить. Кроме швейцарцев. Швейцарию образовали разноязыкие немецкие и французские племена, которые сохранили анахронизм варварской эпохи.

Женевское озеро – насыщенного зелёного цвета, как море. Берега озера поднимаются вверх, к небу. Мы причаливаем к пристани Эвиан.

14 января 20.. года. Четверг. Местное время – 14:24. Эвиан-ле-Бен. Отель-резиденция Zenitude. Аппартаменты Les Terrasses Du Lac. Корпус В. Номер 25. Отель находится по адресу: 8, route de l’Horloge, 74500, Evian-les-Bains, высоко в горах. Ведь берег Женевского озера поднимается круто вверх. У меня большой номер: спальная комната, зал с кухонной панелью, прихожая, ванная комната, туалет. Есть и терраса, но от неё мало проку зимой. К тому же прямой вид с террасы открывается не на озеро, не на горы, а во двор – на соседний корпус. Только сбоку видны горы.

Утром встал поздно. Чувствую сильную слабость после ночного приступа лихорадки. Постирал в раковине несколько нательных вещей. Сходил в туалет. Помылся под душем. Зубной пасты не было, пожевал резинку с ментолом. Включил телевизор – никакого толку. Русских каналов нет, из английских – только CNN, BBC, Bloomberg. Энергичные биржевые сводки надоели довольно быстро.

С утра шёл снег. Снег вился вниз тонкими нитками и таял, едва прикасаясь к тёплому асфальту двора и к черепичным крышам. Снег утеплял дырявыми шапками деревья и ажурными шарфами заматывал живые изгороди из вечнозелёных растений с крупными и жёсткими листьями. Преодолевая слабость, оделся и обулся. Надел смешную шапку с помпоном и шарф, купленные в Женеве, в C&A, магазине для самых бедных, всего за 9 евро. Надел куртку и натянул капюшон поверх шапки. Взял деньги, взял пустую заплечную сумку и отправился в универсам. У моего отеля есть один плюс (только один): недалеко, в двух переходах вниз, стоит Lidl. В универсаме купил еду, зубную пасту, воду (только не Evian! – этой тут вообще не продаётся), тетрадь. Пишу путевые заметки в тетрадь, компьютер сломался. Общая сумма чека 12,63 евро. Чек сохранил и прилагаю к отчёту.

Теперь расскажу, как всё было. 12 января около 14:30 прибыл на пароме из Лозанны в Эвиан-ле-Бен. Сойдя на пристань, стоял у стенда и тщательно изучал карту деревни, пытаясь отыскать свой отель. Рядом стояли такси (это, как оказалось, единственное место в деревне, где можно найти такси). Но я не подходил к таксистам – я боялся, что такси до отеля будет стоить дорого, около 30–40 евро. Я ошибался. На следующий день я узнал, что цена такси от пристани до отеля всего 7,50 евро, но тогда я не знал, а спросить стеснялся. И смотрел в карту на стенде, намереваясь дойти до отеля пешком или доехать автобусом.

Поняв моё затруднительное положение, ко мне обратился праздно шатавшийся гражданин лет тридцати – тридцати пяти. Я показал ему листочек с адресом отеля, он рассказал, как дойти: по набережной озера направо, потом наверх. И, видя мою нерешительность, предложил проводить. Потому что у него выходной и делать всё равно нечего. Признаться, я подозревал, что спутник мой, по восточному обычаю, в финале запросит денег за помощь. Мы, туристы, всегда подозрительны и не верим в доброту случайного встречного. Чтобы спутник мой не рассчитывал на мою щедрость, я дважды упомянул, что я бедный русский, не такой, как эти богатые русские, которые приезжают в Эвиан, чтобы играть в казино. Спутник понимающе кивал и рассказывал о себе. Он оказался французским гражданином испанского происхождения с именем Ксавьер. Раньше он жил и работал в Нормандии. Он работал в отеле. Сейчас в Нормандии вообще нет туристов и работы нет. Поэтому Ксавьер приехал сюда, в Альпы. Но местные люди очень холодные. Недаром они живут на леднике. Изо льда вырезаны их сердца, которые никогда не тают, даже весной, даже когда ярко сияет солнце. Они плохо относятся к приезжим, они боятся, что приезжие отнимут у них работу. Они, местные, не полюбили Ксавьера. Поэтому они дают Ксавьеру только самую плохую работу.

Ксавьер довёл меня по набережной до моего поворота наверх, и мы расстались. Навсегда расстались. Больше никогда я не видел Ксавьера и никогда не увижу, если только случайно, и вряд ли мы узнаем друг друга. Денег Ксавьер не попросил. Хотя я был внутренне готов отдать ему 10 евро. Но он не попросил. Я не стал навязывать, боясь обидеть своего недолгого друга.

Зачем эта встреча случилась? Зачем надобно было мне узнать, что есть в Эвиане некий Ксавьер, французский испанец из Нормандии, который приехал в Эвиан за хорошей работой, но местные жители, люди с сердцами изо льда, не полюбили Ксавьера и дают ему только плохую работу? Зачем мне было знать это? В чём был смысл для меня? Или для него, для Ксавьера? Для Эвиана и всего остального мира?

Если бы я дал ему 10 евро, то совершилась бы транзакция, след нашей встречи остался бы в экономике. А так – ничего не осталось, никакого следа. А ведь подобно тому, как взмах крыльев бабочки (о, эта набившая оскомину бабочка, невпопад махающая своими крыльями, хуже неё только лента Мёбиуса) способен вызвать ураган на другом континенте, лишние потраченные 10 евро могут нарушить хрупкое экономическое равновесие, вызвать финансовую бурю, обвалить биржи и акции всего, что имеет акции, во всём мире. Например, Ксавьер мог отдать полученные от меня 10 евро в свой банк, и эти 10 евро могли стать последней каплей. И европейская валюта упала бы к китайскому юаню в четыре раза. Китайцы сначала бы очень обрадовались, но потом оказалось бы, что китайцам некому продавать свои товары – так обеднели бы европейцы. И китайцы снова начали бы голодать. И по всему миру прокатилась бы волна революций. Вот что могли сделать мы с Ксавьером. Но не сделали. Потому что мудры, как змеи. Такова мудрость. Пока находишься в этом мире, пока живёшь здесь – ничего понапрасну не трогай. Не меняй ничего. Не ломай ни одной лишней веточки. Не переставляй предметы с места на место. Не трогай камни. Особенно камни. Никогда не трогай ни одного камня. До сей поры в Альпах ежегодно погибает около двух десятков туристов и проводников, потому что сходят лавины, а лавины сходят от нарушения равновесия. Таково же и в экономике. Никогда не плати, если можно взять даром. Плати меньше везде, где возможно. Это не скупость. Это мудрость. Дело не в деньгах. Дело в равновесии. Не делай лишних движений. Не нарушай гомеостаз. Пока ты жив, пока ты здесь ходишь – ходи осторожно и ничего не трогай.

Сегодня вечером, шатаясь от слабости, я спустился к местной церкви. Она называется Chapelle Notre Dame de Grace. Церковь совершенно пуста. И открыта. На центральной двери объявление: пожалуйста, используйте боковые двери. Я использовал боковую дверь и вошёл в церковь. Наверное, так это и должно быть. Чтобы храм был открыт круглые сутки. И пуст. Чтобы человек, которому некуда пойти, у которого нет жены, детей, нет дома, смог прийти к Богу вечером или даже ночью и сидеть в одиночестве, сколько захочет, перед алтарём в острой готической арке. Одинокие, мы должны притечь к Богу. Только Он нас ждёт. Иногда это значит, что мы должны умереть, если не сумели притечь живыми. Он ждёт нас в миллионах храмов, церквей, синагог, мечетей, в молельных домах и у простых домашних алтарей. Но главное, Он ждёт нас глубоко внутри, в сердце сознания. И от того, что я не слышу Его зова, я чувствую пустоту и страх. Поскольку я болен умом и телом, мой страх фантастический. Я не захотел бы остаться в Chapelle на ночь. Мне уже чудятся злые крылатые существа, прилепившиеся к потолку там, где углы и своды производят густую тень. Почему они, эти крысы душевного мира, тоже слетаются в храмы? Возможно, они, как и мы, хотят притечь к Богу. Или мясо души только тогда становится для них доступным, когда душа на две ступеньки поднимается от обыденной суеты и, прежде чем увидеть свет, попадает в сумраки страха.

Если я выберусь отсюда, если я выживу, то дам обет: никогда без особой на то нужды не выезжать из России. И даже более: не покидать пределов Петербурга. Зачем уезжать? У нас в Петербурге есть всё. Музеи? У нас есть музеи. Нет человека, который посетил все музеи Петербурга. Чтобы изучить все экспозиции в одном только Эрмитаже, понадобятся недели, месяцы, может, годы. А есть ещё Русский музей. Есть музей современного искусства «Эрарта». Библиотеки? У нас есть библиотеки с богатейшими фондами, начиная с «Маяковки» и далее. Театры? У нас есть театры. Филармония? Есть. И концертные залы – от камерных площадок до клубов и стадионов. Хочется посмотреть на экваториальные растения? В Ботанический сад! Соскучился по диким животным? Петербургский зоопарк – вот выход! В Петербурге всё есть. Нет пока только слонов. Но и слоны будут. У нас есть море. Оно холодное. Но и Женевское озеро тоже холодное, особенно зимой. С тёплой водой у нас есть аквапарки, не лучше и не хуже всех прочих аквапарков в разных других местах. Тебе нужны термальные ванны, минеральные ванны? Напусти в ванну тёплой воды и раствори несколько пакетов лечебной соли, соли Мёртвого моря или любой другой – всё продаётся в аптеках. У нас есть спа. Грязи есть, везут из Крыма. Хочешь йоги? У нас есть школы йоги, на любой вкус. Хочешь изучать санскрит или даже преподавать? Создай свою школу. В Петербурге ты найдёшь двух или трёх соратников для любого самого безнадёжного предприятия. Ты можешь изучать иврит и китайский, и никуда ехать не надо. А если вдруг захотел духовности? Петербург – столица духовности! В Петербурге есть храмы, церкви, синагоги, мечети, буддийский дацан, и ведийский мандир Кришны тоже есть прямо под Петербургом, в Лахте, на берегу моря. Не надо никуда уезжать.

Дорогой друг! Если ты сейчас читаешь эти строки, значит, как-то они попали к тебе. Жив я или мёртв, не знаю, но заклинаю тебя: послушай! Я лежу раздавленный, больной, испуганный, одинокий, один в пустой кровати, один в пустом номере, в пустом отеле, в зимней унылой деревне Эвиан-ле-Бен, что на берегу Женевского озера, в предгорьях Французских Альп. Послушай меня! Никогда не покидай Петербурга. Не совершай ошибку. Не думай, что где-то ты сможешь найти то, чего не смог найти в Петербурге. Не найдёшь, нигде не найдёшь, но потеряешь всё, что у тебя есть. Ведь если ты не нашёл чего-то в Петербурге, то, значит, скорее всего, этого вообще нигде нет. Не существует. Предположим, ты искал чистое счастье и бескорыстную большую любовь. Допустим, у тебя не получилось в Петербурге. Не думай, что ты найдёшь то, что тебе нужно, в Париже или в Женеве. Ты не нашёл то, что искал. Может быть, потому, что этого вообще нигде нет. Всё твоё – только там, в Петербурге. И если ты ищешь мудрости – мудрость в центре твоей настоящей жизни, а не в фантомных путешествиях по краю реальности, в чужих краях. Никогда не покидай Петербурга.

Если я вернусь в Петербург – даст Бог, я вернусь в Петербург, – когда я вернусь в Петербург, я буду плакать от счастья. Я поцелую асфальт аэродрома в своём милом, родном, любимом Пулково. Я буду готов обнять каждого человека, любого первого встречного, который живёт в Петербурге, даже если это окажется таджикский мигрант. По крайней мере, мысленно.

15 января. Спал плохо. Мучила лихорадка. Забылся только под утро. И приснился сон. Сюжет разворачивался у нас дома. Сначала телеведущий Соловьёв танцевал у пилона. Сорвал тюлевую занавеску и убежал. Я спросил у Вики: он что, за тобой ухаживает? Она ответила: нет. Я подумал: тогда зачем он вы…ся. Потом мы смотрели телевизор. Папа стоял в рабочей одежде в коридоре и упаковывал мусор. По телевизору певец Кикабидзе пел про русского лётчика, который, как говорили герои песни, грузинские и армянские сослуживцы, хуже водит самолёт, хуже стреляет и так далее. По смыслу предчувствовалось, что в конце песни русский лётчик погибнет и всем станет его не хватать. Но песню мы не слушали. Между нами была напряжённая обстановка. Вдруг одновременно зазвонили оба наши телефона: мой и Виктории. Мы схватились за трубки. У Виктории на дисплее было написано, что ей звоню я. У меня – что мне звонит Виктория. Но мы никому не звонили. Стало тревожно. Я сказал: пойду-ка я запру двери. И пошёл запирать двери. Идя мимо кухни, увидел на кухне Викторию. Это была Виктория, только на ней был фиолетовый свитер, которого не было на Виктории – на той, которую я оставил в комнате. Я взял фиолетовую Викторию в охапку и понёс. Она была вялой, как вялы ожившие мертвецы, и не сопротивлялась. Я принёс фиолетовую Викторию в комнату, поставил её перед Викторией и спросил: кто это? Виктория стала плакать. Кажется, Виктория сказала что-то вроде «девочка моя!», но не отвечая мне, а обращаясь к фиолетовой Виктории. Тогда обе Виктории стали таять, как снегурочки, от слёз, и я проснулся в своей кровати. Слабость, кружится голова, подташнивает.

О чём был этот сон? Где-то недалеко практиковали основатели психоанализа. Что бы они сказали? Да какая разница. Я очень много думаю о жене, это понятно. И у нас с ней не всё хорошо. Бежал от неё, уехал в Европу. И ничего не срослось. Поездка на курорт обернулась кошмаром.

Сегодня солнечно, но прохладно. Временами дует ветер. Небо утром было синим, чистым, белые облака теснились только по кайме горизонта. Сейчас, после полудня, облаков стало больше. Сижу на террасе, утеплив, как смог, сиденье пластикового кресла. Солнце греет правый висок. Вижу горы. Горы – это красиво.

Европа прекрасна. Но Европа не для нас прекрасна. Мы должны были сначала узнать и полюбить свою родину. Только тогда нам откроется Европа. Зачем приезжать в Альпы, если никогда не был на Алтае? Зачем смотреть в тёмно-зелёный глаз Женевского озера тому, кто никогда не видел Байкала? Женевское озеро обиженно отворачивается, мороком скрывая свою потаённую суть.

Тяжело писать. Тяжело сидеть, стоять и лежать. Во всём теле – слабость и неустроенность. С ужасом ожидаю возвращения ночной лихорадки. Достанет ли сил добраться до аэропорта?

Сегодня было так. Записав сон, я ещё полежал. Потом встал. Не чувствовал себя в силах принимать душ. Ночной пот весь на мне высох от жара, бельё было сухим и ломким. Не стал ни мыться, ни переодеваться. Пил воду, простую кипячёную воду. Оделся и пошёл на прогулку. В соседний корпус приехали китайцы. Хорошо. Где китайцы – там жизнь. Добрёл до вокзала, купил билеты. Около 5 утра я должен сесть на поезд здесь, на вокзале в Эвиане. Две пересадки. И около 8 утра я буду в аэропорту. Лишь бы хватило сил.

Птички поют. Могло бы быть хорошо. Идиллия. Но мы не можем спланировать своё счастье. Радости и печали не в нашей власти. Мы можем спланировать свои поступки. Но счастье или даже простое удовольствие невозможно спланировать. Оно либо приходит, либо нет. Например, я мог спланировать свой визит в Эвиан. Поехать или нет в Эвиан – это зависело от меня. Я мог не ехать в Эвиан, я мог чуть задержаться в Париже и полететь обратно теми же «Турецкими авиалиниями» с остановкой в Стамбуле. Тогда я снова поехал бы на площадь Sultanahmet – больше там ехать некуда. И попал бы под террористический акт. Вряд ли меня убили бы. Ведь я пока не умер и здесь, в Эвиане. Меня бы ранило. То, что я буду лежать и страдать, было предопределено. Но я мог выбирать: страдать от ран в Стамбуле или от лихорадки в Эвиане.

Я отправился в Эвиан. Конечно, я ожидал другого. Я рассчитывал на умеренные законопослушные удовольствия от горячих терм, от альпийских красот и уединённых раздумий. Вместо этого я получил непроходящую тошноту, лихорадку, приступы паники и усугубляющееся отчаяние. Я хотел переосмыслить своё бытие – что ж, переосмыслил, тут без обмана. Если тебе не суждено искупаться в горячих термах, ты можешь ехать куда угодно – ничего не получится.

Итак, человек – хозяин своей судьбы. Это верно. Человек сам решает, полететь ему в Стамбул, чтобы быть раненным осколками бомбы террориста, или поехать в Эвиан, чтобы мучиться лихорадкой. Если тебе положена твоя порция страданий, то ты получишь её везде и в той же самой дозе. Примиряет с истиной то обстоятельство, что свои порции радости мы получаем так же неотвратимо. Человек – хозяин своей судьбы. Верно. Человек – кузнец своего счастья? Нет. Счастье уже очень давно не изготавливается в мастерских кустарным способом. Было время, когда счастье делали коллективно, но руками, на мануфактурах. Но и это время прошло. Теперь счастье штампуют где-то там, на невидимых потогонках пятого мира. Счастье доставляет нам курьерская служба. Каждое утро курьер, похожий на работника DHL, стоит у наших дверей и вручает коробку. Мы надеемся, что в этой коробке радость. Но никто ничего не знает. В коробке всегда только кот и ампула яда. Мы открываем коробку и тогда узнаём: боль или радость, жизнь или смерть. В этом казино самые хитрые ставят на zero. Но zero выпадает очень редко.

Вечером 11 января я был в Женеве. Меня встретил санскритолог из Цюриха Александр П. Он собрал небольшую группу русскоязычных любителей санскрита и востоковедов. По просьбе Александра П. я прочитал в группе лекцию о счастье. Позже Александр П. прислал стенограмму. Я был тронут: кто-то записал, кто-то стенографировал, кто-то расшифровал мою лекцию. Так или иначе, вот она.

Лекция о счастье

Женева, 11 января 20.. года

Дамы и господа! Я прочитаю вам небольшую лекцию о счастье. Что такое счастье? Откуда мне знать? Я не знаю, что такое счастье. Полное и безупречное счастье я испытывал всего лишь один раз в жизни. Это случилось в детстве. Счастье, ощущение полноты, света и совершенного бытия, длилось минуту или две. После счастья я потерял сознание. У меня был припадок псевдоэпилепсии. Меня отвезли в больницу и вылечили. Псевдоэпилепсия с той поры ко мне больше не возвращалась. Счастье – тоже.

Давайте разберём счастье как филологи. Обычно слово «счастье» переводят на санскрит как «сукхам». Слово «сукхам» употебляется в составе сложного двойного слова «сукха-духкхам», что значит «счастье-несчастье». Эти понятия в санскритской литературе взаимосвязаны. В самих словах мы видим приставки – «су-» и «дух-». «Су-» означает что-то хорошее, полное, совершенное, благоприятное. «Дух-» – плохое, трудное, неблагоприятное. А корень – «кха» – одинаковый. Он созвучен корню «кхала» – пробовать, вкушать. Правда, это уже, кажется, не санскрит, а нахские языки? В упанишадах говорится, что живое существо подобно птице, которая сидит на ветке тела и клюёт плоды. Оно не знает, какой плод окажется сладким, какой – горьким. Оно не может перестать пробовать. И так получает свои доли радостей и страданий. Иногда эту птицу изображают в растительном орнаменте. Иногда рядом изображают ещё одну птицу, которая не ест с дерева добра и зла, с дерева счастья и несчастья, а просто наблюдает. Упанишады говорят, что мы должны обернуться к этой, второй птице. Или обернуться ею. Или это одно и то же. Но, главное для нас пока вот что: это счастье, которое неразрывно связано с несчастьем, которое является только случайным вкусовым качеством пробуемых плодов, – оно не является настоящим счастьем, которого алчет душа.

Есть в санскрите иное слово – «ананда». На русский язык его обычно переводят как «блаженство». Но, кажется, это и есть то самое, искомое русское счастье. И есть одна удивительная фраза в Веданта-сутре: ананда-майо-абхйасат. Веданта-сутра повествует о духе, об абсолютном существовании. Он, абсолютный дух, жизненная сила, именуется Брахман. И вот Веданта-сутра говорит о Брахмане: ананда-майо-абхйасат. Это потрясающе, если вдуматься. Потому что как это переводится, кто мне скажет? Да, это можно перевести так: Он, Брахман, сделан из ананды. Всё сделано из чего-то. Дом – из кирпичей, бетона, стекла. Автомобиль сделан из металла и пластика. Человеческое тело состоит из мяса, костей и так далее. Стол сделан из дерева. Страна – это земля, люди, государственные органы. А дух состоит из блаженства. Жизненная сила «сделана» из абсолютного счастья. Вот из чего сделаны души, вот какова «материя» Бога и всего абсолютного существования. Это изумительно. Ведь это значит, что простое, чистое, внекачественное и внесобытийное существование есть не пустота, не сон без сновидений, не мрачное забвение, а чистое счастье. Чистое бытие есть чистое счастье. Блаженство. Вот и всё. И больше ничего не надо.

Вчера мы с друзьями гуляли в Париже. Мы были на Гревской площади. Мне показали то самое место, где палач отрубил голову Марие-Антуанетте. Мне рассказали, что палач по обыкновению обратился к жертве: мадам, у вас есть последнее желание, которое я мог бы исполнить? Мария-Антуанетта сказала: месье, можно ещё несколько минут? Палач подождал несколько минут. И потом отрубил Марии-Антуанетте голову.

Подумайте об этом. Подумайте про Марию-Антуанетту. Вот она стоит на коленях на эшафоте. У неё неудобная поза. Руки связаны сзади, верёвка натёрла запястья. Рядом палач, который вот-вот убьёт её, Марию-Антуанетту. Вокруг – злая толпа. Многие её ненавидят, кричат злые слова, плюют в её сторону. Это не очень счастливое состояние. Не очень комфортное. И Мария-Антуанетта просит: месье, можно ещё несколько минут? Почему?

Потому что просто быть – это блаженство. И не важно, в каком неудобстве находится твоё тело, и без разницы, что о тебе думают или говорят другие люди. Просто существовать – это уже счастье. Но поймёт это человек, только когда до казни останется несколько минут. Тогда он думает: Господи, почему же я просто не жил? Почему я не был просто блаженен тем уже одним, что живу? Разве что-то ещё надобно?

Мы неправильно распоряжаемся арифметикой. Мы думаем, что для счастья мы должны себе что-то добавить. Мы думаем, что счастье – это сложение. Я плюс семья, плюс жена, плюс дети, плюс хорошая работа, плюс деньги, плюс здоровье, плюс модная одежда, плюс автомобиль, плюс слава, плюс власть, плюс, плюс, плюс… Мы прибавляем к себе всё, что видим, до бесконечности. Но становимся ли мы более счастливыми? Люди заняты только тем, что стараются обрести счастье. Разве не так? Разве все мы, и все остальные, обычные люди, все работают не ради счастья? Но кто счастлив? Разве кто-нибудь счастлив? Никто не счастлив. Если бы люди были счастливы, они бы не курили. Люди вокруг курят. Значит, они несчастливы. Счастливый человек не будет курить. И так далее.

Веданта говорит, что правильное арифметическое действие для достижения счастья – это не сложение, а вычитание. Мы должны не прибавлять к себе то и это. Мы должны вычитать из себя лишнее. И когда мы вычтем из себя всё внешнее, временное, лишнее, когда останется только то, что невычитаемо, только чистое сознание, чистое бытие, – оно и будет чистым блаженством. Всё, что мы видим, не помогает нам быть счастливыми. Всё, ради чего мы сражаемся, это всё, что мешает нам испытывать счастье.

Почему об этом говорю я? Просто потому, что я прочитал это в книжках, особенно в книжках на древнеиндийском языке, на санскрите. Собственного опыта абсолютного вычитания, опыта обретаемого таким образом блаженства у меня нет. Я немного понимаю Марию-Антуанетту, которая стала ведантистом в последние несколько минут своей жизни, не прочитав ни одной книжки на санскрите. Она выше нас. А мы все просто читаем книжки. Когда-то давно были люди, которые могли достигать высокого духовного состояния. Во всяком случае, они оставили убедительные свидетельства своих духовных путешествий и достижений в литературе, в древней литературе на санскрите. Сейчас таких людей нет. Насколько я знаю, повторить их путь, воспроизвести их опыт, даже следуя их путеводителям, никто не может. Тем более никто не может поставить воспроизводство духовного опыта на конвейер. Периодически возникают великие гуру, которые основывают великие реформаторские общины, но всё заканчивается расследованиями убийств, педофилии, наркотиков, финансовых злоупотреблений и прочего. И дело ведь не в самих наркотиках. А в том, что если бы они, реформаторы, могли воспроизводить опыт ананды, никаких наркотиков никому бы никогда не понадобилось. Не знаю, ясно ли я выражаюсь?

Так вот, всё, что мы делаем, – это интеллектуальный карго-культ. Мы изучаем внешний вид самолётов, на которых древние люди, поэты Вед и мудрецы упанишад, отправлялись к вершинам ананды. Мы реконструируем самолёты. Строим модели в натуральную величину из палок и глины. Но они никогда не полетят, наши модели. Это просто игра. Тем же самым заняты религиозные люди. У них есть истории о святых, о пророках, и вот религиозные люди строят модели самолётов, повторяют движения лётчиков как ритуал. Они не взлетят. Но они в отличие от нас верят, что если они будут следовать ритуалам очень внимательно, если они будут хорошо строить модели, то настоящие лётчики прилетят и заберут их с собой. Мы как бы в это не верим. Мы смеёмся над верующими людьми. Мы говорим, что мы изучаем модели духовного опыта из чистого научного интереса. На самом деле где-то очень глубоко внутри себя мы верим в то, что настоящие лётчики прилетят к нам раньше, чем к верующим, потому что наши модели аэропланов построены из палок, соломы и глины более точно, по более выверенным, научно обоснованным чертежам.

Спасибо. И пусть все будут счастливы. Сарве сукхинам бхаванту. Ом.

16 января 20.. года. Проснулся около четырёх утра по местному времени. Спал урывками. Снилась рок-группа AC/DC. Вещи были собраны с вечера. Помылся ночью – принял тёплую ванну. Лежал в ванне около часа или двух, читал самому себе стихи. Утром умылся, почистил зубы, переоделся. Посидел на дорожку. Вышел. Хотел сдать ключ от своего номера администратору, но на reception не было никого и даже дверь была заперта. Оставил ключ на полу у двери и двинулся к вокзалу. Марш-бросок на Женеву. Да поможет мне Бог.

Чувствую себя почти здоровым. Тошноты нет, лихорадки нет. Только иногда все члены тела охватывает внезапная слабость. Ночью в Эвиан-ле-Бен выпал снег. Снег лежит мягкий, пушистый, ровным покровом на альпийской земле, как в детстве, как мамина шаль. Сейчас такие никто не носит, но раньше и у мамы, и у бабушки были ажурные пуховые шали, белые или серые.

Идти под гору с чемоданом на колёсиках и сумкой через плечо было легко, но опасно. Боялся поскользнуться. Упадёшь – и кубарем вниз, по крутой скользкой дороге, по ступеням, и что-нибудь себе переломаешь, и найдут тебя деревенские французы часа через четыре, не раньше. Но Бог миловал. Последнее испытание было – железный мост над путями перед самим вокзалом. Прошёл мост, а в конце моста – высокая лестница. Спускался медленно, переставляя со ступени на ступень чемодан и держась голой рукой за обжигающий холодом поручень. Под железной решёткой ступеней видна была высота, от которой кружило голову. Но я добрался. Мой поезд на Bellegarde стоял на платформе C. Я успел. У меня всё получилось.

Покидаю тебя, Эвиан-ле-Бен! Прекрасный Эвиан-ле-Бен, оказавшийся ко мне таким недобрым. Впрочем, это неправда. Ты не был ко мне злым. Ты был безразличным. Как всегда бывает безразлична природа, на фоне восхитительных декораций которой мы получаем свои порции радостей и страданий, а иногда встречаем смерть. Прекрасные Альпы, как и Алтай, и Кавказ, и Гималаи, не имеют до нас никакого дела, никак не повинны в наших бедах и не причастны нашему счастью. С древних времён поэты используют описания природы для того, чтобы передать внутренний мир, переживания лирического героя. И природа у них то плачет, то злится, то наполнена светлым покоем и радостью. Но это всего лишь художественный приём. Природа никогда не проронит и слезинки над нашим горем. Она всегда только в собственном существовании, она растёт своими деревьями, течёт своими реками, обваливается камнепадами, сражается за жизнь своими дикими животными, которые охотятся друг на друга или пытаются избежать участи жертвы, а мы – мы даже перестали быть её частью. Зато у нас есть комфортные скоростные поезда.

За окнами промелькнул Тонон-ле-Бен, соседний городок с термами, ради которых я и приезжал в Эвиан, но до которых так и не добрался, потому что было не суждено: ведь не только счастье, но даже и простое удовольствие не протащишь в свою жизнь контрабандой. В вагоне трясёт, писать неудобно. Закрою дневник, буду смотреть в тёмные окна и думать. Прощай, Эвиан! Я на тебя не в обиде. Вот только вряд ли я буду теперь любить твою воду. Раньше я так любил твою сладковатую, вкуса талого льда воду в пластиковых бутылках с розовой этикеткой. Я любил тебя, Эвиан, за то, что ты почти как Святой Дух – вездесущий и всепроникающий, за то, что твои бутылки, бутылки с твоей святой ледниковой водой я мог купить везде, и в России тоже, и не только в Петербурге, но и в любых малых и больших городах, и даже в дачных магазинах и сельских ларьках всегда был для меня доступен ты, Эвиан. И я приехал к тебе, в паломничество, я приехал к твоим истокам. Но здесь меня настигла кара: возможно, поклоняться тебе следует только издалека, нельзя входить в святая святых, прикасаться к источнику. Теперь при одном взгляде на твою торговую марку по моему пищеводу поднимается тошнота. Больше никакого Evian, мой друг. Только «Ессентуки», 4-й номер.

Аэропорт Женевы, кругляшка выхода номер B-42. За стеклом в дымке тумана – горы. Я – бортовой самописец. Чёрный ящик собственного существования. Меня расшифруют, когда будет уже поздно. Если самолёт упадёт, то моя тетрадь может сохраниться. Что с ней станется? Если не будет пожара и взрыва, то она просто упадёт на землю вместе с сумкой. Ведь ей всё равно, с какой высоты падать. Она не задохнётся от недостатка кислорода, не лопнет от перепадов давления и так далее. Когда падает самолёт, всё в самолёте может сохраниться: вещи, мягкие игрушки, книги, тетради. Только человек испортится. Тело человека – самая хрупкая вещь, самая скоропортящаяся во всём самолёте. Кажется, в ручке заканчиваются чернила.

На посадке впервые за несколько дней увидел массово своих соотечественников. И тут же вспомнил, что русских я тоже не люблю. Чёртовы лыжники. Самолёт авиакомпании Swiss Air заполнен менее чем на треть. Я комфортно разместился на своём 28-м ряду, у окна, один на трёх креслах. Как должно быть обидно сейчас тем, кто купил такой же комфорт в «бизнес-классе» за втрое большую цену. Впрочем, возможно, что им всё равно. Мне тоже. Пилот объявил, что один из пассажиров, зарегистрировавшихся на рейс, на посадку не явился. Сейчас компания ищет его багаж, чтобы выгрузить. Из соображений безопасности. Так попала бомба на борт египетского рейса. Но с нами этот трюк не пройдёт. Если пассажир сам не явился, чтобы разделить с нами нашу участь, чтобы разлететься на куски вместе с нами высоко в небе, чтобы умереть, не касаясь земли, то его чемодан с его грязными носками, тетрадями и самодельной бомбой мы тоже выгрузим, не будем брать с собой. Когда я прилечу в Петербург, то первым делом составлю трактат о вреде путешествий.

Трактат о вреде путешествий

Люди слишком много путешествуют. Из тех, кто заполняет собой аэропорты, вокзалы, самолёты и поезда, половина могла вообще никуда не ехать. Они придумали свои путешествия сами. Они странствуют по собственной прихоти и за свой счёт. Три четверти из остальной половины могли бы организовать свои дела так, чтобы в этот раз остаться на месте. Тем более сейчас, когда есть видеоконференции, электронная почта и все виды мгновенных коммуникаций. Путешествия – это дурная привычка вроде курения. Авиалинии, туроператоры и прочие рекламируют путешествия, поощряют путешествия точно так же, как табачные компании рекламируют и поощряют курение. Они дают вам бонусы за каждую милю, только летайте больше. Если вы будете очень много летать, то они предоставят вам бесплатные билеты или место в бизнес-классе по цене эконома. Только летайте, только путешествуйте. Никто не должен задаваться вопросом зачем. Вопрос зачем – запрещённый вопрос. Зачем летать, зачем путешествовать? Потому что это круто, потому что это клёво, потому что новые ощущения, впечатления, большой мир, бесконечное разнообразие, бла-бла-бла. Это заговор. Не только транспортные компании, не только туроператоры – все остальные тоже участвуют в этом заговоре. Например, банки. Когда американо-саудовский Citibank решал вопрос о выдаче мне кредитной карты, они просто посмотрели мой загранпаспорт. Они увидели множество виз и штампов о пересечении границ и выдали кредитную карту, не стали запрашивать никаких справок о доходах и так далее. Сейчас, как только я вернулся из Европы, они уведомили меня, что увеличили мой кредитный лимит в два раза. Почему? Потому что я оплачивал кредитной картой авиабилеты, билеты на поезда, отели в Европе. Они увидели, что я много путешествую. И увеличили мой кредитный лимит в два раза, чтобы я путешествовал ещё больше. Они все – банки, компании, государства, – все хотят, чтобы я постоянно скакал туда-сюда. Чтобы я путешествовал. Это даёт силу их экономике, это обеспечивает рост. Они сжигают много топлива, можно добывать и продавать много топлива, чтобы шоу продолжалось. Сейчас, когда нефть падает в цене, мы должны путешествовать ещё больше, мы должны ещё больше сжигать топлива, чтобы рост экономики не замедлился. Из-за того, что мы путешествуем, нужно делать много самолётов, поездов, автобусов, автомобилей, паромов. Богатые люди могут владеть заводами по производству транспорта. На заводах за небольшую зарплату трудятся бедные люди. Бедные люди откладывают деньги со своей бедной зарплаты на отпуск и в свой отпуск сами, добровольно, едут или летят куда-то далеко и так отдают свои деньги тем же богатым людям, которые владеют заводами по производству транспорта и компаниями по добыче энергоресурсов. Но благодаря тому что люди постоянно без толку шатаются по миру, возникают дополнительные рабочие места для других бедных людей – в транспортных компаниях, в отелях, на заводах, на нефтедобыче, поэтому бедные люди тоже заинтересованы в путешественниках. Это всеобщий заговор. Всё человечество состоит в заговоре против самого себя, стимулируя бессмысленные бесконечные перемещения людей из одного места в другое, из одной страны в другую, на другие континенты, через моря и горы. До 30, а может, и до 70 % мировой экономики существует в связи с транспортировкой, в связи с перемещением людей и грузов. И эти перемещения – послушайте меня, я говорю правду, – эти перемещения более чем наполовину бессмысленны и бесполезны. Квинтэссенция идиотизма – это туризм. Жак из Парижа едет в Петербург, чтобы посмотреть на Зимний дворец, а Жека из Петербурга едет в Париж, чтобы посмотреть на Лувр. Они меняются местами на улицах своих городов, оставляют пустыми свои квартиры – за которые продолжают платить – и платят втридорога за кровати в тесных номерах туристических отелей, они смотрят на здания, которые собраны примерно из одинаковых камней, на здания примерно одинаковой архитектуры. Они смотрят снаружи, так как у них нет ни времени, ни сил, чтобы по-настоящему исследовать музеи Лувра и Эрмитажа, они прогуливаются, усталые и злые, и возвращаются каждый к себе домой. Зато они продвинули экономику: они летали на самолётах, они ели в кафе, они жили в отелях, они даже купили по сувениру, какую-нибудь ерунду, которую сразу же по приезду выкинули, если не нашли кому подарить. А ведь гораздо более глубокие впечатления мог получить Жека, если бы регулярно ходил в свой собственный Эрмитаж. А Жак мог бы каждую неделю открывать для себя что-то новое в бесконечных залах Лувра. Но туризм не позволяет, туризм – это скольжение по поверхности. Некоторые ещё пьют. Ну, здесь говорить не о чем. Когда вы выпиваете пол-литра водки в эквиваленте любыми напитками – вином ли, пивом ли, или виски, – вы оказываетесь всегда в одной и той же стране: в стране «пол-литра водки», какие бы пейзажи ни мелькали у вас за окном. И вообще, перемещаться куда-то даже трезвому человеку не только не нужно, но и невозможно. Никуда мы не уезжаем. Потому что всегда и везде мы остаёмся в одном месте – в собственном теле. Настоящие путешествия совершаются человеком, который может даже не сходить со своего места. Он может сидеть на циновке под пальмой или ёлкой. А его сознание парит над землёй и посещает иные миры, высшие и низшие. Настоящий путешественник – это мистик, шаман, философ. Иммануил Кант нечасто выезжал из Кёнигсберга. Вообще не выезжал. Был ли он менее крутым, менее клёвым, была ли его жизнь менее насыщенной полнотой и многообразием мира, чем жизнь австрийского пенсионера Фрица Баумана, который за последние три года посетил восемнадцать стран, пользуясь всеми существующими системами бонусов и льгот для лояльных клиентов? Внешние путешествия призваны иллюзорной реальностью для того, чтобы замаскировать от нас унылую правду: сознание наше привязано к точке нашего тела намертво, мы не способны внутри себя сдвинуться ни на полсажени, мы всегда в одном и том же месте, мы не способны ни на какое, даже на самое малое перемещение. Каждый раз, загружаясь на борт самолёта, мы радуемся, мы убеждаем себя: вот наконец сейчас мы куда-нибудь улетим. Но самолёт поднимается в воздух, а мы остаёмся в самих себе, не поднявшись даже на дюйм от привычных своих представлений о жизни. Чтобы почувствовать потребность в истинном путешествии, мы должны отказаться от иллюзии, от маскировки, от чёртова туризма. Мы должны принять обет отказа от внешних перемещений. Итак, я формулирую новую заповедь ведантиста: ведантист должен сжечь свой заграничный паспорт и никуда больше не улетать. Может быть, это и не новая заповедь вовсе, а очень старая. Ведь считалось, что арий никогда не должен покидать арья-варту, землю ариев. Что брахман, который садится на корабль и отправляется за море, перестаёт быть брахманом, а если он возвращается, то ему следует пройти очистительные обряды, такие как если бы он был мёртвым, а теперь возвращается к жизни, рождается заново. Я вернулся домой, в Петербург, вернулся в свою арья-варту, я пройду обряд возрождения и больше никогда никуда не поеду, не поплыву и не полечу, до тех пор пока не смогу перемещать не только тело своё, но и сознание, пока не смогу поднять свой ум, который тяжелее чем воздух, над землёй обыденных представлений, над потоком эмпирического восприятия, поднять к истинному небу, к блаженству, к скрытому, сокровенному чистому существованию божественной и вечной души.

К сему прилагаю свой заграничный паспорт, страховой полис для выезжающих за рубеж, сохранившиеся от путешествия чеки, счета, квитанции, билеты, багажные бирки, подтверждения брони, выписку по кредитной карте и неизрасходованные наличные деньги в зарубежных валютах: турецкие лиры, евро и швейцарские франки. Настоящим также сообщаю, что за время своей зарубежной поездки с гражданами Ходорковским Михаилом, Кашиным Олегом и прочими деятелями российской оппозиции, постоянно или временно проживающими в странах Евросоюза, не встречался. Все лица, с которыми я контактировал, указаны выше в отчёте: герцогиня Ю., санскритологи Михаил Е., Валерий Б., Лиля Г., Александр П. Санскритолог Алексей С. уклонялся от контакта с нашей компанией, так как недавно получил престижный грант и зазнался, а может, опасался, что мы намекнём ему на принятую в нашем цехе обязанность отпраздновать триумф за счёт триумфатора; впрочем, зря, ничего такого мы не имели в виду. Кроме санскритологов я беседовал с Микаэлой, уроженкой Праги, фамилия мне неизвестна, девушкой-администратором из отеля в Париже, и Ксавьером, французским гражданином испанского происхождения, прибывшим в Эвиан из Нормандии, фамилия мне не известна. Конец отчёта. Дата, фамилия, инициалы, подпись.

Лист VII

Будущее

Роман с «Большим домом» имел неожиданное продолжение. Ауслендера периодически приглашали на различные политические мероприятия, дискуссии и так далее. Иван Борисович всегда отказывался – завязал же. И когда Дмитрий Балканский пригласил в «Синюю лампу» на то, что раньше называлось круглый стол, а теперь почему-то «панель», Иван Борисович вежливо отклонил приглашение. Но в тот же день позвонил Латунин.

– Здравствуйте, Иван Борисович. Это Латунин.

– Здравствуйте, Игорь Станиславович. Что-то случилось?

– Нет. А должно было?

– Ох, не говорите загадками, пожалуйста. Я имел в виду: если вы звоните, значит, есть какая-то причина. Просто не хотел, чтобы мой вопрос выглядел грубо или глупо.

– Всё хорошо. Но вот вас сегодня пригласили выступить в дискуссионном клубе, да?

– Да. Я отказался. Я завязал, честно.

– Вот потому я и позвонил. Мы хотим попросить вас, чтобы вы приняли приглашение.

– Но… зачем?

– А почему бы и нет?

– Нет, вам зачем это надо? Чтобы вот это всё было: клубы, дискуссии, – чтобы я, отставной преподаватель мёртвого языка, кому-то что-то где-то рассказывал?

– Ну, это совсем понятно и просто. Зря некоторые думают, что мы хотим извести все политические процессы, чтобы не было никакой оппозиции, никаких протестов, чтобы было тихо и пусто, нет. Пусть всё будет, но мы должны мониторить. Быть в курсе. Например, национализм. Национализма не может не быть. В любом обществе, в любом государстве, в любой нации есть национализм. И если мы не видим никакого национализма, значит, мы что-то упустили. Значит, он там, где мы ничего не мониторим. Значит, однажды он вылезет из подвала и всех сожрёт. Лучше пусть будет известный нам национализм, и националисты пусть будут, и пусть выступают на разных передачах, чтобы всё было под контролем. Так же и любая другая оппозиция.

– Понятно. Но, если я приду, я ведь буду говорить то, что думаю.

– Это хорошо.

– Может, это будет не совсем лояльно.

– Ничего страшного. На бунт никто не поднимется. Там половина наших.

– Я подумаю.

– И ещё, знаете, мы просто хотим вас послушать. Нам интересно.

– Тогда ладно.

Ауслендер тут же перезвонил Балканскому и сказал, что передумал. Что придёт на «панель». Балканский как будто ждал звонка Ауслендера, нисколько не удивился.

В субботу вечером Ауслендер пришёл к знакомому заведению. Публика заметно поредела, но состав существенно не поменялся. Интеллигенция, маргиналы, некоторое количество молодёжи. Перед Ауслендером выступали два оратора: один от рыночных демократов, другой – от демократических националистов, как понял по содержанию докладов Иван Борисович. Лично Ауслендер никого не знал – ораторы были то ли новые, то ли из Москвы. Темой панели было «Будущее» – будуще как мы его видим, что нас ждёт в этой стране. Пришла очередь Ауслендера выступать. Иван Борисович сказал, что никакой лекции не заготовил, но постарается ответить на вопросы, если таковые будут у аудитории. У аудитории были вопросы. Оказалось, что пришло некоторое количество людей, которые помнили Ивана Борисовича, помнили его выступления в «Синей лампе», его участие в протестах. Средних лет мужчина в свитере с северным узором и умными глазами на небритом лице поднялся со своего места и спросил:

– Вы раньше говорили, что у нашей власти – особый фарт. Что люди доверяют режиму, потому что нефть дорого стоит и всё складывается благоприятно, и люди как бы чувствуют, что власть умеет договариваться с высшими силами, с небом, с судьбой, а это главное. Но сейчас всё наоборот. Нефть падает. Всё против нас. Почему же народ не выступил против власти, если власть очевидно потеряла фарт?

Ауслендер внимательно выслушал, кивнул головой и ответил:

– Совершенно не обязательно, что утрата благосклонности богов послужит причиной для недовольства народа властью. Во-первых, заряда нескольких лет, когда монарх очевидно имел особые полномочия от неба, часто хватает не только до конца жизни монарха, но и на несколько последующих поколений. Так создаются династии. Во-вторых, как я уже говорил ранее, всё дело в интерпретации. Можно ведь интерпретировать трудности как испытания, посланные богами, а следовательно, проявление особого к нам внимания. Человеку страшнее всего не лишения и санкции, а остаться одному, совсем без богов и забытому небом.

Некрасивая девушка с нервными руками встала со своего места и спросила:

– Почему вы отошли от политической жизни?

Ауслендер вздохнул, отпил из бутылочки с водой «Сенежская», стоявшей на столе, и сказал:

– Я не вижу никакой политической жизни, в которой можно было бы участвовать. Нас принуждают выбирать между Шендеровичем и Соловьёвым. Между Шендеровичем и Соловьёвым я выбираю Шопенгауэра.

– И что, в России больше никогда не будет настоящей политической жизни?

– Почему не будет? Будет, обязательно будет. Мы уже вряд ли её увидим, а вот вы, может быть, да. Только не думайте, что политическая жизнь – это обязательно что-то хорошее и интересное.

– Что нас ждёт? – некрасивая девушка не унималась.

– Хорошо, я расскажу. Тема сегодняшней дискуссии – будущее. Поэтому я расскажу, как я вижу наше будущее в политическом смысле. Президент России Владимир Владимирович Путин будет у власти ещё десять или двадцать лет. Потом он устанет и захочет отдохнуть. Встанет вопрос о преемнике. Главной задачей преемника будет обеспечить сохранение высокого статуса Владимира Владимировича Путина и его близких, безопасность для Путина и его семьи и так далее. Понятно, что самым верным Путину человеком является Рамзан Ахматович Кадыров. Поэтому следующим президентом будет Кадыров. Русские патриоты, государственники, националисты и прочие, включая деятелей культуры, давно признали авторитет Кадырова и поддерживают его, и, когда Путин заявит Кадырова своим преемником, никаких вопросов ни у кого не возникнет. Соловьёв и Киселёв снимут сотню-другую программ, которыми убедят народ, что Кадыров – это лучший правитель для России. Рамзан Ахматович молод, поэтому он сможет править ещё двадцать или тридцать лет. Потом он устанет и захочет отдохнуть. Вот тут и начнётся политическая жизнь. Путин стал основателем династии, это понятно. Кадыров принял трон как его приёмный сын. Далее власть тоже должна передаваться по наследству. Но по какой линии? У Рамзана Ахматовича будет около трёх сотен родных и приёмных сыновей и примерно столько же дочерей. Допустим, не все заявят права на престол. Но два-три десятка претендентов из семьи Кадырова будут. Однако! Повзрослевшие сыновья Путина от сами знаете кого скажут: вы, Кадыровы, были поставлены нашим отцом, только чтобы сохранить для нас трон, а теперь вы должны уступить власть настоящим наследникам. Но! Старшие дочери Путина, вернее дети старших дочерей Путина, вмешаются и скажут сыновьям от сами знаете кого, что они бастарды и не имеют прав на престол. Что власть должна передаваться по линии законных детей Путина. И что-то ещё гадкое скажут про сами знаете кого и предложат провести генетическую экспертизу. В общем, мы будем иметь два клана путинингов и один, но многочисленный, клан кадырингов, тоже раздираемый внутренними противоречиями. Политической жизни будет хоть отбавляй. Лет двадцать в России будет политическая жизнь, иначе называемая смутой, потом кто-то один победит, расчистит поле, и снова всё будет хорошо.

На заднем ряду сидел старичок в потасканном синем пиджаке. Он, кажется, всё принимал всерьёз. Конспектировал. Поднял руку и спросил не вставая:

– А как же международная обстановка?

– В мире вот что произойдёт. Рано или поздно, просто по закону вероятности, оружие массового поражения попадёт в руки террористов. Оружия массового поражения много, террористов тоже много, они обязательно встретятся. Террористы сразу же применят это оружие. И человечество погибнет. Но не всё человечество погибнет. Финансовые элиты, которые наживались на войне, на терроризме, которые однажды и продадут террористам оружие массового поражения, – они выживут. Они подготовятся и встретят ядерные взрывы в своих бункерах глубоко под землёй. Человечество погибнет, останутся только финансисты со слугами в бункерах. И следующие двести лет финансисты будут развлекаться тем, что будут переводить из бункера в бункер по системе SWIFT миллиарды швейцарских франков. Потом им станет скучно и они отравятся цианистым калием как Гитлер.

– Как этот прогноз можно совместить с предыдущим вашим прогнозом?

– Не знаю. Наверное, никак. Может быть, наше будущее разойдётся разными тропками. В одной версии Россией будут править путининги, во второй – кадыринги, а в третьей – весь мир превратится в ядерный пепел.

– А хорошее что-нибудь можете сказать?

– Могу. Скорее всего, я ничего этого не увижу. Большинство из вас – тоже. Мы оставим усталую Землю и улетим на другие планеты, в иные миры, туда, где не такая сильная гравитация.

Лист VIII

Лейбниц

Иван Борисович лежал на кровати и смотрел в потолок. Под потолком висела люстра. Люстра была красивая, в стиле модерн. Люстра была прекрасна. Всё вокруг было прекрасно. Не так давно Ауслендеры переехали в новую просторную квартиру. Вика руководила ремонтом. Повесила люстры. Ауслендер лежал и думал: как же всё-таки хорошо вот так вот просто лежать и видеть люстру. Разглядывать люстру во всех деталях. Ведь это просто само по себе блаженство и счастье. И дело совсем не в люстре. Если бы под потолком висела загаженная мухами лампа на белом скрученном проводе, то блаженством было бы смотреть на провод и считать пятнышки от мух на стекле лампы. Потому что дело не в лампе и не в люстре, дело в том, кто смотрит и что это такое – смотреть, видеть. Иначе говоря – быть. Жить. Только бы жить. Как же неважно всё остальное! Но разве я могу когда-нибудь перестать быть навсегда? Почему люди боятся смерти? Ведь смерть – это только сон. Я засну здесь, а проснусь там. Ведь я не боюсь засыпать. Каждую ночь я без страхов и сомнений с большим удовольствием засыпаю. Хотя я знаю, что во время глубокого сна меня не будет. Но это ничего, ведь потом я вернусь. И всё повторится. И люстра будет над головой. Или лампа. И я буду, тот, кто смотрит, тот, кто считает пятнышки. Разве жизнь может закончиться?

Иван Борисович разволновался. Он не мог больше лежать, не мог усидеть дома. Ему захотелось увидеть мир и людей. Он встал с постели, оделся и вышел на улицу. Иван Борисович стал просто гулять, ходить взад и вперёд по двору, но этого ему показалось мало, он отправился на проспект, пошёл, шевеля губами, напевая что-то или читая какое-то стихотворение, голову держа высоко и дрожа от умиления миром. Он шёл по проспекту мимо склада – магазина компьютерной и прочей электрической техники. Навстречу Ауслендеру попался юноша. Юноша имел рюкзак за плечами, его лицо было сосредоточенным. Ауслендер подумал: этот юноша счастлив. Он обязательно должен быть счастлив, и он счастлив. И каждый человек счастлив, просто потому что жив. И эти женщины в пальто, заботах и сумках – они тоже счастливы. Все счастливы. Люди делают вид, что они недовольны, – так принято. Неприлично выставлять своё счастье наружу. Люди боятся, что их кто-нибудь сглазит, что счастье обидится, поэтому люди выставляют себя серьёзными, озабоченными. На самом деле все просто играют роли несчастных, ведь все блаженствуют. Если бы человек хотя бы на миг перестал испытывать счастье, он бы сразу перестал существовать, убился бы об стену или просто растворился бы в атмосфере. Все, кто живут, довольны жизнью и счастливы, иначе не может быть.

Потому что этот мир совершенен. Иван Борисович раньше часто в уме своём полемизировал с Лейбницем, но теперь он понял, как бесконечно прав был Лейбниц. Этот мир – лучший из возможных. Не потому, что остальные хуже. А потому, что он действительно хорош. Он полон блаженства. Ах, если бы, если бы мне было позволено пожить здесь ещё сколько-нибудь времени! Месяцев. Или лучше лет. Хорошо было бы дожить до старости, до глубокой старости, когда счастье становится таким великим, что человек почти не ест, не ходит, плохо разговаривает – потому что наполнен всепоглощающим блаженством чистого бытия. Но ведь и в том, что кто-то должен уйти раньше, тоже проявляется совершенство мира. Да, но, ах, как хотелось быть тем, кто останется в этом чудесном мире, не тем, кто должен уйти. Господи!

Господи, прости меня за то, что я хулил Тебя. Ведь это Тебя я хулил, когда критиковал мир: я был недоволен своим телом, своей страной, своей женой, своим временем. Как я мог быть таким грубым и глупым, Господи? Ведь это всё – Ты. Ты – моё тело, моя семья, моя страна; и моё время – тоже Ты. Как мог я не понимать, что у меня всё самое лучшее? Тело, у меня было прекрасное тело, прекрасное! Как я не понимал? Оно такое мягкое, у него есть глаза и уши, оно ходит на двух ногах, оно идеально приспособлено для той цели, которую Ты назначил мне в этом мире! Разве Ты назначил мне быть футболистом, или стриптизёром, или музыкантом? Если бы Ты назначил мне быть пианистом и дал тело с толстыми пальцами и неповоротливыми ушами, это было бы странно, но Ты никогда не делаешь так. Каждое тело совершенно, совершенно для той цели, которая назначена воплощённому. Неужели так трудно было это понять? Моя страна – лучшая страна для меня, ни для кого другого, ведь она дана мне Тобой. И моя жена – это совершенство, потому что, преодолев боль тоски по жене, я мог стать философом, как Ты мне назначил. Во всём, Господи, Твой разум, Твоя рука. Я же неблагодарный. Прости меня, Господи, и, может быть, Ты дашь мне ещё немного времени, сейчас, когда я понял, что такое жить, какое счастье, какое блаженство быть там, где Ты мне назначил, быть тем, кем Ты меня поставил быть? Господи.

Ауслендер заплакал. Слёзы потекли по его замёрзшим щекам. Холодный ветер трепал лицо, слёзы медленно стекали к подбородку, Ауслендер шёл и шёл, дальше и дальше. А солнце садилось. Снова садилось солнце, и, значит, ещё один день был прожит, ушёл безвозвратно. Ауслендер хотел бы остановить солнце, задержать этот день, продлить его в бесконечность. Но такое никому не под силу. Говорят, Иисус Навин, древний царь и полководец, смог остановить солнце. Но только один раз. Солнце закатилось, день закончился, стало темнеть. Ауслендер вернулся в квартиру.

Виктории не было. Виктории никогда не было. Ауслендер подумал, что Виктория рассталась бы с ним, если бы не предстоящая операция. Как-то некрасиво расставаться вот так, перед этим. Потом, может быть, и не придётся ничего специально устраивать. И место в этом прекрасном мире освободится – для новой любви Виктории, для нового обитателя красивой квартиры, для нового восторженного философа может быть. Этот мир ещё потому прекрасен, что в нём всегда вовремя освобождаются места. А если всё будет хорошо, то, когда всё будет хорошо, Виктория оставит Ивана с чистой спокойной совестью. Никто не сможет её ни в чём упрекнуть.

Как и когда это случилось? Как они отдалились друг от друга так, что никогда больше не смогут быть вместе? Иван Борисович и Виктория давно не совокуплялись, хотя продолжали спать в одной кровати. Но это ничего. Это ерунда. Никто не совокупляется. В браке никто не делает этого, хотя все врут и притворяются, что живут регулярной половой жизнью. Это никому не интересно. Но это ничего. Ведь годы ещё после того, как страсть потухла, Виктория и Иван в постели, перед тем как уснуть, разговаривали. Вот что было самое главное – разговоры в постели. Вот что делает супругов супругами. Они разговаривают. Им всегда есть о чём говорить. Они разговаривают, разговаривают, отрывая время у сна и убеждая друг друга: давай уже спать, завтра рано вставать, – но не могут уснуть и снова разговаривают. Это и есть любовь. Ауслендер помнил, как разговаривали его мать и отец; иногда время было за полночь, а они всё говорили, Ванечка вставал пописать, шёл мимо родительской спальни и слышал приглушённое бухтение отца и воркование мамочки.

А Виктория несколько месяцев назад перестала разговаривать в постели. Теперь она просто ложилась спать и засыпала. Ни слова. Это и было финалом. После – ничего уже не вернуть, не исправить. Может, и не надо. Может, мир готовил Ауслендера к тому, что скоро ничего не будет, совсем ничего. Если настало время уходить, то ведь уходить налегке безбольнее.

Лист IX

Учитель

Жилин приехал в Петербург специально, чтобы сопроводить Ауслендера. Формальной причиной были дела компании, Жилину пришлось всё взять в свои руки – на время, пока Иван Борисович не сможет работать. Но по-настоящему Жилин приехал для того, чтобы поддержать Ивана Борисовича. Михаил Константинович ходил с Ауслендером на завтрак, на обед и на ужин, сидел с ним в кабинете, гулял по парку и беседовал – не оставлял в одиночестве все последние три дня перед госпитализацией. Когда настал день, Жилин сам сел за руль служебного микроавтобуса и отвёз Ивана Борисовича в клинику. И не сразу уехал, а после определения пациента в палату зашёл и посидел полчаса в гостях. В палате были две кровати, из которых вторая была пуста, два стула, две тумбочки, свой туалет с душем. Михаил Константинович пошёл в туалет и оставил свой телефон на тумбочке рядом с кроватью Ауслендера. Когда Жилин был в туалете, телефон завибрировал. Иван бросил взгляд на экран и увидел, что высвечивается имя «Вика». И номер телефона Виктории.

Значит, Вика… Иван почти никогда не называл жену уменьшительным именем. Можно было подумать о многом. Но Иван не стал ни о чём думать. Он устало согласился со всем, что происходит и произойдёт в мире. И даже удовлетворился: если что, Жилин позаботится не только о бизнесе, но и о жене, о жене Ивана, о Виктории. Вике.

Михаил Константинович вернулся из туалета. Взял в руки телефон и смутился. Посмотрел на Ауслендера и, кажется, не понял, видел ли Ауслендер, кто звонил. Жилин стал торопливо прощаться и скоро уехал, оставив Ивана одного. Ауслендер почитал книжку и на удивление быстро уснул.

Следующим утром Иван Борисович сдавал анализы и проходил последние предоперационные исследования. Весёлая медсестра в процедурной шутила и флиртовала с Иваном Борисовичем, протыкая ему вену, как, впрочем, флиртовала она со всеми пациентами, немощными и старыми. Добрая женщина, подумал Ауслендер. А после обеда к Ивану Борисовичу пришла странная гостья.

– Меня зовут Настя. На-асти, не-существующая, если прочитать с санскрита. Вы меня вряд ли помните, но я ваша ученица. Вы учили нас санскриту. И не только.

Иван Борисович внимательно осмотрел посетительницу. Чуть ниже среднего роста, с тёмными волосами, с приятными чертами лица, в котором было что-то монгольское. Ауслендеру показалось, что он узнал девушку.

– Да, вы ходили на мои лекции.

– И читала всё, что вы публиковали. И писала вам письма по электронной почте. На некоторые вы отвечали.

Ауслендер вспомнил, что действительно поддерживал переписку со своими учениками и после увольнения из университета, отвечал на вопросы по переводам с санскрита и по философии Веданты.

– Извините, если ответил не на все. Может быть, какие-то письма попадали в спам.

– О, это ничего. Если вы не отвечали, то ответ приходил с другой, неожиданной стороны. Либо вопрос оказывался глупым. Я давно поняла, что вы учитель. Мой, настоящий учитель.

– Спасибо, конечно. Но это едва ли. Едва ли.

Настя кивнула головой, словно и не ожидала иного ответа. И спросила:

– Как вы себя чувствуете? Как настроение?

Иван Борисович ответил откровенно, не видя никакой необходимости фальшивить:

– Чувствую себя хорошо. Настолько хорошо, что не могу свыкнуться с мыслью, что такая сложная и опасная операция мне действительно необходима. Но доктора говорят, что медлить больше нельзя. А настроение… я боюсь. Страх. Вот и всё моё настроение.

Настя опять кивнула головой.

– Да, понимаю. Но всё же, думаю, вряд ли вы по-настоящему боитесь. Вы же знаете, что всё это ничего не значит. Атман неразрушим.

– Нет, Настенька. Ничего я не знаю. Я взаправду боюсь.

Настя улыбнулась всем своим монгольским лицом.

– У меня для вас небольшой подарок. Мы издали книгу.

Девушка достала из сумки и протянула Ивану небольшой том в твёрдой обложке зелёного цвета. На книжке было написано: «Шри Ауслендер. Веданта». Иван Борисович взял книгу с великим сомнением и начал листать, просматривая текст. Иногда он узнавал что-то из своих лекций или писем. Но чаще – нет. Ауслендер изучал книгу минут пятнадцать, потом поднял глаза и изумлённо сказал:

– Это не мои тексты! Здесь нет почти ничего моего!

– Мы и не утверждаем, что это ваши тексты.

Девушка взяла книжку из рук Ивана и открыла на самой первой странице. Иван Борисович прочитал: «Составлено учениками и последователями на основе лекций, бесед и писем». Оказалось, что у него есть ученики и последователи.

– И… сколько вас? – спросил Ауслендер.

– В ближнем кругу – семеро. Это составители. А санга, община, – около тридцати. Ну и виртуальных читателей, подписчиков, ещё несколько сотен. По всему миру. Совсем немного. Но мы и не стремимся приобретать большое число последователей, вы же сами так учили.

Ауслендер был ошеломлён и подавлен. Он сказал:

– Настя… я… я никогда не думал, что из меня сделают учителя. Вероучителя – давайте называть вещи своими именами. Я всегда был против всех и всяческих вероучений. И меньше всего хотел того, чтобы из моих воззрений, по преимуществу критических, состряпали ещё одно, новое вероучение! Это во-первых. Во-вторых, я не гуру. Я обычный человек. Я боюсь смерти. Я тоскую по своей жене, которая, видимо, меня разлюбила. Я не святой, не мудрый, я стареющий мужчина, слабый и одинокий.

Девушку отповедь Ауслендера ничуть не поколебала.

– Теперь вы знаете, что вы не одиноки. Впрочем, вы всегда знали. Потому что атман – везде. И мы понимаем вас, мы ценим в вас то, что вы не притворяетесь святым, не притворяетесь сверхчеловеком и вы даёте Веданту нам, обыкновенным людям. Всем надоели шарлатаны и лицемеры, гуру-фокусники. А вы честный. Искренний. Настоящий. Мы вас любим.

Ауслендер молчал. Он не знал, что сказать или даже подумать. А гостья продолжила:

– Знаете, мы в ближнем кругу придумали легенду для круга дальнего… ведь никто вас лично не знает, где вы и чем занимаетесь… мы не то чтобы официально сообщили, но рассказали по секрету, что после увольнения из университета вы уехали в Индию, на Гоа. Там вы построили себе шалаш и живёте в полном одиночестве. И пишете на пальмовых листах, которые потом просто выбрасываете за хижиной, как мусор. У нас есть друг, который живёт рядом с вами. Он подбирает листы, сканирует и присылает нам. Мы расшифровываем то, что написано по-русски, переводим санскрит и публикуем ваши новые тексты. Извините, такая вот небольшая романтическая мистификация.

– Очень удобно, – Ауслендер усмехнулся. – Если я и умру, то можно ничего не менять. Можно продолжать приписывать мне всё что угодно.

Девушка словно не заметила никакого сарказма и ответила серьёзно:

– Если вы умрёте, мы организуем необходимые церемонии. Не беспокойтесь об этом. А работу над пальмовыми листьями можно будет в разумные сроки завершить – после расшифровки последних записей. И, будьте уверены, мы не придумываем ничего своего. Мы стараемся только развить и дополнить ваши идеи. Почитайте внимательно книжку, и вы убедитесь в этом.

Настало время прощаться. Девушка встала со стула и церемонно опустилась на колени перед сидящим на кровати Иваном. Девушка прикоснулась к стопам Ивана, дотронулась пальцами до своего лба, потом до груди и сложила ладони молитвенно:

– Намасте, гуруджи. Благословите.

Ауслендер сам не понял, как поднялась в жесте его правая рука и он произнёс традиционную формулу благословения на санскрите.

Ночью Ауслендер видел сон. Сон был о том, что он, Ауслендер, умер. Вместе с ним умер кто-то ещё, его самый лучший и близкий друг. Вот только кто он был, тот друг, – Ауслендер не мог вспомнить. Это был не Асланян. Но и не Жилин. Может, это был какой-то другой друг. Или собирательный образ. Или тот, кто на той стороне. Сама смерть прошла незамеченной. Ауслендер во сне видел себя уже после. И не было ничего страшного. Потому что он продолжал жить, хотя и удалённый из своего тела. Или это тело было удалено из Ауслендера, как удаляют больной зуб. Может, это Лилия Григорьевна была тем другом – она и удалила зуб, с любовью, без боли. И сама умерла – из любви, за компанию. Ауслендер всё видел, всё понимал. Мог даже каким-то образом участвовать в делах покинутого мира – влиянием и советами. Он смеялся и говорил своему другу: теперь я знаю, кто такие предки. Мы с тобой теперь – предки! Мы помогаем своим, тем, кто остался. Мы всё видим и всё понимаем. Ведь душа умирает не сразу. Она ещё долго кружит рядом со старой жизнью. Пока новая жизнь не перетянет её, не увлечёт своим притяжением. И, кажется, Ауслендер даже видел где-то далеко, как бы в небе, словно расщелину между облаками, которая росла, и чувствовал слабый ещё, но набирающий силу втягивающий сквозняк.

А утром зашёл доктор, тот самый. Он увидел смятение на лице Ивана и заговорил странно:

– Та-а-ак, а не вы ли у нас увлекались антропологией? Я что-то такое про вас читал! Представьте себе, что это инициация! Такой, понимаете ли, обряд. Для современного человека что-то из себя вырезать – это обязательный ритуал! Представьте, что это жертва богам или духам! Ха-ха-ха!

Клиника была очень весёлой, в ней все весело шутили, от медсестры до главврача. Ауслендер видел, как на подготавливаемых к операции пациентах рисовали зелёнкой схемы разрезов. Это было очень похоже на жертвоприношение. Пурушамедха. Но Ауслендеру было совсем не смешно. Он спросил:

– Доктор, а скажите, вот, ну… какие у меня шансы?

– Ха-ха-ха! Шансы! Шансы – прекрасные. А если серьёзно, то, понимаете ли, шансы всегда один к одному, пятьдесят на пятьдесят. Потому что математика – она где работает? Она работает в статистике, на больших числах! Если бы вы привели ко мне роту солдат, то я бы сказал вам: пять процентов туда, тридцать процентов сюда, а сорок процентов в третью сторону. И оказался бы более или менее прав, понимаете ли! Но вы же один, вы же не рота солдат! А один – это не статистика, нет никакой статистики для одного. Или будет всё хорошо, или не всё. Вот так, понимаете ли. Это волнительно для тех, у кого случай лёгкий, но обнадёживает тех, у кого тяжёлый случай! Понимаете ли?

– Нет, – честно признался Ауслендер.

– Хорошо. Поясню. Вот если, например, казино. И ставить на красное или на чёрное. Если крутить юлу десять раз, то какой будет шанс у красного, а какой у чёрного?

– Ну, пополам. Пять красного, пять чёрного.

– Да. А вот, представьте, понимаете ли, вы уже крутили девять раз, и семь раз выпадало красное и только два раза чёрное. Вы крутите в десятый раз. Какой шанс, что выпадет красное, а какой – что чёрное?

– Ну, если семь раз уже выпадало, то…

– Нет, не верно. Сколько бы раз ни выпадало красное до этого, каждый раз, когда вы вертите юлу, шансы у красного и чёрного одинаковые.

– Теперь понял.

– Но вы не думайте! Не надо беспокоиться! У нас не казино, у нас лучше! Всё предусмотрено, всё будет хорошо! Договорились?

– Да.

– Может, вы чего-то хотите? Есть какое-то желание?

Ауслендер помолчал и ответил:

– Да, доктор… ещё несколько минут, пожалуйста.

Связка бонус

Шри Ауслендер

Веданта

Веданта означает «конец Веды». Веда-анта. В древней и средневековой Индии священные тексты, Веду, или Веды, записывали на пальмовых листьях. Листья связывали, так получалась книга. Книга поэтому называется грантха. Грантха в переводе с санскрита значит «узел», или «связка», или книга из соединённых, связанных вместе пальмовых листьев. Листья связывали не как попало, а в определённом порядке. Сначала шли самхиты – сборники священных гимнов, песен, молитв, заклинаний (Риг, Сама, Яджур и Атхарва Веды). Далее привязывались брахманы – толкования и пояснения ритуалов (не путать с брахманом – человеком жреческого сословия и Брахманом — Богом, Абсолютом). И в самом конце связки прикреплялись упанишады. Упанишады – стихотворные и прозаические тексты, философские и мистические, о поисках истины и путей самопознания. Обычно санскритское слово «упанишада» переводят как «наставления, полученные учеником, сидящим подле наставника». Этот перевод правильно характеризует процесс передачи духовного знания, истин и озарений в традиции упанишад. Но есть и другие, дополнительные толкования слова «упанишада». Интересен, например, перевод как «средство уничтожения, разрушения». Упанишады призваны уничтожить личность, обратившуюся к духовной науке. Духовная наука – не что-то такое милое и сентиментальное. Это жестокий, смертельный бой. Бой со смертью. Это война, а в войне все средства хороши. Нет запрещённых приёмов. Иногда несведущие или малоосведомлённые люди полагают духовность пасторалью, вегетарианской идиллией. Все дружат, все улыбаются, все делятся друг с другом куском хлеба и глотком вина. Так понимали «духовную жизнь» хиппи, а потом последователи различных версий New Age, да и сейчас среди современных хипстеров, дауншифтеров и прочих интересных людей встречается похожее идеалистическое представление о духовности, духовной науке и духовной жизни. Но упанишады – это оружие, средство уничтожения.

Иисус Христос говорил в узком кругу избранным ученикам: я принёс не мир, а меч. Для широких масс была проповедь в духе «любите друг друга, peace, ом, шанти». А ученикам Христос говорил правду: я принёс не мир, а меч. Я принёс средство уничтожения, упанишаду. Take it or leave it, как хотите, но правда именно такова. И ещё он говорил: пусть мёртвые сами хоронят своих мертвецов. Это довольно жёсткое заявление. Христос не был гуманистом. Мудрецы упанишад тоже не были гуманистами или хиппи.

Так же и в учении йоги. Йога – это когда сильный зверь разрывает сети. Йога – это борьба, война, аскеза. В современном мире принята очень интересная форма йоги: фитнес-йога. Это комплекс гимнастических упражнений, иногда с регулировкой дыхания, целью которого является хорошее телесное здоровье. Бодрость, работоспособность. И ещё – увеличение половой силы. То есть современные «успешные люди» идут в фитнес-залы и практикуют йогу для того, чтобы продуктивнее работать в своих офисах днём, а ночью получать более сильные наслаждения, занимаясь сексом. И чтобы всё это длилось как можно дольше. До старости. И в старости тоже. Такова фитнес-йога. Но в древности йоги уходили в леса и практиковали там восьмиступенчатую дисциплину, аштанга-йогу, не для того, чтобы потом с новыми силами вернуться в офис или к жене. А для того, чтобы умереть, но умереть правильно. Смысл йоги, если охарактеризовать его в русских словах и в христианской терминологии, это умерщвление плоти. Умерщвление. Вдумайтесь в это слово. Надо подавить телесные проявления, для того чтобы поставить под полный контроль ум и вывести душу из тела правильным образом, по хорошей дороге. Такова настоящая йога, лесная йога. На первых этапах, как побочный эффект практики, могло возникать дополнительное физическое здоровье. Это очень полезный бонус, особенно в лесу, где нет докторов, поликлиник и даже жены с малиновым вареньем. С плохим здоровьем неудачливый йог может быстро умереть в лесу от какого-нибудь банального гриппа или от другой инфекции, не успев пройти и полшага по пути к духовному совершенству. Поэтому здоровье тела было необходимо йогу. Но оно не было самоцелью. Целью йоги было воспитывать свой дух и стрелять по мере готовности. То есть оставить тело, всё, целиком, полностью, с его здоровьем и нездоровьем, с его сексуальной потенцией и гормональными расстройствами, с его детскими травмами и генетическими предрасположенностями, – всё, пока, давай, до свиданья. Вернее, прощай, тело. Прощай, мясо. Поэтому йога – это карнавал. Карнавал переводится с испанского как «прощай, мясо». Так назывался праздник перед постом, когда верующие временно отказывались от поедания плоти. Прощай, мясо! Но тело человека – это тоже мясо. Тело сделано из мяса, костей, сухожилий, жидкостей. Русский писатель Владимир Сорокин написал роман «Лёд», где обычные люди названы «мясные машины». Йог стремится расстаться с телом навсегда, поэтому йога – это не фитнес, это карнавал. Современные «йоги» используют йогу для того, чтобы как можно дольше сохранять тело и сохранять в теле способность к чувственным наслаждениям. Но иногда йога подводит. Время от времени кто-то из инструкторов фитнес-йоги ломает себе или своим ученикам позвоночник, делая особо сложную асану, провоцирует стойкой на голове инсульт и вызывает прочие разрушения тела. Некоторые потом удивляются, но удивляться как раз нечему. Йога – это умерщвление плоти. Вот плоть и умерщвилась. Если воспринимать йогу как спорт, то и последствия будут спортивные, включая травмы – растяжения, переломы, инфаркты, инсульты и всё прочее.

Итак, упанишада – это не безвредная биодобавка, не гомеопатическое лекарство. Упанишада – это оружие, средство уничтожения, разрушения. Личность, обратившаяся к наставнику, должна быть уничтожена. Потому что обратилась за наставлениями личность обусловленная, несовершенная, мирская. Она должна быть убита. Иного пути нет. Невозможно сохранить себя со всеми своими привычками, пристрастиями, обычаями, представлениями и паттернами мышления – и одновременно победить смерть. Или одно, или другое.

Путь упанишад, путь Веданты – это смерть при жизни. Смерть старой, временной, смертной личности. И замещение её новой, вечной, осознающей себя душой. На вопрос «А останусь ли я тем же, кем я был до этого?» следует ответ «нет». И в то же самое время, конечно, «да». Потому что возникает, восстаёт из глубины истинная, внутренняя природа. Душа не берётся откуда-то извне. Напротив, всё, что извне, всё, что наносное, снимается. Как стоматолог снимает зубной налёт, для того чтобы зубы белели и блестели как новые.

Упанишады делают с человеком то, что в некоторых «эзотерических» учениях называется «смещение точки сборки». Привычные представления человека о мире и о себе должны быть разрушены. Обычные пути, паттерны мышления, нейронные связи, узлы (грантхи) должны быть разорваны. Это опасная дорога. Поэтому ученику нужен опытный наставник, который проведёт мимо пропастей безумия и распада личности. Сам учитель должен быть брахма-ништха: он уже утвердился в истине. Он стал другим. Такого учителя следует найти и к нему обратиться. Об этом твердят все тексты ведийской традиции. Но что делать, если человек не уверен, нашёл ли он такого утверждённого в истине божественного гуру? Может быть, подождать следующей жизни? А вы в неё точно верите, в следующую жизнь? Едва ли. Не надо ничего ждать. Надо хвататься за Веданту и начинать путь немедленно, потому что времени осталось мало. Рискуете ли вы потерять всё, включая остатки разума и саму свою личность, не получив ничего взамен? Да, рискуете.

Но какой у нас выбор? Всё равно смерть стоит на пороге.

Кена?

Пока человек живёт в потоке ощущений, он не способен понять Веданту. Он не может даже приступить к изучению Веданты. Ему непонятны не только ответы, которые даёт Веданта. Ему неясны сами вопросы. Он, как это говорится, не в теме. Ему может даже показаться, что это нелепость и чистый абсурд. Потому что у него нет опыта. Его опыт ограничен потоком ощущений. Он никогда не пытался выбраться из этого потока. Поэтому он не может знать ничего о том, что находится на твёрдом берегу реальности. Он не может даже спрашивать. Он не знает, о чём спросить. Он не умеет формулировать вопросы.

В первом тексте Кена-упанишады ученик спрашивает наставника: кем вдохновляется ум стремиться к объектам мысли? кем управляется в теле жизненный воздух? кем желается, чтобы люди произносили слова? кем побуждаются слух и зрение? На санскрите «кена» значит «кем». С этого слова начинаются вопросы, на которые должна ответить упанишада. Поэтому она называется Кена-упанишада. По-русски можно сказать, что это упанишада «Кем?».

Прежде чем изучать ответы, давайте подумаем над вопросами. Не кажутся ли они нам нелепыми? Что значит «кто толкает ум к объектам»? Кто может толкать ум? Зачем его толкать? Ум просто думает. Такова его природа. Это функция ума – думать. Чтобы думать, уму нужны объекты, как огню, чтобы гореть, нужны дрова. Поэтому огонь в лесу перекидывается с дерева на дерево, пока не сожжёт всё. Никто не подталкивает огонь. Огонь горит сам и сам ищет себе пищу. Что значит: кто управляет жизненной силой? Кому здесь нужно чем-то управлять? Пока тело живое, в нём происходят различные процессы. Пища переваривается, кровь идёт по сосудам, воздух вдыхается и выдыхается. Всё это происходит в более или менее автоматическом режиме. И только когда что-то ломается, когда нарушается порядок, тогда приходится вмешиваться и переходить на ручное управление. Что значит: кем побуждаются люди к речи? Я говорю, потому что сам этого хочу. Я что-то подумал, захотел об этом сказать и вот говорю. Никто меня за язык не тянул. Или тянул?.. Что значит: кем побуждаются уши – слышать, а глаза – смотреть? Если речь – это активная функция и здесь ещё можно говорить о каких-то побуждениях, о воле, то слух и зрение – пассивные чувства. Человек просто слышит то, что звучит в определённой рамке частот звуковых колебаний, и видит то, что излучает свет в определённом диапазоне. Таковы наши возражения на вопросы. На вопросы, поэтому нам даже нет смысла переходить к ответам. Почему у нас возникают такие мысли? Потому что мы не очень-то понимаем, о чём спрашивает наставника ученик. Нам кажется, что это в лучшем случае софистика. Однако никакой софистики в упанишаде нет. Ученик обращается к наставнику, чтобы решить весьма определённые задачи. У него нет ни времени, ни желания заниматься словесной эквилибристикой. У него возникла проблема. Мы не понимаем, в чём состоит проблема, потому что мы никогда по-настоящему не пытались контролировать ум, чувства и жизненную энергию. Мы живём в потоке ощущений. Ощущения порождают впечатления, впечатления становятся пищей для ума, ум постоянно переваривает впечатления, откладывает в виде воспоминаний и требует добавки. В этом мы и живём. Мы не знаем ничего другого. Но вот ученик попробовал остановить ум. Попробовал управлять речью. Попробовал удержать слух и зрение от спонтанного привлечения к источникам колебаний и излучений. Попробовал разобраться, как работает жизненная сила, как и почему она заставляет нас совершать те или иные поступки. И вскоре он с удивлением заметил, что всё очень непросто.

Вот ум. Он вроде бы мой ум. Он должен думать о том, о чём я захочу. И не думать о том, о чём я не хочу думать. И если я хочу отдохнуть от мыслей, если хочу расслабиться, то почему бы уму не расслабиться вместе со мной? Но оказывается, что ум не только мой, а словно чей-то ещё. Он сам решает, о чём ему думать, а остановиться отказывается напрочь. Откуда у него появилась своя, иная воля? Кто за этим стоит? Жизненная сила вообще не подчиняется мне – но явно кому-то подчиняется. Кому-то другому. Жизненная сила действует по порядку и по плану, но это не мой план! И я ничего не могу сделать, чтобы изменить порядок, установленный не мной. Даже когда я решаю, что с понедельника начну новую жизнь, это не обязательно получится, потому что у кого-то другого могут быть иные планы на понедельник. В Бхагавад-гите тоже поставлен вопрос: кто побуждает живое существо поступать помимо его воли, даже совершать грехи, словно его кто-то подталкивает?

Монахи в некоторых религиозных традициях придумали концепцию дьявола, который заставляет душу отвернуться от Бога и грешить. Идея дьявола в какой-то мере снимает с нас ответственность за совершённые нами поступки. Мы можем сказать: не знаю, зачем я это сделал. Наверное, бес попутал. Бес же сидит и кусает кончик хвоста от досады и несправедливости, потому что он никого не путал, все запутались сами. Дьявола могли придумать только монахи. Только те, кто решили отринуть чувственность и связанный с ней грех выйти из потока ощущений и попытались это сделать. Они столкнулись с тем, что это сделать непросто. А мирские люди не видят дьявола. У них всё нормально. Нет ни Бога, ни дьявола, никого нет, только поток ощущений.

Почему люди так любят поговорить? Ведь зачастую им совершенно нечего сказать. Но они говорят и говорят, мелют всякую чушь. Говорят, что женщине надо произнести за день не менее двух тысяч слов, иначе она будет несчастной. А мужчине – всего пятьсот. Или как-то так. Говорят. На телевидении есть даже специальные программы – ток-шоу. Они для того, чтобы люди говорили. Одно очень популярное ток-шоу на российском телевидении так и называется: «Пусть говорят!». Философ из Петербурга написал об этом статью «Пусть помолчат!». Очень хочется, чтобы они замолчали. Но они не замолчат. Это не в их власти. Люди всегда говорят. Люди сами говорят, что молчание – золото, но потом продолжают говорить и говорить, обесценивая всё сказанное. Вы заметили, как даже этот мой абзац растянулся? Потому что, когда начинаешь говорить, очень трудно вовремя остановиться.

По поводу слуха и зрения: внимательно наблюдающий ученик смог понять, что эти чувства вовсе не так пассивны, как нам кажется. Они скорее активны, предвзяты и избирательны. В некотором смысле «глаз», а точнее, его «представительство» в уме, сам формирует то, на что он будет смотреть и о чём сообщит нам как об «увиденном», а слух сам конструирует «услышанное». Чувства человека работают по своим схемам и создают в уме некое представление о мире, которое не всегда и не во всём совпадает с таким же представлением в уме другого человека. И тем более оно, это представление, не тождественно постулируемой как единая реальности. И всё это происходит не само собой, а под чьим-то управлением. Кто-то создаёт мой поток ощущений. Кто-то стоит за деятельностью моего ума и чувств как активных, так и условно пассивных. От кого-то они получают энергию, инструкции, вдохновение. От кого?

Это важно. Поэтому ученик спрашивает: кена? кем? Кем всё это делается, направляется, организуется, «финансируется»? Это не теоретическая уловка. Это очень практический вопрос. Нам необходимо научиться управлять своим умом и чувствами до того, как придёт смерть. Когда придёт смерть, мы должны сознательно оторвать чувства от объектов и направить ум в нужное нам русло, чтобы, оставив тело, отправиться в желаемом направлении. Иначе необузданный ум, дикие чувства, испуганные смертью, в панике, как лошади при появлении стаи волков, увлекут нас в пропасть. Ученику надо знать: кем это всё на самом деле управляется, кто за этим стоит? У спрашивающего нет предубеждений, нет каких-то априорных установок. Ему нужна не догма и не какая-то сентиментальная вера. Идеология не поможет в момент смерти. Ученику нужна истина, и он готов принять истину такой, какова она есть.

Может быть, это я сам? Какая-то часть моей личности, подавленная и вытесненная? Может быть, это «бессознательное», открытое психоанализом? Может, это пракрити – то есть природа, материя с её внутренними законами? Может быть, это боги – сверхъестественные существа, повелевающие стихиями и чувствами? Или это Верховный Бог? Кто тогда живёт в этом теле – я или Он? Кто совершает действия? Если действия совершает Он, то почему в результате страдаю или наслаждаюсь я? Или я не страдаю и не наслаждаюсь? Если Он всем управляет, всё направляет, обитает везде, то кто я? Где я? Кто я и где я в этом потоке ощущений? Вот какие вопросы задаёт ученик, получающий тайное, сокровенное знание упанишад. Почему знание упанишад тайное, почему сокровенное? Потому что никто не хочет об этом знать. Все интересуются только тем, как достать секс, еду, как устроить сон и защитить себя от неприятностей. В упанишадах об этом ничего не сказано, поэтому люди не любят упанишады и знание Веданты сокрыто от большинства людей. Прежде чем послушать ответы, мы должны попытаться понять вопросы. Понять, принять и пропустить через себя. Когда мы сможем сами от себя задавать такие вопросы, когда только такие вопросы станут для нас актуальными, наиболее актуальными, важными, единственно важными, а не вопросы о том, как достать секс, еду, как устроить сон и самооборону, только тогда мы будем готовы приблизиться к наставнику и начать изучение Веданты.

Двиджа

На санскрите птиц называют двиджами, дваждырождёнными. Двиджа, дваждырождённый. И представителей трёх высших варн, проходящих обряд получения упавиты, священного шнура, а особенно высшую варну, брахманов, тоже называют двиджами. Древние индусы, или кто там они были, думавшие на санскрите, подсмотрели этот образ, наблюдая за птицами. Ведь птицы действительно рождаются дважды. Сначала рождается яйцо, потом из яйца рождается, вылупляется птенец. Это второе рождение – настоящее. Первое рождение происходит с помощью биологических родителей. Второе рождение, рождение из яйца, птенец проходит до некоторой степени самостоятельно, когда сам созреет, оформится внутри яйца. Так же и человек. Арию, человеку благородному, цивилизованному, знающему настоящие цели жизни, недостаточно родиться от биологических отца и матери. Он должен использовать это рождение в теле человека для того, чтобы созреть в своём яйце, в своём защитном биологическом коконе, и родиться второй раз самостоятельно.

Конечно, второе рождение, как и первое, не является абсолютно независимым. Можно сказать, что вера человека является его матерью для второго рождения, а гуру – отцом. Или, используя метафору птенца, можно вспомнить, что яйцо высиживает, согревает птица-родитель: так человека «высиживает» Веда, духовное знание. Оно становится матерью человека в новой жизни. А гуру можно уподобить второму родителю, который добывает корм и питает Веду, согревающую будущих дваждырождённых. Так что помощь нужна, и она присутствует. Однако в сравнении с первым рождением второе требует большего участия самого новорождённого, его сознательного выбора и усилий по собственному выращиванию и созреванию. Поэтому всё же можно сказать, что первое рождение человека принадлежит родителям, а второй раз человек рождает себя сам. Из яйца, кокона биологического существования человек должен вылупиться в духовную реальность.

Таков глубокий смысл метафоры «птиц», двиджей. Каждый арий должен стать двиджей. С течением времени метафора выродилась в социальный ритуал, в условность. На этом основании в Индии возникла даже классовая дискриминация. Но ритуалы и классовые различия не имеют отношения к настоящему второму рождению. И никакое социальное положение не гарантирует того, что человек станет двиджей. Потому что двиджа рождает себя сам. В современных религиозных организациях тоже есть обряды, символизирующие второе, духовное рождение. В христианстве – это крещение. В других религиях – прочие разнообразные инициатические обряды. Но никакой обряд не делает человека автоматически дваждырождённым. Это возможно только при полной трансформации личности.

Прежде всего старая личность должна умереть. Это обидно и больно, но другого пути нет. Когда птенец вылупляется, яйцо умирает. Яйцо должно быть разрушено, расколото на части, полностью уничтожено. Иногда мы видим на цыплёнке прилепившиеся мелкие осколки его бывшего яйца (таковы у неофита его привязанности к прошлым занятиям и привычкам). Это мило, но и это должно быть отброшено. Поэтому упанишады и гуру убивают. Первое, что они делают, – они убивают прошлую личность. На самом деле они вдохновляют ученика, чтобы он сам убил себя. Расколол своё яйцо и вышел из тесноты на простор. Кстати, выход из тесноты на простор – частый образ в Ригведе. Тот, кто убивает себя, спасается, а тот, кто отказывается, – тот убивает себя. Такой парадокс. В упанишадах говорится об «убийце души», атмаха. Если человек вовремя не разбивает своё яйцо, если он держится за своё яйцо, не хочет его отпускать, то тем самым он убивает птенца, он убивает душу, которая находится внутри. Ведь так бывает и с птицами: если птенец не может сломать стенки яйца и вылупиться, то он задохнётся внутри. Потом, расколов скорлупу снаружи, мы с печалью увидим, что зародыш мёртв. Так и душа, не освобождённая от покрытия, может задохнуться, умереть. Что значит для вечной души умереть, задохнуться? Что значит «убийца души», если душа не может убивать или быть убитой, как об этом сказано в Гите? Не спрашивайте у меня, я не знаю. Спросите у того, кто жив, кто вылупился. Мы здесь находимся в мёртвом состоянии, мы не то чтобы не знаем, что такое смерть для вечной души, – скорее мы не знаем, что такое жизнь. Однако раньше времени вылупляться тоже не стоит. Всему своё время, свой срок. Женщина носит ребёнка девять месяцев. Если она захочет родить ребёнка по ускоренной программе, у неё будет выкидыш или недоношенный ребёнок. Никакая наука не может убыстрить этот естественный процесс. Душа тоже должна рождаться в положенный срок, а не раньше.

Или вот ещё есть такая обычная страшная история про секты и квартиры. О том, что люди отдают свои квартиры сектам. Или секты отбирают у людей квартиры. Ко мне эта история никакого отношения не имеет. У меня никогда не было ни квартиры, ни секты. Но очень многих она затронула. И теперь всех людей, которые встают на путь какой-нибудь экзотической духовности и примыкают к какой-нибудь экзотической для здешних мест организации, окружающие пугают: вот промоют тебе мозги твои сектанты и отберут у тебя квартиру, тогда будешь знать. Прошу понять меня правильно. Я вовсе не за то, чтобы вы отдавали сектам свои квартиры. Напротив. Прошу вас, никогда не отдавайте никому свою квартиру! Тем более секте. Квартира – это самое ценное, что есть у человека в этой жизни. Берегите свою квартиру. Думайте о своей квартире и поклоняйтесь ей. Так вы, несомненно, придёте к своей квартире и останетесь с ней. Пока смерть не разлучит вас. Но давайте подумаем, как и почему возникает эта проблема с квартирой? Вот человек пришёл в какую-то околорелигиозную организацию. Проникся идеологией этой организации. И ему показалось, что старая жизнь закончилась, что его личность полностью трансформировалась, а значит, ничего из того, что было ему важно и нужно раньше, теперь не важно и не нужно. Например, квартира ему больше не нужна. А если она нужна этой самой околорелигиозной организации или деньги за неё нужны, то вот ключи и документы, берите. Я теперь свободен и просветлён. Но проходит немного времени, заканчивается первый ложный энтузиазм, и оказывается, что старая жизнь не закончилась. Личность не трансформирована. Ничего не изменилось ни внутри, ни снаружи. Человек хочет вернуться к себе прежнему и быстро к себе прежнему возвращается, ибо недалеко ушёл, – а квартиры уже нет! Вот тогда-то он и начинает бить в колокола и писать в газеты о том, как секта отобрала у него квартиру. Но проблема не в секте и не в квартире. Проблема в том, что он не стал другим. Он попытался выбраться из яйца незрелым.

Поэтому важно понять: идеология не помогает. Никакая, даже самая красивая и правильная идеология не помогает. Квартира – это, конечно, очень важно. Но ещё важнее смерть тела. И потеря тела гораздо болезненней, чем утрата квартиры. Если человек не подготовился к потере квартиры для своего тела, как он подготовится к потере самого тела, квартиры для души? Просто идеология не работает. Идеология не поможет нам в момент смерти. Мы всё забудем в момент смерти, все наши книжки, одёжки, татуировки и прочие знаки приверженности к той или иной идеологии. Идеология и приверженность идеологии могут дать только временное ощущение «освобождения» на уровне ума (вимукта-манинас). При столкновении с грубой действительностью это зыбкое ощущение развеивается как дым. Никакие религии, идеологии, обозначения – ничто не поможет нам стать действительно вечными, счастливыми и свободными. Только внутреннее преображение: смерть старого человека и рождение нового, второе рождение, двиджа.

Все любят свои квартиры, свои тела, свои яйца, поэтому все боятся радикальных учений и практик. Они говорят: хорошая религия – это такая религия, которая не промывает мне мозги, которая не меняет меня, с которой я могу оставаться тем, кто я есть, со всем, что у меня есть. Это хорошая религия, правильная, безопасная. Действительно, такая религия безопасная. А ещё – бесполезная. Потому что на пути духовной борьбы безопасное значит бесполезное. Это одно и то же. Потому что упанишады – это оружие, шастры – это оружие, любое священное писание – это оружие. Настоящее оружие не может быть безопасным. Представьте, что вы зашли в оружейный магазин. Продавец подходит к вам и говорит: посмотрите, вот наша новинка, абсолютно безопасный кинжал! Он совершенно тупой. И сделан из мягкой резины. Таким кинжалом вы никогда не поранитесь! Вряд ли вас заинтересует такое оружие. Мы выбираем оружие не по принципу безопасности, а по принципу эффективности. Оружие может быть опасным, в том числе и для владельца, это нормально. Иначе оно не будет опасным для врага. Безопасное оружие бесполезно. Иногда мы видим в витринах макеты стрелкового оружия. Они в точности как настоящие винтовки, пистолеты и автоматы – но не стреляют. Они безопасны. Это макеты. Таковы же в современном мире макеты духовных путей, макеты религий. Они очень похожи на настоящие практики, но они не стреляют. Они безопасны. Человек ходит в церковь, ставит свечки или совершает ещё какие-то ритуалы по своей религии и при этом никак не меняется. Он думает, что это очень хорошо.

Но это не так. Если ваша садхана не меняет вас – она бесполезна. Садхана – значит регулярная практика. Мы должны совершать регулярную практику на духовном пути. И эта практика должна быть эффективной. Она должна убить старую личность и расчистить место для новой. Садхана должна привести нас к настоящему второму рождению. Иначе она бесполезна, какой бы авторитетной ни казалась. Если мы думаем: я регулярно делаю то и это и даже отказываюсь от чего-то, что является запретным, и мне не надо меняться, я остаюсь собой и дальше буду оставаться собой, и это хорошо, – то мы в иллюзии. Эта наша садхана бесполезна. Мы что-то делаем не так. Или вообще делаем что-то не то. Потому что когда мы следуем правильной садхане, то всё меняется: меняется мир вокруг нас и меняется наша личность внутри. Это критерий. Если ничего не меняется, то всё бесполезно.

Для древнего жреца простейшей проверкой было влияние на погоду. Жрец должен уметь провести обряд так, чтобы вызвать нужную погоду. Например, дождь. Погода – очень подвижная динамическая система. Изменить погоду очень просто. У нас в Петербурге с утра может сиять солнце, а к обеду откуда ни возьмись появятся тучи и польётся проливной дождь. Погоду изменить просто, внутренний климат сознания изменить гораздо сложнее. Обряды призваны изменить внутреннее сознание. Но если обряд не может изменить даже погоду, то какой в нём смысл? Если жрец и его практика не могут справиться с простейшей задачей, с погодой, как они решат сложнейшую задачу трансформации сознания? Если обряд не может ни на что воздействовать, ничего изменить, то это просто слова, просто обман, просто спектакль. Настоящий критерий эффективности практики – изменения, которые происходят внутри и снаружи.

Остроту клинка можно узнать, в том числе и случайно поранившись. Так бывает. Это одна из опасностей при следовании настоящей садхане. Есть ещё много других опасностей. Например, опасно проповедовать. Опасно распространять духовное знание и эффективную духовную практику. Потому что она вскрывает истинную сущность людей. И мы сможем увидеть людей такими, каковы они есть. И это не обязательно нам понравится. Дело в том, что из яиц вылупляются не только птицы, но и змеи. Внешне яйца змеи очень похожи на яйца птицы. Неопытный птицевод может перепутать – высидеть яйцо, из которого вылупится змея. Средневековый философ Мадхва учил, что есть души, обладающие демонической природой. Он основывал свои выводы на стихах из Гиты. Есть прирождённые демоны. Столкновение с духовной наукой или с духовными реалиями только возбуждает их демоническую природу и способствует полному проявлению их демонической сущности. Если бы Шишупала не встретил Шри Кришну, он, возможно, прожил бы обычную жизнь благочестивого арийского царька. Но он встретил Шри Кришну, и его демоническая природа полностью проявилась. Все яйца одинаковы на вид. В обычной реальности всё спокойно, всё нормально. В «матрице» все спят, перекатываются с боку на бок во сне. Но если разбудить людей ото сна, вырвать из кокона, тогда мы вдруг узнаем, кто есть кто. Окажется, что вокруг полно бесов, даже среди наших близких. Это нам точно не понравится. Поэтому надо быть осторожным. Не надо беспокоить людей. Не надо внедрять садхану для тех, кто не пришёл к этому сам. И даже с теми, кто пришёл, надо быть осторожным. Надо проверить искренность человека. В Гите сказано: мудрец не беспокоит обычных людей, занятых своими делами. Не надо их беспокоить. Мало ли кто у них там в яйце. Да, из яиц ещё вылупляются черепахи. Птицы стремятся в небо, змеи – в норы и кого-нибудь ужалить, а черепахи просто очень медленные. Они не могут определиться, куда им надо. И остаются здесь. Таково большинство людей.

Согласно другой концепции, вечная сущность души – это быть слугой Бога. Каждая душа – христианка. Все души связаны с Богом и потенциально могут вернуться к Богу. И то и другое верно. Надо принять и то и другое как истину. Таково непостижимое единство противоположных утверждений. На самом деле в мире полно одновременно верных противоположностей. Свет одновременно волна и поток частиц. Душа одновременно едина с Богом и отлична от него. Души одновременно все обладают дремлющей любовью к Богу и не все – некоторые обладают дремлющей ненавистью. И один и тот же процесс, практика, которая пробуждает в божественных душах любовь, – в демонических пробуждает ненависть. Бог использует всех. Так Вишну организовал на работу асуров, демонов, когда надо было вспахтать океан, чтобы получить амриту, напиток бессмертия, а силы богов было явно недостаточно. Вишну выступил умелым менеджером, и все демоны впряглись в пахтание; потом они взбунтовались, но дело было уже сделано, амрита была получена и досталась богам. Демоны работали наравне с богами, а напиток бессмертия получили только боги, а демоны не получили.

Да, это было несправедливо. Никто и не обещал, что этот мир будет справедливым. Для демонов он всегда несправедлив. И если ты думаешь, что мир несправедлив, то, возможно, это потому, что ты – демон. Ведь если посмотреть иначе, мир справедлив. Но не одинаков для всех. Как это говорят националисты: всем – закон, своим… что-то там такое у них для своих, что-то, что выше закона. У Бога тоже так: для всех – справедливость, для своих – любовь. И это тоже справедливо, потому что любовь может быть только там, где её ждут, где отвечают любовью на любовь. А для всех остальных есть закон, есть справедливость.

Что же нам делать? Как нам узнать свою собственную природу? Птицы мы, змеи или обыкновенные черепахи? Надо разбить скорлупу. Это опасно, но другого способа нет. По крайней мере, наше любопытство будет удовлетворено.

Вина

Некоторые полагают, что постоянное самоуничижение, муки совести, требовательность к себе и последующее самобичевание являются хорошими стимулами для духовного роста. Однако это не стимулы, а препятствия. Надо понять, почему некоторые проповедники, лидеры, идеологи и так далее пробуждают в нас упрёки совести. Потому что так мы становимся управляемыми. Так лидерам легче управлять, в том числе и религиозной организацией, и обществом в целом. Когда все мучимы сознанием своего несовершенства, своего падшего состояния, греховности, тогда все покорны. Например, можно установить заведомо неисполнимые правила и ограничения. Или назначить такие налоги, которые никто никогда не сможет платить. И все будут греховны, и все будут послушны. Это очень полезно в плане менеджмента организации. Способствует её успеху. Но никакого, совершенно никакого отношения не имеет к вашему личному духовному росту.

Для духовного роста вы, напротив, должны признать и принять себя. В том числе и простить – чтобы правильно определить свой уровень, свои координаты в пути, то, что Веданта называет адхикар. Иначе ваша GPS не будет работать правильно. Ведь когда вы включаете свою GPS, что система делает в самом начале? Она определяет ваше местоположение с помощью космических спутников. Где вы сейчас, в данный момент находитесь. Только после этого можно строить маршрут до цели. Если начальное местоположение установлено неправильно, то никакого правильного пути система не сможет вам указать. Если вы искусственно вводите в систему фальшивые данные о своих начальных координатах, не жалуйтесь потом, что дорога завела вас в болото или в тупик.

Пожалуйста, читайте внимательно книги Веданты. Читайте, что в них написано. Что в них на самом деле написано, а не то, что пытаются извлечь своими интерпретациями менеджеры. Скажите мне, где, в какой упанишаде сказано, что наш духовный рост целиком и полностью зависит от наших усилий, от нашего трудолюбия, от правильного умонастроения, энтузиазма и позитивного мышления? И что если мы не достигаем обещанного нам духовного роста, если мы застреваем, или ошибаемся, или оступаемся и падаем, то виноваты только мы сами, потому что не прилагали достаточно усилий, ленились, не культивировали энтузиазм, допускали сомнения и прочие негативные мысли, в общем, мы виноваты сами, потому что недостаточно старались? И что каждый мог бы достичь всего обещанного, достичь совершенства, если бы хорошо постарался. А вы не старались, поэтому вы сами во всём виноваты. Где это написано? В какой упанишаде, скажите мне? Не знаете? А я вам скажу. Нет такой упанишады. Нет. Нигде Веданта не говорит так. Зато так говорят евангелисты новых мегацерквей на Западе, неопротестанты, сектанты, бизнес-тренеры, попсовые писатели, коммерческие эзотерики, аферисты-психологи и вся прочая сомнительная публика. Это всё идёт оттуда. Не от Веданты. Когда вам начнёт такую ересь втолковывать якобы «ведантист», сразу требуйте у него цитату, прямую ссылку на священные книги канона Веданты. Остановите эту пропаганду. Веданта нигде не говорит так. Напротив, Веданта ясно и однозначно говорит другое: только тот, кого Абсолют выберет для этого сам, – только он сможет познать Абсолют и приблизиться к Абсолюту. Никакими усилиями – ни внешними, ни внутренними, ни индивидуально, ни в составе организации – невозможно принудить Бога открыться нам, невозможно и достичь духовного роста собственными стараниями.

Значит ли это, что не надо стараться, что прилагать усилия бессмысленно? Конечно нет. Если бы усилия были бесполезны, то Веданта не рекомендовала бы практику, садхану. Зачем же Веданта говорит, что от наших усилий наш духовный рост не зависит? Не для того же, чтобы нас демотивировать? Нет, не для того, чтобы демотивировать. Для того чтобы успокоить. Чтобы снять с нас бремя вины. Задача чисто практическая. Потому что самобичевание не помогает нашему продвижению. Оно только затягивает нас во тьму и депрессию. Только делает нас ещё более несчастными и неуверенными в себе, и неудовлетворёнными, и разочарованными. И ничем не помогает нам в деле достижения духовного просветления, ничем.

Запомните: снять с нас бремя вины. Веданта сразу, с самого начала снимает бремя вины. Не вините себя. Вы ни в чём не виноваты. По крайней мере, нынешние вы. Вы уже всё делаете правильно, если пришли к Веданте и пытаетесь её применить. Но прошлая накопленная карма, сформированные склонности, предпочтения, в том числе и не очень хорошие привычки, паттерны поведения и мышления – это уже есть, уже действует, и вы не можете ожидать, что всё это в одночасье исчезнет. Не бичуйте себя. Относитесь к себе спокойно. С долей сарказма. С отстранённостью. Не корите себя за то, что мало и плохо практикуете, что не побороли те или иные дурные наклонности. Поверьте, вы бы практиковали лучше, вы бы побороли больше, если бы только могли. Вы же искренне хотите. И стараетесь как можете. Вы бы и старались больше, если бы могли. Но вы не можете стараться, бороться, практиковать больше и лучше, чем вы это делаете, если спокойно и без надрыва. Не надо надрыва. Надрыв ничем хорошим не кончится. Принимайте только те обеты, которым можете следовать без отчаянных усилий, начинайте только ту практику, которая естественно войдёт в вашу жизнь. Не давите на себя. И если что-то не получается – никогда себя не вините.

В прошлой лекции я говорил о том, что надо ставить высокую и почти недостижимую цель освобождения. В этой лекции я говорю о том, что не надо ставить далёких и недостижимых целей не только в материальной жизни, но и в духовной практике. Вы можете увидеть в этом противоречие. Вы можете найти у меня и другие противоречия. Отчасти это потому, что я несовершенен и косноязычен. Я сам плохо понимаю Веданту. И ещё хуже могу объяснить. Сам постоянно запутываюсь. Могу ошибаться и заблуждаться, да, это так. Но отчасти это и потому, что такова сама Веданта. Мы можем найти видимость логических противоречий между разными упанишадами или даже в одной упанишаде. Есть места в Иша-упанишаде, которые прямо построены на противоречивых высказываниях. Такова Веданта. Почему Веданта такова? Потому что Веданта не стремится изложить какую-то непротиворечивую теорию для того, чтобы студенты могли её выучить и написать реферат. Написать реферат, сдать зачёт и забыть. Нет. Веданта не ставит цели научить нас какой-то теории. Веданта предназначена для того, чтобы трансформировать наше сознание во что-то другое. Она может использовать логику и алогичность, выводы и парадоксы, медитацию и все прочие доступные техники. Многие ошибаются, полагая, что Веданта – это философия, в том смысле, что это теория сознания. Но Веданта не теория. Веданта – это практика сознания.

Вера

Человеческое сознание начинается с некоторых допущений. И за-вер-шается на вер-шине – верой. Человек разумный есть по преимуществу человек верующий. Вера соединяет воедино сердце и разум. Вера создаёт человека из глины материи, вера и есть то самое волшебное дуновение, которое оживляет природу, а затем закругляет её, делая самопознающей, исполненной духа и знания. Вера даёт нам всё, что мы имеем. Мы сами есть лишь наша вера. Без веры остаётся только комплекс ощущений, ощущающий внешние ощущения, – как в эмпириокритицизме Богданова, или поток дхарм, элементарных психических состояний, как в шуньяваде Будды. В наше время человек переживает один из самых серьёзных, глубочайших кризисов веры за всю свою историю. Особую опасность кризису веры сегодня придаёт то обстоятельство, что он не сопровождается кризисом религии. Все мировые религии, а также полумировые, национальные, местечковые и маргинальные культы, все, кто выжил, – преодолели кризис. У всех имеются свои толпы последователей, культовые заведения, пропагандисты учения и сайты в сети Интернет. Если вы захотите стать вудуистом или маздаистом, то вы найдёте в ближайшем городе соответствующий агитационный центр и клуб по интересам. Что уж говорить о больших религиях. Миллиарды мусульман и католиков, миллионы буддистов и индуистов, целые народы и страны, в которых установленное вероисповедание является строго обязательным либо весьма желательным, – всё как в самые лучшие религиозные времена. Число людей, не соотносящих себя ни с какой религией, ничтожно мало по сравнению с числом людей, так или иначе соотносящих себя с той или иной религией. Как в лучшие времена лучшего, яростного Cредневековья. И это всё – грандиозный обман, лицедейство и лицемерие. Потому что религий много, религии везде и повсюду. А веры нет нигде никакой. Вероисповедание: графа в анкете. Исповедание есть, а веры – нет. Нет ни единого верующего человека ни в одной из религиозных организаций. Никто не верит в то, что написано в священных книгах его религии, никто не верит ни в своего Бога, ни в воплощения, ни в пророков. Все притворяются. Когда вопреки времени появляется верующий человек, то он, если его сразу не убьют и не упрячут в «гнездо кукушки», становится величайшим святым, учителем и почти что богом. Люди ходят смотреть на него как на чудо: смотрите, вот человек, кажется, он действительно верит в Бога. И в то, что написано в книгах: слово в слово. Сказано – на четырёх слонах, которые стоят на панцире черепахи. Значит, так и есть. Он – верит. Верую, ибо абсурдно: потому что абсурд есть испытание веры. Все носят кресты, звёзды, полумесяцы, деревянные бусы, чётки, священные шнуры, у всех в автомобилях иконы, на бортах всех грузовиков написано «ом» или «аллаху акбар». И никто ни во что не верит.

Век назад ситуация была не такой критической. Век назад формальных «атеистов» было больше, число их росло, а религии таяли. Но атеизм прошлого века сам был разновидностью веры. Атеисты верили, что многие беды человечества происходят от веры в Бога и от религиозных учений. Надо освободить человечество от иллюзии, поставить человечество на путь научного, достоверного знания. Тогда свободное и окрылённое человечество сможет пороки свои изжить, усовершенствовать бытие и всё будет, и медицина, и экономика, и цветущие на Марсе яблони. Ничего не получилось. И теперь атеисты – это не верующие в доктрину атеизма. Это просто равнодушные к вопросу веры или неверия люди. Таких в действительности очень много. Особенно среди мулл, священников и прочих лам. В прошлом веке всё становилось верой – даже экономическая теория Маркса и Ко стала верой в лучшее будущее, которое трудовой человек сам устроит себе здесь, в этой жизни, на этой земле. А не себе – так грядущим потомкам. В нашем веке всё, даже религия или «вера», – всё становится экономической теорией. Учением о том, как устроиться в данной реальности. Потому что есть ли жизнь после смерти, нет ли жизни после смерти – это науке, пардон, религии не известно. А сейчас – дискотека. Я говорил об этом раньше, скажу сейчас и буду говорить всегда. У нас нет веры. Потому что у нас нет опыта. Вера – не фантазия. Вера есть убеждённость, основанная на глубоком внутреннем знании, которое может быть получено только с опытом непосредственного восприятия объекта веры – божественной сущности, реальности, бытия. Чтобы верить в Бога, надо увидеть Бога. Пока мы не видели Бога, мы не способны верить. Так устроен человек. Такова его вера. Он должен увидеть. Если надо, то и вложить персты в раны. После этого он сможет верить. И тогда, только тогда это будет настоящая вера, а человек будет настоящим верующим, а не «русским православным христианином» и не «адвентистом седьмого дня».

Современные религиозные организации отрицают, вымарывают, истребляют все остатки духовных практик, направленных на обретение адептами собственного, личного, непосредственного опыта трансцендентности. Поэтому вместо верующих они целенаправленно штампуют лицемеров. Я не знаю, зачем они это делают. Раньше они это делали для того, чтобы человек не прозрел вдруг и не понял, что религиозные организации не имеют никакого отношения ни к Богу, ни к вере. А всё это, искомое, находится совершенно в другом месте. И душа имеет силу ядерной бомбы. Но вокруг неё скачут. Раньше было так. А теперь, когда всё и так всем ясно, – я просто не знаю. Может быть, по инерции и по привычке. Другое, что возникает в отсутствие веры, – это тоталитарные секты и фанатизм. По сути дела, любая религиозная организация, которая стремится сохранить облик своей религии и формальные параметры вероисповедания и вероисповедующих, в условиях отсутствия веры обязана стать тоталитарной сектой. У религии в отсутствие веры есть только два пути: или перестать быть собой, предать самоё себя, или стать тоталитарной сектой. Иных вариантов нет. Что делает тоталитарная секта? Живую веру, которой в адептах нет, тоталитарная секта подменяет технологией обработки сознания. Через тотальное наполнение сознания нужным контентом и ограничение доступа к другому контенту. Лекции, книги, книги, лекции, семинары, проповеди, никаких фильмов, кроме фильмов секты, никаких книг, кроме книг секты, проповеди, бдения, радения, камлания, вся информация должна контролироваться, весь поток, весь поток, никакого общения с людьми вне секты, всё под контролем, ничего, что может породить сомнения. Плюс, чтобы лучше запоминалось, старые всем известные методы повышения внушаемости: мало спать, голодать, наркотики, дисциплина. И тогда, при должной чистоте эксперимента, мы получаем человека, который похож на верующего. Он почти как настоящий верующий! Он уже вот-вот поверит во все сказки про Ноя и его яхту!

Отличие, однако, в том, что одна-единственная газетёнка из внешнего мира, или звонок подружки, или полчаса в социальной сети «выключают» подобие веры у этого «верующего». Что же это была за вера, если она распадается, как гнилой лист, от малейшего сквозняка? Истинной вере не страшны были даже костры и прочие чудовищные испытания. Отсутствие веры порождает фанатизм. Фанатик не имеет веры и не имеет мужества признаться себе в этом. Потому он бурно имитирует оргазмы религиозного рвения. И нетерпим. И хочет всех убить и умереть сам. Потому что страх и отчаяние от невозможности обрести веру толкают его в бездны саморазрушения. Чем отличается живая вера от промытых мозгов и фанатизма? Живая вера жива. Она естественна. Она имманентна. Она не нуждается в ликвидации внешнего мира для своего утверждения. Она неколебима. Она имеет опору в самой себе. Вере не требуются технологии.

И мы, читая древние книги, удивляемся. Чувствуем подвох. Вот древний человек, о котором говорит древняя книга. Он царь, или рыбак, или женщина. Он даже не всегда священник! Целыми днями он занят делами: покоряет других царей, чинит снасти, взбивает молоко в масло, чтобы накормить детей. И при этом, как оказывается, сей человек – величайший верующий и величайший святой. В исторический момент он возносит Божеству молитву, отвечая на которую, Божество приходит к нему, как к тебе или ко мне приходит кошка, и прыгает на колени. Что же это такое? Разве может быть верующий без постоянной и всесторонней обработки сознания? А вот он и есть такой – верующий. Ему не надо. Он пашет землю и помнит о Боге. А мы сидим в храмах, смотрим на Бога, слушаем слова Бога и ничего, ничего не вспоминаем. И ни во что не верим. Поэтому мы можем взрастить в себе только жалкую имитацию веры. Которая рассыплется как карточный домик от малейшего соприкосновения с реальностью. Таков был раньше человек веры. А мы не таковы. Мы либо равнодушные атеисты, либо фанатики или сектанты.

Говорят, что есть методы взрастить в себе веру – общаться с верующими. Верно. Но. Где же взять верующих, когда верующих нет? Общение с фанатиками и сектантами не даёт того же самого результата. Искренность есть вера. Итого: для того чтобы взрастить веру, нужна вера. Вера случается от веры. Без веры веры не было, нет и не будет. Что же делать? А ничего не делать. Или делать что-то. В этом нет никакой разницы и никакого смысла. Истина сказана учителем Веданты, учителем Мадхвой в далёкой и загадочной средневековой Индии. Истина эта кому-то горька на вкус, но только сначала. Потом она приносит выздоровление и сладость покоя. От знания о том, что всё в надёжных руках. Вера наша довременно предопределена. Она предустановлена в нас как основная матрица нашей личности, на которую нанизано всё остальное. И уровень нашей веры определяет нашу ступень в мировой иерархии духа. Плохая новость: мы не можем усилить и улучшить свою веру. Хорошая новость: наша вера неуничтожима. Наша вера может быть покрыта дымом иллюзии. Мы должны очистить своё существование и прорваться к собственной сути, к своей вере. Когда мы найдём свою веру в себе – мы увидим сияние тысячи солнц, и это сияние будет исходить изнутри. Продвижение по пути очищения накапливается из жизни в жизнь, никогда не теряется обретённое. Что бы ни случалось, мы сохраняем свой естественный уровень веры. В нашем случае это чаще всего маловерие – но и оно дорогого стоит. И вот мы идём по дороге, и каждый наш шаг выписан в Небесах, и цель наша неизменима. Мы отклоняем случайное и движемся к сути. И никто не обещал нам, что суть наша добра и прекрасна. Есть среди людей настоящие черти. Освободив себя от внешнего, наносного, они обнаружат в себе чистое беспримесное зло. И это тоже верная цель пути. Потому что Вселенная работает как сепаратор, и лёгкие сливки поднимаются выше, а тяжёлые фракции оседают на самое дно бытия, чтобы пригореть, чтобы избавить мир и самих себя от боли и ненависти своего существования. Такова, быть может, друг мой, твоя роль в этой космической постановке. И моя тоже.

Потому каждую ночь, перед тем как уснуть, я повторяю одну молитву: о мой Господь! Верую в Тебя и доверяю Твоему вкусу. Пожалуйста, прости меня за то, что я всё время сбиваюсь с пути. Веди меня прямой и ясной дорогой. Пусть я стану тем, кем Ты назначил мне стать, пусть я не испорчу Тебе спектакль. Сделай меня совершенным, Господи. Если так нужно: сделай меня совершенным глупцом и совершенным негодяем. По правде говоря, Господи, это будет сделать легко. Потому что я уже глупец и негодяй, трус и изменник, подлый, лживый, завистливый. Если же в планах Твоих меня обратить в приличного человека, то я не знаю, Господи, как Ты это собираешься сделать. В любом случае, пусть исполнится Твоя воля. Ом.

Время

В большом городе считается нормальным, что вы живёте в часе пути от работы. Каждый рабочий день вы тратите два часа на дорогу. Час туда и час обратно. Это очень много. В сутках всего двадцать четыре часа. Восемь часов мы спим. Два часа мы тратим на туалет, гигиенические процедуры, душ, одевание, раздевание и так далее. Два часа мы едим. Восемь часов мы должны работать, если мы работаем по стандартному графику. Итого двадцать часов. Остаётся всего четыре часа. В эти четыре часа мы должны уместить всё, всю свою остальную жизнь: романтические свидания или встречи с друзьями, общение с женой и прочими членами семьи, воспитание детей, посещение родственников, занятие спортом или физкультурой, хотя бы прогулки, самообразование, чтение, какое-нибудь хобби вроде музыки, и туда же вставить религиозную деятельность – молитвы, изучение священных книг своей веры, поклонение своему божеству, туда же и йогу, и медитацию, и Веданту, а ещё, бывает, хочется посмотреть кинофильм, или просто телевизор, или что там нового в социальной сети. На всё – четыре часа. Этого мало. Но в действительности и этих четырёх часов у нас нет. Потому что два часа мы тратим на дорогу до офиса и обратно. И остаётся вообще всего два часа. За два часа точно ничего не успеть, поэтому не стоит и пытаться, лучше тупо поваляться на диване, посмотреть телевизор или полистать социальную сеть на компьютере.

Однако у нас есть выходные и отпуск. Если вы работаете по стандартному графику, у вас два выходных в неделю. Два дня из семи, когда вы не должны тратить восемь часов на работу и два часа на дорогу до работы и обратно. Итого у вас освобождаются десять часов. Это много. Индийские гуру советуют своим ученикам-индусам хотя бы в выходные исполнять предписанные ежедневные обряды, чтобы частично компенсировать их неисполнение в рабочие дни. Другие религии тоже предписывают раз в неделю посетить храм, церковь или мечеть, раз в неделю послушать проповедь и поучаствовать в ритуалах. Считается, что этого вполне достаточно для послушного верующего. Наша проблема в том, что йога и Веданта требуют ежедневной практики. Для религии как социальной функции довольно еженедельной конфирмации, подтверждения принадлежности к определённому культу и к определённой организации. Но Веданта не имеет ничего общего с социальностью. Ведантист никому ничего не должен доказывать или подтверждать, он может состоять в каких-то сообществах или не состоять ни в каких, но в любом случае конфирмация ему не нужна. Он может никуда не приходить раз в неделю и никому не показывать, что он продолжает практику. Но для того чтобы продвигаться, он должен действительно, не напоказ практиковать – и не раз в неделю, а каждый день. Поэтому выходные нам не очень помогают. Мы не можем наверстать пропущенную в будни практику за выходные. Наверстать вообще ничего невозможно. То, что не сделано вовремя, – уже не сделано, всё, вопрос закрыт, поезд ушёл.

Если вы читаете мантры гаятри, вы должны читать их в каждую сандхью – на рассвете, в полдень и на закате. Если вы пропустили, например, время около полудня – читать гаятри в какое-то другое время нет смысла. Надо ждать следующей сандхьи, закатной, и постараться не пропустить её. Некоторые при этом читают гаятри дважды, как бы ещё и за пропущенный раз, но, я думаю, это что-то такое от чувства вины и для успокоения совести. А значит, тоже бессмысленное. Потому что ведантисту не нужны чувство вины и совесть. Ведантист никогда ни в чём ни перед кем не виноват. Нет, не радуйтесь слишком рано. Если вы накричали на свою жену, или обидели ребёнка, или не позаботились о своём родственнике или друге, то вы, конечно, виноваты перед женой, ребёнком и так далее. Вы должны извиниться и постараться загладить вину. Это входит в понятие ахимса, непричинение вреда; ахимса же является необходимым предварительным условием занятия йогой или Ведантой. К тому же, накричав на свою жену или обидев ребёнка, вы уже действовали не как ведантист. Потому что у настоящего ведантиста нет ни жены, ни детей. И если вы такой модернизированный ведантист, у которого есть жена, дети, автомобиль и счёт в банке, то будьте добры извиняться перед женой и прочими.

Но как ведантист, в этой своей ипостаси, вы никому ничего не должны и ни перед кем ни в чём не виноваты, в том числе и в первую очередь за изъяны в практике. Эта практика нужна нам самим и больше никому. Никому вообще больше нет до нас никакого дела. Бог, конечно, любит нас. И, возможно, радуется, когда мы продвигаемся к Нему. Но если нет – Он на нас не в обиде, Он нас не винит, Он не ревнует, не злится и не наказывает. Потому что Он самодостаточный и вполне может обойтись без нас. Давайте поймём этот момент. Последователи так называемых авраамических религий говорят, что «Бог ревнив». В Библии есть такие слова. И множество историй, иллюстрирующих, как именно Бог проявляет свою ревность и злость. В Коране, кажется, тоже есть что-то такое. Это важный постулат любой социальной религии – Бог ревнив, Он хочет, чтобы Ему повиновались, Он наказывает за ослушание, и, главное, если мы недостаточно хороши, с точки зрения Бога, то мы должны постоянно чувствовать свою вину перед Ним. Мне кажется, это потому и для того, что чувство вины делает человека слабым невротиком, которым легко манипулировать (например, супруги всегда поддерживают друг в друге чувство вины, чтобы манипулировать один другим, – чаще всего несознательно, но от того не менее эффективно), а чувство общей, коллективной вины крепко спаивает (от слова «паять», а не «пить») религиозную общину. Это элементарные факты из прикладной психологии и социологии. Вряд ли, однако, это имеет какое-то отношение к настоящему Богу и к настоящему просветлению.

Каждому своё. Может быть, Бог иудеев и прочих христиан с мусульманами и ревнив, если они сами того хотят, но наш Бог, Бог ведантистов, слава Богу, абсолютно не ревнив. Слава Богу, Ему абсолютно всё равно, чем мы тут занимаемся, и вовремя ли мы помолились, и прочитали ли мы мантру положенное число раз, и отбили ли предписанное количество поклонов. В Гите Он говорит: если ты предложишь Мне с любовью и преданностью листок, цветок, плод или воду – Я приму. А если не предложишь, то и шут с тобой. Нет, второе предложение Он не говорит. Но это подразумевается. Потому что Он нигде не говорит, что если ты не будешь Мне поклоняться, то Я нашлю на тебя смерчи, потопы, болезни, разорю твои города и переморю весь твой скот. Кажется, где-то в Библии и в Коране их Бог говорит именно так. Но в Гите наш Бог такого не говорит. Смерчи, потопы, нашествия врагов, эпидемии и эпизоотии, конечно, придут. Но не обязательно по прямой воле Бога. Хотя и не совсем так, чтобы автоматически. Кроме верховного Бога достаточно иных управителей, которые позаботятся о том, чтобы мы получили заслуженные нами результаты наших действий, и плохие, и хорошие. Но это отдельная тема.

Мы сейчас пытаемся понять вот что: Бог не ревнив, не злится и не наказывает нас за изъяны в духовной практике. Духовная практика предназначена в конечном итоге для того, чтобы мы вернулись к Богу. Он желает этого, Он радуется нашему продвижению, Он любит нас и ждёт нас к Себе, но Он не привязан. Например, если я назначу девушке встречу в 18 часов около театра, а она не успеет на автобус и опоздает на полчаса, и телефон у неё вне зоны действия сети, потому что батарейка так невовремя разрядилась, то я буду очень сердит. Потому что я привязан. И потому что я ограничен. Я уже построил планы, как я буду наслаждаться этим вечером: сначала мы посмотрим спектакль, потом пойдём в ресторан, а там, возможно, последует и развитие, и продолжение. И вот она опаздывает и не отвечает на звонки. И я злюсь, ведь я не знаю, может, она вообще не придёт? Или придёт? И всё равно я уже никак не смогу перестроить свои планы на вечер, я не успею договориться о свидании с другой девушкой, я уже пропустил трансляцию футбольного матча и так далее. Я ограничен. Я не могу быть одновременно в двух местах. Поэтому я злюсь.

Но Абсолют не таков. Абсолют абсолютен. Если мы придём на свидание с Ним – Он будет рад. Если мы не придём или если мы задержимся – поверьте, Он найдёт, чем Себя занять. Потому что Он одновременно наслаждается бесчисленными играми. И для ведантиста это вовсе не повод для уныния: вот, Богу, оказывается всё равно, если Он не ревнует – значит, не любит. Нет, это повод для радости и спокойствия: мой Бог не ревнует, не злится, не обижается. Его любовь абсолютна, светла и лишена чувства собственности, желания подавлять, эксплуатировать и манипулировать. Именно такую любовь мы всегда искали в этом мире и никогда не могли найти.

Я принёс вам Веданту. Это значит, я принёс вам свободу. Свободу от удушающей любви ревнивого Бога, ревнивого, как отец или как супруг. Любовь нашего Бога чиста. Никаких скрытых ловушек. Никакого чувства вины. Если вы можете – делаете. Не можете – не делаете. Никто никого не будет винить. Освобождение – наша прерогатива, а не обязанность. Любите Бога так, как можете. Поклоняйтесь Богу так, как умеете. И Он ответит взаимностью. Об этом говорится в Гите: как человек предаётся Мне, так Я и вознаграждаю его. Никакого ада для верующего вообще не существует. Тем более для ведантиста. Есть только обычная жизнь. И необычная жизнь – для тех, кто захочет и сможет. И мы ничего не теряем, если наши попытки обрести другую, необычную жизнь будут не очень успешны. Потому что наша обычная жизнь в любом случае останется с нами, она никуда не денется. Об этом тоже говорится в Гите. Бхагаван говорит: Я сохраню всё, что ты имеешь, и дам всё, что тебе недостаёт. Если мы ради необычной жизни отказались от чего-то обычного, то можно быть спокойными – это просто хранится, надёжно, как в сейфе (банки перестали быть символами надёжности). И если мы захотим вернуться – нам выдадут всё обратно. Можно смело идти вперёд. На этом пути нет потерь. Такова свобода Веданты. Сделал два шага – хорошо. Сделал один шаг – тоже хорошо. И глупо винить себя или кого-то за то, что не сделал два шага, а всего один. Если бы мог – сделал бы два. Сделал один – сделал столько, сколько мог. И хорошо. Даже если потом вернулся назад, всё равно хорошо – хотя бы попробовал, посмотрел, как оно там. А обычное – оно всегда тут, оно никуда от нас не денется.

Майя

Намасте. Позвольте мне зачитать вопрос из своей электронной почты. Пишет ученик, которого я не знаю. И вот что он рассказывает и спрашивает: «Дорогой гуруджи!» Гуруджи – это я. А что, мне нравится. Можете впредь называть меня так: гуруджи. Называйте меня как хотите. Можете даже называть меня гуру. Главное – не думайте, что я на самом деле ваш гуру. Не думайте, что я Иисус Христос, что я возьму на себя вашу карму и буду за вас страдать, пока вы будете расслабляться в массажных салонах. Я сам люблю массаж. А страдать не люблю. Если я захочу страдать – у меня достаточно своей плохой кармы. Ваша карма мне не нужна. Разбирайтесь со своей кармой сами. Не думайте, что вы можете назвать меня гуруджи, поклониться мне, принести мне подарок, и я заберу ваши грехи, как Иисус Христос. Вы всё время хотите повесить на кого-то ответственность за свои поступки: на Иисуса Христа, на Саддама Хусейна, на Адольфа Гитлера. Вам нужен козёл отпущения. Но со мной этот номер не пройдёт. Я не так милосерден, с одной стороны, и не так глуп – с другой, чтобы, принимая ваше лицемерное почтение, брать на свою больную голову проблемы ваших ещё более больных голов. Я не отношусь к себе так серьёзно, как вы можете подумать. И это меня защищает от вашей кармы. Также я не собираюсь даровать вам озарение с помощью божественного прикосновения моей электрической руки. Если бы моя рука имела заряд электрического озарения, я бы в первую очередь прикоснулся к своей собственной голове. Но я вообще не верю ни в какие электрические разряды. Я не знаю ни одного электрического гуру. Если вы знаете – идите к нему. Я только песню слышал у Ти-Рекс – «Электрический гуру». Веданта – это боевое искусство. Я учу вас обращаться с оружием, потому что упанишады – это оружие. Этим оружием каждый из вас должен сам убить самого себя. Я не буду вам помогать, я не хочу, да и захотел бы – не смог. Помните это и не считайте меня своим гуру. А называть меня можете как хотите.

Итак, он пишет: «Дорогой гуруджи! Я живу с девушкой. Мы вместе уже полтора года. Кажется, я люблю её. А она любит меня. Она хочет, чтобы мы поженились. Но я пока сомневаюсь. У нас очень сложные отношения. Мы часто ссоримся. К тому же я опасаюсь, что женитьба помешает моему духовному продвижению. Ведь семья и Веданта несовместимы. Честно говоря, я встречаюсь ещё с одной девушкой. Даже с двумя. Что мне делать?»

Я вижу, вы улыбаетесь. О да. Ведь вы все настолько выше этого смешного ученика. Вы уже всё познали и преодолели. Вы отказались от общения с противоположным полом, вы живёте в лесах, и приручённые тигры сторожат ваши хижины. Нет? Тогда давайте поговорим и послушаем об этой проблеме. Потому что мало какой из практических вопросов имеет настолько близкое и непосредственное отношение к Веданте, как этот.

Согласно Веданте, все отношения с другими живыми существами в этом мире и в мире следующем надо строить на фундаменте единства всего живого и сознающего. Мы с тобой одной крови, ты и я. Мы одного сознания, одной жизненной силы. Потому что жизненная сила одна. В Гите сказано, что истинный учёный, пандит, видит равными, одинаковыми всех: и просветлённого знанием брахмана, и корову, и слона, и собаку, и собакоеда. Но в нашей иллюзорной реальности, в майе, все отношения, напротив, построены на двойственности, на разнице потенциалов и знаков. Минус – плюс. Родители – дети. Правители – подданные. Хозяева – слуги. Женщины – мужчины. Для чего нужна двойственность? Для того чтобы мы могли эксплуатировать друг друга. Использовать друг друга. Брать у другого то, чего нам недостаёт, и по возможности не давать ничего взамен. Потому что мы несовершенны и недостаточны.

Абсолют совершенен и самодостаточен. Ему для совершенного бытия хватает самого Себя. Поэтому он атмарама, наслаждающийся своей полнотой. Во введении к Иша-упанишаде сказано, что, даже когда из Абсолюта исходят полные части, он всё равно остаётся полным целым. 0 + 0 = 0. И 0–0 = 0. Ноль – это не пустота, не ничто. Это полнота и совершенство, не имеющие материальных аналогов. Индийские математики открыли число ноль. Это сделало возможным десятеричную систему исчисления. Конечно, можно понимать 0 как пустоту, шунья. Но можно понимать и как полноту, пурна. Буддизм говорит нам о том, что на той стороне иллюзии числового мира – пустота. Веданта говорит, что на той стороне числового, исчисляемого мира – не пустота, а полнота, неисчисляемая полнота бытия.

Слово майя означает «иллюзия», это мы знаем. Но существительное «майя» образовано от глагольного корня «ма» – мерить, измерить. Майя – это числовой мир, это мир, который можно измерить, посчитать. Весь этот мир описывается цифрами, не так ли? В научном сообществе не признают, что вы совершили открытие, пока вы не написали формулу. Пока вы не посчитали. И в этом состоит иллюзия. В том, что бытие поддаётся исчислению. Что человек живёт, например, восемьдесят лет. Что смысл жизни состоит в том, чтобы на вашем банковском счете оказалось десять миллионов швейцарских франков. Что три любовницы – это лучше, чем одна жена. Или наоборот. В этом иллюзия. Числа управляют миром, и мы превращаемся в бухгалтеров реальности, мы считаем числовые проявления, упуская суть жизни. Одни люди живут, а другие считают, постоянно считают, подсчитывают. Наш ум любит считать. Он всегда этим занят. Это тоже майя. Ду-мать значит считать, подсчитывать, измерять. Годы, дни, деньги, любовниц или любовников и так далее. Чтобы выйти из-под влияния майи, мы должны перестать всё считать. Или, в начале нашей практики, мы должны занимать свой ум тем, чтобы он подсчитывал что-нибудь, ведущее нас к освобождению. Пусть считает время, которое мы отводим на занятия санскритом и изучение упанишад. Пусть считает дыхание в пранаяме – вдох на два счёта, пауза на четыре счёта, выдох на один счёт. Ум любит считать, надо занять его счётом, иначе он не сможет нам помогать. Потом, когда в результате тщательно измеренной и посчитанной практики ум умрёт, считать будет некому, вычисления прекратятся сами собой, и мы освободимся от майи, от иллюзии ма-те-ма-тики, подсчётов и измерений.

Величайшим открытием индийских математиков был ноль, да. Это понятие, лежащее в основе всей математики, всей системы исчисления, само, однако, не являющееся числом в узком смысле этого слова. Так же и Брахман, Абсолют. Он татам идам сарвам – Он пронизывает всё, Он лежит в основе ма-териального, исчисляемого, ма-тематического мира, но Сам не является исчисляемым. Он не подчиняется законам счёта, с Ним невозможно произвести стандартные математические операции. Из Него нельзя ничего вычесть, Его нельзя разделить на части. Он всегда остаётся полным в Самом Себе. Заметьте, однако, что ноль – это не Абсолют. Это некоторая метафора Абсолюта, математическая аналогия, неполная. Поэтому не спешите отождествлять понятие Брахмана с понятием ноля. Это только притча. Как и всё, что мы можем знать о Брахмане.

Когда Абсолют вступает в отношения с кем-либо, Он делает это не для того, чтобы восполнить в Себе что-то недостающее, ведь у Него всё есть. Он вступает в отношения, чтобы сообщить Свою полноту. Поэтому те, кто находятся в йоге, в соединении, в упряжи с Абсолютом, атмарамой, сами становятся атмарамами – удовлетворёнными и самодостаточными. Но будучи в майе, в иллюзии, мы вступаем в отношения не с Абсолютом, а с себе подобными, с ограниченными живыми существами, в целях эксплуатации. Отношения между мужчиной и женщиной весьма показательны. Мужчина и женщина встречаются, чтобы использовать друг друга. Мужчина хочет использовать тело женщины, хочет получать удовлетворение за счёт её тела, а ещё совсем недавно и физический труд женщины жестоко эксплуатировался в домашнем хозяйстве. А женщина хочет сожрать душу мужчины. Она пожирает душу. Женщина предоставляет мужчине своё тело, а взамен пожирает душу мужчины. Если вы считаете это равноценным обменом, то какое моё дело? Можете скормить свою душу кому угодно: собаке или женщине.

Женщина и мужчина являются несовершенными, неполными, неполноценными существами. Они нуждаются друг в друге, для того чтобы жить, как паразиты нуждаются в организме-носителе. Женщина и мужчина по отношению друг к другу выступают как паразиты. Все говорят, что это симбиоз. Но это не симбиоз, а такой странный паразитизм. Представьте, что я пью вашу кровь, а вы в это время отрезаете от меня куски мяса и питаетесь ими. Я питаюсь вашей кровью, а вы питаетесь моим мясом. Так мы поддерживаем друг друга. Это не симбиоз. Это взаимный паразитизм. Мужчине от женщины нужно в основном физическое, телесное. Сейчас, под влиянием пропаганды, мужчина думает, что ему от женщины нужно ещё какое-то эмоциональное сочувствие. Сопереживание. Но мне кажется, это женские штучки. Мужчине не нужны женские сопереживание, теплота и всё такое. Ему нужно пристроить свою телесность и разрядить свои пистолеты. А женщине нужна душевность, это верно. Поэтому мужчина пожирает тело женщины, особенно пока оно свежее, молодое. А женщина пожирает душу мужчины.

Поэтому жениться, конечно, нужно. Даже обязательно. Древний греческий философ сказал своему ученику: женись. Если жена попадётся хорошая – ты будешь счастлив. А если нет – то станешь философом. В любом случае не проиграешь. С тех пор ничего не изменилось. Жениться надо всем, кто задаётся таким вопросом. Потому что настоящий ведантист, тот, которому не нужно жениться, – он не задаётся таким вопросом, даже из любопытства. Гуруджи, как вы думаете, стоит ли мне вбить себе в коленку гвоздь? Ну вбей. Если этот вопрос тебя так беспокоит, значит, тебе нужно вбить себе в коленку гвоздь, иначе никак.

Вы скажете: но ведь могут быть жена или муж, которые не враги, а помощники в духовном продвижении! Ты разжигаешь жертвенник, а она подносит дрова например. И вообще во всём тебя поддерживает и понимает. В этой жизни всё бывает. Но, как правило, жена – это враг человека. А муж – враг жены. Не потому что они плохие, а потому, что по разные стороны фронта. Например, сидели друг напротив друга в Первой мировой войне солдаты, французы и немцы. И могло быть так, что и француз хороший, и немец хороший. Простые хорошие люди, отцы семейств, заботливые дети своих родителей, и литературу хорошую любили, и музыку. Причём, могло быть так, что француз заслушивался музыкой Вагнера, а немец зачитывался книгами Бальзака. Хорошие люди. И ничего личного, никакой личной вражды между ними не было. Ничего друг против друга они не имели и не хотели друг другу зла. Но когда начинался бой, они поднимались в атаку, и убивали друг друга, и наносили друг другу увечья. Потому что они были в воюющих армиях, по разные стороны фронта.

В войне, которую постоянно поддерживает в этом мире майя, иллюзия, в войне, которая, собственно, и является этим миром, мужчина и женщина находятся по разные стороны фронта. На них мундиры сражающихся армий. Они обязаны убивать и увечить друг друга, даже если и не хотят причинять друг другу зла. Бывает ли иначе? Да, всё возможно. Бывало, что немцы и французы, втайне от военных командиров, устраивали братание. Объявляли солдатское перемирие. Мы тоже можем так, мужчины и женщины, объявить перемирие. Но мы должны будем отказаться от гендерных ролей, от обязанностей, налагаемых мундиром. Мы должны будем увидеть друг в друге не немца и француза, а такого же человека, сознание, живую силу. Не ты женщина, я мужчина – а мы с тобой одной крови, ты и я. И это надо делать осторожно. Чтобы начальство ничего не знало. Надо притворяться, что всё по-прежнему. Иначе накажут и заставят воевать в штрафном батальоне. Надо всех обмануть. Это очень трудно. Проще не иметь жены или мужа, с точки зрения Веданты. Но мы так не умеем. Поэтому мы должны идти сложной дорогой.

Сколько должно быть у мужчины жён, любовниц, а у женщины – любовников и мужей? Давайте посчитаем. Ведь мы так любим считать. Лучшую цифру мы уже знаем, лучшая цифра – это ноль. Если не ноль, то сколько и почему людям не хватает числа один? Женщина хочет пожрать душу мужчины. Мужчина это чувствует. Поэтому пытается защитить себя, пытается обезопасить. Мужчина понимает, что, как только он вручит себя полностью одной женщине, она сразу сожрёт его душу. Как только он станет полностью зависим, эмоционально и физически, от одной женщины, женщина сразу поторопится этим воспользоваться и начнёт его увечить, постоянно делать ему больно. Поэтому мужчина готовит себе запасные аэродромы, он думает, что если будет держать двух, или трёх, или десятерых женщин, то сможет с каждой поддерживать такую дистанцию, чтобы она его не сожрала. Выбивает клин клином и уравновешивает тигриц волчицами. Заканчивается это всегда тем, что хищницы набрасываются на него со всех сторон и разрывают на части. Когда две собаки дерутся за одну кость, хуже всего быть костью.

Это не работает. Хотя сам принцип правильный. Поэтому я предлагаю вам вместо того, чтобы заводить себе любовников и любовниц, завести себе Бога, завести Веданту. Пусть Веданта станет балансом в вашей жизни, который не позволит миру вас использовать, выжрать внутренности и выплюнуть. Но будьте осторожны. Эту связь вы должны скрывать. Вы должны встречаться с Ведантой так, чтобы никто ничего не заподозрил. Не делайте из Веданты шоу. Веданта – это ваша тайна, ваш философский адюльтер. Покупайте жёнам шубы и готовьте мужу борщ. Пусть никто не сможет вас ни в чём упрекнуть. На этом у меня всё на сегодня. Ом.

Между двух армий

Итак, давайте сегодня разберём литературно, лингвистически и философски один текст из Бхагавад-гиты. Одну шлоку. Что такое шлока? Шлока – это стих на санскрите, определённого размера, весьма распространённого в произведениях эпического цикла. Пусть это будет шлока двадцать один из первой главы. Глава называется саинйа-даршанам – то есть осмотр армий. Или, в другом варианте, арджуна-вишада-йогас, йога уныния Арджуны. Звучит странно, не правда ли? Как может уныние быть йогой? Тем не менее уныние тоже может быть частью йоги, как мы увидим далее. Атха, а теперь шлока на санскрите. «Атха» – значит «итак», «далее», «и вот». С наречия «атха» часто начинаются трактаты и фрагменты произведений. Веданта-сутра начинается словом «атха». И перед началом чтения Бхагавад-гиты тоже говорится: атха шримад бхагавадгита – «а теперь прекрасное послание Бхагавана».

хришикешам тада вакйам идам аха махи-пате

сенайор убхайор мадхйе ратхам стхапайа

ме’чьюта —

так звучит санскритская шлока. А теперь разберём её пословно. «Хришикешам» – в данном случае это имя собственное, оно мужского рода, в единственном числе, в винительном падеже; «тада» – значит «тогда», нетрудно догадаться; «вакйам» – «слово», существительное, в единственном числе, в винительном падеже; «идам» – указательное местоимение, «это»; «аха» – глагол, в единственном числе, в третьем лице, в активном залоге, время перфектум, переводится как «сказал»; «махи-пате» – сложное слово типа татпуруша, мужской род, единственное число, звательный падеж, переводим как «о повелитель великой страны»; «сенайор» – существительное, женского рода, в двойственном числе, в родительном падеже, означает «армий»; «убхайор» – звучит почти по-русски, «обеих», женский род, двойственное число, родительный падеж, – и, легко понять, согласуется с «армий»; «мадхйе» – «посередине» в смысле «между», однако это существительное «середина» в единственном числе, в местном падеже; «ратхам» – «колесницу», существительное, мужской род, единственное число, винительный падеж; «стхапайа» – это каузативный глагол, во втором лице, единственном числе, активный залог, повелительное наклонение, переводим как «поставь!»; «ме» – «мою», первое лицо, единственное число, родительный падеж; «ачьюта» – снова имя собственное, вернее, имя-эпитет, «Непогрешимый», мужской род, единственное число, звательный падеж, «О, Ачьюта!».

Зная это, попробуем перевести шлоку. В первой части шлоки мы видим глагол «сказал», но кто сказал – не видим. Это обычная ситуация для санскрита. По форме глагола мы восстанавливаем подлежащее, поскольку глагол в третьем лице, значит, «он сказал». Очевидно, Арджуна. Кому и что сказал Арджуна? В винительном падеже у нас имя Хришикеша, а ещё «слово» и «это». Он сказал Хришикеше это слово. В первой части есть ещё обстоятельство времени «тогда» и сложное слово в звательном падеже. «Повелитель» – так обращается рассказчик Гиты к своему слушателю, царю Дхритараштре. «О мой господин, повелитель великой страны, тогда Арджуна сказал Хришикеше следующее». Далее, во второй части шлоки, – прямая речь Арджуны. «Армий обеих между колесницу поставь мою, Ачьюта». Это буквальный, пословный перевод. Всю шлоку более-менее литературно можно перевести так: «Тогда, о повелитель, он (Арджуна) сказал Бхагавану (Хришикеше) такие слова: выведи мою колесницу между двух армий, Непогрешимый».

Какой фрагмент шлоки является центральным по смыслу, по философскому содержанию и опорой для включения шлоки в общую литературную композицию поэмы-трактата? «Сенайор убхайор мадхйе» – «между двух армий». Недаром точно такой же фрагмент повторяется ещё в двух шлоках Гиты: 1.24 и 2.10. Это кульминация эпоса «Махабхарата». Автор долго вёл нас к ней. Всё, что случилось прежде, – лишь предисловие, приквел. А всё, что будет описано позже, – послесловие. Напомню, что в основе сюжета эпоса – борьба за власть над империей двух ветвей царской династии Кауравов, или Бхарат: сыновей Дхритараштры, называемых собственно Кауравами, и сыновей Панду, называемых Пандавами в знак того, что они образовали свой, новый дом в рамках династии Бхараты. У кого было больше прав на престол? Строго говоря, ни у кого их не было вовсе. Пандавов ещё и потому называли чаще Пандавами, а не Кауравами, как их кузенов, что они не были настоящими Кауравами, потому что они не были сыновьями Панду, потомка Куру, брата Дхритараштры. Они были сыновьями жены Панду, царицы Кунти, зачатыми в её чреве различными богами. Но ведь и сыновья Дхритараштры не были настоящими Кауравами, потому что сам Дхритараштра был таким же условным сыном Вичитравирьи, сына царя Шантану из династии Бхараты. Дхритараштра и Панду – оба были зачаты в лоне жён умершего бездетным Вичитравирьи сыном его матери, Сатьявати, Вьясой. То есть единоутробным братом Вичитравирьи, великим мудрецом, который, однако, не принадлежал к царскому роду Кауравов. Последним законным наследником престола был Бхишма, настоящий потомок по мужской линии лунной династии царей, династии Бхараты, сын Шантану и богини Ганги, старший брат Вичитравирьи. Но Бхишма дал обет не претендовать на трон и не жениться. Поэтому борьба шла между двумя условными, конвенциональными линиями династии. Ни те, ни другие не имели никаких прав, если говорить о чистом праве крови. Почему сюжет был закручен именно так? Возможно, чтобы яснее показать замысел Бхагавана – сократить воинственное племя царей, уничтожить демонов, восстановить закон. И дать слушателю, читателю понимание: наследование, демократические выборы и прочие легитимные основания власти – всегда условны. Власть добывается силой, умом, доблестью, следованием религии. Бхагаван поддерживает ту власть, которая ведёт людей к счастью и возвышению. А власть демонов, даже самая демократически избранная или династически правильная, делает людей несчастными, ведёт общество к деградации, а потому неугодна Бхагавану. Иногда Бхагаван может вмешаться и помочь установлению праведной власти. Иногда, в силу накопленной деградации, вмешательство неуместно. Тогда демоны просто столкнутся и перебьют друг друга, и облегчат бремя земли, и редким оставшимся, выжившим в мясорубке людям будет легче строить новую жизнь. Это довольно жестокая политическая программа. Негуманная, но весьма реалистичная. Это не моя идея – таковы политические выводы из «Махабхараты», нравится нам это или нет.

И вот перед нами кульминация эпоса. Кауравы и Пандавы долго соперничали, Кауравы пытались извести двоюродных братьев, Пандавы старались найти компромисс, ни у тех, ни у других ничего не получилось, и теперь каждая партия собрала своих сторонников и вывела на поле битвы, и войска стоят на позициях, и Арджуна, самый яркий персонаж из Пандавов, великий лучник, просит Бхагавана Кришну, который стал на время битвы колесничим Арджуны, вывести боевой экипаж между двух армий, чтобы окинуть последним взглядом поле предстоящего сражения. Кришна выведет. Арджуна увидит, что и на той, и на другой стороне – его родственники и друзья, Арджуну охватит отчаяние и уныние от того, что все эти люди вот-вот начнут убивать друг друга ради его, Арджуны, и других Пандавов воцарения на троне. Арджуна говорит, что такой ценой трон ему не нужен и что он не будет сражаться. Тогда Бхагаван прямо здесь, в колеснице, между двух армий, сжато рассказывает Арджуне суть всех упанишад, даёт Арджуне окончательное знание Вед – Веданту. И Арджуна поднимает оружие.

Веданта была поведана в подходящий момент. В кульминации сюжета. На пике напряжения. И только так это может и должно быть. Самое главное раскрывается в высшей точке, в энергетическом поле высочайшей силы. С точки зрения литературной композиции такое размещение трактата вызывает у читателя и слушателя сильнейший интерес и глубокое сосредоточенное внимание. Судьба империи решится здесь и сейчас, на поле битвы. А исход битвы зависит от Арджуны. Но будет ли Арджуна сражаться и как – зависит от того, поймёт ли он прямо здесь и прямо сейчас всю метафизику Веданты. И вместе с Арджуной метафизику Веданты должен понять и принять каждый слушатель и читатель эпоса, уже вовлечённый эмоционально в перипетии сюжета. Потому что и от него тоже зависит исход битвы и судьба империи. Таково гениальное композиционное решение «Махабхараты», в которой Гита размещена перед описанием главного сражения.

Недавно стало модным в так называемой прикладной психологии говорить о «зоне комфорта». Многие пишут: для того чтобы достичь чего-то особенного, нужно покинуть зону комфорта. Другие отвечают скептически: для начала хотелось бы в эту зону комфорта когда-нибудь попасть, хотя бы на выходные. Правы и те и другие. Настоящая зона комфорта для живого существа – это брахма-бхута-прасаннатма. Состояние Брахмана, Абсолюта, чистого сознания, радостного, удовлетворённого, без желаний и скорби. Такая зона комфорта – это цель Веданты, цель йоги, она трудно достижима, но, когда ты окажешься там, тебе незачем будет выходить, чтобы чего-то ещё познать или достигнуть, потому что с достижением состояния Брахмана становится познанным и достигнутым всё и ничего более не остаётся, что нужно было бы познавать или чего хотелось бы достигнуть.

С другой стороны, «зоны комфорта», которые мы имеем в своём обычном состоянии, – это не более чем иллюзии. А такие иллюзии полезно время от времени подвергать сомнению или даже полностью разрушать. Например, человек может жить дома, с семьёй, в благоустроенной квартире. У человека может быть обязательное медицинское страхование, полис ОМС, а может, даже и дополнительный полис добровольного медицинского страхования, ДМС, который ему оплачивают по месту работы. И человек может думать, что он находится в зоне комфорта, что он защищён от превратностей судьбы, от страданий, от болезней и смерти. Но это только кажимость. Человек может заболеть так, что ни ОМС, ни ДМС ему не помогут. И даже если помогут на какой-то стадии, человек всё равно состарится и умрёт. Нет страховки против старости и против смерти. Или в доме может взорваться газ, который является важной частью благоустройства, и его квартира погибнет, и он сам. Каждая зона комфорта таит в самой себе зародыш своей гибели и превращения в зону катастрофы. Можно ничего специально для этого не предпринимать, но рано или поздно любая зона комфорта становится зоной катастрофы, тем более для человека ужасной, что человек не бывает никогда к этому достаточно подготовлен.

Веданта предусматривала насильное и досрочное выдворение из зоны комфорта, пока эта зона не стала катастрофой. Например, достигнув понятного возраста, когда у детей выросли собственные дети, а виски седы, но есть ещё немного пороха в пороховницах, надо не доживать на попечении родственников, а покинуть дом и уйти в лес, где начать серьёзные занятия йогой. Или можно вообще не жениться, а сразу уйти в лес. Потому что йогой надо заниматься в лесу. И изучать Веданту надо в лесу, в безлюдных горах или между двух армий. Почему нельзя заниматься йогой или изучать Веданту, живя в благоустроенной квартире с любящей женой, с детьми и внуками, посещая службу, имея полисы ОМС и ДМС и небольшой депозит в стабильном банке, в твёрдой валюте? Почему нельзя? Можно. Все так и делают. Все современные йоги и ведантисты живут в городах и являют собой пример семейной жизни. Это очень мило. Возможно, они даже совершают некоторый прогресс на пути к просветлению и познанию Брахмана. Возможно, этот прогресс позволит им когда-нибудь, через сто или тысячу жизней, понять, что́ в действительности надо сделать: оставить дом и уйти в лес.

Человеческий разум очень ленив. Или, иначе говоря, экономичен. Человек ярко продвигается в чём угодно только тогда, когда поставлен в особые, стрессовые условия, когда без этого продвижения ему просто не выжить. Можно годами и десятилетиями учить испанский язык в комфортных классах с вежливыми преподавателями и продвигаться медленно. Но если закинуть человека в испанскую языковую среду с полным погружением, где больше никак никто не понимает, кроме как по-испански, например в южноамериканский наркокартель, и если не научишься – сдохнешь с голоду, а ещё – страшно, о чём говорят все эти люди вокруг меня, вдруг они сговариваются меня убить? – прогресс будет быстрым. В каждом фильме про подготовку новобранцев есть фигура сержанта, который превращает жизнь молодых солдат в ад. И кажется: зачем? Можно ведь было спокойно, без насилий и оскорблений, научить всему тому же! Но нет, сержант знает, что нельзя. Что только вместе со страхом и болью учится солдат выживать.

Но лес, лес – это самое страшное. Вы были когда-нибудь в лесу? Не обязательно в джунглях, в любом лесу, даже в лесу нашей средней полосы. Если совсем один, то немного не по себе. Даже днём. Но это днём. А ночью? Представьте себе, что вы остались в лесу один ночью. Когда каждый шорох, каждая треснувшая ветка могут испугать до смерти. Вдруг это подкрадывается хищник? И представьте, что вы в таком лесу, где хищники точно есть. И змеи. И маньяки. И демоны. И пожары. Если вы не постигли Веданту, недвойственность, вы умрёте со страху, не дождавшись утра. Или первый встреченный хищник вас сожрёт. И вот вы зашли в лес утром. И понимаете, что время у вас только до вечера – достигнуть просветления, избавиться от страха и познать единство всего сущего так, чтобы тигр, который вас увидит, увидел в вас самого себя, а не кусок мяса, потому что вы уже видите и тигра, и себя как Брахман. Так можно быстро достичь просветления. Не только за одну жизнь. Даже за один день. Просто надо всё поставить на кон – и просветлишься. Или погибнешь. Многие, чтобы познать Веданту, уходили в леса. Некоторые потом выходили из леса знающими Веданту. А другие поддерживали разнообразие фауны, сохранение редких видов и так далее. Тиграм ведь тоже надо питаться.

Однажды ко мне после лекции подошёл человек и рассказал, как он в Индии ходил один в джунгли, и встретил тигра, и выжил. Как тигр провожал его до края леса. И как он, этот человек, понимал: стоит вот сейчас хотя бы на миг о чём-то неправильно подумать, например испугаться, – и всё кончено. И тогда он быстро научился контролировать ум. За минуту. А раньше много лет занимался медитацией – и никак не получалось: ум был такой сильный, как ветер, никак не удержать. Ум был яростный, неудержимый, хуже чем тигр. А тут стал послушный, смирный, как котёнок.

Так познаётся Веданта. Но нам не обязательно искать тигра или отправляться воевать на Донбасс. Было бы достаточно, если бы мы сумели понять: наша сегодняшняя ситуация, вот то, как мы есть здесь и сейчас, – это уже сражение. Мы находимся на поле битвы между двух армий. По обе стороны – наши друзья и родственники, готовые убивать. И в действительности нет у нас ни единого друга, ни единого родственника, никого, кроме возничего нашей колесницы, Бхагавана. Мы посередине войны. И только иллюзия заставляет нас думать, что нет. Мы находимся между двух армий, а думаем, что снимаем рекламу йогурта. Думаем, что мы там и живём, в этой рекламе йогурта и смывающихся втулок от туалетной бумаги, что мы такие же вечные и счастливые. Но мы на пороге смерти. На пороге боли. У двери страданий. Битва уже идёт. Все погибнут, все. Никто из нас не выйдет отсюда живым. И потому здесь, сегодня, сейчас, пока не погаснет свет, мы должны успеть изучить Веданту.

К следующему занятию подготовьте, пожалуйста, спряжение глаголов второго класса. Иначе я приведу с собой тигра, и он вас всех сожрёт.

Метемпсихоз

К нам на почту пришёл интересный, а главное, необычный вопрос. Позвольте мне зачитать: «Здравствуйте, уважаемый ведантист! Скажите, верите ли вы в переселение душ? Индусы говорят, что после смерти моя душа может родиться собакой или кошкой. Моя жена увлекается всякой эзотерикой. Она говорит, что я в прошлой жизни был кроликом. Она шутит? Я её очень люблю. Но не уверен, что она меня тоже любит. Я считаю себя православным христианином. У нас в христианстве нет никакого переселения душ, а после смерти душа идёт в рай или в ад. Но, кажется, не сразу, а потом, после Страшного суда. А до этого она просто где-то ждёт. Наверное, в чистилище. Хотя чистилище – это только для католиков, правда? А православные могут родиться собакой, кошкой или кроликом? Что будет со мной после смерти? Если я стану собакой (или кроликом) – буду ли это тот же я или кто-то другой? Я читал, что каждому воздастся по вере его. Значит ли это, что православные пойдут в рай, католики – в чистилище, а собаками и кроликами станут только индусы? Или все всё равно станут собаками, кто бы во что ни верил? А что станет с атеистами, с теми, кто ни во что не верил? Они по-настоящему умрут, навсегда? И ещё ответьте, пожалуйста, мне очень важно знать: после смерти встретимся ли мы с теми, кого любим, с нашими родными и близкими? Увижу ли я свою жену? Потом, когда она тоже умрёт. Я не хочу, чтобы она умирала, я старше её, я, конечно, умру первым, а она пусть живёт очень долго и пусть даже ещё выйдет замуж за кого-то другого, я не против, ей ведь надо жить, нельзя ставить на себе крест. Но ведь когда-нибудь она тоже состарится и умрёт, ведь все когда-нибудь умирают. И тогда, когда я буду мёртв и она тоже умрёт, – встретимся ли мы, увижу ли я её после смерти?»

Так. Ну-ка, быстро подобрали слёзы и сопли. Ведантисты не плачут. Ничего страшного. Нормальный вопрос. Вернее, целая серия, пулемётная очередь вопросов. И чтобы ответить на них, мне придётся вкратце пересказать всё учение Веданты. Что я и сделаю с большим удовольствием. Всё равно я больше ничего толком не умею делать, кроме как пересказывать теории, в которых сам до конца не разобрался и которые сам на практике никак не осуществил.

Итак, каждый из нас хочет знать: сохранится ли моё индивидуальное сознание после смерти? Что на это отвечает Веданта. Веданта говорит: нет. Вернее, не так. Веданта не любит отвечать на вопросы. Веданта сама любит формулировать вопросы. Поэтому на вопрос, сохранится ли моё индивидуальное сознание после смерти, Веданта отвечает своим уточняющим вопросом: о каком индивидуальном сознании идёт речь? Или: что ты имеешь в виду под своей индивидуальностью? Человек может ответить, например, так: я великий русский писатель, примерный семьянин, любящий муж и заботливый отец пятерых детей, работодатель для домашней прислуги – водителей, нянек, домработниц, хороший друг для своих друзей и опасный противник для своих идеологических оппонентов. Веданта понимающе кивает головой и отвечает: нет, ничего этого не сохранится, всё это умрёт вместе со смертью тела. Всё, что мы можем описать как свою индивидуальность, всё, что мы понимаем под своей индивидуальностью, – всё это умрёт. В этом смысле со смертью тела всё заканчивается. Человек просто умирает, и всё. И нет больше никакого великого писателя и работодателя для домашней прислуги. Это очень печально. И тут Веданта начинает утешать человека. Ну, так, по-своему утешать. Очень по-своему.

Представьте, что вы встречаете человека, который сидит очень грустный. Вы его спрашиваете: почему ты такой грустный? И он рассказывает: только что из-за паники на Шанхайской бирже я потерял десять миллионов швейцарских франков; это всё, что у меня было, теперь я банкрот. И вы начинаете его утешать: не расстраивайся. Ты не потерял десять миллионов швейцарских франков. Потому что у тебя никогда их не было. В последние несколько лет перед поступлением в нашу клинику ты едва находил деньги, чтобы покупать настойку боярышника в аптеке. У тебя никогда не было и не могло быть десяти миллионов швейцарских франков, потому что ты нищий и психически больной человек. А я твой врач. И я расскажу тебе, откуда у тебя появилась эта бредовая идея. Недавно к тебе приходил родственник, который вернулся из Женевы, он показывал тебе купюру в десять швейцарских франков – просто чтобы тебя позабавить. А потом кто-то в комнате отдыха, где больные смотрят телевизор, включил канал Bloomberg, который как раз рассказывал про панику на Шанхайской бирже. Надо будет закрыть этот канал для просмотра. Вот в твоём сознании и сложились: купюра в десять франков, паника на Шанхайской бирже в исполнении канала Bloomberg, а ещё твоя фирменная паранойя. Так мы получили бред о том, что ты потерял десять миллионов швейцарских франков из-за паники на Шанхайской бирже. Это просто бред, часть твоего заболевания. У тебя нет и не было ни франков, ни акций, ничего, ты нищий пациент, которого я держу в своей клинике только потому, что случай у тебя интересный и я надеюсь защитить на тебе свою докторскую диссертацию.

Так утешает Веданта. А человек может отреагировать по-разному. Один скажет: ну и хорошо, тогда я не буду расстраиваться, раз у меня ничего не было, то я ничего и не потерял и расстраиваться не нужно. Это редкий больной. Выздоравливающий. Другой скажет: ну вот, теперь мне ещё хуже. Раньше я верил, что у меня хотя бы были эти десять миллионов швейцарских франков, у меня была богатая интересная жизнь, а теперь вы мне объяснили, что я нищий идиот и всегда им был и останусь, и теперь мне от тоски хоть вешайся. А третий – и таких большинство – вообще не поверит. Он скажет, что это заговор. Что вы сами и устроили панику на Шанхайской бирже, чтобы украсть у него десять миллионов швейцарских франков, а его самого запрятали в больницу, чтобы он не смог помешать.

Поэтому ведантист никогда никому не проповедует. Знание Веданты не надо распространять и пропагандировать. Напротив, его надо тщательно скрывать от людей. Потому что людям оно всё равно не понравится. Ведь все люди счастливы, каждый по-своему счастлив, у каждого есть свои десять миллионов швейцарских франков, иногда они их теряют из-за паники на Шанхайской бирже, но это ничего, в следующий раз они сыграют умнее и поднимут двадцать миллионов швейцарских франков на изменении котировок! Люди счастливы в своих мирах, и не надо им мешать, не надо разрушать иллюзии, не надо ничего трогать. Иначе люди станут несчастными и обозлятся на вас, а зачем вам это нужно? Вы даже диссертацию не сможете на этом защитить. Мы знаем из упанишад, что мудрецы не спешили рассказывать упанишады каждому встречному. Никогда не навязывали. И даже когда кто-то специально приходил и спрашивал, то сначала испытывали ученика и отвечали с большой неохотой. Потому что, как правило, человек не готов к тому, чтобы услышать Веданту. Иногда человек думает, что он уже готов, но чаще всего он ошибается. Никто не готов услышать Веданту, услышать правду.

Правда заключается в том, что у нас нет и никогда не было той индивидуальности, которую мы могли бы потерять при смерти. То, что я считаю своей индивидуальностью, не является ни моей, ни индивидуальностью. Современная психология, социальная психология, нейробиология и прочие научные дисциплины поддерживают в этом Веданту. Человек, его сознание, то, что он считает своей индивидуальностью, под условными «микроскопами» науки оказываются набором физиологических характеристик, биохимических реакций, социальных паттернов и так далее. Индивидуальной неповторимой души в человеке «микроскопы» не обнаружили. И есть ещё, например, явление, которое я предлагаю называть трансперсональностью. Оно состоит в том, что границы личности не могут быть достоверно определены. Мы не можем сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты или начинаемся мы, и так далее. В некотором смысле психически здоровый человек является цельной, интегрированной личностью, хотя в каждом существуют некоторые признаки расщепления сознания. В больном человеке совершенно отчётливо могут существовать несколько «личностей» – откуда они появились? С другой стороны, каждый из нас является частичкой какой-то коллективной псевдоличности, такой как «народ» или «болельщики ФК „Зенит“». И многое в нашем сознании определено этой коллективной псевдоличностью. Сейчас в российском «эгрегоре» ведут титаническую борьбу два франкенштейна, собранные из миллионов «индивидуальностей», – франкенштейн Патриот и франкенштейн Либерал. И когда в сознании каждого индивидуального пользователя социальных сетей возникает импульс лайкнуть или не лайкнуть, поддержать или обругать ту или иную публикацию, то можем ли мы полагать, что этот импульс исходит от его индивидуального сознания? И если так – то почему они всегда такие одинаковые? Не похоже ли это на то, что импульсы подаются франкенштейнами, к которым приписано конкретное «индивидуальное» сознание? Примеров можно приводить бесконечное множество. У нашей индивидуальности нет «границы», но пока у нас есть физическое тело, нам кажется, что наша индивидуальность весьма конкретна, однако это всего лишь конкретность тела; ничего удивительного нет поэтому в том, что со смертью тела эта наша «конкретная» индивидуальность как бы умирает – потому что умирает представление о ней, потому что самой индивидуальности или того, что мы считали своей индивидуальностью, никогда не было.

Так утешает Веданта, в отличие от религий. Религии утешают человека, рассказывая ему, что он никак не может потерять свои десять миллионов швейцарских франков, потому что это несгораемая сумма, это его вечный депозит; рассказывают, что если человек будет себя хорошо вести, то Бог лично возместит ему все убытки и выдаст вклад с процентами. А Веданта говорит, что никаких десяти миллионов франков никогда и не было. Не было никакой «души», «личности» и «индивидуального сознания» – в том смысле, в каком люди хотели бы это понимать. Но в чём тогда отличие Веданты от науки и атеизма? Ведь наука тоже говорит: успокойтесь, нет никакой души, не будет ни рая, ни ада, вы просто умрёте, и всё, колебания нейронов в коре головного мозга затухнут, и всё будет кончено, навсегда.

Веданта говорит, что сознание вечно. И личность существует. Однако она не то, что мы о ней думаем. В тёмной комнате можно принять верёвку за змею. Это иллюзия. Иллюзия – думать, что верёвка – это змея. Но сама верёвка существует. И змея существует, просто в другом месте. Наша индивидуальность существует, просто в другом месте. Как змея.

Представьте себе глиняную плошку. В плошку налита вода. В воде отражается солнце. На поверхности воды колышется солнечный зайчик. Глиняная плошка – это тело. Вода – это ум. Солнце – это Бог, Абсолют, Брахман. Солнечный зайчик – индивидуальное сознание. Теперь представьте себе, что глиняная плошка разбилась, а вода разлилась. Это – смерть. Кто-то взял и слепил новую плошку, налил в неё воды, поставил на то же самое место. Луч солнца опять отразился в воде, появился солнечный зайчик. Можем ли мы сказать, что это переселение души? Строго говоря, никто никуда не переселялся. Солнце оставалось на своём месте, в небе. Лучи солнца никуда не исчезали и не «переселялись». Кто-то просто поменял плошку с водой. Что же в этом случае будет с преемственностью индивидуального сознания? Ведь глиняная плошка – совершенно другая. И в ней налита другая вода. Может, индивидуальность – это место, где стояла старая плошка, а теперь стоит новая? Может, место определяет индивидуальность? Можно и так сказать. А скорее индивидуальность заложена в природе самого солнечного луча. Каждый солнечный луч одновременно уникален, индивидуален, отличен от солнца и от других лучей и един с другими лучами и с солнцем. Поэтому на вопрос: что происходит при смерти и новом рождении? Так ли это, что моя индивидуальность, моя душа, переходит из одного тела в другое? Или это так, что корпускула сознания-света возвращается в свет, а после корпускула сознания-света входит в иное тело, и нельзя сказать совершенно точно, та же самая это корпускула или это просто вообще корпускула, поскольку в общем сознании границы индивидуальности отсутствуют? На этот вопрос Веданта может ответить: да. И то, и другое.

Верим ли мы, ведантисты, в переселение душ? Если бы мы были индусами, то обязаны были бы верить. Это одно из условий, которые были определены Высшим Судом Индии. Индус обязан принимать авторитет Вед, признавать кастовую систему (по крайней мере, в её идеальной недискриминационной форме), верить в переселение душ. Но мы уже не совсем индусы. Ведантист должен критически относиться к любой религии, не исключая и свою собственную «материнскую» религию – ведийскую, или санатана-дхарму, или индуизм. Конечно, как ведантисты мы должны принимать то, что сказано о переселении душ в наших источниках: упанишадах, Гите, Веданта-сутре. Но источники высказываются о посмертном существовании весьма, весьма противоречиво. Если вы думаете, что в упанишадах вот так вот определённо сказано про то, что душа человека после смерти рождается в теле собаки и так далее и что других версий нет, то вы ошибаетесь. Упанишады противоречивы и содержат тёмные, запутанные объяснения. Потому что они оставляют простор для интеллекта и опыта ведантиста. Мне кажется, сведения о последовательных рождениях души, содержащиеся в Гите и упанишадах, не обязательно нужно понимать буквально, так, что какая-то духовная искра путешествует из одного тела в другое. Один учёный, Эдуард Тейлор, уже очень давно и убедительно показал, что религиозные представления о душе и её «посмертных путешествиях» являются прямыми производными от дикарских примитивных аналогий о дыхании как вместилище жизни, о живущем внутри человека маленьком человечке, от шаманских практик и так далее. В то же время это и не метафора.

С точки зрения Веданты сознание, безусловно, есть. Более того, только сознание и есть. Это единственная окончательная реальность. Индивидуальное же сознание, личность, одновременно и вечно, и нет, потому что оно одновременно и есть, и нет, потому что сознание одновременно – или вневременно, что точнее, обладает и свойством индивидуальности, и свойством всеобщности. Зависит ли наше место назначения от веры? В какой-то степени да. Потому что ум умирает последним. Современные медики это признают, теперь моментом смерти считают не остановку сердца, а окончательное прекращение работы мозга – работа мозга не полностью тождественна с тем, что мы в Веданте называем «умом», но определённым образом связана с ним. Ум бешено работает до последней секунды, когда тело уже практически дезинтегрировалось. Ум выполняет свою последнюю задачу: ум, с его верой и неверием, с его заблуждениями и представлениями, с его тщательно выпестованной «индивидуальностью», придаёт последнее ускорение, катапультирует корпускулу света-сознания, как-бы-душу, в оболочках интеллекта (который не то же самое, что ум) и эго, в последующее состояние сознания, связанное или не связанное с новым рождением. Я этого не знаю и не помню, но так объясняет Гита. Поэтому какая-то связь есть. Но не очень простая. Не так чтобы кто во что верил, тот то и получил. Если шахид, взрывающий себя в самолёте, даже очень сильно будет стараться верить в рай с гуриями, то это не значит, что он получит рай с гуриями, потому что весьма возможно, что нет ни рая, ни гурий, тем более для больного придурка, который убивает себя и множество невинных людей. То же самое и с православными. И последнее, самое главное. Увидит ли наш ученик свою жену? Я надеюсь, что нет. Мне кажется, она уже достаточно выпила его крови, сожрала всю его душу, и в этой жизни пусть отдохнут друг от друга. Но никто не помешает ему, нашему ученику, встретить в следующей жизни какую-то другую жену или мужа, которые будут ничем не хуже, хотя и не лучше, и никто не помешает ему думать, что это та же самая жена или муж, которые были у него или у неё в прошлой жизни, и в некотором смысле это действительно так, почему бы и нет? По правде говоря, он уже сейчас может думать, что эта жена пришла к нему из его прошлой жизни и что она же встретится с ним в следующей жизни. Мне иногда кажется, что память о прошлых воплощениях в некотором весьма узком смысле не только является индивидуальной, но и обобществляется сознанием, а потом может выдаваться нужными порциями тому, кто пожелает, или наоборот. Я говорю путано, потому что сама тема очень тёмная и запутанная. И упанишады не любят заострять на ней внимание. Потому что, как считают упанишады, это не есть самое важное. А самое важное – вот что.

Бессмертие. Наше бессмертие зависит от того, с чем мы себя отождествляем. Что мы понимаем как свою индивидуальность. Если мы считаем себя телом, глиняной плошкой, – мы умираем. Если мы считаем себя водой в глиняной плошке, умом, – мы умираем. Если мы считаем себя солнечным зайчиком на воде, индивидуальным сознанием, то и тогда мы хотя и не совсем умираем, но переживаем болезненное «переселение души». Но если я понимаю себя как луч, то что может со мной произойти? Если я луч, если я эманация Абсолюта-солнца, то я вечен вместе с солнцем. Таково заключение Веданты о метемпсихозе, переселении душ.

Этика

У нас есть ещё один вопрос. «Что считается греховным в вашем учении? Что такое грех? И какие поступки запрещены вашим последователям?» Очень мило. Наше учение – Веданта. Оно вообще-то не наше, а само по себе. Никаких последователей у нас нет, соответственно, никому и ничего мы не запрещаем. Можно было бы закончить на этом, но давайте разберём вопрос по понятиям, то есть философски. Что такое грех, что считает грехом Веданта?

Веданта ничего не считает грехом. В Веданте нет понятия греха. Веданта начинает с того, что освобождает нас от концепции греха и от комплекса вины. Грех – это понятие из социальных религий. Грех тесно связан с виной и с покаянием. Всё это – невроз, который необходим манипуляторам из религиозных организаций для того, чтобы манипулировать психикой адептов и управлять ими. Если кто-то хочет, чтобы вы чувствовали себя виноватым, то, скорее всего, этот кто-то хочет вами манипулировать. Это аксиома. Веданта – это свобода от социальности и свобода от манипуляций. В Гите Бхагаван Кришна говорит: я избавляю тебя от всех грехов. Это значит: я освобождаю тебя от самой концепции греха. Всё, теперь ты свободен. Иисус Христос попробовал сделать то же самое. Он дал понять своим последователям: я обнуляю вашу карму. Можете считать, что я взял ваши грехи на себя. Вы свободны от грехов. Вы больше никому ничего не должны и ни перед кем ни в чём не виноваты. Прошлых грехов нет. Есть только вы, здесь и сейчас. Вы чисты и свободны. Итак, что вы будете делать? Любить или ненавидеть? Это имел в виду Христос, и многие христиане, святые или философы, понимают так, но христианство как социальная организация сделало из греха культ, сделала греховность человека опорой своей идеологии. Не только христианство – любая социальная организация, даже и не религиозная, а национальная или политическая, использует концепции греха, вины, потому что это очень удобно. Веданта говорит: греха не существует, вины не существует, никто ни в чём никогда не бывает виноват. Во множестве упанишад сказано, что достигший просветления на пути Веданты освобождается от всех грехов, освобождается от самой концепции греха, никакого греха на пути Веданты нет и быть не может.

Значит ли это, что ведантист может делать всё что угодно и ему всё равно? Вовсе нет. Жизнь ведантиста характеризуется множеством добровольных ограничений. Эти ограничения обусловлены не наличием какого-то формального списка «заповедей» – никаких заповедей нет, нет формального понятия греха как проступка перед Богом, нарушения Его воли (никто не может нарушить волю Бога, даже если бы захотел, всё происходит только в согласии с Его волей). Эти ограничения продиктованы прагматическими соображениями. Ведантист желает достичь просветления. Что-то способствует просветлению, а что-то препятствует. Ведантист принимает то, что способствует просветлению, и отказывается от того, что препятствует просветлению. Это диета. Просветлению препятствуют модели поведения, которые можно свести в две группы: насилие и привязанность. Ведантист старается избегать насилия и привязанностей, поэтому два крыла этики ведантиста – это ненасилие и непривязанность. Что есть ненасилие и как оно проявляется в повседневной жизни? Прежде всего надо отметить, что невозможно в этом мире полностью избежать насилия. Этот мир основан на насилии и эксплуатации, чистым остаться не получится. Во-первых, есть предписанное насилие. Когда нападает агрессор, будь то вражеская армия, террористы, разбойники, дикие звери или болезнетворные бактерии, они должны быть отражены и могут быть убиты. Во-вторых, есть неосознанное насилие: мы наступаем на насекомых, кипятим микробы, лишаем куска хлеба проигравшего в экономическом соревновании. В-третьих, есть насилие допустимое. Мы воспитываем своих детей и учеников: если мы не будем оказывать на них педагогического давления, они не приучатся ходить на горшок, а так и будут какать и писать в штаны. Все эти виды насилия тоже оказывают на нас влияние, но мы не в силах полностью от них отказаться. Однако следует избегать насилия сознательного и ненужного, такого, без которого вполне можно обойтись.

Не надо убивать животных и питаться их мясом. Человек вполне может поддерживать своё существование молочной и растительной пищей. Для получения молока не надо никого убивать. Растения тоже живые, но их сознание дремлет, их страдания несопоставимы со страданиями высших животных, которых мы мучаем и убиваем, чтобы съесть. Мясоедение – это сознательное и ненужное насилие. Насилие над картофелем – это тот необходимый минимум насилия, которого избежать мы не в силах. Но насилие над коровой совершенно не обязательно. Излишне. А потому мешает. Сейчас всюду есть супермаркеты, и каждый человек, даже живущий на севере, где не растут бананы, может купить себе и бананы, и молоко, и всё остальное. Нет никакой необходимости есть мясо. Если такая необходимость будет, если ведантисту, чтобы выжить, надо будет питаться мясом дохлой собаки, ведантист будет питаться мясом дохлой собаки, и в этом не будет греха, потому что греха для ведантиста нет. Но давайте себе признаемся: здесь и сейчас у нас нет никакой насущной необходимости спасать своё существование мясоедением, поэтому наше мясоедение – это сознательное и ненужное насилие.

Ненасилие означает также не проповедовать. Не надо заниматься проповедью, пропагандой, в том числе и особенно – пропагандой Веданты. Это оскорбление Веданты и насилие над людьми. Люди живут счастливо, и не надо их беспокоить. Ненасилие означает также не давать клятвы и не принимать обеты, в том числе религиозные и прочие обеты ради «духовной жизни». Принятие клятв и обетов – это насилие, насилие над самим собой. Если вы решите, как вам лучше жить, что вам делать, и будете заниматься какой-то практикой, а каких-то вещей или поступков избегать, то это нормально. Зачем обеты и клятвы? Если вы будете всё делать правильно, то и хорошо. А если нарушите – то нарушите, и чем вам помогут обеты? Обеты только заставят вас чувствовать себя виноватым за то, что вы совершили «грех». А это нелепо. Вы можете не изменять своей жене? Не изменяйте своей жене, это очень хорошо. Если вы сможете не изменять своей жене – прекрасно. Но если вы измените своей жене, что тогда? Если при этом вы давали обет не изменять своей жене, то, кроме того, что вы теперь изменили своей жене, вы ещё и нарушили обет. Вы будете вдвойне страдать. Не нужно проповедовать, и не нужно принимать обетов. Это ненасилие.

Почему ненасилие так важно для ведантиста? Потому что первый постулат Веданты – единство сознания, единство живой силы. Как мы можем намеренно причинять вред, зло, боль, страдания другим живым существам, если мы осознаём единство жизни? Как мы можем сделать кому-то плохо, если этот кто-то – такой же, как я? И не только такой же, а это я и есть. Кому я делаю плохо? Ведантист не причиняет зла не потому, что боится, что зло вернётся к нему, а потому, что понимает: зло, причинённое другому, уже вернулось, уже является злом, причинённым самому себе. Потому что нет никакого другого. Только один я и есть. Нет моей боли и чужой боли. Всякая боль – моя. Колокол звонит по тебе. Кроме Бога здесь никого нет. Невозможно для ведантиста причинить кому-то страдания, а самому при этом радоваться. На чужом несчастье не построишь своего счастья. Потому что нет ни своего, ни чужого. Если я еду в машине, а рядом в машине едет другой человек, то на самом деле нет никакого другого человека, это я и есть, едущий в разных машинах. Только больное, извращённое, отравленное двойственностью сознание может полагать, что вот, есть другой человек, или иное живое существо, я буду делать ему больно, буду его эксплуатировать, а сам за его счёт буду наслаждаться, или мне вообще всё равно. Это болезнь, а ведантист хочет излечиться. Простые умственные упражнения не помогут. Даже начинающий ведантист должен понимать, хотя бы теоретически понимать, что нет чужого сознания и чужой боли. Если человек относится к другим живым существам не так, как к самому себе, если он видит и подчёркивает разницу, если он безразличен к боли других живых существ либо старается их эксплуатировать, использовать их страдания для своих удовольствий, то такой человек целиком и полностью остаётся в плену иллюзии, он никогда не поймёт ни одной строки из упанишад, даже если изучит все правила грамматики санскрита. Настоящий ведантист никогда никому не причиняет намеренно зло, а напротив, всем причиняет радость.

Непривязанность – это отдельная большая тема. Когда-нибудь мы поговорим о непривязанности. Может быть, когда я сам пойму, что это такое. И как достичь этого состояния.

Проповедь

Сегодня я отвечу на один важный вопрос. Его задаёт мне интересующийся молодой человек. Или немолодой. Вполне возможно, что это девушка или женщина. Я получил короткое письмо по электронной почте, письмо без подписи, а логин почты отправителя состоит из цифр, похожих на номер мобильного телефона. Знаете, некоторые заводят себе такую почту: 9111081616 собака джи-мэйл точка ком, например. Я не стал звонить и узнавать, кто автор вопроса. Вместо этого я постараюсь ответить. Итак, вопрос таков: должен ли ведантист проповедовать?

Мой ответ: нет. Во-первых, ведантист вообще никому ничего не должен. Во-вторых, ведантист особенно не должен проповедовать. И совсем даже наоборот: ведантисту рекомендовано оберегать Веданту от неподготовленных и недостойных и скрывать свои знания и свою практику от непосвящённых. Давайте я не буду голословным, чтобы никто не подумал, что это просто моё личное оригинальное мнение. Давайте я подкреплю свои заявления цитатами из авторитетных источников. Как мы знаем, у Веданты есть три источника, три составных части, три вида доказательств: шрути-прастхана, ньяя-прастхана и смрити-прастхана. Шрути – это упанишады. Я не помню ни одной строки в упанишадах, где ведантисту предписывалось бы проповедовать. Зато есть множество мест в упанишадах, где ведантисту предписывается хранить это знание в тайне, передавать только сыну или достойному ученику. Ньяя – это Веданта-сутра. Я не помню ни одного изречения из Веданта-сутры, которое можно было бы истолковать как рекомендацию проповедовать. Зато есть изречение о том, что знание Вед и Веданты не должно передаваться шудрам, то есть широким массам. Смрити-прастхана для Веданты – это главным образом Бхагавад-гита. В Гите есть только одно место, которое цитируют как наказ проповедовать, но это весьма условный наказ. Бхагаван Шри Кришна говорит, что Ему очень дорог тот, кто раскрывает знание достойным, искренним, Его бхактам. Круг адресатов послания очерчен узко, и едва ли можно этой цитатой оправдать проповедь населению. Наоборот, стих подразумевает, что только и исключительно достойным можно передавать знание – тогда Бхагаван будет доволен.

Зато в Гите есть множество мест, где утверждается и прямо, и косвенно, что широкая проповедь Веданты нежелательна. Бхагаван Шри Кришна говорит Арджуне: Я передаю это знание тебе, потому что ты независтлив и ты Мой друг. То есть обычному человеку, который склонен к злобе и зависти и кто не друг Всевышнему, Он не стал бы ничего рассказывать. Бхагаван называет это знание «сокровенным» – значит, его следует скрывать от обычных людей и раскрывать только избранным, достойным и посвящённым. Бхагаван Шри Кришна прямо говорит: это знание нельзя сообщать злым, тёмным, нечистым. Бхагаван даёт описание процесса передачи сокровенного знания: ученик должен смиренно обратиться к знающему учителю, к тому, кто видит истину, служить учителю и задавать ему вопросы. Тогда учитель просветит ученика. Ученик должен искать учителя, а не наоборот. Учитель не должен бегать по городу и приглашать учеников. Он не будет расклеивать объявления или давать рекламу своих лекций или своего сайта. Он не будет вести телепередачу или проповедовать по радио.

Даже мы, например, не даём никакой рекламы нигде. Веданта не нуждается в рекламе и маркетинге. Веданта не может быть популяризована. Либо популяризована, либо Веданта. Поэтому мы не прилагаем никаких усилий для того, чтобы разрекламировать лекции, или продвинуть наш сайт в топ, или обеспечить контекстную рекламу или выпадание в первой десятке по запросу поисковых машин. Если вы наберёте в поисковой машине ключевое слово «Веданта», то наш сайт либо вообще не попадёт в результаты, либо появится где-то далеко, на третьей или четвёртой странице перечня. Я понятия не имею, откуда берутся люди, которые вступают в наши группы в социальных сетях, слушают лекции, читают статьи, переводы и комментарии и иногда пишут письма по электронной почте. Наверное, это те, кто интересуются Ведантой и внимательно ищут сокровенное знание сами, и не удовлетворяются первой десяткой ресурсов, которые услужливо подсовывает на запрос поисковая машина.

Источники Веданты не рекомендуют бесконтрольное распространение учения Веданты, а напротив, советуют оберегать учение Веданты от широкой публики. Возможно, кто-то найдёт и процитирует авторитетные тексты, которые можно понимать и так, что пропаганда учения Веданты народным массам допустима и желательна. Но это не отменит нормативной силы тех текстов, на которые выше сослался я. Да, жизнь сложна, и Веданта избегает давать однозначные ответы. Во всяком случае, прямой обязанности проповедовать не установлено. Да и возможности проповедовать нет.

Ведь что такое проповедь? Проповедь – это понятие из арсенала социальных религий. В чём состоят цели и задачи проповеди? Давайте будем откровенны. Для приверженцев любой социальной религии назначение проповеди состоит в том, чтобы «обратить» как можно больше людей в «свою веру», а затем удержать их в периметре своей конгрегации. Причём обращение в веру понимается как социальный акт: человек должен присоединиться к сообществу, к организации, в большей или меньшей степени отождествить себя с коллективом, применить систему внешнего опознавания, надеть на себя отличительные знаки, особую одежду, признать образ жизни и правила социального поведения, предписанные данной социальной религией, и так далее. Задача помочь новообращённым совершить внутреннюю трансформацию перед проповедниками социальной религии не стоит. И даже если они захотят поспособствовать, в социальной религии нет ни способов активировать внутреннюю трансформацию личности, ни приборов для измерения степени и скорости такой трансформации.

Если бы приборы измерения святости существовали, то педофилы не становились бы епископами, а дельцы не становились бы всемирно известными гуру. Но извращенцы и авантюристы забирались на высшие ступени иерархий на протяжении всей известной нам истории социальных религий, забираются и будут забираться, поддержанные обманутыми религиозными массами, потому что в арсенале социальных религий нет приборов и критериев определения факта и уровня личностной трансформации. Лицемерным религиозным деятелям всё равно, а хорошие, добрые, искренние проповедники удовлетворяются гипотезой о том, что причастность к «телу Христа», к церкви, к умме, к санге или к любой другой соответствующей социальной структуре рано или поздно автоматически подвигнет новообращённого к внутренней трансформации, потому что он, новообращённый, приняв на себя знаки и атрибуты участника религиозной организации, становится получателем гарантированной «милости Будды Авалокитешвары» или другого соответствующего Божества. Поэтому проповедники не занимаются работой с внутренним миром уже присоединённых приверженцев, а постоянно вербуют новых, новых, новых и бегут всё дальше и дальше, и в этом видят свою миссию. Часто бывает и так, что сами проповедники не прошли через внутреннюю трансформацию и потому не понимают, что это такое и чего им добиваться от приверженцев и от самих себя. Они просто разбрасывают семена неизвестного им самим растения, не глядя, не заботясь о том, куда семена попадают: на камни, в песок или в воду. И не собираются никак культивировать посевы, потому что даже не представляют, как это возможно. У них нет ни знания о поддержке процесса трансформации в другом человеке, ни собственного опыта инобытия. И я вовсе не осуждаю проповедников. Напротив, я с глубоким уважением отношусь к их трудам. И пытаюсь угадать, в чём смысл такой работы. И порой приближаюсь к пониманию. Летом я некоторое время жил около южного моря на полуразваленной базе отдыха. Утром я поднимался на вершину лесистого холма, там стояли баки с водой для базы, антенны сотовой связи и электрический трансформатор, который гудел. А невдалеке была поляна, ровное место, почти тихое и удобное для занятий, никто не ходил, не смотрел, не мешал, и я никому не мешал. Я делал некоторые упражнения, повторял мантры и немного медитировал. Я садился у корней сосны, расчистив место от шишек. Однажды после практики я просто сидел, и мне подумалось вот о чём.

В каждой шишке около 200 семян. Каждый год сосна приносит в мир больше одной тысячи шишек. Итого 200 тысяч семян. Сосна может жить и до 600 лет, и до тысячи. Но обычно живёт около 200 лет. За свою жизнь такая сосна произведёт 40 миллионов семян. При этом перед ней стоит задача-минимум: обеспечить простое воспроизводство вида, то есть чтобы одно семя проросло, и выжило, и прожило одну полную сосновую жизнь, и передало эстафету дальше. Всего одно семя. Из 40 миллионов. За 200 лет. Задача-максимум: расширенное воспроизводство. Если зрелыми соснами станут четыре из 40 миллионов семян, это будет расширенное воспроизводство. Судя по тому, что сосны не завоевали весь мир и не уничтожили все конкурирующие виды жизни, 200 тысяч семян ежегодно с каждого дерева, 40 миллионов семян за полную жизнь дерева дают приблизительное простое воспроизводство вида. Большая часть семян вообще не прорастает. Они высыхают, попадают на камни и так далее. Из тех, что прорастут, большинство погибнет на стадии ростка – достаточно, чтобы кто-нибудь наступил. Остальные умрут на стадии побега. Молодые деревца сломают, или они сами засохнут, не сумев пробраться к свету через густые кроны соседей. Подросший и годный для использования лес срубит человек, чтобы сделать мебель. Или просто вырубит и выкорчует, ибо хочет здесь что-нибудь построить. И, может быть, всего одно семя из 40 миллионов сможет пожить как родитель. Или четыре, по одному из каждых 10 миллионов.

У природы есть два взаимоисключающих и одновременно взаимодополняющих принципа. Это принцип экономии и принцип избыточности. Если каким-то органом тела не пользоваться, то он усыхает и перестаёт функционировать. Например, если головой не думать, а только смотреть телевизор, то голова усыхает, потому что всё равно не нужна же и чтобы не отнимала много энергии от желудка и прочих активно работающих частей. Это принцип экономии. А вот в размножении и в сохранении вида природа чаще применяет принцип избыточности. 40 миллионов семян. Чтобы хотя бы одно наверняка достигло успеха.

Такова же и проповедь. Действительная цель проповеди состоит в том, чтобы сохранить дхарму. Поэтому по воле небес сеятель разбрасывает 40 миллионов семян, и на асфальт, и под колёса машин, и всюду, где они, скорее всего, будут бесполезны, но одно обязательно чудом сохранится и вырастет в полный рост. И религия, даже социальная религия нужна для того же. Потому что религиозное знание – это семя, оболочка, а Веданта – это зародыш в семени, конечная суть любой религии, очищенной от социальных функций.

Почему же тогда я говорю, что ведантист не должен проповедовать? Почему, если широкая проповедь – это так мудро, так предусмотрительно, если проповедь по замыслу Бога сохраняет в этом мире и дхарму, религию, и саму Веданту?

Потому что Веданта – это не жизнь сеятеля. А судьба самого семени. Потому что ведантист – это не сеятель. Это семя. Пожалуйста, давайте перестанем считать себя сеятелями – просветителями, учителями, писателями, теологами, проповедниками, то есть деятелями, делателями работы, которая на самом деле, как утверждает Гита, совершается гунами, качествами материальной природы. Давайте поймём, что мы – семена. Пока мы считаем себя сеятелями, мы не поднимемся над уровнем «религиозного человека». Только поняв, что мы – семена, мы станем настоящими ведантистами. Семя не должно никому проповедовать. Оно должно хранить и беречь себя, свой зародыш. Главное для него – прорасти, развернуть свою генетическую программу полностью, и тогда, если так будет нужно, оно породит 40 миллионов новых семян. Но сначала семя само должно пройти полный курс трансформации.

Это выглядит как утверждение эгоистического пути саморазвития в ущерб милосердной проповеди, но это не так. Эгоизм и саморазвитие ни при чём, и милосердие тоже. Просто надо быть хотя бы немного ведантистом, чтобы понять суть. А религиозный человек поймёт только так, как сказано. Или эгоизм, или милосердие, третьего не дано. А на самом деле ни то и ни другое. Или и то и другое, одновременно.

Проповедники социальной религии строят «финансовую пирамиду». Карьера в религиозной организации зависит от того, сколько новых членов ты завербовал. Ты можешь стать супервайзером и гиперсупервайзером, и низшие менеджеры будут отчислять тебе процент от своего дохода. Но каждая пирамида рано или поздно разваливается – когда прекращается приток новобранцев. Поэтому религиозной организации всегда нужны новобранцы, больше и больше новобранцев, а «старобранцы» не нужны, так как заниматься вопросами их внутренней трансформации религиозная организация не хочет, да и не может.

Веданте не нужны новобранцы, и старобранцы тоже не нужны. Веданте вообще никто не нужен. Прежде всего потому, что нет такой организации, нет такой общины, как община Веданты, нет и быть не может. Да, кто-то может зарегистрировать организацию и назвать её «Международное общество Веданты» например. И уже регистрировали, десятки и сотни организаций, обществ, миссий, про Веданту и около Веданты. Всё что угодно можно назвать как угодно. Давайте мы завтра подадим заявку и зарегистрируем у нас в городе «Всемирную церковь ортодоксальной Веданты»? Мы сможем. Но что это даст? Любое «общество Веданты» либо превращается в очередную социальную религиозную организацию и тогда становится социально успешным, но перестаёт представлять Веданту, либо не обретает социального успеха и исчезает. Потому что церковь Веданты невозможна в принципе. Потому что Веданта – не церковь. А если нет церкви, то нет и проповеди, потому что проповедь – это попытка продать клиенту членский билет, продать ему «таймшер», попытка убедить клиента присоединиться к твоей церкви, а у нас никакой церкви нет и присоединяться не к чему. Даже если бы мы захотели проповедовать и присоединить кого-то к Веданте, даже если бы кто-то захотел присоединиться, то всё равно ничего бы не получилось.

Учение Веданты может существовать только в виде сети ячеек – небольших школ, кружков, таких, как наш кружок. Никак не объединённых друг с другом, не имеющих никакой связи и управления и никаких общих ресурсов. Никакой внешней атрибутики, никаких знаков принадлежности к общей «церкви». И даже никакой единой идеологии – а только методология абсолютного вопрошания об истине. Это чем-то похоже на терроризм, это и есть терроризм, акты подрыва иллюзорных представлений о жизни. Но Веданта абсолютно безопасна для общества, потому что мы не проповедуем, мы подрываем иллюзорные представления только свои собственные, и ничьи другие, мы никого не тащим в истину, никого не принуждаем, и это принципиально. Это ненасилие, ахимса.

Не надо никому проповедовать. Особенно не надо проповедовать своим близким. Например, если у вас есть жена, это совсем не значит, что она должна разделить ваш странный интерес к Веданте, которая, то есть Веданта, а не жена, направит вас к тому, что ваш интерес к материальной жизни и к ней, на этот раз к жене, а не к Веданте, угаснет. И ваши дети не обязаны вам следовать. И друзья, и знакомые. Лучше, если о вашем увлечении Ведантой вообще никто не будет знать. Либо никто не будет знать наверняка и до конца. Если вас спрашивают – можете ответить по ситуации, оценив степень интереса автора вопроса и уровень его познавательных способностей. Если не спрашивают – лучше молчать. Не надо никому проповедовать.

Странно, что об этом говорю я, не правда ли? Ведь я именно что говорю, рассказываю о Веданте, даю лекции, отвечаю на вопросы, составляю книгу. Однако я не ставлю перед собой задачу обратить кого-то, конвертировать, причастить, инициировать и конфирмовать, сделать кого-то ведантистом. Это невозможно. Любой человек либо станет ведантистом, либо не станет, с моей книгой или без. От меня, от моей «проповеди» ничего не зависит. Единственный, кого я хотел бы сделать ведантистом, – это я сам. Но и здесь я не то чтобы не уверен в успехе, а вообще не регистрирую результатов своих усилий, потому что прорастание семени не зависит от самого семени. Хотя медитация семени должна быть направлена на прорастание, на трансформацию. Такова непостижимость Веданты.

И это ещё одна причина, почему проповедь Веданты невозможна. Проповедовать можно только лозунги, слоганы, простые истины, рекламные объявления: «Иисус любит тебя!» «Повторяйте Харе Кришна и будете счастливы!» «Нет Бога, кроме Аллаха!» Религиозные рекламные объявления в общем и целом правдивы. Не то чтобы они совсем ложные, нет. Просто «со звёздочкой». А внизу мелким шрифтом примечание: данное высказывание опубликовано в рекламных целях и не является публичной офертой. Для получения полной информации о ценах и условиях обратитесь к производителю.

Никто не читает примечания мелким шрифтом. И только потом, много позже, человек узнаёт подробности. Иисус любит тебя, да. Или нет. Зависит от того, сколько у тебя денег. Если у тебя много денег – это верный знак того, что Иисус любит тебя, что ты избранный. Если нет, то, значит, тебе просто не повезло. Дьяволу тоже нужно кого-то любить. Повторяйте Харе Кришна и будете счастливы. Когда-нибудь. Если сумеете очиститься от всех греховных наклонностей, от желаний, от слабостей, от всех недостатков, если сможете стать святыми и совершенными. Сначала работа, а самадхи потом. Или никогда. Нет Бога, кроме Аллаха. А если Аллаха нет? Значит, нет вообще никакого Бога? Хочешь узнать? Вот тебе пояс со взрывчаткой, а пульт управления взрывателем будет в руках твоего инструктора, твоего учителя, твоего помощника, шейха, проводника, который отправит тебя в рай. Или просто разорвёт на мелкие кусочки в автобусе вместе с людьми, не подозревающими, что участвуют в твоём эксперименте.

Веданту невозможно упростить до рекламного слогана. Веданту нельзя раз и навсегда однозначно сформулировать. Веданта – это не идеология. Веданта – это методология. Метод Веданты состоит в абсолютном вопрошании, в окончательном, предельном вопрошании. Первый афоризм Веданта-сутры гласит: атхато брахма джигйаса. Обычно его переводят так: а теперь следует вопрошание о Брахмане, Абсолюте. Но его можно понять и так: а теперь абсолютное вопрошание. Это знание, не останавливающееся ни перед какой догмой. Знание, доходящее до предела и выводящее за предел.

Но абсолютное вопрошание Веданты, её прагматический скептицизм направлены не на то, чтобы утвердить уныние агностицизма, принципиальной неопределимости истины и непознаваемости бытия, а к тому, чтобы показать мышлению его собственные пределы и средствами дискурса перекинуть мостик, выводящий за границы дискурса к мистическому непосредственному восприятию абсолютной реальности, и если гносеологический вывод Веданты вообще может быть сформулирован в виде слогана, то вот он: постижение истины есть не вопрос накопления информации, а задача трансформации, при которой субъект познания осознаёт себя объектом познания и становится единым с процессом познания или наоборот, в любой последовательности. Не информация, а трансформация – вот вам слоган. А теперь попытайтесь продать его.

Это не так просто, как кажется. Потому что никто на самом деле не хочет меняться. Люди не хотят умирать, хотя и знают, все на самом деле знают, что никогда не умрут, что просто не могут умереть, потому что для сознания умереть – это невозможность. Люди не хотят умирать, хотя знают, что продолжат существовать, однако они так же знают, что перестанут быть теми, кто они есть сейчас, а люди хотят не просто быть, а быть именно такими, какими они себя сейчас знают. Поэтому люди панически боятся смерти. Когда вы предлагаете им трансформацию, то это ведь то же самое. Люди довольствуются накоплением информации: о религии, обрядах, о философии, о Веданте. Поэтому люди слушают проповедников. Проповедники дают людям много новой информации. Когда проповедники перестают давать новую информацию, люди начинают слушать новых проповедников, иногда даже переходят для этого в новую церковь, и можно начать процесс накопления информации сначала. Но никакое количество информации не запускает процесс трансформации. Потому что это разные вещи. Процесс трансформации вообще не может быть запущен никаким умопостигаемым способом. Он одновременно зависит от сознательных усилий и от практики ведантиста и не зависит от сознательных усилий и от практики ведантиста, а зависит только от воли высшей инстанции, которая одновременно беспричинна, независима от сознательных усилий и практики ведантиста и в то же самое время поступательно направлена навстречу сознательным усилиям и регулярной твёрдой последовательной практике ведантиста.

Итак, утверждение «ведантист должен проповедовать» является внутренне не согласованным, потому что состоит из трёх взаимоисключающих слов. Его следует изображать на письме так: «ведантист? должен? проповедовать?» Если «ведантист», то не может быть «должен» и не может «проповедовать». Потому что ведантист никому ничего не должен и потому что проповедь Веданты невозможна, как я объяснил ранее. Если «должен», то не «ведантист» и не «проповедовать». А если «проповедовать» – то не «должен» и не «ведантист». На этом всё. Спасибо. Ом.

Есть ли жизнь после смерти?

Это очень хороший вопрос. Я люблю такие вопросы. Ведь это только кажется, что Веданта – это про атман, параматман, брахман, прадхану и прочие философские категории. Веданта – это про самое главное и простое. Есть ли жизнь после смерти? Что будет со мной, когда я умру? И так далее.

Что же отвечает Веданта? Наверное, вы подумаете так: конечно, есть. Жизнь есть, а смерти нет. Сознание вечно. После разрушения этого тела я продолжу своё существование в другом облике, просто не буду об этом помнить или даже что-то буду помнить, такое тоже бывает. Не спешите. Вы уверены, что это именно Веданта? Что это не индуизм, не нью эйдж, не Рерих, не Блаватская, не Пауло Коэльо, а именно Веданта? Тогда процитируйте упанишаду. Веданта – это упанишады. Если мы говорим, что Веданта утверждает то или это, мы должны быть всегда готовы привести в обоснование цитату из упанишад. То, чего нет в упанишадах, может быть верным или неверным, интересным или скучным, каким угодно, но это не Веданта. Веданта – это не всё, что мы с вами придумаем и назовём Ведантой. Веданта означает учение упанишад, не больше и не меньше. А упанишады полны скепсиса, сомнений и парадоксов.

Давайте рассмотрим самую объёмную и, как полагают, самую древнюю из упанишад – Брихадараньяка-упанишаду. Название переводится как «великое лесное учение». Или «великий лес тайного знания». В этом «лесу» есть странные места. Например, один из персонажей упанишады, мудрец по имени Джараткарава Артабхага, задал в собрании брахманов и прочих главному герою упанишады, мудрецу Яджнавалкье, вопрос: когда тело распадается и элементы материи, грубой и тонкой, возвращаются в свои стихии, где тогда человек, что от него остаётся? Яджнавалкья сказал: давай отойдём и поговорим об этом наедине. И поговорил об этом наедине. Кажется, они говорили о том, что остаются дела человека. А может, и нет. «Ленин умер, но дело его живёт». Это не совсем то бессмертие, которого мы ожидали от мистических упанишад.

А своей жене Майтрейе мудрец Яджнавалкья сказал: если комок соли бросить в воду, то он растворится, и невозможно будет достать его обратно, но вся вода будет солёной. Так сознание растворяется в стихиях. А после смерти сознания нет. Майтрейи смутилась: как же нет? Зачем тогда всё? А муж повторил: да, такие дела. Нет сознания после смерти. А ещё, в другом месте упанишады, Яджнавалкья прочитал стихи: когда дерево вырвут с корнем, оно не вырастет снова. Смертный человек, рождённый однажды, не родится снова, ибо кто бы его породил?

Упанишады огорчают религиозных людей. Во времена упанишад тоже была религия. В человеческом обществе всегда есть какая-то религия. Без религии человеческое общество не может существовать; по крайней мере, не может существовать долго. Во времена упанишад была ведийская религия, религия Вед. Ведийская религия говорила человеку, что если он будет себя хорошо вести, если будет совершать обряды и щедро одаривать священников, то после смерти он пойдёт в рай и будет бессмертен, будет наслаждаться в раю вместе с богами. То же самое говорят людям все религии во все времена. Если ты будешь хорошей девочкой, то попадёшь в рай. Современные религии обещают то же самое. Ничего нового.

Приверженцы так называемых монотеистических религий утверждают, что раньше, давным-давно, были дикие и неправильные культы, язычество. Люди верили во что попало и творили кровавые оргии. А потом пришли пророки, и рассказали про настоящего Бога, и установили правильную религию, единобожие, и гуманные ритуалы. И теперь всё чисто, цивилизованно и никаких оргий. Постоянные религиозные войны не считаются. Резня не считается. В Африке религиозные мусульмане вырезают религиозных христиан целыми племенами. Пока мы тут сидим, на Ближнем Востоке сунниты бомбят шиитов, или шииты бомбят суннитов, а объединяются они, только чтобы взрывать иудеев и христиан. В нашем современном научном и цивилизованном мире с нашими современными монотеистическими религиями приверженцы монотеистических религий каждый год убивают по причине своих религиозных убеждений тысячи людей. Но это не зверство. Зверство – это когда Одину приносили человеческие жертвы: убивали десяток-другой пленников и развешивали на деревьях.

Религиозные историки говорят, что была такая теологическая революция, резкая смена парадигмы. Переход от язычества к единобожию. Но независимые учёные знают, что никакой резкой смены парадигмы не было. Ничего принципиально нового в религиозной сфере никогда не возникало. Все новые учения являются продолжением старых. Ничего нового никто никогда не придумывал. Суть религий всегда одна: надо быть хорошей девочкой, и тогда после смерти тебя возьмут в рай.

Упанишады не отрицают ведийскую религию. Они просто дают верующему немного другой взгляд. В Брихадараньяка-упанишаде один священник выражает сомнение: как человек может подняться на небеса, в рай? Кажется, воздушное пространство не предоставляет достаточной опоры. Иными словами, лестницы в небеса нет. Яджнавалкья отвечает: человек поднимается на небеса разумом. Брихадараньяка-упанишада сообщает нам, что религиозные люди, которые не осознали своей истинной природы, а просто следуют обрядам своей религии, являются животными для богов. Как человек использует в своём хозяйстве животных – собак, лошадей, коров, коз, – так боги используют религиозных людей. Получается, что когда в другой известной религии Бог по имени Иегова говорит, что он пастырь, то есть пастух, а верующие – его стадо, его овцы, то это следует понимать почти буквально. Великая лесная упанишада подтверждает. Упанишада говорит ещё и о том, что боги ревнивы. Они не любят, когда верующий достигает полного осознания себя и перестаёт быть животным для богов; ведь и человеку не хочется потерять даже одну овцу или корову из своего стада.

Но и на этом не останавливается Брихадараньяка-упанишада. Верующие полагают, что после смерти боги, которым они поклонялись, заберут их к себе. Упанишада соглашается. Осознавшие себя души идут путём солнца, а верующие, которые совершали обряды, идут путём луны. Они попадают к богам и становятся для них пищей. Боги поедают тех, кто им поклонялся. А потом возвращают съеденных верующих на землю, естественным путём, для нового воплощения. Довольно мрачная перспектива. Однако не всё так плохо. Не надо думать, что поедание душ богами – это какой-то садизм. Поедание – это образ, метафора. Верующий приобщается к миру своего божества, разделяет его блаженство. Но его сознание подвергается в этом высоком мире дезинтеграции и поглощается сознанием божества – наверное, так мы можем объяснить метафору поедания. А после переработанная душа возвращается в миры кармы. Может быть, так. А может, и нет. Никто не знает доподлинно.

Монотеисты могут обрадоваться и начать потирать руки: вот что случается с теми, кто поклоняется языческим богам. Боги-демоны пожирают своих адептов! Но упанишады не знают никаких «языческих» и «неязыческих» богов. Высший объект поклонения – Пара-брахман, Парам-атман, Парам-пуруша – один без второго, поклонение Ему приносит иной результат, чем поклонение богам. А боги – это боги. В том, что современные монотеисты поклоняются Пара-брахману, есть сомнения. У них много прекрасных и разнообразных объектов поклонения: Аллах, Иегова, Саваоф, Христос, Дева Мария и так далее. Наверняка в этих божественных образах отражается и проявляется Высшая Истина. Но ведь и в Сурье, ведийском боге солнца, она проявляется. И в Шиве. А Вишну – это Сам Абсолют. Поэтому не будем проводить дискриминацию. Религия – это совершение обрядов без осознания. Религиозные люди при жизни являются животными для своего божества, а после смерти становятся для своего божества пищей. Так говорит упанишада. И упанишаде всё равно, кому поклоняется верующий – Сурье или Саваофу.

Похоже, что упанишады не поощряют религиозность. Из чего вовсе не следует, что упанишады поощряют неверие. Брихадараньяка-упанишада говорит, что познавшие себя и Бога, познавшие атман идут путём солнца. Не познавшие атман, но совершающие религиозные обряды – идут путём луны. А те, кто и атман не познал, и богам не поклонялся, – те никуда не поднимаются, никуда не идут, остаются здесь, становятся жабами, змеями, скорпионами, тараканами, блохами и муравьями. Так говорит Брихадараньяка-упанишада. Вот такое они получают «переселение душ». Хотя что под этим подразумевается – отдельный большой вопрос. Ясно только, что ничего хорошего не ждёт отвергающих и самопознание, и религию. Такая душа деградирует.

Веданта полна сомнений и скепсиса, Веданта отклоняет ритуализм, религиозный фанатизм, как и религиозный сентиментализм, Веданта отрицает догматический идеализм, и поверхностный мистицизм, и схоластическую теологию, и беллетристическую теософию. Сплошное «не то, не это» – таков метод Веданты. Но она не принимает и материалистической интерпретации бытия и сознания.

В самом прямолинейном и примитивном материализме сознание – это продукт деятельности мозга. Как желудок вырабатывает желудочный сок, так мозг человека вырабатывает мысли и сознание. Когда мозг прекращает свою работу, когда останавливаются биохимические и электрические процессы в мозге, тогда сознание перестаёт существовать и ни в каком виде никогда больше не может быть восстановлено. Такая концепция уже не принимается всерьёз даже самими учёными. Потому что оказалось, что всё немного сложнее. Во-первых, сознание, мысли и эмоции невозможно локализовать в мозге. Они возникают где-то везде в теле или даже вне тела. Мозг не может существовать отдельно от тела ни в каком питательном растворе. Был такой фантастический сюжет про голову профессора Доуэля, которая жила отдельно от тела в питательном растворе. Так вот, это невозможно. Сознание – не в мозге, оно где-то везде. Во-вторых, есть такая сложная сфера, как психика. Она отражается биохимическими процессами в мозге и прочих органах. Но связь между психикой и биохимическими процессами не простая, а сложная и двусторонняя. Иногда, изменив биохимические показатели, можно повлиять на психику. А в другой раз, наоборот, изменения в психике приводят к изменениям биохимических показателей. В-третьих, сознание не ограничено одним телом, оно как-то связано с культурным опытом, с социальной реальностью и прочими факторами, находящимися вне тела. И так далее. Таким образом, даже логика и даже сама наука не поддерживают упрощённого представления о сознании как о продукте деятельности органа человеческого тела – мозга.

Если сознание – не продукт деятельности мозга, если сознание не связано только с одним этим телом, то мы вправе полагать, что с остановкой мозга и с разрушением тела что-то от сознания всё же должно остаться. «Нет, весь я не умру», как писал великий русский поэт Александр Пушкин. Великая лесная упанишада поясняет нам на примере спящего человека. Яджнавалкья подошёл к крепко спящему человеку и начал его будить, называя его именем бога луны, Сомы, покровителя важного религиозного ритуала. Человек спал. Мудрец растолкал спящего. И обратился к присутствующим с вопросом: где был этот человек, где было его сознание, личность, когда он крепко спал? И откуда он пришёл сейчас?

Крепкий сон, сон без сновидений, то, что сегодня называется «фаза глубокого сна», – очень важный пример. Тело живое, мозг продолжает работать (даже усиленно работает), а сознания нет. Наркоз тоже отключает сознание. Тело есть, а сознания нет. Можем ли мы предположить обратное: что, когда нет тела, сознание всё же есть? Могут возразить: желудок не всегда вырабатывает желудочный сок. Так и мозг и всё прочее тело не всегда вырабатывают сознание. Что можно ответить? Образ «желудочного сока» мы уже разобрали выше. Но Веданта – это не только сомнения и логика. Веданта – это ещё и в первую очередь твёрдая вера в авторитет упанишад, в откровение, в опыт провидцев, которые познали сознание превосходящим тело. Проверить этот опыт можно, только попытавшись повторить его.

Яджнавалкья рассказывает, что атман не перестаёт существовать, когда человек крепко спит и даже не видит снов. Атман пребывает в своём источнике. Когда человек видит сны, атман строит миры из себя. Когда приходит время проснуться, атман возвращается в привычную точку. Так же и после смерти атман не перестаёт существовать, а направляется в новую точку, где атман проснётся – на этот раз в новом теле. Таким образом, смерть действительно подобна сну. Но это такой сон, когда ты засыпаешь в одном теле или в одной точке материи-времени-пространства, а просыпаешься в другом теле или в другой точке материи-времени-пространства. Атман, получивший свободу, остаётся в самом себе.

Яджнавалкья говорит, что атман – как гусеница, которая переползает с одной ветки на другую. Ещё цепляясь задними лапками за старую ветку, она передними лапками уже охватывает другую, новую. И только закрепившись на новом месте, гусеница оставляет старое. Так же и атман. Что это значит? Это значит, что, пока атман связан узами кармы в этом мире, атман не останется без «прописки», он притягивается к той или другой форме телесности, к точке материи-времени-пространства. Можно не бояться того, что атман «зависнет» в неопределённости. Атман обязательно получит возможность в той или иной форме себя проявить. Есть ли жизнь после смерти? Строго говоря, нет. Смерть – это и есть окончание жизни. Когда заканчивается жизнь – наступает смерть. Когда начинается смерть – жизни больше нет. Великая лесная упанишада повествует, что вначале была только смерть. Не жизнь была вначале, а потом пришла смерть. А смерть была вначале, а потом появилось то, что мы называем жизнью. Смерть в начале, смерть в конце, и только посередине – короткий миг жизни. Это важно понять. Смерть была прежде жизни. Один европейский философ говорил: люди беспокоятся о том, что же будет, когда их не станет. Как же так: их не станет, а мир продолжит существовать? Почему-то они не беспокоятся о том, что было, пока их не было, как существовал мир миллионы и миллиарды лет до того, как они появились.

Выше я предположил, что сознание остаётся. Но это не совсем так. Яджнавалкья говорит своей жене: после смерти нет сознания. Жена в смущении, в расстройстве, и Яджнавалкья объясняет: для сознания необходимо, чтобы мир был разделён на субъект и объект. Тогда есть кому сознавать и что сознавать. Но со смертью эта граница исчезает. Тело создаёт условную границу между мной и всем остальным, благодаря чему я могу чувствовать и сознавать. Когда тело сгорает в погребальном огне – кто и где сможет провести границу? Привычное нам сознание, разделённое на объект и субъект, перестаёт существовать. Остаётся чистое безобъектное сознание, субъект, атман. Только атман остаётся всегда.

Поэтому надо при жизни найти этот атман и познать его, соединиться с ним. Тогда человек может приобщиться к бессмертию. Невозможно стать бессмертным. Потому что атман уже бессмертен, ему не нужно становиться бессмертным. А моя временная личность смертна, и нет никакой силы, никакой возможности, чтобы продлить её существование в вечность. Упанишады говорят: амритам ашнуте. Вкусить бессмертия, отведать бессмертия. Познав атман, мы сможем вкусить бессмертия.

Content

Герман Садулаев
Иван Ауслендер: роман на пальмовых листьях

Псалом Аль-Фатиха (Открывающий)

Связка первая Белая лента

Лист I Начало

Лист II Genesis

Лист III Meeting

Лист IV Женщины

Лист V Слава

Лист VI Дорога

Лист VII Оргкомитет (раскалывание)

Лист VIII Семья

Лист IX Шествие (ясное знамение)

Лист X Настоящая слава

Лист XI Воскресенье

Лист XII Выбор

Лист XIII Холод

Связка вторая Прощай, мясо!

Лист I Пристань

Лист II Onegin

Лист III Брехт

Лист IV Жилин

Лист V Архангельск

Лист VI Женева

Лист VII Будущее

Лист VIII Лейбниц

Лист IX Учитель

Связка бонус Шри Ауслендер

Веданта

Кена?

Двиджа

Вина

Вера

Время

Майя

Между двух армий

Метемпсихоз

Этика

Проповедь

Есть ли жизнь после смерти?