Дмитрий Лисейцев

Царь Борис Годунов

1552 – 13 апреля 1605

© ИД «Комсомольская правда», 2015 год

* * *

Русский Макбет (эпилог вместо пролога)

Я пожил на своем веку. Я дожил

До осени, до желтого листа.

На то, что скрашивает нашу старость —

На преданность, любовь и круг друзей, —

Не вправе я рассчитывать. Проклятья,

Прикрытые трусливой лестью, – вот

Что мне осталось да дыханье жизни,

Которую б не прочь я прекратить…

В. Шекспир. Макбет

Шел апрель лета Господня от сотворения мира 7119-го, 1611-го от Рождества Христова. Почерневшие от копоти стены Московского Кремля и Китай-города настороженно щетинились стволами пушек, затинных пищалей и копий. Русская столица, точнее, то, что от нее осталось, находилась во власти командира гарнизона Речи Посполитой, полковника Александра-Корвина Гонсевского, старосты велижского и великого референдария литовского. Со стены Новодевичьего монастыря инокиня Ольга не могла слышать звучащей за Китайгородской стеной иноземной речи, по преимуществу польской, литовской и западнорусской. Зато ей отлично видны были поднимающиеся в пяти верстах к востоку, за Москвой-рекой, многочисленные дымы костров русского воинства, стоящего лагерем у подошвы стен Симонова монастыря. Полки под командой князя Дмитрия Трубецкого, рязанского воеводы Прокопия Ляпунова и казачьего атамана Ивана Заруцкого пришли вызволять из рук неприятеля столицу Московской державы. Древний город лежал в руинах, кое-где еще продолжали пачкать синеву весеннего неба черные струйки дыма совсем недавно бушевавшего пожара, превратившего в пепел большую часть Москвы. Брели по дорогам в Коломну, к Троице, во Владимир, ища пропитания и безопасности, лишившиеся в одночасье крова москвичи. По одной из этих дорог увозили в нижегородское поместье раненного в мартовском бою на Лубянке князя Дмитрия Пожарского.

Инокиня Ольга смотрела на башни сиротствующего вот уже почти год Кремля, хозяином которого недавно был ее отец. Дальше, за Кремлем, в Варсонофьевском монастыре покоились его останки. Там же лежали матушка и брат Фёдор… Мысли Ольги все время возвращались к покойному родителю, которого не стало шесть лет назад, 13 апреля 1605 г. Вспоминалось и то, как 13 лет назад с отцом, матерью и братом жила она здесь же, в келье Новодевичьего монастыря. Только не было на ней тогда иноческого платья, и келья была не в пример богаче убрана. И звали ее тогда не инокиней Ольгой. В той, недавней, но уже такой далекой мирской жизни звалась она царевной Ксенией Борисовной Годуновой.

Российское государство в конце XVI в.

А на другом конце Европы, в Лондоне, обычную городскую суету тех апрельских дней разнообразила интересная людям с положением в обществе новость: в театре «Глобус», что на берегу Темзы, приобретший уже известность сочинитель Вильям Шекспир поставил свою новую трагедию – «Макбет». Герой этой драмы, живший в XI веке шотландский полководец Макбет, предательски убив своего государя Дункана, захватил престол Шотландии и установил в стране тиранические порядки. Однако справедливость восторжествовала – узурпатор погиб в схватке с изгнанным из страны сыном Дункана, Малкольмом.

Пьеса была написана Шекспиром в 1606 г., а описанные им перипетии судьбы главного героя драмы, Макбета, удивительно напоминают жизненный путь умершего годом ранее, в 1605 г., русского царя Бориса Годунова. Годунов, как и герой Шекспира, был мудрым политиком, которому безгранично доверял его предшественник. Борису Годунову молва приписывала убийство его благодетеля, царя Фёдора Ивановича, а также нескольких соперников в борьбе за власть, в числе которых называли и сына царя Ивана Грозного, царевича Дмитрия. Царствование Бориса (как и правление шекспировского Макбета) завершилось гражданской войной, в которой отпрыск прежней правящей династии (Лжедмитрий I, или Малкольм «Макбета») при помощи соседнего государства (у Шекспира это была Англия, в России эту роль сыграла Речь Посполитая) низвергнул узурпатора и вернул себе отеческий трон.

Не исключено, что, работая над трагедией «Макбет», Шекспир вдохновлялся вестями из далекой Московии. О том, что происходило в России, в Лондоне знали неплохо: в 1605 г. из Москвы вернулось принятое «царем Дмитрием Ивановичем» посольство Томаса Смита; поступали вести и от жившего в русской столице губернатора Московской торговой компании Джона Меррика. В мае 1606 г., когда Шекспир заканчивал работу над «Макбетом», уже была составлена грамота с официальным поздравлением новому царю Дмитрию со вступлением на престол (там еще не знали, что «русский Малкольм», Лжедмитрий I, продержавшись на престоле чуть менее года, в мае 1606 г. был убит).

Борис Годунов, вне всякого сомнения, фигура в высшей степени драматичная. Правда, для русского человека образ царя Бориса ассоциируется в первую очередь не с шекспировским «Макбетом» (кстати, до 1860 г. запрещенным в России к постановке), а с пушкинским «Борисом Годуновым» (находившимся под запретом еще дольше, до 1866 г.). Между тем параллели между шекспировским Макбетом и Борисом Годуновым выглядят настолько заманчивыми, что кто-то даже не удержался от соблазна мистификации (впрочем, довольно наивной и непрофессиональной). Написав в поисковой строке словосочетание «Русский Макбет», несложно сделать «сенсационное литературное открытие»: оказывается, едва ли не одновременно с Шекспиром некий английский драматург Александр Чедиан написал трагедию «Русский Макбет». Чедиану придумана романтическая биография а-ля Дюма-отец: он якобы был незаконнорожденным сыном чернокожей невольницы и поэта Джайлса Флетчера. Правда, Джайлс Флетчер стихов не писал, его, надо полагать, перепутали с поэтом Джоном Флетчером. Далее автор мистификации намекает, что истинное авторство «Макбета» принадлежит именно Чедиану, у которого Шекспир попросту украл пьесу, заменив в ней русских героев шотландскими персонажами. Не вынеся публикации «своего труда» под фамилией Шекспира, Чедиан выбросился из окна… Что же касается самого текста, то с ним дело обстоит совсем несложно: автор фальсификации, взяв за основу перевод шекспировского «Макбета» Пастернака, заменил в нем Макбета Борисом, леди Макбет – Марией Григорьевной, Малкольма – Дмитрием, Шотландию – Россией, Англию – Польшей, танов – князьями. При этом, правда, допустив несколько совершенно диких хронологических промахов, именуя, например, Бориса Годунова «тамбовским и подольским князем» (до основания Тамбова и Подольска не дожили ни Борис Годунов, ни переживший его на 20 лет Шекспир, ни мифический Чедиан).

Между тем нельзя не признать наличия удивительных сходств и параллелей между шекспировским Макбетом и формировавшимся в сознании русских и зарубежных авторов рубежа XVI–XVII вв. образом Бориса Годунова. Своего рода «русским Макбетом», царем с нечистой совестью, тревожимым «мальчиками кровавыми в глазах», остается он в восприятии подавляющего большинства людей и сегодня. Но не станем судить царя Бориса, опираясь лишь на свидетельства Пушкина и Мусоргского, а предоставим слово Истории, ведь именно она, как писал Марк Туллий Цицерон, «свидетель прошлого, свет истины, живая память, учитель жизни, вестник старины».

В тени грозного царя

Дело жизни – судить великих людей по результатам.

Результат, так уж повелось, приходит последним, и если действительно хочешь чему-нибудь поучиться у великого, то надо обратить внимание на начало.

Сёрен Обю Кьеркегор

Сильны были на Москве боярские семейства: славны своими богатствами и вотчинами, могучи отрядами челяди и боевых холопов, выступавших с хозяевами в военные походы; велики доверием государей, князей московских, допускавших их в свое правительство – Боярскую думу. Но более всего крепки были боярские фамилии своими родословиями, которые оберегали издревле пуще любых богатств. Потому что всего мог лишиться попавший в государеву опалу боярин – казны, вотчин, места в думе и даже самой жизни. И лишь родовой чести, дедовской славы и отеческих заслуг не мог отнять у боярина государь. Потому и определялось место боярского рода при дворе не количеством денег в сундуках, не размерами вотчинных владений, не численностью челяди, а древностью рода и честностью службы предков прежним великим государям московским. Оттого и следует повествование о первом наследнике угасшей династии Рюриковичей, царе Борисе Фёдоровиче Годунове, начать с рассказа о его предках.

Род Годуновых происходил от древнего и некогда знатного боярского корня. Предки будущего царя были боярами в Костромском княжестве, имевшем во второй половине XIII – начале XIV в. весьма сложную и бурную политическую историю. Кострома с прилежащими к ней землями несколько раз переходила из рук в руки, доставаясь поочередно представителям разных ветвей рода князя Всеволода Большое Гнездо. В 1304 г. костромским князем был провозглашен сын московского князя Даниила Александровича, Борис Данилович. Однако в том же году князь Борис был захвачен в плен сторонниками тверских князей, соперничавших с Москвой. Этот переворот вызвал столкновение между костромским вече и сторонниками Твери, в результате которого были убиты несколько бояр, в том числе боярин Александр Зерно, считающийся основателем известных впоследствии боярских родов Вельяминовых-Зерновых, Сабуровых и Годуновых. Надо полагать, Александр Зерно был в числе костромских сторонников тверских князей. Его потомки, Годуновы, продолжали владеть вотчинами под Костромой и через 300 лет после гибели основателя их рода.

Сын боярина Александра, Дмитрий Зерно, оказался на службе московских князей приблизительно через четверть века после гибели отца. В 1328 г. московский князь Иван Данилович Калита получил ярлык на половину Великого княжества Владимирского, в которую входила Кострома. Надо думать, тогда и началась служба боярина Дмитрия Зерна, а затем и его потомков московским государям. Его внук Иван Иванович получил прозвище Годун (значение которого толкуют по-разному: то ли «угодный», «желанный», то ли «глупый»). Именно от него и пошла фамилия Годуновых.

Впрочем, родословная легенда Годуновых в качестве основателя фамилии называла золотоордынского мурзу Чета, выехавшего на службу к Ивану Калите около 1330 г. Именно поэтому Пушкин в трагедии «Борис Годунов» упоминает о татарском происхождении своего героя – «Вчерашний раб, татарин, зять Малюты…». Исследователи полагают, что легенда о татарском мурзе Чете возникла лишь в последней четверти XVI в. (именно тогда, когда началось стремительное возвышение Годуновых). Зачем же Годуновым понадобилось «сочинять» себе татарского предка, если их настоящие костромские корни уходили в более древние времена? Вероятно, причина была в особенностях местнических счетов между московскими боярскими родами. Семейства, которые не служили никаким другим князьям, кроме московских, в иерархии местнических счетов стояли выше родов, которые до перехода на службу в Москву были слугами других князей. Версия родословной легенды, производившая Годуновых от мурзы Чета, делала эту семью исконными слугами московских князей, тогда как родословие, ведущееся от боярина Александра Зерна, указывало на службу предков Годуновых костромским и, возможно, тверским князьям. Поэтому вымышленный татарский предок в качестве родоначальника фамилии был предпочтительнее костромского боярина.

Несмотря на то что версия о татарских корнях Годуновых давно и аргументированно отвергнута специалистами по генеалогии российских боярских родов, даже и в наши дни находятся энтузиасты, пытающиеся разглядеть на портретах Бориса Годунова «характерные азиатские скулы». Что особенно забавно, если учитывать одно обстоятельство – прижизненными портретами Бориса Фёдоровича мы не располагаем. Самый ранний из его портретов был написан почти через 70 лет после смерти Годунова, когда уже нельзя было найти ни одного человека, который мог бы составить хотя бы словесное описание внешности этого царя.

В XV – первой половине XVI в. непосредственные предки Бориса Годунова не могли похвастаться высоким положением при дворе московских государей – род, согласно терминологии того времени, «захудал». Правнук Ивана Годуна, Фёдор Иванович Годунов – Кривой (такое прозвище, нередкое у служилых людей XVI–XVII вв., могло указывать на увечье – отсутствие одного глаза), был помещиком Вяземского уезда. Младшим, вторым сыном Фёдора Кривого и был будущий царь, Борис Фёдорович Годунов.

Считается, что Борис Годунов родился в 1552 г., в год взятия русскими войсками Казани. Достоверными сведениями о первых годах жизни Бориса мы не располагаем, впервые обнаруживая его имя в документах в 1567 г., когда ему должно было уже исполниться 15 лет. Пятнадцатилетие для юноши из семьи служилых людей было важным жизненным рубежом, своего рода моментом наступления совершеннолетия: именно в этом возрасте недоросль превращался в новика, то есть начинал служить государю. Свою службу Борис начал при дворе Ивана Грозного, чему, надо полагать, был обязан протекции своего дяди, Дмитрия Ивановича Годунова, служившего с 1567 г. во дворце в чине постельничего (должность важная, подразумевавшая полное доверие со стороны царя и возможность доступа в личные покои государя в любое время дня или ночи). При дворе стала жить и сестра Бориса Фёдоровича, Ирина, которой в будущем предстояло стать супругой царевича Фёдора Ивановича, а затем и царицей. Борис и Ирина долго еще будут практически всем обязаны своему дяде, оставшемуся единственным их близким родственником. Их отец, Фёдор Годунов-Кривой, умер около 1568 г.; после 1571 г. исчезают из документов упоминания об их старшем брате, Василии Фёдоровиче. К 1575 г. он уже определенно умер, поскольку грамота о пожертвовании Годуновыми костромскому (Ипатьевскому) монастырю вотчины написана лишь от лица Бориса Фёдоровича Годунова и его матери, Стефаниды Годуновой. Стефанида через несколько лет после этого приняла постриг под именем Сундулея; к 1585 г. в живых не было и ее.

Первое известное нам упоминание о Борисе Годунове в документах датируется 20 сентября 1567 г., когда Иван Грозный с войсками выступил из Москвы к Троице-Сергиеву монастырю, а оттуда в направлении Новгорода, откуда запланировано было вести боевые действия против «государева недруга» – польского короля Сигизмунда II Августа. Вместе с царем в чине стряпчего в походе принял участие пятнадцатилетний Борис Годунов. Из пяти перечисленных в росписи похода стряпчих он записан последним. Чин стряпчего – вполне обычное начало службы для юноши из знатной семьи, каковым и являлся Борис. Из стряпчих прямая дорога лежала в государевы стольники, которые, как и стряпчие, должны были находиться в услужении у государя. Разница между стряпчим и стольником при дворе была скорее возрастная, чем должностная – стряпчими были в большинстве едва начавшие службу молодые новики, в то время как стольники – люди уже более солидного возраста (в силу этого они чаще получали назначения на службу за пределами дворца).

Карьера Бориса Годунова начиналась в годы опричнины, в которую он, как и прочие вяземские вотчинники, должен был попасть вместе со всей своей родней (Вяземский уезд был взят Иваном Грозным в опричнину сразу, в момент ее учреждения в 1565 г.). Годуновы были вотчинниками и в Костромском уезде, который также был взят царем Иваном в опричнину, хотя и несколько позже, в начале 1567 г., примерно за полгода до первого известного нам упоминания о службе Бориса Годунова. Около этого же времени Иван Грозный переехал жить на свой опричный двор в Москве, между Арбатом и Никитской улицей. Надо полагать, что именно там и начиналась придворная служба Бориса Годунова.

Между первым и вторым упоминаниями о Борисе Годунове лежит отрезок времени протяженностью в три года. Чем были заполнены они для молодого опричника, с точностью сказать невозможно. Однако, вероятнее всего, на его глазах, а может быть, и с его участием разворачивались самые кровавые события этого периода: расправа с боярином И. П. Челядниным, митрополитом Филиппом Колычевым, семьей князя Владимира Андреевича Старицкого, новгородский и псковский погромы и, наконец, массовые казни в Москве летом 1570 г. Вряд ли мы можем согласиться с мнением некоторых исследователей о том, что Борис Годунов «не замарался» службой в опричнине: сложно было подниматься наверх на глазах у лютующего царя, не испачкав рук кровью. Как вообще трудно поверить в то, что опричник мог оставаться в стороне от казней, в которых были задействованы его «братья по опричному монашескому ордену». Тем более что именно в эти годы стремительно упрочивались позиции будущего тестя Бориса Годунова, «опричного пономаря» Малюты Скуратова (именно он задушил митрополита Филиппа и «отличился» искоренением «крамолы» среди новгородцев).

«Борис Годунов у Ивана Грозного». Художник И. Е. Репин

Второе достоверное свидетельство о жизненном пути Бориса Годунова относится к 16 сентября 1570 г., когда Иван Грозный по полученным с южных рубежей вестям двинулся из Александровой слободы в поход против крымского хана Девлет-Гирея, люди которого двигались в направлении Тулы. Царь был намерен «искати прямово дела», т. е. открытого столкновения с крымчаками в полевом сражении. В этом походе Борис Годунов был назначен сопровождать царевича Ивана Ивановича – «быть у царевича с рогатиной». Здесь 18-летний опричник впервые выступил с местнической претензией к другому придворному – князю Фёдору Сицкому, который получил, по понятиям того времени, более почетное место – «быть у царевича с копьем». Отметим, что для родовитого человека XVI–XVII вв. местнические конфликты – споры о местах в военных походах, дипломатических церемониях, за столом у государя – были отнюдь не банальным способом потешить свое родовое самолюбие, уязвив достоинство более худородного соперника. Местничество было целым политическим институтом, бороться с которым была бессильна даже самодержавная власть московских царей. Потому что государь мог жаловать (равно как и отбирать, и притом вместе с жизнью) вотчины и чины, но не мог сделать один род «честнее», выше другого. Вступая в местнический конфликт, служилый человек не только определял свое место в кругу других членов государева двора: он одновременно стоял за честь своих предков и обеспечивал достойное место потомкам. Свою первую местническую схватку Борис Годунов выиграл: Иван Грозный в этом споре поддержал молодого любимца, и от участия в походе Борис Фёдорович был освобожден, что избавляло его от урона родовой чести. Он не был в походе честью ниже Сицкого, а значит, и род Годуновых не был поставлен ниже князей Сицких.

Через полгода после несостоявшегося для Бориса Годунова похода против хана Девлет-Гирея, 16 мая 1571 г., Иван Грозный с сыном, царевичем Иваном, вновь выступил из Александровой слободы «на берег» – к окскому рубежу. Там предполагалось остановить очередной набег крымского хана, на этот раз вознамерившегося прорваться непосредственно к Москве. Как и в сентябре предыдущего года, Борису Фёдоровичу Годунову было вновь поручено сопровождать царевича. Теперь оснований для местничества не возникло: Борису Годунову опять предстояло быть с рогатиной, а с копьем быть назначили его старшего брата, Василия Фёдоровича. Впрочем, поход этот оказался крайне неудачным: крымские татары прорвались за Оку и 24 мая, подойдя к Москве, сожгли ее. Царь со своим двором не успел предотвратить военной катастрофы и бежал на север, в Ростов. Вероятно, участником этого стремительного отступления был и Борис Годунов.

Скульптурный портрет (реконструкция по черепу) царицы Ирины Федоровны Годуновой (фрагмент). Скульптор-антрополог М. М. Герасимов

Еще через полгода, 28 октября 1571 г., Иван Грозный играл свою третью свадьбу. В жены себе он выбрал Марфу Васильевну Собакину, приходившуюся дальней родней царскому любимцу, Малюте Скуратову. Свадьбу праздновали «в узком семейном кругу»: Малюта был дружкой царя; вместе с ним дружкой был 19-летний Борис Годунов. Борис к этому времени уже успел стать зятем Малюты, что включало его в круг избранных лиц. Скуратов фактически возглавлял в это время опричнину; брак с его дочерью, Марией Григорьевной, делал Бориса Фёдоровича свояком других зятьев Малюты – князя Дмитрия Ивановича Шуйского и князя Ивана Михайловича Глинского (кстати, двоюродного брата царя по материнской линии). Нашлось на свадьбе место и для Малютиной дочери, супруги Бориса Годунова Марии Григорьевны, которая была свахой у царицы. Сам Борис Фёдорович был в числе лиц, отправившихся по случаю свадебных торжеств с царем в баню («мыльню»). И хотя через две недели после свадьбы Марфа Собакина скоропостижно скончалась, включение Годунова в число избранных лиц «скуратовского круга» свидетельствовало о том, что позиции молодого царедворца становятся все более прочными. Хотя внешне это пока не проявляло себя в виде пожалований новых чинов. Весной 1572 г., когда Иван IV вместе со старшим царевичем пошел к Новгороду для последующих военных действий против Швеции, Годунов вновь, как и годом ранее, состоял при царевиче Иване Ивановиче (правда, уже не с рогатиной, а с копьем).

Пошатнуть положения Бориса Годунова не смогла ни последовавшая в том же 1572 г. отмена опричнины, ни даже гибель тестя и покровителя – Малюты Скуратова, сложившего голову 1 января 1573 г. при штурме ливонской крепости Пайды. Более того, положение Бориса Фёдоровича лишь упрочилось: в начале 1575 г. его сестра, Ирина Фёдоровна, вышла замуж за младшего сына Ивана Грозного, царевича Фёдора Ивановича. Вероятно, именно в связи с этим событием Борис Годунов получает видный для молодых придворных чин кравчего. Обязанностью кравчего было прислуживать царю за столом, лично наливая государю вина и отведывая первым от каждого блюда. Вряд ли стоит объяснять, каким большим знаком доверия со стороны болезненно мнительного Ивана IV было это назначение. Впрочем, брак Ирины Годуновой и Фёдора Ивановича сам по себе не сулил Борису Фёдоровичу дальнейшей головокружительной карьеры: Фёдор был младшим из царевичей, в лучшем случае ему предстояло сделаться удельным князем.

Между тем Годунов оставался в милости у Ивана Васильевича. В том же 1575 г., вступая в брак в пятый раз, царь опять сделал Бориса Годунова дружкой, сопровождавшим жениха в мыльню. В мае – июне 1577 г. кравчий Борис Годунов вместе с государем участвовал в его походе в Новгород. В Новгороде он был оставлен, тогда как сам Иван Грозный во главе войска выступил в Псков, а оттуда в победоносный поход в Ливонию, во время которого ему удалось покорить большую часть прибалтийских крепостей. Борис Фёдорович участником этого царского триумфа не был. В Рождество следующего, 1578 г., 25 декабря, кравчий Борис Годунов был у государева стола, что вызвало местническую претензию к нему со стороны князя Ивана Сицкого. Борис Фёдорович в ответ на это ударил государю челом на отца своего соперника, боярина князя Василия Сицкого (к тому времени год как погибшего). В ходе местнического разбирательства Годунов был признан «породою честнее» Сицкого «многими местами». В июне – сентябре 1579 г. кравчий Борис Годунов сопровождал Ивана Грозного в его очередном походе в Ливонию. Этот поход победных лавров не принес: во время военной кампании 1579 г. войско польского короля Стефана Батория отбило у русских Полоцк и крепость Сокол.

В сентябре 1580 г. царь Иван Грозный вновь праздновал свадьбу (как оказалось – последнюю в своей жизни). На этой церемонии Борис Годунов присутствовал уже в чине боярина. Избранницей пятидесятилетнего жениха была Мария Фёдоровна Нагая. Свадьбу гуляли без особой пышности – атмосфера поражений на полях Ливонской войны безудержному веселью не способствовала. Круг участников свадебной церемонии до чрезвычайности любопытен, особенно если заглянуть в их будущее. Царевич Иван Иванович, наследник Ивана Грозного, на свадьбе выступавший в роли тысяцкого, проживет еще чуть более года и погибнет от руки собственного отца в ноябре 1581 г. Жениху, царю Ивану Васильевичу, после свадьбы оставалось жить лишь три с половиной года, он умрет в марте 1584 г. Трон достанется его второму сыну, царевичу Фёдору Ивановичу (на свадьбе своего родителя он был посажен «в отцово место»). Но он окажется последним представителем московской ветви рода Рюриковичей, которая пресеклась с его смертью в 1598 г.

Жена царевича Фёдора, царевна Ирина Фёдоровна Годунова, которой суждено было вскоре стать царицей, на свадьбе занимала место матери Ивана Грозного. Прожив в браке 23 года, она лишь 35 лет от роду подарит мужу единственного ребенка, царевну Феодосию, которую менее чем через два года похоронит. Еще через три года она овдовеет и последние пять лет жизни проведет в монастыре. После смерти мужа на несколько дней, пусть и формально, Ирина Фёдоровна стала обладательницей верховной власти в Московском государстве. Но лишь для того, чтобы передать царский венец в руки своего брата, Бориса Фёдоровича Годунова, который на последней свадьбе Ивана IV был дружкой невесты.

Дружкой самого царя Ивана Васильевича был князь Василий Иванович Шуйский, которому предстояло стать царем в 1606 г., чтобы четыре года спустя быть низложенным и насильно постриженным в монахи. Увезенный в качестве пленного в Речь Посполитую, он умрет (возможно, от яда) в 1612 г., пережив всех участников царской свадьбы 1580 г. Кроме него, дружкой царя был один из любимцев Ивана Грозного, племянник покойного Малюты Скуратова Богдан Яковлевич Бельский. В течение четверти века после смерти Ивана Грозного он станет участвовать в большинстве политических интриг и заговоров при московском дворе, неоднократно будет попадать в опалы и ссылки, чтобы вновь вставать на ноги и подниматься выше прежнего своего положения. Смерть он найдет в 1611 г. в далекой от столицы Казани, тщетно пытаясь не допустить присяги жителей города второму из самозванцев, присвоившему имя сына Ивана Грозного и Марии Нагой.

В один год с Богданом Бельским умрет невеста Ивана IV, Мария Нагая. Она еще успеет порадовать грозного супруга рождением сына, царевича Дмитрия, который погибнет в Угличе в 1591 г. Самой же ей, постриженной после смерти единственного ребенка в монахини под именем Марфа, придется стать свидетельницей драматических событий рубежа XVI–XVII вв., напрямую связанных со слухами о «чудесном спасении» ее сына. Жена Бориса Годунова, дочь Малюты Скуратова Мария Григорьевна на этой свадьбе выполняла обязанности царицыной свахи. Через 17 лет она сама станет царицей. Когда по стране поползут слухи о том, что царевич Дмитрий чудесным образом спасся от подосланных к нему убийц, Мария Годунова будет лично прижигать Марфе Нагой лицо свечой, добиваясь показаний о том, кто же посмел выдать себя за последнего сына Ивана Грозного. Марфа Нагая переживет свою мучительницу (удушенную в 1605 г. по приказу Лжедмитрия I вместе с ее сыном, нареченным царем Фёдором Борисовичем Годуновым).

Таким образом, на царской свадьбе в сентябре 1580 г., кроме самой венценосной четы, присутствовали три будущих царя и две будущие царицы. Словно какое-то проклятие висело над головами участников свадьбы, которые, к счастью для них, еще не знали своих судеб.

Последняя свадьба Ивана Грозного, как и всякая торжественная церемония при московском дворе, не обошлась без местнических конфликтов. Участником одного из них оказался Борис Годунов, на которого бил челом Панкратий Салтыков. Годунов вышел из спора победителем.

Еще через год Борис Годунов оказался свидетелем и даже участником одной из самых трагических сцен в истории царской семьи. После шестой женитьбы отношения между Иваном Грозным и его старшим сыном Иваном становились все более натянутыми. По всей вероятности, наследник царского престола не был доволен новым браком родителя, поскольку это в перспективе сулило появление новых конкурентов в борьбе за царский венец. И, судя по всему, новая родня царя – Нагие подливали масла в огонь. Нарастающий конфликт между царем и его сыном, как известно, завершился в ноябре 1581 г. гибелью царевича, павшего от удара отцовского посоха. По свидетельству Латухинской Степенной книги (справедливости ради отметим, что это источник довольно позднего происхождения, составленный почти через сто лет после гибели царевича, что ставит достоверность его сведений под вопрос), Борис Годунов ворвался на шум в царские покои, чтобы защитить избиваемого царевича от государева гнева. Если это действительно так, то поступок этот делает Годунову честь, поскольку он не только рисковал в эту минуту своей жизнью, но и спасал царевича Ивана, тем самым уменьшая для своей сестры, Ирины Годуновой, шансы стать когда-нибудь царицей. Спасти царевича не удалось…

Интересно впоследствии трансформировались слухи о гибели царевича Ивана в народном сознании. В народе был сложен сказ, согласно которому царя против старшего сына настраивал справедливо демонизированный народной молвой Малюта Скуратов (погибший, как мы знаем, почти за девять лет до царевича). Заступником же Ивана-царевича в сказе выступает его родной дядя по матери, боярин Никита Романович (брат первой жены Ивана Грозного), обратившийся к опричнику со словами, которые А. К. Толстой позднее вложил в уста князя Серебряного:

Ты, Малюта, Малюта Скурлатович!

Не за свой ты кус примаешься,

Ты етим кусом подавишься!

В сказе в отличие от суровой прозы жизни это заступничество спасло царевича. Латухинская Степенная книга сообщает нам, что Борис Годунов, безуспешно пытаясь защитить Ивана Ивановича, сам получил тяжелые увечья и травмы и после этого надолго слег в постель. Этим не преминули воспользоваться недоброжелатели Бориса, Нагие, заявившие царю, что Годунов лишь притворяется больным, а ко двору не является из страха или гордыни. Иван Грозный неожиданно нагрянул к Борису Годунову, но вопреки ожиданиям клеветников убедился, что болезнь его неподдельна, а нанесенные царским посохом раны перевязаны и продолжают гноиться. Тогда Иван Васильевич приказал отцу своей супруги, Фёдору Нагому, более других очернявшему пострадавшего от царского гнева боярина, носить повязки на тех же местах, что Борис Годунов.

По всей вероятности, в этом рассказе Латухинской Степенной книги все же отражены отголоски реальных событий. Позднее, когда Борис Годунов вступит на престол, официальная пропаганда немало сделает для того, чтобы обосновать его права на царский венец. В числе прочего тогда рассказывали о том, что Иван Грозный однажды навестил тяжелобольного Бориса Фёдоровича и заявил, что тот ему дорог так же, как и собственный сын царевич Фёдор и невестка, Ирина Годунова. Эту мысль царь даже проиллюстрировал на собственных пальцах, сказав, что любой из перстов ему потерять было бы одинаково больно; так же больно ему было бы потерять Фёдора, Ирину или Бориса.

Смерть царевича Ивана открывала перед Борисом Годуновым новые горизонты. Царевич Фёдор, женатый на его сестре, был теперь наиболее вероятным претендентом на царский венец. Умом и энергией тихий и набожный наследник Ивана Грозного не блистал (сам Иван Васильевич в глаза называл сына звонарем и пономарем). Управлять страной Фёдор Иванович был неспособен, и это давало состоявшему с ним в родстве Годунову основания надеяться на одно из самых высоких мест в окружении будущего царя. Правда, в октябре 1582 г. у Ивана Грозного в его последнем браке появился еще один ребенок, царевич Дмитрий, а сам самодержец стал подумывать о женитьбе на одной из родственниц английской королевы Елизаветы… Эти обстоятельства могли со временем кардинально изменить династическую ситуацию при московском дворе.

Но именно времени Ивану Грозному отпущено и не было: он тяжело болел, хвори стремительно подтачивали силы его организма (сам же царь подозревал, что его отравили). Злая ирония была в том, что больной государь собственноручно и ежедневно травил себя подносимыми ему лекарствами, многие из которых в числе прочих компонентов содержали в себе ртуть и мышьяк. Впоследствии, в XX в., когда следы этих ядовитых веществ будут обнаружены в останках Ивана Грозного, это вызовет серию сенсационных публикаций о том, что первого русского царя отравили. Современники-иностранцы пересказывали слухи о том, что Иван IV был задушен собственными приближенными, причем одним из убийц якобы был Борис Годунов. Этой версии противоречит известный факт принятия Иваном Грозным перед смертью, 18 марта 1584 г., монашеской схимы (трудно представить, чтобы царя одновременно душили и постригали в монахи). Однако современники указывают на то, что Борис Годунов был одним из последних, с кем общался перед смертью Иван Грозный. Говорили даже, будто бы царь собирался сыграть с Годуновым в шахматы, да так и не успел.

А Бориса Фёдоровича ждала новая, совершенно другая шахматная партия, в которой он не располагал пока самыми сильными фигурами. Но зато у него был достойный учитель, место которого за шахматной доской Борису Годунову предстояло теперь занять.

«Лорд-протектор»

Если принять в рассуждение все добродетели, которых требуют от слуги, то много ли найдется господ, способных быть слугами?

Пьер Огюстен де Карон Бомарше. Севильский цирюльник

Ушла в прошлое эпоха Ивана IV, оставив по себе грозную славу беспощадных казней и покорения соседних царств, оставив престол слабому наследнику, неспособному продолжить начатое отцом с таким напряжением и жестокостью дело возвышения Московской державы. Как распорядиться отцовским наследием – добрым и дурным, как не потерять достигнутого, залечить полученные раны и продолжить завещанное предками, князьями Московскими, дело собирания земель русских? Эти вопросы были не под силу новому государю, Фёдору Ивановичу, которому суждено было стать последним представителем своего некогда могучего рода на российском престоле.

Скульптурный портрет (реконструкция по черепу) царя Фёдора Ивановича. Скульптор-антрополог М. М. Герасимов

Современники характеризовали царя Фёдора Ивановича как полную противоположность его грозного отца: тихий, богобоязненный, лишенный всякого интереса к власти и политике: «ростом был мал, был постник, смирен, о духовных делах больше заботился и проводил время в молитвах и нищим просимое раздавал. О мирских делах совсем не заботился – только думал о душевном спасении. С младенческих лет и до конца жизни таким пребывал, за эти благочестивые дела Бог его царство миром оградил, и врагов его смирил, и время спокойное ниспослал». Не стесненные вынужденной корректностью россиян, современники-иностранцы напрямую называли последнего Рюриковича слабоумным, а то и вовсе дураком. Между тем после смерти Фёдора Ивановича русские люди неизменно вспоминали годы царствования как некий «золотой век», благословенное затишье между потрясениями эпохи Ивана Грозного и кровавой вакханалией Смутного времени. Может, и впрямь, по слову Нагорной проповеди, «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное»?

Парсуна царя Фёдора Ивановича (конец XVI в.)

Однако не благочестием царя Фёдора объясняются «врагов смирение» и «мирных дней ниспослание». Стоял за плечом царя-постника политик, которому пришлось взвалить на свои плечи груз ответственности за судьбу страны и тяжесть непопулярных решений. Большой удачей для царя Фёдора Ивановича было, что такой человек был рядом с ним. И не только «был», но и сам с готовностью и даже с алчностью взялся за кормило Московского государства.

После смерти Ивана Грозного вокруг его сына, царя Фёдора Ивановича, сложился правительственный круг, включивший в себя самых близких к нему людей. Их обыкновенно называют «регентским советом», хотя нет никаких свидетельств о том, чтобы умиравший Иван Грозный назначал кого-либо в опекуны своему сыну. В состав этого правительства вошли: боярин князь Иван Фёдорович Мстиславский (глава Боярской думы и троюродный брат царя Фёдора); боярин князь Иван Петрович Шуйский (глава боярского клана Шуйских, смелый воевода, герой недавней обороны Пскова от войск Стефана Батория); боярин Никита Романович Захарьин-Юрьев (родной дядя царя Фёдора по материнской линии); боярин Борис Фёдорович Годунов (царский шурин, брат царицы Ирины Фёдоровны). За исключением последнего, все это были люди в годах, имеющие право претендовать на место в правительстве не только по своим немалым заслугам и опыту, но и в силу родовитости. На их фоне 32-летний Борис Годунов был человеком молодым, не по годам и не по знатности поднявшимся выше своей меры.

Патриарх Иова. Портрет из «Титулярника» 1672 г.

Однако был еще один человек, мечтавший вершить судьбы царства – племянник Малюты Скуратова, оружничий Ивана Грозного Богдан Яковлевич Бельский. В конце царствования Ивана Грозного он был в фаворе и терять власти и положения совсем не хотел. В окружении царя Фёдора удержаться наверху шансов он не имел и потому сделал ставку на возведение на престол младшего из царевичей, Дмитрия Ивановича. В апреле 1584 г. он попытался осуществить свой замысел, рассчитывая на поддержку Бориса Годунова, товарища по опричнине и мужа двоюродной сестры. Годунов, поддержав на первых порах Бельского в его конфликте с боярами, в последний момент сменил союзников. Благодаря этому Бельский был отослан на воеводство в Нижний Новгород, царевич Дмитрий с родственниками, Нагими, в Углич, а сам Борис Годунов по случаю венчания на царство Фёдора Ивановича получил высокий придворный чин конюшего.

Таким образом, положение Бориса Годунова в окружении царя Фёдора с самого начала было весьма высоким, ведь считалось, что чин конюшего жалуют тому из бояр, кто из них «первой чином и честию». Преимуществом Бориса Фёдоровича был и его возраст – престарелые конкуренты из состава регентского совета рано или поздно должны были освободить дорогу сопернику, который еще только вступал в солидный возраст. Так и произошло: в течение двух первых лет царствования Фёдора Ивановича по старости отошли от дел и приняли перед смертью постриг бояре князь Иван Мстиславский и Никита Захарьин. К 1586 г. за влияние на слабовольного царя боролись лишь Борис Годунов и князь Иван Шуйский.

И в этой борьбе Шуйские допустили оплошность, которой им не простили. Резонно полагая, что сила и мощь Бориса Годунова держатся на браке его сестры с царем Фёдором, они решили организовать развод государя с Ириной Годуновой. Предлог был более чем «благовидным»: царская чета состояла в браке уже более 10 лет, но детей у них по-прежнему не было. По наущению Шуйских в 1586 г. московские купцы подали царю челобитную с просьбой развестись с «неплодной» супругой, дабы не пресекся царский корень. Подобные прецеденты в семье московских государей уже бывали: с первой супругой развелся дед Фёдора, великий князь Василий III, да и отец, Иван Грозный, двух жен, четвертую и пятую, отправил доживать век в монастыри. В новые царицы, по некоторым данным, прочили дочь боярина князя Мстиславского. Просьбу купцов поддержал и сам митрополит Дионисий, глава Русской православной церкви. Шуйские не учли лишь одного – слабовольный царь Фёдор был очень привязан к жене, и гены свирепого отца в нем тоже присутствовали: вздернутые на дыбу челобитчики быстро указали на зачинщиков интриги. Князья Шуйские были разосланы в ссылку в отдаленные города, а их признанный лидер, князь Иван Петрович Шуйский, был насильно пострижен в монахи и вскоре при подозрительных обстоятельствах умер, отравившись угарным газом. В 1586 г. был сведен с митрополичьей кафедры митрополит Дионисий, скончавшийся в монастыре в следующем году.

Сигизмунд III, король Речи Посполитой

Место низложенного предстоятеля церкви в декабре 1586 г. занял ставленник Бориса Годунова, митрополит Иов, ранее меньше года бывший архиепископом Ростовским, а до того – епископом Коломенским. Свою духовную карьеру он начинал в опричной Старице, где уже тогда пользовался благосклонностью Ивана Грозного, который сделал его настоятелем сначала московского Симонова, а потом Новоспасского монастыря. Вероятно, с того же времени он был близко знаком с Борисом Годуновым, которому, впрочем, по возрасту годился в отцы. Став во главе церкви, Иов был верным проводником политики, угодной Борису Фёдоровичу. И Годунов вознаградил митрополита более высоким саном.

В 1588 г. в Москву приехал Константинопольский Патриарх Иеремия. Цель визита была стандартной: представители зарубежной православной церковной иерархии регулярно посещали «Третий Рим» с целью получения «милостыни» – крупных денежных пожалований. Турецкие султаны позволяли подданным-христианам исповедовать свою религию, но за это требовали платить дополнительную подать. И русские государи если не из благочестия, то из соображений престижа ежегодно одаривали приезжих митрополитов, игуменов и прочих представителей восточного духовенства. Но на этот раз Борис Годунов повел совершенно новую игру.

Вступив в переговоры с Патриархом Иеремией, Годунов поинтересовался: нельзя ли учредить патриаршество и в Москве? И сразу получил категорический отказ, поскольку это было против церковной старины. Тогда Борис намекнул, что в случае положительного решения вопроса место Московского Патриарха мог бы занять и сам Иеремия… Константинопольский Патриарх попался в подготовленную Годуновым западню: стать Патриархом в Москве было куда заманчивее, чем жить под властью султана-иноверца. И когда Иеремия выразил согласие на подобный вариант, он был пойман на слове. В итоге, одарив Константинопольского Патриарха богатыми подношениями, Борис Годунов добился от него согласия на учреждение в Москве патриаршества, а первым Патриархом Московским и всея Руси стал митрополит Иов. Его интронизация произошла 26 января 1589 г.

Между тем внимание Бориса Годунова было уже привлечено к делам международным. В Речи Посполитой после смерти старого недруга России, короля Стефана Батория, на протяжении трех лет продолжалась борьба за престол, и к началу 1589 г. победителем из этой борьбы вышел племянник польского короля Сигизмунда II Августа и сын шведского короля Юхана III Сигизмунд III Ваза, для которого нелюбовь к Московскому государству была почти генетической. Его матушку, Екатерину Ягеллонку, неудавшуюся невесту русского царя, Иван Грозный двадцатью годами ранее требовал выдать в Москву, несмотря на ее замужество с Юханом Финляндским и наличие у них трехлетнего ребенка, каковым как раз являлся будущий Сигизмунд III. Для Москвы вырисовывалась неприятная перспектива возобновления союза между Швецией и Речью Посполитой, которыми правили теперь отец (Юхан III Шведский) и сын (Сигизмунд III Польский).

Крепость Ивангород, отвоеванная русскими войсками в 1590 г. у Швеции

Пока этот союз не стал еще реальностью, Борис Годунов принял решение взять реванш за проигранную Ливонскую войну и отвоевать назад русские территории, отошедшие под власть шведской короны. В январе 1590 г. русское войско, во главе которого стоял сам царь Фёдор, выступило в поход. Борис Годунов также участвовал в походе в чине дворового воеводы государева полка, но лавров военачальника не снискал. Город Ям сдался русским войскам без боя, а под стенами Ивангорода воевода князь Дмитрий Иванович Хворостинин, талантливый полководец, уже успевший проявить себя в последние годы Ливонской войны, 30 января 1590 г. обратил в бегство шведскую армию генерала Густава Банера. Осада крепости Нарва успехом не увенчалась, но уже к концу февраля шведская сторона запросила перемирия, согласившись уступить русским крепости Копорье и Ивангород. В дальнейшем боевые действия неоднократно возобновлялись, но существенного перевеса ни одна из сторон добиться не смогла. После долгих переговоров 18 мая 1595 г. в деревне Тявзино был подписан мирный договор, по которому в состав России были возвращены города Ивангород, Ям, Копорье и Корела; торговлю с европейскими купцами Московское государство должно было вести через ливонские города Ревель и Ригу (Нарва была открыта только для шведских торговцев). Таким образом, правительству Бориса Годунова удалось вернуть в состав России земли, утраченные в неудачном финале Ливонской войны. Впрочем, русская сторона отказывалась ратифицировать Тявзинский договор вплоть до 1609 г., рассчитывая добиться для себя более выгодных условий.

Донской монастырь в Москве. Современный вид

В самый разгар войны со Швецией, летом 1591 г., на русские земли совершил набег крымский хан Гази-Гирей II, носивший прозвище Буря. Поводом для нападения стала смерть крымского царевича Мурад-Гирея, жившего под покровительством русского царя в Астрахани (в Крыму подозревали, что чингизид был отравлен). 3 июля 1591 г. войско крымского хана (численностью до 150 тысяч человек) переправилось через Оку между Серпуховом и Каширой и стремительным броском на следующий день вышло к Москве. Русская рать, которой командовали бояре Борис Фёдорович Годунов и князь Фёдор Иванович Мстиславский, встретили неприятеля, укрепившись в передвижной крепости – гуляй-городе. Несколько атак крымчаков были отбиты русскими войсками, а в ночь на 6 июля Гази-Гирей неожиданно отступил от Москвы, поверив показаниям русского военнопленного, который объяснил ночной шум и стрельбу в русском лагере прибытием сильной рати – подкрепления из Новгорода Великого. Отступавшие татарские отряды преследовались русскими войсками до самой Тулы; потеряв две трети своей орды, раненый крымский хан возвратился к началу августа в Крым.

Елизавета Английская

На месте победы над крымским ханом был воздвигнут Донской монастырь, поскольку заступничеством иконы Богоматери Донской объяснялась победа русского воинства над «безбожными агарянами». Икона эта, согласно преданию, помогла Дмитрию Донскому победить в Куликовской битве, ее возил с собой в победоносный казанский поход Иван Грозный. Ею же спустя семь лет после отражения нападения Гази-Гирея благословят на царство Бориса Годунова. Но Борис Фёдорович в то время в своих честолюбивых мечтах вряд ли заглядывал так далеко. Пока же Годунов получил от царя Фёдора высшую награду, на которую только мог рассчитывать: сняв со своей шеи золотую цепь, государь повесил ее на Бориса и тут же, при всем дворе, позволил ему именоваться не холопом, как звали себя в обращениях к государю даже самые знатные из бояр, а слугой. Произошло это 25 августа 1591 г.: «а боярину Борису Фёдоровичу Годунову сказывал служне имя и шубу и кубок боярин Фёдор Микитич Романов. Да государь же пожаловал шурина своего, Бориса Фёдоровича Годунова, с себя гривну золотую». Теперь Борис Годунов никому из бояр был «не в версту», и даже знатнейший из бояр, князь Мстиславский, вздумавший было местничать с «государевым слугой», был в своих претензиях поставлен на место.

Астраханский кремль. Современный вид

Царь Фёдор Иванович позволил Борису Годунову лично, от своего собственного имени, вести дипломатическую переписку с иностранными государями. С его точки зрения, это прибавляло чести царскому имени – вступая в переписку с «государевым слугой», европейские короли и королевы ставили себя на одну доску с ним и оказывались по достоинству ниже русского царя. Борис Годунов, ведя личную переписку с иностранными дворами, постепенно приучал королей к мысли о том, кто же в реальности является подлинным правителем Московского государства. И те довольно быстро поняли, от кого более всего зависит принятие политических решений в Москве. И кто, судя по всему, унаследует царский венец, в случае если царь Фёдор умрет бездетным. Не случайно в своих грамотах английская королева Елизавета именовала Бориса Годунова «лордом-протектором». В этом титуловании обыкновенно усматривают аналогии с самым известным лордом-протектором Англии, Шотландии и Ирландии – Оливером Кромвелем. Однако в годы, когда Елизавета Английская звала Бориса Годунова «лордом-протектором», Кромвель еще не родился. А самым известным и памятным для англичан елизаветинского века лордом-протектором был герцог Ричард Глостер, правивший в 1483 г. страной за своего племянника, 12-летнего короля Эдуарда V, а затем присвоивший королевскую власть и, как верили многие англичане, уморивший в Тауэре бывшего короля с его десятилетним братом. Интересно, что как раз около 1591 г. Шекспир написал свою известную трагедию об этом лорде-протекторе, которого все помнят как короля Ричарда III. Аналогии с Борисом Годуновым и несчастным угличским царевичем Дмитрием (о гибели которого мы будем говорить отдельно) были при английском дворе вполне очевидны.

Соловецкий монастырь

Борис Годунов тем временем правил страной, и, отдадим ему должное, правил не без успеха. Время его правления ознаменовалось окончательным покорением земель Сибирского ханства и включением их в состав России. Атаман Ермак Тимофеевич, начавший войну против сибирского хана Кучума еще при Иване Грозном, в 1585 г. погиб. Однако сибирская эпопея этим не кончилась – Московское государство продолжало теснить последнего сибирского хана. В 1586 г. в его бывших владениях была построена русская крепость Тюмень, в 1587 г. – город Тобольск, ставший административным центром Западной Сибири, своего рода новой столицей Сибирского царства. Все новые и новые города появлялись за Уралом, становясь опорными пунктами русской колонизации Сибири: в 1591 г. был возведен Пелымский острог (почти полностью населенный ссыльными из Углича), в 1593 г. – Берёзов, в 1594 г. – Сургут и Тара. Продолжавший оказывать сопротивление российскому наступлению, ослепший к тому времени хан Кучум был окончательно разгромлен русским отрядом в 1598 г., уже после воцарения Бориса Годунова, что и позволило ему в 1599 г. прибавить к своему официальному титулу слова «и царь Сибирский». В 1600 г. русские основали свой первый город за Полярным кругом – «златокипящую Мангазею»; в том же году в Сибири основали Туринский острог, а в 1604 г. Томск. Вслед за царскими стрельцами потянулись в Сибирь русские поселенцы – кого-то отправляли в ссылку, а кто-то и сам отправлялся «за Камень» в надежде найти там вольную жизнь, избывая крепостной зависимости, которая все глубже пускала корни в русском обществе. Все дальше и дальше на восток в поисках угодий уходили русские первопроходцы, охотники за «мягким золотом» – мехом соболя, песца и черно-бурой лисицы. На рубеже XVI–XVII вв. русские промышленники добрались уже до берегов Енисея. Отношения с коренным населением переселенцы старались поддерживать мирные, чего от них требовали и распоряжения царя. Борис Фёдорович настаивал на том, чтобы никакого насилия по отношению к сибирским аборигенам воеводы и их люди не допускали; приводить их под государеву руку следовало «не жесточью», а лаской. И эта политика приносила свои плоды: за полвека владения Московского государства продвинутся до берегов Тихого океана, а Сибирь станет одним из важных источников казенных доходов, получаемых от продажи добытой за Уралом пушнины.

Укреплялись южные рубежи Московского царства. В Дикой степи, на пути разорительных набегов крымских татар, строились новые города-крепости, а порой восстанавливались старые, запустевшие после монголо-татарского нашествия. В 1585 г. на Дону вырос город Воронеж, год спустя на пути татарских нападений стали заслоном крепости Курск и Ливны. После татарского набега 1591 г. продвижение русских опорных пунктов в степь продолжилось: в 1592 г. был возобновлен древнерусский город Елец, в 1593 г. – Оскол и Валуйки. В 1596 г. на Северском Донце выстроили Белгород, ставший одной из главных опорных баз российского влияния в этом регионе. В 1599 г., уже после воцарения, Борис Годунов распорядился срубить на южных рубежах крепость Царёв-Борисов. Города-крепости существенно затрудняли крымчакам путь в центральные, наиболее густонаселенные уезды Московского царства. После 1591 г. татарские отряды уже ни разу не доходили до Москвы.

Борис Годунов озаботился также вопросом окончательного закрепления за Россией присоединенного Иваном Грозным Среднего и Нижнего Поволжья (дипломатия Крымского ханства и Османской империи все еще продолжала регулярно поднимать вопрос о возвращении независимости Казанскому и Астраханскому ханствам). На берегах Волги выросли города Самара (1586 г.), Царицын (1589 г.) и Саратов (1590 г.). В Астрахани в 1589 г. завершилось строительство каменного кремля, начатое еще по распоряжению Ивана IV. Центр города опоясался полуторакилометровой крепостной стеной с восемью башнями; высота стен достигала 8 метров, а толщина местами – 12 метров. Построенные русскими воеводами в Поволжье города стояли у наиболее удобных переправ через Волгу. И это заставляло ногайцев, кочующих по двум сторонам реки (Крымской и Ногайской), держаться политической ориентации на Москву. В 1600 г. ногайский князь (бий) Иштерек был возведен в княжеское достоинство астраханскими воеводами, что стало «началом конца» Большой Ногайской орды. Ногайский правитель всецело зависел от поддержки Бориса Годунова и в дальнейшем заявлял: «Только бы де царь Борис ему, Иштереку князю, не дал света видеть, и ево бы де, Иштерека, давно не было».

В период правления Бориса Годунова было завершено строительство пограничного форпоста Московского царства, защищавшего его северные рубежи, – Соловецкой крепости. Возведение оборонительных сооружений на Большом Соловецком острове в Белом море началось еще в конце царствования Ивана Грозного, в 1582 г. К 1594 г. строительство было завершено, и монастырь обзавелся первоклассной крепостью, которую лишь однажды – в 1611 г. – решился атаковать наиболее вероятный в тех водах противник – шведский флот. Окружность достигавших семиметровой толщины стен Соловецкой крепости превышала версту, высота стен доходила до 11 метров; пять крепостных башен давали отличный обзор подступов к обители. Монастырь оказался настолько хорошо укрепленным, что во второй половине XVII в., во время церковного раскола, отряд царских стрельцов семь с половиной лет безуспешно осаждал крепость и сумел овладеть ею лишь благодаря измене одного из монахов. И даже в 1854 г., во время Крымской войны, английская эскадра не смогла овладеть этой твердыней, возведенной двумя с половиной веками ранее, при Иване Грозном и Борисе Годунове.

Стучали плотницкие топоры и в самой Москве, где в 1591–1594 гг. под присмотром зодчего Фёдора Коня развернулось строительство укреплений Белого города и деревянного Скородома. Затягивались старые раны, полученные страной в прежние годы. Но некоторые болезни, оставаясь неисцеленными, прогрессировали. Еще в конце правления Ивана IV указом о «заповедных летах» было ограничено право крестьянского перехода в Юрьев день. Сначала эта мера позиционировалась как временная, вызванная разорением помещиков в условиях Ливонской войны. Однако, как известно, «нет ничего более постоянного, чем временное». Заповедные годы, в которые переход запрещался даже в Юрьев день, следовали один за другим, не оставляя крестьянину, постепенно утрачивающему остатки свободы, иного пути на волю, кроме бегства. И правительство Бориса Годунова было вынуждено принимать ответные меры. В 1597 г. был издан указ об «урочных летах», по которому был установлен единый пятилетний срок сыска беглых крестьян. Те из них, кто бежал от помещика ранее 1592 г., возвращению прежним владельцам не подлежали, прочие же в случае поимки должны были быть переданы старым хозяевам. Оставались две дороги – «противусолонь», навстречу солнцу, в Сибирь, либо на неспокойные южные рубежи, в казаки, поскольку всякий знал – «с Дону выдачи нет».

Угличский детектив

Никто этого не знает, и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: царь Борис убил царевича Димитрия или же наоборот?

Венедикт Ерофеев. Москва – Петушки

Современники Бориса Годунова, а вслед за ними исследователи российской истории рубежа XVI–XVII вв. приписывали этому человеку самые различные преступления, список которых «сделал бы честь» самому отъявленному преступнику. Молва приписывала Борису Годунову отравление (или удушение) царя Ивана Грозного в 1584 г.; расправу над соперником в борьбе за власть князем Иваном Шуйским в 1587 г.; отравление последней наследницы Старицкого княжеского рода, восьмилетней праправнучки Ивана III принцессы Евдокии Магнусовны в 1589 г.; отравление в 1591 г. в Астрахани крымского царевича Мурад-Гирея; организацию набега крымских татар на Москву и в том же 1591 г. поджог столицы; убийство в 1594 г. собственной племянницы царевны Феодосии Фёдоровны (которой не исполнилось и двух лет); отравление царя Фёдора Ивановича в 1598 г.; расправу (вплоть до физического устранения) по сфальсифицированному доносу с боярской семьей Романовых в 1600 г.; отравление жениха собственной дочери, датского принца Ханса, в 1602 г.; отравление собственной сестры, царицы-инокини Александры Фёдоровны, в 1603 г. Ознакомление с перечнем приписываемых Годунову преступлений способно создать впечатление, что мы имеем дело с преступником, маниакально одержимым склонностью к убийству венценосцев и членов их семей, а особенно несовершеннолетних детей. И в ряду всех этих злодеяний наособицу стоит самый широко известный грех Бориса Годунова – убийство в 1591 г. в Угличе восьмилетнего царевича Дмитрия, младшего из сыновей Ивана Грозного. Если о крымском царевиче Мурад-Гирее, принцессе Евдокии Магнусовне или царевне Феодосии большинство наших современников никогда даже и не слышали, то редкий человек при упоминании имени царевича Дмитрия не вспомнит о Борисе Годунове (и наоборот, услышав о Годунове, не свяжет его имя с угличским убийством). Воистину, как говорил булгаковский Иешуа Га-Ноцри Понтию Пилату: «Раз один – то, значит, тут же и другой! Помянут меня, – сейчас же помянут и тебя!» Такова уж «волшебная сила искусства»: пушкинские «мальчики кровавые в глазах» и «царь-ирод» Мусоргского прочно заняли место в сознании любого образованного русского человека.

Город Углич – церковь Димитрия на крови

Царевич Дмитрий был рожден 19 октября 1582 г. (последнем шестом, по другим данным – седьмом) браке царя Ивана Грозного с Марией Фёдоровной Нагой. По церковным правилам XVI в. жениться позволялось не более трех раз, поэтому сегодня нередко пишут о том, что брак царя Ивана IV был незаконным, а царевич соответственно являлся незаконнорожденным, бастардом. Однако следует помнить, что церковь, несмотря на недвусмысленные запреты четвертого и последующих браков, для Ивана Васильевича сделала исключение, позволив ему за восемь лет венчаться еще трижды. Браки Ивана Грозного были венчанными и соответственно законными. Не считал своего младшего сына бастардом и сам Иван IV, выделивший ему по завещанию небольшое удельное княжество с центром в поволжском городе Угличе. Заметим, что ни у кого при дворе не возникло и мысли о том, что «незаконнорожденный» царевич не имеет права наследовать умершему царю. Более того, один из членов регентского совета при царе Фёдоре Ивановиче, Богдан Бельский, даже предпринял попытку возвести полуторагодовалого царевича Дмитрия на престол в обход его старшего брата.

Конечно, сомнения в законности и правах царевича Дмитрия Угличского могли возникать в головах заинтересованных лиц. Но в условиях чрезвычайно сложной династической ситуации, сложившейся в Москве, эти соображения должны были отступить на второй план. Царь Фёдор, женатый с 1575 г., по-прежнему не имел детей, и к 1591 г. единственным его наследником оставался младший брат, царевич Дмитрий. В случае смерти царя Фёдора (не отличавшегося, кстати, железным здоровьем) все рассуждения о незаконности шестого брака Ивана Грозного, в котором появился на свет угличский удельный князь, были бы немедленно забыты.

Царевич Дмитрий. Портрет из «Титулярника» 1672 г.

Те, кто обвиняет в убийстве царевича Дмитрия Бориса Годунова, утверждают, что уже тогда в голову всесильного правителя закралась мысль о возможности наследовать бездетному царю Фёдору. На это можно возразить, что царь был тогда еще вовсе не старым человеком (в 1591 г. ему исполнилось 37 лет) и у него еще вполне могли появиться дети. И более того, в 1592 г. у царской четы появился долгожданный первый ребенок – царевна Феодосия (впрочем, как оказалось, этот ребенок был и последним). Кстати, царевна Феодосия оказалась невольной виновницей едва ли не единственной известной нам размолвки между Борисом Годуновым и царем Фёдором. Борис Фёдорович, не уведомив о том государя, начал переговоры с послом Священной Римской империи о возможном в будущем браке царевны с одним из членов императорской семьи Габсбургов. Узнав об этом, царь Фёдор пришел в ярость и в лучших традициях своего скорого на расправу отца отходил «лорда-протектора» своим посохом. Но в любом случае предполагать, что Борис Годунов мог предвидеть последовавшую через несколько лет смерть царя Фёдора, равно как и быть уверенным в том, что в его семье так и не появится наследник, Борис Годунов, разумеется, не мог.

Однако правителем могли двигать другие, не столь честолюбивые, но вполне осуществимые замыслы. Вряд ли сам Борис Годунов в 1591 г. мог метить на трон. Но он вполне мог мечтать о том, что царский венец достанется детям его сестры, Ирины Фёдоровны. Потенциальному наследнику, в жилах которого текла бы кровь Годуновых, соперник в лице младшего сына Ивана Грозного мог быть опасен. А наследник, по расчетам Бориса Годунова, должен был вскорости появиться на свет (царевна Феодосия родилась в мае 1592 г., следовательно, зачатие ее должно было произойти в сентябре 1591 г., всего через несколько месяцев после гибели царевича Дмитрия).

Обратим внимание еще на одно обстоятельство, которое, кажется, до сих пор ускользало от внимания исследователей. В 1589 г. у Бориса Годунова появился сын, Фёдор Борисович. В случае смерти царевича Дмитрия и отсутствия у царя Фёдора детей наследником престола мог оказаться и сын Бориса Годунова, царский племянник. Интересно, что первые слухи о попытках отравить угличского царевича стали циркулировать по стране именно в год появления на свет Фёдора Борисовича Годунова. Следовательно, устранением Дмитрия Угличского Борис Годунов мог не только избавить от конкурента потенциальных детей своей сестры (у которых, появись они на свет, прав на престол все же было бы больше, чем у последнего сына Ивана Грозного). Смерть этого ребенка могла способствовать и утверждению в качестве наследника русского трона собственного сына Бориса Годунова (который, в свою очередь, имел прав на царский венец существенно меньше, чем царевич Дмитрий).

Кроме того, к устранению младшего сына Ивана Грозного Годунова могло подталкивать не приписываемое ему неутолимое властолюбие, а элементарные соображения собственной безопасности. В случае смерти царя Фёдора Ивановича на престол неизбежно должен был взойти царевич Дмитрий Иванович, за которого, в силу его малолетства, править страной стала бы его родня по материнской линии – Нагие. А они теплых чувств к правителю, по милости которого им приходилось прозябать в Угличе, не испытывали. Воспитываемый Нагими царевич обещал со временем вырасти достойным наследником своего грозного отца – с малых лет он любил смотреть, как режут кур и овец, а зимой со сверстниками, подобно всем детям на Руси, лепил снеговиков. Затем снежным фигурам присваивались имена известнейших бояр, после чего царевич с приятелями рубил снеговикам головы, а некоторых четвертовал, приговаривая при этом, что и с самим Борисом Годуновым он поступит таким же образом. Получавший через своих осведомителей в Угличе сведения об этой «детской опричнине» царевича Дмитрия, Годунов не мог не тревожиться. Смерть столь явно настроенного против него ребенка, который мог со временем стать царем, следовательно, была выгодна Борису Фёдоровичу.

Впрочем, наличие у правителя заинтересованности в смерти царевича само по себе ничего не доказывает. Однако слухи о том, что царевича пытаются убить, циркулировали на рубеже 1580–1590-х гг. по Москве. Находившийся в 1588–1589 гг. в России английский посол Джильс Флетчер, вернувшись в Англию, опубликовал сочинение о своем посольстве в Московию (его произведение – ценный источник по истории России конца XVI в.). В числе прочего Флетчер упоминает и о царевиче Дмитрии: «Младший брат царя… содержится в отдаленном месте от Москвы, под надзором матери и родственников из дома Нагих, но в опасности, как я слыхал, из-за попыток устранить его путем заговора тех, кто простирает свои помыслы на трон, если царь умрет без потомства». На кого намекает английский посол, догадаться нетрудно. Флетчер сообщил также об известной ему неудачной попытке отравить царевича. Книга была напечатана в Лондоне в 1591 г., в год смерти угличского царевича. Слухи о готовящемся покушении на Дмитрия Ивановича, таким образом, циркулировали достаточно активно, чтобы быть донесенными даже до ушей иностранного дипломата. Подобный «дым без огня» вряд ли был бы возможен. Наконец, косвенным подтверждением того, что жизнь царевича действительно была в опасности, и опасность эта была известна довольно широко, является готовность, с которой жители Углича поверили в версию об убийстве ребенка из царской семьи, растерзав тех, на кого Нагие указали как на виновников его смерти.

Несчастье случилось 15 мая 1591 г. По версии тех, кто в смерти царевича был склонен винить Бориса Годунова, дело обстояло следующим образом. Мамка царевича, Василиса Волохова, едва ли не насильно вырвав царевича из рук что-то подозревавшей матери, вывела ребенка из его хором во двор, где его уже поджидали убийцы – сын самой Волоховой Осип, сын дьяка Михаила Битяговского Данила и племянник того же дьяка Никита Качалов. Один из них обратился к Дмитрию со словами: «У тебя, государь, ожерелье новое!» Ребенок возразил, что ожерелье совсем не новое, и доверчиво показал шею собеседникам. Осип Волохов попытался в этот миг ударить царевича ножом, но, испуганный внезапным криком кормилицы, Арины Тучковой, выронил из рук клинок. Убийство довели до конца Качалов и Битяговский – перерезав царевичу горло, они бросились бежать. На крик выбежала царица Мария Нагая. Увидев своего мертвого ребенка, она схватила полено и стала бить им по голове Василису Волохову. Тем временем на колокольне Спасского собора ударил колокол (звонил местный вдовый поп Федот Огурец). Выбежавшие на шум горожане, узнав от Нагих о свершившемся злодеянии, убили виновников смерти царевича Дмитрия – Михаила и Данилу Битяговского, Никиту Качалова, Осипа Волохова, Данилу Третьякова, а также двух холопов дьяка Битяговских и одного человека Василисы Волоховой – всего восьмерых. Такой версии придерживались под следствием Нагие, ее же в разных вариантах воспроизводили в начале XVII в. многочисленные обличители пороков и преступлений Бориса Годунова.

Но есть и другая версия, описывающая случившуюся в Угличе 15 мая 1591 г. трагедию с совершенно иных позиций. Она изложена на страницах следственного дела о гибели царевича Дмитрия (кстати, уже давно (в 1913 г.) опубликованного). Этот вариант развития событий зафиксирован присланной из Москвы Борисом Годуновым следственной комиссией и потому не вызывает ни малейшего доверия у тех, кто склонен все же винить в смерти ребенка правителя Московского царства. Официальная версия, зафиксированная в Угличе через несколько дней после смерти Дмитрия Ивановича, была следующей.

Царевич Дмитрий с малых лет был болен эпилепсией («падучей болезнью» или «черной немочью» по терминологии того времени). В припадках царевича били конвульсии, иногда окружавшим его людям он «объедал» (т. е. грыз) руки. В роковой день 15 мая царевич вышел во двор «тешиться» игрою в «тычку» (или же, по другим показаниям, в «кольцо со сваею»). Обязательным атрибутом игры был нож, который следовало метать в землю. В момент, когда нож оказался в руках у царевича, у него и случился приступ эпилепсии. Упав на землю и извиваясь в судорогах, согласно показаниям опрошенных свидетелей, ребенок сам перерезал себе горло («бросило его о землю, и тут царевич сам себя поколол в горло, и било его долго»; «его в те поры ударило о землю, и он на тот нож набрушился сам»). Не уследившие за царевичем Нагие решили переложить свою вину на дьяка Михаила Битяговского и близких ему людей, которые и были убиты по их наущению. После этого дядя царевича, Михаил Нагой, сфальсифицировал улики – приказал, зарезав курицу, вымазать ее кровью оружие, которое затем вложили в руки убитых: «Велел… в чюлане курицу зарежать и кровь в таз выпустить, и ножи и палицу кровью измазали; и Михаило Нагой приказал класти к Михаилу Битяговскому нож, сыну ево – нож, Миките Качалову – нож, Осипу Волохову – палицу, Данилу Третьякову – саблю, Михайлову человеку Битяговскому Ивану Кузмину – самопал, Михайлову ж человеку Павлу – нож, Василисину человеку Ваське – самопал». Вооружив убитых до зубов, Нагие стали ждать прибытия следственной комиссии. Следствие, однако, быстро выяснило правду. Впрочем, даже слишком быстро. В Углич следственная комиссия приехала вечером 19 мая, а все показания опрошенных свидетелей датируются двумя днями – 20 и 21 мая. 2 июня материалы следствия уже слушались в Москве на заседании Освященного Собора. На все расследование, таким образом, ушло менее двух недель (включая сюда и 3–4 дня, которые были потрачены комиссией на дорогу в Углич и обратно). Для сравнения: в 1618 г. в городе Ельце расследование по поводу недостачи денег в государевом кабаке производилось в течение двух месяцев.

Вопрос о том, какая же из двух взаимоисключающих версий о событиях в Угличе правдива, вот уже более 400 лет остается открытым. И к выводам следственной комиссии у исследователей возникает много вопросов. Во-первых, как уверяют специалисты по судебно-медицинской экспертизе, человек в припадке эпилепсии никак не может перерезать себе горло, поскольку мышцы эпилептика сводит судорогой. Во-вторых, если о землю царевича «било долго», то почему никто не поспешил к ребенку на помощь? В-третьих, давно замечено, что показания опрошенных следственной комиссией свидетелей удивительно однообразны: возникает ощущение, что люди старательно воспроизводили один и тот же, в разной степени заученный, текст.

Есть еще некоторые соображения, которые, кажется, позволяют усилить подозрения в адрес Бориса Годунова. В следственном деле о гибели царевича Дмитрия имя Бориса Фёдоровича не упоминается ни разу. Жители Углича словно по волшебству забыли о слухах, приписывающих правителю намерение извести царевича Дмитрия. Расправа над Битяговским, бесспорным человеком Годунова, в следственном деле интерпретирована как результат личного конфликта между ним и Михаилом Нагим. Солидарное молчание угличан о подозрениях в адрес Бориса Годунова или о недоброжелательстве Нагих к нему (каковое было широко известно, и не только в Угличе) производит странное впечатление.

Усиливает подозрения против Бориса Годунова и слишком «удачное» совпадение смерти царевича Дмитрия с набегом крымского хана Гази-Гирея II на русские земли, в ходе которого татарские отряды в последний раз сумели прорваться непосредственно к Москве. Позднее враги Годунова утверждали, что сам набег был спровоцирован Борисом Фёдоровичем именно с целью отвлечь русских людей от гибели Дмитрия Угличского. Татары подошли к Москве 4 июля 1591 г., через полтора месяца после смерти царевича. Однако к моменту гибели Дмитрия Ивановича известие о набеге татар уже было широко известно в стране. Проводились масштабные мероприятия по организации отпора неприятелю. В частности, в упомянутом выше следственном деле мотив ссоры между Нагим и Битяговским связывается именно с подготовкой отражения татарского набега: Битяговский требовал у Нагого 50 человек «посохи» (так называли пешее ополчение, выполнявшее во время боевых операций вспомогательные функции, преимущественно военно-инженерного характера). «Посоха» была нужна для строительства передвижной крепости – гуляй-города (посредством которого крымский хан и был позднее отогнан от Москвы). Нагой своих людей в «посоху» не отдал, что и стало причиной его ссоры с дьяком Битяговским: «А велел… убити Михайло Нагой Михайла Битяговсково и с сыном по недружбе: многажды с ним бранивался про осударево дело, и в тот день с ним бранился о посохе, что велел… с них взять посохи пятьдесят человек, под город под гуляй, и он… посохи не дал».

Следовательно, в день, когда был убит царевич Дмитрий, в стране уже активно шла подготовка к войне с Крымским ханством. Это позволяло надеяться на то, что угличские события будут заслонены более масштабными происшествиями. Что особенно интересно, официальная весть о набеге крымского хана на русские земли была доставлена в Москву только 10 июня 1591 г., почти через месяц после смерти Дмитрия Ивановича. Иначе говоря, опасность нападения татар на Московское государство стала реальной намного позже, чем правительство Бориса Годунова приступило к подготовке его отражения. Как мы еще увидим, «крымскую карту» Борис Годунов вторично разыграет в 1598 г., в тяжелый для него момент борьбы за престол. При желании в этом можно усматривать «авторский почерк» Годунова. Опять же при желании можно видеть в сходстве обстоятельств, сопровождавших два переломных момента в жизни Бориса Фёдоровича, только достойное удивления совпадение.

Нельзя не упомянуть еще одного удивительного совпадения. По данным разрядной книги 1475–1605 гг., за день до смерти царевича Дмитрия, 14 мая 1591 г., в Москве случился большой пожар. Вспыхнув на Арбате сразу в четырех местах, пламя уничтожило часть города до самой Неглинной. «Новый летописец», составленный около 1630 г., относит этот пожар к июню: «Загорелось в Чертолье, и выгорел Белый город весь от Чертольских ворот по самую Неглинную; не только дворы, но и в церквях каменных все сгорело». Надо полагать, что более точны сведения разрядной книги, которая, кроме того, сообщает нам и о том, что пожар случился не сам по себе: «Зажгли Москву на Орбате, у Ивана Милославского колымажной двор». Позднее современники увидят в этом событии злую волю Бориса Годунова. Немецкий наемник Конрад Буссов, в частности, писал, что «правитель подкупил… нескольких поджигателей, которые подожгли главный город Москву во многих местах, так что на обоих берегах реки Неглинной сгорело несколько тысяч дворов, а сделано это было с той целью, чтобы одна беда перекрыла другую, и каждый больше скорбел бы о собственном несчастье, нежели о смерти царевича». Немцу вторит греческий эмигрант, архиепископ Арсений Елассонский: «В том же году сгорела большая часть Москвы, при содействии боярина Бориса, как говорили многие. В том же году, при содействии боярина Бориса, как говорили многие, явился на Москву хан татарский ради беспокойства царя и всего народа, дабы не было расследования о смерти брата его Димитрия». Голландский купец Исаак Масса также передает информацию о том, что Москву поджигали по распоряжению Бориса Годунова, который «приказывал поджигать Москву в разных местах, и так три или четыре раза, и каждый раз сгорало более 200 домов, и все поджигатели были подкуплены Борисом».

На четвертый день после разыгравшейся в Угличе трагедии, 19 мая 1591 г., в город приехала присланная из Москвы следственная комиссия, состав которой сам по себе дает любопытную информацию для размышления. Главой комиссии официально являлся митрополит Крутицкий Геласий. Этот человек, показания которого во многом определили вынесение в Москве вердикта о невольном самоубийстве царевича Дмитрия, оставался в своем чине до смерти, последовавшей в 1601 г. Сказать что-либо определенное о его политических пристрастиях мы не можем. Равным образом нейтральной фигурой в составе следственной комиссии выглядит Елизарий Вылузгин, дьяк Поместного приказа. Он определенно пользовался доверием Бориса Годунова, поскольку во главе этого ключевого ведомства находился бессменно 18 лет – с 1584 г. до самой своей кончины в 1602 г.

Что же касается окольничего Андрея Петровича Клешнина, то его современники не без оснований считали креатурой Бориса Годунова. К тому моменту Борис Годунов и Андрей Клешнин были близко знакомы никак не менее 15 лет. В 1575/76 г., когда Борис вместе с матерью подарил Троицкому Ипатьевскому монастырю одну из своих костромских вотчин, послухом (т. е. свидетелем) при оформлении дарения был именно Андрей Клешнин. В начале царствования Фёдора Ивановича Клешнин, бывший «ближней думы дворянином», поднялся на более высокую ступень в придворной иерархии, получив чин окольничего. Многие современники именно ему и приписывали организацию убийства царевича Дмитрия по заданию Бориса Годунова. Интересно, что и через полвека после угличской трагедии родственники Андрея Клешнина были вынуждены отводить обвинения в том, что их родич виновен в смерти царевича Дмитрия: «Будто дед наш точен (т. е. виновен. – Д. Л.) кровь государя царевича блаженные памяти князя Дмитрея Ивановича всеа Русии, и будто умыслом деда нашего кровь крестьянская лилась». И, что интересно, внуки Клешнина, заявившего в 1591 г., что царевич зарезал себя сам, через полвека не сомневались в том, что в Угличе имело место убийство, а не несчастный случай: «И про то… вестно тебе, государю, и всему государству, хто убил государя царевича, и от чево кровь лилась». Андрей Клешнин оставался в чести у Бориса Годунова до своей смерти в 1599 г., успев перед тем побывать дворецким у царицы Марии Григорьевны Годуновой.

Самой неоднозначной персоной в составе следственной комиссии был боярин князь Василий Иванович Шуйский. Направление этого человека в Углич для проведения расследования само по себе как будто отводит от правителя Бориса подозрения в причастности к убийству. Шуйские, как было сказано выше, не так давно были соперниками Годунова в борьбе за власть. Потерпев в ней поражение, они оказались в опале, а глава этого боярского клана, князь Иван Петрович Шуйский, вероятно, был убит в ссылке по приказу Бориса Годунова. Из опалы в Москву князь Василий Иванович Шуйский был возвращен в 1591 г. и вскоре после того назначен в состав следственной комиссии, отбывшей в Углич. Сторонники версии о невиновности Бориса Годунова пишут о том, что правитель, будь он причастен к смерти царевича, не включил бы в состав комиссии своего недоброжелателя. Однако не следует забывать и о том, что князь Василий Шуйский состоял с Борисом Годуновым в свойстве – брат Василия Шуйского, князь Дмитрий Иванович, как и Годунов, был женат на дочери Малюты Скуратова. Кроме того, только что возвращенный из ссылки князь Шуйский мог и не решиться выступить против Годунова, поскольку это было сопряжено с риском новой опалы.

Василий Шуйский. Портрет из «Титулярника» 1672 г.

Шуйский пережил и Бориса Годунова, и всех членов следственной комиссии. За 15 лет после расследования угличских событий он успеет несколько раз кардинально поменять свои показания относительно того, что случилось с царевичем. В 1591 г. он озвучил версию, полностью удовлетворявшую Бориса Годунова, – Дмитрий Иванович по неосторожности сам перерезал себе горло, а Нагие злонамеренно организовали в городе мятеж. В 1605 г., после смерти Годунова, когда к Москве приближались войска Лжедмитрия I, Василий Шуйский внезапно покаялся перед народом, сообщив, что в Угличе погиб вовсе не царевич, а другой ребенок; сам же царевич Дмитрий, младший сын Ивана Грозного и законный наследник престола, спасся и вот-вот сядет на отеческий трон. Правда, чуть позже Шуйский неосторожно заявит: «Черт это, а не настоящий царевич; вы сами знаете, что настоящего царевича Борис Годунов приказал убить!» За эти вырвавшиеся у него в досаде слова Василий Шуйский едва не был казнен и, взяв на плахе свои слова назад, был помилован. Но спустя несколько месяцев он, свергнув Лжедмитрия I, вновь вернется к прежней версии о том, что настоящий царевич Дмитрий пал жертвой властолюбия Бориса Годунова. Более того, объявленный чудотворцем царевич по инициативе воцарившегося Василия Шуйского был причислен к лику святых.

Какая же из трех озвученных Шуйским версий была правдой? Все они были провозглашены князем Василием Ивановичем в обстоятельствах, заставляющих сомневаться в его искренности. В 1591 г. он сказал то, что от него желал услышать всесильный правитель Борис Годунов. В 1605 г. жителям Москвы, с восторгом ждавшим воцарения младшего сына Ивана Грозного, Шуйский пролил бальзам на душу заявлением о «чудесном спасении» царевича. В 1606 г., придя к власти, он своим заявлением категорически провозгласил своего предшественника самозванцем, а заодно бросил тень на Бориса Годунова, объявленного убийцей настоящего царевича. И лишь однажды, вскоре после вступления Лжедмитрия I в Москву, с уст Василия Шуйского слетели слова, которые, надо полагать, были искренними, поскольку сказаны были не на публику: «Черт это, а не настоящий царевич; вы сами знаете, что настоящего царевича Борис Годунов приказал убить!» Не исключено, правда, что подобного рода несдержанность Василий Шуйский продемонстрировал и ранее. Во всяком случае, по возвращении из Углича он на несколько месяцев пропадает из поля зрения исследователей. Мы не видим его среди воевод, назначенных командовать полками при отражении крымского нашествия (хотя его товарищи по следственной комиссии Андрей Клешнин и Елизарий Вылузгин в это время числятся вместе с Борисом Годуновым в составе Большого полка, действовавшего против Гази-Гирея). Не упоминается Василий Шуйский и среди участников разного рода дворцовых церемоний. И лишь 21 ноября 1591 г., «во Введеньев день», мы видим его в числе тех, кто был у государева стола, т. е. присутствовал на царском праздничном пиру.

О причинах временного исчезновения Василия Шуйского из числа участников придворных церемоний можно только гадать. Что же касается вердикта следственной комиссии, то он вполне удовлетворил правительство Бориса Годунова. Царевича признали жертвой пусть и неумышленного, но все же самоубийства. Жителей Углича, убивших ни в чем не виновного дьяка Михаила Битяговского, обвинили в бунте: активных участников беспорядков казнили, 60 семей угличан отправили в Западную Сибирь, населив ими только что построенный Пелымский острог. На Нагих, подбивших население города на мятеж, возложили государеву опалу: их также разослали в ссылку по дальним городам. Наказан был и колокол Спасского собора, поднявший народ на бунт: в наказание за это его сбросили с колокольни, отрубили ему «ухо» и «язык», публично высекли кнутом (колокол получил 12 ударов), а затем отправили в ссылку в Сибирь (ссыльные угличане несли его на себе). Спасский колокол доставили в новую столицу Сибири – Тобольск, где по приказу местного воеводы на нем сделали надпись: «Первоссыльный неодушевленный с Углича». И лишь через 300 лет колокол вернули обратно в Углич.

Царевич «вернулся» намного раньше. Его имя долго еще оставалось средством борьбы за власть. Призрак «воскресшего» царевича впервые мелькнет в воображении москвичей в 1598 г., сразу после смерти царя Фёдора Ивановича. Тогда кто-то распустил слух о том, что Борис Годунов держит у себя на дворе самозванца, очень похожего на покойного Дмитрия Угличского, чтобы с его помощью удержать в руках власть над страной. Во время голода 1601–1603 гг. слухи о «чудесном спасении» царевича будут звучать уже вполне отчетливо; Бориса Годунова, не скрываясь, станут обвинять в попытках убить отрока царской крови. Именно тогда и появился первый самозванец, присвоивший себе имя покойного ребенка и заявивший на этом основании о своих правах на царский венец. Испуганный таким оборотом дел Борис Годунов станет обличать самозванца, а потом и вовсе перейдет к доводам, опровергающим права царевича на престол, если бы тот каким-то чудом и оказался жив. В грамоте, отправленной в 1604 г. императору Священной Римской империи Рудольфу II Габсбургу, Годунов будет уверять, что настоящий царевич Дмитрий «родился от седьмой жены, взятой по склонности, но вопреки всем законным правилам церкви». Год спустя самозванец, называвший себя царевичем Дмитрием, одержав верх в борьбе за власть, станет виновником гибели семьи Бориса Годунова. А еще через год ставший царем Василий Шуйский, который так долго не мог определиться с ответом на вопрос о том, что же произошло в Угличе 15 лет назад, очень кстати для себя «обретет» нетленные мощи царевича (поговаривали, что останки мертвого ребенка заменили свежим трупом специально для этого купленного мальчишки, стрелецкого сына). Вокруг тела нового чудотворца как по заказу начнутся «чудесные исцеления». Но главного чуда, которого ожидали от мощей Дмитрия Угличского, не случилось – вскоре появился второй, а за ним и третий самозванец, прикрывающий именем мертвого царевича свои притязания на верховную власть в Московском царстве… Удивительно, с какой легкостью и цинизмом во все времена политики пользуются детскими смертями. Вспомним хотя бы Павлика Морозова, из которого официальная пропаганда сделала сначала «пионера-героя», умершего за идеалы социализма, а затем, при смене политической конъюнктуры, превратила в символ доносительства и предательства. Но, видимо, прав был Ф. М. Достоевский – «Счастье всего мира не стоит одной слезы на щеке невинного ребенка».

«Народный избранник»

Если мужик может стать королем, не думай, что в королевстве уже демократия.

Вудро Вильсон

В ночь на 7 января 1598 г. на 44-м году жизни скончался царь Фёдор Иванович. С его смертью пресеклась московская ветвь династии Рюриковичей. Это событие стало огромным потрясением для всей страны, население которой не представляло себе жизни без царя и не представляло себе царя, который мог бы получить венец не по праву рождения. Между тем в условиях «пресечения царского корени» иного способа обрести государя, кроме избрания его народом, не оставалось. Смерть царя Фёдора была тяжелым потрясением и для Бориса Годунова. На протяжении 11 лет Борис Фёдорович был при слабом государе всесильным правителем Московского царства, «лордом-протектором». Теперь все менялось. Будет ли передано правление страной в руки вдовы покойного царя Фёдора, царицы Ирины Фёдоровны? В этом случае ее брат, Борис Фёдорович Годунов, мог рассчитывать на сохранение за ним положения фактического правителя. Избрание на престол кого-либо из московских бояр или приглашение на трон иноземного принца, скорее всего, быстро привели бы к устранению Годунова от власти. При подобном раскладе единственный шанс сохранить прежнее положение Борису давало возведение на трон полностью подконтрольного ему лица. Наконец, не исключена была возможность воцарения и самого Бориса Фёдоровича.

Разумеется, последний вариант для Годунова был предпочтительнее остальных. Ряд исследователей, а особенно публицистов утверждают, что он с самого начала (и едва ли не с момента гибели в 1591 г. царевича Дмитрия) шел к осуществлению этого сценария, устраняя одного за другим потенциальных соперников и, возможно, даже ускорив кончину самого Фёдора Ивановича. При такой интерпретации событий получается, что Годунов завершил многолетнюю шахматную партию разыгранной словно по нотам комбинацией, выведшей пешку в ферзи (впрочем, ферзем он был и ранее, теперь же превращался, если следовать шахматным аналогиям, в короля). В этом случае череда событий, случившихся в 40 дней, последовавших за кончиной царя Фёдора, предстает перед нами как поставленный гениальным режиссером политический спектакль, в котором каждый артист (вдовствующая царица, Патриарх, бояре) послушно играл отведенную ему роль, произнося предписанные сценарием речи и послушно уходя за кулисы в нужный момент; народу же была уготована функция хора, который добросовестно рыдал, умоляя исполнителя главной роли (и по совместительству режиссера и сценариста) принять царский венец и вместе с ним заботу об осиротевшем царстве.

Именно так и воспринимаются события, завершившиеся воцарением Бориса Годунова, если рассматривать их в преломлении гениальной пушкинской драмы (как, впрочем, и воспринимают события 1598 г. подавляющее большинство людей в последние два века). Действительно, заманчиво видеть в случившемся реализацию сложной политической интриги в исполнении выдающегося политика, одержимого жаждой высшей власти. Возможно, что так оно и было. Однако ни один режиссер никогда не может быть до конца уверен, что постановка пройдет именно так, как запланировано: никто из артистов не забудет своего текста, никому не придет на ум начать импровизировать… И уж тем более никто не способен со стопроцентной уверенностью предсказать реакцию зрителя. Даже Иван Грозный, венчанный царь, потомственный государь Русской земли, разыгрывая драму, завершившуюся введением опричнины, не был уверен, что его демонстративное удаление в Александрову слободу подвигнет жителей столицы умолять его о возвращении. Борис Годунов имел гораздо меньше оснований быть уверенным в том, что ему послушно принесут царский венец Рюриковичей.

Поэтому, как опытный политик, Борис Фёдорович старался быть готовым к любому повороту событий. После смерти царя Фёдора Ивановича была принесена присяга на верность его вдове, царице Ирине Фёдоровне Годуновой. Это гарантировало Борису сохранение прежних позиций главы правительства, а в дальнейшей перспективе, как ближайший родственник царицы, он мог претендовать и на царскую корону. Именно этот сценарий начал реализовываться сразу после смерти царя Фёдора: Боярская дума присягнула вдовствующей царице Ирине Фёдоровне. Уже 8 января 1598 г. от имени «государыни царицы и великой княгини Ирины Фёдоровны» был объявлен указ об амнистии, согласно которому освобождению из-под стражи подлежали все «тюремные сидельцы». От царицы Ирины исходил также указ о назначении воевод в Смоленск и Псков. В Смоленске воеводствовать предстояло боярину князю Тимофею Романовичу Трубецкому и князю Василию Васильевичу Голицыну, во Пскове – боярину князю Андрею Ивановичу Голицыну и князю Василию Ивановичу Буйносову-Ростовскому. Новые воеводы выехали к месту службы уже 17 января. За их назначением угадывается политическая воля правителя – Бориса Фёдоровича Годунова. В преддверии схватки за власть он удалил из столицы представителей сильных боярских кланов – князей Голицыных и Трубецких (представители этих семей в недалеком будущем, в Смутное время начала XVII в., будут претендовать на российский престол). Гениальность предпринятого Годуновым шага была в том, что он не просто выслал из Москвы потенциальных соперников: назначением на воеводство он внес раскол в их ряды, поскольку незамедлительно последовали местнические претензии этих аристократов по отношению друг к другу: Василий Голицын не желал быть «меньше» Тимофея Трубецкого, а Василий Буйносов-Ростовский усмотрел «потерьку» родовой чести в своем назначении ниже боярина Андрея Голицына.

Сама Ирина Годунова к этому времени была уже монахиней: на девятый день после кончины Фёдора Ивановича (15 января 1598 г.) по данному умирающему супругу обещанию Ирина Фёдоровна удалилась в Новодевичий монастырь и приняла постриг под именем Александры. Вслед за ней в Новодевичий монастырь со всей семьей (супругой, сыном и дочерью) перебрался ее брат Борис Фёдорович. Вероятно, этот шаг правитель государства предпринял, чтобы не утратить контроля над сестрой. Не следует упускать из виду и того обстоятельства, что монастырь был хорошо укрепленным местом, в котором претендент на верховную власть мог чувствовать себя в условиях разгоравшейся политической борьбы в относительной безопасности.

Местничающих бояр по распоряжению вдовствующей царицы Александры Фёдоровны пытался рассудить Патриарх Иов, от имени которого в Смоленск и Псков посылали грамоты. Это косвенно указывает на то, что и после отказа от власти законной обладательницей верховной власти оставалась Александра Фёдоровна Годунова, а главой «временного правительства» считался Патриарх Иов. Борис Годунов пока предпочитал оставаться в тени. Впрочем, в вопросе о верховном носителе власти в январе – феврале 1598 г. царила полная неразбериха. В частности, 20 января, через пять дней после пострижения царицы Ирины Годуновой, ввозная грамота на поместье в Рязанском уезде была выдана помещику от имени умершего двумя неделями ранее царя Фёдора Ивановича.

После пострижения царицы Ирины на повестку дня был поставлен вопрос об избрании нового монарха. Дело такого уровня важности следовало решать Земским собором. По официальной версии, неоднократно растиражированной впоследствии правительством Годунова, именно Земский собор и избрал на престол Бориса Фёдоровича. Среди исследователей российской истории рубежа XVI–XVII вв. велись серьезные споры о том, была ли борьба на соборе честной, не препятствовал ли правитель государства прибытию на собор своих политических противников. Между тем совершенно упускается из виду то обстоятельство, что на организацию правильного собора со всенародным представительством просто не было времени. Между пострижением царицы Ирины (15 января) и «соборным избранием» Бориса Годунова (17 февраля) лежит промежуток времени всего в один месяц. За который предстояло оповестить провинцию о необходимости прислать выборных в Москву «для царского обиранья» и дождаться прибытия этих «выборных людей» в столицу. Не говоря уже о том, что какое-то время требовалось на то, чтобы этих людей выбрали на местах и снарядили в дорогу. До Новгорода Великого, например, в те времена гонец добирался из Москвы за неделю. В более отдаленные города, например в Казань или Архангельск, грамоты доставлялись приблизительно за две недели. Соответственно выборные от отдаленных городов при всем желании не могли успеть приехать в Москву к середине февраля, когда состоялось «всенародное избрание» Бориса Годунова на престол.

Впрочем, собирать Земский собор таким образом и не стали. Французский наемник капитан Жак Маржерет, служивший в России в начале XVII в., рассказал о воцарении Бориса Фёдоровича следующее. Годунов сам настаивал на организации Земского собора для избрания царя: «Он хотел созвать Штаты страны (здесь француз Маржерет использует для обозначения Земского собора его французский аналог – Генеральные штаты. – Д. Л.) надлежащим образом, а именно по восемь – десять человек от каждого города, с тем чтобы вся страна единодушно решила, кого должно избрать». При этом капитан Маржерет добавляет, что для таких выборов «требовалось время», поэтому воцарение Бориса Годунова произошло без участия «Штатов». Заметим, что Маржерет свидетелем царского избрания не был – он прибыл в Россию двумя годами позже, поэтому в частностях может быть и неточен (например, в утверждении о том, что инициатива собрать собор принадлежала Борису Годунову). Но ошибиться в вопросе о том, собирался ли Земский собор в принципе, наемник, имевший возможность общаться с непосредственными участниками событий, не мог.

Интересно, что в первые месяцы после провозглашения Годунова царем даже официальная пропаганда воздерживалась от утверждений о всенародном избрании Бориса Фёдоровича Земским собором. В грамоте, отправленной в Кострому 15 марта 1598 г., менее чем через месяц после воцарения Бориса Годунова, последовательность событий изложена следующим образом. После смерти царя Фёдора высшее духовенство и Боярская дума обратились к вдовствующей царице Ирине с просьбой принять власть над страной. Обращались к царице при этом не все представители церковной и светской власти, а лишь те, «которые в то время в царствующем граде Москве прилучились». Вместе с ними царицу молили править страной люди, объединенные расплывчатой формулировкой «всенародное множество всего Российского царства». Встретив отказ царицы, эти люди стали просить ее благословить царским венцом брата, а затем обращались с просьбой о принятии скипетра к самому Борису.

Примерно ту же картину представляет речь Бориса Годунова, произнесенная им во время венчания на царство 3 сентября 1598 г.: новый самодержец утверждал, что принимает скипетр по избранию и просьбе Патриарха, Освященного Собора, бояр «и всех православных христиан». В царской грамоте от 14 сентября на Соль Вычегодскую перечень чинов, просивших Бориса Годунова принять царский венец, выглядит уже значительно подробнее: кроме Освященного Собора и бояр в документе перечислены окольничие, князья, воеводы, дворяне, приказные люди, дети боярские, служилые люди, гости и «весь народ крестиянский». При этом царь Борис не делает акцента на факте своего избрания: на престол, согласно грамоте, он вступил «изволением, благоволением и хотением» Бога, «ходатайством» Богородицы, «молитвами» святых, «благословением» своей сестры царицы Ирины, «прошением и молением» Освященного Собора и «челобитьем» остальных чинов. О Земском соборе грамота умалчивает. В подкрестной записи от 15 сентября, по которой подданные должны были приносить присягу новому государю, также не акцентируется внимание на выборе царя: Годунов принимал власть по благословению своей сестры, которая, в свою очередь, вняла «молению и плачу» «всенародного множества».

Совершенно иная картина представлена в тексте «Утвержденной грамоты» царя Бориса Фёдоровича. Этот документ должен был официально утвердить и придать законный вид воцарению нового монарха. Оформили «Утвержденную грамоту» через год после провозглашения Бориса Годунова царем – весной 1599 г. История обретения государя здесь дополнена важными деталями, долженствующими существенно упрочить представления о легитимности власти Бориса Фёдоровича. Из сентябрьской подкрестной записи в «Утвержденную грамоту» был перенесен с некоторой корректировкой развернутый перечень лиц, обращавшихся с мольбой к царице Ирине: в списке духовных чинов Освященного Собора появились архимандриты и игумены, а вслед за боярами перечислены дворяне, приказные люди, «христолюбивое воинство», гости и «все православные крестьяня царствующего града Москвы и всея Русския земли».

Но гораздо интереснее другое, ранее не встречавшееся в документах указание – информация о приезде в Москву для царского выбора из провинциальных городов высшего духовенства и выборных от светского населения, что уже позволяло вести разговор о правильно организованном Земском соборе. Встретив отказ от власти и со стороны вдовствующей царицы, и от ее брата, Патриарх постановил дождаться сороковин по смерти Фёдора Ивановича (этот срок истекал 17 февраля 1598 г.). За это время в Москву должны были съехаться представители высшего духовенства «еже на велицех соборех бывают». Кроме того, предстояло дождаться приезда «царства Московского служилых и всяких людей», относительно присылки которых в Москву от Патриарха были разосланы грамоты (странно, что ни одной не сохранилось; более того, даже косвенно эти грамоты с призывами прислать выборных в Москву упоминаются только в «Утвержденной грамоте»).

По истечении 40-дневного траура по умершему царю Фёдору «всем вкупе сошедшимся в царствующий град Москву митрополитам, и архиепископам, и епископам, и всему освященному собору, и болярам, и дворянам, и всяким чиновным людям, и христолюбивому воинству, и гостем, и всенародному множеству февраля в 17 день… святейший Иев патриарх… велел у себя быти на соборе». При этом Патриарх выступил от имени всех чинов, «которые были на Москве», заявив о единодушном желании видеть на престоле Бориса Фёдоровича Годунова. В ответ те, кто «приехали из дальних городов в царствующий град Москву», заявили о единодушном согласии с этой кандидатурой.

Как видно, за год с лишним, прошедшие со времени избрания на престол Бориса Годунова, идеологическая проработка официальной версии избрания нового монарха была существенно усилена. Помимо прежних аргументов – родства Бориса Годунова с царской семьей и единодушного желания всех чинов видеть его на престоле – в «Утвержденной грамоте» появляется апелляция к авторитету Земского собора, в котором приняли участие даже специально для этого присланные в Москву провинциалы.

Последнее утверждение было лукавством: мы не имеем в распоряжении ни одного документа, подтверждающего приглашение провинциалов к участию в выборах царя. Маржерет, как мы видели, категорически отрицает факт созыва для царских выборов «Штатов», да и времени для присылки выборных из провинции в Москву к 17 февраля не было просто физически. Тем не менее на «Утвержденной грамоте» Бориса Фёдоровича, заверенной приблизительно пятью сотнями подписей лиц, которые считаются участниками Земского собора, обнаруживаются «рукоприкладства» 34 провинциальных дворян из 16 городов (Бежецкий Верх, Вязьма, Галич, Дмитров, Калуга, Кашин, Кашира, Коломна, Кострома, Медынь, Перемышль, Руза, Рязань, Суздаль, Тула, Юрьев-Польской). Как видно, «провинция» представлена среди лиц, подписавших грамоту, довольно скромно, причем дворянами преимущественно подмосковных городов (самые далекие из городов, отметившихся через своих представителей на документе, – Кострома и Галич, лежащие от столицы в 350 и 450 верстах соответственно). Судя по всему, подписи на «Утвержденной грамоте» поставили дворяне, которые по разным обстоятельствам «в царствующем граде Москве прилучились» в момент сбора подписей.

Суммируя имеющиеся в нашем распоряжении данные различных источников, реконструировать картину воцарения Бориса Годунова можно следующим образом. 17 февраля 1598 г. Патриарх Иов (который, напомню, своим саном был обязан лично Борису Фёдоровичу) собрал в своих палатах высшее духовенство, бояр и, возможно, кого-то из прочих чинов Московского государства (это собрание позднее и стали именовать Земским собором). Выступив с речью перед собравшимися, Патриарх охарактеризовал горестное положение осиротевшего царства и заявил, что лучшего государя, нежели Борис Фёдорович Годунов, столь успешно управлявший страной при блаженной памяти царе Фёдоре, сыскать не удастся. Не встретив возражений своим словам, Иов предложил просить Бориса Годунова принять царский венец, тут же пригрозив отлучением от церкви всякому, кто осмелится предложить иную кандидатуру. Так «выборы» царя с самого начала стали безальтернативными.

За этим 20 февраля последовало обращение к Борису Годунову с просьбой принять «венец и бармы Мономаха». Собравшаяся у стен Новодевичьего монастыря толпа молила Бориса Фёдоровича принять скипетр и державу и править Московским государством, но тот категорически отказался, предложив выбрать царем кого-нибудь более достойного и родовитого. В случае если народ станет настаивать на его воцарении, Годунов грозил постричься в монахи. На другой день, 21 февраля, было организовано новое шествие к Новодевичьему монастырю. Злые языки утверждали, что организаторы нового «похода за царем» пригрозили тем, кто не станет усердно молить и искренне рыдать, дабы растрогать правителя, крупными денежными штрафами. Поэтому москвичи мазали глаза слюной, терли их луком, чтобы слезы катились градом. В задних рядах якобы расхаживали люди с палками, бившие тех, кто недостаточно усердно кричал, изображая всенародное горе.

Новодевичий монастырь – место пребывания Бориса Годунова в январе–апреле 1598 г., в период избрания на престол

Но вышедший к народу Борис вновь ответил отказом и даже, чтобы всем были ясны его намерения (перекричать воющую толпу было невозможно), обернул шею платком и показал, что намерен удавиться, если его станут принуждать стать царем. Ситуацию переломил Патриарх Иов, пригрозивший Борису отлучением от церкви и многочисленными бедствиями, которые обрушатся на Московское государство, если оно и далее будет существовать без царя. И только этот аргумент убедил Бориса Годунова принять столь настойчиво предлагаемый ему царский венец.

В описанных событиях многие не без оснований видят политическую клоунаду, имитацию толпой сторонников Бориса всенародного избрания и изображение самим Борисом стойкого нежелания царствовать. Такой взгляд на вещи А. С. Пушкин вложил в уста боярина Василия Шуйского:

Чем кончится? Узнать не мудрено:

Народ еще повоет, да поплачет,

Борис еще поморщится немного,

Что пьяница пред чаркою вина,

И наконец по милости своей

Принять венец смиренно согласится…

Однако следует понимать, что сама церемония избрания по представлениям той эпохи должна была выглядеть именно так: избрание должно быть всенародным, а народный избранник – начисто лишенным властолюбия. Точно так же будет отвергать в 1613 г. предлагаемую царскую власть Михаил Фёдорович Романов; таким же образом отказывались от принятия сана выбираемые духовенством Патриархи (знаменитый Никон, например, отказывался возглавить церковь трижды). Образец такого поведения, надо полагать, был вдохновлен Библией: первый из царей Израиля, Саул, когда ему был предложен венец, отказался принять его, сочтя себя недостойным такой чести.

Конечно, не все прошло настолько гладко, как хотелось бы Борису Фёдоровичу. В Боярской думе сложилась сильная аристократическая оппозиция, не желавшая допустить его воцарения. Один из ее членов, думный дьяк Василий Щелкалов, даже обращался к москвичам с речью, предлагая небывалую вещь – принести присягу не царю, а Боярской думе (правда, одобрения эта идея в народе не вызвала). В противовес боярской оппозиции действовал Патриарх Иов, опиравшийся на некоторое подобие Земского собора, а по сути на уличную толпу, послушно ходившую к Новодевичьему монастырю демонстрировать поддержку правителю. Но за кулисами «всенародных проявлений любви» к новому государю шли неприятные для него разговоры: толковали, будто бы Борис Годунов отравил «крестоносного царя» Фёдора. Говорили, что умиравший Фёдор желал благословить царским венцом одного из своих двоюродных братьев по материнской линии – боярина Фёдора Никитича или Александра Никитича Романовых. Братья проявили скромность, а вот властолюбивый правитель Борис Фёдорович якобы выхватил корону из рук умирающего государя. Поговаривали также, что после смерти царя на одном из заседаний Боярской думы боярин Фёдор Романов бросился с ножом на Бориса Годунова, после чего тот и перебрался в Новодевичий монастырь и перестал бывать в думе. В эти же самые тревожные зимние дни 1598 г. впервые прозвучали отдаленные раскаты грома будущей самозванщины. Оршанский староста Андрей Сапега, шпионы которого старательно фиксировали все циркулировавшие в Москве слухи, сообщал в одном из своих писем, что Борис Годунов, не уверенный в успехе своего избрания на престол, держал рядом с собой некоего юношу, который был удивительно похож на покойного царевича Дмитрия. В случае срыва планов занятия трона Борисом он был намерен предъявить народу «чудесно спасшегося» царевича, возвести его на престол и далее править вместо этого подставного лица.

Ситуация оставалась неопределенной и после избрания Бориса Годунова царем. Даже через неделю после этого, около 1 марта 1598 г., в столице продолжали еще подавать челобитные на имя вдовы царя Фёдора, царицы-инокини Александры Фёдоровны. Грамоты об избрании Бориса Фёдоровича на престол с призывом молиться за нового монарха и членов его семьи стали рассылать по городам только 15 марта. Боярство по-прежнему было крайне недовольно принятием царского титула Борисом Фёдоровичем. Как писал шведский дипломат Пётр Петрей, неоднократно бывавший в Москве в начале XVII века, «многие возненавидели его… Но не нашлось никого, кто бы осмелился укусить эту лису. Многие отрубили бы ему голову, но никто не осмеливался взяться за топор». Неудивительно поэтому, что в подобной атмосфере новоизбранный царь опасался переезжать в Кремль: после своего избрания он еще более двух месяцев прожил в Новодевичьем монастыре. В кремлевские палаты царь Борис перебрался лишь через две недели после Пасхи, 30 апреля 1598 г. Правда, ничто не мешало ему управлять страной из монастырской кельи. Первая известная нам грамота о наделении поместьем служилого человека от лица царя Бориса Фёдоровича датирована 16 марта. 19 марта он поставил наконец точку в затянувшемся местническом споре между смоленскими и псковскими воеводами: князь Трубецкой был поставлен выше князя Голицына, а князьям Голицыным было отдано предпочтение перед Буйносовыми-Ростовскими. В дальнейшем царь Борис будет умело использовать местнические конфликты между боярами для внесения разлада в их среду. На другой день, 20 марта, он отдал первые распоряжения о назначении воевод в города. В марте же из Москвы были отправлены люди для приведения к присяге населения Новгорода Великого, Пскова и Смоленска (надо полагать, что и в прочие города тоже).

Тем не менее то, что избранный на престол государь, вместо того чтобы переехать в официальную резиденцию русских царей, продолжает прятаться в монастыре (да еще и в женском), производило странное впечатление. Добавим к этому и странную в той политической ситуации задержку с венчанием на царство: до венчания Борис не был еще царем в полном смысле слова, оставаясь государем избранным, но не венчанным. Царское венчание в XVI–XVII вв. исполняло функции современной нам инаугурации, с которой Борис Годунов, как ни странно, не торопился. Надо полагать, что такое удивительное промедление с официальным венчанием на царство было связано с нестабильной внутриполитической ситуацией. Исправить положение смогли бы какие-нибудь внешнеполитические осложнения, на фоне которых внутренние дрязги должны были отступить на задний план. Спасение пришло из Крыма.

1 апреля (как ни иронично это звучит для современного человека) в Москве была получена весть о том, что в Дикой степи казаки взяли в плен татарина, который на допросе заявил, что «крымский царь Казы-Гирей збираетца со многими людьми, да к нему же прислал турский царь янычар 7000 человек; а идет крымский царь на государевы украины часа того». Весть о вражеском нападении оказалась как нельзя более к месту: Борис Годунов, опасаясь препятствий своей коронации со стороны бояр, мог теперь, не теряя лица, отложить венчание на царство ввиду того, что держава находилась в великой опасности. Более того – отсрочка венчания выглядела теперь не как проявление слабости и неуверенности, а как благородное решение государственного мужа, для которого интересы державы стоят превыше личных мотивов. Вопрос о своем венчании на царство Борис Годунов поставил в зависимость от исхода противостояния с крымским ханом: было заявлено, что царский венец Борис Фёдорович примет лишь при условии, если Бог явно продемонстрирует ему свою милость, даровав одоление недруга.

Был объявлен сбор полков (некоторые источники называют фантастическую цифру численности собравшегося воинства – до 500 тысяч человек). 7 мая, прожив в Кремле всего неделю, Борис Годунов во главе войска выступил в поход против «своего государева недруга» – хана Гази-Гирея II. Через четыре дня, 11 мая, царская рать стала лагерем на реке Оке под Серпуховом. И лишь спустя месяц, в июне 1598 г., стало очевидно, что никакого татарского набега на Русь не состоится. Годунов написал в Москву Патриарху Иову, на попечение которого была оставлена столица и царская семья, что крымский хан, узнав о смерти царя Фёдора, «о том порадовался и был в великом собранье и хотел идти со всеми своими ратями прямо к Москве». Однако вскоре царь узнал от русских пленных, «что мы с Божиею помощию со всеми своими ратями… пришли на Берег с великим собранием и хотим против его стоять на прямое дело и ожидаем прихода его». Это, по словам Годунова, заставило хана отказаться от прежнего намерения: «Поход свой отставил и на наши украйны не пошел». Ситуация была представлена в выгодном для новоизбранного царя свете – крымский хан, готовый уже идти войной на Москву, узнав, что против него выступил сам Борис Фёдорович, пришел «в мир, и в кротость, и боязньство».

Вместо крымского войска в Серпухов 28 июня прибыло татарское посольство, заявившее Борису Годунову, что Гази-Гирей хочет быть с великим государем «в дружбе и в любви», причем даже в большей, чем император Священной Римской империи, персидский шах и короли Испании и Франции (с двумя последними, правда, ввиду удаленности от России контакты поддерживались крайне нерегулярно). Выслушав крымских послов, 30 июня Борис Годунов двинулся в обратный путь, в Москву. Двухмесячное «стояние под Серпуховом» так и не вылилось в военное столкновение с крымчаками (ряд ученых высказывают сомнения в том, что реальная опасность нападения со стороны татар в тот момент вообще существовала). Зато Борис Фёдорович получил возможность наглядно продемонстрировать боярской оппозиции свою военную мощь и преданность себе всего русского воинства (которое под Серпуховом получало богатое жалованье и регулярно приглашалось на устраиваемые царем пиры).

Во время Серпуховского похода противники Бориса Годунова предприняли последнюю попытку воспрепятствовать его вступлению на престол. Упоминавшийся уже оршанский староста Андрей Сапега в июне 1598 г. получил из Москвы весть о том, что в боярской среде возникла идея возвести на трон крещеного татарского царя Симеона Бекбулатовича. Почти за четверть века до того, в 1575 г., Иван Грозный по не выясненным до конца причинам неожиданно на целый год отказался от царского титула, провозгласив вместо себя великим князем царя Симеона Бекбулатовича, правнука последнего хана Золотой Орды Ахмата. В 1576 г. Иван IV свел царя Симеона с престола, дав ему вместо того титул великого князя Тверского. И вот теперь кто-то из противников Годунова вспомнил о делах давно минувших лет и предложил сделать Симеона Бекбулатовича царем, поскольку тот, пусть и номинально, ранее уже сидел на московском троне. В достоверности информации Андрея Сапеги можно было бы и усомниться, однако есть факты, заставляющие отнестись к рассказу об интриге с царем Симеоном с большим вниманием. В сентябре 1598 г., когда население Московского царства приносило Борису Годунову присягу (второй раз, впервые крест новоизбранному царю целовали полугодом ранее, в марте), в ее текст особо были включены слова: «Царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети».

Кто мог стоять за кулисами интриги, можно лишь предполагать. Информатор Сапеги называет среди ее организаторов Богдана Бельского и братьев Романовых. Не исключено, что планы заговорщиков могли быть одобрены и самым знатным человеком в Боярской думе – боярином князем Фёдором Ивановичем Мстиславским, на сестре которого Симеон Бекбулатович был женат. Впрочем, и князь Фёдор Мстиславский, и боярин Фёдор Романов, и Богдан Бельский участвовали в Серпуховском походе Бориса Годунова (что можно трактовать по-разному – как доказательство доверия к ним нового царя, так и, напротив, недоверия к ним монарха, желавшего постоянно держать их на виду). Отметим также, что в сентябре того же 1598 г., в день своего венчания на царство, Борис Годунов пожаловал боярский чин одному из Романовых, Михаилу Никитичу, а Богдана Бельского произвел в окольничие. Что также может означать как непричастность Бельского и Романовых к заговору, так и награду за их отказ продолжать интригу с Семионом Бекбулатовичем.

В начале июля 1598 г. Борис Годунов с триумфом возвратился в Москву. Кажется, что момент для его коронации был как нельзя более подходящим. Тем не менее венчание Бориса Годунова состоялось лишь через два месяца. Чем были заняты эти дни, остается загадкой: от июля 1598 г. сохранились лишь вполне рутинные документы, свидетельствующие о том, что поместья от имени царя Бориса продолжали раздавать и тогда. Возможно, Борис Фёдорович просто хотел совместить свое венчание на царство с началом нового года. Новый год на Руси наступал тогда 1 сентября, в день памяти святого Симеона Столпника (Летопроводца), которому тезоименит был последний невольный соперник Бориса Годунова в борьбе за царский венец. Любопытно, что прежнее «великое княжение» Симеона Бекбулатовича волей Ивана Грозного закончилось в 1576 г., судя по всему, 1 сентября. Если это так, то в этом можно видеть иронию Ивана Грозного, завершившего номинальное правление царя Симеона в день святого Симеона. В таком случае Борис Годунов мог повторить эту тонкую шутку грозного царя в отношении Симеона Бекбулатовича, вставшего против собственной воли на его пути к трону.

Торжества по поводу венчания на царство Бориса Годунова продолжались неделю, начавшись в первый день нового года, 1 сентября 1598 г., когда толпа москвичей вновь отправилась в Новодевичий монастырь просить царицу-инокиню Александру Фёдоровну, чтобы та благословила своего брата принять царский венец. Согласие было получено, и 3 сентября в Успенском соборе состоялось торжественное венчание Бориса Годунова на царство. Запланированная и четко расписанная церемония, однако, неожиданно была нарушена самим виновником торжества. Венчаемый царь неожиданно обратился к Патриарху Иову со словами обещания не допустить в своем царстве бедности и нищеты. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, автор известного сочинения о событиях Смутного времени, присутствовавший на церемонии, описал впоследствии этот политический жест царя с явным неодобрением: «И не ведомо чего ради испустил таков глагол зело высок: «Вот, отче великий патриарх Иов, Бог свидетель сему, никто не будет в моем царствии нищ или беден!» И, тряся верх рубахи на себе: «И сию последнюю, – сказал, – разделю со всеми». Выражаясь современным языком, царь Борис Фёдорович обещал проводить активную социальную политику, направленную на борьбу с бедностью. Это был первый случай в истории Московского царства, когда носитель верховной власти добровольно и публично принимал на себя обязательства по отношению к собственным подданным.

«Тяжела ты, шапка Мономаха!»

Партия, которая объявляет своей заслугой дождь, не должна удивляться, когда ее обвиняют в засухе.

Дуайт Морроу

Сделавшись царем в возрасте 45 лет, Борис Годунов оказался одним из самых пожилых правителей в истории России на момент вступления на престол (если не считать политиков XX века, которые до 50 лет рассматривались как едва ли не молодые люди). Царь Борис имел колоссальный опыт управления страной: политическую школу он проходил под руководством такого выдающегося наставника, как Иван Грозный; оттачивать свои политические таланты ему пришлось в условиях борьбы за власть, развернувшейся вокруг трона слабого монарха Фёдора Ивановича. К моменту венчания на царство Борис Фёдорович Годунов был фактически единовластным правителем страны уже около 12 лет, поэтому его вступление на престол не сулило кардинальных политических перемен. За прошедшие годы Борис Годунов показал себя блестящим дипломатом, не обнаружив притом выдающихся полководческих дарований. Это был «муж совета, но не меча», и, казалось, данное обстоятельство сулило стране относительно спокойное и мирное царствование.

Смоленский кремль. Современный вид

Во всяком случае, первые два года пребывания Бориса Годунова на престоле вполне подтверждали такой прогноз. Все, включая и явных недоброжелателей нового царя, указывали на то, что в начале своего царствования Борис был государем, о каком его подданные могли только мечтать. Князь Катырев-Ростовский описывал Годунова в следующих выражениях: «Царь же Борис благолепием цвел и образом своим множество людей превзошел; рост средний имел, муж зело чудный и сладкоречивый вельми, благоверен, нищелюбив и распорядителен, о державе своей многое попечение имел и много дивного по себе оставил». Авраамий Палицын, вовсе не расположенный расточать Борису Годунову похвалы, тем не менее констатировал: «Двоелетному же времени прешедше, и всеми благами Росиа цветяше. Царь же Борис о всяком благочестии и о исправлении всех нужных царству вещей зело печашася; по словеси же своему о бедных и о нищих крепце промышляше, и милость от него к таковым велика бываше; злых же людей люте изгубляше. И таковых ради строений всенародных всем любезен бысть». То же самое констатировали иностранные наблюдатели. Служивший при дворе Бориса Годунова французский наемник Жак Маржерет писал, что в начале своего царствования тот мирно вкушал власть «в большем благоденствии, чем любой из его предшественников». Шведский дипломат Пётр Петрей также писал, что Годунов «старался своим правлением приобрести себе великую славу и имя у иноземных народов и заботился о пользе и благосостоянии подданных… и искренно расположен был ко всей стране».

Борис Годунов. Портрет из «Титулярника» 1672 г.

Страна наслаждалась миром с соседями, чем была обязана в числе прочего многолетнему и умелому построению Борисом Годуновым сложных политических комбинаций, не позволявших Швеции и Речи Посполитой, как было в конце Ливонской войны, выступить против Московского царства единым фронтом; Крымское ханство стараниями российской дипломатии, а также трудами строящих в степи крепости русских людей воздерживалось от активных действий против Москвы. Интересуясь европейской культурой, Борис Годунов подумывал даже открыть в Москве первый университет. Этому, однако, всеми силами воспротивилось православное духовенство, боявшееся пагубного воздействия на умы россиян «латинского и люторского» просвещения. Поэтому Борис Годунов ограничился отправлением за границу, в Англию и Германию, первых русских «студентов», которым предстояло, получив образование в Европе, вернуться в Россию и поступить на службу переводчиками в Посольский приказ. Как известно, именно так начинал насаждать европейское образование в стране столетие спустя Пётр Великий. Правда, из десяти отправленных за рубеж русских «робяток» (подростков из провинциальных дворянских семей) на родину вернулся лишь один – остальные из-за разразившейся после смерти Бориса Годунова Смуты предпочли остаться на чужбине.

Московский Кремль. Ансамбль колокольни «Иван Великий». XVI–XVII вв.

Современники с похвалой отзывались о созидательной деятельности Бориса Годунова. Одним из грандиозных памятников, оставленных им потомкам, стал построенный по распоряжению царя Бориса Смоленский кремль. Работы по возведению этой мощной пограничной крепости на литовском рубеже были начаты в 1595 г. и продолжались на протяжении семи лет. Строительством руководил талантливый московский зодчий Фёдор Конь. Масштабы построенной крепости впечатляют и сегодня: периметр крепостной стены составил около 6,5 км при 38 башнях (некоторые из которых в высоту достигали 25 метров). Стены поднимались над землею на 19 метров, а толщина их местами превышала 5 метров. В город вело 9 проездных ворот. В окрестностях Смоленска было изготовлено больше 100 млн кирпичей, на строительстве города было задействовано порядка 6 тысяч наемных рабочих (последнее обстоятельство дало ряду ученых повод говорить о том, что на рубеже XVI–XVII вв. в России уже полным ходом шло формирование капиталистических отношений). Гордый своим детищем, царь Борис, согласно преданию, воскликнул: «Смоленская стена станет теперь ожерельем всей Руси… на зависть врагам и на гордость Московского государства». Правда, торжественность минуты испортили слова, произнесенные в ответ бывшим опричником, старым князем Фёдором Михайловичем Трубецким: «Как заведутся в этом ожерелье вши, и их будет не выжить». Жизненный опыт и приобретенная с годами мудрость подсказали Трубецкому оправданные опасения: в 1611 г., после долгой, тянувшейся 20 месяцев осады польско-литовские войска короля Сигизмунда III овладели Смоленском. После этого в 1613–1617 гг. русские войска почти четыре года осаждали город, но выбить оттуда неприятеля так и не сумели. Неудачей завершилась и попытка отвоевать Смоленск в 1632 г. И лишь в 1654 г. «ожерелье всей Руси» было возвращено в состав Российского государства.

Лобное место в Кремле

Борис Фёдорович всеми силами стремился увековечить в памяти потомства свое имя. По его распоряжению начались работы по надстройке возведенной еще в начале XVI в. колокольни церкви Иоанна Лествичника. В 1600 г. работы были завершены – колокольня взметнулась к небу на высоту 81 метр и более столетия оставалась самой высокой постройкой в России. Но царю Борису было мало возвести самое колоссальное здание Руси – верх строения венчала идущая по кругу золотая надпись, которую и теперь еще мы можем прочесть ниже купола колокольни: «Изволением Святыя Троицы, повелением великого государя царя и великого князя Бориса Фёдоровича всея Русии самодержца и сына его, благоверного великого государя царевича и великого князя Фёдора Борисовича всея Русии, храм совершен и позлащен во второе лето государства их». Наверное, последователи школы психоанализа при желании найдут немало пищи для своих штудий относительно «комплексов» царя, мечтавшего стать основателем династии и потому загодя приказавшего на недосягаемой высоте рядом со своим именем написать имя своего единственного сына и наследника. В одном ряду с колокольней «Иван Великий» (как стали называть после годуновской реконструкции колокольню церкви Иоанна Лествичника) стоит и отлитый в том же 1600 г. Царь-колокол весом 40 тонн (не сохранившийся до наших дней, не тот, что в неисправном виде выставлен ныне в Кремле), и отлитая мастером Андреем Чоховым в 1586 г. Царь-пушка.

Еще один проект, призванный увековечить память о царе Борисе, так и не был доведен до конца. Борис Фёдорович задумал построить в Кремле храм Воскресения Христова (или, иначе, Святая Святых), который должен был стать копией одной из величайших святынь христианского мира – храма Гроба Господня в Иерусалиме. Для строительства храма уже были заготовлены строительные материалы и сделан деревянный макет, а немецкие ювелиры отлили золотые изваяния Христа, апостолов и архангела Гавриила. По некоторым, впрочем, не вполне достоверным сведениям, золотой архангел Гавриил по распоряжению царя имел портретное сходство с чертами лица Бориса Годунова: немецкий мастер был вынужден несколько раз переделывать свою работу, пока не догадался подарить архангелу лицо государя. Лишь после этого Годунов остался доволен результатом. Золотые изваяния, сделанные по заказу царя, не сохранились до наших дней; вскоре после смерти Бориса Годунова они, как свидетельство его безмерной гордыни, были сломаны, а затем пущены на оплату услуг занявшего Москву польско-литовского гарнизона. Единственное, что осталось нам от попытки Бориса Годунова превратить Москву во «Второй Иерусалим», – каменное Лобное место, которое долго еще будет эпицентром публичной политической жизни Московского царства – отсюда государевы дьяки будут оглашать царские указы, здесь станут казнить наиболее опасных государственных преступников.

Судя по отзывам современников, Борис Фёдорович был не чужд тщеславию, которое числится на седьмом месте в перечне смертных грехов. Но для подданных царя Бориса гораздо более тяжелые последствия имела приверженность государя пятому из них – гневу. В начале своего царствования Годунов еще следовал данному им при вступлении на престол обещанию никого не казнить смертью. Первые его опалы действительно были относительно мягкими и непродолжительными. Перелом в характере правления царя Бориса Фёдоровича пришелся на 1600 год.

Причиной тому стало заметное ухудшение здоровья царя. Слухи о болезни Бориса Фёдоровича ходили среди москвичей еще до его венчания на царство. К концу 1599 г. состояние здоровья государя оказалось настолько неважным, что ему пришлось отменить традиционный выезд на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. В 1600 г., по свидетельству Конрада Буссова, Борис Годунов выписал из Германии несколько врачей – «все со степенью доктора и очень ученые люди», которым царь оказывал уважение «такое же, что и знатнейшим князьям и боярам». В 1601 г. у приехавшего в Москву английского посла Ричарда Ли Борис Годунов «выпросил» его личного доктора, Христофора Рейтлингера. Посол был старым человеком, у него, по свидетельствам современников, были больные ноги, что, вероятно, указывает на заболевание подагрой или водянкой. Надо полагать, что от одной из этих болезней страдал и Борис Фёдорович. О подагре Бориса Фёдоровича упоминал в своих записках живший в Москве немецкий пастор Мартин Бэр. Частое обращение государя к услугам медиков не могло ускользнуть от внимания его подданных, которые относились к царской ипохондрии с явным неодобрением. Французский наемник Жак Маржерет, служивший в Кремле при Борисе Годунове, уверял, что русские люди, за исключением царя и самых близких к нему вельмож, даже не знали, что такое врач: «Они… считают нечистым многое из того, что используется в медицине, среди прочего неохотно принимают пилюли; что касается промывательных средств, то они их ненавидят». Русский современник Бориса Годунова князь Иван Катырев склонность царя к лечению считал едва ли не главным его грехом, ставя его даже выше властолюбия: «Одно лишь имел неисправление и от Бога отлучение: к врачам сердечное прилежание и к властолюбию ненасытное желание». Байки о постоянной тревоге царя за свое здоровье продолжали ходить даже после его смерти. Рассказывали, как однажды, измученный подагрой, Борис Годунов пообещал осыпать милостями того, кто сумеет облегчить его страдание. Жена одного из бояр, желая за что-то отомстить мужу, донесла, что ее супруг знает средство, способное избавить царя от боли, но не желает помочь венценосцу. Боярин был высечен и брошен в темницу, несмотря на клятвы в полной некомпетентности в лекарском деле. Спастись ему удалось лишь случайно – он приказал привезти целую телегу разнообразных трав, из которых Борису Годунову сделали ванну. К счастью, боль отступила, и боярин получил свободу и награду, правда, предварительно будучи вторично высечен за упорное нежелание помочь больному государю.

Итак, на российском престоле сидел еще не старый, но очень больной человек. И к тому же человек чрезвычайно мнительный. В текст присяги, которую приносили Борису Годунову после его вступления на престол, было включено обязательство «царя, царицу и детей их на следу никаким ведовским мечтанием не испортить, ведовством по ветру никакого лиха не посылать, людей своих с ведовством, со всяким лихим зельем и кореньем не посылать, ведунов и ведуней не добывать на государское лихо». Резкое ухудшение своего здоровья Борис Фёдорович связал с колдовскими кознями своих тайных недоброжелателей; царь с охотой слушал любые доносы, поступавшие на людей из его ближайшего круга.

Доносительство стало поощряться, и притом поощряться публично. Начало этой практике было положено в первый же год после венчания Бориса Годунова на царство. В 1598/99 г. холоп князя Фёдора Дмитриевича Шестунова подал донос на своего господина (в чем именно он обвинил господина, источники умалчивают). Доносчик был награжден. Царское милостивое слово было объявлено ему на площади перед Челобитным приказом при большом стечении народа: холоп получил свободу; более того, ему пожаловали поместье. Этот пример оказался слишком заманчив для многих: доносы стали поступать в Кремль с пугающей частотой. Очевидец этих событий писал, что «от тех наветов в царстве была великая смута, друг на друга люди доносили, и попы, и чернецы, и пономари, и просвирницы… и жены на мужей доносили, а дети на отцов, и от такого ужаса мужья от жен своих таились. Ни при каком государе таких бед никто не видел». И через несколько десятилетий после смерти Бориса Годунова память о развернувшейся при нем волне репрессий не умерла: на имя царя Михаила Фёдоровича долго еще поступали челобитные, в которых рассказывалось о мучениях, которые приходилось терпеть людям при Борисе Фёдоровиче: «Отец мой… и дядя мой… да братья мои… от царя Бориса были в опале сосланы в Сибирь, мучили живот свой семь лет… многую кровь проливали, на пытках были розорваны, брата… на пытке и замучили до смерти»; «терпел… от царя Бориса восмь лет, сидел в чепи и в железех в земляной темнице»; «отца, государь, моего… царь Борис велел убить неповинно».

Одной из первых жертв гнева царя Бориса стал Богдан Бельский, его старый товарищ по службе в опричнине. Между Бельским и Годуновым было немало конфликтов, в числе которых последним была попытка Богдана Яковлевича возвести на престол вместо Бориса Фёдоровича царя Симеона Бекбулатовича. Вступая на трон, Борис Годунов простил Бельскому его прежние прегрешения; своего рода добрым жестом, приглашением к примирению стало пожалование Бельскому высокого думного чина – окольничего. Кроме того, до определенной поры Бельского спасало родство с царицей – Мария Григорьевна, дочка Малюты Скуратова, приходилась ему двоюродной сестрой. В 1599 г. Богдан Бельский по распоряжению царя был отправлен на южные рубежи страны руководить строительством нового пограничного форпоста – крепости, получившей название Царёв-Борисов. Назначение человека такого высокого ранга на службу вдали от Москвы, в крепость, которую еще только предстояло построить, выглядело как скрытая опала. Воевода с возложенной на него задачей справился – крепость была в короткие сроки построена. Вскоре, однако, на Богдана Бельского поступил донос: находясь на службе, тот щедро одаривал своих подчиненных, явно ища среди них популярности: «Ратных же людей кормил и поил каждый день, и бедным давал деньги, и платье, и запасы. Пошла же на Москве про него от ратных людей хвала великая о его добродетели». Поведение Бельского на границе, находящейся под постоянной угрозой татарских нападений, чрезвычайно напоминало недавние действия самого Бориса Годунова под Серпуховом в ожидании так и не случившегося нападения крымского хана, что уже само по себе могло быть воспринято царем как личное оскорбление. К тому же воевода неосторожно заявил ратным людям, что Борис Годунов является царем в Москве, а он, Богдан Бельский, царь в Цареве-Борисове. Такого каламбура окольничему не простили: Бельский был вызван в Москву, а затем отправлен в ссылку с конфискацией всего имущества, вотчин и поместий.

Вслед за Бельским опала обрушилась на боярина князя Ивана Ивановича Шуйского, которого в 1599/1600 г. обвинили в намерении использовать в колдовских целях некое «коренье». Донос на боярина подали его собственные холопы. Через четверть века среди документов Посольского приказа еще продолжало храниться «Дело доводное, что извещали при царе Борисе князь Ивановы люди Ивановича Шуйского Янка Иванов сын Марков да брат ево Полуехтко на князь Ивана Ивановича Шуйского в коренье и в ведовском деле». Отметим, что князь Иван Шуйский, можно сказать, отделался легким испугом: он был лишен боярства и на некоторое время отправлен в ссылку, но вскоре был возвращен в столицу. Он пережил Бориса Годунова на 33 года; с его смертью в 1638 г. княжеский род Шуйских пресекся. Почему Годунов обошелся с Иваном Шуйским столь мягко, остается лишь гадать. Возможно, потому, что Шуйские состояли с царем в свойстве. Может быть, Шуйскому удалось убедить следствие в том, что найденное у него «коренье» не было предназначено для порчи царя или членов царской семьи. Следующая боярская семья, арестованная по аналогичному обвинению, пострадала в гораздо большей степени.

Осенью 1600 г. состояние здоровья Бориса Годунова ухудшилось настолько, что по столице поползли слухи о его смерти. Находившиеся в это время в Москве литовские послы сообщали в своем отчете, что для пресечения этих толков царя даже пришлось на носилках принести в церковь. Именно в эти осенние дни царь Борис принял решение расправиться со своими старыми соперниками в борьбе за власть – боярами Романовыми. Они приходились близкой родней угасшей династии Рюриковичей: представительница этой семьи Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева была первой женой Ивана Грозного и матерью царя Фёдора Ивановича. Никита Романович, брат царицы, вместе с Борисом Годуновым входил в состав регентского совета при царе Фёдоре. Умирая, боярин Никита Романович поручил своих молодых сыновей, которые первыми стали носить фамилию Романовы, заботам и покровительству Годунова. Некоторое время Борис Фёдорович действительно Романовым покровительствовал, его отношения с ними современники называли даже «завещательным союзом дружбы». Но смерть царя Фёдора все изменила: Романовы, как родня умершего монарха, могли претендовать на царский венец, а в народе полагали, что у них прав на царское наследство больше, чем у кого-либо из бояр. Ходили слухи, что перед смертью царь Фёдор пытался даже вручить корону одному из двоюродных братьев, Фёдору Никитичу или Александру Никитичу Романову.

Карета Бориса Годунова, подарок английской королевы Елизаветы

Популярность Романовых в народе оставалась высокой, и царь Борис принял решение нанести им удар, не дожидаясь возможных враждебных действий с их стороны. Использован был сценарий, уже успешно отработанный на князьях Иване Шуйском и Фёдоре Шестунове. Казначей Александра Никитича Романова, Второй Бартенев, согласился сыграть в этом деле главную роль. В сундуки боярина были подброшены мешки с разными корешками, которые затем при обыске были торжественно извлечены при свидетелях и объявлены «ведовским кореньем», с помощью которого Романовы намеревались извести царя Бориса и всю его семью. Старшего из Романовых, Фёдора Никитича, насильно постригли в монахи под именем Филарета и сослали под надзор в Антониево-Сийский монастырь близ Архангельска. Монашеский клобук исключал для старшего Никитича возможность вернуться когда-либо ко двору да и вообще к светской жизни. Александр Никитич также был послан в ссылку в Усолье, где его по тайному приказу Бориса Годунова задушили. Его участь разделили Михаил Никитич и Василий Никитич Романовы (один в Перми, другой – в Пелыме). Из опальных сыновей Никиты Романовича выжил только Иван Никитич, возвращенный из ссылки в 1602 г.

Вместе с Романовыми оказались в опале и их родственники: Черкасские, Репнины, Шестуновы, Сицкие. Князя Ивана Васильевича Сицкого для этого специально отозвали с воеводства в Астрахани. Когда-то он местничал с Борисом Годуновым на заре его карьеры. Как выяснилось, Борис Фёдорович не забывал никому и ничего: князь Иван Васильевич был пострижен в монахи, а затем удавлен по приказу царя. Преследованиям была подвергнута и многочисленная челядь Романовых. Около того же времени, вероятно, царь Борис вспомнил и своего невольного соперника, Симеона Бекбулатовича. Бывшему «царю» в подарок от Годунова было прислано вино, выпив которое Симеон неожиданно ослеп.

К моменту опалы Романовых Богдан Бельский был уже прощен Борисом Годуновым и даже назначен главой Аптекарского приказа. В ведении его находились придворные доктора и аптекари. Учитывая, как трепетно относился Борис Годунов к своему здоровью, мы можем констатировать: Бельскому удалось вернуть царское доверие. Богдан Бельский, по отзывам современников, был одним из самых умных людей в окружении царя Бориса. Ссыльный Фёдор Никитич Романов в беседе заявил сопровождавшему его приставу, что в окружении Бориса Годунова совсем не осталось достойных бояр. Единственным исключением он назвал Богдана Бельского: «Не станет-де их дело никоторое, нет-де у них разумново, один-де у них разумен Богдан Бельской, к посольским и ко всем делам добре досуж». Но Борис Годунов, напомним, учился политике у Ивана Грозного, на которого, в свою очередь, огромное влияние оказали слова ссыльного епископа Вассиана Топоркова: «Если хочешь самодержцем быть, не держи у себя советника ни единого, кто бы был мудрее тебя». Поэтому у Богдана Бельского было немного шансов остаться в милости у Бориса Годунова. В 1601 г. на Богдана Бельского одним из докторов, Габриэлем (Гаврилой), был подан донос, из которого следовало, что глава Аптекарского приказа искал способа отравить своего государя: «И Гаврило… сказывал, что Богдан Бельской знает всякие зелья, добрые и лихие, да и лечебники все знает же, да и то знает, что кому добро зделать и чем ково испортить, и для того Богдану у государя блиско быти нелзе. Да тот же Гаврило сказывал… что составлено было зелье до того дни за день, как подносити государю, царю и великому князю Борису Фёдоровичю всеа Русии, и Богдан того зелья государю не подносил, а подносил то зелье, что составлено канун того дни, которого государю поднес… Богдан Бельской обтекарское дело знает гораздо и ведает, чем человека испортить и чем его опять излечить, да и над собою Богдан то делывал, пил зелье дурное, а после того пил другое». По этому доносу Бельский вновь был схвачен; доносчик прилюдно по царскому приказу вырвал ему бороду, после чего Богдан Яковлевич вновь отправился в ссылку. Около того же времени в опале оказался еще один старый соратник Бориса Годунова, думный дьяк Посольского приказа Василий Яковлевич Щелкалов, которому царь так и не простил озвученного в 1598 г. предложения целовать крест Боярской думе.

Расправы над неугодными царю лицами совпали с начавшимся в стране из-за неблагоприятных погодных условий голодом. Ученые-вулканологи предполагают, что виной тому стало страшное, самое сильное (6 баллов по 8-балльной шкале вулканических извержений) за всю историю Южной Америки извержение перуанского вулкана Уайнапутина 19 февраля 1600 г. Подобного масштаба извержения способны вызвать «эффект вулканической зимы» планетарного масштаба: выброс в атмосферу огромного количества вулканического пепла затрудняет проникновение на земную поверхность солнечных лучей и, соответственно, вызывает заметное похолодание климата. Эта глобальная катастрофа особенно сильно ударила по России, и без того находившейся «в зоне рискованного земледелия».

Лето 1601 г. в Московском государстве выдалось чрезвычайно дождливым и холодным, и хлеб на полях не успел вызреть. В дополнение к этому в августе, на Успение Богородицы, ударил мороз, окончательно погубивший урожай. Люди, однако, надеялись на лучшее, и, как обычно, осенью 1601 г. поля были засеяны рожью, а весной 1602 г. – овсом. Однако в 1602 г. поля почти не дали всходов, поскольку семена были основательно испорчены морозами. И если в 1601 г. народ, хоть и с трудом, еще мог пропитаться старыми запасами, то в 1602 г. голод свирепствовал в стране уже в полную силу. Нехватка хлеба вызвала резкий взлет цен на него.

Бедствие, спровоцированное природными факторами, было усугублено действиями спекулянтов: желая нажиться на людской беде, они скупали хлебные запасы и искусственно взвинчивали цены на него: «Меж себя зговоряся, для своей корысти, хотя хлебною дорогою ценою обогатети, тот весь хлеб у себя затворили, и затаили, и для своих прибылей вздорожили в хлебе великую цену». Средняя цена четверти ржи (около 60 кг) составляла до начала голода примерно 15 копеек. К осени 1601 г. ее цена поднялась до рубля (что означало рост цены в 6–7 раз); четверть овса продавали за 60 копеек, а четверть ячменя – за 80 копеек. Это заставило правительство Бориса Годунова едва ли не впервые в истории России предпринять попытку законодательно обозначить верхний уровень цен на хлеб, выше которого продавать его было запрещено. По царскому указу, написанному в ноябре 1601 г., цены было велено урезать вдвое (теперь рожь следовало продавать по полтине за четверть). Запрещено было также скупать хлеб в больших количествах: «А купити есмя велели всяким людем понемногу про себя, а не вскуп, чети по две, и по три, и по четыре человеку». Одновременно с этим царю Борису пришлось вспомнить и о Юрьевом дне: в 1601 и 1602 гг. специальными царскими указами переход крестьян от помещика к помещику был вновь восстановлен (правда, его действие не распространялось на Московский уезд, монастырские владения и земли крупных вотчинников).

Портрет Ф. И. Шаляпина в роли Бориса Годунова. Художник А. Я. Головин

Попытка Бориса Годунова бороться административными методами с рыночной стихией, на стороне которой были еще и неблагоприятные природные условия, закончилась неудачей. В 1602 г. голод достиг своего пика: «Был во всей Русской земле глад великой: ржи четверть купили в три рубли». Это означает, что стоимость хлеба (и, следовательно, прочего продовольствия) выросла приблизительно в 20 раз. Голод, охвативший страну, приобрел чудовищные масштабы. По свидетельству современников, в одной только столице в трех больших могилах было погребено до 127 тысяч человек. Многие источники вполне определенно пишут о людоедстве в самых страшных его проявлениях: доходило до того, что родители поедали своих детей и наоборот. Вот несколько выдержек из сочинений очевидцев: «на всех дорогах лежали люди, помершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы»; «умирали с голода многие тысячи людей, валялись в городах по улицам, а в поле по дорогам, во рту у них было сено либо солома, которыми они думали утолить голод и от того умирали; многие ели лошадиное мясо, собак, кошек и крыс, древесную кору, траву, коренья, помет, человеческий кал и другие негодные для пищи вещи».

«Юрьев день». Художник С. Иванов

Не желая, чтобы за рубежом узнали о бедственном положении народа, Борис Годунов категорически запрещал покупать зерно и муку у иностранных купцов, приходивших на кораблях в Нарву и Архангельск: так и не продав своих товаров, они разворачивались восвояси. Иностранных дипломатов всячески изолировали от возможности получить правдивую информацию о положении в стране: сопровождавшие зарубежных послов приставы говорили о благоденствии народа под скипетром Бориса Годунова, а по маршруту следования посольств по царскому указу расставляли людей, одетых в самые богатые одежды. Отказываясь покупать хлеб за границей, Борис Фёдорович потребовал, чтобы свои житницы для раздачи хлеба голодающим открыли крупные монастыри, и сам подал пример, распахнув для нищих свои собственные закрома. Монашество, однако, не торопилось повторять щедрых жестов царя: хлеб если и выдавался обителями крестьянам, то только в долг.

Голландский купец Исаак Масса, живший в те страшные годы в Москве, писал о том, что народное бедствие вызывало у многих зажиточных людей вместо сочувствия радость и стремление обогатиться за счет роста цен на хлеб: «Иные, имея запасы года на три или на четыре, желали продления голода, чтобы выручить больше денег, не помышляя о том, что их тоже может постичь голод». Соблазна не избежало и духовенство, в том числе и глава Русской православной церкви Патриарх Иов: «Даже сам патриарх… на которого смотрели в Москве как на вместилище святости, имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег… И так он был скуп, хотя дрожал от старости и одной ногой стоял в могиле». Голландскому торговцу вторит его русский современник, келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын: «Видели москвичи погибель свою и на покаяние к Богу не обращались, но радовались в торгах многим прибыткам; и воздыхали все, но серебро любезно все собирали».

Многие богатые и знатные люди, державшие прежде у себя на дворах многочисленную челядь, в условиях голода посчитали слишком накладным кормить этих людей. Чтобы снизить свои расходы, они попросту выгоняли холопов на улицу, предлагая им самим искать себе пропитание. В лучшем случае холопам выдавали отпускные грамоты, удостоверявшие их свободу. Такие люди имели шанс вторично продать свою свободу и, таким образом, обеспечить себе в голодное время кусок хлеба. Но многие хозяева выставляли холопов со дворов, никаких отпускных им не выдавая, надеясь по завершении голодного времени вернуть их себе. Положение таких людей было безвыходным.

В массе своей оставшаяся без попечения со стороны хозяев челядь состояла из боевых холопов, которые в военных походах сопровождали своих хозяев и имели, таким образом, немалый опыт боевых действий и богатые навыки в обращении с оружием. Брошенные своими господами на произвол судьбы, они стали добывать себе пропитание, разбойничая на дорогах. Особенно широкие масштабы разбой приобрел во Владимирском, Рязанском, Вяземском, Тульском, Бельском, Волоколамском, Коломенском, Можайском, Медынском и Ржевском уездах. В эти уезды царю Борису пришлось отправлять из Москвы «за разбойники» военные отряды. Многие холопы бежали из центральных уездов на юго-западные рубежи, в Северскую землю. По приблизительной оценке современников, таких беглых холопов там собралось до 20 тысяч человек.

Правительство Бориса Годунова, испуганное масштабами происходящего, в августе 1603 г. издало указ, по которому все холопы, выгнанные хозяевами на улицу, получали свободу: для этого им следовало явиться в приказ Холопьего суда для получения отпускных грамот. Однако разбойники продолжали действовать на дорогах, а одна из их ватаг численностью до 500 человек под командой атамана Хлопко разбойничала в непосредственной близости от столицы. Против Хлопко в сентябре 1603 г. из Москвы был выслан отряд стрельцов под началом окольничего Ивана Фёдоровича Басманова (сына и внука знаменитых опричников). Воинство Басманова попало в засаду, устроенную разбойниками; сам воевода погиб в бою, и победа досталась царским стрельцам с большим трудом и потерями. Израненного в сражении атамана Хлопко удалось взять в плен, после чего в Москве он был казнен.

Борис Годунов пытался спасти своих подданных от голодной смерти, приказав раздавать в Москве милостыню, но это только усугубило ситуацию: узнав о раздачах денег, в столицу устремились люди, жившие от нее на расстоянии до 300 верст, что вызвало в городе большую скученность народа, а это, в свою очередь, способствовало быстрому распространению эпидемических заболеваний. Пётр Петрей, шведский дипломат, уверял, что ежедневно в качестве милостыни из царской казны выдавалось до 20 тысяч рублей (30 тысяч талеров). Эти цифры, разумеется, следует признать фантастическими: весь годовой бюджет Московского царства составлял в те годы не более 900 тысяч рублей (притом что не менее 9/10 этой суммы расходовалось на различные государственные нужды). Надо полагать, что Петрей сообщает нам общую сумму, потраченную казной на поддержание нищих. Она приблизительно соответствует двум годовым остаткам денежных средств, собиравшихся в царской казне за вычетом всех расходов.

Что же касается милостыни, то она в основном не доходила до несчастных. Исаак Масса оставил нам омерзительную по описанному в ней цинизму картину злоупотреблений властью со стороны московских чиновников: «Приказные, назначенные для раздачи милостыни, были воры, каковыми все они по большей части бывают в этой стране; и сверх того они посылали своих племянников, племянниц и других родственников в те дома, где раздавали милостыню, в разодранных платьях, словно они были нищи и наги, и раздавали им деньги, а также своим потаскухам, плутам и лизоблюдам, которые также приходили как нищие, ничего не имеющие, а всех истинно бедствующих, страждущих и нищих давили в толпе или прогоняли дубинами и палками от дверей… Если же кому-нибудь удавалось получить милостыню, то ее крали негодяи стражники, которые были приставлены смотреть за этим. И я сам видел богатых дьяков, приходивших за милостынею в нищенской одежде».

Копейка Бориса Годунова

Царь старался сделать все возможное, для того чтобы уменьшить тяготы народа. Борис Фёдорович решил дать заработок нищим и бездомным людям: «повелел вести большое каменное строительство, чтобы людям питаться; и сделали каменные большие палаты на взрубе, где были хоромы царя Ивана». Однако все попытки государя облегчить положение народа уже не вызывали у его подданных теплых чувств и благодарности.

В те тревожные дни Бориса Фёдоровича ждала и неприятность личного характера. В 1602 г. готовилась свадьба единственной дочери царя, царевны Ксении Борисовны. Девушке к этому времени исполнилось уже 20 лет, по понятиям того времени она порядочно «засиделась в девках». Между тем, по описанию современника, царевна была наделена редкой красотой и умом: «Девица дивного разума, яркой красоты: бела лицом и румяна, губами червлена, очи имела большие черные, светом сияющие; когда же в жалости слезу из очей испускала, тогда более всего сияли ее глаза; бровями союзна, телом изобильна и молочной белизной облита; ростом ни высока, ни низка; волосы имела длинные и черные, лежавшие по плечам, словно трубы. Воистину из всех женщин была благочиннейшей и писанию книжному навычна, многим цвела благоречием, воистину во всех делах искусна». В 1599 г., когда царевне исполнилось 17 лет, отец хотел выдать ее замуж за шведского принца Густава, незаконнорожденного сына покойного короля Эрика XIV. Однако приехавший в Россию принц разгневал Бориса тем, что не хотел удалить от себя привезенную с собой любовницу, и брак не был заключен. Ксения оставалась завидной невестой, ее руки добивались брат германского императора Максимилиан Габсбург и польский король Сигизмунд III, сам же Борис Фёдорович активно зондировал почву относительно возможности заключения брака его дочери с кем-нибудь из родственников английской королевы Елизаветы. При этом Годунов категорически не желал отпускать любимую дочь от себя: «И государь на то не произволяет и того не хочет, что ему дочь своя дать от себя в которое в иное государство для того, что у него, государя, дочь одна, и хочет ее всегда видети при себе, не может на нее насмотреться. А хочет государь того, чтоб которой государской сын приехал к нему, ко государю, и жил при его царских очах». Такой жених наконец был найден – им оказался юный (на год младше невесты) брат датского короля Христиана IV, принц Ханс, герцог Шлезвиг-Голштейнский. В сентябре 1602 г. он прибыл в Москву и чрезвычайно понравился Борису Годунову. Вовсю шли уже приготовления к свадьбе, но королевич Ханс неожиданно заболел и, несмотря на все усилия царских докторов, в октябре того же года умер. Молва немедленно изобразила виновником смерти жениха Ксении самого царя Бориса, позавидовавшего любви и популярности, которые королевич успел снискать среди москвичей. Борис был поражен этим ударом судьбы: для погребения жениха дочери он даже разрешил построить в Немецкой слободе лютеранскую кирху. Продолжая искать мужа для дочери, Борис Годунов отправил в 1604 г. посольство в Грузию, но царевич Теймураз, согласившийся было ехать в Москву, узнав о начавшейся в России Смуте, от своего намерения отказался.

В годы голода Борис Фёдорович потерял и сестру, царицу-инокиню Александру Фёдоровну, скончавшуюся в Новодевичьем монастыре в сентябре 1603 г. И вновь молва обвинила в смерти вдовы царя Фёдора своего государя. Среди людей все чаще и громче звучали голоса, объявлявшие Годунова главным виновником народного страдания, голода и даже климатических аномалий: обрушившиеся на царство бедствия, по мнению многих, были Божьей карой царю Борису за его многочисленные грехи перед Господом. Никому не приходило на ум винить в случившемся себя: лишь много позже череду бед и потрясений, начавшуюся охватившим страну голодом, станут объяснять «грехом всего православного христианства», а келарь Троице-Сергиева монастыря бросит народу обвинение в его «безумном молчании», в котором творимые властью беззакония сходили с рук Борису Годунову. Но в условиях страшного экономического упадка и повсеместного доносительства немногие могли вспомнить библейское высказывание – «Не ропщите на своего правителя, ибо каждый народ достоин своего правителя», а тем более подняться до мысли о собственной ответственности за безнаказанность этого правителя. Гораздо проще было пассивно переложить всю вину за происходящее на одного царя. Как тут не вспомнить слова, которые вложил Пушкин в уста своего Бориса Годунова:

Живая власть для черни ненавистна,

Они любить умеют только мертвых.

Но и вставать на защиту оклеветанного неблагодарной людской молвой царя мы тоже не будем. Ведь не чурался же Борис Фёдорович, как, впрочем, и его предшественники и преемники, приписывать себе все успехи и достижения своего государства, делать их своей личной заслугой. Военные триумфы, дипломатические победы – все это объяснялось «Божьей милостью и великого государя счастием». Приучив народ славить себя за все достижения своей державы, русские самодержцы невольно заронили в души своих подданных мысль о том, что и за несчастия и неудачи страны ответ держать должны государи. И спасти народ от бедствий, посланных Богом за грехи неправедного царя Бориса, могло, по мнению многих, лишь воцарение государя праведного, имеющего к тому же неоспоримые наследственные права на «венец и бармы Мономаха». Такому претенденту оставалось лишь «объявиться». И он объявился.

Кровавая развязка (пролог вместо эпилога)

Но ждет нас суд уже и в этом мире.

Урок кровавый падает обратно

На голову учителя. Возмездье

Рукой бесстрастной чашу с нашим ядом

Подносит нам же…

В. Шекспир. Макбет

В ночном октябрьском небе над Москвой пылала новая, невиданная ранее звезда. Сегодня ее называют сверхновой Кеплера. 9 октября 1604 г., через 20 тысяч лет после взрыва, свет ее достиг Земли. В Москве в это время уже наступил 7113 год от сотворения мира: шел седьмой, последний год царствования Бориса Фёдоровича Годунова. Жившая по другому календарю и летоисчислению Европа тоже с тревогой наблюдала за необычным явлением, обнаружившимся на небе в созвездии Змееносца: «Эта чудесная звезда предвещает нам более ужасные беды, чем простая комета… Нам грозят и уже у порога бунты, пожары и убийства». Небеса в тот год были щедры на грозные послания. Масла в огонь подливали авторы газетных статей и астрологических трактатов: «Новая комета, засиявшая на небе с 16 сентября 1604 года, предвещает наступление времени, когда из каждого дома и пристанища будут слышны рыдания, стенания и горестные крики, ибо страшные беды обрушатся на нас. Комета предсказывает в особенности преследования священников и монахов. Наибольшая кара Господня ожидает иезуитов. Очень скоро вся Германия будет охвачена ужасом голода, неурожаев, чумы, больших пожаров и страшных убийств».

В России не печатали тогда ни газет, ни астрологических трактатов. Их отсутствие с лихвой компенсировалось слухами и толками, с удивительной скоростью распространявшимися среди населения городов, и особенно столицы. Москва тоже смотрела в небо со страхом; воспаленное воображение измученных тяжелой жизнью людей услужливо дорисовывало то, что видели глаза: «Видали много знамений и чудес на небе, с разными страшными лучами, и точно войска сражались друг с другом, темная ночь часто делалась так ясна и светла, что считали ее за день». Лето вновь выдалось на удивление холодное: выпадал снег, и можно было ездить по улицам на санях. Люди видели на небе по два месяца и по три солнца; собаки пожирали собак, волки – волков. Дикие звери стали без страха заходить в города: в Москве среди бела дня поймали несколько лисиц, а во Пскове «по зиме внидоша два волка во Псков поутру, с Великой-реки в город… и един побежа Псковой-рекой к монастырю Гремячему, и тут его убили у ворот, а другой назад». Псковская летопись не преминула зафиксировать и другой пугающий факт: «Родила корова теля о двух главах, о дву туловах, и двои ноги».

И, разумеется, люди со страхом передавали друг другу рассказы о кометах, извечных вестницах беды. Около Троицына дня, в полдень, на небе рядом с солнцем появилась «яркая и ослепительно сверкающая большая звезда», которая была видна несколько дней, и днем и ночью, «на самой тверди, над всеми планетами, в огненном знаке Стрельца». По общему согласию, комета сулила Московскому царству неисчислимые бедствия и жестокое кровопролитие. Происходящее в небесах сильно встревожило самого царя Бориса: когда-то приглашенные им прорицатели предсказали ему, что он станет царем, но царствовать будет лишь семь лет. Тогда, услышав это пророчество, Годунов якобы воскликнул: «Хотя бы семь дней, но только царствовать». И если этот рассказ не является плодом воображения недоброжелателей Бориса Фёдоровича, то нетрудно представить себе, какие опасения в его душе должны были вызывать обрушившиеся на страну в седьмой год его царствования небесные аномалии. Разобраться в происходящем царь велел главе Посольского приказа думному дьяку Афанасию Власьеву. Власьев пользовался огромным доверием Годунова (именно он возглавлял расследование дела о попытке отравления царя Богданом Бельским; он же держал под контролем громкое политическое дело, завершившееся расправой над семейством бояр Романовых). Дьяк расспросил жившего в Москве ливонского астролога относительно завладевшей вниманием царя кометы, и тот ответил, что «Бог такими необычными звездами и кометами предостерегает великих государей… Царю следует хорошенько открыть глаза и поглядеть, кому он оказывает доверие, крепко стеречь рубежи своего государства и тщательно оберегать их от чужеземных гостей, ибо в тех местах, где появляются такие звезды, случаются обычно немалые раздоры».

Россия в начале XVII века

В октябре 1604 г., когда в небе вспыхнула сверхновая Кеплера, границу Московского государства перешло войско «царевича Дмитрия Ивановича». Споры о том, кем был этот человек, не утихают по сей день. Власть как заклинание твердила, что это был бывший холоп бояр Романовых, беглый монах-расстрига Григорий Отрепьев. Немало элегантных, но ни на каких источниках не базирующихся версий выдвинули позднее беллетристы и публицисты, представлявшие Лжедмитрия I незаконнорожденным сыном Ивана Грозного и даже князя Андрея Курбского. Но многие, слишком многие русские люди в том роковом для страны 7113 году твердили друг другу, что Господь наконец-то услышал их молитвы и законный наследник Ивана Грозного возвращается на отеческий престол, чтобы покарать узурпатора и цареубийцу Бориса Годунова.

«Присяга Лжедмитрия I польскому королю Сигизмунду III». Художник Н. Неврев

Известие о появлении самозванца не стало для Бориса Годунова полной неожиданностью. Получив первые сведения о нем, Борис Годунов явился в Боярскую думу и категорически заявил боярам, что точно знает – это их рук дело. И хотя никаких доказательств этого тезиса царь так и не предъявил, многие ученые согласны с мнением Годунова. По образному выражению В. О. Ключевского, самозванец «был только испечен в польской печи, а заквашен был в Москве». Судя по сохранившимся документам, Лжедмитрий до начала 1602 г. был монахом в патриаршем Чудове монастыре, пользовался благосклонностью Патриарха Иова, при котором исполнял обязанности секретаря и в таковом качестве нередко сопровождал владыку в Кремль. Однажды монах Григорий Отрепьев неосторожно похвастался другим инокам, что будет он вскоре на Москве царем. После этого ему пришлось бежать из Москвы, спасаясь от ареста. Произошло это в самый разгар голода, в Великий пост 1602 г. Уйдя через границу Речи Посполитой, Отрепьев некоторое время жил во владениях князя Острожского, а затем, сбросив монашеское платье, нанялся на службу к другому магнату, князю Адаму Вишневецкому. Именно там он и заявил впервые о том, что на самом деле он – младший сын Ивана Грозного, царевич Дмитрий Иванович Угличский.

Портрет Лжедмитрия I. Неизвестный художник

Весть об этом заставила Бориса Годунова потерять самообладание. Он тайно отправил к Вишневецкому гонца, предлагая в обмен на самозванца уступить два пограничных городка – Прилуки и Снятин. Столь нервозное поведение Бориса Фёдоровича окончательно заставило князя Вишневецкого поверить «царевичу», который был отправлен подальше от границы, в Краков. В 1603 г. русские пограничные воеводы различными способами добывали для царя информацию о самозванце и об обстановке в Речи Посполитой. 17 ноября 1603 г. они доносили в Москву: «А про вора про ростригу про Гришку Отрепьева сказал митрополит, что того Гришку король и паны поймали, и сидит окован, и книги де еретические у него выняли». Спустя месяц Годунов получил еще более обнадеживающую информацию: «А на князя Адама Вишневецкого король кручиноват, что он де у себя держал по ся места вора, которой называется царевичем, а хочет де король того вора с Рады послати к тебе, государю, сковав». Обнадеженный этой информацией, Борис Годунов в начале 1604 г. отправил в Речь Посполитую своего гонца, родного дядю Григория Отрепьева – Смирного Отрепьева, который должен был прилюдно опознать в «царевиче» своего племянника и разоблачить самозванца. Одновременно в Киев к воеводе князю Константину Острожскому выехал гонец Афанасий Пальчиков, задачей которого было убедить этого влиятельного польского магната не оказывать поддержки расстриге.

Между тем самозванцу удалось все же склонить на свою сторону польского короля Сигизмунда III, который, отказавшись помогать претенденту на русский престол официально, тем не менее позволил ему собирать в Речи Посполитой наемные войска. В августе 1604 г., имея под своим началом небольшое (4–5 тысяч человек) войско, Лжедмитрий выступил к границе Московского государства. Борис Годунов, узнав от своих осведомителей о начале похода, в конце сентября 1604 г. отправил в Речь Посполитую своего посланника Постника Огарева; в ноябре в империю Габсбургов выехал в ранге гонца переводчик Посольского приказа Ганс Англер, который будет обличать «нехристианское» поведение короля Польши и уверять императора, что самозванец не имел бы прав на русский престол, даже если бы он не был самозванцем…

Тем временем войско Лжедмитрия уже добилось первых успехов: пограничный Моравский острог без боя отворил ему ворота. Этому примеру последовали другие города Северской земли – Чернигов и Путивль, жители которых присылали к «царевичу» закованных в цепи царских воевод. «Дмитрий Иванович» демонстрировал милость: пленных освобождали, прощая им службу узурпатору «по неведению». Полной противоположностью действиям самозванца были действия отправленных в Северскую землю царских войск, жестоко и без особого разбора расправлявшихся с населением уездов, перешедших на сторону Лжедмитрия. И этим царь Борис еще больше отвращал от себя собственных подданных. К войску претендента на московский престол присоединились запорожские и донские казаки, за счет чего силы самозванца возросли до 15 тысяч человек. Однако взять Новгород-Северский, одну из ключевых крепостей региона, ему не удалось. Город мужественно оборонял окольничий воевода Пётр Фёдорович Басманов (брат которого годом ранее пал в бою с восставшими холопами атамана Хлопко). На выручку Новгороду-Северскому к середине декабря подоспела 40-тысячная царская рать под командой боярина Фёдора Ивановича Мстиславского (которому в случае победы была обещана рука царевны Ксении). Вероятно, царь Борис был в тот момент на краю отчаяния, если собирался выдать столь горячо любимую дочь за своего сверстника, человека, перешагнувшего пятидесятилетний рубеж. Сражение у стен Новгорода-Северского, развернувшееся 21 декабря 1604 г., тем не менее успеха царской рати не принесло: воеводу князя Мстиславского ранили, а его войско вынуждено было отступить.

Битва при Добрыничах

Перегруппировавшись, годуновские войска получили подкрепления, которыми командовал боярин князь Василий Иванович Шуйский, тот самый, что возглавлял следственную комиссию в Угличе в 1591 г. 21 января 1605 г. у села Добрыничи произошло новое сражение. На сей раз, хотя силы сторон и были примерно равны (по 20 тысяч человек с каждой стороны), удача сопутствовала царским воеводам: Лжедмитрий был наголову разгромлен, едва не попал в плен и с остатками войска бежал в Путивль. Воеводы Бориса Годунова, вместо того чтобы преследовать неприятеля, занялись осадой небольшой крепости Кромы, в которой держал оборону казачий атаман Андрей Корела с тремя сотнями казаков.

Путь следования Григория Отрепьева в Литву и Польшу и поход Лжедмитрия I на Москву

В отдаленные края огромного Московского царства вести доходили с большим опозданием. В феврале 1605 г., когда в Москве получили уже вести о победе под Добрыничами, под Архангельском ссыльный старец Филарет Романов стал вести себя, мягко говоря, странно. Монаха, который жил с ним в одной келье, он «в ночи… лаял, и с посохом к нему прискакивал, и из кельи его выслал вон, и в келью ему… к себе и за собою ходити никуда не велел. И живет де старец Филарет не по монастырскому чину, всегды смеется неведомо чему, и говорит про мирское житье, про птицы ловчие и про собаки, как он в мире жил, и к старцом жесток… лает их и бить хочет, а говорит де старцом Филарет старец: «Увидят они, каков он вперед будет». А ныне де в Великий пост у отца духовного тот старец Филарет не был… и на крылосе не стоит».

В другом уголке Руси, в Нижнем Новгороде, тоже ходили разговоры о грозных событиях, происходивших на юго-западных рубежах страны. Очень интересны слова, сорвавшиеся с губ нижегородского дьяка Алексея Карпова в перебранке с воеводой Михаилом Молчановым (последний не преминул, в духе эпохи, донести на обидчика): «Дьяк Олексей Карпов… меня лаял и безчестил, и позорил, и называл твоим государевым… изменником: два де вас воры ведомые во всем… Московском государстве (а другого вора имянем не сказал), да и тот де тебе не пособит, на кого де ты и надеешься». Молчанов тут же поспешил отвести от себя подозрения, повернув неосторожные слова дьяка другой стороной: «А я, холоп твой, надеюсь во всем на тебя, государя… а окроме Бога и тебя, милосердого государя… надежи не имею ни на кого».

Борис Годунов еще успел отпраздновать победу под Добрыничами: 8 февраля 1605 г. в Москву привели три тысячи пленных, 17 захваченных знамен и 11 барабанов. Успел отправить под Кромы думного дьяка Афанасия Власьева «пенять и расспрашивать, для чего от Рыльска отошли». Успел отдать распоряжение о раздаче денежного жалованья служилым людям, стоявшим лагерем под Кромами. Успел отпраздновать Пасху, которая праздновалась в тот год 1 апреля. 13 апреля 1605 г. Борису Фёдоровичу внезапно стало плохо: с трудом дойдя после трапезы до постели, он позвал докторов. Вскоре у него отнялся язык. По описываемым в источниках XVII в. признакам, у него случился апоплексический удар (инсульт). Правда, по Москве моментально поползли слухи о том, что причиной смерти государя был яд, который, возможно, неправедный царь Борис выпил сам, страшась неизбежного возмездия от царевича Дмитрия. Агония продолжалась около двух часов, и умирающего царя едва успели перед кончиной (как когда-то Ивана Грозного) постричь в монахи под именем Боголепа. Похоронили его в Архангельском соборе Кремля, но вечного покоя под сводами родовой усыпальницы московских государей он так и не обрел.

Портрет Лжедмитрия I. Гравюра Л. Килиана

«Агенты Дмитрия Самозванца убивают сына Бориса Годунова». Художник К. Маковский

Гробница Годуновых в Троице-Сергиеве монастыре

Дальнейшие события развивались с удивительной скоростью. Не прошло и месяца, как царские войска, подбитые к мятежу собственным воеводой Петром Басмановым, под Кромами 7 мая присягнули «царевичу Дмитрию Ивановичу». Нареченный царем шестнадцатилетний сын Бориса Годунова, Фёдор Борисович («отрок дивный, благолепием цветущий, как цветок дивный в поле, Богом украшенный… отцом своим наученный книжному почитанию, в ответах дивный и сладкоречивый; пустошное и гнилое слово никогда с уст его не исходило»), так и не успел венчаться на царство: 1 июня восставшие москвичи свергли правительство Годуновых. И двух месяцев не минуло с момента смерти Бориса Фёдоровича, когда его жена («Малютина дочь») и сын были удавлены по приказу Лжедмитрия. Останки Бориса Годунова с позором выбросили из гробницы и перезахоронили в Варсонофьевском монастыре. Дочь Бориса, царевна Ксения, была сделана наложницей самозванца, а затем пострижена в монахини под именем Ольга. Внучка Малюты Скуратова, никогда не видевшая своего страшного деда, дочь царя Бориса, на которую он никак не мог насмотреться, несостоявшаяся невеста нескольких принцев и невольная любовница Лжедмитрия I, она переживет свою семью на 17 лет. Ей, как и всему народу, который вопреки Пушкину вовсе не «безмолвствовал», а, напротив, радостно приветствовал в Москве «царевича Дмитрия Ивановича», суждено было убедиться, что бурные и кровавые события последних недель – вовсе не эпилог «Русского Макбета», а кровавый пролог разгорающейся в стране Смуты. Ксении-Ольге еще предстояло выдержать в Троице-Сергиевом монастыре 16 месяцев осады войсками Лжедмитрия II, стать свидетельницей сожжения Москвы польско-литовским гарнизоном, быть ограбленной казаками атамана Заруцкого из I Ополчения и прожить последние годы жизни во владимирском Успенском Княгинином монастыре, оплакивая горькую участь своей семьи:

Ино ох милыи наши переходы!

А кому будет по вас да ходити

После царского нашего житья

И после Бориса Годунова?

Ах милый наши терёмы!

А кому будет в вас да седети

После царьского нашего жития

И после Бориса Годунова?

Главные даты жизни Бориса Годунова

1552 г. – Предположительный год рождения Бориса Фёдоровича Годунова.

1567 г., 20 сентября – Стряпчий Борис Годунов выступает в свите царя Ивана Грозного в поход к Новгороду.

1568 г. Кончина отца Бориса Годунова, Фёдора Ивановича Годунова по прозвищу Кривой.

1570 г., 16 сентября Борис Годунов вступает в первый в его жизни местнический конфликт (с князем Фёдором Сицким).

1571 г.

Май – Борис Годунов выступает в свите царевича Ивана Ивановича в поход против крымского хана.

28 октября – Борис Годунов участвует в свадьбе Ивана Грозного и Марфы Собакиной в чине дружки.

1575 г. – Сестра Бориса Годунова, Ирина Фёдоровна, становится супругой царевича Фёдора Ивановича; Борис Годунов пожалован чином кравчего и был дружкой на пятой свадьбе Ивана Грозного.

1577 г., май-июнь – Борис Годунов сопровождает царя Ивана Грозного в походе в Новгород.

1579 г., июнь-сентябрь – Борис Годунов участвует в Ливонском походе Ивана Грозного.

1580 г., сентябрь – Боярин Борис Годунов присутствует на последней свадьбе Ивана Грозного.

1582 г. – У Бориса Годунова родилась дочь Ксения.

1584 г., 18 марта – Смерть Ивана Грозного. Борис Годунов был одним из последних, с кем перед смертью общался царь. На престол вступает царь Фёдор Иванович, зять Бориса Годунова. Годунов получает высший в боярской среде чин конюшего.

1585 г. – Строительство города Воронежа.

1586 г. – Борис Годунов одерживает в борьбе за власть победу над могущественным боярским кланом князей Шуйских; на рубежах Московского государства построены города-крепости Самара, Курск, Тюмень.

1587 г. – Строительство города Тобольска, надолго ставшего столицей русской Сибири.

1589 г., 26 января – Учреждение Московской патриархии; строительство города Царицына (ныне – Волгоград); рождение у Бориса Годунова сына Фёдора, который по смерти отца недолго будет нареченным царем России.

1590 г., январь – Начало русско-шведской войны, осада русскими войсками крепости Нарва; строительство в Поволжье крепости Саратов.

1591 г.

14 мая – В Москве случился сильный пожар, уничтоживший большую часть города.

15 мая – Гибель в Угличе царевича Дмитрия Ивановича, младшего сына Ивана Грозного (молва ставит смерть царевича в вину Борису Годунову); под руководством зодчего Фёдора Коня начинается строительство стен Белого города и деревянного Скородома в Москве.

4–6 июля – Войска крымского хана Гази-Гирея II подходят к Москве, но отступают без боя.

25 августа – Борис Фёдорович Годунов получает от царя Фёдора Ивановича высочайший при дворе чин «слуги».

1592 г., май – Появилась на свет царевна Феодосия Фёдоровна, племянница Бориса Годунова; на южных рубежах построена крепость Елец.

1593 г. – Построены русские города Берёзов, Оскол и Валуйки.

1594 г. – Смерть царевны Феодосии; строительство городов Тары и Сургута в Сибири, завершение строительства Белого города в Москве и укреплений Соловецкого монастыря на Белом море.

1595 г., 18 мая – Подписание Тявзинского мирного договора со Швецией (в состав России возвращены потерянные в Ливонской войне города Ивангород, Ям и Копорье); зодчий Фёдор Конь начинает работы по возведению Смоленской крепости.

1596 г. – Возведение на южной границе крепости Белгород.

1597 г. – Издание указа об «урочных летах», вводившего пятилетний сыск беглых крестьян.

1598 г.

6 января – Кончина царя Фёдора Ивановича, последнего царя из московской ветви рода Рюриковичей.

17 февраля – Бориса Годунова избирают царем.

Май-июль – Серпуховской поход Бориса Годунова против крымского хана (татарский набег вопреки распространявшимся слухам так и не состоялся).

3 сентября – Венчание Бориса Фёдоровича Годунова на царство; полный разгром русскими отрядами сибирского хана Кучума, ознаменовавший окончательное включение Западной Сибири в состав Московского государства.

1599 г. – Строительство на южной границе крепости Царёв-Борисов; здоровье царя Бориса резко ухудшается; первые опалы в отношении придворных (арест Богдана Бельского).

1600 г., ноябрь – Опала на боярскую семью Романовых; строительство колокольни «Иван Великий» в Москве.

1601 г. – Неурожай в Московском государстве, начало трехлетнего голода.

1602 г.

Начало года – Бегство из Чудова монастыря в Речь Посполитую монаха Григория Отрепьева (провозгласившего себя вскоре чудесно спасшимся царевичем Дмитрием Ивановичем).

Сентябрь – Прибытие в Москву датского принца Ханса, жениха царевны Ксении Борисовны (в разгар подготовки к свадьбе принц умирает).

1603 г.

Разгул спровоцированного голодом разбоя в центральных уездах страны.

Сентябрь – Кончина царицы-инокини Александры (в миру – Ирины Фёдоровны Годуновой).

1604 г.

Строительство в Сибири Томского острога.

Октябрь – Вторжение наемного войска Лжедмитрия I в Россию с территории Речи Посполитой.

21 декабря – Сражение под Новгородом-Северским (войска Бориса Годунова терпят поражение от армии Лжедмитрия).

1605 г.

21 января – Сражение у деревни Добрыничи (царские воеводы наносят самозванцу сокрушительное поражение, но теряют инициативу, занявшись осадой крепости Кромы).

13 апреля – Смерть царя Бориса Фёдоровича Годунова.

7 мая – Царское войско переходит на сторону Лжедмитрия I.

1 июня – Свержение династии Годуновых.

10 июня – Убийство вдовствующей царицы Марии Григорьевны Годуновой и нареченного царя Фёдора Борисовича Годунова.

Content

Дмитрий Лисейцев
Царь Борис Годунов
1552 – 13 апреля 1605

Русский Макбет (эпилог вместо пролога)

В тени грозного царя

«Лорд-протектор»

Угличский детектив

«Народный избранник»

«Тяжела ты, шапка Мономаха!»

Кровавая развязка (пролог вместо эпилога)

Главные даты жизни Бориса Годунова