Воликов Роман

Казус Белли

CASUS BELLI

“Бог, что считает минуты и деньги, бог, отчаявшийся, похотливый

и хрюкающий, как боров, что валяется брюхом кверху и всегда готов

ластиться – вот он, он наш повелитель.

Падём же друг друга в объятия».

Л.Ф.Селин

УТРО ТУМАННОЕ. РАЗ.

Она посмотрела на часы. Начало девятого, в Барнауле день в разгаре. Она тихонько вздохнула и едва не расплакалась. Какого рожна я припёрлась в Москву? Юлька, сволочь, уговорила, прилетай, посмотришь, как я живу. Она недолюбливала старшую сестру. Вообще-то, никаких конкретных причин для этого не существовало. Когда Юлька заканчивала школу, она была сопливой пятиклассницей и смотрела на длинноногую сестру с известной долей зависти. Она росла, Юлька каждое лето неудачно пыталась поступить в театральный, на зиму возвращалась в Барнаул, спала до обеда, потом до поздней ночи таскалась по друзьям-знакомым. Отец недовольно хмурился и однажды закатил Юльке скандал – хватить сидеть у меня на шее, устраивайся на работу, давай возьму нормировщицей на радиозавод. Юлька взбрыкнула и переехала к маминой бабушке – в комнату в коммунальной квартире в старом обшарпанном доме.

Она поднялась с дивана и осторожно, на цыпочках, прошла в сторону спальни. Юлька спала, завернувшись с головой в одеяло. Кирилла рядом не было. Интересно, когда ушёл, подумала она, я не слышала.

За месяц до приглашения в гости Юлька обрадовала – наконец-то личная жизнь налаживается. Я встретила хорошего человека, сказала Юлька в телефонном разговоре. Хороший в её понимании означал богатый. Мы живём вместе почти год. Он был женат, буквально на днях добился через суд развода, планируем подать заявление в ЗАГС. Пока снимаем квартиру, он оплатил взнос в шикарную новостройку на Чистых Прудах, до конца года обещают закончить дом. Приезжай, ты уже сто лет не была в Москве.

Она рассказала новости отцу. Отец отреагировал сдержанно, но было видно, что он рад за старшую дочь. В субботу, когда всей семьёй – она, Паша и болтунишка Настя (до трёх лет молчала будто немая, а потом как разговорилась) как обычно пришли к нему в гости, отец выпил лишнего и, позвав на кухню, зашептал, не сдерживая эмоций: «Я уж думал, Юля в шлюху превратится. Или того хуже, сопьётся как мать. Слава богу, нашёлся человек, который её терпеть будет».

Она посоветовалась с Пашей, уговорила Настю пожить неделю вместе с папой у свекрови и полетела, в Москве она в самом деле давно не была, последний раз шесть лет назад, когда с Юлькой они возвращались из того проклятого турне по Румынии. Впечатлений, полученных в горном отеле в Карпатах, где Юлька работала стриптизёршей, а она вообще непонятно кем, официально – консумат, ей оказалось предостаточно, практически сразу по возвращению в Барнаул она откликнулась на предложение своего давнего, едва ли не с детского сада, ухажёра, в первую брачную ночь залетела и через девять месяцев благополучно разрешилась Настей, к искренней радости большой и дружной Пашкиной семьи. Перед приземлением она зашла в самолётный туалет и внимательно изучила себя в зеркале. Какая красивая девушка, подумала она, и всего-навсего двадцать четыре года.

Покурить бы сейчас, она поискала на кухне сигареты. В пепельнице лежало несколько окурков. Когда же он ушёл, ей стало в конце концов просто любопытно, можно сказать, сбежал, так тихо, она даже не услышала стука входной двери. Она брезгливо взяла пальчиками окурок и бросила его обратно в пепельницу. Господи, что же теперь делать?

Юлька встретила в аэропорту, одета неброско, но по высшему разряду. Чувство стиля у неё врождённое, подумала она и вспомнила, как лет в четырнадцать сестра отправилась по звонку подружки за импортными сапогами куда-то в алтайскую глушь, два часа на электричке от Барнаула, зимой, в мороз, в пургу. Отец едва с ума не сошёл, поднял на уши знакомых милиционеров, Юлька заявилась домой в одиннадцатом часу вечера, сияющая, с желанной добычей в сумке.

На новогодние каникулы были в Париже, сказала Юлька, неделя по бутикам, у меня и для тебя подарки приготовлены. Они едут в шикарном чёрном автомобиле, водитель безукоризненно вежлив и подтянут. Чем он занимается, спрашивает она. Кирилл, Юлька лениво смотрит на запруженную кольцевую дорогу, что-то связанное с сахаром, пароходы, заводы, плантации, на Кубу часто летает. Но нормальный, добавляет Юлька, в театр ходит, книжки читает, баню не любит, хотя у него в загородном доме есть. Сколько ему, спрашивает она, внутренне приготовившись услышать возраст молодящегося дедушки. Тридцать три, улыбается сестра, почувствовав скрытую интонацию вопроса, отличный возраст начинать новую жизнь с новой женой.

Может быть, ей это приснилось? Она сидит на диване, растерянно соображая, как лучше поступить. Наверное, правильнее всего собрать сумку и уехать в аэропорт, пока Юля не проснулась. Пусть сама со своим хахалем разбирается, без меня.

Познакомьтесь, сказала Юлька, Тоня, моя младшая сестрёнка. Время семь вечера, она выспалась, побалдела в ванне, надушилась юлькиными парижскими духами и готова к вечерней московской жизни. Отлично, говорит Кирилл, на Остоженке открылся новый ирландский паб, поехали, девчонки, в этом городе надо осваивать заведение быстро, пока не испортилось. Сколько же они пьют, думает она, а он своеобразный, на немца похож, не сказать, что красавец, скорей сказывается благотворное воздействие немеряного количества денег, глаза странные, так вроде нормальные, и вдруг не с того ни с чего колючие и резкие как рентгеновский луч. Он же бизнесмен, зачем-то она оправдывает его, если они так каждый день пьют, это просто ужас.

Она с наслаждением падает на диванчик в гостиной, куда её определили, нет, я не напилась, просто в Барнауле уже глубокая ночь. Из приглушённой дали пространства слышно, как Юля и Кирилл негромко беседуют на кухне.

Она просыпается о того, что что-то, твёрдое и горячее, трётся о её щеку. Она открывает глаза, перед ней голый Кирилл улыбается уверенной улыбкой. Это не Юля, это Тоня, бормочет она. Вижу, что Тоня, Кирилл ловко садится сверху и приставляет член к губам, соси. Ты что, она хочет произнести слова возмущения и вдруг с ужасом понимает, что его член у неё во рту. Она мычит, Кирилл, схватив одной рукой за волосы, методично долбит. Ей кажется, что она наблюдает со стороны, как его проворные руки снимают трусики и напряжённый член входит в неё. Она вцепляется зубами в подушку, чтобы не закричать. Скорей бы кончил, думает она, лишь бы Юлька не проснулась, ну, я и попала. Он кончает ей на лицо, молча слезает и уходит.

Как голова болит, Юлька стоит в дверном проёме, ненавижу эти пивнушки, ты не знаешь, когда Кирилл ушёл? Не знаю, отвечает она, я только проснулась. Вот у него здоровье лошадиное, говорит Юлька, полночи может пить, а с утра пораньше огурцом на работу. Да-да, невнятно отвечает она. Ты чего не в настроении, спрашивает сестра. Плохо себя чувствую, ты отвезёшь меня в аэропорт? А что случилось, искренне удивляется Юлька. Паша позвонил, его мама заболела, она выпаливает первую пришедшую в голову мысль, просил срочно приехать. Ну, ладно, говорит Юлька, жаль, сама не повезу, попрошу Кирилла, чтобы прислал машину, только не сейчас, я ещё посплю, в Барнаул ведь вечерний рейс.

Она слоняется по гостиной, бесцельно, не в силах сообразить, что же надо делать, позавтракать и пойти погулять по Москве, собрать дорожную сумку, придумать, в конце концов, объяснение для всех, почему она внезапно вернулась обратно. А вдруг Паша сейчас позвонит? Она отключает телефон, скажу, что разрядился, а я и не заметила. Долго эта корова будет спать? Она ложится на диванчик, подремлю немного.

Она просыпается от звука работающего телевизора. Юлька сидит в кресле. Странно, не могу дозвониться Кириллу, мобильный выключен, секретарша ответила, что уехал на встречу. Сколько время, спрашивает она. Три часа, говорит Юлька, тебе в аэропорту во сколько надо быть? Не позже семи, мне ещё билет надо купить. Юлька набирает номер на своём телефоне, выключен, чудеса да и только, первый раз такое за время нашего близкого знакомства. Я сварю кофе, говорит она, ты будешь? Мне без сахара, говорит Юлька.

Она разливает кофе по чашечкам, когда на кухню входит Юлька. Чертовщина какая-то, у сестры злое, напряжённое лицо, мобильный по-прежнему выключен, я дозвонилась его секретарше, та уверяет, что Кирилл улетел в командировку в Новороссийск. Просто бред, он мне ни слова вчера не сказал, ночью всё было нормально? Вроде да, отвечает она, я спала, ничего не слышала, ты не волнуйся, я сама доеду до аэропорта, пойду, сумку соберу. Ну-ка, посмотри мне в глаза, говорит Юлька, что-то ты темнишь. Ничего я не темню, говорит она, но глаза предательски косятся в сторону.

В чём дело, юлькины губы сжаты в узкую полоску, говори. Ни в чём, она мрачно ставит кофейную турку на стол, ночью он меня изнасиловал. Нормально, говорит Юлька, просто потрясающе, вот козёл вонючий. Я не виновата, говорит она, я проснуться не успела, как он на меня забрался. Сволочь, говорит Юлька, когда с ним познакомилась, ещё тот был кобель – две девки, три девки в одну койку, меня на групповуху склонял. Думала, что успокоился. Успокоился, как же.

Я не виновата, повторяет она, мне лучше улететь в Барнаул. Скотина, говорит Юлька, я на него год жизни потратила, пусть заплатит. Ну, я не знаю, говорит она, это ваши дела. Так просто не заплатит, говорит Юлька, я эту мразь хорошо изучила, надо заявление об изнасиловании писать. А что я Паше скажу? Паша не узнает, уверенно говорит Юлька, ты же заявление в московскую милицию подашь. До суда дело не дойдёт, выложит кругленькую сумму, чтобы скандал замять, одевайся, тут отделение недалеко находится, надо направление на медэкспертизу получить, пока сперма из организма не выветрилась.

А спермы в организме нет, говорит она, он мне на лицо кончил. Ах, ты блядь, кричит Юлька, может, ты и ножки добровольно раздвинула? Сама ты блядь, огрызается она, связалась неизвестно с кем. Не всем же замуж за тракториста в Барнополе выходить, кричит Юлька, распаляясь. Вот сука, подумала она, это так про Пашу, сына владельца частной автобазы, хорошо, что её не было на свадьбе, Юлька тогда торчала в Москве, по телефону намекнула, что с деньгами худо, на билет не хватит, а она сделала вид, что не поняла намёка. Да пошла ты, она торопливо собирает сумку, ноги моей здесь больше не будет. Вот расскажу твоему рогатику, как жёнушка в Москве себя вела, шипит пунцовая от злобы Юля. Ах, ты тварь, она с размаху даёт Юльке пощечину, только посмей. Юлька бросается на неё с кулаками, они возятся несколько минут, Юлька резко отталкивает её и уходит на кухню.

Очумевшая, она заталкивает вещи в сумку, одевается и выскакивает из квартиры. Вдохнув на улице морозного февральского воздуха, лихорадочно проверяет сумочку, слава богу, паспорт не потеряла. Возле неё останавливается шикарный чёрный автомобиль. Девушка, вы не подскажете, как пройти в библиотеку? Что, она оборачивается на голос, с водительского сиденья на неё смотрит с уверенной улыбкой Кирилл. Если в аэропорт, могу подвезти…

УТРО ТУМАННОЕ. ДВА.

Её снял Петя. Правильно подбирая выражения, любезно предложил подвезти. Она голосует на Спиридоновке, вот-вот начнётся дождь, зонтика, разумеется, с собой нет. В жизни он ещё толще, чем на экране, думает она, забираясь в огромный как вагон джип, сейчас предложит заехать к нему в гости. Куда, по-барски спрашивает Петя. Улица космонавта Волкова, говорит она. Возле Войковской, уточняет Петя, хорошо, как раз по дороге, я живу у Белорусского вокзала. Разумеется, думает она, только я сомневаюсь, что под такой толщей жира хоть что-нибудь шевелится. Модель, спрашивает Петя. Актриса, заканчиваю курс Васильева в ГИТИСе. У самого Васильева, Петя притормаживает от неожиданности. Ну, не совсем, стесняется она, у одного из его педагогов, сам Васильев в основном за границей, ставит. После окончания будешь в его театре работать? Не уверена, она уныло смотрит на дождь, заливающий улицы, в его театре свободных вакансий нет, в других – наших не любят. Приезжай вечером в гости, говорит Петя, у меня сегодня как раз небольшая тусня, актёры, режиссёры, бизнесмены, кое-кто из наших перцев-рокеров. Обзаведёшься полезными знакомствами.

Она рассматривает нижнее белье. Эти прикольные трусики ей подарили на одном из показов. Менеджер, по виду чистый гомик, вручил упаковку с таким видом, будто она просто обязана тут же отдаться на подиуме. Смешно, сзади одна ниточка, спереди свободный лоскуток, приподняла невзначай и вот она, заветная пещерка. Сегодня, что ли, надеть?

С Петей она, конечно, трахаться не будет, перебьётся, вонючий рокер, наверняка, нищета, одни понты, тем более что Макаревич выгнал его из «Машины» за наркоту. Как мне осточертели эти свободные художники. Вчера звонила хозяйка квартиры из своего сранного Брно, Юля, ты задолжала за пять месяцев, так никуда не годится, ты же утверждала, что с тобой подписали контракт на съёмки во французском фильме, извини, я спросила у девчонок в театре, те только посмеялись. Однушку в хрущобе ей сдала бывшая театральная художница, старая вобла, которая выскочила замуж за толстого и нудного словака. Подождёшь, думает она, нормальный человек в такой халупе даром жить не станет, клетушка пять на три, старый, проёбанный не одним поколением диван, унитаз протекает, лишний раз посрать не сходишь. Как же мне это надоело, ни славы, ни денег.

Среди компании Петиных приятелей она чувствует себя полной дурой. Нет, она, конечно, не ханжа, ничего не имеет против употребления кокаина, с достойным человеком могла бы и нюхнуть, но не с этими же рожами. Она догадывается, как вышедший в тираж Петя зарабатывает на жизнь и на кокс: знакомится в кабаках с озверевшими от бизнеса чуваками и зазывает участвовать в богемной жизни. Трудяги бывшие провинциалы честно верят, что богемная жизнь это когда долбишься в три часа ночи и просыпаешься в два часа дня. Лёгкие разговоры об искусстве и персонажах с малознакомыми фамилиями и красивые тёлки в качестве зазывалок, никакой меркантильности, всё только по любви. Сегодня зазывалкой выступаю я, думает она, ну, спасибо, Петруша, удружил, сука. Трудяги бросают на неё конкретные взгляды – триста баксов, фифа, больше семейный бюджет не велит.

А мы в театре репетирует Бёлля, говорит она, больше для того, что доказать самой себе, что она не такая. В образовавшейся тишине она слышит голос. «Глазами клоуна» или другую его вещь? Не предполагал, что российские театры когда-нибудь доберутся до Бёлля. Она смотрит на владельца голоса. Видимо, он пришёл недавно, она не помнит его среди прочих гостей. В восстановившем гвалте он подсаживается рядом. Кирилл, говорит он, предлагаю свалить. Куда, она не успевает сообразить. В китайский ресторан в гольф-клубе, он работает всю ночь. Или ты предпочитаешь оставаться в этом гадюшнике?

Она пьёт на кухне коньяк. Какого рожна я позвала в гости эту суку, свою сестру? Согласитесь, какой бред, малыш покуролесил и исчез вот так, в утреннем тумане, как будто не было вместе прожитого года, её истерик по поводу его жены, неоднократных мыслей, а не послать ли к чёртовой матери эту нарождающуюся семейную жизнь, она талантливая актриса, просто пока её не заметили, но это только пока.

Тогда в ресторане гольф-клуба они тоже пили коньяк, ели потрясающе вкусное китайское мясо на шипящей сковороде, он решил, что она совсем пьяная и вывел прогуляться на ночное поле. Пообнимаемся, поцелуемся, она была совсем не против, Кирилл обнял, поцеловал в губы и резко поставил на колени. Да ладно, подумала она, и приняла член в рот. Она помнит, как лежала на брошенном на землю пиджаке и видела звёзды, потом стояла раком на том же пиджаке и заманчиво улыбалась двум охранникам, торчавшим далеко-далеко на балконе ресторана и не скрывавшим, что им не впервой наблюдать такую сцену.

Она посмотрела на календарь. Двенадцатое февраля, следующий платёж за квартиру через две недели. В огромном, жёлтой кожи, довоенном чемодане, доставшемся в наследство от покойной прабабки, колесившей с ним по Сибири с мужьями, которых она сменила не одну дюжину, на самом дне, под ворохом старой одежды, в пакетике Dolce&Gabbana она хранила сбережения, которые отщипывала от сумм, выпрошенных у Кирилла. Она пересчитала, интересно, какой сейчас курс, в любом случае, не больше двух тысяч долларов. На какое-то время хватит, а что потом?

Что потом? На момент знакомства с Кириллом она стояла на таком же перепутье. Обучение в ГИТИСе заканчивалось, Васильев не собирался никого нового набирать в штат, ходили упорные слухи, что он и вовсе собирается покинуть собственный театр и уехать навсегда во Францию. Она подкатила было к главному ученику Васильева, из конфликта которого с мастером вся труппа жил в надломе, но главный ученик был слишком занят организационными распрями и слишком увлечён новой женой. Оставался ещё немец Александр, милый шваб, как называли его в театре, приехавший в Москву на шестимесячные курсы актёрского мастерства. Он влюбился в неё сразу, она покочевряжилась для приличия, и стала с ним спать. Прошлым летом они вместе съездили в Германию, родители Александра вежливо, но конкретно дали понять, что считают её обычной русской проблядью. Александр был влюблён настолько, что готов был положить с прибором на мнение родителей, но, милый мой шваб, ты такой же безработный актёр, как и я, без финансовой помощи предков нас ждёт, в лучшем случае, скромная халупа в мусульманском квартале Берлина.

Двадцать девять лет, она всё чаще считала свои годы, не пора становиться профессиональной шлюхой, пока не поздно, вот и в кино ей предлагают исключительно роли проституток, крохотные бессловесные эпизоды. В последнее время она как проклятая шастала по всевозможным кастингам, которые заканчивались обычно приглашением провести вечер в приватной обстановке.

Кирилл, конечно, покорил своей нежадностью. После траха в гольф-клубе они приехали в однушку в хрущобе на улице космонавта Волкова, утром он прогулялся к умирающему унитазу (да, впечатляет), и начал одеваться. Она успела фиксануть нехитрый брэкфаст: быстрорастворимая овсянка в пиале, кружка чаю, бутербродик с маслом. С бодуна не завтракаю, он провёл ладонью по небритой щеке, у тебя кофе есть? Наверное, закончился, сказала она и без перехода попросила, придав голосу максимальную робость, мне так неловко к тебе обращаться, но ты мог бы одолжить некоторую сумму, мне нужно рассчитаться за квартиру. Сколько, Кирилл потянулся к пиджаку. Три тысячи долларов, она честно увеличила сумму долга вдвое, я верну. Его рука зависла в воздухе, столько с собой с нет, а кредитку ты вряд ли примешь, привезу завтра, часов в одиннадцать утра, подождёшь? Подожду, сказала она, и весь оставшийся день корила себя, не могу научиться довольствоваться малым, назвала бы пятьсот, получила бы сразу, а теперь – суп с котом, приедет он завтра, жди, матрёна-парфёна.

Кирилл приехал на следующий день ровно в одиннадцать, вручил конверт. Здесь четыре тысячи, сказал он, и давай договоримся, ты спишь только со мной. Подбери хорошую квартирку в пределах Садового кольца, буду приезжать к тебе в гости. Как часто, зачем-то спросила она. Часто, сказал Кирилл и шлёпнул её по заднице, ты мне нравишься. Я не шлюха, сказала она, это ошибка – думать, что все актрисы легкодоступные. Я знаю, сказал Кирилл, я так не думаю. Поэтому основное условие, ты спишь только со мной. У тебя есть загранпаспорт? Есть, сказала она. Отлично, в следующие выходные слетаем в Мадрид, я там, например, ещё не был.

УТРО ТУМАННОЕ. ТРИ.

Он сам не очень заметил, когда превратился в сволочь. К этому состоянию ты шёл трудным тернистым путём, он насмешливо поздоровался стаканом виски с шлюхами в ночном клубе, половину из которых он, скорей всего, трахал, а другой ещё только предстояло рассказать ему о трудной блядской жизни.

Бляди вошли в его жизнь сразу, как только появились свободные деньги. Еврейская лавка, конечно, не для него, это знал с детства. Ну, не с детства, в детстве он ходил как дурачок и слушал всякую лапшу, которую ему вешали дома, в школе, по телевизору. Курса с третьего, в университете, он тогда это выражение услышал или прочитал: базовая основа капитализма – еврейская лавка, большим дружным семейством все корпят над прибавочной стоимостью, без выходных и праздников, из поколения в поколение, короткий отпуск к ближайшему морю раз в год, короче, средний класс. Скучно как, подумал он, на хрена мне это прозябание. Что-то подобное ему предлагал отец, получишь диплом, приезжай домой, устрою тебя в мэрию, шаг за шагом будешь делать карьеру.

Он пьёт виски, смотрит на часы, четверть пятого, кабак скоро закроется, какая гостиница здесь поблизости? Прикольно получилось с этой соской Тоней, незапланированно, хотя как сказать. Рядом, на Петровке, «Мариотт», поспать несколько часов, и вкушать удовольствие от начавшегося светопреставления.

На четвёртом курсе он бросил универ и связался с бравыми хлопцами, сидевшими на контрабасе. Дивные были времена, журналёры как бешеные трубили о каждом факте пойманного контрафакта – импортных дисков или палёного бухла, а на скромный белый порошок никто не обращал внимания. Возглавлял компанию угрюмый Костя, манерой поведения и интонацией голоса похожий на артиста Машкова. Он (Костя) обучался в пищевом институте, откуда и детальное знание предмета. Суть замысла была примитивна как лимонная кислота. Вся отечественная пищёвка на восемьдесят процентов сидела на импортных ингредиентах, выглядели же все эти агары, пектины, альбумины и прочие бензонаты натрия абсолютно одинаково – белый кристаллический порошок без цвета и запаха. Чего не сказать о цене, она различалась в разы – чилийский агар стоил 20 баксов за кило, а китайский консервант меньше доллара. Дело оставалось за малым, убедить бдительные таможенные органы, что в контейнере, прибывшем в Выборг, находится не дорогущий французский яичный белок, а паршивый сахарин из Малайзии. Ткнёшь им в нос образец, порошок он и есть порошок, жаль, что не героин, вечерком вискариком это дело профильтруешь, и поехала партия товара почти по бесплатному сбору. Примерно так объяснил ему науку Костя, они сидели уже хорошо датые в пивном ресторане на Комсомольском. Сам понимаешь, сказал Костя, в таможне не дураки, внешний вид груза и соответствующие документы это им жопу прикрыть, с людьми общаться надо, не дежурно, творчески, когда водки попить, когда баб зазвать, и деньжат, разумеется, занести грамотно, без всяких там хвостов, не каждый, скажу тебе, к такой работе способен. Разрываюсь, ищу толкового человека в помощники, устал один шарашить, дочка уже забыла, когда папа сказку на ночь читал, мои ребята мастера документы слепить, транспортировку организовать, но вот по разговорному жанру слабы, как говорится, не дано. Тебя рекомендовали, да и я сам вижу, схватываешь быстро и что без гроша в кармане тоже вижу. Откуда же взяться грошу у бедного студента, сказал он. Грош-то будет, сказал Костя, только имей в виду, у нас, как в нормальной мафии, вход быстрый, выход – вперед ногами, крыс не любим, коллективом работаем, всё по чесноку.

Забавно получилось с Тоней, он лежит одетый на широченной кровати в гостиничном номере. Посреди ночи будто током дёрнуло, пойду выебу, плевать я хотел на Юлю, разорётся сестричка, начнёт по квартире скакать, отличный повод сказать ариведерчи, срок и так подошёл. Раздеваться лень, так поваляюсь, потом на такси доеду домой, приму душ, пожру и начну ждать звонков. Интересно, кто первая позвонит: Юля или Тоня? Впрочем, у Тони, кажется, нет моего номера. Жаль, надо было дать при удобном случае. Впрочем, насрать, так даже интереснее. Чем она думала, когда летела к своей блядовой сестричке? Или в Барнауле не думают?

В какой-то момент процессы в его жизни пошли как параллельные прямые. Он работал в Костиной компании, скорей, въёбывал как папа Карла, соответственно, бабло на кармане нарастало, он купил хату в Беляево, чтобы не мотаться по съёмным углам, путаны довольно быстро осточертели, он составил несколько психотипов, под которые подходили жрицы любви, на третьй рюмке какой-то из типов проявлялся в полной мере, бывали, конечно, исключения, это когда очевидные признаки усматривались после пятой порции пойла. Однажды он явился в офис с обручальным кольцом на мизинце. Зажал свадьбу, искренно обиделся Костя. Это такая фенька, шеф, объяснился он, я заметил, что тёлки активно западают на женатиков, молодых и богатеньких типа меня. Мастак, рассмеялся Костя, но явно этот прикол был ему не душе, ревностному семьянину, однолюбу и отцу троих детей. Ах ты, вор-консерватор, подумал он, надо же, какие высокие моральные ценности у специалистов по таможенному контрабасу.

Дела в фирме шли настолько хорошо, что следовало готовиться к катастрофе. Это было у него на уровне ощущения, чутья, которое так помогало в работе разговорным жанром, кому чего сказать, а кому чего промолчать, сфера деятельности требует молниеносных реакций, это было его кредо. Не пора ли сменить пластинку, он попытался убедить Костю, пойми шеф, большой босс (так они называли начальника таможенного комитета) на должности семь лет, небывалый срок для Родины, снимут или посадят, что однохуйственно, и нас пометут к едреней матери, пока бабло есть в заначке, в другой бизнес уходит надо. Какой другой, вяло отнекивался Костя, в последний год забарившийся, регулярно, не реже, чем раз в квартал, отправлявшийся с семьей на курорт или без семьи на охоту, кому мы нужны, лапотники контрабасные, неймётся тебе, скучно, женился бы на самом деле, Костя недовольно косился на обручальное кольцо на его мизинце, семью заведёшь, сверчок в жопе сам испарится.

А глазки-то замаслились, подумал он, проваливаясь в сумеречный предрассветный сон, у Тонюши нашей ненаглядной, когда я её ёб. Яблочко от яблоньки недалеко падает. Обеих сестричек теперь пялить, пуркуа па?

УТРО ТУМАННОЕ. ЧЕТЫРЕ.

Она села в машину. Зачем? Хороший вопрос. Наверное, потому, что должно же быть какое-то завершение. Зачем ты это сделал, говорит она, чувствуя себя последней идиоткой. Нравишься ты мне, так же по-идиотски отвечает Кирилл. Довольно долго они молчат. Будешь дальше жить с Юлей? А надо, он паркует машину у высокого зелёного забора, заботишься о личном счастье старшей сестрички? Пошли. Куда, она напоминает сейчас съежившегося хомячка. Это мой загородный дом, пошли, чайку попьём. Мне нужно в аэропорт. Успеешь, он открывает дверцу автомобиля, не ссы, насиловать не буду.

Дом большой, богатый, но какой-то неуютный, больше похожий на гостиницу. Юля здесь бывает, спрашивает она. Нет, это мой маленький секрет, я, собственно, не покупал, дом достался за долги. Она, не снимая пуховик, садится на высокий стул у кухонного стола размером с барную стойку. Я и приезжаю сюда не часто, больше в Москве, говорит Кирилл, дела-заботы, хотя летом здесь потрясающе, воздух, в ста метрах коттеджный поселок, там магазины, рестораны, пруд, оборудованный под бассейн. Да и зимой неплохо, она смотрит в окно на большой сад, запущенный, как и всё в этом доме. За деревьями уход требуется, говорит она.

Требуется, Кирилл наливает коньяк, ты будешь? Чуть-чуть, она думает, что в Барнаул можно улететь и завтра, строго говоря, самое плохое уже случилось. Сюда требуется толковый человек, говорит Кирилл, который станет следить за домом, нанимать садовников, убиральщиц, кого там ещё надо, в общем, чтобы жил здесь, намёк поняла?

У меня дочь, муж, не смущает? Меня нет, а тебя? В поселке, который рядышком, есть частный детский сад, дорогой, разумеется, но это вопрос оплаты. Муж может работать здесь в доме, а могу пристроить кем-нибудь в свою контору, жениться не входит в мои планы, Кирилл чокается о её бокал, что думаешь? Твое вознаграждение будет достойное, он называет цифру, у неё непроизвольно открывается рот.

Я не знаю, она растерянно смотрит на него, это всё так неожиданно. Ну, ты подумай, а я пока приму ванну, свари кофе, не в службу, а в дружбу.

Она выпивает коньяк залпом, вот это поворот, и, наконец, признаётся самой себе, ты же летела в Москву в надежде на что-то новое. Она включает мобильник, Паша не звонил. Она смотрит на его фотографию. Пять лет замужем, Паша мой второй мужчина, не считая тех нескольких итальянцев, которых Юлька таки сумела подложить к ней в постель в том горном отеле в румынских Карпатах. Если бы она была одна, она, конечно, испугалась бы, но Юлька доступно разъяснила простые истины: глазки зажмурила, итальяшки старые, вечно пьяные, надолго не хватит, и, главное, разговоров по душам не будет, они по-русски ни бельмеса, твой ломаный английский тоже не для светской беседы, а деньги за блондинок хорошо отстёгивают, папуасы черножопые.

Паша это была не любовь, это была необходимость выжить в циничном и грязном мире, который открывался ей по мере взросления. Мать она почти не помнила, отец выгнал жену из дома, когда ей было четыре года, а Юльке девять. Официально считалось, что мать была алкоголичкой, которая вела распутный образ жизни, парикмахерская, где она работала, фактически являлась подпольным борделем и наркопритоном, во всяком случае, это утверждали на суде многочисленные свидетели. Отец тогда уже был директором радиозавода, их развели без препятствий, мать определили на принудительное лечение в психиатрическую больницу и лишили родительских прав. Как было на самом деле, точно неизвестно, бабушка Валентина, которая занялась воспитанием внучек, разговаривала на эту тему неохотно и сдержанно, а бабушке по линии матери вход в дом был запрещен. Юлька, когда отец снова женился и у них появилась мачеха, часто сбегала ночевать к этой, второй бабушке, а у неё отношения так и не сложились. Была некая недосказанность в том, что произошло между отцом и матерью, подвыпившая Юлька однажды обмолвилась, что отец просто дико ревновал мать, устраивал ей сцены, когда она задерживалась на работе, рыскал в её вещах в поисках любовных записок, вот и накликал беду, сказала Юлька, и больше эту тему не поднимала, если она пыталась снова об этом поговорить, уходила в сторону и делала вид, что очень занята.

Она поднялась на второй этаж. Кирилл лежит в облаке пены в огромной ванне. Она присаживается на краешек. Я надеюсь, мне не надо будет принимать участие в групповухах? Не надо, смеётся Кирилл, ты да я, да мы с тобой, я не такой злобный, как может показаться на первый взгляд. Раздевайся, залезай, поплещемся перед ужином…

УТРО ТУМАННОЕ. ПЯТЬ.

Она проснулась слишком рано для своего обычного распорядка, в начале девятого. Подскочила как ужаленная на кровати, что я развалилась как клуша, я не сопливая пэтэушница, сильная женщина плачет у окна, не дождётесь, сволочи, это слабая женщина плачет у окна. Сестрица перетерпит, не целка, пройдёт время, унижение забудется, муженёк в Барнополе успокоит. Мне сейчас надо выжить, она смотрит на себя в зеркало, какая красивая девушка, только денег не хватает.

Голова работает как мозговой центр. Этот придурок подарил мне новенький джип, отвалил шестьдесят тысяч, я почти не ездила, продам, год на эти деньги можно жить, вообще не париться.

Она приезжает в автосалон «Мерседес». Менеджер, тот, который оформлял им машину, подходит с озабоченным лицом, здравствуйте, какие-то проблемы. Не совсем, говорит она, я хочу продать джип, у вас должна быть такая услуга. Такая услуга есть, подтверждает менеджер, а что случилось, месяца не прошло после покупки. У меня изменились обстоятельства, говорит она, как долго будет продаваться? Не знаю, отвечает менеджер, придётся сильно убавить в цене, на его лице читается «развела, сучка, мужика на тачку», документы у вас с собой? С собой, она протягивает доверенность. А кто такой Дорофеев М.Д., почти издевательски произносит менеджер. Это водитель мужа, подставное лицо, говорит она, просто на него машину оформляли, у меня нет московской прописки. У вас доверенность только на право управления, говорит менеджер, для того, чтобы автомобиль продать, либо привозите этого Дорофеева или от него полная доверенность, заверенная нотариально. А иначе никак, спрашивает она. Иначе нельзя, говорит менеджер, извините, меня ждут клиенты.

Она звонит Дорофееву, Миша, привет, это Юля, можешь разговаривать? Могу, говорит Миша, начальник в командировке, дома прохлаждаюсь. Надо срочно увидеться, Миша держит паузу, алё, ты слышишь меня? Слышу, говорит Миша, а что такое? Не по телефону, говорит она, пожалуйста, приезжай прямо сейчас в кафе в зале Чайковского на Маяковке, ну, ты знаешь, где это, дело действительно очень важное. Ну, ладно, соглашается Миша, через час приеду.

Она заходит в квартиру и надевает юбку покороче. Предложу ему половину, для него двадцать-двадцать пять тысяч долларов сумасшедшие деньги. Или пан или пропал.

Кирилл когда вернётся из командировки, тебе заказать коньяк? Нет, я за рулем, мне лучше кофе, сказал, что прилетит через неделю, позвонит из аэропорта. Обо мне ничего не говорил, она кокетливо улыбается. Ничего. Мы расстались, говорит она. Бывает, говорит Миша, чего позвала? Кирилл же мне подарил этот джип «Мерседес», я решила его продать. Продавай, Миша спокоен как слон. Без тебя никак, ты официальный владелец. Ты что, он меня в порошок сотрёт, когда узнает, вы помиритесь, а мне новую работу искать? Мы не помиримся, говорит она, половина суммы твоя.

Не знаю, стрёмно это, говорит Миша. Зато деньги хорошие, ты же мужик, чего тебе бояться, она обворожительно улыбается. Ты по-прежнему на Ермолаевском живёшь, спрашивает Миша. Пока да. Ну, давай зайдём к тебе в гости. Без этого никак? Без этого никак, Миша поднимается, или я поехал домой, спасибо за кофе.

В квартире он срывает с неё юбку и трусы и трахает прямо в коридоре. Жена ему, что ли, не даёт, думает она, дорвался как молодой жеребец. На самом деле, ей нравится, вот и я наставила рожки несостоявшемуся мужу. Они скачут в разных позах на кровати, потом курят, он пердолит её на кухонном столе и в ванне под струей душа. Она проглатывает сперму и останавливает еблю, поехали в нотариальную контору, пока не закрылась. Поехали, говорит Миша, знатно тебе Кирюша жопу разъебал, вторая серия, я надеюсь, будет?

В нотариальной конторе нудная очередь. Минут через сорок они сдают документы замызганной помощнице. Паспорт, говорит помощница Мише, права не подходят. А паспорт дома, говорит Миша. Без паспорта не оформляем, равнодушно сообщает помощница, кто следующий?

Они сидят в машине возле дома на Ермолаевском. Стемнело. Поднимемся, предлагает Миша. На сегодня достаточно, говорит она, нотариальная контора открывается в десять, заезжай за мной завтра в полдесятого. Приеду в девять, говорит Миша, чайку попьём. Я надеюсь, ты меня не обманешь? Не обману, Миша расстегивает ширинку, вечерний минет, ты же не против, дорогая?

УТРО ТУМАННОЕ. ШЕСТЬ.

Он так хохотал, когда Дорофеев рассказывал ему о случившейся эспланаде. Самое весёлое, начальник, сказал Миша, началось утром, цыпа позвонила первый раз ровно в девять пятнадцать, я, разумеется, не ответил. Надо же, сказал он, при мне раньше одиннадцати хуй жопу от кровати отрывала. Потом ещё сто пятьдесят звонков, через каждые две-три минуты, в двенадцать моя жена ответила: «А Миша на работе, звоните в офис», жаль, Юлину физиономию в этот момент не видел. Ты к ней пристрастен, сказал он, вытирая платком мокрые от смеха глаза, неужели твоя жена поверила, что ты не трахнул эту разводилу. Моя жена так напугалась, что я могу потерять работу, что больше ни о чём не думает, а эта актриска из всех твоих блядей самая жопа, начальник, в машине вечно сидела с такой расфуфыренной рожей, на сраной козе не подъедешь, так что я её драл со всей ненавистью трудового народа. Герой, сказал он, будет тебе прогрессивка.

Водитель Дорофеев был единственный сотрудник контрабасной компании, которого он взял с собой в новую жизнь. Чутьё не подвело, накрыли сразу и одновременно все: менты, налоговая, служба внутренней безопасности самого таможенного комитета, ровно через неделю после торжественных провод большого босса на заслуженную пенсию, как водится, маски-шоу, тупорылые фараоны уволокли с собой несколько компьютеров из офиса и наличность из сейфа. Коллектив рассосался по домам, не будучи уверенным, что завтра следует приходить на работу. Костя безуспешно делал телефонные звонки важным перцам, они не ответят, сказал он, финита ля комедия, следующая стадия – уголовное дело, вопрос времени, сам понимаешь, ты все документы подписывал, с тебя и спрос. Что предлагаешь, сказал Костя, явку с повинной и сделку со следствием? Смешно и глупо, сказал он, вместо восьми дадут пять, тебя это сильно обрадует? Тогда что, сказал Костя? Собирай семью, я знаком с туристической фирмой, которая за полтинник зелёных перебросит в Венгрию без отметки погранконтроля, до зарубежных счетов ещё не могли добраться, поживёшь в цивилизованном мире, дальше по ситуации. А активы, сказал Костя, в таможенную базу на доляху влезли, десять грузовиков купили, что со всем этим хозяйством делать? Пока я управляться буду, сказал он, если, конечно, мне доверяешь, меня по бумагам нигде нет, так, старший советник младшего дворника, с меня взятки гладки. Весь этот разговор начинал надоедать ему, Костя уже был труп, а в поставленный на беззвучный сигнал мобильник упорно пробивалась Маша. Эта была красивая комбинация, которую он называл «хоккейная пятёрка». Он знакомился через интернет с девкой из категории приличных, обычно лет двадцати пяти, красиво ухаживал, цветы, рестораны, театр, про жену рассказывал «всё сложно, она, в основном, за границей пребывает», в койку тащил не сразу, с выдержкой, когда девка фактически сама уже готова была запрыгнуть под общее одеяло. Овца водила его по подружкам, эти подружки планомерно оказывались у него на хую, когда курятник был переёбан, переходил к следующему знакомству. В этом присутствовал невероятный кайф, ввинчиваться в спираль, точно зная, когда из неё выйдешь. Маша, он посмотрел на вздрагивающий телефон, спешит сообщить, что муж уехал в командировку. Отлично, завалюсь к ней со Светой, которая из фитнесс-клуба, вот обеих перекосит.

Утром его разбудил звонок генерала. Я приболел, сказал генерал, пиздуй ко мне на дачу, прямо сейчас. Он поцеловал на прощание в щёчку сонных Светика и Машулю, купил самой дорогой водки и примчался к генералу. Мы свою часть договорённости выполнили, сказал страдающий мент и хлопнул полстакана, хорошо пошла, сука, пора тебе включаться. Костя свалил, уточнил он? Сейчас проверю, сказал генерал, цацкаемся как в детском саду, закрыли бы сразу, он из зоны только вперед ногами вышел бы. Не мой стиль, сказал он, воспитание не позволяет. Ёбти, захохотал генерал, извините, граф, сейчас выясним-с. Улетел со всем кагалом, генерал позвонил кому-то из своих архаровцев. Давайте фамилии людей, на кого оформлять фирму, сказал он, я как обычно работаю за десять процентов, можно подписать контракт, можно не подписывать, я вам верю. Племяша моего назначишь владельцем и директором, сказал генерал, он тупой, но исполнительный, мне отстёжку пятого и двадцатого, как в старые добрые советские времена, и давай договоримся без пизды, наебонов не делаешь, я вас, комерсов, знаю. Честное пионерское, сказал он. Вот ещё какое дело, сказал генерал, тут одна крутая фирма, «Русский сахар» называется, наверное, слышал про такую, без присмотра осталась. Владелец скоропостижно взорвался в собственном автомобиле. Непонятная история, мы разбираемся, что к чему, но, похоже, личные дела, жена мужа заказала. В общем, мы готовы эту жену слегка дверью прищемить, если не дура, фирму отдаст. Хозяйство серьёзное, три завода в Тамбове, склады там какие-то в порту, причалы. Берёшься возглавить производственный процесс? Диабетом не страдаю, сказал он, чего бы и не возглавить.

Поехали в офис, сказал он Дорофееву, созвонись с Тарасихой, в три привези её в контору.

УТРО ТУМАННОЕ. СЕМЬ.

Самым трудным казалось рассказать Паше про эти перемены в жизни. Она изложила Кириллу несколько версий, тот поморщился, подать надо проще, с Юлей ты разосралась перед вылетом, расскажешь байку, что та пьёт как лошадь просто вылитая мать, случайно в Москве встретилась с одноклассницей, у тебя есть одноклассница, которая живёт в Москве? Есть, сказала она, Тамарка Заяц, в станкостроительном училась, здесь замуж вышла. Вот и расскажешь, что у этой Зайцы муж стал крутым станкостроителем, купил загородный дом, она тебя пригласила поработать домоправительницей, коряво, конечно, но для Красной Армии сойдёт. А как мужу объяснить, когда ты появишься, сказала она. Сразу не буду появляться, сказал Кирилл, потом что-нибудь придумаем, сдаётся мне, твой Паша сразу в Москву не полетит.

Она тоже подумала, что будет лучше, если Паша сразу не полетит. За неделю в доме Кирилла она приучила себя ложиться с ним в постель, Кирилл, очевидно, был порезвее, чем муж, во всяком случае, опытнее и развратнее, он заставил её беседовать с Пашей по телефону, облизывая ему член, может быть, после пяти лет брака ей просто хотелось новых ощущений. Секс с Пашей прошёл без надрыва, она лежала под пыхтящим супругом и думала, что, пожалуй, это хорошо – иметь мужа и богатого любовника, есть с чем сравнить, особенно когда они находятся на расстоянии четырёх часов полёта друг от друга. Впрочем, назвать Кирилла любовником она не решалась. Кто он, подумала она, наверное, начальник, как в том анекдоте, мужу всё показывать, но ничего не рассказывать, другу всё рассказывать, но ничего не показывать, любовнику немного показывать, немного рассказывать, а начальнику, а начальнику – как прикажет. Он начальник, я помощница секретутка, во всяком случае, лучше, чем просто домохозяйка.

Паше, разумеется, эта идея не понравилась. Я вроде неплохо зарабатываю, сказал он, да и не могу я отца бросить, фирма только на ноги поднимается. Сегодня неплохо, сказала она, а завтра, весь этот частный бизнес настолько ненадёжный, у нас ничего своего, живём в квартире твоей бабушки, а так я за год-два неплохие деньги заработаю. Ты так надолго собралась, огорчился Паша. Это я так сказала, ответила она, как получится, будешь ко мне в Москву приезжать, проветриться. А Настя, сказал Паша. Там есть детский сад, сказала она, я всё разузнала, будем считать, что я в длительной командировке. Она и сама уже начинала верить, что это такая командировка, они – молодая семья, которой нужны деньги, и надо быть дурой, чтобы отказаться от хорошей работы.

Она прилетела в Москву ранней весной, дочка была в восторге от перемен, весь полёт жужжала о зоопарке и цирке. Кирилл навещал нечасто, только днём, когда Настя была в детском саду. Эти скоренькие поебушки на диване в гостиной даже не считались ею изменой, так, частью служебных обязанностей. Дел в доме действительно было невпроворот, ей было интересно превращать безжизненный интерьер в уютное гнёздышко, Кирилл, не скупясь, финансировал затраты, она брала такси и постоянно каталась в Москву, по магазинам, выставкам модных дизайнеров, просто посидеть в кафе, в выходные вместе с Настей, вскоре она ощущала себя полновластной хозяйкой, в распоряжении которой был небольшой штат из приходящих садовника и горничной. Несколько раз она собиралась позвонить сестре, но так и не нашла, что именно сказать Юле. Да она обычная тварь, разозлилась она, использовала меня всегда как подстилку, тогда в Карпатах, подозрительно крепко спала сестричка в ту ночь, когда меня Кирилл насиловал. И что-то сразу завела разговор о деньгах, её деньги только и интересуют. Ты с ней спишь, однажды спросила она Кирилла. С кем, переспросил он. С сестрой. Нет, она съехала с квартиры, мне этом сообщила хозяйка, куда, не знаю, с того случая больше её не видел, соскучилась? Послезавтра муж прилетает, сказала она, поживёт здесь несколько дней, потом заберёт дочку к бабушкам в Барнаул на каникулы. Хорошо, сказал Кирилл, давненько я с тобой не проводил ночь.

Паша, конечно, был ошарашен роскошью этого дома. Он передвигался как в музее и делал замечания Насте, которая привычно носилась как угорелая. Какой же он всё-таки провинциальный, подумала она, жизнь всё больше и больше разделяет нас. К его приезду она подготовила культурную программу: рестораны, Большой театр, катание на пароходе по Москве-реке, но после совместного ужина решила ограничиться семейным походом в парк Горького. Скорей бы он улетел, впервые подумала она, гуляя среди аттракционов, мне стыдно, но мне с ним скучно.

В первую ночь после отъезда мужа и дочери она беспокойно ворочалась, у неё было страшное желание позвонить Кириллу и попросить, чтобы он приехал и оттрахал не щадя чести и достоинства, она посмотрела на часы, два часа, нет, это всё-таки будет слишком большой наглостью с её стороны.

Утром она проснулась от звука голосов на первом этаже. Она накинула халатик и спустилась. На кухне Кирилл и потасканного вида брюнетка пили виски. Привет, сказал Кирилл, познакомься, моя юристка Ева. Ева посмотрела на неё блядскими глазами. Мы с Евкой только с самолёта, сказал Кирилл, три дня в Амстердаме, ни сна, ни отдыха, сплошная работа. Ужасные эти голландцы, сказала Ева, такие нудные. Постели в моей спальне, распорядился Кирилл, мы со звездой отечественной юриспруденции ванну пока примем.

Она сидела на кухне и пила виски. Ей было неприятно сознаваться, но она упорно прислушивалась к тому, что происходит наверху. Вот бляди, сказала она, сбросила халатик и поднялась в его спальню. Ева стояла раком перед зеркалом, Кирилл долбил её в зад, Ева улыбалась и бубнила как заведённая, трактор в поле дыр-дыр-дыр, ты за мир и я за мир. А почему в трусиках, недовольно произнёс Кирилл, живо попкой на хуй…

УТРО ТУМАННОЕ. ВОСЕМЬ.

Она проснулась от звонка в дверь. Какого лешего, подумала она, взглянув на часы, шесть утра, хозяйка совсем рехнулась, на десять же договорились. Вчера она сообщила, что больше не будет снимать квартиру, эта корова переполошилась, стала кричать, что отказала стольким уважаемым людям, и на возврат залога Юля может не рассчитывать. У меня изменились обстоятельства, монотонно повторяла она, не в силах остановить этот словесный понос. Те несколько дней, которые прошли после поеблища с подонком водителем, она чувствовала себя в полной прострации, в театре на репетиции сорвалась после пустякового замечания педагога и полчаса билась в истерике. Знаешь что, Юля, сказал ей Борис Владимирович, я понимаю, личные неприятности, но ты больше в театр не приходи, собственно, обучение практически закончилось, в июне выдача дипломов, в дипломном спектакле тебе не обязательно участвовать. Да пошёл ты, старый мудак, сказала она, мстишь, что я тебе отсасывать отказалась.

В дверь продолжают звонить. Не буду открывать, подумала она, подождёт до десяти, кобыла костлявая. В дверь заколотили ногой и раздался грозный мужской крик, открывайте или взломаем. Она натянула домашние штаны, футболку и открыла. На пороге стояли двое полицейских. Козина Юлия Юрьевна, спросил один из них. Да, сказала она, а в чём дело? Одевайтесь, Юлия Юрьевна, проедем с нами. Никуда я не поеду, сказала она, вы с ума сошли. Мадам, сказал полицейский, который выглядел постарше, не валяйте дурочку, мы имеем право доставить вас в отделение принудительно.

Она сидела в кабинете следователя, неумытая, с нечёсаной головой и мозг отказывался воспринимать этот бред, который ей рассказывали. Итак, я резюмирую, сказал следователь, пять дней назад поступило заявление от Пустоваловой Л.И. о краже из квартиры номер восемнадцать, Малый Ермолаевский переулок, дом шесть, которую вы арендовали в соответствии с приложенным договором, антикварных напольных часов работы Фаберже оценочной стоимостью три с половиной миллиона рублей. К оперативному делу приложено свидетельское показание Дорофеева М.Д., который помогал вам перевозить этот антикварный предмет, со слов Дорофеева, вы заявили, что это подарок от поклонника. Также приложен протокол допроса сотрудника ломбарда «Баккара» Игоньшина П.С., который в нарушение инструкции приобрёл у вас часы без необходимого оформления за пятьсот тысяч рублей и ваша расписка в получении этой суммы. На основании вышеизложенных фактов вы предварительно обвиняетесь в совершении преступления по статье 158 УК РФ, иначе говоря, кража в особо крупных размерах.

Что за чушь, сказала она, в квартире не было никаких фаберже, я не получала никаких денег, отпустите меня, я ни в чём не виновата. Я вам советую написать чистосердечное признание, сказал следователь, на суде зачтётся. Каком суде, закричала она, отпустите меня, я буду жаловаться. Я не могу вас отпустить, сказал следователь, у вас нет московской прописки, ни даже временной регистрации, поэтому вы арестованы на сорок восемь часов, дальнейший режим пребывания в СИЗО определит суд. Я думаю, что он определит столько, что мало не покажется. Ладно, сказала она, хочешь, я отдамся тебе прямо здесь? Следователь взял телефонную трубку, уведите задержанную.

Она провела в камере почти сутки, наверное, было тихо как в могильном склепе, время скукожилось и застыло в спёртом воздухе, два раза приносили миску с вонючей кашей, она попросила сигареты, ей насмешливо швырнули через окошко полпачки «примы» и мокрые спички. Я готова играть в вашу игру, прошептала она бетонным стенам, я готова делать, что прикажете, лишь бы вырваться отсюда. Она заплакала, Кирилл, конечно, конкретная скотина, но пусть он придёт и спасёт меня, чего от меня хотят, я и так на задних лапках плясала, зачем я с ним связалась, господи ты боже мой.

Она лежала, свернувшись калачиком, на деревянной скамье, когда дверь в камеру открылась и вошла ухоженная тётка лет сорока в строгом деловом костюме. Здравствуй, Юля, сказала тётка, меня зовут Елена Николаевна Тарасова, московская коллегия адвокатов, меня назначили твоим защитником. Что вы хотите от меня, сказала она. Не бойся, я не кусаюсь, сказала адвокат, есть хорошие новости, я договорилась, тебя отпустят на поруки, я только что подписала документы. И что дальше, сказала она. Дальше мы поедем ко мне, сказала адвокат, отдохнёшь, поспишь, вечером я расскажу, что надо делать. Хорошо, поехали, сказала она, зябко здесь. Маленькая просьба, сказала адвокат, по дороге не надо пытаться выпрыгнуть из машины. Во-первых, это опасно для жизни. Во-вторых, сейчас тебе на руку оденут специальный браслет с навигатором, ключ от этого браслета, извини, будет у меня. Поэтому сбежать не удастся, поймают очень быстро, а второй раз вытащить из камеры я не смогу. Я поняла, сказала она. Замечательно, сказала адвокат, я не сомневалась, что ты сообразительная девочка.

Она выспалась, приняла ванну и сидит в махровом халате на кровати. Я долго здесь буду находиться, и что за это за дом? Бордель? Здесь наливают? Какое-то время, адвокат переодета в лёгкое полупрозрачное платье, многое будет зависеть от твоего поведения, это загородный дом одной серьёзной организации, шутить здесь не любят. Я поняла, говорит она, я, что, бесплатно должна трахаться? Не волнуйся, милая, говорит адвокат, без карманных расходов не останешься, одевай, и вручает такое же полупрозрачное платье и туфли. Я надеюсь, ты не подзаборная шлюха и будешь вести себя с гостями прилично. Это как, а трусы в униформу не входят? Заметь, я тоже без трусов, говорит адвокат, называй меня на ты и Лена. Скоро приедут Армен и Тигран, ужинаем, ведём великосветскую беседу, потом я с Арменчиком, ты с Тигранчиком, потом меняемся, потом все вместе. А если, говорит она. А если тебя не устраивает, говорит Лена, то прямо сейчас тебя отвезут обратно в камеру.

УТРО ТУМАННОЕ. ДЕВЯТЬ.

У него было странное отношение к театру. Нет, дело было не только в том, что как нормальный дилетант он полагал, что хороших театров почти нет, удачный спектакль это невероятная редкость, актёры дураки, а актриски бляди, краска для холста, как любил выражаться один знаменитый покойный режиссёр. Так, разумеется, он и думал, бывая в театре много и часто, в самых разных, и растиражированных и одиноко провинциальных, приезжавших иногда вопреки экономической логике на гастроли в столицу. О том, что за этим расхожим постулатом скрывается некая профессиональная бездна, он не догадывался, просто своим прекрасно натренированным чутьём понимал, всё не так однозначно, иначе зачем интересные, во всяком случае, внешне люди ныряют в эту бездну, какой тогда смысл в этом хождении мужчин и женщин по сцене, в этих разговорах по очереди, в этой гонке за публичной славой, дешёвый адреналин аплодисментов и голых сисек в инстаграме скрывал болезненную тягу, своего рода наркотическую зависимость, познав которую едва ли возможно соскочить с иглы. Мир это война, этот иезуитский принцип стал смыслом его жизни, магия театра была ему любопытна, потому что в конечном счёте являлась упрощённой, укороченной, иногда сконцентрированной до абсурда экспликацией его собственного спектакля, который он разыгрывал ежедневно в койке, в офисе, на переговорах, в кабинетах конкурентов и чиновников, денно и нощно, во сне и наяву.

Он был горд тем, что в отличие от настоящего театра, он никогда не забывал, кто он на самом деле. Он – подонок, в этом у него не было никаких оснований сомневаться. Подонок предельно честный, потому что пришёл к этому состоянию сознательно, в трезвой памяти и светлом уме. Мир это война, минута расслабления грозит летальным исходом, если нет повода для войны, его следует изобрести.

С этой точки зрения его первый работодатель, угрюмый таможенный контрабасист Костя, которого он ловко подвёл под монастырь, точно заметил: сверчок в жопе не давал ему успокоиться. Довольно быстро он разобрался в сахарном бизнесе, куда попал благодаря генералу, денег стало настолько много, а социальная ступенька настолько высокой от всего остального народонаселения, что стало невыносимо тоскливо, скучно и противно. Бляди и честные давалки тоже изрядно надоели, пятикурсница театрального института Юля, которую он случайно снял у Пети, показалась ему вполне традиционной, обычной волчицей, которая мнит себя новой Марлен Дитрих, а закончит, как обычно, в борделе, ему было интересно дразнить её, провоцируя на скандалы из-за несуществующей на самом деле жены. Он заставил Юлю притащить в койку пару подруг и уже собирался отправить на пенсию, может быть, если будет хорошее настроение, передать кому-нибудь из клиентов из солнечного Закавказья, падких на бледнолицую женскую плоть. Его отговорила Тарасиха, проницательная ведьма, она взглянула однажды на неё мельком и сказала, подожди, с такими мартышками иногда бывают интересные варианты.

С Тарасихой он затеял мероприятие, которое назвал «наш свечной заводик». Схема имела две задачи, текущую и перспективную, что сильно его радовало, он пренебрежительно относился к одноходовкам. Текущая заключалась в том, чтобы создать бордель из настолько профессиональных шлюх, можно сказать, фанаток этого беспокойного дела, образованных, подкованных и широко мыслящих, чтобы ценник начинался от тысячи баксов за ночь, такой закрытый клуб для эротоманов. Отдельных эротоманов можно было при случае и заснять, предлагая потом выкупить исключительные права на просмотр. Особая программа предусматривала подготовку «шпиёнок», которых можно было делать женами и подругами нужных людей. В перспективе схема представляла собой очень симпатичный запасной аэродром на тот грустный день, когда сахарный бизнес накроется медным тазом. В том, что бизнес накроется, он не сомневался, ментовское прикрытие имело известные пределы, для того, чтобы развиваться дальше, надо было лезть в политику или продаваться на корню акулам капитализма, первое претило, а второе таило массу непредсказуемых последствий.

Обычная сводня такое предприятие не тянула, требовалась дама с творческой мыслью и, желательно, завихрением в мозгах. Именно ею, по счастью, оказалась Лена Тарасова. Он познакомился с ней случайно, получив по электронной почте приглашение посетить «вечер для тех, кому за тридцать», заехал, прикинулся шлангом, рассказал чудную историю, что он главный энергетик на электромеханическом заводе, сам поразился, как гладко излагал, в помещении, днём служившем офисом риэлторской компании, сидели пять мымр глубоко за сорок и трое дундуков со следами борьбы за алкогольную независимость. Среди этого праздника разврата порхала местная тамада, жопастая, подтянутая тёлка, весьма аппетитная для своих «за тридцать пять», и пыталась развеселить мучеников секса. Он подкараулил её у туалета и предложил, а поехали отсюда нахуй. Энергетики гуляют, расхохоталась подвыпившая тамада, поехали, чёрт с ними, с уродами, хочу в стрип-бар «Белый медведь». Есть, мадам, сказал он и почувствовал воодушевление.

Я выступала здесь несколько лет, сказала Лена, когда они уже изрядно накачались. А до этого была гимнасткой, между прочим, мастер спорта. Училась в юридическом институте, но по профессии не удалось работать. Время от времени она подзывает стриптизёрш, шепчет им на ушко ласковые слова и оставляет номер телефона. Ещё у меня двое детей и муж с Украины. А муж с Украины тебе зачем, удивляется он. У детей же должен быть папа, искренне отвечает Лена. Наш случай, думает он, полное ебанько. Для прикрытия он загружает в машину первую попавшуюся блядь, сначала завезём меня в загородный дом, говорит он, а потом водитель доставит тебя домой. Это далеко, спрашивает Лена, дети ждут. Он смотрит на часы, три часа ночи, хороша мамаша.

Возле дома он показывает Дорофееву условный сигнал «без моей команды не уезжать», в доме даёт шлюхе пятьсот долларов и запирает в гостевой спальне, сиди тихо, чтобы я тебя не слышал. Звонит Дорофееву, приводи в хату. Он сидит в кресле возле камина, Лена переминается с ноги на ногу, мне домой надо, где тут вызвать такси. Трусы сняла, командует он. Ну, подожди, ноет Лена. Он вытаскивает из брюк ремень и щёлкает в воздухе, трусы сняла, умница, встала на четвереньки, ползи сюда, он опять щёлкает ремнём в воздухе, ты не знаешь, что делать? Ах, славно, цыпа, теперь полижи яйца, ай, молодца, пойдём-ка, красотка, в кровать. Утром Лена смотрит на него с пошлой улыбкой, ты меня изнасиловал. Ага, потягивается он, прошу за порцией свежего йогурта.

Мужу часто изменяешь, спрашивает он перед тем, как сделать предложение. Я ему не изменяю, говорит Лена, он – гомик.

УТРО ТУМАННОЕ. ДЕСЯТЬ.

Она понимает, что её волочёт вихревым потоком, ей страшно, пугающе страшно, она понимает, что без этого она уже не сможет жить, не сможет, как прежде, быть заботливой женой, любящей мамой, прилежной домохозяйкой и только. То есть дочь она, конечно, по-прежнему любит, но такого отчаяния от скуки и пустоты и полной безнадёги существования с мужем в Барнауле, такого сознания отрыва, я живу только для того, чтобы вырастить Настю, больше нет. Её жизнь будто раздвоилась и каждая из этих половинок вполне цельная и самодостаточная. Она смотрит на дочь и иногда думает, хорошо, что не вся моя жизнь подчинена только тебе. Внешне всё выглядит по-прежнему, она домоправительница в доме, Настя ходит в детский сад, чтобы она могла уезжать к Кириллу на ночь в квартиру, которую он приобрёл на Чистых Прудах, взяли няню.

Как послушница она проходит курс разврата. Втроём, вчетвером, потом такой толпой, где она не всех запомнила по именам. Она пытается убедить себя, что занимается всем этим ради денег, очень хочется иметь собственную квартиру, которую она обставит по высшему классу со своим сегодняшним опытом, но совесть, к сожаленью, подсказывает, что это не так, что вознаграждение играет второстепенную роль. Поэтому ей нравится слушать оправдательную теорию, которую специально для неё придумал Кирилл, женский век короток – от двадцати до сорока, надо всё успеть, выйти замуж, родить, поддаться зову инстинкта. С первыми двумя вещами у тебя всё в порядке, ничто не мешает нырнуть с головой в омут, считай, что я тот лодочник, который вытащит тебя из пучины и отправит обратно в болото счастливой семейной жизни. Она сидит на нём, попа привыкла к его хую, она слушает и думает, я не хочу обратно в болото.

Было страшно и непривычно, когда Кирилл первый раз отправил её в одиночное плаванье. Соблазнишь этого орла, сказал Кирилл и показал фотографию, зовут Паша, также как твоего мужа. Напросишься к нему на встречу как представитель социологической службы, ответ «я не знаю» не принимается. Мне нужно, чтобы его жена, ревнивая страхолюдина, узнала об измене и подала на развод, папа жены финансирует фирму этого деятеля, после этого ему каюк.

Она сидит в кабинете Паши, задаёт дурацкие вопросы, которые ей приготовили в социологической службе, и думает, что царица Клеопатра за ночь с собой требовала утренней казни. Она смотрит на этого человека, ни жалости, ни сострадания не возникает. Где вы живёте, спрашивает Паша. Далеко, в Подольске, отвечает она, так трудно добираться в это время, людей в электричке как сельдей в бочке. Хотите, подвезу, предлагает Паша. Жена не заругает, Павел Николаевич, кокетничает она. Мы ей не расскажем, веселится Паша. В Подольске, специально для этого случая, снята квартира, она лежит под этим человеком, смотрит на часы и точно знает, что произойдёт через пятнадцать минут: в квартиру ворвутся охранники из частного сыскного агентства, разъярённая жена и начнётся дикий скандал. Одеваясь, она смотрит на беснующуюся женщину, не такая уж она страшная, просто обиженная жизнью.

Всё больше и больше она ощущает свою принадлежность к этой тайне, тайне сведения и разведения людей, тайне совокупления, скрытого греха, пошлости, низости и предательства, тайне власти, она смотрит, приезжая в Москву, на людей, которые торопятся по своим делам, нервничают из каких-то мелких переживаний и ничтожных проблем, и думает, какая же скучная у вас жизнь.

Она отвозит Настю в Барнаул, наступило лето, бабушки соскучились по внучке, она работает у Кирилла второй год. В отношениях с Пашей нарастает прохлада, наверное, у него появилась баба, равнодушно думает она, объяснимо, молодой, здоровый мужик. Она навещает отца в больнице, у него подозрение на рак, он лежит на больничной койке серый и весь погружённый в свои болячки. Странно, что Юля за год так и не позвонила из этой Бразилии, говорит отец. Дорого оттуда звонить, говорит она, это она придумала историю, что Юля уехала выступать в шоу в Рио-да-Жанейро, да и разница во времени большая. Она мне письма пишет, я же тебе говорила, у неё всё нормально, много работает, устает. Ну, хорошо, говорит отец, главное, чтобы не пила.

Машина привозит её из аэропорта в дом, она слышит голоса на втором этаже. Интересно, кто на сей раз, она привычно раздевается. Голый Кирилл спускается по лестнице и целует в губы, здравствуй, милая, для тебя приготовлен сюрприз. Он завязывает ей чёрным бантом глаза и ведёт в спальню. Ну, здравствуй, сестрёнка, слышит она голос Юли, давно не виделись…

УТРО ТУМАННОЕ. ОДИННАДЦАТЬ.

Юлька, ты гений, говорит Лена, это же надо такое придумать: камерный театр имени Маруськи Стрептоцидовой. Она гордо улыбается, ты сама говорила, надо сделать супербордель. А то сиськи-письки, кого в наше время этим удивишь, мужики разбалованные, надо завлекать неожиданными поворотами, например, облом. Это как, удивляется Лена. Это просто, говорит она, проводим вечер непорочных невест, с девкой можно только спать, ебать нельзя. Насиловать будут, говорит Лена. Пусть насилуют, говорит она, за это пятикратный штраф, буратины богатые приезжают, не поскупятся. А по старинке можно, смеётся Лена, мне так нравится, когда бывают юные мальчики, как известно, лучшего молодого крепкого хуя может быть только два молодых крепких хуя. Ну, ты блядь, хихикает она. Поживи с мужем пидорасом, говорит Лена, на дверную ручку полезешь.

Жить в золотой клетке оказалось невероятно привлекательным. За эту работу ей хорошо платили, никто не ограничивал её свободу, иметь кратковременное общение с разными мужчинами было куда приятнее, чем изо дня в день терпеть одного конкретного мудака. Довольно быстро она стала звездой, мужики западали на её модельную внешность и интеллигентные манеры, она умела ровно столько, сколько нужно разыгрывать из себя неприступную недотрогу, а потом отдаваться со страстью похотливой ослицы. Чем не театральная сцена, думала она, даже лучше, партнёры всегда в импровизации. Несколько раз ей предлагали перейти в постоянные содержанки, она неизменно отказывалась, зачем, как это ни странно прозвучит, здесь она полная хозяйка самой себя.

Есть ещё одна блестящая идея, сказала она, подобрать группу целок. Уголовно рискованно, если несовершеннолетние, сказала Лена, это я как юрист тебе могу сказать, хотя, если обставить грамотно, без свидетелей, в принципе, отвечать будет тот, кто ебёт. Только где их брать, эту невинную чистоту, в детском саду? Почти, я тут познакомилась с одной молокосоской, ела пирожные в «Донне Кларе», такой одуванчик шестнадцати лет, а глазки шкодливые, думаю, что за некоторое вознаграждение согласится, войдёт во вкус, подружек позовёт. Не знаю, сказала Лена, надо посоветоваться с шефом, звучит заманчиво, эксклюзив по эксклюзивной цене. Увидеть бы как-нибудь этого шефа, сказала она, просто какой-то мистер икс. Увидишь, сказала Лена, всему своё время.

Иногда, гуляя по Москве, она встречала однокурсников, мальчишки все были затюканные, жаловались на актёрскую нищету, как Васильев, спрашивала она. Уехал во Францию, сказали ей, надоели ему все эти дрязги, а театр, к сожаленью, хиреет, его ученики так и остались учениками, хотя дядям всем по пятьдесят. Жаль, сказала она, так всё красиво начиналось, у меня всё в порядке, живу в Брюгге, на границе Бельгии и Германии, самодовольно врала она, у нас мужем небольшая фирма звукозаписи, вот приехала в Москву развеяться, подышать загрязнённым воздухом. Повезло тебе, вздыхали однокурсники, ты, если что, дай знать, и суетливо совали бумажки с телефонным номером, мы на любую работу согласны, спеть, сплясать, чего хочешь.

По утрам она смотрела на себя в зеркало и думала, сколько ещё продержусь на этой блядской работе? Ленка хорошая баба, но она выкинет меня на помойку, как только сочтёт непривлекательной. И саму Лену турнут, если на её место найдётся более толковая грымза, она не испытывала по этому поводу никаких иллюзий. И что потом, сказала она, ты постоянно задаёшь себе этот вопрос, но так ни разу и не получила ответа. Живи сейчас, сказала она отражению в зеркале, потом будет то, что будет.

Шефу понравились твои идеи, сказала Лена, пригласил нас на ужин, потом, естественно, потанцуем. Отлично, сказала она, он как любит, сверху, сзади, валетом? Он по всякому любит, сказала Лена, большой однако выдумщик. Одевайся, он не любит, когда опаздывают. К шефу я всю ночь под окном караулить буду, подумала она, не пора ли тебе, дорогая Леночка, на пенсию, а мне на твоё место…

УТРО ТУМАННОЕ. ДВЕНАДЦАТЬ.

Если бы он был художником, он назвал бы эту сцену «Чаепитие в загородном доме». Две сестры, которые давно не виделись и мило воркуют на террасе, Тонин муж Паша гуляет с Настей в саду, он, представленный как Иван, новый муж Юли, бразильский бизнесмен, из древней эмигрантской семьи, по-русски плёхо-плёхо, он издевательски коверкает свою речь, но очень любит Россию. Через несколько часов Паша и Настя улетают в Париж, в Диснейленд, шикарный подарок на день рождения дочери, жаль, мама не сможет полететь, владелец дома заказал широкомасштабный ремонт, она вынуждена оставаться здесь, Паша очень доволен, что неделю будет один с дочкой. Они попьют чаю с малиновым вареньем из настоящего дореволюционного самовара, верный Дорофеев отвезет туристов в аэропорт, он возьмёт сестричек за жопы и будет трахать их до исступления, с воплями, визгами и лесбийскими играми.

Ранним утром он покинет дом по-английски, дойдёт пешочком до трассы, поймает попутку и приедет в аэропорт. В кармане его куртки лежит паспорт на имя латвийского гражданина Урманиса Лациса и билет в Ригу. Он выкурит перед полётом сигарету и снова проанализирует события последнего месяца. Генерал умер от цирроза печени, на него вышли представители акул капитализма, которые предложили продать сахарные заводы по хорошей цене, деликатно заметив, что второй раз предложение делаться не будет, поскольку труп обычно нем и глух. В этот возвышенный момент Дорофеев сообщил ему, что видел в Москве угрюмого Костю. Он поторговался для приличия и согласился. Акулы перевели деньги на зарубежный счёт и намекнули, что этот город стал ему тесен.

Он послал воздушный поцелуй своим блядям. Спектакль окончен, мои замечательные шлюшки, Тарасиха, наверное, справится с борделем самостоятельно, она баба крепкая, возможно, заберу её потом в свободную Латвию, ну, а сестрички пусть выкручиваются как хотят, при мне они жили в полном шоколаде, пора возвращаться на грешную землю.

Он улетает в Ригу, в этом городе хватает блядей, у него начинается новая жизнь и новая война. Он сидит в кресле салона первого класса, перед ним покачивается на каблуках обворожительная стюардесса с бокалом шампанского на подносе. Вы не поверите, говорит она, но меня зовут Жанна…

Content

Воликов Роман Казус Белли