Логово белого червя

(Сборник)

Брэм Стокер

Логово белого червя

Глава I

«ПРИЕЗД АДАМА СЭЛТОНА»

Адам Сэлтон зашел, как обычно, пообедать в сиднейский «Эмпайр-клуб» и обнаружил, что там его дожидается новое письмо от его двоюродного деда. Еще год назад Адам и не подозревал о существовании подобного родственника, как вдруг однажды от того пришло письмо, полное изъявлений родственных чувств и горьких сетований на то, что поиски адреса его внучатого племянника потребовали стольких лет. Адам был тронут весточкой из Англии и написал очень теплый ответ; отец не раз ему рассказывал о второй ветви их семейства, от которых он давно уже не получал никаких известий.

Молодой Сэлтон с нетерпением вскрыл конверт: он содержал сердечное приглашение в «Лессер-хилл» — имение дедушки.

«Надеюсь, — писал Ричард Сэлтон, — что оно станет тебе родным домом. Ведь мы с тобой, дорогой мой мальчик, последние представители нашего славного рода, и потому кому как не тебе принять наследство наших предков, когда придет тому время. В нынешнем, благословенном 1860 году мне исполнилось восемьдесят, и, хотя наш род славится долгожителями, человеческая жизнь, увы, имеет свои пределы. Я буду счастлив видеть тебя и постараюсь, как смогу, скрасить тебе жизнь в нашем захолустье. Так что выезжай, как только сможешь (на всякий случай высылаю тебе чек на 200 фунтов). Чем скорее ты приедешь, тем больше счастливых дней нам достанется. Надеюсь у тебя найдется не так уж много важных дел, которые помешали бы тебе порадовать меня своим приездом. Только напиши, когда тебя ждать. Обещаю: как только ты прибудешь в Плимут, Саутгемптон или любой другой порт, я уже буду махать тебе с берега».

Адам не стал тянуть с ответом, и его согласие настолько обрадовало старика, что тот немедленно послал к своему старинному приятелю, сэру Натаниэлю де Салису, мальчика с известием, что долгожданный племянник прибывает в Саутгемптон уже двадцатого июля.

Накануне мистер Сэлтон развил бурную деятельность и отдал десятки распоряжений: экипаж, который должен был отвезти его в Стаффорд к поезду в 11.40, должен быть подан к крыльцу с первыми лучами солнца. Далее мистер Сэлтон планировал встретить племянника и заночевать с ним в Саутгемптоне либо на борту судна (что стало бы для старика весьма любопытно — многое было в его жизни, а вот на корабле никогда не спал), либо же в отеле — это уж как дорогой гость пожелает. Утром их уже должен был ожидать экипаж с кучером и свежими лошадьми (красой и гордостью конюшен «Лессер-хилл»), Мистер Сэлтон надеялся, что его племяннику, выросшему в Австралии, пейзажи старой доброй Англии доставят большое удовольствие, но он считал, что гораздо приятнее любоваться ими не из окна поезда, а из открытой коляски. Пусть по железной дороге трясется багаж — его встретят на станции слуги и доставят в поместье. Хозяевам же предстоит приятная прогулка, которая, как мечталось старому джентльмену, надолго запомнится его юному родственнику.

Утро наступило, и старый мистер Сэлтон, с трудом сдерживая волнение, уселся в вагон. Весь долгий путь до Саутгемптона он гадал: будет ли его племянник так же, как и он, рад их встрече? Наконец, когда он уже весь изнервничался, к его большому облегчению, впереди замаячили огни порта.

Вагон остановился, но не успел мистер Сэлтон собрать вещи, как дверь внезапно отворилась и в купе запрыгнул молодой человек.

— Как доехали, дядюшка? Я вас сразу узнал — вы же мне посылали свою фотографию, помните? Я очень хотел сам встретить вас, но мне в Англии все настолько непривычно и незнакомо, что я поначалу совершенно растерялся. И все же я здесь. Как я рад видеть вас, сэр! Все эти тысячи миль пути я на разные лады представлял нашу с вами встречу, но реальность превзошла все мои ожидания! — Он порывисто схватил дядину руку и сердечно ее пожал.

Но старого джентльмена ждал еще один приятный сюрприз: заметив, с каким интересом он разглядывает корабли, племянник предложил ему заночевать на борту, в его каюте, что отвечало самым заветным чаяниям дядюшки. Этим молодой человек окончательно завоевал симпатию мистера Сэлтона, и прочно занял в его сердце то место, что уже долгие годы пустовало. Через несколько минут они уже беседовали как старые друзья, и старик даже начал называть племянника просто по имени.

Едва ступив на землю своей древней родины, Адам понял, что наконец вернулся домой; что прежняя его жизнь — жизнь скучающего жуира-одиночки — закончилась, а перед ним открывается новая — полная приключений и сулящая исполнение самых смелых мечтаний.

Наговорившись всласть, они поднялись на борт, в каюту Адама. Ричард Сэлтон торжественно возложил руки на плечи юного племянника (хоть тому уже исполнилось двадцать семь, для деда он был, есть и останется мальчиком):

— Я так рад, мальчик мой, что ты оказался именно таким, каким я хотел бы видеть своего сына. Но, увы, сына Господь не дал, и мечтать о нем мне уже поздновато. Но зато мы с тобой наконец встретились, и для нас начинается новая жизнь. Я потому и прошу уделить мне небольшую часть твоей жизни, что она у тебя еще вся впереди. Конечно, я сомневался, уживемся ли мы вместе? Стоит ли тебя, такого молодого, привязывать ко мне — старому грибу, хоть и временно? Потому и откладывал принятие решения до личной встречи и более близкого знакомства. Но как только я увидел тебя — такого похожего на созданный в моем сердце образ страстно желанного сына, которым обделила меня судьба, — я понял, что с легкостью могу тебя попросить разделить мое одиночество, и верю, что моя просьба не найдет отказа.

— Я буду счастлив принять ваше приглашение, сэр!

— Благодарю тебя, Адам, — голос старика дрогнул, а в глазах блеснули слезы. Наконец, совладав с чувствами, он продолжил: — Узнав, что ты согласен приехать, я написал завещание. Я хочу, чтобы твои интересы были полностью защищены, и потому отдаю его тебе, Адам. Вот оно. Я завещал тебе все, что имею. А если ты к тому же умеешь ценить любовь и заботу, или хотя бы память о них, то этим я тебя обеспечу сверх меры. А теперь, мальчик мой, пора ложиться. Завтра нам рано вставать, и предстоит долгое путешествие. Надеюсь, ты не против поездки в коляске? У меня сохранился экипаж, принадлежавший еще моему деду, а твоему двоюродному прапрадеду, в котором он ездил на королевские приемы ко двору Вильяма IV. В те времена умели делать вещи — он до сих как новенький (да и обращались с ним всегда бережно). Но тебе я все же решил предложить прогулку в другом — в том, в котором предпочитаю ездить сам. Лошади будут отличные, из моих личных конюшен. Надеюсь, ты любишь лошадей? Некогда я посвятил им огромный кусок жизни.

— Очень люблю, сэр. У меня самого их немало. Отец на восемнадцатилетие подарил мне конюшню. И я настолько увлекся коневодством, что весьма преуспел в этой области. Перед отъездом сюда у меня их было уже больше тысячи. И все — отборные экземпляры.

— Рад слышать, малыш. Вот и еще одна связующая нас ниточка.

— О такой экскурсии по Англии, да еще в вашей компании, сэр, можно было только мечтать!

— Благодарю, мальчик мой. А по дороге я подробно расскажу о твоем будущем доме и его окрестностях. Путешествовать станем по старинке. Мой прадед запрягал четверкой; и мы последуем его примеру.

— Потрясающе, сэр! А можно мне будет самому иногда править?

— Все, что только захочешь, Адам. Это твои лошади. Да-да, все смены лошадей, которые нас повезут, принадлежат тебе.

— Вы слишком щедры, дядя!

— Вовсе нет. Это всего лишь причуда старого джентльмена. Не каждый день последний отпрыск древнего рода возвращается домой. И к тому же… Нет, хватит на сегодня разговоров. Остальное узнаешь завтра.

Глава II «КАСТРАРЕГИС»

Всю свою жизнь мистер Сэлтон следовал правилу «рано в кровать, рано вставать», но на следующее утро он проснулся даже раньше обычного. Его разбудил пронзительный скрежет заработавших на корабле лебедок; он решил, что поспать больше не удастся, открыл глаза и… встретился взглядом со свесившим голову с верхней койки Адамом. Старый джентльмен, несмотря на то что обладал еще отменным здоровьем и был силен не по годам, все же утомился после вчерашнего долгого путешествия и последовавшей за ним волнующей встречи, поэтому предпочел полежать еще немного, в то время как голова уже начала работать с полной ясностью, несмотря на непривычную обстановку. Адам, всю жизнь проживший на ферме, также привык вставать с первыми лучами солнца, и сейчас уже полностью проснулся и был готов следовать за своим старшим спутником куда угодно. Как только оба поняли, что открыли глаза почти одновременно, они дружески улыбнулись друг другу и принялись за утренний туалет. Стюард, предупрежденный накануне, принес им в каюту завтрак, так что сборы заняли немного времени и вскоре они уже спускались по мосткам на причал, где их встретил управляющий мистера Сэлтона и проводил к ожидавшему экипажу. Дядя с гордостью продемонстрировал племяннику свою коляску, которая была снабжена всем необходимым для длительного путешествия. Четверка великолепных лошадей нетерпеливо била копытами, причем каждой парой управлял свой форейтор.

— Ты только погляди, как она хорошо приспособлена для такой прогулки: быстрый ход, отличный обзор и в то же время не придется кричать, чтоб услышать друг друга. Я езжу в ней уже с четверть века, но никогда еще не встречал более удобного экипажа. Скоро ты сам в этом убедишься. Наш путь лежит в самое сердце Англии: через Сэйлсбэри, Бат, Бристоль, Челтэнхем, Уорчестер и Стаффорд. Ну, а оттуда до дома — уже рукой подать. Времени у нас много, так что я успею рассказать тебе о том, о чем тебе знать просто необходимо.

Несколько минут Адам молчал, не в силах оторвать глаз от открывавшегося ему пейзажа. Но затем спросил:

— Так, значит, все-таки мой приезд как-то связан с тем, о чем вы хотите мне рассказать?

— Не впрямую; но безусловно связан.

— Ну так почему бы не приступить к делу? Нас здесь никто не подслушивает. Если не знаете, с чего начать, начинайте хоть с середины — я разберусь.

— Тогда начнем с самого начала, Адам. Ты как-то присылал мне свою лекцию «Римляне в Британии», которая не только поведала мне о твоих интересах, но и заставила кое над чем задуматься. Результатом сих размышлений и стало приглашение в гости: раз ты занимаешься историческими изысканиями — тебе здесь самое место (не говоря уж о том, что это дом твоих предков). Если ты сумел так много раскопать о жизни британских римлян, находясь в Австралии, где их нога никогда не ступала, то, находясь под сенью родного крова, ты сможешь узнать намного больше. Мы направляемся в самое сердце древнего королевства Мерсия, где сохранились следы всех культур и народов, позже объединившихся под именем британцев.

— Но мне почему-то кажется, что у вас была более конкретная, более личная причина поторопить меня с отъездом. История умеет ждать, как никто; кроме тех моментов, разумеется, когда ее творят!

— Вот именно, мальчик мой. Да, как ты догадался, подгонял я тебя по совсем иной причине. Я хотел, чтобы ты успел к очень важному в нашей местной истории моменту.

— И что же это за момент, могу ли я узнать, сэр?

— Конечно. Дело в том, что самый крупный землевладелец в нашем графстве возвращается к родным пенатам. И событие это, как ты сам увидишь, немаловажное, так как на протяжении более ста с лишним лет все владельцы этого родового поместья, за исключением коротких периодов, предпочитали жить за границей.

— Могу я спросить, сэр, как это вышло?

— «Кастра Регис» — самое большое имение в нашей части графства и оно испокон веку принадлежало семье Касуоллов. Но последним из его хозяев, живших там, был Эдгар Касуолл — дед нынешнего его владельца. Того самого, что теперь приезжает. Но и тот бывал там лишь по временам и никогда не оставался надолго. Так вот, его дед (которого тоже звали Эдгаром — у них в семье традиция передавать имена по наследству) поссорился почему-то с семьей и уехал за границу. И больше о нем не было вестей — ни дурных, ни хороших. Дед нынешнего владельца, как я уже говорил, появлялся наездами, а его сын родился, прожил всю жизнь и умер, так и не увидев родного гнезда. Нынешний хозяин также родился за границей. Сейчас ему около тридцати. Таким образом, хозяева «Кастра Регис» предпочитали не появляться на своей вотчине в течение пяти поколений — более ста двадцати лет. Однако там были хорошие управляющие, имение содержалось в полном порядке, и ни арендаторы, ни соседи не имели причин жаловаться на что-либо. Но, конечно, все с нетерпением ждут появления нынешнего его владельца. Да, его приезд — большое событие для нас. А для меня особенно, так как мое поместье граничит с владениями «Кастра Регис»… Ага, познакомься с Сэйлсбери — вон видишь шпиль его собора? А когда мы проедем город, то вступим в границы владений древних римлян; и тут уже гляди во все глаза. О древней Мерсии, конечно, в двух словах не расскажешь, но я подготовил тебе сюрприз. У меня есть старый друг, сэр Натаниэль де Салис. Он, так же как и я, ближайший сосед «Кастра Регис», но со стороны Дербишира. Его поместье «Дум-Тауэр» стоит на скалах Пика. Я пригласил его в гости на время празднеств в честь приезда Эдгара Касуолла. Думаю, он тебе понравится. Он всю жизнь посвятил изучению истории и долгие годы являлся президентом «Археологического общества Мерсии». Он знает об истории нашей страны больше, чем кто-либо. Надеюсь, что он приедет раньше нас, так что мы сможем пообедать все вместе, а затем наговориться вдоволь. Да, он еще геолог и натуралист, так что у вас с ним много общего. Он знает наперечет все пещеры Пика и собирает легенды нашего края чуть ли не с каменного века.

На ночь путешественники остановились в Челтэнхеме, а утром продолжили путешествие в Стаффорд. Адам с восторгом знакомился с новым для себя миром, он без устали любовался окружавшими его пейзажами и даже слегка разочаровался, когда Сэлтон-старший объявил, что путешествие подходит к концу. Однако, вспомнив о встрече с сэром Натаниэлем, он вновь приободрился.

В сумерках они въехали в границы «Лессер-хилл» — поместья мистера Сэлтона. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть его как следует; Адам увидел лишь, что дом стоит на вершине холма. А на соседней скале виднелись очертания Замка с флагом на башне, сверкавшие россыпью движущихся огней — очевидно там шли приготовления к завтрашнему празднику. Адам решил отложить знакомство с поместьем до следующего утра.

На парадном крыльце их уже встречал пожилой мужчина с благородной внешностью. Обменявшись с сэром Ричардом теплыми приветствиями, он сказал:

— Я приехал заранее, как вы и просили. Полагаю, это и есть ваш пра-племянник? Рад познакомиться с вами, мистер Адам Сэлтон. Я — Натаниэль де Салис, один из старейших друзей вашего дяди.

Адам, едва только взглянув на сэра де Салиса, почувствовал себя так, точно встретил еще одного старого друга. И это было еще одним подтверждением тому, что он вернулся домой.

Вскоре они уже беседовали с непринужденностью старых знакомых. Сэр Натаниэль действительно оказался высокообразованным человеком: он много путешествовал и обладал глубокими познаниями в области истории. Кроме того, он некогда был дипломатом и обладал природным даром красноречия. То, с каким вниманием слушал его молодой человек, та жадность, с какой он впитывал новые знания, еще больше воодушевляли сэра де Салиса и укрепляли их взаимную симпатию. «Разговор, начавшийся в теплой дружеской атмосфере, постепенно достиг наивысшей точки кипения», — как выразился сэр Натаниэль на следующий день, обсуждая с сэром Ричардом его племянника. Зная, что его старый друг мечтает о том, чтобы он передал его юному родственнику все свои знания, он заранее по дороге в «Лессер-хилл» продумал систему обучения. Адаму оставалось только слушать и запоминать.

Когда обед был закончен и слуги удалились, а трое джентльменов с бокалами вина удобно устроились в креслах, сэр Натаниэль начал первый урок:

— Как я понял вашего дядю, он предпочитает называть вас своим племянником, минуя всякие «пра-пра». Но мы с ним настолько старые друзья, что, с вашего позволения, я предлагаю отбросить формальности, и отныне обращаться к вам просто «Адам», как если бы вы были родным сыном моего друга.

— Для меня это высокая честь, — поклонился молодой человек.

Оба старика были растроганы таким вступлением, но все же присущая англичанам сдержанность взяла верх, и беседа приняла новое направление.

— Как я понял, Адам, дядя уже рассказал вам историю Замка Касуоллов? — спросил сэр Натаниэль.

— В общих чертах, сэр. Но, как я понял, то именно от вас, если вы окажетесь настолько любезны, я узнаю интересующие меня подробности.

— Буду только рад поделиться с вами всем, что знаю. Итак, основателем династии Касуоллов считается тот Эдгар, что появился в наших краях во времена Георга III. У него был единственный сын, с которым, когда тому было двадцать четыре года, они крупно поссорились. Причина этой ссоры осталась тайной для соседей и потомков, но, зная характеры обоих, можно почти с уверенностью предположить, что, несмотря на громкость скандала, причина его была самой банальной.

Кончилось дело тем, что сын, так и не помирившись с отцом, уехал, не сообщив никому, куда направляется. Домой он больше не вернулся: через несколько лет он умер за границей, так и не обменявшись с отцом ни строчкой. Однако он успел в своих странствиях жениться и оставить сына, который воспитывался в неведении о своем деде и принадлежавшем ему поместье. Распря была так глубока, что, казалось, родственные отношения прервались навсегда. В свое время внук также женился и у него родился сын. Но ни радость, ни горе не могли воссоединить рассорившийся клан. Потомки беглеца полностью игнорировали родственников из «Кастра Регис», словно между ними не имелось никакой кровной связи. Причем неприязнь была столь велика, что они даже не интересовались фамильным достоянием. Только благодаря добросовестности адвокатов в Замке узнали о рождении наследника. Его пригласили в дом предков, и он провел там несколько месяцев.

До этого момента вопрос о передаче наследства считался открытым. Но так как за все эти годы в семье больше не рождалось детей, то единственным и несомненным наследником был признан правнук патриарха.

Вам не мешало бы запомнить, что все члены этой семьи обладали одним и тем же характером, передававшимся из поколения в поколение почти без изменений. Характером, типичным для народа, породившего их: все они эгоистичные и холодные властолюбцы, готовые на все ради достижения собственных целей. Конечно, нельзя сказать, что они совершенно лишены чести и совести, однако об этих качествах они вспоминают лишь тогда, когда им это выгодно. И, естественно, за их ошибки всегда должны расплачиваться другие. И расхлебывать последствия тоже. Подобные вещи случались так часто, что можно говорить об устоявшейся позиции членов этой семейки. Поэтому неудивительно, что какие бы изменения ни происходили вокруг, они всегда использовали их в собственных интересах. Эти хладнокровные, черствые, жестокие по натуре люди всегда рвались к власти и стремились как можно больше расширить ее пределы. Ни один из них — насколько нам известно — ни разу не позволил себе пожертвовать выгодой ради пустых сантиментов или смягчиться по велению сердца. Дошедшие до нас портреты свидетельствуют об их принадлежности к раннероманскому типу: глубоко посаженные глаза, черные, как вороново крыло, густые вьющиеся волосы, сильные, массивные торсы.

Жесткие завитки на затылке и шее говорят о громадной физической силе и выносливости. Но самая характерная и отличительная черта — это их глаза. Черные, ледяные, словно концентрирующие во взгляде непоколебимую волю, перед которой невозможно устоять. Отчасти это у них в крови, отчасти зависит от индивидуальных особенностей — но все они обладают почти гипнотическим воздействием на людей, одним взглядом лишая их сопротивления… Да что там, даже потугов на сопротивление! Этот взгляд, в сочетании с властным выражением лица, требует от противника немалых сил даже для попытки противостоять несгибаемой воле Касуоллов.

Вы можете подумать, Адам, что это лишь игра моей фантазии, учитывая и то, что я никогда не встречал ни одного из них лично. Да, это исключительно теоретические построения, но основаны они на серьезных знаниях. Я изучал всех и каждого, кто имеет хоть малейшее отношение к загадочному народу их предков. Столь специфические отличительные черты, повторяющиеся из рода в род, наводят на мысль о неком демоническом присутствии. А в этом случае не уместно ли предположить, что кто-то из них, (и может, не один), некогда продали свои души Дьяволу?

Впрочем, пора расходиться и ложиться спать. Завтра у нас очень важный день, и вам нужно иметь ясную голову и свежее восприятие. Кроме того, я приглашаю вас с утра составить мне компанию: я собираюсь ознакомиться с окрестностями. И так как предмет наблюдения будет для нас нов, мы разглядим все индивидуальные особенности данной местности. Причем не только поместья вашего дяди, но и близлежащих земель. Я уверен, что если мы окажемся достаточно внимательны, то увидим немало поучительного. А чем больше мы знаем, тем больше сможем узнать в дальнейшем.

Глава III

«РОЩА ДИАНЫ»

Любопытство заставило Адама вскочить с постели с рассветом, но, одевшись и спустившись вниз, он обнаружил, что сэр Натаниэль его опередил. Так как пожилой джентльмен был уже полностью готов к дальней прогулке, они незамедлительно отправились в путь.

Не пускаясь в объяснения, мистер де Салис уверено зашагал на восток, к подножию холма. Спустившись, а затем вновь поднявшись на его вершину, они вдруг оказались на круто уходящем вниз обрыве. Скала, где они стояли, была примерно одной высоты с той, на которой был возведен Замок. Остальные же окружающие его холмы и взгорки были ниже, но усеяны торчавшими осколками скал — выходами горной породы: голыми серыми громадами с изломанными формами. Эта горная гряда имела форму сегмента круга, постепенно повышавшегося к западу, где на самой высокой вершине и был выстроен Замок. Между скалами виднелись небольшие рощицы различных деревьев, а также какие-то строения, очень походившие в неверном утреннем свете на руины. Что бы это ни было, они были сложены из огромных серых глыб, похожих на грубо обработанный известняк (если только их вообще обрабатывали). Из-за крутизны обрыва казалось, что скалы и деревья как бы нависают над лежащей далеко внизу равниной, испещренной множеством ручьев.

Сэр Натаниэль остановился на вершине и окинул внимательным взглядом горизонт, стараясь не упустить ни малейшей детали раскинувшейся перед ним панорамы. Солнце медленно поднималось, и с каждой минутой детали пейзажа становились все четче. Старый джентльмен обвел широким жестом открывавшийся вид, словно приглашая Адама присоединиться к его восторгу. Затем он стал указывать на объекты, заслуживающие, по его мнению, особого внимания. Адам оказался старательным и пытливым учеником и постарался проследить за ходом мысли своего учителя, пытаясь ничего не упустить.

— Я привел вас сюда, Адам, потому, что лучшего места для начала наших изысканий не найти. Перед нами раскинулась вся древняя Мерсия. Точнее, почти вся, потому что часть ее находится за границами Уэлш Марш, а часть закрывают от нас скалы на западе. Практически мы видим восточную часть королевства, простирающуюся к югу от Хамбера до Уоша. Я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили этот пейзаж и смогли вызвать его в памяти в любую секунду, так как рано или поздно нам это пригодится при изучении древних традиций и обычаев, если мы хотим найти их первопричину. Каждая легенда, каждое местное суеверие, которые мы обнаружим, помогут нам впоследствии в разгадке остальных. Но так как интересующая нас культура имеет местные корни, то и нам, для лучшего ее понимания, следует изучить ту почву, на которой она произросла. И начинать надо с фактов. С геологии. Так, например, материалы, используемые в строительстве в различные века могут очень многое рассказать пытливому исследователю. Да сама форма, высота и составляющие породы этих скал… Да что скалы! — вся эта долина, лежащая между нами и морем, есть неисчерпаемый кладезь познаний.

— А можно пару примеров, сэр? — отважился перебить его Адам.

— Что ж… Взгляните на эти скалы, сгрудившиеся вокруг Замка, мудро построенного на самой высокой точке. А теперь вон на те. На каждой из них мы найдем множество этих примеров. И еще они скрывают нечто, чего не увидишь глазами, не пощупаешь, а можно только вообразить.

— И все же? — стоял на своем Адам.

— Для начала я просто перечислю все интересующие нас объекты. Вот там, на востоке, где купа деревьев, когда-то находился романский храм, предположительно основанный еще друидами. Если судить по одному из его названий, то дата постройки отодвигается в прошлое, но роща древних дубов свидетельствует все же о более позднем периоде.

— А как он называется?

— Если буквально перевести его название, мы получим «Роща Дианы». А вон то, стоящее неподалеку, но более высокое строение — ферма «Мерси», название которой скорее всего является усеченной формой слова Мерсия, и в то же время в переводе означает «милосердие, прощение». Как мы обнаружили в древних манускриптах, прежде на ее месте был монастырь Vilula Misericordae, основанный королевой Бертой, но позже разрушенный королем Пенда, впавшим в языческую ересь. Теперь очередь «Лессер-хилл» — поместья вашего дядюшки. Несмотря на то что оно так близко к Замку, никакого отношения к нему оно не имеет. Построено оно довольно давно, но всегда принадлежало лишь вашей семье.

— Теперь остался только Замок!

— Именно; но его история тесно связана с историей всех остальных строений и, более того, с историей древней Англии. — Сэр Натаниэль помолчал, собираясь с мыслями, но, заметив нетерпение на лице Адама, продолжил: — Мы не знаем полной истории Замка. Во всех, даже древнейших записях, слухах и легендах, которые нам удалось найти, он уже присутствует. Если им доверять, то во времена, когда пришли римляне, на скале уже существовало какое-то строение: Это вполне могло быть и святилище древних друидов — если только не было построено еще раньше. В любом случае, что бы там ни стояло, римляне приспособили его своим нуждам. Это подтверждается появлением в его названии слова «Castra», то есть «лагерь». Крепость на самой высокой скале как раз подходила для того, чтобы стать их цитаделью в этих местах. А изучив как следует карту, вы поймете, что оттуда открывается круговой обзор. К тому же оттуда легко защитить подступы с севера, и одновременно имеется возможность полностью контролировать побережье. Так же можно было защищать и западные границы с Уэльсом — дикой и опасной по тем временам страной. Кроме того, ее использовали как перевалочный пункт на пути к реке Северн — великому водному пути, по которому римляне начали свое продвижение в глубь Англии (по ее берегам до сих пор сохранились остатки их дорог). Эта крепость находилась на перекрестке всех наиболее удобных в те времена путей. И в конечном счете она послужила штабом, откуда велось завоевание Лондона и остальных земель, омываемых Темзой.

Естественно, что подобная цитадель была необходима во все времена, и каждая новая волна завоевателей, будь то англы, саксы, датчане или норманны, мгновенно оценивала ее достоинства и стремилась закрепиться в ней. В самые древние времена она была ценна лишь как стратегическая точка. Но с приходом римлян, с их высоким уровнем фортификационных строений, она была оснащена стенами, неприступными для осадных машин того времени. Сменяющие друг друга хозяева перестраивали и усовершенствовали ее на свой лад до тех пор, пока укрепленный лагерь солдат Цезаря не превратился в королевский Замок. Но так как мы до сих пор не знаем имен первых королей Мерсии, то невозможно установить, кто из них сделал эту горную крепость своей резиденцией. И, боюсь, так никогда и не узнаем. Время шло, и по мере развития военного искусства росла и крепость. Хотя многие детали безнадежно утрачены, ее историю можно было бы проследить не только по камням, из которых сложены стены, но и по смешению архитектурных стилей. Однако нашествие норманнов полностью уничтожило все следы предыдущих культур в стенах крепости. На сегодня мы можем лишь с уверенностью сказать, что это один из старейших замков того периода, построенный не позже правления Генриха I. И римляне и норманны были опытными воителями и всеми силами пытались удержать столь важный стратегический объект. Потому-то все окружающие скалы также были приспособлены для военных целей и превращены в укрепления. Конечно, на сегодняшний день они утратили свои преимущества в оборонном отношении, однако мы не должны забывать о том, в какие времена они были созданы, и просто обязаны отдать должное их безымянным строителям.

Говорить об этих укреплениях можно бесконечно, но и низины могут рассказать о многом… Однако как быстро пробежало время! Нам надо спешить домой, а то ваш дядюшка уже, верно, волнуется, куда мы могли запропаститься.

И сэр Натаниэль таким стремительным шагом направился в сторону «Лессер-хилл», что Адаму пришлось почти бежать, чтобы поспеть за ним.

Глава IV

ЛЕДИ АРАБЕЛЛА МАРЧ

— Времени у нас еще достаточно, но, если вы оба так горите исследовательским пылом, мы можем выехать и пораньше, — объявил во время завтрака мистер Сэлтон. — Тогда я покажу вам по дороге уникальные реликты древней Мерсии, а затем в Ливерпуль мы поедем сквозь так называемый Великий чеширский дол. Но предупреждаю: как бы вам не пришлось разочароваться. Это я говорю для Адама: не жди там никакой героической романтики. Вы там и дола-то не заметите, если не будете знать о том, что он есть. И то сможете разглядеть его лишь из уважения к моим сединам. Но так или иначе, нам нужно оказаться на побережье к моменту прибытия туда «Вест Африкан» и поймать мистера Касуолла до того, как он сойдет на берег. Я полагаю, что познакомиться с ним, оказав ему прием на родном берегу, будет много достойнее, чем толкаясь среди остальных гостей на приеме в его честь.

Их уже ждал экипаж (тот самый, в котором они путешествовали накануне), однако на сей раз упряжка была еще более великолепна: мистер Сэлтон приказал подать свой лучший выезд — безупречную четверку лошадей, чутких к командам и быстроногих. Быстро покончив с завтраком, джентльмены разместились в коляске, и форейторы, получив приказ трогать, с веселым гиком погнали лошадей рысью.

Затем, повинуясь сигналу мистера Сэлтона, коляска притормозила рядом с огромной грудой камней у обочины.

— Вот то, Адам, — сказал он, — мимо чего тебе ни в коем случае не стоит проходить. Эти камни переносят нас во времена древней истории королевства Англия, больше чем на тысячу лет. Они сложены здесь в седьмом веке в память о чудовищном убийстве. Здесь король Мерсии Вулфер, племянник Пенды, убил двух своих сыновей за то, что они перешли в христианство. По обычаю того времени каждый проходящий мимо клал камень на их могилу. Дело в том, что после откровений святого Аргустина Пенда впал в полное язычество. Сэр Натаниэль может рассказать об этом подробнее и уложить все эти события в стройную хронологическую систему.

Пока они разглядывали могильный курган, на дороге появился еще один экипаж, чья одинокая пассажирка, вызвала у джентльменов гораздо больше интереса, нежели древние камни. Коляска была довольно старой, но пышно украшенной. Мужчины немедленно сняли шляпы, а дама, притормозив, чопрно кивнула:

— Как поживаете, сэр Натаниэль? Как ваше здоровье, мистер Сэлтон? Надеюсь, вы остановились не из-за поломки? А вот у меня… вы только взгляните! — И она указала на сломанную рессору со свежим изломом.

— О, это легко поправимо! — поспешил с ответом Адам.

— Легко?! Да здесь днем с огнем не найдешь ни одного мастерового!

— Я вам помогу.

— Вы?! — Она недоверчиво вскинула ресницы, — Вы? Это работа не для джентльмена.

— Ничего, я могу быть и мастеровым, если в том есть нужда. Правда, я и при этом остаюсь джентльменом. Я австралиец, а у нас, если хочешь быстро ездить, то умей и исправлять разные дорожные поломки, иначе вообще никуда не уедешь. Так что я полностью к вашим услугам.

— Даже не знаю, как вас благодарить за вашу доброту. Право, не знаю, что и решить… я так тороплюсь на встречу мистера Касуолла из «Кастра Регис», который сегодня прибывает из Африки. Это огромное событие для всего нашего графства, и мы все спешим выразить ему свое почтение… — Тут дама на секунду запнулась: она внезапно поняла, с кем разговаривает. Вы, должно быть, мистер Адам Сэлтон из «Лессер-хилл»? Очень приятно. А я — леди Арабелла Марч из «Рощи Дианы».

Говоря, она слегка обернулась к Сэлтону-старшему, который, поняв намек, тут же поспешил ее представить.

Когда все формальности остались позади, Адам достал из дядиного экипажа инструменты и приступил к починке. Так как опыт в подобных делах у него имелся немалый, то неисправность была устранена довольно Скоро. Он уже начал собирать разбросанные по дороге в процессе работы инструменты, как вдруг заметил несколько черных змей, выползших из могильного кургана и почему-то собравшихся вокруг него. Его настолько заинтересовало это явление, что он едва не пропустил момент, когда леди Арабелла, открыла дверцу и ступила на дорогу совсем рядом с одной из гадких тварей. Он вскрикнул, пытаясь предупредить неосторожную леди, но, как оказалось, в этом не было нужды. Змеи вдруг развернулись и с небывалой поспешностью скрылись в щелях между камнями. Адам беззвучно рассмеялся и пробурчал себе под нос: «Тоже мне переполох! Да они испугались ее больше, чем она их!» И все же на случай, если ядовитые гады снова приползут, он подобрал гибкую ветку. В этот момент он был единственным защитником леди Арабеллы, которая, судя по ее беспечному виду, так и не заметила никакой опасности. Теперь, когда она стояла почти рядом с ним, Адам смог ее полностью разглядеть. Уже одно ее платье стоило того, чтобы смотреть на нее не отрываясь, — легкое одеяние из белого шелка подчеркивала каждое движение ее грациозного тела, а на голове красовалось воздушное сооружение, опушенное легким, искрящимся на солнце мехом. Белоснежную шею окольцовывало тяжелое переливающееся колье из изумрудов. Голос у нее был грудной, богатый глубокими обертонами; должно быть, именно такими голосами сивиллы изрекали свои пророчества. Руки у нее тоже казались необычными: гибкие, изящные, с длинными пальцами. В ее жестикуляции было что-то завораживающее.

С милой грацией она поблагодарила Адама за помощь и добавила, что, раз его дядя тоже едет в Ливерпуль, она с удовольствием присоединится к ним.

— Раз вы остаетесь здесь, мистер Сэлтон, то наверняка захотите осмотреть «Рощу Дианы». Прошу вас, не стесняйтесь, захаживайте к нам запросто, как в «Лессер-хилл». У нас там прекрасные пейзажи, и, кроме того, есть многое, что может заинтересовать вас как человека, изучающего историю. Особенно историю Англии раннего периода.

Это сердечное приглашение было произнесено столь ледяным официальным тоном, что слегка озадачило Адама. Мистер Сэлтон и сэр Натаниэль в том же тоне поблагодарили даму и выразили сожаление, что не смогут воспользоваться приглашением и составить ей компанию, так как по дороге у них есть еще дела. Адам мог поклясться, что леди Арабелла, хоть и выглядела расстроенной их отказом, в душе облегченно вздохнула. И поэтому, когда он снова сел в коляску и экипаж тронулся, он не особенно удивился словам сэра Натаниэля:

— Мне кажется, она была только рада, что мы не согласились. У нее свои планы; присутствие посторонних свидетелей им только мешает.

— Планы? Какие же? — машинально спросил Адам.

— Да они известны всему графству, мальчик мой. Касуолл безмерно богат. Когда она выходила замуж, ее муж тоже был богат, или, по меньшей мере, казался таковым. Но после его самоубийства вдруг выяснилось, что он оставил только долги, а поместье заложено до последней нитки. Единственное, что может ее теперь спасти, — это новое выгодное замужество. Выводы можете сделать и сами.

Адам промолчал, и все время, пока они ехали сквозь Великий чеширский дол, пребывал в крайней задумчивости. Вспомнив все, что он успел увидеть и услышать по приезде в Англию, он пришел к некоторым выводам. Одним из них стало решение, что общаться с леди Арабеллой следует с крайней осторожностью и оглядкой. Ведь он и сам был очень богат. Причем даже его дядя не знал насколько и крайне удивился бы, узнав истинное положение вещей.

Дальнейшая поездка прошла без особых приключений, и они прибыли в Ливерпуль как раз почти в то время, когда в порту пришвартовался «Вест Африкан». Все трое поднялись на борт, где состоялась церемония знакомства: сперва мистер Сэлтон представился мистеру Касуоллу сам, а затем представил сэра Натаниэля и Адама. Наследник «Кастра Регис» принял их весьма сердечно и выразил радость по поводу своего возвращения в родные пенаты. Адама почему-то удивило такое внезапное радушие, хотя выражение лица Касуолла не давало ни малейшего повода усомниться в его искренности. Молодой человек попытался понять причину смутно возникших сомнений, но в эту минуту появилась леди Арабелла, и все встало на свои места: оба Сэлтона и сэр Натаниэль были потрясены мгновенным изменением выражения лица их радушного хозяина. Теперь перед ним предстал типичный Касуолл — гордый, властный, эгоистичный и жестокий.

«Да поможет Господь тем, — словно пронеслось в головах у всех троих, — кто окажется на пути у этого человека!»

Но тут вошел африканец-слуга, и шок от внезапно озарившего их открытия слегка сгладился. Касуолл все еще казался дикарем, но дикарем цивилизованным. В нем все же чувствовалось облагораживающее влияние многовековой культуры, формирующее высшие качества души хотя бы в зачатке, в то время как лицо слуги — хозяин назвал его Уулангой — было лицом настоящего, не тронутого цивилизацией дикаря, унаследовавшего худшие черты бесконечных поколений диких детей джунглей и болот, выросших в темном язычестве, и последних в ряду тех, кто достоин носить имя человека.

Леди Арабелла и Ууланга вошли в каюту одновременно, и Адама поразило, какое впечатление они произвели друг на друга. Дама словно вовсе не заметила колоритную фигуру дикаря, что показалось Адаму довольно странным, тогда как негр повел себя так, что это не могло не привлечь ее внимания: он воззрился на нее с восторгом фанатика, встретившего свое божество во плоти, а затем, воздев руки, опустился перед ней на колени и замер, уткнувшись лбом в пол. Лишь когда леди Арабелла сделала шаг навстречу Касуоллу, негр поднялся и застыл в приличествующей вышколенному слуге позе.

Все это Адам отметил про себя, не прерывая беседы со своим секретарем Девенпортом, следовавшем в эскорте мистера Сэлтона на пони. Но тут в их разговор вмешался сэр Ричард:

— Думаю, нам пора откланяться. У меня в Ливерпуле есть еще кое-какие дела, а мистеру Касуоллу, как и леди Арабелле, по-видимому не терпится поскорее отправиться в «Касгра Регис».

— У меня тоже есть кое-какие дела, сэр, — ответил Адам. — Мне нужно разыскать адрес Росса, торговца животными. Я хочу завести себе маленького друга, если вы, конечно, не возражаете. Я говорю о совсем небольшом зверьке. Он не доставит вам никаких хлопот.

— О чем речь, мальчик мой? Что это за зверек?

— Мангуст.

— Мангуст! Да на что он тебе?!

— Чтобы убивать змей.

— Согласен! — Похоже, старый джентльмен помнил о происшествии у древней могилы, и дальнейшие объяснения ему уже не потребовались.

Когда Адам нашел Росса и изложил ему свою просьбу, тот поинтересовался:

— Вам нужно животное со специальными навыками, или же сгодится обычный мангуст?

— Разумеется, мне нужен лучший. Что же касается специальных навыков… Это не обязательно. Меня устроит обычный здоровый мангуст.

— Могу предложить несколько на выбор. Я спросил только потому, что как раз на днях получил из Непала отлично выдрессированный экземпляр. В его документах говорится, что он убил королевскую кобру в садах раджи. Правда, я сомневаюсь, что в наших северных широтах найдутся столь опасные твари, хотя обычных змей предостаточно.

Когда Адам вернулся в коляску, бережно неся ящик со зверьком, сэр Натаниэль полюбопытствовал:

— Что это там у вас?

— Мангуст.

— Зачем он вам?

— Чтобы убивать змей!

— A-а! Да, я слышал, как леди Арабелла приглашала вас в «Рощу Дианы», — рассмеялся де Салис.

— При чем тут ее приглашение?

— Насколько мне известно, пока ни при чем. Но поживем — увидим.

Так как Адам счел нужным промолчать, сэр Натаниэль спросил:

— А не известно ли вам случайно, что в древности эта роща имела и второе название?

— Нет, сэр.

— Она называлась… Впрочем, это тема для долгого разговора. Думаю, имеет смысл отложить его до той поры, когда у нас появится время для подобных бесед. Успеем еще наговориться!

— Как скажете, сэр.

И хотя Адама распирало любопытство, он решил не торопить события. Всему свое время.

Узнав, что мистер Касуолл предпочел переночевать в Ливерпуле, хозяин «Лессер-хилл» и его гости отправились домой.

На следующий день им предстояло посетить «Кастра Регис», и Адам на время выкинул из головы «Рощу Дианы» и все сопутствующие ей тайны.

Прием в честь приезда хозяина Замка был в разгаре. В холле толпились гости, а для особо важных персон отвели именные места. Адам искал взглядом Арабеллу, но в пестрой сумятице приглашенных всех возрастов и рангов углядеть ее ему пока не удавалось. Радостные возгласы у входа привлекли его внимание к въезжавшему во двор старинному экипажу — это прибыл долгожданный Эдгар Касуолл. А рядом с ним восседала леди Арабелла — в том же платье, что и накануне. Едва карета остановилась у подножия гигантской лестницы, хозяин замка выпрыгнул из нее и почтительно подал своей спутнице руку.

И всем сразу стало ясно, кто на этом празднике самый важный и уважаемый гость. Места для почетных гостей на помосте в глубине зала быстро заполнились, но арендаторы и прочие гости рангом пониже все еще пытались отыскать места, откуда было лучше видно. Порядок проведения праздника был заранее составлен специальным комитетом. Вначале прозвучало несколько приветственных речей (к счастью, не очень длинных), а затем, до начала угощения, гостей на время предоставили самих себе. Касуолл спустился к гостям и начал знакомство, переходя от группы к группе. Он блистал манерами и прекрасно играл роль гостеприимного хозяина. Остальные важные персоны последовали его примеру и, спустившись с помоста, также смешались с толпой. Тут и там завязывалась непринужденная беседа, послышался смех, и вскоре прием принял легкий салонный характер.

Глаза Адама внешне рассеянно перебегали с одного гостя на другого, но внутренне он машинально отмечал для себя все, что могло вызвать его интерес в будущем. Он был еще молодым, и к тому же приехавшим издалека иностранцем, и потому все здесь было для него непривычным и удивительным: и мужчины, и женщины. Особенно последние, если они выглядели молодо и привлекательно. А в толпе гостей порхало немало прелестных девушек, и, Адам, отлично одетый и обладавший довольно красивым лицом, немедленно стал мишенью для интригующих взглядов. Это его, однако, нисколько не смутило, и он пока не спешил завязывать новые знакомства. Но тут в поле его зрения попала небольшая группка из трех человек (судя по одежде и украшениям, они принадлежали к арендаторам): крепкий жилистый старик и две девушки — одной было около двадцати, а второй и того меньше. Едва Адам встретился глазами с той, что помладше, между ними словно проскочил электрический разряд — та божественная искра, что порождает мгновенное узнавание и полное принятие друг друга. Короче, то, что люди называют Любовью.

Оба старика заметили этот обмен взглядами и поспешили рассказать молодому человеку о девушке, столь привлекшей его внимание. При этом оба старались быть предельно щепетильными, чтобы не задеть его чувств.

— Ты заметил эту только что прошедшую троицу? Джентльмена зовут Майкл Уэтфорд, он один из арендаторов мистера Касуолла. Он живет на ферме «Мерси», которую тебе сегодня показывал сэр Натаниэль. Девушки приходятся ему внучками. Старшая — Лилла — единственная дочь его старшего сына, который умер, когда ей едва исполнился год. А его жена умерла в тот же день. Она славная девушка, и ее достоинства не уступают ее весьма привлекательной внешности. А вторая — дочь младшего сына Уэтфорда. В двадцать лет парень завербовался в солдаты и был отправлен с полком на континент Хоть он и любил отца, но писать был не мастак: прислал всего пару писем. А затем пришло извещение от его полковника, что он геройски погиб в Бирме. Также полковник писал, что Уэтфорд женился и что у него осталась годовалая дочь. Старик забрал девочку к себе и стал растить вместе с Лиллой. Единственное, что ему удалось узнать о малютке и первом годе ее жизни, было то, что ее зовут Мими. Девочки быстро подружились, и по сей день их сестринская любовь не знает границ. И это несмотря на то, что они настолько разные! Лилла — блондинка, типичный отпрыск древних саксов; а Мими несет в себе черты расы ее матери. Лилла кротка, как голубка, а черные глаза Мими вечно полыхают неспокойным огнем. Однако единственное, что может всерьез рассердить ее, это когда ей покажется, что кто-то обижает Лиллу. Тогда она встает на ее защиту с мужественной яростью птички, грудью защищающей своих птенцов.

Глава V

БЕЛЫЙ ЧЕРВЬ

Сэлтон-старший представил Адаму мистера Уэтфорда и его внучек и предложил им прогуляться вместе. Как выяснилось, все ближайшие соседи «Лессер-хилл» уже знали об Адаме абсолютно все: степень его родства с хозяином, причины его прибытия в Англию и даже… его дальнейшие планы. Поэтому в том, что обе девушки могли иметь на него виды, не было ничего удивительного. В подобных сельских уголках приличные женихи на вес золота, а этот молодой человек не только отвечал всем необходимым для жениха качествам, но и принадлежал к классу, не особо строго относящемуся к нарушению кастовых границ. Как только было замечено, что он предпочитает общество Мими Уэтфорд, остальные слегка поотстали, чтобы не мешать намечающемуся роману. Когда гонги позвали к началу пиршества, Адам проводил свою даму в палатку, где занял места ее дедушка. Мистер Сэлтон и сэр Натаниэль, заметив, что молодой человек пренебрег своим именным местом за столом на помосте, прекрасно поняли причину и по молчаливому соглашению не стали заострять внимание других гостей на его отсутствии.

Леди Арабелла восседала по правую руку Эдгара Касуолла. Она, вне всяких сомнений, была женщиной незаурядной и очень эффектной, поэтому то, что она с первого взгляда покорила наследника Замка, ни у кого не вызвало удивления. Естественно, об этом не было сказано вслух ни слова, но нужны ли слова, когда столько можно выразить многозначительными кивками или улыбками? Так как место хозяйки «Кастра Регис» пока пустовало, мысль о том, что одна из присутствующих здесь вполне может его занять, волновала многие украшенные перьями и драгоценностями головки. Однако, несмотря на весь блеск и очарование леди Арабеллы, ей негласно отводили роль лишь второй претендентки; первой же, по общему мнению, была Лилла Уэтфорд. Между женщинами имелась огромная разница как в типах красоты, так и в сословном отношении; Арабелла была типичной аристократкой, а Лилла — дочерью человека из среднего класса.

Когда начали сгущаться сумерки, мистер Сэлтон и сэр Натаниэль отправились домой пешком (коляску они отослали еще днем), не дожидаясь Адама. Однако тот вернулся в «Лессер-хилл» гораздо скорее, чем они ожидали. И, судя по его виду, был чем то расстроен. Старики предпочли воздержаться от комментариев. Они выкурили по сигаре, болтая о пустяках, а затем, так как наступало обеденное время, разошлись по своим комнатам, чтобы переодеться.

Адам спустился в столовую в прежнем состоянии: он был рассеян и задумчив. Дядюшка впервые увидел его таким, но, имея большой жизненный опыт, решил ни о чем не спрашивать, надеясь, что в свое время все объяснится. И ему не пришлось долго ждать: взволнованный Адам, уже несколько раз порывавшийся встать из-за стола, но потом вновь садившийся, наконец взорвался:

— Он, верно, считает себя пупом земли! Похоже, он думает, что, стоит ему уронить платок, как любая дама принесет его в зубах, как верная собачонка!

Уже сам этот взрыв говорил о многом: столь воспитанного молодого человека могло взбесить лишь одно — чье-то поведение, которое он посчитал неприличным. Сэр Натаниэль, как старый дипломат, неплохо разбиравшийся в подобных вещах, как бы невзначай заметил:

— Он приударил за Лиллой?

— Да! И времени даром не терял. Как только их познакомили, он сразу принялся расточать любезности и нашептывать комплименты ее красоте. И, даже не дав ей опомниться, напросился завтра на чай на ферму «Мерси». Самодовольный индюк! Он что, не видит, что эта девушка не для него?! Да их рядом представить невозможно: голубка и коршун!

Сэр Натаниэль и мистер Сэлтоном обменялись многозначительными взглядами.

— Расскажите подробнее, Адам. До обеда еще есть несколько минут, и нам не хотелось бы потерять аппетит, тщетно пытаясь разгадать, что же там произошло.

— Да, в общем-то, не о чем и рассказывать, сэр, — это-то и есть худшее. Я вынужден признать, что он не произнес и единого слова, за которое его можно было бы осудить. Он был безупречно вежлив и в то же время вел себя так, что сразу было видно: вот хозяин Замка, а вот дочь его вассала… Ну… Не знаю, не могу понять, что в этом было такого… Но почему-то меня это взбесило.

— А при чем тут коршун и голубка? — Тон сэра Натаниэля был мягким и сочувствующим. В его голосе не было и намека на любопытство, однако он как бы подталкивал Адама к дальнейшей откровенности.

— Я теряюсь… Мне трудно объяснить. Но он действительно выглядел рядом с ней коршуном, а она была похожа на голубку… И сейчас мне кажется, что такова и есть внутренняя сущность обоих.

— Ах, даже так! — слегка прибодрил его сэр Натаниэль, и Адам продолжил.

— Да еще этот его «романский гипнотизирующий взгляд»! Мне показалось, что она в опасности… И… и захотелось ее защитить.

— Ну, опасность для нее представляет любой молодой человек. Как я заметил, и вы провожали ее отнюдь не невинными взглядами.

— Надеюсь, и ты и он сумеете впредь держать себя в руках, — вмешался мистер Сэлтон. — Ты прекрасно понимаешь, Адам, что просто немыслимо начинать ваше прибытие сюда с ссоры. Мы должны помнить о чувствах и благополучии наших соседей. Разве я не прав?

— Надеюсь, что не подведу вас, сэр. Клянусь, что бы ни случилось, я стану полностью подчиняться вашим требованиям — как в этом случае, так и во всем остальном.

— Тише! — оборвал их сэр Натаниэль, заслышав шаги несущих обед слуг.

После обеда, устроившись в курительной за бокалом вина, сэр Натаниэль вернулся к местным легендам.

— Надеюсь, обсуждение событий, которые произошли давным-давно, а не тех, которые еще грядут, станет для нас менее взрывоопасной темой.

— Согласен с вами, сэр, — кивнул Адам. — Но сейчас вы уже можете затрагивать в моем присутствии любую тему. Даже обсуждать мистера Касуолла. Тем более что я, возможно, завтра с ним встречусь: как я уже говорил, он получил приглашение на ферму «Мерси» на три часа. А я приглашен на два.

— Вижу, ты тоже не терял времени даром, — заметил мистер Сэлтон.

Старые джентльмены вновь обменялись многозначительными взглядами, после чего сэр Натаниэль начал свой рассказ:

— Я не собираюсь пересказывать все легенды древней Мерсии или даже избранные из них. Думаю, вам будет в первую очередь интереснее узнать некоторые факты, как отраженные в летописях, так и оставшиеся только в устном творчестве, напрямую касающемся данной местности. И предлагаю начать с «Рощи Дианы». Она связана с несколькими важными периодами истории Англии, и каждый из них имеет свои, особые легенды. Как друиды, так и римляне жили слишком давно, чтобы оставить явные следы своего пребывания в тех местах. Но мне представляется сомнительным, что саксы или англы могли с таким совершенством обрабатывать камень. Доказано, что помимо «Рощи Дианы» это место имело и другое название. Первое — типичное для римской культуры (в свое время впитавшей в себя греческую). Второе же, если его дословно перевести с древнемерсийского, звучит как «Логово Белого Червя». И, чтобы вы лучше поняли, позволю себе небольшое отступление.

В древние времена слово «червь» (worm) имело значение несколько отличное от ныне общепринятого. Это искаженная версия англо-саксонской формы wurm, означавшей «дракон» или «змея». Вариации этой формы можно проследить и в других древних языках: waurms у готов, огтиг у исландцев, warm у германцев. И на всех языках значение одно: змий. Первоначально, по моим предположениям, смысловое значение этого слова выражало наличие силы и власти. Нынешний червь ни тем ни другим не обладает. Для того чтобы понять причины этого, нам следует обратиться к древним легендам. Наиболее известные из них — это «Колодец Червя» в замке Лэмбтон, и «Червь, затаившийся в Спиндлестон-Хай», записанная в окрестностях Бамборо. В обеих легендах червь описан как чудовище огромных размеров и силы и очень схож с легендарными драконами и змиями, предпочитавшими обитать в болотах и топях. Но, взглянув на геологическую карту, мы можем с уверенностью признать, что если подобные твари и существовали в ранние геологические периоды, то места для расселения им было более чем достаточно. В те времена Англия представляла собой обширную равнину, а обилие рек и ручьев, естественно, вело к заболачиванию почвы. В глубоких реках с медленным течением образовывались омуты, в которых прекрасно могли селиться монстры всех видов и размеров. В долине, которую мы видим сейчас в окно, имелись грязевые лужи по сто и более футов глубиной. Кто теперь может поведать, как случилось, что могущество гигантских ящеров пошло на убыль? Но ведь наверняка существовали также и места с условиями, требующими от своих обитателей вырабатывать большую ловкость, рост и силу, чем обычно. И подобные чемпионы вполне могли дожить до встречи с человеком на ранней заре его истории. Да разве и сейчас не встречаются порой существа, обладающие размерами, которые, по современным понятиям, просто невозможны? Даже в наши дни иногда находят следы животных, да и самих животных тоже, небывалых размеров — возможных потомков прежних доисторических чудовищ, невероятным чудом доживших до наших времен, а точнее, сохраненных особенностями среды их обитания. Я помню, как-то один выдающийся индийский шика-ри (охотник) сам рассказывал мне, что самым великим искушением в его жизни было желание подстрелить гигантскую змею, которую он видел в Тераи, что в Верхней Индии. Он охотился там на тигров. Его слон спокойно переходил ручей, как вдруг внезапно тревожно затрубил. Взглянув вниз, охотник увидел, что слон наступил на тело гигантской змеи, пытавшейся уползти в джунгли. «Мне показалось, — рассказывал он, — что в длину она была футов восемьдесят, а то и все сто. Слон наступил примерно посередине, и с обеих сторон было футов по сорок-пятьдесят, а толщиной она была с человека. Но, думаю, вы знаете, что, когда охотишься на тигра, стрелять кроме как в него (кроме тех случаев, когда от этого зависит твоя жизнь) у нас не принято. Это вопрос чести охотника. Я легко бы покончил с этим чудищем, но в тот момент я не мог себе этого позволить. Так что, как ни жаль было, но я дал ей уйти».

А теперь представьте себе подобную тварь где-нибудь в Англии, и вот вам уже готовый материал для создания легенды о черве. А в болотных низинах, окружающих устья больших европейских рек, вполне могут отыскаться его «братья».

— Лично я, сэр, не имею ни малейшего сомнения в том, что чудовища, о которых вы говорили, вполне могли дожить до наших времен, а не все поголовно вымерли, как это принято считать, — поддержал его Адам. — И если это так, то здесь им самое место. Я думаю об этом с того самого момента, как вы показали мне вид с обрыва. Но кое-что не стыкуется, сэр. Вы не находите? У меня так сразу возник вопрос: «Не много ли здесь препятствий?»

— То есть?

— Наше предполагаемое чудовище должно было обладать значительным весом, а ландшафт здесь, наверху, крайне неровный. Следовательно, перемещаться на большие расстояния ему было бы затруднительно. Относительно долины, где находились грязевые лужи, мы находимся на высоте нескольких сотен футов, если считать по прямой. А если учесть все изгибы почвы, все скальные выходы… Следовательно, на дорогу в долину и подъем на взгорье ему понадобилось бы изрядное время. Так как же он мог одолеть этот путь (и не раз!), оставаясь при этом никем не замеченным? Да, конечно, у нас есть легенды; но для серьезного научного исследования требуются еще и веские доказательства.

— Мой милый Адам, вы абсолютно правы, и если бы мы предприняли подобное исследование, то, вне всякого сомнения, учли бы отмеченный вами фактор. Однако, дорогой мальчик, вы не должны забывать, что речь идет о событиях, отдаленных от нашего времени на тысячи и тысячи лет. И также вы должны помнить о том, что письменных источников о тех временах, которые могли бы нам помочь, просто не существует: в ту эпоху здесь не было людей, они заселили эти края много позже. Место, отвечающее нашим требованиям, должно быть полностью обособленным и диким, с настолько густой растительностью, чтобы там не имелось возможности для развития человека. Логово подобного чудовища должно было находиться там, где условия не менялись в течении сотен или даже тысяч лет. Кроме того, оно должно быть недоступным для людей. Змей, чувствующий себя уютно в болоте глубиной в сотню футов, может спрятаться лишь в тех гигантских топях, что ныне уже не существуют. Или же, если и существуют, то всего лишь в нескольких точках земного шара. Однако я вовсе не хочу сказать, что в наше прозаическое время подобных вещей быть не может. Условия для их появления создавались тогда, в доисторические времена, когда силы природы были неукротимы, когда борьба за существование была настолько жестокой, что ни одно существо, не обладавшее гигантскими размерами, не имело ни малейшего шанса на выживание. И то, что подобные условия на земле были, доказывают многочисленные ископаемые. Но только они. Нам никогда не раздобыть доказательств того уровня, какого требует современная наука. Мы можем лишь вообразить или мысленно смоделировать те условия и те силы, что одолели этих гигантов.

Глава VI

КОРШУН И ГОЛУБКА

На следующее утро мистер Сэлтон и сэр Натаниэль только собрались приступить к завтраку, как в столовую стремительно вошел Адам.

— Что опять? — всполошился дядюшка.

— Четыре!

— Четыре чего? — полюбопытствовал сэр Натаниэль.

— Змеи! — буркнул молодой человек, накладывая себе в тарелку жареные почки.

— Четыре змеи? Что-то я ничего не понял.

— Мангуст, — объяснил Адам. — Я брал его с собой на прогулку.

— Четыре змеи за одно утро! Никогда не думал, что на Обрыве (так местные называли западную скалу) их так много. Надеюсь, это никак не связано с нашим вчерашним разговором?

— Увы, связано, сэр. Хоть и не впрямую.

— Боже милостивый! Уж не надеялся ли ты отловить там змею размером с лэмбтоновского Червя? Но ведь тогда и мангуст, способный придушить такое чудовище, должен быть не меньше копны.

— Там были обычные змеи, не длиннее трости.

— Ну, туда им и дорога: и большим и малым. Твой мангуст просто молодчина. Я уверен, что он вскоре очистит все окрестности, — сказал мистер Сэлтон.

Адам не захотел поддерживать разговор и сделал вид, что занят завтраком. В утренней охоте на змей для него не было ничего нового. Покончив с едой, он немедленно удалился в кабинет, который дядя предоставил ему для занятий. Оба старика восприняли это как знак того, что он хотел бы побыть в одиночестве. А точнее, что он хотел избежать различных расспросов и предположений на тему сегодняшнего приглашения на чай.

В столовую Адам вернулся лишь за полчаса до обеда. Не застав там никого, он зашел в курительную, где обнаружил обоих джентльменов, уже переодевшихся к столу.

— Думаю, нам нечего ждать. Лучше приступить прямо сейчас, — с порога заявил он.

Дядя, пытаясь ему помочь, решился уточнить;

— Приступить к чему?

Адам прерывисто вздохнул:

— К моему… — но тут он взял себя в руки и закончил фразу довольно твердо, — К моему визиту на ферму «Мерси».

Мистер Сэлтон с нетерпением ждал продолжения. Старый дипломат тонко улыбнулся.

— Как я понял, вы оба еще вчера заметили мой интерес к Уэтфордам?

Ответом ему стали лишь ободряющие улыбки.

— И я хочу, чтобы вы оба были в курсе моих отношений с ними. Вы, дядя, потому, что вы мой ближайший родственник и, более того, уделяете мне столько внимания, тепла и душевной заботы, как если бы были мне родным отцом.

Мистер Сэлтон не нашелся что сказать. Он лишь протянул руку молодому человеку, и тот сердечно ее пожал.

— А вы, сэр, — продолжил Адам, — потому, что раскрыли передо мной такие картины, о которых я дома не смел и помыслить в самых своих дерзновенных мечтаниях… — Тут он запнулся, будучи не в силах выразить свое волнение.

Сэр Натаниэль отечески положил ему руку на плечо и мягко ответил:

— Ты прав, мальчик мой; ты абсолютно прав. Не стесняйся своей искренности. А я в ответ должен тебе признаться, что у нас, стариков, не имеющих собственных детей, становится теплее на сердце, когда мы слышим такие слова.

Адам снова заговорил, на сей раз торопливо, словно желая поскорее покончить с этим разговором:

— Мистер Уэтфорд так и не показался, но Лилла и Мими ждали меня и встретили со всей сердечностью. Они все очень высокого мнения о вас, дядя. Мне это приятно было слышать еще и потому, что они мне очень нравятся. Мы уже пили чай, когда в дверь постучался мистер Касуолл. Он заявился в сопровождении своего негра (окно в гостиной довольно большое, и из него хорошо видно парадное крыльцо). Двери ему открыла Лилла. Мистер Касуолл объяснил, что напросился на приглашение потому, что ему хотелось бы теснее познакомиться со всеми своими арендаторами, чем он мог это сделать вчера, в суматохе праздника. Девушки пригласили его к столу — они очень милы и воспитанны, сэр; любая из них может… когда найдет своего избранника, сделать его счастливейшим человеком на свете.

— И этим избранником можешь стать ты, Адам, — с улыбкой вставил мистер Сэлтон.

Внезапно только что горевшие воодушевлением глаза молодого человека, к удивлению его дяди, погасли, взгляд стал отстраненно-печальным, а голос зазвучал глухо и скорбно.

— Да, это могло бы стать венцом моей жизни. Но, боюсь, что этого не случится. А если и случится, то принесет мне лишь боль и страдания.

— Да у тебя все еще впереди! — воскликнул сэр Натаниэль.

Молодой человек повернулся к нему, и старик увидел в его глазах неизбывную скорбь.

— Еще вчера… Еще несколько часов назад… Да, ваши слова могли бы вдохнуть в меня новые силы, дать надежду и мужество; но слишком многое изменилось с тех пор.

Но старый дипломат, искушенный в человеческих слабостях, не согласился с ним:

— Ты слишком рано сдался, мальчик мой.

— Я не из тех, кто легко сдается, — упрямо возразил Адам. — Но после всего произошедшего лучше открыто посмотреть правде в глаза. Когда мужчина, особенно молодой, испытывает то, что испытал я, увидев вчера Мими, у него дух захватывает, а сердце скачет как сумасшедшее. Ему не надо никаких объяснений. Он просто знает. И все.

Наступило долгое молчание. Лишь когда в комнату через окно пополз вечерний сумрак, Адам снова заговорил.

— Дядя, вы не знаете, у нас в роду были ясновидцы?

— Нет. По крайней мере, я о таком не слышал. А почему ты спрашиваешь?

— Дело в том… — осторожно произнес молодой человек, — что моя убежденность в грядущей трагедии основана на ощущениях, слишком схожих с ясновидением.

— И что из этого следует?

— То, что от судьбы не убежишь. На Гебридах и в других местах, где ясновидение возведено в культ, то, что они называют «роком», является для них высшим судом в последней инстанции. И приговор не подлежит обжалованию. Я немало слышал об этом необычном качестве — у нас в Австралии множество выходцев из западной Шотландии. Но сегодня я вдруг ощутил это на себе и лишь тогда понял, как много правды было в их рассказах. Никогда еще в жизни я ничего подобного не испытывал: в одну секунду передо мной выросла гранитная стена до самых небес. Она была непреодолима и словно вся состояла из мрака. Казалось, сам Господь всемогущий и тот не смог бы заглянуть поверх нее… Что ж, чему быть, того не миновать. Судьба моя решена, и все свершится в положенное время. Вот и все.

— Да неужели же она столь неодолима? — раздался тихий голос сэра Натаниэля. — Нет почти ничего, что невозможно было бы одолеть.

— Вот именно. Почти. Рок неодолим. Я, конечно, сделаю все, что только в человеческих силах, и наверняка мне придется с этим сразиться. Где, когда и как, я пока не знаю, но битва состоится. Это неизбежно. Но что может сделать один человек?

— Адам, нас здесь трое, — твердо сказал мистер Сэлтон, а глаза его старого друга задорно блеснули.

— Да, нас трое, — с воодушевлением подтвердил он.

И вновь нависла тишина. Наконец де Салис решил снять накал и перевести разговор на нейтральную почву.

— Расскажи нам обо всем, что там произошло. Мы так или иначе уже с этим связаны, так что лучше, если мы будем в курсе. Это битва е I’outrance, и нас попросту уничтожат, если не воспользуемся хотя бы малейшим шансом. Если он у нас есть.

— Да, мы будем уничтожены, если не учтем каждую деталь, способную нам помочь! — подхватил Адам. — Нас устраивает только победа, так как ставка в этой битве — жизнь. И возможно, не одна. Будущее покажет! — Помолчав с минуту и собравшись с мыслями, он уже более спокойным тоном стал описывать свой визит на ферму Уэтфордов: — Мистер Касуолл вошел в дом, а негр, следовавший за ним на расстоянии, остановился у порога. Я еще подумал, что он хочет все время находиться в пределах видимости своего господина, чтобы по первому зову исполнить любое его приказание. Мими поставила на стол еще одну чашку. Пока заваривался новый чай, завязалась беседа.

— Разговор был дружеским, или с самого начала возникла какая-то напряженность? — спросил сэр Натаниэль.

— Все было нормально. Я не заметил ничего особенного, разве что… — В его голосе зазвучали металлические нотки. — Он просто не сводил глаз с Лиллы. Подобные взгляды недопустимы для мужчины, уважающего женщину и ее добродетель.

— И что же говорил его взгляд? — поинтересовался сэр Натаниэль.

— В том-то и дело, что придраться было не к чему — внешне это выглядело вполне в рамках пристойности, а заметить в этих взглядах скрытый подтекст было невозможно.

— Но ведь ты же заметил. Мисс Уэтфорд, бывшая в тот момент жертвой этого воздействия, и мистер Касуолл, его осуществлявший, не в счет, но еще кто-нибудь заметил?

— Да. Мими. Ее лицо просто запылало от гнева.

— Так все же, что это был за взгляд? Слишком откровенный или же искушающий? Или какой? Это был взгляд влюбленного или же мужчины, имеющего определенные намерения? Понимаешь, о чем я?

— Да, сэр. Я вас понял даже слишком хорошо. Конечно, было и это тоже. В некоторой степени. И мне пришлось потратить огромные усилия, чтобы просто держать себя в руках. Но я хорошо помнил, что мне нельзя терять головы.

— Но если взгляд не был откровенно соблазняющим, то, может, он таил угрозу? Что конкретно заставило тебя так встревожиться?

Адам мрачно улыбнулся:

— Нет, он не просто соблазнял. Если бы это было обычным флиртом светского повесы, то укладывалось бы в рамки обычного… Да я стал был последней тварью на земле, если бы позволил себе подобные методы! Я не только так воспитан — всей моей натуре противна любая борьба, кроме честной и открытой. Я всегда буду терпим и снисходителен к противнику. Но того же я ожидаю и от него!

Но Касуолл — человек совсем иного сорта. Он безжалостен, и не брезгует никакими средствами. Однако, пока он держится в рамках приличий, у меня нет ни малейшего повода вмешаться. Вы когда-нибудь смотрели в глаза злобной гончей?

— Когда она спокойна?

— Нет, когда идет на поводу своих инстинктов. Или еще точнее: в глаза хищной птицы, но не тогда, когда она камнем падает на жертву, а когда спокойно ее выслеживает?

— Нет, — подумав, ответил сэр Натаниэль: — Не могу припомнить. И при чем здесь это?

— Вот таким и был этот взгляд. Взгляд не влюбленного, не искусителя (хотя это слегка примешивалось), — нет! — все было гораздо опаснее. Опаснее соблазнения.

Вновь наступило молчание. Наконец сэр Натаниэль поднялся:

— Я думаю, теперь нам стоит все это как следует обдумать и лишь затем приступать к обсуждению.

Глава VII

УУЛАНГА

В шесть часов у мистера Сэлтона была назначена встреча в Ливерпуле. Когда он уехал, сэр Натаниэль попросил Адама пройти в кабинет:

— Мне нужно поговорить с тобой кое о чем. Но я не хочу, чтобы твой дядя был в курсе этого дела. И лучше, если он даже не узнает о нашем разговоре. Согласен? Поверь, это не старческая причуда. О, нет! Речь пойдет о событиях, в которые мы оказались вовлечены.

— Но разве так уж необходимо скрывать что-то от дяди? Это недостойно по отношению к нему.

— Это разумная необходимость. Я пекусь в первую очередь о нем. Мой друг — человек уже в преклонных годах, а в его возрасте подобные потрясения не просто вредны —: они опасны. Клянусь, я меньше всего хотел бы нанести ему обиду, скрывая от него хоть что-то.

Адам был удовлетворен этими объяснениями и предложил перейти к делу:

— Я слушаю вас, сэр.

— Твой дядя действительно очень стар. Я-то это хорошо знаю — мы росли вместе. Но для того, кто всегда вел спокойную и мирную жизнь, почти лишенную событий из внешнего мира, грядущее может стать серьезным потрясением. Старики вообще консервативны и с трудом воспринимают что-то новое. Так что же говорить о вещах сверхъестественных, лежащих за гранью обыденности?! С ними вместе приходят такие заботы и тревоги, что человеку мирному и безобидному их трудно перенести. Твой дядя все еще обладает железным здоровьем, и к тому же он оптимист. Если ничто вокруг не будет нарушать его покоя, он вполне может дотянуть и до ста лет. И поэтому из любви к нему мы оба просто обязаны оградить его, насколько можно, от любых волнений. Думаю, ты согласишься, что нам нужно приложить к этому все усилия. Ну, хорошо, мальчик мой, по глазам я вижу, что ты со мной согласен, а значит, мы закроем эту тему и перейдем к следующей. А теперь, — сэр Натаниэль стал необычайно серьезен, — ты расскажешь мне все до последней мелочи. Грядут необычные события, а мы пока не в состоянии не только догадаться, с чем нам предстоит столкнуться, — мы и вообразить это не в силах. Несомненно, рано или поздно вуаль тайны приподымется и все само собой объяснится, но пока нам ничего не остается, кроме как настойчиво, бесстрашно и терпеливо делать то, что мы находим нужным. Ты дошел в рассказе до того момента, когда Лилла отворила дверь мистеру Касуоллу и его негру. И еще ты упомянул, что Мими была возмущена взглядами, которые мистер Касуолл бросал на ее сестру.

— «Возмущена» — это еще слабо сказано.

— А теперь постарайся как можно подробнее описать взгляд Касуолла, то, как вела себя Лилла и как на все это реагировала Мими. И не забудь про этого африканского слугу — Уулангу.

— Постараюсь, сэр. Взгляд мистера Касуолла был тяжелым и неподвижным. Но не таким, как если б он находился в трансе. Он так сильно сдвинул брови, словно прилагал огромные усилия проникнуть взором в области, обычным глазам недоступные. Его лицо и так-то мало к себе располагает, но в этот момент черты его обострились, и в нем появилось нечто поистине дьявольское. Он так перепугал Лиллу, что бедняжку начала бить дрожь и она так побледнела в одночасье, что я испугался, что она близка к обмороку. Однако она овладела собой и даже нашла силы не опустить глаз. Но ее ответный взгляд был робким и как бы молил о снисхождении. Мими рванулась к ней и поддержала ее под локоть. Это ободрило ее: в одно мгновение взгляд ее стал прежним — спокойным и доброжелательным, а на щеки вернулся румянец.

— А он?

— Он буквально впился в нее глазами. Чем слабее она становилась, тем сильнее казался он. Словно он высасывал из нее жизненную силу. Внезапно она резко повернулась, словно хотела убежать, но тут силы окончательно ее оставили, и она упала без чувств. Мими, бросившаяся на колени рядом с ней, случайно заслонила от меня ее лицо, оставив меня в неведении, насколько серьезен обморок ее сестры, а тут еще этот негр черной тенью скользнул между нами — в эту секунду, как никогда, похожий на дьявола из преисподней! Я и так обладаю не самым сдержанным характером, но при взгляде на эту мерзкую тварь у кого угодно вскипела бы кровь! Увидев мое лицо, он сразу сообразил, чего от меня ждать, и предпочел скрыться: через мгновение его словно ветром сдуло. И я понял, что у меня появился враг.

— Что ж: нас трое против них двоих, — резюмировал сэр Натаниэль.

— Затем Касуолл, так же беззвучно, как его слуга, выскользнул из дома, и лишь тогда Лилла пришла в себя.

— Так, — с трудом сдерживая волнение, продолжил сэр Натаниэль, — что еще ты можешь сказать о негре? Мы должны учитывать любую мелочь. Боюсь, что он может оказаться очень опасным противником.

— Да, сэр. Я слышал о нем кое-что — это, конечно, только сплетни, но и они могут дать пищу для размышлений. Вы же видели моего личного секретаря — Девенпорта, который является моим доверенным и правой рукой во всех делах. Этот человек действительно заслуживает полного доверия и предан мне беззаветно. Так вот, я попросил его остаться на борту «Вест Африкан» и разузнать о мистере Касуолле все, что только возможно. И ему это неплохо удалось. Он познакомился с одним из стюардов, уже не первый год ходившим в Южную Африку. За время рейса он успел хорошо изучить Уулангу. Сам стюард довольно неплохо относится к неграм и потому пользуется их доверием. По их разговорам он понял, что Ууланга — довольно известная фигура среди аборигенов Африканского западного побережья, так как обладает двумя (по их мнению) достоинствами: его все боятся, и он сорит деньгами направо и налево. Чьими — это уже второй вопрос, но на данный момент это не так важно. Короче, негры восхваляют его на все лады, а то, что его достоинства с нашей точки зрения по меньшей мере греховны, это уж пусть остается на их совести. Вкратце его история состоит в следующем: первое время он был охотником на ведьм — профессия довольно типичная для этих дикарей. Затем он поднялся на несколько ступенек по иерархической лестнице, занимаясь шантажом, и венцом его поистине дьявольской карьеры стало принятие сана одного из верховных жрецов вуду — одного из самых жестоких и безбожных из известных нам культов. Девенпорт рассказал мне пару историй из его жизни. Они были настолько отвратительны, что повергли меня в ужас бессмысленной жестокостью и кровожадностью Ууланги. Уже одного того, что я услышал, хватило бы для жгучего желания отправить этого мерзавца туда, где ему и место, — прямиком в преисполню. И если вы хоть попытаетесь измерить всю глубину его падения, то уверяю вас, сэр, это напрасная трата времени — не стоит и пытаться. Он и ему подобные стоят на низшем уровне духовного развития; он хуже варвара, хуже просто язычника. Он по-своему умен, а для негра даже очень, и поэтому еще опаснее. Стюард рассказал, что Ууланга собирает своеобразную коллекцию. И кое-кто из команды даже ее видел. Знали бы вы, сэр, что он коллекционирует! Все, что служит злу у зверей, птиц и даже рыб: например, птичьи клювы, созданные, чтобы рвать на куски, терзать плоть и долбить кость. Рыб он собирает только хищных. Уже одна эта коллекция есть веское доказательство его жестокосердия. Да достаточно уже просто взглянуть ему в лицо, чтобы самому храброму человеку стало не по себе. Поэтому неудивительно, что один вид этого дьявола поверг бедное дитя в обморок.

Решив, что больше пока обсуждать нечего, друзья разошлись каждый по своим делам.

На следующее утро Адам по привычке встал с рассветом и решил прогуляться на Обрыв. Проходя через «Рощу Дианы», он заметил в одной из аллей змей, убитых ночью его мангустом. Прдмые, как палки, они лежали одной длинной линией, словно кто-то специально разложил их. Их тела с зияющими ранами и полуободранной кожей покрывал сплошной слой копошащихся муравьев и других насекомых. То было настолько отвратительное зрелище, что Адам отвел глаза и ускорил шаг.

Казалось, ноги сами привели молодого человека ко входу на угодья фермы «Мерси»; он уже собирался направиться к усадьбе, как вдруг заметил осторожно двигавшегося в тени деревьев негра. Через его руку безвольно свисали, словно грязные тряпки, только что увиденные Адамом останки змей.

Во дворе фермы работали несколько крестьян, но Мими среди них не оказалось. Адам побродил какое-то время у ограды, надеясь, что она все же выйдет, но потом, потеряв надежду, медленно направился домой.

Однако его ждала еще одна встреча — на сей раз с леди Арабеллой. Однако прекрасная дама была чем-то настолько разгневана, что пролетела мимо молодого человека, даже не заметив его, несмотря на приветственный поклон.

Вернувшись в «Лессер-хилл», Адам первым делом направился в сарай, где хранился ящик с мангустом. Он решил продолжить начатую накануне охоту на змей возле древней могилы. На сей раз змей оказалось еще больше: за полчаса зверек убил целых шесть. Затем, подождав немного и убедившись, что новые змеи пока не выползают, Адам счел, что для одного дня и это неплохо, и решил вернуться домой. Мангуст к тому времени уже настолько привык к своему хозяину, что Адам посадил его на плечо. Почти сразу же он увидел идущую ему навстречу даму, в которой тут же узнал леди Арабеллу.

Едва они поравнялись, как мангуст, до этого момента ласковый и добродушный, словно котенок, внезапно пришел в ярость, распушил шерсть, и, прежде чем Адам, ошарашенный странным поведением своего любимца, успел что-либо сделать, зверек соскочил с его плеча и бросился вдогонку за прошедшей мимо леди.

— Берегитесь! — крикнул Адам. — Он может вас покусать!

Леди Арабелла с надменным видом лишь слегка ускорила шаг, и тут мангуст яростно бросился на нее. Сэлтон рванулся к ней на помощь, сжимая трость — единственное оружие, каким располагал. Но не успел он добежать, как леди выхватила револьвер и выстрелила в зверька. Первый же выстрел уложил его наповал, но она продолжала палить в маленькое тельце в упор, пока не израсходовала все патроны. Теперь от прежней холодности и надменности не осталось и следа: лицо леди искажала гримаса слепой ярости и жажда убийства. Адам, не зная, как поступить, ограничился тем, что приподнял шляпу, то ли извиняясь, то ли прощаясь, и поспешно зашагал к «Лессер-хилл».

Глава VIII

ТЕНИ МИНУВШЕГО

За завтраком сэр Натаниэль заметил, что Адам чем-то расстроен, однако не стал его ни о чем расспрашивать. То, что «молчание — золото», старикам известно куда лучше, чем молодежи. Поэтому после трапезы он последовал за Адамом в кабинет, где тот поведал о том, что случилось утром. По мере рассказа де Салис мрачнел все сильнее, и, когда молодой человек договорил, старый дипломат несколько минут обдумывал услышанное и лишь затем сказал:

— Ужасно. Я еще не все до конца понял, но уже могу сказать: это намного страшнее даже того, к чему я готовился.

— Отчего, сэр? — удивился Адам. — Неужели смерть обычного мангуста тоже имеет ко всему этому отношение?

Его собеседник не ответил. Снова наступила тишина. Сэр Натаниэль пускал к потолку клубы дыма и что-то сосредоточенно обдумывал. Наконец он нарушил молчание:

— До этого события я приблизительно представлял себе, с чем мы столкнулись, но теперь… Мне кажется, что за всем этим стоит нечто невообразимо жуткое. Нечто, что может повлиять на нашу судьбу. Нечто, от чего зависит вопрос жизни или смерти любого из нас.

— Так поделитесь же со мной своими сомнениями, сэр, — воскликнул Адам. — Если только… если у вас нет каких-то соображений, из-за которых вы пока предпочитаете не высказывать их.

— Нет у меня никаких причин молчать, Адам. Но даже если бы и были, сейчас не время для церемоний. Думаю, что после всех этих событий нам не следует ничего скрывать друг от друга.

— Судя по вашим словам, сэр, наше положение более чем серьезно.

— Да, Адам, боюсь, что так. И потому мы должны быть предельно искренни друг с другом. Скажи, не показалось ли тебе, что происходит что-то необычное, нечто сверхъестественное?

— Да я только об этом и думаю, сэр. Но я никак не могу найти зацепку: где начало этого клубка?

— Начнем его распутывать хотя бы с того, о чем ты мне только что рассказал. Возьмем твоего мангуста: с тобой он был смирным, дружелюбным, ласковым зверьком. Охота на змей не в счет — он лишь следовал своему природному инстинкту.

— Верно!

— Вот потому нам и необходимо постичь причину, по которой он внезапно бросился на леди Арабеллу.

— Но он ведь мог напасть просто так. Следуя своему инстинкту. Он — охотник по натуре и может посчитать дичью любое живое существо.

— Может, и так. Но давай все же разберемся, на кого именно бросаются мангусты? Если некий вид животных в течение тысячелетий воюет только со вторым, вполне конкретным видом животных, то, если представитель первого вида вдруг бросается на животное третьего вида, не следует ли из этого, что он обнаружил в нем некие качества, присущие только его извечному врагу?

— Веский аргумент, сэр. Но очень опасный. Если продолжить ваше рассуждение, то напрашивается единственный вывод: что леди Арабелла — змея.

— Прежде чем делать подобные выводы, мы должны полностью удостовериться, что наша цепь рассуждений не имеет ни единого слабого звена. И проверить все возможные объяснения того, что только кажется необъяснимым.

— Начинайте, сэр.

— Предположим, что инстинкт мангуста говорит ему, что змея определяется по какому-то конкретному физическому признаку. Допустим, по запаху. И если мангуст нападает, вдруг почувствовав нечто подобное, это объясняет мнимую беспричинность его атаки, не так ли?

— Логично! — кивнул Адам.

— Ты рассказывал мне, что негр унес из «Рощи Дианы» убитых твоим мангустом змей. Разве не мог их запах следовать за ним?

— Конечно, мог. Точнее, так оно и было. Как я раньше об этом не подумал? А есть ли какой-нибудь надежный способ проверить, сколько времени вообще могут держаться запахи? Мне вот что пришло в голову: если, допустим, в каком-то месте запах сохранялся в течение нескольких тысячелетий, он ведь может быть очень устойчивым, верно? И тогда не может ли он пропитать любого — независимо от его внутренней сути: добр он или зол, — кто постоянно находится в подобном месте? Я спрашиваю потому, что леди, на которую бросился мой мангуст, живет в поместье, носившем некогда название «Логово Белого Червя». И если это так, то наши трудности неизмеримо возрастают. Это меняет дело в корне. Если здесь замешаны вопросы морали и Духа, то мы можем оказаться в центре борьбы Добра и Зла прежде, чем поймем, что происходит.

Сэр Натаниэль угрюмо улыбнулся:

— Что касается твоего вопроса, то отвечу: пока что мы не научились точно определять то время, за которое запахи полностью рассеиваются, но, во всяком случае, за несколько тысячелетий он определенно выветрится. Что же касается твоего предположения, что физическое явление может стать причиной изменений чьей-то морали, то должен признаться, что никогда не встречал доказательств подобному. К тому же не забывай, что и «Добро» и «Зло» — понятия весьма растяжимые, особенно, в масштабах мироздания. Да оно само является следствием их противоборства и взаимодействия. Но я все же вынужден признать, что, в свете последних событий, считаю допустимой любую гипотезу. До тех пор, пока нам не станет понятна малейшая деталь происходящего, мы не можем себе позволить исключить мотива сверхъестественного.

— Тогда у меня к вам еще один вопрос. Если допустить, что из Прошлого до наших дней действительно дошли эманации неких сил — условно назовем их «атавизмы», — то ведь должно же быть какое-то равновесие: например, если запах древнего чудовища может сохраниться в его первозданной силе, то не может ли сохраниться и нечто из того, что было выражением сил Добра?

Сэр Натаниэль на минуту задумался:

— Мы должны быть очень осторожны и не путать мораль с физиологией. И хотя ты все время заостряешь внимание на первом, мне думается, нам пока следует опираться на второе. Что касается морали, то у нас есть некоторые доказательства для веры в религиозных высказываниях. Например: «Горячая молитва истинно верующего горами движет». Это к вопросу о Добре. А вот о Зле не сказано ничего подобного. Но если принять это изречение за основу, то тогда нам не следует бояться никаких «жутких тайн»: они превращаются в цепь вполне одолимых препятствий.

— Простите, сэр, не могу ли я вернуться сейчас к чисто практической стороне нашей проблемы? Точнее, к историческим фактам? — внезапно изменил ход беседы Адам.

Сэр Натаниэль согласно кивнул.

— Мы уже говорили об истории (по крайней мере, известной нам) таких мест, как «Кастра Регис» и «Роща Дианы» (она же — «Логово Белого Червя»). Я хотел бы знать, действительно ли им присуще то, что мы условимся называть «эманациями» Зла? И распространяется ли это на соседние поместья?

— Какие, например?

— Например, на этот дом и ферму «Мерси».

— Вот мы и пришли, — улыбнулся сэр Натаниэль, — к обратной стороне вопроса. Его светлой стороне. Для начала, разберем ферму «Мерси». Когда во времена римлян Августин был направлен папой Григорием нести христианство в Англию, он был принят и взят под защиту королем Кента Этельбертом, женатым на дочери короля Парижа, христианина Шариберта. Королева помогала Августину чем могла: она основала женский монастырь памяти Коломбы и назвала его Sedes Misercordioe — «Дом Милосердия». А так как этот край тогда назывался Мерсией, то в названии переплелись оба значения. Поскольку «Коломба» переводится с латыни как «голубка», изображение голубки стало официальным символом монастыря. Увлекшись этой идеей, королева даже решила устроить там голубятню. И начало ей было положено, когда однажды ей подарили дикую лесную голубку, с обычными темными перьями, но у которой по игре природы вокруг шеи и на голове перья были белыми, словно на ней был монашеский капюшон. Монастырь процветал около ста лет, до прихода к власти короля Пенда, который, впав в язычество, приказал его разрушить. Несмотря на это, «голубки» уже были хорошо известны во всех католических общинах и имели там довольно большое влияние, поэтому им удалось сохранить свой устав на долгие годы изгнания. Спустя сто пятьдесят лет король Оффа возродил в Мерсии христианство, и под его покровительством монастырь святой Коломбы был вновь отстроен и вскоре вернулся к прежнему процветанию. Затем, по прошествии времени, он пришел в упадок, а после был закрыт. Но он оставил добрую память об огромном труде «голубок», проделанном ими во славу Господа, и об их искренней набожности. Так что если добрые деяния, молитвы и подвижничество способны оставить какие-то эманации, то ферма «Мерси», можно считать, стоит на святой земле.

— Благодарю вас, сэр, — с особой серьезностью сказал Адам. Сэр Натаниэль его понял.

После ленча Адам небрежным тоном пригласил старшего друга немного прогуляться вместе. Старый дипломат сразу заподозрил за внешней легкостью приглашения некую подоплеку и дал согласие.

Как только они удалились достаточно далеко от «Лессер-хилл», Адам заговорил:

— Боюсь, сэр, в этих местах творится нечто такое, о чем большинство из живущих здесь и не подозревают. Сегодня утром на опушке небольшой рощицы я заметил тело девочки. Сначала мне показалось, что она мертва, я подошел поближе и осмотрел ее: на горле ребенка я нашел раны, выглядевшие как следы зубов.

— Может, на нее напала одичавшая собака? — предположил сэр Натаниэль.

— Возможно, сэр, хотя я так не думаю. Вы послушайте, что было дальше. Я огляделся в поисках помощи и внезапно заметил какую-то белую фигуру, как бы скользившую в тени деревьев. Я осторожно опустил ребенка на землю и поспешил в ту сторону. Но я не нашел никого! Даже следов! Тогда я вернулся к девочке и продолжил осмотр. К моему величайшему облегчению оказалось, что она жива. Я растирал ей руки, пока она не пришла в себя. Но, увы! Она ничего не помнила. Кто-то тихо подкрался к ней со спины, обхватил за шею и сдавил ее. А йотом она потеряла сознание.

— Обхватил за шею! Значит, это не собака.

— Нет, сэр. Это и объясняет все мои сомнения и причину, по которой я привел вас сюда, где нас никто не может подслушать: Вы не могли не заметить особую грацию, с какой двигается леди Арабелла. Так вот, я почти уверен, что белое пятно, которое я заметил среди листвы, и была хозяйка «Рощи Дианы»!

— Боже праведный! Юный друг мой, будьте осторожнее в высказываниях.

— Сэр, я прекрасно понимаю всю тяжесть возведенных мной обвинений, но абсолютно убежден, что следы на горле ребенка оставлены человеческими зубами, а точнее женскими.

Сэр Натаниэль погрузился в глубокие размышления.

— Адам, мальчик мой, — наконец сказал он, — это все гораздо серьезнее, чем ты даже можешь предположить. Это вынуждает меня скрыть очень многое из рассказанного тобой от моего старого друга — твоего дяди. Но ради его блага я сделаю это. С недавнего времени в нашей округе происходят странные вещи, которые и так очень тревожат твоего дядю: несколько человек бесследно исчезло; на обочине был найден мертвый ребенок без видимых повреждений, так что причину смерти установить не удалось; у выпущенного на пастбище домашнего скота необъяснимым образом появлялись открытые раны, столь большие и глубокие, что животные буквально истекали кровью. Были и другие случаи, но им находили какие-то обыденные объяснения. Мне же ясно, что где-то здесь прячется кровавый убийца. И, должен признаться, что я с самого начала подозревал леди Арабеллу. Потому и расспрашивал тебя так подробно о нападении на нее мангуста. Тебе может показаться странным, что мои подозрения пали на хозяйку «Рощи Дианы» — красавицу и аристократку, но я сейчас все объясню. Ее семья жила неподалеку от моего «Дум-Тауэра», и я их всех хорошо знаю. В юности леди Арабелла как-то отправилась прогуляться в лесок рядом со своим домом. И не вернулась. Ее нашли без чувств, в глубокой лихорадке, и осмотревший ее доктор сказал, что ее покусала какая-то ядовитая тварь и что, учитывая переходный возраст и хрупкое сложение девушки, он не может поручиться за ее жизнь. Тогда из Лондона вызвали одного из лучших врачей, но и тот признал, что не в силах ей помочь. Более того, он предрек, что ей не пережить и ближайшей ночи. Близкие уже потеряли всякую надежду, как вдруг, ко всеобщей радости, леди Арабелла пришла в себя, а всего через пару дней уже чувствовала себя абсолютно здоровой! Но, к ужасу родных, у нее вскоре появились новые привычки: ей стало доставлять удовольствие ловить птиц и мелких зверьков и мучить их с невообразимой жестокостью. Ей даже нравилось их убивать! Все это пытались объяснить повышенной нервозностью переходного возраста и возлагали надежды на ее брак с капитаном Марчем, который, как надеялись близкие, уравновесит ее характер. Однако это супружество трудно было назвать счастливым. А затем однажды ее мужа нашли с пулей в виске. Можно было бы подозревать самоубийство, но ведь пистолета так и не обнаружили! Возможно, он узнал что-то, — один Господь ведает, что! — и леди Арабелла, чтобы заставить его замолчать, застрелила его. Сопоставив множество различных фактов, я пришел к заключению, что Белый Червь обрел власть над ее телом, в то время как ее душа оставила свое земное обиталище — только так можно объяснить ее беспричинные взрывы ярости, странную жажду мучить и убивать и многое другое, перечислением которого я не стану утомлять тебя. Как я уже сказал, один Господь ведает, что обнаружил бедняга Марч, — но вынести это было выше человеческих сил. И если моя теория верна, значит, в прекрасном теле леди Арабеллы обитает мерзкий дух Белого Червя.

Адам задумчиво кивнул:

— Но что нам теперь делать, сэр? Все это очень сложно.

— Мы ничего не можем сделать, мальчик мой, — вот что самое главное. Мы не в состоянии предпринять никаких активных действий. Единственное, что нам остается — держать уши и глаза открытыми. Особенно в отношений леди Арабеллы. И готовиться к вступлению в борьбу, как только предоставится такая возможность.

Адам снова кивнул, и оба джентльмена в глубоком молчании вернулись в «Лессер-хилл».

Глава IX

ЗАПАХ СМЕРТИ

Адам Сэлтон не умел просто так сидеть и ждать сложа руки. Его взрывной характер требовал активных действий — особенно в делах, в которых он был кровно заинтересован. Он был согласен с сэром Натаниэлем, что пока у них нет никакой возможности разгадать, почему леди Арабелла так боится мангустов. Но ведь ему ничто не мешало заняться подготовкой к грядущей борьбе! И этому занятию он отдался со всем своим пылом. Адам беспрестанно перебирал в уме различные варианты грядущих событий и пытался найти решение для каждого из них. Убийство мангуста несколько расстраивало его планы, нр не рушило их. Мысль о том, что между этой загадочной женщиной и животным может существовать какая-то мистическая Связь, полностью захватила его, однако он думал не только о леди Арабелле; не только против нее он должен был вооружаться: забывать об Ууланге вовсе не следовало. Адам решил, что в данном случае можно воспользоваться порочными наклонностями дикаря и заманить его в ловушку. Прежде всего он решил послать Девенпорта в Ливерпуль, чтобы тот снова разыскал стюарда с «Вест Африкан» и выспросил у него абсолютно все, что тот еще знает о слуге Касуолла. Затем он планировал под каким-нибудь предлогом заманить негра на Обрыв (а если не удастся хитростью, то пообещать ему за это щедро заплатить) и там самому побеседовать с ним. Ему казалось, что в личном разговоре он сумеет вытянуть из этого колдуна какую-нибудь полезную информацию. Девенпорт выполнил свою миссию блестяще: он договорился о доставке еще одного мангуста, переговорил со стюардом и узнал от него много нового и условился с Уулангой, что на следующий день тот навестит «Лессер-хилл». Видя усердие своего секретаря, Адам решил отчасти посвятить его в свои планы. Он посчитал, что ему не следует привлекать внимание к своей персоне раньше времени, и поэтому все, что по силам Девенпорту (особенно на первых порах), пусть он и делает. Сам он выступит на арену чуть позже, когда события начнут развиваться.

Если все, что рассказывал стюард, было правдой, то Ууланга имел редкостный дар. Он мог (если только это не слухи), что называется, «чувствовать запах смерти». Он мог «учуять» его как на месте, где кто-то умер, так и у живого человека, которого ждет смерть в ближайшее время. Адам долго раздумывал, как это проверить, и перебрал в уме несколько мест, где это можно было осуществить. Его сжигало нетерпение, но время, как назло, ползло еле-еле. Единственным радостным событием за следующее утро была посылка от Росса. Ключи от ящика Девенпорт забрал еще накануне, и, когда ящик вскрыли, оказалось, что он разделен на две маленькие клетки: в первой содержался обычный зверек — замена убитому леди Арабеллой, а во второй — тот самый дрессированный мангуст, что загрыз королевскую кобру в Непале. Когда обоих зверьков перенесли в специально выделенную для этой цели комнату и оставили там в крепко запертых клетках, Адам впервые за последние дни вздохнул с облегчением. Кроме того, им с Девенпортом удалось сохранить пребывание зверьков в доме в полной тайне: об их приезде никто — кроме них двоих — даже не догадывался. Затем Адам объяснил секретарю, что он должен под видом прогулки по окрестностям провести Уулангу по строго установленному маршруту, с остановками в указанных Адамом местах, а затем вернуться на Обрыв, где они как бы случайно встретятся с ним самим где-нибудь в районе фермы «Мерси». И Девенпорт должен, опять же как бы случайно, упомянуть в беседе со своим хозяином указанные места и вовлечь в разговор негра.

События дня подтвердили большинство догадок Адама. И на ферме «Мерси», и у «Кастра Регис», и в «Роще Дианы», а также еще в нескольких местах негр останавливался, широко раздувал ноздри и заявлял, что чувствует «запах смерти». И всегда уточнял какой: например, на ферме «Мерси» он «почувствовал» множество «маленьких смертей». В «Роще Дианы» он вел себя по-другому: сначала с наслаждением сообщил о многих «великих смертях», но затем озадачено принюхался, словно гончая, взявшая след, и, никак не комментируя свои действия, устремился в глубину рощи. Там между трухлявыми пнями древних дубов возвышался громадный гранитный помост с небольшим углублением в центре. Негр, увидев его, тут же распростерся перед ним ниц, и это стало единственным местом, где он столь открыто выказал свое почтение. В Замке он также «почувствовал» множество смертей, но говорил о них без малейшего интереса.

Адам не сомневался, что в «Роще Дианы» негритянский колдун столкнулся с чем-то, чего он одновременно вожделел и боялся. Прежде чем уйти оттуда, он еще покружил между деревьев, подошел к самому краю Обрыва и вдруг, заметив большое дупло, резко изменился в лице. Девенпорту показалось даже, что он сильно испуган. Он несколько раз уходил от этого места, затем возвращался, словно оно его притягивало. Вернувшись в очередной раз, он на минуту застыл, а затем, словно охваченный паническим страхом, вдруг бросился бежать. Добравшись до ближайшей скалы он торопливо вскарабкался на нее и исчез из вида. Когда Девенпорт догнал его, негр дышал уже спокойней и снова обрел свою обычную дьявольскую невозмутимость.

Адам был полностью удовлетворен результатами своего эксперимента. В «Лессер-хилл» он вернулся в превосходном настроении. Сэр Натаниэль тут же последовал за ним в кабинет.

— Адам, я как-то позабыл у тебя уточнить: как во время этой наглой выходки Касуолла вела себя Лилла?

— Словно перепуганная до смерти голубка в когтях коршуна или же как птичка, загипнотизированная змеей.

— Благодарю. Я так и думал. В семье Касуоллов уже с давних времен известно, что некоторые из них обладают недюжинным даром гипнотизера. Для опытного наблюдателя и физиономиста прочитать их скрытые наклонности по чертам лица — задача не из сложных. Так что твоя ассоциация с голубкой и коршуном довольно точна. Думаю, что именно с этого мы и начнем расследование.

Как только начало темнеть, Адам повесил на плечо ящик с мангустом (обычным, а не непальским чемпионом) и зашагал в сторону «Рощи Дианы». И почти у самой рощи столкнулся с леди Арабеллой. Она, как обычно, держалась холодно и надменно, а ее хрупкую фигуру, словно перчатка, облегало все то же белое платье.

К несказанному удивлению Адама, на сей раз мангуст не только не бросился на нее, а даже позволил леди взять себя на руки и приласкать. Так как выяснилось, что им по пути, дальше они пошли вместе.

Вдоль дороги, дугой соединявшей «Рощу Дианы» и «Лессер-хилл», росли деревья с очень пышными макушками, но довольно редкой листвой на нижних ветвях. В сумерках здесь было довольно темно, а окрестности заслоняли стоявшие сплошной стеной стволы. В неверном свете луны, проникавшем сквозь просветы в листве, в мельтешенье теней было что-то завораживающее, и внезапно Адам обнаружил, что идет один. Он быстро огляделся в поисках своей загадочно исчезнувшей спутницы. Она, оказывается, успела уже зайти в ворота своего поместья и теперь смотрела на Адама через частокол, окружавший его границы. Мангуста у нее на руках не было. Сэлтон поискал его глазами, а потом спросил, куда он делся.

— Он вырвался у меня из рук и удрал куда-то под изгородь.

Адам нашел мангуста в месте, где дорога расширялась настолько, что на ней легко могли разъехаться два экипажа, Но если всего несколько минут назад зверек был игрив и любознателен, то теперь он еле двигался, словно испытал сильнейший шок. Он позволил молодому человеку взять себя на руки, но, увидев леди Арабеллу, стал дрожать и озираться, точно искал возможность сбежать. Адам прижал его к груди, попрощался с леди и поспешил домой, в «Лессер-хилл». И вскоре белое платье леди Арабеллы полностью растаяло в быстро сгущавшемся ночном сумраке.

Вернувшись домой, Сэлтон-младший первым делом посадил зверька в клетку. Непальский мангуст, похоже, спал: из его клетки не доносилось ни малейшего звука. Адам запер комнату, где прятал питомцев Росса, и направился в кабинет, а через несколько минут следом за ним вошел сэр Натаниэль и плотно притворил за собою дверь.

— Я пришел, — сообщил он, — чтобы, пока мы еще можем говорить наедине, рассказать тебе о семье Касуоллов то, что может весьма тебя заинтересовать. В наших краях давно уже ходят слухи о том, что Касуоллы наделены странным даром лишать сопротивления любого, кто вздумает противостоять их воле. Об этом не раз упоминается в различных мемуарах и других исторических документах того же рода, но я знаю лишь один источник, где есть подробное описание этого уникума. Это «Мерсия и ее достопримечательности», обзор, составленный Эзрой Томасом более ста лет назад. Так вот, автор подробно описывает поездку Эдгара Касуолла в Париж, где тот встретился со знаменитым Месмером и даже стал его учеником и ассистентом. Уезжая из Франции, Месмер увез и всю свою аппаратуру, использовавшуюся им для опытов в раскрытии тайн электричества и человеческой физиологии. Однако в дальнейшем своей лабораторией он больше никогда не пользовался. Лишь раз он как-то мимоходом упомянул одному из друзей, что оставил все своему ученику. Рассказывая об этом, Томас использует термин «завещал», однако ни о каком завещании Месмера до сих пор не найдено ни малейшего упоминания. В любом случае его аппаратура бесследно исчезла, и нет ни единого свидетельства о ее нынешнем местонахождении.

Их беседу прервал слуга, доложивший мистеру Сэлтону-младшему, что из комнаты, в которую он заходил сразу по приходу, доносится подозрительный шум. Адам с сэром Натаниэлем немедленно бросились туда. Зайдя в комнату, Адам запер дверь изнутри и лишь тогда открыл ящик в котором стояли клетки. В одной было тихо, зато из второй доносились звуки яростной борьбы. Открыв крышки, они обнаружили, что шум исходил из клетки непальца, который мгновенно успокоился. Второй же мангуст был мертв. И, что удивительно, его тельце выглядело так, словно он был задушен!

Глава X

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

На следующий день Адам сразу после четырех отправился на ферму «Мерси».

Домой он вернулся, когда часы только что пробили шесть. По его бледному лицу и плотно сжатым губам сэр Натаниэль понял, что молодой человек сильно встревожен, но в то же время собран и суров.

— Вижу, ты уже готов к битве, — приветствовал его старый дипломат. — Ну, рассказывай.

Он поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать. На его лице было написано напряженное внимание: ему не хотелось упустить ни малейшей детали, ни единого нюанса. Даже интонации Адама и те имели значение.

— Лилла с Мими были дома, а их дед работал где-то на ферме. Мисс Уэтфорд встретила меня с присущей ей доброжелательностью. Мими также была мне рада. Но почти сразу после моего прихода снова заявился Касуолл, будто он или кто-то из его своры следил за мной. С ним был его вечный спутник. Дыхание негра было сбито, словно он только что пробежал большое расстояние. Подозреваю, что именно он шпионит за мной. Мистер Касуолл держал себя с ледяной вежливостью, и его взгляд был даже жестче обычного. Несмотря на это, мы вступили в обычную светскую беседу и какое-то время болтали на общие темы. Негр же вышел буквально через пару минут после их прихода. Причем так поспешно, словно что-то случилось. Мистер Касуолл по-прежнему смотрел только на Лиллу. Взгляд его был сосредоточен, но в нем не было прежней дьявольской силы и ничего оскорбительного. И если бы не суровая складка между бровями и едва заметное напряжение скул, я бы, может, и не заподозрил, что вновь творится что-то неладное. Меж тем Лилла стала проявлять признаки смятения, точно такие, как и во время первого визита Касуолла, хотя она изо всех сил крепилась и пыталась сохранить самообладание. И чем больше она нервничала, тем пристальней становился взгляд мистера Касуолла. Я понял, что он готовится произвести гипнотическое внушение. Затем он внезапно остановил атаку, окинул взглядом комнату и незаметно для девушек подал рукой какой-то тайный знак своему негру, уже вернувшемуся и замершему у входной двери. Затем гость вновь обратил свой дьявольский взор на Лиллу, и бедняжка так побледнела, что Мими, заметив это, подошла к ней и встала рядом, словно пытаясь поддержать ее своим дружеским присутствием. Казалось, это создало для мистера Касуолла какое-то препятствие: его воздействие все возрастало, но уже не имело прежней силы. А затем, каким-то скачком, он перенес свое влияние и на Мими. Но тут ему помешали. Без всякого стука и приглашения дверь открылась, и в комнату вошла леди Арабелла Марч собственной персоной. (Я-то видел, как она подошла к дому через окно.) Не говоря ни слова, она пересекла комнату и остановилась рядом с мистером Касуоллом. Это уже становилось похоже на битву. Конечно, особого рода. И по мере того, как она развивалась, росло напряжение в гостиной. Странное сочетание сил: властитель, белая женщина и чернокожий слуга — словно все это происходило не у нас, а в южных штатах Америки. Для англичанина такое сочетание нестерпимо. Но все это еще укладывалось в рамки разумного. Наступила секунда затишья — как бы перерыв перед последней атакой, когда борьба пойдет уже не на жизнь, а на смерть. С Лиллой происходило что-то ужасное. Она стала белее мрамора, казалось, силы окончательно покинули ее. Она вся дрожала, и, тем не менее, еще пыталась сопротивляться, но я видел, что она едва держится на ногах. Несколько раз она чуть было ни лишилась чувств, но, встретившись глазами с дружеским взглядом Мими, словно черпала в нем новые силы.

Теперь уже мистер Касуолл не давал себе труда скрывать свои истинные чувства. Его глаза светились как пылающие угли. То был истинный древний романец, непреклонный и несгибаемый. Но ко всему этому примешивалась еще дьявольская сумасшедшинка берсерка. Он словно подпитывал свою крошечную армию непоколебимой верой в собственные силы. Леди Арабелла казалась рядом с ним бездушной сломанной куклой. Глядя на нее, невольно приходили на ум легенды о людях, лишенных своей сущности и ставших безвольными убийцами по приказу дьявольских сил. Что же касается негра, то о нем я могу сказать немногое: он стоял непоколебимо, как скала. Он был настолько за гранью Добра и Зла, что любое понятие о чести или благородстве казалось рядом с ним пустой игрой слов. Лилла, погруженная в пучину беспросветного ужаса, казалось, утратила дар речи. Мими же была настолько поглощена битвой за свободу собственной воли и воли ее сестры, что не замечала ничего вокруг. А что касается меня — то я… если сначала меня удерживало от действий чувство приличия, то потом я вдруг почувствовал себя словно скованным по рукам и по ногам: я мог только слушать и смотреть. Мы попали в западню. Я чувствовал — что-то вот-вот должно произойти, хотя и не мог представить себе, что именно. Будто во сне, я видел плавно плывущую по воздуху руку Мими, словно пытающуюся ухватиться за что-то. В своем замедленном движении она мягко опустилась на плечо Лиллы, и в ту же секунду Мими словно перестала быть собой. Ее юность и свежесть сменились безучастной безвозрастной холодностью трупа. Но затем она словно по наитию коснулась банта сестры и сжала его до по-беления пальцев. И тотчас же ее лицо осветилось внутренним светом. Она ожила. Она не только обрела силы для борьбы, она обрела их для победы! Воздев правую руку вверх, она шагнула к Касуоллу и легким жестом словно смела сплетенную им гипнотическую паутину. Она продолжала наступать на Касуолла, и руки ее неустанно двигались, очищая пространство от его сетей, и он, не сумев противостоять ее натиску, стал отступать к двери. А она все наступала, с каждым шагом оттесняя его назад. И вдруг как бы ниоткуда возникло воркование голубки, которое росло и множилось с каждой секундой. Этот звук, возникший из неизвестного источника, набирал силу до тех пор, пока не превратился в торжествующий, жизнеутверждающий гимн, и Мими последним резким жестом словно вымела Касуолла на крыльцо, под лучи ясного летнего солнца.

В ту же секунду я почувствовал, что вновь абсолютно свободен. Теперь я уже не только слепо воспринимал все происходящее вокруг, я мог его осознавать. Но, тем не менее, всех участников этой сцены я до сих пор видел как сквозь какую-то пелену, завесу из прозрачного сумрака. Я видел Лиллу, еле державшуюся на ногах; я видел сквозь окно Мими, триумфально воздевшую руки на фоне залитых солнцем предгорий; а в небе за ее спиной сновали мириады птиц.

На следующее утро рассвет принес новые заботы.

Со всех сторон графства понеслись тревожные сообщения о внеочередной миграции птиц. Все ученые умы Англии всколыхнулись: тут же начались создаваться различные общества, был поднят вопрос в парламенте и предложены на рассмотрение различные версии случившегося, а также методы исправления создавшейся ситуации.

Чем ближе находились газеты к месту, послужившему источником шума, тем скромнее были напечатанные в них отчеты. Постепенно птицы стали разлетаться, но одновременно прибывали все новые и новые стаи, поэтому казалось, что туча птиц, нависшая над графством, никогда не рассеется. Птицы были возбуждены, словно они услышали им одним ведомый сигнал тревоги и как бы пытались передать его людям: каждым свистом крыла, каждой пронзительной трелью. Весь воздух над графством был пронизан их криками. Ни стекла окон, ни ставни не могли защитить от него, и вскоре люди привыкли жить под их непрестанный гомон. Но он все равно влезал в уши, будучи настолько отчаянным, настолько печальным, что никому бы и в голову не пришло, что действительность, о которой он предостерегает, много страшнее.

А на следующее утро сообщения из ближайших районов приняли угрожающий характер. Первыми забили тревогу фермеры: они сразу заметили, что с природой происходит что-то не то. Но все это было лишь как бы предупреждением злых сил, решившихся наконец на открытый бой. Поля, луга, леса — везде, где садились на ночевку птицы, превращались в голую пустыню.

Эдгар Касуолл, как и все его соседи, был вынужден задуматься о том, как избавиться от прожорливых птиц. И тут ему на память пришла его недавняя поездка в далекий Китай. В верховьях Янцзы, где множество притоков создают естественную систему ирригации рисовых полей, во время созревания риса также собираются мириады птиц, склевывая зерна в таких количествах, что это наносит серьезный урон урожаю не только в этом районе, но и в масштабах всей страны. Поэтому местные крестьяне вынуждены были научиться бороться с прожорливыми нахлебниками. Чтобы разогнать непрошеных гостей, они запускали прямо в центр стаи огромного воздушного змея в форме коршуна. Как только он поднимался в небо, птицы разлетались в поисках укрытия, и покуда змей реял в небесах над рисовыми полями, птицы боялись приближаться к нему. Таким образом урожай собирался без особых потерь.

Касуолл немедленно отдал слугам приказание сделать подобного змея и придать ему по возможности наибольшее сходство с коршуном. И когда он был готов, хозяин Замка самолично запустил его в небо. Китайский способ оказался действенным: как только змей поднялся в небо, птицы немедленно стали разлетаться. На следующее утро змей парил в небесах над угодьями «Кастра Регис» в полном одиночестве — нигде не было видно ни единой пичуги. Но эта победа на деле оказалась поражением: она повлекла за собой еще более горшие несчастья. Да, перепуганные птицы исчезли, и их надоедливый щебет смолк. Наступившая долгожданная тишина, не оживлявшаяся больше ни единой птичьей трелью, казалась даже неестественной. Она и была неестественной: все животные в округе также замолкли.

Панический страх, овладевший обитателями небес, словно распространился на все живое: и скот, и домашние животные затаились и не исторгали из себя ни звука. Всю местность словно окутала тяжелая беззвучная пелена. И это было гораздо страшнее, гораздо безотраднее, чем любой хаос звуков, пусть даже полный отчаяния и тревоги. Она терзала душу, угнетала ее и лишала всякой надежды. Люди обратились к единственному своему прибежищу — к Богу. Они возносили к нему истовые молитвы с просьбой об избавлении от этого жуткого наваждения. Но тишина не отступала, и всюду стали проявляться все более явные признаки беспросветного отчаяния, охватившего жителей земель вокруг «Кастра Регис». Всюду можно было встретить только мрачные глаза, опущенные уголки губ, нахмуренные брови; и — ни малейшего интереса к жизни, ни следа надежды. Казалось, люди скоро сами разучатся говорить. Навалившееся на них беззвучие угнетало не меньше, чем если бы они оказались в кромешной тьме.

Уже не верилось, что этому кошмару хоть когда-нибудь наступит конец. Из жизни людей исчезла радость, исчез сам смысл жизни, сменившись безысходной тоской. Гигантское темное пятно, парившее в небесах, отбрасывало свою дьявольскую тень на всю округу — тень невидимую, но словно проказа, исподволь разъедавшую все живое. Черный коршун реял над «Кастра Регис» символом новой ереси, и негде было укрыться от безотрадного мрака, навеваемого его крыльями.

Дни шли, и отчаяние росло. Люди едва решались заговаривать друг с другом; их чувства и желания были словно парализованы. Все это время Эдгар Касуолл, видя, к чему привело его средство избавиться от птиц, искал способ, как исправить создавшееся положение.

Он сам был бы рад убрать змея, но беда была в том, что стаи птиц продолжали прибывать и прибывать — вся округа кишела ими, и лишь в окрестностях Замка по-прежнему не было ни одной.

Казалось бы, какую угрозу для людей может представлять обычный бумажный змей? Но он не был обычным. Он словно высасывал жизненную силу из всех, кто жил рядом с Замком. А для обитателей фермы «Мерси» его воздействие было поистине убийственным. И тяжелее всего приходилось Лилле. Даже будь она настоящей голубкой, испугавшейся воздушного пугала, и то ее сердечко не трепетало бы в смертельном страхе настолько сильно.

Но не все покорно сносили выпавшее на их долю испытание: некоторые все же находили силы и желание обсуждать происходящее, сравнивая свои впечатления и соображения. Многим казалось странным, что легче всего переносил обрушившуюся на них тишину Ууланга, дитя первозданной природы. Да, по натуре он был грубым толстокожим дикарем с низкой душевной организацией, но этого все же было недостаточно, чтобы объяснить, почему он не поддался общей депрессии. Адам попытался разгадать истинную причину и вскоре пришел к выводу, что негр каким-то одним ему доступным образом восполняет запас энергии. И, после некоторых размышлений, он даже понял каким: при виде страданий других Ууланга испытывает несказанное удовольствие. А в данный момент источник, из которого он таким извращенным способом черпал все новые и новые силы, был поистине неиссякаемым.

Леди Арабелла также почти не изменилась, но у нее была иная причина: благодаря своей холодной эгоистической натуре она как бы вовсе не замечала страданий других. И Эдгара Касуолла беспокоила только забота об урожае: людские тревоги и печали его нимало не интересовали, что уж там говорить об каких-то птичках и животных! Мистер Уэтфорд, мистер Сэлтон и сэр Натаниэль, напротив, были крайне озабочены происходящим. Частично причина была в их природном мягкосердечии: ни один из них не мог спокойно наблюдать за мучениями живого существа, хотя бы даже и дикой птахи; частично их снедала забота о том, как сохранить свою собственность, так как они прекрасно предвидели возможные последствия происходящего.

Страдания Лиллы привели к тому, что лицо ее совсем осунулось, а глаза потускнели. В любой момент она могла разразиться слезами. Мими же больше всего мучило то, что она ничем не в силах помочь любимой сестре. Ей оставалось одно: запастись мужеством и терпением и ждать, пока не появится хоть малейший проблеск надежды. Адам, зачастивший в последнее время на ферму, как мог, поддерживал ее, и за это Мими была ему очень благодарна.

Глава XI

СУНДУК МЕСМЕРА

Через пару недель Эдгар Касуолл заметил, что змей не так уж ему мешает, наоборот — паривший в вышине над Замком коршун словно придал его жизни новый смысл. Теперь он уже откровенно любовался воздушными виражами своего чудовищного создания. Он даже приказал установить на смотровой площадке башни кресло и часами просиживал там, захваченный игрой со змеем, словно ребенок, наконец-то получивший в подарок желанную игрушку. Что, однако, не мешало ему временами наведываться на ферму «Мерси» и терзать своими визитами Лиллу.

Какими бы ни были чувства, которые он испытывал к ней первоначально, теперь их сменило нечто сродни животному инстинкту. Да и сам он сильно изменился: все, что в нем было человеческого и гуманного, постепенно атрофировалось, а эгоизм и жестокость его натуры все больше бросались в глаза. И он даже не давал себе труда поддерживать хотя бы видимость приличий. Однако, как ни странно, одновременно росло и его равнодушие ко всему окружающему. Касуолл замкнулся в себе, стал неразговорчив и угрюм. Соседи даже стали поговаривать, что он слегка помещался на своем воздушном змее: ведь он следил за ним уже не только все дни напролет, но даже и по ночам. И уже трудно было сказать, кто из них двоих кем управляет.

Казалось, весь смысл жизни Эдгара Касуолла теперь заключался в обеспечении полета змея. Он оборудовал смотровую площадку башни специальным барабаном, на который наматывалась несущая нить из прочнейшей проволоки; запасся резервными катушками с бечевой; установил специальный регулятор натяжения. Кроме того, по его распоряжению на башне днем и ночью дежурил кто-нибудь из слуг, следивший за тем, чтобы со змеем ничего не случилось. Благодаря сильным ветрам, естественным для горного ландшафта, змей мог подниматься на огромную высоту и улетать от Замка довольно далеко. В скором времени он стал как бы неотъемлимой частью «Кастра Регис», его символом, в то время как его хозяин, Эдгар Касуолл, начал приписывать созданию своих рук почти человеческие качества и даже моментами каким-то странным образом отождествлять себя с ним. Для него змей-коршун стал как бы персонификацией его собственного «я».

Он не уставал придумывать все новые и новые развлечения, связанные со своим любимцем, и под конец увлекся старой детской игрой в «посланцев», когда нить, удерживающая змея, пропускается сквозь легкие бумажные кружочки, которые, благодаря особому способу натяжения бечевы и умению использовать воздушные потоки, скользят все выше и выше, к самому змею, как бы далеко тот ни улетел, а затем, достигнув максимальной высоты, плавно соскальзывают назад.

Этой забаве Касуолл мог предаваться часами. Сначала он запускал чистую бумагу, а потом начал писать на кружочках различные адресованные змею послания, словно тот мог их прочитать. Он окончательно убедил себя, что эта игрушка обладает свободой воли и разумом и, похоже, уже ждал от него какой-то ответной реакции. Продолжая отправлять сотни «посланцев», он начал разговаривать со змеем вслух и делиться с ним своими самыми сокровенными мыслями. Высота стоявшей на вершине скалы башни, непрерывный вой ветра, одинокое пятнышко в пустынном небе, скользящие с легким шелестом по бечеве «посланцы» — все это усиливало странный самогипноз, в который все глубже и глубже погружался Касуолл. Он почти полностью утратил связь с реальностью и ушел в свой воображаемый мир.

Следующим шагом к надвигающемуся безумию стала осенившая его идея о том, что надо помочь змею пробудить его сознание. И сделать это нетрудно: надо лишь посылать ему побольше вещей, которые уже обладают какой-нибудь магической энергией и силой. В «Кастра Регис» имелась огромная коллекция различных диковинок, которую в течение веков накапливали в соответствии со своими интересами и вкусами многочисленные владельцы Замка. Особенно много в ней было различных предметов, так или иначе связанных с культами смерти: мумии и похоронные принадлежности из гробниц Древнего Египта; черепа и ритуальное оружие из Австралии, Новой Зеландии и Южных морей; идолы и маски из Древней Греции, Персии и Индии; орудия пыток американских индейцев; и, кроме того, обширное собрание различного оружия всех времен и народов: китайские ножи с двумя лезвиями, тибетские кинжалы, ужасные кривые «кукри» индийцев, орудия убийства из Италии и Испании, даже ножи работорговцев с Миссисипи. Каждый экспонат этой страшной коллекции нес в себе память о смерти и боли.

Стоит ли говорить, что на Уулангу она произвела неизгладимое впечатление. Он мог часами бродить по расположенному в башне музею и изучил все ее экспонаты до мельчайших деталей. Он даже попросил разрешения заняться их реставрацией, и, когда получил позволение, воспринял это как высокую честь. С тех пор он немало времени уделял починке, полировке и заточке старых, заржавевших от крови клинков. Помимо всего вышеперечисленного, в коллекции были также и другие экспонаты, способные у большинства людей вызывать лишь содрогание и отвращение: засушенные гигантские тропические насекомые; чучела самых опасных и ядовитых змей, хищных рыб и ракообразных, покрытых броней с грозными шипами; чучела гигантских осьминогов и прочих столь же отвратительных созданий природы. В следующем отделе музея помещались засушенные ядовитые грибы, а также различные ловушки, силки и западни, созданные человеческим разумом для поимки животных, рыб и насекомых. Затем шли разнообразные орудия пытки для людей, из которых самыми гуманными были те, что несли скорую смерть.

Касуолл, прежде даже не заходивший в музей и понятия не имевший о том, что там находится (кроме тех редкостей, что привез он сам), теперь необычайно заинтересовался коллекцией своих предков. Он вплотную занялся ее изучением и систематизацией; он разобрался в действии всех смертоносных механизмов и определил их назначение. Не всегда это получалось с первого раза, ему пришлось немало поломать голову над некоторыми хитроумными уловками древних мастеров, но терпения и желания у него было в избытке, и однажды он обнаружил, что для него больше не осталось ни единого секрета. Поскольку аппетит приходит во время еды, Эдгар Касуолл заинтересовался и запасниками музея, то есть чуланами и клетушками, где хранились еще не разобранные (иногда и лет по сто) привезенные из разных стран диковинки. Замок был огромен, и в нем имелось немало потайных местечек. Когда Касуолл стал расспрашивать о них дворню, все в один голос указали ему на Саймона Честера, как на единственного человека, знавшего все закоулки старинного здания. Эдгар немедленно послал за ним. Саймон оказался немощным стариком, которому стукнуло никак не меньше девяноста лет. Он родился в Замке и с детства служил всем сменявшим друг друга управляющим. Однако, когда Касуолл стал расспрашивать старого слугу, нет ли еще где-нибудь в доме того, что могло бы пригодиться для музея, тот необычайно разволновался и, судя по его смущенному виду, попытался притвориться, будто ему ничего не известно. Он настолько неумело отнекивался, что Эдгар, ничтоже сумняшеся, резким тоном приказал ему немедленно рассказать, что за страшная тайна спрятана в стенах Замка и где она сокрыта. Поняв, что отмолчаться не удастся, а секрет так или иначе будет раскрыт, старый слуга рассказал все, что знал; даже в самых смелых мечтах Эдгар не мог себе представить, что подобное может попасть в его руки.

— Здесь, в башне, собрано все… хозяин. Все, что привозилось в течение всей моей жизни, кроме… Кроме… — Старика затрясло, и он стал запинаться. — Кроме того сундука, что привез мистер Эдгар… То есть тот мистер Эдгар, при котором я поступил на службу. Он вернулся из Франции… Там он познакомился с доктором Месмером. Поначалу этот сундук хранился в моей комнате. Потом я для безопасности снес его в подвал.

— И что же в нем? — резко спросил Эдгар.

— Не знаю. Сундук как сундук. Только замков снаружи никаких. И как открывается — никто не знает.

— Так уж никаких замков?

— С виду так, сэр. Откуда мне знать? Но замочных скважин там точно нет.

— Пусть его доставят сюда. Проследи за этим и возвращайся.

Вскоре двое слуг с трудом втащили в кабинет, расположенный на последнем этаже башни, огромный сундук, окованный железными полосами. На нем действительно не обнаружилось ни одной замочной скважины и даже отдаленно на нее похожего. Следом явился и старый Саймон. Мистер Касуолл самолично запер дверь изнутри и лишь после этого спросил:

— Как он открывается?

— Не имею понятия, сэр.

— Ты хочешь сказать, что его никогда не открывал?

— Именно так, ваша светлость. Да и посмел бы я?

Хозяин доверил мне его для сохранности. Ежели бы я его открыл, то оскорбил бы доверие своего хозяина.

— Потрясающая преданность! — фыркнул Касуолл. — Ладно, оставь его здесь, а сам убирайся. И прикрой за собой двери! Стой!.. Может, кто-нибудь хоть что-нибудь тебе о нем рассказывал? Ну, хоть пару слов?

Старик побледнел как мел и умоляюще сложил на груди дрожащие руки:

— Сэр, не открывали бы вы его! В этом сундуке сокрыты тайны, в которые доктор Месмер посвятил моего хозяина. Лучше велите его уничтожить!

— Ты в своем уме? Как это — уничтожить?

— Сэр, он ведь, если верить честным людям, продал душу дьяволу; я-то надеялся, что все уже забыто и прежние времена не вернутся.

— Посмотрим. А теперь уходи. И ни шагу из своей комнаты: ты в любую минуту можешь мне понадобиться.

Старый слуга поклонился и, несмотря на все свое волнение, вышел, ни сказав больше ни слова.

Глава XII

ЧТО ХРАНИЛОСЬ В СУНДУКЕ

Оставшись в комнате один, Эдгар Касуолл заткнул носовым платком замочную скважину, затем проверил, не видно ли происходящее в комнате из других окон замка, и лишь после принятия всех возможных мер предосторожности приступил к обследованию сундука. Он достал большую лупу и с превеликим тщанием обследовал каждый дюйм деревянного ящика. Результат поверг его в уныние: дерево повсюду было цельным, а стальные полосы не прикрывали никаких секретов. Касуолл уселся в кресло напротив таинственного сундука и просидел, разглядывая его, до самого вечера, пока в комнату не начали прокрадываться сумерки. Тогда он встал и удалился в спальню, тщательно заперев за собой дверь на ключ.

Он проснулся ранним утром и тут же возобновил попытки открыть таинственный ящик. Но за целый день он так и не приблизился к решению загадки, а результатами его стараний стали лишь усиливающееся раздражение да начинающаяся мигрень. Кончилось тем, что он, усталый и опустошенный бесплодными попытками, вновь уселся в кресло и угрюмо уставился на упрямый сундук. Когда окончательно стемнело, Касуолл приказал прислать двух слуг покрепче и, когда те явились, велел доставить сундук в его спальню. Наступила глубокая ночь, и, хотя у Касуолла с самого утра еще не было и крошки во рту, он и думать забыл об еде. Им овладело лихорадочное возбуждение, и он заперся от всех в собственной комнате, дав полную волю воображению. Точно охваченный наваждением, он бродил по спальне, не в силах ничего предпринять. Наконец он прилег на кровать в надежде забыться сном, но мысли о запертом сундуке не давали ему покоя.

Он рычал от ярости, проклиная все на свете: и сундук, и ночь, и мертвенную тишину, нависшую за окнами. Постепенно он все же успокоился и его мысли обрели прежнюю ясность. Теперь уже ничто не раздражало его и не мешало вспоминать и обрабатывать информацию. Тысячи полузабытых разговоров и событий — порою полностью забытых, — обрывки фактов, когда-то и где-то прочитанные теории и гипотезы, теперь всплывали в его памяти и кружились в странном калейдоскопе. Внезапно он как бы наяву услышал свист птичьих крыльев, от которого уже несколько недель был избавлен. Но он прекрасно понимал, что это лишь продукт его воображения (если только слуховая память не сыграла с ним одну из своих шуток). Но именно воображение, по его мнению, и могло помочь ему отыскать ключ к загадке, с которой он столкнулся. А это значило, что сон может принести ему не только отдых, но, возможно, и приблизить его к решению этой проклятой головоломки. Придя к такому выводу, Эдгар позволил себе расслабиться и дал наконец отдых усталому телу и измученному раздумьями мозгу.

Но и сон не принес ему забытья: ему снилось, что он встал с постели, безо всякого физического напряжения поднял сундук и установил его на столе, с которого перед этим предусмотрительно убрал часть книг. В реальной жизни ему просто не хватило бы на это физических сил, но во сне все оказалось необычайно просто: все легко подчинялось его малейшему жесту. А затем он вдруг осознал — как такое вышло, он так никогда и не сумел припомнить, — что сундук уже открыт. Он отпер дверь спальни (прежде запертую на замок), поднял сундук на плечо и перенес его в кабинет. Его поражала собственная сила, и в то же время она казалась ему совершенно естественной; его сознание отказывалось воспринимать реальный мир: воображение, фантазии затопили все вокруг. Он знал, что сундук так тяжел, что его с трудом могут поднять два человека. И тут же его услужливое воображение нарисовало двух слуг, сгорбившихся от веса деревянной махины. Касуолл запер дверь кабинета на ключ, водрузил сундук на стол и в полной темноте стал распаковывать его. Большинство предметов, которые он бережно раскладывал на соседнем столе, имели странную непривычную форму и на ощупь казались сделанными из металла или стекла. При всем при том он сознавал, что все это лишь сон и все эти действия являются для него как бы руководством к действию в будущем. Он не знал, кто им управляет, но это его мало беспокоило. Закончив распаковку, он принялся за сборку неведомой ему конструкции, по большей части состоящей из стеклянных деталей. Его пальцы обрели непривычную для него ловкость: они словно сами знали, что и как им делать. А затем на него как-то сразу навалилась непреодолимая усталость, голова сама собой опустилась на грудь и все вокруг заволокла непроглядная тьма.

Он проснулся утром в своей постели и первые несколько минут не мог отличить сна от яви: громадный окованный железными полосами сундук стоял, как и во сне, на его столе. Но он был закрыт. Касуолл вскочил и бросился в кабинет: там со вчерашнего вечера ничего не изменилось. Он бросил взгляд в окно на парящего высоко в небе змея, затем отпер дверцу, ведущую к винтовой лесенке на крышу, и поднялся на смотровую площадку. Он осмотрел барабан с бечевой, коснулся натянутой свежим бризом нити и ощутил ее упругий трепет. И здесь также ничего не изменилось.

Касуолл вернулся в комнату и с горечью признался себе, что чудесные события прошлой ночи были всего лишь сном. Тогда он снова лег в постель и заснул так крепко, что проснулся лишь к вечеру. Ощутив голод, он наспех перекусил и снова уснул, а когда в очередной раз проснулся, вокруг была уже полная темнота и ему на секунду показалось, что он находится в море или где-то на побережье. Он поднялся и двинулся на ощупь по комнате в поисках лампы. Случайно задев стол, он смахнул с него на пол какой-то предмет, судя по стеклянному звону, разбившийся вдребезги. Когда Касуоллу наконец удалось зажечь свет, он обнаружил на полу осколки большого стеклянного колеса, которое он хорошо помнил по предыдущему сну, так как оно было одной из основных деталей конструкции, которую он собирал. Эдгар оглянулся на сундук: его крышка вновь была откинута. Он снова каким-то образом открыл его во сне; но как он ни напрягал свою память, вспомнить о том, как это ему удалось, так и не сумел.

В конце концов он сдался и решил, что здесь за него сработало подсознание. Впрочем, ему не стоит особенно давать волю, так как бесконтрольные поступки могут ему и навредить. Поэтому он решил на время отложить обследование сундука и переключить мысли на что-нибудь другое, благо объектов имелось достаточно: в его распоряжении находилась вся огромная коллекция. Он направился в музей и побрел вдоль витрин, лениво разглядывая выставленные в них редкости, машинально продолжая разыскивать нечто, что он смог бы использовать в экспериментах со змеем.

Накануне Эдгар уже пробовал посылать ему вместо обычных кружков «посланцев» и из других материалов, так как был уверен, что такой огромный змей может поднять в воздух и кое-что потяжелее бумажного листка. И первые же эксперименты доказали, что он прав: постепенно увеличивая вес «посланцев», он установил максимальную подъемную силу своего коршуна. Касуолл планировал, что следующим этапом в его экспериментах станет отправка к змею некоторых деталей из таинственного сундука. Открыв его во второй раз во сне, Эдгар из предосторожности вставил под крышку клин, чтобы в любой момент иметь к нему доступ.

Сундук манил и притягивал его, и постепенно он разобрал все, что в нем находилось, и пришел к выводу, что стеклянные детали для его целей не подходят: они слишком легкие и хрупкие.

Поэтому он вновь обратился к коллекции, в надежде подыскать нового «посланца» среди ее экспонатов. Внезапно на глаза ему попался предмет, который идеально подходил его целям. Это была небольшая египетская статуэтка, изображавшая Беса — бога разрушительных сил природы. Фигурка была вырезана с каким-то мрачным юмором: божок был грозен и эксцентричен одновременно. Взяв ее в руки, Касуолл обнаружил, что она много тяжелее, чем казалась с виду. В кабинете он тщательно ее обследовал, взвесил и пришел к выводу, что она вырезана из куска магнетита. В голове у него мелькнуло, что он уже где-то читал о другой египетской статуэтке, вырезанной из того же материала, и почти сразу же вспомнил, где именно: в «Популярных ошибках» сэра Томаса Брауна, написанных в семнадцатом веке. Эдгар направился в библиотеку, достал с полки нужный ему фолиант и, пролистав, нашел интересующую его главу:

«…Ярким примером тому служат исследования нашим ученым другом мистером Грэйвзом найденного рядом с мумиями египетского идола, вырезанного целиком из магнитного железняка; магнит все еще не утратил способности притягивать железо, хотя был добыт из земли более двух тысяч лет назад».

Касуоллу понравилась эта странная фигурка, и он даже почувствовал к древнему египетскому божку нечто вроде личной симпатии: как к брату по духу. Он вырезал из тонкой фанеры «посланца», прикрепил в середине тяжелую статуэтку и, нанизав на трепещущий туго натянутый шнур, направил воздушному змею новый подарок.

Глава XIII

ОШИБКА УУЛАНГИ

Что же касается леди Арабеллы, то она в последнее время находилась в состоянии крайнего раздражения: ее долги росли с необычайной скоростью и впереди с ужасающей неотвратимостью уже маячило полное разорение. Единственной ее надеждой было скорое удачное замужество. Однако с тем, кого она наметила себе в мужья, отношения развивались слишком медленно. А точнее сказать — застыли на мертвой точке. Да, Эдгара Касуолла трудно было назвать страстным воздыхателем: если вначале он и увлекся леди Арабеллой, то после сражения в доме Уэтфордов заперся у себя в башне и не проявлял ни малейшего интереса ни к «Роще Дианы», ни к ее хозяйке. А ведь во время этой битвы леди Арабелла, поступившись всякими приличиями, открыто встала на его сторону. Этим она как бы призналась ему в своих чувствах, как ни страдала при этом ее гордость; этим она пообещала ему любую помощь и поддержку. Более того: встав тогда рядом с ним плечом к плечу, она поддалась искреннему порыву, и тем больнее было переносить его нынешнее полное безразличие. Его поведение было просто оскорбительным: женщины ее уровня не прощают, когда их так демонстративно отвергают. Разве мало того, что ради помощи Касуоллу она снизошла даже до общения с этим страшным дикарем, слугой, лакеем, черным рабом? Разве она не скомпрометировала себя, открыто принимая ухаживания хозяина Замка во время празднества в честь его приезда? Разве она не… Но леди Арабеллу было нелегко заставить отказаться от намеченной цели, и она хладнокровно и расчетливо подготовила план дальнейших действий. Любой ценой — любой! — но она станет хозяйкой «Кастра Регис». И если сейчас она пока не может ничего предпринять, что ж, она затаится и станет ждать. А ждать она умеет. А затем, как бы случайно, их с Касуоллом дорожки вновь пересекутся. Теперь она уже немало о нем знает; в том числе и о его повышенном интересе к Лилле Уэтфорд. А обладание подобным секретом при умелом использовании может оказаться очень мощным оружием, с помощью которого она прижмет-таки Касуолла к стене. Единственным препятствием к осуществлению этого плана было то, что леди Арабелла не имела никакой возможности встретиться с ним наедине. Он по-прежнему безвыходно сидел в башне Замка, а любые попытки проникнуть в «Кастра Регис» без приглашения тут же погубили бы остатки ее репутации. Дни и ночи напролет она изобретала различные планы, один хитроумнее другого, отметала их, строила новые и наконец решила, что ей ничего другого не остается, как открыто явиться с визитом. Ее ранг и положение давали ей на это право и, если действовать разумно и осторожно, то можно обставить все так, чтобы не вызвать ни малейших слухов и кривотолков. В случае чего она потом сама откровенно поделится с соседями своей версией событий.

А как только они останутся наедине с Касуоллом, она применит все свое обаяние и немалый опыт обольщения и сумеет вернуть себе его расположение. В конце концов — он всего лишь обычный мужчина и (как и все они) постарается избежать бурной сцены, а значит, они сумеют договориться. Леди Арабелла была абсолютно уверена, что ее женское начало поможет ей справиться с любыми возникшими на ее пути к спасительному браку препятствиями. Но вначале следовало предпринять небольшую разведку и подглядеть, чем же Касуолл занят на самом деле.

В «Роще Дианы» гонг, зовущий в «Кастра Регис» к обеду и ужину, был отлично слышен, и поэтому леди Арабелла всегда была осведомлена о том времени, когда слуги заняты сервировкой столов. Именно в это время она сможет незаметно проникнуть в Замок и пробраться в апартаменты Эдгара. Она знала, что в башню звуки из Замка не доносятся и что слугам строго-настрого запрещено тревожить хозяина, когда он работает в кабинете. Постоянно следя за башней в бинокль, а также подкупив некоторых слуг, она узнала, что не так давно туда был перенесен большой тяжелый сундук. Очевидно, в сундуке было нечто очень интересное, раз уж Эдгар Касуолл ради него забыл обо всем на свете.

Однако в «Кастра Регис» был еще один человек, который тайно от всех вел свою собственную игру. Хозяева часто забывают, что вся их жизнь проходит на глазах их слуг, а Ууланга был на свой лад весьма неглуп, хитер и совершенно лишен совести. Когда он оказался в огромном Замке в качестве доверенного лица своего хозяина, перед ним открылось необозримое поле деятельности для расширения и укрепления своей власти над людьми. Будучи неразборчивым в средствах, он откровенно подглядывал и подслушивал, выжидая, пока ему предоставится возможность осуществить свои цели. Он прекрасно уяснил, что леди Арабелла насмерть вцепилась в его хозяина, и тщательно собирал любые слухи и сплетни на эту тему, надеясь как-нибудь использовать их в дальнейшем. Все перемещения сундука также не ускользнули от его внимания и, видя, какими предосторожностями хозяин окружил себя с того дня, когда сундук установили в кабинете, вообразил, что там находятся несметные сокровища. Надеясь подобраться поближе к сундуку, он часами кружил вокруг кабинета, оставаясь невидимым и неслышимым, так как, как любой истинный дикарь, он в совершенстве владел искусством выслеживать и прятаться.

Поэтому, когда леди Арабелла, по ее мнению, абсолютно незаметно проникшая в Замок, подкралась к дверям кабинета, чтобы подглядеть за Касуоллом, Ууланга сидевший в тот момент в тайном укрытии рядышком, тут же насторожился. Он весь превратился в глаза и уши: происходило нечто необычное. Наблюдая, как леди Арабелла поднимается по лестнице, он решил, что ее приход не сулит ничего хорошего и что ему нужно быть начеку.

Дама постояла несколько минут, заглядывая в замочную скважину, но так, видимо, ничего и не увидев, отказалась от своих попыток и на цыпочках спустилась вниз. Как бы Ууланга ни был разочарован, что больше ничего пока узнать не удастся, он сдержал свои чувства, чтобы не выдать своего присутствия. Подождав, пока она исчезнет из вида, негр бесшумно выскользнул из укрытия и, крадучись, спустился за ней. Так как он все еще считал, что в сундуке хранятся драгоценности, ему пришло в голову, что леди Арабелла явилась, чтобы украсть хотя бы часть из них. Эта мысль настолько его захватила, что он стал усиленно размышлять, как бы использовать все происходящее себе во благо. В результате он решил проследить за леди, когда она отправится домой.

Благодаря своим дикарским приемам, он последовал за ней, оставаясь полностью незамеченным. Увидев, как она подходит к воротам «Рощи Дианы», Ууланга побежал в обход, не выпуская даму из вида, а затем, обогнав, вышел к ней навстречу, рассчитав, что встретится с ней в самом густом месте рощи, где их никто не сможет увидеть.

Леди Арабелла была неприятно удивлена этой встречей: негра она уже не видела несколько дней и думать забыла о его существовании. Ууланга оказался бы поражен, если бы был способен осознать, как к нему на самом деле относятся белые люди: его самомнение было непомерно раздуто преклонением таких же дикарей, как он. Нередко в своих мечтах он воображал себя богоподобным юным красавцем, окруженным всеобщим восхищением. Настолько неотразимым, что сердца белых женщин таяли как воск при одном его приближении. Он видел себя воплощением всех достоинств (конечно же в соответствии с моральными нормами и обычаями его родной Южной Африки). Он грезил о томных красавицах, шепчущих ему нежные признания в душистых джунглях Золотого Берега.

Очарованный собственными фантазиями, Ууланга почтительно приблизился к леди Арабелле и тихим взволнованным голосом признался ей, что давно уже в нее влюблен. Хотя леди Арабелла была почти начисто лишена чувства юмора, но, когда до нее дошла абсурдность ситуации, даже она не смогла удержаться от смеха: жалкий отпрыск дикарского племени, уродливый, как черт, посмел вожделеть к белой женщине — красавице и аристократке! В первую секунду она восприняла это исключительно как оскорбление и едва не взорвалась, но затем, сообразив, что выйти из ситуации с честью она сможет, лишь взяв себя в руки, леди заставила себя собраться, и, призвав на помощь все свое хладнокровие, ответила дерзкому лакею взглядом, полным ледяного презрения.

Ууланга, увидев, что его прочувствованные речи не возымели желанного воздействия, пришел в ярость. Но, будучи дикарем, не стал ее сдерживать. Как дикий зверь, он ощерил зубы и на всех известных ему варварских языках стал осыпать леди Арабеллу всяческими ругательствами и проклятиями.

Молодая женщина тем временем мысленно благодарила всех богов, что это признание состоялось на ее земле, где она могла позвать на помощь, иначе озверевший негр мог бы броситься на нее и даже убить.

— Я правильно тебя поняла, — прервала она его надменно, — что ты предлагаешь мне свою любовь? Твою любовь?

Он молча кивнул. Ее холодное презрение ожгло его ударом хлыста.

— Да как ты посмел! Ты — дикарь! Раб! Распропоследняя тварь! Берегись же! Да мне твоя жизнь не дороже жизни какой-нибудь крысы или паука! Посмей только еще раз попасться мне на глаза — и я позабочусь, чтобы мир избавился от такой мерзкой гадины!

Она выхватила револьвер и навела его на негра. Перед угрозой смерти Ууланга утратил всю свою спесь: запинаясь, он забормотал слабые оправдания. Но так как он говорил на родном языке, леди Арабелла не поняла ни слова, хотя по интонации и благодаря своей женской интуиции сообразила, что речь идет все о том же: о любви, о свадьбе, о детях. Потом, постепенно снова распаляясь, Ууланга заговорил быстрее: мешая чудовищные комплименты, порожденные грубым животным желанием, с нелепыми угрозами, он настаивал, он требовал, чтобы она ответила на его чувство. В заключение он зловещим тоном предупредил ее, что знает, что она пыталась украсть сокровища его хозяина и что видел ее в Замке. Если она согласится выйти за него замуж, то они честно поделят сокровища пополам и вместе заживут на славу где-нибудь в африканских джунглях. Но если она откажется, то он все расскажет хозяину и тот выдаст ее Полиции, которая сначала будет ее страшно пытать, а потом ее повесят или отрежут ей голову.

Глава XIV

БОРЬБА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ

Встреча в «Роще Дианы» сыграла отнюдь не последнюю роль в дальнейших событиях, и притом не только для обоих ее участников. Дикая выходка Ууланги была, в сущности, легко объяснима, особенно для тех, кто уже сталкивался с буйным нравом африканских негров. Им двигали в ту минуту лишь его непомерное тщеславие и внезапно овладевшее им чувство животной страсти, которое у этих дикарей принято называть любовью. Из рощи же он ушел, кипя от злости: его любовь была отвергнута, а гордость уязвлена. Сама леди Арабелла отнеслась к этой истории более спокойно и даже с некоторой долей иронии. Но в то же время нелепое объяснение с негром послужило для нее как бы сигналом к действию: как никогда прежде, она возжелала увидеть Эдгара Касуолла простертым у своих ног. Все оскорбления, которым она только что подверглась, все страхи, которые она пережила, — все это послужило топливом для сжигающей ее страсти: отомстить отвергнувшему ее мужчине. И любой ценой подчинить его себе!

Вернувшись домой, леди могла думать только об одном: как заставить Касуолла использовать свои сверхъестественные силы в ее интересах. И чем больше она думала, тем яснее ей становилось, что ключ ко всему — это Лилла Уэтфорд.

Заперевшись в будуаре, она принялась за написание письма. Однако ей не сразу удалось сформулировать свои мысли, и к тому моменту, когда наконец был готов окончательный вариант, ее корзинка для бумаг была почти наполовину полна разорванными и смятыми листками. Тщательно переписав письмо набело, она собрала и сожгла все оставшиеся черновики. Затем леди Арабелла положила свое творение в украшенный гербами конверт, надписала на нем: «Эдгару Касуоллу. «Кастра Регис» и, позвав слугу, приказала доставить письмо по назначению. В нем было написано следующее:

«Уважаемый мистер Касуолл, я хотела бы переговорить с вами на некую тему, которая может показаться вам интересной. Если вы согласны встретиться со мной, то сообщите, в какой из дней мы могли бы с вами вместе прогуляться после ленча часа в три-четыре. По дороге я хотела бы вместе с вами навестить Мими и Лиллу Уэтфорд на их ферме «Мерси» и выпить там чашечку чая. Только не берите с собой своего слугу-африканца, я боюсь, как бы он не перепугал девушек. Между нами говоря, не такой уж он красавчик, правда? Надеюсь, что на сей раз этот визит доставит вам удовольствие. Искренне ваша, Арабелла Марч».

Ответ из Замка пришел на следующий же день в половине третьего. А через час хозяйка «Рощи Дианы» самолично встретила Эдгара Касуолла у ворот своего поместья (она не хотела, чтобы слуги подслушивали их разговор). Затем они вместе направились к ферме «Мерси». По дороге леди Арабелла незаметно поглядывала по сторонам: не видно ли Ууланги или хотя бы каких-то признаков его присутствия. Мстительный африканец конечно же там был, но, как всегда, обнаружить его было невозможно. Дело в том, что он получил от своего хозяина приказ держаться подальше от леди Арабеллы, и это добавило еще одно оскорбление к цепочке уже нанесенных ею обид, которые он поклялся не оставлять безнаказанными.

Лилла и Мими были дома и согласились принять нежданных гостей, хотя и были несколько удивлены их приходу.

Тому, что должно было произойти затем, предстояло стать как бы повторением предыдущего визита, за одним исключением: у Эдгара Касуолла был соратник — леди Арабелла, а Мими осталась без поддержки Адама Сэлтона. Поэтому на сей раз спор о том, чья воля сильнее, мог обостриться настолько, что Касуолл даже подумывал о том, что если ему сразу не удастся взять верх, то лучше будет на время сложить оружие и удалиться. Но тут, пока они поднимались на крыльцо, леди Арабелла тихонько шепнула:

— Сегодня вы победите. Мими всего лишь женщина. Так не давайте же ей пощады! Никакого милосердия! Это глупое словечко придумано теми, у кого никогда ни на что не хватало смелости. Сражайтесь с ней, гните ее, ломайте — даже убейте, если понадобится! Она стоит у вас на дороге, и уже за одно это я ненавижу ее. Сосредоточьте все свое влияние на ней; о Лилле можете не беспокоиться — она и так вас уже панически боится. Вы уже ее хозяин. Возможно, Мими попытается заставить вас перевести глаза на сестру, но помните, это лишь уловка. Не позволяйте ничему отвлечь себя от битвы с ней, и вы победите. А если почувствуете, что перевес на ее стороне, возьмите меня за руку — я поддержу вас, как смогу. Если и тогда она покажется вам сильнее, доверьтесь мне — я сумею повернуть дело так, что вы уйдете хоть и не победителем, но и не побежденным. А теперь — тихо! Они идут».

Девушки вышли встречать гостей вместе. Но как только открылась дверь, с Обрыва донеслись какие-то странные звуки: то был громкий шелест сухих тростников и кустарника, в изобилии росшего вдоль его края. А затем из них стали взлетать тысячи и тысячи птиц — большинство из них было голубями с белыми «капюшонами» на головках. Шум их крыльев и воркование, сливаясь в неясный гул, звучал все более явственно и угрожающе, словно предвестник надвигающегося шторма. Уже отвыкшие от птиц, все с удивлением оглянулись на «Кастра Регис», над башней которого по-прежнему гордо реял воздушный змей. И вдруг прямо у них на глазах управляющая бечева лопнула, и змей-коршун, кувыркаясь, заскользил вниз. Ветер оказался слишком сильным, а его собственный вес слишком большим, чтобы веревка смогла выдержать натяжение.

Падение змея придало Мими сил и возродило в ней надежду. Один из ее противников был повержен, и теперь она могла сосредоточить все свои силы на главной битве. Она была глубоко верующим человеком, и в этот момент всем сердцем ощутила поддержку Небес. Возвращение птиц укрепило ее веру, придало мужества и новых сил для борьбы. Столь угнетавшее ее прежде кошмарное молчание природы наконец-то оказалось нарушено, и одно это уже виделось ей величайшим благом.

Но на леди Арабеллу шелест крыльев кружившихся вокруг голубей оказал прямо противоположное действие: она смертельно побледнела и, казалось, была близка к обмороку.

— Что же это такое? — выдохнула она.

Мими, выросшей в Сиаме, так поразивший ее противницу звук почему-то напомнил свист заклинателей змей.

Эдгар Касублл первым пришел в себя после крушения змея. Он воззвал к инстинкту самосохранения и уже через минуту снова смог рассуждать хладнокровно и логично. Мими также не поддалась общей панике: она находилась в глубоком религиозном экстазе. Ей открылось, что идущая здесь борьба есть часть высшей битвы — извечной битвы между Добром и Злом. И что победа вновь на стороне Добра — вестниками ее были голубки с белоснежными капюшонами святой Коломбы. Касуолл попытался немедленно применить свой гипнотический дар. Они взглянул в упор в глаза Мими, но ощутив полыхавшую в них нечеловеческую, божественную силу, понял, что не сумеет ей противостоять. Девушка сделала несколько пассов, он попятился, но леди Арабелла поспешно поймала его за руку и сжала ее, пытаясь остановить. Однако всей ее злости не хватило, чтобы выдержать взгляд Мими, и им обоим пришлось сложить оружие и отступить.

Тут же, как по волшебству, шелест и свист крыльев, столь мучивший леди Арабеллу, прекратился. И вновь все обернулись к «Кастра Регис». Оказалось, что змея уже поймали, натянули новую нить и теперь он вновь горделиво вознесся в небеса.

Когда вернувшийся с фермы Майкл Уэтфорд вошел в дом, все уже успели взять в себя в руки и ничто не говорило о том, что всего несколько минут назад здесь кипела жестокая борьба не на жизнь, а на смерть. Заметив, что все еще смотрят на змея, старый фермер хмыкнул:

— Обычное дело. Миграция голубей из Африки. Так что, поверьте моим словам, надолго они здесь не задержатся.

Новая победа этой девчонки сильно разозлила Касуолла. Он не мог смириться с тем, что его знаменитое гипнотическое воздействие может потерпеть поражение. И он поклялся, что обязательно возьмет реванш. Теперь главным объектом его ненависти стала Мими, уже дважды бравшая над ним верх. Но он утешал себя, что в его жизни встречались противники и пострашнее, однако он с ними справлялся. Справится и с ней. Следующей в списке была Лилла — нежная, мягкая и терпеливая. Ее доброе сердце пылало состраданием ко всему живому и в нем не было места ничему низменному. Она была словно голубка святой Коломбы, чьи цвета носила. И несомненно, именно она была причиной появления птичьих стай. Следующим, кого Касуолл хотел подчинить себе, был Адам Сэлтон. И хотя молодой человек до сих пор не подал ни малейшего повода для вражды, уже один его гордый, независимый характер возбуждал большой соблазн сломать его и заставить покориться. Кроме того, Касуолл совершенно не понимал мотивов поведения этого австралийца, а для него любое непонятное явление представлялось в первую очередь угрозой ему самому.

Вернувшись на смотровую площадку и любуясь виражами змея, Касуолл вновь стал думать о своей коллекции и загадочном сундуке Месмера. Открывавшийся с башни вид на его обширные владения вызвал бы у любого владельца прилив гордости; но только не у хозяина «Кастра Регис». Его раздражало то, что, обладая таким богатством и властью, он, тем не менее, был не в силах исполнить свои заветные желания.

Горько вздохнув, он снова занялся змеем, надеясь, что эта игра хоть немного развеет его дурное настроение. Так прошло несколько недель. Все это время Касуолл упорно уклонялся от встреч с леди Арабеллой, тщетно пытавшейся вновь нарушить его уединение, и даже на время оставил в покое сестер Уэтфорд. Адам Сэлтон терпеливо собирал информацию и выжидал, и все же он уже был полностью готов при малейшей опасности встать на защиту своих друзей. Сразу же после второй битвы Мими пригласила его на ферму и подробно рассказала о случившемся. Тогда он заказал у Росса еще несколько мангустов, а непальского победителя кобр стал носить с собой в ящике, куда бы ни пошел.

Эксперименты мистера Касуолла шли довольно успешно. С каждым днем он все увеличивал вес «посланцев», и казалось, что змей, как живой спортсмен, увеличивает свои силы и возможности именно в результате этих тренировок. Теперь он стал подниматься на такую высоту, что в это с трудом верилось. Так как в эти дни дул постоянный норд, змей всегда улетал в сторону юга. И целыми днями напролет Касуолл слал и слал к нему «посланцев», постепенно увеличивая их вес. Сначала он запускал кружки из бумаги, затем из картона, затем из кожи и других плотных, но гибких материалов. Нить, удерживающая змея, изгибалась широкой дугой, и все «посланцы», поднявшись по ней, сообщали о своем прибытии тихим хлопком. Держа проволоку в руках, Касуолл ощущал ее трепет, и ритм бега кружочков пронизывал его, словно неслышимый шепот. Теперь, когда он вновь как бы слился со змеем, Эдгар бессознательно чувствовал неуловимое сходство между этим «шепотом» и завораживающим свистом крыльев голубиных стай, летящих сквозь сухие тростники.

Однажды, роясь в сундуке, он нашел то, чего, по его мнению ему недоставало для окончательного опыта с «посланцами». Это была огромная катушка с тонкой, как волосок, но прочной проволокой, которая, не запутываясь, легко разматывалась и сматывалась. Он немедленно испробовал ее, и результат превзошел все его ожидания. И один, и два, и десяток кружков — простые или отягощенные довесками — все исправно, без помех скользили по ней вверх и возвращались вниз. Он развлекался с новой игрушкой целый день, до тех пор, пока в постепенно сгущающихся вечерних сумерках следить за бегом «посланцев» стало невозможно. Машинально поискав глазами, чем бы закрепить проволоку, он заметил фанерный кружок с укрепленным на нем древнеегипетским Бесом. Его он и использовал вместо пресса. И, вернувшись к себе в кабинет, тут же забыл об этом.

Всю ночь Касуолл беспокойно ворочался с боку на бок, не в силах окончательно заснуть и в то же время не в состоянии разогнать тяжелую дремоту. С утра пораньше он первым делом, как обычно, отправился взглянуть на змея. Но на привычном месте его не оказалось. Эдгар огляделся по сторонам и был почти потрясен, найдя-таки в небесах змея-коршуна и тянущуюся за ним нить. Но змей летел в противоположную сторону, на север. Он летел против ветра. Касуолл решил никому ничего не говорить, пока сам не доищется до причин этого странного явления.

Во время своих многочисленных путешествий он неплохо научился пользоваться секстантом и другими подобными инструментами. С их помощью он быстро определил нынешнюю позицию змея. К его удивлению, оказалось, что змей-коршун парит точно над центром «Рощи Дианы». Первым его порывом было тут же послать за леди Арабеллой, чтобы обсудить все это с ней, но, по некотором размышлении, он отказался от этой мысли. Он и сам не мог бы себе объяснить толком, почему он так решил, но на следующее утро, когда оказалось, что теперь змей завис над фермой «Мерси», он искренне поблагодарил себя за сдержанность Обложившись инструментами, он уселся у окна и погрузился в глубокие раздумья. Обе точки выбора змея смущали его в равной мере; но еще больше его терзал вопрос, почему воздушная игрушка вообще так себя ведет. Он просидел так целый день, чувствуя, что почему-то не может покинуть свой кабинет в башне. Более того, ему казалось, что он подпал под власть неких сил; сил ему неведомых, но влекущих в неизвестном направлении, абсолютно не считаясь с его волей. Понимая, что в одиночку ему с этим не справиться, он кликнул слугу и велел найти Уулангу и передать ему, что хозяин немедленно требует его к себе. Но вскоре ему сообщили, что негра никто не видел уже со вчерашнего вечера.

Нервы Касуолла были настолько на пределе, что даже подобная мелочь повергла его в глубочайшее уныние. Ему было необходимо поговорить хоть с кем-нибудь, и он послал за Саймоном Честером. Тот немедленно явился, запыхавшийся от быстрого подъема по лестнице и встревоженный неурочным вызовом. Касуолл предложил ему сесть и, подождав, пока старик немного придет в себя и успокоится, вновь принялся его расспрашивать о сундуке Месмера: что он о нем знает, что слышал, видел ли его содержимое?

Честер признался, что один раз «еще во времена того мистера Эдгара» он видел сундук открытым и что слышал от него кое-что такое, что после некоторых размышлений и догадок его смертельно напугало. Но с тех пор «тот мистер Эдгар» ни разу больше даже не упоминал о проклятом ящике.

Касуолл попросил его описать подробнее то, что он увидел в сундуке, но старик так разволновался, что, как ни старался держать себя в руках, он буквально затрясся от страха, а потом неожиданно лишился чувств. Эдгар позвал слуг, и Саймону оказали обычную в таких случаях помощь, но старик все не приходил в себя. Тогда послали за доктором, но, пока того нашли и привели в Замок, прошло довольно много времени. Врач с первого взгляда понял, что случилось, но все же опустился на колени рядом со стариком и провел более тщательное исследование. Затем он поднялся на ноги и тихо произнес:

— К моему глубокому сожалению, сэр, его душа отлетела.

Глава XV

ПО СЛЕДУ

Со времени своего приезда Эдгар Касуолл зарекомендовал себя среди слуг и соседей человеком надменным, черствым и жестким, поэтому для всех было полной неожиданностью, что смерть старика Честера он принял близко к сердцу. Однако все, кто этому удивлялся, просто не знали истинного положения дел. Им казалось, что Касуолл расстроен уходом старого преданного слуги, служившего нескольким поколениям его предков. Но никому и в голову не могло прийти, что на самом деле он скорбит по безвозвратной утрате ключа к одной из самых страшных семейных тайн. Зная о том, чем занимался один из его предков в Париже, Эдгар не мог не испытывать жгучего интереса ко всему, что сопутствовало этому периоду его жизни. И вот теперь он уже никогда ничего не узнает.

Леди Арабелла с радостью вцепилась в предоставленную ей возможность снова проникнуть в Замок под маской утешительницы в скорби и навязать свое общество объекту своих интересов. На следующий же день, как только слухи о смерти старого Честера проникли в людскую «Рощи Дианы», она тут же сообразила, как этим воспользоваться. Она поспешила в «Кастра Регис» и сыграла свою роль столь убедительно, что даже Касуолл ей поверил.

Единственным, на кого представление леди Арабеллы не смогло бы произвести никакого впечатления, был Ууланга. Правда, он оценил бы мастерство, с которым оно было разыграно. Сам он был человеком, относящимся к жизни сугубо практически, и не мог понять, как можно страдать из-за боли, мучений или потери денег, если не испытываешь их сам. Но зато он прекрасно мог понять тех, кто притворялся скорбящим о других ради какой-то конкретной выгоды. Поэтому он решил, что леди Арабелла заявилась в «Кастра Регис» только для того, чтобы под шумок улучить момент и стянуть-таки что-нибудь из драгоценностей, и поклялся себе, что на этот раз ей не удастся его провести. Он понимал, что ему нужно быть сверх осторожным, чтобы она не почувствовала за собой слежки. Но с той поры, как он вообразил, что ее интересуют сокровища из сундука, он постепенно стал подозревать в желании их украсть почти всех и каждого. Поэтому ему приходилось буквально разрываться на части, чтобы успеть проследить почти за всеми.

За хозяйкой «Рощи Дианы» также следил и Адам Сэлтон, хоть и по другим причинам. И совершенно естественно, что в один прекрасный день их пути пересеклись.

Ранним утром Адам направился на прогулку, прихватив по обыкновению ящик с мангустом. Он поравнялся с воротами «Рощи» как раз в тот момент, когда леди Арабелла, собиравшаяся в «Кастра Регис», заканчивала прическу. Заметив в окно будуара, что он предпочитает держаться в тени деревьев, она заподозрила, что он появился здесь неспроста. Поэтому, быстро закончив туалет, она незаметно выскользнула из дома и, таясь под сенью рощи, тихонько последовала за ним.

Ууланга, сидевший в это время в укрытии и наблюдавший за ней, все это прекрасно видел, но, будучи более опытным в слежке, себя заметить ей не дал. Разглядев висящий на плече Адама ящик, с которым молодой человек обращался очень бережно, негр тут же решил, что в нем тоже хранится нечто ценное. А то, что леди Арабелла незаметно направилась следом за ним, еще больше укрепило его в этой мысли. В своих мыслях он давно уже превратил ее в закоренелую воровку и приписал ее нынешнее поведение тому, что она выслеживает новую добычу.

Адам тем временем уже вступил на территорию «Кастра Регис», и Ууланга, наблюдая, как леди Арабелла крадется за ним, стал размышлять, что же ему делать, если они все же разделятся. После некоторых колебаний, когда уже стало ясно, что леди Арабелла движется в сторону Замка, он все же решил последовать за ней. Но пока он раздумывал, Адам, которого он успел потерять из виду, свернул с дороги на узкую горную тропу.

Эдгар Касуолл плохо провел ночь. Смерть старого слуги не давала ему покоя и, измученный бессонницей, он решил совсем не ложиться. Сразу после раннего завтрака он уселся у окна так, чтобы следить за змеем, и глубоко задумался. Из его комнаты открывался вид на все окрестности, но больше всего его интересовали два места: «Роща Дианы» и ферма «Мерси». Поначалу там не происходило ничего необычного — будничная суета, уборка, работа по дому и на ферме — короче, ничего выходящего за рамки привычного его хозяевам и слугам заведенного дневного распорядка.

Но затем он заметил цепочку из трех человек, явно преследующих друг друга (из башенного окна он видел их как на ладони). Затем цепочка распалась: Адам Сэлтон свернул в гору, а леди Арабелла, с крадущимся за ней след в след негром, направилась к Замку. Чуть погодя Ууланга отстал и спрятался в тени небольшой рощицы, но Касуолл был уверен, что африканец не прекратил слежки. Молодая женщина, оглянувшись по сторонам, проскользнула в ворота и также исчезла из поля зрения.

А через несколько минут он услышал тихий стук в дверь, затем дверь отворилась и в ее проеме появилась леди Арабелла собственной персоной, как всегда затянутая в белый шелк.

Глава XVI

УТЕШИТЕЛЬНИЦА В СКОРБИ

Касуолл был настолько удивлен приходом леди Арабеллы, хотя, казалось бы, должен был подготовиться к нему тем, что он только что видел, что не сумел этого скрыть от своей гостьи. Выражение его лица было настолько красноречивым, что леди, ожидавшая какого угодно приема, но не такого, на секунду даже растерялась и застыла в нерешительности. Все заранее приготовленные и отрепетированные речи вдруг испарились из ее головы, и никакое самообладание не могло помочь ей начать разговор. Зато на помощь пришла самоуверенность, и молодая женщина, понятия не имея, о чем будет говорить дальше, произнесла наконец приличествующим случаю скорбным тоном:

— Я пришла, чтобы выразить свои соболезнования по поводу вашей тяжелой утраты.

— Моей утраты? Я, наверное, полный болван, но, простите, не понимаю, о чем это вы.

Его ответ снова выбил ее из колеи, но она мужественно продолжала:

— Я говорю о внезапной смерти этого старика — вашего старого… вассала.

Касуолл удивленно приподнял бровь:

— О, то был всего лишь лакей; он и так уже слишком зажился на свете — ему было где-то около девяноста.

— Но все же старый преданный слуга…

— Я не снисхожу до общения со слугами, — надменно процедил Эдгар, — его держали здесь исключительно в память о его прежних заслугах. Думаю, дворецкий попросту не решался его выгнать, чтобы не прослыть в глазах прочей дворни злодеем.

Леди Арабелла была совершенно не готова к подобному повороту и лихорадочно стала соображать, как продолжить разговор, когда все уже, казалось бы, было сказано. Единственное, что ей оставалось, — переключить внимание на себя.

— Прошу прощения, что потревожила вас. Поверьте, я хоть и не рабыня условностей, но не настолько бесцеремонна… Есть определенные границы… Я понимаю, что вторгаться без приглашения недопустимо, и мне страшно предположить, цто вы можете обо мне подумать после моего столь безрассудного поступка.

Эдгар Касуолл был воспитан истинным джентльменом, и потому он почти рефлекторно ответил ей в тон:

— Я подумаю лишь то, что смогу повторить при вас: леди Арабелла, я всегда вам рад и ваш приход лишь делает честь моему дому.

Леди Арабелла расцвела:

— Как я вам благодарна! Вы сняли камень с моей души. Мое прирожденное желание быть свободной от условностей всегда доставляло мне больше горя, чем радости. Но с вами — я чувствую это — я могу говорить искренне и непринужденно. А это значит, что я могу открыть вам свое сердце и поделиться своими тревогами.

И затем леди, потупившись, пожаловалась на Уулангу и его странные сомнения в ее честности. Ее рассказ так развеселил Касуолла, что он совершенно непочтительно расхохотался, стал выспрашивать подробности и в конце концов заявил:

— Послушайтесь моего совета: если только этот чертов ниггер осмелится еще хоть раз заступить вам дорогу, стреляйте не раздумывая. Башковитый негр да еще с шилом в… одном месте — это серьезный противник и ненадежный соратник. Так что, если вы с ним покончите, то лишь окажете миру услугу.

— Но что на это скажет закон, мистер Касуолл?

— Да какое дело закону до дохлых ниггеров? Одним больше, одним меньше — какая разница? По мне, так только воздух станет чище.

— Вы меня пугаете, — нежным тоном проворковала леди Арабелла, снабдив свое признание чарующей улыбкой.

— Ладно, — усмехнулся он в ответ, — значит, на том и порешили. Так или иначе, от него стоит избавиться.

Леди опустила ресницы, выразив полное согласие и как бы скрепив договор.

— Я люблю ниггеров не больше вашего. Но, в конце концов, что значит один дикарь в той очистке мира, которая нам еще предстоит? — И затем, глубоко вздохнув и придав голосу интимную сердечность, леди Арабелла прошептала. — А теперь, умоляю, скажите мне, что я прощена!

— Конечно же, милая леди. Если только было за что вас прощать.

Не говоря больше ни слова, леди прошествовала к двери, и Эдгар Касуолл оказался настолько любезен, что самолично проводил ее вниз по лестнице и простился только у ворот. Глядя на то, как он возвращается к себе, леди Арабелла спрятала торжествующую улыбку:

— Что ж, все идет отлично. Нельзя сказать, что утро было потрачено даром.

И дама в белом легкой походкой направилась к «Роще Дианы».

Адам Сэлтон все утро пробродил вдоль края Обрыва, изучая окрестности, и вернулся в «Лессер-хилл», когда сэр Натаниэль уже приступил к ленчу. Мистер Сэлтон уехал по делам в Уолсэлл, так что старый джентльмен сидел за столом в полном одиночестве. Адам присоединился к нему, но предпочел за едой ни о чем серьезном не говорить. После ленча сэр Натаниэль последовал за ним в кабинет и плотно прикрыл за собою двери.

Оба они уютно расположились в креслах и закурили трубки. Немного подождав, сэр Натаниэль сам начал разговор:

— Я тут вспомнил один любопытнейший факт. О «Роще Дианы». С этим домом связана одна таинственная история. Кому-то она покажется мистической, кто-то, наоборот, не увидит ничего особенного — это зависит от того угла, под которым на нее посмотреть.

— Так расскажите мне все, что об этом знаете. И то, что думаете, тоже. Но для начала скажите, какого сорта эта тайна: природная, историческая, научная, оккультная — какая? Мне поможет даже слабый намек.

— Хотелось бы. Но я еще сам не настолько разобрался в этой истории, чтобы изложить все события в должной последовательности. А тем более характеризовать их. Надеюсь, ты простишь мне некоторую путаность рассказа. Ты уже видел главное здание поместья в «Роще Дианы»?

— Только снаружи. Но зато оно настолько хорошо запечатлелось в моей памяти, что я вижу его мысленным взором во всех деталях.

— Это очень старый дом. Пожалуй, это первое жилое здание, построенное здесь чуть ли не во времена римлян. Конечно же его потом несколько раз перестраивали, но фасад был сложен еще тогда. В любом случае это здание уже стояло в те времена и когда Мерсия была королевством, и во времена норманнов. Несколько лет назад, когда я еще был президентом «Археологического общества Мерсии», я самым тщательным образом его обследовал (в то время оно принадлежало еще капитану Марчу). Затем в доме был проведен капитальный ремонт, так как ожидали приезда невесты. Фундамент дома сработан настолько крепко и основательно, словно был заложен для небольшой крепости. А в подвале его находится целая анфилада комнат. Одна из них просто поразила меня: размеров она средних, но стены сложены из толстенных блоков. В центре комнаты находится высохший колодец, с окоемом на уровне пола и уходящий глубоко под землю. Но над ним нет ворота! И даже следа нет, что он был когда-то. Нет ни веревки, ни кольца, чтобы ее привязывать, — ничего. Мы знаем, что римляне умели строить колодцы огромной глубины и доставали из них воду при помощи веревки — так, например, глубина колодца в Вудхолле превышает тысячу футов. Но здесь мы имеем не колодец, а просто ненормально глубокую дыру в полу. Дверь в комнате тоже необычайно массивная и запирается на засов чуть ли не в фут шириной. Все это говорит о том, что эта комната использовалась как надежное хранилище чего-то или же для кого-то. Но до наших дней никакой памяти о том, что там когда-то хранилось и требовало таких необычайных мер предосторожности, не дошло. Да в нее за последние сто лет вообще вряд ли кто заходил. Так вот, по моему скромному рассуждению, этот колодец как раз и являлся ходом, по которому приходил и уходил Белый Червь (кем бы там ни была эта тварь). Я был готов немедленно приступить к исследованиям загадочной комнаты, я даже собирался сам оплатить все расходы по раскопкам, но все мои предложения были встречены хозяином крайне отрицательно. Так эта история и осталась без продолжения. Даже я сам стал подзабывать об этом.

— А каково было убранство комнаты, сэр? Была ли там какая-нибудь мебель или хоть что-нибудь еще, кроме колодца?

— Единственное, что я запомнил, это странный зеленоватый, светящийся туман, который клубился над колодцем. Он то сгущался, то истончался… Никогда не видел ничего подобного.

— А вы помните, как вы туда попали? Я имею в виду: ведет ли туда отдельная дверь, или есть какие-то коридоры?

— В нее вела дверь из другой комнаты. Я помню, как поднимался по каким-то крутым ступенькам, настолько стертым от времени, что было трудно установить ногу. Раз я даже оступился и чуть было не свалился, споткнувшись, прямо в этот самый колодец.

— А было там еще что-нибудь необычное? Скажем, запах. Или еще что-то такое?

— Странный запах… Да! Как в трюме. Или на болоте. Он был настолько мерзким, что мне стало дурно. Придется мне, видно, посидеть в одиночестве и основательно припомнить поподробнее все, что я там видел и ощущал.

— Тогда, сэр, я надеюсь, что позже, когда вам это удастся, вы мне все расскажете.

— Буду только рад, Адам. Если твой дядя не вернется к обеду, то мы вполне сможем продолжить наш занимательный разговор.

Глава XVII

ТАЙНА «РОЩИ»

Времени до обеда оставалось еще много, и Адам решил побродить вокруг «Рощи Дианы» — вдруг ему удастся увидеть что-нибудь новое. Но когда он только миновал ограду поместья, ему показалось, что между деревьями черной тенью мелькнуло тело африканца. Адам поспешно отступил в глубину рощи и, стараясь двигаться как можно незаметнее, попытался подобраться поближе к дому. Он молил судьбу, чтобы не встретить случайно никого из слуг и работников леди Арабеллы, так как ему пришлось бы им объяснять, что он здесь делает. Но судьба, видимо была к нему благосклонна, и ему удалось, так никого и не встретив, подойти к самому дому. Он тихонько двинулся в обход. Как оказалось, он осторожничал не напрасно: пройдя еще несколько шагов, он заметил у дальнего крыла здания, почти соприкасавшегося со скалистым утесом, огромный пень старого дуба, за которым, скорчившись, прятался Ууланга. Негр был настолько поглощен наблюдением за кем-то, что совершенно забыл о том, что его самого могли обнаружить. Адам решил, что он не зря пришел сегодня в «Рощу».

Дубы в роще были хотя и не очень высоки, но достаточно массивны и с очень пышными кронами. Поэтому с того места, где затаился африканец, разглядеть, что происходит в густой тени под их сенью, было просто невозможно. Молодой человек осторожно продвинулся еще на несколько шагов вперед, и вдруг его дорогу пересек узенький лучик света. Проследив его направление, Адам решил, что теперь его уже ничто не остановит и он пойдет в своих розысках до самого конца. Лучик исходил от потайного фонаря в руках Ууланги, а освещал он небольшую лесенку с истертыми ступеньками, ведущую к массивной железной двери. В памяти молодого человека мгновенно всплыли все загадочные истории сэра Натанрэля и собственные наблюдения и догадки. С трудом сдерживая нахлынувшее возбуждение, он заставил себя отступить, спрятаться за стволом одного из дубов и вооружиться терпением для наблюдения за дальнейшими событиями.

В скором времени стало ясно, что негра тоже интересует железная дверь. Но узнать, что за ней находится, было невозможно: она была словно вмурована в массивные глыбы фасада. Лишь наверху прямо над дверью было пробито крохотное оконце, в которое хоть и можно было направить луч света, но находившееся слишком высоко, чтобы с земли можно было заглянуть в него и разглядеть, что видно в этом луче. Ууланга уже подобрался к самой двери и теперь, то вставая на цыпочки, то присаживаясь на корточки, тщательно обследовал ее, пытаясь найти хоть малейший зазор или щелочку. Потерпев неудачу, он принес из кустов длинную доску и, прислонив ее к стене, ловко вскарабкался на самый верх. Однако и это нисколько не приблизило его к желанному оконцу. Негр спрыгнул вниз и спрятал доску снова в кусты, а затем и сам вернулся в прежнее укрытие. Весь его вид говорил о том, что он заслышал чьи-то шаги. И почти тут же из тени деревьев сконцентрировалась леди Арабелла и направилась прямиком к двери. Но не успела она шагнуть на лестницу, как Ууланга кинулся наперерез, заступил ей дорогу и зловещим шепотом, прозвучавшим в тишине рощи словно змеиное шипение, произнес:

— У меня дело к мисси. У-у как срочно! У-у тайна!

— Ну, и чего тебе надо?

— Мисси знает. Ууланга говорил мисси.

Ее глаза засверкали от гнева, как два огромных изумруда.

— Сейчас мне не до тебя. Если ты и в самом деле намерен сообщить что-то дельное, мы сможем поговорить об этом позже. Приходи сюда же в семь часов вечера.

Вместо ответа он молитвенно сложил руки и, опустившись перед леди Арабеллой на колени, коснулся лбом земли. Затем, так и не сказав больше ни слова, негр вскочил на ноги и растворился в тени деревьев.

Адам хорошо видел и слышал весь их разговор. Поняв, что пока больше ничего интересного не увидит, он через несколько минут тихонько покинул свое укрытие и вернулся в «Лессер-хилл». Но он был твердо уверен в том, что в семь часов вечера снова будет стоять за стволом старого дуба, растущего неподалеку от железной двери.

Когда до назначенного леди Арабеллой свидания оставалось с полчаса, Адам, никому не сказавшись, выскользнул из кабинета и поспешил в «Рощу». Так как время еще оставалось, а вокруг не было видно ни единой живой души, молодой человек решил на сей раз воспользоваться укрытием Ууланги, поскольку оно было ближе к двери. Через некоторое время между деревьями мелькнуло светлое пятно, беззвучно плывущее в сумерках. Адаму не стоило труда догадаться, что это было белым платьем леди Арабеллы. Она подошла к двери и остановилась. И почти тут же с другой стороны так же беззвучно появился Ууланга. Адам едва поверил своим глазам: на плече у негра висел его собственный ящик с непальским мангустом! Но ведь африканец никому не собирался попадаться на глаза этим вечером, а уж тем более тому, чью собственность он присвоил.

Каким бы неслышным шагом дикарь ни шел, леди Арабелла все же почувствовала его присутствие и, обернулась к нему навстречу. В почти сгустившихся сумерках разглядеть негра, одетого по своему обыкновению в черное, было почти невозможно; лишь яркие, словно светящиеся, белые пятна воротничка и манжет давали хоть какую-то возможность следить за его местонахождением и жестикуляцией. Первой заговорила леди Арабелла:

— Так что тебе надо? Ограбить меня? Или, может, убить?

— Нет, любить твоя!

Дама слегка опешила и поспешила сменить тему:

— А это что ты с собой притащил — гроб? Напрасно старался, я в нем не умещусь.

Ууланга, поняв, что она над ним издевается, с трудом сдержал охватившую его ярость, но все моральные барьеры в его сознании рухнули, и на волю вырвался дикарь самого наихудшего толка.

— Это не гроб. Не гроб. Этот ящик для твоя. Там то, что твоя любит. Моя твоя его дарить.

Он заговорил так горячо, что леди Арабелла испугалась — уж не помешался ли он от страсти — и поспешила поскорее направить его мысли в более безопасное русло.

— Так ты из-за этого хотел меня видеть?

Он лишь кивнул.

— Тогда пойдем в дом, но через другую дверь. Но только тихо. Не имею ни малейшего желания, чтобы кто-нибудь застал меня за беседой с таким… с таким… С таким ниггером!

Последнее слово она выбрала умышленно, для того чтобы заставить его вспомнить, кто он такой. Заставить его почувствовать себя рабом. И подчинить своей воле. Она не могла видеть в темноте его лица, но внезапно сверкнувшие оскаленные зубы и расширившиеся, округлившиеся белки его глаз бесспорно свидетельствовали, что негр разъярен. Женщина быстро скользнула за угол дома, находившийся направо от нее. Ууланга рванулся за ней, но она остановила его одним движением руки:

— Нет-нет. Не в эту дверь. Эта не для негров. Для тебя и черный ход хорош!

И леди Арабелла, сняв с цепочки для часов небольшой ключик направилась к низенькой дверце, находившейся со стороны Обрыва, а Ууланга, повинуясь ее приказу, вернулся к железной двери. Адам с радостью отметил, что ящик пока что цел и невредим. Размышляя, что делать дальше, он машинально крутил в руках найденный в жилетном кармане ключик. Задумавшись, он не заметил, куда исчез негр, и тогда он отважился пойти за леди Арабеллой.

Глава XVIII СМЕРТЬ УУЛАНГИ

Адам поспешил догнать леди и тихонько тронул ее за плечо. Она резко обернулась.

— Выслушайте меня, пока мы одни, — прошептал он. — Я не советую вам доверяться этому негру.

— А я и не доверяюсь, — отрезала она.

— Кто предупрежден, тот вооружен. Но в таком случае, не могли бы вы мне сказать (это в ваших же интересах), почему именно вы ему не доверяете.

— Друг мой, вы и представить себе не можете, что это за дикарь. Вам хоть на секунду могло прийти в голову, что он посмеет мечтать о браке со мной?!.

— Нет! — кратко ответил Адам, пряча улыбку.

— Да! И он лелеет мечту склонить меня к этому браку, предложив мне честно разделить пополам какие-то мифические сокровища, которые еще к тому же я — по его мнению — украла у мистера Касуолла… А почему не доверяете ему вы, мистер Сэлтон?

— Вы видели ящик, висевший у него на плече? Так вот, этот ящик принадлежит мне. Уходя на ленч, я оставил его в оружейной. А этот негр, очевидно, его оттуда стащил. Теперь я думаю, он решил, что и там какие-то сокровища.

— Именно это он и решил.

— А вы откуда знаете?

— Пару минут назад он пытался меня подкупить ими. Ну, чтобы я вышла за него замуж. Ужас! Я вся горю от стыда, рассказывая вам подобные вещи. Это не человек, это какое-то животное!

Во время беседы она вставила ключик в замочную скважину и отперла дверцу, которая, несмотря на свою массивность и старинный вид, на удивление легко и бесшумно двигалась на своих петлях. Внутри царила полная темнота, но леди Арабелла уверенно шагнула вперед, так, словно для нее все здесь было залито ярким светом. Адам же в смутном мерцании льющегося как бы из ниоткуда слабого зеленого свечения смог разглядеть только несколько массивных каменных ступенек уходящей вверх лестницы. Леди Арабелла толкнула дверцу, та мягко и беззвучно захлопнулась за их спинами, и на некоторое время все погрузилось в полную тьму: Адам лишь слышал легкие шаги хозяйки, уже поднимавшейся по ступеням. Но когда его глаза немного привыкли, очертания окружавших его предметов, как бы обведенные мистически светящимся зеленоватым контуром, стали постепенно выступать из мрака. Лестница вела к еще одной железной двери, но гораздо более массивной и высокой, чем первая. Открыв ее, они оказались в большой комнате, стены которой были сложены из огромных каменных блоков, так плотно пригнанных друг к другу, что места соединений были почти не заметны. Похоже было, что некогда эти стены были тщательно отшлифованы. В дальней из них находилась еще одна дверь — на сей раз широкая, но невысокая. Над ней было небольшое круглое оконце, выходящее наружу, и из него струился слабый лунный свет.

Леди Арабелла сняла со связки еще один ключ и вставила его в массивный замок. Крохотный ключик легко повернулся в скважине, и тяжелая дверь опять-таки совершенно бесшумно распахнулась. Перед ними на ступеньках, бережно прижимая к себе ящик с мангустом, стоял Ууланга. Приняв появление леди Арабеллы за приглашение войти, негр угодливо ей поклонился и шагнул в дверной проем. Но, очутившись внутри, он замер, окинул взглядом стены и вдруг радостно оскалился:

— Много смерти. Большая смерть. Много убитых. Хорошо! Хорошо!

Он жадно втягивал воздух ноздрями, словно слышал одному ему ведомый запах. Он вел себя так странно и был настолько возбужден, что рука Адама сама собой потянулась к револьверу. Лишь нащупав спусковой крючок, Сэлтон почувствовал себя спокойнее — теперь он был готов к любым неожиданностям.

И только сейчас он заметил, что радость Ууланги была вполне объяснима: воздух действительно был пронизан тяжелым запахом, исходившим от круглого колодца в центре комнаты. Вонь была настолько сильна, что Адама замутило, хотя леди Арабелла держалась так, словно ее вовсе не замечала. Нигде и никогда раньше Сэлтон не встречал подобного запаха: ни в перевязочных военных госпиталей, ни на бойне, ни в заброшенных домах. Чтобы получить хоть что-то сравнимое, надо было смешать все эти запахи вместе и добавить к ним еще смрад от химических отходов и еще, пожалуй, то тошнотворное зловоние, что возникает в трюме старого корабля дней через десять после того, как в плещущейся на дне ржавой и гнилой воде утонула пара сотен крыс.

И тут вдруг Ууланга обнаружил, что в комнате находится еще один человек — Адам Сэлтон! Недолго думая, он выхватил пистолет и выстрелил. Но, к счастью, промахнулся. Адам был бывалым дуэлянтом, однако на сей раз он, отвлекшись на запах, позволил застать себя врасплох. Но чтобы прийти в себя, ему хватило секунды. А уже в следующую оба мужчины держали друг друга на мушке; между ними черной дырой зиял колодец, из неведомых глубин которого струился тяжелый смрад.

И у Адама, и у Ууланги были пистолеты; но та, что, пожалуй, была самым опытным стрелком из всех троих, сегодня не взяла с собой револьвера. И леди Арабелла попыталась ошеломить негра внезапностью нападения: она резко метнулась к нему и едва не выбила оружие из его руки, но он отскочил и, случайно ступив на низенький барьерчик, зашатался, балансируя над черным зевом зловещего колодца. Хоть и с трудом, но ему удалось восстановить равновесие, и тут же он, злобно ощерившись и почти не целясь, выстрелил в леди Арабеллу. Адам бросился на него, и мужчины сошлись в смертельной схватке на самом краю колодца.

Леди Арабелла ничуть не пострадала от выстрела. Вскипев от ярости, она бросилась на Уулангу, чтобы придушить его сзади, но клетка, все еще висевшая у него на плече, в пылу борьбы внезапно раскрылась, и оттуда выскочил разъяренный мангуст — победитель кобр. Он стрелой взлетел леди на грудь и уже почти добрался до ее горла, как она, с неожиданной для столь хрупкой женщины силой, оторвала зверька от себя и разорвала пополам с такой легкостью, словно он был бумажным. Поистине в ту минуту она обладала нечеловеческими силами и ловкостью. Не успела еще брызнуть кровь несчастного мангуста, как его тельце полетело в колодец. А уже в следующий момент Арабелла вихрем налетела на Уулангу, ее белые руки обхватили его смертной хваткой и увлекли его за собой — в зияющую черную дыру.

Перед глазами ошеломленного Адама заплясали несущиеся в бешеном хороводе алые и зеленые огни, словно водоворотом утягиваемые в колодец. Последними утонули два сияющих, как изумруды, глаза, опускавшиеся в мрачные глубины с какой-то неспешной, пугающей медлительностью. Но вот погасли и они, и лишь тающий отблеск их сияния еще некоторое время мерцал на краю колодца. А затем раздался такой ужасный вопль, полный безграничного ужаса и боли, что у Адама кровь застыла в жилах.

Никогда в жизни Адам Сэлтон уже не сможет выкинуть из памяти эту кошмарную сцену. Эту кромешную тьму, которая окутывала его, когда совсем рядом из разверстой словно до самого центра земли прорвы доносились звуки, которые можно услышать только в нижних кругах ада. Он не сможет забыть посеревшее от ужаса лица негра, когда тот перед падением в колодец заглянул в изумрудные глаза своей ужасной судьбе. Не забыть ему и этот зловещий, светящийся зеленоватый туман, слабо освещавший пятна свежей крови на древних камнях. На фоне этого кошмара бледнела даже ужасная участь бесстрашного мангуста. Она лишь свидетельствовала о том, что здесь пришли в действие уже не человеческие, но воистину дьявольские силы. Адама, никогда прежде не сталкивавшегося с подобным, все происшедшее повергло в состояние панического страха. Единственное, чего он хотел, так это бежать со всех ног как можно дальше из этого проклятого дома. Но зеленоватое свечение, струившееся из колодца, по мере того, как то, что его излучало, опускалось все глубже, постепенно меркло, пока молодой человек не оказался в уже полной темноте. И это в столь кошмарном месте, когда все происшедшее еще живо стояло перед глазами!

Нервы Адама не выдержали, и он бросился бежать, но почти тут же поскользнулся на чем-то липком, пахнувшем кровью и, скатившись по ступенькам вниз, растянулся на полу в соседней комнате.

Открыв глаза, он понял, что кошмар продолжается: в дверном проеме четко вырисовывалась фигура леди Арабеллы. Ее белое платье было испятнано кровью. Кровь была и на руках, и даже на шее. Но лицо ее хранило абсолютно спокойное, безмятежное выражение. То же выражение, с каким она несколько минут назад, в сопровождении Адама, входила в эту дверь.

Глава XIX ВРАГ ВО МРАКЕ

Прежде чем вернуться в «Лессер-хилл», Адам долго бродил по Обрыву. Ему было необходимо успокоиться после всех этих ужасных событий и привести мысли в порядок для обсуждения происшедшего с сэром Натаниэлем. К тому же ему предстояло решить, стоит ли рассказывать обо всем этом дяде: для старика такие новости могли бы оказаться серьезным потрясением. С другой стороны, мистер Сэлтон все равно мог рано или поздно узнать об этом и весьма огорчиться тем, что у племянника и старейшего друга завелись от него тайны. Но когда по возвращении Адам узнал у управляющего, что дядя телеграфировал из Уолсэлла, что дела его задерживают там до завтра, у молодого человека словно камень с души свалился.

Так как сэр Натаниэль уже собирался ложиться спать, Адам решил перенести разговор на утро и договорился со старым историком о совместной прогулке после завтрака, на которой он расскажет нечто исключительной важности.

Несмотря на все потрясения, Адам спал довольно крепко, отлично выспался и, проснувшись на рассвете, обнаружил, что голова у него работает с прежней ясностью, а нервы полностью успокоились. Вместе с утренней чашкой чаю ему принесли письмо от леди Арабеллы. В нем леди торопилась изложить свою версию вчерашних событий.

Адам прочел его, а затем перечитал еще несколько раз, тщетно пытаясь разгадать тайные мысли этой странной женщины.

«Уважаемый мистер Сэлтон, я не смогла спать спокойно, пока не нашла в себе силы написать это письмо. Заранее умоляю о прощении, если потревожу им Вас в неподходящее время. А также за то, что, находясь в смятении чувств, скажу Вам слишком много… или слишком мало. Мне трудно собраться с мыслями; я все еще не совсем пришла в себя после трагических событий вчерашнего вечера. Рука моя дрожит, выводя эти строки, и при одной мысли о тех ужасах, свидетелями которых мы стали, я почти теряю сознание. Мысль о том, что по моей вине Вы подверглись такой страшной опасности, не дает мне покоя. Простите меня, если это возможно, и, умоляю, не думайте обо мне плохо. После того как мы вместе с Вами смотрели в глаза смерти, опасность нас сблизила и мы — я это чувствую! — стали больше чем друзьями. Я знаю, что теперь я во всем могу доверять Вам и опереться на Вас в трудный момент, как и не сомневаюсь в том, что Вы испытываете ко мне должное уважение и симпатию. Позвольте же выразить Вам свою безграничную благодарность за Вашу неоценимую помощь; за то мужество и верность долгу, которые Вы проявили в минуту смертельной опасности. До конца моей жизни мне суждено видеть в ночных кошмарах этого страшного человека. Его черный лик будет заслонять от меня все, что есть в жизни светлого и радостного. Я никогда уже не смогу забыть его последнего взгляда — взгляда, полного ненависти и бессильной ярости, — которым он ожег меня перед тем, как упал в колодец. Он стал жертвой собственных преступных намерений. Чем больше я об этом думаю, тем больше прихожу к убеждению, что все случившееся было задумано им заранее. Все, кроме его собственной ужасной смерти.

Возможно, Вы помните мое любимое украшение — колье из изумрудов, которое я всегда носила. Это была одна из моих самых ценных безделушек. Я не раз ловила жадные взгляды, которые эта черная тварь на него бросала. К несчастью, вчера оно тоже было на мне. И возможно, именно оно оказалось последним звеном в цепи роковых совпадений, что привела несчастного дикаря к такой страшной кончине. Ведь он бросился на меня, чтобы сорвать драгоценность с моей шеи, но мне удалось вырваться, и я, не помня себя, побежала к выходу. А он потерял равновесие и… Его душераздирающий вопль настиг меня уже на пороге, и я была благодарна всем богам, что глаза мои не стали свидетелями того, как он падал в эту бездонную дыру.

Лишь вырвавшись из его омерзительных лап, я впервые в жизни поняла, что значит свобода. Свобода! Свобода! Не только от этого ужасного дома-тюрьмы, который навеки будет напоминать мне о пережитом ужасе, но и от омерзительных объятий уродливого черного чудовища. Пока я живу, я буду с благоговением произносить Ваше имя — ведь своей свободой я обязана только Вам! Женщине необходимо выражать свою благодарность открыто, в противном случае эта ноша становится слишком тяжела для ее хрупких плеч. Я уже не сентиментальная девочка и хорошо знаю жизнь; я умею отличать добро от зла и знаю цену как любви, так и потерям. И потому прошу Вас: не стоит принимать мои тревоги и печали близко к сердцу. У меня (как было всегда до сих пор) достанет мужества одной пережить все случившееся. Но для этого я как можно скорее должна покинуть «Рощу Дианы». Ранним утром я уеду в город. К сожалению, через неделю я буду вынуждена вернуться, так как здесь меня ждут неотложные дела. Я надеюсь, что шум и суета Лондона и круговерть светской жизни заставят побледнеть (я не смею надеяться, что навсегда изгонят из моей памяти) ужасные картины вчерашнего вечера. Но лишь тогда, когда меня покинет бессонница и нервы успокоятся, я смогу спокойно вернуться под родной кров и с покорностью принять гнет ноши, которую мне теперь уже суждено нести до самой смерти.

Буду рада видеть Вас у себя по своем приезде. Или же раньше, если судьба будет благосклонна ко мне и Вы по какой-то счастливой для меня оказии окажетесь в ближайшие дни в Лондоне. Тогда Вы всегда меня найдете в отеле «Мэйфэр». В столь людном городе мы сможем хоть на время позабыть о том ужасе, что мы с Вами пережили, и хоть немного развеяться. До свидания. И еще раз спасибо за Вашу доброту и участие. Арабелла Марч».

Адам был несколько смущен откровенными намеками, которыми пестрело это письмо, и решил не говорить о нем сэру Натаниэлю, пока еще раз все хорошенько не обдумает. И когда оба джентльмена встретились за завтраком, Адам, решив воздержаться от поспешных выводов, еще раз взвесил все известные ему факты, определил свое отношение к ним и наметил возможность различного их истолкования. В результате завтрак прошел в полном молчании. Но как только слуги удалились, сэр Натаниэль обернулся к Адаму и спросил:

— Я вижу, что-то случилось. И что тебе есть чем поделиться.

— Есть, сэр. Думаю, что лучше всего было бы рассказать вам все по порядку, начиная с того момента, когда мы расстались с вами вчера. Не возражаете?

И Адам подробнейшим образом стал излагать все события вчерашнего вечера. Он старался сухо излагать факты в той последовательности, как они происходили, по мере сил стараясь избегать какой бы то ни было личностной оценки происходившего. Особенно это касалось тех моментов, которые он сам еще толком не понимал. Поначалу сэр Натаниэль несколько раз хотел было перебить его возникавшими по мере рассказа вопросами, но, видя, что молодой человек излагает события кратко и емко, сдержался и выслушал его молча до самого конца, позволяя себе лишь взглядом или кивком выразить понимание или же согласие с очередным логическим выводом. Когда же Адам перешел к финальной, самой напряженной и трагической части своего рассказа, старый джентльмен застыл в глубокой задумчивости, из которой его не вывело даже предложение зачитать письмо леди Арабеллы. Прочитав вслух послание хозяйки, «Рощи Дианы», Сэлтон сложил его, засунул в конверт и положил вновь в карман, как бы показывая этим, что ему больше нечего сказать. Старый дипломат извлек свой блокнот, сделал в нем пару заметок и лишь тогда заговорил.

— Ты прекрасный рассказчик, Адам. Ты отлично научился не подменять факты своим мнением о них, так что мы сможем вести наше обсуждение на равных. Я предлагаю тебе устроить небольшую мозговую атаку: будем оба задавать вопросы, по мере их возникновения, и вместе же пытаться на них ответить. Думаю, это приведет нас к некоторым весьма любопытным выводам.

— Тогда, возможно, вы и начнете, сэр? Я не сомневаюсь, что с вашим-то опытом вам будет легче пробраться сквозь туман загадочности, который окутывает некоторые детали этой истории.

— Смею надеяться, мальчик мой, смею надеяться.

И для начала скажу, что леди Арабелла в своем письме не только дала свое истолкование событий, но еще кое о чем невольно проговорилась. Но, прежде чем я начну свои логические построения, позволь задать тебе еще пару вопросов. Адам, ты уверен в том, что леди Арабелла не привлекает тебя как женщина?

Молодой человек ответил сразу, без малейших колебаний и не опуская глаз:

— Сказать по правде, сэр, леди Арабелла обворожительна. И я почитал бы только за честь, если бы она снизошла до более близких отношений, но… Говоря откровенно, только в пределах небольшого флирта. Но если вас интересует, насколько сильно я мог бы ею увлечься, то могу с твердостью ответить: «Ни насколько». И вы сразу же поймете, что я ни капельки не кривлю душой, как только я приведу вам кое-какой довод. Не говоря уже о прочих, тесно связанных с ней весьма неприглядных историях, о которых вы осведомлены лучше меня.

— Ну, послушаем твой довод. Пойдем от простого к сложному.

— Все очень просто, сэр. Я (и я полностью отвечаю за свои слова) люблю другую.

— Исчерпывающе. Ну что ж, в добрый путь. И как, можно тебя поздравить с успехом?

— Благодарю вас за добрые пожелания, сэр, однако с поздравлениями пока стоит повременить. Эта юная леди пока и не догадывается о моих к ней чувствах. Честно говоря, я и сам до сего момента не смел себе в этом признаться.

— Ну, надеюсь, Адам, что когда время придет, мне одному из первых будет позволено узнать имя пленившей тебя очаровательницы.

Молодой человек от души рассмеялся:

— Да что там долго тянуть! Сэр, я буду только рад разделить с вами свой секрет. Леди, которую я люблю и с которой мечтаю разделить счастье долгой совместной жизни, властительница моих снов и дум, — это Мими Уэтфорд!

— В таком случае, мой дорогой, мне не придется долго ждать момента, когда я смогу принести тебе поздравления. Это замечательная девушка. Никогда еще за всю свою долгую жизнь я не встречал столь сильного характера в столь кротком обличье. Поздравляю тебя от всего сердца. Ну что ж, будем считать, что на вопрос о твоих сердечных привязанностях ты ответил исчерпывающе.

— Да, сэр. А теперь позвольте и мне в свою очередь задать вопрос. Почему вы об этом спросили?

— Откровенность за откровенность. Я спросил тебя об этом только потому, что мы в своем расследовании подошли к той границе, где, не будь твое сердце так надежно занято, нам было бы не избежать щекотливых моментов. А возможно, и весьма болезненных для тебя.

— Да, но дело не только в том, что я люблю Мими. У меня есть веские причины считать леди Арабеллу ее врагом, — продолжал Адам. — А значит, и моим.

— Вот как?

— Да. Жестоким, безжалостным и неразборчивым в средствах врагом, который спит и видит как ее уничтожить.

Сэр Натаниэль поднялся и вышел, с особой тщательностью прикрыв дверь за собой.

Глава XX МЕТАБОЛИЗМ

— У меня не слишком мрачный вид? — спросил сэр Натаниэль, вернувшись в кабинет.

— Достаточно мрачный, сэр.

— Думали ли мы с тобой, приехав в этот гостеприимный дом, что нам придется столкнуться не только с насилием и убийствами, нет — с тем, что еще во сто, в тысячу крат страшнее и хуже любого преступления? Что мы будем вовлечены в круговорот загадочных событий, который увлечет нас в бездонную пропасть, где властвуют силы, порожденные миром во время оно? Но раз так случилось, то нам сейчас придется мысленно вернуться к тем временам, когда свирепые драконоподобные чудовища в своей первобытной ярости раздирали друг друга на куски. И ни одно, пусть даже самое невероятное, предположение мы не должны обходить своим вниманием, ибо именно оно и может содержать в себе зерно истины. И еще мы обязаны помнить, что от того, насколько мы сможем во всем этом разобраться, зависят не только наши с тобой жизни, но и жизни тех, кого мы любим. А для этого нам необходимо взаимное доверие.

— Я полностью доверяю вам, сэр.

— В таком случае, — продолжал сэр Натаниэль, — давай трезво и непредвзято обсудим все это, как бы ужасно это ни было с виду. Надеюсь, я полностью могу полагаться на достоверность всех деталей твоего рассказа о вчерашних событиях в «Роще Дианы»?

— Надеюсь, что да, сэр. Конечно, я в чем-то мог ошибиться, что-то неправильно понять, но в общих чертах все было именно так, как я рассказывал.

— И ты совершенно уверен в том, что своими глазами видел, как леди Арабелла, обхватив негра, увлекла его в колодец?

— Без всяких сомнений, сэр. Будь все иначе, без моей помощи она с этим дикарем не совладала бы.

— Итак, у нас есть показания одного свидетеля происшедшего, которому мы полностью доверяем, и показания второго — собственноручное письмо леди Арабеллы. Так как во многом они не совпадают, то можно с уверенностью сказать, что один из свидетелей лжет.

— Совершено очевидно, сэр!

— И что лжет именно леди Арабелла.

— Именно. Так как я сказал правду.

— В таком случае нам нужно установить причину ее вранья. Ууланги ей уже нечего опасаться, так как он мертв. Поэтому единственной причиной подобного письма является желание обелить себя в чьих-то глазах. И этот «кто-то» отнюдь не ты, поскольку ты-то как раз видел все это собственными глазами. Кроме вас, там никого не было, следовательно, имеется в виду кто-то еще, кто не присутствовал, но может иметь прямое отношение ко всему происходившему.

— Согласен, сэр.

— Но есть только один человек, с мнением которого она считается, — это Эдгар Касуолл. И он единственный, кто при этом пострадал. Она лжет для того, чтобы смерть его слуги выглядела как случайность, причем происшедшая по его собственной вине. Очень сомневаюсь, что этим письмом она хотела в чем-то переубедить тебя, так как ты был там и все видел воочию. Но так как она опасается, что эта история рано или поздно всплывет, она стремится заручиться твоей поддержкой.

— Похоже.

— Но есть и другие причины для ее лжи. Например, знаменитое изумрудное колье. Благодаря ему можно объяснить все эти зеленые блики, мерцавшие в комнате и особенно в колодце, в который оно якобы упало. В то время как любой непредубежденный свидетель свяжет зеленое свечение с глазами огромной змеи, живущей в колодце. Но леди Арабелла очень хочет, чтобы ни о каких змеях из «Рощи Дианы» и речи не шло. Нет их там, и все тут. Я убежден, что невозможно солгать лишь наполовину — это сразу обнаружится; высшее искусство лжи состоит в том, чтобы базировать свои выдумки на истинных фактах. Но если ты хоть раз поймал человека на лжи, ты не сможешь доверять больше ни единому его слову. Отсюда следует лишь один вывод: если она так стремится увести нас от вопроса о змее, значит именно он ее и волнует больше всего. А следовательно, нам стоит поискать эту змею, и я уверен, найти ее не составит труда.

Теперь я позволю себе ненадолго отойти от темы. В течение многих лет я живу в Дербишире, графстве, прославившемся своими пещерами на всю Англию. Я облазил их все вдоль и поперек и знаком с любым их изгибом и ответвлением. Как, впрочем, и с пещерами в Кентукки, во Франции, в Германии и многих других странах. Повсюду на Земле найдутся эти подземные лабиринты, столь запутанные и местами столь узкие и опасные, что далеко не все смельчаки, решившие их исследовать, возвращаются назад. Так вот, исследуя пещеры Пика, я пришел к выводу, что некоторые из его тупичков и каверн в древности использовались гигантскими змеями как норы. Теми самыми чудищами, о которых потом складывались легенды. Часть этих полостей возникла в результате геологических процессов (особо бурно происходивших в юности Земли), часть была промыта подземными реками, но все они со временем обрели жильцов.

Теперь мы перейдем к вопросу более сложному для рассмотрения и понимания: а именно, что послужило причиной того, что некоторые из этих тварей необычайно разрослись по сравнению со своими родичами? Когда-нибудь наука в изучении процессов метаболизма шагнет вперед настолько, что мы сможем изучать его влияние и на интеллект, и на нравственность исследуемого объекта. Пока же мы можем заниматься только физиологической стороной этого явления. Поэтому я предлагаю оттолкнуться от версии, что стимулами различных изменений в организме скорее всего являются огромная физическая сила и мощный иммунитет. Но если так, то именно доисторические монстры, обладавшие чудовищной силой, имели все шансы развить в себе качества, способствующие их выживанию на протяжении сотен, а то и тысяч лет. Работа мозга пока еще не изучена до конца, и поэтому на многие наши вопросы по работе механизмов жизнедеятельности мы ответов просто не имеем.

В средние века многие искали мифический философский камень, якобы способный изменять структуру металлов. Для живых организмов метаболизм и является таким чудо-снадобьем, перестраивающим живую плоть. В наш просвещенный век, в век науки, мы убедились, что природа щедра на чудеса, и потому мы не имеем права отвергать ни единого факта, каким бы невероятным он нам ни казался.

Представим же себе такое первобытное чудовище, какого-нибудь дикого дракона, прожившего уже с тысячу лет и обладающего достаточно развитым мозгом (не будем сейчас углубляться в то, что могло послужить стимулами его развития) для того, чтобы отдать приказ организму для дальнейшего роста. Представим себе это существо, обладающее поистине гигантскими размерами и невообразимой физической силой. Представим себе, что место его обитания достаточно защищено от внешних влияний. Но тогда мы вполне можем предположить, что в результате всех этих факторов в его мозгу могла зародиться искра интеллекта. И у него были века для его развития. Ничего невозможного в этом нет: естественный процесс эволюции. Вначале его разум направлен на реализацию простейших животных инстинктов: питания, самозащиты и продолжения рода. Но постепенно силы и власть его растут, а удовлетворение инстинктов требует все меньшей затраты усилий. До сих пор считалось, что процессы роста касаются в первую очередь изменения в размерах, но матушка-природа неистощима на выдумки, и для нее нет аксиом и запретов. Рост и развитие могут происходить в различных видах и формах. Однако существует закон сохранения энергии: приобретая какие-то новые качества, ты теряешь кое-что из старых. Так почему же тогда не предположить, что рост интеллекта мог потребовать от существа уменьшения массы? Возьмем, к примеру, уже известных нам лэмбтоновского Червя или Змия из Спайдлестон-Хай. Если подобные твари действительно существовали, то их собственный метаболизм привел к тому, что основная жизненная энергия уходила у них на развитие интеллекта в ущерб росту объемов, и они, по происшествии какого-то времени, как бы «сократились в размерах». И вот перед нами предстает существо совершенно нового вида, пожалуй, самое опасное из того, что когда-либо создавала Природа — дикая сила, вооруженная разумом, но при этом не имеющая ни души, ни нравственности, а следовательно, совершенно лишенная чувства ответственности. И змея — животное с холодной кровью, и потому не имеющее многих ограничений, сдерживающих развитие теплокровных животных, — является идеальным материалом для такой твари. Если допустить что лэмбтоновский Червь получил возможность подобного развития, то тогда его можно считать живым олицетворением зла. Такая тварь с легкостью могла терроризировать целую страну. Однако это все общие рассуждения, а нам с тобой требуются точные факты. Как ты смотришь на то, чтобы на время прерваться и продолжить наш разговор, скажем, после обеда?

— Полностью согласен с вами, сэр. У меня в голове уже полная каша — это все так ново и необычно. Мне нужно как следует все это переварить и разложить для себя по полочкам.

Хорошенько отдохнув и поразмыслив, оба джентльмена снова встретились в кабинете. Сэр Натаниэль заметил, что Адам, более решительный по натуре, нежели он сам, явно настроен на то, чтобы их беседа имела более конкретный характер, и поэтому без всяких предисловий перешел прямо к делу.

— Итак, Адам, какие же выводы ты сделал из нашего утреннего разговора?

— Что я начинаю понимать, с чем мы столкнулись. Но это означает, что наш враг намного опаснее, чем я себе раньше представлял. И я даже не могу себе вообразить насколько.

— Так с чем же мы столкнулись? И что за опасность он представляет? Я спрашиваю тебя для того, чтобы договориться о конкретной терминологии. Иначе мы просто запутаемся.

— Я понял вас так, — начал Адам, — что в доисторические времена существовали чудовища столь огромные и сильные, что были способны жить по нескольку тысяч лет. Некоторые из них даже дотянули до нашей эры. В процессе эволюции они могли обрести разум. И если такое действительно произошло, то они стали самыми опасными тварями на Земле. По легендам одно из таких существ, жившее в восточной Топи, перебралось в рощу Дианы, которую после этого стали называть Логовом Белого Червя. Подобные создания научились произвольно изменять свои размеры и даже, возможно, имитировать человеческие формы. Так что леди Арабелла Марч — в действительности есть змея. Как мы знаем, она совершила уже несколько убийств. Кроме того, от прежнего своего воплощения она сохранила часть огромной физической силы и змеиную способность видеть в темноте. Она легко разделалась с негром и утащила его в свою подземную нору. Она — воплощение зла во плоти и является смертельным врагом всех, кого мы любим. Из этого следуют два вывода…

— Да, и каких же?

— Первый: что Мими Уэтфорд необходимо срочно увезти подальше, и второй…

— Ну?

— Что чудовище необходимо уничтожить.

— Браво! Очень смелое решение. И чего бы нам это ни стоило, мы это сделаем. Так что приступим к подготовке.

— Прямо сейчас?

— Во всяком случае в самом скором времени. Само существование подобной твари представляет постоянную опасность для всех окружающих.

Лицо сэра Натаниэля приобрело суровое выражение: он полностью разделял решимость Адама и был готов отдать Ёсе свои силы борьбе с древним монстром. Однако не стоило забывать, что он все же был пожилым человеком и все его оружие заключалось в огромном жизненном опыте и глубоких познаниях в областях истории, законодательства и дипломатии. Поэтому он считал, что легкомысленно и опасно предпринимать что-либо, прежде чем каждый шаг не будет заранее многократно просчитан и как следует подготовлен. К тому же возникало множество чисто юридических вопросов, которые нужно было как следует обдумать: ведь кем бы ни была леди Арабелла — змеей, женщиной или самим дьяволом во плоти, она являлась землевладелицей и по британским законам имела полное право делать на своих землях все, что ей заблагорассудится. А закон очень строг к тем, кто преступает его, пусть даже и из самых благородных побуждений. Но он был уверен, что справится со всеми сложностями ради мистера Сэлтона, ради Адама и конечно же ради Мими Уэтфорд.

Решив, что кардинальные меры следует отложить до лучших времен, пока все не будет подготовлено как следует, сэр Натаниэль сказал, что в подобных делах не следует спешить. Но на Адама его слова произвели несколько иной эффект, чем он предполагал. Молодому человеку показалось, что старый историк сомневается в своих силах и не решается принять на себя ответственность. Однако его уважение к сэру Натаниэлю было настолько велико, что он и помыслить не мог принимать какие-либо решения или предпринимать какие-либо действия без его одобрения.

Услышав в холле шаги дяди, Адам быстро прошептал:

— Мы разработаем план по уничтожению этого чудовища, когда полностью разберемся со всеми неясными моментами. Но этим мы займемся вечером — вот-вот может зайти дядя.

Сэр Натаниэль лишь кивнул в ответ.

Глава XXI

ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

Как только мистер Сэлтон-старший отправился на покой, Адам с сэром Натаниэлем вновь собрались в кабинете. Они были уверены, что им никто не помешает, так как жизнь в «Лессер-хилл» шла по строгому распорядку.

Сэр Натаниэль прикурил сигару и сказал:

— Надеюсь, Адам, ты не считаешь, что я пошел на попятную. Для меня Рубикон перейден, и я собираюсь идти до самого конца, каким бы он ни оказался. И своей первостепенной задачей я полагаю защиту Мими Уэтфорд. Это мой долг и прямая обязанность. Мы все, кто оказался замешанным в эту историю, подвергаемся опасности в равной мере. Это жуткое создание — получеловек-полумонстр — безгранично ненавидит и жаждет уничтожить нас всех: и тебя, и меня, и, не исключено, твоего дядю. Поэтому я хотел обсудить с тобой сегодня еще и вот что: не пришло ли время посвятить мистера Сэлтона в наши открытия? Одно дело, когда просто уберегаешь человека от дурных новостей, и совсем другое, когда узнаешь, что над ним нависла смертельная угроза. Он имеет полное право знать все.

— Полностью согласен с вами, сэр. Слишком многое изменилось тех пор, как мы договорились держать все это от него в тайне. Теперь наша чрезмерная забота о его чувствах может стоить ему жизни. Рассказать ему обо всем — наш долг. Хоть и нелегко на это будет решиться. У меня нет ни тени сомнения, что он захочет сражаться вместе с нами. Но нельзя забывать, что мы только его гости, а его честь и доброе имя не менее важно сохранить, чем его жизнь.

— Иначе и быть не может, мальчик мой. А теперь обсудим, что мы можем предпринять. Убить собственноручно леди Арабеллу мы не имеем никакого права. Это будет приравнено к уголовному преступлению.

— Да, сэр, положение у нас не из легких. Даже не знаешь, с чего начинать. Я и представить себе не мог, что борьба с этим допотопным чудовищем окажется настолько сложной. Как подступиться к женщине, обладающей хитростью и бессердечием кокотки плюс к тому силой и неуязвимостью диплодока? И можно с уверенностью сказать, что в предстоящей битве она не будет честным и благородным противником и не побрезгует никакими средствами, лишь бы нас уничтожить. Верна она будет только себе!

— Все так, но, будучи женщиной, она склонна переоценивать свои силы. Знаешь, Адам, мне только что пришла в голову забавная мысль: если мы хотим добиться превосходства в этом сражении, нам нужно действовать против ее женственности своей мужественностью. Советую подумать на эту тему перед сном: этот монстр — творение ночи, и потому ночь может подбросить нам какую-нибудь мысль.

И оба джентльмена разошлись по своим комнатам.

Едва начало светать, Адам уже стучался в дверь сэра Натаниэля. Получив разрешение, он вошел и помахал веером писем. Де Салис сел в постели, всем своим видом давая понять, что уже полностью проснулся и весь во внимании:

— Я слушаю.

— Хочу зачитать вам несколько писем. Я не хотел их отсылать, не посоветовавшись с вами. — Молодой человек смущенно улыбнулся, — я уже продумал некоторые первые шаги, но без вашего одобрения я ничего делать не стану.

— Так рассказывай. Ты же знаешь, я полностью на твоей стороне и всегда готов тебе помочь. Если только это будет в моих силах.

— Как вы помните, я решил, что Мими Уэтфорд необходимо защитить как можно надежнее и затем как можно скорее уничтожить это доисторическое чудище.

— Да, я помню.

— Но на практике я вижу лишь один выход, как выполнить хотя бы первую часть этого плана. У Мими должен быть официальный защитник, признанный всеми. И единственный способ ей такого дать — это выдать ее замуж!

Сэр Натаниэль отечески улыбнулся:

— Выдать замуж — это значит, дать ей мужа. А этот муж — конечно же ты!

— Конечно!

— И ваш брак будет скорее всего тайным. Или, по крайней мере, держаться в секрете от большинства соседей. А юная леди пойдет на это?

— Не знаю, сэр!

— И как же нам быть?

— Я думаю, что нам… Что одному из нас надо спросить ее об этом.

— Ты это только сейчас придумал? Не слишком ли скороспелое решение?

— Решение скороспелое, сэр, но думаю я об этом уже давно. И если она согласится, то наша задача во многом облегчится.

— Но ты хочешь проделать все это в большом секрете?

— Да я с удовольствием обошелся бы без секретов, сэр, но я забочусь о Мими. Будь дело только во мне, я кричал бы о своей любви на весь свет! Но мы должны быть осторожны; если наш враг раньше времени узнает об этом, ни к чему хорошему это не приведет.

— И как же ты собираешься совмещать быстроту действий с секретностью?

Адам густо покраснел и запинаясь пробормотал:

— Кто-нибудь должен поговорить с ней. И чем скорее, тем лучше.

— И кто же этот «кто-то»?

— Я надеялся, что вы, сэр, окажете мне такую любезность…

— Боже ты мой! За такое дело я берусь впервые в жизни. Но конечно же, Адам, ты полностью можешь положиться на меня: я сделаю все, что в моих силах.

— Я полностью доверяю вам, сэр. Особенно теперь, когда мне приходится принимать столь серьезное решение. Я только хотел бы просить вас, — добавил он нерешительно, — не отказать мне… то есть нам в любезности воспринять эти тяжкие обязанности как чистосердечную помощь в защиту нашей любви.

— «Тяжкие обязанности!»

— Да, — подтвердил Адам. — Тяжкие для вас. Мне же все это принесет только радость.

— Чем мы с тобой занимаемся с утра пораньше! Но жизнь всегда найдет время дать нам свой урок. Нам остается только учиться. И все же я хотел бы, чтобы ты более конкретно объяснил мне, чего ты от меня хочешь. И чем раньше, тем лучше. Не забудь, что дело касается нежнейших чувств юной леди, и мы должны проявить к ним должное уважение. И мы не должны давить на нее, чтобы заставить ее принять решение под тяжестью необходимости, хотя все наши действия и продиктованы исключительно заботой о ее благополучии.

— Сэр Натаниэль, вы настоящий друг. Мы с Мими будем обязаны вам по гроб жизни.

Затем друзья стали обсуждать официальную сторону дела и пришли к решению, что необходимо будет поставить в известность австралийского посла. После десяти сэр Натаниэль собрался и отправился на ферму «Мерси». Адам, едва сдерживая волнение, остался дожидаться результатов его миссии в «Лессер-хилл».

Даже когда сэр Натаниэль скрылся из глаз, Адам продолжал мысленно следить за ним, от всего сердца желая ему удачи.

Это утро принесло исполнение самых заветных желаний, но события развивались с такой скоростью, что потом они вспоминались всеми, кого они затронули, словно происшедшими во сне. Сэр Натаниэль с трудом мог бы позже восстановить ряд деталей, хотя основные события достаточно прочно осели в его памяти. Что касается Адама Сэлтона, то он вообще был неспособен привести в порядок хаос кружившихся в голове мыслей, надежд, страхов и проклятий в адрес еле ползущего времени. Мими же не могла думать ни о чем, кроме того, что Адам любит ее, и что он хочет спасти ее от угрожающей ей страшной опасности. Когда позже она вспоминала об этом утре, то всегда удивлялась, как она могла все это время не догадываться о том, что Адам ее любит и что она сама давно уже отдала ему свое сердце. Ведь это же было так очевидно: любая мелочь, каждое слово, каждый взгляд все говорило об этом. И как она могла быть так глуха и слепа к своим чувствам? Она тут же написала ответное письмо, в котором призналась Адаму в полной взаимности и, вручая его сэру Натаниэлю для передачи, в порыве благодарности, не отдавая себе отчета, расцеловала старика. Оставшись одна, она горевала лишь об одном: о том, что пока не может поделиться своей радостью с Лиллой.

Но ведь она дала клятвенное обещание, что сохранит все в секрете, пока Адам сам не разрешит ей рассказать все сестре и деду.

Сэр Натаниэль сделал все возможное для того, чтобы женитьба Адама Сэлтона на Мими была подготовлена в полной тайне. Он даже сопроводил Адама в Лондон, где использовал все свое влияние и связи, чтобы Сэлтон получил у архиепископа Кентерберийского разрешение на тайный брак. Затем он договорился с Сэлтоном-старшим о том, чтобы тот отпустил Адама на пару недель к нему в гости в «Дум-тауэр». Там и сыграли свадьбу. Но это было лишь первой частью их плана. Для того чтобы действовать дальше с развязанными руками, молодой муж собирался отвезти новобрачную на остров Мэн. Ему было как-то спокойнее, когда он знал, что во время медового месяца их и Белого Червя разделяет море. Сэр Натаниэль встретил молодых и отвез в свое поместье, стараясь не попасться на глаза никому из знакомых.

Он позаботился о том, чтобы все двери и окна в доме были заперты, кроме дверей парадного. Все шторы были спущены, а ставни закрыты. Изнутри на окна повесили дополнительно тяжелые занавеси. Заметив удивленный взгляд Адама, сэр Натаниэль прошептал:

— Подожди, пока мы не останемся наедине; я все тебе объясню. А пока на эту тему ни слова. Все узнаешь, когда мы сможем говорить открыто.

После обеда, на котором все эти странные предосторожности не были упомянуты и словом, сэр Натаниэль с Адамом уединились в кабинете ученого, расположенном на верхнем этаже. «Дум-тауэр» стоял на одной из высочайших скал Пика и был довольно высоким замком. С него открывался широкий круговой обзор на лежавшие вокруг земли древней Мерсии и на Обрыв, являющийся одной из ее границ. Башня была построена в норманнский период и была всего на столетие младше «Кастра Регис». Окна в кабинете также были заперты и занавешены плотными шторами, благодаря которым наружу не пробивалось ни единого лучика света.

Сэр Натаниэль сообщил Адаму, что уже посвятил своего старого друга мистера Сэлтона во все происходящее и заручился его полной поддержкой.

— Ты должен быть теперь предельно осторожен. Несмотря на все предосторожности, которыми мы пытались сохранить твой брак в секрете, как и твое временное отсутствие, и то и другое уже известны.

— Как? Кому?

— Как, пока не знаю, но догадываюсь.

— Она уже знает? — воскликнул Адам, осененный страшной догадкой.

— Белый Червь? Да!

Кстати, с этого момента сэр Натаниэль стал называть леди Арабеллу только так и не иначе.

Старый историк выключил свет, взял Адама за руку и в полной темноте подвел его к креслу, стоявшему у окна, выходившего на юг. Затем он слегка отодвинул край занавеси и подтолкнул Сэлтона поближе к окну, предлагая ему выглянуть наружу.

Адам бросил один-единственный взгляд и тут же в ужасе отпрянул. Но сэр Натаниэль успокоил его:

— Все в порядке. Говорить мы можем. Но только тихо. Здесь мы в безопасности. Пока.

После этих слов молодой человек отважился еще раз посмотреть в окно, стараясь, чтобы его самого было трудно заметить снаружи. То, что он увидел, не привлекло бы внимания никого, кто не был посвящен в страшную тайну этого края. Но Адам, вооруженный своими знаниями, понимал, что он видит, хотя ночь была очень темной и разглядеть что-либо было непросто.

К западу от башни находилась небольшая роща, скорее даже маленький лесок. Деревья в нем все были довольно старыми и росли на правильных расстояниях друг от друга, словно некогда были кем-то посажены. Их макушки были слабо освещены трепетавшим зеленоватым сиянием — словно отблеск предупреждающего об опасности железнодорожного семафора. Когда глаза Адама уже привыкли к темноте, он заметил, что сияние не стоит на месте, а медленно передвигается. И он тут же вспомнил о светящемся зеленоватом тумане, клубившемся над черной дырой колодца в подвалах «Рощи Дианы». В одно мгновение перед его глазами встало как наяву сереющее от ужаса лицо Ууланги, а в ушах снова зазвучал страшный вопль, с которым негр исчез во мраке жуткой норы Белого Червя. Рука Адама машинально потянулась к револьверу. Он вскочил с кресла, полный решимости прямо в эту минуту встать на защиту своей юной жены. Однако, видя, что ничего не происходит и в окрестностях стоит полная тишина, он осторожно задернул окно.

Сэр Натаниэль включил люстру, и оба вздохнули с облегчением, словно свет разогнал какое-то мрачное наваждение.

Глава XXII

РАЗВЕДКА

— Она дьявольски хитра, — нарушил молчание сэр Натаниэль. — Как только ты уехал, она, заподозрив неладное, стала рыскать по Обрыву и в тех местах, где ты бывал наиболее часто. Я так и не сумел установить, когда же ей стало известно о твоих перемещениях, и я понятия не имею о том, как ей удалось за ними проследить. Похоже, ей действительно уже известно и о твоей свадьбе, и о твоем отсутствии. Но я склоняюсь к мысли, что она пока не знает ни о твоем возвращении, ни о том, где Мими. Поэтому, как только опускаются сумерки, она выходит на поиски и бродит до самого рассвета, который загоняет ее в пещеры Пика. Истинный облик Белого Червя идеально приспособлен для подобной охоты. Она может заглядывать в окна, и не только на первых этажах. К счастью, моя башня ей не по зубам. По крайней мере, пока она надеется, что ей удастся все вызнать, не показываясь никому на глаза. Но даже и здесь разумнее зашторивать окна, чтобы она по свету не догадалась, здесь мы или нет.

— А знаете, сэр, недурно было бы взглянуть на нее во всей красе поближе. Я готов рискнуть. То есть я уверен, что смогу свести весь риск к минимуму. Хотя сомневаюсь, что кто-то, кто видел ее в этом обличье вблизи, дожил до того момента, когда мог бы кому-то об этом рассказать.

Сэр Натаниэль всплеснул руками:

— Боже правый! Ты хоть соображаешь, что предлагаешь?! Вспомни о своей молодой жене.

— Именно о Мими я и думаю. И ради нее готов пойти на любой риск.

Хотя свежеиспеченная миссис Сэлтон и гордилась отвагой мужа, но при одной мысли о жутком Белом Черве она смертельно побледнела. Адам тут же поспешил ее успокоить.

— До тех пор, пока ее змеиная светлость не знает, где я, я в полной безопасности. Дорогая моя, к сожалению, мы не можем себе позволить прятаться от нее всю жизнь. Пора переходить в наступление.

Сэр Натаниэль согласился с Адамом. При всех своих огромных возможностях Белый Червь все же не обладал даром предвидения, так что, пока он не открыл их убежища, все трое находились в относительной безопасности. После долгих споров было решено, что мужчины пойдут вдвоем.

Быстро собравшись, они осторожно выскользнули за дверь и, крадучись, направились по аллее, ведущей к рощице. Ночь была настолько темной, что идти приходилось почти на ощупь, и по пути они то и дело натыкались то на стволы деревьев, то на изгороди. Единственным ориентиром служил мерцающий вдалеке на кронах деревьев слабый зеленый отсвет. Теперь, когда они шли по земле, а не смотрели на рощу из башни, этот свет казался им неизмеримо выше. Когда до Адама наконец дошло, каким опасным и безрассудным было его решение посмотреть на монстра вблизи, сердце его на секунду замерло, но затем вновь забилось с удвоенной силой, воодушевленное охватившим его гневом и таким страстным желанием разделаться с этой тварью, какого он еще не испытывал в своей жизни.

Сэр Натаниэль внезапно остановился и прошептал Адаму на ухо:

— Мы не знаем, насколько хорошо это существо слышит и насколько у него развито обоняниё. Хотя я полагаю, что эти способности у него, скорее всего, не гипертрофировались. Чего не скажешь о зрении. Но в любом случае нам лучше держаться в тени деревьев. Малейшая ошибка может стоить нам обоим жизни.

Молодой человек только кивнул в ответ.

Позже Адам так и не сумел сказать, сколько времени заняла эта ночная прогулка, но в конце концов они все же добрались до леска, освещенного вышедшей из-за туч луной. По сравнению с окружавшим их мраком рощица казалась залитой дневным светом, достаточным, чтобы видеть все происходящее в ней. Адам взглянул на макушки деревьев и убедился, что световое пятно находится все еще на прежнем месте, но теперь при его свете он разглядел в бинокль и его источник: толстенное белое бревно, на одном из концов которого торчали два отростка, похожие не то на рудиментарные руки, не то на ласты. Исходящее от него свечение не только не меркло в свете звезд, а, наоборот, казалось даже более ярким и приобрело глубокий изумрудный оттенок. Сделав еще несколько осторожных шагов вперед, они ощутили мерзкое зловоние, очень похожее на то, что струилось из колодца в «Роще Дианы».

Один конец этого гигантского тела, снежно-белого оттенка, прятался в листве, но зато второй, увенчанный двумя ярко-зелеными огнями, был виден очень хорошо. И вдруг эта громада шевельнулась и поползла: ее путь отмечался зеленым мерцанием, пробивавшимся сквозь заслонявшие тело ветви.

Не спуская глаз с развернутой к ним в профиль головы, мужчины отважились продвинуться еще на несколько шагов вперед, и теперь им открылась и нижняя часть огромной змеи, свернутая кольцами. И тут тварь повернула голову, мгновенно соскользнула на землю и с необычайной быстротой поползла в их сторону. Мужчины бросились наутек, стараясь, однако, производить как можно меньше шума, и бежали без остановки до самого «Дум-тауэра».

Глава XXIII В ГОСТЯХ У ВРАГА

На следующее утро после завтрака Адам поднялся в кабинет сэра Натаниэля. В руке он держал только что пришедшее письмо.

— Ее светлость времени не теряет. Она перешла к действиям!

Сэр Натаниэль, сидевший за столом у окна, оторвался от своих записей:

— Что такое?

Вместо ответа Адам протянул ему конверт с гербовой печатью.

— Ха! Привет от Белого Червя! — хмыкнул ученый. — Я ожидал чего-нибудь в этом роде.

— Но как она могла узнать, что мы здесь? Ведь еще вчера ночью она этого не знала!

— Не думаю, что нам стоит ломать голову еще и над этим, мальчик мой. Мы и так слишком многого не понимаем. Одной загадкой больше, одной меньше — какая разница? Прими как данность, что она это узнала. Нам же лучше.

— Как это? — удивился Адам.

— Доверься чистой логике, мальчик мой, и моему громадному опыту в дипломатии. Да, эта тварь безжалостна и жестока, но она и вполовину не так опасна на открытом месте, как под сенью защищающей ее темноты. Кроме того, мы уже знаем, что она по некоторым причинам избегает появляться открыто. Несмотря на огромные размеры и чудовищную силу, она предпочитает нападать исподтишка. И в конце койцов — она обыкновенная змея, и мозги у нее змеиные, так что, несмотря на всю свою хитрость, соображает она довольно туго. И не забудь, что она не избавлена от своих природных инстинктов. Поэтому, если у нее есть возможность убежать, она предпочитает ею воспользоваться; и бросается в атаку лишь тогда, когда бегство для нее опаснее битвы. Ну, и что она нам пишет?

Сэр Натаниэль был абсолютно спокоен: теперь, когда игра пошла всерьез, к нему вернулось его профессиональное самообладание.

— Она приглашает сегодня нас с Мими в «Рощу Дианы» на чашку чая. И выражает надежду, что вы тоже почтите ее дом своим присутствием.

Сэр Натаниэль улыбнулся:

— Попроси миссис Сэлтон поблагодарить за приглашение и отписать, что мы будем. Все втроем.

— Она затевает какой-то новый подлый трюк. По-моему, мудрее было бы отказаться.

— Адам, это старый трюк. Любой начинающий дипломат это знает: лучше, когда ты сам выбираешь, на чьей земле пойдет сражение. Она хочет навязать нам свое поле боя, не думая о том, что, как только мы примем предложение, оно станет и нашим. К тому же она не в состоянии понять истинных причин нашего согласия, и в таком случае, ее нечистая совесть (если она у нее вообще есть), все ее страхи и сомнения сыграют нам только на руку. Так что, мальчик мой, нам ни в коем случае не стоит отказываться.

Вместо ответа Адам протянул старому дипломату руку, который ее с чувством пожал. Все было решено.

Когда подошло время собираться в гости, Мими спросила сэра Натаниэля, как они поедут.

— По-моему, мы должны привлечь к себе как можно больше внимания. Чтобы все знали, куда мы идем.

Глаза Мими выразили вопрос.

— Дорогая ты моя, в данных обстоятельствах это необходимо для нашей безопасности. Так что не очень удивляйся, если тебя или возможно всех нас кто-нибудь начнет разыскивать в «Роще Дианы» как раз в то время, когда мы будем пить там чай.

— Поняла! Вы не хотите оставить ей ни малейшего шанса.

— Ни единого, детка. В течение ближайших нескольких часов все, чему я научился в своих зарубежных поездках да в посольствах различных цивилизованных — и не очень — стран, весьма мне пригодится.

Несмотря на то что сэр Натаниэль улыбался, голос его был предельно серьезен и Мими поняла, что предстоящее им чаепитие будет необычайно трудным. Усевшись в экипаж, запряженный парой резвых лошадей, они и не заметили, как одним махом проехали несколько миль, разделявших оба поместья. Но прежде чем подойти к воротам, сэр Натаниэль счел нужным предупредить Мими:

— Мы с Адамом разработали систему сигналов на случай чего-нибудь непредвиденного. Тебе в этом участвовать ни к чему, но крепко запомни, если я попрошу тебя или Адама о чем-то, вы должны будете это сделать, ни секунды не тратя на размышление. И при этом вы должны вести себя совершенно естественно, ни жестом, ни словом не давая повода для малейших сомнений. Хотя, скорее всего, я думаю, ничего серьезного сегодня не случится, и нам не придется прибегать к неким военным хитростям. Белый Червь не пойдет на открытое применение силы. Если она и попытается нам сегодня навредить, то сделает это каким-то тайным образом. Потом когда-нибудь, она, возможно, и применит свою чудовищную силу, но, насколько я могу судить, это произойдет не сегодня. Да и те, кто будет нас там сегодня искать, станут нашими невольными свидетелями и гарантами нашей безопасности. — Сэр Натаниэль замолчал, но, заметив в глазах Мими немой вопрос, продолжил объяснение: — Какого рода опасность уготована нам сегодня, я не знаю. Я даже представить себе этого не могу. Поживем — увидим. Но не так страшен черт, как его малюют. Вот и ворота. Теперь будь предельно собранна и взвешивай каждый поступок. И, если не потеряешь самообладания, считай, что половина битвы выиграна.

В холле их встречали несколько ливрейных лакеев. Двери гостиной тут же распахнулись, и в их проеме появилась леди Арабелла. Она сердечно приветствовала гостей и пригласила их в комнату, где был накрыт стол.

Под маской светской учтивости Адам скрывал настороженность и бдительность; он старался не упустить ни малейшей детали происходящего, чтобы не пропустить тайного подвоха. Едва войдя в гостиную, он тут же заметил в дальней стене комнаты железную дверцу точно таких размеров и рисунка, как и та, что вела в ужасную комнату с колодцем, на дне которого нашел свою смерть несчастный негр. Ощутив укол тревоги, он как бы невзначай прошел к самой двери и остановился рядом. Глаза его встретились с глазами сэра Натаниэля, и, как ему показалось, тот понял, что Адам имел в виду. Когда все уселись за стол, Сэлтон выбрал себе место опять-таки поближе к зловещей дверце. Леди Арабелла, обмахиваясь веером, пожаловалась на жару и приказала одному из слуг открыть настежь все двери.

Чаепитие шло своим чередом, завязалась легкая светская беседа, как вдруг Мими с испуганным вскриком вскочила на ноги; и почти сразу же мужчины заметили, что комната начинает быстро заполняться густым удушливым дымом. Лакеи в панике бросились к выходу. Мими, вокруг которой порыв сквозняка на секунду разогнал клубы дыма, побежала туда, где дым казался ей менее густым: к одной из дверей, ведущих во внутренние покои, косяк которой украшало изысканное шелковое драпри. Очередной порыв ветра всколыхнул легкий шелк и бросил его в лицо молодой женщине. Запутавшись в занавеске и потеряв голову от страха, она слепо бросилась вперед. Но в эту минуту Адам, возникший рядом с ней из клубов дыма, крепко схватил ее за руку. Он успел вовремя, так как всего в нескольких шагах от Мими чернела разверстая пасть дьявольского колодца, и в своем отчаянном порыве к спасению она летела прямо на него. Сделав по инерции еще шаг, молодая женщина вдруг почувствовала, что теряет равновесие: ее туфля поскользнулась на какой-то маслянистой слизи, которой был залит почти весь пол вокруг колодца, а в следующую секунду, не сумев удержаться на ногах, она полетела в зловонную черную дыру.

Адам успел заметить место, где на полу не было проклятой слизи, и, одним рывком вытащив жену из колодца, перебросил ее в безопасное место. И сам, не удержавшись на ногах, упал рядом с ней. Вскочив на ноги, он помог ей подняться, и оба устремились к двери наружу, навстречу солнечному свету. За ними тут же выскочил и сэр Натаниэль. Лица молодых людей покрывала смертельная бледность, в то время как старый дипломат был абсолютно спокоен. Для Адама и его жены это стало хорошим уроком самообладания. Они тут же постарались взять себя в руки, и это удалось им настолько хорошо, что лакеи буквально остолбенели, увидев возвращающуюся в дом троицу, — все они, несмотря на то что чудом избежали ужасной опасности, смеялись и шутили, словно все происшедшее было не более как милой шуткой хозяйки.

А сама хозяйка ждала их за столом с таким видом, как будто и в самом деле ничего серьезного не произошло. Но побелевшее от ярости лицо все же выдавало ее тайные чувства. Стоявшая рядом полоскательница была почти доверху полна обгоревшими комьями мятой коричневой бумаги, намокшими от заварки, которой был залит этот импровизированный костер.

Сэр Натаниэль, не спускавший глаз с леди Арабеллы, улучил момент, когда она давала какое-то указание слуге, и быстро зашептал Адаму на ухо:

— Вот теперь она готовится к настоящей атаке: заметил, как она сразу присмирела? Как только я подам руку твоей жене и поведу ее к выходу, сразу, не мешкая, иди за нами. Помни, что бы она ни говорила, как бы ни старалась тебя удержать — уходи немедля. А теперь — тссс!

Они вновь заняли свои места вокруг стола, где по приказанию леди Арабеллы был уже наведен полный порядок и разлит свежий чай.

С этого момента Адам, нервы которого были напряжены уже до предела, воспринимал всё происходящее как кошмарный сон, в котором невозможно проснуться. Что же касается Мими, то она, наоборот, измученная страхом и все еще не пришедшая в себя после чудесного спасения от страшной гибели, впала в какое-то странное оцепенение. Однако она была уверена, — что бы ни ждало их в дальнейшем во время этого милого чаепития, у нее достанет сил это выдержать. Зато сэр Натаниэль находился в отличной форме: все его чувства обострились, он молниеносно замечал мельчайшие изменения в ситуации и реагировал на них мгновенно.

Адам первый заметил, что его жене дурно. Казалось, она с трудом удерживается от обморока: глаза ее затуманились, ее бросало то в жар, то в холод, руки слегка дрожали, а дыхание то учащалось, то на несколько секунд вовсе замирало. Леди Арабелла также заметила это и удвоила свое обаяние и любезность. Со стороны все это выглядело как обычный светский раут, на котором очаровательная хозяйка принимает у себя своих старых друзей, взирая на них с искренней симпатией и уважением.

Когда чай был выпит и слуги начали убирать со стола, леди Арабелла, приобняв Мими за талию, увлекла ее в соседнюю комнату, обещая показать ей свой фотоальбом. Дамы уселись рядышком на диван и стали разглядывать фотографии. Тем временем слуги вновь закрыли все двери, включая и ту, что вела из комнаты с колодцем на улицу. Внезапно, без всякой видимой причины, свет в комнате начал меркнуть. Сэр Натаниэль, сидевший рядом с Мими, схватил ее за руку и с криком: «Быстрей!» — побежал к выходу. Адам подхватил ее за вторую руку, и они буквально вытащили еле державшуюся на ногах молодую женщину на-улицу, распихав лакеев, собиравшихся прямо у них перед носом закрыть и входную дверь. Уже наступили сумерки, и темнело буквально на глазах. Адам пронзительно свистнул, и экипаж, дожидавшийся их перед въездом в поместье, устремился на его призыв. Нё прошло и нескольких секунд, как все трое уже сидели в коляске. Кучер яростно хлестнул лошадей, они рванули и на огромной скорости пронеслись сквозь ворота «Рощи Дианы». В оставшемся позади доме царил страшный переполох: слуги метались, раздавались какие-то крики, хлопанье дверей, а откуда-то из глубины подвала доносился странный, все усиливающийся гул. Лошади неслись очертя голову, чем-то безумно перепуганные, коляску швыряло из стороны в сторону на ухабах и мужчины делали все, что могли, чтобы защитить Мими от ушибов. Внезапно на их пути земля стала как-то странно вспучиваться, но ошалевшие лошади, словно не замечая этого, бешеной рысью летели вперед, и странный холмик за секунду до того, как они на него вступили, опал, а дорога вновь стала ровной.

Что и говорить, по возвращении в «Дум-тауэр» наши молодожены с трудом пришли в себя после всех пережитых волнений. Особенно досталось бедняжке Мими, чьи нервы были много слабее нервов ее мужа. Однако она старалась держать себя в руках, тем более что Адам и сэр Натаниэль окружили ее вниманием и заботой. Оказавшись в кабинете на самом верху башни, она сразу успокоилась, словно все страхи и опасности остались далеко внизу. Правда, к окну она подходить все же не решалась.

Адам выглянул наружу, но не увидел ничего, что могло бы его насторожить. Окрестности были залиты ярким лунным светом, но нигде не было видно ничего похожего на зловещее зеленое свечение.

Это мирное зрелище произвело на молодых людей самый благотворный эффект; казалось, что все опасности уже позади. Даже как-то трудно верилось в то, что все это произошло на самом деле. Утром Адам отправился прогуляться на Обрыв и заодно понаблюдать за тем, что происходит в «Кастра Регис». Но по дороге домой, к своему изумлению, он встретил как ни в чем ни бывало прогуливающуюся леди Арабеллу, по обыкновению затянутую в белый шелк. Однако на шее у нее уже не было любимого изумрудного колье, его заменял тугой воротничок из меха горностая. Она явно направлялась в Замок. Адам задался вопросом, что это означает, но, поскольку ответить на него так и не смог, он лишь решил, что во всяком случае от этого визита ничего хорошего ждать не приходится.

Завтрак начался в полном молчании. Пережитое вчера было еще настолько свежо в памяти, что ни у кого не было ни малейшей охоты это обсуждать. К тому же и сама тема отнюдь не годилась для беседы за столом. Чтобы хоть как-то разрядить напряжение, Адам рассказал о том, как только что видел леди Арабеллу, направлявшуюся в «Кастра Регис». Ее планы в отношении Эдгара Касуолла ни для кого не были секретом. Мими давно уже не могла говорить спокойно об «этой женщине», которой она никогда не сможет простить того, как она обошлась с бедной Лиллой. «Эта женщина» не погнушалась объединиться в борьбе против сестер даже с подлым негром. А ее поведение в Замке во время праздника в честь приезда хозяина Мими откровенно шокировало: «Да она ему просто бесстыже вешалась на шею!» Известие о том, что огромный змей по-прежнему парит над «Кастра Регис» заинтересовало ее. Однако на сей раз юная миссис Сэлтон не стала особенно распространятся на подобные темы. Она лишь заметила, что ее светлость ухитряется творить все свои пакости «на голубом глазу» и почему-то уверена, что все остальные абсолютно слепы и глухи к ее фокусам.

Глава XXIV

НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Чем дольше Мими думала о происшедших событиях, тем больше она запутывалась: она не могла понять, что все это значит; что это все может означать, и какое это имеет значение вообще. Но ей все же казалось, что в их рассуждениях кроется какая-то ошибка. А вдруг кто-то из них, если не все они вместе, что-то не так понял? А вдруг вообще нет никакого Белого Червя? Но как же нет, если его видели? Неверие в то, что кажется очевидным, способно расшатать основы любой веры во что-либо. Да, в доисторические времена на Земле жили гигантские чудовища. Да, есть люди, которые клянутся, что были свидетелями странных мистических перевоплощений человека в нечто иное. Но все это чересчур уж странно, чересчур необыкновенно. Интересно, а вот как бы отреагировал любой нормальный человек (а особенно какой-нибудь доктор), если бы она ему рассказала, что пила чай с допотопным чудовищем, а вокруг суетились вполне современные лакеи?

Адам, напротив, во время утренней прогулки сумел многое обдумать и привести свои мысли в порядок. Как и его жене, поначалу ему было очень трудно смириться с реальностью всего происходящего. Он также сомневался и не хотел принять очевидного. Но здравый смысл взял верх. Да и забота о юной жене вынуждала его не по-страусиному прятать голову в песок, а открыто взглянуть опасности в лицо и составить о ней полное объективное мнение. Посидев немного с Мими и поболтав о том о сем, чтобы отвлечь ее от горестных мыслей, он затем отправился к сэру Натаниэлю, зная, что у этого умудренного годами пожилого человека он всегда найдет поддержку и разумный совет.

Сэр Натаниэль, обдумав события последних суток, пришел к выводу, что по необъяснимым пока причинам леди Арабелла сменила гнев на милость и на какое-то время собирается воздерживаться от военных действий. И, скорее всего, изменение ее планов связано с ее всевозрастающим влиянием на Эдгара Касуолла, которого она хочет окончательно подчинить себе, обзаведясь таким образом мощным соратником.

Она и на самом деле в то утро встретилась с Касуоллом для того, чтобы предложить ему создать временный союз. И разговор их продолжался довольно долго. Эдгар, выслушавший ее соображения без всякого энтузиазма, однако, пошел ей навстречу и вел себя предельно вежливо и учтиво. Короче, леди Арабелла была полностью удовлетворена результатами своего визита и, возвращаясь домой, поздравила себя с новой победой. Затем ее осенила новая идея, и она тут же написала письмо Адаму Сэлтону, наказав слуге передать его немедленно и лично в руки. Вот что она писала:

«Уважаемый мистер Сэлтон, очень прошу Вас не отказать мне в любезности и помочь слабой женщине в решении одного делового вопроса. С самой смерти моего мужа я собираюсь продать «Рощу Дианы», но все как-то, знаете, откладывала и откладывала это. Но теперь я решилась. Поместье является моей собственностью, и потому я могу распоряжаться им, как хочу. Оно было когда-то куплено моим покойным супругом, капитаном Адольфусом Рэйнджером Марчем, у которого помимо этого была еще одна усадьба в Эпплби. Он откупил эти земли с правом использовать их полностью по своему усмотрению, а также проводить различные геологические разработки. После его смерти все его имущество по завещанию перешло ко мне. Но в этом доме слишком многое рождает для меня тягостные воспоминания; настолько мрачные и даже жуткие, что на фоне их меркнет память о более ранних, счастливых днях, проведенных под его крышей, когда я сразу после свадьбы переехала туда и жизнь моя, согретая любовью мужа, казалась мне бесконечным светлым праздником. Я хотела бы продать поместье как можно скорее и согласна на любую разумную цену, особенно если покупателем будет человек мне симпатичный и которому я полностью доверяю. Простите мне мою смелость, но лучшей кандидатуры, чем Вы, мне не подобрать. Конечно же я не смею и надеяться на подобную удачу, но вот что я подумала: возможно, кто-то из Ваших австралийских друзей заинтересуется моим предложением и захочет приобрести недвижимость в Старом Свете, да еще в одном из древнейших исторических регионов Англии. Поместье хоть и невелико, но оно в превосходном состоянии и имеет неограниченные возможности для развития. Кроме того, в нем до сих пор соблюдаются некоторые неустановленные законы и обычаи, дошедшие до нас со времен римлян или, точнее, кельтов, которые и пришли на эту землю первыми. В то же время усадьба оборудована всем необходимым по последнему слову техники. Бумаги все в полном порядке, и поэтому продажу можно будет оформить в кратчайшие сроки. Мои адвокаты готовы обсудить с Вами или с тем, кого Вы соблаговолите мне порекомендовать в качестве покупателя, все достоинства этого поместья, его практическую стоимость и историческую ценность. От Вас я жду только принятия решения. Одно лишь слово: «Да» или «Нет». Все остальное мы предоставим нашим стряпчим. Простите меня за то, что докучаю вам своими заботами и с нетерпением жду ответа».

Искренне ваша Арабелла Марч.

Адам прочел это письмо несколько раз подряд, а затем зашел к Мими и спросил, нет ли у нее возражений. Она пришла в некоторое замешательство, но, помедлив, ответила, что в этом, как и в любом другом вопросе, она полностью согласна с его мнением.

— Дорогой мой, я уверена, что ты лучше меня знаешь, как поступить. Лишь следуй своим убеждениям и интуиции, а Господь вездесущий всегда поддержит нас и охранит.

Из комнаты своей жены Адам отправился прямиком в кабинет сэра Натаниэля, который обычно проводил там послеобеденные часы. Старый джентльмен был один и на вежливый стук Сэлтона мгновенно отозвался:

— Входи!

Адам прикрыл за собою дверь и сел в кресло.

— Сэр, как вы думаете, стоит ли мне покупать «Рощу Дианы»?

— Боже сохрани! — Всплеснул руками старый историк. — С чего это ты вдруг надумал?

— Я дал клятву уничтожить Белого Червя. А если его «Логово» перейдет в мою полную собственность, сделать это будет намного проще.

Сэр Натаниэль помедлил с ответом. После некоторого раздумья он заговорил:

— Да, Адам, пожалуй, ты прав. Это разумно. Хотя ты и перепугал меня своим неожиданным вопросом. Думаю, в любом случае тебе нужно осесть здесь, в Англии, и обзавестись недвижимостью. Да, и, если тебе вдруг понадобится больше денег, чем ты располагаешь на данный момент, не долго думая, обращайся ко мне — я с удовольствием тебе ссужу необходимую сумму.

— Благодарю вас от всего сердца, сэр, но денег у меня более чем достаточно. Главным для меня было узнать ваше мнение.

— Это поместье имеет огромную историческую ценность. И с каждым годом она растет. Кроме того, есть еще кое-что (хотя это только мои предположения, но, если они оправдаются, цена его может подскочить неизмеримо!). Ты никогда не задумывался откуда это странное название: «Логово Белого Червя»? Ну, с «Червем» мы уже разобрались — это доисторическая тварь, но откуда взялось слово «белый»?

— Не знаю, сэр. Как-то не думал об этом. «Белый» — «белый» и есть. Раз сказано, значит… — Адам запнулся и смущенно пожал плечами.

— Я тоже так раньше думал. И довольно долго. Но потом я таки сообразил, откуда оно взялось.

— И откуда же, сэр?

— Ну, первое, конечно, что приходит на ум, и самое простое объяснение этого, это то, что тот древний червь или змий действительно был белого окраса. Но неподалеку от нас находится Стаффорд, где издавна развито производство фарфора, поскольку в его окрестностях периодически открывают залежи довольно редкой и ценной в гончарной промышленности глины. Но за последнее время все известные нам разработки уже почти истощились, и поэтому в наших местах до сих пор находятся люди, которые ищут новые залежи с неменьшим усердием, чем американцы нефть. Любой, на чьей земле найдут месторождение этой глины, может с полным правом считать себя владельцем золотой жилы.

— А это значит. Молодой человек не решился докончить фразу.

— Что тот самый первый «червь», в честь которого названо поместье, должен был искать наиболее удобные для себя пути, когда он спускался с гор в болота и поднимался назад. И конечно же легче всего ему было пробивать дорогу в глине. Проложив однажды подобную нору, он стал пользоваться ею постоянно. Но так как тоннель был довольно узок, то эта тварь вылезала из него вся перемазанная белой глиной. Отсюда и его название, которое теперь, при детальном разборе, теряет всякий мистический смысл. И если мои догадки имеют под собой реальное основание, то там имеются огромные залежи этой драгоценной глины.

— Я печенкой чувствую, сэр, — к радости и смущению ученого воскликнул Адам, — что все именно так, как вы говорите!

— Но когда промышленники узнают о твоем открытии, в твоих же интересах будет обладать всеми возможными правами на эту землю. Да и кто заслуживает этого больше, чем ты!

Молодой человек не стал терять времени понапрасну и вскоре, при помощи сэра Натаниэля, все формальности по проведению сделки были завершены. Зайдя в гости в «Лессер-хилл», чтобы проведать своего дядю, он рассказал ему о своей покупке. Старый мистер Сэлтон очень обрадовался, что его юный родственник приобрел такое прекрасное поместье, да еще дающее ему определенный статус в графстве. Однако потом старик буквально засыпал Адама вопросами о здоровье Мими и о последних происках Белого Червя. Молодой человек, как сумел, успокоил его и отправился домой, оставив дядю в самом превосходном расположении духа.

На следующее утро, встретив Адама в курительной, сэр Натаниэль поинтересовался, как он собирается приводить свою клятву в исполнение.

— Ты задумал очень трудное дело. Его по праву можно поставить в один ряд с подвигами Геракла. И дело не только в огромных размерах и чудовищной силе этой твари и не только в том, что она пользуется неизвестными нам потайными путями. Самое сложное и опасное в том, что у этого дела есть своя мистическая, оккультная сторона. Единственное, чего Червь может бояться, — это огонь, но я пока не вижу способа, как можно это использовать в борьбе с ним: он просто удерет в очередную нору. А для того чтобы его поджарить под землей, нам нужны обширные угольные залежи. Которых там нет. Впрочем, ты наверняка что-то уже надумал.

— Да, сэр. Но я не уверен, получится ли это у меня.

— Все равно рассказывай.

— Хорошо, слушайте. Я вот что подумал, сэр: помните Чартистские волнения, все эти поджоги? Больше всего финансистов тревожило, что восставшие могут покуситься на Центральный банк. Поэтому дирекция банка срочно стала искать способ защитить его сейфы от огня. Вот тогда-то и было решено (путем опроса различных специалистов), что лучшая защита от огня не вода, а песок. Тогда же по всему зданию (особенно в местах наиболее удобных для поджога) были установлены ящики с тончайшим морским песком, таким, знаете, как насыпают в песочные часы.

Как только «Роща Дианы» полностью перейдет в мое владение, я тут же распоряжусь доставить туда столько такого же песка, сколько понадобится, чтобы засыпать этот чертов колодец до краев. Таким образом, леди Арабелла, или Белый Червь, Лишится своего убежища. Отверстие там довольно узкое и тянется отвесно вниз на несколько сотен футов. Этот песочный столб сам по себе будет весить немало, а если Червю вздумается все же прорваться сквозь него наверх, то это ему будет нелегко: он в нем просто-напросто увязнет.

— Минутку. Ты же собирался уничтожить эту тварь. Так какое отношение к этому имеет песок?

— Никакого. Во всяком случае напрямую. Но зато он задержит монстра в норе, чтобы он не удрал от моего сюрприза.

— И какого же?

— Помимо песка я могу бросать в колодец и динамит!

— Понятно. Но как же ты собираешься его взорвать? Ведь каждая шашка или бомба нуждается в отдельном бикфордовом шнуре.

— В наши дни уже нет, сэр, — улыбнулся Адам. — В Нью-Йорке был проведен следующий опыт: для взрывных работ под землей было сгружено в одной-единственной шахте несколько тысяч фунтов динамита в запечатанных ящиках. Затем на верхний из них положили гильзу с порохом, запалили его, а дальше динамит сдетонировал и начал последовательно взрываться. Те, кто не разбирается в устройстве взрывов, боялись, что в результате подобного эксперимента в Нью-Йорке не останется ни одного целого оконного стекла. А на практике оказалось, что все было рассчитано очень точно и на поверхности взрыв не причинил ни малейшего вреда. Зато в скале образовалась полость в шестнадцать акров площадью, и столько же акров твердейшего гранита превратились в мелкий щебень.

— Ну что ж, — с одобрением кивнул сэр Натаниэль, — звучит все это неплохо. Можно даже сказать — замечательно. Вот только когда это все рванет, это здорово переполошит соседей.

— Зато навсегда избавит их от чудовища! — отпарировал Адам и отправился на поиски своей жены.

Глава XXV ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Леди Арабелла по причинам, известным ей одной, сама торопила своих адвокатов с оформлением продажи «Рощи Дианы», так что поместье в самом скором времени перешло в собственность Адама Сэлтона. Еще раз обсудив свой план уничтожения чудовища с сэром Натаниэлем, молодой человек предпринял первые шаги для его реализации. И вскоре прямо за домом стала расти куча мельчайшего морского песка, привозимого специально с побережья Уэльса. Чтобы избежать различных вопросов, Адам выдумал какую-то новейшую систему улучшения почвы, и ни у кого не возникло ни малейших сомнений, что песок завозится именно с этой целью.

Единственная, кто могла заподозрить неладное, — леди Арабелла — в тот момент была слишком занята охмурением Касуолла и была совершенно не способна думать ни о чем ином. Она еще не выехала из дома, хотя формально уже не имела на него никаких прав.

Между тем Адам, практически у нее на глазах, оборудовал на задворках дома металлический сарай для хранения взрывчатки. Наконец все было готово для того, чтобы привести план в действие в любую минуту. Оставалось только ждать подходящего момента. Чтобы ожидание не казалось таким тяжелым, Адам решил, чтобы как-то отвлечься, вновь заняться научными изысканиями. И тут ему на глаза, попался змей Касуолла, все еще гордо реющий над «Кастра Регис».

Выросшая за «Рощей Дианы» огромная песчаная гора все же вызвала пересуды соседей: о ней говорили все фермеры, жившие в районе Обрыва, но никто и не подозревал об ее истинном назначении, в то время как трагическая развязка уже приближалась семимильными шагами. Все это время Адам искал приличного повода посетить смотровую площадку на башне Замка, однако так ничего и не смог придумать. Наконец, когда однажды утром он встретил леди Арабеллу, направлявшуюся в «Кастра Регис» с обычным визитом, молодой человек набрался храбрости и попросил ее разрешения составить ей компанию. Леди с большой радостью согласилась, так как это вполне удовлетворяло ее тайным планам. Когда они вместе вошли в кабинет Касуолла, Эдгар был крайне удивлен приходом Сэлтона, однако постарался не подать виду и встретил его с присущей случаю светской любезностью. Он настолько превосходно справился с ролью радушного хозяина, что даже Адам поверил в его искренность. Касуолл пригласил гостей пройти на смотровую площадку и продемонстрировал им свои механизмы по управлению змеем и придуманные им усовершенствования. Он несколько раз опускал и поднимал змея, чтобы показать как на его появление и исчезновение реагируют все еще кружившиеся в окрестностях стаи птиц.

По дороге домой леди Арабелла попросила Адама оказать ей небольшую услугу: Речь шла о том, что перед тем, как покинуть «Рощу Дианы», в которой она прожила столько лет, ей хотелось бы узнать полную глубину старинного колодца в подвале. Сэлтон был просто в восторге от ее просьбы, так как сам уже давно искал повода проникнуть в лаз Белого Червя, не возбуждая его подозрений. Он тут же привез из Лондона различную необходимую для исследований аппаратуру. Над краем колодца установили ворот, на котором укрепили огромную бобину с прочной толстой проволокой. Теперь оставалось только ждать, когда же ситуация сложится наиболее удачно для проведения последнего эксперимента.

На ферме «Мерси» после отъезда Мими жизнь очень быстро вернулась в свою колею и потекла обычным ходом. Лилла немного потосковала по кузине, а затем к ней вернулась ее прежняя жизнерадостность. Однако кое-что все же изменилось: пока в доме все шло своим чередом, Лилла не особенно задумывалась о своем будущем, и жила, как живется. Но после свадьбы Мими она словно проснулась и поняла, что ей тоже пришла пора искать жениха. Но на самой ферме выбирать было практически не из кого. Эдгар Касуолл, так странно ухаживавший за ней, ей тоже не нравился — Лилла слишком хорошо помнила, как он напугал их с Мими; но, с другой стороны, он был завидным женихом и о лучшей партии мечтать было невозможно. А для женщины ее класса это было слишком заманчивой приманкой. В конце концов она решила не торопить события: пусть все идет своим чередом, а там уж — как судьбе будет угодно.

Время шло, и Лилла стала приходить к убеждению, что все складывается для нее не так уж удачно. И конечно же она не могла не замечать участившихся визитов в «Кастра Регис» леди Арабеллы и ее все большего сближения с Эдгаром Касуоллом. Равно как и его эгоизма и высокомерия, столь мало сочетаемых с тем идеальным образом, каковой юные девушки обычно создают в своих мечтах о «прекрасном принце». Она боялась и думать о том, что будет, если она все-таки выйдет замуж за владельца Замка, и потому тайно горячо молилась по ночам, чтобы какая-нибудь счастливая случайность нарушила весь ход событий и изменила бы уготованную ей страшную судьбу.

Однажды утром Лилла получила письмо. Она вскрыла его, и сердце ее упало: Эдгар Касуолл просил ее соизволения навестить ее завтра на ферме и составить ей компанию за чашкой чая. Она не могла отказать ему ни в какой форме, так как это было бы воспринято как проявление неучтивости. И нельзя было забывать о том, что ее дед всего лишь скромный арендатор. Как ей не хватало в эту минуту Мими! Она так привыкла делиться с сестрой всеми своими радостями и горестями. Никто, как она, не умел ее поддержать и ободрить в трудную минуту. Теперь же она уехала, а вместе с ней исчезли тысячи приятных мелочей, так украшавших жизнь Лиллы. Только теперь Лилла поняла, что рана от потери сестры не только не зажила, как она думала, но болит еще сильнее.

Весь оставшийся до страшного визита день, вечер и наступившее затем утро Лилла провела в каком-то горестном оцепенении. Только теперь она по-настоящему оценила, что значила для нее Мими. На что бы ни упал ее взгляд, все, любая вещь рождали тысячи нежнейших воспоминаний. А затем она ощутила, как в ней нарождается и с необычайной быстротой растет чувство панического страха: до сих пор она всегда чувствовала себя защищенной и, что бы ни случалось, это всегда было исправимо, но теперь… Ей стало так страшно, что ей показалось, что она умирает. Или что очень скоро умрет. Но, однако, каковы бы ни были ее чувства, она не смела пренебречь своим долгом. Бедняжке оставалось только одно: постараться сдержать свой страх перед владельцем «Кастра Регис» и исполнить все, что надлежит внучке его бедного арендатора.

Все эти душевные переживания не могли не отразиться на ее внешности: лицо ее побледнело, под глазами залегли темные тени, и она ощущала во всем теле странную слабость. Даже усилием воли ей не удавалось сдержать легкую дрожь, схожую с ознобом, но имеющую совсем иную причину. Но верной наперсницы и подруги, оберегавшей и защищавшей ее от всех напастей, к несчастью, не было рядом! Сама Лилла была абсолютно неспособна найти способ избежать нависшей над ней опасности. Вот будь здесь Мими, уже имевшая опыт сражений с Касуоллом, она бы что-нибудь придумала. И уж никак не допустила бы повторения прежних нападений!

Эдгар появился, когда ему было назначено, минута в минуту. Лилла, увидев через окно, как он поднимается на крыльцо, утратила остатки мужества. Она мысленно твердила себе, что обязана встретить гостя как ни в чем не бывало и вести себя совершенно естественно, как и положено хорошо воспитанной девушке. Больше всего она боялась того, что за хозяином, как всегда, будет следовать черной тенью этот мерзкий дикарь, и, увидев, что его нет, она с облегчением вздохнула. И леди Арабеллы, от которой ей ничего хорошего ждать не приходилось, с ним тоже, по счастью, не было.

Сервировку стола Лилла продумала заранее и чисто по-женски сделала это так, чтобы тонко подчеркнуть социальную разницу между собой и своим гостем. Посуду она выбрала самую обычную: вместо серебряного заварного чайника и тонких чашек из китайского фарфора на столе стояли обычные грубые фаянсовые кружки, из которых они пили чай каждый день. Ни сахарница, ни сливочник также не были парадными. Хлеб был хорошо пропечен, но самого грубого помола. Масло она сама сбивала и поэтому при всем старании уже не могла сделать его хуже. На простом глиняном блюде были разложены фрукты из их сада, а в небольшом кувшинчике золотился мед с их пасеки. Ее старания не пропали даром: гость окинул стол взглядом, в котором скользила легкая брезгливость. И на душе Лиллы сразу стало светлее. А что ей еще оставалось для того, чтобы хоть чуть-чуть скрасить для себя этот столь неприятный визит!

Выражение лица Касуолла стало еще более надменным. Таким она его еще никогда не видела. Его страшные глаза встретились с ее, и с этой секунды он больше не отводил взгляда. Сердце Лиллы испуганно сжалось в комок — ей было страшно подумать, что будет дальше и чем все это может закончиться. Но все только начиналось. В наивной надежде, что ее могут хоть как-то защитить фотографии Мими, дедушки и Адама Сэлтона, на которого она привыкла смотреть как на брата, она еще до прихода гостя вынула из альбома и спрятала их на груди — у самого сердца. Именно к ним инстинктивно и потянулась ее рука в попытке уцепиться хоть за соломинку, когда она начала падать в головокружительную бездну страха и отчаяния.

Если в начале визита Эдгар Касуолл был учтив и даже любезен, то, как только он заметил, что девушка смеет противостоять его чарам, лоск хороших манер осыпался как шелуха, и он предстал перед ней в своем истинном обличье — хладнокровного безжалостного хищника. Но для Лиллы это не было сюрпризом, она уже достаточно успела его изучить за время его прежних визитов; это лишь заставило сработать ее инстинкт самосохранения, и она неведомо как сумела не потерять самообладания. Таким образом, оба противника, несмотря на разыгравшуюся между ними ментальную схватку, пока что сохраняли свои позиции.

Но затем внезапно что-то произошло, что-то изменило характер атаки, и перевес стал склоняться в пользу мужчины — слишком слаба, слишком неопытна была его противница, слишком измучена она была страхами и сомнениями. Единственное, что еще ее поддерживало, это память о двух прежних победах. Зато Касуолл был полон сил, полон решимости одержать верх, и, хотя сегодня он был лишен поддержки Ууланги и леди Арабеллы, он был полностью уверен в себе. А когда он убедился, что его тяжелый взгляд действует на девушку, он без всяких колебаний усилил давление, чтобы окончательно сломить ее волю.

С каждой секундой решимость Лиллы слабела. Она чувствовала, что силы неравны, и, как бы она ни сопротивлялась, ей не выстоять. Тем более что будучи человеком, совершенно лишенным эгоизма, она была неспособна защитить себя так, как, возможно, смогла бы защитить тех, кого любит. Эдгар заметил, что черты лица девушки начинают расслабляться, сердитые складочки между бровями разглаживаться, а веки тяжелеют, словно ею исподволь овладевает сон. Лилла делала героические попытки удержать ускользающее от нее сознание, но это было уже не в ее силах. И в этот момент пришло спасение, правда, весьма своеобразное: через окно Лилла уже как сквозь туман заметила направляющуюся к дому леди Арабеллу. Как всегда, ее стройную фигуру обтягивало облегающее белое платье.

Появление второго врага вызвало совершенно неожиданный результат: Лилла внезапно пришла в себя, у нее открылось второе дыхание, и она ощутила огромный прилив сил. И как раз вовремя, так как ее светлость, по обыкновению зайдя в комнату без стука, тут же присоединилась к Касуоллу, и они, теперь уже вдвоем, возобновили прерванную атаку. Прибывшее подкрепление придало взгляду Эдгара такую силу и мощь, что Лилла уже и не помышляла о спасении. Ее лицо поминутно то бледнело, то заливалось краской, ноги уже начали подкашиваться, страшная слабость разлилась по всему телу, и она начала медленно оседать на пол. И в эту последнюю секунду, когда сознание ее уже угасало, она вдруг увидела влетевшую в комнату запыхавшуюся Мими!

Лилла почти упала в ее объятия. И это словно разбудило дремавшие доселе в ее кузине огромные, небывалые силы. Мими улыбнулась, воздела руку и легким пассом заставила Касуолла пошатнуться и отступить на шаг. И затем все теми же мягкими движениями она стала вытеснять его из комнаты. Он пятился до тех пор, пока не споткнулся о порог распахнутой Мими входной двери и не полетел кувырком на лужайку перед домом.

И тут Лиллу окончательно покинули силы, и она беззвучно осела на пол.

Глава XXVI ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Увидев, что Лилла лежит без движения, Мими сильно встревожилась. Она опустилась возле сестры на колени и всеми известными ей способами постаралась привести ее в чувство. Но ничто не помогало: сколько Мими ни растирала ей руки, сколько ни похлопывала по щекам, девушка не приходила в себя, а лицо ее по-прежнему заливала смертельная бледность. Более того, ей с каждой минутой становилось хуже — дыхание почти не ощущалось, а лоб приобрел мраморный оттенок.

Видя эти ужасные перемены, Мими окончательно перепугалась и с трудом удержалась от слез.

Касуолл тем временем поднялся на ноги, отряхнулся и, слегка хромая, зашагал в сопровождении леди Арабеллы в сторону «Кастра Регис». Мими осталась наедине с Лиллой. И тут она почувствовала, что ей самой как-то нехорошо. Накатившую внезапно дурноту она объяснила переменой погоды: приближалась гроза.

Она прижала голову сестры к своей груди, но и это не помогло. Вглядевшись в застывшие черты лица Лиллы, она вдруг с ужасом поняла, что душа бедняжки уже оставила этот бренный мир.

Наступили сумерки, в комнату вкрался полумрак, но Мими словно и не замечала этого. Она так и сидела на полу, обнимая тело любимой сестрички и баюкая ее голову на своей груди. За окном становилось все темнее и темнее: подступающая ночь и затянувшие небо грозовые облака словно сговорились обрушить на мир холод и мрак. А она все сидела — одна-одинешенька, не способная плакать, не способная думать о чем-либо. Она не знала, сколько она так просидела. Ей казалось, что прошли века, а на самом деле пролетело не более получаса. Наконец к ней вернулась способность мыслить, и первое, о чем она подумала: куда подевался дедушка? Ведь он давно уже должен был прийти. Она сжала пальцы Лиллы, которую все еще держала за руку, и вздрогнула: они все еще были теплыми. В одно мгновение силы вернулись к ней, она вскочила на ноги, зажгла лампу и осветила лицо сестры. Сомнений не было — Лилла была мертва. Но когда свет блеснул в ее широко раскрытых глазах, Мими показалось, что сестра смотрит на нее, словно хочет ей что-то сказать, о чем-то попросить. И тогда юная миссис Сэлтон поняла, что не узнает покоя, пока не встретится с Эдгаром Касуоллом лицом к лицу и не призовет его к ответу за убийство Лцллы — иными словами назвать содеянное им она не могла. И еще (она сама еще не знала как), но и леди Арабеллу, соучастницу этого мерзкого деяния, она тоже заставит заплатить за все.

Приняв это решение, Мими зажгла все лампы в комнате, принесла воду и чистое полотно и приступила к последнему убранству тела своей любимой сестры. Наконец, когда она сделала все, что было в ее силах, она вновь погасила огни и, надев плащ и шляпку тихо вышла из дома. Но пошла она не в «Дум-тауэр», а в «Кастра Регис».

Замок был полностью погружен во мрак: светились лишь два окна на самом верху — окна кабинета Касуолла. Убедившись, что хозяин дома, молодая женщина проскользнула в двери, которые никогда не закрывались на ночь, и в полной темноте стала на ощупь подниматься по лестнице. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта, и оттуда лился яркий свет. Сквозь щель она увидела Эдгара, в глубоком раздумье расхаживающего взад-вперед по комнате. Она не стала стучать — просто распахнула дверь и вошла. Касуолл остановился и воззрился на нее с несказанным удивлением. Мими остановилась напротив него и, не говоря ни слова, застыла, с ненавистью глядя ему в глаза.

Эта безмолвная дуэль взглядами продолжалась до тех пор, пока Мими, не выдержав напряжения, не бросила ему в лицо:

— Вы убийца! Лилла умерла!

— Умерла? Боже мой! Когда?

— Сегодня вечером, сразу же после вашего ухода.

— Вы… Вы уверены в этом?

— Да! Как, впрочем, и вы! Еще бы вам этого не знать! Ведь это вы ее убили!

— Я ее убил?! Думайте, что говорите!

— Господь не даст мне солгать: это чистая правда. И вы это знаете. Вы пришли на ферму «Мерси» с единственной целью — уничтожить ее. И ваша соучастница леди Арабелла Марч заявилась туда для того же.

— Поосторожнее, девочка! — взорвался мистер Касуолл. — Если вы будете говорить о таких персонах в подобном тоне, то как бы вам потом не пришлось об этом очень пожалеть.

— Я уже сожалею и всю жизнь буду сожалеть. Но не о том, что сказала вам правду в лицо, а о том, что вы — две бессердечные мрази — сгубили мою дорогую сестричку своими дьявольскими штучками. Нет, мне ничто не угрожает, а вот вы со своей сообщницей понесете наказание за все.

— Поосторожнее! — зловеще прошипел Касуолл.

— Да не боюсь я ни вас, ни вашей ведьмы! — вспылила Мими. — Я готова подписаться под каждым произнесенным мною словом. А кроме того, я верю и в Божий суд. Господь справедлив, и, хоть «божьи мельницы мелют медленно, но верно», я готова сама, если понадобится, вертеть их жернова, чтоб дело пошло скорее. Но вы, конечно, не верите в Бога истинного. Ваш бог — это ваш дурацкий змей, который распугал всех птиц в округе. Но, уж будьте уверены, когда Господь воздевает карающую десницу, она опустится в назначенный срок. И Страшного Суда вам не миновать — вы в любую секунду можете предстать перед ним. Пока не поздно, раскайтесь! Ведь когда вы вступите под чистые своды Царства Небесного, одного-единого слова беспристрастного судии хватит на то, чтобы обречь вас на вечные муки.

Внезапная кончина Лиллы ошеломила всех ее друзей. Адам и сэр Натаниэль, занятые борьбой с Белым Червем, ожидали в первую очередь нападения на себя. Но то, что первой жертвой оказалась голубка Лилла, потрясло всех до глубины души.

Оставив Мими оплакивать Лиллу и утешать дедушку, Адам, терпению которого пришел предел, стал методично засыпать лаз Белого Червя песком, заряжая через равные промежутки динамитные бомбы. Для этой тонкой работы он вызвал бригаду рабочих, и теперь жил вместе с сэром Натаниэлем в «Лессер-хилл».

Его дядя также следил за ходом работ, и от его внимательного взгляда не ускользала ни одна мелочь.

С той самой поры, как Мими, выйдя замуж за Адама, поселилась в «Дум-Тауэр», она, трепеща от страха перед чудовищным монстром из «Рощи Дианы», ни минуты не знала покоя. Но смерть Лиллы изменила все. Мими больше не боялась. И теперь у нее уже не было ни малейших сомнений, что древнее чудовище может принимать человеческий облик и является людям под маской леди Арабеллы. Но она не собиралась ей прощать участия в подлом убийстве своей сестры.

Как-то вечером Мими подошла к окну своей комнаты и внимательно оглядела окрестности. Ее очень обрадовало то, что нигде не видно даже следа Белого Червя в его подлинном обличье. Только тогда она позволила себе усесться в кресло и уже спокойно насладиться открывающимся перед ней чудесным видом. Этого невинного удовольствия она давно уже была лишена из-за своих страхов. И так как служанка сообщила ей, что мистер Сэлтон еще не вернулся, Мими могла полностью отдаться долгожданному отдыху.

И тут она увидела на одной из аллей тоненькую белую фигурку. Испугавшись, что это леди Арабелла, она отпрянула от окна и спряталась за занавеси. Затем, слегка раздвинув их и убедившись, что леди ее не заметила, Мими стала за ней наблюдать. Вся ее ненависть к этому мерзкому оборотню снова ожила в ней. Леди Арабелла шла довольно быстро, но по ее опасливым взглядам по сторонам миссис Сэлтон поняла, что леди боится, не видит ли ее кто-нибудь. А это могло означать только одно: что эта милая дама опять затевает какую-нибудь каверзу. И Мими решила пойти и тайком проследить за ней.

Накинув темный плащ и шляпку, она бегом спустилась по лестнице и побежала к аллее. За это время леди Арабелла успела уйти достаточно далеко. Она дошла уже до молодых дубков, росших у ворот, но, благодаря ее знаменитому платью, за ней было легко следить. Прячась в тени деревьев, Мими кралась за ней, стараясь не приближаться слишком близко, чтобы самой не быть замеченной. Вскоре стало ясно, что дама направляется в «Кастра Регис».

Миссис Сэлтон, однако, не оставила преследования и, стараясь не упускать из виду белое платье, тихонько перебегала от дерева к дереву. Но лес начал редеть, дорога расширилась и вышла на опушку. Теперь уже нечего было и думать о том, что можно продолжить слежку, оставаясь незамеченной. Пока Мими медлила в раздумьях, белое платье скрылось за оградой. Казалось бы, она сделала все, что было в ее силах и теперь оставалось только вернуться домой. Но Мими не так легко смирялась с поражением. Поэтому она приняла решение осторожно подобраться к Замку и там, положившись на волю случая, попытаться разузнать еще что-нибудь. И она вновь двинулась вперед, используя по дороге любое укрытие, которое могло как можно дольше скрыть ее присутствие.

Наконец ей удалось подкрасться почти к самой башне, и, выбрав место, с которого были видны окна кабинета, она стала озираться: не видно ли где леди Арабеллы.

На самом же деле леди Арабелла, с самого начала слежки за ней, заметила Мими и сознательно повела ее за собой. Из дичи она превратилась в охотника. Вначале, когда Мими то отставала, то пряталась, леди слегка понервничала — не потеряется ли ее преследовательница, но, когда дорога повернула к «Кастра Регис», она успокоилась: теперь ее противница так или иначе придет туда, куда ей, леди Арабелле, нужно.

Теперь уже она наблюдала из укрытия, как Мими осторожно поднимается по ступенькам, ведущим к главному входу Замка. И в то время, пока миссис Сэлтон поднималась по темной лестнице, уверенная, что идет по следам леди Арабеллы, та тихонько шла вслед за ней. И даже когда они достигли холла перед кабинетом, Мими все еще была уверена, что ее никто не заметил.

Эдгар Касуолл, сгорбившись, сидел в полумраке, лишь изредка удивленно поднимая голову, если на его лицо случайно падал солнечный лучик, пробившийся сквозь затянувшие небо грозовые тучи. Он был в полной прострации. С тех пор как он услышал о смерти Лиллы и осознал полную невозможность покаяния, к которому так призывала его Мими, он только еще больше ожесточился и замкнулся в себе настолько, что ничего не замечал вокруг.

Мими тихонько постучалась в двери. Но стук ее был так робок, что он не достиг слуха Касуолла, и он не ответил. Тогда, собравшись с духом, она толкнула дверь и вошла. Но увидев то, чего она меньше всего готова была увидеть, она растерялась и застыла на пороге.

Глава XXVII

НА СМОТРОВОЙ ПЛОЩАДКЕ

Надвигающаяся гроза сгустила тучи на небосклоне и погрузила во мрак все окрестности. Она томила сердца и кружила головы. Воздух был насыщен электричеством, готовым вот-вот вспыхнуть мощными разрядами, и это не могло не оказывать действия на растения и различных животных и в особенности на самый восприимчивый их вид. На царя природы. И потому ни хладнокровие, ни самообладание не могли защитить от этого воздействия даже Эдгара Касуолла. Как не могли защитить и Мими ее самоотверженность и преданность тем, кого она любила. Даже леди Арабелла не могла этому противостоять, несмотря на то что была необычайным созданием, обладавшим инстинктами допотопной змеи и причудами и капризами обычной женщины.

Эдгар мельком взглянул на вошедшую и вновь застыл — глухой и безучастный ко всему. Мими присела на краешек кресла у окна. Перед ней раскинулся чудесный вид на все окрестности, и она машинально следила за тем, как изменяется пейзаж, замерший в преддверии грозы. Впервые за долгое время на душе у нее было легко и свободно. Дверь так и осталась приоткрытой, а за ней, притаившись, замерла леди Арабелла.

Гроза подходила все ближе и ближе, тучи продолжали сгущаться, а издалека доносились глухие раскаты грома. Но она пока не пускала в ход свое главное оружие — молнии, и природа застыла в тоскливом ожидании; наступило затишье перед боем. Касуолл чувствовал, как в воздухе накапливается электричество, и им постепенно стало овладевать странное возбуждение, подобное которому он испытывал лишь несколько раз в жизни, когда находился в эпицентре тропических штормов. Он наконец пришел в себя, медленно поднял голову и встретил открытый взгляд Мими. Возбуждение его росло, эмоции вырвались из-под контроля, и его искореженная душа возжелала выплеснуть бурлившую в ней энергию в каком-то диком, невероятном деянии. А перед ним сидела Мими, та самая Мими, что посмела опозорить его — и не один раз! Та, что взяла на себя смелость упрекать его! Ну что ж, теперь она попляшет под его дудку! Ярость, овладевшая им, заставила его позабыть обо всем на свете, кроме бушевавшей в нем ненависти к этой женщине, которая посягнула на его дар, которая унизила и оскорбила его и которая теперь должна была испытать на себе, как жестоко умеет мстить Эдгар Касуолл! О леди Арабелле он в эту минуту и думать забыл. И уж никак не мог предположить, что она находится где-то рядом.

О нет, Касуолл не сошел с ума! Но был уже очень к этому близок. Мономания[1] — первая ступень на пути к сумасшествию. Разница лишь в степени погруженности в нее. Даже когда она уже полностью овладела человеком, чаще всего поначалу она выражается почти незаметно для стороннего наблюдателя и выглядит безобидной причудой или чудачеством. Но чем дольше человек погружается в иллюзию величия собственного «я», тем дальше он уходит от реальности. «Я» растет, заслоняя собой все остальное, вытесняя из сознания прежнюю самокритичность и объективность; если булавочную головку поднести к самому зрачку — она закроет для вас весь мир! И чаще всего мономания начинается именно так, как у Эдгара Касуолла: с завышенной самооценки. Психиатры, изучающие это заболевание, знают гораздо больше о человеческом тщеславии, чем обычные люди. Но то, что происходило с Касуоллом, не так уж трудно было бы определить. В любом доме скорби полным-полно подобных больных, чей эгоизм довел их до того, что они искренне полагают: что бы в мире ни происходило, это делается ради них, для них или же против них. И чем глубже заходит заболевание, тем больше больной находит в себе причин для самовозвышения. Чем больше в человеке гордыни, эгоизма и тщеславия, тем быстрее проходит процесс и тем больше он поражает сознание несчастного. В конце концов доходит до того, что они провозглашают себя пророками Всемогущего или даже дерзают обожествить самих себя.

Как только Эдгар заговорил, у Мими сразу же родилось ужасное подозрение, что он не в себе. Это подтверждали и пылающее лицо и бешеные, налившиеся кровью глаза, и быстрая, запинающаяся речь, более присущая сумасшедшему, чем нормальному человеку. Ее напугали даже не столько его мысли, сколько нарастающее возбуждение, с которым он извергал из себя бессвязные обрывки фраз.

Затем он шагнул к дверям, ведущим к лестнице на смотровую площадку, и не терпящим возражений тоном, от которого у нее мороз пробежал по коже, приказал:

— Идем! Ты мне нужна!

Мими инстинктивно отпрянула: она не привыкла, чтобы с ней говорили в подобном тоне.

— Зачем я должна туда идти? С какой стати? — возмутилась она.

Он даже не удостоил ее ответом — еще один показатель его сверхэгоизма. Она повторила вопросы, и на сей раз он ответил. Ответил скорее себе, чем ей, ибо он высказал все то, что созрело в его больном мозгу:

— Ты мне нужна. Будь умницей, пойдем со мной на крышу. Я задумал новый эксперимент со змеем. Не знаю, доставит ли тебе это удовольствие, но новые ощущения ты точно испытаешь. Я покажу тебе такое, чего ты никогда не увидишь без моей помощи.

— Ладно, — согласилась Мими.

Эдгар стал подниматься по лестнице, и она последовала за ним. Она просто боялась оставаться одна в этой ужасной башне, в полной темноте, да еще когда вот-вот должна была разразиться гроза. Его самого она не боялась: после двух побед, которые она с легкостью над ним одержала, она была уверена, что он не посмеет даже пытаться причинить ей вред. Тем более что его последние слова звучали почти разумно, а значит, приступ прошел. Он и внешне казался теперь гораздо спокойнее. Все ее сомнения растаяли, и, поэтому, когда он протянул ей руку, чтобы помочь подняться по узкой темной лесенке, она без колебаний приняла ее.

Леди Арабелла все это время стояла за дверью и слышала каждое слово, произнесенное в комнате. И из всего этого она сделала вывод, что прежние враги заключили между собой перемирие. Этого она уже вынести не могла. Как смеет эта Мими путаться у нее под ногами и вставлять ей палки в колеса! Она считала, что уже полностью завладела Касуоллом, и потому не могла стерпеть ни малейшего посягательства на него. Поэтому, когда он пригласил Мими на крышу, и она согласилась ярость леди Арабеллы перешла все границы. Все разумные доводы о том, что ей не следовало бы показываться в подобном месте в подобное время в мгновение ока были вытеснены безумным желанием подкараулить эту парочку. Она бесшумно проскользнула вверх по винтовой лесенке и осторожно ступила на плиты смотровой площадки. Ей в лицо ударил ледяной ветер, завывавший в бойницах стен и яростно трясущий флагшток. Туго натянутая проволочка, управляющая змеем, звенела струной, флаг хлопал, и мачта его трещала. Сплетаясь, все эти звуки казались жуткой, мистической увертюрой какой-то неотвратимой трагедии.

Сердце Мими тревожно билось в груди. В тот момент, когда она шагнула на лесенку, свет из комнаты упал на лицо Эдгара, и она заметила на нем знакомое выражение: он готовился к очередному гипнотическому сеансу. Это напугало и встревожило ее настолько, что она не смогла прийти в себя. Теперь его лицо белело прямо перед ней, и из-под сошедшихся в одну черную линию бровей мрачно сверкали его пронизывающие глаза. Мими поняла, в какой страшной опасности она находится, и попыталась вызвать в себе к жизни те силы, что дважды уже помогли ей одержать победу. Однако она боялась, что и место и обстоятельства против нее, поэтому она приложила все усилия, чтобы подготовиться к атаке, которая могла начаться в любую секунду.

На крыше слегка посветлело как от мерцавших вдали зарниц, так и от насыщавшей тучи мощной энергии, еще не выплеснувшейся в молниях. И это обоих подтолкнуло к действиям. Эдгаром вновь овладело возбуждение, разум пришел в смятение, и мозгом овладела одна-единственная мысль. Последняя граница, отделявшая его от сумасшествия, рухнула.

Мими, старясь держаться от него как можно дальше, медленно отступала вдоль бордюра и, заметив черное пятно ниши, мгновенно нырнула в нее. А в соседней — невидимая в тени — уже стояла леди Арабелла.

Эдгар, оставшийся посреди площадки в одиночестве, окончательно обезумел: он знал, что его жертва где-то рядом, но не видел ее! Он стал громко звать ее, и то, что его слова сливались с завываниями ветра, привело его еще в большее возбуждение. В его больном воображении ему представлялось, будто он сам управляет силами природы и дирижирует грозой. Он достиг пика своего сумасшествия: он вообразил себя богом и верил, что все происходящее подчиняется исключительно его воле и приказам. Он не видел Мими и не знал, где она прячется, но теперь, считая себя всемогущим, он решил что достаточно приказа:

— Иди ко мне! Ты должна увидеть то, что ты так презираешь и против чего борешься всю жизнь. Все, что ты видишь, подчиняется мне: и тьма и свет. Такой властью еще никто не обладал, не обладает и не будет обладать, кроме меня. Это говорю тебе я! Когда Дьявол поднял Христа на гору и показал ему все царства земные, он думал, что никто больше этого сделать не сможет. Но он забыл про Меня! Я зажигаю свет, который достигает самих небесных чертогов. Свет, пронзающий черные тучи, клубящиеся вокруг нас. Смотри же! Смотри! По одному мановению моей руки возникнет свет и расколет небо доверху!

Говоря, он подошел к тому углу площадки, на бордюре которого был укреплен механизм управления змеем и откуда он запускал своих «посланцев». Мими осторожно выглянула и спряталась вновь, понимая, что, если она заговорит с ним, это вызовет лишь новый приступ безумия. Стоящая почти рядом с ней леди Арабелла замерла от страха.

Эдгар взял в руки деревянный ящичек, сквозь который проходила проволочка для «посланцев». С еле слышным жужжанием механизм пришел в действие. От ящичка отделилось что-то похожее на жесткую ленту, сразу затрепетавшую на ветру и затем на глазах Мими быстро устремившуюся вверх, к змею. О том, что она достигла цели, возвестил громкий треск, и тут же внутри ящичка вспыхнул ослепительный свет. Язычок пламени лизнул ленту, и она засияла во всю длину так ярко, что осветила все окрестности. Лишь затянутое тучами небо оставалось темным. Она горела несколько секунд, а затем вновь наступила темнота, показавшаяся еще чернее. Это был всего-навсего магний, но Эдгара этот немудрящий фокус привел в такой восторг, что он пустился в какой-то дикий танец, сопровождая его леденящими душу воплями.

Это было чересчур даже для леди Арабеллы. В ее двойственной натуре возобладало ее животное начало — змея победила женщину. Она тут же отказалась от мысли о браке. Осталась лишь непреодолимая, иссушающая жажда мести.

О, как ей хотелось затащить его сейчас к себе в логово! Но как? Она лихорадочно огляделась и быстро составила план: мысли Эдгара сейчас были заняты исключительно змеем, которым он так хотел восхитить ее воображаемую соперницу.

Леди Арабелла тихонько проскользнула в темноте к катушке с проволокой, ловко сняла ее со штырька и, прижимая к груди, устремилась к выходу. Оказавшись на лестнице, она заперла за собой дверь и бегом спустилась вниз.

Постепенно разматывая проволоку, она миновала кабинет, затем холл и со всех ног побежала в «Рощу Дианы», остановившись лишь на минуту, чтобы отпереть железную дверцу, ведущую в комнату с колодцем.

Радость переполняла ее: все ее планы осуществились или же были близки к завершению. Хозяин «Кастра Регис» был в ее руках. Девушка, которой она так боялась, Лилла Уэтфорд, умерла. Все шло прекрасно, и теперь она заслужила минутку отдыха. Дрожащими от нетерпения руками она сорвала с себя платье и, наслаждаясь естественной свободой, с чисто животной грацией раскинулась на софе. Осталось только дождаться, когда жертва сама явится в ее пасть. Жизненная сила Эдгара Касуолла — достаточная плата за некоторое ожидание.

Глава XXVIII ГРОЗА РАЗРАЗИЛАСЬ

После того как леди Арабелла тайно покинула смотровую площадку, там на некоторое время воцарилась тишина: Касуоллу было больше нечего сказать, а Мими как раз хотелось сказать слишком многое, и ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Позже она так и не смогла вспомнить, сколько она просидела в темноте, но наконец к ней пришло решение, и она начала действовать.

— Мистер Касуолл! — позвала она, напрягая все силы, чтобы пробиться сквозь завывание ветра и треск молний.

Эдгар пробормотал что-то в ответ, но его слова унесло на крыльях грозы и Мими их не сумела разобрать, но зато теперь она знала, где он находится. Она осторожно двинулась в ту сторону и закричала что есть сил:

— Дверь заперта! Откройте ее! Я хочу уйти отсюда!

Она сделала еще несколько шагов, одновременно нащупывая спрятанный на груди револьвер, которым на всякий случай снабдил ее Адам. Она чувствовала себя крысой, угодившей в ловушку, но не собиралась допускать, чтобы ее застигли врасплох. Когда Касуолл понял, что он тоже в ловушке, все его самые низменные качества выплеснулись наружу. С жестокой радостью мужа, колотящего свою жену в кабаке, он зарычал, перекрывая раскаты грома:

— Ты заявилась сюда без моего приглашения! Хочешь — оставайся, хочешь — катись отсюда, как тебе угодно! Но только как ты это сделаешь — уже твоя забота. А я пальцем о палец не ударю!

Она постаралась ответить как можно сдержанней:

— Что ж, я ухожу. И если вам не понравится, как я это сделаю, вините в этом только себя. Думаю, что после этого моему мужу, Адаму, будет что вам сказать.

— Пусть болтает, что хочет, черт бы его побрал! И тебя вместе с ним! Я сейчас зажгу тебе свет, чтобы ты потом не трепалась, будто я тебе не помог.

Он тут же поджег еще одну магниевую ленту, в мгновение ока высветившую всю смотровую площадку в малейших деталях. Он и на самом деле помог Мими: прежде чем свет погас, она сумела запомнить точное расположение дверцы и места, где находился замок. Она прицелилась как смогла и выстрелила. Пуля угодила точно в замок и разнесла его на куски. К счастью, ни щепки, ни осколки никого не поранили. Толкнув дверцу, она побежала к выходу из Замка и, выбравшись из него, все бежала и бежала до тех пор, пока перед ней не показались двери «Лессер-хилл». Она позвонила, и ей тут же открыли.

— Мистер Сэлтон уже пришел? — задыхаясь спросила она.

— Да. Всего несколько минут назад. Он поднялся в свой кабинет, — доложил слуга.

Она торопливо взбежала наверх и наконец кинулась в объятия супруга. Увидев ее, он вздохнул с облегчением, но затем слегка отстранил от себя и внимательно посмотрел ей в глаза. Он сразу заметил, что она сильно возбуждена, и, чтобы дать ей успокоиться и собраться с мыслями, усадил ее на диван, а сам сел рядом.

— А теперь, милая, рассказывай все.

Задыхаясь от волнения, она во всех деталях поведала ему о своих приключениях в Замке. Адам выслушал все до конца, не перебив ни единым вопросом. Его молчаливое внимание позволило ей изложить все по порядку, не отвлекаясь на мелочи.

— Придется мне завтра навестить Касуолла и выслушать его извинения.

— Только, дорогой мой, ради меня, не заводи с ним ссоры. У меня и так тревог хватает, чтобы еще переживать за тебя.

— Тебе и не придется, милая, если у меня, с Божьей помощью, все получится, — мягко возразил он и поцеловал ее.

А затем, надеясь ее отвлечь и заставить забыть о всех пережитых страхах и волнениях, он решил рассказать ей о своих исследованиях. Но чтобы плавно перейти к этой теме, он заметил:

— Эдгар Касуолл ведет слишком опасную игру. Сам он этого не замечает, но я со стороны отлично вижу: он несется прямо в пропасть.

— О чем ты, милый? Не понимаю.

— В такую грозу запускать змея да еще с такой высокой башни, как «Кастра Регис», мягко говоря, небезопасно. Опасность попадания молнии в Замок грозит не только ему лично, но и всему зданию. Молнии чаще всего бьют в самые высокие места, и сегодня их много, как никогда. А его парящий в воздухе змей притягивает их еще больше. И проволока, которой он привязан, является отличным проводником электричества. Если в него попадет молния, то взрыв будет сильнее, чем залп целой батареи, и «Кастра Регис» разлетится на кусочки. И везде, где на пути разряда будет металл, там он и пойдет, пока не достигнет земли.

— Если такое начнет творится, то, наверное, на улице оставаться будет небезопасно?

— Напротив, малютка, именно там и будет безопаснее всего. Если ты конечно не встанешь на кабель.

— Ely так пошли на улицу. Мне что-то не улыбается рисковать собой и тобой из-за чужой глупости. Если там безопасно, значит, там нам сейчас самое место.

Не тратя лишних слов, она вновь накинула брошенный в кресло плащ и шляпку. Адам надел шляпу, проверил револьвер, подал ей руку, и они вышли из дома.

— Думаю, что нам следует посмотреть поближе, что там и как.

— Я готова, милый. Но, если ты не против, то в первую очередь мы отправимся на ферму «Мерси». Я очень беспокоюсь за дедушку. Мы должны убедиться, что там все в порядке.

Кратчайшая дорога на ферму шла по горной тропе вдоль самого края Обрыва. Ветер там дул с необычайной силой, и горное эхо усиливало его завывания до зловещего гула; его рокот даже заглушал шум и треск ломающихся ветвей столетних деревьев, росших вдоль дороги. Мими еле-еле держалась на ногах. Но дело было не в страхе: она с трудом могла противостоять порывам бури и поэтому намертво вцепилась в мужа.

На ферме все, очевидно, спали, так как в окнах не светилось ни единого огонька. Но Мими, хорошо знакомую с порядками в доме, это только успокоило. Лишь на одно окно на первом этаже она до сих пор не могла смотреть без боли. Адам перехватил ее взгляд и все понял: он и сам любил бедную Лиллу как сестру. Ласково обняв жену, он нежно поцеловал ее и, взяв ее руки в свои, крепко их сжал. Постояв с минутку, они отправились дальше. Теперь дорога их лежала к «Кастра Регис».

У ворот Замка, несмотря на все предосторожности, Адам споткнулся о проволоку, протянутую леди Арабеллой.

Увидев ее, Адам присвистнул и прошептал:

— Не хочу пугать тебя, Мими, но везде, где проходит эта проволока, сегодня очень опасно находиться.

— Но почему?

— Это прямой путь для электричества. В любую секунду, пока мы с тобой тут это обсуждаем, по нему может пойти разряд ужасающей силы. Беги, дорогая. Дорогу ты знаешь. И если где еще заметишь такой провод, ради Бога, обходи его десятой дорогой. Я тебя догоню чуть позже.

— Ты хочешь в одиночку проследить, куда ведет проволока?

— Да, милая. Для такого дела и одного человека за глаза хватает. И пока ты здесь, я теряю время.

— Адам, я всегда думала, что мы с тобой должны разделять вместе все радости и опасности. Разве я не права, милый?

— Увы, но ты права. Я счастлив, что ты так считаешь. Хорошо, пошли вдвоем. Все в руне Божьей. И да будет воля Его, чтобы мы с тобой не разлучались до самого конца, где и когда бы он ни наступил.

И они осторожно пошли вдоль протянувшегося через всю аллею провода, стараясь не наступить на него ненароком. И хотя вокруг было темно, проволока четко выделялась на пыльной дороге, так что следовать за нею не составляло никакого труда. Она привела их в «Рощу Дианы».

Увидев, куда направляется черная нить, Адам выпрямился, и лицо его помертвело. Мими не поняла причин его тревоги, так как никакой очевидной опасности вроде бы не было. Дело объяснялось тем, что Адам хранил в тайне от жены свой план по начинению колодца взрывчаткой. Поэтому он попросил Мими вернуться на центральную дорогу и поискать там, не проглядели ли они в темноте каких-нибудь ответвлений от провода, ведущих еще куда-нибудь. Если она что-нибудь обнаружит, пусть предупредит его австралийским кличем «Коу!»

Но не успела она отойти, как высоко в вышине вспыхнул ослепительный свет, на несколько мгновений озаривший все окрестности. Он был первым аккордом небесной элегии, а за ним последовал ряд не менее ярких вспышек, сопровождаемых столь частыми раскатами грома, что они слились в один нескончаемый рокот.

Адам в ужасе крепко прижал жену к себе. Судя по интервалам между молниями и следовавшими за ними раскатами грома, эпицентр грозы все еще был далеко, так что большой опасности в данный момент для них это пока не представляло. Но, учитывая, с какой скоростью он обычно движется, можно было ожидать его прихода с минуты на минуту. Молнии вспыхивали все чаще и все ближе; гром гремел беспрестанно — каждый его новый раскат накладывался на предыдущий. Адам поискал глазами змея, но, полу ос лепленный молниями, так и не сумел его разглядеть.

И тут небо над их головами раскололось пополам жутким разрядом, осветившим все вокруг мертвенным светом. Молния чудовищным сверкающим разветвленным древом застыла в небе, и несколько бесконечных мгновений казалось, что мир навеки замер, затаив дыхание, и иным уже не станет никогда. А затем башня «Касгра Регис» полыхнула багровым пламенем и раздался чудовищный гром. На глазах Адама она зашаталась, дрогнула и рассыпалась словно карточный домик. Небо вновь потемнело, и в ночном мраке отчетливо стало видно бегущую со стороны Замка дорожку голубого свечения, прорезавшую аллею тонкой голубой жилкой. Она достигла «Рощи Дианы», нырнула в подвал погруженного в темноту дома, и из его окон полыхнуло огнем.

И в тот же момент, перекрывая рев тысячи взметнувшихся в черное небо языков пламени и треск ломающихся балок, раздался такой жуткий вопль, что даже отважное сердце Адама заледенело от ужаса. И хотя вокруг летели обломки камня и горящего дерева, Сэлтоны не могли сдвинуться с места; этот крик, полный муки, словно парализовал их. Здесь, рядом с ними, произошло что-то поистине ужасное! Вопль превратился в отчаянный визг и оборвался. И тут же раздался мощнейший взрыв.

От горящих «Кастра Регис» и «Рощи Дианы» вокруг стало светло как днем. И как только глаза молодоженов привыкли к свету, они смогли разглядеть происходящее во всех деталях. Жар был так велик, что даже железные дверцы стали плавиться. И вдруг, словно по своей воле, они распахнулись и открыли картину пожара внутри дома. Особенно хорошо была видна подвальная комната, где на месте бывшего колодца теперь была чудовищная воронка. Оттуда все еще доносились агонизирующие стоны и вопли, настолько душераздирающие, что от них кровь леденела в жилах.

Мими застыла как статуя и широко раскрытыми глазами смотрела на то, что казалось ей воплощением самых ужасных ночных кошмаров: вся округа выглядела так, словно на нее низверглось море крови, смешавшейся в жуткую массу с морским песком, выброшенным из колодца взрывом, и с каждым новым подземным взрывом из воронки вылетали огромные куски мяса и обрывки внутренностей. Часть из них разлеталась по комнате, часть падала назад, чтобы с новым взрывом взметнуться в воздух. Все они трепетали и бились, словно продолжали жить какой-то мистической жизнью, даже отторгнутые от тела, которое все еще боролось, о чем свидетельствовали непрекращающиеся вопли. Те отвратительные куски плоти, что были поменьше, кое-где сохранили обрывки белой кожи, похожей на человеческую, но те, что были больших размеров — и таких было гораздо больше — местами покрывала полусодранная чешуя, словно они были частями гигантской змеи. Воронка взбурлила наподобие гейзера и извергла фонтан крови и разорванных внутренностей, на гребне которого Адам разглядел часть торса леди Арабеллы. Постепенно куски, выбрасываемые взрывами, становились все крупнее и наконец одним из самых мощных взрывов из воронки вышвырнуло уже знакомую им с сэром Натаниэлем голову Белого Червя со сверкающими изумрудными глазами.

Но взрывы все продолжались, а ударная волна, по-видимому, только теперь достигла самого крупного заряда динамита. Результат оказался ужасающим. Земля содрогнулась, заходила ходуном и покрылась быстро расходящимися трещинами, из которых взметались тучи песка или же били фонтаны воды. Дом содрогнулся до самого фундамента, а затем превратился в жерло бушующего вулкана: к небу взмыл огненный столб, и во все стороны полетели огромные камни, некогда отшлифованные человеческими руками, хранившие на себе древние надписи, а теперь чудовищной силой оторванные друг от друга и поднятые в воздух вперемешку с вырванными с корнем деревьями, прежде росшими вокруг дома. Из воронки продолжали извергаться тучи песка и грязи и несло такой страшной вонью, что Адам, чувствуя, что им уже нечем дышать, схватил жену за руку и увлек ее подальше от пылавшего здания.

И тут все прекратилось так же внезапно, как и началось. Лишь земля еще несколько раз содрогнулась, и все успокоилось. Наступила тишина. Настолько полная, настолько совершенная, что казалась инкарнацией тьмы. Но для молодых людей после всех ужасов минувшей ночи она показалась Божьим благословением. Они наконец вздохнули с облегчением, разом освободившись от терзавших их последнее время страхов. А на востоке из-за моря уже показался краешек восходящего солнца, несущий в себе надежду на то, что вместе с приходом нового дня их жизнь изменится к лучшему.

Адам и Мими взялись за руки и пошли навстречу восходу. Они поднялись на Обрыв и долго стояли там. Им необходимо было прийти в себя и хотя бы на время выбросить из головы весь только что пережитый кошмар. Утро было тихим и ясным, как бывает порой после ужасной бури. И хотя на горизонте еще клубились тучи, они больше не казались ни мрачными, ни зловещими. Все кругом пробуждалось и радовалось жизни, словно и не было этой ночью жутких взрывов, разрушений и пожаров.

Единственным свидетельством катастрофы остались руины, торчащие безобразными обломками на месте стройной башни «Кастра Регис» и все еще окутанные клубами черного дыма. Что же до «Рощи Дианы», то с Обрыва место, где прежде стоял дом, выглядело так, словно его там никогда и не было. Все закрывали древние дубы, устоявшие, несмотря на все катаклизмы, хотя и не без потерь. Рощу окутывал легкий дымок, некоторые стволы были расколоты, ветви у многих деревьев были обломаны и перекручены, словно над ними пронесся смерч.

Адам, заметив, что Мими, измученная переживаниями минувшей ночи, еле держится на ногах и буквально засыпает на ходу, поспешил домой. Он отвел жену в спальню, уложил ее в постель и проследил, чтобы комната была ярко освещена не только солнцем, но и лампами. Но, чтобы смягчить солнечный свет, он задернул окно тонкой шелковой занавесью. Затем он сел рядом с постелью Мими, сжимая ее руку в своей: он знал, что его присутствие станет для нее лучшим успокоительным. И, лишь дождавшись когда сон наконец овладеет ее усталым телом, он тихонько вышел из комнаты. В кабинете он застал своего дядю и сэра Натаниэля, пивших первую утреннюю чашку чая. Адам сообщил им, что собирается вновь посетить пожарище, но что он не сказал об этом жене, так как не хотел ее беспокоить. Он надеялся, что длительный сон приведет в порядок ее нервы и принесет ей наконец долгожданный отдых.

Сэр Натаниэль согласился с ним:

— Мы уже знаем, мальчик мой, что несчастная леди Арабелла мертва и что Червя разорвало на куски. Дай Бог, чтобы ее нечестивая душа больше никогда не выползла из ада.

Первым делом они направились в «Рощу Дианы». Во-первых, она была ближе, а во-вторых, Адам хотел рассказать все, свидетелем чего он стал на том самом месте, где разыгралась трагедия. При дневном свете определить масштабы катастрофы было гораздо легче. Разрушения оказались ужасными. Сэру Натаниэлю достаточно было взгляда, чтобы понять, как все происходило. Но для Адама, участника событий, было все еще очень трудно сложить свои обрывочные яркие впечатления в стройную картину. Они осмотрели только задний фасад дома, точнее, то место, где он прежде находился. Там, под его обломками, древний кошмар, веками терзавший всю округу, нашел наконец свой последний приют.

Но за время после восхода солнца на пожарище многое успело измениться, как если бы сама Природа восстала против так долго царствовавших здесь сил зла и сделала все возможное, чтобы поскорее скрыть саму память о них. Да, в лучах солнца руины дома выглядели ужасающе, но самые страшные детали были погребены под ними. Повсюду валялись разбросанные каменные глыбы — расколотые, оббитые и исцарапанные. Сохранившаяся местами кладка фасада зияла ужасающими дырами, а в земле так и остались глубокие разверстые трещины. На месте колодца чернела воронка, настолько глубокая, словно она вела к самому центру земли. Но страшная куча останков разорванного на куски монстра, все его зловонные внутренности и кровавые лужи исчезли. Несколько последних взрывов пробили водоупорный слой, и на поверхность вырвался бурный поток подземных вод. Они омыли место катастрофы, затушили пожарище и стекли назад через воронку, унеся с собой все, что могли унести. Все вокруг покрывал слой серой грязи из смешавшегося с сырым песком пепла. Но эта корка, быстро подсыхавшая на солнце, не столько дополняла картину разрушения, сколько скрывала и камуфлировала ее отвратительные детали.

Через несколько минут, проведенных в наблюдениях над воронкой, стало ясно, что процессы, вызванные под землей взрывами, все еще продолжаются: вода, заполнявшая бывший колодец, периодически словно вскипала и начинала бурлить. Она вздымалась и опадала снова и снова, и на ее поверхности плавали ветки, различный мусор и кровавые куски того, что еще день назад было Белым Червем. Ночью они были отвратительны, но сейчас, при дневном свете и омытые водой, они стали омерзительнейшим зрелищем на свете. Плоть любого существа, погибшего от удара молнии, разлагается быстрее обычного. И останки монстра тоже уже начали разлагаться и были сплошь покрыты копошащимися насекомыми и червями. Вкупе с висевшим над воронкой зловонием вид их был просто непереносим. Здесь витал истинный «запах смерти». И друзья, не сговариваясь, развернулись и зашагали в сторону Обрыва, где гулял свежий морской бриз.

Поднявшись наверх и обозрев окрестности, они заметили далеко внизу странно выделявшееся на общем фоне яркое белое пятно. Оно настолько заинтересовало Адама, что он предложил спуститься вниз и осмотреть его подробнее.

— В этом нет необходимости; я знаю, что это такое, — улыбнулся сэр Натаниэль. — Вчерашние взрывы вызвали оползень, и то, что мы видим, есть всего-навсего вышедший на поверхность слой белой глины, сквозь которую Червь некогда пробил ход в свое логово. Это все, что осталось от древних непроходимых топей. Что ж, ее светлость не заслужила ни таких похорон, ни такого монумента.

События последних часов настолько потрясли Мими, что можно было опасаться серьезных последствий для ее нервов. Ей просто необходимы были положительные эмоции и покой.

— Ну, милые мои, — с лукавой усмешкой сказал мистер Сэлтон-старший, — теперь, похоже, у вас начнется настоящий медовый месяц.

Мими потупилась и украдкой бросила на мужа нежный взгляд, в котором было полное подтверждение словам его дяди.

Дж. Шеридан Ле Фану

Кармилла

Пролог

В своей статье, приложенной к сему повествованию, доктор Хесселиус весьма детально анализирует странные события, изложенные в рукописи. Сию таинственную тему он рассматривает со своей обычной ученостью и проницательностью, а также с замечательной прямотой и краткостью. Это эссе составит лишь один том в серии избранных работ этого замечательного человека.

Поскольку я публикую эту историю с единственной целью — возбудить интерес «обычного читателя», то ничем не стану предварять слова причастной к сему повествованию леди, и поэтому же, после размышлений, я решил воздержаться и не приводить доводы и выводы уважаемого доктора.

Обнаружив сии бумаги, я был охвачен желанием возобновить начатую много лет назад доктором Хесселиусом переписку со столь умной и осторожной персоной, какой мне показался его информатор. Однако вскоре я, к своему великому сожалению, узнал, что она уже скончалась.

Вероятно, эта женщина мало что смогла бы добавить к истории, изложенной на последующих страницах, причем изложенной, насколько я могу судить, с исключительной тщательностью.

Глава 1. Детские страхи

Никоим образом не будучи людьми выдающимися, в Стайрии мы, тем не менее, жили в замке, или, поместному, в «шлоссе». В этой части света даже наш небольшой доход воспринимается совсем иначе, а те восемьсот-девятьсот фунтов в год, которые богачи на родине сочли бы ничтожными деньгами, здесь воистину способны творить чудеса. Мой отец англичанин, и я тоже ношу английское имя, хотя никогда в жизни не видела Англии. Но здесь, в этих уединенных и примитивных местах, где все столь замечательно дешево, я даже не представляю, как любые дополнительные деньги способны прибавить нашей жизни комфорта или даже роскоши.

Мой отец был на австрийской службе. Уйдя в отставку и объединив пенсию с наследством, он почти за бесценок купил эту феодальную резиденцию и прилагавшееся к нему небольшое поместье. Трудно отыскать место более живописное или уединенное. Замок стоит в лесу, на невысоком холме. Очень старая и узкая дорога проходит перед его подъемным мостом, который на моей памяти ни разу не поднимали. В огороженном частоколом рву плавает множество лебедей, а водную гладь украшают белые флотилии лилий.

Над всем этим возвышаются фасад шлосса со множеством окон, его башенки и готическая часовенка. Лес перед воротами расступается весьма живописной прогалиной, а справа от ворот крутой готический мостик переносит дорогу через извилистый ручей, пересекающий густой тенистый лес. Я уже писала, что место это очень уединенное, так что о правдивости моих слов судите сами.

Если смотреть через двери главного входа в сторону дороги, то лес, в котором стоит наш замок, тянется на пятнадцать миль вправо и на двенадцать влево. До ближайшей населенной деревушки около семи ваших английских миль влево по дороге, а до ближайшего обитаемого замка, принадлежащего старому генералу Шпильсдорфу — двадцать миль направо. Я написала «ближайшей населенной деревушки», потому что всего в трех милях на запад по пути к шлоссу генерала Шпильсдорфа, находится заброшенная деревня с жалкой церквушкой, ныне лишенной даже крыши, в приделе которой можно увидеть замшелые могилы гордого семейства Карнштейнов, ныне полностью угасшего рода, некогда владевшего столь же заброшенным ныне замком, который, стоя в чаще леса, охраняет молчаливые останки деревушки.

Под стать заброшенности этого поразительного и меланхоличного уголка и местная легенда, которую я перескажу вам в следующий раз.

Теперь же я должна поведать вам, насколько немногочисленны обитатели нашего замка. Я не включаю в их число слуг или тех из работников, кто занимает комнаты в прилегающих к шлоссу строениях. Слушайте и удивляйтесь! Мой отец, добрейший человек на земле, но уже постаревший, и я, которой во времена, когда случились эти события, было всего девятнадцать. С тех пор прошло восемь лет. Вся наша семья в шлоссе состояла из меня и моего отца. Моя мать, уроженка этих мест, умерла, когда я была еще младенцем, но с той же младенческой поры при мне неразлучно находилась добродушная гувернантка. Я даже не могу припомнить времени, когда ее пухлое доброе лицо не было привычной картиной в моей памяти. То была мадам Перродон из Берна, чья забота и добросердечность отчасти возместили мне утрату матери, которую я даже не помню — настолько рано я ее потеряла. За нашим обеденным столом она была третьей. Четвертой стул занимала мадемуазель де Лафонтен, служившая в роли, как у вас говорят, «гувернантки по приличным манерам». Она говорила на французском и немецком, мадам Перродон на французском и ломаном английском, к которому мы с отцом тоже добавляли английский — отчасти для того, чтобы он не стал среди нас вымирающим языком, и отчасти по патриотическим мотивам. Мы разговаривали на нем каждый день. В результате у нас получилось вавилонское смешение языков, над которым насмехались незнакомцы и которое я не стану даже пытаться воспроизводить в этом повествовании. Кроме упомянутых дам мое общество составляли две-три юных леди примерно моего возраста, с которыми я поддерживала дружбу. Время от времени они наносили мне более или менее длительные визиты, а я столь же периодически навещала их.

Подобные визиты составляли всю нашу «светскую» жизнь, если, разумеется, не считать случайных визитов «соседей», живущих «всего» в пяти-шести лигах от нас. Тем не менее могу вас заверить, что жизнь моя была весьма уединенной.

Сами понимаете, что гувернантки имели надо мной власти не больше чем над любым довольно избалованным ребенком, чей единственный родитель позволял ему поступать по-своему почти во всем.

Первым событием в моей жизни, сумевшим произвести ужасное впечатление на мой разум и так никогда не изгладившимся из моих воспоминаний, стал один из самых ранних инцидентов моего детства. Кое-кто может счесть его настолько тривиальным, что оно не заслуживает упоминания здесь. Однако вы со временем поймете, почему я о нем сейчас пишу.

Я находилась в так называемой «детской» (хотя имела ее полностью в своем распоряжении) — большой комнате на верхнем этаже дамка, чей крутой потолок был обшит дубовыми досками. Было мне не более шести лет, когда однажды ночью я проснулась и, обведя взглядом комнату, не увидела ночную няню. Дневной няни тоже йе было; я осталась в детской совсем одна. Но я не испугалась, потому что принадлежала к тем немногим счастливым детям, совершенно не ведавшим историй о феях, привидениях и прочих существах, после которых дети закрывают лицо руками, услышав внезапный скрип двери или увидев, как огонек догорающей свечи заставляет шевелиться на стене тень кроватного столбика. Я была обижена и оскорблена, обнаружив себя брошенной, и начала хныкать, готовясь от души зареветь, и тут, к своему удивлению, разглядела возле кровати нахмуренное, но очень красивое лицо. То было лицо молодой женщины, стоящей возле меня на коленях. Я уставилась на нее с чем-то вроде приятного удивления и перестала хныкать. Женщина погладила меня, улеглась рядом и с улыбкой привлекла к себе. Мне сразу стало восхитительно спокойно, и я вновь заснула. Но тут же проснулась: мне показалось, будто мне в грудь очень глубоко вонзаются две иглы, и я громко вскрикнула. Женщина отпрянула, не сводя с меня глаз, соскользнула на пол и, как мне показалось, спряталась под кроватью.

И тут я впервые в жизни перепугалась и во всю мочь завопила. В детскую примчались обе няньки и дворецкий и, выслушав мой рассказ, зажгли свечу и принялись меня успокаивать. Но я, хоть и была еще ребенком, все же заметила бледность и тревогу на их лицах. Они принялись искать под кроватью и по всей комнате, заглядывать под столы и открывать шкафы, а дворецкий прошептал няне:

— Потрогай вмятину на кровати. Там точно кто-то лежал, и это столь же верно, как и то, что там не лежала ты, потому что простыня еще теплая.

Потом я помню, как ночная няня гладила и успокаивала меня, а затем все трое осмотрели мою грудь в том месте, где я ощутила уколы игл, и сказали, что никаких следов уколов там нет.

Дворецкий и двое других слуг, отвечавших за детскую, просидели рядом со мной до утра. С того дня каждую ночь в детской сидел слуга, и так продолжалось до тех пор, пока мне не исполнилось четырнадцать лет.

После этого события я долго была очень нервной. Вызвали доктора, бледного и старого. Я прекрасно помню его длинное угрюмое лицо, обрамленное каштановым париком. Он еще долго приезжал ко мне через день и давал лекарство, которое я, разумеется, терпеть не могла.

А наутро после ночного происшествия я была близка к ужасу и даже днем ни на секунду не желала оставаться одна.

Помню, как пришел отец, встал возле кровати, о чем-то весело со мной поговорил, задал несколько вопросов няне и рассмеялся, услышав какой-то ответ. Потом похлопал меня по плечу, поцеловал и сказал, чтобы я не боялась, что это был лишь сон и мне он никак навредить не может.

Но его слова меня не успокоили, ведь я знала, что визит странной женщины не был сном, и он меня ужасно напугал.

Меня немного утешили лишь слова ночной няни, заверившей меня, что это она приходила и смотрела на меня, а потом прилегла рядом, а я спросонья ее, наверное, не узнала. Но даже ее слова, хоть их и подтвердила дневная няня, не удовлетворили меня полностью.

И еще я помню, как в тот же день приходил старый священник в черной рясе. Он вошел в детскую вместе с нянями и горничной, поговорил немного с ними, а потом, очень приветливо, со мной. Лицо его было очень добрым, он сказал, что мы сейчас все вместе помолимся, сложил мне ладони и попросил повторять за ними: «Господь слышит все добрые молитвы, ради Иисуса». Думаю, слова были именно такими, потому что я часто повторяла их про себя, да и няня много лет просила произносить их в моих молитвах.

Я прекрасно помню задумчивое доброе лицо старого седого священника в черной рясе, как он стоял в той комнате с высоким потолком и коричневыми стенными панелями, заставленной мебелью, вышедшей из моды три столетия назад, и как скудный свет, просачивающийся в окошко, с трудом рассеивал тени по углам. Он опустился на колени, все три женщины присоединились к нему, и он стал молиться вслух искренним, слегка дрожащим голосом, и молился, как мне показалось, долгое время. Я практически не помню всю свою жизнь, предшествующую тому событию, да и некоторые последующие события также стерлись из моей памяти, но только что описанные сцены ярко выделяются изолированными картинами из фантасмагории окружающей их темноты.

Глава 2. Гостья

Теперь я собираюсь рассказать вам нечто настолько странное, что вам потребуется вся вера в мою искренность, дабы не усомниться в моих словах. Тем не менее это не только правда, но и правда, которую я видела собственными глазами.

Стоял теплый летний вечер, и отец пригласил меня, как он иногда делал, прогуляться с ним по чудесной лесной просеке, которая, как я уже упоминала, начиналась напротив шлосса.

— Генерал Шпильсдорф не сможет приехать к нам так скоро, как я надеялся, — сказал отец, когда мы отправились на прогулку.

Генерал уже несколько недель обещал нанести нам визит, и мы ожидали его прибытия на следующий день. Он должен был привезти с собой юную леди — свою племянницу и подопечную мадемуазель Рейнфельд. Я ее никогда не видела, но мне ее описывали как очаровательную девушку, в чьем обществе я рассчитывала провести множество счастливых дней. Слова отца разочаровали меня куда сильнее, чем может вообразить щная леди, живущая в городе или в тех краях, где ее окружают многочисленные соседи. Приезд генерала и новое знакомство, которое он мне сулил, уже много недель занимали мои мечты.

— И когда же он приедет? — спросила я.

— Не раньше осени. Не менее чем через два месяца, — ответил отец. — И сейчас я очень рад, дорогая, что ты так и не познакомилась с мадемуазель Рейнфельд.

— Почему, — спросила я, одновременно обиженная и охваченная любопытством.

— Потому что бедная юная леди умерла. Я совсем забыл, что не сказал тебе об этом, но тебя не было в комнате, когда я сегодня получил письмо от генерала.

Я была потрясена. В предыдущем письме, присланном недель шесть или семь назад, генерал упоминал, что здоровье его племянницы оставляет желать лучшего, но ничто в его словах даже не намекало на опасность.

— Вот письмо генерала, — сказал отец, протягивая мне листок. — Боюсь, он сейчас в большом горе, ибо письмо показалось мне написанным почти под влиянием отчаяния.

Мы сели на грубую скамью под сенью нескольких величественных лип. Солнце садилось, разливая меланхоличное великолепие над невидимым горизонтом, а ручей, протекавший рядом с нашим домом и под крутым старинным мостом, который я упоминала, извивался почти у самых наших ног между групп благородных деревьев, отражая в своей глади пунцовость закатного неба. Письмо генерала Шпильсдорфа оказалось столь необычным, столь страстным, а местами и столь противоречивым, что я прочла его дважды (второй раз вслух для отца), но так и не смогла в нем разобраться. Я лишь поняла, что горе повлияло на ясность его мыслей. Он написал:

«Я потерял свое дражайшее дитя. Во время последних дней болезни моей любимой Берты я не мог вам писать, а до этого я и не представлял, какая опасность ей грозит. Я потерял ее, и теперь знаю все, но, увы, слишком поздно. Она умерла в блаженной невинности и с сияющей надеждой на благословенную райскую жизнь. Но причиной ее смерти стал демон, предавший наше гостеприимство. Я-то полагал, что приглашаю в дом невинность, радость и очаровательную подругу для моей утраченной Берты. О небеса! Каким же дураком я был! Я благодарю Бога за то, что мое дитя умерло, так и не заподозрив причину своих страданий. Она скончалась, не имея и малейшего понятия о причинах своей болезни и о проклятой страсти источника всего этого несчастья. Свои оставшиеся дни я посвящу поиску и уничтожению монстра. Мне сказали, что я могу надеяться на достижение своей справедливой и праведной цели. Пока что мне светит лишь слабый путеводный огонек. Я проклинаю свой самонадеянный скептицизм, свое презренное чувство превосходства, свою слепоту, свое упрямство — все сразу, и, увы, слишком поздно. Я сейчас не могу писать или рассуждать спокойно, ибо потрясен случившимся. Но как только немного приду в себя, то посвящу все свое время поискам, которые могут привести меня до самой Вены. Осенью, месяца через два или раньше, если буду жив, я приеду к вам — с вашего позволения — и тогда расскажу все, что ныне не осмеливаюсь доверить бумаге. Прощайте. Молюсь за вас, мой дорогой друг».

Так заканчивалось это странное письмо. И, хотя я никогда не видела Берту Рейнфельд, глаза мои наполнились слезами. Письмо меня растрогало, но в то же время и сильно разочаровало.

К тому времени солнце село, и я вернула отцу письмо генерала уже в сумерках.

Вечер был теплым и ясным, и мы шли неторопливо, обмениваясь догадками о смысле только что прочитанных фраз. Нам предстояло пройти почти милю до дороги, проходящей мимо шлосса, и, когда мы подошли к ней, в небесах уже ярко сияла луна. У подъемного моста мы встретили мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен, которые вышли без шляпок насладиться лунным светом. Приближаясь, мы еще издалека услышали, как они о чем-то оживленно беседуют. Мы присоединились к ним возле моста и остановились, чтобы тоже восхититься великолепным видом.

Напротив нас виднелась просека, откуда мы только что пришли. Налево отходила узкая дорога, петлявшая среди рощиц величественных деревьев, теряясь в лесной чаще. Направо та же дорога пересекала крутой и живописный мост, рядом с которым возвышались развалины башни, некогда охранявшей переправу; сразу за мостом виднелся крутой холм, поросший деревьями и плющом, оплетавшим серые скальные выступы. В низинах и над покрытыми дерном лугами стелилось тонкое покрывало тумана, похожего на дымок и отмечающего расстояния полупрозрачной вуалью; кое-где в лунном свете тускло поблескивала река.

Трудно было вообразить сцену более мирную и успокаивающую. Только что прочитанные новости придали ей меланхоличность, но ничто не могло лишить ее умиротворенности, величественности и перспективы.

Мы с отцом стояли молча, любуясь живописным пейзажем. Обе гувернантки, чуть позади нас, уже насладились им и теперь обсуждали красоту луны.

Мадам Перродон, толстая женщина средних лет, отличалась романтизмом и говорила поэтически. Мадемуазель де Лафонтен, чей отец был немцем, унаследовала от него психологичность и мистицизм и теперь утверждала, что, когда луна сияет так ярко, как сейчас, то это, как хорошо известно, означает особую духовную активность. Влияние полной луны при такой яркости многократно усиливается. Она воздействует на сны, на подверженных лунатизму и просто нервных людей, и вообще луна обладает поразительным физическим влиянием на жизнь. Мадемаузель рассказала, что ее кузен, помощник капитана на торговом судне, как-то заснул на палубе в подобную ночь, лежа на спине и подставив лицо свету полной луны, и внезапно проснулся, когда ему приснился сон о том, как какая-то старуха царапает ему ногтями щеки. От страха его лицо жутко перекосилось и с тех пор так и осталось слегка перекошенным.

— Сегодня ночью, — сказала она, — луна полна идиллического и магнетического влияния. Да вы сами посмотрите: если обернетесь к шлоссу, то увидите, что все его окна светятся и мерцают от этого серебристого великолепия, словно невидимые руки осветили комнаты перед приемом волшебных гостей.

У человека наступает иногда некая вялость духа, при которой он, не расположенный говорить сам, утешает уши разговорами других. Вот и я в ту ночь стояла, с удовольствием выслушиваясь в щебетание дамского разговора.

— У меня сегодня тоже легкая хандра, — признался отец и, помолчав, процитировал по-английски Шекспира:

Воистину не знаю я, зачем я столь печален.

Тоска меня изводит: говоришь ты,

Она изводит также и тебя;

Но у меня откуда? Мимо шел я…

— Дальше я не помню. Но мне кажется, что над нами нависло огромное несчастье. И полагаю, что чувство это навеяло на меня письмо несчастного генерала.

И в то же мгновение наше внимание приковал донесшийся с дороги шум каретных колес и стук множества копыт.

Судя по звукам, они приближались со стороны холма за мостом, и очень скоро экипаж показался над его гребнем. Затем мост пересекли сперва два всадника, за ними карета, влекомая четверкой лошадей, и следом еще два всадника.

На вид эта дорожная карета принадлежала знатной персоне, и это необычное зрелище немедленно приковало наше внимание. Через несколько секунд оно стало гораздо более интересным, потому что, едва карета оказалась на середине крутого моста, один из передних всадников поддался испугу, передав панику остальным, запряженные в карету лошади понеслись галопом, и она, протиснувшись между передними всадниками, с грохотов понеслась в нашу сторону со скоростью урагана. Охватившее всю сцену возбуждение еще более усиливали четко доносящиеся из окошка кареты женские крики.

Все мы невольно приблизились к дороге, охваченные любопытством и ужасом; я молчала, а остальные издавали возгласы, отражавшие различные степени страха.

Развязка наступила быстро. Как раз перед подъемным мостом замка, на пути приближающейся кареты, у обочины дороги стояла величественная липа, а напротив нее — старинный каменный крест, завидев который, лошади, мчавшиеся теперь с воистину ужасающей скоростью, свернули, и колесо кареты наехало на выступающие корни дерева. Я поняла, что сейчас произойдет, и закрыла лицо руками, не в силах видеть неизбежное. Я даже отвернулась, но тут же услышала возгласы гувернанток, чьи глаза оставались открытыми. Любопытство заставило меня повернуться обратно и открыть глаза, и я увидела сцену полной неразберихи. Две лошади лежали на дороге, карета опрокинулась набок, и два ее колеса все еще вращались в воздухе, мужчины торопливо распутывали постромки, а рядом с каретой стояла весьма величественная и властная на вид леди с прижатыми к груди руками, время от времени прикладывая к глазам платок. Вскоре из кареты извлекли юную леди, потерявшую сознание или даже саму жизнь. Мой отец уже стоял возле пожилой леди со шляпой в руке и, очевидно, предлагал ей помощь и ресурсы своего шлосса. Леди, казалось, не слышала его и не сводила глаз с хрупкой девушки, которую уложили на обочине.

Я приблизилась. Девушка, очевидно, пребывала в обмороке, но была, все всяких сомнений, жива. Отец, считавший себя врачом-самоучкой, прижал пальцы к запястью девушки и заверил леди, назвавшуюся ее матерью, что пульс хотя и слабый и нерегулярный, но четко различим. Леди хлопнула в ладоши и с благодарностью посмотрела на отца, но тут же вновь приняла прежнюю театральную позу, которая, как я полагаю, для некоторых естественна.

Она была из тех, кого называют «привлекательной для своего возраста», и прежде наверняка считалась красивой. Высокая, но не худая, она была облачена в черный бархат и выглядела довольно бледной, хотя лицо ее оставалось гордым и властным, но как-то странно возбужденным.

— Воистину я обречена на несчастья! — Услышала я, подойдя, ее слова. — Я сейчас в путешествии, от которого зависит жизнь и смерть, и в этой гонке потерять час означает, возможно, потерять все. Но сейчас никому неведомо, когда мое дитя оправится настолько, чтобы отправиться в путь. Я должна оставить ее, ибо не могу, не имею права задерживаться. Далеко ли отсюда ближайшая деревня, сэр? Мне придется оставить ее там и целых три месяца не видеть свое дорогое дитя и даже не иметь возможности получить от нее весточку.

Я дернула отца за сюртук и прошептала ему на ухо:

— О, папа, умоляю, попроси ее оставить девушку у нас. Я буду так рада! Попроси, умоляю!

— Если мадам доверит своего ребенка заботам моей дочери и ее гувернантки, мадам Перродон, и позволит ей остаться нашей гостьей под мою ответственность до возвращения мадам, — обратился к леди отец, — то это возложит на нас определенные обязательства, и мы станем обращаться с ней со всей заботой и рвением, к которым такое доверие обязывает.

— Я не могу согласиться на такое, сэр, ибо это подвергнет вашу доброту и благородство слишком жестокому испытанию, — ответствовала леди.

— Наоборот, вы окажете нам милость в тот момент, когда мы в ней весьма нуждаемся. Мою дочь только что постигло жестокое разочарование из-за некоего несостоявшегося визита, который она давно и с огромным нетерпением ожидала. Ежели вы поручите юную леди нашим заботам, это станет для нее лучшим утешением. Даже ближайшая на вашем пути деревня находится очень далеко, и в ней нет гостиницы, в которой вы согласились бы оставить дочь; вы ведь не можете допустить, чтобы она проехала некое значительное расстояние, подвергая свое здоровье опасности? И если, по вашим же словам, вы не можете отложить путешествие, то должны расстаться с дочерью сегодня, а кроме как здесь вам не найти места, где вы сможете быть уверены, что к ней отнесутся с искренней заботой и нежностью.

Во внешности и поведении этой дамы имелось нечто настолько изысканное и даже импозантное, а в манерах нечто столь властное, что одно это, даже если не считать вида ее экипажа, убеждало прочих в том, что она — влиятельное лицо.

К этому времени карету уже подняли, а лошадей вновь запрягли.

Дама бросила на дочь взгляд, показавшийся мне куда менее любящим, чем можно было предположить в начале этой сцены, а потом поманила отца и отвела его на несколько шагов в сторону, после чего заговорила с ним, имея выражение лица весьма строгое и ничуть не напоминающее то, каким оно было совсем недавно. Меня переполняли удивление — неужели отец не замечает этого изменения? — и невыразимое любопытство: мне хотелось узнать, что же она говорит ему почти в ухо с такой откровенностью и быстротой?

Разговор их продолжался минуты две или три. Затем она повернулась и подошла к месту, где лежала ее дочь, поддерживаемая мадам Перродон. Дама опустилась на колени и прошептала девушке на ухо, как предположила мадам, краткое благословение. Потом, торопливо поцеловав дочь, она встала, уселась в экипаж и захлопнула дверцу. Слуги в ливреях вскочили на запятки, передние всадники пришпорили лошадей, кучер щелкнул кнутом, лошади неожиданно пустились рысью, грозившей скоро перейти в галоп, и карета покатилась дальше, сопровождаемая по пятам двумя всадниками.

Глава 3. Мы сравниваем записки

Мы провожали кортеж взглядами, пока он вскоре не скрылся в туманном лесу, а скрип колес и стук копыт не растаяли в тихом ночном воздухе. И доказательством того, что это приключение не было иллюзией, осталась лишь девушка, которая как раз в этот момент открыла глаза. Я не могла их видеть, потому что ее лицо было повернуто в другую от меня сторону, но она подняла голову, осмотрелась и жалобно произнесла:

— Где мама?

Наша добрая мадам Перродон ответила ей с нежностью и добавила несколько утешений, после чего девушка спросила:

— Где я? Как называется это место? Я не вижу кареты. И… мацка… где она?

Мадам ответила на все ее вопросы, и девушка постепенно вспомнила, как произошло несчастье с каретой, и была рада услышать, что никто из путешественников не пострадал. Узнав же, что мать оставила ее здесь и вернется лишь через три месяца, она зарыдала.

Я уже собралась добавить к словам мадам Перродон и свои утешения, но мадемуазель де Лафонтен остановила меня, коснувшись моей руки, и сказала:

— Не подходите. Сейчас она может общаться лишь с кем-то одним из нас, и даже легкий избыток эмоций может оказаться для нее чрезмерным.

И я решила, что, как только незнакомку уложат в постель, я приду в ее комнату и поговорю с ней.

Отец тем временем распорядился послать верхового слугу за врачом, живущим в двух лигах от нас, и приготовить спальню для юной леди.

Незнакомка вскоре встала и, опираясь на руку мадам, медленно пересекла подъемный мост и вошла в ворота замка.

В холле ее уже ждали слуги, которые отвели ее в комнату.

Одна из комнат замка, где мы устроили гостиную, была длинной и с четырьмя окнами, смотрящими на ров и подъемный мост. Из них открывался вид на уже описанный мною лес.

Гостиная была обставлена старинной мебелью из резного дуба, большими дубовыми же шкафами и стульями, обтянутыми алым утрехтским бархатом. Ее стены покрывали гобелены и огромные картины в позолоченных рамах с изображениями людей в полный рост и в старинных, очень необычных костюмах во время псовой и соколиной охоты и различных празднеств. Хотя гостиную нельзя было назвать очень уютной и удобной, мы пили в ней чай, ибо отец, проявляя свои патриотические чувства, настоял, чтобы национальный напиток появлялся на столе столь же регулярно, как кофе и шоколад.

В тот вечер мы с отцом сидели в гостиной при свечах в обществе мадам Перродон и мадемуазель де Лафонтен и обсуждали недавнее происшествие. Юная незнакомка погрузилась в глубокий сон, едва ее уложили в постель, и наши дамы оставили ее на попечение слуг.

— Как вам понравилась наша гостья? — спросила я мадам, едва та вошла. — Расскажите мне о ней все.

— Она мне очень понравилась, — ответила мадам. — Я в жизни не видела столь красивой девушки. Она примерно твоего возраста, очень хрупкая и милая.

— Да, она просто красавица, — подтвердила мадемуазель, заглянувшая на миг в комнату незнакомки.

— И голосок у нее такой нежный, — добавила мадам Перродон.

— А вы заметили в карете другую женщину? — спросила мадемуазель, — Когда карету подняли, она так из нее и не вышла, лишь выглядывала в окошко.

— Нет, не видели.

И тогда она описала таинственную темнокожую женщину с чем-то вроде разноцветного тюрбана на голове, которая все время смотрела в окошко кареты и при этом кивала и насмешливо улыбалась нашим дамам. Глаза у нее были блестящие, с большими белками, а зубы оскалены, точно от злости.

— А вы заметили, какие странные у нее слуги? — спросила мадам.

— Да, — ответил только что вршедший отец, — уродливые типы с физиономиями висельников. Надеюсь, они не ограбят бедную леди в лесу. Но парни они, тем не менее, умелые — все исправили за считанные минуты.

— На мой взгляд, слишком долгое путешествие вымотало и их, — вставила мадам, — Лица у них были не только злые, но и как-то странно изможденные, хмурые и осунувшиеся. Признаюсь, меня снедает любопытство, но юная леди наверняка нам все расскажет утром, если достаточно окрепнет.

— Я бы на такое не рассчитывал, — проговорил отец с загадочной улыбкой и слегка кивнул, точно знал больше, чем мог нам рассказать.

После его слов нам еще больше захотелось узнать, что же сказала ему перед поспешным отъездом дама в черном бархате.

Когда мы с отцом остались наедине, я попросила его пересказать мне слова дамы. Долго уговаривать отца не пришлось.

— Не вижу особых причин скрывать что-либо от тебя, — сказал он. — Ей не хотелось обременять нас заботой о своей дочери, ибо она отличается хрупким здоровьем и нервностью, но не подвержена каким-либо припадкам или иллюзиям — дама сама это сказала, — будучи в совершенно здравом рассудке.

— Очень странно, что она это сказала! — воскликнула я, — Ведь ее об этом не спрашивали.

— Тем не менее это было сказано, — рассмеялся отец, — и если хочешь услышать остальное, — а мне мало что осталось добавить, — то слушай. Далее она сказала: «Я совершаю долгое путешествие чрезвычайной важности, быстрое и секретное. Я вернусь за дочерью через три месяца, и все это время она будет хранить в тайне, кто мы такие, куда едем и какова цель нашего путешествия». Вот и все, что она сказала. Говорила она на очень чистом французском, а когда произнесла слово «секретное», то сделала паузу и пристально посмотрела мне в Глаза. Как я понял, секретность для нее очень важна. Ты сама видела, как быстро она уехала. И я лишь надеюсь, что поступил не очень глупо, взяв на себя ответственность за юную леди.

Меня же эти новости восхитили. Мне страстно хотелось увидеться с незнакомкой и поговорить с ней, и я ждала лишь разрешения врача войти к ней в комнату. Вы, живущие в городах, даже не представляете, каким великим событием становится знакомство с новым другом, когда живешь в такой глуши.

Доктор приехал лишь к часу ночи, но из-за охватившего меня возбуждения мне тогда легче было бы догнать бегом карету, чем отправиться в постель и уснуть.

Когда врач вошел в гостиную, он дал весьма благоприятный отчет о состоянии пациентки. Она уже может сидеть, пульс у нее ровный, здоровье не вызывает опасений. Физических ран у нее нет, а небольшое нервное потрясение уже практически миновало, не оставив последствий. И если девушка пожелает меня увидеть, то мой визит не причинит ей вреда.

Я немедленно послала слугу спросить, не позволит ли она мне войти на несколько минут в ее комнату. Слуга тут же вернулся со словами, что ничего иного она не может желать более.

Разумеется, я не замедлила воспользоваться приглашением.

Нашу гостью разместили в одной из красивейших комнат шлосса. Стену напротив кровати укращал роскошный гобелен с изображением Клеопатры, прижимающей к груди змей; на других стенах тоже висели гобелены с прочими классическими сценами, ныне слегка выцветшие. Однако в комнате хватало ярких украшений с позолоченной резьбой, чтобы рассеять мрачность, навеваемую старинными гобеленами.

На столике возле кровати горели свечи. Незнакомка сидела на ней, укутавшись в мягкий шелковый халат, расшитый цветами и подбитый снизу толстым мехом, который мать набросила на нее, когда она лежала возле кареты. Но что именно заставило меня, когда я приблизилась и произнесла несколько слов приветствия, внезапно онеметь и даже попятиться на шаг-другой? А то, что я увидела лицо той самой незнакомки, что явилась ко мне ночью в детстве. Это лицо запомнилось мне на всю жизнь, и все эти годы я вспоминала его с ужасом, когда никто не подозревал, о чем я думаю.

Оно было красивым, даже прекрасным и, когда я вошла, имело то же выражение меланхолии, которое почти мгновенно сменилось странной застывшей улыбкой узнавания.

Долгую минуту мы молчали. Наконец она заговорила; я же не могла выдавить и слова.

— Как замечательно! — воскликнула она. — Двенадцать лет назад я увидела твое лицо во сне и с тех пор не могу его забыть.

— Воистину замечательно! — подтвердила я, с трудом прогнав охвативший меня ужас. — Двенадцать лет назад, во сне или наяву, я тоже увидела тебя. И тоже не смогла забыть твое лицо. С тех пор оно всегда у меня перед глазами.

Ее улыбка смягчилась, и то, что мне почудилось в ней странного, исчезло, а ямочки на щеках сделали ее лицо восхитительно привлекательным и умным.

Вновь обретя уверенность, я вспомнила о том, что требовало от меня гостеприимство, и сказала ей, что мы рады видеть ее нашей гостьей, что ее случайное появление очень для нас приятно, и особенно рада ему именно я.

Говоря, я взяла ее за руку. Как и многие одинокие люди, я немного робка, но ситуация сделала меня красноречивой и даже смелой. Она сжала мою ладонь, накрыла ее своей, и ее глаза засияли. Не сводя с меня глаз, она вновь улыбнулась и покраснела.

Она весьма любезно ответила на мое приветствие. Я села рядом с ней, все еще снедаемая любопытством, и она сказала:

— Я должна рассказать о том, как видела тебя. Ведь очень странно, что и ты и я видели столь яркий сон, в котором я увидела тебя, а ты — меня, причем такими, какие мы сейчас, хотя сами мы в то время были еще детьми Мне было тогда лет шесть. Я проснулась после какого-то тревожного сна и увидела, что нахожусь в комнате, совсем не похожей на мою детскую, — заставленной мебелью из темного дерева, буфетом, кроватями со столбиками, вокруг них стулья и скамьи. Все кровати, кажется, были пусты, и в комнате я оказалась одна. Некоторое время я осматривалась — помню, как меня восхитил железный раздвоенный подсвечник, который я обязательно узнаю, если увижу, — а потом решила проползти под одной из кроватей и подобраться к окну. Но, выбравшись из-под кровати, я услышала чей-то плач. Я все еще стояла на коленях возле кровати, и, подняв взгляд, увидела тебя — несомненно, тебя, и такой, какая ты сейчас, — прелестную девушку с золотыми волосами и огромными голубыми глазами. Твоя красота покорила меня; я вскарабкалась на кровать, обняла тебя, и мы, наверное, вместе заснули. Разбудил меня крик — это кричала ты, сидя на кровати. Я испугалась, соскользнула на пол и, как мне показалось, на миг потеряла сознание. Очнулась же я вновь у себя дома, в детской. С того дня я запомнила твое лицо. И никакое простое сходство не смогло бы меня обмануть. Именно тебя я тогда видела.

Теперь настала моя очередь пересказать свой сон, что я и сделала, чем привела свою новую знакомую в нескрываемое изумление.

— Даже не знаю, кому из нас следовало больше испугаться, — вновь улыбнулась она. — Думаю, не окажись ты такой красивой, я бы тебя наверняка очень испугалась. Но все вышло так, как вышло, и мы с тобой были еще такими малышками. Теперь мне кажется, что мы познакомились уже двенадцать лет назад, и поэтому у меня есть право на твою откровенность и близость; все эти события словно указывают, что судьба с самого раннего детства предназначила нам стать подругами. И теперь я гадаю, испытываешь ли и ты такое же странное притяжение ко мне, какое я испытываю к тебе? У меня никогда не было подруги… так обрету ли я ее сейчас?

Она вздохнула, взволнованно обратив на меня прекрасные темные глаза.

По правде говоря, меня неосознанно влекло к прекрасной незнакомке. Я и в самом деле ощущала, по ее же словам, «притяжение» к ней, но одновременно и отталкивание. Однако в этом двойственном чувстве притяжение неизмеримо преобладало. Она меня интересовала и покорила — ведь она была столь прекрасна, — и столь неописуемо привлекательна.

После нашего разговора я заметила, что ей овладевает усталость, и торопливо пожелала ей спокойной ночи.

— Доктор полагает, — добавила я, — что эту ночь рядом с тобой должна посидеть служанка. Одна из наших служанок уже ждет, и ты сама убедишься, что она девушка очень расторопная и спокойная.

— Ты очень добра, но я не могу спать, когда в моей комнате кто-то есть. Служанка мне не нужна, и… хочу признаться, что меня одолевает страх перед грабителями. Наш дом однажды ограбили и двух слуг убили, поэтому я всегда запираюсь изнутри. Это вошло у меня в привычку… а ты так добра, что наверняка простишь меня за это. Я вижу, в дверном замке есть ключ.

Она обняла меня на мгновение и прошептала на ухо:

— Спокойной ночи, дорогая. Мне очень тяжело с тобой расставаться, но спокойной тебе ночи, а завтра, но не очень рано, мы увидимся снова.

Она откинулась на подушку и вздохнула, ее прекрасные глаза взглянули на меня с нежностью и меланхолией, и она негромко повторила:

— Спокойной ночи, дорогая подруга.

Молодые люди способны на мгновенную симпатию и даже любовь. Мне польстила откровенная, хотя пока незаслуженная нежность, которую она мне продемонстрировала. Мне понравилась уверенность, с какой она сразу приняла меня. Она не сомневалась, что мы станем очень близкими подругами.

На следующий день мы встретились вновь, и она меня восхитила во многих отношениях.

Ее внешность ничего не утратила при свете дня — она воистину оказалась красивейшим созданием из всех, кого мне довелось видеть в жизни, а неприятное воспоминание о ее лице, увиденном в детском сне, сильно ослабело после столь неожиданного узнавания.

Она призналась, что тоже испытала потрясение, когда увидела меня, и точно такую же легкую антипатию ко мне, смешанную с восхищением. И после ее слов мы дружно рассмеялись, вспомнив наши общие страхи.

Глава 4. Ее привычки: прогулка

Я уже говорила, что была очарована большинством черт ее характера.

Но были у нее и такие черты, которые вовсе не доставляли мне удовольствия.

Для женщины она была выше среднего роста. Пожалуй, мне пора ее описать. Она была очень стройной и поразительно грациозной, и в то же время движения ее были весьма вялыми и апатичными, хотя ничто в ее внешности не указывало на какую-либо физическую ущербность. Лицо очень яркое и примечательное, черты лица мелкие и чудесной формы, глаза большие, темные и блестящие, а волосы просто изумительные — я в жизни не видела волос столь густых и величественно длинных, когда она распускала их по плечам. Я часто взвешивала их в руках и смеялась, восхищаясь их весом. Волосы у нее были исключительно тонкие и мягкие, темно-каштановые с золотинкой. Я любила их распускать, когда она сидела в своей комнате, откинув голову на спинку кресла и разговаривая со мной нежным тихим голосом, а потом расчесывать и заплетать, затем снова распускать косы и играть ее волосами. Боже! Если бы я тогда знала все!

Я говорила, что некоторые ее черты мне не нравились. Да, ее уверенность покорила меня при первой же нашей встрече, но я обнаружила, что она умалчивает обо всем, что касается ее самой, ее матери или их истории, — фактически обо всем, хоть как-то связанном с ее жизнью, планами и близкими людьми. Должна признать, что я повела себя неверно, а возможно, даже ошибочно; мне следовало уважить решительный запрет, наложенный на отца знатной дамой в черном бархате. Но любопытство — страсть неутомимая и беспринципная, и никакая девушка не в силах терпеливо смиряться с тем, что от нее что-то утаивают. Ну кому станет хуже, если мне поведают то, что я столь горячо желаю узнать? Неужели она не доверяет моему здравому смыслу или чести? Почему она мне не верит, когда я клятвенно ее заверяю, что ни один смертный не услышит и слова из того, что она мне расскажет?

И еще мне казалось, что она не по годам холодна, когда с меланхоличной улыбкой вновь и вновь отказывается поведать мне хоть что-нибудь о себе.

Не могу сказать, что мы из-за этого ссорились, ибо она не стала бы ссориться из-за чего угодно. А с моей стороны, разумеется, было явно несправедливо и неблагородно давить на нее, но тут я ничего не могла с собой поделать.

То, что она мне все же рассказала, мое подсознание оценило одним Словом — ничто. Все эти сведения сводились к трем фразам:

Первое: ее зовут Кармилла.

Второе: ее семья очень старинная и благородная.

Третье: ее дом где-то на западе.

Она не назвала мне ни своей фамилии, ни как выглядит их герб, ни как называется поместье, ни даже в какой стране они живут.

Однако не думайте, будто я терзала ее расспросами непрерывно. Я выжидала подходящие моменты и скорее сдерживала, чем пришпоривала свое любопытство. Да, раз-другой я атаковала ее более открыто. Но какую бы тактику ни применяла, результатом неизменно оказывалось полное поражение. Ни упреки, ни ласки на нее не действовали. Однако должна добавить, что ее уклончивость сопровождалась столь милой меланхолией и возражениями, столь многочисленными и даже страстными заявлениями о симпатии ко мне и вере в мою честность, столь множественными обещаниями того, что я со временем узнаю все, что в душе я не могла долго на нее обижаться.

Она нередко обвивала мне шею своими прелестными руками, прижимала к себе и, касаясь щекой моей щеки, шептала на ухо:

— Дорогая моя, твое сердечко ранено, но не считай меня жестокой, потому что я подчиняюсь непреодолимому закону моей силы и слабости; и если твое сердечко ранено, то и мое истекает кровью вместе с ним. Охваченная экстазом своего огромного унижения, я вошла в твою теплую жизнь, и ты умрешь — нежной смертью — в моей жизни. Тут я не в силах что-либо изменить; как меня тянет к тебе, так и ты, в свою очередь, станешь притягивать других и познаешь восторг этой жестокости, которая одновременно есть любовь. Поэтому потерпи и не стремись узнать больше обо мне и про меня, а доверься мне всей своей любящей душой.

И, произнося подобную рапсодию, она еще теснее прижимала меня к своему трепещущему телу, а ее горячие губы касались моей щеки нежными поцелуями. Тогда ее возбуждение и слова были для меня непонятны.

Обычно я стремилась избежать этих глупых объятий — должна признать, не очень частых, — но я словно лишалась жизненной энергии. Ее шепот как будто убаюкивал меня, и мое сопротивление сменялось трансом, из которого я выходила, лишь когда она разжимала объятия.

Впав в это загадочное состояние, я переставала ее любить. Я ощущала странное и неизменно приятное возбуждение, смешанное с легким страхом и отвращением. Пока такие сцены длились, мои мысли о ней утрачивали четкость, но я сознавала, как любовь переходит в обожание и одновременно в ненависть. Да, я понимаю, что это парадокс, но не в моих силах объяснить это чувство иначе.

Я пишу эти строки через десять лет слегка дрожащей рукой, со смущением и ужасом вспоминая некие обстоятельства и ситуации испытания, через которое мне невольно пришлось пройти; но главный поток моего повествования помнится мне очень ярко и четко. Однако я подозреваю, что в жизни каждого человека отыщутся некие эмоциональные сцены, во время которых страсти проявляют себя наиболее откровенно и ужасно, в то время как все прочие помнятся весьма смутно.

Иногда после часа апатии моя странная и прекрасная компаньонка вдруг брала меня за руку и начинала ее нежно сжимать вновь и вновь; щеки ее розовели, глаза, устремленные на мое лицо, начинали блестеть, а дыхание становилось частым и возбужденным. Это напоминало любовную страсть и смущало меня; зрелище было отталкивающим и одновременно ошеломляюще притягательным. Глядя на меня с обожанием, она привлекала меня к себе, целовала в щеку горячими губами и шептала, едва не всхлипывая: «Ты моя, ты будешь моей, мы с тобой едины навсегда». А потом откидывалась на спинку кресла, закрыв глаза руками, и оставляя меня трепетать.

— Может, мы родственницы? — спрашивала я ее. — Иначе что означают твои слова? Возможно, я напоминаю тебе любимого человека, но ты не должна так себя вести, мне это противно. Я не понимаю тебя… да я и себя не понимаю, когда ты так выглядишь и говоришь.

В ответ на мои слова она обычно вздыхала, а потом отворачивалась и выпускала мою руку.

Вспоминая столь необычные проявления чувств, я тщетно пыталась придумать какую-нибудь удовлетворительную теорию, но не могла приписать их аффекту или трюку. Все они, несомненно, были краткими порывами подавляемого инстинкта и эмоций. Уж не подвержена ли она, несмотря на опровержение матери, кратким приступам безумия? Или же это отголоски подавленных воспоминаний о несчастной любви? Я читала о подобном в старинных книгах. А что, если влюбленный юноша отыскал способ проникнуть в наш дом, прибегнув к подобному маскараду и помощи хитроумной и пожилой искательницы приключений? Но против этой гипотезы, пусть даже и весьма интересной для моего тщеславия, говорили слишком многие факты.

Я не замечала мелких знаков внимания, на которые столь щедр влюбленный мужчина. Моменты уже описанной страстности перемежались долгими интервалами рутины, веселости или меланхолии, во время которых, если не считать ее устремленных на меня печальных глаз, могло показаться, что я вообще перестала для нее существовать. За исключением кратких вспышек таинственного возбуждения, ее поведение было чисто девичьим, к тому же ее постоянная вялость никак не соответствовала поведению здорового мужчины.

В некоторых отношениях ее привычки были странными. Возможно, городская леди и не сочла бы их таковыми, но не мы, сельские жители. Из своей комнаты она выходила очень поздно, обычно не раньше часа дня. Выпивала чашку шоколада, но ничего не ела. Затем мы отправлялись на прогулку, обычно очень краткую, потому что она почти сразу утомлялась, и мы или возвращались в шлосс, или садились на одну из скамей, расставленных среди деревьев. Несмотря на телесную слабость, ее ум отличался живостью, а слушать ее всегда было интересно.

Иногда она кратко упоминала родной дом, или какое-то приключение, или ситуацию или вспоминала что-то из детства, и в этих воспоминаниях действовали люди со странными, на мой взгляд, манерами, а об обычаях, которые она описывала, мы не знали ничего. По этим случайным намекам я догадалась, что ее родная страна гораздо дальше, чем я поначалу предположила.

И вот однажды днем, когда мы сидели под деревьями, мимо проследовала похоронная процессия. Хоронили красивую девушку, дочь лесника. Несчастный отец шагал за гробом любимой дочери; она была его единственным ребенком, и он выглядел потрясенным. Следом за ним парами шли крестьяне, распевавшие похоронный гимн.

Я встала, когда процессия поравнялась с нами, и присоединилась к поющим. Но моя спутница тут же резко меня дернула, и я удивленно обернулась.

— Неужели ты не слышишь, как фальшиво они поют? — раздраженно спросила она.

— Как раз наоборот. По-моему, они поют очень хорошо, — возразила я, раздосадованная тем, что меня прервали. К тому же мне было неудобно: ведь наш спор могли заметить проходящие мимо люди.

Поэтому я тут же запела вновь, но Кармилла опять меня прервала.

— Ты пронзаешь мне уши, — заявила она почти со злостью и заткнула уши пальцами, — К тому же откуда тебе знать, что мы исповедуем одну и ту же религию? Ваши обряды мне противны, и я ненавижу похороны. Подумаешь, событие! Все должны умереть, и ты умрешь. И все умершие счастливее живых. Пойдем домой.

— Отец ушел вместе со священником на церковный двор. Я думала, ты знаешь, что девушку будут сегодня хоронить.

— Ее? Я не забиваю себе голову разными там крестьянами. И вообще не знаю, кто она такая, — ответила Кармилла, сверкнув глазами.

— Это та самая несчастная девушка, которой показалось, что она видела призрак две недели назад. И с того дня она начала умирать, а вчера скончалась.

— Вот только о призраках мне рассказывать не надо. А то я сегодня спать не смогу.

— Надеюсь, в округе не разразится чума или лихорадка; все это мне очень не нравится, — продолжила я. — Всего неделю назад умерла молодая жена свинопаса. Когда она лежала в постели, ей показалось, что кто-то схватил ее за горло и едва не задушил. Папа сказал, что такие жуткие видения бывают при некоторых формах лихорадки. А ведь накануне она была совершенно здорова. Но с того дня начала чахнуть, и через неделю умерла.

— Что ж, надеюсь, ее уже похоронили, а гимны спели, и эти фальшивые вопли уже не будут терзать наши уши. Я от них нервничаю. Сядь рядом со мной, сядь ближе. Возьми меня за руку, сожми… крепче… еще крепче…

Мы отошли немного назад и приблизились к другой скамье.

Она села. Ее лицо претерпело изменение, которое меня встревожило и на миг даже ужаснуло. Оно потемнело до бледной синевы, Кармилла стиснула зубы и кулаки, нахмурилась и сжала губы, уставившись себе под ноги. Потом все ее тело содрогнулось и затряслось от мелкой неудержимой дрожи. Казалось, вся ее энергия уходит на то, чтобы сдержать припадок, которому она сопротивлялась, затаив дыхание. Вскоре из ее уст вырвался негромкий конвульсивный вскрик страдания, и истерия постепенно стихла.

— Вот! Видишь, что бывает, когда людей душат церковными гимнами! — сказала она наконец, — Возьми меня за руку, держи крепче. Все уже проходит.

Постепенно она пришла в себя, и, возможно, чтобы развеять тяжелое впечатление, которое это зрелище произвело на меня, она стала чрезмерно оживленной и болтливой, и вела себя так все время, пока мы возвращались домой.

Тогда я впервые воочию убедилась в хрупкости ее здоровья, о котором говорила ее мать. И впервые же увидела, как она проявляет вспыльчивость.

И то и другое улетели прочь подобно летнему облачку, и впоследствии я всего лишь раз увидела у, нее мгновенную вспышку гнева. Сейчас я расскажу, как это произошло.

Мы с ней смотрели в одно из длинных окон гостиной, когда во двор через подъемный мост вошел странник, которого я очень хорошо знала. Он обычно заходил в шлосс дважды в год.

То был горбун с худощавым лицом, которое обычно бывает у людей с таким физическим недостатком, и заостренной черной бородой. Он улыбался от уха до уха, показывая желтоватые зубы. Одежда у него была темно-желтая, черная и алая, перетянутая множеством ремешков и широким поясом, с которого свисали всевозможные вещички. За спиной он нес волшебный фонарь и два хорошо мне знакомых ящика — в одном лежала саламандра, а в другом мандрак. Эти чудища всегда вызывали у отца смех, ибо были тщательно и аккуратно сшиты из высушенных кусочков тел обезьян, попугаев, белок, рыб и ежей, но выглядели поразительно эффектно. Горбун имел при себе скрипку, ящик со всевозможными колдовскими принадлежностями, по паре подвешенных к поясу звериных лапок и масок, а на ремешках — коробочки с неким таинственным содержимым, в руке же он держал черный посох с медным наконечником. Компанию ему составлял лохматый беспородный пес, следовавший за ним по пятам. Однако на мосту пес остановился, подозрительно принюхался и вскоре завыл.

Тем временем его хозяин остановился посреди двора, приподнял гротескную шляпу, весьма церемонно поклонился, очень громко поздоровался на ужасном французском и повторил приветствие на не менее ужасном немецком. Затем снял скрипку, заиграл какую-то веселую мелодию и принялся что-то напевать, приплясывая столь азартно, что я рассмеялась несмотря на завывания собаки.

Завершив первую часть представления, он, ухмыляясь, приблизился к окну, держа шляпу в левой руке а скрипку под мышкой, и, не переводя дыхания, разразился долгой речью, расписывая свои достоинства и мастерство во всевозможных искусствах, которые он предлагал к нашим услугам, а также всяческие курьезы и развлечения, которые он готов нам продемонстрировать за умеренную мзду.

— Не пожелают ли любезные дамы купить амулет против упыря, который, как я слышал, волком рыщет в местных лесах? — спросил он, бросая шляпу на булыжники двора. — Упыри дохнут от него направо и налево, а чары этого амулета никогда не подводят. Достаточно пришпилить амулет к подушке, и вы сможете рассмеяться упырю в лицо.

Амулет оказался овальным кусочком пергамента, а его чары — кабаллистическими знаками и диаграммами.

Кармилла тут же купила амулет, и я тоже.

Горбун смотрел на нас снизу вверх, а мы улыбались ему из окна. Нам было весело — мне, во всяком случае, точно. Разглядывая нас проницательными глазами, горбун заметил нечто, привлекшее его внимание. Он тут же раскрыл кожаный футляр, где лежали всяческие стальные инструменты.

— Видите, миледи, — обратился он ко мне, показывая содержимое футляра, — кроме прочих, менее полезных искусств, я еще и зубной мастер. Чума побери эту собаку! — не выдержал он. — Молчать, псина! Он так воет, что ваша светлость ничего не слышит. У вашей благородной подруги, юной леди справа, очень острые зубы — длинные, тонкие и острые как шило, как иголки, ха-ха! А у меня, ваша светлость, глаза вдаль хорошо видят, и я как взглянул на нее, так сразу это и углядел. И коли эти зубки ранят юную леди, а сдается мне, что так оно и есть, так вот он я, и напильнички у меня есть, и долото, и щипчики. И коли ее светлость пожелает, я ей зубки подточу, и станут они не как у рыбы какой-нибудь, а какие полагаются юной красавице, а уж она-то как есть красавица. Эй! Никак юная леди недовольна? Нужто я распустил свой болтливый язык? Нужто оскорбил ее?

Юная леди и впрямь выглядела очень сердитой, отойдя от окна.

— Да как этот урод посмел меня оскорблять? Где твой отец? Я потребую от него извинений! Мой отец привязал бы этого негодяя к столбу, угостил кнутом, а потом прожег бы до костей нашим фамильным клеймом!

Она отошла от окна на шаг-другой, села, и едва она потеряла обидчика из виду, как гнев ее улетучился столь же быстро, как и вспыхнул. Постепенно к ней вернулось ее обычное настроение, и она, казалось, вовсе позабыла о горбуне и его предложении.

В тот вечер отец мой был не в духе. Войдя в гостиную, он поведал нам еще об одном случае, весьма сходном с двумя прежними, недавно завершившимися смертью. Сестра молодого крестьянина из нашего поместья, живущая всего в миле от нас, тяжело заболела. По ее словам, на нее тоже кто-то напал и стал душить, и теперь она медленно, но неуклонно угасает.

— Но все это, — добавил отец, — имеет строго естественные причины. Эти бедные люди заражают друг друга предрассудками и тем самым повторяют в воображении образы тех ужасов, что поразили их соседей.

— Но уже сами обстоятельства способны ужасно напугать человека, — сказала Кармилла.

— Как? — спросил отец.

— Я тоже боюсь представлять себе подобное. Мне кажется, что такие видения не менее страшны, чем реальность.

— Все мы в руках Божьих: ничто не случится без его воли, и те из нас, кто любит его, закончат свою жизнь хорошо. Он создатель наш, он сотворил нас всех и позаботится о нас.

— Создатель! Естество! — воскликнула Кармилла. — И эта болезнь, поразившая страну, тоже естественна. Это порождение природы. Все происходит из природы, разве не так? И все в небесах, на Земле и под землей живет и действует так, как повелевает природа! Я так считаю.

— Доктор сказал, что сегодня к нам приедет, — сказал отец, помолчав. — Мне захотелось узнать, что он об этом думает и как, по его мнению, нам лучше поступить.

— От докторов мне никогда не было никакой пользы, — сказала Кармилла.

— Так ты была больна? — спросила я.

— Гораздо сильнее, чем ты за всю свою жизнь.

— Давно?

— Да, давно. У меня была именно эта болезнь, но я позабыла все, кроме боли и слабости, а они были не столь ужасны, как при других болезнях.

— Ты тогда была очень молода?

— Да, очень. Но давай больше не говорить об этом. Ты ведь не хочешь огорчать подругу?

Она томно взглянула мне в глаза, нежно обняла за талию и вывела из гостиной. Отец, сидя у окна, уже склонился над какими-то бумагами.

— Почему твоему папе нравится нас пугать? — со вздохом спросила прелестная Кармилла.

— Он нас не пугает, дорогая Кармилла, ему даже в голову такое не приходило.

— А ты боишься, дражайшая моя?

— Я бы очень испугалась, если бы поверила, что и на меня могут напасть так же, как на тех несчастных.

— Ты боишься умереть?

— Да, ведь все этого боятся.

— Но ведь можно умереть как любовники — умереть вместе, чтобы жить вместе. Пока девушки живут в этом мире, они всего лишь гусеницы, и им суждено превратиться в бабочек, когда придет лето. А до этого, как ты сама понимаешь, им еще надо побыть куколками и личинками — и у каждой есть свои пристрастия и потребности. Так пишет мсье Бюффон в своей толстой книге, что лежит в соседней комнате.

В тот же день, ближе к вечеру, приехал доктор и на некоторое время уединился с отцом. Доктор был человек опытный, ему перевалило за шестьдесят, он носил напудренные парики, а бледное лицо выбривал до гладкости тыквенной кожицы. Он и отец вышли из комнаты вместе; я услышала, как отец рассмеялся и сказал:

— Просто поразительно слышать такое от столь мудрого человека. Что вы там говорили про гиппогрифов и драконов?

Доктор улыбался и ответил, покачав головой:

— Тем не менее жизнь, как и смерть, есть состояние таинственное, и мы мало что знаем о ресурсах как одного, так и другого.

Они пошли дальше, и дальнейший их разговор я не слышала. Тогда я не знала, что имел в виду доктор, но теперь, кажется, я это поняла.

Глава 5. Поразительное сходство

В тот же вечер из Граца приехал хмурый и неразговорчивый сын чистильщика картин, привезя с собой два больших сундука, цабитых картинами. Он проделал путь в десять лиг, а всякий раз,’когда из Граца, нашей местной столицы, в замок приезжал посыльный, мы собирались вокруг него в зале послушать новости.

Его же приезд стал для нашей уединенной глубинки настоящим событием. Сундуки оставили стоять в зале, а послыльного предоставили заботам слуг, которые повели его ужинать. Затем, сопровождаемый помощниками с молотками, долотами и буравами, он вернулся в зал, где уже собрались все обитатели замка, с нетерпением ожидая распаковки сундуков.

Кармилла сидела, равнодушно глядя перед собой, пока из сундуков одну за другой извлекали возвращенные после реставрации старинные картины — почти все они были портретами. Моя мать происходила из старинного венгерского рода, и большая часть этих картин, которым предстояло вернуться на прежние места, досталась нам от нее.

Отец держал в руке список, зачитывая его вслух, а художник доставал из сундука соответствующую картину. Не знаю, насколько они были хороши, но, несомненно, очень стары, а некоторые и весьма любопытны. По большей части они имели для меня одно достоинство — можно сказать, что я их увидела впервые, потому что прежние изображения на них почти исчезли под многолетним слоем копоти и пыли.

— Вот картина, которую я прежде не видел, — .сказал отец, — В верхнем углу на ней написано имя, кажется, «Марсия Карнштейн», и дата: «1698». Мне самому любопытно, что же на ней изображено.

Я вспомнила эту картину: цримерно полтора фута высотой, почти квадратная и без рамки. Она настолько потемнела от времени, что я ничего не могла на ней разобрать.

Художник достал картину из сундука, не скрывая гордости за результат своих трудов. Картина воистину оказалась не только замечательной, но и поразительной. На ней была изображена Кармилла!

— Кармилла, дорогая, это же чудо! Смотри, это же ты — живая, улыбающаяся, готовая заговорить. Какая красота, правда, папа? И смотри, нарисована даже родинка на шее!

Отец рассмеялся.

— Сходство, несомненно, поразительное, — подтвердил он, отведя взгляд и, к моему удивлению, выглядя почему-то немного потрясенным этим сходством. Отец подошел к чистильщику картин и со знанием дела завел разговор о других портретах и картинах с художником, чье мастерство вернуло им яркость и цвета. Я же, разглядывая портрет, все больше и больше им восхищалась.

— Папа, ты позволишь повесить его в моей комнате? — спросила я.

— Конечно, дорогая, — с улыбкой ответил он, — Я очень рад, что он так тебе понравился. Портрет оказался даже красивее, чем я его представлял.

Кармилла точно не заметила и не услышала наш разговор. Она сидела, откинувшись на спинку кресла, задумчиво разглядывая меня из-под длинных полуприкрытых ресниц и радостно улыбаясь.

— И теперь можно четко прочесть написанное в углу имя. Не «Марсия», а «Миркалла», графиня Карнштейн. И еще над и под цифрой 1698 есть две маленькие короны. Я происхожу из рода Карнштейнов, по материнской линии.

— Ах, — апатично произнесла Кармилла, — так и я тоже, кажется, очень отдаленный и очень древний потомок Карнштейнов. Из этого рода сейчас кто-нибудь жив?

— Из тех, кто носит эту фамилию, полагаю, никто. Род этот угас очень давно во время одной из гражданских войн. Но руины их замка всего в трех милях отсюда.

— Как интересно, — вяло проговорила Кармилла. — Но взгляни, как чудесно светит луна! — Она бросила взгляд через приоткрытую дверь зала, — Не хочешь ли прогуляться по двору, полюбоваться на дорогу и реку?

— Очень похоже на ту ночь, когда ты появилась у нас, — заметила я.

Она вздохнула и улыбнулась.

Кармилла встала, и мы, обнявшись за талии, вышли в мощеный двор замка, а потом, молча и неторопливо, дошли до подъемного моста, с которого перед нами открылся замечательный вид.

— Так тебе вспомнилась ночь моего приезда? — прочти прошептала она. — Ты рада, что я здесь?

— Восхищена, дорогая Кармилла.

— И ты попросила портрет девушки, похожей на меня, чтобы повесить его в своей комнате, — еле слышно проговорила она и, вздохнув, чуть сильнее привлекла меня к себе и опустила свою прелестную головку мне на плечо.

— Какая ты романтичная, Кармилла. Если ты когда-нибудь расскажешь мне свою историю, она наверняка будет похожа на трогательный роман.

Она молча поцеловала меня в ответ.

— И я уверена, Кармилла, что ты была влюблена и что даже сейчас продолжаешь кого-то любить.

— Я никогда и никого не любила и никогда не полюблю, — прошептала она, — Если только моей возлюбленной не станешь ты.

Какой прелестной она выглядела при лунном свете!

Робким и странным был ее взгляд, который она торопливо скрыла, уткнувшись лицом в мою шею и волосы. Порывисто вздохнув, почти всхлипнув, она сжала мою ладонь дрожащей рукой.

Ее нежная щека, прижатая к моей, пылала.

— Дорогая, дорогая, — прошептала Кармилла, — я живу в тебе. И я так тебя люблю, что ты умрешь за меня.

Я отпрянула.

Она смотрела на меня глазами, утратившими весь прежний огонь и блеск. Лицо ее стало бледным и апатичным.

— Нет ли в воздухе сырости, дорогая? — спросила она полусонно. — Я едва не дрожу. Я что, на миг заснула? Пойдем в дом. Пойдем, пойдем.

— Ты выглядишь нездоровой, Кармилла, и немного бледной. Тебе непременно нужно выпить немного вина.

— Да. Выпью. Мне уже лучше. И через несколько минут все пройдет. Да, дай мне немного вина, — ответила Кармилла, когда мы подошли к двери, — Давай посмотрим еще чуть-чуть. Как знать, вдруг я в последний раз любуюсь лунным светом вместе с тобой?

— Как ты себя чувствуешь теперь, дражайшая Кармилла? Тебе правда стало лучше? — спросила я.

Я уже начала тревожиться, не поразила ли и ее странная болезнь, которая, как говорят, вспыхнула эпидемией в наших краях.

— Папа ужасно рассердится, если подумает, что ты была хоть немного нездорова, а мы не сообщили ему об этом немедленно, — добавила я. — Неподалеку живет очень опытный доктор — тот самый, что приезжал сегодня к папе.

— Я и не сомневаюсь в его опытности. И знаю, как вы все добры ко мне, но успокойся дорогая. Я снова полностью пришла в себя. Меня лишь охватила легкая слабость, вот и все. Говорят, что я очень слаба, что я очень легко устаю и не в силах пройти дольше, чем трехлетний ребенок. И время от времени мои силы истощаются, и я становлюсь такой, какой ты меня только что видела. Зато потом я очень легко прихожу в себя. Посмотри сама, как быстро я оправилась.

И верно, я быстро убедилась в справедливости ее слов. Потом мы долго разговаривали, и она была очень оживлена, а остаток того вечера прошел даже без намека на то, что я назвала ее «страстной влюбленностью» — то есть тех ее безумных слов и взглядов, которые меня смущали и даже пугали. Но в тот же вечер произошло событие, направившее мои мысли в совершенно ином направлении и ненадолго вдохнувшее энергию даже в апатичную Кармиллу.

Глава 6. Весьма странные муки

Когда мы вернулись в гостиную и сели пить кофе и шоколад, Кармилла, хотя и отказалась от всего, уже выглядела совершенно как всегда. Вскоре к нам присоединились обе гувернантки, и мы немного поиграли в карты. Посреди игры в гостиную пришел и отец — выпить, как он говорил, «подносик чая».

Когда мы кончили играть, он сел на кушетку рядом с Кармиллой и спросил ее, немного встревоженно, не получала ли она известий от матери.

— Нет, — ответила Кармилла.

Тогда отец спросил, не знает ли она, куда можно отправить ей письмо.

— Я не могу этого сказать, — сказала Кармилла, — но уже подумываю о том, чтобы покинуть вас. Вы уже были слишком гостеприимны и добры ко мне. Я доставила вам бесконечно много хлопот, и мне хочется завтра же отправиться в путь следом за матерью. Мне известно, где я в конце концов отыщу ее, хотя пока не имею права говорить это вам.

— Даже и не думай! — воскликнул отец, к моему великому облегчению. — Мы не можем себе позволить потерять тебя, и я соглашусь на твой отъезд, только если передам тебя заботам матери, которая попросила тебя остаться у нас до ее возвращения. Я был бы очень счастлив узнать, что ты получила от нее весточку, но сегодня вечером известия о распространении таинственной болезни, начавшейся в наших краях, стали еще более угрожающими, и, моя дорогая гостья, я ощутил еще большую ответственность за тебя, не имея советов от твоей матери. Но я сделаю все, что в моих силах, и в одном я уверен — тебе не следует даже думать о том, чтобы покинуть нас без прямого распоряжения матери. Нам и без этого будет нелегко с тобой расставаться.

— Спасибо, сэр, тысячу раз спасибо вам за гостеприимство, — ответила она, робко улыбаясь. — Все вы были слишком добры ко мне, и я очень редко была так счастлива, как здесь, в вашем замечательном замке, окруженная вашей заботой, и в обществе вашей дражайшей дочери.

Услышав сии слова, отец галантно поцеловал ей руку, улыбаясь и весьма польщенный ее краткой речью.

Как и обычно, я сопроводила Кармиллу в ее комнату. Там я села, и мы немного поболтали, пока она готовилась к сну.

— Как ты думаешь, — спросила я наконец, — сможешь ли ты когда-нибудь рассказать о себе все?

Она обернулась, улыбаясь, но не ответила, продолжая лишь улыбаться.

— Ты мне даже не ответишь? А, ты не хочешь огорчать меня отказом… Значит, мне вообще не следовало спрашивать.

— Отнюдь, у тебя есть полное право спрашивать меня и об этом, и о чем угодно. Ты даже не представляешь, как ты дорога мне и насколько я тебе доверяю. Но я связана обетом молчания куда более крепким, чем у любой монахини, и не смею пока рассказать свою историю даже тебе. Однако день, когда ты узнаешь все, уже очень близок. Ты можешь считать меня жестокой и даже эгоистичной, но любовь всегда эгоистична, и чем она сильнее, тем более она эгоистична. Ты даже вообразить не можешь, насколько я ревнива. Ты должна быть со мной, любя меня, до самой смерти. И, даже ненавидя, ты все равно должна быть со мной до смерти и далее. Пусть я апатична, но я не знаю такого слова, как «равнодушие».

— Ах, Кармилла, ты опять начала нести всякую чепуху, — резко ответила я.

— Это говорю не я, хоть я и глупая дурочка, полная капризов и прихотей; но ради тебя стану говорить как мудрец. Ты была когда-нибудь на балу?

— Нет. Какие здесь могут быть балы? А каково это? Наверное, очаровательно…

— Да я почти и забыла. Это было так давно.

Я рассмеялась:

— Не такая уж ты и старуха. И вряд ли могла забыть свой первый бал.

— Я помню все, но с усилием. И вижу все, как ныряльщики видят то, что находится над ними — сквозь плотную толщу воды, покрытую рябью, но прозрачную. Рее изменилось после той ночи, которая замутила картину и заставила ее краски поблекнуть. Тогда меня едва не убили в постели, ранив сюда, — она коснулась груди, — и с тех пор я уже никогда не была прежней.

— Ты едва не умерла?

— Да, то была очень… жестокая любовь… странная любовь, которая могла отнять мою жизнь. Любовь требует жертв. А жертв без крови не бывает. Но давай спать. Я так устала. Не знаю даже, хватит ли у меня сейчас сил встать и запереть дверь.

Она лежала, положив голову на подушку и засунув крохотные ручки под щеку, прикрытую густыми волнистыми волосами, ее блестящие глаза следили за каждым моим движением, а на губах застыла робкая улыбка, которую я не могла понять.

Я пожелала ей спокойной ночи и выскользнула из ее комнаты, охваченная каким-то странным предчувствием.

Я нередко гадала, молится ли наша прелестная гостья хоть когда-нибудь? Уж я точно ни разу не видела ее на коленях. По утрам она спускалась очень поздно, когда наша семья уже заканчивала молитвы, а по вечерам никогда не покидала гостиную, чтобы присоединиться к нашим кратким семейным молитвам в зале.

Если бы она не упомянула случайно в разговоре, что крещена, то я вообще усомнилась бы в том, что она христианка. Я ни разу не услышала от нее даже слова о религии. И если бы я знала мир лучше, то это конкретное пренебрежение или антипатия не удивило бы меня столь сильно.

Предосторожности нервных людей заразительны, а люди со сходными темпераментами обязательно начинают со временем их имитировать. Вот и я приобрела привычку Кармиллы запирать на ночь дверь спальни, забив себе голову ее опасениями насчет полуночных вторжений и крадущихся убийц. Переняла я также и ее привычку быстро осматривать перед сном комнату и проверять, не «затаился» ли в укромном месте убийца или грабитель.

Приняв сии мудрые меры предосторожности, я улеглась в постель и заснула. В спальне горела свеча. То была уже моя, очень давняя привычка, и ничто не смогло бы побудить меня с ней расстаться.

Оградив себя подобным образом, я могла спать спокойно. Но сны проникают сквозь каменные стены, освещают темные комнаты или затеняют освещенные, а их персонажи приходят и уходят как им вздумается, насмехаясь над дверями и запорами.

В ту ночь мне приснился сон, ставший началом очень странных мучений.

Я не могу назвать его кошмарным сном, ибо четко сознавала, что сплю. Но я в равной мере сознавала и то, что нахожусь в своей комнате и лежу в постели, то есть все происходит именно так, как на самом деле. Я видела (или воображала, что видела) комнату и мебель в ней точно такими же, как перед сном, но имелось и единственное исключение — в спальне было очень темно. И еще я увидела, как в ногах постели что-то движется — нечто такое, что я поначалу не смогла четко распознать. Но вскоре я увидела, что это угольно-черное животное, напоминающее чудовищных размеров кота. В длину оно было фута четыре, а то и пять, потому что, проходя по коврику перед камином, имело такой же размер. Животное ходило взад-вперед со зловещей неутомимостью посаженного в клетку зверя. Я не смогла закричать, хотя, как вы сами понимаете, перепугалась ужасно. Животное расхаживало все быстрее, а в спальне становилось все темнее и темнее, пока я вообще перестала видеть что-либо, кроме его глаз. И тут животное легко вспрыгнуло на кровать. Два широко расставленных глаза приблизились к моему лицу, и я внезапно ощутила жалящую боль, точно мне в грудь на расстоянии одного-двух дюймов одна от другой вонзились две длинные иглы.

Завопив, я проснулась. Спальню освещала почти догоревшая свеча, и при свете ее огонька я разглядела стоящую в ногах кровати, чуть справа, женскую фигуру, облаченную в просторное черное одеяние и с распущенными по плечам волосами. Фигура застыла с каменной неподвижностью — ни малейшего движения, ни дыхания. Пока я ее разглядывала, фигура как-то неуловимо переместилась и приблизилась к двери, потом еще ближе… дверь распахнулась, и она выскользнула в коридор.

Меня окатила волна облегчения, я вновь смогла дышать и двигаться. Мне сразу же пришла в голову мысль, что Кармилла решила меня разыграть и что я забыла запереть дверь. Я подбежала к двери, но она, как всегда, была заперта изнутри. Я побоялась ее открыть, охваченная ужасом. Прыгнув обратно в постель, я накрылась с головой и пролежала до утра скорее мертвая, чем живая.

Глава 7. Угасание

Вряд ли мне удастся поведать вам об ужасе, с каким я даже сейчас вспоминаю о событиях той ночи. То был не временный, постепенно тающий ужас, остающийся после сна. Напротив, казалось, что со временем он лишь нарастает и копится в комнате и даже мебели, ставших свидетелями ночного явления.

На следующий день я не могла даже на миг остаться одна. Мне следовало бы рассказать обо всем отцу, но я этого не сделала по двум противоположным причинам. Мне то казалось, что он посмеется над моим рассказом, а я терпеть не могу, когда со мной обращаются как с шутом, то я опасалась, что он решит, будто меня поразил таинственный недуг, наводящий ужас на округу. Я же не чувствовала никакого недомогания, и боялась встревожить отца.

Мне же было вполне уютно с моими добродушными компаньонками, мадам Перродон и жизнерадостной мадемуазель Лафонтен. Обе заметили, что я не в духе и нервничаю, и я рассказала им о том, что тяжелым грузом лежало у меня на сердце.

Мадемуазель рассмеялась, но мне показалось, что мадам Перродон встревожилась.

— Кстати, — заметила мадемуазель, все еще смеясь, — на липовой алее, что под окнами Кармиллы, водятся привидения!

— Чушь! — воскликнула мадам, которой эта тема явно показалась неподходящей. — И кто тебе об этом сказал, дорогая?

— Мартин сказал, что был там дважды перед рассветом, когда чинил старую калитку, и оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, шагающую по липовой аллее.

— И еще не раз увидит, пока коров будут доить на пастбище у реки, — сказала мадам.

— Возможно, но Мартин был очень напуган, и таким испуганным я его никогда не видела.

— Только не говорите ни слова Кармилле, потому что аллея видна из ее окна, — попросила я, — ибо она еще большая трусиха, чем я, если такое возможно.

Кармилла в тот день спустилась еще позднее обычного.

— Я этой ночью так испугалась, — поведала она, едва мы остались наедине. — И я уверена, что со мной произошло бы нечто ужасное, если бы не амулет, который я купила у бедного горбуна. А я так его обидела! Мне приснилось, будто вокруг моей кровати кто-то ходит, я проснулась от страха, и мне действительно на несколько секунд показалось, что я вижу возле камина темную фигуру. Но я нащупала под подушкой амулет, и едва я его коснулась, как фигура исчезла. И я совершенно уверена, что, не будь у меня амулета, из темноты показалось бы нечто страшное и задушило бы меня, как тех несчастных, о которых нам рассказывали.

— А теперь послушай меня, — начала я и пересказала свое приключение. Мой рассказ ужаснул ее еще больше.

— Твой амулет лежал рядом? — встревоженно спросила она.

— Нет, я бросила его в китайскую вазу, что стоит в гостиной. Но я непременно возьму его сегодня ночью в спальню, раз ты так в него веришь.

Сейчас, по прошествии стольких лет, я не могу рассказать и даже вспомнить, как мне удалось преодолеть свой ужас настолько, чтобы лечь на следующую ночь спать одной. Мне смутно припоминается, что я приколола амулет к подушке. Заснула я почти мгновенно и всю ночь спала даже крепче, чем обычно.

Следующую ночь я проспала столь же спокойно. Сон мой был восхитительно глубок и лишен сновидений. Но проснулась я с ощущением вялости и меланхолии, которые, однако, показались мне почти уютными.

— Вот видишь, я же тебе говорила! — воскликнула Кармилла, когда я описала ей свой безмятежный сон, — Я тоже прекрасно спала этой ночью, потому что приколола амулет на грудь к ночной рубашке. А прошлой ночью он лежал слишком далеко. И я не сомневаюсь, что все это нам померещилось, кроме снов. Я прежде думала, что сны возникают из-за дурного настроения, но доктор сказал, что это чепуха. Лишь проходящая мимо лихорадка или иная болезнь, сказал он, частенько стучит в дверь, но, не в силах войти, идет дальше, оставляя лишь тревожные сны.

— А как по-твоему, что такое этот амулет? — спросила я.

— Он чем-то или окурен, или пропитан и действует как средство против малярии.

— Значит, он воздействует только на тело?

— Несомненно. Ты ведь не веришь, что ленточки или аптечный запах могут отпугнуть дурное настроение? Нет, это витающие в воздухе болезни начинают атаку, действуя на нервы, и через них заражают мозг, а амулет отгоняет их прежде, чем им это удается. Именно так, я уверена, и действует амулет. В нем нет ничего магического, все естественное.

Мне стало бы спокойнее на душе, если бы я смогла полностью согласиться с Кармиллой, но я все же постаралась это сделать, насколько смогла, и тревога моя немного отступила.

Несколько ночей я крепко спала, но все равно каждое утро вставала по-прежнему разбитой, а весь день меня одолевала вялость. Я чувствовала, что меняюсь. Меня окутывала странная меланхолия, от которой я не могла избавиться. Стали появляться мысли о смерти, и идея о том, что я медленно угасаю, постепенно овладела моей душой, но, как ни странно, я ее даже приветствовала. Хоть она и была печальной, она навевала удивительное спокойствие. В чем бы ни заключалась причина, душа моя с этим смирилась. И я не признала бы себя больной, не собиралась говорить об этом отцу или соглашаться на визит доктора.

Кармилла проявляла ко мне еще большую преданность, а ее странные приступы восторженного обожания стали чаще. Чем больше слабели мои силы и дух, тем более пылкими становились ее обращенные на меня взгляды, которые всегда шокировали меня подобно кратким вспышкам безумия. Сама того не подозревая, я оказалась на весьма развившейся стадии самой странной из болезней, от которой когда-либо страдал любой из смертных. Ее ранние симптомы обладали неотразимой притягательностью, более чем компенсировавшей для меня ее разрушительный эффект. Эта притягательность постепенно возрастала, пока не достигла определенной степени, за которой к ней стало примешиваться постоянно нарастающее ощущение ужаса, которое, как вы еще узнаете из моего повествования, лишило красок и извратило всю мою привычную жизнь.

Первые пережитые мною изменения были вполне приемлемыми, и лишь после поворотной точки начался спуск в ад.

Во сне меня начали посещать некие слабые и странные ощущения. Преобладающим стала та приятная и особенная холодная дрожь, которую испытываешь во время купания, двигаясь против течения. Вскоре она стала сопровождаться снами, которые казались мне бесконечными и настолько смутными, что я не могла вспомнить ни их обстановку, ни участников, ни их действия. Но все они оставляли ужасное впечатление и доводили до полного изнеможения, словно я переживала долгие периоды опасности и до предела напрягала свой разум. После пробуждения мне вспоминалось, будто я находилась в помещении, где царил почти полный мрак, или разговаривала с невидимыми собеседниками, особенно с одним — то был четкий женский голос, очень низкий, медленно произносящий слова словно из отдаления и неизменно вызывающий у меня чувство неописуемого одиночества и страх. Иногда возникало ощущение, будто меня нежно поглаживают по щеке и шее. Иногда меня словно целовали теплые губы, с каждым разом все дольше и дольше и, с приближением к шее, все нежнее, но тут эти ласки прекращались. Сердце мое начинало биться чаще, дыхание становилось все более взволнованным и глубоким, пока из-за нарастающего удушья не прерывалось всхлипом и конвульсиями, во время которых чувства покидали меня и я теряла сознание.

Миновало уже три недели с начала этого непонятного состояния. Испытанные за последнюю неделю страдания сказались на моей внешности. Я стала бледной, зрачки мои расширились, под глазами появились тени, а постоянная вялость начала сказываться и в поведении.

Отец стал часто спрашивать, не заболела ли я, но я с упрямством, которое ныне кажется мне необъяснимым, упорно заверяла его в том, что совершенно здорова.

В каком-то смысле это было правдой. Я не испытывала боли и не могла пожаловаться на какое-либо расстройство телесных функций. Недуг мой можно было назвать вымышленным, основанным на нервах, и я, несмотря на все ужасные страдания, с каким-то извращенным упрямством таила их в себе.

Меня не могла поразить та ужасная болезнь, которую крестьяне называли «мор», потому что я болела уже три недели, а жертвы мора редко протягивали более трех дней, пока смерть не обрывала их мучения.

Кармилла тоже жаловалась на сны и лихорадочность, но далеко не в той тревожной степени, как у меня. Я же дошла до чрезвычайно опасной стадии. Если бы я была способна оценить свое состояние, то на коленях молила бы о совете и помощи. Однако коварный наркотик сковал мою волю и притупил все мои чувства.

Теперь же я расскажу о сне, который немедленно привел к странному открытию.

Однажды ночью вместо голоса, который я уже привыкла слышать из темноты, я услышала другой — негромкий, нежный и одновременно ужасный, — который произнес:

— Твоя мать предупреждает — берегись убийцы.

Одновременно неожиданно вспыхнул свет, я увидела стоящую возле кровати Кармиллу в белой ночной рубашке, на которой от воротника до подола алело огромное пятно крови.

Я проснулась с пронзительным криком; меня охватила навязчивая идея о том, что Кармилла убита. Помню, как я спрыгнула с кровати, а следующее мое воспоминание — я уже стою в прихожей и взываю о помощи.

Из своих комнат выбежали встревоженные мадам и мадемуазель. В прихожей всегда горела лампа, и, увидев меня, они вскоре узнали причину охватившего меня ужаса.

Я настояла на том, чтобы мы пошли и постучали в дверь комнаты Кармиллы. На стук никто не ответил, и вскоре мы уже не стучали, а колотили в дверь, выкрикивая ее имя, но напрасно.

Мы все перепугались, потому что дверь была заперта. Охваченные паникой, мы вернулись в мою комнату и позвонили, вызывая слуг. Если бы комната отца находилась в этом крыле дома, то мы сразу бы призвали на помощь и его. Но увы! Он никак не смог бы нас услышать, а чтобы добраться до его двери, требовалась экскурсия, на которую ни у кого из нас не хватило храбрости. Однако на лестнице послышался топот ног поднимающихся наверх слуг; я тем временем накинула халат и сунула ноги в шлепанцы, а мои компаньонки уже были одеты примерно так же. Опознав голоса слуг мы вышли и вновь, но столь же безуспешно, принялись звать Кармиллу, после чего я приказала мужчинам выломать замок на ее двери. Они повиновались, и мы, подняв над головой лампы, встали на пороге и заглянули в ее комнату.

Мы опять громко позвали ее, но и на сей раз не услышали ответа, после чего обошли комнату. Там все оказалось непотревоженным и находилось именно в том состоянии, как было перед моим уходом, когда я пожелала ей спокойной ночи. Но Кармилла исчезла.

Глава 9. Поиски

Увидев комнату в полном порядке, если не считать следов нашего насильственного вторжения, мы стали понемногу остывать, и вскоре успокоились настолько, что отпустили слуг. Мадемуазель пришло в голову, что Кармиллу мог разбудить грохот и шум у двери, и она со страха выскочила из постели и спряталась где-нибудь в шкафу или за гардиной, откуда, разумеется, не могла выйти, пока в комнате находился мажордом или другие слуги-мужчины. И мы возобновили поиски, вновь выкрикивая ее имя.

Все оказалось напрасным. Наши тревога и возбуждение нарастали. Мы осмотрели окна, но они были закрыты. Я принялась взывать к Кармилле и умолять ее, если она спряталась, прекратить столь жестокую шутку и перестать нас мучить. Бесполезно. К тому времени я уже убедилась, что ее нет ни в самой спальне, ни в гардеробной, дверь в которую была заперта с нашей стороны, и попасть в нее она не могла. Я недоумевала, совершенно озадаченная. Неужели Кармилла отыскала один из потайных ходов, которые, как поведал мне старый эконом, имеются в шлоссе, хотя точное их местонахождение позабыто? Я не сомневалась, что вскоре все станет ясным, пусть даже мы сейчас и теряемся в догадках.

Миновал уже четвертый час после полуночи, и я предпочла провести оставшиеся часы темноты в комнате мадам. Но и с рассветом проблема не решилась.

Наутро все обитатели поместья, возглавляемые отцом, развили бурную деятельность. Был осмотрен каждый уголок замка и все его окрестности, но даже следы пропавшей девушки так и не отыскались. Уже готовились шарить баграми в реке, а отца охватило отчаяние — что он скажет несчастной матери, когда та вернется? Я тоже не находила себе места, хотя скорбь моя имела совершенно иное происхождение.

Утро прошло в суматохе и возбуждении. К часу дня ничто не изменилось. Я поднялась в комнату Кармиллы и… увидела ее стоящей возле туалетного столика. Я была изумлена. Я не верила своим глазам. Кармилла молча поманила меня прелестным пальчиком. Лицо ее выражало чрезвычайный страх.

Охваченная радостным восторгом, я подбежала к ней и принялась обнимать и целовать. Потом схватила звонок и торжествующе зазвенела, призывая всех туда, где тревоги моего отца немедленно исчезнут.

— Кармилла, дорогая, где ты была все это время? Мы безумно за тебя переволновались! — воскликнула я, — Куда ты пропала? И как вернулась?

— Эта ночь стала ночью чудес, — ответила она.

— Умоляю, объясни все, что сможешь.

— Это случилось после двух часов ночи, когда я спала, как обычно заперев обе двери — и в гардеробную, и в коридор. Спала я спокойно и, насколько мне помнится, не видела снов, но внезапно проснулась на кушетке в гардеробной и увидела, что дверь между комнатами распахнута, а наружная дверь выломана. Но почему это не разбудило меня? Наверняка все это сопровождалось сильным шумом, а я очень легко просыпаюсь. И как меня могли перенести из постели на кушетку, не разбудив? Это меня-то, которая пугается малейшего шороха!

К этому времени в комнату вошли мадам, мадемуазель, мой отец и несколько слуг. Кармиллу, разумеется, ошеломили расспросами, поздравлениями и приветствиями. Но она смогла лишь повторить уже рассказанное мне. Казалось, что из всех нас она менее всего в состоянии объяснить случившееся.

Отец принялся задумчиво расхаживать по комнате. Я заметила, как Кармилла украдкой бросила на него лукавый взгляд.

Когда отец отослал слуг, а мадемуазель отправилась на поиски пузырьков с валерианой и нюхательной солью и в комнате Кармиллы остались только он, мадам и я, отец все еще задумчиво подошел к девушке, очень нежно взял ее за руку, подвел к кушетке и сел рядом с Кармиллой.

— Простишь ли ты, дорогая, если я выскажу догадку и задам вопрос?

— У кого есть право спрашивать, как не у вас? Спрашивайте что угодно, и я расскажу все. Но я смогу поведать лишь о своем изумлении и неведении. Я не знаю абсолютно ничего. Прошу вас, спрашивайте, но вы, разумеется, знаете, какими ограничениями связала меня мать.

— Прекрасно знаю, дорогое дитя. Мне нет нужды касаться тем, по поводу которых она просила хранить молчание. Так вот, чудо произошедшего этой ночью заключается в том, что ты неким образом переместилась из постели и комнаты, даже не проснувшись, и перемещение это произошло при закрытых окнах и двух дверях, запертых изнутри. Я выскажу тебе свою теорию и задам вопрос.

Кармилла удрученно оперлась на руку; я и мадам стали слушать, затаив дыхание.

— Итак вопрос таков: ты никогда не подозревала о том, что ходишь во сне?

— Никогда… с тех пор, когда была совсем маленькой.

— Но маленькой девочкой ты действительно ходила во сне?

— Да, ходила. Мне часто об этом рассказывала моя старая няня.

Отец улыбнулся и кивнул.

— Что ж, в таком случае произошло вот что. Ты встала во сне, отперла дверь, не оставив по своему обыкновению ключа в замке, а прихватив его с собой и заперев дверь снаружи. Потом снова вынула ключ и унесла его с собой в одну из двадцати пяти комнат на этом этаже, а может, на этаже выше или ниже. Здесь так много комнат и стенных шкафов, так много тяжелой мебели и столько накопившегося хлама, что на тщательный осмотр дома ушла бы целая неделя. Теперь ты понимаешь, куда я клоню?

— Да, но не до конца.

— Папа, но как ты объяснишь то, что мы нашли ее на кушетке в гардеробной, которую мы перед этим тщательно осмотрели?

— Она пришла туда уже после наших поисков, все еще спящая, и наконец-то внезапно проснулась. Потому-то не меньше нас удивилась, обнаружив себя на кушетке. Хотел бы я, чтобы все тайны на свете объяснялись столь же легко и просто как твоя, Кармилла, — сказал отец, рассмеявшись. — И мы можем поздравить себя с тем, что наиболее естественное объяснение этого события не включает в себя ни дурманящих снадобий, ни взлома замков, ни грабителей, ни отравителей, ни колдуний и что все это не угрожает ни безопасности Кармиллы, ни кого-либо еще.

Кармилла выглядела очаровательно, и ее красоту, как мне кажется, усиливала присущая ей грациозная томность. Думаю, отец мысленно сравнил ее внешность с моей, потому что сказал:

— Хотел бы я, чтобы моя Лаура больше походила на тебя, — и вздохнул.

Так наши тревоги счастливо развеялись, а Кармилла вернулась в круг своих друзей.

Глава 9. Доктор

Поскольку Кармилла даже и слышать не желала о том, чтобы в ее комнате спала служанка, отец распорядился, чтобы перед ее дверью спал слуга. Теперь ей не удалось бы повторить подобную экскурсию во сне, потому что ее остановили бы у самой двери.

Та ночь прошла спокойно, а рано утром приехал доктор, чтобы осмотреть меня, — отец вызвал его, ничего мне не сказав.

Мадам сопроводила меня в библиотеку, где меня уже ждал серьезный низенький доктор, седой и в очках, которого я уже прежде упоминала.

Я рассказала ему свою историю. Доктор слушал и становился все мрачнее и мрачнее.

Мы стояли возле оконной ниши лицом друг к другу. Когда я договорила, он прислонился плечом к стене и всмотрелся в меня с откровенным интересом, к которому примешивалась капелька ужаса.

Осмотрев меня примерно минуту, он попросил мадам позвать отца.

За ним немедленно послали слугу, и отец, войдя, с улыбкой сказал:

— Ну, доктор, не собираетесь ли вы обозвать меня старым дураком за то, что я вызвал вас сюда? Надеюсь, что так оно и есть.

Но его улыбка сразу пропала, когда доктор молча, и с мрачным лицом, жестом попросил его приблизиться.

Отец и доктор некоторое время разговаривали, стоя в той же оконной нише, где я недавно исповедовалась врачу. Судя по всему, разговор у них шел на грани спора. Комната была очень большой, а мы с мадам, сгорая от любопытства, стояли у ее дальней, противоположной стены. Однако мы не смогли разобрать ни слова, потому что разговаривали они очень тихо, а глубокая ниша полностью скрывала фигуру доктора и почти целиком фигуру отца — мы видели лишь его ногу, плечо и руку. А ниша, образованная окном и толстой стеной, еще больше приглушала голоса.

Через некоторое время отец выглянул из ниши. Лицо его было бледным, задумчивым, и, как мне показалось, встревоженным.

— Лаура, дорогая, подойди к нам на минутку. А вас, мадам, доктор просит выйти.

Я послушно подошла, впервые за все время немного испугавшись. Хоть я и испытывала слабость, но Все же не ощущала себя больной. Что же касается сил, то любому кажется, что их можно набраться всегда, стоит лишь захотеть.

Когда я приблизилась, отец протянул ко мне руку, но глядя при этом на доктора, и сказал:

— Все это, несомненно, весьма странно, и я не совсем это понимаю. Лаура, иди сюда, дорогая, и ответь на вопросы доктора Спилсберга. Ты упомянула, что в ночь, когда тебе приснился первый из страшных снов, тебе показалось, что кожу где-то на шее пронзили две иглы. Это место болит?

— Нисколько, — ответила я.

— А можешь ты показать пальцем где, как тебе кажется, находится ранка?

— Чуть ниже горла.

На мне было утреннее платье, прикрывающее то место, куда я указала пальцем.

— Теперь вы сможете убедиться сами, — сказал доктор отцу, — Лаура, ты не возражаешь, если отец чуть-чуть опустит тебе воротник? Это необходимо, чтобы определить симптом болезни, от которой ты страдаешь.

Я не стала возражать, потрму что это место находилось всего на дюйм или два ниже края воротника.

— Боже праведный! Это оно! — воскликнул отец, бледнея.

— Теперь вы все видите собственными глазами, — с мрачным триумфом подтвердил доктор.

— Но что это? — воскликнула я, начиная бояться.

— Ничего, моя дорогая юная леди. Всего лишь синее пятнышко размером с кончик твоего мизинца. А теперь, — продолжил доктор, обращаясь к папе, — вопрос в том, каков наилучший план наших действий?

— Мне угрожает опасность? — испугано спросила я доктора.

— Полагаю, что нет, дитя мое. Не вижу причин, почему бы тебе не поправиться. И не вижу также причин, почему твое состояние не может улучшиться немедленно. Это именно то место, вокруг которого возникает ощущение удушья?

— Да.

— А также, как ты сегодня поведала, тот самый центр, откуда исходит ощущение холода, точно ты плывешь против холодного потока?

— Возможно… Пожалуй, так оно и есть.

— Вот видите? — повернулся он к отцу. — Могу я сказать несколько слов мадам?

— Несомненно, — отозвался отец.

Когда подошла приглашенная отцом мадам, доктор сказал ей:

— Как я обнаружил, наша юная леди нездорова. Надеюсь, серьезных последствий не будет, но необходимо принять кое-какие меры, которые я подробно опишу, но тем временем, мадам, прошу вас ни на секунду не оставлять мисс Лауру одну. Таково мое единственное пока распоряжение. И исключений быть не может.

— Я знаю, мадам, что мы можем положиться на вашу доброту, — добавил отец.

Мадам пылко заверила его, что это именно так.

— И еще я знаю, что ты, дорогая Лаура, станешь соблюдать указания доктора.

Я кивнула.

— Хочу спросить ваше мнение насчет другой пациентки, чьи симптомы слегка напоминают симптомы, проявившиеся у моей дочери, и, хотя они выражены намного слабее, я все же полагаю, что их причина того же сорта. Это наша юная гостья. Поскольку вы сказали, что вечером будете возвращаться мимо нас, то приглашаю вас отужинать с нами, а потом вы сможете и осмотреть ее. Она не спускается из своей комнаты раньше полудня.

— Благодарю, — ответил доктор. — В таком случае, я буду у вас вечером около семи.

Затем доктор и отец повторили указания для меня и мадам, после чего покинули нас. Выглянув вскоре в окно, я увидела, как они расхаживают между дорогой и рвом по травянистой лужайке перед замком, явно поглощенные оживленной беседой.

Доктор не вернулся. Я увидела, как он забрался в седло и поехал на восток через лес.

Почти сразу же я увидела, как из Дранфилда прискакал почтальон, спешился и вручил отцу пакет.

А мы с мадам тем временем были заняты отгадыванием причин, из-за которых доктор отдал единствен — ное и недвусмысленное распоряжение, столь весомо поддержанное отцом. Мадам позднее поведала мне, что решила, будто доктор предвидел внезапный припадок, который мог стоить мне жизни, если мне немедленно не окажут помощь, а если и не жцзни, то, как минимум, серьезного вреда для здоровья.

Подобная интерпретация меня не удивила. Сама же я вообразила (возможно, к счастью для своих нервов), что смысл всего этого состоял в том, чтобы навязать мне компаньона, который не дал бы мне переутомиться на слишком долгой прогулке, или не позволил съесть незрелый фрукт, или совершить полсотни прочих глупостей, стремление к которым приписывают молодым людям.

Примерно полчаса спустя отец вошел с письмом в руке и сказал:

— Это письмо только что доставили. Оно от генерала Шпильсдорфа. Он должен был приехать вчера, но может приехать сегодня или завтра.

Отец протянул мне открытое письмо, но вид у него вовсе не был таким довольным, когда к нам ожидался гость, особенно столь любимый, как генерал. Наоборот, выглядел он так, словно желал генералу очутиться на дне Красного моря. Отцу явно что-то не давало покоя, но он предпочитал не высказывать это вслух.

— Папа, дорогой, ты мне все расскажешь? — спросила я, беря его за руку и умоляюще глядя в глаза.

— Возможно, — ответил он, нежно поглаживая мне волосы.

— Доктор думает, что я очень больна?

— Нет, дорогая. Он полагает, что, если предпринять верные шаги, ты полностью поправишься через день-другой. Или, во всяком случае, встанешь на путь к полному выздоровлению, — ответил он чуть суховато, — Я лишь хотел бы, чтобы наш добрый друг генерал выбрал любое иное время для визита и чтобы ты встретилась с ним совершенно здоровой.

— Но все же скажи, папа, — настаивала я, — что доктор думает о моем недомогании?

— Ничего. И не приставай ко мне с расспросами, — ответил он с таким раздражением, какого я прежде у него никогда не видела. Наверное, он заметил, как это меня ранило, потому что поцеловал меня и добавил — Ты все узнаешь через день-другой, и это все, что я могу сказать. А пока не терзай свою головку подобными мыслями.

Он повернулся и вышел, но вернулся прежде, чем я перестала гадать и размышлять о странности произошедшего, и сказал, что едет в Карнштейн и уже распорядился подготовить коляску к двенадцати и что я и мадам поедем с ним. Он собирается по делу к священнику, живущему в тех живописных краях, а поскольку Кармилла никогда их не видела, она тоже может поехать следом, когда спустится, вместе с мадемуазель, которая прихватит все необходимое для пикника, а тот можно устроить возле развалин замка.

Поэтому в двенадцать я уже была готова, и вскоре мы с отцом и мадам отправились в путь.

Переехав подъемный мост, мы свернули направо и поехали на запад по дороге, ведущей через крутой готический мостик к заброшенной деревне и развалинам замка Карнштейн.

Поездка доставила мне истинное удовольствие. Мы ехали, поднимаясь на пологие холмы и спускаясь в долины, поросшие чудесным лесом, совершенно лишенным той сравнительной упорядоченности, которая возникает после искусственных посадок, прореживаний и вырубок.

Складки местности нередко заставляли дорогу сбиваться с нужного направления и виться между краями обрывов и крутых склонов холмов, что создавало неистощимое разнообразие ландшафтов.

За одним из таких поворотов мы неожиданно повстречали едущего навстречу нашего друга генерала, сопровождаемого, верховым слугой. Следом тащился наемный фургон с вещами.

Поравнявшись с нами, генерал спешился и, после обычных приветствий, позволил легко себя уговорить и занял свободное место в экипаже, а свою лошадь и слугу отправил в наш замок.

Глава 10. Утрата

Мы не видели генерала около десяти месяцев, но этого времени хватило, чтобы он внешне постарел на несколько лет. Он похудел, а характерная для него сердечная откровенность сменилась угрюмостью и тревогой. Его темно-голубые глаза, всегда проницательные, ныне сурово поблескивали из-под кустистых седых бровей. Одна лишь скорбь не смогла бы вызвать такие изменения, и причиной им стала другая страсть, родственная гневу.

Едва мы поехали дальше, как генерал заговорил, и со своей обычной солдатской откровенностью поведал нам о тяжелой утрате, какой для него стала смерть любимой племянницы и подопечной, а затем с горечью и яростью заговорил о «дьявольском искусстве», жертвой которого она пала, и выразил, далеко не набожно, свое изумление тем, что Небеса проявляют столь чудовищную снисходительность к соблазнам и злобности ада.

Мой отец, немедленно понявший, что произошло нечто весьма экстраординарное, попросил генерала, если это не причинит ему слишком сильную боль, подробно описать обстоятельства, оправдывающие столь крепкие выражения, с помощью которых он облегчал свою душу.

— О, я-то с радостью все расскажу, — проговорил генерал, — да только вы мне не поверите.

— Почему же? — осведомился бтец.

— Да потому, — с горечью пояснил генерал, — что вы верите только в то, что не противоречит вашим предрассудкам и иллюзиям. Помню, я и сам был такой же, но с тех пор поумнел.

— А вы все же попробуйте. Я не столь упрямый догматик, как вы предполагаете. Кроме того, мне прекрасно известно, что вы всегда требуете предоставить доказательства, прежде чем во что-то поверить. И я, следовательно, весьма склонен заранее уважить ваши выводы.

— Вы правильно предположили, что меня нелегко заставить поверить в чудо. Но то, что я пережил, — поразительно. И лишь чрезвычайные доказательства заставили меня поверить в то, что диаметрально противоречит всем моим убеждениям. Я стал жертвой сверхъестественного заговора.

Несмотря на уверения отца о вере в проницательность генерала, я увидела, как отец при этих словах бросил на него взгляд, отмеченный сомнением в здравости его рассудка.

К счастью, генерал этого не заметил. Он угрюмо и одновременно с любопытством разглядывал открывающиеся перед нами лесистые склоны холмов.

— Вы едете к руинам Карнштейна? — спросил он, — Да, удачное совпадение. Знаете, я как раз собирался попросить, чтобы вы отвезли меня туда. Я хотел бы их осмотреть, потому что у меня там есть особый объект для изучения. Это развалины часовни, а рядом с ней — множество склепов представителей того угасшего рода.

— Так они для вас весьма… интересны? — спросил отец. — Надеюсь, вы подумываете о том, чтобы заявить свои права на титул и поместье?

Отец произнёс это весело, но генерал не поддержал его смех и даже не улыбнулся в ответ, что стало бы проявлением вежливости после дружеской шутки. Напротив, еще более помрачнев, он возбужденно заговорил о том, что породило его гнев и ужас.

— Как раз наоборот, — буркнул он. — Я намереваюсь выкопать кое-кого из представителей сего прекрасного семейства. И провести там, с Божьего благословения, священную церемонию, которая избавит нашу землю от неких монстров и позволит честным людям спокойно спать, не опасаясь нападения убийц. Мне надо поведать вам кое-что странное, дорогой друг. Такое, что я сам два месяца назад счел бы невероятным.

Отец вновь взглянул на него, но на сей раз не подозрительно, а с интересом и тревогой.

— Род Карнштейнов давно прекратил существование, уже не менее ста лет, — проговорил отец, — Моя дражайшая супруга была потомком Карнштейнов по материнской линии, но их фамилия и титул уже давным-давно ничего не означают. Замок их превратился в развалины, и даже деревня заброшена; вот уже лет пятьдесят как из труб там не поднимается дымок, и ни у одного дома не уцелела крыша.

— Истинно так. После нашей последней встречи я многое про них узнал, причем такое, что удивит вас.

Но лучше рассказать все по порядку, — решил генерал. — Вы видели мою подопечную — мое приемное дитя, как я ее называл. Не было на свете существа прелестнее ее, а всего три месяца назад и более цветущего.

— Да, бедняжка! Она была воистину прелестна, когда я видел ее в последний раз, — подтвердил отец. — Даже передать не могу, как я был потрясен и опечален известием о ее смерти, мой дорогой друг. И прекрасно понимаю, каким ударом это оказалось для вас.

Он взял генерала за руку и пожал ее. В глазах старого солдата блеснули слезы, которые он и не пытался скрыть.

— Мы с вами очень старые друзья, — сказал генерал. — И я знаю, как вы сочувствуете мне, бездетному. Племянница же стала частью моей души и отплатила за заботу привязанностью, которая наполнила мой дом радостью, а мою жизнь — счастьем. Но все это уже в прошлом. И пусть мне недолго осталось ходить по этой земле, но я надеюсь, что Господь смилостивится и позволит мне перед смертью оказать человечеству услугу и обрушить гнев небес на демонов, погубивших мое бедное дитя в расцвете ее надежд и красоты!

— Вы только что сказали, что хотите рассказать все по порядку, — напомнил отец, — Молю вас, начните, и заверяю, что торопит меня не простое любопытство.

К тому времени мы доехали до места где дорога на Дарнстолл, по которой приехал генерал, образовывала развилку с дорогой на Карнштейн.

— Далеко ли еще до руин? — спросил генерал, нетерпеливо глядя вперед.

— Примерно пол-лиги, — ответил отец, — Умоляю, начните же обещанный рассказ.

Глава 11. Рассказ генерала

— Охотно, — сказал генерал и после короткой паузы, во время которой он собирался с мыслями, начал одно из самых странных повествований, какие мне доводилось слышать.

Мое дражайшее дитя с великим удовольствием ждало поездки к вашей очаровательной дочери, на которую вы столь любезно согласились, — Тут генерал вежливо, но печально поклонился мне. — Но тем временем мы получили приглашение от моего старого друга графа Карлсфелда, чей замок находится примерно в шести лигах по другую сторону от Карнштейна. То было приглашение на празднество, которое, как вы помните, он устраивал в честь своего блистательного гостя, великого князя Чарльза.

— Да, помню. И полагаю, оно было весьма пышным, — заметил отец.

— Достойным принца! Но тогда его гостеприимство было воистину королевским. Точно у него имелась лампа Алладина. А в ту ночь, с которой моя печаль берет отсчет, был устроен величественный бал-маскарад. Деревья вокруг замка украсили разноцветными фонариками. Фейерверки оказались такими, каких наверняка не видели даже в Париже. И такая музыка — вы ведь знаете, что музыка моя слабость, — такая восхитительная музыка! Наверное, там были лучший инструментальный оркестр в мире и лучшие певцы, приглашенные со всех великих опер Европы. Бродя по фантастически освещенным окрестностям залитого лунным светом замка, из длинных рядов окон которого струился розовый свет, вы внезапно слышали чарующие голоса из какой-нибудь рощи или из лодки на озере. Оглядываясь и вслушиваясь, я словно погружался в романтизм и поэзию своей молодости.

Когда отсняли фейерверки и начался бал, мы вернулись в изысканно обставленные комнаты, открытые для танцоров. Бал-маскарад, как вы знаете, есть прекраснейшее зрелище, но столь блистательного спектакля мне никогда не доводилось видеть.

Публика собралась весьма аристократическая, и мне казалось, что среди собравшихся я — единственный «никто».

Мое дорогое дитя выглядело очаровательно. Маски на ней не было, а ее возбуждение и восторг добавляли неописуемую прелесть ее и без того прелестным чертам. Я заметил юную леди, величественно одетую, но в маске. Она, как мне показалось, наблюдала за моей подопечной с чрезвычайным интересом. Я увидел ее сперва в большом зале среди танцующих, а затем, несколько минут спустя, снова возле нас на террасе под окнами замка, где она, прогуливаясь, занималась тем же. Ее сопровождала богато и пышно одетая дама, тоже в маске и с аристократической внешностью и поведением. Если бы на юной леди не было маски, то я, разумеется, смог бы увереннее определить, действительно ли она наблюдает за моей драгоценной подопечной. Теперь я уверен, что так оно и было.

С террасы мы перешли в один из салонов. Мое бедное дорогое дитя отдыхало после танцев на одном из стульев возле двери; я стоял рядом. К нам подошли обе упомянутые дамы, и молодая села рядом с моей подопечной, а ее спутница встала рядом со мной и некоторое время негромко о чем-то разговаривала с девушкой.

Воспользовавшись привилегией, которую ей давала маска, дама вскоре повернулась ко мне и, тоном старой приятельницы назвав меня по имени, начала разговор, который весьма разжег мое любопытство. Она упоминала многие места, где мы встречались — при дворе и в аристократических домах. Она ссылалась на мелкие происшествия, о которых я уже давно и вспоминать перестал, но которые, как я тогда обнаружил, лишь затаились где-то в уголках памяти, ибо ее прикосновение их мгновенно оживляло.

С каждой секундой мне все более и более хотелось узнать, кто же эта дама, но все мои направленные на это попытки она находчиво и приятно парировала. Ее осведомленность о многих обстоятельствах моей жизни казалась необъяснимой. Ей словно доставляло неестественное удовольствие дразнить мое любопытство и воображать, как мои мысли мечутся от одного предположения к другому.

Тем временем юная леди, которую мать называла странным именем Милларка, с той же легкостью и непринужденностью завела разговор с моей подопечной.

Она представилась, сказав, что ее мать — моя очень старая знакомая. Говорила она с вполне понятной смелостью, которую ей придавала маска, и совсем как подруга — восхищалась ее платьем и весьма и весьма откровенно восторгалась ее красотой. Она развлекала ее, смеясь и отпуская забавные замечания о людях, собравшихся в бальном зале. При желании она могла быть весьма живой и остроумной, и через некоторое время они уже болтали как хорошие подруги, а юная незнакомка опустила маску, прикрывавшую поразительно красивое лицо. Я никогда прежде его не видел, и мое дорогое дитя тоже. Но, хоть оно и оказалось новым для нас, его черты были столь привлекательными, равно как и прелестными, что было просто невозможно не испытать к незнакомке неотразимую симпатию. И моя бедная девочка ей поддалась. Никогда еще мне не доводилось видеть, как кого-то тянет к другому с первого взгляда, если, разумеется, дело было не в незнакомке, которая, казалось, сама была очарована моей подопечной.

Пока девушки общались, я, воспользовавшись правом, которое мне предоставлял маскарад, буквально засыпал вопросами мать девушки.

— Вы меня совершенно озадачили, — смеясь, признался я. — Быть может, достаточно? И теперь вы, дабы мы оказались в равном положении, окажете мне любезность и снимете маску?

— Может ли просьба быть столь неразумной? — возразила она. — Просить леди отказаться от преимущества! Кроме того, с чего вы решили, что сумеете узнать меня? Годы сильно меняют внешность.

— Как вам будет угодно, — сказал я с поклоном и, полагаю, весьма меланхолично усмехнувшись.

— Ответ философа. Но откуда вам знать, что вид моего лица вам поможет?

— Я все же рискнул бы проверить. И вы напрасно изображаете пожилую женщину — вас выдает фигура.

— Тем не менее прошли годы, с тех пор как я вас видела. Точнее, с тех пор как вы видели меня. Милларка — моя дочь, следовательно, я не могу быть молодой, даже по мнению людей, которых время научило быть снисходительными, и мне может не понравиться сравнение с той женщиной, какой вы меня помните. А у вас нет маски, которую вы могли бы снять, поэтому вы и не можете ничего предложить мне взамен.

— И тем не менее, взывая к вашему милосердию, я прошу ее снять.

— А я, взывая к вашему, прошу позволить ей остаться на месте.

— Что ж, в таком случае, скажите мне хотя бы, кто вы — француженка или немка, ибо вы безупречно говорите на обоих этих языках.

— Вряд ли я открою вам это, генерал. Вы намерены застать меня врасплох и уже размышляете над направлением атаки.

— Но в любом случае вы не станете отрицать, что, удостоившись позволения говорить с вами, я должен знать, как к вам обращаться. Следует ли мне называть вас мадам графиня?

Она рассмеялась, и, несомненно, вновь уклонилась бы от ответа — и в самом деле, как мог я рассчитывать на ее откровенность, если, как я теперь считаю, и наша якобы случайная встреча, и весь разговор были спланированы с глубочайшим коварством?

— На это я могу ответить… — начала было она, но ее ответ прервало появление джентльмена, одетого во все черное, который выглядел особенно элегантно и изысканно. В его внешности имелся единственный недостаток — лицо его отличалось поразительной бледностью, какую мне доводилось видеть лишь у покойников. Он был облачен не в маскарадный костюм, а в обычное вечернее платье человека благородного происхождения. Без улыбки, но после учтивого и необычно низкого поклона он проговорил:

— Дозволит ли мадам графиня сказать несколько слов, которые могут ее заинтересовать?

Леди быстро повернулась к нему и коснулась своих губ, призывая молчать, а затем сказала мне:

— Поберегите для меня место, генерал, я скоро вернусь после краткого разговора.

После этого игриво отданного распоряжения она отошла в сторону с джентльменом в черном, и они несколько минут о чем-то очень серьезно разговаривали. Затем они медленно прошли через толпу к выходу, и я на некоторое время потерял их из виду.

Я воспользовался этой паузой и напряг память, пытаясь опознать леди, которая столь прекрасно помнила меня, но безуспешно. Я уже подумывал о том, чтобы присоединиться к разговору между девушками и попытаться, если удастся, выведать у дочери графини имя и титул матери, а заодно и название их замка и поместья. Но тут графиня вернулась, сопровождаемая бледнолицым мужчиной в черном, который сказал:

— Я вернусь и сообщу мадам графине, когда ее карета будет подана.

И он, поклонившись, ушел.

Глава 12. Просьба

— Значит, мы расстанемся с мадам графиней, но, надеюсь, лишь на несколько часов, — сказал я, низко поклонившись.

— Возможно, и так. Но, возможно, и на несколько недель. Мне очень не повезло, что он обратился ко мне, назвав мой титул. Так вы узнали меня?

Я заверил, что нет.

— Вы узнаете, кто я, но не сейчас. Мы с вами гораздо более старинные и хорошие друзья, чем вы, вероятно, подозреваете. Но пока я не могу открыться. Через три недели я буду проезжать мимо вашего замечательного шлосса, о котором я уже навела справки. Вот тогда я и загляну к вам на часок-другой, и мы возобновим знакомство, которое вызывает у меня лишь тысячи самых приятных воспоминаний. Но сейчас меня словно громом поразили некие дошедшие до меня новости. И я должна немедлено отправиться в путь и как можно скорее преодолеть почти сотню миль, ибо мои проблемы многократно возросли. И лишь вынужденная необходимость скрывать свои имя до сих пор удерживала меня от единственной просьбы, с которой я хочу к вам обратиться. Мое бедное дитя еще не до конца восстановило свои силы. Отправившись понаблюдать за охотой, она упала вместе с лошадью, и ее нервы до сих пор не успокоились после такого потрясения, и наш врач говорит, что ей некоторое время ни в коем случае нельзя перенапрягаться. Поэтому даже сюда мы добирались очень неторопливо, всего по шесть лиг в день. Но теперь мне предстоит мчаться днем и ночью по делу, в котором решаются вопросы жизни и смерти, и это миссия критическая и срочная, суть которой я поясню при нашей встрече — а она, надеюсь, состоится через две недели, — когда мне уже не будет нужды что-либо скрывать.

И тут она перешла к своей просьбе и произнесла ее тоном человека, из уст которого она прозвучала скорее приказом, чем просьбой об услуге. Это проявилось лишь в ее манерах, и, полагаю, совершенно неосознанно. И, если не считать выражений, которыми просьба была высказана, ее можно было бы счесть мольбой. Меня просто попросили заботиться о дочери во время отсутствия матери.

То была, учитывая все обстоятельства, странная, если не наглая просьба. Графиня некоторым образом разоружила меня, высказав и признав все, что могло бы стать аргументами против, и полностью положилась на мое благородство. И в тот же момент с фатальностью, которая, как мне кажется, предопределила все дальнейшие события, мое дорогая девочка подошла ко мне и принялась упрашивать пригласить ее новую подругу Милларку к нам в гости. Ей это только что пришло в голову, и если мама ей позволит, то она будет чрезвычайно этому рада.

При иных обстоятельствах я ответил бы, что следует немного подождать, хотя бы до тех пор, пока мы не узнаем, кто они. Но у меня не оказалось и секунды на размышления. Тут обе леди обратились ко мне вместе, и должен признать, что изящное и прекрасное лицо девушки, в котором было нечто чрезвычайно привлекательное, а также элегантность и благородное происхождение ее матери повлияли на мое решение, и я согласился и принял на себя — слишком уж легко — заботу о юной леди, которую мать называла Милларка.

Графиня подозвала к себе дочь, и та, нахмурившись, внимательно выслушала мать. Она поведала ей о том, что ей внезапно приходится уезжать и что она договорилась о том, что я о ней позабочусь, добавив, что я один из ее старинных и наиболее дорогих друзей.

Я добавил к ее словам те фразы, которые подобало произнести в подобной ситуации, и обнаружил себя в положении, которое мне очень не понравилось.

Тут вернулся джентльмен в черном и весьма церемонно проводил леди к выходу.

Все поведение этого джентльмена было таким, чтобы создать у меня впечатление, что графиня — особа гораздо более важная, чем кажется на основании одного лишь ее титула.

Напоследок, перед самым уходом, она попросила до ее возвращения не принимать попыток узнать о ней больше, чем я уже мог предположить. А наш уважаемый хозяин, чьим гостем она была, знает о причинах подобной секретности.

— Но здесь, — добавила она, — ни я, ни моя дочь не можем оставаться в безопасности более, чем на день. Примерно час назад я неосторожно сняла на секунду маску, и мне — слишком поздно — показалось, будто вы меня видели. Поэтому я и решилась воспользоваться возможностью и немного поговорить с вами. И если бы узнала, что вы меня видели, то воззвала бы к вашей чести и попросила бы на несколько недель сохранить мой секрет. Сейчас я удовлетворена тем, что вы меня не видели, но если вы теперь подозреваете или, поразмыслив, заподозрите, что я такая, то я опять-таки смогу полагаться лишь на вашу честь. Дочь моя станет собюдать такую же секретность, и я прекрасно знаю, что вы время от времени станете напоминать ей, чтобы она из-за неосторожности не позабыла о ней.

Она прошептала несколько слов дочери, торопливо поцеловала ее дважды, вышла, сопровождаемая бледным господином в черном, и исчезла в толпе.

— В соседней комнате есть окно, через которое видна дверь в вестибюль, — сказала Милларка. — Мне хотелось бы увидеть, как уезжает мама, и послать ей поцелуй на прощание.

Мы, разумеется, согласились и подошли с ней к окну. Выглянув, мы увидели красивую старинную карету, на запятках которой стояли ливрейные лакеи и курьеры. Худощавый господин в черном накинул на плечи графини толстый бархатный плащ и прикрыл ее голову капюшоном. Дама кивнула и коснулась его руки. Тот поклонился, когда дверца закрылась, и карета немедленно тронулась с места.

— Она уехала, — вздохнув, проговорила Милларка.

— Она уехала, — повторил я себе, впервые после торопливых событий, последовавших после моего согласия, задумавшись над глупостью своего поступка.

— Она даже не взглянула на меня; — жалобно произнесла юная леди.

— Наверное, графиня сняла маску и не желала показывать лицо, — предположил я, — К тому же она не могла знать, что ты стоишь у окна.

Милларка вздохнула и посмотрела на меня. Она была столь прекрасна, что я смягчился. Мне стало стыдно, что я на секунду пожалел о своем гостеприимстве и мысленно пообещал себе, что возмещу ей невольную холодность, с какой повел себя, дав согласие ее матери.

Юная леди, вновь надев маску, принялась вместе с моей подопечной уговаривать меня вернуться в парк, где вскоре ожидалось продолжение концерта. Мы вышли наружу и стали прогуливаться по террасе под окнами замка. Милларка уже совершенно освоилась в нашем обществе и развлекала нас весьма образными описаниями и историями из жизни многих выдающихся людей, которых мы видели на террасе. С каждой минутой она нравилась мне все больше и больше. Все эти анекдоты и сплетни, будучи отнюдь не злорадными, оказались весьма забавными для меня, давно уже не бывавшего в большом мире. И мне подумалось о том, как она оживит наши порой весьма скучные домашние вечера.

Бал закончился, лишь когда утреннее солнце почти показалось над горизонтом. Великому князю захотелось танцевать до утра, поэтому собравшиеся здесь гости не смогли уйти раньше или думать о постели.

Мы пробирались через толпу гостей в одном из салонов, когда моя подопечная спросила о том, куда подевалась Милларка. Я думал, что она идет рядом с ней, а она — что рядом со мной. Но факт оставался фактом. Мы ее потеряли.

Все мои попытки отыскать ее оказались напрасными. Я опасался, что, на мгновение потеряв нас в толпе, она перепутала нас с другими людьми; а потом пошла следом за ними и потерялась где-то в обширном парке возле замка.

Теперь я с полной силой осознал, как все-таки глупо было брать на себя ответственность за юную леди, про которую я не знал ничего, кроме имени. К тому же, скованный обещакием молчать из-за совершенно таинственных для меня причин, я не мог даже направить ее поиски, сказав, что пропавшая юная леди была дочерью графини, уехавшей несколько часов назад.

Прошло утро, и уже около полудня я отказался от дальнейших поисков. И лишь на следующий день, около двух часов пополудни, мы получили известие о пропавшей девушке.

В дверь моей племянницы постучал слуга и сказал, что к нему обратилась некая юная леди, на вид в совершенном отчаянии, и спросила, где она может отыскать дочь генерала барона Шпильсдорфа, на чье попечение ее оставила мать.

Если не считать это мелкой неточности, то не оставалось сомнений, что пропавшая объявилась. Так оно и оказалось. О небо! Уж лучше бы она потерялась навсегда!

Милларка поведала моей племяннице историю о том, почему она так долго не могла нас отыскать. По ее словам, уже поздно ночью она вошла в одну из спален замка, пребывая в полном отчаянии из-за того, что потеряла нас, и крепко заснула, но сон этот, несмотря на свою длительность, так и не смог в достаточной мере восстановить ее силы после усталости на балу.

В тот день Милларка стала жить у нас. А я был более чем счастлив, потому что моя дорогая девочка обрела очаровательную компаньонку.

Глава 13. Дровосек

— Однако вскоре у Милларки обнаружились и кое-какие недостатки, — продолжил генерал. — Во-первых, она жаловалась на чрезвычайную слабость — последствие недавней болезни — и не выходила из своей комнаты раньше полудня. Во-вторых, — и выяснилось это совершенно случайно, — хотя она всегда запирала дверь изнутри и никогда не вынимала ключ из замка, пока не вызывала горничную помочь ей с туалетом, — она, несомненно, иногда исчезала из своей комнаты на рассвете, а несколько раз даже позднее — но до того, как давала понять, что проснулась. Из окон замка неоднократно видели, как она идет через рощу куда-то на восток в серой предрассветной дымке, и выглядела она при этом словно человек, впавший в какой-то транс. Это убедило меня, что она ходит во сне, но эта гипотеза не объясняла другую загадку: как она ухитрялась исчезать из комнаты, оставляя дверь запертой изнутри? И как покидала дом, не отпирая дверь или окно?

Пока я терялся в догадках, появился повод для более серьезной тревоги.

Мое дорогое дитя начало терять красоту и здоровье, причем столь загадочным и даже ужасным образом, что я смертельно испугался.

Сперва ей стали сниться страшные сны. Затем казаться, что некий призрак, иногда похожий на Милларку, а иногда принимающий облик какого-то животного, бродит возле ее кровати. Потом появились ощущения. Одно, даже немного приятное, но весьма странное, напоминало поток ледяной воды, струящийся по ее груди. Позднее ей стало казаться, что ее шею чуть ниже горла пронзают две большие иглы, причиняя очень резкую боль. Несколько ночей спустя возникло нарастающее ощущение удушья, после чего она потеряла сознание.

Я четко слышала каждое произносимое старым генералом слово, потому что к тому времени мы ехали по невысокой траве, которой заросла дорога, ведущая к заброшенной деревне с домами без крыш.

Можете представить, как странно я себя чувствовала, слушая столь точное описание симптомов своей болезни, но развившейся, однако, у бедной девушки, которая, если бы не последовавшая за этими симптомами катастрофа, сейчас гостила бы в замке моего отца. Можете также представить, что я испытывала, выслушивая детальное описание привычек и загадочных особенностей Милларки — точно таких же, как и у нашей прелестной гостьи Кармиллы!

В лесу открылась просека, и мы неожиданно оказались среди дымоходов и покосившихся стен заброшенной деревни, над которыми возвышались башни и бастионы опустевшего замка, окруженного огромными деревьями.

Слегка напуганная этим зрелищем, я вышла из коляски, и мы молча, ибо у каждого имелась обильная пища для размышлений, стали подниматься по склону и вскоре очутились среди просторных помещений, винтовых лестниц и темных коридоров замка.

— И все это некогда было величественной резиденцией Карнштейнов! — воскликнул наконец старый генерал, глядя из большого окна на деревню, окруженную широкой и непрерывной полосой леса. — То была плохая семья, и здесь писались ее запятнанные кровью анналы. И я с трудом выношу мысль, что даже после смерти они продолжают терзать человечество своей отвратительной кровавой похотью. А вот там, внизу, и стоит часовня Карнштейнов.

Он указал на полускрытые листвой серые стены готического здания чуть ниже по склону.

— Я слышу топор дровосека, — добавил он, — Он работает где-то среди деревьев вокруг часовни. Как знать, вдруг он сможет указать мне могилу Миркаллы, графини Карнштейн. Эти деревенские жители хранят местные традиции великих семей, чьи истории забываются персонами богатыми и титулованными, едва эти семьи перестают существоать.

— У нас дома есть портрет Миркаллы, графини Карнштейн. Не хотите на него взглянуть? — спросил отец.

— Еще успеется, дорогой друг, — ответил генерал — Я же полагаю, что видел оригинал. И к вам я поехал раньше, чем я сперва намеревался, как раз потому, что захотел осмотреть часовню, к которой мы сейчас приближаемся.

— Как?! Увидеть графиню Миркаллу? — изумился отец. — Но она же мертва уже более ста лет!

— Как мне сказали, не настолько уж она и мертва, как вы полагаете, — возразил генерал.

— Признаюсь, генерал, вы меня совершенно озадачили, — сказал отец, быстро взглянув на него, как мне показалось, вновь с уже замеченным мной прежде подозрением. Однако, хотя иногда в поведении старого генерала и проявлялись гнев и нетерпение, они отнюдь не походили на каприз.

— В те несколько лет, что остались мне на этой земле, — сказал он, когда мы проходили под массивной аркой готической церкви, — мною движет лишь один интерес, одно желание — обрушить на нее возмездие, которое, слава Всевышнему, все еще может быть произведено рукой смертного.

— О каком возмездии вы говорите? — спросил отец, чье изумление все нарастало.

— Я говорю о том, что надо обезглавить это чудовище! — яростно воскликнул генерал, топая. Звук скорбным эхом заметался под куполом строения, а рука старого солдата со стиснутыми в кулак пальцами воинственно взметнулась, точно сжимая рукоятку топора.

— Что? — воскликнул отец, еще более пораженный.

— Снести ей голову.

— Отрубить ей голову?!

— Да. Топором, лопатой или чем угодно, лишь бы перерубить ее алчное горло. Вы лучше послушайте, — ответил генерал, сотрясаясь от ярости. Торопливо пройдя вперед, он сказал:

— Эта балка сойдет за скамью. Ваша дражайшая девочка устала, пусть она посидит, а я несколькими предложениями завершу свой рассказ.

Квадратная балка на поросшем травой полу часовни стала скамьей, на которой я облегченно расположилась, а генерал тем временем подозвал дрвосека, что рубил нависающие над древними стенами сучья, и вскоре пожилой мужчина с топором в руке стоял перед нами.

Он ничего не смог нам сказать о старинных надгробиях, но, по его словам, некий старый лесник, временно живущий в доме священника в двух милях отсюда, может указать на любую из могил семьи Карнштейнов, и за небольшую плату он согласился привести лесника к нам, пообещав, если мы одолжим ему одну из наших лошадей, обернуться всего за полчаса.

— А давно ты работаешь в этом лесу? — спросил отец дровосека.

— Я всю жизнь работаю дровосеком у местного лесника, как и мой отец, а до него мой дед, и так уже много поколений. Я даже могу показать в этой деревне дом, где жили мои предки.

— Но как вышло, что деревню забросили? — спросил генерал.

— Ее тревожили живые мертвецы, сэр. Нескольких выследили до могил, провели обычные испытания и уничтожили их обычным способом: отрубили голову, пронзили колом и сожгли, но до этого они успели убить многих жителей деревни.

— Но после всего этого, — продолжил дровосек, — когда люди вскрыли многие могилы, а в них обнаружилось так много вампиров, этих жутких живых мертвецов, деревня потеряла покой. Но как раз в то время мимо случайно проезжал некий дворянин из Моравии. Он узнал, как обстоят дела, и, будучи умелым в подобных делах — как и многие в его родных краях, — предложил избавить деревню от мучителей. И делал он это так. Когда наступало полнолуние, он забирался вскоре после заката на башню этой часовни, откуда хорошо видно кладбище внизу — вон из того окна. И оттуда наблюдал, пока не замечал, как вампир вылезает из могилы и кладет рядом с ней свой льняной саван, а потом крадется в деревню, чтобы терзать ее жителей.

Моравец после этого спускался, забирал саван вампира и забирался обратно на башню. Когда вампир возвращался с охоты и видел, что его саван пропал, то начинал яростно кричать на моравца, которого видел в башне, а тот в ответ махал саваном и манил вампира — мол, поднимись и возьми. Вампир поддавался на хитрость и начинал подниматься на колокольню, но, едва он добирался до вершины, как моравец ударом меча раскалывал его череп пополам и сбрасывал на церковный двор. Затем спускался туда сам по винтовой лестнице и отрубал вампиру голову, а на следующий день доставлял голову и тело в деревню, где вампира сразу пронзали колом и сжигали.

И тогдашний глава семейства дал моравскому дворянину разрешейие переместить могилу Миркаллы, графини Карнштейн, что тот и сделал, так что вскорости все позабыли даже место, где она находилась.

— А ты не можешь показать это место? — нетерпеливо спросил генерал.

Дровосек покачал головой и улыбнулся:

— Теперь этого не скажет ни единая живая душа. К тому же, говорят, ее тело моравец тоже перенес, но и в этом тоже никто не уверен.

Сказав это, дровосек положил топор, и, не теряя времени, отправился в путь, оставив нас слушать окончание странной истории генерала.

Глава 14. Встреча

— Моей дорогой девочке теперь быстро становилось все хуже и хуже, — продолжил генерал. — Навещавший ее врач не смог даже понять, что у нее за болезнь — тогда я еще предполагал, что она болеет. Увидев мою встревоженность, он предложил устроить консультацию, и я вызвал более опытного врача из Граца, который прибыл несколько дней спустя. То был хороший, набожный и ученый человек. Осмотрев вместе мою несчастную девочку, они удалились в библиотеку на совещание. Я, ожидая их приговора в соседней комнате, услышал, как голоса этих джентльменов вызвысились несколько больше, чем подобает при чисто философской дискусии. Я постучал и вошел. Старый врач из Граца отстаивал свою теорию, а его коллега возражал с нескрываемой насмешкой, сопровождаемой взрывами смеха. Сей весьма странный спор прекратился при моем появлении.

— Сэр, — сказал первый врач, — мой ученый коллега, похоже, считает, что вам нужен не врач, а чародей.

— Извините, — перебил его старый врач из Граца, — но мой взгляд на проблему я выскажу своими словами и в иное время. Я весьма сожалею, мсье генерал, что мои умения и знания оказались для вас бесполезны. Однако перед отъездом я считаю долгом чести кое-что предложить вам.

Он задумался, потом уселся за стол и начал писать. Разочарованный до глубины души, я поклонился и уже собрался уходить, когда другой доктор указал через плечо на все еще пишущего коллегу и, пожав плечами, многозначительно постучал себя пальцем по лбу.

Таким образом, после консультации я оказался на исходной позиции. Я вышел в парк, чтобы успокоиться, и там меня минут через десять или пятнадцать отыскал врач из Граца. Он извинился за то, что пошел следом за мной, но сказал, что не смог бы уехать с чистой совестью, не добавив к уже сказанному еще несколько слов. И он поведал мне, что никак не мог ошибиться, что никакая естественная болезнь не проявляется подобными симптомами и что смерть девушки уже очень близка. Жить ей осталось день, от силы два. Если фатальный приступ немедленно предотвратить, то при тщательнейшем и умелом уходе ее силы, возможно, смогут вернуться. Но все сейчас балансирует на грани необратимости, и еще одно осложнение может погасить искру жизни, которая и так в любой момент готова угаснуть.

— И какова же природа приступа, о котором вы говорите?

— Я все подробно изложил в этой записке, которую вручаю вам с тем непременным условием, что вы пошлете за ближайшим священником и вскроете письмо в его присутствии. И еще одно условие — ни в коем случае не читайте его до приезда священника, ибо оно приведет вас в смятение, а речь идет о жизни и смерти. Однако, если священник приехать не сможет, вот тогда вы действительно можете его прочитать.

Перед отъездом он спросил меня, не захочу ли я встретиться с неким человеком, весьма сведущим в подобных делах, и который после прочтения письма наверняка заинтересует меня более всех прочих. Врач искренне и настойчиво посоветовал мне пригласить этого человека, после чего уехал.

Местный священник оказался в отъезде, и я прочел письмо сам. В другое время и при других обстоятельствах я счел бы его смехотворным. Но на что только ни готовы согласиться люди ради последнего шанса, когда все обычные средства и методы не срабатывают, а ставкой служит жизнь любимого человека?

Вы и сами на моем месте сказали бы, что не может быть ничего абсурднее того письма. Его чудовищности вполне хватило бы, чтобы поместить автора в лечебницу для умалишенных. Врач написал, что пациентка страдает от последствий визита вампира! Он настаивал на том, что описанные пациенткой уколы в области горла есть не что иное, как следы длинных, тонких и острых зубов, которые, как хорошо известно, присущи вампирам. И несомненно также, добавлял врач, наличие четких, небольших и синевато-багровых отметин на коже, единодушно описываемых как следы, оставленные губами монстра, а каждый из симптомов, перечисленных пострадавшей, в точности совпадает с теми, которые зафиксированы в каждом подобном случае.

Будучи полным скептиком относительно существования такого чуда, как вампир, я счел сверхъестественную теорию, высказанную добрым доктором, очередным примером чрезмерной учености, странно ассоциирующейся с галлюцинациями. Однако я пребывал в таком отчаянии, что решил воспользоваться указанными в письме инструкциями, — пусть лучше так, чем не делать совсем ничего.

Я укрылся в темной гардеробной, чья дверь выводила в комнату несчастной пациентки, где горела свеча, и наблюдал за ней, пока она не заснула. Затем я встал у двери, подсматривая изнутри через узкую щель между дверью и косяком и положив саблю на стол рядом с собой, как указывалось в инструкции. И вот чуть позднее часа ночи я увидел, как большой черный объект со смутными очертаниями подкрался к подножию кровати и быстро распростерся поверх одеяла, подбираясь к горлу несчастной девушки, где через мгновение обернулся разбухшей и пульсирующей массой.

На несколько мгновений я окаменел от ужаса, но потом бросился вперед с саблей в руке. Черное существо внезапно сжалось к подножию кровати, перекатилось через него и отскочило примерно на ярд, вонзив в меня взгляд, полный ярости и ужаса. Я узнал в нем Милларку. Вообразив сам не знаю что, я нанес ей резкий удар саблей, но она тут же оказалась у двери, совершенно невредимая. Ужаснувшись, я бросился к ней и нанес новый удар. Она исчезла, а сабля сломалась от удара о дверь.

Сейчас я даже описать не могу все события той ужасной ночи. Проснулся весь дом, началась суматоха. Милларка исчезла, но ее жертва начала быстро слабеть и еще до рассвета умерла.

Старый генерал смолк, все еще возбужденный. Мы помолчали. Потом отец отошел и стал читать надписи на могильных камнях. Постепенно он добрался до двери часовни, куда и вошел, продолжая поиски. Генерал прислонился к стене, вытер слезы и тяжело вздохнул. Я с облегчением услышала голоса Кармиллы и мадам, которые в тот момент приближались, но вскоре отдалились.

В этом уединенном месте, только что выслушав столь странную историю, связанную с титулованными и уже умершими особами, чьи замшелые, пыльные и увитые плющом надгробия окружали нас со всех сторон, и поняв, что каждое обстоятельство этой истории с ужасающей точностью совпадало с моим таинственным недомоганием, — в этом мрачном месте, где царил полумрак из-за густой листвы плотно растущих деревьев, возвышающихся над безмолвными стенами, — в меня начал прокрадываться ужас, сердце мое затрепетало, и мне стало казаться, что мои друзья так никогда и не придут сюда и не разрушат мрачную зловещность этой сцены.

Старый генерал не отрывал взгляда от земли, опираясь рукой на основание покосившегося надгробия.

И тут в узкой арке двери я с огромной радостью увидела прелестное лицо и точеную фигурку Кармиллы, входящей в полутемную часовню.

Я уже собралась встать, заговорить и с улыбкой кивнуть, отвечая на ее поразительно обворожительную улыбку, но тут генерал громко вскрикнул и, подхватив топор дровосека, бросился к часовне. Когда Кармилла увидела это, ее лицо изменилось. То была мгновенная и жуткая трансформация, и она, пригнувшись, попятилась. Я и вскрикнуть не успела, как генерал, высоко замахнувшись, из всех сил обрушил топор вниз, но она нырнула под удар и, невредимая, перехватила руку генерала в запястье, крепко стиснув ее своими хрупкими пальчиками. Секунду-другую генерал пытался высвободить руку, но тут его пальцы разжались, топор упал, а девушка исчезла.

Старик прислонился к стене. Его седые волосы стояли торчком, а лицо блестело от пота, точно он находился на пороге смерти.

Вся эта страшная сцена разыгралась за считанные секунды. Далее я помню лишь то, как рядом стоит мадам и нетерпеливо повторяет один и тот же вопрос:

— Где мадемуазель Кармилла?

— Не знаю… не могу сказать… она пошла туда, — ответила я наконец, указывая на дверь, через которую вошла мадам, — Всего минуту или две назад.

— Но я там стояла с тех пор, как мадемуазель Кармилла вошла сюда, и она не вернулась.

Она начала звать Кармиллу, заглядывая во все двери, проходы и окна, но ей никто не ответил.

— Она назвалась Кармиллой? — спросил генерал, все еще возбужденный.

— Да, Кармиллой, — подтвердила я.

— Сомнений нет, это Милларка, — заявил генерал. — Та самая особа, которая давным-давно звалась Миркаллой, графиней Карнштейн. Покинь как можно скорее это проклятое место, дитя мое. Езжай к дому священника и оставайся там до нашего возвращения. Быстрее! И желаю тебе никогда больше не встречаться с Кармиллой. А здесь ты ее уже не найдешь.

Глава 15. Суд и казнь

Пока он говорил, в часовню через ту же дверь, в которую вошла и сбежала Кармилла, шагнул какой-то весьма странного вида мужчина — высокий, узкогрудый, слегка сутулый и облаченный в черное. Его темное лицо покрывала густая сеть глубоких морщин, а на голове сидела причудливой формы шляпа с широкими полями. Он носил золотые очки и шагал медленно, странной шаркающей походкой, то поглядывая на небо, то устремляя взгляд под ноги, постоянно и еле заметно улыбаясь. На ходу он неловко размахивал длинными худыми руками, кисти которых были упрятаны в старые, черные и слишком просторные перчатки.

— Вот тот, кто нам нужен! — воскликнул генерал, не скрывая облегчения и радости. — Мой дражайший барон, как я счастлив вас видеть, ибо не надеялся на столь скорую встречу.

Генерал призывно махнул моему отцу, уже к тому времени вернувшемуся, и направился к нему вместе с фантастическим на вид старым джентльменом, которого называл бароном. Он формально представил его отцу, и у них тут же завязался оживленный разговор. Незнакомец извлек из кармана свернутый в трубку лист бумаги и развернул его на щербатой поверхности ближайшего надгробия. Достав футляр для карандаша, он стал проводить им воображаемые линии от одной точки на листе к другой, соответствующие, судя по частым взглядам всей троицы, определенным местам строения. Я пришла к выводу, что это был план часовни. Все эти действия сопровождались… как бы ее назвать… лекцией, которую барон время от времени дополнял чтением отрывков из небольшой потрепанной книжицы, чьи пожелтевшие страницы были плотно исписаны.

Затем они прошлись вместе по боковой аллее напротив того места, где находилась я, разговаривая на ходу, после чего принялись мерить шагами некие расстояния и, наконец, остановились лицом к окружающей часовню стене, пристально разглядывая один из ее участков. Оборвав и раздвинув закрывающий это место плющ, они принялись сбивать штукатурку концами тростей, пока из-под нее не показалась широкая мраморная плита с высеченными на ней буквами.

Чуть позже с помощью вернувшегося дровосека они расчистили полностью и плиту, и высеченный на ней фамильный герб, после чего не осталось сомнений, что перед ними давно потерянное надгробие Миркаллы, графини Карнштейн.

Старый генерал, вряд ли будучи в настроении для молитвы, тем не менее воздел к небесам руки, безмолвно благодаря их за что-то.

— Завтра, — услышала я его слова, — здесь будет высокое духовное лицо, и следствие свершится в соответствии с законом.

Затем, повернувшись к старику в золотых очках, он дружески положил руки ему на плечи и сказал:

— Барон, как я смогу вас отблагодарить? Как все мы сможем вас отблагодарить? Вы избавили всю округу от чумы, терзавшей местных жителей более столетия. Но сей жуткий враг, хвала Господу, наконец-то выслежен.

Отец отвел незнакомца в сторону, генерал последовал за ними. Я поняла, что он увел их подальше от моих ушей, дабы обсудить мое положение, и я видела, как во время разговора они бросают на меня частые взгляды.

Потом отец подошел, многократно поцеловал меня и, отведя от часовни, сказал:

— Пора возвращаться, но до отъезда мы должны отыскать священника, живущего неподалеку отсюда, и уговорить его Доехать с нами в шлосс.

В этом наши поиски оказались удачны, и я была просто счастлива, оказавшись дома, потому что меня одолевала безмерная усталость. Но мое удовлетворение сменилось тревогой, когда я обнаружила, что Кармиллы дома нет. После сцены, случившейся в старой часовне, мне никто и ничего не объяснил, и мне стало ясно, что она таит в себе секрет, который отец пока решил мне не раскрывать.

Зловещее отсутствие Кармиллы сделало воспоминания об этой сцене еще более ужасными. Приготовления ко сну в ту ночь оказались не лучше. Двоим слугам и мадам было поручено сидеть в моей комнате, а отец со священником стали караулить в примыкающей к ней гардеробной.

В ту ночь священник провел некие мрачные обряды, смысл которых я поняла не более чем причину столь чрезвычайных мер, предпринятых для охраны моего сна.

Но несколько дней спустя мне все стало ясно.

После исчезновения Кармиллы прекратились и мои ночные кошмары.

Вы наверняка слышали об отвратительном суеверии, широко распространенном в Верхней и Нижней Стайрии, Моравии, Силезии, турецкой Сервии, Польше, и даже в России — назовем его суеверием о вампирах.

Если чего-то стоят показания свидетелей, выслушанных внимательно, серьезно и официально бесчисленными комиссиями, каждая из которых состоит из множества членов, отобранных на основании их ума и здравого смысла, и записи этих показаний превышают по объему свидетельства по множеству иных дел, то тогда трудно отрицать или даже сомневаться в существовании такого феномена, как вампиры.

Со своей стороны могу сказать, что мне не доводилось слышать никакой иной теории, способной объяснить то, чему я была свидетельницей и что сама пережила.

На следующий день в часовне Карнштейнов состоялся официальный суд. Могила графини Миркаллы была вскрыта, а генерал и отец, увидев ее лицо, узнали в ней (каждый свою) вероломную и прекрасную гостью. Хотя после похорон графини прошло сто пятьдесят лет, кожа на ее лице имела живой розоватый оттенок. Глаза ее были открыты, а из гроба не исходил запах трупного разложения. Два медика, один из которых был приглашен официально, а второй вызван стороной, потребовавшей расследования, засвидетельствовали тот поразительный факт, что имеется и слабое, но различимое дыхание и сердцебиение. Конечности полностью сохранили гибкость, а плоть — эластичность. Обитый изнутри свинцом гроб на семь дюймов заполняла кровь, в которой и лежало тело. Таким образом, имелись все общеизвестные признаки и доказательства вампиризма. Поэтому тело, в соответствии со старинными обычаями, было извлечено, а сердце пронзено острым колом. В этот момент вампир испустил пронзительный вопль, какой испустил бы в момент смертной муки живой человек. Когда же была отрублена голова, из шеи хлынул поток крови. Тело и голову положили на кучу дров и подожгли, а пепел был рассеян над рекой и унесен водой. С техдюр визиты вампиров в этих краях прекратились.

Отец получил копию отчета имперской комиссии с подписями всех лиц, присутствовавших во время следствия и подтверждающих истинность сего отчета. Именно на основе этого официального документа я и изложила события последней, самой шокирующей сцены сей драмы.

Глава 16. Заключение

Полагаю, вам кажется, что я описываю все это со спокойствием и хладнокровием. Отнюдь нет. Даже воспоминания приводят меня в крайнее возбуждение, и лишь ваше искреннее и неоднократно высказанное желание побудило меня усесться за работу, которая на несколько месяцев выведет меня из душевного равновесия и вновь вызовет тень неописуемого ужаса, который даже сейчас, много лет спустя, периодически продолжает делать мои дни и ночи ужасными, а одиночество — невыносимо жутким.

Позвольте теперь добавить несколько слов о бароне Ворденбурге, благодаря любопытным познаниям которого мы и обнаружили могилу графини Миркаллы.

Он проживал в Граце, где, существуя на жалкие доходы от того, что уцелело от некогда обширных поместий его семьи в Верхней Стайрии, посвящал свои дни кропотливым и тщательным исследованиям вампиризма. Ему удалось собрать все как знаменитые, так и малоизвестные труды на эту тему: «Magia Posthuma», «Phlegon de Mirabilibus», «Augustinus de cura pro Mortuis», «Philosophicae et Christianae Cogitationes de Vampiris» Джона Кристофера Херенберга — и тысячи других, из которых мне вспоминаются лишь немногие названия книг, которые он одалживал отцу. У него имелась поразительного объема коллекция выписок из судебных дел, на основе которой он создал систему принципов, позволяющих оценивать — как с уверенностью, так и косвенно — состояние вампира. Могу лишь вскользь упомянуть, что приписываемая вампирам смертельная бледность есть лишь мелодраматический вымысел. Как в могиле, так и показываясь в обществе людей, они выглядят здоровыми и вполне живыми. А извлеченные на свет из гроба, они демонстрируют все те симптомы, на основании которых и была доказана вампирская сущность давно умершей графини Карнштейн.

Как им удается ежеденевно в определенные часы покидать могилы и возвращаться в них, не потревожив землю и не оставляя следов на гробе, всегда признавалось совершенно необъяснимым. Двойственное существование вампира поддерживается ежедневным сном в могиле. Их жуткая жажда живой крови служит источником бодрости во время пробуждения. Известно, что вампиры склонны проявлять по отношению к некоторым людям всевозрастающую страстность, напоминающую влюбленность. Преследуя таких людей, вампир демонстрирует неисчерпаемое терпение и хитроумие, ибо получить доступ к объекту своей страсти он может сотнями способов. И он никогда не отступит, пока не удовлетворит свою страсть и буквально не выпьет саму жизнь из своей жертвы. Однако в подобных случаях он обычно лелеет и растягивает свое смертоносное наслаждение с утонченностью эпикурейца, и маскирует постепенное овладение жертвой искусными ухаживаниями. У жертвы при этом создается впечатление, будто вампир жаждет симпатии и сочувствия. Однако при обычных нападениях вампир сразу приближается к жертве, силой преодолевает ее сопротивление и нередко губит ее во время единственного кровавого пиршества.

Очевидно, в Некоторых ситуациях вампир ограничен рамками определенных условий. Например, в конкретном случае, о котором я вам поведала, у меня создалось впечатление, что Миркалла была ограничена в выборе имени: ее вымышленое имя должно было состоять только из букв ее истинного имени, без права удаления или добавления хотя бы одной — это называется анаграммой. Отсюда и появились имена Кармилла и Милларка.

Барон Ворденбург после экзекуции Кармиллы остался у нас на две или три недели, и отец поведал ему историю о моравском дворянине и вампирах на кладбище Карнштейнов, после чего спросил барона, как тому удалось обнаружить точное местонахождение давно скрываемой могилы графини Миркаллы. На гротескном лице барона появилась таинственная улыбка, и он, все еще улыбаясь, опустил взгляд на потертый футляр для очков, который вертел в пальцах, а затем, посмотрев на отца, ответил:

— У меня есть много дневников и иных бумаг, написанных сим замечательным человеком, но наиболее любопытны из них записи, касающиеся как раз упомянутого вами визита в Карнштейн. Рассказы местных жителей, разумеется, все немного искажают и приукрашивают. Его действительно можно было назвать моравским дворянином, ибо он переехал жить в Моравию и был дворянского происхождения. Однако родился он в Верхней Стайрии. Достаточно сказать, что в молодости он был страстно влюблен в прекрасную Миркаллу, графиню Карнштейн, и та отвечала ему взаимностью. Ее ранняя смерть наполнила его неутешимой скорбью. А в природе вампиров заложена способность увеличивать число себе подбных, однако тут действует некий закон.

Предположим, что у нас имеется территория, полностью свободная от сей нечисти. Как появляются там вампиры и как они увеличивают свою численность? Сейчас узнаете. Некая личность, более или менее безнравственная, кончает с собой. Самоубийца при определенных обстоятельствах становится вампиром. Тот начинает пробираться по ночам к людям, его жертвы умирают, а в могиле почти с неизбежностью превращаются в вампиров. Так произошло и с прекрасной Миркаллой, которую погубил один из этих демонов. Мой предок Ворденбург, чей титул я ношу, вскоре обнаружил это, а в ходе своих дальнейших исследований узнал намного больше.

Среди прочего он пришел к выводу, что рано или поздно на покойную графиню, которая при жизни была предметом его обожания, падет подозрение в вампиризме. И он с ужасом представил, как ее останки яростно оскверняют при посмертной казни. Кстати, он оставил после себя любопытный труд, доказывающий, что вампира, лишенного привычного двойственного существования между сном и бодрстованием, ждет намного более ужасная загробная жизнь, и он твердо решился избавить свою некогда возлюбленную Миркаллу от подобной судьбы.

Разработав стратегию, он приехал сюда и изобразил извлечение ее останков из могилы, которые он перепрятал вместе с могильной плитой. Однако, уже достигнув почтенного возраста, он взглянул на содеянное с высоты прожитых лет и рценил его совершенно иначе, после чего с ужасом представил, какое наследие оставит после себя. Он написал для меня записку, где указал приметы точного местонахождения могилы и признался в содеянном обмане. Если он и намеревался что-либо предпринять, то смерть помешала его планам, однако рука далекого потомка — вашего покорного слуги — пусть слишком поздно для многих, но все же направила охотников к логову зверя.

Мы поговорили еще немного, и среди прочего барон сказал вот что:

— Один из признаков вампира — необыкновенная сила. Хрупкая рука Кармийлы стальными клещами стиснула запястье генерала, когда он занес топор для удара. Но сила эта не только физическая, ибо стиснутая вампиром конечность немеет, и онемение это проходит очень медленно, а может и вовсе не пройти.

Следующей весной отец повез меня в Италию, где мы прожили более года. Поездка эта состоялась задолго до того, как стал забываться ужас описанных событий, но до сих пор образ Кармиллы всплывает в моей памяти в двух различных ее воплощениях — то в облике игривой, томной и прелестной девушки, то яростного демона, увиденного в старой часовне… и нередко, когда я сижу в гостиной, погруженная в задумчивость, мне слышатся у двери легкие шаги Кармиллы.

Дж. Шеридан Ле Фану

Описание ряда таинственных злоключений по улице Анжер

Она не вполне заслуживает пересказа, эта моя история, а уж тем более — письменного изложения. Рассказывать ее мне, впрочем, доводилось, когда просили настойчиво, и делал я это в интеллигентной компании, окруженный доброжелательно внимающими мне лицами, испещренными теплыми бликами послеобеденного огня в камельке, в один из тех зимних вечеров, когда за стенами дома завывает вьюга, внутри же — покой и уют, и выходило, по-моему, — а кому тут судить, как не мне, — вроде бы вполне сносно. Но сделать, как просите меня вы, — чистейшей воды авантюра. Перо, чернила и бумага — не лучшие возки для непостижимого, а так называемый читатель — существо куда как менее благодарное, нежели слушатель. Ежели вы, однако, сумеете вдохновить своих приятелей прочесть сие с наступлением ночи, когда обычная прикаминная трепотня коснется вдруг кошмарных историй, связанных с аморфной жутью, — короче говоря, если вы гарантируете мне mollia tempora fandi, я исполню сей труд и изложу все от чистого сердца. Ну вот, а теперь, когда все необходимые предуведомления сделаны, больше не стану тратить слов попусту и просто изложу, как оно все было.

Мой кузен Том Ладлоу и я, — мы вместе штудировали медицину. Полагаю, Том мог бы добиться изрядных успехов на этом поприще, но он, бедолага, ударился вдруг в религию и умер совсем молодым, пав жертвой инфекции, подхваченной при каком-то очередном отправлении своих духовных обязанностей. Для настоящих моих целей достаточно будет упомянуть, что по натуре он был человек толерантный, однако же искренний и вполне жизнелюбивый; причем совершенный педант в вопросах чести и честности, в отличие от людей темпераментом вроде моего — легко возбудимых и нервных.

Мой дядя Ладлоу, отец Тома, в то самое время, пока мы с кузеном просиживали себе штаны на лекциях, приобрел три-четыре старых особняка по улице Анжер, один из них незаселенный. Сам дядя безвыездно проживал за городом, и Том, недолго думая, предложил мне за компанию с ним перебраться в пустующий дом и жить там, покуда это никому не мешает. Таким переездом мы убивали бы сразу двух зайцев — во-первых, новое жилье находилось гораздо ближе к местам наших штудий и школярских увеселений, а во-вторых, не лишними были и деньги, сэкономленные на плате за квартиру.

Мы не слишком-то были обременены мебелью, жили почти по-спартански, точно солдаты на биваке, поэтому и сборы отняли у нас времени не намного больше, чем у солдат по тревоге. Короче говоря, план наш был претворен в жизнь почти так же скоро, как и задуман. В передней гостиной мы устроили себе комнату для совместных штудий. Я занял спальню над ней, ну а Том — самую дальнюю на втором этаже, что лично мне никак не пришло бы в голову.

Сам дом, кстати говоря, оказался весьма древним. Фасад его был, похоже, малость подновлен где-нибудь с полвека назад, но, кроме жалких останков штукатурки, ничего более современного в наружной отделке не наблюдалось. Маклер, который по просьбе моего дяди покупал дом и вникал в бумаги, поведал мне как-то, что дом этот наряду с множеством прочей конфискованной собственности был продан через торговый дом Чичестер, чтоб не солгать, году в 1702-м, а во времена правления Джеймса Второго принадлежал сэру Томасу Хакету, лорд-мэру Дублина. Как стар был дом в ту давнюю пору, это мне неведомо, но, как бы там ни было, наверняка он успел повидать на своем веку достаточно всякого, чтобы в его атмосфере витала теперь некая мистическое тайна, возбуждающая и вместе с тем гнетущая, — что, впрочем, вполне естественно для столь древнего обиталища.

Во внутренней отделке также встречалось крайне мало признаков современности, — и оно, вероятно, к лучшему, ибо все здесь веяло седой стариной и диковатой экстравагантностью: мощные стены и потолки, грубоватые очертания дверей и окон, необычное диагональное расположение каминных полок, массивные балки перекрытий и громоздкие карнизы — не говоря уж об исключительной монументальности всех деревянных деталей отделки и в первую очередь балюстрад и оконных рам, кои вызывающе декларировали свою едва ли не античность и сумели бы заявить себя сквозь любые мыслимые и немыслимые нагромождения модной нынче мишуры и глянца.

Стены гостиных, впрочем, некогда кто-то озаботился затянуть обоями, которые, давно оставленные без ухода, выглядели теперь едва ли не драными; а старуха, что держала в переулке по-соседству грошовую лавчонку и дочурка которой — эдакая недотрога пятидесяти с лишком лет от роду — служила нашей единственной горничной, появляясь у нас с рассветом и целомудренно ретируясь, едва лишь накроет к чаю в наших парадных апартаментах, — так вот старушка эта еще помнила, как обитавший здесь прежде старый судья Хоррокс — тот самый, что, заработав себе репутацию вешателя, повесился затем и сам («в момент временного помрачения рассудка», как гласил вердикт коронерского жюри) на обычной детской скакалке, привязанной к прочным перилам, — так вот этот судья имел обыкновение собирать у себя самую изысканную публику на жаркое из оленины и редчайшие сорта старого портвейна. В те золотые деньки стены этих просторных гостиных горделиво красовались обоями золоченой кожи, что при подобных размерах комнат без сомнения смотрелось весьма впечатляюще.

Спальни наверху были обшиты суровыми деревянными панелями, но та, что находилась прямо над гостиной, отнюдь не угнетала вас, напротив — ощущение старинного уюта в ней совершенно подавляло всяческие смутные предчувствия. Вот дальняя спальня с ее эксцентрично расположенными меланхолическими оконцами, бессмысленно глазеющими на изножье монументального ложа, с большой темной нишей, какую можно встретить еще во многих старых домах Дублина — своего рода уборная, дарующая уединение тем, кому оно по душе, — эта опочивальня как раз представала некой мрачной обителью. В ночную пору «альков», как обыкновенно именовала туалетную нишу скромница-горничная, имел, на мой взгляд, особенно гнетущий вид. Вдали, тщетно сражаясь с темнотой, мерцала одинокая свеча Тома. А из самой гущи мрака, казалось, кто-то незримый уставился на вас и следит за каждым вашим шагом. И это еще только цветочки. Все помещение в целом, непонятно почему, вызывало у вас чувство неодолимого отвращения. Возможно, дело было в его странных пропорциях, в скрытом разладе неких непостижимых мистических связей, тех, что в иных помещениях создают ощущение уюта и безопасности, а здесь порождали лишь тревогу и недобрые предчувствия. Короче говоря, повторяю: никто и ничто не сумели бы убедить меня провести здесь ночь в одиночестве.

Я никогда не скрывал от бедолаги Тома свои иррациональные страхи; он же, в свою очередь, искренне над ними посмеивался. Судьбой было назначено, однако ж, преподать горе-скептику суровый урок.

Довольно скоро после переезда в наш респектабельный дортуар я начал вслух жаловаться на бессонницу. Видимо мне, дрыхнувшему обычно без задних ног и уж тем более без сновидений, особенно досаждала эдакая новизна, когда тебе, вместо обычного ночного покоя, почти каждая ночь преподносит пестрый букет кошмаров. А так оно и было на новом месте. После вводного курса сюрреалистических страшилок мои неприятности приняли окончательную отчетливую форму, облик того самого видения, которое практически без вариаций в заметных деталях посещало меня в среднем каждую вторую ночь на неделе.

А теперь пора поведать вам, как выглядел этот призрак в моем сне, моем кошмаре, моем дьявольском наваждении — называйте, как вам угодно, — этот злой гений, которому я служил чем-то вроде боксерской груши.

Я видел, или казалось, что видел, с самой отвратительной ясностью, невзирая на непроглядную тьму, каждый предмет обстановки и все мельчайшие детали опочивальни, где возлежал, безуспешно пытаясь заснуть. Это, как вам хорошо известно, вполне обычное предвестие любого ночного кошмара. Но вот затем, пока я лежал так, весь в дурных предчувствиях, точно в партере перед освещенной прожекторами сценой в томительном ожидании начала пошловатой пьески ужасов, делавшей мои ночи совершенно несносными, внимание мое неизменно, сам не знаю почему, приковывалось к окошку, что у изножья кровати. И неизменно меня медленно, но верно начинало охватывать жутчайшее отвращение. Я смутно сознавал как бы начало некой ужасающей прелюдии, исходящей неизвестно откуда и от кого (или от чего), но предназначенной единственно лишь усиливать мои мучения, а спустя какое-то время, которое казалось мне всегда неизменным, в окне внезапно появлялось изображение, как бы приклеенное к стеклу, точно под действием электрического магнетизма, и вот тогда начинался мой настоящий урок ужасов, который под конец всей истории мог тянуться уже часами. Картинка, так загадочно вставленная в раму окна, была портретом старца в цветастом малиновом халате, все складки которого до последней я и теперь вполне мог бы описать, старика с лицом, выражающим необыкновенное сочетание интеллекта, чувственности и силы, но в то же время зловещим и как бы помеченным скверной. Нос крючком, точно клюв стервятника; большие серые глаза слегка навыкат, излучающие жестокость и злобу. Голову венчала малиновая бархатная шапка; волосы, выбивавшиеся из-под нее, были выбелены временем, лишь кустистые брови сохраняли первозданную черноту. Как отчетливо я помню каждую черту, каждую тень, каждый блик света на этом каменном лике! Его демонический взгляд был уставлен в упор на меня, так же как и мой — с необъяснимой неотрывностью, точно притянутый магнитом кошмара, — на него, что выливалось в бесконечные часы ночной агонии. Но вот, наконец, «петух поет рассвет, и призрака уж нет», поработивший меня демон исчезает, а я, вконец измотанный бессонницей, встаю и вяло принимаюсь за свои повседневные дела.

Я отнюдь не испытывал — теперь даже точно не возьмусь объяснить почему, вероятно, по причине утонченности своих мук и неизгладимого сверхъестественного впечатления, оставляемого моей ночной фантасмагорией, — не испытывал потребности углубляться в конкретные ее детали в беседах с друзьями-приятелями о моих ночных пертурбациях. В ответ на расспросы я сообщал им лишь, что измучен обычными дурными снами, и, как верные неофиты популярных на медицинском факультете материалистических теорий, мы сообща прикидывали способы повернее дабы рассеять мои мороки, — но вовсе не заклинаниями, а, разумеется, самыми обычными тонизирующими препаратами.

Следует отдать должное этим укрепляющим средствам и признать — под их воздействием визиты проклятого портрета на время прекращались. Но уместно ли на основании того делать какие-либо выводы? Являлось ли мое необычное видение, отчетливое и ужасающее, продуктом исключительно моего воображения или, к примеру, следствием дурного пищеварения? Короче говоря, было ли оно субъективным (воспользуемся этим модным нынче словечком) или все же его можно было осязать, как некий внешний агент? Это, признайтесь, мой добрый друг, ни к чему нас не приведет. Злокозненный дух в виде портрета, подчинившего себе мои чувства, мог быть как просто сгустком энергии, так и плодом моих недомоганий, чем бы там я его ни считал. Что, по существу, означает весь моральный кодекс развенчанной ныне религии, обязывавший людей сдерживать их телесные, умственные и эмоциональные импульсы? Здесь явно просматривается некая связь между материальным и незримым — здоровый тонус системы со всей ее здоровой энергетикой, насколько это теперь нам известно, защищает организм от влияний, которые иначе могли бы превратить нашу жизнь в сущий ад. Гипнотизер или электробиолог терпят фиаско в среднем с девятью пациентами из десяти — так, может, сатанинские духи тоже? Условия, которые мы имеем лишь внутри живых организмов, являются абсолютно необходимыми для получения определенного спиритического феномена. Опыт иногда удается, иногда нет — вот и вся недолга.

Спустя какое-то время выяснилось, что мой скептически настроенный компаньон тоже хлебнул свою долю лиха. Но тогда я об этом еще ничего не знал. Однажды ночью, когда я спал на диво крепко, меня разбудил шум в коридоре: быстрые шаги за дверью, затем гулкий удар (как выяснилось впоследствии, бронзовым подсвечником по перилам), что-то звонко скатилось по ступенькам — и почти одновременно со всем этим в мою дверь вломился Том, ввалился спиной вперед, возбужденный до крайности.

Я вскочил с кровати и, не успев еще осмыслить происходящее, схватил его за плечо. Мы стояли — оба в ночных сорочках — у распахнутой настежь двери и сквозь балясины лестничных перил бессмысленно таращились в мутное коридорное окошко на призрачную луну в пелене облаков.

— Что стряслось, Том? Что с вами? Что за чертовщина тут творится? — В беспокойстве я невольно начал трясти своего приятеля.

Он основательно перевел дух, прежде чем ответить, но отвечал не вполне связно:

— Ерунда, полная ерунда… Я что-нибудь говорил? Что я сказал? А где мой свеча, Ричард? Как здесь темно… У меня… У меня ведь была свеча!

— Да уж, темновато малость, — отозвался я, — Но что все-таки случилось? Что это было? Почему вы молчите, Том? Уж не свихнулись ли вы часом? Что стряслось?

— Стряслось? А, уже прошло… Это, должно быть, сон, всего лишь сон… А вы разве так не считаете? Что же это могло быть еще, если только не сон?

— Ну, разумеется, — ответил я с внутренним содроганием. — Всего-навсего сон.

— Мне почудилось, — продолжал Том, — что в моей комнате был человек, и я выскочил из кровати, и… и… Но где же моя свеча?

— Скорее всего, у вас в комнате, — сказал я, — Сходить за ней?

— Нет, не стоит, не уходите… Это все ерунда… Я говорю, не надо! То был просто скверный сон. Заприте дверь, Дик; я, пожалуй, побуду немного с вами, мне как-то не по себе. А теперь, не затруднит ли вас зажечь свечу и приоткрыть чуток окно — что-то здесь душновато.

Я сделал, как просил Том, и он, накинув на себя, точно Гранвиль, одно из моих одеял, устроился на стуле возле постели.

Всем известно, как бывает заразителен страх, страх любого рода и сорта, но особенно тот, от какого страдал в ту минуту бедняга Том. И меня отнюдь не обуревало желание выслушивать жуткие подробности о видении, которое так обескуражило моего компаньона.

— Только не рассказывайте мне ничего о вашем дурацком сне, Том, — поспенщл заявить я самым пренебрежительным тоном, на деле же содрогаясь от страха. — Лучше поговорим о чем-нибудь еще; однако мне уже ясно как дважды два, что эта паршивая домина давит на нас обои£, и пусть меня вздернут, если я здесь останусь, чтобы и дальше мучиться так сказать “несварением желудка” или… или же от дурных снов! Так что предлагаю начать поиски комнат и, если не возражаете, завтра же, с утра пораньше.

Том согласно кивнул и, немного поразмыслив, сказал:

— Я тут прикинул, Ричард… Что-то давненько я не отдавал своего сыновнего долга. Поеду-ка я прямо завтра с утра, навещу отца и побуду у него денек-другой, а там, глядишь, вы уже подыщете нам другое жилье.

Я полагал, что такое его решение, принятое, очевидно, под сильнейшим впечатлением от встречи с призраком, развеется поутру вместе со всеми ночными мороками. Но я ошибался. Том отбыл в деревню с рассветом, предварительно условившись со мной, что, как только подворачивается подходящее жилье, я тут же отзываю его оттуда письмом.

Но, как бы я ни желал поскорее переменить место обитания, вышло так, что по ряду самых заурядных мелких причин я изрядно промешкал, и пролетела почти что неделя, прежде чем вещи мои были упакованы, а письмо Тому отправлено. Тем временем вашему покорному слуге самому довелось пережить одно-два пустячных приключения, которые теперь, с дистанции, представляются мне чистейшим абсурдом, но тогда — тогда они резко подстегнули мое рвение переехать.

Спустя один-два дня после отъезда моего сотоварища я сидел ночью при свече в своей спальне перед полным набором ингредиентов для приготовления крепкого пунша, разложенных на дурацком крохотном столике с паучьими лапками вместо ножек. В безвыходном положении, окруженный духами всевозможных мастей, я, как водится, прибег к мудрости предков и решил “крепить свой дух духом винным”. Но прежде чем приняться за свой снотворный пунш, я, отложив в сторону анатомический атлас, подкреплял себя вместо тонизирующих пилюль полдюжиной страниц из “Обозревателя”. Именно тогда я и услыхал шаги с лестницы, ведущей на чердак. Было два пополуночи, на улице тихо, как на церковном кладбище, и звучали они совершенно отчетливо. До меня доносились звуки эдакой медленной, старческой походки, будто кто-то, едва передвигающий ноги, спускался с чердака, и, что всего удивительнее, он был, очевидно, совершенно бос — звук его шагов напоминал нечто среднее между шлепком по мягкому месту и хлопком в ладошки, бррр, мерзость!

Наша пожилая фифа к тому часу давно уж ретировалась, никого, кроме меня, в доме быть не могло. К тому же таинственный визитер отнюдь не трудился скрывать свое присутствие — напротив, он как бы нарочно старался произвести побольше шума. Когда же его шаги достигли площадки возле моей комнаты, они вдруг стихли. Воображение живо нарисовало мне, как дверь через мгновение распахивается и на пороге предстает во плоти сам оригинал ненавистного мною портрета. Но, к счастью, спустя минуту движение возобновилось, и я с несказанным облегчением перевел дух. Гость в той же манере прошлепал по лестнице, ведущей вниз к гостиным, затем, после очередной паузы, дальше в холл, где его шаги постепенно заглохли.

К моменту, когда все стихло, я был, как говорится, охвачен не вполне здоровым возбуждением. Я вслушивался, но больше ничего не слышал. Собрав все свое мужество, я решился наконец на отчаянный поступок — открыл дверь и зычно гаркнул сквозь лестничные перила: “Кто здесь?” Никакого ответа, кроме гулкого эха, гуляющего по пустынным коридорам старого дома, я, естественно, не дождался; движение не возобновлялось; короче говоря, ничто не давало моим чувствам никакого конкретного ориентира. Есть, я думаю, нечто удивительно разочаровывающее (как в буквальном, так и в переносном смысле этого слова) в звучании чьего-либо голоса при подобных обстоятельствах, вызванное, вероятно, совершенным твоим одиночеством и тщетностью самого звука. Это удвоило мое ощущение изоляции, да и страхи мои тут же вернулись, как только я заметил, что дверь спальни, которую я определенно оставлял открытой настежь, теперь плотно закрыта. В жуткой панике, точно боясь быть отрезанным от последнего моего прибежища, я рванул назад в комнату, где в состоянии воображаемой осады, признаться, ощущение не из приятных, и провел немногие оставшиеся до утра часы.

Следующей ночью мой босоногий гость как будто не объявлялся, но еще через сутки, лежа без сна в своей кровати в потемках — полагаю, примерно в тот же час, что и прежде, — я вновь отчетливо расслышал его шаги, от самого чердака.

На сей раз я уже успел употребить мой пунш, в результате чего боевой дух гарнизона циатдели был на высоте. Подскочив с постели, я схватил кочергу, которой обычно мешал угли в камине, и уже спустя мгновенье был в коридоре. Звук шагов приутих в тот момент, темнота и холод прямо-таки обескураживали, и представьте себе мой ужас, когда я увидел, или вообразил, что увидел, темное чудище в облике не то человека, не то медведя, стоящее спиной к стене коридора и выпятившее на меня свои гигантские зеленоватые зенки, тускло светящиеся во мраке. Как я не сообразил тогда, что это всего-навсего коридорный буфет с нашими чашками и тарелками, теперь понять затруднительно. И все же, честно говоря, переваривая впоследствии это досадное происшествие снова и снова, я так и не сумел убедить себя до конца, что пал жертвой одного лишь разыгравшегося воображения, ибо в ту минуту я отчетливо видел, как чудище, после отдельных перемен в очертаниях, точно на ранней стадии трансформации, отделилось от стены в своем изначальном виде и вроде бы двинулось мне навстречу. Больше от страха, чем из мужества, я изо всех сил двинул ему кочергой по башке и под раздавшийся жуткий грохот нырнул обратно в свою комнату, не позабыв запереть за собой дверь на все имевшиеся запоры. Там, спустя минуту-другую, я вновь услышал жуткую босоногую походку, которая, как и в первом случае, затихла лишь где-то в холле.

Если даже видение это и было оптическим обманом и продуктом чистого моего воображения, а его ужасные глаза — не чем иным, как парой перевернутых чайных чашек, я по крайней мере получил некую моральную сатисфакцию от замечательного удара кочергой, смешав, во славу фантазии, божий дар с яичницей, как то засвидетельствовали наутро останки нашего чайного сервиза. Я попытался почерпнуть ребе из этих улик новую порцию мужества и спокойствия, но не слишком-то преуспел в том. Мог ли я среди этих осколков найти удовлетворительное объяснение жутким босым ногам и этому их беспрерывному “шлеп-шлеп-шлеп” по всем ступенькам лестницы моей зачарованной обители — и это в час, когда все доброе на земле спит и видит сладкие сны? Да будь все оно проклято! Даже думать о том мне было противно. Я был совершенно не в духе и с ужасом ждал приближения новой ночи.

И она пришла, — зловеще сопровождаемая стихией в виде сильной грозы и монотонной дроби проливного дождя. Улицы затихли раньше обычного, и к полуночи за струями ливня уже ничего иного не было слышно.

Устроившись на ночную вахту возможно уютнее, я зажег две свечи вместо обычной одной. На сей раз я решил не ложиться в постель, дабы постоянно быть наготове к вылазке со свечой в руке, так как, coute qui coute, решительно настроился повидаться, если только снова зрение не обманет, с таинственным гостем, нарушающим ночной покой моего жилища. Сидя как на иголках, я был не в силах даже открыть свой учебник. В напряженном ожидании жутких звуков я начал, насвистывая бодрые марши, мерять шагами комнату. Затем снова уселся и уставился на квадратную этикетку черной старинной на вид бутылки перед глазами, покуда ее текст “Фленаган сотоварищи, лучший старый солодовый виски” не превратился в своего рода ненавязчивый аккомпанемент мелькающим в моей голове жутковатым фантастическим образам.

Тишина тем временем становилась все плотнее, а тьма все гуще. Я тщетно пытался услышать с улицы звуки припозднившегося экипажа или хотя бы какой-нибудь отдаленной перебранки. Ничего, кроме завываний ветра, пришедшего на смену грозе, которая, видимо, бушевала теперь где-то вдали за Дублинскими холмами, вне пределов слышимости. В самом сердце огромного города я ощущал себя наедине с природой и Бог знает с кем там еще! Мое мужество таяло буквально на глазах. Однако пунш, низводящий столь многих до скотского состояния, вновь сделал меня мужчиной — и весьма ко времени, чтобы я смог своей укрепившейся нервной системой относительно спокойно воспринять студенистые звуки дряблых босых ступней, в очередной раз шлепающих вниз по ступеням.

Я не без содрогания взялся за свечу. Пересекая комнату, пытался даже сымпровизировать нечто вроде молитвы, но, прервав ее на миг, дабы прислушаться, так никогда и не завершил. Шаги продолжали звучать. Признаюсь, я замер у двери в нерешительности на мгновенье-другое, но все же, взяв себя в руки, распахнул ее. Выглянув в коридор, нашел его совершенно пустым — никаких тебе чудищ ни на площадке, ни на ступенях; а поскольку ненавистные звуки как будто поутихли, набрался храбрости совершить вылазку аж до самых перил. И о ужас! Одной-двумя ступенями ниже места, где я оказался, лестницу попирало нечто неземное. Мой глаз ухватил там движение, то было нечто вроде ступни Голиафа — серое, тяжеленное, мертвым весом шлепающее со ступени на ступень. Чтоб мне пропасть, это была такая чудовищная крыса, какой я не мог себе даже вообразить!

Как сказано у Шекспира, “иной не сносит чавканья свиньи, иной впадает в раж, кота завидя”. Я едва не спятил при виде той крысы. Вы можете смеяться, если угодно, но она уставилась на меня, казалось, совершенно по-человечьи злобным взглядом и, поскольку ерзала она буквально у меня под ногами, глядя снизу вверх, я распознал в нем, могу в том поклясться — тогда я лишь чувствовал, теперь же знаю точно, — инфернальный взгляд и ненавистное выражение лица моего старого “приятеля с портрета, вселившегося на время в эту вонючую тварь у меня под ногами.

Во мгновение ока я вновь оказался у себя в комнате — в таком ужасе и отвращении, что не поддаются никакому описанию, — и заложил дверь на все засовы, как будто снаружи ломился голодный лев. А чтоб их, этот проклятый портрет, а заодно и его прототипа! В душе я прекрасно сознавал, что эта крыса — да, да, эта самая крыса, КРЫСА, которую я только что имел счастье лицезреть, — есть не что иное, как жуткий маскарад моего исчадия ада, шаркающего в обличье крысы по пустынному дому с целью устроить какой-то свой дьявольский розыгрыш.

Наутро я ни свет ни заря уже брел по топким улицам и в числе прочих дел отправил наконец условленное письмо Тому. По возвращении, однако, я нашел дома записку от моего отсутствующего “сожителя”, извещающую о его намеченном на завтра прибытии, что меня обрадовало вдвойне, ибо я уже вполне преуспел в моих квартирных хлопотах, а перемена действующих лиц в этой пьесе представлялась мне особенно желательной в свете отчасти абсурдного, отчасти ужасающего приключения прошедшей ночи.

Я по-солдатски без удобств провел следующую ночь в своей новой квартире по Дигес-стрит, но уже к завтраку поспешил вернуться обратно в наш заколдованный замок, чтобы не прозевать возвращение Тома.

Я угадал — он явился туда тотчас же по приезде, и первый его вопрос был о наших успехах в поисках нового местожительства.

— Слава Богу! — искренне обрадовался он, узнав что все уже устроено, — Я в восторге от вас, Дик! Что до меня, то смею заверить вас: на всей земле нет причины, способной заставить меня провести еще одну ночь в этом кошмарном доме-западне.

— Не будите лиха! — вскричал я в неподдельном страхе и с гримасой отвращения. — У нас не было ни минуты покоя, с тех самых пор, как мы поселились здесь. — И я продолжал дальше в том же духе, припомнив попутно мое приключение с чудовищной старой крысой.

— Ну, если все дело в крысе, — заявил мой кузен, пытаясь обратить мои переживания в шутку, — то не стоит делать из мухи слона.

— Но ее глаза, дорогой мой Том, ее демонический взгляд! — упирался я. — Если бы вы сами повидали ее, вы бы не говорили так.

— Я склоняюсь к мысли, что лучшим заклинателем в вашем случае оказался бы упитанный кот, — смеясь, объявил Том.

— Тогда, может быть, выслушаем рассказ о вашем собственном приключении? — предложил я с изрядным сарказмом.

Брошенный мною вызов заставил Тома невольно оглянуться по сторонам — видать, разворошил я далеко не самые приятные из его воспоминаний.

— Вы услышите его, Дик, я расскажу вам, — сказал он. — Клянусь небом, сэр, расскажу, хотя делать это здесь мне как-то не по себе. Уповаю лишь, что среди бела дня мы достаточно крепки и привидениям не вполне по зубам.

И хотя он говорил это как бы в шутку, по-моему, он был вполне серьезен. В углу комнаты престарелая Геба упаковывала по корзинам жалкие останки нашего дельфтского фаянса. Но вскоре, приостановив возню, она буквально оцепенела с отвисшей челюстью и широко распахнутыми глазами. Исповедь Тома звучала примерно так:

— Я видел это трижды, Дик, целых три раза, и я совершенно уверен, что являлся субъектом некой инфернальной атаки. Я был в опасности, в самой настоящей опасности, и не дай я деру столь вовремя, мой рассудок наверняка пострадал бы, и это еще мягко сказано. Боже, какое счастье, что я унес ноги оттуда.

В первую ночь моего ужасающего злоключения я в позе покойно спящего возлежал на этом допотопном подобии великанской кровати. Даже вспоминать противно. Я бодрствовал при потушенной свече, но лежал тихо, будто уже заснул, и, хотя мысли мои не знали покоя, ни о чем плохом я не думал.

Полагаю, что примерно около двух пополуночи я и услышал первые звуки оттуда — из этого мерзкого укрытия в дальнем конце спальни. Такое впечатление, будто кто-то, протащив по полу добрый кусок веревки, приподнимал ее и снова пускал гулять кольцами. Разок-другой я садился в постели, но, ничего не заметив, решил, что за стенными панелями просто разгулялись мыши. Кроме обычного любопытства, я ничего тогда не ощутил и минуту-другую спустя перестал замечать эти звуки.

Сколько я лежал так, теперь трудно судить; но внезапно без всяких предисловий и предчувствий я увидел старика, весьма плотного с виду, в чем-то вроде халата светло-красного цвета и в темной шапке на седой голове, который медленно брел по диагонали, от алькова мимо моей кровати к чулану слева. У него было что-то зажато под мышкой; голову он держал слегка набок, и — Господь милосердный! Когда я увидел его лицо!..

Том помолчал, затем продолжил:

— Жуткое выражение его лица, которое мне не позабыть до самой смерти, ясно открыло, кто он такой. Никуда не сворачивая, он прошествовал мимо меня и скрылся в чулане у изголовья моей постели.

Пока это неописуемое воплощение вины и смерти двигалось мимо меня, я сам оцепенел, точно труп. Даже часы спустя после его исчезновения я ощущал себя неспособным шевельнуть хоть пальцем. Только с рассветом я набрался достаточно сил и храбрости, чтобы осмотреть свою комнату и особенно маршрут движения жуткого пришельца, однако же не отыскал ни единой улики чьего-либо присутствия. Никаких следов вторжения не обнаружил я и среди хлама, разбросанного по полу чулана.

Тогда я уже начал приходить в себя. Совершенно измотанный, под самое утро я забылся тревожным сном. Спустился позднее обычного и, застав вас не в духе после ваших собственных ночных грез о портрете, с оригиналом которого я, по-видимому, и имел счастье свидеться, решил умолчать о моем инфернальном видении. В сущности, я старался убедить самого себя, что столкнулся всего лишь с иллюзией, и просто-напросто опасался воскрешать в памяти жуткие впечатления минувшей ночи. Или же рассказом о моих переживаниях боялся подвергнуть нелегкому испытанию свой былой скептицизм.

Могу сказать, что подняться следующим вечером в спальню и снова улечься в постель потребовало от меня немалой выдержки, — продолжал Том. — Я вошел туда с известным трепетом, который, не стыжусь теперь признаться, под малейшим воздействием, мог обратиться в откровенную панику. Но эта ночь прошла относительно спокойно, а за ней и еще одна, и еще две или три. Я вновь обретал былую уверенность и начал было воображать, что снова верю в теорию спектральных иллюзий, которая так мало помогла моим чувствам в случае с первым видением.

Ведь как там ни считай, а все же призрак этот был не вполне традиционным. Он прошествовал через комнату, совершенно не замечая моего в ней присутствия — я не волновал его, ему не было до меня никакого дела. Какой тогда вообще смысл — если здесь это слово уместно — в его прогулках в зримом обличье? Ведь он мог, не утруждая себя хождением, оказаться в чулане мгновенно-так же легко, как перед тем оказался в темном алькове, не затрудняя себя входом в спальню в облике, доступном органам человеческих чувств. А кроме того, как, черт возьми, я его вообще разглядел?! Стояла кромешная тьма, свеча не горела, огонь в камине потух; и все же я видел его отчетливо, во всех цветах и деталях, как будто белый день на дворе. Хорошо объясняло бы все эти странности состояние каталепсии, и я помаленьку уже начинал верить, что так оно у меня и вышло.

Один из самых интересных феноменов, связанных с человеческой лживостью, это море мелких самообманов, коими мы потчуем сами себя и коим, в отличие от иных прочих, довольно охотно верим. Решительно уверяю вас, Дик, во всей этой истории я постоянно себя надувал и притом не верил ни единому слову собственного мошенничества. Однако же упорно продолжал лгать, как самый завзятый шарлатан, который ловит доверчивых простаков на один и тот же давно отработанный трюк — так и я надеялся своим комфортабельным скептицизмом взять в конце концов верх над моими демонами!

Призрак не являлся повторно, и это было весьма утешительно. Да и какое мне было, в сущности, дело до него самого вместе с его причудливым облачением и его необычным взглядом? Да никакого! Ну, повидаю я его еще разок, что за беда такая? Напичкав себя подобными увещеваниями, я сиганул в кровать, потушил свечу и, подбодренный громкими звуками пьяной перебранки на заднем дворе, быстро уснул.

Из этого глубокого забытья я вынырнул, как по внезапной тревоге. Я помнил, что видел какой-то страшный сон, но о чем он, забыл. Сердце бешено билось, весь потный, я был в большом беспокойстве. Усевшись на постели, я огляделся по сторонам. Лунный свет щедро вливался в комнату через незанавешенное окно; все было вроде по-прежнему, и, хотя шумная семейная сцена на заднем дворе, увы, уже улеглась, я услыхал, как какой-то припозднившийся гуляка распевает по пути к своему дому популярные комические куплеты под названием “Мерфи Дилени”. Пользуясь таким развлечением, я снова улегся, лицом к камину, и, смежив очи, постарался не думать ни о чем, кроме похождений героя этой песенки, с каждой минутой звучавшей все дальше и тише:

Раз Мерфи Дилени, затейник валлийский

В притон заглянул, чтоб наполнить бурдюк,

А выполз, по горло заправленный виски,

Душистый, как клевер, прямой, как утюг.

В конце концов певец, состояние которого, полагаю, не сильно разнилось с состоянием персонажа его песни, забрел слишком далеко, чтобы продолжать своими руладами услаждать мой слух; с его удалением я погрузился в тревожную полудрему, нисколько не освежающую. Песня продолжала вертеться у меня в голове; я снова и снова следовал извилистыми путями ее героя, почтенного сельского жителя, который, выбравшись из притона, плюхается в реку, а выуженный оттуда, предстает на суд коронера, который, выслушав заключение “коновала о том, что наш герой “мертвее гвоздя и, стало быть, умер”, выносит соответствующий случаю вердикт — как раз в момент, когда мертвец приходит в себя, после чего возникший между покойным и коронером непродолжительный, но острый конфликт улаживается миром благодаря очередному возлиянию и неиссякаемому чувству юмора.

Так в полудреме бродил я кругами по тропкам этой монотонной пьяной баллады — как долго, даже не знаю. В конце концов поймал себя на том, что бессознательно бормочу: “Мертвее гвоздя и, стало быть, умер”, а некий голос вроде внутреннего вторит едва различимо, но настойчиво: “Умер! Умер! И да спасет Господь его грешную душу!”— как вдруг совершенно проснулся и, продрав глаза, взглянул прямо перед собой.

Вы не поверите, Дик, не дальше, чем в двух ярдах, стоял тот самый проклятый тип, в упор глазея на меня с самым демоническим выражением на своем каменном лике!

Том прервался, чтобы перевести дух и смахнуть со лба испарину. Я чувствовал себя весьма и весьма неуютно. Наша перезрелая девица была даже белее Тома; и, поскольку пребывали мы весьма близко от места описываемого действа, нам всем, смею думать, оставалось лишь благодарить Бога, что на дворе теперь день со всеми приметами его будничной суеты.

— Всего лишь секунды три я видел его ясно, как вас, затем он стал таять, но еще долго в месте между мной и стеной, где он стоял, висело нечто вроде темного туманного столбика. Я определенно чувствовал, что он все еще здесь. Затем морок постепенно рассеялся. Схватив одежду, я поспешил в холл, где, приоткрыв прежде парадную дверь, наспех оделся, затем выскочил на улицу и бродил по городу до самого утра. С рассветом вернулся, совершенно измотанный и подавленный. Каким же дураком я был, Дик, постеснявшись обсудить тогда с вами причины моего скверного самочувствия! Я думал, вы посмеетесь надо мной, над моими философскими убеждениями, над моим обыкновением лечить вас от ваших же проблем с призраками с помощью единственно скепсиса. Я уверил себя, что теперь мне нечего ждать от вас пощады, и сохранил все свои ужасы при себе.

Теперь, Дик, боюсь, вам будет трудно в это поверить, но я много ночей после своего переживания вообще не поднимался к себе в комнату. Я засиживался в гостиной, дожидался, пока вы не отправитесь на боковую, затем прокрадывался в холл, тихонько выскальзывал наружу и просиживал в таверне “Робин-Гуд” ночные часы до последних клиентов, а после, как заправский ночной сторож, отправлялся до утра мерять шагами улицы.

Больше недели я вообще не лежал в кровати. Иногда удавалось прикорнуть прямо на скамье в “Робин-Гуде”, иногда поклевать носом на стуле в течение дня, но нормального сна я был лишен абсолютно.

Я был убежден, что мы должны подыскать себе новое жилье, но никак не мог заставить себя объяснить вам свою причину, поэтому откладывал разговор с вами со дня на день, а жизнь моя с каждым часом такой проволочки становилась все больше похожа на судьбу уголовника, по пятам которого неотступно идут констебли. От такого образа жизни я чувствовал себя совершенно больным.

Однажды в Полдень я позволил себе прикорнуть на часок на вашей кровати, затем это вошло в привычку; свою же я терпеть не мог, даже близко не подходил, кроме ежедневного визита украдкой поутру, наспех смять постель, чтобы наша Марта, войдя в зловещую опочивальню наводить порядок, не открыла тайну моих ночных отлучек.

Мне на беду, однажды вы заперли вашу спальню, а ключ унесли с собой. Я вошел к себе, чтобы, как обычно, придать постели вид, будто в ней спали. Ряд обстоятельств, как нарочно, сошлись тогда разом, чтобы подвести меня к эпизоду, который предстояло мне пережить ближайшей ночью. Во-первых, я буквально валился с ног от усталости и недосыпания; а во-вторых, моя истощенная нервная система была уже не столь восприимчива к страхам, как прежде, при любых иных обстоятельствах. Опять же, через открытую форточку в комнату вливалась бодрящая свежесть дня и, в довершение ко всему, яркий солнечный свет рассеивал всякие страхи. Что еще могло обуздать мое желание покемарить часок здесь, на своей постели? За окном звучал обычный дневной гомон, и лучи солнца достигали самых потаенных уголков спальни.

И, подавив последние робкие опасения, я уступил неудержимому соблазну: скинув только пальто и ослабив галстук, а также дав себе слово, что наслаждаться эдаким чудом, как перина, одеяло и подушка, буду не более получаса, я прилег.

Демон был чертовски коварен, он без сомнения наблюдал за моими безрассудными приготовлениями. Болван эдакий, я воображал себе, что мой организм, невзирая на изнурительное недельное недосыпание, окажется в состоянии пробудиться всего-навсего через полчаса! Какая наивность! Я Мгновенно забылся сном, подобным смерти.

Проснулся я спокойно, без какой-нибудь жутковатой причины, и притом сна ни в одном глазу. Было уже, как вы, Дик, должно быть, прекрасно помните, далеко за полночь. Так бывает после долгого глубокого сна, когда выспишься совершенно — просыпаешься неожиданно, спокойно и полностью.

В массивном кресле у камина сидел некто. Сидел он почти что спиной ко мне, но опознал я его безошибочно; он медленно обернулся — и небеса милосердные! Снова это каменное лицо с демоническими чертами! Призрак со зловещим и отчаянным выражением уставился на меня, на сей раз не было никаких сомнений, что он осознает мое присутствие, его лицо полыхнуло новой порцией дьявольской злобы, он неторопливо поднялся и побрел прямо к моей кровати. Я заметил у него на шее веревку, другой конец которой, свернутый кольцами, он держал в руке.

Мой добрый ангел-хранитель дал мне силы пережить все это. Несколько секунд я оставался лежать, парализованный взглядом жуткого фантома, который, приблизившись к постели, вдруг оказался прямо на ней. В следующее мновение я скатился на пол на дальнюю сторону и, уж не помню как, оказался в коридоре.

Но чары все еще не рассеялись; долина смертной тени еще не была мною пройдена до конца; ненавистный фантом проследовал за мной и туда; немного пригнувшись, он уже стоял у самых перил и сооружал петлю на свободном конце своего жуткого вервия, точно готовясь набросить на меня лассо; увлеченный этой зловещей пантомимой, он улыбнулся, и было в этой улыбке столько порока, столько невыразимого ужаса, что мои чувства мне отказали. Как очутился у вас в комнате, я просто не помню.

Я сбежал, Дик, и поступил совершенно правильно, тут и спорить не о чем. За чудесное это бегство, покуда жив, не устану благодарить небеса. Никому не дано постичь или представить себе, что значит для создания из плоти и крови столкнуться с подобным — никому, кроме тех, кто это пережил. Дик, призрак коснулся меня, и могильный холод, пронизав мою кровь, добрался до костного мозга, и я никогда уже не стану прежним, никогда уже, Дик, никогда!

Наша горничная, перезрелая барышня лет пятидесяти с гаком, как я, впрочем, уже упоминал выше, давно оставила свою возню с корзинами и с открытым ртом и выпученными чернуми бусинками глаз под высоко воздетыми жиденькими бровями, поминутно оглядываясь через плечо, постепенно подвигалась к нам. В ходе повествования она вполголоса отпускала различные эмоциональные реплики, но эти ее замечания, ради простоты и краткости, мы здесь опустим.

— Частенько я слыхивала об этом, — заявила она теперь, — но до сих пор не шибко-то верила — хотя почему бы и нет? Разве ж матушка моя, там внизу, в переулке, не ведает страшных историй об этом, упаси Господи! Но вы не должны были ночевать в задней спальне. Она заклинала меня не входить туда даже днем, и не дай Бог какой христианской душе оказаться там в одиночку в ночную пору. Она уверяла меня, что эта спальня евонная.

— Чья же это спальня? — спросили мы хором.

— Ну, его, старого судьи, судьи Хоррока то есть. Упокой Господи его грешную душу. — Она затравленно оглянулась по сторонам.

— Аминь! — бормотнул я. — Но разве он умер именно там?

— Именно там? Нет, вроде не совсем там, — отвечала она. — Вроде как этот старый греховодник повесился на перилах, упаси нас Господи! А в алькове вроде как нашли ручки от скакалки и ножик, которым он их отрезал, собираясь повеситься, пронеси нас Господи! Это была скакалка экономкиной дочки, матушка мне частенько рассказывала, девочка потом не зажилась на свете, она почти не спала по ночам, кричала от страха; говорят, ее мучил дух судьи, и она постоянно вопила в потемках при виде большого дядьки со сломанной шеей, такими примерно словами: “Господи! Господи! Он изводит меня, он заманивает меня! Мамочка, милая мамочка, не отдавай меня ему!” В конце концов бедная крошка отдала Богу душу, и умники-доктора решили, что от чего-то там в мозгу, а что еще они могли выдумать!

— Как давно все это случилось? — спросил я.

— Ох, ну откуда ж мне знать! — отвечала она, — Но, должно быть, ужасно давно, так как экономка была совсем старой, с трубкой во рту и не единого зуба, никак не моложе восьмидесяти, когда моя матушка в самый первый раз выходила замуж, а говорили, что была очень миленькой и нарядной барышней при старом судье; а сейчас моей матушке уже самой под восемьдесят; и что было гаже всего в том, что натворил этот потусторонний разбойник, упокой Господи его душу, запугав бедное дитятко до смерти, так это то, о Чем все говорили вслух и во что верил каждый. И матушка моя подтверждает, что несчастная малышка была его собственной дочкой; так что, куда ни кинь, повсюду он выходит злодей, э, тот вешатель, какого до него не знавала Ирландия.

— Из того, что вы говорили нам об опасности ночевать в этой спальне, — заметил я, — можно сделать вывод, что существуют и другие истории о появлении там привидений.

— Ну, люди разное себе болтают, всякие чудные вещи, — отвечала она с нескрываемой неохотой. — А почему бы это привидениям тут и не появляться? Разве не в этой спальне он ночевал больше двадцати лет? Разве не в этом самом алькове он готовил веревку для своего последнего приговора, какой прежде назначал сотням людей получше себя? И разве не в этой кровати лежал он после смерти, и разве не там его положили в гроб, и не оттуда ли сволокли в могилу на кладбище у церкви Петра после решения коронера? Есть много историй, моя матушка знает их все, особенно об одном несчастном пареньке, Николасе Спейте, который заработал-таки неприятности на свою бедовую голову.

— И что же рассказывают об этом Николасе Спейте? — заинтересовался я.

— А вот такая вот его история… — отвечала она.

И она действительно поведала нам весьма удивительную историю, настолько возбудившую мое любопытство, что позднее я не поленился навестить старую леди, ее матушку, от которой узнал множество дополнительных, весьма примечательных подробностей. И хотя я испытываю сильное искушение пересказать ее вам, пальцы мои уже с трудом держат перо, так что, пожалуй, отложим сей труд до поры. Впрочем, если вы пожелаете, в будущем не премину исполнить его в самом лучшем виде.

Выслушав историю, которую я здесь опускаю, мы с Томом задали рассказчице один-два дополнительных вопроса о видениях, наблюдавшихся в доме на протяжении многих лет после смерти судьи Хоррока.

— Они никому и никогда не приносили счастья, — отвечала горничная. — Здесь всегда что-то случалось, вроде, скажем, внезапной смерти, и довольно-таки часто. Первыми, кого я помню, была семья, теперь уж не припомнить фамилии, в общем, две молоденьких леди и их отец. Папаше было под шестьдесят, но, видели бы вы его, он был покрепче и поздоровее кого помоложе. Ну так вот, он-то и стал ночевать в этой злополучной задней спальне. Ну и ясное дело — оборони нас Господи от такой напасти! — однажды утром был найден в постели мертвым, голова его, черная, как баклажан, и распухшая, как пудинг, свисала почти что до пола. Они решили, что это обычный удар. Покойник, мертвее дохлой макрели, уже не мог их поправить, но старики-то у нас знали, что все дело в проклятом судье, сохрани нас Боже! Это дух судьи запугал его до бесчувствия и до смерти разом.

Потом, через какое-то время, дом взяла себе богатая пожилая леди, из незамужних. Не знаю уж, в какой из комнат она спала, но жила она там одна-одинешенька; и, как бы там ни было, когда слуги однажды явились поутру спозаранку, она сидела на ступеньках крыльца, тряслась и говорила сама с собой, ну чисто ум за разум. И никто никогда уже не сумел вытянуть из нее ни словечка, кроме: ”Не просите меня уйти, я обещала его дождаться”. Никто так и не сумел дознаться, кого это она собиралась ждать, но, ясное дело, те, кто ведал, что это за дом такой та самом деле, случай с ней тоже не пропустили мимо ушей.

Еще позже, когда дом стали сдавать внаем по частям, эту самую комнату снял Микки Бирн с женой и тремя ребятишками; и я своими ушами слышала от миссис Бирн, что детей что-то такое подымает по ночам в кроватках, и ей невдомек что, и они ежечасно кричат и плачут, ну точь-в-точь как покойная экономкина дочка; пока однажды ночью бедный Микки не хватил лишку, такое за ним водилось, и что вы себе думаете — посреди ночи ему вдруг почудился шум на лестнице, а под мухой он не придумал ничего лучше, как только пойти да разобраться. Ну, а уж после этого жена его услыхала только крик: “О Господи!”— да грохот, что разбудил весь дом; ну и, ясное дело, он лежал на самых нижних ступеньках с насмерть переломанной шеей…

Помолчав, горничная добавила:

— Я спущусь в переулок и это, пришлю Джо Геви упаковать остальные пожитки, ну и, значит, снести их по новому адресу.

Мы вышли все вместе, и каждый из нас, нисколько в том не сомневаюсь, вздохнул куда как свободнее, когда мы в последний раз переступили сей зловещий порог.

Сейчас же мне остается лишь кое-что прибавить в сооответствии со старинным обычаем, принятым в беллетристике, которая находит своих героев не только лишь среди головокружительных приключений, но приводит их к нам порой и из совершенно иных миров. Вам должно признать, что как плоть, кровь и слезы какого-нибудь романтического героя неотделимы от ткани обычной литературной поделки, так и дом наш из кирпича, дерева и известки составляет неотторжимую основу настоящего, пусть и не вполне внятного изложения сей доподлинной истории. Далее, обязан сообщить вам о катастрофе, постигшей в конце концов этот самый дом — спустя два года после описываемых событий пустующую недвижимость перекупил эскулап-шарлатан, именующий себя бароном Дулстоерфом, который заставил все окна гостиных бутылями с заспиртованными в них натуральными ужасами да завалил подоконники газетами с типично высокопарной и насквозь лживой саморекламой. Среди добродетелей сего джентльмена трезвость, увы, не числилась, и однажды ночью, изрядно хватив лишку, он подпалил полог своей кровати, едва не сгорел сам, а от дома осталось одно пецелище. Позднее дом был отстроен, и теперь в нем располагается похоронная контора.

Вот я и поведал вам о наших с Томом злоключениях, присовокупив к ним некоторые второстепенные, но заслуживающие определенного внимания детали. Теперь же с чувством исполненного долга хочу пожелать вам очень спокойной ночи и самых что ни на есть приятных сновидений.

Фитцджеймс О’Брайен

Золотой слиток

Глаза мои стали слипаться над новым трактатом по психологии магистра Брауна-Сикворда, и я отправился спать. Я уже лежал, когда вдруг услышал резкий ночной звонок.

Дело было зимой, и, признаюсь, я с великой неохотой вылез из теплой постели и спустился вниз, чтобы открыть дверь. За эту неделю меня уже дважды будили посреди ночи, причем по самым пустяковым поводам. В первый раз меня вызвали к юному наследнику богатого семейства, который порезал палец перочинным ножом, забавляясь им в постели. В другой раз меня позвали привести в чувство молодого джентльмена, лежавшего на лестнице без сознания, где его и нашел его перепуганный родитель. Свинцовый пластырь в первом случае и нашатырный спирт во втором — вот и все, в чем нуждались мои пациенты. Я даже не сомневался, что повод для нынешнего вызова был столь же незначителен. Однако я был слишком неопытен как врач и поэтому не упускал возможности попрактиковаться. Я ведь делал только первые шаги на пути врачевания и старался не пренебрегать даже вздорными просьбами о помощи. И я почтительно открыл дверь.

На пороге по щиколотку в снегу стояла женщина. Ночь стояла безлунная, и я разглядел только смутный силуэт, зато вполне отчетливо услышал, как стучат, словно кастаньеты, зубы незнакомки. Пронзительный ветер плотно прижимал ее одежду к телу, и, судя по тому, как ясно обрисовывалась фигура, женщина оделась явно не по погоде.

— Входите, входите, моя милая, — проговорил я поспешно, так как в переднюю, воспользовавшись полуоткрытой дверью, ворвался ветер и, похоже, вздумал похозяйничать в ней. — Можете обо всем рассказать мне в доме.

Она неслышно скользнула через порог, словно была бесплотным духом, и я закрыл дверь. Пока я возился в кабинете с лампой, женщина продолжала стучать зубами, и на мгновение мне даже показалось, что там, в темной передней, громыхает костями скелет. Я наконец зажег свет и позвал ее. Вскользь глянув на посетительницу, я поинтересовался, что за дело привело ее ко мне.

— С отцом несчастье, — сказала женщина. — Ему срочно нужен врач, хирург. Умоляю вас поспешить к нему.

Я поразился, услышав чистый, мелодичный голос. Такие голоса, за редким исключением, могут рождаться лишь в совершенных формах. Я внимательно посмотрел на свою гостью, но за плотной шалью разглядел лишь неясные очертания тонкого, бледного лица с большими глазами. Жалкое платье из старого линялого шелка висело на ней как на вешалке, что говорило о нищете, в которой жила его обладательница. На сгибах шелк проносился до дыр, а подол заляпанной грязью юбки обтрепался до бахромы. Туфли, наполовину прикрытые этим убогим одеянием, вконец раскисли от влаги и грязи. Руки женщина прятала под шалью, покрывающей ее голову. Концы шали свисали на грудь, очертания которой, хоть и несколько угловатые, показались мне не лишенными прелести. Бедность в ореоле таинственности нередко привлекает внимание. Тому пример статуя Монти «Нищенка под вуалью».

Так что же произошло с вашим отцом? — спросил я потеплевшим голосом.

— Он тяжело ранен, сэр. При взрыве.

— Вот оно что! Так он работает на заводе?

— Нет, сэр. Он химик.

— Химик? Выходит, он мне собрат по профессии. Подождите минутку, я только накину пальто. Вы далеко живете?

— На Седьмой аллее, в двух кварталах отсюда.

— Тем лучше. Мы будем у него через несколько минут. Кто-нибудь остался присматривать за ним?

— Нет, сэр. Отец никому не разрешает заходить в лабораторию, только мне. И даже сейчас, когда он так плох, он отказывается покинуть ее.

— Неужели! Он, видно, проводит какие-то важные опыты? Я сталкивался с подобными случаями.

Мы как раз проходили мимо фонарного столба. Женщина внезапно повернула голову и посмотрела на меня с таким ужасом в глазах, что я невольно оглянулся, ожидая увидеть позади неведомую опасность, угрожавшую нам обоим.

— Не… не спрашивайте меня, — задыхаясь, проговорила она. — Он вам все расскажет. Но прошу вас, быстрее. Боже правый! А вдруг он умер?

Я промолчал, но позволил ей крепко ухватить меня за руку, и она понеслась вперед огромными прыжками, будто то была не молодая девушка, а дикий зверь. Мне стоило немалого труда поспевать за ней. Наконец мы остановились перед неказистым обветшалым домом на Седьмой аллее, неподалеку от Двадцать третьей улицы. Женщина распахнула дверь и, не отпуская моей руки, буквально втащила меня по лестнице наверх, куда-то на четвертый этаж пристройки к основному зданию. Вскоре я стоял в небольшой комнате, освещенной тусклой лампой. В углу на убогом жестком ложе неподвижно лежал человек, в котором я угадал своего пациента.

— Вот он, — сказала девушка, — идите к нему. И… и скажите, не умер ли он? Я боюсь смотреть.

Пол устилало множество разбитых и поломанных химических приборов, и мне пришлось пробираться между ними. На полу валялась опрокинутая французская жаровня на треножнике; уголь, еще теплый, рассыпался по всей комнате. По разным углам кучами громоздились тигли, перегонные кубы, реторты; на маленьком столике теснились многочисленные склянки с различными минералами и металлами, в которых я распознал сурьму, ртуть, графит, мышьяк, буру… Да, то было поистине жилище химика, причем бедного. Приборами, несомненно, пользовались, и не один раз. Не было того сияния изысканно-тонкого стекла и металлического глянца, что ослепляет в лаборатории химика состоятельного. Здесь все указывало на бедность. Вместо разбитых тиглей отец девушки приспособил аптечные банки, а цветные реактивы рассовал по обычным темным бутылкам вместо привычных прозрачных пузырьков. Нет ничего печальнее, чем видеть науку или искусство в нищете. Бедно одетый ученый, истрепанная книга или расстроенная скрипка молча взывают к нашему сочувствию.

Я приблизился к жалкой постели, на которой лежал пострадавший. Мужчина тяжело дышал, повернувшись лицом к стене. Я осторожно взял его за руку, чтобы привлечь внимание.

— Как вы себя чувствуете, мой бедный друг? — спросил я его. — Куда вас ранило?

При звуке моего голоса он подскочил и, съежившись, прижался к стене, словно загнанный в угол зверек.

— Кто вы такой? Я вас не знаю, — заговорил он быстро и сердито. — Кто привел вас сюда? Вы — чужой. Как вы смели войти? Что вы тут делаете? Шпионите за мной?

— Я не шпионю, — мягко возразил я. — Я узнал, что с вами случилось несчастье, и пришел лечить вас. Я — доктор Луксор. Вот моя визитная карточка.

Старик взял карточку и впился в нее глазами.

— Вы — врач? — недоверчиво спросил он.

— А также хирург.

— Вы давали клятву не раскрывать секретов своих пациентов.

— Несомненно.

— Боюсь, я ранен, — прошептал он, внезапно ослабев и едва не падая.

Я воспользовался случаем и бегло осмотрел его. Руки, часть груди и лица были страшно обожжены. Старика, конечно, мучила боль от ожогов, но его жизни, по-моему, ничто не угрожало.

— Вы никому не расскажете о том, что узнали здесь? — забеспокоился старик, беспомощно глядя на меня, пока я накладывал на ожоги мазь. — Обещайте мне!

Я кивнул.

— В таком случае я доверяюсь вам. Я хорошо заплачу, только вылечите меня.

Я едва сдержал улыбку. Сам Лоренцо дель Медичи, который владел сундуками с миллионами дукатов, не обратился бы к своему лекарю с более самодовольным видом, чем этот обитатель убогого жилища на четвертом этаже наемного дома на Седьмой аллее.

— Вам следует соблюдать покой, — сказал я. — Вам вредно волноваться. Я оставлю вашей дочери успокоительное, и вы примете его немедленно. Утром я вас навещу. А уже через неделю вы поправитесь.

— Слава Богу! — донесся шепот из темного угла у двери. Я обернулся и увидел в темноте неясную женскую фигуру, стиснувшую в отчаянии руки.

— Моей дочери! — вскричал старик, вновь подпрыгнув на постели. — Так вы ее видели? Когда? Где? Да будет она трижды прок…

— Отец! Отец! Только не это… не надо! Не проклинай меня!

Бедная девушка сорвалась с места и с рыданиями упала перед кроватью на колени.

— А! Воровка! Пожаловала! Сэр, — обратился он ко мне, — несчастнее меня нет никого на свете. Помните о Сизифе и Прометее, которые мучаются с начала времен: один все вкатывает в гору камень, а тот вечно скатывается; другого терзает орел? Мифы живучи. Вот мой камень, неизменно сокрушающий меня! Вот та хищная птица, которая не устает клевать мое сердце! Вот она! Вот! Вот!

И старик, с негодованием и ненавистью потрясая раненой рукой, изуродованной повязкой и бинтами, указал на женщину, которая рыдала у его постели.

Я ужаснулся. В ту минуту я не смог бы даже утешить его: я словно оцепенел. Рознь среди близких по крови действует на посторонних как удар тока.

— Выслушайте меня, сэр, — продолжал он, — . и я выверну эту раскрашенную гадюку наизнанку. Вы поклялись мне, что не предадите меня. Я — алхимик, сэр. Уже с двадцати двух лет меня влекла удивительная, непостижимая тайна. Да, раскрыть лепестки таинственной Розы, охраняемой страшными шипами; расшифровать изумительную Грань изумруда; соединить в мистическом браке Красного Короля и Белую Королеву; слить их душой и телом на веки вечные, выбрав строгие пропорции земли и воды, — такой была моя возвышенная цель, таким был дивный подвиг, который я совершил.

Я сразу распознал в этом бессмысленном наборе фраз жаргон истинного алхимика. Рипли, Фламел и другие показали миру в своих сочинениях удручающую картину научной неразберихи.

— Два года тому назад, — взволнованно продолжал бедняга, — мне удалось решить эту грандиозную задачу: превратить цветные металлы в золото. А сколько я до этого выстрадал — один Бог знает, да вот эта девица. Я все сложил на алтарь во имя великой цели: еду, одежду, воздух, прогулки — все, кроме крыши над головой. И мои тяжкие труды увенчались успехом. То, что Николас Фламель совершил в 1382 году, Джордж Рипли — на Родосе в 1460 году, Александр Сетон и Майкл Скудивогиус — в семнадцатом веке, я сделал в 1856 году. Я сотворил золото! Я сказал себе: «Я изумлю Нью-Йорк посильнее, чем Фламель когда-то изумил Париж». Тот был всего лишь жалким подражателем, который однажды проснулся знаменитым. Я же прикрывал себе спину дырявой ветошью, ведь я соперничал со всеми Медичи. День и ночь я трудился как вол, и все потому, что мне никак не удавалось сделать за один раз больше определенного количества. И ведь я проделывал это совсем не так, как описывают — да что там описывают — намекают, — древние алхимические книги. Но я верил, что с опытом придет и умение и что совсем скоро я смогу затмить своим богатством богатейших монархов земли.

Я трудился в поте лица. Каждый день я отдавал этой девице все золото, что мне удавалось изготовить, и просил при этом приберечь то, что останется после необходимых затрат по хозяйству. Но мы продолжали прозябать в той же нищете, что и раньше. Я немало удивлялся этому, но потом, поразмыслив, решил, что подобная бережливость достойна только похвалы. Я решил, что дочь моя поступает мудро: экономит сейчас, чтобы потом, когда у нас накопится достаточно золота, мы смогли жить припеваючи. Поэтому я не упрекал ее в скупости, но, сжав зубы, работал не покладая рук.

Все золотые слитки получались у меня одного размера. Небольшие такие, долларов на тридцать — сорок пять. Я подсчитал, что за два года изготовил пятьсот таких слитков, и если каждый стоит в среднем тридцать долларов, то должна скопиться порядочная сумма в пятнадцать тысяч. Если вычесть из этой суммы наши более чем скромные расходы за два года, то должно остаться почти четырнадцать тысяч долларов. И я решил, что настала пора возместить себе все те годы лишений, что я перенес, и окружить свое дитя и себя теми благами, которые нам теперь по карману. Я пошел к дочери и сказал ей, что намерен запустить руку в нашу сокровищницу. К моему изумлению, она разразилась слезами и призналась, что у нее нет ни гроша. Дескать, все сбережения у нее украли. Меня тогда чуть удар не хватил. Я пытался выяснить, каким образом нас ограбили. Увы! Кроме истерических рыданий и потока слез я ничего не добился.

Как ни тяжело мне было, доктор, но я справился и с этой бедой. Недаром мой девиз — nil desperandum[2]. С удвоенной энергией я снова встал у тигля и чуть ли не через день изготавливал по слитку. На этот раз я решил сам припрятывать их. Но представьте себе, в первый же день, когда я уже готов был бросить на расплавленный металл порошок философского камня, девица Марион — так зовут мою дочь — явилась ко мне, хныча, и стала меня уговаривать, чтобы я позволил ей позаботиться о нашем капитале. Я наотрез отказался и сказал, что больше не доверяю ей. Однако она повисла у меня на шее и грозилась уйти из дому, если я не буду отдавать ей слитки на хранение. Короче, Марион пустила в ход все их женские уловки, и у меня не хватило духу отказать ей.

— И, однако, посмотрите, как мы живем, — продолжал старый алхимик, тоскливо оглядывая убогое жилище. — Питаемся мы хуже некуда, ходим в старых обносках; а плата за эту дыру — сущие гроши. И что я в таком случае должен думать об этой гнусной особе? Она, только она ввергла меня в ужасную нищету. Как по-вашему: она просто жадюга Или картежница? А может, она… пустилась во все тяжкие и проматывает денежки неведомо где? О доктор, доктор! Не вините меня за то, что осыпаю ее проклятиями. Я испил свою чашу страданий до дна. — С этими словами несчастный старик закрыл глаза и с мучительным стоном опустился на подушку.

Необычный рассказчик пробудил в моей душе самые противоречивые чувства. Я взглянул на Марион, которая терпеливо выслушивала ужасные обвинения в скупости, и удивился ангельскому выражению покорности на ее лице. Невозможно представить, чтобы человек с такими ясными глазами, с таким благородным лбом и по-детски припухлыми губами мог быть так чудовищно жаден или лжив, как изобразил ее старик. Я не сомневался, что старый алхимик попросту свихнулся, — а у какого алхимика с головой все в порядке? В душе я посочувствовал бедной девушке, что юность ее омрачена таким страшным горем.

— Как вас зовут? — спросил я старика и взял его горячие, дрожащие пальцы в свои.

— Уильям Блейклок, — ответил он. — Родом я из древнесаксонской семьи, сэр. В свое время она выпестовала немало настоящих мужчин и женщин. Боже мой! Как могло случиться, что в нашем роду появилась подобная женщина? — Старик с таким отвращением и презрением взглянул на дочь, что я содрогнулся.

— Но, может, вы ошибаетесь насчет дочери? — учтиво спросил я. — У алхимиков нередко возникают иллюзии…

— Что вы говорите, сэр? — вскричал старик, подскочив на кровати. — Что? Неужели вы сомневаетесь в том, что золото можно изготовить? Да будет вам известно, сэр, что в 1854 году магистр Теодор Тиффрё изготовил золото в Париже в присутствии магистра Левола, пробирщика Императорского Монетного двора, а 16 октября того же года о результатах опыта доложили перед учеными мужами Академии наук. Впрочем, постойте. У меня есть доказательство получше. Я заплачу вам одним из моих слитков, а вы будете лечить меня, пока я не поправлюсь. Принеси-ка мне слиток!

Последние свои слова он адресовал Марион; та все еще стояла на коленях у его постели. Мне стало любопытно, как она отнесется к его распоряжению. Девушка побледнела, но не двинулась с места; она лишь молча стиснула в отчаянии руки.

— Сейчас же принеси мне слиток, кому говорят! — вспылил алхимик.

Марион умоляюще посмотрела на него. Губы ее задрожали, и по бледным щекам медленно скатились две большие слезы.

— Выполняй, что велю, противная девчонка! — зло закричал старик. — Или клянусь всем, чем я дорожу на небе и на земле, что наложу на тебя свое вечное проклятие!

Девушка явно страдала. На мгновение я почувствовал, что обязан вмешаться и как-то помочь ей. Но мне было безумно интересно, чем все кончится, и я промолчал.

Угроза отца, произнесенная с неистовой страстью, похоже, напугала Марион. Она вскочила на ноги, точно ужаленная, и ринулась в соседнюю комнату. Вскоре она вернулась, вложила мне в руку небольшой предмет и, горько плача, упала в кресло, стоявшее в дальнем углу комнаты.

— Вот видите, видите… — насмешливо произнес старик, — как неохотно она расстается с ним. Возьмите его, сэр, он ваш.

Это был небольшой брусок металла. Я внимательно рассмотрел его, взвесил на руке… цвет, вес — все говорило о том, что этот брусок действительно из золота.

— Сдается мне, вы сомневаетесь в его подлинности, — сказал алхимик. — Вон на том столике кислоты, так что можете проверить.

Должен признаться, я и в самом деле сомневался, но, последовав совету старого алхимика, я отмел всякие подозрения по этому поводу. Брусок оказался золотом высшей пробы. Я с удивлением смотрел на него. Выходит, рассказ старика — не выдумка? И за красивой внешностью этого ангелоподобного создания, его дочери, скрывается демон жадности? Или же она — раба самых дурных пороков? До сих пор я с подобным не сталкивался и, признаюсь, растерялся. Донельзя изумленный, я переводил взгляд то на отца, то на дочь. По выражению моего лица старик, очевидно, догадался, что творится у меня в душе, потому что вдруг произнес:

— Вижу, вы удивлены. Ничего странного! Вы были вправе считать меня сумасшедшим, но теперь-то вы убедились, что я в своем уме?

— Но, мистер Блейклок, — возразил я, — я не могу взять это золото. Не имею права. Я не беру так много за визит.

— Берите, берите, — нетерпеливо повторил он. — Это ваш гонорар за все то время, что вы будете лечить меня. А кроме того, — добавил он с заговорщицким видом, — я бы хотел заручиться вашей дружбой. Хочу, чтобы вы защитили меня от нее. — И старик указал забинтованной рукой на Марион.

Я посмотрел туда и поймал ответный взгляд — полный ужаса, недоверия, отчаяния. Красивое лицо исказилось и стало уродливым.

«Так это правда, — подумалось мне. — Она и впрямь самый настоящий демон».

Я встал, чтобы откланяться. Разыгравшаяся на моих глазах семейная драма стала тяготить меня. Вероломство близкого по крови чудовищно по своей сути, и на такое просто невозможно смотреть. Я выписал старику рецепт, пояснил, как менять повязки на ожогах и, пожелав ему спокойной ночи, заторопился к выходу.

На шаткой лестничной площадке было темно хоть глаз выколи. Пока я нащупывал в темноте ступеньки, моей руки кто-то вдруг коснулся.

— Доктор, — прошептал голос, и я узнал Марион Блейклок. — Доктор, вы умеете сострадать?

— Думаю, да, — коротко ответил я, убрав руку. Ее прикосновение было мне неприятно.

— Тсс! Не говорите так громко. Если в вашем сердце есть хоть капля жалости, умоляю вас: верните мне тот золотой слиток, что отец дал вам сегодня вечером.

— Боже праведный! — воскликнул я. — Как можно, чтобы прекрасная женщина была такой корыстной, бесстыдной дрянью?

— О, вы совсем не знаете… я не могу рассказать вам! Не судите меня так строго. Бог свидетель, я не такая, как вы думаете. Когда-нибудь вы узнаете… Но, — запнулась она, — слиток… где он? Он мне очень нужен. Я пропала, если вы не вернете его.

— Возьми его, обманщица! — вскричал я и подал ей слиток, в который она вцепилась что было сил. — Я и не собирался забирать его. Золото, изготовленное под той же крышей, что укрывает тебе подобных, проклято.

Оставив без внимания ее жалкие попытки остановить меня, я спустился, спотыкаясь, по лестнице и поспешил домой.

На следующее утро дверь кабинета, где я выкуривал свою обычную сигару и размышлял о странных ночных знакомых, открылась, и вошла Марион Блейклок. У нее был тот же испуганный вид, что и вчера; она с трудом переводила дыхание, словно всю дорогу бежала.

— Отец встал с постели, — выдохнула она, — и снова хочет заняться своей алхимией. Это не убьет его?

— Да что вы! — холодно проговорил я. — Но лучше бы ему остаться в постели, чтобы не растревожить раны. Впрочем, не волнуйтесь; его ожоги не столько опасны, сколько болезненны.

— Слава Богу! Слава Богу! — с жаром воскликнула она и, прежде чем я успел опомниться, схватила мою руку и поцеловала ее.

— Ну же, хватит, — сказал я, отдергивая руку. — Вы мне ничем не обязаны. Вам бы лучше вернуться к отцу.

— Не могу, — ответила она. — Ведь вы презираете меня… разве нет?

Я промолчал.

— Вы считаете меня чудовищем… преступницей. Когда вчера вы отправились домой, то удивились, как такое подлое создание, как я, может быть красивым.

— Вы ставите меня в неловкое положение, мадам, — сухо произнес я. — Прошу вас избавить меня от этого.

— Погодите. Мне больно оттого, что вы плохо думаете обо мне. Вы хороший и добрый, и мне хочется, чтобы вы видели во мне человека. Если бы вы знали, как я люблю своего отца!

Я не мог сдержать горькой усмешки.

— Вы не верите? Хорошо, я расскажу вам. Всю ночь я не смыкала глаз и все думала, сказать вам или нет. Я не смела, но сейчас я решилась. Я больше не могу жить во лжи. Угодно ли вам выслушать меня? Я хочу оправдаться перед вами.

Я согласился. Ее чудесный мелодичный голос и невинная чистота ее черт завораживали меня. Я уже почти верил в ее невиновность.

— Отец поведал вам не все. В течение многих лет его преследовали неудачи в поисках секрета, как получить золото из других металлов. Он вам не признался, что эти неудачи едва не убили его. Два года назад он был на грани смерти, когда работал, не щадя сил в своей безумной гонке за призраком золота, и с каждым днем все больше слабел и чах. Я видела, что если его разум не освободится от этого бремени, то он умрет. Мне было плохо от одной мысли об этом. Я ведь любила его… и сейчас люблю. Люблю, как никто другой. Все эти годы лишений я держала дом на себе, зарабатывая на жизнь иглой. Это тяжкий труд, но я шила… и сейчас шью!

— Как? — вскричал я с изумлением. — Разве…

— Выслушайте меня до конца, прошу вас. Наберитесь терпения. Мой отец умирал, видя, как рушатся его надежды. Я должна была спасти его. Я работала день и ночь, до изнеможения, и сумела скопить почти тридцать пять долларов банкнотами. Я обменяла их на золото и однажды, когда отец отвернулся, бросила золото в тигель, где отец в который раз пытался получить этот драгоценный металл. Я уверена, Бог простит мне мой обман. Я ведь не знала, что моя глупость доведет нас до нищеты.

Вы и представить себе не можете, как радовался отец, когда обнаружил на дне тигля осадок из чистого золота. Он плакал, плясал, и пел, и строил воздушные замки. У меня даже голова пошла кругом. Он отдал мне слиток, чтобы я его сохранила, и вновь занялся своей алхимией. И опять все повторилось. Отныне он всегда находил в тигле одинаковое количество золота. Лишь я одна знала, в чем секрет. Бедный мой отец! Он был счастлив почти два года. Ведь он даже не сомневался, что копит состояние. Все это время я усердно работала иглой. Но когда отец обратился ко мне за сбережениями… О, это потрясло меня. Только тогда до меня дошло, как глупо я себя вела. Я не могла дать ему денег. У меня их и не было. Никогда. Но он твердо верил, что у нас четырнадцать тысяч долларов. Сердце мое едва не разорвалось, когда я узнала, что отец подозревает меня в самых низменных поступках. Но я не виню его. Ведь мне нечего было сказать о богатстве. А он так верил в него, и все из-за меня. Я должна была понести наказание за свою ошибку. Ведь скажи я ему правду — и она бы убила его. Поэтому я молчала. И страдала.

Остальное вам известно. Теперь вы знаете, Отчего я так неохотно отдала вам слиток… отчего я так унизилась, когда попросила его обратно. Ведь только благодаря этому слитку я смогла бы и дальше обманывать отца. Но теперь с моих глаз будто повязка спала. Нет больше сил моих жить во лжи. Я не в состоянии слушать, как отец, которого я люблю больше всех на свете, каждый день поносит меня. Я сегодня же во всем откроюсь ему. Но не могли бы вы пойти вместе со мной? Он так слаб, что, боюсь, не выдержит правды.

— Охотно, — ответил я и взял девушку за руку. — Думаю, ему не грозит опасность. Но прежде, — добавил я, — позвольте попросить у вас прощение за то, что ранил, пусть даже ненадолго, такое благородное сердце. Вы — настоящая мученица, ничуть не хуже тех, чьи страдания церковь увековечила в запрестольных образах.

— Я знала, что вы меня поймете. — И Марион всхлипнула, пожимая мне руку. — Но поторопитесь. Я сама не своя. Поспешим к отцу и расскажем ему все как есть, но поосторожнее.

Когда мы вошли, старый алхимик суетился подле тигля на маленькой жаровне, в котором булькала непонятная смесь. Старик поднял глаза.

— Не бойтесь за меня, доктор, — произнес он, слабо улыбаясь, — не бойтесь. Но я не позволю пустяшной боли помешать моей грандиозной работе. Кстати, вы как раз вовремя. Через несколько мгновений свершится брак Красного Короля и Белой Королевы, как Джордж Рипли называет это великое таинство в своей книге «Двенадцать врат». Да, доктор, не пройдет и десяти минут, и вы увидите багряное сияние чистейшего золота.

Несчастный старик торжествующе улыбнулся и помешал свою несуразную смесь длинным прутом, который он с трудом удерживал забинтованными руками. Мне было больно смотреть на него.

— Отец, — тихим, надломленным голосом проговорила Марион, приближаясь к бедному, старому простаку, — я прошу простить меня.

— А, лицемерка! За что? Ты собираешься вернуть мне золото?

— Нет, отец. За то, что два года я обманывала тебя…

— Я знал! Я знал! — закричал старик. Его лицо сияло. — Все это время она прятала от меня целых четырнадцать тысяч долларов и сейчас пришла, чтобы отдать их. Ну конечно, я прощу ее. Где же они, Марион?

— Отец… я должна сознаться. Ты никогда не делал золота. Мне за всю жизнь удалось скопить лишь тридцать пять долларов, я купила на них золотой слиток и все время подбрасывала золото в тигель, когда ты отворачивался, и.:. Я вела себя так только потому, что ты умирал от разочарования. Я знаю, что поступала дурно, знаю… но, отец, я хотела как лучше. Ты ведь простишь меня, да? — И бедная девушка шагнула навстречу старому алхимику.

Тот смертельно побледнел и упал бы, пошатнувшись, но быстро пришей в себя и желчно рассмеялся.

— Сговорились, да? — с горькой насмешкой произнес он немного погодя. — Какой вы, доктор, молодец! Решили, значит, помирить меня с этой неблагодарной девицей. Сочинили какую-то дурацкую басню, где я в роли простофили, а она — ни дать ни взять примерная дочь. Грубо сработано, доктор! Ваша затея провалилась. Не желаете попробовать еще раз?

— Уверяю вас, мистер Блейклок, — сказал я как можно серьезнее, — я считаю, ваша дочь говорит правду. Вы и сами убедитесь в этом. Золотой слиток, которым она так часто вводила вас в заблуждение, у нее. А значит, в тигле золото не появится.

— Да вы просто глупец, доктор, — убежденно проговорил старик. — Девчонка заморочила вам голову. Не пройдет и минуты, как я выну отсюда кусок золота, чистого как слеза. Это убедит вас?

— Убедит, — ответил я.

Марион порывалась вмешаться, но жестом я попросил ее молчать. Уж лучше пусть он сам уверится…

Мы ждали решающей минуты. Старик, все еще улыбаясь в предвкушении своего триумфа и приговаривая себе под нос, продолжал помешивать в тигле. «Ну вот! — услышал я. — Начинается. Та-ак, вот и накипь. А вот теперь на ней зелено-бронзовый отлив. Что за чудная зелень! Предвестница багряно-золотистого цвета, а значит, цель близка. Ага! Вот и золотой багрянец проступает… потихоньку… потихоньку! Он густеет, сверкает, ослепляет! А вот и оно!» С этими словами старик подхватил тигель специальными щипцами и медленно понес его к столу, на котором стоял медный сосуд.

— Так-то вот, Фома неверующий! — воскликнул он. — Убедитесь сами!

И он стал осторожно выливать содержимое тигля в медный сосуд. Когда тигель опустел, старик подозвал меня.

— Подойдите же, доктор, вот вам доказательство. Смотрите сами.

— А вы уверены, что в тигле есть золото? — спросил я, не двигаясь с места.

Он засмеялся, насмешливо покачав головой, и заглянул в тигель. Его лицо покрыла смертельная бледность.

— Пусто! — закричал он. — Что за чертовщина! Куда подевалось золото? Марион!

— Вот оно, отец, — произнесла девушка, доставая из кармана слиток. — Это все наше богатство.

— А! — пронзительно вскрикнул старик. Тигель выпал у него из рук. Пошатываясь, он направился к слитку, который Марион протягивала ему. Сделав три шага, он упал лицом вниз. Марион бросилась к нему, попыталась поднять, но не смогла. Я мягко отстранил ее и положил старому алхимику руку на сердце.

— Марион, — проговорил я, — наверно, это к лучшему. Он умер!

Джозеф Пейн Бреннан

Павильон

Летом в пляжном павильоне было не протолкнуться. Отдыхающие целыми толпами прогуливались по дощатому настилу, поднимаясь по нему в павильон или спускаясь на пляж; вбегали и выбегали из многочисленных кабинок на сваях, — одним словом, шагу негде было ступить.

Зато в холодные месяцы года огромное здание павильона и прилегающий к нему пляж пустовали. И только студеный зимний ветер с моря страшно завывал под крышей заброшенного павильона. Иногда бурливые волны с разбегу накатывались на дощатый настил и водоворотом кружились вокруг основания свай. Свет зажигался лишь в немногих раздевалках, ближних к выходу. Но летом это было и не нужно. Яркие лучи солнца свободно проникали сквозь деревянную решетчатую крышу, создавая внутри приятное, приглушенное освещение. Однако в хмурые дни зимней непогоды в холодном и сыром павильоне царил сумрак, наполненный жуткими смутными тенями. Ни один человек в здравом уме не отважился бы пойти в такое место.

Кроме Найлса Глендона. Он вполне сознавал, что делает, когда однажды ненастным февральским вечером отправился в павильон. У него были на то свои причины.

В последний раз Глендон наведывался в павильон четыре месяца тому назад и при довольно необычных обстоятельствах. В тот раз он приехал туда со своим давним приятелем Куртом Резингером. Правда, у Курта попросту не было выбора. Обмякшее, с багровым лицом, тело Курта всю дорогу до пляжа провалялось в багажнике машины, а на горле все еще рдели следы пальцев его друга, который сидел за рулем этой самой машины.

Курт свалял дурака, отказав Найлсу дать взаймы всего-навсего пять сотен долларов. Неблагодарный! А он-то столько раз выручал Курта! Зато когда он, Найлс, попал в переплет, то Курт и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь. Перестал даже бывать у него, будто и не знакомы вовсе. Сколько можно было терпеть!

В конце концов Курт все же согласился, хоть и неохотно, встретиться с Найлсом на перекрестке недалеко от пляжа — как раз на полпути друг от друга. При встрече Курт, однако, наотрез отказался дать ему денег и заявил, что отныне их дружбе конец.

Бледный от ярости, Найлс с трудом овладел собой. Когда они уже попрощались, машина Курта вдруг забарахлила. Найлс весь кипел от гнева, но, не подавая виду, предложил подвезти того до дома. На пустынной дороге, уже отъехав от перекрестка, Найлс повторил свою просьбу одолжить ему деньги. И снова Курт отказал ему, и тогда ярость, клокотавшая в Найлсе, выплеснулась наружу. Он внезапно затормозил, повернулся и, схватив Курта за горло, безжалостно задушил его.

В бумажнике убитого Найлс нашел восемьдесят долларов, что было весьма кстати. Потом он запихнул труп в багажник и поехал к пляжному павильону. День выдался холодным и дождливым, и огромное здание пустовало. Пляж был безлюден. Прихватив из машины небольшую лопату, Найлс затащил тело своего бывшего друга в павильон и закопал его в песке у свай. Летом, конечно, люди как всегда ринутся на пляж и начнут расхаживать по настилу всего в шести-семи футах над могилой. Но трястись от страха, что тело обнаружат, нелепо. Кому захочется слезать с настила и рыться в сыром песке?

Однако этой зимой на море близ берега свирепствовали страшные бури. Из газет Найлс узнал, что на побережье обрушились громадные волны, неся разрушение береговым постройкам. Найлсу сразу представилось, как с моря хлынули огромные массы воды и устремились под настилы пляжного павильона. Возможно, часть песка оказалась смыта кипящими волнами. Не исключено, что они потревожили и скромное место упокоения его старого приятеля Курта…

Найлс особо не переживал, когда ехал на пляж этим сумрачным вечером в конце февраля. Во-первых, никто его не подозревал. После исчезновения Курта его, конечно, допрашивали — как, впрочем, и всех друзей Курта, — но допрос был так себе, простая формальность. Никто не видел, как он встречался с Куртом на перекрестке, на пляже его тоже не видели. Тщательно расследовав дело, полиция стала склоняться к выводу, что Курт, очевидно, покончил самоубийством. Найлс, естественно, всячески старался незаметно поддерживать эту мысль.

Ну а если зимние штормы все же потревожили песчаную могилу его закадычного друга, то ее легко можно восстановить. Раньше апреля у павильона все равно никто не появится. Так что вряд ли его заметят там в такой сырой и ветреный февральский день.

Найлс оказался прав: дорога к пляжу была пустынна, а вблизи павильона, где он остановил машину, не было ни души.

Он вышел из машины и поразился, когда сильный порыв ветра едва не сбил его с ног. Он поежился от промозглого пронизывающего холода.

Пляж являл собой удручающую картину заброшенности. Небо сплошь застилали черные тучи, вдалеке огромные свинцовые волны с грохотом ударялись о прибрежный песок. На линии прибоя шевелилась спутанная масса зеленых водорослей, выброшенных морем во время шторма.

И пока Найлс стоял так и смотрел, откуда-то из насупленных туч сорвалась одинокая чайка и стала внимательно и злобно разглядывать его. Найлс посчитал это дурным знаком. Вздрогнув, он поспешил к павильону.

Поднимаясь по настилу, Найлс заметил, что многие деревянные планки сорваны ветром и волнами. Некоторые держались на одном-двух гвоздях; другие, оторвавшись окончательно, валялись на песке рядом с настилом. Найлс с тяжелым сердцем вошел в темное здание.

Его шаги гулким эхом отдавались по дощатым настилам. По мере того, как он продвигался в глубь сумрачного помещения, он все больше жалел о том, что вообще приехал сюда. Здесь казалось еще холоднее, сырее и мрачнее, чем снаружи. Все здание напоминало Найлсу громадный жуткий склеп.

Беспокойно оглядываясь на скрип полуоткрытых дверей кабинок, он застыл от ужаса, когда вдруг заметил торчащую из-под одной двери пару теннисных туфель. В них, разумеется, не было ничьих ног. Скорее всего, туфли еще с прошлого года оставил какой-нибудь забывчивый любитель поплавать, и Найлс разозлился на себя за свой глупый страх.

Он пошел дальше. Но то, что он увидел вскоре в глубине здания, наполнило его сердце дурными предчувствиями. Дощатые настилы во многих местах провалились, а это значило, что море определенно побывало здесь.

Перегнувшись через легкие перильца, он рассматривал врытые в песок сваи, на которых держалось все здание. Они показались ему достаточно прочными, но песок внизу был мокрым, а кое-где остались даже лужи. Поверхность песка казалась вся изрытой: там холмики, здесь промоины.

Найлс встревожился. Он поспешил назад взять из машины лопату, кляня себя за то, что не захватил ее сразу. Когда он чуть ли не бегом возвращался по пляжу в павильон, брызги от разбившейся о берег высокой волны ударили его по лицу. Чертыхнувшись, Найлс вытер рукавом щеку.

В павильоне он внимательно огляделся вокруг, чтобы найти нужное место. По всей длине павильона тянулись параллельно друг другу пять дощатых настилов. Найлс точно знал, где закопал друга. Он тогда специально запомнил точное место — так, на всякий случай. Курт лежит в песке у основания одиннадцатой сваи вдоль второго настила слева, если стоять спиной к выходу.

Найлс порадовался своей предусмотрительности и поспешил ко второму настилу. У одиннадцатой сваи он остановился, подлез под перила и спрыгнул на мокрый песок.

Внизу было еще холоднее. Сейчас он бы не отказался поработать лопатой, чтобы согреться. Глупо было так волноваться! Как раз в этом месте песок, похоже, остался нетронутым. Для полной уверенности он, конечно, покопает здесь. Убедится, что труп на месте, а потом снова зароет его. Утопчет песок и уедет.

Найлс принялся усердно копать и вскоре углубился в песок на два фута. Песок легко поддавался. Еще какой-то фут, и лопата уткнется в то, что он ищет.

Не сомневаясь в успехе, Найлс углубился еще на фут. Теперь он копал осторожнее, с суеверным страхом ожидая глухой звук, когда лопата заденет останки погребенного. Но глухого звука все не было. В яму стала медленно просачиваться морская вода, и только.

Найлс вспотел. Он заглянул в темную яму. Может, за зиму труп ушел глубже? Тело просто продавило своей тяжестью мокрый песок, и теперь оно лежит на пару дюймов ниже, чем раньше. Пожалуй, именно так все и было.

Успокаивая себя таким образом, он снова взялся за лопату. Но, углубившись еще на фут, он ничего, кроме песка, не нашел. Только теперь вода заполняла яму еще быстрей. У него засосало под ложечкой. Выбравшись из ямы, он дико огляделся вокруг. Если трупа тут нет, тогда где он? Волны могли смыть только часть песка. Но ведь не весь же песок! А что, если весь?

Найлс схватил лопату и принялся блуждать среди свай. Он продвигался согнувшись, внимательно глядя по сторонам, но в таком неясном свете что-либо различить было почти невозможно. Внезапно позади раздался шум. Найлс в страхе оглянулся. В груди гулко заколотилось сердце. Причиной шума оказалась покосившаяся доска, которая хлопала по верхушке одной из свай.

Через десять минут напрасных поисков Найлс решил, что просто ошибся. Он, наверное, зарыл Курта под третьим настилом слева, а не под вторым; или у десятой сваи, а не у одиннадцатой.

Что ж, стоит попробовать. Скорее всего, он перепутал сваи, а не настилы, так что лучше вернуться ко второму настилу и копать у основания десятой сваи.

Найлс выкопал яму глубиной в четыре фута, и опять ничего. Он задрожал. Он выбрался из ямы, которая на этот раз очень быстро заполнилась водой, и безумным взглядом осмотрелся по сторонам. Где же труп? Неужели он ошибочно запомнил место? Или…

Он с трудом взял себя в руки, чувствуя, что еще немного — и он закричит. Он попробует еще раз, только теперь у одиннадцатой сваи под третьим настилом. Не исключено, что в этих потемках — а в октябре было уже довольно темно — он просто неправильно посчитал настилы.

Тщательно засыпав две выкопанные им ямы, Найлс вырыл еще одну, и снова его лопата ни во что не уткнулась.

Найлс бросил копать и вылез из ямы. Мокрый от пота, он стоял у ее края и тяжело дышал. Внезапно он вздрогнул. А что, если его приятель был еще жив, когда очутился в своей песчаной могиле? Может, от холода и сырости тот пришел в себя? И выкарабкался наружу? Да нет, все это вздор. Хотя… кто попадает в подобный переплет, способен на все. К тому же песок — это тебе не твердая земля, он легкий, рассыпчатый.

От одной этой мысли Найлса охватил ужас. В безумном, неизъяснимом страхе он заметался между сваями. А потом он словно взбесился. Он выкрикивал имя друга, проклиная того и требуя, чтобы он показался.

Под крышей страшно и пронзительно завыл внезапно налетевший ветер; захлопали двери кабинок, задребезжали перила. С гребня нарастающего прилива сорвались пенные волны и заплясали на наружных настилах.

Море вздымалось все выше, и вскоре соленые волны стали заливать песчаный пол павильона.

Найлс ничего не замечал. Уже по щиколотку в воде, он метался под настилами в сумеречном свете, словно исполинский хорек, который преследует неуловимого зайца. Он вел себя как помешанный, замахиваясь лопатой на тени и вглядываясь в темные промежутки между сваями, будто видел там врагов, сжимающих вокруг него кольцо.

— Ты прячешься от меня, черт бы тебя побрал! — кричал он. — Я знаю, ты здесь! Я все равно найду твой паршивый труп! Я знаю, ты здесь! Ты здесь!

Он бесновался так и орал, не замечая, что вода плещется уже у самых коленей и поднимается выше. Наконец он замолчал и в изнеможении прислонился к свае.

И тут он увидел Курта. Тот плыл к нему, мирно покачиваясь на воде, из самого дальнего и темного угла павильона, где сваи стоят почти вплотную друг к другу; на их фоне труп был едва различим. Подталкиваемый приливом, Курт скользил по воде лицом вверх и ухмылялся, слабо фосфоресцируя; вытаращенные глаза закатились, и виднелись одни белки.

Только что Найлс был готов изрубить труп на мелкие кусочки, если отыщет его. Но сейчас, когда он воочию увидел мертвое тело, Найлс оцепенел. На полуразложившемся лице его бывшего друга застыла отвратительная безгубая улыбка. Медленно кружась, мертвец приближался к Найлсу. Сердце его сжалось от томительного страха, вытесняющего все остальные чувства. В эту минуту Найлс желал одного: бежать отсюда сломя голову.

Из горла вырвался хриплый, дикий вскрик. Наполовину обезумев, Найлс подпрыгнул, ухватился за деревянный настил у себя над головой, но не удержался и с шумным плеском упал в воду. Его нога застряла между двумя соседними сваями. Найлс судорожно изогнулся в воде, пытаясь выдернуть ногу. Раздался треск. Его пронзила адская, нечеловеческая боль, на миг заглушившая даже страх. В глазах потемнело. Найлс закричал, и рот тут же заполнился соленой морской водой.

Он бился, будто загарпуненная рыба на мелководье. Боль в ноге была невыносимой, но теперь, когда первый, самый жгучий болевой шок прошел, он осознал весь ужас своего положения.

Найлс не мог пошевелиться от боли, а вода теперь прибывала очень быстро. А тут еще этот мертвец, с кошмарной улыбкой на лице и безжизненными белыми глазами, снова подплывал к нему.

Прилив все ближе подталкивал труп к Найлсу, и чудовищный, леденящий ужас сковал его. Найлс забыл даже о нестерпимой боли в ноге; забыл, что вода вот-вот накроет его с головой. Он с содроганием ждал, когда страшный мертвец коснется его, и терзался своим бессилием избежать этого.

Курт приблизился почти вплотную, и Найлс резко отшатнулся от него. От этого движения сломанную ногу окончательно заклинило между сваями, а сам он опрокинулся на спину.

Боль и страх оглушили его. Он внезапно ощутил сильную слабость. Почти теряя сознание, он погрузился под воду.

Найлс вдруг понял, что тонет, но было уже поздно. На короткий миг ему удалось высунуть голову из воды, но силы оставили его, и он рухнул обратно. Некоторое время он судорожно извивался в воде. Наконец к поверхности побежала струйка мелких пузырьков и растаяла.

Вода все прибывала. Вскоре прилив выполнил то, что не удалось Найлсу, когда тот в недобрую минуту подпрыгнул к настилу. Вода подняла его сломанную ногу между сваями, и он тихо всплыл — так же, как всплыл потревоженный штормом труп Курта Резингера, застрявший между сваями в дальнем углу павильона.

Стало совсем темно. Выл ветер, прилив все нарастал. Среди свай на дне черного, как могила, павильона скользили и кружились, подскакивая на воде, словно мячики, и кивая друг другу, две нелепые человеческие фигуры, два старых приятеля.

Джозеф Пейн Бреннан

Черная мантия

По дну океана передвигалось нечто огромное и черное, само воплощение ужаса. Оно неслышно скользило в мягком придонном иле, словно чудовищная мантия из тягучей скользкой массы, грубо разбуженная чувством голода. То вязкая, то жидкая, слизевая масса временами сплющивалась, растекаясь в иле чернильной лужей. Иногда она, съежившись, замирала, а потом вдруг вздымалась из мутного ила гигантским колпаком. И хотя у этой совершенно бесформенной, но пластичной массы не было глаз, она обладала удивительно развитым чувством осязания и восприимчивостью к малейшим вибрациям, что почти сродни телепатии.

При необходимости она разрасталась щупальцами и становилась похожа на жуткого кальмара или крупную морскую звезду, иногда принимала форму диска или горбатого черного валуна, покоящегося на глубине.

Природа сотворила этот организм еще на заре своей юности, и по возрасту ее творение ненамного уступало самому океану. Оно плавало во мраке, которому не было ни начала, ни конца. Водная стихия, в пучинах которой таилось черная мантия, была почти такой же враждебной, как непостижимая бездна космоса. Ужасное существо постоянно рыскало в черных водах в поисках пищи. Его непрестанный, жестокий голод требовал все новых жертв.

В черной ледяной пучине битва за выживание была свирепой и беспощадной. Короткие схватки обычно заканчивались гибелью одного из противников. Но ненасытный обитатель океанского дна не вступал в бой. Он просто пожирал все, что попадалось ему на пути, независимо от размеров и нрава жертвы. С одинаковой уверенностью в себе он поглощал и микроскопический планктон, и гигантских кальмаров. Не будь существо таким водянистым, его бороздили бы кольцеобразные шрамы, оставленные присосками глубоководного кальмара, отчаянно отбивавшегося от врага; или следы острых как бритва зубов реликтовой плащеносной акулы. Но на зловещем существе не было ни единой царапины, подтверждающей его столкновения с другими обитателями подводного мира. Когда из ила поднимался, колыхаясь, занавес из живой слизи и смыкался над ними, то их самые яростные предсмертные судороги на том и заканчивались.

Черное воплощение ужаса не знало страха. Ему нечего было бояться.

Существо поглощало все, что подавало хоть какие-то признаки жизни, и никогда не встречало соперника, способного съесть, в свою очередь, его самого. Если в вязкую слизевую массу впивалось щупальце кальмара или акулий зуб, рваная дыра тут же затягивалась, а оторванный кусок восстанавливался.

Черная мантия безраздельно правила в жестоком мире безмолвия и беспросветного мрака. В поисках новой пищи она с жадностью обшаривала придонный ил, не зная ни сна ни отдыха. И если мантия не двигалась, значит, она лежала в засаде, когда не могла заполучить пищу иначе. Когда же отвратительная мантия с пугающей скоростью проносилась над илистым дном, то всегда за добычей, а не наоборот. Намеченная жертва неминуемо попадала в ее плотоядные объятия.

Черная мантия зародилась в илистых наносах и слизи на дне первобытного океана и казалась такой же чуждой для обычных форм земной жизни, как и причудливые обитатели какой-нибудь дикой планеты в далекой галактике. Саблезубый тигр, мохнатый мамонт и даже тираннозавр, беспощадный убийца номер один среди огромных земных рептилий, выглядели ручными, ласковыми зверюшками по сравнению с этим чужаком.

Страшный хищник спокойно продолжал бы жить в безмолвной ночи придонного ила и человек так никогда и не узнал бы о нем, не произойди на дне океана мощного вулканического извержения.

Злой рок, в виде чудовищного подземного взрыва, потрясшего океанское дно на огромной площади, извергнул ужасную тварь из черных вязких глубин на поверхность.

Обычная глубоководная рыба непременно погибла бы в результате взрыва или резкой смены давления при выбросе той на поверхность. Но слизевая масса не была обычной рыбой. Она выжила только благодаря вязкой и пластичной структуре своего тела.

Слегка оглушенную, ее с силой подбросило над водой. Шлепнувшись обратно, она растеклась на взбудораженной поверхности огромной кляксой, словно черная медуза. Ревущие волны, вздыбленные подземным взрывом, подхватили ее и понесли к берегу. Водяные валы, усеянные пеплом, пемзой и раздувшейся дохлой рыбой, протащили мантию на милю в глубь суши, миновав узкую полоску песчаного берега, и оставили лежать посреди глубокого солоноватого болота.

К счастью для нее, подводное извержение и последующая приливная волна произошли ночью, и поэтому глубоководной твари не пришлось тут же пережить еще одно неприятное потрясение — свет.

Кромешная тьма на болоте, сотрясавшемся от ударов шторма, не шла ни в какое сравнение с адским мраком, царившим на самом дне океана, куда не проникали даже ультрафиолетовые лучи.

Огромная волна отхлынула, пробиваясь к океану сквозь густую, колючую растительность, и черная тварь прильнула к вязкой отмели, буйно поросшей зарослями рогоза. Внезапная смена обстановки пугала ее. Некоторое время слизевая масса лежала без движения, словно прислушивалась к едва уловимым процессам перестройки организма, происходящим где-то внутри нее. Теперь, когда ее перестали сжимать тиски чудовищного давления воды, такая перестройка была просто необходима. Невероятная приспособляемость черной твари позволила ей перестроиться уже через несколько часов, на что обычному существу понадобился бы длительный процесс эволюции. Через три часа после того, как исполинская волна швырнула чудовище в болотную грязь, оно уже вполне сносно чувствовало себя в новой обстановке.

Более того, ему стало намного легче двигаться, чем раньше.

Высунув чувствительные щупальца, чудовище настроилось на тончайшие вибрации и на нечто неуловимое, испускаемое болотом. И тут же в нем вспыхнуло извечное чувство голода, властное и нестерпимое. Всю информацию сенсорные органы передали в некое подобие мозга, что привело слизевую массу в крайнее возбуждение. Она сразу уловила, что в болоте водится множество сочных, лакомых кусочков трепещущей пищи — в большем количестве и разнообразнее, чем она когда-либо встречала на холодном океанском дне.

Муки голода все сильнее терзали черную тварь. Ее тело в нетерпении содрогнулось.

Скользя по вязкой отмели, тварь легко пробралась сквозь заросли рогоза к черным глубоким омутам с размокшими кочками. Из воды виднелись стебли водорослей, а в больших омутах плавали полузатопленные сгнившие стволы упавших деревьев.

Терзаемая голодом, тварь бултыхнулась в грязный омут и растопырила водянистые щупальца. Вскоре она поймала нескольких жирных лягушек и множество мелких рыбешек, но они еще больше разожгли аппетит.

В поисках добычи она принялась методично и стремительно обследовать один омут за другим, ныряя до самого илистого дна и не пропуская ни единого дюйма мутной воды. Первой ей повстречалась ондатра. Из темноты взметнулся внушительный занавес из клейкой слизи, окутал зверька — и сдавил его.

Подкрепившись, но так и не утолив голода, ужасная мантия с удвоенной энергией бросилась искать добычу в мутных водоемах. Затем она тщательно проверила кочки, на которых могла спрятаться живность, ускользнувшая от нее в воде. С одной из кочек она схватила птичку, прямо из гнезда во влажной траве. Временами она взбиралась на торчавшие из болота под углом сгнившие стволы, пригибая их своей тяжестью, и тогда казалось, будто с них свисает громадный занавес из черной болотной жижи, роняющий грязевые капли.

Выбираясь на сушу, поросшую лесом, мантия вдруг почувствовала, как что-то вокруг нее неуловимо меняется. Она замерла в нерешительности на самом краю небольшого омута у подножия деревьев.

Несмотря на то что тварь поглотила фунтов двадцать пять — тридцать еды в виде лягушек, рыбы, водяных змей, ондатры и живности помельче, ее до сих пор терзали муки жесточайшего голода. Чудовищный аппетит настойчиво гнал на поиски пищи, но что-то удерживало ее.

Причиной ее колебаний был робкий рассвет, разгоняющий ночную тьму над болотом. Черная мантия до сих пор не сталкивалась со светом, если не считать причудливого фосфорического свечения глубоководных рыб. Но дневной свет был ей незнаком.

Тем временем становилось все светлее и рассветные лучи все настойчивее пробивались сквозь свинцовые тучи непогоды. Черная студенистая масса, совсем недавно обитавшая на густо-чернильном океанском дне, чувствовала, как в окружающий ее мир вторгается нечто неведомое. Она распустила во все стороны чувствительные щупальца, надеясь схватить и сокрушить ненавистный ей свет. Но чем яростнее она старалась, тем насыщеннее вибрациями становилась атмосфера вокруг нее.

И когда над вершинами деревьев солнце наконец обрушило на нее смертоносный заряд лучей, разъяренная, сбитая с толку тварь нехотя скользнула в омут и зарылась в мягкий придонный ил. Она оставалась там все то время, пока на небе неистовствовало солнце, а мелкие обитатели болота, крадучись, выходили из своих убежищ.

В одном из закоулков небольшого городка Клинтон-Сентер, что в нескольких милях от Уортонской топи, из жалкой неказистой лачуги, но дающей хоть какое-то подобие крыши над головой, вышел, спотыкаясь, заспанный Генри Хоссинг. Приложив козырьком руку к слезящимся глазам и поскребывая давно не бритую щеку, он равнодушно щурился на восходящее солнце. Этой ночью он плохо спал — и все из-за бури, грохот которой не давал ему сомкнуть глаз. Да и спать он лег на пустой желудок, а это никогда не шло Генри на пользу.

Опасливо глянув на улицу, он двинулся вперед, опустив голову и ссутулясь. Он всегда смотрел себе под ноги, не забывая при этом заглядывать в придорожные канавы в надежде отыскать случайную монетку.

Клинтон-Сентер был неласков к нему. Его жители скупились на милостыню, а вчера один из местных полицейских даже запретил ему приближаться к городу.

Бормоча под нос, он добрел до конца улицы и хотел уже перейти на другую сторону, как вдруг остановился и что-то быстро подобрал с мостовой. Это была смятая зеленая кредитка. Он неистово развернул ее, и на его щетинистом лице застыло выражение безумного, ошеломляющего восторга. Десять долларов! Такой кучи денег у него еще не было.

Аккуратно спрятав купюру в единственный не дырявый карман своей потрепанной серой куртки, он торопливо пересек улицу. Но на этот раз он прохаживался взглядом по магазинам и ресторанам.

Он задержался было у одного ресторана, но тот показался ему чересчур шикарным. Поколебавшись, он пошел дальше, и через несколько кварталов ему встретился ресторан попроще.

Когда Генри уселся, человек за стойкой покачал головой.

— Иди-ка отсюда, приятель. Сегодня нет бесплатного кофе.

Ухмыляясь во весь рот, бродяга вытащил свою десятидолларовую купюру и выложил ее на стойку.

— Здесь ведь хватит на приличный завтрак, дружище?

— Ладно, ладно, — раздраженно проворчал продавец, с подозрением рассматривая купюру. — Что будешь брать?

Генри Хоссинг заказал апельсиновый сок, яичницу с ветчиной, гренок, овсянку, дыню и кофе.

Он съел все, что ему принесли, до последней крошки, заказал еще три чашки кофе, оплатил по счету, словно двухдолларовые завтраки были ему не в диковину, и неспешно вышел на улицу.

Вскоре после полудня, насытившись трехдолларовым обедом, Генри увидел магазин спиртных напитков. Остановившись напротив, он нерешительно мял в руках пятидолларовую купюру. Рассеянно улыбаясь, он пересек наконец дорогу, вошел в магазин и купил кварту ржаного виски.

Позже, уже на улице, он долго колебался, не зная, куда лучше отправиться. Возвращаться в свою лачугу не хотелось, и он зашагал к Уортонской топи. Навряд ли у местной полиции возникнет желание беспокоить его там, к тому же небо уже прояснялось и стало тепло. Одним словом, спешить в лачугу было незачем.

Свернув с дороги, огибавшей топь на несколько миль от города, он пересек заболоченный луг, пробрался через поросли низкого кустарника и устроился под амбровым деревом на опушке леса.

Ближе к вечеру Генри был уже порядочно на взводе и даже не думал возвращаться в Клинтон-Сентер. С трудом оторвавшись от ленивого потока бесформенных мыслей, он заставил себя собрать в лесу немного валежника для костра и снова уселся на мягкий мох под деревом.

С наступлением сумерек он слегка вздремнул. Затем, когда на топд легли длинные черные тени деревьев, он, стряхнув с себя сон, развел небольшой костерок и вновь переключился на бутылку, содержимое которой быстро уменьшалось.

Блаженные расплывчатые грезы убаюкивали его. И вдруг колдовские чары рассеялись.

Трепещущие язычки пламени к тому времени почти угасли, и жутковатое свечение головешек освещало лишь узкое пространство под амбровым деревом. Генри насторожился. Его внезапно охватило острое чувство неотвратимой опасности, затаившейся в ночи.

Он встал, пошатываясь, заглянул за амбровое дерево и со страхом стал вглядываться в ночные тени. В непроницаемой темноте, окружавшей со всех сторон тускнеющую арку света от костра, он ничего угрожающего не заметил.

Неожиданно Генри ощутил зловоние и вздрогнул. Нестерпимую вонь не мог заглушить даже запах дешевого виски, облачком витавший вокруг него. Отвратительный, тошнотворный смрад отдаленно напоминал вонь от гниющей рыбы. Или нет?.. А может, вчерашняя буря забросила в болото некое существо, которое долгие века лежало на дне океана и разлагалось?.. По спине пополз противный холодок.

С нарастающей тревогой он огляделся вокруг, ища взглядом валежник, чтобы оживить умирающий огонь.

Но рядом валялось лишь несколько веток. Генри бросил их на тлеющие головни; вверх взметнулись яркие язычки пламени и тут же опали.

Он прислушался. Ему почудился — а может, вовсе не почудился — странный звук в кустах неподалеку, словно там кто-то полз, а при вспышке пламени слегка отпрянул.

Человека охватил панический страх. Он вдруг понял, что ему не спастись. В этом жутком, кромешном мраке кто-то прячется и смотрит на него. И ждет, когда погаснет его костер, потому что боится света.

Обезумев от ужаса, Генри озирался вокруг в поисках валежника. Но ничего не было. Не было в пределах, очерченных слабым свечением костра. А идти в темноту Генри не решался.

Его стала бить нервная дрожь. Он пытался закричать, но у него перехватило дыхание, и он не смог выдавить из себя ни единого звука.

Тошнотворный запах усилился. Сейчас он явственно слышал странный тягуче-скользящий звук в черных тенях вне тускнеющего светового круга.

Генри беспомощно смотрел, как догорает его крохотный костер. И вот последняя тлеющая головня разломилась, выстрелив искрами. На короткое мгновение вспышка выхватила из темноты жуткое существо, которое почти выползло из кустов.

Со страшной скоростью оно устремилось к Генри. Все его страхи, которых он натерпелся за целую жизнь, все дурные предчувствия и ночные кошмары воплотились в этом чудовище, будто сам дьявол пришел по его душу.

Мучительный, душераздирающий крик вырвался из его груди и тут же оборвался, придавленный огромной черной тенью, поглотившей Генри Хоссинга.

Джайлс Гауз, Старина Гауз, поднялся с постели после восьми часов изнурительного сна и ночных кошмаров. В тягостном настроении он пошел на кухню и заварил себе кофе. Его ветхий домик, стоявший на краю Уортонской топи, насквозь пропах тухлой океанской водой. Неприятный запах беспокоил его уже с полуночи. Он часто просыпался, а в его обрывочных снах метались зловещее тени, предвещавшие беду.

Позавтракав и прихватив в кладовой ведро для молока, он с ворчанием отправился в сарай к своей единственной корове.

Уже у сарая, Джайлс вновь почувствовал тот самый отвратительный запах, который преследовал его чуть ли не всю ночь.

— Уортонская топь! Вот что это такое! — произнес он и погрозил болоту кулаком.

В сарае запах усилился. Нахмурившись, он подошел к шаткому стойлу, где держал свою корову Сару.

Джайлс замер. Сара исчезла. В стойле было пусто.

Он вышел из сарая.

— Сара! — крикнул он.

Он бегом вернулся в сарай и осмотрел стойло. Здесь пахло тухлятиной еще сильнее. На полу что-то слабо блеснуло. Нагнувшись, Джайлс заметил глянцевитую слизистую полоску, словно в стойло вползло, а потом выползло некое мерзкое существо, покрытое слизью.

Это открытие его доконало. Сначала таинственное исчезновение Сары, теперь еще какой-то гадкий слизняк. Нервы Джайлса не выдержали. Выбежав с диким воплем из сарая, он помчался в Клинтон-Сентер, который находился в двух милях от его дома.

Но в городе его рассказ о пропаже коровы, о гнилостном запахе и следах слизи в сарае люди подняли на смех. Это взбесило его. Смеялись, конечно, те, кто погрубее. Другие терпеливо выслушивали его, а потом, когда тот отходил от них, подмигивали и многозначительно крутили пальцем у виска.

И лишь один Джим Джелинсон, аптекарь, похоже, заинтересовался его историей. Аптекарь сказал, что вчера, когда поздно вечером возвращался из гаража домой, он услышал в отдалении чей-то истошный вопль. Было темно, и он не видел, откуда кричали, но ему показалось, будто с Уортонской топи. Но поскольку крики не повторялись, аптекарь перестал об этом думать.

Ближе к вечеру Старина Гауз отправился домой. В нем все кипело от возмущения и обиды. Они решили, что он спятил? Так ведь Сара все-таки исчезла. А разве ж они смогли уяснить почему? Да и про вонь тоже. Все решили, будто воняла дохлая рыбина. Что ж, может статься и так. Шторм ревел будь здоров и что угодно мог закинуть в болото. А про слизистый след в сарае они сказали, что в этом, дескать, повинны улитки. Улитки! Будто улитка может оставить столько слизи после себя.

Подходя к дому, он встретил Руперта Барнаби, своего ближайшего соседа. Руперт нес ружье, а следом бежала его охотничья собака Джиб.

Хотя в последнее время оба одиноких соседа не совсем ладили, Старина Гауз, к немалому удивлению Барнаби, остановился и поприветствовал его.

— На вечернюю охоту, сосед?

Барнаби кивнул.

— Думаю, Джиб мог бы поднять енота. Луна нынче, пожалуй, припозднится.

— А у меня корова пропала, — пожаловался Старина Гауз. — Если ты ее вдруг увидишь… — он запнулся. — Вообще-то я сомневаюсь в этом…

Барнаби в замешательстве уставился на Гауза:

— О чем это ты?

Старина Гауз повторил свой печальный и странный рассказ с начала до конца.

— Сегодня вечером я бы не рискнул охотиться на болоте… и за сто тысяч долларов! — добавил он, покачав головой.

Руперт Барнаби, откинув голову, расхохотался.

Это был крупный мускулистый мужчина, всегда спокойный, за словом в карман не лез, а кроме того, никогда не верил всяким небылицам.

— Гауз, — смеялся он, — не морочь мне голову своими баснями о чертовщине! Твоя корова просто отвязалась и пошла гулять, куда глаза глядят. Да что там говорить, я тут и рыси-то не встречал, почитай, больше года.

Старина Гауз угрюмо поджал губы.

— Может, оно и так, — произнес он, отвернувшись, — да только помяни мое слово, сегодня ты повстречаешь на болоте кое-кого похуже дикой кошки.

Покачав головой, Барнаби последовал за собакой, которая уже повизгивала от нетерпения. Старина Гауз совсем спятил. В один прекрасный день он окончательно свихнется и его запрут в психушке.

Джиб бежал впереди, обнюхивая канавы и справа, и слева. Стало темнеть, когда Барнаби свернул с дороги на извилистую тропку, которая вела прямиком на Уортонскую топь.

Барнаби любил охотиться. Чем просиживать дома кресло, он предпочитал бродить по зарослям. И даже если его охотничьи набеги заканчивались ничем, он особенно не расстраивался. В общем-то, дела его шли не так уж плохо. И то сказать, добрую половину его мясных припасов составляли кролики, еноты, а иногда даже олени, которых он порой подстреливал на болоте.

Уортонскую топь, куда уже порядком углубился Барнаби, залил мертвенный свет луны. Джиб дважды пытался преследовать кроликов, но каждый раз быстро возвращался, поджав хвост.

Поведение собаки озадачило Барнаби. Джибу явно не хотелось бежать впереди, и он все время норовил прижаться к ногам хозяина. Барнаби один раз даже споткнулся об него и едва не упал.

В конце концов охотник остановился. Хмурясь, он посмотрел вперед. Болото казалось таким же, как обычно. Правда, в воздухе густо висел гнилостный запах, однако Барнаби объяснял его недавним штормом. Вероятно, в стоячих водах болота скопилось множество гниющих морских водорослей и дохлой рыбы, заброшенных сюда кипучими волнами.

— Да что на тебя нашло? — прикрикнул Барнаби на собаку. — Уймись сейчас же! Будешь путаться под ногами — получишь пинка!

Собака с явной неохотой отбежала чуть вперед. Она принялась равнодушно обнюхивать пучки болотной травы. Казалось, она совсем потеряла интерес к охоте.

Барнаби терял терпение. В топкой грязи у небольшого омута они наткнулись на свежий след енота, но даже и это не пробудило в Джибе прежнего интереса.

Собака немного пробежала по следу. Барнаби начал было надеяться, что к той вернется былой охотничий азарт, как только она завидит добычу.

Но он ошибся. Едва они приблизились к густой роще, преграждавшей дорогу путникам переплетением колючих ветвей и сплошных зарослей рогоза, собака неожиданно припала к земле, и ничто не могло заставить ее сдвинуться с места.

Барнаби был уверен, что енот нашел себе убежище где-то поблизости, и поэтому более чем странное поведение собаки вывело его из себя.

После хорошей взбучки Джиб поднялся. Тело его напряглось, шерсть на загривке встала дыбом, точно львиная грива. Он нехотя поплелся вперед.

Ругаясь про себя, Барнаби протискивался следом в угрюмые темные заросли.

Призрачный лунный свет сгустил тени под деревьями до черноты, и охотник ступал очень осторожно, стараясь не угодить ногой в топкую промоину.

Неожиданно Джиб страшно взвыл — у Барнаби даже мурашки побежали по спине, — отпрянул и, метнувшись меж ног хозяина, стремглав выбежал из зарослей. Жутко подвывая, он мчался прочь не останавливаясь.

Впервые за всю свою жизнь охотника охватил смертельный ужас. Насколько он помнил, Джиб никогда не удирал. Однажды он даже пустился вдогонку за здоровенным медведем.

Барнаби хмуро всматривался в темноту, но ничего там не видел. И ничьих злобных глаз тоже.

Ему вдруг вспомнилось, как Старина Гауз предупреждал его. Барнаби скривился. Если старому дураку доведется увидеть, как Джиб улепетывает с болота, то Барнаби никогда не узнает, чем все закончится.

Эта мысль возмутила его до глубины души. Он устремился вперед, чувствуя, как в нем медленно загорается гнев против того, кто так перепугал его собаку. Хороший выстрел разрешит эту загадку.

Внезапно Барнаби остановился и прислушался. В темноте, прямо перед ним, он уловил странный звук: будто сквозь заросли рогоза тащили что-то очень тяжелое.

Ничего не видя, он колебался, упорно сопротивляясь идиотскому желанию бежать отсюда сломя голову. Кромешная тьма и навязчивая вонь болотных омутов, казалось, душили его.

Глухой, скользящий шум приближался, и в его груди гулко заколотилось сердце. В человеке проснулся первобытный ужас, и он приказывал ему бежать, бежать куда глаза глядят, но какая-то неведомая сила — возможно, просто упрямство — не давала ему стронуться с места.

Шум усилился. Внезапно до него дошло, что из зарослей к нему движется нечто страшное и огромное.

Вскинув ружье, Барнаби прицелился в сторону непонятного шума и выстрелил.

В короткой вспышке выстрела человек увидел, как сквозь последние заслоны рогоза проламывается что-то черное и блестящее, похожее на гигантский колпак, и он катится к нему, Руперту Барнаби, с невообразимой скоростью.

Барнаби хотелось кричать, спасаться бегством, но он понимал, что спастись ему уже не удастся. И хотя от ужаса у него стыла кровь в жилах, он продолжал палить из ружья.

Его выстрелы, похоже, не причинили никакого вреда этой твари, как если бы он стрелял камешками из рогатки. В последний момент его нервы не выдержали, и Барнаби все же попытался бежать, но было поздно. Чудовищный колпак ринулся на человека, накрыл его и сдавил. Барнаби не успел даже крикнуть; из горла вырвался лишь слабый хрип.

Старина Гауз, проведя еще одну беспокойную ночь, встал рано и вышел во двор проверить, все ли там в порядке. Все стояло на своих местах, только вот Сара так и не появилась со вчерашнего дня. И от Уортонской топи все также тянуло препротивным запашком, особенно когда оттуда дул ветер.

После завтрака Гауз отправился к жилищу Руперта Барнаби. Правда, он и сам не знал, что надеялся там увидеть.

У небольшого аккуратного домика Барнаби все было тихо. Слишком тихо. Обычно Барнаби вставал с петухами и сразу начинал суетиться по хозяйству.

Повинуясь внезапному порыву, Гауз свернул на дорожку, ведущую к дому, и постучал в переднюю дверь. Никто на его стук не откликнулся. Он снова постучал, но за дверью царила та же тишина. Гауз спустился с крыльца.

Из-за дома боязливо вышел Джиб, охотничья собака Барнаби. В обычное время Джиб счел бы себя обязанным облаять чужого. Но сейчас он только стоял, мелко дрожа, и молча смотрел на Гауза. Собака была непохожа сама на себя: словно она чувствовала себя виноватой и была сильно напугана.

— Где Руперт? — спросил у нее Гауз. — Ищи Руперта!

Но вместо того, чтобы кинуться на поиски хозяина, собака задрала морду и протяжно, жутко завыла.

Гауз содрогнулся. Оглянувшись на безмолвный дом, он поспешил назад.

Его одолевали мрачные мысли. Может, хоть сейчас к нему прислушаются. Над ним тогда посмеялись, когда он сообщил о пропаже Сары. Так, может, теперь им будет не до веселья, когда он расскажет, что Руперт Барнаби ушел к Уортонской топи с собакой и та вернулась домой одна.

Увидев Старину Гауза, входившего в полицейское управление Клинтон-Сентер, начальник полиции Майлс Андербек Опустился на стул и тяжело вздохнул. Сегодня утром дел у него было невпроворот, а Старина Гауз конечно же явился сюда справиться о своей чертовой корове, которая где-то бродит.

Старый чудак, однако, принес пугающую новость. Он заявил, что на этот раз пропал Руперт Барнаби. Гауз настаивал на том, что тот ушел вчера вечером на болото и до сих пор о нем ни слуху ни духу.

И все же, когда начальник стал расспрашивать его об этом подробнее, Гауз согласился с тем, что не может поклясться, будто Барнаби вообще не возвращался. Особенно если допустить, что тот вернулся рано утром и снова ушел — еще до того, как появился Гауз.

Однако Старина Гауз, не сводя с Андербека возмущенных глаз, покачал головой:

— Говорю вам, не возвращался он вовсе! Собака — та знает. Слышали б вы, как она выла — как по покойнику. Так вот что я вам скажу — кто уволок мою Сару, тот прикончил и Барнаби прошлой ночью на болоте!

Но начальника полиции не так-то легко было пронять. Волнение Гауза лишь раздражало его.

Несколько грубовато Андербек пообещал заняться этим делом, если к вечеру Барнаби все же не вернется. Он напомнил Гаузу, что охотник знаком со здешним болотом лучше, чем кто-либо другой. И уж кто-кто, а Барнаби сумеет о себе позаботиться. И вероятно, Барнаби просто-напросто отослал собаку домой, а сам отправился после охоты в другое место. Так что к ужину он, возможно, придет домой.

Помрачнев, Старина Гауз недоверчиво покачал головой. Заявив на прощание, что скоро они увидят, кто прав, он покинул участок.

День склонялся к вечеру, а Руперт Барнаби так и не показывался. В шесть часов Старина Гауз с хмурым видом переступил порог «Короны», отнюдь не первоклассной гостиницы Клинтон-Сентер, и снял комнату. В семь часов по распоряжению начальника полиции к жилищу Барнаби отправилась машина с полицейским патрулем. Андербек ожидал ее возвращения, нетерпеливо постукивая по столу и равнодушно тасуя стопку рапортов по сегодняшнему дню.

Машина вернулась около восьми.

— Там никого нет, сэр, — доложил сержант Граймс. — На двери замок. Мы осмотрели двор. Но там была только его собака. Завыла и убежала, будто сам дьявол гнался за ней по пятам!

Андербек встревожился. Если Барнаби и в самом деле пропал, следовало тут же объявить розыск. Но уже смеркалось, а некоторые участки Уортонской топи были практически непроходимы даже днем. Кроме того, кто поручится за то, что Барнаби не отправился, к примеру, в соседний Стантонвилл навестить какого-нибудь закадычного дружка и не заночевал там.

К девяти часам Андербек решил не предпринимать до утра никаких действий. Потому что искать сейчас на болоте было бы бесполезно. Да и опасно. А к утру, если Барнаби не объявится и не будет замечен где-то в другом месте, можно приступать к прочесыванию болота.

Приняв решение, Андербек стал вскоре собираться домой, когда узнал еще об одном тревожном событии.

Незадолго до половины десятого у полицейского участка резко затормозила машина. В здание торопливо вошел пожилой мужчина, поддерживая за руку всхлипывающую молодую девушку. Юбка и чулки на ней были изорваны, лицо расцарапано.

Заботливо усадив ее на стул, мужчина повернулся к Андербеку и другим полицейским, обступившим обоих:

— Подобрал ее на дороге неподалеку от Уортоне — кой топи. Кричала что было мочи! — Он потер лоб. — Она бежала прямо перед моей машиной. Ей повезло, что я не наехал на нее. От страха она так обезумела, что сначала я никак не мог разобрать, о чем она мне толкует. Похоже, кто-то выпрыгнул из кустов на болоте и схватил ее дружка. Так что усадил я ее в машину и, боюсь, превысил скорость, пока добирался сюда.

Андербек внимательно смотрел на мужчину. Похоже, тот сам пережил сильное потрясение и, очевидно, не врал. Андербек повернулся к девушке. Его мягкий голос постепенно успокоил ее, и та смогла наконец изложить свою историю.

Ее звали Долорес Релл, и она жила в соседнем Стантонвилле. Рано вечером она поехала покататься на машине со своим женихом Джейсоном Букмейстом из Клинтон-Сентер. Они ехали по дороге вдоль Уортонской топи, и она сказала, что сейчас болото выглядит так романтично под лунным светом. Джейсон остановил машину, и они вдоволь полюбовались пейзажем. А потом он предложил «прогуляться немного под луной», поскольку вечер теплый, и это было бы так здорово.

Долорес совсем не хотелось выходить из машины, но в конце концов он уговорил ее пройтись под деревьями по самому краю болота, где земля не вязнет. Отойдя от машины ярдов на двадцать, Долорес почувствовала неприятный запах и предложила вернуться. Но Джейсон стал уверять ее, что она все выдумывает и настоял на том, чтобы продолжить прогулку. Дальше деревья росли гуще, и им пришлось идти гуськом. Джейсон шел впереди.

И вдруг они услышали в кустах странный шорох, будто кто-то подкрадывался к ним. Джейсон успокоил ее и сказал, что пугаться нечего, так как, скорее всего, это просто чья-то корова. Но шорох приближался ужасно быстро. И это была не корова, так как та шумела бы совсем по-другому.

А потом… потом Джейсон обернулся с криком ужаса и велел ей бежать прочь. В это мгновение девушка увидела в бледном свете луны, как из-за деревьев на них метнулось какое-то чудовище. От страха она даже не могла пошевелиться, но потом все-таки побежала. Ей казалось, будто Джейсон бежит следом за ней, но не была в этом уверена. Одно она знала наверняка: как только она побежала, то услышала за спиной его крик.

Она оглянулась…

Тут Долорес разразилась слезами, и прошло несколько минут, прежде чем она смогла продолжить свой рассказ.

Девушка с трудом подбирала слова, чтобы описать увиденное ею. Та тварь, в один миг промелькнув перед ее глазами, обрушилась на Джейсона сверху и схватила его. Девушка видела только его искаженное мукой лицо и часть руки, прижатой к земле. О самой твари девушка смогла сказать только то, что существо не имело какой-то определенной формы, что оно — черное и что это зверь, а может, и не совсем зверь. Существо воплощало в себе весь тот неописуемый, безграничный ужас, от которого она содрогалась в детстве, когда ночью оставалась в детской одна.

Картина пережитого вновь встала перед ее глазами. Вздрогнув, она прикрыла руками мертвенно-бледное лицо.

— Господи! Это было само исчадие ада! Исчадие ада!

Успокоившись, девушка продолжала. Она не помнила, как петляла между деревьями, как выскочила на дорогу, где ее чуть не сбил автомобиль.

Было видно, что Долорес Релл испытывает подлинный ужас. Андербек отнесся к девушке с большим участием. Отправив ее в больницу, чтобы там ей дали успокоительное и обработали царапины, Андербек собрал всех, способных носить оружие, раздал им дробовики, винтовки, фонари, поспешно усадил их в полицейские машины, и все поехали к Уортонской топи.

Машину Джейсона Букмейста, целую и невредимую, нашли на том же месте, где тот ее оставил. Однако самого Джейсона нигде не было. Очевидно, чудовище утащило его в самые дальние уголки обширного болота.

После двух часов бесцельных поисков в болотной зловонной грязи и среди густых зарослей, начальник полиции собрал уставших, измученных людей и отпустил их до утра.

С первыми слабыми проблесками зари над Уортонской топью поиски возобновились. Из Клинтон-Сентер прибыло подкрепление, вместе с добровольцами из местных жителей, и все принялись усердно осматривать болото.

К полудню поиски все еще не увенчались успехом, разве что один из поисковиков нашел потрепанную шляпу и бутылку из-под ржаного виски. Они валялись на краю болота под амбровым деревом. Потерявшая форму фетровая шляпа была довольно изношенной, но сухой. Значит, ее обронили на болоте после недавнего шторма. Бутылка выглядела новехонькой, на донышке даже осталось немного виски. Поисковик доложил, что под амбровым деревом обнаружены также остатки небольшого костра.

В надежде, что эти находки прольют свет на исчезновение Джейсона Букмейста, начальник полиции приказал своим людям обойти все магазины в Клинтон-Сентер, торгующие спиртными напитками, и разузнать имена тех, кто недавно покупал бутылку определенного сорта виски, что была найдена под деревом.

Вскоре после полудня на свет появилась еще одна зловещая находка. Один из поисковиков, тщательно обследуя истоптанную площадку посреди высоких густых зарослей рогоза, поднял из болота ружье.

После того как его отчистили от грязи, два поисковика в один голос заверили, что оно принадлежит Руперту Барнаби. Один из них когда-то ходил на охоту вместе с Барнаби и теперь припомнил резные завитушки на прикладе.

Пока Андербек с тревогой раздумывал над этой уликой, прибыло донесение о магазинах Клинтон-Сентер. Были опрошены все, кто недавно покупал кварту такого виски. Не нашли только одного — некоего бродягу, который несколько дней слонялся по городу и был оттуда выдворен.

К вечеру уставшие люди — по крайней мере, большинство из них — стали склоняться к выводу, что этот бродяга, опьянев от выпитого виски, зверски убил Джейсона и Руперта Барнаби и схоронил их тела в одном из бездонных омутов Уортонской топи. Так что вполне возможно, что он все еще отсыпаемся где-нибудь в чащобе.

Многие поисковики с сомнением отнеслись к мелодраматичному рассказу Долорес Релл. В неверном свете луны взбесившийся бродяга с безумным взором, одержимый жаждой убийства, мог запросто сойти за чудовище. А у страха, как говорится, глаза велики.

На угрюмую топь опустилась ночь, и начальник полиции волей-неволей приостановил поиски. Однако, учитывая то, что убийца, вероятно, все еще прячется в лесах, Андербек решил каждую ночь посылать людей патрулировать вдоль дороги, которая тянется параллельно болоту. Если тот, за кем они охотятся, скрывается в предательском сплетении деревьев и зарослей рогоза, то он не сможет выбраться на дорогу без того, чтобы не наткнуться на один из патрулей. Ему останется единственный путь: пройти несколько миль по трясине к открытому океану, где топкий берег сплошь зарос тростником. Маловероятно, что беглец отважится идти в том направлении.

Было решено, что патрули из двух хорошо вооруженных человек, снабженных мощными фонарями, будут сменяться каждые три часа. Им было приказано обращать внимание на любой звук в зарослях вдоль дороги, на любое движение. За неподчинение приказу остановиться патрульные должны были стрелять на поражение. Любопытных водителей, пристающих с расспросами насчет облавы, следовало побыстрее спровадить, предупредив, чтобы те никого по дороге не подсаживали, но сообщали о таковых куда следует.

Фред Сторр и Люк Мэтсон, дежурившие с полуночи до трех часов, вот уже два часа безрезультатно вышагивали по отведенному им участку дороги. Мэтсон наконец уселся на пень, торчавший из земли в нескольких ярдах от дороги.

— Ноги отказывают, — с гримасой боли объяснил он, укладывая винтовку рядом с собой. — Ничего не случится, если посижу чуток.

Фред Сторр расположился неподалеку.

— И я так думаю, Люк. Не похоже, чтоб… — Внезапно он насторожился и стал хмуро вглядываться в черноту болота. — Ты ничего не слышал, Люк?

Люк, не вставая с пня, прислушался.

— Пожалуй, — согласился он. — Как будто что-то скрипнуло. — Он встал, взяв винтовку.

— Давай посмотрим, — прошептал Фред. Он перешагнул через пень и направился к зарослям, откуда начинались болотные дебри. Люк последовал за ним.

Пройдя несколько ярдов, они вновь остановились. Звук повторился, но на этот раз громче. Странный шелестящий или скребущий звук, будто по неровной земле тащится тяжелое тело.

— Вроде как… змея, что ли, — предположил Люк. — И чертовски огромная!

— Давай подойдем ближе, — шепнул Фред. — Держи наготове ружье, а я включу фонарь!

Они прошли вперед еще несколько ярдов, и Фред включил фонарь. Ярко-желтый луч пронзил чащобный мрак впереди них, прощупывая темноту сначала в одном направлении, потом в другом.

Люк опустил винтовку и нахмурился.

— Ничего не видно, — сказал он. — Одна только здоровенная черная лужа прямо передо мной.

Но прежде чем Фред успел ответить, черная лужа вздыбилась, свернулась в некое подобие колпака и понеслась на них со страшной скоростью.

Люк Мэтсон, вскрикнув, выстрелил. Но чудовищная слизевая масса уже колыхалась над ним. Люк снова выстрелил, и тварь упала на него.

Фред отпрянул, пытаясь уклониться от стремительного броска чудовища, и поскользнулся. Падая, он увидел такое, от чего в груди у него все оборвалось.

Чудовище обрушилось на Люка Мэтсона и полностью обволокло его, приняв форму человеческого тела. Некоторое время руки и ноги Люка слабо подергивались. Потом кошмарная тварь сдавила свою жертву, вспучившись колпаком, и снова распласталась. Подергивания прекратились.

Чудовище отдыхало недолго. Взметнувшись, злобная тварь ринулась на Фреда Сторра. Такого ужаса он еще не испытывал. Стряхнув оцепенение, он подхватил винтовку, которая валялась рядом с ним и, прицелившись в массу ожившей слизи, открыл стрельбу.

Его охватила паника, когда он заметил, что пули не причиняют никакого вреда жуткому существу. Чудовище все так же мчалось на него и, судя по всему, вовсе не обращало внимания на кусочки металла, которые впивались в отвратительную вязкую массу.

Фред Сторр выронил винтовку и, непроизвольно схватив фонарь, направил пляшущий луч прямо на чудовище.

Тварь замерла совсем близко от человека и, казалось, не знала, на что решиться. Она под углом скользнула в сторону, но конус света тут же последовал за ней. Она наконец отступила и распласталась, словно пыталась таким образом избежать гибельного света. Но Сторр продолжал держать ее на привязи пронзительно-желтого луча, подспудно ощущая, что свет — единственное, что отдаляет от него страшную смерть.

Но вот ночной мрак наполнился близкими голосами, и в черные тени под деревьями вонзились другие огни. Встревоженные выстрелами, Сюда спешили дежурившие поблизости патрули, чтобы узнать, в чем дело.

Судорожно изогнувшись, зловещая тварь выскользнула из светового конуса и скрылась в темноте.

Едва занялась утренняя заря и залила окрестности Уортонской топи мертвенным свинцовым светом, Андербек забрался в полицейскую машину, стоявшую на дороге, и поехал в Клинтон-Сентер. Он уже принял решение и намеревался действовать незамедлительно.

Прибыв в участок, Андербек сразу же позвонил сначала губернатору штата, потом командующему ближайшей воинской части в Кэмп-Эвансе.

Начальник полиции полагал, что ограниченному числу людей под его началом, с их скудными ресурсами, не одолеть чудовище Уортонской топи.

Вне всякого сомнения, Руперт Барнаби, Джейсон Букмейст и Люк Мэтсон погибли. А неизвестного бродягу, как показывают последние события, навряд ли можно считать убийцей. Он просто еще одна жертва ужасной твари. Что касается Фреда Сторра — что ж, он не исчез. Но, пережив панический, безумный страх, парень явно помешался. Утром патрульные обнаружили его сидящим на земле у края болота, и его поведение показалось им, мягко говоря, довольно странным. Его доставили домой и уложили в постель, но так и не смогли убедить расстаться с фонарем, в который он вцепился мертвой хваткой. Он закричал, когда они выключили фонарь, и пришлось включить его снова. История, которую он поведал, уж слишком била по нервам, чтобы в нее мог поверить нормальный человек. Однако то же самое говорилось и в истерическом рассказе Долорес Релл. Но Фред Сторр вовсе не был нервной барышней. Напротив, он имел репутацию уравновешенного, солидного и безупречно честного человека, не склонного к преувеличениям. Андербек решительно поднялся и, выйдя из здания полицейского участка, направился к машине, чтобы ехать обратно к Уортонской топи. И тут он заметил Старину Гауза.

Андербек сразу вспомнил о пропавшей корове старого чудака, и ему стало вдруг страшно. Андербек быстро захлопнул за собой дверцу автомобиля и приказал ожидавшему его шоферу трогаться. Машина рванулась вперед, и Андербек посмотрел в зеркало заднего обзора.

Старина Гауз угрюмо и неподвижно стоял на тротуаре перед зданием участка.

— Старина Кассандра, — пробормотал Андербек. Покосившись на него, водитель нажал на газ.

Дорога, прилегающая к Уортонской топи, была запружена машинами полиции штата и любопытствующих местных жителей, а также армейскими грузовиками из Кэмп-Эванса.

Ровно в девять часов на территорию болота ступили более трехсот вооруженных до зубов солдат, полицейских и добровольцев из числа окрестных жителей и принялись методично прочесывать местность.

Незадолго до наступления сумерек многие из поисковиков добрались до океанского берега на дальнем краю болота. Изнурительные поиски закончились ничем. Один из солдат, заметив горящий взгляд в дупле дерева, убил сову, а полицейский подстрелил енота. Кто-то наступил на ядовитую змею — щитомордника, — и та его укусила. Но никаких следов безжалостного убийцы они не нашли, как и пропавших людей.

Все чаще слышались разговоры о том, что подобное чудовище существует только в воображении, но начальник полиции не отступал от принятого решения. Андербек стоял на том, что, как известно, злобная тварь выползает только по ночам, а значит, поиски следует продолжать. Андербек разрешил людям отдохнуть часа четыре и поесть.

На узкую береговую полоску приземлились вертолеты, весь день парившие над районом поисков, и доставили еду и боеприпасы. По настоянию Андербека отмель отгородили барьерами. По всей дороге были расставлены посты и установлены мощные прожекторы. Из Кэмп-Эванса прибыл еще один грузовик с ручным пулеметом и несколькими огнеметами.

К одиннадцати часам ночи все было готово: барьеры на берегу, посты и мощные прожекторы, установленные рядом с дорогой, которые пронизывали зловещее болото яркими конусами света. В одиннадцать пятнадцать ночные патрули, по десять хорошо вооруженных мужчин, вновь вторглись в топкие пространства болота.

Черная тварь испытывала муки голода. Выбравшись из вязкой грязи на дне протухшего омута, она поднялась на поверхность. Тварь вылезла на темный берег и быстро скользнула прочь по беспорядочным пучкам болотной травы. Ее, как всегда, подгонял жестокий, лютый голод.

И хотя здесь ей везло с добычей, ее аппетит был поистине ненасытен. Казалось, чем больше тварь поглощает, тем больше еды ей требуется.

Передвигаясь по вязкой сырой земле и настороженно улавливая мельчайшие вибрации, говорившие о пище, тварь ощутила со всех сторон незримые колебания и забеспокоилась. Хотя в этом странном мире наступило время тьмы, а значит, время охоты, темноту отчего-то пронизывали острые лучи света — заклятого врага черной твари. Зато вибрации, означавшие добычу, были сильнее, чем когда-либо. Они шли отовсюду, хаотически перемещаясь в нижних слоях загадочной, расколотой световыми клиньями темноты.

Тварь влезла на груду сучковатых болотных коряг и замерла. С ее лоснящейся поверхности стекали капли болотной жижи. Органы чувств подсказывали ей, что черное пространство вокруг нее пестрит ошеломляющей нечернотой.

Свисая с коряг отвратительно-грязным и ослизлым огромным покрывалом, чудовище выжидало. И вдруг совсем близко темноту разорвал страшный луч света и полоснул по нему.

Чудовище тут же отцепилось от коряг и шумно бултыхнулось в топкий омут. Вибрации, совсем близкие, неожиданно усилились, а ужасающие потоки света простреливали темноту со всех сторон.

Сбитая с толку, взбешенная тварь нырнула и отплыла подальше от того места. Но передышка длилась недолго. Вибрации еще больше усилились. Темноту затопили реки света, прорезываемые яркими вспышками.

Впервые за все время своей бесконечной жизни тварь испытала новое для себя чувство — что-то сродни страху. Свет нельзя было схватить, сжать и поглотить. Это был чужой враг, от которого ужасное чудовище могло защититься, лишь спасаясь бегством и прячась.

И сейчас, когда привычный ей мир тьмы рушился под напором внезапных потоков света, чудовище инстинктивно искало убежище в бездонной сумрачной колыбели, из которой оно появилось.

Тварь стремглав понеслась через трясину к океану.

Патрульные, расставленные вдоль отмели, услышали с болота сигнал тревоги и ружейные выстрелы и приготовились встретить жестокого убийцу. Шум и крики быстро приближались.

В резком свете прожекторов угрюмая топкая отмель была как на ладони. На берег набегали волны и заплескивали на песок белые пенные гребешки. Темные волны маслянисто поблескивали и переливались.

Крики со стороны болота стали слышней. С ружьями наготове, люди замерли в напряженном ожидании. И вдруг на вытянутой вдоль океана мрачной низине, заваленной полусгнившими остатками водорослей и всем тем, что выбрасывают на берег волны, появилось кошмарное существо, при виде которого люди буквально остолбенели от ужаса.

Сквозь колючие заросли к океану прорывалось черное, студнеобразное, бесформенное существо, не похожее ни на одного земного обитателя.

Воплощение глубокой черноты, тварь ежесекундно меняла свои очертания — то она словно трепещущий на ветру гигантский колпак, то черная тягучая масса живой слизи, которая сворачивалась и с невероятной скоростью скользила вперед.

Часть патрульных продолжала стоять в оцепенении, не в силах нажать на курок. Другие, преодолев страх, открыли стрельбу. Пули вонзались в черное чудовище, но оно не останавливаясь мчалось по сырой низине.

Когда жуткая тварь приблизилась к песчаным дюнам на открытой отмели, из зарослей выбежали патрульные, вспугнувшие ее на болоте.

Один из них остановился и громко закричал патрульным на отмели:

— Она бежит к водё! Бога ради, не дайте ей уйти!

Те усилили стрельбу, с ужасом сознавая, что пули ничуть не вредят ей. К тому времени тварь прорвалась сквозь последнюю преграду из рогоза и шлепнулась на песок.

Словно в страшном сне, патрульные наблюдали, как мерзкая тварь распласталась по песку и заскользила к морю.

В последнюю минуту когда людям казалось, что они упустили страшное существо, они вспомнили о колючей проволоке, которую натянули только по настоянию начальника полиции.

Превозмогая страх, люди стали приближаться к тому месту в дюнах, где черная тварь должна была врезаться в проволочный барьер.

Впереди кто-то радостно вскрикнул:

— Она в ловушке! Повисла на проволоке!

Свет прожекторов переместился на барьер. Злобная тварь действительно была там. Она висела на колючей проволоке прямо напротив неровной кромки прибоя. И похоже, безнадежно застряла — тварь отчаянно извивалась и билась на ней, точно омерзительная гигантская медуза в рыбацкой сети.

Уверенные в победе, патрульные устремились к барьеру. Неожиданно патрульный, бежавший впереди, дико закричал:

— Она выдавливается наружу! Она сейчас сбежит!

В сиянии прожекторов люди с испугом заметили, что жуткая тварь прямо на их глазах просачиваётся сквозь проволочное заграждение, словно была обычной лужицей жидкой грязи.

В нескольких ярдах от зловещего существа отмель покато уходила под воду, а еще дальше грозно катились пенистые волны.

Все ахнули в немом ужасе, когда чудовище последним рывком высвободилось из проволочной сетки. Некоторое время оно судорожно подергивалось, словно часть его плоти зацепилась за колючки.

Тварь вот-вот была готова ринуться по влажному песку в черные воды океана, когда один из патрульных сорвался вдруг с места. Добежав до барьера, он опустился на колени и прицелился из огнемета в убегающее страшное существо.

Секундой позже из ствола вырвалась мощная струя пламени и ударила по твари. По ту сторону проволоки распустился дымный кроваво-красный цветок.

Вверх взметнулся черный столб маслянистого дыма. Над отмелью навис тяжелый смрад. Патрульные увидели, как охваченное пламенем чудовище старается отползти от барьера. Но солдат с огнеметом продолжал стрелять по нему без всякого сожаления.

Послышалось омерзительное бульканье и шипение. В ночное небо поднимались клубы густого, жирного дыма. Тошнотворная вонь была невыносимой.

Когда солдат прекратил наконец стрелять, за барьером никого не было, только светилась раскаленная добела проволока, а на песке расплывалось большое черное пятно.

Черная мантия не зря так ненавидела свет. Ведь его источником является огонь — ее последний неведомый враг, которого не могла одолеть даже она, воплощение мрака и ужаса.

Г.Ф.Лавкрафт

Показания Рэндольфа Картера

Повторяю вам, господа, — ваши расспросы бесплодны. Можете держать меня в заключении, коли желаете; можете отправить меня в тюрьму или казнить, ежели для поддержания иллюзии, кою вы именуете правосудием, необходима человеческая жертва; но я ничего не расскажу вам сверх уже открытого мною. Все, что помню, я поведал вам с полной откровенностью, ничего не скрыв и не исказив. Если же что-то и осталось неясным, тому виной темное облако, окутывающее мой рассудок, — оно и смутная природа ужасов, навлекших его на меня.

Снова заявляю: мне неизвестно, что сталось с Харлеем Уорреном, хотя полагаю —. скорее надеюсь, — что его судьбою стал вечный покой, если таковая благодать вообще доступна человеку. Правда, что в течение пяти лет я был ближайшим его другом и отчасти делил с ним ужасающие экскурсы в неведомое. Хотя воспоминания мои неверны и расплывчаты, не стану также отрицать, что ваш свидетель и впрямь мог видать нас, как он заявил, за полчаса до полуночи в тот злосчастный вечер на Гейнсвилльской развилке, идущими в сторону Большой кипарисовой топи.

Что мы несли с собою электрические фонари, лопаты и моток некой проволоки, я готов даже подтвердить, ибо все эти предметы нашли свою роль в единственной ужасающей сцене, что отчетливо запечатлелась в моем потрясенном рассудке. Однако о последовавших событиях, равно как и о том, почему следующим утром меня в бессознательном состоянии нашли одного на краю топи, — я настаиваю! — мне неизвестно ничего, кроме тех фактов, что я уже пересказывал вам многократно. Вы утверждаете, что ни в пределах, ни в окрестностях топи нет места, способного послужить фоном этой пугающей сцены. Я могу ответить только, что знаю лишь то, что видел. Возможно, то был лишь кошмар наяву — на это я истово надеюсь, — но от тех часов, что мы провели вдали от людских взоров, моя память не сохранила ничего иного. Почему же не вернулся Харлей Уоррен, поведать может лишь он сам, или его дух, — или безымянное нечто, которое я не в силах описать.

Как я говорил уже, с безумными исследованиями Харлея Уоррена я был хорошо знаком и до некоторой степени принимал в них участие. Из его обширной библиотеки редких и курьезных книг на запретные темы я прочел все, что написаны были на знакомых мне наречиях; однако они составляли лишь малую часть в сравнении с теми, что писались на загадочных языках. Большая часть, полагаю, была на арабском; но погибельная дьявольская книжечка — та, которую Уоррен в своем кармане унес в могилу, — начертана была прежде невиданными мною знаками. Значения их Уоррен никогда мне не объяснял. Что же до природы наших исследований, повторить ли снова, что память ныне отказывает мне? Это кажется мне знаком милосердия Господня, ибо то были гнуснейшие дела, кои скорее завораживали меня своею гнусностью, чем порождали искреннюю склонность. Уоррен постоянно подчинял меня своей воле, и подчас я опасался его. Помню, как содрогнулся я от его гримасы в тот злосчастный вечер, когда он безостановочно пересказывал мне свои взгляды на тот счет, почему некоторые трупы не разлагаются, но тысячелетиями остаются нетленными в своих гробницах. Однако теперь я не боюсь его, ибо подозреваю, что он уже познал ужас превыше моего разумения. Ныне я боюсь за него.

И опять скажу: неведомо мне, зачем мы вышли из дома в тот вечер.

Без сомнения, причина тому лежала в уорреновой книжечке — той древней нечитаемой книжечке, что прислали ему месяц назад из Индии — но Богом клянусь, что цель нашего пути мною забыта. Свидетель ваш утверждает, что видел нас в половине двенадцатого ночи на Гейнсвилльской развилке бредущими в направлении Большой кипарисовой топи. Вероятно, так оно и было; но память моя не сохранила этого. В душе моей клеймом горит одна лишь картина, и час ее был далеко за полночь, ибо тонкий месяц высоко стоял в мутном небе.

Сценою служило древнее кладбище, столь древнее, что бессчетные следы ушедших столетий вгоняли меня в дрожь. Глубокая, сырая лощина давно заросла травою, мхом и странным ползучим бурьяном; в воздухе стоял слабый запах, который буйное воображение мое немедленно связало с гниющим камнем. Со всех сторон окружали нас признаки упадка и забвения, и упорно мнилось мне, что мы с Уорреном — первые живые существа, нарушившие вековую мертвую тишину. Над краем лощины бледный лунный серп проглядывал сквозь тошнотворные испарения, сочившиеся будто бы из подземных гробниц, и в его неверных лучах видел я омерзительные груды древних надгробий, памятников, кенотафов и склепов — все изломанное, покрытое мхом и пятнами влаги, полускрытое роскошным саваном гнусной поросли.

Первое мое отчетливое воспоминание об этом ужасающем некрополе относится к тому мигу, когда мы с Уорреном остановились у полускрытой землею гробницы и сбросили наземь свои грузы. При мне, помнится, был электрический фонарь и две лопаты, у спутника моего — подобный же фонарь и полевой телефон. Ни слова не было произнесено, ибо и место, и цель были нам известны; и, без промедления подхватив лопаты, принялись мы расчищать плоское, архаичное надгробие от травы, бурьяна и наплывов земли. Обнажив всю его поверхность, состоявшую из трех огромных гранитных плит, мы отступили, дабы обозреть эту гнусную сцену; Уоррен что-то прикидывал в уме. Вернувшись к гробнице, он попытался, используя лопату как рычаг, приподнять каменную глыбу, лежавшую близ обломков некогда возвышавшегося рядом памятника. Не преуспев в этом, он молча поманил меня помочь ему, и соединенных наших сил достало, чтобы отвалить плиту в сторону.

Под плитой открылась непроглядно-черная дыра, извергнувшая в первый миг поток столь отвратительных миазмов, что мы невольно шарахнулись в стороны, не в силах сдержать тошноты. Вскоре, однако, вонь немного рассеялась, и мы смогли подступиться к гробнице. Свет наших фонарей озарил первые ступени ведущей в глубину лестницы. Камень сочился каким-то омерзительным ихором, влажные стены покрывал налет селитры. К этому моменту относится другое мое яркое воспоминание, ибо тогда Уоррен обратился ко мне с довольно длинною речью. Голос его, высокий и мягкий, звучал невозмутимо, несмотря на окружавший нас ужас.

— Жаль мне просить тебя оставаться на поверхности, — сказал он, — но преступлением было бы просить человека с твоими слабыми нервами спускаться туда. Несмотря на все тобою прочтенное и мною поведанное, ты не представляешь, что предстоит мне увидеть и сделать. Это адский труд, Картер, и мне думается, что лишь обладая каменным сердцем, может человек исполнить его и остаться в здравом уме и твердой памяти.

Я не хочу обидеть тебя — Господь свидетель, что я рад видеть тебя со мной, — но я в определенном смысле затеял это дело и не могу тащить за собой такое хрупкое создание, как ты, на смерть или безумие. Я говорю тебе: ты не представляешь, на что это похоже! Но я клянусь сообщать тебе по телефону о каждом своем шаге — видишь, провода у меня хватит до самого центра Земли и обратно!

Память моя все еще хранит спокойные его слова, а с ними — и одолевавшие меня внутренние раздоры. Отчаянно мечтал я сопровождать своего друга в его нисхождении в гробницу, но он оставался непоколебим. В конце концов он пригрозил оставить затеянное нами, если я стану упорствовать, и единственно это смогло остановить меня, ибо только Уоррен обладал ключом. Все это я помню, хотя цель наших действий остается забытой. Заручившись моим неохотным согласием, Уоррен настроил телефоны. По его кивку я взял один аппарат и присел с ним на древнее, испещренное пятнами надгробие близ отвернутой нами плиты. Мы пожали друг друг руки, Уоррен взвалил моток провода на плечо и исчез в глубинах неописуемого склепа.

Еще минуту я мог видеть свет его фонаря и слышать шорох разматываемого провода; но свет вскоре резко померк, словно каменная лестница сделала крутой поворот, и смолкли всякие звуки. Я был один, прикованный к неведомым глубинам волшебной нитью, чья изоляция отливала зеленью в ломких лучах старой луны.

При свете фонаря я постоянно поглядывал на часы и с лихорадочным беспокойством вслушивался в динамик телефона, но более четверти часа от Уоррена не поступало никаких известий. Потом телефон защелкал тихонько, и я окликнул своего друга. Но все мое лихорадочное напряжение не могло подготовить меня к тому, что я услышал. Голос, донесшийся до меня из того гиблого склепа, звучал иначе, чем я привык слышать Харлея Уоррена. Он, так спокойно оставивший меня столь недавно, теперь звал из глубины дрожащим, испуганным шепотом, более зловещим, чем любой вопль:

— Боже! Если бы ты это только видел!

Слова застряли у меня в горле. Я мог только безмолвно ждать, пока торопливый шепот не прозвучал снова:

— Картер! Это ужасно… чудовищно… невероятно!

В этот раз голос не подвел меня, и я обрушил в микрофон лавину возбужденных вопросов, повторяя раз за разом: «Уоррен! Что это? Что?».

Теперь голос моего друга, охрипший от страха, был окрашен отчаянием.

— Я не могу описать, Картер! Это слишком немыслимо… я не осмелюсь… это нельзя знать живым… Боже всевышний! Я и не думал об этом!

И снова — тишина, и только мои вопросы сливаются в неразборчивый, дрожащий поток. И напряженный, сдавленный голос Уоррена:

— Картер! Во имя всего святого, задвинь плиту на место и беги отсюда, если можешь! Скорей! Все бросай и уходи — это твой единственный шанс! Делай, как я сказал, и не проси объяснять!

Я слышал его и все же продолжал повторять свои нелепые вопросы.

Вокруг меня лежали тени и тьма и могилы, подо мною — некая угроза, непредставимая человеческому воображению. Но мой друг был в большей опасности, чем я, и страх боролся во мне с обидою: как он мог подумать, будто я брошу его в подобных обстоятельствах?

Телефон снова защелкал, и до меня донесся жалобный вскрик:

— Уматывай! Ради бога, задвинь плиту и уматывай, Картер!

Что-то в мальчишеском жаргоне моего товарища стронуло меня с места.

— Уоррен, держись! Я иду! — уверенно крикнул я в микрофон.

Но при этих словах голос моего собеседника прозвучал воплем предельного отчаяния:

— Нет! Ты не понимаешь! Слишком поздно — и я виноват сам! Задвинь плиту и беги! Теперь мне уже никто не поможет! — И снова голос его изменился, прозвучав мягче, как бы примиряясь с ужасной судьбой, и все же он звенел тревогою за меня: — Скорей, пока не поздно!

Я пытался не слушать, пытался преодолеть овладевший мною ступор, исполнить свое обещание ринуться другу на помощь… но следующие его слова застали меня еще в объятьях парализующего ужаса:

— Картер, торопись! Все бесполезно… уходи… лучше одному, чем двоим… плита…

Пауза, и снова щелчки, и тихий голос Уоррена:

— Почти кончено… не тяни… завали эту проклятую лестницу и беги… не теряй времени… прощай, Картер… прощай навеки.

И тогда шепоток моего друга перешел в крик, в вопль, исполненный векового ужаса:

— Проклятые твари — их легионы! Боже! Беги! Беги! БЕГИ!

И тишина. Не знаю, сколько нескончаемых эпох я сидел в оцепенении, сжимая телефонную трубку, и шепча, и бормоча, и взывая, и плача. Снова и снова я повторял, тихо и громко, и разборчиво, и неясно: «Уоррен! Уоррен! Ответь мне! Там ли ты?».

И тогда пришел черед венцу ужасов той ужасной ночи — невероятному, немыслимому, почти неименуемому. Я уже сказал, что после того, как Уоррен прокричал из глубин свое последнее предупреждение, прошли словно бы годы, и только мои всхлипы прерывали жуткое молчание. Но затем в трубке опять раздались щелчки. Я напряг слух и снова окликнул: «Уоррен, ты там?» — чтобы в ответ услыхать то, что помрачило мой рассудок. Я не стану пытаться, господа, объяснить происхождение этого голоса, равно как не осмелюсь описать его в деталях, ибо первые же слова лишили меня сознания и вызвали провал в памяти, стерший из нее все до того момента, как я очнулся в лечебнице. Сказать ли мне, что голос этот был низким; гулким; тягучим; отдаленным; нечеловеческим; неестественным; призрачным? Что мне сказать? Этим завершаются мои воспоминания, и завершается мой рассказ — тем мигом, когда я услыхал этот голос; услыхал, сидя в оцепенении на забытом кладбище в лощине, среди просевших могил и обвалившихся памятников, гниющего бурьяна и болотных испарений; услыхал голос из самых глубин несвятой гробницы, и узрел танец бесформенных, смертоядных теней пд проклятой луной.

И этот голос сказал:

— Глупец! Уоррен МЕРТВ!

Даниэль Клугер

Неприкаянная душа

Яворицкий портной Арье Фишер сидел на скрипучем табурете у самого окна и делал вид, что перелицовывает субботний сюртук мясника Шлоймэ Когана. Сосредоточенное выражение лица портного никого не могло ввести в заблуждение, тем более его жену Хаву.

— Чтоб ты провалился, бездельник! — в сердцах сказала Хава, войдя в крохотную комнату-мастерскую из кухни и убедившись в том, что работа находится в первоначальном состоянии. — Чем глазеть в окно, лучше бы заказ закончил, ведь дома ни гроша нет! Сподобил же черт выйти за такого…

Арье Фишер сделал вид, что не слышит. Хава была не злой, но очень крикливой женщиной. Портной снисходительно относился к ее упрекам. Он справедливо считал испортившийся характер жены отсутствием у них детей.

Постояв рядом с мужем, никак не реагирующим на ее упреки, Хава в сердцах сплюнула и вернулась в кухню. Реб Фишер покачал головой и с неохотой взялся за когановский сюртук, оторвавшись от созерцания заоконной природы. Некоторое время он добросовестно прокладывал стежки по линиям, аккуратно прочерченным куском старого мыла.

Портному было от роду тридцать шесть лет, жене его — тридцать. Жили они в маленьком, готовом в любую минуту развалиться домике у самой реки. Ежевечерняя прогулка вдоль берега в виду дома составляла непременный атрибут жизни Арье Фишера на протяжении долгих лет.

Весенние ливни на две недели прервали эти прогулки, что не замедлило сказаться на его настроении и поведении.

Старый наперсток со срезанным верхом блеснул в тусклом свете, проникавшем в лачугу снаружи. Сметав на живую нитку полы сюртука, реб Фишер раздраженно перекусил нитку и решительно отложил работу.

— Хава! — крикнул он недовольным голосом. — Скоро ли ужин?

Жена не ответила. Фишер послушал, как она гремит посудой в кухне, поднялся с табурета, подпрыгнул несколько раз, разминая затекшие колени и поясницу. Это стоило ему ушибленой макушки — потолки в доме портного были низкими. Схватившись за голову, Фишер вполголоса выругался.

Вдруг ему показалось, что в комнате стало немного светлее. Он немедленно забыл об ушибе, поспешно подошел к окну и с надеждой выглянул на улицу.

Действительно, ливень прекратился. В разорванных тучах появились солнечные лучи.

Хмурое лицо Арье Фишера разгладилось.

— Хава! — крикнул он. — У меня разболелась поясница. Дождь кончился, я прогуляюсь перед ужином.

— Опять?! — грозно вопросила жена, немедленно появившись в дверном проеме и загородив его. — Только бы не работать!

— Вовсе нет! — обидчиво заявил портной. — Вот! — он схватил в руки кстати подвернувшуюся подставку для утюга. Чугунный круг лопнул сразу в трех местах. — Как я могу отпарить сюртук, если мне не на что поставить утюг? Не дай Бог, прожгу стол, а то и саму вещь. А она денег стоит, Хава! Пойду поищу что-нибудь подходящее.

И пока жена недоверчиво разглядывала закопченую подставку со свежим изломом, Арье Фишер благополучно прошмыгнул на улицу..

Воздух снаружи был необыкновенно свежим, наполненным ароматом свежевымытых трав. Блаженно вздохнув полной грудью, реб Фишер неторопливо двинулся к реке.

Когда он добрался до излюбленного своего места — груды живописно нагроможденных скал, — солнце уже зашло. Полная темнота еще не наступила, но небо приобрело глубокий темно-синий цвет — цвет перехода от света к тьме, преддверие сумерек. Реб Фишер уселся на подходящий камень и принялся неторопливо набивать табаком трубку.

Окутавшись ароматным дымом, он пустился в неторопливые размышления о бренности человеческой жизни и о суетности каждодневной погони за деньгами. Последняя мысль обратила его к характеру Хавы. Несмотря на привычку жены скандалить по каждому поводу, Арье Фишер был уверен в ее добром сердце. Но каждодневные скандалы и крики утомляли.

Табак догорел почти полностью. Портной выколотил трубку о каблук, прочистил ее специальным ершиком, похожим на крохотный ружейный шомпол. Придавил тлевший комочек ногой и нехотя поднялся с камня. Пора было возвращаться домой.

Сумерки сменились ночною темнотой. Большая желтая луна, висевшая в самом центре бархатистого неба, окружена была призрачным облачным ореолом.

Портной направился было к дому, но вовремя вспомнил лопнувшую подставку для утюга. Вполне подошел бы какой-нибудь плоский камень. Реб Фишер добросовестно осмотрелся и вскоре нашел подходящий. Булыжник был плоским, как блин, имел форму неправильного диска диаметром примерно в полторы ладони.

«То, что надо, — подумал Арье Фишер, вновь приходя в хорошее расположение духа. — Как раз для подставки».

Выпрямившись, он взял находку под мышку и теперь уже окончательно собрался идти.

Сделав первый шаг, он вдруг остановился. Странное чувство охватило его с наступлением темноты. Почудилось ему, что он не один, что есть здесь кто-то еще. И что этот кто-то, стоило портному отвернуться, так и буравит его затылок взглядом пристальным и недобрым.

Портной оглянулся.

Нет, никого не было рядом, только чуть серебрились в лунном свете скалы да легкий туман неслышно поднимался от воды.

«Показалось…» — Реб Фишер перевел дух, покачал головой и на всякий случай еще раз внимательно осмотрел пустынный речной берег.

Порывы легкого ветра заставляли поднимавшийся над рекой туман слоиться молочно-белыми струями, принимавшими причудливые формы. Арье Фишер словно зачарованный смотрел на эти беззвучные превращения. В какое-то мгновение ему начало казаться, что это вовсе не туман, а чьи-то призрачные многопалые руки тянутся к нему, чьи-то глаза ему подмигивают, чьи-то губы кривятся в недоброй ухмылке.

«Тьфу ты, пропасть…» — В сердце портного забрался неприятный, липкий страх. Он невольно попятился от реки.

Зыбкая белесая пелена меж тем утопила окрестности, укрыла собою основание развалин, так что почерневшие, покрытые мхом скалы торчали огромными кривыми клыками из дымящейся бездны.

По мере того как туманное покрывало приближалось к нашему герою, — он пятилсц, чувствуя себя все более и более неуютно.

Вместе с тем какая-то сила заставляла его во все глаза смотреть на становившийся все более фантастичным пейзаж.

Внутреннее же состояние тревоги и неопределенного страха толкало его поскорее уходить домой.

Что он в конце концов и сделал — правда, стоило ему это немалых усилий.

Уже взявшись рукой за ручку двери, портной вновь почувствовал чей-то взгляд. Не отпуская железную скобу, он искоса глянул в сторону только что оставленных им скал.

И вновь не увидел ничего, кроме клубящегося тумана. Чуть пристыженно Думая о собственной впечатлительности, Арье Фишер прошел в свою каморку, именовавшуюся рабочей комнатой. Тут он засветил масляный светильник, очистил на столе место и торжественно водрузил на край новую подставку под утюг.

Хава сердитым голосом позвала ужинать.

— Иду! — отозвался портной.

Ужин прошел в полном молчании. Хава всем своим видом выказывала мужу сильнейшее неодобрение, у самого же Арье Фишера мысли и чувства находились в состоянии хаоса, вызванного странными ощущениями, испытанными им на берегу и по возвращении.

— Коган завтра собирался прийти за сюртуком, ты не забыл? — сердито поинтересовалась Хава, принимаясь за мытье посуды.

— Пусть приходит, — ответил реб Фишер. — Я, между прочим, давно все закончил, осталось только отпарить старые швы.

— Так отпарь, — буркнула жена. — Чего ты сидишь? Отпарь, завтра не успеешь.

Портной почесал в затылке и нехотя согласился: действительно, завтра можно не успеть. Он со вздохом взял в руки чугунный утюг, подошел к печке, засыпал совком в утюг пригоршню горящих углей. Вернувшись в свою каморку, поставил утюг на новую подставку, застелил стол старым одеялом, поверх него аккуратно разложил перелицованный сюртук.

— Хава! — крикнул он. — Принеси воды!

Жена молча вошла, сунула ему полную кружку и так же молча удалилась. Реб Фишер покачал головой, поставил кружку рядом с подставкой, обильно побрызгал сюртук водой и размеренно заводил по ткани горячим утюгом.

Внезапный порыв ветра громко хлопнул ставней. Окно распахнулось, в комнату ворвался холодный ветер, мгновенно пронизавший растерявшегося Арье Фишера до костей и погасивший светильник.

Портной поспешил закрыть окно. Темные облака, плывшие по небосводу, то и дело закрывали тусклый диск, и оттого на стенах беззвучно затанцевали странные причудливые тени.

Вид из окна странным образом изменился. Залитые лунным светом окрестности казались чужими. Реб Фишер всматривался завороженным взглядом в смутно знакомые очертания укрытых туманом домов, чувствуя неприятный холод в груди.

Пейзаж вызывал необъяснимую тревогу. Портной попятился к столу, собираясь вновь разжечь масляную лампу. Рука его натолкнулась на кружку, кружка опрокинулась, и вода выплеснулась прямехонько на плоский камень-подставку, уже разогретый утюгом до красноватого свечения. Послышалось громкое шипение, камень окутался паром, после чего с сухим треском разломился на две неравные части, прямо на глазах огорченного портного.

— А, чтоб тебя… — в сердцах выругался Арье Фишер, мгновенно забывая обо всех неосознанных страхах, только что владевших его сердцем. Он спешно подхватил завалившийся на бок утюг. Похоже, сегодня не удастся закончить работу.

Да и Бог с ней, в конце концов. Встанет утром пораньше, успеет. Реб Фишер аккуратно развесил неотпаренные полы сюртука на стуле, отнес утюг в кухню, поставил его сбоку на остывающую плиту. Теплые осколки камня, оказавшегося столь неустойчивым к перепаду температур, разочарованно бросил в мусорное ведро, а сам принялся стелить себе постель — у Хавы как раз начались запретные дни, в такие периоды портной стелил себе на узкой кушетке в мастерской. Прежде, чем сознание его провалилось в черную бездонную яму, он вновь почувствовал на себе чей-то недобрый взгляд, но испугаться уже не успел, потому что уснул мгновенно.

Среди ночи яворицкий портной проснулся от странного приступа удушья. Отдышавшись и успокоив бешено колотившееся сердце, реб Арье сел на кушетке.

В доме царила полная тишина, такая напряженная, что, казалось, могла порваться. Арье Фишер непроизвольно прислушался.

Ни звука не доносилось ни снаружи, ни из-за фанерной перегородки, отделявшей его конуру-мастерскую от спальни. Тяжело поднявшись, чувствуя себя так, словно он только что оправился от изнурительной болезни, портной подошел к окну. Было очень душно, как в знойные августовские дни, когда стены и крыша нагревались до невыносимой температуры.

Подняв щеколду, реб Фишер распахнул настежь обе створки окна.

Но и снаружи было так же душно и тихо. Ни в одном из домов не горел свет; что же звезд, то и их не было видно — плотная облачная пелена заволокла небосвод. Лишь желтовато-призрачное, тоже болезненное лунное сияние прорывалось сквозь облака.

«Полнолуние», — реб Фишер огорченно покачал головой. В такие ночи он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке. Что же до Хавы, то она становилась еще более раздражительной и скандальной, чем обычно.

Странный звук вдруг донесся из-за перегородки — то ли короткий хрип, то ли всхлип.

Встревоженный портной спешно проследовал в спальню.

Широкая двуспальная кровать стояла изголовьем к окну. Все в том же призрачном лунном свете реб Фишер увидел, что его жена не спит, а сидит на постели в длинной своей ночной сорочке, стянутой шнурком на шее. При этом ее руки делают странные беспорядочные движения, словно хватая что-то невидимое, а голова мерно вздрагивает.

Реб Фишер хотел было спросить, что случилось, но Хава вдруг снова всхлипнула, а потом громко расхохоталась.

Этот смех по-настоящему испугал портного.

— Хава… — дрожащим голосом произнес он. — Жена моя… чему ты смеешься?

Женщина вместо ответа вновь издала короткий смешок. Тут только Арье Фишер заметил, что смех этот нисколько не был похож на смех его жены. Он попятился, не отрывая испуганных глаз от Хавы.

Женщина между тем медленно, с усилием повернула голову в сторону мужа. Выражение ее лица поразило Арье Фишера подобно удару молнии: каждая черточка на этом знакомом и даже немного надоевшем лице жила сама по себе, и потому лицо дергалось и искажалось совершенно чудовищными гримасами. Глаза едва не вылезали из орбит, и в них бился такой ужас, что у портного ноги приросли к земле.

Первым его побуждением было бежать из этой комнаты куда глаза глядят. И он наверняка убежал бы, если бы ноги его слушались.

Судороги, сотрясавшие тело его жены, вдруг прекратились. Глаза затянуло сонной пленкой, лицо успокоилось и обмякло. Хава медленно легла на подушки и через мгновение задышала сонно и ровно.

Арье Фишер привалился к стенке и обессиленно сполз на пол. В висках стучали гулкие молоточки. Он боялся посмотреть в сторону замершей жены, боялся вновь увидеть жуткую дергающуюся маску вместо лица, боялся услышать странный незнакомый смех.

Тени от предметов, стоявших в спальне, перемещались вслед за перемещениями луны по небосводу. Одна из теней достигла ног сидящего в углу Арье Фишера. Он инстинктивно подтянул ноги и наконец взглянул в сторону кровати.

Хава лежала спокойно, дышала мерно и ровно. Реб Фишер немного приободрился, встал с пола, подошел к постели. Лицо жены выглядело совершенно обычным. Хава чуть хмурила брови, время от времени беззвучно шевелила губами, как делала это всегда.

«Сон, — успокаивающе подумал портной. — Она увидела какой-то сон. Бывает…»

Громко заскрипели пружины. Хава резко поднялась с постели и стремительно двинулась к выходу. С силой распахнув дверь, она выбежала на улицу. Изумленный и перепуганный портной не сразу последовал за ней и нагнал жену уже на порядочном расстоянии от дома, — когда Хава вдруг застыла на месте.

Озаренная тусклым желтым светом, она медленно поворачивала голову из стороны в сторону, словно что-то разыскивая. Портной, ступая на цыпочках, приблизился к ней и осторожно заглянул в лицо.

Глаза женщины были закрыты, губы беззвучно шевелились. Реб Фишер боязливо коснулся ее плеча:

— Успокойся, Хава, пойдем домой…

Она никак не отреагировала ни на прикосновение, ни на слова. Будто выбрав направление, повернула вправо и двинулась мерным шагом по едва угадывавшейся тропинке.

Арье Фишер попытался ее остановить. Хава даже не заметила этого. Она продолжала идти так же мерно и целеустремленно.

Портной едва поспевал за ней. При этом он молил небеса, чтобы никому из соседей не пришло в голову среди ночи выглянуть в окно и узреть странную картину: идущих друг за другом женщину и мужчину, на которых из одежды было лишь нижнее белье.

В молчании они проделали немалый путь, миновали окраину местечка. Последние дома поглотил туман, становившийся с каждым мгновением все гуще.

Сердце портного словно ухнуло куда-то в пропасть, когда он вдруг обнаружил, что Хава — а за нею и он — двигается в направлении старого кладбища. Это кладбище было осквернено гайдамаками Ивана Гонты добрых полтораста лет назад и с тех пор считалось местом нечистым и опасным.

Когда из тусклого тумана проступили вросшие в землю развалины старого беттохора — помещения для ритуального омовения покойников — реб Фишер остановился: ни под каким видом он не хотел идти туда.

Хава же дошла до входа в развалины. Так же, как давеча у дома, она медленно поводила головой, словно пытаясь что-то то ли увидеть, то ли учуять. Последнее было вернее, потому что глаза ее, как уже сказано, были закрыты, зато ноздри чуть сплюснутого носа широко раздувались.

— Нет… — услышал вдруг реб Фишер. — Нет… Не здесь…

Это было сказано голосом, нисколько не похожим на голос жены — глубоким и низким, больше похожим на мужской, чем на женский. А скорее, ни на мужской, ни на женский этот голос похож не был.

Невесть откуда взявшееся эхо повторило:

— Не здесь… Не здесь…

Хава медленно опустилась на разрушенный порог беттохора и уронила голову на грудь.

— Не здесь… — повторила она угасающим голосом. — Не здесь…

Портной приблизился к ней.

— Хава, — спросил он хриплым шепотом, — что ты хотела найти?

Она медленно повернулась к мужу и так же медленно раскрыла глаза.

— Кто ты? — спросила она вдруг с удивлением, причем реб Арье мог бы поклясться, что губы ее при этом даже не пошевелились. Тем не менее вопрос прозвучал достаточно громко и сопровождался таким же эхом, как предыдущая фраза.

Портной заставил себя сесть рядом с Хавой.

— Успокойся, — сказал он, стараясь придать своему напряженно дрожащему голосу ласковое звучание. — Тебе просто приснился страшный сон. Ты немного расстроилась. Это бывает в такие дни. Пойдем.

Хава пристально смотрела ему в глаза с очень странным выражением — словно одновременно пыталась услышать что-то, чего не слышал ее муж.

— Кто ты? — повторила она. На этот раз ее губы шевельнулись, вернее, дернулись, но совершенно не в такт произнесенному. — Что ты здесь делаешь?

— Я твой муж Арье, — терпеливо, как следует разговаривать с больными, ответил портной. — Пришел за тобой.

Она качнула головой и коротко рассмеялась:

— Я тебя не знаю. Уходи, у меня тут дела. Мне нужно найти… — Ее лицо резко помрачнело.

— Что? — спросил реб Арье. — Что тебе нужно найти в этом месте?

Хава некоторое время молчала, сосредоточенно глядя перед собой.

— Не знаю… — сказала она наконец. — Не знаю… — И выкрикнула с непонятной тоской: — Не знаю! Не знаю! Не знаю!

Реб Фишер хотел было ее обнять и успокоить, но Хава вырвалась и с такой силой оттолкнула его, что портной пролетел добрых метра три и упал рядом с треснувшим надгробием.

Невесть откуда взявшаяся, поистине нечеловеческая сила Хавы окончательно превратила ее мужа в дрожащий сгусток панического ужаса. Он скорчился на гранитной плите и остановившимся взглядом следил за странными действиями Хавы, скользившей по старому кладбищу словно в каком-то диком танце. Ночная рубашка вилась вокруг ее быстро двигавшейся фигуры, распустившиеся волосы стелились темной волной.

Нет, это не могла быть его жена, обычная, хотя и сварливая женщина. Это был кто-то другой, совсем другой, кто-то, завладевший сознанием Хавы и сейчас управлявший ее телом, заставлявший ее выписывать странные па меж старых заброшенных могил.

— Господи… — прошептал Арьц Фишер похолодевшими губами. — Боже, верни ей разум…

Хава вдруг резко повернулась к нему и гневно вскричала:

— Не смей!.. Не смей мне мешать!.. Убирайся!..

Вытянув вперед руки со скрюченными пальцами, она потянулась было к мужу, но, сделав один лишь шаг, замерла и схватилась за горло. Портной увидел, как по телу жены то и дело проходят судороги, на губах выступает пена. Хаву словно опутали невидимые нити, удерживавшие на одном месте и не дававшие приблизиться к мужу. Одновременно обезумевшая женщина изрыгала непрерывные потоки ругательств и богохульств, отчего и сам портной оказался в состоянии столь же близком к помешательству: ему показалось, что ругаются не один, а два человека, ибо слышал он вполне четко два голоса: один, безусловно, принадлежал жене; второй же, низкий и хриплый, был совершенно незнакомым и очень страшным.

Спрятавшись за надгробием, Арье Фишер попытался прочесть хоть какую-то молитву, но в памяти всплывали лишь бессвязные обрывки фраз, ничего общего не имеющие не то что с молитвами, но вообще с речью. Лоб его усеян был крупными каплями пота, а руки словно приросли к холодному сырому камню.

Вдруг он услышал слабый раскат грома. От этого звука Хава замерла и замолчала. Поза ее при других обстоятельствах могла показаться нелепой и даже смешной: каким-то чудом она удерживалась на одной ноге, руки разведены в стороны подобно крыльям, а голова повернута назад, словно она пыталась разглядеть что-то за спиною.

Но портному было не до смеха. Осторожно привстав из-за своего укрытия, он негромко позвал:

— Хава!..

Словно от звука его голоса, туман, все это время вившийся вокруг Хавы, закручивавшийся в зыбкие кольца, резко раздался в стороны — как болотная ряска от брошенного камня. Тело несчастной женщины обмякло, она бессильно опустилась на землю. Губы шевельнулись, Арье Фишер услышал произнесенное тающим шепотом:

— Не могу найти… Не помню… — После чего глаза Хавы закрылись и лицо застыло.

Осторожно приложив ухо к ее груди, реб Фишер с облегчением услышал слабые удары сердца: Хава была жива, но находилась в глубоком обмороке. Кое-как взвалив тело жены на плечи — она была женщиной грузной, а сам реб Арье ни статью, ни физической силой не отличался, — портной потащился домой. Несмотря на то что пережитое ночью должно было лишить его остатков сил, ему без приключений удалось добраться домой. Здесь, едва не падая от усталости, он осторожно уложил Хаву в постель, она так и не очнулась, но притом лицо ее теперь было вполне безмятежным, как у крепко спящего человека. И дышала она ровно и глубоко, как дышат во сне.

Зато сам портной уже не имел никаких сил добраться до постели, да и спать ему не хотелось. Так он и просидел остаток ночи на маленькой скамеечке у постели жены.

Под утро Арье Фишер все-таки уснул, привалившись затылком к стене. Сон приснился тревожный и неприятный. Ему снилось то самое заброшеное кладбище, на котором разыгралась ночная сцена. Но был он там один. Освещенный пронзительным желтым светом, исходящим от невидимого источника, он озабоченно кружил среди поваленных надгробий и что-то искал… что-то очень нужное… важное…

Проснувшись, реб Фишер осмотрелся с некоторой тревогой. Но ничего непривычного не обнаружил. В окно проникали солнечные лучи, Хава сонно дышала на кровати. На мгновение портному показалось даже, что все кошмары, случившиеся ночью, всего лишь привиделись ему, почему-то уснувшему на табуретке.

Но едва он взглянул на собственные босые ноги, измазанные засохшей уже глиной и грязью, как стало понятно: все произошло наяву.

Послышался скрип пружин. Хава приподнялась на кровати, зевнула и с сонным недоумением посмотрела на мужа:

— Что это ты здесь сидишь? — спросила она ворчливо. — Вон солнце как высоко поднялось, с минуты на минуту придет закзчик…

Тут взгляд ее тоже упал на босые, покрытые землей ноги мужа.

— Это еще что такое? — брови ее показали высшую степень изумления. — Где ты шлялся без сапог? Совсем с ума сошел?

Она сбросила одеяло и собралась было подняться, как вдруг увидела, что и ее ноги тоже по щиколотку залеплены грязью. Хава растерянно уставилась на это безобразие, потом перевела взгляд на мужа.

— Ты не волнуйся, — сказал реб Фишер. — Просто ты, видимо, приболела. Ночью тебе стало плохо, — я думаю, поднялась температура, — вот ты и выскочила на улицу…

— Ты хочешь сказать, что я бегала на улицу в одной ночной сорочке?! — Возмущению Хавы не было предела. — Да ты рехнулся, что ли?!

Арье Фишер виновато развел руками. Хава решительно встала с кровати и тут же снова села: ноги не держали ее.

— Ох… — слабым голосом сказала она. — Как кружится голова…

Она легла и закрыла глаза.

Нервы Арье Фишера были на пределе, поэтому, когда раздался громкий и требовательный стук в дверь, он сломя голову бросился открывать — как есть, в нижнем белье.

На пороге стоял яворицкий раввин Цви-Гирш Галичер. При виде портного — с всклокоченной бородой, безумными глазами, да впридачу еще и неодетого, рабби Галичер даже отступил на шаг.

— Что это с вами случилось, реб Арье? — изумленно спросил он.

Арье Фишер промычал что-то неразборчивое и чуть посторонился, пропуская раввина внутрь и оттесняя его в кухню.

— Арье, кто это там? — Хава подала голос из спальни.

— Никто, это, ко мне! — крикнул портной. — Извините, рабби Цви… — сказал он полушепотом. — Тут такое…

Спохватившись, он выскочил в свою каморку, оделся и вновь вернулся к раввину.

— Вас не было на утренней молитве, так я заволновался, может, что случилось, решил зайти, проведать, — говоря так, рабби Цви-Гирш пристально смотрел на Арье Фишера. Не выдержав, тот отвел взгляд.

На протяжении по меньшей мере десяти лет он не пропустил ни одной утренней молитвы, приходил затемно — с ватиким, самыми уважаемыми членами общины. Сегодняшняя ночь выбила его из привычной колеи.

— Да-да… — пробормотал он. — Да-да…

— У вас действительно что-то произошло, — с нажимом произнес рабби Цви-Гирш. — Не мое дело вмешиваться в чужую жизнь, не хотите — не рассказывайте. Но, может быть, вам нужна помощь?

Взглянув в темное морщинистое лицо раввина, казавшееся в обрамлении белоснежной бороды почти черным, портной решился.

— Я не знаю, что это было, — сказал он. — Но… рабби Цви, мне очень страшно… — Оглянувшись на дверь спальни, он продолжил, понизив голос: — Похоже, у моей жены что-то не в пордяке с головой, рабби. Сегодня ночью она вдруг убежала из дому. Мне с трудом удалось ее вернуть. Сейчас она ничего не помнит. Говорит, голова кружится. У меня у самого… — Он махнул рукой. — Я слышал, что есть такая болезнь — от луны, говорят. Когда люди во сне начинают бродить. Вчера как раз было полнолуние.

— Убежала из дома? — удивленно переспросил рабби Галичер. — Ночью? И ничего не помнит?

— В том-то и дело, рабби, — горячо зашептал реб Фишер. — Она бежала так быстро, что я едва-едва ее нагнал! Знали бы вы, где… — Шепот его упал до почти беззвучного. — На старом кладбище, рабби, что-то она там искала, уж не знаю, что…

Брови раввина сдвинулись у переносицы.

— Ну-ка, ну-ка, — сказал он, тоже понижая голос, — ну-ка, реб Фишер, расскажите подробнее! Что же это ее занесло на старое кладбище?

Путаясь и сбиваясь, портной рассказал о кошмарной сцене у развалин беттохора.

По мере рассказа лицо раввина мрачнело. Дослушав до конца, он глубоко задумался. Его суровый вид перепугал портного не меньше, чем воспоминание о ночном происшествии.

— Что? — тихо спросил он. — Что скажете, рабби?

Рабби Галичер покачал головой.

— Ох, боюсь, луна тут ни при чем, — ответил он хмуро. — Как бы не случилось с вашей женой куда большее несчастье, реб Арье. Вы можете рассказать, что было накануне? Вечером? Что-нибудь непривычное, странное?

— Накануне? — Реб Фишер немного подумал. — Да нет, вроде бы… Прогулялся по берегу, вернулся… — ему не хотелось говорить о детских, как ему казалось, страхах, охвативших его у реки. — Да, поработал немного. Но недолго. У меня раскололся камень: я его приспособил под утюг, но нечаянно плеснул холодной воды, а он как раз был очень раскаленным…

— Камень? — недоуменно переспросил рабби Цви-Гирш. — Раскололся? И что?

— Да нет, — смутился Арье Фишер. Он и сам толком не знал, с чего вдруг вспомнил о расколовшемся плоском камне. — Нет, ничего. Я просто к тому, что недолго вчера вечером работал, лег спать рано. И… — Тут он заметил, что раввин не слушает его, вновь погрузившись в какие-то размышления.

— Камень, — задумчиво повторил рабби Цви Гирш. — Камень… — Он вновь замолчал, рассеянно провел несколько раз по бороде. Сказал: — Мне нужно поговорить с Хавой. Посмотрите, она не спит?

Хава не спала. Она лежала на спине, укрывшись одеялом по самый подбородок и бездумно смотрела в потолок.

Портной сказал нарочито бодрым голосом:

— Хава, тут рабби Цви-Гирш хочет пожелать тебе доброго здоровья.

Не поворачивая головы, жена скосила глаза на дверь и недовольно поморщилась. Словно не замечая этого, раввин приветливо поздоровался с ней, пододвинул табуретку ближе к постели, сел.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросил он. — Что-нибудь болит?

— Ничего у меня не болит, — сердито ответила Хава. — Мужу какая-то чепуха приснилась, вот он болтает…

Раввин кивнул, словно соглашаясь с этой оценкой, после чего вытащил из кармана небольшую книгу и протянул ее жене портного.

— Хава, — сказал он, — это «Книга псалмов». Знаете, молитвы и чтение псалмов часто помогают при недуге, хотя люди пренебрегают этим. Вот, посмотрите. — Раввин перелистал несколько страниц. — Послушайте, я вам прочитаю, а вы, если захотите, будете повторять за мной. Хорошо? — И, не дожидаясь ответа, начал: — «Живущий под покровом Всевышнего в тени Всемогущего обитает…» — Рабби Цви-Гирш взглянул на Хаву. — Что же вы, Хава? Повторяйте, вреда от этого не будет.

Арье Фишер с тревожным удивлением отметил, что в голосе раввина прозвучали тщательно скрываемые, но заметные нотки страха.

Хава поморщилась, но после минутного колебания все-таки повторила:

— Живущий под покровом Всевышнего в тени Всемогущего обитает…

— Скажу Господу: убежище мое и крепость моя — Бог мой, на которого полагаюсь я… — чуть громче произнес раввин.

— …Полагаюсь я… — повторила Хава.

— …Ибо Он спасет тебя…

Внезапно Хава резким движением выбила из рук раввина книгу. Лицо ее исказила страшная гримаса. — Нет!!. — закричала она. — Нет!.. Оставь меня… убирайся!.. — Она попыталась вскочить. Рабби Цви-Гирш и муж едва удержали ее в постели — такая сила вдруг проявилась в теле женщины.

— Держите ее, как можно крепче, — шепнул раввин портному, а сам, выпрямившись во весь рост и раскачиваясь, продолжил чтение звенящим от напряжения голосом:

— Ибо Он спасет тебя от сети птицелова, от мора гибельного. Крылом Своим Он укроет тебя и под крыльями Его найдешь убежище, щит и броня — верность Его…

Арье, изо всех сил прижимавший к кровати бившуюся в истерике жену, сужасом следил, как по ее телу волнами проходят судороги, а на губах выступает розоватая пена.

— … Не устрашишься ужаса ночного, стрелы, летящей днем!..

При этих словах Хаву выгнуло дугой. Из искаженного рта вырвался поток проклятий. Голос ее, как и давешней ночью, изменился до неузнаваемости. Арье Фишер прижимал ее плечи к подушке так, что у него посинели ногти. Видно было, что и рабби Галичер с трудом сохраняет спокойствие. Когда он дошел до конца и произнес:

— Свидетельства Твои верны совершенно, святость подобает дому Твоему, Господи, вовеки, — лоб его усеян был крупными каплями пота.

С последними словами псалма женщина вдруг успокоилась. Ее измученное лицо обратилось к раввину. Она попыталась что-то сказать, но лишь чуть шевельнула запекшимися губами. В следующее мгновение глаза ее закатились, тело обмякло.

Арье Фишер осторожно убрал руки и отошел от кровати.

— Останьтесь здесь, — сказал раввин тихо. — Сядьте рядом и читайте псалмы. Начните с девяносто первого, он предохраняет от нечистой силы. Вы видели, как он подействовал на… на вашу жену. Потом переходите к следующему, и так до конца. Думаю, она будет спать до самого вечера.

— Что с ней? — еле слышным шепотом спросил портной. — Что с моей женой?

— Очень плохо, — ответил рабби Цви-Гирш скорбным голосом. — Очень плохо, реб Арье. Это диббук.

— Диббук… — повторил портной, спешно отходя на шаг от постели жены. — Но это значит… Это значит…

— Это значит, — сказал раввин с тяжелым вздохом, — что в тело вашей жены, Арье, вселилась чужая душа. Неприкаянная душа какого-то грешника прилепилась к ее душе. Нужно ее изгнать. Сидите и читайте псалмы, до вечера. А вечером я соберу миньян, и мы попробуем ей помочь… Хотя я не уверен, что мне удастся, — закончил он. — Я читал о таких случаях и даже знаю каббалистов, изгонявших диббука, но самому мне еще ни разу не доводилось этим заниматься. Будем уповать на Всевышнего.

— Да, будем уповать на Всевышнего, — эхом отозвался портной.

После ухода раввина он повязал тфилин на лоб и руку, с особой тщательностью произнося благословения, затем накрылся талесом, встал над лежавшей в беспамятстве Хавой и принялся вполголоса читать псалмы, как велел рабби Галичер. Слова сплетались в длинную бесконечную цепь, он прочел каждый из псалмов по нескольку раз.

Все это время Хава лежала неподвижно, откинувшись на подушки. Глаза Арье Фишера начали слезиться от напряжения, язык заплетался, но он пересиливал себя и продолжал читать, держась за «Книгу псалмов» так, как утопающий держиться за спасительно протянутую ему руку. Больше всего он боялся прервать чтение: ему казалось, что в этом случае диббук вновь начнет сотрясать измученное тело Хавы.

Ход времени реб Фишер не ощущал. Только когда в комнате стало темнеть, он, по-прежнему произнося вполголоса стихи псалма, бросил короткий взгляд в окно и обнаружил, что день давно прошел.

Он принялся читать громче, одновременно чуть отодвинувшись от постели. Чем гуще становилась вечерняя темнота, тем ближе к выходу оказывался портной и тем больше он путался в произносимых словах. С опозданием Арье Фишер подумал, что следовало заранее заготовить свечи.

Заскрипели дверные петли, послышались шаги и негромкие голоса. Реб Фишер остановился на полуслове, повернулся и с облегчением опустил книгу. Пришел рабби Галичер. Его сопровождали восемь пожилых мужчин — тех самых ватиким, с которыми портной обычно молился в синагоге по утрам. Все они несли в руках свечи и молитвенные принадлежности. В молчании рабби Цви-Гирш расставил вокруг кровати свечи — их было несколько десятков. Шепча молитвы, он зажег одну за другой. В комнате стало светло как днем.

С тревожным ожиданием следил Арье Фишер за тем, как рабби Галичер ставил рядом с кроватью высокий табурет, как водружал на него какие-то сосуды, наливал в них воду, сопровождая все эти действия чтением неизвестных портному молитв.

Раввин аккуратно развесил на спинках кровати амулеты, назначение которых реб Фишер также не знал. После этого рабби Цви-Гирш оглянулся на стоявших в ожидании мужчин и знаком велел им приблизиться.

Миньян молча окружил неподвижно лежавшую Хаву. Так же как и на портном, у всех были повязаны тфилн, а головы покрывали полосатые талесы. Десять мужчин стояли, словно боясь нарушить тишину. Их лица выглядели сосредоточенно и неподвижно, хотя Арье Фишеру казалось, что все они, так же как и он сам, пребывают в состоянии испуга.

Даже раввин.

Раввин медлил еще какое-то время, потом искоса взглянул на Арье Фишера и сказал:

— Нам нужно привязать ее к кровати. Для ее же пользы, — поспешно добавил он.

Один из пришедших протянул портному связку широких полотняных лент. Он осторожно обвязал запястья и щиколотки жены, притянул их к спинкам кровати. Хава никак не реагировала на его действия. В лице ее не дрогнула ни одна черточка.

И еще: она была холодна как лед, обжигающе холодна. Реб Арье отошел в сторону. Рабби Цви-Гирш проверил веревки, кивнул, отошел к серебряным сосудам, закрыл глаза и сказал:

— Во имя Господа, Бога Израилева, Царя Вселенной…

По мере чтения молитвы голос раввина словно раздвоился, сначала подобно эху, потом Арье Фишеру начало казаться, что молитву читают несколько человек, причем стоящих в разных углах комнаты.

Рабби Цви-Гирш закончил молитву, сказал: «Амен», и все остальные повторили следом: «Амен».

Слово какое-то время словно висело в воздухе, затем тишина растворила его.

Реб Фишер чувствовал странное оцепенение, постепенно овладевавшее всеми его членами. То же самое, как ему казалось, происходило с остальными. Они стояли, бросая друг на друга тревожные взгляды. Но никто ничего не сказал.

Рабби Цви-Гирш между тем манипулировал с серебряными кубками, молитвы его становились все менее понятными, превращаясь в невнятное низкое гудение, — так, во всяком случае, казалось Арье Фишеру.

Вдруг раввин замолчал, и в комнате воцарилась тишина столь напряженная, что могла разорваться, лопнуть. Со стороны картина выглядела жутковато: неподвижная женщина, лежащая навзничь в постели, десять мужчин в молитвенных покрывалах, с черными коробочками филактерий, множество ярко горящих свечей.

Взгляды всех были устремлены на Хаву. Арье Фишеру показалось, что в тишине, висевшей в комнате, родился какой-то неясный звук. Он невольно напряг слух. Звук шел от постели и был похож на еле слышный звон комара. Он быстро усиливался, рвался в уши, так что вскоре его можно было терпеть лишь с трудом. Звон не обрывался, поднимался вверх, пока на совсем уж немыслимой высоте, почти нестерпимой для человеческого слуха, не застыл подобием точки.

Десять мужчин в талесах боялись шевельнуться, боялись взглянуть друг на друга. Далее желтые огни свечей горели так ровно, что казались твердыми.

Хава шевельнулась, медленно повернула голову и посмотрела на мужа. Портной с ужасом понял: это не ее взгляд, этот взгляд был темен и страшен, так глазами несчастной женщины смотрела в мир пропащая, неприкаянная душа грешника. От этого взгляда холод пробрал Арье Фишера до костей, до самого сердца. Он содрогнулся. Пламя ближайшей свечи качнулось.

От этого движения рабби Цви-Гирш сбросил с себя оцепенение.

— Именем Бога живого, Бога Авраама, Ицхака и Яакова, именем Бога Израилева повелеваю тебе: назови себя! — хриплым от волнения голосом потребовал он.

Хава так же медленно повернула голову в его сторону. Рот ее искривила усмешка.

— Я… вижу тебя… раввин… — сказала она. Голос ее то и дело прерывался, слова сопровождались низким эхом. — И слышу… Мое имя проклято… тебе нет нужды его знать…

— Для чего ты пришел? — сурово вопросил раввин. — Для чего мучаешь эту несчастную женщину?

Словно в издевку над этим вопросом диббук пронзительно расхохотался, после чего тело Хавы выгнулось дугой, почти невозможной для человека в обычном состоянии.

Истерический хохот рвался в уши, вызывая жуткую боль. Хава дернула руками, но веревки удержали ее в прежнем положении. Некоторое время она пыталась высвободиться, причем лицо ее то и дело искажалось самым странным образом.

Когда эти попытки не удались, диббук вдруг успокоился. Видно было, что поистине нечеловеческое напряжение, в котором неприкаянная душа держала тело жены портного, ушло.

— Ты хочешь знать мое имя? — глухим голосом спросила Хава. — Изволь, я назовусь. Мое имя — Лейб, сын Мордехая и Фейги… — При этих словах вновь появилось уже упоминавшееся эхо. — Не знаю, говорит ли тебе это о чем-нибудь…

— Лейб, сын Мордехая, — повторил раввин торжественно-мрачным тоном, — великий грешник и убийца, именем Господа Бога Израилева, великого и страшного, заклинаю тебя покинуть тело этой женщины!

— Не могу, — ответил диббук, и странная тоска послышалась Арье Фишеру в знакомо-незнакомом голосе. — Не могу, раввин, не могу… Не могу…

В это самое время портной почувствовал, как оцепенение, охватившее его ранее, усиливается, словно невидимые сети начинают пеленать тело. Он затряс головой, отгоняя наваждение, но это не помогло.

Ему вдруг показалось, что свет десятков свечей начал меркнуть — не гаснуть, но все желтые огоньки одновременно начали тускнеть. Негромкий голос рабби Цви-Гирша превратился в сонное бормотание, а фигуры прочих собравшихся мужчин явственно зашатались.

Спустя какое-то мгновение портной обнаружил, что фигуру неподвижно лежавшей Хавы обволакивает едва заметное облако, имевшее очертания человеческой фигуры. Арье Фишер хотел обратить на это внимание раввина, но не смог произнести ни слова: рот его оказался словно заклеенным.

Он услышал глухой стук и с изумлением обнаружил, что члены миньяна падают один за другим и остаются лежать неподвижно.

Последним упал раввин.

Свет едва теплился. В этом тусклом и слабом освещении реб Фишер увидел, как облако сгустилось и медленно поплыло к нему. Он хотел бежать, но не мог сделать ни единого шага.

«Арье… — услышал он голос. — Арье, ты виновен во всем… Тебе и исправлять…»

— В чем… — прошептал портной. — В чем я виновен?..

«Намне кровь праведников… Большой грех… Тяжкий… Столь тяжкий, что после смерти душе моей дьяволы закрыли путь в ад, а ангелы — в рай…»

Этот голос, страшный, неживой голос звучал в голове портного, застывшего словно соляной столб посреди затянутой серой мглой комнаты.

Облако охватило портного, теперь он не видел ничего, кроме серой колеблющейся мглы перед глазами, и эта мгла темнела, превращалась в дымную вращающуюся воронку, куда втягивалось и втягивалось его меркнущее сознание…

… Очнувшись, Арье Фишер долго не мог понять, что произошло и сколько времени он был без сознания.

— Очнулся, — произнес чей-то знакомый голос. Скосив глаза (он лежал на спине), портной взглянул наговорившего. Это оказался раввин Цви-Гирш Галичер. Чуть приподняв голову, Арье Фишер внимательно осмотрелся. Они находились в спальне его дома, а сам он лежал на кровати.

— Где… Хава?.. — спросил он. Язык плохо слушался. — Что со мной было?..

— Все уже хорошо, — успокаивающе сказал рабби Цви-Гирш. Реб Фишер попытался подняться. Тело его было слабым, он ухватился рукой за плечо раввина и тут же разжал пальцы: рука была покрыта плотной коркой грязи и запекшейся крови. — Что это?! — с ужасом спросил Фишер. — Что я делал? Чья это кровь?

— Успокойтесь, реб Арье, — ответил рабби Цви-Гирш. — Это ваша кровь, вы ободрали себе руки, пока совершали… совершали исправление, — короткая пауза, сделанная раввином, не осталась незамеченной портным.

— Какое исправление? — спросил он недоуменно.

— Вы ничего не помните? — в свою очередь спросил раввин.

Арье Фишер покачал головой. Неожиданно перед его глазами встала картина: освещенный пронзительным желтым светом, исходящим от невидимого источника, он озабоченно кружит среди поваленных надгробий старого кладбища и что-то ищет… что-то очень нужное… важное… Реб Арье спросил:

— Что я там искал? — Голос был хриплым. Рабби Цви-Гирш молча помог ему сесть на кровати, потом отошел к столику, на котором его талес укрывал какие-то предметы.

— Вот, — сказал раввин, откидывая талес. — Вот это вы искали.

Под покрывалом Арье Фишер увидел свиток Торы. Поднявшись, он подошел ближе. Свиток был очень старым, частично истлевшим. В некоторых местах его покрывали бурые пятна.

— Кровь, — сказал рабби Цви-Гирш. — Кровь праведников, пытавшихся укрыть свитки. Это случилось давным-давно, реб Арье.

— Лейб, сын Мордехая, — произнес вдруг портной. — Убийца и изменник. Я же слышал о нем! Он крестился и выдал гайдамакам равина Авраам бен-Элиягу и еще нескольких стариков, спрятавшихся в беттохора! Вот оно…

— Верно. — Лицо рабби Галичера потемнело. — Душа убийцы и изменника Лейба не знала покоя на том свете. Ей не было доступа ни в ад, ни в рай. Единственное, что могло как-то облегчить судьбу и дать этой неприкаянной душе хоть какое-то пристанище, было вот это. — Раввин указал на свиток Торы. — Убийца знал, что спрятали мученики в тех развалинах. Вот что удивительно: рука, резавшая невинных, не поднялась на Божье слово… Душа его мучительно искала возможности вернуть этот свиток синагоге… В конце концов, он вселился сначала в Хаву потом в вас, реб Фишер. И вашими руками в конце концов совершил то, что должен был совершить.

— Но почему он выбрал именно нас, меня и Хаву? — спросил портной.

— Вы сами виноваты, реб Фишер. Камень, который вы по неосторожности раскололи, был последним пристанищем этой грешной души. Я ведь уже объяснял: ни в ад, ни в рай не было ей доступа. И путь к дальнейшим перевоплощениям, способным искупить прегрешения злодея Лейба, тоже был закрыт волею Всевышнего, да будет благословенно Имя Его. Эту душу заключили в неподвижный камень. То, что вы совершили из неосторожности, означало, по сути, смерть камня и, как следствие, освобождение заключенной в нем души. Вот так душа этого грешника стала неприкаянной и принялась искать тело, в которое могла вселиться хотя бы на время…

— А чем же Хава провинилась? — спросил реб Фишер.

Раввин развел руками:

— Вы же сами знаете, реб Фишер! Беспричинная сварливость — это, между прочим, серьезный грех. За него ваша жена и подверглась столь суровому наказанию… Впрочем, — раввин лукаво улыбнулся, оглянулся на открытую дверь и чуть понизив голос, сказал: — Думаю, ее характер теперь изменится к лучшему.

Даниэль Клугер

Ночь Энеи

Пробуждение было мучительным.

Пробуждение всегда мучительно, ибо вырывает из одного состояния и вталкивает в другое. Разрушает тончайшую ткань мира сновидений и заставляет испытать почти физическую боль от вторжения в грубый мир реальности.

Пробуждение всегда мучительно.

Даже для человека.

Энеи Хьонгари не был человеком. Вернее сказать, когда-то, много веков назад, — был. Не просто человеком, но владетельным энси города Сатракк. Пока не встретил девушку удивительной красоты. С этого все началось.

С той самой ночи, когда Хьонгари, владетельный Энси Сатракка, отрекся от всего — ради ее красоты.

И еще — ради бессмертия. Страшного бессмертия. В ту ночь ее поцелуй — единственный поцелуй — погрузил его в сон. Спустя полвека наступило пробуждение — первое. Энси Хьонгари (мысленно он продолжал называть себя так) ощутил особого рода жажду. Он бодрствовал тогда до тех пор, пока новый Энси Сатракка не устроил на него настоящую облаву, будто на дикого зверя. Это случилось после двенадцати дней бодрствования, постоянной жажды и попыток ее утоления. Двенадцать дней — двенадцать девушек — в основном крестьянских дочерей из окрестностей Сатракка. Их кровь была восхитительна, их предсмертные судороги — прекрасны.

Охотники нового энси загнали сиятельного Хьонгари в развалины его собственного замка, в подземелье. Здесь он уснул. Еще на пятьдесят лет.

Потом новое пробуждение. Нфвая череда встреч. Новая охота и новый сон.

И так продолжалось уже свыше пятисот лет. Пятьсот лет — десять пробуждений. Вернее, девять.

Десятое наступило сегодня.

За долгий период он научился не поддаваться немедленному желанию инстинкта — скорее найти жертву, скорее утолить жажду, о нет! Теперь он научился превращать собственное нетерпение в источник наслаждения. Теперь он умел ждать, умел превращать собственную охоту (и охоту на него, которой заканчивалось каждое его возвращение в реальный мир) в изысканную игру.

Пора было начинать ее.

Энси Хьонгари легко сдвинул каменную крышку саркофага и ступил на первую ступень полуразвалившейся каменной лестницы, ведущей из подземелья к новой жизни.

Солнце клонилось к закату. Вернее сказать, к закату клонилось первое солнце, Арсис — желтый карлик спектрального класса G2. Через четыре часа после того, как он скроется за грядой Больших Западных гор, должен взойти маленький бело-голубой Споур. И тотчас привычный, почти земной пейзаж преобразится в фантастический.

— Говорят, день Споура угнетающе действует даже на местных жителей, — сказала Марина. Эл не ответил. Его безукоризненный профиль четко вырисовывался на фоне кроваво-красного окна. Марина вздохнула. Конечно, Эл может считаться идеальным спутником. Но совершенство утбмляет. Сейчас она бы предпочла, чтобы ее сопровождал кто-то другой.

— Через три часа будем у замка, — сообщил Эл. — Рекомендую поспать.

Марина молча кивнула, послушно закрыла глаза. Дорога оказалась утомительной, более утомительной, чем она ожидала. Местные экипажи, весьма напоминавшие старинные земные кареты, выглядели подлинным произведением искусства. Но любоваться этим произведением в музее — одно, а протрястись на жестких деревянных скамьях по бездорожью добрых полдня — совсем другое. Рессоры и пневматические шины местным каретникам были неизвестны. Марина чувствовала, что ее тело превратилось в сплошной кровоподтек. С завистью подумала она об Эле: все-таки, в некоторых случаях лучше быть андроидом, а не человеком. Увы, кому что суждено.

Карету продолжало трясти. Марина в некотором раздражении вспомнила Михая Эминеску, резидента Земли в этих местах. Резидент категорически возражал против ее самостоятельной поездки, тем более — под видом местной жительницы. Услыхав о ее намерениях, он едва не задохнулся от возмущения. Марину тогда позабавил его гнев — учитывая, что у чиновника не было реальных возможностей ей помешать.

— Сравнительная этнография! Боже, какая чушь… Кто вам позволил все это?

— Мой дядя, — ответила Марина несколько обиженно. — И потом: сравнительная этнография вовсе не чушь.

— Я не об этом… — пробормотал Эминеску.

— Кроме того, я вовсе не собираюсь путешествовать в одиночку. Эл! — позвала она. Андроид, безучастно стоявший у резной, покрытой позолотой двери кабинета, послушно сделал несколько шагов. — Вот мой спутник. В его обществе, думаю, мне нечего опасаться. Дядя считает точно так же, — вторично ввернув упоминание о дяде, Марина рассчитывала, что оно подействует. Дядя возглавлял спецотдел Управления планет, то бишь был непосредственным начальником Эминеску.

Так и произошло. Резидент некоторое время молчал, а потом, с сомнением окинув взглядом стройную фигуру Эла, задержался на шпаге и пистолетах, пристегнутых к портупее.

— Под чьим именем вы собираетесь путешествовать? — хмуро поинтересовался он, явно сдаваясь.

— Мне понравилось имя Кая. Кая дель Рей.

Лицо резидента выразило крайнюю степень изумления.

— Постойте, — сказал он, — и это тоже вам посоветовал ваш дядя?

— Нет, разумеется. — Марина засмеялась. — Я выбрала сама. А в чем дело? Что вам не нравится? По-моему, очень красивое имя. И звучит почти по-земному, разве нет?

— Вы сошли с ума, — убежденно сказал Эминеску. — Вы знаете, кем была Кая дель Рей?

Кая дель Рей — так звали девушку, любовь к которой превратила блестящего правителя и прославленного воина в кровожадное чудовище. Кая дель Рей была дочерью мрака, проклятой душой, принужденной вновь и вновь возвращаться за жертвами из черного пламени Преисподней. Марина прочла множество этих легенд.

— Я уверена в том, что она отнюдь не вымысел. Так же как в земных легендах о вампире Дракуле лежит подлинная история трансильванского князя Влада Цепеша, в истории Каи дель Рей преломились подлинные события… — Она взмахнула длинными локонами, завитыми по последней местной моде. — Послушайте, кому какое дело до моего псевдонима? В конце концов, я могу подписываться как угодно. Редактору потребовалось что-то экзотичное и привычное одновременно. Он предложил к моей первой статье в качестве подписи имя кого-нибудь из легендарных персонажей. А теперь я и сама привыкла… — Марина улыбнулась с некоторой долей раздраженности. — Как вы не понимаете? Ведь это удивительное явление, которое позволяет строить самые смелые гипотезы! Когда мы говорим о параллелях в фольклоре различных земных народов, — это одно. Но сейчас уже накопился колоссальный материал, свидетельствующий о параллелях в мифологиях, возникших у обитателей разных планет! Например, о вампирах — кровососущих мертвецах — существуют легенды у всех народов Земли. Никто не предполагал, что этот персонаж присутствует и в фольклоре иных галактических рас, причем исключительно гуманоидных. Ничего подобного в преданиях негуманоидных существ не существует. На этом основана очень изящная теория, которой я сейчас и занимаюсь — вот уже несколько лет…

Резидент явно слушал ее вполуха, и Марина обиженно замолчала. Эминэску побарабанил пальцами по крышке стола.

— По крайней мере, постарайтесь не потерять персонатор, — хмуро произнес он, сдаваясь. — Если случится что-то непредвиденное, я должен знать, куда высылать спасателей. Вы можете назвать конечную цель вашей… гм-гм… экспедиции?

— Сатракк, — ответила девушка. — Город Сатракк. Я хочу успеть на праздник Преображения. Насколько мне удалось выяснить, во время этого праздника воссоздаются некоторые исторические эпизоды, бывшие источником легенд, — она показала миниатюрную видиокамеру, встроенную в медальон.

Резидент выразительно пожал плечами и отвернулся.

— Делайте, что хотите, — угрюмо пробормотал он.

Добравшись до города, энси Хьонгари замер от неожиданности. Менее всего он ожидал увидеть праздничное гулянье. В прежние пробуждения Сатракк представал перед ним мрачноватым захолустьем. Хьонгари неслышной тенью скользил по пустым улицам, заглядывал в окна. Притихшие в тревожном ожидании дома казались пустыми, и он знал: их тревога и их ожидания были порождены страхом.

Страхом перед его появлением. Бывший энси Сатракка наслаждался этим чувством, оно было тонкой приправой к главному блюду. Даже охота, которой всегда заканчивалось Преображение, не лишали Хьонгари ощущения почти безграничной власти над горожанами. В том числе и над теми, кто преследовал его. На самом деле преследователи смертельно боялись преследуемого. Он всего лишь великодушно позволял им сопровождать его, великого властелина, на почтительном расстоянии — до порога подземелья.

Теперь же все выглядело более чем странно. Фейерверки настоящими водопадами огней цвели над некогда принадлежавшим ему городом. Улицы были заполнены причудливо наряженными горожанами — поющими, смеющимися, то и дело пускающимися в пляс под звуки множества оркестров.

На него же никто не обращал внимания. Энси Хьонгари был поражен. Окончательно же вывело его из себя открытие сделанное спустя какое-то время из обрывков подслушанных им разговоров. Оказывается, за последние пятьдесят лет, за пятьдесят лет последнего сна его историю превратили в повод для веселого праздника. Нынешний энси Сатракка из собственной казны щедро оплачивал ставшее традиционным гулянье.

А кульминацией торжеств, привлекавших море туристов, была имитация Погони — его встречи с красавицей Каей дель Рей. Как и в подлинной истории, все завершалось поцелуем на пороге замка — бывшего замка Хьонгари.

Открытие разозлило и в то же время рассмешило энси Хьонгари. Превратить его жизнь в пошлый спектакль! Хорошо же…

Почему бы ему не принять участие? Сыграть самого себя?

Он даже остановился на мгновение. Это была отличная мысль. Энси Хьонгари в роли энси Хьонгари.

И поцелуй — о, конечно же, девушка получит поцелуй… Хьонгари улыбнулся. Такой поворот событий показался не менее увлекательным и изящным, нежели прежний. Игра — это замечательно. Он ускорил шаги и смешался с толпой, спешившей на площадь у ратуши.

От воспоминаний о неприятном разговоре с резидентом Марину отвлек тот факт, что экипаж поехал ровнее, реже подпрыгивая на колдобинах. Девушка выглянула в окошко. Оказалось, они свернули на широкий тракт, довольно оживленный.

— Праздник уже начался, — с некоторым разочарованием сказала она.

— Похоже на то, — согласился Эл. — Но совсем недавно. Не более получаса назад.

Карета проехала под высокой разукрашенной огнями и цветами аркой. На арке дугой выгибалась надпись, сделанная стилизованными под архаику буквами: «Добро пожаловать на Праздник Преображения!»

— Остановимся у гостиницы. — Марина указала на двухэтажное крепкое строение. У высокого крыльца топтались несколько утомленных на вид лошадей, чуть поодаль стояли дорожные коляски — добрый десяток.

Прежде чем согласиться, Эл внимательно осмотрел окрестности. Напротив гостиницы располагалось трехэтажное здание с часами — городская ратуша. Он кивнул.

Выйдя из кареты девушка с любопытством осмотрелась. Сатракк более всего походил на небольшой городок эпохи покорения американского Дикого Запада — с изрядной толикой южно-европейских черт.

Улицы, ведущие к ратуше, были запружены празднично одетыми людьми. Некоторые костюмы выглядели весьма причудливо и вызывающе старомодно. Те из гуляющих, кто нарядился таким образом, составляли особые группы. Кроме старинных платьев они носили еще и маски — частью страшные, частью смешные.

Звучала музыка — для земного слуха непривычная. Высокие женские голоса составляли томительный, несколько заунывный фон, на котором вели прерывающуюся сухую дробь ударные инструменты. Каждый из инструментов вел свою ритмическую линию; тем не менее музыка не превращалась в какофонию, сохраняя странную стройность.

Марина надела заранее приготовленную легкую пластиковую полумаску.

— Пойдем, — бросила она своему невозмутимому спутнику. — Только, пожалуйста, Эл, не надо вмешиваться каждую секунду. Я взрослая девочка, опека мне не нужна.

— Как угодно. — Эл послушно отстал на несколько шагов. Через мгновение толпа разъединила их. Марина не беспокоилась, она знала: андроид ни на миг не выпустит ее из поля зрения. Девушка приблизилась к одной из маскарадных групп. Ее приняли, сунули в руку белый цветок на длинном изумрудном стебле.

Марина убедилась в том, что наряд был выбран правильно: в группе оказались еще две девушки в точно таких же как у нее платьях и таких же белых полумасках. Одновременно она удовлетворенно отметила, что украшения соперниц изяществом заметно уступали ее украшениям.

Внезапно музыка смолкла. Высокий мужчина в черном плаще, скрывавшем фигуру, и черной полумаске поднес к губам раструб и громко прокричал:

— Преображение близко! Танцуйте, веселитесь! Он скоро явится!

На этот раз заигравшая музыка была ритмичнее и громче. Марину подхватили чьи-то руки, она закружилась в общем стремительном танце. Музыка становилась все громче, количество огней, вспыхивавших на высоких столбах, рассыпающихся искрами, увеличилось настолько, что вся площадь перед гостиницей была буквально залита светом.

Танец становился все быстрее, мелькающие огни превратились в бешено вращающиеся круги. Девушка почувствовала, что ноги ее словно отрываются от земли, казалось, еще несколько секунд такого танца — и она взлетит в воздух, над головами орущих, поющих, хлопающих горожан.

Она оглянулась на Эла. Андроид возвышался над толпой пляшущих на добрые полголовы. Его спокойные глаза неотрывно следили за ней.

Музыка внезапно оборвалась. Руки партнера разжались, Марина едва не упала.

— Выбор сделан! — весело крикнул глашатай. — Погоня начинается!

Вновь загремела музыка, пары понеслись в новом танцевальном вихре — все, кроме трех избранных. Подчиняясь указаниям глашатая в черном, Марина нырнула в ближайший проулок. То же сделали и остальные девушки в нарядах Каи дель Рей. Парни, изображавшие энси Хьонгари, ринулись за ними. Девушкам надлежало уйти как можно дальше от развалин старого замка, причудливой громадой нависавшего над площадью. С противоположной стороны, на одной из окраин, был сооружен специальный украшенный цветами и лентами помост, где победительницу (или победительниц) наградят памятным подарком от энси Сатракка.

Парни же должны были поймать избранниц и унести их к воротам замка Хьонгари. В этом случае пленница удостаивала своего похитителя поцелуем — под одобрительные крики присутствующих.

Все это Марине было хорошо известно, так что теперь она могла участвовать в театрализованной погоне, одновременно фиксируя камерой все происходящее.

Хохочущие зеваки мешали преследователям, одновременно подсказывая девушкам, куда прятаться.

Происходящее больше напоминало детскую игру в прятки. Марина быстро утомилась и разочаровалась. Ее партнер-преследователь оказался неуклюжим и не весьма сообразительным увальнем.

Укрывшись за углом одного из домов на окраине, девушка наблюдала, как он растерянно топчется в нескольких шагах от нее, тяжело переводя дух. Сжалившись над ним, она уже решила выйти — тем более, подходило время отъезда, — как вдруг чья-то рука крепко взяла ее за плечо и чей-то голос шепнул:

— Не угодно ли госпоже укрыться в моем жилище?

Оглянувшись, она увидела высокого худого человека, одетого так же, как преследователь с площади. Разница была лишь в том, что незнакомец не надел маску. Не дожидаясь ответа немного растерявшейся девушки, он молча взял ее за руку и быстро повел за собой. Марина не сопротивлялась. Это приключение казалось ей более занимательным, чем предыдущая буффонада.

Она не заметила, что Сатракк с его огнями и праздничной музыкой остался далеко позади. Незнакомец остановился, когда они достигли развалин старого замка.

— Мы пришли, — сказал он и пристально посмотрел ей в глаза. Марина попыталась улыбнуться. От взгляда немигающих глаз у нее закружилась голова.

— Как вас зовут? — спросил незнакомец. Он чуть шевелил бледными губами.

— Кая, — ответила она. — Кая дель Рей.

— Мы пришли, — повторил он. — Мой замок к вашим услугам, госпожа дель Рей.

Его рука была холодна как лед. Марина попыталась освободиться. С тем же успехом она могла бы вырываться из стальных наручников.

Теперь ей вдруг стало страшно. Девушка беспомощно оглянулась. Тотчас на ее безмолвный призыв из тени шагнула рослая фигура андроида. Энеи взглянул на нежданно появившегося защитника. Его брови удивленно поднялись. Не отпуская Марины, он небрежно взмахнул свободной рукой.

Марина испуганно вскрикнула. Могучий андроид от этого отлетел в сторону, нелепо болтая ногами. Его голова оказалась повернутой к туловищу под неестественным углом. Он слабо двигал руками вверх вниз — видимо, при ударе вышли из строя серверы конечностей.

При этом выражение его лица не изменилось спокойная улыбка, безмятежный взгляд.

Похоже, бывший энси Сатракка сам несколько смутился странным видом поверженного противника. Впрочем, от удивления он оправился быстро.

— Нам сюда, — сказал он и легко распахнул тяжелую дверь. Призрачный свет, лившийся изнутри, показался Марине куда страшнее всего остального. Повинуясь повелительному движению руки энси, девушка поднялась по винтовой лестнице наверх. Здесь ей стал понятен источник пугающе-призрачного света: он шел из огромного — во всю стену — окна. Вместо стекол в рамы были вставлены небольшие призмы, искрившиеся и переливавшиеся всеми оттенками голубого. Она отступила к окну. Хозяин странного жилища остановился у входа.

— Странно, — произнес он, словно обращаясь к самому себе. — У вас необычные черты. Разрез глаз… Форма ушей… Вам кто-нибудь говорил, что ваша красота имеет странный облик?.. — Энси улыбнулся. — Прошу меня простить, госпожа… госпожа Кая. Наверное, я произвожу впечатление невоспитанного и бесцеремонного мужлана. Большую часть времени я провожу в полном одиночестве. Так вы говорите, вас зовут Кая? И ваш спутник… Он показался мне весьма странным, весьма. Госпожа Кая дель Рей. Темная красавица. Любопытно. Я знавал одну даму, носившую такое же имя. Правда, это было чрезвычайно давно, чрезвычайно…

Его голос оказывал гипнотическое воздействие. Марина чувствовала, что тело наливается мягкой тяжестью, что она не может более сделать ни одного движения.

Она опустилась на мягкий ковер, устилавший пол, с трудом удерживаясь, чтобы не закрыть глаза.

Улыбка склонившегося над ней энси была ослепительна и одновременно устрашающа. Остатками уходящего сознания Марина успела заметить выдающиеся чуть вперед острые клыки. А через мгновение — самое страшное в ее жизни — эти клыки впились в ее шею — туда, где пульсировала сонная артерия.

Вслед за испугом Марина ощутила удивительную легкость. Ее глаза закрывались, ей хотелось спать. И сон, протянувший к ней воздушные руки, был приятен и сладок. Теперь ей хотелось продлить это ощущение, клыки неземного вампира, сжимавшие ее артерию, стали казаться ласковым, приятно возбуждающим прикосновением…

Уходящим сознанием она понимала, что испытывает те самые чувства, которые предания приписывали укушенным кровососущими чудовищами. И это понимание было самым страшным в ее ощущениях. Марина не могла противостоять болезненно-сладкому томлению. И анализировать она вскоре тоже уже была не в состоянии — только с нарастающим восторгом чувствовать, как тело ее стремится к перерождению…

Внезапно все кончилось. Хватка вампира ослабла. Марина услышала неясное восклицание и звук падающего тела. И тотчас ощутила сильную ноющую боль в шее. Она провела рукой. Пальцы испачкались кровью.

У нее закружилась голова. Она снова села на кровать, глядя на распростертое у ее ног тело.

По неподвижным глазам Марина поняла, что вампир мертв. По-настоящему мертв. Палице его застыло выражение странной смеси чувств — сильнейшей боли и не менее сильного удивления. Впрочем, лицо вскоре разгладилось и не выражало никаких чувств — полное равнодушие, столь характерное для лиц покойников, умерших тихо в кругу близких людей.

С трудом выбравшись наружу, Марина прислонилась к холодной шершавой стене. Только здесь сознание оставило ее. Прежде чем провалиться в черноту глубокого обморока, она заметила два неподвижных огня — зеленый и красный, но не успела понять, что они принадлежат зависшему над замком спасательному вертолету.

— Метаболизм, — сказал доктор. — Все дело в метаболизме. Кровь земных людей неприемлема для организмов расканцев. Собственно, и у нас бывают проблемы медицинского характера, когда человеку с одной группой крови переливают другую… — Он задумался. — Не удивлюсь, если в истории наших земных вампиров тоже обнаружится случай гибели какого-нибудь Дракулы оттого, что у его жертвы резус-фактор был положительным, в то время как у него самого — отрицательный. Или, скажем, четвертая группа крови. А? Что скажете? — он вопросительно посмотрел на Марину.

По лицу девушки блуждало отрешенное выражение. Не отрывая взгляда от бело-голубого заката Споура, она рассеянно улыбнулась. Видимо, ее губы пересохли, она провела по ним кончиком языка и спросила, по-прежнему, глядя в окно:

— А у вас какая группа, доктор?

— Что? — Доктор немного растерялся. Марина рассмеялась, отошла от окна, приблизилась к врачу почти вплотную.

— Вы спасли мне жизнь. — Ее голос звучал негромко и так проникновенно, что доктор вдруг почувствовал, что у него горят щеки.

— Н-ну… — Он откашлялся. — Ничего особенного, это…

Он не договорил. Девушка порывисто обняла его и прильнула губами к его губам.

Их поцелуй длился чуть дольше, чем того требовали обстоятельства.

Примечания

1

Мания величия.

2

Никогда не теряй надежды (лат).

Content

Логово белого червя
(Сборник)

Брэм Стокер Логово белого червя

Глава I «ПРИЕЗД АДАМА СЭЛТОНА»

Глава II «КАСТРАРЕГИС»

Глава III «РОЩА ДИАНЫ»

Глава IV ЛЕДИ АРАБЕЛЛА МАРЧ

Глава V БЕЛЫЙ ЧЕРВЬ

Глава VI КОРШУН И ГОЛУБКА

Глава VII УУЛАНГА

Глава VIII ТЕНИ МИНУВШЕГО

Глава IX ЗАПАХ СМЕРТИ

Глава X ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

Глава XI СУНДУК МЕСМЕРА

Глава XII ЧТО ХРАНИЛОСЬ В СУНДУКЕ

Глава XIII ОШИБКА УУЛАНГИ

Глава XIV БОРЬБА ВОЗОБНОВЛЯЕТСЯ

Глава XV ПО СЛЕДУ

Глава XVI УТЕШИТЕЛЬНИЦА В СКОРБИ

Глава XVII ТАЙНА «РОЩИ»

Глава XVIII СМЕРТЬ УУЛАНГИ

Глава XIX ВРАГ ВО МРАКЕ

Глава XX МЕТАБОЛИЗМ

Глава XXI ЗЕЛЕНЫЙ СВЕТ

Глава XXII РАЗВЕДКА

Глава XXIII В ГОСТЯХ У ВРАГА

Глава XXIV НЕОЖИДАННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава XXV ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

Глава XXVI ЛИЦОМ К ЛИЦУ

Глава XXVII НА СМОТРОВОЙ ПЛОЩАДКЕ

Глава XXVIII ГРОЗА РАЗРАЗИЛАСЬ

Дж. Шеридан Ле Фану Кармилла

Пролог

Глава 1. Детские страхи

Глава 2. Гостья

Глава 3. Мы сравниваем записки

Глава 4. Ее привычки: прогулка

Глава 5. Поразительное сходство

Глава 6. Весьма странные муки

Глава 7. Угасание

Глава 9. Поиски

Глава 9. Доктор

Глава 10. Утрата

Глава 11. Рассказ генерала

Глава 12. Просьба

Глава 13. Дровосек

Глава 14. Встреча

Глава 15. Суд и казнь

Глава 16. Заключение

Дж. Шеридан Ле Фану Описание ряда таинственных злоключений по улице Анжер

Фитцджеймс О’Брайен Золотой слиток

Джозеф Пейн Бреннан Павильон

Джозеф Пейн Бреннан Черная мантия

Г.Ф.Лавкрафт Показания Рэндольфа Картера

Даниэль Клугер Неприкаянная душа

Даниэль Клугер Ночь Энеи

Примечания