Бирюк В.

ПРИСТРЕЛОЧНИК

Часть 65. «И кочегары мы, и плотники…»

Глава 353

По жизни приходилось мне кое-чего строить. Разного. Кое-что… нет-нет! На памятник ЮНЕСКО пока не тянет! Но дети приходят, рисуют… В других местах — живут, работают.

Были это… отдельно стоящие здания и сооружения.

Доводилось и комплексы разворачивать. Но снова: вещи специфические, кратковременные. А вот город… Чтобы и много, и разного, и надолго…

Хорошо нормальным попандопулам. У них есть железный принцип: «делай что должно». Кому — «должно», когда — «должно», за что — «должно»…? Они где-то когда-то какую-то идею подхватили — и «долженствуют». А у меня всех долгов — только перед собой. «Не скукситься и не скурвиться». И как это в градостроительство перевести? Во всякие… проспекты, бульвары и коммунальные сети. Мозги — кипят, извилины — заплетыкиваются.

Поэтому основание города Всеволжска, он же — столица Не-Руси, он же — крепкий домик на Окской Стрелке для моей тощей задницы и плешивой головёнки, началось с… с рыбалки.

По песне:

«Выйду на Волгу

Цапну я весло…

Рыбка играет

И мне весело».

Одна беда: рыбка воблая — сама не прибежит. Её сперва поймать надо.

* * *

Нет, я понимаю. Что среди наших попандопулов во все времена и народы каждый первый — рыболов-рекордсмен. Каждый второй — китобоец. С вот таким гарпуном.

«Кто у нас не первый, тот у нас второй».

А в деталях? Ну, предположим, не родился ты в 12 веке, а попал туда. Прямо ко мне. И попал так удачно — с полным комплектом «роялей». И фидера у тебя английские (400 фунтов, которые стерлингов, за штуку) и палки фирменные от Шимано до Балзера. И катушечки, и лесочки японскенские. А поводки — чудо! И крючочки кованые…

Да что крючочки! Попадать, так попадать! Подставочки под фидера с электронными датчиками поклевки. Тоже братья англичане подогнали. И стульчик раскладной. Впрочем, какой это стульчик? Это кресло! Со специальными отсеками в подлокотниках под пиво. Чтоб поклевку ждать не скучно было…. В общем, хорошо ты попал. Качественно. Подготовленно и упакованно.

На зорьке грузишь все это добро на… себя — любимого «Паджерика» в кустах почему-то не обнаружилось, а у рабов слуг нету… А ты как думал? Что это все богатство твое? Ну да, было. Пока ты не попал. В 12 век. А здесь твоего уже ничего нет… Потому, как ты уже и сам не свой. А вон того лысого ублюдка. Из твоего здесь только ложка. Нет, ложки тоже уже нет. Кто ж тебе оставит «балзеровский» складной агрегат с ложко-вилкой и кучей всяких ножичков из качественной нержавеющей стали? Обчеству нужнее. А тебе — деревянную, экологически чистую дадут… потом… может быть… Люди у нас жалостливые к убогим… Или добудешь в бою… М-да! Не будем о грустном.

Значится так — утро. Солнце еще не встало, но света прибавилось. Над рекой туман. Ты спускаешься к реке, ныряя в этот туман, как в молоко. Звуки становятся глуше. Видишь только свои руки и все. Направление задают шаги впереди идущего. Шух-шух. Шух-шух. И ты в ответ: шух-шух. Голыми пятками по мокрой траве. Шух-шух. Сапоги? Там же, где и вся остальная снаряга. Где-где. Много вопросов задаешь! К зиме — выдадут! Может быть.

Дошли. Раскладываемся. Над рекой — ни ветерка. Вода — зеркало. Тишина в ушах звенит. И эту тишину не нарушают отдельные звуки — шаги по песку, покашливания, собственное сопение. Звуки затихают, только родившись. Как будто эта глобальная тишина их съедает. И тело наполняется каким-то первобытным восторгом и ужасом. Нет, не тем ужасом, который ты ощущал, пока Сухан наглядно объяснял тебе правила поведения и твое место в обществе. Объяснял быстро и молча: два удара — пяткой сулицы под дых и по коленкам, и ты уже в совершенно естественной теперь коленно-локтевой позе. Внемлешь. Тот ужас был замешан на безнадеге. На понимании, что всё это навсегда…

Да, так вот. В тишине и тумане раздаются всплески. Рыба гуляет. Всплескивает иногда так, что по звуку и волне, дошедшей до берега, затрудняешься даже представить размеры и вес того чудовища, которое это могло сделать. В груди начинает разгораться рыбацкая жаба — рыба, вот она — ходит, а я еще ни одной снасти не забросил! А вдруг, в это самое время подошел тот самый супер-сазан! Поэтому сразу снаряжаешь поплавчанку. Трясущимися от спешки и полуистерики руками наконец-то цепляешь на вертлюжок экспертовский поплавок, промеряешь несколькими забросами глубину в небольшой заводи возле мыска, выставляешь стопор, насаживаешь жирного червя и забрасываешь… Леска пролетает в ушко вертлюжка, цепляется за него стопором, поплавок выравнивается и погружается ровно настолько, насколько ты и рассчитывал.

Вот оно счастье! Я на рыбалке, я ловлю! Жаба в груди немого поутихла. Наступает черед «тяжелой артиллерии» — фидеров. Только на них можно вытащить «настоящую» рыбу!

Снаряжаешь фидера, раскладываешь подставки. Опять промер глубин в поисках ям и перекатов… Сюда прикормку, сюда — бойлы. Бойлы и прикормку этот лысый черт оставил. Он вообще какой-то странный. Не ковырял буковки на гладкой поверхности спиннинга. Не цокал языком разглядывая фирменные заброды, как это делали остальные. Да и сам спиннинг взял как-то привычно: ножка катушки — между средним и безымянным пальцем. Вынес вердикт — «В рыбаки!». И ушёл, кажется — утирая слёзы.

Пока месишь прикормку, краем глаза замечаешь движение поплавка. Вот он приподнялся, стал заваливаться на бок. Есть карась! Бросаешь прикормку, мчишься к удочке, которая сползает в воду, а потом, набирая скорость, несется по воде… В метрах двадцати от берега замирает и беспомощно начинает дрейфовать по течению. И что это было?

Приходится прыгать в воду и плыть спасать снасть. Под гогот и комментарии подельников. Спас. Отделался потерей поплавка, крючка и грузов… Ладно, продолжаешь снаряжать фидер. Наконец последний фидер заброшен, закреплен, леска заправлена в прорезь индикатора поклевки. Все. Ждем!

Народу вокруг собралось человек двадцать. Тоже ждут…. Вот первая поклевка. Робкий писк сигнализатора. Что ж так быстро? Не успел примоститься на коряге (кресло-то — тю-тю), писк превратился в бесконечный вой. Вовремя успеваешь подхватить фидер и понимаешь, что вот она — настоящая рыба. Иди сюда, бродяга! На твои попытки подтянуть добычу рыба не реагирует никак. То есть, спокойно ведет куда-то в сторону. Плывет по своим делам. И не очень понятно, кто кого тащит. Ясно. Вываживать такую махину можно и полчаса, и час. Ладно, терпение и опыт есть — вытащим. И в это время начинается истерика в рядах остальных фидеров. Сигналки пищат, подставки начинают крениться и уползать в реку. А ты замер с удилищем в руках и ни туда, ни сюда.

Тут толпа зевак с криками «Держи, уходит!» в восторге бросается спасать твою (ну почти твою) снарягу. Хватают за фидера, подставки, лески и пытаются все это тащить на берег. Вокруг треск ломаемых палок, смех, ор, кровь — кому-то леской руки порезало до кости, кого-то спутанная леска, перехватившая руку, тащит на глубину. Какие катушки? Какое вываживание? Вся толпа тащит спутанные снасти, а за ними рыбу подальше на берег. Точнее, снасти, или что там от них осталось, на берег, а рыбу поближе к берегу, где ее добивают кольями, ножами, а то и вовсе рубят топором…

И тут ты начинаешь понимать, что это — все что угодно, но только не рыбалка. Вода в реке стала бурой от крови. Голые люди вшестером, тоже все в крови, что-то подтаскивают к берегу. Это не рыба. Это РЫБА! Что-то осетровое, метра 3 с лишним длиной! Рядом на берегу тот самый суперсазан, пуда на три. Мелочевка. А что там к твоей снасти прицепилось? От подозрений делается как-то нехорошо…

На следующее утро на рыбалку идете вчетвером — по количеству уцелевших фидеров. Через седмицу подельники научились ловко орудовать катушками и фидерами, и у вас получается по пять, а то и восемь пудов рыбы на брата за день… Через месяц спина уже не так ломит — приспособилась к регулярной нагрузке, руки зажили от постоянных порезов леской, загрубели. На зорьке просыпаешься сам, а не от удара по ребрам…. Впереди еще сентябрь и чуток октября. Потом спиннингом хищника погоняем. До ледостава… А потом? Лед станет — будет зимняя рыбалка. Надо-бы кожушком каким разжиться… Да и валенки… Кстати, валенки здесь уже валяют? Не в смысле — где ни попадя, а вообще. Или опять татаро-монгол ждать? Ох-о-хо… Помолиться бы перед сном… Завтра опять на рыбалку…

Представили? Увы — увы… нет у меня хоть какого завалящего чудачка типа «рыболов упакованный». Только помечтать.

* * *

В воинском походе в каждой лодейке есть рыбацкие снасти. И рыбаки есть. И не по одному. Только не надо путать профессионалов с любителями. На нынешний, 12 века, довольно приличного размера городок Ярополч на Клязьме, где только одной конной дружины полусотня стоит, профессиональный рыбак — один. Хотя рыбу ловят многие горожане.

Нам повезло: при разграблении Янина нашлись рыбацкие сети. Ни одна нормальная хоругвь такой трофей домой тащить не будет — объёмно. Дома — такие же есть. А лодейки можно и более ценным загрузить. Но я-то, после «Указа о высылке со ссылкой»… Типа: «сильно плешивого заелдырить в места сугубо отдалённые…», постоянно прикидывал — что меня ждёт, как жить, что кушать… столь «далеко заелдыреному». Велел взять.

Были там некоторые… носами крутили. Как пришли на место — велел достать. Опять… носопырки демонстрируют:

— Воевода, и куда с ней лезть?

— А вон. Видишь у островов чайки кричат? Вон там и пройдитесь.

Взяли… «носокруты» сетку, влезли в лодки, добрались до чаек, выкинули сеть в реку да прошлись. И чуть пупки не надорвали. Вытягивая улов.

Мы успели ухватить чехонь. Эта селёдка — настоящая промысловая рыба. В смысле: на песчаных косах в реке идут танцы многотысячных стай. Уточняю: не сотня-другая-третья, а по-настоящему — под тонким верхним слоем воды валом валит, «живое серебро» сплошняком на сотни метров.

Вперемешку с чехонью плавятся мелкий жерех и крупный окунь. Ещё: чехонь — любимая пища сома. И сейчас сом выходит за ней из ям на перекаты.

И всё это — наше! Полные лодки живого серебра!

«Август — время золотое. Ловится рыба всякая, всеми возможными способами. Всё самое лучшее, что вы слышали о рыбалке в этих краях, можно смело отнести к августу. На долгую зиму хватит воспоминаний о золотистых сазанах, могучих сомах, серебристых жерехах…».

Одна беда — воспоминаниями сыт не будешь.

Оно, конечно, всё — наше. «Природа для народа — бесплатный магазин» — совейская общенародная мудрость.

Но не надо терять чувство меры. В смысле губозакатывательной машинки. Река — кормушка. Но — с характером. Знаменитый волжский осётр — рыба проходная. Весной доходит по Оке-Угре аж до того болота — Голубой мох, через которое я в Десну к Елно вываливался. В Волге его берут выше Ржева. Ещё чуток — и в Двину перевалил бы. А вот летом он в Верхней Волге не живёт. Но он же не один! Осетровых — 19 видов.

А.П. Чехов, совершая свою знаменитую поездку на Сахалин, в своих записках оставил замечание:

«…в каждом трактире непременно найдешь соленую белугу с хреном. Сколько же в России солится белуги!».

Я бы добавил: а сколько хренов произрастает!

У нас тут — ни того, ни другого. Ни хрена, ни белуги. Эта рыбка — зашла в реку и вышла. И слава богу! Потому что до начала 20 века регулярно попадались экземпляры в тонну и выше. И чем такого зверя вытаскивать? Потопит моих рыбаков запросто.

А вот на следующий год… что-то надо придумать: белуга — из немногих волжских осетровых, у которой до зарегулирования реки основная часть нерестилищ находилась на Верхней Волге. Тогда, глядишь, и до «икорных забастовок» дорастём:

«…в начале XX века в волжских портовых городах… рабочие не раз объявляли забастовки в связи с однообразностью и скудостью питания. Грузчики требовали, чтобы в обед их хотя бы иногда кормили щами и перловой кашей с маслом, поскольку по приказу скупого хозяина им ежедневно давали по тарелке белужьей черной икры, порой даже без хлеба. Для сравнения: фунт черного хлеба стоил 3 копейки, фунт белого — 5 копеек, а фунт черной икры в сезон путины — от 0,5 до 1 копейки».

Из осетровых берём пока стерлядь. Против белуги по размеру — «семечки». Но много и постоянно. Из селёдок ещё «черноспинка» попадает. Она же — «бешеная», она же — «залом». «Залом» — потому что длиннее чехони, в бочку не влезает, приходится ей хвост загибать, «заламывать».

И тут природоведение заканчивается, и начинается экономика. То, что у меня сетей всего двое и их через день штопают — ладно. Что крючков, даже и с выменянными у проходящих хоругвей, и двух десятков нет — не проблема.

Чтобы было понятно: чудак, один, с удочкой, без напряга, вытаскивает за день 3–5 пудов рыбы.

И тут каждый спортсмен-рыболов-любитель начинает выдирать волосы из всех мест своего рыболовно-любительского организма! Вопия и стеная: «Да шо ж я такой невдалый?! Да шо ж я в 12 веке не родился?!». Шо, шо… отож… Кончай… спортом заниматься — о рыбе подумай!

Её надо выпотрошить и вычистить. Её надо коптить, солить и складировать.

Я даже не про то, что на третий день мои «добры молодцы» начинают от свежей рыбы на столе — носы воротить.

«Кушай тюрю, Яша!

Молочка-то нет!

— Где ж коровка наша?

— Увели, мой свет»

А у нас — и не приводили. Какие коровы в русском воинстве на походе?! Но смысл тот же:

— Жри, что дают! Или — ходи голодный.

Но это — пока есть, что есть. В смысле: жрать. Хоть что, хоть эта… чехонь со стерлядью. А завтра что будет?

Разницы между туризмом, эмиграцией и колонизацией — понимаете? Турист деньги — отдаёт, эмигрант — получает, а колонист — вкладывает. Колонист должен не только сам прижиться на выбранном месте, но и подготовить его к приходу следующих поселенцев.

Конкретно применительно к рыбе: чем солить и куда ложить?

Не знаю, как другие попандопулы, а я постоянно чувствую себя проворовавшимся завскладом. Сейчас придёт ревизия и грозно спросит:

— А где твоя бочко-тара?!

Да фиг с ней, с ревизией! Ревизору — хоть в морду, хоть в лапу. А здесь не ревизор явится — зима накатит. И что кушать будем? Народу к зиме будет в разы больше. Пашни — нет, хлеба своего… — соответственно. Скотины — нет. Мясо… — аналогично.

Я прекрасно понимаю, что в среднерусском лесу человек с руками и мозгами может прокормиться. Сам. Или — с малым числом нахлебников.

«Один с сошкой — семеро с ложкой» — русская народная характеристика прожиточного минимума.

Но «с сошкой» же, а не с лукошком!

Я город строю. Мне сотни людей прокормить надо. Предполагая, что большая часть придёт зимой и «голой» — без припасов. А прогнать я их не смогу. Потому, что всё для того и затевается, чтобы «голые» сюда приходили. Да и вышибить человека в зимний лес… Очень надеюсь получить помощь из Рябиновки. И, бог даст, из Боголюбова и Биляра. Но вот конкретно здесь и сейчас… «дорога ложка к обеду». Последние недели играет чехонь на песчаных косах. Не возьмёшь — будешь дальше поштучно выискивать. Бери пока есть!

Взять-то можно, да положить некуда…

Вторая забота — соль.

Соли мы и в Янине награбили, и здесь в войске выменивали. Но нужно… много больше. Если я все свои запасы на эту летнюю рыбку пущу, что на осенней поколке делать? А там и птица идёт, и зверь лесной. А ещё осенняя рыбка ловится, ещё грибы растут — по Заочью… хоть косой коси.

* * *

Соль на Волге есть. Вон, Балахна рядом. Разработка соляных источников началась здесь ссыльными новгородцами после покорения Великого Новгорода Иваном III в 1478 г. В XVII в. Балахна имела 606 дворов, из 254 городов Русского государства стояла на 12-ом месте. Только вдвое по числу дворов уступала Нижнему Новгороду.

Специально для знатоков: в начале 13 века и в конце 17-го — количество русских городов почти одинаково. Сходен и размер городских поселений. Конечно, списки «городов русских» — различны по составу. Вместо одних — появились другие. Но существенного скачка не произошло.

Почти полтысячи лет — впустую? Двадцать поколений — «бег на месте»? Цена Батыева нашествия да Ордынского ига?

После Смутного времени, разорения и тамошних «польских костей» на родине Кузьмы Минина, в 1674 году в Балахне будет: «варниц — 80, труб рассольных — 33, в них рассолу бадей — 24632».

* * *

Я же говорю: Русь — «золотое дно»! Куда не ткни — везде! Что-нибудь «золотое». Здесь — соль. От моей Стрелки вёрст 30–35. Всего-то! Сща сбегаю, сща быстренько…

Мне столько не надо. Десятки тысяч бадей рассола… это ж какое похмелье должно быть! Поставить там пару варниц…

Ребята! Мне сегодня кушать надо! Мне сейчас людей кормить! А они без соли есть не могут…

* * *

Куча попаданского народу понимает систему: вот так надо сделать, вот так будет хорошо. А на мелочи внимание не обращают.

«Ти казала у суботу

Пiдем разом на роботу,

Я прийшов, тебе нема,

Пiдманула-пiдвела».

«Работа» — во всяк день. А еда — не пришла. И всё — жизнь «п╕дманула-п╕двела», «хорошо» — не наступит. Уже никогда.

* * *

Меня в какой-то момент аж трясти начало: вон же рыба! Вон же — солонцы на соляных источниках! Всё есть, всё рядом! Это ж не Гамбург с Любеком и Данией между ними. Где одни атлантическую селёдку ловят, другие соль варят, а датчане… С чего, собственно Великая Ганза и началась.

Тут вдруг плывёт по Оке… дощанник. Такой… не из досок. Смотреть… срамота. Плот, по краям брёвнышки набитые — борта изображают. На корме шалашик и мужик с кормилом. На передке — пацан. Пацан орёт:

— Эй! Голозадые! Лови верёвку!

Сперва — насчёт обращения.

Я — люблю солнышко. А с учетом некоторых моих особенностей, типа подкожной металлизации — просто нуждаюсь. В загаре. Я тут главный, народ, особенно из молодых, перенимает сразу. Баб у нас тут… Из всех четырёх, что есть, ни одну уже ничем не удивишь. Но постоянно держу в поле зрения кучку своих доспехов. Пока облачился — ребята плот подтянули. Мужичок у кормила — знакомый. Из «ильёв муромцев», пили вместе.

— Ты… эта… воевода голозадого воинства, принимай подарочек. От князя Гургия.

От кого?! Из Грузии, что ли?!

Дядя, видя моё недоумение, объясняет:

— Живчик наш, как в Муром пришёл, стал хабар разбирать… А ложить-то некуда. Давай прежнее-то своё майно перетряхивать. Глядел-смотрел, с женой, со слугами спорился. После ножкой топнул да велел старьё ненадобное тебе свезть.

Туфта. Сказано для гонора. Был у нас с Муромским князем обратной дорогой разговор. Такой… дипломатический.

Не надо считать окружающих дураками. Я это уже говорил? — Так я буду повторять это постоянно! Потому что правда. Соображают аборигены — отнюдь не хуже любого попандопулы. Просто — чуть иначе.

Едва Живчик понял, что на Стрелке и вправду будет поселение, как попытался подмять под себя. Не то, чтобы сильный наезд был, но… «за спрос не бьют» — русская народная мудрость. Он — «попросился», я — отказался. И — разошлись задушевно.

Муром — ближайший ко мне княжеский город. Всеволжск для Мурома — форпост. И булгары, и волжские шиши, когда идут с Волги грабить муромские земли, проходят мимо Стрелки. Язычники, тати, беглые холопы, когда бегут от власти Мурома, тоже этим путём уходят.

Если для Суздальского или Рязанского князей власть над Стрелкой… ну, типа: «а много ль мыта там плачено?». То для Муромского — другая забота, по-важнее: пройдут вороги тайком или нет.

Разговор у нас с Живчиком получился… неровный. С обеих сторон.

Честно скажу: по моим прикидкам получается, что Муром я должен подгребать под себя. Не сразу — не прожую. Но иметь чужой «центр власти» в 130 верстах… да ещё — выше по реке… У него там… несварение желудка приключилось, или ещё какое-что в голову стукнуло — он дружину в лодии загнал и через сутки уже у меня.

Понятно — всё решаемо. Но держать сотню бронных в постоянной готовности…

А по-первости — и вообще. Живчик в Муроме чихнёт — меня со Стрелки снесёт. Захочет Живчик мне гадостей сделать — сможет. А ему положено захотеть: кто ж упустит возможность подгрести под себя столь выгодно расположенную крепостицу?

Только тот, кто этой выгоды — не видит, серьёзным делом — не считает.

* * *

Главная «выгода» для Муромских князей — на юго-западе. Цель первых здешних князей была в Киеве. Туда пошёл, на смерть свою, первый Муромский князь святой благоверный мученик-страстотерпец Глеб. Оттуда убегал, на самый край Русской земли от Мономаха, Гориславич, здесь он убил в бою мономашича, силком держал у себя его вдову.

Убегал, не для того, чтобы владеть, управлять Муромом, а для того, чтобы собрать силы. Отсидеться. Переждать. И — вернуться. Вернуться туда, где есть в изобилии главное для русского князя: власть, честь, богатство. Вернутся отсюда, где — окраина, нищета, захолустье.

«В Москву! В Москву!» кричали местные князья, предвосхищая чеховских «сестёр», имея ввиду — «В Киев! В Киев!». Потом были согласны и на Чернигов. Потом сошлись и на Рязани. Теперь, года два уже, Рязань — отдельно, Муром — отдельно.

Нынешний Юрий Муромский (Живчик) первый реально Муромский князь. Уже два года. Он именно здесь, в Муроме, хочет «володеть и княжить». А не «отсидеть да пересесть». На «стол» повыше. Некоторые в это не верят: «не по-русски, не по-княжески».

Обособление уделов — здесь и сейчас — новизна. Не — «как с дедов-прадедов заведено», не «по лествице». Это — помимо нарушения явной экономической целесообразности: административного единства долины большой реки — Оки. И главный враг для Живчика — его старший ближайший родственник, дядя, Глеб Рязанский (Калауз).

Замечу для знатоков: раздробленность на Руси нарастает не только по обычному порядку — младшие, «оседлав» окраины, перестают слушаться старшего в центре, как выступал Ярослав Мудрый в Новгороде против своего отца, князя Киевского Владимира Крестителя, но и специфическим образом: когда младший, захватив центр, столицу, не пускает в «домик» старшего. Как отобрал Киев «племянник» Изя Блескучий у «дяди» Юрия Долгорукого. Такую схему сейчас реализует Живчик в Муромо-Рязанском княжестве. Также поведут себя Ростиславичи — «племянники» — по отношению к самому Андрею в Киеве.

* * *

По закону Живчик должен у Калауза «в подручниках», ходить, в рот старшему глядеть. А он — сильно не хочет. И Боголюбский его в этой «крамоле» поддерживает. Отчего возникают… коллизии.

Поэтому от рассуждений в духе: «сделай мне хорошо», мы с Живчиком быстро перешли к стилю: «сделай ему плохо».

— Слышь, Ванька. А на кой тебе рязанские купцы? Гони их в шею! Скажешь моим — всё притащут. Задёшево. Будешь мою руку держать — будешь сытеньким ходить.

— Экий ты, Юрий Владимирович… решительный. Тебе-то — можно. Ты — князь светлый, рюрикович урождённый. Уделу своему владетель и повелитель. А я-то — ссыльно-каторжный, вор высланный. Мне-то законы ставить, порядки устанавливать, хоть под чью руку идти… Раз мимо плахи с топорами проскочил — другой раз не хочу и поглядывать. Добрый князь наш Андрей Юрьевич «Указ» мне дал, и я против него… Перед волей Боголюбского, перед законом, им даденным — все равны. Мда… Но некоторые — равнее.

— Ну-ка, ну-ка… повтори-ка. Как это ты сказал…?

Пришлось повторить формулу Оруэлла.

* * *

В Средневековье идея равенства перед светскими законами — отсутствует. Женщина не равна мужчине, даже вира за убийство женщины — половинная, ребёнок — взрослому, смерд — боярину. Куча отдельных, вот только для этой общины, вот только для этой местности — судов. Лишь христианство — не столько в реальной практике, сколько в проповеди — «вот хорошо бы было» — говорит о едином «божьем суде». Об общем, одинаковом для всех, «Законе божьем».

А конкретный русский «Устав церковный», например, чётко отказывает части христиан в равенстве перед законом: «А что деется в домовьных людех, и в церъковных, и в самех манастырех, а не уступаются княжий волостели в то: да ведають их митрополичьи волостели, а безатщина их митрополиту поидеть».

Общий, княжеский суд в отношении людей, хоть бы и мирских, но пребывающих во владениях церковных — не допускается («а не уступаются княжий волостели в то»). Даже и имущество судимых (наследство — безатщина) отходит к митрополиту.

«Русская Правда» для митрополичьих людей на «Святой Руси» — не закон. Сходная идея звучит и в 21 веке: во французском учебнике мусульманского права Шемс-Эддина Хафиза и Жиля Девера подчеркивается — «право не имеет власти над верой».

Поэтому идея Оруэлла о том, что и при равенстве всех перед законом, что для «Святой Руси» даже не свободомыслие, а просто глупость, может возникнуть «ещё большее равенство», выглядит здесь как вторая производная, как нечто за краем бескрайнего.

* * *

— Ну ты и завернул… А попроще?

— А попроще… Когда я к тебе под Янином подошёл… Ну, когда ты после совета княжеского отливал и остановиться никак… Ты ж меня в свой отряд взял, мысль мою насчёт бой-телеги не обсмеял, не помешал. А — мог. Вот мы с тобой, княже, сделали приступ вместе, купно. И у обоих — и честь, и хабар. И дальше так будет. Ты мне поможешь. И я тебя не обижу. Что ж я дурак, чтобы против своей пользы делать?

Наглость несусветная. Вот это: «ты — мне, я — тебе…», «мы с тобой, княже, вместе…». Вздор самонадеянный. Где князь Муромский, а где Ванька плешивый, недо-боярский ублюдок?! Даже — не боярин, не «честного отца добрый отпрыск», воевода пустого места, прыщ на кочке… Но — на отдельной. И, опять же: приступ-то был, Янин-то взят. И нынче ему, князю Муромскому, чего-то с-под-меня надо. Ему, не мне.

Что мне от него нужно — «всего! и по-больше!» — я помалкиваю.

У него хватило ума не заводиться, не «качать права» в форме «княжеской чести».

Конечно, благоволение Боголюбского — дорогого стоит. Живчик от Бешеного Катая весьма зависим. Но — мог. Слюни метать, слова громкие говорить, землю копытить… Не стал.

Главное, пожалуй, его «легкий характер». Вот же, выпало человеку: отца недавно схоронил, дядя — сволочь, в княжестве — то раздоры боярские, то язычники, то сыновья болеют, а он постоянно находит повод для веселья! Оптимизм — источник радости. Состояние дофаминовой системы — внутреннее свойство человека. А уж как оно соотносится с реальной жизнью…

Историю делают люди. Со своими личными качествами. Вот Живчик — живой, весёлый человек. Не скажу — «добрый», просто… позитивный. После княжеского совета в Янине не обгавкал меня, когда я к нему подошёл. Случайность? Ну, типа — «да». Опорожняя свой мочевой пузырь после долгого «советского» сидения, пребывал он в добром расположении духа. «На душе полегчало». А дальше пошёл «храповик» — одно за другое цеплялось.

Наоборот — Глеб Рязанский (Калауз) пребывал постоянно в унынии и озлоблении, на меня по-шипывал да по-рыкивал. Так и я ему в ответ — тако же. Вражда пошла. А уж про то, что я своих ворогов… предпочитаю в гробу видеть — сказано не единожды.

Три князя сидели в те поры в Залесье: Суздальский, Рязанский и Муромский. Всем им Всеволжск полезен мог быть. А помог мне один — Живчик. Ну и я… беспамятством не страдаю, неблагодарность почитаю из самых мерзких грехов.

В первые недели-месяцы моего пребывания на Стрелке Живчик мог меня в любой день задавить. Ну, погрозил бы Боголюбский ему пальчиком. Нашёл бы Живчик отмазку: пришли, де, злые мордовцы и Ваньку порезали. Или, там: Ванька скурвился, шишей привечает.

Мог ничего не делать — просто не помочь. И у меня куча народу бы помёрла. Оно бы восстановилось. Потом. Фактор времени… Но Живчик помог. Случайность? Конечно! Вот я по таким «счастливым случайностям», как по кочкам, на болоте обычных, каждодневных неприятностей, прыгаю и вперёд иду. Где они попадаются. А где нету — гати строю.

Глава 354

На этой… плотовидной лоханке была куча старого ненужного барахла. Ненужного в княжеском тереме после успешного похода. Только у меня, «в чистом поле» всякая вещичка, всякая ниточка — уже радость.

А тут… шесть штук нормальных русских сорокавёдерных бочек! И ещё десятка три разных емкостей поменьше. Половина — пустые! Кое-какие и рассохшиеся. Но их же и распарить можно! Перебрать, стянуть, промазать…

Я чуть плясать не пошёл! Илья этот муромский — стал так… с тревогой на моих людей поглядывать. С пустой кадушки песни петь… Типа: а воевода-то ваш… не того? В смысле… смысла?

Но тут и остальные стали обниматься-целоваться — одна бочка наполнена солью.

* * *

Не «морянка» — из моря выпаренная, а «ключевка» — из соляных промыслов в Двинской земле.

Князь Святослав Ольгович (Свояк), в бытность свою князем Новгородским, даровал в 1137 г. Софийскому собору соляные варницы Двинской земли. В грамоте предписывалось брать с соляных варниц налог солью: «от чрена и от салги по пузу». «Пузом» в солеварнях называют мешок соли «в два четверика» (чуть больше 52 литров).

Технология добычи проста: в местах, где обнаружили соляные рассолы, делают примитивный каптаж или роют колодцы, собирают рассол в огромные железные котлы («салги»), под которыми разводят огонь. Ещё применяют сковороды (противни) размером до 200 кв.м. — «цирены» («црены», «чрены»). При медленном нагревании в осадок сначала выпадает гипс и другие примеси, которые удаляют. Поэтому выварочная соль всегда чище исходного рассола.

На Руси — соляной промысел из важнейших. И — довольно распространённых.

В XII–XIV вв. возникают солепромыслы на Каме, в Старой Руссе, Ростове Великом, Торжке, Чухломе, Вологде, Костроме, Вычегде, Соли-Галицкой, Городце Радиловом, Переславле-Залесском, Балахне, Устюге, Галиче Мерском, Нерехте… Ох, устал. Можно ещё с десяток мест назвать.

По сути: многочисленные пункты солеварения на огромной территории Русской равнины от Переславля-Залесского, Ростова и Балахны на юге до Северной Двины и Печоры на севере.

Джильс Флетчер в 1588 г. пишет: «соли в этой стране весьма много», «добывается она во многих местах», «притом все из соляных копий, за исключением Соловков и Астрахани, лежащих близ моря».

Товар — стратегический. Исключи соль из рациона — мышечные судороги, быстрая утомляемость, сильная жажда, изменения состава желудочного сока… Понос, обмороки, импотенция…

Хуже! Дебилизм! В электрическом смысле этого слова.

«Механизм возбуждения нейрона основан на перекачке заряженных частиц (ионов) из цитоплазмы клетки во внешнюю среду или обратно. В спокойном состоянии мембрана нейрона поляризована: у ее внутренней стороны скапливаются отрицательно заряженные частицы, у наружной преобладают заряженные положительно (ионы натрия Na+). Если нейрон „решает“ возбудиться, в его мембране открываются натриевые каналы, по которым ионы натрия устремляются внутрь клетки, притягиваемые скопившимися там отрицательными зарядами. Это приводит к деполяризации — выравниванию электрических потенциалов по обе стороны мембраны».

Сама мысль человеческая без соли — физически не существует!

Уже в начале советского периода очевидец описывает как в разгар лета замолкает деревня, в которой кончилась соль. Ни песен, ни веселья, ни детского гомона… Пока один из крестьян не сообразил порубить на куски кадушку из-под солений и добавить эти просоленные щепки в суп.

В 21 веке ВОЗ рекомендует 2 грамма в день взрослому человеку в средних широтах. Но это — для постиндустриального общества.

Повышенный уровень соли в организме грозит гипертонией, инсультами и болезнями сердца. Что важно для начала третьего тысячелетия. А в средневековье эти болезни существенного значения не имеют — люди умирают раньше и от другого.

Тем, кто работает физически, необходимо больше соли, чтобы избежать обезвоживания. Чуть раньше рекомендации ВОЗ были значительно выше, 10–15 г. — люди были подвижнее, чаще ходили пешком, больше занимались физическим трудом.

А здесь все такие!

Беременным и кормящим женщинам требуется больше натрия. Во время беременности объем крови увеличивается на 50 %. Соответственно увеличивается и объем воды, удерживаемой в клетках. Жидкость нужна для стремительно растущих клеток ребенка, для создания «материнских запасов» крови, необходимых во время родов. Тяга беременных женщин к соленьям вполне оправдана.

Здесь беременны — все и постоянно. И соль этому способствует: «Женщины, увлекающиеся консервированными овощами и грибами, потребляли ежедневно до 30 г соли и занимались сексом с частотой 2–5 раз в неделю. Те же, кто практически не ел солёную пищу, занимались сексом 2–5 раз в месяц.

… хлорид натрия стимулирует выработку тестостерона — гормона, отвечающего за либидо. Именно поэтому у представительниц прекрасного пола, любящих солёную пищу, повышено сексуальное желание».

Обратите внимание: речь не о технологиях хранения продуктов или химических процессах производства чего-нибудь. Речь о «конечном потребителе», о средневековом человеческом организме, потребности которого в этом минерале на порядок отличаются от потребностей «хомнутого сапиенсом» начала третьего тысячелетия.

«Съесть пуд соли» — это отнюдь не отрезок времени, длиной в человеческую жизнь. Влюблённая парочка съедает его меньше, чем за год. И эти пуды здесь едят все.

* * *

Короче: Ваньке-лысому развернуться — есть где. Но — потом. А вот прямо сейчас… Подарок от Живчика — как манна небесная.

Понятно, что рыбку мы не только в бочках солим: гирлянды из воблы вдоль всего берега. Но опять же: её в рассоле надо вымачивать.

«Крутой водяной рассол, так чтобы яйцо не тонуло».

Бл-и-ин… Чьё яйцо топить будем? Куриц-то…

Ладно, на глаз. Два дня мокнет, потом на ветерке сохнет. А потом? В короба, в мешки… так их тоже нет! Просто верёвок, чтобы рыбку развесить на просушку — не хватает!

Факеншит! «Святая Русь» — нищая страна! Повеситься не на чем!

«Ищите и обрящете, стучите и отверзнется» — весьма актуальная, хотя и теологическая мудрость.

Или, хотя бы, присматривайтесь — как другие стучат: стали плот разгружать, бочки выкатывать, смотрю — мужичок один, из «брошенных» — обе ноги перебиты, на двух клюках прихромал, бочку пальцем обстукивает.

— Ты чего ковыряешь?

— А вона, вишь, воевода, сделано худо: то ли зауторник — тупой был, то ли — бондарь пьяный.

Нет, я понимаю, что всякое попандопуло при словах «тупой зауторник» сходу представляет себе десяток картинок в цвете, во всех проекциях и разрезах. Легко. А вот я ни одного не встречал. Да и «пьяный бондарь» — как-то… не массово.

Начал мужичка теребить насчёт этого… «заутреннего». Оказывается — вовсе не про похмелье пьяного бондаря!

Деревянное устройство с закрепленным в нем куском пилы. Им прорезается посадочное место, канавка для установки дна в кадке или в бочке — утор.

— Так ты чего?! Бондарь?!

— Ну.

— Бочек, кадушек понаделать сможешь?

— Ну. Только полугорбун нужен.

Офигеть! Зачем полу-безногому нужен полу-горбатый?! Без ансамбля не может?!

— Это горбун, у которого только одну ногу оторвало?!

— Чего?! Это рубанок. У него строгало чуть скруглено по ширине. Чтобы внутреннюю часть кадки гладить.

«— Чем вы гладите тонкое женское бельё?

— Тонкое женское бельё я глажу рукой».

А внутренние части кадушки — гладят полугорбуном. Это ж все знают!

Факеншит! В Рябиновке я как-то мимо этого проскочил. Там оно как-то без меня сделалось. У Акима были бочки, был мастер, мы это потихоньку использовали. Там-то — вотчина уже построена. А тут…

Позвал Терентия. Он с этим мужичком буквально парой фраз перекинулись — им всё понятно! Типа:

— Сегодня причиндалы соберём. Выберешь что надобно. С утра — можешь бондарить до несхочу.

Не понял. Я тут из себя мало что волосья не рву… Чисто из-за отсутствия самих волос. А оно — вот! Кабы я не углядел, кабы не спросил…

Так дело не пойдёт. Нужен постоянный учёт приходящих людей. В том числе и по профессиональным навыкам. Иначе — не набегаюсь.

— Слышь, дядя. С полугорбуном или без, но мне надо бочек под рыбу. Много.

— Ну… липу давай.

Почему «липу»? Зачем ему подделка? Какая? Самодельное свидетельство о рождении? Фальшивая справка из психдиспансера?

— Тебе какую липу надобно?

— Ну… добрую. От 10 вершков. Из вершинок только худая клёпка получится. Полутарок делать буду.

Та-ак. Проморгался, засунул свою гордость «эксперта-воеводы по сложным системам» в… ну, где ей и положено пребывать. И стал расспрашивать мастера.

* * *

Для рыбы идут бочки двух типов: тара — липовая или сосновая с еловым днищем, или полутарок — вся липовая. Само производство просто: бондарь топором прилаживает одну клепку к другой, выстругивает их бондарным стругом — лезой и, сделав зауторником на обеих их оконечностях уторы, вкладывает края донников, после чего стягивает клепки обручами, наколачивая обручи небольшим молотком — натягой.

С утором прежде не сталкивался, а так-то всё понятно. Моя черепичка деревянная — и посложнее будет.

Обручи — деревянные. Не от дороговизны железа, а от свойств дерева — усадку даёт. Я с этим сталкивался, когда избы ставил. Там брёвна на вершок усыхают. Дощечки эти — клёпки — ведут себя аналогично. Но сверху надевают деревянный же обруч, который усыхает ещё сильнее. И стягивает бочку. Как делают деревянные «замки» на этих обручах — отдельная интересная история.

Дальше пошла лекция по теме: бочарный лес. Берут только колотый. Лучший, идущий на бочки под вино, пиво — дуб; сосна — под смолу, деготь; липа и осина — под сыпучие вещества; ольха — кадки для коровьего масла. Различают лес, идущий на бока посуды и на дно. Первый называют клёпкой, клёпчиной, купорной доской, второй — донником или полуйкой.

«И царицу в тот же час

В бочку с сыном посадили,

Засмолили, покатили

И пустили в Окиян —

Так велел-де царь Салтан».

Конкретная марка и материал окиянского судна у Пушкина не указан. Полагаю, что сорокавёдерная сосновая. А вот бондарь у Салтана был косой:

«Понатужился немножко:

'Как бы здесь на двор окошко

Нам проделать?' — молвил он,

Вышиб дно и вышел вон».

Сразу понятно: утор сделан неправильно. Правильный — изнутри не вышибешь, проще клепчину зубами прогрызть.

Днище должно держать в статике усилие в полтонны. С учётом динамики и кратного запаса прочности… «Князь Гвидон с детства рос с домкратом в голове…».

Видать, и «ручка» к тому домкрату получилась… пропорциональная:

«Князь не долго собирался,

На царевне обвенчался;

Стали жить да поживать,

Да приплода поджидать».

* * *

— По хорошему, под сорокавёдерную, к примеру, бочку, надо брать лес не тоньше 10 вершков, стволы пилить на отрубки. «Клячи» — называются, 2.5–3 локтя. «Клячу», топором и длинными, в 8 вершков, деревянными клиньями, раскалывают на две равные части — половинники. Половинник — пополам на два четверенника, а эти — каждый на два восьмиринника. Восьмиринники делят, срубив горбыль, на два гнетинника, толщиною в ширину клепки, из которых и выкалывают уже саму клепку.

Всё это рассказывается, естественно, долго, с кучей междометий, вздохами, кручением поленца, попавшего под руку, с упоминанием Царя Небесного, Пресвятой Девы, с сожалениями о ранах своих, с проклятиями супостатам, с историями из прежнего житья-бытья, со случаями с другими бондарями в родном селении…

— Так. Понял. Бондарить будешь? «Эта, ну» — не ответ. Парни, взяли дядю под белые ручки. Вытащить на полчище. Сделать ему нормальные костыли вместо этого безобразия. Я те тебе дам — «не»! Там — походишь-посмотришь. Выберешь место для своей мастерской. Прикинь — что тебе нужно. Шалаш ребята сразу поставят. Но тебе ж нужен и амбар, чтобы материал хранить, и котлы, чтобы бочки вываривать, и место для разделки брёвен. Терентий, выдай ему бересты — пусть нарисует и напишет — чего сколько. Как неграмотный?! Факеншит! Терентий — забота за тобой. И помощников-учеников ему присмотри. Николай, ты где? Потолкуй с муромскими — что бы нам ещё у Живчика выпросить. Или — выторговать в Муроме. Сам видишь — ничего нет.

Безногого бондаря убили в ту же ночь. Только и осталась от него та береста, которую Терентий с его слов нацарапал, выбранное место у Свияжского оврага да десяток слов в моей памяти.

Однако же и это немало — по его словам Терентий обустроил вчерне бондарный цех, подобрал инструмент, ребята натаскали с лесосек подходящих брёвнышек. Более всего — липы для полутарков. Как покойный и хотел.

Когда очередной новосёл из «брошенных» сказал:

— Эта… ну… а я ещё и бондарить могу, — ему сразу дали в руки зауторник да натягу.

Мастером он оказался никаким. Хвастун по имени Хоц. Не — Кац, а — Хоц. Такое исконно-посконное русское имя. Как бондарь — бестолочь. Руки не оттуда растут. Только материал переводил да инструмент портил. Но как «оно должно быть» — понимал. И административная жилка прорезалась: даваемых ему помощников «держал в мыле». А не — в «чёрном теле». После однократного «промывания мозгов» с моей стороны по поводу порядка на площадке и чистоты за ушами.

Когда появился реально мастер — «начальник бондарного цеха» порадовал того видом штабелей полуфабриката: вполне приличной купорной доски и полуйки.

* * *

Есть старая педагогическая мудрость: «кто умеет делать — тот делает, кто не умеет — учит, как надо делать, кто не умеет учить — работает методистом». Добавлю от себя: «или — начальником».

Хоц не попадал зауторником в нужное место, пережимал лезу, разбивал клёпки натягой… Но мог ткнуть пальцем, указывая работнику:

— Плохо сделано, переделай.

Раз за разом. Всегда. Когда сделано неверно. Не — сделать, не — показать «как надо». Показать, ткнуть — «так не надо».

У меня в первой жизни был мальчишечка в хозяйстве… Как программер — так себе. Сочинить, написать приличную прогу — не тянул. Но как он читал чужие…! Две трети «блох» находил, просто глядя в листинги! Ещё до начала формального тестового прогона.

Ещё у Хоца было воображение.

Я уже рассказывал: начальник должен уметь вообразить себе завтрашний день. Что будет сделано, что для этого потребуется. Представить себе «дорожку» из сегодняшнего состояния в завтрашнее. Во всех подробностях и возможностях. Заставить себя и других пройти по этой «тропке».

Мы строили город, а город «строил» нас. Этот Хоц ощутил себя начальником, понял, что среди множества кое-как известных ему ремёсел, это — самое для него подходящее. Какой-то минимум грамотности у него был, но он кинулся учиться дальше. У меня таких было немало, зимой я организовал что-то вроде вечерней школы. Взрослые мужики сопели, потели и долбили таблицу умножения. Далеко не у всех хватало упрямства дойти до конца. Хоц — успешно выдержал выпускные экзамены. К тому моменту бондарная мастерская уже работала устойчиво, и я подсунул ему новое дело. Потом — другое, третье…

Подобно тому, как людям калечным, с ущербностью физической, я находил достойное занятие, создавая новые производства, новые специализированные рабочие места, так и людям, не обладающим особыми ремесленными навыками, я давал службу по их душе. И с пользой для меня. Вводя новые виды деятельности.

Хоц стал одним из примеров новой специальности: профессиональный начальник. Он успешно уловил основные принципы индустриального производства — разделение труда, специализация, конвейер, повышение квалификации, подготовка оснастки, стандартизация, унификация, входной и выходной контроль, по-операционная разбивка, логистика, планирование и синхронизация процессов… Базовые знания по куче ремёсел у него были, а тому, что учиться можно и взрослому, «мужу доброму», он понял у меня.

По-святорусски — бред и ересь. Взрослые — не учатся. Они и так всё нужное — уже знают. Бородатых учеников не бывает, как не бывает сухой воды.

«Есть силы — трудись, есть время — молись». «Во многих знаниях — многие печали».

В 18 веке Ломоносов подвергался насмешкам соучеников за свою «взрослость»: учиться в 20 лет — признак исключительного дебилизма. Ликбез коммунистов был громадным потрясением для русского народа. Не только возможностью приобщится к письменной культуре, но и обнаружением множеством взрослых людей в себе, внутри — новой возможности — учиться.

«А мозги-то мои — не вовсе высохли…»

Я этого святорусского табу — не понимаю напрочь. В 21 веке привык к другому — к учению всю жизнь. Вот и навязываю. Свои гадские личные привычки, очень не дерьмократически:

— От сих до сих — должен выучить.

— Дык куды мне?! У меня уж борода седая.

— Не беда — сбреем. Не выучишь — накажем.

И не сильно переживая по поводу ломаемой очередной исконной посконности, заставил новосёлов принять и в этом моё представление о «правильно». Кто мою «узду», моё «насилие несуразное и богопротивное» принял — выучился. Остальные… так остались. Потом — локти кусали.

Хоц усвоил не только грамоту, но и технологию. Сумму и последовательность способов научения: разбирался в очередной технологии до мелочей и, усвоив суть, уясняя детали и подробности, хоть и не умея делать собственными руками, запускал одно производство за другим.

Но это — позже. А тогда… К зиме Всеволжск был вполне обеспечен бочкотарой.

Бочкотара… Никогда не встречал в попаданских историях такое слово. Кому-то смешно. Но это одно — только одно из многих! — необходимых условий выживания нового поселения. Не — «достаточных». Просто — необходимых.

С голоду — люди дохнут. Ну очень не оригинальное наблюдение!

Зимой, без припасов — поселению не прокормиться. Люди — помрут. А припасов на такую ораву без бочек не сделать. Потому что всё сгниёт! Не засолил рыбки — ищи в лесу «белкины орешки». А жить когда? Дело делать, город строить?

* * *

Эта забота: «как прокормиться людям?» — висела надо мной всю жизнь. Как меч Дамоклов. Размер заботы менялся. Как накормить людей в Пердуновке? Как накормить людей во Всеволжске? Дальше — больше. Многие наши победы геройские, многие злодейства кровавые — вот от этого. Люди должны иметь возможность себя прокормить. Ну, и меня заодно.

Помнишь, девочка, плакался я, что всю жизнь, будто баран дурной, в трёх соснах блуждаю: люди-хлеб-железо. Только это — главные. А так-то «сосёнок» куда более: вот ещё одна — бочки да кадушки.

Безногий бондарь погиб от моей дурости. Увлёкшись делами строительными, воображая себе будущий город, прикидывая и планируя деятельность свою и своих людей, я не обеспокоился безопасностью поселения.

Вроде бы, и угроз особых не было. Война распугала обычных «санитаров леса» — и из волжских разбойников, и из племенных удальцов. Войско православное проходило утомлённое, «сытое» — гружёное добычей. Все торопились домой, причин для грабежа — не было. Да и слава «Зверя Лютого» — не способствовала. Единичная стычка на пляже с группой «обменщиков» — прошла легко, закончилась к нашей выгоде, казалась глупой случайностью.

«Страх — хороший друг для того, за кем охотятся: до этих пор он сохранял мне жизнь. Лишены страха мертвые, а я не жажду присоединиться к ним» — умная мысля.

Жаль — всех умных мыслей не упомнишь. Я утратил страх, я перестал думать о безопасности — думал о светлом будущем, радовался земле, рекам, людям… Мир вокруг — был прекрасен и интересен.

Это — наказывается. Смертью.

Стишок Остера относится не только к домашней уборке:

«Если в кухне тараканы

Маршируют по столу,

И устраивают мыши

На полу учебный бой,

Значит вам пора на время

Прекратить борьбу за мир

И все силы ваши бросить

На борьбу за чистоту».

Мой мир радовал меня. Мне хотелось быстрее сделать его лучше, удобнее. Но о крысюках в окружающем пространстве забывать было нельзя. Которые — «устраивают бой», отнюдь — не учебный. Вот и пришлось… «бросить силы на борьбу за чистоту». За чистоту мира от некоторых… исконно-посконных предков.

* * *

В тот день мы были заняты разбором «муромского подарка», выслушиванием тамошних новостей, обустройством бондаря, сбором товаров в Муром… Дополнительно к остальным обычным делам: рыбалке, лесоповалу, земляным работам… К ночи я угомонился в балагане Терентия на полчище, а среди ночи прибежал мальчишка с криком:

— Наших режут!

На окском пляже горели наши коптильни, смётанные из речного плавника «на живую нитку», избушки, метались в темноте тени. Слева, с Бряхимовской горки вдруг раздался благожелательный, как всегда, голос Любима:

— Наложи. Тя-я-яни. Пускай.

Характерная дробь втыкающихся куда-то стрел, поток матюков и воплей. Чей-то командный крик:

— Досыть! Уходим!

Какое-то мельтешение внизу и резкая, бурная вспышка пламени. Что-то жарко полыхнуло, какая-то постройка мгновенно стала ревущим костром. Рядом, из-за плеча, тяжёлый вздох Терентия:

— …здец. Не будет у нас нонче рыбьего жира.

* * *

Факеншит! У меня тут — не Норвегия! О-ох… из чего следует, что у нас нет трески. Поэтому, пока есть сельдь, хоть и не атлантическая, мы пытались получить красный рыбий жир. Самым примитивным образом — «самотопом».

«Очищенную печень складывают в бочки, которые по наполнении заколачиваются. Недели через 3–4 — вскрываются; в них уже имеется сам собой вытекший жир, тёмно-оранжевого цвета, не вполне прозрачный, с довольно резким запахом и горьковатым рыбным привкусом. Такой жир употребляется под названием красного рыбьего жира».

В цитате должна быть печень трески. Мы используем печень чехони. Что получится…? Качественный рыбий жир («белый») мы пытаемся топить из внутренностей судака, но этой рыбки сильно меньше.

Для чего? Нужно объяснять? — Рыбий жир назначается при туберкулёзе легких, костей или желёз, при рахите, анемии, при истощении после тяжёлых заболеваний, против куриной слепоты. Полный набор актуальных угроз для здешних хомосапиенсов. Особенно — детей.

По «Указу об основании» мне следует принимать сирот. Что масса из них будет перегружена вот такими болячками… Чтобы потом локти не кусать — надо сделать запас.

Делали. Горит.

С-с-с… Спокойно…

* * *

В свете улетающего пламенем «эликсира жизни» для десятков или сотен детей, стал лучше виден кусок пляжа. Муромский плот, наша «рязаночка», в которой два чужих мужика махали топорами, пробивая днище. Другие лодки, уносимые течением. И два ушкуя. Не вытянутые на берег, а привязанные к вбитым нами, два дня назад, сваям временной пристани.

Убегающие по пляжу мужики впрыгивали в ушкуи, очередной залп стрелков Любима существенного эффекта не произвёл — далеко. Кто-то упал, кто-то завопил, его за шиворот втянули через борт. Последние беглецы сбросили канаты с причальных столбов, ушкуи выпустили вёсла, развернулись по течению Оки и…

На Руси говорят: «и был таков». Предполагается, что прежде, пока шкодничал, «таков» — не был.

Спускаться с обрыва, выйти на пляж… было стыдно.

Первое, что я увидел внизу, в устье оврага — давешний бондарь. Какого чёрта его понесло с верху, с места будущей мастерской — сюда, к реке?! Смерть свою искал?

Убежать на своих клюках он не мог. Да, похоже, и не пытался. Разрублен топором лоб, а не затылок. Ещё мёртвые. Можно радоваться — не Пердуновские. Мои — хоть и молодые, а ребята здоровые, крепкие. Они больше на верху работы делают. Здесь — калеки. Пришлые, приблудные, «брошенные»…

И что?! Это тоже мои! Теперь — покойные.

С-с-с… Спокойно…

— Весело живёшь, воевода. Так князю и передам. Что подарочек его — шиши речные прибрали.

Пришедший на плоту муромец, сидит на песке и заматывает тряпкой окровавленную руку. Рядом, с огромными, испуганными глазами, сидит на корточках его мальчишка. Этот — цел. Видимо — успел убежать.

— Не. Я под водой спрятался.

— А дышал как?

— А у нас на плоту сзади щель есть. Такая… ну… отхожая. Я поднырнул и сквозь неё…

Настоящий славянин. Ещё византийцы отмечали манеру славянских воинов прятаться в воде с головой и дышать сквозь камышовые трубки. Потом выскакивали из такой засады с оружием в руках. Здесь — не камыш, и малёк — не воин, но принцип тот же. Главное — соображалка сработала. Плот-то вытащили из воды только наполовину — под кормой глубины хватило.

— Ванька! Раззява плешивая! Да что ж это деется?! Да ведь всё ж прахом! Люди — побиты, товары — пограблены, труды — порушены…! Для чего?! Для чего стараемся?! Для шишей гадских?! Чтоб им ни дна, ни покрышки, чтоб подняло да размазало, чтоб трясца их одолела, чтоб кости растеклися, что б…

Опасность прошла — Николай появился. Весь… в крайнем расстройстве. В слезах и причитаниях. Ходит по пляжу, поднимает разное брошенное, роняет. Плачет и проклинает. Будто — с ума сошёл. Он тут каждую вещицу через руки пропустил. Вон — рукав от озяма. Он за тот озям целый вечер торговался. Выторговал, почитай, задарма.

Я его понимаю.

Но говорить мне так… нельзя.

Впрочем, несмотря на вполне искреннюю скорбь по поводу утраты части майна и кажущееся сумасшествие, Николай в разуме. Достаточно одного пристального взгляда. Он валится на колени передо мной, подвывая и стукая головой в песок, извиняется за «ваньку».

— Иване! Господине! Прости дурня старого! Не со зла! С тоски-печали! Ведь делали ж старалися! Ведь и твои ж труды тута вот! А всё прахом, всё попусту! У, злыдни проклятые!

Не вставая с колен, грозит кулачком в темноту, туда, куда ушли ушкуи.

Подходит, прихрамывая, один из моих ребят.

— А я тама… сараюшку городили, воротцы навешивал. Там и заночевал. А тут эти. Побегали вокруг, да я и убежал. Прости воевода — мне против троих… плотницким топором биться… не посмел.

— Молодец. А то и тебя тоже бы… обмывали да складывали. Сказывай — чего видал.

Из его рассказа получается такая картинка. Два ушкуя. Гружёны под борта. Новогородцы. Человек по двадцать на каждом. Знали, что я стою на Стрелке, но не знали подробностей. Что-где тут нынче расположено. Это хорошо — лазутчиков шишей среди моих нет. Наверное. Утащили нашу мордовку и двух относительно целых мужичков из новосёлов. Своего полона, вроде, не было.

Забавно — искали именно меня, спрашивали:

— Где Зверь Лютый ночует?

Прямо песня брошенной жены «Напилася я пьяна»:

«Ты скажи-ка мне расскажи-ка мне

Где мой милый ночует

Если он при дороге — помоги ему Боже

Если с любушкой на постелюшке

Накажи его Боже».

Я нынче ночевал в балагане у Терентия. Видать, его и следует считать «любушкой». Поскольку меня «Боже» — наказало. Разорением, погибшими…

Вокруг постепенно собирается народ, вставляют в разговор из своих свежих мемуаров, плачутся о нанесённом ущербе. Наконец, протискивается Ивашка. Уже в доспехе и со своей знаменитой гурдой на поясе.

— Чего делать будем, господин Воевода Всеволжский?

В толпе кто-то продолжает нервно рассказывать: — эти гады-вороги набежали, да давай… а я не спужался, я сразу — нырьк и забился… а соседа-то мово в три топора… кровищи-то…

Его обрывают, все замолкают. Тишина.

Ну и? Помечтал, Ванюша, про светлое будущее? Порадовался рекам да ручьям, лесам да перелескам? Воспарил душой к вершинам прогресса и кущам процветания? Со всякими технологическими, высокопроизводительными, духовно продвинутыми и интеллектуально изощрёнными… Землю эту ощутил? Ручками, ножками, глазками… Уяснил, унюхал — сколь в ней много всякого чего полезного, интересного, радостного…

Забудь. Всё — дерьмо. Всё — прах и тлен. Пока ходят по земле вот такие русские люди. Исконно-посконные, лихие-удалые… мразь ушкуёвая.

«Мухи — отдельно, котлеты — отдельно» — мудрая мысль. Сегрегируем «мух» от «котлет». Прогресс — по желанию, в свободное от основной работы время. А качать дерьмо — постоянно. Ассенизация — судьба попандопулы. Или — не берись. Не мани людей красивым мороком.

— К чему вопрос, Ивашка, когда ты знаешь ответ? Убивать.

«Когда государство начинает убивать людей — оно всегда называет себя Родиной…».

Пришло время назваться «Родиной». Для «тысяч всякой сволочи», которые соберутся ко мне на Стрелку.

Напряжённое молчание сменилось радостным, удовлетворённым шумом. Народ услышал желаемое. Ну как же, ну наш-то… «Зверь Лютый», «Душегубец Немой», «Смерть Княжеская»… сейчас пойдёт, найдёт, убьёт, отомстит, накажет, казнит…

Глава 355

— Иване, у нашей «рязаночки» — дно прорублено.

— Я знаю. Присмотри лодочку целую. Полегче и поменьше.

У нас уже собралось с десяток разных… плавсредств. От нашей Пердуновской «рязаночки» до вчерашнего Муромского «дощаника»-плота. Но…

— А это что за хрень?

— Дык… Долблёнка. По нашему — дубок. Местные говорят — ботник. Из осины сделан. Кто-то в войске у мери забрал, да Николай взял «до кучи». Тама вон, в сараюшечке, и вёсла к нему должны быть.

Большая часть нашего «флота» потихоньку выносилась течением из Оки. Ушкуйники, предвосхищая мудрость галицкого князя Мстислава Удатного, оттолкнувшего на Днепре пустые лодки, что защитило от преследования монголов после разгрома на Калке — его, и лишило надежды на спасение — других беглецов из русских и половецких отрядов, вытолкнули часть плавсредств в реку. Ребята пытаются их выловить. Вот поймали этот мерский ботник. Другие, большие и крепкие лодки, лежат на берегу с прорубленными днищами.

Негодяев надо догнать и поубивать. А на чём? Выбирать-то не из чего…

«Необходимость — лучший учитель» — неоднократно лично проверенная мудрость. Учитель-мучитель…

Ух как я не люблю лодок без уключин! И мастеров по такой гребле у меня нет… Байдарки, пироги, каноэ… Хотя это, скорее — каяк. Но — без юбки.

Основное отличие между каяком и каноэ — положение центра тяжести гребца. В классическом каяке — сидишь чуть ниже уровня воды, ноги выпрямлены вперед, центр тяжести — чуть ниже или на уровне воды, что увеличивает стабильность и не дает раскачать лодку.

Пожалуй, этот ботник из породы каяков. Или — из пирог? Не, классическая пирога — глубже, прямее и аккуратнее. Ещё: она — каркасное судно. С обшивкой из коры или кожи. А это — коряво развёрнутое бортами вширь деревянное корыто. И нос с кормой не пирожные — сильно отличаются. Носовая часть — заострённая, приподнятая, широкая. Кормовая — узкая, тупая, низкая. По размеру — мужская задница. Не баба. В смысле: очертания лодки похожи на силуэт перекаченного стероидами бодибилдера. С очень маленькой головой.

Назовём её… каноёвина.

Страхолюдина. В смысле: страхолодина. А это — к ней вёсла? И как этой лопатой управляться? Однолопастное, с поперечной рукояткой на торце древка… На каноэ гребут не только сидя, но и стоя. В смысле: стоя на одном колене.

Если лодку назвать каноэ, то люди в ней — канониры? Водокопы? Загребоиды?

Я задумчиво разглядывал гребную лопату от корявого корыта.

— Сахиби… Аламын… Э… Я — могу.

Почему-то думал, что дэвы — греблей не занимаются. В горах и в пустынях… Но это ж у них там — там вгрёбывать негде! А вот наши степняки… Вспомнил, как Чарджи учил меня на реку смотреть.

Сколько раз можно самому себе повторять: «Ванька! Ты невнимателен к своим людям! Ты думаешь о каолине, а надо думать о джине! Который рядом с тобой живёт, русский язык учит, дерева валяет. И умеет то, в чём ты — профан».

А то, что он джигит, воин, наездник и мечник — не запрещает ему быть гребцом. С такими длинными граблями… очень даже.

— Бери весло, показывай. Спокойно, без рывков. Сухан, иди сюда. Запоминай.

Парочка… — чистый уелбантуренный факеншит! Чёрт басурманский и мертвяк голядский! В корыте мерском.

Вот так делается прогресс русского народа, коллеги. Собственно говоря, прогресс вообще делается «психами ненормальными в условиях идиотских». Нормальным людям прогресс не нужен — им и так хорошо.

Походили втроём вдоль бережка по мелководью. Гребцы становятся на колено, каждый у своего борта, запускают в воду «лопаты»… И как же на этом ходят? Не в смысле: «куда король пешком ходил», а — по рекам.

Корыто в передней части — широкое, но всё равно, в ряд им не поместиться — здоровые мужики, цепляют при махе друг друга. А с разбежкой? — Можно. Но если они делают гребок в противофазе…

Да нае…ся же!

Спокойно. Давайте жить дружно… В смысле — грести.

«И — раз, и — раз»… Пока стучу по борту — синхронизация обеспечивается. И по темпу… — приспособились. В остальном… подруливание в конце гребка… — пропускаем.

Ну, три выкидыша человечества — зомби, джин и нелюдь — пошли восстанавливать справедливость. Без гумнонизма, дерьмократии, либерастии, просриатизма и прочей… веры, надежды, любви. Просто «справедливость» — так, как я её нынче вижу.

Прихватили тулы с луками, клинки, доспех кое-какой. Ивашко снова рядом трётся, косится:

— Возьми меня… Ладно, понимаю. Но к этому басурманскому чёрту спиной…

— Ивашко, всё будет хорошо. Тут лучше разберитесь. Чарджи — за командира, Терентий — по работам. Николай — разруху прибери да собери муромскую посылку заново. Давайте, ребята, дела делать. Вернусь — спрошу.

Последнее, на воде уже, услыхал от Ивашки:

— Ежели опять где застрянешь — хоть весточку пошли.

Хорошее пожелание. Но бесполезное: нет на «Святой Руси» министерства связи. Какая-то она — Русь моя — вся… бессвязная.

Мужики вёсла опустили, гребанули… Итить! Вот и умылся. Здоровые ребята мне попались… Эдак они всю Волгу веслами вычерпают. Прямо по «Слову о полку…» про дружину князя Всеволода Большое Гнездо.

А лодочка как глиссер — нос задрала и верхом над водой полетела.

Хорошо Ратибор поёт:

«В черных кольчугах,

Сверкая клинками,

Всадники смерти

Мчатся за вами.

Вот и настала

Эта минута,

Мы вас догнали.

Смерть будет люта!».

Хорошая песня. Но — не про меня. Мне как-то… попроще бы. Как-то… без пафосно. Типа:

«Обидеть Ваню может всякий.

Не всякий сможет убежать».

И кольчуг чёрных у нас нет, и не всадники, и клинками не сверкаем — вгрёбываем деревянными лопатами типа весло мерское. Планомерно и равномерно. И на счёт лютости смерти ничего обещать не могу. Кроме одного — она будет. В самое ближайшее время. Я ж не ГГ, я ж ДД. Вы песен про ассенизаторов слышали? И я — нет. Уборка дерьма — чего тут петь? Хотя…

«Я — ассенизатор и водовоз

Попадизмом призванный и мобилизованный…».

Серьёзные гребуны на таких двойках проходят километр меньше, чем за 4 минуты. Но мы, знаете ли, не члены. В смысле — олимпийского движения. И лодочка у нас — не пластиковая, а из осины. И команда у меня… чёрт да мертвяк. И я в ней… чисто стукачам. В смысле — ритм задаю.

Одно радует — мужики здоровые. Салман — ну просто такой вырос. А Сухан — столько лет за мной бегать и не поздороветь?! Ушкуйники опережают нас примерно на час. И здорово проигрывают в скорости. Всё ж таки полный гружёный ушкуй против течения на вёслах… Лишь бы восточного ветра не было.

Ветра не было. Ещё в темноте, вскоре после начала гонки, пошёл туман. Затянул и реку, и берега. Так мы в этом… молоке и наяривали. Сухан изредка говорил:

— Лево.

И мы уходили от столкновения с очередным мысом. Или:

— Право.

И мы убирались со стрежня, выигрывая сажени и секунды.

Здесь не 30 вёрст Волги перед Плёсом, прямых, как стрела. Что и дало название городку. Но и петель чуть ли не в полный оборот, как у Клязьмы в устье или резких поворотов как у Зубца — здесь нет. Понятно, что берега — не по линейке выровнены. Совсем не гребной канал. Но берег и река звучат по-разному. Если слышишь шипение волны на бережку — отворачивай…

Как же это сказать-то правильно? «Речистее»? По аналогии с «мористее». Вот мы и наяриваем. То — речистее, то — береговистее.

«Мы наяриваем»… Моё дело — на корме весло в реке держать. Гребут-то… Интересно видеть, насколько они разные. Сухан — весь в меня. В смысле: зануда. Встал на колено, понял механику, поймал оптимум — по положению тела, моторике движения, ритму… и — держит. Практически не меняя ни замаха, ни наклона. Салман — здоровее. Больше, длиннее, мощнее… загрёбистее. Сначала его половина лодки впереди бежала. В смысле — подруливать приходилось. Почему мы из устья Оки к другому берегу Волги и перескочили. Теперь поутих малость. Дальше, глядишь, и устанет.

Всё-таки гребля — постоянной практики требует. Мы-то с Суханом вон, от самой Твери вгрёбываем. Да и вообще — выносливость у моего зомбяры… А ты побегай столько за Ванькой-плешивым, который «мышь белая генномодифицированная» — и у тебя номерные дыхания без проблем открываться начнут.

Часа через два, когда тёмно-белое молоко вокруг стало чуть светлеть, Сухан негромко сказал:

— Впереди. Гребут.

Гребцы на пироге, в отличие от вёсельной лодки, смотрят вперёд. Салман, напряжённо вглядываясь в туман, фыркнул:

— Ештене жок… э… нет ничего.

Мда… в тумане сонар лучше визора. Но проблема не снимается: «мы вас догнали»… ну и что теперь с этим делать?

Мучительные измышления: а как бы втроём уелбантурить насмерть человек сорок ушкуйников — грызли мою душу ещё с Окского берега. Нет, если бы мои лодочки были на ходу, то посадили бы Пердуновскую хоругвь и… Я так думаю, что мои ребятки неторопливо и малой кровью пакостников уделали бы.

Но пришлось использовать вот это «пирожковое» корыто. Для которого и три человека — многовато. Поэтому я и полез в драку — остаться на берегу, посылая кого-то на возможную смерть… После того как весь «стрелочный» народ восхитился моим неизбывным героизмом и нестерпимой склонностью к правосудию…

«Сначала человек работает на авторитет — потом авторитет работает на человека» — широко известная мудрость.

У меня тут именно что — «сначала». В очень острой форме. Поскольку и новосёлы имеются, и свидетель из Мурома припёрся.

Надо по Суворову: «Удивить — победить». Точнее: победить — ворогов, удивить — своих. Как?

Я — сухопутный человек. В лесу или в поле — вижу местность, срабатывают детский или наследственный опыт: вот тут — упасть, тут — ползком, тут — броском… А на воде?

Я не знаю лодейного боя. Нет, старшие товарищи, конечно, рассказывали. Но собственного опыта у меня… Как мы на Угре мордву резали? Когда мокша девок моих воровали…

Ну, Ванюша, вспоминай. Ищи разумное тактическое зерно. И как же мы их тогда…? Пляски нагишом, удушение запасной тетивой, удар комлём, греческие песни, высадка на берег…

Во! Главное! Боя «в угон» не было! Мы их догнали, обогнали, высадились и пошли навстречу. Мы их обошли, потому что они нас не признали. А здесь… пока туман…

Пришлось уточнить у Сухана оперативную обстановку. Берег справа, шагов сто, ушкуй впереди, шагов двести, второй дальше, шагов пятьсот. Видимость… меньше 10 шагов. И мы приняли вправо.

Почему к берегу? — Время. Солнышко встаёт. Вот-вот туман расходиться начнёт. А по затонью, по тихой воде вдоль берега — идти существенно легче, быстрее.

Было несколько минут… неприятных. Когда мы оказались между берегом и противником, и я всё ждал, что нам навстречу вывернется из тумана какой-нибудь…

«Есть на Волге утес, диким мохом оброс

Он с вершины до самого края;

И стоит сотни лет, только мохом одет,

Ни нужды, ни заботы не зная».

И вот мы, со всей дури, в такой, ни в чём не нуждающийся, беззаботный, небритый «от вершины до самого края» скально-моховой персонаж преклонного возраста и нудистских наклонностей… Было похожее. Но мы к тому моменту оказались не на траверзе ушкуев, а между ними — смогли несколько сманеврировать.

Я сильно переживал: а вдруг услышат? Но мы шли тихо — матом не разговаривали, песен не пели, лозунгов не скандировали. Я ж — «Немой убивец», с чего орать-то? А сами ушкуи вгрёбывали по полной, забивая своим звучанием наши тихие шумы.

Туман начинал редеть, когда мы чуть отскочили от берега и встали носом навстречу разбойничкам в паре сотен шагов впереди по курсу первого ушкуя. Только и хватило времени, чтобы подцепить доспехи да оружие, достать из тулов луки. Я уже говорил, что мои блочные луки можно хранить с натянутой тетивой?

Мерный плеск вёсел о воду, размеренное дыхание гребцов, скрип уключин… в тумане проявились очертания лодии, резная голова коня на носу, низкосидящие, из-за перегруза, борта, чей-то негромкий, утомлённый, чуть осипший, хорошо различимый молодой голос:

— Коряга по носу, примай влево, багор подай.

Вперёдсмотрящий, замученный бессонной ночью, углядел нашу пирогу и принял её за плывущую по течению корягу. На Руси такое — повсеместно. Конечно, нынче не половодье, когда сходные «подарки речникам» стаями ходят. Но и летом отдельные экземпляры встречаются.

На ушкуе не табанили — продолжали равномерно опускать вёсла в воду. Видимо, кормщик просто сдвинул кормило. Рядом с коньком на носу лодки в тончающей пелене тумана забелело ещё одно пятно. Похоже, напарник с багром подошёл. Чтобы оттолкнуть топляк в нашем лице.

Тут Салман лёг на дно, растопырившись руками и ногами в борта нашего корыта.

Ух, как я не люблю бескилевые кораблики!

А мы с Суханом встали в рост. С изготовленными луками в руках.

У этих пирог глубина внутри — меньше колена. У ушкуев — по самые… «вам по пояс будет». Но они загружены с верхом. В воде сидят глубоко. И я с высоты своего роста, сквозь прицел своего лука спокойно наблюдаю все внутренности кораблика. А дистанция уже — шагов тридцать. То есть, для нормального лучника с нормальным инструментом — вообще ничего.

— Мой — левый. Пуск.

Двое на носу вякнули и улетели внутрь. Пара вёсел на борту встали вверх — гребцы со скамеек полетели. Ушкуй вильнул в одну сторону, в другую, довернулся к нам бортом, и ещё пара стрел легли в плохоразличимую шевелящуюся кучу людей в куче барахла.

Течение постепенно сносило нашу лёгкую лодочку ближе к новгородцам. Там вопили, дёргали в разные стороны вёсла. Деревянный стук, русский мат, женский взвизг, влажный ляп и волжский всплеск… Что-то выпало за борт.

В какофонии раздался, наконец, осмысленный командирский голос:

— Щиты! Топоры! Мать…

И захлебнулся. Уже был виден их главный, видно, как он потрясает топором и отшвыривает за шкирку в сторону какого-то из непроснувшихся ватажников. И улетает за борт — Сухан вогнал стрелу ему прямо в грудь. А я углядел, наконец-то, кормщика.

Дядя попытался спрятаться. Но среди толчков, сотрясавших лодку, он потерял шапку. Порозовевшая плешь светит в молочной пелене тумана как маячный огонь.

Бросить кормило, даже пытаясь укрыться от стрелка… Настоящий кормщик не отпустит рулевое весло даже в смерти. Его выгнуло от попадания моей стрелы. Вот так, «встав на мостик», спиной над бортом, с кормилом, плотно прижатым к груди, он и ушёл, плешью вперёд, в Волгу.

А мы с Суханом повторили. В общую смутно шевелящуюся толпу. И — по-третили.

Ушкуй развернуло поперёк течения, нашу лодочку уже принесло под борт к новгородцам, когда мы пустили последнюю пару стрел. В двух добрых молодцев, успевших ухватить щиты и топоры.

Всё чем могу: на такой дистанции лёгкие, круглые, типа мордовских, трёх-пятикилограммовые щиты речных шишей — стрелу не держат. Надо брать старославянские, трёх-пятипудовые. Не взяли? — «Лови, фашист, гранату».

Я закинул на борт ушкуя «кошку», упал на колени и подтянул лодочку к ушкую.

Факеншит! Чудом не перевернулись! Салман несколько преждевременно решил, что его роль балласта на дне этой… каноёвины — закончилась. Всё время, пока шла лучная стрельба, меня, честно говоря, больше волновала не возможность ответа или точность попадания, а та осиновая хрень, которая играла у нас под ногами. Почему, собственно, и Сухан не использовал свои сулицы — перевернёмся нафиг!

«Соколиный Глаз предложил Дункану и его спутникам сесть в носовую часть пироги, сам же поместился на корме — и стоял так прямо, будто под его ногами была палуба большого корабля, сделанного не из древесной коры, а из гораздо более прочного материала».

Вот всё не так! Кроме: «сам поместился на корме». А остальное — ну совсем не про нас!

Так что, на борт вражеского корабля я вступил последним. Очень осторожно. Не из-за злых ворогов, а из-за пытающейся выскочить из-под моей пятки долблёнки. Не зря подобные лодочки называют ещё и душегубками. Чуть потерял баланс — потерял всё. Главное — осторожно, не спеша…

Спешить — нужды не было. Два чудака поплюхались в воду и погребли в сторону берега. Одного я чётко снял стрелой. Прямо в голову, как убили, не знаю кто, парня из Дворковичей, когда наша лодейка перевернулась после Бряхимовского боя. А второго… — не уверен. Стрела вошла в воду около шеи. Но зацепила ли…?

Остальные — семь новгородских мужиков, успевших схватить топоры и выставить ножики. Против Сухана с его топорной молотилкой и Салмана с полуторным булгарским палашом? Без доспехов и возможности манёвра… Даже не смешно.

Четыре покойника впереди — сразу, трое задних — покидали сброю и попадали на колени. Сухан вязал пленников, под присмотром нашего «Чёрного Ужаса». Я потыкал «огрызками» в лежащие тела, дорезал раненых.

Попытался успокоить нашу мордовку. Её сунули под кормовую палубу. Она не понимала моих слов, только нервно дёргалась, пытаясь улыбнуться мне в ответ.

Тут из редеющего тумана донеслось:

— Эй, на Рыжем. Что там у вас?

Бли-и-ин! Второй ушкуй подходит. Весь бой, от «коряга по носу» до жалкой улыбки освобождаемой полонянки, занял не более минуты. Но звук по воде разносится далеко, мы остановились, потеряли ход, течение несёт нас вниз, а навстречу идёт второй ушкуй.

— Братцы! Помогите! Бейте их! Их тута…

Один из наших пленных ушкуйников решил позвать на помощь.

Зря. Салман как стоял с палашом в руке, так и махнул. Наотмашь. Целя в разинутый в крике рот. Верхняя часть черепа вылетала в реку. Тело, поливая всё вокруг мозгами и кровью, рухнуло на борт, ноги пару раз рефлекторно дёрнулись.

И остановились: на них упали тела двух других пленников. Трупы. Сухан вытащил свои топоры и вогнал их обоим, связанным, стоящим на коленях, в затылки.

— Т-ш-ш.

Это я — мордовке. Она заворожено кивает, запихивает себе в рот концы платка обоими руками. И воет. Внутри себя. Очень тихо.

Показываю воинам на вёсла. Сам беру одно. Конечно, гребцовое весло — не рулевое, но других-то нет. Салман с Суханом выбирают скамейку в передней части ушкуя, где вёсла остались с обеих сторон.

Ра-аз-два-а, ра-аз-два-а, тихо, навались… ушкуй начинает двигаться, уходить с дороги своего напарника. В тишине чуть слышен плеск наших вёсел… выскочим. Уже бурунчик под носом пироги, которая тянется за нами на кошке. Чуть не забыл! Оставляю рулевое, подтягиваю пирогу, осторожненько, стараясь не прикасаться, не опираться на борт этого… корытца, вытаскиваю в ушкуй наши прибамбасы. И слышу:

— Вона они! Наддай!

Факеншит! Не успели! Ну, значит, не судьба.

«Вот и настала

Эта минута,

Вы нас догнали.

Смерть будет люта!».

Ваша, естественно. Нас-то за что?

— Вёсла на борт. Щиты поставить. Салман — третий лук… стрелять сумеешь?

Идиотский вопрос. Тем более — сам ещё в походе проверял. Но нервишки у меня…

Наш ушкуй снова теряет ход, его снова неторопливо разворачивает носом вниз по течению, противник чуть меняет курс, идёт нам наперерез.

Сща посмотрим — кто тут кому… перерез устроит. Несколько щитов от свежих покойников, тюки с… забавно: вот этот распоротый — с рыжей верблюжьей шерстью. Выберусь — одеял для флота понаделаю. Я ж рассказывал: у меня дальний родственник в Первую мировую в Финском заливе на верблюжьем одеяле…

— Эй, на Рыжем! Отзовись!

Дистанция — полтораста шагов. Предел видимости, но туман подымается быстро. Крикун осторожен: уже в шлеме и не стоит на борту свободно — прячется за резную голову коня на носу лодки. Что ж у них там за порода лошади? Что-то такое… першеронистое… Першеронов ещё нет, в вот морды резные уже…

Бл… блин! «Стрый новгородский»! Вот же сволота! Живой-таки! Надо это исправлять. Ему жить вреднее всех остальных.

— Сухан, Салман. По выбору. Бой.

Ну и я сам.

Далековато. Часть команды противника выставляет в носовой части ушкуя щиты. Другие собираются метать стрелы своими здоровенными новогородскими «берестяными луками». Но их изготовить к бою — чуток времени нужен. А мы — уже. И — хоть минимально подготовленная «огневая позиция» — очень полезная вещь. Главное — не дать им подойти. У них там луков с пару десятков. Залп сблизи — мы покойники.

— Сухан, навесом по гребцам.

Да, хорошо иметь в хозяйстве мастера уровня канонира Огла. Хоть я и не капитан Блад.

Навесной бой очень не точен, от него легко закрыться. Только на вражеском ушкуе положение гребцов хорошо видно по вёслам — промахнуться тяжело. И «закрыться» для гребцов — означает перестать грести. Это ж вам не римская «черепаха»! Где закрыться — рукой, а идти — ногой.

Была бы у них полная вторая смена гребцов… Экипаж — не комплектен. А сейчас будет ещё более… менее.

Тройка стрелков, высунувшаяся отомстить Сухану за его стрелу, спряталась назад уже двойкой. Один словил мою стрелку и кувыркнулся за борт. Тут Салман очень удачно попал в чуть приоткрывшегося щитоносца. Стенка щитов на мгновение распахнулась, и я… тоже куда-то попал.

Я уже подробно рассказывал: мои блочные луки чуть лучше новгородских и кипчакских. По дальнобойности — процентов на 10–20 %. Размер моих меньше — мне не надо так вылезать на борт, как новогородцам. И — значительно прицельнее.

Тут очередная стрела Сухана вызвала новый вопль в глубине вражеского ушкуя. Два весла упали лопастями в реку, явно не удерживаемые за рукояти.

Понятно, убить одной стрелой сразу двоих — из очень большой экзотики. Так и не надо! Даже и одного наповал — необязательно! Раненый совершает резкие рефлекторные движения, сносит соседа со скамейки гребцов. Нет-нет, ничего серьёзного! Снесённый вот-вот выберется, сядет на своё место, схватит весло… Но — потом.

Ушкуй развернуло, в носовой группе кто-то пошатнулся, упал от толчка. И в образовавшую в строю щитов дырку мы с Салманом загнали по стреле.

Там снова завопили. Потом пошло командирское рычание. Литературная часть звучала так:

— На вёсла! Щиты поднять! Уходим!

«Аврал на корабле — это как групповой секс в гареме, где мужик всего один — боцман». Вот они и… авралят.

Мы успели ещё пару раз выстрелить. Они уже не отвечали — резвенько развернулись и стали выгребать от нас.

А мы… мы хода не имеем.

Ощущение… очень сильная досада. Как конфетку у ребёнка отняли. Помахали перед носом, поманили и… Уходят, сволочи! И — не взять!

У противника работала половина вёсел, достать гребцов с такой дистанции мы не могли — их щитами закрыли. Подойдём ближе — их лучники работать начнут. А мне моих людей…

Я ж — не мститель, я — ассенизатор! Зачем мне героический надрыв и патетический взбрык? Напарник, утонувший в выгребной яме… нет, оно того не стоит.

Вот была бы у меня… нейтронная бомба. Я бы прицепил её к стреле, дал стрелу Сухану и он, фиг знает откуда, «из-за горизонта» — попал бы внутрь ушкуя. И там бы все сдохли. А мы бы тихонько подошли и всякое чего там ихнее — забрали.

Это даже значительно лучше игр с тринитротолуолом и прочей взрывчаткой. Обычная боньбочка бабахнет, ушкуй — развалится, всё — утопнет. Одни убытки. А так — майно останется.

«Мальчик нейтронную бомбу нашёл

С ней на уроки он в школу пришёл

Долго смеялась заврайоно:

— Школа стоит, а в ней никого».

Вот бы заелдырить такое новогородцам… чтобы сволоту — уелбантурило, а имущество — оставалось… Я бы тоже посмеялся. Но — нету.

Ой ли?! А — подумать?!

Спокойно. У меня не глюки: нейтронной бомбы — нет и не предвидится. А вот аналог… Думаем-соображаем, вспоминаем-размышляем…

Функционально: неразрушающее уничтожение живой силы противника. Как-то… нет такого в средневековье… Проткнуть, зарезать, раздробить… Обязательное кровопускание. Вроде бы… Что-то я такое слышал… отдельные эпизоды в отдельных боестолкновениях… Да плевать! Я, пожалуй, и сам смогу. Хотя бы попробовать. Идейка-то… хоть и сомнительная, но законам физики не противоречит.

Тут наш ушкуй ткнулся в берег. Туман уже поднялся, и мы довольно чисто «припарковались» в устьеце какого-то ручейка.

— Верёвки к деревам привязать. Мертвяков — ободрать, на берег — покидать. И надо мне ещё…

Процесс — не закончен, эпизод — не завершён. Мне надо «ещё».

ДД — это ж такая сучность, это ж такое въедливое прилипало… Ассенизатор-перфекционист. Это я про себя.

Сухан вопросов не задаёт, Салман — помалкивает. А суть — простая. Я не уверен, что тот «стрый» — мёртв. Это — упущение, недоработка. Ещё у них осталось два моих мужика и кое-какое барахло. Но главное: чудаки, поднявшие оружие на моих людей — жить не должны. Это — не месть, это — осознание целесообразности.

«Преступление должно укомплектовываться наказанием в обязательном порядке, иначе оно перестает быть преступлением и становится частью обыденности».

Здесь, в пограничье — это особенно очевидно. Здесь грабёж, резня — как раз и есть элемент обыденности. Которую я, со своей «звере-лютостью» буду ломать.

Проще: не зарежу удальцов — не выживу.

Мои спутники вытащили ободранные догола тела ушкуйников, оттащили их на кучу плавника в сотне шагов, где и свалили. Баба перестала выть, замыла кровь в лодке, кинула узлы с окровавленным тряпьём в проточную воду.

Оставлять неприбранным нельзя — зверьё набежит, птицы налетят. Вон, вороны уже по песочку погуливают, на нас посматривают. Кушайте, кушайте, птички-зверюшки. Мы эту мерзость ушкуёвую — в пищу не употребляем. А тут и котелок на костерке забурлил — похлебали чайку горяченького.

Ну, Ванюша, отец-командир, какое будет ваше очередное гениальное командирское решение? Насчёт «to be continue».

— Ушкуй оставляем здесь. С бабой. Одна она — лодейку не сдёрнет, по чужому берегу — не утечёт. А от зверья — визгом оборонится. Сами на ботнике идём вдогон. Впереди — Городец. Там власть княжеская, Суздальская. На крайний случай — они помогут. По другому можно: как мокшу на Угре брали. Дождёмся ночёвки ушкуйников и вырежем их на берегу. Ну, и третий способ есть… Стрел у нас в достатке. Сухан, ты с трёхсот шагов навесом… попадёшь? Догоняем и долбаем. Неотрывно и безысходно.

Правда, я здорово придумал? Всё предусмотрел. Планы «А», «Б» и даже «В». На все случаи жизни, для всех вариаций возможного.

Увы…

Как справедливо заметил герр Хельмут фон Мольтке: «Ни один план не переживает встречи с противником». Даже мой трёхслойный.

Зомби просто пожал плечами. Может и «да», а может и «нет». Я уже вспоминал, что самый далёкий, документально подтверждённый выстрел из лука был сделан секретарём турецкого посольства в Англии в 18 веке — 350 метров. А здесь я толкую о куда меньшей дистанции.

Жаль — нет «нейтронной бомбы». Разок-то в лодку он точно попадёт. Но «бомбы» — нет. Ничего — дай бог, не последний такой бой. В смысле — «не дай бог». В смысле… ну вы поняли. На Стрелке жить и лодейных татей не бить… — так не бывает. Как сделать — понятно. Вернусь, дождусь моих из Пердуновки и будет у ребят адекватное оружие. А пока…

— Э… сахиби… Что это?

— Это, Салман, посылка. Весточка моему верному Ивашке. Он же просил прислать, если задерживаться буду. А почты-то нет. Ни телеграфа, ни телефона, ни интернета… подай-ка вон ту палочку… Вот приходится самому, в свободное от основной работы время, напрягая личные мышцы, пальцы и извилины… Всё — один, всё — сам… Надо, понимаешь ли, успокоить слугу верного. Передать ему весть добрую. А как? Пустить ушкуй один по реке — нельзя. К берегу прибьёт, местные углядят, растарабанят. Ищи потом. А вот такой плотик… доплывет, наверное.

Два связанных поленца, между ними вверх торчит короткая палка, на палке привязана поперечина. На ней — ожерелье. Полтора десятка проколотых человеческих ушей на верёвочке. Виноват — на попавшемся на глаза куске витого конского волоса.

Здесь нет ирокезов — скальпы не снимают. Да и муторно это. А так — знак победы — ухо мёртвого врага. Сейчас выгребем на стрежень и отпущу. Плывите, щепочки, к дому моему, скажите там, что жив-здоров Ванька, ходит тут по реке, ворогов режет.

Ожерелье из отрезанных ушей, плывущее на плотике по воле волн, стало моим фирменным знаком. Много раз пришлось мне повторять «спуск на воду» таких посланий. Их растаскивали птицы, прибивало к берегу, кружило в заводях… Но они плыли вниз по рекам. И тысячи жителей по берегам постоянно помнили: ходит там, по верху, «Зверь Лютый», режет супостатов. Взыскивает за вины.

Ждите и помните. Кто — со страхом, кто — с надеждой.

Глава 356

* * *

Три плана я придумал — с которого начать?

Я как-то никогда не изучал тактику боя на реке. Не в смысле: «река как рубеж обороны», а в смысле: «атака речного корабля другим».

Морские битвы… Слышал, как во Вторую мировую тяжёлые крейсера и линкоры долбали друг друга дальнобойными через горизонт, видел описания морских сражений Первой мировой или русско-японской. Попадались рассказы о сражениях парусного флота, типа Трафальгарского боя, Абукира, Гогланда, Наварина…

Классически два парусных флота, выстроенные в кильватерные колонны, часами, а то и сутками, маневрировали, стараясь перехватить ветер, сближались, «наваливались» на противника. Построение «в кильватер» в этом смысле удобно: вся артиллерия одного борта работает по противнику. При Абукире французы были абсолютно уверены в направлении подхода англичан — другой борт завалили мусором настолько, что и доступа к пушкам не было.

Или «бой на якорях»: флот, развёрнутый в линию, накатывался на вражеский, стоящий на якорях и, либо пробивал вражеский строй, либо, развернувшись бортами, молотил своими батареями.

Линейное построение обеспечивало наибольший разовый «вес залпа». Отсюда и название — «линкор» — линейный корабль. Но это пушечные корабли.

Раньше греческие триремы пробивали днище подводными таранами, ломали противникам вёсла носами и закидывали к ним на борт «ворона» — мостик с клювом-крюком. По которому к врагу приходили «гости» — гоплиты с неприятностями.

Викинги тоже сваливались в абордаж. Тактика: догнали, зацепили, перескочили, порубили.

Это общие правила: хоть — на реке, хоть — на море. А специфически речные есть? — Есть! Сам додумался!

По аналогии тактике авиаторов:

«Пускай судьба забросит нас далеко, — пускай!

Ты к сердцу только никого не допускай!

Следить буду строго,

Мне сверху видно всё, — ты так и знай!».

Забраться повыше! Очень даже военно-речная песня! Тот же смысл, что и у парусных эскадр. Только не — «перехватить ветер», а — «перехватить течение». Забраться выше противника по течению реки — «Пускай судьба забросит нас далеко». И — «высоко». Это даёт выигрыш в скорости атаки. Соответственно — в свободе манёвра.

Это — для безмоторных плавсредств. Если у тебя под палубой дизель ревёт — тебе без разницы. А вот вгрёбывая лопатой… приходится учитывать мелочи. Типа скорости течения великой русской реки.

* * *

— Салман, ты — устал. Перейди на моё место. Порули — отдохнёшь.

— Кандай?! Э… Сахиби, Салман — воин! Салман — батыр! Салман… э… весло коптеген…

— Верю. Что коптеген. Но сейчас ты уступишь место мне. Потому что впереди будет бой. И нам потребуется вся твоя сила. Давай пересядем. Осторожненько.

Мы пересекли реку, прижались к низкому правому берегу и пошли вверх.

У меня было время понаблюдать за моими гребцами, за их манерой держать весло, делать гребок, совмещать движение с дыханием. Теперь я быстро приспособился к манере Сухана. И мы не столь азартно, как раньше, более размеренно, монотонно погнали лодочку против течения Волги. Не столь быстро, но значительно легче. Не вспарывая речную гладь, но скользя по ней. Те недели от самой Твери, когда мы с Суханом сидели на одной банке, синхронно опускали и поднимали вёсла, не прошли даром — мы поймали музыку, ритм нашего движения.

«Каноёвина» легко проскакивала мелководье, пролетала над песчаными мелями, частыми у этого берега. Через час мы увидели ушкуй. Он шёл вдоль другого берега. И шёл тяжело. Пара вёсел из нормального полного комплекта — была не видна. Это не значит, что у них только десять человек. Скорее — больше. Но остальные — раненые или вятшие.

Они заметили нас, но никаких действий не предприняли. Мы — аналогично.

И так всё понятно:

«Мы вас догнали.

Сдохнуть кому-то».

Теперь они могут только умереть. Не потому что мы сильнее, многочисленнее, умелее… Мелочь мелкая — скорость хода.

С кем я тягаться собрался?! — С мастерами речного разбоя в фиг знает каком поколении?!

Все эти расклады они просекают на уровне инстинктов. Там, где я напрягаюсь, думаю, прикидываю, рассчитываю… — они просто перебирают давно и хорошо известное. Как «Дед Мороз» вытаскивает подарки из мешка:

— А вот такой подарочек… А вот такой приёмчик… А вот это мы ещё не пробовали…

Для реализации нашего преимущества — скорости — нужно пространство. Вот они и решили нам его ограничить.

Я не сразу уловил, что ушкуй вместо поворота к берегу, после обхода очередного берегового мыса, продолжил движение по прямой.

Как на автомобиле: полоса поворачивает, а ты нет. Ну и кто ты после этого? Прямо-едущий или полосу-меняющий? — А это как суд решит.

Тут на ушкуе вдруг переложили кормило, развернулись поперёк течения, ещё больше — уже ближе к нам навстречу и подняли мачту. А на ней — парус!

Факеншит уелбантуренный! Когда гонишь лодочку — в лицо дует ветерок. Называется — встречный. Очень естественно. Из-за этой «естественности» я совершенно пропустил, что на реке уже и нормальный ветерок появился. Тоже — встречный. Такой… здесь говорят — осенник, северо-западный. Лёгенький. Помочь убежать — не поможет, а вот помочь нас догнать…

Превратить встречный ветер — в попутный, вред — в пользу, не убегать — атаковать…

Умные мужики. Смелые. Даже жалко. Убивать.

Мы развернулись и сначала попытались выскочить на стрежень. Но теперь скорость была выше у них. Тяжело груженый ушкуй дрейфует по течению быстрее, чем наше корытце — сидит глубже, парусность в воде больше.

Через полтысячи лет путешественник, попавший в сильный встречный ветер в Обской губе, будет с удивлением описывать, как потомки нынешних новгородцев «нарубили деревьев с ветвями и привязали их к бортам струга, вершинами вниз. Течение речное, в глубине более сильное, превозмогло действие встречного ветра и потащило наш струг в нужном направлении».

Здесь ничего не привязывают. У их ушкуя осадка и так аршина на полтора больше, чем у нашей «пироги».

«При столкновении с сильным противником следует показать свои слабые места и ждать его там».

Эта мудрость от Сунь Бина произвела на меня неизгладимое впечатление: мы показали новогородцам наши задницы. И стали их там ждать. Не теряя, конечно, чувства меры. В смысле — угрёбывая во весь опор. Но так, чтобы не оторваться.

Они нагоняли, мы в панике, уходя со стрежня вправо, летели мимо низкого бережка, поросшего разнокалиберным лиственным лесом, прижимаясь туда всё ближе и ближе…

Тут, постоянно оглядывавшийся назад наш рулевой Салман, сказал:

— …здец. Тузакка тусин.

Интересно: жаргонное слово «тусовка», «тусить» — от тюркского «тусин» — попасть? А попаданцев следует называть — «тусин-заде»?

Уже не интересно: купаться в доспехе не хочу. От слов Салмана я сразу впёр весло в реку, а Сухан гребанул, и наше корытце… ничего страшного, только воды черпанули.

Ушкуй сидел на мели. Хорошо сидел — нос задрало, самого перекосило. Похоже, нашли себе замоину. (Замоина — лежащее в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча — то же самое, но поверх песка).

Мы же здесь только что, полчаса назад, прошли вверх! Мы — наше мелкодонное корытце. И я, вгрёбывая, стоя на колене — каноёвина же! — глядя в воду перед собой, просто видел отмели, над которыми мы проскакивали! А они-то шли вдоль другого берега!

Теперь, при погоне, глубокосидящий ушкуй, гоняясь за нами, неизбежно должен был застрять на этих мелях. Что он и сделал. Со всей дури, обеспечиваемой мастерством своего экипажа, позволившим сложить три скорости: течения, ветра, гребцов.

Забавно: они сильнее, многочисленнее, опытнее, искуснее. Только мелочь мелкая: я эту мель углядел. И построил своё бегство так, чтобы они на неё наскочили. Ну совершеннейшая ерундовина, ну совсем не героически, не по-былинному!

Так ведь и я здесь — просто живу, по-простому. Не геройничаю. — Разница?

Я здесь и дальше — жить буду. А вы — нет.

С приехалом, ребятки!

Понятно, что сами по себе они вешаться не собирались. Попрыгали в воду и пытались стащить своё судёнышко на чистую воду. Тут и мы подоспели. Хорошие стрелки у них: одна их стрела — в борту нашего ботника, другая — у меня в подмышке. Спасибо кованым колечкам в подкладке. Сухан поймал вскользь в оплечье, Салману руку сквозь ватничек поцарапала. И у них — один раненый.

Раненный, упавший даже в мелкую воду — редко выживает, если его не вытянут. Его вытягивают, Сухан снимает стрелой прямо в маковку тыковки «вытягальщика», тот, махнув в воздухе голыми пятками, рушится на голову чудаку в воде, и на ушкуе начинается… какая-то возня. Двое вылетают через один борт, двое — через другой. И по мелководью бегут к недалёкому берегу.

Факеншит! А я и забыл! На этом же ушкуе должно быть двое моих мужичков!

Народ бывалый: как врагов поуменьшилось — сбежали. Идти к ушкуйникам холопами — никому неохота.

На лодейке — крик, пара умников встаёт в рост, разворачивается к беглецам с луками в руках… И к нам — спиной. За что и получают. Ещё суетня, ещё пара стрел… Подходим ближе, я снова закидываю кошку, подтягиваю лодку, стукаемся о борт ушкуя и… Выскочивший из-под борта чудак лупит топором прямо передо мной, прям в борт нашего осинового корыта. Я только и успел отшатнутся из-под топора. И «пришатнуться» — поймать высунувшегося придурка за шиворот и дёрнуть мимо борта в воду. А Сухан уложил второго стрелой в упор. Просто — насквозь. Аж оперение в мясо вмялось.

Сухан перешагивает через борт, уже с топорами в руках, с кормы переваливается на ушкуй Салман, а я никак не могу отпустить утопляемого мною героя-топорника.

Не судьба. Не бывать мне первым в абордажной команде. Нет во мне достаточного уровня развития орангутангнутости, макакнутости и мартышкизма. Лазить по пальмам, прыгать по ветвям, скакать по заборам… не, не моё.

Дальше, как всегда, дорезание и обдирание. Злокозненный «стрый новгородский» — уже умер. Даже жаль… Стрела, ещё при первом контакте, пробила верхушку лёгкого, истёк кровью. Их толстый старый боярин… дорезали. Вообще-то, я в этой хоругви многих в лицо знаю. Но некоторых уже и не узнать. После отмашки Салманом его палашом в голову. Или — топорами Сухана…

«Лучше в Волге быть утопимому

Чем на свете жить… не законопослушному».

«Сказав это, честный, но неумолимый разведчик обошел всех убитых гуронов, вонзая в грудь каждого свой длинный нож с таким спокойствием, словно перед ним лежали жестяные каркасы.

Между тем Чингачгук успел снять с неподвижных голов эмблемы победы — скальпы».

В моём случае — уши.

Разгрузили малость ушкуй — мертвецов выкинули. Худо-бедно, а полторы тонны мяса — долой. Тут и мужички-беглецы с берега подошли. Взялись впятером…

Раз-два… Эх, дубинушка ухнем! Ещё раз, еще разик…

Потихоньку-полегоньку — сдёрнули ушкуй с замоины.

Освобождённые полоняне подтвердили мою гипотезу: вдохновителем нападения был «новгородский дядюшка». Ушкуйники дорогой от Всеволжска ругали его за неудачный налёт, за отсутствие обещанной добычи и неожиданное сопротивление ограбляемых. Дядюшка отгавкивался, обещался вернуться и дограбить на следующее лето.

Мораль: иудейский бог таки прав — «по четвёртое колено». По восходящей, нисходящей и всем боковым линиям.

Его племянник вздумал меня «кинуть». Дурень нарвался до смерти. Так извинись! Ну, хоть прими к сведению, исчезни и не отсвечивай.

Так нет же! Мстя у него взыграла! Эскалатор изображать вздумал! Эскалация конфликта прошла естественно — дядя стал усопшим. Кормом для волжских раков. Очень мило, закономерно, и дальше так делать буду.

Но! У меня на Стрелке теперь лежат покойники!

Безногий бондарь, нормальный мужик — мог бы жить, делать полезное — те же бочки.

Вылетел огнём мой рыбий жир… Сволочь! Чем я зимой детей выхаживать буду?! Гадина гадская!

Аборигены нормальных слов не понимают, воображением не владеют, «лезут в гору без напору». Убивают моих людей и уничтожают моё имущество. Насильственным способом мешают прогрессу всего человечества.

Главное: мешают мне жить. Мне!

Вывод: надо давить гадов с упреждением. В смысле: видишь — «гад»? — Дави. Не дожидаясь явного и недвусмысленного проявления его гадостности.

Обвинительный уклон? Наказание по подозрению? И — родню его. «Яблоко от яблони…», «они все…». Коллективная ответственность? Террор? Как в «Писании»: «истреблю всех, мочащихся к стене…».

Ох, как мне это противно! Гуманист-террорист… Ещё можно стать либеральным тоталитаристом и демократом-монархистом. Как же мне вся эта «Святая Русь»… душу выворачивает! «Делай что должно…» — так ведь тошненько! Вырезать всех «по четвёртое колено», или, там, «мочащихся к»… к чему-нибудь.

Я промывал Салману рану на руке, когда один из освобождённых мужичков, вздумал меня укорять:

— Неправильно живёшь, боярин. Сам раба своего обихаживаешь, кровищу смываешь, тряпки мотаешь. Опять же — сам вдогон побежал. А на что? Мог бы и людишек своих послать. Сам с веслом вон махал… Не, настоящий боярин так не делает. Народ бояться перестанет, уважение, стало быть, потеряют. Скажут — ты, де, ненастоящий. Слушаться не будут. Замятня однако…

— Первое запомни: я не боярин. Я — Воевода Всеволжский, «Зверь Лютый». Боярин — родовитостью своей гнёт, а я… сам по себе — любому хрип перерву. Второе заруби: кто что скажет — мне плевать. Честно. Третье: вот он (я кивнул на привалившегося к борту Салмана) — жизнью мне обязан. Я его в Янине от лютой смерти спас. А теперь прикинь — у меня в ближниках почти все такие. Если человеку его собственная жизнь, мною спасённая — не причина меня слушать, такого гнать надо. Поганой метлой. Поскольку — скотина неблагодарная. И ещё: у меня воля да смерть — рука об руку. Не хочешь меня слушать — вольный человек, вот — бог, вот — порог. Обязался да передумал — изменник, враг. Врагов моих — вода волжская качает (я кивнул за борт, где, постепенно отставая от нас, плыла по реке прорубленная новгородская шапка пирожком).

Мужичок несогласно похмыкал и занялся делом — кровь отмывать с бортов, а я задумался ещё об одном аспекте своего нового, Всеволжского, «сидения».

* * *

Как-то моё нынешнее понимание «Элефтерия и танатос» («Свобода или смерть») несколько отличается от общепринятого анархического или национально-освободительного. У меня получается: приходи (свободно), проваливай (свободно) или сдохни. В промежутке: «делай что должно». В смысле: я — сказал, ты — сделал.

«Назвался груздем — полезай в кузов» — русская народная мудрость.

Чисто для знатоков: «кузов» здесь — не часть корпуса «воронка», а плетёная, обычно — из лыка, корзинка для сбора грибов и ягод.

Наказывать можно только за неисполнение обязательств. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать» — это экология, а не правосудие. Значит — нужно эти обязательства от людей получить. В явном, осознаваемом, зафиксированном виде. Нужно приводить новосёлов к присяге.

Оп-па…

Я понимаю пренебрежительное отношение людей 21 века к этой процедуре. «Да мало ли чего я там болтанул! Сегодня присягнул, завтра отсягнул…».

Господа попандопулы! Не следует забывать — вокруг дикое, тёмное средневековье. С ихними архаическими допотопными предрассудками: здесь таких продвинуто-пренебрежительных… убивают. Часто — в детстве.

«Лёгкость» в отношении человека к собственному слову возникает не мгновенно, не по одному поводу-эпизоду. Если человек врёт — он врёт постоянно. Слушатели — всю жизнь одни и те же. Один-два случая клятвопреступления — «чёрная метка» на всю жизнь.

— Эй, соседушка, позычь веревочки онучи подвязать. Я те завтра еловых жердей на двор притащу.

На завтра:

— Где жерди, сосед? Обещался же… А сосед-то у меня… брехло. Придёт кусочничать — спустить собак.

Утрата «родовой чести». Это — не увольнение губернатора в Демократической России по основанию: «утрата доверия президента», это — «увольнение из жизни».

— Покос? — В болоте. — Пашня? — На песке. — Жрать охота? — Бог подаст.

Отторжение общиной, впадение в нищету. Не только тебя, но и потомков. Навечно.

Твои дети становятся омегами изначально: «батя твой — барахло лживое». Драка «один против всех»? — Можно. Голову не оторвут, но почки вывалятся.

А бечь из своего «мира» — некуда. Только в холопы. Где за обман бьют плетями. Часто — до смерти.

И церковь долбит постоянно: клятвопреступление — смертный грех, будешь гореть в аду, будешь лизать дьявольские сковородки лживым языком.

Если человек — слабак, обманщик, то община его гнобит. Такие — здесь не живут, потомства — не оставляют. Девку-дуру улестить-обмануть — не проблема. Но брак — по родительскому благословению. А взрослого смерда обмануть… больше одного раза не получится.

Если навыка обмана нет, то человек будет следовать присяге. Ну… как правило, по традиции, исконно-посконно, до форс-мажора, в меру собственного понимания… То есть — почти всегда.

Попаданцы форсируют материальные стимулы:

— Я же тебя на оклад взял?! Зарплату выплачиваю в срок. За что ж ты меня убиваешь?!

— А на что мне твой оклад помесячно, когда я сразу всё взять могу? А что будет через месяц… аллах акбар, господь ведает.

Кто вляпался в тело какого-нибудь средневекового мажора, тиражируют существующие феодальные формулы. Типа:

— Ты мне, герцогу д'Хрен-знает-чего, присягнул? — Делай.

А что я — не я, что ты присягал телу, в котором уже другая душа… замнём для ясности.

Попандопуло-сюзерен изначально, совершенно походя, обманывает туземца-вассала. Это — ловится. Не факт обмана, а готовность обманывать, пренебрежение клятвами. Верность — дорога с двусторонним движением. Если на одной стороне — «наплевать», то и на другой стороне… мысли возникают. Дальше — смерть. Я уже говорил — без надёжного туземного окружения попаданец — покойник сразу.

Во многих романах Позднего Средневековья элементом сюжета является предательство слуг. ГГ — в полной ж…: лакей со служанкой взяли деньги, драгоценности, документы и сбежали. Это — катастрофа. Почему сбежали? — Потому что это нанятые слуги, не присягнувшие.

Наоборот, уже и в 19 веке звучит восхищение:

— Джордж — преданный слуга нашей семьи. Ещё его дедушка служил нашему роду.

Здесь нет словесной клятвы — есть история жизни, ряд поколений. Кто из попаданцев готов столько ждать?

Удержать туземцев страхом… Оторвать голову любому — можно. Но власть на чистом страхе — непрочна. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца».

Нужно дать людям свободу, сделать их подчинение добровольным, учесть их личные мнения. Заменить «изнасилование» — «супружеством». Атрибутом чего и является добровольная клятва. Присяга.

Кому?

Ивану Юрьевичу, эксперту по сложным системам из 21 века? Ивану Акимовичу, лысому недобоярскому псевдоублюдку из 12 века? Воеводе Всеволжскому? «Зверю Лютому»?

Я — кто? И кем я стану через годы? Присяга-то, как невинность — отдаётся один раз в жизни.

Есть клятвы венчальные, торговые, служебные… Есть — вечные, срочные и разовые. Отдельная тема, точнее — целый многовековой культурный и юридический пласт — собственно феодальная присяга.

Так, чисто кусочек: личная феодальная присяга этих людей мне, превращая меня в сюзерена, выводит на один уровень с князьями, эмирами и ханами.

Ещё хуже: над Андреем есть Князь Киевский. Над Ибрагимом есть халиф. Надо мной, формально — никого. Вводя феодальную присягу лично мне, я сразу выскакиваю на уровень императоров.

«Не боится никого, кроме Бога одного».

Реакцию окружающих правителей — представляете? Кто в истории сам, не по наследству-родству провозглашал себя императором? Петр Первый, Наполеон, Максимилиан в Мексике, Педру Первый в Бразилии, Симеон в Болгарии, Карл Великий.

Почему? Почему сотни других королей не приняли этот титул? — А бьют за это. Больно.

Вводя личную присягу мне, не присягнув сам никому, я превращаюсь в мишень. Потому что для всех коллег-правителей становлюсь самозванцем, наглым выскочкой.

Ещё: вот я помру… Не дай бог, конечно, но всё же. Что будет с моими людьми? Кому они будут служить? Князю Андрею? Эмиру Ибрагиму? Акиму Рябине? Ольбегу? Без лидера, легального, законного, «по присяге» — их раздёргают. Да они и сами передерутся! Смута будет… Как и случается часто при смене феодального владетеля.

Нужно уходить от «культа личности», нужно устанавливать «порядок замещения». Иначе, при всяких коллизиях — будут негоразды.

Итого: присяга — необходима, присягать мне — нельзя, других кандидатур — нет.

И чего делать?

Мы добрались до места, где оставили первый ушкуй, вытащили его в Волгу, связали лодки. Пошли потихоньку вниз, стремясь держаться стрежня. А я всё думал. И додумался. Точнее — вспомнил.

Присягу граждан Херсонеса своему городу.

В третьем веке до РХ они клялись:

«Клянусь Зевсом, Геей, Гелиосом, Девою, богами и богинями Олимпийскими и героями, кои владеют городом, областью и укреплениями херсонеситов:

я буду единомыслен относительно благосостояния города и граждан и не предам Херсонеса, ни Керкинитиды, ни Прекрасной Гавани, ни прочих укреплений, ни из остальной области, которою херсонеситы владеют или владели, ничего никому, — ни эллину, ни варвару, но буду охранять для народа херсонеситов;

не нарушу демократии и желающему предать или нарушить, не дозволю и не утаю вместе с ним, но заявлю демиургам, правящим в городе;

буду врагом злоумышляющему и предающему или склоняющему к отпадению Херсонес, или Керкинитиду, или Прекрасную Гавань, или укрепления и область херсонеситов;

буду служить демиургом, и членам совета как можно лучше и справедливее для города и граждан;

и? А?ТНРА народу охраню и не передам на словах ни эллину, ни варвару ничего тайного, что может повредить городу;

не дам и не приму дара ко вреду города и сограждан;

не замыслю никакого неправедного деяния против кого либо из граждан не отпавших и никому злоумышляющему не дозволю и не утаю вместе с ним, но заявлю и на суде подам голос по законам;

не вступлю в заговор ни против общины херсонеситов, ни против кого-либо из сограждан, кто не объявлен врагом народу;

если же я с кем-либо вступил в заговор или связан какою-либо клятвою или обетом, то нарушившему да будет лучше и мне и моим, а пребывающему — обратное;

и если я узнаю какой-либо заговор, существующий или составляющийся, то заявлю демиургам;

и хлеба вывозного с равнины не буду продавать и вывозить с равнины в другое место, но только в Херсонес.

Зевс, Гея, Гелиос, Дева и боги Олимпийские, пребывающему мне в этом да будет благо и самому и роду и моим, а не пребывающему — зло и самому и роду и моим; да не приносит мне плода ни земля ни море, женщины да не рождают прекрасных детей и да не…».

Значение слова ?А?ТНРА («састер») остается неясным. Богов этих — здесь нет, география — другая, «демократия» — не сейчас, «демиургов» заменим на себя, любимого, с ближниками, эллинов здесь не живёт… А так… подсократить, подправить, добавить пост, омовение, крёстное целование… Кстати, там и запрет на взятки… И насчёт монополии хлебной торговли — они хорошо придумали…

* * *

Это был удар. Серия ударов. На «Святой Руси» не присягают земле, общности людей. Никто, кроме князей. Я же потребовал, что бы эту присягу («княжескую!») принимали все пришедшие ко мне жители. Народ понял. И возгордился чрезвычайно.

В Новгороде избираемые начальники — посадники, тысяцкие — принимают крестное целование на службу городу. Это временные чиновники на службе у «коллективного феодала»-средневекового города. «Слуга народа». Но не сам народ.

В Падуе в правление подесты господина Джиберто ди Дженте в 1263 г. установлено, что присяга граждан городу должна возобновляться ежегодно в ноябре месяце. И все граждане должны присягнуть заново в установленные сроки. Кто не присягнет — не считается гражданином. Так — будет. Через сто лет, за тысячи вёрст.

Остальные присяги здесь — личные. Я уже говорил: феодализм — куча культов личностей разных размеров. А я не требовал присягать мне лично!

Я — нелюдь, «не такой» — звучало постоянно. Теперь получило новое подтверждение. Для каждого моего новосёла — личное.

Ещё: присягу государю в Руси/России до императора Павла приносила только аристократия и госслужащие. У меня — все. Так я сразу поднял статус моих новосёлов до уровня бояр и служилых.

Ещё: женщина клянётся только в церкви — в верности мужу. Я же требовал гражданской, государственной присяги и от женщин. Ибо множество из них приходило ко мне без мужей.

Всего лишь словами новыми да ритуалами непривычными возвышал я свой народ, свой город, отделяя его от прочих, привлекая всё новых и новых людей. Не куском хлеба, не златом-серебром, но — честью, уважением. Или, ежели кому нравится — новым ярмом, обязанностью.

Древним, но для Святой Руси неслыханным словом — «сограждане».

Волга вынесла нас к Стрелке, ребята подтянули трофейные ушкуи к остаткам пристани. Ивашко, так и ходивший по жаре в боевом прикиде, осмотрел, обнял и обругал:

— Да что ж ты не притащил никого? Они тут — набезобразничали, теперь заново делать. Вот и отработали бы свою мерзопакостность.

Уже за спиной услыхал его довольный, не скрывающий удовлетворения, голос:

— Чего вылупились-то? Воевода сходил, судил, казнил. Трое против сорока? А у нас завсегда так. Ежели чего серьёзного — может и меня в помощь позвать. Но такое редко бывает. Два ушкуя барахла с верхом приволок? А как ты хотел? У нас завсегда так. Кто к нам со злом — от того мы с добром. С евойным. Хватит болтать — солнце высоко, работать пошли.

На ушкуях Николай хлопотал как наседка над яйцами, отгоняя посторонних, пытаясь одновременно и разобрать хабар, и составить перечень, и рассовать по местам хранения, и оценить ущерб:

— О! Наше! А это что…? А! Теперь и это наше! Мужики, ну нельзя ж так! Ну нешто в другую сторону хрип рвать нельзя было?! Весь тюк кровищей залили!

А я вытащил из ушкуя приметную, потёртую уже, но видно — богатую шубу. Подарок князя Муромского. Подошёл к посланцу Живчика:

— Ты мне давеча выговаривал, что я княжий подарок не сберёг. Вот про эту шубу речь вёл?

«Илья Муромец» смотрел мрачно: признавать свою неправоту никому не интересно. Но мне и не надо.

— Князю перескажешь от меня благодарность великую. За доброту, за приязнь. За шубу его тёплую. Велели мне князья русские Волгу от разбойников вычистить. Вот — сорок шишей уже в речке лежат, раков кормят. А уходить-то не спеши — мне ж отдариться надо. Утром пойдёшь.

Утром «подарун» с сопровождающими отправились вверх по Оке. Захваченный у ушкуйников хабар позволил подобрать достойные подарки. Нет, не самому князю — тот и так из похода упакованным вернулся. А вот кое-какие мальчиковые вещички для его сыновей и дорогие платья для его жены…

Глава 357

* * *

Мальчишки у Живчика ещё маленькие. Но озаботиться заранее добрым их к себе отношением — необходимо. Старший вырастет в такого… князя! К нему, точнее — к его жене, крылатый змей огненный в опочивальню влетать будет! И сексом заниматься! В образе самого князя!

Лихой, видать, мужик был. Если остальные — разницы не замечали. А жена знала, но… помалкивала. Призналась только под давлением неопровержимых улик.

А младший и вовсе — святой. Сыскал меч чудесный, срубил голову огненному змею, дважды переболел проказой, женился на дочке бортника-древолаза… Да ещё, уже после смерти, сам из гроба выбирался и к супруге в гроб, в другую церковь за десяток вёрст, перескакивал. Причт эти посмертные прогулки пресечь не сумел — так и похоронили: в двуспальном гробу каменном с тонкой перегородкой. Что для православия — случай беспрецедентный.

Ну, «Повесть о Петре и Февронии Муромских»! Это ж все знают! Им же ещё в 21 веке по российским городам памятники ставят!

Массовое тиражирование скульптурных изображений православных святых не имеет прецедента в истории. Что весьма типично: эта парочка вся… беспрецедентная.

Матушка этих двух мальчишек, жена Живчика… тоже явление редкое. Немка из Брауншвейга.

Эта ветвь рюриковичей и начинается с маленького мальчика, рождённого Одой — расстриженной монахиней из монастыря в Ринтельне, которую её мать выкупила у монахов в обмен на имение Штедедорф около Хеслинге.

Самого мальчика, не достающего ещё до пояса своим сводным братьям, и его маму, с недовольно поджатыми губами, можно видеть на миниатюре из «Изборника 1073 года».

Прабабка Живчика была дама лихая: после смерти русского мужа Ода вместе с сыном Ярославом бежала на родину. Она унаследовала от мужа большие сокровища, но не смогла вывезти все и большую часть спрятала. Позднее, вернувшись на Русь, её сын их нашёл. С чего, собственно говоря, рязанско-муромские князья и развелись. И ста лет не прошло.

Нынешняя княгиня Муромская тоже из немецких монахинь, но уровень рода пониже и типаж другой: чисто домашняя хозяйка. Миленькая пухленькая белокурая женщина. Живчик в ней души не чает. Как задышал томно — о жене вспомнил. Так-то он «про баб» иначе дышит. Откуда знаю? — Ну, вы как дети! В походе ж рядом шли!

Смысла дипломатического в этом браке не было. Кроме того, что вышибло Муром из сплетения княжеских династических коалиций. Чем успокоило настороженность Боголюбского. И заставило шевелиться русских церковников.

Епархии Муромо-Рязанской ещё нет. Будет создана через тридцать лет с небольшим: 26 сентября 1198 года в Муром поставят первого епископа Арсения с титулом «Муромский и Рязанский».

Пока здесь… Благочиния появятся в Русской церкви с 18 века. Вместо них нынешние архиереи часто имеют наместников с административной и судебной властью от правящего епископа. Наместники обыкновенно в пресвитерском сане. Напоминает институт викариев, сложившийся уже в католической церкви.

Здесь такой наместник — Иона Муромский. Которого местные жители по простоте душевной и из уважения, называют епископом. Поставлен сюда из Чернигова упоминаемым уже епископом Антонием именно в ответ на появление княгини-немки. Чтобы ересь папистскую не распространяла. Тем более, брак монахини — грех и непотребство. Чем ещё Оду укоряли. Что не помешало ей второй раз выйти замуж в Германии — видать, вывезла хоть и не всё, но — немало.

Нынешняя Муромская княгиня — всего лишь бывшая еретичка второго рода, как считают здесь католиков, но присмотр нужен.

Именно усиление здешнего священничества было одной из целей этого, вроде бы невыгодного с точки зрения банальной светской выгоды, брака.

В Муроме идёт постоянная «гибридная» война. Обычные военные действия непрерывно дополняются идеологическими схватками, вылазками диверсионных групп и происками «агентов влияния» со всех сторон. Например, один из внуков упомянутой Оды, муромский княжич, почитается общероссийским святым: погиб в Муроме в малолетстве от рук язычников. Речь идёт о событии тридцати-сорокалетней давности. Ситуация и доныне в здешних местах весьма актуальная.

Мне, атеисту и пофигисту, во всех этих коллизиях разбираться… Но Живчик — мужик правильный. Хоть и князь. Поэтому бабе его три платья в подарок.

Княгине дарить… тут сермягой не отделаться. Тут надо очень аккуратно.

Одно платье — аксамит из моих трофеев, взятых в Янине.

Аксамит! Его ещё в «Слове о полку…» вспоминают. Там, правда, в качестве подручного материала при строительстве гатей. Серебряная ткань с травами и разводами, плотная и ворсистая, как бархат. Узор на ткани — крученой серебряной ниткой. Чтобы выдержать тяжесть серебра, ткань сформирована из шести нитей — двух основных и четырёх уточных.

Другое одеяние — собственно бархат. У ушкуйников битых нашли.

С бархатом в здешнем мире знакомы, в Венеции меньше чем через сто лет будет создана своя гильдия ткачей бархата. Ткань с разрезанным ворсом и особым переплетением нитей: четыре попарно образуют верхнюю и нижнюю основу, а пятая — ворс. Этот конкретный кусок — похоже, из Закавказья или Византии.

Ну и, конечно, камка. Разбойной кровушкой малость подпорченная.

Николай как увидал… Это так трогательно для нас обоих! Мы ж на ней — на такой же камке из-под разбойников — с ним и познакомились!

Этот вариант он называет «дамаст». Шелк, ткань двухлицевая с цветочным рисунком, образованным блестящим атласным переплетением нитей, на матовом фоне полотняного переплетения.

* * *

История с ушкуёвым набегом и моим возмездием — мелочь, эпизод. Веслом махнул, стрелу метнул… Да здесь полно людей, которые такое же, да не по одному разу, делали! Но… трое против сорока… «Зверь Лютый» — сам-третей ушкуйников кучу набил… Волга-матушка — кровью потекла… корабли-то новогородские — по-захватывал, злато-серебро-то их — по-раздаривал…

Слух о моей удачливости — разошёлся далеко. Уже и разбойников не сорок, а сорок тысяч. Как в былине об Илье Муромце. Уже и ушкуев не два, а «несчитано». «Волгу вёслами расплёскивают». Как в «Слове о полку…». Конечно — трёп, брехня, гипербола… Но звон — стоит, люди — верят.

— Да полно. Правда ли сиё?

— А ты на платье Муромской княгини глянь! Так их три! Воеводы Всеволжского дарение.

И оборачивается этот слушок, это бездельное колебание воздуха — сотнями новосёлов, новыми рабочими руками, селениями, городами. Любят на Руси героев. Сами придумают, сами расскажут. Сами поверят, сами, по сказу своему, придут да сделают. Дай только повод.

Подарки… достойные. Тут важно попасть в «окно ожиданий». Что вещи редкие — понятно. Но не будет ли это воспринято как… упрёк, гордыня, попытка продемонстрировать своё превосходство? Не обидеть бы Живчика излишне дорогим подарком. Как в футболе: нужно «попасть в девятку». А не — «выше ворот».

Размеров я не знаю, но… ушьёт, если что. Мне женскими одеждами ещё кому — кланяться некому.

Вру, есть кому женские вещи в подарок отдать — нашей мордовке. Когда начали хабар разбирать, она ухватила тряпку одну, к груди прижала, плачет и повторяет:

— Ушто! Ушто!

Потом распашной кафтан белый углядела и снова что-то с рыданиями:

— Шовыр! Шовыр!

Я от этих слов несколько… дурею.

* * *

«Сегодня, — сказал мне Ягода, — танцевальный вечер… Женщинам я вас не могу представить, так как они не говорят по-английски. Однако вы должны потанцевать с ними.

— Но если они не говорят на нашем языке, как я их приглашу на танец?

— Подойдите к кому-нибудь из них, к той, которую вы выберете, и скажите „ки-так-стай пес-ка“ — не потанцуете ли со мной?».

Так Джеймс Уиллард Шульц начинал с кадрили своё знакомство с туземцами в «Моя жизнь среди индейцев».

«Кадриль», фигурально выражаясь, хоть с кем — станцевать смогу. Но как сказать местный аналог «ки-так-стай»?

И понять ответное типа:

— А молан мыйын маскамат кушташ туныкташ огыл? (А почему бы не научить танцевать и моего медведя?)

Осталось только найти Ягоду. Не того, кто был шефом НКВД, а человека, «который превосходно говорил на нескольких туземных языках и был своим человеком в селениях всех живущих вокруг племен».

Ещё я дурею от лёгкости, с которой куча попадёвого народа начинает бегло общаться с туземцами и навешивать им свою лапшу. Дело даже не в словах-звуках, а в смыслах.

Простенький пример.

Медведь — общий тотемный предок, прародитель у большинства пра-уральских народов. Если тебя назвали «маска» (медведь) — это хорошо или плохо? Разницу в отношении, выражаемым использованием одного из трёх названий (маска, мёмё, чодыра оза) медведя — понимаете? Эмоционально-оценочные разницы значений медведя и медведицы (опасность/защищённость) — улавливаете?

Что мусульманина угощать свининой или раками — нарываться — большинству понятно. Но угощать медвежатиной удмурта… Да даже и русского!

Вплоть до 19 века во многих местах на Руси поедание медвежатины приравнивалось к каннибализму. «Устав церковный» — впрямую запрещает:

«Аще что кто поганое ясть у своей воли, или медведину, или иное что поганое, митрополиту у вине и в казни».

А Даниил Галицкий плюёт на все эти запреты и хвалится десятками забитых на княжеской охоте медведей.

«Да они там все…!». «Они там все» — разные. От понимания этих различий, попандопуло, зависит, для тебя конкретно — будешь ли ты жить, или — «лучше в Волге быть утопимому…».

* * *

Для меня понять волнение нашей мордовки по поводу шовыра с уштом…

— Мужики, кто-нибудь объяснит?

Мужики… помалкивали. Пердуновские в шовырах… не очень. От слова «совсем». «Брошенные» из войска… могут послать тебя отдельно — по-сицки, отдельно — по-кадоцки. Но насчёт ушто… Местных русско-мерско-говорящих у меня нет. Не в смысле: «мерзко», этих-то матерщинников… А вот мерско-…

Хорошо, ещё был на месте Илья Муромец. Вот уж не думал, что буду использовать потомка великого русского богатыря в качестве переводчика в области текстильных терминов.

Илья послушал, подумал, начал, медленно подбирая слова, не столько переводить — за бабой просто не поспеть, сколько объяснять:

— Баба — марийская. Ватомская. Речка тут недалече течёт — Ватома. Баба из рода лося. Вишь — у её на рубахе, на вороте — лосиные головы… ну, типа. Сама, колысь, вышивала. Она тама… росла-росла и тут… ну-ка повтори… Ага. Жап шуэш гын, Ъдыр чодыра маскаланат марлан кая… Мда… Что правда — то правда. Это, по-нашему, означает: «Придет время, девушка и за лесного медведя замуж выйдет». Мудрость у них такая.

— И что? Пришёл лесной медведь?

— Не. Пришли эрзя и её… высватали. Вошла она в род коня. Побыла там женой малость. И напал на них… Хто?! Ага. Сокол. Тоже эрзя, только дальше живут. Получилось у них не по песне. У мордвы, когда конь с соколом спорит — птицу завсегда бьют.

«Высватали»… Что говорит об отношении мари и эрзя к дуальным фратриям. И это… «куда конь с копытом — туда и рак с клешнёй». В смысле конфликта коневодства с птицеловством.

Ну, это-то понятно. Смена способа производства, отражаемая в мифологии.

* * *

Противопоставление охоты и рыбной ловли — земледелию сопровождается идеализацией коня. Конь спорит с соколом — символом охоты — и одерживает победу. Конь гордится, что ест траву и пьет воду, а сокол хвастается, что ест конину и пьет его кровь. Они спорят — кому быть кормильцем страны (масторонь анды). Победа считается за тем, кто раньше достигает заветной березы, стоящей на краю земли. Гигантская береза заслоняет небо — понятно, что в темноте ничего не растёт. Берёзу разбивает верховный бог Нишкепаз, чтобы солнечный свет вновь стал падать на землю. В состязании побеждает конь, бегущий к условленному месту безостановочно, тогда как сокол в пути вступает в бой со стаями встречных птиц.

* * *

— А тута охотники, соколики эти, верх взяли. Коней побили и потащили эту… окобылевшую лосиху к себе. В гнездо на яйца.

Шульц с большой любовью говорит о Женщине Кроу — женщине из племени арикара, некогда взятой в плен индейцами кроу, а затем отбитой у них племенем блад. У меня тут — названия племён другие. А так-то… тоже очень романтическая история.

— Потом пришли… месячные. Не! Полумесячные! От булгар люди. Пернатые с копытными пошли к Бряхимову. И не вернулись. Она осталась одна с… со старухой какой-то. Ага. Пошла к реке по воду и попалась… ну, этим, которых ты — того. А теперь она увидела кафтан и пояс, как те, которые носила её мать. Чего?!.. Во дура! Она просит пустить её домой, посмотреть на могилы предков и родных. Её имя — Мадина. И она говорит, что… э… обязательно вернётся. Врёт, конечно.

— Почему врёт?

— А, дык… баба же! И, эта, поганская. Язычники поганые — слова не держат. Мы — другой веры, другого языка. Для них — хуже зверей. Да они ж Инегуйше кланяются!

Последний довод Ильи Муромца показался ему совершенно окончательным и всё объясняющим. Он хлопнул себя по коленке и собрался встать.

* * *

Ине Гуй (Великий змей) — одна из главных позитивных божественных сущностей у эрзя.

Для славян, для христиан вообще, змея — символ зла. Змей — воплощение Сатаны. Убить гадюку — семь грехов простится. «Пригреть на груди змею» — вполне определённый образ. Мировое зло, измена, предательство, обман. «Змей ты проклятый», «змея подколодная» — ругательства, оскорбления.

У мордвы и мари змея… Злая, конечно, но…

В сказках охотник спасает змею. Она, вместо награды, начинает душить его. Заставляет вернуться домой и приняться за обработку земли. В эрзянской песне «Андям — парень единственный», змея гонит Андяма в деревню мимо пахаря. Андям слышит от старенькой лошади порицание: полный сил молодой человек отлынивает от основного крестьянского занятия — обработки земли, в то время как лошадь, прожившая тридцать лет и принесшая двадцать жеребят, «и то поле вспахала, и то поле за-бороновала». Змея щадит Андяма, ибо он бросает охоту и решает стать земледельцем, жить оседло и «хлеб-соль сеять».

Змея — наставник, мудрец. Принуждение, жестокость, к которым прибегает она для доказательства своей правоты, оправдываются народным мнением. «Мнением» — в период перехода от присваивающих форм хозяйствования к производящим.

Чтобы среднерусская змея не — кусала, «жалила», а — душила человека… У нас же не Амазония с анакондами! Но… Ибн Фадлан пишет о том, как путешествуя с Аламушем по его стране, присел на поваленное дерево. Когда путешественник встал — «дерево» уползло в лес. Может, и врёт… Но он же рядом чётко описывает другую экзотику — крайне непривычные для южанина короткие северные ночи.

«И, не пуская тьму ночную

На золотые небеса,

Одна заря сменить другую

Спешит, дав ночи полчаса».

Как и происходящие от этого проблемы в организации мусульманских молитв.

* * *

— Так значит, она марийка, а не мордовка? А в чём разница?

Илья снова посмотрел на меня с глубоким сомнением. С сомнением в моих способностях к хоть какому-нибудь пониманию окружающего мира.

— Ты чего, воевода?! Хрен от пальца не отличаешь?!

* * *

Нет, я понимаю, что племена восходящие к пьяноборской культуре и к городецкой — две большие разницы. Они режутся между собой уже тысячу лет. «Вечная война» между мари и удмуртами попадёт в эпосы. Попутно «городецкие» съели «азелинских». Кто не «ел» — стал мордвой. Остальных постепенно вытесняли. За Волгу, вверх по Волге. По доле съеденного получились мари (луговые), черемисы (горные), мурома и меря.

Потом с запада явились балто-скандинаво-славяне и процесс… деформировался.

И вообще — совершенно разные народы. Как поляки и немцы — индо-европейские. А эти — угро-финские. Дальше — мелочи мелкие. Типа: только луговые мари имеют накомарник в национальном костюме. Но они в этих мелочах — живут. Включая накомарники. И эти… шовыры. Хорошая вещь, кстати.

И, кстати, Китеж-град, изначально — марийский. Даже и в 19 веке наблюдатели отмечали среди ежедневной толпы православных паломников, двух-трёх некрещеных мариек, пришедших поклониться святому языческому месту.

Попандопуле эти мелочи надо знать досконально.

«Молодой воин отстранил складки своей охотничьей рубашки и спокойно показал роковую прядь волос — символ своей победы. Чингачгук взял в руку скальп и внимательно рассматривал его в продолжение нескольких минут; потом он бросил скальп, и величайшее отвращение отразилось на его энергичном лице.

— Онайда! — проговорил он.

— Онайда! — повторил разведчик. Он подошел, чтобы взглянуть на кровавую эмблему. — Господи помилуй! Если по нашему следу идут онайды, то эти дьяволы окружат нас со всех сторон! Для глаз белых нет разницы между кожей одного или другого индейца, а вот сагамор говорит, что это кожа с головы минга, и даже называет племя, к которому принадлежал бедный малый, так свободно, как если бы скальп был листом книги, а каждый волосок — буквой. Ну, а что скажешь ты, мальчик? К какому народу принадлежал негодяй?

Ункас поднял глаза на разведчика и ответил:

— Онайда!».

Коллеги! Если вы не видите разницы в скальпах онайда и кайюги — ваш попадизм скоро закончится засушиванием вашего собственного, чрезвычайно прогрессивного, но глупой голове доставшейся, скальпа. И фигвам станет местом вашего обитания. Или срочно ищите «наивного, но благородного» Неда Бампо. С молчаливым Чингачгуком. Имя которого и означает — «Ине Гуй».

Для меня взаимоотношения с соседними племенами — вопрос выживания.

Просто пример: чуть выше устья Оки, в Волге, в версте «за спиной» будущей Сибирской пристани, лежит озеро. Называется — Мещерское. И я не путаю: напротив устья Клязьмы — тоже Мещерский остров. Эти мещеры шастают там, в лесах по левому берегу Оки. Как суслики в степи. Их не видно, но они там есть.

Вот я собираю пару десятков своих новосёлов и отправляю туда грибы собирать. И их там режут. Больших сил, искусных воинов — для этого не надо.

Как вы думаете — полный рыцарский доспех Максимилиана Габсбурга — может спасти «отцов русской демократии»? В смысле: с грибами? Или без В-52 и заливания территории отравой цистернами — никак?

Тут некоторые с восторгом вопиют:

— Ах! Порох! Ах! Железо! Ах! Войско регулярное, рядами и колоннами!

Вопиять — можно. Но можно и подумать. Куда ты пошлёшь такое войско? В Мещерские болота?! В Ветлужские дебри?!

Чисто для знатоков: в 18 веке чукчи как-то разгромили регулярное пехотное подразделение российской императорской армии. Луки дикарей-охотников против вполне цивилизованного, порохового и регулярного. Мелочь мелкая: пехота дала залп слишком рано. А перезарядить им уже не дали.

Итак, оставим прогрессизм для свободного от основной работы времени, и займёмся исторически главной формой дипломатии: стравливанием туземных племён.

Увы, планомерная дипломатическая работа с аборигенами — в русском попадизме не рассмотрена. Есть отдельные эпизоды. На уровне каких-то личных соглашений пары клановых вождей. Или что-то типа административного пожелания:

— А поезжай-ка ты, мил дружок, за Камень, да объясачь там кого-нибудь, из недо-объясаченных.

Целостной непротиворечивой системы, хоть бы по типу традиционного британского колониализма — нету. Не кошерно? Противно? — Так чего ж вы сюда вляпнулись?! Здесь все так живут!

Хотя бы чёткое понимание правила древних римлян — «Разделяй и властвуй». Но уже для «разделяй» — нужно знать. Что именно ты разделять собрался. И — от чего. По В.И.Ленину:

«Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться».

А уж сколько всякого конкретного нужно знать о тех, про кого «властвуй»…

Иначе битва в Тевтобургском лесу и римский император Октавиан Август стенающий долгими зимними ночами:

Он «до того был сокрушен, что несколько месяцев подряд не стриг волос и бороды и не раз бился головою о косяк, восклицая: „Квинтилий Вар, верни легионы!“».

Вам хочется попробовать эмоций императора? Чёрной меланхолии поздней осенней ночью? Любите постучать собственной черепушкой в ворота?

* * *

— Мадина, ты показала себя разумной женщиной в бою с ушкуйниками. Не орала, когда я не велел. Поэтому я тебя награждаю. Отдайте девушке эти… шовыр с уштом и пусть идёт. Тридцать дней отпуска.

Народ немедленно завозмущался. Из-за утраты единственной в хозяйстве молодой женщины.

Народ у меня — или битый и калечный, но выздоравливающий. Или — молодой и здоровый. И, хоть и сильно нагруженный, в форме лесоваляния и землекопания, но рыбку кушает. В смысле: аж глаза светятся. Так что Мадина… отсыпается по утрам. Поскольку ночью — не дают.

Но возражать начал и Илья:

— Куда?! Да она ж не дойдёт! В лесу — заплутает, в болоте — утопнет, у реки — убьют или похолопят.

— С чего это заплутает? Она ж местная, лесовичка. Да и Волгой до устья этой Ватомы всего-то вёрст 30–40?

— И чё?! Это ж баба! Они ж не охотники, они ж по лесу не ходят!

Как-то мне… но я народу верю. Вы будете доказывать Илье Муромцу, что он неправ?

Крикнул, гикнул, кукарекнул — сыскался «охотник». Уж до чего он «охотник» — не знаю. Что до бабы — понятно. Но не прирежет ли он её дорогой? Или, там, продаст… А майно — приберёт. Гладыш — прозвание. Хотя сам — наоборот. Тощий, все рёбра, мослы, кости торчат. Верченный-крученный, ученный-мученный… Мне его оставили, потому что плетями ободрали. «Или — в Волгу, или — на Стрелку». Ну, он и кивнул — говорить не мог. Вот отлежался и на службу напрашивается.

Своих, пердуновских, я посылать не хочу — каждый человек на счету, других охотников — нет. А такому доверять…

«Верить нельзя никому» — международная правительственная мудрость. Но и заинтересовать можно всякого. Поговорил с ним по-человечески, объяснил, чего я хочу:

— Ты там с языком разберись, с людьми, дороги высмотри.

— Да чё там смотреть? Леса да болоты.

— Ага. Только… ты диаманты видел? Там, где-то к северу, есть места, где эти диаманты в земле лежат.

— Мешками, что ли? Гы-гы…

— Нет, горстями. В глине особенной. Трубки кимберлитовые — называются. Со временем — доберусь. А ты — дорогу вызнаешь и покажешь.

У мужика и глаза загорелись. «Богачество! Прежде Воеводы найду — в шелках ходить буду!».

И бог ему в помощь. Если он мне приличное описание земель сделает. А алмазы там, вроде бы, есть. Технические. На глубинах 5–6 км. Я ж никогда не вру!

* * *

Насчёт «Ветлужского золота» по Мельнику-Печерскому… Или, там, «буриданов осёл с нефтяными вышками»…

Была в здешних краях такая история. Геологи нашли две перспективные площадки. Надо скважины бурить. Тут финансирование урезали — дали только на одну. Где будем дырку делать? В левом пятне или в правом? Никто ответственность брать не захотел, монетки подкинуть — не нашли, забурились — между. Естественно — ничего не нашли. Как и то животное имени Буридана.

* * *

Собрали отпускнице узелок, добавили подарков, типа десятка прясленей да мешочка с горстью соли. Из ушкуёвых трофеев нашёлся налобный венчик из полоски бересты и кожи с медно-бронзовыми накладками. Сзади к венчику прикреплены цепочки с полыми медными шариками на концах. И — штаны! Марийки носят под длинную рубаху штаны. Как они в этом во всём размножаются…?

А, с другой стороны, вы видели — какие зубы у тамошних комаров?

Но главное — девушке дали коня. Точнее: подвеску с двухголовым конём на этот ушто, на живот — навесили. Типа — символ плодородия. Носится на груди — для удоя, на животе — для приплода. Виноват: для воспроизводства и приумножения народа.

* * *

Такие подвески — общий элемент украшений всех здешних племён. Есть с одноглавым конём, причём голова бывает в разные стороны. Есть кони очень похожие на российского двуглавого орла.

Конь цветного металла (оловянистая бронза…), к туловищу снизу прикрепляется за «ножки» (у муромы) или непосредственно на цепочках семь (как правило) шумящих привесок — «утиных лапок», ромбовидных, или прорезных бубенчиков. Близость зооморфных украшений мари, мордвы, муромы, мери подтверждает их этническую общность и отличие от пермских групп финно-угров.

Теперь сюда «въезжают» славяне. И потомки кривичей, словенов и вятичей, и славянизировавшиеся, с разным отношением к славянам и христианству, группы меря и муромы. Причём все племена весьма рыхлые. Это не зулусы времён Чаки, не ирокезы времён Гайваты.

Кстати, по одной из гипотез, Гайявата и Лига Ирокезов (Союз Ходеношони) — как раз из этого, 12, века.

«Дал я земли для охоты,

Дал для рыбной ловли воды,

Дал медведя и бизона,

Дал оленя и косулю,

Дал бобра вам и казарку;

Я наполнил реки рыбой,

А болота — дикой птицей:

Что ж ходить вас заставляет

На охоту друг за другом?

…

И в доспехах, в ярких красках, —

Словно осенью деревья,

Словно небо на рассвете, —

Собрались они в долине,

Дико глядя друг на друга.

В их очах — смертельный вызов,

В их сердцах — вражда глухая,

Вековая жажда мщенья —

Роковой завет от предков».

Жизнь на природе, «по заветам предков» — предполагает «ходить на охоту друг за другом». Что местные племена и делают. Столетиями, с кучей сию-местных и сию-временных условностей.

Такая «ходьба» и есть наиболее устойчивая, наиболее длительная часть политической истории человечества. «Роковой завет от предков». В этих войнах не бывает многолюдных битв: 10–20 покойников — сражение, воспеваемое столетиями. Но сами войны — вполне кровопролитны. 5-30 % процентов человеческого населения планеты погибает в ходе таких военных действия. Для сравнения: в 20 веке, при двух мировых войнах, при всех пулемётах, танках, ковровых бомбардировках, газовых атаках и газовых камерах… — меньше 4.5 %.

«но эту

всемирнейшую мясорубку

к какой приравнять

к Полтаве,

к Плевне?!».

Это — длится веками, поколения передают эстафету «от отцов к детям», каждый год уносит жизни немногих молодых мужчин.

«Ходить на охоту друг за другом» — часть местной жизни. Теперь — и моей. И тут я, «весь в белом» — со штыковой лопатой, «домиком для поросёнка» и писчей бумагой…

Оксюморон какой-то. «Ребята! Давайте жить дружно!».

Несогласны они… Ну уж тогда и я…

«Хотят ли русские войны?» — нет. Но очень могут.

Я бы, пожалуй, ради такого дела и закурил бы. Трубку мира. С коноплёй взаимопонимания. И угостил бы. Приходите, соседи и соседки, перетрём дела наши скорбные.

«Вдоль потоков, по равнинам,

Шли вожди от всех народов,

Шли Чоктосы и Команчи,

Шли Шошоны и Омоги,

Шли Гуроны и Мэндэны,

Делавэры и Могоки,

Черноногие и Поны,

Оджибвеи и Дакоты —

Шли к горам Большой Равнины,

Пред лицо Владыки Жизни».

Равнина есть — Русская, горы имеются — Дятловы. Осталось стать «Владыкой Жизни». Увы, я не «Гитчи Манито могучий» — на мой зов они не придут, советов моих не послушают.

Нынче мари расселились на обширной территории в Среднем Поволжье: южнее водораздела Ветлуги и Юги и реки Пижмы; севернее Пьяны, верховьев Цивиля; восточнее Унжи, устья Оки; западнее Илети и устья Кильмези.

Племена столетиями жили под тюркским влиянием. Которое происходило долго, но слабо. Сперва — хазарским, потом — булгарским. «Влиятели» ограничились торговлей и созданием нескольких факторий типа Мари-Луговского селища.

Часть мари платила булгарам дань (харадж) — вначале как вассалу-посреднику хазарского кагана. В Х в. булгары и марийцы (ц-р-мис — черемисы) — были подданными кагана Иосифа, правда, первые находились в более привилегированном положении.

Смысла харадж не имел. Взять у лесовиков нечего. И им, по сути, ничего не нужно. Поэтому военные походы бесполезны, то, что называют «дань», на самом деле — обмен подарками. Взаимно экстремально неравноценными.

У удмуртов, например, в эту эпоху половина костных останков хищников на селищах — соболь. Для булгарского купца соболь — о-го-го! Богатство! А для удмурта богатство — раковина каури: можно девушке подарить. А соболь… Бегают тут всякие… Поймали — шкурку сняли.

Подобно англичанам, продававшим ирокезам ружья, булгары продавали марийцам мечи и сабли. В 12 веке булгар с Волги подвинули — у мари длинные клинки кончились, остались наконечники стрел и ножики.

Ситуация изменилась с появлением славян-хлебопашцев на Волге, с их движением вниз по реке. На смену тюркскому влиянию приходит славянское.

Ярослав Мудрый со своим Ярославлем, Мономах, при котором часть местных племён стали данниками (бортничали в пользу государя), Долгорукий, основавший Кострому, Галичь Мерьский, Городец Радилов… В том же году, который считается «основанием Москвы», на Сухоне ростовцы и суздальцы ставят друг против друга два городка — Устюг и Гледен («Глядень»).

Бряхимовский поход Боголюбского — очередной шаг в этой цепи. Обострение соседства. И я — на острие этого процесса. Мне и шишки получать.

В отличие от торговцев и грабителей тюркского и скандинавского происхождения, славянам нужны не шкурки, а земля. И они не боятся леса — они в нём живут. В отличие от булгар или варягов, держащихся только у Волги, русским интересны и другие места. Долгорукий, например, ставит Галич за сотню вёрст от реки.

Ещё резче это станет видно после «Погибели земли Русской»: татарские набеги сделают поселение на Волге опасным, и русские пойдут севернее, по лесам, которые для степняков непроходимы. Выходя на Вятку, на Мангазею… Северный Морской путь — это ж все знают!

Только что — с полвека тому, завершился этногенез марийского народа.

Как узнал? — «Элементарно, Ватсон»: покойников хоронить стали единообразно.

Археологический парадокс: смерть человека удостоверяет факт рождения народа.

В ранних могильниках (V–XI вв.) встречаются ингумация, кремация и кенотафы, в поздних (XII–XIII вв.) — только ингумация.

При трупосожжении покойный сжигался в кремационной яме в стороне от могилы без вещей и одежды. Затем кальцинированные кости складывали в могилы обычных размеров (кучей или рассыпались по дну ямы), помещали одежду, украшения в порядке ношения, по всей могиле или в одной куче с костяками. В кенотафах украшения и вещи заворачивались в одежду, стянутую поясом, сверху прикрывали деревянной или металлической чашей, иногда котлом. С трупоположениями — подстилки из досок, коры дерева или войлока, над погребенным — остатки меховой одежды или луба. Костяки всегда лежат по одному, вытянуто на спине головой на север или северо-запад. В мужских погребениях нередко встречены женские украшения — заупокойные дары.

Тут похоронное разнообразие кончилось — народ начался.

«Русские идут!» — кричал народившийся народ. И спешно формировал зачатки государственности. На марийско-русском пограничье появится сторожевой пост Шанза (от «шэнгзе» — глаз). Суздальский «Глядень» на Сухоне… есть связь?

Место удобное — с трех сторон имеет естественные «стены»: Ветлуга с высоким берегом и глубокие овраги. Шангский князь Кай превращает Шангу в укрепленный город, строит для себя ещё Хлынов ветлужский. Но…

Под 1174 годом «Ветлужский летописец» повествует: «новгородские повольники завоевали у марийцев их город Кокшаров на реке Вятке и назвали его Котельничем, последние ушли к Юме и Ветлуге».

От моего «сейчас» — 10 лет.

В 1181 году новгородцы завоевали территорию на Юме, мари — снова уходят. Юмский князь Коджа Ералтем строит на Ветлуге город-крепость Якшан. И меняет ориентацию (политическую): принимает крещение под именем Елиазар. Зовёт русских поселенцев, в Якшане строится первая на Ветлуге церковь Николая Чудотворца.

Где-то в этом ряду — Китеж-град.

«Благоверный князь Юрий Всеволодович (племянник Боголюбского, погибший на Сити в битве с монголами — авт.) приехал к озеру, именем Светлояр. И увидел место то, необычайно прекрасное и многолюдное. И по умолению его жителей повелел благоверный князь строить на берегу озера того Светлояра город, именем Большой Китеж, ибо место то было необычайно прекрасно, а на другом берегу озера того была дубовая роща…

И город тот, Большой Китеж, на сто сажен в длину и ширину был, и была эта первая мера мала. И повелел благоверный князь Юрий Всеволодович ещё сто сажен прибавить в длину, и стала мера граду тому в длину — двести сажен, а в ширину — сто сажен».

Озеро Светлояр — метеоритного происхождения. Вокруг центральной котловины (образовалась 1100–1200 лет назад) — две подводных террасы, расширяющихся в северной и сужающихся в южной частях озера, имеющих глубины соответственно 18–20 и 9-10 м. Погружение нижней террасы произошло примерно 700–800 лет тому назад, что довольно точно соответствует времени Батыева нашествия.

Такие городища у мари — пока редкость.

В описании своих путешествий (1535 г.) Ремасье сообщает о мощном укреплённом ирокезском поселении, известном под названием Ошлага, состоящем из 50 строений («длинный дом»), построенных на каркасе из крепких шестов, покрытых корой. В деревне обитало приблизительно 3 600 человек.

Поселений такого размера у мари нет. При том, что экономика несколько продвинутее ирокезской. Причина очевидная — соседи придут и всё выжгут.

Мари известны почти все сельхоз. культуры, возделываемые в лесной полосе Восточной Европы. Но сотен акров под кукурузой, (на 9 километров вокруг) как у ирокезов — нет. Огороды по илистым берегам рек. Хотя земледелие как у ирокезов — мотыжное. Двузубая соха с палицей, коса-горбуша — в следующем столетии. Гончарного круга нет, а вот керамика с круга есть — русско-мерская. В дополнение к местной — довольно кособокой, плотной ручной лепки.

Нет чёрной металлургии — всё покупают. Насчёт отсутствия в этом регионе «местной сырьевой базы»… Не видят они её. Я уже говорил — здесь есть места, где и в середине 20 века из болотной руды будут промышленно делать сурик. В следующем столетии в этих краях построят несколько нормальных варниц. Когда Коджа Ералтем станет Елиазаром.

Цветной металлургией занимаются женщины. Типичная операция: пробить в дирхеме дырку и повесить на шею. Но есть и литьё, и ковка — те же конячьи подвески.

Численность марийцев к XVII–XVIII вв. составляла от 70 до 120 тыс. человек. Нынче я оцениваю её тысяч в 30. Треть — горные, остальные — луговые.

Основа общества — семья («еш») в составе «большой семьи», состоящей из 3–4 поколений родственников по мужской линии. Такие семьи в 20–40 человек сохранятся до начала 20 века. Брак патрилокальный, характерны сороратные и левиратные отношения. Ну, вы поняли…

Патриархальные семьи объединяются в патронимические группы (насыл, тукым, урлык), те — в поземельные союзы — тиште. Основаны на соседстве, на совместном культе, в меньшей степени — на хозяйственных связях, ещё менее — на кровнородственных. Тиште, кроме всего прочего — союзы военной взаимопомощи.

Знать называется «кугыза». «Кугуз» — «великий хозяин», «он» — «вождь», старейшины — «кугураки».

Селения, вплоть до середины XIX века — кучевые. Типичная для русских уличная, рядная застройка — отсутствует.

Постройки размещаются произвольно и несвязанно друг с другом. Жилая изба (пЪрт), хлебный амбар (кинде клат), клеть-кладовая для одежды и имущества (вургем клат). Двухэтажный амбар (кок пачашан клат) с жилой (летом) галереей-спальней и встроенной лестницей — фирменный знак марийских селищ.

В «большой семье» — несколько изб и кладовых. Погреб (нЪреп) с шатровой напогребицей из жердей, сараи-навесы (леваш) для размещения хозяйственных орудий, транспортных средств, хлев для скота (вЪта).

Летнее жилище-кухня (кудо) — центр культово-обрядовой жизни семьи.

Что основная жизнь у человека в России происходит на кухне — я уже говорил. Это давняя, в том числе, и марийская, традиция.

Кудо — сруб с двускатной крышей, без окон, пола и потолка, с открытым очагом посредине. На уровне потолка между торцовыми стенами — два параллельных бревна: опора для передвигающегося по ним Т-образного шеста с крюком в нижнем конце, на который подвешивали котлы. У луговых марийцев дверь прорубается в торцовой стене, у горных — иногда в боковой. Вдоль стен — лавки (олымбал), в дальнем от входа углу — обеденный стол.

В кудо проводят семейно-обрядовые моления и обряды, летом готовят и принимают пищу.

Я в Пердуновкой поварне до Т-образного шеста не додумался. Надо сделать Домне в помощь. Пище-раздача с козлового крана… На колёсиках каких?

В задней части кудо — небольшое помещение (изи кудо), где хранят ритуальные принадлежности. Место обитания семейно-родового духа-покровителя (кудыводыж).

На задворках — огород, гумно (идым), хмельник (умлавече), иногда коноплянник (кыненур). У горных марийцев — плодовый сад. Там же, на задворках — рощица для семейных молений.

На гумне — хлебные клади из снопов (кинде каван) на подмостках (каван шаге) для предохранения от мышей, открытый ток (идым чара) или крытый сарай (идым леваш) для обмолота.

Состоятельные хозяева часть урожая не обмолачивают, сохраняя его из года в год на случай неурожая. Старые клади (тошто каван), на которых вырастают молодые березки — показатель благополучия семьи, предмет гордости.

Рядом с током овин (авун): яма с топкой, сложенной из камней, над которой конусообразный остов из жердей. Сбоку — лаз с лестницей к топке. С другой стороны — ствол дерева с обрубками сучьев для укладки и привязки снопов.

В задворной части усадьбы — баня (монча), клетушка для хранения мякины и отрубей (арвагудо). Обычная для лесной полосы парная баня с печью-каменкой, с топкой по-черному и полком для парения.

Неразделенным семьям нужны дополнительные, хотя бы — летние жилые помещения: верхний этаж двухэтажного амбара, клеть с подклетью, чулан в сенях. До середины XIX века основные типы жилища — двухраздельный («изба + сени») и трехраздельный («изба + сени + изба»). К ним позднее прибавится трехраздельный тип («изба + сени + клеть»), характерный для русского населения.

Поселение огораживается общей изгородью (ял йыр пече), при въезде — полевые ворота (пасу капка). Связаны с полевыми изгородями, защищающими посевы от выпускаемых на вольный выпас домашних животных.

Серьёзные поселения существенно используют рельеф местности — крутые склоны мысов и оврагов. Напольная сторона перекрывается рвом 2–3 метра глубиной-шириной и, таким же валом. По верху вала часто идёт плетень. Стен — не строят.

Во всей этой этнографии меня тревожит экономика. На огромном труднодоступном лесном пространстве от Унжи до Ветлуги живёт сотен пять-семь «больших семей». Живёт настолько бедно, что взять у них нечего. Гоняться за ними по лесам… себе дороже. Укреплённые городки — чуть позже. Когда русские начнут приходить и оседать в этих лесах. Буквально — через 10–20 лет. Пока «ял йыр пече» — достаточно.

Из трёх стратегий обеспечения безопасности: убежать, оборонятся, нападать — чаще реализуют первую. Услыхали и разбежались. Фиг найдёшь.

Тут есть тонкость — они вернутся. У мари, в отличии от славян, очень мощная привязка к месту. Из-за болот или из-за каких-то культовых заморочек, мари очень тщательно выбирают место для селения. И всегда возвращаются. Археология марийских селищ — многослойная, пригодная для жилья площадка используется многократно.

Торговать с ними… Чем? Горшками? У них гончарного круга нет — они возьмут. Сколько? Тысячу, две в год? А у меня Горшеня выдавал сотню. Ежедневно. Я вкладываюсь, учу людей, строю печи, повышаю производительность… Рынок сбыта — как щёлочка.

Так — во всём. Мой конёк — массовое индустриальное производство — мари не нужен.

Вторая неприятность — местная политика.

В 1152 году Долгорукий основал Кострому, Галич Мерьский и Городец Радилов. Два первых города — «ошейник» для костромской мери. Городец — препятствие для операций булгар на Волге. По сути: отсечение племён (мери и части мари) от «агентов иноземного влияния», от денег, оружия, идеологии. Одновременно — базы собственной колонизации.

Русское продвижение реализовывалось разными методами, летописи дают 4–5 вариантов. От силового «примучивания», до добровольного «приголубливания».

А вот запереть Унжу, построив напротив её устья Юрьев-Повольский (Юрьевец), удастся только через 60 лет тёзке и внуку Долгорукого.

Унжа — граница между Костромской меря и мари. Граница… «горячая». «Унжамырэн» — меря из-за Унжы — в марийцах вызывает страх.

Среди моих современников очень немногие понимают разницу между гуронами и ирокезами. И там, и там — языки ирокезской группы, союзы «пяти племён». Родственники. Но резались они между собой до почти полного уничтожения. Здесь, до крепостей Долгорукого, было схоже.

Булгары, начиная Бряхимовскую эскападу, были уверены в поддержке Костромской меря. Но поднять антирусское восстание не получилось: «настоящих буйных мало — вот и нету вожаков». Точнее: вожаков — много. Чересчур. Убедить их действовать совместно — невозможно.

«Нет пророка в своём отечестве».

А уж «генерала»… Воевать под эмиром местные князьки-«оны» согласны. Но не под кем-то из своих. Из-за русских крепостей на Волге разрозненные отряды не рискнули ни на восстание, ни на удар в спину русским ратям.

Лезть лесным воинством на Кострому… Там и поляков будут обламывать!

Унжа в верховьях близко подходит к Ветлуге — там «друзья эмира» и прошли, присоединяясь к войску булгар. Мари тоже у эмира в друзьях — прошли мирно. А вот после Бряхимовского боя… Брошенная эмиром армия мгновенно развалилась на племенные отряды. Большинство ополчений просто драпали вдоль реки «до дому, до хаты», но озлобленным, битым, костромским меря пришлось топать через земли таких же, да ещё и традиционно враждебных, «ирокезов»-мари.

Разгромленная армия не опасна для противника. Но очень опасна для гражданского населения. Следы мы видели по дороге к Янину: сожжённые поселения на берегу. Что там внутри, дальше от берега — не знаю. Но есть надежда, что разгром союзников-булгар и грабежи союзников-меря «вправили» части аборигенов-мари мозги.

«Только мне ль тебя учить,

Как необходимо жить,

С кем не спать, а с кем дружить,

Все гадая,

Что такое слово честь,

А где-то чушь, а где-то лесть,

Ведь ты права, какая есть, молода,

Молодая».

Этот молодой, всего полвека как сформировавшийся народ, мне учить: «Как необходимо жить» — не с руки. Забегаюсь по лесам. Может, похлебав собственной крови, подышав дымом на отеческих пепелищах они сами поймут: «С кем не спать, а с кем дружить»?

Вот почему я и отпустил Мадину. Да ещё и с подарками. Чтобы она рассказала, что я — хороший. Или — плохой, но — лучше «жить дружно».

На Марину (Малинче) — наложницу Кортеса, которая «через немногие дни выучила кастильский, чем избавила Кортеса от многих затруднений, что казалось чудом и было очень важным для обращения туземцев и утверждения нашей святой католической веры» — она не тянет. Или русский сильно сложнее кастильского наречия?

Но есть надежда. «С людьми надо разговаривать» — обязательный элемент агрессивного маркетинга. Из серии: «Как бы эффективно продать наш, типа нестандартный, продукт?».

Мой продукт: сильно прогреснутая нерусская Русь. Ну и как это продвинуть без разговоров? А для этого надо хотя бы язык знать. Хоть кому-то. Как попандопулы без этого…?

Так, об этом я уже неоднократно…

* * *

Забавно. Мы оба с Ильёй оказались правы. Мадина с Гладышем не вернулись в установленный срок. Мне это вспоминали, упрекали ошибочным решением. Я многозначительно хмыкал: «ещё не вечер». Потом она пришла. И не одна.

Мадина стала для меня, хоть и не наложницей, но достойной заменой Малинче для Кортеса. И положила весь народ, весь край — к моим ногам. Не по желанию, а по неизбежности. Но это уже другая история.

Часть 66. «И назовёт меня всяк сущий в ней язык…»

Глава 358

Язык знать не обязательно. Это я понял на другой день после ухода Мадины. Потому что пришли другие туземцы. С глубокими познаниями в разных иностранных языках. Включая русский матерный.

Я сам — ценитель и употребитель. Но стилистическое и грамматическое однообразие в изложении аборигенов — задалбывает. Такой, знаете ли, «kitchen english».

Среди позднего утра через Оку выгребают два ботника с шестью наглыми мордами нерусской национальности в охотничьем прикиде. Почему в охотничьем? — Рубахи короткие.

— Гля! Цуканы явивши. Вот же литва болотная! Жмеи.

— Не понял. Объясни.

Мужичок с Клязьмы объясняет. К нам гребут аборигены ещё одной здешней разновидности — мещера, мещеряки. Лесной народ, возникший от смешения местных угро-финнов с группами литваков из верховьев Оки, с Десны (из-под Брянска), других угро-финнов, булгар-тюрок и славян. Жили в болотах между Окой и Клязьмой, но в последние века приняли христианство, расселились шире, восприняли русский язык в цокающем варианте (цуканы). Другими группами здешней угро-финно-литовско-тюркско-славянской смеси, которая называется «русские люди» — воспринимается негативно: «жмеи» (змеи).

Ну как тут не вспомнить, что «ирокез» означает — «настоящая гадюка»!

По текущему административно-политическому статусу… есть разные мнения. Суздальцы считают их своими подданными — мещера платит дань князю. Но сами себя они считают союзниками — «держат руку князеву». В Бряхимовском бою — участвовали, в походе — нет: разошлись по домам. Типа: Боголюбский отпустил.

Деваться некуда — пошли встречать дипломатическую миссию. Кафтанчик свой бронебойный, «огрызки» заспинные. Ну и морду… доброжелательнее.

Дипломат из меня… как бегемот в посудной лавке.

— Здрав будь боярин.

— И вам, мещерякам, не хворать.

Их сразу перекосило.

Я вижу, что что-то не то сказал, а понять не могу.

Позже мне объяснили, что слова «мещера», «мещеряки» — нынче обидные. Так их зовут жители Окского правобережья в смысле «тупые», «деревенщина».

Так что переговоры я начал сильно — с оскорбления послов.

Главный их головой дёрнул и попёр буром:

— Тама… твои… рыбацили на озере. Озеро наше, мещерское. Плати. Твоих мы повязали. Выкуп давай.

Наезжает гонорово. Но — без рук. Пропущенные мною матерные вставки… как у Черномырдина. Не конкретно, в обиду, а так — для связки слов. Типа: «их бин, мать, по русскому понимать, мать».

У меня в голове этнография с уголовщиной воюют. Одна даёт картинку: криминальная разборка, другая: первый контакт с аборигенами. Кто не понял — это две большие разницы. И по целям, и по методам, и по границам допустимого.

Я молчу, думаю. Молчание при повествовании… в зависимости от культурных традиций. Если японец-слушатель не подтверждает каждую пару произнесённых фраз междометием — оскорбление говорящему: его не слушают, «в упор не видят». Если финн-слушатель издал звук, кроме пука, до истечения 3–5 секундной паузы по завершению последней фразы — хамло невоспитанное, прерывает и не уважает. Древнеримское: «молчание — знак согласие», исконно-посконное: «мели Емеля — твоя неделя»… Разные варианты бывают. А как с этим у мещеры?

Тут хмырь из ихних — цап моего гридня за пояс:

— Красивый! Подари!

Снова: вставки для выражения эстетического восторга, расцвечивания предложения и усиления образности речи — пропускаю.

Хмырь дёргает парня. А парень молодой — растерялся. Их тут несколько стоят — изображают силовую составляющую достойной свиты Воеводы Всеволжского.

Дипломатии их Артёмий не учил. А тут, типа, послы. Приказ бы был, или драка завязалась, или, там, на меня напали… А то помощник посла, «атташе мещерский по морде», в смысле: «по морским делам». Ну или ещё каким. Ухватил за пояс и таскает. Это уже повод для международного конфликта или как? Уже началось или что? Бить в морду? Рвать хрип? Или — вежливо с выподвывертом локтевого или плечевого? А как это будет Воеводе…?

Хрыч пояс дёргает, а развязать не может: на поясах моих людей завязок нет — пряжки. Тогда он нож у парня с пояса из ножен вытащил:

— Це-це-це! Красивый! Ай, какой! Подари! Каждому подари — каждый тебе другом будет. Хорошо жить будешь. Мы тебя не тронем, людей твоих отдадим. Сам целый будешь. Мир будет. Карасёёё…

— Вели своему нукеру вернуть ножик. (Это я — их главному).

Главный посмотрел, забрал у хмыря ножик, покрутил, заточку на ногте проверил. И убрал к себе за пояс.

— Хороший нож. Цто гостю понравилось — хозяин подарить должен. Так — по вежеству, по обычаю. Как отцы-деды заповедовали. Не хоцешь дарить — жадный. Скупой — ай-яй-яй, плохо. Щедрый — да, мы любим. В выкуп пойдёт. Давай ещё.

Хамло. Сволота. Не уважает. Вежеству меня учит. Нехорошо: с моим таким молчанием — сползаем в обдиралово. Однако же, факеншит, придётся вежество уелбантуривать. И, пожалуй, даже заелдыривать. В моём личном понимании.

Я улыбнулся, извиняюще развёл руками, сделал шаг к нему. И ударил. Ногой снизу. Прямо под обрез короткой рубахи. И — замком по согнувшемуся передо мной загривку. Что характерно — молчки. В два выдоха.

Я ж — «Немой убивец». Надо соответствовать народному мнению.

Стыдно признаться, но криминальные разборки в меня вбиты сильнее этнографических. Вот спопадировал бы я из другой страны, из другого времени, а так… реакция на «давай ещё»… Однозначно — «на!». Вплоть до гранаты.

Остальных сбили с ног, повязали. Не всех. Один шустрый оказался: когда я главного по затылку бил — сунул в меня копьём. И получил от Сухана топором в холку. Обухом, но в силу. В смысле: наповал. Ещё двоих копейщиков Салман с Чарджи развалили. Мгновенно.

Вот тот самый, страшный, из книжек, сабельный удар: от плеча до бедра. В исполнении Салмана и его палаша. С разлётом каплями всякого… жидкого. И скрипом стали… по всякому твёрдому.

С другой стороны туземной массовки — поперечный «развал». От живота до белеющих мгновение в ране костей позвоночника. В исполнении Чарджи и его длинной столетней кавалерийской сабли.

М… мать!

Факеншит же уелбантуренный!

Ё…!

Можно энергично повторять: ё!.. ё…!! ё…!!! Стирая с лица брызги чужих… жидкостей.

Ребята, как же это? Это ж типа переговоры… Были.

Вместо итогового коммюнике — меморандум в три мертвяка.

Мертвяков обдирают, пленных мордами в песок воткнули. Три чудака живые: главный, которого я… с двух концов обиходил, юнец, которому Ивашко саблю к носу сунул, и хмырь. Этот сам лёг и заблажил.

Эти-то — ладно. Но — три покойника. Необратимо. «Пролитая кровь», «взятая жизнь»… Итить меня молотить… коромыслым сучковатым…

«Даже бессмертные боги не могут сделать бывшее — небывшим».

* * *

Тошненько… Не знаю как другие попандопулы насчёт производства мертвецов, а меня временами…

Вот представьте: есть у вас сосед. Козел вонючий. И он — прискрыпался не по делу. А вы ему — от души по рогам. Он и копыта откинул.

Нехорошо. Но — заслужил. Теперь надо правильно сообразить, чтобы не влететь на много. А по душе… ну чище же стало! Козлом — меньше!

Это — истинно, когда вокруг современники. А вот попандопуло…

Я ж будущее прозреваю! Туманно, мутно, некачественно, но… Я же вижу «эстафету поколений»! Происходящих «от семени его». Вот мы троих козлов завалили, и три ветки, по 30–40 поколений в каждой, исчезли. Возможно. Я ничего гарантировано сказать не могу! Но… Вдруг вот этот «чудак с копьецом» — предок Козьмы Минина? В каком-нибудь там… шешнадцатом колене? Нет, конечно, Русь — людьми богата.

«Свято место — пусто не бывает» — русская народная мудрость.

Будет и Минин, и Козьма, и всенародное ополчение. Но… а вдруг у здешнего Козьмы не хватит красноречия? Или сумасшедшей храбрости, когда он:

«взяв с собой ротмистра Хмелевского и три дворянских сотни, переправился через Москву-реку и выступил в сторону Крымского двора».

Нуклеотид какой-нибудь в цепочке генов — не тот? Или, там, зрение ослабело с годами, быстрее, чем в РИ? И литовскую роту заметил с опозданием…

Убивая одного современника — убиваешь одного. Убивая предка — убиваешь его прямых потомков. И меняешь свойства множества других людей, как-то, косвенно, «потомственных» этому. Какую-то девку когда-то не за того замуж выдали. Генная цепочка перестаёт воспроизводится. И на её место придёт что-то иное. Лучше-хуже… представления не имею. Просто здешний Козьма даст в морду какому-то… — кому не дал в РИ. А Трубецой увидит и передумает. А Ходкевич соберётся и ударит…

И эти последствия невозможно предусмотреть! Одна надежда: «Свято место — пусто…».

Так, это я уже…

Раз не могу посчитать — нефиг об этом и думать. Проще-прощее, попандопуло!

Да они сами виноваты! Они первыми «перешли от слов к делу»! Руки распускать начали, чужое себе забирать… Но ударил-то первым я.

Про три стадии эскалации конфликта на Руси — я уже рассказывал. И дело не только в суде Боголюбского, куда может пойти разбор инцидента, но в ощущении внутренней правоты и законности действий.

«Соблюдать закон — прибыльнее» — бандитская мудрость из пост-дико-капиталистического периода.

Как-то я… в растеряшках.

* * *

Чуть в сторонку отошёл, кликнул ближников:

— Что будет дальше?

Чарджи стоит, не присаживается, головой крутит, на тот берег, за Оку смотрит.

— Что, хан, углядел чего?

— Если они не дураки, то вон там, где протока из их озера, должна быть третья лодка.

Ещё один мой прокол. Увёл бы послов наверх — соглядатые не сразу бы поняли. А так… ребята мои ещё и лодки мещеряков перетряхивают, на берег вытаскивают — издалека видно.

Точно, вон ещё один ботник вдоль дальнего берега наяривает. Перехватить — не успеть. В камыши за хвост Гребнёвских песков ныркнул.

Вдоль левого берега Оки, напротив моих Дятловых гор, лежит длинный остров — Гребнёвские пески. Много позже через его нижний конец поставят Канавинский мост. А пока, прямо по линии этого моста, имеется протока. Довольно длинная — версты в две-три, вторым концом выводит в то самое Мещерское озеро.

«Предупреждён — вооружён» — давняя мудрость. Только что я вооружил своих противников.

— Дык известно что. Свара будет. Со шкодой. (Это Ивашко вносит в мои, побулькивающие от этнографии и дипломатии с гумнонизмом и интернационализмом, мозги, нотку примитивного крестьянского здравого смысла. На основании собственного немалого опыта).

— Эт чегой-то?! Чегой-то?! Потолкуем-покалякаем, они на нас наедут, мы им по сопаткам дадим, чем богаты — похвастаем, они — своё выставят, пошумим-потолкаемся… Да и помиримся. Хотя, конечно, ты их, воевода… обидел. Три упокойника… и на остальных бесчестье… Вона, раком на песочке стоят… Опять же, они ж послами пришли… А мы их… Но — не беда. Поговорим… виру, конечно… потом на торгу — втрое вернём… Потихоньку-полегоньку… приголубим… Ещё из рук твоих — есть будут! (Николай излагает коммерческое представление о дальнейшем развитии событий).

— Не балаболь. «Русской Правды» на них нету. Они ж «подручники», а не суздальские. Суд у них свой. По их старине. «Кровь за кровь». За трёх своих жмуриков они от нас троих потребуют. Вон его — точно. (Ивашко кивает на Салмана). Потом подарки. Богатые. А уж потом торг. Да и то — втрое… не скоро. Кто лёг да хвост поджал — с чего ему платить? И так взять можно.

Народу вокруг много. Молодёжь и новосёлы помалкивают: «поперёд батьки в пекло не лезь». И мои ближники молчат: привыкли не перебивать. Спор ведут самые мои старшие слуги — Ивашка с Николашкой. Спорят они всегда, с первых дней своей службы у меня. Давняя наша традиция: воин и купец видят разное.

Это было хорошо там, на Руси. А здесь… мне остро не хватает новых идей, взглядов, смыслов. Не хватает местных. Кто знал бы здешние обычаи, мог бы предвидеть реакцию туземцев…

Сплошное болото. Непонятево.

И спросить не у кого. Не так: спросить — есть, но ответ будет… недостоверный. Тогда… тогда сам. По собственным, абсолютно не пристебайским к текущему моменту, понятиям. Но — с учётом средневековой специфики.

— Так. Всё забыть, слушать сюда. Первое. Ноготок, возьми среднего, хмыря-жадину. Отведи… вон, в сарайчик. Расспроси. Сколько их, какое оружие, где стан, где наших рыбаков держат. Не стесняйся — мне он больше не нужен.

— Ваня, ежели пленного запытать… это ж не случай, вроде ненароком схлестнулись, это ж…

— Николай, не суетись. Своих людей я не отдам. Пляши от этого. Второе: «Русской правды» на них нет — вирой не обойдёмся. Значит — вражда. Забудь про торг — думай про войну. Как сделать её хорошо. Чтобы ворогов не осталось вовсе. Понятно? Третье: наших надо от мещеряков высвободить. Итого: меняем. Потом — истребляем. Думайте — как.

Дальше… народ у меня сообразительный. Насчёт «резаться» — вполне. Сорвали ребят с работ, собрали Пердуновскую хоругвь, добровольцы сбегали лодочкой за Гребнёвские пески — проверили отсутствие остатка дозорных.

Тут уже и хмырь у Ноготка в руках разговорился. Стан мещеряков стоит на середине южного берега озера. Там к нему подходят отроги единственной здесь горки. Место сухое, но у воды. Народу было десятка три. Оружие — охотничье, не боевое. В смысле — нет доспехов, мечей. Они ж на рыбалку шли! Сам посёлок сильно южнее, вёрст двадцать. Там — бабы да детвора. Под полторы сотни голов. Виноват — душ. Крещённые же!

Ну и пошли мы, «рядами и колоннами». В смысле: два ботника идут то — рядом, то — колонной, то этим… уступом.

Чарджи с Ивашкой через Оку «рязаночкой» починенной перебрались, выше поднялись и хоругвь — своим маршрутом повели, посуху. А я, в двух этих… душегубках, с двумя пленниками в наручниках, на дне их собственных лодок скорченных — протокой.

Две версты, неторопливо гребя, внимательно разглядывая прибрежные заросли на предмет… неожиданностей и неприятностей. Были там в конце какие-то шевеления. Я, чисто на всякий случай и во избежание, вздёрнул главного мещеряка за шиворот, показал камышам морду его. Хоть и кляпом перекошена, а узнать можно.

Там что-то прошелестело. Сухан послушал и сказал:

— Ушли.

Потом уточнил:

— Убежали. Двое.

И мы погребли дальше.

Какие чувства испытывает человек, идя лодочкой мимо заросших берегов русских речек, я уже рассказывал. Когда из Вержавска угрёбывал. Так что — ничего нового. «И — пропотел».

Вывалились, наконец, в озеро и, потихоньку ещё пол-столько. Но уже держа дистанцию до берега — стрелу исподтишка не влепят.

Наконец, дошли до лагеря мещеры. Неширокая долина между двумя гребнями, поросших лесом. Повыше три балагана — жерди, крытые корой. Ниже, вдоль берега — сушилы и вешалы. На песочке — штуки четыре долблёнки. Типа нашей. Почему в здешних краях не делают каркасных пирог — не знаю.

Народу — никого, хотя в трёх местах дым от недавних костров идёт.

Подошли на полста шагов к берегу, снова вздёрнул ихнего «посла».

— Эй, на берегу! Давай меняться! Ваших на наших.

На второй лодочке Салман их мальчишку приподнял, над бортом покрутил, назад в лодку сунул. Тишина. Молчат. Они что, думают, что я подойду к берегу, вылезу на песочек, а они тут из-за своих… вешал — по-выскочат, нас стрелами — по-натыкивают?

Ждём. Тихо. Стрекозы летают. Птицы молчат. Рыбы плавают. Раки ползают. Наверное. Время идёт. Ждём.

Парнишка из моей молодёжи — его на второй ботник к Салману взяли — нервничает:

— Господин воевода, может ещё покричать, может, не услышали, может они вообще… нету.

Привыкли ребятишки к порядку. К ясности, определённости. А тут… сплошной «аллах акбар». Опять же: отряд не военный, а рыболовный. Как всегда в артельном труде на Руси: дискуссия с мордобоем без регламента до консенсуса. Мордобоя не видать. Так и консенсуса тоже! Ждём.

Коллеги! «Ждать да догонять — хуже некуда». Так вот: этого «хуже» в средневековье — по самые ноздри. Вы на таможне под Новый Год не отстаивались? По 12–14 часов на морозе с малыми детьми — терпели? Тут терпежа нужно ещё больше. И — чаще.

Что-то там происходит. Вон связка рыбин на сушиле шевельнулась, вон тряпка на двери балагана сдвинулась, переговариваются, вроде…

— Ты кто такой?!

— Я — Воевода Всеволжский. А ты кто?

Из-за сушилы появляется голова в шапке:

— Я — он. Актанай.

Коллеги, вам всё понятно? Титул и имя — марийское. Племенной приёмыш, или скорее — полукровка. Внешность — по литераторам 19 века:

«Что касается до мещеряков, то личность их в этих местах носит грустное впечатление. Народ в этих местах мелок, слаб, не развит».

«Неразвитый» явно нервничает, но хорохорится. Из укрытия вылезает крайне осторожно. Но — без оружия в руках.

— Эй, он. Забирай своих, отдай моих.

Вокруг него за укрытиями, невидимо для меня, сидят больше двух десятков суфлёров. И все… суфлируют. Вам когда-нибудь подсказывали «в три струи»? Тогда вы понимаете: мужичок крутит головой во все стороны. Снизу, из-под сушилы высовывается голая грязная рука и дёргает его за штанину, пытаясь привлечь внимание. Он её пинает, отскакивает. И понимает, что уже весь на виду. Был бы у меня лук — он был бы покойником. Но он ещё жив. И это его успокаивает:

— Эй, Воевода. Где остальные?

— Дома оставил.

Абсолютная правда — они там так и лежат. Не закопанные, а пока только присыпанные.

Дальше начинается длинный и сумбурный торг. Они хотят «дай»: отдай пленников, а потом будем говорить. Рассуждают о чести, о том, что их люди «пошли с миром». Послов бить нехорошо — иначе никто не будет «доносить важные слова до важных ушей».

Я должен отдать всех пленных, выкупить своих (моих рыбачков вытаскивают связанными на бережок, пинают, но не сильно), заплатить за выловленную рыбу, за право лова в озере, в Оке, в Волге, за право жить на этой земле… И тогда он Актанай будет мне братом.

— Вот слова моего народа. Ты слышал. Хау — я всё сказал.

И поза как у Наполеона на Святой Елене.

«Глаза у него бонапартьи

и цвета защитного френч».

Френча нет. А этот его… азям — да, защитного цвета: в грязи не различишь. Ну и «хау» — от меня. У «она» звучит какое-то другое слово из трёх букв на букву «х». Это мы думаем, что это слово русское, это у нас — мания величия. А словечко-то — угро-финское, исконно-посконное.

— Я — услышал. Теперь услышь ты. Двое моих — идут к лодкам. Когда дойдут — двое твоих пойдут к берегу.

Опять… переговоры. Часть туземцев эмоционально ругается, хватает луки, направляет стрелы в нашу сторону, другие размахивают короткими копьями, палицами…

Гос-с-споди! Какая тоска! И вот ради этих людей я терплю все гадости средневековья? Мерзости и неудобства «Святой Руси»? Чтобы хотя бы дети этих придурков жили чуточку лучше? Против их воли, против даже «воздушных замков», если они случаются у этих… Окско-Волжских гуронов? Или — ирокезов? На что я трачу свою, единственную на весь мир, попаданскую жизнь? Я же мог сегодня сбегать и посмотреть очень приличное глинище верстах в семи от Стрелки. Я мог бы прогуляться по тем же Гребнёвским пескам и прикинуть как поставить наплавные (на плотах) мельницы. Да просто — поговорить с новосёлами, узнать что-то новое о своих людях, лучше их понимать…

— Твоих отпустим, когда мои придут на берег. Это последнее слово. Хау.

647 самое последнее китайское предупреждение. Китайцы — вполне приличные люди. Просто чуть другая культура. Это надо знать. А здесь… Здесь прогресс — я. Потому что попандопуло. Я не напрашивался — так получилось.

«Государство — это я». Куда тому Лую до меня?! Франция? — Экая мелочёвка! Человечество — это я. И культура здесь будет моя. На основе дворовой этики позднесоветского периода с примесью разрухи эпохи демократии. Не путайте дворовую этику с дворцовым этикетом. Отнюдь-с.

Ну почему я не эстет? Или — ренесансист? Не визажист, не меломан, не соплежуй… Не повезло здешнему человечеству.

— Ты меня слышал. У меня не два языка. Сейчас ты увидишь, как твои люди умрут.

Вытаскиваю нож, прижимаю пленного к борту лодки, так, чтобы голова была снаружи. Как бы не перевернуться… Приставляю под его бороду нож. Молчат. Ждут.

Пауза тянется. Чем-то им этот «посол» насолил? Можно резать?

Вдруг какой-то бурный монолог на берегу. Возбуждённо-агрессивный. В адрес этого «она».

— Эй, погоди!

Там идёт бурный междусобойчик. Даже друг друга в грудь начали толкать.

— Эй, мы согласны. Иди ближе — там глубоко, утонут.

Тут он прав. Приходится подгребать к берегу. Шагов 20 — достаточно. Часть аборигенов, стараясь не привлекать к себе внимания, разбегаются по балаганам. И так же скромно возвращаются. Стараясь не показывать луки с уже натянутыми тетивами и наложенными стрелами.

— Они промеж себя говорят: отпустят — пустить стрелы.

Спасибо, Сухан. Хорошо, что ты хорошо слышишь. А то я сомневался — спишут они тех четверых, которые остались на Стрелке, о которых они думают, что живые? — Списали. Ясно же, что даже если нас перебьют, то пленных на Стрелке успеют убить. Или — это только мне ясно?

— Шеломы вздеть. Полон по моей команде — за борт.

Ещё препираемся минут 10. Скверно. На такой дистанции десяток даже лесных луков, даже против моих окольчуженных…

Чудаки тянут время, без смысла, без цели, просто играя на нервах, просто надеясь, что мне надоест, что я им поверю, что выпущу своих пленников первым, что подойду ещё ближе, что… что я лох.

Милок, что ж ты царем небесным клянёшься? Ты ещё мамой поклянись! Бедная женщина — и как она такую дурость на свет-то выпустила?

«Меня мамка родила

Родила да плюнула

Покрутила, повертела

И обратно сунула».

Как раз тот самый случай.

Наконец, они отпускают моих рыбаков. Те связанные, хромая, идут в воду.

Два новосёла средних лет. Бестолковые, скандальные, ленивые мужички из «войском брошенных». Им было указано другое место для рыбалки — сюда впёрлись самовольно. Поленились, пожадничали — рассчитывали взять на нетронутом озере больше рыбы при минимуме труда. И вот из-за этого… двуногого барахла я убил сегодняшний день. На который мог бы приблизить «всеобщую белоизбизацию Руси». Цена дню — сотни несправедливо умерших детей.

«Несправедливо» — потому что я хренью занимаюсь. Вправляю мозги туземцам. Путём их вышибания.

Вываливаем за борт своих пленников. Они ныркают с головой, но выскакивают и, отфыркиваясь, отталкиваясь ногами от дна, направляются к берегу. Ага, уже стоят на дне. Вот и нам на эти пару-тройку метров надо подойти…

— Лё!

Я успеваю выдернуть из-под ног щит. И сразу — дробь стрел. Две из пяти пробивают щит. Одна — рвёт кафтан. И всё: подкладочка у меня… крепкая. Да и щит… два мордовских стопочкой. После Бряхимовского боя этого добра столько по кустам валяться осталось. Ну, и конечно, стрелы у мещеряков лёгкие — птицу бить, мелкого зверя. Не боевые.

— Тёб!

Во, блин! Они ещё хотят! Этак они нас… Уже — нет.

По бережку, по колышущейся шеренге мещеры прокатывается волна. Волна криков боли, волна стуков стрел. Пердуновской хоругви надоело ждать на исходной позиции, она вступила в бой. Я уже с полчаса видел условленную белую тряпку над опушкой леса выше лагеря противника.

Дальше… второй залп. По оглянувшимся посмотреть.

«Я оглянулся посмотреть

Не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть

Не оглянулся ли я».

Увы, мещеряки мещеряковатые, тут вам — не девочка. И — не виденье. Тут — пердострелки. В смысле — лучники из Пердуновки. Во всей своей красе. С Любимом во главе. Который бесконечно доброжелательно и совершенно безостановочно командует третий залп. По шевелящемуся.

А вот и Чарджи рявкнул: дорезание.

Бой закончен — считаем бабки. В смысле — дядьки.

Потери… Оба наших рыбачка. Забавно: нашлась пара… мещерских чудаков, которые посчитали достойным вогнать свои стрелы в прикрытые одними рваными рубахами спины гражданских. Безоружных, со связанными за спиной руками. Пробито колено у напарника Салмана. Паренёк некорректно закрылся щитом.

Чарджи — укоризна. Недоучил.

У противника — все покойники. Виноват: кроме бывших пленных — в воду успели нырнуть.

— За раз всё не свезём. Рыба вон, коптится. Там ещё и мяса немало есть. Эти оленей набили.

— А зачем нам всё забирать? Оставим как есть. Пришлём мужиков — пусть и дальше рыбу ловят.

— Дык… Эти ж… у их же ж мстя… Как бы беды…

— Тут, Ивашко, не убережёшься. Тут их всех резать надо. Сбрить племя начисто.

Мозгами — подумал, словами — сказал. А вот делами сделать… Лезть в леса без карт, без проводников, без понимания конкретики ситуации… лесоповал, рыба… Людей у меня нет.

— Не ко времени. А попробуем-ка мы намекнуть. Как-нибудь… сувенирно.

Чарджи выбрал двух молодых парней из гридней. Ребята настоящего боевого опыта ещё не имеют, вкуса вражьей крови не пробовали. Велел им отрезать головы. Живому «послу» и доживающему «ону».

* * *

Иоганн Корб пишет о стрелецких казнях после бунта 1698 года:

«Бояре и вельможи, находившиеся в Совете, на котором решена борьба с мятежниками, сегодня приглашены были составить новое судилище: пред каждым из них поставили по одному преступнику; каждый из них должен был произнести приговор стоявшему перед ним преступнику и после исполнить оный, обезглавив собственноручно виновного. Князь Ромодановский, бывший начальником четырех стрелецких полков до возмущения их, принуждаемый его величеством, собственной рукой умертвил топором четырех стрельцов. Более жестоким явился Алексашка, хвастаясь тем, что отрубил 20 голов. Голицын был столь несчастлив, что неловкими ударами значительно увеличил страдания осужденного. 330 человек, приведенных в одно время под страшную секиру, обагрили обширную площадь кровью граждан, но граждан преступных. Генерал Лефорт и барон фон Блюмберг были также приглашены царем взять на себя обязанность палачей, но они отговорились тем, что в их стране это не принято. Сам царь, сидя верхом на лошади, сухими глазами глядел на всю эту трагедию и на столь ужасную резню такого множества людей; одно только сердило его — то, что у большей части бояр, не привыкших к должности, которую он на них возложил, тряслись руки, когда они принимались за это дело; между тем как преступник, по мнению его, есть жертва, которую можно лишь заклать Богу».

Я — не царь Пётр. Да и ребятки мои — не «бояре и вельможи». Но, может быть, станут. Учить рубить головы надо заранее. Чтобы, не уподоблялись упоминаемому князю Голицыну, рассекшего казнимого как червяка — пополам, так, что преступник ещё долго мучился, извивался и пытался уползти.

Что моё — моё. Убивать моих людей — преступление. «Преступник… — заклать Богу». Я в бога не верю, но насчёт «заклать» — с Петром Алексеевичем согласный.

* * *

С «послом» получилось как у Голицына — парень промахнулся. Пришлось заставить дорезать. Бледность, рвота… хорошо хоть в обморок не упал. Но — сделал. Ещё пару раз повторить — будет вполне годен.

Факеншит! Где взять евреев?! Был бы у меня нормальный резник — отдал бы гридней в подмастерья. Стрелять, фехтовать, биться… — умеют. Резать — нет. А на «Святой Руси» бой — именно «резаться».

Ох, чует моё сердце, выучатся. Будет у моих гридней достаточно… «наглядных пособий».

— Ты всё понял? Понравилось?

— Ы-ы-ы…

Последний живой из отряда мещеряков, из «посольства». Молодой парень, почти подросток. Стоит передо мной на коленях, рядом с обезглавленным трупом своего отца — главного «посла», с вывернутыми за спину руками в наручниках.

Поднимаю за подбородок его лицо. Паника, страх, ужас. Даже штаны мокрые. Впрочем, мы ж сами его в озеро кинули — на нём всё мокрое.

— Служить мне будешь?

— Ы-ы-ы…

Реакция… никакая. Было бы отрицание — было бы понятно. А так… чистый страх, прострация. Душа растеклась в слизь.

— Ладно. Надумаешь — придёшь. Но одну службу ты мне точно сослужишь. Подайте-ка мне торбу и ожерелье.

Торбочка, с двумя отрубленными головами, вешается подростку на шею. Сверху — ожерелье из отрезанных у мертвецов ушей.

— Отнесёшь к старейшинам. Цацку — повесишь перед вашим главным домом. Чтобы все запомнили. Князь Андрей отдал мне все земли до граней русских селений. Вы — мещеряки. Поэтому вы — под моей властью. Кто этого не понял — голова будет лежать в мешке. Как эти. Кто моего слова не услышал — уши будут висеть на верёвке. Как эти. Прикраса из дурней — умным совет. Отведите его в лес и пусть идёт.

— Господине, а цепки — снять?

— Нет. Это знак. Тем, кто в моей воле сомневается. Отведите его.

Что с ним потом сталось? Эх, девочка, сколько таких было…

Парнишка дошёл и донёс. Слух разошёлся широко. Мещера — народ цивилизованный, не стали «откапывать топор войны», а собрали большой совет племени. Цепочку между наручниками их кузнецы разрубили. А браслеты снять не смогли — так он и пришёл потом ко мне. Там… это уже другая история.

Посёлок, мужчин которого мы истребили, за зиму частью вымер, частью разбежался. Другие роды ушли дальше от Стрелки. Иные просились к боярам под защиту. Некоторые остались на старых местах, признали мою власть, попали под молотилку «моей национальной политики».

Процесс обрусения, продолжавшийся в этом племени столетиями, с моим появлением резко ускорился. Ныне уже и имени такого не осталось. Только три разных типа женских рубах. Один из которых схож с теми, что носят женщины на Неруссе.

Мне в те поры важно то было, что опасность, от сих людей проистекавшая, отодвинулась, что люди мои могли безбоязненно ловить рыбу, бить зверя, пахать новины в землях, Всеволжск окружающих.

Нет у меня вражды к со- и ино- племенникам, есть ненависть к людям. Которые живут плохо. А лучше жить — и сами не хотят, и другим не дают.

Глава 359

* * *

В отличие от некоторых коллег-попандопул я как-то… насчёт «национальных вопросов»… и таких же — ответов… в первой жизни пропустил. Советское воспитание в совокупности с последующим жизненным опытом привели меня в состояние не только интернационалиста, но, даже, интер-расиста. Мне как тому кирпичу: что англосакс, что великоросс, что бабуин — лишь бы человек был хороший.

О мещере я прежде ничего не знал. Вообще — названия здешних народов, хоть и сходны с названиями 21 века, означают другое. Смысл многих слов — разный. Как, к примеру, «тёлка»: в 21 веке — молодая женщина, в 12 — молодая корова.

Восемь веков — большой срок. За это время народы меняются кардинально и неоднократно. Назвать здешнего рязанца или суздальца — русским человеком — вызвать недоумение. Таких здесь нет. Они так о себе не думают. «Русские» здесь — экспортный вариант. И не они одни: англичан здесь нет — саксы, валлийцы, нормандцы. Французы — первое употребление термина лет через 20–30. Пока — франки, бургундцы, аквитанцы.

Внешний этноним — как «русские», в смысле — «советские», экспортный вариант середины 20 века. Вы армянина от эвенка отличаете? Но они все были «русские». В те времена, когда один бывший министр обороны одной заморской страны выскочил из окна дурдома с криком: «Русские идут!».

Мещера — русские люди. Этнографы будут, в 19 веке, именно в связи с мещеряками, отмечать различия в культуре, хозяйствовании, менталитете… между русскими разных волн расселения. Некоторые элементы языка, женского костюма, названия… могут уцелеть. Относясь, по сути, уже к другой общности людей.

Возникший конфликт не был межэтническим ещё и потому, что я сам себя русским, здешним, «святорусским» — не считаю. Кто-то может пьяную драку между сицкарями и опольцами рассматривать как национально-освободительную войну. Для меня, с позиции моей чуждости, это просто драка между нажратыми до скотского состояния стадами хомнутых сапиенсов.

Я — «Зверь Лютый», нелюдь. Город мой — не-Русь. Народ — «десять тысяч всякой сволочи». Каждого из которых нужно отмыть, отскоблить от его русскости или мещеряковости, или марийкнутости… Сделать человеком. Моим человеком. А какой у него «лицевой угол»… Да плевал я на это! А уж насмотревшись в греческо-татарские глазки великого русского исконно-посконного святого князя Андрея Боголюбского… И плевал, и поплёвывал.

Этот эпизод напоминал кое-какие случаи из первой жизни. Типа: «азеры наезжают, мзду хотят». Но — «Это наша корова! И доить её будем мы!». В данном случае: ловить рыбку в Мещерском озере. А как на той стороне себя называют…

«Труп врага хорошо пахнет». Добавлю — на третий день после смерти любые трупы, с любой самоидентификацией, пахнут одинаково.

Да фиг с ней, с рыбкой! Мало ли мест в округе. Но они взяли моих людей! И вели себя невежливо при встрече. Пошёл «храповик»: хмырь распустил руки, босс не сдал хама — принял на себя. Я ответил «физикой». Их боец махнул копьецом, мои ответили клинками.

Гениальность «Русской правды» в том, что она позволяет остановить кровопролитие. Позволяет заплатить за кровь серебром. В родо-племенных обществах этого нет.

«Ну, так рассуди, кого ты предпочитаешь привести пленником в свой лагерь: эту женщину или такого человека, как я?

— Неужели Длинный Карабин отдаст свою жизнь за женщину? — нерешительно спросил Магуа, который уже собрался уходить из лагеря со своей жертвой.

— Нет-нет, я этого не говорил! — ответил Соколиный Глаз, отступая с надлежащей осторожностью при виде жадности, с которой Магуа слушал его предложение. — Это была бы слишком неравная мена: отдать воина в полном расцвете сил за девушку, даже лучшую здесь, на границах…

Гурон, я принимаю твое предложение: освободи эту женщину. Я — твой пленник».

«Кровь за кровь». Жизнь за жизнь. Вендетта.

Конфликт с мещерой заставил понервничать. Я ожидал сбора обще-племенного ополчения и большой войны. Мне повезло: уничтоженные мною воины принадлежали к чуждому, к смешанному марийско-мещерско-булгарскому роду.

Ещё с хазарских времён несколько булгарских семей жили среди мещеры. Для остальных здешних родов — влиятельны. Временами поднимают лесовиков против властей. В 1183 г. рязанский тысяцкий Матвей Андреевич разбил местных булгар близ Кадомы, а в 1209 г. был здесь убит. Вот сейчас, после разгрома русскими эмира у Бряхимова, мещеро-мещеряки мстить за булгаро-мещеряков — не пошли.

* * *

Настоящие проблемы — всегда в собственном дому.

Возвращаемся с победой — нас встречают криками. Отнюдь не восторга:

— Эта! Тама! Терентия убили!

Я чуть в реку не свалился.

Бегом на верх. В углу полчища — две толпы народа. Одна, поменьше — возле Терентия. Лежит на земле, кафтан разорван, шапки нет, лицо кровью залито. Не шевелится.

Мать…! Как же так?! Я же в этого парня столько сил и денег вложил! Как я его выкупал, потом — его жену с детьми, потом дурную бабу успокаивал… С ним разговаривал, учил, объяснял… Я же его по всем своим производствам-промыслам прогнал! Он же единственный такой! Я ж без него как без рук!

Возле тела уже Марана:

— Не скачи, лягушонок. Живой твой тиун серебряный. Чудом. Успел морду свою отворотить. Топор не в лоб попал, вскользь прошёл, кожу только содрал. Оклемается. Нут-ка, мужички, взяли болезного да ко мне в берлогу.

Она ушла, я у оставшихся спрашиваю — что за дела тут происходят?

Дела — знакомые. Как всегда — я дурак.

Я пошёл на войну, взял с собой пердуновских. На Стрелке из старожилов остались Марана да Терентий. Воинов — нет.

— А я ему грю — на дровы пойдёт… и тащу себе, стал быть, для костра… а ён грит, тащи вона туды, воно гоже для дела… а я грю — а у меня чё, не дело, чё ли? И тащу… а он грит: ложь куда велю… а я грю: а ты хто такой, чтобы мне указывать. И ташу… а он, сука киевская, встал поперёк и грит: я, де, главный тиун на Стрелке… а я грю: хрен ты приблудный, отзынь с дороги, а он грит… про матушку мою… а я не стерпел да топор-то и выдернул… а он-то грит: не смеши… и хлебалом так паскудно лыбится… а я ка-ак махнул… чтоб он, ну с дороги-то… а он-то и подсунулся… А хрена он лезет! Тоже мне, вша лобковая! А гонору-то, гонору…

Версия подозреваемого озвучена им самим. Присутствующие заседатели одобрительно зашумели. Точнее — вокруг-стоятели.

— Ноготок, ты где? А, вижу. Этого… чудака — на подвес. 20 ударов. Кнутом. Без ограничений.

Кто не понял — это смертный приговор.

Присутствующие зашумели… несогласно:

— Чегой-то?! За чтой-то? Почемуй-то?! Ён же сам подсунулся… Тот же волок, а тот же — поперёк… Не подходи! Не трожь! Осади! Топором вдарю! Братцы! Не выдайте!

Вот, уже и бунтовщические призывы пошли.

— А ну тихо! Этот… добрый человек с топором — виновен трижды. Первое: не выполнил приказ. У нас тут война. Каждый день. Сегодня, например. На войне за неисполнение приказа — смерть. Второе: он напал на моего человека и нанёс ему ранение. За моих людей… смерть. Третье: соврал мне. Терентий не матерится. За обман Воеводы Всеволжского — смерть.

— Не! Не по правде…! Ён же сам начал…! Да как же ж можно…! Ну повздорили, переведались, так все живые же…! Пушай оне помирятся, простят друг другу злобы да негоразды… Не по обычаю суд судишь, воевода, не по-русски…

«Все живые» — пока. Будем ждать трупа? Не хочу.

А последнее для меня — как красная тряпка. Потому что — правда. Потому что жить по здешнему, «по-русски», по местному обычаю… Меня от этого тошнит.

— Тихо! Кому моё слово — закон — отойди вправо. Кому закон — русский обычай — отойди влево. Живо. Ну!

Народ забурчал сильнее, раздались красочные эпитеты, переходящие в матерные. Кто-то сдёрнул с головы шапку и кинул себе под ноги. Толпа дружно повалила шагов на пять влево. Постояли, посмотрели. И несколько человек побежало назад. Среди оставшихся началась бурная дискуссия. С мордобоем. Какой-то одноглазый мужик сшиб кулаком двоих повисших на нём хромых инвалидов и прыжками перебежал в кучку «верных».

Ну вот и всё. Броненосец «Потёмкин». Только без брезента.

— Хоругвь! К бою! Лучники, луки поднять! Наложить, тянуть, пуск!

Хорошо, что у составных луков не надо перед каждым боем натягивать тетиву. Второй раз за сегодняшний день слышу характерный звук втыкающихся в живое, не прикрытое доспехами мясо, стрел. И поток воплей, матерщины убиваемых. Мещеряки кричали тише — лесовики вообще реже горлом берут. Несколько человек кидаются убегать к краю недалёкого оврага. Любим вежливо командует повторение залпа.

— Чарджи, у нас есть ещё из гридней, кто вражьей крови не попробовал? Командуй. Пусть учатся.

Вторая кучка моих… будущих сограждан, смутно подвывая и творя молитвы, опускается на колени.

— Кто тут старший? Мертвяков надо закопать. И утрешних мещеряков — туда же.

— Господи… господине… да как же это?! Это ж наши! Это ж русские, православные! С нашего же войска! Ты ж им волю вольную обещал!

— Я обещал волю вольную под моей волей. Такие — наши. Эти — не наши. Кому не любо — могут уйти. Давай дело делать, рассусоливать неколи.

Убрали мёртвых, разобрали их майно, мужички малость пережили стресс массового расстрела. Уже в темноте, запалив два огромных костра, я приступил к процедуре принятия присяги. Той самой — Севастопольской. С молениями и целованием креста. В данном случае: моего «противозачаточного».

Уйти никто не рискнул. Идеалистов и патриотов, как набралось почти четыре тысячи среди отрядов Анненкова — нет.

* * *

Уходя в Китай, Анненков предложил всем желающим остаться в России — сдать оружие. Когда это было выполнено, несколько тысяч безоружных людей были перебиты: «изъявившие желание вернуться в Россию… в момент, когда проходили ущелья, пущены под пулемётный огонь оренбургского полка».

У меня нет пулемётов, но что-нибудь аналогичное — устроил бы. Просто для того, чтобы «недоброжелатели» не ходили по «Святой Руси», не рассказывали про Всеволжск злобных выдумок. «Вражескую пропаганду» — надо давить вместе с носителями.

* * *

Проведённая присяга явилась первой всеобщей переписью жителей Всеволжска.

Из 30 человек, пришедших ко мне из Пердуновки, осталось 24. Ещё: я с Суханом и Салман. И одна баба — Марана. Из 52 человек, оставшихся на Стрелке из войска — 18. И две бабы. Причины потерь: набег ушкуйников, конфликт с мещерой, два несчастных случая — на лесоповале и на реке, конфликт со мною. Ещё около десятка умерли от ран, полученных во время похода. Пришедших отдельно, своей волей из своих земель — нет.

Уже к утру число жителей уменьшилось ещё более.

По случаю принятия присяги состоялся торжественный ужин. С некоторой выпивкой. По чуть-чуть. Но кое-каким… хватило. Алкоголь и секс часто идут по жизни рука об руку. Два чуть поддавших инвалида и хорошо поддавшая дама. Это даже не полковая шлюха. Это… когда пробу ставить уже некуда и не хочется. Компашка облюбовала сараюшечку под названием «зимний вещевой склад».

Есть задачи текущие, есть задачи отложенные. Зимние вещи нам сейчас не нужны — их и убрали. Всем понятно, что через несколько месяцев от этого ресурса будет зависеть само существование поселения. Но вот сейчас — рыба, тара, расчистка местности, минимальная санитария, подвиги эти идиотские… Не доглядел.

«Кавалеры» повздорили, дама была никакая. Обиженный, отставленный на вторую очередь, запалил сложенные тулупы. Хотел парочку дымом выкурить. В чём, чуть позже, глупо хохоча, сам и признался.

— Ён — чих-чих. А сам — тык-тык. Головой мотает, а не слазит. А я давай поддувать. Шкурой какой-то. А тут оно как пых! Ну-у… Я-т думал — зачихают да выскочут. А оно вишь как. Господь, стал быть, не попустил.

— И я не попущу. Мёртвых — обмыть, этого — под кнут. Потом всех троих — похоронить.

«Нет худа без добра» — русская народная мудрость. Серия провалов, в части внешних и внутренних угроз, заставили меня меньше радоваться окружающему миру, меньше доверять людям, меньше мечтать о «светлом будущем», о «волшебном городе», о «великом русском народе» — умном, добром, сметливом, о «белоизбанутой Руси», где дети не будут дохнуть в газовой камере, устраиваемой им их собственными любящими родителями…

Проще, Ваня, надо быть. Прощее и конкретнее. Мало засолить рыбки для хомнутых сапиенсов. Или ещё что полезное сделать. Нужно ещё вывернуть им мозги. Так, чтобы они не затоптали, не загадили, не превратили в дерьмо под ногами, или вон — в пепелище, всё это, трудами немалыми сделанное.

Даже не потому, что это «полезное» — моё. Что в нём и мой труд, часть моей души, кусок моей жизни. А потому, что спалив, истребив, изгадив они придут и скажут: «дай». «Дай как раньше. Раньше было хорошо. Дай ещё». А когда окажется, что больше нету, будут обижаться и безобразничать. Потом — голодать и холодать. И тут из них такое полезет… Тысяча зафиксированных случаев людоедства в блокадном Ленинграде…

«Так жить нельзя. И вы так жить не будете».

Что делать — понятно. По Макаренко:

«Не знаю почему, вероятно, по неизвестному мне педагогическому инстинкту, я набросился на военные занятия.

Уже и раньше я производил с колонистами занятия по физкультуре и военному делу. Я никогда не был специалистом-физкультурником… Я знал только военный строй и военную гимнастику, знал только то, что относится к боевому участку роты. Без всякого размышления и без единой педагогической судороги я занял ребят упражнениями во всех этих полезных вещах».

Всё это было. Есть уже здешний личный опыт. У меня в Пердуновке. Но там я работал с мальчишками, с сиротами, с «кусочниками», проданными родителями за мешок зерна. А здесь взрослые мужи, боевые товарищи, русские ратники… И что? Они что, не люди?!

«После работы мы ежедневно по часу или два всей колонией занимались на нашем плацу…».

Хай поднялся немедленно:

— Да ты шо?! Да мы, мабуть, отдохнём… Да мы лучше чего полезного сделаем…! Да никто ж такой глупости не делает…! Дело делать надо, а не ногами дрыгать…! Не можу! Раны болят! От супостатов полученные…

И это всё — правда. И мне на эту правду — плевать. Извиняюсь.

Я это уже проходил. Чуть другие условия, статусы, личный состав. «Один в один» воспроизводить нельзя. Но есть, пусть и не самое главное, но для меня важное: мне на «всехное мнение» — плевать.

«Делай или сдохни», «свобода или смерть». Свобода выполнять мои приказы. Другой свободы здесь нет. Иначе — сдохнем все.

Понятно, что часть «шагистики» для части инвалидов — неуместна. Ну не гнётся у человека нога! Так и не надо! Вон верёвка между деревьями подвешена — пройди её на руках. В остальное время — быть на плацу, стоять смирно, исполнять доступные по здоровью экзерцисы. Нет? Не хочешь/не можешь? — Вечный потрошильщик рыбы.

Это из самых противных занятий. Сортир драить после этого — отдых.

Главное — набор возможных упражнений, обязательных к исполнению. В одно время и в одном месте со всеми. Хоть глазами хлопай — но в такт.

Ну, совсем лежачих у меня нет. Ограничено годные. Им нужно помочь. Их нельзя жалеть.

Ме-е-едленно:

Жалеть — нельзя.

Жалостью — не накормишь.

И никакую леность, хитрость, сачканутость — прощать нельзя.

— Не получается? Повтори.

Там были реальные мужские слёзы. От боли в худо залеченных частях тела. Там были… разные слова и эмоции. Мне плевать. Вы приняли присягу? — Делайте. Я — не ГГ, я — ДДДД.

У меня и у Чарджи были наработаны методики. Но это для детей. Здоровых, растущих. Здесь… Мара первые дни с плаца не уходила. Своих пациентов она со ста шагов чует: у кого что болит, у кого скоро заболит… К симулянтам она беспощадна:

— Не можешь? Болит, бедненький? Ну пошли со мной, миленький. Я тебя вылечу. И от этой боли, и от твоей хитрости.

Один, таки, умер. Сам дурак: разодрал себе почти зажившую рану, чтобы не напрягали. Сделал это без свидетелей, в зарослях. Где и истёк кровью.

На третий день два чудика ломанули склад с текстилем, выбрали, по их мнению, подороже, слезли с «Гребешка», погрузились в лодочку и пошли вверх по Волге.

«Ломанули»… чего ломать-то?! Дверь щепочкой прикрыта, чтобы птицы не залетали. Да и от кого закрываться? От своих? Эти чудаки решили перейти в разряд «чужие». Хоть и без телескопических челюстей, но тоже… противно.

Истории с ушкуйниками и мещерой как-то, с трудом, но дошли до моего сознания. Сквозь пелену иллюзий и трясину текучки. Начав военную подготовку, я запустил и другие аспекты милитаризации. Установил, наконец, посты по периметру. Только ночные, по два человека, 4 штуки.

Больше 4 часов на посту человека держать нельзя. Две вахты по 8 человек.

Бли-и-н! Как серпом…

Задавлю! Задавлю эту средневековую хрень нахрен! Ну что тут непонятного?! Парням надо выспаться. Иначе они сами себя на работах угробят. 16 человек по 4–5 часов рабочего времени — долой. Каждый день!

Но вот же — сработало. Пост на Стрелке углядел лодочку с беглецами на реке — ночь светлая была. Подняли тревожную группу, сбегали, вернули.

Мужички — костромские. Там нынче — ворьё через одного. Но дело не в жажде наживы. Им зазорно показалось «носок тянуть». Обидно. Вот так они меня поняли, вот так им на сердце легло. И отрез парчи они спёрли не для прибыли, а чтобы урон Воеводиной чести сделать, чтобы, стал быть, хрен плешивый призадумался, обозлился и эта… умылся.

— Всё? Ноготок. Обоих под кнут. По 20. Копачи где? С утра ещё две ямы.

— Эта… Воевода, дозволь слово молвить. Эта… ну… не по обычаю. Ежели в войске тать взят с поличным, то надлежит его «в куль да в воду». Ну… в реку, стал быть, метать. В мешке и с камнями за пазухой. Да и кату твоему двоих подряд кнутом забить… Долго и трудов немало.

— Ноготок, ты как? Справишься? Просто не затягивай сильно. А насчёт «в куль да в воду»… Волгу мусорить не хочу. С реки люди воду пьют. Мертвечину туда добавлять… не хорошо.

Кнутобитие подзатянулось, и темноте ещё один новосёл свалился в овраг. Где сломал себе шею.

Утром нашли труп, обмыли. Пошли на работы. Тут, на лесной делянке, в десятке шагов от меня, два мужичка, односельчане, едва ли не родственники, как-то неудачно завалили сосну, переругивались-переругивались и вдруг начали махать друг на друга топорами. Парнишка из моих кинулся их разнимать. Получил одним топором — в шею, другим — в бок.

— Вы что делаете?!

— Дык… эта… ну… Мы ж не хотели… Бес попутал… Дык он же сам! Он же сам влез!

— Ты на соседа топором махал? Слова громкие матерные говори? Это что, бес научил? Мне сатаной выученных — не надобно. Сказал? Махнул? Попал? — Отвечай. Ноготок — ещё двое. Твоих клиентов.

Парнишка истёк кровью. Чуть позже, на подвесе — оба его погубителя.

На Стрелке вбивалась новая, непривычная для «Святой Руси» манера: «каждое лыко — в строку».

Хочешь сказать? — Скажи. Тихо. Чётко. По делу. Хочешь ударить? — Бей. С полной готовностью принять на себя все последствия. Сопли — подобрать, шнурки — погладить, инструмент — выправить, штаны — заштопать. Руками — не махать, без дела — не торчать, «за базар — отвечать».

На полноценного мичмана-подводника — я не тяну. Но я же не один. А когда Сухан начинает работать прапором… строевой шаг пробивается даже у одноногих.

Мои «стрелочники» начали меняться. Даже внешне: в причёске, одежде, походке, стойке. Уже ничего не висит, не болтается, не торчит, не оттопыривается. Стоит — смирно, смотрит — прямо, говорит — ясно, делает — чётко.

Остальные — умирают. К сожалению — не они одни.

Умер парень, раненный мещеряками. Вроде уже и выздоравливать начал, но занесли инфекцию при перевязке. Мара ругалась страшно. И вышибла этого своего помощника на общие работы.

— Лягушонок! Что ж ты за дурней собрал?! Три раза повторила — кипятить! Не дошло! Дай я его убью! Дай я из него мозги выну — хоть увижу какие они, когда совсем…

— Мара, уймись. Просто выбирай себе помощников внимательнее. Которых можно научить. А вынуть из дурня мозги… Нас здесь, с тобой и со мной — 38 душ. Будет 37. Это лучше?

Марана высказалась… теологически, сплюнула и ушла. Дурака отправили чистить рыбу. Где он и помер. По сути — от страха перед Мараной. Постоянно оглядывался, вздрагивал от любого звука. Всё ждал, когда Марана за ним придёт, да проклятия свои исполнит. Мужики, естественно, уловили, начали его пугать для развлечения. Тот дёргался, шутники смеялись… через день он порезался, получил заражение крови… закопали.

«Задержимся на цифре 37. Коварен Бог —

Ребром вопрос поставил: или-или!

На этом рубеже легли и Байрон, и Рембо,

А вот мои-то как-то проскочили».

Я — не Байрон и не Рембо. Я — не поэт вообще. Они — сочиняли стихи, вкладывая в них себя, свои души. Я — «сочиняю» прогресс, «складываю» не вирши — жизни людей, «рифмую» новизны и ресурсы. «Переписываю и правлю» «Святую Русь». Поэтому мне не годы довлеют — люди. «Души человеческие».

Я ждал катастрофы. Смерти, уничтожения, гибели. Мой максимализм, прямо скажем — детскость, глупая последовательность, тщательность в «додавливании прыщей» в «соратниках» привели Всеволжск к краю. Люди, эти тупые, средневековые, малограмотные, грязные, суеверные… «святорусские» туземцы — не приходили. А без них мы могли только вымирать.

Люди — умирают. Постоянно. Всегда. Хорошие и плохие, молодые и старые, умные и глупые. Все. Это — естественно. Как — жить, как — дышать. Смерть человека — горе. Но — не конец. Пока живы те, кто его помнят. Но если вымрут все, вся община…

История человечества полна вымершими общностями. Несколько раз вид хомосапиенсов пролезал в «бутылочное горлышко» — резкое снижение общей численности. Похоже, количество людей на планете падало ниже двух тысяч особей. Вполне могли вымереть. Человечество — выжило. Почему-то. А вот отдельные его части — вымирают регулярно.

Мы ещё как-то вспоминаем исчезновение этносов. Типа тасманийцев. Но никто не вспоминает о постоянном вымирании русских, например, крестьянских общин. Не в ходе великих социальных потрясений или вражеского нашествия, голода, мора… А просто — стечение неблагоприятных обстоятельств. Никто не родил, никто не пришёл, один — заболел, другой — упал… естественный отбор, статистическая погрешность, планируемые потери… «Последний из могикан».

Последнему — некому закрыть глаза.

Какие бы я тут технологические, политические, гуманистические… фигли-мигли из-под себя не вытаскивал — впереди крах. Община будет только уменьшаться. Всегда есть случайности, несчастные случаи. Дерево не туда упало, лодка на быстрине перевернулась, гадюка укусила… Есть внешние воздействия. Просто два десятка тех же мещеряков, или любых других туземцев с луками. Один-два внезапных удачных залпа и остальных моих можно спокойно дорезать. А ещё есть болезни, пожары, дикие звери. Пока те же волки держатся далеко, но что будет зимой?

О-ох, зима… Где жить, во что одеть, как прокормить…

Попандопуло! Не считай себя пупом земли! Ты даже не вишенка на торте — так, квакушка на кочке. На кочке туземного народа.

Без аборигенов все мои планы — мусор. Все люди вокруг меня — мои люди, факеншит! — «мертвяки пока ходячие». Ещё чуть-чуть и процесс вымирания селища станет необратим. Эту зиму мы не переживём. Надо всё бросать, пока не стало слишком поздно, и убегать. Куда?!

Или потерпеть, поднатужиться, сделать ещё запасов на зиму, ещё шажок в подготовке к зимовке большого поселения?

Какие там, мать их, мельницы или турбины?! — Люди! Или они будут — или нет.

* * *

Похоже на подготовку премьеры в театре или цирке.

Вот ты придумывал, изобретал, душу вкладывал, улучшал и оттачивал. А публика не пришла. Если ты на окладе — ну, бывает. Если не премьера — есть с чем сравнить, попытаться понять — что не так.

А вот когда зритель просто не пришёл… Почему? Трансляция матча? Сериал закрутили? Погода плохая? Забастовка транспортников? От тебя, от текста, постановки, декораций, музыки, энергетики… — ничего не зависит. Художник — гений, диалоги — великолепны… Но… Просто — люди не пришли…

* * *

Днём я забивал эти тревоги работой. Копал, тесал, таскал… нарезал круги по округе, знакомясь с местностью. Вот бы перелезть через Волгу и поискать там каолин. Должен быть. И полевой шпат…

Вечерами слушал выздоравливающего Терентия, который делился своими планами по устройству селения. Довольно толковыми, кстати. Николай ревновал, ввязывался в разговор, пытался перекричать «Терёху». Потом вспоминал, что страдальцу лицо содрали. Смущался. Но тоже рассказывал о своих планах. В стиле — «мы обуем всю Россию». Не про обувь, естественно.

Среди ночи тревога поднимала с постели, выбирался на воздух, слушал ночь, смотрел на звёзды. Часто усаживался рядом с Чарджи. С ним можно и молча посидеть. Повспоминать Любаву. Проверить посты, посмотреть, как с Оки натягивает туман…

Всё — новый день начинается. Очередной шажок. Куда? К краху или…?

Мы разошлись со своей смертью всего на пару дней. Тут нет моей заслуги. Это судьба, случайность, божий промысел. В форме ряда мелочей. Которые просто были мною когда-то совершены. В разное время, в разных местах, с разными людьми. Совершенно безотносительно к получившемуся результату. Просто — я живу. И живу — вот так.

Глава 360

Я возился в устье Свияжского оврага — прикидывал, что здесь за грунт, как поставить плотину. Когда сверху заорали:

— Воевода! Караван по Оке идёт! Большой!

Это — редкость. Точнее — первый. Война перекрыла дороги. И, хотя между Русью и Булгаром сегодня — мир, но дураков соваться под «воинский хвост» — нет. «Охвостье» — различные отряды, отставшие, оставшиеся, полуразложившиеся, полу- и вполне разбойные ватажки на путях — купцам противопоказаны.

Ещё две причины: местность разорена — торговать не с кем. И — не сезон: купеческие караваны ходят по высокой воде. Вот пройдут обложные дожди, вода в реках поднимется — тогда…

Заключённый между Боголюбским и Ибрагимом мир предусматривает ограничение по сроку пребывания иностранцев на их землях — должны уходить. И обмен рабами — должны вывозить. Я уж не говорю про обещанное мне — «всё, чего душа пожелает».

Но… «высокие договаривающиеся стороны» не спешат выполнять принятые на себя обязательства.

С обрыва было хорошо видно, как большой караван из десятка плавсредств, все — большие лодки типа «рязаночек» или «смоляночек» с здоровенными дощаниками «на прицепе», постепенно сходит со стрежня Оки, нацеливаясь, явно, на нашу хлипкую пристань. И кого ж это принесла нелёгкая?

Народ резво разбегался по местам согласно боевому расписанию. На пляже заливали коптильни и сушильни, убегая в устья оврагов. Рядом со мной оказался встревоженный Николай:

— Купцы? Не, не купцы. Ушкуйники? Шиши речные? Дружина чья? Не… Это… это ж…

На передней лодии подняли и развернули стяг. Он поболтался, заполоскал на ветерке, развернулся. Белый стяг с красным рисунком посередине. А рисунок…

— Ваня! Мать ити! Ёдрить же ж! Это ж… наши! Это ж — лист рябиновый!

Да. На стяге различим красный рябиновый лист. Так, как я его когда-то нарисовал. Как ставили тавро на моих изделиях в Рябиновской вотчине: непарноперистый, с 11 почти сидячими, продолговатыми, остропильчатыми, листочками, черенком вверх.

Мы кинулись вниз. Мы — все. Забыв о дисциплине, о предосторожностях, о возможности хитрости, уловки…

Ну я-то — понятно. Меня так трясло последние дни от предчувствия неизбежного краха. А остальные-то чего? — А остальные — тоже люди. Со своими предчувствиями, страхами и радостями.

На передней лодке торчала характерная, слегка сутулая фигура Якова. А дед где…? Я уже различал множество хорошо знакомых, родных, милых… Но прежде чем лодейка с Яковом ткнулась в деревянный настил, аккуратно «припарковав» дощаник к песку пляжа, со второй лодки что-то здоровенное бухнуло в воду. И, вздымая водопады брызг, скачками кинулось к берегу, ко мне, прямо на грудь, сбило с ног…

Курт! Волчара ты мой единственый! Как же я по тебе соскучился! Как же без тебя почти год прожил! Ух и заматерел же! Да не лижись ты! Мокрый же весь! Ну-ну, я не обижаюсь, я очень тебе рад.

Волчище-зверище. Ой ты какой. Красивый, зубастый, могучий! А умный какой! Лучший. Мой. Мы теперь вместе. У нас теперь всё получится. Талисман ты мой серый. Сродственник. Р-р-р… Дай мне с людьми тоже поздороваться. Не уходи — мы ещё пройдёмся по округе, пометишь эту землю. Чтобы никто не вздумал. Я тебе интересные места покажу. А ты — мне. Но сперва — люди.

Тут на меня с двух сторон запрыгнули ещё двое, непрерывно вскарабкиваясь повыше, отталкивая друг друга, они принялись вразнобой вопить сразу в оба моих уха:

— А мы шли… а он говорит… а я ему ка-ак… а Гапка меня ка-ак…

— Ольбег, Алу! Ребятки! Завалите же! Оглушите! Я рад вас видеть. Вы мне все истории расскажите. Про все ваши приключения. Подробно-подробно. Но дайте и с другими поздороваться.

Ребятишки засопели. Подождали, выжидая — кто первый слезет. Потом дружно соскользнули с меня. А я подошёл к Якову.

Хоть я сын боярский, хоть Воевода Всеволжский, хоть царь персидский — он ко мне бежать бегом не будет.

А вокруг, на лодиях, на дощаниках, на берегу уже — столько лиц! Радостных, улыбающихся, смеющихся, озабоченных, нахмуренных… но всё равно — радостных! Мои пришли… Наши… О! А вон Гапа улыбается! А вон Фриц каким-то мальчишкам выговаривает, чтобы чего-то из утвари не поломали. Вон тех, рядом — я не знаю. Или после меня в Пердуновку пришли, или дорогой к каравану пристали. О! «Деды мазильные». Смотрят искоса, низко голову наклоня. А дальше Горшеня просто лыбится! Ну совершенно бессмысленно, но от души.

Оп-па… А это… Это Домна встала. Всё, абзац. В смысле — конец сомнениям. Если во Всеволжске будет стоять Домна, вот так — уперев руки в боки — Всеволжску — быть. Все будут накормлены, напоены, умыты, воспитаны, уши надраны и спать положены.

— И чего тут делать? За тыщу вёрст притащились, а здеся ничего нет. А с кузни сорвали. А тута только гора эта. Глупая.

— Прокуеще, ты опять злобствуешь? Это не гора глупая, это ты… не сообразил ещё. Ты жидкое железо видел?

— Чего?! Да ну… Не… Так не бывает же ж! Вооще!

— Ой, Прокуёвина железячная, ты столько со мной рядом живёшь, а не запомнил. У меня много чего случается, чего «вообще» — не бывает. Вот эта глупая гора нам и поможет. Такое чудо чудное сделать.

Чисто для знатоков: человечество выплавляет железо 4–5 тысяч лет, со времён шумеров и древних египтян. А вот жидкое, свободно текущее расплавленное железо металлурги увидели только во второй половине 19 века. До тех пор — «ляпали». Технически чистое железо довольно тугоплавкий материал — 1529 градусов. Температура горения древесного угля в сыродутной печи — около 1300–1350. Так что, «струиться» — не должно. Но есть варианты.

Пока Прокуй с раскрытым ртом рассматривал береговой обрыв Дятловых гор, пытаясь сообразить — откуда здесь железо ручьём течь будет, я добрался до Якова.

— Здрав будь, Яков. Поздорову ли дошли?

— И ты здрав будь. Боярич. Или тебя воеводой звать надобно?

— Да хоть горшком! (Я обнял его, потряс. Уже могу обхватить и приподнять.) Как там дед?

— Ну ты и поздоровел. Совсем уже… почти. Аким Янович велел кланяться…

— Яша! Не тяни!

— Хрм… Мда. Меня так, кроме Акима, никто не называет. И правда — вырос. Ну-ну… Вели майно разгрузить да людей устроить. Поговорим ещё.

Дальше на меня обрушилась куча забот. Радостных и очень радостных. Каждая вещь, вытащенная с дощаников или лодок, вызывала вопли радости у старожилов. И гордость — у прибывших.

Подарки. Дары. Выигрыш в лотерее, которая называется жизнь. «Не важна цена — важно внимание» — таки да. Но если ещё и цена: «нету и взять негде»… Хорошо делать подарки нищим. Как мы сейчас. По Жванецкому: «счастливы от ерунды».

Потом поток подарков закончился, и стали возникать вопросы:

— А того не привезли…? А этот не приехал…?

Радость новосёлов тоже начала несколько… стихать. При виде нашего житья-бытья. Люди-то в Пердуновке привыкли уже к хорошему. А у меня тут…

Как обустраивает своё жильё строительная артель из молодых парней и воинов-инвалидов на пустом месте во враждебном окружении?

Короче: занавесок на окнах нет. Поскольку нет окон. Для которых нет стен домов. Не построили ещё.

Домна посмотрела наше костровое место, поковыряла пальцем рыбку… выразилась коротко:

— Сегодня — переживём. Завтра построишь поварню. Нормальную. И — баню. Нормальную. И… и всё остальное.

И, обернувшись к кучке новоприбывших, уточнила:

— Жрать — позову. Идите.

Все, ставшие привычными нам уже неустроенности, мелочи, с которыми мы как-то смирились — вылезли наружу. Могли стать возможными поводами для конфликтов. Но общая эйфория, стремление старожилов услужить, помочь, посоветовать новосёлам, как и радость новеньких от завершения их путешествия — сглаживали проблемы.

— А где здесь у вас… м-м-м… ну… отхожее место?

— Для девочек? — Сща сделаем!

На Стрелке никогда не было больше 8 десятков жильцов. А тут больше полутора сотен только новых. Просто положить — негде! Старожилы, одним — галантно, другим — по-товарищески уступили свои шалаши. Но там для свежего человека… Хоть бы лапник переменить.

Хорошо — пока тепло. Часть разбрелась по лескам, часть в лодках заночевала.

К сумеркам развели костры, устроили… общий ужин. На пир боярский… не тянет — не с чего. Но с плясками, песнями, музыкой…

Первый раз слышу на Стрелке женское хоровое пение. Хорошо-то как! А как они по голосам расходятся!

Только бы мои здешние — женщин обижать не вздумали! От отвычки — совсем забыли, что с бабами нужно сперва разговаривать. И с моими пришлыми — не передрались. Хотя почти все друг друга давно знают, но молодёжь растёт быстро — могут попытаться и переиграть статусы…

Тут пришла Гапа и вытащила меня из-за стола:

— Пойдём, господине, всех сказов не переслушаешь.

— А куда?

— А в реку. Купаться. А я тебе дрючок привезла. Ну, твой, берёзовый.

Офигеть! Не забыла. Ведь просто палочка! А она… озаботилась, за тыщу вёрст притащила.

Конечно, приличная воспитанная русская женщина не должна прерывать мужской беседы. Тем более, что мы ж… об важном, об делах… Но я сбежал из-за стола сразу. С женщиной. С двумя: дорогой к нам Трифа присоединилась. С ворохом одеял. И мы залезли в Волгу. Где-то в тех местах, где я для Боголюбского наложницу сыскал. А вода… как парное молоко. И у меня в руках две обнажённых, ласковых, жарких…

Мужчины, после длительного воздержания, бывают… чересчур быстрыми.

«В постели ты великолепен,

все две минуты просто бог».

Я как-то… смутился. Но Гапа сразу сказала:

— Не надейся — не отделаешься. Всё только начинается.

А Трифена, благочинно, не поднимая глаз, уточнила:

— Ибо сказано: господь не посылает человеку креста, который он снести не может. Мы с Гапой сейчас тут крестом ляжем. На тебе.

Как давно известно:

«На мужика не нужен нож.

Ему немножечко помнёшь.

И делай с ним что хошь».

А уж когда «хоши» совпадают у всех…

Последние тёплые ночи. Звёзды — по кулаку каждая. Чуть слышный шелест волжской воды на песке. Две жаждущие, страстные, искусные женщины… то весело хихикающие, то выразительно молчащие, то томно стонущие. Играющие то между собой, то со мной. Ласкающие и дразнящие. Знающие меня… каждую клеточку, каждое моё дыхание… Нежные. Мягкие. Податливые. И вдруг набрасывающиеся подобно разъярённым тигрицам. Рычащие и кусающие. Утомлённые, упавшие, задрёмывающие у меня на груди, на животе, плечах, на руках… И снова потихоньку заводящие и заводящиеся. Меня, себя, друг друга… Не оторваться. Ни на минуту. Вздохнул — и снова в поцелуй. В два. В два потока ласки… прикосновения, дыхания…

— Ваня, ты извини. Что мы такие… ненасытные. Ты ж уехал, а мы-то… одни остались. У тебя тут хоть Любава была… Расскажи. Как она… Как её…

Суть-то они знают — я в письме к Акиму писал. А вот подробности… Заново — горечь потери. Заново — свой стыд. Не предусмотрел, не защитил… Заново — ощущение необратимости. Чуть-чуть бы иначе… Бы… Поздно.

— Ты не убивайся. На всё воля божья. Душа по-болит и перестанет. Пройдёт. Время лечит.

— Не хочу. Чтобы проходило.

— Ничего, у тебя ещё много баб будет. И красивых, и добрых, и ласковых… Ой! Вань! Извини дуру старую! Ты не подумай! Я не к тому, что я… что мы… что на место Любавы…

— Уймись, Гапа. Ты на своём месте хороша. Вот здесь, на моём плече. Трифа, где ты там спряталась? Иди сюда, другое плечо свободно. Вот и хорошо, девочки. Отдыхайте.

Они довольно быстро засопели после длинного суетливого дня. И страстной ночи. А я ещё долго вспоминал… разное. Из своих обеих жизней. Разглядывал ярко-голубую Вегу. Просто потому, что это одна из немногих звёзд, которую я знаю. Потом Вега пропала: небо закрыла большая мохнатая башка. Крокодилячьего типа. Которая шумно сопела и пыталась облизать мне лицо. Поняв, что женщины заняли все места возле меня, Курт фыркнул и улёгся на песок по-кошачьи — спиной к нам. Так укладываются коты, когда доверяют человеку — задницей к хозяину.

Интересно: когда Фортуна поворачивается ко мне задом — это от её сильного ко мне доверия?

* * *

Забавно: я ведь всю эту жизнь — просто убегал. Спасал свою плешивую головёнку. Сбежал из Киева, чтобы руки-ноги не переломали. В Рябиновку прибежал, потому что некуда было больше. Там чуть не убили. Несколько раз. Но выжил, выкрутился. Сбежал из Смоленска. Чтобы не прирезали по-тихому. В Мологе убил, чтобы не затрахали до смерти. В Янине из-под топора чудом выскочил…

Я всё время убегал. И при этом — жил. Как умел. Делал… не — «хорошо», не — «плохо», не — «выгодно» или — «что должно». Старался делать «правильно». «Правильно» — по моему внутреннему чувству. Не — по уму, не — по справедливости… Часто и нагло игнорируя мнения окружающих. Всех.

Моё «правильно» — только моё. Здесь, в «Святой Руси», для всего средневекового человечества — единственное в мире. Я, Ванька плешивый ублюдок — против всех. «Впоперёк». Но вот же! Я делал по-своему, и две прекрасные женщины счастливо спят на моих руках. Две сотни весьма неординарных людей пришли ко мне. Для весьма рискованного, тяжёлого дела — строить мой город. Строить — со мной. Похоже, моё «правильно» и в самом деле — «правильно». Раз уж оно настолько эффективно. Раз уж перебивает традиции и инстинкты. Это у меня — «общечеловеческие ценности»? А с учётом Курта — «общемлекопитательные»?

* * *

Разбудил нас посыльный. Я вчера сдуру решил устроить совет сразу после восхода солнца. Мальчишка-посыльный, смущался, но не мог глаз оторвать, углядев сразу две женских головки рядом со мной под одним одеялом. Пришлось шикнуть. И приказать Курту проводить отрока… подальше.

А купаться… голышом на рассвете — здорово! И не только купаться, но и… И — облом.

— Ваня, мы, пожалуй, пойдём. А то вчера… малость горит. С отвычки.

Праздник кончился — пошли трудовые будни. Хотя, конечно, никаких работ, кроме баньки и поварни — Домне обещал же! — в этот день не было — люди как сонные мухи. Но озлобленных, битых — не видно. И не будет. Если не дам бездельничать, если сумею загрузить тяжёлой, нужной, важной работой. Каждого. Ему — по сердцу.

Уже поздним утром собрался совет.

Сперва как всегда: хи-хи, ха-ха. Потом — воспоминания. «А где был я вчера — не найду днём с огнём», «ой и чудны наши хлопци як выпьют». Потом… короткий жёсткий примитивный список ближайших приоритетов: безопасность, питание, жильё.

— Не, погодь. Я ж горшки делаю! Я ж под это дело и ребят своих…

— Я помню, Горшеня, кто ты и чем занимаешься. Сперва — как я сказал. Горшки — позже. Не боись — не забуду.

Если по первым двум пунктам у нас и так что-то делается, только — усилить, увеличить количество бригад, то по жилью…

Альф — грустил и смущался, Прокуй — мрачнел, вскидывался и… осаживался. Фриц исходил слюной. Во все стороны. Ему, масону высокого градуса… Но против очевидного — даже немец не попрёт.

У нас — только летнее жильё. Балаганы и шалаши. Нужно — тёплое, зимнее. А времени уже нет: вот-вот пойдут дожди, начнёт холодать. В конце сентября бывает ниже плюс 10 — людям ночевать под открытым небом… Чтобы я своих красавиц в такую холодрыгу…?!

Нормального жилья, «избы по белому» — не успеть, да и не из чего. Поэтому на место летних времянок нужно спешно городить времянки зимние. Хорошо хоть, обычная средняя температура января здесь — минус 12. Но, блин, абсолютный минимум — 42! Закладываться надо… ну, типа этого.

Специально для знатоков: не надо трогать «малые ледниковые периоды»! До ближайшего — ещё лет двести. Пока — средневековый климатический оптимум. Который МГЭИК — не признаёт. Но жить — можно. Но утепляться — надо.

Вариации «длинного дома» ирокезов с очагами по оси жилища, отпали после озвучивания сорокоградусной температурной возможности.

Для людей решили построить зимницы, какие в здешних местах для лесников-лесорубов ещё веков семь-восемь строить будут.

«Зимница, где после целодневной работы проводят ночи лесники, — большая четырехугольная яма, аршина в полтора либо в два глубины. В нее запущен бревенчатый сруб, а над ней, поверх земли, выведено венцов шесть-семь. Пола нет, одна убитая земля, а потолок накатной, немножко сводом. Окон в зимнице не бывает, да их и незачем: люди там бывают только ночью, дневного света им не надо, а чуть утро забрезжит, они уж в лес лесовать и лесуют, пока не наступят глубокие сумерки. И окно, и дверь, и дымволок (Дымволок, или дымник, — отверстие в потолке или в стене черной избы для выхода дыма) заменяются одним отверстием в зимнице, оно прорублено вровень с землей, в аршин вышины, со створками, над которыми остается оконцо для дымовой тяги. К этому отверстию приставлена лестница, по ней спускаются внутрь. Середи зимницы обыкновенно стоит сбитый из глины кожур (Кожур — печь без трубы, какая обыкновенно бывает в черной, курной избе) либо вырыта тепленка, такая же, как в овинах. Она служит и для сугрева и для просушки одежи. Дым из тепленки, поднимаясь кверху струями, стелется по потолку и выходит в единственное отверстие зимницы. Против этого отверстия внизу приделаны к стене широкие нары. В переднем углу, возле нар, стол для обеда, возле него переметная скамья (Переметная скамья — не прикрепленная к стене, так, что сбоку приставляется к столу во время обеда) и несколько деревянных обрубков. В другом углу очаг с подвешенными над ним котелками для варева…

Непривычный человек недолго пробудет в зимнице, а лесники ею не нахвалятся: привычка великое дело. И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая на воле от зари до зари, обедая, когда утро еще не забрезжало, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы. У людей по деревням и красная никольщина, и веселые святки, и широкая масленица, — в лесах нет праздников, нет разбора дням… Одинаково работают лесники и в будни и в праздник, и… никому из них во всю зиму домой хода нет. И к ним из деревень никто не наезжает».

Описание от Мельника-Печерского довольно точно даёт картинку нашего будущего этой зимой.

Разница… Лошадей у нас нет. Праздники… какие-то будут. Не верю я, что человек может неотрывно, монотонно, единообразно проработать три-четыре месяца каждый день. Хомнутый сапиенс — иначе устроен. Да и производительность труда падает, а травматизм — нарастает.

Из деревень… может, кого и принесёт нелёгкая. После ушкуйников и мещеряков — я от соседей добра не жду.

Кому-то, той же Маре, будут другие работы. А так… лесоповал, домострой. И — уборка снега.

Лепим «мурьи» для всех!

Сформировали бригады, определись с участками работ. Поспорили насчёт места этих «зимниц»: я требовал отнести их на две версты от самого острия Стрелки. Времянки же! Да и другие доводы были. Определились с местами для бани, для поварни, для складов, для производств…

«Нет ничего более постоянного, чем временное» — давняя мудрость. Она подтвердилась и здесь: к весне мы вылезли из «зимниц» в нормальные дома, мы строили город, но ещё лет 10 эти ямы с крышками — постоянно находили ну очень нужное прям сегодня применение. Долгое время там был карантинный лагерь новосёлов. Потом сгнили крыши сделанные из сырого леса. Только тогда их развалили.

Что пригорюнилась, красавица? Ах — «память», людям место показывать… Выставлять для памяти надо красивое. А тамошнюю грязь, убожество… Глаза бы мои не смотрели.

Разобрались с инструментом, с припасами…

Лопаты штыковые! Две вязанки по 20 штук! Так, срочно ручки толковые сделать! О! Топоры! Красота! У меня тут есть малость плотницких да куча боевых топоров, но они легче лесорубных. Топорища — немедленно! А…

— Я велел ребятам точилы собрать. Вон, уже жужжат.

«Семь топоров рядком улежатся, а две прялки — нет» — русская народная мудрость. По теме: гендерные коммуникативные различия. И это — правда: в собранном виде мои точильные станки, сходные с прялкой-самопрялкой, которая появится на Руси через пол-тысячелетия, занимают слишком много места. Поэтому их везли разобранными, а теперь — собрали.

— Точильщик! Умница! У нас весь инструмент… после ежевечерней ручной заточки оселком на грани засыпания… Молодец!

Аким… умный мужик. Сунул в караван не только то, что я сам просил, но и то, что нормальному новосёлу край нужно. Сорок комплектов зимнего обмундирования! Включая рукавицы, шапки, полушубки… даже — лыжи! Кучу моих специфических продуктов: бумагу, пряслени, светильники, мыло, поташ…

— Спиртус твой — три бочки. Скипидара — четыре. Колёсной мази — корчага. Остальное — оставили.

— И правильно — что я тут ею мазать буду? Ладно, Яков. Как дед? Грамотку его прочитал внимательно, мало что на зуб не попробовал. Как он?

Каждое слово из «лаокониста» приходится выдирать клещами. Дед… плох. Хорохорится и егозит, но… Снова гноятся руки, сожжённые «за меня» в Елно. Ракита, оставшаяся за главного лекаря в вотчине, из Рябиновской усадьбы не вылезает.

Марьяна Акимовна… капризничает. Замуж хочет. Яков подробностей не рассказывает, но я же Марьяшу знаю — баба постепенно «с глузду съезжает». От недовольства… вообще всем.

Ольбег… перед отъездом был громкий скандал: его отпускать не хотели. Парнишка наговорил кучу гадостей деду и матери. Одного довёл до сердечного приступа, другую — до истерики. Ракита потом обоих отпаивала. Почему, собственно, и Якова послали — за внуком присмотреть. Вотчина держится на Потане да на Хрысе. «Они, конечно, мужи разумные, но…».

Чтобы гридень отозвался о смерде как о разумном человеке… Видать, все медведи в Угрянских лесах подохли.

Артемий учит уже третий состав бойцов — второй пришёл с караваном. Вырубка леса прекратилась ещё весной, к лету закончилась и раскорчёвка — незачем. Поэтому в караване вся «мазильная команда» с причиндалами. Стройка новых подворий прекратилась — не для кого. Земли больше нет, да и… То, что я ещё прошлой осенью предвидел — вотчина «полна под крышку».

Поэтому у меня на краю поля зрения постоянно маячит смущённо-испуганный Альф. И его команда.

Кирпичи делать стало не для чего. Поэтому Христодул с подручными шастает по полчищу.

Прокуй разругался с Акимом. Что не удивительно — с кем, кроме меня, он не разругался! Разобрал всё своё, упаковал, подвывая и царапаясь, занял целый дощаник и капал на мозги Якову и всем остальным — всю дорогу. Команда его здесь, в Рябиновке кузнецом остался один из его подмастерьев.

В общем — всё путём: вотчина постепенно возвращается к нормальному свято-русскому уровню. Поташное производство остановили — сковородки для выпаривания, прочие приспособы — выломали, мне привезли. Мельница с соломотрясом и шасталкой — на ходу, Горнист собирался быстренько всех обслужить. В смысле — обмолотить и смолоть нынешний урожай. Очень просился ко мне. На него шикнули, дали трёх парней в ученики. С условием: «выучишь — отпустим». А вот лесопилку остановили. Циркулярку сняли и караваном мне привезли.

Факеншит! Единственная на весь мир циркулярная пила лежит у меня где-то… где-то здесь — точно неизвестно.

Пряхи — прут, ткачи — ткут, скоты — растут. Этих — не прислали. Дословно: «нехрен ему, плешивому, худобу голодом морить да холодом морозить». Как я понял — мои поросятки и Акиму понравились. Пригляделся и умилился.

Урожай будет не худой. Но семян Аким не прислал. Обещал зимой обоз погнать. Ежели…

Тут Яков промолчал, но я и сам понял: ежели в этой глупой затее Ваньки-ублюдка хоть какой смысл сыщется. Для чего, опять же, Яков и пришёл посмотреть.

Аким, явно, сомневается в моей успешности. «Нет пророка в своём отечестве».

При всём множестве примеров моей удачливости — деда гложут смутные сомнения. Он-то знает — каково это. Он сам свою вотчину поднимал с пустого места, и всё прекрасно понимает. И труды, и риски. А уж ставить городок в чужой стороне, посреди поганых и нерусских, под какими-то не нашими, не смоленскими, князьями… Или — вообще без князей… Да не бывает так!

Пришлось показать Якову «Указ о основании…». С княжеской печатью. И «Меморандум» — с эмировой.

Сомнения его, вишь ты…! Но сделанного — не исправить: дед не прислал мне моей казны. Хотя я и просил прямо.

Это… «пол-пи». Северный лис полномасштабный. От носа до кончика хвоста…

Аким забрался в подземелья Пердуновской усадьбы, оценил… размеры и стоимость. Содрогнулся и… не рискнул. И не то что бы там так уж много, но для него в одном месте, на своей земле такое увидеть… было потрясением. Не то, чтобы он захотел себе прибрать — избави боже! Но гнать такую кучу серебрушек на какую-то Стрелку, за тридевять земель, незнаемыми путями, без надлежащей охраны… А ежели вдруг что — с кого спрос будет?

Без серебра… плохо. Очень. И исправить ситуацию…

Чтобы было понятно: от устья Оки до устья Угры — 1112 км. От устья Угры до устья Невестинки — 327. А там уж и до Пердуновки рукой подать. Туда-обратно — без малого три тысячи вёрст. Ока, по большей своей части, не дебри лесные. Но и в населённых местностях сбегать и вернуться… три месяца отдай. А там — ледостав. И ещё месяц — долой.

Моё-то письмо Акиму шло княжеской гоньбой Боголюбского. Княжьи гонцы, пока погода не мешает, идут вдвое-вчетверо быстрее, чем караваны. Иначе бы — новосёлы мои уже в дожди пришли, были бы больные во множестве.

Серебра нет, получить его… если повезёт — через полгода. Иметь кучу необходимых денег и не иметь возможности ими воспользоваться! Хоть на стену лезь! Можно вешаться…

Но я подобное уже проходил. Когда поднимал вотчину и лязгал зубами, вспоминая о своём «золоте княжны персиянской». Оно — есть, но… как локоть — не укусишь.

Получается, что хабар, взятый на битых ушкуйниках — дар божий. Рояль. Хотя, конечно, отказ Акима прислать мне мои денюжки… анти-рояль. Вот так и живу: «Не стреляйте в роялиста — он роялит как умеет».

В целом… Могло быть и хуже. Вотчина живёт. Без меня. Не то, чтобы меня щемит… Но… Но рост почти остановился. Запашка ещё увеличивается — по росчистям, новосёлы приходят — подселяют в освобождающиеся дворы, женятся. Новых изб не ставят. Инновушки мои, особенно не связанные с традиционным сельскохозяйственным циклом или обычными ремёслами — останавливаются. Вон, горшки пекут — Горшеня подмастерьев оставил, а приспособу для прясленей — мне отправили. У них, де, запас есть. А дальше пойти? Есть же и неосвоенные рынки… Нет, Аким — не бизнесмен. Ну и ладно — здесь сделаем.

Что радует, так это отсутствие «резких движений» со стороны властей. И княжеских, и церковных. Может, поэтому Аким и не «буруздит» сильно? Из вотчины «носа не кажет»? Мне отсюда не понять, а Яков только хмыкает. От такого… «плотного присмотра» есть и польза — тихо стало, шиши разбежались. Вотчина-то, по сути, временно осталась без бойцов: почти весь состав вооружённых сил и лесная команда Могуты — ушли в караване.

Отдельная забота: прохождение самого каравана. Были… негоразды. И в Коломне, и в самой Рязани. Причём в Рязани наезд пошёл именно когда узнали: чей караван и куда идёт.

— Калауз велел. Сам.

— И как же ты?

— Одному — в морду. Другому — в лапу. Третьему… должок вспомнил. Разошлись. Но, Иване, другой раз — так не пройти. Глеб Рязанский — будет гадить.

Вот же блин же! Мне только этой заботы…!

— Яков, когда назад думаешь?

— Гонишь? Не боись, не объем. Поживу-посмотрю. Лодку дашь и пару-тройку гребцов. Дней через несколько.

Я ещё долго крутил в руках свой дрын — какой-то он маленький стал, спрашивал и переспрашивал, вытаскивал из Якова подробности Рябиновского житья.

* * *

Как-то мне… как собственный детский велосипед. Всё такое… родное, милое, пережитое и прочувствованное. Дорогое и знакомое. И люди, и вещи, и места. Но уже… прошедшее.

«Пусть я впадаю,

пусть

В сентиментальность

и грусть…

Вот и свела судьба,

вот и свела

судьба,

Вот и свела судьба

нас».

Прям по Ободзинскому. Судьба — свела. Она же — судьба — и развела. Меня с Рябиновкой. Но — не с тамошними людьми. Мы с тобой, народ мой, ещё поживём, ещё делов понаделаем. «Только не отведи глаз».

Вырос. Я вырос из Рябиновки.

И в смысле: воспринял, унаследовал тамошнее видение жизни. «Яблоко от яблони». Только вот — далековато укатился.

И в смысле: тесно стало. «Костюмчик жмёт». Как с велосипедом: кататься — научился. Но повторить на нём — коленки в руль бьются.

И дрын надо менять. На — побольше. Этот — не по руке.

* * *

Яков уловил, уточнил:

— Значит, не вернёшься? Аким… расстроится.

— Нет, Яша, не вернусь. Лучше вы к нам. Что было — то прошло. Хорошо — что было. Вам — здесь всегда рады.

«И хотя нам прошлого немного жаль,

Лучшее, конечно, впереди».

— «Впереди»… Это — кому как. Годы, Иване.

Это он ещё мне говорить будет! Ты, «чёрный гридень», вляпайся как я! В тотальный интеллектуально-гормональный диссонанс. Когда мозги пытаются дифуры вспомнить, а тело рвётся на одной ножке попрыгать. А интересно было бы посмотреть на Якова в подобной ситуации. Пойдут в ход «настойки из мухоморов» для разрешения внутреннего конфликта?

Глава 361

Мы засиделись с Яковом почти до света. Уже решили расходиться, как прибежал боец:

— Докладаю! Человек у реки! С мальком. В крови. Тебя, Воевода, зовёт. Там… ну… девушка… с ним осталась. Из лекарок пришедших.

В караване было десятка полтора женщин. Из выучениц Мараны, помощниц Гапы и Домны.

Соотношение женщин и мужчин у меня сейчас 1:12. Хуже, чем первые полвека существования Петербурга — 1:7. Эксцессов, слава богу — пока нет. Народ у меня, преимущественно — воспитанный, друг друга — давно знающий. И о моём отношении к нарушениям порядка — осведомлённый. Так что дамы пользуются привычной безопасностью и непривычным всеобщим вниманием. Аж хмелеют. Просто купаются в восторженном отношении к ним множества молодых мужчин. Выбирай — не хочу. Но некоторые… соблаговоляют.

Вот и этот… «избранный счастливчик» пошёл гулять с девушкой на Окский пляж ночью. Да нарвался на… новость. А девчушка у него — не трусиха. Ночью, с незнакомым человеком, в диком месте… Так кого же там черти принесли?

На берегу, возле лодки с свеже-надрубленным бортом и парой торчащих стрел, лежал мой знакомец — Илья Муромец. Рядом хлюпал носом его мальчишка. Девчушка сразу понесла командно-медицински:

— А где носилки?! Его срочно к Маране надо. А где снадобья?! Вы что там так долго делали?!

— Что с ним?

— Шесть ранений. Одно… скверное. Стрела лёгкое пробила. Я её обломала, вытащила, оттуда кровь… Я первый раз такое… Я…

И ударница врачебного фронта разрыдалась от пережитых впечатлений.

Мда… Надо будет отдать Маране несколько пленных. Которых надо сперва наловить. Для тренировок личного состава. Бойцы — будут пленных резать, лекари — лечить. Оказывается, не только моим гридням необходим такой заблаговременный опыт. Не на своих же тренироваться!

Лежавший неподвижно на песке Илья, шевельнулся от света моей «зиппы», что-то попытался сказать. На губах вспухли розовые пузырьки пены.

Я повернулся к мальчишке:

— Что он говорит?

— Тятя… Велено передать. Воеводе Всеволжскому от князя Гургия. Мурома по Оке бежит. Князь следом идёт. Не пуща-а-ай…

И малолетний гонец зарыдал в голос.

Коллеги! Ну и где тут найти время для прогрессизма?! Когда, факеншит уелбантуренный, заниматься этими… пенициллином с мартеном? Или что там у нас символ прогресса?!

Вот только-только как-то устаканилось! Место хорошее нашёл, людей, понимаешь, собрал. Жить бы и жить… А тут — мурома. Я ж к ней… ни сном, ни духом! На кой хрен она вообще мне нужна?! Но вот же: «она бежит — он её догоняет»! У них что — любовь?! Такая… с оттенком христианства, государственности, толерастии и… и некрофилии?

* * *

«Некрофилия» — потому что в отличие от мари, которые как этнос родились с полвека назад, другой этнос — мурома с полвека как «приказал долго жить».

«Так уж бывает, так уж выходит

Кто-то теряет, а кто-то находит».

Я имею ввиду: национальную самоидентичность.

Мурома — ещё одно здешнее смешанное племя. «Смешанное» — в смысле происхождения. Финно-угры с примесью балтов, родственных голяди, группы мордвы-эрзя, тюрки в хазарском и булгарском вариантах. Довольно небольшая территория 30х50 км по Оке, между левыми притоками — Ушна, Унжа и правым — Теша. В середине — главный город Муром. Святой страстотерпец князь Глеб пытался отстроить свой городок в 12 верстах. Но не вынес. И вообще оттуда сбежал.

Тут есть своеобразный прикол. Дело в том, что и сам Муром — исконно-посконно городом муромы никогда не был.

По булгарской летописи «Гази-Барадж тарихы» Муром построил балтавар (князь) Кара-Булгара («чёрных булгар») Чернояр (Караджар). Громя, по соглашению с хазарами, уходивших на запад мадьяр. Что есть, видимо, хвастовство или ошибка летописца.

По археологии — построен в середине 10 века на пустом месте между муромскими и славянскими селищами. Очередная хазарская фактория. Но лет через 10–15 пришёл Святослав-Барс и «уронил» каганат. Ещё через 20 лет — его сынок Владимир-Креститель немножко «уронил» эмират. И тут стало «сказываться славянское влияние в части керамики».

Я уже говорил: из всех местных насельников только славяне умеют делать и крутить гончарный круг. Хоть какой-то, хоть — самый уродливый.

Ошалевшие от вращения кривичами комков глины, туземные жители перестали плести свои уникальные женские цацки: дугообразные головные украшения из конского волоса и полосок кожи, спирально оплетенных бронзовой проволокой. У других финских народов такой визажизм отсутствует. А главное: стали укладывать покойников головой на запад. По-славянски. А не на север, как все финны.

Другой «фигурный болт» этого народа — кони.

Селища муромы располагались на возвышенностях у пойменных лугов. Потому что основой хозяйства было скотоводство. Коровы — во множестве, как у славян. Есть свиньи — не мусульмане же! И — кони. Коней не только ели, но и хоронили.

Мурома единственный угро-финский лесной народ, который массово хоронил человека с его конём. Как привычно для, например, тюрок или готов. Но они пошли дальше: стали хоронить коней и коров отдельно. Самих по себе, без хозяина. Известно 96 таких погребений в 11 могильниках. Две трети — молодые кони, которых еще не могли использоваться для верховой езды; их и погребали без сбруи.

В принципе, скотские жертвоприношения — весьма распространены. Говорят, что Пифагор, когда доказал свою теорему, устроил празднество, на котором отблагодарил богов, зарезав 100 быков. Хотя сам был вегетарианец. «С тех пор все скоты плачут, услышав о математике».

«Лошадиность» культуры подчёркивается погребениями коней с женщинами. Без мужчин, но с жеребцами. Похоже, никто больше так женщин не хоронил.

Пример: женская могила, браслеты, перстни, нагрудная бляха с дверцей, серебряная чаша. Кости и зубы коня покрыты берестой, на которую положены украшения сбруи.

Чем-то напоминает селфи: вот я — в бриллиантах, вот моя болонка — в рубинах.

А вот пахать мурома не умела. Да и мотыжить — не любила. Земледелие — факультативно.

Цветная металлургия, как у мари — женское дело. Лет 200 назад появляются и кузнецы по железу — к аборигенам присоединились кривичи, потом словены. Странно: славянская колонизация в этих местах шла снизу, от устья Оки и Клязьмы, а не сверху — вятичи не дошли даже до Старой Рязани.

Это были мирные отношения. Мурома, прежде впитавшая в себя группы балтов, тюрок и мордвы, сама довольно быстро ассимилировалась: практически все захоронения на территории Муромского края у славян и у мурома общие.

Я уже говорил о своеобразии славянского расселения. При наличии огромных слабо-используемых пространств резаться по теме: «кто у кого в порах» — непривлекательно.

Здесь, в нижнем течении Оки, добавлялись ещё пара причин.

Мурома ориентировались на скотоводство, славяне — на пашенное земледелие. Это устраняло часть точек возникновения конфликтов. Хотя, конечно, конкуренция в части «ловов» — звериных и рыбных, общих занятий всех жителей — оставалась.

Племена здешних угро-финнов строятся не по кровному родству, а по принципу соседства. У германцев родовая община сменилась соседской только в ходе Великого переселения народов. У муромы и мари это — изначально. Поэтому приступы ксенофобии: «он — чужой крови!» — не типичны.

Второй маркер системы «свой/чужой» — религиозный — тоже не играл существенной роли. Разноплеменные группы приходили всегда со своими богами. Постоянное присутствие иудеев-хазар, мусульман-булгар и разнообразных тюрок-тенгриан на опыте столетий показало: бог — не повод для конфликта.

Славяне технологически превосходили аборигенов. Что создавало почву для взаимовыгодной торговли. И очень злило других «технологически продвинутых» — хазар и булгар.

«Здоровая конкуренция — когда мне здорово. А конкуренты — все вымерли».

Походы булгар на Суздаль, выжигание Мурома — носили оттенок «оздоровления конкурентной среды». В булгарском понимании. С обычными, для средневековья, грабежом и резнёй всех не убежавших.

Мурома, в силу более выгодного экономического положения, была наиболее продвинутой частью местных угро-финнов. Наиболее сытыми, наиболее повидавшими разного и разных. Самыми умными. Поэтому они стали «русскими людьми» в числе первых.

Та же мещера, особенно в части тех родов, которые долго бедовали в болотах, вылезли оттуда с немалым запаздыванием, сохранила какие-то отличия, хотя бы — специфическое ругательство в свой адрес, до конца 19 века.

Национализм — от нищеты? Когда нечего жрать — остаётся только радоваться: мы — не такие? У древних греков патриотизм на другом конце имущественного спектра: когда у человека всё есть, когда он обеспечен и успешен «… и последнее, что можно пожелать — гордости за своё отечество».

Племена муромы славянизировались. Но вслед за первыми княжескими походами в эти края, вслед за падением «столпа» здешнего мира — хазарского каганата, в Муром пришла христианская проповедь.

«Мы к вам заехали на час,

Привет, бонжур, хэлло!

А ну скорей любите нас,

Вам крупно повезло!

Ну-ка все вместе

Уши развесьте,

Лучше по-хорошему

Хлопайте в ладоши

Нам!».

В отличие от добровольности на концерте «Бременских музыкантов», в христианстве — тотально. «Кто не со мной — тот против меня». Остальных… «Лучше по-хорошему хлопайте в ладоши!».

Народ не сильно возражал: «крестьянскую вшу княжим мечом — не зарубишь, крестом православным — не задавишь». Но местные вятшие…

Кого заботит хлеб насущный, кого — посмертие по понятиям. По местным сию-минутным племенным понятиям. И личный кусочек проистекающей из этих «понятий» — власти. Над вполне земным «хлебом насущным».

Сын Крестителя юный князь Глеб столкнулся с жестоким сопротивлением. Что не ново.

Так возражали вятшие, жрецы, фанатики и примкнувшие к ним — у словен в Новгороде, кривичей в Суздале, меря в Ростове, во множестве славянских и не-славянских племён по всей Русской Равнине. Так сопротивлялись исламу Аламуша булгары и суваши на Волге.

Родственный всему этому конгломерат в Муроме повёл себя аналогично:

«И егда приде святый Глеб ко граду Мурому, и еще тогда невернии быша людие и жестоцы, и не прияша его к себе на княжение и не крестишася, но сопротивляхуся ему. Он же отъеха от града 12 поприщ на реку Ишню и тамо пребываше до преставления святаго отца его».

Христианину и болгарину (по матери) Глебу не удалось утвердиться здесь. Что неудивительно: смена идеологии означает смену местной аристократии. При том, что значительная часть родо-племенной аристократии остаётся на своих местах вплоть до полного уничтожения или изменения народа (здесь — до татаро-монгол), но их взаимный вес, влияние, процветание… «долька власти» — меняются.

В 1097 году Муром попал в удел Ярославу. Тоже — посмертно святому. Князь угрозами и посулами заставил муромцев принять христианство и крестил народ в Оке. Событие отмечено строительством церкви Благовещенья. А на месте убийства язычниками его малолетнего сына, тоже святого, и в 21 веке стоит крест.

Вообще-то это — боковая линия, «отходы производства» — эпизод войны между Гориславичем и Мономахом, который потерял сына Изяслава в сражении княжеских дружин как раз под Муромом.

«Посулы» были богатые: это тот самый Ярослав, который был вывезен матушкой Одой Штаденской в Германию. А возмужав — вернулся и спрятанные родительницей сокровища — откопал.

Муромские язычники продали свою веру за серебрушки. Не уникально: уже и в 18 веке монах с Соловков матерно ругал старовера-охотника в Архангельской губернии — охотник пришёл к нему креститься третий раз. Потому что вновь-окрещённому давали пятачок. Скромный такой бизнес. Но на пропой — хватает.

Итак, этнос «умер», стал — «русским народом». Как стали «русскими» различные славянские и неславянские племена. Приняли общую веру, власть, закон.

Но — не все.

В каждом племени были «супер-патриоты» — особо пострадавшие: местные князьки, утратившие часть власти, местные жрецы, лишившиеся своего влияния вслед за сменой господствующего комплекта суеверий. Просто неудачники с амбициями, неспособные получить желаемое и возлагающие вину за это на окружающее общество.

Прошло лет 70. Тут подоспело очередное — Бряхимовское — русско-булгарское обострение. И — смена поколений.

У эмигрантов отмечен своеобразный психологический процесс: первое поколение — старается стать местными, второе — считает себя местными, третье — будучи местными, старается выделиться — придумывает себе, в поисках своей «группы психологической поддержки» — «великих предков из далёких стран». Или — времён.

Идеализация прошлого, выкапывание окаменевшего дерьма и размахивание им — весьма распространённое явление. «Дух Нибелунгов», «великие укры», «арийские хорваты», «поляки-сарматы»… множество примеров.

Здесь это выражается в попытках возродить «тайное язычество предков». «Сакральные истины» сохранённые «божественным чудом». За «приобщение» — плати. Как материально, так и личным участием.

«— Скажите, — спросил Кислярский жалобно, — а двести рублей не могут спасти гиганта мысли?…

— Да, — шептал Остап. — Мы надеемся с вашей помощью поразить врага. Я дам вам парабеллум».

Про подарки «друзьям эмира» перед Бряхимовским походом — я уже… Были среди этих «друзей» и персонажи из-под Мурома.

Подданные Муромского князя, в массе своей, на бредни «засланных эмировых казачков» не поддались — помнили ещё как булгаре в начале столетия выжгли Муром, и чего хорошенького мусульмане делали с местными всех наличных конфессий. Маразм идеи разрушения нынешнего приличного бытия ради восстановления странно понимаемой «исторической справедливости» — не вдохновлял. На Бряхимовском поле муромцы дрались честно. Не только княжеская дружина, но и городовой полк, и отряды лесовиков-охотников.

Эмира побили, землю свою от разорения отстояли, войско русское ушло далеко. Живи себе спокойно. Но «подарки» же надо отрабатывать! А то больше не дадут.

«Мастера муромской самостийности в булгарском понимании для русских» втянули соседей с востока — эрзя. Там полным ходом идёт кораническая проповедь. «Бабы» (баба — религиозный бродячий проповедник, тюрск.), распространившиеся там в последнее время, дружно призывали новообращённых туземных правоверных, а особенно — упорствующих в языческих заблуждениях, поддержать соседей-язычников в их стремлении загубить свои души поклонением идолам. И в прочей, для всякого внявшего учению пророка, мерзости.

Эти «бабы», на мой взгляд — очень разумные люди. Побить неверных (муромских христиан) неверными же (муромскими и мордовскими язычниками) — очень конструктивная идея. Эдак можно не только Бряхимов удержать, но и Муром под себя подмять. Что, при разумном налогообложении, даст весьма приличные деньги.

В муромско-мордовском пограничье звучали фантастические обещания типа: «Запад нам поможет!». В смысле: Восток. В смысле: мордва. Братский народ, скорбя об унижении муромской древней отеческой исконно-посконной веры, готов…, все как один…, проливая свою кровь, не щадя живота своего…

Туфта, конечно. Пробулгарская мордва пошла на Бряхимовское полчище — эмиру нужно много воинов, и он хорошо платит. Их там сильно побили. Они дружно попрятались по своим селищам, и больше всего мечтали, чтобы продолжение войны в виде русского войска — к ним не пришло.

Но несколько групп, в главе с «агитаторами и пропагандистами великой муромской независимости от всего», а прежде всего — от проклятого христианства и здравого смысла, успели войти на земли княжества. Задавить их было бы не трудно: любому здравомыслящему человеку понятна эта глупость. Но князя, большей части бояр и войска — не было на месте.

Проповедники «конских захоронений» успели обрасти людьми, заняли несколько окраинных селений и устроили кучу гадостей.

Типа: убили двух попов, сожгли пяток селений и множество хлебных полей. Поскольку: раз пашут, значит — русские. В смысле: православные. «Бей! Их всех!». То, что сами славяне, по сути своей, остаются в значительной мере язычниками, что языческие святилища от Карпат до Стрелки будут функционировать вплоть до Батыя, что и в 20 веке русское православие — двоеверие… «Друзьям эмира» это не интересно, за это — не платят.

На самом деле всё просто — хлебное поле, когда колос вымахал и наливается, наиболее удобная цель для диверсии. Жильё запалить труднее.

Дальше, как обычно, объективные законы социально-общественного развития сработали персонально: нагадил? — Получай.

Живчик вернулся — стал пакостников… прямо скажу — истреблять. Я уже говорил: он человек позитивный, но мягкотелостью не страдает.

* * *

Всё это я понял чуть позднее. А тогда я сидел возле голого Ильи Муромца, которого обрабатывала негромко матерящаяся на своих подручных Марана, поглаживал по плечику прижавшегося к моему боку мальчишку. Накаченный успокоительным, он, однако, никак не мог выключиться. Остановившимся, расфокусированным взглядом смотрел на раны Ильи, и, изредка всхлипывая, без эмоций, монотонно, отвечал на мои вопросы. Преимущественно: «не знаю». Или: «господь ведает».

* * *

Я восхищаюсь коллегами-попандопулами! Нет, я от них просто балдю! И — обалдеваю! Они же, мать их, не ругавшись, всё знают! Не только про законы физики или, там, даты солнечных затмений, но и где, когда, сколько, как… вооружённых врагов, откуда явятся.

«Сюда не ходи, снег башка попадёт! Туда ходи» — им какой-то абориген всё заранее точно рассказывает!

Коллеги, подавляющая часть исторических событий — в историю не попала. Точнее — в известную нам историю. Вот сплавляется по Оке какой-то отряд каких-то национально-религиозных психов. Их нет ни в одной летописи! Ничтожный эпизод, недостойный внимания потомков. Но я-то, здесь и сейчас — совсем не потомок, я-то — этим придуркам современник! И резать меня будут — вполне по-современному — здесь, сейчас, насмерть. И — весь мировой прогресс всего человечества в моём лице.

В 21 веке мы даже названий богов этих людей не знаем. А здесь придурки, во имя каких-то сущностей… чиркнут-тыркнут и…

«И над могилою моей

Гори-сияй моя звезда».

Горючими слезами умывается скорбящая душа моя в глубокой печали о тяжкой судьбе непрогресснутого человечества. Человечество! Не бойся! Ты можешь на меня надеяться! Я не сдохну! Фиг вам — не дождётесь! Я выживу, и всех вас, хомнутых сапиенсов неоднократно… хомну и сапну! Всеми известными мне средствами и способами. И ещё придумаю!

А пока уточним оперативно-разведывательную информацию.

* * *

Наконец, малёк вырубился, у Ильи перестала кровь на губах пузыриться, и я пошёл собирать своих… военачальников.

— Итак, господа-товарищи. Живчик… Виноват — князь Муромский Юрий побил мятежников. Часть из них убежала на восток, в мордву, часть на запад, в мещеру. Самые упёртые — бегут по Оке. Численность беглецов… от полусотни до полутысячи. Вооруженность… разная. Есть удальцы из эрзя, есть, кажется, мастера из сувашей и булгар. Есть свои — подготовленные и обученные. Остальные — местные смерды и разнородные придурки. Кого сколько — неизвестно. Когда придут — неизвестно. Будут ли высаживаться — неизвестно. Предполагается, что беглецы постараются прорваться в Волгу и уйти вниз. Но это — «вилами по воде». Князь идёт следом. Просит задержать крамольников. Какие будут предложения?

— Князя — нахрен.

Мда… История с Любавой и последующие… приключения, принёсшие мне прозвище «Княжья Смерть», сильно подействовали на мировоззрение Чарджи. Он до сих пор казнит себя за то, что я — осмелился прирезать обкорзнённого пакостника, а он… — табу не позволило. Не смелости не хватило, а просто не подумал о такой возможности. А теперь это выглядит как… как трусость?

— Чарджи, нам здесь жить. Муромский князь — сосед. Не уважить…

— У нас три… ну, четыре десятка бойцов. Отроков. Недорослей. Против полтыщи… Побойся бога, воевода.

Вот уж чего никогда не делал, так это — «побойся бога». Чего его бояться? «Даже волос не упадёт с головы без божьего соизволения». Если всё — и хорошее и плохое в мире — божий промысел, то «будет что будет». «И что положено кому — пусть каждый совершит». А страх — только мешает.

— Ивашко, запомни накрепко: готт мит унс. С нами бог. И Пресвятая Богородица. Их не надо бояться, им надо помогать. Поэтому…

Сказанное — ересь. Русское народное пожелание — обратное: «Бог — в помощь». Но при нашем русском исконно-посконном языческом христианстве… — если очень хочется, то можно.

«Ближники» мои молчат. Николай открыл, было, рот, но передумал. И это правильно — твоё время придёт, когда трофеи собирать будем. Гражданские помалкивают — дела воинские. Яков — молчун «лаоконический», Любим и Ольбег — молоды ещё. Тогда — сам.

Собственно говоря — выбора-то нет.

— Первое: поднять бойцов. И — охотников. Кто своей охотой надумает. Терентий, желающих — вооружить. Ивашко — годность проверить. Второе: Чарджи — дозорных на верхний край Дятловых гор. Третье: гражданских поднять, всё майно с берега убрать. Лодки — от воды под обрыв. Прибраться на пляжу. Спешно. Терентий, Николай — присмотреть. Четвёртое… сам бой… Факеншит… Сколько ворогов — неизвестно. Если с полтысячи — сидим на горах, смотрим на проходящих. Улыбаемся и машем. Храбростью — не хвастать. Если они лезут на берег — бьём сверху. Держимся до подхода муромских. Если сотня-две… Тремя-четырьмя лодками идём навстречу, бьём издалека стрелами, близко не подходим — перестреляют. Клинки в бою — признак поражения. Отжимаем их к Гребнёвским пескам. Потом придёт Живчик — пусть сам с ними разбирается. Лодки — проверить.

Я внимательно оглядел свой совет. Наиболее полное согласие с моими умственными построениями видно в обожающем взгляде Курта. А, сходно смотрят Алу и Ольбег. Остальные… А куда они денутся? С этой «подводной лодки типа Всеволжск».

— Вопросы? Тогда начали.

Снова — фактор времени. И «повешенное прежде на стену ружьё» — обученные сигнальщики. Едва самый дальний пост выскочил на Соколову гору, едва сыскали там подходящую высокую сосну и проверили связь с соседями, как мимо по Оке, в предрассветном сумраке пошёл караван мятежников.

Связь — великая вещь! Часа за два до подхода противника я уже довольно чётко знал — с чем нам предстоит иметь дело. Они ещё не видели Стрелки, а я уже представлял себе эту… толпу плавсредств.

Два десятка ботников с парой-тройкой человек в каждом. Десяток разнокалиберных лодок покрупнее. И три здоровенных плота-дощаника. В которых нет досок.

Россия, итить ять! «У меня на сарае написано — х…, а там — дрова».

Плоты, с обозначенными носами и бортами из брёвнышек. Каждый из которых тянет пара лодок.

Мы довольно долго скрытно поджидали пришельцев на берегу. Наконец, их вынесло на гладь реки перед нами. Навскидку первая оценка подтверждается: до трёх сотен, большинство — гражданские.

По команде бойцы попрыгали в лодки, нас выпихнули в реку, и мы пошли.

«На бой кровавый, святой и правый…».

В смысле: по просьбе уважаемого человека.

Глава 362

Моя лодейка стояла выше всех по Оке. Когда мы начали — передовой ботник противника уже дошёл до уровня самой дальней моей лодии. Так что наш удар был не столько встречным, сколько фланговым.

Ока сразу выше Гребнёвских песков — больше километра шириной. Но противник двигался по стрежню — ближе к нашему, к горному берегу.

Всё едино — метров 200 пришлось просто грести. За это время нас заметили, завопили, показывая на нас пальцами, начали перестраиваться. Ботники и другие свободные лодки пошли к нам навстречу, на «буксирах» приналегли на весла.

Тут я скомандовал:

— Вёсла — сушить. Стрелкам — по выбору. Бой.

Я уже объяснял: у моих луков 100–120 метров — зона уверенного поражения. У лесных луков — 30–50, навесом. О чём тут говорить?

А, да, ещё. Попадание в любого гребца в этих душегубках приводит к переворачиванию долблёнки. Человек в момент ранения — судорожно дёргается. Падает на борт или за борт, лодка теряет баланс. Стрельнул — бздынь. Вражий кораблик показал дно.

Вот там, где реально плоскодонки, где дно плоское, сама — широкая…

Ботники мы довольно быстро… оверкильнули. И плоскодонок оказалось четыре. Потому что остальные попарно тянут дощаники.

Тут пришлось напрячься: важно не подпускать их на дистанцию их уверенного выстрела. Снова: у меня лодочка — штатная «рязаночка». В пустой «рязаночке» при 12 гребцах и рулевом — вполне можно поставить ещё столько же стрелков. Как они при этом стрелять будут, тетиву натягивать — другой вопрос. У них стрелков — 7–8. Против моих 5. При отсутствии у противника внятных средств бронирования и защиты…

Это ж самостийники! Для них же старославянские щиты в 8-12 см толщиной — дьявольщина! Или кто там у них за «плохое» отвечает. Братья-мордвины такого не носят и нам не надь…

Короткая дуэль. В которой они недостреливают, а мы выбиваем их лучников. Их лодия спешно разворачивается и пытается уйти вниз по реке. Где через полста метров попадает под удар стрелков следующей лодки моего отряда. Но уже без собственных средств противодействия. И плывёт дальше уже — «без руля и без ветрил». И — без действующих вёсел.

А мы — гребём. К «буксирам» первого дощаника. На одном, самом умном — сбрасывают канат и пытаются уйти. И — уходят. От меня. Попадая под стрелы соседней лодки.

Там Любим командует. Для него всякий шевелящийся враг — удивление. Ошибочное явление природы, которое необходимо тщательно исправить.

«После нас хоть потоп» — пусть такими афоризмами всякие Помпадурши разбрасываются. У серьёзного стрелка не так мокро: «после меня — только мёртвые».

Дальше Салман командует. Тоже… фактор. Молодёжь уже в курсе. Что он — «чёрт магометанский». И о делах наших с ушкуйниками — наслышаны. «Чёрный ужас» рвётся в прямой бой. Но я ему мозги промыл нехило. А стреляет он хорошо. Ребятам при нём ошибаться… стрёмно.

Последней лодкой Чарджи руководит. Мастерски. Ему, пожалуй, тяжелее всех: река широкая, беглецы пытаются прорваться по краям. Там и грести много приходится — гоняться за выжившими и удирающими.

Сильно близко к нашему берегу — мятежники не подходят: там Ивашка с ополченцами по пляжу разгуливает. Там одиноко стоит чуть ссутулившийся Яков. Скучает. Со своим «молниеносным» полуторником на плече. Надо быть полным идиотом, чтобы подойти к нему на дистанцию удара: я видел как он бьёт, шансов выжить — нет.

Ещё куча народа на берегу обретается. Что все мужики похватали всякое острое и тяжелое и пошли воевать — само собой. Иначе — не мужик. Но там и Домна в ватничке, с секачом, которым она мясо рубит… Ей что лосятина, что муромятина — покрошит.

Там и Могутка со своим выводком. У них-то луки слабые. Но навесом запулить для испуга смогут. А тут и Чарджи подгребёт.

Тем временем, левый «буксир» первого дощаника принял влево. Ещё влево. Ещё… И «выбросился» на мель. Мы дали по ним залп, экипаж выскочил с лодочки и кинулся в хмыжник, растущий пятнами по этим Гребнёвским пескам. Следом, содрогаясь и скрипя, на ту же мель влез и замер, накренившись, дощаник. Этим и навесного залпа не потребовалось: толпа народа, включая, судя по одежде, женщин и коров (коров — судя по количеству ног) кинулась по мелководью к ближайшей дюне.

Во! А интересные там беленькие ляжечки мелькают… тёлочкинские…

Ванька! Не сейчас!

Мы двинулись вверх, навстречу «буксирам» второго дощаника. Там и так всё прекрасно поняли: быстренько начали выгребать к твёрдому. И убегать туда же.

Третья группа попыталась проявить героизм. Закончившийся, после удачного залпа моих стрелков, переворотом их лодки. А я и не знал, что бывают такие большие душегубки. Нельзя так корабли строить. Это «Фраму» было полезно, чтобы вылезать на лёд при сдавливании. Но здесь-то — не Севморпуть.

Вот и последние «припарковались».

— Сигнальщик. Запрашиваю потери.

Как здорово! Как, всё-таки, хорошо работать по продуманному, подготовленному, обеспеченному. Когда не приходится судорожно, в последний момент, выдумывать, изобретать, лепить и прилаживать. Пришпандоривать слюнями, жвачкой, «честным словом». Дёргаться и переживать от неопределённости. Есть задача — есть соответствующий инструмент. Блеск! Комфорт души и мозга!

В моих лодках есть по сигнальщику. Сейчас они машут флажками.

— Второй — потерь нет. Третий — потерь нет. Четвёртый — потерь нет. Четвёртый ведёт преследование.

Восхитительно! Чудесно! У нас — потерь нет! Преследование не предусматривалось планом. Но Чарджи виднее.

— Четвёртому — преследовать. Третьему — подойти к нижнему краю острова. Под стрелы не лезть. Второй — присмотреть дощаники. Я — на верхний край. На берег: Могутке перебраться за протоку. Ивашке: работников на воду, снять дощаники.

Ага, вон Могута со своими лесовиками на трёх ботниках наяривает. Правильно идёт: к моему верхнему концу. Сейчас он вылезет на материковый левый берег Оки и присмотрит. Протока между островом и берегом неширокая — нам туда не влезть, стрелами будет простреливаться. Чудаки могут вплавь перебираться. Вот лесовики их из-за кустиков и… переубедят.

А вот и наша родная «штопанная» многострадальная «рязаночка» пошла: пока суд да дело — мужички вражеские плавсредства с мели снимут, к нашей пристани оттащат. А кто будет возражать — шкурку продырявим.

Мы занимаем позицию у верхнего края этого длинного, вытянутого, по большей части — голого песчаного острова. Течение медленно сносит всё ближе. Вдруг между холмиками песка поднимается странная косматая фигура в звериных шкурах. Широко, размашисто креститься. Раз за разом, раз за разом… Оглядывается куда-то себе за спину и, вопя, кидается к нам. У уреза воды падает, путаясь в каких-то обмотках. А сзади из-за куч песка вскакивают во весь рост две фигуры с короткими копьями, размахиваются и… и падают обратно.

Дистанция устойчивого поражения. Стрелы были наложены. А реакция у нас с Суханом… хорошая.

Снова — стрелы к бою. Подходим к лежащему, елозящему, плачущему, мокрому, грязному, вонючему… телу. Втягиваем в лодку, быстренько отходим на исходную позицию.

Мужчина лет 40–45. Судя по стрижке — из духовных. Я уже говорил: простолюдины стригутся под горшок. «Долгогривый» — из духовенства. Здесь «грива» — серым пухом клочковатой каймы на здоровенном лысом черепе. Пара гребцов довольно быстро и ловко снимают с дяди его завшивевшее барахло. Впрочем, и снимать особенно нечего: старая рыжая дырявая лосиная шкура, подпоясанная лыком. Всё. Виноват — ещё пеньковая верёвочная петля на шее.

Голый, босой мужчина трясся, неразборчиво мыча и плача. Тело — недавно сильно похудевшое — кожа висит. И — битое. Как-то… нерегулярно.

Я теперь хорошо разбираюсь в следах телесных наказаний. Кнут, плеть, розги дают разные, но — повторяющиеся следы. Просто кулачный мордобой — ряд синяков и ссадин, довольно легко идентифицируемого вида. А тут…

— Ты кто?

— З-з-з…

«Дело было вечером

Делать было нечего».

В смысле: диспозиция исполнена. Теперь надо дождаться гридней Живчика. Своих людей в ближний бой я посылать не хочу. Пауза.

Работники стаскивают одну за другой посудинки мятежников с мели и пускают их по Оке. Там молодёжь подбирает. Как раньше — перевернувшиеся. Стрелки изредка постреливают в сторону берега. Чтобы бывшие пассажиры — не мешали сбору трофеев.

Единственный путь для прорыва «островитян» — через протоку. Но быстро у них не получится — Могутка им накидает. И мы влезем. Так что — ждём. Или Живчик придёт, или у этих нервы не выдержат.

Дяде вкатили стопку спирта из медицинской сумки. Прогресс же! У меня теперь медсумка есть!

Он продышался, сполз на дно лодки, и, продолжая подвывать и расчёсывать струпья в разных местах битого голого тела, скорчившись, не глядя на нас, страдальчески кривя губы, рассказал свою историю.

Отец Аггей, дьякон. Служил в церкви в селеньице на Муромщине. Небольшое, дворов 30 село. Половина — славянская, половина — муромская. Жили по-всякому, но без злобы. В церковь ходили все и своей волей. Примерно в те дни, когда мы праздновали Бряхимовскую победу, в село на рассвете ворвался отряд «друзей эмира».

Обычно адепты язычников сразу убивали попов. Более или менее изощрённо. Именно этого и ожидал себе Аггей. Но предводители, из числа «истинных конюхов солнечного коня» решили иначе.

Сначала перед дьяконом были изнасилованы и убиты члены его семьи. Включая семилетнего сына. Потом из их вспоротых животов был извлечён тёплый ещё кал и им вымазаны иконы. Книги — сожжены, церковные покровы — разодраны, священные сосуды — наполнены кровью убиенных, которую пили пришедшие и жители из местных, примкнувшие к «друзьям эмира».

— Мы жили рядом, всегда доверяли и помогали друг другу. А потом они пришли за нашим имуществом и нашими жизнями. Они говорили: теперь наша власть, а вы неверные…. И это сделали люди, которых мы знали… Как же так? Как же…

Аггея — трясло. Иногда судорога сводила ему горло, он дёргал челюстью в разные стороны, не мог говорить, просто мотал головой.

Чему ты удивляешься, дьякон? Люди… они такие… человеки. Похожие слова говорила девушка-езидка из разгромленного Синджара. До этого — евреи в Литве, Польше, Украине… До того — тысячи и тысячи раз в разных местах. Где проповедники… чего-нибудь — сумели убедить часть паствы в том, что только они «люди». А остальные… «мы — будемо панувати, вы — будете працуваты».

«Путь из дома до смерти (в Бабий Яр в Киеве — авт.) многие евреи шли буднично и спокойно. Они не ждали в конце расстрела, они были среди своих… Вдоль дороги стояли свои же, украинские сограждане, только одетые в полицейскую оккупационную форму. Людям не верилось, что вчерашние соседи по дому и улице теперь сопровождают их на пути к смерти. Это не укладывалось в премудрую еврейскую голову».

Здесь — «не укладывалось в голову православную».

В теории подобные, изложенному Аггеем, эпизоды называются «языческая реакция». А по жизни… Если удаётся найти трещину, разделить общность — туда обязательно кто-нибудь всунется. Это ж так выгодно! «И восстал брат на брата». Тогда всё душевное дерьмо, свойственное хомнутым сапиенсам, лезет наружу. Так удобно увидеть в своём соседе — «чужого». И — «придти за его имуществом».

Наконец, оставшихся в живых православных загнали «в дом ихнего распятого бога» и запалили. Точнее, поскольку православными в селении были все, а воспроизвести песнопение в честь уборки навоза «солнечного коня» — не смог никто, то в костёр загнали просто выглядящих таковыми. Если учесть, что смешение муромы и славян происходило уже три столетия, что до этого были балты, что славяне — разные…

Короче: на усмотрение «истинных конюхов». Какой-то вариант первичной фильтрации советских пленных подразделениями вермахта:

— Чернявенький? Юде. Расстрелять.

Только наоборот. В смысле окраса.

Естественно, местных расспрашивали насчёт «тайных славян». Некоторые довольно старательно закладывали друг друга. В надежде на оставшееся после покойников имущество. «Конюхи» — уйдут, а пажити и нивы — останутся.

Аггея поэтому и оставили в живых: как священник он знал всех в округе и мог профессионально оценить уровень «личной христианизации».

Дьякон отвечать на вопросы отказался. Он в душе уже отпел сам себя, приготовился к лютой смерти под пытками. Но его просто оттрахали перед недавней паствой. На площади перед догорающей церковкой. Для унижения «ихнего сдохшего бога».

Процедуру повторяли весь день и всю ночь. В акции приняла активное участие часть его прихожан. В бесконечно потоке унижений, оскорблений, побоев, боли Аггей терял сознание. Его отливали водой и продолжали уже просто мучить. Как «живой символ враждебного режима», над которым «всякий истинно конско-верующий» должен «восторжествовать по-жеребячьи».

«Унижение символа» — довольно типовая ситуация и в 21 веке. Сжигание флагов, сокрушение памятников, оплёвывание дерьмом… Из особенного — колокол.

Церковный колокол небольшого размера, упавший со сгоревшей колокольни, приглянулся предводителям. Они публично выдрали из него язык. А само изделие надели на голову Аггея.

Рановато: манеру уничтожать заключённых «шляпами железными» относят к маме Ивана Грозного Елене Глинской, которая за полгода таким инструментом насмерть ухайдокала 47-летнего брата покойного мужа — Андрея Старицкого. Чтобы не мешал молодой вдове находить утешение в объятиях женатого фаворита. Ну и, заодно, самовластно управлять Русским царством. Например: чеканить первую московскую монетку.

Колокол привязали к верёвочному ошейнику, и заставили Аггея таскать на голове шапкой. Периодически сбивали с ног ничего не видящего человека. И снова насиловали, колотя при этом палкой по «шляпе».

Снова ничего нового — напоминает эпизод из Бабеля:

«Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом вытер спринцовку тряпкой и посмотрел на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

— Наше вам, Ваня, — сказал он, застегиваясь».

Разве что — револьвера нет. И — спринцовки.

Аггей не мог точно сказать — сколько времени он пробыл в таком «колокольном» состоянии. Сначала его спрашивали о каких-то кладах, которые, почему-то, должны быть зарыты церковниками. О «тайных христианах», которые, с чего-то, должны были существовать среди людей, живущих в православном княжестве. О секретных планах князя Юрия и Ионы Муромского. Как будто они с сельским дьяконом совет держали.

Он молчал, и его мордовали.

Его бы замордовали до смерти, но среди других пленных, из числа бывших его прихожан, нашлись добрые души, которые промывали и перевязывали раны, подкармливали и поддерживали. Все они были вскоре убиты.

Наконец, «конюхи солнечного коня» вдруг засуетились и потащили его куда-то. Хотели прирезать, но нести колокол никто не захотел. Был пеший марш, в котором Аггей сбил в кровь ноги.

— Одной святой молитвой спасался. Молился и шёл, молился и шёл. Об одном просил: чтобы не упасть. Ибо — не встану.

Потом — плаванье по реке, бегство со всеми с плота. Оставлять его в живых никто не собирался. Но мучители отвлеклись на действия моих людей, стаскивающих дощаники с мелей. Аггей ухитрился стащить у одного из раненных мятежников нож, освободиться от «шляпы» и сбежать. С острова — не убежишь, закопался в песок, ожидая погони и смерти. Увидел нас и выскочил.

Если сильно конспективно — вот так.

Смотреть — не может. Глаза привыкли к полутьме, даже неяркий свет — болезнен, постоянно слезятся глаза. Правое ухо не слышит — с этой стороны чаще били палкой по колоколу. Ноги… язвище. Да и сам весь… непрезентабелен.

— Убей меня, Воевода.

Здрас-с-сте!

— А зачем тогда муки принимал? Мог же этих… «конюхов» раздразнить — они бы сразу убили. Без всех твоих мучений.

— Нет. Нельзя. Они бы там и бросили. Диким зверям на съедение. А ты меня похоронишь правильно. С отпеванием. Может, и сорокауст закажешь. На помин души. А жить я не хочу и не могу. Били они меня сильно. Отбили всё.

Нет, не всё. Лужи под тобой нет — почки функционируют. Зубов… кашку можно.

— Мне поп нужен. Пойдёшь?

— Нет. Сил моих нет. Помереть хочу.

— Не гневи господа. «Пока живу — надеюсь» — слышал? Про покровителя своего, пророка Аггея забыл? «И было слово Господне через Аггея пророка: обратите сердце ваше на пути ваши. Взойдите на гору и носите дерева, и стройте храм… Вы сеете много, а собираете мало; едите, но не в сытость; пьете, но не напиваетесь; одеваетесь, а не согреваетесь; зарабатывающий плату зарабатывает для дырявого кошелька. Ожидаете многого, а выходит мало; и что принесете домой, то Я развею. — За что? говорит Господь Саваоф: за Мой дом, который в запустении, тогда как вы бежите, каждый к своему дому».

Я хотел повернуть ему голову, потянулся к его лицу… Но воздержался: неровная, серыми редкими клочками торчащая борода, на опухшем лице, выглядела… нехорошо.

— Обернись. Вон — гора. На ней — дом мой. Город, рекомый Всеволожском. «Взойдите на гору и носите дерева, и стройте храм». И храм там будет. Но кто укрепит души ослабевшие, кто насытит страждущих — словом добрым? И кому, как не тебе, претерпевшему муки от «конюхов солнечного коня», подобных которым есть немало в здешних землях, возвысить голос? За мой дом, за место, которое пока ещё — в запустении? «Тогда как вы бежите, каждый к своему дому».

Он ошалело смотрел на меня, нервно сглатывал, пытался понять.

Тяжело? — Понимаю. Здесь Дятловы горы, какое-то мелкое селение, пограничная крепостица. Отнюдь не Иерусалим, не Второй храм, о котором говорил иудеям пророк Аггей.

Но я нахожу ассоциации. И заставляю их работать. Ассоциациями — душу, душой — тело.

— Я не бегу к своему дому. У меня его нет. Сожгли. И никого моих — нет. У-убили… Я прошу смерти. Мне… я больше не могу.

— А я говорю: ты бежишь! Ты бежишь к престолу царя небесного. В сияющие чертоги святых мучеников. Но кто будет строить дом здесь? Кто взойдёт на гору и будет носить дерева? Или поможет труднику, несущему тяготы — добрым словом? Всё ли возможное ты сделал? Ответь не мне — себе самому. Обрати сердце твоё на пути твои.

Мне крайне нужен легитимный поп во Всеволжске. Нужно каноническое отпевание. Много раз. Скоро, как я чувствую — потребуется венчание. Безусловно — молебны и освящение. По каждому строению. Водосвятие — в дни престольных праздников, еженедельно в четверг вечером, «а также вообще во всякое время в храмах, домах, на полях и на всяком месте, по желанию священнослужителей и верующих».

Большинство моих людей — более-менее православные верующие люди. Что я сам по этому поводу думаю… моё дело. Их вера — часть их свойств. Не использовать что-то имеющееся — потеря. Ослабление моей силы. Нам всем грядут… тяжёлые времена. Без «политрука», без утешителя и исповедника… Я буду иметь дополнительную кучу межличностных, внутри-коллективных конфликтов. Которые снизят управляемость и производительность. Нужен профессионально подготовленный «слушатель» и «говорун». Ко всем моим технологиям, знаниям, ресурсам — нужен энтузиазм. Состояние возбуждённых душ. Для этого необходим «возбудитель». Не «конский» — душевный.

Если бы я вляпался в умму — требовался бы мулла, среди иудеев — искал бы раввина, среди большевиков — комиссара. А здесь — нужен поп.

Вот этот, если не свихнётся, подходит: его история будет, пусть подсознательно, эталоном для сравнения: «Мне — плохо. Но вот — бывает хуже». Примером твёрдости: «Мне — плохо. Но вот же — он же выдержал». Стимулом для интенсификации общего труда и стопором для дезертирства: «Мне — плохо. Но если не работать, если уйти — тут вокруг такие… „конюхи“. И они сделают со мной вот так же».

Его присутствие может быть полезным. Если он будет вести себя «правильно». Другого попа у меня нет и призвать кого-нибудь со стороны — я не могу. Здесь Черниговская епархия, попов по приходам ставит епископ. Конкретно — Антоний Черниговсикий. Который обманул Черниговских бояр после смерти Свояка, который призывал Гамзилу в город, приманивая возможностью ограбления вдовы. С таким архипастырем… Да и далеко он.

Аггей — местный. Уже сертифицированный. В смысле — рукоположенный. Его приход, его церковь — погибли. Пусть до весны поработает «комиссаром» у меня. Нарушение епархиальной дисциплины — небольшое. Да и прямое подчинение — Ионе Муромскому. Может, и замнём как-то.

А сдвинется, свихнётся, будет «неправильно себя вести» — можно спокойно и вышибить. Не поставленный, какой-то «левый», приблудный, не от епископа.

— Господине, муромские идут.

— Где?!

— Сигнальщики на горах сигналят.

Парнишка, почти ребёнок, внимательно вглядывается в «Гребешок». Я там ничего не вижу, а он знает — куда смотреть. И умеет видеть.

— Шесть лодей. Идут шибко. На передней — княжий стяг. Сотни полторы народу.

— Хорошо. Ждём.

Через час на реке появились княжие ладьи. На передней, на самом носу, во весь рост, широко расставив ноги, стоял князь Живчик.

Смелый мужик. Когда 12 гребцов делают веслами сихронный рывок… улететь за борт в полном доспехе… Я так стоять не рискую. Но у него — большая практика. С детства.

— Где?!

Ладья с князем подошла к лодочке с воеводой. Вновь прибывшая «благородина» вот так сразу и понесла. Не по вежеству…

— По здорову ли сбегалось, княже?

Живчик весь в нетерпении, в досаде, в ожидании. А тут ему… кусочек святорусского этикета. Сейчас ещё спрошу: здоров ли твой скот? И — подошли ли его жене мои подарки? Про все три платья, про каждое — отдельно спрошу.

Чисто для знатоков: лодками, как и конями — «ходят» или «бегают». А «плавает» — дерьмо в проруби.

Живчик открыл, было, рот. Поглядел на мою радостно улыбающуюся физиономию. Вспомнил что-то. Уж не прозвища ли мои? Типа: «Княжья Смерть»? Закрыл рот, вдохнул-выдохнул… И заговорил спокойнее, без наезда:

— Спаси тебя бог, воевода. Дошли хорошо. А ты — поздорову ли?

И, не вытерпев более «вежества по обычаю» завопил:

— И где эти гады-крамольники?! Упустил поганых проклятых?! Где они, где дрова их?!

Я разулыбался ещё шире. Сейчас ещё про погоды спрошу, про виды на урожай, на удой и окот, про первопрестольные и постные дни… Потом почувствовал, что у князя может и «резьбу сорвать».

— Поганые — на островке сидят, твоего княжеского суда дожидаются. А «дрова» — вон, под горой на песочке лежат, моими людьми прибранные.

Юрий покрутил головой, выглядывая уже оттянутые к моему берегу дощаники и лодки мятежников, ещё раз внимательно осмотрел мой экипаж:

— Я гляжу — у тебя и раненых нет. Боя не было? Перехитрил как?

— Нет, княже. Мы их стрелами побили.

Юрий пренебрежительно поморщился.

— Вона чего… Трусоваты у тебя люди. Да и то сказать — сопляков собрал. Молоко ещё на губах не обсохло. Ладно, командуй на берег.

Эк ты… Моих людей поносить нельзя. Этого я не спущу. Но — без мордобоя.

— Тю. А честь? А слава? У тебя-то мужи взрослые, брадатые. Что ж, они так и уступят? Моим… мальчишкам-молокососам? Мне-то прозвище новое, вроде «Иван-Поганобоец» — не повредит. А вот ты… Отдашь ли славу мне? И моим соплякам?

Живчик снова поморщился, как от кислятины. Подумал и махнул остальным своим ладьям:

— Мы — с отсюда пойдём. А ты там, с низу встань. Чтоб не убёг никто. Давай-давай.

— Слушаю и повинуюсь, светлый князь Муромский.

Я несколько вычурно поклонился, и мы быстренько слиняли.

* * *

Для всякого исконно-посконного русского князя, как и для всех бояр и гридней, лучный бой — занятие для детей, трусов и поганых. До такой степени, что во многих местах, и в самой Руси, и в обрусевших тюркских племенах, стрелков называют «молодшими». «Детка-малолетка». Все уверены, что взрослый серьёзный человек в бою стрелять из лука — побрезгует. «Славное дело» — рубить ворога мечом. На худой конец — топором ударить или копьём ткнуть.

Ростик, с его сотней смоленских стрелков, проявил немало смелости, создав такое подразделение. Это — не по-русски. Неприлично, не кошерно.

Но именно так — разделив пехоту по родам войск, отделив стрелков от копейщиков — бил саксов под Гастингсом Вильгельм Завоеватель. Народное ополчение у тех же саксов строилось «по родам и племенам», как греки под Троей, а не по особенностям бойцов, как требует военная необходимость. Так же — выделив стрелков в отдельный отряд — будет строить свои полки Александр Невский в Ледовом побоище.

* * *

Да мне плевать — по-каковски: по-русски, по-нормандски, по-татарски… Враги дохнут, а мои нет? — Значит, «правильно».

Вот и сейчас муромская дружина лезет на берег, в дюны, в кусты. Там будет ближний бой, сеча. А мои ребятки посидят в лодках, со стороны посмотрят. Цель — уничтожение дурней — будет достигнута. А потерь — не будет. У меня. У Живчика… — это его люди, его честь. Его представление о «правильно».

Часть 67. «Я стою на берегу, не могу поднять…»

Глава 363

Муромские подошли к верхней оконечности острова, попрыгали в мелкую воду и побежали кучами вглубь острова. Там сразу завопили. Потом стихли. И снова завопили уже вместе с муромскими.

Боевой клич гридней:

— Горгий! Горгий!

Смешался с воплями язычников:

— Айгор! Айгор! (Конь! Конь!)

Впрочем, превосходство дружины было велико. Довольно скоро муромцы прогнали мятежников по всему длинному острову. На нижнем конце собралась панически визжащая толпа. Преимущественно из женщин, детей и раненых. И стадо — из десятка коров. Наконец, из зарослей выскочили убегающие бойцы — из «друзей эмира» и примкнувших к ним. Следом пёрли без строя, помахивая мечами и боевыми топорами, разгорячённые гридни.

Толпа завизжала, прянула к воде, некоторые влезли в реку по колено, по пояс. Пришлось шугануть стрелами.

Всё: прижатые к урезу воды, скучившиеся на небольшом пятачке, люди, стали опускаться на колени, закрывая головы руками. Бойцы язычников ещё подёргались, кто-то, дико вереща, кинулся в последний бой. Его посекли топорами. Остальные стали бросать оружие на песок.

Гридни били пленных кулаками и пинали ногами. Сбивали на землю, заламывали руки за спины, спутывали локти. Обдирали оружие и что ценного видно. Ухватив за ворот, подымали, плевали в лица, снова били. Заставляли отползти на коленях на несколько шагов в сторону, выстраивая из пленников редкие ряды.

Мы подгребли к пляжу чуть в стороне, где, возбуждённо встряхивая меч в руке, на берег вышел Живчик.

— С победой тебя, княже.

Никакой лести: Живчик сам дрался в первых рядах. Вон торчит в подоле кольчуги «бронебойная» стрела. И зарубки на шлеме слева — не было.

— На то — воля божья.

— Верно говоришь, княже. Как добычу делить будем? Тебе — вершки, мне — корешки?

Юрий, выходя из состояния боевого одурения, непонимающе посмотрел на меня:

— Это как?

— Тебе — люди. Мне — скот и хабар.

— С чего это?! Вы тама в реке сидели! Со стороны смотрели! Пальцем о палец не ударили! Мы тута кровь проливали! Сотоварищей теряли! Ворогов рубили…!

Мда… Говорят, что муромские — молчаливые. А тут аж трое с разных сторон набежали, в крик кричат и слюнями брызжут.

Живчик молчит и старательно пытается попасть мечом в ножны на поясе. Хороший у него меч. С дамаскированным долом.

* * *

Сперва делают сердечник такого оружия. Собирают пакет из разного железа и бьют. Сгибают и снова бьют. Получается вариант дамаска. Потом на края пакета наваривают лезвия из высокоуглеродистых сталей. Их закаливают. Лезвия обеспечивают жесткость, сердечник — гибкость. Если дол протравить — получается очень красивый узор. Перед девушками красоваться — милое дело. Все сразу понимают, что ты и — в деньгах, и — в чинах, и — в славах. Одна беда — мечи в ножнах носят, девушкам дол узорчатый — не видно.

* * *

Живчик убрал, наконец, меч, вскинул взгляд на меня. Ну, княже, жадность — великая сила. Я сам, как вечная жертва «дикого квакающего животного», постоянно «жабой давленный», могу подтвердить. Любая делёжка — кому-то несправедлива. Можно — считать по потерям, можно — по бойцам, можно — по убитым врагам. И я ничего тебе поперёк не скажу — Всеволжск весьма зависит от твоей милости. А люди твои уже, как я вижу, полон теребят — снимают цацки, сапоги… Они это — уже своим считают. Как ты против своих людей? Что тебе — я, и что — твоя дружина?

— Пополам.

— То, что на острове? Что на берегу — моё?

— Экх… Индо ладно.

Что сработало? Прозвище «Княжья смерть»? Благоволение Боголюбского? Богатые подарки жене и детям? Лёгкий характер? Представление о справедливости? Не знаю. А знать — надо. Потому что от этого зависят мои дальнейшие действия.

Последовали шумные возражения старших дружинников. И разочарованное шипение — прочих. Раз будет делёж — всё взятое из запазух, загашников — надо вынимать и в общую кучу складывать. А оно там уже пригрелось…

Я вдруг поймал совершенно остановившийся, мёртвый взгляд Аггея. Он неотрывно смотрел на одного из связанных пленников, беззвучно шевелил губами. И передергивался всем своим телом, едва прикрытом какой-то мешковиной.

— Аггей! Что ты так уставился? Будто знакомого чёрта увидел?

Ребятам пришлось встряхнуть дьякона.

— Д-да, воевода. Ч-чёрта. З-знакомого. Попустил господь. Это — их главный «конюх». Главный мучитель мой. Семейства моего погубитель. Истязатель хохочущий.

— Это кто?

— Дьякон Аггей, княже.

Кто-то из моих ребят пересказал Живчику и его людям историю Аггея. А тот перебрался с лодки на берег и сел перед своим насильником на песок.

Аггеев визави — молодой мужчина приличного вида. Вовсе не попадает в описания Чезаре Ломброзо. Никаких: низкий и наклонный лоб, отсутствие чёткой границы роста волос, морщины на лбу и лице, большие ноздри или бугристое лицо, большие, выступающие уши… Нормальные у чудака уши. Но — сволочь.

Аггей опознал ещё нескольких особо выдающихся «друзей эмира». Один сразу завопил, что он тут случайно, что он вообще не муромский, что он мусульманин… Пришлось снимать штаны со всех мужчин. Точно — ещё один нашёлся.

— Аггей, что с этим мучителем твоим сделать? Как его казнить?

— Никак, Воевода. Отпусти его. Его господь накажет. Я… Я мести не жажду. Прежнего не вернуть. Он… лишь бич в руце божьей. Посланный на нас за грехи наши. Что с него спрашивать? С язычника бессмысленного. Ибо не ведают они, что творят. Господь, бог наш, Иисус Христос, велел прощать. Ежели ныне уподоблюсь этому… мучителю моему, то к чему все муки, мною перенесённые? Я сохранил Христа, унижаемый перед ним. Утрачу ли Его, возвышаемый над язычником, не ведающим истины? И сказал Господь: «Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую».

Аггей чётко следует «Нагорной проповеди». А остальной народ?

Окружающий народ дружно перекрестился. Лицезрея пламя истинной веры в очах дьякона.

Потом так же дружно сплюнули. По той же причине.

Русское язычество — что возьмёшь. Нам ближе еврейское «око за око», чем еврейское же: «подставь ему другую». Хотя, честно говоря, я чисто технически не понимаю, как можно «подставить другую», когда речь идёт, как в рассматриваемом эпизоде, об анальном сексе или о битье палкой по голове. «Других» — у Аггея нет.

Аггей потянулся к путам «конюха», я его остановил:

— Ты высказал своё мнение. Мы услышали его. Но человек этот — взят не тобой. Потому и освободить его — не в твоей власти. Ты просишь прощения ему, заботясь о чистоте собственной души. Твоя душа — твоя ценность. Не моя. Я более забочусь о чистоте мира. Я всего лишь чистильщик. Этот человек несёт в себе заразу. Он вреден для людей. Не потому, что поклоняется «солнечному коню», но потому, что убивает тех, кто поклоняется чему-то другому. Заразу — надлежит выжигать, дерьмо — убирать, а вот такого… Сейчас придумаю.

Это была довольно долгая процедура. Мы успели осмотреть остров и собрать в одно место всех мёртвых. А раненых — зарезать. Найти подходящего количества и размера стволы плавника и увязать их. Николай увлечённо спорил по теме: как разделить пополам неоднородные вещи и неодинаковых полонян, Ноготок со Звягой тюкали топорами, периодически недоуменно хмыкали и поглядывали то — друг на друга, то — на меня.

— Ну, Иване, чего ждём-то?

— Последний штрих, княже. А, вот и колёсную мазь привезли. Кстати, настоятельно рекомендую: отлично помогает от скрипа. В ступицах, уключинах, колодезных воротах, в воротах дворовых, домовых, амбарных и овинных… И в других местах. Так, придурок готов. Ноготок, закруглённый конец кола смазываем нашим волшебным анти-скрипичным средством, вставляем «конюху» в попку и… вуаля! А теперь — молотом. Какой громкий субъект! Подождём. Дайте придурку высказаться… Так, пошли теологические суждения на отвлечённые темы. Ещё молотом, ещё разок. Больше не надо. А теперь — взяли дурня. За ручки, за ножки… хвостик держите. Пошли-пошли. Отлично — второй конец попал в нужное место. Где и заклинило. И — поднимаем. Теперь привязываем этого «выкидыша пьяной кобылы» к основному столбу. Нет, Ноготок, посвободнее. Перекладинка как у нас? Очень хорошо. Запомнил? Называется: «посадка на кол по методу графа Дракулы с вариациями». Прошу любить и жаловать.

— А этот Дракула… он где палачевствует?

— Дракула-то? Не здесь. Там, в Европах.

Ноготок, конечно, слышал о таких способах казни. «Таких», потому что это не один, а несколько.

* * *

Посажение на кол применялось ещё в Древнем Египте. Особое распространение получило в Ассирии, где было обычным наказанием для жителей взбунтовавшихся городов, часто изображалось на победных барельефах. Применялась в качестве наказания за аборт, а также за ряд особо тяжких преступлений. Известно и римлянам, хотя особого распространения не получила.

В средневековье — распространено на Ближнем Востоке, один из основных способов смертной казни. Уже в 18 веке после побед русского оружия над османами: «очередной паша, кряхтя и вздыхая, садился на кол».

Во Франции во времена Фредегонды (6 век, Париж) — присуждалась молодым девушкам знатного рода.

На Русь занесена, видимо, из Польши во время Смутного времени. Поляки широко применяли этот ассирийский метод для украинцев. Кажется, первым на Руси так казнили атамана Заруцкого — последнего мужа Марины Мнишек.

Вариантов четыре. Самый быстрый: тонкий длинный кол (часто — железный) пробивал человека, поставленного на колени и положенного животом на скамью, в горизонтальном положении насквозь. Применялся для гомосексуалистов, женщин после аборта, при супружеской измене и к некоторым еретикам.

Польский: казака клали на живот, палач вбивал ему в задний проход молотком заострённый деревянный кол, кол поднимали вертикально, закрепляя в вырытой в земле ямке. Под тяжестью тела человек постепенно сползал вниз, через несколько часов кол выходил через грудь или шею.

Валашский: назван по имени господаря Валахии Влада III Цепеша («колосажатель») Дракулы. Жертву насаживали на толстый кол, у которого верх был скруглён и смазан маслом. Кол вводился в анус на глубину нескольких десятков сантиметров, потом устанавливался вертикально. Жертва под воздействием тяжести тела медленно скользила вниз по колу, смерть наступала через несколько дней, так как округлённый кол не пронзал жизненно важные органы. Иногда на колу устанавливалась горизонтальная перекладина, которая не давала телу сползать слишком низко, и гарантировала, что кол не дойдет до сердца и иных важнейших органов.

Персидский: казнимому под ноги подставляли стопки дощечек, которые потом постепенно убирали. Любовник первой жены Петра Великого умирал почти сутки. Чтобы он не замёрз преждевременно, на него, по приказу государя, лично приехавшего, дабы насладиться зрелищем, были надеты шуба, шапка и сапоги.

Коллеги! Это надо знать. Не вообще, а конкретно. Понимая, например, что при подъёме кола с насаженным на него человеком, центр тяжести конструкции находится в верхней части. Отчего возможны беспорядочные колебания, крены и скособочивания. Иметь чёткое представление о скорости «усадки» казнимого тела по телу кола. Скажем, свежая ошкуренная еловая жердь выделяет смолу. Отчего динамика несколько меняется.

Отдельно: правильное поведение при пребывании в рядах зрителей.

Оценив профессиональным взглядом «сползание», а таковым же слухом — издаваемые вопли, поделитесь с окружающими вас благородными донами и доньями своими наблюдениями. Это повысит ваш вес в обществе. Выразите своё удовольствие. От эстетики процесса и экспрессии главного персонажа. Можно — с небольшой дозой лёгкой критики. И не вздумайте морщиться! Или, не дай бог, сблевануть! Ваша репутация погибнет мгновенно и безвозвратно. «Слабак». А то и подозрения, знаете ли, возникнут. У добрых христиан, у достопочтенных людей. «Не наш человек». «Или — больной или — засланный. Или — от ихних, или — от наших».

Надо хорошо понимать траекторию движения тела. Если оно «усаживается» чересчур быстро, палач — или неуч, или куплен. Взятка палачу — стандартный способ сокращения мучений жертвы. Смотри, например, завязку «Гардемаринов».

Это — чревато, это — подрыв основ. Если палач имеет право самому решать — сколько жертве мучиться, то чего можно ожидать от других гос. служащих? Нигилизм, знаете ли, с системным кризисом. Нет, надо стремиться к исполнительности и профессионализму. Чтобы кол неторопливо прошёл весь положенный ему путь. И через несколько часов или дней вышел не из плеча или, не дай бог, бока, спины, живота. А прямо через глотку. Выталкивая перед собой собранные по дороге обрывки ливера.

Этот момент в приличном средневековом обществе принято отмечать восторженными возгласами и аплодисментами.

Вот тут можно чуть-чуть нескромно пошутить на ушко милой соседке в мантилье… Аллегорически сравнивая наблюдаемый кол и некоторые другие… длинномерные устройства, дарованные нам самой природой.

Пошутить, я сказал! В заалевшее ушко. А не — обрыгать! С ног до головы.

* * *

Мне до нашего государя, просветителя и реформатора, с его «персидским колосажанием» — далеко. Поэтому — по-дракульски. С небольшим дополнением: конструкция собрана на плоту, связанном из нескольких брёвен. Кроме центральной фигуры, полу-сидящей на цыпочках, между бревнами, ближе к краям, вбито ещё 6 кольев.

— Княже, вот ещё 6 мятежников, отличившихся в злодеяниях. Прошу дозволить отрубить им головы. Двое из них, как видишь — агаряне. Помогали язычникам в их идолопоклонничестве. Помятуя о доброте и ласке, явленной мне эмиром Великого Булгара Ибрагимом, почитаю своим долгом помочь «самому северному из знамён пророка» в его тяжкой борьбе за чистоту его веры.

— Ну ты…! Ну вооще…! Никогда такого не бывало, чтобы на Святой Руси православные — магометан за измену ихнему магометанству…! А и правда — что ж не помочь правителю правоверных, казнив отступников от закона Мухаммеда?

— Вторая пара — эрзя. Находники. Они тайком проникли в земли твои, разбойно убивали и грабили людей твоих.

— Разбойникам, душегубам, с оружием взятым — смерть.

— Третья же пара — из твоих собственных. Изменники, восставшие противу закону, веры и государя. Тебя.

— Э, постой, постой! Княже, воевода лихо разогнался головы рубить. А ты глянь — лбы-то здоровые, за каждого по 6–8 гривен взять можно. А то и по десятку. Это ж сколько ж серебра за просто так под топор пустить!

«Старшая гридь» возражает. Следуя выбранному критерию оптимальности: эффективному наполнению княжеской казны. И своих кишень, соответственно.

Ребята бородатые! Смените, нахрен, критерий!

— Жадные у тебя, княже, слуги. Жадные да глупые. Эти злодеи всегда, все свои жизни, будут нам врагами. Мои враги — дохнут. Ежели тебя скупость забирает — засчитай мертвяков в мою долю. Мне они в живых не нужны. Ноготок, давай дурней на плаху.

Ноготок невозмутимо отработал своей секирой 6 декапитаций. Спокойно, аккуратно стряхнув капли вытекающей крови, насадил отрубленные головы на колья по краям плота и, по моему кивку, столкнул «посылку» с мелководья.

Плотик, связанный из корявого древесного мусора, снесённого в половодье Окой на остров, с торчащими, вбитыми в щели и зарубины между брёвнышек, палками и кровавыми украшениями на них, понесло по реке. Растянутые между кольями мои фирменные ожерелья из отрезанных у мёртвых врагов ушей — напоминали ёлочные гирлянды. Только не горят, не мигают. И музычка… чистый релакс — лёгкий плеск речной воды.

Народ молчал. Пленные — от той непрерывной волны ужаса, которая накрыла их с самого утра, с момента, когда мои лодочки двинулись во фланг их каравана из густой тени высокого берега. Мои… мои знают, что я — «нелюдь». Что оценивать мои действия их, нормальной, общечеловеческой средневековой меркой — нельзя, бесполезно.

Но казни пробрали, кажется, и муромских гридней. Не количеством крови — они куда больше видели и делали. Но — рутинностью, привычностью, отработанностью действий Ноготка.

Обычно казни сопровождаются мощными эмоциями, красочными ритуалами, громкими заявлениями. А здесь…

«Эти — не нужны». И «этих» — не стало. Молча. «Немой Убивец». Будто избу подмели. Мужики мух — с большим азартом бьют.

И, конечно, «дракуловщина». Какой-то древний, заморский способ. Слышали, но не видели. А этот… владеет. «Зверь Лютый», Воевода Всеволжский.

Какой-то оттенок… не то, чтобы их униженности, но — моего превосходства, распространился среди муромских. Живчик стал говорить как-то… более прохладно. Поспешил собрать людей и нынче же — ещё пол-дня впереди, отправиться восвояси.

Напоследок я, таки, успел сунуть ему списочек необходимого поселению. У меня же что не тронь — или мало, или вовсе нету! Я работал? — Заплати.

Он как-то равнодушно ответил:

— Погляжу-подумаю. Своих забот — полон рот.

Не-не-не! Так отпускать нельзя! Спонсор загружен собственными заморочками. Либо не даст ничего, либо даст «по остаточному принципу». Надо соседа как-то… взбодрить. Как-то… уелбантурить запоминающеся. Чтобы он и в опочивальне своей среди ночи в холодном поту вскакивал и судорожно соображал: «А всё ли я сделал хорошего для Ваньки-психа?».

С учётом нашей слабости и зависимости самого существования Всеволжска от Мурома — уелбантурить позитивно. Без обид и вражды. С неотвратимым уважением. Меня.

Глядя на загружаемый в княжеские и взятые у меня ладьи полон, поинтересовался:

— Княже, а ты остальных мятежников уже побил?

— Да. Почти всех. Остальные зимой сами сдохнут.

— А полон взятый — уже продал?

— Да. У нас караван осенний стоит. Разные купцы восточные, кто по Оке ходил — домой к себе собираются. Набирают напоследок невольников.

Это понятно: рабов нужно кормить. Поэтому значительную часть «живого товара» покупают в последний момент перед выходом в далёкое плавание. Опять же: в чужом краю вероятность побега раба значительно ниже, чем на его родине.

— Совет дам. Заранее во избежание. В Муроме — продай полон сразу. Хоть — кому, хоть — почём. А на другой день скажешь купцам, будто только вспомнил: Воевода Всеволожский лодей с невольниками не пропустит.

— Это почему это?! Тебе велено держать Стрелку, чтобы никакого ущерба торгу не было, чтобы купцы ходили свободно, безбоязненно, безданно-беспошлинно.

— В твоей сентенции, княже, произведены две маленькие замены. Слова «свободно» в «Уставе об основании…» — нет. Я его в Янине сам старательно вычеркнул. А слово «добрые» в выражении «купцы добрые» — ты потерял. Так вот: рабов, холопов, роб, робичей… на Стрелке нет. Всяк человек здесь — вольный. Поэтому все невольники, вступив на эту землю — вольными станут. А они — ступят. Мимо купцам не пройти. Потому что мне надлежит проверить: купцы они добрые или шиши речные.

Живчик покрутил головой, пытаясь уложить в мозги принципиально новую для «Святой Руси» концепцию — «территория свободы».

* * *

Напомню: все, начиная с самых первых ещё с Византией, русские международные договора предусматривают выдачу беглых рабов. «Русская Правда» требует этого во всех русских землях — безусловно. «Привилегия убежища», распространённая на Западе, предусматривающая предоставление юридическому лицу, обычно — церкви или монастырю, права не выдавать беглых рабов или преступников — на Руси отсутствует. Классика получения личной свободы в Европе: если в течение года и одного дня беглец не будет возвращён своему господину — он становился свободным, знаменитый немецкий принцип: «воздух города делает свободным» — не у нас.

Есть два исключения.

Отбитый назад русский полон, не всегда, но часто — ещё не считается рабами. Тут куча деталей: кто отбил, у кого, по какому поводу… Например: берендеи, исполняя свою службу киевскому князю, бьют половцев, отбивают русский полон, но не освобождают даже по прямому приказу сюзерена. Поход — служба, полон — добыча. Нужны отбитые полоняне — выкупи.

Второе: статья в «Правде» позволяющая закупу уйти в княжий суд с жалобой на хозяина без согласия самого хозяина.

Всё.

Над всей «Святой Русью» и даже за её пределы простирается непробиваемая плита законов, властей, обычаев, удерживающая рабов — во власти их хозяев. «Гнёт» — не только булыжники, которыми нагружают крышку в бочке квашеной капусты. Это ещё и вековечный элемент социальной системы «милого сердцу отечества».

* * *

Сплошная, везде давящая, плита. И вдруг — дырка. Всеволжск. Что вызывает раздражение. И создаёт вытекающие из этого… ух ты какие! — последствия. Как немедленные, так и отложенные.

А сказать:

— Тьфу! Сгинь нечистая сила! Вот я тебя! Мечом добрым в кусочки мелкие…

Нельзя. Поскольку — «не-Русь». Поскольку — по «Уставу о основании…». Под котором и его, Живчика, личная печать стоит. И крест он сам на то целовал.

Конечно, ежели сильно припрёт… сам — поцеловал, сам — рас-целовал. Но там же и Боголюбский с Ибрагимом отметились. И дяде Глебу Рязанскому, аспиду ядовитому, интересно бы что-нибудь такое вставить. Из остренького для размышления…

Живчик светло и одухотворённо улыбнулся. Недоумение его перешло в размышления и мечты. Давние, выстраданные, взлелеянные. Сладостные. О том, как он дядю… лошадиной длинной мордой в…

Рано ещё. Вернёмся к конкретике текущего момента.

— Дело-то нехитрое, княже. Вернулся, скинул полон. Тут сотни полторы голов. С полтыщи гривен — ты получишь. Утром говоришь насчёт Ваньки плешивого. Про этого… «конюха солнечного коня» с колом в заднице — купцы уже от твоих людей услышат. На себе проверять… охотников не сыщется. Погода портится, купцам в Муроме сидеть — не с руки. Через день-два-пять возьмёшь у них полон, и этот, и прежний, за четверть цены. Потом распродашь вверх по реке. Хоть в Рязань, хоть во Владимир. Кипчаки, гречники, новгородцы, рязанцы, владимирцы — возьмут помаленьку.

Выдернутый из сладкой пелены грёз о множестве крупных и мелких гадостей, которые возможны с моей помощью, уж коли я «отморозок безбашенный», на «Правду» плюющий…, Живчик тяжко возвращался к «прозе жизни»:

— Полон держать… Кормить надо. Холодает — дохнуть начнут. Вверх тащить — тяжело да медленно…

— Тебе виднее. Только вниз с рабами — хода больше нет. Никому. Так и скажи у себя.

Ишь как вскинулся. Я ему «укорот даю» — волю его «укорачиваю». Тамошние купцы ведь спросят:

— А ты что ж, княже? За беззаконие такое — Ваньке-ублюдку юшку не пустил?

И про меж себя скажут:

— Слабоват стал князь. Живчик-то наш против нищеброда безродного — скис да заюлил.

Живчику об этом и думать-рассуждать не надо, инстинкт правителя, рюриковича, накатанные с рождения реакции — срабатывают автоматом:

— Ишь ты. Зубки кажешь?! Свои порядки ставишь?! Выше обычая прыгнуть хочешь?! Наши отцы-деды — такого не заповедовали, в «Русской Правде» такого нету.

— У отцов-дедов — такого Ваньки плешивого не было. А тебе, вот, довелось. «Русская Правда» мне не указ. Здесь, по «Указу» — не Русь. А зубки у меня так, махонькие. Чего ими хвастать? Вот у собачки моей…

Мы были уже нашем берегу, чуть отошли по пляжу под стеной Дятловых гор от суеты и шума погрузочно-разгрузочно-сортировочно-упаковочных работ. Я свистнул. Сверху, с террасы метрах в пяти над нами рухнула на песок огромная туча пыли, песка и шерсти. Грохнулась оземь, как герой русских сказок, но не обернулась ясным соколом, принцем-царевичем или ещё чем-то бесполезным, а бурно отряхнулась, осыпая нас всяким мусором. И радостно развалилась на спине, приглашая почесать ему брюхо.

Курт играл в скрадывание глупых сапиенсов. Но на этом склоне ему неудобно, из-под такой туши летит вниз разная мелочь. Вот я его и засёк.

— Это… Это что?!!!

— Курт. Князь-волк. Мне его их стая на воспитание отдала. Сирота. Друг мой. Весёлый, верный, умный. А зубки! Ну-ка, покажи дяде зубки. Вот они какие… красивые, белые, крепкие… зубки-зубочки. Ну-ну, не хватай… У волка — зубы. У меня — мозги. Поганые, которые про то не знали, нынче по Волге плывут, своими мозгами — ворон кормят. Ты меч-то убери. Курт без команды человека не трогает.

Живчик, снова не глядя, запихивал свой дамаскизированный меч, мгновенно извлечённый при появлении князь-волка — в ножны.

— Сделай, княже, божескую милость — объясни там, в Муроме, насчёт рабов. А то… негоразды будут. Купцы-то… бегать-шалить начнут. Я — человек мирный, мне крови — не надобно.

Юрий нервно переводил глаза с меня на Курта и обратно.

Тон разговора, который у меня приближается к «беседе равных» — обиден для него. Но, возвращаясь из Янина, мы «по-походному, без чинов» — так общались. Сегодня — просто ещё шажок. Неприятный. Вокруг полно его людей. Позволить кое-какому воеводе, пусть бы и Всеволжскому, пусть бы и поставленному Боголюбским… Да завтра все так захотят!

А наехать на меня… А за что? Приказ задержать — выполнил. Да ещё и кучу ворогов побил. На славу победителя не претендую, с добычей разошлись без крика. Совет коммерческий важный дал — немалой прибылью обернуться может: заранее предупредил о новизне с невольниками.

А что ж не так? А то, что Ванька не гнётся, не кланяется. Что решает по-своему, без спроса. Не по обычаю, не по «Правде». Что у него есть силы и способы свои хотелки — исполнить. Да ещё и не так, как всякому нормальному князю само собой понимается! То он луками — детская же забава! — бой делает. То казнит — колом в заднице. То вот… князь-волк — чертовщина лесная! — перед ним на спинку валится, брюхо почесать просит, «… их стая на воспитание отдала…». Бред! Но вот же — фырчит…

Какую ещё хрень этот плешивый ублюдок из рукава вытащит?!

Муромские собрались, загрузились и двинулись вверх. А я пошёл радоваться успехам Николая: мой план — «репу сажать будем» из старинной сказки по мужика и медведя — реализован. «Вершки» — полон — забрали-таки, княжьи. Николай обменял почти всю нашу половину пленников, на скот и вещи из муромской доли. Не нужны мне, здесь и сейчас, местные мятежники. За некоторыми специфическими исключениями.

Народ радостно приплясывал вокруг коров. Молодёжь — молоко почти все пьют. При нашей рыбной диете… Надо послать землекопов — отхожие места пошире сделать. И чем теперь кормить трофейную скотину? Ни сена, ни соломы…

— Воевода, а чего с этими дощаниками делать? Наверх брёвна таскать — напряжно будет. Там и своих полно.

— Дощаники… Оттащить вверх по реке версты… на две. Разобрать и сложить на берегу.

— Дык… в половодье же унесёт!

— Не боись, не успеет. Мы из них фуникулёр делать будем.

Уевший, было, самого Воеводу, забывшего о неизбежном половодье, десятник грузчиков, нервно сглотнул, услыхав новое слово. И побежал к главному распорядителю работ — Терентию докладывать о новом задании.

* * *

Факеншит уелбантуренный! Я снова содрогаюсь от недоумения!

Разнообразные подъёмные машины и механизмы… ну, с Древнего Египта — точно. Города, и в Древности, и Средние века, постоянно строятся на высотах, над обрывами. Множество городов в Средиземноморье построены амфитеатрами над морскими бухтами. Сходно поставлена часть русских городов на высоченных обрывах над реками. Киев и Смоленск я уже вспоминал.

Во всех этих поселениях задача подъёма больших масс товарных грузов от равнины, моря, реки — наверх — в город — постоянна и очевидна. Без этого — невозможно жить. И она — решается. Дорого, трудоёмко, коряво. Строительством серпантинов. Длинных, узких. Ухудшающих безопасность во время войны, не обеспечивающих эффективности во время мира. Превращающихся в место ломания себе всего — голов, рук, ног — при каждом дожде. А уж в нашем климате, где ещё и гололёд, и снег…

Ладно — предки про фуникулёр не слышали. Но — попандопулы! Не видели? Не хотите ехать в Киев или Тбилиси? Так есть же ещё Владивосток, Тенериф, Бергамо, Берген… Ну посмотрите же!

Вот у меня над головой стометровая круча Дятловых гор. Про здешние овраги и их висячие устья — я уже… По каждому из них после дождя бежит ручей. Потом… здесь же суглинки — всё скользит! Как ты вытянешь груз? Будем «ждать у моря погоды»? Пока солнышко с ветерком — не высушат? Это — закрытые места, овраги. Ждать долго. А потом — зима. Ждать до весны? Или набить в землю дощечек, построить лесенку? Как сделано в волжском городке Плёс. И топ-топ… с двумя вёдрами… Воду так каждый день таскать — можно. А чуть что громоздкое?

Может, у меня личный заскок? Потому что я вырос в оврагах и хорошо понимаю, что это такое — карабкаться по мокрому склону с грузом?

* * *

В тот же вечер («пока помню») я продиктовал описание простейшей четырёхрельсовой транспортной системы. С двумя грузовыми безмоторными тележками, соединёнными канатом, перекинутом через шкив. Наиболее экономичная схема — энергия тратится только на перевозку разницы в весе груза тележек и на преодоление силы трения.

В качестве рельс использовали канавки, прорубленные в брёвнах по всей их длине. Для снижения трения — колёсная мазь повсеместно. Благо — у нас есть. Когда установились холода, в канавки залили воду — тележки двигались по льду.

Заготовленные на берегу брёвна удалось использовать лишь частично: сверху опускать «рельсы» удобнее. Оставшиеся брёвна стали одним их первых грузов, которые фуникулёром вытащили наверх.

Двигателя у меня не было — для вращения шкива сперва ставили к вороту людей. Часто — из провинившихся. Посему и закрепилось название: «Дятлово язвище». Хотя происхождение названия вовсе глупое.

Человек мой, услышавший новое слово, просил Терентия разъяснить смысл. Тот, тоже никогда прежде такого не слыхавший, решил, что сказано было про фурункул, чирей. Отсюда и пошло: «язвище».

Поток вопросов по поводу использования и размещения полученных трофеев к ночи перешёл в общий ужин. Он же — праздник по случаю нашей победы над язычниками и мятежниками.

Всё-таки, собрать за стол две сотни человек, накормить-напоить… Но пока погода позволяет — нужно использовать каждую возможность «быть ближе к народу». К моему народу. Мне эти люди — интересны. Я пользуюсь всяким моментом, чтобы лучше понять, заметить и запомнить их особенности, симпатии и антипатии. От этого понимания, возможно, скоро будут зависеть их жизни, существование Всеволжска, я сам.

Гвоздём праздника была Марана. Сначала она представила нам Аггея. Отмытого, обработанного, бритого, чисто одетого и успокоенного лошадиной дозой спиртовой настойки пустырника с мятой. На пустой желудок и истощённый организм — подействовало… Совсем другой человек!

Диакон умиротворённо щурился, вздыхал и уже не повторял:

— Похороните меня под плинтусом.

Э-э… в смысле — в могиле с отпеванием.

Потом Мара вывела шестерых полонянок. Это отдельный подвиг Николая. Как он ухитрился выторговать у муромских гридней молодых здоровых женщин, не разорив меня — история умалчивает.

Недавние мятежницы были тоже… полностью промыты и обриты. А вот насчёт пристойности одежды… Их облачили в запоны.

* * *

Половина женщин человечества — вся Азия! — ходит в штанах. В Европе и на Руси штаны на бабе — крайняя непристойность. Почти вся Африка — колыбель человечества! — ходит топлесс и без штанов вообще. Мужчина, влезший в джинсы — вызывает насмешки всего племени. Особенно — женщин. «Хи-хи-хи! Спрятал потому что нечего!».

Настоящие хомнутые сапиенсы — только там! Топлесс и легс-фри. В остальных местах — метисы с примесью неандертальцев.

«Пристойно» — всегда только «здесь и сейчас».

США, Юта, 21 век, кампус:

— Так идти нельзя, непристойно.

Факеншит! Да у нас вся Россия твёрдо знает, что американские кампусы — гнездо разврата, территория непотребства, цитадель наркомании, кубло гомосексуализма и рассадник мировой финансовой олигархии! Какая тут вообще пристойность?!

— Дорогая, тебе в штанах — пристойно. Почему мне, мужику, в штанах нельзя? Феминизмом заколдобило?

— Можно хоть в чём. Но одежда для ног должна закрывать колени. Общее правило для всех. У нас универ — мормонский.

Я уже рассказывал: запона — праздничная одежда девушки. По сути — простыня с дыркой для головы посередине. На бёдрах передняя и задняя части связываются шнурками.

Одна мелкая деталь: в оригинале — по всей «Святой Руси» и в сопредельных странах — запона носится на рубаху. А не на тело. Как устроила нам Марана.

Уточню: на голое тело. Вымытое, выбритое, голодное, испуганное, дрожащее… молодое нагое женское тело.

* * *

Мило. Простенько. Но — чистенько. Значительно лучше, чем были утром в своих мятых и грязных тряпках и платках. И смотрятся так… вразумлённо. Без ненужных сюрпризов, взбрыков и поползновений.

Всё-таки, тотальное обривание «под ноль», как и не менее тотальная клизма — здорово меняют человека. В дополнение к зрелищу кровавой сечи, гибели и утрате родных и близких, личному присутствию при казни колом и топором, потере собственной свободы и всей прежней жизни.

Существенно воздействует на систему ценностей и набор типовых реакций. Появляется некоторая… вразумлённость.

Народ заволновался. Массы сразу возжелали. Ну там… дёрнуть за верёвочку, отвернуть краешек, запустить ручечку… Пришлось внести ясность:

— Девки эти — не рабыни мои. Ибо у нас тут — рабов нет и быть не может. Они — полонянки. Взяты нами с бою. Никому не принадлежат. Кроме города нашего Всеволжска. Подчиняются мне, Воеводе Всеволжскому. И тому лицу, которое я над ними поставлю. Как и вы все. Проданы быть не могут. Они должны служить, исполняя хорошо всякое моё слово. Служба им, как во Второзаконии сказано — шесть лет. После — могут идти, куда хотят, вольно.

* * *

На Руси таких называют «челядь». Отличая военнопленных, «полон» от «холопов» — урождённых, купленных, само-продавшихся, и от «закупов» — рабов условных, до отработки долга. Именно из челяди, из захваченных на войне людей, формировалось изначально рабское сословие на «Святой Руси».

Отменив рабство, право личного владения «орудием говорящим», имущественную принадлежность человека человеку, в своём городе, я ввожу внешне близкий, но по сути — иной институт ограничения личной свободы. Немцы-военнопленные, в лагерях в СССР — рабы? Японцы, загнанные в лагеря в США после Пирл-Харбор? Осужденные преступники в ГУИН?

Я ссылаюсь на Второзаконие, на Пятую книгу Моисееву. Это для «Святой Руси»… — ну очень большое милосердие и просто апофеоз демократии!

«Если продастся тебе брат твой, Еврей, или Евреянка, то шесть лет должен он быть рабом тебе, а в седьмой год отпусти его от себя на свободу; когда же будешь отпускать его от себя на свободу, не отпусти его с пустыми [руками], но снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой…».

Закон Моисея толкует о рабах из своего народа. Но мне-то… с моей общечеловекнутостью и гумнонизмом… Чем славяне, угро-финны, тюрки… — хуже евреев? Или — лучше?

«В Англии нет еврейского вопроса. Потому что мы не считаем евреев умнее себя» — Черчилль прав. Я — не считаю. Я просто беру и заимствую. Всё, что для дела годится.

И конструктивно дорабатываю.

У Моисея речь о соплеменниках. Через полторы тысячи лет критерий этнической общности заменился критерием религиозным. Об опережающем росте численности иудейских общин в средневековых городах Черноморья я уже…

У меня тут куча племён, поэтому ждать полторы тысячи лет — не буду, правило применяется для всех православных христиан. Только. Остальные… — срок считать после принятия крещения.

Во Второзаконии дальше описана ситуация, когда освобождаемый — от хозяина уходить не хочет. Тогда прибить ему ухо к двери и считать рабом вечно. У меня «хозяин» — юридическое лицо, город Всеволжск. Поэтому «пирсингом в дверях» заниматься не будем, а запустим «программу реабилитации и трудоустройства». Собственно, я и рассчитываю, что они из-под моей власти не уйдут. Не захотят, не смогут. А место таким «свободным людям» у меня — найдётся.

По сути, заменяю одну форму несвободы — «раб» на другую — «зек», предлагая в качестве «мороковки» третью — «гражданин».

* * *

Эти женщины — часть вражеского отряда. Они кормили, одевали, обслуживали врагов. Соучастницы. За соучастие — наказаны. Ограничены в правах и принуждаемы к исполнению обязанностей. В отличие от обычной святорусской челяди — не пожизненно, а временно. На шесть лет. Можно — меньше.

— Ежели кто из вольных людей захочет поять челядинку в жёны, то такому — быть. И впредь быть вольными — обоим.

Факеншит! Между делом поломал коренной закон русской жизни: «В робу — холоп».

Ванька-терминатор! Дерьмократизатор и либерастлитель! Подмыватель основ и разъедатель обычаев! Древних традиций и традиционных устоев…! Исконную посконность… терминируешь!

Фигня! Протрите очи! Это ж не рабыни, это ж… — зечки! Другая сущность. С, естественно, другими возможностями.

Мда… Традиции — это система. Выдёргивая одну, нужно действовать систематически. В смысле: корректно залепить образующуюся дырку, сохраняя прочее полезное окружение.

Тут есть несколько очевидных вариаций, которые надо отсечь, прописать в законе. Нужен новый закон. Срочно «Всеволжскую Правду» придумать!

— Девок этих поручаю заботам главы моего дворцового приказа Агафье. А ещё велю этим девкам не отказывать людям вольным, кто похочет, в… в «разгрузке чресел молодеческих».

Восторженный рёв радостной мужской толпы перекрыл мои слова. Пришлось дождаться тишины. В которой прозвучал тяжёлый голос Домны:

— Не дело задумал, Иване. Козлы твои зае… замучают девок до смерти. И промеж себя передерутся.

— Ты историю Аггея слышала? Вот же, не зае… не замучили. Святая молитва сберегла, сил дала, терпения. Богородица — заступница. Истовая молитва христианская — защитит. Тех, кто истинно уверует.

Заодно — и основание для добровольного крещения. Чтобы не… не до смерти. Тут крыть нечем — классика теологии. Господь защитит. Ибо всемогущ. Или — нет. Если грехов много или молитва — не от сердца.

Теперь «добрым молодцам» по мозгам:

— За свары из-за баб — накажу по-своему. По «люто-зверски». Девки красные — вовсе не нужны станут. До скончания века. Что, добры молодцы, все услыхали? Все ли поняли? Наперёд скажу: у меня милости нет, кто напакостит — не ищите после.

Парни приутихли и стали тишком строить догадки насчёт того, как выглядит в подробностях моё обещание: «Девки красные — вовсе не нужны станут». Варианты обсуждались… Как это, как это?! Двумя кирпичами…?! Блин, я бы не додумался! Богатая у ребятишек фантазия. Надо запомнить.

Наши дамы были крайне раздражены появлением новеньких. Точнее — переключением фокуса общего мужского внимания.

Практически каждый «штаноносец» посчитал своим долгом погладить бритых наголо полонянок по голове, отодвинув им локоток, подуть в голые подмышки, и отвернув край запоны, убедиться в безволосости лобка. Глазам ребята не верят — «нам бы понадкусивать…». Негромкое непрерывное повизгивание полонянок от множества жадно тянущихся мужских ручек — окончательно возмутило прежних жительниц Стрелки. «Боевые соратницы» переглянулись, дружно встали из-за стола, задрали носики и возмущённо шипя, стайкой удалились.

* * *

«Проститутки — это необходимость. Иначе мужчины набрасывались бы на порядочных женщин на улицах» — мудрости от Наполеона я верю. Как и собственному чутью в части накаляющейся атмосферы в коллективе.

Но эти дуры…! Я же о вас забочусь! Вы ж сами ко мне прибежите и будете плакать! Размазывая сопли по синякам на личиках и заходясь в истерике от вида подранных подолов! Будете требовать страшных казней. Для моих людей. Для своих товарищей.

И будете правы: насилие без разрешения — преступление. Монополия на насилие принадлежит государству. То есть — мне.

Факеншит! Предвидение неприятностей никогда не являлось сильной стороной хомнутых сапиенсов. Воланд прав:

«Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!».

У самок этого вида… непредусмотрительность просто зашкаливает.

«Беда нечаянно нагрянет

Когда её совсем не ждёшь.

И днём и ночью — больно станет

И ты ревёшь…».

То, что они воспринимают как оскорбление — снижение собственного статуса, своей общественной ценности, всеобщего коллективного внимания — на мой взгляд… именно таковым и является. «Снижением».

«Слишком хорошо — тоже нехорошо» — русская народная мудрость. «Чувство снижения» — есть, а «чувства мозгов» — нет.

«Для женщин нет такой проблемы,

которой им бы не создать».

Собака ест без насыщения. Может умереть от обилия корма. А женщина? От избытка мужского внимания? — Да запросто!

Люди — разные. Их «разность», обычно — по Гауссу. Так и называется — «нормальное распределение». В смысле — есть маловероятные «хвосты» с придурками. И совершенно незачем умножать их количество. Вот я и уменьшаю вероятность… эксцессов. Весьма для моих дам неприятных. А они… фыркают.

Плевать. Но есть вопросы дисциплины.

Разруха, господа, разруха! Дерьмократия торжествует, феминизм рулит, либерастия одолевает! Ушли из-за стола даже не спросив разрешения у старшего! Это ж прямое оскорбление хозяину и остальным гостям! Полное моральное разложение! Молодёжь нынче пошла… совершенно невоспитанная! Вежества не разумеют, места своего не знают! Надо указать. И на место — поставить. Или — положить? А то, понимаешь, вертихвостки-то эти… одурев от внимания, заинтересованности и восхищения окружающих, впали, не побоюсь этого слова, в наркотическое опьянение и социально-сексуальную эйфорию…

«Всяк сверчок — знай свой шесток» — русская народная мудрость. Повышает адекватность и управляемость коллектива. Для чего, в немалой мере, презентация данного сервиса и была произведена столь демонстративно и публично.

Первая реакция дурёх — предсказуема. Теперь они ночку подумают и… и вторая реакция будет более соразмерной их «сверчковости». Причём, в отличие от первой — менее синхронной. Что тоже — познавательно. В плане личностных свойств и социальных ролей.

Проведение лёгких провокаций в группе подопечных — обязательный элемент работы с новым коллективом. Позволяет, в частности, выявить психологически неустойчивые или идеологически враждебные персонажи. Показывает неформальных лидеров и очерчивает ориентированные на них группы. Применяется, в частности, в центрах адаптации иммигрантов в европейских странах. Так что — вполне демократично, либерально, прогрессивно и общечеловечно.

* * *

Глава 364

Однако, есть и более специфические случаи: Гапа взбесилась совершенно. На мой совет организовать и упорядочить использование нового, чистенького и довольно миленького, двуногого городского имущества, она встала за столом и зарычала на меня:

— Ты что думаешь?! Что я буду за этими бл…ми смотреть? Может, мне им ноги раздвигать да за твоими кобелями подмывать?! Хрен тебе! Ноги моей у тебя не будет! И ни одна из наших баб к тебе не придёт! Вон, подстилки эти ощипанные пущай тебя греют! В очередь с остальными… жеребячествующими!

«Бабий бунт». «Забастовка с сомкнутыми коленями». И — открытым ртом. Своеволие и неповиновение. Мятеж, бардак и фрустрации.

Пришлось вытянуть свой берёзовой дрынчик и дёрнуть её за рукав. Она снова свалилась на лавку рядом со мной.

После произнесённой отповеди в мой адрес, Гапа выглядела… очень привлекательно. Ярость, возмущение добавили блеска глазам, динамики губам… Так бы и… и поцеловал. А приходится — воспитывать:

— Ты забылась. Ты — в воле моей. Ни законы человеческие, ни желания твои — не властны над нашим уговором. Ты навечно моя роба. И ты сделаешь по слову моему. «Ноги не будет»… Будет. Придёшь. Ляжешь. Хоть бы и прямо здесь. На этом столе. Посреди этого собрания. Задерёшь подол. Раздвинешь ноги. Подмахнёшь. Расстараешься.

Она кипела от гнева. И вдруг… испугалась. Увидела сжимающийся на дрючке мой кулак. Нет-нет! Я её никогда…! Просто она видела… случаи… когда я этой… палочкой-выручалочкой… мозги вправлял и на путь истинный наставлял.

Ещё трясла отрицательно головой, пыталась выдернуть руку. Но ничего не говорила, не спорила, лишь неотрывно глядела мне в глаза, в лицо. Где снова по-волчьи, под вздрагивающими, пытающимися сложиться в уверенную улыбку, губами, чуть видны были клыки.

Потом опустила голову и чуть слышно прошептала:

— Д-да. Г-господин. О-ох… пресвятая заступница…

Я оглядел присутствующих. Наша беседа шла вполголоса, основная часть застолья была занята сами собой. Но здесь, на моём конце стола, установилась тишина. Ближники, приближённые — внимательно, затаив дыхание, следили за нашим спором.

«Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку» — древнеримская мудрость.

Какой «бычок» не считает себя «Юпитером»? Хотя бы — чуть-чуть… локально, временно, приблизительно… «На минуточку».

Обезьянничание в природе хомнутых сапиенсов. Если кому-то дозволено не выполнить приказ — почему и другой не может проигнорировать команду? Если баба может фыркнуть, послать, не сделать…

«Слаб на баб»? «Но он не дозволял женщинам владеть его умом» — из жития Боголюбского. «И за борт её бросает. В набежавшую волну» — из песни про Степана Разина.

— Ты придёшь. Когда я позову. И сделаешь. Что я велю.

— Д-да. Г-господин.

Она сидит красная, чуть кивает головой в платочке. Тоже успела, вскользь, краем глаза оглядеть застолье. Ей стыдно, страшно, неизвестно. Она ждёт какого-то моего очередного причудливого «психа».

Мои решения иногда совершенно неожиданны, непредсказуемы для туземцев. Просто потому, что я вижу иное, знаю иное, имею другую систему ценностей, не традиционную, не «святорусскую». Нелюдь. Другие границы допустимого. Воспринимаемые аборигенами как отсутствие границ вообще.

«— Ты что?! Краёв не видишь?! — Я свои — вижу. А что ты моих не различаешь — твоя печаль».

Как это грустно. Когда тебя не понимают. Когда никто не может одобрительно подмигнуть или укоризненно вздохнуть. Потому что не может оценить твои успехи или неудачи. Не видя твоих «берегов», твоих границ.

Я — опечален, она — ждёт. Возможно — приказа лечь на стол и публично отдаться. Возможно — мне. Под восторженные крики, клики и вопли подпившей толпы. Возможно — всей толпе. Возможно — с последующей посадкой на кол. Каковая технологическая возможность была внезапно продемонстрирована сегодня днём. Казнь за мятеж.

За своеволие — любое наказание. Да и вообще: воля господина — превыше всего. Любая. И это — радость. Радость служения. Истинного и всеобъемлющего. «Отдай самоё себя». А для этого: «Познай самоё себя».

Задание мачехи Золушке перед балом — очень полезно. Что ты хочешь? Что ты можешь? Что для тебя важно? Что — важнее всего? Какую цену готов платить?

Гапа, по-прежнему не поднимая глаз, тянется рукой к узлу платка — развязать. Уже говорил: женщины здесь начинают раздеваться с головного убора.

Я останавливаю, поднимаю её лицо, чуть глажу пальцами. По щекам, по губам… У неё на глазах выступают слёзы.

— Ну-ну, Гапушка, полно красавица, полно грустить да злобится. Устала, бедненькая, суматошный был денёк, притомилася. Иди-ка к себе, отдохни, выспись.

Она судорожно вздыхает, начинает подниматься… и вдруг целует мне руку.

Нет, это не «поцелуй господской длани», это… просто прикосновение, просто… прижать ладонь к щеке, к губам.

Замереть. Очистить душу. Поверить в прощение. Вздохнуть.

Ушла.

Какая женщина! Так бы и… и не отрывался.

Так. О чём это я тут?

Провокация прошла успешно. Управляемость восстановлена. Вредные сомнения одного из ключевых персонажей моего окружения выявлены и устранены. В будущем, в критических ситуациях — поведение будет более… исполнительным.

Последней, хватанув стопку «крепкого на бруньках», выбирается Домна. Она в конфликт не лезет. Просто типа вспомнила о делах на поварне. А вот Мара и не собирается уходить. Наоборот — облизывается на Сухана.

Ещё за столом — «бабушка-прошмандовка» из брошенных войском. И 6 бритеньких полонянок. Устало однообразно повизгивающих с закатившимися уже глазами в ошалении от непрекращающихся прикосновений множества мужских ручонок со всех сторон во всех плоскостях.

Пора сваливать. Начальство не должно перегружать отдых подчинённых своим присутствием.

— Ивашко. Остаёшься за старшего. Проследи, чтобы тут… безобразий не случилось. Повторять, как с княгиней литовской — не надо. А вон ту… пойдём-ка со мной. Гуляйте ребятки. Но — без приключений.

* * *

Ивашко поступил классически: отделил «а поговорить?» от «а повеселиться?». Желающие поесть и выпить остались за столом. Пятерых язычниц загнал в пустой балаган, и стал запускать народ. В порядке выслуги лет и социального статуса. Контролируя процесс, прежде всего — по критерию гигиены и отсутствия членовредительства. Сходно с системами контроля, использованных в вермахте, рейхсхеере и дай-Ниппон тэйкоку рикугун. Отечественный опыт… как-то не вспомнился.

Эффективность участников оценивалась коллективно. Как на новгородском вече — восторженными или презрительными громкими возгласами: «кто кого перекричит». Естественно возникший в таких условиях элемент соревновательности едва не привёл к появлению тотализатора. Не случилось исключительно из-за отсутствия наличных денежных средств у «участников забега» и зрителей.

Наша «бабушка-прошмандовка» добровольно и с большим интересом приняла на себя часть обязанностей. Особенно — в части проведения предварительных водных процедур молодым соискателям.

Разнообразные комменты в её исполнении, рассказы об обширном «боевом прошлом», забавные истории из личных «трудовых подвигов», подвигли молодёжь на экзерсисы, негативно оцененные Ивашкой. Однако «ростовский обычай», известный всему русскому войску в исполнении Новожеи и хорошо усвоенный нашей «бабушкой святорусского секса», был широко внедрён и многократно опробован. Наряду с более традиционными методами.

В целом — праздник удался. Все желающие получили массу позитивных ярких впечатлений. Общий эмоциональный фон в коллективе резко улучшился, что обеспечило заметный рост производительности труда и укрепление исполнительской дисциплины. Ребятки ещё несколько дней хихикали, вспоминая подробности своих похождений. Многие пожелали повторить, продолжить и разнообразить.

Тут я снова воспользовался опытом «всего прогрессивного человечества». Из множества разных примеров первым на ум пришёл Освенцим:

«Система мотивации для узников концлагерей, обычно именуемая Frauen, Fressen, Freiheit (бабы, жрачка, свобода), была введена в мае 1943 года. Для ударников производства предусматривалось особое вознаграждение: право на более частую переписку, дополнительное питание, возможность приобретать сигареты, и даже увольнения из лагеря (для узников германской национальности). Самым трудолюбивым и послушным выдавались боны стоимостью в две рейхсмарки на посещение лагерного борделя».

У меня тут ничего в части Fressen, Freiheit — нет. Остаётся только одно. Не использовать хоть какую мотивацию к интенсивному труду — загубить людей. «Я готов подписаться на любой кипеж, кроме голодовки» — голодовка и так у нас маячит постоянно. Рейсхмарок у меня нет, но неплохо пойдут и напиленные из дерева кругляши с вырезанными номерами. Которые выдают «передовикам производства».

Девки трудились ударно: при 180 самцах на 6 выделенных самок… Даже при 14-16-часовом рабочем дне моих парней на лесоповале загрузка полонянок оставалась раза в два выше, чем у «тружениц Освенцима» в зимнее время. Хотя, конечно, существенно меньше, чем у японцев в их «станциях утешения». Но и дать им отсыпаться после трудовых ночей — было бы чрезмерной для нас роскошью. В качестве бригады прачек они дополнительно вносили посильный вклад в построение города светлого будущего.

Ни одна из них не пережила эту зиму. Две пытались бежать и провалились под лёд на реке. Остальные умерли от болезней. Какой-то вариант ОРЗ. Впрочем, в ту зиму я потерял четверть тех, кто сидел за столом на празднике победы над муромскими язычниками. Тяжёлые условия жизни, разнообразные несчастные случаи, но, более всего — непрерывный труд «на пределе», истощали ресурсы организмов и делали их добычей даже и лёгких, обычно, заболеваний.

Мой выбор меня разочаровал. Девка была хоть и фигуриста, но абсолютна индифферентна.

Ложись. — Стоит. Положишь — лежит. Как манекен. Только воет сквозь зубы. То — громче, то — слабее. На вопросы не отвечает, команды не выполняет… Доска с дыркой. Кукла с подогревом. Ткни — колышется. Тоска. Дура клиническая? Потом дошло: у девки уровень паники зашкаливает. Сегодняшний бой, невиданные казни, ужас принудительных гигиенических процедур, страх чужого окружения… Я попытался как-то словами… Бестолку. Слышит, но не разумеет. Совершенно. Ну и ладно. Устанавливаем её удобным и малоподвижным образом. Чтобы не растеклась и… Скучно.

Не будем терять время — позвал Трифену.

Она была уверена, что я заставлю её… в паре с этой, чуть тёпленькой. И собиралась упорно… воспротивиться. Как-то… по сатьяграхе — ненасильственно. Очередной Махатма Ганди в юбке. Ломать девочку? А зачем? Что я — «злыдень писюкастый»?

— Трифа, вынь из сундука книгу. Которая — «Хорошо бы». Открой чистую страницу. Пиши заголовок: «Казни и их способы».

* * *

И вновь «меня терзают смутные сомнения». Насчёт коллег-попаданцев.

Прогрессор-одиночка вынужден управлять аборигенами. «В одну харю» — прогресса не построишь. Одним из элементов туземной системы управления являются казни. Конкретно: публичные, кровавые, «садистические». До конца 18 века казнь — публичное воспитательное мероприятие. Попав в любую предшествующую эпоху вы обязаны присутствовать, наслаждаться и испытывать чувство глубокого удовлетворения.

Некоторые коллеги «стиснув зубы», «сдерживая рвотные позывы», участвуют в таких мероприятиях в качестве зрителей. Малоэффективно и опасно: туземцы прекрасно ловят эмоциональное состояние и удивляются — «белый сагиб недоволен проявлением справедливости?». Это если вы — «сагиб». Если нет… — есть немалый шанс оказаться на том же эшафоте.

Повторю: цель публичной казни не наказание преступника, но внушение чувства стабильности, законопослушности, правильности. Уверенности. В государе, в справедливости, в правосудии, в неизбежности наказания. В разумности и осмысленности жизни.

«Делают — что должно».

Как конкретно?

Сэр Томас Мор, автор «Утопии» осуждён в 1535 году с формулировкой:

«влачить по земле через всё лондонское Сити в Тайберн (обыкновенное в старом Лондоне место казней), там повесить его так, чтобы он замучился до полусмерти, снять с петли, пока он ещё не умер, отрезать половые органы, вспороть живот, вырвать и сжечь внутренности. Затем четвертовать его и прибить по одной четверти его тела над четырьмя воротами Сити, а голову выставить на Лондонском мосту».

В самый день казни, ранним утром 6 июля, Мору объявили королевскую милость: ему только отсекут голову. Тогда-то лорд-канцлер и сказал: «Избави Боже моих друзей от такой милости».

Четвертование применялось в Великобритании до 1820 года. Во Франции так казнили цареубийц и отцеубийц. Убийц и воров вешали. Виновных в убийстве с отягчающими обстоятельствами и разбое — колесовали. Еретиков, поджигателей и содомитов отправляли на костер. Фальшивомонетчиков опускали в кипящее масло. Привилегия дворян — казнь через отсечение головы топором или мечом.

Средневековая казнь это, прежде всего, не смерть, но жизнь. Жизнь казнимого под пытками перед толпой. Которую он развлекает (или пугает — как кому нравится) своими криками и судорожными движениями. Цель — психологическое, политическое, идеологическое воздействие на зрителей. Внушение. Воспитание. Поэтому они столь длительны, столь кровавы.

Иногда зритель — конкретен. Казнь любовника первой жены Петра Первого на «персидском колу» была публичной. Но конкретную женщину специально привезли на площадь, и бывший муж приставил к ней двух солдат. Чтобы они не позволяли ей отворачивать голову и закрывать глаза.

Цель казни — воспитание живых. В Средневековье от такой формы педагогики для массового сознания — никуда не деться. Иначе попандопуло теряет в своей эффективности. И — собственную жизнь вместе со всем прогрессизмом.

Твоё личное мнение — не интересно. Есть — «объективная реальность, данная нам в ощущениях». Конкретно — социум. Изволь соответствовать.

Не можешь испугать — не годен править — пшёл в холопы. Или — в покойники.

Вот я устроил «посадку на кол». Это потрясло. Моих, муромских, полон. Слышимыми воплями казнимого, видимыми его муками.

Но повторное применение будет иметь меньшую, быстро снижающуюся эффективность воздействия. «Воздействия» — не на наказуемых — им одинаково. Просто по физике с физиологией. А вот массовое сознание…

«Вчера в крематорий… позавчера в крематорий… Да сколько ж можно?!».

Второй недостаток… грязно, знаете ли. Трудоёмко, медленно… Противно. Извините.

Нужно что-нибудь такое… «чик-чирик». Но — потрясает.

Нужен новый, неизвестный здесь, противоестественный для средневекового человека, способ публичной казни. Не приедающийся.

Почему попандопулы не прогрессируют в этом поле? Брезгают? Не рискуют сравниться с изобретательностью предков в части публичного умерщвления себе подобных? А зря — есть уникальные способы. Со свойствами, которые позволяют воздействовать на массы неординарно. В здешних терминах: колдовство, чертовщина.

Гильотина — изобретение Великой французской революции.

Подобные орудия казни использовались и прежде. «Планка» — в Германии и Фландрии в Средние века. У англичан скользящий топор — «Галифакская виселица», «маннайя» — из Италии времён Ренессанса, «Шотландская дева» — из Эдинбурга.

На «Святой Руси» — аналогов нет. И есть в этом процессе… некоторая свобода. Которая позволяет каждое представление сделать оригинальным, импровизационным. Как «Принцесса Турандот».

Гильотина датируется 1789 годом, когда доктор Жозеф-Игнас Гильотен предложил правительству более гуманный способ казни.

«Гуманно» — это про меня. Ещё: быстро, чисто, гигиенично, технологично. Знакомо: я с гильотинами на производстве работал.

Добавлю, чисто для знатоков: гильотина — наиболее простой пример доказательства ошибочности массового представления о теории Эйнштейна: «Ничего не может двигаться быстрее скорости света».

Вот Козьма Прутков-инженер формулирует правильно:

«Нельзя бежать быстрее света. Да и незачем — никто не увидит и не оценит».

Рабочим элементом гильотины является скошенный нож. Представьте себе, что вы положили под такой нож горизонтальный лист бумаги. Дёрнули рычаг. Падающий нож будет разрезать лист в точке пересечения лезвия с бумагой. Скорость движения этой точки от одного края листа до другого зависит от скорости падения ножа. И от степени скошенности лезвия. Уменьшая угол скоса, делая лезвие более горизонтальным, можно добиться любой, сколь угодно большой, скорости движения этой точки. В том числе — и выше скорости света. При той же, достаточно невысокой скорости падения самого ножа.

Ибо закон Эйнштейна говорит о движении тел, обладающих массой. А точка пересечения — массой не обладает. Хотя вполне может служить примером бита информации.

По Суворову: «Удивить — победить». Понятно, что удивить аборигенов рассуждениями о скорости света, я не смогу — не поймут. Но есть более очевидные вещи.

Вопрос: остаётся ли сознание у отрубленной головы? — Да.

Нейрофизиологи говорят о 0.3 секундах. Наверное, они правы. Но есть свидетельства.

В 1793 году помощник палача ударил по лицу отрубленную голову жертвы — зрители утверждали, что лицо покраснело от гнева. Речь идёт о знаменитой Шарлотте Корде, убившей Жана Марата.

В газете «Революсьон де Пари» появилась заметка, осуждающая этот поступок. Палач Сансон счёл необходимым опубликовать сообщение, что:

«это сделал не он, и даже не его помощник, а некий плотник, охваченный небывалым энтузиазмом, плотник признал свою вину».

25 февраля 1803 года в Бреславле был казнен некто Троэр. Врач Вендт, получив голову из рук палача, приложил цинковую пластинку гальванического аппарата к одному из передних перерезанных мускулов шеи. Последовало сильное сокращение мускульных волокон. Затем Вендт стал раздражать перерезанный спинной мозг — на лице казненного появилось выражение страдания. Тогда Вендт сделал жест, как бы желая ткнуть пальцами в глаза казненного, — они тут же закрылись, словно заметив грозившую опасность. Затем он повернул отрубленную голову лицом к солнцу, и глаза снова закрылись. После этого Вендт дважды громко крикнул в уши: «Троэр!» — и при каждом зове голова открывала глаза и направляла их в ту сторону, откуда исходил звук, причем она несколько раз открывала рот, будто желала что-то сказать. Наконец, ей клали в рот палец, и голова стискивала зубы так сильно, что клавший палец чувствовал боль. Только через две минуты сорок секунд глаза закрылись, и жизнь окончательно угасла в голове.

Палач, исполнявший смертные приговоры в отношении французских дворян в конце XVIII века, рассказывал:

«Все палачи отлично знают, что головы после отсечения живут еще с полчаса: они так изгрызают дно корзины, в которую мы их бросаем, что корзину эту приходится менять, по меньшей мере, раз в месяц…»

Пожалуй, эта технология даст мне несовместимое: простоту, быстроту, гуманность и воспитательное воздействие на массовое сознание здешних туземцев. Мёртвые головы в моих руках будут демонстрировать мою власть над казнимыми в посмертье. По физиологии, по гальванике, просто — из-за ловкости рук. Как «задавил» муниципалов Изумрудного Города Урфин Джус, поедая шевелящихся в его пальцах червяков и пиявок. Сделанных из шоколада.

Здесь все верят в загробную жизнь. Парочка подмигивающих мёртвых голов убедит, что и там от меня не уйти.

* * *

— Трифа, напиши подзаголовок: «Гильотина». По краю рамы сделать надпись: Lasciate ogni speranza, voi ch'entrate. И по-русски: «Оставьте всякую надежду вы, входящие».

Использованную индифферентную дуру я отправил к её товаркам, а сам велел Трифе исполнить роль служанки — принести тёплой воды. В конце концов — кто в доме хозяин? Потом — помочь намылиться. И помыть меня. И вытереть. Везде. Потом я — её. Потом…

«Остальное было делом техники — в хорошем смысле этого слова».

Уже лёжа у меня на плече она погрустила о том, что нарушила «женскую солидарность» — дамы решили игнорировать всех мужчин в лагере.

— Успокойся. Ты никаких обещаний не нарушила. Я — не мужчина. Господин, Воевода, «Зверь Лютый». Ваши глупости на меня не распространяются.

— Господине, наши девки волнуются. Что парни будут с ними, как… как с этими. Ну, не отличат. Надо какой-то… знак.

— Гос-с-споди! Они же все бритые! Чем не отличие?!

— Волосья отрастут. Или нашим, может, кому постричься придётся. Кресты… ты ж их окрестить собираешься. Говор… они переймут скоро. Может, ошейники? Какие-то… особенные. Ну, одного цвета.

— С наших же я ошейники снял! Зачем «особенные»?

— Ты говоришь — и другие люди приходить будут. Надо как-то отличать. Что они такие…

Снова — ничего нового. Особые правила ношения одежды чрезвычайно распространены в сословных обществах. Проститутки и приравненные к ним в Европе — должны одеваться специфически. Чтобы не спутали с приличными женщинами. И наоборот: добропорядочные простолюдинки не могли, например, носить золотые украшения. Только шлюхи и аристократки.

Женская часть колонии быстро нашло решение: челядинки общего пользования получили ошейники, оплетённые рыжей кожей. На оплётку пошла никому ненужная, дырявая лосиная шкура Аггея — мы только вшей с неё свели. Для других категорий несвободного населения использовали чёрную кожу. От шкур другого типа лосей — северных, пермских.

Это «украшение», часто наблюдаемое именно «гостями города», послужило основанием для ещё одной легенды. Будто Воевода Всеволжский столь богат, что дарит «весёлым бабёнкам» золотые гривны на шею. Бывали дурочки, которых «позвала в дорогу» надежда на такое украшение.

Гильотину мы построили чуть позже. Когда появились достойные кандидаты. Надпись на конструктиве этих «ворот» на русском и латыни была вскоре дополнена «мудрыми мыслями» на других языках. Вплоть до рун. Характерная форма устройства, поставленного на обрыве над Волгой, хорошо просматривалась от реки и стала одной из «визитных карточек» Всеволожска. Великое множество страшных сказок было порождено этим, прежде невиданным способом казни. Кроме «живых отрубленных голов» аборигены были более всего потрясены «механистичностью» процедуры. В сказках гильотина по земле ходит, виноватых — находит и рубит в кусочки. Автоматический самоходный «меч-кладенец» правоохранительной направленности.

Сей страх есть одна из причин низкой преступности в землях моих. Особенного — групповой. Всевозможные тати и шиши уверились, что как бы не был крепок любой из них, а, попав в посмертии в руки мои — про все дела их злодейские расскажет.

Утром пошёл дождь. Тяжёлый, непрерывный, обложной. До-о-олгий. Осень пришла. Похолодало. Не ко времени. Так не хочется выбираться из тёплой постели в эту сырую серую холодрыгу. Ничего — ещё будет пара недель солнышка. А пока… пока нельзя дело делать — будем думать.

«Когда нечего делать, берутся за великие дела».

«Великое дело» сейчас — построить мой город. Какой-то… «правильный». Как? — Составить план, распределить обязанности, сформулировать цели и обеспечить потребности.

Начнём с плана.

«Планы это то, чем мы занимаемся, пока мимо проходит жизнь».

Как строят города? Странно, никогда не встречал в попаданских историях внятного описания этого процесса. А ведь это целая наука. Причём именно в России особенно проработанная. Решения Разрядного приказа, закладывавшего города Черты (южного порубежья) в 16–17 веках, план Санкт-Петербурга в 18-ом, казачьи станицы на Кавказе в 19-ом, «социалистические города» советского периода…

Теории градостроительства я не знаю. Поэтому — по простому. Три вещи должны сойтись для успешного основания поселения: дороги, рельеф и вода. В моём случае… по каждому пункту есть вопросы.

Для начала я сразу, ещё по прибытию, отправил приплывшего с караваном из Пердуновки Фрица, гулять по полчищу и окрестностям. Три прошедших дня он, с парой своих мальчишек подмастерьев — геодезистов-землемеров, мотался по округе. Не сильно отвлекаясь на наши «общегородские» празднества.

Теперь я зазвал его в свой здоровенный «штабной» балаган — отчёт давай.

Фриц, невыспавшийся, опухший от осенних комаров, начал с извинений, но выглядел очень уверенно:

— У нас быть есть мало дней. Мы смотреть здесь земля. Мы делать… э… маленький земля похожий. Вот.

И его мальчишки затащили в балаган ящик с вылепленным в нём из песка, глины и веточек макетом куска Окского берега.

Фриц — умница! Сделал наглядное пособие. Столько труда, внимания, умения! Всё сразу стало понятно: его план — фигня.

Туманные образы и сослагательные формулировки в моей голове немедленно начали кристаллизоваться и обретать ясность: «Так жить нельзя. И мы так жить не будем».

Собравшийся к этому моменту народ кинулся восхищаться и обсуждать игрушку. Фриц важно надулся и тыкал хворостинкой в разные детали, поясняя своё художество:

— Здесь делать пристань. Тут копать — делать дорога туда. Здесь строить стена. Тут и тут — башня. Шесть сажен.

* * *

А я внимательно рассматривал пришедших на презентацию людей. Народу собралось много — дождь, работать нельзя. Здесь была не только собственно верхушка — вход-то свободный. Молодые ребята из хоругви и пришедшего каравана, мужики из переселенцев постарше, «брошенные» из войска, малознакомые из пришлых — не-рябиновских. Караван по дороге подцепил нескольких «вольных поселенцев». Что это за люди?

Внимательно слушал Любим, изредка обмениваясь взглядами и репликами с другим парнем из десятников моей хоругви. Ребята «в авторитете» — их бойцы выставляют вперёд уши, чтобы послушать мнения своих командиров.

Чем-то напоминает обсуждение запуска молотилки в Пердуновке. Тогда мне попал на глаза Глазко. Своей глазастостью. Я его начал тихонько… продвигать. А он, не смотря на некоторую скандальность, проявлял толковость, внимательность. Инициативность. Вот и сюда с первым караваном напросился.

Может, и ещё кто-то прорежется? Кто-то проявит свои свойства так, что бы я мог сказать:

— Давай, парень, попробуем тебя в начальниках.

Мне крайне не хватает командных кадров. Чуть начнёт массово приходить народ со стороны — придётся бегать по пляжу среди бела дня со свечкой и криком кричать по-древнегречески:

— Ищу человека! Начальник, ты где?

«Кадры решают всё» — лозунг сталинских коммунистов и японских мега-корпораций. Кадры подготовленные, обученные, мотивированные, расставленные оптимальным образом. «Человек на своём месте».

«Место» — я понять могу. А вот «человек»… Всегда загадка.

Я глубоко задумался, разглядывая двух чужих молодых парней. Из христианского селения муромы выше по Оке. Зашли к нам на минуточку, типа — купи-продай. Да зацепились — их попросили помочь в рыбалке, потом в разделке, потом покормили… пашут ребятки нормально. Но чтоб остались… Или их, как Иакова, поставить работать за жену? Так ведь сначала показать хоть что-то надо. Тот, бедняга, семь лет работал за младшенькую красавицу Рахиль, а потом перебрал на свадьбе и обнаружил утром у себе в постели старшую некрасивую Лию. Пришлось парню ещё семь лет на тестя горбатится.

Я бы повторил. По библейскому образцу. Но не с чем. А больше их ничем не сманишь — натуральное хозяйство, у них всё есть.

Надо подгребать под себя местных аборигенов. Для этого нужны свои люди в их селениях. Которых можно будет поставить в тамошние начальники. Сформировать правильную туземную элиту. Но — не из кого.

Из аборигенов делать начальников — ещё необходимее, чем из своих. И — сложнее. Из-за разницы в языке, в культуре, в стереотипах — мы их плохо понимаем. Такой… международный аутизм. Поскольку — между народами. Нет, простенькое, типа «упал-отжался», «дал-взял» — не проблема. А вот что у него в душе… Не сунет ли нож под ребро? Не запалит ли амбар? Просто потому, что у него не спросили при встрече: «здоров ли твой скот?». А для него, возможно, это — смертельное оскорбление.

И кому как не мне, для которого весь этот мир, всё это человечество — чужое, «тотальному аутисту по определению» — с этим разбираться?

* * *

Глава 365

Из размышлений меня вывела установившаяся тишина. Фриц постепенно терял вид самодовольного воздушного шарика — вопросы и комментарии зрителей закончились. А вот главное — моя оценка плана — так и не прозвучала.

А чего говорить? И так понятно — хрень полная. Фриц повторяет схему постройки Бряхимова от эмира Ибрагима — сажает укрепление на холм у подножия берегового обрыва. У него есть на то причины. Но… по Ленину: «Мы пойдём другим путём». Не из страстной любви к марксизму-ленинизму, а по рельефу имеющейся местности.

— Знания и таланты, явленные ныне тобой, Фридрих из Кельна, вызывают восхищение и глубокое уважение. Ибо вновь подтвердил ты, что являешься мастером высокого… э… градуса. Люди же, здесь сидящие, столь знатными познаниями — не обладают. Посему давай начнём с начала, с самых азов. Там вон, возле печурки, ящик с песком — притащите-ка.

* * *

«Наука начинается там, где начинают измерять» — общеизвестная истина. Но это только первый шаг. Второй — там, где начинают классифицировать. Замеры кучей — сырая информация. Её приводят в систему, система позволяет построить гипотезу и сделать предположение. Предположение проверяется экспериментально. Почему история и не является наукой — корректный эксперимент невозможен.

Археология позволяет по рельефу местности, например, предположить место палеолитической стоянки. Можно раскопать и посмотреть. Социология — поведение толпы при пожаре. Можно запалить и посмотреть. А вот история не позволяет предсказать смену династии или набег кочевников.

* * *

Однако можно и историю чуть-чуть обнаучить — ввести классификацию в отдельных специфических областях:

— Итак, люди добрые, вспомним и подумаем: как возникают человеческие поселения? Каких типов они бывают? Вы вспоминайте, а я буду размышлять вслух.

Я вытащил дрючок — размышлять же буду! Какое ж размышление без крепкой дубинки в руке? И прочертил в песке огнеспасательного ящика Т-образный перекрёсток.

— Вот идёт дорога. Пришёл человек и поселился возле дороги.

Возле ножки Т — нарисовал квадратик.

— Коли место хорошее — и другой рядом осел.

И ещё один квадратик, рядом с первым.

— А там и третий напротив. И ещё люди селятся, подворья свои ставят.

Я густо увешивал ножку и перекладинку Т гроздьями квадратиков-подворий.

— Получаем поселение придорожного типа.

Подавляющее число поселений в моей России — именно такие. И сам Нижний Новгород так построен. 4 городских района по левому берегу, 5 — по правому. Ока — главная улица. Нижний Новгород, на самом деле, не Волжский, а Окский город.

— В таких поселениях дорога превращается в улицу. Это — плохо. Ибо смысл у дороги и у улицы — разный. Тянутся по шляху тяжёлые возы. И разбивают в грязь деревенскую улицу. Играют посреди улицы детишки в пыли. Но летит по тракту резвая тройка, гонит во весь дух. Только взвизгнет детва под копытами. И ошмётки кровавые по сторонам. Эх, тройка! Птица тройка! Кто ж тебя выпустил… Идёт по улице, осторожно выбирая место посуше, девка в нарядном платье. Идёт-спешит, к суженому торопится. Вдруг проскакал во весь опор по дороге верховой. И девка в грязи, и платье испорчено, и жизнь вся поломатая.

А ещё, сотоварищи мои аборигенные, могу рассказать, как становятся в кустах за табличкой с названием поселения — «мастера машинного доения» в фуражках. И «доят» за превышение скорости. И правильно делают. Потому что дорога и улица — разные вещи. А сходу изменить скоростной режим — тяжело. После нескольких часов приличного хода перейти на половинный просто от вида таблички с надписью «Мухозасиженск»… «душа не принимает».

— И приходится тогда градостроителям и градоначальникам изобретать разные разности. Например, объезды делать.

Чем выше возможная скорость движения по тракту, чем оно интенсивнее, чем больше и плотнее население в поселении — тем важнее объездная. Чтобы улица не становилась торной дорогой. Иначе… количество искалеченных, больных, погибших…

Ещё полицейских поперёк дороги укладывают. Какой кайф испытывает водитель при наезде на полицейского! Я имею в виду — на «лежачего».

— Иване… Э… Косподин воевода. Нейн! Нет! Я не есть говорить строить вдоль канава! Нет! Я говорить строить здесь! Один местность!

— Фридрих, города строятся на века. Мало построить то, без чего сегодня жить нельзя. Надо построить так, чтобы завтра оно жить не мешало.

* * *

«Давайте сразу делать хорошо — плохо само получится» — общеизвестная инженерная мудрость. Но как же тяжело попытаться продумать всё наперёд! Напрягать мозги, считать варианты, структурировать будущее… Построить дерево возможных исходов, выделить множества влияющих на возникновение поддеревьев ситуаций. Найти общие части — пересечения множеств. Разделить их по взаимоотношениям: несовместимы, нейтральны, связаны позитивно… Взвесить «листья дерева» вероятностями… взятыми откуда-то… Посчитать сумму вероятностей позитивных исходов-листьев, происходящих от разных подмножеств решений, выделить происходящие от них поддеревья и произвести оптимизацию по критериям цена-эффективность-сроки… причём критерии, традиционно, находятся в антагонизме друг к другу…

А у меня даже калькулятора нет! Только здравый смысл и интуиция.

Цель у учёного с компьютером и у шамана с бубном одна — предсказать грядущее. Туманное, неопределённое… Нормальные игры с нечётко определёнными множествами. Например, множество жителей во Всеволжске по годам… ну очень нечётко!

* * *

Попробуем залезть на «плечи титанов». Типа — чем я хуже Исаака? Не того, который самый первый, а — Ньютона.

— В мире есть Гипподамова система…

— Их ферштейн! Их — знат Гипподам! Из Милет!

— Прекрасно, Фридрих. У тебя были хорошие учителя. Позволь я расскажу, чтобы и другие знали. Гипподам жил за четыре века до Рождества Христова. По его системе построен Пирей возле Афин, Александрия Египетская, другие известные города. Гипподамовы города состоят из одинаковых кварталов полтораста на шестьдесят шагов. Главные улицы перпендикулярны друг другу, в каждом квартале — 10 дворов. Жилые кварталы разделяются пополам проходом, перекрытым плитами. Под плитами — канализация. Прямые улицы ориентированы по сторонам света.

— Не! Нам такого не надоть! Чтоб всё было… однохренственно?! Дык с ума сойдёшь же ж!

— Это называется регулярная застройка. Так строился в древности Вавилон.

— Во! И я ж про то! И где тот Вавилон?! Нетути! Сдох. От этой твоей… ле… легулярности.

Тут есть разные мнения. От чего «сдох» Вавилон. Так, квадратно-прямоугольно, начиналась застройка Санкт-Петербурга, так организован Манхеттен. В Солт-Лейк-Сити в нижнем городе только одна маленькая улочка выпадает из общей прямоугольной сетки.

— Нихт. Нет. Нет льзя. Земля… колдо… э… ебнутая. Да. Ровно места — нет.

Кто Фрица материться научил?! Найду и уши оторву! Нет, это будет излишне милосердно — пусть слушает. Оторву язык.

Но, по сути, Фриц прав: при таком рельефе, при перепаде высот от реки до «Гребешка» больше, чем в сотню метров — регулярной прямоугольности не получится. Здесь не плоские островки, намытые Ефратом, Невой, Нилом, Гудзоном.

— То, что предлагаешь ты — нормальный средневековый город. С радиально-кольцевой структурой.

— Почему средне?! Совсем не средне!

— Извини. Конечно. Мда… Современные города строятся от крепости. От центрального холма, от замка, от усадьбы.

Я стираю грозди квадратиков, нарисованных на песке. Вычерчиваю, поглядывая на макет Фрица, кольцо.

— Вот твоё центральное укрепление. Люди будут приходить и селиться. Сначала — внутри. Потом — вокруг. Где? На пляже? — Половодье снесёт. По склону? — Оползни поубивают. По оврагам? Наверху?

— Нейн. Наверху — нет. Там вода нет.

Умница! Вот главная проблема. Вода там есть. Есть ручей в Почайновском овраге. Есть Чёрный пруд. Есть подпочвенные воды. Но эти источники — нестабильны и не качественны.

Скотоводы во времена былинных Скворца и Дятла могли там жить — скот можно пригнать к реке. Но горожанам нужна вода во дворах. Много воды. А водоносные пласты здесь… есть, конечно. Но даже до первого — 40–50 метров. Такие колодцы копать… А потом воду из них таскать… Бурить-то — нечем. Бура у меня нет… А вот решение… кажется, есть.

— О воде — после. Смотри: вот так строится обычный… современный город. Например, холм у слияния двух рек. На холм сажают замок, цитадель. Вокруг, по этому берегу — посад. Посад растёт — вокруг роют ров, ставят частокол. Потом — стену. Потом новый посад за меньшой речкой. Потом — другой посад за другой рекой. Снова стена. Внешние укрепления соединяют, но город растёт и выплёскивается дальше. Следующее кольцо стен. Дороги и мосты — радиусы. Посады — кольца. Радиально-кольцевая структура.

Так будет расстраиваться Москва, расползаясь с Боровицкого холма, прихватывая то Белый Город, то Китай-город. Так, «матрёшкой», будет бурно расти в ближайшие десятилетия Великий город — Биляр. Здесь, в средневековье, именно это — норма. Причина не во внутренних особенностях городской жизни — в уровне и форме внешней опасности.

Этот фактор — опасность — часто игнорируют исследователи средневекового и древнего градостроительства в 21 веке. Рассуждения о материальных потоках, о транспортных перекрёстках — могут быть любопытны. Только не надо забывать: подавляющее большинство человеческих поселений — погибло. Было уничтожено насильственным путём.

Здесь, на «Святой Руси» только за четыре года Батыева нашествия — сожжены две трети городов из, примерно, 300. Для сравнения: в Великую Отечественную в СССР уничтожено 1710 городов из общего числа городов — 1241, пгт — 1711 по административному делению на 1 января 1941 года.

— Не, боярич. Не получится. Речки у нас тута… великоваты. Чтобы за них посады ставить. Да и головка городская… маловата будет.

Приятно. Не ошибся — Глазко видит проблему. Нужны мосты. А Ока и Волга — не Неглинная с Яузой. Да и цитадель должна быть достаточного размера, чтобы принять и разместить, на время осады, всё население города и окрестностей.

— На одну сторону строить надо. Вдоль этих… Дятловых гор. А иначе никак.

Можно и так. Пример — Волгоград. Сто вёрст в линию по одному берегу. Скоростной подземный трамвай — средство обеспечения связности.

Можно. Но — не нужно.

Глазко чешет затылок. И осмеливается критикнуть:

— Ох, и худое ж ты место для городка выбрал, боярич. Негожее. Жить-то тута… только мучиться. Эк ты… прошибся.

Вот, уже и свои меня критикуют. А — зря. «Видят, а не разумеют». Дурнем его выставить? Жалко. У меня есть правило: если можешь — согласись. Хоть с чем-нибудь. Хоть — с алфавитом.

— Правильно говоришь, Глазко. Строить надо на одной стороне. По параболе.

— Чего-чего?! Как это, как это?! Что за хрень? Пара и ещё боле? Тройка, что ль?

Я загадочно улыбаюсь. Народ взволновался от непонимания. И раскрыл души от предвкушения. Сходно с цирковым фокусом: публика — прониклась. Прониклась ощущением возможности невозможного.

Ну вот же! Всё — перед тобой! Задача — поставлена, все решения — плохи. Все, даже и те, кто рта не раскрыл, слова не сказал — про себя-то думали. Как бы они, как бы по их суждению… И ничего приличного не выходит. В их голову не приходит. А Ванька вон — зубы скалит. Додумался до чего-то. Своей плешивой тыковкой. А я своей — нет. Ну так Ванька — воевода, он городом правит, а я тута — только дерева роняю. Ну! Давай! Давай воевода! Ну нет же решения! Ну, скажи. Хоть намекни-то!

Вот сейчас… оп-ля… И из рукавов — козырные тузы веером, из-за пазухи — голуби стаями, из штанин — кролики толпами. И все — визжат и аплодируют!

Всё просто, ребята — Парабола Ладовского. Я — не додумался. Я просто вспомнил.

Когда вы слышите жужжание оводов — вы же не додумываетесь, вы просто знаете: скотину нужно быстренько угонять в воду. Это вбито в вас отцами-дедами. Повседневный опыт местной жизни. В нужный момент — опыт вспоминается. А мне эта «парабола» просто где-то когда-то на глаза попала. В первой жизни. А теперь — всплыла.

Я аккуратно стираю рисунок на песке, оставляю только большое Т наших рек.

— Город будет строиться вот так, по параболе. По берегам обеих рек.

Я вписываю в правый нижний квадрант… кривую второго порядка. Парабола или гипербола? А я знаю? Как получится. При наложении на реальный рельеф местности… произойдут аберрации. Но для начала: берега рек — асимптоты застройки. Между центром и вершиной гиперболы — овал. Здесь будет моя резиденция. Диаметр кривой направлен на юго-восток — город получится солнечным. В фокус посадим церковь… Или торговую площадь? Хорды — перпендикулярно оси. Вероятно, с загибом на концах наружу. Дальше, при развитии, впишем в первую кривую — подобную. Со смещением по оси.

— Э… а почему так не строят? (Глазко прав — обратимся к опыту предков).

— Строят. (О, Ивашко голос подал) Мысовые города так растут. От укрепления в середке, на речном или озёрном мысу, в обе стороны по берегу. Только… посады садятся у воды. Растягиваются. Они — к воде лицом строятся. Ниточкой. Их и выжигают. А тут воевода… внутрь город разворачивает.

— Дык… погодь. Забота-то та же: наверх воды не натаскаешься. Не-не, ты, Иван Акимыч, оно конецно, ума палата. Так-то оно… красиво. Но каждый день по десятку вёдер с реки да на верхотуру… Не… (Вот и из новеньких один решился рот открыть. Втягиваются новички в дела наши).

— Будет у тебя водица. Вдоволь. Прокуй, ты где?

— Цо?! Вот эта… вот такое… он цо, с вёдрами набегаетця?!

Прокуй, бедняга, ни сном, ни духом. Он грустно сидел в сторонке, думал «тяжкую думу свою». Я его из Пердуновки вытащил, кузню его велел сюда перетащить. Он всё привёз, столько труда потратил. Он так ждал, надеялся… На новом месте… А тут… тут ничего интересного нет. Походный горн поставили, инструмент правят. Но это работа для подмастерьев. А ему тут… скучно, дела нет.

Парень растерянно смотрит на меня. Он же кузнец, а не водонос! Или я так обиделся на его постоянные не слишком уважительные «всплески и закидоны» в мой адрес? А теперь, по своему господскому праву, буду его гнобить и на дурную работу ставить?

— Зачем его с вёдрами гонять? Прокуй из самых лучших на Святой Руси кузнецов. Не — «вот это вот такое», а — лучший. Понятно? И, ежели нужда будет, то ты, мил человек, сам ему будешь и воду носить, и утиральник подавать. По его слову. Хорошо уразумел? Прокуй сделает нам штуку одну… Называется — центробежный насос.

Я тут прикидывал себе… Получается двухступенчатый насос спирального типа. По ГОСТу насосы нормальной группы развивают напор от 50 до 1440 м. Есть ещё и высоконапорная группа, но мне и этого — за глаза. Тут 150 метров — и хватит.

— Это… это что такое?

— Покажу Прокуюшка. Покажу, расскажу, сам сделаешь. А по сути… помнишь как я на палку от метлы лепестки насадил, да на лавке сидючи, педальки крутил? С одной стороны крутишь — лепестки ветерок гоняют. С другой стороны зайдёшь — педальки дёргаются. Всей-то разницы — лепестки будут не воздух, а воду гонять.

— Ага. А крутить эти… пендальки, ты, воевода, дурней пришлых посадишь?

Что за въедливый мужик! Из недавно пришедших. Надо бы с ним поближе познакомиться. Мои в такой форме вопросов не задают — им опыт уже показал, что Ванька-лысый хоть какую белибердень скажет, а оно потом к немалой пользе сделается.

— Дурни, которые навроде тебя вежества не знают, пойдут дерева ронять да канавы копать. А крутить лепесточки будет паровичок. А, Прокуй? Ты ж его привёз? Вот соберёшь и запустишь.

— Иване, а как же молот? Он же ж для ну… секретного.

— А для молота ты ещё сделаешь. Теперь таких паровичков много надо будет. Ты с балансировкой разобрался? Вот и хорошо. Надо будет ещё штук десять. Но не сразу.

* * *

Флуктуация научно-технического прогресса: первые паровые машины делались под специфическую задачу — откачка воды из шахт. В шахте — недостаточно кислорода, пожароопасно, метан, угольная пыль взрывается. Поэтому паровички ставили наверху, на поверхности. Там же, уменьшая длину передачи, ставили насосы. Они воду — тянули. Поршневые насосы и такие же поршневые двигатели. Вот и легла поршневая группа в основу технологической цивилизации человечества. Затоптав на столетия альтернативу — турбину.

У меня ситуация другая. Мне на такую высоту воду из реки не вытянуть — только вытолкнуть. Поэтому насос — центробежный, а не поршневой, поэтому турбина. Здесь, у реки — не в шахте. Здесь, на ветерке, можно свободно топить, крутить, качать. А что у них у обоих КПД выше, чем у поршневых аналогов… так получилось, не виноватый я, оно само…

— Сделаем так. Под самым высоким местом Дятловых гор, ниже уровня меженя врываемся в береговой склон. Ты сделаешь насос. Ставим в закуток насос с паровичком. Под насос подводим трубу. Трубу закапываем в землю. Вода идёт самотёком по трубе в насос. Вокруг строим загородку. Выше уровня половодья, чтобы не заливало.

Центробежный насос надо «утопить» — поставить ниже нижнего уровня воды в Оке. Паровик… Один чёрт — при разнице между меженем и половодьем в 10–12 метров… такую длинную передачу делать — нехорошо. Придётся строить насосную станцию. С гидроизоляцией — чтоб не заливало. С укреплёнными стенами. Чтобы льдом не снесло. С принудительной вентиляцией сверху. Чтобы в половодье паровичок не захлебнулся от отсутствия кислорода. С подогревом в зимнее время, чтобы трубы льдом не разорвало…

«И дорогая не узнает

На чём свихнулся попадец».

Водозабор надо обустраивать. Вот только какой-нибудь дряни в городской воде мне не хватает! Не только сетки на рыбу ставить надо… Осветление, умягчение, обессолевание и обескремнивание, дегазация… Медленные песчаные фильтры или активированный уголь… Санирование… Озоном, хлором…?

Пока об этом говорить не буду. Об этом — подумать отдельно.

— Насос берёт воду из Оки и выкидывает её во вторую трубу. Которую мы тянем вверх по склону. Верхний конец выводим в ёмкость. Резервуар. Э… водонапорная башня.

— Погодь-погодь! Каку таку трубу?! На такую-то кручу?! С чего сделанную?

Хороший вопрос. При отсутствии здесь труб из стали…

Выдолбленные деревянные трубы, обёрнутые стальной полосой использовались в качестве сантехнических труб, в частности, водопроводов.

Англичанам до такого счастья ещё лет 300 от моего «сейчас». Обгонять Англию? — А жо поделаешь, если бриты покуда «фишку не секут»? В городах США для распределения воды использовали выдолбленные брёвна. С конца 1700-х по 1800-е годы. Обгонять пиндосов? — Аналогично — а жо поделаешь?

— Выбор у нас большой. Аж три. Трубы можно сделать из дерева. Лиственница здесь не растёт, а вот дуб есть. Звяга, ты где? А, вижу. Нужна труба. Составная, длинная. Саженей в сто — сто двадцать. Вечная. С сильным напором изнутри. С сыростью, гнилью изнутри и снаружи. Стяжки… хоть какие, лишь бы не золотые-серебряные — не улежат.

Деревянные водоводы работали на Соловках и в нескольких других местах в России столетиями. Через сто лет… или уже не надо будет — не для кого, или будет чем заменить. Правда, как они будут держать 12–15 атмосфер давления?

Обычная домовая сантехническая система делается до 10 бар. Причем некоторые приборы (керамические вентили, резьбовые муфты…) испытывают затруднения уже при 6,5. А 10 атмосфер способны выдержать лишь сварные соединения и особые фитинги (с конической резьбой или пресс-гильзой). Чего у меня нет вообще.

Вывод? — А не надо делать невозможного! Работаем без резьбовых соединения, вентилей и фитингов. Ремонтопригодность снижается… Потерпим. А дальше, по «Гребешку», где вся эта арматура будет нужна — вода пойдёт с верхней точки самотёком и без таких давлений.

Ещё у меня есть… утор!

Ну-ка прикинем. Сорокавёдерная бочка — вмещает полтонны. Их кантуют, роняют, катают… запас прочности… Забавно: вот такая примитивная конструкция — клепчина, донник, утор, обруч с натягой… держат… пару тонн. При диаметре днища в чуть больше метра.

Это где-то 0.3–0.2 бар. Тогда… Увеличиваем толщину клёпки, глубину утора…? Нет, не вытягиваем… Секционирование? Строим очередь из бочек… закопанных, зафиксированных в траншее по склону. И ставим клапана. Внутри каждой бочки. На верхних концах соединительных труб между днищами соседок. Ниппель. Давление снизу упало — клапан закрылся. Каждая бочка держит только воду внутри себя. 80-100 таких бочек… Высоту бочек можно удвоить, головной диаметр и диаметр в брюхе — подсократить. Мда… Предусмотреть возможность единичной расстыковки и аварийного слива…

Это — ещё один вариант. Если долблёные полу-колоды со стальными стяжками не выдержат.

Третий:

— Христодул, Горшеня. Ещё нужны трубы глиняные.

— А чё ты, а чё ты?! Печек-то ещё нету! Нету печек — ничего нету! Ни труб, ни глечиков, ни братин! Ты печки давай, печки! А труб мы те каких хошь понавылепливаем.

Горшеня в обычной своей манере. Что успокаивает привкусом рутинности: и вправду — «понавылепливает».

И Христодул — тоже в своей обычной. Только манера другая: взгляд из подлобья.

— Посмотрели мы тот Ярилинский овраг. Негоже. Слои глин идут разные, тонкие.

Есть тут такое место. Овраг удачно вскрывает слоистую структуру осадочных пород Дятловых гор. Хорошо видны разные по цвету и фактуре слои разнообразных глин, суглинков, песков, которые откладывались здесь в древности.

Видно-то оно видно, но… Моя ошибка. Христодул — организатор, не исследователь. Может навести порядок в существующем, улучшить известное, промыть мозги досягаемым. Придумать новое, выбрать новое место… не его.

— Не… Не то чтобы… Хотя конечно… Там слой лежит — ну чисто негорючий кирпич! Вот те хрест! Ядрёный такой, крепкий. Кхе… Но — тонкий. Да. Эт Христодул верно говорит. А другого… ну… не видать… вроде бы… Вот.

Горшеня — мастер-рукодел. Может часами вылепливать какой-то хитрый подсвечник, неделю просидеть перед печами, отрабатывая режимы обжига. Неплохой наставник: может внятно объяснить, наглядно показать, терпеливо повторять, исправлять, контролировать… Но найти место для гончарного производства… Ткни ему пальцем, скажи — здесь. Он будет делать «здесь». Будет без конца мять шмат глины, плевать в него, подсыпать песочку, подливать водички… А вот сам — не выберет.

И ещё он боится Христодула. Как они будут вместе работать? Гончар и вертухай…

— Понятно. Горшеня, как дождь кончится, идёшь в Ярилин овраг, копаешь огнеупор… которая глина ядрёная. Сделаешь печку, где укажу. Как-как… Позабыл как вся Русь живёт? Зодчий, зди сильнее! Кирпич-сырец, сложить печь, греть пока не прокалится. Потом в той печи обжигать уже нормально… Огнеупорный кирпич — нужен спешно. По обычному глиняному кирпичу… Христодул, идёшь прямо на восход. Вёрст семь — десять — двенадцать. Там доброе глинище.

Люди… они того. Не только сапиенсы, но и, временами, сильно хомы. В смысле: имеют эмоции. И выражают их на морде лица.

— Ты, Христодулушка, на меня так коряво не морщись. Ежели я говорю — так оно и есть. И тебе того глинища на всю жизнь хватит. Не найдёшь — я тебе сам покажу. Только спрошу после: а на что ж тебе глазыньки? Коли они под ногами не видят? Может, вынуть-прибрать их? А? За ненадобностью?

Моя манера переходить к смертельным угрозам, не повышая голоса, почти не меняя интонации — пришлым незнакома. А моим знакома, да подзабыта. Теперь народ вздрагивает, подтягивается. Шёпотом проносится:

— Правду люди говорят: «Немой убивец». Прирежет и слова доброго не скажет… Да како слово?! Он же ж — и не почешется!

Христодул, после моего ухода из Рябиновки, остался совершенно неуправляемым. Прежде он подчинялся напрямую мне. Меня не стало — сам стал «бал править». Многие его боятся за злобность и методичность. А теперь я его снова… «на короткий поводок». Конечно, парень кривится.

И ещё: в Рябиновке у него был устоявшаяся технология, режим, система. А здесь всё создавать заново, думать, планировать… не по накатанному, в неизвестное-неопределённое…

Но если кто забыл… при всей моей любви и уважении к ветеранам Пердуновки… я ведь и вправду зарежу. И выпотрошу. Только жарить да кушать не стану. Мне вчерашние славы — не указ, мне завтрашние дела — головная боль.

Вспомнил? Это хорошо. И впредь — не забывай.

— Кроме самого глинища, посмотри как людей разместить, как печки поставить, чтобы был удобный выход к Волге. Из реки — дрова, туда — кирпич. Проще водой… может быть. Печи ставить круговые. Как мы с тобой говорили — большие, на 6 частей. Сперва одну, потом… и ещё нужно будет. Времянку из ядрёного сырца прикинь. Её — сразу начинать. Вопросы?

* * *

Вопросы есть у меня. У меня куча вопросов! Потому что я просто балдею от этой земли! От русской и не-русской. От моей. От земли, где куда не ткни — всё есть! Если не прямо под ногами, то рядом. Глинище на востоке — на столетия. Там ещё кирпичный завод построят. К юго-востоку — известняки. Там будет скандальный цементный завод. В 21 веке его будут сильно ругать за экологию. Но мне пока просто хочется сделать цемент. Дальше к югу, правда далековато — бурый железняк. Если надумаю… я же говорил — надо аборигенов под себя подгребать. С их землями. За Волгой, это уже мари, недалече есть богатое место с болотной рудой. В моё время из неё сурик делали. А здесь из болотных руд — железо плавят.

Не могу: пара-тройка сотен вёрст по племенной территории… как на Луне. Хуже — Луну хоть видно.

Или — лезть туда большим отрядом? Выжигая аборигенов и теряя своих. Или — как-то торговать?

Ещё за Окой интересные пески лежат. Говорят — не стекольные. Только я сомневаюсь — нужно пробовать. У меня технология специфическая, с мощным привкусом извести, поташа и средневековья. Да и вообще — не единственное место в округе. Там дальше — Гусь-Хрустальный. Не знаю, какой там «гусь», но… А вы что — не поковырялись бы?!

Куча! Куча дел, вариантов, возможностей… Помимо обычных мягкой рухляди, мёда, воска, хлеба, льна… Карту мне! Подробную, пошаговую! Здесь, на Руси, на каждой сажени — золотой самородок лежит! Только наклонись, подбери. Было бы кому.

* * *

— Кто на кирпичах работать будет?

Вопрос мгновенно вышибает из воздушных замков на грешную землю. Которая без людей — как без бога. «Безвидна и пуста».

В вопросе сразу несколько оттенков. Христодул привык к «управлению исполнения наказаний». Контингент — которым бежать некуда. Не только из-за болота, на островке в котором стояли кирпичные печки у меня в Пердуновке, но и потому, что местные дальше дома не побегут. А по лесу у меня голяди да охотники постоянно бродили. Режим охраны, уровень «наезда»… Попавшие знали, что при их вывертах — пострадают и семьи.

Здесь ситуация другая. Если работать будут вольные, добровольно пришедшие на Стрелку — на них сильно не надавишь. А больше — некому. Соответственно — меняется режим… всего. От технологии до питания. Мда… с вольняшками — разоримся.

Глава 366

* * *

Коллеги! Не надо тыкать в меня дерьмократией, либерастией и свободной инициативой народных масс! Я сам такой!

Но имею отвратительный недостаток: смотрю-вижу-думаю. Не только про мировые тренды и общественные закономерности, но и про конкретные мелкие детальки.

Свободный рынок — прекрасно! Свободный рынок труда — великолепно!

Я не прикалываюсь: уровень эксплуатации «вольняшек» выше. Их мотивация к труду разнообразнее, сильнее. Её поддержание — дешевле. «Самоэксплуатация» — слышали? Обеспечивает наиболее высокий уровень производительности.

Мелочь мелкая: рынка нет. Свободного рынка труда в средневековье нет вообще. Вы не знали? Извините.

Я об этом подробно уже… когда в первый раз в Елно попал. Когда кузнеца себе искал, а нашёл Прокуя. Кое-какой опыт, понимание — есть. Но здесь задача на порядки объёмнее. Нужно новое решение. Попробуем повторить анализ.

Вот встретились у сосны в лесу двое — смерд да боярин.

Боярин говорит:

— А сруби-ка, братец, эту сосну. Серебрушку дам.

А смерд отвечает:

— Срубить-то можно. Давай десять.

Стоят они друг против друга и препираются.

Это «свободный рынок труда»?! Торг — есть, базар — есть, крик — есть. Аж уши ломит. А рынка — нет. Нет рыночных механизмов формирования цены. Нет того самого баланса спроса и предложения. Потому что — два монополиста. Один монополист — насчёт заплатить, другой — насчёт сделать. Конкуренции ни на одной стороне — нет.

И на месте столь «милых сердцу кейнсианца» рыночных механизмов работают общечеловеческие, психологические:

— Я вижу — ты уважаемый человек. Для хорошего человека и даром поработать — в радость.

Или внешние, общественно-социальные:

— Я тя плетью обдеру!

— А я с другой вотчины! Мой боярин тя самого плетью обдерёт!

При строительстве Михайловского златоверхого собора в Киеве плотникам платили по две ногаты в день. 5 грамм серебра. Это — хорошая оплата профессионального воина. «Сержанта», гридня. А годовой урожай ржи крестьянского хозяйства цениться «Русской правдой» в полугривну, 10 ногат.

Мужик полгода «орёт», скачет на своём поле, а результат — как на стройке пять дней топориком помахать? Эти объёмы общественно-полезного труда — эквивалентны?

Конечно — нет! Это цена ограниченности свободы. Причём здесь нет внешних, классовых ограничений со стороны «государства-тирана и паразитов-эксплуататоров». Как было в России при крепостном праве, как было на американском Юге до отмены рабства. Здесь работают другие, ненасильственные, негосударственные ограничители. Называется — крестьянская община.

Община, по отношению к своим общинникам, действует подобно плантатору-рабовладельцу — к рабам, или помещику-крепостнику — к крепостным. Только ещё более тоталитарно: постоянно контролируются все стороны жизни. Эта власть основывается, прежде всего, на владении главным «средством производства» — землёй. Нужно сначала развалить общину, потом произвести обезземеливание, разорение крестьян.

Только тогда появятся свободные люди, можно будет говорить об «эквиваленте труда».

На «Святой Руси» этого нет. По сути: добровольный общенародный отказ от свободы. От свободы рынка труда.

Святорусский народ пойдёт работать по найму только за совершенно безумные деньги. Дешевле войско собрать. И уже войском заставить этот народ работать бесплатно. Что он постоянно и делает. Исполняя то — разнообразные общие работы, то — «помочь», то — всевозможные трудовые повинности.

Известно замечание Кейнса:

«Капитализм является странным убеждением, что самые мерзкие люди из самых мерзких мотивов как-то действуют на всеобщее благо».

Капитализма здесь нет. Социалисты-натуралы могут кричать «ура!». «Самые добрые люди из самых лучших мотивов как-то действуют». На чьё-то благо. Не моё. И перебить эти мотивы деньгами…

Не вытянем.

Альтернатива — внеэкономическое принуждение. Рабство.

На «Святой Руси» — 100–300 тысяч «порабощённых» особей. Для 8-миллионной страны — капля в море. Вроде бы. Но именно эти люди и есть «Святая Русь». В куда большей степени, чем собственно русские люди — вольные смерды.

Концентрация рабов резко возрастает в боярских усадьбах. Уже в 8 веке в Причудье большинство населения местного «центра власти», одномоментно вымершего при эпидемии — рабы.

Именно эти люди с характерным браслетами на руке или на шее потребляют основную часть отбираемого у «вольных людей» аристократами прибавочного продукта — «господин корм даёт». А куда господину столько?

«Мистер Форд,

для вашего,

для высохшего зада

разве мало

двух

просторнейших машин?».

«Святая Русь» — кормушка для рабов?

Они же, в немалой степени, обеспечивают хозяев информацией об окружающем мире, распространяя «своё видение». И исполнение принятых, на основе этой информации, решений. Обеспечивая текущее функционирование, расширение и укрепление «красы и узорочья земли русской» — бояр. Так, как им, по-рабски, это видится.

«Армия держится на сержантах» — старинная армейская мудрость.

«Святая Русь» держится на рабах. Тиун — раб, ключник — раб. Сказано же в «Русской Правде»: каждый, «кто носит ключ без ряда» — холоп или роба.

Они же выкармливают, вынянчивают, выращивают «соль русского народа». Пестуны, кормильцы и кормилицы. Вкладывая в детские души свои, рабские, представления о том «что такое хорошо, и что такое плохо».

«И привольная, и праздная

Жизнь покатится шутя…»

«Святая Русь» — страна рабов. Не потому, что рабов много, а потому, что свободные люди управляемы правителями, которые, пусть и неявно, управляются собственными рабами.

Рабы — плохо.

Свободные — ещё хуже. Их просто нет.

«Третьего — не дано».

Верю. Что кому-то — не дано. А мне… надо просто немного подумать.

Нормально: поиск выхода в ситуации неразрешимого противоречия — работа «эксперта по сложным системам». А уж мне-то! С нашим-то опытом всего совейского народа!

Принудительный труд. Но не рабство. С сохранением личной свободы (в допустимых пределах), отсутствием рабовладельца (персоны), с мотивацией возможного освобождения (по Освенциму и Второзаконию).

ГУЛАГ? Ну, типа… С ориентацией на иностранцев. В смысле: полон, военная добыча. С соответственно подготовленными и оборудованными местами исполнения.

Негуманно? По сравнению с чем? С грядущей «Погибелью»? С сотнями ежедневно умирающих в курных избах детей?

Неэффективно? По сравнению с чем? С отсутствием труда вообще отсутствующих свободных людей?

Насчёт эффективности… есть вчерашний пример. С «трудовыми подвигами» полонянок-мятежниц. Сработало же!

Девок, конечно, на кирпичи не поставишь. Им другое ценное применение есть. Остальной полон Николай втюхал муромским почти задарма.

Ну не резать же их было!

Кормить полон — нечем, держать — негде, контролировать — некому. Прогнать… они вернутся с гадостями. Ставить вровень со своими — бестолку. Работы не будет — будут свары, крамолы и проблемы.

Продавать людей я не буду. Тут у меня… моё табу.

Могут быть у лысого Ванечки личные суеверия и предрассудки?! Я, конечно, законченный прогрессор-рацухератор, но хоть что-то человеческое во мне ещё осталось?!

* * *

Николай правильно сделал, что скинул «чёрное дерево» по дешёвке. А теперь их нет.

Мда… И что? Это, наверняка, не последний случай. Ну, не люблять мине местные! Значит — будет кому кирпичи лепить!

— Работать будут подневольные. Со склонностью к побегу. Порядок… жесткий. Так и планируй.

Неуверенная улыбка на лице юноши. Карцер надо предусматривать. Это — хорошо, это — ему знакомо.

Ну вот, Христодул, мы снова — со-трудники, сотоварищи. «Партайгеноссе». Не по партии — по борьбе. По превращению человеческой глупости и неорганизованности — в строительный кирпич. Поддержим его лёгкой лестью:

— Надо, Христодул, край надо. Вот я про трубу водяную говорил в водонапорную башню. Может, не башню, может — яму. Но делать-то её всё равно из кирпича. Особенного — водостойкого. Покажу, научу. Но делать — тебе. И оставь на глинище место для Горшени. С печами и посвободнее. Ему трубы водоводные лепить, горшки обжигать, гончаров учить… Ты, хоть и молодой, а уже опытный. Лучше тебя в этом деле — нету. Предусматривай.

Я взял из Рябиновской вотчины и пересадил на Стрелку систему. В том числе — подсистему «исправления и наказания». Очень скоро она получила народное, а потом — и официальное название «каторга». Форма организации принудительного труда для решения государственных, моих задач. Одна из форм.

Размах этой системы, состав контингента — со временем менялись. Определяясь возможностями, потребностями, моими представлениями о «правильно». Христодул, учуявший новые горизонты борьбы за наведение порядка, тропу по лезвию между бессмысленной жестокостью и аморфной гуманностью, строил и перестраивал систему. Очень скоро во «Всеволжскую правду» было вбито ограничение: максимальное наказание — 12 лет каторги. Но и это было избыточно.

Прямо скажу: Всеволжской каторги боялись. «Наказание» получали все, а вот «Исправление»… доставалось очень немногим. Остальные не доживали.

Я внимательно разглядывал своих помощников. Надо ещё сказать. Или рано? Нет, люди должны видеть перспективу. И быть уверены в своём лидере.

— Кто у нас в огнеупорах понимает? Того, что в Ярилином овраге есть — мало. Надо ещё место одно найти. Горшеня, не дёргайся — ты здесь нужен. Прикинь кого-нибудь толкового из своих подмастерьев. Идти надо вниз по Волге вёрст 40, потом на юго-запад столько же. Там будут глины… Э… ядрёные. Оттуда дальше, к Оке — ещё вёрст 10. Как с ближним глинищем разберёмся — пошлём туда людей. Нам добрый кирпич для многих печек нужен. Давайте поторапливаться.

Хорошо, что я помню смысл обозначения ГО — «глины огнеупорные». И картинку когда-то попавшей на глаза геологической карты. Огнеупоров мне надо будет много. Потому что Всеволжск будет индустриальным центром. А не только торговой площадкой, как неудачно получилось у Аламуша с Ага-Базаром.

Здешняя индустрия — печки. Их надо делать из качественного кирпича. Постоянные ремонты прогоревших стенок, сводов и подов — задалбывают. При большом количестве установок снижение интенсивности отказов — вопрос существенный.

Между тем народ воспринял нечто иное. Как народу и привычнее. Что Воевода…

— Слышь, он чего? Типа, насквозь видит? На сажень под землёй?

— Да не на сажень! Ты ж слыхал — идти 40 вёрст! Ё… я ж… вчерась… и заховал… Место держи, сбегаю-отдам. Пока не началось.

Мужичок начал осторожно пробираться к выходу. Уже у дверей поймал мой внимательный взгляд, всхрапнул и рванул на двор. Интересно — что ж он такое «заховал»?

Тут влез Прокуй. Так это… прессует.

— Ядрёная глина спешно нужна. Мы что привезли — в горн вбили. А ещё? Вот ты, Воевода, сказывал, что покажешь, как железо литься будет. Ну и где? Как? Ты обещался.

Прокуй воспользовался моментом и складывает на меня свои претензии. Ему только начать. Извини, дружок, но металлургия сейчас — не самое «горящее» дело. Хотя… Надо дать парню перспективу. Почву для размышлений. И надежду на чудеса.

— Верно сказано в Писании: видят, но разумеют. Выгляни наружу, Прокуешка. Видишь? Над краем Дятловых гор ветер мусор несёт. Снизу от Оки поднимает травинки сухие да листья палые.

— Н-ну. И чего? Не, ты, Воевода…

— Я — Воевода, ты — кузнец. Мастер. А перед носом — не видишь. Что нужно кузнецу? Руда, уголь и воздух. Руда добрая, уголь жаркий и воздуху много. Для этого «много» во всём мире ставят к варницам, горнам — меха. Воздух в печку загонять.

— И чего? Мы ж эту, вертушку твою, вен… вентилятор приспособили. Ну. Воздух хорошо гонит. А причём здесь…

— А притом, что можно насильно гонять, а можно просто не мешать. Дай ветерку свободы. Пусть он сам… в печку влетает да жар раздувает!

— Как это?! Чтобы ветер сам… А он не послушается! Или колдовство какое…?

«Ветер, ветер! Ты могуч,

Ты гоняешь стаи туч,

Ты волнуешь сине море,

Всюду веешь на просторе.

Не боишься никого,

Кроме бога одного.

Аль откажешь мне в ответе?

Не видал ли где на свете

Ты царевны молодой?

Я жених ее». — «Постой, —

Отвечает ветер буйный, —

Там за речкой тихоструйной

Есть высокая гора,

В ней глубокая нора…»

Пушкин — не металлург. Он просто гений: «Там за речкой тихоструйной \ Есть высокая гора…». Прямо про нас, про Оку и Дятловы горы! А «нору глубокую» мы и сами построим. Только будет там не царевна спать, а железо кипеть. Тоже — очень красиво.

И «ветер буйный» — будет у Прокуя в добровольных подмастерьях.

— Смотри. Вот ветер дует. Накатывает на береговой обрыв, на эти Дятловы горы. Деваться ему некуда — он идёт вверх.

Я снова показывал своим дрючком на макете Фрица. Теперь — движение воздушных масс.

— Ставим вдоль склона трубу. Куда в ней ветер дуть будет? Правильно — вверх. Сильно. Сильнее, чем меха в горн дают, сильнее моего вентилятора. Больше ветра — больше жара. Как костёр раздувать — ещё не забыл? К нижнему концу трубы приделаем варницу. Труба будет… в сотню сажень высотой. Ветер через неё проходит, жар — раздувает, железо — течёт. Ясно?

Почти все промышленные печи — кузнечные, гончарные… на «Святой Руси» врезают в склоны. Что повышает прочность и улучшает теплоизоляцию. Так и сделаем.

«Каталонский способ» выплавки стали к 18 веку оснастился водяными машинами, обеспечивающими довольно стабильное дутьё с 1 атмосферой. Через сопло довольно малого диаметра. Здесь давление будет меньше, а вот объёмы — больше.

Ещё дальше двигать прогресс? Разделять воздух турбо-детандерами, гнать в печку один кислород? — Не сейчас.

— Охренеть! Уелбантуриться электорально! В смысле: офигеть всем хавающим пиплом.

Факеншит! Откуда Николай такие слова знает?! Нет, я понимаю, что кроме как от меня — больше не от кого. Но я же не говорил! Вроде бы…

— Сто сажен высота труба? Нет. Быть нельзя.

Фриц! Твою… доннер веттер! Мы не строим трубу вверх! Мы прокладываем трубу по склону! Что решает неразрешимые конструктивные строительные проблемы. У неё длина будет больше. Но это не важно: важен перепад между нижней и верхней точками.

— Горшеня, нижнюю часть сделать из огнеупорной глины, верх… пойдёт и обычная. Саму варницу… В пять саженей высотой, врезать в склон. Кирпич мне дайте нормальный! Чтобы он жар держал!

Мои ближники загрузились — напряжённо смотрели себе на руки, изображая пальцами «размножение ёжиков».

— Ежели тута труба… а тута печка… пять сажень!.. в печку, стал быть, руда… а в трубу само собой, ветерок… а тяга? — А наддув? И как это…

* * *

Из меня попёр, несколько преждевременно, целый каскад новизней. Почти по Ляпису-Трубецкому:

«Идеи перекатывали через мозг и падали вниз стремительным домкратом…»

Здешние варницы — метр двадцать. 2–2.80 м. — следующее столетие, как раз перед «Погибелью Земли Русской». Такова установка розлива железа на левом берегу реки Гнилопяти в Райковецком городище.

Похожа на традиционный прибор для субботнего коллективного еврейского семейного пьянства.

Кувшин. В горлышке — стакан с дырками. Факеншит! Дырявый стакан для вина! Ну совершенно не по-людски! В стакан наливают вино. И оно — вытекает! Блин… Но не просто так, а в глубокие спиральные бороздки по телу кувшина. К нижним концам бороздок подставляют восемь стаканчиков. И что характерно: розлив — поровну! Всегда! Физика ж, итить её ять! Проделиться — невозможно. Хотя, конечно, если водку так разливать…

Домница на Гнилопяти тоже имеет восемь канальцев. С шагом 20–25 см, шириной 6–7, глубиной 4–6, в конце каждого — выемка, диаметром 8-10 см. Не! Не под рюмки! Внутри — не вино, а чушки железного шлака. Там же рядом найдено сопло. В 14 см длиной, для дутья.

Влияние дутья на варку железа здесь очень хорошо понимают. Даниил Заточник, сам себя называющий «смысленым и крепким в замыслах», пишет, что «не огнь творит разжение железу, но надмение мешное».

«Надмение» — дутье; отсюда надменный — надутый.

Понимание это доходило в более поздние времена и до посторонних людей. Виктор Гюго писал:

«…Северные фьорды и архипелаги — это царство ветров. Каждый глубоко врезающийся в побережье залив, каждый пролив между многочисленными островами превращается в поддувальный мех…»

Что и обеспечивало процветание кузнецов эпохи викингов.

Так что, я ничего такого, чего-то сильно небывалого — не придумал.

Другое дело, что я проскакиваю разновидность домниц под названием «штукофен» — «высокая печь». На русский слух звучит… неоднозначно. «Уелбантурить штуку феном»… Кого будем называть «штукой», и что подразумевается под «феном»? Тут столько смысловых вариантов…

Название немецкое. Хотя изобретены в Индии за тысячу лет до Р.Х. Нынче арабы строят их на Иберийском полуострове, в следующем столетии такие конструкции будут тиражироваться во Франции и Германии. Чуть позже будет — «блауфен»… Тоже — название не нравится.

Будем строить нормальную доменную печку. Большую. Первые, в Вестфалии во второй половине 15 века, были ростом в 4.5 метра. У меня — сразу 6. Надо ещё добавить подогрев воздуха, верхнюю часть сделать правильной формы, открытую грудь…

Так, об этом пока — никому! Металлургическая печка — «топлесс»?! Посчитают сумасшедшим. Что для меня — не ново.

Присутствующие зачаровано рассматривали процарапанную моим дрыном по склону на макете канавку и тяжко соображали — а почему ж мы сами до этого не додумались? Ведь все всё видят! Сквозняк на обрыве даже шапки срывает. Что высокая труба даёт сильный жар — знают. А вот собрать вместе…

На территории Советского Союза была 21 труба высотой 320–330 метров, начиная с Углегорской и Запорожской ГРЭС.

Нам такое не по зубам, тут и до «трубы Анконды» не дотянуть:

«Кирпичная дымовая труба высотой 178,3 метров стоит на бетонном фундаменте. Внутренний диаметр — от 23 метров в основании до 18 метров в верхней части. Толщина стен — снизу вверх от 180 до 60 сантиметров. Предназначалась для отвода газов из многочисленных печей для обжига медной руды. За счёт естественной тяги способна выбрасывать в атмосферу до ста тысяч кубометров газов в минуту».

«За счёт естественной тяги»… У меня чуть другой подход. «Естественная тяга» образуется из-за разницы температуры воздуха в самой печке и на вершине трубы. У меня — не «Анаконда». Ростом будет раза в полтора меньше, диаметром… на порядок. Ну и пусть будет она тянуть не сто тысяч кубов в минуту, а 10 — в секунду. А теперь сравните этот объём хоть — с кузнечными мехами, хоть — с моим вентилятором.

На эту, «естественную» тягу накладывается… «неестественная» — восходящие потоки воздуха, возникающие при движении воздушных масс вблизи перепадов рельефа. Западные ветра здесь достаточно часты. Как развернуть в устье печки северные и южные — понятно. Восточные… «Пролетая над Череповцом, посылая всех к такой-то матери…» — в смысле: создавая разряжение у вершины трубы… Вот в штиль — придётся ограничиться «естественным».

Мелочь мелкая, локальная деталь рельефа — Дятловы горы. Но позволяет не «воздвигать» трубу, а «тянуть» по склону. Построить «Анаконду» до 20 века — невозможно. Башни Кёльнского собора в 157 метров — 1880 год. Высота купола собора Святого Петра в Риме — 136 метров. Но нужно предварительно и сам собор построить! А здесь…

Имеем прогресс в концентрированном виде! Разница — в семьсот лет.

Потому, что увидел то, что не то что перед носом лежит — торчмя торчит и свет божий застит! Стену берегового обрыва. Препятствие, неудобство. Которое можно превратить в редкое преимущество, в основу для технологического скачка в области производства новых материалов.

А мы, хомо советикусы, такие! Наша соображалка — самая соображальная! Потому как выращены, вскормлены, вспоены — не с шеломов богатырских и концов копий вострых, а в условиях всеобщего дефицита и тотального равенства. Когда и украсть-то было не у кого. Приходилось самим изобретать, приспосабливать и уелбантуривать.

Развился такой… пазло-образный взгляд на мир. Типа: вот — пазл, вот — дырка в нём. Где-то в мире, возможно, есть фишка для этой дырки. Но сыскать её невозможно. А нет ли у нас в хозяйстве чего-нибудь похожего? Не по назначению — этого-то точно нет. А вот по очертаниям… или присущим свойствам… или если обпилить… или к одной, совершенно не из этой оперы, хрени пришпандорить другую, совсем не из балета, но в совокупности… Высочайший уровень распознавания образов! И — поиска новых смыслов.

Это вам не модельки кораблей-самолётов собирать из заранее заготовленных и пронумерованных дощечек! Это такой… полёт мысли и разгул фантазии!

Так, чисто к слову: вы когда-нибудь аккумуляторы через катушку Теслы заряжали? Покручивая пальчиком битые СД-диски с наклеенными магнитиками? 1.5 ампер-часа за 5 минут. «Кулибин» так и сказал:

— Дык… эта… энергию с эфиру тянет… Не, не продам. Жить пока хочется. А то все, понимаешь, кто по Тесле дармовую энергию качал… нехорошо умерли.

* * *

— Эта… ну… дозволь спросить. (Опять тот же мужик из новосёлов лезет. Уже лучше — спрашивает разрешения).

— Господин воевода.

— А? Чего? Кто?

— Когда говорить со мной надумал: продумай сперва слова. Которые ты решил мне сказать. Чтобы не экать-мекать. Твои «эта, ну» — моего времени перевод. Я тебе сказал. Если ты с одного раза не понял — вот, как раз на кирпичи и пойдёшь. А ко мне обращаясь, не забывай добавить — «господин воевода». Слушаю.

Мужика аж в багрянец бросило. Как мальчишку отчитали. И хоть бы кто?! Хоть был бы муж добрый, а то сидит… жердина плешивая. В косынке бабской. И ведь с остальными-то — запросто, без величания…

Только остальные — со мной уж не первый год. Ты, дядя, дорасти, докажи. А что ты муж бывалый… я и так вижу. Но — не мой. Пока.

— Эгх. Вот показал ты нынце, господин воевода всеволжский, как надобно строить город. Умно показал, замысловато. Поверху, говоришь, строить, по горам. Этой, как же её… параболой. Вот мужи добрые, не скудоумные, рядили-судили — как воды-то на горах взять. И тут ты указал: строить, де, водоводную машину. И гляжу я — всё-то у тебя для того есть, и мастера всякие, и железа-причиндалы. А цего нет — вон, мастер есть — сделает.

Так. Интересно. Чего я не учёл?

— Всё б хорошо, да только одна беда-бедёнышка осталося. Вот порастут от начала, как в мысовых городах, посады. Усами по бережкам. А после придут злыдни-вороги. Да усы-то и попалят-пообрубают. Тебе-то ницо, у тя и своих-то усов нема. А людям — муцение да разорение. А с того муки да погибели людям русским придут, что нарисовал-то ты красиво, а вот стены крепостной, защитительной — не нарисовал. Хоть бы и вся артеля тутошняя кирпичи пець стала, рвы копать да палисады ставить, а стену тебе не построить, не оборонить тебе людей простых от злых находников. А мне голова моя — дорога. Сидеть-поджидать, покуда сюда всякие душегубы явятця, да всё пожгут-пограбят… Ты уж звиняй, а пойду я с отседова. Господин Воевода Всеволжский.

Мой титул он произнёс с особым выделением голосом, поклонился, одел шапку и двинулся к выходу.

— Постой. Ты спросил — я тебя выслушал. Теперь и ты послушай. Мой ответ. Или ты из тех, кто «сам спросил — сам ответил»? Сядь.

У выхода поднялись и встали плечом к плечу двое молодых парней из моих гридней. Без мечей в руках, но в доспехах на плечах.

Тишина да покой. До первого слова. Никакой вражды. До первого удара.

Дядя фыркнул, хмыкнул, крутанул головой. Вернулся на своё место. Потом вспомнил где он и сдёрнул шапку.

* * *

Я уже говорил, что вопрос обеспечения внешней безопасности для средневекового поселения — из самых важнейших. Посмотрите на средневековые города Италии: Сан-Марино, Бергамо. Аль-Касаба в Малаге, Гранада… Безопасность, выражающаяся, прежде всего, в размещении поселения на вершине неприступной скалы, перевешивает все аргументы удобства, снабжения…

Или ты живёшь, пусть и неудобно, или ты не живёшь вообще.

В равнинных местностях, где отдельно стоящие скалы — редкость, их пытаются заменить мощными крепостными стенами. Я уже вспоминал цитадель Биляра со стенами в 10 метров толщины. Всё возможные варианты локальных «китайских стен» реализуются в Средневековье и Древнем Мире. Длинные земляные валы поперёк Ютланда, валы в Англии — от саксов, наши «Змеевы» — от степняков, большое W поперёк крутого горного склона стен Великого Стона для защиты 18 соляных бассейнов в Далмации… И в то же время — долгое отсутствие крепостных стен в Древнем Риме, в Александрии Египетской, в Спарте, в Лондоне… Последовательное отмирание городских укреплений в Центральной России в 17-18-19 веках… Повсеместное превращение городских крепостей в музейные экспонаты в 20 веке…

Есть функция — защита населения от внешнего нападения. А чем она достигается — десятиметровыми стенами, «покореньем Крыма» или мобильными комплексами ПВО…

«Зачем Спарте стены, если у неё есть доблесть её сыновей?».

Здесь этого не понимают. Не понимают вариантности, многообразия способов эффективной защиты.

Крепостная стена? Должна быть! — А зачем? — А как же без неё?! Это ж город! Должна быть огорода.

— Тебя как звать-то, мил человек?

— Самородом кличут. А цто?

По публике прошёлся смешок. Остряки мгновенно сформулировали какие-то вариации по теме «Конька-горбунка», точнее — прототипов и предвестников сказки Ершова. И упомянутых там трёх братьев:

«Средний был гермафродит:

Сам и трахнет, и родит».

Словечки мои ребятишки подбирают несколько иные. Ещё веселее получается. Смысл имени Самород… неоднозначен.

А вот это уже лишнее — пантомимически изображать процесс самозарождения Саморода. Выразительно получается — у паренька явные актёрские способности. Надо к нему присмотреться. То ли — в скоморохи определить, то ли — в спецагенты. Но сейчас… Хватит мужика дразнить. Хватит, я сказал!

— Давай-ка, Самород, малость подумаем. Вообрази: вот сидим мы тут с тобой, разговоры разговариваем, квасок попиваем. Тут, откуда не возьмись, прилетело зае… Мда. Влетают вон в ту дверь… поганые… Кто у нас ныне поганые? А, кипчаки. Ну, мы с тобой — робяты бывалые, не спужалися, не растерялися. Вынули ножики свои острые, да и зарезали наглецов поганских. Вот прям тут. И под стол кинули. Вон, лежат-валяются. Так аль нет? Вообразил? Представил?

* * *

Задача, поставленная Татьяной в её письме к Онегину: «Вообрази…!» для большинства людей, особенно из числа мужеского пола, является неразрешимой и чрезмерной. Нет, если уточнить: «Вообрази: я здесь одна…»

То можно услышать реакцию:

— О? Совсем?! А муж твой где? А когда вернётся? А что на тебе надето?

А если и продолжить:

«Никто меня не понимает,

Рассудок мой изнемогает…»

В ответ раздастся:

— Счас-счас! Полечим-поправим-поймём! Только в «Гастроном» заскочу и сразу уже…

Увы, и я — не Татьяна, и Самород — герой не моего романа. Моё «вообрази» относится к гипотетическому боестолкновению. А с воображалкой здесь… Царство божье представляют легко и во всех подробностях, а вот зарезанных и под стол кинутых степняков…

* * *

Самород крепко ухватил свой нож за рукоятку, ошалело переводил взгляд с меня на ребят у двери.

— Дык… ну… не… да ну тебя! Какие поганые?! Нет же ж никого!

— А ты — вообрази. Типа: а вдруг? У меня, к примеру, сразу возникает вопрос. Вон к тем ребятам у входа. А чего ж вы, добры молодцы, поганых через порог пустили, во дворе не зарезали? Ведь на дворе-то, пожалуй, получше поганых резать, нежели в дому. Ты как думаешь, Самород?

— Эта… ну… воевода всеволжский… Ну! Тама — лучшее! Тама их надо! Цтобы и подойти к балагану не могли! Как увидел — так и режь! Всех их с… нах…!

Коллеги, помните об особенностях проведения умственных экспериментов в среде аборигенов: они с большим трудом представляют себе гипотетическую ситуацию. Но когда представили — начинают вести себя вполне по ней. «Вживаются в образ». Говорят слова, совершают движения… совершенно органически. Самород хоть клинок не вытаскивает. Но и рукоять не отпускает. «Актёрский зажим».

— Видишь, Самород, как всё просто: увидел врага — зарежь его. Ребята мои — парни правильные, режут хорошо. Ты им только покажи. Зачем для этого «покажи» — крепостную стену городить?

— Э… ну… воевода всеволжский… да… Дык сверху же — дальше видать-то! Они со стены глядь! — Вороги! И давай их…

— Согласен. Насчёт «давай их». А стена-то зачем? Залез человек на сосну и глядит. И много дальше, чем со стены.

Самород уже успокоился. Ему было стыдно, что он запереживался попусту, из-за — «вообрази». Неуверенно и несколько озлоблено посматривал на меня, на насмешливые, преимущественно молодые, безбородые лица вокруг. Но и остальным тоже надо напомнить. А то, может, и позабыли, чего хорошенького мы устроили в Рябиновской вотчине:

— На Угре мы поставили наблюдательные вышки вдоль реки. И просматривали вотчину насквозь. Ни один прохожий-проезжий без нашего ведома пройти не мог. На вышках люди два дела делали: на реку смотрели и сигналы передавали. И здесь сделаем также. Пользу эту вы вчера видели. Когда мурома поганая по Оке бежала.

Вспомнили? Как мы за два часа уже о врагах всё… ну — основное. Уже знали. И имели время подготовится.

— Фриц, это — первейшее. Дерева для опор выбирать — нынче. Ставить будем… высотой в сорок сажень. С них на двадцать вёрст видать. В эту сторону, по горам. На ту, на Заволжье да Заочье — вёрст за сорок. Первую — здесь, вторую — на самом верху Дятловых гор, третью — ниже островов на Волге. После — так и пойдём. Через двадцать вёрст — вышка. Но — с учётом местности.

Ну что ты так на меня глядишь, детка? Да не знал я — где мы вышки свои поставим! Вот, три первых места указал, а дальше — они сами. Никто в мире в тот день не знал. Оно — росло. Само. По своей логике, по нашей общей нужде.

Сторожевые вышки известны по всему миру с древности. Сидят в степном порубежье богатыри, смотрят — нет ли ворогов. Углядели — пук сырой соломы запалили, убежали. Дым — сигнал тревоги. Просто же!

Сидели евреи на горах, смотрели на Иерусалим. Как там полыхнуло, так и по всей стране огни побежали — Пейсах пришёл. Что тут не понять?!

Только мне того мало. Дым, огонь… Есть/нет… Один бит информации. Ты мне скажи: сколько врагов, да как вооружены, да откуда идут. Да и про иное скажи: лёг ли снег, сошла ли листва, нет ли пожара, не идут ли гости торговые?

Много чего полезного с вышки можно увидеть. А ещё можно увидеть соседнюю вышку, её сигналы, дальше их передать. Это уже «оптический телеграф» называется.

Я нагружал телеграфистов задачами наблюдения: погода, температура, отлёт птиц, кочёвка зверей… улучшал условия коммуникаций: параболические зеркала, мощные светильники, оптические трубы… старательно повышал уровень подготовки. По ходу дела мы перешли с флажковой азбуки на двоичную.

И мой «паучок», начавшийся с Т-образного перекрёстка, непрерывно рос. К Городцу — ближайшему русскому городу выше по Волге. К устью Клязьмы, к Мурому выше по Оке, по Клязьме к Боголюбову, по Волге к устьям Суры, Ветлуги, к Каме, в Булгар… во все стороны, переплетаясь ветвями… Вновь, как в Рябиновской вотчине, позволяя мне просматривать от края до края всю землю, Русскую и не-Русскую. Свою землю.

— К-куда пойдём? Э… господин Воевода Всеволжский.

Как мужичка-то прижало. Забывает, но вспоминает. Этак, глядишь, и, кроме моего титула, ещё чего полезного запомнит.

Я повернулся к своему рисунку на песке. Провёл кончиком дрючка по Т-образному перекрёстку.

— Куда пойдём? Туда. И туда. И туда. Далеко пойдём. И никто нас не остановит. Или ты, Самород, думаешь, что я свою задницу на эти Дятловы горы затащил да затих? Успокоился-пришипился? Двух вещей не жди от меня: покоя и милости. Службы, трудов тяжких, веселья, пота, крови, славы, дерьма… аж по самые ноздри. А вот чего — нет, того — нет. Вот и решай теперь: или ты со «Зверем Лютым» в одной упряжке потянешь, или… вон бог, вон порог. Твоя воля, мил человек, тебе решать.

Тут бы, по законам жанра, вся аудитория должна встать плечом к плечу и с одухотворёнными лица исполнить что нибудь… типа Интернационала или какого-нибудь гос. гимна. С вдохновенно солирующим внезапно прорезавшимся высоким альтом, восторженно-просветлившимся Самородом.

Но увы, Самород законов жанра не знал. В тоске от ощущаемой реальности приближающейся действительности предлагаемой виртуальности он истошно завопил:

— Дык! Пожгут же! Вышки-то — пожгут! Оно ж — торчит! Оно ж — видать! Оно всякому — глаза мозолит! Придёт мордва поганая — попалит всё нахрен!

Настоящее, искреннее волнение, звучавшее в его голосе, обрадовало меня.

«Тёплых — изблюю из уст моих» — верно сказано. Сонных, ленивых, равнодушных, «тёплых». А этот — огнём горит. Хоть и не в ту сторону «факел даёт», но — от души. Был бы жар, а сторону… и подправить можно:

— Смотри, Самород, получается трёхходовка. Первый ход — наш. Ставим вышку, на неё — сигнальщика. Паренёк на вышке сидит-смотрит. Видит — вороги идут. Сигнал подал, с вышки убежал, спрятался. Второй ход — их. Пришли враги, вышку сожгли, чего нашли — пограбили. Третий ход — снова мой. Какой?

— Эта… ну… новую вышку поставить. Дак не напасёшься! Они ж идут и идут, лезут и лезут! Вы ж пришлые, вы ж их не знаете, ведь что не поставь — изгадят да поломают…

— У меня — не поломают.

— Ой, так они тя и послушали! Ну, оно ж, конецно, воевода всеволжский! Сам! Итить ять! Ножкой топнул — они и спужалися.

— Всё сказал? Теперь слушай да запоминай. Не спужалися. Умерли. Все. Кто вышку жёг. Кто рядом стоял. Кто их в дом пустил, кто им кашу варил, мечи вострил, ублажал-обихаживал. Вышка — моя. Моё — ломать нельзя. Один раз — проходит, второго — не бывает. Кто не понял — не живёт.

Самород, похоже, бывал в этих местах, знаком с обычаями туземцев. Врождённое упрямство не позволяло «отдать верх» какому-то пришлому. Да ещё и отроку. Хоть бы и с титулом и со странной репутацией.

— Много ты за ними по лесам-то набегаешься! Они спалили да и в чащобы. А ты за ними вприпрыжку, а догнать — хрен!

Несколько мгновений я молча рассматривал его. Не хотелось бы так уж сразу… звон пойдёт… а с другой стороны…

То, что я высказал только что: «Моё — ломать нельзя. Кто не понял — не живёт» — пойдёт в народ. И это — хорошо. Прежде всего — чтобы свои знали. И уйдёт в леса. Через мурому, через мещеру, через мари… через здешних русских и полу-русских бродяг. Лучше предупредить заранее. Может, кому-то и поможет. Не совершить ошибки. Выжить.

— Я не буду за ними бегать. Я буду их убивать. Странно, ты, вроде, неглупый мужик, а очевидного не понимаешь. Мы только что говорили о том, что врага лучше резать во дворе, чем в дому. Лучше — на краю своей земли, чем в её середине. Неужто непонятно — лучше в его земле, чем в своей, лучше — в его дворе, лучше — на пороге его дома. А лучше всего — в его колыбели. Резать. Пока он не вырос.

Не только Самород — многие из присутствующих смотрели на меня растеряно, испугано. Мы же не степняки поганые, которые вырезают своих врагов полностью. «По ступицу колеса», «по четвёртое колено». Но я — прилежный ученик. Я учусь у всех аборигенов. Выбираю отовсюду самое полезное и нужное.

«Если ты ко мне по-людски, то и я к тебе по-человечески» — русская женская народная мудрость. А если нет — то нет.

«Гумнонизм»? — А пошёл ты в задницу!

Гуманизм — разновидность отношений между людьми. В племенах «людями» считают только соплеменников. Остальные — «чужие». Хоть и без челюстей и яйцекладов. Ксенофобнутые они. И — национально-идентукнутые. Ну и получите.

«И воздам каждому — по вере его».

— Други мои, вы не забыли — кто я? Или слова «Зверь Лютый» — одна прикраса? Я никого не обижаю. Я никогда не мстю. Я просто убираю мусор. Так, хан?

Чарджи, сидевший в стороне, поднял голову. Вспомнил. Разговор наш после похорон Любавы. Смерть князя Володши Васильковича…

— Так, Воевода. И я тебе в том — верный помощник.

Ныне многие рассуждают о моей лютости, о моём зверстве. И это — хорошо. Что — многие. Ибо не был бы я «Зверем Лютым» — и рассуждальников не было. Просто не родились бы.

Внутри народов споры между людьми решаются по закону. В «Святой Руси» была «Русская Правда», и я немало применял её к своей пользе, видя особенности сего закона. Сходные законы, хоть бы и неписанные, «по обычаю, по старине», были и у соседей наших. Все они для «внутри», «для своих». Для разбора ссор между соплеменниками, дабы не доводить дело до кровопролития между людьми. Ибо каждый народ называет людьми — только себя. Остальные подобны зверям лесным — «не-люди».

Я давно, очень крепко и неоднократно отделил себя от этого человечества. От всего человечества. От любого племени. Я — нелюдь. К этому, племенному, языческому отношению — я был готов.

Мы сели на Стрелку, в пограничье. Здесь один закон — право сильного — для всех. И ещё — кровная месть. Для тех, кто живёт здесь.

Ты можешь быть сильным, храбрым, страшным… — «здесь и сейчас». Но за твои деяния ответят люди твоего рода. Сможешь ли ты их защитить?

Мы пришли и осели. Нас не считали русскими — те воюют или торгуют, те — прохожие. Нас считали местными — племенем «Зверя Лютого». Который взял их землю, убил их сородичей на полчище. Я пришёл с их кровью на руках. И осел здесь, стал местным. Вендетта была неизбежна. Просто я был более последователен, более успешен, изобретателен и тщателен в её проведении.

Принцип: бей врага на пороге его дома, лучше — в его колыбели, использовался нами постоянно. Это противоречило традициям крестьян-славян, культу предков с его сохранением своих могил и страхом перед могилами чужими. Стремлению сохранить своё, более сильному, чем приобрести чужое: «обезьяна с кашей в кулаке», «лучше синица в руках, чем журавль в небе». Требовало другого мышления: «хочу всё знать», «что там за далью даль». Исключало любой вариант «мы — Третий Рим», пуп земли, самоизоляции и самолюбования.

Великое множество денег, трудов, людей для того потребно. И враги наши умирают на порогах их жилищ. Или вовсе не рождаются. А родившись — не становятся нашими врагами. Этот труд надобен каждый день. Я — делаю. И впредь — тако же будет.

Но как же жаль мне времени своего, на смертоубийства разные потраченного, заместо того, чтобы что новое доброе исделати!

Глава 367

Через день дождь закончился и… Вы думаете — все дружно побежали реализовывать мои гениальные прозрения и изобретения? Отнюдь. И слава богу. Потому что пошла «осенняя поколка» — стаи северных гусей, нырков, «настоящих уток»… Каждый вечер, на заходе солнца, огромные птичьи стаи, гогоча, хлопая крыльями и поливая помётом, ссыпались с неба на водные поверхности. По окружающим озёрам, по рекам, по островам — несся пух, раздавались всплески, звучал непрерывный гомон огромного птичьего базара.

* * *

Я уже описывал это мероприятие в Рябиновке. Здесь… ещё круче. Птицы настолько устают от перелёта, что, даже видя людей, даже видя, как забивают соседей — не взлетают. Только не надо их резать — запах крови будоражит. Бей дубиной, бей обухом топора. Только не лезвием. И минимальная маскировка: пучки камыша привязать на шапки, на одежду.

С вечера пара больших лодок уходит на Мещерское озеро, где мы сцепились недавно с аборигенами, и среди ночи возвращаются набитые до верху ещё тёплой птицей. Разгружаются на пляже и снова отправляются на озеро. Чтобы на рассвете, при утренней кормёжке пернатых — ещё раз загрузиться. Сходная картинка на других озерках в Заочье, по берегам рек. Но главное — острова. Гребнёвские пески — на Оке, Печерский — ниже устья Оки на Волге. Вся полоса пляжей со всех сторон островков занята птичьими стаями.

Удалец, засевший в этих песках с вечера, замаскировавшийся под куст хмыжника, работает просто длинной палкой со скользящей верёвочной петлёй на конце. Подползает к уснувшей стае, накидывает петельку на крайнюю птицу и утаскивает её. Стая, взбудораженная беспорядочным маханием крыльями задушено молчащего сородича, суетится. Потом — устало затихает. Через 10–15 минут — как в автошколе: «сле-е-едующий придурок». Ещё три-пять килограммов диетического мяса.

За ночь с участка пляжа в полверсты снимаем 30–40 экземпляров. Острова длинные — несколько человек работает. Утром — вал белого, серого, сизого, крапчатого… пера под стеной Дятловых гор. Ощипывание, потрошение, обпаливание… копчение, соление… По всему берегу валяются отрубленные гусиные головы, потроха, перья…

* * *

Грязно. Сколько я не втолковывал, что нужно убирать за собой, что потроха — ценный продукт…

— Ой, упало. Извини, случайно откатилось…

Снова, как было в начале нашего прихода на Стрелку, начинаются «проблемы с меню». «Воротят нос». Уже не от свежайшей рыбы, а от гусиной печени. Зажрались. А складировать — некуда. А соль уходит… как снег на пожаре. Бондари работают конвейером, в две смены. Кто умеет — плетёт короба из лыка.

Так его ещё и ободрать надо! Подсушить, снять кору, промыть… Правильнее: короба плетут не из лыка, а из луба.

«Была у лисицы избушка ледяная, а у зайца — лубяная».

Кстати, для хранения пищевых продуктов очень не рекомендую лыко с ольхи, осины, ивы. Были случаи отравлений. По счастью — в лёгкой форме.

Стройка, глинище, избы белые, фуникулёр, трубы в сотню саженей… О чём вы?! Вот еда. Её можно взять только вот в эту пару недель. Журавлей мы в этом году прошляпили. Нужно взять возможное. Всё возможное. Сейчас.

Перелёт птиц идёт дольше двух недель. Но у нас не охота — поколка, заготовка. Эффективна только при массовых стаях. «Летит, летит по небу клин усталый»… И пусть себе летит. Это — не цель. Цель — птицы по горизонту от края до края. Всё небо в перьях и крякает. В три эшелона.

Успеваем только подновлять навесы, да строить немножко новых. Жерди, даже неошкуренные. Запасы надо прикрыть от дождей, защитить от грызунов. Элементарно? — Конечно. Если ты к этому готов.

Вдруг из леса накатывает стая белок. Офигительная! Я таких не видел. Наши нормальные, исконно-посконные русские белки на охоту стаей не ходят. И — «в булочную на такси не ездят». А тут… Как волна. Рыжие хвостатые тараканы на каждой ветке. Стрекочат, прыгают, грызут. И превращает всё в клочки и в мусор.

С сотню убили люди, ещё сотню Курт задавил. Ушли. Потом три дня наводили порядок. Теперь я понимаю, почему белка так дёшево ценится — 18 шкурок на дирхем. Сама к человеку приходит, только дубинкой не промахнись.

Снова вопят. Вот же…! Среди бела дня, когда народ, после ночной заготовки и утренней разделки, с берега рассосался, на их место пришла стая волков. Нормальные лесные волки. Жрут птичью требуху и головы. Бить их сейчас бестолку — мех клочковатый, ещё не поменяли.

Дуракам, которые вопили:

— Волки! Волки! промыл мозги. По теме: чистота на рабочем месте. И проистекающие от её отсутствия личные оторванные головы. Или — волки, или — я, но кто-нибудь оторвёт.

— Что ты орёшь?! Волк тебя не тронет. Ты для него, по сравнению с гусиными потрошками — невкусный.

Но Могута прав: прикармливать «серого разбойника» — нельзя. А волки — не единственные «санитары леса». По Стрелке носятся стаи воронья. Умная птица — рвёт съедобное только у тех, кто её боится. Боятся всё больше: вороньё наскакивает уже не по одному. Наверху, на нашей мусорке, прямо у поварни, возится пара лис. Теперь осталось только медведей стадами дождаться.

Экология, факеншит! Зверьё делает подкожные запасы на зиму. Жрут… как перед смертью.

— Могута, а скажи-ка ты мне: скоро ли у волков линька закончится?

— Да-а… это — да… но я со здешними волками… не… это — не… не знаком. Вот были бы тут наши… которые Пердуновские… те — да… тех я — всех… а этих… этих — не…

«Во-от такие! Но — по три. Но — вчера. А эти… — совсем даже нет. И — по пять. Но — сегодня» — опять исконная посконность по Жванецкому?

Совсем мужик в лесу одичал. И как он своих охотников учит? А с другой стороны: о чём в лесу разговаривать? Там смотреть-слушать надо.

— Давай — конкретно. Две недели? Четыре? Шесть?

— Эта… две… а может — шесть.

Мы устроили три мусорки веером, версты за три от селения. Вытащили туда все «пищевые отходы». Получились кормушки для множества лесных хищников. Ух как они там… лопали! И отбросы, и друг друга. Даже несколько медведей туда приходило. Четвероногие «халявщики» в течении следующего месяца одели «зимние шубы». Которые мы с них сняли.

А вот что из воронья сделать полезного — так и не придумал.

* * *

Поддерживать гигиену в лагере во время «поколки» — тяжело и трудоёмко.

Забавно. В традиционных попаданских историях попандопуло приходит в чистенькое. Либо — в грязненькое, но сразу становящееся чистеньким. Или, хотя бы, привычным для принюхавшегося, приглядевшегося ГГ. А у меня наоборот: было же красивое чистое место! А теперь, под моим чутким руководством, всё загадили. Просто потому, что люди. Да если бы только люди так себя вели! Шимпанзе гадят под себя и не ночуют два раза в одном гнезде. И как при таких… «естественных обычаях» — города строить?

Коллеги! Чем вы гребёте по пляжу? Пятернёй? Когда нужно убрать разбросанные гусиные головы и валяющиеся утиные кишки? А я ещё удивлялся — зачем Аким мне пяток граблей прислал? Я ж говорю: у деда — ума палата!

Но когда ж стройкой-то заниматься?!

Часть 68. «Их сёла и нивы за буйный набег обрёк я…»

Глава 368

Едва начали редеть птичьи стаи — принесло стаю хомом сапнутых. В смысле: осенний Окский караван.

Осенью прошлого года, когда эмир Ибрагим занял Стрелку военным отрядом и начал строить Бряхимов, большинство «восточных людей» быстренько свалило на Восток. Весной каравана с Низу не было — война. Но кое-какие купцы оставались. Теперь, проведя в Русской земле почти два года, а иные и поболее, они возвращались восвояси. В немалом, надо сказать, количестве.

Мирный договор между Булгаром и Русью ограничил срок пребывания чужеземца и иноверца 40 днями.

Никто, кроме самого Боголюбского, который и навязал данное условие, исполнять этот пункт договора не собирался. Но и он не мог — не с кем. Купцы-мусульмане разбежались из Ростова-Суздаля-Владимира ещё прошлой осенью. Многие — в Рязанские и Муромские земли. Теперь и эти уходили с Руси. От греха подальше.

Ещё одно условие договора состояло во взаимном освобождении рабов. Русские должны были отпустить всех похолопленных булгар, сохранивших ислам.

Снова: никто не собирался исполнять это условие. Либо холоп — не булгарин. Суваш, буртас, удмурт… Либо — булгарин, но уже крещёный. Возможно — предварительно поротый до осознания. В смысле: до добровольного крещения. То есть — русский человек. Либо вообще: «А мы про такое и не слыхали!».

Я здесь толкую о выполнении договора русскими князьями. Но, судя по тому, что мимо Стрелки отнюдь не валят толпы народа из Булгарии, там — так же.

Вывод… Блин! Это что — новость?! Никакое соглашение не исполняется, если обе стороны не находят в нём существенных выгод. Или существенных опасностей — в неисполнении.

«Бумага — сама не ходит» — старая бюрократическая мудрость. Так я вам больше скажу: и у средневекового пергамента ног — тоже нету. Хоть бы на нём и печати государей стояли.

Короче: вылез я на штабель брёвен от муромских дощаников в паре вёрст выше Стрелки. Поднял стяг с рябиновым листиком и давай размахивать. Типа: вот он я. Подходи — не бойся!

Насчёт продолжения: «уходи — не плачь»… как получится.

У меня за спиной — две версты замусоренного берега, коптильни, пух с перьями, сарайчики, на реке — пара лодок с бойцами и Чарджи, за штабелем Любим с десятком стрелков, Салман с десятком мечников, Курт… со своими зубами, Николай с парой приказчиков…

Встречаем гостей. Рабочая обстановка.

Таможню приходилось проходить неоднократно. А вот самому… «мытарить». Разница с работой на блок-посту, с «зачисткой», с «проверкой паспортного режима» — существенная. Опыта из первой жизни — нет, из средневековья — аналогично. Я же сказал: «как получится»!

Живчик — молодец. Я его — попросил, он — сделал. Впереди каравана — полупустая лодейка с муромскими отроками и по гридню — на каждой крупной посудине. Дал князь купцам провожатых. Чтобы не заблудились на реке.

Лодейка поворачивает ко мне, за ней, хоть и с задержкой, сворачивают со стрежня к берегу булгарские посудины. Одна за одной. Караван пристаёт к берегу.

«Парковка» таких корабликов… уже смешно.

«Русская Правда» различает несколько типов судов:

«Аже лодью украдёт, то 7 кунъ продаже, а лодию лицемь воротити, а за морьскую лодью 3 гривне, а за набоиною 2 гривне, а за челнъ 8 кунъ, а за стругъ гривна».

Вот такие называют — «учан». От тюрского «чан», кадь. Хотя, мне кажется, больше похоже на паузок. По сути — плот из тесин, с низкими дощатыми «набитыми» бортами, наклонёнными наружу. Длинное рулевое весло, мачт не вижу, но они съёмные — лежат внутри, наверное. Гребцов с десятка полтора, хотя уключин втрое больше. Палуб сплошных нет, будка на корме. Но главное — грузоподъёмность. Такая лоханка вмещает до 50 возов. Полторы-две тысячи пудов груза — серьёзно.

По сути — одноразовая упаковка для товара. В море на таком не выйдешь, по волокам — не протащишь. Но на большой реке — на мелях не застрянешь и, при попутном ветре, прилично идти можно. Пристаёт к берегу такое корыто… тяжело. Цепляет дно «скулой» и начинает разворачиваться — задницу течение заносит.

Муромская лодейка без мудростей выскочила на песок с разгона, отроки высыпали, ухватили за борта и вытянули выше. Следом первый учан заскрипел по песочку. С него канат бросили.

И? Я — жду-смотрю, муромские — тоже смотрят. На учане какой-то дед длиннобородый воздвигся. И заорал. Матерно по-тюркски. С шелудивыми ослицами и дикими собаками. И оттуда народ — попрыгал в воду. А подцепиться не к чему. Кнехтов здесь нет.

Ни в смысле — парная тумба с общим основанием на причале для крепления тросов. Ни в смысле: немецкий наёмный пехотинец незнатного происхождения.

До немцев — три века, до парных тумб — ещё больше. Пока, гости дорогие — цепляйтесь за песочек. Вот с десяток мужичков нерусской национальности и поднапряглись. Пока задницу этой бескилевой дуры к бережку прислоняли.

На таких лайбах может быть до полусотни гребцов. Но здесь и трети нет. Что радует: каждый гребец — потенциально воин. Два десятка корабликов — тысяча находников… Надо учесть на будущее.

Длиннобородому даже сходни на берег кинули. Слез, важный такой, халат дорогой, сапоги с носами, пояс с шитьём.

— Да пребудет с тобой благословение Аллаха, мудрого, милосердного, воевода. Я Муса-аль-Табари, караван-баши. Мы увидели твои движения с этим… платком, и подошли спросить — нужна ли тебе помощь правоверных?

Факеншит! Опят мозги в трубочку сворачиваются. От перенапряжения.

По формулировкам — он меня не уважает. «На помощь пришли». По говору… откуда-то с юга, не тюрок, или давно в дороге. Бывалый, осторожный, самоуверенный. Русский язык знает хорошо. Но — «не уважает». Спешиваем наглеца. Без мордобоя, лобовых наездов и обид. Чисто «изумлением от познаний дикаря лесного» в моём лице.

— Аль-Табари? Из Амула?

А глаза у дяди не тюркские. А очень даже ближневосточного размера.

— Экхм… Господин бывал в Табаристане?!

Как я мог там бывать?! Табаристана с 13 века нет.

— Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос, уважаемый?

— Э… Нет. Я родился в Баб-уль-Абвабе.

— Прекрасный город, прекрасная гавань. Правда, очень извилистый вход.

Подавился. Воздухом надо дышать, а не глотать. Подождём, пока откашляется. Сделаем вид, что… что сделали вид.

— Эгмм… Могу ли я спросить господина…

— Не можешь. Твои люди стремятся в свои жилища, а зима — близко. Итак, прикажи всем им спуститься с кораблей и сесть вдоль этой горы. А старшие из корабельщиков и владельцы товаров пусть подойдут сюда.

— Э… Благородный господин. Зачем ты велишь людям выйти из лодок? Мы готовы заплатить пошлину и, если позволит Аллах, продолжить путь к нашим домам. Скажи нам, сколько ты хочешь за проход?

Уже «благородный господин»! А всего-то — мелкие географические подробности вспомнил! А подход-то у него — наш: «Командир! Сколько ты хочешь и давай разойдёмся». Дядя, Стейнбека читать надо: «Честность — лучший рэкет». Тем более, что я собираюсь взять больше.

— Увы, Муса, я понимаю причину твоей спешки, но закон, установленный блистательным эмиром Ибрагимом, да продлит Аллах годы его жизни, и князем Андреем, да пребудет на нём благословение Богородицы, не позволяет мне принимать плату за проход. Я всего лишь цепной пёс, стерегущий эти торговые пути от злых людей. Прикажи своим людям сойти с кораблей. Чтобы я мог осмотреть их и убедиться, что среди них нет злых.

— Э! Началник! Зачем сойди?! Вах! Зачем смотри?! Ты — уважаемый человек! Э! Слыхал-слыхал! Воин! Да! Герой! Джигит! Храбрий-храбрий! Ми — уважаемый луди! Ми — добрый купец. Вах! Малэнкий башкиш хочишь? А? Такой малэнкий, такой красивэнкий… Совсем-совсем незаметнэнкий. Но дорогой… ужас-с-с! Эмир… где эмир?! Эмир далеко — не видит, князь далеко — не видит. Никто не видит! Никто не скажет! Уважаемые луди! А? Никто! Мамой клянусь!

Идиот. Предлагать взятку на виду у всего каравана, в присутствии муромских гридней… да и сверху, с Дятловых гор, полно народу смотрит.

Нет, не идиот — конформист. Работает по стереотипу. «Берут — все!». А про трудовые подвиги Чичикова-таможенника в начале его служебного пути… Нету, нету на них русской классики.

Подошедший купец тоже одет богато, моложе — окладистая чёрная борода. Очень интенсивен в жестикуляции, в мимике. И не очень — в понимании. А вот караван-баши уже учуял. Смотрит напряжённо, оглаживает бороду.

— Почтенный. Те люди, которые долго не моют ушей — не слышат моих слов. И они с ними расстаются. С ушами. И — с головой. Прости мне мою нескромность, но давно ли ты промывал свой проход? Я имею в виду — слуховой.

Какая часть моих ассоциаций в сказанном дойдёт до собеседника? И полезет ли он в драку? Потому что я буду бить сразу насмерть.

До чернобородого доходит медленно. Мой тон достаточно благожелателен, а русский для него, явно — не родной. Сначала улыбка становится «замёрзшей», проступает недоумение, переходящее в растерянность, в непонимание. В озлобление. Он краснеет, поджимает губы. Потом распахивает рот, чтобы достойно мне ответить. Но Муса успевает первым. Короткая, негромкая, «рубленная» фраза. Кажется, купец, пытается возразить. Новая команда, ещё короче.

— Йадххб!

Негромко, но чётко. Как-то это… не по восточному. Язык не тюрскский. Арабский? Фарси? Факеншит! Сколько же ещё надо впихнуть в мою бедную лысую голову!

Купец, зло пыхтя, удаляется, помощник караван-баши бежит вдоль берега и выкрикивает приказ всем спуститься на берег. Народ бурно возмущается, но начинает перелезать через борта этих… учанов.

— Что ты ищешь, достопочтенный вали? Возможно, я смогу помочь тебе. Нам говорили о том, что ты не держишь рабов и запрещаешь провозить их через твои владения. Это — удивительно. Я бывал во многих странах, но нигде не встречал такого запрета. Владетельные господа в твоей стране будут очень расстроены твоим решением.

О! Прогресс: взамен гяурского — «господин» пошло родное правоверное — «вали». Ещё одна ступенька в его внутреннем представлении о моём месте в социальной иерархии. И при этом — скрытая угроза.

* * *

Муса — прав. «Святая Русь» — нищая страна. Все дорогие товары: фарфор и шёлк, пряности и слоновая кость, качественное оружие и породистые кони, тонкие ткани и искусно сделанные вещи… — приходят с Востока. Всё там: природные условия, полезные ископаемые, высокие технологии, вершины культуры… Запад за всё это платит. Так будет строиться глобальный товарообмен аж до 19 века, когда с Запада пойдут реально дешёвые и качественные фабричные вещи. До этого…

Я уже говорил: через столетие во Франции и Германии заработают «высокие печи». Они не будут новым изобретением — на Востоке существуют тысячелетия. Но европейцы приспособят к ним воздушное дутьё от водяных машин. Чего на Востоке сделать не смогли — воды мало. На Востоке занялись «высокими технологиями» — немногочисленными дорогими высококачественными изделиями. Прекрасный подход при транспортных коммуникациях в зачаточном состоянии.

А Европа будет делать массу дерьма. Массу дрянного железа, пополам с чугуном, который колется при ударах. Это не оружие, достойное выдающегося бойца-гроссмейстера, это оружие для дворовой команды.

«Обнажил я бицепс ненароком.

Даже снял для верности пиджак».

Вырезать дамасскими клинками толпы «без-пиджачных» придурков с любыми бицепсами — нетрудно. Но на основе обилия дешёвого, пусть и дрянного железа, пошло пороховое оружие. И тут уже неважно: какой клинок в чьих руках. Пусть бы и сделанный мастерами с Инда по древним арийским технологиям. «Мистер Кольт — великий уравнитель».

Построение западных империй, начиная с Римской, основывалось на военно-техническом превосходстве. Метрополии не достигали паритета с колониями в товарообороте. Италия во времена Ранней Империи ввозила в 4 раза больше, чем вывозила. Колониальные европейские империи эпохи железа и пороха импортировали… всё. А главным экспортным товаром столетиями были «благородные мерзавцы в блестящих шлемах».

Первая громкая попытка такого сорта только что прошла: Иерусалимское королевство. И оно сейчас потихоньку заваливается — не хватает «благородных мерзавцев».

Пока этого военного — порохового и железного — преимущества нет. Европейцы выкручивают друг друга досуха. Чтобы купить восточные товары. Заплатив, преимущественно — золотом и серебром.

Но на Руси нет и этого! Основной экспорт: меха. Бобров уже выбили. Песец, соболь, чернобурка… за ними надо на Север топать. Ещё там берут моржовый клык и китовый ус («рыбий зуб»). Тот же товар, часто — дешевле и лучшего качества, можно взять в Булгаре Великом. А вот из самой Руси…

Хорезмийцы берут немного льняные ткани. Покупают воск для освещения. Но по настоящему, постоянно, массово из выросшего на Руси — берут рабов. Особенно — рабынь. Русоволосые славяночки хорошо идут на рынках Халифата. И не только для роскошных гаремов и утончённых услад благородных владык. Эти женщины достаточно выносливы и плодовиты. Обзаведясь такой рабыней, даже небогатый человек будет иметь послушную сильную работницу в хлеву и на дворе. И просто на племя: дают здоровый приплод, который подращивается и неплохо продаётся.

Для многих святорусских людей продажа в рабство собственных детей — обязательное условие выживания в голодный год и безбедного существования — в сытый. Сходно живут аланы и яссы на Кавказе, в других странах. Но для «узорчья земли русской» — боярства — продажа холопов и холопок — из важнейших источников дохода.

Три основных источника у бояр: добыча, жалование, вотчина.

Военную добычу ограничивают князья: не дают грабить друг друга «в частном порядке», забирают большую часть добычи в общем походе.

Жалование… его же выслужить надо! А оно само по себе требует расходов. Да и князья лишнего не заплатят: зиму пережил? И — хватит.

Вотчина. Борти, звериные и рыбные ловы, снопы льна и пуды хлеба… Это — берётся. «Отобрать и поделить» — не лозунг большевиков, а норма жизни святорусского боярства. Отобрать выловленное, выращенное… Поделить между своими. Землевладелец — не земледелец, землю не «делает». Ничего не делает — только владеет и отбирает.

Вотчинники, кроме редких «мутантов», вотчинное хозяйство не изменяют. Потому что не умеют. Оно и катится — «как с дедов-прадедов заведено бысть есть».

Ну не будет боярин учить смердов правильному севообороту по Энгельгардту! Тем более — сам не знает.

Ни земледельцы, ни землевладельцы — интенсификацией производства почти не занимаются. Активнее прогресс идёт в монастырях. Которых на «Святой Руси» мало. Что-то новенькое возникает в городах. Но для горожан агрономия — подсобное хозяйство.

А русская аристократия, в основной своей части — не делатели, но — собиратели.

Присваивающая форма хозяйствования. Что выросло — то и присвоил. И — продал.

Например: «двуногая скотинка с голубенькими глазками, крупными дойками и репродуктивной функцией». «Все так живут».

* * *

И тут я со своими… предрассудками.

— Муса, ты не заметил мелочи. Моя страна — здесь. В моей стране только я — владетельный господин. Русь — не моя страна. Мнение владетельных особ в разных сопредельных странах… может быть любопытно. Не более. Не удивляйся — на Стрелке есть много других причин для удивления. Даже для столь опытного путешественника, как ты. А пока… я вижу — твои люди уже сошли на берег. Пошли помощника с моими людьми. Николай, Салман — осмотрите корабль.

— Э… Зачем твои люди на мой учан?! Что они хотят смотреть?! Они — неверные! Их сапоги смазаны свиным салом! Они испоганят мой корабль!

Ещё один. Вроде — из булгарских. Толстый, бородатый, обперстнённый. Количество «гаек» превосходит количество пальцев. Судно-владелец. А гонор — как у судо-владельца. Увы, дядя — суд здесь мой.

— Достопочтенный, мои люди ищут людей. Рабов, удерживаемых силой, укрываемых разбойников…

— Жок! Мундай жок! (Нет! У меня нет таких!)

— Хорошо. Они посмотрят. А у тебя есть большой выбор. Или уйти на испоганенном корабле. Или не уйти вообще.

Как он зашипел! Но…

Всё-таки, Салман выглядит внушительно. Вылез из-за штабеля брёвен с десятком мечников, услышал тираду возмущённого торговца и повернулся к нему.

«Короля играет свита» — давняя средневековая мудрость. Я — не король. Но «свита — играет». Фактом своего существования.

Салман просто смотрит. И начинает улыбаться. Купец узнаёт, в ужасе отшатывается, шепчет:

— Кара касипетин… (Чёрный ужас).

Салман улыбается ещё шире. Мда… от такого оскала и медведь в берлоге уписыется. Какая у меня свита… характерная. Труппа для Хичкока.

— Салман, ты знаешь этого купца?

— Ие. Да. Видел в Янине. Богатый. Можно хорошо… остричь.

Восток, однако: наши говорят — «выдоить».

Салман с гриднями идёт к учану, купцы снова начинают базар. В смысле — общий ропот по теме:

— не… не надь… спокон веку такого не было… не по обычаю… жаловаться будем… блистательный эмир… пресветлый князь… незаконные поборы… торговая блокада… экономические санкции…

И затихают, заглатывая воздух вместе с собственными языками — на верхушку штабеля брёвен выбирается Курт. Внимательно разглядывает сверху людей, наклоняя голову к плечу, принюхиваясь. Потом уверенно укладывается, несколько манерно свесив перед собой скрещённые лапы. Лапки у него… невтяжные когти… когда он их отпускает и сжимает… Вздыхает. И зевает в толпу поднятых к нему лиц. Хорошо зевает, с хрустом. С демонстрацией чёрного нёба, почитаемого как признак злобности. И ряда крупных белых зубов. Почитаемых… аналогично.

«Ну что, обезьяны, побегаем или будем глазки строить?».

Народ «побегать» не хочет. Под внимательным взглядом жёлтых волчьих глаз толпа купцов как-то… сникает. Посматривают по сторонам, в землю.

«Глазки строить» — тоже не хотят.

Тут на флагманском учане начинается возня, крик. По сходням волокут какого-то мужичка с заломленными за спину руками.

— Кто это, достопочтенный? И почему он не сошёл на берег?

Купчина аж приплясывает на месте. Крутится, бьёт себя по щекам, начинает поклон… Увидев мои обтрёпанные сапоги, снова важно надувается. Сейчас будет врать.

«Восток — дело тонкое, Петруха». Южане более эмоциональны — у них солнышка больше, хватает энергии. Культура, традиции это давят. Но… просто надо видеть, надо знать. Язык тела. Вот такого, толстого, замотанного в дорогие тряпки, мусульманского тела.

— Это… это мой человек! Мой слуга! Да! Он мне давно служит! А теперь он очень сильно устал и лёг спать. И не слышал призыв. Это — не преступление. Он не раб и не разбойник…

— Он — вор.

Оп-па! Аггей.

Я не теребил беднягу последние дни. Он ходил по селению, иногда присаживался возле людей, молчал, вздыхал. На соболезнования не отзывался, на вопросы — не отвечал. Любил вечерами смотреть на закат солнца с обрыва. А теперь пришёл сюда. Вытянул руку, тычет скрюченными пальцами и повторяет:

— Вор! Вор!

— Аггей. Агге-ей! Ты меня слышишь? Объясни.

Дьякон пытается подойти. Его останавливают, а он снова, не видя, не обращая внимания на людей, тянется к пленнику. Тот тоже узнал, рвётся из рук удерживающих его гридней, шипит, плюётся.

— Это… он… он насиловал моего младшенького… они положили сыночка… мне на живот… и рвали его… потом этот… ухватил за ножку и… головой об столб… его мозг… в пыли и грязи… они держали меня… впихивали мне в рот… били по животу чтобы глотал…

Теперь двое моих парней виснут у Аггея на плечах. Важный купец суетливо оглядывается и вдруг орёт:

— Кару-жарак ушин! Оларды беат! (К оружию! Бей их!)

И храбро выхватывает ножик из рукава халата.

Муса реагирует мгновенно: бьёт его наотмашь по щекам. Тот взвизгивает, хватается за щёку, получает с другой стороны. Летит на песок. Уже без выкрученного из пальцев кинжала.

— Алып тастаныз! Аяфынзды! (Убрать! Сесть!)

У всех вскочивших вдоль стенки берега людей в руках ножи. Ну, это-то нормально: мужчина в походе всегда имеет ножик под рукой. Но я вижу с пару десятков длинных клинков. Сабли и палаши. Забавно: когда сходили с кораблей — в руках ничего такого не было. Клинки наверняка подцепили под одежду перед выгрузкой. А муромские гридни, которые были на каждой лодке — мне об этом не донесли. Живчик «играет» или локальная инициатива? Муромская гридь считает меня «земством»? Или — чужаком? Или я так уел их с «колосажанием»? При случае придётся подправить. Их восприятие.

Муса роняет нож купца в песок. Не отрывая взгляда от выскочивших на вершину штабеля стрелков Любима. Стрелы наложены — только луки поднять да натянуть. Потом переводит взгляд выше, на край возвышающегося над нами огромной стеной обрыва. Там тоже люди.

— Бейбитшилик! Бейбитшилик! Мир! Мир! Тыныш! Тыныш! Спокойно! Спокойно! Таза кару! (Оружие убрать!)

Я поправляю:

— Кару — лактыру. (Оружие — бросить) На песок. Перед собой.

Муса вздрагивает. От моего… прононса. Снова внимательно разглядывает меня, моих людей, моего волка. И громко повторяет мою команду для караванщиков. Ножи, клинки… о — и множество кистеней! — летят на песок перед линией людей. Не все. Кое-кто прячет за пазуху или в рукав халата.

— Я не знал об этом. Было сказано — родственник. Никто не знал.

Муса пытается оправдаться. Караван-баши должен знать всё о всех людях, животных и товарах в караване.

«Незнание не освобождает от ответственности» — очень верная юридическая мудрость.

Наказать их всех можно. Ободрать до исподнего, похолопить… Здесь уместна мудрость от китайских кулинаров: «Никогда не откусывай кусок больше, чем ты можешь проглотить».

Кто умирал от обжорства, тот знает — насколько китайцы мудры.

Караван целиком я прожевать не смогу.

— Э… О мудрейший вали, что за странные цепи ты накладываешь на этих… мерзких нарушителей закона?

Купца и муромского мятежника уже обшмонали, раздели до исподнего, поставили на колени, лбами в штабель брёвен. Теперь я надеваю на их вывернутые руки наручники. Никто, кроме меня, не удосужился прихватить такую мелочь из хозяйства Ноготка.

Вояки, блин, храбрецы, нафиг!

— Мы называем это просто — наручники. И делаем их сами. Как видишь — очень полезное приспособление. У нас есть много интересных вещей. Некоторые из них мы можем продать. А пока… ребята — соберите железо по пляжу. Салман — посмотри следующий корабль.

— Вали Иван, могу ли я узнать, какой выкуп ты хочешь за этого… безмозглого сына шелудивой ослицы?

Муса отрабатывает своё жалование. Общение с местными властями — его должностные обязанности. Здесь, конкретно — караван-баши имплементирует всемирный стереотип: власти хватают торговцев, чтобы получить с них деньги. А зачем ещё?!

* * *

Выкуп — стандартное решение проблемы ограничения свободы богатого человека. Сообщества купцов из разных стран в разных странах постоянно выкупают своих членов. Это дорого, но расходы закладывают в цену. «Всё — оплачено! Гуляют — все!». «Оплачено» — конечным потребителем товаров.

«Так все живут»! «Это же все знают»! Но вот же беда — «Святая Русь»! Всё не по-людски!

Ростик выкупал новгородских купцов, попавшихся на невозврате долга земляками, у городского суда собственного Смоленска. И отпускал их на волю. Позже новогородцы — и расходы компенсировали, и сильно поддержали князя, когда дело дошло до Великого Княжения.

Отказ от прямого вымогательства дал мощную политическую выгоду.

Боголюбский постоянно сажает мусульманских и иудейских купцов в погреб. Чтобы они приняли христианство. Прибыли — денежной или политической — это не приносит. Но зато какая слава в веках! «Твёрдость в вере», «истинно христианский государь»…

Летописи и жития, писанные лицами духовными, всемерно восхваляют его за это.

* * *

Киевский стол мне не светит, посмертная слава — не манит. Поэтому — проще, по базовым принципам собственного детства: «Вор должен сидеть».

— Никакой, Муса. Я не торгую людьми. Нельзя подобие божие оценивать баранами или кусочками «презренного металла». Из отказа от рабов вытекает отказ от выкупа. Этого человека ждёт наказание. Долгий и тяжёлый труд. Достаточный, чтобы он понял ошибочность своего поступка. На всю оставшуюся жизнь. Он попытался обмануть меня, попытался не выполнить мою просьбу. Больше он этого никогда не попытается.

Дальше пошла рутина. Постоянно на грани кровопролития. При непрерывных всплесках негативных эмоций. Визги, вопли, ругань, призывы в свидетели Аллаха, пророка, эмира и «мамой клянусь!»…

На остальных кораблях не было одного хозяина. Обычно два-три-четыре купца везут свои грузы вместе. Поэтому, когда с одной из посудин вытащили четырёх девчушек лет по 10–11, все фрахто-владельцы данной посудины дружно закричали:

— Не моё! Первый раз вижу! Аллах свидетель!

Пришлось объяснить, что за обман Воеводы Всеволжского полагается «долгий и упорный труд». Личный. С конфискацией средств совершения преступления и прочего имущества.

«Первый раз вижу»… при походе на одном корабле… Мужики! Не дурите мне голову! Я буду считать обманщиками — вас всех. Со всеми вытекающими. Из вас.

Купцы упёрлись. Кстати, они друг другу родственники. Но тут девчушки показали на дядю, который купил их в Рязани, велел называть себя «ага», периодически раздевал их, осматривал и ощупывал. При этом сильно потел и пыхтел. Очевидно — «от трудов праведных»: пытался подсчитать грядущую прибыль.

Купцы начали… плохо себя вести. Тут Курт сделал простую «лобовую атаку».

Милейший зверь! Очень игривый и шаловливый, послушный и добродушный. Но когда у меня перед лицом машут ручками резко… Сшиб «дядю» на песок, прокусил руку, порвал когтями халат и… и народ шалить перестал.

Мы нашли спрятанных рабов ещё на двух кораблях. Один, совсем ребёнок, был связан, замотан овчинами и закрыт в сундуке. Задохнулся.

Мда… «Партнёры» сдали нарушителя без проблем.

К моему удивлению, предупреждение работорговцам, переданное через Живчика — в основном сработало. Я ожидал худшего — ещё неделю назад на каждом учане было по 20–30 рабов. Хотя, вероятнее, сработало описание «дракуловщины» в пересказе муромских гридней.

Личный состав каравана, примерно три сотни человек, сидели на корточках вдоль стены берегового обрыва и дрожали. Вовсе не от страха! Довольно свежо, дождик временами накрапывает, время уже за полдень хорошо перевалили. Кушать хотят. Переходим ко второй части — личный досмотр.

— Муса, скажи людям, чтобы они разделись.

— Что?! Нет! Это оскорбление! Пребывать голыми перед похотливыми взорами грязных гяуров?! Это страшное унижение для всякого правоверного! Никогда!

Ещё один чернобородый придурок в дорогом халате и с гирляндой блестяшек на пухлых пальцах.

— Разве правоверные не моются? Ты не знаешь что такое фарз? Разве вода не должна омыть тело, не оставив ни малейшей точки, должна обтекать, а не просто намочить тело или отдельные его части? Должны быть омыты волосы до корней и места под ногтями, на теле не должно быть препятствия соприкосновению воды с телом. Так говорят мудрецы уммы.

— Но… мы же не в купальне!

— Вот река. Ты хочешь искупаться? Мне следует загнать всех в воду? Мне жалко людей — вода холодна. Но если вы хотите…

Купцы посовещались, повспоминали суры на этот счёт. Увы, там нет ничего о купании в стылой воде северных рек.

— Зачем тебе это, вали Иван?

— У некоторых ваших людей нет бород. И есть много одежды. Возможно — это женщины. Возможно — рабыни. Среди мужчин, и я в этом уверен — есть невольники. Они стоят на моей земле и поэтому должны быть освобождены. Ещё: эмир и князь договорились разделить людей по вере. Мусульмане — идут в Булгар, христиане — на Русь. Иноверцы не должны пребывать в чужой земле более 40 дней. Если среди ваших людей есть христиане — они не успеют вернуться до ледостава. И тем нарушат мир между эмиром и князем. Я чту волю государей и препятствую возможным нарушениям их соглашения. Ты можешь не раздеваться — я и так вижу, что ты не христианин и не женщина.

Мда… три сотни голых, трясущихся особей вида — хомы сапнутые. Зрелище… убогое, смотреть не на что.

Десятка два женщин.

Обычно, каждая группа купцов, нанимает корабль и везёт с собой служанку. Для обихода. Во всех смыслах. Это отнюдь не «райские гурии» — «гурии» в походе дохнут. Выживают такие… «походные домохозяйки крепкого телосложения общего пользования».

Вот такая бабенция, выдернутая из общего строя, истошно вопит:

— Бен муслуманин! Бен муслуманин!

Я всегда верю женщинам. Как любая что-нибудь скажет — так я сразу и поверю.

«Доверяй, но проверяй» — русская народная мудрость. Нашему народу я тоже верю. Проверяем:

— Как звали мать пророка?

— Э…

— Вот, Муса, посмотри. Разве можно назвать такую женщину мусульманкой? А ведь она, наверняка, не знает и о белой птице прилетевшей к Амине в момент родов, и погладившая женщину крылом во время рождения пророка. Пророка Мухаммада салляллаху алейхи ва саллям.

И окружающие… загрузились.

Мы забрали не всех женщин: часть выглядела очень… непрезентабельно. Я понимаю, что у меня в хозяйстве есть две бочки спирта, но… В отношении некоторых было очевидно, что они реально мусульманки. И не хотят изменять свою долю. По разным причинам.

Была очень романтическая история. Юная беременная девушка из-под Коломны клялась и божилась, рвала на себе волосы и посыпала голову пеплом, э… песком. Что она добровольно приняла… Как же это называется? Гиюр? — А! Искренне произнесла «шахада» («свидетельство»). Дабы быть вместе со своим любимым. Её «свет очей» торчал рядом, зажав в кулачке свои гениталии, и возмущенно шипел, когда девушка начинала жестикулировать. Открывая, тем самым, взору окружающих свои «прелести». Будь в её голубеньких глазках чуть меньше фанатизма с кретинизмом… А так…

«Разве я сторож брату своему?». Или — соседке по стране.

Сыскалось в толпе и несколько необрезанных. Кто из них христианин, кто язычник… Я забрал всех. Поскольку Ибрагим требовал к себе именно мусульман.

По ошейникам, характерным бронзовым браслетам, выжженным тавро… как будет множественное число? — таврам? — отделили рабов.

Довольно много мусульман. Предлагаю им остаться. Но…

— Ты хочешь стать свободным человеком?

— Э… а где я буду жить? Здесь? Нет. Здесь — холодно. Дикое место, страшно. Много работы, плохая еда. Чужое. Дома… дом. Зачем мне свобода здесь? Дома — тепло, виноград растёт, жена, дети… Нет.

Многие не хотят уходить от хозяев. Дом… Я уже говорил: раб принадлежит господину, имущество раба — самому рабу.

Не удивительно: купцы берут в поход проверенных людей. Привязанных к их семьям. Это не рабы, прикованные на галерах. Не члены семьи, но члены клана.

Тогда просто: публичная процедура признания человека свободным. Со снятием… снимаемого. Выжженное клеймо срезать не буду. В этот момент раб — свободен. Если через час он снова примет ошейник…

«Разве я сторож брату своему?». Или — «их брату по вере»? «Насильно мил не будешь».

«Насильно мила» — я о свободе.

Этих — «мусульман-холопов по собственному желанию» — я не трогал. Зато «потрогал» тех чудаков, которые вздумали прятать оружие после моей команды «выбросить». Ещё десяток нарушителей были повязаны и поставлены лбами в штабель дров.

Снова были… возражения. От которых образовалось ещё два кораблика конфиската.

Намечались уже серьёзные… негоразды. Однако Чарджи, уловив, что на реке стычка не планируется, подтянул свои лодки к месту стоянки каравана. А потом высадил, со стороны реки, своих бойцов на учаны. Стрелки растянулись цепью, взгромоздились на борта, наложили стрелы, разглядывая неровную, дёргающуюся толпу голых людей под стеной речного обрыва в паре десятков метров. А перед ними, у уреза воды, встали мечники с обнажёнными клинками.

— Эй, правоверные! Доблестный инал из рода великих ябгу очень не любит суеты рабов Аллаха. Не надо дразнить хана.

Торки во времена ябгу (как же множественное число — ябгей? Ябгуев?) были язычниками. И очень сильно не любили исламистов. Потом некоторые из них стали сельджуками. И османский султан будет претендовать на роль повелителя правоверных. А пока здесь ещё помнят… кто кого режет. Караванный народишко, снова, стуча зубами и дрожа телесами, расселся на корточках вдоль обрыва.

Итого: 6 из 17 учанов восточных купцов — конфискованы. Вместе с товарами.

— Ну вот, Муса, досмотр закончен. Вы может идти дальше. Теперь, когда я исполнил свои обязанности, а вы доказали, что являетесь «добрыми купцами», а не «лихими людьми», мы можем поговорить о подарках. Ты ведь с этого начинал. С предложения порадовать меня дарами. Искренними, от чистого сердца, незамутненного духом наживы и ожиданием прибыли.

Муса смотрит на меня изумлённо. Он измучен, задёрган, испуган. И очень утомлён: многочасовая процедура с постоянным балансированием на грани кровавого конфликта, в страхе, что кто-нибудь из его людей — сорвётся, в страхе — что я отвечу. В непонимании моей логики, невозможности предвидеть последствия, мою реакцию. И непрерывное ощущение прицела лучника под лопаткой… И следящие с высоты жёлтые глаза «лесного ужаса» — князь-волка. И ухмылка «чёрного ужаса» — Салмана. А он, оказывается, личность в Булгаре известная. Одиозно.

Вот я забрал треть каравана. И спрашиваю о подарках. Если сказать «нет» — что будет? «Чёрный ужас» скажет:

— Ай-яй-яй! Не уважаешь моего вали.

И начнёт рубить налево и направо?

— Боюсь, эмир будет недоволен твоими… действиями, вали Иван. Боюсь, русским купцам будет теперь… тяжело торговать в Булгаре и Саксине.

— Не бойся, Муса. Умным русским купцам не будет тяжело. Потому что они не пойдут в Булгар. А дураки мне не интересны.

— Э… Почему? Почему не пойдут?

— Потому что они пойдут сюда, на Стрелку. Так же, как и ваши. Другого пути нет. Умные купцы будут торговать здесь. А глупые… вон, как твои дурни, будут отрабатывать свои преступления. Строить новый, большой, крепкий город. Как я и обещал блистательному эмиру Ибрагиму. Обрати внимание: эти люди не обращены мною в моих рабов. Они преступники, которые будут трудиться во благо города. Но мы говорили о неуёмном желании твоих спутников принести мне дары. Я буду благодарен любым вещам. Но особенно — шёлковым. А ещё простым тканям, зимней одежде и обуви, инструментам и простому железу, мудрым книгам, дорогим украшениям…

Я, улыбаясь, смотрю на Мусу. А его — трясёт. Трясёт от раздражения, от усталости, от моей наглости, от необходимости идти к кучке уцелевших купцов и корабельщиков, уговаривать их отдать… подарки. От чистого сердца!

— Вряд ли мы сможем собрать много. Весь шёлк купцы распродали на Руси…

— А вы постарайтесь. Например, мне понравились шёлковые рубахи и халаты. Они есть на многих купцах.

Караван-баши идёт к фрахто-владельцам. А я оглядываю берег. Преступников уже увели. Выброшенное на песок или найденное оружие — убрали. Естественно, никто не собирается его возвращать бывшим владельцам. Я, по крайней мере — точно. А купцы — не вспоминают.

«Что с воза упало — то пропало» — русская народная товарно-транспортная мудрость.

Конфискованные учаны оттягивают ниже, к нашей пристани. Перегружают два последних: там из групп владельцев под раздачу попали не все. Невиновные тащат свой товар на остающиеся в караване кораблики. Там же размещаются и рядовые члены экипажей со своим скарбом. Кое-кто пытается под шумок прихватить тючок-другой из имущества «задержанных и списанных». Николай эти фокусы просекает чётко. Но, блин, горячится. Как бы ему по кумполу… А, вот и мои гридни подошли. Спорщик оглянулся и понял… «Сле-е-едующий придурок»…

Купцы мечтали поскорее убраться. Все шёлковые вещи: пояса, платки, рубахи, халаты… были собраны быстро и принесены мне «с наилучшими пожеланиями и искренними уверениями». А вот чего-то ещё… Хотя понятно: своё они продали, на кораблях собственно русские товары. Подарить мне несколько штук простой сермяги… Я бы не отказался, но они не додумались. Объяснять им, что мне людей одеть не во что… Урон авторитету.

— Муса, как я вижу, нам не удастся поговорить об удивительных товарах, которые купцы могут купить здесь. Но есть вещь, которою готов купить я. В странах на берегах Хазарского моря, есть места, где на поверхность выходит каменное масло. Такая чёрная густая вонючая жидкость. Знаешь?

— Э… Да. Так строили Вавилон. Ей замазывают дырки и щели. Обмазывают посуду и лодки…

— Стоп-стоп! Это смола. А мне нужна жидкость. Которая течёт.

Зачем мне битум? То есть — и ему применение найдётся. Но тащить издалека…

— Вспоминай, Муса. Где-то во владениях ширваншаха, на большом полустрове, который выдаётся в море на восток…

— Такие места есть. Только она не чёрная, а тёмно-бурая. У нас называют «нафта». От ритуала нечестивых огнепоклонников, в котором эту мерзость использовали.

Правильно. А я просто перевожу «петролеум» — «каменное масло». Тёмно-бурая… Похоже на бакинскую? Там сейчас, как минимум, две разновидности — лёгкая и тяжёлая, в двух разных деревнях.

— Да. Вот такой… жидкости я бы купил. Несколько бочек. Или несколько десятков бочек.

— Хочешь сделать «греческий огонь»? Чтобы сжечь Булгар?

Вот же блин! А туземцы-то в курсе. Вообще-то на Апшероне нефть добывают в промышленных масштабах уже тысячу лет. И для Персии, и для Византии. Ну, в «промышленных» — в понимании средневековья.

— Муса, не говори глупостей. Я верный друг и помощник эмира Ибрагима. Он удостоил меня великой милости — лицезрения его блистательнейшего лица, он говорил со мной. Я до сих пор под впечатлением его величия и милосердия. Блаженны подданные, живущие под властью столь мудрого и прекрасного правителя. Из которого непрерывно проистекает и снисходит. А также — светит и греет…

Я так долго могу. Вспоминая славословия, которыми набиты восточные летописи. Но нефть мне нужна — хочется поиграть с ископаемыми углеводородами. Перегонка древесины даёт неплохие результаты. Однако по критерию удельной пожарности…

— Зачем мне греческий огонь? Даже если бы я умел его делать. Гонять шишей речных? Оно того не стоит. А вот обмазать жилища от насекомых… Ты же видишь — я беру шелк для своих людей. Чтобы хоть как-то защитить их от вшей, блох, клопов. Жизнь здесь… сам понимаешь. Ладно, досмотр закончен. Можете отправляться. Доброй дороги доброму страннику.

«Изнасилованный», «обрезанный», «прошерстлённый»… караван тяжко снимается с берега. Скоро вечер, сыпет мелкий дождик, Ока — серая. В такую погоду лучше напроситься на постой, провести остаток дня и ночь под крышей. Но нахохлившиеся люди берутся за весла — поскорее бы убраться от логова «Зверя Лютого».

Удивительно — даже никого не зарезал. А ведь был морально готов. Не случилось. Выдохнули.

Та-ак. Шелк. Выстирать, высушить, отдать бабам. Нет — сразу отдать. Остальное — и сами сообразят.

Этот эпизод дал, помимо очевидных материальных ценностей и нескольких десятков колонистов и «рабов города», две важных вещи: опыт и слухи. Опыт взаимодействия различных групп моих людей, опыт воздействия на большие группы возможного противника без применения оружия, опыт таможенной деятельности. Стало, например, ясно, что пускать такие караваны без предварительного разоружения и досмотра — нельзя. Что досмотр должен проводиться большой группой. Притом, что держать постоянно такое количество людей в готовности — накладно: караваны проходят редко.

История эта обросла слухами. Одна их часть происходила от утверждения: «Ванька на Стрелке нагло разбивает караваны». Однако присутствие сторонних свидетелей — муромских гридней — заставляло уточнять: «не нагло, не разбивает. Пощипывает». А слухи о снятии с кораблей русских рабов, заставили некоторых из «Святой Руси» отправиться ко мне на поиски родных. Некоторые здесь и остались.

Другие же рассуждали о захваченном мною богатом хабаре. И устремлялись во Всеволожск, дабы «приобщиться к богачеству». С большей или меньшей степенью разбойности. Посему каторга моя отнюдь не пустовала.

Раздача женщинам шёлковых тканей на нижнее бельё — на сорочки и платочки — поддержала моё реноме сказочного богатея. «А вот уйду от вас во Всеволжск — шёлковое платье во всяк день носить буду!». Что несколько гасило куда более правдивые истории о тяжёлой жизни на новом месте.

В Великом Булгаре истории, рассказываемые караванщиками, вызвали сперва бурное возмущение. Уже поговаривали о новой войне с неверными. Но Абдулла, внимательно послушав участников, задал два вопроса: «Нужно ли купцу соблюдать законы страны пребывания? Пострадал ли кто-нибудь из „уважаемых людей“, кто не нарушил закон?».

Слух о запрете работорговли буквально потряс Залесье. В сотнях боярских и купеческих домов по всему краю бурно обсуждали эту новость. Сама мысль — «территория свободы» — привела тысячи людей в состояние крайнего недоумения и возмущения — они почувствовали себя обкраденными. Моя вражда со «святорусскими вятшими», моя «не-людскость» получила ещё один источник.

Рабовладельцы были возмущены. А вот работорговцы, особенно из числа «гречников» и новогородцев, продающих русских людей на северо- и юго-запад — пришли в восторг: цены на двуногий скот в Залесье упали.

По сути, моя выходка напомнила и Андрею, и Ибрагиму о моём существовании. И о необходимости исполнять принятые на себя обязательства. Государи начали шевелиться. Хотя бы — мозгами.

Караван ушёл, но не весь. Кроме 17 учанов с восточными людьми и лодочки с муромскими гриднями, в караване пришли три посудины учанистого вида с русскими купцами. Вид сходный, загрузка… выше ватерлинии. Под рогожами горбы груза выпирают. Встали отдельно, шагов за двести от булгар. Мы к ним ещё и не подходили.

— Николай, это кто?

— Купцы рязанские. Хлебом торговать хотят. Но цены ломят…

— Оставь здесь кого-нибудь за себя. Пойдём, глянем.

Эти, явно, наши. Навесы под берегом поставили, костерок палят, котлы вон у них уже булькают. С полсотни мужиков. Совсем урезанные экипажи без пассажиров. Устраиваются как на ночёвку. Доспехов и острого длинномерного не видно.

— Мир вам, добрые прохожие. С чем припожаловали?

— И ты здрав будь, Воевода Всеволжский. И людям твоим дай бог здоровья. Лихо ты ныне этих-то, гололобых — по-обламывал. Аж штаны с басурман снял. Потрясли, поганцы, срамом-то на виду! Осрамилися. Эхе-хе… И всё ж миром, всё ж тихо, без боя, без драки. Ловко ты их, ловко. Жаль, вовсе не ободрал. Оставил бы им судёнышко какое, повкидал бы туда голых да ободранных… Ещё б и плетей ввалить… Вот бы они всю дорогу зубами-то лязгали да спины почёсывали… А то, вишь ты, брюхо парчой обтянут да и ходют, словно хозяева. А этих-то, кого повязал-позаламывал, где продавать будешь? В Муроме аль во Рязани? Аль те выкуп сюда с Булгара притащут? Ты продай лучше — тута у тя полон-то долго не проживёт, поболеет-погниёт…

Балагур-советчик… Остонадоело. Что человека продавать нельзя… Ваня! Анахронизмов не надо! Это и в 21 веке не все понимают.

— О моих делах — после. Вы-то с чем пришли?

— Мы-то? Мы с товаром. С самым тебе надобным. С хлебушком. Вона — полны-полнехоньки короба плывучие. Выше бортиков набитые. Зерно ржаное да пшеничное да овсяное. Отборное-литое-мытое… чисто жемчуг скаченный…

— И почём?

— Дык известно — по деньгам. Уж мы шли сюда сумлевалися — сыщется ли у тебя казны на такую-то на горушку? Уж совсем собралися-решилися расторговаться во славном граде во Муроме. Аж поп ихний главный приходил-упрашивал: отдайте-де, хлебушек-то сиротам да погорельцам. А не хотите задарма — епархия-де откупит, цену даст добрую, не обидную. А тута Софроний наш и говорит: уж вы други мои, сотоварищи, уж решать-то нам всем общей волею. А только мнится мне, что сыщется у Воеводы Всеволжского злато-серебро во множестве. Уж такой-то, как он, прохиндей лысенький, да не должон сидеть у пустой казны пригорюнившись!

Вот те на! Тесен мир, тесен. Софрон, купец, когда-то пришедший в Рябиновку из Рязани с хлебным караваном — здесь. В тогдашней сваре он оказался единственным разумным человеком. Тогда мы вышли с прибылью. Хоть и без продолжения: больше к нам рязанские караваны с хлебом не приходили — обиделись купчики, что я им халяву поломал. А и плевать — мы уже успевали со своим хлебом выкрутиться.

— Здоров будь Софрон. Давненько не виделись. Помнится, я тебе в ту встречу — совет давал. Насчёт хлеба для Новгорода. Ты как тогда? Послушал меня?

— Спаси тя бог, воевода. Послушал. Да мало. Можно было бы и втрое взять, да не рискнул я, испужался, не по обычаю хлеб в такую даль санями гнать. А ныне вот — как отцы и деды наши — водой пришли.

* * *

Так. Пошли по непроговариваемым оттенкам.

Русский дальний купец («гость») никогда не идёт в путь в одиночку. Всегда с партнёрами. Товар может быть общий или у каждого свой. Но всегда — общество, компания, партнёрство. Все уговоры — уговариваются «на берегу». Как у тех же лесорубов. Однако всё проговорить нельзя, поэтому так важна традиция — «как с дедов-прадедов». Всё не-проговоренное — по обычаю. Набор допустимых или обязательных реакций в стандартных ситуациях. «Это ж все знают».

Я уже говорил, что человек, попадающий в подобный коллектив без чёткого представления об этой, изустной по преимуществу, традиции, задающей стандарт поведения именно в этой общине, неминуемо попадает впросак. Теряя, возможно, собственную голову. Тебя просто не понимают!

— Я хочу снять десять штук баксов.

— Зачем?

— Да тебе-то какое дело? Склею из них бумажных корабликов и буду пускать в ванне. Люблю смотреть на помытого Франклина.

— Нет. У нас так не принято. Если вам надо заплатить — сделайте перевод. Мы с удовольствием откроем вам кредит. Но выдать вам ваши деньги… А зачем?

Проблемы с традицией начинаются при инновациях. Например, с тем новгородским хлебным обозом. Сразу возникает куча новых, не традиционных, вопросов: а кто? а где? а почём? Лошадь пала — как расход делить будем?… Это не было бы проблемой при единоначалии, но на Руси — «обчество».

Другой оттенок — дела Муромские. Живчик поднял на войну массу народа. Не только гридней. Соответственно, посевная и сенокос несколько… — просели. Горожане из 21 века этого не понимают, а весной-летом 1941 мобилизационные мероприятия оттягивались, отчасти, из-за явных убытков, которое понесёт сельское хозяйство страны из-за отсутствия рабочих рук в «горячее время».

В Муромских землях постарались ещё и «друзья эмира» — сожжённые деревни и поля не столь уж многочисленны, но и княжество-то не велико. Беженцев и погорельцев надо как-то кормить. Цены уже пошли вверх, хотя должны снижаться на фоне уборки и обмолота.

* * *

— Ну что ж, Софрон, мы гостям всегда рады. Тем более — с добрым делом. Что тут у вас и почём?

Николай аж… вздохнул тяжело. Так дела не делаются.

«Сперва добра молодца в баньке попарь, накорми, напои, а потом и спрашивай» — это не присказка «говорящего завтрака» извращенки-каннибалки, а норма святорусской жизни. Но меня сегодня уже заколебала восточная велеречивость. Можно я хоть с нашими-то по нормальному? Пока — без мата.

Балагур оглянулся на остальных подошедших купчиков и понёс, было, снова. Но один из мужиков, кряжистый, заросший бородой под глаза, отодвинул трепача в сторону:

— Тута, в трёх набоинах — три тыщи пудов. Ржа. По полтыщи — пашеница да овёс. Понял? Всего — четыре. По ногате за пуд. Сверх того — мешки с завязками — восемь сотен. Тож по ногате. Сверх того — три набоины. С прикладом. Вёсла, мачта, парус… По полста гривен. Всего четыре ста без десяти. Эти десять — на поход.

«На поход», «с походом», «с горкой», «до кучи»… — обычная добавка. Обычно — добавка со стороны продавца. А тут они — с меня хотят.

Николай вскинулся сразу:

— Да вы чё?! Да не быват такой цены! Да пуду ржицы — цена векшица! Да набоины таки нам и даром не надь! Вона булгарские стоят — девать некуда!

Бородач взглянул вскользь на балагура, и тот понёс встречное. К нему немедленно присоединились ещё двое купчиков помоложе. Вслушиваться в их слова было не нужно: это не осмысленные аргументы, информация, а выражение эмоций и статусности. В три горла они успешно перекрикивали Николая. Мощность ора они считают признаком правильности.

«Кто громче орёт — тот и верх берёт».

Собеседники махали друг на друга руками, наскакивали как петухи, «клялись мамой» и поминали Богородицу всуе.

А я призадумался. И — сел. На песочек под стенку Дятловых гор.

Расклад понятен: своего хлеба у нас нет. Рыба — есть, птица — есть. Снег ляжет — мяса добудем. А хлеба нет. И взять… если всерьёз — негде. Муром сам полуголодный. Городец хлеба на продажу не растит. Ждать хлебных обозов из Ополья? Из Камской житницы? Пока лёд крепкий станет, пока соберутся, пока доберутся… Да и не верю я что-то государям.

Купцы всё это понимают. И ломят совершенно несуразные цены. На гривну идёт 150 векшец или 20 ногат. Они вздули цену на хлеб в 7–8 раз. Потому что мне некуда деваться. Они бы сбросили хлеб в Муроме, но уходящий у них на глазах Окский караван на Восток, и слова Софрона о моих талантах, убедили в том, что со Стрелки можно содрать больше. Что у меня есть, чем заплатить. Сейчас, поглядев на процесс «изнасилования булгар» — и вовсе губу раскатали.

— Да ладно те, воевода, не журися. Ты княгине-то вона каких платьев надарил. С похода привёз или на ушкуйниках добыл? Поди, и ещё есть? Не последнее же с себя снял. Ты давай, открывай погреба. Мы и тряпки возьмём, не побрезгуем. Народ-то тебе кормить надобно. Иначе вымрете с голодухи. А мёртвым-то на что паволоки? Взять-то тебе, кроме как у нас — неоткуда.

И утешитель радостно захихикал.

Глава 369

Из шести рязанских купчиков помалкивали двое: бородач и Софрон. Они стояли в стороне, врозь, оба опустив головы. Но — по-разному. Бородач изредка посвёркивал глазами исподлобья — то на группу крикунов с Николаем, то на меня с «утешителем», то на своих лодочников у костра. Гребцы внимательно вслушивались в разговор. Имея, почти все, топоры на расстоянии вытянутой руки.

«Нас побить, побить хотели

на высокой на горе.

Не на тех нарвалися

мы и спим на топоре».

Эти даже и не спят. А дальше там в частушках у «Партизан»:

«Ваньке стукнули свинчаткой

и подбили левый глаз.

А теперь ему косому

из девчат ни кто не даст.

Пусть мне ноги поломают,

кровь из носа будет течь.

Ничего что глаз подбитый,

мне б женилку уберечь».

А оно мне надо? Тут вопрос уже не о персональной «женилке», а о потерях в населении поселения.

Не, робяты, даром тужитесь. Бой — последнее средство. Побив рязанских купцов, я потом вовек не расхлебаюсь. Тот же Живчик первым прибежит сковыривать меня со Стрелки. Чтобы не дать повода Глебу Рязанскому — то же сделать и самому здесь сесть. Я даже не могу повторить ту форму наезда, которую только что реализовал в отношении булгарских купцов — контингент другой, свои, русские.

Надо обойтись словами. 20 кило серебра… Утром у меня столько не было. Теперь, после булгар… Но рязанцы серебро брать не будут. Будут мозги морочить. Перевешивать, вопить о подмене, о примесях… Николай будет кричать в ответ. Их — много, он — один. Настоящего мастера по серебру у меня нет — чтобы мог носом ткнуть и «пробу поставить».

Поэтому и пошёл толк про «погреба». Ткани, оружие… При этом покупатели будут сбивать цены ещё втрое. Пользуясь своим положением.

Мне надо купить. Только у них. Для этого надо продать. Только им.

На это и расчёт: всемеро дороже продать, тут же втрое дешевле купить. Да уж, в Муроме они бы так не обернулись — там торг есть. А здесь — монополия. Дважды.

О! Так это интересно! «Минус на минус даёт плюс» — давняя арифметическая мудрость! Я уже говорил, что не люблю монополии? Так это неправда! Это только когда монополия — не я. А вот если я…

— Николай! Кончай Господа по пустякам тревожить. Уймись и затихни.

— Да как же можно?! Они ж ведь… ну чистый грабёж! Господине! Тебя сюда поставили, чтобы разбойникам речным укорот дать — так вот же! Разбой! Прям на реке!

— Успокойся. Купцы — добрые. Которым я должен давать подмогу и защиту.

Это — ещё один вариант. Дать им такую защиту, чтобы они цены сбросили. Например, посадить в какое-нибудь хорошо защищённое помещение. Типа поруба. И через три дня, без воды и еды, они изменят свою ценовую политику. До более… «userfreendly».

Такие примеры в русской истории есть. Да почему только «в истории»?! Поруба у меня нет. Уже и эти, с булгарского каравана снятые чудаки, создают проблемы с размещением. Опять же, русским князьям ситуация знакома — реакция будет предсказуемая. Нежелательная.

Попробуем чуть иной подход. Дважды монополистический.

— Николай, отстань от них. Говорить я буду с Софроном. Остальные — молчат.

— Не… чегой-то… почему с одним? Мы тут купно… у нас товар обчий… не… не по обычаю…

— «На „нет“ и — сюда нет» — нерусская народная мудрость. Только — туда (Я кивнул вверх по Оке). Бывайте здоровы.

Поднялся, отряхнулся и потопал по пляжу к своим. Николай растерянно посмотрел на меня, на своих недавних собеседников и побежал догонять.

— Ну чего ты, ну чего?! Я уже «за поход» — сбросил. Ещё чуток и, глядишь, и мачты в полцены отдадут, и там…

— Перестань. Здесь дело серьёзное.

— И чего?! Я чего — только несерьёзными?! Как мелочи — так Николай! А я что — не понимаю?! Я ж понимаю — без хлеба нам никак не прожить! Ваня! Я ж завсегда! Я ж из себя вылезу, но цену собью…

— Николай, уймись. Здесь торга мало. Здесь крик о цене — не довод. Здесь думать надо. Вспомни, как мы паутинку на бабе в Смоленске продавали.

Мы уже отошли на пару десятков шагов, когда я обернулся:

— Эй, корабельщики. Не шалите тут. Будете… егозить — взыщу. На моей земле стоите. Сегодня — даром. Завтра за постой — платить.

Купцы, что-то бурно обсуждавшие между собой, повернулись на мой голос, выслушали. И Софрон вдруг громко спросил. Прямо, что чрезвычайная редкость в здешних торговых разговорах, спросил о главном:

— Господин воевода. А какая твоя цена?

— Полста. Полста кунских гривен за всё. Сегодня. Завтра — меньше. Думайте.

Там ахнули, возмутились, зашумели-забалаболили, но я уже вышагивал к намозолившему мне за сегодня глаза штабелю брёвен. Николай с задержкой вышел из остолбенения после озвученной цены, догнал, пристроился рядом:

— Иване, не пойму я. Вот с этой ценой… Ведь нам же без хлеба — никак. Так?

— Так.

— Кроме как у них взять негде. Так?

— Так.

— Цену их мы… ну поднатужившись… осилим. Так?

— Нет. Заплатим — голыми останемся. На другое денег не будет. Нам с местными племенами жить. Без подарков — мира не будет. Ну и ещё многое чего.

— Да на кой чёрт мир, коли перемрём с голодухи?!

— Они отдадут хлеб. По моей цене. Ты прав: нам негде купить. Но и им некому продать. Кроме нас.

— А ежели они…

— Они — что? В реку спустят?

* * *

В русской литературе 19 века описывается случай, когда помещик приехал на ярмарку продавать свой хлеб, да повздорил с прасолами. После чего высыпал («спустил») хлеб в речку. Годовой урожай всех крестьян своего поместья. Курицы бродили по колено в мелкой водице и выклёвывали зерно. Чем травмировали нежную душу русского дворянина, разорившего себя, своё семейство и своих крестьян во имя возможности глупо пошутить над русским купцом.

Русский дворянин, помещик середины 19 века — «собиратель-отниматель». Отнимает у крестьян выращенный ими хлеб. Может этот труд и в реку спустить. Халява, плиз. Дармовщина, дарлинг. Зато — почёсывает самолюбие, «честь дворянскую».

Купец тоже может взпзд… Мда. Но купец этот хлеб купил, он в него вложился. Своими деньгами, своим трудом. Вероятный диапазон маразма — меньше.

* * *

— Они что — вниз по Волге пойдут? Кому оно там нужно? Продать хлеб они могут только в Муроме. Против течения… Ты видел — сколько у них гребцов? — Вытянут только одну набоину. Вот её, гривен за 50–70 они смогут продать.

— А за остальными вернуться?

— Время. Ока встанет. За постой корабликов придётся платить. Эти две лоханки я заберу даром. А таскать груз по Оке, даже одну набоину… Им дороже встанет. Конечно, русский купец и за ногату удавится. Пусть давятся. Мне дурней, которые из меня лишнее выжать надумали — не жалко.

* * *

Обычно, рассуждая о торговле, мы подразумеваем разумность сделки. И её важного элемента — цены. Предполагая, что цена устанавливается на основе каких-то умных аргументов. Типа: себестоимость, транспортные расходы, налоги, страховки, норма прибыли…

Коллеги! Забудьте! Нет, не вообще — мысли довольно здравые. Но не в «Святой Руси». Здесь постоянно возникают ситуации «естественной монополии». Не у кого купить… вот здесь и сейчас. Некому продать — именно в этот момент, в этом месте.

Вместо «баланса спроса и предложения», «разумной стратегии торговли», цена постоянно определяется «всем достоянием» покупателя. «Покупательной способностью», а не конкуренцией. И, конечно, наличием снаряженных «Сарматов» и «Триумфов» за спинами высоких договаривающих сторон. Без этого — торга нет. Есть — грабёж.

Компенсатором «торгового маразма» выступает ассортимент: очень большой вес «предметов роскоши».

«В ноябре многие из племени черноногих спустились с севера, где они проводили лето на берегах реки Саскачеван и ее притоков… Из бакалейных товаров индейцы покупали в общем только чай, сахар и кофе, которые обходились им в среднем по доллару за мерку в одну пинту. Одеяло с обратной тройной проборкой стоило двадцать долларов или за него давали четыре полномерных (с головой и хвостом) шкуры бизона; ружье, стоимостью в пятнадцать долларов, продавалось за сто; виски — очень слабое — шло по пять долларов за кварту; даже пакетик красно-оранжевой краски стоил два доллара… Собственно говоря, в ассортименте торговцев не было ни одного предмета, который не был бы для индейцев роскошью. Торговцы рассуждали примерно так: индейцам эти товары не нужны, но раз уж они хотят их получить, то пусть платят за них такую цену, какую я потребую. Я рискую в этом деле жизнью только ради большой прибыли».

Это картинка — идеал «свободного рынка». Множество участников с обеих сторон, у каждого — ружьё. Поэтому каждая сторона имеет свободный выбор. Причём товары — по-настоящему, «критически» — не нужны никому. Это не вопрос «жизни или смерти». Замените черноногих на славян или угро-финнов — получите мечту «Святой Руси» о торговом рае.

Одна мелкая деталь: хлеб для меня — «товар первой необходимости». За это — могу и убить. Сдерживает только опасение возможных конфликтов с князьями. Но припрёт — перетерплю.

* * *

Прасолы столкнулись с неприятной для себя ситуацией — монополией покупателя. Чтобы переварить, понять, принять общее решение им потребовался весь вечер и ночь. Утром шестеро купцов с десятком сопровождающих топорников заявились ко мне на полчище:

— Мы тута помозговали, посоветовались…

— Так. Софрон — остаётся. Остальные — налево кругом, шагом марш. Сидеть возле своих лодок, дальше тридцати шагов не отходить. Салман, проводи.

Недовольное вяканье… увякало в отдалении.

Как я понял, муромские гридни поделились ночью с рязанскими купцами. Описанием посадки на кол. И, зрелищем как раз шести отрубленных голов на кольях. Так что цену мы согласовали. А потом вычли из неё цену трёх лодочек, которые нужны купцам, чтобы вернуться.

Как там, в «Русской Правде»: «Аже лодью украдёт, то 7 кунъ…»? Кун (резан) на гривну — полсотни. Вот по гривне и посчитали. Или купцы думают, что только они умеют всемеро цены задирать? Или топай 130 вёрст бережочком.

— И вот что, Софрон. Ты мужик разумный. Кончай дурней на хвост брать. Всеволжск расти будет быстро, рязанский хлеб нужен будет долго. Ещё многое надобно. Железо, посконь, скот… Прикинь с Николаем «справедливую цену». Расходы без запроса да десятину сверху. Вот так мы купим всегда и много. Давай, купец святорусский, торг вести… разумно. Бери это дело под себя. Сам, без присных.

В одночасье, точнее — в однодневье, положение моё переменилось совершенно!

Напомню: на крестьянский двор (10 душ) считается 75 пудов зерна. Это устойчивая годовая норма потребления до начала 20 века. Большая часть — скотине, меньшая — людям. У меня нет скота, но это не сильно уменьшает потребность: люди потребляют муку, скотина — отходы. У меня взрослых много больше, чем детей — кушают они лучше. Работать им предстоит тяжело, на холоде, корм — соответственно. Планируемый период — короче года. Считая по 8 пудов зерна на душу получаем нормальное прокормление на… ну, сотен пять. А если по — 5, то — 8… С одной стороны…, с другой стороны… и если сумеем не погноить зерно в ямах!

Снова, как было когда-то в Рябиновке, я был с хлебом. Потому что (снова!) успешно наехал на хлеботорговцев. И снова (как уже бывало!) оказался в окружении полуголодного населения. Только не «кусочников», как было в Пердуновке, а мещерских, марийских, мордовских, русских… селений. Причина чуть иная: не «недород божьей милостью», а последствия военного похода. Но точно также люди были готовы продать своих детей и самих себя, за пол-мешка ржицы. Отличие в том, что иные из здешних, пытались не продаться, а силой моё взять. Чему я укорот давал. Как и всегда бывало.

Не все, из дел Пердуновских, здесь, на Стрелке годилися. И новое во множестве придумывать надобно было. Но опыт, в Рябиновке, обретённый, позволял понимать людей и дела их, предвидеть и упреждать.

Снова спешка. Каждое утро, проснувшись задолго до восхода солнца, выдернуть себя из тёплой постели, из-под вороха одеял и шкур, выскочить во двор. В холодную, сырую, мерзкую… темень.

Жванецкий прав: «Весь день не спишь, всю ночь не ешь — конечно, устаешь…». Чувствую себя усталым. Прямо с утра.

«Принять мужчину, таким, каким он есть, может только военкомат». Добавлю: а поднять — только мочевой пузырь.

На ощупь посетить… удобства. Глаза открывать не хочется. Шевелиться не хочется. Дышать не хочется. Забиться бы назад в постельку…

Начальник я или кто?! Могу я себе позволить или где?!

Мда… Что, и спросить нельзя?

Ссутулившись, рефлекторно вздрагивая от окружающего… от мерзопакости вокруг, приковылять к столбу с умывальником. В форме опрокидывающегося на голову ведра ледяной воды.

О! О, блин! У-ух! Ё! Едрить и дегазировать! И ещё разок… О-го-го!

«Эх, раз, ещё раз.

Ещё много-много раз!

Лучше сорок раз водою

Чем в колоду головою!».

Я и ещё чего-нибудь могу. Придумать и проорать.

«Ведро воды на голову принять.

Потом весь день на неприятности нас…ть!».

Мда… Не Пушкин.

Народ мои «вопли в ночи под ведром» называет уважительно: «первые петухи пропели». Все знают: Воевода прокукарекал — скоро солнце встанет. Наши баловники, из числа кто сильно вставать не любит, шалить как-то надумали: слили тайком моё ведро. Я выхожу, дёргаю за верёвочку, а там… пусто. Ещё раз дёргаю — опять пусто. Вообразите себе моё неподдельное недоумение…

Своротил нафиг всю установку с корнем!

Потом шалуны у меня три ночи шалили. С вёдрами в руках. Таскали окскую водицу в Волгу. Через Дятловы горы посуху.

О! А это на поварне у Домны народ зашевелился.

«И долго тем любезен буду я народу

Что поварих к работе пробуждал».

После «ощипывания» булгарского каравана и «обувания» рязанских прасолов, у нас образовалось много «рабов» и хлеба. Домна немедленно совместила: вытащила со складов ещё две ручных меленки из Пердуновки. И приставила к ним купчиков из кызылбашей.

Вот же — типичные восточные люди, тюрки, «красноголовые», а как Домну слушаются! Толстенькие такие были, бородатенькие-волосатенькие. Теперь гладенькие — сами себе всё до волоска выщипали — не гигиенично. И — похудели. Верно скандинавы говорят: работа на ручной мельнице — занятие для сильного раба. Или — для слабого, но сильно подгоняемого. Когда Домна раскалённым рогачом со всего маху по чему не попадя… подгоняет — подгоняются все.

Ещё там был один… орёл. Красавец. Глазом косил. Такой весь… только не клекотал. Марана выпросила. На эксперименты. Я ей говорил:

— Не увлекайся ты своей… евгеникой. Давай будем улучшать людей… культурно.

Она сразу шипеть начала:

— Что ты понимаешь! Да пошли все твои евгении, пофигении и не гении…!

Три дня её видно не было. Потом приходит.

— Не рассчитала, бракованный попался. Вели закопать. Ошибку эксперимента.

Закопали. Отец Аггей и отпел благостно.

Аггей у нас очень хорошо отпевает. Практика. Ежедневно тренируется. Вот с кем у меня нет проблем — с Аггеем. Способствует словом божьим, врачует раны душевные и смазывает елеем истинно праведным. Молодец. Всех язычников, которых мы из каравана сняли — окрестил, всех утративших связь с храмом — воцерковил, даже пяток из правоверных — вохристианил. Был бы у нас профсоюз — ещё и взносы бы собрал.

Главное — при нём «солнечную лошадь» не вспоминать. А то он расстраивается и плачет.

Беда в том, что глупые люди пытаются его добротой воспользоваться:

— Воевода, вот добрая женщина. Восприняла она свет веры христовой от проповеди скромной моей. И возжелала спасти душу свою. Ныне просится она, чтобы перевели её с чистки рыбы от реки на кухню. Ибо тяжко ходить ей вверх, на крутой обрыв, к храму на богослужения.

Храм… какой у нас тут храм?! Балаган, в котором Аггей обретается. Но — чистенько, пристойненько. Конечно, алтаря нет — откуда я здесь частицу великомученика найду?! Только если сам из кого-нибудь сделаю. Пока так, часовенка.

С этой прихожанкой… А что по этому поводу думает «товарищ Терентий»?

А «товарищ Терентий» дёргает изуродованным лицом и думает, что дуру ленивую надо плетями вразумлять. А не — словом божьим.

Интересно: а нельзя ли совместить?

«Если скрестить ужа с ежом — получится метр колючей проволоки» — совейская народная мудрость. Ход моих ассоциаций понятен?

— Хорошо. «Добрую женщину» снимаем с чистки рыбы. И отправляем к Христодулу в обслугу. «На крутой обрыв» — ходить не надобно, там двенадцать вёрст и всё по ровному.

Мда… А Христодула я чуть не потерял. Как и Фрица с Горшеней. Печально было бы. И неудобно. Я своих ближников воспринимаю как части своего тела. Как пальцы. У него болит — и мне отдаёт. А уж ампутация…

Дело было так.

Только как-то разобрались с пришлыми, пропустили через парикмахерскую, клизму и баньку, приспособили к полезной деятельности. Уже снизу мешки с зерном таскают. Между прочим, вытащить пятипудовый мешок зерна на эту гору по мокрой после дождей тропке… Во, ещё один навернулся. Он, конечно, персиянин и «раб города»… Но «Фурункулёр» — аж горит.

Мать ити! Люди корячатся, пупки рвут, а я… не предусмотрел. Ведь могли бы «рвать» с большей эффективностью! Стыдно.

Выбрали мы место по «Гребешку», где посуше, для зерновых ям. Копаем.

* * *

Это обычный способ хранения зерна в Поочье. Севернее, где более сыро, строят наземные хранилища. Как я и докладывал выше о марийских дворах.

Копают эти ямы с особенностями: они должны быть грушевидной формы — расширяются книзу.

«Так хранили зерно в России на Смоленщине и южнее в черноземных районах до XVIII–XIX вв. Диаметр поздних ям достигал 1,5 м, глубина — до 4,5 м. Помещается около 40 тонн».

Здесь ошибка историка: рожь и пшеница имеют удельный вес 0.67 — 0.7, объём ямы — около 8 кубов. Влезает примерно, 5 тонн. Овса — раза в полтора меньше.

До засыпки зерна — стенки ямы тщательно прокалить, обмазать глиной и специально обжечь. Засыпанное зерно перекрыть соломой и тщательно забить землей или плотно закрыть досками и землей. От вредителей. Я — не про двуногих.

Зерно может храниться до 10 лет, но на посев уже через три года не годится. Всхожесть падает. Хотя известны и уникальные случаи: в Орловской губернии в 19 веке крестьяне нашли старую зерновую яму с рожью и «она совсем цела и невредима», а хозяев ямы не нашли — так давно она была заложена.

У меня 4 тысячи пудов — 64 тонны зерна. Таких больших ям, как в 19 веке надо… две — под овёс, одну — под пшеницу. И десять — под рожь. «Не храните все яйца в одной корзине» — давняя товарно-складская мудрость. А уж весь хлеб в одной яме… Да и не влезет.

Из всего потребного и вышеперечисленного у меня нет соломы. Ну и фиг с ней. И — глины. А вот это — принципиально. Про мышей в Пердуновке — я уже рассказывал. Есть и другие… «норокопатели», которые на наш хлебушек позарятся. Убил бы гадов! Но всех — не поймать. Нужен слой глины… сантиметров 10. По всей внутренней поверхности этих ям.

Считаем… два куба глины. С учётом потерь — 4. «Глина сухая, вынутая лопатой» — 1.070 тонны. Почему такая же, но «вынутая экскаватором» на 20 кг тяжелее — не знаю. И задумываться не буду — экскаватора нет.

* * *

Дождик перестал — надо ловить момент. Просто по свойствам этой самой глины: «глина мокрая, вынутая лопатой» — уже 1600 кг. И это не предел — у экскаватора больше. А нам её таскать фиг знает откуда. Я и заслал Горшеню, Фрица и Христодула посмотреть срочно то самое глинище, о котором давеча рассказывал.

Сщас они сходят, место, откуда начинать — найдут, дорогу пометят, прикинут как там чего разместить…

Сначала мы на «Гребешке» вкапывались резвенько. Потом, когда дело пошло к расширению — пришлось работать осторожнее. Укрепляя стенки этих… «погребов». Вот только засыпанных мне здесь не хватает! Заживо погребённых.

Сижу я в яме, подчищаю дно, грущу в душе: грунт лёгкий, без обрешётки не держится. Значит, прокалить его не удастся — дерево сгорит и всё завалится. Вся надежда на глиняный слой. А как-то оно будет? А хватит ли? Может, толщину увеличить? Так ведь трескаться начнёт. Может, в два слоя…?

Вдруг сверху детский визг и плач:

— Убили! Зарезали!

Мда…

Раз попадун задумал славу в один присест добыть в бою,

На эту славу, как на карту, решил поставить жизнь свою.

И вот, когда от нетерпенья уже кружилась голова,

Не то с небес, не то поближе раздались горькие слова:

«Видите ли, мой попадец, очаровательный попадец,

Все дело в том, что к сожаленью, сегодня к вам пришёл… факеншит».

Гурченко, помнится, так мило похожий текст исполняла. Вокал, знаете ли. А тут… сплошные визги и вопли.

Малёк из Фрицевых «геодезистов». Забеганный, испуганный, сопли текут, щека поцарапана, рубаха порвана…

— Уймись. Говори по делу.

«По делу» получается так: на глинище отправилась толпа человек в 10. Трое ближников и детвора из их подручных-посыльних. А кому идти?! Здоровые все землю копают, дерева роняют да мешки таскают! Больные-калечные… их за десять вёрст не пошлёшь. Был там один колченогий. Из подмастерьев Горшени. Толковый парень. Его и убили.

«Комиссия» местность осмотрела, раз шесть поспорила, наметила разметку, вбила колышки, пацанва начал грунт снимать…

Тут из кустов — крик. Вылетает этот колченогий. Со спущенными штанами. И с копьём в спине. И падает. Следом выскакивают какие-то… дикари лесные. С топорами, копьями и луками. Христодул, который ближе всех стоял, получает топором по голове. После чего вся команда, вереща и подвывая, кидается бежать. А нападающие лупят им вслед стрелами. Фрицу ляжку прострелили, ещё одному мальчонке — бок поцарапало.

Что Горшеня на своих больных ногах — впереди всех бежал и громче всех кричал — не вопрос. Он — трус-организатор. В смысле: через версту сумел народ собрать, оказать раненым первую помощь и послать ко мне гонца.

— Сколько воев в поход брать?

— Погоди, Чарджи.

Уже стоит рядом, уже в доспехе. Уже и Ивашко бежит, гурду на боку придерживает. Хорошие у меня мужики. Как пионеры — всегда готовы. А вот к чему «готовы»?

Сколько ворогов — неизвестно. В пределах десятка. Доспехов — не видели, длинных клинков, щитов — нет. По одежонке… не воины. Я уже говорил: воин одевает яркое, блестящее — врага пугать, свою кровь прятать. А тут… охотники? Разбойники? Шиши? Бродяги? Преследования — не было, окружения — не было, полноценного «первого удара» — не было. Стычка выглядит… непрофессионально.

— Чарджи. Остаёшься за главного. Ивашко, смешанный десяток, носилки, лекарку — к Фрицу. Отнести к Маране. Могута, возьми своих. Идёшь с Ивашкой. От места стычки пойдёшь по следу. В бой не вступать. Без крайней необходимости. Смотреть, слушать. Самород, уже прибежал?

— Я ж те говорю! Они ж все… Они всегда…

— Пойдёшь с Ивашкой. Осмотришь внимательно место. Я хочу знать — кто, сколько, почему. И — откуда.

— Эта… а ты?

— Глупые вопросы спрашиваешь. Мы тут с Суханом… малость побегаем.

Сухан рядом стоит, мисюрку мою с безрукавкой подаёт. Команду: «сброю — к бою» он по губам прочитал. Ещё когда малёк только рассказывать начал. Возле Курт приплясывает, хвостом как веником машет:

— Ну что, хозяин, давай побегаем, поиграем!

Глава 370

* * *

Бегу я себе по здешним лесам да оврагам, поскальзываюсь на глине и траве, получаю мокрыми ветками по лицу и думаю, уж в который раз в этой «Святой Руси»:

— А не дурак ли я?

И сразу понимаю: да, дурак. Хренью занимаюсь, на мелочи размениваюсь. Бессмысленно рискую собственной бесценной головой в каких-то ничтожных стычках каких-то ничтожных людей. Да они вообще! Примитивные… предки. Да вокруг этой Стрелки тысячи лет тысячи таких стычек было! И ещё тысячи будут. И куда громче, важнее, кровавее. Судьбоноснее. А, между прочим, получить стрелу в глазик — смертельно. Причём — для всего человечества. Поскольку прогресса в моём лице… увы. П-ш-ш…

Да вот же поворот какой: мне на весь мир с его прогрессом… плевать колокольно. Мне — я сам интересен. Я себя люблю. Сильно. Больше жизни. Даже — собственной.

Парадокс. Многие вообще не понимают — об чём речь.

«Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы».

Я насчёт «упоения»… без фанатизма. Я и другие способы знаю. «Упоение» можно и через магазин… Но жить без самоуважения…

Некоторые честно интересуются:

— А что это такое? С чем его едят и где купить?

Особо продвинутые — цитируют ветхозаветные истины.

«Живая собака лучше мёртвого льва» — при всём моём уважении к мудрости от Соломона… Я, конечно, дико извиняюсь, но всё же: «лучше» — для кого? Для владельца передвижного зоопарка? — Таки да. А вот для таксидермиста, например — таки нет. Кто-нибудь рассматривал эту дилемму с точки зрения самих животных? Если уж её постоянно используют про людей?

Лев, на мой взгляд, выберет смерть. Потому что в дворняжку он просто не влезет. Просто свихнётся мозгами. Я, например, и в человеческое-то тельце со скрипом влез. С потерей всего кожного покрова. Как вспомню — так вздрогну. Чуть не сбрендил.

Правильная формулировка вопроса: «Что лучше — мёртвый лев или взбесившийся пёс?».

Обязательно спрошу у Соломона. Если вляпнусь в соответствующую эпоху.

А пока Соломона нет… Факеншит уелбантуренный! Вляпнулся. Но не в эпоху. Да что ж так скользко-то?!.. И — грязно.

* * *

«Нападуны» уходят по знакомому им лесу. Имея фору во времени. Когда Могута встанет на их след — часа три они выигрывают. Догнать их… тяжеловато будет. А догнать надо, потому что возмездие за нападение на моих людей должно быть неотвратимым. Всегда. По каждому эпизоду. Быстрое и исчерпывающее. Иначе — мы здесь не выживем.

Из трёх стратегий — откупиться, отдаться и отговориться — я выбираю четвёртую: вырезать. Остальные — пока по деталям не проходят.

Ивашко и его люди пойдут по горе, как шла «комиссия».

И я по горе бегу. Потому что слезать в овраги… очень не хочется. Тут и поверху… По этим… разъедрить… колдоё… неровностям местности. Ребятам надо время собраться. Хоть и быстро, но четверть часа они потеряют. И потом — тащиться будут. Тем более — толпой и с поноской. А я — бегаю быстро и долго. Норматив ка-ме-эса в полчаса на такую дистанцию… Ага, по пересечённой и в доспехе… Ну где-то как-то… Вытягиваю.

«Мышь генномодифицированная». Ну, псих я, псих! Уникальный.

Единственный, кто в селении сходный темп держит — Сухан. Потому что за мной бегает постоянно. Потому что мы с ним поход прошли. А остальные — домашние. Больше-меньше. Недавней, этого-двух-трёх месяцев, например, жёсткой подготовки-тренировки у них нет. Последнее время все бойцы мои таскали, копали, рубили… не бегали.

Я уже говорил, что крестьянский труд воину противопоказан. Как и любой другой, кроме собственно воинского. А бегать на Руси — некому. Потому что — незачем. Я уже говорил об этом. Воинский навык слабеет и отмирает. Как например, привычка к резвому бегу по пересечённой… итить её ять… местности. Вот выкопаем ямы, засыплем хлеб, построим «зимницы»…

Фиг. Это я уже говорил. Так можно и морковкиного заговения дождаться. Дел срочных у меня постоянно вал накатывает. Надо… менять приоритеты.

И сейчас — тоже… потому что Курт след нашёл. Даже я его вижу.

Волга после Стрелки поворачивает к югу и, одновременно, отходит от гор. Между рекой и возвышенностью получается низкая, в эту пору — мокрая, лесная равнина. С множеством озёр и озерков, преимущественно вытянутых вдоль Волги. Соваться туда в такую погоду… можно. Если знаешь тропы. Именно в оперативном, сиюминутном, после последнего дождя… состоянии. Иначе постоянно придётся возвращаться, забредя в болото.

Сама возвышенность рассечена оврагами, направленными, преимущественно, тоже вдоль Волги. Лезть поперёк… овраги — глубоки, склоны — круты, всё скользкое и мокрое. Поэтому мы бежим по хребту одного из отрогов, выбегаем к месту, где «комиссия» свернула вниз, в овраг, к глинищу. И, вместо того, чтобы бегать там кругами, выискивая следы негодяев, видим в паре десятков шагов их негодяйские следы. И это — правильно! Потому что ни один нормальный человек не будет топать посреди склона. А внизу — дно оврага и там мокро. Поэтому все везде, где можно, ходят по гребням.

Ну что тут непонятного?! Это попандопуло «с асфальта» может вообразить, что «всё везде одинаково», а реальный путник вполне понимает рельеф местности. Своими ножками.

Кстати, по этому месту пройдёт автомобильная трасса. В моё время довольно оживлённая. А раньше будет тракт. Тоже — не пустовавший. Уже в первой половине 19 века здесь будет стоять постоялый двор — довольно редкое явление в окрестностях тогдашнего Нижнего Новгорода.

Сейчас — просто лесная тропа. Мокрая, как всё здесь. По краю — отпечатки лаптей. С уголками. Эрзянские карть. Характерное косое плетение. Рабочие — плетено из 5 лык. Праздничные плетут из 7-10. Ношеные — видна индивидуальная стоптанность. Рабочие лапти живут в носке 5-10 дней. Местные?

«Негодяй, негодяй,

Ты следов не оставляй.

Хоть ты — босый, хоть — обутый,

А догонит Ванька Лютый».

Что-то из меня поэзия попёрла. Охотничий инстинкт. Эйфория ищейки, взявшей след. Извините.

Оп-па! Отпечаток сапога. Моего. В смысле: у меня сделанного. Я за образец взял мне привычное — совейский керзач. Керзы в «Святой Руси» нет, и до первой половины 20 века не будет, а вот конструктивное подобие я своим сапожникам навязал. С супинатором из трёхслойного клееного луба — геморрой не лечит, но от плоскостопия помогает.

Та-ак. Операция «Перехват» превращается в операцию «Освобождение». Очен-н-но нехорошо. И кого же они с собой тянут?

— Курт, видишь? Ищи.

И тут мы побежали…! То, что было до этого — променад на плезире. Я Курта на поводке не вожу, кричать не могу, за него боюсь… Он же привык среди добрых людей жить! Мышек ловить, меня с постели стаскивать, с детьми играть. А тут могут чем-нибудь остреньким… Да постой ты, зверюга лохматая! Дай хоть Сухану продышаться! И мне заодно… Ф-у-у-у…

Противники, похоже, тоже выдохлись. Двигались неторопливо. Сделали привал. После чего пленник отказался идти дальше — видны две борозды от впёртых в землю пяток сапог. Вмятина в траве и пожухлой листве чуть в стороне — тащили тело. Может, забили и бросили?

Курт побегал кругом, пофыркал. Трупа не обнаружил, но выкопал из под листьев ёжика. Попытался познакомиться с колючим шариком. Невежливый экземпляр попался — подружиться не захотел. Потом мы побежали дальше. А потом я просто поймал Курта за хвост. В последний момент.

Отрог возвышенности, по которому мы бежали, постепенно сужался, слева, с востока, от него отделился оврагом довольно большой кусок — отдельно стоящий массив, справа стали подступать к тропе верховья боковых промоин. Тропа вывела на край отвесного обрыва слева, повернула от него под прямым углом вправо, снова, продолжая опускаться, повернула в лощину, возвращаясь к прежнему направлению.

Выскочив из первого поворота, мы увидели впереди людей. И сразу отскочили назад, в кусты.

Шестеро. Идут цепочкой. Второй — Христодул. Знакомое полукафтанье, руки вывернуты за спину, полусогнут. Первый тянет его на поводке за шею, третий — бьёт палкой по заднице. Дальше гуськом ещё трое. У одного на плече наша геодезическая линейка. Она яркая, издалека видна. Ещё тянет нивелир на штативе, и штыковую лопату. Дальше у чудака пара-тройка наших топоров и бухта пеньковой верёвки.

Моей, блин! Я ж рассказывал! И про пеньку, и про голопузого верёвочника из Новгорода.

Последним топает маленький какой-то, тянет торбу. Тоже мою, фирмовую. Был в Пердуновке момент, когда бабья собралось много, а занять их было нечем. Ну я и повелел нашить таких синих джинсовых торбочек с лямочками. Про синюю краску и исконно-посконную джинсу я рассказывал. Мои работники в них то инструмент носят, то продукты, то ещё что.

Барахольщики! Несуны-расхитители-спиногрызы! Я, факеншит уелбантуренный, стараюсь, напрягаюсь, придумываю… для блага всего человечества! И этих придурков — в частности! А они — тащут, хищуют и разворовывают!

— Сухан, сулицы к бою. По команде, начиная с переднего.

Тут они стали скрываться за вторым поворотом, мы дождались пока уйдёт последний и… и побежали. Резво-резво.

Срезали угол, выскочили на край лощины. Сильно срезали: внизу оказался их предводитель. Который шёл странно: спиной вперёд. Потому что тащил упирающегося Христодула. Тот упирался не от нашего присутствия — об этом он знать не мог, а просто по злобности своего характера. Ну не любит он, когда его на верёвке тянут! Другой туземец толкал его в задницу и бил по спине древком копья. Остальные топали следом.

«Тягач» поднял голову, очень удивился и сказал:

— Ц-цика (русский)!

«Толкач» дал Христодулу пинка и успокоил соратника:

— Васало (далеко).

И тут же полетел с тропы вниз по склону лощины, получив ответный пинок по… Да, вот именно туда. От согнутого и полузадушенного Христодула. О его злобности я уже…

— Сухан, бой!

«Предводитель команчей» получил сулицу в голову и умер, остальные по-сваливались в кучу на дне лощины ниже тропы. И тоже умерли. Потому что у Сухана оставалось ещё 9 дротиков, а их было только четверо. А я держал Курта — он так хотел побегать, поиграть…

Почти задушенный Христодул шипел и плевался, пока я его расшнуровывал, распутывал и разошейничал. Потом притих. Сказать что-то конкретное он не мог: одни эмоции и проклятия. Тяжелораненных… допросить не удалось — языка мы увы… Просто дорезали. Пока Сухан и Христодул занимались обдиранием и упаковкой хабара, я отрезал покойникам уши, сделал своё фирменное ожерелье и прошёлся чуть вперёд.

Предчувствия меня не обманули: лощина вывела к низине с речкой. Здесь наш отрог возвышенности заканчивается, а метрах в ста, на той стороне низины, начинается следующая гора.

Перекрёсток. Тропа разветвляется: одна идёт через речку на противоположную горку, другая — вдоль речки. Поперечная тропка — чуть натоптаннее. Выше по речке… похоже, пастбище. Или покос — трава слишком короткая.

Жилое место. Где-то здесь.

Жилья не видно. Ни дыма, ни запаха.

Соседи. Близкие. Враждебные. Кровные. Плохо.

Повесил на куст у перекрёстка свой «памятный знак» из отрезанных ушей и потопал обратно.

Осмотр ободранных покойников показал — подростки в возрасте от 12 до 16 лет. Ценного на них почти нет. Ножики, кресало… Два воротника со штопанных, ветхих, пропотевших рубах я срезал.

* * *

Эрзянская рубаха не похожа по крою ни на русскую, ни на рубахи других здешних народов. Сделана из одного полотнища, перегнутого поперек на плечах; бока из двух более коротких полотнищ («полотенец»), пришитых к центральному ниже рукавов. Рукава с боками соединяют квадратными ластовицами. Вышивка на мужской рубахе идёт по шейному и грудному вырезам, краям рукавов и подолу. Делается крестом, черными и красными нитками, ромбовидным, крестовидным и квадратным простым узором.

Вот пару образцов «по шейному вырезу» я и забрал. Каждый род имеет свою вышивку, всегда можно узнать — откуда покойник.

Да, кстати, эрзя — единственный здешний народ, в комплект женского костюма которого не входят полотняные штаны по щиколотку. Почему — не знаю. Но уже сам факт — радует.

* * *

Топали-топали, тащили своё возвращаемое барахло. И чуток — присвоенного. Христодула не нагрузишь — самого как бы тащить не пришлось. Идёт на одной эмоции. На какой? Как вы догадались? Правильно — на злобе. На всё. Что его как девку — умыкнули, что как тёлку на верёвке тащили, что в задницу пинали без уважения… Тут, наконец, Курт сделал стойку и побежал здороваться с Могутой.

Могута с выводком пошёл дальше — краеведением заниматься, а мы вернулись на полчище.

Уже вечерело, когда в моём балаганчике собрались ближники.

«Отчёт о ходе работ» — не порадовал. Из-за этой суетни потеряли кучу времени. Ямы выкопали не полностью, глины — не принесли, даже — не накопали. Хлеб вытащили наверх. Теперь его надо накрыть, а то дождь пойдёт. Всё вокруг сырое — зерно надо бы подсушить перед ссыпкой. Как? Деревянными лопатами на ветру подкидывать? Овины, как у мари, строить? КЗС с норьями? Дурдом…

Нужна глина, а людей посылать на копку боязно: опять какие-нибудь… придут.

— Самород, тебе такая вышивка знакома? Расскажи — что за люди.

— Здешние утки…

— Стоп. Я тебя про людей спрашиваю!

— А я тебе отвечаю! В кезэрень пинге… Э… в очень стародавние времена молодой охотник пошёл на реку стрелять птиц. Нашёл утку. Только прицелился… Тут она и говорит ему человеческим… э… по-эрзянски: «Не стреляй в меня, добрый человек. Отнеси домой, накорми, обогрей, спать с собой положи. И будет тебе счастье». Охотник… того… одурел вовсе. Взял утку, отнёс домой. А она и обернулась девицей-красавицей. Тут он и давай её… любить. А она ему мозги проела — чтобы он крестьянствовал начал и охоту бросил. И родила, под это проедание — десять сыновей. Да, блин! Сразу! Цугом! Остряки самозатачивающиеся… Воевода! Уйми своих… забавлянцев! От которых пошло племя Яксярго. В смысле — утки.

Интересно. А от царевны-лягушки со схожими потребностями кто пошёл? Жаль, у нас на лягушек не охотятся.

— Яксярго большое племя. Сильное. Главный их тюштя… э… вождь. Редкостная сволочь. Их главный улей… — дальше там.

* * *

Структура племён эрзя, в первом приближении, выглядит так.

Малая семья — 6–7 человек. Основная ячейка общества: патриархальная семья — 3–4 поколения, 20–40 человек. Называется «кудо» (дом), живут все на одном подворье, одним домом. Несколько патриархальных семей, живущих вместе, составляют «пчелиный рой» — «вели» (село). Селения у эрзя довольно большие: 100–300 душ.

Казалось бы, учитывая большую долю собирательства в экономике эрзя по сравнению со славянами, поселения должны быть наоборот — меньше русских.

«Чистые» охотники-собиратели живут очень разреженно. Группа численностью 20–30 человек, включая женщин и детей, занимают территорию порядка 2500–3000 кв. км, то есть участок около 50 км в поперечнике.

Однако у ирокезов — у которых «присваивающие формы хозяйствования» были ещё важнее, чем у эрзя, а скотоводства вообще не было, селения были велики. Причина — безопасность, «в толпе» — спокойнее. И это перевешивает неудобство дальних охотничьих экспедиций.

Наличие «городков» у эрзя отмечают путешественники в 13 веке. Противопоставляя им маленькие деревушки мокши.

Демография здесь не славянская: большая доля «даров леса» в питании — снижает рождаемость.

У охотников-собирателей интервал между родами составляет в среднем 3,4 года. Медики говорят о минимальном интервале между родами в 2,5 года: 12 месяцев — вскармливание грудью, 9 месяцев — восстановление сил женщины, 9 месяцев — следующая беременность. Интервалы менее 2 лет вызывают анемию, осложнения во время беременности.

Понятно, что насчёт малокровия, осложнений и восстановления сил — в средневековье никто не заморачивается: «На всё божья воля».

Но разница в 3.4 года у охотников-собирателей и в 2–2.5 у земледельцев задаёт разные темпы воспроизводства населения. Чем больше в экономике — «даров леса» по сравнению с «плодами нив» — тем сильнее разница.

Создатели мордовского фолька это понимали: отношение к персонажам типа «рыболов-охотник» — резко отрицательное.

Для меня, здесь и сейчас, важнее другое: в монгольской семье по «Ясе» боеспособных — треть от населения, у нормальных степняков, половцев — пятая часть, в русских селениях — десятая. У моих соседей — шестая-седьмая.

В отличие от мари, где основной формой является соседская, территориальная община, у эрзя сильнее тотемная, родственная связь. Десяток племён, каждое состоят из, примерно, десятка родов. В которых — по 5–8 «кудо», 100–300 душ, рой — «вели».

Возможны варианты: есть отдельно стоящие одиночные «кудо», есть «вели», где живут несколько родов.

Домом руководит «кудатя» (старейшина, «дед дома»), родом — «покштяй» (покш — большой, атя — старик), племенем — выбираемый родовыми старейшинами вождь — «тюштя» (верхний дед).

Бывает ещё вождь всего народа — инязор («ине» — великий, «азор» — хозяин). И панки — военные, походные вожди.

Все здешние племена: мурома, мещера, меря, мари, черемисы, эрзя, мокша — во многом схожи. Однако во многом и различаются. Это надо знать. И применять к пользе своей.

* * *

— Какие будут предложения?

Народ безмолвствует. Руку тянет только Ольбег. Аж из штанов выпрыгивает. Что ж, совет начинается со слов младших.

— Вырезать их всех! Нахрен! Чтобы неповадно было!

Подростковый энтузиазм аж выплёскивает. Готов немедленно бежать и их всех… «нахрен».

Остальные помалкивают.

— Чарджи?

— Х-ха… «Их» — кого? «Они» — где? «Их» — сколько? «Вырезать» — как? Они — к нам, или — мы к ним? Кто с ними ещё? И, мшеди деди, почему?! Почему мальчишки?!

Ответов не было.

* * *

И снова я в недоумении: ситуация-то в попадизме типовая. Наезд соседних туземцев. Как с этим справляются коллеги?

Группа лиц из «ОПГ с первого взгляда» — по предварительному, с самого рождения, сговору — напала, убила одного и похитила другого моего человека. Группа понесла заслуженное наказание — уничтожена. Имеется остальная ОПГ, с таким же врождённым дефектом — принадлежностью к роду. Которая придёт убивать. Просто не может не придти. «Солидарность рода…», «все как один…», «брат за брата…», «один за всех и все за одного…», «враг будет повержен — победа будет за нами…», «и мстя моя страшна…».

А вот типа «Кто на новенького?» — не звучит. Потому как гумнонизм и либерастия. С этим… идиотским блягародством и общечеловекнутостью.

Племена глупостями не занимаются — они выживают. Уничтожая противника.

Ме-е-едленно.

Все люди рода мне — враги.

Не тихо злобствующие или скептически фыркающие — режущие. Все. Мужчины, подростки, старики, женщины. «Убить меня», «убить моих» — не нервический припадок, не героический подвиг — элемент их мировоззрения. Без этого — им невозможно жить. Как дышать.

Трёхходовка: подготовка к мести, убийство, торжество. Хоть бы и на плахе.

Отказаться от мести — отказаться от рода. Изверг. Отказаться от рода — смерть. Духовная. Отказ от самого себя.

«В числе погибших был брат Маг-то-тог-нага. Он нашел его тело пронзенным копьем самого вождя рикорри, которое он видел, когда курил с тем калюмет мира, и решил жестоко отомстить.

— Я вырвал копье из тела брата, — начал он, показывая мне длинное со стальным наконечником копье, украшенное белыми и красными орлиными перьями, — осмотрел его и поклялся отомстить… Украсив себя военной разрисовкой, взяв это самое копье, я тайно ушел из племени. Осторожно пробирался я к деревне рикорри и на шестой день достиг ее. Тогда спрятался в расселине скалы и дождался темной ночи. Ночью нашел знакомый мне вигвам вождя и смело вошел в него. Вождь уже спал. Разглядев его при тлеющем свете костра, я вонзил ему в сердце копье, и кровь убитого брата моего была смыта кровью убийцы. Затем тихо и неслышно я вышел из вигвама и вернулся к своим, взяв скальп врага».

В христианстве нет жёсткой племенной привязки: «Нет ни эллина, ни иудея». В сословных обществах — есть разделение: «что нам до свары баронов?». Здесь — языческие племена. Только выбив из сапиенса его племенную сущность можно осторожно надеяться, что он будет думать о себе как о человеке. А не как об «утке»-яксерго.

В рамках своих родо-племенных представлений о допустимом — они думают. И принимают решения. Решение обычное: пришлых — вырезать, пограбить и похолопить. «Кто к нам с чем-нибудь придёт, того мы тут и закопаем». «Как с дедов-прадедов заведено бысть есть».

Они будут следовать своему исконно-посконному стереотипу, пока я не смогу их убедить в том, что они — неправы. Уничтожив их «утиные» души. Либо — вместе с телами, либо — заменив «утиные» души на души «хомосапиенские».

Лучше бы такую «дискуссию» провести… побыстрее. Крови меньше будет. В масштабе эпохи.

Для исполнения своего, глубоко-задушевного и фундаментально-архетипического — «отомстить», «вырезать», они придут сюда.

Откуда придут, когда, в каком количестве — неизвестно. Что делать? — Запускаем стаю беспилотников на поиски места их базирования и складирования? — Да без вопросов! Если у вас — «их есть».

Защититься от нападения нельзя: у меня люди, ресурсы и сооружения довольно разбросаны по территории. Такой периметр моими силами не перекрыть. И уж тем более — не защитить. А, учитывая, что мои противники — лесовики-охотники… снимут посты и пройдут как к себе домой.

И ещё: вся эта войнушка — полный маразм! Кретинизм и растрата времени! Мне срочно надо хлеб ссыпать! Вот — дело! А эти воинственные героические морды… как мухи кусучие — только мешают.

Мух — дихлофосом.

* * *

Усилили посты, стянули людей в центр — больше шансов сберечь. Доспех — не снимаю, «огрызки» — из рук не отпускаю. Жду. Нервничаю.

К утру пришёл Могута. С добычей — приволок «языка».

«Язык», естественно, не языкается. Очередной безбородый сопляк. Налит «уточной» самостийностью по самые ноздри. Отвели к Ноготку, тот накинул терпиле верёвочную петлю на голову и стал крутить.

Ещё одно моё «заблаговременно повешенное ружьё» — мы с Ноготком разные формы «принуждения к правде» обсуждали и прикидывали.

«По земле гуляют панки,

А на Стрелке петли вьют…».

Через час от «петляющего» Ноготка пришёл Самород. С финализированным отчётом о допросе. Прекратили — терпила «приказал долго жить». А мы уже собрались и готовы. Поскольку Могута нашёл селение. Можно идти. На упреждение путём уничтожения.

И мы — выдвинулись.

По дороге Самород изложил полученные ответы.

Да, селение рода из племени Яксярго. 30 взрослых мужчин. С эмиром в Бряхимовскую битву не ходили: зачем им подарки, когда приказчики эмира всю зиму платили за всё втрое-впятеро? Помимо товаров, все туземцы хорошо заработали. Мужчины — на строительстве, женщины… на обслуживании. В каждом «кудо» — по 5–7 маленьких свеженьких «булгарчиков». Или — скоро будет. Получена и принесена в селение куча тканей, халаты, платки, шапки, пояса, знаменитые булгарские сапоги… Дорогих сёдел, попон, уздечек — нет. Здесь они не нужны. Оружия — мало, не давали. А вот серебра… Кусковым серебром и дирхемами люди эмира платили щедро.

Ближайшее к эмировской новостройке поселение эрзя хорошо «поднялось» на Бряхимовской авантюре.

После разгрома эмирской армии селение затаилось. Впрочем, русским было не до них. От Волги, Оки и лагеря ратей — довольно далеко, ни войско, ни мародёры селение не разграбили. Однако мудрый старейшина-покштяй высылал «секреты» к реке. Из подростков. «На всякий случай».

«Изнасилованный» мною Окский караван, вывалившись в Волгу и отойдя от Стрелки, встал на ночёвку. Отроки углядели костры и вышли на знакомый говор. Узнали новости о Всеволжске и решили, после завершения дежурства, сбегать-глянуть. Послали одного в селение, а сами пошли посмотреть на русских.

Сбегали. При виде безоружной «комиссии» решили проявить своё удальство. Чтобы заслужить звание настоящих воинов, прославиться и сравняться со старшими товарищами. Проявили. Умерли.

Абсолютно идиотская история. Подростковая глупость. Но…

— Он там много чего говорил. Ругался страшно. Пока глаза не вытекли. Обещался что ихний Пурьгенепаз — бог грома, нас всех пожжёт. Говорил, что нам теперь никогда не выйти из-под крыш — бог увидит и громом убьёт. А ещё сказал, что они видели твоё ожерелье. И послали за помощью к соседям. Зря ты это, Воевода…

— Зря или нет, мы скоро узнаем, Самород.

Мы узнали это через пару часов.

Снова тот же поворот лесной тропы над обрывом. Только над обрывом лежит наш дозорный и нервно машет рукой: отойдите! Не лезьте на открытое место!

Вприсядку подбираюсь к нему, выглядываю за край.

Из-за откоса соседнего массива, отколовшегося от нашего отрога, оттуда, где, со слов Могуты, находится селение этих… «уток», вдоль речушки валит толпа мужиков. Человек сто. По боевому. Видны круглые шапки, которые здесь носят «на войну» вместо шлемов, щиты, наконечники копий поблёскивают, луки с яркими, светло-жёлтыми берестяными колчанами.

Впереди пяток молодёжи — дозор. За ними — «уважаемые люди». Кудати, покштяи… пара шаманов. С посохами, бубном, в высоких меховых колпаках с лентами, в тёмных меховых халатах. За ними — толпа оружных без строя. В конце — ещё стайка молодёжи человек в 20.

— Вот же бл… Попали. Они соседей призвали.

— Самород, ты что — струсил? У них едва ли сотня, а у нас почти четыре десятка. Чего ты боишься?

Дальше… как вчера. Только наоборот.

Как здорово, когда «рельеф становится командиру другом»!

Классное место! Но я и любой рельеф — «другом» сделаю! Лишь бы знать заранее.

Здесь — знаю.

Полтора десятка стрелков Любима скрытно размещаются на вершине склона над нижним коленом тропы. Примерно там, откуда Сухан вчера сулицы метал. Выше первого поворота в кустах засели лесовики Могуты — их и не видно. А ещё выше — мечники во главе с Салманом. Чарджи — хан, бегать не любит, он лук взял. Как и я.

Из-за медленного движения в гору «уважаемых людей» между основной колонной и передовым дозором образовался разрыв. Который заставил меня понервничать. Пришлось дать команду «атака» сразу, как только их хвост втянулся на тропу в лощину. И всё равно — лесовики Могуты взяли дозорных «в спину» на пределе дистанции. Когда те уже увидели людей Салмана.

Дальше как всегда: лучшее оружие, лучшая выучка, лучшая позиция:

— Наложи. Тяни. Пускай.

Безостановочно, многократно.

15 стрелков Любима, он сам, Чарджи, Сухан, аз грешный… С 30 шагов, сверху вниз, по сплошной, развернувшейся к нам лицом в два-три ряда толпе… У них луки без тетив — их ещё натянуть надо, щиты — за спинами… Большая часть побежала с тропы вниз, в лощину… Выцеливать с моими прицелами…

Пустили по 8-10 стрел, и потопали вниз. Всех делов — минута-две. Тут и Салман со своими выскочил. Стрелки пошли стрелы собирать-вырезать, мечники — добивать-докалывать.

Мои стрелки редко промахиваются, но немедленно смертельно для человека попадание только в 5-10 % поверхности тела. Остальное — «отложенная смерть»: болевой шок, кровопотеря, инфекция. Таким… помогают. Ещё: никто пленного тащить не будет. Поэтому ранение в нижние конечности, в позвоночник… помогают. Ну, и чисто поведенческое: выглядит смело, бежать пытается… помогают.

— Давай, Могута, показывай. Из какого улья это рой вылетел.

Прошлись с версту, следом за парой десятков сумевших убежать. Мокрый берег речки справа. Слева — высокий угол отрога, по которому мы бегали, устье оврага, высокий и крутой склон «отвалившегося массива». А за его углом… Ага! Вот оно. «Утятница». Штук 7 этих… кудей поставлены растянутой кучей под возвышающимся над ними обрывом.

Во! Теперь знаю, что такое «Кудыкина гора» — горка, на которой стоят куды.

— Тама… эта… озеро. Рыбное. С версту. Мимо тропа. К Волге. Три версты. Туды… ещё озерко… а туды — побольше. Ну…

— Спасибо, Могута. А другие селения поблизости есть?

— Эта… тама, по речке. Маленькое. А туды… тама по-дальше. И — по-больше. Едрить…!

Какие-то чудаки вылезли на частокол, окружающий крайний «кудо», и начали кидать в нас стрелы. Могута отдёрнул меня в сторону. Впрочем, стрелы воткнулись в землю, не долетев до нас.

Как-то мне мои стереотипы — понимать мешают. Есть представление о средневековом поселении. Улица, вдоль — дворы, вокруг — общий тын. А здесь… древняя форма мордовского поселения. Дворы стоят в беспорядке на небольшой площади, ориентированы в разные стороны. Нет улиц, усадьбы крайне малы, часть их расположена не за домом, а впереди, иные дворы стоят совсем отдельно.

«Мой кудо — моя крепость». Мысль не новая. Но фортификационно — не поддержанная. Частокол из вертикальных жердей в 3–4 метра высотой… от лесных зверей — поможет. От «Лютого Зверя» — нет.

— Господине, их жечь нельзя.

— Николай! Ты уже весь хабар собрал?

— Там есть кому. Их жечь нельзя. У них там — чего эмировы за зиму заплатили. Там много чего лежит. Жечь нельзя — сгибнет.

— Ты хочешь, чтобы я своих ребят на смерть посылал? За тряпки булгарские?

— А чего? Все так делают.

Николай прав: «все так делают». Множество случаев «святорусского героизма» — грабёж соседей. Средневековая аристократия, и на Востоке, и на Западе, в подавляющей своей части — наследственные предводители банд и шаек.

«Слово о Полку Игореве» описывает попытку неудачного вооружённого грабежа. Воспевает храбрость бандитов-неудачников. Игорь-Полковник своей долькой в общем хабаре предыдущего «скока» оказался недоволен, паханов не послушал — полез сам. На жадности и попался.

Это называется «высокохудожественный призыв к единству Руси как раз накануне монголо-татарского нашествия». Кто я такой, чтобы спорить с «жемчужиной русской словесности»?

Но людей за барахло класть не буду. Гумнонизм заедает. Извините.

— Самород, а поговорить с ними можно? Чтобы они сдались.

— С этими?! Да ты что! Они ж такие…! Они ж ни в жисть…!

Самород оказался прав: попытка начать переговоры успехом не увенчалась — стрелами шуганули. Тогда… тогда я велел мечникам привести к селению пленников и отрубить у мертвых на поле боя головы. Головы принялись укладывать перед частоколами кудо. Таким… бордюрчиком.

Парни притаскивали кули, связанные из рубах покойников, полные одноухих голов, высыпали на траву и раскатывали в линию. За частоколами начался крик. Над заострёнными верхушками брёвен появились лица, преимущественно женские, исторгавшие дикий вой. И разнообразные проклятия, как мне перевёл Самород.

Похолодало, облачность поднималась, становилось светлее. Кажется, дело к заморозкам. Пожухлая трава, палые листья…

«Осень наступила,

Высохли цветы,

И глядят уныло

Голые кусты.

Туча небо кроет,

Солнце не блестит,

Ветер в поле воет,

Дождик моросит…

Зашумели воды

Быстрого ручья,

Птички улетели

В теплые края».

Я не птичка — мне улетать некуда. Так чего ж эти… хомнутые сапиенсом — время тратят?!

Грустное и грязное занятие. К редким багряным пятнам рябины в лесу добавляются лужи и дорожки тёмно-красной, почти чёрной, человеческой крови. На мокрой и, одновременно, уже высохшей короткой траве. Скотину здесь пасли. Теперь вот головы рядком лежат. Лицами к своим односельчанам.

— Тащите пленных, бревно. И Ноготка позовите.

— Э… Ваня… ты чего?! Они ж денег стоят!

— Есть множество вещей, друг мой Николаша, которые стоят дороже денег. Самород, спроси у бедолаг — есть кто здешний?

Отозвавшегося мужичка, раздетого до подштанников, битого, с залитыми кровью лицом и плечом, вытащили, бросили головой на бревно. Ноготок внимательно осмотрел свою секиру — он ею сегодня не худо поработал, недовольно хмыкнул, глядя на лезвие… На частоколе снова завизжали сильнее, прыснули стрелами — снова недолёт.

— Господине, может их малость… по-сшибать?

— Не надо, Любим. Только если в атаку полезут.

Ноготок встал сбоку, расставил ноги по-удобнее.

Сейчас он… и отрубленная голова полетит вперёд, в сторону частокола. Как летела в меня отрубленная голова на льду Волчанки. Как давно это было… А теперь… Теперь я «по эту сторону топора». Прогресс. Пять лет жизни и «пульт управления» кровавыми «шутихами» уже у меня в руках… Очередная декапитация… Может, лучше было сдохнуть прямо там? Не начиная всего этого… попадизма.

— Господине, погоди — они будут говорить. Они готовы дать выкуп.

— Зачем? Зачем мне выкуп? Переведи: они выходят. Я их отпускаю. Всё их имение — моё. Их земля — моя. Они уходят мирно, и никогда не будут враждовать со мной.

— Э… А полон? Ну, эти.

— «Эти» пошли воевать против меня. Они виноваты. Они будут работать. Шесть лет. Те, кто убежал с поля — тоже.

За частоколами снова начался общий крик, мужичок с бревна, вывернув вверх голову, что-то истошно вопил по-эрзянски. Среди пленников началась возня, один из них, сумев как-то освободиться от ременных пут, вскочил на ноги, шарахнулся от мечника-охранника, кинулся в лес…

И нарвался на Салмана. Точнее — на его палаш…

Грязищи-то сколько… брызги во все стороны…

— Голову откатите в общий ряд. И ухо отрезать не забудьте.

За одним из частоколов крик вдруг усилился, ряд торчащих поверху голов пропал. Потом появилась женская голова в конусообразном колпаке с загнутым верхом. Как бы не красного кашемира.

— Эй, русский. Я говорить буду. Я — Русава. Вдова… да, вдова нашего кудатя. Он… вон его голова. Возле твоих ног. У нас нет воинов, у нас нет мужчин. Женщины решили: мы выходим. Поклянись верой христовой и душой бессмертной, что не сотворишь нам зла.

Э-эх, женщина… Ну разве можно заключать так соглашения с «экспертом по сложным системам»?

Поклясться «верой христовой»… Да хоть какой! — Я не верю в бога.

Бессмертной душой? — А она есть?

«Не сотворишь зла» — А ты знаешь что такое «зло»? И не будешь ли ты сама просить о сотворении одного «зла» во избежание другого, большего?

— Врёт, точно врёт! Сучка, подстилка поганская!

— Самород, чего ругаешься?

— А ты не понял? «Русава» — означает «русская женщина». Говорит по нашему чисто. Значит — не дитём сюда попала. Жила с этим… кудатей. Ублажала его, падла курвёная…

— Мало ли какие бывают обстоятельства…

— Ага. Только моя своего гада — зарезала. Её живьём в землю… А эта…

Надо, всё-таки, с Самородом по душам поговорить. Какая-то у него непростая история. Впрочем, в пограничье — «простых» историй не бывает.

— А чего у соседей так орут? Будто мы их уже режем?

— Озлились, что бабы решают. Не по обычаю.

* * *

Ну, типа «да». Матриархат, матрилокальность в здешних народах — относительно недавнее явление. Выкорчёвывалось… болезненно. Следы этой «войны родственников» видны в фольке и 21 веке.

В русском языковом обороте можно услышать: «У, змеища!», «Твоя змея дома?». Здесь змея — семиголовая:

«Сонная, вздохнула тяжело Сэняша

И запричитала на весь лес, рыдая:

— Я тебя, пригожий парень, умоляю!

Поклонюсь тебе я, Текшонь, трижды в ноги!

Не руби мечом мне голову седьмую!

Ой, не отрывай ты мой язык последний!

Все мое богатство, Текшонь, ты получишь

И коня, что скачет, словно легкий ветер.

— Получу и так я все твое богатство.

Все равно, Сэняша, конь твой моим будет.

— Белая береза у меня дочь, парень.

И ее, красотку, подарю тебе я.

— Я и дочь, Сэняша, получу задаром

И рабыней черной сделаю красотку».

Какой торг, слюшай?! Самэц пришёл! Всё твоё — моё! За так! Видишь какой у минья «так»?

Интересно сравнить бой Текшоня и Сэняши с боем Добрыни и Змея Горыныча. Кто на кого нападает, как, где, по какому поводу. Впрочем, об особенностях угро-финского фолька по сравнению со славянским, я уже… Герой Калевалы обманом продаёт брата в рабство, выкупая собственную свободу.

Так и история Иосифа Прекрасного началась с аналогичного эпизода! А потом-то как развернулась! Хищные коровы из реки полезли! Во сне! В смысле: во сне фараона.

Может, мы какие-то неправильные? Что, хоть в сказках — своих не продаём?

* * *

Глава 371

Пришлось вступиться за «переговорщицу». Когда из соседнего «куда» стали пускать стрелы и кидать копья и камни во двор к Русаве. Наконец, ворота открылись и оттуда начали выходить люди. Женщины с детьми, с узлами. Тянущие коров и навьюченных лошадей.

Мои ребятки быстренько заскочили во двор. Стоило моим стрелкам появиться на частоколе со стороны соседнего двора, как и те открыли ворота. За полчаса непрерывного воя, плача и причитания всё население селения его покинуло. «Рой» — вылетел.

Две сотни душ, барахло, скот были направлены «за угол» — в устье близлежащего оврага.

— Ты обещал, что мы уйдём свободно! Почему нас сюда загнали?

— Русава, обещания были взаимными. Я свои исполню. Но мы договорились, что ваше имущество переходит ко мне. Прикажи своим людям раздеться.

— К-как?!

— Совсем. Догола.

— Не-ет!

Какой-то малолетний герой в толпе выдёргивает из-под полы топор, кидается на меня. И умирает, встретившись лбом с топором Сухана. Истеричная дура облезлого вида истошно орёт, гоня на реденькую цепочку моих людей стадо коров и лошадей. И умирает, получив стрелу прямо в распахнутый рот.

Воины расступаются, пропуская взбудораженных животных, и снова смыкаются перед людской толпой. Две женщины, старикан и несколько подростков падают, разрубленные точными ударами клинков. Толпа, получив по лицам очереди разлетающихся от ударов капелек крови своих односельчан, отшатывается, останавливается. А сверху, со склона оврага точно выбивает стрелами зачинщиков Любим.

— Ты! Ты обманул нас!

— Нет. Это вы — обманули. Вы согласились уйти мирно. Это — мирно?!

Трупы зарубленных туземцев. Одного из моих ребят всё-таки зацепили топором по ноге. У второго в боку, в поддетой под кафтан кольчуге, торчит ножик. Метнули. И метатель — сопляк, и нож — дрянь. Но кованные паровичком панцири — ребятам надо срочно сделать.

— Успокой людей, прикажи им раздеться. Начни с себя. И распусти волосы.

— К-как… прямо… здесь?

— Да.

«Утки», как у вас со стриптизом? — Ни столба, ни музычки. Значит, инновируем явление в упрощённом варианте.

Она неуверенно поднимает руки к горлу, развязывает завязки своего праздничного красного колпака. Медленно стаскивает его. Богатые у неё волосы. Красивая женщина. Возраст, конечно, виден, но…

Колпак падает к её ногам. Потом туда же валятся снимаемые украшения. Дальше — легче. Хотя, как и положено при эвакуации, они все нагрузились. «Документы, деньги, ценные вещи…».

* * *

В кучу летят серьги с подвесками из дирхемов, браслеты, кольца, перстни, бисерный пояс с короткими красными кистями — сэлге пулогай, сам набедренник — пулай. Весь вышит раковинами каури, медными блямбами, цепочками, бисером… Вполне определяет её родовую принадлежность и состоятельность. Тут сразу: и — «документы», и — «ценные вещи».

Сюлгам пошёл. Это фигурная застёжка, которой закалывают ворот рубахи. Оттуда же, в смысле: с груди — бусы тремя разными нитками, гайтан из серебряных монет, нагрудник. Намордников, типа никаба, здесь не носят, а в остальном просто: девка — в рубахе, баба — в переднике, дама — в нагруднике. Хотя бывают в комплекте и назадники.

Вышит бисером. Плотненько. Аж колом стоит. К нему сетка из мелких разноцветных бусин, шерстяных кисточек, птичьих пёрышек и серебряных монет. Более крупные — ближе к шее.

О, три дирхема из Тохаристана, миллиметров по 45 диаметром. Здоровые блямбы.

Во, до понара добрались. До верхнего. Довольно плотное полотно, туника без воротника. Ещё один пояс, шерстяной, плетёный с кисточками. А вот это уже проглядывают русские корни — срачица. Она же — сорочка. Снимай-снимай. Я же сказал — всё.

Факеншит! Это ж ещё не всё! Сапоги! Кожаные, с острыми носами, верх обшит красным сафьяном. Ну, и конечно, повилы. Разматывай-разматывай. Свои… трёхметровые.

Всё? Уф… Аж вспотел глядючи. Здешних женщин значительно легче трахнуть, чем раздеть. Значительно.

«Женский костюм подчёркивал здоровье, силу и выносливость. Индивидуальные особенности каждой фигуры нивелировались и подгонялись под устоявшиеся представления о красоте».

Да уж. «Тянет как лошадь» — задушевный комплимент женщине. А «блины» от штанги на шею навешивать не пробовали? Или, к примеру, мельничные жернова? Чтобы подчеркнуть «силу и выносливость».

«Нивелирование»… В смысле — «все бабы одинаковы»? А вот так, если всё снять, без «подгонки под устоявшиеся» — ничего. Смотреть приятно. На мой, совершенно «нелюдский», взгляд.

— Повернись-ка.

Русава будто очнулась. Взгляд заметался по сторонам, она попыталась прикрыться руками. Потом, вспомнив, выдернула из волос штуки четыре костяных изукрашенных гребня и бросила их в кучу тряпья у ног. Волосы рухнули водопадом, закрывая её до колен.

Как девочка. Молодая красивая женщина. Нафига она все эти мешки пыльные с перьями и блёстками напяливает? Прям не мордва, а цыганский табор. Ах, да — «устоявшиеся представления о красоте».

Полон молчал, заворожено глядя на обнажение своей предводительницы. Кто-то из моих начал, было, выражать и громко делиться… Но быстро затих под моим взглядом.

— Скажи остальным сделать так же. И — детей. Быстро. А то — замёрзнете.

Снова — детский плач, визги и ругань женщин. Голые люди, жмущиеся в кучу, собираются под склоном оврага, пытаются закрыться друг другом от холодного воздуха, от наших взглядов.

— Положи руки на темечко.

Русава непонимающе смотрит на меня. Потом исполняет команду. Чуть отвожу её волосы в сторону. Красивые груди. Чуть отвисшие, тяжёлые, с крупными сосками.

— Ах!

Я взял её сосок пальцами и чуть прижал. Она немедленно отшатнулась, оттолкнула, прикрыла грудь руками. Потом, под моим взглядом, снова вернула ладони на голову. И чуть шагнула, пригнулась, ткнулась соском в мою руку.

— В-воевода. Я… я тебя… ублажу. Жарко. Сладко. Как захочешь. Только отпусти людей.

Люди жадно, открыв рты — смотрят. Как чужак лапает их предводительницу. Основная эмоция — страх. С примесью стыда. И жгучего «интереса подглядывателя». Они все всё такое много раз видели и слышали: в «кудо» невозможно спрятаться от сородичей.

* * *

«Жертвами насилия рискуют стать дети, психологические границы которых в семье не соблюдаются: ребенка чуть ли не до школьного возраста моют родители, он спит в постели с мамой и папой, родители залезают в его портфель, на его полки. Мама, папа, бабушка и дедушка имеют полное право вторгнуться в любое пространство ребенка. Получается, что у малыша нет „я“. Чтобы ребенок в нужный момент мог сказать „нет“, надо, чтобы он в первую очередь умел говорить „нет“ маме и папе».

Сказать «нет» родителю в «Святой Руси»?! Полная ересь! Да за такое!..

У человека при исконно-посконном образе жизни, особенно — у ребёнка, нет вообще защищённого личного пространства. Особенно — в поселениях типа «большая семья».

Патриархальная семья — рассадник педофилии? «Святая Русь», «Великая Мордва» — инкубаторы извращенцев? — Отнюдь. Потому что многое, что в 21 веке называют — «извращение» — здесь норма. Исконно-посконная. Призывы вернуться «к корням», к духу предков, к «внукам Велеса» или Сварога с Перуном, к истинно арийским или, там, угро-финским, ценностям, означает, в том числе, и возврат вот к таким нормам. А кто несогласен… «Не ослабевай, бия младенца».

Другой вариант «патриархальности» с её непрерывным — «в кругу сородичей».

У меня был знакомый, пожилой мужчина под 70. Всю жизнь он прожил с женой в однокомнатной квартире. С тёщей. Когда его спрашивали:

— Как дела?

Он отвечал:

— Тёща ещё жива.

Тёща дожила до 96 лет.

Здесь живут меньше. Но — также.

* * *

«Лапать женщину — право мужчины». Но вот так публично… Ну и что? «Здесь все так живут». Может, нагнуть её и трахнуть? Общенародно? По многочисленным заявкам зрителей.

Публичная копуляция как средство наглядной демонстрации статусного превосходства. В 21 веке применяется в африканских межплеменных конфликтах и в лагерях беженцев.

Или поговорим?

— Не торгуйся. Ты и так сделаешь как я скажу. Жарко, сладко… Всё твоё — моё. Как сказал Текшонь: «Я и дочь, Сэняша, получу задаром. И рабыней черной сделаю красотку».

— Нет! Не надо! Она ещё маленькая!

О! Не знал.

— Позови. Ну!

Пришлось сделать её больно. Сжать и чуть провернуть. Так что она вскрикнула. На зов Русавы прибежала девчушка. И правда — малявка, лет 9-10.

— Ещё дети у тебя есть?

— Сын. Был. Вчера. Он первый раз пошёл с парнями в ночной дозор. Очень просился. Ты убил его.

А, помню. Маленький такой. Последним шёл, торбочку краденную из синей джинсы тащил.

— Жаль. Жаль, что ты не научила сына. Что брать чужое — нельзя.

Вполне по Изборнику о неправильном воспитании детей: «… и от соседей многие укоризны».

Тяну её за сосок и разворачиваю лицом к толпе туземцев. Захожу ей за спину, вытягиваю с висков пряди волос и крест-накрест перематываю ей кисти рук. Убираю спереди волосы, прижимаюсь к её спине и широко, по-хозяйски, охватываю ладонями её груди.

Да уж, украинский фольк точен: «берешь в руку — маешь вещь». Сжимаю так, что вершинки торчат, выпирают из моих кулаков в сторону зрителей.

Она ахает, ожидая боли, в толпе быстро проносится шепоток. Смотрят, ждут. Что я её сейчас… а она будет кричать и рваться… а я ей… и — так, и — вот так…

Шепчу на ухо:

— Скажи им. Пусть встанут в ряд вдоль склона. По одному. Лицом к стене. На колени. Живо.

Она переводит мои команды. Выступающие из моих кулаков части её «прелестей» на глазах наливаются кровью, багровеют. Зрители… виноват — зрительницы, мужчин в толпе полона почти нет — не могут оторваться. На себя примеряют? Завидуют?

Я чуть отпускаю, она успокоено выдыхает. И снова всасывает в себя воздух. Когда я сжимаю кулаки. А рядом, распахнув глаза и разинув рот, стоит её дочка. «Все — всё…». Такие же, зачаровано уставившиеся, вывернутые назад, за спину, физиономии, я вижу во множестве в толпе.

— Теперь мои люди будут брать их по одному. И определять их судьбу. Если кто-то дёрнется, будет кричать, побежит… Смерть. И объясни женщинам: они должны, встав, положить руки на голову, расставить ноги, медленно присесть.

— З-зачем?

— Из одной твоей односельчанки, как я вижу, можно вытащить нитку бисера. А может, и не из одной. Скажи им. И покажи сама — как это надо делать.

Дуры. Запихивать в себя стеклярус или оловянные пуговицы… идиотская идея. Но жадность у хомнутых сапиенсов… А уж любовь к блестящему у их самок…

Полный личный досмотр, как положено при помещении в места строго режима — мне не сделать. Ротовую полость ребята осмотрят, волосы, ещё кое-что… Но промывание желудка, рентген, химический состав зубных пломб… Обойдёмся.

Я вижу гримасу отвращения, ритмично появляющуюся на лице Русавы. В такт моей… мануальной терапии. И отражение — на лице её дочери. Но все это мгновенно забивает тревога: мои ребята начали вытаскивать из строя коленопреклонённого полона персонажей первой категории.

Сбежавшие участники «битвы на тропе», реальные или потенциальные. Как распознать? — Порохового оружия нет, по следам на руках, лице, одежде… как фильтровали сторонников Парижской коммуны для расстрела или ополченцев в Донбассе… По Чингисхану: по ступицу колеса? Ну, где-то так. Только не режем — увязываем.

Вторая категория — десяток стариков и старух. Носители местной исконной посконности. Переучить — поздно, применить — неэффективно, а вот гадить мне — они смогут. Бесполезны в реале и, вероятно, враждебны в виртуале.

Публичная казнь. Ни за что. За принадлежность к «ОПГ с первого взгляда». За соучастие в существовании придурков, поднявших на меня оружие.

Живые — смотрите.

Воспринимайте.

Запоминайте.

Эти люди вас родили, кормили, растили, воспитывали… Последнее — сделали неправильно. За что — умрут.

Не повторяйте их ошибки.

Ноготок организует мастер-класс. «Повторение — мать учения».

В очередной раз показывает, как правильно отрубать головы. Потом, как уже было, каждый из моих людей, «не пробовавших крови», отрабатывает личное участие, «пробует кровь».

Интересно смотреть. На моих ребятишек. «Перворазники». Махни железкой, «омой свой клинок в крови врага». Один мах. И ты — «уже не девочка». Ты — палач, хладнокровный убийца. Не защищаясь, не в азарте и суете боя. Ассенизация, работа. Непосредственно — невинных, сейчас — беззащитных. Ещё — пожилых и уже поэтому уважаемых. Отцов и дедов. Матерей и бабушек.

Выбери себе грех. «Не убий» — запрет веры, «убей» — приказ жизни. Что ты нарушишь? Спокойно, осознанно, персонально. Перед глазами своих и чужих.

Смотри.

Думай.

Выбирай.

Делай.

Все нервничают. Кто-то теряется, кто-то бравирует. Кое-кто получает удовольствие.

Я учу своих мальчишек воевать. Для бойца это означает — убивать. Делать это дело — надо хорошо.

Обустраиваешься на позиции… с любовью. Маскируешься… с удовольствием. Выцеливаешь… тщательно. Нажимаешь… мягенько. Попадаешь… наповал. Сдержанно радуешься хорошо сделанной работе.

Нельзя делать дело хорошо, если не полюбишь его. Убийца, наслаждающийся убийством — маньяк? Радующийся мучениям, страху жертвы — садист? Я воспитываю из простых русских мальчишек — маньяков и садистов? В смысле — бойцов, гридней, «узорчье Святой Руси»?

В начале отрубания голов старикам ещё были какие-то попытки пошуметь, побегать. К концу — все выдохлись. Монотонный негромкий вой измученной гражданской толпы.

Холодно. Русаву в моих руках трясёт крупная дрожь. При всей моей самоуверенности — отнюдь не сексуальная. Она всё сильнее прижимается ко мне спиной. Чисто инстинктивно: я — тёплый. Вокруг — холод и страх.

Третья категория — молодые здоровые женщины. Снова начинается вой. Из-за детей. Но маленьких детей я брать не буду. Пусть оставят старшим родственницам. Девушки. Девочки. Вырастут и станут женщинами. Которые «осадят» на здешние земли моих будущих холостых поселенцев.

Мальчишки? Нет, не сейчас. Пока мне некому их поручить. Нужны воспитатели для этой категории, нужна среда обитания для них.

Отобранным персонажам кидают ворох понаров, лапти кучей. Остальных просто отгоняют чуть выше по речке вдоль обрыва.

— Ты пойдёшь со мной? Ты красивая женщина. В моём доме для тебя найдётся место.

— Н-нет. Это — мой род, мои люди. Они поверили мне. Я отведу их в… в тепло.

— Они не будут благодарны. Тебе будет плохо. Могут убить. Твоя дочь останется у меня. Захочешь — придёшь.

Вытаскиваю нож, отрезаю пряди волос на её висках. Она опускает освободившиеся руки и не двигается. Стоит с закрытыми глазами, только губы шевелятся. Молится? Боится, что ударю ножом в спину? «Так не доставайся ж ты никому!..».

Накидываю ей на шею «ожерелья». Ребята насадили уши покойников на веревочки штук по 20. Первые, ещё с «поля битвы» — уже ледяные, скользкие. Последние, от стариков и старух — ещё тёплые, кровоточат. Впрочем, и замёрзшие отогреваются. У неё на голой горячей груди. С красными отпечатками моих ладоней.

— Отнеси соседям. Здесь есть уши и их мужчин. Уши, которые не услышали: пришёл на Стрелку — Зверь Лютый. Трогать его людей и вещи — нельзя. Кто тронул — умер. Как твой сын. Разнеси эту… новость.

Чуть толкаю её в спину. Она, неловко взмахивая руками, идёт к профильтрованной толпе. Не оглядываясь: в таком тяжёлом «украшении» — головы не повернуть. Толпа при её появлении начинает скулить, плакать, ругаться. Но быстро умолкает. Подвывая, люди лезут в ледяную воду речушки, топают вверх по склону противоположной горки, посвечивая белыми голыми спинами, задницами, ляжками, таща орущих и уже молчащих детей. 10–12 вёрст до ближайшего селения. Температура воздуха… градусов 10–12. Пока — тепла. Дождя нет. Дойдут.

Разгром рода из племени Яксярго не был самым достославным событием в моей «святорусской жизни». Просто первая карательная операция против туземцев. Не бой против вражеской армии или отряда, но действия против обычного здесь поселения. Захват и уничтожение военной, хозяйственной, административной… единицы.

Я изначально отказался от «покорения». Я же — дерьмократ и либераст! Я уважаю свободно выраженное мнение людей! Каждый человек — свободен. И — ответственен. Поселение, жители которого выступили враждебно — уничтожалось полностью.

Речь не об уничтожении движимого и недвижимого имущества. Хотя были случаи, когда мы выжигали до пустой проплешины. И не о поголовном вырезании жителей. Хотя… Однако, испытывая крайнюю недостачу в насельниках в слабо заселённой Руси, я полагал резню — транжирством.

Речь об уничтожении именно общности, общины. О её «рассыпании». Об уничтожении «родового мышления».

У меня был очень маленький опыт: приём «Велесовой голяди», подчинение «Паучьей веси». Здесь всё было больше и сложнее. Но я хоть знал — с чего начать и чего ждать. Позже, когда возможности мои стали больше, мы «переваривали» такие общины целиком. Наработали соответствующие способы, создали ресурсы, обучили людей. А вот в первый раз… тяжело.

— Зря ты их отпустил. Гля скока. Сотни три гривен могли бы взять.

— Уймись, Николай. Нам их не прокормить и не разместить. Пусть соплеменники кормят, греют да обихаживают. Свой хлеб тратят. И имеют наглядный пример глупости. Давай-ка лучше, не дадим пропасть оставшемуся.

Это выглядело неразрешимой проблемой. Три десятка коров и два десятка лошадей, птица, свиньи, овцы, собаки… Семь здоровенных крестьянских хозяйств, с запасами на зиму для двух сотен жителей. Не считая всякого, столь любезного сердцу Николая, притащенного разнообразными купцами, импортного барахла. Четыре десятка пленников в ременных путах. И два десятка родственных им самочек.

Мы перемещали людей и имущество в обе стороны. А, например, скот и птицу почти не трогали. Сама Стрелка перенаселена — часть жителей отселили на «Кудыкину гору».

Для защиты поселения, и запасов в нём, пришлось выделять силы, построить общий тын, поставить сигнальную вышку на отроге, перестраивать сами подворья, приводя их к тому стандарту, который выработался у нас в Пердуновке — «белая изба».

Воинские победы — изнурительны по своим последствиям. На меня, на всех нас — свалилась куча дополнительных расходов, забот, головоломок.

Главная — люди. Непросто подобрать новых руководителей для отдельно стоящего поселения.

«Кудыкина гора» превратилась в испытательный полигон новых — технологических, организационных, кадровых — решений. Применить без модификации опыт перестройки Паучьей веси — невозможно. Пришлось придумывать новое. Воспитывать новых людей. Понимающих технологию изменения и управления такими селениями.

Количество подобных «вели», попавших под моё управление, вскоре чрезвычайно возросло. Я не собирался оставлять туземцев в их прежних условиях проживания, технология переделки их селений была весьма важна.

Безусловной и очевидной проблемой были невольники.

У меня образовалась «гремучая смесь»: мусульмане, насильно снятые с каравана, и захваченные эрзя не были врагами друг другу. Понятно, что они довольно быстро установили контакты между собой.

Среди рабов были купчики, были бойцы, из тех, кто при досмотре каравана попытался спрятать оружие. Люди изворотливые, отважные, привычные к конфликтам с дракой. Но они были здесь чужими: не знали местности, не знали здешних жителей. Только это удерживало их от побегов и мятежа.

Новые пленники — менее сообразительны, неопытны в бою. Но они — местные. Они знали, что через 10–20 вёрст по хорошо знакомой дороге, они придут в родственный «рой» их родного племени. Где их накормят, обогреют и защитят.

Разделить пленников — невозможно. У меня нет отдельных тюремных блоков с колючей проволокой, прожекторами и пулемётчиками.

Третья категория — пленницы. Их режим был, естественно, более свободным, они довольно много контактировали и с рабами-односельчанами и с рабами-мусульманами.

Наверное, их всех надо было перебить. Не обеспечив полный контроль над принуждаемыми — не следует их принуждать.

Но… «жаба»! Мне надо срочно копать ямы под хлеб и под зимницы, ставить печки и обустраивать глинище, вывести из повседневного рабочего процесса для восстановительных тренировок своих бойцов, ставить вышки, ходить за захваченной скотиной, корчевать пни — когда землю схватит мороз будет значительно тяжелее, тесать брёвна, обустраивать лагерь, строить лестницу на Окский берег — вынос хлеба обернулся одной сломанной шеей, сотрясением мозга и тремя переломами…

Я ожидал побегов или мятежа. Для подготовки — осознания, обнюхивания, распределения ролей и составления планов… — людям нужно некоторое время. Мы пытались понять формирование групп, выявить потенциальных лидеров. Тасовали рабов, меняли условия содержания и место работы… Увы, кроме планируемых акций организованного сопротивления, бывают спонтанные.

Первые несколько дней прошли тихо.

Я был на глинище — радовался. Горшеня слепил свою первую печурку. Здел, здел и выздел. Теперь там пекли огнеупорный кирпич из притащенной из Ярилиного «слоёного оврага» глины. Чудаки, прикованные к тачкам, таскали их за 6 вёрст.

Откуда тачки? — Звяга сделал. Нашли у «уток» телегу с колёсами. Одну. На кой чёрт она им тут нужна была?! В Бряхимов ездить? Распилили пополам — получилось две двухколёсные тачки.

Ниже по склону Христодул с Фрицем командуют строительством «жилой зоны». Расчистка, земляные работы. Потом придёт Альф и за неделю сметает бараки, поварню, штаб, склады, карцер…

Место для первой круговой печки готово, карьер начат. Вот с песком и с водой… Если перегородить овраг плотиной… пока зима не началась…

— Воевода! Беда! На Кудыкиной горе холопы наших режут!

Малёк-сигнальщик. С ёлки на горке. Идиот! Что ж ты орёшь-то! Два десятка рабов мгновенно прекращают работы и начинают настороженно разглядывать «граждан». С лопатами и прочими инструментами в руках.

Между прочим, штыковая железная лопата — очень даже оружие. Или, к примеру, молот для забивки свай. Да просто — дубинкой по голове… уже вполне.

— Христодул, подгони-ка лентяев.

Все ждут. Тридцать пар глаз смотрят с нервным ожиданием. Я же должен! Немедленно вскочить, побежать. «Наших режут!». И тогда…

У меня остаётся всё меньше бойцов. Кто инфекцию подхватил, кто ногу сломал, кто мозгами… стал недостоверен. Серьёзных потерь нет. «Армейский корпус, не участвуя в сражениях, теряет за кампанию четверть своего состава» — наблюдение времён наполеоновских войн. У меня — хуже: ребятам достаётся ещё много тяжёлого труда.

Я возобновил старую морскую систему — 4 через 8. 4 часа — на посту, 8 часов сон, 4 часа на посту, 8 часов тренировки. И всё остальное: хоз. работы, личное время… Постов — 4. На самой Стрелке, на полчище, здесь, на глинище. И — на Кудыкиной горе. По 2 человека. Вон мальчишки стоят. Стрелок да мечник. Ещё трое вертухаев Христодула. И истопник у Горшени — хоть и калечный, но драться гожий. 6–8 «граждан», которые могут дать отпор. Остальные… дети и инвалиды. Разбегутся если успеют.

Ещё: я, Сухан и Курт. Я — уйду, будут… негоразды. Точно будут. Вон, полоняне переглядываются. Вопросительные взгляды на одного. Это, похоже, их главный. Отрицательно покачал головой, снова воткнул лопату в землю. Решил подождать более удобного момента.

Провоцируем.

— Христодул, вон того… землекопа — в колодки.

И сразу условный жест стрелку: «поднять и наложить».

Мда… как-то у меня… пальцами сигнализировать… кукишь получается. Вот так — «поднять», вот так — «наложить»…

Персонаж начинает вопить, дёргаться, отталкивать вертухаев. Не сильно, без истерик, штатно выражает своё неудовольствие применяемыми мерами дисциплинарного воздействия. Типа:

— Барин, что за беспредел в натуре? За что банки ставишь? Блудки не ношу, биржу топчу как указано…

Битый умник с каравана. Этого так просто не раскачаешь. Но вокруг народ молодой, стреснутый, деревенский. Приученный к взаимопомощи, к взаимовыручке, к родовой солидарности. «Один за всех и все за одного!». А вот к дисциплине — не приученный.

— А-а-а!

«Ляп».

— Ты, бл… еб-т-т-м..

Ещё «ляп».

— У-ё-ё-ё!

У одного из рабов не выдержали нервы. Не в центре событий, а в стороне, где Горшеня с помощником вытаскивают очередную порцию обожженного кирпича. Один из двух чудаков, стоявших рядом с носилками, вырвал их у напарника, и, завопив, обрушил на головы сидящих на корточках перед зевом печки Горшени и его помощника. Первый «ляп» — по голове подмастерья. Горшеня-то сразу упал. Второй — когда Горшеня ухватил, руками в рукавицах, выпавший из печи кирпич, и запулил им в нападавшего.

Горшеня сразу же резво устремился на четвереньках в сторону, нападавший, с раскалённым кирпичом за пазухой, завопил, народишко вокруг от происходящего шума возбудился…

Все стали исполнять свои домашние заготовки и следовать привычным стереотипам.

Я, например, заорал:

— Бой!

Бой… Какой бой?! Когда на тебе — доспех, а на нём — рваный армяк, в руках — клинки, а у него — палка или лопата, за ним — толпа, а за тобой — «живой мертвяк», да ещё стрелок с мечником…

Бойня…

Из 19 «рабов» — 13 трупов.

Сперва было меньше, но мы добавили. Дорезание раненых — обязательный элемент нашей победы. Была бы победа их — они бы дорезали.

У нас: одна контузия носилками, перелом, вывих, несколько ушибов. И — малёк-сигнальщик. Вся голова в крови. Лопатой серьёзно попали.

— Христодул. Мда… Прибери тут. Пострадавших — к Маране, мертвяков — на кладбище, уши — на верёвочку, «землекопа» — к Ноготку. А я сбегаю-гляну. На Кудыкину гору.

Факеншит уелбантуренный! Ещё день — коту под хвост! Кирпич нужен срочно! Что придурков стало меньше… плевать — оставшиеся будут шустрее. А вот сигнальщика жалко. Надо готовить замену. Дело это не мгновенное. Из кого?

В селении я ожидал катастрофы. А это был просто групповой побег с тройным убийством. Всего-навсего! Какие мелочи! Ничего не сожжено, скотина и припасы — целые, почти все люди на месте.

Подробности… Как всегда — «шерше ля фам».

Несколько рабынь были оставлены в селении для ухода за скотиной. Сюда же я перевёл несколько женщин и мужчин с полчища. Преимущественно — слабосильных и бестолковых. Один из таких — калечных «брошенных» войском дедов — «воспылал страстью» к подневольной молодке. И стал «домогаться».

Тут есть тонкость. Этим полонянкам я «рыжих ошейников», как муромкам, не надевал. И соответствующей службы — не требовал.

Во-первых, у меня ошейников столько нету. Во-вторых… У меня была какая-то надежда на примирение с туземцами. Не хотелось добавлять, знаете ли, в свой имидж ещё и оттенок «главаря своры злыдней писюкастых».

Дедок своевольно и самодеятельно залез на присмотренную двуногую «тёлку», та возмущённо завопила, тут в коровник пришла ещё одна и… Таким… остатком топора, которым они сечку делают, врубила деду по загривку.

Беда не приходит одна. В это раз к ней присоединилась группа лиц гирканской национальности.

Часть строений нам не нужны. А дерево здесь сухое. Мой-то лес весь не вылежал. Поэтому сформировали бригаду из четырёх… э… они себя называют «волки». От «варкан» на пехлеви. Гиркане. Или — гирканцы?

Гирканцы разбирают строения, тащат сухой лес на полчище, там мои плотники из него строят. Естественно, есть человек, тоже из «брошенных», который процесс организует и контролирует. «Надзиратель». И есть дама, из освобождённых из каравана «домохозяек крепкого телосложения», которая этих гирканцев сильно достаёт. В отместку за их поведение в предшествующий исторический период.

«Домогатель» — погиб, «тёлки» сообразили, что надо убираться, выскочили во двор, там трудилась эта бригада. «Надзиратель» что-то заподозрил, спросил. Бабы кинулись бежать, дед за ними. Гиркане среагировали быстро — тут же его пришибли. И начали договариваться с бабами. И договорились бы, не взирая на лингвистическое несоответствие. Главное — взаимопонимание. А кровь на руках у обеих групп — очень способствует. И устроили бы они нормальный побег. С поджогом, с угнанным скотом, с множеством трупов, с толпой придурков «за компанию»…

Но тут припёрлась «домохозяйка». И стала на них орать. Как она и привыкла делать за последние дни. Потом поняла, что здесь что-то не так. И побежала, продолжая вопить. Вся группа выскочила из кудо. «Домохозяйку» догнали и зарубили. Но — время, шум. Команда попала на глаза моим гридням. Одного ребята сразу завалили, другого ранили. И беглецы быстренько побежали в лес.

Очевидный маразм и глупость. Не планомерное восстание, а просто… стечение обстоятельств.

Мои люди приняли правильное решение — не преследовать. Потому что в селении оставалось ещё несколько людей и рабов. Бегать за придурками по лесу… без собак. Что собаки, после смены насельников в селении не живут, я уже…

Могута сегодня в другой стороне ходит. Остаётся только Курт. И мы с Суханом. Ну, волк-гуливер, пойдём, поищем местных… лили-путинцев. Или — лили-путанцев? В оригинале у Свифта — Lilliputians.

Беглецы не могли идти быстро: женщины и раненый замедляли их движение. Дополнительно к повсеместным здесь болотам. Похоже, они тянули в разные стороны. Гиркане стремились к Волге. Сделать плот и уплыть отсюда нафиг. Но путались в здешнем лесу. А дамы обосновано боялись остаться во власти чужаков и тянули в другую сторону, к ближайшему посёлку родного племени.

Там есть такое озеро… мелкое. Оно так и называется. Ещё оно — длинное. Поперёк их пути. Вот туда мы их и загнали.

Оно, конечно, мелкое и неширокое. Но переходить его по грудь при температуре 6–8 градусов… Они уронили своего раненого, тот начал шумно барахтаться.

Курт решил что человек тонет.

Что — правда.

И его надо спасать.

Что — нет.

Он-то этого не понял! Его же учили — вытаскивать человека из воды. В Пердуновке был случай, когда князь-волк ребёнка в ледоход вытащил. Это ж хорошо, это ж правильно, все ж радуются, благодарят и норовят почесать!

Его норовили убить.

Люди стоят на дне, у них есть опора под ногами, а ему роста не хватает. Он плавает, а его окружают и бьют железным и острым. А у нас… ни луков, ни моих ножей, ни Сухановых сулиц.

Я же по своему городу хожу! По своей земле! Я же шёл только печку сделанную глянуть, посоветовать, там, организовать… Не на войну же! Среди своих же! Среди нормальных людей. Предков.

Надо было по «Агате Кристи»: «Я на тебе как на войне». Среди предков — аналогично.

Я кинулся к Курту в воду. Ледяная. Плевать. Только крикнул Сухану:

— Живьём!

Всех — не получилось. Раненый сам утоп, женщин я зарезал. А вот мужчин мы вытащили. Они сильнее — их не так просто утопить. И сообразительнее — знают как сдаваться в плен.

Сухан выливал воду из сапог, а я… баюкал Курта. Он был… очень растерян. Он же хотел помочь… а его — топором. Ногу подшибли, по боку — длинная полоска крови.

Я бы этих… чудаков там же на куски порвал. Но Курт ходить не может. А сам он — здоровый, тяжёлый.

Побили придурков малость, для вразумления. И они потащили носилки с моим Куртом. Бегом. Потому что холодно. У самого зуб на зуб…

Глава 372

Этот кретинизм местечковой «спартаковщины» имел, естественно, продолжение. И чисто административное — в плане содержания и организации труда. И — воспитательное.

Ситуация у меня безысходная. Я не могу обеспечить полноценную внешнюю охрану — нет ресурсов. Я не могу обеспечить инструментальное ограничение свободы. Радиоуправляемый ошейник со взрывчаткой — решает проблемы, но — нету. Я не могу провести чёткую локализацию. Кого-то можно привязать к мельничке, к тачке, но есть множество других работ.

Не имея достаточных материальных средств обеспечения управляемости невольников, я был вынужден обратиться к моральным. К воспитанию страха.

Беседа с выявленным на глинище «землекопом» с участием Ноготка позволила познакомиться с парой интересных персонажей. Которые тоже были… «побеседованы».

Здесь не было полномасштабной структурированной «подпольной организации сопротивления». Просто — группы людей, среди них — лидеры. Эти лидеры, естественно, стремятся к изменению существующего порядка. В форме: вырезать моих людей и сбежать в мордву. Всем понятно, что вскоре ляжет снег и встанут реки. Поэтому акцию надо сделать быстро.

Может быть, у них что-нибудь и получилось. Что-нибудь сожгли, кого-нибудь убили. Но одна дура очень не захотела дать одному некрасивому ветерану. «Ой, противный, что придумал». Дальше — «тайное стало явным». И мы успели принять меры.

Мара подтвердила пригодность женского контингента к употреблению. И их всех публично… копулировали. Перед строем. Неоднократно. Для воспитания чувства рутинности и понимания «своего места».

«— Хочешь мужской совет? Давай».

Ещё один урок моим гридням. По поводу выбора между заповедью «не прелюбодействуй» и исполнением приказа.

Нет, не всех. Среди рабынь были девчонки-сопливки, о которых Марана сказала:

— Рано им.

Эти просто постояли в общем строю, посмотрели на… на своё возможное будущее.

К моему удивлению, рабы отнеслись к этой картинке довольно позитивно. Часть — выражала желание поучаствовать, хвастаясь собственными талантами на этом поприще.

«Человек человеку — друг, товарищ и брат». А — бабе? Самец?

Для столь психологически устойчивых было дано второе действие: посадка на кол. Три «авторитета» интимно познакомились с Дракулой. Точнее — с его инструментом.

Это произвело впечатление. Издаваемые звуки, исполняемые телодвижения, два свободных столба рядом… Но настоящий ужас распространился через неделю. Когда впечатления о казни уже начали смазываться. Забываться как дурной сон.

Это не было публичное мероприятие: сколько ж можно! Мы уже потеряли кучу времени, а зима — близко! Чисто камерно, для узкого круга своих. Точнее — для одного. Для Курта.

Двух моих «недоутопленников», просидевших это время в яме, притащили и привязали к неиспользованным столбам.

И я начал учить князь-волка.

Убивать людей.

Конечно, я раньше натаскивал его по некоторым основным приёмам: лобовая атака, захват-рывок, захват с перехватом, прыжок-удержание. И вообще:

«В процессе специальной дрессировки караульные собаки должны приобрести следующие навыки: 1) развитие злобы и недоверия к посторонним лицам; 2) отказ от корма, предлагаемого или подбрасываемого посторонним; 3) окарауливание на глухой привязи; 4) окарауливание на блокпосту; 5) свободное окарауливание; 6) охрана помещения изнутри».

Всё это мы проходили, всё это Курт делает. Кроме первого. Потому что понятие «посторонние лица»… очень расплывчато и переменчиво. Вокруг меня постоянно толчётся масса новых людей. С которыми я стараюсь разговаривать дружески. Которые его кормят, с ним играют, ухаживают… Алу, Гапа… Трифа его боится, но я же велел её не пугать, Чарджи Курта не любит, но он не посторонний. Мы же все тут друзья, мы же все тут вместе!

Не все.

«— Мы же все одна семья!

— Да. Но мы в ней — разные члены».

Ещё: стандартный набор приёмов караульной собаки предусматривает захват, фиксацию. Например, за конечность или гениталии. Но — не убийство, не нанесение тяжких телесных.

В природе князь-волк может челюстями сломать хребет лосю или оленю. Или — человеку. Обычный волк — вырвать горло. Но я Курта этому не учил. И чуть было его не потерял.

Нужно в дополнение к команде «Фас!» (здесь кричат — «Куси!») ввести команду «Убей!». Как?

«В дрессировке применяются два основных метода воздействия.

Механический. Для получения желаемого рефлекса дрессировщик применяет принуждение. К механическим раздражителям… относятся: нажим рукой на различные части тела, насильственное придание телу нужного положения, рывок поводком, рывок при помощи строгого ошейника, удар хлыстом.

Вкусопоощрительный… Рефлекс посадки вызывают, поднимая над головой собаки кусочек мяса. Если подобное воздействие сочетать с подачей команды „Сидеть“ и сопровождать посадку дачей лакомства, то на основе пищевого безусловного рефлекса у собаки образуется условный рефлекс. В дальнейшем она будет совершать посадку по одному лишь приказанию дрессировщика».

Не подходит. Принуждение… для Курта?! Да такая туша сама кого хошь к чему хошь принудит! Да и вообще: для караульных собак допустима только минимальная доза этого метода.

Вкусопоощрительно… Он не будет работать за подачку. Ему не вкус мяса интересен, а добрые отношения с человеком. Весь в меня, сукин сын. Впрочем, лошади ведут себя сходно. Я об этом уже…

Я бился с ним больше часа. Он не понимает! То пытается поиграть, побегать, то на брюхе ползает, хвостом машет. Потом отскочил в сторону, сел, язык вывалил. Смотрит своими наглыми рыжими плошками: «Хозяин, ты чего — сдурел? Излагай внятно».

Я уже и сам замучился. Одурел и обозлился.

Парадокс, факеншит! Вот же — природный хищник! Убийство для него — естественный и неотъемлемый элемент жизни на воле. Способ пропитания. А попал к людям, цивилизнулся и… и никак.

Если два метода дрессировки результата не дают, то… то используем третий. Подражательный.

Обычно применяется к щенкам. Глядя на взрослую собаку, молодая ведёт себя сходно. Подражает. Кому будем подражать? Самый главный здесь зверь — я. Все остальные… щенки. Личным примером?

Охренеть…

И я начал раздеваться.

«Ветер в поле воет,

Дождик моросит…».

Осень. Глухая. Поздняя. Земля мокрая. Чавкает. Грязь вылезает толстыми жирными червяками между пальцев босых ног. Свежо. Мокро. А с меня пар валит. Прямо с кожи, с предплечий парок идёт. Как-то странно: дождь, вроде, не усилился, а капли… стучат громче. И цвета — ярче. Сильно. Цветные пятна дёргают зрение. Заставляют приглядеться. Вон лист жёлтый прилип под обрывом. Раньше не замечал, а теперь глаз не оторвать. Столб этот… торопились плотники — затёс неровный. Чудак у столба. Лыбится. С напарником болтает что-то на своём. Живенько так, азартненько. Надо мной посмеиваются, храбротой своей хвастают.

Забавно.

А они — уже не люди. Они… наглядные пособия. Для воспитания в моём волке условного рефлекса. Личным примером. Матёрые волки водят волчат на уроки — резать овец. Сначала вожак показывает сам. Потом молодёжь повторяет. Пока всю отару не вырежут. Не для еды — для постижения мастерства.

Вожак здесь — я. Мне и учить. Мастерству убийства.

Я снял с себя всё. Включая крест и палец. Только бандану — набедренной повязкой повязал. Чтобы не болталось и не отвлекало. Подошёл к левому… пособию. Их всех побрили при прибытии. Оно отросло, но не ухватить… За нижнюю челюсть? Дёргается. Ручки-ножки к столбу привязаны, а вот тельце… Тренажёр не вполне зафиксированный.

Ну и как же его… уелбантуривать? Хребет я ему челюстями не сломаю. Жима меня в этом месте… недостаточно. А у Курта основной инструмент — челюсти. Руками, ножиком… воспитуемый не воспримет.

Задрал пособию голову. Тот, наконец, понял, что что-то… завопил, замычал, засуетился… В моих руках без команды плясать… Дурашка. Горло. Широкенькое. Волосатенькое. Кадык туда-сюда скачет. Мышцы тут по бокам… Сокращаются. Живые. Крепенькие. Помниться весной, на Неро, я одну монашку очень схоже в горлышко поцеловал. Она была приятна. А этот… вонючее колючее двуногое приспособление… для воспитания волчьих условных рефлексов… Курт, тебе видно? Делать надо так…

«Порвать хрип» — русское народное выражение. Не гипербола. Прокусить шею здорового человека другой здоровый человек — не может. Наши челюсти, ещё со времён австралопитеков, не предназначены для убийства сородичей. А вот собственно «хрип»… Перегрызть — нет. А вот «вырвать»… Русский народ, даже в фольке, очень точен в анатомических подробностях.

Ухватил. Сжал. Вдавливая челюсти. Жаль — они у меня не выдвижные. Между мышцами и собственно хрипом. Э… кадыком. Экий… щетинистый попался. Ещё сильнее. Я туда попал? — Точно, хрипит. Небритым хрипом. Ну и мерзость…

Пособие билось и трепыхалось. Больше сжимать не могу. Силушки богатырской в клыкачёнках моих отроческих — маловато. Как же там у штангистов? Жим, рывок, толчок. Жим — прошёл. Тогда — рывок.

Головой. Плечами. Всем телом.

Горячая, как кипяток, струя крови. Мне на плечо, на грудь, по ноге. Судорожный рывок «пособия». Тоже — всем. И — челюстью в моей руке. Поздно. «Поздно, дядя, пить „Боржоми“, когда…». Нет, почки-то на месте, а вот…

Суетня. Выплески крови. Распахнутая рана. Глаза. Тоже — распахнутые. Вылезшие из орбит. Скачут. Косят. Мутнеют. Закрываются. Тело обмякает. Отпускаю его челюсть, и голова падает на грудь. Колени подгибаются, он оседает вдоль столба. А кровь продолжает ещё выплёскивать. Неравномерно. Затухая. Что-то мешает мне дышать. Выплёвываю на ладонь. Так вот он какой — «хрип». Который вырывают. Кусочки мяса, трубочки, лохмотья, жилки… Б-у-у-э… Тьфу. Омерзительно. Экая гадость. А люди этим дышат.

Так. Тьфу. Не отплеваться. Вкус крови. Тьфу. Что дальше? Дальше… Зачем я всё это…? А.

— Курт, повтори.

Курт пытался убежать. Но команда «ко мне!» вбита ещё «с молоком матери». Хотя и не волчица его выкармливала. Пытался подползти, пытался сделать вид… Потом сел, задрал голову и завыл. Как по покойнику. По мне, что ли? Рано, дружище. Все там будем. Но сперва ты сделаешь то, что я велю. Сделаешь. Исполнишь.

Почему у больших собак такие грустные глаза? Вот он лёг на живот, положил голову на лапы, смотреть на меня боится, поднимет взгляд и сразу опускает, поскуливает… Хочется пожалеть. Обнять и плакать.

Я… кажется, меня несколько покачивало. И выворачивало. Никак не мог оттереть губы. Держал второго… второе пособие за плечо. Тот сперва орал, потом молил, потом рычал, потом скулил, обделался, пытался встать на колени… Демонстрационный экземпляр. Не интересно. Я держался за его плечо, смотрел на Курта, тыкал пальцем «тренажёру» в шею и повторял:

— Убей! Вперёд! Убей!

Я думал — Курт бросится на терпилу. И как-нибудь так, в ярости, злобе и рычании… Князь-волк поднялся, медленно подошёл к нашей тренировочно-воспитательной группе. Встал на задние лапы, положив передние терпиле на плечи. Посмотрел ему в глаза. Тот громко и вонько пукнул и обмяк. Обморок, похоже. Потом Курт внимательно посмотрел мне в глаза. Он же здоровый! Он же на задних лапах выше меня ростом! А я смотрел вверх, в эту здоровенную белозубую чёрную пасть, в дырки жёлтых глаз, за которыми пляшет… пламя адских печей. И тупо повторял, тыкая пальцем:

— Убей! Убей! Убей!

Курт сморщил нос, фыркнул и… и убил.

Как-то совершенно… по-пустяшному, как-то мимоходом. Начал опускаться и разворачиваться. Цапнул, дёрнул. Грациозно уклонился от фонтана, хлынувшей из разорванного горла терпилы крови. Брезгливо встряхнул лапой, на которую упало несколько капель. И ушёл. Не оборачиваясь. Сперва — шагом. Потом рысцой. Своей удивительной иноходью. Свойственной породистым скакунам и князь-волкам. Почти незаметными движениями. Будто переливаясь в этой туманной хмаре, в этом унылом сером пейзаже оврага поздней осенью. Исчез.

Обиделся? Разочаровался? Бросил? Он… Это навсегда? Насовсем?! У меня больше никогда не будет князь-волка? Факеншит! Не так! Мы больше не будем друзьями?! Мы не будем вместе?!

— Пойдём, боярич. Умыться тебе надо.

Ивашко. С растопыренным азямом в руках. Сухан с моей амуницией. Ряд лиц по краю оврага.

— Пойдём. Трясёт меня чего-то. Ты, Ивашко, меня не бросишь? Как волк.

— Пойдём. Нет. И он вернётся.

— П-почему? Он же… ушёл. Совсем. Иноходью.

— Потому.

Это случайное слово болталось в моей совершенно пустой голове. В пустоте отсутствия мыслей. Билось там о стенки черепа. Пока меня отдраивали и отпаривали. Намывали, кантовали и секли. Вениками в четыре руки. А оно — погромыхивало, постукивало и дребезжало. Ботало. Раздражало.

— «Потому» — почему?

— А, ты об этом. Сдохнет.

— Как это?! Он же здоровый, сильный. Лесной зверь. Сильнее в здешних лесах нет.

— Есть. Ты. Зверь Лютый сильнее зверя лесного. Сдохнет… с тоски. Без твоих… твою мать… А нахрена такая жизнь?! Не в жоре дело, Ваня. Просто без тебя… А на кой оно?! Ты, хрен плешивый… ты побереги себя… А то, итить… скучно.

— Я вам что, скоморох?! Песнями да ужимками забавлять-веселить?

— Ага. Знаешь от кого самое веселье? От солнца красного. Как оно выглянет, так и душа радуется.

Он как-то… притомился и смутился. От длинного «умственного» разговора. Рыкнул, для порядка, на Сухана. Отвёл в мой балаганчик. Горяченьким напоил, в одеяло завернул, по головушке погладил… Только что — титьку не дал.

Спать я не мог. Про фантомные боли слышали? А про фантомные вкусы? Знаю же, что зубы чистил. Неоднократно. И вообще: помыт, промыт и прополоснут. Но во рту — вкус крови. Чужой. Человеческой. Мяса. Жилок. Гадость. Тьфу.

Закрываю глаза — вижу Курта. Как он уходит. Как перед этим смотрит. Сначала — непонимающе. Потом — испугано. Потом… потом с отвращением. Вот и вылезла из тебя, Ванёк, сущность твоя хомосапиенская. Звери убивают для пропитания, волки — могут для обучения молодняка. «Страшнее кошки — зверя нет» — кошка убивает и для развлечения. Но только люди убивают ради «высших целей». «Я — нелюдь!», «я — нелюдь!»… Не льсти себе. Обычная двуногая скотина. С зачатками мышления и намёками на воображение.

Потом пришла Гапа. Молча залезла ко мне под одеяла. Начала ласкаться, тело моё отозвалось, я и сам… И вдруг она замерла у меня в руках. Как мёртвая. Сперва не понял, потом дошло: я до её шеи добрался. С поцелуями. И накрыл её горло своей пастью. Почти как сегодня днём. Чуть прижал зубами. Осознал и поразился. Разнице. У меня… «фантомные ощущения». Как этот… «наглядное пособие» — бился и рвался у столба. В моих руках. Мокрый, холодный, мычащий, истекающий дерьмом и потом. А Гапа… Тёплая, вкусная. Чуть дрожит внутри. Но, может, это от любви и страсти?

— Боишься?

— Да. Нет. Да.

— Ты, Агафья, как-нибудь… а то я нынче худо понимаю.

— Боюсь. Что ты мне… как тому… горло вырвешь. Больно будет. Нет, не боюсь. Верю. Доверяю. Ты — мой господин. Защитник. Ты вреда не причинишь. Да, боюсь. За тебя. Что ты, что с тобой… А тогда… смысл-то в чём? Зачем это всё? Зачем я?

Она вздохнула тяжело, смутилась, замотала по подушке головой:

— Ой, чтой-то я так… ну, длинно… витиевато. Ты не слушай дуру старую, ты в голову не бери. Бедненький ты такой был, холодненький. Вот я пожалела да и пришла. Ну… вроде как… обогреть-успокоить. Чтоб тебе не так муторно…

* * *

Способность к сопереживанию (эмпатии) выявлена у многих животных.

Мышам кололи формалин: одним маленькую дозу, другим большую. Мыши, получившие маленькую дозу, облизывались чаще в том случае, если вместе с ними находился знакомый зверек, получивший большую дозу. Напротив, мышь, получившая большую дозу, облизывалась реже, если ее товарищ по камере получил маленькую дозу.

Эмпатия, по моему ощущению, наиболее ярко проявляется у русских женщин. Почему так — не знаю. Возможно, как у мышей, вид страдающего соседа ослабляет собственные болезненные ощущения?

Быть женщиной на Руси означает — получить «большую дозу»?

* * *

Курт не появлялся три дня. В лагере… царила траурная тишина. В моём присутствии народ замолкал и старался убраться с глаз долой. Знакомо — подобное я уже проходил. В Пердуновке.

Мои ближники возвращались ко мне… постепенно. По-разному. Ноготок дал профессиональный совет. На будущее. Как это лучше делать. Трифа пришла и извинилась:

— Испугалась. Но ты — это ты. Я в твоей воле. Тебе вся отдана. Господом, Богородицей, «Исполнением желаний». Какой ты ни есть.

Аггей долго вздыхал, сопел. Потом предложил исповедаться и покаяться:

— Господь милостив. Помолись от души — он тебе и этот грех простит.

— Аггей, ты готов выслушать мою исповедь?

— Это — долг мой. Крест принятый.

— Моя исповедь — смертельна. Яд разъедающий и сжигающий. Душу и тело. Ты готов потерять жизнь, разум, душу? Ты полезен здесь. Полезен людям. Не принимай на себя ноши неподъёмной. Ничего, кроме вреда, не будет.

* * *

Какой священник выдержит исповедь попаданца? Знающего, что будет через 8 с половиной веков. Чего быть не может. Ибо лишь господь прозревает грядущее. Описывающий непрерывный, длящийся столетиями, а не три десятилетия, как в Библии, Апокалипсис, бойню и мерзость. Которую представляет собой история человечества. Неверящий в само существование бога. С высоты третьего тысячелетия от РХ. Являющийся сам по себе уликой. Доказательством ложности мечты и веры здешних христиан. Описывающий своих прежних современников так, как они есть. Как «плевелы» выросшие вот из этих людей, из этих «семян». Не потому что «плохие» — потому что другие. Будущее, в котором тебя нет. Совершенно чужое.

Гены человека и шимпанзе совпадают на 95 %. Почти — одинаковы. А теперь посмотрите на себя глазами шимпанзе.

Вот это… бесхвостое, бесшерстое, слабое, уродливое до рвоты… Неспособное прыгать по пальмам, срывать бананы ногами… Вот это… — будущее? От семени моего?! От моей жизни?!

«Гора родила мышь». А наоборот? — «Мышь родила гору». А какая разница? Если получившееся — не то. Не «такое же, но — лучше», как мечтают все родители. «Жена негра родила»… Ладно, бывает. А если — таракана? Или — осьминога?

«Сбыча мечт» — не состоялась. Не только личных — «всехных». Всего человечества, тысячи лет… Зачем жить? Для чего терпеть вот это всё? Когда придут «чужие»? Не «придут» — из нас самих вырастут. И уже ничего не изменить — вот оно, живой факт — попандопуло.

«Мы из будущего»? — Не «мы» — «они». Из будущего, которое прорастёт из нашего повседневного. Вылупление личинки яйцекладущего монстра из тела человека — представляете? Хотите послушать подробное красочное описание?

Нужно быть или очень тупым, чтобы пропустить такие откровения мимо ушей, либо мудрецом совершенно «без берегов», чтобы всего лишь добавить капельку странного «человека» к морю «странности» всего человечества. И не захлебнуться от омерзения.

* * *

Разговор был хоть и не публичный, но услышан. Фраза: «Моя исповедь — смертельна для исповедника» — распространилась среди насельников Стрелки. И многих повергла… если не в ужас, то в опасения.

Что грешить — плохо — понятно всем. Но что рассказом о собственных грехах можно убить…

Байка о запредельной, за-исповедной мой греховности распространялась по Святой Руси. «Божье поле» в Мологе избавило меня от обычного общения с попами, а угрозой исповеди я осаживал особо ретивых церковников, кто не подумавши тянул ручки к моей душе, к моей земле, к моим людям.

У меня не было ни стен, ни цепей, ни воинов. Мне нечем было удержать людей в повиновении внутри города и остановить врагов снаружи. Ничего. Кроме страха. Этим я и пользовался. Добиваясь результата не столько массовостью, сколько изощрённостью, непривычностью. Новизной.

Курт пришёл через три дня. Грязный, всклокоченный. Сытый. Прожить в лесу — он может. Свободно. А дальше?

«Свободны — во тьме тараканы,

Свободен — мышонок в ночи,

Свободны — в буфете стаканы,

Свободно — полено в печи

Но свет я зажёг — тараканы

Трещат под моим каблуком

А кот мой смертельные раны

Наносит мышонку клыком

В стакан наливается водка,

Бревно согревает мой дом,

Потом надрывается глотка…

Зачем мы на свете живём?».

Не — «как?», не — «почему?» — зачем?

«Зачема» в лесу — он не нашёл.

Он очень изменился. Стал… сдержаннее. Осторожнее, недоверчивее. Теперь от Алу, который обычно за ним ухаживал, требовалось не только положить в миску корм, но и демонстративно попробовать. Стал жёстче контролировать меня, моё окружение. Не лаять, не рычать — просто напрягаться, чуть подёргивая губы, чуть обнажая клыки, при приближении незнакомых или малознакомых людей. Почти всех.

Условные рефлексы караульных собак должны поддерживаться тренировками 2–4 раза в месяц. Мне что, скармливать ему по придурку каждое воскресенье?! Нет, я понимаю — придурков хватит. Но как-то… И — мои люди вокруг…

Понимая важность и, по сути, единственность устрашения, как средства самозащиты, за эти недели мы провели несколько мероприятий по созданию соответствующей психологической атмосферы в окружающих селениях.

Про Русаву с ожерельями из отрезанных ушей — я уже… Ещё мы собрали бордюр из голов (их уже малость лисы погрызли и птицы поклевали) с выгона вокруг Кудыкиной горы. Вонизм… мда.

Могута с ребятами отволок несколько «головастых» мешков к соседним селениям и рассыпал там на тропах. Эффект получился убедительный: в обоих селениях народ взвыл и немедленно убежал. Понятно, что скот и ценности они утащили. Но и нам кое-что полезное осталось. Хлебный припас на зиму, например, во вьюках за раз — не увезёшь.

Не осталась незамеченной и прогулка Курта.

Мои следопыты донесли, что охотничий отряд эрзя наскочил на лёжку князь-волка. Курт, во время «прогулки в тоске» ухитрился завалить косулю. И жировал там, возле добычи. Естественно, натоптал. А лапки-то у него… Отпечаток «амбы» — амурского тигра, но — с выпущенными когтями, представляете? Охотники эрзя, судя по следам, оттуда бегом бежали.

Конечно, я хотел, чтобы соседи узнали в подробностях и о посадке на кол, и о моём… «хриповырывании». А то как-то… труды мои праведные «втуне пропадают». Не оптимально это.

В смысле: вырвать хрип и не похвастаться.

«Не послать ли нам гонца?

Рассказать про мертвеца».

Совейский фольк наводит на мысли и допускает актуализацию.

Как утверждает теория:

«Традиционным способом установления первичного контакта между сторонами, находящимися в конфликте или не имеющими оснований для взаимного доверия, является использование посредника. Его основной задачей является донесение до сторон минимума информации, необходимой для начала переговорного процесса».

Ну и кого бы выбрать? Для «донесения минимума информации».

— Терентий, а нет ли у нас в хозяйстве доходяги из местных рабов? С особо образной речью и высоким уровнем впечатлительности.

Что характерно для моей здешней жизни? — Стоит открыть рот, как туда сразу влетают мухи. В смысле: предлагается выбор из обширного набора. Доходяг у нас полно: большинство рабов уже нехорошо кашляют.

А что вы хотите?! В постоянно мокрой одежде, в худо отапливаемых и не проветриваемых ямах-зимницах…

У меня — мои люди болеют! Потому что не из чего сложить печки! Потому никак не заканчивается печь у Христодула! Потому что эти придурки устроили мятеж! И мы потеряли время. Сперва на подавление, потом на воспитание. Да и просто — меньше их стало.

Вполне по Паркинсону:

«Когда составляете план, после учёта всех возможных задержек, проблем и расходов, добавьте к ним ещё 103 %».

Добавьте. Например: на маразм придурков. А то жизнь сама добавит. Не спросясь.

Теперь, из-за взбрыков дурней, ныне покойных, судорожно строясь наперегонки с подступающей зимой, встав всем селением… «в раскорячку по полчищу», мне приходится обеспечивать безопасность не развитием патрульно-наблюдательной службы, например, а мерами психологического воздействия на потенциальных злоумышленников. «Злобствовать и свирепствовать».

Кандидаты на роль «гонца» нарисовались сами: трёх чудачков подросткового возраста поймали «на горячем». Не фигурально, а реально: на воровстве горячих лепёшек в поварне. С хлебом-то у меня хорошо, пекарня поставлена, но печь… Кирпич! Итить ять!

— Значится так, мужи мои добрые. Надумал я послать гонца к соседям. С посланием. Типа: настоятельно советую принудиться к миру. А то хуже будет. Берём доходягу, вешаем ему на шею ожерелье из… из свеже-отрезанного. Уже за два десятка дурацких ушей собралося. Отвозим его по Оке вёрст на сорок. Могута там стойбище местных приметил. И отпускаем. С предложениями взаимного мира, любви и согласия.

— Не. Снимет. (Ивашко обращает внимание на детали.)

— Не снимет. Локти перебить. (Ноготок предлагает решение.)

Опять. В смысле: публичная казнь за хищение гос. собственности. В продвинутых западных демократиях этого и нескольких последующих веков широко распространено отрубание рук карманникам. В том числе: за украденную булку хлеба. Типа: для воспитания, просветления и осознания. Что ж не воспользоваться опытом прогрессивной Европы? Общечеловекнутость оттуда же… подтекает. Только чуть гуманизма добавлю: отрубить насовсем… — это жестоко.

Сопляка ставят на колени рядом с плахой, вяжут кисти рук за спиной, выдавливают вязку к шее, так чтобы локти торчали в стороны. Укладывают локоток на колоду и… И бьют молотом.

В локте в таком положении хорошо видна косточка. Вот её и дробят.

Предшествующий вой с причитаниями, обещаниями, молениями… после удара переходит в совершенно безумный крик. Подросток, с остановившимся лицом, уставившимся перед собой в землю взглядом вылупленных глаз, орёт на пределе сил. Так, что едва не лопаются жилы на шее.

«Что ж ты так убиваешься? Ты же так не убьешься…».

Второй кандидат, стоящий рядом со связанными руками, вдруг бросается бежать. Крик стоит такой, что никто не обращает на это внимания, не слышит моей команды. Кроме Курта.

— Убей!

Умница. Какой прекрасный сообразительный зверь! Князь-волк не воспроизводит в точности мой урок с вырыванием горла, а адаптирует опыт по ситуации: в три скачка догоняет беглеца, прыгает ему на спину и, снова как-то мимоходом, в продолжение своего движения дальше, ломает ему шею, отрывая в сторону голову.

* * *

Уже в возрасте 14 месяцев дети способны отличать целенаправленные поступки от случайных или вынужденных. Экспериментатор на глазах у детей включал лампочку, нажимая на кнопку головой, хотя мог сделать это руками. Дети копировали это действие, полагая, что у этого способа нажатия на кнопку есть какие-то важные преимущества, раз взрослый человек так поступает. Однако если у экспериментатора, когда он нажимал головой на кнопку, были чем-то заняты руки, то дети нажимали на кнопку рукой. Очевидно, они понимали, что взрослый воспользовался головой лишь потому, что руки у него заняты. Следовательно, малыши не просто подражают взрослым, а учитывают всю ситуацию.

Так и Курт: сообразил, что мой способ «хриповырывания» — из-за слабых челюстей. И творчески применил собственные возможности.

* * *

Глава 373

Прибираемся. Добавляем свежее ухо к ожерелью.

— Вот же… незадача. А третий-то помер. Мда…

Третий кандидат умер, ожидая своей очереди. Не частое, но известное явление. В Советском Союзе или среди пенсионеров в очереди в поликлинику в постсоветской России. Гришин, например. Человек, вроде бы просто ждёт. А на самом деле — живёт. И, соответственно, умирает. Сердце, знаете ли.

Ухо от этого — туда же. И голову… к предыдущей. В торбочку гонцу на шею.

Как бы и этот… А, ладно. Вон ещё целый ряд на коленях стоит.

От-оравшегося, от-ревевшегося, обделавшегося кандидата разворачивают к плахе «другим бортом». Второй локоть проходит тише и быстрее. И децибелов меньше и заканчивается раньше. Обессилил.

— Салман, возьми проводника из Могуткиных, лодочку и отвези поближе к селению местных. Чтобы по дороге не пропал. Давайте, ребята. Кончай перекур, начинай приседания. Работать пора.

* * *

Как я узнал потом — мы попали вовремя. С казнью, с посланцем, со знаками «любви и согласия».

Всё время, едва узнав о нашем появлении на Стрелке, местные племена пребывали в нервном, неустойчивом состоянии. Кто-то мечтал проявить удаль и пограбить нас. Проявил и умер. Кто-то мечтал отомстить за битых удальцов. И — умер. Кто-то рвался отомстить за мстителей, за сородичей и…

Аборигены разрывались между противоречивыми стремлениями. Жажда наживы, мести, победы, славы, чести, справедливости, солидарности, сохранения, продолжения, возвеличивания… своего рода, богов… вспыхивала в смелых душах, воспламеняла храбрые сердца. Возбуждала и звала на подвиг. На уничтожение и искоренение наглых захватчиков и проклятых находников. Требовала выхода, побуждала к активным действиям.

— Встанем как один! Защитим свой народ, свою землю, свою свободу!

Свободу жить «как с дедов-прадедов»? Свободу делать только то, что разрешает «кудатя»? Свободу существовать под постоянным присмотром 20–40 пар глаз? Травить своих детей в курных избах? Морить голодом в регулярных голодовках? Свободу взрослым умирать в 30–40 лет? Оставаться неграмотными? Не знать, не уметь, даже — не представлять множество разного в мире? Свободу от всего, даже от «свободы хотеть»?

«Свободны — во тьме тараканы…».

Пока кто-то не щёлкнул выключателем.

Ярость, храбрость и ненависть закипали в душах туземцев.

И чуть оседали, чуть осаживались. Инстинктом самосохранения? Трусостью? Разумностью?

— А что будет… Если не — «победа будет за нами»? Или — «за ценой не постоим» у этой победы… не слишком? Наших-то уже били на Бряхимовском полчище… Скольких мы там оставили. Если опять… сколько вернётся в родной кудо?

Каждая моя кровавая выходка сбивала предвкушение богатой добычи и пламя «ярости всенародной». Своей непривычностью. И русские, и булгары, и местные — так не делают. Какая-то… не-людскость, нечеловечность. Новизна непонятная.

Непонятное — пугало.

Мысли в окружающих «вели» шевелились по кругу: возмущение, ярость, осознание, осторожность:

— А может, ну его, психа лысого…? К нам-то он не лезет. Мой кудо с краю…. А эти, зарезанные… он мне что — брат-сват?… А хоть бы и родня! Да он завсегда гадом был! У позапрошлом годе выпросил невод на неделю, а по сю пору не вернул!.. А помнишь — он лисицей отдариться обещался? Так ведь специально лысую сыскал! Ведь особенно, которая паршой заеденная — выслеживал!.. Да не об этом речь! Ежели моё ухо рядом с евоным на одной верёвочке висеть будет — кому с этого радость?…

Пройдясь несколько раз по кругу, мысли в некоторых головах выходили на следующий уровень:

— А может… того? А? Может, поговорим? Типа: давайте жить дружно, давайте простим друг другу… Нет, ты что?! Какой я христианин?! Да я за нашего Пурьгенепаза!.. Пасть порву! Моргалы выколю! Только… а кто ж Пурьгенепазу кланяться будет, подношения сердечные делать? Ежели мы с тобой… своими моргалами — бордюрчиком вокруг вели моргать станем?

Жизнь в роду, в общине, не допускает существования у человека собственного мнения. «Как все — так и мы», «все так живут», «дружно — не грузно». «И как один умрём. В борьбе за это».

Мысль о ненужности умирать за разные оттенки местного «эта» спорадически возникала в туземных головах. Не считайте аборигенов дураками! Но… «не мы таки — жизнь така». И проблески разумности захлёстывались очередной волной «ярости всенародной». Я бы назвал её здесь — глупостью и ксенофобией. Но это моё личное мнение.

Мне эта вражда была не нужна.

Мне вообще от них ничего не надо! Вот кусок земли, на котором я строю свой город. На нём прежде никто не жил, я никого не сгонял. Вокруг полно пустых земель. Которые никто не пашет, не застраивает. Которые мои люди будут обрабатывать. У нас нет повода для конфликта! Мы будем торговать! Я обеспечу всю округу прекрасными горшками прямо с гончарного круга! Которого у вас нет. И всем будет счастье…

Увы. Ксенофобия. Или — патриотизм? Нет, патриот — тот, кто любит родину, свой народ. Тот, кто ненавидит не-родину, просто по признаку — «не» — нацист.

Их ксенофобия — не права. С точки зрения биологии «хорошо» то, что позволяет выжить. Сохраниться, распространится, измениться, адаптироваться… набору генов. Геному, генотипу, фенотипу… существенной части цепочки ДНК.

Парадокс: сохранение ДНК происходит путём изменения. Естественный отбор. Кто не изменился — потомства не оставил. Вымер как динозавры.

Обычно родо-племенная организация общества способствует выживанию генома. Биологическая и социальная эволюции помогают друг другу.

Для процветания племени достаточно 3 % героев — генетически ориентированных на самопожертвование мужчин. Они — самопожертвуются, племя — побеждает соседей, захватывает их женщин и, при подходящих условиях, размножается. Как сделали, например, ацтеки.

Но что, если «у нас героем становится любой»? Все герои — самопожертвовались, и некому воспользоваться «плодами победы». Племя слабеет, становится добычей соседей, вымирает от случайных катаклизмов.

Биологическая и социальная эволюции входят в конфликт: социум требует «войны до победного конца». Даже ценой гибели генома. А тот не хочет! Аллели жить хотят! «Плодиться и размножаться».

Я чётко понимаю, что подомну этот народ. Не потому что они глупые, или ленивые, или бестолковые. Отнюдь. Просто они опоздали. Не они — их далёкие предки. Опоздали с гончарным кругом, с выплавкой железа, с размером запашки… Мордовский фольк прав: надо землю пахать. А не охотой с рыбалкой баловаться. Опоздали с «плодитесь и размножайтесь», с распадом родовой системы…

Не ново. Для России в целом состояние опоздания, фраза: «мы думали — вы отстаёте лет на 30, а вы отстаёте навсегда» — звучала неоднократно в разные века. И в 21 веке — тоже. Догоняли. Надрывая пупки и роняя головы. Имея центр управления. Который форсировал изменения, пренебрегая мучениями собственного народа.

«Изменения» — производительных сил и производственных отношений.

А здесь? Кто заставит в каждом «вели» крутиться гончарный круг? Как? Под страхом смертной казни? Или — пусть сами? Свободная инициатива свободных людей? Когда созреют, когда возникнут условия…?

Пусть. Потом. После веков бесконечной и безнадёжной бойни. В другом государстве, фактически — другой народ. И тогда, утративший, вслед за большей частью разнообразия своего генома, чувство исторической реальности, краевед может позволить себе утверждать:

«Русская колонизация Поволжья была катастрофой мордовского народа».

Отнюдь. Катастрофой было отсутствие, задержка на столетия этой «колонизации». Сходные племена меря и чудь, ятвяги и печенеги, как и потомки муромы и мещеры, кривичей и дреговичей, словен и радимичей, понесли существенно меньшие потери в ходе Батыева нашествия. Если на самой «Святой Руси» погибла треть, то здесь, в Мордовии и там, под Сандомиром, где их тоже резали — две трети населения. И так же — столетиями потом, до «Покорения Казани», до прекращения войн на этой земле. До подъёма производительных сил на новый, уже — общероссийский уровень.

А где ж ты был? Когда нужно было каждый день землю пахать, печку в кудо топить, этот круг гончарный крутить. Ах, да…. «ещё не родился». Ну, раз всё-таки родился, значит, предки твои не катастрофились, а дело делали. Заимствовали более прогрессивные методы хозяйствования. У пришлых. Которые «колонизаторы». Остальные, сильно самобытные — потомства не оставили.

Разбирая бумаги монастырей, П.И. Мельников-Печерский обнаружил многочисленные акты, свидетельствующие о ежегодных казанских набегах, сопровождавшихся захватом большого числа пленников. Почти 30 лет с полей в Мордовии не снимался хлеб. Речь идет об арзамасских землях, традиционно славившихся плодородием. Герберштейн свидетельствовал, что на этих землях нередки урожаи «сам-20» и «сам-30».

После Казанского похода Ивана Грозного, в конце XVI века, Арзамасский уезд вместе с Рязанским станут житницей всего центрального русского пространства. Но до «русской колонизации», к середине XVI века, благодатный край обезлюдел и был в сильном опустошении. Автор «Казанской истории» говорит об освобождении 100000 пленных, захваченных на Низовской земле за 30 лет.

Это — об освобождённых. А об общем числе погибших… «По порядку величины»… Я об этом уже…

Такие… перипетии — кому-то надо?!

Надо спасать людей от этого маразма. И от множества сходных, ещё более и чуть менее кровавых, в ближайшие столетия.

Как?

Родо-племенная система — система очень тоталитарной демократии. Все действия каждого члена рода контролируются и оцениваются обществом. Всё, что не «по обычаю»… — исправляется. «Рой» поможет, укажет и накажет. Всегда.

Для здешних народов, для самой «Святой Руси», я создаю альтернативу — индивидуальную свободу. Мне не интересно — какого ты рода. Что у тебя папа — кудатя. Мне даже не очень интересно — умеешь ли ты лепить горшки? Лучше — если нет. Переучивать не придётся. Важно: ты хочешь? Ты способен научиться? Лично ты — голова, два уха. Тогда — к Горшене. И он сделает из тебя гончара. Ну, или — покойника.

Мне не нужна война. Потому что я знаю: я — лучше. У меня есть вещи — лучше, чем у туземцев, есть инструменты, более эффективные, есть сорта ржи и пшеницы, более урожайные… У меня есть то, что привлекательно для них. И ещё — личная свобода.

И они придут ко мне. Сами. Торговать. Работать.

Жить.

Потому что у меня — жизнь лучше.

Их инстинкт, инстинкт продолжения рода, их конкретного «роя» — это чувствует. Какие бы слова при этом не говорились, каким бы богам не молились.

Дилемма: какой род тебе важнее продолжить? Твой личный? Или — общий, «кудатный»?

Самые… шустрые — уйдут. «Рой» утратит часть разнообразия — интеллектуального, эмоционального, профессионального, генетического, ресурсного… начнёт хиреть. Не потому что — «хуже», потому что — «поздно». Фактор времени…

Конкретный человек этого не понимает, «громада» — нутром чует.

Нормальному мужичку на все эти философствования…

— Вот — жена. Вот — корова. Вот пашня и покос. На хрена Зверю Лютому это всё? Если не дёргать его за усы — он сюда не придёт.

Наоборот, моё появление создаёт для него новые возможности:

— А вот ежели мальчонку в горшечники отдать? А гребцы на сезон не надобны?

Но, как и везде, кроме простых людей, живущих на уровне «простого воспроизводства», есть «элита». Которая «отчуждает прибавочный продукт».

«Кудатя» не пойдёт в подмастерье, не будет наниматься в работники. Он — позволяет это сделать сородичам. Или — не позволяет. Не силой — здесь это не принято, но — авторитетом, всей мощью управляемой им общины, «административным ресурсом».

В истории есть две основных технологии работы с туземной элитой.

Карл Великий долго воевал с племенами саксов. Он побеждал, армия уходила, население восставало. Тридцать лет. Пока Император не возвёл в пэры империи местных князьков. Саксы стали имперскими и христианскими. Немцами.

Сходно поступали позднее германцы в отношении западно-славянских племён. Славянские князья стремительно онемечились, окатоличились и продолжали энергично резать друг друга. Но уже не просто так, а под знамёнами своих сюзеренов: немцев, датчан, поляков. Династия потомков князя бодричей Николаты Великого просуществовала до 1918 года. Вполне интегрировавшись в германские рейхи.

Другой вариант использовали монголы Чингисхана: «они уничтожают всех знатных людей, которые могли бы восстать против них».

Или — интеграция. Или — уничтожение.

Стоп! Примеры — не аргумент. У меня цели иные. Как в рамках моих собственных целей строить отношения с местными?

Мне не нужно «покорение»: захват территории, превращение в данников туземного населения. «Да» — так «да», «нет» — так «нет». Не критично. Может быть, какие-то отдельные локальные места: месторождения чего-то. Чего местные не используют. Какие-то отдельные тропы. Отнюдь — не охотничьи.

Мне от них ничего не надо. Потому что всё нужное: они сами сделают и сами принесут. Вплоть до своих жён, детей и самих себя. Потому что я умнее, богаче… Прогрессивнее.

И племена это чувствуют. Ощущают. Не в отношении меня — славян вообще. Славяне приходят и селятся. Они продвинутее и их много. Булгары, хазары, скандинавы тоже продвинутее. Но им нужны только фактории. Защищённые точки торговли. Группы балтов были малочисленны. А вот славяне…

Разницу между греческой и римской колонизацией представляете? Так, об этом я уже…

Для здешнего простолюдина моё соседство… может — хорошо, может — плохо, может — вообще никак. Для «кудатей» — плохо однозначно. Потому что у простолюдина появляется возможность спросить:

— Эта… ну… а вона русские зубы чистят? Сдуру, наверное?

— Сдуру.

— А говорят — дырок меньше. А я глянул — и правда.

Кудатя! «Дед дома»! Старейшина! Не знает что такое «чистить зубы». Как, когда, чем, сколько раз… Какие этот чуждый обычай даёт последствия. Хорошо это или плохо, что для этого нужно…

Он — не знает. А — должен. «Дед дома» — не потому что старый, а потому что мудрый. Знающий, помнящий.

Связка — «мудрость-старость» довольно справедлива. Пока верно: «Что было — то и будет. И нет ничего нового под луной».

Но вот же! Новое! Зубная щётка и порошок!

И его авторитет сыпется. Здесь именно авторитет — основа власти. Государственное насилие у эрзя… отсутствует вместе с государством.

Сменить место — кудатя не может, пойти в работники, в новосёлы — не может… Только — «взапечку», на корм «из жалости».

Не все из них это понимают. Вот так — словами. Но чувствуют — все. И в крик кричат своим сородичам. О родовой чести, о кровном отмщении, о солидарности всего народа, о защите отечества… О гнусных, грязных, мерзких, отвратительных чужаках… Мечтающих всё — отобрать, женщин — изнасиловать, мужчин — поработить… Или — наоборот.

Иносказательно вопящие о своём страхе утратить выслуженное место в жизни, о спасительной для них ксенофобии. «Спасительной» не на уровне эволюционных моделей, а на уровне конкретного желудка:

«Мама, мама, что я буду делать?

Мама, мама, как я буду жить?

У меня нет тёплого пальтишки,

У меня нет тёплого белья».

Ни у кого здесь нет «тёплого белья». Кроме меня. Поэтому они придут меня резать. Чтобы не было такого «тёплого» примера. Чтобы не смущал новизной «белья».

Вот почему и тянется эта бесконечная вражда на границах Мурома, под Ростовом, на Унже…

Кроме основной группы «гражданской вертикали власти» — разных «атей», в племени есть ещё несколько десятков персонажей другой профессиональной принадлежности.

«Люди войны». При сборе племенного ополчения во главе ставят выборного вождя. Не из «атей»-дедов, а из взрослых мужчин, отличившихся в прежних войнах. Вокруг таких персонажей группируются сходные типажи. Часто — из родни. Обычно, хозяйство у них запущенное или вовсе нет — живут в прихлебателях. Но род подкармливает. Их можно убить, можно взять в плен. А вот перебежать… Члену рода бежать некуда. Беглец — «изверг».

Эти — будут резаться.

Шаманы. Или правильнее — жрецы? Они не живут в «кудах». В доме ритуалы проводит «кудатя». Но есть племенное святилище, где эти типы обретаются. Их и пары десятков нет. Но вони много. «Комиссары» Пургенгаза с сотоварищи. Виноват: Пурьгенепаза.

Этим я — абсолютно ненавистен.

Биология — выражается инстинктами, социология — вятшими. Инстинкты — за меня, вятшие — против.

Итого: туземная элита подлежит уничтожению. Ибо их активное противодействие — объективно гарантировано. Моё появление одним фактом существования создаёт угрозу их интересам. Можно сказать — классовым.

И — возрастным. Геронтократия — «власть дедов» — очень распространённое явление в истории человечества. Эффективна в стабильных условиях. Стабильность ведёт к утрате способности к обучению. «Мудрые старцы» — сборище двоечников. Их почти ничему нельзя научить. Они — могут. Их — нельзя.

Это — не чисто мордовское свойство. У меня та же проблема с Акимом. На словах — может понять, умом — нет. Не может думать по новому. «А пошли вы все…» — выучил. И это — всё.

У меня — опора на инновации. «Ати» снова «опоздают навсегда» — интегрировать их не смогу. Я — не Карл Великий. Извините.

Классовый подход — эффективный инструмент. Там, где есть классы. «Большие группы людей, различающихся по…». Большие! А здесь — эрзянское племя Яксярго. Общая численность — около 2.5 тыс душ. Вся «элита» — сотня мужчин.

Разницу между статистикой и ЗАГСом понимаете? Жить вы будете с женщиной. С одной. А не с «наиболее представительной выборкой».

Для соответствия методологии объекту воздействия нужно от марксизма переходить к психологии групп, к методам управления коллективами. В Средневековье это постоянная ошибка попаданцев. Они постоянно «думают о народе». Это — хорошо. Они постоянно обращаются к «широким народным массам». И Христос обращался к жителям Галилеи. Но решения в Средневековье принимают не народы, а очень ограниченные, небольшие группы людей. Даже если они и называют себя «народом», как новгородские или киевские бояре. Плебисцитов и референдумов — здесь нет.

Вот — «Нагорная проповедь», вот — «Миланский эдикт». Сколько веков между ними? Если вас устраивает такое «время реакции» — вы не политик. Не военачальник, администратор, правитель… Вы — пророк. Так идите и пророчествуйте! С уместным использованием марксистско-ленинских инструментов для классового анализа.

У меня тут — небольшая группа взрослых самостоятельных людей. Твёрдо уверенных в своём праве. В праве сожрать меня живьём и нагадить мне в карман. Не желающих со мной общаться. Не считающих меня человеком. Жаждущих «справедливо воздать за пролитую народную кровь». И готовых проливать эту «народную кровь» дальше. Теряя при этом полезные аллели собственного народа.

Ну так… получи. Мальчишку-посредника. С ожерельем из отрезанных ушей — на шее. И с раздробленными локтями — на руках.

Деточка, не надо считать меня всезнайкой. В первой жизни у меня не было забот с племенами. Поэтому всё пришлось придумывать самому, «на ходу».

Привычка к тщательности, к чистоте и порядку, требовала не оставлять противнику никаких шансов на нанесение мне ущерба. Я, в отличие от нормальных князей, не собирался их грабить, в рабство продавать, данью обирать. Польза от их существования не была для меня необходимой.

Всеволжск — город «десяти тысяч всякой сволочи». Никакие племена, русские или нерусские, не были для меня важны. Важны были люди. «Мои люди». Остальные могли мешать или нет. Помехи… уничтожались. Ассенизация.

Классовый подход, при всей своей неуместности, задал базовую точку. Заставил меня чётче понять собственные цели. Конечно, я «видел людей», я работал с элитами. Прежде всего — с правителями. Но постоянно помнил: «лучшие люди» любого народа — мне враждебны. Конкретный человек… — по всякому. Но в массе — враги.

Особенно важной ясность понимания оказалась полезной позднее — в «Святой Руси», в общении с Боголюбским.

* * *

Мы удачно попали. Угодили нашим «гонцом» прямо в кульминацию процесса «сбора всенародного ополчения». Ополчение получило «информацию из первых рук», «от непосредственного свидетеля», «в простой, всем доступной форме».

Тюштя (вождь) Яксярго собрал всех мужчин племени для молитв об «удачном прохождении зимнего периода». Что традиционно. Ну и заодно — для общего похода по искоренению плешивого наглеца со Стрелки. Такая… немножко «священная война». С предвкушаемой последующей делёжкой хабара и полона.

Вид и рассказ «гонца» несколько сбили настрой. Нет, ни о каком разномыслии речи быть не может! «Если враг не сдаётся — его уничтожают!». Но… может он сам сдастся? Или, там… испугается и уйдёт? Может, поговорим?

* * *

Осенью 41 года свежевыпущенный лейтенант попадает в батарею под Москвой. Батарея окапывается в ожидании вражеского наступления. Тут начинается буза:

— Да сколько ж можно! Топаем и топаем, отступаем и отступаем! Надо с ними, с немцами, поговорить. Не дураки же! На кой они прут?! Чего им надобно?! Надо поговорить по-человечески, объяснить! Мы ж войны не хотим! Так какого же хрена?!

К этому моменту немецкие танки выдвигаются из-за леска и накрывают батарею огнём. «Переговорщик» погибает от первого же попадания. А не от пули лейтенанта, как должно быть. Или лейтенант так написал. Батарею раздолбали, остатки отошли и заняли следующую позицию, на «переговорщика» отправили похоронку: «Пал смертью храбрых».

* * *

Тюштяй — не лейтенант, обязан прислушиваться к «воле народа». Поэтому — алаверды — совет племени, в составе «атей» разных уровней, «людей войны», шаманов и просто «авторитетов» послал мне своего гонца. По типу как мордва с Иваном Грозным друг другу подарки слали:

И сказал слугам мурза, московский царь:

Слуги вы мои, подите,

Слуги верные, отнесите,

Мордве на моляне скажите:

«Вот вам бочонок серебра, старики,

Вот вам бочонок злата, молельщики,

На мордовский молян так и ступайте,

Старикам мордовским серебро, злато отдайте».

Какое от меня «злато-серебро», так и мне в ответ:

«…Земли и желта песку в блюда накладали,

Наклавши, пришли

И мурзе, московскому царю, поднесли.

Мурза землю и песок честно принимает,

Крестится, Бога благословляет:

„Слава Тебе, Боже Царю,

Что отдал в мои руки мордовску землю!“

Поплыл мурза по Воложке,

По Воложке на камушке:

Где бросит земли горсточку —

Быть там градечку;

Где бросит щепоточку, —

Быть там селеньицу».

Через три дня в лагерь привели Русаву. Четверо молодых эрзян на лодочке привезли её к моему верхнему по Оке посту. И бросили на песке под берегом.

Едва ли прошло две недели с того момента, когда я держал в руках горячее сильное красивое тело этой женщины. Ловил оттенки её мимики, восхищался смелостью и самообладанием, готовностью рисковать собой ради спасения соплеменников…

Она непрерывно плакала. Точнее — постоянно текли слёзы из её выдавленного левого глаза. Рассказывала о событиях после нашей встречи. Довольно неразборчиво — передние зубы были выбиты. Иногда чуть поворачивала пятнисто-безволосую голову. Какие у неё были роскошные волосы! Водопад!

— А где косы твои?

— Рвали. Вырвали.

Рвали не только волосы. Кормить детей ей уже нечем. И рожать… После раскалённого железа…

— Мара, как она?

— Почки отбиты, два рёбра сломаны, правым ухом не слышит — перепонка от битья лопнувши… и так… Нет, жить не будет.

Её дочка, прибежавшая на новость о появлении матери, тихонько выла, прижимаясь ко мне. А я закрывал ей ладонью глаза. Пока Мара с помощницами осторожно кантовала изуродованное тело.

— Они сказали… я — русская… вот и забирай своё… и уходи… там ещё кресты… добытые…

С пару десятков нательных крестиков. Оловянные, медные… Парочка — низкокачественного серебра. Где-то я уже видел вот так крестики вязанкой… А, вспомнил: у голядских волхвов в болоте за Рябиновкой.

— Велели сказать… тебе и твоим людям… уходите, а то — смерть. Они дозволяют уйти… Ты должен придти и им поклониться. Сам, без войска… И баб всех отдать. И наших, и своих. И майно… Злато-серебро… Тогда — выпустят. Они тама стоят… в Каловой заводи.

С-с-с…

Спокойно, Ваня. То, что ты в душе джентльмен — не означает, что остальные должны быть такими же. Что женщин не следует бить, что калечить людей без вины…

Так она же виноватая! Она же — чужая! Да ещё и обычай порушила — сама решать вздумала! А что вывела кучу людей из-под смерти — так врагиня же! По воле «Зверя Лютого» поступала, соплеменников сколько в неволю отдала, помогала остальных грабить! Гадина!

Она, несколько пришепетывая выбитыми зубами, рассказывала о событиях последних дней. Жаловалась. Плакала. Потом закашлялась. С кровью. Мара помрачнела ещё больше. А я засунул своё сочувствие в… подходящее для этого место, и стал задавать вопросы. О том урочище, о размещении людей, о численности и вооружении…

— Ваня! Ты чего задумал?! Их там сотни три!

— Вот именно. Пока они — в одном месте. А как со всех сторон из леса… как тараканы полезут… Хреновато будет.

— Уймись, Ивашко. Ежели лягушонок эту напасть не изведёт — нам всем не жить. Думай головушка плешивая. Может, и волос вырастет.

А чего тут думать? Если отряды лесовиков полезут из леса — нам конец. Счёт будет… хорошо если «один-один». Реально — хуже. Они привычны делать засады. Каждый шаг вне периметра — смерть. Ночь на посту — смерть. Остановить работы, стянуть всех на пятачок, пол-народа в караул? И ждать каждую ночь чьего-то предсмертного вскрика под ножом охотника?

Обычная лесная война. Удар из темноты. И — убежал. Погнались? — «Квинтилий Вар! Верни мне мои легионы…». Не погнались? На следующую ночь — повтор.

А чему нас учит опыт старших товарищей? Например: Андрея Боголюбского? А тому, что лесовиков надо бить не в лесу, а в толпе. Дать им собраться, столпиться… и уж потом всем войском…!

Не пройдёт. Вокруг Стрелки в 10–20 верстах — охотничьи отряды. Маленькие, 3–5 человек. Мошки. Но сдвинуть дружину — невозможно. Хоть посуху, хоть рекой. Сборище сразу узнает и разбежится. Или наоборот: полезут жечь поселение, оставшееся без защиты.

Вывод? Надо идти самому. С 2–3 людьми максимум. И уничтожить большую часть толпы в три сотни мужиков. Бойцов, охотников…

Ух ты, факеншит! Это ж невозможно!

Конечно. Но если очень хочется, то… Ага… Но… И как же такое… уелбантурить?

Глава 374

Обычная аварийная команда «выкидышей человечества»: магометанский бес, живой мертвяк и нелюдь попандопульская.

«Решаем вопросы. Находим выходы. При потребности — создаём».

Разбавленная для пристойности святорусским былинным богатырём Ильёй Муромцем.

Илья в хозяйстве Мараны отлежался вполне. Уже грустить от безделья начал — брёвна таскать норовит. А мне нужен местный житель. Потому что Русава порассказывала, но есть детали…

Ботник побольше, снаряги кое-какой… на всякие случаи. Это очень здорово, что мои из Пердуновки всякого чего притащили. Как же это я про «нейтронную бомбу» придумывал…?

— Ну, мальчики-девочки, не поминайте лихом. Не шалите без меня. Вернусь — уши надеру.

— Надрать — не отрезать. Ты, главное, возвернись. Живой.

Лопату в воду и копай. Виноват: весло и греби.

Общенародное ополчение и высший совет племени собрался в довольно приметном месте на Оке — заводь Калы.

«Кала» по-фински — рыба. Вот только не надо глупых шуток по поводу созвучия с русским названием совсем другого общенародного продукта!

«У нас всегда много свежего кала!» — слоган рыбного финского магазина, ориентированного на русских туристов. А не на знание русской грамматики.

Довольно далеко, вёрст сорок. Там, по левому берегу, ещё деревня будет. В 19 веке — Растяпино называлась. Потом — Дзержинск. Хорошо, что в Демократической России «декомунизацией топонимов» занимаются без фанатизма. А то, знаете ли, Растяповский горсовет… Или правильнее — Растяпнутый?

Впрочем, и в классике американской фантастики описана детективно-романтическая околокомпьютерная история, в результате которой поселение получило, после тяжких и опасных трудов, название «Унылая Грязь». Герои очень старались.

Впереди у меня… полная заводь. Кала. По правому берегу Оки идут горы, Ока отходит от гор, делает «косынку» — треугольный полуостров. Низкий, плоский, намытый рекой, поросший лесом. С нижней по реке стороны у основания «косынки» — «мешок с открытой горловиной», заводь. Глубина «мешка» — около версты. Ширина «горла» — шагов триста. С обеих сторон по берегам — костры и шалаши в разброс. За «днищем мешка» — большая поляна. Святилище. Белые сухие стволы деревьев, белые черепа животных и рыб. На сучках висят и так — россыпью вокруг. Апотропеи — отвращающие беду.

Слева, ближе к горе — домишко с крышкой. Там шаманы живут. Справа — длинная полуземлянка. Там совет собирается. Там Русаву и мучили.

Ограды, рва, вала — нет. С полтысячелетия назад, нахлебавшись войн с сарматами, гуннами, булгарами и прочими степными находниками, мордовцы внедрили довольно эффективную технологию расселения.

Весной и летом реки, озера, болота, леса делают территорию непроходимой для степной конницы. В это время люди живут в селах возле полей и рек. После сбора урожая, когда наступают холода и замерзшие реки из преград превращались в удобные пути набегов врагов, уходят в зимницы в глубь лесов. Здесь занимаются охотой, заготовкой пушнины, промыслами.

Ещё одни «землепашцы-кочевники». Не такие, как славяне — сезонные.

У больших рек мало мордовских городков — они внутри страны. Их — укрепляют. Рвы, валы. На валах частоколы из длинных и толстых дубовых бревен. Бревна заострены сверху и обложены глиной от огня. Скаты холмов и оврагов заливают водой — сплошная ледяная гора. Под крепостями — лабиринты значительной глубины. О подземном ходе Абрашки на Стрелке — вспоминает фольк, про подземелья другого городища общей длиной в 700 метров — археология.

И сами леса. Дремучие, снегом занесённые. Летописи упоминают, как били мордовцы в этих лесах русские княжеские дружины, сдуру сунувшиеся туда в поисках городищ.

Здесь ничего этого нет — летнее святилище. Реки ещё не встали, снега нет, последние недели чернотропья. Через месяц Яксярго заляжет в свои лесные берлоги. Вытащить их оттуда на большую войну — тяжело. Поэтому тюштя и торопится.

Мы заночевали в лесу на той стороне Оки верстах в 5 от «точки рандеву». Как начало светлеть — двинулись.

Теперь, в утреннем тумане наш ботник тихо скользил через горло этой Калы к «дну мешка». Что нас встречают — сомнений не было. Поверху, с невидимого от воды гребня обрыва, раздался противный крик выпи.

— Сопляков в дозор поставили. Болотной птицей на горах кричать… дурни. Правее бери.

Илья Муромец углядел в тумане очертания купы деревьев и скорректировал курс.

Спокойно. Без резких движений. Тут вокруг три сотни убийц. Которые только и ждут.

Доминиканец Юлиан в 1235 писал:

«Мордвины — язычники и до того жестоки, что у них считается никуда негодным тот, кто не убил много людей. Если кто-нибудь у них идёт по дороге, несут перед ним головы всех людей, убитых им, и чем больше голов, тем лучше он сам. Из черепов делают чаши и охотно пьют из них. Жениться тому нельзя, кто не убил человека».

Здесь полно молодёжи, которая только и мечтает жениться. Да и взрослые… Что-то мне не хочется. Чтобы меня несли перед кем-нибудь. В смысле: мою лысую голову.

Впереди два раза бухает бубен. Что-то начинает стучать. Кости какие-то. Может, и черепа человеческие. С них станется.

— Первая бесовщина пошла. Малая. На приход чужака. Мертвяков своих зовут. Из тоначинь веле (потусторонней деревни). Совета просят.

«Шаман за скверную погоду

недавно в бубен получил».

Похоже. Ишь как теперь наяривают.

— Илья, а их много? Бесовщин этих?

— Много. Последняя — когда стоймя в могилу закапывают. Они могилу два раза зарывают. Сперва — стоя. Потропить яму покойнику. Обычно — из своих, деда какого или девицу. Но и славный враг — тоже годится. Потом откапывают и уже мертвеца кладут. У них могилы — куда глубже наших. А всё едино, говорят: не гуляй по погосту — мордвин за пятку ухватит.

Ну и тема у нас. Как раз весёленькая.

— Стой. Ждём. На берег нельзя. Увидим, поговорим, позовут… А так — их земля, ступить — обида.

Во, блин. До берега метров 25–30. Если они тут скомандуют типа: «Залпом! Огонь!», то, факеншит…

— Балоболят чегось. Не слышу.

Вот же проблема: Илья понимает эрзянский. Но не слышит. А Сухан слышит, но не понимает. Ну, почему я зомби на иняз не отдал?! Сейчас бы он у меня и шпрехал, и спикал. А, здесь же угро-финны! Тогда — пухуевал. От puhua — говорить. Надо, надо активнее способствовать. Этому… пухуеванию. В смысле: интеллектуальному развитию живых мертвецов, их росту над собой. «Растущий зомби»… никогда не слыхал.

— Сухан, ты можешь услышанное — тихонько повторить Илье?

Зомби-ретранслятор, богатырь-переводчик… А что? Законам физики не противоречит.

— Один говорит… убить. Другой говорит — нельзя. Сперва выслушать — потом убить. А то люди скажут… ага… скажут — испугались. Скажут… нам интересно, а вы сразу… Шаман говорит… слова — обман… Другой говорит: знаю. Послушаем — убьём. За обман.

Ну, так это почти успех! Ибн Фандлана в аналогичной ситуации огузы предполагали не только разрубить на части, но и отнять всё имущество. Без разговоров.

«За мгновеньем мгновенье — и жизнь промелькнет…

Пусть весельем мгновение это блеснет!

Берегись, ибо жизнь — это сущность творенья,

Как ее проведешь, так она и пройдет».

Ребята! А давайте повеселимся? Я уже готов.

— Азё! Самс!

— Илья! Твою… бабушку! Не спи! Чего ему?

— Эта… ну… типа иди сюда.

— Ну, типа идём. Без резких…

Дальше пошёл дипломатический ритуал. В стиле «забитой стрелки»:

— Ты кто?

— А ты?

— Я — тюштяй уток.

— А я — Воевода Всеволжский. (Нет, не было, не знаем такого… — выкрики из зала).

— Мы посовещались с предками, мы сегодня спали на могилах героев, мы видели сны. Надо бы перетереть… (Пургенгаз вас сожжёт, убьёт и выпотрошит… — комменты экзальтированных).

— Так я — «за»! Где?

Тут были разные мнения. Но к главному столбу с черепами медведей, я не пойду. Крестик, знаете ли, на мне противозачаточный. В смысле — христианский. Дохлые медведи — обидятся. А прямо на пляжу — народ подтягивается. Дипломатия же — дело тонкое, келейное. «Публичная дипломатия» — это много потом. Тогда — в домик. В смысле — в здание Верховного Совета племени Яксярго, великого, мудрого, победоносного и достославного. Такое… полуземляное.

Народу набилось! Тюштяй, покштяев штук семь, кудатей с полсотни, три шамана, два панка — военных вождя, охрана, прислуга. А — я один. Они ещё и моего Илью Муромца не пустили, во дворе оставили! Говорят, у них свой толмач есть — получше. Не по регламенту, но я согласный.

Начали на меня всякие слова говорить, угрозы угрожать, лезут чуть не в лицо со всех сторон, ножи даже вытащили… Э-эх. Разве ж так дела делаются?

«Есть три правила, о которых надо помнить в драке. Изо всех сил старайся показать, что ты трус, слабак и дурак. Молчание — лучшее оружие воина. Сердитые взгляды и злые слова еще не выиграли ни одной битвы, зато кое-какие проиграли».

Что ж вы на меня так беспорядочно зубками-то лязгаете? Не ребята, давайте по Рабиновичу: «Администрация порта — со своей стороны, а Рабинович — со своей». В смысле: структурированнее.

Толмач как-то насчёт Рабиновича перетолмачил. Потом тюштяй говорил, потом рявкал. Рявкал долго, ему отрявкивали. Расселись, наконец. В два ряда. Менее авторитетные — на земле сидят, поважнее — у них за спинами на лавках задницы наслаждают. У меня за спиной в двух шагах э… выходное отверстие. Занавешено рогожей. За ней, как я знаю, два чудака с копьями наголо — отгоняют толпу, чтобы воздух не застила. Рядом толмач, мужикашка неопределённого возраста, веры и национальной принадлежности. Но лепечет резво. Дальняя от входа половина полуземлянки — почётное место — плотно набито атями разных уровней атятнутости и сообразительности. Посреди, как классный руководитель на выпускном фото — вождь «уток». Орёл наш грозный. В смысле — селезень. Глядит… державно. Тюштяй. С ним и разговариваем.

Да, к слову: земля утоптанная, ковриков нет, печки нет, из окошек — два душника в стенах посередине помещения. Сквозняка — нет, крыша — целая, из осветительных приборов — коптилка малая. Темноватенько и душноватенько. Ну, факеншит, почти идеал…

— Достопочтенный тюштяй. Какие ваши доказательства? Изложите кратко суть претензий в мой адрес.

Не, на Шварцнегера я точно не тяну. После перевода пошли разнообразные дипломатические, с элементами русского мата, оры и выкрики. Но аудитория сумела как-то взять себя в руки, собраться, сосредоточиться и вернуться к теме. Устами своего предводителя:

— Мы хотим, чтобы тебя не было. Чтобы ты сдох, чтобы ты ушёл, исчез, испарился.

— Почему?

Ребята! Я же хороший! Беленький и пушистенький. В смысле — гладенький. Давайте жить дружно!

— Потому что это наша земля! Мы живём на своей земле по своим законам! А ты припёрся. Незваный-непрошеный. Сгинь! Сгинь нечистая!

За точность перевода — не ручаюсь. Там орали многие, толмач аж пропотел от напруги, бедняга.

— Достопочтенный тюштяй, позволю себе детализировать ваш тезис. Вы хотите трёх вещей. Вы хотите жить. На этой земле. По своим законам. Вы хотите не одного — трёх. Сразу.

Дождался окончания перевода и старательно растопырил перед аудиторией три средних пальца.

Нет-нет! Вы неправильно подумали! У меня не растёт на руках по три средних пальца! И совсем не тот жест! Хотя…

Помахал. Народ фигурой полюбовался, загрузился, задумался. Продолжаю:

— Вы хотите трёх вещей. Это много. Но я не хочу ссор. Я согласен. На две. На любые две из ваших трёх. Смотрите — я пришёл к вам, я хочу мира, я уважаю народ Яксярго. Я отдаю вам большую долю. Две трети того, о чём мы спорим. Больше того: я отдаю вам две любых трети. На ваш выбор. Решайте: что вы выберете, и я соглашусь с этим. Вы — свободный народ, вы — уважаемые люди, для меня — честь говорить с вами. Давайте жить мирно. Я — за мир.

Тема раздела добычи, возникающие при этом споры, типовые обороты… поход научил.

«Делить шкуру неубитого медведя» — привычное русское народное занятие.

Но я тут круче загибаю: предлагаю поделить шкуру их собственной, ещё неубитой «коровы». От которой щедро предлагаю большую половину. По сути: наглость. Но ассоциативно — типично.

Ассоциация сработала: половина присутствующих сидела с открытыми ртами. Вторая половина судорожно строила разнообразные фигуры из трёх пальцев. Используя не только те три средних, которыми помахивал я, но и все остальные. Кто-то, кажется, собрался и портянки расшнуровывать. Однако, поскольку оба множества — рты и пальцы — частично пересекались, то остались и разговорчивые индивидуумы:

— Непонятно. Объясни.

— Две любые из трёх. Комбинаторика называется. Например: можно жить. На своей земле. Но — по моему закону.

— Нет! Никогда! Ни за что! Он больной?! Он сошёл с ума?! Испугался нашего вида?

«— Яша думал, что Софочка таки без ума от него. Оказалось, она была без ума и до него».

Уважаемые «утки», не делайте из себя «Яшу». Я здесь псих задолго до встречи с вами. Прямо с момента вляпа. Прогрессизм у меня, знаете ли. В остро-зачаточной форме.

Продолжаю. Острить и… и зачинать. В смысле — трахать атятские мозги:

— «Никогда»? — Да нет проблем! Комбинаторика — это очень свободная, очень дружелюбная система! Предлагает другие варианты: можно жить, и — по своему закону! Но не на этой земле. Все, кто захотят уйти в другие страны — могут сделать это по нашему договору совершенно свободно.

— Нет! Это наша земля! И это наш закон! И мы никуда не уйдём, и ничего не будем менять! Вот так! Это наше последнее слово!

— Глас народа — глас божий. «Нет» — так «нет». Ибо есть и третья пара: на своей земле, со своим законом. Но — не жить.

Увы, я не могу зачитать каждому из присутствующих его права, предоставить последний звонок и государственного адвоката. Я могу лишь соболезнующе улыбнуться этим людям. Которые не поняли, что пускать в свой дом «Зверя Лютого» — смерти подобно. Уже — без «подобно».

— Лови!

Я кидаю в тюштяя стеклянный флакон уже без выдернутой пробки. Сосудина летит через всё помещение, вращаясь и разбрасывая струйку прозрачной жидкости. Тюштяй перехватывает её в воздухе около своего лица. И остатки жидкости вылетают из флакона. Ему на лицо, на соседей. А я кидаю второй такой же флакон влево. Там народ как-то… поздоровее. И числом побольше.

А теперь — два шага назад, нащупать край рогожки, выскользнуть и закрыть за собой. И не дышать. Потому что синильная кислота… всасывается любой слизистой. Например — трахеями. А оно мне надо? После моего «хриповырывания» я к трахеям… Тьфу.

Снаружи мне в спину немедленно упёрлись два копья. Главное: «улыбаемся и машем». Но — не резко.

Я ласково улыбнулся двум молодым, напряжённым, как трёхдневный запор, охранникам, приложил палец к губам.

— Илья, переведи. Совет будет говорить с духами предков. Слышите крики? — Шаманы начали камлание. А это грохнул стол — предки пришли. Просили не беспокоить.

И, снова развернувшись спиной к копьям, осторожно закрываю стоящей рядом у стены толстой дубовой лядой дверное отверстие. Тяжёлая зараза.

Поклонился двери и, снова улыбнувшись охранникам, потопал к ботнику.

Тихо.

Спокойно.

Не бежать.

Шаг деловитый, но без спешки.

Не бежать! До самого последнего шага.

Сел.

Столкнули. Весла взяли.

Не бежать! Спокойно.

Не на регате! Мать! Не гнать!

Долго это не продержится. Но мне долго и не надо. Синильная кислота в качестве ОВ имеет кучу недостатков. Но срабатывает быстро. От единиц секунд до единиц минут. Все в Совете, кто хватанул — уже.

Ребятки, я не буду выдавливать вам глаза, как вы сделали с Русавой. Не буду насиловать, ломать или выжигать. Мне… не нравится. Но царапанье в горле, горький вкус во рту, головная боль, тошнота, рвота, боли за грудиной, одышка, судороги, потеря сознания, смерть… Всё чем могу.

Не мною сказано:

«Жизнь надо прожить так, чтобы всем вам было мучительно больно».

Извините. Если что не так.

Мы уже выходили из горловины Калы, когда на берегу началась суета. Несколько фигур отвалили поставленную мною ляду и кинулись внутрь.

Мои искренние соболезнования: синильная кислота довольно активно разлагается в присутствии воды и углекислоты. В бытовых терминах: водяного пара и открытого огня. Сырости в воздухе здесь полно, а вот огня в домике не было. На 200 кубов помещения два по 0.3 литра… по 3 грамма на кубометр воздуха. ПДК в СССР было 0.3 мг. Превышение в четыре… не, не раза — порядка. Хватит всем, даже с учётом естественной вентиляции. «Всем» — включая спасателей.

Аккуратно получилось: выскочили из «горла», а за мыском — лодочки на бережку лежат, молодёжь толчётся. Но команды не было. Проводили нас взглядом. А мы всё сильнее… воду копаем. Илья начал, было, напрашиваться. На весло.

— Ты, раненый. Ляг в ноги. Сейчас взлетать будем. Ну, мужики, ходу.

Как на гонках! Версту за четыре минуты. Ну, за пять. Но, блин, с ветерком. И не одну.

К полудню выскочили к Всеволжску.

— Ваня! Ну! Что там было?! Как ты спасся?!

«Каждый лез и приставал

Но Ванюша только трясся

И невнятно посылал».

Потом понял: не отстанут. Поднапрягся и резюмировал.

— Спокуха! Уток пощипали. Теперь они на яйца сядут. В смысле: в зимовья.

Русава умерла через день. Она сильно мучилась. Мара сбивала боль своими снадобьями на пару часов. Потом снова.

Как же она тогда говорила? «Поклянись, что не сделаешь нам зла»? Смертельный яд — это «зло»? Или — уже «добро»?

Пришлось дать… того же самого — синильной кислоты. Она дёрнулась в судороге. И — успокоилась. Скрюченные искалеченные пальцы разжались, лицо разгладилось. Умиротворилось.

— Не грызи себя, лягушонок. Ты ей ничего не обещал.

— Знаю, Мара. Но я… утратил. Потерял надежду на возможность. На возможное общение с интересным, сильным человеком. Мой мир стал чуть-чуть… не изукрашеннее.

А ночью пришлось выгонять из своей постели её малолетнюю дочку.

— Мама сказала… она велела… чтобы я с тобой… чтобы я под тебя…

— Дура! Вон пошла! Стоять! Как тебя зовут? Плевать. С этого дня ты — Русава. Это твоё имя.

— Но… как же… Я же… не «русская женщина»…

— Точно. И не русская, и не женщина. Но — будешь. И смотри у меня! Чтоб… соответствовала!

— А как же… Я ж яксярго…

— Уже нет. Забудь. Стань Русавой.

* * *

Яксярго — опоздали навсегда. Их ошибка, мучения, которым некоторые из них подвергли Русаву, что взбесило меня совершенно, обернулось катастрофой этого народа.

По сути: конфликт этических систем. Для меня Русава — умная, смелая, просто — красивая женщина. Героиня. Которая спасала свой народ. Для них — чужая, приблудная подстилка, которая народ предала. «Гадюка, пригретая на груди». Они наказали её в рамках своей племенной этики: «чужой — виновен».

«— Хто всрався?!

— Та нывистка.

— Так вона ж у поли!

— С видтеля и несе».

А мне на эти стереотипы — плевать, мне дерьмо убирать надо. И: «аз — воздам».

Племя одномоментно потеряла значительную часть своей элиты. Утратило боеспособность и структурированность.

Правил автоматического замещения должностей здесь нет. Я об этом уже… Здесь — ещё хуже.

Сначала торжественные долгие похороны. С могилами в «полный рост». С кучей громких слов и клятв. Типа: «Не забудем! Не простим!». Потом воины разбрелись по своим «кудам» и начали мериться «авторитетами».

— Кудатей буду я!

— Нет, я! Я — кудатней!

Тут лёг снег, стали реки. Неизбежная откочёвка в зимницы сопровождалась невиданной сварой. Обычно старейшины гасили эти ссоры. Они все хорошо знакомы друг с другом, какие-то личные отношения, взаимные обязательства… Очень многих из них — не стало. А для нового лидера…

— Я тебе обещал? Нет? Значит, этого не было.

Пошёл передел обще-племенной и обще-родовой собственности. На это наложилась толпа беженцев.

Два рода, из ближайших к Стрелке, потеряли своих мужчин, бросили свои селения, в значительной мере, своё имущество. И — утратили свои традиционные права в ряду других родов. Если бы я их убил или угнал в полон — о них бы погрустили и забыли. А живых — надо кормить. Кому?

Скученность населения в зимницах, присутствие «своих чужих» — беженцев, создавала поводы для ссор постоянно. Яксярго были слишком заняты своими внутренними делами, чтобы гадить мне. Только к середине зимы они смогли выбрать нового тюштяя. Но ситуация у меня уже изменилась. Разговор пошёл по-другому.

Пример Яксярго оказался поучителен и для других местных племён. Хоть и не сразу, но до них дошло: надо выбирать.

* * *

Принцип: «выбери два из трёх» — повторялся мною многократно. Это было невиданное свободомыслие. Ибо давало свободу выбора.

Степнякам нужны пастбища. «Уйди или умри». Без вариантов. Религиозные войны ведутся на уничтожение иноверцев. «Вера или смерть». Князья воюют за данников: «Закон — мой».

Но я не нуждался ни в чём! Зачем мне чужая земля, если любой кусок своей — я могу превратить в «золотое дно»? К чему мне чужие жизни? Я — не мститель, не проповедник, не нацист. Зачем мне данники, зачем отбирать, когда сами отдадут?

Я получаю нужное — иначе. Не «по-людски». Потому что — сам иной. Нелюдь. «Зверь Лютый».

Снижение внешней опасности на Стрелке увеличило и внутреннюю стабильность. До многих дошло: «бечь — некуда». Что позволило интенсифицировать все работы. Да и по сути: куча начатого стала выходить в режим готовности.

Вдруг у Христодула заработала печка. Офигеть! Масса дел откладывалась «на потом», потому что нет кирпича. И тут — кирпич пошёл! И какой кирпич! Совейский! Звонкий!

На «Святой Руси» основной типоразмер кирпича — плинфа. С «плывущими» в историческом процессе габаритами. «Инфляция кирпича». Я про это уже… Здесь, в Суздальских землях последние годы есть и немецкий — «брусковый». У «немца» — длина каждой грани вдвое больше ширины. Должна быть. Точнее: 6х3х15 вершков, или 267х133х67 мм. Будет стандартом в русском строительстве с 1847 по 1927 г. При том, что императорский вершок с 1835 года — 44,45 мм. Как это соотнести? — А никак. «Вот такое у нас фиговое лето». В данном случае — вершок.

Но преимущество очевидно: из-за соотношения длины/толщины «немец» тяжелее ломается, чем плинфа.

А мне довлеет «юность комсомольская моя». Поэтому ближе к привычному: 250х120х65 мм.

И понеслось! Тысяча кирпичей каждые два часа! Печь-то круговая! Это не прежние — с фигурной укладкой дров, первых и последних рядов кирпича, старт-стопным режимом, с сушкой в «банкетах» по две-четыре недели…

Цикл работы «святорусской» печки — 10–15 дней. Я про это уже…

А здесь-то! Доступ для загрузки-выгрузки — другой. Укладка не поштучно, а железными поддонами от Прокуя. Человеку не надо в то пекло, 4 метра диаметром, залезать. Значит — печь ниже 300 градусов нигде не остывает. В один сектор ещё сырец загружают, а из соседнего уже готовый вынимают! Хоть завались!

Прогресснул… веков эдак на семь. И враз полезли все нестыковки. По песку, воде, людям… Лепка кирпича — тяжёлое трудоёмкое занятие. Дополнительная оснастка? Двусменка-трёхсменка…?

«— Кем вы работаете?

— Я специалист по вопросам.

— По их решению или по их созданию?

— Одного без другого не бывает».

Я эти «вопросы» — создал, мне их — и решать. Ничего принципиально нового.

Новое у Домны: Альф сделал печку в хлебопекарне. Теперь Всеволжск ест не лепёшки в ограниченном количестве, а свежий горячий хлеб «от пуза»! На Руси такой ржаной хлеб делают, что на эклеры и смотреть… да, уже рассказывал.

Дождик постоянно срывается. Но у меня с конца августа сидела команда инвалидов и тупо клепала деревянную черепичку. Про свой шиндель я уже…

Р-раз — и плотники смётывают амбары, ставят стропила с обрешёткой, накрывают черепицей, а внутри уже Альф печников гоняет. Полов, правда, нет, потолки из половинок брёвен с земляной отсыпкой, стекол… факеншит… Не сейчас.

В бараках — уже тепло. Уже можно нормально рукодельничать. Ещё чуть-чуть, ещё месячишко и можно выводить людей из зимниц.

Вдруг похолодало. Резко. Потом пошёл снег. К утру — всё белым-бело.

Понятно — плохо, помеха работам. Но… как-то веселее стало. Светлее, празднично. А льда на реках ещё нет. Тяжёлая, стылая вода медленно течёт мимо моего города.

Есть я — она течёт, нет меня — она течёт. Свойство у неё такое.

Как-то Гафт придумал стих про море. А я его про реки переделал:

«Ну успокойся, подремли

В тяжёлых думах постоянно

Вы, реки синие, — земли

Не заживающая рана».

Заживают. Забереги пошли, ледок по краю, по лужам. Моё утреннее ведро… пришлось кулаком лёд разбивать. Все тропки по косогорам… Эх, прокачусь!

Что-то успели, что-то нет. В устье Свияжского оврага успели вбить сваи. Теперь там можно доделать нормальную плотину, ставить мельничку. Типа как у меня в Пердуновке была. Но — другую. Хочу верхнебойное колесо попробовать. Рельеф позволяет. И с формой лопастей поиграться. А вот с корчёвкой… Не успели и не успеем. Корчевать по мёрзлому грунту… дурное дело.

Фольк, конечно, прав:

«Вечер был. Сверкали звезды

На дворе мороз трещал

Шёл по улице малютка

Посинел и весь дрожал».

Но мне больше по душе классика:

«Идет волшебница-зима,

Пришла, рассыпалась клоками

Повисла на суках дубов,

Легла волнистыми коврами

Среди полей вокруг холмов.

Брега с недвижною рекою

Сравняла пухлой пеленою;

Блеснул мороз, и рады мы

Проказам матушки-зимы».

Ну, что? Рады? Пойдём-попроказничаем? С лопатами и топорами.

Content

Бирюк В.
ПРИСТРЕЛОЧНИК

Часть 65. «И кочегары мы, и плотники…»

Глава 353

Глава 354

Глава 355

Глава 356

Глава 357

Часть 66. «И назовёт меня всяк сущий в ней язык…»

Глава 358

Глава 359

Глава 360

Глава 361

Глава 362

Часть 67. «Я стою на берегу, не могу поднять…»

Глава 363

Глава 364

Глава 365

Глава 366

Глава 367

Часть 68. «Их сёла и нивы за буйный набег обрёк я…»

Глава 368

Глава 369

Глава 370

Глава 371

Глава 372

Глава 373

Глава 374