ПРИШЕЛЕЦ

…Ионная грузовая ракета «Байкал» совершала последний в текущем году перелет по линии Луна-Церера. Она держала курс на Иридиевые рудники Цереры, где должна была погрузить сто тонн металла и точно по графику стартовать в обратный путь. Главный механик Ли Фу-чен перевел двигатель на автоматическое управление, и космонавты уже собирались залечь в контуры, чтобы «вздремнуть под мерный рокот ионизированных молекул» по выражению Ли Фу-чена, как вдруг прозвучал изумленный возглас инженера-программиста Маши:

— На правом экране — странный силуэт!

В астротелевизоре, ярко выделяясь на фоне черного пространства с немерцающими точками звезд, возник причудливый силуэт космического корабля. Он увеличивался с катастрофической быстротой, постепенно заполняя собой весь экран. Пилот Семен Назаров бросился к пульту управления, но его опередил сторожевой робот. Пронзительно загудела сирена — сигнал автоматического включения боковых дюз,- и пилот, не удержавшись, кубарем покатился под «ноги» робота: так резок был толчок ускорения, отвернувший ракету на несколько градусов в сторону. Пулеметной очередью отозвались счетчики Гейгера, установленные на левом борту «Байкала», когда мимо них, чуть ли не вплотную к кораблю, беззвучно проскользнул неведомый звездолет.

— Что за дьявол?! — выдохнул астроном Балаев, отирая со лба пот и вопросительно глядя на поднимавшегося с пола Назарова. Без позывных, без световых сигналов… Прямо «Летучий Голландец»!…

Назаров, не отвечая ему, торопливо настраивал искатель. Электромагнитные щупальца радара шарили в черноте астральной ночи, разыскивая «дьявола».

— Есть!… — сказал Ли Фу-чен, глядя из-за плеча Семена на экран.

Там появился «дьявол», выглядевший теперь безобидным «червяком». Он быстро уползал в правый верхний сектор обзора.

— Надо его догнать! — воскликнул Балаев, приподнимаясь в контуре. — Может быть, корабль потерпел аварию?… Или нуждается в помощи?…

— Попробуй, догони,- без энтузиазма откликнулся Назаров, кивнув на уползающего «червяка». — Полюбуйся! Мчится, как зебра! Не менее двухсот километров в секунду!…

— Это дело не меняет!- горячо поддержал астронома Ли Фу-чен.- Догнать можно! Если переключить реактор на форсированный режим ионизации…

— А расход топлива?- хмуро взглянул на него Семен. — Ты ручаешься, что энергии хватит до Главного Космодрома?

— Не беспокойся, — сказал Ли Фу-чен. — У меня все подсчитано.

Некоторое время Назаров раздумывал. Потом решительно махнул рукой и крикнул Маше:

— Машенька, приготовься! Координаты — склонение восемь градусов десять минут, прямое восхождение двадцать пять градусов! Скорость около ста пятидесяти километров в секунду. Рассчитай программу преследования и режим ускорений.

Маша быстро взглянула на Семена и еще ниже склонила голову. Дробно застучал интегратор. Вскоре она подала Семену перфоленту с пробитой отверстиями программой. Он быстро заложил программу в электронный мозг «Байкала».

Теперь они мчались чуть выше плоскости кольца астероидов. Но и здесь плотность метеоров была столь велика, что «Байкал» казался охваченным сплошным морем огня: встречаясь на огромной скорости с ленинитной броней корпуса, микрометеоры загорались голубым пламенем. Иногда из общей массы голубых вспышек взлетали фиолетовые протуберанцы — в корабль ударял метеор покрупнее, весом в пять-десять граммов. Подобное же сияние дрожало вокруг силуэта звездолета на экране астротелевизора.

Расстояние между кораблями сохранялось неизменным еще несколько часов. Ли Фу-чен все увеличивал подачу тяжелых молекул в реактор ионизации. Ускорение вдавило космонавтов в контуры. Тревожно перемигивались индикаторы на «груди» роботов, искатель непрерывно менял тон своего звучания — это означало, что преследуемый ими «дьявол» совершал сложные эволюции, а «Байкал» послушно повторял их.

— «Дьявол» превращается в слона с зонтиком! — вдруг закричал Ли Фу-чен.

Но космонавты и без него видели это. На пределе мощности двигателя «Байкал» превзошел самого себя: счетчик скоростей показывал двести два километра в секунду! Силуэт сначала перестал уползать в угол экрана, а затем начал увеличиваться, расти, превращаясь в причудливое гиперболическое тело с громадным параболоидом на корме, действительно напоминавшим зонтик.

Вот силуэт уже заполнил собой весь экран, не умещаясь в секторе обзора. «Байкал» догонял незнакомца.

— Перехожу на торможение,- предупредил товарищей Назаров, и, включив робот-пилот, погрузился в контур.

Из носовой дюзы вырвался ослепительный сноп раскаленного водорода, заработал тормозной двигатель. Стрелка акцелерографа стремительно побежала влево, показывая отрицательное ускорение.

«Байкал» поравнялся с незнакомцем. Меняя фокусировку астротелевизора, Балаев все пытался охватить корабль одним взглядом, но безуспешно.

— Вот это громадина! — изумленно пробормотал он.

У пульта деловито работали Семен с Ли Фу-ченом. Искусно маневрируя, они подвели «Байкал» вплотную к незнакомцу, уравняли скорости обоих тел и выпустили соединительные автоматические фермы с магнитными «присосками».

— Что за корабль?…- гадал Балаев.- Почему он не подает признаков жизни?… Неужели там никого нет, или они все умерли? Скорей наверх!- воскликнул он.- Я побежал за скафандрами!…

Он бросился на склад.

Когда Маша хотела взять один из костюмов, Семен мягко отстранил ее руки. Она удивленно взглянула на него.

— Ты останешься здесь, Маша, — сказал Назаров.

— Но почему именно я?!- Маша спокойно высвободила свои руки и опять взялась за скафандр.

— Товарищ Филатова! — Назаров чуть-чуть повысил голос. — Вы остаетесь в ракете!

Маша возмущенно выпрямилась и уничтожающе посмотрела на Семена. Потом она бросила скафандр и отошла к электронной машине.

— Маша…- уже другим тоном произнес Назаров. — Пойми, нельзя…

Всем своим видом она показывала, что не слушает его. Семен, заметив это, умолк; потом махнул рукой, как бы говоря: «Эх ты, девчонка…» — и стал решительно надевать скафандр.

…Назаров напряженно всматривался в темноту, пытаясь рассмотреть неведомый корабль. Он возвышался перед ним неясной крутой громадой. Параболоид диаметром не менее километра заслонял от них солнце: «Байкал» находился в такой густой тени, что они не видели даже лица друг друга. Контуры «Летучего Голландца», сверкая в лучах солнца, дали им представление об истинных размерах корабля.

— Вот это «червячище»! — восхищенно воскликнул Балаев. Целая планета!… Но откуда же он прилетел? И кто его построил? Почему нас никто не встречает?… — забрасывал он Семена вопросами.

— Не знаю… Идем туда, там все выясним.

Космонавты включили магнитные ботинки и пошли по соединительной ферме.

Вещество чужого корабля было гладким как стекло, вернее, как хорошо отполированное зеркало. В лучах нашлемного фонаря оно вспыхнуло оранжевым светом. Космонавты шли по телу корабля прямо вверх, словно лезли на высокую гору.

— Черт!…- в сердцах выругался Семен.- Не то что люка, щели нигде не видно.

Они долго бродили в тени параболоида, пытаясь найти входные люки. Внезапно они наткнулись на небольшую площадку-выступ. Площадка была невелика: космонавты едва разместились на ней втроем. В одном из углов квадрата, образуемого ребрами площадки, виднелось небольшое овальное возвышение.

— Посидеть, что ли, собраться с мыслями, — проговорил Балаев, со вздохом облегчения опускаясь на возвышение.

И тотчас вскочил, словно ужаленный. В двух метрах от площадки, справа от нее брызнул ослепительный желтый свет.

Они увидели, как уходит в пазы корпуса массивная дверь люка. Свет погас, но зато загорелись разноцветные огоньки над входом, словно приглашая космонавтов войти внутрь.

Пораженные, они некоторое время молча всматривались в слабо мерцавшие огоньки.

— Нас как будто просят войти, — медленно, словно раздумывая, произнес Назаров.

Он осторожно приблизился к люку и заглянул внутрь.

— Там… пусто,- сказал он, обернувшись к товарищам.- Виден тамбур, а дальше — закрытая дверь… Войдем?…

— Да! — ответил Ли Фу-чен.

Балаев, опередив Назарова, полез в люк.

Они не успели даже по настоящему испугаться, как за ними сомкнулись створки входной двери и погас свет. Они очутились в непроницаемой темноте. Где-то за стеной глухо гудели неведомые машины. Тамбур был так тесен, что Ли Фу-чен оказался зажатым между Назаровым и Балаевым. Темнота сменилась пурпурными сумерками — их создавали десятки чашеобразных излучателей, вмонтированных в стены тамбура. Вслед за тем на космонавтов обрушились потоки голубоватой жидкости.

— Ух, ты…- от неожиданности Назаров даже присел.

Ли Фу-чен молча отфыркивался, не замечая, что находился в скафандре, защищающем от любых жидкостей. Балаев нелепо размахивал руками.

Распахнулась вторая дверь. Они как завороженные машинально ступили в следующий освещенный тамбур. Снова потоки жидкости, пурпуровый свет, звон закрывающейся за их спиной двери, мгновенная темнота и опять — кубический тамбур, где их обсушили темно-рубиновые волны какого-то излучения. Наконец сдвинулась массивная строенная дверь, и они очутились в обширном салоне, стены которого слабо фосфоресцировали. Внезапно загорелся необычный оранжево-сиреневый свет. Они перевели дух и стали осматриваться. Стояла напряженная тишина.

Куда они попали? Чей это корабль?… Все яснее их сознанием овладевала мысль, что корабль не земного происхождения, что волей случая они первыми из людей Земли встретились с собратьями по разуму, прилетевшими в солнечную систему из таинственных глубин вселенной. Смешанное чувство страха, любопытства и томительного ожидания овладело космонавтами. Они настороженно осматривались. Где они, эти собратья по разуму?…

Друзья находились в сферическом зале, похожем на пассажирский салон рейсовых ракет «Земля-Марс». По всему залу стояли какие-то причудливые аппараты, отдаленно напоминавшие земных роботов.

Балаев медленно поднялся на ноги.

— Где же хозяева? — пробормотал он.

— Надо предупредить Машу, — озабоченно сказал Назаров и стал вызывать «Байкал». Спустя минуту на экране его радиопередатчика появилось лицо Маши.

— Наконец-то…- радостно выдохнула она.

Семен коротко рассказал о случившемся. На лице Маши отразился ужас, в широко раскрытых глазах было смятение.

Но кто же захватил вас в плен?!- воскликнула она.- Неужели вы еще никого там не встретили?…

— Никого нет… — пожал плечами Назаров. — Мы только начинаем осваиваться.

— Скорей возвращайтесь назад!

— Хорошо…- сказал Назаров и выключил аппарат.

— Как мы выберемся отсюда?

Ли Фу-чен и Балаев молча смотрели на Семена. Семен нахмурился.

— Во всяком случае, мы должны действовать, — сказал он.

Ли Фу-чен стал ощупывать стену, в которой только что был люк, пропустивший их в салон. Но стена была абсолютно гладкой, без каких бы то ни было пазов или выступов. Назаров с Балаевым начали стучать в стены, прикладывая нашлемные чашечки звуковых приемников и напряженно вслушиваясь. Увы!… Им отвечал лишь чистый, нежный звон неизвестного металла.

Тогда они стали изучать аппараты. Балаев направился к панели со множеством выключателей, по всей видимости пульту управления корабля. Когда до пульта оставалось всего два-три метра, на улиткообразном аппарате, стоявшем в центре салона, внезапно загорелся желтый глаз.

— Берегись!… — успел крикнуть Назаров.

Перед пультом бешено заплясала голубая завеса, астронавтов швырнуло друг на друга.

— Электромагнитная защита…- пробурчал Назаров, с трудом высвобождая свои ноги из-под Балаева. — Здесь надо глядеть в оба…

Он стал внимательно изучать «улитку», внутри которой то и дело возникали мелодичные переливы звуков.

— Кажется, я понял, в чем дело,- оживленно заговорил Назаров.- Эта «улитка»- один из управляющих роботов звездолета. Здесь нет никаких иных хозяев, кроме автоматов и кибернетических машин! — Он показал на причудливые аппараты. Мы попали в самоуправляющийся и, вероятно, самопрограммирующийся межзвездный корабль из другой планетной системы!…

— Межзвездный?!! — в один голос воскликнули Ли Фу-чен и Балаев. — Не может быть! Откуда это тебе известно?…

— А огромный параболоид на корме! — Воскликнул Семен. Разве это не доказательство? Или вы забыли о фотонных ракетах? Их проекты давно уже обсуждаются в нашей печати. Только ракета, которая целиком превращает вещество в излучение и сверхмощным потоком отражает это излучение — фотоны, мезоны, радиокванты или то и другое вместе — в пространство, может достичь других солнц вселенной. Отбрасывание квантов осуществляет параболоидный «прожектор». Параболоид — самая характерная деталь межзвездной субсветовой ракеты!

— Да… пожалуй, так и есть, — согласился Балаев.

— Но нам не легче от твоих рассуждений, — отозвался Ли Фу-чен. — Ведь если корабль не населен разумными существами, как же нам договориться с электронными машинами и роботами?…

— С роботами иногда можно договориться,- улыбнулся Семен.- До того как стать астронавтом, я долгое время работал в Кибернетическом Центре Академии наук. Там мы исследовали очень интересную проблему- как разгадывать структуру совершенно незнакомых кибернетических систем и принципы воздействия на них, хотя бы вот на такие, как эта.- Он ткнул пальцем в «улитку». — И добились кое-каких успехов.

— Да возможно ли это? — недоверчиво спросил Ли Фу-чен.

— Не думай, что это совсем безнадежное дело, — заверил его Назаров. Вспомни, что законы природы и закономерности превращений и изменений материи едины во всей Вселенной. Какими бы уравнениями или языком их не выражали, некоторые основные принципы и методы воздействия на кибернетические системы должны быть общими, сходными для разных цивилизаций. Перед нами система «умных» кибернетических машин, созданных неведомыми разумными существами, вероятно гораздо более высокоразвитыми, чем мы. Попытаемся вмешаться в функции этих «улиток» и «чемоданов»!

Назаров и Ли Фу-чен принялись обследовать «улитку». Балаев осматривал другие аппараты, находившиеся в салоне. Вскоре Ли Фу-чен обнаружил зигзагообразный шов, идущий по нижней плоскости «улитки». Он попытался осторожно раздвинуть шов.

— Погоди,- остановил его Назаров.- Вероятно, запирающее устройство находится где-нибудь на пульте…

Но к пульту нам не подойти, — возразил Ли Фу-чен.

— Погоди,- повторил Назаров.- Попробуем воздействовать на нее электромагнитными импульсами разной частоты.

И он принялся по какой-то непонятной системе излучать на «улитку» направленные импульсы. Однако это не принесло успеха. Тогда Назаров извлек из набора ультразвуковой генератор и включил его.

При частоте ультразвука, равной полумиллиону герц, «улитка» вдруг отозвалась характерным звуком, но не открылась. Не выключая ультразвук, Назаров достал мезонный генератор и также направил его излучение на робота. От соединенного действия ультразвука и мезонного излучения «улитка» запела на разные голоса. Прошло несколько часов… Чужой робот не поддавался разгадке, если не считать того, что однажды вспыхнул экран над «улиткой», и космонавты увидели на нем силуэт звездолета, медленно ползущий по очень вытянутой орбите вокруг Солнца.

Балаев обратил внимание на небольшую нишу в шаровидном выступе одного из «чемоданов» и, подойдя ближе, вдруг увидел в нише ряд розовых клавишей.

— Здесь какие-то клавиши! — воскликнул астроном. — Нажать, что ли?…

— Стой, стой! — испугался Ли Фу-чен. — Лучше повременим.

— Как ты считаешь, Семен?

— Мы должны рискнуть… Осторожно нажми один из клавишей. Думаю, ничего страшного не произойдет…

С напряженным лицом Балаев нажал на клавиш. Но ничего не случилось.

— Я ожидал, что сейчас появятся хозяева и подадут нам мягкие кресла, — с невеселой усмешкой проговорил Балаев. — А здесь и присесть-то не на что.

— Да… обслуживание так себе, — рассмеялся Ли Фу-чен.

Осмелев, Балаев нажал другой клавиш. И вдруг со звоном раскрылась «улитка», обнажив блестящее «нутро», подобное сотам с тысячами ячеек. От неожиданности астроном отдернул пальцы. «Улитка» закрылась.

— Ага! — вскричал Назаров. — А ларчик просто открывался. Ну-ка, нажми еще раз!

— Если бы я приметил, какой клавиш нажал…- проворчал Балаев. Он неуверенно коснулся как будто того же клавиша, но сразу понял, что ошибся, так как раскрылся «чемодан» в дальнем углу салона.

— Вспомнил!… Третий слева.

Он снова раскрыл «улитку». Космонавты склонились над роботом, с интересом разглядывая сложное переплетение деталей, отдаленно напоминавших земные сопротивления, транзисторы, ферритовые элементы. Довольно быстро Назаров нашел входной блок «улитки». Там в специальном устройстве виднелась узкая белая лента из материала, похожего на полиэтилен.

— Это, наверное, программы-команды, которым подчиняется робот! — Назаров с торжествующим видом извлек ленту и показал товарищам мозаику непонятных значков, пробитых на ленте. Даю голову на отсечение, эти значки не что иное, как комбинация двоичных чисел!

— С этим можно согласиться,- медленно проговорил Ли Фу-чен.- Схема двоичного исчисления наиболее приемлема для кибернетических систем.

— Бесспорно, корабль управляется Электронным Мозгом, вслух размышлял Назаров. — Но в «улитке» заложена, вероятно, какая-то частная программа. Возможно, «улитка» командует аппаратами, расположенными в салоне управления… Давайте проверим это.

— Каким образом? — недоверчиво спросил Балаев.

— Прокручивая диски, на которых намотана лента. Впрочем… я не ручаюсь за точность своих прогнозов…

Они долго колебались, страшась ввести «улитку» в действие. Кто знает, какие сюрпризы она преподнесет им?…

В конце концов Назаров решился и с помощью Ли Фу-чена стал осторожно вращать диски входного блока. С легким скрипом лента поползла в считывающее устройство робота. И тут… Они ожидали всего, но только не этого. С гулом отъехала целая половина сферической стены салона, открыв бесконечно длинный широкий коридор, который уходил куда-то в недра звездолета. Послышался странный вибрирующий шум, в дальнем конце коридора показалась серо- коричневая громада… Она приближалась к ним с большой скоростью.

— Святые кувыркатели!- ахнул Балаев.- Это… это слон!… Нет… не слон… Какое-то непонятное чудище!…

Ошеломленные космонавты словно окаменели, когда в салон почти бесшумно въехала огромная платформа, на которой тяжело ворочался никогда не виданный ими зверь. Больше всего он напоминал доисторических земных хищников. Вокруг чудовища колебалась мерцающая завеса, — вероятно, гравитационная защита, потому что «ящер» то и дело натыкался мордой на невидимую преграду. Внезапно он раскрыл необъятную пасть, и друзья едва не оглохли от потрясающего рева хищника. В следующее мгновение они бросились кто куда. Балаев упал за «чемодан» в дальнем углу салона, Назаров присел за «улиткой». За его спиной ничком лежал Ли Фу-чен и свистящим шепотом молил: «Крути ленту дальше… Убирай скорей ящера, иначе он сожрет нас!»

Не сводя глаз с «ящера», Назаров ощупью нашел диск, но медлил поворачивать его. Он понял, что «ящер» им не страшен: «гравитационный мешок» надежно удерживал хищника на платформе. Яркий свет и непонятные существа с блестящими головами, видимо, раздражали «ящера». Он нелепо метался по платформе и дико ревел.

— Да убирай его! — закричал Ли Фу-чен, выглядывая из-за спины Назарова. Смеясь, пилот успокоил его. Из-за «чемодана» появился смущенный Балаев и с любопытством стал рассматривать «ящера».

— Зафиксируй его на пленку,- посоветовал Ли Фу-чен Балаеву, у которого был телефотоаппарат.- Палеонтологи поставят нам за эти снимки мраморный монумент.

Наконец Назаров повернул диски, и платформа с ревущим «ящером» уехала. Стена салона снова сомкнулась.

Космонавты стали совещаться: как быть дальше? Продолжать ли вводить ленту в «улитку»? Не постигнет ли их в результате судьба этого «ящера»?

— Собственно говоря, как попало в корабль это чудовище?- удивлялся Ли Фу- чен.- Неужели в мире, откуда прибыл корабль, водятся такие звери?…

— Может быть, корабль захватил этот «экспонат» с Венеры?- гадал Балаев. — Или, совершая заданный хозяевами облет ряда звездных систем, подобрал «ящера» в качестве вещественного доказательства на какой-нибудь планете Альфы Эридана или Шестьдесят первой звезде Лебедя?…

…По мере того как Назаров с опаской вращал диски, возникали все новые картины. Открылся проход в обширный зал, который по обилию находившихся в нем различных приборов и автоматов напоминал заводской цех. На миг фосфоресцирующие стены вспыхнули желтоватым сиянием, по ним поплыли изумительные, необычайные по подбору красок картины незнакомой жизни. Потом загорелся грушевидный экран над «улиткой2, и космонавты… оцепенели: с экрана на них смотрело неведомое разумное существо. Темнокожее, с иссиня-черными волосами, оно обладало почти человеческим лицом. Это было мгновенное видение, оно давно уже погасло, а Ли Фу-чен с Балаевым все еще смотрели на экран. Назаров как ни в чем не бывало помечал значки и кибернетические символы на ленте программы. Автоматический карандаш, вделанный в «пальцы2 его скафандра, тоненько поскрипывал.

— Нет, ты… видел? — с трудом произнес Балаев. — Человек на экране! Как вы думаете?…

Космонавты вздрогнули. В «улитке» что-то зашипело, зазвенело. Они услышали резкий нечеловеческий «голос».

— Аро-убр! — проговорила «улитка». — Перианр гра-умр!

— Что она сказала? — машинально переспросил Балаев.

— Она сказала: 2Привет, ребята!- съязвил Ли Фу-чен.- Заходите на чашку чая».

Балаев нетерпеливо махнул рукой, как бы говоря: «Сейчас не до шуток…»

— Уади би-родр! — настойчиво продолжала «улитка».- Уо-рабр.

Назаров покачал головой:

— Такую тарабарщину нам не осилить…- проговорил он.- Ясно лишь, что робот сообщает какие-то сведения. Лучше «он» познакомил бы нас со своей азбукой.

Но «улитка» замолчала и больше не отзывалась. Назаров продолжал терпеливо вводить в автомат ленту. Снова засветился грушевидный экран, и опять появился тот же «человек». Прошла минута, другая, третья… «Человек» не исчезал, как в прошлый раз. Только теперь космонавты рассмотрели, что «он» был какой-то безжизненный.

— Это же просто цветное изображение, развернутое проектором с магнитной ленты,- сказал Семен.- Видимо, «его» сейчас оживят.

Внутри «улитки» что-то тоненько запищало, и… «человек» задвигался, заговорил певучим голосом.

Точно завороженные космонавты смотрели на «человека». Он отошел к краю экрана, и вдруг по экрану завихрилась звездная пыль, потом четко выплыла карта звездного неба. Астронавты узнали созвездие Кита. Возникло желто-оранжевое солнце, а вокруг него четыре планеты.

— Это же Тау Кита! — воскликнул Балаев в сильном волнении. — Вот откуда прилетели роботы.

Крупным планом появилось изображение планеты; оно стремительно увеличилось, и вдруг космонавты увидели величественный город. Ансамбли легких серебристых зданий, казалось, парили в воздухе; их соединяли ажурные мосты, виадуки, арки. Шелестели голубоватой листвой причудливые деревья; в необычайном свете чужого солнца, сияющего на фиолетовом небе, ярко рдели куртины; по проспектам, площадям и паркам города лился шумный «людской» поток.

…«Человек» стал «рассказывать» историю «Летучего Голландца». Космонавты увидели гигантское поле, застроенное непонятными сооружениями, эстакадами, уставленное аппаратами, отдаленно напоминаяющими земные ракеты; непрерывной чередой аппараты взлетали вверх и, выйдя на орбиту, пристраивались друг к другу; из них выгружали детали, конструкции, материалы. Космонавты поняли: это шла подготовка к постройке «Летучего Голландца». Они видели, как монтировались роботы, как составлялись и закладывались программы Электронному Мозгу корабля. «Человек» показал космонавтам, что Мозг находится в центральной части звездолета: это был большой полупрозрачный купол зеленоватого цвета.

— Творцы этого корабля предвидели, что в другой планетной системе могут понадобиться их объяснения, — вымолвил, наконец, Балаев.

Словно в подтверждение этому на экране появились упорядоченные ряды значков-символов.

— Азбука! — догадался Ли Фу-чен.

Назаров записал эти знаки.

Наконец в один из моментов раздался долгожданный звук.

— Люк открылся! — торжествующе закричал Балаев. — Свобода!

Семен тотчас же отметил на ленте комбинацию значков, при «считывании» которой «улитка» открыла входной люк. Потом он устало потянулся и уже готов был предложить своим товарищам вернуться на «Байкал» — голод и жажда давно мучила их, — как вдруг услышал металлический голос. Но на этот раз «заговорил» черный диск в центре главного пульта управления.

— Люди планеты Земля!- с возрастающим изумлением слушали они слова… родного русского языка.- Этот звездолет послан разумными существами с планеты Фера, расположенной около раскаленного сгустка материи, который вы называете Тау Кита, а мы- Перианр…- речь на мгновение прервалась.

— Откуда он знает русский язык?! — воскликнул Балаев.

— Да это Сеня над нами подшутил!…- Ли Фу-чен подозрительно смотрел на Назарова.

— Но как же…- снова начал астроном.

— Подождите вы! — с досадой сказал Семен, ибо диск снова «заговорил»:

— Электронный Мозг корабля работает по принципу самопрограммирования. Он имеет задачу изучить вашу солнечную систему и выяснить, есть ли там разумные существа. Я установил, что разумные существа уже в корабле, так как сам впустил их внутрь корабля. В данный момент мой звездолет летит по орбите вокруг вашего сгустка материи, именуемого Солнцем. Я заканчиваю накопление лучистой энергии с целью преобразования ее в энергию Всеобщего Мезополя, на которой работает двигатель. Программа моих исследований почти завершена…

Диск замолчал.

Ошеломленные друзья принялись горячо обсуждать необычайное сообщение. То что Электронный Мозг (вернее, его исполнитель диск) говорил на чистом русском языке, казалось им чудом. Они продолжали недоверчиво коситься на Семена.

— Здесь нет ничего удивительного, — пояснил Назаров. Математический анализ и законы кибернетики — только и всего. Пока мы оживленно переговаривались здесь, разгадывая функции роботов, Электронный Мозг успел подвергнуть анализу нашу речь, разложил ее на электромагнитные импульсы и снова синтезировал в сочетании с своими понятиями. Кроме того, он, возможно, накопил огромный запас слов, подслушивая земные радиопередачи. Впрочем, подробнее об этом мы потолкуем на «Байкале».

* * *

Наконец они могли выйти из «Летучего Голландца». С облегчением увидели они родные стены «Байкала». Радости Маши не было предела. Она поочередно бросалась то к одному, то к другому, целовала, обеспокоенно заглядывала в лица.

— Мы должны продолжить изучение звездолета…- сказал ей Назаров.- Теперь и ты можешь пойти с нами!

Космонавты быстро перекусили и отдохнули несколько часов. Проснувшись, они захватили с собой необходимые приборы и вернулись на звездолет.

…Вооруженные более мощными средствами и уже приобретенным опытом, байкальцы в течение трех последующих суток шаг за шагом овладевали основными цепями управления. Наконец Назаров нащупал робота, открывающего доступ в зал Электронного Мозга. Он оказался таким, каким его показывал на экране «человек», только величиной он был с купол Исаакиевского собора!

Семен вскрыл центральную часть Электронного Мозга и показал товарищам слои кристаллов, утопающие в переплетении ячеистых структур.

— Вот жизненный центр Электронного Мозга, — промолвил он. Достаточно его повредить, и корабль превратится в простое скопление металла и приборов.

— И ты решился бы уничтожить это чудесное произведение разума? — спросил Назарова Балаев.

— Никогда! Даже если бы нам угрожала опасность!…

Когда они вернулись в салон, Ли Фу-чен продолжил разговор.

— Я вспоминаю случай с четырьмя англичанами, описанный в одном научном журнале. Высланный Фобосом на Землю космический корабль, повинуясь заданной ему программе, захватил своими щупальцами англичан прямо на пляже, втянул их в свой внутренний отсек и доставил на Фобос. Некоторое время англичане были пленниками Фобоса, как оказалось огромного Электронного Мозга, созданного тысячелетия назад марсианами. Узнав, что Фобос не имеет представления о таких человеческих качествах, как хитрость и коварство, пленники обманули его, заставили его отправить их на Землю. Но перед отлетом они разрушили чудесный механизм!

— Варвары!- возмутился Назаров.- Погубить такое чудо марсианской техники!

— Но они не видели другого выхода, — вступился за англичан Балаев (он тоже читал это сообщение).

— Это не оправдание! Они просто обокрали человечество, лишив его возможности познать Фобос.

Внезапно раздался грохот. Космонавты почувствовали, как их прижимает к стенам салона.

— Что… происходит?! — воскликнул Балаев, падая на Ли Фу-чена, который, в свою очередь, не удержался на ногах. Маша судорожно уцепилась за Назарова, обхватившего «улитку».

— Тревога!- закричал Семен.- Звездолет закончил накопление энергии! Электронный Мозг, выполняя программу, включил параболоид! Корабль возвращается домой!…

— Что же делать?! — воскликнула Маша.

Гул перешел в рев. Замерцали лампы, мелодично запела «улитка». Вспыхнул грушевидный экран, на нем синеватыми линиями обозначился план нашей солнечной системы и силуэт «Летучего Голландца». Звездолет разворачивался перпендикулярно плоскости эклиптики!

— Звездолет уходит к Тау Кита! — воскликнул Балаев, силясь подняться с пола. — Останови его!…

— Назад, в «Байкал»!- скомандовал Назаров и, увлекая за собой Машу, бросился к выходному люку. Космонавты последовали за ним. Они бегом миновали три тамбура и вышли из звездолета.

Их встретило безмолвие космоса, но они едва не ослепли: вдали, за параболоидом, бушевало море сиреневого света немыслимой яркости. Солнце в этом свете померкло, стало просто серым пятном! Звездолет извергал фотонно- мезонный поток, порождающий субсветовую реактивную тягу. Зажмурившись, они ощупью переползли по соединительным фермам в «Байкал».

…В рубке «Байкала2 тревожно пели астронавигационные приборы. Акцелерограф показывал ускорение, равное двум «g». Скорость корабля неумолимо нарастала.

— Что будем делать?! — крикнул Ли Фу-чен. — Отцепляться?

— Ты с ума сошел! — Назаров удержал его руку, готовую включить автомат, убирающий соединительные фермы. — Нас сразу отбросит в фокус параболоида, и мы сгорим в миллионноградусной жаре!

— Тогда останови звездолет! — потребовал Балаев.

— Я этого еще не умею, — возразил Семен. — Нужно долго изучать процессы, происходящие в Электронном Мозгу звездолета, чтобы решиться произвольно менять его программу. Я надеюсь научиться этому в пути… Машина заработала, теперь ее не остановишь! Разве… только… разрушить Электронный Мозг?…

— Нет! Этого делать нельзя! — сказал Балаев.

— Тем более, что неизвестно, к чему бы это привело, добавил Назаров.

— Что же тогда делать?.- Маша умоляюще смотрела на Семена.

— Лететь к собратьям по разуму! — чуть торжественно ответил Назаров. — Мы донесем нашим далеким собратьям весть о мире без оружия, о Стране Строящегося Коммунизма!… Нам первым из людей выпало счастье увидеть мир других разумных существ. Мы познаем цивилизацию Феры и привезем на Землю неоценимые знания!…

— Да, но…- Балаев невольно почесал «затылок» шлема.- До Тау Кита одиннадцать световых лет. Сколько времени займет наш полет?…

— Не так много, как ты думаешь,- ответил Семен.- Изучая «улитку», я установил, что «Летучий Голландец2 развивает скорость, только на одну сотую процента меньше скорости света! По законам теории относительности, мы долетим до Феры за три-четыре месяца- конечно, в собственном времени звездолета.

— А на Земле за этот же промежуток времени пройдет 20-25 лет! — подхватил Ли Фу-чен. — Мы возвратимся в Эпоху Завершенного Коммунизма.

— Что мы будем есть в дороге? — спросила Маша.

— Как что?… Запаса продовольствия и воды у нас хватит на год, не то что на три месяца. Так летим, друзья? — Назаров крепко взял Машу за руки.

— Летим!- воскликнули Ли Фу-чен, Балаев и Маша.

…Поглядывая на экран астротелевизора, в котором полыхали сиреневые протуберанцы, Семен Назаров сосредоточенно передавал на Землю радиограмму.

АЛЬФА ЭРИДАНА

Время — это лишь волны света,

бегущие к нам из не измеримых далей.

Н. Рынин

Руссов посмотрел на созвездия, машинально отметив близость рассвета, и приподнялся, протирая глаза. Он покинул гамак, в котором ему так и не удалось заснуть, вышел на лужайку перед Дворцом Отдыха, сел в одноместный каплевидный гравиплан и плавно поднялся к вершине зеленой горы, которая смутно рисовалась на фоне ночного неба. Деревья и здесь неумолчно шептались, и в их шепоте ему чудились голоса друзей, которых он оставил по ту сторону времени. Он приблизился к краю обрыва, лег на землю и глубоко задумался. Да, жить в будущем оказалось не так просто, как он представлял себе это раньше, в мечтах.

Далеко внизу, в широкой долине раскинулся Город Вечности, своеобразное явление нового мира… Город релятивистов, скитальцев космоса, протянувших живую эстафету к настоящему из безмерных глубин прошлого.

Город Вечности вырастал постепенно. В начале XXI века на его месте функционировал Гималайский Космоцентр, одна из трех баз, откуда человечество устремлялось к звездам. Хотя к концу XXI века звездолеты подняли потолок своих скоростей до 0,9 скорости света, это еще не вызвало большого относительного замедления времени. С конца XX века и до начала XXII века из космоса вернулось на Землю пять межзвездных экспедиций. При скорости в «одну девятку после нуля» участники этих экспедиций не намного «отставали» от земного времени — не более чем на несколько десятков лет. Однако положение резко изменилось во втором десятилетии XXII века, когда были созданы аннигиляционные ракеты, развивавшие скорость до 299 тысяч километров в секунду. Время в них замедлялось уже в сорок раз по сравнению с земным. Первые же аннигиляционные ракеты, отправившиеся в 2120-2145 годах исследовать дальние окрестности Солнца, возвратились на Землю спустя 240-300 лет, причем члены их экипажей «постарели» едва ли на шесть-десять лет. Тогда-то, в пятидесятых годах XXV века, впервые было произнесено слово «релятивист», как синоним слова «выходец из прошлых времен».

Первые релятивисты, по предложению Совета Тружеников Земли, поселялись в Гималайском Космоцентре, который становился ведущим центром освоения космоса. Несмотря на некоторую «отсталость» своих научных и социальных представлений, стремительный темп развития культуры, науки, техники человеческого общества, релятивисты отнюдь не превратились в каких-то «отшельников», они составили ядро армии наиболее опытных исследователей космоса.

Многие экипажи релятивистов в полном составе поступали в специальный Институт Усовершенствования и после небольшого отдыха на Земле снова устремлялись во вселенную, чтобы через несколько сот лет возвратиться на родную планету.

Релятивисты — ученые разных специальностей — нередко навсегда оседали в Гималайском Космоцентре, посвящая остаток своей жизни обработке научных результатов своих экспедиций и переводу их на язык понятий данной эпохи. В многочисленных службах Космоцентра некоторые релятивисты становились диспетчерами, операторами, радистами, ассистентами ученых и инженеров Новой Эпохи. Были среди них люди, которым наскучила астронавигация. Они выбирали по желанию любую Ассоциацию Трудящихся, с головой погружались в шумную, полную труда, радости и вдохновения жизнь людей Нового Мира.

Начиная с XXVII века население Гималайского Космоцентра непрерывно росло. В начале 4-го тысячелетия Гималайский Космоцентр насчитывал уже 100 тысяч жителей, в том числе 10 тысяч релятивистов, и по решению Совета Труда Земли был торжественно переименован в Город Вечности. Это название подчеркивало огромное значение великого дела освоения вселенной, преемственность традиций астронавтики, говорило о бессмертии деяний человеческого разума…

Теперь, в конце восьмого тысячелетия, это был город с миллионным населением, около трети которого составляли релятивисты. Скопление в бывшем Гималайском Космоцентре такого большого количества опытнейших космонавтов, естественно, превратило Город Вечности в центр межзвездных экспедиций всей планеты, в своеобразную сокровищницу астронавтики, в которой заключены знания всех прошлых эпох и современной науки.

…Руссов поднял голову: призрачная пелена облаков, точно большая река, нависла над городом. На миг ему показалось, что это и есть таинственная Река Времени, по которой непрерывно приплывают релятивисты. Внизу еще лежало покрывало сизого мрака, в котором скрывались какие-то громады, подобные волнам окаменелого серебристого океана.

Но вот из-за гор поднялась полоса света. Многочисленные каналы прочертили белыми извилинами субтропическую зелень, в которой утопал Город Вечности. В свете бледной зари постепенно вырисовывались поляроидные крыши Дворцов Отдыха, многокилометровые эскалаторы, всползающие на холмы, лестницы и террасы, чаши радиотелескопов; вокруг колоссального памятника Скитальцу Космоса дрожал пояс белой пены, а искусственное озеро будто застыло в утренней прохладе. По мере того как ширилось розовое небо, стали выдвигаться здания на склонах, точно стада неведомых зверей, спускающихся с гор. Прямые проспекты, пустынные в этот ранний час, уходили вдаль, и ливанские кедры вдоль них стояли недвижно, как часовые в заколдованном сне. Полные доверху бассейны казались серебряными щитами, брошенными здесь древними завоевателями. Маяк Космоцентра стал бледнеть. Явственно выступила из мрака циклопическая эстакада, выгнутой параболой перекинувшаяся через южную часть небосвода; точно стоногий великан, она шагала своими километровыми опорами по долинам и перевалам, все выше и выше поднимаясь к звездам, пока ее выходная арка не достигала вершины Джомолунгмы.

Снопы света брызнули вдруг из-за восточных хребтов. Засверкали мачты радиотелеуправления, казалось, пламя охватило купол обсерватории Совета, засветились конструкции эстакады. Ленты эскалаторов пришли в движение. По пластмассовым плитам проспектов промчались первые вечемобили, казавшиеся отсюда игрушечными. С юга появилась стая грузовых гравипланов. В Космоцентре мелодично загудела сирена. Глухо заурчали моторы, приводя в движение гигантские чаши радиотелескопов сопровождения.

«Готовятся к запуску корабля»,- подумал Руссов и не ошибся. С интервалами в пять минут еще два раза запела сирена, и вдруг все звуки просыпающегося города покрыл гул стартовых двигателей. Зеленоватое тело корабля показалось в просветах конструкций, образующих решетчатый тоннель эстакады. Звездолет стремительно набирал скорость. Световой поток из дюз стартовых тележек, прерываясь непрозрачными деталями тоннеля, разбивался на отдельные ослепительные вспышки. Наконец корабль вырвался из последнего звена эстакады и мгновенно потонул в сиянии солнечных лучей.

Когда-то они вернутся назад? Опытным взглядом Руссов определил, что звездолет относится к классу «ГЗ- шесть девяток после нуля». Время для них будет замедляться почти в тысячу раз… Какое же столетие застанут люди по возвращению в Город Вечности?

Вид уходящей во вселенную ракеты пробудил думы о прошлом. Подняться бы вверх по Реке Времени, возвратиться в родную эпоху и рассказать друзьям о том, что они недаром боролись за счастье жить на земле.

Подавив вздох сожаления, Руссов встал. Увы, это невозможно… В беспощадном потоке времени можно плыть только в туманную даль Будущего.

Вокруг него застыли в вечном молчании увенчанные снеговыми шапками громады Гималаев.

Косная материя гор дремала в бесконечном сне и в тот день, когда Геовосточное Трудовое Братство провожало в полет первый в истории Земли межзвездный корабль- мезонную ракету «Циолковский». Корабль уходил во вселенную на пороге Эры Всемирного Братства. Кто бы мог подумать тогда, что этот полет, ставивший скромные цели исследования системы Альфы Центавра, выльется в длительное путешествие по океану пространства-времени.

Они посетили планету, обращавшуюся вокруг Проксимы- мир льдов и безмолвия. Обследовали планеты Альфы Центавра с угасающей органической жизнью, которая так и не смогла развиться из-за причудливой орбиты движения планет в поле тяготения двойной звезды. От Альфы Центавра «Циолковский» должен был повернуть к Земле… Руссов, поддержанный большинством экипажа, повел корабль к Шестьдесят первой звезде Лебедя в надежде найти там собратьев по разуму. И там они встретили громадные безжизненные планеты… Незавидная награда за долгие, отчаянно долгие годы терпения и ожиданий! Потом как будто улыбнулось счастье: на самой внешней планете системы они неожиданно обнаружили четырехугольный обелиск с координатами неведомой планеты. Наконец они совершили полет по ту сторону поглощающей пылевой материи в незабываемый мир Элоры, удаленный от Земли на 2800 световых лет…

Только двадцать лет прошло в «собственном времени» корабля, а на Земле- пять тысячелетий!

Когда «Циолковский» выплыл из Реки Времени на берег восьмого тысячелетия, их оставалось лишь двое- он и постаревший в Антимире Чандрагупта… Остальных циолковцев поглотил космос.

Пьяные от земного душистого воздуха, они вышли из корабля. Их поразила красота Нового Мира, оглушила его кипучая, радостная жизнь. Веселые, приветливые люди восьмого тысячелетия, их потомки в сотом поколении, встретили Руссова и Чандрагупту как древних героев. Море цветов, музыка, приветствия на незнакомом языке… Грандиозное празднество-карнавал, устроенное в честь Скитальцев Космоса, длилось много дней подряд.

А потом несколько лет чудесных странствий по благоухающему саду, которым стала родная планета. Они наполнили Руссова новыми силами и почти потушили сожаления о Прошлом. Но он тосковал без Чандрагупты, который был так стар, что не мог сопровождать его и тихо угасал в Городе Вечности.

Люди восьмого тысячелетия были бесконечно внимательны и добры к Руссову. Они помогли ему подготовиться к равноправному участию в кипучей жизни Нового Мира. Руссов занялся любимым предметом — ядерной физикой. Она оказалась теперь настолько сложной, что он вначале ровно ничего не понял даже в элементарных определениях. С экранов развертки микрофильмов на него смотрели пугающие уравнения, похожие на ветвистые деревья, увешанные знаками интегралов, сокращенными обозначениями неведомых функций, индексами тензорных степеней; его привели в волнение невыразимо сложные структуры основных элементов праматерии, о свойствах которой в его время высказывались лишь робкие предположения. Неузнаваемо изменился сам подход к явлениям мира и метод познания истины. Электронные лингвистические машины позволили ученым восьмого тысячелетия понять его затруднения, и дело «обучения новичка» пошло успешнее. Он отметил, что мышление ученых настолько усложнилось и вместе с тем как бы «уплотнилось», что одно их понятие или термин заключали в себе содержание целого раздела науки третьего тысячелетия…

Два года назад умер Чандрагупта. Оборвалась последняя нить, связывавшая Руссова с родной эпохой, с ушедшими в небытие товарищами…

Руссов еще долго смотрел в пространство невидящими глазами, потом быстро поднялся с земли и пошел к гравиплану: предавшись воспоминаниям, он чуть было не забыл, что сегодня, в День Памяти Погибших Астронавтов, состоится очередная Всепланетная Конференция Космонавтов.

* * *

Вестибюль Высшего Совета по освоению космоса встретил его сдержанным гулом тысяч голосов. Руссов поднялся на третий ярус. Здесь собрались космонавты третьего и четвертого тысячелетий, люди, чьи мысли и представления были ему наиболее понятны.

— Сегодня будут искать матроса для плавания по Реке Времени, — сказал ему молодой программист с квантовой ракеты 2160 года, оглядываясь на карту Галактики, занимавшую всю стену позади трибун для членов Совета.

Руссов ничего не ответил, машинально посмотрел в сторону шестой ложи, где сидел Старик, релятивист четвертого тысячелетия, один из уцелевших участников полета к Крабовидной туманности. Ему недавно исполнилось 206 лет. Старик беседовал с группой юношей. Они родились в Городе Вечности, никогда еще не плавали по Реке Времени, но готовы были лететь хоть вокруг вселенной. Они слушали рассказы Старика; их глаза горели восторгом, хотя порою их лица выражали неподдельную скорбь по поводу того, что они родились, по их мнению, слишком поздно.

Пожилой физик шестого тысячелетия, — он лучше, чем кто-нибудь другой, мог схватить изменчивую сущность превращений праматерии, в двух-трех словах выразить основную проблему антигравитации или нарисовать квантовую картину мира, разговаривал с поэтом. Оба, стараясь не перебивать друг друга, говорили каждый о своем, то и дело обращаясь к помощи соседей.

Знаменитый химик, который до конца разгадал структуру нуклеиновой кислоты, насмешливо утешал юношу в синем костюме, по всей вероятности наладчика электронных машин. Юноша посвящал свой досуг биологии. Из отрывочных фраз, долетавших до него, Руссов понял, что молодой человек недавно низвергся с Олимпа своих грез, получив вместо живого белка… нечто вроде канцелярского клея, которым пользовались его предки на заре времен.

Здесь были, наконец, два-три математика, одержимых вечно юной мечтой ученых- сформулировать на языке цифр и уравнений физико-биологические законы перехода индивидуума в другие измерения вселенной.

Разноязыкий говор мерно перекатывался по вестибюлю, подобный шуму поднимаемой прибоем гальки.

Руссов часто обращал нетерпеливый взгляд к входным дверям: он ждал прихода членов Совета, чтобы говорить с ними о своем намерении снова уйти в космос.

Вскоре появился невысокий крепкий человек, просто и скромно одетый. Он шел, улыбаясь, здороваясь с космонавтами. За ним нестройными группами, приветствуя релятивистов и космонавтов дружескими знаками и улыбками, шли так же просто одетые люди. Их встретил дружелюбный гул голосов: то были председатель и члены Высшего Совета по освоению космоса. На этой конференции они должны были выбрать пилота-релятивиста для очередного звездолета, экипаж которого составляли люди восьмого тысячелетия. Ничто — ни высочайшая техника Нового Мира, ни самые совершенные электронные автоматы, ни достижения астронавигации, обобщившей опыт межзвездных путешествий за истекшие шесть тысячелетий, — ничто не могло заменить драгоценного живого опыта релятивиста, опыта, доставшегося ему столь дорогой ценой.

…На трибуне появился председатель Совета и поднял руки, призывая к молчанию. Когда установилась тишина, он сделал знак, и на восточной стене зала мягко замерцал синеватым светом вогнутый экран телевизора Всепланетной сети. Одновременно тонко загудела универсальная лингвистическая машина, переводившая слова председателя для тех релятивистов, которые совсем недавно появились в Городе Вечности и еще не знали языка эпохи.

— Друзья и братья!- произнес он звучным чистым голосом.- В начале августа мы отправляем во вселенную «Палладу», новейший звездолет класса «КЗ-7-9 ПН». Цель полета- исследовать звездную систему Альфы Эридана. Ни один астролет предыдущих тысячелетий не был около этого солнца. Косвенные данные астрономии говорят о наличии там богатой зоны жизни. Не ради того, чтобы поставить на карте Галактики новый флажок «Звезда исследована», и тем более не для удовлетворения желаний любителей подвигов и острых ощущений уходит в космос «Паллада». Вы знаете это лучше меня, ибо самые крепкие, самые дорогие камни в гигантскую пирамиду современного человеческого знания заложены Скитальцами Космоса. Ценой вашего ухода из жизни своего поколения, ценой жизни тысяч Погибших Астронавтов, избороздивших весь необозримый океан солнц в плоскости третьей спирали Галактики получило человечество неоценимые знания о свойствах материи, о превращениях единого поля, о балансе и способах генерации энергии. Научный результат каждой межзвездной экспедиции, привезшей на Землю информацию о других путях развития познания в иных обществах разумных существ, стоит тысячелетий земных научных поисков!…

Председатель помолчал и более спокойным голосом продолжал:

— Люди восьмого тысячелетия просят Скитальцев Космоса принять участие в экспедиции. Кто хочет быть вторым пилотом?

Воцарилось молчание. Релятивисты задумались. — Пуститься вновь по Реке Времени, чтобы причалить к берегу еще более далекой эпохи будущего? Потерять только что приобретенных друзей?… Я уже не смог бы… Буду доживать свои дни в Городе Вечности,- поймав взгляд Руссова, сказал Ибаньес, штурман звездолета 2160 года.- Вы согласны со мной?

Руссов посмотрел на него отсутствующим взглядом и встал.

Старые релятивисты продолжали тихо переговариваться. Люди восьмого тысячелетия смотрели на них с понимающей, доброй улыбкой. Собственно говоря, Совет никогда и не настаивал на их участии в очередных экспедициях, считая, что релятивисты выполнили свой долг перед человечеством. В конце концов у Совета не было недостатка в энтузиастах, постоянно осаждающих Сектор Межзвездных Проблем.

Руссов уже протискивался к трибуне председателя.

— Я готов занять свободное место на «Палладе», — глухо проговорил он.

— Мне кажется, что с тебя довольно, — мягко заметил Председатель Совета, угадав в этом сильном пятидесятилетнем человеке старейшего ветерана освоения космоса. — Оставайся с нами, Иван Руссов… Человечество помнит твои скитания… Ведь это «Циолковский»? Геовосточный Трудовой Союз?…

Руссов утвердительно кивнул головой и настойчиво повторил:

— Я готов лететь на «Палладе»…

— Хорошо, — ответил после недолгого молчания Председатель. Завтра ты познакомишься с экипажем «Паллады». Астронавты сейчас проходят предстартовую подготовку на суточном спутнике, и ты присоединишься к ним.

* * *

«Паллада» стремительно ускоряла свой полет, каждую минуту «проглатывая» кусочек бесконечности длиной в 18 миллионов километров. Это был первый корабль, который двигался за счет реактивной тяги, возникающей при отбрасывании невидимых радиоквантов высокой частоты. Правда, квантовый звездолет разгонялся в несколько раз медленнее фотонно-мезонных ракет, так как радиокванты были гораздо легче фотонов и мезонов, но зато они не грозили испепелить отражательный параболоид. До сих пор самой сложной проблемой в фотонных ракетах оставалось усмирение чудовищно раскаленного светового луча, падающего на поверхность параболоида. Непроизводительно расходуемые для питания охлаждающих систем десятки миллионов киловатт, сверхмощные магнитные экраны- а значит, новые миллионы киловатт энергии,- сдерживающие убийственную мощь излучений, нейтронные завесы, точнейшие по своей синхронности операции обновления атомной структуры параболоидов- все это было теперь преодолено.

«Паллада» мчалась через космос, развивая скорость в «семь девяток после нуля».

Руссов был счастлив. Он снова плыл по безбрежному океану пространства- времени. Голубоватые огоньки уходящих назад звезд приятельски подмигивали с боковых экранов, в то время как гигантский вогнутый экран радара грозил ему черным мраком бесконечности, а успокоительная мелодия, лившаяся из приборов охраны электронных связей, казалось, говорила: «Мы на страже, сын Разума… бесконечность склоняется у твоих ног». Еле уловимый бас квантовых генераторов напоминал о десяти миллиардах киловатт энергии внутринуклонного распада, ежеминутно преобразуемых в бешено рвущийся реактивный луч радиоквантов. Звуковой генератор гравиметра самозабвенно тянул бархатистое «ре», сообщая об отсутствии тяготеющих масс на расстоянии по крайней мере десятка световых лет. На экране главного обзора еле угадывались тускло- багровые пятна: то светили из неизмеримых далей инфракрасные звезды, ставшие видимыми благодаря доплеровскому смещению спектральных линий. Релятивистские часы, соединенные со счетчиком звездных скоростей, каждый час издавали тонкий звук, словно удивляясь тому, что на Земле за эти же шестьдесят минут истекло 20 суток!

…Звездолет заканчивал этап торможения, оставив позади себя почти двадцать два парсека. Пространство вокруг «Паллады» как бы «прогибалось», изнемогая под действием чудовищной эквивалентной массы, порождающей мгновенное поле тяготения, в сотни раз более напряженное, чем сила тяжести у поверхности Земли.

Жизнь экипажа текла с размеренностью хорошо отрегулированного механизма. Совершенная система электронных автоматов с безупречной точностью вела корабль по курсу, и спутники Руссова спокойно, точно они не покидали Землю, делили свое время между трудом, отдыхом и сном. Ровно в шесть часов «утра» мелодично звучал гонг — обитатели звездолета собирались в павильоне гигиены. Гимнастика, освежающие ванны и излучения, простая сытная пища прекрасно настраивали людей к началу трудового дня.

Штурманы и механики, инженеры и пилоты осматривали приборы и механизмы. Астроном терпеливо проверял координаты Альфы Эридана, зеленый диск которой все ярче разгорался на экранах. Математик и два его помощника-программиста в сотый, наверное, раз уточняли программу маршрута и команды аварийным роботам на случай непредвиденных осложнений. Главный пилот Варен, белокурый бронзовый атлет, мурлыкая песенку, сосредоточенно чертил кривые вероятностных погрешностей, чтобы внести поправки в дневниковые записи автомата. Ученые работали в салоне-информарии, готовясь к исследованию другого мира.

Руссов еще в Городе Вечности изучил сложную астронавигационную технику восьмого тысячелетия. К концу перелета Руссов в совершенстве владел астронавигационными приборами и механизмами «Паллады». И когда на Земле истекало седьмое десятилетие, что соответствовало пятьдесят четвертым суткам в собственном времени корабля, а на главном экране уже ярко пылал зеленый диск Альфы Эридана, он уверенно встал у пульта рядом с Вареном, чтобы вывести «Палладу» на стационарную орбиту одной из шести планет, действительно обнаруженных здесь, как и предсказывали астрономы Земли.

«Вечерами», после обеда и отдыха, астронавты собирались в большом круглом зале, где были бассейн с голубоватой водой, пахнущей свежестью морских просторов; небольшой сад, кусочек земных субтропиков; спортивная площадка, музыкальные инструменты, настольные игры. Почти ежедневно космонавты устраивали концерты, декламировали древних и современных поэтов, читали отрывки из любимых произведений, музицировали, разыгрывали веселые сценки.

Однажды вечером особенно шумный успех выпал на долю электронного инженера Жонта и телефотографа Светланы Сергеевой. Когда Жонт взял первые аккорды, раздалась музыка, звучная и сильная, как гармония небесных сфер. Грудной голос Светланы влился в музыку аккомпанемента так незаметно, что Руссов не мог определить, в какой момент это произошло. Он просто упивался светлыми, чистыми звуками. Мелодия то стихала, то усиливалась, как шум крыльев раненой птицы. Импровизация закончилась ярким каскадом музыкальных аккордов.

Дружный всплеск аплодисментов вызвал на раскрасневшемся лице Светланы радостную улыбку. С неожиданным изумлением Руссов понял, что люди восьмого тысячелетия при всем своем совершенстве просты и незатейливы, как ветерок в степях его родины.

Он стал внимательно присматриваться к Светлане. Весело напевая, девушка быстро и ловко настраивала свой телефотоаппарат, похожий на древнюю пушку. Работа так и кипела в ее ловких руках. Изредка он встречал веселый взгляд ее живых серых глаз.

Несколько дней он порывался подойти к ней, но каждый раз останавливался в нерешительности. Он никак не мог освоиться с тем, что она «младше, но умнее» его на целых шесть тысячелетий. Но однажды Руссов подошел к девушке. Открытый внимательный взгляд и дружеская улыбка встретили его.

— Вы первый раз в межзвездной?… — с усилием произнес он.

Да, в первый раз, — улыбнулась Светлана. — Зови меня на «ты», как принято в нашем мире.

— Тебя не волнует перспектива возвращения на Землю… в другую эпоху, потеря родных и близких?… Ведь мы вернемся в Город Вечности через полтора века?…

Светлана на миг задумалась.

— Я еще застану в живых младшую сестру. В момент старта ей было всего шесть лет.

— И ты не боишься… одиночества в этом будущем?- настойчиво допытывался он.

Светлана ответила с легким удивлением:

— Я не страшусь будущей эпохи… В Новом Мире одиночество невозможно!…

— Это потому, что за полтора столетия люди почти не изменят свой язык, нравы, строй жизни?

— Отчасти и поэтому. Ведь это не шесть тысячелетий, как в твоем случае… — подтвердила девушка и, в свою очередь, неожиданно спросила:

— Почему ты был мрачен в начале пути? Жаль было покидать Землю?

— Нет, не то. Я грустил о своих товарищах, которые погибли в космосе, так и не увидев Новый Светлый Мир…

Он запнулся и умолк: в его памяти возник туманный образ другой Светланы, его подруги по космической одиссее. Она отдала свою жизнь во имя познания космоса…

Девушка Нового Мира смотрела на него спокойно, дружелюбно, без тени смущения. Варен, проходя мимо, радостно заулыбался, увидев оживленное лицо Руссова, которого успел полюбить.

— Что я вижу?!- воскликнул Варен, обращаясь в Светлане.- Сумрачный Астронавт, самый древний Скиталец Космоса, наконец улыбается!…

Руссов, продолжая улыбаться, прислушивался к певучим звукам еще не совсем понятного ему языка.

После этого разговора как будто что-то стронулось в его душе. Впервые за долгие годы его сердце раскрылось навстречу свету жизни, который, казалось, излучала эта девушка. Ему, казалось, во всем величии открылась простая истина: как бы ни бесновалось Время, пожирая все на своем пути, вечно будет жить Непреходящее — человеческие чувства, любовь, дружба…

В один из последних «дней» торможения «Паллады» Светлана неожиданно подошла к Руссову и, глядя на него своими ясными серыми глазами, сказала:

— Хочешь быть моим другом, Сумрачный Астронавт… там… на Земле, когда мы вернемся в Город Вечности?… — и запнулась, невольно краснея. Руссов не сводил с нее глаз, в которых отражались неудержимая радость, удивление, любовь, благодарность за доверие, сомнение в возможности столь быстрого исполнения его страстной мечты.

Вместо ответа он молча прижался губами к ее руке.

* * *

…Зеленый свет струился отовсюду. С главного экрана Руссову улыбался диск Альфы Эридана, разбрасывающий в пространство дрожащие, переливающиеся голубоватыми тонами зеленые стрелы. Синеватый ореол короны нового солнца и искры, вспыхивающие на шкалах приборов, заставляли жмурить глаза. Он стоял у пульта рядом с Вареном, изредка касаясь его руки, и уверенно вел «Палладу» к средней планете системы — планете, окутанной зелено-голубым одеялом атмосферы. Мощно пели ядерные тормозные двигатели. Корабль, повинуясь его командам, плавно вошел в верхнюю атмосферу неведомой планеты…

Когда утихло дрожание корпуса «приземлившейся» «Паллады», Варен одобрительно сказал Руссову:

— Мастерская посадка! Ты неплохо освоил управление кораблем.

— Как красиво! — воскликнула Светлана, указывая на боковой экран, где в лучах зеленого солнца предстала их глазам волшебная страна.

— Приготовиться к высадке на планету! — прокатилась по астролету команда, повторенная автоматами во всех отсеках.

Люди привычно выполнили процедуры, требуемые техникой космической безопасности, облачились в скафандры биологической защиты и, сгибаясь в ураганном потоке рвущегося из выходного тамбура «Паллады» воздуха, ступили на почву планеты. Было раннее утро чужого мира. Еще холодные лучи солнца пробивались сквозь просветы близкой рощи; длинные тени пестрили широкую, заросшую пышной травой равнину; с трех сторон стоял гигантский лес, поражая взгляд удивительно яркой желтой и оранжевой листвой; деревья, напоминающие хвощи и папоротники прошлых геологических эпох Земли, утопали в легкой утренней дымке: первозданная тишина этого мира была так отчетлива, что невольно навевала страх. Непривычное иссиня-фиолетовое небо, по которому катились волны нежнейшего желтого света, казалось, опрокидывалось в изумрудно-фиолетовый океан, расстилавшийся далеко у горизонта.

Громкий голос Варена, раздавшийся в шлемофонах астронавтов, вывел их из созерцательного оцепенения.

— Не будем медлить, — промолвил он. — Готовьтесь в первую разведывательную экспедицию…

Когда улеглось волнение дорожных приготовлений, а Жонт уже включил двигатель гусеничного атомохода, Варен обратился к астронавтам:

— Друзья! А кто же останется охранять корабль?…

Воцарилось напряженное молчание. Никому, вероятно, не улыбалось сидеть в порядком надоевших за время полета стенах «Паллады», в то время как волшебная страна манила своими неразгаданными тайнами.

Варен некоторое время понимающе смотрел на товарищей.

— Придется бросать жребий? Я не хочу никого принуждать.

Все согласились. Жребий скучать на корабле выпал на долю Руссова. Заняв места в атомоходе, астронавты нетерпеливо поглядывали на Варена, который говорил Руссову:

— Закройся в звездолете и не выходи наружу, пока мы не вернемся. Следи за нами в телевизор АРАТа. (Антигравитационный радиоуправляемый автомат-телепередатчик.)

…Гудя точно рассерженный шмель, атомоход медленно спустился к лесу. Руссов провожал его глазами до тех пор, пока он не скрылся в высокой траве. Руссов глубоко вздохнул и, полюбовавшись световой феерией, разыгрываемой в атмосфере лучами восходящей Альфы, возвратился в астролет, чтобы включить механизм, приводящий в действие телепередатчик. В корпусе «Паллады», у основания гребня приемника равновесия, с мягким шорохом откинулась часть обшивки, из люка вылетела серебристая, почти игрушечная ракета. Еле слышно жужжа, она описала над «Палладой» два круга и, подчиняясь радиокомандам из корабля, поплыла на юго-восток, догоняя ушедшую экспедицию. Через несколько секунд путешественники, уже углубившись в первобытный желто-оранжевый лес, заметили у себя над головой послушно следующую за ними ракету- телепередатчик.

Руссов смотрел на экран телевизора, с глубоким интересом наблюдая за продвижением атомохода. Машина пробивалась сквозь дремучие заросли диковинных растений. Руссов слышал приглушенный звуковым преобразователем надрывный гул двигателя. Атомоход с треском валил деревья. Неожиданно лес кончился, перед исследователями открылся широкий морской простор. Солнечный шар неистово плавился над первобытным океаном, рассыпая по гребням невысоких длинных волн легкие искрящиеся блестки. Далекий горизонт тонул в золотом сиянии. Прибрежная галька, отполированная прибоем, казалась перламутровой. Фиолетовые тени, отбрасываемые странными растениями, подчеркивали необычность утренних красок.

Руссов видел, как товарищи разбрелись по берегу. Каждый нашел себе дело. Светлана воинственно нацеливалась портативным телефотоаппаратом то на фиолетовую даль моря, то на сплошную стену прибрежного леса, то на странных рыб, высовывавших из воду свои морды с выпученными глазами. Неуклюже подпрыгивая, биолог тщетно пытался настичь небольшое ящероподобное создание. Оно быстро убегало от него вдоль кромки леса. Два геолога деловито орудовали инструментами у желтоватых скал, венчавших мыс в двухстах метрах от атомохода. Химик брал пробы воды и грунта, а ботаник, казалось, готов был завалить кузов машины охапками растений и цветов. Варен вместе с физиком и астрономом занялся проверкой аппаратуры для определения состава излучений зеленого солнца.

— Посмотрите на это чудо-юдо! — воскликнул вдруг химик, указывая на море.

С громким плеском расступились волны, и земляне увидели нечто громадное, чудовищное, поражающее воображения. Сначала показалась титаническая змееподобная голова, усеянная странными кроваво-красными наростами, затем появилось неимоверно толстое, гибкое, скользкое, извивающееся тело; оно поминутно меняло свою окраску от слабо-голубой до ослепительно-синей. Светлана подбежала к самой воде, спеша запечатлеть на пленку чудовищного Протея местных вод. Но морское чудище, злобно сверкнув на нее своим единственным глазом, равнодушно повернулось боком и замерло, нежась на солнце.

— Какая жалость! — сокрушалась Светлана. — Мне не удалось сфотографировать его в анфас. Неужели не повернется?…

Исследователи, побросав свои занятия, сбегались к берегу, чтобы получше рассмотреть рыбоящера.

— Сейчас мы заставим его обратить на зрителей внимание!… проворчал физик и, прежде чем Варен успел остановить его, выстрелил в зверя. Ослепительный тонкий шнур, исторгнутый из раструба атомного излучателя, вонзился в тело чудовища.

Все последующие события произошли, как показалось Руссову, в течение едва ли тысячной доли секунды. Рыбоящер страшно взревел, мгновенно сбросил ярко- синюю окраску, став почти прозрачным, судорожно сократился — и вдруг на берег пала голубая молния, вернее, пульсирующее переливающееся цветами моря длинное облако. По скафандрам астронавтов зазмеились искрящиеся звездочки.

Светлана бессильно поникла на оранжевый песок. Стоявшие поблизости от нее астронавты тоже упали как подкошенные и больше не встали. Варен, два геолога, математик и программисты, находившиеся дальше всех от берега, пострадали, вероятно, меньше других, так как судорожными рывками ползли к атомоходу. Еще и еще раз вдогонку им, на лежащих, на атомоход падало иссиня-голубое облако. Варен успел добраться до машины, но так и застыл, перебросив половину туловища через борт…

Руссов вскочил на ноги, бессмысленно наблюдая за рыбоящером, который как ни в чем ни бывало резвился в воде. Потом он скрылся в волнах и больше не показывался. Коротко, невнятно вскрикнув, Руссов бросился надевать скафандр. Спустя две минуты он уже бежал по тропе, впервые от начала времен проложенной атомоходом на этой земле. Он бежал, не чувствуя ни усталости ни бодрости, как бегут пораженные ужасом люди, машинально отводя в сторону толстые стебли трав и пышные шапки невиданных цветов. Иногда он падал, зацепившись ногой за корягу или ствол поверженного атомоходом дерева, и недвижно лежал, не имея сил подняться. В этом лесу было невероятно жарко: наручный электронный термометр, вмонтированный в обшлаг скафандра, показывал 60 градусов выше нуля. И это в «тени» тропического леса! Пот лил с Руссова градом, слепя глаза; он вынужден был остановиться, чтобы до отказа включить регулятор охлаждения и кондиционирования воздуха в скафандре.

Двенадцать километров, отделяющих место катастрофы от «Паллады», задыхаясь и падая от усталости, он с трудом преодолел за полтора часа.

Астронавты, пораженные разрядом неведомой энергии, лежали в самых разнообразных позах. Ближе всех к воде лежала Светлана; она свернулась калачиком, как будто намеревалась поспать на этом перламутровом галечном берегу под убаюкивающий рокот прибоя. Руссов увидел ее лицо, тронутое мгновенным страданием, плотно сжатый рот, длинные стрелы ресниц на бледной щеке. Острая боль пронзила его сердце. Он лихорадочно осмотрел всех товарищей, еще надеясь на чудо… Мысль об одиночестве ужаснула его. Когда он, двигаясь от берега и поочередно осматривая астронавтов, достиг атомохода, последняя надежда покинула его: все были мертвы! Тихий звук над головой заставил его испуганно вздрогнуть и посмотреть вверх: антигравитационный передатчик продолжал безучастно кружить над местом трагедии, с бесстрастной точностью автомата посылая на экран «Паллады» цветные изображения. Он вспомнил, что не возвратил передатчик на корабль. Этот звук напоминал ему теперь похоронный звон.

«Что же это?… Как же это?…»- беззвучно шептал Руссов, опускаясь на землю. «Один… совсем один… и до Земли двадцать три парсека». Он встал, подошел к физику, сраженному, как Светлана, у самой кромки берега. «Какой вид излучений мог убить их?… Может быть, это не смертельно?… Обыкновенный паралич?…» Он впился взглядом в шкалы приборов, укрепленных на груди физика. Цветной шарик индикатора тихо покачивался над синей буквой «э». «Электроны!…- с облегчением подумал Руссов. Поток электронов! Чудовище выбрасывает электрические разряды». Он снова посмотрел на стрелки приборов. Сумматор показывал 1825 киловатт. Такова была мощность разряда, настигшего его товарищей! Только высокотемпературное зеленое светило могло породить на этой планете формы жизни, способные аккумулировать и излучать электрическую энергию столь мощными порциями. Потом он мысленно оценил защитные свойства скафандров, и искра надежды забрезжила в его сознании. «Возможно, просто тяжелый электрический шок?» Перед его глазами встало сферическое здание Института космических травм, расположенное на северо-восточной окраине Города Вечности. Там излечивали и не такое… Да, но ведь он совершенно один! И до Города Вечности семьдесят световых лет. Анабиоз! Гипотермия! Вот что спасет товарищей от необратимых изменений в их организмах на долгом пути к солнечной системе. Его лицо стало сосредоточенным, суровым. Он знал теперь, что должен делать. Прежде всего защитить товарищей от действия могучего зеленого солнца, от его пламенных лучей. Наручный термометр показывал 70 градусов жары! Поминутно оступаясь на шуршащей гальке, он торопливо перебегал от одного к другому, выводя регуляторы охлаждения на каждом костюме влево до упора. Это должно было обеспечить нулевую температуру внутри скафандров. Затем он стал переносить товарищей к атомоходу.

* * *

Альфа Эридана прошла зенит и стала медленно клониться к западу, когда он, еле двигая ногами от усталости, наконец, сел за руль и включил двигатель; но вместо знакомого пения атомного реактора ощутил пугающую звонкую тишину. Он снова включил двигатель — и снова тишина. Недоумевая, Руссов поднял капот. В глаза ему сразу бросился светящийся диск счетчика излучений. «Ионизация нарастает!- кричал ему красный зрачок.- Уходи». Вероятно, одним из разрядов ударило по двигателю атомохода. Многочисленные короткие замыкания, о которых свидетельствовали оплавленные, сгоревшие концы проводов, контакты и сердечники реле, нарушили взаимодействие всех частей автоматической схемы, вывели из строя защитные экраны и каскады реактора, и теперь его излучение просачивалось наружу, с каждой минутой усиливаясь. Он еще раз взглянул на счетчик — пять тысяч рентген в час… Это предел, выше которого скафандры уже не защищают!…

Нельзя было оставаться в атомоходе ни минуты больше. Он бросился выносить тела товарищей из опасной зоны.

Мерно рокотал фиолетовый прибой, ему вторил глухой шум деревьев на опушке леса, а Руссов, задыхаясь и тяжело переставляя непослушные, будто свинцовые ноги, все отмеривал мучительно-длинные метры: восемьдесят шагов с тяжелой ношей до опушки леса, восемьдесят шагов обратно. И так ровно одиннадцать раз. Когда он бережно опустил на землю последнего астронавта, ему сделалось плохо. Он с полчаса отдыхал в каком-то странном полусне. Когда он с трудом поднял голову, ярко-желтое веко заходящей Альфы Эридана скрывалось за красноватым горбом лесистого мыса справа от него. Усталость, тяжесть в голове и грозное настоящее вернули его в состояние угрюмой напряженности. «Что же делать?… Атомоход неисправен… До «Паллады» двенадцать километров… Почему в корабле нет запасного атомохода? Постой, постой!… А гравиплан! Ура! Гравиплан!…» Он закричал от радости. Ведь в «Палладе» есть гравиплан, большая вместительная машина! Ему надо лишь добраться до корабля… Вдруг он замер. Он вспомнил, что гравиплан разобран, что механик и электронный инженер перед посадкой обсуждали схему сборки машины; гравиплан существовал лишь в виде более или менее крупных узлов и деталей, укрытых в грузовом отсеке. Руссов бессильно опустился на землю. Одному ему не собрать гравиплан — по крайней мере до тех пор, пока он не будет знать его устройства и взаимодействия частей так же хорошо, как знали это Жонт и электрогравик Федоров. Как же быть? Идти налегке в звездолет, бросив здесь товарищей, и приниматься за изучение схемы гравиплана? На это уйдет, наверное, несколько месяцев. Да, но товарищи не могут здесь находиться больше двух-трех дней. Они должны быть как можно быстрее погружены в спасительный холод гипотермии… Как же доставить их в корабль?… Он в отчаянии повел головой и с трудом встал на ноги. На фиолетовом небосводе зловеще догорала желтая заря. «Не уйдешь отсюда!- крикнула ему заря.- Да, да, не уйдешь…», «Мы тебя не выпустим!…»- кивали ему еще алевшие в лучах солнца верхушки гигантских «папоротников», и даже равнодушные ко всему звезды, рассыпавшиеся в небе узорами незнакомых созвездий, неодобрительно щурились и злорадно подмигивали ему.

Руссов все-таки пошел опять к атомоходу, мучительно размышляя о том, как найти выход из этого отчаянного положения. Носить по одному человеку к звездолету? Одиннадцать раз туда, одиннадцать раз обратно… двенадцать километров и еще двенадцать километров… почти триста тысяч шагов, причем половину пути с тяжелым грузом… Он понял, что это ему не под силу…

Так же как и в земных тропиках, ночь здесь наступила внезапно. Он ощупью нашел защелки и в раздумье откинул пластмассовые борта атомохода. «Тупица! Вот платформа для перевозки! Борт!» Догадка окрылила Руссова. Он быстро нашел необходимые инструменты и, включив нашлемный прожектор, снял боковые борта атомохода. Яростно орудуя инструментами, он пробил на передней кромке каждого из бортов по два отверстия, продел в них гибкий канат, благодаря судьбу за то, что он оказался в ящике запасных деталей, и, впрягшись в лямки, почти бегом потащил обе «платформы» к чернеющим вдали телам товарищей.

Руссов бережно разместил тела товарищей на обоих бортах и со вздохом подумал о том, что, пожалуй, оба «поезда» сразу ему не свезти. На каждом листе — шесть человек, полтонны драгоценного груза. Он напрягся и потянул одну из платформ. Она тяжело сдвинулась с места. «Это нелегко… но нужно довезти… надо». Он решительно впрягся в первый «поезд».

Стало совсем темно. Нашлемный фонарь бросал вперед дрожащий, неверный луч света. Первобытный лес встретил его мраком, зловещим, настороженным молчанием, изредка нарушаемым сонным хлопаньем крыльев уснувшей птицы да какими-то неясными шорохами. Он внутренне содрогнулся, но вскоре успокоился, вспомнив, что у него есть мощный атомный излучатель. Он остановился, взял излучатель и передвинул рычажок генерации излучений на красное деление. Теперь излучатель мог своим лучом расплавить самые твердые породы.

Руссов останавливался через каждые сто метров. Его сердце отчаянно колотилось, не хватало дыхания, каждый новый шаг вперед был мучительной пыткой. Нечеловеческие усилия, которые он был вынужден прилагать, чтобы тянуть вперед тяжелый «поезд» с астронавтами, вскоре окончательно истощили его. Мускулы ног и рук отказывались повиноваться. Лямки невыносимо резали плечи, плотно вдавившись в упругую ткань скафандра. Но он шел, тяжело переставляя ноги, делая в час не более километра. Лесу, казалось, не будет конца. Он потерял представление о времени и месте, но все шел и шел, спотыкаясь, падая, вставая, чтобы сделать два-три судорожных рывка вперед, и снова падал. Наконец он упал, попробовал подняться и не смог. Тяжелый сон сковал его усталое тело.

…Проснувшись, Руссов не сразу вспомнил, как попал в эти места. Уже брезжил рассвет. Верхние листья растений затлелись золотыми искрами, впереди в просветах деревьев зеленело небо. Он тупо посмотрел на одеревеневшие руки: пальцы распухли, а ладони болезненно горели. Удивленно вглядывался он в просыпающуюся красоту чужого утра. Оказывается, он уже почти достиг границы леса. Почувствовав прилив энергии, он встал, смахнул капли росы, растекшиеся по стеклу шлема, и снова двинулся вперед. Вдали у горизонта уже сверкал корпус «Паллады». Он достиг звездолета за каких-нибудь пять часов, но у входного люка силы оставили его. Он снова упал и, обессиленный, целый час оставался недвижим.

В конструкциях входных и выходных люков было предусмотрено все: едва он осторожно нажал диск, скрытый в углублении корпуса, как со звоном отскочила крышка люка и сразу же мощно загудел воздушный поток биологической экранировки. Автоматический подъемник доставил его и платформу с товарищами в первый тамбур. Люк мгновенно захлопнулся. Во втором и третьем тамбурах биологическая обработка, автоматически производимая особыми аппаратами, уничтожила все живое, что могли они занести с собой на поверхности скафандров.

Так как его страшно мучила жажда, он поспешил снять шлем и жадно выпил целый термос «звездного нектара». Потом бросился освобождать товарищей из скафандров. Перенося в анабиозную ванну Светлану, он с болью в душе чувствовал, как холодны ее руки, и, прежде чем закрыть прозрачную крышку гипотермического резервуара, поцеловал в ледяной лоб.

— Ты будешь жить… — прошептал он. — Мы должны победить смерть и космос…

Пока он утолял голод, глаза его не отрывались от экрана. Со слепой точностью телепередатчик продолжал описывать свои круги над атомоходом, неизменно посылая в звездолет изображения. Атомоход со снятыми бортами напоминал раненого зверя. Второй «поезд» с астронавтами по-прежнему темнел у опушки леса. Это успокаивало Руссова: звери чужого мира не тронули людей за время его отсутствия. По океану шли гигантские валы, свежий ветер срывал гребешки пенных волн. Несколько раз по экрану мелькнули головы вчерашних рыбоящеров и скрылись среди пляшущих водяных гор. Он встал и выключил экран, одновременно дав автомату команду возвратить телепередатчик в корабль.

Через несколько минут он уже был в пути. «Надо успеть до ночи вернуться в звездолет», — думал он, подгоняя себя, но войдя через два часа в лес, понял, что ему не успеть: день здесь был гораздо короче, чем на Земле. Однако его чувства настолько притупились, что он не испытывал никакого страха перед неприятной перспективой вторичного ночного путешествия через лес. Он посмотрел вверх, на глухо шумящие кроны деревьев. В просветах листьев не было видно звезд, как в прошлую ночь. Вероятно, небо заволокло тучами. Было темно, как в угольном мешке. Внезапно хлынул такой ливень, какого он не видел даже в тропиках Элоры пять тысячелетий назад. С неба падала сплошная водяная стена. Почва мгновенно размокла, его ноги скользили и вязли в грязи. К счастью, ливень кончился скоро — так же внезапно, как и начался.

Идти стало несравненно труднее. К побережью он вышел в три часа ночи по своим часам. Так ли это было на самом деле, он не знал. Во всяком случае, была глухая ночь. Побережье стонало под чудовищными ударами ветра и прибоя. Казалось, что в такую бурю все живое в море должно было спрятаться в тихие придонные заводи. Однако из темноты неслись леденящие душу хрипы, рев и скрежет. Внезапно черный мрак пронизали знакомые ему голубые мечи разрядов, перекрещиваясь и накладываясь друг на друга. Вероятно, там происходила яростная схватка двух электрических чудищ, не обращавших никакого внимания на разыгравшийся шторм.

Цепляясь руками за все, что попало, Руссов с величайшим трудом тянул «поезд» по пологому подъему. Журчали сотни ручейков, бегущих из леса к морю. Их породил этот короткий ливень. «Поезд» свободно скользил по раскисшей почве, но зато Руссов не мог найти надежной опоры для ног, часто падал в грязь. В результате за час он прошел едва ли больше километра. Тогда, опираясь на колени и руки, он пополз на четвереньках. Движение замедлилось еще больше, но сил теперь он тратил гораздо меньше. Луч нашлемного прожектора в такт движению зигзагами метался по стволам деревьев, выхватывая из мрака то пышный цветущий куст, усыпанный, точно бриллиантами, крупными каплями воды, то морщинистый ствол дерева-гиганта, то нагромождение бурелома. Ему казалось, что он ползет уже тысячу лет, а лесу ни конца ни края не видно. Вдруг впереди себя он услышал могучее дыхание и, выключив фонарь, в страхе остановился. Всеми клетками своего тела он ощущал, что там, в непроницаемой темноте, притаилось что-то огромное и страшное. Руссов пролежал, вероятно, долго, не зная, что предпринять, и боясь пустить в ход атомный излучатель, так как не был уверен, что сразу поразит хищника. Не собирался уходить и зверь. Наконец Руссов решился и, нащупав в темноте излучатель, послал в чащу пронзительно-белый луч. Впереди что-то подпрыгнуло, затрещали кусты, раздался злобный рев. Вслед за тем Руссов почувствовал, как над ним пролетело в воздухе что-то огромное, гибкое и тяжело обрушилось на кусты в десяти шагах позади него. Страшно хрипя, это «что-то» поползло к нему. Тогда Руссов, не помня себя от страха, то тех пор хлестал излучениями по приближавшемуся чудовищу, пока оно не затихло.

Незаметно посветлело, так как начинался рассвет; он смутно различил оскаленную морду какого-то апокалипсического чудовища, длинные мощные лапы- крючки и гигантское туловище, исполосованное причудливыми узорами неопределимого во мраке цвета.

Потом он опять двигался на четвереньках, всхлипывая от напряжения, поминутно засыпая и просыпаясь. Позднее утро застало его на равнине. Сильный ровный ветер быстро сушил мокрую почву. В воздухе дрожали дымные испарения…

К астролету он подошел уже к вечеру не на «втором», а, наверное, на «четвертом дыхании» и упал в последний раз. Засыпая тут же, у входного люка, он слабо улыбнулся, радуясь, что кончился этот невыносимый поход.

* * *

Двое суток он отсыпался в салоне, не вставая даже для того, чтобы поесть. Теперь ему были не страшны никакие стихии этой планеты. Несокрушимые стены «Паллады» защищали его. Товарищи покоились в анабиозе.

На третьи сутки Руссов проснулся, чувствуя себя вполне отдохнувшим, если не считать тупой, ноющей боли во всем теле. Два сеанса в кабине освежающий излучений, высокотонизированная пища и «звездный нектар» окончательно вернули ему силы и бодрость. Пора было думать об отлете.

Он вошел в Централь Управления и с некоторым смущением обвел глазами сложное нагромождение приборов, кнопок, циферблатов, ряды роботов. «Не бойся,- сказали они,- ты ведь с нами знаком». Он вздохнул, потому что не мог вот так, сразу, включить двигатели и устремиться к родной Земле. Программа… Сумеет ли он составить ее без помощи математика, астронома, программистов?… Где-то в невообразимой дали пространства, за квадрильоны километров отсюда, плывет в космосе родное Солнце, увлекает за собой планеты и Землю, пробегая каждую секунду 250 километров; с неменьшей скоростью мчится в пространстве и Альфа Эридана со своими планетами; трудно, очень трудно попасть кораблю «в цель»! На протяжении двух десятков парсеков пути его подстерегают гравитационные возмущения, искривляющие курс, межзвездные магнитные поля, искажающие показания приборов, сотни неучтенных случайностей… А ведь траекторию полета нужно проложить строго по прямой, ибо только по прямой может двигаться звездолет с субсветовой скоростью. На Земле перечень команд роботам, выдерживающим лучеподобную траекторию, готовит огромный Вычислительный Центр Города Вечности. Руссов знал, что набросок команд для обратного пути вчерне подготовил тот же Центр. Но вот уточнение программы необходимо проводить только здесь, на месте, когда известны последние данные, относящиеся к местоположению корабля. Уточнение производил бы весь экипаж «Паллады» в течение, может быть, нескольких недель. А теперь он один…

В сейфе Варена он быстро разыскал черновую схему программы, заготовленную еще на Земле, и прошел с нею в информарий-библиотеку. Он должен теперь напрячь все свои способности, мобилизовать всю свою волю, чтобы в ходе анализа и расчетов заполнить вот эти пустующие клетки перфолент двоичными числами, этими до смешного простыми сочетаниями отверстий на ленте, за которыми, однако, скрываются целые Гималаи знаний, труда и расчетов.

Вскоре Руссов напоминал студента древних веков, который начал готовиться к экзамену в то время, когда до сессии остается немногим меньше суток. Он работал яростно, потеряв счет часам и дням, делая лишь короткие перерывы для сна. Электронные счетные машины- его верные помощники- работали без устали. Волны Времени беззвучно проносились над ним, а он, ничего не видя и не слыша, плыл в его потоке. Дни нанизывались на дни, складываясь в недели и месяцы. Его мозг изнемогал в дебрях тензорного и вариационного исчислений, как изнемогало недавно тело в чаще первобытного леса…

…И вот как будто все. Пустующие клетки перфолент были, наконец, заполнены. Сознание медленно освобождалось от дурмана цифр, уравнений, алгоритмов. Он долго смотрел на циферблат релятивистского Счетчика Времени, пока не осознал, что прошло не менее года с тех пор, как он сел за вычисления. Он не поверил этому и еще раз вгляделся в Счетчик. Все было правильно…

Чуть слышно шурша, перфолента уползла в окошечко входного устройства Электронного Мозга. Теперь уже от воли Руссова не зависела работа сложнейших электронных систем «Паллады». На его долю оставались функции наблюдения, контроля и аварийного вмешательства. Он еще раз мысленно проанализировал исходные предпосылки своих расчетов. Как будто все правильно. Но где-то в глубине сознания таилось какое-то неясное чувство сомнения и неуверенности. Все ли он учел при составлении программы? А вдруг в каком-то пункте расчетов он допустил ошибку, просчет, неточность?… Усилием воли он отбросил эту мысль, объясняя ее переутомлением, и решил хорошенько отдохнуть перед ответственным этапом взлета с планеты и вывода «Паллады» на прямолинейный участок маршрута.

…Настал час отлета. С бьющимся сердцем Руссов включил астротелевизор, прощальным взглядом окинул желто-оранжевые леса, пышные равнины, заросшие высокой, в рост человека, травой, фиолетовое небо. «Вперед»,- громко произнес он, подбадривая себя, так как его угнетали тишина и безмолвие, царившие в корабле, в котором он был единственным членом экипажа, и решительно нажал кнопку Предстартовых Операций. Тонко запели роботы, управляющие шасси. Он не видел, как сложная система «умных» механизмов плавно втянула в корпус звездолета гигантские посадочные клещи, но услышал глухой рев двигателей вертикальной подвески корабля, медленно поднимавших астролет носом в зенит. В тот момент, когда «Паллада» встала во весь свой тысячеметровый рост, автоматически включилось ожерелье ядерно-водородных стартовых двигателей. Корпус звездолета отозвался на это крупной вибрацией. Точно штанги титанического домкрата, огненные столбы раскаленных газов сначала медленно, а потом все быстрее поднимали ракету над сожженной почвой. Толстые стебли трав, шипя и лопаясь, свертывались в жгуты, протягивая к небу опаленные скрюченные отростки, как будто грозя уходящему в космос пришельцу.

Руссов включил вихревую защиту жилых помещений корабля. Он мысленно представил себе, как в сверхпроводящем кольцевом пространстве, охватывающем салон, анабиозные ванны и Централь Управления, заструились мощные вихревые токи, создавая поле антигравитации, нейтрализующее любые перегрузки. На бесчисленных шкалах прыгали огоньки, мерно отстукивал секунды автомат- метроном. Через шесть минут корабль вышел на стационарную орбиту и, подчиняясь командам роботов, проделал ряд эволюций. В верхней точке полуэллиптической орбиты автоматически включилась главная двигательная система: коротко перемигнулись синие лампочки, поднялись и опустились белые клавиши контактов, на овальном экране в центре пульта красные линии обрисовали схему процесса, разрастающегося в недрах радиоквантовых генераторов. Руссов как бы просматривал замедленную в миллиарды раз киносъемку. Вот в нижней полусфере возбудителя беззвучно распустился пышный букет, вокруг которого бешено извивались фиолетовые змеи — это заработала термоядерная «запальная» свеча, мгновенно зажегшая «костер» внутринуклонного распада. Энергия этого распада, в миллион раз более концентрированная, чем энергия деления ядер, неиссякаемой рекой лилась в гигантские цилиндры квантовых преобразователей, откуда после сложных модуляций в магнитных полях в виде радиоквантов падала на пятисотметровый параболоид, параллельным пучком извергавший их в пространство. Альфа Эридана на глазах превращалась в обыкновенную зеленую звезду, одну из многих других…

Роботы и автоматы трудились безупречно, о чем свидетельствовала изумительно стройная симфония, в которую сливались «голоса» приборов. Стрелка акцелерографа прочно стояла на отметке «10 g». Пошли восьмые сутки разгона. Все было как будто в порядке, но Руссова продолжали одолевать сомнения, потому что некому было их рассеять. Потом навалилась тоска одиночества, по сравнению с которой грусть о прошлом показалась ему капризом избалованного ребенка. Во сне его мучили кошмары, в которых причудливо нагромождались события и впечатления настоящего и прошлого: то он яростно боролся с электрическим рыбоящером в бешеном кружении волн и, проглоченный им, просыпался, изнемогая от ужаса; то вновь переживал гибель товарищей и, задыхаясь от непомерной тяжести, полз по первобытному лесу; то блуждал, подобно астральной субстанции, в призрачных, полных опасностей джунглях Элоры; или видел себя в кругу старых друзей-циолковцев, соратников по космической одиссее третьего тысячелетия, из которой никто из них не вернулся на Землю; то вновь, как в юности, вел «битву за антивещество» под руководством великого преемника Эйнштейна Ганеты — и затаив дыхание с восторгом наблюдал чудо- управляемый реактор аннигиляции, открывший человечеству путь к другим солнцам вселенной; то оплакивал смерть Чандрагупты, вместе с которым они так отчаянно боролись с непонятными силами Антимира…

…В то «утро» он проснулся совершенно разбитый, с какой-то необъяснимой тяжестью на сердце. Все у него валилось из рук. Пытался заняться чтением — и не смог; попробовал есть — пища показалась ему пресной и безвкусной. Некоторое время он машинально слушал, как Счетчик Расстояний каждые две минуты звонко отсчитывал микропарсеки, остающиеся за кормой «Паллады»; бесцельно потрогал рукоятки аварийного управления, посмотрел на главный экран, где переливались фиолетовые точки звезд. «Паллада» беззвучно неслась в пространстве со скоростью в «шесть девяток после нуля». «Пройдена почти половина пути,- подумал Руссов. — Хорошо бы лечь в анабиоз и сразу провалиться в блаженное небытие…» Это была чрезвычайно заманчивая мысль. Он долго колебался, борясь с соблазном, и, наконец, решился. Однако не успел он еще закрыть за собой дверь анабиозной каюты, как остановился точно вкопанный. В убаюкивающей песне гравиметра вдруг возникла какая-то новая мелодия. «Неисправность!»- молнией пронеслось у него в голове, но гравиметр опять запел густо и ровно, и он успокоился. В следующее мгновение «голос» прибора резко изменил свою тональность, звук стал нарастать и повышаться. Он бросился к пульту и положил руки на рукоятки аварийных рычагов, не сводя глаз с указателя. Стрелка гравиметра медленно, но неумолимо ползла к красной черте, отмечая предельно допустимый при данной скорости звездолета потенциал тяготения. Вместе с движением стрелки все тревожнее кричал звуковой анализатор: 2Опасность!» Руссов вздрогнул от резкого воя сирены, который прозвучал в тот момент, когда стрелка достигла красной черты. Его ослепила красная вспышка индикатора на груди сторожевого робота сигнала отключения главного двигателя. Руссов на миг растерялся. «Впереди- тяготеющая масса!.»- ужаснулся он. Вслед за тем загрохотали тормозные двигатели. Подвижная шкала акцелерографа стремительно побежала влево, показывая чудовищное замедление: сто «g… восемьсот… десять тысяч». Замедление было так велико, что на мгновение перегрузка превысила потенциал антитяготения. Его швырнуло в кресло пилота, вдавливая в губчатую обивку. Раздался пронзительный звон- это автоматически включилась система, усиливающая поле антитяготения,- и перегрузка исчезла. Гравиметр уже не пел, а пронзительно выл жутким, хватающим за душу «голосом», несмотря на то, что скорость корабля стремительно уменьшалась. «Тяготеющая масса или край слабого поля гравитации?»- лихорадочно гадал Руссов, жмурясь от тревожного мигания аварийных огней. «Тормозить или наращивать скорость?… Судя по карте Вычислительного Центра, на этом пути не должно быть тяготеющих масс… неужели навигационная ошибка?…» Он был достаточно опытен, чтобы сразу понять, что впереди — невероятно сильное поле тяготения, и почти инстинктивно выключил тормозные двигатели. В наступившей тишине его руки лихорадочно шарили в сейфе Варена, перебирая записи, ленты и таблицы. Время от времени глаза его впивались в черный провал экрана астротелевизора. Если бы это была звезда, то он давно бы увидел ее… Может быть, «инфра»? Об этом сказал бы инфракрасный локатор… Пылевидное облако?… Его присутствие здесь, на изученном участке вселенной, совершенно невероятно. Что же может быть?…

Он терялся в догадках. Потенциал тяготения на шкале гравиметра уже превышал все известные ему величины: силу притяжения Солнца, Альфы Эридана, рядовых инфракрасных звезд, пылевых сгущений.

Руссов продолжал перебирать записи Варена, хотя внимательно изучил их при составлении программы; подсознательное чувство заставляло его что-то искать. Внезапно — это было словно наитие — он вспомнил слова, которые Варен еще в пути к Альфе Эридана сказал в ответ на замечание или вопрос второго штурмана Марио: «Да, да… на одиннадцатом парсеке обратного маршрута… если сделать поворот на 32 градуса по направлению к южному галактическому полюсу… через три парсека встретится потухший белый карлик Цвикки…» Капли холодного пота выступили у него на лбу. «Что это еще за белый карлик Цвикки?…» Он никогда не слышал о такой звезде. На курсовой диаграмме ее не было. Тогда он включил памятную электронную машину и стал просматривать астрономические каталоги, но и здесь не нашел упоминания о загадочной звезде. Страх и неизвестность заставили его снова включить тормозные двигатели. Под их громовой гул он опять начал утомительные поиски, чувствуя, что, если не найдет разгадки странного поведения «Паллады», — гибель неизбежна.

Удар гонга пронизал его, точно электрический ток. Он нервно обернулся к пульту: это еще раз автоматически включился робот, повышающий напряжение антитяготения. На экране памятной машины плыли уже последние записи научных сообщений и заметок, сделанных Вареном перед самым стартом «Паллады», как об этом говорили значки на полях. Вот он наткнулся на информацию Высшего Совета по освоению космоса. Сухие строчки записи сразу разрубили весь узел загадок и неясностей. «Звезда Цвикки,- писал Варен, — это закончивший свой жизненный путь сверхкарлик, невидимый в пространстве… сила тяготения немногим меньше, чем у звезд, останавливающих лучеиспускание. Сообщение о потухшем сверхкарлике получено из Совета за два часа до отлета… Однако нас эта звезда не интересует, так как лежит в стороне, в четырех парсеках по направлению к южному полюсу Галактики. Ее координаты…»

Сверившись по звездной карте курсографа и отметив кружочком местоположение страшного потухшего светила, Руссов упал в кресло. Глаза его расширились от ужаса и отчаяния… Он понял, что неточно проложил маршрут, нацелив корабль не на Солнце, а чуть в сторону. Он мучительно вспоминал, где, на каком этапе программирования мог допустить ошибку, но вскоре отказался от этой затеи, сознавая, что для обнаружения ошибки необходимо заново проверять все расчеты и вычисления. На это уйдет целый год. Теперь собственное положение открылось ему во всей своей пугающей простоте: не к Солнцу мчится «Паллада», а прямо в инертный океан гравитации, выплыть из которого никому еще на удавалось…

Однако его отчаяние длилось не больше минуты, ибо надо было действовать. И он знал теперь, что делать. Бороться до последнего эрга энергии, до последнего грамма топлива в корабле! И странное дело: когда он принял решение, он почувствовал облегчение. Не было ни страха, ни растерянности. Только холодное мужество борца, идущего на гибель. Твердой рукой он взялся за аварийные рычаги. Скорость «Паллады» между тем упала настолько, что можно было сделать поворот на несколько румбов, не рискуя разрушить корабль. Он посмотрел на шкалы указателей расхода энергии и включил радиоквантовые генераторы на восемь десятых полного режима генерации. Одновременно с этим тангенциальные двигатели, работая на пределе, повернули корабль на тридцать градусов к востоку. Содрогаясь и вибрируя, «Паллада» начала титаническую борьбу с косной силой тяготения…

Двести сорок два часа, ни на секунду не утихая, двигатели извергали в пространство биллионы киловатт энергии, но скорость корабля продолжала медленно падать. Это могло означать лишь одно: сверхкарлик Цвикки прочно держал жертву в своих объятиях. Словно миллиарды чудовищных по силе рук медленно медленно, но уверенно увлекали корабль в пучины безмолвия и мрака — туда, где материя, побежденная энтропией, обрекала себя на бездействие в течение длинного ряда галактических веков. Гравиметр давно умолк в тщетной попытке зарегистрировать силу тяготения, которая в десятки раз превосходила все, что предусматривали конструкторы. Руссов не отходил от пульта; он оглох от воя приборов, ослеп от непрерывного мигания лампочек и индикаторов; он метался у пульта, то и дело отключая роботы и автоматы, по сигналам неведомых приборов приводящие в действие те или иные системы корабля. Сейчас требовалось только одно: ни на секунду не ослаблять энергетический вихрь, удерживающий «Палладу» на краю гравитационной бездны.

Лишенный отдыха, Руссов почернел и осунулся, ему некогда было как следует поесть; он торопливо проглатывал то, что удавалось найти в ящичке пилота; он боялся заснуть более чем на два-три часа. К исходу двенадцатых суток он настолько ослабел, что почти равнодушно воспринял сообщение расходомера топлива о том, что в корабле осталось всего сорок процентов первоначального запаса энергии. «Когда стрелка покажет ноль процентов, я, наконец, отдохну…» — вяло подумал Руссов. Его охватило тупое безразличие отчаяния, он страшно устал и почти с радостью прислушивался к коварному голосу энтропии: она звала его в мрачные океаны вечного небытия. Он закрыл глаза и бессильно сидел в кресле пилота, опустив руки. В таком положении он оставался долгие минуты, пока корабль изнемогал в борьбе с притяжением сверхкарлика.

Но вот где-то в глубине памяти возникло видение: «спящие» в анабиозе товарищи, которые ждут от него помощи; яркие картины родной Земли, деятельной и счастливой жизни людей, тружеников и его братьев. Они продолжают бесконечно совершенствовать Царство Свободы, скачок в которое начали совершать еще в дни его далекой юности, в дни, когда «Циолковский» уходил к Альфе Центавра. Он почти наяву увидел Светлану, услышал ее грудной голос.

Руссов с усилием поднял отяжелевшую голову. «Надо бороться до конца… до последнего эрга», — прошептал он, включая главный двигатель на полную мощность и стараясь не смотреть на шкалы расходомеров топлива.

Счетчик Времени равнодушно отбил еще двадцать восемь часов собственного времени ракеты. Оставалось тридцать пять часов собственного времени ракеты. Оставалось тридцать пять процентов энергии… двадцать шесть… «Паллада», содрогаясь, раскачивалась в черном пространстве. На экранах обзора бесстрастно полыхали какие-то причудливые сияния. Он понял, что это означает: пространство, смятое чудовищным тяготением сверхкарлика, почти замыкалось само в себя, неузнаваемо искажая ход лучей света от далеких светил: звезды с холодным равнодушием взирали на песчинку, барахтавшуюся в могучих объятиях космоса. Одиннадцать процентов от исходного запаса топлива!… Внезапно он заметил, что стрелка указателя скорости корабля стоит на месте! Это могло означать только одно: реактивная тяга «Паллады», в течение четырнадцати суток израсходовавшей три четверти своих гигантских энергетических запасов, уравновесила, наконец, невообразимое тяготение звезды Цвикки, которая так и не показала свой страшный лик на экранах обзора. Корабль мучительно вибрировал в гибельном равновесии. Его двигатели не могли ни на грамм увеличить силу своей тяги- они давно уже работали на опасном пределе, а сверхкарлик уже не мог ничего прибавить к силе порожденного им колосса гравитации. Руссов в отчаянии посмотрел на белый диск регулятора мощности радиоквантовой генерации: он был выведен до отказа. Сознание неотвратимости скорой гибели астролета исторгло у Руссова крик ярости и бессилия. Он уже ни на что не надеялся, даже на чудо. И вдруг пришла робкая мысль: «Стартовые двигатели!… Два миллиона тонн дополнительной тяги!» Руссов рванул диски включения стартовых двигателей, ясно сознавая, что, расходуя стартовое, а, следовательно, и посадочное топливо, лишается возможности посадить впоследствии корабль на Землю или другую планету солнечной системы…

Короткий гром стартовых двигателей прозвучал, как песня побеждающего разума. Стрелка указателя скорости сразу ожила, затрепетала и лениво поползла вправо. Три часа гремела эта песня и умолкла: кончилось ядерно- водородное топливо. По лицу Руссова текли слезы радости: он знал, что победа осталась за ним,- сверхкарлик разжал, наконец, свои объятия. Пронзительный вой проснувшегося гравиметра показался ему небесной музыкой. По мере того как «Паллада» все дальше уходила от сверхкарлика, этот вой постепенно сменялся басистым урчанием; потом звук стал повышаться, в нем появились музыкальные тона — и вот уже снова полилась убаюкивающая песня-сказка свободного пространства!…

Руссов выключил главные двигатели, переводя корабль на инерциальный полет. У него еще хватило сил подняться и дойти до дверей анабиозной каюты. Он хотел сказать «спящим» товарищам, что они спасены во второй раз, но упал на пороге, погрузившись в непробудный сон смертельно уставшего человека… Однако, проснувшись много часов спустя, он все-таки вошел. Подобные гигантским вытянутым грушам, голубые корпуса ванн встретили его мягким сиянием прозрачных стен, торжественной тишиной сладкого забытья. Он долго всматривался в лица друзей и беззвучно плакал. В этих слезах было все: и радость спасения, и надежда еще увидеть товарищей живыми, и сознание непреходящей радости бытия, когда сердце бьется в унисон с сердцами всех людей. Ему показалось, что лицо Светланы, которое туманно рисовалось в недрах мерцающей жидкости, вдруг ожило в улыбке, а губы невнятно произнесли слова одобрения и привета…

Координаты звезды Цвикки, которые он узнал столь дорогой ценой, помогли ему с абсолютной точностью нацелить «Палладу» на солнечную систему. Это было теперь так просто: перо автомата вычертило на курсовой карте уже две стороны треугольника, в вершинах которого лежали Солнце, Альфа Эридана и звезда Цвикки. Ему оставалось лишь соединить прямой линией точку на карте, обозначавшую местоположение сверхкарлика, с условным знаком Земли, — он замкнул, таким образом, геодезическую мировую линию движения «Паллады» в пространстве. Уточнение и исправление программы заняло не более пяти дней.

…Израсходовав ровно половину оставшегося одиннадцатипроцентного запаса внутринуклонной энергии, Руссов разогнал «Палладу» до скорости равной- увы! — лишь восьми тысячам километров в секунду: больше тратить топливо было нельзя, ибо нечем было погасить достигнутую скорость при подходе к солнечной системе. Огромное нервное и физическое напряжение последних недель не прошло для него даром: он был близок к полной прострации и желал только одного — покоя. Покоя и отдыха, небытия и забвения! Поэтому Руссов почти равнодушно воспринял эти две цифры- «девять» и «восемь тысяч». Девять парсеков, которые нужно было пройти до Солнца, и 8 тысяч километров в секунду- скорость, с которой вынуждена теперь ползти «Паллада», не имея топлива для дальнейшего разгона… Не страшило его и то, что в результате столь малой скорости между кораблем и Солнцем пролегло теперь шестьсот лет пути. «Анабиоз… отдых… забвение»,- шептал он, как в бреду, настраивая реле времени одной из пустующих анабиозных ванн. Но все же, прежде чем погрузиться в анабиоз, он гигантским усилием воли заставил себя тщательно проверить показания всех приборов управления, прослушать стройную симфонию, которую они разыгрывали в честь победы над космосом, и заложить в управляющее устройство сверхмощного радиопередатчика короткую программу, которая спустя шестьсот лет оживет в его сигналах: радиопередатчик будет монотонно слать в эфир позывные «Паллады» и слова, исполненные великой простоты: «Я- «Паллада»… Шестьсот лет иду по инерции… Могу затормозиться только до планетарной скорости… Для посадки нет топлива… на борту мертвый экипаж».

* * *

«Паллада» достигла солнечной системы через 594 года после того, как Руссов лег в анабиоз. Он не слышал и не мог слышать, как роботы, повинуясь заложенной им программе, в последний раз включили квантовые генераторы, как мощно запели магнитные поля, направляя поток радиоквантов, как затем умолкли двигатели, израсходовав последний киловатт энергии, но погасив скорость корабля до пятидесяти километров в секунду. «Паллада» вторглась в окрестности Плутона, посылая в пространство крик отчаяния: «Я- «Паллада»… Спасите нас, люди Земли!…»

Руссов ошибся ровно на пять лет при настройке реле времени, которое должно было «разбудить» его при подлете к солнечной системе. Поэтому он не мог видеть картину собственного спасения. Радиоголос «Паллады» был услышан и расшифрован станцией межзвездных кораблей на Титане… Два гигантских спасательных звездолета настигли мертвую «Палладу» в тот момент, когда она, пройдя по инерции всю солнечную систему, готовилась опять — теперь уже навсегда — кануть в космос. Уравняв свои скорости с ее скоростью, корабли заключили ее в могучие объятия соединительных ферм, а затем бережно понесли на Титан.

…Когда Руссов очнулся, он долго не мог понять, где находится. Он лежал в комнате с прозрачными стенами, сквозь которые четко рисовался огромный диск Сатурна, висевший в густой синеве неба Титана. Участливые лица склонившихся над ним людей вызвали на его лице слабую улыбку и слезы радости. Внезапно он приподнялся и с надеждой в голосе спросил:

— Они… уже живы?…

Врач в белоснежной одежде наклонил голову:

— Они будут жить… Ты скоро увидишь своих товарищей. Не волнуйся, отдыхай… ты очень слаб.

Тогда Руссов облегченно вздохнул. На его бледном, изнуренном лице заиграла счастливая улыбка.

ЗА ОРБИТОЙ ПЛУТОНА

«Регер» больше не отзывался…

Это означало, что он достиг границ Солнечной системы. Последняя радиограмма с корабля, принятая станцией на Марсе, была датирована 2211 годом. Она не содержала ничего такого, что позволяло бы сделать вывод о катастрофе.

Теперь на календаре стоял год 2213-й. Для экипажа это было годом возвращения на Землю. Но «Регер» уже существовал в виде обломков.

Их было девять.

Они лежали в инерционных креслах. Головы покоились на высоких спинках. Через несколько мгновений должен был заработать двигатель.

Чадвик посмотрел на Людмилу. Большие серые глаза ее были широко раскрыты, и взгляд, полный ожидания, был устремлен на светящийся экран. Там исчезла мерцающая лента Млечного пути, которая вот уже два года, не меняясь в размерах, плыла им навстречу. Звездный мир пришел в движение. Все новые и новые лучистые искорки появлялись в нижней части экрана, взмывая вверх и удаляясь. В полете «Регер» повернулся кормой вперед.

Они достигли орбиты Плутона. Так далеко никто еще не залетал. Программа была завершена, можно возвращаться.

— Солнце!…

— Где?

— Вот оно!

В полукружиях кресел приподнялись головы.

Только Чадвик остался недвижим: он смотрел на Людмилу Ее серые глаза радостно поблескивали, по лицу блуждала улыбка. Она повернула голову и сказала:

— Погляди же туда.

Чадвик вздохнул.

Посередине экрана, занимавшего почти всю лицевую часть рубки, находилось Солнце. Его диск был крошечным, но испускал яркий беложелтый свет.

Исследовательский корабль все еще двигался по инерции, кормой вперед. Сейчас должно начаться торможение. Вот прозвучал предостерегающий сигнал пилотрона-автопилота. Минутой позже стало трудно дышать, тяжесть парализовала космонавтов.

— Ноль, — с трудом выговорил Мезор, командир корабля.

Тормозящий поток двигателя остановил движение «Регера». На несколько секунд он неподвижно повис в пространстве. Затем с плавно нарастающей скоростью устремился к Солнцу. Давление, которое все еще ощущалось, резко ослабло. Мезор разрешил оставить кресла. Каждый бросил последний испытующий взгляд на приборы в своем секторе пульта. Откинулись быстрозатворные замки поясов. Космонавты поднялись из кресел. В рулевой рубке стало шумно.

Лишь Чадвик продолжал сидеть в кресле. Его задумчивый взгляд скользил поверх смотрового экрана, задерживаясь на буквах над ним — названии корабля. Буквы были начищены до блеска. В его ушах звучали голоса товарищей, и он думал: «Я тоже радуюсь возвращению, Людмила… Что ждет нас обоих на Земле?» Гудящий бас Бео легко перекрыл остальные голоса. Огромный, широкоплечий, он раскинул руки в стороны и обнял одновременно бортового врача Анну и Акатля, математика.

— Земля! Земля!- то и дело восклицал он. «Планета малая и чудная притом», — пропел он шуточное изречение космонавтов.

— Мы могли бы повернуть к Земле на два месяца раньше, — услышал Чадвик зычный голос Гиада, ядерного физика. Было заметно, что Гиада раздражало хорошее настроение товарищей. «Глупо вести себя так при виде солнечного кружочка, — думал он. — Словно завтра утром предстоит ступить на родную планету. До Земли еще годы и годы полета». Его худая фигура сновала среди космонавтов, а взгляд ощупывал всех в поисках поддержки. — Намного раньше вернулись бы мы домой.

Указательный палец Гиада был поднят вертикально вверх. Умолк бас Бео. Начальник экспедиции снял руки с плеч Анны и Акатля. Он провел рукой по черной блестящей бороде, задумчиво посмотрел на Гиада. «Он прав», — подумал Бео. Наши измерения очень важны для фотонных ракет, которые спустя несколько лет отправятся в просторы Галактики.

— Да, да, — прогудел Бео. — Это тяжело…

Он не договорил и махнул рукой. Внезапно раскатисто засмеялся и привлек к себе ученого:

— Гиад, ледяной ты человек! Во время своих опытов у точки абсолютного нуля температур ты, наверное, приобрел суперсвойства!

Все рассмеялись. Даже Чадвик улыбнулся. Гиад давно и упорно исследовал так называемые «суперсвойства» материи при сверхнизких температурах.

— Не омрачай нашу радость, — мягко сказала Гиаду Анна.

Рука Гиада проделала несколько бесцельных движений и беспомощно опустилась. Он нахмурил брови и вышел. Остальные последовали за ним. Вскоре на центральном пункте рулевой рубки водворилась тишина. Людмила и Чадвик остались одни.

— Сейчас определю положение и отправлю радиограмму,- сказала она деловито.

Чадвик встал и медленно приблизился к пульту радара. Пока Людмила проверяла показания автоматического навигатора, Чадвик настроил радиоприборы.

Вдруг он почувствовал, что девушка стоит за его спиной. Чадвик обернулся, вопросительно посмотрел ей в глаза. Людмила склонила голову чуть набок и сказала:

— Как только мы вернемся на Землю… в первый же день я бы хотела долго бродить с тобой по лесу… Представь сосновые стволы, освещенные солнцем, опушку с мягкой травой. Мы хорошо отдохнем.

— Да, -улыбнувшись, промолвил Чадвик. — Сосновые деревья.

Он задумчиво глядел в иллюминатор.

Людмила подошла к приборам, нажала клавишу.

— Говорит исследовательский корабль «Регер». Координаты: кубическая эклиптика 7189-9032-д. Мы поворачиваем к Земле. Привет!

Прибор, восприняв наговоренный текст, преобразовал его в импульсы и стал излучать в направлении Марса. Людмила подумала, что эта радиограмма будет принята Марсом только через шесть часов.

Она прижала ухо к трубке звукоконтроля, вслушиваясь.

Чадвик тронул ее за плечо:

— Идем! В комнату Этики! Отпразднуем возвращение и помечтаем о доме.

Они пошли, обнявшись, к выходу. В этот момент на пульте прогудел зуммер. Удивление и сомнение смешались на лице Людмилы. Чадвик тоже подумал: «Невозможно… Обусловленное время радиоприема еще не наступило. Радиовызов сейчас — полная неожиданность».

В два прыжка он достиг пульта. Настроился на прием. Из контрольного динамика раздались тихие, неотчетливые звуки — чересчур тихие, чтобы их можно было разобрать.

Людмила быстро натянула радиошлем. Затаив дыхание, вслушалась.

— Сигналы постепенно становятся громче,- сказала она.- Значит, мы входим в направленный луч.- И сорвала с головы шлем:- Пеленги,- прошептала девушка. — Это пеленги. Неужели поблизости есть еще один корабль? Но откуда?

— Дай-ка мне, — спокойно попросил Чадвик.

Он надел протянутый девушкой радиошлем.

Да, без сомнения, это были пеленговые сигналы, применяемые флотилиями службы космической безопасности- охотниками за астероидами, которые разыскивали метеоритные потоки, ставили на астероидах предупредительные бакены. Но каким образом оказался здесь такой охотник?

Чадвик снял и протянул ей шлем.

Прошло какое-то время.

— Опять короткие пеленги, — сказала Людмила.

Чадвик передал по бортовому радио: «Командир, прошу в центральный пост».

Мезор пришел быстро. Это был невозмутимый, даже несколько флегматичный гигант. Его ничто не могло застать врасплох, не смутили и эти едва ли объяснимые пеленги. Свои решения Мезор принимал с поистине кибернетической быстротой. Такие же точные и обоснованные, как электронная машина.

— Ответить на пеленги. Дать опознавательный сигнал. Усилить мощность передачи. Установить местонахождение передатчика. — Он покрутил головой, словно воротник был ему слишком тесен, и, понизив голос, сказал: — Пеленгам все же недостает кое-чего. Они неполны.

Людмила сравнила их с первыми. Сигналы явно были громче. На этот раз в цепи знаков некоторые отсутствовали, другие были дополнены. Все выглядело так, будто передающий сигналы не очень хорошо разбирался в системе этих знаков.

Мезор размышлял. Затем он велел Чадвику прощупать радаром пространство вокруг «Регера». Оказалось, что направленный луч пеленгов от неизвестного передатчика был на удивление широк. «Регер» уже несколько часов пересекал это направленное излучение.

Тогда волнение почувствовали все.

— Если конус радиолуча столь широк, — рассуждал Мезор, — значит, передатчик должен находиться на расстоянии многих световых лет, что, конечно, невероятно. Скорее всего, кто-то следует за «Регером» с направленным лучом по траектории нашего полета. Но в таком случае мы бы достали его радаром. Однако радар ничего не обнаруживает. Все другие измерения и наблюдения тоже безрезультатны. Направление, показанное счетным автоматом, ведет к отдаленному созвездию. Но чтобы сигналы пришли оттуда? Сомнительно. Каким образом могли узнать земные радиосигналы, возможно, живущие там существа?

Экипаж терялся в догадках.

Акатль, математик, все время обсчитывал угловые показатели, пытаясь определить действительное местонахождение передатчика. Не результаты становились все непонятнее.

Чадвик несколько усовершенствовал кибернетику радиоавтоматов и с помощью транзисторной системы повысил мощность приема. Этим он облегчил прослушивание Людмилой таинственных волн.

Трофимов забросил свою лабораторию по корпускулярному излучению и ползал снаружи по корпусу «Регера», укрепляя дополнительные антенны направленного действия.

Мезор рылся в звездном каталоге, потому что все большей популярностью пользовалось мнение об инопланетном источнике сигналов.

Самым несчастным человеком на борту был Канзу, инженер-двигателист. Он нес рулевую вахту — «серые будни космонавтов» — и не мог отвлекаться. К тому же, ядерная реакция в тяговом двигателе стала давать странные скачки, и найти причину этого Канзу не удавалось.

Лишь Гиад не принимал участия в раскрытии тайны сигналов. Правда, услышав о пеленгах, он появился в Централи управления, однако вскоре ушел в лабораторию сверхнизких температур. Временами его тощая фигура мелькала в Централи, он склонялся над чьим-нибудь плечом, ненадолго прислушивался к разговорам, качал головой и снова исчезал, не проронив ни слова. Но в его лаборатории суперисследований чаще, чем когда-либо прежде, гремели вакуумные насосы, жужжали холодильные установки и экспериментальная камера открывала свои двери в космос. Казалось, с тех пор, как Бео в шутку назвал его «ледяным человеком», Гиад еще больше вгрызался в работу.

Но стоило кому-нибудь из членов экипажа раздраженно высказаться о замкнутом характере Гиада и его безразличии, Анна тотчас заступалась за него. Бео тоже оправдывал Гиада, он предполагал, что их неприступный коллега все-таки займется проблемой загадочных радиосигналов.

Бео оказался прав. Однажды, когда в двигательном реакторе цепная реакция снова стала делать необъяснимые скачки, Гиад находился как раз в Централи управления.

— Чудесно! — сказал он хрипловатым голосом и потер ладони, словно втайне радуясь чему-то.- Чудесно,- повторил он удовлетворенно. И тут же вдруг, поймав неодобрительный взгляд Трофимова, грубо сказал:- Хватит тебе ползать по корпусу! Твое место отныне — в лаборатории.- Он таинственно шепнул Трофимову: — «Дельта-два».

Это ключевое слово побудило Трофимова тотчас же вскочить и побежать в лабораторию корпускулярного излучения.

— Отлично!- сказал Гиад и торжествующе посмотрел вслед ему.

Через несколько часов сигналы заметно ослабели. Людмила предложила прервать обратный полет к Земле и снова отвести корабль в центр направленного радиоконуса. И там ждать, пока можно будет услышать что-нибудь, кроме этих пеленгов.

— Я уверена, что мы натолкнулись на важное явление. Пеленги могут принести нам нечто неожиданное.

Ко всеобщему удивлению, Гиад тоже потребовал вернуться к центру радиолуча.

На этот раз возражал Мезор:

— Мы рискуем попасть в метеоритный шлейф Плутона.

Тем, что «Регер» все же повернул к центру радиоконуса, все были обязаны Акатлю, вычисления которого привели еще к одному поразительному результату. Вследствие того, что корабль долгое время находился на границе конуса, Акатль смог проделать угловые измерения и, обработав их на электронном вычислителе, торжественно сообщил:

— Передатчик находится от нас на удалении в одиннадцать световых лет. Сигналы идут с Эпсилон Эридана!

Вскоре после этого Канзу, Гиад, Анна, Бео и Мезор совещались в комнате Этики.

— Передатчик у них прямо-таки неслыханной мощности, — восхищенно сказал Канзу. — Перекрыть около ста биллионов километров — и такая слышимость!

— А точность посылки луча! — добавила Анна.

— Откуда известно, что там есть люди? — спросил Бео.

— Не такая уж точность,- заявил Гиад.- Они всего лишь коснулись Солнечной системы.

— Возможно, они немного ошиблись в расчетах…- предположила Анна.

— Они сделали это сознательно,- уверенно сказал Мезор.- Своими сигналами они внесли бы путаницу в околоземном пространстве.

— И не только это, — сказал Гиад. — Они хотят установить контакт лишь с теми, кто уже выбрался за пределы Солнечной системы. А до этого мы неинтересны им, попросту недостаточно созрели…

Даже снисходительная Анна уловила неприятный оттенок в словах Гиада.

— Существа с Эпсилон Эридана смотрят на нас, как на своих братьев!- воскликнула она.

Однако Бео поддержал Гиада:

— Наша ступень развития очень важна для них. Ибо, если мы выйдем далеко в космос, расшифруем их радиолуч и будем в состоянии ответить им, они будут уверены, что опаснейшая фаза развития- атомное варварство- нами преодолена. До этого любой контакт — бессмыслен.

— Но почему они посылают нам только эти пеленги? — недовольно заметил Канзу. — Пора уж передать свои приметы-признаки, если они хотят установить контакт.

— Терпение, терпение, — ответил Бео.

— Откуда они узнали наши пеленговые знаки? — спросила Анна. — Или они уже были здесь? Это могло случиться в последнем веке.

— У них не было необходимости бывать здесь, — попытался объяснить Мезор. — Пеленги настолько мощны, что могут быть приняты на большом удалении от Солнечной системы. На Эпсилон Эридана…

В этот момент быстро откатилась в сторону дверь. На пороге стоял Чадвик. Он прерывисто дышал — с отсутствующим лицом, как человек, наблюдавший только что необычайное явление. Он переводил взгляд с одного космонавта на другого, не зная, с чего начать.

— Новые сигналы!- наконец выпалил он.- Мелодичные периоды. Очень нежные…

Они вскочили, побежали в рубку управления. Там, действительно, звучала мелодия — невыразимо своеобразная, едва постижимая разумом.

За пультом сидела, напряженно выпрямившись, Людмила. Не оборачиваясь, она сделала рукой раздраженный жест, требуя тишины. Новые сигналы стали затихать. Скупыми движениями пальцев она отрегулировала настройку. Прием тотчас улучшился.

«Почему она до сих пор не включила электронную запись? — подумал Чадвик. — Иноземные сигналы должны быть записаны». Он шагнул к пульту и включил прибор.

Несказанно чудесные звуки все еще наполняли рубку. Чадвик увидел, как Бео облокотился на спинку кресла и благоговейно вслушивался. Мезор стоял не шевелясь. Взгляд его был устремлен вдаль. На лице обозначилась высокая сосредоточенность.

Неожиданно Чадвик посмотрел на стрелку, она неумолимо приближалась к предупредительной красной черте. «Перегрелись реакторы!» — хотел он закричать. Но Мезор уже отдавал команды: «Включить двигатели! Вывести корабль из центра радиоконуса!» — Черты его лица заострились.

Людмила повернулась на кресле.

— Нет!- выкрикнула она умоляюще. — Останемся в центре! Иначе потеряем инопланетные сигналы. Прошу!

Мезор не ответил ничего.

Канзу подскочил к пульту управления двигателем. Все сели в кресла, пристегнули ремни.

Канзу осторожно перевел реакторы на новый режим.

В сознании Чадвика теснились таинственные инопланетные звуки. Они словно волнами накатывались на него, загадочные и непонятные. Разве неясно, что они высоко-ритмичны? Или ухо привыкло к их колдовскому звучанию? Чадвику показалось даже, что он различает отдельные группы сигналов.

Вдруг он ощутил странное беспокойство вокруг себя.

Чадвик увидел, что Канзу, стоявший за пультом двигателя, неуверенно поднял плечи. Мезор отстранил его и сам взялся за работу.

Тщетно.

— Двигатель не включается?- загремел бас Бео. Глубокий раскатистый голос его своеобразно контрастировал со стройной мелодичностью чарующих сигналов инопланетян.

Чадвик взглянул на Людмилу. По ее лицу пробегала нервная гримаса. Она упрямо повернулась к своим приборам и тщательно регулировала направленность антенн.

— Двигатель еще не заработал? — спросил теперь уже Гиад. Он схватил руку Трофимова и победно смотрел на него.

— Первый цикл выпал, вероятно, разрыв, — громко сообщил Канзу. — Ядерный распад возрастает сам по себе, даже сейчас, когда реактор отключен!

Инопланетные сигналы с Эпсилон Эридана продолжали истекать из динамика. Чадвику показалось, что его тело стало тяжелее. «Чепуха,- подумал он.- Просто я раздражен».

— Почему усилилось поле тяготения? — недоумевал Акатль, дежуривший у электронного мозга.

Мезор бросил взгляд, казалось, говоривший: «С ума, что ли, все посходили!» Он пытался выяснить причину неисправности. Озабоченно следил за колебаниями стрелок, регистрировавших атомный пожар в реакторе.

Гиад все еще сжимал руку Трофимова.

— «Дельта-два», сверхбыстрые частицы, — сказал Трофимов глухо. — Ты был прав, Гиад.

Мезор повернулся со своим креслом.

— Что ты там говоришь? — вскричал он, затем молниеносно выдернул предохранитель и со всей силой толкнул рычаг от себя. Появилась невесомость. Все вцепились во что попало, где сидели или стояли, чтобы не всплыть в воздух.

Стрелка качнулась назад. Командир принудительно погасил реактор гравитации, создававший искусственное поле тяготения.

Гиад поймал на себе укоризненный взгляд Мезора.

— Я уже вычислил это, — сказал Гиад, сузив глаза до маленьких щелочек. — Хаотической цепной реакции не возникло бы.

— М-мда… Возможно, это так.- Космонавты впервые видели Мезора растерянным.

Бео строго взглянул на Гиада:

— Ты не ошибся в своих вычислениях?

— Считал не я, электронный мозг, — ответил Гиад. Его пальцы беспокойно скользили по туго натянутому ремню кресла.

— Но мозг оперирует абсолютно точно лишь с известными ему факторами, не так ли? А ты не знал, что скрывается за этими «дельта-два», и не мог знать? Ты только подозревал это, Гиад? И расчет, следовательно, носит вероятный характер! — гремел Бео. — Ты ведь не только ученый, Гиад, а прежде — человек!

По длинному сухому телу Гиада прошла судорога. Это был тяжкий упрек. Но и положение, в которое все они попали из-за его скрытности, было весьма опасным.

— Я сделал важное открытие! — с возмущением заговорил Гиад. — В том, что инопланетные сигналы распространяются сверхбыстрыми частицами, я убедился. Я открыл «дельта-два». И позабочусь о том, чтобы Земля, используя мое открытие, вступила в связь с другими мирами.

— А пока ты позаботился о том, чтобы и мы, и корабль превратились в атомное облако! — отрезал Бео. — И Земля может не узнать об открытии.

Чадвик прислушался. Сверхбыстрые частицы, связь с другими мирами, как сказал Гиад? Значит ли это, что мы в силах осуществить скоростной радиомост? Означает ли это, что проникающая способность «дельта-два» настолько велика, что позволит достичь отдаленнейших звезд? Какие возможности…

Гиад склонился и закрыл лицо руками.

Да, верно, проникающая способность «дельта-два» опасна для кораблей, приводимых в движение энергией атома. Он, Гиад, не имел права скрывать от товарищей свои догадки.

В рубке стало так тихо, что отчетливо слышалось тикание автоматики.

— Сигналы стали еще слабее, едва различимы, — доложила Людмила, поправляя радиошлем.

«Неповторимая, бесценная информация для нас потеряна», — подумал Чадвик. Он понимал Людмилу. Очевидно, «Регер» вышел из центра луча.

«Пока эти «дельта-два» недостаточно изучены, лучше выйти из сферы их действия», — решил Мезор.

«Итак, вот в чем причина, — размышлял Бео. Боясь повредить нам, существа с Эпсилон Эридана лишь чуть коснулись радиолучом Солнечной системы. Вот оно что…»

— Мы должны совсем выйти из радиолуча, — потребовал Мезор. — Иначе рискуем еще одним атомным пожаром.

— Но сигналы…- возразил Чадвик.

— Оставим радиоспутник, — предложил Бео.

За радарным пультом Людмила медленно стянула с головы радиошлем.

— Ни одного сигнала больше не улавливается. Все. Очень жаль.

Людмила съежилась в своем кресле. Ее охватила усталость. Чадвик озабоченно поглядел на нее. Такой бледной и похудевшей, с растрепавшимися волосами он никогда еще не видел ее. Почувствовав на себе его взгляд, девушка провела рукой по глазам и выпрямилась.

— Чадвик, ступай в катапультную камеру! — приказал Мезор. — Привари малую разведывательную ракету к стартовой площадке. Она будет нашим аварийным двигателем. А вы, Акатль и Трофимов, тоже пойдете с ним, будете помогать!

Все трое встали. Осторожно подтолкнулись к боковой стенке, чтобы в невесомости не задеть кресло, пульт или стену. Там они надели заранее приготовленные скафандры. С большим трудом им удалось продвигаться вперед- мешала невесомость. Лишь когда были надеты магнитные ботинки, движения космонавтов обрели устойчивость.

Волоча тяжелые ноги, Чадвик приблизился к Людмиле и склонился над ней. Она прижалась к нему, и он почувствовал, что девушка дрожит всем телом.

— Метеоритный шлейф Плутона, — прошептала Людмила и кивком показала на экран радара.

Чадвик испугался. На экране вихрился рой зеленовато-белых искр. Это выглядело так, словно экран был покрыт тонким слоем пыли. Еще никто, кроме их двоих, не заметил этого. Однако, взглянув на показания дальномера, Чадвик успокоился.

— Метеориты идут далеко в стороне, — сказал он тихо.

— Придут другие…

— Но до этого заработает главный двигатель.

Последнее, что увидел Чадвик, закрывая дверь, было светлое пятно ее лица в сумерках рубки и белая рука, поднятая нерешительно.

— Прямо по траверзу метеориты! — доложила она, едва трое оставили рубку. Ей удалось придать своему голосу твердость.

Спустя мгновение пронзительно завыли, предупреждая об опасности, радарные сигнализаторы.

— Немедленно запустить первый цикл тягового реактора!- скомандовал Мезор. — Пойдут Канзу и Бео,- добавил он.

Оба космонавта надели защитные костюмы, обладающие высокой сопротивляемостью радиации. Вскоре, тяжело ступая, они быстро пошли вдоль центрального хода, но в конце коридора остановились перед гладкой стеной. За этой защитной толщей располагались тяговый реактор и установки, дающие поле гравитации и электроэнергию.

Бео нажал кнопку, и перед ними открылась стальная дверь. Они вошли в тесную кабину, из которой далеко к реактору простирались искусственные руки-манипулятор. Сферическое стекло позволяло видеть внутренность всего помещения. Они включили свет. Матово заблестели гигантские цилиндры.

Оба молча и напряженно возились с руками манипулятора. Они еще демонтировали части первого цикла, когда их вызвала рубка управления.

— В каком состоянии работа? — спросил Мезор.

Бео, удивленный торопливостью командира, ответил.

— Можно ли ускорить темп?

Бео и Канзу переглянулись: «Какая-нибудь опасность?»

— Мы и так работаем на пределе сил, — сказал Канзу.

И все же они ускорили демонтаж. «Какая опасность угрожает кораблю? Вероятно, метеоритный шлейф Плутона», — думал Канзу. Ему, инженеру двигателисту, предстояло найти быстрое решение. Пот, стекая с переносицы, заливал ему уголки глаз.

Бео вздохнул, задумчиво покачал головой. Работа продвигалась слишком медленно.

— В реакторной есть еще аварийный прибор, — сказал Канзу, которому было известно, что этот прибор обслуживался вручную и стоял наготове на случай, если откажет манипулятор.- Тебе придется одному управляться с манипулятором, — добавил он.

— А ты? — спросил Бео.

Спрашивать было излишне. Стало ясно: Канзу хочет войти в помещение реакторов. Но это означало смерть! Излучение из поврежденного цикла проникло бы сквозь защитный костюм. Канзу прожил бы часы, в лучшем случае несколько дней. Нужна ли такая ставка в игре?

— Лучше пойду я, -возразил Бео.- Я сильнее.

Канзу не ответил.

Прошло какое-то время. Оба работали с ожесточением. Потом их снова вызвала рубка.

— Ремонт должен быть закончен через девятнадцать минут, — сказал Мезор, и они услышали, как он глубоко вздохнул. — Новый метеоритный рой, — Мезор умолк и выключил связь.

Подняв глаза, Бео увидел, что рядом никого нет. Он заметался, но его руки, готовые схватить Канзу, застыли на полпути. Бео застонал: он не сумел удержать своего товарища. Как же это случилось?

Он схватился за рулевые манжеты манипулятора. Его громоздкая фигура сгорбилась, на губах застыла гримаса. Но что это?

— Канзу-у!…

А Канзу уже проник в реакторную через узкую шахту аварийного входа. Едва появившись там, он сорвал с себя защитный костюм. Костюм сковывал его, отнимал силы и замедлял работу. Канзу больше не нуждался в костюме, он и без того был уже на грани смерти. Когда Бео закричал, Канзу подскочил к переговорной трубке.

— Не мешай мне своим криком,-проговорил он спокойно.- Прощай, Бео. Передай привет нашей Земле.- Затем он разбил трубку Последняя связь с ним прервалась.

Пока Бео с помощью манипулятора демонтировал части второго цикла, Канзу успел установить ручным механизмом новые секции.

Резкий голос Мезора заставил Бео вздрогнуть:

— Стартовую площадку повернуть на двенадцать градусов. Двигателю — полное торможение!

Еле слышно до Бео донеслось: «Чадвик, дорогой…- это был полный страха голос Людмилы. — Обломок метеорита! Чадвик, наша опушка…»

Бео выпустил из рук манипулятор и вскочил.

— Канзу-у! — крикнул он в тоске. — Канзу-у!…

Мелькали обрывки мыслей: «Он не слышит… Предостерегать бессмысленно… Спасайся… Резервуар-20».

Бео судорожно натянул на лицо шлем, повернулся. В углу стоял защитный резервуар с особой жидкостью. Кто погружался в нее, мог перенести крайние ускорения и выдержать двадцатикратную перегрузку при маневрах корабля. Во всех главных отсеках «Регера» стояли эти «резервуары-20».

Бео ощутил толчок: сработал приваренный аварийный механизм в носу корабля. Но он был слишком маломощен, чтобы предотвратить столкновение с метеоритом — он не мог заметно изменить курс огромного «Регера». Это была последняя отчаянная попытка.

Не рассуждая, Бео прыгнул в «резервуар-20». Защитная жидкость плеснулась вверх, и тут же над космонавтом захлопнулась крышка.

Тишину разорвал лопающийся удар. Прогнулась стена, брызнули лучи трещин. С пронзительным свистом уходил воздух.

Рассеченное тело «Регера» плыло в пространстве. Длинное, веретенообразное туловище корабля было расколото почти посередине. Только несколько продольных шпангоутов соединяли обе половинки корпуса. Громадный метеорит коснулся корабля зубчатым краем. Хотя реактивная отдача малой ракеты на носу «Регера» и не смогла предотвратить катастрофы, все же полного разрушения «Регера» не произошло.

Теперь корабль напоминал латинскую букву «фау». Его черный корпус едва просматривался на черном фоне Вселенной, покрытом тонкой звездной вуалью. Неподалеку, словно застыв, неподвижно висела в бездне человеческая фигура в скафандре. Предохранительный трос связывал ее с разломанным «Регером», делая человека немым свидетелем катастрофы. Неожиданно эта фигура пришла в движение. Вспыхнуло небольшое пламя — реактивный откатный пистолет. Человек медленно, явно колеблясь, подплыл ближе к кораблю. Мерцающий свет фонаря прошелся по матово-блестящей обшивке, задержался в месте разрыва корпуса. Свет обнажил спутанные части конструкций, зазубренные края металлических листов, согнутые трубопроводы, клубки кабеля… И вскоре погас. Трос натянулся: человек подтягивался к носу корабля, где его трос был закреплен. В носу зияла дыра раскрытой катапультной камеры. Малая разведывательная ракета выступала из нее метра на два, но реактивное сопло уже давно не источало огненной струи.

Человек обследовал конец предохранительного троса-фала. Второй канат переплелся с ним. Этот канат висел расслабленно и вел внутрь катапультной камеры. Но куца девался третий трос? Человек медленно повернулся. Свет его фонаря проследил расслабленную нить, наткнулся на пару магнитных башмаков, схватил бесформенные «ноги» скафандра и вдруг поднялся к шлему.

— Акатль!

Акатль сидел на краю стартовой площадки.

Удар выбросил его через катапультный люк в космос. Однако к нему быстро вернулось сознание, и он поспешно подтянулся назад. Но тут его охватило отчаяние. Надежды на спасение- никакой. «Регер»- два скрепленных между собой обломка, космонавты — мертвы.

Порождением лихорадочного бреда, не иначе, был тот свет фонаря, который приближался к нему. Человеческая фигура бросилась к нему, шаркая подошвами, подняла на ноги и стала трясти его.

— Чадвик? — непослушные губы Акатля едва шевелились. — Чадвик!…

У него возгорелась отчаянная надежда: если они выжили, почему бы не остаться в живых и остальным?

Гиад откинул крышку «резервуара-20». Со стоном выпрямился. Защитная жидкость каплями отделялась от его костюма. Отделившись, капли не падали, а лишь отплывали от него, невесомые. В лаборатории горело аварийное освещение. Гиад подозрительно огляделся. В обшивке нигде не видно вспуханий или трещин. Он перелез через край резервуара, захлопнул крышку, тяжело прошелся туда и обратно. Потом взглянул на часы: с момента катастрофы прошло всего несколько минут. Улыбка тронула углы его рта. «Всемогущество природы еще не победило могущества человека», — подумал он. Потом посмотрел на приборную доску. Датчики температуры и давления воздуха, содержания кислорода были разбиты вдребезги. Только стрелки измерителей энергии аварийного питания слегка вибрировали на своих шкалах.

Гиад несколько раз взмахнул рукой. Чувствуя сопротивление воздуха, он осторожно стянул кислородную маску и сделал пробный вдох. Затем выпустил маску из рук. После несложных подсчетов на лабораторных кибернетах он узнал об оставшихся запасах энергии и воздуха. Возвращение на Землю было исключено. Кто знает, на какую орбиту вышли останки корабля. Но те же расчеты показали, что для запланированных им измерений было достаточно срока, который предоставляли ему эти запасы. Он занялся установками низких температур. Холод в них вырабатывался транзисторами. Сейчас Гиаду требовались определенные типы их. Ибо он решил вступить в связь с существами Эпсилон Эридана. Для этого надо было построить прибор «Дельта-два», то есть аппарат, который еще никто не видел. Хватит ли ему времени?

Гиад задумался. Здесь, в лаборатории, у него почти нет продуктов питания и питьевой воды. То и другое он должен себе достать. Но как? Как сможет он покинуть это помещение, возможно, единственно уцелевшее? Лаборатория не имеет воздушного шлюза, и он не рискнет открыть дверь: в коридоре определенно царит пустота. Гиад подошел к двери, ощупал ее изучающим взглядом. Приблизив лицо к бронированному стеклу величиной с ладонь, которое было вделано в дверь на уровне головы взрослого человека, он в страхе отпрянул назад. На него смотрели два глаза, губы шевелились и, казалось, что-то выкрикивали. За дверью стоял Чадвик.

Гиад машинально хотел нажать на кнопку около двери, управляющую затворным механизмом. Чадвик замотал головой. «И верно,- спохватился Гиад,- в коридоре господствует вакуум».

Неожиданно он обнаружил, что Чадвик неподвижно смотрит мимо него — на одну точку в лаборатории. Неприятный холодок пробежал по телу Гиада. Он медленно обернулся, посмотрел, но ничего подозрительного не увидел и снова взглянул на дверь.

Чадвик по-прежнему глядел на что-то в лаборатории. Что бы это могло означать? Вдруг радость догадки промелькнула в глазах Гиада. Экспериментальная камера! Она имела сквозное отверстие, проходившее через бронированную обшивку корабля. Ее можно использовать как шлюз, через который легко проникнуть в лабораторию. Так вот почему Чадвик смотрит туда…

Гиад кивнул ему, подбежал к экспериментальной камере, хлопнул по ней ладонью, сделал знак Чадвику и снова кивнул. Чадвик исчез.

Прошло много времени…

Гиад давно открыл камеру снизу, соединив ее с мировым пространством. Но она была все еще пустой.

Наконец послышался стук.

Спотыкаясь, Гиад ринулся в камеру и рванул запоры. Воздух из лабораторий, шипя, устремился в аварийный шлюз. Крышка люка откинулась, выдвинулось безжизненное тело. Гиад сразу узнал Бео. За ним в люк протискивался Чадвик. Гиад уже расстегнул защитный костюм Бео. Лицо начальника экспедиции было в крови.

Кто-то закашлял в камере. Удивленный, Гиад обернулся: пара рук протягивала баки с провизией и водой. Значит, перенес катастрофу? Это был Трофимов. За ним сразу же появился Акатль.

— Так вы все живы? — вырвалось у Гиада. Он вопросительно заглядывал в темную камеру, ожидая, что вот-вот появятся остальные.

Однако там никого больше не было видно.

Чадвик сидел на плоском «резервуаре-20», опустив голову. Глухая давящая боль сжимала сердце.

Людмила была мертва.

В зыбкой тьме прошлого он увидел ее расплывчатый образ. Потом она яснее представилась ему, светлая и стройная. Он узнал бы Людмилу среди тысяч женщин. Своеобразная привычка держать голову так, словно она ждала порыва ветра, на волю которого готова была отдать свое лицо в обрамлении великолепных каштановых волос, придавала ей озорной вид. Большие серые глаза с тонкими, далеко разлетевшимися бровями всегда смотрели на Чадвика тепло и нежно… Еще недавно она мечтала… и вдруг… Чадвик со стоном сжал ладонями лицо.

Ему сообщил об этом Трофимов. Он первым побывал в рубке управления. Стены рубки были прошиты каменными осколками, почти все приборы, пилотрон, радарные установки, электронный мозг оказались разбиты. Мезор, Людмила и Анна погибли мгновенно, тела их рассыпались пылью в жесточайшем холоде вакуума.

Чадвик отнял от лица судорожно сплетенные пальцы рук. «Что ж, ничего не вернуть», — подумал он, и спокойствие неожиданно пришло в его душу Новые воспоминания и образы больше не причиняли ему страдания, словно смерть Людмилы стала для него завещанием. В глазах Чадвика снова появился блеск. Он вернулся к действительности.

Акатль склонился над Бео, стараясь привести начальника экспедиции в чувство. Трофимов нервно расхаживал взад и вперед, а Гиад крутился около аппаратуры.

— Как долго мы еще протянем?

Этот вопрос ни к кому не относился. Но Гиад, оторвавшись от работы, повернул голову к Чадвику:

— Один я прожил бы тридцать два дня. Для пятерых остается только…- Он не договорил и сделал гримасу, словно ему стало вдруг неприятно говорить об этом.

Шаги Трофимова стали быстрее.

«Итак, еше шесть или семь дней,- подумал Чадвик.- Времени достаточно, чтобы побывать в рубке. Людмила!…» — Чадвик вздохнул.

Он только сейчас заметил, что стены лаборатории слегка покрылись инеем. Всюду — на потолке, на полу и на стенах — осаждается пар, дыхание пятерых спасшихся. За бортом, и это недвусмысленно доказывали мельчайшие ледяные кристаллики, хозяйничала Вселенная. Лишь стена, к которой он прислонился, была сухой.

«Как?- Чадвик был озадачен.- Стена без инея?». Он медленно встал и ощупал ее. Значит, там еще одно помещение, пригодное для них, пригодное для жилья?

— Гиад! — крикнул он. — Гиад! Что за этой стеной?

Раскачиваясь, как на ходулях, подошел Гиад. Недоверчиво провел рукой по гладкой поверхности. Внезапно он раскинул руки и в порыве бурной радости обнял Чадвика.

— Регенерационная установка,- сказал он.- Там именно она. Может быть, еще действуют некоторые из регенерационных элементов. Тогда мы имели бы воздух, еще сотни дней воздуха для нас!

Чадвик мрачно смотрел в сторону… Что им этот воздух. Все равно с тем помещением нет сообщения. Но даже если бы они прорезали дыру в этой стене, они не нашли бы там для себя ни пищи, ни воды.

«Какая разница, — думал Трофимов, — задохнемся ли мы через несколько дней или умрем от голода, жажды через несколько недель. Неужели моя жизнь должна оборваться так глупо? А ведь я мог бы жить. Нет!» Страх охватил его, страх за себя. Разве нельзя спастись одному, хотя бы одному ему? Трофимов продолжал беспокойно прохаживаться взад и вперед.

Тем временем Бео открыл глаза и огляделся вокруг. Странная улыбка- грустная и одновременно радостная — пробежала по его лицу. Грустная потому, что он думал о гибели Канзу и, не видя здесь Анны, Мезора и Людмилы, понимал, что это значит. И радостная — оттого, что Гиад, Акатль, Трофимов и Чадвик здесь, что они живы.

— Гиад, ледяной человек,- проговорил он слабым голосом,- ты еще не сдался, а?

Гиад на мгновение обернулся и кивнул ему, словно хотел сказать: «Вижу, вижу, ты снова стал на ноги». Потом выпрямился и крикнул Трофимову:

— Чего мечешься, как одержимый? Делай что-нибудь! Подумай, как лучше сможешь быть полезным.

Трофимов растерянно остановился и отпрянул к стене.

— Сейчас, сейчас, — пробормотал он, глядя на Гиада, словно впервые видел его.

— Правильно, — поддержал Акатль. — Мы должны что-то предпринять, чтобы улучшить свое положение. Я думаю, нам надо обследовать обе части «Регера» и притащить сюда все, что найдем из еды и жидкостей.

— Главное — выяснить, в каком направлении движется «Регер», — устало вымолвил Бео, — и как обстоит дело с энергией.

— Прорежьте отверстие в сухой переборке! — распорядился Гиад.

— А я пойду на поиски консервов, — вызвался Чадвик. — Идем со мной, — предложил он Трофимову.

Они надели скафандры и через шлюз выбрались из экспериментальной камеры.

Энергичный стук донесся оттуда. Гиад, Акатль и Бео переглянулись удивленно и обеспокоенно. Может быть, с кем-то из двух что-нибудь стряслось там, снаружи? Акатль быстро освободил предохранитель на замке люка. Крышка отскочила. Через узкое отверстие протиснулся Чадвик. Одной рукой он крепко прижимал к груди несколько металлических капсул, а другой стягивал с головы шлем.

— Чужеземные сигналы!-выпалил он. — Со мной электронные записи. Они лежали в одном из «резервуаров-20». Людмила… мы ей обязаны этим!

Друзья безмолвно смотрели на него. И без слов было понятно, какая великая ценность попала им в руки.

…Чадвик проник в опустошенную рубку. Долго стоял он возле разбитого радарного пульта — там, где в последний раз сидела Людмила. Разве она не могла так же, как Бео и Гиад, спастись в «резервуаре-20»? Времени было достаточно, ведь она раньше других заметила приближение катастрофы. Что же помешало ей? Размышляя, он внимательно осматривал ряд спасательных резервуаров. Они стояли вдоль одной из стен рубки. А это что там торчит под одной из крышек? Чадвик осветил лампой и вгляделся пристальнее. То был конец ленты с магнитной записью. Чадвик дотронулся до нее, она мгновенно рассыпалась в прах. Медленно открыл он «резервуар-20», в защитной жидкости плавали несколько круглых капсул. Это записи сигналов с Эпсилон Эридана! Как видно, Людмила в момент приближения катастрофы бросила их в противоударную жидкость. Но зачем?… Конечно, она надеялась, что если даже погибнут все, то придет время и однажды какие-нибудь земные космонавты найдут останки корабля. Может быть, это ей и помешало спастись самой…

— Нужно расшифровать сигналы! — произнес он решительно.

Ему вспомнилось, как Людмила час за часом неотрывно слушала эти сигналы и как для нее все остальное стало неважным и незначительным. Разве теперь не долг всех спасшихся членов экипажа завершить труд Людмилы?

— Мы должны расшифровать их и передать на Землю! — повторил он.

— Ты принес консервы, воду? — спросил Бео.

— Расшифровать сигналы едва ли нам удастся,- проговорил Акатль.- Для этого нужен электронный мозг, десятилетия времени и сотни специалистов — кибернетиков, математиков, астробиологов и лингвистов. Невозможно! Нам это в одиночку сделать нельзя.

— Но мы обязаны, обязаны,- бормотал Чадвик.

Он думал о том, какую ценность представляют собой сигналы с Эпсилон Эридана. Возможно, они содержат важнейшую информацию. Тысячи лет мечтают люди связаться с разумными существами иных миров. Неужели эта надежда снова исчезнет на сотни лет? Даже Бео спросил только лишь о воде и консервах.

— Мы обязаны, — повторил Чадвик еще раз, прижимая к груди капсулы.

Бео с трудом поднялся, взял у него записи и показал на сухую стену. Только теперь Чадвик увидел: стена прорезана, и люди обеспечили себе доступ к секции элементов регенерации. Он снова воспрянул духом.

— Кислородом мы теперь обеспечены, — сказал Бео. — И нашли еще один выход к части коридора, герметически изолированной от пространства. Этот выход свяжет нас с еще большим количеством помещений и лабораторий. Многие приборы, в том числе вычислители-кибернеты, стали доступны. Но одним воздухом мы не можем жить. Теперь все зависит от продовольствия. Ты нашел консервы, хлеб, воду? — спросил он еще настойчивее.

Наконец Чадвик понял смысл этого вопроса. Значит, товарищи вовсе не против расшифровки сигналов и готовы сделать все, чтобы они стали достоянием человечества?

— Мы должны быть благодарны погибшему Мезору, что многие из нас остались в живых и что «Регер» разрушен лишь наполовину.

Да, это правда. Мезор действовал умно, когда использовал малую разведывательную ракету как аварийный двигатель и запустил ее именно в нужный момент.

Гиад о чем-то размышлял. Потом обратился к товарищам:

— Прежде чем мы расшифруем сигналы, мы должны подтвердить Эпсилон Эридану, что их передача принята. Это более легкая задача, чем разгадка инопланетных радиознаков.

Трофимов пренебрежительно усмехнулся:

— Наши сигналы они не поймут. Точно так же, как мы не понимаем их.

Свирепый взгляд Гиада заставил его замолчать.

— Эриданцам не составит большого труда перевести наши сигналы на свой язык. Их уровень развития выше нашего.

— Что это у всех сразу возникли грандиозные идеи? — сказал Акатль. — Вы хотите из соломинки выстроить мост, а из нитки выткать целую рубашку. Откуда взять энергию, чтобы на расстояние в одиннадцать световых лет послать сигнал? Ответ на передачу, о которой мы ничего не знаем и которая, возможно, не имеет отношения к Земле?

— Энергии нужно немного! — вскричал Гиад. — Мы будем передавать с помощью сверхбыстрых частиц «Дельта-два». Я уже рассчитал. Возможно, мы снова будем иметь работающий реактор — и значит, ток.

— Здорово!- насмешливо сказал Акатль.- Сейчас ты пустишь в ход двигатель, и наша развалина отправится прямехонько к старой, милой Земле.

Гиад нахмурил брови. Акатль не принимал его всерьез.

— Ты сказал: при помощи сверхбыстрых частиц? — спросил Бео.

Гиад оживился. Он тотчас объяснил, как можно на останках корабля наладить производство сверхбыстрых частиц, как применить их в качестве носителей сигналов, а затем излучить в нужном направлении.

— Насколько я знаю тебя, Гиад, ты уже приступил к монтажу передатчика?

Гиад посмотрел на Бео недоумевающе. Что это-похвала или упрек начальника экспедиции? На неподвижном лице Бео под белой головной повязкой невозможно было прочесть, считает ли он проект осуществимым. Но Бео размышлял о большем. Ои пытался окинуть взглядом все происшедшие события, привести в порядок мысли и обдумать, что в их положении нужно сделать в первую очередь. Предложение послать сигнал-подтверждение, конечно, было заманчивым. Согласно расчетам Гиада, оно казалось вполне осуществимым делом. Но это была меньшая задача по сравнению с разгадкой сигналов Эпсилон Эридана. Расшифровка радиознаков — большой труд, но для них, запертых в обломке «Регера», это было спасением: работа помогла бы им забыть о безнадежности положения.

Однако важнее всего был вопрос о питании, о тепле, энергии, которые они имели в своем распоряжении. Сколько удастся продержаться? По какой кривой идет теперь «Регер» к Солнцу и какие возможности для спасения имеются у них? Последнее зависело оттого, действительно ли корабль в такой степени не способен маневрировать, как это кажется. Все-таки он и Канзу почти полностью сменили испорченный цикл реактора. Если астероид поразил корму не так сильно, как рубку управления, то двигатель еще может обеспечить самый простой, грубый маневр…

— Мы, потерпевшие кораблекрушение, не можем ставить перед собой подобные задачи, — сказал, нарушив молчание, Акатль.

— И все же, — возразил Бео. — Мы бы сдались, изменили самим себе, не делай мы ничего. Надо помочь Гиаду соорудить передатчик сверхбыстрых частиц. Трофимов! Тебе придется вести астрономические наблюдения, чтобы узнать, куда нас несет. А я позабочусь о реакторах, двигателе, энергии.

Трофимову стало не по себе: он уже знал, разведал это — лишь один-единственный из них имел шанс вернуться на Землю! И этим единственным хотел быть он…

— Бессмысленно,- солгал Трофимов, опустив голову.- Когда я был с Чадвиком снаружи, я осматривал корму По блоку реактора тянутся большие трещины. Значит, в баках нет ни капли водорода.

— Печальная весть…

Бео был подавлен. Надежда направить останки «Регера» в околоземное пространство рушится. Оставалось уповать на то, что «Регер» отброшен на траекторию, которая сама по себе, пусть не так скоро, приведет их в зону нормальной космонавигации. Туда, где проходят обычные экспедиционные маршруты. Таким образом, от измерений Трофимова зависело их будущее.

— Но это еще не все, — продолжал Трофимов. — Съестных припасов, которые мы спасем, хватит не больше, чем на шесть-семь месяцев.

Поверили ему или нет, он не знал, так как не отважился поднять глаза. Трофимов действительно был перед этим на корме и подсчитал небольшие запасы продовольствия и воды. Но результаты подсчета были несколько иными, чем он доложил сейчас. Реактор оказался в исправности и мог поставлять электроэнергию для обогрева помещений, освещения, для инструментов и установок. Нужно было лишь изготовить кабельное соединение. Немного труда требовал и окончательный ремонт первого цикла, где разогревался для реакции водород. Правдой было, разумеется, то, что пищи осталось слишком мало. Одному из них ее хватило бы на три года, а при экономии — даже лет на пять. Но для всех хватит только на несколько месяцев. Трофимов хотел быть тем, кто проживет эти пять лет. Остальные могут не знать об этом.

Наконец он поднял глаза. Кажется, его сообщению поверили. У всех были смятенные лица. Только Гиад оставался беспечным. Пожалуй, он думал лишь о своем эксперименте с «Дельта-два». Для Трофимова Гиад был далеким от жизни ученым, человеком «не от мира сего». Трофимов не мог понять его. Трезвость и рассудительность Гиада казались ему противоестественными. В случае успеха с «Дельта-два» Гиад наверняка приложил бы все силы, чтобы передать на Землю сведения о принципах производства и применения сверхбыстрых частиц. Но тогда он очень скоро бы дознался, что двигатель в порядке. Гиад раскусил бы его. Трофимов боялся Гиада.

Спустя некоторое время Трофимов и Чадвик снова вышли через шлюз экспериментальной камеры… Они стали наполнять шлюз ящиками с продовольствием. Вскоре запасы пищи штабелями высились в лаборатории Гиада. И это выглядело так, словно люди были теперь обеспечены на долгое время.

Акатль тем временем оказывал помощь Бео, у которого рана на голове все больше давала знать о себе.

Гиад корпел над новым передатчиком, и его схема, деталь за деталью, росла под его умелыми руками.

Наступил великий момент для пятерых, переживших катастрофу. Устройство для излучения «Дельта-два» к Эпсилон Эридана было готово. Шесть недель прошло с той поры, как они решили подтвердить прием радиосигналов. Часть передатчика размещалась в одной из вакуумных кабин лаборатории Гиада. Гудели аппараты, подготовлявшие эффект «Дельта-два». В ходе атомных процессов должен был возникнуть тонкий пучок излучения — луч из сверхбыстрых частиц.

Гиад был доволен. В руках у него находился бланк с текстом передачи. Текст, который они составляли много часов, гласил:

«Мы. находящиеся на борту космического корабля живые существа Земли, приняли ваши сигналы. Приветствуем вас и благодарим за внимание, которое вы уделили части Галактики, где мы обитаем. Мы еще не разгадали текста вашей передачи. Но через годы, когда наши сигналы достигнут вас, люди уже будут знать о вас. Надеемся в ближайшем будущем обменяться с вами опытом и знаниями. Одно из заветных желаний человечества — познакомиться с вами, духовно, очевидно, близкими нам. Надеемся, что очень скоро нас свяжут радиомосты. Мы ясно осознаем величие часа, который принес нам весть о жизни иного мира около звезды, которую мы называем Эпсилон Эридана.

Экипаж космического корабля «Регер».

Стрелки на шкалах генератора медленно поднялись до уровня полной готовности. Установка стала поглощать массу энергии. Бео с тревогой следил за расходом тока.

Приближалось время передачи.

Акатль и Трофимов вышли в космос, чтобы поточнее направить телескопическую антенну на далекую цель. И вот, наконец, по радио прозвучал голос Акатля:

— Антенна готова!

Гиад включил генератор «Дельта-два». Почти одновременно Чадвик пустил в ход электронную запись с текстом передачи. На контрольных экранах в дикой пляске зазмеились кривые, замерцали световые импульсы. Один Гиад понимал сейчас процессы, бушующие в генераторе. Он был первым из людей, укротившим сверхбыстрые частицы.

Гиад перевел последний диск… Вначале посылали земные пеленги. Но действительно ли телеантенна выбрасывает лучи «Дельта-два», они не могли определить это. Их передача была в известной степени слепым экспериментом, не поддающимся контролю.

Вдруг из динамика связи вырвались громкие крики Акатля и Трофимова.

Гиад улыбнулся. Чадвик жестом поздравил его.

— Удалось! — сказал Бео.

Восторженные крики Акатля и Трофимова звучали в их ушах музыкой спасения.

…За сутки до эксперимента они выбросили в космос облако ядерного горючего. По расчетам, это облако должно в момент передачи занять центр радиолуча на траектории «Регер»- Эпсилон Эридана». Облако было единственной возможностью проверить, действительно ли передатчик излучает «Дельта-два»: как только пучок частиц попадал в него, должна была произойти ядерная реакция. К сожалению, Бео, Гиад и Чадвик не могли взглянуть в космическое пространство — у них не было смотрового экрана. Зато сейчас вспышка маленького атомного солнца впереди по направлению передачи явилась блестящим подтверждением успеха.

Между тем было послано достаточное количество пеленгов. Электронный «писец» вызванивал мелодичные сигналы.

— Быстрее! — крикнул Гиад.

Чадвик ускорил бег ленты.

— Мы вынуждены возвратиться, — сообщил снаружи Трофимов. — Телескопическая антенна…

Гиад застонал в отчаянии.

— Скорее текст…- прохрипел он. Его взгляд метался от прибора к прибору.

Чадвик спешно пропустил остаток эриданских знаков через импульсную головку. На какой-то миг он подумал о том, как будут удивлены инопланетяне, приняв обратно свои сигналы и притом в лихорадочном темпе. Но тут же он снова сосредоточился. Теперь пошел их собственный текст. Его посылали медленными импульсами, чтобы эриданцы надежно восприняли и поняли сигналы.

Гиад стоял перед пультом управления, стиснув ладони и закусив нижнюю губу. Он так низко склонился над шкалами, словно пытался заколдовать их, чтобы установка не отказала. Построить вторую было бы невозможно. Важнейшие детали являлись незаменимыми, их вообще не было на борту «Регера».

Чадвик тоже затаил дыхание.

— «…Надеемся в ближайшем будущем обменяться с вами опытом и знаниями…- звучало в контрольном динамике. — Одно из заветных желаний человечества — познакомиться с вами… близкими нам духовно…»

Неожиданно все, кто находился в лаборатории, были освещены потоками голубоватого света. Чадвик выбросил руку перед глазами. Он успел еще заметить, как Гиад рванул на себя рычаг и выключил установку. Потом Чадвик споткнулся обо что-то и упал. Он был так ослеплен, что ничего больше не различал. Странный резкий запах наполнил рот и нос. Кто-то схватил его, натянул на лицо кислородную маску и потащил за собой. С гулким стуком захлопнулась переборка.

Установка не выдержала перегрузки. Последние фразы их ответа эриданцам остались не посланными. Тем не менее эксперимент первой радиопередачи от границ Солнечной системы к Эпсилон Эридана с помощью «Дельта-два» удался. Появление голубоватого света не мог объяснить даже Гиад. К счастью, они не понесли большого вреда. Никто не был ранен.

Прошло еще несколько дней. Трофимов регулярно проводил измерения, чтобы выявить кривую, на которую вышел «Регер». Сейчас Трофимов снова был в космосе, проводя последние наблюдения. Бео, Чадвик, Акатль и Гиад с нетерпением ждали его возвращения. Когда Трофимов вернулся, Чадвик помог ему освободиться от скафандра. Трофимов молча протянул Акатлю свои записи. Акатль заложил программу в малый электронный вычислитель. Прибор тихо зажужжал. Прошло немного времени, и он выбросил требуемые данные.

Карта с расчетами переходила из рук в руки. Акатль с помрачневшим лицом прислонился к стене. Чадвик сидел, обхватив голову руками, и тупо-неподвижно глядел перед собой, а Бео держал карту в руке и наспех пересчитывал. На лице Гиада застыла пренебрежительная усмешка.

— Но этого не может быть, — прошептал Чадвик в растерянности. — Передача с Эпсилон, расчеты с «Дельта-два» — все ведь должно было к Земле…

Как нарочно, останки их корабля описывали круговую орбиту гигантского диаметра вдали от Солнца и почти параллельно орбите Плутона. В таком случае другие космические корабли никогда не найдут ни разрушенного «Регера», ни записей о передаче и о новых частицах… Имело ли вообще смысл разгадывать сигналы? Не лучше ли для всех покончить с жизнью?…

Чепуха! Чадвик встал и потянулся. Должна найтись возможность снова вывести «Регер» на другую орбиту, в сторону Солнца. Когда-нибудь, в грядущие столетия, эти останки будут найдены одним из космических экипажей и превращены в автоматическую станцию. Нужно сделать так, чтобы наполнить последние месяцы жизни большим содержанием, чтобы смерть их не была бессмысленной.

— Давайте начнем, -громко произнес Чадвик. Он достал ленты с электронными записями и вложил их в прибор воспроизведения. Сразу же полились удивительные мелодичные звуки, которые они слышали за несколько минут до катастрофы.

«Он сошел с ума, — подумал Трофимов с затаенным ужасом. — Сейчас он будет кричать о своей Людмиле. Что будут делать остальные?»

Трофимов ошибался. Хотя Чадвик на миг и подумал о Людмиле, он был далек от сумасшествия.

Перед Трофимовым вдруг вырос Гиад.

— Ты решил, что мы сдадимся?- спросил он тихо, колюче глядя на Трофимова. Но тут же его взгляд потеплел. В глазах Гиада сквозило такое понимание, какого Трофимов меньше всего ждал от него.

— Трофимов, дружище,- попросил он,- возьми себя в руки.

И он обнял Трофимова за плечи. Уж не чудесная ли мелодия, истекавшая из электронного преобразователя, размягчила этого неисправимого ворчуна?

— Преодолей страх,- снова услышал Трофимов голос Гиада.-Подумай о том, что остальные доверяют тебе, они верят каждому твоему слову. Только я не верю тебе. Прости. — Гиад вздохнул. — Я тоже измерял и подсчитывал и знаю правду. Если ты хочешь живым достичь земной орбиты, ты должен сейчас, в эти дни, покончить с нами.

Трофимов отшатнулся от Гиада, ошеломленный и уничтоженный. Как могло получиться, что Гиад знал все о его мыслях, страхах, планах?

— Умертвить? — пролепетал Трофимов. — Умертвить?…

Нет, теперь он уже не может. Еще час назад это было его твердым намерением. Может, чудесные звуки инопланетян тоже подчинили его своей власти?

…Несколько месяцев космонавты работали над расшифровкой таинственных сигналов. Они применили сотни способов исследования, дюжины математических систем, исходили из разных физических и химических принципов, — лишь бы понять смысл передачи с Эпсилон Эридана. Расчленяли сигналы на группы, интервалы, по сходным звуковым и ритмическим группам. В конце концов был найден исходный пункт для разгадывания.

Время шло. Глаза мужчин, обведенные синими тенями, постепенно теряли блеск. Лица осунулись.

Меж тем, Трофимов отсутствовал. В тот самый день, когда космонавты приступили к анализу сигналов, он еще раз влез в свой скафандр и вышел через шлюз. Никто не слышал тихих слов Гиада, обращенных к нему, и никто не заметил его смятенного состояния. Трофимов больше не вернулся. Когда они решили искать его, они нашли в аварийном шлюзе карту с результатами. Под ними было написано: «Это — правильно. Вы летите к Земле. Поверьте мне. Простите меня». Космонавты поняли, что он прыгнул в бездну.

С того дня все четверо, оставшиеся, заметили, что в лаборатории Гиада стрелки энергоизмерителя стали фиксировать постоянно растущие запасы энергии, точнее приток ее из неведомого источника. Истощенные аккумуляторы стали подавать больше света, и в помещениях, все сильнее охлаждавшихся, стало заметно теплее. Когда они исследовали причину этого странного явления, то обнаружили толстый кабель, который вел к корме, в реакторную.

Был найден скафандр Трофимова. Его тело давно развеялось в холоде межпланетного пространства сухой пылью. Но, как и Канзу, Трофимов работал до последней минуты жизни: он восстановил первый цикл реактора. Он завершил дело Канзу и оплатил свою ложь.

Двигатель снова был в полной готовности.

Когда ключ к расшифровке передачи с Эпсилон Эридана был найден. Бео, посовещавшись с товарищами, на короткое время осторожно включил двигатель и направил останки «Регера» на более выгодную орбиту вокруг Солнца — так, чтобы, спустя ряд лет корабль смог достичь пределов околоземного пространства. Потом они упорядочили и размножили результаты всех своих исследований и опытов, распределили их по космическим бакенам и, наконец, привели в исполнение свое последнее решение.

…Их глаза были ясными, когда они в последний раз молча и твердо смотрели друг на друга. Они ощупью протиснулись в тесную камеру и сели. Немного позже их сковал холод.

…Чадвик выпрямился, мускулы его ныли, он пытался стоять вертикально. Он не мог понять, что это был за сильнейший толчок, швырнувший его на пол экспериментальной камеры, когда он собирался выйти в космос для очередных угловых измерений траектории.

Нет, после такого удара, пожалуй, лучше всего вернуться в лабораторию Гиада, чем ползать по корпусу снаружи. Чадвик открыл внутреннюю крышку камеры и вернулся в лабораторию. Освещение еще горело, но, возможно, регенерационные элементы получили повреждения, слишком сильным было сотрясение.

Чадвик в нерешительности остановился,

Что-то незнакомое было вокруг него в тех помещениях, где он знал каждую пылинку. Ничего не изменилось — и все же было что-то чужое. Он подумал, что вспомогательная радиостанция, регулярно посылавшая пеленги, поломалась. В надежде, что его обнаружат охотники за астероидами между Марсом и Юпитером, он включил ее несколько месяцев назад. По его расчетам, «Регер» в данное время должен пересекать зону метеоритов.

Вот тебе на! Радиостанция оказалась в порядке. Она была лишь выключена. Но когда это он успел ее выключить? Нет, он точно помнит, что рация работала, когда он собирался выходить в космос. Чадвик проверил на автоматическом счетчике данные о времени и дате. Нет, этого тоже не могло быть. Не мог же он провести в экспериментальной камере несколько дней.

Чадвик размышлял. Толчок имел сходство с тормозным импульсом двигателя. Но мог ли он отключиться сам по себе?

Пока Чадвик стоял посередине лаборатории и раздумывал, он услышал, как за его спиной открылась дверь. С момента катастрофы на орбите Плутона эта дверь была задраена: она вела в ту часть корабля, где господствовал вакуум.

Чадвик не решался обернуться.

Кто-то спросил:

— Ты не видел Киото Иокохата?

Этот «кто-то» исчез снова, не дожидаясь ответа.

Чадвик оцепенел от страха. Галлюцинации! Неужели долгое одиночество помутило его разум? Возможно, он вовсе не в аварийном шлюзе провел ряд дней, а в трансе бродил по кораблю и в помещениях, от которых зависела его жизнь, наделал вреда? Ужасно… Он не мог вспомнить, что он делал в эти дни. Сможет ли он теперь выполнить свой долг — довести останки «Регера» до околоземной орбиты?

Бео, Акатль и Гиад добровольно приняли смерть, чтобы дать возможность одному ему вернуться к Земле. Чтобы «дельта-лучи» и послание Эпсилон Эридана попали в руки человечества. Они поручили эту миссию ему — самому молодому, здоровому и сильному. Долгие дни и месяцы одиночества до сих пор он переносил хорошо. Наказ Людмилы и других помог ему выдержать это время. Работа над окончательной расшифровкой послания, ключ к которой они нашли еще все вместе, тоже сглаживала остроту одиночества.

И вот теперь, почти у цели, в зоне действия охотников за астероидами, на трассах обычных перелетов, он не выдержал. Чадвик хотел поднести руку к глазам. Вместо этого он наткнулся на пластик защитного шлема.

Дверь оставалась открытой. Чадвик, дрожа, приблизился к ней и вышел в центральный коридор. Странно… Он был наполнен воздухом и светом. Словно лунатик, Чадвик побрел дальше. И обнаружил, что на корабле стало больше, чем прежде, пригодных для жизни отсеков. «Прекрасный сон?» — подумал Чадвик. Он надавил на несколько кнопок в стене. Двери бесшумно откатились в сторону. Чадвик увидел спальную кабину с настоящими постелями. На столе даже стоял букет цветов. Потом перед ним распахнулась камера с одеждой. Тут было все, что нужно для потерпевших крушение в космосе. Рядом был склад продовольствия.

Открыв дверь в четвертое помещение, Чадвик отпрянул в испуге. Снова галлюцинации?… На этот раз- двое мужчин, одетые только в защитные костюмы. Без шлемов. Они даже не заметили, что кто-то вошел. Они горячо спорили:

— Это могли быть только лучи «Дельта-два». Я принимал их обычным способом в течение полугода с интервалами в двадцать один час, — услышал Чадвик слова одного из мужчин.

— Невозможно, — возражал другой. — Если бы передачи, которые ты принимал, посылались с этих обломков, то при их обследовании мы должны были найти радиоприбор совершенно оригинальной конструкции.

— Он был, такой прибор!… Вспомни об этой рефракторной антенне.

— Но она полностью разрушена и уже годы бездействовала.

Чадвик побежал. Он не мог больше выносить этот иллюзорный сон. Но в конце коридора опять обнаружил целый и невредимый шлюз. Чадвик отвернулся: тоже самообман. Тогда он снял сковывающие его движения башмаки и бросился назад, в лабораторию. По пути он чуть не сбил с ног еще одну фигуру в скафандре. Лицо за закрытым шлемом было неразличимо.

Чадвик протиснулся в экспериментальную камеру. Он решил выйти в космос привычным путем. Там, под куполом звездного мира, он надеялся освободиться от миражей. Он подождал, пока был отсосан воздух, и открыл внешний люк. Увидев хорошо знакомую черноту, усеянную звездной пылью, Чадвик облегченно вздохнул и выплыл в вакуум. В последний момент он успел зацепиться за край люка. И здесь галлюцинации!… Пузырчатый, обугленный, зубчатый астероид заполнял пространство вокруг У-образного силуэта «Регера». Неподалеку Чадвик опознал вышку радиолокатора и пеленговую мачту. Прямо по курсу в космосе недвижно висел космический корабль, охотник за астероидами, слабо освещенный далеким солнечным светом. Из места разлома «Регера» появилась фигура в скафандре и направилась к Чадвику, делая ему знаки рукой.

Чуть дальше опускалась ракета, рассчитанная на одного человека. Все это уже не могло быть миражом. Это была реальность! Сердце Чадвика заколотилось. Так он сел на астероид? Или его нашли? А сюда отбуксировали останки? Но почему он раньше этого не заметил? Почему не нашли его?

Тут Чадвик обнаружил якорные тросы, которыми останки «Регера» были пришвартованы к астероиду. И тотчас ему стало ясно: «Регер» был обнаружен, и теперь его оборудовали в качестве временной базы для потерпевших аварию в космосе. «Регер» стал спасательной станцией. А его, Чадвика, не нашли потому, что не могли предположить, что кто-то спасся в экспериментальной камере одной из многочисленных лабораторий. Длительный обморок помешал ему, в свою очередь, заметить спасателей.

Космонавт, делавший знаки рукой, подошел ближе. Чадвик распахнул руки, сделал несколько быстрых движений и обнял его.

— Товарищ… друг,- прошептал он. И беззвучно заплакал. Жертвы его товарищей не пропали впустую. Разговор тех двоих он теперь понял: они нашли послание и записи о «дельта-лучах». Скоро радиомост взаимопонимания свяжет два разумных мира.

На борту охотника за астероидами ОА-408 царило радостное волнение. Неожиданно для всех нашелся человек, переживший катастрофу на «Регере». Непонятно, почему не удалось найти его раньше. Ведь в этих, несущихся в мировом вакууме обломках было осмотрено все. Непостижимо, где он мог находиться и оставаться в живых долгие годы.

Чандрагупта, бронзовокожий математик, встретил его снаружи, на корпусе «Регера». В поисках пилота Киото Иокохата он увидел, как из люка экспериментальной камеры выползла фигура. Сначала он подумал, что это Киото. Неожиданно человек бросился вперед и обнял его. Чандрагупта увидел за шлемом незнакомое, изможденное лицо, покрытое слезами.

Члены экипажа торжественно пронесли Чадвика по своему кораблю через коридоры, рулевую рубку в комнату Этики.

…Чадвик закрыл глаза. Он чуть заметно улыбался, вслушиваясь в разнобой голосов. Он снова был дома, среди людей. «Земля, Земля, планета малая и чудная притом», -услышал он смеющийся бас Бео. «Солнце, смотри же вот туда!» — попросила его Людмила тихо. «Прорежьте отверстие в стене. За ней регенерационные элементы»,- раздался жесткий голос Гиада. «Повернуть площадку на двенадцать градусов!» — приказывал Мезор. — Полное торможение».

Они все — Людмила, Анна, Канзу, Трофимов, Акатль, Мезор, Гиад и Бео, хоть их никто и не видел, возвращались домой вместе с Чадвиком.

ЦЕНА МИЛЛИСЕКУНДЫ

«Если звездоплаватели на момент

потеряют из виду Солнце, то

разыскание пути назад станет

неразрешимой навигационной

задачей».

Т. Агекян, «Звездная Вселенная»

Кэмпбелл отставил недопитый стакан виски и медленно обвел глазами просторный зал бара «Грезы астронавта». В облаках табачного дыма проступали разгоряченные лица людей, занимавших столики в дальнем углу. Оттуда неслись выкрики и топот множества ног; под звуки электронного джаза астролетчики отплясывали популярный фокстрот «Крошка Мэри в космосе».

— Люди Джексона празднуют свое благополучное возвращение, — сказал Джек Хоу в ответ на вопросительный взгляд Кэмпбелла. — Они едва нашли обратную дорогу к Солнцу из-за неполадок в следящей системе корабля. Далеко нам до Советов. Их ребята летают по маршрутам, которые нам и не снятся. И всегда возвращаются. А у нас… Никто заранее не знает, как обернется дело на этом проклятом маршруте.

Хоу сделал паузу, потом тихо произнес:

— Насколько помнится, Джексон в свое время просил правление поставить астролет на ремонт, но босс только обругал его. Жизнь астронавта для них дешевле спички. Пора положить этому конец.

— Чему положить конец? — спросил Кэмпбелл и оглянулся: нет ли поблизости одного из бесчисленных осведомителей концерна.

— Диктатуре монополий,- пояснил Джек.- Если ты следить за жизнью, то должен знать, что мы живем в музее древностей.

— Эх, Джек. Пусть с монополиями дерется кто-нибудь другой, а не я. Самое верное дело — зарабатывать доллары. Их нужно иметь как можно больше, и мы будем их иметь после этого рейса.

Хоу мрачно усмехнулся. «Парень еще совсем сырой», — заключил он и с ожесточением бросил в пепельницу потухшую сигару.

Только вчера они с Кэмпбеллом прибыли сюда, на Центральный космодром Аляски, со второго спутника Юпитера- Ио, где находилась станция межзвездных ракет кампании «Космик бизнес». На спутнике готовился к своему первому рейсу по загадочному маршруту «МРЗ-17» один из двадцати трех астролетов компании. Командовал астролетом Джек Хоу. Кэмпбелл являлся штатным инженером- кибернетиком корабля. На его совести лежало сложное электронное хозяйство ракеты.

— Я бы отложил полет,- сказал Хоу.- При последней проверке мне показалось, что одна из электронных цепей, обслуживающих следящий телескоп, просчитывает свою функцию недостаточно быстро. Но какая именно — сказать трудно…

Последние слова Хоу встревожили Кэмпбэлла.

— Может быть, тебе просто показалось? — заметил он.

— Не думаю. Цезиевые часы не ошибаются. Они ясно отметили замедление скорости отсчета на одну миллисекунду. Как ты думаешь, это опасно?

— Еще не знаю, — неуверенно ответил Кэмпбелл. — Все зависит от того, насколько корабль удалится от Солнца. Чем дальше мы уйдем, тем безупречнее должна работать система, определяющая местонахождение корабля да вселенной. А сколько парсеков до конечной остановки?

— Протяженность проклятого маршрута?- переспросил Хоу.- Один дьявол знает. Ребята с «МРЗ-9», которые летали туда, понятия не имеют о маршруте. Они рассказывали, что перед стартом из правления прибыл доверенный босса и привез программу траектории. Одни голые цифры… Кибернетик закладывает программу в электронный мозг, а штурману остается лишь тщательно соблюдать режим полета.

Кэмпбелл молча допил виски.

— На твоем месте я проверил бы электронную машину и вообще следящую систему,- озабоченно докончил Джек.

— Хорошо, я проверю, — согласился кибернетик.

Джек Хоу некоторое время размышлял. Потом внимательно посмотрел в глубоко ушедшие под брови темные глаза Кэмпбелла и добавил:

— Пойду поговорю с боссом. Попробую убедить его в необходимости проверки системы.

Провожая взглядом высокую грузную фигуру Джека, Кэмпбелл не заметил, как к нему подсел незнакомый человек, он был безукоризненно одет, в зубах дымилась дорогая сигара, а глаза настороженно ощупывали кибернетика.

— Ты, кажется, недавно поступил на службу в «Космик бизнес»? — вполголоса обратился человек к Кэмпбеллу.

Кэмпбелл с удивлением посмотрел на незнакомца, пытаясь поймать его ускользающий взгляд:

— Ты меня знаешь?

Человек уклонился от ответа и крикнул бармену:

— Эй, Моран! Рому!

Кэмпбелл пить отказался. Человек не обиделся, отхлебнул глоток и сказал:

— Будем говорить начистоту. Я работаю физиком у Сэндиджа. Слышал о нем?

Сэндидж — глава второго по могуществу после «Космик бизнес» концерна, который обслуживал трассы внутри солнечной системы. Это было известно всем. Но Кэмпбелл знал также и то, что концерны вели многолетнюю ожесточенную войну за монополию в космосе. «Что ему от меня надо?» — подумал кибернетик и насторожился.

— Так вот…- продолжал человек.- Признайся, что тебе, как и многим другим, не улыбается ради куска хлеба рисковать жизнью. Каждый полет вне системы — это игра с огнем. Пятьдесят шансов на пятьдесят вернуться на Землю или попасть в рай. И все равно столько желающих! Работу сейчас трудно найти даже в космосе…

— Ты о чем все-таки? — в упор спросил его Кэмпбелл.

Слова человека вызвали в памяти кибернетика безрадостные картины недавнего прошлого: восемнадцать месяцев без работы, полуголодное существование, бесконечные отказы везде… Перед воротами космопортов стояли толпы астронавтов. Он получил работу совершенно случайно, встретив Джека Хоу, который оказался его земляком из Арканзаса.

— Сэндидж умеет хорошо платить за услуги. Миллион долларов наличными и пакет акций концерна за тайну нейтрино-маршрута, — неожиданно предложил «физик».

Изумленный Кэмпбелл машинально выпил полный стакан рому. А человек настойчиво продолжал:

— Ты думаешь, игра не стоит свеч?…

— За что Сэндидж собирается платить мне? — перебил его Кэмпбелл. — Что за нейтрино-маршрут? Мне он неизвестен.

Человек подсел ближе, перешел на доверительный тон:

— Разве ты не слышал о нейтрино-материи? Я скажу… но это должно остаться между нами.

Кэмпбелл невольно поежился под холодным взглядом только что улыбавшегося «физика». «Встать и уйти, пока не поздно?»- мелькнула у него мысль. Но пробудившееся любопытство удержало кибернетика на месте.

— Буду молчать, — сказал Кэмпбелл, — говори…

Тогда человек придвинулся к нему вплотную.

— Нейтрино-маршрут- это дорога, по которой пойдет через неделю ваш МРЗ… Сэндидж дорого дал бы, чтобы узнать, куда вы летите и где находится та планета, с которой «Космик бизнес» привез первую партию нейтрино-материи. Это удивительное вещество совершит величайшую революцию в энергетике. Нейтрино-материя является гигантским аккумулятором энергии. При распаде в определенных условиях один килограмм этой материи выделяет столько же энергии, сколько ее вырабатывают все электростанции Штатов в течение полугода! Нейтриновые генераторы позволят передавать энергию не только во все уголки земного шара, но и на любую планету системы. Кто накопит достаточно запасов нейтрино-материи, тот станет властелином мира! Вот почему «Космик бизнес» гонит один астролет за другим в дебри космоса.

…Сэндидж хочет лишь восстановить справедливость: в свое время «Космик бизнес» вырвала нейтрино-материю у него из рук. Шестьдесят два года тому назад астролет Сэндиджа-старшего, посланный в обычную межзвездную разведку, нашел в космосе залежи этой материи. Все было бы хорошо, но экипажу не хватило энергии на обратный путь…

Подлетев к системе, они не смогли даже дотянуть до базы Сэндиджа-сына (старик к этому времени успел умереть) и еле-еле доползли до Тритона, где находилась межзвездная станция «Космик бизнес»… Об остальном можно лишь догадываться. Сэндидж успел получить краткое сообщение Питера Таунсенда, командира астролета: «Возвращаюсь к Земле. Нашел нейтрино-материю… Кончились запасы энергии. Сел на базу «Космик бизнес». О местонахождении залежей нейтрино-материи сообщу лично».

…И все!- человек Сэндиджа стукнул по столу.- На этом передача прервалась! Больше никогда никто не слышал об астролете Таунсенда! Нам-то ясно, что это дело рук боссов из «Космик бизнес». Пытками или подкупом они выведали у ребят местонахождение нейтрино-материи, а потом прикончили их.

— Но ведь это уголовное дело! — воскликнул Кэмпбелл.

— Сэндидж возбуждал судебное дело против «Космик бизнес»,- медленно произнес «физик»,- но ничего не добился. Никаких улик!… Космическая полиция не обнаружила на Тритоне ни одного гвоздя от астролета Таунсенда, не говоря уже о самих астролетчиках. Вероятно, убитых вместе с астролетом пустили в бесконечное путешествие. Попробуй найди их теперь в космосе…

Перед глазами Кэмпбелла почти зримо возникло видение мертвого астролета, вечно блуждающего в мировом пространстве.

— Неважно, что ты не знаешь нейтрино-маршрут,- продолжал «физик».- Его мало кто знает. Может быть, три-четыре человека… Зато ты получишь от «Космик бизнес» электронную программу маршрута. По нашей инструкции, которую мы разрабатывали свыше двадцати лет, можно расшифровать программу в ходе полета. Если шаг за шагом в течение всего путешествия изучать работу электронных схем следящего телескопа, то маршрут будет неизбежно разгадан. А по возвращении оттуда ты станешь миллионером. Ну, договорились?

Буря противоречивых чувств поднялась в душе Кэмпбелла. Соблазн был велик… Собственно говоря, он ничего плохого не сделает, особенно если вспомнить, что боссы «Космик бизнес» убили ни в чем не повинных ребят Таунсенда. А он никого не хочет убивать. Что же касается служебного долга перед компанией, то…

— Я согласен, — сказал Кэмпбелл.

— Подробнее поговорим завтра, — добавил на прощание «физик» и исчез так же незаметно, как появился.

Возвращаясь в космопорт, Кэмпвелл встретил мрачного Хоу.

— Ну, что сказал босс? — спросил он астронавта.

— Дело дрянь,- ответил Джек.- Босс не стал даже слушать меня, когда узнал, что для проверки электронных цепей потребуется полгода. «Хоть я и знаю тебя давно, ты все же болван, Джек, — сказал он мне. — Плетешь чушь о какой-то миллисекунде. Мы не имеем права срывать железный график перевозок на этом маршруте. Простой даже одного астролета обойдется компании слишком дорого». Вот что ответил Дэвис…

* * *

Экипаж «МРЗ-17» прибыл на Ио за два дня до отлета. Все это время было потрачено на последние приготовления. Джек Хоу еще и еще раз скрупулезно проверял работу главных узлов, приборов и систем. Особенно долго задержался он возле следящего телескопа, так что Анабелла даже пошутила:

— Если ты хочешь стать астрономом, то немного опоздал. Я не собираюсь уступать своего места.

Джеку Хоу давно нравилась эта девушка с задорными серыми глазами — с тех пор, как он впервые увидел ее на заседании забастовочного комитета рабочих и служащих Ракетного комбината, обслуживавшего Аляскинский космопорт. Джеку запомнилось выразительное лицо Анабеллы, характерное резкое движение маленькой смуглой руки, время от времени поправлявшей сползающую на глаза каштановую прядь.

После собрания Джек вместе с Анабеллой тихими переулками пробирался в космопорт, избегая встреч с полицейскими постами. С волнением он ощущал в своей ладони пальцы девушки, когда приходилось изображать влюбленную пару, чтобы усыпить бдительность стражей порта. С тех пор они работали вместе.

— Хорошо, я полагаюсь на тебя, — пробормотал он и вышел из отсека.

Забравшись в чащу электронных цепей, Кэмпбелл ревниво прислушивался к разговору. Ему тоже нравилась Анабелла. Он был почти уверен в том, что она отвечает ему взаимностью, потому что иногда перехватывал на себя внимательный взгляд девушки. Кибернетик не подозревал, что Анабелла просто изучала его, чтобы начать свою работу среди экипажа. Кэмпбеллу казалось, что не будь Джека Хоу, который подозрительно часто торчит возле Анабеллы, он давно бы сблизился с нею.

Кэмпбелл с раздражением защелкал переключателями электронного автомата. Воровато пробегая глазами строчки инструкции, переданной агентом Сэндиджа, он кропотливо подбирал комбинации наивыгоднейшего включения транзисторов, которые облегчили бы задачу расшифровки. Кэмпбелл нервничал и незаметно для себя разрегулировал следящую систему. Случайно обратив внимание на стрелки цезиевых часов, он оцепенел: часы показывали, что скорость вычислений машины замедлилась еще на одну миллисекунду!

Кэмпбелл нервно забегал по отсеку. Что делать? Сказать Джеку?… Но как объяснить новое снижение скорости отсчета? Под страхом смерти на кораблях запрещалось настраивать электронные системы в пути или перед самым вылетом. Постепенно он успокоился. Может быть, конечный пункт маршрута не так уж далек от Солнца? Десять-пятнадцать парсеков, не больше? «Пожалуй, автомат справится со своевременной наводкой телескопа», — решил он.

* * *

…Когда «МРЗ-17» был выведен на стартовую эстакаду, циклопической дугой выгибавшуюся к небу, весь экипаж собрался на выдвижной площадке, чтобы перед отлетом в межзвездную даль послать слова привета на родину. На площадке был установлен микрофон мощной ультракоротковолновой станции спутника.

Через несколько минут традиционная процедура была закончена. Доверенный босса передал Джеку программу маршрута, молча пожал всем руки и умчался на гусеничном атомоходе к броневому куполу диспетчерской, блестевшему на горизонте. Завыли автоматы, убирая трапы и наглухо задраивая входные шлюзы. Люди заняли свои места. Джек Хоу быстро прошел в централь управления и включил обзорный экран.

— Все готово, — доложил ему штурман Гаррис. — Подали второй сигнал!

Хоу молча занял свое место у пульта и вызвал в централь Кэмпбелла. В это время засветился экран связи: на нам появилась широкая физиономия Джефриса, доверенного босса.

— Алло, Джек! Только что с Земли получена радиограмма. Шеф передает свои пожелания и надеется, что ты оправдаешь доверие компании. Всего наилучшего ребята!

— Да, сэр, — безразличным тоном ответил Хоу и одновременно с третьей вспышкой красного сигнала включил стартовые параболоиды мезонного прожектора.

Гигантский корпус астролета вздрогнул. Громоподобный звук проник во все отсеки корабля: это заработал фокус аннигиляции- там в бешеном столкновении протонов и антипротонов рождалось мезонное излучение огромной интенсивности. Мерцающие вихри почти невидимого излучения окутали чашу прожектора. Звездолет, убыстряя движение, пополз вверх по эстакаде. Мезонные потоки буравили и без того истерзанную поверхность юпитеровой луны, рассыпая в прах ближайшие скалы. Все служащие станции кораблей укрылись глубоко «под землю».

Словно колоссальная стрела, корабль круто вонзился в черное небо, усыпанное светлячками звезд.

Кэмпбелл с затаенной тоской наблюдал, как стремительно уменьшается огромный диск Юпитера. «Вернемся ли?»- впервые ощутив страх, спросил себя кибернетик.

Громкий голос Хоу вывел его из задумчивости:

— Ты оглох?!. Держи программу для следящего автомата. Через пять часов, когда пройдем Плутон, заложишь данные в электронные машины.

Вернувшись в свой отсек, Кэмпбелл включил перфоратор и превратил десятичные цифры, скрывавшие тайну первого этапа маршрута, в комбинацию отверстий на перфоленте. Затем по его знаку оператор Билл, рыжий парень лет двадцати пяти, нажал кнопку, и электронная машина проглотила перфоленту. И тотчас мягко загудел автомат, наводя контрольный телескоп на Солнце. Теперь все зависело от автоматики. Малейшая неточность в работе электронных цепей навсегда закроет путь назад, Долгие годы, пока астролет будет лететь к неведомой звезде Таунсенда, электронная машина должна с безупречной точностью и фантастической быстротой вычислять координаты Солнца.

На зеленоватом экране осциллографа побежали цифры и кривые, указывающие расстояние корабля от Солнца и полярный угол, образуемый его лучом в данный момент и в начале пути. На перекрестии нитей в окуляре следящего телескопа дрожала небольшая желтая звездочка — Солнце. Его нельзя было упускать из поля зрения ни на одно мгновение.

Кэмпбелл с беспокойством прислушивался к равномерному пощелкиванию автоматов, думая о тем, что где-то в недрах электронной машины уже накапливается ошибка в отсчете координат, а следовательно, происходит замедление поворота телескопа на нужный угол.

Но нужно было действовать, и когда Билл вышел из отсека, Кэмпбелл снова принялся за расшифровку маршрута. Он вскрыл часть электронной схемы и стал измерять импульсы тока и напряжения.

Корабль продолжал разгон. Его скорость достигала 299,5 тысячи километров в секунду. Звездолет в бешеном темпе пожирал пространство, сокращая «собственное время» в пятьдесят раз по сравнению с земным.

Внезапно за спиной Кэмпбелла раздался удивленный возглас Билла:

— Эй, ты что там делаешь?! У машины работаю я! Ты же знаешь, что по инструкции категорически запрещается вскрывать электронные схемы во время работы! Я обязан сообщить мистеру Хоу!…

Кэмпбелл быстро захлопнул приоткрытую панель, за которой отсвечивали транзисторные регистры.

— Не понимаю, чего ты раскипятился?- спокойно ответил он.- Пора знать, что я главный кибернетик ракеты.

Однако явно встревоженный Билл не собирался уступать своих прав и хмуро повторил:

— Я все равно сообщу об этом случае мистеру Хоу.

— Послушай, Билл, — сдерживая волнение, произнес Кэмпбелл. — Мне нужно сказать тебе кое-что. Присядем здесь.

Он взял Билла под локоть, нажатием кнопки выдвинул из стены небольшой столик и два сиденья, а затем извлек из универсального чемодана бутылку.

Мозг его напряженно работал. Открыться Биллу? Рискованно… Но ведь ничего другого не остается. Его взгляд упал на смягчившееся при виде рома лицо Билла. Он вспомнил, что Хоу не раз извлекал Билла из ночных баров, где тот просаживал заработанные за очередной рейс доллары. «Хорошо, что мне удалось пронести на корабль эти проклятые бутылки», — подумал он.

Выпив стакан, Билл окончательно успокоился.

— Ну, что ты хотел сказать?

— Хочешь навсегда осесть на Земле в собственной вилле с роскошным садом и симпатичным винным погребком?

— Это было бы неплохо, — глубокомысленно заявил Билл.

— Сэндидж предложил мне миллион долларов в обмен на расшифровку нашего маршрута. Если ты будешь молчать и поможешь мне, я поделюсь с тобой. Двести тысяч долларов помогут тебе осуществить мечту о вилле с садиком.

Билл задумался.

— А если узнают ребята и Хоу?

Кэмпбелл понял, что Билл готов сдаться. Он повторил ему доводы, которыми «физик» Сэндиджа убедил его самого.

— Триста тысяч, Билл! Я думаю, это будет справедливо.

— По рукам! — согласился тот.

* * *

Тихонько мурлыча песенку, Кэмпбелл разглядывал звездную карту. Астролет прошел восемь парсеков от Солнца. Желтая звездочка, ставшая совсем крохотной и тусклой, продолжала висеть на контрольном кресте нитей. После разговора с Биллом Кэмпбеллу стало много легче следить за работой электронных автоматов и одновременно разгадывать маршрут.

Джек Хоу, поглощенный делами, ничего не подозревал. Лишь однажды он заглянул в отсек Кэмпбелла и озабоченно спросил:

— Как дела? Я все время думаю об этой миллисекунде…

— Все в порядке,- с напускной беззаботностью поспешил успокоить его Кэмпбелл.- Кажется, мы тогда преувеличили опасность.

— Если бы это было так!- проговорил Хоу.- У меня неспокойно на душе. Может быть, сдают нервы? Проклятый босс! Он не дал нам проверить цепи!

Билл внимательно прислушивался к разговору между Хоу и кибернетиком. В его душе шевельнулась тревога: «Джек прав: мы можем потерять Солнце! Не напутал ли чего-нибудь Кэмпбелл, копаясь в системе?» Он подождал, пока Кэмпбелл и Хоу вышли из отсека, и бросился к цезиевым часам: «Скорость отсчета равна одной миллионной доле секунды,- лихорадочно соображал он.- Автомат считает в сто раз медленнее, чем требуется по инструкции! Мы потеряем Солнце!!!»

Едва войдя в отсек, Кэмпбелл сразу обратил внимание на Билла, уставившегося на циферблат.

— Ты как будто никогда не видел эти часы? — непринужденно бросил он.

Билл резко повернулся.

— Не заговаривай зубы, Кэмпбелл! Ты знал о неисправности, но молчал!…

— О чем ты? — пробормотал Кэмпбелл.

— Не притворяйся! Ты разрегулировал автомат! Он считает в сто раз медленнее, чем нужно!… С меня довольно! Иду к Хоу. Пусть он убьет меня, но все должны знать, какой опасности мы подвергаемся.

Билл ринулся к двери, но Кэмпбелл преградил ему дорогу.

— Тише… тише, Билл!- зашипел он.- Ты просто пьян. Что ты мелешь?… Все в порядке! Солнце на месте! Через несколько дней мы достигнем звезды Таунсенда, заберем груз и… домой! Ты будешь богат, как Крез!…

Билл устало опустился на сиденье, закрыл глаза. Казалось, что взрыв гнева обессилил его. Кэмпбелл дрожащей рукой подносил ему ром.

— Выпей и успокойся. Я же говорю, что все в порядке! Солнце будет на месте, верь мне.

Билл послушно выпил и уже спокойно подумал: «Действительно, мы почти у цели, автомат справляется с наводкой телескопа. По возвращении в Штаты я не буду ни от кого зависеть. Не придется больше обивать пороги космопортов».

— Ладно…- устало махнул рукой оператор.

Кэмпбелл облегченно перевел дух и отер со лба крупные капли пота.

* * *

Несколько успокоившись и отогнав от себя мрачные мысли, Кэмпбелл решил заглянуть к Анабелле. Он застал ее приникшей к окуляру телескопа.

— Привет! Как идут дела? Что нового? Ты не скучаешь?

— Скучать не приходится, — сухо ответила девушка. Она на миг оторвалась от телескопа и холодно посмотрела на кибернетика.

Растерянно потоптавшись на месте, Кэмпбелл заложил руки в карманы и разочарованно засвистел: «Мы полетим с тобой к Сатурну, крошка Мери…»

Не оборачиваясь Анабелла проговорила:

— Мне что-то не нравится поведение Солнца… Оно на миг сползло с перекрестия. У вас там все в порядке?

Она испытующе взглянула на кибернетика. Кэмпбелл перестал свистеть.

— Пойду проверю, — бросил он с деланным спокойствием.

В это время Джек Хоу совершал очередной обход и осторожно заглянул в отсек следящего телескопа. Не решаясь выдать своего присутствия, он долго смотрел на работавшую Анабеллу. В его потеплевшем взгляде можно было прочесть давно скрываемое чувство…

Джек собрался уходить, так и не поговорив с Анабеллой, как вдруг она резко отшатнулась от телескопа, протерла глаза, снова посмотрела в окуляр и вскрикнула: «О боже! Что это?!» Хоу бросился к ней:

— Что случилось?

Повернув к нему белое как мел лицо, девушка указала на телескоп:

— Он потерял Солнце!…

Потрясенный Хоу устремился в отсек Кэмпбелла. По встревоженному лицу командира Кэмпбелл тотчас понял, что случилось то, чего он так боялся все это время.

— Тревога!- задыхаясь, бросил Джек.- Произошло большое несчастье!… Телескоп потерял Солнце!… В порядке ли следящая система?!

Дикий крик заставил вздрогнуть их обоих. Это кричал Билл. С выкатившимися из орбит глазами он показывал на Кэмпбэлла:

— Убейте меня, мистер Хоу!… Я позволил ему вскрывать электронные цепи! Он разрегулировал систему!… Убейте!…

И Билл истерически зарыдал.

* * *

Пронзительно гудели сирены. По их зову встревоженные астронавты бежали со всех уголков корабля в кают-компанию.

— Что случилось?…

— Почему дан сигнал чрезвычайной опасности?…

— Зачем Джек собирает нас?

Штурман Гаррис вихрем промчался по коридору, стуча во все двери.

— Эй, Гаррис!- окликнул его биолог Джон Линдблад.- Не знаешь, что стряслось?

Гаррис пожал плечами.

— Толком не знаю. Я видел, нам Джек тащил за шиворот Кэмпбелла. У обоих были ужасные лица. Сейчас они в кают-компании.

…Тяжело опершись подбородком на руки, Джек Хоу отсутствующим взглядом смотрел в пространство. Его мозг неустанно сверлила мысль: «Солнце потеряно!» Джек отчетливо сознавал весь ужас создавшегося положения. Чем больше он думал, тем понятнее становилась для него азбучная истина, которую упорно вбивали в головы мезолетчиков в стенах астронавигационных колледжей, та простая истина, что Солнце- всего лишь рядовая звезда в нашей Галактике и ничем не выделяется среди остальных звезд такого же типа. Самая обыкновенная одиночная звезда! Или, как выражаются астрономы, ничем не примечательная желтая звезда спектрального класса Ж-2. Хоу знал, что в Галактике насчитывается 150 миллиардов звезд; гигантов и карликов, двойных и кратных светил, переменных и пульсирующих, цветных и темных, потухающих и только что разгорающихся. И среди них — сотни миллионов таких же, как Солнце, сотни миллионов его двойников. Джек на минуту закрыл глаза: перед ним словно в калейдоскопе закружились десятки белых, желтых и желто-белых светил; все они были неотличимо похожи на земное Солнце. Как найти среди них настоящее, свое?… По теории вероятностей Солнце можно теперь искать тысячи веков и все же не найти.

Когда собрались все мезолетчики, Джек Хоу отрывистыми фразами рассказал о случившемся.

В Централи воцарилось молчание. Люди словно окаменели… Потом тишина взорвалась, пронесся слитный крик отчаяния, разбившись на отдельные возгласы, в которых слышались ужас, горе, безнадежность…

В общем гуле звенел взволнованный голос Анабеллы, которая старалась успокоить товарищей. В то же время взгляд ее больших встревоженных глаз как бы вопрошал Джека: «Неужели конец?…»

Молчаливый ирландец О'Доннор бросился открывать люк, чтобы выброситься в космос. В последний момент Джон Линдблад успел схватить его за пояс. Подоспевший Гаррис захлопнул люк.

Атмосфера обреченности сгущалась. В толпе возникло какое-то тревожное движение. У многих женщин в руках появились флаконы с препаратом «A3», в малых дозах применявшимся для безболезненного перехода к анабиозному сну. В больших дозах этот стимулятор приносил легкую смерть.

…Несчастье, обрушившееся на этих людей, было безмерным. В беспредельных ледяных просторах космоса их мезолет был подобен крохотной пылинке, внутри которой едва теплился огонек жизни. А кругом раскинулось Великое Космическое Безмолвие, враждебное всему живому. Оно скоро погасит этот слабый огонек. Где-то в глубочайшей пучине пространства осталась родная Земля, ее ласковое тепло, изумительное небо, величественные горы, синие океаны, запахи трав и цветов, журчание вод и пение птиц, дожди и ветры, смех детей и шум гигантских городов — весь тот круг предметов и явлений, который тысячами нитей привязывает человека к родной планете, создает неповторимое ощущение радости бытия.

Джек Хоу стряхнул с себя тяжелое оцепенение и выпрямился. Его бледное, как-то сразу осунувшееся лицо выражало решимость.

— Что нам делать с ним? — спросил он, указывая на Кэмпбелла.

— Смерть!!! — закричали со всех сторон.

Этот единодушный приговор заставил кибернетика поднять голову. Во взглядах, устремленных на него, он тщетно искал участия. Лицо Кэмпбелла исказилось, и он заплакал:

— Пощадите… я не хотел этого…

— Выбросить его в космос! — повторило множество голосов.

Тогда Кэмпбелл повернулся к командиру мезолета.

— Джек… Вспомни наш Арканзас. Я не хотел, чтобы мы потеряли Солнце…

Джек Хоу нахмурился. Он колебался. В Централи было так тихо, что слышался еле уловимый звон Счетчика Времени.

В последней надежде Кэмпбелл обратился к Анабелле. «Хоть одно слово…- казалось, молил его взгляд. — Они послушаются тебя».

— Может быть, мы сохраним ему жизнь?… — неуверенно проговорила девушка.

Слова Анабеллы повисли в воздухе.

— Не тяни, Джек! — сказал Гаррис. — Смерть предателю!

Хоу молчал.

Внезапно Гаррис и Джон Линдблад подхватили Кэмпбелла и потащили его к камере катапульты, с помощью которой выбрасывались в космос разведывательные телероботы.

— Остановитесь!- перекрывая поднявшийся шум, во весь голос крикнул Джек.- Что даст нам его казнь?! Теперь дорог каждый лишний член экипажа! Пусть Кэмпбелл останется с нами!

— Джек,- с угрозой сказали мезолетчики, подступая к командиру,- не мешай! Кэмпбелл должен понести справедливое наказание!

— Он обрек нас на медленную смерть в пустынях вселенной!- выкрикнул Гаррис.

— Кто сказал, что мы должны погибнуть?- загремел Джек Хоу.- Не надо поддаваться панике! Слишком рано мы хороним себя!

— Но, Джек…- возразил Гаррис.- Мы потеряли Солнце!… На что ты надеешься?

— На силу разума!- ответил Джек Хоу.- На всех вас! Верно, что мы потеряли Солнце и нам не вернуться на родину. Но Земля не единственный остров, где существует жизнь. Мы полетим к какой-нибудь цефеиде, самому надежному ориентиру во вселенной. И пусть у нас только один шанс из тысячи найти обитаемый мир — мы должны использовать его!…

Слова Хоу, исполненные непоколебимой веры, вдохнули мужество в отчаявшихся, приободрили колеблющихся, зажгли в сердцах слабых трепетный огонек первой надежды.

— Джек говорит правильно!- воскликнула Анабелла.- Мы должны найти пригодную для жизни планету!

— И поселиться на ней! — поддержал ее Линдблад.

— Да!- сказал Джек.- Вот почему я прошу сохранить Кэмпбеллу жизнь. Там, где мы начнем создавать новое общество, будет дорог каждый человек!

После ожесточенных споров астронавты согласились с Джеком Хоу, но потребовали заточения Кэмпбелла в изолятор до конца пути. Теперь все с надеждой смотрели на командира.

— По местам! — скомандовал Хоу. — Начинаем торможение!

— Зачем?!- удивился Гаррис.- Наоборот, мы должны идти на субсветовой скорости!

— Надо завершить маршрут,- сказал Хоу,- и достичь звезды Таунсенда. Разве нам не пригодится нейтрино-материя в борьбе с силами космоса?

— Тем более что до звезды осталось всего две недели пути, — добавила Анабелла. — Ее диск уже показался на экранах.

* * *

И вот уже позади мучительная посадка на планету, обращающуюся вокруг звезды Таунсенда, тяжелый труд в адской жаре, пронизанной опасными излучениями. Две недели перевозила нейтрино-материю с планеты на мезолет вспомогательная атомно-водородная ракета. Мощный транспортер подавал в ракету небольшие, со спичечную коробку, контейнеры. Каждый из них весил восемь тонн.

Наконец последние контейнеры были погружены, и мезолет снова устремился в черноту астральной ночи.

— Теперь я лучше представляю себе возможную картину образования нейтрино- материи,- в раздумье проговорил астрофизик Ричардсон, обращаясь к Линдбладу. — На заре времен звезда Таунсенда представляла собой саморазрушающийся голубой гигант, настоящий космический вулкан. В неистовстве ядерных реакций, при немыслимых температурах и давлениях рождалась нейтрино-материя, которую звезда непрерывно выбрасывала в пространство. Часть нейтрино-материи достигала планеты и в течение миллионов лет накапливалась в складках ее коры.

— Вполне вероятная гипотеза, — согласился Линдблад. — Тем более что в настоящее время звезда Таунсенда является сверхплотным белым карликом. Путь развития от саморазрушающейся звезды Вольфа-Райе до карлика наиболее распространен во вселенной. Бесспорно и то, что нейтрино-материя- это продукт гигантской концентрации энергии тяготения светила в исчезающе-малом объеме вещества…

— Эй, Ричардсон!- прервал их академическую беседу штурман Гаррис.- Помоги- ка определить расстояние до цефеиды! — Он указал на экран, где приветливо сияла белая звездочка.

— Двести девяносто световых лет…- задумчиво произнес он через некоторое время. — Это самая близкая к нам цефеида.

Хоу долго смотрел на звезду.

— Да… выбирать особенно не приходится,- тихо проронил он.

— Будем надеяться, что там найдется хоть одна планета с пригодными для жизни условиями.

— А если не найдется? — угрюмо спросил штурман.

— Тогда полетим к другой звезде! Будем искать пристанище до тех пор, пока есть энергия, бьется сердце и работает мозг!- Хоу решительно положил руки на пульт управления.

— Летим к этой цефеиде!

…Истекал восьмой год полета в «собственном времени» мезолета. Звезда постепенно увеличивалась. Вскоре была выключена следящая система телескопа, так как пылающее светило занимало теперь весь экран обзора. То ослабевая, то усиливаясь, голубоватые лучи цефеиды искрами надежды проникали в сердце Анабеллы. Девушка не отходила от телескопа, упорно изучая окрестности нового солнца.

Этап торможения мезолета подходил к концу, когда отсеки корабля облетела радостная весть: «Анабелла открыла у цефеиды планетную систему!»

— Семнадцать планет! — взволнованно сообщила девушка Ричардсону, едва не столкнувшись с ним в переходном коридоре. Она спешила в Централь управления, чтобы поделиться своим открытием с Джеком Хоу.

— Преждевременная радость,- несколько охладил ее восторг астрофизик.- Очень возможно, что на этих планетах нельзя жить…

Но судьба оказалась милостивой к мезолетчикам.

— Невероятное везение!- сказал на другой день Ричардсон, закончив длительный и кропотливый труд по определению физических условий на планетах звезды. — Хотя мощное световое излучение цефеиды и превратило шестнадцать планет в раскаленные пустыни, но на самой крайней- семнадцатой планете средняя температура равна тридцати градусам тепла. Это значит, что здесь возможна жизнь.

— Мы не напрасно стремились сюда, — облегченно вздохнула Анабелла.

— Да… Но тридцать градусов вечной жары,- покачал головой Гаррис.- Нельзя сказать, что нам будет прохладно.

— Ничего страшного, дружище, — успокоил Линдблад. — По крайней мере не будем нуждаться в шубах. Начнем жизнь так же, как начинали ее Адам с Евой.

— С той лишь разницей, что цефеида будет периодически поджаривать нас,- не сдавался Гаррис.

— Совершенно верно, — подтвердил астрофизик. — Поскольку цефеида — это переменная звезда, она, естественно, то ослабляет, то усиливает свою яркость. Каждый девятый день на этой планете будет вдвое жарче, чем обычно. Но не надо сгущать краски. Переменности «солнца» даст себя знать лишь в тропиках и субтропиках. В полярных и приполярных областях планеты температурные условия в основном будут зависеть от смены времен года. Почти как на Земле. Я думаю, что наш календарь придется построить так: годом будет являться промежуток времени обращения планеты вокруг цефеиды, а неделя будет состоять из восьми дней соответственно периоду изменения блеска цефеиды; тогда девятый день — день максимума яркости звезды — нам придется назвать «пламенным воскресеньем»- ведь температура в этот день подскочит до пятидесяти-шестидесяти градусов тепла!…

— И воскресный отдых придется проводить в леднике,- проворчал Гаррис.- Приятное разнообразие!

Вскоре Ричардсон сообщил еще одну новость: атмосфера планеты по своему составу мало отличается от земной. Двадцать два процента кислорода, семьдесят семь процентов азота и пять сотых процента углекислого газа. «Жизнь вполне возможна!» — уверенно заключил Линдблад.

Первый разведывательный полет на поверхность планеты совершили Джек Хоу, Линдблад, Ричардсон и врач. Когда вспомогательная ракета мягко опустилась на посадочные клешни, астронавты с волнением открыли иллюминаторы.

Буйный восторг охватил измученных долгим путешествием людей.

— Живая картина третичного периода Земли!- воскликнул Ричардсон.- Настоящий палеонтологический заповедник!

Пышная тропическая растительность желто-красными волнами подступала к кораблю. Вдалеке мерцал голубовато-оранжевый океан; в него с тихим плеском катила свои воды широкая полноводная река. Небосвод цвета бледной меди с оттенком лазури был чист и неправдоподобно глубок. Казалось, природа вокруг них пела могучий гимн всевластию жизни и света.

Соблюдая все меры биологической защиты, астронавты ступили на почву этого светлого мира, который должен был стать их второй родиной. Смешно переваливаясь в биоскафандре, Линдблад тотчас устремился в густой кустарник, росший неподалеку. Вскоре из чащи донесся его голос:

— Что за удивительные формы у этих цветов! Да здесь есть и четвероногие!

Внезапно Линдблад выскочил из чащи. Почти вслед за ним из кустов высунулась морда диковинного зверя. Огромные выпуклые глаза равнодушно посмотрели на странных двуногих существ в блестящей одежде. Потом морда скрылась, меж деревьев замелькало желтовато-зеленое гибкое тело неведомого животного.

* * *

В течение ряда дней радиоуправляемые телеаппараты вдоль и поперек обследовали всю планету, но не обнаружили следов разумной жизни.

— До эпохи мыслящих существ природа здесь еще не дошла, — задумчиво сказал Хоу. — Мы будем первыми…

Переселение с «МРЗ-17» на планету было закончено. Все тридцать три человека- мужчины и женщины- собрались вместе, осматриваясь в непривычной, чуждой их земным представлениям обстановке. Тридцать четвертый- Кэмпбелл стоял чуть поодаль. Он знал, что мезолетчики еще не простили его. Ему предстояло завоевать доверие и дружбу товарищей самоотверженной борьбой с природой планеты. И он чувствовал в себе силы, необходимые для этого.

Командир мезолета посмотрел на каждого из тех, с нем придется теперь делить горести и радости предстоящих десятилетий труда и борьбы. Затем дал знак Кэмпбеллу присоединиться к остальным астронавтам.

— Братья и сестры! Друзья!…- медленно заговорил Джек в свой внутришлемный микрофон. — Нам выпала удивительная судьба: жить вдали от Земли. Мы создадим здесь свое сообщество свободных тружеников- в нем не будет места алчности, эгоизму, корыстолюбию, жертвой которых оказался Кэмпбелл. Это нужно сделать ради наших детей, которые- я твердо верю- когда-нибудь вернутся на Землю!

Одобрительные возгласы покрыли последние слова Джека Хоу. Мезолетчики обступили командира, пожимали ему руки, хлопали по плечу. А он улыбался какой-то особенной, задумчивой улыбкой: казалось, что Хоу уже видит грядущие поколения счастливых людей, расселившихся по планете.

Анабелла, не отрываясь, смотрела на Хоу. Он казался ей самым лучшим из всех людей, которых она когда-либо знала. Почувствовав взгляд, Джек Хоу медленно повернулся и подошел к ней. Девушка доверчиво вложила свои пальцы в сильную руку Хоу.

— Мы будем жить и бороться!- зазвенел голос Анабеллы, птицей взлетев над общим гулом пробужденной надежды.- И наши дети обязательно вернутся на родину отцов!

ИСТОЧНИКИ

Пришелец. Рассказ. Первая публикация — «Неделя», 1960, №№ 3, 4, 5. То же- в сб. «Альфа Эридана»/ Молодая гвардия, 1960.

Альфа Эридана. Повесть. Первая публикация- под назван. «Один»/ Знание- сила, 1959, № 10. То же- под назван. «Альфа Эридана»- в сб. того же названия/ Молодая гвардия, 1960, сб. «Море Мечты», 1964.

За орбитой Плутона. Рассказ. Первая публикация- «Дальний Восток», 1971, № 10.

Цена миллисекунды. Рассказ. Первая публикация — «Юный техник», 1961, №№ 1-3. Переработанный вариант под названием «Игла Мэсона» был опубликован в 1974 году под псевдонимом Лен Кошевой.

Content

ПРИШЕЛЕЦ

АЛЬФА ЭРИДАНА

ЗА ОРБИТОЙ ПЛУТОНА

ЦЕНА МИЛЛИСЕКУНДЫ

ИСТОЧНИКИ