Жорж Сименон

«Мегрэ в школе»

Глава 1

Учитель в «чистилище»

Есть лица, которые с первого взгляда запечатлеваются почти с фотографической точностью, и позже, когда о них вспоминаешь, теряешься в догадках: где же ты их видел?

Вот уже много лет подряд Мегрэ, переводя дыхание после подъема по пыльной каменной лестнице сыскной полиции, на секунду останавливался и машинально оглядывал застекленную комнатушку, именовавшуюся залом ожидания, которую одни называли «аквариумом», другие «чистилищем». Вероятно, и все остальные сотрудники поступали точно так же: ведь это стало даже своего рода профессиональной привычкой.

И сегодня утром, когда яркое весеннее солнце заливало Париж и окрашивало в розовые тона печные трубы на бесчисленных крышах, в «чистилище» целый день горела лампа, ибо там не было ни единого окна и дневной свет проникал туда лишь из огромного коридора.

Обычно на креслах и стульях, обитых зеленым бархатом, сидели разные подозрительные личности, старые клиенты, взятые ночью и ожидающие допроса, либо осведомители или свидетели, приглашенные сюда накануне. Все они угрюмо смотрели на проходящих и молчали.

Никому не ведомо, почему именно здесь, в этой мрачной комнате, висели на позолоченных шнурах две черные рамы с портретами полицейских, убитых при исполнении служебных заданий.

Иногда в недрах «чистилища» появлялись и другие люди: мужчины и женщины, принадлежащие к так называемому светскому кругу. Те вообще не садились, будто их могли вызвать с минуты на минуту, будто зашли они сюда по какому-то пустяковому делу. Но проходили минуты и часы, и тогда они наконец усаживались с мрачным видом на эти зеленые стулья и кресла, утратив разом и всю свою самоуверенность, и все свое социальное превосходство.

В это утро в «чистилище» был только один человек, и комиссар Мегрэ сразу заметил, что принадлежит он к разряду тех людей, которых в просторечии называют «крысиными мордочками». Худощавый, с покатым лбом и редкими рыжеватыми волосами, с выдающимся носом и со скошенным вниз подбородком, он поводил по сторонам своими не то голубоватыми, не то сиреневатыми глазами.

Все мы еще со школьных лет всюду встречаем подобных субъектов и, как правило, неизвестно почему никогда не принимаем их всерьез.

Мегрэ показалось, будто он не обратил ни малейшего внимания на этого человека. Если бы в то время, когда он входил в свой кабинет, у него спросили, кто находится в зале ожидания, он бы просто не сумел ответить. Часы показывали без пяти девять. Через распахнутое настежь окно видно было, как над Сеной поднимается легкая голубовато-золотистая дымка. Сегодня Мегрэ в первый раз надел демисезонное пальто, но на улице было еще свежо, и весенний прохладный воздух будоражил кровь, будто легкое белое вино.

Сняв шляпу, он посмотрел на визитную карточку, лежавшую у него на столе на самом видном месте. Чернила на ней давно выгорели. «Жозеф Гастен, преподаватель». В правом углу, так мелко, что пришлось наклониться, чтобы прочесть, было написано: «Сент-Андре-сюр-Мер».

Мегрэ не уловил никакой связи между этой карточкой и человеком в приемной, а только подумал: где это он мог слышать о Сент-Андре-сюр-Мер? Звонок, задребезжавший в коридоре, возвестил о начале работы. Он снял пальто, взял со стола папку и, по установившейся многолетней привычке, направился в кабинет начальника полиции. Сталкиваясь по дороге со своими коллегами, он подмечал в их глазах тот же блеск, что и у прохожих на улице.

— Наконец-то весна пришла!

— Похоже что так.

— Сегодня будет чудесный денек!

В огромные окна кабинета начальника полиции врывались потоки солнечного света — ни дать ни взять как в сельской церкви, — а на каменных карнизах ворковали голуби.

Всякий, кто входил в кабинет, непременно приговаривал, потирая руки:

— Вот и весна пришла!

Всем этим людям уже перевалило за сорок пять; дела, которыми им приходилось заниматься, были трудными, а иногда и мрачными, однако все они, словно дети, радовались наступившему теплу и особенно яркому, заливавшему весь город солнцу, превращавшему каждый уголок улицы, каждый дом, каждую крышу и каждый проезжавший по мосту Сен-Мишель автомобиль в великолепное красочное полотно, которое так и хотелось повесить у себя на стену.

— Вы видели, Мегрэ, заместителя директора банка на улице Риволи?

— Через полчаса у меня с ним назначена встреча.

Пустяковое дело. Неделя в общем прошла спокойно.

Заместитель директора одного из отделений банка, находившегося на улице Риволи, в двух шагах от Центрального рынка, подозревал одного из своих подчиненных в неблаговидных поступках.

Стоя у окна, Мегрэ набивал трубку, а его коллега из разведывательной полиции обсуждал дело, в котором речь шла о дочери сенатора, попавшей в весьма затруднительное положение.

Возвратясь в свой рабочий кабинет, Мегрэ застал там поджидавшего его Люка, ибо им предстояло идти вместе на улицу Риволи.

— Пойдем пешком?

Улица Риволи была почти под боком. Мегрэ так и не вспомнил о визитной карточке. Проходя мимо «чистилища», он опять увидел «крысиную мордочку» и еще двух-трех посетителей, в том числе и содержателя ночного кабачка, вызванного по делу дочери сенатора.

Вскоре они добрались до Нового моста, причем Мегрэ шел крупным шагом, а коротышка Люка семенил рядом, едва поспевая за ним. Вряд ли они могли бы потом вспомнить, о чем говорили. Должно быть, просто глазели по сторонам. Улица Риволи вся пропахла свежими овощами, фруктами и выхлопными газами грузовых машин, увозивших корзины и клетки с птицей.

Они вошли в банк, выслушали объяснения заместителя директора и обошли помещения, наблюдая исподтишка за подозреваемым сотрудником. Так как явных улик не имелось, надо было захватить злоумышленника врасплох. Договорившись о деталях, они распрощались с заместителем директора и снова оказались на улице. Было так тепло, что они сняли пальто, перекинули их на руку, и на них сразу повеяло летом и каникулами.

На площади Дофина Мегрэ вдруг остановился и спросил:

— А ты, случайно, не знаешь, где находится Сент-Андре-сюр-Мер?

— Думаю, что где-то в департаменте Шаранты.

Это напомнило Мегрэ солнечный пляж в Фурра, устрицы, которые он там ел в половине одиннадцатого утра, запивая их местным белым вином, и песчинки на дне бутылки.

— Ты думаешь, что банковский служащий плутует?

— Заместитель директора вроде бы в этом не сомневается.

— Вид этого служащего не внушает мне доверия.

— Через день-другой мы об этом узнаем.

Они прошли вдоль набережной Орфевр, поднялись по широкой лестнице, и здесь Мегрэ опять остановился на мгновение. «Крысиная мордочка» все еще сидел в «чистилище», сложив на коленях свои длинные костлявые руки. Он поднял глаза на комиссара, и тому показалось, будто он смотрит на него с укоризной.

У себя в кабинете Мегрэ опять увидел визитную карточку на том самом месте, где он ее оставил, и позвонил рассыльному:

— Он все еще здесь?

— С девяти часов утра. Пришел раньше меня. Обязательно хочет поговорить с вами лично.

Сотни людей, особенно сумасшедшие и полусумасшедшие, желают лично говорить с начальником сыскной полиции или с комиссаром Мегрэ, о котором узнали из газет.

Они отказываются говорить с каким-нибудь там инспектором и ждут иногда целыми днями. Появляясь назавтра, они непременно вскакивают со стула всякий раз при виде проходящего мимо комиссара, с надеждой смотрят на него, а потом снова садятся и снова ждут.

— Пусть он войдет.

Мегрэ сел, набил трубку и указал вошедшему на стул, стоявший напротив. Снова взяв визитную карточку, он спросил:

— Это вы?

Увидев его вблизи, Мегрэ понял, что человек, видимо, не спал, потому что лицо его было серым, веки покраснели, а зрачки неестественно блестели; он сложил руки так же, как в зале ожидания, и хрустнул пальцами.

Вместо ответа он бросил на комиссара тревожно-покорный взгляд и пробормотал:

— Вы уже в курсе дела?

— В курсе чего?

Посетитель был удивлен, смущен и, может быть, разочарован.

— Я думал, что здесь все знают… Из Сент-Андре я уехал вчера вечером, уже после приезда газетного репортера. Я выехал ночным поездом и сразу же явился сюда.

Выглядел он вполне нормальным человеком, но был так взволнован, что не знал, с какого конца начать свой рассказ. Присутствие Мегрэ подавляло его. Скорее всего, он давно знал о нем и, подобно многим другим, считал его всемогущим.

Издалека-то все казалось ему очень простым, а вот сейчас перед ним, попыхивая трубкой, сидел человек из плоти и крови и смотрел на него большими, почти равнодушными глазами.

Таким ли представлял он его себе? Не раскаивается ли теперь он в том, что предпринял эту поездку?

— Они могут подумать, что я сбежал, — нервно усмехаясь, заговорил он. — Если бы я был виновен, как все они думают, и если бы хотел скрыться, разве я пришел бы сюда?

— Я затрудняюсь ответить на ваш вопрос, пока не узнаю сути дела, — протянул Мегрэ. — В чем вас обвиняют?

— В том, что я убил Леони Бирар.

— Кто вас обвиняет?

— Вся деревня. Причем некоторые обвиняют в открытую… Несмотря на это, полицейский лейтенант не решился меня арестовать и честно признался мне, что у него нет для этого достаточных улик. И все же он попросил меня никуда не уезжать.

— А вы все-таки уехали?

— Да.

— Почему?

Посетитель, уставший от долгого сидения, внезапно встал и пробормотал:

— Вы позволите мне постоять? — Растерявшись, он не знал, куда стать и как себя держать. — Я сам себя спрашиваю: почему я здесь?

Он вытащил из кармана носовой платок сомнительной свежести и вытер им лоб. От платка да и от него самого все еще попахивало поездом.

— Вы уже завтракали?

— Нет. Я хотел приехать сюда как можно раньше. Боялся, что меня арестуют раньше, чем я увижусь с вами.

Мегрэ ничего не понимал.

— Ну и почему вы хотели повидаться именно со мной?

— Да потому, что я вам верю. Я знаю, что при желании вы установите истину.

— Когда она… как вы ее назвали?

— Леони Бирар. Она работала у нас раньше почтальоном.

— Когда она умерла?

— Ее убили во вторник утром. Позавчера. Где-то в начале одиннадцатого.

— И вас обвиняют в этом преступлении?

— Я прочел в газете, что вы родились в деревне и провели там большую часть молодости. Вы хорошо знаете, как это бывает в маленьких поселках. В Сент-Андре живет около трехсот двадцати человек.

— Минутку. Преступление, о котором вы рассказываете, было совершено в департаменте Шаранты?

— Да. В пятнадцати километрах от Ла-Рошели, неподалеку от бухты Эгийон. Вы знаете эти места?

— Немного. Но ведь я работаю в городском полицейском управлении Парижа и не имею никакого отношения к департаменту Шаранты.

— Я уже думал об этом.

— В таком случае…

Проситель был одет, видимо, в свой лучший костюм, сильно помятый. Воротник его рубашки был поношен. Стоя посреди комнаты, он низко наклонил голову и тупо смотрел на ковер.

— В самом деле… — вздохнул он.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я ошибся. Я ничего не, знаю. Мне казалось так естественно…

— Что?

— Приехать и просить у вас защиты.

— У меня защиты? — удивленно переспросил Мегрэ.

Господин Гастен отважился наконец посмотреть на него с видом человека, который спрашивает себя: где я нахожусь?

— Там, дома, если даже меня не арестуют, они могут сыграть со мной скверную шутку.

— Вас там не любят?

— Да.

— Почему?

— Прежде всего потому, что я учитель и секретарь мэрии.

— Ну и что из этого? Непонятно.

— Вы уехали из деревни давно. Так вот, у всех наших жителей водятся деньжонки… Кстати, живут в деревне главным образом фермеры и рыбаки, которые разводят устриц. Вы знаете, что такое загоны?

— Это места вдоль побережья, где выращивают устриц. Верно?

— Да. Мы живем как раз в тех местах, где разводят и выращивают устриц. Почти каждый житель имеет там свой участок. Это приносит немалые барыши. Народ у нас богатый. Почти у каждого есть автомобиль или грузовичок. Но знаете ли вы, кто из них платит подоходный налог?

— Наверно, не многие?

— Никто! Во всей деревне только доктор и я платим подоходный налог. И меня, конечно, они называют бездельником, воображая, будто именно они оплачивают мой труд. И если меня возмущает, что дети пропускают занятия в школе, то они говорят мне, чтоб я не вмешивался в чужие дела. А когда я потребовал, чтоб мои ученики здоровались со мной на улице, то они решили, будто я зазнался.

— Расскажите подробнее о Леони Бирар.

— Вы и в самом деле этого хотите?

Взгляд его стал тверже, в нем засветилась надежда. Он заставил себя сесть и старался говорить внятно и четко, хоть голос у него дрожал от плохо сдерживаемого волнения.

— Вам нужно хорошо себе представить топографию деревни. Мне трудно это вам объяснить. Как и в других деревнях, школа находится позади мэрии. Я живу там же, на другом конце двора. При доме у меня есть небольшой огород. Позавчера, во вторник, стояла такая же погода, как и сегодня, — ну просто настоящий весенний денек! И на отмелях было спокойно.

— Это имеет отношение к делу?

— При спокойной воде — иначе говоря, когда на отмелях мало воды, — никто не ловит ни ракушек, ни устриц. Вам это понятно?

— Да.

— Сразу же за школьным двором находятся сады и задние фасады многих домов, и среди них дом Леони Бирар.

— И сколько ей было лет?

— Шестьдесят шесть. Как секретарь мэрии, я точно знаю возраст каждого жителя.

— В самом деле?

— Восемь лет назад она вышла на пенсию и превратилась почти в калеку. Она совсем не выходила из дому и передвигалась только с помощью палки… Это была злая женщина.

— В чем это выражалось?

— Она ненавидела всех и всё.

— Почему?

— Понятия не имею. Она никогда не была замужем и долгое время жила с племянницей, но та вышла замуж за Жюльена-жестянщика, который был одновременно и сельским полицейским.

В другое время рассказ этот, может, и наскучил бы Мегрэ. Но в такой день, когда в окно лился солнечный свет, напоенный весенним теплом, и даже у неизменной трубки появился вдруг какой-то новый привкус, Мегрэ слушал с едва уловимой улыбкой рассказ учителя, напомнивший ему другую деревню, где тоже вечно происходили стычки между почтальоншей, учителем и полицейским.

— Обе женщины больше не встречались, так как Леони не хотела, чтобы ее племянница выходила замуж. Она не обращалась также больше к доктору Бресселю, обвинив его в том, что он хотел отравить ее своими порошками.

— Он действительно хотел ее отравить?

— Нет, конечно! Я говорю это для того, чтобы вы поняли, какая это была ужасная женщина. Когда она еще работала на почте, то подслушивала телефонные разговоры, читала чужие почтовые открытки и благодаря этому знала все секреты. Ей ничего не стоило поссорить людей между собой. Многие семейные распри и ссоры между соседями возникали именно из-за нее.

— Так что ее не очень-то любили?

— Разумеется.

— В таком случае…

Казалось, Мегрэ хотел сказать, что если умерла эта ненавистная всем женщина, то все должны быть только довольны.

— Но меня они любят не больше.

— Из-за того, о чем вы мне уже рассказали?

— И из-за этого, и из-за другого. Для них я — чужак. Я родился в Париже, на улице Коленкур, в XVIII округе, а моя жена — с улицы Ламарк.

— Ваша жена живет вместе с вами в Сент-Андре?

— Мы живем втроем, у нас еще сын тринадцати лет.

— Он учится в вашей же школе?

— Там нет другой школы.

— Наверно, товарищи не любят его, потому что он сын учителя?

Мегрэ это было хорошо знакомо. Рассказ учителя напомнил ему собственное детство. Сыновья арендаторов не любили его за то, что он был сыном управляющего, который предъявлял их отцам счета к оплате.

— Уверяю вас, что я ничем не выделяю его. Я даже подозреваю, что он нарочно учится хуже, чем мог бы.

Мало-помалу Гастен успокоился. В его глазах уже не было прежнего страха. Нет, этот человек не выдумывал небылицы ради собственного успокоения.

— Леони Бирар сделала меня козлом отпущения.

— Безо всякого к тому повода?

— Она считала, что я восстанавливаю против нее детей. Но уверяю вас, господин комиссар, это не так. Напротив, я всегда старался научить их прилично себя вести… Она была толстая, огромная и носила, видимо, парик. У нее росли самые настоящие усы и черная борода. Одного этого, как вы сами понимаете, было вполне достаточно, чтоб мальчишки ее дразнили. И буквально любой пустяк приводил ее в ярость: ну, например, если какой-нибудь мальчишка высовывал язык и прижимался лицом к ее окну. Тогда она вскакивала с кресла и угрожающе размахивала палкой. А ребят это приводило в неописуемый восторг. Их любимым развлечением было дразнить матушку Бирар.

А разве в деревне Мегрэ не было такой же старухи? Конечно была: торговка галантерейными товарами, матушка Татин. И они ее тоже изводили…

— Я, может быть, утомил вас такими подробностями, но все они очень важны. Были проступки и посерьезнее: разбивали стекла в доме старухи, бросали в ее открытые окна очистки… Она не раз жаловалась в полицию. Лейтенант приходил ко мне, чтобы найти виновников.

— И вы называли ему их имена?

— Я говорил ему, что повинны в этом более или менее все, и если она перестанет возмущаться и грозить палкой, то, возможно, озорники и угомонятся.

— Что же произошло во вторник?

— Вскоре после полудня, около половины второго, Мария, полька-поденщица, у которой трое детей, пришла, как обычно, к матушке Бирар. Окна были открыты, и я услышал из школы вопли Марии, какие-то непонятные слова, которые она выкрикивает на своем языке всякий раз, когда чем-то взволнована. Мария — зовут ее Мария Шмелкер — приехала в нашу деревню работать на ферме, когда ей было шестнадцать лет. Замужем она никогда не была, и все ее дети от разных отцов.

— Итак, во вторник, в половине второго, Мария позвала на помощь?

— Да. Я не вышел из класса, так как заметил, что другие поспешили к старухе. Позже я увидел, как подкатила к дому Бирар малолитражка доктора.

— Вы не пошли поинтересоваться, что же случилось?

— Нет. А теперь некоторые упрекают меня в этом и говорят, что раз я не пошел туда, значит, заранее знал, что случилось.

— Вы, наверно, не могли отлучиться во время занятий?

— Мог. Иногда мне приходится оставлять ненадолго класс, чтобы подписать в мэрии кое-какие бумаги. В конце концов, я мог бы позвать жену, и та заменила бы меня.

— Она тоже учительница?

— Была учительницей.

— В деревне?

— Нет. Мы вместе работали в школе Курбевуа и прожили там семь лет. Но после того, как мы переехали в деревню, жена оставила работу.

— Почему вы уехали из Курбевуа?

— У моей жены плохое здоровье.

По-видимому, разговор об этом был ему неприятен, ибо отвечал он коротко и неохотно.

— Итак, вы не позвали, как обычно, жену и остались в классе с учениками?

— Совершенно верно.

— Что же произошло потом?

— Целый час длилась невообразимая суматоха. Обычно в деревне тихо. Любой шум слышен издалека. У кузнеца Маршандона перестал стучать молот. Люди переговаривались через заборы. Вам, безусловно, знакомо, как это происходит, когда случается подобное событие. Чтобы ученики не волновались, я закрыл окна.

— Скажите, из окон школы виден дом Леони Бирар?

— Да, из одного окна.

— Что же вы увидели?

— Прежде всего полицейского, и это меня очень удивило, потому что он давно уже не разговаривал с теткой своей жены. Ну а потом увидел Тео, помощника полицейского, который после десяти утра всегда пьян, доктора, соседей… Все они толпились в одной из комнат и почему-то смотрели на пол. Позже из Ла-Рошели приехал полицейский лейтенант с двумя помощниками. Но его я увидел только тогда, когда он, опросив уже многих людей, постучал в дверь класса.

— Он обвинил вас в убийстве Леони Бирар?

Гастен с укоризной взглянул на комиссара, как бы говоря: «Вы же прекрасно знаете, что все это происходит совсем не так». И глуховатым голосом он пояснил:

— Я сразу же заметил, что он смотрит на меня как-то очень странно. Первое, что он спросил: «Господин Гастен, есть у вас карабин?» Я ответил, что нет, но у моего сына Жан-Поля карабин есть. Это опять весьма запутанная история. Вы знаете, как это бывает с детьми? В один прекрасный день кто-нибудь приходит в класс с шариками, и на следующий день все мальчишки играют в шарики и все карманы у них набиты этими шариками. В следующий раз кто-то приносит в класс бумажного змея, и все целыми днями запускают змея. Так вот, этой осенью кто-то из ребят достал карабин 22-го калибра и стал стрелять по воробьям. Через месяц в классе было уже полдюжины таких же карабинов. Моему сыну тоже хотелось получить к Рождеству карабин. И я не мог отказать ему в этом…

Даже карабин напомнил комиссару Мегрэ детство, с той только разницей, что у него тогда был не карабин, а духовое ружье, пули которого только взъерошивали птичьи перья.

— Я сказал лейтенанту, что, насколько мне известно, карабин лежит в комнате Жан-Поля. Он послал одного из своих помощников убедиться в этом. Мне бы надо было прежде всего спросить сына, но я как-то не подумал об этом. Оказалось, карабина на месте не было, так как сын оставил его в сарайчике на огороде, где хранится тачка и огородный инвентарь.

— А Леони Бирар была убита из карабина 22-го калибра?

— В этом-то самое удивительное. Но и это еще не все. Лейтенант спросил меня, выходил ли я утром из класса, и я, к сожалению, сказал, что не выходил.

— Значит, вы выходили?

— Всего на десять минут, сразу после перемены. Когда вам задают подобный вопрос, вы ведь не задумываетесь над ним. Перемена кончилась в десять часов. Немного позже, примерно минут через пять, ко мне зашел Пьедебёф, фермер из Гро-Шена, и попросил подписать ему справку, по которой он получает пенсию как инвалид войны. Обычно печать находится у меня в классе. Но в это утро ее на месте не оказалось, и я пошел с фермером в контору мэрии. Дети вели себя тихо. Так как жена была нездорова, я зашел потом к ней — справиться, не нужно ли ей что-нибудь.

— У вашей жены плохое здоровье?

— В основном нервы… В общей сложности я отсутствовал не больше десяти — пятнадцати минут, скорее, десяти.

— Вы ничего не слышали?

— Помню, что Маршандон подковывал лошадь, потому что слышал удары молота по наковальне, а в воздухе противно пахло паленым. Ведь кузница-то находится рядом с церковью, почти против школы.

— И именно в это время была убита Леони Бирар?

— Да. Кто-то из сада или через открытое окно выстрелил в нее, когда она была в кухне, расположенной в задней части дома.

— Она умерла от пули 22-го калибра?

— Да, и это просто поразительно. Пуля не могла причинить ей большого вреда, так как стреляли со значительного расстояния. Пуля вошла ей в голову через левый глаз и расплющилась о черепную коробку.

— Вы хорошо стреляете?

— Так думают все жители деревни, потому что видели, как зимой я стрелял в цель вместе с сыном. Но вообще-то я стрелял из карабина только на ярмарке.

— Лейтенант не поверил вам?

— Он не обвинил меня сразу, но удивился, почему я скрыл, что выходил из класса. А затем в мое отсутствие он опросил всех учеников и, не сказав мне о результатах опроса, вернулся в Ла-Рошель. На следующий день, то есть вчера, он объявился в моей конторе в мэрии вместе с Тео — помощником полицейского.

— Где же вы были все это время?

— На уроке в классе. Из тридцати двух учеников на занятия пришло только восемь. Два раза меня вызывали, чтобы задать те же вопросы, и во второй раз заставили подписать мои свидетельские показания. Допросили также и мою жену. Спросили, как долго я пробыл у нее. Сына тоже расспросили о карабине.

— Но вас не арестовали?

— Вчера — нет. Но я уверен, что сегодня, останься я в Сент-Андре, они бы сделали это. Ночью нам в окно бросали камни… Жена очень расстроилась.

— Вы уехали один, а жена осталась там с сыном?

— Да. Надеюсь, что с ними ничего худого не случится. А если меня арестуют, то я просто не смогу защитить себя. Когда меня упрячут за решетку, все связи с внешним миром будут отрезаны. Они сделают со мной все, что захотят.

Лоб его снова покрылся испариной, а пальцы он так сжал в кулак, что они даже побелели.

— Возможно, я ошибаюсь… Но мне казалось, что если я расскажу вам все, то вы, может, согласитесь приехать и установить истину. Я не предлагаю вам денежного вознаграждения, я знаю, что не это вас интересует… Клянусь вам, господин комиссар, я не убивал старуху!

Комиссар Мегрэ нерешительно протянул руку к телефону и в конце концов снял трубку.

— Как фамилия вашего лейтенанта полиции?

— Даньелу.

— Алло! Соедините меня с полицией в Ла-Рошели. Если лейтенанта Даньелу нет на месте, вы можете найти его в мэрии Сент-Андре-сюр-Мер. Попросите его позвонить мне в рабочий кабинет Люка.

Он повесил трубку, закурил и подошел к окну. Казалось, его совсем не интересовал учитель, который несколько раз порывался поблагодарить его, но так ничего и не сказал.

Мало-помалу прозрачная голубизна парижского неба медленно таяла, переходя в золотистые тона, и фасады домов по ту сторону Сены обретали кремовый цвет. А в окнах высоких мансард сверкало ослепительным блеском отраженное солнце.

— Вы просили соединить вас с Сент-Андре-сюр-Мер?

— Да, Люка… Подождите минутку.

Он перешел в соседнюю комнату.

— Лейтенант Даньелу? Это комиссар Мегрэ из парижской сыскной полиции. Вы, кажется, кого-то разыскиваете?

На другом конце провода полицейский никак не мог прийти в себя от изумления.

— Разве вы уже об этом знаете?

— Речь идет об учителе?

— Так точно. Мне не следовало его упускать. Я никак не думал, что он улизнет. Вчера вечером он уехал поездом в Париж и…

— Вы выдвигаете против него тяжкое обвинение?

— Да. Сегодня утром я получил очень веское свидетельское показание.

— От кого?

— От одного из его учеников.

— Он что-нибудь видел?

— Да.

— Что именно?

— Что учитель вышел во вторник, приблизительно в десять часов двадцать минут, из сарайчика с садовым инвентарем. А именно в десять часов пятнадцать минут помощник полицейского услышал выстрел из карабина.

— Вы спросили ордер на арест у следователя?

— Я как раз собирался ехать за этим в Ла-Рошель, когда вы позвонили… А как вы узнали об этом деле? Разве в газетах…

— Я не читал сегодня газет. Жозеф Гастен у меня в полиции.

Наступило молчание, потом лейтенант выдавил:

— А!..

Лейтенанту, конечно, страшно хотелось спросить, что и как, но он сдержался и промолчал. Мегрэ также не знал, что ему сказать. Он еще ничего не решил. Если бы сегодня утром солнце не светило так ярко, если бы он не выкурил только что хорошую трубку и не побывал бы мысленно в Фурра с его устрицами и белым вином и если бы за последние десять месяцев у него было бы хоть три дня отпуска, то…

— Алло! Вы меня слушаете?

— Так точно. Что вы собираетесь с ним делать?

— Привезти вам его обратно.

— Вы сами с ним поедете?

Сказано это было без особого энтузиазма, и комиссар улыбнулся.

— Вы не думаете, что он…

— Не знаю. Может быть, он виновен. Может быть, нет. Во всяком случае я его вам привезу.

— Благодарю. Буду встречать вас на вокзале.

У себя в комнате он застал Люка, который с любопытством рассматривал учителя.

— Подождите меня еще минутку. Мне нужно переговорить с начальником.

Ему повезло: срочной работы не предстояло и он без труда получил отпуск на несколько дней. Возвратясь в комнату, он спросил у Гастена:

— Надеюсь, в Сент-Андре есть какая-нибудь деревенская гостиница?

— Конечно. Гостиница «Уютный уголок», ее содержит Луи Помель. Там хорошо кормят, но в комнатах нет водопровода…

— Вы уезжаете, патрон?

— Соедините меня с женой.

Все это было столь неожиданно, что растерявшийся до изумления бедняга Гастен не мог даже радоваться.

— Что он вам сказал?

— Наверно, он вас арестует, когда мы приедем.

— Но вы… вы поедете со мной?

Мегрэ утвердительно кивнул и взял телефонную трубку, которую протягивал ему Люка:

— Это ты? Приготовь мне, пожалуйста, чемоданчик с бельем и туалетными принадлежностями… Да… да… Не знаю… Возможно, два или три дня… — И весело добавил: — Я еду на побережье, в департамент Шаранты. В страну устриц и ракушек. А пока позавтракаю сейчас в городе. До скорой встречи…

Можно было подумать, будто он собирается над кем-то посмеяться, как те самые мальчишки, которые так долго дразнили старую Леони Бирар.

— Пойдемте перекусим немного, — сказал он наконец учителю.

Тот встал и последовал за ним словно во сне.

Глава 2

Служанка из «Уютного уголка»

В Пуатье поезд остановился у здания вокзала. Смеркалось. Вдруг по всей платформе, ярко осветив ее, вспыхнули станционные фонари. И лишь позже, когда поезд шел уже по равнине, наступила полная темнота и в окнах одиноких ферм, будто мерцающие звезды, замелькали приветливые огоньки.

А потом, не доезжая нескольких километров до Ла-Рошели, в темное открытое окно вагона пахнуло ни с чем не сравнимой морской свежестью. Вдали на мгновение мигнул свет маяка.

В их купе сидели еще двое — мужчина и женщина. Всю дорогу они читали, только изредка поднимая голову, чтобы перекинуться ленивыми, незначительными фразами. Если в начале их пути Жозеф Гастен иногда отвлекался, то в конце он уже не сводил усталых глаз с комиссара.

Поезд загромыхал на стрелках. Перед окном потянулись низенькие домики. Наконец поезд выбрался из путаницы разбегавшихся путей и подкатил к перрону вокзала с его обычными надписями на дверях и толпой встречающих… Так было и на всех предыдущих станциях.

Едва дверь вагона открылась, как в купе ворвался влажный морской воздух. Казалось, будто он вырывался прямо из черной дыры, где кончались рельсы и где можно было с трудом различить корабельные мачты и медленно покачивающиеся трубы. В темноте слышались крики чаек, воздух был пропитан запахами стоячей воды и дегтя…

У вокзальных дверей неподвижно стояли три человека в форме. Лейтенант Даньелу оказался совсем еще молодым человеком с черными усиками и густыми бровями. Когда комиссар Мегрэ и его спутник подошли к ним ближе, лейтенант двинулся вперед и по-военному отдал Мегрэ честь:

— Весьма польщен, господин комиссар.

Мегрэ, заметив, что один из полицейских вытащил из кармана наручники, потихоньку шепнул лейтенанту:

— Думается, что в этом нет необходимости.

Лейтенант жестом дал понять своему подчиненному, что наручники не нужны. Кое-кто из пассажиров и встречающих обернулся в их сторону. Но таких оказалось мало. Люди с чемоданами в руках толпой шли к выходу, пересекая по диагонали зал ожидания.

— Я, лейтенант, ни в коей мере не собираюсь вмешиваться в ваше расследование. Полагаю, вы меня правильно поняли. Я приехал сюда не как официальное лицо.

— Я знаю. Мы уже говорили об этом со следователем.

— Надеюсь, он не слишком огорчен?

— Напротив, он рад, что вы хоть чем-то нам поможете. Но сейчас нам ничего не остается, как только арестовать его.

Жозеф Гастен, стоявший поблизости, делал вид, что не слушает их, но невольно все слышал.

— Во всяком случае, это в его интересах. В тюрьме он будет в большей безопасности, чем где-либо в другом месте. Вы же сами знаете, как воспринимают подобные события в деревнях и маленьких городишках.

Атмосфера была несколько натянутой. Даже Мегрэ испытывал какую-то неловкость.

— Вы уже обедали?

— Да, в поезде.

— А ночевать вы будете в Ла-Рошели?

— Мне сказали, что в Сент-Андре есть гостиница.

Лейтенант согласно кивнул и отдал какое-то распоряжение своим людям, которые уже подошли к учителю. А так как комиссару нечего было сказать последнему, то он только сочувственно посмотрел на него и сказал, как бы извиняясь:

— Вы слышали. Надо пройти и через это. Я постараюсь вам помочь.

И Гастен также посмотрел на него, а потом, оглянувшись еще раз, вышел наконец из здания вокзала в сопровождении двух полицейских.

— Нам лучше пройти в буфет, — предложил Даньелу. — Или, может быть, пойдем ко мне?

— Как-нибудь в другой раз.

В плохо освещенном зале обедали несколько пассажиров.

Они уселись в углу за стол, уже накрытый для обеда, и заказали немного вина. Когда вино подали, лейтенант в замешательстве спросил:

— Вы думаете, он невиновен?

— Понятия не имею.

— Пока у нас не было показаний мальчика, мы считали возможным оставить его на свободе. К сожалению, эти показания занесены в протокол. Мальчик как будто был искренен, и у него нет никаких оснований лгать.

— Когда он дал свои показания?

— Сегодня утром, во время вторичного опроса всего класса.

— А вчера он ничего не сказал?

— Он был напуган. Вы сами увидите. Если не возражаете, то завтра утром, когда я туда поеду, я привезу вам протокол допроса. Большую часть дня я нахожусь в мэрии.

Обоюдная неловкость не исчезала. Казалось, что лейтенант подавлен массивной фигурой комиссара и его известностью.

— Вы привыкли к делам и людям Парижа. Не знаю, представляете ли вы себе атмосферу маленьких деревушек.

— Я родился в деревне. А вы?

— В Тулузе. — Он натянуто улыбнулся. — Хотите, я отвезу вас в гостиницу?

— Пожалуй, не стоит. Я постараюсь найти такси.

— Как хотите. У вокзала всегда есть такси.

Они расстались у машины, которая двинулась вдоль набережной, и Мегрэ пригнулся, чтобы разглядеть в темноте рыбачьи суда.

Его огорчило, что он приехал поздно вечером. Когда они выехали за город, оставив позади себя море, машина побежала по самой обычной сельской местности и, миновав две деревни, остановилась у какого-то темного здания. В одном из окон горел свет.

— Это здесь?

— Вы ведь спрашивали об «Уютном уголке»?

Какой-то толстяк рассматривал его через застекленную дверь. Не открывая ее, он наблюдал, как Мегрэ взял свой чемодан, расплатился с шофером и, наконец, направился к дому…

За одним из столиков в углу мужчины играли в карты. В комнате пахло вином и жареным мясом, а под потолком чадили две керосиновые лампы.

— Не найдется ли у вас свободной комнаты?

Все присутствующие посмотрели на него. Из дверей кухни вышла какая-то женщина и тоже уставилась на него.

— На ночь?

— Возможно, на два-три дня.

Хозяин оглядел его с головы до ног:

— У вас при себе удостоверение личности? Полиция проверяет нас каждое утро, поэтому наша книга записей должна быть в порядке.

Четверо завсегдатаев перестали играть и прислушались к разговору. Мегрэ подошел к стойке, уставленной бутылками, протянул хозяину свое удостоверение, и тот, надев очки, принялся его рассматривать. Наконец, подняв голову, он хитро подмигнул:

— Вы и есть тот знаменитый комиссар? Меня зовут Помель, Луи Помель. — Повернувшись в сторону кухни, он крикнул: — Тереза! Отнеси чемодан господина комиссара в переднюю комнату.

Мегрэ, не обратив особого внимания на эту тридцатилетнюю женщину, смутно почувствовал, что уже где-то ее видел. Его это не удивило: примерно так же бывало, когда он замечал кого-нибудь, проходя мимо «чистилища». Но вот женщина, казалось, была чем-то озадачена.

Завсегдатаи опять взялись за карты.

— Вы приехали по делу Леони?

— Не официально.

— Правда, что учителя нашли в Париже?

— Сейчас он в тюрьме в Ла-Рошели.

Трудно было угадать, что думает об этом Помель. По виду он походил скорее не на владельца гостиницы, а на фермера.

— Вы не думаете, что он убийца?

— Ей-богу, не знаю.

— Я думаю, что если бы вы верили в его виновность, то не приехали бы сюда.

— Возможно, и так.

— Здесь как раз есть человек, который слышал выстрел… Тео! Ведь это ты слышал ружейный выстрел?

Один из игроков, лет шестидесяти пяти, а может, и больше, с рыжеватыми с проседью волосами, небритыми щеками и хитрыми, неопределенного цвета глазами, повернулся к ним:

— Я уже говорил, что слышал.

— Это комиссар Мегрэ, он приехал из Парижа, чтобы…

— Лейтенант уже говорил мне об этом.

Он не встал, не поздоровался, а продолжал держать в руках засаленные карты. Ногти у него были грязные. Помель тихо пояснил:

— Это помощник полицейского из мэрии.

И Мегрэ, в свою очередь, лаконично ответил:

— Знаю.

— Не обращайте на него внимания. В этот час… — Он жестом показал, как опрокидывают стаканчик. — А ты, Фердинанд, что видел?

У того, кого назвали Фердинандом, была только одна рука. Лицо у него было красновато-коричневого оттенка, как у человека, проводящего целые дни на солнце.

— Это почтальон, — пояснил Луи, — Фердинанд Корню… А ты, Фердинанд, что видел?

— Ничего.

— Ты видел Тео в саду?

— Я даже принес ему письмо.

— Что он делал?

— Пересаживал лук.

— В котором часу?

— На церковной колокольне было как раз десять часов. Я видел часы на колокольне, поверх домов… Н-да… Бью девятку… Туз пик, бубновый король берет…

Он бросил карты на стол, разрисованный мокрыми кругами от винных стаканов, и окинул своих партнеров презрительным взглядом.

— К черту всех, кто выдумывает разные истории! — добавил он, вставая. — Тебе платить, Тео!

Движения его были неловки, походка неуверенна. Он снял с гвоздя свою форменную фуражку и, что-то бормоча, направился к двери.

— И так каждый вечер?

— Почти всегда.

Луи Помель хотел наполнить два стакана, но Мегрэ жестом остановил его:

— Не теперь… Вы, наверно, еще не закрываете, и мне хочется немного прогуляться перед сном.

— Я подожду вас.

Мегрэ вышел из зала при гробовом молчании. Перед ним была маленькая площадь — не круглая и не квадратная. Справа высилась темная громада церкви, напротив — неосвещенная лавка, над дверью которой все же можно было разобрать вывеску: «Шарантенский кооператив».

Слева, в сером каменном доме, светились окна. Горел свет и на втором этаже. Подойдя к крыльцу с тремя ступеньками, Мегрэ заметил медную дощечку, зажег спичку и прочитал:

«КСАВЬЕ БРЕССЕЛЬ, врач»

От нечего делать, не зная, с чего начать, он чуть было не позвонил, но потом, пожав плечами, подумал, что, вероятно, доктор уже собирается лечь спать.

Большинство домов было погружено во тьму. По древку от флага он узнал одноэтажное здание мэрии. Это была совсем маленькая мэрия, а во дворе ее виднелось строение, на первом этаже которого была, по-видимому, квартира господина Гастена. Там еще горел свет.

Он двинулся дальше, повернул направо, прошел вдоль фасадов домов и садов и нежданно-негаданно встретил помощника полицейского, который при виде его буркнул нечто вроде приветствия.

До Мегрэ не доносилось даже шума морского прибоя, да и вообще нигде не видно было моря. Заснувшая деревня выглядела как и любая другая и никак не походила на то, что он себе представлял, вспоминая об устрицах, белом вине и обрывистом береге у океана.

Он испытывал беспричинное чувство разочарования. Встреча на вокзале уже немного его охладила. Но ему не в чем было упрекнуть Даньелу. Тот хорошо знал местные условия и, без сомнения, прослужил здесь не один год. Разыгрались трагические события, которые он старался в меру своих сил прояснить, а тут заявился из Парижа без всякого предупреждения Мегрэ и хочет доказать ему, что он ошибается.

Следователь тоже должен быть недоволен. Но ни тот ни другой не могут ему это показать; они должны быть с ним вежливы, должны дать ему для ознакомления протоколы допросов. Мегрэ понимал, что он вмешивается не в свое дело, и поэтому сам задавался вопросом: что же заставило его пуститься в такое путешествие?

Он слышал шаги, голоса: это, конечно, возвращались домой те самые игроки в карты. А потом к нему подскочила какая-то желтая собака, потерлась о его ноги, и Мегрэ вздрогнул от неожиданности.

Когда он открыл дверь гостиницы, там горела только одна лампа и хозяин за стойкой расставлял стаканы и бутылки. Он был без пиджака и жилета. Темные брюки сползали с его толстого живота, а засученные рукава рубашки открывали большие волосатые руки.

— Удалось что-нибудь обнаружить?

Он считал себя великим хитрецом и воображал, будто он — самая важная персона в деревне.

— Мне кажется, — сказал комиссар, — что Леони Бирар не очень-то любили.

— Бирар была сущая ведьма. Она умерла. Душа ее отлетела к Богу или, вернее, к черту, но, как бы то ни было, я в жизни не встречал женщины злее. А я ведь знаю ее с тех самых пор, когда у нее еще болтались косы за спиной и мы вместе ходили в школу. Она была… постойте… на три года старше меня. Да. А мне сейчас шестьдесят четыре. Значит, ей было шестьдесят шесть. Но уже в двенадцать лет она была гадюкой…

— Я не могу понять… — начал Мегрэ.

— Вы многого здесь не поймете при всей вашей проницательности, позвольте вам заметить.

— Я не могу понять… — снова начал Мегрэ, как бы говоря сам с собой. — Раз ее все так ненавидели, почему они ожесточились против учителя? Ведь даже если он ее убил, то…

— Избавление? Вы это хотите сказать?

— Вроде.

— Вы забываете одно: Леони Бирар была уроженкой здешних мест. Это как в семье. Можно ненавидеть друг друга, и никому до этого нет дела. Но если вмешивается посторонний, то все меняется. Леони ненавидели. Но Гастена и его жену ненавидят еще больше.

— Его жену?

— Ее особенно.

— Почему? Что она сделала?

— Здесь — ничего.

— Почему здесь?

— В конце концов все становится явным, даже в такой глуши, как у нас. Мы не любим, чтобы к нам посылали людей, которые неугодны в другом месте. Уже не первый раз Гастены замешаны в трагической истории…

На него любопытно было посмотреть со стороны, когда он стоял вот так, опираясь локтями на стойку. Ему очень хотелось поговорить, но всякий раз, произнеся фразу, он пытливо всматривался в лицо Мегрэ, желая убедиться в произведенном эффекте. Он был готов снова и снова начать свой рассказ, если с ним будут спорить, — ну ни дать ни взять тот самый крестьянин, который торгует пару быков на ярмарке.

— Значит, вы ничего не знаете?

— Я знаю только то, что Леони Бирар была убита выстрелом из карабина.

— И ради этого вы пустились в путь!

Он по-своему издевался над Мегрэ.

— И даже из любопытства не заехали в Курбевуа?

— А мне следовало?

— Вам бы там рассказали премиленькую историю. Прошло много времени, прежде чем мы всё узнали. Только два года назад жители Сент-Андре узнали об этом.

— Какую историю?

— А вот какую… Госпожа Гастен работала учительницей вместе со своим мужем. Работали они в одной школе, она учила девочек, а он — мальчиков.

— Знаю.

— Вам говорили о господине Шевассу?

— Чем он занимается, этот Шевассу?

— Он тамошний муниципальный советник. Красивый парень, высокий, крепкий, черноволосый, и говорит с южным акцентом. У него была жена. И вот однажды после уроков госпожа Шевассу стреляет на улице в учительницу и ранит ее в плечо. Вы догадываетесь почему? Потому, что ей стало известно, что ее муж и госпожа Гастен, так сказать, неравнодушны друг к другу. Ее вроде бы оправдали, Гастенам же пришлось уехать из Курбевуа, и у них появился вкус к тихой, мирной сельской жизни.

— Я не вижу никакой связи между этой историей и смертью Леони Бирар.

— Может, связи и нет.

— Из всего, что вы мне рассказали, не следует, будто Жозеф Гастен совершил что-то дурное.

— Он — обманутый муж. — Луи самодовольно улыбался. — Конечно, не он один. В деревне у нас таких много. Ну уж ладно… Тереза покажет вашу комнату. А вы скажите ей, в котором часу подать вам наверх горячую воду.

— Благодарю. Спокойной ночи.

— Тереза!

Тереза первая поднялась по лестнице с выщербленными ступеньками, свернула в коридор, оклеенный обоями с цветочками, и открыла дверь.

— Разбудите меня часов в восемь, — попросил Мегрэ.

Она молча стояла на месте и смотрела на него так, будто хотела ему что-то сказать. Он посмотрел на нее внимательнее:

— Я где-то вас видел, верно?

— Вспомнили?

Он не признался, что не припомнил ее.

— Мне бы хотелось, чтоб вы ничего не рассказывали здесь об этом.

— Вы не здешняя?

— Нет, я отсюда, но когда мне было пятнадцать лет, я уехала в Париж на заработки.

— Вы и в самом деле там работали?

— Четыре года.

— Что же потом?

— Раз вы меня там видели, значит, все знаете. Комиссар Приоле может сказать вам, что я не брала бумажника. Его утащила моя подружка Люсиль, а я ничего об этом не знала…

И тогда Мегрэ вспомнил, где он ее видел. Однажды, как бывало не раз, он зашел в комнату к своему сослуживцу, комиссару Приоле, начальнику бригады полиции нравов. У него на стуле сидела брюнетка с растрепанной прической и, вытирая глаза, всхлипывала. Что-то в ее бледном, болезненном лице привлекло внимание Мегрэ.

— В чем она провинилась? — спросил он у Приоле.

— Обычная история. Девчонка когда-то болталась на Севастопольском бульваре. Позавчера коммерсант из Безьера обратился к нам с жалобой, что его обчистили, и точно описал злоумышленницу. Вчера вечером мы схватили ее в одном из кабачков на улице Лапп.

— Это не я! — всхлипнула девушка. — Клянусь вам своей матерью, что я не брала бумажника…

Мужчины обменялись понимающими взглядами.

— А как твое мнение, Мегрэ?

— До этого ее ни разу не задерживали?

— Нет.

— Из каких она мест?

— Откуда-то из департамента Шаранты. Они часто разыгрывают в полиции подобные комедии.

— Ты уже задержал ее подружку?

— Пока нет.

— А почему ты не отправишь эту назад, в деревню?

Приоле повернулся к ней и спросил:

— Ты хочешь вернуться обратно в деревню?

— Но только с условием, что они там ничего не узнают…

И вот теперь, пять или шесть лет спустя, Мегрэ снова встретил ее, такую же бледную, с такими же большими темными глазами, которые с мольбой смотрели на него.

— Луи Помель женат? — спросил он тихо.

— Вдовец.

— Он хорошо к тебе относится?

Она утвердительно кивнула.

— Он знал о твоих похождениях в Париже?

— Нет. Он не должен знать об этом. Вот уже несколько лет он обещает мне жениться и рано или поздно сделает это.

— Тереза! — послышался снизу голос хозяина.

— Сейчас иду! — И, обращаясь к Мегрэ: — Вы ему ничего не скажете?

Он кивнул и ободряюще улыбнулся:

— Не забудь подать мне горячую воду в восемь часов утра.

Он был даже доволен, что снова встретил ее здесь: с ней он чувствовал себя более уверенно, словно встретил старую добрую знакомую.

И все остальные, которых он видел хотя бы мельком, казались ему тоже давними знакомцами, потому что и у него в деревне был вечно подвыпивший помощник полицейского, были и картежники — но в его время играли в пикет, а не в джокер, — был и почтальон, считавший себя важной птицей, был и трактирщик, знавший секреты всех и вся.

Их лица врезались ему в память еще с детских лет, и только теперь он ясно отдавал себе отчет, что знал их плохо.

Раздеваясь, он услышал шаги Помеля, который сначала поднялся по лестнице, а потом копошился в соседней комнате.

Наконец Мегрэ кое-как устроился на двух огромных перовых перинах. Он узнавал давно забытые деревенские запахи сена и плесени и, должно быть, из-за этих чертовых перин сильно вспотел.

На рассвете сквозь сон он услышал мычание стада коров, проходившего мимо гостиницы, и все прочие шумы и звуки, которые можно услыхать только в деревне. Вскоре застучал молот в кузнице. Кто-то внизу распахнул ставни. Мегрэ открыл глаза, увидел яркое — куда ярче, чем накануне в Париже, — солнце, встал и надел брюки.

Надев на босу ногу ночные туфли, он спустился вниз и на кухне увидел Терезу. От нее приятно пахло парным молоком. Босая, простоволосая, накинув прямо на ночную рубашку некое подобие халата с разводами, она варила кофе.

— Еще нет восьми часов. Только половина седьмого. Не хотите ли выпить чашечку кофе? Через пять минут все будет готово.

Помель, небритый, неумытый, как и комиссар в ночных туфлях на босу ногу, тоже спустился вниз:

— Я думал, вы встанете не раньше восьми.

Стоя у плиты, они выпили кофе из толстых фаянсовых чашек.

На площади собралось несколько женщин в черном, с корзинками и кошелками в руках.

— Чего они ждут? — спросил Мегрэ.

— Автобуса. Сегодня базарный день в Ла-Рошели.

Было слышно, как в корзинках кудахтали куры.

— А кто теперь ведет уроки в школе?

— Вчера занятий не было. А сегодня утром должен приехать автобусом из Ла-Рошели заместитель. Он будет ночевать у нас, в задней комнате, поскольку вы занимаете переднюю.

Мегрэ поднялся к себе наверх как раз в ту минуту, когда автобус остановился на площади и из него вышел молодой человек скромного вида, с большим чемоданом в руке. По всей вероятности, это был учитель.

Поставив на крышу свои корзинки, женщины уселись внутри автобуса. В дверь постучала Тереза:

— Горячая вода, господин комиссар!

Глядя в сторону, Мегрэ спросил словно между прочим:

— Ты тоже думаешь, что Гастен убил Леони?

Прежде чем ответить, она оглянулась на полуоткрытую дверь и прошептала:

— Не знаю.

— Ты не веришь этому?

— На него это не похоже. Но здесь, видите ли, все хотят, чтобы убийцей был он.

Теперь он прекрасно понимал, что необдуманно взялся за трудное, почти неразрешимое дело.

— Кто был заинтересован в смерти старухи?

— Не знаю. Говорят, что она лишила наследства свою племянницу, когда та вышла замуж.

— Кому же достанутся ее деньги?

— Наверно, приходскому совету. Она часто меняла свое завещание… А может быть, Марии-польке…

— Тереза! — позвал ее хозяин снизу, как и вчера вечером.

Не следовало ее задерживать больше. Помель был, по-видимому, недоволен. Возможно, он ревновал. Или просто боялся, что она слишком много расскажет комиссару.

Когда Мегрэ спустился вниз, молодой учитель уже завтракал и, завидев комиссара, с любопытством посмотрел на него.

— Что прикажете вам подать, господин комиссар?

— Есть у вас устрицы?

— При мертвой зыби их не бывает.

— И сколько это продлится?

— Дней пять-шесть.

С самого отъезда из Парижа он мечтал об устрицах, но, видимо, ему так и не удастся их отведать.

— У нас есть суп. Можно также приготовить вам яичницу с ветчиной.

Есть он ничего не стал, только выпил у порога гостиницы вторую чашку кофе, разглядывая залитую солнцем площадь и два серых силуэта, которые мелькали за стеклами кооператива Шаранты.

Он раздумывал, стоит ли разрешить себе выпить стаканчик белого вина, чтобы перебить вкус этого ужасного кофе, когда поблизости раздался веселый возглас:

— Комиссар Мегрэ?

Какой-то маленький, щупленький и очень подвижный человечек с молодым лицом и задорным взглядом, хотя ему уже перевалило за сорок, решительно протянул ему руку.

— Доктор Брессель, — представился он. — Лейтенант сказал мне вчера, что вас ждут. Я пришел предложить вам свои услуги, прежде чем я начну прием. Через час у меня в приемной будет уйма народу.

— Не выпьете ли вы чего-нибудь?

— С удовольствием, но только у меня. Это совсем рядом.

— Я знаю.

Мегрэ пошел вслед за ним в дом, сложенный из серого камня. Все остальные дома в деревне были побелены: одни ослепительно белые, другие слегка кремовые, а розовые черепичные крыши придавали всей деревне веселый вид.

— Входите! Что бы вы хотели выпить?

— С самого отъезда из Парижа я мечтаю об устрицах и местном белом вине, — признался Мегрэ. — Что касается устриц, то мне уже сказали, что я должен о них забыть.

— Арманда! — позвал доктор. — Подай нам бутылку белого вина. Ту самую, из красного шкафчика… — И, распорядившись, пояснил Мегрэ: — Арманда — моя сестра. С тех пор как я овдовел, она ведет мое хозяйство. У меня два сына, один учится в лицее в Нуаро, второй на военной службе. Ну, как вам нравится Сент-Андре?..

У него было такое выражение лица, будто все его забавляло.

— Я совсем забыл, что вам вряд ли удалось много увидеть. Постойте! В качестве образчика вы уже видели этого пройдоху Помеля, который раньше работал на ферме, а потом женился на вдове — владелице «Уютного уголка». Она была на двадцать лет старше Луи и любила выпить. А так как она была ревнива как черт и деньги принадлежали ей, то он убивал ее малыми дозами вина. Вам понятно? Он давал ей вино с утра, и частенько сразу же после завтрака она укладывалась в постель. Так она протянула семь лет. Печень ее превратилась в камень, и наконец он смог ей устроить пышные похороны. После этого он сменил несколько служанок. Они уходили от него одна за другой, и только Тереза все еще держится…

В комнату вошла сестра доктора — скромная, незаметная женщина. Она внесла на подносе бутылку и два хрустальных стакана. Мегрэ показалось, что она здорово смахивает на служанку кюре.

— Моя сестра. Комиссар Мегрэ.

Уходя, она пятилась назад, и это как будто тоже забавляло доктора.

— Арманда никогда не была замужем. Я почти уверен, что всю жизнь она ждала, когда я стану вдовцом. Сейчас у нее есть, в конце концов, свой дом и она может баловать меня так, как она баловала бы своего мужа.

— Что вы можете мне сказать о господине Гастене?

— Неудачник.

— Почему?

— Потому что дело, которому он служит, заранее обречено на провал, а подобные люди — всегда неудачники. Никто их за это не уважает. Он пытается научить чему-нибудь банду юных шалопаев, которых их родители предпочли бы держать на ферме. Он даже пытался заставить их мыться. Был, помнится, такой случай: он отослал домой одного ученика с удивительно грязной и вшивой головой… Через четверть часа прибежал разъяренный папаша и чуть не бросился на него с кулаками…

— Его жена действительно больна?

— По правде говоря, она не больна, но и не здорова. Видите ли, я сам не очень верю в медицину. Госпожа Гастен съедает сама себя. Она испытывает угрызения совести, с утра до вечера упрекая себя в том, что сделала мужа несчастным.

— Из-за Шевассу?

— Вы уже в курсе дела? Да, из-за Шевассу. Она его по-настоящему любила. Как говорится, всепоглощающая страсть… Увидев ее, вы просто не поверите этому, ибо это самая обыкновенная женщина, похожая на своего мужа как сестра на брата. По-видимому, в этом-то и кроется все несчастье. Они слишком похожи друг на друга. А Шевассу, грубый жизнелюбец, здоровый как бык, делал с ней все, что хотел.

— Как она относилась к Леони Бирар?

— Они видели друг друга только через окна, дворы и сады. Иногда Леони показывала ей, как и всем прочим, язык. Но самое удивительное во всей этой истории, пожалуй, то, что здоровенная Леони была убита маленькой пулей, пущенной из детского ружья… Есть и еще невероятные совпадения. Пуля попала именно в ее левый глаз, которым она ничего не видела вот уже много лет. Что вы на это скажете?

Доктор поднял стакан. Легкое сухое вино с зеленоватым отливом отдавало особым привкусом местных виноградников.

— За ваше здоровье! Все они будут ставить вам палки в колеса. Не верьте ничему, что будут вам говорить родители или их дети. Приходите ко мне, как только пожелаете, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы помочь вам.

— Вы их не любите?

В глазах доктора промелькнула усмешка, и он произнес:

— Я их просто обожаю, но они такие нудные!

Глава 3

Опять Шевассу

Распахнутая дверь мэрии выходила прямо в коридор с белыми, свежевыкрашенными маслом стенами, на которых были приколоты кнопками разные административные объявления. Некоторые из них — например, объявление о срочном заседании муниципального совета — были написаны от руки круглым почерком. Возможно, писал их сам учитель. Серый пол, выложенный плитками, такая же серая деревянная мебель… Дверь направо вела, очевидно, в зал заседаний, где стояли бюст Марианны[1] и флаг, а полуоткрытая дверь налево — в канцелярию. В пустой комнате стоял запах выкуренных сигар. Лейтенант Даньелу, превративший в последние дни канцелярию в свой главный штаб, еще не приходил.

На другом конце коридора, как раз напротив входной двери, была раскрыта настежь двустворчатая дверь, ведущая во двор, в самой середине которого росла липа. Там же, во дворе, приютилось низкое здание школы; в трех его окнах виднелись лица мальчишек и девчонок, а позади них — новый учитель, которого комиссар Мегрэ уже видел в гостинице.

Всюду царила тишина, и лишь из кузницы доносились частые удары молота о наковальню. В глубине двора виднелись дощатые изгороди, зеленеющие сады с распускающейся сиренью, белые и желтые домики, раскрытые всюду окна…

Мегрэ свернул налево и направился к дому учителя Гастена. Когда он поднял руку и хотел уже постучать в дверь, она неожиданно отворилась, и Мегрэ очутился на пороге кухни. Там, склонившись над тетрадью, сидел за столом, покрытым клеенкой, мальчуган в очках.

Оказалось, что дверь ему отворила мадам Гастен. Она увидела в окно, как он остановился во дворе, посмотрел по сторонам и медленно направился к ним.

— Я еще вчера узнала о вашем приезде, — сказала она, отступая в сторону, чтобы пропустить его. — Входите, господин комиссар. Если бы вы только знали, как я вам рада!

Она вытерла мокрые руки о передник и обратилась к сыну, который так и не поднял головы и вроде бы не замечал посетителя: — Жан-Поль, почему ты не поздоровался с господином комиссаром?

— Здравствуйте.

— Поднимись в свою комнату.

Кухня была очень маленькая, и, несмотря на раннее утро, в ней было необыкновенно чисто и уютно.

Юный Гастен молча взял книгу и, пройдя по коридору, стал подниматься по лестнице.

— Проходите сюда, господин комиссар.

Они прошли через коридор в комнату, служившую гостиной, которой, видимо, никогда не пользовались. У стены стояло пианино, круглый дубовый стол, кресла с кружевными салфеточками под голову, на стенах висели фотографии, и всюду были расставлены разные безделушки.

— Садитесь, пожалуйста.

В доме было четыре комнаты, но все такие маленькие, что Мегрэ сразу же почувствовал себя огромным, нескладным, и, может, поэтому ему показалось, что он попал внезапно в нереальный мир.

Ему говорили, что мадам Гастен похожа на мужа, но он никогда бы не подумал, что настолько. Их действительно можно было принять за брата и сестру. Такие же жидкие, неопределенного цвета волосы, какое-то вытянутое вперед лицо, светлые близорукие глаза… И ребенок, в свою очередь, был некоей искаженной копией собственных родителей.

Интересно знать, что он там, наверху, делает: подслушивает их разговор или опять уткнулся в тетрадь? Ему было тринадцать лет, а выглядел он маленьким старичком или, точнее, человеком вне возраста.

— Я запретила ему идти сегодня в школу, — объяснила мадам Гастен, закрывая дверь. — Мне кажется, что так будет лучше. Вы же знаете, как жестоки бывают дети…

Если бы Мегрэ поднялся, то наверняка бы заполнил всю комнату, поэтому он неподвижно сидел в кресле, жестом пригласив собеседницу последовать его примеру: слишком уж было утомительно смотреть на нее снизу вверх.

Угадать ее возраст было почти невозможно. Точь-в-точь как у сына. Мегрэ знал, что ей не больше тридцати четырех лет, но ему редко приходилось видеть женщину, настолько лишенную всякой женственности. Под платьем какого-то унылого цвета угадывалось тощее, изможденное, чуть сгорбившееся тело. Кожа у нее в деревне не загорела, а приобрела сероватый оттенок. Даже голос был какой-то устало-погасший.

Она попыталась улыбнуться, робко протянула руку и, взяв Мегрэ за плечо, еле слышно произнесла:

— Я так вам благодарна, что вы ему поверили!

Он не мог ей признаться, что и сам еще не знает, почему он вдруг решил поехать сюда: может, в этом повинно весеннее солнце над Парижем, а может, воспоминание об устрицах и белом вине…

— Если бы вы только знали, господин комиссар, как я себя упрекаю! Ведь это я виновата во всем, что здесь произошло. Я испортила жизнь и ему, и нашему сыну… Я стараюсь искупить свою вину. Я ведь очень сильная…

Он испытывал примерно такое же чувство неловкости, как если бы пришел невзначай в дом, где лежал покойник, и не знал бы, что сказать. Он попал в особую среду, в своего рода одинокий особняк, вокруг которого кипели и клокотали деревенские страсти.

Все трое — Гастен, его жена и их сын — настолько отличались от всех прочих обитателей, что комиссар хорошо понимал, почему здешние крестьяне не доверяют им.

— Я не знаю, чем все кончится, — продолжала она, вздохнув, — но я не могу поверить в то, что суд может приговорить невиновного. Это такой необыкновенный человек! Вы видели его, однако вы его не знаете… Скажите, как он чувствовал себя вчера вечером?

— Хорошо. И очень спокойно.

— Правда, что ему надели наручники на перроне?

— Нет. Он сам пошел за двумя полицейскими.

— И много было там народу?

— Все прошло тихо и незаметно.

— Как вы думаете, может, ему что-то нужно? У него ведь слабое здоровье. Он не из крепышей…

Она не плакала. Она, наверно, столько пролила в жизни слез, что больше их и не осталось. У окна, как раз над ее головой, висела фотография молодой девушки, почти толстушки, и Мегрэ не мог оторвать от нее глаз, спрашивая себя: неужели она и в самом деле была когда-то такой — со смеющимися глазами и с ямочками на щеках?..

— Да, — вздохнула она, — тогда я была молода…

Рядом с этой фотографией висела другая — фотография Гастена. Он почти не изменился, с той только разницей, что тогда он носил довольно длинные волосы, как у художников, и, конечно, писал стихи.

— Вам уже рассказали? — пробормотала она, бросив настороженный взгляд на дверь.

И он почувствовал, что именно об этом она и хотела рассказать, что именно об этом она и думала с тех пор, как он приехал, что именно это и было для нее самым важным.

— Вы говорите о том, что произошло в Курбевуа?

— Да, о Шарле…

Спохватившись, она покраснела, как будто произнесла запретное имя.

— Шевассу?

Она утвердительно кивнула.

— Я все еще спрашиваю себя, как это могло случиться. Я столько выстрадала, господин комиссар!.. И я хотела бы, чтобы мне объяснили! Видите ли, я не плохая женщина. Я познакомилась с Жозефом, когда мне было пятнадцать лет, и сразу же поняла, что выйду за него замуж. Мы вместе готовили нашу будущую жизнь. Мы оба решили, что будем учить детей.

— Эту мысль подал вам он?

— Думаю, что да. Он умнее меня. Это человек с головой. Но он очень скромен, и люди не всегда это понимают. Мы получили наши дипломы в один и тот же год и поженились; с помощью влиятельной кузины мы оба получили назначение в Курбевуа.

— Вы полагаете, что все это имеет отношение к тому, что здесь произошло во вторник?

Она взглянула на него с удивлением. Ему не следовало было прерывать ее, так как она могла растеряться и стать в тупик.

— Во всем виновата я… — Нахмурившись, она постаралась пояснить свои слова: — Если бы не случилось того, что было в Курбевуа, мы не приехали бы сюда. Там Жозеф пользовался общим уважением, ибо городские жители куда более современны, нежели здешние. Он преуспевал там. У него было будущее.

— А вы?

— Я тоже. Он помогал мне, давал советы. А потом наступил день, когда я будто сошла с ума. Я и теперь себя спрашиваю: что же тогда со мной случилось? Ведь я не хотела этого, боролась с собой. Даже дала себе клятву, что никогда не позволю поступить так… А когда приходил Шарль…

Она снова покраснела, будто боясь, что рассказ ее неприятен Мегрэ.

— Простите меня… Я не думаю, что это была любовь… ведь я люблю и всегда любила Жозефа. Я была как в лихорадке и забывала обо всем на свете, даже о нашем сыне, который был еще крошкой… Я могла его бросить, господин комиссар. Я и в самом деле надумала бросить их обоих и уехать куда глаза глядят… Вы понимаете меня?

Он не решился сказать ей, что история ее весьма банальна. Ведь ей так хотелось верить, что это что-то из ряда вон выходящее, что она должна истязать себя, упрекать, упрекать…

— Мадам Гастен, вы католичка?

— Да, до встречи с Жозефом я была католичкой, как и мои родители. Но он верит только в науку и в прогресс. Он ненавидит священников.

— Вы перестали посещать церковь?

— Да.

— После того, что произошло?

— Я не могла туда ходить. Мне казалось, что я предала бы его опять… Когда мы приехали сюда, я думала, что мы сможем начать новую жизнь. Местные жители, как это всегда бывает в деревнях, смотрели на нас с недоверием. Но я была уверена, что в один прекрасный день они оценят достоинства моего мужа. Потом история в Курбевуа каким-то образом стала здесь известна, и даже ученики перестали его уважать. Я же говорила вам, что во всем виновата я…

— Не случались ли у вашего мужа столкновения с Леони Бирар?

— Случались… Ведь он секретарь мэрии, а эта женщина умела доводить людей до белого каления… Речь шла о пособии. Жозеф всегда был очень пунктуален. Он знает свой долг и отказывался подписывать липовые справки…

— Она знала, что у вас произошло?

— Как и все.

— Она и вам показывала язык?

— Когда я проходила мимо, она выкрикивала мне всякие грязные слова. Я старалась обходить ее дом стороной. Она не только высовывала мне язык, но и… Впрочем, это детали. И все-таки трудно поверить, что такая старая женщина… Да… Жозефу никогда не приходило в голову убить ее за все ее пакости. Он вообще никого не мог бы убить. Вы видели его. Это очень добрый человек, он хотел, чтобы все были счастливы…

— Расскажите мне о вашем сыне.

— Что я могу вам рассказать? Он похож на отца. Это спокойный ребенок, усидчивый, развитой не по возрасту. Он не первый в классе лишь только потому, что иначе мужа обвинили бы в том, будто он потакает своему сыну. Жозеф нарочно занижает ему оценки. Он все понимает. Мы объяснили ему, почему надо так поступать.

— Он знает о том, что случилось в Курбевуа?

— Мы никогда ему об этом не говорили. Но его товарищи наверняка не упустили такой возможности. А он делает вид, что ничего не знает.

— Он играет с детьми?

— Сначала играл. Но в течение последних двух лет, когда жители деревни ополчились на нас, он предпочитает сидеть дома. Много читает. Я учу его играть на пианино. Для своего возраста он уже довольно хорошо играет.

Окно в комнате было закрыто, и Мегрэ стало душно. Он спрашивал себя: уж не превратился ли он в какую-нибудь старую фотографию, засунутую в толстый пыльный альбом?

— Ваш муж вернулся домой во вторник вскоре после десяти часов?

— Да… кажется, да… Меня столько раз допрашивали на разные манеры, так хотели добиться от меня противоречивых показаний, что теперь я уже ни в чем не уверена. Как правило, во время перемены он забегает на минутку на кухню и выпивает чашку кофе. В это время я бываю обычно наверху.

— Он не пьет вина?

— Никогда. И не курит.

— Во вторник он не приходил домой во время перемены?

— Он сказал, что не приходил. Я подтвердила его слова, так как он никогда не лжет. А потом выяснилось, что он заходил позже…

— И вы это отрицали?

— Я была уверена, что это так, господин Мегрэ. Позже я вспомнила, что видела на столе в кухне его грязную чашку. Я не знаю, приходил ли он во время перемены или позже.

— Мог он пройти в сарай для садовых инструментов так, чтобы вы его не видели?

— Наверху, в той комнате, где я была, окно не выходит на огород.

— Вы могли видеть дом Леони Бирар?

— При желании могла…

— Вы слышали выстрел?

— Я ничего не слышала. Окно было закрыто. Я стала страшно зябкой… Впрочем, я всегда была такой. И во время перемен, даже летом, я закрываю окна, чтобы не слышать шума.

— Вы мне сказали, что здешние люди не любят вашего мужа. Я хочу уточнить, есть ли в деревне люди, которые особенно рьяно настроены против вашего мужа?

— Конечно. Помощник полицейского.

— Тео?

— Да, Тео Кумар. Он живет сразу за нами. Наши сады соприкасаются. С утра он пьет белое вино у себя в погребе, а с десяти или одиннадцати часов идет к Луи и там пьет до вечера.

— Он ничем не занимается?

— У его родителей большая ферма. Он никогда в жизни не работал. Однажды в полдень, когда Жозеф и Жан-Поль были в Ла-Рошели, он пришел к нам в дом, часа в четыре. Я была наверху, переодевалась. Я услышала тяжелые шаги на лестнице. Это был Тео… пьяный. Он открыл дверь и начал смеяться. Потом стал приставать ко мне. Я стала отбиваться, расцарапала ему в кровь лицо. Он принялся ругаться, говоря, что такая женщина, как я, не должна важничать. Я открыла окно и пригрозила, что позову на помощь. Наконец он ушел. С тех пор он ни разу не сказал мне ни слова… Это он наблюдает за порядком в деревне. Наш мэр, господин Рато, все время занят своими делами и в мэрии бывает только в дни совещаний. Тео по своему усмотрению вершит все дела, оказывает всяческие услуги и всегда готов подписать любую бумажку…

— Вы не знаете, был ли он во вторник утром у себя в саду, как он говорит?

— Если он это говорит, то так и есть. Другие должны были его видеть. Правда, если он попросит их соврать в свою пользу, они не задумываясь сделают это.

— Вас не огорчит, если я поболтаю немного с вашим сыном?

Она покорно встала, открыла дверь:

— Жан-Поль! Иди сюда.

— Зачем? — раздался голос наверху.

— Комиссар Мегрэ хочет поговорить с тобой.

Послышались нерешительные шаги. В проеме двери появился мальчик с книгой в руке и, остановившись, исподлобья поглядел на Мегрэ.

— Подойди поближе. Ты же не боишься меня?

— Я никого не боюсь.

У него был почти такой же глуховатый голос, что и у матери.

— Ты был в классе во вторник утром?

Он сначала посмотрел на комиссара, потом на мать, как бы спрашивая себя, должен ли он отвечать даже на такой невинный вопрос.

— Можешь отвечать, Жан-Поль. Комиссар Мегрэ на нашей стороне.

Она вскинула взгляд на Мегрэ, как бы извиняясь за свои слова. Не отвечая, мальчик кивнул.

— Что случилось после перемены?

Снова молчание. Мегрэ преобразился в монумент терпения.

— Ты, конечно, хочешь, чтобы твоего отца выпустили из тюрьмы и чтобы нашли настоящего преступника.

Нелегко было рассмотреть через толстые стекла очков выражение его глаз. Он не отводил глаза в сторону, напротив, пристально смотрел в лицо своему собеседнику, и на его худеньком лице не дрогнул ни единый мускул.

— Пока мне известно только то, что говорят другие.

— Маленькая, самая незначительная деталь может навести меня на след. Сколько всего учеников в школе?

— Отвечай, Жан-Поль, — И он нехотя ответил:

— Всех тридцать два.

— Что значит «всех»?

— Маленьких и больших. Всех, кто записан.

Мать пояснила:

— Всегда есть отсутствующие. Иногда во время полевых работ в классе бывает человек пятнадцать, и нам не всегда удается послать полицейского к родителям.

— У тебя есть товарищи?

— Нет, — коротко ответил он.

— Неужели во всей деревне у тебя нет ни одного приятеля?

Тогда, как бы бросая вызов, он заявил:

— Я сын школьного учителя.

— И поэтому они тебя не любят.

Он промолчал.

— Что же ты делаешь во время перемен?

— Ничего.

— Ты не приходишь домой к маме?

— Нет.

— Почему?

— Потому что отец этого не хочет.

Мадам Гастен опять пояснила:

— Он не хочет выделять своего сына среди других учеников. Если Жан-Поль будет приходить домой во время перемен, то нельзя будет отказать в этом и сыну полицейского, и сыну мясника…

— Понимаю. Ты помнишь, что твой отец делал во вторник во время перемены?

— Нет.

— Он присматривает за детьми?

— Да.

— Твой отец всегда стоит посередине двора?

— Иногда стоит.

— В ту перемену он заходил домой?

— Не знаю.

Мегрэ редко приходилось допрашивать такого строптивого субъекта. Если бы перед ним был взрослый, он наверняка бы рассердился, и мадам Гастен это почувствовала. Стоя рядом с сыном, она как бы старалась защитить его, примирительно положив ему на плечо руку.

— Отвечай вежливо комиссару, Жан-Поль.

— А я и отвечаю вежливо.

— В десять часов вы все вернулись в класс. Подошел ли твой отец к доске?

Сквозь оконные занавески он видел здание школы и часть этой доски с написанными на ней мелом словами.

— Может, и подошел.

— Это был какой урок?

— Урок грамматики.

— Кто-то постучал в дверь?

— Может, и постучал.

— Ты не уверен в этом? Ты видел, как вышел твой отец?

— Не помню.

— Послушай… Когда учитель выходит из класса, ученики обычно вскакивают с мест, начинают смеяться и баловаться.

Жан-Поль молчал.

— Разве во вторник так не было?

— Не помню.

— Ты выходил из класса?

— Зачем?

— Ты мог пойти в уборную. Я вижу, что она находится во дворе.

— Нет, я не ходил туда.

— А кто подходил к окну?

— Не знаю.

Теперь Мегрэ встал и, сунув руки в карманы, крепко их сжал.

— Послушай…

— Я ничего не знаю. Я ничего не видел. Мне нечего вам рассказать! — выпалил вдруг мальчик и, выскочив из комнаты, взбежал по лестнице. Слышно было, как наверху хлопнула дверь.

— Не сердитесь на него, господин комиссар. Представьте себя на его месте. Вчера лейтенант допрашивал его больше часа, а когда Жан-Поль пришел домой, он не сказал мне ни слова, бросился на кровать и пролежал там до вечера с широко раскрытыми глазами.

— Он любит отца?

Она не совсем поняла смысл его вопроса.

— Я хочу сказать: любит ли он отца, восхищается ли он своим отцом? Или он любит больше вас? С кем — с вами или с ним — он более откровенен?

— Он ни с кем не откровенен. Конечно, мне он больше доверяет…

— Как он реагировал на арест отца?

— Он был таким же, каким вы его видели.

— Он не плакал?

— С самого раннего детства я не видела, чтобы он плакал.

— Когда у него появился карабин?

— Мы подарили ему карабин к Рождеству.

— Он часто им пользуется?

— Время от времени он отправляется гулять с карабином в руках, как заправский охотник, но я думаю, что стреляет он редко. Как-то раз он прикрепил мишень к липе, которая растет на дворе, но муж объяснил ему, что этим он портит дерево.

— Я думаю, что если бы во вторник он выходил из класса в то время, когда вашего мужа там не было, то его товарищи непременно заметили бы это. Верно?

— Конечно.

— И сказали бы об этом.

— Вы думаете, что Жан-Поль…

— Я обязан думать обо всем. Кто из учеников утверждает, что видел, как ваш муж выходил из сарая?

— Марсель Селье.

— Чей он сын?

— Сельского полицейского, который одновременно и жестянщик, и электрик, и водопроводчик. При случае он даже чинит крыши.

— Сколько лет Марселю Селье?

— Столько же, сколько и Жан-Полю, с разницей в два или три месяца.

— Это хороший ученик?

— Он и мой сын лучшие ученики в классе. Чтобы не создалось впечатления, что муж выделяет Жан-Поля, предпочтение всегда отдается Марселю. Его отец — умный, трудолюбивый человек. Мне кажется, что они хорошие люди… Вы на него сердитесь?

— На кого?

— На Жан-Поля. Он вел себя с вами не очень-то вежливо. А я даже не предложила вам выпить чашечку кофе. Не хотите ли?

— Спасибо. Лейтенант, наверно, уже пришел, а я обещал повидаться с ним.

— Скажите, вы по-прежнему будете нам помогать?

— Почему вы меня об этом спрашиваете?

— Понимаете… мне кажется, что на вашем месте я была бы в затруднении. Вы приехали издалека, и то, что вы нашли здесь, так малопривлекательно…

— Я постараюсь сделать все, что смогу.

Он отошел к двери, опасаясь, как бы она опять не взяла его за руку и, не дай Бог, не поцеловала бы ее. Ему хотелось поскорее выйти во двор, почувствовать свежий деревенский воздух, услышать другие звуки, помимо усталого голоса жены учителя.

— Я, конечно, зайду к вам еще раз.

— Вы уверены, что ему ничего не надо?

— Если ему что-либо понадобится, я дам вам знать.

— Может быть, надо нанять адвоката?

— Сейчас этого не требуется.

В тот момент, когда он, не оглядываясь, проходил по двору, застекленная школьная дверь распахнулась на обе половины и стайка ребят с криком высыпала на двор. Некоторые, увидев Мегрэ и зная, конечно, от своих родителей, кто он такой, остановились и принялись его с любопытством разглядывать.

Там были дети всех возрастов: и шестилетние мальчишки, и четырнадцати-пятнадцатилетние верзилы. Были там и девочки: они сбились в одну кучу в углу двора, как бы желая укрыться от мальчишек.

Через открытые в коридоре двери Мегрэ увидел повозку полицейского. Он подошел к канцелярии и постучал. Раздался голос Даньелу:

— Войдите!

Лейтенант, в расстегнутом кителе, со снятой портупеей, встал и пожал комиссару руку. Он расположился на месте Гастена, на столе были разложены бумаги и печати мэрии.

Мегрэ не сразу заметил толстую девушку с ребенком на руках, сидевшую в темном углу.

— Садитесь, господин комиссар. Буду готов к вашим услугам через несколько минут. Я решил пригласить еще раз всех свидетелей и опросить их более подробно.

Видимо, потому, что парижский комиссар приехал в Сент-Андре.

— Не хотите ли сигару?

— Благодарю. Я курю только трубку.

— Да, совсем забыл.

Сам он курил очень крепкие сигары и, разговаривая, пожевывал их.

— Разрешите? — И, обращаясь к девушке: — Вы говорите, что она обещала оставить вам все, что имела, включая и дом?

— Да. Обещала.

Казалось, будто она вовсе не понимала, что все это значит. Не понимала, вот и все! Поэтому-то и производила она впечатление совершенной дурочки.

Это была крупная, мужеподобная девушка, одетая в черное, с чужого плеча платье. В ее нечесаных волосах застряли клочки сена.

— Когда она вам это обещала?

— Уже давно.

Голубые глаза девушки были почти прозрачные. Она недовольно хмурила брови, стараясь понять, что от нее хотят.

— Что вы понимаете под словом «давно»? Год?

— Может, и год.

— Два года?

— Может, и два.

— С каких пор вы работали у Леони Бирар?

— Постойте… С тех пор, как у меня родился второй ребенок… Нет, третий…

— Сколько ему лет?

Пока она мысленно старалась сосчитать, губы у нее шевелились, будто она читала молитву.

— Пять лет.

— Где он находится сейчас?

— Дома.

— А сколько всего у вас детей?

— Трое. Один со мной, а старший в школе.

— Кто за ними присматривает?

— Никто.

Мужчины обменялись взглядами.

— Значит, вы работали у Леони Бирар около пяти лет. Разве она сразу же пообещала вам оставить свои деньги?

— Нет.

— Через два года? Через три?

— Да.

— Что «да»? Через два или три?

— Не знаю.

— Она не писала об этом бумагу?

— Не знаю.

— Вы не можете сказать, почему она вам это обещала?

— Чтобы позлить свою племянницу. Так она мне сказала.

— Навещала ли ее племянница?

— Никогда.

— Это мадам Селье, жена сельского полицейского?

— Да.

— А сельский полицейский заходил когда-нибудь к ней?

— Да.

— Они не ссорились?

— Нет.

— Зачем он приходил к ней?

— Он грозился составить протокол за то, что она выбрасывала очистки в окно.

— Они ссорились?

— Они ругались.

— Вы любили свою хозяйку?

Она с удивлением уставилась на него своими большими, круглыми, прозрачными глазами, будто мысль о том, что она могла любить или не любить кого-то, никогда не приходила ей в голову.

— Не знаю.

— Она хорошо к вам относилась?

— Она давала мне остатки.

— Остатки чего?

— Еды. И еще свои старые платья.

— Она платила вам регулярно?

— Немного.

— Что вы называете «немного»?

— Половину того, что мне платили другие, когда я работала у них. Но у нее я работала каждый день после полудня. Тогда…

— Вы присутствовали при ее ссорах с другими людьми?

— Она ссорилась почти со всеми.

— У себя дома?

— Она не выходила из дому и ругалась с людьми через окно.

— Что она кричала?

— Она орала на всю деревню обо всех их проделках и тайнах.

— Значит, ее все ненавидели?

— Наверно, так.

— Как вы думаете, был ли в деревне такой человек, который до того ненавидел ее, что решился на убийство?

— Значит, был, раз ее ухлопали.

— Но вы не догадываетесь, кто бы это мог сделать?

— Я думала, вы сами это знаете.

— Каким образом?

— Ведь арестовали же вы учителя.

— Вы думаете, что это он?

— Откуда мне знать?

— Разрешите задать ей вопрос, — вмешался Мегрэ, обращаясь к лейтенанту.

— Пожалуйста.

— Скажите, Тео, полицейский из мэрии, ладил с Леони Бирар?

Она задумалась.

— Как и все.

— Он знал, что она обещала не забыть вас в своем завещании?

— Я ему говорила про это.

— И как же он отнесся к этому?

Она не поняла его вопроса. Он снова повторил его:

— Что он ответил вам на ваши слова?

— Он сказал, что я должна попросить у нее бумагу.

— Вы так и сделали?

— Да.

— Когда?

— Давно.

— Она отказалась написать бумагу?

— Она сказала, что все в порядке.

— Что вы сделали, когда увидели ее мертвой?

— Я закричала.

— Сразу же?

— Как только увидела кровь. Я подумала сперва, что она в обмороке.

— Вы не лазили в ящики?

— В какие ящики?

Мегрэ кивнул лейтенанту, чтобы он кончал допрос. Тот поднялся:

— Спасибо, Мария. Если вы мне понадобитесь, я позову вас.

— Она не написала бумагу? — спросила девушка, стоя у двери с ребенком на руках.

— До сих пор мы ничего не нашли.

Тогда, повернувшись к ним спиной, она пробормотала:

— Я так и знала, что она меня надует.

Они видели, как она прошла мимо окна, недовольно ворча себе под нос.

Глава 4

Письма почтальонши

Лейтенант улыбнулся, словно извиняясь:

— Вы же сами видите! Я делаю все, что могу.

И это действительно было так. Он вел расследование с еще большим рвением: ведь теперь у него был помощник, да еще из прославленной парижской сыскной полиции, которая представлялась ему крайне авторитетной инстанцией.

Сам он был как бы на особом положении. Он принадлежал к известной тулузской семье; по настоянию родителей он прошел курс обучения в политехническом институте и окончил его с более или менее хорошим аттестатом. Но вместо того, чтобы стать военным или инженером, он предпочел поступить в полицию и еще два года изучал право.

У него была красивая жена из хорошей семьи, и все считали, что это одна из самых приятных супружеских пар в Ла-Рошели.

Он делал вид, будто прекрасно себя чувствует в мрачноватой обстановке мэрии, куда никогда не заглядывало солнце и где, по сравнению с ярким светом на улице, было почти совсем темно.

— Не так-то просто узнать, что они думают, — заметил он, раскуривая новую сигару.

В углу комнаты, прямо у стены, стояли шесть карабинов 22-го калибра. Четыре из них были совершенно одинаковы, а один — старого образца, с резным прикладом.

— Думаю, что теперь они все тут, голубчики. Ну а если и остались еще где-нибудь, мои люди найдут их сегодня же.

Он взял с каминной полки картонную коробочку, похожую на коробку для пилюль, и вынул оттуда кусочек расплющенного свинца.

— Я осмотрел его очень тщательно. В свое время я изучал баллистику, а в Ла-Рошели у нас нет эксперта. Это обыкновенная свинцовая пуля, которую иногда называют легкой пулей. Достигая цели, она расплющивается даже о сосновую доску. Поэтому оставленный такой пулей след мало что говорит следователю, тогда как пули другого образца позволяют точно установить, каким оружием пользовались в данном случае.

Мегрэ понимающе кивнул.

— Вы знакомы, господин комиссар, с карабином 22-го калибра?

— Более или менее.

Скорее менее, чем более, ибо он не припомнил ни одного преступления в Париже, совершенного с помощью такого оружия.

— Из него можно стрелять выборочно — короткими или длинными патронами. Короткие предназначены для стрельбы на очень близком расстоянии, но пули длинного патрона поражают цель даже на расстоянии в сто пятьдесят метров и больше.

На мраморной каминной доске лежали кучкой еще двадцать других свинцовых кусочков.

— Н-да… Вчера мы проделали опыт с несколькими карабинами. Пуля, которой убили Леони Бирар, была, вероятно, длинная, 22-го калибра, и вес ее соответствовал весу тех, которые мы испытали.

— А патрон не нашли?

— Мои люди тщательно обыскали сад за домом. Они и сейчас еще продолжают поиски. Вряд ли стрелявший подобрал гильзу… Как видите, я пытаюсь объяснить вам, что у нас крайне мало вещественных доказательств.

— Скажите, а давно ли пользовались этими ружьями?

— Недавно. Но установить это точно трудно, так как мальчишки обычно не заботятся о чистке и смазке ружья после употребления. Медицинская экспертиза — взгляните, вот справка — тоже не очень-то нам помогла, потому что врач не может определить даже приблизительно, с какого расстояния произведен был выстрел. Это могло быть и с пятидесяти и со ста метров…

Стоя у окна, Мегрэ набивал трубку и рассеянно слушал лейтенанта. Напротив церкви он видел мужчину с всклокоченными черными волосами, который подковывал лошадь, и молодого парня, державшего ее ногу.

— Вместе со следователем мы рассмотрели многие возможные гипотезы. Первая, пришедшая нам на ум, может показаться вам странной: это несчастный случай. Преступление настолько невероятно, так мало возможностей убить старую почтальоншу из карабина 22-го калибра, что мы невольно задали себе вопрос: не произошло ли это случайно? Кто-нибудь в саду, как это часто делают мальчишки, мог стрелять по воробьям. Бывают еще более странные совпадения… Вы понимаете, что я хочу сказать?

Мегрэ утвердительно кивнул. Чувствовалось, что лейтенант испытывает почти детское желание добиться его одобрения, и трогательно было видеть, как он старался.

— Мы отнесли эту гипотезу к разряду теории чистой случайности. Если бы смерть Леони Бирар произошла в другое время дня, или в выходной день, или в каком-либо другом месте, то мы бы и остановились на этом предположении, как на наиболее вероятном. Однако старуха была убита в то время, когда все дети были в школе.

— Все?

— Почти все. В этот день в школе отсутствовало трое или четверо учащихся, и все они живут довольно далеко. Кроме того, в это утро в деревне их не видели. Еще один — сын мясника — уже целый месяц лежит в постели. Мы обсудили также и второе предположение — недоброжелательное отношение к покойной. Допустим, кто-то из соседей, кого она сильно разозлила, выстрелил издалека, чтобы попугать ее или разбить окно… разумеется не помышляя при этом об убийстве. Я еще не отказался от этой второй версии, ибо третья — преднамеренное убийство — потребовала бы первоклассного стрелка. Если бы пуля попала не в глаз, а куда-нибудь еще, старуха бы отделалась легким ранением. А чтобы попасть именно в глаз, да еще с большого расстояния, надо быть исключительно метким стрелком… Не забывайте, что все это произошло среди бела дня, посреди деревни, в тот час, когда большинство женщин дома. Стояла хорошая погода, и многие окна были раскрыты настежь.

— Вы пытались установить, где находился каждый из ее соседей около четверти одиннадцатого утра?

— Вы слышали показания Марии Шмелкер. Показания остальных так же неубедительны, как и ее. Все дают показания очень неохотно, а когда вдаются в подробности, то это только больше запутывает дело.

— Помощник полицейского был в своем саду?

— По-видимому, да. Все зависит от того, на какое время надо ориентироваться — на радио или на церковные часы, так как часы на церковной башне спешат на пятнадцать — двадцать минут. Кто-то из тех, кто слушал радио, сказал, что видел, как Тео направлялся в «Уютный уголок» в начале одиннадцатого. А в «Уютном уголке» утверждают, что он пришел туда уже после половины одиннадцатого. Жена мясника, сушившая на дворе белье, утверждает, что видела, как он вошел, по обыкновению, в свой погребок пропустить стаканчик вина.

— У него есть карабин?

— Нет. Только охотничье ружье — двустволка. Я рассказываю вам все это лишь для того, чтобы показать, насколько мне трудно получить точные сведения. Только мальчишка стоит на своем.

— Сын полицейского?

— Да.

— Почему он ничего не сказал при первом допросе?

— Я задал ему такой вопрос, но он ответил весьма уклончиво. Вам, конечно, известно, что его отец, Жюльен Селье, женился на племяннице старухи.

— Я знаю также, что Леони Бирар объявила ей, что лишает ее наследства.

— Марсель Селье сказал, что он не хотел впутывать своего отца в это дело. Только вчера вечером он рассказал отцу об этом. И Жюльен Селье привел его к нам только в четверг утром. Вы их увидите. Это симпатичные, честные люди.

— И Марсель видел, как учитель выходил из сарая?

— Так он утверждает. В классе дети были предоставлены самим себе, они баловались, а Марсель Селье, серьезный, спокойный мальчик, подошел к окну и увидел Жозефа Гастена, выходившего из сарая.

— А он видел, как тот туда входил?

— Нет, только как он выходил. В этот момент выстрел уже прозвучал. Учитель же продолжает отрицать, что в то утро он входил в сарай. Или он врет, или мальчишка все выдумал. Но зачем?

— В самом деле, зачем? — спросил Мегрэ.

Перемена в школе кончилась. Мимо окна прошли две женщины с сумками в руках, направляясь в кооператив.

— Могу я осмотреть дом Леони Бирар? — спросил Мегрэ.

— Я провожу вас. Ключ у меня.

Ключ также лежал на каминной полке. Лейтенант сунул его в карман, застегнул китель и надел фуражку. Они вышли. В лицо им пахнуло морем. Правда, запах моря был едва уловим, и это огорчило Мегрэ.

Они завернули за угол и перед заведением Луи Помеля комиссар вдруг сказал:

— Не выпить ли нам по стаканчику?

— Вы полагаете?.. — смущенно пробормотал лейтенант.

Пить в бистро или в харчевне было не в его правилах. Предложение комиссара смутило его, и он не знал, как отказаться.

— Я думаю, только…

— О, всего один глоток белого вина.

Тео сидел в углу за стойкой, вытянув длинные ноги, бутылка вина и стакан стояли поблизости. Напротив него стоял почтальон, вместо левой руки у него был железный крюк. Когда они вошли, оба замолчали.

— Что вам предложить, господа? — спросил Луи, стоявший за стойкой с засученными рукавами.

— По стаканчику белого вина.

Смущенный Даньелу старался держаться с достоинством. Может, поэтому-то помощник полицейского и смотрел на них обоих насмешливо. Высокий, громоздкий, он был, видимо, раньше толстяком, а теперь похудел, и его дряблая кожа покрылась морщинистыми складками, напоминавшими чем-то смятую одежду.

В его взгляде читалась насмешливая самоуверенность крестьянина, к которой добавлялась самоуверенность политикана, привыкшего вносить сумятицу в муниципальные выборы.

— Так что же стало с этим канальей Гастеном? — спросил он будто ни к кому не обращаясь.

И Мегрэ, не зная почему, ответил ему в том же тоне:

— Он ждет, когда кто-то другой займет его место.

Такой ответ шокировал лейтенанта. А почтальон быстро обернулся.

— Вам удалось что-то открыть? — спросил он.

— Вы должны знать эти места лучше, чем кто-либо другой. Ведь вы ежедневно совершаете обход всей округи.

— И какой обход! Прежде было не так: тогда люди не получали за всю свою жизнь ни одного письма. Я вспоминаю, что на некоторые фермы я заходил только раз в год, с календарем. А сейчас не только каждый получает газету, которую надо приносить ему на дом, но есть еще и такие, кто получает пособия или пенсии. Если бы вы знали, сколько на это уходит бумаги… — С удрученным видом он повторил: — Сколько бумаги! Сколько бумаги!..

Он проговорил это таким тоном, словно сам заполнял все эти бумаги.

— Сначала ветераны войны. Это я понимаю. Затем вдовьи пенсии. Потом социальное страхование, пособия многодетным семьям. И пособия… — Он повернулся к полицейскому: — Ты ведь знаешь, небось в деревне не найдется ни одного человека, который за что-нибудь не получал бы пособия от государства. Я уверен, что некоторые и детей рожают лишь для того, чтобы получать пособия…

С запотевшим в руке стаканом Мегрэ весело спросил:

— Вы думаете, что пособия имеют какое-то отношение к смерти Леони Бирар?

— Кто знает!

Это была, конечно, его навязчивая идея. Он тоже получал пособие за свою руку. Его бесило, что и другие их получают. В общем, он завидовал.

Глаза Тео по-прежнему смеялись. Мегрэ потягивал маленькими глотками вино, и это почти совпадало с его представлением о поездке на взморье. Воздух был того же цвета и того же привкуса, что и белое вино. На площади две курицы долбили клювом твердую как камень землю. На кухне Тереза чистила лук и вытирала время от времени глаза уголком передника.

— Пошли?

Даньелу, едва пригубив вино, с чувством облегчения последовал за ним.

— Вам не кажется, что эти крестьяне насмехаются над нами? — озадаченно спросил он, выйдя на улицу.

— Черт возьми!

— Можно подумать, что это вас забавляет.

Мегрэ ничего не ответил. Ему начинало нравиться его пребывание в деревне, и он ничуть не жалел, что уехал с набережной Орфевр. Сегодня утром он даже не позвонил по телефону жене, как обещал. Он еще не видел здесь почтового отделения. Надо бы спросить, где оно находится.

Они прошли мимо галантерейной лавки, за окнами которой комиссар увидел такую старую и такую тощую женщину, что было удивительно, как это она еще ухитряется жить.

— Кто это?

— Одна из двух сестер. Обе они почти одного возраста. Девицы Тевенар.

В детстве в его деревне тоже лавочку держали две старые девы. Можно было подумать, будто во всех деревнях Франции люди как бы взаимозаменяемы. Прошли годы. На дорогах появились быстроходные автомобили. На смену повозкам пришли автобусы и грузовики. Почти всюду появились кинотеатры. Изобрели радио и пропасть других вещей. А между тем здесь, в Сент-Андре, Мегрэ встречал людей своего детства, застывших в неподвижности, как на переводных картинках.

— Вот дом Леони!

Это был старый, единственный на этой улице дом, который не ремонтировался уже много лет. Лейтенант вставил огромный ключ в замок двери, выкрашенной зеленой краской, толкнул ее, и на них сразу пахнуло тем сладковатым, затхлым запахом, который встречаешь только в местах, где уединенно живут старые люди.

Первая комната немного походила на ту, в которой его принимала мадам Гастен, с той только разницей, что отполированная дубовая мебель потускнела, кресла изрядно потерлись и что здесь имелся медный набор каминных принадлежностей. В одном из углов стояла все еще не застланная кровать.

— Спальни находятся наверху, — пояснил лейтенант. — Последние годы Леони Бирар не могла уже подниматься наверх. Она жила на первом этаже и спала в этой комнате. Здесь ни к чему не прикасались.

За полуотворенной дверью видна была довольно большая кухня с каменным очагом, рядом с которым поставили когда-то угольную печь. Повсюду грязь, пыль, копоть… На печке ржавые круги от кастрюль. Все стены в грязных пятнах и подтеках. Перед окном стояло кожаное кресло, в котором старуха проводила большую часть дня.

Мегрэ сразу понял, почему она охотнее торчала здесь, а не в передней комнате. Ведь по дороге к морю почти никто не ходил, тогда как позади дома можно было видеть и обитателей домов, и дворы, и сады, и даже школьный двор.

Для нее это был привычный замкнутый круг. Сидя в своем кресле, Леони Бирар ежедневно принимала участие в жизни десятка семей, и если бы у нее было хорошее зрение, она могла бы разглядеть, что именно они едят.

— Вряд ли стоит говорить, что меловая черта показывает место, где она была найдена. Пятно, которое вы видите…

— Понимаю.

— Крови было не так уж много.

— Где сейчас тело?

— Его перевезли в морг Ла-Рошели для вскрытия.

— До сих пор неизвестно, кто будет ее наследником?

— Я всюду искал завещание и даже звонил по телефону ее поверенному в Ла-Рошели. Она не раз говорила ему, что собирается написать завещание, но так и не сделала этого. У него находятся на хранении документы, облигации, свидетельства на владение этим домом и на другой дом, в двух километрах отсюда.

— Таким образом, если мы ничего не найдем, ее наследницей окажется племянница. Так?

— По-видимому.

— Что говорит по этому поводу сама племянница?

— Она не рассчитывала на это. Селье не нуждаются. Они не богачи, но в их руках хорошее дело. Вы их увидите. Я, конечно, не такой знаток людей, как вы, но эти люди мне кажутся честными и трудолюбивыми.

Мегрэ стал копаться в ржавой кухонной утвари, открывал и закрывал бесчисленные ящики… Чего там только не было: пуговицы, гвозди, черепки вперемешку с катушками без ниток, шпильки, кнопки…

Он вернулся в первую комнату, где стоял старинный комод, представлявший известную ценность, и тоже выдвинул ящики.

— Вы осмотрели эти бумаги?

Лейтенант слегка покраснел, будто его уличили в провинности или поставили перед неприятной очевидностью.

У него был точно такой же вид, что и в гостинице Луи, когда Мегрэ предложил ему стаканчик белого вина.

— Это письма.

— Вижу.

— Все они десятилетней давности. Как раз в это время она была еще почтальоншей…

— Насколько я могу судить, письма эти адресованы не ей.

— Так точно. Я присоединю письма к делу. Я уже говорил об этом судье… Не могу же я сделать все сразу!..

Каждое письмо хранилось в конверте, и можно было без труда прочитать имена самых различных адресатов, в том числе имена многих женщин, включая даже двух сестер Тевенар, владелиц галантерейной лавочки.

— Насколько я понимаю, Леони Бирар, будучи почтальоншей, не доставляла всю корреспонденцию адресатам.

Он наскоро прочитал некоторые письма.

«Дорогая мамочка, я пишу тебе это письмо, чтобы сказать, что чувствую я себя хорошо. Надеюсь, что ты тоже. Мне очень нравится у моих новых хозяев, вот только старый дед, который живет вместе с ними, весь день кашляет и плюет на пол…»

В другом говорилось:

«Я встретила на улице двоюродного брата Жюля, и он очень смутился, увидев меня. Он был навеселе, и сначала я подумала, что он меня не узнал…»

По-видимому, Леони Бирар распечатывала не все письма. Она интересовалась только некоторыми семьями, в частности семействами Корню и Рато, которых было в деревне очень много.

На многих письмах были наклеены марки сената. Они были подписаны известным политическим деятелем, умершим два года назад.

«Дорогой друг, я получил ваше письмо с описанием бури, которая разрушила ваши заграждения и унесла более двухсот стоек. Я готов сделать все необходимое, чтобы денежные фонды, предусмотренные для удовлетворения жертв национальных бедствий…»

— Я навел справки, — пояснил лейтенант, — это были сосновые стойки, установленные в море и связанные друг с другом с помощью фашин. Туда запускают партии молодых ракушек, чтобы они там жирели. При каждом сильном приливе часть этих стоек уносится в море. Стоят они дорого, так как их привозят издалека.

— А ловкие люди оплачивают эту потерю за счет государства под видом национального бедствия!

— Сенатор был очень популярен, — заметил Даньелу кисло-сладким тоном. — Он без труда добивался переизбрания.

— Вы прочитали все письма?

— Я бегло просмотрел их.

— Нет ли в них какой-нибудь зацепки?

— К сожалению, нет. Они просто объясняют, почему вся деревня ненавидела Леони Бирар. Она слишком много знала о каждом. И всем резала в глаза правду-матку. Но я не обнаружил в этих письмах ничего такого, за что можно было ее убить спустя десять лет. Большинство писем адресованы тем, кто уже давно умер, а их детей не очень-то беспокоит прошлое.

— Вы возьмете письма с собой?

— Сегодня они мне ни к чему, я могу вам оставить ключ от дома… Вы не хотите подняться наверх?

Для очистки совести Мегрэ поднялся на второй этаж. Две комнаты, набитые старыми вещами и старой мебелью, ничего нового ему не рассказали.

Выйдя из дома, он взял ключ, который предлагал ему лейтенант.

— Что вы теперь будете делать?

— В котором часу кончаются уроки в школе?

— Утренние уроки кончаются в половине двенадцатого. Некоторые дети, живущие поблизости, уходят на завтрак домой. Ну а те, кто живет на фермах или на побережье, приносят завтрак в школу. Уроки снова начинаются в половине второго и кончаются в четыре часа.

Мегрэ вынул из кармана часы. Было десять минут одиннадцатого.

— Вы остаетесь в деревне?

— Мне нужно еще повидаться со следователем, который допрашивал сегодня утром учителя, но после полудня я вернусь.

— До скорого.

Мегрэ пожал лейтенанту руку, постоял немного на солнце, посмотрел, как легким шагом уходит лейтенант, будто сбросив с себя тяжелую ношу, и вернулся в гостиницу.

Тео, по своему обыкновению, был у Луи. В противоположном углу сидел оборванный старик бродяга с седыми всклокоченными волосами. Наливая себе вино дрожащей рукой, он равнодушно взглянул на Мегрэ.

— Вы будете у нас обедать? — спросил Луи у комиссара. — Тереза жарит кролика.

Тереза вышла из кухни:

— Любите ли вы кролика в белом вине, господин Мегрэ?

Она вышла только для того, чтобы бросить на него признательный взгляд заговорщика. Он ее не предал. Теперь, успокоившись, она даже похорошела.

— Убирайся на кухню!

У гостиницы остановился грузовичок, и в комнату вошел человек в одежде мясника. В отличие от большинства мясников он был худ, бледен, с кривым носом и гнилыми зубами.

— Стаканчик перно[2], Луи, — бросил он хозяину и повернулся к глупо улыбавшемуся Тео: — Привет, старый бродяга.

Помощник полицейского едва кивнул.

— Не очень устал? Подумать только, есть же на свете такие бездельники, как ты!.. — И обратился к Мегрэ: — Так это вы, по-видимому, пытаетесь раскрыть тайну?

— Пытаюсь.

— Старайтесь. Если вам это удастся, то вас надо будет наградить.

Он обмочил свои длинные усы в стакане с вином.

— Как поживает твой сын? — спросил Тео из своего угла, лениво вытянув вперед ноги.

— Доктор считает, что ему уже можно ходить. Хорошо ему говорить — ходить! Как только мы его ставим на ноги, он падает. Доктора понимают не больше, чем помощники полицейских.

Он делал вид, что шутит, но в голосе его угадывалась горечь.

— На сегодня ты уже закончил?

— Пока нет, надо еще съездить в Бурраж.

Он заказал себе еще стаканчик, выпил его сразу, вытер усы и сказал Луи:

— Запиши это на мой счет. — Потом комиссару: — Желаю удачи!

Проходя мимо Тео, он нарочно задел его ногу:

— Ну бывай, непутевый!

Слышно было, как он завел мотор и сделал полкруга по площади.

— Его отец и мать умерли от туберкулеза, — пояснил Луи. — Сестра — в санатории, а брат находится в больнице для умалишенных.

— А сам он?

— Перебивается как может, продает мясо в окрестных селениях. Он попытался было открыть мясную лавку в Ла-Рошели и потерял на этом весь свой капитал.

— Много у него детей?

— Сын и дочка. Двое других умерли при рождении. Сына сбили мотоциклом с месяц назад, и он до сих пор лежит в гипсе. Дочке его семь лет, она учится в школе.

— Тебе это нравится? — насмешливо спросил Тео.

— Что нравится?

— Да все это рассказывать.

— Я не говорю ничего дурного.

— А хочешь, я расскажу о твоих делишках?

Луи, видимо, испугался, выхватил из-под стойки полную бутылку и поставил ее на стол.

— Ты прекрасно знаешь, что тебе нечего рассказать. Но ведь надо же поболтать, верно?

Тео, видимо, торжествовал. Улыбка его угасла, но глаза насмешливо искрились. Мегрэ он показался этаким фавном в отставке. Вот так, сидя в самом центре деревни словно хитрый божок, он знал все, что происходит за стенами домов и в головах здешних жителей… Знал и в одиночестве наслаждался разыгрываемым перед ним спектаклем.

Он смотрел на Мегрэ скорее как равный на равного, а не как противник.

Казалось, он говорил: «Вы человек очень хитрый. Вас считают асом в своем деле. В Париже вы раскрываете все, что пытаются от вас прятать. Но я — я иной. И здесь я все знаю. Попробуйте! Сыграйте в свою игру. Спрашивайте людей. Выпытывайте у них все. А там увидим, поймете ли вы что-нибудь».

Он пил с утра до вечера и, никогда не пьянея до конца, витал в своем собственном мире, который казался ему прекрасным. Поэтому-то он вечно и улыбался.

Старуха Бирар тоже знала маленькие деревенские тайны, но они разъедали ее, действовали на нее как отрава, которую надо было выгнать из себя любым способом.

А Тео лишь наблюдал за этими тайнами, подсмеивался втихомолку, а когда требовалась кому-нибудь справка для получения того самого пособия, что приводило в неистовый раж почтальона, он выдавал эту справку, ставя на ней печать мэрии, которую всегда носил в кармане своих потертых брюк.

Впрочем, он не придавал этим справкам большого значения.

Мегрэ услышал детские голоса, доносившиеся из школы. Это спешили к себе домой на завтрак школьники. Он видел, как несколько ребят вышли на площадь.

— Я вернусь через полчаса.

— Кролик будет уже готов, господин комиссар.

— А устриц так и нет?

— Нет.

Сунув руки в карманы, Мегрэ направился к лавке Селье. Как раз перед ним туда вошел толстый мальчуган, цепляясь на ходу за ведра, лейки, распылители, которыми был заставлен весь пол и которые висели даже на потолке. Повсюду расставлена была домашняя посуда.

Какая-то женщина окликнула Мегрэ:

— Что вам угодно?

В полумраке он с трудом разглядел довольно молодое лицо и светлое пятно передника в голубую клетку.

— Ваш муж дома?

— Он в задней комнате, в мастерской.

Мальчик вошел в кухню и принялся мыть руки под умывальником.

— Заходите, я его сюда позову.

Она знала, кто он такой, и, видимо, ничуть не испугалась. В кухне — жизненном центре дома — она придвинула ему стул с соломенным сиденьем и открыла дверь, выходящую во двор:

— Жюльен!.. К тебе пришли.

Мальчик вытирал руки, с любопытством разглядывая Мегрэ. И он тоже вызвал в памяти комиссара далекие детские воспоминания.

В его классе, да и почти в каждом классе, всегда был такой толстяк с простодушным и старательным выражением лица, с точно такими же, как и у этого, светлыми волосами и манерами пай-мальчика.

Если его мать нельзя было назвать толстой, то отец, появившийся чуть позже, весил не меньше ста килограммов; он был огромный, необъятный, с этаким почти кукольным лицом и наивными глазами.

Прежде чем войти, он вытер ноги о соломенную подстилку. На круглом столе стояли три прибора.

— Вы позволите? — пробормотал он, направляясь к умывальнику.

Чувствовалось, что здесь существует раз и навсегда установленный порядок, что каждый знает и выполняет вовремя свои обязанности.

— Вы собираетесь завтракать?

— Нет еще, — ответила женщина. — Завтрак не готов.

— По правде говоря, я хочу побеседовать с вашим сыном.

Отец и мать посмотрели на сына без тени удивления или беспокойства.

— Ты слышишь, Марсель? — спросил отец.

— Да, папа.

— Отвечай на вопросы господина комиссара.

— Хорошо, папа.

Повернувшись лицом к Мегрэ, он встал в позу ученика, готового отвечать учителю.

Глава 5

Маленькие хитрости Марселя

Пока Мегрэ раскуривал трубку, разыгралась немая сцена, напомнившая ему с разительной ясностью деревню его детства. И на какое-то мгновение госпожа Селье в голубом клетчатом фартуке с зачесанными вверх волосами превратилась вдруг в одну из его тетушек.

Она выразительно посмотрела на мужа, и тот, поняв ее без слов, направился к двери и исчез за ней. А она, не дожидаясь возвращения мужа, открыла буфет, достала два стакана из сервиза, которыми пользовались только тогда, когда были гости, и протерла их чистой тряпкой.

Вскоре жестянщик вернулся с бутылкой вина в руках. Он ничего не сказал. И никто ничего не сказал. Какой-нибудь чужеземец или пришелец с другой планеты мог бы подумать, что эти молчаливые жесты и движения составляют часть священного ритуала. Послышался звук вытаскиваемой из горлышка пробки и бульканье золотистого вина, льющегося в стаканы.

Чуть смущенный Жюльен Селье взял один из стаканов, посмотрел его на свет и наконец сказал:

— За ваше здоровье.

— За ваше здоровье, — ответил Мегрэ.

После этого муж направился в темный угол комнаты, а жена подошла к печке.

— Скажи мне, Марсель, — начал комиссар, обращаясь к застывшему в ожидании мальчику, — ты, конечно, никогда не врешь?

Если Марсель и заколебался, то лишь на мгновение, бросив быстрый взгляд в сторону матери.

— Да, господин комиссар. — И поспешно добавил: — Я всегда исповедуюсь.

— Ты хочешь сказать, что сразу же после того, как соврешь, ты идешь на исповедь?

— Да.

— Сразу же?

— Как можно скорее.

— И эта ложь бывает, наверно, значительной?

— Довольно значительной.

— А ты не мог бы мне привести в качестве примера такую ложь?

— Однажды я разорвал штаны, влезая на дерево. Вернувшись домой, я сказал, что зацепился за гвоздь во дворе Жозефа.

— И в этот же день ты пошел на исповедь?

— На следующий день.

— Когда же ты признался родителям?

— Только через неделю… В другой раз я свалился в болото, когда ловил лягушек. Родители запрещают мне играть у болота, потому что мне ничего не стоит простудиться. Я весь промок, а дома сказал, будто меня столкнули в воду, когда я переходил мостик через ручей.

— Значит, ты тоже ждал целую неделю, чтобы признаться родителям.

— Нет, два дня.

— И часто ты врешь таким образом?

— Нет, господин комиссар.

— Но все-таки, сколько же раз?

Мальчик, как на устном экзамене, подумал, прежде чем ответить.

— Меньше чем раз в месяц.

— Ну а твои друзья врут чаще?

— Не все. Некоторые — да.

— Ты дружишь с сыном учителя?

— Нет.

— Ты с ним не играешь?

— Он ни с кем не играет.

— Почему?

— Наверно, потому, что не любит играть. Или потому, что его отец учитель. Я пытался с ним дружить.

— Ты не любишь господина Гастена?

— Он не всегда бывает справедлив.

— В чем он несправедлив?

— Он часто ставит мне лучшие отметки, чем своему сыну. Мне, конечно, хочется быть первым в классе, но только в том случае, если я этого заслуживаю.

— Почему же он так поступает? Как ты думаешь?

— Не знаю. Может, он боится.

— Боится чего?

Мальчик старался найти точный ответ. Он понимал, что именно хотел сказать, но чувствовал, что это слишком сложно, и поэтому никак не мог подобрать нужные слова. Он ответил только:

— Я не знаю.

— Ты хорошо помнишь, что произошло во вторник утром?

— Да, господин комиссар.

— Что ты делал во время перемены?

— Играл с ребятами.

— Что произошло после того, как вы вернулись в класс?

— Пьедебёф из Гро-Шена постучал в дверь класса, и господин Гастен пошел вместе с ним в мэрию, а нам сказал, чтобы мы вели себя тихо.

— Это часто случается?

— Довольно часто.

— Вы сидите тихо?

— Вовсе нет.

— А ты сам? Ты всегда сидишь тихо?

— Да, почти всегда.

— А когда еще приходили с бумагами?

— Накануне, в понедельник, во время похорон. Кто-то пришел к учителю подписать бумагу.

— Что ты делал во вторник?

— Сначала я сидел на месте.

— Твои товарищи баловались?

— Да. Во всяком случае, многие из них.

— Что же они делали?

— Они дрались понарошку, бросались резинками и карандашами.

— А потом?

Иногда он отвечал не сразу, но не потому, что затруднялся ответить, а как бы подыскивал более точный ответ.

— Я подошел к окну.

— К которому?

— К тому, из которого виден двор и город. Я всегда подхожу к этому окну.

— Почему?

— Не знаю. Это окно ближе к моей парте.

— Ты подошел к этому окну не потому, что услышал выстрел?

— Нет, господин комиссар.

— Если бы на улице стреляли, ты бы услышал выстрел?

— Может, и не услышал бы. Очень уж шумели остальные, а в кузнице подковывали лошадь.

— У тебя есть карабин 22-го калибра?

— Есть, господин комиссар. Вчера я, как и все остальные, отнес его в мэрию. Нам сказали, чтобы все, у кого есть карабины, принесли их в мэрию.

— А пока учителя не было, ты не выходил из класса?

Мегрэ говорил спокойно, подбадривая мальчика. Госпожа Селье ушла в лавку, а ее муж, со стаканом в руке, одобрительно посматривал на Марселя.

— Ты видел, как учитель шел по двору?

— Да, господин комиссар.

— Ты видел, как он направлялся к сараю?

— Нет, он возвращался оттуда.

— Ты видел, что он выходил из сарая?

— Я видел, как он закрывал дверь сарая. Потом он перешел двор, и я крикнул остальным: «Идет!» Все уселись на свои места, и я тоже.

— Ты часто играешь со своими товарищами?

— Нет, не часто.

— Ты не любишь играть?

— Я слишком толстый.

Сказав это, он весь залился краской и посмотрел на отца, как бы прося у него прощения.

— У тебя нет друзей?

— У меня есть Жозеф.

— Какой Жозеф?

— Сын Рато.

— Сын мэра?

В разговор вмешался Жюльен Селье:

— В Сент-Андре и в округе у нас много семей по фамилии Рато, и почти все они родственники. Жозеф — это сын Марселина Рато, мясника.

Мегрэ снова разжег погасшую трубку.

— Жозеф стоял рядом с тобой у окна?

— Его не было в школе. Вот уже месяц, как он лежит дома после несчастного случая.

— Это его сбил мотоцикл?

— Да.

— Ты был с ним, когда это случилось?

— Да.

— Ты его часто навещаешь?

— Почти каждый день.

— Вчера ты был у него?

— Нет.

— А позавчера?

— Тоже нет.

— Почему?

— Из-за того, что случилось. Все были заняты убийством.

— Я думаю, что ты не осмелился бы соврать лейтенанту?

— Нет, господин комиссар.

— Ты доволен, что учителя посадили в тюрьму?

— Нет, господин комиссар.

— Ты отдаешь себе отчет, что он сидит в тюрьме благодаря твоему показанию?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать.

— Если бы ты не сказал лейтенанту, что видел, как учитель выходил из сарая, его бы, возможно, и не арестовали.

Озадаченный, переминаясь с ноги на ногу, мальчик снова посмотрел на отца и ничего не ответил.

— Если ты действительно его видел, ты должен был сказать правду.

— Я и сказал правду.

— Ты не любил Леони Бирар?

— Не любил.

— Почему?

— Когда я проходил мимо ее дома, она кричала мне всякие гадости.

— Она оскорбляла тебя чаще других?

— Да, господин комиссар.

— Почему?

— Она злилась на маму, что она вышла замуж за моего отца.

Мегрэ прикрыл глаза, стараясь придумать еще какой-нибудь вопрос, но так ничего и не придумал.

— Спасибо, Марсель. Если захочешь что-нибудь мне сказать — вспомнишь, например, какую-нибудь забытую подробность, — обязательно сразу же зайди ко мне. Ты не боишься меня?

— Нет, господин комиссар.

— Еще стаканчик? — спросил отец, протягивая руку к бутылке.

— Нет, спасибо. Не буду больше вам мешать. У вас очень смышленый сынишка, господин Селье.

Жестянщик покраснел от удовольствия:

— Мы стараемся воспитывать его, как можем. Я не думаю, что он часто врет.

— Между прочим, когда он сказал вам, что учитель заходил в сарай?

— В среду вечером.

— Он ничего не сказал об этом во вторник, когда вся деревня обсуждала смерть Леони Бирар?

— Во вторник он ничего не говорил. Я думаю, что смерть старухи поразила его. За обедом, в среду, у него был очень странный вид, и он внезапно сказал мне: «Папа, кажется, я что-то видел». Он описал мне эту сцену, а я пошел и рассказал все лейтенанту.

— Спасибо.

Что-то беспокоило комиссара, но он никак не мог понять, что именно. Выйдя на улицу, он сначала направился к «Уютному уголку», где увидел молодого учителя. Тот завтракал, сидя у окна с книгой в руке. Мегрэ вспомнил, что обещал позвонить жене, и прошел на почту, расположенную в другом крыле дома. Там его встретила девица лет двадцати пяти, в черной кофточке.

— Долго придется ждать разговора с Парижем?

— В это время не долго, господин Мегрэ.

Ожидая, пока его соединят, он наблюдал за ней, смотрел, как она ведет записи, и спрашивал себя: замужем она или нет, а если нет, то когда выйдет замуж и станет ли со временем похожа на старуху Бирар.

Он пробыл в телефонной будке около пяти минут, и барышня через закрытую дверь могла услышать только:

— Нет… устриц нет… Потому что их нет… нет… Погода прекрасная… Совсем не холодно…

Он решил пойти поесть. Молодой учитель все еще был на месте, и Мегрэ уселся за столик как раз напротив него. Вся деревня уже знала, что это новый учитель. С ним еще не здоровались, но на улице провожали его взглядом и, когда он проходил мимо, начинали о нем судачить. Учитель несколько раз поднимал голову от книги и, встав наконец со стула, как будто заколебался. Может быть, он хотел ему что-нибудь сказать? Но Мегрэ не был уверен в этом. Проходя мимо комиссара, он так неопределенно кивнул ему, что это можно было принять скорее за непроизвольное движение.

Тереза надела поверх своего черного платья чистый белый передник. Луи ел в кухне, и было слышно, как время от времени он звал служанку.

Покончив с едой, он подошел к Мегрэ, вытирая рукой жирный рот:

— Как вам понравился наш кролик?

— Лучше некуда!

— Вот и хорошо… — довольно пробурчал он, уселся на стул и, чтобы не мешал толстый живот, растопырил ноги. — Ну и чудак!

— Кто?

— Тео. Не знаю человека хитрее его. Всю жизнь он прожил спокойненько, ничего не делая.

— Вы думаете, что, кроме него, никто не слышал выстрела?

— Прежде всего, в деревне никто не обращает внимания на выстрел из карабина. Если бы стреляли из охотничьего ружья, тогда все обратили бы на это внимание. А кроме того, эти штуки стреляют так тихо и к ним так привыкли, с той поры как каждый мальчишка в деревне обзавелся своим карабином…

— Тео был у себя в саду и ничего не видел?

— Видите ли, в чем дело: по его понятиям, работать в саду — значит пить вино в погребе. Кроме того, если он и видел что-то, то ничего об этом не скажет.

— Если даже видел, что кто-то стрелял?

— Тем более.

Луи был вполне доволен:

— Я вас предупреждал, что здесь вы ничего не поймете.

— Вы думаете, что учитель хотел убить старуху?

— А вы?

Мегрэ категорически ответил:

— Нет.

Луи, улыбаясь, посмотрел на него, как бы желая сказать: «И я нет».

Но он не сказал этого. Возможно, что и тот и другой отяжелели от всего съеденного и выпитого. Они помолчали, поглядывая на площадь, как бы разрезанную солнцем на две половины, на зеленоватые витрины кооператива, на каменный портал церкви…

— А на чьей стороне кюре? — спросил Мегрэ, чтобы хоть что-то сказать.

— Как и полагается кюре.

— На стороне учителя?

— Против.

Мегрэ поднялся со стула, постоял в нерешительности посреди комнаты и, наконец, лениво направился к лестнице.

— Разбуди меня через час, — сказал он Терезе.

Он не должен был обращаться к ней на «ты». В сыскной полиции обычно «тыкают» девицам легкого поведения, и это не ускользнуло от внимания нахмурившегося Луи. Зеленые ставни в комнате были закрыты и едва пропускали тонкие полоски солнца. Он не стал раздеваться, а снял только пиджак и ботинки и растянулся на застланной постели.

Через некоторое время сквозь дрему он вдруг отчетливо услышал ритмический шум моря. Возможно ли это?.. Он крепко заснул и проснулся, когда постучали в дверь.

— Господин Мегрэ, час уже прошел. Не хотите ли чашечку кофе?

Он чувствовал себя отяжелевшим, вялым, не зная, чем ему заняться. Внизу, когда он проходил через комнату, четверо мужчин играли в карты; среди них были Тео и мясник Марселин, все еще в своей рабочей одежде.

Комиссару казалось, будто у него что-то не ладится. Однако что именно, он не мог сказать. Ощущение это пришло к нему во время разговора с Марселем Селье. Но в какой же момент?

Он направился сначала к дому Леони Бирар, ключ от которого лежал у него в кармане. Вошел, сел в передней комнате, где утром он читал письма. Он не нашел в них ничего важного, они лишь познакомили его с семействами — Дюбар, Корню, Жилле, Рато, Бонкёр.

Выйдя из дома, он решил двинуться по дороге к морю и, пройдя немного, увидел кладбище. Зашел туда, почитал надписи на могилах: почти те же самые имена, которые он узнал из писем…

Теперь он мог восстановить историю некоторых семейств, подтвердить, что семейство Рато было связано с семейством Дюбар в течение двух поколений; что один из Корню женился на девице Пьедебёф и что она умерла в двадцать шесть лет…

Он прошел еще метров триста по дороге, но моря так и не увидел. Всюду тянулись пологие поля, вдали виднелась какая-то блестящая дымка, но он не отважился идти дальше.

На улицах и переулках он то и дело наталкивался на местных жителей. Засунув руки в карманы, они останавливались без всякого к тому повода, чтобы поглазеть на фасад дома или на случайного прохожего.

Крыльцо мэрии было залито солнечным светом, а через коридор он разглядел фуражки двух полицейских. Они, конечно, искали в огороде патроны.

Окна в квартире учителя были закрыты наглухо. В классе виднелись макушки ребячьих голов.

В канцелярии он застал лейтенанта, который с красным карандашом в руках перечитывал протокол допроса.

— Входите, господин комиссар. Я видел следователя. Сегодня утром он допрашивал Гастена.

— Как он себя чувствует?

— Как человек, проведший первую ночь в тюрьме. Он беспокоился, не уехали ли вы.

— Он, наверно, по-прежнему отрицает свою вину?

— Больше чем когда-либо.

— Какова его точка зрения на это дело?

— Он не думает, что кто-то хотел убить старую почтальоншу, и считает, что это, скорее всего, неосторожность, которая обернулась так фатально. Ее ведь часто дразнили.

— Леони Бирар?

— Ну да. И не только дети, но и взрослые. Вы знаете, как это бывает, когда в деревне есть свой козел отпущения. Если находили дохлую кошку, то ее бросали ей в сад или в комнату через открытое окно. Дней пятнадцать назад ей вымазали какой-то дрянью всю дверь… Учитель думает, что стреляли в нее не со зла… просто хотели ее попугать или позлить.

— А зачем он ходил в сарай?

— Он продолжает утверждать, что во вторник и ноги его там не было.

— Разве он не работал во вторник утром в саду?

— Не во вторник, а в понедельник. Каждый день он встает в шесть утра, чтобы выкроить немного свободного времени… Вы видели Марселя Селье? Как он себя вел?

— Он не задумываясь отвечал на все мои вопросы.

— На мои так же и ни разу себе не противоречил. Я опросил его товарищей, и все они подтвердили, что он не выходил из класса после перемены. Я полагаю, будь это ложь, то хотя бы один из них сбился.

— Я тоже так думаю… А кто получит наследство?

— До сих пор не нашли завещания. По-видимому, госпожа Селье.

— Вы проверили, чем занимался ее муж во вторник утром?

— Он работал в своей мастерской.

— Кто-нибудь подтвердил это?

— Во-первых, сама госпожа Селье. Затем кузнец Маршандон, который заходил к нему поболтать.

— В котором часу?

— Точно он не помнит. До одиннадцати часов, как он утверждает. Он говорит, что они проболтали с четверть часа. Но это, разумеется, еще ничего не доказывает. — Он перелистал свои бумаги. — Тем более, что Марсель Селье сказал, что в тот момент, когда учитель вышел из класса, кузница работала.

— Значит, отец его мог и отсутствовать?

— Мог, но не следует забывать, что все в деревне его знают. Он должен был пройти через площадь и войти в сад. Если бы он шел с карабином в руках, то на это обратили бы внимание.

— Но об этом они могли вам и не сказать.

В общем, не было ничего точного, ничего солидного, если не считать двух противоречивых показаний: с одной стороны, Марселя Селье, который утверждал, будто видел из окна школы, как учитель выходил из сарая, а с другой стороны, показания Гастена, утверждавшего, что в это утро и ноги его там не было.

Все произошло недавно. Жителей деревни допрашивали с утра во вторник и весь день в среду. Все события были еще свежи в их памяти.

Если учитель не стрелял, зачем ему врать? И кроме того, зачем ему было убивать Леони Бирар?

Марселю Селье также незачем было придумывать историю с сараем.

С другой стороны, Тео с хитрой ухмылкой утверждал, что слышал выстрел, но ничего не видел.

Был ли он в это время на огороде или у себя в погребе? Нельзя полагаться и на время, которое указывали те или другие свидетели, так как в деревне не очень-то следят за временем, разве только в часы завтрака, обеда и ужина. Мегрэ не мог также положиться и на утверждение, что тот или иной житель проходил или не проходил по улице. Когда видят людей по десять раз в день в одних и тех же привычных местах, то на это уже не обращают внимания; можно легко спутать одного с другим и стоять на своем, будто событие это произошло во вторник, тогда как на самом деле оно совершилось в понедельник.

— В котором часу будут похороны?

— В девять часов. Там соберутся все. Ведь не каждый день приходится хоронить козла отпущения… У вас есть какие-нибудь соображения?

Мегрэ отрицательно покачал головой, прошелся еще по комнате, потрогал карабины, пули.

— Вы мне говорили, что доктор не может сказать точно, в котором часу наступила смерть.

— Он считает, что это произошло между десятью и одиннадцатью часами утра.

— Стало быть, если бы не было показаний Марселя Селье…

Опять они возвращались к тому же. И всякий раз у Мегрэ было ощущение, что он прошел рядом с правдой, которую он в какой-то момент мог бы открыть.

Ему, в сущности, было наплевать, хотели убить Леони Бирар или только попугать, попала ей пуля в левый глаз случайно или нет.

Его интересовало только дело Гастена и, следовательно, показания сына Селье.

Он направился в школьный двор и пришел туда в тот момент, когда дети неторопливо — не то что на переменку — выходили из класса и группками направлялись к выходу. Там были сестры и братья. Уже почти взрослые девочки вели младших за руку, и некоторым надо было пройти до дому около двух километров.

Только один мальчик поздоровался с ним, вежливо сняв фуражку. Это был Марсель Селье. Остальные прошли мимо, с любопытством поглядывая на него. На крыльце стоял учитель. Мегрэ подошел к молодому человеку, тот отвел его в сторону и пробормотал:

— Вы хотите со мной поговорить?

— Несколько пустячных вопросов… Вы бывали раньше в Сент-Андре?

— Нет. Я приехал сюда впервые. Я преподавал в Ла-Рошели и в Фурра.

— Вы были знакомы с Жозефом Гастеном?

— Нет.

Парты и скамьи в классе были черные, все в царапинах, с лиловыми чернильными подтеками, оставлявшими на некогда лакированной поверхности золотисто-коричневые пятна.

Мегрэ подошел к первому окну слева, увидел часть двора, сада и сарай для садовых инструментов. Потом перешел к окну справа и увидел из него задний фасад дома старухи Бирар.

— Вы не заметили ничего особенного в поведении детей?

— Они были весьма сдержанны. Возможно, они стесняются.

— Они ни о чем не шушукались, не передавали друг другу записочек во время урока?

Заместителю учителя было не больше двадцати двух лет. Мегрэ явно его смущал, но не столько тем, что был из полиции, сколько своей знаменитостью. Он, без сомнения, вел бы себя точно так же и перед известным политическим деятелем, и перед кинозвездой.

— Уверяю вас, я не обратил на это внимания. А надо было?

— Что вы думаете о Марселе Селье?

— Минуточку… это который? Я еще плохо знаю их фамилии…

— Самый толстый… хороший ученик…

Учитель перевел взгляд на первую парту, за которой, по-видимому, сидел Марсель. И тогда Мегрэ решил сесть на место Марселя, с трудом засунув ноги под слишком низкую парту. Отсюда, через второе окно, он увидел не огород, а липу во дворе и дом Гастена.

— Вам не показалось, что он чем-то обеспокоен, расстроен?

— Нет. Я помню, что спрашивал его по арифметике и отметил, что он очень способный мальчик.

Справа от дома учителя виднелись окна вторых этажей других домов.

— Возможно, завтра я попрошу у вас разрешение понаблюдать за ними во время урока.

— С удовольствием. Кажется, мы с вами остановились в одной и той же гостинице. Здесь, в школе, мне удобнее готовиться к урокам…

Мегрэ простился с ним и направился к дому учителя. Он хотел повидать не мадам Гастен, а ее сына, Жан-Поля. Он прошел уже половину пути, но, заметив, как шевельнулась занавеска, тут же остановился. Мысль о том, что он снова очутится в маленькой душной комнате перед расстроенными лицами матери и сына, была нестерпима.

Мегрэ стало не по себе. Его одолевала непреодолимая лень от ритма деревенской жизни, от белого вина, от солнца, которое медленно спускалось за крыши.

А что, собственно, он здесь делал? Десяток раз во время следствия он чувствовал себя абсолютно беспомощным и бесполезным. Внезапно он окунулся в самую гущу жизни людей, дотоле ему неизвестных, и ему надо было разгадывать их самые сокровенные тайны. В данном случае это даже не было его обязанностью. Он приехал сюда по собственной воле, потому что какой-то учитель долго ждал его в «чистилище» сыскной полиции.

Над деревней медленно сгущались синие сумерки. Пахнуло свежим, чуть влажным воздухом. Кое-где засветились окна. Кузница Маршандона вырисовывалась в вечерней синеве красным пятном, было видно, как пляшут там языки пламени, раздутые мехами.

В лавчонке напротив, как на рекламной картинке в календаре, неподвижно сидели две женщины, и только губы их медленно шевелились. Казалось, они говорили по очереди и после каждой фразы печально опускали головы. О чем они говорили? Может, о Леони Бирар? Возможно. А может, о завтрашних похоронах, которые должны стать незабываемым событием в истории Сент-Андре…

В заведении Луи мужчины по-прежнему играли в карты. Так они, должно быть, ежедневно проводили многие часы, обмениваясь одними и теми же фразами, время от времени протягивая руки к стаканам и потом вытирая губы.

Он собирался уже войти и усесться в свой угол в ожидании обеда, как вдруг внезапно остановившийся около него автомобиль заставил его отпрянуть в сторону.

— Я вас напугал? — окликнул его веселый голос доктора. — Вы еще не нашли виновного?

Он вышел из машины, закурил сигарету.

— Это не очень похоже на Большие бульвары[3]? — спросил он, взмахом руки обводя все вокруг: плохо освещенные витрины, кузницу, церковную паперть с полуоткрытыми дверями, откуда просачивался слабый свет. — Вы бы посмотрели на все это зимой. Ну как, привыкаете помаленьку к нашей деревенской жизни?

— Леони Бирар не всегда отдавала письма адресатам.

— Вот старая ведьма! Недаром некоторые называли ее жабой. Если бы вы только знали, как она боялась умереть!

— Она чем-нибудь болела?

— Всеми смертельными болезнями. Но не умирала. Как Тео, который должен был бы окочуриться по крайней мере лет десять назад, а он все продолжает выпивать каждый день свои четыре литра белого вина, не считая аперитивов.

— Что вы скажете о семействе Селье?

— Они изо всех сил стараются выбиться в мелкие буржуа. Жюльен приехал сюда как воспитанник благотворительного учреждения. Ему пришлось здорово поработать, чтобы создать себе положение. У них только один сын.

— Знаю. Это умный мальчик?

— Да…

Мегрэ показалось, что в голосе доктора прозвучала некоторая сдержанность.

— Что вы хотите сказать?

— Ничего. Просто он хорошо воспитанный мальчик. Поет в церковном хоре. Любимчик кюре.

Видимо, доктор не любил и кюре.

— Вы думаете, он солгал?

— Я этого не сказал. Но ничему не верю. Если бы вы проработали двадцать два года деревенским врачом, вы бы рассуждали, как я. Их интересуют только деньги: получить деньги, превратить их в золото, положить это золото в кубышки и закопать эти кубышки у себя в саду. Даже когда они болеют или получают травму, то непременно хотят поживиться и на этом…

— Что-то не очень ясно.

— Существуют же страховки, вспомоществования, то есть возможность все превратить в деньги.

Он говорил почти то же самое, что и почтальон.

— Это такие проходимцы! — добавил он тоном, который будто бы опровергал его слова. — Забавные, черти! Очень я их люблю!

— И даже Леони Бирар?

— О, это штучка!

— И Жермену Гастен?

— Она будет всю жизнь есть себя поедом и съедать других за свой проступок… Если завтра вы будете еще здесь, приходите ко мне завтракать. Сегодня вечером мне необходимо съездить в Ла-Рошель…

Наступила ночь. Мегрэ постоял еще немного на месте, выбил трубку о каблук, вздохнул, пошел к Луи и уселся за облюбованный им столик.

Как раз напротив сидел с картами в руках Тео, изредка бросая на него хитрые взгляды, как бы говоря:

«Ну как? Не сладко? То-то. Еще несколько лет, и ты станешь таким же, как они».

Глава 6

Похороны почтальонши

Утром Мегрэ проснулся весь какой-то разбитый.И вовсе не потому, что сегодня должны были состояться похороны старой почтальонши. В такой солнечный день смерть Леони Бирар никого не волновала, в ней не видели ничего трагичного, и поэтому жители Сент-Андре, окрестных деревень и ферм одевались на эти похороны так же весело, как на свадьбу. Уже с самого утра Луи Помель, в белой накрахмаленной рубашке и черных брюках, но без воротничка и галстука, наполнил во дворе вином изрядное количество бутылок, которые он расставлял, как в дни ярмарки, не только за стойкой, но и на столе в кухне.

Мужчины брились. Все должны были быть в черном, как, если бы вся деревня погрузилась в траур. Мегрэ вспомнил, как много лет назад его отец спросил у одной из его тетушек, зачем она купила себе еще и черное платье.

— Видишь ли, у моей кузины рак груди и через несколько месяцев или недель она умрет… А мне не хочется перекрашивать в черный цвет одно из своих платьев. Ведь вещи так портятся от краски!

Поистине в деревнях столько родственников, которые могут умереть не сегодня завтра, что почти вся жизнь проходит в трауре.

Мегрэ тоже побрился.

Он видел, что автобус ушел утром в Ла-Рошель полупустой, хотя и была суббота. Тереза подала ему наверх чашку кофе и горячую воду. Сегодня все ему казалось трагичным, и все это, видимо, потому, что он плохо спал. Всю ночь ему снились детские лица, он видел их крупным планом, будто в кино; они походили одновременно и на Жан-Поля, и на Марселя Селье, а на самом деле не имели ни малейшего сходства с ними.

Он безуспешно пытался вспомнить свой сон: один из мальчиков — он не знал который, потому что все время их путал, — сердился на него. Мегрэ твердил себе, что их легко различить, так как сын учителя носит очки. Но он тут же увидел Марселя Селье в очках. Заметив, что комиссар удивился, мальчик сказал:

«Я надел их только для того, чтобы идти на исповедь».

Ничего трагичного не было и в том, что Гастен сидел в тюрьме: ведь лейтенант не очень-то верил в его виновность, а следователь тем более. Там ему сейчас было даже лучше, чем в деревне или у себя дома. А свидетельство одного человека, тем более свидетельство ребенка, — недостаточный повод для приговора.

Но Мегрэ казалось все это более сложным. Это случалось с ним часто. Какое бы дело он ни вел, его настроения сменялись примерно в одном и том же порядке.

Вначале видишь людей как бы с внешней стороны. В первую очередь замечаешь их маленькие странности, и это занятно. Затем мало-помалу влезаешь в их шкуру и задаешь себе вопрос, почему они поступают так или иначе, невольно ловишь себя на том, что начинаешь думать, как они, а это уже далеко не смешно.

Лишь потом, гораздо позднее, когда узнаешь их поближе и уже ничему не будешь удивляться, можно, пожалуй, и посмеяться над ними, как доктор Брессель.

Мегрэ был еще далек от этого. Мальчики беспокоили его. Ему казалось, что один из них живет сейчас в страшном кошмаре, несмотря на яркое солнце, заливающее деревню. Он спустился вниз позавтракать как раз в то время, когда на площадь стали подкатывать повозки окрестных фермеров. Не заходя в заведение Луи, они собирались группами либо на улице, либо перед церковью, и их рубашки на фоне загорелых лиц выглядели ослепительно белыми.

Не зная, кто занимается похоронами, они даже и не подумали спросить об этом. Кто-то уже позаботился доставить гроб из Ла-Рошели и поставить его в церкви.

Число черных силуэтов на площади быстро росло. Мегрэ то и дело замечал совсем незнакомые ему лица. Лейтенант поздоровался с ним за руку.

— Ничего нового?

— Ничего. Вчера вечером я был у него в камере. Он по-прежнему отрицает свою виновность и не понимает, почему Марсель Селье стоит на своем.

Мегрэ прошел во двор школы. Занятий сегодня не было. Окна квартиры учителя закрыты, никого из обитателей квартиры не было видно. Мать и сын, испуганные и настороженные, наверняка не будут присутствовать на похоронах и сидят теперь дома в ожидании какого-нибудь неприятного происшествия.

Однако в толпе не чувствовалось озлобления. Мужчины болтали друг с другом, кое-кто проходил к Луи, пропускал стаканчик вина и, вытирая губы, вновь появлялся на площади.

Когда Мегрэ проходил мимо, все замолкали и, лишь проводя его глазами, снова начинали тихо переговариваться.

Какой-то молодой человек со здоровенной трубкой во рту, одетый, несмотря на хорошую погоду, в непромокаемый плащ, перетянутый в талии поясом, подошел к нему.

— Разрешите представиться: Альберт Раймонд, репортер газеты «Шаранта», — самоуверенно проговорил он.

Ему было немногим больше двадцати. Худой, длинноволосый, он то и дело иронически ухмылялся.

Мегрэ ограничился кивком.

— Я хотел еще вчера повидаться с вами, но у меня не было времени.

По тому, как он говорил и держался, чувствовалось, что он считает себя ровней с комиссаром. Вернее, оба они — по его разумению — стояли выше толпы и оба могли смотреть на нее свысока, как люди, которые уже давным-давно хорошо изучили малейшие движения человеческой натуры.

— Правда ли, — спросил он, держа в руках блокнот и вечное перо, — что учитель собирается предложить вам все свои сбережения, чтобы вы вызволили его из беды?

Мегрэ повернулся к нему, оглядел его с ног до головы, хотел что-то сказать, но потом, пожав плечами, отвернулся в сторону.

Глупец, по всей вероятности, подумал, что попал в самую точку. Но это не имело никакого значения. Зазвонили колокола. Женщины заполонили всю церковь, кое-кто из мужчин тоже прошел внутрь. Послышались звуки органа и колокольчик мальчика-служки.

— Что будет, обедня или только отпевание? — спросил комиссар у какого-то незнакомца.

— И обедня, и отпевание. Времени хватит.

Мало-помалу почти все мужчины собрались у гостиницы. Они группами входили туда, стоя выпивали стаканчик вина и тут же выходили. Приток посетителей не иссякал: они толпились на кухне и даже на дворе. Луи Помель, уже успевший побывать в церкви, снял пиджак и хлопотал у стойки. Ему помогали Тереза и молодой человек, который, видимо, не раз подсоблял ему в этом деле.

Селье вместе с женой присутствовал на богослужении. Их сына Марселя нигде не было видно, но позже, когда Мегрэ сам вошел в церковь, он обнаружил его именно там. В белом стихаре служки мальчик помогал отправлять службу. Наверно, он еще раньше прошел через свой двор прямо в алтарь.

Dies irae dies ilia!..[4]

Женщины будто и в самом деле молились, беззвучно шевеля губами. За что они молились — за душу Леони Бирар или за самих себя? В глубине храма стояли, держа шапки в руках, несколько стариков. Другие же время от времени заглядывали внутрь, чтобы самолично удостовериться, как идет служба.

Выйдя из церкви, Мегрэ увидел Тео, который вместо приветствия опять заговорщицки улыбнулся.

Здесь, конечно, был кто-то, кто все знал. А может быть, знал и молчал даже не один, а многие.

Из гостиницы Луи раздавались громкие голоса, а один тощий фермер, с длинными свисающими усами, был уже здорово навеселе. У мясника, как показалось Мегрэ, тоже подозрительно блестели глаза.

Не будучи столь любопытным, как комиссар Мегрэ, или, вернее, не желая стать объектом любопытства толпы, лейтенант торчал в канцелярии мэрии. На дворе ее не видно было ни единой живой души.

Проехала повозка, служившая похоронными дрогами. Запряженная рыжей лошадью, на спину которой набросили черное покрывало, повозка остановилась у паперти. Легкий ветерок проносился над площадью. Высоко в небе проплывали блестящие, будто перламутровые, облака.

Наконец церковные двери распахнулись. Все высыпали на улицу. Четверо мужчин, среди которых Мегрэ узнал Жюльена Селье и помощника полицейского, вынесли гроб.

Не без труда его водрузили на повозку и накрыли черным покрывалом с серебряной бахромой. Вслед за гробом из церкви вышел Марсель Селье с серебряным крестом на черном древке. Его стихарь надувался от ветра, как воздушный шар.

За Марселем, бормоча молитвы, вышел священник, быстро и внимательно оглядел собравшихся и на секунду задержал взгляд на фигуре Мегрэ.

Жюльен Селье и его жена в черной вуали, закрывавшей ей лицо, шли впереди. Оба они были в черном. За ними в сопровождении муниципальных советников шествовал мэр, седой, крупный и толстый человек со спокойным выражением лица. Позади колыхалась толпа мужчин и женщин. Кое-кто из женщин, плетущихся в хвосте процессии, тащил за собой детей.

Молодой корреспондент газеты переходил с места на место, разговаривал с людьми, которых Мегрэ не знал. Похоронный кортеж, медленно продвигаясь вперед, миновал гостиницу, где в дверях стояла одна Тереза, ибо Луи Помель шел вместе с членами муниципального совета.

Во второй раз в это утро у Мегрэ возникло желание постучаться в дверь к Гастенам и поговорить с Жан-Полем. Интересно знать, как чувствовали себя мать и сын в те минуты, когда все жители отправились на кладбище? Не ощущали ли они трагического одиночества в этой опустевшей деревне?

Он машинально последовал за другими.

Прошли дом Леони Бирар, потом ферму, во дворе которой замычала корова.

Когда толпа поравнялась с кладбищенскими воротами, люди беспорядочно затоптались на месте. Священник и мальчик-служка были уже у могилы, а остальные еще не вошли в ограду.

Именно в этот момент Мегрэ заметил мальчишеское лицо, появившееся над забором. Он узнал Жан-Поля. Солнечный луч отражался, как в зеркале, в одном из стекол его очков.

Вместо того чтобы двинуться за толпой, комиссар остался за оградой и стал обходить кладбище, намереваясь догнать мальчика. А тот был настолько поглощен всем происходящим у могилы, что не заметил его маневра.

Мегрэ шел по пустырю. И вот когда до мальчика оставалось метров тридцать, под ногой у него треснула сухая ветка.

Жан-Поль быстро обернулся, спрыгнул с камня, на котором он примостился, и бросился к дороге.

Мегрэ не окликнул Жан-Поля, побоявшись, что его могут услышать. Он только ускорил шаг, думая, что нагонит мальчика по дороге.

Он прекрасно отдавал себе отчет, что ситуация была довольно смешной. Бежать он не мог, Жан-Поль — тоже. Мальчик не решался даже оглянуться. Он, пожалуй, один во всей деревне не надел парадного костюма, а был одет в обычную школьную куртку и брюки.

Чтобы вернуться домой — а он, видимо, только этого и хотел, — ему пришлось бы пройти мимо кладбищенских ворот, где стояла кучка фермеров.

Он повернул налево в сторону моря, надеясь, что комиссар не пойдет за ним.

Но Мегрэ пошел. Вокруг не видно было ни ферм, ни домов — только поля и луга, где паслись коровы. Моря тоже не было видно: крутой холм скрывал его. Дорога поднималась вверх.

Мальчик шел быстро, как только мог, но не бежал, Мегрэ тоже ускорил шаг. Он не мог сказать, почему, собственно, он преследует ребенка, однако сознавал, что это жестоко.

Вполне понятно, что в представлении Жан-Поля он являл собой могущественную силу, которая гналась за ним по пятам. Но мог ли комиссар крикнуть ему: «Жан-Поль!.. Остановись!.. Я хочу тебе что-то сказать!..»

Кладбище осталось далеко позади, деревня тоже. Поднявшись на холм, Жан-Поль стал спускаться вниз по склону, и Мегрэ видел уже не всю его фигуру, а только торс, потом — голову… В какой-то момент он не увидел ничего, кроме песчаного холма, и, лишь добравшись до вершины, заметил сверкающую поверхность моря, маленький островок вдали, или, точнее, мыс Эгийон, и несколько рыбацких барж с темными парусами, будто повисших в воздухе.

Жан-Поль шел не останавливаясь, не разбирая дороги. На берегу моря стояло пять или шесть рыбацких домиков с красными крышами, где ловцы устриц хранили свой инвентарь.

— Жан-Поль! — наконец позвал комиссар.

Его голос прозвучал так странно, что он с трудом узнал его. Даже обернулся, чтобы убедиться, что никто за ним не наблюдал. Он заметил, что мальчик внезапно замедлил шаг. Услышав его голос, Жан-Поль заколебался и хотел было остановиться, но, когда удивление прошло, он опять зашагал быстрым шагом и наконец в панике побежал.

Комиссар не мог настаивать, он чувствовал себя каким-то большим зверем, который гонится за беззащитным существом.

— Остановись, малыш…

Самое смешное, что он задыхался и голос его звучал очень тихо. Расстояние между ними не сокращалось. Чтобы сократить его, он побежал.

На что надеялся Жан-Поль? Что Мегрэ устанет и повернет обратно?

А вернее всего, он ничего не думал, он просто бежал напрямик, будто это была единственная возможность избежать опасности. А впереди не было ничего, кроме моря с его сверкающей бахромой, которая лениво перекатывалась по камням.

— Жан-Поль!..

Остановиться теперь было так же глупо, как и продолжать преследование.

Мальчик подошел к самой воде, но не побежал дальше по еле заметной тропинке, ведущей к ближайшей деревне, а наконец остановился и обернулся лишь тогда, когда шаги комиссара послышались совсем рядом.

Он не раскраснелся от быстрой ходьбы, а наоборот — побледнел. Губы его были плотно сжаты. Он часто дышал. Казалось, будто сердце его стучит так же гулко, как у птицы, зажатой в кулаке.

Мегрэ ничего не сказал. Он не знал, с чего начать. Прежде всего ему надо было отдышаться.

Повернувшись к морю, Жан-Поль не смотрел на него. Они оба уставились на море и молчали. Молчали до тех пор, пока сердца их не стали биться ровно и спокойно.

Наконец Мегрэ сделал несколько шагов, уселся на кучу деревянных стоек, отдающих свежим запахом сосны, снял шляпу, без стеснения вытер пот со лба и медленно стал набивать трубку.

— А ты быстро ходишь, — пробормотал он.

Жан-Поль, стоявший в напряженной позе, будто молодой драчливый петух, ничего не ответил.

— Не хочешь посидеть рядом со мной?

— Не хочу.

— Наверно, рассердился?

Бросив на комиссара быстрый взгляд, Жан-Поль спросил:

— На что?

— Я хотел поговорить с тобой в отсутствие твоей мамы. У вас это невозможно. Когда я увидел тебя за кладбищенским забором, сразу же подумал, что это подходящий случай.

Чтобы не испугать ребенка, он подолгу молчал после каждой сказанной фразы. — На что ты смотрел?

— На людей.

— Не мог же ты смотреть на всех сразу. Наверняка ты смотрел на кого-то одного. Верно?

Жан-Поль не сказал ни да ни нет.

— А обычно ты ходишь в церковь?

— Нет.

— Почему?

— Ведь мои родители не ходят туда.

Со взрослыми все бывает гораздо проще. А как поступить сейчас?.. То блаженное время, когда он был ребенком, кануло в вечность, своими детьми он не обзавелся… И все-таки ему непременно надо влезть в шкуру своего маленького собеседника, постараться мыслить так же, как и он.

— Ты сказал маме, что уйдешь сегодня утром?

— Нет.

— Ты не хотел, чтоб она знала об этом?

— Она бы мне просто запретила.

— Ты воспользовался тем, что мама была наверху, и потихоньку ушел? И побежал по улицам в обход?

— Мне хотелось видеть.

— Что?

Мегрэ мог поклясться, что Жан-Поля не интересовала ни толпа, ни то, как опускали в могилу гроб. Он вспомнил о стихаре, раздуваемом ветром, о кресте, который нес Марсель, вспомнил то далекое время, когда ему самому было семь лет, и как он мечтал тогда стать мальчиком из хора. Ему пришлось ждать целых два года, чтобы он мог наконец носить серебряный крест и идти на кладбище впереди похоронных дрог…

— Тебе хотелось увидеть Марселя?

Он заметил, как тот вздрогнул. Стало ясно: ребенок несказанно удивился и внезапно понял, что взрослый человек способен его разгадать.

— Почему ты не дружишь с Марселем?

— Я ни с кем не дружу.

— Ты никого не любишь?

— Я сын учителя, я же сказал вам об этом.

— Ты предпочел бы быть сыном жестянщика, мэра или какого-нибудь другого крестьянина?

— Этого я не сказал.

Самое главное — не спугнуть его, не дать ему повода снова убежать… Однако мальчика удерживал не только страх, что Мегрэ его поймает. Бегал-то он быстрее комиссара. Может быть, теперь, когда они были одни, он чувствовал себя немного спокойнее? Может быть, в тайниках своей души он испытывал жгучее желание говорить?

— Тебе не хочется посидеть?

— Я предпочитаю стоять.

— Тебя очень огорчает, что отец в тюрьме?

Он не ответил ни да ни нет.

— Значит, ты не огорчен этим?

Мегрэ был все время настороже, как человек, продвигавшийся вперед ощупью. Причем продвигаться надо было не слишком быстро. Ведь каким-нибудь неловким вопросом можно спугнуть ребенка, и уж тогда от него ничего не добьешься.

— Скажи, тебя мучает мысль о том, что ты не такой, как все?

— А кто вам сказал, что я не такой, как все?

— Представь себе, что у меня есть сын, который ходит в школу и который играет с соседними детьми на улице. А товарищи его говорят: «Это сын комиссара полиции». И поэтому они относятся к нему не так, как к другим. Понимаешь? А ты сын школьного учителя.

Мальчик внимательно посмотрел на него — куда внимательнее, чем раньше.

— Тебе хочется стать мальчиком из хора?

Мегрэ почувствовал, что идет по ложному пути. Трудно сказать, почему он это почувствовал. Некоторые слова вызывали едва заметную реакцию. Другие настораживали Жан-Поля, как бы заставляя его замкнуться.

— У Марселя есть товарищи?

— Да.

— Когда они собираются вместе, они шепчутся? Поверяют друг другу тайны, смеются, поглядывая на других?

Он вспоминал позабытые случаи из своего далекого детства и сам удивлялся.

Казалось, он впервые так живо вспоминал собственное детство; ему даже чудилось, будто он улавливает запах сирени, некогда растущей на школьном дворе.

— Ты не пытался с ними подружиться?

— Нет.

— Почему?

— Нипочему.

— Наверно, думал, что они не примут тебя в свою компанию?

— Зачем вы задаете мне все эти вопросы?

— Потому что твой отец в тюрьме. Ведь не он же стрелял в Леони Бирар, верно?

Он смотрел прямо в глаза мальчику, и тот не дрогнул.

— Ты знаешь, что стрелял не он. Значит, это сделал кто-то другой. Разве тебе хочется, чтоб твоего отца осудили?

— Нет.

Чувствовалось, что мальчик начинает колебаться, и поэтому Мегрэ не стал настаивать. Накануне, в своем углу, он уже думал об этом, спрашивал себя: не хотел ли Жан-Поль, тайком от самого себя, от своего отца и матери, быть самым обыкновенным мальчишкой? Не только потому, что отец его был учителем. Они не ходили в церковь. Они одевали его не так, как других мальчишек. Их дом ничем не походил на другие дома в деревне, у них была другая жизнь.

Его мать никогда не смеялась, она скользила словно тень, приниженная и кающаяся. Она сделала что-то очень плохое, и чтобы наказать ее, другая женщина стреляла в нее.

И женщина эта не была осуждена! Разве это не подтверждало ее правоту?

Может быть, Жан-Поль любил их? Волей-неволей он был частицей клана, в его жилах текла та же кровь.

Все это было очень трудно объяснить. Были какие-то неуловимые нюансы, которые сразу же исчезали, едва начнешь пользоваться словами.

— Предположим, ты знаешь какой-то факт, которого вполне достаточно, чтобы вызволить из тюрьмы твоего отца…

Ощупью пробираясь вперед, он несказанно удивился, увидев, как Жан-Поль быстро поднял голову и посмотрел на него со страхом и восхищением. Мальчик уже открыл было рот, хотел, видимо, что-то сказать, но промолчал и, чтобы успокоиться, сжал кулаки.

— Видишь ли, я стараюсь только понять. Я ведь не знаю твоего отца, но убежден, что солгать он не мог. Он утверждает, что не входил в сарай утром во вторник, и я ему верю.

Мальчик по-прежнему настороженно наблюдал за ним.

— С другой стороны, и Марсель Селье мне кажется хорошим мальчиком. Когда ему случается соврать, он тотчас же идет исповедоваться. У него вроде бы нет никакого повода обвинять твоего отца. Ведь он всегда ставит ему лучшие отметки, чем тебе. И тем не менее Марсель утверждает, что видел, как твой отец выходил из сарая…

И подобно тому, как вырывается пузырь на поверхность пруда, у Жан-Поля, старавшегося не смотреть на Мегрэ, вырвалось признание:

— Он врет.

— Ты уверен, что он врет? Тебе не кажется? Ты не из зависти говоришь это?

— Я не завидую ему.

— Почему ты не сказал об этом раньше?

— О чем?

— Что Марсель врет?

— По тому самому!

— Ты уверен, что он не видел твоего отца?

— Да.

— Почему?

Мегрэ думал, что мальчик заплачет, а может, даже зарыдает, но глаза Жан-Поля за стеклами очков оставались сухими. Только он сразу как-то сник, обмяк. Теперь в позе его не было ничего враждебного: ведь защищаться-то уже не надо.

Видимо чувствуя, что ноги у него подкашиваются, он уселся прямо на бревна неподалеку от комиссара. И это было единственным признаком того, что он сдался.

— Я его видел.

— Кого ты видел?

— Марселя.

— Где? Когда?

— В классе у окна.

— Расскажи мне по порядку, как все произошло.

— А ничего не происходило. Просто Пьедебёф пришел в класс за отцом, и оба они пошли в канцелярию мэрии.

— Ты их видел?

— Да. С моего места их было видно. Они вошли под своды, а все ребята стали шуметь, как обычно.

— Ты не встал со скамьи?

— Нет.

— Ты никогда не балуешься?

— Нет.

— А где был Марсель?

— У первого окна слева, у того самого, что выходит во двор и в сады.

— Что он делал?

— Ничего. Смотрел в окно.

— Он тоже никогда не балуется?

— Изредка.

— И когда же?

— Когда в классе Жозеф.

— Сын мясника?

— Да.

— Ты сидел за своей партой. Марсель стоял у окна слева. Отец и Пьедебёф были в канцелярии. Так?

— Да.

— Окна были открыты?

— Нет, они были закрыты.

— Но ты все же слышал шум из кузницы?

— Кажется, слышал. Да, я почти в этом уверен.

— Что произошло дальше?

— Марсель отошел от окна и пересек класс.

— Для чего?

— Чтобы подойти к одному из двух окон справа.

— К тому самому, из которого видна задняя часть дома Леони Бирар?

— Да.

— В этот момент отец все еще был в мэрии?

— Да.

— Марсель ничего не сказал?

— Нет. Он смотрел в окно.

— Ты не знаешь, на что он смотрел?

— С моего места мне было не видно.

— Ты частенько наблюдаешь за Марселем?

Он смущенно пробормотал:

— Да.

На этот раз Мегрэ не спросил его почему. Оба они — хорошие ученики, но поскольку Жан-Поль был сыном учителя, претендовать на место первого ученика в классе он не мог. Так что первым всегда оказывался Марсель. Кроме того, Марсель был мальчиком из хора и в воскресенье надевал стихарь. У него были друзья. Ну, например, Жозеф, сын мясника, с которым он шептался на переменках, а после уроков играл.

— Ты видел, куда пошел твой отец, выйдя из мэрии?

— Он пошел к нашему дому, чтобы выпить там чашку кофе.

— Окно в кухне было открыто?

— Нет. Но я знаю, что он выпил чашку кофе. Он всегда так делает.

— Значит, отец не входил в сарай для огородных инструментов?

— Нет. Выйдя из дому во двор, он сразу же направился к школе.

— Марсель по-прежнему стоял у окна справа?

— Да.

— Почему ты не сказал об этом сразу?

— А когда говорить-то?

Мегрэ постарался припомнить все по порядку:

— Постой… Тело Леони Бирар обнаружили после полудня. Вас допрашивали сразу?

— В этот день нас не допрашивали. Мы толком и не знали, что там произошло. Видели только, как входили и выходили люди. Потом приехала полиция.

Значит, во вторник никто не обвинял учителя открыто. Марсель Селье ничего и никому не сказал, даже родителям.

Следовательно, в то время у Жан-Поля не было никаких оснований уличать Марселя во лжи.

— Ты был на следующий день в классе, когда допрашивали Марселя?

— Был, но нас вызывали в канцелярию поодиночке.

— Когда ты узнал, что он сказал, будто бы видел твоего отца в сарае? В четверг утром?

— Я не знаю.

— Твои родители говорили о Леони Бирар во вторник вечером?

— Только когда я уже лег спать. Краем уха я слышал, о чем они говорили. Мама твердила, что она во всем виновата, а отец успокаивал ее: это, мол, пустые сплетни, все знают, что он тут ни при чем.

— Почему ты не протестовал, узнав, что Марсель его обвиняет?

— Мне бы никто не поверил.

Мегрэ снова показалось, будто он почувствовал какой-то почти неуловимый оттенок, пустяк, который нельзя было объяснить. Ребенка, конечно, не радовали обвинения, выдвинутые против отца. Он, видимо, немного стеснялся того, что отец сидит в тюрьме. Но в то же время в нем что-то настораживало. Может, он хотел — безотчетно, невольно — отделиться от своих родителей, упрекая их за то, что они не такие, как все.

Вернее, они были не совсем такие, как все, и жители деревни, вместо того чтобы сторониться их, восставали против них.

Жан-Поль завидовал Марселю.

Будет ли он обвинять его в свою очередь?

В глубине души он не поддался этому дурному чувству. Дело здесь было не в трусости — во всяком случае, не только в трусости. Напротив, подобную позицию можно считать честной по отношению к другим.

Ему представился случай обличить Марселя, обозвать его лгуном. Сделать это было просто. Слишком просто. А он, видимо, не хотел, чтоб победа ему досталась так дешево.

И еще одно: ему не поверили бы. В самом деле, кто бы ему в деревне поверил, если бы он пришел и сказал: «Селье солгал. Мой отец не выходил из сарая. Я видел, как он вошел в дом, вышел оттуда, пересек двор. А в этот момент Марсель был у противоположного окна, откуда видеть он ничего не мог».

— Ты ничего не сказал маме?

— Нет.

— Она очень плачет?

— Она не плачет.

Это было еще хуже. Мегрэ хорошо представлял себе атмосферу в доме в эти последние дни.

— Зачем ты вышел из дому сегодня утром?

— Чтобы увидеть.

— Увидеть Марселя?

— Наверно.

Наверно, также и из-за непреодолимого желания хотя бы издалека принять участие в жизни деревни. Разве он не задыхался в этом маленьком доме в глубине двора, где даже не осмеливались открывать окна?

— Вы скажете об этом лейтенанту?

— Мне надо раньше повидать Марселя.

— Вы ему скажете, что это я рассказал вам обо всем?

— А ты хотел бы, чтобы он не знал?

— Да.

В глубине души он не терял надежды, что в один прекрасный день его примут в общество привилегированных — Марселя, Жозефа и прочих.

— Я думаю, он скажет правду и мне не придется ссылаться на тебя. Другие ученики должны были видеть, у какого окна он стоял.

— Они баловались.

— Все?

— Кроме одной девочки, Луизы Бонкёр.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать.

— Она не шалит, как другие?

— Нет.

— Ты думаешь, она смотрела на Марселя?

Впервые Жан-Поль покраснел. Уши у него так и заполыхали.

— Она всегда на него смотрит, — пробормотал он.

Почему девочка ничего не сказала? Потому, что была влюблена в сына жестянщика или просто не обратила внимания, у какого именно окна он стоял? Марсель подтвердил, что он стоял у окна. Его товарищи не задавались вопросом, о каком окне шла речь.

— Пора возвращаться в деревню.

— Я не хотел бы идти с вами вместе.

— Хочешь идти первым?

— Да. Вы правда ничего не скажете Марселю?

Мегрэ утвердительно кивнул. Мальчик постоял с минуту, притронулся к фуражке, двинулся к полю и потом побежал.

Комиссар, очутившись наконец у моря, даже забыл и посмотреть на него: он следил за удалявшимся силуэтом мальчика.

Затем и он пошел обратно. На пути он остановился, набил трубку, вытер лицо платком и проворчал что-то неразборчивое. И если бы кто-нибудь встретил его в этот момент на дороге, он бы несказанно удивился, видя, как время от времени комиссар почему-то качал головой.

Когда Мегрэ проходил мимо кладбища, могильщики уже засыпали могилу Леони Бирар желтой землей. Заваленная свежими цветами и венками, она видна была издалека.

Глава 7

Снисходительность доктора

Почти все женщины разошлись по домам, и все, за исключением тех, кто жил на далеких фермах, уже сняли черные платья и хорошие ботинки. Мужчины же, как в дни ярмарок, задержались у Луи. Для всех в гостинице не хватало места, и они располагались во дворе или прямо на улице. Они ставили бутылки на подоконник или на старый железный стол, перезимовавший на улице.

По звуку их голосов, по смеху, по медленным и неточным жестам ясно было, что выпили они на славу.

Занятая своими делами Тереза все-таки улучила минутку и подала комиссару вина и стакан. Едва Мегрэ прошел внутрь помещения, как его оглушил многоголосый шум. На кухне он заметил доктора, но там скопилось столько народу, что пробиться к нему было бы нелегко.

— Вот уж никогда не думал, что мы ее упрячем в яму, — твердил какой-то старик, покачивая головой.

Их было трое, примерно одного возраста. Всем им было далеко за семьдесят. В углу, позади них, красовался на белой стене плакат, уведомлявший о количестве выпускаемых в стране алкогольных напитков и о вреде пьянства.

Из-за своих черных костюмов и крахмальных рубашек они сидели прямее, чем обычно, и это придавало им некоторую торжественность.

Когда они глядели друг на друга, глаза их на старческих, изрезанных морщинами лицах светились какой-то детской наивностью, и видеть это было странно. Каждый держал свой стакан в руке. Самый высокий из них, с великолепными белыми волосами и шелковистыми усами, слегка покачивался и всякий раз, когда ему хотелось сказать слово, он упирался пальцами в плечо товарища.

Почему Мегрэ вдруг представил их во дворе школы? Должно быть, потому, что их смех, их взгляды, которыми они обменивались, напомнили ему смех и взгляды школьников. Сначала они все вместе учились в школе, позже выбрали себе одинаковых девушек и по очереди справляли свадьбы, хоронили родных, праздновали свадьбы детей и крестины внуков.

— Ха-ха-ха… Она вполне могла бы стать моей сестрой: ведь отец не раз рассказывал мне, как он приударял за ее матерью…

Разве все это не объясняло нравы деревни? В другой группе, расположившейся позади Мегрэ, кто-то говорил:

— Когда он продал мне ту корову, я сказал ему: «Слушай, Виктор, я знаю, что ты жулик. Но мы же вместе с тобой отбывали военную службу в Монпелье, и как-то раз вечером…»

Луи, у которого не было времени даже переодеться, ограничился тем, что снял пиджак. Мегрэ вспомнил, что доктор пригласил его к себе сегодня завтракать. Неужели Брессель забыл об этом?

Доктор, как и другие, держал в руках стакан и старался урезонить захмелевшего и крайне возбужденного мясника Марселина. Трудно было понять, что же здесь происходило. Марселин явно на кого-то нападал, стараясь оттеснить маленького доктора в первую комнату.

— Я же говорю тебе, что скажу ему! — услышал комиссар.

— Успокойся, Марселин. Ты пьян.

— Плевать!.. Я не разрешаю ему шпионить за мной! Я свободный человек…

Вино не шло ему впрок. Он был бледен, красные нездоровые пятна выступили у него на щеках и вокруг глаз. Движения у него были медленными, неточными, голос вялым.

— Слышишь, лекарь? Я не выношу шпионов! А что он здесь делает, если…

Он издали смотрел на Мегрэ. Нетрудно было понять, что он стремился именно к нему, чтобы выложить все, что у него на сердце. Двое-трое мужчин, смеясь, наблюдали за ним… До сих пор не было ни споров, ни драк. Здесь все слишком хорошо знали друг друга, чтобы драться, и каждый точно знал, кто сильнее.

Чтобы не раздражать мясника, Мегрэ не пытался подойти ближе и делал вид, будто ничего не замечает. Но он не спускал глаз с этой группы и невольно стал свидетелем сцены, которая его очень удивила.

Тео, большой и грузный, присоединился к ним, размахивая стаканом. Но в стакане было перно, и, судя по цвету, очень крепкое.

Он что-то тихо сказал доктору и протянул стакан мяснику, положив ему на плечо руку. Вначале Марселин вроде бы отбивался, стараясь оттолкнуть Тео, но потом схватил стакан и выпил его единым духом. И почти тотчас же взгляд его как бы замутился, остекленел. Он попытался угрожающе поднять палец в сторону комиссара, но рука его не слушалась.

Тогда, как бы успокаивая Марселина, Тео подтолкнул его к лестнице, заставил двинуться по ней и там через несколько ступенек подхватил его на плечо.

— Вы не забыли моего приглашения? — Доктор, подойдя к Мегрэ, вздохнул с облегчением и произнес те же слова, что и старик в углу: — Все-таки они упрятали ее в яму!.. Пойдемте?

Они выбрались на улицу и прошли всего несколько шагов до дома доктора.

— Через три месяца придет черед Марселина. Я ему постоянно говорю: «Марселин, если ты не перестанешь пить, ты протянешь ноги!» Он уже не может ничего есть.

— Он болен?

— В его семье все больны. Он пропащий человек…

— Тео уложил его спать наверху?

— Надо же было как-то избавиться от него.

Он открыл дверь. В доме аппетитно пахло стряпней.

— Вы были на похоронах?

— Стоял в сторонке.

— Уходя с кладбища, я искал вас, но так и не нашел… Завтрак готов, Арманда?

— Потерпите пять минут.

На столе было только два прибора. Так же как и служанка кюре, сестра доктора предпочитала не садиться за стол вместе со всеми. Она, наверно, ела, стоя у плиты, в промежутках между двумя блюдами.

— Садитесь. Что вы об этом скажете?

— О чем?

— Ни о чем. Обо всем. Хорошие были похороны!..

Мегрэ проворчал:

— А учитель все еще в тюрьме.

— Кого-то надо же было посадить.

— Мне хотелось бы задать вам один вопрос, доктор. Вот на похоронах была уйма народу… Интересно, многие ли из них думают, что Гастен убил старуху Бирар?

— Кто-то, конечно, думает. Есть люди, которые верят чему угодно.

— А другие?

Доктор не сразу понял значение вопроса.

Мегрэ пояснил:

— Предположим, что одна десятая часть жителей деревни уверена, что учитель стрелял.

— Пожалуй, так и есть.

— Значит, девять десятых думают иначе.

— Вне всякого сомнения.

— Кого же они подозревают?

— Все зависит от их точки зрения. По-моему, каждый более или менее искренне подозревает того, кого хотел бы видеть убийцей.

— И никто не называет имя убийцы?

— Между собой они, конечно, называют.

— Вам доводилось слышать их предположения?

— Между собой они говорят.

— Вы слышали, как они выражали подобные подозрения?

Доктор посмотрел на него с той же иронической усмешкой, как и Тео:

— Мне они об этом не говорят.

— И между тем они знают, что учитель не виноват, и их нисколько не волнует, что он сидит в тюрьме.

— Уж что-что, а это их, конечно, не волнует. Гастен не принадлежит к любимцам деревни. Они считают, что если лейтенант и следователь решили засадить его в тюрьму, то это их дело. Так сказать, за то им и денежки платят.

— И они позволят его осудить?

— Не моргнув глазом. Если бы это был кто-то из своих, ну тогда дело другое. Понимаете? Если нужно найти виновного, то пусть он будет чужой.

— Они думают, что сын Селье сказал правду?

— Марсель хороший мальчик.

— Он солгал.

— Возможно.

— Но я хотел бы знать, почему он это сделал?

— Может быть, боялся, что станут обвинять его отца. Не надо забывать, что его мать — племянница старухи Бирар и она получит от нее наследство.

— Мне казалось, что почтальонше всегда хотелось, чтоб ее племянница не получила ни единого су.

В поведении доктора почувствовалось некоторое замешательство. Сестра внесла закуску.

— Вы не ходили на похороны? — спросил ее Мегрэ.

— Арманда никогда не ходит на похороны.

Они молча принялись за еду. Первым снова заговорил Мегрэ. Причем заговорил как бы рассуждая сам с собой:

— Марсель Селье видел, как учитель выходил из сарая, не во вторник, а в понедельник.

— Он признался?

— Я его еще не спрашивал об этом, но я абсолютно уверен. В понедельник, до начала уроков, Гастен работал у себя в саду. Когда рано утром он шел по двору, то увидел, что там валялась мотыга. Вот он и вошел в сарай, чтобы положить ее на место. Во вторник вечером, после того как был обнаружен труп старухи, Марсель ничего не сказал — он еще не думал обвинять своего школьного учителя. Мысль эта пришла ему в голову позже. Может быть, он услышал какой-то разговор, который натолкнул его на подобное признание… Он не совсем соврал. Обычно женщины и дети пользуются такой полуложью. Он ничего не придумал, он только перенес реальное событие с одного дня на другой.

— Забавно!

— Держу пари, что он пытается убедить себя, что видел, как учитель выходил из сарая именно во вторник. Ему это не удается, конечно, и тогда он идет к священнику на исповедь.

— Почему вы не спросите об этом у священника?

— Потому что если бы он мне сказал об этом, то нарушил бы таинство исповеди. Священник этого не сделает. Сначала я хотел поинтересоваться у соседей, особенно у служащих кооператива, не видели ли они, как Марсель ходил в церковь после службы, но теперь я знаю, что он прошел туда через двор…

Жаркое было хорошо зажарено, а бобы так и таяли во рту. Доктор поставил на стол бутылку хорошего старого вина. Снаружи доносился смутный шум, какие-то разговоры, которые велись во дворе гостиницы и на площади.

Понимал ли доктор, что Мегрэ ведет этот разговор, как бы проверяя свои умозаключения на собеседнике? Он кружил вокруг одной и той же мысли, не подходя вплотную к главному.

— По правде говоря, я не думаю, что Марсель солгал лишь для того, чтобы отвести подозрение от отца.

В этот момент ему показалось, что доктор знает обо всем этом куда больше, чем мог бы сказать.

— В самом деле?

— Я пытаюсь представить себя на его месте. С самого начала мне казалось, что это история ребенка, в которой случайно замешаны взрослые люди. — И он добавил, спокойно и прямо смотря доктору в лицо: — И я все больше убеждаюсь, что и другие знают об этом.

— В таком случае вы, может быть, заставите их заговорить?

— Может быть. Но дело это трудное, верно?

— Очень трудное.

Доктор Брессель явно издевался над ним, точно так же, как и лейтенант в мэрии.

— Сегодня утром я долго беседовал с сыном господина Гастена.

— Вы заходили к ним?

— Нет. Я случайно увидел его у кладбища, когда он смотрел через забор на похороны, и пошел за ним к морю.

— Хм… Зачем же он отправился к морю?

— Он убегал от меня. И в то же время он хотел, чтоб я догнал его.

— Что же он вам сказал?

— Что Марсель Селье стоял не у левого окна, а у правого. Во всяком случае, Марсель мог видеть, как упала Леони Бирар в тот момент, когда пуля вошла ей в глаз, но он не мог видеть, как учитель выходил из сарая.

— Какой же вывод вы делаете?

— Что сын Селье солгал, желая кого-то прикрыть… Не сразу. Ему потребовалось время. Да, по-видимому, мысль эта пришла ему в голову не сразу.

— Почему же он выбрал учителя?

— Во-первых, потому, что это выглядело наиболее правдоподобно. И конечно, потому, что накануне, почти в тот же час, он видел, как учитель выходил из сарая. А может быть, и из-за Жан-Поля.

— Вы считаете, он его ненавидит?

— Учтите, доктор, я ничего не утверждаю. Я иду ощупью. Я опросил обоих мальчиков. Сегодня утром я наблюдал стариков, которые раньше тоже были детьми и жили здесь. Не объясняется ли неприязненное отношение жителей деревни к чужим людям тем, что они просто завидуют им? Ведь вся их жизнь проходит в Сент-Андре, с редкими поездками в Ла-Рошель, со свадьбами или с похоронами.

— Понимаю, куда вы клоните.

— Учитель приехал из Парижа. В их представлении он человек умный, который занимается их делами в мэрии и даже пытается давать им советы. Для деревенского мальчишки сын учителя имеет те же привилегии.

— Марсель солгал из ненависти к Жан-Полю?

— Частично из зависти. Самое смешное, что Жан-Поль в свою очередь завидует Марселю и его товарищам. Он страдает от одиночества и чувствует себя не таким, как все.

— И все-таки кто-то стрелял в старуху Бирар! И уж конечно ни один из этих двух мальчиков.

— Верно!

Арманда принесла домашний яблочный торт, из кухни доносился запах кофе.

— Мне все больше и больше кажется, что Тео знает правду.

— Потому что он был в саду?

— Поэтому и по другим причинам. Вчера вечером, доктор, вы в шутку сказали мне, что все они канальи.

— Что верно, то верно. Это была шутка.

— И все-таки в каждой шутке есть доля правды. Они все плутуют и занимаются тем, что вы называете мелким мошенничеством. Вы говорите, что думаете. При случае браните их. Но вы никогда их не предадите. Разве я ошибаюсь?

— По вашему мнению, священник не скажет вам правду, если вы спросите его о Марселе, и, думается, вы правы. Ну а я их врач. Это в известной мере одно и то же. Не кажется ли вам, господин комиссар, что наш завтрак начинает походить на допрос? Что вы хотите к кофе — коньяк или кальвадос[5]?

— Кальвадос.

Брессель — по-прежнему веселый, довольный, но вместе с тем и серьезный — встал, достал из старинного шкафа бутылку и наполнил стаканы:

— За ваше здоровье!

— Я хотел бы спросить у вас об одном несчастном случае… — осторожно начал Мегрэ.

— О каком именно?

Доктор задал вопрос лишь для того, чтобы дать себе время подумать: ведь несчастные случаи не так-то часты в деревне.

— О несчастном случае с мотоциклом.

— А вам уже о нем рассказывали?

— Я знаю только то, что сын Марселина был сбит мотоциклом. Когда это случилось?

— Немного больше месяца назад, в субботу.

— Это случилось поблизости от дома старухи Бирар?

— Да, неподалеку. Метрах в ста.

— Вечером?

— Вскоре после обеда. Было темно. Двое мальчишек…

— Каких мальчишек?

— Жозеф, сын Марселина, и Марсель.

— Их было только двое?

— Да. Они возвращались домой. Мотоцикл ехал со стороны моря. Никто не знает, как все это произошло…

— А кто ехал на мотоцикле?

— Эрвэ Жюссо. Он ставил заграждения для устриц. Ему тридцать лет, в прошлом году он женился.

— Он был пьян?

— Нет, он не пьет. Он воспитан тетками в строгости, они и теперь живут с ним.

— Была ли включена фара?

— Допрос подтвердил, что да. Дети, по-видимому, играли. Жозеф хотел перебежать дорогу и был сбит.

— У него была сломана нога?

— Да, в двух местах.

— Он будет хромать?

— Нет. Недели через две он будет уже ходить.

— А пока он еще не может ходить?

— Нет.

— Этот несчастный случай дает право Марселину на какое-то денежное вознаграждение?

— Он получит по страховке некоторую сумму, так как Жюссо признал свою вину.

— А как вы думаете: Жюссо виновен?

Доктор засмеялся явно в замешательстве:

— Я начинаю понимать, что вы называете у себя на набережной Орфевр «брать на пушку». Поэтому я предпочитаю лучше уж кое-что рассказать. Так вы говорите?..

Он снова наполнил стаканы.

— Марселин неудачник. Все знают, что долго он не протянет. Его нельзя обвинять в том, что он пьет: ему всегда не везло. Не только потому, что у него в семье всегда кто-нибудь был болен, но все, за что бы он ни брался, кончалось плохо. Три года назад он арендовал поле, чтобы откармливать быков, но засуха была такая, что он все потерял… Он горе мыкает. Его грузовичок, на котором он развозит мясо, больше стоит на дороге, чем ездит.

— Таким образом, Жюссо, который ничего не теряет, — ведь страховку-то выплачивает страховая компания, — взял вину на себя?

— Видимо, так.

— И все об этом знают?

— Более или менее. Страховая компания — это что-то чужое и далекое, как правительство, и было бы глупо не содрать с нее приличный куш.

— И вы написали заключение?

— Конечно.

— Вы составили его таким образом, чтобы Марселин мог получить как можно больше?

— Я, в частности, указал на возможные осложнения.

— А осложнений не было?

— Но они могли быть. Когда корова внезапно подыхает, в пяти из десяти случаев ветеринар пишет справку о несчастном случае.

Теперь настала очередь Мегрэ улыбаться.

— Если я правильно вас понимаю, сын Марселина может встать через одну-две недели?

— Через неделю.

— Оставляя его в гипсе, вы даете возможность отцу требовать по страховке большую сумму?

— Вот видите, даже врач должен быть немного мошенником. Если бы я отказывался, меня давно бы уже здесь не было. Именно по той же причине и учитель сейчас сидит в тюрьме: он же отказывается давать ложные справки! Если бы он был более сговорчив, если бы сотни раз не спорил с Тео, не упрекал бы его в том, что он слишком легко расходует государственные деньги, его бы, наверно, здесь приняли.

— Несмотря на то, что случилось с его женой?

— У них у всех рыльце в пушку.

— Марсель Селье был единственным свидетелем происшествия?

— Я же сказал вам, что было темно. На дороге никого не было.

— Но кто-то мог их видеть из окна?

— Вы думаете о старухе Бирар?

— Да, я думаю, что она не всегда торчала на кухне, но бывала и в передней комнате.

— При допросе о ней не было речи. Она ничего не сказала… — На этот раз доктор озабоченно почесал затылок: — У меня такое впечатление, что вы в конце концов все узнаете. Обратите внимание, я вам еще не поддался.

— Вы в этом уверены?

— В чем?

— Почему сегодня утром Марселин хотел броситься на меня?

— Пьян был.

— Но почему именно на меня?

— Вы были единственный чужак в трактире. Когда он выпьет, ему кажется, что его преследуют. Да, ему кажется, что вы шпионите за ним…

— Хм… И вам пришлось его успокаивать.

— А вы хотели бы поглядеть на драку?

— Чтобы успокоить его, Тео заставил его выпить двойную или тройную порцию перно и отнес его на второй этаж. Впервые вижу, как полицейский исполняет роль сенбернара.

— Марселин доводится ему двоюродным братом.

— Я бы предпочел, чтоб он сказал мне то, что хотел… Но другие, видимо, не хотели, чтобы он говорил, и ловко его спровадили.

— Мне надо идти к себе в кабинет, — буркнул Брессель. — Меня ждут двенадцать пациентов.

Приемная доктора — низкое строение из двух комнат — находилась во дворе. Там действительно уже сидели в ряд, прислонившись к стене, несколько человек. Среди них был ребенок с забинтованной головой и старик на костылях.

— Вы, наверно, все же добьетесь своего! — вздохнув, сказал доктор, намекая не на карьеру Мегрэ, а на его расследование.

Теперь он смотрел на него с известной долей уважения и… скуки.

— А вам бы хотелось, чтобы я не докопался до истины?

— Я сам задаю себе этот вопрос. Может быть, было бы лучше, чтоб вы не приезжали…

— Все зависит от того, чем все это кончится. У вас есть какие-нибудь соображения на этот счет?

— Я знаю об этом столько же, сколько и вы.

— И вы оставили бы Гастена в тюрьме?

— Во всяком случае, они не могут держать его там долго.

Брессель тоже был нездешним. Он, как и учитель, родился в городе. Но вот уже более двадцати лет он жил в деревне и, вопреки собственному желанию, был солидарен с ее жителями.

— Заходите ко мне, когда захочется. Поверьте, я сделаю все, что смогу. Дело в том, что мне нравится здесь и я люблю проводить большую часть своего времени на дорогах, вместо того чтобы сидеть взаперти в кабинете в городе или в каком-нибудь пригороде.

— Спасибо за завтрак.

— Вы опять будете допрашивать Марселя?

— Еще не знаю.

— Если вы хотите, чтобы он заговорил, постарайтесь повидать его в отсутствие отца.

— Он боится отца?

— Я не думаю, что это страх. Скорее всего, обожание. Если он солгал, то должен жить теперь в постоянном страхе.

Когда Мегрэ вышел на улицу, в гостинице и на площади почти никого не было. Как обычно, в одном из уголков большой комнаты Тео играл в карты с почтальоном, кузнецом и фермером. Он тут же увидел Мегрэ, и на сей раз в его насмешливом взгляде промелькнуло некоторое уважение.

— Марселин все еще наверху? — спросил комиссар у Терезы.

— Храпит вовсю. Ведь он не переносит вина. Всякий раз кончается тем же.

— Никто меня не спрашивал?

— Недавно заходил лейтенант. Правда, он только заглянул внутрь. Вроде бы искал кого-то… может, вас.

— Спасибо.

Мегрэ медленно направился к мэрии. Один из бригадиров полиции разговаривал с лейтенантом Даньелу.

— Вы хотели меня видеть?

— Нет. Я проходил недавно через площадь и заглянул, нет ли вас в гостинице.

— Ничего нового?

— Может, это не так важно, но бригадир Нули нашел седьмой карабин.

— 22-го калибра?

— Да. Вот он. Он того же образца, что и остальные.

— Где он был?

— В сарае мясника.

— Он был там запрятан?

Бригадир ответил сам:

— Я со своим напарником старался найти гильзу. Мы обыскивали сад за садом. Я увидел открытую дверь сарая и пятна крови. В углу я заметил карабин…

— Вы расспросили жену мясника?

— Да. Она сказала, что, когда Селье потребовал принести в мэрию все карабины, она и не вспомнила о карабине сына. Месяц назад с ним произошел несчастный случай, и…

— Знаю.

Взяв в руки ружье, Мегрэ медленно потягивал трубку. Наконец он поставил карабин в другой угол, отдельно от всех.

— Не пройдете ли вы со мной, лейтенант?

Они пересекли двор и открыли дверь в класс, пропахший чернилами и мелом.

— Заметьте только, что я еще не знаю, к чему нас это приведет. Во вторник утром, когда учитель вышел из класса вместе с Пьедебёфом, Марсель Селье подошел к этому окну.

— Он нам сказал об этом.

— Из этого окна можно видеть, справа от липы, сарай с садовыми инструментами. Можно также видеть окна… и среди них — окна второго этажа в доме мясника.

Лейтенант слушал, наморщив брови.

— Но мальчик не остался на месте. До того как учитель вышел из мэрии, Марсель перешел к другому окну.

Мегрэ сделал то же самое: пройдя мимо черной доски и стола учителя, он направился к другому окну, расположенному как раз напротив первого.

— Отсюда, как вы сами можете убедиться, мы видим дом Леони Бирар. Если она стояла у окна, когда — судя по дознанию — в нее стреляли, то вполне возможно, что Марсель видел, как она упала.

— Вы предполагаете, что у него было основание перейти от одного окна к другому? Он что-то увидел и…

— Не обязательно.

— Почему он солгал?

Мегрэ предпочел не отвечать.

— У вас есть подозрения?

— Подозрения? Нет. Я в этом твердо уверен.

— Что вы собираетесь делать?

— То, что полагается, — ответил Мегрэ без особого энтузиазма.

Он вздохнул, вытряхнул пепел из трубки на серый пол, посмотрел себе под ноги и как бы в замешательстве добавил:

— Это будет не очень-то приятно.

Напротив, у окна квартиры учителя, стоял Жан-Поль и наблюдал за ними.

Глава 8

Подкова Леони Бирар

Прежде чем выйти из класса, Мегрэ заметил вдали за садами другой силуэт. И хотя человек, сидящий на подоконнике у раскрытого окна, был виден со спины, по форме головы и по дородности Мегрэ узнал Марселя Селье.

— Кажется, это дом торговца мясом?

Лейтенант проследил за его взглядом:

— Да… Жозеф и Марсель большие приятели.

Между тем мальчик обернулся, нагнул голову, чтобы разглядеть женщину, развешивавшую белье в саду. Машинально взгляд его описал полукруг и остановился в тот самый момент, когда Мегрэ и лейтенант выходили из класса.

Несмотря на расстояние, по его жестам можно было догадаться, что он с кем-то разговаривает в комнате. Потом он спрыгнул с подоконника и исчез.

Обернувшись к комиссару, Даньелу задумчиво пробормотал:

— Желаю удачи!

— Вы возвращаетесь в Ла-Рошель?

— А вы хотели бы, чтоб я вас подождал?

— Тогда я, пожалуй, еще успею на вечерний поезд.

Дом мясника находился примерно в ста пятидесяти метрах от школы. Размеренным шагом Мегрэ быстро добрался до этого приземистого строения. Это не была, в сущности, мясная лавка. Под лавку была приспособлена лишь левая комната первого этажа, в которой поставили некое подобие кассы, весы, холодильник старого образца и стол, на котором разделывали туши.

Входная дверь вела прямо в коридор, в глубине которого, слева от лестницы, был виден двор.

Прежде чем постучать, Мегрэ подошел к открытому кухонному окну. В глубине комнаты сидели за круглым столом три женщины и ели сладкий пирог. Одна из них была жена Марселина, две другие — его мать, старуха в белом чепце, и сестра, которые жили в ближайшей деревне и приехали на похороны.

Они видели, как подошел комиссар. Окно было такое маленькое, что на какое-то мгновение он совсем закрыл его своим туловищем. Они слышали, как он потоптался у двери, поискал звонок и, не найдя, наконец с шумом вошел в кухню.

Жена мясника встала со стула, приоткрыла дверь в кухню и спросила:

— Кто там?

Затем, видимо узнав его, сказала:

— Вы из парижской полиции?

Если она и была на похоронах, то уже успела переодеться. Это была еще не старая женщина, но уже сгорбленная, щеки у нее запали, глаза светились лихорадочным блеском. Не глядя в лицо комиссару, она добавила:

— Мужа нет дома. Я не знаю, когда он придет. Вы хотите его видеть?

Она не пригласила его войти в кухню, где молча сидели две другие женщины.

— Я хотел бы поговорить с вашим сыном.

Она испугалась. Впрочем, это было дело привычки: она вечно чего-нибудь боялась и жила в ожидании неизбежной катастрофы.

— Он уже лег спать.

— Я знаю.

— Он больше месяца лежит в постели.

— Вы позволите мне подняться наверх?

Что она могла сделать? Судорожно вцепившись пальцами в фартук и не решаясь противиться, она пропустила его. Не успел он подняться на несколько ступенек, как увидел Марселя, спускавшегося по той же лестнице. Мегрэ пришлось прижаться спиной к стене, чтоб пропустить его.

— Извините… — пробормотал мальчик, не глядя ему в лицо.

Он торопливо прошмыгнул мимо и, видимо, ожидал, что Мегрэ остановит его по дороге или окликнет, но комиссар не сделал ни того, ни другого и молча продолжал подниматься по лестнице.

— Дверь направо, — сказала мать, когда комиссар был уже наверху.

Он постучал.

— Войдите, — раздался детский голос.

Пока комиссар открывал и закрывал дверь, мать по-прежнему стояла на месте, подняв вверх голову.

— Не беспокойся.

Сидя на кровати со множеством подушек за спиной, Жозеф попытался встать. Одна его нога почти до половины была в гипсе.

— На лестнице я встретил твоего друга.

— Знаю.

— Почему он не подождал меня?

В комнате был очень низкий потолок, и Мегрэ чуть ли не касался головой средней потолочной балки. Комната была небольшая. Большую часть ее занимала кровать, на которой валялись иллюстрированные журналы и куски дерева, обструганные перочинным ножом.

— Ну как, скучаешь?

В комнате имелся и стул, но на нем была навалена уйма разных вещей: куртка, рогатка, книги и опять же куски дерева.

— Вы можете снять все, что там лежит, — сказал мальчик.

Жан-Поль Гастен походил на своего отца и на мать. Марсель был похож на жестянщика. Что же касается Жозефа, то он ничем не был похож ни на мать, ни на отца. Из всех троих он был самым красивым и производил впечатление вполне здорового, уравновешенного мальчишки.

Мегрэ уселся на подоконник спиной к садам — на то самое место, где еще недавно сидел Марсель. Он не торопился начать разговор. И вовсе не потому, чтобы сбить собеседника, — как он иногда делал у себя на набережной Орфевр, — а просто не знал, с чего начать.

Жозеф первый спросил его:

— Где мой отец?

— У Луи.

Мальчик подумал с минуту и опять спросил:

— Как он себя чувствует?

К чему было скрывать от него то, что он и без того прекрасно знал.

— Тео уложил его спать.

Ответ этот не встревожил, а, скорее, успокоил его.

— Мама внизу вместе с бабушкой?

— Да.

Яркое солнце, клонившееся к закату, приятно согревало спину Мегрэ. Из сада доносился птичий гомон, вдалеке какой-то ребенок играл на игрушечной жестяной трубе.

— Хочешь, я сниму с ноги гипс?

Казалось, Жозеф ждал этого вопроса и понял его с полуслова. Однако, не в пример матери, ничем не обнаружил своего беспокойства. Он ничуть не испугался, а совершенно спокойно смотрел на громоздкую фигуру посетителя, видимо решая про себя, как ему быть.

— Вы знаете об этом?

— Да.

— Это доктор вам рассказал?

— Я догадался еще раньше. Что вы делали с Марселем на дороге, когда тебя сбил мотоцикл?

Жозеф явно успокоился.

— Вы не нашли подкову? — спросил он.

И эти слова тут же напомнили Мегрэ давно забытую сцену. Он где-то видел подкову… Ну да, это было именно тогда, когда он посетил впервые дом Леони Бирар. Ржавая подкова валялась на полу, справа в углу от окна, неподалеку от проведенной мелом черты, указывающей место, где обнаружили труп старухи.

Эта деталь не ускользнула от его внимания. Он хотел еще тогда спросить о ней, но потом заметил гвоздь и решил, что, видимо, подкова висела на этом гвозде. Многие крестьяне хранят найденную на дороге подкову, считая, что она приносит в дом счастье.

Даньелу и полицейские, осматривавшие место происшествия до него, пришли, по-видимому, к такому же выводу.

— В комнате у Леони Бирар и в самом деле была подкова.

— Это я нашел ее в тот вечер, когда произошел несчастный случай. Я шел с Марселем по дороге к морю и споткнулся об нее. Было темно. Я взял ее с собой. Когда мы проходили мимо дома старухи, я еще держал подкову в руках. Окно, выходящее на дорогу, было открыто. Подошли мы к дому бесшумно…

— Старуха находилась в другой комнате?

— Да, в кухне, а дверь была приоткрыта.

Мегрэ не смог удержаться от улыбки.

— Сначала я хотел бросить подкову в окно, чтобы напугать ее.

— Так же, как ты бросал дохлых кошек и прочие гадости?

— Не я один это делал.

— А потом ты передумал?

— Да. Я решил, что будет гораздо забавнее положить ей подкову в кровать. Я бесшумно перелез через подоконник и сделал уже два или три шага по комнате, как вдруг за что-то зацепился. Старуха, конечно, услыхала… Я бросил подкову и выпрыгнул в окно.

— А где был Марсель?

— Он ждал меня в сторонке. Я пустился бежать и слышал, как старуха ругалась из окна. Вот в этот-то момент меня и сбил мотоцикл.

— Почему же ты не рассказал об этом раньше?

— Сначала меня отнесли к доктору, и мне было очень больно. Мне дали какое-то лекарство, от которого я заснул. Когда же я проснулся, отец сразу заговорил о страховке. Я понял, что если скажу правду, то все будут считать меня виновником происшествия и тогда страховку не оплатят. А отцу очень нужны деньги…

— Марсель навещал тебя?

— Да. Я взял с него слово, что он тоже ничего не скажет.

— С тех пор он приходит к тебе каждый день?

— Почти каждый день. Он мой друг.

— А Жан-Поль не твой друг?

— У него нет друзей.

— Почему?

— Не знаю. Ему это и не нужно. Он похож на свою мать. Она никогда не разговаривает с нашими женщинами.

— А тебе не скучно сидеть одному взаперти целый месяц?

— Скучно.

— Что же ты делаешь целыми днями?

— Ничего. Читаю… Вырезаю из кусочков дерева маленькие кораблики и человечков…

Вокруг него на кровати лежало с дюжину таких человечков. Некоторые из них были очень забавные.

— Ты никогда не подходишь к окну?

— Я не должен этого делать.

— Из-за боязни, как бы не узнали, что ты можешь ходить?

Он честно ответил:

— Да.

Потом спросил:

— Вы расскажете об этом страховому агенту?

— Это меня не касается.

Наступило молчание. Мегрэ повернулся и внимательно осмотрел задние фасады домов и школьный двор.

— Во время перемен ты, наверно, смотришь в окно?

— Да. И часто.

Как раз напротив, по другую сторону сада, виднелись окна дома Леони Бирар.

— Она когда-нибудь видела тебя у окна?

— Да.

Мальчик помрачнел, опять помолчал, но теперь он уже знал, что надо сказать.

— Она еще раньше строила мне рожи.

— Высовывала язык?

— Ну да… А после того происшествия еще сильнее стала дразнить меня, показывая подкову.

— Почему?

— Ну… пусть, мол, знает, что она может все рассказать.

— Но, однако, она этого не сделала.

— Угу.

Все это выглядело так, будто старая почтальонша была одного возраста с мальчишками, — с теми самыми мальчишками, с которыми она ссорилась и которые вечно ее дразнили. Она кричала, угрожала, показывала им язык. Она явно намекала, что может доставить Жозефу массу неприятностей.

— Ты ее боялся?

— Да. Моим родителям очень нужны деньги.

— Они знают об этой истории с подковой?

— Отец знает.

— Ты сам ему рассказал?

— Он догадался, что я что-то утаиваю, и мне пришлось сказать ему всю правду.

— Он ругал тебя?

— Посоветовал мне молчать.

— Сколько раз Леони Бирар показывала тебе из окна подкову?

— Наверно, раз двадцать. Она делала это всякий раз, когда видела меня.

Как и утром, когда он разговаривал с Жан-Полем, Мегрэ медленно раскуривал трубку, стараясь всячески расположить к себе мальчика. Казалось, будто он не придал ни малейшего значения этой пустяковой истории. И, видя его наивный взгляд, его невозмутимое спокойствие, чуть ли не равнодушие, мальчик испытывал такое чувство, словно он беседует со своим приятелем.

— А что сказал тебе Марсель сегодня, когда был у тебя?

— Что если его спросят еще раз, то ему придется сказать правду.

— Почему? Он испугался?

— Он ходил на исповедь. Ну а кроме того, на него, наверно, подействовали похороны.

— Он скажет, что видел тебя у окна, до того как перешел к окну напротив?

— А откуда вы об этом знаете? Вот видите! В этом доме все идет не так, как у людей. Другие вытворяют еще и не такие вещи, а им все сходит с рук! А у нас все наоборот.

— Что ты делал у окна?

— Смотрел.

— Старуха показывала тебе подкову?

— Да.

— Расскажи мне подробно, как все произошло.

— Мне ничего не остается другого, как рассказать. Верно же?

— Теперь уж конечно!

— Я взял карабин…

— А где он был, твой карабин?

— Вот в этом углу, около шкафа.

— Он был заряжен?

Жозеф еле заметно заколебался:

— Да…

— Пули были длинные, 22-го калибра, или короткие?

— Длинные.

— Ты хранишь обычно карабин у себя в комнате?

— Да.

— Тебе приходилось в последнее время стрелять в воробьев из окна?

Жозеф опять помолчал, соображая, как человек, который не должен допустить ни малейшей ошибки.

— Нет. Что-то не помню…

— Ты хотел просто напугать старуху?

— Конечно. Я не могу сказать точно, чего я хотел… Она меня дразнила. Я подумал, что в конце концов она все расскажет страховому агенту, и тогда отец не сможет купить себе новый грузовичок.

— Значит, он хотел использовать полученные деньги на покупку нового грузовика?

— Да. Он уверен, что если бы у него был хороший грузовик и если бы он мог расширить свой маршрут, то он заработал бы больше денег.

— А сейчас он почти не зарабатывает?

— Он уже много месяцев терпит лишь убытки, и это бабушка, которая…

— Она вам помогает?

— Когда это необходимо. Но каждый раз она устраивает такие сцены!..

— Ты выстрелил?

Он утвердительно кивнул и виновато улыбнулся.

— Ты целился?

— Я целился в окно.

— Словом, ты хотел только разбить окно?

Он снова кивнул, а потом обеспокоенно спросил:

— Меня посадят в тюрьму?

— Мальчиков в твоем возрасте не сажают в тюрьму.

Такое заявление как будто его разочаровало.

— А что же мне тогда сделают?

— Судья прочтет тебе нравоучение.

— Ну а потом?

— Сделает внушение твоему отцу. В конечном счете он за все несет ответственность.

— Почему? Ведь он ничего не сделал!

— Где он был, когда ты стрелял?

— Не знаю.

— Он был в отъезде?

— Нет. Он никогда не уезжает так рано.

— Он был в лавке?

— Может, и так.

— Он ничего не слышал? И твоя мама тоже?

— Да. Они ничего мне не сказали.

— Они не знают, что это ты стрелял?

— Я им об этом не сказал.

— А кто отнес карабин в сарай?

На этот раз он покраснел и в замешательстве стал смотреть в сторону, избегая встречаться взглядом с Мегрэ.

— Я думаю, — продолжал тот, — что ты не мог сойти по лестнице и пройти по двору в гипсе. Так, значит…

— Я попросил Марселя…

Он вдруг замолчал.

— Нет, это неправда, — признался он. — Карабин отнес отец. Вы все равно об этом узнаете.

— Ты попросил его унести карабин?

— Да. Но я не сказал ему почему.

— Когда это было?

— В среду утром.

— Он ни о чем тебя не спросил?

— Он только внимательно посмотрел на меня.

— И ничего не сказал маме?

— Если бы он сказал, она сейчас же все бы у меня выведала.

— Обычно она все у тебя выспрашивает?

— Она всегда знает, когда я вру.

— Это ты попросил Марселя сказать, будто он видел, как учитель выходил из сарая?

— Нет. Я даже и не знал, что его допрашивали.

— Тогда почему же он так сказал?

— Наверно, потому, что видел меня у окна.

— С карабином? Карабин был у тебя в руках?

Жозефу стало жарко, он изо всех сил старался себе не противоречить, не показать, что он колеблется.

Мегрэ мог, конечно, говорить с ним безразличным тоном, не настаивать, как бы произнося лишь малозначащие фразы, но мальчик был достаточно умен, чтобы понимать: комиссар все время продвигается вперед к истине.

— Точно не помню… Может, я еще не держал его в руках…

— Но если из другого окна он увидел, как упала почтальонша, то он вполне мог предположить, что выстрелил ты. Ведь так?

— Ничего такого он мне не говорил…

— Разве вы с ним так и не говорили об этом?

— Только сегодня.

— Он просто объявил тебе, что если его спросят, то он должен будет сказать правду?

— Да.

— Это огорчало его?

— Да.

— А тебя?

— Мне хотелось бы, чтобы все кончилось.

— Ты считаешь, что лучший выход для тебя — сесть в тюрьму?

— Возможно.

— Почему?

— Нипочему. Чтобы увидеть.

Он не добавил, что в тюрьме было бы куда интереснее, чем в доме его родителей.

Мегрэ вздохнул и встал:

— И тебе не жалко было бы, если бы невинно осудили учителя?

— Вряд ли.

— В общем, ты не уверен в этом?

Да. Жозеф был не уверен. Мысль о том, что он причинил столько неприятностей господину Гастену, даже и не приходила ему в голову. А приходила ли она в голову другим жителям деревни?

— Вы уходите? — удивился мальчик, видя, что комиссар направляется к двери.

Мегрэ остановился на пороге комнаты:

— А что мне остается делать?

— Вы расскажете все лейтенанту?

— Кроме того, что относится к твоему происшествию.

— Спасибо.

Он явно был недоволен, что комиссар уходит.

— Я думаю, что добавить тебе нечего, верно же?

Он покачал головой.

— Ты уверен, что сказал мне правду?

Он кивнул, и тогда, вместо того чтобы открыть дверь, Мегрэ уселся на край его кровати.

— Теперь скажи мне точно, что ты видел во дворе?

— В каком дворе?

Кровь прилила к лицу Жозефа, даже уши и те покраснели.

Прежде чем ответить, Мегрэ, не поднимаясь, приоткрыл дверь и сказал жене Марселина, затаившейся за дверью:

— Спуститесь, пожалуйста, вниз.

И, лишь услышав, что она наконец спустилась, он снова закрыл дверь.

— В этом дворе.

— В нашем?

— Да.

— Что я мог видеть?

— Этого я не знаю. Это знаешь ты.

Мальчик, сидевший на кровати, отпрянул к самой стене и с удивлением уставился на Мегрэ:

— Что вы хотите сказать?

— Ты стоял у окна, и старуха показала тебе подкову, так?

— Я уже сказал вам об этом.

— Только карабин был не в твоей комнате.

— Как вы это узнали?

— Твой отец был внизу, во дворе. Дверь в сарай была открыта. Что он делал?

— Он разрубал баранью тушу.

— Со своего места он мог видеть и тебя у окна, и Леони Бирар.

— Этого вам никто не мог сказать! — воскликнул мальчик скорее с восхищением, нежели с удивлением. — Вы сами обо всем догадались?

— Он относился к старухе не лучше, чем ты. Она задевала его всякий раз, как он проходил мимо, верно?

— Она называла его подонком и нищим.

— Она показывала ему язык?

— Она не могла без этого.

— Твой отец вошел в сарай?

— Да.

— Когда он вышел оттуда, карабин был у него в руках?

— Что с отцом сделают?

— Это зависит от многого… Ты решил, что не будешь больше мне врать.

— Я расскажу вам всю правду.

— Мог ли отец видеть тебя в эту минуту?

— Не думаю. Я отошел от окна.

— Нарочно отошел? Пусть, мол, он не знает, что ты его видел, так?

— Наверно. Я не помню. Все произошло так быстро…

— Что произошло «так быстро»?

— Он посмотрел вокруг и выстрелил. Я услышал, как он пробормотал: «Получай свое, проклятая!»

— Он хорошо прицелился?

— Нет. Он приложил карабин к плечу и выстрелил.

— Он хороший стрелок?

— Он не может попасть в воробья с расстояния десяти шагов.

— Он видел, что Леони Бирар упала?

— Да. С минуту он стоял неподвижно, как громом пораженный. Потом побежал в сарай, чтобы положить на место карабин.

— А потом?

— Он посмотрел на мое окно и вошел в дом. Затем я услышал, как он ушел.

— Куда он пошел?

— К Луи.

— Как ты узнал об этом?

— Когда он вернулся, он был пьян.

— А Тео был в саду?

— Он вышел из винного погреба.

— Он видел, как твой отец стрелял?

— Со своего места он ничего не мог видеть.

— Но он видел тебя у окна?

— Наверно, видел.

— И слышал выстрел?

— Должно быть, слышал.

— С тех пор отец ничего тебе не говорил?

— Нет, ничего.

— И ты ничего ему не сказал?

— Я не решался.

— Марсель думал, что стрелял ты?

— Конечно.

— Поэтому он солгал?

— Я его друг.

Мегрэ машинально погладил его по голове.

— Все, малыш! — сказал он, вставая. Он не добавил: «Вот кто узнал жизнь раньше, чем другие».

Почему? Жозеф не воспринимал все случившееся слишком трагично. Он так привык к подобным ежедневным маленьким трагедиям, что событие это казалось ему не более серьезным, чем все остальные.

— Его посадят в тюрьму?

— Не надолго. Если докажут, что он не целился в Леони Бирар и, следовательно, не собирался ее убить.

— Он хотел только попугать ее.

— Я знаю. Вся деревня будет свидетельствовать в его пользу.

Подумав, мальчик подтвердил его мнение:

— Я думаю, что да: его все очень любят, несмотря ни на что. Он не виноват.

— В чем не виноват?

— Ни в чем.

Мегрэ уже спускался по лестнице, когда Жозеф окликнул его:

— Вы не хотите снять гипс с моей ноги?

— Пожалуй, лучше прислать тебе доктора.

— Вы пришлете его сейчас же?

— Если он у себя.

— Не забудьте.

И когда Мегрэ спустился вниз, услышал, как тот прошептал:

— Спасибо…

Он не пошел через кухню. Солнце уже спускалось за дома, от земли поднимался пар. Все три женщины по-прежнему неподвижно сидели за столом и молча посмотрели на комиссара, когда тот проходил мимо окна.

На церковной паперти священник беседовал с какой-то пожилой женщиной, и комиссару Мегрэ показалось, будто священнику хотелось подойти к нему и заговорить. Он тоже знал правду. Во время исповеди он узнал про ложь Марселя. Но он был единственный, кто имел право ничего не сказать.

Мегрэ поклонился ему, и священник взглянул на него с удивлением. Потом комиссар вошел в мэрию, где застал Даньелу, курившего в ожидании его сигару. Он вопросительно посмотрел на комиссара.

— Можете освободить учителя, — сказал Мегрэ.

— Это Жозеф?

Мегрэ отрицательно покачал головой.

— Кто?

— Его отец. Марселин.

— Значит, мне следует его арестовать?

— Я должен сначала сказать ему два слова.

— Марселин признался?

— Он в таком состоянии, что ни в чем не может признаться. Если хотите, пойдемте со мной…

Они направились к гостинице, но Мегрэ вспомнил о своем обещании и пошел к дому доктора. Позвонил.

Дверь открыла его сестра.

— Доктор дома?

— Он только что уехал к больной.

— Когда он вернется, скажите ему, чтобы он сходил к Жозефу и снял с ноги гипс.

Она тоже подумала, что виновник — Жозеф. Лейтенант Даньелу ждал его у дверей гостиницы Луи. На улице никого не было. Несколько посетителей все еще сидели за столами.

— Где Марселин? — спросил Мегрэ у Терезы.

Он нарочно говорил довольно громко: пусть-ка и Тео послушает! Теперь и комиссар в свою очередь хитро посмотрел на полицейского. Тео спокойно принял свое поражение. Вместо того чтобы рассердиться, он пожал плечами, как бы говоря: «Тем хуже! Это не моя вина…»

— В комнате слева от лестницы, господин Мегрэ.

Мегрэ один поднялся наверх и открыл дверь. Разбуженный шумом, мясник приподнялся на кровати, сел и уставился на него бессмысленным взглядом.

— Что вам от меня надо? — пробормотал он заспанным голосом. — Который час?

— Пять.

Он спустил обе ноги на пол, потер глаза, лицо. От него разило вином.

— Марселин, лейтенант ждет тебя внизу.

— Меня? Зачем? Что я сделал плохого?

— Он сам тебе скажет.

— Вы были у меня дома?

Мегрэ не ответил.

— Вы мучили моего мальчишку? — спросил мясник заспанным голосом.

— Вставай, Марселин.

— Встану, если сам захочу…

Волосы у него были всклокочены, взгляд тяжелый.

— А вы, оказывается, хитрец! Небось довольны собой… Мучить детей — вот зачем вы сюда явились!.. Вот за какую работу правительство вам платит!..

— Идем вниз.

— Не смейте ко мне прикасаться!

Встав наконец на ноги и раскачиваясь во все стороны, он рычал:

— Все это только потому, что учитель — грамотный… Он тоже получает денежки от плательщиков налогов…

Чтобы выразить свое презрение, он плюнул на пол, направился к двери и чуть не упал на лестнице.

— Луи, стакан перно! — выкрикнул он, добравшись до стойки.

Ему очень хотелось уйти с шиком. Пытаясь посмеиваться, он смотрел на всех окружающих.

Луи взглядом спросил у Мегрэ, следует ли ему подать требуемый стакан, и комиссар знаком дал понять, что ему это безразлично.

Марселин залпом выпил вино, вытер губы и, повернувшись к Тео, бросил:

— Все-таки она получила свое, проклятая!

— Не болтай вздора! — пробормотал полицейский, смотря в карты, которые держал в руке.

— Может, она не получила своего?

— Ты это сделал не нарочно. Ведь ты не можешь попасть в быка на расстоянии тридцати метров.

— Так все-таки она получила свое? Да или нет?

— Да, она получила! А теперь замолчи.

Тут вмешался лейтенант:

— Следуй за мной, иначе я надену на тебя наручники.

Марселин продолжал буянить.

— Как вам будет угодно.

Блеснули наручники и сомкнулись на запястьях мясника.

— Видели вы что-нибудь подобное?!

Выходя из комнаты, он споткнулся о порог. Немного погодя слышно было, как хлопнула дверца полицейской машины.

В комнате воцарилось молчание. Пахло вином, плотный дым колыхался перед лампой. Ее уже зажгли, хотя было еще светло. Через полчаса совсем стемнеет, и в деревне видны будут лишь тускло мерцающие пятна окон, две-три плохо освещенные витрины да чья-то тень, робко пробирающаяся вдоль домов…

— Приготовьте мне счет, — буркнул Мегрэ.

— Вы прямо сейчас поедете?

— Вечерним поездом.

Остальные по-прежнему молчали.

— Как бы мне вызвать такси?

— Надо сказать Маршандону. Он довезет вас на своем грузовичке. Он всегда отвозит всех на вокзал.

Раздался голос Тео:

— Ну что, мы играем или нет? Я сказал: пики козыри. И мой ход.

— Под что идешь?

— Под даму.

— Иду с вальта.

Мегрэ казался чуть грустным или усталым, как почти всякий раз, когда заканчивал расследование… Он приехал сюда, чтобы поесть устриц и насладиться местным белым вином.

— Что вам предложить, комиссар?

Он заколебался. Запах вина был ему противен. И все-таки он сказал, потому что мечтал об этом еще в Париже:

— Полбутылочки белого.

Скобяная лавка была еще открыта. Через магазин, весь заставленный ведрами и кастрюльками, видна была кухня. Там, сжав голову руками, сидел над книгой Марсель Селье.

— За ваше здоровье!

— За ваше!

— Вам, наверно, не очень-то понравилось у нас?

Он не ответил. А немного позже Тереза принесла сверху его уже уложенный чемодан:

— Надеюсь, ваша жена найдет там все в порядке.

В самом деле, было приятно сразу вспомнить о госпоже Мегрэ, об их квартирке на бульваре Ришар-Ленуар, о залитых светом Больших бульварах, куда он поведет ее в первый же свободный вечер, об их привычных походах в кино…

Когда он, устроившись в кабине грузовичка, проезжал мимо мэрии, в окнах у Гастенов горел свет. Часа через два учитель вернется домой, и они снова будут все вместе, на удивление похожие друг на друга. Да, они снова будут вместе, словно люди, приютившиеся на необитаемом острове…

А еще чуть позже он увидел справа от себя покачивающиеся в темноте силуэты корабельных мачт и, добравшись наконец до вокзала, купил целую пачку свежих парижских газет.

Примечания

1

Символ Французской Республики.

2

Марка анисовой настойки (пастиса), близкой к абсенту.

3

Одна из самых оживленных улиц в Париже.

4

«День гнева этот день!..» — начальные слова католического псалма о Страшном Суде (лат.)

5

Яблочный или грушевый бренди, получаемый путём перегонки сидра, из французского региона Нижняя Нормандия. Крепость — около 40% об.

Content

Жорж Сименон
«Мегрэ в школе»

Глава 1 Учитель в «чистилище»

Глава 2 Служанка из «Уютного уголка»

Глава 3 Опять Шевассу

Глава 4 Письма почтальонши

Глава 5 Маленькие хитрости Марселя

Глава 6 Похороны почтальонши

Глава 7 Снисходительность доктора

Глава 8 Подкова Леони Бирар

Примечания