Кордвейнер Смит

БУЛЬВАР АЛЬФА РАЛЬФА

Все мы упивались счастьем в те годы. Все — и особенно молодые. Это были первые годы Возрождения человечества, когда Содействие начало щедро тратить деньги на реконструкцию старых культур, старых языков и даже треволнений тех старых времен, когда неизбывное вечное стремление к совершенству доводило наших предков до самоубийства. А теперь под руководством Повелителя Джестокоста и Повелительницы Элис Мор начали воскрешать древние цивилизации: они поднимались со дна Реки Времени, постепенно всплывая и показываясь частично, как огромные айсберги.

Мне очень хотелось отправиться на один из таких айсбергов. Вместе с Вирджинией мы заглядывали в глазок машины времени и наблюдали победу над холерой в Тасмании: тасманийцы танцевали на улицах своих городов, потому что им уже не от чего было прятаться и нечего бояться.

Все вокруг нас было наполнено удивительной жизненной силой. Мужчины и женщины много и упорно трудились, чтобы вернуться в менее совершенный мир своих предков.

Я немедля лег в медицинский центр, чтобы стать французом. Конечно, я не забыл свою прошлую жизнь, но это уже не имело значения. Вирджиния тоже стала француженкой, и оба мы предвкушали радость совместной жизни, которая представлялась нам прекрасным спелым фруктом в саду вечного лета. Теперь мы понятия не имели о том, когда умрем.

В прошлой жизни я мог ложиться спать с мыслью о том, что правительство отпустило мне четыреста лет, из которых осталось еще триста семьдесят четыре, потом инъекции струна прекратятся, и я умру. Содействие зорко следило за благополучием Человечества. Мы доверяли Повелителю Джестокосту и Повелительнице Мор, зная, что не станем жертвами чьей-то игры и чьих-то интриг. Теперь же могло случиться все что угодно. Все устройства, оберегавшие нас на каждом шагу, были отключены. На волю были выпущены болезни. Любя, надеясь и веря в свою удачу, я мог прожить и тысячу лет. А мог умереть и завтра. Я был теперь совершенно свободен.

Мы наслаждались каждым мгновением жизни. Вирджиния принесла первую со времен падения Старого мира французскую газету. Мы сразу же нашли в ней много приятного, даже в объявлениях. Правда, кое-какие области культуры было трудно реконструировать. Например, о еде ничего не было известно, кроме некоторых названий блюд. Но работавшие в движении Возрождения постоянно сообщали новые факты истории, что вселяло в нас надежду. Мы понимали, что у нас теперь все стало иначе.

Возьмем, к примеру, Вирджинию. Раньше ее звали Менерима, это имя было кодовым звуковым сигналом ее места и времени рождения. Она была маленькой, почти круглолицей, плотной, вся голова в каштановых завитках, глаза такие карие, что в них тонул солнечный свет. Я раньше знал ее хорошо, но теперь мне казалось, что недостаточно. Я много раз виделся с ней, но то, какой она мне представлялась, не шло из глубины моего сердца, как теперь, когда мы встретились с ней после своего превращения.

Я рад был встрече с подругой, мы говорили на старом простом языке, но слова застревали у меня в горле, потому что это была уже не Менерима, а какая-то древняя красавица, странная и неповторимая, которая как будто заблудилась в нашем мире.

— Как тебя теперь зовут? — Я сказал эту фразу на чистом старом французском языке.

— Меня зовут Вирджиния, — ответила она на том же языке.

Я посмотрел на нее и сразу же влюбился раз и навсегда. В ней было что-то сильное, дикое, спрятанное в глубине ее нежного и молодого женского тела. Как будто сама судьба говорила со мной этими лучистыми карими глазами, которые вопрошали меня уверенно и в то же время удивленно. Точно так мы оба вопрошали окружавший нас новый мир.

— Можно? — спросил я, предлагая ей руку, чему меня научили уроки под гипнозом.

Она взяла меня за руку и мы пошли прочь от больницы. Я весело мурлыкал себе под нос первую пришедшую на ум мелодию. Вирджиния нежно прижалась ко мне, улыбнулась и спросила:

— Это что? Ты знаешь, что это?

Слова легко слетали с моих уст, я пел очень доверительно, пряча лицо в ее кудрявых волосах, французскую песенку, подаренную мне Возрождением. В ней пелось о девушке, которую герой встретил на Мартинике. Она не была ни богатой, ни элегантной, но зато обладала удивительными лучистыми глазами.

Вдруг слова иссякли:

— Мне кажется, я забыл, как дальше. Помню только, что песня называется «Макуба», и это слово связано с прекрасным островом, который французы называли Мартиникой.

— Я знаю, где это! — воскликнула Вирджиния. В нее были вложены те же воспоминания, что и в меня. — Мартинику можно было бы увидеть из Космопорта!

И неожиданно для себя мы вернулись в нашу прежнюю жизнь. Мы знали, что Космопорт возвышается на двенадцать миль над самой крайней восточной точкой нашего маленького континента. Там, на самом верху, трудились наши правители, управляя машинами, которые теперь уже для нас с Вирджинией не имели значения. Там же стояли на приколе и шептались о своем славном прошлом космические корабли. Я видел фотографии Космопорта, но никогда не был там. Я даже никогда не видел людей, которые там побывали. И зачем нам туда идти? Нас, может, и не ждут. К тому же, все можно увидеть через глазок машины пространства. Со стороны Менеримы — такой родной маленькой Менеримы — было совершеннейшей глупостью желание увидеть Космопорт. Я подумал, что в том мире, куда мы с ней решили вернуться, все было не так уж безоблачно и безопасно.

Вирджиния, новая Менерима, заговорила на нашем общечеловеческом языке, но тут же перешла на французский:

— Моя тетя, — сказала она, имея в виду любую из своих родственниц, потому что понятие «тетя» не существовало уже несколько тысячелетий, была верующей. Она водила меня к Абба-динго. Она считала, что получив его благословение, я обрету удачу.

Я был удивлен, и обеспокоен: оказывается, эта девушка была иной по сравнению с другими людьми еще до того, как началось Возрождение. Абба-динго был устаревшим компьютером, находившимся на одной из колонн, которые поддерживали Космопорт, и гомункулы считали, что это не что иное, как Бог, которому нужно поклоняться. Люди ходили к Абба-динго очень редко: это считалось утомительным, скучным и даже вульгарным.

Или это было раньше? Теперь ведь все изменилось. Стараясь не проявить раздражение в голосе, я спросил ее:

— А какой он?

Она засмеялась, и в ее смехе было что-то такое, что заставило меня вздрогнуть. Если у Менеримы были секреты, то что же теперь можно сказать о Вирджинии? Я чуть не возненавидел судьбу, которая бросила нас в объятия друг друга, и заставила меня почувствовать, что прикосновение ее руки к моей — единственная связь с вечностью.

Она улыбнулась, вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. Дороги туда ремонтировали, и мы последовали на аппарель, опустившую нас на верхний ярус «подземки», где разрешалось ходить всем: и людям, и гоминидам, и гомункулам.

Мне не нравилось все это: я никогда не уезжал на расстояние более двадцати минут езды от дома. Вокруг нас толпилось много гоминидов, которые хоть и были людьми, давно изменились, чтобы приспособиться к условиям жизни тех планет, которые стали их домом. Гомункулы же казались нам, людям, особенно омерзительными, хотя среди них часто встречались и очень красивые; превращенные из животных в людей, они, как и машины, работали там, где не согласился бы работать ни один человек. Ходили слухи, что некоторые из них были созданы из настоящих людей, но мне не хотелось вникать в это, просто у меня не было ни малейшего желания видеть себя и Вирджинию в их обществе.

Она держала меня за руку. Когда мы опустились туда, где было полным-полно этих существ, я высвободил свою руку и обнял ее за плечи, прижимая к себе. Было светло, даже светлее, чем днем, но отовсюду веяло опасностью, а может, мне это казалось из-за ужасных существ, окружавших нас. В этот момент я не мог расстаться со своей вновь обретенной любовью, мне казалось, что вернувшись в свою квартиру, я потеряю ее навсегда. Новая жизнь имела привкус опасности.

На самом же деле все вокруг было вполне обыденным: множество машин в облике человека и просто машин — а также совсем не опасные, державшиеся поодаль от нас гоминиды и гомункулы, внешне совсем не отличавшиеся от людей. Очень красивая девушка бросила на меня дерзкий, умный, провоцирующий взгляд, который мне совсем не понравился. Она флиртовала со мной совершенно открыто. Я подозревал, что раньше она была собачонкой. Среди гомункулов есть такие, которые претендуют на всякого рода человеческие свободы. У них даже есть свой философ (бывшая собака), который разработал концепцию, заключающуюся в том, что собаки — самые древние существа, живущие бок о бок с людьми, и поэтому обязательно должны иметь право на особые привилегии. Когда я услышал это, мне стало ужасно смешно: я представил себе собаку, которая приняла облик Сократа. Здесь же, на верхнем ярусе «подземки», мне уже не было смешно. Что, если вот такая бывшая собака начнет здесь вести себя вызывающе? Убить ее? Но тогда неприятности с законом, встреча с субкомиссаром Содействия.

Вирджиния же ничего не замечала. Она забросала меня вопросами о верхнем ярусе «подземки». Я был здесь раньше только один раз в весьма юном возрасте и мало что помнил, но как лестно было слышать ее изумленные возгласы!

И тут что-то произошло.

Сначала я подумал, что это человек, облик которого изменила игра светотени в «подземке», но когда он подошел ближе, понял, что это не так. Плечи у него были шириной в пять футов, лоб изуродован красными шрамами, на месте которых когда-то торчали рога. Это был гомункул, происходивший от одного из видов крупного рогатого скота. Честно говоря, я никогда не думал, что превращенное существо можно оставлять в таком виде.

Мало того, он был явно пьян.

Когда он подошел совсем близко, я поймал его мысль: «Это не люди, не гоминиды, и не мы. Что же это такое? Их язык действует мне на нервы». Он раньше никогда не воспринимал французскую речь.

Ситуация прескверная. Все гомункулы умеют говорить, но телепатируют только немногие — в основном те, кто занят на особых работах, там, где сигналы нужно передавать телепатически.

Вирджиния прижалась ко мне.

Я начал думать на общечеловеческом языке: «Мы настоящие люди. Пропусти нас».

В ответ раздалось рычание. Не знаю, где он пил и что, но моего сигнала он не принял. Я почувствовал, как на него накатывается паника, беспомощность, страх. А потом он пошел на нас, как будто хотел раздавить.

Я сфокусировался на мысли, приказывающей ему остановиться. Это не сработало.

Охваченный ужасом, я вдруг понял, что думаю на французском. Вирджиния закричала. Он уже был совсем рядом, но в последний момент свернул в сторону и, словно слепой, прошел мимо, наполняя все вокруг своим ужасным ревом.

Все еще прижимая к себе Вирджинию, я обернулся, чтобы понять, почему этот бык-гомункул оставил нас в покое. То, что я увидел, поразило меня: наши фигуры отбрасывали тени, причем моя была черно-красной, а Вирджинии золотой, обе очень четкие — точная копия нас самих. На них он и пошел.

Я в смятении огляделся. Ведь нам говорили, что теперь нас никто не будет защищать и оберегать. У стены стояла девушка. Я чуть не принял ее за статую. Она заговорила:

— Ближе не подходите. Я кошка. Обмануть его было легко. Но лучше возвращайтесь наверх.

— Спасибо, — сказал я. — Как вас зовут?

— Какое это имеет значение? Я не человек.

Задетый ее словами, я настаивал:

— Я только хотел поблагодарить вас.

Она была очень красивой и яркой, как пламя. Кожа ее была гладкая, цвета сливок, а волосы красивей, чем у самой прекрасной женщины, рыже-золотые, как у персидской кошки.

— Меня зовут К'Мелла, — сказала она. — Я работаю в Космопорту.

Это поразило и меня, и Вирджинию. Люди-кошки были ниже нас, и их следовало избегать, но Космопорт был чем-то большим в нашем понимании, и о нем уважительно говорили все. Кем же работала там К'Мелла?

Она улыбнулась, и ее улыбка предназначалась скорее мне, чем Вирджинии. В ней сосредоточилась чувственность всего мира. Но я знал, что К'Мелла не пыталась соблазнить меня: весь ее вид и все поведение говорили об этом. Может, она просто не умела иначе улыбаться.

— Однако сейчас не до этикета, — сказала она. — Лучше быстрее поднимайтесь. Я слышу, что он возвращается.

Я оглянулся: пьяного быка-гомункула не было видно.

— Быстрее, — настаивала К'Мелла. — Это ступеньки для экстренных случаев, вы очень скоро окажетесь наверху. Я задержу его. А вы говорили по-французски?

— Да. Но как вы?..

— Быстрее! Извините, что я спросила. Поторопитесь!

Я вошел в маленькую дверь, за которой спиралью извивалась вверх лестница. Конечно, было ниже нашего достоинства пользоваться ею, но К'Мелла настаивала, и ничего не оставалось делать. Я кивнул ей на прощание и потащил за собой Вирджинию.

Наверху мы остановились.

— Боже, это был кошмар, — проговорила Вирджиния.

— Но теперь мы в безопасности.

— Нет, это не безопасность. Это гадость и мерзость. То, что мы разговаривали с ней!

Она почувствовала, что я не хочу отвечать, и добавила:

— Самое печальное то, что ты увидишься с ней снова.

— Что? Откуда ты это взяла?

— Не знаю. Я чувствую. А интуиция у меня хорошая, очень хорошая. Ведь я ходила к Абба-динго.

— Я спрашивал тебя, дорогая, что там произошло с тобой.

Но она только покачала головой и пошла вперед. Мне ничего не оставалось, как последовать за ней, хоть я и чувствовал себя слегка раздраженным. Я спросил еще раз, более настойчиво:

— Что же там произошло?

С чувством оскорбленного женского достоинства Вирджиния ответила:

— Ничего, ничего. Мы долго поднимались туда. Тетя настояла на том, чтобы я пошла с ней. Но оказалось, что машина в этот день не предсказывает. Нам пришлось брать разрешение, чтобы спуститься вниз, в шахту, и вернуться по «подземке». День пропал зря.

Вирджиния говорила так, как будто обращалась не ко мне, а к кому-то впереди себя, как будто воспоминания ее об этом дне были не из приятных. Потом она посмотрела на меня: карие глаза пытались заглянуть в мою душу. (Душа! Это слово есть во французском, но ничего подобного нет в современном общечеловеческом языке). Она вдруг встрепенулась и попросила меня:

— Давай не будем сегодня грустить. Давай с радостью принимать все новое, Поль. Давай вести себя по-французски, раз уж мы французы.

— Пошли в кафе. Нам нужно кафе. И я даже знаю, где есть то, что нам нужно.

— Где же?

— Двумя ярусами выше. Где разрешают находиться машинам, а гомункулам — заглядывать в окна. Мысль о том, что за нами в окна будут подглядывать гомункулы, была для меня просто забавной, хотя раньше я даже не вспомнил бы об этих существах, как будто это столы или стулья. Прежде я вообще с гомункулами не встречался, хоть и знал, что они люди, созданы из животных, но выглядят, как люди и умеют говорить. И только сейчас я задумался над тем, что они могут быть и уродливыми, и красивыми, и оригинальными. Даже более чем оригинальными: романтичными. Наверное, сейчас Вирджиния думала о том же, потому что сказала:

— А они могут быть совершенно восхитительными. Так как же называется кафе?

— «Жирная кошка».

«Жирная кошка». Откуда мне было знать тогда, что это начало нашего пути к кошмару, к дождевым потокам и завывающим ветрам? Откуда я знал, что это как-то связано с бульваром Альфа Ральфа? Никакая сила не заставила бы меня пойти туда, если бы я знал. Какие-то другие свежеиспеченные французы вошли перед нами в кафе.

Официант с длинными каштановыми усами принял у нас заказ. Я пригляделся к нему: не гомункул ли это, получивший лицензию на работу среди людей? Но нет. Это была машина, хоть в голосе ее и звучала сердечность парижанина. Те, кто создавал ее, даже сумели сделать так, что официант ежеминутно нервно проводил рукой по усам, а на лбу у него сверкали настоящие капельки пота.

— Мадемуазель? Месье? Пиво? Кофе? Красное вино только в следующем месяце. Солнце засветит в четверть первого, а потом еще раз в половине первого. Без двадцати час на пять минут пойдет дождь, чтобы вы могли насладиться своими зонтиками. Я уроженец Эльзаса. Вы можете со мной говорить и на французском, и на немецком.

— Что-нибудь, — сказала Вирджиния. — Решай сам, Поль.

— Пива, пожалуйста. Светлого. Обоим.

— Сию минуту, месье, — сказал официант и исчез, развевая фалдами своего фрака.

Вирджиния, не отрываясь, смотрела на небо:

— Как бы я хотела, чтобы сейчас пошел дождь! Я никогда не видела настоящего дождя.

— Потерпи, дорогая.

— А что такое «немецкий», Поль?

— Другой язык, другая культура. Я читал, что новых немцев будут создавать в следующем году. А тебе разве не нравится быть француженкой?

— Очень нравится. Намного больше, чем быть просто номером. Но, Поль… — внезапно она запнулась, а в глазах появилось смущение.

— Да, дорогая?

— Поль, — сказала она, и в этом звуке моего имени был крик, молящий о помощи. Он шел из глубины ее души прямо ко мне, к сердцу того, кем я стал, и кем я был, вопреки всему тому, что было заложено в меня моими создателями.

Я взял ее руку.

— Скажи мне, дорогая.

— Поль, — сказала она, чуть не плача, — ну почему все так быстро происходит? Это наш первый день, и мы оба чувствуем, что сможем прожить вместе всю оставшуюся жизнь. Но что-то не то в нашем дуэте… Нам нужно найти священника. Я не понимаю, что происходит и почему так быстро. Я хочу любить тебя, и я люблю тебя. Но я не хочу любить тебя так, как будто кто-то заставляет меня это делать. Я хочу быть сама собой. Из ее глаз полились слезы, но голос оставался твердым.

А потом я сказал то, чего мне не нужно было говорить:

— Ты не должна волноваться, любимая. Я уверен, что Содействие все продумало.

Услышав мои слова, она расплакалась громко и безудержно. Я никогда раньше не видел, чтобы взрослый человек плакал. Это было очень странно и пугающе.

Человек, сидевший за соседним столиком, встал и подошел к нам, но я не обратил на него внимания.

— Дорогая, — пытался я успокоить Вирджинию, — дорогая, мы справимся.

— Поль, позволь мне уйти от тебя, только так я смогу быть твоей. Всего на несколько дней или недель, а может, и лет. Тогда, если… если… если я все же вернусь, ты будешь знать, что это я, а не запрограммированная машина. Ради Бога, Поль, ради Бога! — и уже совсем другим голосом прибавила: — А что такое Бог, Поль? Они заложили в наше сознание множество новых слов, и я не знаю, что они значат.

Человек, стоявший возле нашего столика, сказал:

— Я могу отвести вас к Богу.

— Кто вы? — спросил я. — И кто вас просит вмешиваться?

Мои слова были произнесены очень обидным тоном, чего в нашем прежнем языке — общечеловеческом — не было совсем. Но незнакомец вежливо продолжал (он хоть и был французом, но умел держать себя в руках):

— Меня зовут Максимилиан Макт. Я когда-то был верующим.

Глаза Вирджинии загорелись. Она быстро вытерла слезы и уставилась на незнакомца. Он был высокий, худой, загоревший (и как ему удалось так быстро загореть?). У него были огненно-рыжие волосы и усы почти как у нашего официанта.

— Вы спросили о Боге, мадемуазель. Бог там, где всегда был, есть и будет. Он вокруг нас, возле нас, в нас.

Очень странно звучали эти слова в устах человека вполне мирской наружности. Я поднялся, чтобы попрощаться с ним, но Вирджиния, поняв мои намерения, поспешила предотвратить мои слова:

— Совершенно верно, Поль. Дай месье стул, — голос у нее был очень теплым.

Подошел официант с двумя конусообразными бокалами, наполненными золотой пенистой жидкостью. Я никогда раньше не видел пива, но знал, какое оно на вкус. Я положил на поднос мнимые деньги, получил мнимую сдачу и заплатил официанту мнимые чаевые. Содействие еще не придумало, как снабдить каждую воскресшую нацию своими собственными деньгами, поэтому мы не могли пока расплачиваться настоящими купюрами. Еда и напитки были бесплатными.

Официант-машина вытер усы, провел салфеткой по вспотевшему лбу и вопросительно посмотрел на месье Макта:

— Вы будете здесь сидеть, месье?

— Конечно, — сказал Макт.

— Вас можно обслуживать за этим столиком?

— Почему бы и нет? Если эти милые люди позволят.

— Очень хорошо, — кивнул робот, снова вытирая рукой усы и тут же устремился в темноту бара.

Вирджиния не отрывала глаз от Макта.

— Вы верующий? — спросила она. — И вы до сих пор верите, хоть и стали, как и мы французом? А почему вы считаете, что вы — это вы? Почему я, например, люблю Поля? Неужели Содействие контролирует и наш внутренний мир? Я хочу быть самой собой. Вы знаете как этого можно достичь?

— Не знаю, что делать в вашем случае, но в моем — знаю. Я учусь быть самим собой. Подумайте, — и он повернулся ко мне. — Я стал французом две недели назад, но уже знаю, что во мне осталось от прежнего, а что добавилось от нового.

Официант вернулся с бокалом, ножка которого придавала ему вид маленькой злобной фигурки, изображавшей Космопорт. Жидкость в бокале была молочно-белого цвета.

Макт поднял бокал и сказал:

— Ваше здоровье!

Вирджиния смотрела на него во все глаза: казалось, она вот-вот опять расплачется. Пока мы с ним попивали из бокалов, она высморкалась и спрятала платок. Я впервые увидел, как сморкаются, но мне казалось, что это вполне соответствует уровню нашей новой культуры.

Макт улыбнулся нам обоим, как будто собирался вещать вновь. В точно назначенное время вышло солнце. Макт произнес «хэлло» и стал похож или на дьявола, или на святого.

Вирджиния заговорила первой:

— А вы были там?

Макт поднял брови, нахмурился и очень тихо сказал:

— Да.

— И вы что-нибудь узнали?

— Да, — и он стал мрачным и угрюмым.

— И что же это?

В ответ он только покачал головой, как бы говоря, что есть вещи, которые не обсуждают на людях. Я хотел прервать их спросить, о чем они… Но Вирджиния не обратила на меня внимания и продолжала:

— Но он же что-то сказал?

— Да.

— Это важно?

— Мадемуазель, давайте не будем говорить об этом.

— Нет, мы должны! — закричала она. — Потому что это вопрос жизни и смерти.

Вирджиния сжала кулачки так сильно, что побелели костяшки пальцев. До пива она не дотронулась, и оно, похоже, уже потеплело от солнечных лучей.

— Ну, хорошо, — согласился Макт, — вы можете спрашивать… Но я не гарантирую, что отвечу.

Я больше не мог себя сдерживать:

— О чем это вы твердите?

Вирджиния глянула на меня с раздражением, но даже в ее раздражении присутствовала любовь; отчужденности не чувствовалось.

— Поль, пожалуйста, не вмешивайся. Подожди немного, ты еще все узнаешь. Так что же он вам сказал, месье Макт?

— Что я или умру, или буду жить с темноволосой девушкой, которая была обручена с другим, — и он добавил, криво улыбаясь: — А я даже не знаю, что значит слово «обручена».

— Ничего, мы узнаем, — пообещала Вирджиния, — а когда это было?

— Да о чем это вы?! — закричал я. — Ради Бога, скажите мне!

Макт посмотрел на меня и тихо произнес:

— Абба-динго. На прошлой неделе.

Вирджиния побелела:

— Значит, он продолжает предсказывать, продолжает, продолжает! Поль, милый, мне он ничего не сказал, но моей тетке… Он сказал ей такое, чего я никак не могу забыть.

Я решительно взял ее за руку и нежно заглянул в глаза, но она отвернулась.

— Что же он сказал, дорогая?

— «Поль и Вирджиния».

— Ну и что?

Я ее не узнавал. Губы ее были стиснуты, хоть она и не злилась. Но мне казалось, что так даже хуже. Она была очень напряжена. Такого все мы, люди, наверняка не видели тысячи лет.

— Поль, пойми простую вещь, если, конечно, ты можешь понять. Компьютер назвал два наших имени… И это было двенадцать лет назад.

Макт так резко встал, что стул под ним упал, и к нам тут же бросился официант.

— Теперь все понятно, — сказал Макт. — Нам нужно пойти туда.

— Куда? — спросил я.

— К Абба-динго.

— Но почему именно сейчас?! — вскричал я.

— А он будет предсказывать? — одновременно со мной произнесла Вирджиния.

— Он всегда предсказывает, если подойти к нему с северной стороны.

— А как мы туда доберемся?

Макт нахмурился:

— Есть только один путь. По бульвару Альфа Ральфа.

Вирджиния встала. Я встал тоже, и тут вспомнил: бульвар Альфа Ральфа — это разрушенная улица, висящая в небе.

Когда-то это была обширная магистраль, по которой проходили процессии. По ней шли завоеватели, здесь собирали дань. Но улица была разрушена и потерялась в небе. Она была закрыта для человечества уже сотни лет.

— Я знаю этот бульвар. Но он давно разрушен, — заметил я.

Макт не ответил, но посмотрел на меня, как на чужака. Вирджиния, очень спокойная и с побелевшим лицом, произнесла:

— Пойдемте.

— Но зачем? Зачем? — спросил я.

— Ты дурак, — сказала она. — Если у нас нет Бога, то пусть будет хоть этот компьютер. Это единственное, что осталось от мира, которого Содействие не хочет понять. Может, он предскажет нам будущее. Может, это и не машина вовсе. Он же совсем из другого времени. Разве ты не хочешь испытать себя, дорогой? Он скажет нам, мы это или не мы.

— А если не скажет?

— Тогда мы не мы, — и лицо ее помрачнело от предчувствия горя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Если мы не мы, то мы просто игрушки, куклы, марионетки, которых создало Содействие. Я не я, а ты не ты. Но если Абба-динго скажет, что мы это мы, то мне все равно, машина это, бог или черт. Мне все равно. Главное — знать правду.

Что я мог ей ответить? Макт пошел вперед, она — за ним, а я замыкал процессию. Позади осталась «Жирная кошка» со своим солнцем, а как только мы вышли, пошел маленький дождик. Мы вошли в «подземку» и начали спускаться по движущейся ленте.

Выйдя из «подземки», мы очутились в квартале внушительных домов. Но все они были разрушены. К каждому из них вели дорожки, по обеим сторонам которых росли деревья. На газонах, в проемах дверей, даже в комнатах, не покрытых крышами, буйно разрослись цветы. Кому нужны были эти дома «на открытом воздухе», если население Земли так резко уменьшилось, что целые города с просторными жилищами пустовали?

На мгновение мне показалось, что я увидел семью гомункулов с малышами, которые, не отрываясь смотрели, как мы пробираемся по покрытым гравием дорожкам. А может, эти лица только привиделись мне.

Макт молчал.

Мы с Вирджинией шли рядом с ним, держась за руки. Я мог бы даже получить удовольствие от этой странной экскурсии, но рука Вирджинии, которую я держал в своей, была сжата в кулак, и время от времени она покусывала нижнюю губу. Я видел, что все это для нее очень важно, она чувствовала себя паломницей. (Паломничество — это древний обычай идти пешком к какому-нибудь святому месту, где можно получить благодать для души и тела). А мне, фактически, было все равно. Если уж они решили уйти из кафе, то что мне оставалось? Но я не собирался принимать все это всерьез.

А что нужно Макту? Кто он такой? Что за мысли приходили ему за эти две недели? Как ему удалось толкнуть нас на путь авантюр и опасности? Я ему не верил. Впервые в жизни я почувствовал себя одиноким. Всю жизнь, постоянно, вплоть до этого момента, я думал только о Содействии и о том, как оно оберегает меня от всяческих неприятностей. Телепатия приходила на помощь во всем: чтобы избежать несчастных случаев, чтобы вылечить любую рану, чтобы провести нас здоровыми и невредимыми по всему отмеренному нам жизненному пути. А теперь все было иначе. Я не знал этого человека, но мне приходилось полагаться на него, а не на те силы, которые раньше защищали меня.

Мы повернули с разрушенной дороги на широченный бульвар. Тротуар бульвара был такой гладкий, совсем неповрежденный, на нем ничего не росло, и только ветер разбросал здесь и там комочки земли.

Макт остановился:

— А вот и он, бульвар Альфа Ральфа.

Мы молча смотрели на дорогу, которой проходили народы забытых империй.

Слева бульвар плавно сворачивал в сторону, от поворота в северном направлении тянулась извилистая дорожка. Там должен был находиться другой город, но я забыл, как он называется. Впрочем, с чего это я должен был помнить его название?

А справа… Бульвар поворачивал вправо, вздымался по наклонной плоскости и исчезал в облаках, где притаилось несчастье. Я не очень хорошо видел конец бульвара, как будто какие-то таинственные силы намеренно пытались скрыть его от моего взора. Где-то над облаками находился Абба-динго, место, где мы получим ответы на все наши вопросы…

Во всяком случае, так полагали мои спутники. Вирджиния придвинулась ко мне.

— Давай вернемся, — предложил я ей. — Мы городские люди. Мы не знаем, что нас может подстерегать в этих развалинах.

— Можешь вернуться, если хочешь, — обиделся Макт. — Я ведь только делаю вам одолжение.

Мы оба посмотрели на Вирджинию. Она широко раскрыла свои карие глаза, в которых была мольба. Я уже заранее знал, что она скажет. Она скажет, что должна все узнать. Макт лениво поддевал носком ботинка камешки на дороге. Вирджиния, наконец, сказала:

— Поль, я, конечно же, не хочу, чтоб мы подвергали себя опасности. Я понимала, на что мы идем, когда решилась. Но ведь у нас есть возможность узнать, любим ли мы друг друга. Что же это будет за жизнь, если наше счастье будет зависеть от механического голоса, который разговаривал с нами, когда мы спали и учили французский? Может, возвращаться к тому, что у нас раньше было, смешно. Но я очень счастлива с тобой. Раньше я даже не подозревала, насколько я счастлива. Но если мы остались самими собой, если у нас есть еще наше счастье, мы должны знать об этом. А если нет… — И она разрыдалась.

Я хотел сказать ей: «А если мы перестали быть собой, то какая разница?». Но я увидел угрюмое зловещее лицо Макта и осекся.

Я прижал к себе Вирджинию и вдруг посмотрел на ногу Макта: по ней стекала струйка крови, которую сразу поглощала дорожная пыль.

— Что с тобой, Макт? Ты ушибся? — спросил я.

Вирджиния тоже повернулась к нему. Но он изумленно поднял брови и ответил совершенно равнодушно:

— Нет. А что?

— Кровь! У тебя на ноге.

Он посмотрел вниз:

— А, это. Это ерунда. Просто яйца какой-то птицы, не умеющей летать.

«Ах ты негодяй!» — послал я ему телепатический сигнал, пользуясь при этом нашим общечеловеческим, а не французским. Он в изумлении отступил на шаг, и на меня полился поток мыслей. Но это были не его мысли. Я не знал, откуда они шли: «Добрый человек, уходи отсюда, быстрее уходи, этот человек плохой, очень плохой…» Кто-то — птица или животное — предостерегал меня от Макта. Я послал в ответ «спасибо» и повернулся к нашему спутнику.

Мы уставились друг на друга. «Неужели это и есть „культура“? Неужели мы люди? Неужели свобода подразумевает недоверие, страх, ненависть?» думал я.

Наш спутник мне очень не нравился. В моем сознании всплыли слова, обозначавшие давно забытые понятия: «убийство», «похищение», «безумие», «насилие», «грабеж».

Я никогда не знал, что все это значит, но сейчас я чувствовал, что знаю. Он заговорил со мной очень спокойно. Мы оба хорошо контролировали свои мысли, чтобы не дать друг другу прочитать их телепатически.

— Это ведь была твоя идея… Или идея девушки, по крайней мере.

— Но есть ли хоть капля смысла во всей этой опасной авантюре?

— Смысл есть.

Я легко подтолкнул Вирджинию вперед, чтобы она отошла и не слышала нас. При этом я не переставал контролировать свое сознание, из-за чего почувствовал сильную головную боль.

— Макт, — спросил я его напрямик, — скажи, зачем ты привел нас сюда, или я тебя убью.

Во взгляде его читалась готовность сразиться со мной:

— Убьешь? Ты хочешь сказать, что лишишь меня жизни?

В его голосе не было убежденности. Ни он, ни я понятия не имели о том, как нужно драться, но оба приготовились: Макт — к защите, я — к нападению. И вдруг я снова воспринял чью-то мысль: «Добрый человек, добрый человек, возьми его за шею, не дай ему дышать, сдави, и он станет как разбитое яйцо».

Я последовал этому совету, ни на мгновение не задумавшись, от кого он исходит. Подойдя к Макту, я схватил его за горло и крепко сжал. Он пытался оторвать мои руки от своей шеи, затем попытался ударить меня ногой, но я крепко держал его. Если бы я был членом Содействия или капитаном корабля, я умел бы драться. Но я не умел. Он — тоже.

Все кончилось в тот момент, когда я почувствовал в своих руках тяжесть. Удивившись, я отпустил его: Макт был без сознания. «Неужели умер? — мелькнуло у меня в мозгу. — Наверное — нет, потому что он сел». Вирджиния бросилась к Макту, но он уже растирал себе шею и бормотал:

— Не нужно было этого делать. Не нужно…

Эти слова придали мне сил:

— Скажи, зачем ты привел нас сюда, или я повторю!

Макт криво усмехнулся и произнес, прислонившись головой к руке Вирджинии:

— Из-за страха. Страха.

— Страха?

Я знал это слово, но не знал, что оно значит.

Это что — беспокойство, нервозность, ощущение опасности? Я думал, не блокируя больше свои мысли, и услышал его «да».

— Но кому это может нравиться?

— О, это очень приятно. У меня захватывает дух, я чувствую в себе биение жизни. Это — как сильнодействующее лекарство, не хуже струна. Я ведь уже был там, за облаками. О, мне было очень страшно. Но как хорошо! Хорошо и плохо одновременно. За один-единственный час я прожил тысячи лет. Я хотел еще раз ощутить это, но подумал, что если я буду не один, то будет еще лучше.

— Теперь-то я точно убью тебя, — пригрозил я ему по-французски. Ты… ты… — я не мог подыскать слово. — Ты — воплощение зла.

— Нет, пусть говорит, — попросила Вирджиния.

— Это то, чего Содействие не позволяло нам испытывать раньше, продолжил Макт. — Мы всегда рождались без сознания и умирали во сне. Даже животные, даже гомункулы имеют право на полнокровную жизнь. Только у машин нет страха, как и у нас. Но теперь мы свободны. — Он почувствовал, что я не перестаю сердиться и сменил тему: — Я не лгал вам. Это и есть дорога на Абба-динго. Я был там. Он предсказывает.

— Предсказывает! — закричала Вирджиния. — Ты слышишь? Он говорит, что предсказывает! Он говорит правду! Поль, пойдем же, пойдем!

Я помог ему подняться. Он был смущен, как человек, который сделал что-то такое постыдное. Мы ступили на неразрушенную поверхность бульвара. Ногам было приятно. В своем подсознании я слышал призывы невидимой птички или животного: «Добрый человек, добрый человек, убей его, возьми воду, воду…».

Но я не обращал внимания. Мы шли вперед: я и Макт — по бокам, а между нами — Вирджиния. Я не обращал внимания на телепатическую мольбу.

Лучше бы я обратил.

Мы шли очень долго. Такое путешествие было для нас внове. Нас радовало и пьянило ощущение свободы: свежий воздух и знание, что тебя никто не охраняет, что нужно полагаться только на себя. Мы встречали множество птиц, и все они были взволнованы и изумлены, насколько я мог читать их мысли и ощущения. Это были настоящие птицы, каких я еще никогда раньше не видел. Вирджиния спрашивала меня, как они называются, и я беззастенчиво обманывал ее, называя все приходившие мне в голову слова, обозначавшие по-французски, как меня научили, птиц.

Максимилиан Макт тоже взбодрился и даже начал петь нам, довольно фальшиво, о том, как мы пойдем одной дорогой, а он — другой, но в Шотландию он попадет первым. Слова песни не имели особого смысла, но ритм был приятным. Как только Макт отходил от нас на некоторое расстояние, я сам начинал тихонько напевать «Макубу» на ухо Вирджинии.

Мы были счастливы, потому что чувствовали себя свободными путешественниками. Пока не проголодались. Вот тут начались неприятности.

Вирджиния подошла к первому попавшемуся фонарному столбу, ударила по нему кулаком и сказала: «Накорми меня». Фонарный столб должен был открыться, подать нам обед или, во всяком случае, дать информацию, где поблизости мы можем поесть. Но ничего подобного. Он вообще никак не отреагировал. Наверное, он был поломан.

Мы колотили по каждому следующему фонарному столбу, но безрезультатно.

Бульвар Альфа Ральфа возвышался приблизительно на полкилометра над окружавшей нас местностью. Чем дальше мы шли, тем меньше было вокруг птиц, пыли и сорняков. Огромная дорога без всякой опоры устремлялась вверх, напоминая ленту, зацепившуюся одним кольцом в облаках. Мы устали бить кулаками по столбам, но ни еды, ни воды не появлялось.

Вирджиния начала капризничать:

— Не годится возвращаться теперь. А еды здесь, наверное, нет. Ну почему ты ничего с собой не взял?

Не хватало мне только носить на себе продукты! Зачем же их таскать, если они — везде и повсюду? Моя любимая, конечно, не слишком долго думала, прежде чем сказать мне это, но она была моей любимой, и я любил все ее достоинства и недостатки.

Макт неустанно барабанил по столбам. Наверное, он считал, что это как-то предотвратит нашу драку.

Внезапно произошло нечто неожиданное. В первое мгновение я увидел, как он ударяет по очередному столбу, а в следующее уже растерянно наблюдал, как он на огромной скорости удаляется от нас за горизонт. Он что-то кричал нам, но слов мы разобрать не могли. Еще мгновенье — и он исчез за облаками.

Вирджиния глянула на меня:

— Хочешь теперь вернуться? Макта нет. Мы потом скажем, что я устала.

— Ты серьезно?

— Конечно, дорогой.

Я засмеялся, немного рассерженный. Она ведь настаивала на том, чтобы мы пришли сюда, а теперь хочет вернуться, якобы чтобы доставить мне удовольствие.

— Нет, — сказал я. — Уже недолго осталось. Пойдем.

— Но Поль…

— Она стояла совсем рядом. Ее карие глаза глядели обеспокоенно, она как будто пыталась проникнуть в самые глубины моего сознания. «Ты хочешь, чтобы мы вот так общались?» — подумал я.

— Нет, — ответила она по-французски. — Просто мне очень многое хочется сказать. Я хочу идти к Абба-динго. Мне нужно идти. Мне это нужно больше всего. Но в то же время, я не хочу идти. Что-то там не так. Лучше уж мы с тобой чего-то не будем знать, чем совсем потеряем друг друга. Всякое может случиться.

— Ты имеешь в виду этот «страх», о котором говорил Макт?

— Нет, Поль, не то. Мне все это просто не нравится. Может, с компьютером что-то не так…

— Послушай! — прервал я ее.

Из-за облаков до нас донесся крик, похожий на вой животного, но слова можно было разобрать. Наверное, это был Макт. Я услышал: «Будьте осторожны!» Я искал его телепатически, но не смог найти. У меня началось головокружение.

— Пойдем вперед, дорогая, — предложил я.

— Да, Поль. — В ее голосе были одновременно счастье, смирение и отчаянье.

Прежде чем мы двинулись дальше, я внимательно посмотрел на нее: она была моей.

Солнце только что закатилось за горизонт. В насыщенном желтом цвете неба ее каштановые волосы отливали золотом, а карие глаза в радужных оболочках стали черными. В выражении лица девушки, отдавшейся своей судьбе, было больше смысла, чем во всей Вселенной.

— Ты моя, — прошептал я.

— Да, Поль, — ответила она и радостно улыбнулась. — Как хорошо услышать это от тебя!

Птица, сидевшая на ветке, странно взглянула на нас и улетела. Наверное, она не слишком одобряла чепуху, которую несут люди, поэтому и растаяла в темном воздухе. Я видел, как она пикировала, а потом полетела медленно, еле шевеля крыльями.

— Мы не так свободны, как птицы, — заметил я, — но мы свободнее тех людей, которые жили тысячелетия до нас.

В ответ она только прижалась к моей руке и снова улыбнулась.

— А теперь, — сказал я, — идем за Мактом. Обними меня посильнее и держись крепче. Я стукну по этому столбу. Если не обед, то хоть какую-то возможность более быстрого передвижения мы получим.

Я почувствовал, как она крепко обхватила меня за пояс, и изо всех сил ударил по столбу. По какому из них? За мгновение их промелькнуло перед нашими глазами огромное множество. Земля под ногами оставалась такой же устойчивой, но мы сами неслись с безумной скоростью. Даже в «подземке» не бывает таких скоростей. Платье Вирджинии издавало звук, похожий на треск ломающихся веток. В мгновение ока мы оказались в облаке и тут же покинули его.

Перед нами простирался теперь совсем другой мир. Облака висели под ногами и над головой. Вокруг сверкало голубое небо. Мы прочно стояли на ногах — древние инженеры хорошо сконструировали эту дорогу — и в то же время летели все выше и выше, не чувствуя головокружения.

Еще одно облако.

А потом все произошло быстрее, чем можно рассказать. На меня обрушился страшный удар. Боль была ужасной. Ничего подобного я не ощущал в своей прежней жизни. Не знаю почему, но Вирджиния вдруг упала на меня, и потом начала тянуть за руки. Я хотел сказать ей, чтобы она отпустила меня, что мне больно, но у меня не хватало дыхания. Я боролся с ней. И только потом я понял, что подо мной ничего нет: ни моста, ни посадочной полосы ничего. Я находился на самом краю бульвара, на развалившейся его части, через пролом внизу была видна лента реки или дороги.

Оказалось, что мы перескочили через большую пропасть и при этом я ударился грудью о край обрыва. Но боль не имела значения. «Сейчас придет врач-робот и вылечит меня», — подумал я. Но, взглянув на Вирджинию, я вспомнил, что здесь нет ни врача-робота, ни Содействия, а есть только ветер и боль. Она плакала. Я никак не мог разобрать, что она говорит.

— Боже мой, любимый, ты умер!

Ни она, ни я не знали, что такое «смерть», потому что люди обычно просто исчезали, когда приходило их время. Мы знали только, что это прекращение жизни. Я пытался объяснить ей, что я жив, но она продолжала суетиться, силясь оттащить меня подальше от обрыва. Я попробовал сесть. Она склонилась надо мной и покрыла мое лицо поцелуями. Наконец, я смог произнести:

— Где Макт?

— Я его не вижу, — сказала она, обернувшись.

Я начал было вертеть головой в поисках Макта, но Вирджиния попросила меня успокоиться:

— Я посмотрю сама.

Она храбро ступила на край обрыва и глянула вниз. Всматриваясь в плывущие мимо и внизу облака, она вдруг крикнула:

— Я вижу его! Он такой смешной. Ползет как насекомое.

Я приблизился к ней, использовав всю силу своих рук и ног. Макт был внизу: крошечное пятнышко, вокруг которого летали еще более крошечные птицы. Положение, в котором он находился, было мало приятным. Впрочем, возможно именно сейчас он удовлетворял жажду страха, которая делала его счастливым. Мне же не хотелось быть на его месте. Все, чего я хотел, — это еда, вода и врач-робот.

Но ничего этого не было.

Я попытался встать на ноги. Вирджиния старалась помочь мне, но я справился сам:

— Пойдем.

— Пойдем?

— Пойдем к Абба-динго. Может, там есть роботы, которые смогут нам помочь. Здесь, кроме холода и ветра, ничего нет. И солнце еще не зажглось. Она нахмурилась:

— А Макт?

— Он не скоро поднимется. К тому времени мы уже вернемся.

Она повиновалась. Мы перешли на левую сторону бульвара. Я попросил ее покрепче обхватить меня и начал поочередно бить кулаком по столбам. Должен же здесь быть хоть один, который передвигается по этой дороге!

С четвертого раза — сработало. И снова ветер развевал наши одежды, пока нас несло на самый верх бульвара Альфа Ральфа. Мы ощущали, как дорога уходит влево. Нам нелегко было удержать равновесие.

Наконец мы остановились.

Перед нами был Абба-динго.

Вся прилегавшая к нему дорога была покрыта какими-то белыми предметами, похожими на шишки и прутики, а многие напоминали неправильной формы шары, размером с мою голову.

Вирджиния молча стояла возле меня.

Величиной с мою голову? Я толкнул один из предметов ногой и понял, что это такое. Я уже знал наверняка: это были люди. Вернее, их останки. Я никогда ничего подобного не видел. Вот это, валяющееся сейчас у меня под ногами, наверное, когда-то было чьей-то рукой…

— Пойдем, Вирджиния, — сказал я, пытаясь не выдать голосом своего волнения и поглубже спрятать свои мысли.

Она пошла за мной, не говоря ни слова. Она никак не могла понять, что это валяется на земле, и, кажется, не догадалась. Я же смотрел прямо перед собой на стену, открывшуюся нам. Наконец я нашел их — маленькие двери, ведущие к Абба-динго.

На одной из них было написано: «Метеослужба». Написано было ни на общечеловеческом, ни на французском, но на языке, очень близком тем, что я знал, поэтому я сразу понял, что речь идет об атмосферных явлениях. Я положил руку на панель двери, и сразу ж засветились какие-то цифры, ни о чем мне не говорившие, а потом фраза: «Надвигается тайфун».

Я знал, что слово «тайфун» означает колебания воздуха, и мне пришло в голову, что этим должны заниматься машины, отвечающие за погодные условия. Это было совсем не то, ради чего мы пришли сюда.

— Что это значит? — спросила Вирджиния.

— Колебания воздуха.

— Но нас ведь это не касается?

— Конечно, нет.

Я занялся следующей панелью, на которой было написано: «Еда». Как только я дотронулся до нее, в стене раздался ноющий скрип, как будто всю башню начало тошнить. Дверь слегка приоткрылась, и из нее пахнуло чем-то ужасным. Потом маленькая дверь захлопнулась снова.

На третьей двери было написано: «Помощь», но когда я дотронулся до панели, ничего не произошло. Может, это было какое-то устройство для сбора налогов в древние времена? Четвертая дверь, побольше, была приоткрыта. На панели горела надпись: «Предсказания», а ниже — загадочная фраза: «Листок опустите сюда». Я с трудом понимал, что имеется в виду и попытался телепатировать, но ничего не произошло. Нас обдувал ветер, и то, что лежало на тротуаре — «шишки» и «прутики», — начало двигаться. Я попытался еще раз, сделав над собой огромное усилие, проникнуть хоть в какой-то мозг, который, как я надеялся, окажется поблизости, и вдруг на меня обрушился истошный крик… Это был нечеловеческий крик, и он ударил меня в мозг, как молния. И сразу все пропало.

Меня это очень расстроило. Сам я страха не чувствовал, но боялся за Вирджинию. Она уставилась на тротуар:

— Поль, а это не пальто среди всех этих странных предметов?

Я когда-то видел в музее действие рентгеноизлучения, очень распространенного в древние времена. Поэтому я хорошо себе представлял, что это не просто пальто, а пальто, в котором скрываются останки его хозяина. У него не было головы, поэтому я знал наверняка, что он мертв. И как это могло произойти? Как Содействие допустило это? Но, в конце концов, оно всегда запрещало подходить к этой стороне башни, и те, кто нарушил запрет, подвергались страшному наказанию.

— Посмотри, Поль, — сказала Вирджиния, — я могу вставить сюда руку.

И прежде, чем я успел остановить Вирджинию, ее рука уже находилась в отверстии, над которым горела фраза: «Листок опустите сюда».

Она истошно закричала.

Кисть была проглочена машиной.

Я пытался вытянуть ее руку, но безуспешно. Вирджиния от боли начала задыхаться. Вдруг машина отпустила руку. На коже были выдавлены слова. Я немедленно разорвал свою рубашку и начал было перевязывать рану, но мы не могли оторвать глаз от выдавленных на руке французских слов: «Ты будешь любить Поля всю жизнь».

Когда я закончил перевязку, Вирджиния подставила губы для поцелуя:

— Это стоило того. Это стоило всего, что мы перетерпели. Давай посмотрим, как мы сможем спуститься. Теперь я знаю все, что хотела.

Я еще раз поцеловал ее и сказал:

— Ты уверена, что теперь знаешь все?

— Конечно, — улыбнулась она сквозь слезы. — Ведь Содействие не могло этого подстроить. Какая умная старая машина! Бог это или черт, Поль?

Тогда я не задумался над ее словами, а вместо ответа погладил по голове. Мы уже собрались уходить, но вдруг подумал, что не узнал свою судьбу!

— Минутку, дорогая.

Она терпеливо ждала. Я оторвал от рубашки еще один лоскут и хотел уже вставить его в отверстие, когда, повернувшись к двери, увидел птицу. Я хотел отогнать ее, но она начала каркать. Мне казалось, что она хочет испугать меня своим карканьем. Я ничего не мог сделать. И тут я начал телепатировать: «Я настоящий человек. Уйди!» Мозг птицы передал только один, но многократно повторенный сигнал: «Нет, нет, нет!..»

Я сильно ударил ее кулаком, она упала на землю, а потом тихо поползла по тротуару, расправляя крылья, и ветер унес ее вдаль.

Я втиснул в отверстие лоскут материи, сосчитал до двадцати и вытащил его. На нем было написано: «Ты будешь любить Вирджинию еще двадцать одну минуту».

Счастливый голос Вирджинии, окрыленной полученным предсказанием, донесся до меня как будто издалека:

— Что там, любимый?

Я поспешно выпустил лоскут, отдав его на волю ветра, и он исчез, как незадолго до этого обиженная мной птица. Вирджиния увидела, что лоскут исчез, и разочарованно сказала:

— Мы его потеряли. А что там было написано?

— То же, что и у тебя.

— А какими словами, Поль?

С болью в сердце, любовью и некоторым страхом я прошептал ей нежно свою ложь:

— «Поль будет всегда любить Вирджинию».

Она улыбнулась мне лучезарной улыбкой. Ее крепкая фигурка словно излучала уверенность в счастье. Это была все та же хорошенькая Менерима, которую я увидел в детстве во дворе своего дома. И она была, к тому же, моей вновь обретенной любовью в моем вновь обретенном мире.

Она была девушкой из Мартиники. Какую глупость написал компьютер! Да он просто неисправен!

— Здесь нет ни еды, ни питья, — сказал я.

Конечно, там были лужи, но в них валялись человеческие останки, и у меня не было желания пить эту воду. А Вирджиния была так счастлива, что, несмотря на свою раненую руку, голод и жажду, отважно и жизнерадостно шла вперед. Я думал про себя: «Двадцать одна минута… Мы путешествуем уже шесть часов. Если мы здесь останемся, то наверняка подвергнем себя опасности».

Мы бодро спускались вниз по бульвару Альфа Ральфа. Мы познакомились с Абба-динго и остались живы. Я не хотел думать о смерти, потому что само это слово было для меня столь непривычным, что плохо укладывалось в сознании.

Склон был настолько крутым, что мы мчались галопом, как лошади. В лицо дул невероятной силы ветер. Мы так и не увидели башню целиком, а только одну ее стену, к которой направила нас неведомая сила. Все остальное было скрыто за облаками, которые кружили по небу, как оторванные лохмотья. С одной стороны небо было красным, а с другой — грязно-желтым. На нас начали падать тяжелые капли дождя. «Наверное, машины, контролирующие погоду, сломались», — подумал я. Я выкрикнул свое предположение Вирджинии. Она что-то ответила, но ветер унес ее слова. Я повторно прокричал ей, что, наверное, сломались машины, контролирующие погоду, и она начала радостно кивать мне головой, не обращая внимания на дождь и ветер. Это не имело для нее никакого значения. Она крепко держала меня за руку. Ее счастливое лицо озаряла улыбка, а карие глаза были полны нежности. Она увидела, что я, не отрываясь, смотрю на нее, и поцеловала мою руку, нисколько не сбившись с шага. Она была моей навсегда и знала это.

Между тем дождь усиливался. Вдруг появились птицы. Огромная птица отважно боролась с ветром, пытаясь остановить свой полет. Это было нелегко, потому что скорость ее была велика. Она остановилась у моего лица и начала каркать, но ветер унес ее. Неожиданно другая птица ударилась мне в грудь, но и ее утащил ветер. Я успел уловить только ее телепатический сигнал: «Нет, нет, нет!..»

Что же мне делать?

Вирджиния схватила меня за руку и остановилась. Я тоже остановился. Прямо перед нами бульвар Альфа Ральфа обрывался. Уродливые желтые тучи проплывали над ним, напоминая собой ядовитых рыб, преследующих свою добычу.

Вирджиния что-то закричала. Я не слышал ее и наклонился к ней.

— Где же Макт? — крикнула она.

Я бережно повел ее к левой стороне дороги, где мощные изгороди могли как-то защитить нас от холодного ветра и дождя. Мы почти ничего не видели. Я заставил ее присесть, и сам присел рядом. Капли неприятно барабанили по нашим спинам. Воздух был наполнен грязным буро-желтым светом.

Мне не хотелось выходить из укрытия, но Вирджиния легонько подтолкнула меня вперед локтем, показывая, что нужно посмотреть, где Макт. Я подумал, что все это напрасно. Если Макт нашел укрытие, то он в безопасности, но если он еще внизу, то ветер сорвет его со скалы, и больше не будет Максимилиана Макта. Он будет «мертв», и останки его развеет ветер.

Но Вирджиния настаивала.

Мы поползли к краю обрыва. Мне в лицо пулей метнулась птица. Его крыло обожгло мне щеку. Я никогда не думал, что крылья у птиц такие жесткие. Наверное, у этих птиц что-то расстроено в мозгу, если они бросаются на людей. Обычно они не ведут себя так по отношению к настоящим людям.

Мне было нелегко двигаться, потому что грудь, которую я ушиб по дороге к Абба-динго, еще болела. Наконец мы достигли края обрыва, и я пытался уцепиться пальцами левой руки за что-нибудь твердое и устойчивое, а правой рукой держал Вирджинию.

Но ни она, ни я ничего не увидели.

Вокруг нас сгустился мрак.

Ветер и дождь беспрестанно хлестали по щекам. Я хотел снова отвести Вирджинию в наше убежище, где мы могли бы переждать непогоду. Вдруг стало очень светло. Это было природное электричество, которое древние называли молнией. Позже я узнал, что молния — нередкое явление в районах, природные условия которых не контролируются.

Вспышка молнии осветила пропасть. Он лежал там с побелевшим лицом. Рот его был открыт — наверное, он что-то кричал нам. Не знаю, что владело им тогда — страх или радость. Он был очень возбужден. Молния ударила еще раз, и до меня донеслось эхо зова. Я поймал его телепатически, но в ответ — ничего. Все та же упрямая птица посылала мне свое многократное «нет»!

Вирджиния напряглась в моих объятиях и начала судорожно биться. Я попытался успокоить ее, но она ничего не слышала. Тогда я вошел в контакт с ее мозгом, но там кто-то был! И вдруг она прорвалась ко мне, закричав с отвращением: «Это девушка-кошка! Она хочет дотронуться до меня!».

Вирджиния продолжала извиваться. Она выскользнула из моих рук, и я успел увидеть золотую вспышку ее платья за краем обрыва. Я начал искать ее, чтобы войти в контакт и поймал ее крик: «Поль, Поль, я люблю тебя! Поль… помоги мне!»

И сразу в моем мозгу все исчезло. А передо мной появилась К'Мелла, которую мы сегодня встретили в верхнем ярусе «подземки». — Я пришла, чтобы спасти вас обоих, но опоздала. Жаль, что твоя девушка не интересовала птиц. А знаешь, почему птицы хотят помочь тебе?

Ты спас их. Ты спас их потомство, когда рыжий убивал его. Всех нас волновало, что будут делать настоящие люди, когда станут свободными. Но теперь мы знаем. Некоторые из вас — плохие и убивают другие формы жизни, другие — хорошие и защищают их.

«Неужели это единственное, что отличает хорошее от плохого?» подумал я.

Наверное, мне нужно было быть начеку. Ведь люди никогда не умели драться. А гомункулы умели. Они выросли в борьбе и опасностях. К'Мелла, девушка-кошка, ударила меня кулаком по подбородку. При отсутствии средств анестезии это была единственная возможность лишить меня сознания, чтобы пронести все опасности.

…Я проснулся у себя в комнате. Я очень хорошо себя чувствовал. Рядом был врач-робот. Он сказал мне:

— У вас был шок. Я уже передал всю информацию о вас в Содействие, так что теперь можно стереть ваши воспоминания, если хотите.

У него было очень приятное выражение лица. Неужели когда-то переворачивал меня неистовый ветер? Неужели меня обливали потоки дождя? Куда же делось золотистое платье Вирджинии и жаждущее страха лицо Максимилиана Макта?

Я думал обо всем этом, не боясь, что робот проникнет в мои мысли, потому что знал их неспособность к телепатии. Я тяжело глянул на него и закричал:

— Где же моя настоящая любовь?

Роботы не умеют насмешливо улыбаться, но этот, во всяком случае, попытался:

— Обнаженная девушка-кошка с волосами цвета пламени? Она пошла одеваться.

Я уставился на него. Примитивный умишко этого робота начал вырабатывать свои собственные дрянные мысли:

— Должен сказать вам, сэр, что вы, «свободные люди», очень быстро меняетесь…

Кто будет спорить с машиной? Ее не стоит удостаивать даже ответа. Но та, другая машина!.. Двадцать одна минута… Как ей это удалось? Как она узнала? Это, наверное, очень мощный компьютер, дошедший до нас от тех времен, когда еще существовали войны. Впрочем, меня это уже не интересует. Пусть люди называют его Богом. Для меня он ничто. Мне не нужен страх, и я не собираюсь возвращаться на бульвар Альфа Ральфа.

…Но послушай, сердце мое, когда мы снова пойдем в наше кафе?..

Робот вышел, и в комнату вошла К'Мелла.

Content

Кордвейнер Смит
БУЛЬВАР АЛЬФА РАЛЬФА