Теодор Моммзен. История римских императоров

THEODOR MOMMSEN

RÖMISCHE KAISERGESCHICHTE

Nach den Vorlesungs-Mitschriften von Sebastian und Paul Hensel 1882/86

Herausgegeben Barbara und Alexander Demandt

VERLAG С. H. BECK MUNCHEN

ТЕОДОР МОММЗЕН

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ

По конспектам Себастьяна и Пауля Хензелей 1882-1886 гг. Издано Барбарой и Александром Демандтамн

Перевод с немецкого Т. А. Орестовой

"ЮВЕНТА”

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

2002

От верстальщика электронной версии

Гиперссылки в указателях имен и географических названий ведут не непосредственно к обсуждаемому фрагменту текста (строке, цитате), а приблизительно на начало упоминаемой страницы "по Хензелю". Оглавление в начале книги работает как набор гиперссылок, оставлены только номера страниц "по Хензелю", номера страниц по бумажной книге убраны. При цитировании ссылок на источники рекомендуется сверяться по печатному тексту или сканам.

Содержание

Введение

1. Причина отсутствия IV тома. — 2. Конспекты Хензелей. — 3. Академический фрагмент. — 4. Картина императорской эпохи, нарисованная Моммзеном. — 5. Принципы издания.

Сокращения и литература

Академический фрагмент

Новое время АФ. с.6 справа — Духовный упадок 7 слева — Консервативные силы 7 справа — Монархическая тенденция 6 слева — Военный мятеж 8 справа — Восстание в Сирии 9 слева — Помпеянцы в Испании 9 справа — Цезарь отправляется в Испанию 8 слева — Битва при Мунде 10 справа — Победа Цезаря 11 слева

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ I

От Августа до Веспасиана: Зимний семестр 1882/83 гг. [MH. I]

1. Август ( 44 до н. э. — 14 н. э. )

а) Консолидация монархии (MH. 1a)

Победа при Тапсе MH. I с. 1 — Смерть Цезаря 2 — Должность наместника 3 — Мутина 4 — Победа Октавиана 5 — Отступление Антония 6 — Октавиан консул, 2-й триумвират 7 — Пять лет 8 — Проскрипции 9 — Смерть Цицерона 10 — Финансы 11 — Парад 12 — Филиппы 42 г. до н. э. 13 — Солдаты уволены 14 — Разделение Востока и Запада 13 — Конфискации 16 — Перузия 17 — Победа Октавиана 18 — Брундизийский мир 19 — Триумф 40 г. до н. э. 20 — Вооружение 21 — Навлох 36 г. до н. э. 22 — Парфянская война 23 — Октавия 24 — Антоний и Клеопарта 25 — Октавиан в Далмации 26 — Парад 27 — Актий в 31 г. до н. э. 28 — Новый порядок Августа 29 — Характер Октавиана 30 — Образование 31 — Отставка в 27 г. до н. э. 32

б) Принцепс

Народный суверенитет 33 — Законодательство 34 — Магистрат принцепса 35 — imperium 36 — legibus solutus? 37 — Коллегиальность, специализация 38 — imperium proconsulare 39 — Консулат и трибунат 40 — Верховная судебная власть 41 — Титул 42 — tribunicia potestas 43 — Имя 44 — Преступление против величества 45 — Знак отличия 46

в) Институции

Сенат 46 — Назначение на должность 47 — Число 48 — Разделение провинций, aerarium 49 — Финансы 50 — Фиск 51 — Монеты 52 — Чиновники 53 — legati 54 — Всадники 55 — Наместник 56 — Войско 57 — Вспомогательные отряды 58 — Дислокация 59 — Италия 60 — Преторианцы 61 — vigiles 62 — Флот, личная гвардия 63 — Армия в Италии 64 — Городская администрация Рима 65 — Улицы 66 — Вода 67 — annona 67 — Получатели зерна 68 — congiaria 69 — circenses 70 — plebs urbana 71

г) Провинции

Путешествия 73 — Сицилия 74 — Испания, Африка 75 — Египет 76 — Аравия, Азия 77 — Парфяне 78 — Европа 79 — Галлия 80 — Друз 81 — Дунай 82 — Альпы 83 — Друз умирает 84 — Домиций Агенобарб на Эльбе (MH. Ib) 85 — Паннонское восстание 86 — Тевтобургский лес 87 — Число погибших 88 — Отказ от Германии 89 — Источники об Арминии 90 — Тиберий на Рейне 91 — Проблемы рекрутирования 92 — Германик 93

д) Семейная и внутренняя политика

Агриппа преемник 94 — Ливия 95 — Юлия 96 — Марцелл 97 — Гай и Луций Цезарь 98 — Тиберий женится на Юлии 99 — Юлия сослана 100 — Тиберий возвращен обратно 101 — Тиберий усыновлен 102 — Романизация 103 — Пираты 104 — Почта, брак 105 — Вольноотпущенники 106 — Столетний юбилей 107 — Литература 108 — Меценатство 109 — Историография 110 — Вергилий 111 — Энеида 112 — Гораций. Овидий 113 — Библиотеки, собрания произведений искусств, постройки 114

2. Тиберий ( 14 — 37 )

Семья, внешность 115 — Офицер 116 — Пороки, воспитание 117 — Понимание власти 118 — Сенат 119 — Культ властителя 120 — Покушение на Агриппу Постума 121 — Военные волнения в 14 г. н. э. 122 — Рейнские легионы 123 — Друз Младший 124 — Германик 125 — Поход против марсов в 14 г. н. э. 126 — Поход к Везеру 127 — Потери Цецины в 16 г. н. э. 128 — Идиставизо 129 — Пустые 130 и 131 — Германик отозван 132 — Маробод против Арминия 133 — Смерть Арминия 134 — Германии на Востоке 135 — Такфаринат 136 — Армения 137 — Коммагена и Каппадокия 138 — Германик в 19 г. н. э. в Египте 139 — Пизон на Востоке 140 — Процесс против Пизона 141 — Самоубийство Пизона 142 — Армения 143 — Внутренняя политика 144 — Чиновники 145 — Разбойники, финансы 146 — Пустая 147 — Процессы по оскорблению величия 148 — Доносчики 149 — Либон 150 — Сеян 151 и след. — Ливилла 153 (MH. 1с) — Ливия Августа, Агриппина 154 — Сеян против Агриппины 155 — Сеян консул 31 г. н. э. 156 — Падение Сеяна 157 — Казнь 158 — Тиберий умирает 159 — Литература 160

3. Гай Калигула ( 37 — 41 )

Преемник Тиберия 162 — Сестры 163 — Налоги; пороки 164 — Родовая спесь 165 — Мавретания 166 — Британия 167 — Конец 168

4. Клавдий ( 41 — 54 )

Семья 169 — Гвардия провозглашает Клавдия 170 — Восстание Скрибониана 171 — Характер Клавдия 172 — Ученость 173 — Нарцисс 174 — Британия 175 — Триумф 176 — Британский гарнизон 177 — Внутренняя политика 178 — ius honorum галлов 179 — Постройки 180 — Остия 181 — Мессалина 182 — Разделение канцелярий 183 — Силий и Мессалина убиты 184 — Агриппина 185 — Усыновление Нерона 186 — Бурр и Сенека 187

5. Нерон (54 — 68)

Имя 188 — quinquennium 189 — Обвинение Агриппины 190 — Корбулон 191 — Тиридат признан 192 — Тиридат в Риме 193 — Британия 194 — Смерть Боудикки 195 — Финансы, характер Нерона 196 — Распутство Нерона 197 — Убийство матери 198 — lex maiestatis 199 — Христиане 200 — Заговоры 201 — Восстание в Галлии 202 — Виндекс 203 — Рейнские легионы 204 — Гальба 205 — Измена гвардии 206

6. Год правления четырех императоров (68 — 69)

Гальба 207 — Соперничество рейнской армии 208 — Вителлий 209 — Отон 210 — Переговоры 211 — Первое сражение при Бетриаке 212 — Когорты батавов 213 — Вителлий, единовластный правитель 213 — Вступление в Рим 214 — Гвардия 215 — Соперничество восточной армии 216 — Веспасиан 217 — Муциан в Италии 218 — Флот при Веспасиане 219 — Второе сражение при Бетриаке 220 — Цивилис ( MH. Id ) 221 — Осада Castra Vetera 222 — Гордеоний Флакк разбит 223 — imperium Galliarum 224 — Цериалис против Цивилиса 225 — Иудейская война 226 — Агриппа в Цезарее 227 — Наместник Веспасиана 228 — Падение Иерусалима 229 — Иудея — преторская провинция 230 — Христиане на Востоке 231 — Павел 232 — Литература эпохи Клавдия—Нерона 233 — Петроний 234

7. Веспасиан (69 — 79)

Обновление 235 — Армия 236 — Финансы 237 — Муниципии 238 — Сенат 239 — Двор 240 — Личность 241

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ II

От Веспасиана до Диоклетиана: Летний семестр 1883 [MH. II]

1. Общая часть

Обзор MH. II 1 — Письменные источники 2

2. Внутренняя политика I

а) Народы и языки

Латинский Запад, греческий Восток 3 — Латынь на Востоке 4 — Предоставление гражданских прав 5 — Официальные языки 6 — Юристы : латынь 7 — Греческий на Западе 8 — Греки на Западе 9 — Иудеи на Западе 10 — Magna Graecia 11 — Неаполь 12 — Сицилия 13 — Массилия 14 — Языки народов 15 — Южноиталийские диалекты 16 — Этрусский язык 17 — Северная Италия 18 — Государственный переводчик 19 — Надписи на монетах 20 — Монеты государств-клиентел 20 — Галльские монеты 21

б) Монеты и финансы

Монеты 22 — Виды 23 — Право чеканки 24 — Золото и серебро 25 — Валютные области 26 — Имперская чеканка на Западе 27 — Медные монеты 28 — При Августе 29 — Муниципальная чеканка 30 — Паритет 31 — Золотые монеты мельчают 32 — Качество серебряных монет ухудшается 33 — Казна 34 — Путаница в монетах 35 — Налогообложение : follis 36 — Реформы Диоклетиана 37 — Налог : Август 38 — Налог на наследство 39 — Провинции 40 — Земельный налог 41 — Граждане в провинциях 42 — Военные колонии 43 — Налогообложение 44 — Сумма налогов 45 — Налоги городов? 46 — Диоклетиан 47 — Прогресс 48 — Пошлины 49 — Пальмира 50 — Императорские земельные владения 51 — Завещания 52 — Денежные штрафы 53 — Монополия 54 — Военные расходы 55

в) Армия

Число легионов 56 — Вспомогательные отряды 57 — Флот 58 — Жалованье 59 — Обеспечение отрядов 60 — Подарки 61 — Обеспечение ветеранов 62 — Срок службы 63 — Наделение землей 64 — Наследственная служба в армии 65

г) Управление

Придворный штат 66 — Содержание чиновников 67 — Улицы 68 — В Африке 69 — Почта 70 — Постройки 71 — Обеспечение Рима 72 — Игры 73 — congiaria 74 — alimentaria 75 — aerarium 76 — Доходы последней 77 — Подчиненное финансовое управление 78 — Сенат управляет aerarium 79 — Имперская военная казна 80 — Фиск 81 — По наследству в императорском доме 82 — Без центрального управления 83 — Министр финансов 84 — Императорские земельные владения 85 — Императорские кирпичные заводы 86 — Владения в Африке 87 — Управление императорскими земельными владениями 88 — Отсутствие государственных долгов 89 — Сегодня 90 — Финансы общин 91 — Отсутствие подушного налога 92 — Оброчная книга 93 — Пошлины 94 — Пошлины на дорогах, в портах 95 — Обработка вручную и гужевая повинность 96 — Разорительные общинные должности 97 — Расходы общин 98 — Муниципальные учредители 99 — Игры 100 — Августалии 101 — frumentationes 102 — Преподавание 103 — Самоуправление 104 — curator 105

3. Театр военных действий на Западе

а) Британия

Оккупация 107 — Веспасиан 108 — Агрикола 109 — Отзыв 110 — Mons Grampians 111 — Ирландия 112 — Валы 113 — Не имперские границы 114 — Лагерь 115 — Септимий Север 116 — Его смерть 117 — III век 118 — Взимание налогов 119 — Романизация 120 — Доходы 121 — Надписи 122

б) Германия

Верхняя Германия 124 — Нижняя Германия 125 — Пограничная река 126 — Хатты 127 — Лимес 128 — Aquae Mattiacae 129 — Заальбург 130 — agri decumates 131 — Лимес Домициана 132 — Ретийский лимес 133 — Траян 134 — Города на правом берегу Рейна 135 — II век 136 — Левги 137 — III век 138 — Каракалла 139 — Алеманы 140 — Север Александр 141 — Набеги алеманов в III веке 142 — Галлиен 143 — Постум 144 — restitutor Galliarum 145 — Монеты 146 — Тетрик 147 — Аврелиан 148 — Завоевывает Галлию 149 — Смерть Аврелиана 150 — Проб 151 — Рейнская граница 152 — Франки 153 — Максимиан 154 — Toxandria 155 — Саксы 156 — Бургунды 157

в) Галлия

Южная Галлия 159 — Массилия 160 — Вьенна 161 — Романизация 162 — Средняя Галлия 163 — Друиды 164 — Политическое значение 165 — Кернуннот 166 — Кельты в войске 167 — Рекрутирование 168 — Гражданское право 169 — ius honorum 170 — Общинный уклад 171 — Гельветы 172 — Правовая система 173 — Язык 174 — Бретань 175 — Надписи 176 — Романский язык 177 — Лион 178 — colonia 179 — Оккупация 180 — Ландтаг 181 — Бельгика 182 — Две партии 183 — Телохранители 184 — Майнц 185 — Кёльн 186 — Трир 187 — Порта Нигра 188 — Неймагенские рельефы 189 — Одежда 190

г) Испания

Оккупация 192 — Демилитаризация 193 — Управление 194 — Народности 195 — Пунийцы 196 — Право 197 — Литература 198 — Квинтилиан 199

д) Africa

Цивилизирование 201 — Юба 202 — Мавретания 203 — Tingitana 204 — Легионный лагерь 205 — Надписи 206 — Сельское хозяйство 207 — Оккупация 208 — Народности 209 — Языки 210 — Культы 211 — Литература 212 — Фронтон и Апулей 213 — Христианские авторы 214 — Кухонная латынь? 215 — Библия 216 — Муниций Феликс 217 — Тертуллиан, Киприан 218

4. Театр военных действий на Дунае

а) Гарнизон

12 легионов 220 — Народности 221 — Ретийцы 222 — Норик 223 — Паннонцы 224 — Маркоманы 225 — Открытая граница 226 — Города 227 — Гарнизоны 228 — Carnuntum 229

б) Войны с даками

Децебал 230 — Траян 231 — Начало войны 232 — Вторая война с даками 233 — Конец нации 234 — Романизация 235 — Границы 236 — Понт 237 — Северная граница Дакии 238 — Главный город 239 — Адриан и Пий 240

в) Маркоманская война

Марк Аврелий 242 — Луций Вер 243 — Финансовый кризис 244 — Чума 245 — Лангобарды 246 — Командующие гвардией гибнут 247 — Мир с квадами 248 — Дислоцирование 249 — Присутствие императора 250 — Чудесный дождь 174 г.н.э. 251 — Языги 252 — Торговое соглашение 253 — Авидий Кассий 254 — Вторая война с маркоманами 255 — Коммод 256 — Заключение мира 257 — Результаты 258 — Иллирийцы в войске 259 — Рекрутирование 260 — Молодое пополнение 261 — Разбойники становятся солдатами 262 — Солдатские надписи 263 — 12 легионов в Иллирии 264 — Фракийский культ в Риме 265 — Колонат 266 — Год четырех императоров 267 — Легион в Албане 268 — Иллирийские императоры 269 — Ухудшение образования императора 270 — Сенаторы смещены 271

г) Готские войны

Геты и скифы 273 — Морской разбой 274 — Карпы 275 — Победы готов 276 — Абритт 277 — Готы в Греции 278 — Клавдий Готик 279 — Победа при Наиссе 280 — Аврелиан 281 — Береговое укрепление Диоклетиана 282 — Романизация придунайских областей 283 — Сравнение с Западом 284

5. Театр военных действий на Востоке

Парфяне и персы 286

а) Войны с парфянами

Армения при Нероне 288 — Веспасиан 289 — Иудея 290 — Коммагена становится провинцией 291 — Траян 292 — Армянский наследник трона 293 — Вступление римского войска 294 — Траян в Месопотамии 295 — Месопотамия становится провинцией 296 — Хосрой смещен 297 — Хатра сохраняет позиции 298 — Адриан 299 — Арриан 300 — Пий 301 — Марк 302 — Вер на Востоке 303 — Защищает Армению 304 — Септимий Север 305 — Прозвища победителей 306 — Военный порядок на Востоке 307 — Эдесса 308 — Большая Парфянская война 309 — Мир 310 — Отсутствие дисциплины 311 — Каракалла 312 — План женитьбы 313 — Поражение Макрина 314

б) Войны с Сассанидами и пальмирцами

Сассаниды 315 — Александр Север 316 — Гордиан III 317 — Филипп 318 — Валериан 319 — Эдесса 320 — Пальмира 321 — Одэнат 322 — Зиновия 323 — Кассий Лонгин 324 — Пальмирский Египет 325 — Аврелиан разрушает Пальмиру 326 — Культ Солнца 327 — Кар против Ктесифона, Галерий 328 — Диоклетианова реформа войска 329

6. Внутренняя политика II

Внешнеполитическая история не важна 330

а) Император и двор

Преемник императора 331 — Титул цезаря 332 — Императорское соправление 333 — Соправитель 334 — Разделение Империи 333 — Имперские чиновники 336 — Бюрократия, финансы 337 — ab epistulis 338 — Придворный министр четвертого столетия 339 — consilium 340 — Префекты в качестве consularii 341

б) Армия и сенат

Верховное командование 341 — (дополнение 342 — 349) — Сенаторы и всадники в войске 349 — Гвардия 350 — praefecti praetorio в принципате 351 — Префекты в качестве юристов 352 — Префекты в императорском совете, законодательство 353 — Префекты со времен Диоклетиана 354 — Сенат при принципате 355 — Сенат как финансовое управление и судебная палата 356 — Выбор императора 357 — Сенатский наместник 358 — Выборы в консулат и претуру 359 — Императоры были сенаторами 360 — Галлиен отдаляет сенаторов 361 — Несенатские легионные командующие 362 — Сенаторы на гражданских постах 363 — duces 364 — vicarii 365 — magistri militum 366 — Заключительное слово 367

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ III

От Диоклетиана до Алариха: Зимний семестр 1885/86 и летний семестр 1886 [MH. III]

1. Общая часть

Характерные черты MH. III 1 — Источники 2 — Новая литература 4

2. Внутренние отношения

Императорская власть 5 — Имена 6 — Наследование 7 — Титулы 8 — Имперское правление 9 — Раздел Империи? 10 — Префектуры 11 — Диоцезы 12 — Иерархия чиновников 13 — Титул по рангу : clarissimi 14 — perfectissimi 15 — Войско, численность 16 — Состав 17 — Вспомогательные отряды 18 — Гвардия 19 — magister officiorum 20 — Пограничное войско и действующая армия 21 — Военачальник, придворный советник 22 — comites 23 — Финансовые служащие 24 — Налоги 25 — capitatio 26 — indictio 27 — Денежные налоги 28 — Пошлины 29 — Главные города 30 — (картина: Моммзен сзади 31 и след.) — Городской префект 33 — Область города 34 — vigiles 35 — cohortes urbanae 36 — Строительство 37 — Praefectus Praetorio 38 — Гвардия и сенат 39 — Сроки службы 40 — Компетенции 41 — Территории 42 — Число 43 — vicarius 44 — Назначение 45 — Ранги 46 — Верховная судебная власть 47 — Император не правит 48 — questor 49 — notarii 50 — Прошения 51 — scrinia 52 — Законы 53 — Камердинер 54 — cura palatii 55 — Адвокаты 56 — Codices 57

3. Прагматическая история

Источники 58 — Кругом враги 59 — Кризис 60 — Иллирик, центральная земля 61 — Солдатский император 62 — Кар 63

а) Диоклетиан (284 — 305)

Апер 65 — Аристобул 66 — Происхождение 67 — Гениальность 68 — Реформы 69 — Религия 70 — Постройки 71 — Императорское соправление 72 — Максимиан 73 — Цезари 74 — Констанций I 75 — Bacaudae 76 — Элиан и Аманд 77 — Рейнский фронт 78 — Франки 80 — Саксы 81 — Каравсий 82 — Галльская хронология 83 — Аллект 84 — Британия завоевана 85 — Нападение алеманов 86 — Переход через Рейн 87 — Смерть Констанция 88 — Укрепление границ 89 — Война с сарматами 90 — Провинция Валерия 91 — Африка 92 — Египет 93 — Оборона 94 — Персия 95 — Поражение Галерия 96 — Победа персов 97 — Внутриполитическая ситуация 98 — Монеты 99 — Монетные металлы 100 — Золотые монеты 101 — Эдикт о ценах 102 — Потерпел неудачу 103 — Преследование христиан 104 — Чужие боги 105 — Культ Солнца 106 — Епископат 107 — Опасность прозелитизма 108 — Манихейцы 109 — Галерий преследует 110 — Посещение Рима 111 — Триумф 112 — Отступление 113

б) Константин (306 — 337)

Вторая тетрархия 114 — Возвышение Константина и Максенция 115 — Императорская конференция в Карнунте 116 — Лициний 117 — Константин женится на Фаусте 118 — Эдикт Галерия о терпимости 119 — Дайя против Лициния 120 — Константин против Максенция 121 — Константин в Риме 122 — Три августа 123 — Конец Дайи 124 — Религия Лициния 125 — Константин побеждает Лициния 126 — Константин единовластный правитель 127 — Дунайский фронт 128 — Характер Константина 129 — Его султанские наклонности 130 — magister militum 131 — Константинополь 132 — Домашняя политика 133 — Смерть Криспа 134 — Искусство 135 — Религия 136 — Жертвы 137 — Тайное христианство 138 — Крещение Константина 139 — Христианские речи Константина 140 — Привилегии церкви 141 — Епископат 142 — Православие 143 — Никея 144 — Смерть Константина 145

в) Сыновья Константина (337 — 361)

Резня принцев 146 — Вина Констанция II 147 — Троичное деление 148 — Персидская война 149 — Константин II против Константа 150 — Магненций узурпирует 151 — Галл становится цезарем 152 — Непоциан узурпирует 153 — Мурса в 351 г. н. э. 154 — Смерть Магненция в 353 г. н. э. 155 — и Галла в 355 г. н. э. 156 — Религиозный спор, преследование язычников 157 — Арианиэм 158 — Афанасий 159 — Консилиум в Сердике 160 — Афанасий сослан 161 — Характер Констанция II 162 — Идея автократии 163 — Констанций в Галлии 164 — Сильван узурпирует в 355 г. н. э. 165

г) Юлиан и Иовиан (355 — 364)

Юлиан становится цезарем 166 — Юлиан в Галлии 167 — Сражение около Страсбурга в 357 г. н. э. 168 — Победа Юлиана 169 — Непорядки в Галлии 170 — Победы алеманов 171 — Амида гибнет в 359 г. н. э. 172 — Констанций требует войск 173 — Юлиан провозглашает себя в 360 г. н. э. 174 — Начало гражданской войны 175 — Смерть Констанция 176 — Юлиан в Константинополе — Характер Юлиана 177 — Рукописи Юлиана 178 — Суд в Халцедоне 179 — Придворная политика 180 — Религиозная политика 181 — Эдикт о риторах 182 — Язычество выживает 183 — Больницы 184 — Война с персами 185 — Выход войска из Антиохии 186 — Поход к Евфрату 187 — Ктесифон 188 — Возвращение 189 — Флот сожжен 190 — Смерть Юлиана 191 — Христианские комментаторы 192 — Иовиан становится императором 193 — Переговоры о заключении мира 194 — Nisibis сдан 195 — Смерть Иовиана 196

д) Валентиниан и Валент (364 — 378)

Избрание императора 197 — Раздел Империи в 364 г. н. э. 198 — Армения 199 — Приготовления к войне 200 — Феодосий Старший 201 — Война Фирма 202 — Характеры императоров 203 — Сравнение 204 — Прокоп узурпирует 205 — Война с алеманами в 366 г. н. э. и в след. 206 — Смерть Валентиниана в 375 г. н. э. 207 — Грациан и Юстина 208 — Смерть Феодосия Старшего 209 — Готы 210 — Готская война Константина 211 — Вульфила 212 — Атанарих 213 — Гунны 214 — Битва у Адрианополя в 378 г. н. э. 215 — Грациан побеждает в сражении при Аргентоварии 216 — Смерть Валента 217

е) От Феодосия до Алариха (379 — 410)

Готская война 219 — Конец язычества 220 — Смерть Грациана в 383 г. н. э. 222 — Евгений узурпирует в 392 г. н. э. 223 — Феодосий умирает — Аларих 224 — Стилихон 225 — Война в Греции 226 — Характер Стилихона 227 — Его положение 228 — Атаульф 229 — Оппозиция против Стилихона 230 — Мятеж против Стилихона 231 — Константин III узурпирует 232 — Вторжение германцев в 407 г. н. э. 233 — Бунт в Павии 234 — Смерть Стилихона в 408 г. н. э. 235 — Аларих берет Рим в 410 г. н. э. 236 — Смерть Алариха 237 — Атаульф женится на Галле Плацидии 238 — Вандалы в Африке в 429 г. н. э. 239 — Победа германцев 240 — Новая жизнь 241

Указатель

Введение

Введение. А.Демандт

ВВЕДЕНИЕ

В 1902 г. за несколько месяцев до смерти Теодору Моммзену была присуждена Нобелевская премия по литературе.[1]

Он был первым немцем, удостоенным этой награды, и до сих пор (если не считать Черчилля) остается единственным историком, которому она была присуждена. Примечательно, что труд, за который он был награжден, вышел в свет ровно за пятьдесят лет до указанного события, но так никогда и не был завершен. «Римская история» Моммзена — это «торс» величественного, но незаконченного творения.

Какова же история возникновения произведения? Моммзен сообщает об этом в письме Густаву Фрейтагу от 19 марта 1877 г., когда книга вышла уже 16-м изданием. По его словам, он был вынужден за «революционную деятельность» оставить кафедру при Лейпцигском университете и тогда же в 1849 г. принял предложение издателей Карла Раймера и Саломона Хирцеля^2 написать книгу. Инициатива издателей была продиктована впечатлением, произведенным на них его лекцией о Гракхах. Согласно письму к Вильгельму Хенцену^3 1850 г., Моммзен заключил контракт как по причине материальной заинтересованности, так и увлеченности самой темой работы. Первые три тома (книги с первой по пятую), написанные в Лейпциге и Цюрихе, вышли в свет с 1854 по 1856 г. В них излагается история Рима до победы Цезаря при Тапсе в Африке 6 апреля 46 г. до н. э., ставшей вехой перехода от Республики к Империи. Однако история Империи так и осталась ненаписанной.

1. ПРИЧИНА ОТСУТСТВИЯ ЧЕТВЕРТОГО ТОМА

В планы автора входило и изложение истории императорского Рима вплоть до распада Империи в эпоху переселения народов (книги шестая и седьмая). Во всяком случае, Моммзен обещает это еще во вступлении к пятому тому, которое он сохранял во всех вышедших при его жизни изданиях. В культурных слоях общества обещанного ждали с нетерпением. Так, Яков Буркхардт, ожидавший появления сочинений защитников Цицерона, критикуемого Моммзеном, писал 10 мая 1857 г. Вильгельму Хенцену: «Но с еще большим нетерпением я ожидаю продолжения книги Моммзена, его „Императорский Рим”, хотя она вряд ли появится в ближайшем будущем».[4]Моммзен и сам неоднократно давал повод к таким ожиданиям. В 1866 г. он намеревался напечатать в Англии и Франции свои лекции о времени императорского Рима. Причиной — как это часто с ним бывало — послужила острая потребность в деньгах.[5] В разговоре с Дегенкольбом 12 июля 1869 г. он выразил сожаление, что не может уже сейчас воссоздать картину «великой эпохи „Диоклетиана и Константина”».[6] Одним из мотивов, склонявших его в 1874 г. принять предложение вторично занять кафедру Лейпцигского университета, была надежда на возможность завершить там свою «Историю».[7] В 1877 г. по случаю своего 60-летия он распространил сто экземпляров брошюры с двумя своими эссе.[8] Иронический заголовок на титульном листе брошюры гласил: «Римская история Теодора Моммзена. Четвертый том». Ниже следовал эпиграф из Гёте к «Посланиям»: «Я бы охотно продолжал писать и дальше, однако, не сделал этого».[9] Оба эссе со всей очевидностью были задуманы в качестве разделов или вариантов четвертого тома. То же можно сказать о сочинениях, посвященных военной системе Цезаря,[10] а также земельным и товарно-денежным отношениям эпохи Римской империи.

Когда в конце 1883 г. Моммзен решил вновь вернуться к занятиям «Римской историей»,[11] неудивительно появление слухов, что он сел за четвертый том. Это ожидание нашло отражение в^переписке того времени.[12] В феврале 1884 г. Дильтей^13 писал графу Йорку: «Моммзен наконец-то взялся за изложение истории императорского Рима. Правда, его силы уже не те, а мозг запылен в ходе странствий на путях филологии, латинских надписей и партийной полемики, к тому же эпоха зарождения христианства вряд ли вообще по силам человеку, лишенному не только религиозных убеждений, но и тоски духа по высшему миру. Я считаю его неспособным изобразить даже период расцвета германских племен». Ответ графа Иорка от 3 марта^14 звучит так: «Моммзен действительно пишет историю императорского Рима и изучает критику раннего христианства!». Это мнение разделялось многими. Так в письме Теодора Шторма от 8 июня 1884 г. к Готфриду Келлеру говорится: «Я могу сообщить, что он сейчас пишет историю императорского Рима».[15] 12 октября 1884 г. Шторм обращается к Моммзену, другом которого он был в юности: «Вот почему я так рад первому тому Вашей истории императорского Рима^16 и жду не дождусь момента, когда я по своему обыкновению вновь смогу жадно внимать Вашему повествованию».

Все свидетельствовало о том, что ученые круги не ошибались. 4 февраля 1884 г. Моммзен посылает Виламовицу проект, содержащий в том числе внутриполитическую историю императорского Рима, изложенную по принципу деления на династии.[17] В ответном письме от 11 февраля 1884 г., содержащем добавления для шестой книги,[18] Виламовиц помечает свои наброски относительно Ахайи словами: «М. Римская история. IV».[19] Тем самым Моммзен и сам предполагал в это время завершить четвертый том и только в ходе работы решил отложить историю императоров вместе с описанием Италии. Несмотря на общее изменение концепции, Моммзена никогда не оставляла мысль о написании четвертого тома (т. е. книг шестой и седьмой). Это видно уже из того, что для своей истории римских провинций от Цезаря до Диоклетиана он оставил общий заголовок серии, а именно: «Римская история», том V (книга восьмая). Это подтверждает и недатированное письмо № 176 к Виламовицу.[20] По замечанию Эдварда Нордена,[21]то, что после 1877 г. работа над четвертым томом не велась, просто официальная семейная легенда.[22] Моммзен никогда не отказывался от данного плана, а исполнение его постоянно ожидалось. Надежда на завершение «Римской истории» была высказана еще в торжественной речи (Laudatio) при вручении Нобелевской премии.[23]

Однако когда 1 ноября 1903 г. Моммзена не стало, четвертый том так и не был написан. Это ставит историю римских императоров Моммзена в один ряд с такими оставшимися только в проекте произведениями немецкой литературы, как «Система чистой философии» Канта, «Навсикая» Гёте и «Воля к власти» Ницше. Попытка заполнить этот пробел предпринималась затем неоднократно. Это и базирующаяся на Дюрюи «История Римской империи» Густава Фридриха Херцберга 1880 г., «История эпохи римских императоров 1/11» Германа Шиллера 1883 г., а также «История римских императоров» Альфреда Домашевского, вышедшая в 1909 г. Труд Домашевского был предложен издательством в качестве альтернативы недостающему тому Моммзена, однако публикой никогда не был признан в качестве такового. Виктор Гардтхаузен оправдывал появление своего труда об «Августе и его времени» (с 1891 г.) тем, что тема осталась неосвещенной Моммзеном. С тех пор императорская эпоха в рамках римской истории^24 рассматривалась в различных аспектах^25 или в отрывках;[26]однако до сих пор нет фундаментального труда немецкого автора, посвященного этому периоду.

Причины такого положения вещей ныне виднее, чем при жизни Моммзена. Весь необозримый массив специальной литературы, созданный с тех пор, тогда еще только предстояло написать. Итак, что же заставило Моммзена отказаться от продолжения своего труда? Перед нами здесь одно из самых загадочных явлений в истории нашей науки, проблема, решение которой до сих пор не дает покоя специалистам и любителям: почему Моммзен не написал четвертый том, который должен был содержать историю римских императоров?[27]

В ряде случаев он сам называет несколько мотивов, помешавших ему продолжить труд. Характер их различен. Объективные препятствия касаются положения дел с источниками. Литературные источники повествуют преимущественно об императорах и жизни двора, о вещах, которые Моммзену пришлось бы пересказывать, лишь преодолевая собственное безразличие к подобного рода предметам. Джеймс Брайс, историк Америки,[28]писал в 1919 г.: «Что касается Моммзена, то, находясь в Берлине в 1898 г., я спросил его, почему он не продолжил свою „Историю Рима” до времени Константина или Феодосия; в ответ он поднял бровь и сказал: „На какие авторитеты можно опереться, кроме придворных сплетен?” — Для своей книги о древнеримских провинциях в эпоху Римской империи он, в конце концов, имеет материалы в латинских надписях и античных памятниках и это весьма ценный труд, хотя и сухо написанный».[29] Ценнейший материал, содержащийся в латинских надписях, раскрывался медленно. Это, очевидно, имела в виду следующая жалоба Моммзена, сообщаемая Ферреро (1909 г.), о состоянии источников по периоду императорского Рима. В письме к Отто Яну, датированном 1 V 1861 г. говорится: «Я продолжаю оставаться верен своему обязательству в отношении C.I.L.,[*] и уже то, что в угоду этому предприятию я на какое-то время — хорошо, если не навсегда — отложил в сторону продолжение моей „Истории”, служит достаточным доказательством всей серьезности моих намерений».[30]

В мае 1883 г. Моммзен писал министру фон Госслеру: «Мысль о необходимости завершения моего исторического труда ни на минуту меня не оставляет. Я был вынужден прервать работу над ним.., осознав, что все, связанное для меня с этим, несовместимо с параллельной работой над сводом латинских надписей». То же самое сказал он в отношении этого Шмидту-Отту.[31] «Corpus Inscriptionum Latinarum», этот первородный грех,[32] привлекал к себе интерес Моммзена в большей степени, чем изображение этой эпохи императоров. Но то, что оно без такой работы над источниками было просто неосуществимо, можно оспорить вместе с Вухером.[33]

Наряду с проблемой источников трудности представляло само изложение материала, в котором нелегко найти путеводную нить. Моммзен не видел в эпохе императорского Рима того процесса развития, которое было характерно для истории Республики. Мы еще можем понять институции, однако процесс их практического оформления был непонятен уже в античности и мы никогда его не узнаем.[34]

Из причин субъективного плана можно привести полуироническое замечание Моммзена, сообщаемое Николасом Мюррем Батлером, впоследствии ректором Колумбийского университета.[35] В период 1884—1885 гг. он находился в Берлине и стал свидетелем того, как на вечернем приеме в доме Эдуарда Целлера Моммзен заявил, что причина, по которой он так и не смог продолжить свою «Римскую историю» периода императоров, кроется в том, что он никогда не мог понять причины крушения Римской империи и упадка античной цивилизации.

Более серьезен другой мотив, почерпнутый нами от самого Моммзена: угасание творческого энтузиазма, без которого он не считал работу плодотворной. В апреле 1882 г. он писал с неаполитанской виллы своей дочери Марии, жене Виламовица: «Мое желание, как можно скорее поселиться на подобной вилле, но не для того, чтобы лучше подготовиться к смерти, которая не замедлит прийти без нашей помощи, а для того, чтобы попытаться вернуться к состоянию моей юности — или лучше сказать — ранней поры жизни, ибо я никогда не был юн в буквальном смысле слова. Меня не оставляет мысль удалиться сюда месяцев на шесть-восемь и выяснить, в состоянии ли я еще написать что-либо достойное чтения. Мне верится в это с трудом не из-за того, что с возрастом силы слабеют, а потому, что у меня не осталось священных юношеских иллюзий относительно собственной компетентности, теперь мне, к сожалению, слишком хорошо известно, как мало я знаю; божественная нескромность меня покинула, а божественная наглость, с помощью которой я еще могу что-то сделать, — всего лишь жалкий ее эрзац».[36] В том же духе он высказывается и в письме от 2 декабря 1883 г. к своему зятю Виламовицу: «Мне недостает непосредственности и апломба молодого человека, берущегося с ходу судить обо всем и поэтому считающего себя на месте в качестве историка».[37] То же самое говорится в предисловии к переизданию труда в итальянском переводе: «Non ho piu come da giovane, il coraggio dell' errare.[38] (Только молодость обладает мужеством совершать ошибки, а я далеко не молод)».

Эти высказывания коренятся в представлениях Моммзена о сущности и задачах историографии. Он рассматривал ее в качестве орудия политической педагогики, поставленной на службу пропаганды национал-либерализма, вершащего свой последний и — cum ira et studio (отнюдь не беспристрастный) суд — таковы его собственные формулировки.[39] То, что именно эта как нельзя более отвечало желаниям публики, доказывает холодный прием, оказанный пятому тому. Правда, молодой Макс Вебер восхищенно писал: «Он все еще старый^40 (в смысле: тот же, каким был в юности)». Однако успех пятого тома был всего лишь данью уважения к прошлым заслугам.[41] Когда пятый том вышел в свет, Моммзена забросали вопросами о времени выхода четвертого тома. Его ответ гласил: «У меня нет больше желания описывать смерть Цезаря».[42] Моммзен всерьез опасался обмануть ожидания читателей. Это не мешало ему — в 1894 г. — полагать, что читающая среда (эти канальи!) вообще не заслуживает того, чтобы ради нее стоило себя утруждать.[43]

В 1889 г. он писал: «Не знаю, есть ли у меня еще желание и силы выполнить обещанное в отношении Р. И. IV.[*] Мнение публики для меня ничего не значит, а внутреннее удовлетворение от исследовательской работы я получаю в гораздо большей степени, чем от воссоздания исторических картин».[44]Тем самым мы затрагиваем четвертую группу мотивов. Моммзен то и дело с пренебрежением отзывается о «невыносимой скуке» и «тошнотворной пустоте» императорского периода,[45] о «столетиях загнивающей цивилизации», о постепенной деградации духовной жизни и огрублении нравов.[46]

Христианство — эта единственная жизнеспособная и творческая сила поздней античности — было ему совершенно чуждо. Характерная деталь: в юности этот сын пастора, но homo minime ecclesiasticus^47 — человек, отвращающийся от всего религиозного, — предпочитал называть себя Йенсом вместо Теодора.[48] Таков, очевидно, пятый мотив, который можно почерпнуть из его собственных высказываний. Он недвусмысленно заявлял, что, по-видимому, довел бы свою Римскую историю до конца, если бы раньше познакомился с Харнаком. [49]

Харнак был в числе тех, кто побудил Моммзена произнести заключительное слово об императорском периоде. На педагогической конференции, проходившей в Берлине в июне 1900 г.,[50] Харнак посоветовал обратить более пристальное внимание именно на этот период. Для Харнака это было время раннего христианства и отцов церкви. Ответные слова Моммзена звучали: «Нельзя не поблагодарить оратора за его старание заставить нас обратить более пристальное внимание на изучение истории императорского Рима. Я в общем разделяю это мнение с той лишь оговоркой, что нам не обойтись без ограничений. Полная программа обучения по данной теме частично неосуществима, частично сопряжена с опасностями в силу того, что источники почти целиком состоят из придворных сплетен и еще худших вещей. Я полагаю, что процесс преподавания должен сводиться, во-первых, к изучению времени Цезаря и Августа, венчающего республиканскую эпоху (то, что рассмотрение последней должно быть существенно сокращено, уже подчеркивалось), во-вторых — к эпохе Константина. Время, лежащее в промежутке между двумя этими правлениями, мне кажется, вообще должно быть исключено из школьной программы».

Далее по протоколу следует: доктор Моммзен: «Собственно это дело может обсуждаться только в более узком кругу. Я бы целиком разделил точку зрения господина Харнака, если бы можно было написать историю человечества при римских императорах. Еще и сегодня мы продолжаем смотреть снизу вверх на достижения того времени: геополитическую стабилизацию и, несмотря на все злоупотребления властей, относительное благосостояние народных масс при лучших императорах. Время, когда, согласно указанию Харнака, рядом с каждой казармой стояли термы, нам еще неминуемо предстоит пережить в будущем, как и многое из того, что было в ту эпоху. И это не идеал, это реальность. Каково же было лучшее время в эпоху императорского Рима? На это древние римляне отвечали сами: первые десять лет правления Нерона.[51] А теперь представьте себе, что учителя сочтут для себя возможным утверждение, а дети вполне с ним согласятся, что первые десять лет правления Нерона были лучшим периодом в истории человечества. Правомерно ли это? Пожалуй да, если каждый учитель будет наделен интуитивным даром распознавания сущностного ядра, скрытого под спудом циничной лжи придворной клики. Насколько себя помню, я все время занимаюсь этим периодом. И мне до сих пор не удавалось выделить это ядро! Поэтому, став преподавателем, я бы строго-настрого запретил себе читать историю этой эпохи без сокращения. Как бы мне не было жаль тем самым разбавить водой вино господина Харнака, я должен сказать: нет и нет!».

Аргументы против преподавания истории императорского Рима, которые могут быть названы только в более узком кругу, касаются, по всей видимости, скандалов и интимных подробностей, циничных сплетен двора, сообщаемых Светонием, Марциалом, Ювеналом и другими античными авторами, и которые Моммзен считал за лучшее целиком исключить из программы преподавания. Но действительно ли в этом кроется причина нежелания Моммзена воссоздать картину императорской эпохи?

Вопрос, почему Моммзен оставил ненаписанной историю Империи, является поистине классическим (Questo quasi classico tema del perche il Mommsen non scrisse la storia dell' impero)[52] и до сих пор не дает покоя исследователям. Высказывания самого Моммзена позволяют прийти к разным выводам, к ним добавляется целый ряд предположений, зачастую далеко идущих. Первое, что лежит на поверхности, — пожар в доме Моммзена 12 июля 1880 г. (см. ниже). Однако данная версия разделяется немногими, большинство ее отвергает. Предметом дискуссии стали другие версии. Нойман,[53] Хиршфельд^54 и Хартман^55 подчеркивают недостаток надписей. По мнению Фаулера^56 и Эдуарда Нордена,[57] «...четвертый том остался ненаписанным только потому, что время для него еще не настало». Еще более решительно настроен Вильгельм Вебер,[58] согласно которому Моммзен просто отступил перед масштабностью проблемы. Напротив, Герман Бенгтсон^59 выражал убеждение в том, что представление Моммзена о принципате в том виде, в каком оно было развито в его «Государственном праве», будучи перенесенным на историю императорского Рима, показало бы свою несостоятельность.

Как подчеркивал Виламовиц,[60] Моммзен взялся за написание «Римской истории» только под давлением обстоятельств, а не по собственной инициативе. В действительности его волновал лишь Цезарь и достижение им авторитарной власти, так что по-настоящему вжиться в образы героев последующего исторического периода он уже не мог. Ему вторит Эдуард Мейер:[61] «Основная причина того, почему он отказался от продолжения своего труда и почему так никогда и не смог написать четвертый том, заключается в пропасти, которая разделяет его Цезаря и его Августа». К этой точке зрения, приводимой еще в 1909 г. Ферреро, присоединяются Альберт Вухер,[62] Альфред фон Клемент,[63] Ганс Ульрих Инстинский^64 и Цви Явец.[65] Дитер Тимпе^66 находил сходство между Италией 46 г. и эпохой, современной Моммзену, полагая, что своеобразие произведения определило его внутренние рамки, вне которых оказалась эпоха Империи. В противоположность этому Лотар Викерт^67 считал, что Моммзен отказался от продолжения своего труда из боязни потерпеть фиаско в глазах читателей. В качестве объективной причины отсутствия четвертого тома Викерт называл трудность достижения органического единства изложения биографий императоров и истории Империи. «Вероятно, в четвертом томе было бы немало блестящих страниц, не говоря уже о его безупречности в научном отношении. Однако при сравнении его с пятым томом в качестве самостоятельного целого нам, кажется, было бы видно, что Моммзен сделал шаг назад или, по крайней мере, остановился в своем развитии, несмотря на кажущийся прогресс».[68] Как на причину субъективного характера Викерт указывает угасание энтузиазма ученого. Арнальдо Момильяно^69 обращал внимание на то, что рассмотрением государственного права и жизненного уклада провинций вообще исчерпывались те стороны императорской эпохи, которым Моммзен придавал значение.

Другие авторы занимаются историей развития дисциплины, изучая процесс перехода от художественной историографии XVIII и начала XIX в. к углубленным исследованиям конца XIX—начала XX в. В этой связи Фютер^70 и Хойе^71 приводят творчество Моммзена в качестве примера прогрессивных тенденций, а Тойнби^72 и Коллингвуд^73 с сожалением отмечают как пример регресса. Как явствует из берлинской речи о Моммзене Иоахима Феста от 1982 г., он придерживается той же концепции. Подобная эволюция историографической мысли в какой-то мере отражает современное состояние умов, однако в контексте нашего рассмотрения ничего не объясняет, так как вопрос, почему именно Моммзен — в отличие, например, от Буркхардта и Грегоровиуса — задался целью придать истории подлинную научность, все еще остается открытым.

Наряду с этим распространены попытки истолкования исходя из политико-идеологических мотивов. В письме от 1 декабря 1917 г. к Виламовицу Адольф Эрман высказывает точку зрения, якобы распространявшуюся Полем де Лагардом, согласно которой Моммзен прервал работу над воссозданием исторического полотна императорской эпохи вследствие своей неудовлетворенности христианством.[74] Так же были склонны думать Грант^75 и Баммель.[76] Инстинский^77 указывал на несовместимость вселенского характера Римской империи с идеями Моммзена о нации и государстве. Согласно Србику^78 императорская эпоха была неприемлема для Моммзена из-за его либерально-республиканских убеждений. Сходное мнение имел Вухер,[79] считая, что, будучи либералом, Моммзен никогда бы не смог примириться с имперской идеей. Следует понимать, что императорской эпохе не было места в сердце республиканца. Эту точку зрения разделяют также Хайнц Гольвицер^80 и Карл Крист.[81] Правда, для них препятствием является не сравнительно либеральный характер Римской империи, который Моммзен^82 недвусмысленно признавал, а его верноподданнические чувства по отношению к монархии Гогенцоллернов, которые он неоднократно публично выражал в речах по случаю дня рождения кайзера. Еще в 1902 г. он выступал в защиту Германской империи.[83]

Англосаксонские исследователи полагали, что Моммзен страдал от мучительного политического невроза, сводившегося к убеждению, что современный мир переживает состояние упадка, близкого периоду поздней античности, и поэтому желал избавить современников от лицезрения леденящей кровь эпитафии на руинах великой цивилизации. Так полагают Хайет^84 и Лески.[85] Моммзен нередко проводил параллели,[86] однако они давали дополнительный импульс к написанию истории римских императоров в целях национал-либерализма.

Марксистскую точку зрения можно почерпнуть из предисловия Машкина к русскому изданию пятого тома Моммзена.[87] Машкин утверждает, что Моммзен не смог воссоздать эпоху императорского Рима вследствие своего разочарования в прусско-немецкой империи. Эти взгляды разделяет Иоганнес Ирмшер.[88] Нечто подобное можно прочесть у Юргена Кучинского,[89] считающего, что для Моммзена была непереносима картина исторической панорамы Империи, а вместе с нею и картина отвратительного упадка всей эксплуататорской системы. Вместо этого он предпочел воссоздать жизнь угнетенных народов прогрессивных провинций. Кучинский не замечает того, что экономический подъем провинций, по мнению Моммзена, произошел не вопреки, а как раз по причине римского владычества.

Столь широкий диапазон мнений не позволяет прийти к общему знаменателю. Среди вышеуказанных причин того, почему Моммзен воздержался от написания четвертого тома, трудно выделить более или менее существенные. Все они так или иначе могли оказывать влияние. Расстановка акцентов в большинстве случаев характеризует, скорее, автора высказывания, чем Моммзена. Ясно, что круг его интересов стал иным. То, что в течение долгой жизни ученого его исследовательские замыслы могут меняться, не нуждается в комментариях, а примеры того, как первоначальные замыслы так никогда и не были осуществлены, можно найти во многих биографиях историков, достаточно вспомнить о гигантских проектах юного Ранке.[90]

Некоторые из приводимых данных могут быть опровергнуты. Так, свидетельствам, касающимся отрицательного отношения Моммзена к императорской эпохе, противоречат два обстоятельства. Это, во-первых, сам размах исследовательской работы, предметом которой была прежде всего императорская эпоха — достаточно вспомнить Corpus Inscriptionum (корпус [латинских] надписей); Государственное и Уголовное право, а также публикации законов и «Auctores Antiquissimi» (античных авторов), во-вторых, характер преподавательской деятельности Моммзена в Берлинском университете.[91]

Судя по расписанию лекций с 1861 по 1887 г., Моммзен в течение двадцати семестров почти исключительно (не считая семинаров) читал историю римских императоров:

1. Летний семестр (ЛС) 1863 — История раннего периода имперского правления

2. Зимний семестр (ЗС) 1863/64 — То же (сравни ниже конспект № 1)

3. ЛС. 1866 — История римских императоров (сравни ниже конспект № 2)

4. ЗС. 1868/69 — То же (сравни ниже конспекты № 3 и 4)

3. ЛС. 1869 — Конституция и история Рима в период правления Диоклетиана и его преемников

6. ЗС. 1870/71 — Римская империя начиная со времен Августа (сравни ниже конспект № 3)

7. ЛС. 1871 — Об истории и государственном устройстве Римав период правления Диоклетиана и его преемников

8. ЗС. 1872/73 — История Рима времени императоров (сравни ниже >конспект № 6)

9. ЗС. 1874/75 — История римских императоров

10. ЛС. 1875 — О государственном устройстве и истории Рима при Диоклетиане и его преемниках

11. ЛС. 1877 — О государственном устройстве и истории Рима со времени Диоклетиана

12. ЗС. 1877/78 — История римских императоров (сравни ниже конспект № 7)

13. ЛС. 1879 — Римская история со времени Диоклетиана (возможно, курс не состоялся; сравни: Моммзен — своей жене 28 IV 1879 [в: Wickert, 1980, IV, 229]

14. ЗС. 1882/83 — История римских императоров (сравни ниже конспекты № 8, 9, 10)

15. ЛС. 1883 — История римских императоров, продолжение курса лекций, прочитанных в предыдущем семестре (сравни ниже конспекты № 11, 12)

16. ЛС. 1884 — История и конституция Рима; IV в. н. э.

17. ЗС. 1884/85 — То же

18. ЛС. 1885 — То же

19. ЗС. 1885/86 — То же (сравни ниже с конспектом № 13)

20. ЛС. 1886 — То же (курс был прочитан, несмотря на то что, по личному желанию Моммзена, он с 20 VIII 1885 г. был освобожден от чтения лекций [Wickert, 1980, IV, 230] (сравни ниже конспект № 13)

Половина из этих лекций касается периода поздней античности. В разговорах с сэром Вильямом Рамсеем и монсеньором Дюшенем Моммзен заявлял, что, если бы ему была предоставлена возможность прожить еще раз, свою вторую жизнь он бы целиком посвятил^92 изучению позднего периода античности, несмотря на то что не видит в нем ничего, кроме поражений, медленного распада и мучительной агонии.[93] Это показывает всю неоднозначность его отношения к императорскому периоду, характеризуемого не столько негативизмом, сколько любовью-ненавистью в духе Тацита, когда эмоциональное неприятие в разладе с голосом разума. Противоположное отношение вызывала у него Республика. В 1864 г. Моммзен писал Ваттенбаху:[94] «В моих курсах нет лекций по древнеримской республике». И действительно, среди тем лекций, читанных им в Университете Фридриха Вильгельма, Республика не значится. Значит ли это, что одной из причин, почему Моммзен не издал историю императорского периода, была возможность читать ее в форме лекций? Риторические достижения Моммзена оспариваются Давом,[95] однако есть и положительные отзывы (см. ниже).

Вопрос о необходимости появления четвертого тома так же спорен, как и причины его отсутствия. 15 октября 1879 г. Трейчке писал своей жене: «Нельзя не сожалеть о том, что Моммзен до сих пор так и не решается дать панораму этого времени с его неистовой и до сих пор по-настоящему не раскрытой борьбой^96 духовных движений». В 1891 г. группа почитателей Моммзена с разных факультетов обратилась к нему с пожеланием прибавить ко всем его прочим дарам человечеству и четвертый том «Римской истории». В 1899 г. в прессе опять появились сообщения о намерении Моммзена заняться императорской эпохой, которые повлекли за собой обращения с просьбой написать четвертый том.[97] К. Бардт считал появление четвертого тома настоятельно необходимым.[98] По словам Гульельмо Ферреро (1909), «маэстро заявил в Болонье, что весь мир, кажется, только и думает о том, чтобы увидеть его фундаментальный труд завершенным». Джорджо Болоньини^99 говорил о deploreuole lacuna (плачевной лакуне). Карл Иоганнес Нойман^100 сетовал по поводу того, что остались ненаписанными уникальные портреты императоров, получившие огранку за письменным столом ученого. Джордж Пибоди Гуч^101 полагал, что беспрецедентные достоинства «Государственного права» и пятого тома лишь сильнее заставляют жалеть о том, что «Римская история» Моммзена так и не увенчалась четвертым томом. «С четвертым томом мы имели бы удивительную портретную галерею императоров, изображение римского права в целом, блистательное описание раннего христианства». Это мнение разделяет Ганс Ульрих Инстинский,[102] полагая, что своим трудом об императорской эпохе Моммзен стал бы бесконечно выше всего написанного до этого как с точки зрения материала, так и в литературном отношении. Наконец, в предисловии А. Дж. Кватрини к итальянскому изданию пятого тома «Римской истории» в отношении отсутствия четвертого тома говорится: questa perdita è sensiblissima.

С этой точкой зрения не соглашается граф Иорк.[103] В письме от 18 июня 1884 г. к Дильтею он пишет: «Публикация последнего открытого письма Моммзена воочию показала всю несостоятельность его как историка. Все, что он делает, помимо историко-филологических раскопок, мало чего стоит. Он еще способен конкретизировать даты и лучше других увязывать друг с другом исторические факты, однако его оценки абсурдны, так как чересчур субъективны. Однако в истории объективность оценок — залог адекватного изображения действительности».

Аналогичный скепсис, только окрашенный в иные тона, свойствен Виламовицу. С 1882 по 1893 г. он еще настоятельно убеждал тестя в необходимости написания четвертого тома. Так, в письме от 2 декабря 1883 г. он сообщает: «Надеюсь, я смогу содействовать тебе в твоей неохладевающей решимости продолжить работу. Я хочу, чтобы ты никогда не терял удовольствия от работы. На последнем курсе университета, читая ночами тайком твою республику, я был готов пожертвовать двумя годами жизни ради того, чтобы прочесть императоров. Ты поверишь, что и сейчас, когда голова моя седа, я не оставил своего намерения».[104]

Однако впоследствии Виламовиц все-таки изменил свое мнение.[105] Поздравляя Моммзена в 1897 г. с его восьмидесятилетием, он уже выражал удовлетворение тем, что четвертый том не был написан.[106] На его взгляд, все существенное содержится, с одной стороны, в «Государственном праве», а с другой — в пятом томе. Отказ от написания четвертого тома ознаменовал собой победу бескорыстной любви к истине над соблазном внешнего успеха у публики в качестве писателя.[107] Вспоминая в 1918 г. о виденном им конспекте лекций 1870 г., Виламовиц отзывался о нем крайне неодобрительно и считал его публикацию сомнительным делом. Когда в 1928 г. некий итальянец предложил Прусской Академии наук другой конспект одной из лекций Моммзена, Виламовиц и тут высказался против этой покупки, руководствуясь теми же соображениями. По мнению Виламовица, публикация этого документа была бы крайне нежелательна и стала бы проявлением неуважения к памяти ученого.[108] Первый из указанных текстов так и не был обнаружен, а второй удалось разыскать летом 1991 г. в Гёттингене стараниями Уве Вальтера (см. ниже стенограммы № 4 и 5).

По мнению Вильгельма Вебера,[109] история императоров оказалась бы инородным телом в историческом труде Моммзена, и он сам признавал это. Его отказ был продиктован высшей мудростью, сознающей границы своих возможностей. Моммзен настолько углубился в детали, что потерял способность обобщать. Это не мешало ему осознавать мировое историческое значение императорской эпохи, так что он отступил перед масштабностью проблемы.[110] Аналогичным образом высказывался Вухер, согласно которому мы должны не только понять и принять факт отказа Моммзена от написания четвертого тома, но и быть благодарны ему за это. Как раз в этом и проявилось величие Моммзена. — В подтверждение своего мнения Вухер рисует воображаемую картину того, как бы выглядела императорская эпоха в интерпретации Моммзена: четвертый том превратился бы в памфлет, безрадостную картину, черным по черному.[111] В том же духе высказывался и Альфред Хойс:[112] «Моммзен оставил пустоту, которая должна была бы стать четвертым томом, к счастью незаполненной». Хойсу вторит Виккерт: «Четвертый том совершенно излишен, проблема приблизительно может быть решена многими, удовлетворительно — никем».[113]

2. КОНСПЕКТЫ ХЕНЗЕЛЕЙ

Ни из содержания пятого тома, ни из многочисленных высказываний Моммзена, касающихся императоров Древнего Рима, так и нельзя получить ответа на вопрос, какой была бы картина императорской эпохи в случае публикации шестой и седьмой книг четвертого тома. Неясно уже то, как бы выглядело оглавление обеих книг. По мнению Вухера, речь идет о делении на принципат и доминат.[114] В предисловии Моммзена к пятому тому говорится, что он собирается посвятить шестую книгу борьбе республиканцев против созданной Цезарем монархии и ее окончательному утверждению; а седьмую книгу — разбору особенностей монархического правления, равно как влиянию отдельных правителей на государственные структуры. Это мнение совпадает с высказываниями Карла Иоганнеса Ноймана.[115]

Бесценную помощь могли бы оказать черновики лекций самого Моммзена, однако они не сохранились. Наброски, касающиеся императорской эпохи, найденные Хиршфельдом в рукописном наследии ученого,[116] разыскать не удалось (см. ниже). До нас, правда, дошло несколько стенограмм лекций.[117] Однако они далеки от полноты и в них много ошибок, вследствие того что слова Моммзена порой были не расслышаны или просто неверно истолкованы, так что о публикации не могло быть и речи. К тому же все они касаются только эпохи расцвета Империи, а не позднего периода.

Конспектов лекций, посвященных истории IV в., вообще не сохранилось, однако помог счастливый случай.[118] В 1980 г. в Нюрнбергском антикварном магазине Кистнера я обнаружил единственный на настоящее время известный полный конспект лекций Моммзена об императорской эпохе, включая и позднеантичный период.

Первая часть состоит из трех (первоначально четырех) тетрадей с надписью на обложке: «История римских императоров. Зимний семестр 1882/83 г. Проф. Моммзен». В правом нижнем углу обложки значится: «Пауль Хензель. Западный район Берлина. Аллея Ахорн, 40». Конспекты содержат изложение истории Рима, начиная с африканской войны Цезаря, которую Моммзен считал переломным моментом перехода от Республики

Ил. 1. Титульный лист из конспекта Себастьяна Хензеля лекций Теодора Моммзена по истории римских императоров, часть II, летний семестр 1883 г., с. 1.

Ил. 2. Пауль и Себастьян Хензели. Фотомонтаж из конспекта Себастьяна Хензеля лекций Теодора Моммзена по истории римских императоров, часть II, летний семестр 1883 г., с. 2.

Ил. 3. Себастьян Хензель слушает Теодора Моммзена, карикатура, выполненная акварелью, из принадлежавшего Себастьяну Хензелю конспекта лекций Теодора Моммзена по истории римских императоров, часть II, летний семестр 1883 г., с. 3.

Ил. 4. Себастьян Хензель предлагает своему сыну Паулю, изображенному в виде колоссальной статуи Мемнона, свой конспект лекций Теодора Моммзена по истории римских императоров, часть II, летний семестр 1883 г., с. 4. Карикатура, выполненная акварелью Себастьяном Хензелем.

Ил. 5. Себастьян Хензель по дороге из Берлина во Франкхаузен. Рисунок пером из конспекта Моммзена-Хензеля, часть II, с. 346.

Ил. 6. Форзац конспекта Себастьяна Хензеля лекций Теодора Моммзена по истории и конституции Рима в IV в. н. э., зима 1885/86 и лето 1886 г. Наклеенный текст из почтовой открытки: 24.03.1886. Вам, по всей видимости, стало лучше, что меня очень радует. Ваш тесть посещает мои лекции с таким рвением, какого можно было бы пожелать молодым людям.

Ваш М. Моммзен - профессору Ф. Лео в Ростоке.

Ил. 7. Моммзен в каштановой аллее. Карикатура, выполненная акварелью, из конспекта Себастьяна Хензеля лекций Теодора Моммзена по истории и конституции Рима в IV в. н. э. (зима 1885/86 и лето 1886 г., с. 32).

Ил. 8. Себастьян Хензель — карикатура на самого себя из его конспекта лекций Теодора Моммзена по истории и конституции Рима в IV в. н. э. (зима 1885/86 и лето 1886 г., с. 243).

Ил. 9. Генеалогическое древо семьи Мендельсонов-Хензелей.

Ил. 10. Себастьян Хензель, рисунок Вильгельма Хензеля. Оригинал: Прусские картины XIX века. Рисунки Вильгельма Хензеля. Выставочный каталог Национальной галереи Западного Берлина, 1981, с. 30.

Ил. 11. Конспект неизвестною автора лекций Т. Моммзена по истории римских императоров, зимний семестр 1882/83 г., наследие Викерта, с. 37 (AW. 37 соответствует MH. I41f).

Ил. 12. Пауль Хензель, конспект лекций Т. Моммзена по истории римских императоров, зимний семестр 1882/83 г., тетрадь № 1, с. 41f. (MH. I41f. соответствует AW).

Ил. 13. Себастьян Хензель, конспект лекций Т. Моммзена по истории римских императоров, летний семестр 1883 г. (MH. II), с. 135.

Ил. 14. Себастьян Хензель, конспект лекций Т. Моммзена по истории римских императоров, летний семестр 1886 г. (MH. III), с. 240f.

Ил. 16. Экслибрис Пауля Хензеля.

Ил.15. Теодор Моммзен, собственноручно написанное начало четвертого тома его "Римской истории" (Академический фрагмент, сохранившийся после пожара в 1880 г.).

к монархии [ MH. I_1], вплоть до восстания батавов в 69/70 гг. от Р. X.; а вместе с тем и истории периода с 46 по 39 г. до Р. X., о котором, по утверждению Виламовица,[119] Моммзен никогда не пытался рассказывать. Факсимильное воспроизведение текста дано на ил. 12.

Вторая часть переплетена и снабжена экслибрисом Пауля Хензеля (см. ил. 16). Однако авторство текста принадлежит другому (Себастьяну Хензелю, об этом см. ниже). Текст второй тетради занимает 367 страниц, охватывает период времени от Веспасиана до Кара, с 69 до 284 г. от Р.Х. Заголовок на корешке гласит: «Моммзен. История римских императоров. Часть II». То, что речь идет о курсе лекций 1883 г., можно понять лишь исходя из истории возникновения стенограммы (см. ниже). Текст предваряют четыре карикатуры (ил. 1—4), внутри находится автобиографическая вкладка с юмористическим описанием путешествия и карикатурой пером, изображающей Хензеля по дороге из Берлина, ведущей через Галле и Кюфхойзер во Франкенгаузен. Хензель едет в ночном горшке на колесах. В горшок впряжен осел (см. ил. 5). Факсимильное воспроизведение текста на ил. 13.

Третья часть точно так же переплетена наподобие книги. На корешке значится: «Моммзен, от Диоклетиана до Гонория». На внутренней стороне обложки вновь находится экслибрис Пауля Хензеля, тот же почерк, что и во второй части (т. е. Себастьяна Хензеля, об этом см. ниже), а также три карикатуры. Первая представляет собой фотомонтаж: Пауль Хензель с лавровым венком (ил. 6). Ниже две строчки из почтовой открытки Моммзена от 24 марта 1886 г., адресованной Фридриху Лео в Росток (текст рассматривается ниже). Вторая карикатура, выполненная в технике акварели, изображает Моммзена со спины посреди каштановой рощи (ил. 7). Подпись к ней гласит: «До сих пор по тетради Лудо Хартмана, от которого я и узнал случайно о том, что Моммзен читал лекции. Далее уже по моему собственному конспекту. — Идя в аудиторию ранним свежим утром по чудесной каштановой аллее за университетом, с какой радостью видишь приближающегося старца с манускриптом под мышкой!» [ MH. III_31]. Третья карикатура изображает Пауля Хензеля студентом (ил. 8): «Слава богу! Прок-клятущий кур-кур-курс закончился, теперь пора в Гей-гей-Гейдельберг!» [ MH. III_242]- Факсимильное воспроизведение текста на ил. 14.

Конец конспекта [ MH. III_209] помечен датой 23 июля [18]86. В лекционном расписании летнего семестра 1886 г. стоит: «История и конституция Рима в IV в. после Р.Х. Понедельник, вторник, четверг и пятница с 8 до 9 часов платный спецкурс (privatim) с 28 апреля по 15 августа». Мое первоначальное предположение, что текст начинается с летнего семестра,[120]было преждевременным (см. ниже).

Проследить путь возникновения конспектов не так-то просто. Первоначальный ориентир дает имя, указанное в тетрадях. Речь в данном случае идет о человеке, ставшем впоследствии профессором философии университета Эрлангена, Пауле Хензеле. Пауль Хензель (1860—1930) был учеником Вильгельма Виндельбанда и, подобно своему учителю, неокантианцем. Фамилия Хензель уводит нас в область генеалогии. В целях лучшего понимания всех обстоятельств дела рассмотрим три поколения Хензелей: философа Пауля, его отца Себастьяна и деда Вильгельма. Для ясности приводится родословное древо (ил. 9).[121]

Себастьян Хензель был единственным сыном Вильгельма Хензеля, придворного художника короля Пруссии,[122] и Фанни Мендельсон Бартольди, сестры знаменитого композитора. Жизнь Вильгельма Хензеля описана Теодором Фонтане в части «Окрестности Шпрее» его «Путешествий по земле Бранденбург». Вильгельм принимал участие в освободительных войнах против Наполеона; когда разразилась революция 1848 г., он встал на сторону своих покровителей. Художник получил известность благодаря карандашным портретам знаменитых современников. В настоящее время эти портреты хранятся в отделе гравюр Государственного Музея Прусского культурного наследия в Далеме. Среди лиц, изображенных художником, наряду с Гёте, Гегелем, Гумбольдтом, Шинкелем было немало значительных историков того времени вроде Бёка, Дройзена, Ранке. На этом фоне отсутствие портрета Моммзена выглядит преднамеренным жестом художника, возможно, продиктованным его несогласием с либеральными взглядами ученого. Вильгельм Хензель оставил целый ряд портретов и своего сына Себастьяна. В 1956 г. эти рисунки наследниками были проданы. По словам Сесили Ловенталь-Хензель, дочери Пауля, тогда же в вышеупомянутый Нюрнбергский антиквариат попали и конспекты Моммзена, где, не привлекая ничьего внимания, пролежали 25 лет. Один из владельцев фирмы был связан с семьей Хензелей родственными узами (см. ил. 9).

Себастьян Хензель, которому мы обязаны второй и третьей частями конспекта, оставил собственную автобиографию, посмертно опубликованную его сыном. Вначале он работал агрономом в восточной Пруссии, а затем из-за неспособности жены переносить климатические условия Пруссии в 1872 г. поселился в Берлине. Там он взял на себя управление отелем «Кайзергоф», сгоревшим через несколько дней после открытия. С 1880 по 1888 г. Себастьян был директором немецкого строительного общества. Устав от строительных скандалов и спекуляций Грюндеровской эпохи, он искал душевного равновесия в трех «оазисах», которыми были: работа над книгой по генеалогии семьи Мендельсонов, вышедшей в свет в 1879 г. и неоднократно переиздававшейся впоследствии, занятия живописью и слушание лекций Моммзена. Вот что он сам пишет по этому поводу:

«Моим третьим оазисом были лекции по истории римских императоров, которые я слушал у Моммзена в течение двух зимних и одного летнего семестра^123 и которые доставили мне огромное, ни с чем не сравнимое наслаждение. Я познакомился с Моммзеном на приеме у Дельбрюков,[124] где благодаря удачному случаю мне посчастливилось снискать его расположение. Я непринужденно беседовал с госпожой Дельбрюк возле камина, на котором стояли бокалы для вина, в том числе несколько хрустальных искусно отшлифованных бокалов для рейнвейна. Подошедший к нам Моммзен неосторожным движением руки смахнул на пол один из этих бокалов. В ответ на его извинения я сказал: „Господин профессор, мы обязаны Вам столькими целыми римлянами,[*] что вполне можем позволить одного разбитого...”.

Мне было трудно примириться с тем, что Моммзен не написал истории римских императоров, так как его „Римская история” оставалась одной из моих самых любимых книг. Благодаря удачному стечению обстоятельств он читал курс, посвященный истории императоров, в зимний семестр 1882/83 г., причем с восьми до девяти утра, поэтому я мог его слушать еще до начала службы в бюро: правда, приходилось вставать раньше обычного, однако все неудобства искупались наслаждением от лекций. Мое место находилось рядом с кафедрой, так что от моего внимания не ускользало ни одно его слово и я мог наблюдать, как менялось выражение его лица. Наблюдаемый снизу в момент, когда из уст его лились инвективы в адрес императоров, погрязших в пороках, он порой производил впечатление существа демонического, и тем грандиознее было это впечатление. При этом он нередко перегибал палку и заходил слишком далеко в своих суждениях. Однажды, рассказывая о Константине Великом, он настолько увлекся, что в порыве энтузиазма не оставил на голове у бедняги ни одного волоска достоинств. Вернувшись на следующей лекции к теме предыдущего урока, он водрузил на место волос, выдранных накануне, убогий парик скупой похвалы. Как бы то ни было, суждения Моммзена и Трейчке, зачастую заходящие в любви и ненависти слишком далеко, мне в тысячу раз ближе Ранке с его холодной и бесцветной так называемой объективностью...

Только одно бросилось мне в глаза и показалось большим упущением: в течение всего курса Моммзен ни разу не обмолвился о христианстве.[125]Когда вышел в свет пятый том его «Истории», я был разочарован: на любого слушателя его лекций книга производила впечатление жалкой бесцветной копии, гравюры с оригинального полотна».[126]

У Себастьяна Хензеля было пятеро детей. Пауль был третьим. У него было слабое здоровье, он изучил книготорговое дело, однако затем смог сдать выпускные экзамены, дающие право поступления в университет. Прежде чем записаться на философский факультет,[127] Пауль прослушал курс истории и фигурирует в матрикулах университета Фридриха-Вильгельма за 1881—1883 гг.

К этому времени относится письмо Пауля от 25 октября 1882 г. к одному из учеников^128 Моммзена, археологу Христиану Хюльзену: «Возможно, Вас заинтересует известие о том, что Моммзен читает лекции о римских императорах, и так как папа тоже раздобыл себе разрешение на посещение лекций, отец и сын смогут, сидя в одной аудитории, вместе впитывать в себя слова мудрости. По правде говоря, это не может меня не впечатлять. Курс состоит из четырех лекций в неделю с 8 до 9 часов утра. Не думаю, что, достигнув возраста папы, я все еще находил бы в себе силы ради лекции ежедневно вырываться из объятий Морфея в половине седьмого утра».

Тем же числом датируется и оставшееся неопубликованным письмо Себастьяна Хензеля к Моммзену.[129]

Вестэнд Аллея Ахорн 40

25 октября 82

Глубокоуважаемый господин профессор!

Спешу переслать Вам квитанцию об оплате, заверенную квестором,[*] и убедительно прошу Вас предоставить мне по возможности хорошее место в аудитории. Мне бы хотелось сидеть рядом со своим сыном Паулем.

Искренне Ваш С. Хензель

В конце курса Хензель преподнес Моммзену третье издание своей книги «История семьи Мендельсонов», вышедшей в 1882 г. (1-е издание 1879 г.; 2-е — 1880 г.). Сопроводительный текст гласил:

Берлин, 27 марта 83

Глубокоуважаемый господин профессор!

Позвольте преподнести Вам сей скромный дар — это то немногое, что я могу дать взамен бесценных даров, полученных от Вас в ходе семестра. Ведь и это — кусочек истории, хотя и не столь величественной, как та, которой Вы занимаетесь, в целом все-таки способной доставить удовольствие.

Осмеливаюсь заодно просить Вас вновь зарезервировать для меня место на следующий семестр при условии, что Вы будете опять читать в то же время с 8 до 9 утра. В случае, если лекции будут проходить в той же аудитории, я бы предпочел пятое или шестое место, и если они уже отданы, места со второго по четвертое.

Заранее благодарный и предвкушающий новых интеллектуальных наслаждений.

Искренне Ваш С. Хензель

Лекции Моммзена произвели на Пауля незабываемое впечатление.[130]«Они питают меня до сего дня, — не раз повторял он. — Уже в детстве у меня (т. е. у Пауля, А. Д.) был повышенный интерес ко всему, связанному с Римом. Это навело отца на мысль подарить мне на Рождество „Историю Цезаря”, написанную императором Наполеоном III. Он спросил Моммзена о том, насколько эта книга подходит для его Пауля. Ответ был ошеломляющий: „А сколько Вашему Паулю лет? Шестнадцать? Да он уже давно ее перерос!”». Разговор, по-видимому, имел место между 1876 и 1877 гг.

Впечатление, высказанное Глокнеру, подтверждается еще одним юношеским свидетельством Пауля. В его письме к Хюльзену от 8 декабря 1882 г. (тоже из Берлинского Вестэнда) говорится: «Наши ожидания от лекций Моммзена вполне оправдываются. Поразительно, как многие, казалось бы, тривиальные факты под его животворящим пером обретают новое звучание. Это какое-то волшебство! За весь период обучения я не могу вспомнить ничего более притягательного, чем этот курс. С наступлением лета мое учение в Берлине заканчивается. Я предполагаю получить место домашнего учителя в Висбадене, где мог бы спокойно посвятить себя серьезной исследовательской работе...».

Примечание второй жены Пауля, Элизабет, издавшей в 1947 г. эти письма, гласит: «Подробный конспект этого курса, а значит четвертый том „Римской истории” Моммзена, является собственностью издателя». Совершенно очевидно, что этот пассаж не был замечен ни одним из историков античности, иначе конспекты давно получили бы известность.[131]

Таким образом, история возникновения конспектов ясна. Пока Пауля не было в Берлине (с 1 октября 1885 г. он бесплатно работал во Фрайбургской библиотеке, защитил докторскую диссертацию у Виндельбанда в Страсбурге и позднее изучал философию в Эрлангене),[132] отец проработал для отсутствовавшего сына части II и III. Это подтверждают рисунки из второй части. На форзаце первой тетради изображен дельфин с головой Пауля Хензеля и хвостом рыбы, оканчивающимся кленовым листом (ил. 1): это намек на кленовую аллею. Надпись заглавными буквами: In usum Delphini[*]. Внизу цитата латинским шрифтом: «Все писательство Катона прежде всего было рассчитано на сына, и свое историческое сочинение он собственноручно переписал для него большими, четкими (?) буквами. Моммзен, Римская история. Т. I_869[**][133]». Знак вопроса принадлежит Себастьяну Хензелю и воспринимается как абсолютно необоснованное сомнение в четкости собственного почерка.

Следующий затем рисунок является фотомонтажем (ил. 2). Памятник Гёте и Шиллеру в Веймаре получил две новые головы, принадлежащие Себастьяну и Паулю, с сине-бело-красной лентой и цветами Вестфальского корпуса (Corps Westfalia) в Гейдельберге: в 1851 г. Себастьян в Штуттгарте от польского сокурсника принял вызов на дуэль и проявил себя как гейдельбергский вестфалец.[134] Надпись на постаменте откровенно заимствована из шиллеровского «Дон Карлоса» [I_9]: «Рука об руку с тобой, так я бросаю вызов моему столетию», — на великолепной кухонной латыни: «Arma in Armis cum tibi Saeculum meum in scrinia voco». Третий лист — акварель, на которой изображен Себастьян, записывающий слова Моммзена, перед ним — сам Моммзен, изображенный сфинксом (ил. 3). Четвертый лист — снова акварель: Себастьян преподносит свой конспект сыну Паулю, изображенному наподобие колосса Мемнона (ил. 4).

Перед началом зимнего семестра 1885—86 г. Хензель снова пишет Моммзену:

Берлин, 9 сентября ’85

Глубокоуважаемый господин профессор!

Как сообщил мне мой сын, в следующем зимнем семестре Вы будете читать лекции по истории императоров IV в.

Если это так и если лекции, как и ранее, будут проходить с 8 до 9 утра, то я бы очень хотел иметь возможность на них присутствовать.

Не будете ли Вы столь любезны сообщить мне о необходимых в этом случае формальностях и оставить за мной хорошее место.

В счастливом ожидании наслаждения от Ваших лекций.

Искренне Ваш С. Хензель

Квартира Вестэнд, Аллея Ахорн 40

Видимо, Моммзен ответил не сразу, поэтому в письме от 2 ноября 1885 г., после того как семестр уже начался 16 октября, Себастьян Хензель повторяет свою просьбу:

Глубокоуважаемый господин профессор!

Задолго до настоящего момента я уже обращался к Вам с просьбой предоставить мне возможность посещать ваши лекции по истории римских императоров IV в. и любезно оставить за мной одно из передних мест.

Из опасений, что мое письмо могло затеряться за время Вашего отсутствия, я повторяю мою просьбу для случая, если лекции будут проходить в промежутке с 8 до 9 часов утра; в другое время, к моему величайшему сожалению, я буду лишен возможности посещать Ваши лекции.

С совершенным почтением С. Хензель

Вестэнд, Аллея Ахорн 40

Из обоих писем явствует, что текст третьей части конспекта [MH. III], посвященный периоду поздней античности, относится не только к летнему семестру 1886 г., а уже к зимнему семестру 1885—86 г. точно так же, как и конспект анонима Викерта [AW] от 1882—83 г. (конспект № 9), охватывает не один, а два семестра. Из сообщения о начале лекций (см. выше) и из текста конспекта, в котором отсутствует цезура, это не выявляется, но два других источника это подтверждают. Во-первых, этот факт становится известным из писем и цитированной записки о Лудо Морице Хартмане [ MH. III_31], это — свидетельство того, что Хензель пропустил начало лекций. Затем, это текст разрезанной и вклеенной в третью часть конспекта открытки Моммзена, которую он послал в Росток Фридриху Лео 24 марта 1886 г. после окончания зимнего семестра 15 марта [ил. 6]. Моммзен пишет микроскопическим почерком: «Вам, по всей видимости, стало лучше, что меня очень радует. Ваш тесть посещает мои лекции с таким рвением, какого можно было бы пожелать молодым людям. Ваш М.». Тесть Лео — это не кто иной, как Себастьян Хензель. Лео был женат на его дочери Сесиль (см. генеалогическое древо, ил. 9). По настоянию Моммзена Лео получил заказ на издание Венантия Фортуната для «Monumenta Germaniae». В вечер перед свадьбой с Сесиль Хензель, сестрой Пауля, Лео получает посылку с корректурами и с просьбой позаботиться об обратной пересылке. Разумеется, даже женитьба не могла отвлечь Лео от занятий филологией.[135]

На настоящий момент, насколько известно, существовали или существуют следующие конспекты лекций Моммзена, посвященных императорской эпохе.

1. ЗС (зимний семестр). 1863/64 г. История раннего периода императорского правления. Конспект Этторе де Ругейро. Об этом см. у Санто Маззарино (1980, 167): «...ho trovato appunti, redatti in italiano, dal De Ruggiero, di lezioni del Mommsen’sugli imperadori romani’ (piii precisamente: sul principato da Tiberio a Traiano) tenute nel semestre 1863/64». Эти записи, правда, не являются estremamente curati (ср.: Mazzanno С. 1974, 23 ff.)

2. ЛС (летний семестр). 1866 г. История римских императоров. Конспект анонимного автора под названием «Конституция римской империи от Аврелиана до Константина». Датирован 25 июля—1 августа 1866 г., 19 страниц. Владелец — гимназия им. Макса Планка (Гёттинген) (= AG).

3. ЗС. 1868/69 г. История римских императоров. Конспект Г. Гертлейна. 270 с. От Цезаря до Веспасиана. С 1960 г. — собственность штудиенрата Эмлейна в Гейдельберге (Эренберг 1960/63, 616).

4. ЗС. 1868/69 г. История римских императоров. Конспект студента-юриста Густава Адольфа Краузенека. В 1928 г. — рецензирован Виламовицем (Кальдер 1983, см. выше). 205 страниц. Владелец — семинар по древней истории университета в Гёттингене (= МК).

5. ЗС. 1870/71 г. От Цезаря до, по меньшей мере, Септимия Севера (Виламовиц 1918—1972, 30 f. Виламовиц называет 1870 г., однако в 1870 г., как видно из перечня, Моммзен лекций не читал). Утрачено.

6. ЗС. 1872/73 г. История римских императоров, конспект А. Шемана (автор книги «Paul de Lagarde. Ein Lebens-und Erinnerungsbild, 2. Aufl. 1920). От Цезаря до Веспасиана. Части оттуда предлагает Викерт (IV 1980, 341—348). Владелец — Университетская библиотека во Фрайбурге. Кроме того, дочь Шемана, Берта, писала:[136]«В Берлине в круг знакомых Людвига Шемана входит первый „большой человек” — Теодор Моммзен. В то время он читает свои лекции по истории императорского Рима; студент восторженно записывает его слова и потом с большой гордостью хранит всю свою жизнь этот аккуратный и правильный конспект в качестве компенсации, как известно, неизданного четвертого тома „Римской истории”, а также свою правленную рукой Моммзена докторскую диссертацию, посвященную римским легионам во Второй пунической войне».

7. ЗС. 1877/78 г. История римских императоров, конспект К. Берлинера, 252 страницы. От Цезаря до Веспасиана. Владелец — Эренберг (Эренберг 1960/65, 616. Здесь также — образцы текста, частично с гротескными ошибками слуха).

8. ЗС. 1882/83 г. История римских императоров, конспект О. Бремера, 60 страниц. От Цезаря до Веспасиана. Владелец — наследие А. Викерта (Эренберг 1960/65, 616).

9. ЗС. 1882/83 г. История римских императоров, конспект Пауля Хензеля, три тетради по 64, 63 и 68 страниц. От Цезаря до Веспасиана. Владелец — Демандт (=MH. I, см. выше).

10. ЗС. 1882/83 г. История римских императоров (также AW. С. 184). АС. 1883 г. История римских императоров, продолжение лекций последнего семестра, анонимный автор, 343 страницы. От Цезаря до Диоклетиана. Владелец — наследие А. Викерта (=AW).

11. АС. 1883 г. (29 апреля—2 августа). История римских императоров, продолжение лекций последнего семестра, конспект археолога Эриха Перниса (1864—1945) — см. у Эренберга (1960/65, 616), без имени автора в экземпляре. От Веспасиана до Диоклетиана, 275 страниц. Владелец — Немецкий Археологический институт, Рим. Обозначение: М 428 m Mag. (=МР).

12. ЛС. 1883 г. История римских императоров, продолжение лекций последнего семестра, конспект Себастьяна Хензеля, 376 страниц. От Веспасиана до Диоклетиана. Владелец — Демандт (=MH. II, см. выше).

13. ЗС. 1885/86 г. и ЛС. 1886 г. История и конституция Рима в IV веке, конспект Себастьяна Хензеля, 241 страница. От Диоклетиана до Алариха.[137] Владелец — Демандт (=MH. III, см. выше).

3. АКАДЕМИЧЕСКИЙ фрагмент

Найденные конспекты Хензеля позволяют предположить, что могли сохраниться и конспекты Моммзена к лекциям. Поиск их был безуспешен. В Архиве Академии Наук в Берлине (Восточном) их тоже нет. Между тем там находится рукопись пятого тома «Римской истории». 5 марта 1991 г. я просматривал рукопись с целью найти материал для сносок и обнаружил приложение к папке (47/I), озаглавленное «Рукопись к продолжению Римской истории». Речь идет о 89 дополнительно пронумерованных страницах, по большей части о разворотных листах, величиной с тетрадь, с широкими, зачастую полностью исписанными полями: из-за многочисленных зачеркиваний и исправлений становится ясно, что это наброски. Обугленные со всех сторон края листов (см. ил. 15) служат доказательством того, что эти бумаги, как и остальные труды из архива Моммзена, это то, что осталось после пожара в доме Моммзена 12 июля 1880 г.

18 числа того же месяца Ницше из Мариенбада писал Петеру Гасту (настоящее имя — Генрих Кёзелиц): «Вы читали о пожаре в доме Моммзена? О том, что уничтожены его наброски, огромнейшие изыскания, сделанные, возможно, единственным из ныне живущих ученым? Говорят, он снова и снова кидался в огонь, и можно было только силой удержать его, уже всего в ожогах. Такие труды, как труды Моммзена, по-видимому, большая редкость, поскольку такой мощный ум и соответствующая проницательность в области критики и систематизации подобного материала редко идут рука об руку, а скорее, имеют обыкновение вредить друг другу. — Когда я услышал эту историю, у меня все внутри перевернулось, и до сих пор я почти физически страдаю, когда думаю об этом. Сострадание ли это? Но что мне до Моммзена? Я совершенно к нему не расположен».

О пожаре в доме всеми уважаемого гражданина Моммзена в Шарлоттенбурге (Мархштрасе 6) от 12 июля 1880 г. сообщают печатные издания: «Фосская газета» (вечерний выпуск), «Национальная газета» (13 июля, приложение), снова «Фосская газета» (утренний и вечерний выпуски от 13 июля), «Новая прусская газета» и «Германия» и, наконец, 14 июля — снова «Фосская газета». По сообщениям, 12 июля Моммзен почти до 2 часов утра работал на втором этаже своего дома. Из-за взрыва газа возник пожар, который в районе 3 часов заметили рабочие с фарфоровой фабрики.

При помощи ручных огнетушителей добровольцы Шарлоттенбурга и команда пожарной вышки тушили пожар. Самому Моммзену полиция была вынуждена препятствовать в дальнейших попытках спасти имущество, он был вынесен пожарными из огня с ожогами левой руки и лица. Больше всего пострадали глаза. Во второй половине дня пепелище было тщательно обыскано молодыми докторами наук. Сгорело, по данным прессы, 40 тысяч книг, которые по большей своей части стояли в коридорах, среди них рукописи Берлинской и Венской библиотек, Палатины в Гейдельберге и якобы Ватикана, а также все манускрипты и тетради с записями Моммзена, частично о римской истории в рамках науки о государстве, частично свежие работы, находившиеся еще в процессе их написания. Наибольшее сожаление вызывает потеря важной рукописи Иордана.[138]

Ни газеты, ни сам Моммзен ничего не говорят об утрате рукописи по истории императоров. Однако согласно традиции, переданной Альфредом фон Клементом и Германом Глокнером,[139] он говорит о части римской истории, которая должна была составить четвертый том, но не была опубликована, потому что наполовину готовый манускрипт сгорел. Из-за негарантированной достоверности источника я не привел эту историю как причину отсутствия четвертого тома.[140]

Подшивка 47/1,[141] отлично отреставрированная в государственном архиве Дрездена, содержит среди всего прочего замечания к истории Римской республики, конспект истории римской конституции, датированный 1852 г. (Цюрих), и наброски к началу четвертого тома «Римской истории», для которого Моммзен предусмотрел книги шестую и седьмую, о чем он пишет в 1885 г. во введении к пятому тому, который содержит восьмую книгу, в то время как в первых трех томах представлены книги с первой по пятую. Текст размещается на трех двойных листах — 12 страниц, из которых 2 пустые. Он начинается с надписи «Книга шестая. Консолидация монархии. Глава первая. Мятежи помпеянцев и заговор аристократии» (см. ил. 15).

Следует текст на 4 страницах, задуманный как введение в историю императоров. Он содержит общую характеристику эпохи. Затем на 10 страницах следует описание беспорядков в Сирии в 46 и 45 гг. и сражений Цезаря с сыновьями Помпея в Испании вплоть до битвы при Мунде 17 марта 45 г. до н. э. Свой третий том (книга пятая) Моммзен заканчивает битвой при Тапсе 6 апреля 46 г. до н. э. Здесь начинается наш рассказ.

Можно предположить, что названная подшивка представляет собой упомянутые у Хиршфельда материалы. Они свидетельствуют о том, что уже накануне 1880 г. Моммзен предпринял попытку написать историю императоров. Слишком неправдоподобно, что он написал больше 10 сохранившихся страниц текста, поскольку 2 последние страницы последнего листа пусты. Но все-таки нельзя исключать возможность, что все остальное сгорело. Когда был написан текст, нам неизвестно. Намек в дальнейшем на Эрфуртский союз от марта 1850 г. и швейцарская манера выражения, в соответствии с которой Помпей называется не генералом, а дивизионером, заставляют предположить, что текст был написан в период, проведенный Моммзеном в Цюрихе.

4. МОММЗЕНОВСКАЯ КАРТИНА ИМПЕРАТОРСКОЙ ЭПОХИ

Конспекты Хензелей позволяют уточнить представление Моммзена об императорской эпохе, а точнее, выбрать для него более подходящее место в истории науки.[142] С одной стороны, они демонстрируют, как широко Моммзен воссоздал картину, которую его ученики Отто Зеек (1895 и след.), Лудо Мориц Хартман (1903/10; 1908/21), Альфред фон Домашевский (1909), Герман Дессау (1924/30) и Эрнст Корнеман (1930) потом развили,[143] и с другой стороны, делают понятным, в какой степени Моммзен был обязан Эдуарду Гиббону.[144] Во введении к пятому тому «Римской истории» Моммзен предполагает для изображения эпохи Диоклетиана особый рассказ, с иным мировым пространством, для чего потребуется специальный исторический труд в стиле Гиббона с его широким кругозором, но с еще более глубоким анализом деталей. (RG. V 5). Виламовиц писал Моммзену 27 октября 1883 г.: «Тебе не потребуются лунный свет и запустение в качестве раздражителя к новой „history of the fall and decline (sic) of the Roman Empire” („История упадка и разрушения Римской империи” [Гиббон]): однако и без такой сентиментальности Рим стал бы лучшим местом для того, чтобы рискнуть составить конкуренцию Гиббону».[145] Моммзен объявил в 1886 г. в лекции [ MH. III_3] «Историю» Гиббона самым значительным трудом, который когда-либо был написан о Римской истории. Уже за тридцать лет до того он отклонил предложение написать четвертый том, ссылаясь на Гиббона.[146] В 1894 г. Моммзена пригласили в Лондон принять участие в празднике, приуроченном к 100-летию со дня смерти Гиббона. Он отказался.[147]

При всей симпатии к просветительской позиции Гиббона Моммзен ценит, как и следовало ожидать, изображенные характеры, однако, в своей собственной манере. Выдающиеся личности получают, подобно как и в «Римской истории», выразительную характеристику. Моммзен показывает, как неравная пара Цезарь—Август повторяется в паре Диоклетиан—Константин. В обоих случаях Моммзен отдает предпочтение не знаменитым наследникам, не Августу и не Константину. Он выше ценит трагическую роль таких, как Цезарь и Диоклетиан [ MH. III_68]- Трагическую не только потому, что оба потерпели неудачу, но, скорее, еще потому, что они были оттеснены в тень своими преемниками. Моммзен каждый раз отстаивал несправедливо недооцененных истинных (действительных) созидателей нового. Однако он находит слова признательности и для Августа и для Константина.

Неожиданно — в 1885 г. опровергнутое (RG. V 397 ff.) — умаление значения Траяна, которому вменялось безмерное, безграничное стремление к завоеваниям [ MH. II_295] и стремление к мнимой славе [ MH.II_298], а также Адриана, который обладал противными манерами, злобным, завистливым, недоброжелательным характером [ MH. II_299] в противоположность тому — в 1885 г. не повторяющаяся (RG. V 172) — необычайно положительная оценка Септимия Севера, умного государственного мужа [ MH. II_306], который был, возможно, самым дельным из всех императоров. Моммзен летом 1883 г. в особенности похвалил британский поход, это было, пожалуй, самым патриотическим, самым разумным предприятием эпохи императоров [ MH. II116 f.]» потому что Септимий Север стремился к тому, чего добился Цезарь для Галлии. Суждение это не вполне разумно, ибо от романизации Британии мало что осталось. В 1882 г. Моммзен называл завоевание Британии вредным [ MH. I_72], в начале 1883 г. — не на пользу Империи [ MH. I_175]. Положительная оценка Септимия Севера повторяется во введении к пятому тому «Римской истории», где в качестве апогея эпохи императоров названо правление этого властителя (RG. V 4 f.).

Ожидаемая умеренность в отношении придворных сплетен^148 не подтверждается, семейные и личные дела императорского дома пересказываются, правда, не в том объеме, как в лекциях 1868—69 г. [МК], однако, тем не менее удостаиваются достаточного внимания. Нужно вникнуть в эти домашние мелочи; они имели во многом политическое влияние [ MH. I_98]. С правления Нерона, правда, отсутствует текущая история императоров и следует изображение «военных действий» по принципу географического разделения пятого тома «Римской истории».

Следовало ожидать повторения противоречивой общей оценки принципата, который является Республикой с монархической верхушкой [ MH. I_32], который представляется как одна из форм монархии [ MH. I_93], но не как простая монархия [ MH. II_331], а как конституционная монархия [ MH. I_119] [ MH. II_355], или диархия [ MH. I_49], хотя сенат в своих правах не был равен императору [так в MH. I_94], поскольку ограниченная власть императора и в imperium legitimum... приближалась к всемогуществу [ MH. I_37] и не была связана никаким контролем [ MH. I_42]. Принципом принципата была в высшей степени личная власть [ MH. II_350], но принцепс есть не что иное, как государственный служащий... с исключительной властью [ MH. II_331; ср. Ges. Schr. IV 160]. Как это сочетается?

Это не проясняется и тогда, когда Моммзен говорит о демократической миссии монарха Цезаря и его преемников [ MH. I_39] и одновременно как Республику, так и принципат определяет как власть аристократии [ MH. II_1], когда он клеймит позором скуку и бессодержательность императорской эпохи, даже заканчивает эпоху политиков правлением Августа [ MH. I_31], и несмотря на это хвалит прогресс [ MH. II_2] при императорской власти и мир (см. ниже). Аристократия времен правления императоров кажется ему значительно лучшей, чем республиканская, изменение, произошедшее в императорскую эпоху, так считает Моммзен, применительно к городскому устройству, было решительно к лучшему [ MH. II_1][ MH. II_104]. И несмотря на это читаем: Монархический порядок принципата был несовместим со свободной любовью к Отечеству [ MH. II_99]. В исторической картине Моммзена доминирует политическое, его интерес к цивилизаторскому, культурному и религиозному отступает на задний план. Отсутствует изображение Римского мира (Pax Romana). Он изображает — неоднократно так именно называемый — театр военный действий.

Поразительно то, какое значение Моммзен придает финансам. Он практически изводит студентов денежной политикой и налогообложением, паритетами и эмиссиями во всех их численных деталях. Двор и гражданская администрация, военная служба и архитектура рассматриваются под рубрикой «Приходы и расходы», чье первенство, согласно программе, отмечается особо. [ MH. II22 ff.]. Усовершенствованной политикой налогообложения объясняется позитивная оценка Моммзеном позднеримской бюрократии, чиновничьего и правового государства Диоклетиана [ MH. II_354], что абсолютно противоречит отрицательной оценке Макса Вебера. «Historia Augusta», о которой Моммзен [Ges. Schr. VII303 f ] писал, что эти биографии есть жалкая пачкотня, дошедшая до нас из древности, широко используется как источник.

Среди очевидных заблуждений в части, относящейся к принципату, поражает то, что Моммзен делает Августа создателем римского флота [ MH. I_63], что он отрицает существование состязаний на колесницах вне пределов Рима [ MH. I_70], что он оспаривает существование идеи мессианства в древнем иудаизме [AW. 174=][ MH. I_231], что он отрицает существование муниципальных пошлин [ MH. II_94], что он игнорирует образовательную политику императоров [ MH. II_102], что первое упоминание готов он связывает с Каракаллой [ MH. II_273] и что он не признает верхнегерманско-ретийский лимес как римскую военную границу [ MH. II_128], в исследование которого несколько позднее он сам внес значительный вклад. Его аргумент характерен: линию такой протяженности невозможно было оборонять, следовательно, она была бы военной глупостью, предположить которую за римлянами не представляется возможным. Неверная градация функций сената [ MH. II355 ff.] основывается на моммзеновском тезисе диархии.

В разделе, посвященном доминату, Моммзен заблуждается, утверждая, что на Никейском соборе в 325 г. преобладало арианское большинство [ MH. III_144], отказывая алеманам в способности завоевывать римские города [ MH. III_165], связывая первое упоминание Парижа с Юлианом [ MH. III201 f.], предполагая появление первых одомашненных верблюдов при Валентиниане [ MH. III201 f.]» обозначая Валентиниана арианином [ MH. III_203][ MH. III_220] или рассматривая «немецкую» Библию Вульфилы как старейший перевод Библии вообще [ MH. III_213]. Загадочно двукратное замечание Моммзена о том, что в период персидских войн Восточный Рим погиб [ MH. III_222][ MH. III_222]. Поскольку лекции проходят параллельно повествованию пятого тома «Римской истории», хотелось бы узнать, какие сделанные там исправления объясняются советом Виламовица.

Кажется, словно Моммзен снова предался блаженным заблуждениям юности, corragio dell' errare,[149] когда выступал перед студентами. Его замечание о том, что в мире нет ничего более легкомысленного, чем чтение лекций у^150 подтверждает, что у старого Моммзена было куда меньше сомнений, когда он стоял на кафедре, чем когда он сидел за письменным столом. В соответствии с этим в нашем тексте мы имеем дело с более темпераментным, скажем так, более юным Моммзеном, чем в отпечатанном материале того же времени. Холод пятого тома не пронизывает лекции. С другой стороны, Моммзен оговорил некоторые более поздние точки зрения, так например основное структурное значение тайного императорского совета (consistorium) [ MH. III_49], учреждение постов придворных военачальников в поздний период правления Константина, а также постов региональных военачальников при Констанции II,[151] и наконец, он оговорил римское происхождение Вульфилы, который обыкновенно считается полуготом [ MH. III_212]. Что касается частностей, то самое современное исследование еще может основывается на моммзеновском толковании позднеантичных должностей, в этой области проявляется его тонкое чутье юриста, превосходящее чутье современных авторов: например в его рассуждениях о начале разделения администрации и юстиции.

Наконец, примечательны рассуждения Моммзена о христианстве,[152] которое он ни в коем случае не обошел, как утверждает Себастьян Хензель (см. выше). Моммзен [MH. I232 ff.] дал определение иудаизму через национальность и ритуал, христианству — через идею человеколюбия и гуманизма. Бог гнева должен был стать богом любви. Между тем нет недостатка и в критических интонациях. Христианство было плебейской религией и стиль его тоже был плебейским [ MH. III_104], христианская вера была верой угольщиков, но верой угольщиков для графов и баронов, и потому исторически действенной [ MH. III_109]. Моммзен сожалеет об оказанном влиянии на искусство и государство. Церковь представляется ему государством в государстве, ее иерархию — в высшей степени опасным для государства принципом [ MH. III_107], епископат — «со- или даже антиправительством» [ MH. III_142]. Выражением поповский сброд [МК. 134] Моммзен окрестил не только астрологов и жрецов Исиды при Тиберии. Политеизм и христианство рассматриваются паритетно; Моммзен единственно отрицает просвещенное безразличие Марка Аврелия: этим ничего невозможно добиться [ MH. III_62][ MH. III_203] Так что политик должен использовать религию как орудие, и при этом все зависит от способностей. Язычество, считает Моммзен, было пришедшим в негодность инструментом. Поэтому он критикует Юлиана, которого обычно так превозносил. Тот пытался перевести назад вселенские часы [ MH. III_59], а должен был бы знать, что старые верования уже изжили себя [ MH. III_179]. Предстоящая победа церкви над государством как нельзя более несимпатична Моммзену: многие из лучших мужей этого времени встречали как христианство, так и митраизм с презрением образованного, светского человека [ MH. III_157] — но здесь вновь открывается характерный для его приговора конфликт между (пользуясь терминологией Гегеля) высшим правом истории и характером.

Интерес Моммзена к поздней античности в основе своей такой же, как и его интерес к римской истории вообще. Это, с одной стороны, генетическая, с другой — типологическая связь с его собственной эпохой. С первой мы знакомы по заключительным замечаниям из третьего тома его «Римской истории», которые просто варьируются в заключительном слове к лекциям. Моммзен рассматривал историю готов, вандалов и франков в аспекте слияния [ MH. III_239] Себастьян Хензель пишет в 1886 г.: «Последняя лекция от 30 июля: появилась целая толпа еще ни разу не встречавшихся лиц, и по ним ясно, что лекции-то они точно прогуляли».

Несмотря на то что Моммзен подчеркивал, что ни один народ не исчезает бесследно, он был уверен в том, что в V в. римское государство и античная культура скончались. Записанное Батлером и цитируемое выше замечание Моммзена, что он никогда не понимал причину упадка Империи, конечно, было ироническим, поскольку по этой теме Моммзен дал очень определенные оценки.[153] Они будут развиты дальше в наших лекциях. Моммзен рассматривал императорскую эпоху как приложение к Республике. Уже во II в. до рождества Христова римляне, по Моммзену, вырыли себе могилу: с одной стороны, в результате уничтожения крестьянского среднего сословия, с другой стороны — подчинением чужих народов, внутреннее слияние с которыми оказалось невозможным. В эпоху римских императоров мы наблюдаем за римским народом вплоть до периода его глубочайшего одряхления, вплоть до его самоуничтожения, потому что не варвары разрушили Рим, так у Моммзена в лекциях периода 1872—73 г.[154] К началу великого переселения народов, когда легионы были наводнены германцами, с Империей в крупном масштабе произошло то, что в малом пережила Италия в конце периода правления Антонинов, когда они возложили обязанности военной службы на плечи провинциалов, главным образом дунайских земель: когда страна сама себя обезоруживает и предоставляет право защиты другой стране, она неизбежно оказывается под игом [ MH. II_268]. Без армии Империя не устоит: собственное основание позднейшего падения Рима следует искать в падении воинской дисциплины [ MH. II_311].

Императорская эпоха является полным политическим, военным, экономическим и нравственным банкротством тогдашней цивилизации.[155]Овосточивание и варваризация, империализм и пацифизм — все это вызывало у либерального националиста Моммзена отвращение, но одновременно было для него достаточным основанием для распада [Римской империи]. Однако его приговор не безоговорочен. В 1868 г. он объяснял студентам [МК. 110]: «В военном и административном отношении при переходе от Республики к монархии можно говорить только о прогрессе».

С одной стороны, национальная принадлежность позднеримских народов и племен является одной из самых важных категорий его приговора, когда он говорит о национальном единстве, национальных интересах, национальной политике в позитивном смысле. С другой стороны, к экспансионистской политике Рима Моммзен относится более чем сочувственно, когда говорит о цивилизаторской, а также культурно-исторической миссии римского оружия [ MH. II204 ff.][ MH. II_237]» одобряет попытку Августа провести границу по Эльбе и нападение Септимия Севера на Шотландию [ MH. I_79][ MH. II_117]. Мирная политика императоров критикуется и воспринимается им как стагнация [ MH. I_102][ MH. I_131][ MH. II_112][ MH. II_115][ср. RA. 106]. Причиной распада Империи, с точки зрения Моммзена, послужили также, с одной стороны, финансовая несостоятельность [ MH. II_105], с другой стороны — «военная монархия с неотвратимым ускорением ее процесса самоуничтожения», который всех подданных «нивелировал в соответствии с общепринятыми шаблонами».[156] Когда говорится: «Империя — далекая от того, чтобы быть солдатской, — была, возможно, самой мирной и миролюбивой эпохой, какую когда-либо мог видеть мир в подобной пространственной и временной протяженности [ MH. II_63]», — или: «Республика была войной, Империя была миром [ MH. I_135]», — то тогда именно мир и был причиной слабости.[157] «Собственно, обязательная мирная политика была ошибочной для государства: правления, отмеченные мощной активностью, оказываются обычно лучшими» [ MH. I_191]. Моммзен ценит сильную и мужественную политику, которая объединяет и захватывает до тех пор, пока хватает сил [ MH. III_94], но он не любит ни Траяна, который воевал излишне много, ни Адриана или Пия, воевавших излишне мало [ MH. II_94][ MH. II_301].

Моммзен во многом усматривает параллели между позднеримской историей и своим временем. Императорскую земельную собственность он рискует сравнивать с земельными наделами лондонских магнатов в сфере недвижимости [ MH. II_86], и напротив, отсутствие государственных задолженностей отличает в его глазах принципат от современной финансовой политики [ MH. II_90]. Государственный надзор за городами кажется ему таким же благотворным, как и конец существования немецких свободных имперских городов «с их близорукой и эгоистичной политикой взгляда со своей колокольни» [ MH. II_105]» жизнь римлян в Галлии и Британии заставляет его вспомнить об англичанах в Индии [ MH. II_150], римские войны против номадов Сахары — о французском маршале Бюго [ MH. II_203]» мелочное отношение к принципам законности Констанция II он вновь обнаруживает уже в свое время [ MH. III_153]. Поразительна высокая оценка им Наполеона [ MH. II_159], а также то, что после затеянного Бисмарком в 1882 г. процесса в Шарлоттенбурге против Моммзена по обвинению в нанесении оскорбления, он положительно отзывается о канцлере в 1886 г. [ MH. III_41], хотя обидное замечание по поводу «министра-абсолютизма»,[158] определенно, есть скрытое сравнение Стилихона с Бисмарком. Это совсем как у нас (tout сотте chcz nous) [ MH. III_136], часто проглядывает между строк. Вухер верно предполагал: «Внутренняя связь истории и настоящего, видимо, спроецировалась и на императорскую эпоху».[159]

Гипотеза Моммзена о родстве римского и германского характеров и о чуждости их кельтским нравам [ MH. II_169] [ MH. II183 f.] [ MH. II_285] противоречит существованию германо-кельтской коалиции против Рима в восстании Цивилиса. Его вывод определенно следует рассматривать через призму ситуации 1870— 71 г., когда Германия надеялась снискать симпатии Италии в борьбе против Франции. Таким же образом Моммзен рассуждает и тогда, когда сравнивает тяжелый процесс романизации сельского населения Галлии с опытом французов в Эльзасе и пруссаков в Познани и Верхней Силезии [ MH. II_160l-Немецкие «государства-клиентелы» Пруссии служат примером для понимания ситуации с князьями-варварами, связанными с Римом [ MH. II_20].

Идентичность германцев и немцев Моммзен не подвергает никакому сомнению. Моммзен дистанцируется даже от общей в то время для всех политических лагерей идеи преображения германцев и вступает таким образом в противоречие с Фрейтагом и Даном, с Грегоровиусом, Энгельсом и Трейчке. Однако это соответствует только его мрачному описанию германцев и их политических способностей. При Августе это «был первый раз, когда наше отечество вошло в мировую историю» [ MH. I_79], с появлением Арминия появляется и чувство немецкой «национальной гордости. Тогда можно было в первый раз заводить разговор о немецком единстве и о немецких разногласиях» [ MH. I_129]. Затем в образовании союза алеманов Моммзен усмотрел попытку восстановить немецкое единство. «Это было, если так можно выразиться, идеей немецкого единства, которая проявилась в первый раз и которой даже в этой самой несовершенной форме было уже достаточно для того, чтобы направить ход мировой истории... в новое русло» [ MH. II_141]. Однако «особое проклятие» немцев,[160] внутренняя междоусобица, тоже проявляется в императорскую эпоху: «Немцы стояли и шли против немцев, тому в истории много примеров» [ MH. III_155]. В своей лекции от 1886 г. он поясняет, что он в 1877 г.[161] обозначил как «особое проклятие» немецкой нации: радикальные противоречия по части политических взглядов, которые вызывали в нем «яростный гнев» и «жгучий стыд». В качестве утешения он противопоставлял «особому проклятию» «особое богатство», под которым в 1877 г. он подразумевал такую личность, как Фридрих Великий. — Мы же должны, как я считаю, причислить к этому особому немецкому богатству и такую личность, как Теодор Моммзен.

5. ПРИНЦИПЫ ИЗДАНИЯ КНИГИ

Юлиус Вельгаузен писал 15 декабря 1884 г. Моммзену: «Мир, возможно, куда меньше интересуется римскими императорами, чем Теодором Моммзеном, а также не столько самой историей, сколько Вашим мнением о ней».[162]Это и сегодня остается правомочным и является причиной появления этого издания. Виламовиц^163 также признавал первостепенность интереса к опубликованию конспектов лекций с той точки зрения, что они позволяют увидеть концепцию Моммзена в его собственном развитии в качестве историка. Если должна появиться перепечатка, то должны последовать тщательная проверка и редакция материала, а также необходима выверка цитат. Для этого требуется компетентный и тактичный человек.

Я сомневаюсь, что данные страницы могут идти в сравнение с другими посмертно опубликованными лекциями: мы имеем в виду «Философию истории» Гегеля (1837), его «Философию права» (1833), «Римскую историю» Нибура (1844), «Энциклопедию и методологию филологических наук» Бёка (1877), «Политику» Трейчке (1897), «Размышления о всемирной истории» Буркхардта (1905), «Историю экономики» Макса Вебера (1923), «Этику» Канта (1924) и «Историк» Дройзена (1937), поскольку названные произведения напечатаны преимущественно в связи с их содержанием и читаются по той же самой причине, в то время как лекции Моммзена по истории императоров могут вызвать интерес у публики из научно-исторических кругов. Публикация дает возможность обогатить портрет Моммзена, которого Арнольд Джозеф Тойнби назвал наряду с Эдуардом Гиббоном величайшим историком.[164]

Само собой разумеется, что конспекты — с позволения Элизабет Хензель и Людвига Шемана — не могут претендовать на то, чтобы называться четвертым томом «Римской истории», их в любом случае при желании (ad libitum) можно рассматривать только как эрзац последнего. Завещательный запрет Моммзена на публикацию своих лекций^165 является для нас таким же малым препятствием, как и последняя воля Якоба Буркхардта — уничтожить его наследие, включая «Размышления о всемирной истории».[166] По счастью, уже Август не придерживался завещания Вергилия: iusserat haec rapidis aboleri carmina flammis «Это творение поэт уничтожить в огне заповедал».[167] Моммзен [ MH. I_112], правда, придерживался того мнения, что Вергилий хорошо бы сделал, если бы сам сжег «Энеиду».

Высокое качество конспектов Хензеля явствует из сравнения их текстов с общеизвестными текстами, в особенности между № 9 [=MH. I] и № 10 [AW], а также № 11 [=МР] и № 12 [=MH. II]. Часть первая (MH. I) производит такое впечатление, словно мы сидим в лекционном зале и конспектируем вместе с Паулем Хензелем; переплетенные вторая и третья части (MH. II и III), как отмечает Себастьян Хензель, уже переработаны до последнего слова [ MH. III_209]. Что касается почерка, то во всех частях он чист и читаем, а имена собственные и цитаты на древних языках в основном корректны. Основной принцип издания — это, с одной стороны, по возможности наименьшее изменение точного текста, с другой стороны, — представление читабельного текста. Поскольку оригинал не является авторским текстом Моммзена, а есть текст, частью записанный в лекционном зале, частью переработанный за письменным столом, то издатели не связаны обязательством его дословной передачи. Целью было не издание написанного Хензелями, а реконструирование сказанного Моммзеном. Если текст Хензелей вызовет достаточный интерес, то потом какой-нибудь филолог может издать его в дословном изложении (verbatim), снабдив текст примечаниями (apparatus criticus). Мы в первую очередь хотим найти «Истории императоров» читателя и потому искали такую форму, которая могла бы не бояться критики Моммзена ex Elysio (обитель мертвых). При этом труд разделился на три части, в соответствии с различными способами передачи информации, эти части также получились абсолютно различными.

Часть первая MH. I содержит искажающие смысл ошибки слуха и описки, главным образом касающиеся имен собственных и терминов (тип монеты: Christophorus вместо Cistophorus), которые не мог сделать Моммзен. Сокращения и краткие тезисы, неполные предложения и ненемецкий порядок слов, немотивированное изменение темпа и частое повторение слов объясняются спешкой при конспектировании. Пристрастие к таким словам, как freilich (конечно), allerdings (правда), namentlich (в особенности) и auch (также), как и слишком часто встречающиеся предложения, начинающиеся с Es..,[*] — все это тоже не может быть доподлинным. Здесь нужно было осторожно, но все-таки исправлять весь текст. Длина предложения была нормализована, пунктуация и орфография — стандартизированы, текст был поделен на отрывки и снабжен промежуточными заглавиями, которые подчас располагались на полях. Я также снабдил текст многочисленными датами, дополнил имена собственные и присовокупил к античным географическим названиям современные эквиваленты. Нетронутыми остались иностранные слова, к которым Моммзен питал особую страсть, даже если на сегодняшний день они нам уже незнакомы. Обычно им дается объяснение в примечаниях. Греческие понятия, написанные то греческими, то латинскими буквами, я латинизировал.

Желательные коррективы вносит параллельный конспект лекций Моммзена, написанный анонимным автором (из книги Викерта) [AW., см. выше], который мне великодушно передал для обработки его обладатель. В этом тексте меньше ошибок, и он лучше в стилистическом отношении, но между тем значительно короче. Иллюстрацией тому пусть послужит дополнительное сопоставление текстов (ср. ил. 11 и 12).

.

[AW. 37] Старая система правосудия не знакома с апелляцией, а только с кассацией. Август ввел понятие апелляции, исключения составляли, видимо, лишь вердикты присяжных заседателей. Апелляцию мог рассматривать как император, так и консулы и сенат. Вновь была введена смертная казнь, в то время как право казнить и миловать принадлежало императору и сенату и соответственно консулам. Август был наделен неограниченной властью, как это было при Сулле и в период триумвирата. Правда, распространялась эта неограниченная власть, похоже, только на те вещи, в которых народ был согласен с императором. Раньше каждый проконсул располагал определенным кругом служебных обязанностей, а проконсульская власть Августа распространяется на всю Империю (ср. ил. 11).

.

[ MH. I41f.] Старая система знакома только с кассацией вынесенного приговора: существование апелляции, при которой высшая инстанция может заменить прежний приговор другим законным приговором, ей абсолютно незнакомо. Апелляция к высшим инстанциям, и в первую очередь к принцепсу и к сенату, является учреждением Августа, и ее существование подтверждается всеми областями судебного производства, за исключением суда присяжных заседателей. Это было важным особенно для уголовного судопроизводства, которое значительно ужесточилось в связи с возвратом смертной казни. Теперь же в титулярных полномочиях императора для этого нет никаких явных оснований. И то же самое относится ко многим практически осуществлявшимся полномочиям, на которых здесь не стоит детально останавливаться.

Передача власти императору в lex regia (царский закон) завершается тем, что теперь он может делать все то, что ему кажется необходимым для блага государства. Это — потенциально неограниченная власть, таковой была и власть Суллы, и мы можем привести тому отдельные примеры. Так, например, когда в 727 г. при избрании государственных служащих слишком проявилось взяточничество, Август просто объявил выборы недействительными и собственной неограниченной властью назначил новых служащих. Однако это была крайне нежелательная и редко применявшаяся мера; ее старались избегать и использовали лишь тогда, когда голос лучших представителей из народа был за исключительные меры.

Правда, сделует добавить, что сумма легальных полномочий, объединенных в титуле принцепса, граничит с тоталитарностью. Именно к этой категории относится распространяющаяся на всю Империю проконсульская власть, которая была бы абсолютно неслыханной в республиканскую эпоху в период мира и не была достигнута даже Помпеем, который располагал обширными полномочиями в борьбе с морскими разбойниками (ср. ил. 12).

.

Аноним Викерта [AW] определенно больше размышлял и меньше писал. Он также делает многочисленные дополнения, которые включены нами в текст конспектов Хензеля. Зачастую эти дополнения столь невелики, что ссылка на их происхождение могла бы разорвать канву повествования. Так что мы указывали только самые крупные из них. Последняя четверть курса лекций зимнего семестра 1882—83 г. вообще присутствует только в варианте анонима Викерта, помимо трех сохранившихся тетрадей Пауля Хензеля, видимо, существовала еще и четвертая. Многочисленные словесные совпадения свидетельствуют о (бережно сохраненных) самых доподлинных выражениях (ipsissima verba) Моммзена.

Конспект лекций по второму периоду императорской эпохи летнего семестра 1883 г., принадлежащий Эриху Пернису [МР], очень краток: из него взяты некоторые дополнения в примечаниях. Число страниц соответствует оригиналу из Немецкого Археологического института в Риме (см. выше). Некоторые дополнения в примечаниях из курса лекций Моммзена от 1866 г. (готтингенский аноним) и от 1868—69 г. (Моммзен— Краузенек, лекции 2 и 4, см. выше) должны были завершить картину. Более длительный пассаж [ MH. II315 до 342] принадлежит перу Курта Хензеля, второго сына Себастьяна, в дальнейшем — математика в Марбурге. Курт был соавтором конспекта, пока его отец навещал семью в горах Гарца.[168] О последующих отношениях Курта с Моммзеном нас информирует следующее письмо, хранящееся в Государственной библиотеке Восточного Берлина:

Зап. Берлин Курфюрстендамм 36 датировано 1.7.1901

Уважаемый господин профессор!

Госпожа профессор фон Виламовиц (sic) уведомила меня в том, что Вы намереваетесь во вторник второго числа сего месяца в середине дня нанести визит фотографу и что для Вас было бы желательно, если бы я не заходил за Вами. Не мог бы я тогда просить Вас о любезности встретиться со мной во вторник в 10 часов у придворного фотографа Ноака по адресу Унтер-ден-Линден 45, третий этаж (второй дом от Фридрихштрасе)? Я прибуду туда за полчаса и подготовлю все таким образом, чтобы Вы испытывали по возможности наименьшие неудобства.

С глубочайшим к Вам почтением преданный Вам

Д. Курт Хензель

Вторая часть конспектов [MH. II] нуждалась в меньших коррективах. Однако и здесь необходимо было исправить некоторые ошибки, допущенные конспектировавшим. Там, где ошибки могли быть допущены самим Моммзеном, я отмечал их в примечаниях. Иногда в них я ссылаюсь на прогресс в области исследований. Попытка полностью преобразовать все сказанное Моммзеном в соответствии с современным уровнем могла бы обернуться тем, что труд оказался бы перегруженным. Сам Моммзен не делал этого даже в позднейших переизданиях своей «Римской истории»: текст второго издания перепечатан без изменений. По возможности я установил источники, которыми пользовался Моммзен, и указал их в примечаниях (все они принадлежат мне). Это было не всегда просто, главным образом, что касается надписей, которые имелись у Моммзена в таком количестве, как ни у какого другого историка древности. Цитаты, которые Моммзен давал по памяти, по необходимости были обращены в корректную форму. Знание первоисточников в значительной мере позволяло Моммзену отказываться от использования вторичной литературы. Он называет следующие имена: Бергк, Бетман Хольвег, Якоб Буркхардт, Альберт Дункер, Гиббон, Хенцен, Хертцберг, Хиршфельд, Хюбнер, Имхоф-Блюмер, Киперт, Марквардт, Миссонг, Нич, Ранке, Рихтер, Зеек, Тиллемон и Бильмане. Мне не всегда удавалось находить используемые Моммзеном труды в том издании, в каком они присутствовали у него, так что подчас примечания создают видимость анахроничности.

Что касается последующих обработчиков, то контролировать технику издания они смогут по приведенной оригинальной нумерации внутри трех частей текста [MH. I, II, III, а также AW]. Название «История римских императоров» дал своему курсу лекций сам Моммзен (см. выше).

Конспекты Хензеля, как того уже в 1928 г. требовал Виламовиц, должны быть переданы в Государственную библиотеку Берлина; что касается конспектов анонима Викерта, то их владелец распорядился в завещании, что после смерти его жены они должны перейти в руки его сына — доктора Конрада Викерта в Эрлангене. Расшифровка зачастую трудно читаемых, записанных при помощи собственной системы стенографирования и первая машинописная копия манускриптов — это^аслуга моей жены. Мне оказали помощь: Геза Альфельди, Хорст Бланк, Иохен Блейкен, Манфред Клаус, Вернер Эк, Карин Фишер, Стефан Глезер, Вернер Херман, Свен Келлерхоф, Мартин Кёниг, Хартмут Аеппин, Сесиль Ловенталь-Хензель, Бургхард Никель, Хелена Эхснер, Аннетте Польке, Вернер Портман, Мария Р.-Альфельди, Свен Ругуллис, Генрих Шланге-Шёнинген и Уве Вальтер; процесс обработки текста облегчила поддержка фонда Фрица Тиссена. Госпожа Сесиль Ловенталь-Хензель любезно согласилась на публикацию.

Я благодарю госпожу Фанни Кистнер-Хензель и госпожу Сесиль Ловенталь-Хензель за их согласие на публикацию.

Линдгейм, Троицын день 1992

Александр Демандт

Сокращения и литература

Здесь приводятся главным образом часто используемые произведения, которые в примечаниях цитируются в сокращенном виде. Единожды называемые произведения появляются только suo loco (на своих местах).

АА: Auctores Antiquissimi (Античные авторы).

AdW: Akademie der Wissenschaften (Академия наук).

АЕ: L’Annee Epigraphique. 1928 ff.

AF: Akademie-Fragment Mommsens zu RG. IV (Академический фрагмент Моммзена к Римской истории. IV).

AG: Anonymus Gottingensis, s. о. Mitschrift 2 (Гёттингенский аноним).

ANRW: Aufstieg und Niedergang der romischen Welt, hg. v. H. Temporini u. W. Haase. 1972 ff. a.u.c.: ab urbe condita (от основания города [Рима]).

AW: Anonymus Wickert, zitiert nach Manuskript-Seiten, s. o. Mitschrift 10 (Аноним Викерта, цит. по рукописи, см. выше Конспект № 10).

Bammel Е. Judentum, Christentum und Heidentum. Julius Wellhausens Briefe an Theodor Mommsen 1881—1902 // Zeitschrift fur Kirchengeschichte. 1969. 80. 221—254.

Bardt C. Theodor Mommsen. 1903.

Bengtson H. Theodor Mommsen // Die Welt als Geschichte. 1955. 15. 87 ff.

Bf: Bischof (епископ).

BJ: Bonner Jahrbiicher. 1895 ff. (Боннские ежегодники).

BMC: British Museum Catalogue = A Catalogue of Greek Coins in the British Museum. 1873 ff. (Каталог Британского музея).

Boehlich W. (ed.). Der Berliner Antisemitismusstreit, 1965.

Bolognini G. Teodoro Mommsen // Archivio Storico Italiano. 1904. V serie. 33. 253 ff.

Bringmann K. Zur Beurteilung der romischen Kaiserzeit in der deutschen Historiographie des 19. Jahrhunderts / E. Gabba, K. Christ (edd.). L’impero Romano fra storia generale e storia locale, 1991. 57 ff.

Burckhardt /. Die Zeit Constantins des GroBen. 1853—1880.

Burckhardt /. Briefe an seinen Freund Friedrich von Preen 1864—1893, 1922.

Burckhardt /. Briefe. 1955. III.

Busche /. Mommsens Darstellung der Kaiserzeit // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 25 IX 1982.

Butler N. M. Across the Busy Years. Recollection and Reflections, 1939, I.

Calder, III W. M. (ed.). U. v. Wilamowitz, Selected Correspondence 1869—1931, Antiqua 23,1983.

Calder III, W. M., Schlesier R. Wilamowitz on Mommsen’s «Kaisergeschichte» // Quaderni di storia, 1985. 21. 161 ff.

CD: De civitate Dei, Schrift Augustins (Сочинения Августа).

Chastagnol A. La prefecture urbaine a Rome sous le Bas-Empire, 1960. Christ K. Von Gibbon zu Rostovtzeff. Leben und Werk flihrender Althistoriker der Neuzeit, 1972.

Christ К. Theodor Mommsen und die «Romische Geschichte» II Ders. (ed.). Theodor Mommsen. Romische Geschichte, 1976, VIII, 7—66.

Christ К. Krise und Untergang der Romischen Republik, 1979/21984. Christ K. Romische Geschichte und deutsche Geschichtswissenschaft, 1982. Christ K. «...die schwere Ungerechtigkeit gegen Augustus». Augustus, Mommsen und Wilamowitz // Tria Corda I (Festschrift Amaldo Momigliano), 1983, 89—100.

Christ K. Geschichte der romischen Kaiserzeit, 1988.

Chron. Min.: Chronica Minora in den Auctores Antiquissimi (AA) der Monumenta Germaniae Historica (MG): Chron. Min., I: AA, IX, 1892; Chron. Min., II: AA, XI, 1894; Chron. Min., Ill: AA, XIII, 1898.

CIC: Corpus Iuris Civilis / Edd. P. Kruger, Th. Mommsen, R. Schoell, 1894 ff.

CIL: Corpus Inscriptionum Latinarum, 1863 ff.

Coarelli F. Guida archeologica di Roma, 1974.

Collingwood R. C. The Idea of History, 1946—1967.

Croke B. Mommsen and Byzantium // Philologus. 1985. 129. 274—285. Croke B. Theodor Mommsen and the Later Roman Empire II Chiron. 1990. 20.159 ff.

Croke B. Mommsen and Gibbon // Quaderni di storia. 1990. 32. 47 ff. CRR: H. A. Grueber. Coins of the Roman Republic in the British Museum, 1910. CTh: Codex Theodosianus / Edd. P. Kruger, P. M. Meyer, Th. Mommsen, 1904 f.

Curtius L. Deutsche und antike Welt-Lebenserinnerungen, 1950.

Demandt A. Alte Geschichte an der Berliner Universitat 1810—1960 // Berlin und die Antike, Aufsatze, 1979, 69—97.

Demandt A. Mommsens ungeschriebene Kaisergeschichte II Jahrbuch der Berliner wissenschaftlichen Gesellschaft, 1983, 147—161.

Demandt A. Der Fall Roms. Die Auflosung des Romischen Reiches im Urteil der Nachwelt, 1984.

Demandt A. Die Hensel-Nachschriften zu Mommsens Kaiserzeit-Vorle-sung // Gymnasium, 1986. 93. 497—519.

Demandt A. Die Spatantike. Romische Geschichte von Diocletian bis Justinian (284—565) // Handbuch der Altertumswissenschaft, 1988. III.6.

Demandt A. Theodor Mommsen / Edd. W. W. Briggs, W. M. Calder. Classical Scholarship // A Bibliographical Encyclopedia, 1990, 285 ff.

Demandt A. Alte Geschichte in Berlin 1810—1960 / Edd. R. Hansen, W. Ribbe. Geschichtswissenschaft in Berlin im 19. und 20. Jahrhundert, 1992, S. 149—209.

Denecke L., Brandis T. Die Nachlasse in den Bibliotheken der Bundesrepublik Deutschland, 21981.

Ders: derseble, zuvor genannte Autor (тот же, уже названный автор).

Dessau: ed. Н. Dessau. Inscriptiones Latinae Selectae, 1892 ff.

Dessau H. Geschichte der romischen Kaiserzeit, 1924—1930, I/II.

Dig: Digesten im CIC. Bd I.

(Dilthey W.). Briefwechsel zwischen Wilhelm Dilthey und dem Grafen Yorck von Wartenburg 1877—1897, 1923.

Dittenberger s. OGIS.

Domaszewski A. von. Geschichte der romischen Kaiser, 1909, I/II-

Ehrenberg V. Theodor Mommsens Kolleg iiber romische Kaisergeschichte // Heidelberger Jahrbiicher,1960. 4. 94 ff.

Ehrenberg V. Polis und Imperium, 1963.

Ferrero G. Warum blieb Mommsens romische Geschichte ein Torso? // Berliner Tageblatt. 30. Okt. 1909, Abendausgabe.

Fest /. Wege zur Geschichte. Uber Theodor Mommsen, Jacob Burckhardt und Golo Mann, 1992.

Fest /. Theodor Mommsen. Zwei Wege zur Geschichte // Frankfurter Allgemeine Zeitung, 31 VII 1982.

FGrH: ed. F. Jacoby. Die Fragmente der griechischen Historiker, 1923 ff.

FHG: ed. C. Muller. Fragmenta Historicorum Graecorum, 1853—1884.

FIRA: ed. S. Riccobono et alii. Fontes Iuris Romani Antejustiniani, 1941 ff.

Fisher H. A. L. James Bryce, 1927, II.

Fowler W. W. Theodor Mommsen. His Life and Work (1909) // Ders., Roman Essays and Interpretations, 1920, 250—268.

Fueter E. Geschichte der Neueren Historiographie, 1911.

Calsterer H. Theodor Mommsen // Ed. M. Erbe. Berlinische Lebensbilder: Geisteswissenschaftler, 1989, 175 ff.

Clockner H. Paul Hensel, der Sokrates von Erlangen, 1972.

Goldammer P. (ed.). Der Briefwechsel zwischen Theodor Storm und Gottfried Keller, 21967.

Collwitzer H. Der Casarismus Napoleons III im Widerhall der offentlichen Meinung Deutschlands // Historische Zeitschrift, 1952. 173. 23—75.

Gooch G. P. History and Historians in the Nineteenth Century, 1913— 1959.

Grant M. Ein groBer deutscher Historiker. Zu Th. Mommsens 50. Todestag // Englische Rundschau 1954. N 6. 84 ff.

Harnack A. Geschichte der koniglich preuBischen Akademie der Wissenschaften zu Berlin, 1900. I Darstellung (отсюда цитируется постранично); II Urkunden und Aktenstiicke (отсюда цитируется по номерам).

Hartmann L. M. Der Untergang der antiken Welt, 1903—1910.

Hartmann L. M. Theodor Mommsen. Eine biographische Skizze, 1908.

Hartmann L. M.t Kromayer /. Romische Geschichte, 1903—1921.

(Haym R.). Ausgewahlter Briefwechsel Rudolf Hayms / Ed. H. Rosenberg, 1930.

HE: Historia Ecclesiastica.

Hensel P. Sein Leben in Briefen / Ed. Elisabeth Hensel, 1947.

Hensel S. Ein Lebensbild aus Deutschlands Lehrjahren (1903) / Ed. P. Hensel, 21904.

(Hensel W.). PreuBische Bildnisse des 19. Jahrhunderts. Zeichnungen von Wilhelm Hensel (Ausstellungskatalog der Nationalgalerie Bedin-West), Bedin 1981. Heufi A. Theodor Mommsen und das 19. Jahrhundert, 1956.

Heufi A. Theodor Mommsen iiber sich selbst // Zur Testamentsklausel, Antike und Abendland. 1957. 6. 105—118.

Heufi A, Das spatantike romische Reich kein «Zwangsstaat»? // GWU. 1986. 37. 603 ff.

HF: Historia Francorum Gregorii Turonensis.

Highet G. The Classical Tradition. Greek and Roman Influences on Western Literature, 1949—1967.

Hiller von Gaertringen. F. 4- D. s. Schwartz.

Hirschfeld O. Theodor Mommsens romische Kaisergeschichte (1885) // Ders., Kl. Schr., 1913, 926 ff.

Hirschfeld O. Gedachtnisrede auf Theodor Mommsen (1904) // Ders., Kl. Schr., 1913, 931—965.

Hirschfeld O. Die kaiserlichen Verwaltungsbeamten bis auf Diocletian, 1876/1905.

HLL: Herzog R., Schmidt P. L. Handbuch der lateinischen Literatur der Antike, 1989 ff.

Imelmann T. Mommsen iiber Gibbon // Der Tag, 12 XI 1909. Illustrierte Unterhaltungsbeilage, 266, S. 4.

Instinsky H. U. Theodor Mommsen und die Romische Geschichte II Studium Generale. 1954. 7. 439—445.

Irmscher /. Theodor Mommsen — Gelehrter und Demokrat // Hestiasis (Festschrift S. Calderone), 1990, 221 ff.

Jones A. H. M. The Later Roman Empire, 1964, I—IV.

JRS: Journal of Roman Studies.

Klement A. von. Послесловие: Th. Mommsen, Romische Geschichte, IV, 1877/1927/1954, 41 ff.

Kolb E. Diocletian und die Erste Tetrarchie, 1987.

Kornemann E. Doppelprincipat ind Reichsteilung im Imperium Romanum, 1930.

Kuczynski J. Theodor Mommsen. Portrat eines Gesellschaftswissenschaftlers II ders., Studien zu einer Geschichte der Gesellschaftswissenschaften, 1978, IX.

Lasky M. /. Warum schrieb Mommsen nicht weiter? // Der Monat. 1950. 2. 62—67. 1. c.: loco citato (место цитаты).

Leo F. Ausgewahlte Schriften I / Ed. Ed. Fraenkel, 1960.

Lowenthal-Hensel C. Wilhelm Hensel und sein zeichnerisches Werk // Jahrbuch Stiftung PreuBischer Kulturbesitz. 1986. 23. 57 ff.

Liilfing H. (ed.). Gelehrten- und Schriftsteller-Nachlasse in den Bibliotheken der DDR, 1959—1971,1—III.

Malitz /. Nachlese zum Briefwechsel Mommsen—Wilamowitz // Quaderni di storia. 1983. 17. 123—150.

Malitz J. Theodor Mommsen und Wilamowitz // W. M. Calder III (et alii). Wilamowitz nach 50 Jahren, 1985, 31—55.

Marquardt J. Romische Staatsverwaltung,2 1881 f.

Машкин H. А. (отв. ред.). Предисловие к «Римской империи» Т. Моммзена, 1949.

Mazzarino S. Antico, tardoantico ed era costantiana, I, 1974, II, 1980.

Die Mendelssohns in Berlin. Eine Familie und ihre Stadt (Ausstellungskatalog Staatsbibliothek Berlin), 1984.

Meyer Ed. Caesars Monarchic und das Prinzipat des Pompeius, 31922.

MGH: Monumenta Germaniae Historica.

MH: Mommsen—Hensel, s. o. Einleitung, S. 35 (Моммзен—Хензель, см. выше Введение, с. 35).

МК: Mommsen—Krauseneck, s. о. Mitschrift 4 (Моммзен—Краузенек, см. выше Конспект № 4).

Michaelis A. Geschichte des Deutschen Archaologischen Instituts 1829— 1879,1879.

Momigliano A. Contribute alia storia degli studi classici, 1955.

Mommsen Th. AbriB des romischen Staatsrechts, 1893.

Mommsen Th. Gesammelte Schriften / Ed. O. Hirschfeld, 1905 ff. (цит.: Ges. Schr.).

Mommsen Th. Geschichte des romischen Miinzwesens, 1860.

Mommsen Th. Reden und Aufsatze, 1905 (цит.: RA), 1905.

Mommsen Th. Romische Forschungen, I, 1864; II ,1879 (цит.: RF)

Mommsen Th. Romische Geschichte, I, 1854; II, 1855; III, 1856; V, 1885 без последнего (пагинация совпадает: цит.: RG).

Mommsen Th. Romische Geschichte, IV, 1877/1927/1954.

Mommsen Th. Romisches Staatsrecht, 31887—1888.

MP: Mommsen—Pernice, s. o. Mitschrift N II (Моммзен—Пернис, см. Конспект № 2).

ND: Notitia Dignitatum / Ed. O. Seeck, 1876.

Neumann K. J. Theodor Mommsen // Historische Zeitschrift, 1904. 92. 193—238.

Nietzsche F. Friedrich Nietzsches Briefe an Peter Gast, hg. von Peter Gast, 1908.

Norden E. Предисловие к: Th. Mommsen, Das Weltreich der Caesaren, 1933 // Ders., Kleine Schriften zum klassischen Altertum, 1966, 651—661.

OGIS: W. Dittenberger // Orientis Graeci inscriptiones selectae. 1903/05,1/II.

Oncken H. Aus Rankes Friihzeit, 1922.

PL: Migne Patrologia Latina.

PLRE: Prosopography of the Later Roman Empire / Ed. A. H. M. Jones, J. R. Martindale, J. Morris, I, 1971; II, 1980.

Prix Nobel, 1902.

RAC: Reallexikon fur Antike und Christentum / Ed. Th. Klauser, 1950 ff.

RE: Pauly 4- Wissowas Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschaft, 1893 ff.

RF: Romische Forschungen, s. Mommsen (Римские исследования, см.: Моммзен).

RG: Romische Geschichte, s. Mommsen (Римская история, см.: Моммзен).

RIC: Roman Imperial Coinage / Ed. H. Mattingly, E. A. Sydenham, 1923 ff.

Riccobono S. (ed.). Acta Divi Augusti, 1943.

Ricked H. Paul Hensel II Kant-Studien, 1930. 35. 183—194.

Rink B., Witte R. Einundzwanzig wiederaufgefundene Briefe Mommsens an Jahn // Philologus. 1983. 127. 262 ff.

Rodenwaldt C. Archaologisches Institut des Deutschen Reiches, 1829— 1929, 1929.

Sartori F. Mommsen storico e politico // Paideia. 1961. 16. 3 ff.

Sartori F. Di Teodoro Mommsen // Paideia. 1963. 18. 81 ff.

Schmidt L. Die Westgermanen, 1938. I.

Schmidt L. Die Ostgermanen, 1941.

Schmidt-Ott F. Edebtes und Erstrebtes, 1860—1950, 1952.

Schmitthenner W. (ed.). Augustus // WdF, 1969. 123.

Schone R. Erinnerungen an Theodor Mommsen zum 30. November 1917, 1923.

Schwartz E. (ed.). Mommsen und Wilamowitz. Briefwechsel 1872—1903, 1935.

Seeck O. Geschichte des Untergangs der antiken Welt, 1895 ff. I—VI.

Seeck O. Regesten der Kaiser und Papste, 1919, 311—476.

SHA: Scriptores Historiae Augustae.

SQAW: Schriften und Quellen der Alten Welt, herausgegeben von der Deutschen Akademie der Wissenschaften zu Berlin-Ost, 1956 ff.

Srbik H. Ritter von. Geist und Geschichte vom deutschen Humanismus bis zur Gegenwart, 1951—1964, II. s.v.: sub voce (unter dem Stichwort) (под девизом).

Syme R. The Roman Revolution, 1939—1960.

TaegerF. Charisma, 1959, II.

Teitge H. E. (ed.). Theodor Storms Briefwechsel mit Theodor Mommsen, 1966.

Timpe D. Theodor Mommsen. Zur 80. Wiederkehr der Verleihung des Nobelpreises, Nordfriesland, 18, 1984, 50—58.

Toynbee A. /. A Study of History, I, 1934—1948.

Treitschke H. von. Briefe, III, 2 (1871—1896), 1920.

Usener //., Wilamowitz-Mollendorff U. von. Ein Briefwechsel 1870— 1905. Leipzig; Berlin, 1934.

VC: Vita Constantini des Euseb.

Verhandlungen iiber Fragen des hoheren Unterrichts, 1900. Halle, 190L

VS: Vitae Sophistarum des Eunap.

Weber W. Theodor Mommsen. Zum Gedachtnis seines 25. Todestages. Stuttgart, 1929.

Weber W. Theodor Mommsen // Die groBen Deutschen. Neue Deutsche Biographie, 1937, V, 326—337.

Wenskus R. Stammesbildung und Verfassung, 1961.

Wicked L. Theodor Mommsen. Lebendige Gegenwart. Gedachtnisrede gehalten zur Feier des 50. Todestages am 1. November 1953. Berlin (Colloquium), 1954.

Wickert L. Beitrage zur Geschichte des Deutschen Archaologischen Institute, 1879—1929,1979.

Wickert L. Theodor Mommsen. Eine Biographie, I, 1959; II, 1964; III, 1969; IV, 1980.

Wilamowitz U. von. Theodor Mommsen. Warum hat er den vierten Band der Romischen Geschichte nicht geschrieben? // Internationale Monatsschrift fur Wissenschaft, Kunst und Technik. 1918. 12. 205—219, и: Kleine Schriften, 1972. VI. 29—39.

Wilamowitz U. von. Geschichte der Philologie, 1927—1959.

Wilamowitz U. von. Erinnerungen, 1848—1914, 1928.

Wolfram H. Geschichte der Goten, 1980.

Wucher A. Mommsen als Kritiker der deutschen Nation // Saeculum. 1951. 2. 256—270.

Wucher A. Mommsens unvollendete romische Geschichte // Saeculum. 1953. 4. 414—436.

Wucher A. Theodor Mommsen. Geschichtsschreibung und Politik, 1968. Yavetz Z. Caesar in der offentlichen Meinung, 1979.

Zahn-Harnack A. von. Mommsen und Harnack II Die Neue Zeitung. 6, N 81 vom 5 IV1950, 2.

Академический фрагмент

Следующий текст является рукописным наброском Моммзена для четвертого тома его «Римской истории», хранящимся в Академии Наук Берлина (Вост.): наследие Моммзена 47—1. Сокращения Моммзена не сохранены, правописание и пунктуация — современные. Марровские кавычки ‘’ обрамляют собственные пометки Моммзена. Многоточия ... заменяют нечитаемые или уничтоженные слова. В угловые скобки < > заключены предполагаемые нами, в большинстве своем пострадавшие при пожаре слова Моммзена, сноски и курсив в угловых скобках — это дополнения издателя. Круглые скобки ( ) принадлежат Моммзену. Части текста, зачеркнутые автором, во внимание не принимались. Мелкие, возникшие из-за дополнений или зачеркиваний синтаксические ошибки были исправлены. Из-за раскрывания разворотных листов архивная нумерация страниц не совпадает с последовательностью надписей, обозначенной Моммзеном и восстановленной здесь.

<С. 6 справа> Шестая книга

Консолидация монархии

Глава первая

Восстания помпеянцев и заговор аристократии

Здание, над постройкой которого трудились в течение полувека, лежало в развалинах; республиканская конституция была заменена монархией, правление узкого круга знатных семей — господством отважного генерала, гражданское устройство — военной организацией, назначавшиеся советом управляющие — адъютантами нового монарха. Началась новая эпоха, и не только в политических установках и тенденциях, но и в человеческих умах, в общественной жизни, в литературе и языке. Если до этого бурлящий водоворот правительственной хунты в столице затягивал в себя все силы и все таланты, стремились ли они к тому, чтобы быть принятыми в ряды господ и повелителей посредством лести или принуждения, или к тому, чтобы изменить или свергнуть само существующее правление, то теперь с исчезновением парламентского правления политическая жизнь прекратила свое существование. Для тщеславия больше не было цели, поскольку сама корона является таковой только для глупца или гения, но не для талантов; и быть слугой господина стремится политический парвеню <?> и интриган, но никогда истинно свободный <?> человек.’ Цели и желания человека мельчали, он уже стремился не к активным действиям, а к мирному существованию, не к власти и славе, а к спокойному и <сытому> наслаждению жизнью, не к тому, что способно пережить человека <, а единственно к настоящему.

Лишь немногое делает картину эпохи для зрителя с. 7 слева> выносимой и сравнительно радостной. Правительство и подданные начинали становиться самодостаточными. Расширение границ уже не казалось достижением; чувство, что Империя переросла самое себя, было общим у всего народа, и общество скорее склонялось к постепенному ограничению масштабов Империи. Правители сложили оружие, таланты — свои грифели и перья: не то чтобы для серьезных научных изысканий или поэтических творений не хватало духовного потенциала или, и того меньше, образования, — не было вдохновения, и самым гениальным произведением искусства этой эпохи является скабрезный роман.[1] ‘Произошел отказ от дальнейшего развития цивилизации: оно остановилось на той отметке, где находилось в начале этого периода. Однако очень живо было ощущение, с каждым новым поколением становившееся все более устойчивым, что люди настоящего суть эпигоны лучших поколений. Усердно ... старались — и это была самая <не>утешительная, но зато самая успешная тенденция этой эпохи — реализовать, <коммерц>иализировать, популяризировать достижения прежних исследований и образования; греко-римская цивилизация в том виде, в каком она сложилась в Риме и Италии на тот момент, была в ее пору^2 собственностью совокупной Римской империи. Но <созид>ательная сила исчерпала себя, и' люди удовлетворились сносным существованием. Управление государственными делами стало для граждан вместо почетной обязанности просто средством существования; влияние бюрократии, этого смертного врага свободной жизни граждан, постепенно увеличивалось, пока последнее стремление к свободе и наконец любые удовольствия и всякая приятность жизни не погибли под сенью раскидистых ветвей этого ядовитого древа, пустившего корни как в низших, так и в высших кругах общества. Военная власть превратилась в господство султаната, а земля была на самом деле юдолью печали, быстрый уход из которой был завидной участью, и где только и оставалось, что дожидаться действительного избавления в сохранившемся по ту сторону небес рае, раскрашенном во все фантастические цвета тоски.

<С. 7 справа> Однако даже если начало новой эпохи знаменует правление Цезаря, то все-таки абсолютно невозможно говорить о стремительном переходе от старого духа эпохи к новому. Слишком глубока была пропасть, разделявшая эпохи, слишком сильно было брожение, сопровождавшее кризис. Это удивительное, но все же объяснимое явление — что в новом поколении, и прежде всего в самом Цезаре, намного более была жива созидательная активность старого времени, чем закоснелость и довольство новой эпохи. Тем легче объясняется то, что в течение первого периода этой новой эпохи во многом были живы прежние устремления, а старые партии, навсегда уничтоженные установившейся монархией, еще предпринимали попытки возобновить борьбу при помощи заговоров и мятежей. И если той партией, что предпринимала эти попытки, была исключительно партия аристократов, а демократия добровольно и беспрекословно подчинилась новой власти, то это просто объясняется тем, что демократия, как она существовала в Риме, была не чем иным, как стремлением заменить парламентское правление властью демагогов, и поэтому единовластие римского Перикла полностью воплотило в жизнь свои планы, насколько это было вообще мыслимо теоретически <?> и возможно в политическом отношении. Идея заменить парламентаризм аристократической котерии в том выражении, какое он получил в римском сенате, другим видом парламентского правления никогда не <приходила> в голову римской демократии и не могла прийти, поскольку экономическое развитие страны <с. 6 слева> уничтожило средний класс, и поэтому теперь существовал выбор только между правлением привилегированных классов и правлением пролетариата, который был представлен как столичной чернью, так и армией. Между тем ни в коем случае не надо думать, что римские нобили или крупные банкиры, до известной степени уже задетые административными реформами Цезаря, успокоились после сражений при Фарсале и Тапсе; хотя застрельщики, вроде Лентула, Домиция, Марцелла и прежде всего Катона, или вместе погибли в гражданской войне или так или иначе окончательно сошли с политической арены, тем не менее аристократия в массе своей, главным образом молодое поколение, была сохранена благодаря добросердечию победителя и втихомолку питала надежду на полную реставрацию.

С этим брожением в умах смешивался другой элемент возникших гражданских кризисов. При бесспорном политическом развитии от монархического принципа неотделим принцип наследственности. Мастера римской демагогии с того момента, как Г. Гракх призвал ее к жизни, инстинктивно проявили себя как предтечи монархии в связи со своим тяготением к наследственности, об этом свидетельствует история Гракхов и Мария — даже после смерти Цезаря объявился лже-сын Мария ‘Liv. <epit.> 116.’ Да и со смертью Помпея дело его не умерло, поскольку <?> тут же открыто выступили его сыновья, Гней и Секст, как наследники его чаяний и требований. Так что новая монархия, несмотря на свою победу над конституционной партией и Помпеем Великим, должна <была выстоять перед лицом опасности>, рожденной необходимостью вести новую <?> двойную <кампанию> частью против новых приверженцев старого правления, частью против <отдельных сторонников Помпея и его последователей>.

<С. 8 справа> Начало положил военный мятеж. Необозримые просторы Империи, на которых нужно было распределить относительно небольшое количество отрядов на расстоянии от Атлантического океана до самого Евфрата, в принципе было сложно защищать от нападений; а при наличии огромного количества старых солдат и офицеров, которые служили под началом Помпея на протяжении всей его более чем тридцатилетней карьеры военачальника и восторженно шли за ним, так как он был как умелым генералом, так и хорошим маршалом, — в таких выступлениях не должно было быть недостатка. Дело было еще в том, что Цезарь в своей обычной манере уверенного <?> в себе человека удовлетворился тем, что распустил старые закаленные легионы Помпея, между тем как из мало испытанных легионов в слегка измененном виде были сохранены лишь два в посюсторонней Испании и многие фарсальские легионы на Востоке. В действительности тогда и начались первые попытки мятежей, а именно после битвы при Тапсе, еще до того, как последняя находившаяся в руках конституционной партии провинция была оккупирована Цезарем, — и как раз эти попытки были связаны с этими легионами. ‘Dio 47, 26.27; Арр. <civ.>3, 77; 4, 58; Liv. <epit.> 114; Jo. (sc. Jos. ant.) 14, 11; bJ<sc. bellum Judaicum> 1, 10; <Cic.> pro Deiot. 9, 25’ Когда в первые месяцы 708 г. <46 г. до н.э.> Востока достигли сильно преувеличенные слухи о действительно опасном положении Цезаря в Африке, этим воспользовался старый офицер Помпея, Кв. Цецилий Басс, который <с. 9 слева> скрывался в Тире: ссылаясь на фальшивое письмо Сципиона, главнокомандующего в Африке, в котором тот сообщал о поражении и смерти Цезаря и как законный наместник Сирии назначал Басса своим заместителем, Басс сначала захватил город Тир и сразу же сумел привлечь на свою сторону солдат единственного стоявшего в Сирии легиона, ‘только 1 легион: <Cic.> ad fam. 12, 11; 12; Арр. <civ.> 3, 77 (1 дополнительный <?>) два — Strab. 16, 752; несколько? b. Alex. 66.’

Наместник Сирии, назначенный Цезарем, по имени Секст Цезарь, молодой легкомысленный человек, в пользу которого не говорило ничего, кроме того, что его отец был двоюродным братом Цезаря, ничем себе помочь не смог и был убит собственными людьми. Даже когда пришло сообщение о победе при Тапсе, Басс не утратил присутствия духа ‘Strab. 16, 752.’ Он заключил тесный союз с племенами Ливана и сирийской пустыни, с Птолемеем, сыном Меннея, властителем Халкиды у Ливана, с арабскими шейхами Ямвлихом Хемеским, Альхедамном в восточной пустыне и другими, заключил союз с парфянами и затем окопался в Апамее в верховьях Оронта, где его восточные союзники прикрывали его тылы, ‘и его нельзя было ни подчинить силой, ни заморить голодом, поскольку положение города на исключительно плодородном и легко обороняемом полуострове Оронта было крайне выгодным.’ Твердо стоя на ногах, он ожидал нападения, и когда появился новый наместник Цезаря Г. Антистий Вет, Басс бросился в свою крепость и оставался там до тех пор, пока не появился сын парфянского царя Пакор ‘<Cic.> ad. Att. 14, 9’ и не вынудил полководца Цезаря отказаться от осады, нанеся ему значительные потери (декабрь 709=45 г. до н. э.). Цезарь посчитал необходимым послать против него войско из трех легионов под командованием Г. Стация Мурка, однако и тот постарался напрасно, и даже после того как он призвал на помощь своего коллегу из Понта Кв. Марция Криспа, Басс оказал бесстрашное сопротивление объединенным силам обоих полководцев, состоявшим из шести легионов.

<С. 9 справа> Еще серьезнее было положение вещей в южной Испании, ‘<Cic.> ad fam. 12, 18, 1,’ где во главе мятежа встал не просто безымянный офицер даже не сенаторского ранга, а оба сына Помпея и искушенный в военном деле Лабиен. Но и здесь зачинщиком заговора была не военная аристократия, а знатный провинциал из Кордубы — Т. Квинктий Скапула. ‘b. Hisp. 33; <Cic. ad> fam. 9, 13; Dio 43, 29 (cf. Annius Scapula, b. Alex. 55)’ Два легиона и городская община, которые восстали против Цезаря в 706 г. (48 г. до н.э.), справедливо опасались того, что расправа лишь помедлит какое-то время; ведь заговоры помпеянцев, существовавшие в войске и уже приведшие к новому, пусть даже скоро закончившемуся, восстанию в память прежнего полководца, были подавлены, но никак не искоренены. На протяжении 707 г. (47 г. до н.э.) заговорщики связались с властями Утики и требовали, чтобы в Испанию был послан один из их прежних генералов, Афраний или Петрей ‘Liv. <epit.> 113’; но поскольку оба от этого отказались, выбор пал на старшего сына Помпея.

Гнею Помпею тогда было около тридцати лет, в последней гражданской войне он превосходно командовал египетской эскадрой; в остальном он был грубым и неучтивым человеком ‘<Ciс.> ad. fam. 13, 19’ который искал причину своих прежних поражений в излишней добросердечности своей партии и который охотно воспользовался удобным случаем, приписав это своей энергии, чтобы захватить несчастную провинцию. Между тем его на долгое время задержали на Балеарских островах отчасти осада Эбуса ‘<Cic.> ad. Att. 12, 2’, отчасти болезнь, и поскольку после разгрома противников при Тапсе (6 апреля 708=46 г. до н. э.) Цезарь послал флот под командованием Г. Дидия с Сардинии в Испанию (июнь 708), чтобы подавить брожение ‘Dio 43, 28; b. Afr. fin. <98>’, заговорщики развязали войну, не дожидаясь прибытия Помпея.

<С. 8 слева> Оба легиона, прежде принадлежавшие Помпею, присоединились <?> к ним, но главнокомандование перешло в руки к римским всадникам Т. Скапуле и Кв. Апонию; наместник Цезаря в посюсторонней Испании с остатками своих отрядов был вынужден покинуть провинцию ‘Ztbsd. <=Zeitbesfimmung (хронология; хронологическое приурочение): bell.> Hisp. I’, и коль вскоре за этим Гн. Помпей высадился в посюсторонней Испании у Карфагена <sc. Nova> и оккупировал город, то Бетика ‘Mzn <sc. Münzen (монеты)> Riccio, Pomp. 12, 15^3’ уже в полной боеготовности приветствовала нового главнокомандующего. Сюда кинулись все, кто избежал африканской катастрофы: Лабиен, Аттий Вар, второй сын Помпея Секст (и) Арабион, сын царя Массиниссы правителя Цирты, ‘cf. Dio 43, 26^4’; Кв. Фабий Максим и Кв. Педий, которых Цезарь послал с войсками в Испанию для подавления восстания, должны были прикладывать усилия, чтобы просто защитить посюстороннюю Испанию, и были вынуждены отказаться от наступления. Вооружение <sc. сторонников Помпея> постоянно и энергично наращивалось, оно добывалось и по-хорошему, и по-плохому, а все способные держать в руках оружие рабы были освобождены и поставлены под ружье; четыре легиона, оба легиона Варрона, еще один сформированный из заговорщиков потусторонней провинции, один — из остатков африканской армии '<bell.> Hisp. 7, 34’, были надежными и привыкшими к оружию, а другой легион, состоявший из жителей провинции или бывших рабов, был внушительным уже из-за одной своей массы. ‘Среди них было более 3 000 людей всаднического сословия, частично римлян, частично провинциалов из мятежной армии (<bell.> Hisp. 31). Был также выставлен флот, командование которым принял Вар.’

Цезарь посчитал необходимым поздней осенью 708 г. (46 г. до н.э.) — год из 445 дней — самолично отправиться в Испанию, чтобы остановить этот все еще бурлящий поток. Его пребывание в лагере в Обулконе (Поркуна между Кордовой и Иеном) ‘Strabo 3,160’ и удачное морское сражение, в котором Дидий нанес поражение флоту Помпея у Картеи (в бухте Гибралтара) ‘Ukrt <Ubersichtskarte?(топографическая карта?)> 2, 1, 34b’ — все это ограничило Помпея сушей, т. е. Бетикой. Цезарь прямиком направился к столице <с. 10 справа> Бетики Кордубе, где командовал Секст Помпей, и вынудил неприятеля отказаться от почти завершенной осады Улии (Монтемайор между Кордовой и Антикверой); только от сражения, которого желал Цезарь, Помпею удалось уклониться. Чтобы вынудить его к сражению, Цезарь на глазах у неприятельского войска напал на город Атегву и занял его после упорнейшего сопротивления (19 июля 709= 45 г до н.э.). Уверенность, главным образом что касается провинциалов, была поколеблена; терроризм Помпея, массовые казни сторонников Цезаря в этих находившихся под его угрозой городах, самые строгие <?> меры против дезертирства и разброда ‘— его опорой в борьбе против римлян и провинциалов были лузитанские варвары, Val. Мах. 9, 2, 4 —’ скорее способствовали ему <т. е. разброду>, чем препятствовали. Медленно отступая, он <т. е. Помпей> постепенно терял территорию; от Бетиса он был уже оттеснен до подножья Сьера-Невады; когда в конце концов под вражеской угрозой оказался Урсон (Озуна), он решил выступить от Мунды (Монда, на расстоянии шести левг от Малаги) и при свете дня принять бой за стенами города в уверенности, что Цезарь скорее всего не решится напасть на него, так как его позиция была сильной — он стоял на холме, который спереди был защищен топкой речушкой, тем более, что войско Цезаря больше уже не было прежним, после того как он отпраздновал триумф и уволил в отставку большую часть ветеранов галльской войны. Конница и по большей части набранная в Африке пехота, которыми Цезарь намного превосходил, не на многое были способны на этой местности, а легионы не дотягивали до противника как численностью, так и боевым мастерством. Цезарь не располагал ничем другим, кроме как легионами, которые по большей своей части даже не были испытаны на деле ‘<bell.> Hisp. 28.’ Несмотря ни на что, Цезарь все-таки решил атаковать холм с равнины, перейдя топкий ручей. Это была ужасная битва ‘ядро помпеевых легионов имело...’ Цезарь во всех пятидесяти двух полевых сражениях, <остальное сгорело>.

<С. 11 слева> Небольшой отряд добровольцев из десятого легиона, который стоял на правом фланге, наконец оказался в перевесе. Неприятель оттянул отряды с правого фланга, чтобы поддержать пошатнувшийся левый, и превосходившая силой кавалерия Цезаря использовала эту возможность, чтобы атаковать ослабевший правый^5 фланг неприятеля. Цезарь рисковал здесь собственной персоной <!>; когда он увидел, что его воины отступают, он велел отвести в сторону своего коня ‘Frontin. 2, 8, 13,’ крича солдатам, что неужели же они отдадут своего старого полководца в руки мальчишек ‘Plut. Caes. 56’, пеший, он в сопровождении своих офицеров бросился против вражеских копий.

’Нападение на лагерь Помпея, предпринятое пешими африканскими отрядами Цезаря, способствовало победе Цезаря, главным образом потому, что солдаты, увидев, что присланное в лагерь подкрепление отходит, решили, что начинается бегство. Flor. <IV 2>, Dio <43, 38> Il est un moment dans les combats, ou la plus petite manoeuvre decide; c’est la goutte d’eau, qui fait le tropplein. Napoleon 204’.

Таким образом, победа была достигнута, но с такими жертвами, по сравнению с которыми потери при Фарсале и Тапсе были незначительными: погибло более 1 000 солдат. Как и любая победа, которой добивался Цезарь, эта тоже была решительной; ядро солдат и офицеров, среди них Лабиен и Вар, пали на поле боя. Сопротивление, которое пытались оказать Мунда, куда бежали остатки войска, Кордуба, который подожгли перебежчики после сдачи города, ‘Гиспал, где уже разместившийся цезарианский гарнизон подвергся нападению лузитанского отряда и был уничтожен’ и некоторые другие города, было безнадежным, вскоре оно было подавлено. Скапула покончил самоубийством в Кордубе. Между тем оба брата спаслись: Гней, тяжелораненый, бежал с поля боя, Секст — из Кордубы, — они блуждали по Испании, в то время как старший из них сначала лишился своего флота, благодаря флотоводцу Дидию, и потом, продолжая свое бегство по суше в сопровождении лузитанского экскорта, был настигнут людьми Дидия и после яростного сопротивления разбит у Лаврона (близ Валенсии). Однако вскоре затем лузитанцам удалось отплатить флотоводцу: они явились хорошо вооруженные, сожгли его корабли и уничтожили его и всех его людей. Младший брат вел в горах Пиренеев сумасшедшую жизнь разбойника. ‘Арр. <civ.> 2, 105’ <с. 11 справа и 10 слева пустуют>.

I. От Августа до Веспасиана

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ I

От Августа до Веспасиана

Зимний семестр 1882/83 (MH. I)

По конспекту Пауля Хензеля, дополнено из конспекта анонима Викерта (AW)

1. АВГУСТ

(44 г. до н. э—14 г. н. э.)

а) Консолидация монархии

[MH. I_1] Как государство Рим оформился только с приходом к власти императоров.[1] Хотя границы в основном оставались теми же самыми, Рим, который продолжал расширяться в императорскую эпоху, уже приобрел некоторые национальные черты. Достижения эллинизации и романизации, совершенствование внутренней структуры составляют главную заслугу периода Империи. Его изучение — отнюдь не радостное занятие. С большим трудом приходится выискивать исторический материал из груды писанины как придворных, так и низкосортных авторов. Так редки блистательные моменты правления великих и благородных мужей. Это безотрадное, суровое время.[2]

Началом монархии и концом Республики является Африканская война Цезаря. С этого момента римская монархия предстает свершившимся фактом. Хотя уже в битве при Фарсале пал последний полководец Республики,[3]лишь Африканская война, а именно победа Цезаря при Тапсе,[4] окончательно завершила эту кампанию. Никто более не сопротивлялся молодой монархии в открытом бою. Таким образом, республиканская партия из партии существующего порядка превращается в оппозиционную. Правда, время от времени все еще вспыхивали войны, и Цезарю самому пришлось отправиться в Испанию, чтобы сокрушить военное выступление под знаменем Помпея, а когда тот был убит, он намеревался предпринять поход в Сирию против Квинта Цецилия Басса, который восстал против режима Цезаря и тем самым сохранил преимущество^5 в отличие от Секста Юлия, официального наместника.

Республиканская партия победила в результате убийства на Форуме.[6]Она нанесла удар в сердце Цезаря, однако, более ни в чем не преуспела. Это была бессмысленная затея, ибо она смехотворна и безрезультатна. [MH. I_2] Примечательно, что Брут совершил этот поступок, следуя клятве, принесенной римскими гражданами за пятьсот лет до этого,[7] как палач — приговор над осужденным. И подобно палачу, завершив дело, он пошел домой. о том, что произойдет дальше, никто не думал. В качестве magister equitum (начальник конницы) Марк Эмилий Лепид служил диктатору Цезарю. Он стоял с одним легионом перед воротами Рима и намеревался с этим легионом отправиться в Испанию. Некоторые заговорщики, правда, хотели захватить город и расправиться со сторонниками Цезаря, однако против этого выступил Марк Брут. Хотя он был городским претором, но не счел себя вправе обратиться к сенату, что было обязанностью Антония, который в то время был вторым консулом.

Можно было бы подумать, что вместе с тираном исчезнут также и его законы. Об этом велись переговоры, однако, когда перешли к обсуждению, это предложение разбилось о естественную в таких случаях оппозицию. Всем чиновникам и должностным лицам пришлось бы подать в отставку; на это они не могли решиться. А потому сенат постановил придерживаться личных распоряжений Цезаря.[8] Это определило дальнейшую историю Рима. В последовавшей затем войне все должности распределялись согласно указаниям Цезаря. Лепид, совершенно незначительный человек, стал лишь потому триумвиром, что при Цезаре был magister equitum и должен был вести войско в Испанию. Все прочие должности были замещены подобным же образом. Это, казалось бы, неосновное обстоятельство имело решающее значение; единственное исключение составил Цезарь Младший,[9] только он приобрел устойчивое влияние.

[MH. I_3] О каком-то определенном плане нет речи, это нашло выражение во всеобщем примирении. Убийцы и друзья убитого над гробом договорились ничего не предпринимать друг против друга. Первым, кто извлек выгоду из этой мелочи, был Марк Антоний. В великие и трудные времена он представил доказательства своего недюженного ума. Разумеется, он пошел на этот ненадежный мир; встав в позу республиканца, он раз и навсегда ликвидировал диктатуру.[10] Тем самым деятельность Цезаря была представлена как антигосударственная. Несмотря на это Антоний верной поступью следовал за своим патроном и учителем, намереваясь захватить власть. Лепид со своим легионом отправился в провинцию.

И теперь решающее значение имел вопрос наместничества в Верхней Италии (Gallia Cisalpina^11), поскольку непосредственно в Италии войска находиться не могли. De jure Gallia Cisalpina была провинцией, a de facto в ней, как и в Италии, жили полноправные граждане. Наместником был Децим Брут. Он управлял Италией. На эту должность его назначил Цезарь, а это было доказательством высокого доверия. Децим Брут уже прибыл в провинцию к войску, когда вдруг увидел, что в Риме обстоятельства складываются не в его пользу. Его нужно было устранить, и Антоний сделал именно то, что делал до этого Цезарь. Сенат отклонил его (Антония) требования: он не без благосклонности относился к легитимистам.[12] И все же Антоний заставил сенат передать себе провинцию при помощи плебисцита.[13] Тем самым была объявлена война. Антоний намеревался завладеть Верхней Италией; для этого он, что парадоксально, получил от сената войска. Это были предназначенные для Парфянского похода легионы Цезаря, которые стояли в Македонии. По приказу сената они вернулись назад в Брундизий (совр. Брундизи).

Здесь у него на пути появился конкурент, сын Цезаря. Он был [MH. I_4] усыновлен диктатором. Будучи неординарной личностью, он стремился идти по стопам Цезаря. У Октавиана не было ничего, кроме имени Цезаря, он был лишь племянником.[14] Однако он понимал, какая сила заключена в этом имени, и решил, что будет владеть не только им, но и самой властью. Исполненный решимости, он приступил к делу. Сначала он постарался завоевать доверие среди солдат. Это признаки ясного понимания действительной ситуации. Он попытался настроить войска против Антония, а так как Антоний со своей стороны пренебрег средствами подкупа, Октавиану удалось подкупить 2 из 4 легионов.[15] Он осуществляет многочисленный призыв среди старых солдат отца из Кампании и Этрурии. Таким образом, он располагает значительными военными силами. Тем не менее он попытался заключить соглашение с Антонием, с тем чтобы выступить против легитимистов. Но этого не произошло из-за нежелания Антония делиться властью. По исчислению Цицерона,[16] последовала девятая гражданская война.

Легитимисты были слабее. Децим Брут бросился в Мутину (совр. Модена),[17] которая была осаждена Антонием, и стойко выдержал осаду. Среди убийц Цезаря были три наместника с воинскими полномочиями: один — наместник Верхней Италии, другой — Иллирии, третий — Сирии. Они отправились в свои владения и провели мобилизацию. На Востоке они добились успеха. Греция была в их руках. Иначе обстояли дела на Западе. Секст Помпей покинул Испанию и стал во главе флота. Остальной Запад был захвачен цезарианцами, которые поддержали status quo в Риме, это были Люций Мунаций Планк, Азиний Поллион и Марк Лепид. Они не показывали, на чью сторону встанут.

В Италии, как мы уже наблюдали, Марк Антоний в сентябре выступил против этого [MH. I_5] status quo. А в Риме сенат на всякий случай распорядился о подготовке к войне под руководством консулов следующего года, Пансы^18 и Гирция. Цицерон не захотел пойти на сделку с Антонием.[19] Он попытался своими «Филиппинами» столкнуть сенат со своей якобы правовой почвы и, судя по событиям в Мутине, был вполне прав. Правление, которое еще придерживалось этого пакта, тем самым (ео ipso) погибло, и у Цицерона, поскольку он сжег за собой мосты, имелись все основания подталкивать сенат к действию. Гирций был послан для вооруженного вторжения в Верхнюю Италию.

В конце концов, сенат должен был принять решение. Под влиянием победы Кассия над Долабеллой в ожидании соглашения с Лепидом и Планком, но главным образом в надежде привлечь на свою сторону Октавиана, подтвердив его полномочия над узурпированными им войсками, сенат встал на сторону легитимистов, надеясь, что они смогут поставить Октавиана как пропретора под начало консула Гирция и таким образом отнять у него легионы.

Эта была странная борьба.[20] Гирций и Панса, офицеры Цезаря, и Октавиан сражались против преемника Цезаря, Антония, и сняли осаду Мутины после ожесточенного боя, во время которого пали Гирций и Панса. Таким образом, в Мутине войска сената возглавил Децим Брут, а Октавиан стоял у ворот города. Во власти Марка Брута было вторгнуться из Македонии в Италию. То, что он не сделал этого, было недальновидным поступком. После победы сенат действовал безрассудно.

Антоний сражался с большим искусством, однако был одинок и в невыгодном положении против 4 вражеских легионов, частично состоявших из старых войск. [MH. I_6] То, что ему удалось уйти,[21] было виной противников, и произошло это отчасти из-за военной некомпетентности Брута, отчасти благодаря ненадежности Октавиана. Но в этом был виноват сенат.

Он тотчас после смерти консулов поставил во главе обоих войск проконсула Децима Брута. С государственно-правовой точки зрения это было верно, а вот с дипломатической — чудовищной ошибкой. Октавиан не собирался отказываться от командования, и часть войск консулов перешла к нему. Но солдаты не были склонны усердствовать в преследовании Антония. Удивительно, как простой солдат желал объединения цезарианцев.

К этому добавилась некомпетентность Децима Брута. Войско его было ненадежно и истощено. Передача консульских войск добавила трудностей. Таким образом, он лишь через несколько дней смог выступить в поход. Путь отступления Антония шел через всю Верхнюю Италию к Лепиду, его единственной опоре.[22] Если бы не ошибки противников и не злой рок, то Антония, несмотря на его военный талант, можно было бы уничтожить. Он же ускользнул к Лепиду^23 и был хорошо принят. Последнее обстоятельство стало теперь решающим фактором. Если бы он отказал Антонию, то тот бы погиб. Однако Лепид и Планк обратились к сенату с предложением все же соблюдать мир. Странное требование. Все-таки это доказывает, что Лепид и Планк вовсе не были лояльны по отношению к правительству. Так что Антоний был поддержан и своим другом. Вероятно, один отряд Лепида ранее уже сражался на стороне легитимистов под Мутиной.

Вначале от войск была очищена Италия. Децим Брут противостоял Лепиду, это следовало бы сделать и Октавиану, однако он этого не сделал и отправился на Рим [MH. I_7]. Там должность консула не была замещена, что было грубой ошибкой. Случайные сенаторы исполняли должность временного правителя (interrex) по пять дней. Почему? Возможно, Цицерон желал консульства и хотел лишь найти себе какого-нибудь военачальника, который разделил бы его с ним.

Октавиан отправил отряд солдат как граждан в Рим на выборы в комиции.[24] Сенат хотел противопоставить силе силу, однако у него не было войск, за исключением испанского легиона. Попытка оградить город от цезарианцев постыдно провалилась, ибо мобилизованные войска побратались. Выбор народного собрания пал на Цезаря Октавиана. Не достигнув еще двадцати лет, он стал консулом.[25]

При нем произошел отказ от политики реставрации. Было внесено предложение и принято решение о наказании убийц Цезаря.[26] Это был важный шаг. С него начинается объединение Октавиана и Антония, который противостоял цареубийце Дециму Бруту. Дело было лишь за заключением союза, если к тому времени он уже не был заключен. Ведь мы, к сожалению, не можем, и это касается всей древней истории, заглянуть за кулисы событий. Но несомненно, что вскоре после Мутины состоялось негласное соглашение между Октавианом, Антонием и Лепидом. Вскоре к ним присоединились Планк и Поллион. Датируется это соглашение лишь 13 ноября,[27] но это была ратификация при участии всех сторон. Само же соглашение существовало уже ранее.

В Италии безраздельно правили цезарианцы. Заключенный теперь триумвират^28 есть копия триумвирата Цезаря в Лукке. Его называют вторым триумвиратом. В правовом отношении это не совсем верно: Tresviri reipublicae constituendae не существовали в период Республики; это верно по существу. То, что [MH. I_8] раньше было соглашением частных лиц, теперь недвусмысленно легализовалось.

Одним из первых был предложенный Антонием^29 закон об упразднении диктатуры (см. выше). Его придерживались только на словах. Практически же правил триумвират, который юридически был освобожден от обязательств перед законом. Это было юридическое положение, но такое, которое стало выше всех законов. Постановления триумвиров имели такую же правовую силу, как и решения народа. Как народ не мог пойти против закона, так этого не могли и триумвиры. Однако каждый триумвир пользовался полнотой власти единолично, не спрашивая других. Триумвират и диктатура — одно и то же.

Прежде всего были определены сроки правления — 5 лет. Этот срок был достаточно длительным для того, чтобы устранить противную сторону, но в то же время довольно коротким, чтобы совершить государственный переворот. Здесь необходимо рассмотреть армию. Основная масса офицеров была политизирована, а солдаты частично были старыми ветеранами. Во всех бывших в то время войнах солдат был вестником мира, что в большей мере относится к так называемой кумовской, Перузинской, войне. Ибо младший офицер (centurio) тогда играл по сравнению с современной нам армией совсем иную роль. Эти люди желали объединения всех цезарианцев и не хотели войны. У них было верное чутье на то, что времена Республики прошли. Впрочем, в основном солдатами правил чистый расчет. Уже во времена Республики солдаты ставили себе целью по окончании службы получить гражданство. Цезарь усовершенствовал эту систему. Новые властители сделали еще больше в этом направлении. Антоний обещал на каждого солдата по 100, Октавиан — по 300 денариев.[30] Эти обещания не были бы выполнены, если бы, благодаря соглашению полководцев, не была одержана победа [MH. I_9]. А перед лицом событий на Востоке такое объединение было необходимо. Между тем войско Децима Брута в связи с договоренностью перешло частично к Антонию, частично к Октавиану.

Это дает повод к явно умышленным жестокостям проскрипций.[31] Как дошло до этого, когда почти вся Италия была покорена? Они действительно были преднамеренной жестокостью. Отчасти, конечно, подобные зверства были вызваны примером Суллы.[32] Но были же, вероятно, и действительные основания, которые определяли поведение властителей.[33] Неправильно сваливать всю ответственность на одного Антония. Конечно, он главенствовал среди триумвиров. Тем не менее не стоит одного из триумвиров очернять за счет других. С точки зрения морали нам это безразлично, с исторической точки зрения важен лишь вопрос верховенства. А тут главенство, несомненно, было у Антония.

Это следует из распределения ролей. У триумвиров было 43 легиона. У Октавиана и Антония — по 20, у Лепи да — 3. Это доказывает второстепенное положение Лепида, даже при оказании почестей про него забывали. Лепид должен был стать консулом в 42 г. до н. э. и занять Италию, Октавиан получал Африку и Сицилию, Антоний — Галлию и Испанию.[34]Сицилия была в руках Секста Помпея, и в Африке еще были республиканцы. Напротив, Галлия и Испания были в руках цезарианцев, и они были владениями Антония. Его земли были защищены от врагов. Он главенствовал над двумя другими триумвирами и тем самым, по-видимому, также проводил проскрипции. Однако Октавиан все же добился признания паритета, он должен был самостоятельно вести войну. Руководство восточной кампанией было прежде всего в руках Антония. Его провинция — Верхняя Италия, — тогда считавшаяся еще частью Галлии, в первую очередь подверглась опасности.

Лишь теперь обнаружилось величие Октавиана. После его победы ожидали повторения сулланских черных списков. [MH. I_10] Этого не произошло, по крайней мере в крупном масштабе. Октавиан не хотел осквернять молодую монархию убийствами. В безопасности личности и собственности он видел краеугольный камень монархической власти.

Антоний не был ни дурным, ни жестоким. Он был хорошим товарищем, но не великодушным человеком, характер у него был скорее обыкновенный. Таким благородством души, как Октавиан,[35] он не обладал. Октавиан, вероятно, относился к делу иначе. Он желал наследственной монархии, и поэтому проскрипции были для него нежелательны. Но, возможно, он с ними согласился, поскольку вынужден был так поступать. В августе, когда Октавиан дал согласие стать консулом, он управлял Италией, в то время как Антоний был в Галлии. В этот период Октавиан поступал сурово только с убийцами Цезаря. Это был долг, который он обязан был выполнить по отношению к отцу. Судебное разбирательство по делу убийц проходило законным путем. Даже Секст Помпей был вовлечен в предварительное расследование. Он был естественным врагом династии Юлиев, и с ним нельзя было вступать в соглашение. Кроме этого, ничего больше не произошло. Цицерона оставили в покое, о проскрипциях не было речи. Позволили уйти любому, кто хотел уйти, и многие ушли на Восток.

В ноябре, после заключения триумвирата, без суда и следствия было казнено 17 знатных мужей, среди них и Цицерон.[36] Триумвирам было важно использовать террор для подавления любых признаков оппозиции. Прежде всего, нужны были деньги для выплаты жалованья солдатам и для снаряжения армии для новой войны на Востоке. Казна же была пуста после раздачи денег гражданам по завещанию Цезаря. Точно также действовали на Востоке Марк Брут и Кассий. Кассий разграбил Родос,[37] Марк Брут — Ликию.[38] Триумвирам нужно было главным образом имущество подвергшихся опале, ведь убиты были неопасные люди [MH. I_11], опасные были на Востоке. Проскрипциям подверглись знатные люди, имущество их должно было пополнить казну, впрочем, мотивом того часто была личная ненависть. Все же продажа имущества была столь сложным делом, что цель была достигнута не полностью. Солдатам выплатили деньги, и флот был восстановлен. Но войскам необходимо было дать новые гарантии выплаты жалованья, ведь предстояла тяжелейшая борьба. Боролись за каждого человека, и масштаб происходящего был огромен. Для этого были использованы налогообложение и конфискации. Имущество в 100 000 сестерциев облагалось налогом в 10 % в год. Восемнадцать городов Италии по жребию были распределены для раздела недвижимого имущества между солдатами. Что касается выбора этих городов, то никак нельзя сослаться на принцип мести или политического интереса. Это была финансовая политика, и она помогла.

Прежде всего, следовало разобраться с Секстом Помпеем. Он был последним отпрыском рода Помпеев. Но для того чтобы быть среди претендентов, у него не было ни таланта, ни желания. И когда ему подали надежду на возвращение его отцовского имущества, он выказал себя удовлетворенным. Он покинул Испанию и отплыл в Италию. Это произошло во время Мутинской войны. Тогда Октавиан объявил его вне закона, и его высадка в Италии и возвращение в Испанию в равной степени оказались невозможными. Поэтому он отправился на Сицилию.[39]

Начавшаяся теперь война была точной копией войны Цезаря против Помпея. Но там все было ясно и продуманно, здесь же царил разброд. Вторжение в Верхнюю Италию не состоялось по вине Марка Брута. [MH. I_12] И в следующем году (42 г. до н. э.[40]) тоже ничего не произошло. Триумвиры точно так же, как и республиканцы, решали свои финансовые проблемы. Но для чего Марк Брут оставил Грецию и отправился в Азию? Возможно, по следующей причине: превосходство в войсках было на стороне цезарианцев, поэтому республиканцы, вероятно, пытались выровнять положение, отодвигая будущий театр военных действий как можно дальше на Восток. Оба полководца не ладили между собой. Кассий, по-видимому, хотел идти в Сирию, так как со слабым флотом цезарианцев и из-за большой удаленности территории было бы невозможно высадиться там с 43 легионами. Наступление исключалось, этим они дали бы противнику большое преимущество. Что еще могло бы произойти, так это смелое нападение на Нижнюю Италию из Сицилии. И то, и другое было возможно, однако легитимисты допустили ошибки как в плане наступления, так и в плане обороны.

Между тем Антоний с 8 легионами высадился в Греции.[41] Вскоре после этого Брут и Кассий переправились через Геллеспонт и встретили Антония в Македонии при Филиппах. Между тем Октавиан перед этим сделал попытку укрепиться в Сицилии. Он опасался высадки там противника, однако, отказался от этого плана после какой-то неудачи, ибо с высадкой в Македонии это стало излишним. Для Октавиана было чрезвычайно важно присутствовать при решающем сражении. Он без труда переправился через море, хотя там господствовал противник.

Несмотря на эту необдуманность, войска все же были, примерно, в равном положении. [MH. I_13] По количеству всадников республиканцы имели превосходство, они располагали 20 000 человек против 11 000 у цезарианцев. Вообще легитимисты были в лучшем положении. Правда, обнаружились признаки недовольства в их лагере при Филиппах. Тем усерднее действовали изгнанники, армия же в целом была очень надежная. Особенно в муниципиях республиканское устройство пустило глубокие корни. Кассий был очень популярен благодаря Парфянской войне. Республиканцы господствовали на море и поэтому имели возможность безопасного подвоза всего необходимого. Цезарианцы же не могли доставить на поле боя все свои вооруженные силы. Огромное пополнение, а именно Марсов легион под командованием Домиция Кальвина, было осенью 42 г. уничтожено на море легитимистами.[42]

Что касается снабжения, у цезарианцев в преддверии предстоящей зимы надежд не оставалось из-за практически отсутствовавшегося тыла. Промедление служило на пользу республиканцам.

Первое сражение не дало никакого результата.[43] Брут одержал победу над Октавианом, Антоний разбил Кассия. Каждый захватил лагерь противника. День завершился совершенно безрезультатно. Обе армии собрались, но слепая случайность привела к смерти Кассия. Он решил, что его товарищ, Брут, также потерпел поражение, и покончил с собой. Это был тяжелый удар. Тем самым республиканцы лишились единственного способного полководца. Теперь следовало бы выждать, цезарианцы не могли форсировать сражение. Но Брут не был полководцем. Вместе с гибелью Кассия войска покинула и дисциплина. Солдаты рвались в бой, и Брут, не имея никакого авторитета, не смог помешать им. Из-за ничтожного повода завязалась решающая битва. Антоний победил, он помог Октавиану, успех был полный. Противник не был полностью уничтожен, Антоний дал Бруту передышку, которую тот использовал, чтобы покончить с собой. [MH. I_14] Весь период решительной борьбы поздней осенью 42 г. до н. э. занял от 4 до 6 недель. Тем самым была определена судьба Рима.[44] Только флот продолжал безнадежно сопротивляться.[45]

Подлинным победителем был Антоний, Октавиан лишь принимал участие в борьбе и дважды был разбит. Это видно также из решений, принятых после битвы. В Риме возник институт преторианцев.[46] Конечно, уже раньше при полководце была гвардия (cohors praetoria), но она состояла не более чем из 500 человек и набиралась отчасти из личных друзей. Преторианцев было 10 тысяч человек,[47] и находились они в привилегированном положении. Именно тогда сложился этот институт. С 19 легионами цезарианцы переправились через Адриатическое море, из них позднее образовалось 40 легионов. Они оставили И, остальные распустили. В их числе были ветераны, просившие разрешить им продолжить службу. Это были первые преторианцы. Статус Gallia Cisalpina как провинции был отменен, и она была включена в состав Италии.[48]

Прежде всего, солдатам необходимо было выплатить жалование. Они могли теперь представить свои векселя для оплаты и получили по ним по 5 тысяч денариев на человека, центурионы же — в 5 раз больше. Обещание выделить земельные наделы сохранялось. Казна врагов была изъята. Ее было недостаточно, поэтому должны были расплачиваться провинции и Италия. Теперь нужно было подумать о Сексте. Это взял на себя Октавиан. В то же время Антоний отправился на Восток. Зачем это было нужно? Затрудняемся [MH. I_15] ответить. Может быть, пример великого Цезаря был для полководца Антония образцом для подражания. Но, в то время как Цезарь должен был преследовать Помпея, подобное после гибели Брута и Кассия было безумием.

В Италии выплата зарплаты солдатам экспроприированным имуществом была весьма неприятным делом.[49] Для городов это было очень несправедливо, да и солдат нельзя было полностью удовлетворить. Кроме того, нужно было завоевать море с суши. Ведение войны было тем более неприятно, что Секст легко мог вызвать в Италии голод, перекрыв морские пути.[50] Антоний, будучи недальновидным, не хотел встречаться с Секстом. Он не хотел отягощать себя этой неприятностью (odium) и предоставил это Октавиану, которого считал подчиненным ему командиром, каковым тот и был в данной ситуации.

Антоний взял 6, Октавиан — 5 легионов. Для Антония они были излишними, может быть, он уже думал о Парфянском походе, аналогичном походу Цезаря. Парфяне заключили с республиканцами союз,[51] а это давало основание начать войну.

Антоний лишил Октавиана возможности действовать во всех направлениях. На Западе у Антония оставалась Галлия, где находилась часть его лучших войск (Планк и др.). Октавиан получил Испанию, но это был недостаточный противовес по отношению к Галлии. Африка также была поделена между Октавианом и Антонием. Граница Италии, по настоянию Октавиана, теперь проходила по Альпам, тем самым из Верхней Италии были выведены войска и она избавилась от непосредственного влияния Галлии.[52] Прежний статус Верхней Италии приобрела Нарбонская Галлия (Gallia Narbonensis), там находился первый рубеж обороны — со стороны Рима. [MH. I_16] Неизвестно, было ли решено что-либо в отношении Востока, но то, что Антоний там был хозяином положения со своими 6 легионами, очевидно. К тому же укрепились позиции на Западе, в Галлии. Его брат в этом году (41 г.) был консулом,[53] и несмотря на триумвират, это был очень важный пост.

Октавиан появился в Италии в начале 41 г., чтобы привести в порядок военные дела и вознаградить солдат.[54] К сожалению, у нас нет исчерпывающей информации, но конфискации имели место и даже были перенесены на другие города. Ветераны также вторглись в пограничные районы, как например в Кремоне и Мантуе. Это разрушало среднее сословие Италии. Однако примечательно, что четыре великих поэта, Гораций, Вергилий, Тибул и Проперций,[55] были до некоторой степени непосредственно затронуты этими конфискациями, об этом свидетельствует убедительное доказательство. Некоторые города с приходом ветеранов находились на осадном положении. Ветераны не были удовлетворены. Недостаток наличности и оборотного капитала был чувствительным, и в этом отношении Октавиан был брошен Антонием на произвол судьбы. Без наличности ветераны не могли удержать свою земельную собственность. Тяжелой была также война против Секста Помпея, который блокировал снабжение Италии и пытался утвердиться в Нижней Италии. Позднее Октавиан назвал эту войну «войной рабов»,[56] что вполне справедливо. Ибо рабы хлынули на Сицилию в огромном количестве. Примечательно, что во главе флота Помпея стояли вольноотпущенники.[57]

[MH. I_17] К этому добавились политические осложнения в Италии. Луций Антоний и Фульвия, властолюбивая супруга Антония, вели в Италии его дела.[58] Видеть, как хозяйничает в Италии Октавиан, было невыносимо для той, которая властвовала над своим зятем. К этому добавляется еще и другой момент: ревность. Осенью 41 г. в Киликии^59 Антоний встретился с Клеопатрой и попал в ее сети, и в этом он оказался наследником Цезаря. Антоний совершенно запустил дела в Италии и отправился в Египет, не вмешиваясь в дела, происходящие в Италии, даже словом. Фульвия, сжигаемая ревностью, всеми способами желала увезти его из Египта.

Солдаты и граждане, как было сказано, были недовольны.[60] Луций Антоний внес предложение отменить экспроприации и удовлетворить солдат деньгами. Что-де его брат вознаградит их богатствами Азии. Это было слишком грубо и у солдат нашло слабый отклик. Деньги сулились лишь погодя, поэтому солдаты не могли пожертвовать своим имуществом. Но подвергшиеся экспроприации ухватились за это. Луций ратифицировал это постановление в народном собрании и собрал войска для защиты землевладельцев. Октавиан повел себя как приверженец Марка Антония. В Габиях собрались посланцы армии (младшие офицеры — centuriones), они проверили документы и высказались в пользу Октавиана.[61]

Луций с этим не согласился, и началась война. Итак, первая гражданская война дополнилась второй. Октавиан на какое-то время был вытеснен из Рима, затем то же самое случилось и с Луцием Антонием. Октавиан осадил Луция в Пренесте, затем в Перузии. Выбор был за полководцами Марка Антония в Галлии. Фульвия настаивала на своем, но эти мужи не знали, что предпринять. Ее нигде не принимали всерьез.

[MH. I_18] Перузия пала в 40 г.[62] Луций Антоний очутился в руках Октавиана. С ним и Фульвией ничего не случилось, ибо Октавиан защищал интересы Марка Антония.[63] Зато несчастные горожане заплатили за это ужасной резней, впрочем, отчасти солдаты ожесточились из-за сопротивления городов. Тем самым положение Октавиана очень усилилось. Он сформировал штаб из компетентных людей. Пускай он и был смельчаком, но был лишен настоящего стратегического мышления. Здесь ему удалось подготовить способных людей, главным образом Квинта Сальвидиена Руфа и Марка Агриппу. Первый, возможно, обладал большим талантом, но его лояльность позже оказалась под подозрением, и он был казнен.[64]

И теперь военачальники Марка Антония в Галлии еще представляли из себя более сильную партию, поэтому Октавиан отправился туда, и там ему представился особенно счастливый случай. Верховный главнокомандующий Квинт Фуфий Кален умер, и его юный сын, не имевший авторитета, наследовал должность. Октавиану удалось убедить его передать ему войска.[65] Некоторые генералы отказались принять этот союз. Но Галлия была потеряна для Антония, и несогласные с этой потерей легионы под началом верных антонианцев, Вентидия Басса и Азиния Поллиона, отправились в Брундизий.

Казалось, Марк Антоний готов собраться с силами. Он получил два дурных известия, первое — о войне с парфянами. В 40 г. парфяне перешли в наступление, что, впрочем, было неслыханно. Кроме того, до некоторой степени это было возобновлением войны с республиканцами. С парфянами явился Квинт Лабиен в окружении многочисленных республиканцев.[66] Вначале им сопутствовал большой успех. Сирия и Азия оказались незащищенными, и парфяне [MH. I_19] быстро продвигались вперед. Второе известие пришло из Италии и Галлии. Сначала показалось,что Антоний хочет начать войну против Октавиана, хотя он считал неправыми и своих. Однако он не мог бросить на произвол судьбы свои войска, находящиеся в Брундизии. Обстоятельства складывались благоприятно. Домиций Агенобарб с республиканским флотом встал под начало Антония;[67] едва ли он мог действовать иначе. Также и Секст Помпей предложил Антонию свое сотрудничество, он хотел высадиться в Фуриях. Впрочем, помощь эта была неприятна Антонию как цезарианцу по отношению к покровителю убийц Цезаря. Дело дошло до стычек. Антоний не хотел захватывать Брундизий.[68] И здесь свою роль сыграл моральный дух солдат. И хотя мы не располагаем никакими специальными упоминаниями об этом,[69] все и так ясно. В конце концов, не мог же Антоний всерьез не одобрять поведения Октавиана. К этому добавилась война с парфянами. Если бы теперь в Италии дело дошло до войны, то Квинт Лабиен Парфянский имел бы преимущество.

Брундизийский мир носит совсем иной характер. Произошел сдвиг в пользу Октавиана. Между обоими мужами не существовало по-настоящему товарищеских отношений. Антоний всегда был исполнен ревности к Октавиану. Теперь необходимо было заложить нравственную основу взаимоотношений. В основном это было заслугой Мецената, имя которого появляется тут в первый раз.[70] Меценат был правой рукой Октавиана, одним из тех мужей, присутствие которых было характерной чертой монархии. Несмотря на то что его имя не встречается в фастах, он все-таки имел наибольшее влияние. На стороне Антония выступал Азиний Поллион, известный историк.[71] [MH. I_20] Он тоже был достойным человеком и убежденным монархистом,[72] преданным Антонию, но настроенным в истинно римском духе. Между Октавианом и Антонием был заключен мир.

Сначала было проведено разделение.[73] Запад должен был отойти Октавиану, Восток — Антонию. Граница проходила по Адриатическому морю. Африку получил в управление ничего не значивший Лепид. Усмирением рабов на Сицилии должен был заняться Октавиан, усмирением парфян — Антоний. Для защиты этого соглашения Октавия, благородная сестра Октавиана, теснейшим образом с ним связанная, была выдана замуж за Антония; в случае с Антонием было очень важно, какая женщина получит над ним влияние, и отчасти этот план удался. Свояки в первый раз познакомились и оценили друг друга. Мир был решительным шагом в сторону улучшения отношений, так он и воспринимался.

Осенью 40 г. в Риме состоялось великолепное празднование триумфа, занесенного в фасты.[74] Еще не случалось такого, чтобы праздник устраивался по поводу того, что один гражданин помирился с другим, но народ, судя по настроениям, это одобрял. «Magnus ab integro saeclorum nascitur ordo»,[*] — в целом Вергилий^75 все правильно предвидел.[76]

Весной 39 г. до н. э. в Мизене был заключен мир с Секстом Помпеем.[77] Скрибония, новая супруга Октавиана, родственница Секста Помпея,[78] содействовала этому. Однако это было лишь карикатурой на мир. Как можно было существовать в мире с разбойничьим войском? Сексту Помпею не позволялось покидать Сицилию, как бы страстно он того не желал, но ему было предоставлено 70.5 миллионов денариев в качестве компенсации за имущество, полученное в наследство от отца. При устранении Липида он хотел войти в триумвират третьим. Если судить по тому, что случилось на самом деле, по сути он стал четвертым триумвиром. Он назвал себя префектом приморских областей (praefectus огае maritimae),[79]управлял Сардинией, Корсикой и Сицилией и должен был получить еще Грецию, правда, без официальной должности. [MH. I_21] Судя по титулу, коллегой он не был, но не был и подчиненным. Так не могло долго продолжаться. Общественное мнение, конечно, склонялось к миру, чтобы иметь свободный вывоз товаров с Сицилии. Так что Октавиан должен был временно с этим смириться. Но Антоний все-таки не освобождал Грецию. Секст поссорился с вольноотпущенником Менатом,[80] который считал себя принесенным в жертву ради мира, и передал Октавиану Сардинию и Корсику вместе с кораблями. Таким образом, оба триумвира нарушили договор. Правда, мир и был всего лишь пьесой, разыгранной для милейшей публики; Секст Помпей, может быть, в нее и верил. Он был грубым, необразованным человеком. Собственно в политике он не разбирался и сейчас снова схватился за оружие.

На Востоке все выглядело благополучно. Антоний тут же собирался выступить против парфян, но сначала насладился своим медовым месяцем,[81]а вперед себя послал Вентидия Басса. Тот очень быстро навел порядок, вышвырнул парфян с римской территории и закончил войну, возможно, против воли Антония.

Октавиан в 38 г. до н. э. потерпел поражение на Сицилии при высадке, которую попытался предпринять при недостаточном количестве средств. При Cumae (совр. Кумел) и Messana (совр. Мессина) его флот был вынужден отступить.[82] Он признал необходимость военно-морских сил. На Востоке Вентидий Басс и в этом году сражался в одиночестве. Он еще раз нанес поражение парфянам, и после этого вновь был восстановлен мир.

Антоний, который проводил время в Афинах, отозвал Басса, но тот все-таки снискал себе славу. Лабиен, Imperator Particus,[83] пал.[84]

В 37 г. царило всеобщее спокойствие. В Италии активно вооружался Агриппа, в основном на море, чтобы выступить против Сицилии. Триумвиры встретились в Таренте (совр. Таранто), они пытались укрепить соглашение.[85] [MH. I_22] Антоний передал Октавиану части своего флота для поддержки в борьбе против Секста Помпея. Октавиан отдал в распоряжение Антония кадровые войска для наступательной войны против парфян. Оба пребывали в добром согласии друг с другом.

В 36 г. до н. э. война была возобновлена, борьба была очень тяжелой, несмотря на то что Лепид тоже выставил свои войска. Агриппа командовал флотом. Везде, где Октавиан выступал сам, он терпел поражение. У Таормины он потерпел серьезное поражение (échec).[86] И все-таки победа осталась за нападавшими, благодаря их численному преимуществу, поскольку долгое время ее было невозможно добиться никакими иными способами. Решающее сражение было проведено Агриппой осенью при Навлохе; флот был истреблен, так что и сухопутное войско не смогло устоять, и тем самым Секст Помпей был устранен.[87] Это было огромным достижением для Октавиана: он выступил спасителем Италии от массового голода. К тому же произошел еще один счастливый случай, такой же, как смерть Калена (см. выше). Вдруг появился Лепид, и войска Секста капитулировали перед ним. Лепид тем не менее отказался передать их Октавиану. Мгновенно он оказался на Сицилии в численном преимуществе и собирался выступить против Октавиана, однако, не мог заставить свои войска что-либо делать: не мог заставить их идти в бой; они подчинялись приказам Октавиана, который хитро подкупил их смелостью и персональным подходом к каждому.[88] Не было необходимости наказывать Лепида. Октавиан просто позволил ему бежать и даже удостоил его звания верховного понтифика.[89] После этого весь Запад оказался в его руках. Возник окончательный дуовират, который, правда, ни разу не упоминается как таковой.

На Востоке продолжалась Парфянская война.[90] Антоний собирался пойти в наступление, чтобы загладить ошибку Красса, потерпевшего поражение. Кроме того, опять же действовал пример Цезаря. Но война проходила безуспешно. Этот год является поворотным для Антония. Он вернулся к Клеопатре.[91] С точки зрения здравого смысла это абсолютно [MH. I_23] необъяснимо. Октавия была моложе и красивее Клеопатры,[92] и, по всей видимости, его брак с ней был счастливым. Однако после первой встречи с Клеопатрой была восстановлена старая связь. Это опять же демонстрирует то, что Антоний был вылеплен из того же теста, что и Цезарь,[93] в общем же и целом он был жалким подобием.

Если судить по этой связи, то можно предположить, что Парфянская война была полностью забыта. Антоний должен был стремиться как можно скорее встретиться с противником. Однако вместо того чтобы отправиться к армии весной 36 г., он сделал это лишь летом. Он опирался в основном на Артавазда из Армении; она [Армения] была базой военной операции. События не совсем ясны; Антоний обвинил его [Артавазда] в предательстве, Октавиан это отрицал и считал обвинение Артавазда бесчестным. И действительно, армянин не был так уж виноват. Антоний прошел через Армению в Медию и осадил Vera (Phraata, Phraaspa) (Вера); во время осады полностью были разбиты 2 легиона под командованием Стациана.[94]Осада провалилась, и Антоний должен был отступить. Это была в высшей степени искусная операция: 27-дневная осада превосходящего силой противника. И все-таки обратно он привел лишь три четверти войска, и, таким образом, поход закончился поражением. Кроме того, Антоний распространил ложные слухи о победе, и отсюда вытекало его обвинение против Артавазда. Только из-за чрезмерных физических нагрузок в Армении погибло еще 8000 человек. Если бы Артавазд был предателем, то легко мог бы уничтожить войско; но он без сопротивления позволил его вывести. В следующем году из этого были сделаны выводы.

Теперь следует вопрос: как относился к делу Октавиан? Общепринято считать, что он с самого начала хотел стать единовластным правителем. Теперь эта возможность ему предоставилась. Мы можем делать выводы только из фактов, [MH. I_24] и тогда мы должны считать, что он хотел править совместно с Антонием. Правда, Октавиан один наследовал Лепиду, и Антоний, естественно, воспринимал это как несправедливость.

С другой стороны, Лепид был слишком незначительной персоной, чтобы получить всю власть над Западом, которую получил Октавиан. Ведь Египет он передал Антонию как завоеванный им, хотя тот даже и не принадлежал Империи. Вообще нужно остерегаться воспринимать монархию как единственно возможную форму правления; у Октавиана самого было как-то намерение поделить Запад и Восток между своими внуками, и это естественная мысль. Империя была слишком велика для одного властителя.

Кроме того, Октавиан пустился в другие длительные предприятия. В 35 г. до н. э. он приступил к определению северной границы Италии, и это в высшей степени достойно похвалы, поскольку здесь не было его личной заинтересованности. Он обратил внимание на Далматию и обезопасил поставленный под угрозу путь по суше на Восток (см. ниже).

Октавия как только могла пыталась изменить симпатии Антония и вновь свести его с Октавианом. Она известила Антония, что прибудет к нему, и отослала к нему огромное войско, 2000 тяжелых всадников, конечно, с ведома брата.[95] Тот, вероятно, хотел восстановить старые отношения. Антоний написал Октавии, что она должна оставаться только в Италии. Этого, конечно, нельзя было предугадать. Сначала Антоний занимался возобновлением Парфянской войны. Вполне естественно. Но только в 34 г. до н. э. он вышел на поле брани. Это был неизгладимый позор для него. Он вступил в Армению другом, как в прошлый раз.[96] Артавазд, как только явился, был схвачен и обвинен, [MH. I_25] правда, безуспешно. Однако страна его была подчинена. Это было успехом всей войны.

Монеты^97 с надписью Armenia devicta (покоренная Армения) являют портреты Антония и Клеопатры. Надпись Cleopatrae reginae regum, filiorum regum (по римскому словоупотреблению нельзя было добавить matri), что можно перевести как: Великая царица Клеопатра и ее сыновья, которые тоже являются царями. Антоний, таким образом, является супругом Клеопатры. Триумф был отпразднован в Александрии^98; это было возмутительным событием. Все из римской роскоши было перевезено в Египет. Антоний перебрался на тамошний Капитолий. Потом Восток как Великое царство, включая Египет и другие страны, был передан в управление Клеопатре с Цезарионом в качестве соправителя — ужасное решение.[99] Цезарион был «настоящим» сыном Цезаря, т.е непосредственным соперником Октавиана. Дети Антония и Клеопатры тоже не были забыты: Птолемей Филадельфийский, Клеопатра Селена и Александр Гелиос. Это означало полное разделение Империи, что не могло понравиться Риму. Это было началом конца правления Антония. Сенат объявил Клеопатре войну,[100] что было в порядке вещей, пусть это и была всего лишь формальность.

Теперь Антоний официально разошелся с Октавией, вступил в брак с Клеопатрой, выдворив Октавию из дома в Риме.[101] В результате между свояками произошел разрыв также и в государственно-правовом отношении. Триумвиры (tresviri) были назначены на 5 лет (до 38 г. до н. э.) Они не сложили полномочия и после истечения срока в Таренте договорились еще на 3 лет (до 33 г. до н. э.). Этот срок истек, и, таким образом, вопрос о будущем стал первостепенным. Однако большого государственно-правового значения он не имел. Так что и сейчас речь идет о прекращении деятельности триумвирата, однако об отставке должностных лиц ничего неизвестно. Антоний обозначил себя не как триумвир на второй срок (triumvir iterum), а просто как triumvir (в то время как он называл себя консул на второй срок (consul iterum)). Триумвират, без сомнения, был организован по принципу диктатуры Суллы, которая продолжается, пока устраивает диктатора и не передается никому. [MH. I_26] Десять лет были общим числом лет, которое можно было увеличить, но не как срок службы, по истечении которого служащий на законном основании (ipso jure) свободен для личной жизни. Могло быть только то соображение, стоит ли добровольно отказываться от диктатуры.

К сожалению, о дальнейших событиях Аппиан не сообщает.[102] Возможно, Октавиан не желал прекращения взаимного соглашения, но Антоний решил его разрушить и сделаться единовластным правителем.[103] В основном это проявляется в отношении к внешним врагам. Октавиан был втянут в тяжелые войны в Далматин^104 и не готовился к гражданской войне. Он дошел до Савы. Антоний находился в состоянии войны с парфянами, но перед началом войны капитулировал. С Артаваздом из Мидии он заключил мир и союз и передал ему большую часть Армении. За это Артавазд должен был выставить римлянам всадников.[105]

Объявление войны было целиком в характере Антония. Здесь он тоже действовал по примеру Цезаря. Оба консула 32 г. до н. э., Гней Домиций Агенобарб и Гай Сосий, были верными приверженцами Антония.[106] Сенату они объяснили, что Антоний откажется от власти, если это прежде сделает Октавиан. Они жаловались на нанесение ущерба интересам Антония отстранением Лепида. Утверждают, что консулы должны были убедить сенат подтвердить правомочность дарения Антония. Это не было невозможным, акты были официально закреплены в Египте; но если он хотел этого, то это было в высшей степени неумно. Против этого должен был восстать сам национальный дух Рима. Консулы на это тогда тоже не отважились. Хотели ли они этого вообще, установить невозможно.

[MH. I_27] Сенат находился под влиянием Октавиана. Сколько-то сенаторов все же отправились с обоими консулами в Эфес.[107] В этом — повторение бегства народных трибунов к Цезарю. Дело могло решиться только силой оружия. Но инициативу захватил Антоний, правда весьма грубым образом.

Обе стороны пошли в наступление.[108] Они шли навстречу друг другу в Грецию. Антоний был сильнее; он вооружился до зубов и намеревался довести численность своего войска до 30 легионов. Определенно, у него были более 100 000 человек в боевой готовности и надежда на подкрепление. Октавиан был значительно слабее на суше; на море он все-таки, по всей видимости, был сильнее. Он имел в распоряжении сицилийские и африканские подразделения, кроме того, свой собственный флот под командованием Агриппы. У Антония не было искусного адмирала. Это, впрочем, проявляется в дальнейшем в том, что он желал войны на суше.[109] Решения ждали долго. Весной 32 г. до н. э. была объявлена война. Антоний стоял в Малой Азии. Если бы он хотел, то мог бы легко добиться решительного преимущества и дойти до самой Италии. Там он встретил бы Октавиана абсолютно неподготовленным и мог бы нанести ему поражение. И все-таки он пошел в Грецию и обосновался в Patrae (Патрах). Однако вскоре дальнейшее продвижение стало невозможным, Агриппа занял Корфу, таким образом, Октавиан смог перебросить сухопутные войска в Грецию. Он расположился напротив Антония.

Однако решало дело не оружие, а Клеопатра. Вопреки всем правилам этикета она сопровождала Антония в лагерь, следовала за ним как злой дух, полностью управляла им и руководила войной. Планк и Тит,[110] Агенобарб и

Сосий,[111] самые верные сторонники, в отчаянии оставили Антония, потому что не могли тягаться с Клеопатрой. Она, видимо, хотела, чтобы битва при Актии состоялась только для того, чтобы Антоний потерпел поражение и она могла бы вернуться назад в Египет. Так что и в принятии решения о сражении доминировало ее влияние. К сожалению, все сведения о Клеопатре очень односторонни. [MH. I_28] То, что битва произошла на море вопреки совету всех друзей, — результат ее влияния, однако непозволительно приписывать ей мелочное предательство. То, что она как египтянка предпочла флот, очень понятно. Нельзя сомневаться в том, что она действительно надеялась победить при помощи своего египетского флота. Но даже если это было глупостью, то течение сражения еще более непостижимо. Октавиан принял бой на месте, и он обернулся в пользу Агриппы. Но с этим еще ничего не было потеряно. Антонию не нужен был флот, он мог, имея все шансы на успех, полагаться на свои верные сухопутные войска. Клеопатра, само собой разумеется, бежала, и тут же вне всякой логики Антоний последовал за ней.[112]Он бросил остатки флота и все свое войско. Можно было бы поверить в колдовство. Так сражение было проиграно до того, как Октавиан одержал в нем победу. На этом история Антония, собственно, и заканчивается.

О продолжении войны речи не шло. Сухопутные войска прождали его 7 дней и затем капитулировали, не доводя дело до сражения. Октавиан направился в Египет. Антоний разбил головной отряд Октавиана у Александрии, но это была его последняя победа. Большинство отрядов Антония перешли к Октавиану. Клеопатра пыталась заключить мир для себя ценой отказа от Антония. Он покончил с собой, но и ее план провалился; Октавиана она не околдовала. Когда она догадалась о том, что ее отвезут в Рим, то вместе со своими служанками покончила с собой.[113]

Нельзя отказать Антонию в известной доле сочувствия. Как добродушный, верный, отважный человек он отличился при Цезаре в первую очередь в политическом и военном отношениях. Но ему было предопределено быть слугой, а не властителем. Во всем его существе было что-то грубое и вульгарное. Он был красивым мужчиной, правда, скорее Геркулесом, нежели Апполоном. Он был малообразован, хвастался этой псевдообразованностью, [MH. I_29] и воспользовавшись такой его слабостью, Клеопатра заманила его в свои сети. Речь его, должно быть, была пестрой, это целиком соответствует его натуре. С азиатским красноречием он смешивал Катона и Саллюстия. И с этим также хорошо вяжется отсутствие в нем всякой национальной гордости; никакой другой римлянин не мог бы праздновать свои триумфы на Капитолии в Александрии, никто другой не стал бы делить римские земли между чужаками.[114]

Было большой удачей, что гражданская война закончилась так, это одна из тех удач, которыми так богат был Рим. Только исключительно подлый Канидий Красе, который умел найти подход к Клеопатре, остался рядом с Антонием.[115] Если бы Антоний одержал победу, то победа досталась бы Клеопатре, а Рим был бы уничтожен как государство.[116]

Реорганизация государства Августом — вопрос сложный; историку здесь приходится молчать, а говорить должно преподавателю государственного права. Было какое-то странное несоответствие в этой конституции: ни одно определение не соответствует сущности, ни одно дело не соответствует своему названию. От хронологической последовательности необходимо было отойти, поскольку брались то за одну, то за другую задачу конституции.

Август родился 23 сентября 63 г. до н. э. в консульство Цицерона. Он умер 19 августа 14 г. н. э. в возрасте 76 лет. В течение 36 лет в его руках находились бразды правления. Несколько месяцев назад стало известно, каким временем он сам датирует начало своего правления. Это принятие консулата 19 августа 43 г. до н. э.[117]

Его длительное пребывание в должности было большой удачей. Если мы ближе рассмотрим его деятельность, то сравнение с Цезарем будет более реальным. Август абсолютно не был таким же, как Цезарь, ни по гениальности, ни по характеру, ни по рождению. Август происходил из среднего сословия, из муниципальной знати города Велитры и находился в дальнем родстве со знатными Октавиями. Его отец Октавий дослужился до претора, [MH. I_30] однако, не получил никакой курульной должности. Август был внуком Юлии, сестры диктатора, которая состояла в браке с Марком Атием Бальбом, и сыном его дочери Атии, мужем которой был названный Октавий.[118] Август, следовательно, был для Цезаря самым близким родственником мужского пола. Поэтому он был им усыновлен по римскому обычаю, по которому бездетный знатный мужчина усыновляет ближайшего родственника мужского пола. Рассматривал ли его Цезарь как продолжателя своего дела — об этом нет никаких сведений.

Август,[119] как и его двоюродный дед, был красивым мужчиной:[120] небольшого роста, бледнолицым и белокурым, пропорционально сложенным, с сияющими глазами, он любил наблюдать, какое влияние они оказывали на людей. В остальном — абсолютно не импозантный. Его здоровье было слабым, он страдал от нервной болезни и простуд, не мог выносить ни жару, ни холод. Он носил четыре рубашки и плотную накидку и никогда не выходил без шляпы. В нем было что-то очень мещанское. Женская красота — в отличие от Цезаря — в основном оставляла его холодным,[121] собственное желание нравиться было ему абсолютно чуждо. Скромный в своих привычках он как в еде, так и в питье соблюдал меру, проводил время за рыболовством и игрой в кости, любил детей, был хорошим отцом семейства и носил одежду, сотканную членами его семьи. Своим внукам он преподавал сам и держал их всегда вблизи себя. Так что он был добродушным, абсолютно не склонным к необузданным поступкам человеком.

Если мы хотим говорить о его нравственности, то это сложно. Можно подчеркнуть то, что он не был лишен известной доли суеверности. Верующим, в старом смысле слова, он не был, таким в то время не был никто. То, что он сделал для реставрации церкви (sio), было политикой. Однако вера в предзнаменование (omina), в счастливые и несчастливые дни была в нем сильно развита, он придавал значение снам. Если подумать о принципах тогдашней морали, его нельзя упрекнуть ни в чем значительном. Его брак с Ливией был браком по любви, и даже если он и увел жену у другого, то [MH. I_31] сам факт женитьбы в то время был очень уважаем. Его семейная политика стала для него роковой; развитие монархии по династическому типу — дело его рук.

В области литературы он имел влияние. Искусно образованный, но дилетант, он знал границы своих возможностей и никогда не пытался сделать того, чего не мог сделать. Он был полностью сведущ в греческом и латинском языках, но избегал говорить по-гречески, в особенности писать. Он знал, что чужой язык все-таки всегда остается чужим, и мудро ограничивал себя в его использовании. Именно поэтому он выступал против любви к архаизмам Тиберия и неологизмов Мецената в латинском языке. Его здравый смысл ориентировался на золотую середину; его примером был Цезарь, прелести и грации языка которого он, правда, никогда не достиг. Его комментарии к Далматской войне не получили широкого распространения несмотря на личность автора. Он, правда, пытался писать и стихи, тогда это было модой, однако, исключительно любительские. Он покровительствовал даже талантам, к которым не был расположен. Его «Отчетный доклад»,[122]которым мы располагаем, демонстрирует, что в своем стиле он прежде всего обращал внимание на педантичную ясность и четкость. Значение государства он осознал полностью и старался содействовать рождению новой эпохи искусства и литературы, поскольку эпоха политики все-таки осталась позади.

Таланта полководца Цезаря у Августа не было. Мужественный человек и способный организатор, он все-таки был неудачлив, поэтому рано с этим примирился и передал действительное командование верным полководцам. Намного большего он добился как государственный деятель. Но и здесь он не был гениальным, всего лишь обладал [MH. I_32] умением найти компромисс между двумя вещами: между монархией Цезаря и старой Республикой. Из этого возникла третья невозможность, Республика с монархической верхушкой, которая все-таки продержалась 300 лет. Он всегда рассматривал себя как сына своего отца, как преемника диктатора. Так что он прилагал усилия к тому, чтобы превратить невыполнимый грандиозный план Цезаря в план, посильный для человека. Государство Цезаря было возможно только во главе с гением, было рассчитано только на индивидуальные возможности правителя, созданное Августом — было рассчитано на длительный срок, и оно длилось долго.[123]

Власть в том виде, в каком он получил ее вместе с Антонием и Лепи дом, носила учредительный характер. Существование всех старых институций было поставлено под вопрос, властители все могли обустроить по-новому без дальнейшей ратификации, целиком по собственному разумению. Период существования триумвирата не имел фактического значения; он закончился лишь тогда, когда сам триумвират упразднился, как того желал Август после сицилийского мира. Но сам он остался, и как последний оставшийся триумвир (triumvir reipublicae constituendae) после гибели Антония получил учредительную власть обоих коллег. 13 января 27 г. до н. э. он формально передал эту власть обратно сенату.[124] Это было старым полномочием триумвира, которое он вернул сенату. Внешне это проявилось в том, что народное собрание уже в 28 г. до н. э. снова избирало государственных служащих. Три дня спустя, 16 января, сенат дал Октавиану титул «Август».[125]

б) Принцепс

Новая организация^126 — это res publica restituta (восстановленная Республика), как ее называет Август: Республика с монархической верхушкой.[127]Изначально Республика основывается на суверенитете народа, на народных представителях. Устройство принципата имеет собственно трех отцов: Цезаря, Августа, Тиберия; Август осуществлял устройство по плану Цезаря, Тиберий — по плану Августа. Однако нельзя отрицать, что в характере [MH. I_33] Августа была нерешительность, страх сделать окончательные выводы, которых Тиберий не знал.

Под гражданами римской общины (populus Romanus) все еще понимали тех мужей, которые собирались на Марсовом поле на своих участках для голосования. Это было хорошим учреждением для одной области; для такого мирового государства, как Рим, это было невозможно. Поэтому и народное собрание стало лишь машиной, работавшей вхолостую; когда дело попадало в руки народного собрания, то оно уже было потенциально выполненным (так употреблял понятие плебисцит и мой коллега в области изучения римской истории Ницш^128).

Старый народный суверенитет в первую очередь выражался в юрисдикции. Это устарело в первую очередь. В гражданский процесс народ никогда не вмешивался, но уголовный процесс формально находился в руках народного собрания.[129] Это устарело давным-давно и было заменено на судейские коллегии (die Quaestionen). Однако этот субститут не имел права распоряжаться жизнями. Он мог распоряжаться только денежными штрафами и ссылками. Монархия снова ввела высшую штрафную меру при помощи двойной юрисдикции, с одной стороны консулов с сенатом, с другой — принцепса.[130] Populus Romanus формально все еще считался основой; но юридическое выражение это нашло в сенате и в принцепсе, в олигархическом и монархическом органе управления вместо республиканской инстанции. Эти новые органы имели те же свободы, что и решения народного собрания; однако им не нужно было согласовываться с законами, они могли освобождать от наказаний и признавать непредусмотренные наказания.

Народный суверенитет, во-вторых, выражался в законодательстве. Здесь сначала de jure ничто изменено не было; de facto, однако, этот фактор был все-таки очень ограничен. [MH. I_34] Законы в то время не имели той важности, какую они имеют сегодня. С бюджетом, который сегодня как ежегодный закон является центральным пунктом интересов, знакомы не были; государство не получало никаких доходов от налогов с граждан, оно имело только постоянные доходы из провинций, которые использовались как домены оно, таким образом, жило с рент и поэтому не зависело от мнения законодательных органов. Об этом могли вестись переговоры в сенате, но необходимыми для принцепса они не были и велись лишь в отдельных случаях.

Основной задачей законодательства в императорскую эпоху было частное право. Решения об опеке, браке и освобождении рабов по-прежнему все еще принимал народ. Сложно возражать, когда находишься на рыночной площади; собрание, которое могло сказать только да или нет, без поправок, без обсуждения, не могло сделать ничего больше, как принять подготовленные законы. Собственной оппозицией была, так сказать, канцелярская оппозиция, она находилась в сенате. Так что эти права из-за их безвредности за народным собранием все-таки были сохранены. Leges agrariae (земельные законы) больше не обсуждались, избегали таких проектов, из-за которых могла разгореться борьба партий. Но все-таки признание такого принципа законодательства было чрезвычайным недостатком конституции Августа. Только Тиберий устранил его. С 19 г. н. э. мы больше не находим никаких законов народного собрания,[131] а их место занимает senatus consultum (сенатское постановление). Так что римский народ как законодательный орган был устранен.

Суверенитет народа был связан с выборами. Они были исключительно оживленными, лишить народ этого было сложнее всего. Это составляло часть жизни римского гражданина. Выборы должностных лиц были выборами и в сенат, уже квестор имел там [MH. I_35] пожизненное место. Очевидно, что Август хотел упразднить выборы, но окончательно сделать этого не мог. Он ввел должности поручителей (рекомендующих — die Commendationen), чтобы добиться влияния принцепса на выборы. Было определено, что принцепс должен обладать свободой выдвижения кандидатур, подлежащих рассмотрению в особом порядке (quorum extra ordinem ratio habebitur).[132] Это означает, что руководивший выборами чиновник принимал во внимание только те голоса, которые отдавались за рекомендуемых кандидатов. Исключением было избрание консулов, возврат к действиям в соответствии с буквой закона определился именно избранием консулов. Поручительство (die Commendatio) применялось крайне редко, правда, de jure оно было неограниченным.

Первым правительственным актом Тиберия было то, что он приказал избирать государственных служащих в сенатской курии и затем обнародовать избрание на Марсовом поле.[133] Это было необходимым следствием данного развития. Благодаря этому было лучше закреплено и право поручительства (das Commendationrecht). Таким образом, государственные служащие частично назначались императором, частично избирались сенатом.

Теперь о принципате! Как он возникает? На каких правах он базируется? На это сложно дать ответ.[134] Он основывается отчасти на народных выборах и должен восприниматься исключительно как магистрат, поскольку de jure никогда не имела места идея правопреемства.[135] Никогда не возникало мысли ратифицировать то, что практика установила уже давным-давно. Юридической непрерывности для принципата не существовало. Если император умирал и не имел соправителя, то должность оставалась вакантной, после Аврелиана — 5 месяцев,[136] после Клавдия — 4 дня.[137]

Принципат состоит из различных институций, которые держатся на развых правооснованиях. Следует различать военную (проконсульскую) и гражданскую (трибунскую) власть. Военная imperium (власть) была магистратурой,[138] imperator никогда не избирался народом, а провозглашался солдатами. [MH. I_36] Imperium приобреталась независимым принятием на себя функций правителя по воле народа, для формулирования которой отсутствовал всякий орган. Как Август получил imperium? Ведь он уже стоял во главе войска, когда стал проконсулом. Он сделал это, потому что считал себя призванным продолжать дело Цезаря, и его право основывалось на том, что солдаты признали его как imperator'а. В правовом отношении, таким образом, также допускалось несогласие^139 с провозглашением imperator’a; правда, фактически оно никогда не высказывалось. Назначение через сенат, которое мы находим у древних, не является провозглашением (этого сенат вообще не мог), оно является требованием назвать себя imperator’oм. И что характерно, достаточно было выражения всеобщего одобрения войском: 14 гвардейцев^140 провозгласили Отона.[141]

Мистической чертой в Августе является то, что он позволил чествовать себя как бога.[142] Ему нужен был ореол славы. [MH. I_37] Поэтому в Divi Filius (сын бога) сокрыт глубокий смысл. В этом словосочетании кроется загадка положения Августа. Однако стоит подчеркнуть, что его положение является исполнением магистратуры. Все, что выполняет принцепс, находится в рамках республиканских служебных обязанностей. Он не стоит над законами, законы стоят над ним. Если противопоставить империи Августа империю Диоклетиана, то первый есть imperium legitimum (legibus circumscriptum) (согласная с законами Империи (ограниченная законами)), последний же является princeps legibus solutus (принцепс, не подвластный законам).[143] Это не более неправильно, чем переносить взгляды Corpus Juris на монархию Августа и его преемников. Corpus в основном возник в третьем столетии, во времена Каракаллы. Но у нас имеется lex regia (de imperio Vespasiani) (закон о власти Веспасиана), где определяется императорская власть.[144] Император должен был быть освобожден от тех законов, от которых были свободны императоры начиная с Августа (например, от предписания, что проконсул не может находиться в Риме). Свободен же был император лишь от отдельных законов. Тем законам, от которых он не был свободен, он должен был подчиняться. Если он этого не желал, то должен был истребовать особого разрешения (die Dispensation). Завещание Августа грешит против закона о браке.

Правда, новая магистратура имеет такую широкую компетенцию, что она приближается к самодержавию. Узы временного ограничения (die Annuitat), коллегиальности и специальности, самые крепкие узы республиканской конституции, при Августе были разорваны.

О временном ограничении власти. Постоянные изменения в магистратуре делали невозможным длительное влияние правителя. Теперь с этим было покончено. Август первоначально обладал imperium extraordinarium не пожизненно, но приказал продлить ее срок с 5 лет до 10 и продлил ее для себя. Только Тиберий упразднил временное ограничение. Это был серьезный шаг, поскольку из-за ограниченного периода времени власть называлась чрезвычайной. Условие Тиберия, что он может отказаться от власти, было все-таки просто отговоркой. [MH. I_38] Imperator при Августе стал частью собственного имени, вместо Gaius Julius Caesar он называл себя Imperator Caesar,[145] тем самым титул стал пожизненным.

О коллегиальности. Она была одним из главных опорных пунктов республиканской конституции. Всегда существовало две власти, которые могли объединиться, но по-отдельности представляли угрозу друг для друга. Это заключается и в положении princeps’a (civium Romanorum). Он был первый между равных (primus inter pares). Это означает признание равенства с другими, но одновременно и упразднение коллегиальности. Странной непоследовательностью является обозначение обоих кронпринцев как первых в списке всадников (principes (iuventutis)).[146] Принцип коллегиальности существовал, но не был последовательно проведен в жизнь. Август часто наравне с собой ставил коллегу, ранее им был Антоний, затем исключительно послушный Агриппа. Точно так же он, возможно, хотел поступить с обоими своими приемными сыновьями и поступил так с Тиберием. Тиберию это в голову не приходило; формально он постоянно держал власть в своих руках.

О специализации. Все компетенции в Республике были строго разграничены. Каждый, даже подчиненный, служащий в сфере своих полномочий автономен; он может и должен отказать в своем содействии распоряжениям вышестоящих служащих, если таковые являются противозаконными. Правда, принципат тоже состоит из определенной совокупности отдельных компетенций, каковая, однако, является почти что самодержавием.[147] Император олицетворяет государственную власть. Однако он не имеет права переносить священную городскую стену (pomerium). То же самое относится к расширению границы Италии. Только император Клавдий получает это право.[148] Такие цензорские права находятся вне границ императорской власти, а переданы ему, так например в случае Домициана.[149] Но за исключением этих случаев, он имеет многие полномочия. Они состоят из двух факторов: из проконсульской imperium и трибунской власти. [MH. I_39] Обе друг от друга не зависят. Сенат не провозглашал императора, иначе он был бы более высоким органом власти, а этого быть не могло. Приобретением imperium трибунская власть не достигалась; этот вопрос решал народ. Закон базируется на согласии. Он является личным законом для уже существующего императора; он передает ему трибунскую власть и некоторые другие полномочия. Изначально это решение принималось в народном собрании, и это право остается за ним дольше всего; даже когда избрание должностных лиц при Тиберии было перенесено в сенат, то этот легислативный акт остался за народным собранием. Эта двойная должность является основой августовской системы, но воспринята она уже Цезарем. Это демократическая миссия, которую хотел выполнить новый народный глава. Это соединение тоже является специфически цезарским.

Теперь об imperium, технически — проконсульской власти.[150] Высшее военное командование все больше и больше переходило от консулов к проконсулам. Это коснулось провинций, потому что в Италии не было войск. Август оставил это так: он не уменьшил военную власть проконсулов, но у них больше не было отрядов. Все они присягали имени imperator. Сенат хоть и располагал в Africa легионами, но все же они могли быть откомандированы императором. Он располагал imperium и в проконсульских (сенаторских) провинциях. Проконсулы могли командовать только предоставленными им на время войсками, и такое происходило часто.

Должность проконсула ограничивалась областью его земель. От этого император был освобожден.[151] Даже если отряды стояли в Италии, командовал ими он. Регулярная армия стала правовой институцией. Император назначал также и офицеров. Это является самой весомой частью его полномочий. Государством правила армия. Однако, чем больше он это осознавал, тем больше стремился утвердиться в своей гражданской должности.

В правовом обосновании гражданской власти императора проявляется определенное колебание между консулатом и трибунатом. Первый не был постоянным. До 23 г. до н. э. Август все снова и снова позволял избирать себя консулом. Потом он сложил полномочия и находился в этой должности лишь временно.[152] [MH. I_40] Уже из-за своей коллегиальности она не соответствовала новой организации монархического принципа. Нельзя сказать, что Август заменил консулат на трибунат. Конечно, с упразднением консулата он ввел некоторые изменения в полномочия трибуна, так, скажем, счет лет. Это было важно, поскольку, если монарх не ведет счет своих лет, то он не монарх; раньше это осуществлялось через консулат. Однако относительное уважение, с которым относились друг к другу трибунат и консулат, можно легко определить по тому, как (когда Август еще ввел титул консула перед tribunicia potestas в своем поименовании) титул консула изменился уже при Тиберии, и высшая власть в Республике, каковой была tribunicia potestas, должна была с этим смириться. И это изменение очень хорошо выражает ценностные соотношения обоих полномочий для принципата.[153]

Трибунская власть теперь есть власть не деятельная, но препятствующая. Трибун является, говоря современным языком, официальным шефом оппозиции, которой предоставили это легальное выражение, чтобы таким образом предотвратить революционные процессы. В этом смысле эта должность стала бесполезной, поскольку о преобладающей власти должностных лиц уже не было речи. Большое значение должности для принцепса заключалось не собственно в этой должности, а в тех полномочиях, которыми она была облечена. Трибун мог призвать общину и сенат заниматься законотворчеством, спровоцировать сенатское постановление (senatus consultum), и принцепс не мог и не хотел лишиться этих прав; также полномочие, дающее право в случае необходимости вмешиваться, было очень важной компетенцией. Право вмешательства (ius intercessionis) — преобладающее положение императора над другими государственными служащими — получило в этом свое выражение.

Правда, мы исключительно редко узнаем о том, насколько законна (quo iure) была деятельность императора. Она должна была бы быть не политической. Как раз для посторонних принципат должен был быть крепко сплоченной массой, а не конгломератом [MH. I_41], состоящим из отдельных полномочий. Толпа не должна была строить догадок о том, каким законом руководствуется принцепс в своих отдельных действиях. Так, с трибунатом стали связываться также те полномочия, которые никогда не входили в его компетенцию. Трибунат есть чисто городской орган власти, но в lex regia было четко объяснено, что война и мир должны находиться в ведении императора;[154] и этому четко следовали на практике. Внешняя политика трибунов не касается. Самое большее, иногда сенату докладывали о делах внешней политики; в остальном она в соответствии со специальным законом целиком находится в руках императора.

Что касается его функции в сфере юрисдикции,[155] вполне возможно, что опорой ей служил трибунат; в любом случае за его рамки это не выходило; но в действительности судебная реформа должна восприниматься как существенно новый шаг. Старая система знает только отмену вынесенного приговора (Kassation) при помощи народного трибуна. Апелляция,[156] благодаря которой вышестоящая инстанция может заменить прежний приговор на другой, имеющий законную силу, прежней системе абсолютно не знакома. Апелляция в вышестоящую инстанцию, к консулам, сенату и, наконец, к императору является учреждением Августа, и ее можно обнаружить во всех видах судебных процессов, за исключением суда присяжных. Это было особенно важно для уголовных процессов, которые с возвращением смертной казни значительно ужесточились. Право казнить и миловать было в руках консулов, сената и императора. В титулярных полномочиях принцепса этому теперь нет никакого подтверждения. И то же самое относится ко многим практически осуществившимся полномочиям, на которых тут не стоит детально останавливаться.

[MH. I_42] Передачу власти императору в lex regia теперь завершают тем, что он может делать то, что ему кажется необходимым для блага государства. Эта дискретная власть по рассмотрении является потенциально неограниченной,[157] какой была власть и Суллы, и триумвиров, и мы можем привести тому отдельные примеры. Так, например, когда в 27 г. до н. э. при избрании должностных лиц слишком проявилось взяточничество, Август просто объявил выборы недействительными и собственной неограниченной властью назначил новых должностных лиц.[158] Однако это было все же лишь крайней мерой, которой пользовались неохотно и редко. Этого старались избегать и прибегали к ней лишь тогда, когда голос большинства в народе был за исключительные меры.

Правда, следует добавить, что легальные полномочия, объединенные в титуле принцепса, граничат с тоталитарностью. Главным образом к этой категории относится распространяющаяся на всю империю проконсульская власть, которая была бы абсолютно неслыханной в республиканскую эпоху в период мира и не была достигнута даже Помпеем, который располагал обширными полномочиями в борьбе с морскими разбойниками.[159]

Для императорской власти характерно то, что у нее нет названия.[160]Прежде всего еще титул проконсула мог стать таким, который соответствовал бы этой власти. Однако именно этого титула избегают императоры; только Траян воспользовался им, но тоже лишь тогда, когда находился в лагере, а не в городе.[161] Соответственно им пользовался Луций Вер, находившийся при войске, но не император Марк, который оставался в городе. Когда в третьем столетии императорская власть все больше и больше начинает [MH. I_43] опираться на армию, самым верным знаком этого является более частое употребление титула проконсула. Титул народный трибун (tribunus plebis) император тоже не мог носить, поскольку таковым не являлся. Он облечен более высокой властью, а именно tribunicia potestas.[162]Исполнение его обязанностей (Interassion) коллегой в народном собрании было невозможным, ибо он представлял всю власть.

Формально императорская власть была объединена в принципат, однако реально это было не так. Август называл себя просто princeps, но это не было титулом.[163] Очень показательно то, что это понятие не встречается в официальных фастах (за исключением Тиберия) и со временем оказывается абсолютно забытым. Тому тоже были свои причины. Поскольку если это понятие что и обозначало, то только глава римской общины (princeps civium Romanorum), и должно было как исключительно гражданская должность (в то время, когда основное влияние оказывала армия) все больше и больше выходить из употребления. И таким образом, в этом названии абсолютно невозможно усмотреть тот внушительный объем власти, которым в действительности обладал princeps. Это понятие содержит в себе слишком мало. Для власти Августа не существовало титулярного обозначения.

Место титула занимает видоизмененное имя собственное,[164] место единицы власти — власть одной личности. Родовое имя отпадает. Август звался собственно Гай Юлий Цезарь, однако встречается только под именем Г. Цезарь. То же самое относится к Марку Випсанию Агриппе, который, став соправителем, никогда не называется полным именем, а все еще зовется Марком Агриппой. Он был именно коллега (collega), пусть даже и младший (minor). У властителя отсутствовала отличительная черта гражданина — родовое имя. Новым является прозвище Augustus, которое Октавиан [MH. I_44] получил 3 дня спустя после возврата ему полномочий триумвирата.[165] Это — сакральное обозначение, оно содержит признание божественности названной так личности. Так это воспринимал Август. Вообще его положение в отношении сакральной системы было особенным. Само по себе положение принцепса не было культовым, но твердым представлениям римского образа мыслей было то, что государственный пост и жреческий сан (honores и sacerdotia) должны идти рука об руку, что, следовательно, высшие гражданская и сакральная власти должны объединяться и находиться в одних руках. И здесь Август следовал примеру Цезаря, который уже понтификат использовал как первую ступень власти. Этой должности Август все-таки не мог лишить Лепида, поскольку высший жреческий сан слагался только в случае смерти. Только после смерти Лепида (12 г. до н.э.) Август велел сделать себя верховным понтификом (summus pontifex),[166] хотя еще раньше стал членом почти всех жреческих корпораций. Таким образом, все, что касалось культовых почестей, объединилось в нем, и ошибочно было бы полагать, что титул Divi filius был навязан ему против его воли или что почитание его как божества во всей Империи происходило без его воли и ведома. Очень даже возможно, что он действительно совершенно серьезно полагал, что является богом, — мысль, кажущаяся нам безумной. Видимо, этим дополнительно объясняется его фаталистическая вера в свою звезду.[167]

Имя Augustus является именем собственным, но начиная с Тиберия встречается только у правящих [MH. I_45] властителей.[168] Это — второе возвеличенное приложение к imperator и означает оно, что это священное положение связано и останется связанным с положением императора. Это имя никогда не носил императорский соправитель. В дальнейшем его носили императорские жены, все без исключения;[169] имя Augustus просто выражает «милостью божией».

То, что для счета времени правления служила tribunicia potestas, уже было упомянуто. Избрали своеобразный путь, чтобы посредством этой должности карать за преступления против величества.[170] Вероятно, правитель испытывал необходимость в специфическом разграничении преступлений против его персоны и преступлений против других граждан. Однако такое положение не может возникнуть в два счета. Тут оказало помощь культовое положение народного трибуна. В течение уже 500 лет считалось самым тяжким преступлением оскорбление трибуна, и очень возможно, что именно эта должность, которая как раз являет аналогию привилегированному положению государственной персоны, навела Августа на мысль принять трибунициат.[171]

Что касается внешних знаков отличий^172 звания, то в этом случае хорошую службу могла сослужить воинская должность. Август имел право носить одеяние должностного лица, но в нем не было ничего отличительного. Так что он как единственный полководец потребовал плащ полководца, paludamentum. Другие командующие хотя и были наделены воинскими полномочиями, но не были полководцами. Правда, военный плащ (paludamentum) одевался только в случае посещения провинций, а не при нахождении в черте города. По-другому обстояли дела с лавровым венком. Ношение его было правом триумфаторов, но на празднествах его носили также и другие мужи, уже праздновавшие триумф. Цезарь наделил себя правом [MH. I_46] постоянного его ношения, и в этом Август последовал его примеру. Он стал отличительным знаком в одеянии императора, и позднее частным лицам было запрещено его ношение.

Август как полководец носил также меч, он стал знаком отличия принцепса, правда, не в Риме. Изображение императора на монетах также идет от должности полководца. Это было многозначительным новшеством. Уже в поздний период Республики такие военачальники, как Брут и Кассий, истребовали для себя право чеканить монеты и снабжать их своими изображениями. На монетах проконсула Африки (poconsul Africae) чеканены изображения голов принцепса и проконсула, который одновременно же был императором.[173] Они относятся к тому времени, когда император обращал внимание на равенство положения своего и сената. К праву чеканки монет как таковому это никак не общины (Kommunen), все коммуны, сенат и т. д. сначала спокойно могли продолжать чеканить монеты.[174]

в) Институции

К сожалению, мы зачастую находимся во власти представления, что взаимодействие наших конституционных властей соответствует взаимоотношениям принцепса и сената.[175] Сенат является (иначе, чем наши ландтаги) не представительным органом, а органом управления. Его положение вследствие этого слабеет, так что управление разделяется.

Как составлялся сенат? В общем и целом так же, как во времена Республики. Август снова по большей части восстановил власть сената, вернувшись к прежнему правлению. Как хотел использовать сенат Цезарь, мы сказать не можем; возможно, он предполагал его совсем задавить, когда притязал на право самолично назначать сенаторов. Тем самым он стремительно уменьшил власть сената [MH. I_47]. Август очистил сенат от грязных элементов.[176]Сначала нужно было избавиться от неподобающих, экономически несостоятельных лиц. Он сделал это абсолютно решительно, будучи обличен переданной ему цензорской властью. Это происходило не без личного риска.

Август не притязал на право назначать сенаторов. Сенат не назначает императора, император не назначает сенатора. Право вступления в сенат предоставлялось через квестуру, т. е. было в ведении народного собрания. Вступление было пожизненным и стало таковым по всем правилам после упразднения цензуры.[177] Так что и в этом отношении можно говорить о народном избрании, однако кандидатами на должность квестора всегда были знатные юноши. De jure должность сенатора была выборной, a de facto — передавалась по наследству. Было абсолютно неестественно, если мужчина, происходивший из сенаторского сословия, не вступал в сенат. Эту тенденцию наследственности усилил Август, перенеся сенаторское звание «светлейший муж» (clarissimus vir) на свою жену (clarissima femina) и на своего ребенка (clarissimus puer).

Народное собрание не имело абсолютно никакого значения и вскоре его функции были перенесены Тиберием в сенат (см. выше). Так сенат выбирал сам себя. И в этом случае Тиберий был последователен в своих поступках. Сместить сенатора император не мог, не считая названных исключений. Обычно он не притязал на цензорские права. Влияние на назначения он имел благодаря рекомендации (commendatio), правда, на практике это влияние было смягчено. Например, было абсолютно неестественно, если должность квестора занимал старый человек. [MH. I_48] Император не мог ввести в сенат старого человека, не лишив его прежних степеней; это право освобождения от степени опять же было у сената. Поэтому Меценат не был в сенате (Тас. ann., III, 30]).

Сенат составляла благополучная аристократия, которая в то время была еще в полном блеске и наслаждалась своими колоссальными возможностями. Только при Клавдии и Нероне эти старые республиканские семьи прекращают свое существование. При Августе сенат насчитывал 600 человек в противоположность 1000 человек при Цезаре.[178]

Компетенцией сената является участие в управлении. Очень неумело организованное делопроизводство^179 и большое число сенаторов делали невозможными слушания дел. Император советовался с некоторыми доверенными лицами из сената. Дебаты в полном составе (in pleno) были невозможны, была только перекличка по списку. В основном сенату предлагались уже готовые дела.

Республиканское центральное управление было организовано так, что на родине, в Италии, оно никак не ощущалось.[180] Каждая община обладала собственной юрисдикцией, собственной полицией и собственным военным управлением. Собственно, все маленькие города были теми же государствами, лишенными лишь некоторых прав. В императорскую эпоху принцепс заботился о дорогах. Однако оставалось в силе правило, что, если была необходимость во вмешательстве свыше, высшей инстанцией является сенат, например, в случае раздоров между городами, при распределении привилегий и т. д. Если где-нибудь должна была организоваться корпорация, то она получала разрешение от сената.

Основным делом было управление провинциями. Оттуда поступали налоги. Италия платила крайне мало, а также поставляла мало рекрутов. Войска стояли в провинции. В 27 г. до н. э. [MH. I_49] провинции были поделены между императором и сенатом.[181] Одними пожизненно управлял император, другими — сенат. Наместники сенаторских провинций не назначались ни императором, ни сенатом. Скорее, эта должность каждый год разыгрывалась между претендентами, бывшими преторами и консулами, путем жеребьевки.

Было сказано, что император взял на себя военную imperium. Это только наполовину правда. Это утверждение изначально является неправильным, поскольку тогда Август хотел поделить и военную власть. Солдаты должны были быть императорскими, командование — нет. Изначально сенаторские провинции тоже были военными. Армии стояли у Рейна, Дуная и Евфрата, в Африке, Египте и Сирии. Придунайскими областями, а также и Африкой (Карфагеном) пока управлял сенат. Там стояли императорские легионы под командованием проконсулов. В Испании армия на севере (Tarraconensis) была под командованием императора, Baetica (Бетика) и позднее Лузитания управляются сенатом (последнее спорно). Перевес на стороне военной власти императора, но и сенат ни в коем случае не остался ни с чем. Правда, положение дел изменилось. Illyricum отошел к императору, то же касается Испании. При Тиберии у сената солдаты были только в Африке.

Диархия проявляется также и в других областях. Мы имеем две главные имперские казны: aerarium populi Romani (государственная казна римских граждан) и fiscus (денежный ящик) цезарей.[182] Aerarium — древней, сюда стекались старые налоги, доходы сенаторских провинций. Теперь наряду с ней существует fiscus, являющийся личной собственностью императора; однако между частной собственностью и собственностью короны практически не делалось различия. [MH. I_50] Следует принимать во внимание то положение, что, несмотря на то что принцепс забирал себе часть дохода, его часть в расходах (войско и т. д.) была больше, и высказывание о том, что Август израсходовал многие миллионы своего состояния, является абсолютно верным.

Сократились доходы и расходы эрария (aerarium populi Romani), поскольку дороги, войско и зерно (annona) оплачивались императором. В конце правления Августа государственная казна оплачивала только увеселения и жалования чиновников (salarium). Это была очень малая сумма, и после ее выплаты оставался значительный остаток, который затем решением сената передавался императору. Император не мог сам пользоваться кассой. Вопиющие беспорядки в управлении государственной казной были устранены. Из рук квесторов контроль над ней был передан сенаторской комиссии. Поскольку это повлекло за собой еще более злостные злоупотребления, контроль был передан преторам — более зрелым мужам.

Помимо этого была основана касса ветеранов. После своего долгого срока службы, от 20 до 25 лет, ветеран мог востребовать praemia veteranorum. Это было недешево. Для этого и была создана aerarium militare (государственная казна военных). Уже само ее название говорило о том, что она была частью государственной казны. Однако Август не передал ее сенату (главным казначеям (praetores aerarii)[183]), а взял управление ею в свои руки. Это и был тот принцип, которым оно должно было руководствоваться. Она все больше подпадала под власть императора.

Fiscus Caesaris не является государственной казной, а есть частная собственность императора, конечно, в самом широком смысле. Подати из императорских провинций и часть дохода не от императорских, а сенаторских провинций стекались в эту [MH. I_51] казну и первоначально не являлись государственной собственностью. Следует вспомнить о военачальниках времен Республики. Все, что называлось трофеем, было собственностью военачальника, однако он должен был распорядиться этим на благо государства. Делал он это по своему усмотрению. Император был верховным военачальником Республики. Возможно, передача провинций императору воспринималась как передача земли. Господствовало частноправовое представление, что populus Romanus действительно владел всеми этими провинциями, и это распространилось на императора. Однако, например, с ипотекой римское право, конечно же, не знакомо; оно знает только fiducia.[*] И вследствие такой fiducia император получил земельную собственность в свое распоряжение сроком на 10 лет. Поэтому он стал собственником провинций. В отношении Египта все и так ясно; там император был ео ipso (естественным образом) преемником фараонов, которые, конечно, были владельцами всех земель.[184]

Но не только доходы перешли к императору, а также и расходы, прежде всего расходы на содержание войск, позднее — на annona. Оба они повлекли за собой увеличившиеся расходы. Как распределялись доходы от налогов, непонятно. Определенно, что везде, в том числе и в сенаторских провинциях, налогообложением руководил император. Это было следствием злостных злоупотреблений проконсулов.[185] Их место заняли procurators Augusti (сборщики налогов). Однако как регулировалось дальнейшее распределение, нам неизвестно.

Исключительно важным пунктом при описании эпохи правления римских императоров является монетное дело.[186] Здесь тоже проявляется развитие основного ее закона. С 27 г. до н. э. император и сенат в абсолютно равной степени располагали правом чеканки, правда, лишь формально. Император чеканил монеты в массовом порядке; сенат был более экономен. [MH. I_52] В 15 г. до н. э. произошло изменение. Мелкая монета снова была введена в обращение, она была уничтожена олигархией. Денарий использовался очень широко, половина денария — уже намного реже; а мелкие деньги и вовсе были редкостью. И этот большой недостаток Август устранил. Теперь часто чеканились мелкие монеты достоинством до квадранта (по восходящей). Император чеканит золотые и серебряные монеты, медные монеты остались сенату.[187] Это стабилизировало фактические монетные соотношения. Это было очень важно в формальном отношении, в материальном смысле это едва ли было убытком. Сенат был обязан чеканить необходимое количество медных денег и с этого времени регулярно это выполнял. При чеканке золотых и серебряных монет не нужно было извлекать какую-то выгоду, она и не была извлечена; чеканка не была источником дохода. Мелкая монета, напротив, стала разменной монетой, и из этого была извлечена существенная выгода. Прибыль от этого стекалась в aerarium.

Чеканка медных монет таила в себе опасность. Можно было выплачивать любую сумму долга золотом, серебром или медью (разменной монетой), это было формальным римским законом. Если бы чеканка медных монет находилась в руках императора, это могло бы нанести вред. Новое положение было если и не усилением власти сената, то все-таки ограничением власти императора. И такое положение вещей способствовало стабильности текущего периода, которая была подорвана только в третьем столетии из-за биметаллизма. Этот момент является блистательным в правление Августа.

В отношении республиканских должностных лиц все осталось по-прежнему. Однако император не обходился без большого количества служащих. Правда, в собственных помощниках, в том смысле, в каком они существовали в эпоху Республики, принцепс и не нуждался. Пример тому — судьба квестуры. Она ограничивала полномочия республиканского военачальника. Квестор сам отдавал распоряжения, но [MH. I_53] потом был ответственен за них перед сенатом. Так что любое противозаконное распоряжение военачальника становилось явным. Так было в сенаторских провинциях, но это не уживалось с должностью imperator’a и тут же было упразднено. В распоряжении императора хоть и были квесторы, но они не имели никакого отношения к провинциям;[188] там имели силу только представители императора. В Риме квесторы были задействованы в гражданском управлении; император не был обязан заниматься расчетами и мог обойтись без подчиненных служащих, в обязанности которых входили бы составления подобных отчетов.

Служащими императора были в основном офицеры. Все легионы, конечно, находились под его командованием; каждый легион получил своего командующего в лице командира легиона (legatus legionis) вместо согласованных шести. Командующие легионами одновременно управляли провинциями, в которых стояли легионы. Вместе с тем взимание налогов требовало большого количества служащих. Самым чувствительным в ограничении императорской власти было распределение должностей. При выборе кандидатур император должен был обращать внимание на определенную сословную принадлежность. Он имел право использовать только людей благородного происхождения, только джентльменов. Этот основной закон действует до конца столетия, и когда он исчезает, с ним исчезает и монархия. Косвенное совместное правление сенаторского и всаднического сословий — очень важный момент. 600 сенаторов и 5000 всадников образовывали прочное единство, из которого Август должен был избирать своих высших должностных лиц, и этого всегда строго придерживались.[189]

[MH. I_54] Нам сложно разобраться в этой системе; усилиями одного человека тут многого не добиться. Как организовывалась деятельность подчиненных служащих?[190] В общем и целом работа подчиненных лиц ускользает от нашего взгляда, руководитель, само собой, выходит на передний план. Однако работа мелких служащих была намного напряженнее, чем сегодня. Ими были вольноотпущенники и даже рабы. Таким образом, должность министра финансов отсутствовала, его обязанности исполнял безупречный полусвободный человек (a rationibus (счетовод)). При этом была строжайшая дисциплина. Абсолютно не исключено, что эти рабы были важными людьми. Зачастую мы сталкиваемся с тем, что они жили в большой роскоши и имели много подчиненных рабов,[191] но сами они не были гражданами и не отвечали перед гражданами, а были подотчетны только своему господину.

Собственно, это должно было бы привести к абсолютнейшей монархии, даже к доминату. То, что этого не произошло, объясняется военными отношениями. Офицерские должности оставались за римскими гражданами (cives Romani), конечно, за всадниками и сенаторами, рабы и вольноотпущенные (servi и liberti) строго исключались. Тем самым войско в первую очередь сохраняло свой особый аристократических характер. При Цезаре и в этом смысле все обстояло иначе: его египетские легионы находились под командованием вольноотпущенников.

Было введено правило, по которому legatus legionis должен иметь звание сенатора командир несенаторского звания вместо легата (pro legato), и абсолютно справедливо то же самое для вышестоящих командующих, для наместников провинций, где стояли войска, — таких как Галлия. Это правило сохранялось и при разделении провинций. Верховное командование провинций было связано с высшим разрядом командного состава сената (консуляры), командование полком — с прежней должностью претора. Это было очень существенным ограничением, [MH. I_55] из-за этого выбирать можно было только из небольшого числа людей. Стоит отметить, что в дальнейшем срок консулата был сокращен на полгода и тем самым число кандидатов было удвоено: с 2 оно возросло до 4.[192] В распоряжении Августа находилось от 50 до 60 лиц консулярного ранга. И напротив, вместо 40 преторов Цезаря он ежегодно велел избирать только 20. Это очень важно для возрастающего значения сената.

Однако к сенату тоже относились с недоверием. В некоторых должностях сенаторам было отказано. Главным образом это относится ко всем военным должностям в Италии и Египте. Египет был доменом императора. Ни один сенатор не мог вступить в него без разрешения императора. Об этом свидетельствует жалоба Германика.[193] То же самое — в отношении Италии и альпийских провинций; здесь ни один сенатор не носил офицерскую шпагу.

В то время как раньше набор рекрутов из неримлян не был принят, теперь другие народы очень интенсивно привлекались к службе в когортах. Но ими командовали не сенаторы. Должность военного трибуна (tribunum militum) в легионах чаще отдавалась всадникам и реже — сенаторам.

Оставшиеся управленческие позиции занимались не простыми гражданами, а людьми, принадлежавшими к всадническому сословию.[194] Римский всадник на государственном посту (eques Romanus equo publico) должен был иметь 400 тысяч^195 сестерциев, т. е. 100 тысяч денариев. В дополнение к этому требовалось хорошее происхождение. Вольноотпущенники не могли занимать всаднический пост, это касается и сенаторов, и теперь это очень строго проводилось в жизнь. Сенаторский сын выходил из всаднического союза и становился clarissimus prier, однако, нуждался в императорском назначении и для этого опять же в упомянутых аттестациях. Всадническое сословие являлось вторым аристократическим сословием, противопоставленным [MH. I_56] сенаторскому. Число всадников было от 5 до 6 тысяч, т. е. их было в 10 раз больше, чем сенаторов. Эти цифры не являются стабильными; ограничений не было, император мог производить в звание столько людей, сколько хотел. Эта категория представляет цвет высшего офицерского состава. Всадник не мог стать обыкновенным гражданином, иначе он должен был сложить свои полномочия, т. е. вернуть коня. Август строго этого придерживался. В руках всадников было также командование гвардией и флотом. Офицеры часто следили за сбором налогов всадническими прокураторами, в этом деле часто была необходима помощь военных. Если наместник был болен, его замещал прокуратор; это предполагает военные полномочия. Позднее префект снабжения (praefectus annona) тоже был всадником.

Служебная деятельность наместника, собственно, не должна была включать в себя никаких финансовых полномочий. Август снова это восстановил при помощи строгого контроля. Такое чудовищное разграбление провинций, как во времена Республики, больше не допускалось. Правосудие в этом отношении было очень строгим. Денежное обеспечение служило тому, чтобы никто не испытывал финансовых затруднений в связи с занимаемой должностью. Должностные лица сенаторского ранга оставались на посту только один год и не имели возможности откровенно обогатиться. Всадникам, правда, выплачивалось очень большое жалование, и они часто годами оставались на своих постах. Они могли стать богатыми, становились таковыми и являлись претендентами на места в сенате, в который вступали делавшие карьеру мужчины. Соправление отдельных сенаторов и всадников имеет, возможно, большее значение, чем формальное участие всего сената в управлении государством.

В войске^196 обращали внимание на национальную принадлежность. Служба в легионах иностранцам была строго запрещена. Первым условием для службы в легионах было римское гражданство. Военная служба была всеобщей обязанностью подданных.[197] Отряды из римских граждан — речь идет о легионах по 5—6 тысяч человек в составе каждого — имели существенные преимущества; подразделения, [MH. I_57] состоящие из неграждан, самое большее по одной тысячи человек в каждом, были ниже по рангу.

От собственного разоружения войска и возврата его в нормальное состояние целиком отказались уже во времена Республики. Одна война в Испании делала это невозможным. То, что ввел Август, было не регулярным войском, а регулярной службой. До него, возможно, не было собственно профессиональных солдат. Хотя и существовали крупные войсковые подразделения, постоянной службы не было. Не было такой должности. Во время гражданских войн происходила стремительная и быстрая мобилизация, армии вырастали как из-под земли. Это исчезло в императорскую эпоху. Наступали мучительные раздумья, когда были необходимы дополнительные отряды. В таких случаях охотнее легионы перебрасывали из одной страны в другую, конскрипцией делу уже было не помочь.

В военной администрации следует различать два периода: период после 27 г. до н. э. и период после 6 г.н. э. Первые учреждения находились под давлением гражданской войны и необходимости в спокойствии. Отсюда произошла непреходящая ошибка в военной организации. Из-за двадцатилетнего срока службы^198 от этой обязанности была, конечно, освобождена большая масса народа; однако тем самым был утрачен резерв из служивших, но еще годных для службы резервистов. Имелось хорошее войско из профессиональных солдат, но за ним уже ничего не стояло.

Потом отказались от того правила, по которому служить могли только граждане.[199] Что раньше позволялось италийцам, теперь могли использовать все жители Империи [MH. I_58]. Так были созданы те самые когорты и алы (cohortes и alae) (где-то по 500 человек) как вспомогательные отряды легионов (auxiliaria legionum). Они были приданы легионам, которые состояли из граждан. Служба тоже стала более напряженной. Это крылось уже в долгом сроке службы; тем более что вступление неопытных солдат было затруднено. Была также проведена реформа в целиком разрушенной коннице. Август снова воспринимал легион как смешанный корпус. Несмотря на малое количество конников (120 в легионе), это все-таки было прогрессом по сравнению с нумидийскими и германскими наемными всадниками последней Республики. Здесь в качестве помощи появляются alae и auxiliaria. Точное соотношение между гражданами и негражданами нам неизвестно.

В 27 г. до н. э. Август установил определенное количество легионов — 18. Поскольку отряды никогда не были в полном численном составе, то общая их численность составляла примерно 100 000 человек. Численность вспомогательных отрядов не определена, однако ее оценивают примерно в то же число, что и легионы, возможно, несколько ниже, чтобы негражданская часть не преобладала. Эта цифра в 200 000 человек абсолютно не была достаточной для обширной Империи с ее неспокойными соседями и подчиненными народами, главным образом в Испании. Это выяснилось в ходе Германской войны. В 6 г. н. э. было сформировано сразу 8 новых легионов, и эти 25 легионов^200 с удивительным постоянством просуществовали до управления Диоклетиана.[201] Возможно, Август умело использовал на том взволнованном заседании сената ужасы далматского восстания, чтобы ускорить организацию армии. Остается удивляться, почему такое государство, как римское, не могло справиться с большим военным бюджетом. Частично это объясняется тем, что римский гражданин ни в коем случае не облагался налогом. [MH. I_59] Однако, так оно и есть, это были в основном финансовые мотивы, которые препятствовали организации войска.

В целом Август воспринял боевой порядок (ordre de bataille) Цезаря. Она основывается на защите границ и опасных пунктов внутри страны при помощи постоянных гарнизонов. Войско — это сумма гарнизонов крепостей; что было вопиющей ошибкой. Для защиты одной границы нужно было тут же оголить другую сторону. Этого требовали именно политические соображения. Цезарь избежал этой ошибки благодаря тому, что собрал полевую армию, изначально — для Парфянской войны. Возможно, что потом армия должна была быть распущена, но это абсолютно неправдоподобно. Август укрепил оборону на Евфрате, Дунае и Рейне или Эльбе.

Огромная дыра зияла между Сирией и Дунаем. Малая Азия была не укреплена. Очевидно, и тут свою роль сыграла чрезмерная экономия. Цезарь создал вифинско-понтийскую армию. Август ее расформировал и искал замену в государствах-клиентелах. Кроме того, в Сирии располагались необходимые военные формирования, от них абсолютно невозможно было отказаться. Существовали две большие квартиры: на севере и востоке Испании. В 27 г. до н. э. началась Астуро-Кантабрийская война.[202] И поэтому сенатская провинция была хорошо вооружена, возможно, даже чересчур.

Провинцию Africa нужно было защищать от диких народов. Также и Александрия постоянно держалась в узде при помощи одного крупного гарнизона.[203] Для императора было также важно держать здесь что-то вроде домашней армии не под сенаторским командованием. Расстановка сил изменилась, но в целом рейнская армия располагала 8 легионами, дунайская — 6, евфратская — 4.[204] Армии [MH. I_60] соперничали, например в год правления четырех императоров в 68—69 г. н. э. Это была борьба армий между собой за принципат.

В Италии встречаются два различия между Цезарем и Августом. Цезарь из политических соображений оставил военное командование в Цизальпийской области (Северная Италия), правда, всего один легион, который, однако, одновременно прикрывал северную границу. Префект легиона был хозяином Италии. Август устранил это полностью. Но как теперь можно было защитить границу? Сначала римляне осмелились войти в Альпы и усмирили народы на обоих склонах. Это была Рето-Винделикийская война (15 г. до н. э.).[205] Бавария, Тироль и восточная Швейцария были основательно прибраны к рукам. Вплоть до отдельных альпийских долин, которыми не^206 так легко было завладеть, везде воцарилось спокойствие: это большая заслуга Августа. Северная Италия была защищена.

Организация главного командования легиона в Баварии была политически неосуществима. Прокуратор Ретии получил в распоряжение только вспомогательные отряды (auxilia), которые не имели такого веса, как легионы. Норик (Noricum) предположительно сначала был устроен как государство-клиентела. У его царей не было даже вспомогательных отрядов, а лишь призванные в страну солдаты, так что они не представляли собой опасности. Валлис, который мог стать угрозой для Италии, был отдан в подчинение Тиролю (Ретии). В Коттийских Альпах с главным городом Сузы наравне с преторами правил местный князёк. Савойя отошла к Нарбонской Галлии. Здесь не было командования офицеров высокого ранга. Главное командование с одной стороны на Боденском озере, с другой — на Драу было направлено на усмирение германцев и иллирийцев.

Теперь собственно об Италии! Цезарь без поддержки отрядов играл здесь роль военного правителя и заплатил за эту глупость собственной жизнью. Еще раз [MH. I_61] такого не должно было произойти. Переброска легионов в Рим была невозможна. Но гвардия^207 была сюда переведена, главной ее квартирой был praetorium (qui in praetorio militant (те, кто служит в преторианской гвардии)). Эта гвардия была создана после сражения при Филиппах (42 г. до н. э.). Раньше гвардии, состоявшие из 500 человек, не играли никакой роли; теперь они были силой.[208] Август создал 9 когорт с удвоенным личным составом (9000 человек без вспомогательных отрядов; это было естественно), т. е. почти что легион.[209]

Гвардия воспринималась не как замкнутое единство, она находилась под командованием двух тесно сотрудничавших префектов претория (praefecti praetorio). Строгий корпоративный дух хотели подавить в зародыше. Это тоже противоположность политике Цезаря. Прежняя филиппийская гвардия состояла из старых заслуженных людей. Август от этого отказался. Он взял молодых, добровольно вступавших в гвардию людей из старинных латинских областей. Это способствовало благосклонности к ней латинского населения.

Это следует из того, что преторианцы были по сути дела римским гарнизоном. De jure Рим был главной квартирой императора и гарнизон должен был сопровождать его, когда тот покидал Рим. Фактически же этого не происходило. Во многих своих поездках Август не обременял себя полным обозом. Уже только Домициан и последующие императоры брали с собой в походы преторианцев. Август на внутригородскую римскую службу привлек только 1000 человек. Другие отряды располагались не в Риме, а вокруг него. Только при Тиберии они были введены в ранг преторианского лагеря (castra praetoria), закрепленный за столицей.[210] Август и тут положил лишь начало необходимым переменам. 10,11 и 12-я когорты были обозначены как cohortes urbanae, и тем самым число преторианцев de facto было доведено до 12 000 человек. Они и во время войны всегда оставались в городе.

[MH. I_62] Наряду с преторианцами в Риме существовал отряд пожарных (vigiles). Он был создан Августом в более позднее время. Система пожаротушения пришла в страшный упадок. Где-то в других городах существовали добровольные военизированные пожарные службы (collegia fabrum sive centonariorum. В столице, вероятно, такие муниципальные свободы существовать не могли. Август пытался поручить руководство этими службами магистратам, они оказались несостоятельными. Даже пожарная команда под энергичным руководством двух сменяющихся ежегодно командиров не могла ни с чем справиться. В 6 г. н. э. Август сформировал пожарный корпус из 8 000 человек (7 когорт).[211] Они были поделены на 7 лагерей и распределены в 14 регионах, подчинялись они префекту ночной стражи (praefectus vigilum), который происходил, как и все важные люди, из всаднического сословия. Это не было просто административной мерой. Против этого свидетельствуют численность людей и год создания, поскольку одновременно произошла армейская реорганизация. Столичный гарнизон тем самым был увеличен вдвое. Служба в пожарном корпусе всегда была второстепенной в отличие от солдатской, и поэтому набирать vigiles можно было только из низших слоев общества. Ими были вольноотпущенники и граждане из низших слоев, но никогда — рабы.

Начальником cohortes urbanae является не городской комендант, а император; орган управления был утвержден Августом по образцу прежнего учреждения — городской префектуры (praefectura urbis). Она, вероятно, существовала уже при Ромуле.[212] Когда император как верховный магистрат находился в отъезде, назначался городской префект. Постоянной эта должность стала только при Тиберии. Длительное отсутствие императора способствовало этому.

[MH. I_63] Одним из полезнейших деяний Августа было создание флота. Со времен Пирровой войны такового уже не существовало.[213] Это сильно контрастировало с существовавшей олигархией. Нападения врага на море можно было не бояться, но была необходимость в морской полиции. Для этого было достаточно небольших галер. Во всех провинциях, где это было необходимо, были созданы специальные флотилии, например на Ниле, Рейне и Дунае. Они, правда, не были очень сильными, но поддерживали сухопутное войско. Помимо этого существовали еще два главных флота для Италии — в Равенне и Мизене.[214] Они как раз и были созданы Августом, так как образовались во время войны против Секста Помпея. Здесь мы сталкиваемся с необычной организацией флота. Италийский флот состоял из рабов и вольноотпущенников, т.е. считалось, что он принадлежит к императорскому домовому хозяйству. Это — своеобразное отклонение от принципа городского военного сословия.

Другое исключение составляет конная стража из германцев, специализированная личная охрана, которой одновременно позволяли пользоваться и женщинам из семьи императора. Эти германцы, возможно, стояли еще выше, чем преторианцы, фактически они были солдатами, юридически — рабами. И в этом случае обращали внимание на то, чтобы выбирать германцев из племен, проживающих в пределах имперских границ. И это свидетельствует о том, что Август снова не оставил без внимания прецеденты Цезаря. У Цезаря была личная охрана, состоящая из испанцев. И тем не менее всегда царило недоверие по отношению к италикам. Позднее флот присоединился к армии и не был больше институцией императорского дома, так же как и германцы (воины отборной конницы (equites singularis)). Оба корпуса состояли уже не из рабов. Но это произошло только в правление Клавдия.[215]

Флоты вскоре навели полный порядок на море. За исключением отдельных периодов третьего столетия,[216] море было целиком свободно от морских разбойников. [MH. I_64] В то же время флот как гарнизон служил защите Италии: один — на севере, другой — на юге. У обоих флотов были дополнительные места дислокации (Unterhauptquartiere) в Риме. Там были лагеря Мизенский и Равеннский (castra Misenatium и Ravennatium). Благодаря этому был усилен гарнизон. Его численность можно оценить в один легион. В общем и целом гарнизон Италии, вероятно, насчитывал 40 000 человек. Если мы теперь примем во внимание эти мероприятия, то станет очевидным, что принцип освобождения столицы от военных формирований был забыт. Также и в других крупных городах, таких как Лион и Карфаген, возникли cohortes urbanae. В Египте постоянно стоял один легион (в Александрии). Количество отрядов было крайне незначительным, однако нужно было также создать муниципальный орган охраны общественного порядка. Каждый бургомистр в случае необходимости располагал полномочиями tribunus militum, и можно допустить, что в таких неспокойных областях, как Испания, этими полномочиями пользовались.[217]

Административные реформы Августа и в военной сфере по политическим соображениям тоже были смягчены. Если армия имеет в своем распоряжении гвардию, это может быть вредным или полезным. В данном случае это было крайне вредным, поскольку гвардии во всем отдавалось предпочтение, особенно касаемо продвижения по службе. Легионеру, отслужившему 20 лет, была положена ветеранская премия (praemia veteranorum), гвардеец должен был отслужить всего 16 лет и потом с 36-летнего возраста мог продолжать службу в качестве привилегированного (avantageux). Для этого был создан привилегированный корпус для солдат сверхсрочной службы (evocati), из которых выходили унтер-офицеры легионов. Это было очень значительной привилегией и возбуждало жгучую зависть.

В то время как пограничные легионы постоянно находились в сражениях, [MH. I_65] преторианцы почти никогда не сталкивались с врагом. Гвардеец был солдатом мира и парадов. Так, гвардия стала «инкубатором» для революций. Видимо, было бы лучше, если бы ввели очередность службы внутри легионов. Однако для этого народные и республиканские предубеждения были слишком сильны. И то, что Август их не сломал, было вопиющей ошибкой. Его реформы во многом свидетельствуют о том, что он был слабохарактерным человеком.

В остальном положение вещей в Италии являет многочисленные изменения к лучшему. Государство становится лучше функционирующей машиной. Собственно городское управление, и прежде всего строительство, находились в совершенно разрушенном состоянии. Виной тому было то, что цензура существовала только на бумаге. Август не мог ее воскресить; предположительно, такое положение вещей не было ему неприятно. Эдилы и цензоры не делали того, что было необходимо городу с мировым господством. При цензуре не использовался принцип ежегодных выплат. Строительство велось всегда только за счет сбережений, и смета всегда составлялась на 5 лет. Но цензура была уничтожена. Август действовал двумя путями. Во-первых, с помощью цензуры должны были увеличиваться податные обложения Империи, во-вторых — она способствовала строительству. Первое Август взял в свои руки. Политически это было неправильно. Строительству он оказывал поддержку из собственных средств. Результатом его заботы является не только форум Августа с храмом Марса (forum Augusti с templum Martis),[218] намного более важной была реставрация общественных построек. Сегодняшний внушительный облик Рима является делом рук императоров, в особенности Веспасиана, Траяна и Адриана. Август восстановил 82 храма.[219] Это делалось без всякого правооснования. Наряду с этой деятельностью он возобновил работу административных органов по надзору за строительством, [MH. I_66] и не только в отношении Рима, но и всей Италии, хотя это, собственно, находилось вне сферы его деятельности.

Большие дороги^220 были необходимы для управления страной, это было важной идеей времен Республики. По большим дорогам происходило завоевание страны, и Республика никогда не пыталась переложить груз строительства дорог на муниципии. Страна больших дорог есть земля, находящаяся в общей собственности римского народа (solum publicum populi Romani). Консулы сами осуществляли надзор (до сегодняшнего дня сохранилась консульская дорога (via consularis)). Все это пребывало в страшном упадке, и Август должен был помочь. Фламиниевой дорогой занялся он сам, остальные большие дороги восстанавливали другие.[221] Наряду с этим возник орган управления, ответственный за содержание дорог в исправности. При этом Август отошел от принципа централизации; она была невозможна. Был назначен целый ряд специальных служащих. Строительство проселочных дорог носило политическую окраску, эта настоящая военная деятельность. Однако это не касалось собственно imperator’a; здесь он вмешался в сферу власти сената, и это объясняет форму организации. Служащие (curatores) назначались Августом. Всеми они были сенаторами, которых Август сначала хотел избирать через сенат. От шести до восьми больших военных трактов с 20 г. до н. э. получили своих особых curatores.

Несколько позднее в руки сенаторской комиссии, состоявшей из пяти человек, было передано ведение водопроводом.[222] Во главе ее стоял смотритель водопроводов (curator aquarum). Подобным же образом для общественных работ (opera publica) Август назначил нескольких служащих (curatores operum publicorum). В их обязанности не входила постройка новых каменных зданий, они должны были лишь отреставрировать уже существующие. [MH. I_67] Тиберий сразу после смерти Августа вменил им в обязанность также исправление русла Тибра, которым занимались смотрители берега и русла (curatores ripae et alvei).[223]

Сложной задачей было обеспечение Рима.[224] И тут Август был вынужден взять выполнение этой задачи на себя, не располагая никаким арсеналом средств. Раздача зерна была проклятием, которого он не мог избежать. Это было роковой ошибкой уже Республики: приучить столичный plebs к дешевому зерну. Зерно продавалось правительством по италийской себестоимости или вовсе даже раздаривалось, и это означало систематическое разорение италийских земледельцев. Август очень хорошо осознавал вред от этого. Он хотел упразднить пожертвования (frumentationes publicae); однако за этим тут же последовало бы мгновенное вступление на трон претендента на власть. Зачастую нельзя так просто избавиться от большой несправедливости. Многие италики принялись за овощеводство и виноградарство, большая часть крестьянских хозяйств пришла в упадок. Для обеспечения зерном был необходим хороший орган управления. Республика упустила это из виду и совершила тем самым двойную ошибку. Для praefectus annonae открывался путь к трону, этому нас учит карьера Помпея.[225] Так что таким делом должен был заведовать сам монарх; иначе это было бы политическим самоубийством.

В 22 г. н. э. Август сначала взял на себя управление ведомством по обеспечению продовольствием (cura annonae), несмотря на то что это была собственно городская служба.[226] Тем, что Цезарь увеличил число эдилов с четырех до шести, он не добился ничего. Ежегодно сменявшиеся молодые люди даже не располагали прочными фондами и во всем зависели от сената. Это никуда не годилось. Август вступил в должность как владыка Египта [MH. I_68] и платил в известном смысле из собственного кармана. Своего представителя в качестве curator annonae Август, бросив клич, пытался найти в сенате, но из этого ничего не вышло. В конце правления мы сталкиваемся с удивительной вещью: место praefectus annonae занял curatores annonae.[227] Он был из всаднического сословия (eques) и доверенным лицом императора. Сенат не должен был больше заниматься обеспечением продовольствием. Правда, когда точно это произошло, нам неизвестно.

Cura annonae несло ответственность за императорские кладовые и их заполнение. Тем самым в отношении его столичной деятельности была исключена всякая случайность. Пожертвования (frumentationes publicae) не обязательно были связаны с этим. Это ужасное наследство, видимо, досталось Риму из времен охлократии. Тем не менее все прошло не совсем гладко. Во времена Республики, вне зависимости от потребности, каждый гражданин что-то получал в качестве пожертвования. Раздача была неограничена, а сброд концентрировался в Риме. Этих sentina (отбросы общества) Цезарь по большей части отвел в Карфаген и Коринф для колонизации и фиксировал в списке число получателей зерна в количестве 150 000 человек.[228] Так что теперь не каждый был в состоянии позволить себе кормиться за счет народа. Август первоначально предоставил делу возможность идти так, как оно шло. Однако во 2 г. н. э. он снова вернулся к предписанию Цезаря и внес в список 200 000 человек.[229] Это было обеспечением бедных и все-таки выходило за рамки всех пропорций. Только из политических соображений Август позволил сохранить panes et circenses (хлеб и зрелища).[230] К этому учреждению имели отношение денежные подарки при праздновании триумфа и получение денег через завещания, что тоже является наследием республиканской эпохи. Так что Август раздавал подарки в соответствии с завещанием Цезаря.[231]

[MH. I_69] К категории денежных подарков относятся еще congiaria.[*] Уже во времена Республики солдаты-победители иногда получали денежные подарки; однако то была выплата, ограничивавшаяся только военным сословием, поскольку производилась из добычи. На граждан в целом это распространил уже только Цезарь, который раздал столичной черни по 400 сестерциев (около 100 марок) каждому.[232] Это было губительным мероприятием. Сделав один раз такой шаг, отступать было уже нельзя. Август^233 преобразовал это учреждение в систему и старался, чтобы она действовала в интересах новой монархии, раздавая между тем во время праздников, посвященных дому императора, денежные вознаграждения. Так что, когда Гай и Луций Цезарь получали toga virilis,[**] чернь каждый раз получала денежные подарки (congiarium). Раздача [денег] была объединена с раздачей хлеба, и распределялось это на 200—300 000 персон. В то время как раньше в подобном случае uterque ordo^234 исключались только фактически, то теперь это было закреплено юридически. Только на эти денежные пожертвования Август на протяжении своего правления истратил 120—150 миллионов марок. Принимая во внимание существовавшие денежные затруднения, в которых находилась aerarium при Августе, это можно считать огромной слабостью правительства, слабостью, которая осталась постоянным грузом на плечах Империи.

[MH. I_70] В отношении народных увеселений (circenses) столице тоже отдавалось предпочтение.[235] Главным образом существовали три вида увеселений: театральные представления, гладиаторские бои и circenses в более узком смысле (состязания на боевых колесницах). Два первых вида развлечений, хотя и не официально, были распространены во всей Римской империи. Государство и общины соревновались в этом. В начальный период императорской эпохи театральные представления в значительной степени выдвинулись на передний план, в том числе и в столице. Только при Клавдии в служебный календарь праздников были занесены гладиаторские бои. Все-таки и раньше они были достаточно широко распространены, однако для их проведения требовалось императорское позволение.

Circenses ограничивались только столицей.[236] Только в Риме были цирк и наездники. Место выборов заняли состязания, и император был заинтересован в том, чтобы добиться расположения народа на этом поприще. В конце концов, чем-то человек должен увлекаться. Известные из константиновской эпохи партии зеленых и синих существуют уже при Августе;[237]выражение «factio»[*] выразительно обозначает это деление на партии в отношении ипподрома. Почему в муниципиях не было наездников? В Риме существовала сильная полиция, которой не было в муниципиях. Если мы вспомним, к каким актам насилия привели эти состязания в Помпеях,[238] то причина станет ясна. Правительство [MH. I_71] не могло допустить существования такого аспекта жизни в муниципиях, не имевших такого извиняющего обстоятельства, как столица, в которой он служил заменой предвыборным волнениям и должен был поэтому терпеться. Это было узаконенное праздное времяпрепровождение (reservatum otiosum). Только при Диоклетиане положение вещей изменилось.

Заработок наездника был очень высок. Один получал 300 тысяч, другой — вообще 6 миллионов марок. Однако Август предполагал переложить это чрезмерное бремя с городской казны на плечи частных лиц, как и в республиканскую эпоху. Он взвалил на них магистратуру, начиная с претора и далее по восходящей. По всей видимости, за этим крылось намерение сделать не слишком затруднительным вступление в сенат, которое достигалось через эдилитет. Так что тем самым высшие слои аристократии платили эти налоги. Насколько мы можем видеть, расходы государственной казны на оплату увеселений были незначительны. Содержание отрядов гладиаторов частными лицами в Риме было запрещено.[239]

Население Рима в это время является самым большим злом Империи, какое только можно себе представить. В Риме полностью отсутствовала промышленность, процветали лишь отдельные отрасли торговли, сосредоточенные в руках нескольких человек. Всякая муниципальная свобода отсутствовала, Рим был самой несвободной общиной в Империи. Еще и этот злополучный мирный гарнизон, которому делать было нечего и который просто предавался лени и праздности, как и бóльшая масса, живших за счет государства, которые все еще ощущали себя суверенным народом. Всем лучшим устремлениям был положен конец. Черни оставались только цирковые страсти, а если их ее лишить — мятеж. Однако мятежа с этой стороны [MH. I_72] можно было не бояться, для этого чернь была слишком истощена.

Что прежде всего сделало принципат таким одиозным, так это полная безысходность, пустота, духовное обеднение.[240] В этом и есть весь ужас. Однако не только монархия способствовала этому огрубению, как того желало республиканское пустословие, это во многом уже было достаточно подготовлено во времена Республики. Однако Гай (Калигула), Коммод и прочие, пожалуй, олицетворяли на троне всего лишь плебс. Уже во времена Республики все-таки не было собственно свободной духовной жизни, даже при Цицероне. Между тем в правление императоров вдруг наступает полный духовный маразм, даже у конгениального Цицерону Плиния. Из столицы искажение языка и упадок образования распространяются на провинции.

г) Провинции

Теперь об управлении провинциями. Август наследовал завоевательную политику от своего приемного отца. Цезарь намеревался расширить границы Империи. Такую политику он проводил в обязательном порядке. Гибель свободы должна была быть, видимо, озарена внешним блеском.

Из поэтических произведений времен Августа мы видим, что размышления об экспансии имели большое значение. Август не желал напрямую выступать против нее, однако пытался успокоить умы видимостью успехов. И его политика понятна. Поздние завоевания были отчасти вредны, например завоевание Британии,[241] отчасти — непрочны, например область по ту сторону Евфрата. Однако Август, пожалуй, хотел пожать лавры в Германии. [MH. I_73] Завоевательная политика была следствием политического положения императора. Республика еще прочно коренилась в сердцах самых ревностных муниципалов; это показали битвы при Филиппах и Фарсале; и единственная возможность обратить желания в другое русло состояла в том, чтобы дать славу внешнеполитических завоеваний взамен утерянной внутриполитической свободы.

Кроме того, римский монарх в значительной степени был военачальником, на этом по большей части основывалась его власть. Пребывание в Риме, socordia,[*] губило принцепса. Август понимал это лучше, чем кто-либо иной, за исключением Траяна и Адриана. Ведущая роль в Империи принадлежала уже не Риму, а провинциям. Позднее об этом задумался Диоклетиан, учредив временные столицы. Август здесь шел по стопам отца. Вместе с Агриппой он разъезжал всюду. По местам его пребывания начиная с 27 г. до н. э. можно изучить большой отрывок истории. После введения нового порядка он тут же на короткий срок отправился в Галлию, затем на 2 года в Испанию. В 24 г. до н. э. он вернулся в Рим, где оставался в течение 2 лет, в 22 г. — отправился на Сицилию и затем в Сирию, в 19 г. — вернулся обратно. С 16 до 13 г. до н. э. он был в Галлии, с 10 до 8 г. — был там еще раз. Таким же образом путешествовал и Агриппа: в 20 г. до н. э. отправился в Испанию, затем долгое время находился в Малой Азии и у Черного моря. На Дунае правил Тиберий. Эти поездки во многом носят характер непосредственного военного вмешательства. Однако пребывание императора было важно для организации провинций, для рекрутского набора, для обложения налогами; это было его специальной обязанностью.

[MH. I_74] Сицилия по сути дела относится к Италии. Во времена Республики этого не осознавали. Только Цезарь предоставил острову латинское (гражданское) право и получил тем самым для Рима греческий остров. Латынь стала деловым языком. Август это продолжил. Весь остров получил римское гражданское право.[242] Правда, положение его как римской провинции не изменилось. Она должна была управляться из центра, хотя бы для защиты от нападения пиратов. Однако в этом не было никакого большого различия, практически Сицилия была объединена с Италией. В остальном острову помочь было нечем. Республика довела его до экономической смерти. Это проявляется в мелочах. На Сицилии не было построено большой дороги. Колонии строились только на побережье, и там города расцветали, в особенности Catania и Panhormus (совр. Палермо), однако земледелие в центре острова было уничтожено. Возможно, в этом были повинны восстания рабов под предводительством Секста Помпея.

Деятельность Августа затронула и Испанию. Он полностью подчинил полуостров. Поскольку в последний период Республики Север и Запад находились под очень слабым господством, римских поселений там не было. Астуры и кантабры в 26 и 23 гг. до н. э. оказали очень яростное сопротивление.[243] В 20 г. до н. э. Агриппа добился мира; были основаны большие колонии, например Asturica Augusta (совр. Асторга). Военная колония Legio Septima (совр. Леон) превратилась из главной стоянки войск в город. Более важными были мероприятия гражданского характера. Везде существовали августовские колонии; они служили цели обеспечения ветеранов и в общем и целом не имели ничего общего с положением провинции. Однако удивительно, что города получали римское или латинское гражданство, не имея колонистов. Шестая или восьмая часть этих городов имела эти гражданские права. [MH. I_75] Это означает, что города при помощи этого гражданства были романизированы сверху, Август осуществлял таким способом романизацию. И этот план последовательно был проведен в жизнь вплоть до правления Веспасиана, который таким образом латинизировал весь полуостров. Сначала Испания целиком находилась в руках императора; позднее, к началу правления Тиберия, Юго-Восток (Baetica) был передан под управление сенату как мирная провинция и очень стремительно окультурен. Lusitania осталась императорской.

Под именем Africa нужно рассматривать северное побережье, за исключением Египта. Цезарь как колонию заново основал Карфаген, который стремительно расцвел и превратился в большой город. Царь Западной Африки, Юба из Нумидии (совр. Алжир), видимо, был замешан в низвержении Помпея. Только Мавретания (совр. Марокко) сохранила своего собственного правителя, поскольку она сражалась на стороне Цезаря. Август снова восстановил царство номинально под властью сына Юбы I — Юбы II, который был родственником Августа. Дочь Антония, Клеопатра, была его женой. Юба II был романизирован и будучи археологом-любителем^244 был целиком поглощен кругом идей римлянина. Он как заместитель правил от лица римского народа. В его землях, в Мавретании и Нумидии были основаны римские колонии, поэтому можно не удивляться позднейшему передвижению границы. В 25 г. до н. э. возникла новая организация. Вся Западная Африка была присоединена к Риму. Марокко получил Юба II. На Востоке, напротив, Юба II уступил Цирту (Константин) наместнику. Причина кроется в организации Цирты, в которой возникла большая колония из римских граждан. Цирта уже со времен Цезаря, при правлении его единомышленника Публия Ситтия,[245] была наполовину римской, и было, видимо, намерение присоединить этот город к провинциальному союзу. Юба I изначально был царем Нумидии, с 25 г. — царем Mauretania Tingitana. Ее территория простиралась до Атлантического океана. [MH. I_76] Впредь в этой области наблюдается высокая степень духовного и политического развития. Этот перелом произошел в основном из соображений пользы для Рима и annona. Хозяйственное использование было исключительно интенсивным. На совсем небольших расстояниях друг от друга еще сегодня существуют руины бывших городов. Их защите здесь тоже служила главная стоянка войск. Постепенно граница отодвигалась вперед от Тебессы (совр. Ламбеза) в той мере, в какой романизировался хинтерланд. Кирена оставалась в относительно подчиненном положении, отсутствовал способный к культурному развитию хинтерланд.

Египет не считался провинцией в сторогом смысле слова, он принадлежал лично императору. Каждый принцепс в глазах египтян был царем (basileus), его заместитель — вице-царем (basilikos). Его власть постепенно распространялась за границы Египта и стала важной для управления всеми императорскими земельными владениями. Во внешней политике Августа Египет представляет собой существенное исключение. Здесь велись наступательные войны в верховьях Нила по ту сторону от Сиены. Гай Петроний победил нубийцев и прошел до Мегое (совр. Карт).[246] Эти завоевания не были прочными; однако был заключен мир, возможно, торгово-политический договор.

В Арабии Август тоже проводил подобную политику, но не был в ней удачлив. Больших областей римляне не завоевали, только какое-то время они господствовали в некоторых частях Petraea. Август хотел завоевать Arabia Felix; Гай Элий Галл прошел до Адена, чтобы укрепить господство на Красном море. На другой стороне тоже проводились операции. Экспедиция из-за естественных преград прошла безуспешно.[247] [MH. I_77] Однако этот поход демонстрирует цели Августа, и, возможно, он не был бесплодным. Поскольку торговля с Индией развивалась бурно, то и римские монеты в массовом порядке шли туда. Торговля с Индией проходила уже не через Сирию, а через Египет. Александрия стремительно расцветала, императорские земли стали крупным опорным пунктом в торговле с Индией.

В Азии следовало сохранить status quo. Мирная политика Августа сыграла важную роль. У Евфрата стояла большая армия; но Малая Азия оставалась неприкрытой. Воинские части клиентелы были лишь суррогатом. Основным ядром римского господства была Галатия с ее искушенным в войне населением. Ее царь Аминта был на стороне Антония. В 25 г. до н. э. он умер, и его царство было объявлено римской провинцией, сюда относились восточная Фригия, Ликаония, Писидия и Исаврия. [248] Новый наместник получил в распоряжение легионы вовсе не из-за нужды в солдатах, но, вероятно, у него были лишь когорты и алы. Здесь во многом оказывал поддержку военно-организованный народ: галаты прошли римскую школу. Наряду с этим мы сталкиваемся с маленькими государствами-клиентелами: Каппадокией, Коммагеной (в верховье Евфрата) и Арменией. Над этой важной областью Август хотел добиться постоянного римского господства; это было целью римской политики в отношении парфян. На побережье Черного моря было основано царство-клиентела Полемонт^249 (Крым и Восточный Понт), это было старое царство Митридата. Господствующее над Крымом Боспорское царство было прочным оплотом римского господства.

Парфянское царство было единственным соседним государством, с которым Рим общался на равных.[250] Невозможно было сделать его зависимым. Государство Арсакидов никогда не было клиентелой Рима. Такое отношение Август сохранил, здесь он всегда придерживался мирной политики. [MH. I_78] Это было сложно, поскольку Рим потерпел два серьезных поражения. Потерянные орлы легионов были непреходящим позором римлян.

Сразу же после Actium (совр. Акция) Август пересек Сирию, но заключил пакт с парфянами и не пошел против них. В 20 г. до н. э. последовала следующая акция. Ему удалось истребовать у парфян возвращения полевых знаков.[251] Август рассматривал это как большой успех. Он приказал торжественно доставить орлов на Капитолий (отсюда монеты^252 с легендой signa restituta[*]). Это рассматривалось удовлетворительным реваншем. Поскольку Парфянское государство постоянно было расшатано из-за династических раздоров, у него были достаточные основания для поддержания добрых отношений с Римом. Так, там отказались от верховного господства над Арменией. Тигран стал пленником Рима, все было решено мирным путем. Тиберий направился в Армению и назначил царя, что полностью удовлетворило Августа.

Незадолго до Рождества Христова это положение все-таки поколебалось. В 6 г. до н. э. Август посчитал необходимым предпринять экспедицию для восстановления свергнутого Тиграна. Тиберий отказался, и вследствие этих семейных размолвок экспедиция не состоялась.[253] Выжидали еще несколько лет, пока не появился подходящий человек, который одновременно был наследником. Когда наконец Гай Цезарь достиг необходимого возраста (тогда ему было 20 лет), в 1 г. до н. э. он встал во главе войска.[254] Сначала он выполнил свою задачу. Он поставил правителем Ариобарзана. На одном из островов Евфрата состоялась встреча между Гаем Цезарем и великим царем Парфии. Парфяне дали свое согласие. Однако потом все-таки пришлось сражаться, поскольку армяне восстали против навязанного им царя. Возможно, Август хотел, чтобы Гай на деле доказал свое воинское мастерство. Последний осадил Artagira, был смертельно ранен и скончался в 3 г. н. э. Все же экспедиция удалась. Status quo ante был восстановлен. Однако не успели римляне [MH. I_79] отвернуться, как Ариобарзан был изгнан. Парфяне вмешались, и с этого момента приверженцы обеих сторон постоянно сражались.[255] Сохранить подобную власть только под влиянием далекого Рима было невозможно. Это была неправильная политика, потерпевшая крах из-за недостаточной военной силы.

Жизненно важное значение для Империи имел театр военных действий в Европе. Империя была все-таки европейским, и в частности италийским государством. Так что в Африке и Азии Август мог придерживаться оборонительной тактики, даже если он и допустил значительные промахи в отношении Армении. Иначе обстояли дела с линиями Дуная и Рейна, которые находились в постоянной зависимости друг от друга. Обе эти линии как раз должны были быть заменены линией Эльбы. Это первый раз, когда наша родина включается во всемирную историю. Важной задачей для Августа была защита и восстановление этой границы, очень верная политика с его стороны, опять же продолжение великого замысла Цезаря. Республика и в этом отношении многое упустила. Хотя побережье уже давно находилось во власти Рима, но между Македонией и Верхней Италией простиралась большая, почти непокоренная область. Август уже в 33—34 гг. до н. э. отправился туда покорять Далмацию.[256] Из Истрии в верх по течению реки Кульпы, затем повернув назад в Далмацию, он постепенно подчинил страну, и несмотря на необходимое для его подчинения целое столетие аккупации Illyricum Superius остался у римлян.

Нам очень мало известно о событиях 38—37 гг. до н. э. в Галлии. Агриппа победил не только аквитанов (это относится к Испании), но [MH. I_80] опять перешел Рейн и дал повод для основания Кёльна.[257] Он переселил убиев, уже давно подчинившихся римлянам, на левый берег Рейна и представил им в качестве центра oppidum[*] в районе ara (Augusti) (алтарь Августа). Так возник Ага Ubiorum. Кёльн^258 с этого времени стал главным опорным пунктом римлян, его позднейшее название звучит как Colonia Claudia Ага Agrippinensis, поскольку там родилась Агриппина Младшая. Данное мероприятие имело большое значение. Римляне прочно обосновались у Рейна, как это, вероятно, предусматривалось по плану Цезаря. Это, видимо, долгое время служило консолидации, возможно, сначала Август удовольствовался границами по Саве и Рейну.

В низовьях Дуная изменения были незначительные. Правда, и там мы сталкиваемся с движениями. Было организовано Гетское государство даков, которые из немногочисленного народа, благодаря теократическо-политической реформе, превратились в мощную силу. Это было небезопасно для римлян; возникла большая объединенная нация. Когда Август оттуда направился в поход против Антония, ожидалось нападение на Италию гетов; они состояли в союзе с Антонием. Марк Ауциний Красе, внук триумвира, отправил из Мезии экспедицию против гетов и в 29 г. до н. э. отпраздновал триумф.[259] Граница на Саве была определена, граница по Рейну — упрочена. На протяжении 20 лет мы не слышим о Галлии ничего серьезного; война Мессалы против аквитанов в 27 г. до н. э. была прологом к Испанской войне.[260]

Поводом, приведшим к войне против германцев, было поражение Лоллия (clades Lolliana) в 16 г. до н. э.[261] Германцы перешли Рейн и захватили орла [MH. I_81] Пятого легиона. Это было болезненной неудачей (echec), но все же не более того. Как случилось, что этот случай определил всю политику Августа и привел к наступательной тактике? Истинная причина крылась в политике Цезаря. Меньшее влияние оказал Агриппа, он и тут подчинился чужой воле. Тем большим было влияние Друза. Полагали, что он был собственным сыном Августа;[262] правда, возможно, это просто кривотолки. Но он родился в доме Августа и был им нежно любим в противоположность Тиберию, который всегда был ему неприятен. Друз так или иначе был популярен, либерален, как любой кронпринц.[263] Ожидалось, что он вновь восстановит Республику. Возможно, именно Друз подтолкнул отца к войне.

В 16—15 гг. до н. э. произошла Рето-Винделикийская война.[264] Отчасти со стороны Верхней Италии, отчасти со стороны Дуная была завоевана Бавария. Большого военного значения эта война не имела. Руководство находилось в руках абсолютно неопытного Друза, так что это дело было не слишком опасным. Это была война не полководцев, а легатов; нам мало об этом известно. Тем значительней она была в политическом отношении. Северный склон Альп стал римским. Друз открыл из долины Эйзаха дорогу через Бреннер, вторгся из Италии, тем временем его брат Тиберий, старше его на 4 года, оказывая содействие, выступил от Боденского озера, это было сделано значительно менее блестяще. Ретия стала провинцией, однако, не получила собственного наместника. Была основана Augusta Vindelicorum (совр. Аугсбург) как конечный пункт дороги от Бреннера. Это было удачей для Италии, и очень значительной удачей, но только прологом еще большей.

С 16 до 13 г. до н. э. Август находился в Галлии.[265] Это характерно для спланированного двойного предприятия. [MH. I_82] Здесь следует пробел в сведениях, касающихся устройства Норика (Штирия и Верхняя Австрия, включая Вену). Возможно, эта важная провинция попадает теперь в зависимость от Рима. Она всегда обозначалась как regnum Noricum, т. е. как царство-клиентела. Это означает мирную передачу верховной власти от царя Риму. Однако уже тогда можно было рассматривать его как римскую провинцию.

В 13 г. до н. э. началась крупная военная компания в Галлии и Норике. Август назначил полководцами Друза и Агриппу. Здесь тоже действовали комбинированно. Друз был главнокомандующим в Галлии, Агриппа — в Альпах.[266] Тиберий был смещен. Ожидалось главное сражение у Дуная. В 12 г. до н. э. внезапно скончался Агриппа;[267] теперь Тиберий встал во главе дунайского войска.[268] Это было неблагодарной задачей. В 11 г. до н. э. Иллирик перешел от сената в ведение императора.[269] Тем самым эта провинция была включена в план войны. Возможно, в то время в устье Дуная был оборудован собственный штаб главнокомандования; Мезия простиралась от Белграда до устья Дуная. Лентул вел серьезную войну против даков с той последовательностью, с какой ее начал Красе.

После организации провинции Паннония, Фракия и Македония стали мирными провинциями. Верхний Иллирик превратился в провинцию Далмация и вскоре развился в одну из значительнейших провинций (с главным городом Salona). Эти достижения не так были важны сами по себе, в большей степени они были важны для прикрытия [MH. I_83] и усмирения внутренних территорий.

В 12 и 11 гг. до н. э. Тиберий вел Паннонскую войну.[270] Она не очень известна, но важна своими последствиями. Граница по Саве была перейдена, ее место заняла граница по Драве как граница римского господства. Petoevium (совр. Птуй) в Восточной Штирии стал главным легерем. Эта война не была блестящей, но была одной из тех, которые богаты значительными успехами. Благодаря ей Далмация стала усмиренным тылом и средоточием римской культуры. Вскоре отряды смогли покинуть эту область. До сир пор область к северу от Италии до Дуная называлась Верхним и Нижним Иллириком. Верхний Иллирик теперь стал Далмацией, Нижний Иллирик — Паннонией. Норик^271 стал военной провинцией, Вена и Карнунт (Carnuntum) — самыми передними постами. Линия пограничных укреплений между Птуем и Веной уже указывает на военные операции, направленные против Богемии.

Теперь о рейнских походах Друза. Еще до смерти Агриппы Друз, облеченный исключительной проконсульской властью, выступил к берегам Рейна. В 12 г. до н. э. он по собственной инициативе предпринял наступление с намерением пядь за пядью оккупировать Германскую область. Следует различать три похода. Первый был направлен к побережью Северного моря. Друз дошел до Зюйдерзее и заключил договоры с батавами и фризами.[272]Тем самым было обеспечено прикрытие северной границы римской Галлии, и это является единственным сохранившимся завоеванием Друза.

[MH. I_84] У этих народов, населявших побережье, отсутствовало чувство собственно германской национальной гордости, они стали самыми верными подданными Рима и с самого начала составляли личную охрану императора. За полученное освобождение от налогов они должны были в большом числе поставлять рекрутов, что, правда, вовсе не было непопулярным.[273] Был построен военный флот, и Друз как первый римлянин пересек с ним Северное море. По обоим неполным сообщениям,[274] он, побеждая все и вся, достиг Ядерской бухты, так что с этой стороны римская граница якобы уже дошла до Эльбы.[275]

Затем следует война у Липпе.[276] По обоим ее берегам были построены военные дороги, в истоке — заложена крепость Ализон (Aliso).[277] Это доказывает, что существовало намерение навсегда оккупировать эту территорию. Земли херусков и хаттов были захвачены, около Ксантена (Castra Vetera) возник большой рейнский лагерь.

На следующий за этим год Друз дальше к югу, в Майнце (Moguntiacum) и Бонне, основал постоянные квартиры. Он оккупировал границу по Майну и построил крепость Тауна. В 9 г. до н. э. была продолжена война против маркоманов в верховьях Майна, маркоманы отступили в Богемию.[278] Друз продвинулся до Эльбы, здесь ему было странное видение: будто он умер, упав с лошади.[279] Тиберий, которому суждено было играть неблагодарную роль продолжателя чужих предприятий, последовательно продолжил проведение в жизнь плана Друза.[280] Было необходимо передвинуть военные границы и тем самым сделать Галлию, равно как и Далмацию,[281] [MH. I_85] усмиренным тылом, и этой новой границей должна была стать линия Везера или Эльбы. Над этим планомерно трудились. Г од за годом на протяжении 6 лет осуществлялись экспедиции, которые, однако, нельзя рассматривать просто как налеты. Не принимая участия в больших полевых сражениях, Тиберий все больше приближался к успеху. В ходе своих походов 8—7 гг. до н. э. он действительно превратил Германию в подчиненную провинцию.

Тут вмешалась политика императорского дома. Произошла размолвка между Августом и Тиберием. Последний оставил войско,[282] и Август справедливо жаловался, что Тиберий его предал (se destitutum esse ab Tiberio dixit^283). С этого времени военные операции здесь были полностью прекращены. Целиком в соответствии с августовской политикой принципата такая важная операция могла и должна была быть выполнена именно только императорским наследником. Тот единственный, кто был в состоянии это сделать, отказался от задания, поэтому за него вообще не принялись.

Правда, в следующие 10 лет мы все-таки сталкиваемся с некоторыми более мелкими операциями. Домиций Агенобарб перешел из Паннонии через Эльбу. Гермундуры были вынуждены переселиться в Баварию.[284]Однако серьезные операции все-таки были проведены только после смерти Гая и Луция, когда после своего усыновления в 4 г. н. э.[285] Тиберий снова появился на поле сражения. В 4 г. н. э. он перешел Везер, год спустя провел операции на Липпе и на поле сражения оставался до декабря. В этих походах он был очень энергичен. [MH. I_86] Следующий 6 г. н. э. должен был принести победу над маркоманами. Те основали в Богемии мощное государство под властью Маробода.[286] Но, возможно, в глазах народа их сила была преувеличена, чтобы мотивировать войну против них. Впрочем, силу их войска нельзя было недооценивать, часть его (пехота) была организована по римскому образцу. Решающее сражение должны были провести дунайские войска. Этой армией руководил сам Тиберий; рейнской армии под началом Гая Сентия Сатурнина было отведено лишь второстепенное значение.[287]

Остается признать, что этот расчет опирался на политически верную основу. Исходя из настоящего положения границ, Рейн и Дунай образовывали два катета прямоугольного треугольника. Для их охраны требовались многочисленные отряды, и отчасти (так, например, линию Дуная) их было просто сложно прикрыть. Куда большую уверенность дала бы оккупация гипотенузы, которая могла бы быть представлена непосредственно линией Эльбы. И в случае решительного сконцентрированного наступления эта задача вовсе не была неосуществима. Тиберий находился уже на расстоянии пяти дневных переходов по ту сторону Дуная, когда все его планы были перечеркнуты восстанием в Паннонии и Далмации, вспыхнувшим в областях, откуда были выведены войска и где царило исключительно поверхностное умиротворение.[288] С этими событиями, вынудившими Тиберия повернуть назад, Август затем связал уже упомянутую реорганизацию армии.

[MH. I_87] Сама по себе война не была событием всемирно-исторической важности, она, скорее, была абсолютно обычной реакцией, которая до сих пор возникала у каждой еще не целиком подчиненной нации. Тем не менее восстание воспринималось как страшная опасность для Италии. Вожди далматов и бревков носили одно и то же имя — Батон, поэтому говорят о Батоновой войне (bellum Batonicum).[289] Римляне еще не ввязались в ссору с Марободом и поэтому могли повернуть к Дунаю. Вся южная и северная придунайская область, конечно, находилась во власти мятежников, но большие города дунайскими кельтами взяты не были. Это было национальное движение в горах Далмации, в пространстве между Дравой и Савой, которое населяли бревки. Там все и разрешилось. Четыре года, с 6 по 9 г. н. э., продолжалась борьба, о которой нам ничего неизвестно, но которая была достаточно упорной. Приемный сын Тиберия, двадцатилетний Германик, завоевал там свои первые лавры. Впоследствии это стало событием политического значения.

Когда здесь все было завершено, можно было, вероятно, вторгнуться в Богемию с вооруженной мощью, увеличенной на 8 легионов. Однако через 5 дней, после того как Рим получил сообщение из Паннонии о победе, пришло известие о поражении Вара, который вместе с 3 легионами был уничтожен.[290] Большой удар, но сам по себе он мог действовать только как замедляющий элемент.

Вопрос топографии не является принципиально очень значимым, но и не является сложным. Тевтобургский лес (Saltus Teutoburgiensis) назван только в одном единственном источнике — у Тацита.[291] Он находился между истоками Липпе и Эмса, а это указывает на Ознинг, параллельный Везеру, который можно обозначить как saltus. [MH. I_88] Маловероятно, что эта катастрофа произошла в области херусков. Вождя противника перепутали с местом события. Верно то сообщение,[292] что Вар расположился лагерем у Везера. Неясно где, но римляне прочно обосновались именно у Липпе. Aliso находился вблизи от Падерборна. Оттуда к Везеру пролегала дорога через Ознинг, и это наводит на мысль, что лагерь находился у Миндена на Везере. Однако речь идет о засаде, приманке. Вару сообщили, что отдаленный народ восстал, и, видимо, он собирался его усмирить. Он выступил с большой частью войска, с 3 легионами, 2 легиона остались в лагере у Везера, около Миндена.[293] Совершенно определенно его сманили с главной дороги. Куда, решительно неизвестно. Это место не могло, однако, находиться слишком далеко от Ознинга, поскольку марш-отход продолжался недолго, а катастрофа произошла в Ознинге, в районе Оснабрюка.[294]

Об этой катастрофе нам известно хорошо. Это как раз те самые события, которые имеют место в каждой войне с германцами. У Друза и Германика были подобные сложности, но только они лучше с ними справились. Вар тоже мог бы уберечь свои хорошо дисциплинированные отряды от разгромного поражения. Сначала они полностью разрушили лагерь, затем их действия становились все более беспорядочными, и в итоге произошло сражение. Причину катастрофы следует искать в индивидуальных факторах. Вар руководил 3 легионами, 3 алами и 6 когортами, т. е. при обычной численности отрядов — 20 000 человек; но их численность определенно была меньше, так как нам известно о больших войсках особого назначения,[295]которые предположительно состояли из алов, а не из легионов. Так что отправить в поход можно было самое большее 15 000 человек.[296] Очень существенным было отдаление от военной дороги. К этому примешивается еще время года — поздняя осень. Было сложно [MH. I_89] передвигаться по бездорожью. Прежде всего отряд был деморализован. Это были, вероятно, рекрутские легионы с номерами 17, 18 и 19; в дальнейшем эти номера отсутствуют, они больше не давались никому. Эти 3 легиона принадлежали к тем, которые были недавно сформированы. Это можно понять. Старые легионы находились у Дуная; новые были посланы в новую Германию. Конечно, среди них было большое число старых солдат и центурионов. Кроме того, офицеры не исполнили свой долг. Вар был женат на женщине из императорского дома,[297] и это, вероятно, повлияло на производство Вара в чин. Он был придворным генералом и не был настоящим военачальником. Август также это чувствовал, когда требовал от него возврата легионов.[298]Но неслыханным было то, что легат Вара собрал свою конницу и покинул поле боя.[299] Естественно, погибли обе части — пехота и конница.

В первую очередь мы удивляемся тому, что эту катастрофу считали трагической в такой степени. Определенно, это было болезненным ударом по военным, и нельзя отрицать того, что он был справедливым. Однако ведь это не стало непоправимой потерей. То, что три орла и 15 000 человек смогли изменить всю политику правительства, вот что удивительно. Однако подобный поворот произошел.

Последствия победы были значительными. Партия, выступавшая за свободу германцев в Германии, получила перевес всюду. Голову Вара Арминий послал Марободу,[300] он хотел объединиться со свевами для совместных действий. Это могло бы значительно осложнить положение римлян. Германцы тоже не удовлетворились грабежом убитых, они направились к Ализону, который [MH. I_90] не был обеспечен провиантом и гарнизон которого вынужден был пробиваться через окружение.[301] Два последних легиона под предводительством Нония Аспрената успешно добрались до Castra Vetera на Рейне.[302] Здесь они были необходимы, поскольку германцы в Галлии тоже стали проявлять нетерпение. Правый берег Рейна и вся линия Липпе были потеряны, ситуация внушала опасения.

Тем скорее нужно было исправлять ошибку. Паннонская война была завершена, и войска были свободны. Фактически Тиберий вернулся к рейнской армии и перешел через Рейн. Он предпринял стремительное наступление и в 10 и И гг. оставался в Германии.[303] Несмотря на это отмечается полный поворот в политике. Ализон не был восстановлен.[304]Наблюдается оборонительная тактика в форме наступления. Германия была сдана. Оставалась только мнимая Германия на левом берегу Рейна, Германия Верхняя и Нижняя (Germania Superior и Imperior). Причина перемены кроется во внутренней политике.

Ранке^305 ссылается на сообщение Флора,[306] который рассказывает, что Вар сидел на трибуне и выносил приговоры германцам, когда из всех ворот в лагерь ворвались херуски. Ранке отвергает сообщения о выступлении в поход войска, однако это не так. Хотя и верно то, что Флор жил раньше Диона, но нельзя не понимать, почему такой фразерствующий компилятор, как испанский всадник Флор, должен цениться меньше, чем такой государственный деятель, как Дион.[307] Кроме того, данные Флора не соответствуют сообщениям современников, особенно Веллея,[308] а также более поздних — все-таки внушающего доверие Тацита,[309] который изображает события ретроспективно. Тацит сообщает о трех различных походных лагерях, отдаленных от военной дороги, римлян; было бы невозможным, если бы на Вара напали [MH. I_91] в главном лагере и там бы его убили. Сообщение Флора — это компиляция общих идей, так действует драматург. Флор также пишет, что конница спаслась; однако мы читаем у Веллея, что впоследствии она была уничтожена сама по себе. Катастрофа произошла в 9 г. н. э.

Год спустя Тиберий совершил марш к рейнской границе, укрепил ее и предпринял стремительные наступления (см. выше). В 12 г. н. э. он вернулся в Рим и отпраздновал триумф над Паннонией и Далмацией, но не над Германией (de Parmoniis Dalmatisque, но не de Germania), что, несомненно, произошло бы в более поздние времена.[310] Но все-таки считалось, что дело завершено. Политика в отношении Германии совершенно изменилась, Август удовлетворился старыми границами. Об этом свидетельствует мирный договор Тиберия и Маробода. Тиберий ведь намеревался развязать войну с Марободом; когда произошла катастрофа, обе стороны уже вплотную приблизились к Богемии.

Мирный договор означал отказ от плана не только в отношении Богемии, но и отказ от линии Эльбы. Правда, невозможно понять, как это военное государство, которое так нуждалось в славе, могло забыть о трех орлах и не взять реванш за поражение, как Тиберий, который вложил всю душу в эту операцию против германцев, видевший в ней свою задачу, смог пересилить себя и позволить себе отступить. О давлении извне речи не может быть. Разумеется, были военные сложности. После Акциума у Августа было 18 легионов, затем было сформировано еще 8, и теперь 3 из них были уничтожены. Перед его смертью было только 25 легионов,[311] т.е. 2 легиона были восстановлены, 1 остался незамененным.

[MH. I_92] Два новых легиона получили номера XXI и XXII. Первый состоял из sentina^312 города Рима, которые обычно никогда не привлекались на службу, и этот легион был направлен в Германию. Последний, легион Дейотара (legio Deiotariana), состоял из галатских отрядов, во всяком случае, это очень вероятно. Это были новые, наделенные гражданским правом чужеземные солдаты, что в свою очередь демонстрирует, в какой степени Августу не хватало солдат. И опять это непонятно. Ведь римским гражданским правом располагали Италия, Сицилия, Нарбонская Галлия и многие отдельные города. Как такое государство не могло заменить корпус в 20 000 человек?! Истина в том, что после битвы при Акциуме легионеры и преторианцы все еще вербовались, а не призывались. Это было роковой ошибкой, она объясняет эту колоссальную нехватку людей. Показательно обращение главным образом к sentina. С другой стороны, из-за все еще неспокойной Галлии нельзя было оголить рейнскую границу, а пространство между Рейном и Эльбой требовало, вероятно, очень большого количества отрядов. Просто-напросто не хватало людей.

Наверняка отказ Августа определялся и другими причинами. Ведь к большой войне против германцев его склонили Тиберий и Друз. Решительное наступление вообще не входило в его намерения; после поражения Вара он вернулся к прежнему плану и запретил продолжать войну.[313] Тогда Август еще не был слабым стариком, действиями которого руководил Тиберий, скорее второй находился в исключительно зависимом положении и почти не располагал правом волеизъявления.

В[MH. I_93] армейских кругах, вероятно, стало проявляться неодобрение. Позднее оно сконцентрировалось на Германике. Удивительно, что вместо Тиберия к Рейну был послан Германии, чтобы принять это исключительно высокое командование двумя самыми большими армиями.[314] Военных оснований к этому быть не могло. Это выглядит почти так, словно Август хотел все-таки позволить Германику завоевать Германию. Это можно было бы объяснить натянутыми отношениями между Августом и Тиберием, однако мир с Марободом говорит против этого. В любом случае, не было проведено ни одной рассчитанной на длительный срок операции. Август^315 удовлетворился рейнской границей диктатора Цезаря, а сражение Вара сохранило свою большую всемирно-историческую ценность. Оно защитило Германию от римского влияния и продемонстрировало в первую очередь то, что при принципате не может проводиться собственно завоевательная политика, для этого он слишком слабо стоит на ногах. После такой большой неудачи серьезные попытки в этом отношении уже не предпринимались. Завоевание Британии и так далее были всего лишь частностями.

д) Семейная и внутренняя политика

Теперь обратимся к внутренним отношениям императорской семьи. Выдвижение на передний план истории рода было важным моментом принципата, пока он был нов. Без сомнения, он был одной из форм монархии.

Создание порядка наследования напрашивалось само собой, его требовала прочность принципата. В этом отношении Август пошел дальше отца. Цезарь это упустил из виду, возможно, из-за своей идеальной натуры, которая целиком растворилась сама в себе. Нам, правда, неизвестно, что он сделал бы, проживи дольше, однако его правление всегда проявлялось как сугубо личное.

К Августу это не относится. Он взвешивает все спокойно и осмысленно и для всего необходимого старается найти правильную форму воплощения. В первую очередь он начал с соправления с Агриппой. В 28 и 27 гг. до н. э. они вместе были облечены консулатом и цензорской властью.[316]

[MH. I_94] Принцепс не мог назначаться ни сенатом, ни народом. Назначение через сенат упразднило бы принципат, который основывался на равноправном противопоставлении принцепса и сената. Плебисцит тем более не мог выступать в роли исполнительного органа, он мог быть только удостоверяющим органом. Дело могло обстоять только таким образом, что принцепс сам назначал себе преемника, избранного наследника, и таковым был Агриппа.[317] Тем самым одновременно была устранена незначительность обычного положения наследника. Агриппа занял пост, который поставил его над всеми служащими и под непосредственное подчинение принцепсу. Это был пост второстепенного значения, но только по отношению к принцепсу. Соправитель тоже обладал проконсульской и трибунской властью, он был collega impar.[*] Это — единственный в своем роде факт, придумано это Августом, и на это принципат опирается в дальнейшем. Соправление наследника проходит через все второе столетие. Усыновление, напротив, остается незначительным моментом.

Однако, что очень удивительно, этот политический замысел в отношении династического принципа был перечеркнут, и этот разлад постоянно проявлялся в нравах императоров. Чтобы это отметить, нужно обратиться к дамам императорского двора: сестре Октавии, супруге Ливии, сестре Юлии. Когда триумвират готов был консолидироваться, Антоний женился на Октавии.[318]В это страшное время она была благороднейшей личностью. Тогда она обладала таким же признанием, что и Ливия, и сохранила это качество [MH. I_95] после низвержения Антония. Она оказывала покровительство наукам и завещала свою библиотеку римскому народу.[319] У нее были дети от обоих браков, от первого брака с Гаем Клавдием Марцеллом — Марк Клавдий Марцелл, ближайший наследник Августа по мужской линии, замечательный молодой человек. С ним связывалась идея наследования.[320]Вместе с тем у нее было множество дочерей, и от Антония тоже, и ко всему прочему она вырастила дочерей Клеопатры, словно они были принцессами.[321] Так что круг императорского двора сформировался рано, и внутри него заключались политические браки.

Если когда-нибудь женщина сильно и страдала от клеветы, то это была Ливия.[322] О ней рассказывались чудовищные вещи.[323] Конечно, все это было не случайно. Сплетни заменяли участие в политике, которого римские граждане лишились. Только несколько доверенных лиц были осведомлены о происходящем. Политика есть arcanum imperii. Незаинтересованность политикой привела к злостным сплетням. И они сосредоточились главным образом на Ливии, ее сделали ответственной за все несчастья и смерти императорского дома. Они нарастали от столетия к столетию, в итоге она превратилась в профессиональную отравительницу. Ее считали виновной в смерти Марка Марцелла, Гая и Луция, и даже самого Августа.[324] Марцелл поздним летом находился в Риме и стал жертвой perniciosa.[325] Гай умер от раны в Малой Азии, Луций погиб вдали от Рима, в Массалии. Причиной этих деяний Ливии всегда считали правопреемство Тиберия; более детально эти покушения не мотивировались. Однако, как это возможно, чтобы все это ускользнуло от Августа? Август умер семидесяти семи лет от роду,[326]почему же нужно предполагать какое-то преступление? Какой для Ливии мог быть в этом смысл?

По-видимому, на протяжении брака, длившегося 51 год, Ливия никогда не имела политического влияния и никогда к нему не стремилась.[327][MH. I_96] Политика не имела ничего общего с ее замужеством, это был брак по любви, но имел несколько неподобающий вид.[328] Двадцатишестилетний Август был страстно влюблен в Ливию и увел ее у ее мужа. И эта любовь была ответной. После смерти Августа старая женщина сказала, что ее брак был счастливым потому, что она всегда придерживалась своего женского круга. Правда, она развила внешнюю активность, которая и после ее смерти просматривалась в решениях сената. Ее вмешательство проявлялось в высоком праве женщины оказывать помощь, в основном финансовую, и быть миротворицей. Семьи аристократов почти всегда находились в финансовых затруднениях. Тогда в роли помощника выступал принцепс, а Ливия помогала с приданым. За это сенат хотел назвать ее после смерти матерью отечества (mater patriae), но в последние годы жизни у нее были натянутые отношения с Тиберием.[329] Это — то положение, которое отводит ей история. Большинство вопросов и те, что касались семьи, решались против воли Ливии, так что пренебрежение ею было повторением прежней участи Тиберия. Но именно благодаря этой уступчивости она сохранила свое положение в доме.

Юлия была единственным ребенком Августа, она родилась в 39 г. до н. э. от Скрибонии.[330] О ней мало что можно сказать. Красивая, умная, грациозная, она была центром литературного общества в кругу овидиевых «Amores». Однако оно было пучиной глубокой безнравственности, а Юлия олицетворяла скверную сторону придворной жизни.[331] За это ее достаточно покарала судьба. Отец не мог вырвать ее из своего сердца, несмотря на то что знал о ее пороках. Август должен был управлять двумя сложными вещами: res publica и своей дочерью. Конечно, эта любовь не препятствовала его династическим идеям. Не из любви к дочери он хотел сделать ее императрицей, но, скорее, из веры в [MH. I_97] Julium sidus,[332] а последней представительницей этого рода, внучкой^333бога, была Юлия. Эта та самая мысль о предначертанности судьбою, с которой мы встречаемся у Августа всюду.

Август выдал Юлию замуж за Марцелла в 25 г до н. э., то есть как можно скорее. Ей было 14, ему — 20 лет. Очевидно, что этот брак Августу был по сердцу. Это было первостепенным политическим событием. Зятю тут же было отдано явное предпочтение. Не будучи квестором, он вступил в сенат; планировалось в 23 г. сделать его эдилом, а за 5 лет до этого он должен был стать консулом. Пост эдила был уколом особенно для Агриппы. Зятю было передано управление всей императорской казной. Август явно ввел Марцелла (в курс дела) как наследника и предпочел молодого человека опытному товарищу. Агриппа, почувствовав это, покинул Рим и объявил ультиматум.[334] Он отправился в добровольную ссылку на Лесбос. Это глубоко ранило Августа, однако то было естественным следствием его действий. Но тут вмешался рок. Марцелл умер от страшной лихорадки^335еще в 23 г. до н. э. в должности эдила. Конфликт был устранен. Агриппа вернулся назад и снова взял в свои руки текущие дела. Здесь факты откровенно говорят сами за себя. Август признал свою ошибку; он предоставил Агриппе место Марцелла и выдал за него Юлию, правда, это был странный брак. Август и Агриппа родились в один год и были старше восемнадцатилетней Юлии больше чем в 2 раза. И в другом отношении они не совсем подходили друг другу. Агриппа был грубым военным, Юлия была нежной и изысканной. Однако сначала брачный союз казался счастливым. В 20 г. до н. э. родился Гай, в 17 — Луций. Отношения с Августом были такими хорошими, какие только можно себе представить. Это годы большой реорганизации. Август усыновил Гая и Луция. Сыновья перешли в семью деда.[336] Это удивительное событие [MH. I_98] сложно поддается объяснению. То, что император признал мальчиков своими преемниками, можно понять. Однако с любой точки зрения на первом месте должен был стоять зять. Даже усыновленные, внуки все равно не приблизились к своему деду. Эту ситуацию можно объяснить только верой в счастливую звезду Юлиев (Julium sidus) (см. выше); это должна была быть династия Юлиев, а не Випсаниев. Агриппа был более низкого происхождения.[337] Это осложнение, губительное для правопреемства трона, устранилось после смерти Агриппы. Агриппа умер в 12 г. до н. э. в возрасте пятидесяти одного года.[338]

Какое теперь положение должна была занимать вдова? Нужно вникнуть во все эти домашние детали; они имели большое политическое значение. Еще при жизни супруга поведение Юлии не было безупречным [см. ниже: MH. I_100]. О том, чтобы она оставалась вдовой, нечего было и думать, она нуждалась в надзоре мужа, который должен был держать ее в ежовых рукавицах. Поначалу думали о том, чтобы выдать ее замуж за всадника, который не мог бы предъявить права на наследование. Этого не произошло. Был избран Тиберий Клавдий Нерон, сын Ливии от первого брака. В этом пытались усмотреть влияние матери, которая пробивала сыну дорогу к трону. На самом деле все было наоборот. Это была самая неблагодарная роль, какую только можно представить. Сюда примешивалось его непонятное положение по отношению к приемным сыновьям, предназначенным для наследования трона. Самое большое, что мог Тиберий требовать для себя, так это что-то вроде опеки, если бы Август умер преждевременно, но и это время не длилось бы долго: Гаю, старшему, было восемь лет.

[MH. I_99] Этим объясняется антипатия Тиберия. То, что это не было приятной обязанностью, явствует из того, что Август не выбрал для этой роли своего любимого сына Друза. Кроме того, Друз и Тиберий уже были женаты, оба счастливы и благословлены детьми. От дочери Агриппы у Тиберия был Друз Младший. Один брак должен был разрушиться, и им стал брак Тиберия. Воля императора свершилась, в 11 г. до н. э. последовала женитьба на Юлии.[339] Компенсацией за это была трибунская власть и более высокое политическое положение, которое впредь занимал Тиберий; однако было условие, что он будет отстранен, когда дети подрастут.

В 6 г. до н. э. произошел загадочный случай. После окончания Германской войны Тиберий вдруг отправился на Родос против воли Августа и Ливии [см. выше: MH. I_85]. Он оставил Августа в одиночестве в крайне критическом положении. Только он мог руководить германской армией; он был единственным большим полководцем. Август умолял его не делать этого. Но Тиберий не внял. Два момента принимаются к рассмотрению. Во-первых, Гаю исполнилось 14 лет, и ему было отдано предпочтение а lа Марцелл: он стал princeps iuventutis, то есть наследником. Тут должен был вскоре наступить решающий момент, поскольку через пять лет Гай был бы в состоянии занять место Тиберия. Во-вторых, существовал, вероятно, супружеский разлад. Юлия решительно не могла выносить Тиберия, он отвечал ей тем же. Она жаловалась Августу на его угрюмую, грубую натуру и очерняла его. Брак остался бездетным.[340] Суть скандала и повод к нему неизвестны, но это и неважно. Происходили вещи, которые Тиберий не только не мог предотвратить, но и не мог сообщить о них Августу из-за любви того к дочери. Так что это решение он принял из отчаяния, поскольку на самом деле был в отчаянии. Август никогда ему этого не простил. Но Тиберий не мог больше выносить такое невозможное положение: он даже в течение 4 дней отказывался от пищи, и только тогда ему было позволено уехать.[341]

[MH. I_100] Во 2 г. до н. э. сенат известили, что император сослал свою дочь из-за распутного поведения на остров Pandateria (совр. Вентотена).[342]Большего общественность не узнала, но в высшей степени вероятно, что обвинение было верным. Поведение Юлии дальше невозможно было выносить.[343] Характерно, что Ливия в этой связи не упоминается. Август узнал о скандале из полицейского рапорта: на Форуме состоялась ночная вакханалия.[344] Большое число участников поплатилось за это жизнью, другие были сосланы, например Овидий.[345] Видимо, в этом принимали участие и политические деятели (consilia parricidae),[346] поскольку одним из участников оргии был, например Юлий Антоний, сын триумвира.[347] Такое могло быть возможным. Это было самым тяжелым ударом судьбы для Августа. Когда он услышал, что одна участвовавшая в этом рабыня^348 лишила себя жизни, он высказал сожаление, что это была не его дочь. Это свидетельствует о широкой огласке, которую он придал этому делу. Как же далеко должно было все зайти, чтобы Август оставил без внимания приличия (decorum).

Политического положения эти события никак не изменили. Одной из лучших сторон политики Августа было то, что императорский дом он сделал образцом старых добрых нравов.[349] Правда, его намерения были жестоко обмануты поведением дочери. Из-за этого подвергся нападкам целый ряд самых уважаемых семей. Немилость в отношении Тиберия продолжалась. Его трибунская власть не была возобновлена, теперь его ссылка уже не была добровольной,[350] несмотря на ссылку Юлии, он не был отозван обратно.

На императорских сыновей, Гая и Луция, тоже падает мрачная тень. Теперь осмеливались сомневаться, действительно ли они являлись сыновьями Агриппы.[351] Однако в отношении их почестей ничего [MH. I_101] не изменилось, ведь сыновья принимали теперь практическое участие в делах. В 1 г. до н. э. Гай был послан на Восток для урегулирования обстановки.[352]На 1 г. н. э. для него был определен консулат. Правда, теперь это была скорее видимость повышения. На Востоке речь шла о вопросах второстепенного, а не актуального характера. К нему были приставлены мудрые наставники, например Лоллий.[353] Август следил за его собственной карьерой, однако это происходило под давлением внешних обстоятельств, которые развили в Августе такой характер.

Так что, казалось, Август находится на вершине осуществления своих замыслов, он был готов сделать старшего из юношей соправителем. Во 2 г. н. э. Тиберий был возвращен, но с оскорбительными условиями.[354]Поскольку сначала Август узнал мнение принца Гая, с разрешения которого приемный отец мог вернуться только с условием категорического отказа от любой общественной должности.

Но тут вмешался ангел мира в облике смерти. В течение 18 месяцев оба юноши умерли. Луций, младший, умер первым в Массилии по пути из Испании, Гай скончался в Киликии, тоже на пути в Италию.[355] С Гаем Рим, пожалуй, потерял немного. Он был угрюм, подозрителен и жесток.[356] Таким образом изменилось положение в целом. Август снова должен был решить вопрос с правопреемством. Он долго колебался между тремя кандидатами. У него был еще один внук, Агриппа Постум, родившийся после смерти Агриппы, тогда ему было пятнадцать лет. Был еще Германик, немного старше его, сын Друза, и Антоний, тоже близкий родственник. И наконец — Тиберий. Династические интересы говорили в пользу Агриппы, симпатии Августа — в пользу Германика, тому было 17 лет, государственные интересы говорили за Тиберия. Август принял решение в пользу всех одновременно: самое удивительное решение. [MH. I_102] Август усыновил Тиберия, который звался теперь Тиберий Юлий Цезарь, кроме того, он усыновил Агриппу, получившего имя Агриппа Юлий. Тиберий должен был усыновить Германика, несмотря на то что у него уже был сын Друз, который из-за этого стал вторым ребенком в семье.[357] Август сказал, что усыновил Тиберия для пользы государства (rei publicae causa).[358] На самом деле он это сделал не из симпатии. Августу было 67 лет, и он должен был позаботиться об умелом руководителе, который мог бы командовать на Рейне. К усыновлению Агриппы интересы государства, напротив, не имели никакого отношения; так что следовало полагать, что в его случае определяющим был династический интерес.

То, что Тиберий пошел на это, было просто естественным. В его зависимом положении у него не было выбора. Тут произошла новая катастрофа. Нам известно лишь то, что в 6 г. н. э. Агриппа Постум был отторгнут и изгнан, он перестал быть сыном, был сослан и считался государственным заключенным.[359] Определенно, Ливия приложила к этому руку. Правда, доказательств к тому у нас нет. Абсолютно естественно, что Ливия без удовольствия воспринимала присутствие Агриппы. С другой стороны, Августу трудно было его изгнать. Агриппа был физически сильным, вульгарным, жестоким и безнравственным человеком и обвинял Августа в низких поступках. Понятно, что Ливия не предпринимала ничего, чтобы удержать Агриппу, в котором она справедливо видела опасность для себя и государства, но виновницей катастрофы она не была. Так что теперь остался только Тиберий. Даже если и были тяжелы эти удары судьбы для Августа, то для Рима они опять означали действительно чудесный зигзаг удачи. Для развития принципата, для счастья государства было благословением, что после смерти Августа во главе государства стал человек, [MH. I_103] способный управлять.

Нам осталось еще дать общий обзор. Империя Августа всегда была идеалом для более поздних правлений. Идея консервации эллинизма на Востоке, возможность различных народностей на Западе влиться в латинскую национальность — все это были идеи Цезаря, Августа, принципата. Urbs Roma, собственно, взял на себя роль скорее пассивную. Империя могла себе позволить иметь один шикарный город, и им был Рим. Здесь не было политической жизни, не было муниципального органа управления. Plebs Romana был большой, жаждущей развлечений массой, Рим был мертвой головой (caput mortuum).

В других городах все было существенно иначе. Размеры муниципальных свобод и развития в целом были велики. Пример тому — Помпеи. Народное собрание развило здесь очень бурную деятельность: здесь существовали живая агитация и независимые выборы.[360] Должностные лица имели в распоряжении полицию; помощи армии просили только на время, для борьбы с разбойниками. Латинская культура все больше распространялась на провинции, например на Сицилию, где был введен латинский язык, на Южную Галлию, на часть Испании. Шаг за шагом, но уверенно, жители посредством права и обучения вовлекались в круг латинских интересов. Деловым языком римских колоний и городов с римским или латинским гражданским правом была латынь. В грекоязычных областях это никак не ощущалось. Правда, там существовали отдельные латинские анклавы,[361] но они были в абсолютном меньшинстве. Восток остался греческим.

Положение аристократии, древних фамилий упрочилось. Демократизации государства не произошло. Юлии были и остались патрициями. [MH. I_104] Правда, место рядом со старой сенаторской родовой аристократией заняло новое сословие equites Romani, которое своим положением было обязано только императору. Это не торговцы времен Республики, а чиновничья знать, которая из-за своего положения при императоре составляла конкуренцию старому обществу. Наряду с тем развивались зачатки влиятельного сословия вольноотпущенников.

Это счастье, что из римской литературы того времени сохранилось так несоразмерно много, и все же было бы рискованно на основании этого пытаться изобразить картину государства, которое, определенно, было целым миром. Первостепенной задачей была защита Средиземного моря от пиратов, и эту задачу Август разрешил полностью. В отношении проселочных дорог в Италии, которые в течение долгого периода войны стали небезопасными, тоже было сделано многое. На основных участках стояли военные посты, в иных случаях защиту брали на себя муниципальные органы власти. Как только опасность устранялась, посты отводились. В Южной Италии Август все-таки не строил больших дорог. Так же как и в Сицилии, здесь он потярял надежду возродить глубинку страны (Апулия, Калабрия) к культурной жизни; слишком тяжелым было опустошение. Только Траян позаботился об этих областях.

В провинциях тоже происходили значительные изменения. Имперская почта^362 — дело рук Августа. Между тем она не была новым учреждением.[363] В больших государствах Востока [MH. I_105] она была известна,[364] и это одна из непостижимых сторон Республики, то, что она позволила придти в упадок такому важному институту. Правда, ее нельзя воспринимать как нашу сегодняшнюю почту. Древняя почта служила только для доставки депеш и перевозки должностных лиц. Вначале Август учредил курьерскую почту, затем снабдил ее еще повозками. Этот cursus publicus занял место нерасторопной республиканской системы запросов. Правда, позднее эта vehiculatio стала тяжелой муниципальной повинностью и привела к непостоянству в службе и доставке. В необжитых областях были созданы пристанища (mansiones) для ночевки проезжающих.

В области упадка нравов правительство мало что могло изменить. Август пытался оказать воздействие примером собственного дома, но абсолютно безрезультатно. Однако наряду с тем он предпринимал шаги в области законотворчества. Его законы о браке служили интересам аристократии.[365]Поскольку аристократия начала отвыкать от брака, он воспринимался как тяжелая повинность. Август решительно выступил как против безбрачия и бездетности, так и против разводов. Эти ограничения были в основном финансового характера, которые касались главным образом возможности завещательных отказов, что в намного большей степени, чем это могло бы происходить сегодня, отражалось в привычках древних включать в свои завещания всех друзей. Coelibes и orbi (неженатые и бездетные) не могли принимать завещательные отказы. Важность этого распоряжения явствует из того, что в этом Август натолкнулся на упорное сопротивление. Оно было беспримерным. Уже само название этого закона — de maritandis ordinibus (об обязательности брака для [высших] сословий) — характерно для всей идеи.[366] Позднее последовал lex Papia Рорреа.[367]

[MH. I_106] Отпущенничество — это самый страшный недостаток рабства. Изначально неимущее, созданное по прихоти, зачастую промышляющее нечестным заработком сословие, уже само существование которого было страшным бедствием для страны, главным образом для Рима, где вольноотпущенники, вопреки всем юридическим ограничениям, de facto располагали полным гражданским правом. Было невозможно докопаться до корня зла, id est: полностью запретить отпуск на волю, по меньшей мере в той степени, чтобы с ним не были связаны гражданские права. Несмотря на сильнейшие бесчинства, массовые завещательные отпуска, Август намеревался принять меры.[368] Была введена шкала максимума в соответствии с состоянием; морально сомнительные личности, заклейменные в период своего рабства или осужденные за тяжелые преступления, и дети вообще исключались из числа отпускаемых лиц. Требовалась обоснованная причина (доказательство) (iusta causa (probatio)). Невозможно было лишить либертинов их политических прав. Но они лишались tribus, т. е. права голоса. Только в качестве исключения Август позволил им принимать участие в голосовании. К сожалению, за ум взялись уже после беды, поскольку и tribus больше не имели политического значения.

Соответственно своей целиком аристократической идеи Август прежде всего старался возвысить культ государственный. Он был pontifex maximus^369 и принимал очень живое участие во всех религиозных мероприятиях. Он установил привилегию принцепса принадлежать ко всем высоким религиозным [MH. I_107] корпорациям. Только монарх мог иметь сразу несколько жреческих должностей. В религиозных коллегиях он тоже ввел разделение. С этого времени мы можем наблюдать разделение карпораций на карпорации для сенаторов и всадников, что соответствует разделению наших орденов на ордены первого и второго класса. Это противодействие, в основе своей восходящее к правлению Августа. То, что религия больше не являлась чем-то обособленным, понятно, но так оно было уже во времена Республики. Август в любом случае сделал все возможное. Он восстановил старые обычаи, например секулярные игры.[370] Проникновению новых культов Август разумно не ставил запретов, этому, скорее, препятствовало национально-римское презрение. Он относился к ним как к вульгарным и чуждым римлянам: и такое отношение было очень успешным. Конечно, государство, каким оно было, тоже должно было противиться чужеземным культам. Считалось вульгарным и неаристократичным принимать участие в чужих церемониях. Наряду с тем Август поддерживал, так сказать, культ прошлого. Forum Augusti содержит целую галерею выдающихся людей республиканской эпохи.[371]

Эпоха Августа рассматривается как эпоха высочайшего расцвета литературы, возможно, также и искусства. Причина этого в том, что авторы являются последними звеньями цепочки творцов, которая на них прерывается. После Августа царит глубочайшая скука. Никто уже больше не интересуется литературой. Поскольку позднее уже не писали,[372] то вынуждены были обходиться августовской повседневной литературой, которая не совсем справедливо господствовала и над последующими поколениями. Язык и орфография латыни были зафиксированы для последующего времени. Эти устремления происходят от школы Варрона, демонстрировавшей архаические тенденции.

[MH. I_108] В устной и письменной речи Август избегал всех архаизмов.[373]Возможно, в этом направлении он действовал как раз государственными указами. На древние изыскания также потрачено много труда, правда, многое утрачено.

Веррий Флакк известен нам еще по календарю, составленному, что характерно, в форме энциклопедического справочника для круга римских исследователей.[374] Мы видим, какой активной была деятельность. И это тоже характерно. После кончины Республики ее «труп» был старательно исследован при помощи филологического ножа. Отсюда можно сделать вывод, что старые времена действительно прошли и уже мертвы. Исследования в основном производят впечатление компиляции. Римская легенда становится популярной.

Изначально римской литературе было отказано в наивысших достижениях, поскольку связь с политической жизнью прервалась. В императорскую эпоху политика утратила свое влияние на общество, поэтому и литература этой эпохи по сравнению с республиканской была бесцветной. Поэзия сошла со сцены, на которой она существовала, и с этого момента начала чахнуть.

В сословии поэтов в целом ничто не изменилось. Знатным в Риме оно никогда не было, в collegium poetarum собирались люди различного происхождения. Характерно, что лучшие поэты происходили не из сенаторского сословия и не из Рима, а из здорового среднего сословия муниципий. Этому не противоречит то, что все таланты стягивались в Рим. Знатные люди встречаются в основном только среди риторов: Азиний Поллион, Валерий Мессала. И это тоже понятно. Политика в любом случае толкала знатных людей на трибуны. В поэзии, напротив, знатные люди выступали лишь дилетантами.

Кроме того, очень неблагоприятное влияние оказывало [MH. I_109] положение поэзии по отношению к обществу. Большое политическое достижение вообще немыслимо без постоянной и сильной общественной критики. Раньше подобное в Риме существовало, достаточно вспомнить о Катулле, но все изменилось. Клика и неотделимая от нее клака заняли место публики. То, что эту эпоху можно справедливо назвать меценатской, связано с плохой критикой. Меценат, Азиний Поллион, Валерий Мессала и прочие делают литературу, точнее, позволяют делать.[375] Везде старательно сочиняют и декламируют по приказу свыше. Эти декламации, эти покровители, эти личные отношения отчасти представляют собой наш институт критики, но в них отсутствует коррелят нашего сегодняшнего общественного мнения. А самое большое зло — это то, что, если кто в Риме был поэтом для этого очень маленького круга, тот был им и для всей Римской империи (orbis terrarum).

Риторика уже во времена Республики превратилась в паразита. Произнесенное слово тут же записывалось, это были памфлеты, которые просто сыпались на публику. Это развитие внезапно заканчивается при принципате, и вместе с ним прекращает свое существование целая наука риторики. Правда, еще при Августе были великие ораторы, например Марк Валерий Мессала Корвин^376 и Азиний Поллион,[377] но они все-таки принадлежат еще республиканской эпохе. Поллион был на 15 лет старше Августа.

С историографией дело обстояло лучше. К этому времени относится классический труд Поллиона о гражданских войнах, который в выдержке (к счастью, в точной) сохранился у Аппиана. А также и другие труды. Собственно говоря, Поллиона нельзя причислять к августовским историографам, хоть его труд и был написан в правление Августа, но и здесь справедливо то, что эти сочинения являются отголосками республиканской эпохи. [MH. I_110] Об этом уже свидетельствует непредвзятая оценка похвалой и упреком. Настоящий историк этой эпохи — это Ливий. Его значение благодаря новому исследованию сводится к соответствующему объему. У него много ошибок, прагматизм ему полностью чужд. Теперь нам известно, что Ливий не занимался широким исследованием источников, что количественный аспект его труда намного превосходит качественный. Он лишь грубо воспроизводит, не имея собственного взгляда на историю, которым отличается великий трактат Полибия. Это — достижение в области риторики, и причина успеха кроется в языке. Более ранние труды не пользовались известностью, как скажем, в наше время это относится к «Симплицию Симплициссиму». Старыми хрониками уже невозможно было пользоваться, да и написаны они были неумело. Однако потребность в истории страны существовала. Так что Ливий натолкнулся на полную пустоту. Кроме того, в отношении Ливия мы встречаемся с явным успехом его труда у клики. Никакой другой труд не составил ему конкуренции, и произведение Ливия было принято как изображение государственной истории. Лучшее, правда, не было им вытеснено. Потребность в написании мировой истории удовлетворил Помпей Трог, она представлена во фрагменте у Юстина. Ему нельзя отказать в умении сплетать воедино несовместимые моменты. Здесь тоже отсутствовало более глубокое исследование.

Драма отсутствует полностью. Однако тем не менее делались усердные попытки создания трагедий. Древние пьесы, как, скажем, пьесы Пакувия, исчезли со сцены и из круга чтения, писались новые пьесы. «Фиест» Вария, «Медея» Овидия были широко прославлены. Но они оставались пьесами для чтения, а не сценических постановок. С комедией все обстояло немного иначе. Поскольку для нее была абсолютно необходима сцена, то она тут же прекращает свое существование, несмотря на попытки Мецената Мелисса (что показательно, он был вольноотпущенником, ученым библиотекарем) создать новый жанр, trabeata.[*][378] Добившиеся успеха держались благодаря зрелищным постановкам. Весь интерес [MH. I_111] сконцентрировался на пантомиме, балете, и это может служить уничтожающей критикой нового времени.

И тем интенсивнее проходили процессы в области малых поэтических жанров. Правда, появился еще латинский эпос, который определяет вершину римской поэзии. Как объясняется это влиянием Вергилия? Он не был незначительным талантом, это определенно доказывают его «Георгики», которые, правда, являются собственно дидактической поэмой, т. е. не поэзией. Но этот жанр поэтического искусства тогда был всюду в моде, и в общем и целом это произведение является очень замечательным, главным образом в тех местах, где восхищение Августом приобретает полное и яркое звучание. Оно было написано в период Сицилийской войны, вздох облегчения после страшного времени проходит через все произведение.

[MH. I_112] Господствующее положение Вергилия в поэзии, которое соответствует подобному же положению Цицерона в прозе, — это совсем особенная проблема, представляющая интерес и для историка. Это очень грустное занятие — сравнивать современного эпического поэта Вергилия с Гомером, но тот все-таки сознательно подражал, так что на этом и нужно остановиться. Вергилий пытался объединить «Илиаду» и «Одиссею» и добавил к этому достаточно пошлый эротический мотив: любовь между Энеем и Дидоной в подражание древней легенде о Медее. Во второй части все обстоит подобным же образом. Здесь место обладающего собственным домом Гектора занимает ревнивый любовник Турн. В современной обработке отсутствуют другие грандиозные мотивы республиканской легенды, все сведено к усредненной мере этой эпохи. Только когда Вергилий прославляет новую императорскую власть,[379] прорывается более теплый тон. Его самокритика, выраженная в желании сжечь поэму,[380] была целиком оправданной. То, что произведение тем не менее имело успех, основывается на многих причинах. Первая причина в политике. Созданное по просьбе Августа произведение выражает синкретическую направленность этой эпохи, коалицию римлян и греков. Ведь карфагеняне^381 всегда считались греками, как и в гомеровских эпических поэмах. Так же приятно было прославление монархии. Духовно Август следовал образцу семи римских царей.[382] Третья причина — это прославление дома Юлиев в лице его родоначальника Энея, эта причина была, вероятно, самой важной [MH. I_113]. Сюда присовокупляется филологический момент. Вергилия справедливо называют doctus poeta. Он занимался обширными исследованиями, главным образом в области понтификального права (Amata из культа богини Весты^383). Филологическое направление требовало, чтобы к поэме можно было сделать комментарий. «Энеида» стала замечательным школьным учебником, который был тогда так необходим и остается таковым по сегодняшний день.

Гораций, немногим моложе Вергилия, Тибулл и Проперций стоят в литературном отношении нескончаемо выше Вергилия. В произведениях Горация пульсирует полная, живая жизнь. Это главным образом «Ars poetica» со свободными, остроумными разговорами, а также его сатиры. Несколько менее яркими были собственно оды, которые тоже, конечно, содержат прекрасные стихи, например «Carmen Saeculare».[384] Греческая грация соединяется с полным осознанием величия римского государства. О настоящем чувстве любви у Горация практически нет речи, рабство его разрушило.[385]

В этом отношении его превосходят Проперций и в еще большей мере Тибулл. У них присутствуют нежные чувства: самое лучшее, что было создано римлянами в поэзии.

Примечательна быстрая кончина этих талантливых людей. В то же самое время, когда умер Агриппа и прочие, скончались и поэты. Появился новый род поэзии; поэзия стареющего Августа. На сцену выходит Овидий, которого древние называли^386 талантливейшим (ingeniosissimus). Он самый легковесный из поэтов, его стихи льются свободнее всех других. Является ли он в связи с этим лучшим поэтом, вопрос спорный. Борьба с языком и размером была позади. Содержание — не очень глубокое. Только поэзия, посвященная гетерам, любви и искусству (наука) любви (amores и ars amandi), читается действительно легко. И все-таки этот жанр является очень подчиненным.[387] Характерна катастрофа, произошедшая с Овидием в связи с гибелью Юлии (см. выше). [MH. I_114] И все же поэзия Овидия — это не больше чем рифмоплетство.[388] Он был в состоянии свободно сочинять стихи на любые темы, но в них отсутствовало всякое поэтическое содержание. Его самое прославленное произведение, «Медея», нам неизвестно.

Нельзя игнорировать ту мысль, что эта ода^389 возникла потому, что Овидий существовал уже вне республиканских традиций. Мир опустошался.

В искусстве следует отметить распространение коллекций. Возникли большие библиотеки, основанные Октавией и Августом, в каждой из них были греческий и латинский отделы.[390] Подобным же образом большие храмы Августа развивались в своего рода музеи. В этом древние превосходили нас: любое произведение искусства, выставленное отдельно, само по себе оказывает совсем другое влияние, чем если оно выставлено в музее. Август неутомимо трудился над созданием коллекции таких сокровищ искусства. Агриппа изложил это в своей речи de tabulis signisque^391 publicandis. Любое произведение искусства должно было стать собственностью государства: грандиозная идея. Естественно, полностью все не было осуществлено, но новые сооружения служили приближению к идеалу. Август сам действовал в этом направлении, он выставлял свои приобретения на общественное обозрение. В сфере архитектуры проявляется профессиональность. Однако выдающиеся великие художники не называются, и это молчание говорит уже о многом. Лозунгом было коллекционирование и представление на обозрение, не создание. Но монеты все же демонстрируют большой прогресс, в основном в сфере портретного изображения. Для целей графического изображения был построен и украшен портретными статуями^392 Forum Augustum.[393]

Архитектура выходит на передний план, что справедливо. Поддержка и необходимость этого искусства зависят в основном от государства. Было построено баснословное количество зданий, позднее подобное было, вероятно, лишь при Траяне. Сначала возникли бытовые постройки, главным образом благодаря Агриппе.[394] Старые водопроводы, до этого страшно запущенные, он восстановил и построил новые, не как раньше — в частном порядке за плату, а безвозмездно. Это — тоже дополнение к panes et eircenses. Сюда же относились театры Бальбы и Марцелла, каменный амфитеатр и постройки для народных собраний, а также форумы, базилики и публичные площади. Из храмов стоит отметить в основном Пантеон, сооруженный благодаря Агриппе, — грандиозное произведение искусства.[395]

2. ТИБЕРИЙ (14—37)

[MH. I_115] Образ Августа запечатлелся в памяти потомков так ярко, как, пожалуй, ничей иной. С Тиберием^396 дело обстоит иначе. Во времена его правления внезапно проявились все слабые моральные стороны власти; из-за этого стоило бы исследовать все причины обожествления Августа во всех слоях общества, главным образом в среднем сословии. Эпоха правления Тиберия намного лучше описана в «Анналах» Тацита. Однако труд Тацита и источники, на которые он опирается, — превосходнейшие, но пристрастные труды, поскольку политическая и личностная враждебность самого автора сильна и заразительна. Его пером часто правила ненависть. Тацит хорошо передал факты, но, основываясь на них, зачастую можно опровергнуть его самого. Однако о том, чтобы проверять его по другим источникам, не может быть и речи.

Все достижения Тиберия как личности и полководца в первую эпоху его правления напрочь перечеркнуты его пребыванием на Capraea (Капри); в воспоминаниях сохранилось только одно это, и оно же определило все представления о нем как о личности. Тиберий принадлежал к высшим кругам аристократии, к Клавдиям Неронам, роду, правда, не слишком прославленному. Конечно, он был так же знатен, как Октавии и Юлии. В нем не было ни одной из черт, характерных для Клавдиев.[397] С 4 лет он жил при дворе императора; его отец умер вскоре после расторжения своего брака с Ливией. Таким образом, Тиберий вырос под опекой Августа и всегда воспринимался как наследник императора, принадлежавший к императорскому двору (palatium). Он рано начал заниматься общественной деятельностью.

Был он высок, статен, широкоплеч, с густыми волосами на затылке. Уже сама его внешность выдавала в нем солдата. [MH. I_116] Он был абсолютно здоров, и начиная с 30-летнего возраста никогда не брал с собой в походы врача;[398] эта сила оставалась в нем до самого последнего часа. Но он не был красивым мужчиной; его лицо с большими темными глазами казалось зловещим и безрадостным, позднее из-за язв — почти отталкивающим. Тиберий рано лишился волос и не в последнюю очередь по этой причине избегал общения с людьми.

Что касается его склонностей, то прежде всего он был исключительно ревностным офицером. Он, казалось, был создан для этой должности, особенно если учесть его отвагу и военный талант. Искушенный в солдатской службе, с неизменной тщательностью и вниманием Тиберий следил за экипировкой и оружием солдат. Он запретил офицерам везти с собой ненужную поклажу. Его не заботило мнение военного совета, к чьей помощи он прибегнул, опять же примечательно, только после поражения Вара, вероятно, в качестве примера (exempli causa).[399] Тиберий не был блистательным офицером, но хорошо знал службу и большее значение придавал делу, нежели блеску. В сражениях он стремился не к победе, но к достижению конечной цели, к умиротворению. В его войнах хорошей политикой считалось уклонение от сражений.

Тиберий больше подходил для лагеря, чем для форума. Он говорил неохотно и медленно. Речи его были неискусны, по крайней мере, не на высоте.[400] Он был совершенно не остроумен, скорее даже угрюм. Его появление отбивало всякую охоту шутить даже у Августа. Он не подходил для придворной жизни. Женщины не любили его, а править Римом без женской благосклонности было невозможно. Отчасти из-за этого он и потерпел неудачу. Возможно, что предаваться своим позднейшим порокам он стал много раньше, главным образом на Родосе. Однако всякие свидетельства тому отсутствуют, [MH. I_117] поэтому от подобного предположения относительно его молодости нам решительно следует отказаться. Его ненормальные пристрастия в последние десятилетия жизни омерзительны и отталкивающи.[401] Он всегда был большим гулякой, что, в принципе, соответствовало его натуре как солдата. Еще в молодости его прозвали Biberius Caldius Меrо.[*][402] Однако и тот Тиберий не подходил для изысканного салона Августа.

В религиозном отношении Тиберий одновременно был и неверующим и суеверным. Вера Августа в собственную божественность отсутствовала у Тиберия, он не поддерживал культ властителя и был в большой степени рационалистичен.[403] Наряду с тем он еще в походах стал ревностно заниматься астрологией. Он составлял для себя гороскоп (genitura) и считал, что всем правит судьба (omnia fato regi). Он верил во все предзнаменования и чудеса, что вполне соответствовало его угрюмому характеру. Примечательно его выступление как регента против прорицателей, так называемых халдеев.[404]

По понятиям своего времени Тиберий был высокообразован.[405] Он восхищался александрийской поэзией, превозносил эту полуученую поэзию, в особенности Эвфориона.[406] И для него большее значение имел смысл, нежели изначальная красота поэзии. Он хорошо говорил экспромтом, если же начинал раздумывать, речь его становилась замысловатой и до того ученой, что была непонятна. Он охотно беседовал с учеными и изводил их такими вопросами, как например — как звали Ахилла девушки между собой? Тиберий и сам занимался сочинительством и преподнес отчиму свое стихотворное послание к юному Ауцию Цезарю. Он достаточно хорошо знал греческий, но говорил на нем неохотно; в отношении латыни был пуристом в буквальном смысле слова. Он запретил употребление иностранных слов в официальных бумагах, так например monopolium.

Положение Тиберия при Августе кратко изложено выше. Ссылка на Родос его озлобила. Он никогда не умел устанавливать с Августом добрые отношения; был вынужден долго ждать, и, наконец, хоть и без участия со своей стороны, стал преемником Августа, но, без сомнения, и полностью от него зависимым до тех пор, пока тот был жив. [MH. I_118] Сердце Августа лежало не к Тиберию, а к Германику. Естественно, это еще больше отравляло жизнь Тиберию. За несколько месяцев до смерти Августа на него были возложены полномочия, которыми располагал император и которые распространялись на управление всеми без исключения провинциями.[407]

Смена правителя произошла внезапно. Август скончался в Ноле на пути в Кампанию.[408] Тиберий при этом не присутствовал, так оно нам, по крайней мере, представляется. Ливия велела ему немедленно вернуться из Верхней Италии; застал ли тот Августа в живых, неизвестно. Ошибки придворной политики сказались незамедлительно. Вместе с Тиберием Август усыновил Агриппу Постума, от которого он потом, впрочем, снова отказался. Однако Агриппа представлял собой большую опасность для порядка престолонаследия. Его намеревались похитить и переправить к солдатам, для того чтобы он возглавил мятеж. И это намерение не осталось бы без последствий, об этом свидетельствуют дальнейшие события (см. ниже).

Как Тиберий понимал свою власть? Это один из многих спорных моментов. Отчасти у него были прекрасные возможности для самодержавного правления: он был добросовестным офицером, прошел хорошую военную школу и при вступлении на престол был в намного более удачном положении, чем его отец. И тем не менее он потерпел фиаско. Ему 56-летнему прежде всего не доставало молодости. Он слишком долго оставался слугой своего господина, и властолюбивого господина, а золотые годы его юности остались далеко позади. Но ему мешало и многое другое. Тиберий прекрасно осознавал всю тяжесть своей задачи, но ему недоставало того, чем мы так восхищаемся у Августа и Цезаря, а именно юношеской [MH. I_119] тяги к риску, которая в конце концов и была ему необходима в сложившейся ситуации. «Сначала рискуют, затем взвешивают», — так правильно это называется, но уделом Тиберия было только взвешивать и никогда не рисковать. Обычно он сетовал: «Что за зверь есть власть (Quanta belua imperium esset), то людям неизвестно».[409] Поэтому идеалом Тиберия всегда был Август. Почему? Ведь Тиберий был лучшим офицером и руководителем. Однако как властителю ему недоставало веры в самого себя, потому и в делах внутренней и внешней политики он лишь опасливо следовал по пути, проложенному Августом.

Все это становится очевидным, как только происходит смена правителя. Положение второго правителя вообще более сложное. Точнее же сказать, смены правления как таковой вообще не было. В последнее время Тиберий обладал такой же властью, что и Август, так что это была не собственно смена монарха, а лишь формальный, но никак не фактический, процесс. Тиберий сразу же проявил себя как император тем, что дал пароль преторианским когортам. Мы не знаем, принимало ли участие народное собрание в избрании императора, но в сенате этот вопрос обсуждался. Правда, все так и осталось лишь пустыми словами. И все же Тиберий был тем монархом, который всегда стремился к конституционному правлению; он был самым конституционным из монархов, какие когда-либо правили Римом. Ничто не должно было происходить без участия сената, так и этот вопрос был вынесен на его обсуждение. Возможно, это было ошибкой. Скорее всего, Тиберий желал действительного участия сената в управлении государством,[410] и в том, что это не привело к намеченной цели, виноват в основном сам Тиберий. Для обеих сторон положение было не из лучших, ведь дело было уже решенным. Отношение Тиберия ко всему проявилось в том, что он сразу же упразднил временное ограничение принципата.[411] Тиберий стал общепризнанным императором. Особо стоит отметить, что Тиберий в своем стремлении к по-возможности практическому формированию принципата старался избавиться от его идеальной стороны. Он не отказался принять титул Августа, но, однако, [MH. I_120] он был для него неудобен, видимо, из-за своего сакрального оттенка; за титулом Августа скрывался бог на земле. Почитанию принцепса как божества Тиберий совершенно твердо и бесповоротно положил конец.[412] Он отверг титул Отец отечества (pater patriae), торжественно принятый Августом. Присяга в верности должностных лиц была принята не для себя, а для дела (acta) Августа. Тиберий не желал именоваться императором (imperator). Август ведь тоже хотел считаться не императором (imperator), а принцепсом (princeps), поэтому слово «imperator» он превратил в имя. Но Тиберий упразднил и это. Он называл себя не Imperator Tiberius Nero, а просто Tiberius Caesar Auqustus.[413]

Со вступлением на престол Тиберия одновременно проявились оба страшнейших недуга военной монархии: семейные убийства и солдатские мятежи. Тиберий должен был исправить ошибки эпохи правления Августа, так вознаграждает история. На Тиберии нет никакой непосредственной вины ни за смерть Постума, ни за события на Рейне и Дунае. Марк Юлий Агриппа Постум под конец снова возобновил отношения с Августом. Вполне вероятно, что Тиберий относился к нему с опасением, Ливия, конечно, полностью разделяла его чувства. Агриппу нужно было устранить из политических и личных соображений, сосуществование рядом с такой неистовой личностью было невозможно для Тиберия. Агриппа стал бы жертвой какого-нибудь проходимца.[414]

Общественности стало известно следующее.[415] Август скончался в отсутствие Тиберия. Непосредственно за этим приставленный к Агриппе офицер охраны на острове Планазия (Planasia) получил от Гая Саллюстия Криспа приказ умертвить юношу, что тот и сделал. Саллюстий был только всадником, человеком без официального положения, лишь другом императора. Характерно то, что в этом деле его авторитета [MH. I_121] было достаточно. Когда об этом узнал Тиберий, он пригрозил обратиться в сенат с жалобой об уголовном преступлении. Формально все было верно. Крисп предстал перед императором и разъяснил ему всю противоречивость ситуации и опасность, таившуюся в представлении этого дела на рассмотрение в сенат. Тиберий оставил это дело, тем все и закончилось. Более того, как установлено, Агриппа представлял собой немалую опасность для власти. Его хотели похитить и переправить на Дунай, который был средоточием мятежных солдат. И посланцы уже были в пути. Опасность подобного предприятия подтверждается появлением ЛжеАгриппы, раба Клемента, который сумел приобрести доверие и должен был быть устранен Саллюстием Криспом.[416]

Кто же распорядился убить Агриппу? Ясно, что не Август. Он хотел, чтобы заключение продлилось и после его смерти, и собирался подтвердить это указом, изданным в сенате. Возможно, что Крисп и ссылался на указ Августа, но Август никогда бы не решился на подобное. Вполне вероятно, что приказ убить Агриппу был отдан Тиберием, но это тоже не слишком правдоподобно. Иначе, как он мог угрожать разбирательством в сенате? Кроме всего прочего, Крисп позднее впал в немилость, предположительно именно из-за этого происшествия. Может быть, приказ был отдан Ливией перед прибытием Тиберия в Нолу. Это было судебным убийством в чистейшем виде (in optima forma). Возможно, что об убийстве заранее существовала договоренность между Ливией и Тиберием, но непосредственная вина лежит на Августе. Существовала только альтернатива — преступление или гражданская война, и появлению этой альтернативы содействовал Август своим двойным усыновлением. Мы можем лишь догадываться о том, какую борьбу относительно всего этого пришлось выдержать Тиберию с самим собой. Он находился в ужасной ситуации, потому что большая часть общественности свалила ответственность за убийство на него.

[MH. I_122] Вторым экстраординарным событием стали солдатские волнения в армии.[417] Большинство солдат восприняло смену правителя спокойно. По-другому обстояли дела на берегах Рейна и Дуная, где одновременно возникло необычное движение. Оно не было политическим, не имело целью разжигание революции и возникло не из-за личной неприязни к Тиберию, который был известен как хороший полководец. Нам неизвестно ни одного офицера, который принимал бы в этом участие, офицеры остались в стороне. Солдаты отказались повиноваться, что было вызвано жестоким с ними обращением, подобное нарушение дисциплины было вполне обоснованным, ибо чаша их терпения была переполнена.

Отчасти причина недовольства солдат кроется в основе института армии. Первоначально высказываемое недовольство объяснялось сроками службы. Со службы солдат уходил только инвалидом, правда, раньше так оно было повсеместно без исключения. Потом, солдаты жаловались на тяжесть муштры, которая была целиком ориентирована на рукопашный бой и единоборство. Различия между рекрутами и триариями были огромны.[418] Перерыва в службе не существовало. Этих недостатков практически невозможно было избежать, и они усугублялись нехваткой денег и людей. Зачастую служба даже продлевалась на срок, более 20 лет, если не было денег на вознаграждение (praemium). Отряды ветеранов (vexilla veteranorum), с которыми поступили несправедливо, стали зачинщиками мятежа. Существовали и другие причины для мятежа: в этих областях была большая концентрация войск, которые помимо всего прочего осознавали свою незаменимость для государства. Дух корпоративности (esprit des corps) превысил обычный масштаб.

Более малочисленные^419 [MH. I_123] отряды остались верны. Однако 8 легионов с берегов Рейна по праву почитали себя первым войском Империи. К этому примешивалась зависть линейных частей к гвардии. В последней были престижней служба, выше жалование, короче срок службы. Преторианцы служили только 16 лет, что очень озлобляло остальных. Однако всё это были недостатки, проявившиеся из-за слабого проведения военной политики Августом, так что и здесь Тиберий пожинал то, чего не сеял. Показательно, что при жизни Августа никаких волнений не было. Войска медлили, конечно, не из страха, ибо Тиберия бояться стоило больше. Солдаты хранили по-настоящему удивительную верность Августу, и это чувство, вероятно, усиливалось правительством.

В общем и целом требования были скромными. Солдаты требовали уравнивания в правах линейных частей и гвардии, отставки солдат-ветеранов, повышения жалования, выплаты денежного вознаграждения по завещанию Августа и ограничения срока службы до 16 лет. Это было справедливо [MH. I_124]. Хуже был способ требований. Были убиты некоторые центурионы, ярость солдат была направлена против них и против префектов военного лагеря (praefecti castrorum), состоявших из старших центурионов. Удивительно, но высшие офицерские чины заняли пассивную позицию.

Обуздать мятеж можно было только мирными средствами. С берегов Дуная было отправлено посольство к императору. Стоит отметить поведение Тиберия. Здесь он повел себя нерешительно. Если бы Тиберий, imperator, самолично появился бы перед войсками, то они были бы вынуждены подчиниться. Это явствует из дальнейших событий. Тиберий хотел и должен был это сделать. Опасность была велика, но он должен был поехать. Он не сделал этого, возможно, из тех соображений, что верховный военачальник не может так просто подвергать риску свой престиж.

Тиберий послал своего родного сына Друза и молодого офицера Луция Элия Сеяна, сына гвардейского префекта, который был на его стороне. Это был очень опасный эксперимент. Друз хотел переговорить с солдатами, но, поскольку ему нечего было предложить, ему ответили насмешками. В Рим была послана вторая депутация, с тем эта революция постепенно сошла на нет. Верная часть возобладала над неверной, вероятно, благодаря вмешательству Сеяна. Солдаты выдали подстрекателей, дело было сделано.

[MH. I_125] Подобным же образом протекали волнения на берегах Рейна.[420] Здесь уже находился член императорской семьи, кронпринц Германик. Требования выдвигались аналогичные, но все же они не привели к солдатской депутации. Германик удовлетворил эти требования на основании указов, которые якобы отдавал император. Однако уведомления были фальшивыми, Германик действовал по мнимому поручению императора. Вскоре солдаты насторожились. Из Рима прибыло посольство во главе с Мунацием Планком, но не смогло предоставить солдатам никаких уступок. Когда солдаты в этом убедились, мятеж возобновился с еще большей силой. Германик отослал своих супругу и сына Калигулу из Кёльна в верный императору Трир. Солдаты устыдились того, что внук Августа ищет защиты у галлов, а не у римлян. Они сами расправились с главными подстрекателями и просили прощения у Германика. Этим восстание и завершилось. Отсюда понятен рабский характер восстания, которое было лишь восстанием вооруженной черни. Результат все-таки оказался не лучшим. Тиберий не отказался от уступок Германика, тем не менее ограничил их более коротким сроком в 2 года. Принимая во внимание все в целом, все же солдатские волнения были печальным признаком слабости Тиберия и ошибочности военной организации Августа. Но все-таки одно следует уяснить: другого претендента не существовало. Если бы был жив Агриппа, то он мог бы стать претендентом на престол, по крайней мере на какое-то время. Да, отдельные голоса призывали Германика стать во главе них, но это в любом случае было бы равносильно самоубийству.

[MH. I_126] В событиях на берегах Дуная и Рейна впервые проявились большие недуги Империи, из-за которых впоследствии погибло государство. Стало ясно, что хозяином в доме был солдат, обыкновенный солдат. Если волнения и проходили безрезультатно, то только потому, что в них еще не принимали участия офицеры. Однако уже выяснилось, что при определенных обстоятельствах солдат может завладеть троном. Во времена принципата не было предусмотрено осуществления народной воли, и если бы один дерзкий офицер захотел захватить власть, то сделать это он смог бы при содействии всего нескольких смельчаков. Единственным средством восстановления дисциплины было правильное отношение императора к войску; Август об этом знал, и то, что в этом Тиберий не последовал его примеру, было лишь его виной. Появись он перед войском самолично, он добился бы своего. Мы видим это позднее у других властителей; при слабом императоре римский принципат невозможен.

Этот солдатский мятеж имел важное значение для дальнейшей политики, направленной против Германии.[421] Едва завершилось восстание, как Германик в совсем неподходящее время, не ранее конца сентября 14 г.н.э., предпринял поход. Он взял 12 000 легионеров, около 28 000 человек из вспомогательных войск и направился к селениям марсов. На обратном пути он был окружен таким же образом, как и Вар. Немцы уже были им научены, так что путь был нелегким. В общем и целом этот поход нельзя назвать успешным. Причиной для похода явились волнения в войске, направленные против Тиберия. До этого германцы были настроены мирно, так что начали не немцы. Но было необходимо вновь поднять воинскую дисциплину, что и явилось поводом для войны. Однако этим не ограничилось, у Германика были дальнейшие планы.

В следующем 15 г. н.э. [MH. I_127] развернулась большая кампания.[422]Германик хотел продолжить замысел своего отца. Против Германии было поднято все рейнское войско. В Верхней и Нижней Германии стояло 8 легионов, т. е. 80 000 человек,[423] находившихся под командованием Германика, одновременно он властвовал над всей Галлией. Нижнегерманское войско было под началом Цецины. Он выступил против Германии от castra Vetera (Ксантов), верхнегерманское войско — от Майнца. Это были основные опорные пункты. Ясно, что германцы не могли дать отпор. Очевидно, что Германии стремился к длительным завоеваниям. Тацит [424] лишь мимоходом упоминает о том, что были возведены укрепления. Постоянный характер носили укрепления между Рейном и Алисоном (собственно — в истоке Аиппе). Крепостные сооружения Тауна, сданные Друзом, были обновлены. Ранее, казалось, все ограничивалось Рейном, главной крепостью был Майнц. Позднее обе горные цепи от Майнца до Бингена, напротив, становятся римскими плацдармами. Защита предгорных районов была важным стратегическим мероприятием. В этой связи сюда относится Заальбург у Хомбурга.[425] Впрочем, этим Германик не ограничился. Он вмешался во внутренние отношения немцев. У херусков происходила борьба между национальной партией во главе с Херманом и партией друзей римлян под предводительством Сегеста. Германику удалось схватить Туснельду, жену Арминия и дочь Сегеста. [426] Таким образом, он действовал древним испытанным методом, используя чужие распри в собственных целях. Он привел германцев в сильное замешательство, что вполне понятно. Нужно было дать им почувствовать, что планы Вара вновь возродились к жизни.

[MH. I_128] Все саксонские племена [427] объединились еще крепче. Уже летом 15 г. после разведки местности Германик начал против них комбинированное наступление по воде и суше.[428] На суше Цецина дошел до Эмса, Германик отправился к морю, а всадникам приказал наступать на суше. Обе экспедиции должны были встретиться на Эмсе. Сначала все шло удачно. Произошло сражение конниц, но особых успехов оно не принесло. Германцы сражались хорошо и обдуманно, и победа римлян не была безоговорочной.

Поскольку уже был конец года, нужно было возвращаться. При этом повторились события похода Вара. Германик без особых потерь отплыл на корабле. Как раз из-за прилива пострадали, но не слишком, отряды на побережье. Несравнимо хуже обстояли дела у Цецины. Очевидно, он не нашел хороших путей для возврата, а старые, естественно, были подготовлены не лучшим образом. Германцы оказали ему сопротивление со всем рвением и со всей мощью, они были в огромном численном преимуществе. Прежде всего были отрезаны все связи, и опасность была очень велика. Но Ингвиомер [429] опрометчиво попытался совершить нападение на лагерь, и это предприятие римлянам пошло на пользу.

Цецина вернулся обратно на Рейн, где войско уже объявили пропавшим. Мост через Рейн, который уже было собрались разобрать, спас своим вмешательством Агриппа.[430] Таким образом, эту экспедицию можно назвать в некотором роде удавшейся.

Следующий год войны, т. е. 16 г., начался с возведения крепостей, главное, был восстановлен Алисон, крепость на Липпе.[431] Дороги и позиции были обновлены, все подготовлено к нападению, и дело не ограничивалось лишь активными оборонительными мероприятиями. [MH. I_129] Вновь состоялась двойная экспедиция, с еще большим флотом; упоминаются 1000 кораблей. Войска снова направились к Везеру. В основе своей это два одинаковых предприятия. На Везере состоялись переговоры между Арминием и его проримски настроенным братом Флавом.[432] Везер был перейден, и на равнине Идиставизо состоялось большое сражение, принесшее римлянам победу.[433] Но подобные большие сражения пехотинцев были для германцев все же не совсем обычным и опасным новшеством. После второго большого сражения^434 Германик уже надеялся установить памятник победы; и надпись являла его стремление сделать Эльбу границей Империи.[435] Возвращение по новым дорогам прошло уверенно. Хуже пришлось флоту, который попал в тропические штормы и сильно пострадал, еще не столкнувшись с неприятелем.[436] Не принимая во внимание последнее, и этот поход можно было назвать успешным.[437]

На самом деле Германик прекрасно понимал, что цель еще не достигнута, что необходим новый поход, для того чтобы завоевание сделать свершившимся фактом. Тут он был отозван.[438] Штаб корпуса был расформирован, обе Германии остались разъединенными. С этим наступления на Германию прекратились на все времена.

Насколько эти войны соответствуют политике? Они противоречили распоряжению Августа, и Тиберий был убежден в том, что Империя должна от них воздерживаться. То, что Германик придерживался иных взглядов, понятно, но он не видел, что поход его был безнадежен. Он хотел принудить правительство против его воли к завоеванию Германии, как это еще мог сделать Цезарь в случае с Галлией, это удалось при Республике, но для принципата было невозможным. У Рима не было достаточно войск.

[MH. I_132][439] Действия Германика были неверными. Принятие плана оккупации Германии было делом не полководца, а правительства, оно должно было решить, оставлять за собой право на уже совершенные завоевания или нет. Однако принятие этого решения осложнялось в связи с чином Германика. Положение высших офицерских чинов при принципате было тяжелым само по себе, и в случае с Германиком оно осложнялось еще и его близостью к трону. Он одновременно был и первым полководцем, и наследником престола.

Но также нельзя упускать из виду и промах Тиберия. Германику, который не имел ничего против Тиберия, он должен был открыто и недвусмысленно запретить войну. Вместо этого он, человек по натуре нерешительный, позволил развязать неприятную ему войну так же, как не противился и всем другим войнам. С другой стороны, он не мог просто отстранить Германика, потому что с предшествующими событиями это выглядело бы как конфликт. Удивительно, правда, что Тиберий сам не отправился к войску. Если перед мятежниками он, может быть, и не мог появиться, то теперь сумел бы без особых усилий занять главенствующее положение, и все лавры достались бы ему.

Таким образом, обе стороны повинны в подобном исходе дела. В конце 16 г. Германик был отозван, возможно, по причине больших потерь у флота во время его возвращения, что все-таки было большим промахом. До известной границы по Рейну все войско было приведено в движение и отправлено обратно на оборонительные позиции. Германика, конечно, чествовали,[440] а в качестве причины указывалось запутанное положение на Востоке. Германик стал консулом следующего года, получил [MH. I_133] триумф^441 и, казалось, никакой досады от того не испытывал.

Для описания событий на Рейне теперь нам уже недостаточно источников, которыми мы располагаем. Римляне больше не хотели активно атаковать, а заниматься улаживанием своих внутренних конфликтов Тиберий предоставил самим германцам.[442] И события, казалось, давали ему на то право. К тому времени уже можно впервые говорить о немецком единении и немецких разногласиях. Раньше мы едва могли различать кельтов и германцев, но здесь мы впервые сталкиваемся уже в каком-то роде с национальной гордостью. Сражения с римлянами укрепили германцев с двух сторон. С одной стороны, это государство Маробода, о котором выше уже велась речь и которое между тем все больше и больше сплачивалось. Нам известно о выступлении отряда германских ветеранов в Ретию в связи с нападением Германика.[443] Вместе с тем и саксонские племена объединились еще больше в борьбе против Германика, в особенности повлияло на то отступление Германика.

Теперь обе стороны обратили оружие друг против друга, и та, и другая понесли потери.[444] Из-за противоречий между аристократическим государством севера и царским правлением юга разгорелась жестокая борьба. Сначала саксы наслаждались, по общему мнению, своим первенством освободителей Германии. Семноны и лангобарды в Центральной Германии отреклись от Маробода и перешли на сторону саксов.

[MH. I_134] Это привело к гражданской войне, которая завершилась распадом обеих партий. Решающее сражение оказалось безрезультатным, но в целом победа осталась за Марободом; он заключил соглашение с Римом. Его государство распалось. По-видимому, саксы к победе не стремились, но Маробод стал непопулярен. Один из готов напал на него с незначительным отрядом, Маробод бежал и был отослан Тиберием в Равенну, где и прожил в ссылке еще 18 лет. Победитель Маробода,[445] гот Катвальд, вскоре последовал его примеру, а из их маленьких отрядов выросло государство свевов в Моравии. Оно находилось под защитой Рима.

У саксов вслед за полной победой последовали внутренние беспорядки в борьбе за главенство. Арминий, вероятно, стремился к трону. Сначала он наткнулся на сильное сопротивление со стороны своей семьи, а затем был просто убит. Этим было разрушено начинавшееся немецкое объединение. Когда оно происходило? — По Тациту, [446] — оно приходится на 19 г. и должно на нем фиксироваться, но не 2 годами позже. Арминий умер на 37-м году жизни, на 12-м году правления (potentia). Начало его властвования пытаются датировать от сражения Вара, но безо всякого на то права, ибо это предполагает уже наличие власти. Вполне можно воспринимать Арминия как освободителя Германии,[447] canitur adhuc barbaras apud gentes.[448]Памятник в Тевтобургском лесу это сатира на наши исторические знания о нем. До начала войны маркоманов с римлянами немцы уже не выступают в римской истории как самостоятельная сила. Народности распадаются, они больше не представляют угрозу для Римской империи, для которой ключевым плацдармом военных действий начинает становиться Дунай. Германия была освобождена скорее inopia stipendii и tironum,[449] нежели херусками.

[MH. I_135] Обстановка на Востоке имеет несколько иное значение, нежели в Германии. Она тесно переплетена с фамильной историей императорского дома. Тут все вращается вокруг Армении. Августа более заботило не само дело, а его видимость. Тиберий действовал более энергично, и это было правильно. Парфянский правитель долгое время сражался в Армении, где царила устойчивая анархия. Вмешательство во внутренние отношения этого государства входило в обязанности Рима, который однажды признал Армению своей клиентелой. Август же этим непростительно пренебрегал. Тиберий начал с объединения. Охрана границ находилась в руках слабых государств-клиентел, Коммагены и Каппадокии. Были приняты решительные меры по превращению их в провинции; к ним, правда, относились не самостоятельные гарнизоны, а только вспомогательные.

Германику^450 поручили навести порядок в этих новых провинциях. Туда он отправился в 18 г. Для проведения в жизнь своих замыслов римлянам пришлись на руку парфянские разногласия. В Парфии велась борьба за трон между Артабаном и его противником — претендентом Вононом.[451] Последний бежал на бывшую римской территорией Киликию, и через него Рим мог оказывать давление на парфянское правительство.

В целом правительство Тиберия было чрезвычайно миролюбивым. Республика была государством войны, а Империя — государством мира и оставалась таковым в течение двух веков вплоть до падения Империи. Можно поспорить о том, было ли это благом для Империи, но так или иначе основное зло того времени, стагнация, усилилось из-за политической ориентации Тиберия. [MH. I_136] То, что нам стало известно о незначительной войне в Африке,[452] связано с тем, что война велась сенатским полководцем и была упомянута в протоколах сената, которыми пользовались в своих трудах историки; но важной эта война никак не была.

Единственным государством, с которым был вынужден считаться Рим, было Парфянское царство, и существовавшие там отношения были важны для Рима.[453] В 18 г. Германик стал консулом с верховной проконсульской властью, все войска и наместники Востока оказались под его началом и должны были подчиняться непосредственно ему. Прежде всего он должен был разобраться с запутанной ситуацией на Востоке: политика Августа была для Рима более невозможна. К северу от Сирии находились Коммагена и Каппадокия, которыми управляли наместники, наследовавшие по династическому принципу, эти земли находились в зависимости от Рима.

Сейчас там царила полная анархия. Гай Цезарь^454 назначил регентом Ариобарзана, затем его сына Артавазда. Последний был умервщлен, и место оказалось свободным. Август назначил на него Тиграна, представителя династии, который продержался в должности недолго, и вскоре был смещен, его правление вряд ли вообще можно назвать таковым. Потом царский титул некоторое время носила дочь царя Эрато. Место наместника [MH. I_137] оспаривалось двумя сторонами. Парфяне выпросили у Августа в качестве правителя Вонона, младшего сына царя Фраата. Однако Вонон встал на сторону римлян, чем вызвал крайнее неодобрение парфян. Вскоре он был смещен, и его место занял Артабан (III), его дальний родственник из династии Арсакидов. Вонон объявил Риму о возобновлении своих притязаний на трон. Рим не выполнил его просьбу, затем он был выслан в Сирию.

Парфянский царь Артабан назначил царем Армении своего сына Орода. Тамошняя римская партия требовала в наместники Вонона, так что его как претендента поддерживали две стороны. С таким положением вещей Рим смириться не мог. Германик умело и быстро уладил дело. В первую очередь он пошел на переговоры с Парфией. Он признал Артабана, поскольку тот отказался от Армении. Царем этого государства Германик не назначил ни прежнего его царя Тиграна, ни Вонона, он избрал Артаксия, принадлежавшего к понтийскому дому Полемонов, как того хотели сами армяне.[455]

В Коммагену и Каппадокию вместо их царей были назначены римские наместники.[456] Все это произошло без применения оружия. Германик хотел заставить сирийские войска вернуться назад в Коммагену. Этого не последовало, поскольку сирийский наместник был строптив. Впрочем, и так было неплохо, и обстановка долгое время оставалась стабильной. [MH. I_138] Римские оккупационные силы в Коммагене и Каппадокии с тех пор оказывали сильное сопротивление парфянскому влиянию на пограничную Армению, и это был неизменный фактор той стабильности.

С другой стороны, на ситуацию повлияли обстоятельства личного характера. То, как Тиберий относился к Германику, иначе как деликатностью не назовешь. Излишним было, пожалуй, то, что отзыв Германика из Германии был ему скомпенсирован особым заданием в Парфии. Одновременно с этим Тиберий предпринял еще известные меры предосторожности, оказавшиеся роковой ошибкой, на Востоке важную должность занимал командующий сирийскими войсками. И на место Кретика Силана Тиберий назначил Гнея Кальпурния Пизона, солдата с решительным характером.[457] Его личные отношения с Германиком были натянутыми, жены их сильно враждовали, между тем Тиберию он был особенно предан. Возможно, тот снабдил его особыми распоряжениями на случай войны с Парфией, потому что, когда Германику потребовались войска, он отказался их предоставить. Сделал ли он это исключительно из упрямства, сказать нельзя, да не в этом и дело. Пизон наверняка полагал, что должен противостоять Германику.

Германик тоже действовал без должной осмотрительности. Правда, не может быть ничего более глупого, чем подозревать его в заговоре против отца. Но [MH. I_139] именно в надежде на подобный расклад он предпринимал рискованные шаги. В 19 г. он, как человек любознательный, побывал в удивительной стране, Египте.[458] В этом не было ничего противоестественного, но, к сожалению, эта поездка была в некоторой степени государственной изменой. Ни один сенатор не имел право въезжать в Египет без разрешения императора. То, что принц крови этим пренебрег, по крайней мере, достойно порицания. Именно ему надлежало относиться к формальностям с должным уважением. Дополнением к этому самоуправству является выпущенная им собственная монета.[459] Она существует в единственном экземпляре и отчеканена на Востоке. На лицевой стороне монеты он изображен возлагающим корону на голову Артаксия. На реверсе изображено лицо Германика. Тем самым Тиберий оказался полностью обделен вниманием. Возможно, что позднее правительство изъяло эту монету, но так или иначе Германик сильно рисковал. Германика вполне можно было обвинить в перевороте (res novae).[460] Это послужило причиной ссоры между Германиком и Пизоном. Их совещание закончилось очень крупным конфликтом. Затем последовала египетская поездка, и когда Германик вернулся, он обнаружил, что Пизон внес изменения во все его распоряжения. Конечно, Германик тоже не раз вмешивался в дела Сирии.

В Антиохии, столице Сирии, осенью 19 г. Германик занемог, это случилось тогда, когда он собирался покинуть страну.[461] Его супруга и его окружение считали это отравлением, предпринятым Пизоном. Истину установить невозможно. В любом случае Германик считал, что его отравили, и причины для подозрений были. После, как кажется, достаточно тщательного осмотра,[462] Пизона уличить было не в чем. Однако при ближайшем рассмотрении налицо причины подозревать Пизона и его жену Планцину, в частности, отношения между профессиональной отравительницей Марциной и Планциной. [MH. I_140] В дальнейшем первая внезапно скончалась в Брундизии. На острове Кос Пизон принес жертву богам в благодарность за смерть Германика. В покоях Германика были найдены таблички с проклятиями, имевшие, как говорят, отношение к Планцине. Германик умер, конечно, не от этих табличек. Усопший, вероятно, принял еще кое-что, куда более действенное по своей природе.

Однако в связи с этим нельзя утверждать, что факт преступления доказан. Многое свидетельствует против этого, а именно характер Пизона, поседевшего, в почестях, заслуженного офицера, имевшего за своими плечами 46 лет службы. Если вообще предполагать факт наличия преступления, то в первую очередь следует допустить возможность женской мести. Германик считал, что его смерть не заставит себя долго ждать. Наследником его власти в первую очередь был Пизон, и он бы руководил уголовным расследованием. Возможно, именно поэтому Германик, уже даже находясь при смерти, стремился выдворить Пизона из провинции. Тацит,[463] как обычно, не говорит ничего определенного. Из поведения Пизона в целом следует, что он был выслан более высоким приказом. Естественно, Германик не мог отстранить его от должности, назначенной императором, но выслать его он, вероятно, имел право: пример тому мы имеем в период Республики, когда претор выдворил квестора. Очевидно то, что в связи с этим очень осложнились бы отношения Германика с Тиберием.

Произошедшее улучшение самочувствия Германика не было долгим, 10 октября^464 19 г. он скончался. Пизон, уже достигший острова Кос, был на пути в Рим, когда его настигло это известие, после чего он принял решение вернуться. Для этого имелось вполне определенное государственное основание. Он не утратил своих полномочий, а приказ по римским законам [MH. I_141] связывал его только личностью манданта, со смертью которого он утрачивал силу. Возвращение Пизона на Восток противоречило правилам приличий, но государственной измены (laesa maiestas) не было. Без войска он прибыл в Киликию. Его солдаты еще стояли в провинции. Он выставил киликийский ландштурм. Агриппина и друзья Германика были в отчаянном положении. Было решено дать Пизону отпор, высшие офицерские чины были за Германика. Таким образом, произошло открытое столкновение сторон. Эта необычная схватка произошла у Целендерия в Киликии.[465] Пизон был окружен, был вынужден капитулировать и таки отбыл в Рим. Это был прецедент, который не мог остаться без юридических последствий. Германик попросил отомстить за него, и Агриппа выдвинул против Пизона обвинение в отравлении и государственной измене. Здесь речь идет только о юридической стороне вопроса. Этот процесс в любом случае явился тяжелым потрясением. Император выступал в роли сообвиняемого, потому что конфликт, произошедший между Германиком и Пизоном, был делом его рук. Конечно, общественное мнение не могло удовлетвориться малым. Народ воспринимал Пизона и Тиберия как убийц Германика. Ни на одного человека не было обращено столько любви после его смерти, как на Германика. Скорбь по нем была всеобщей и очень глубокой. Неприязнь к Тиберию вылилась в любовь к Германику. Его веселый нрав, слава, литературные успехи возвысили его до ранга всеобщего любимца. [MH. I_142] Обвинение, предъявленное Тиберию, было одновременно и гнусностью, и абсурдом. Но важно не то, что есть на самом деле, а то, чем оно кажется. Понятно беспокойство Тиберия по поводу того, чтобы была предъявлена книга поручений (liber mandaforum)[466] Пизона.

Обвинение могло быть рассмотрено тремя инстанциями: ординарным судом или одним из двух чрезвычайных судов — сената или принцепса. Обвинители требовали разбирательства в императорском суде. Тиберий отклонил это требование, возможно, безо всяких на то оснований, ибо процесс носил в значительной степени политический характер, и к нему следовало применить правосудие правительства. Однако можно понять и Тиберия, в известном смысле он сам был замешан в процессе (in lite).[467]TaK что разбирательство велось в суде сената, и в принципе оно было беспристрастным.[468] Вина убийц не была доказана, но события в Киликии были по сути своей все-таки государственной изменой, что справедливо, коль уж Пизон считал себя должностным лицом. Нельзя было подавать такой пример провинциалам. Несомненно, на решение суда оказала свое влияние скорбь по Германику.

Ходатайство императора, к которому взывал Пизон, было резко отклонено. Ожидалось, что Пизон предоставит полученные им инструкции. Этого не случилось.[469] Он совершил самоубийство. Народ, конечно, счел, что Тиберий зо избежание обвинений убил его, что опять же, конечно, несправедливо, как доказывают обстоятельства смерти. Так катастрофа закончилась смертью ее участника. [MH. I_143] Но третьим совиновником был император, и на нем сосредоточилась ненависть народа. Его сделали ответственным за смерть Германика. Тиберий воспринимал смерть Германика не как несчастье, а так, словно тот умер вовремя. В этом можно довериться Тациту.[470] Мы сомневаемся, что Германик смог бы стать дипломатичным наследником, в особенности, если бы ему пришлось оставаться таковым в течение десятилетий.

Следует еще коротко рассмотреть события на Востоке.[471] Пока был жив Артаксий, был и порядок. Однако после того, как в 34 или 33 г. он скончался, возникли новые осложнения. Парфяне стремились завоевать Армению, Артабан провозгласил ее царем своего сына Арсака. Несмотря на преклонный возраст, Тиберий сумел очень ловко вмешаться в конфликт. Он прибегнул к помощи другого претендента на престол. В Риме находился Фраат; Тиберий послал его в Сирию, и поскольку тот вскоре скончался, властителем тут же был провозглашен другой царевич, Тиридат. Так дипломатично был потеснен Артабан. В качестве наместника сюда был послан Луций Вителлий с тем же подразделением, которым командовал Германик, но уже без „Пизона”, так Вителлий был одновременно назначен и наместником Сирии. Против Армении натравили иберов Кавказа. Кавказ не был собственно клиентелой Рима, иберы жили много свободнее. Иберы совершили нападение; Митридат, один из их царевичей, должен был стать царем. Тиберий достиг своей цели, Артабан покорился римлянам и просил прощения перед статуей императора. [MH. I_144] Эта победа была триумфом римской государственной политики. Конфликт был разрешен без вмешательства армии, только при помощи дипломатии. Здесь проявилась сила духа Тиберия, так импонирующая нам.

Правление Тиберия относится к самым лучшим временам Римской империи. Это признает даже Тацит.[472] Во внутренней политике проводилась работа над совершенствованием конституции. Через упразднение народного собрания и перенесения его функций на сенат^473 выборы опять стали настоящими выборами. И на этом держалось положение сената в государственной системе, который таким образом фактически сам себя кооптировал, поскольку только после этой реформы служащие стали членами сената. Естественно, знать при этом не обделяла себя вниманием. Аристократия в том виде, в каком она существовала при Августе, только тогда смогла себя проявить по-настоящему.

Правда, практического участия в управлении сенат больше не принимал.[474] Несмотря на это, интерес народа к дебатам в сенате сохранился.

Следствием прихода к власти плохого императора всегда был плохой сенат. Очень вескую причину презрения народа к Тиберию следует искать в раболепии сенаторов,[475] которое внесло свою немалую лепту в жестокие годы последнего периода правления Тиберия. Лучшие головы из-за характера выборов не попадали в сенат, и безобразный регламент с его недостатками в комиссиях и тому подобным существенно повлиял на недееспособность сената. Сенаторское правление было, кажется, уже мертворожденным плодом.

В остальном правление Тиберия достойно похвалы. Это подверждает урегулирование им института наследования. Он предпочел своему родному сыну Друзу своего племянника и приемного сына Германика и только в 20 г. н. э., когда Германик был уже мертв, позволил Друзу отпраздновать триумф над германцами.[476] Тогда Друз был открыто объявлен преемником. Несмотря на то что отец не очень ладил с сыном, в 22 г. н. э. он все-таки добился для него [MH. I_145] трибунской должности, кажется, на пожизненный срок.[477] Тем самым по полномочиям Друз занимал второе место после императора.

Власть Тиберия была рассчитана на управление государством через строгий чиновничий контроль и четкий полицейский надзор. Персональное вмешательство принцепса в осуществление правосудия с этой точки зрения стало достоинством. Благодаря его контролю (наблюдению) за судами в сенате и на форуме, его участию в дебатах и из-за вызова подсудимых на собственный форум, он поддержал претора на его посту и предотвратил не одну несправедливость. Тем самым у сенаторов была поддержка императора. Были приняты энергичные меры в отношении проституции и супружеской измены, полиция по делам религии навела строгий порядок, предсказательство и служение Изиде строго карались.[478]

В первую очередь обнаруживает себя осмотрительность императора в выборах чиновников. Прежде всего обращалось внимание на хорошее происхождение. Однако знатным чиновникам не позволялись произвол и грабеж, за ними велось тщательное наблюдение.[479] Никогда жалобы провинциалов не учитывались так тщательно, как в эпоху правления Тиберия,[480]никогда не были они так редки. Провинции, которым приходилось туго, как например Ахайя, были на некоторое время перенесены из области сенатского управления в императорскую.[481] Само собой разумеется, чиновники, выбранные на один год, даже при всем желании не могли нормально управлять. В сравнении с ними своих собственных чиновников Тиберий менял так редко, как только это было возможно, и даже крупных наместников оставлял на их постах на долгие годы.[482]

[MH. I_146]B военном отношении Тиберий заботился об охране дорог и о борьбе с грабителями на больших дорогах в Италии, где после гражданской войны грабежи расцвели пышным цветом. Тиберий установил здесь порядок на одно столетие. Он, или даже скорее Сеян, стянул войска из окрестностей в Рим и построил для них преторианский военный лагерь (castra praetoria).[483]Для одного города с населением 1 миллион, довольно-таки сомнительного характера, один гарнизон из 30 000 человек не был чрезмерным. К сожалению, вместе с тем усилилась власть гвардии над самим императором.

Городская чернь была сильно урезана в средствах. Ни в какое другое правление не было такого малого количества пожертвований для столичного плебса, что, естественно, не способствовало росту популярности Тиберия. Однако для черни эти деньги были мелочью, так что эти меры были одними из лучших в правление Тиберия. От, возможно, еще более губительных для солдат пожертвований он тоже отказался. Напротив, он очень пекся о том, чтобы солдат регулярно получал причитавшееся ему, что было возможным благодаря хорошо отлаженной системе финансов. Он выдержал «биржевой кризис». Благодаря беспроцентным ссудам он поднял общественную экономику, что при небрежном правлении императора случается очень редко. Разрушенные землетрясением города Малой .Азии он поддержал крупными денежными вложениями.[484] Он так же заботился о том, чтобы банкиры вкладывали часть своих средств в земельную недвижимость и несколько ограничили ростовщичество, к которому привыкли эти господа.[485][MH. I_148][486] Все эти меры, а главным образом урегулирование системы управления финансами, являются идеалами римского принципата, которые Тиберию удалось реализовать. Неудивительно, что последующие правители видели в нем недостижимый образец для подражания.

Правда, за этим блистательным периодом правления последовал мрачный период. В этот период в Империи хозяйничали члены семьи и доверенные лица. Детально мы остановимся на процессуальной сущности судебного разбирательства, а именно — на процессе по оскорблению величия.[487] Как появились crimina maiestatis? Виной тому, скорее, существовавшие институты, нежели личности. Уголовный процесс был наследием Республики и проходил по форме гражданского процесса. На каждый процесс следовало приглашать обвинителя из граждан. Это было большим упущением. Должность обвинителя была нелицеприятна и опасна, это было нечто вроде акта личного оскорбления всей семьи обвиняемого. С другой стороны, государство должно было обеспечить обвинителя, поэтому в этом деле использовался принцип личной выгоды, награда обвинителю (praemia accusatorial в соответствии с которой обвинителю предназначалась часть суммы от взыскания с обвиняемого или от состояния приговоренного.[488] Этот институт восходил к давним временам, но не был упразднен императором и не мог быть упразднен, несмотря на то что недуг был налицо.

Императоры даже развили эту систему. С одной стороны, с ней можно было смириться в случаях финансовых штрафов и преступлений (как вымогательство и растрата казенных денег),[489] но чем невыносимее становилась система, тем чаще она использовалась в политических процессах. Практика политических процессов стала совсем иной. Во времена Республики состав преступления в оскорблении чести римского народа (laesa maiestas populi Romani)[490] был очень неопределенным, на нем [MH. I_149] строится вся система государственного права (sic). Во времена Республики с этим обвинением обращались осторожно, его выдвигали в случае измены родине и в проявлении малодушия. Даже populus Romanus не мог быть оскорблен персонально. Кроме всего дело всегда слушалось в суде присяжных заседателей, что уже указывает на значительные ограничения; также фактически было отменена смертная казнь.[491]

Теперь все стало иначе. Состав преступления был расширен, уже со времен Августа в него были включены правонарушения (iniuriae). Кассий Север, который из-за пасквилей сделался неугоден публике, был обвинен и осужден не из-за правонарушений, а из-за laesa maiestas,[*] за что был отправлен в изгнание.[492] Это был первый верный шаг вниз по наклонной плоскости. Кроме того, были введены конфискации и смертная казнь, что было не так уж несправедливо, поскольку laesa maiestas было очень тяжким преступлением. Был введен в действие сенаторский суд, т. е. это был суд должностных, а не частных лиц.

Теперь можно представить ход процесса. В процессе разбирательства могли вынести смертный приговор в любом, безразлично каком, случае, и обвинитель мог рассчитывать на богатую добычу. Так возник институт профессиональных деляторов.[493] Обвинялись всегда люди богатые, и если доносчики не хотели выступать в роли обвинителей, они занимались шантажом. При Тиберии этот институт очень быстро набрал обороты, вот тогда взошло семя зла.

[MH. I_150] Процесс Марка Друза Либона^494 не относится к вышеописанной категории. Речь идет о человеке, вина которого не подвергается сомнению. Он был в родстве с домом императора и был обуреваем безумной идеей стать властителем. Тиберий презирал незрелого, ребяческого, тщеславного малого так глубоко, что почти на это не реагировал. Против воли императора, по-видимому, 2 года спустя после вступления на престол по доносу было возбуждено дело. Сенаторы должны были вынести приговор,[495] и Тиберий предоставил правосудию полную свободу действий. Было бы мудро воспрепятствовать процессу, о чем Тиберия и просили. Однако он этого не сделал, и Либон покончил с собой. Тиберий заявил, что хотел его помиловать. Самое ужасное в том, что этот приговор был записан в календарь, и это случилось без желания Тиберия. Позднее Тиберий часто выступал против злоупотребления maiestas, но следует добавить, что в общем он позволял правосудию идти своим чередом; говорят, он говорил exercendas esse leges.[496] О жутком расцвете институтов этих судебных убийств еще стоит поговорить.

Определяющим для более позднего периода правления Тиберия было его отношение к Сеяну, своему доверенному. Здесь мы в первый раз имеем дело с косвенной властью, в то время как принципат, собственно, основывается на личности принцепса. Луций Элий Сеян был всадником из простой семьи. Его отец Сей Страбон уже при Августе был префектом преторианских когорт,[497] но все же не имел политического влияния. Его сын был отправлен ему в помощь Тиберием. Сеян родился около 7 г. до н. э. Свой первый экзамен он держал на подавлении солдатских волнений в 14 г. н. э. на Дунае, где был доверенным лицом Друза. При этом [MH. I_151] он проявил талант.[498] Доказав ум и свою верность, он занял первое место в совете Тиберия. Его отец стал правителем Египта, сам он был единственным префектом преторианцев. Ему не был придан никакой помощник (adlatus); не к добру Тиберий отошел от старого обычая. Во всех делах впредь Сеян был сотоварищем (socius laborum), как часто называл его в сенате император. В гвардии он осуществил все назначения офицеров и чиновников, что, собственно, не входило в круг его обязанностей. Должность, которую прежде занимали Меценат и Саллюстий,[499] он объединил с должностью капитана гвардии. Еще в 21 г. Тиберий добился связи обоих домов через обручение сына Клавдия с одной из дочерей Сеяна.[500] Это было воспринято как начало слишком больших надежд (nimia spes) Сеяна и обоснованно. Это все же был мезальянс, и благодаря этой милости Сеяну был дан повод стремиться еще выше. Сюда добавилось происшествие в гроте, что сделало доверие императора полным. Во время пребывания за городом Сеян своим телом защитил императора от горного обвала.[501] Сеяна нельзя упрекнуть в неверности. Он стремился к власти, даже к правопреемству, но не к тому, чтобы устранить Тиберия. Сеян был человеком необычайной ловкости, большого таланта и редкой верности.[502]

Правда, он взвалил на себя тяжелую вину: смерть Друза, сына императора. Сначала ее воспринимали как следствие необузданности Друза. Это было неверно. Друз был человеком грубого и вспыльчивого, но добродушного [MH. I_152] нрава. Тиберий подчинил его Германику, к которому тот, несмотря ни на что, относился очень хорошо. В нем не было фальши. Его отношения с Сеяном были открыто натянутыми, говорят, что Друз его ударил. То, что Сеян смотрел на него без удовольствия, вполне понятно; в следующий момент Друз мог-таки стать царем (sic). Однако выяснилось, что Сеян умертвил его при помощи его же жены.[503]

[MH. I_153] Семь лет Тиберий не имел понятия, кто повинен в смерти его сына. Потом^504 преступление открылось. Кажется, что здесь мы стоим на более твердой почве, чем обыкновенно. Дала показания соучастница, признались рабы Друза. Ливилла,[505] супруга Друза, была сурово за это наказана, дело, таким образом, кажется ясным. Деяние было совершено затем, чтобы сделать возможным брак Ливиллы с Сеяном. Сеян, видимо, обладал истинно демонической властью, особенно над женщинами. Что мог он предложить Ливилле, кроме собственной персоны и перспективы занять снова то же самое положение на его стороне, которое она и без того уже занимала? Пока что Тиберий считал, что Друз умер из-за распутства. Сеян обратился к императору с просьбой о руке Ливиллы, очевидно, чтобы — как однажды сам Тиберий — занять позицию наследника. Тиберий отклонил прошение, но отношения с Сеяном не порвал.[506]

Ближе всех к трону были теперь сыновья Германика. Они еще не вышли из детского возраста. Старший, Нерон, родившийся в 7 г. н. э., был 16 лет от роду, Друз был всего на год младше. В 23 г. Тиберий представил их сенату.[507] Разумеется, он не дал им еще официального назначения, для этого они были слишком юны. Сеян, таким образом, абсолютно не приблизился к трону. При дворе женщины играли главную роль: Ливия, старая императрица, теперь Юлия Августа,[508] Ливилла, невестка Тиберия, и Агриппина, жена Германика. В отношениях между матерью и сыном губительная роковая натянутость возникла не только из-за вины сына. Отношение Ливии к супругу и к сыну было абсолютно разным. Она [MH. I_154] предъявляла к Тиберию такие претензии, каких к Августу никогда не имела. Из того, что она носила титул Augusta, еще не следует, что она могла принимать действительное участие в государственных делах. Для римских обычаев это невозможно, но титул все-таки предоставлял императорское подтверждение ее почестей. У Ливии был свой собственный двор, при котором к Тиберию мелочно придирались.

Тиберий никогда не нарушал внешней почтительности по отношению к матери. Скорее Ливия вела себя неподобающим образом. Она часто бросала ему тяжелые упреки, так, словно она помогла ему взойти на трон. На то у нее было право, но она не имела права упрекать его в этом. Она дала прочитать ему интимные письма Августа, в которых Тиберий из-за своей неловкости строго осуждался.[509] Тем самым она превращала его в невыносимого в обществе человека, что в немалой степени повлияло на его добровольную ссылку на Капри.

То, что Агриппина усматривала в смерти Германика преступление, вполне понятно. Своим поведением она выводила Тиберия из себя; из-за обоих сыновей она претендовала на своего рода домашнюю власть, считала себя опекуном будущего правителя и пыталась оказывать влияние на правительственные дела, что Тиберий решительно отвергал. Хуже всего была мрачная тень, которую она сама бросила на Тиберия: словно бы он хотел ее отравить. За обеденным столом она отослала назад фрукты, присланные ей Тиберием.[510] Тем самым она вышла за допустимые рамки приличий, к которым ее обязывал траур по супругу, и создала абсолютно невыносимую ситуацию. Тиберий не мог больше с этим мириться. Он покинул [MH. I_155] свой дом, превратившийся в ад.

Так же и в народе Тиберий был абсолютно непопулярен.[511] Сенат подчинялся со скрытой ненавистью. На устах у всех были порочившие его памфлеты, автора которых не удавалось поймать.[512] Тиберию опостылили бесконечные переговоры с нерасторопным сенатом. Возможно, у него все-таки не было плана никогда больше не возвращаться в Рим, пока же в 26 г. н. э. он отбыл в Кампанию.[513]

Следующим следствием было то, что управление выскользнуло из его рук и перешло от Пизона, префекта города, к Сеяну, префекту преторианцев. Это нельзя сравнивать с нашими сегодняшними отношениями. В Риме решительные меры должен был принять лично император. Он был самым главным военачальником и не мог позволить, чтобы его представляли делегированные офицеры. Не существует никакого официального названия должностей, которые теперь заняли оба мужа. Конечно, в их интересах было, чтобы Тиберий оставался в отдалении.

Сначала Сеян стремился к свержению Агриппины и ее детей. В 27 г. к Агриппине и ее сыновьям были приставлены соглядатаи. Ходили самые невероятные слухи, которые побудили Тиберия допустить, что якобы Агриппина собиралась к германскому войску на Рейн.[514] Ливия, пока была жива, препятствовала открытому конфликту. В 29 г. она умерла 86 лет от роду.[515]Тут же на дом Германика обрушилось несчастье. Император направил в сенат открытую жалобу о высокомерии Агриппины и легкомыслии Нерона.

Это, конечно, были не [MH. I_156] крупные преступления. Сенат и народ не знали, в чем они состояли. Именно последняя выступила в высшей степени энергично, перед курией собралась толпа. Сенат ничего не постановил. Тиберий стал действовать более энергично, а когда сенату стало известно собственное мнение императора, он вынес решение об изгнании Агриппины и Нерона.

Вскоре и Друза постигла та же участь, он был заключен во дворце.[516] Так Сеян значительно приблизился к своей цели. Тиберий теперь должен был решить вопрос наследования трона, возможно, он думал о Сеяне. В 31 г. Тиберий принял с Сеяном консулат.[517] По римским понятиям это было чудовищно, поскольку Сеян даже не был сенатором, а всего лишь всадником. Такое нарушение было абсолютно против традиции Августа. Одновременно он сохранил командование гвардией. Сеян был введен в семью императора; он обручился, правда, не с самой Ливиллой, но с ее дочерью,[518] возможно, своей собственной. Кроме того, он получил проконсульскую власть. Не доставало только трибунской власти, чтобы поставить его наравне с Тиберием.

И вдруг произошла ужасная катастрофа. Почему? Говорили о тайном заговоре Сеяна.[519] Но почему он? Что могло его, который теперь находился на вершине своей власти, подвигнуть на это? Пожалуй, он привлек к себе большое количество людей, которые больше смотрели на него, чем [MH. I_157] на императора. Но это было естественно, в этом состояла его должность. Он был восходящим солнцем.

Широко распространенное мнение о тайном заговоре лишено достоверного основания.[520] Непонятно, чего он хотел достичь. Ему оставалось всего лишь дождаться трибунской власти, и как раз от императора. При расследовании не выявилось ничего, что доказывало бы существование такого заговора. Сохранился только фрагмент речи в каменной надписи, который был найден у одного из преследовавшихся из-за дружбы с Сеяном, там говориться о improbae comitiae (sic!) in Aventino.[521] Это могло быть демократическим движением, но остается загадкой. Иосиф Флавий^522 сообщает, что Сеян был повержен вследствие письма Антонии, которая предостерегала Тиберия от Сеяна. Но как на самом деле обстояли дела? Просто освободить Сеяна от должности как чиновника было нельзя. Он почти был соправителем и, сверх того, фактически вытеснил Тиберия из сферы его власти. Возможно, Тиберий пришел в ужас от своего собственного детища, от положения человека, которое он сам ему создал.

Отчетливо видно, что Сеян никогда не чувствовал себя полностью уверенно. Он ведь знал Тиберия более, чем кто-либо другой, по молчаливой натуре которого никогда нельзя было узнать, что будет дальше. Также вопреки всем почестям Сеяна увеличились признаки другого урегулирования вопроса наследования. Гай, третий сын Германика,[523] прибыл ко двору, и его женили. Это указывало на появление соперника Сеяна. Письма императора к сенату становились все более темными, было непонятно, к чему он стремился. Подчас о Сеяне речи вообще не было, подчас он его чрезмерно расхваливал. Возможно, Сеян планировал перед лицом таких обстоятельств сопротивление, но он не доходил до этого, он оставался неизвестным до последнего времени. [MH. I_158] Тут с Капри прибыл посол от императора, Гней Серторий Макрон, высший офицерский чин гвардии.[524]

У него было одно сообщение для сената и одно для Сеяна. Последний думал, что он уже у цели своих желаний, он надеялся получить трибунскую власть и стать действительным соправителем. Обвинение против него носит исключительно характер тайного заговора. Это характерно для системы доверенных лиц, что и здесь сам Тиберий не появляется, как то было бы правильно. Макрон получил двойной приказ: перехватить командование гвардией и связаться с vigiles (ночная охрана). Vigiles использовались здесь против других войск. Лагерь преторианцев и курия были окружены. Макрон представился преторианцам новым префектом и тут же был признан ими. Это было бы невозможно, если бы Сеян действительно планировал тайный заговор. Этим участь Сеяна была решена. В курии была оглашена бесконечно длинная официальная бумага. Макрон связался с консулом Эмилием Регулом, тому был известен план императора, и он с удовольствием его исполнил. Курия и народ охотно согласились, потому что Сеяна везде ненавидели. Без сопротивления Сеян был арестован в курии.

Последовала ужасающая череда судебных процессов. Сеян был казнен в тюрьме, это естественно. Однако и его бывшая жена Апиката и несовершеннолетние дети должны были умереть.[525] Апиката, правда, дала показания перед императором в деле отравления Сеяном его сына Друза и назвала соучастников. Это привело к еще большему гневу императора; теперь на милость не стоило и надеяться. Страшный кровавый суд [MH. I_159] прошелся по римской аристократии, а из-за повторных процессов так поредели ее ряды, что она погибла. Дружба с Сеяном без каких-либо дальнейших причин была достаточной для особо тяжелого обвинения. Бесчисленное количество людей было осуждено, и целую семью постигла та же участь. Преследования приняли противоречивый фискальный характер. Доносчики вмешались, чтобы урвать praemia accusatorum. Император был виновен в случившемся, полная неопределенность причины обвинения делала возможным все. Частично приговоры выносились в Риме, частично императором на Капри. Возможно, суд в Риме был более безжалостным.

Была мысль доставить Друза, сына Германика, из тюрьмы и таким образом, может быть, реабилитировать семью Германика. Тиберий даже отдал приказ о возможной очной ставке Друза и Сеяна. В этом не оказалось необходимости. В 33 г. Друз и Агриппина были убиты.[526] В этом же году были приведены в исполнение массовые приговоры осужденных; император был по горло сыт процессами и хотел положить им конец. Так страшно он отплатил людям за их постоянную ненависть и недоверие к нему.

В остальном политика императора в последние годы его правления оставалась неизменной. На этот период приходятся окончание Парфянской войны и оказание неоценимой помощи сгоревшему в 36 г. Авентину в размере 100 миллионов сестерций.[527] 16 марта 37 г. в своей постели умер Тиберий, возможно, что и своей смертью.[528] Он был несчастным человеком, которого и за лучшие поступки судьба карала. Те, кому он доверял, разочаровали и предали его. [MH. I_160] Он вырос при дворе Августа, искренне любил того и преклонялся перед ним как перед политиком. Август не испытывал к Тиберию любви, лишь терпел его в интересах государства (rei publicae causa) и передал ему власть уже после ряда пренебрежительных отзывов в его адрес. Таким же было отношение Тиберия к Ливии, своей матери: этот конфликт отравил все последние годы его жизни. По-настоящему глубокие чувства он испытывал к своей первой жене Випсании Агриппине. Он не был чужд сентиментальности.[529] В интересах государства он должен был расторгнуть этот счастливый брак, чтобы жениться на Юлии, которая совершенно ему не подходила. Это стало для него самым тяжким испытанием, домашним адом, от которого он бежал на Родос. Он не был счастлив и со своими сыновьями, собственным — Друзом — и приемным — Германиком. У него было мало друзей. Однако его отношения с Сеяном вначале были идеальными. Он думал найти в нем верного соратника. По вине обоих Сеяну был уготован страшный конец. В присутствии Сеяна были позволены грубые шутки в адрес императора, его дразнили лысым карликом. Что касается промахов во внешней политике, в том его вины не было. Свою юношескую мечту расширить границы Империи при помощи победоносных походов он не воплотил в жизнь. Если у кого и было чувство, что он хорошо правит, то этим человеком был Тиберий, но за это ему заплатили ожесточением и ненавистью. Не удивительно, что ненависть людей к нему была колоссальной. У него много общего с Фридрихом Великим.[530]

Что касается литературных источников, то сведения в них недостаточны. Интересы сместились, это было мрачное время. Певчие птицы молчат, когда небо покрыто грозовыми тучами. Есть стихотворение стареющего Овидия, все остальные труды незначительны. Веллей Патеркул был, правда, человеком острого ума, Валерий Максим был полностью безвольным человеком, но обоих отличает жалкое раболепие и отвратительнейшее подхалимство, что характерно для всей эпохи. Гнетущий страх, безраздельно властвовавший миром, предстает перед нами повсюду. Характерный тому пример — Сенека Старший [MH. I_161] и его риторический труд. Его антология известных речей адвокатов — одно из самых неутешительных произведений. Без настоящей привлекательности, без юридической основы, из ничего, из пустоты возникло риторическое украшение. "Песок без извести», — сказал император Гай (Калигула) о плачевном безразличии этого времени ко всему и вся.[531]

3. ГАЙ КАЛИГУЛА (37—41)

Вполне понятную досаду вызывает третий император из рода Юлиев.[532]Тиберий и Август были значительными личностями, сильными характерами, которые всегда будут интересны историку. Этот же император — несовершеннолетний юноша, чистейшая посредственность. Он был наполовину помешанным, наполовину слабоумным. Ни об одном императоре нет такого количества анекдотов. И они не привносят ничего такого, что могло бы улучшить мнение о нем.

Тиберий и после свержения Сеяна находился в основном за пределами Рима. Однажды^533 он все-таки отправился в Рим, но прежде чем достиг его, повернул назад и скончался в Мизене.[534] Место Сеяна занял, что достаточно удивительно, Макрон, он точно так же был единоличным гвардейским префектом.[535] Все дела проходили через его руки, но он всегда находился вблизи императора. В Риме не было ни одного абсолютного правителя. Было бы уже ко времени позаботиться о преемнике, как всегда делал Тиберий в свои лучшие годы. Сейчас он этого не сделал. Было указано, что он в своем завещании назначил обоих внуков, Гая (род. в 12 г.) и Тиберия (род. в 19 г.), наследниками в равных долях; однако это нельзя воспринимать как определение преемника. Завещание было сугубо личным делом и не имело ничего общего с политическим правопреемством.[536] «De tradenda re publica dubitavit», — говорят поэтому историки.[537] Как раз этого о нем сказать нельзя. [MH. I_162] Еще на смертном одре он снял с пальца перстень, чтобы передать его преемнику, долго размышлял и затем снова надел.[538] Ему было все тяжелее принять решение. Наверное, он также предвидел, что правопреемство его старшего внука было бесспорным. Однако это самая большая ошибка из всех, в которых его упрекают. Он был знаком уже с юношей, которому было все-таки уже 23 лет. Если бы Тиберий выполнил свой долг, то он поставил бы рядом с собой, как Август в интересах государства (rei publicae causa), действительно делового человека. Тиберий этого не сделал, вопрос остался открытым. Если подходить к вопросу формально, то сейчас снова должен был бы произойти возврат к Республике, сенат должен был бы взять власть в свои руки: исключительная власть принципата закончила свое существование.

Между тем вопрос о государственном строе не поднимался, и личность будущего властителя не вызывала сомнений. Сенат не волновался. Семья Германика была очень популярна в народе, поэтому в мыслях все убеждали себя в том, что сын Германика принесет счастье. Все говорило в его пользу, а не его 18-летнего кузена. С этим совпадали и интересы руководящих офицеров. Макрон сблизился с Гаем и завоевал его симпатии. Гвардейский префект, таким образом, был готов поддерживать Гая вместе с народом. Так что вопрос о смене правителя был легко улажен. Гай мог бы сразу после смерти Тиберия, 16 марта в Кампании, приказать провозгласить себя императором.[539] Он этого не сделал. 18 марта сенат объявил Гая императором. По этому поводу царило всеобщее ликование, [MH. I_163] но уже в этом кроется неприятный момент. Управлять и быть управляемым — это серьезные вещи: в этом случае все представлялось в радостном свете. Все были обрадованы новым правителем, поскольку освободились от тяжелого гнета старого. Это было настоящее и оправданное чувство. Сначала всем казалось, что император удовлетворит все требования. Народ с удовольствием бы оскорбил память умершего императора.

Гай этого не допустил, пусть даже обожествление, предложенное им, не было принято в сенате. Завещание Гай признал недействительным, что справедливо, поскольку чисто гражданское деление государственного имущества юридически было невозможным. Новый император целиком определил его себе и взамен по-дурацки усыновил кузена. Это был поступок безумного.

Прах матери и братьев был торжественно захоронен.[540] Клавдия, следующего императора, и своих сестер Гай призвал ко двору. Старая Антония Младшая получила такие же почести, как и Ливия; состоялся большой семейный праздник. Сестры императора чествовались везде даже чрезмерно.[541] Их имена были включены в слова клятвы, приносимой императору. У Друзиллы это имело отвратительную, чувственную подоплеку. Говорят, что Гай в припадке безумия хотел назначить сестру своей преемницей. Она умерла в результате преждевременных родов и, что невероятно, даже была причислена к божествам.

Ни один император не признавал в такой полной мере прав сената, как Гай. Он откровенно объявил его сопровителем. С этих пор апелляции из сенаторских провинций шли только в сенат. Народ тоже не был обделен; была предпринята попытка восстановить устраненное Тиберием народное собрание.[542] Этого, правда, не удалось сделать даже в его собственное правление. Политические клубы [MH. I_164] в Риме вновь обрели свободы, налоги в Италии были снижены. Полупроцентный налог на распродажи (ducentesima auctionum) исчез.[543] Управление финансами тоже стало в некоторой степени опять публичным. Август публиковал отчеты о финансовом положении державы, Тиберий этим не занимался, Гай опять возобновил эту практику, правда, эти отчеты никак не обсуждались.

Такого же принципа придерживались и во внешней политике. На Востоке Тиберий по возможности упразднил все государства-клиентелы Рима и ввел для них провинциальные своды законов. В Иудее, Коммагене, Понте и Киликии Гай снова ввел институт царей как наследных наместников,[544]взысканные Тиберием налоги тут же были возвращены.[545] Так финансовое положение Империи пошатнулось. Даже богатая казна Тиберия не смогла выдержать такого разорения. Менее чем через девять месяцев Гай оказался в затруднительном положении: казна была истощена.

Это повлекло за собой перемену. Попытка облагодетельствовать народ обернулась его разорением. Новый благодетель предстал в своем истинном обличии. Медовый месяц закончился. Было бы недостойно по отношению к истории пытаться оправдать такое величайшее зло. Но его следует по меньшей мере объяснить.

Этот человек был воспитан в школе пороков и злодеяний. Его семья была принесена в жертву его дедом Тиберием. Долгие годы в лице Тиберия и Сеяна он видел угрозу себе, и только благодаря случайности, связанной с низложением Сеяна, ему удалось избежать смерти. Он был вынужден постоянно трястись от страха. Нужно было обладать железной силой воли, чтобы выдержать такое напряжение, а он таковой не обладал. У него был характер жалкого раба, у которого не дрогнул ни один мускул на лице, когда он услышал о казни своей семьи. [MH. I_165] Добавьте к этому страшную школу пороков Тиберия на Капри, где Гай вступил в связь с женой Макрона с его согласия. Это было его первым шагом к трону.[546] Обвинения, предъявленные ему как правителю, скорее касаются Тиберия, чем этого презренного юноши. Его статная фигура рано захирела из-за всякого рода излишеств, он часто болел. Гай — первое физически неприятное явление в железном роде Юлиев и Клавдиев.

При всем этом примечательна его родовая спесь. Он стыдился своего деда Агриппы и сочинил басню, что якобы его мать родилась от кровосмешения, совершенного Августом и Юлией.[547] В этом — вся его низменная натура, он стремился истребить воспоминания обо всем, что было великим, что было республиканским. У старого рода Торкватов он отнял ожерелье.[548] Ливия, Виргилия и даже Гомера он хотел запретить;[549] отчасти из-за литературной критики, отчасти из зависти, чтобы самому не остаться в тени. Его правление кишит безумными, фантастическими планами. Попытка построить мост от Путеол до Байев поглотила колоссальные суммы и вызвала почти что массовый голод в Риме из-за того, что в постройке были задействованы грузовые суда, перевозившие зерно.[550] Этого достаточно для характеристики человека. С этим же связаны и традиционные волнения. Уже первая смена правителя повлекла за собой смерть претендента. Согласуясь с этим, Гай сразу же после вступления во власть приказал умертвить своего кузена и приемного сына Тиберия по абсолютно глупым мотивам.[551]Так что Гай был единственным и последним из Юлиев. Подобным же образом он обошелся с Макроном и его женой, которые тут же были убиты.[552] Потом последовал первый настоящий заговор. В нем, что характерно, на первых ролях были обе его оставшиеся в живых сестры, с ними заодно были — Марк Эмилий Лепид, родственник императорского дома, и Гней Лентул Гетулик, бывший консул, один из значительнейших и благороднейших мужей Рима. [MH. I_166] Заговор был открыт, сестры сосланы, прочие казнены. Это было концом Эмилия Лепида.[553]

Большое число жертв объясняется ужасающим финансовым положением. Гай ввел новые, зачастую нелепые налоги, например пятипроцентный налог с гражданского процесса.[554] Если он проходил слишком медленно, то проводились проскрипции. В срочном порядке были необходимы деньги и богатые люди обвинялись в maiestas.[555] Однажды выявилось, что осужденный крайне беден, но было уже поздно, Гай сказал: «Он мог бы остаться в живых, он был несправедливо казнен».[556] История последнего Юлия означает закат древнеримской аристократии. Италия вскоре была финансово истощена, поэтому Гай в 39 г. предпринял экспедицию в Галлию. Оттуда он планировал поход в Египет.

Если только при подобном властителе вообще можно говорить о внешней политике, его вмешательство остается случайным. Каппадокия снова была превращена в царство,[557] чтобы вскоре снова быть упраздненной как таковое Веспасианом. Более важен обратный процесс. А Мавретанией^558 правил Птолемей, сын Юбы II. Его государство охватывало всю землю от Константины до океана. Это самое значительное из всех государств-клиентел очень быстро романизировалось; особенного расцвета достигла Цезарея (совр. Шершель в Алжире). Птолемей стал жертвой амбиций Гая. В 40 г. Гай приказал его казнить, чтобы завладеть его богатством. Страна стала провинцией, однако ее административное обустройство удалось завершить только при Клавдии.

В граничащей с Империей на Востоке Африке в 37 г. н. э. было проведено значительное мероприятие. Военная власть была разделена Августом в очень неравных долях. [MH. I_167] Он оставил сенату собственно военное командование только в Африке, где стоял один легион. Уже Тиберию это не нравилось, на этот счет были споры. Гай разделил провинцию на два дистрикта, из которых Нумидия, военный округ, конфисковывался у сенаторского наместника и передавался императорскому легату.[559] С тех пор у сената больше не было войск.

Экспедиция в Галлию (см. выше) была комедией. Гай ведь собственно вырос в военном лагере, на что указывает также малоупотребительное в древности прозвище «Калигула» (enfant de troupe — сын полка).[560] Эта популярность, возможно, содействовала его успеху у солдат. Однако ни один император в своем титуле так не избегал милитаризма. Он был imperafor, но никогда себя так не называл. Предлогом для похода в Галлию была месть за восстание 30-летней давности против Тиберия. Гай хотел подольститься к рейнским легионам.[561] Кроме этого он хотел увеличить свою личную гвардию за счет пленных из Германии — они, говорят, были дешевле, чем покупные рабы, — и прежде всего стремился к разорению богачей в Галлии. Последнее удалось полностью. Наряду с тем император хотел завоевать Британию, что всегда было одним из видов прихоти римлян, которая сводилась к собиранию раковин.[562] Однако экспедиция входила в дальнейшую программу. Клавдий позднее успешно ее завершил. Но эти события относятся ко времени правления Гая; то, что они были его «деяниями», сказать, однако, никак нельзя.

В целом же по отношению к Гаю народ так же раболепствовал, как и по отношению к Тиберию, правда послушание наместников кажется странным. Конец правлению Гая положил дворцовый переворот.[563] Несколько подчиненных гвардейских офицеров осуществили то, что не удалось родственникам Гая. [MH. I_168] Кассий Херея и Сабин, два гвардейских трибуна, составили заговор из-за того, что император лично оскорбил их скверной шуткой. Когда тот вернулся из императорского личного театра, они закололи его в одном из портиков, а чуть позже — его жену с двухлетней дочерью. Это печальная история. Гай умер 24 января 41 г., на 29-м году жизни. Он не правил даже 4 лет. Спрашивают, не были ли убийцы орудием в руках более высокопоставленных сенаторов? Ответ можно получить из того, что после убийства императора офицеры оказались в полной нерешительности, не зная что предпринять. Никакого заготовленного плана не было.

4. КЛАВДИЙ (41—54)[564]

Вместе с императором Гаем пришел конец и династии Юлиев. Горькая ирония истории в том, что эта блистательная династия прерывалась на такой недостойной личности. Тогда, когда умер Тиберий, было еще два наследника, теперь же не было ни одного. Вполне понятно, что Гай о наследовании не побеспокоился. Однако и заговорщики не строили никаких планов относительно наследника. На это указывают показания, данные в сенате Валерием Азиатиком. Он выражает сожаление в том, что ничего об этом не знал.[565] Высший свет, собравшийся в придворном театре, сначала принял сообщение об убийстве за хитрость императора. Воцарилось молчание, затем собравшиеся разошлись. Немецкая лейбгвардия отомстила за смерть императора, рядом с трупом которого было так же убито несколько ни в чем неповинных сенаторов.[566] Кассий Херея и Корнелий Сабин не были сенаторами, они были только всадниками, возможно, расчет был на поддержку республиканцев. Они предоставили себя в распоряжение консулов, Гнея Сентия Сатурнина и Помпония Секунда. Это отвечало правилам. Весь сенат был [MH. I_169] в принципе, за восстановление Республики. К офицерам, принимавшим участие в заговоре, отнеслись благосклонно, сравнили их с Брутом и Кассием, а паролем для гвардий назначили «libertas» (свобода). В отдельных случаях говорилось об избрании императора сенатом. Сначала сенат владел ситуацией.[567] Преторианцы были крайне озадачены, им не доставало руководителя. Мыслей о префекте у преторианцев почти не возникало. Инстинкт подсказывал солдатам: если снова будет восстановлена Республика, то преторий будет упразднен. Мгновенно это стало очевидным для всех. Бросается в глаза и тот факт, что ни один солдат не принимал участия в убийстве. Гвардия промчалась по дворцу, и здесь был обнаружен некто, подходивший, по меньшей мере, на роль наследника.[568]

К правящему дому Августа относились также приемные сыновья. Из-за усыновления Тиберия Клавдии стали Юлиями, и после того как прервалась династия последних, оставался жив еще Тиберий Клавдий Германик. Его отцом был Друз, сын первого мужа Ливии, его старшим братом был Германии. Сначала его звали Тиберий Клавдий Нерон,[569] т. е. он носил родовое имя семьи. Клавдий был немного поврежден в рассудке, — незначительная личность, вне какого-либо политического влияния, только при императоре Гае он стал консулом.[570] Сильно напуганный смертью императора, он спрятался в углу комнаты и был найден преторианцами. Гвардия считала, что принципат должен продолжить свое существование, и импровизировала наследование, поскольку личность как таковая отсутствовала. Искали не добросовестного солдата, а человека, чья личность соответствовала бы династическим интересам. Возможно, что план был понят лишь некоторыми офицерами низших рангов. Клавдий был доставлен в лагерь.

В городе правил сенат, партия противников. Супруга и дочь императора были убиты Кассием Хереем еще вечером того же дня, т. е. 24 января 41 г.,[571] и именно с согласия сената [MH. I_170]. Та часть войск, которая оставалась в городе, возможно 4 когорты, перешла на сторону сената. По аналогии с историей низвержения Сеяна против гвардии хотели использовать cohortes urbanae под предводительством praefectus urbis, vigiles, солдат флота и императорских гладиаторов. Всего за несколько часов Республика была восстановлена. Сенат призывал Клавдия в свои ряды, он отвечал, что его удерживают силой.[572]

Очень скоро произошел переворот. Мы не можем сказать из-за кого. Иосиф^573 свидетельствует, что тем, кто побудил Клавдия принять владычество, был иудейский царевич Агриппа. Наверняка, он этого вовсе не хотел, но иначе не мог. В конце концов гвардия и Клавдий договорились между собой: каждый солдат должен получить 15—20 тысяч сестерций, т. е. примерно 5 тысяч марок. Таким образом, гвардия получает очень значительную сумму, если же она хорошо справится со своим делом, то соответственно и сумма будет большей, — таков был неизменный обычай. В какой-то момент грозила разразиться катастрофа, казалось, возобновится старая борьба. Но до этого не дошло. Войска рассеялись, сначала vigiles и команды флотилий, потом cohortes urbanae, которые направились в лагерь преторианцев. Настроение масс тоже было не в пользу Республики. Этому можно не удивляться. Плебс не мог пожелать для себя ничего лучшего, чем продолжения власти принципата; он оплачивал праздность, panis et circenses,[*] что людям очень нравилось. Так сенат снова оказался в одиночестве, он не отправился, как во времена Цезаря, через море и не участвовал там в сражениях. Сражения при Филиппах на улицах Рима не произошло. Сенат капитулировал перед Клавдием и послал гонца с сообщением о своей готовности провозгласить его императором, как только тот явится в курию. Сомнительно, что это было сделано искренне. Клавдий ответил, что достаточно того, что он был провозглашен войском. [MH. I_171] Сенат покорился, сам отправился в лагерь и присягнул императору. Тем самым старая республиканская знать была побеждена не войском, а гвардией, которая защищала свои собственные интересы.

В следующем году было так называемое далматское восстание. Камилл Скрибониан с 2 легионами поднял восстание.[574] Он происходил из старой знати. На его стороне был Марк Анний,[575] руководитель сенатской партии. Восстание носило выраженно республиканский характер. Скрибониан хотел восстановить «свободу»; правда, он практически не отличался от претендента на власть. Он руководил войсками, расположенными ближе всего к Италии, а это было опасно. Правда, это движение само по себе оказалось несостоятельным. Значки невозможно было вырвать из земли, солдаты оставили офицеров. Возможно, не только гвардия, но и все войска были настроены монархически. И все-таки движение достойно внимания. Легионы 7-й и 11-й позднее назывались Клавдиевы, благочестивые и верные (Claudiae piae fideles). Это первый случай, когда не стоявшие в Риме отряды заботило избрание императора, в этом смысле этот инцидент стоит отметить. Монархия утвердилась в борьбе против олигархии. Нужно отдать должное императору в том, что катастрофа не повлекла за собой большого количества жертв. Херея и Сабин, конечно, были приговорены к смерти. [576] Этого нельзя было избежать. Но дальше этого Клавдий не пошел. Если бы он захотел действовать юридически, то мог бы спокойно это себе позволить.

Правление Клавдия в целом не слишком интересно. Из всех римских правителей его легче всего высмеять как личность, к нему почти невозможно относиться серьезно. [MH. I_172] В целом он следовал примеру Тиберия,576aотказавшись, скажем, от имени Imperator. Значительно то, что Клавдий называл себя Caesar.[577] Изначально это было родовым именем Юлиев, и если Клавдий принял-таки его, то это было хорошо для того, чтобы сделать правопреемство уместным. Он официально считал себя Юлием; его примеру последовали другие правители, и постепенно имя Caesar, так же как и Augustus, стало титулом.

Внешность Клавдия была в высшей степени удивительна, и именно так описывают его дошедшие до нас источники. Главным образом принимается во внимание «Апоколокинтосис» Сенеки,[*] воспитателя его сына. Внешне Клавдий был красив и представителен, правда, со склонностью к полноте.[578]Когда он сидел, вид его был исполнен достоинства. Впечатление производили его голова, мощная шея, красивые волосы. Походка у него была некрасивая, ноги плохо слушались его, при ходьбе он их приволакивал. Если он впадал в ярость, то тело отказывалось ему служить. Голова тряслась, на губах выступала пена. Он не был сумасшедшим, но был немного не в своем уме, что подтверждала даже его мать. У нее была шутливая присказка: «глуп, как мой сын Клавдий».[579] Таким образом, Антония сама начала его обижать, а народ последовал ее примеру. Из тайной переписки Августа и Ливии мы узнаем о нем удивительные сведения. Он был плохим оратором, но превосходно декламировал; говорят, он часто был рассеян, а потом в нем вновь проявились черты большой одаренности. Его одного Август не принял в семью, держал его вдали от политики и дал ему лишь жреческий сан. Но и в правление Тиберия он не получил консулат; он получил только знаки консульского достоинства.[580] Перед публикой он не выступал. Почти до старости Клавдий жил под опекой женщин. При Гае все изменилось. Тот все поставил с ног на голову, и семейную политику в том числе; Клавдий стал консулом (см. выше). В свободное время [MH. I_173] он предавался радостям чревоугодия и неги. Немногие императоры жили в такой вульгарной роскоши.

Вместе с тем Клавдий был ученым,[581] единственным, из всех восседавших на римском троне. Он занимался историческими штудиями, возможно, по совету Ливия, и писал историю этрусков и историю карфагенян. Это было совсем не по-римски, изучать чужие народы. Это пристрастие видно и в его речи о гражданских правах галлов с выведением их истории из времен этрусков,[582] а также в речи о гражданских правах жителей Вальди-Нон у Триента.[583] Но и в роли правителя он оставался писателем. Гаруспиков Клавдий сделал официальной коллегией из 60 haruspices.[*] Он пытался ввести реформу алфавита, включив в него три новые буквы, которые он как цензор советовал употреблять народу. Различение «U» и «V» было очень разумным, напротив, абсолютно неразумным принятие греческой «Psi».[584]

Непонятно, был ли он вовсе лишен тщеславия. Из-за частого уничижения он превратился в человека безвольного. В этом отношении он был самой подходящей кандидатурой на роль принцепса. Жалобы на него, скорее, были жалобами на систему, нежели на личность. Будучи bete noire[**] в семье, отовсюду изгоняемый, вынужденный терпеть со всех сторон насмешки, в особенности от Тиберия, постоянно опекаемый женщинами, он стал абсолютно непригоден для военной службы, утратил всякое достоинство, стал малодушен. Малодушие стало проклятием его правления, и в отношении первого избранного солдатами императора этот факт является иронией для мировой истории. Правда, это была кровавая ирония. Уверенность в том, что все им пренебрегают, стремление защитить себя толкали его на большие кровавые злодеяния. Если бы он смог где-нибудь найти безопасный путь к отступлению, то с удовольствием отрекся бы от престола.

К правлению Клавдия можно сделать подпись: при нем существовало правление, но сам он не правил. Все, что было похвального в его правление, исходило не от него, а [MH. I_174] от людей, которые его окружали. Это были не государственные мужи, а придворные и женщины, которые любого государственного мужа боязливо держали от него подальше. Это было тесно связано с его страхом. В любом выдающемся человеке он видел разбойника.

В недоступном для внешнего мира круге вольноотпущенников вокруг императора самым значительным был a litteris Нарцисс.[585] Судьба была к нему столь благосклонна, что сделала его исключительно талантливым человеком. У нас имеются два не совсем точных подтверждения того, что государством управлял Нарцисс, но, кажется, так оно и было. Он присутствует везде: во внутренне- и внешнеполитических делах, в семейной и строительной политике. Нарцисс преодолел сложности британской экспедиции, он свергнул Мессалину и взял верх над Агриппиной. Нельзя утверждать, что он не злоупотреблял своим влиянием. Но в этом нужно быть предусмотрительным; его состояние^586 могло быть нажито абсолютно честным путем. Нарцисс защищал императора от его жен, и, в конце концов, перед своей смертью при императоре Нероне сжег всю свою корреспонденцию, дабы не допустить преследований.[587] Само собой он понимал, что лучшие стороны императора нужно использовать в своих собственных планах. Рядом с ним находились Каллист, который как a libellis контролировал письменные прошения, и Паллас, казначей (a rationibus), который позднее, вместе с Агриппиной, свергнул Нарцисса. Все были вольноотпущенники.

Ни один из правителей после Августа не принимал так часто титул императора.[588] В большинстве случаев в его основе лежат лишь незначительные сражения, однако для Клавдия характерно, что он прибегал к воинским почестям так часто, как никто другой. После каждого волнения он хотел праздновать триумф.

Армения^589 все больше и больше становилась независимой. Здесь царили дикие порядки. Клавдий вмешивался в дела Парфянского царства только дипломатически и через претендентов. Война Корбулона уже готовилась, но Клавдий между тем вести ее не желал. На Рейне [590] существовало [MH. I_175] бесчисленное множество предпосылок для принятия решительных мер, особенно в отношении Нижней Германии. Немецкие морские пираты, хавки, саксы и фризы, разоряли северное побережье Галлии, и Домиций Корбулон хотел совершить экспедицию через Рейн. Клавдий ему это запретил, и Корбулон без желания подчинился. Заметно, какую все-таки силу имела максима Августа в правительстве. Учреждение провинции Мавретании^591 в Африке является важным процессом, однако мы не можем пронаблюдать его на более близком расстоянии. Романизация началась уже тогда, позднее она стала еще более интенсивной.

Только в одном пункте было изменено августовской традиции не на благо государства,[592] но важно это и по сей день. Это экспедиция в Британию.[593]У нас имеются достаточно подробные записи,[594] которые, правда, не учитывают действительную обстановку, главным образом географическое обоснование. Четко определить можно следующее: экспедиция была предпринята без каких-либо внешнеполитических предпосылок со стороны правительства, не было приложено почти никаких усилий, чтобы найти хотя бы предлог. В 43 г. экспедиция под предводительством Авла Плавтия, префекта Нижней Германии, отправляется в Британию. Солдаты без энтузиазма восприняли это предприятие и противились ему. После того как перед ними лично выступил Нарцисс, последовала погрузка на корабли. Без серьезного сопротивления, совсем иначе, нежели у других кельтов, страна была подчинена. Только после этого последовали всеобщие волнения племенных объединений. Римляне высадились на острове Вайт, перешли Темзу и закрепили свои позиции в Camulodunum (Кольчестер),[595] в столице тринобантов,[596] севернее от Лондона. Когда экспедиция увенчалась успехом, Клавдий повернул обратно к морю и вернулся домой победителем. Он пробыл на острове всего 16 дней. Войска продвинулись и на запад. Это подтверждает найденный в Бристоле свинцовый слиток, датированный 49-м годом.[597] Там был разработанный рудник. В Уэльсе римляне встретили серьезное сопротивление, особенно от силуров. Здесь и позднее находилась мощная военная база. Дальше на север были оккупированы Норфолк и Саффолк. Вся средняя Англия оказалась в руках римлян. Напасть на мощных бригантов еще не отваживались [MH. I_176]. Всеобщий бунт под предводительством царевича тринобантов Каратака, британского Верцингеторига, успехом не увенчался. В 50 г. Кольчестер стал военной колонией.[598]

Экспедиция была отпразднована чрезмерно пышно,[599] несмотря на то что военных заслуг в ней было немного. Зачем же была начата эта экспедиция? Британия уже в течение 100 лет, со времен Цезаря, номинально была римской провинцией, провинцией in partibus,[600] которая хоть никогда и не платила дань, но Римом никогда не сдавалась. Клавдий считал, что обязанностью правительства является выдвижение своих притязаний. Однако тем самым он отошел от введенного Августом со времени поражения Вара распорядка, и можно было бы подумать, не будет ли стратегически бесполезная Британия сомнительным приобретением. Август ведь фактически оставил ее в покое. Нельзя утверждать, что Клавдий вообще не интересовался причинами этого. Да и позднее никто не помышлял о том, чтобы отказаться от Британии, что могло бы произойти, если бы поход был лишь сумасбродством.

Причина, вероятно, кроется в национальных и религиозных связях галлов и британцев. Нельзя было и надеяться подчинить Галлию, уничтожив культ друидов. Тиберий разрешил исповедовать культ друидов в Галлии,[601] Клавдий полностью его запретил,[602] все это тесно взаимосвязано. Сюда добавлялись экономические отношения. Римские завоевания теперь подготавливались еще и коммерсантом. К Британии это относилось особенно. В завоевании о Лондоне речи нет, возможно, что уже тогда эта местность была в руках [MH. I_177] италийских предпринимателей. Поэтому военная колония была основана не там, а севернее. Особенно важны были рудники по добыче олова и свинца, на них базировалась торговля.[603] Правительство прежде всего стремилось стать хозяином этих рудников. Возможно, в обеих точках, где после Августа были перейдены существующие границы, в Дании и Британии, были рудники и определенно действующие. В Дании привлекало золото. В этом отношении это завоевание нельзя назвать бесцельным.

Торгово-политическое завоевание имело военные последствия. Здесь должна была остаться значительная часть вооруженных сил, было необходимо 3 легиона,[604] т. е. очень многочисленный гарнизон. Требовалось увеличить общее число легионов с 23 до 25. Это был изолированный воинский пост; британский гарнизон оставался островным гарнизонным войском и на континенте не использовался. Британия была очень интенсивно романизирована, что отчасти было уже подготовлено заранее.

Если мы обратимся к внутренним процессам в государстве, то Клавдий еще как правитель был до некоторой степени республиканцем. Он обогатил государство древними республиканскими пережитками. Клавдий регулярно произносил речи, как облеченный трибунской властью вождь и развенчивал титул «imperator» так часто, как только возможно.[605] Это единственный период, когда сенат действительно проявляет известную самостоятельность, которая, правда, одновременно объясняется и бессилием двора.

[MH. I_178] К попыткам вернуться к республиканским обычаям относится возрождение законов народного собрания.[606] Относительно выборов ничего не изменилось, они остались в ведении сената; однако делались попытки вновь вовлечь народ в законотворчество, правда, безуспешно; это мероприятие осталось страстью императора. В известном противоречии к тому находится организация резолюций сената в области частного права.[607] Все это, видимо, восходит к периоду правления Клавдия, который органически связал явления, появлявшиеся уже ранее в разрозненном виде, и сделал их институцией. Клавдий урегулировал вопрос с фидеикомиссами,[*] который до тех пор в правовом смысле оставался абсолютно неясен.[608] Сверх того он издал законы в пользу немощных рабов^609 и упорядочил строительство;[610]он выступил против городских пустырей, образовавшихся из-за того, что сносили дома, не строя на их месте новых. В частноправовом отношении правление Клавдия было благотворным.

Изменения, сделанные Августом в отношении государственной казны, оказались не слишком хороши. Заведование казной он поручил преторам и вследствие этого вместо 25- теперь 30-летним служащим, которые, впрочем, все до одного оставались на один год. Это было ошибкой. Клавдий снова вернул эти должности квесторам.[611] Это была реминисценция, но благотворная. Управляющие теперь выбирались из 20 квесторов, а не жеребьевкой. Император определял подходящих людей, и они оставались в должности в течение 3 лет. Разумеется, таким образом все большее количество людей подпадало под его контроль, так он не напрямую руководил и кассой сената.

Цензура Клавдия поразительна, настоящая архаическая причуда. С появлением принципата цензура отпала, в то время как уже во времена поздней Республики она проявила свою несостоятельность. Август перенял цену, но не цензуру. Клавдий выбрал себе в коллеги Луция Вителлия, преданного ему и очень сговорчивого человека.[612] Новая цензура во всем подражала старой. В отношении прав гражданства были приняты строгие меры, [MH. I_179], в особенности, что касается иностранцев, присваивавших себе римское гражданство.[613] Много важного было совершено для галлов. Еще раньше гражданские права по большей своей части были предоставлены им, но они были ограничены, не доставало ius honorum. Они не имели права занимать какие-либо должности. Это устранил Клавдий,[614] что было важно для романизации Запада, — основной задачи принципата. Правда, на место италийских все больше и больше заступали права гражданина мира, национальный характер пропадал.

Республика не была знакома с правом назначения патрициев. Не существовало способов создания дворянской семьи. В правление Цезаря было положено начало жалованному дворянству. Тем не менее до тех пор император не имел права назначать патрициев. Тиберий ни разу не назначил ни одного патриция, однако Клавдий это сделал.[615] Он сделал это как цензор, но не как император. Правда, вскоре и цензура была насильственно прикреплена к принципату, так же как и это право к принцепсу.

Ни один магистрат не имел права переносить границы городской стены, это могло произойти только при определенных обстоятельствах и только по решению народа.

Клавдий это сделал, и тут расширив полномочия императорской власти, но не узурпацией, а препоручением со стороны народа.[616] Подобным образом он узаконил коллегию haruspices (гадателей на внутренностях жертвенных животных),[617] любимый и высшей, и низшей чернью культ Исиды,[618] а также запрет культа друидов, последнее было политически значимо.[619] Этими мероприятиями Клавдий принял законодательство Республики. Все больше и больше Восток и Запад уравнивались.

Клавдий усердствовал в осуществлении правосудия^620 так похвально и энергично, как никакой другой император. [MH. I_180] С настоящим воодушевлением он принимался за юрисдикцию, отчасти, правда, из чувства долга. Со слов одного сатирика,[621] он выносил приговоры и во время судебных каникул — в июле и августе. Порой он выносил несправедливые приговоры, однако в общем и целом правил суд мудро и по доброй воле. Он отказался от всех обвинений в оскорблении величества, правда, это преступление и не нужно было совершать. Существует страшно большой список жертв, помещенный в «Апоколокинтосис» Сенеки; жертвами были близкие знакомые императора, вызывавшие у него страх и доводившие его до вынесения смертного приговора, если ему внушали против них подозрения. Он почти всегда был орудием в чужих руках.

Самой блистательной страницей правления Клавдия было строительство.[622] Ни в одном из правлений не было столь славных дел. Август создал роскошные постройки, Тиберий вообще ничего; при Клавдии сплошь да рядом возникали бытовые постройки, правда, в баснословном масштабе были истрачены и колоссальные суммы, что, после безденежья при Гае, позволяет сделать вывод: бюджетная экономика снова была упорядочена. Клавдий нашел пустую казну и Рим, близкий к массовому голоду. Он сумел отразить этот удар, о безденежье речь уже не идет, и даже во всю ведется строительство. То, что на этом обогатились некоторые вольноотпущенники, было лишь малостью по сравнению с увеличившимся масштабом государственного бюджета, даже принимая во внимание нанесенный моральный ущерб. Клавдий приказал построить водопровод Клавдия и древний Анио (Aqua Claudia и Anio Vetus),[623] объекты исключительной важности и долговечности. Что более важно, он энергично принялся за постройку гавани, что всегда было пятном на совести (partie honteuse) государства. Все-таки большим упущением было то, что в течение всех лет не предпринималось никаких шагов в отношении Остии, а Путеолы постоянно были большой гаванью. Особенно невыносим был этот окружной путь через Кампанию для судов с зерном. Рим поэтому находился в постоянной опасности голода. Цезарь [MH. I_181] и Август думали о достройке гавани в Остии, но и только. Клавдий обеспечил Рим грандиозной гаванью, насыпав большие молы, и тем самым до некоторой степени решил проблему.[624] Кроме того, Клавдий велел прокопать водосток624a из Фуцинского озера,[625] чтобы осуществить уже давно запланированное осушение. Озеро не должно было исчезнуть полностью, но нужно было получить большой участок под земледелие. Нарцисс руководил этим предприятием в течение 11 лет с переменным успехом, поскольку и тут присутствует оборотная сторона медали. Все делалось безалаберно, как убедились в этом теперь. Туннели рушились, потому что были плохо проложены. Это хорошо подходит к правлению Клавдия: грандиозные планы, слабые в деталях. Точно так же было и с постройкой гавани, которая тоже осталась в неудовлетворительном состоянии.

Обратимся к истории дома и двора, самой худшей части правления Клавдия. Его доброжелательность нельзя не признать. Дома он оставался примерным римлянином и сохранял известную мещанскую простоту. Он выдал замуж своих детей за представителей высшей аристократии. Женитьб в семье не было. Он отклонил титул Августы для своей супруги,[626] пытался стереть различия между собой и аристократией.

Все же при Клавдии господствовала власть слуг и женщин. При вступлении на престол император был обручен с Валерией Мессалиной, от которой у него была дочь Октавия. Вскоре после вступления на престол, вероятно, в 42 г., у него родился Тиберий Клавдий, который сразу после рождения был назван Британиком. Мессалина была одной из самых красивых и роскошных женщин Рима. Чувственность императора повышалась от года к году, а с ней и влияние императрицы. [MH. I_182] Но одно негативное значение, ценить которое научились только благодаря Агриппине, Мессалина все-таки имела: она не заботилась о политике.

Очень сложно набросать портрет этой женщины, поскольку у нее мало характерных черт. Она как правнучка Октавии, сестры Августа, принадлежала к высшей аристократии Рима, и уже одного этого было достаточно, чтобы ей предоставили политическую должность, что тоже довольно характерно. Однако Мессалина была не только бесчестной, но и совершенно бессердечной и безмозглой женщиной. Ее безнравственность, ее развратная вульгарность были общеизвестны. Она не была тщеславна. Чувственность и жадность были единственными двигателями ее существования. Если ей предоставлялась возможность заниматься своими личными делами, она была довольна. Тем самым она предоставляла свободу действий вышеупомянутому министерству слуг, ее злодеяния ограничивались императорским домом. Клавдий был натурой добродушной, активно не участвовал ни в одном из злодеяний; то же самое, по-видимому, относится и к министрам, которые им в то время руководили. Все то чудовищное, что происходило в начале правления Клавдия, в основе своей имело мелочные женские интересы и интриги Мессалины.

Первым примером тому служит высылка и казнь в изгнании Юлии Ливиллы, младшей дочери Германика.[627] Это был акт ревности, потому что Юлия попыталась вступить в любовную связь с Клавдием и потерпела неудачу, как позднее и ее сестра. В эту интригу был впутан Сенека, за что был сослан.[628] По своему названию эти процессы восходят к обвинениям в супружеской измене и развратных действиях. Далее, типичным является процесс против Поппеи Сабины. Мессалине было недостаточно ее Клавдия. У нее всюду были другие связи. Так, например, с Мнестером, который долгое время сопротивлялся и покорился только по приказу самого Клавдия.[629] Но [MH. I_183]

Мессалина ревновала Мнестера к Поппее, поэтому ее обвинили в супружеской измене. В это разбирательство был впутан Валерий Азиатик якобы по обвинению в супружеской измене, но на самом деле потому, что он владел домом и садами Лукулла, которыми хотела обладать Мессалина. Азиатик защищался блестяще, и Клавдий уже было хотел оправдать его, но несчастливый оборот дела в защитной речи Виттелия оказался для него роковым.[630]Точно так же вначале был схвачен Мессалиной Аппий Силан, поскольку он не хотел вступать с ней в запретную связь.[631] Две совпавших мечты Нарцисса и Мессалины определили его участь. Силан был казнен, и Клавдий публично высказал в сенате благодарность Нарциссу за его заботу. Между Мессалиной и Нарциссом был договор помогать друг другу до тех пор, пока это не мешает собственным интересам каждого.

Положение прислуги было вовсе неслыханным. Нарцисс (ab epistulis), Полибий (a studiis), Каллист (a libellis) и Паллант (a rationibus)[*] управляли государством, как конторой, полностью поделив полномочия.[632] Они и впрямь были властителями государства. Примечательно послание Сенеки к Полибию, написанное как утешительное, но на самом деле — прошение. Ни для кого не было секретом, что Полибий принадлежал к самым высоковлиятельным персонам в государстве. Он был исключительно могущественным министром, на чьем столе лежали прошения людей из высшего общества. Это доказало, что Сенека был первым писателем Рима. Полибий занял свое положение благодаря своей учености. Он переводил Гомера на латинский, Вергилия — на греческий. Вероятно, он в совершенстве владел обоими языками. Утешительное письмо придает этому большое значение. Поразительно, что в прошлом он был рабом. [MH. I_184] Частично система образования держалась на таких способных рабах. Особенно в доме императора заботились о литературном просвещении рабов. Однако именно это привело к снижению уровня образования, поскольку больше не было artes liberales.[**]

Несмотря на это правление было неплохим, если не принимать во внимание его нравственную сторону. Оно разбилось о высокомерие Мессалины. Она вступила в связь с Гаем Силием, который был consul designatus.[***] Видимо, он хотел использовать эту связь для воплощения своих честолюбивых замыслов. Подробности этого дела абсурдны и омерзительны. Возможно, сам того не ведая, Клавдий дал согласие на что-то вроде развода. Силий хотел усыновить Британика, но сначала он хотел добиться власти для себя. В сенате он выступал против обвинения Поппеи. Потом он «женился» на Мессалине,[633] и в этом таилась открытая угроза власти императора.

Это был политический шаг, который противоречил договору с вольноотпущенниками. Речь шла о власти Мессалины, Клавдий мог править дальше. Кроме того, Мессалина уже устранила Полибия, и это уже пошатнуло их отношения. Каллист, Паллант и Нарцисс держали совет. Первым двум отказало мужество, но Нарцисс предпринял шаги для спасения императора и самого себя. Ему это удалось. Когда Мессалина и Силий праздновали свадьбу, Клавдий был послан в Остию. Нарцисс поспешил к нему и помешал исполнению смертного приговора. Попытки Мессалины удержать Нарцисса вовсе не были безуспешными, но он об этом догадался. Очень знаменательно, что на день казни Нарциссу было передано командование гвардией, потому что действительному ее префекту не доверяли. Это было неслыханно, ведь вольноотпущенники [MH. I_185] не могли даже служить.[634] Силий и Мессалина были казнены, власть императора упрочилась. Однако вольноотпущенники прекрасно знали, что чувственный император не мог оставаться без женщины; они должны были не только устранить Мессалину, но и заменить ее. Нарцисс хотел восстановить в ее прежних правах Элию Петину, первую супругу Клавдия; это дало бы спокойные отношения. Каллист советовал Лоллию Паулину, богатую и красивую. Паллант ратовал за племянницу императора, Юлию Агриппину, младшую дочь Германика. Она уже на протяжении долгих лет имела большое влияние. Красивая, грациозная женщина в возрасте 33 лет, она умела устранять своих соперниц. Правда этот родственный брак был невозможен по римским законам, но это можно было легко изменить. Вителлий внес предложение в сенате отменить это постановление, и это произошло. Брак был заключен.[635]

Тем самым была начата опасная интрига. Повторяется история Друза и Германика. Агриппина по своим моральным качествам была не многим лучше Мессалины, только она еще была очень честолюбива. С детства она хотела возвести на трон род Германика. Каждый из отпрысков считал себя правопреемником. Она родилась в 14 г. Ее первым супругом был Луций Домиций Агенобарб. В 28 г. она была выдана замуж, в 37 родился Нерон, названный тогда Гней Домиций Агенобарб. Этого сына она очень хотела видеть на троне. Агриппина обручила его со второй дочерью Клавдия от Мессалины, с Октавией. Это привело к резкому повороту в жизни Луция Юния Сеяна, с которым была помолвлена Октавия. С самого начала Агриппину не устроило ее положение в доме. Она хотела участия в правлении. Она сразу получила имя Августа (см. выше). Из этого нельзя сделать далеко идущие выводы, но, пожалуй, это все-таки, было имя, которое на все времена было связано с высшей властью. Агриппина стремилась к единству Империи (consortium imperii). [MH. I_186] Однако она этого не достигла. Говорят, что она хотела, чтобы гвардия и ей присягнула на верность; до этого дело не дошло. Однако же она проникла в правительство способом, который был несовместим с сущностью римского принципата. Поскольку хронология неточна, нельзя точно определить, что относится на счет Клавдия и что на счет Нерона. В первый раз портрет императрицы появляется на монетах.[636] Она держала свой собственный двор и принимала посланников, присутствовала даже на заседаниях сената за собственным занавесом. Отсюда проистекает смертельная вражда между Нарциссом и ею.

Нарцисс был смещен со своей должности; однако Паллант входил в ее планы. Тем самым был положен конец согласию в придворном правлении. У Агриппины с самого начала было преимущество, но она была не в силах свергнуть Нарцисса. Она пыталась обвинить его в растрате в деле с Фуцинским озером.[637] Все было тщетно. Все остальные свои планы Агриппина привела в исполнение. Сначала она обручила Нерона с Октавией. 25 февраля 50 г. произошло усыновление Нерона;[638] в этом деле она заручилась поддержкой сената; противились единицы. Виттелий относился к их числу. Протест был естественной реакцией, поскольку это обручение являло вопиющее несоответствие, которое было устранено тем, что дочь была отстранена от власти.[639]

Если бы был соблюден принцип Августа, то в соответствии с возрастом Британика было бы естественным назначить преемником зрелого мужа, но ведь на место девятилетнего посадили тринадцатилетнего мальчика. Нерон сразу же получил все без исключения почести, какие только мог получить наследник императора. Он был включен во все жреческие коллегии, эта привилегия императорского дома была отдана ему. Британиком пренебрегли, его подобные почести не коснулись. В 51 г. в возрасте 14 лет Нерон стал соправителем, он получил toga virilis и проконсульскую власть, которая юридически не зависела от возраста. [MH. I_187] Консулат был обещан ему к 20-летию.[640]

Первым делом Агриппина прибрала к рукам гвардию. Афраний Бурр стал единоличным префектом гвардии, вместо бывших префектов, преданных Мессалине.[641] Тем самым правопреемство Нерона было максимально защищено. Помощником Бурра без официальной должности она назначила Луция Аннея Сенеку, так называемого философа. Он был одним из самых знаменитых в числе самых знаменитых писателей своего времени. Грациозная форма его сочинений еще и сегодня доставляет удовольствие, даже когда в них отсутствует содержание.

В результате интриг Мессалины он был отправлен в изгнание; Агриппина вернула его назад, и за это он был предан ей.[642] Он был воспитателем Нерона. Основными настроениями произведений Сенеки были настроения республиканские, как и у Тацита, даже если его жизнь не совсем соответствовала этим основным правилам. Возможно, назначение его воспитателем должно было расположить республиканскую оппозицию в сенате в пользу Нерона.

Гвардия была подвергнута чистке. Те офицеры, которые не были на стороне Нерона, были уволены. Нарцисс и сенат не могли это предотвратить, хотя сенат иногда пытался оказать сопротивление. После женитьбы на Октавии в 53 г. Нерон уже и внешне был готов вступить во власть, и вполне вероятно, что произошедшая в 54 г. смерть императора имеет отношение к Агриппине. Имеются подробные рассказы об отравлении в связи с этим случаем, но все они относятся уже к эпохе Траяна.[643] Так что мы лучше оставим их на своем месте. В любом случае для совершения преступления момент был благоприятным. Нарцисса при дворе не было, он отправился на воды в Синуэссу, т. е. обычный защитник императора отсутствовал. Агриппина, видимо, постоянно страшилась того, что ей придется разделить участь Мессалины, а у Нарцисса были все основания для того, чтобы поступить с ней подобным же образом. [MH. I_188] Еще более показательны интересы в отношении обоих сыновей императора. Нерон был назначен наследником, Британик еще носил тогу ребенка. С другой стороны, сейчас Агриппина еще могла надеяться управлять от имени своего сына, будь он старше — такой уверенности не было бы. Агриппина была личностью, за которой можно было подозревать одну из подобных вещей.

5. НЕРОН (54—68)

Смена правителя прошла спокойно. Бурр представил Нерона гвардии, первый завоевал ее благодаря богатым дарам, а сенат последовал за гвардией. В провинциях тоже не было оказано никакого сопротивления. Однако чем легче проходит смена правителя, тем обычно хуже в дальнейшем бывает правительство. В этом случае так оно и было.

Существуют сомнения по поводу того, откуда у Нерона появилось его имя. После усыновления он звался Тиберий Клавдий Нерон Цезарь, до этого он, вероятно, звался Гней Домиций, с когноменом отца или с когно-меном старшего сына Германика Нерона — неясно. Последнее вполне вероятно. Нерон очень странно обозначал своих предков. Он называл себя не сыном Агриппины, а внуком Германика, правнуком Тиберия, праправнуком Августа.[644] Показательно, как тем самым он использовал имя Августа, несмотря на то что связан с ним был только по материнской линии. Следствием этого была казнь Юния Силана, брата первого жениха Октавии. Тогда он был проконсулом Азии, абсолютно безобидным человеком. Единственная причина была в том, что Силан тоже был праправнуком божественного Август (abnepos divi Augusti), и тем самым был равен Нерону; так что Агриппина устранила равноправного. Одновременно был убит Нарцисс, это было само собой разумеющимся.[645]

Память о Клавдии высоко ценилась Нероном. Ко многим глупостям Клавдия добавилась еще одна посмертная: перемещение его в ранг богов. Он стал равен божественному Августу. Панегирик Клавдию сочинил Сенека, великий стилист.[646] [MH. I_189] Однако в то же время он написал «Апоколокинтосис», в высшей степени восхитительную сатиру на обожествление Клавдия. Опять же для него это очень характерно.

Сначала в правлении ничто не изменилось, Агриппина спокойно продолжала принимать участие в управлении. Нерона не интересовала политика, и так оно и оставалось. Но вскоре мать императора натолкнулась на сопротивление со стороны своих собственных детищ. Это были доверенные лица императора — Бурр и Сенека. Собственно движущей силой определенно был Луций Анней Сенека, величайший ученый своего времени и какое-то время самый могущественный человек в Риме. Самое удивительное его сочинение — это утешительное письмо к Марции, относящееся к первым месяцам правления Калигулы: в то время надеялись на реставрацию Республики. Сенека не был сильной личностью, но никогда Римом не управляли лучше, чем при нем; это признал Траян. Первые пять лет правления Нерона были периодом расцвета Рима.[647]

Бурр^648 был правой рукой Агриппины, профессиональным военным, но натурой лакейской. Сам Сенека никогда не занимал никакого официального поста. Для влиятельного человека при принцепсе в римском государственном механизме места отведено не было. Сенека был другом императора. В особенности на руку ему было равнодушное отношение императора ко всем государственным делам. Тот был доволен, когда его освобождали от обременительных забот. Он был абсолютным нулем в государственных делах, и несмотря на то что был умелым борцом на ринге, военное ремесло полностью было ему чуждо. Он не требовал ничего, кроме возможности предаваться пороку, который пока что отражался на незначительных вещах.

Сенека на это рассчитывал. Агриппина требовала от Нерона самообладания и самодисциплины, исполнения своих государственных обязанностей и пристойного обращения с Октавией, благодаря которой он взошел на престол. Это привело к озлоблению абсолютно бессердечного и недалекого сына по отношению к матери. Сенека [MH. I_190] будучи придворным был ему более приятен, чем мать. Она не могла и не хотела считаться с этим. Нерон влюбился в Акте в подчиненную вольноотпущенницу, и один друг Сенеки предоставил свой дом им для встреч.[649] Сенека, поощряя страсть Нерона, которой Агриппина пыталась препятствовать, подготовил падение последней. Подобное средство было не из достойных, но цель служила на благо государства. Оба союзника теперь покончили с оставшимися вольноотпущенниками, Паллант должен был удалиться, расплатившись,[650] конечно, за все, Бурр и Сенека в определенном смысле взяли власть в свои руки.

Об этом свидетельствует обвинение, направленное против Агриппины, в попытке убить собственного сына. Нерон без лишних слов хотел приказать казнить ее, Бурр воспрепятствовал этому, и обвинители были наказаны. Таким образом хотели сохранить внешние приличия.[651] Они не могли полностью удержать Нерона от бесчестных поступков, однако совершаемые им поступки такого рода, как обвинение против Агриппины, раскрывают личность императора. Сначала — убийство Британика. Он умер за обеденным столом, его труп тут же был сожжен, расследования не было, это было откровенное отравление.[652] Причина очевидна. Старый лозунг принципата звучал: убирать предполагаемых претендентов. Агриппина, видимо, тоже приложила к этому руку, пригрозив, что посадит на трон Британика. Это невероятно; возможно, эта история была просто рассказана Нерону и тем самым ему приписана. Министры не были в этом задействованы, это была личная затея императора.

Правление представляет собой лучшее зрелище. Правление Нерона было тем из правлений, в котором имели место самые жестокие сражения. В общем и целом господствовала исключительно мирная политика; здесь наблюдается прямое [MH. I_191] вмешательство министров. Абсолютная мирная политика была для государства ошибочной: правления, характеризующиеся активными действиями, являются в общем и целом лучшими. Призыв к активным действиям исходил даже не от военачальников, а от министров.

На Востоке римским правительством было решено ничего не предпринимать. После похода Антония там не происходило никаких сражений. Сенека представил это как пятно на римском щите, и в действительности так оно и было. Красс^653 и Антоний еще не были отомщены, при Клавдии положение Армении было абсолютно неудовлетворительным. Римский претендент, получивший отказ и выставленный против парфянской стороны, был серьезно потеснен. Он уступил, а Тиридат, брат парфянского царя Вологеза, занял трон.

Нерон тут же поставил во главе войска самого умелого полководца, Гнея Домиция Корбулона.[654] Это означало начало войны. В 54 г. Корбулон выступил в поход. Последующие годы протекали мирно. Корбулон заключил соглашение с парфянами. Угнетенные беспорядками, они пошли на уступки. Тиридат остался на своем месте, но просил поддержки у Рима. Действительная причина промедления Корбулона крылась в том, что сирийское войско не готово было сражаться, оно было деморализовано.[655] Только в 58 г. началась война,[656] причина которой нам неизвестна. Возможно, у парфян появились новые претензии, возможно, Корбулон приводил в исполнение план, намеченный уже до этого. Это свидетельствует о неизменности политических линий правления. Десять лет командование находилось в руках Корбулона. Необходимо было произвести реорганизацию личного состава войска, затем нанести неприятелю поражение и твердо установить таким образом порядок. Требование Корбулона было скромным: оно не затрагивало личности, он только требовал признания верховной власти Рима. Возможно, Тиридат от этого отказался.

[MH. I_192] Хронология действий Корбулона нарушена сообщением Плиния^657 о некоем астрологическом феномене, который соотнесли с солнечным затмением над Артаксатой. В любом случае, в 58 г. Корбулон вторгся в Армению, перезимовал и в 59 г. стал продвигаться дальше. Он занял Артаксату и оставался там всю зиму. В 60 г. он направился к Тигранокерте, завоевал и этот город и тем самым добился полной победы. [658]

После этого правительство собиралось устранить Тиридата и поставить на его место зависимого от Рима каппадокийца по имени Тигран. Это соответствовало желанию Корбулона, поскольку он сам вел войну с парфянами, которые не принимали участия в первой войне. Объявления войны тоже не было.

Война проходила без военных успехов и в своем завершении не была особенно славной для римлян. Корбулон не препятствовал низвержению Тиграна и признал Тиридата правителем под верховной властью Рима. Тем самым он опять вернулся к договору 55 г. В этом отношении он определенно вступил в конфликт с правительством, которое хотело полностью вытеснить парфян из Армении. Правительство не ратифицировало соглашение и ограничило командование Корбулона. Он сохранил за собой Сирию, Каппадокию занял Луций Цезенний Пет.[659] Корбулон должен был вернуться в Армению, возможно, затем, чтобы организовать ее как римскую провинцию.

Нападение парфян на Сирию, которого опасались, не состоялось. В Армении же, напротив, велись ожесточенные бои. Осенью 61 г. Пет вступил в Армению и перезимовал там; в 62 году он выступил против парфян, а затем последовало позорное поражение. Римские легионы были широко разбросаны, да и руководство было плохим. Они были осаждены, и полководец должен был капитулировать. Правда, он спасал жизни солдат, но только при условии тут же покинуть Армению.[660] Непостижимо, как Вологез этим удовлетворился. Он сделал это в полной уверенности и по добровольному обещанию, что римляне больше никогда не вступят в Армению. [MH. I_193] Корбулон не смог предотвратить эту тяжелую катастрофу. Он пришел слишком поздно. Пет не продержался столько, сколько смог бы продержаться. Враги обвинили Корбулона в чрезмерной медлительности;[661]обвинение было безосновательным, поскольку Корбулон несвоевременно получил известие, будучи тогда в Сирии. Следствием этого стало то, что Корбулон снова получил двойное командование.

Парфяне послали в Рим послов и потребовали признания назначенного Римом Тиридата. Правительство этого не хотело: это было бы признанием поражения. Так что Корбулон получил две провинции и должен был начать решительные действия. Он вернулся в Армению. Было несколько столкновений, но не настоящих сражений. Точнее говоря, произошло то, от чего прежде отказались; полководец снова оказался миролюбивее правительства. Тиридат должен был смириться и лично появиться в Риме; в государственно-правовом отношении не было разницы в том, как заключать соглашение, в письменной или устной форме. Тиридат сначала отправился к Вологезу и получил его согласие на поездку. И теперь на уступки пошло правительство. Это было странным; возможно, оно было запугано неудачей Пета. Правда, теперь эта ошибка в определенном смысле была исправлена, однако парфянский принц остался на троне. Возможно, влияние оказала изменившаяся обстановка в Риме. Бурр и Сенека были устранены, молодой император правил самостоятельно. Так что в 66 г. Тиридат прибыл в Рим, и возможность его блестящего появления была, вероятно, санкционирована Нероном.[662]

Поход не принес Риму много славы; цель, которая была поставлена правительством, абсолютно не соответствовала такому исходу дела. Завоевание Армении все еще оставалось блестящим военным предприятием. В действительности добились только того, что азиатские легионы снова были приведены в боевую готовность. Корбулон долгое время располагал большими полномочиями, несмотря на то что не принадлежал к императорскому дому,[663] а это все-таки демонстрирует большое доверие правительства, которое ко всем остальным командующим в императорском подчинении относилось с недоверием.

[MH. I_194] Вероятно, Корбулон рассчитал все правильно. Для того чтобы иметь возможность удерживать Армению в течение долгого времени, нужно было создать в Каппадокии большой штаб корпуса. Позднее Веспасиан воплотил это в жизнь при помощи двух легионов, таким образом защитив Армению. Когда римские авторы^664 ставят Корбулона в один ряд с прославленными республиканскими полководцами, то в таком случае, видимо, нужно учитывать их ненависть к Нерону, жертвой которого он в дальнейшем пал.[665]

На дальнем северо-западе тоже велись сражения и тоже без особого успеха для Рима. В Британии долгое время царил мир. В 61 г. римляне снова пошли в наступление.[666] С одной стороны, необходимо было покончить с культом друидов, с другой стороны, наблюдалось недовольство со стороны подчиненного населения, которое угнетали римские торговцы. Возглавлял командование выдающийся офицер Светоний Пауллин. Он высадился на Моне (Энглеси), этом рассаднике культа друидов. От этой цитадели ниточки протянулись к Англии и Галлии. Пауллин занял остров, несмотря на упорное сопротивление; однако пока он сражался здесь, в самой Британии вспыхнуло всеобщее восстание. Как по сигналу восстала вся страна.Известная система притязаний римских чиновников и еще больше торговцы ожесточили британцев. Пауллин не был предусмотрительным человеком. В прежние времена для подобных случаев римляне всегда создавали прочные военные опорные пункты. Теперь же у Camulodunum (Кольчестер) не было стен и был лишь маленький гарнизон. Весь остров для Рима был потерян. Ветеранам под командованием Петилия Цереала в Comulodunum было нанесено поражение, пришедший на помощь легион был полностью уничтожен. Пауллин отступил, однако ему удалось собрать войско и принять сражение. Последовало [MH. I_195 ] всеобщее избиение, не только солдат, но и всех чужестранцев, мужчин и женщин, погибли более 70 000 римлян, это избиение было подобно учиненному в свое время Митридатом.[667] В Риме подумывали о сдаче провинции,[668] и было сомнительно, стоила ли борьба за нее жертвы, которой она требовала.

Однако Пауллин восстановил положение. Он смог собрать половину оставшихся войск, и недалеко от Кольчестера с двумя легионами дал сражение. Если бы бриты уклонились от сражения, то исход дела наверняка был бы другим. Так что победа оказалась за слабым римским войском, которое обратило в бегство все повстанческое войско. Царица Боудикка, одна из главных руководителей мятежа, покончила с собой.[669] Остров был закреплен за Римом, но римская культура была здесь принята в штыки. Вполне понятно, что круг полномочий Пауллина был ограничен; он тем не менее был отозван с полным признанием его мужества. Остров был удержан, что, вероятно, не произошло бы в случае проигрыша сражения.

На Рейне практически не происходило никаких событий, так что можно было снять оттуда войска и отправить их в Англию. Германцы восприняли это спокойно, что, вероятно, зависело от каких-то внутренних процессов, которые нам неизвестны. Так что всюду мы сталкиваемся с мощными наступлениями и с сильным стремлением расширить границы влияния.

Что касается финансовой области,[670] то ее состояние в первый период правления Нерона было, видимо, очень благоприятным. Мы сталкиваемся с улучшениями в отдельных случаях, с облагодетельствованиями народа в широком масштабе, также с планами утопического характера, как например ликвидация пошлин. Так или иначе были приняты строгие меры в отношении налоговой арендной платы (publicani). Из императорской кассы в государственную казну в 57 г. н. э. было передано 40 миллионов сестерциев; еще в 62 г. Нерон каждый год мог выплачивать государству 60 миллионов. Подобная же практика имела место и в правление Августа, но стоит отметить то, что эти субсидии достигли такой большой суммы. Однако в 64 г. Нерон, напротив, получил уже от государства 10 миллионов.

[MH. I_196] Гордостью Римской империи была монетная система.[671] Ни одно государство не демонстрирует такого постоянства в чеканке качественных монет. Только в 62 г., в год смерти Бурра, место которого занял Тигеллин, содержание золота и серебра в монетах было сокращено. Эксперимент с биметаллизмом прекратился после истребления хорошего серебра. Теперь на фунт вместо 40 золотых монет чеканилось 45, вместо 80 серебряных монет — 96. Так что здесь тоже произошел поворот в худшую сторону. Без сомнения, сюда внес вклад Нерон из-за бессмысленного расточительства, однако следует добавить еще и британский мятеж и армянскую экспедицию Пета. Оба предприятия обошлись в чудовищную сумму.

Теперь перейдем к личности правителя. Об устранении Британика уже говорилось. Вторая катастрофа подобного рода — это смерть Агриппины [см. ниже MH. I197 f.]. Она полна загадок. При рассмотрении личности Нерона прежде всего стоит остерегаться всяческого сострадания плохого поэта к своему коллеге. Нерон не демонстрирует ни одной черты, присущей гениальной личности. Уже в самой его внешности не было ничего от истинного деятеля. Он абсолютно не был оригинален, он был просто ничтожен. С пустыми голубыми глазами и светлыми волосами, он был безобразно толст. Все, что касалось политики, его не интересовало. Его пристрастия ограничивались артистическим дилетантством. Всегда и во всем он действовал как дилетант, не испытывая при этом никакого интереса и не выказывая особой одаренности. Философией он не занимался, от этого его удерживала мать. Нерон был первым римским императорм, который приказывал писать для себя речи. Все другие без исключения писали их для себя сами. Единственное, что его интересовало, это стремление блистать в качестве актера и певца, впрочем, и в этом отношении он был абсолютно несостоятельным.

Бросается в глаза его неприязнь к римскому образу жизни. Он разыгрывал из себя деятеля искусства и грека, и это пристрастие он перенес также на политику. Он вернул [MH. I_197] ахейцам свободу,[672] с которой им в любом случае делать было нечего. У этой личности совершенно отсутствует какая-либо черта, с которой можно было бы примириться. Он был, возможно, самым недостойным императором из всех, кто когда-либо сидел на римском троне, и об этом свидетельствует многое. Он был просто трусливым малым, который чувствовал свою власть. В своем страхе перед призраками он пытался разрушить весь мир, который его окружал.

В первые годы своего правления он ночами бродил по улицам и избивал встречных прохожих, затем он велел своей гвардии сопровождать себя,[673] и так оно и продолжалось. Затем, что касается его распутства. Он всегда выражал свое величайшее почтение к Калигуле, поскольку ему казалось сложным перещеголять того в мотовстве. Сверх того он вел отвратительное, полное суеверий существование, которое зловещим образом было связано с его актерством. После убийства матери он считал, что его, как Ореста, преследуют фурии. Он говорил, что долго правил, не осознавая, какая власть сосредоточена в руках императора (что позволено правителю (quid principi licuit)).[674] Он считал, что, как последний Клавдий, вправе опустошить всю землю — особый вид принципа легитимности.[675]

Его позиция по отношению к большой политике обозначена. Свидетельством этого может быть абсолютно чистая страница истории, имеющая отношение к большой политике. Строгая система полицейского надзора относится на счет его министров, самому ему были противны дела управления. Такие действия, как например действия Тиридата, он умел ценить, но о больших, главным образом военных предприятиях, не имел никакого представления. Он был первым императором, который не ощущал того, что император должен стоять во главе войска. При всем этом ни при каком императоре не было такого количества сражений, как при нем. Под конец он хотел инсценировать пародию на поход Александра;[676] но мир был от этого избавлен. Римскую аристократию он глубоко ненавидел. Он хотел истребить весь сенат и управлять только вместе с вольноотпущенниками и всадниками. Он был трусом и никчемным военным.

Вторым ужасным преступлением было убийство матери^677 в 59 г., которое нам очень хорошо известно, правда не в отношении причинных связей. Влияние Агриппины уже давно было уничтожено. Для министров этого было достаточно, они не хотели идти дальше. В качестве соучастницы в этом деле называют Поппею Сабину, занявшую место Акте. Министры императора должны были быть этим довольны, несмотря на то что было опасно ее желание быть не просто любовницей, [MH. I_198] а супругой. Говорят, что Агриппина этому препятствовала, что, однако, не слишком верно. Развод с Октавией состоялся не в 59, а в 62 г., после низвержения Бурра.[678] Так что в политическом отношении убийство было абсолютно бессмысленно и совершенно из-за озлобленности Нерона по отношению к матери.

Сенека и Бурр не участвовали в осуществлении плана, который, в частности, был направлен и против них. Аникет, начальник Мизенского флота, выказал готовность покончить с Агриппиной, посадив ее на дающую течь галеру, но план не удался.[679] Затем Нерон обвинил посланника Агриппины в покушении на императора. Он сбросил последнюю маску, созвал министров и поинтересовался, что ему теперь делать. Покушение на убийство было опаснее, чем совершенное убийство. Нерон потребовал у Бурра кровавой расплаты, тот отказался. Это все еще говорит в его пользу. Однако оба позволили случиться неизбежному, пятно остается на их совести. Аникет со своими собственными людьми привел план в исполнение.[680]

Это событие вообще никак не изменило ситуацию в целом, вплоть до 62 г. В первые восемь лет царствования Нерона правление в общем и целом было разумным и мудрым. Это, определено, было заслугой Бурра: с его смертью дела пошатнулись. Это естественно. Он был единственным начальником гвардии, а Нерон был слишком труслив, чтобы устранить его, как Тиберий устранил Сеяна. Сообщается, что Нерон якобы убил Бурра. Говорят, он его отравил,[681] однако доказательства тому так слабы, что поверить в это невозможно.

Правда, после смерти Бурра произошел радикальный поворот. Сенека сразу же отказался от своего положения и удалился: его удерживал только Бурр. Место Бурра заняли Софоний Тигеллин и Фений Руф.[682] Последний стал собственным представителем власти Нерона. Теперь Нерон уже и юридически развелся с Октавией, [MH. I_199] 9 июля 62 г. безо всяких на то причин она была казнена в ссылке на острове Пандатерия. [683] Спустя 12 дней после развода Нерон женился на Поппее.[684] Она стала Августой.[685]Этим ее тщеславие было удовлетворено; особого влияния на государственные дела она не имела и не стремилась к этому.[686]

Очень показательны изменения в осуществлении правосудия в уголовных процессах. До сих пор обвинение в оскорблении величества в устной и письменной форме было изъято из употребления, что достойно похвалы. Ситуация изменилась. После 62 г. опять используется lex maiestatis. Сенатор, который декламировал сатирическое стихотворение, предстал перед судом. Тразея Пет, не выдающийся по рангу муж, стал руководителем политической и литературной оппозиции. Он издал «Жизнеописание Брута» (vita Bruti). Его защита предотвратила смертную казнь сенатора, и император, еще в начале своей власти, успокоился на этом.[687]

Последовали ужасные бедствия. В 64 г. в Риме произошел пожар, длившийся шесть дней.[688] Этим также отчасти объясняются позднейшие финансовые затруднения в правление Нерона. Спорен вопрос, кто был виновен в пожаре. Абсолютно все считали виновным Нерона, слухи поползли сразу же после пожара. И более поздние авторы, такие как добросовестный Плиний,[689] обвинили Нерона. Однако это все же невероятно. Именно в связи с поджогом следует остерегаться верить слухам, распущенным общественностью. То, что какие-то люди способствовали распространению пожара и препятствовали его тушению, справедливо, это всегда естественно для подобного рода бедствий; но были ли это императорские лазутчики, не доказано. Вполне возможно, что он и воспевал пожар в Илионе, но для этого не обязательно он должен был его устроить. Большое значение имеет то, что его не было в Риме, когда начался пожар; если бы он хотел наблюдать пожар, то должен был бы быть в Риме. То, что он хотел создать строительную площадку,[690] вообще очень безумная идея. Так что все это заслуживает мало доверия.

[MH. I_200] С этим связано преследование христиан.[691] Чтобы отвлечь от себя подозрения, Нерон обвинил христиан, которых в Риме было множество. В известной мере это можно понять. В случайность не верил никто, а ненависть к иудеям была очень велика, тем более что уже велась подготовка к большой иудейской войне.[692] Тацит указывает, некоторые христиане признались в причастности к этому делу; и даже если эти признания вообще существовали, то они, наверняка, были сделаны под пытками. После этого действительно началось страшное преследование христиан, глубокую ненависть к которым Нерон перенес на следующие столетия. Это не было преследование религии, это было просто преследованием определенного числа поджигателей. Во всей Империи, в любом случае, такого преследования не было.[693]

(сканировщик пропустил 2 страницы)

между американцами и англичанами. Чтобы представить себе это, нужно вспомнить о восстании в Галлии в 21 г. при Тиберии.[705] Восстановление свободы (resumenda libertas) — был клич треверов.[706] Эта попытка вскоре разбилась о рейнскую армию Рима. Однако в период принципата этот пример является единственным в своем роде.

Это повторилось сейчас, но уже в другой форме. В Галлии произошло небольшое восстание, не имевшее военного значения. Гай Юлий Виндекс был в то время наместником Аквитании.[707] Он происходил из почтенного галльского рода, который уже со времен Цезаря располагал римским гражданским правом, возможно, даже полным. Члены этой семьи рано поднялись до самых высоких государственных постов. Уже его отец был в римском сенате.Теперь сын был наместником в провинции, где он родился, — такое случалось часто. Соответственно у батавов римскими когортами всегда руководил батав. Виндекс написал Нерону письмо об отречении и развернул флаг Республики. Сам он был отважным, уважаемым, богатым человеком, план был задуман идеально; однако он, видимо, не смог верно оценить свои силы, как это часто случается с подобными людьми. Он призывал не к галльской, а к римской свободе; сенат и народ римский (senatus populusque Romanus) снова должны были быть восстановлены. Затем Галлия должна была, конечно, занять свое место как федеративное государство в республиканском союзе государств. И это не было невыполнимо, [MH. I_204] поскольку Республика и была только союзом государств. Это случилось весной 68 года.

Нерон отнесся к делу просто. По суеверным соображениям он хотел лично отправиться в Галлию, но не верил, что дело может дойти до сражения, и занимался сочинением эпиникий.[*] Он угадал. Правда, вся Галлия, кроме городов на юге, встала на сторону Виндекса; аллоброги и эдуи присоединились к нему. Однако рейнские легионы сопротивлялись; регулярная армия была возможна только при принципате. Сюда примешивалось и армейское высокомерие. Кроме того, Лион полностью изолировался, и Виндекс был вынужден осадить город. На Востоке проявлял активность, возможно, и германский элемент, например треверы.[708]

Призыв Виндекса относился также и к римским наместникам, т.е. он не был настроен в национально-галльском духе. Он призывал к действию именно обе нации. Присоединение вьеннцев исключало присоединение Лиона: между обоими городами существовала древняя вражда. На то, что не произошло присоединение обеих Германий, повлияли и финансовые дела. Оккупация приносила стране большой доход, римская культура имела очень большое влияние, так что за Империю держались крепко. Однако и тут имела место симпатия к кельтам. Вполне вероятно, что Юлий Цивилис, руководитель позднейшего восстания батавов, уже тогда симпатизировал Виндексу. Цивилис был схвачен и отправлен в Рим.[709] Виндекс все-таки собрал 100 000 человек: это свидетельствует о существовании территориальных армий наряду с имперским войском, которое было невероятно мало для такой большой Империи. Эти не всегда умелые, но многочисленные гражданские формирования собрались перед стенами Лиона.

Коллеги Виндекса решительно отказались встать на его сторону. Например наместник Нижней Германии, Фонтей Капитон, который сообщил о происходящем в Рим и посадил в тюрьму несколько вызывавших подозрение человек. Такого же мнения придерживался Луций Вергиний Руф в Верхней Германии, который привел войско в боевую готовность и выступил против Виндекса. [MH. I_205] Наместник в Испании, Сервий Сульпиций Гальба, не сообщал ни о чем в Рим, но и не присоединился к Виндексу. Он был умелым, старым военачальником. С Нероном у него были натянутые отношения, однако от решительного выступления его удерживало то, что он вообще тяжело принимал решения. В соответствии со своим нерешительным характером он занял выжидающую позицию.

Руф осадил лагерь повстанцев в Vesontio (Безансон). Виндекс хотел избавиться от осады, но его дело, казалось, было проиграно. Тут произошло странное событие. Виндекс и Руф после совещания заключили договор, и содержание его могло быть только таково, что Руф в определенной мере собирался принимать участие в планах Виндекса. Он мог бы уничтожить противника и все-таки распахнул для него ворота города. Возможно, благодаря такому положению вещей он позволил определиться Испании.

Когда Гальба увидел, что из-за своей нерешительности сам уже порвал с Нероном, он объявил о своей измене. Он отдал себя в распоряжение сената. Его план был подобен плану Виндекса. В любом случае из этого явствовало, что с Нероном было покончено. Возможно, Руф это понимал, и если вспомнить о бесчестном правлении Нерона, то, вероятно, можно понять, что перед лицом существовавшей гражданской войны он пошел по тому же пути.

Всем солдатам вплоть до центурионов это все же не понравилось. Когда они увидели торжественно шествующих кельтов, то напали на них внезапно и без приказания. Войско Виндекса пало под натиском войска Руфа. Виндекс покончил с собой. Солдаты одновременно признали, что с Нероном покончено. Они поступили как испанцы и провозгласили Руфа императором. Он отказался и предоставил себя, как и Гальба, в распоряжение сената и народа. Британские войска не вмешивались, но легионы на Дунае, на Нижнем Рейне и в Африке присоединились к ним. [MH. I_206] Восточные легионы были заняты в Иудейской войне.

Нерон никак не реагировал на Виндекса, однако, когда войска одно за другим стали ему изменять, император понял, что потерпел поражение. Сначала он по-детски трусливо искал возможность спасти свою жалкую жизнь. Он хотел стать наместником в Египте, бежать к парфянам и т.д.[710]Он видел в гвардии твердую опору, но что она могла предпринять против легионов провинции, да и не собиралась она идти на дно вместе с тонущим кораблем. Она позволила императору пасть. Тигеллин отступил, его коллега Нимфидий Сабин призвал гвардию отказаться от присяги на верность Нерону. Это произошло, и теперь наступил момент, когда нужно было провозгласить нового императора. Все военачальники отказались от титула императора. С Нероном было покончено, но что дальше? Возможно, Сабин сам стремился к обладанию пурпурной мантией. Он хотя и был сыном рабыни, но его отцом, говорят, был император Гай. Конечно, это не имело значения. Был необходим император, который устраивал бы легионы, поэтому выбор пал на Гальбу, без сомнения, в связи с его возрастом и предрасположенностью к болезням. Он был податливым человеком, и Сабин надеялся этим воспользоваться. Под давлением гвардии сенат объявил Нерона свергнутым и свободным как птица. Трусливый тиран забился в убежище неподалеку от Рима. И только когда раскрытие его убежища стало неизбежным, он 9 июня 68 г. покончил с собой со словами: «Ах, какой артист погибает вместе со мной».[711] Так умер последний отпрыск рода Августа. С его смертью прекратилось правление дома Юлиев—Клавдиев.

6. ГОД ПРАВЛЕНИЯ ЧЕТЫРЕХ ИМПЕРАТОРОВ (68—69)

Сервий Сульпиций Гальба получил всеобщее признание. С его появлением начался новый род, никоим образом не связанный с основателем Империи. Надежды на Республику разбились о сопротивление гвардии. Руф объявил о своем подчинении бывшему своему коллеге. Единственным местом, где дело дошло до битвы, была Африка. Луций Клодий Макр хозяйничал там как наместник республики в течение нескольких месяцев. Вскоре он был устранен. [MH. I_207] Однако власть Гальбы была ненадежной. Прежде чем он появился в Риме, Сабин потребовал по 7500 денариев на каждого гвардейца, устранил Тигеллина и претендовал на единое командование гвардией на пожизненный срок. Это было то же самое, что господство над Римом в скрытой форме. Против него выступил почетный трибун, и еще до прибытия Гальбы Сабин был мертвецом.[712]

Как только Гальба, исключительно против воли, принял правление, он тут же попал в руки своих доверенных лиц — Икела и Лакона,[713] которые очень безрассудно осуществляли власть. Гальба начал с наибольшей скупости. Он ввел в гвардии строгий порядок, востребованные подарки выплачены не были. Уже его вступление в город было связано с кровопролитием. Образованный Нероном морской легион в яростной форме требовал признания их привилегированного положения. Гальба приказал их высечь, чем вызвал большое недовольство граждан. Кроме того, Гальба совершил большую глупость, распустив своих испанцев. При этом он действовал по строгому закону и остался без защиты. В Галлии он повел себя так же глупо, выступив мстителем за восстание Виндекса. Это очень глубоко оскорбило войска Руфа. Гальба относился к ним с исключительным недоверием. Они считали, что представляют из себя нечто большее, нежели маленькое испанское войско, и восприняли как оскорбление то, что легат одного испанского легиона был избран принцепсом, в то время как их полководец был обойден. Новый цезарь не доверял Капитону и Руфу, префектам рейнских войск. Это было неестественно. Капитон был обвинен в измене и казнен, хотя он выказывал враждебность лишь по отношению к Виндексу. Руф со всеми почестями был удален. Это разозлило войска, тем более что на место устраненных полководцев пришли заведомо незначительные люди. Авл

Вителлий получил командование над нижнегерманскими легионами, Гордеоний Флакк — над верхнегерманскими.[714]

[MH. I_208] Прочая деятельность Гальбы тоже не была разумной. Он защищал города, в которых проходили волнения против Рима. Снова воцарилась власть вольноотпущенников,[715] и она разозлила сенат. Даже хорошие распоряжения вызывали волнения. Для того чтобы заполнить пустую государственную казну, Гальба потребовал вернуть розданные Нероном подарки,[716] это привело к бесчисленным банкротствам. Изгнанники были возвращены, однако и это восстановление их в собственных владениях принесло новые финансовые трудности. Гальба был слишком слаб для проведения в жизнь подобных доброжелательных реформаторских планов. Так продолжалось лишь несколько месяцев, пока одновременно и в столице, и в провинциях не взбунтовались войска. Снова мы встречаемся с фактом, когда в этих волнениях офицеры почти не принимали участия. Все дело сделала солдатня из рядов кадровых военных.[717]

В первый день нового 69-го года по римскому обычаю должно было состояться новое принесение присяги на верность.[718] Оба майнцских легиона отказались от присяги, бросили на землю изображение Гальбы, отказались повиноваться, однако, нового императора не избрали. Они были рассержены кандидатом от испанской армии и теперь предоставили право выбора столице. Разумеется, речь не ведется о восстановлении Республики, от преторианцев требовали избрания нового императора. Временно легионы предоставили себя в распоряжение сената и народа.[719] Было хорошо известно, что с провозглашением собственного императора можно избавиться от соперничества других легионов, и поэтому, все еще обращали внимание на центральное положение гвардии и сената.

Вскоре в Кёльн, где находился Авл Вителлий со своим штабом, пришло об этом известие. [MH. I_209] Было выражено желание присоединиться, но все же не подчиняться воле Senatus populusque Romanus. Необходимо было известное имя, и выбор пал на Вителлия (решение было принято в пользу Вителлия). Плохой выбор; Вителлий был сыном любимца императора Клавдия и именно из-за своей неспособности назначен на эту должность. Он не был злым человеком, скорее добродушным, но был низменной, грубой натурой, к тому же большим кутилой. Вителлий не хотел быть императором, но в подобных случаях решает звание. Вителлий подчинился и был избран императором.[720]

Это возведение в императоры нужно было еще осуществить; для этого необходимо было предпринять поход в Италию. Здесь идет речь о военной смене системы; ее верхушка выступала против гвардии и ее привилегий, место гвардии должно было занять германское войско. Два больших рейнских войска должны были отправить в Италию сильный отряд особого назначения. Два талантливых легата, Фабий Валент и Алиен Цецина, выступили во главе семидесятитысячного войска.[721] Многие ополчения восточной Галлии добровольно к нему присоединились.

Все это произошло 3 января 69 г. в Кёльне,[722] в последующие дни все войско присягнуло Вителлию. 8 января сообщение достигло Рима. Гальба, осознавший свою старческую слабость, усыновил молодого человека; но в выборе был неудачлив. Луций Кальпурний Пизон, происходивший из рода высшей дворянской знати, был добродетелен и порядочен, но без военного опыта, без связи с войском.[723] Для противостояния Гальба нуждался в дунайских войсках. Там крайнее недовольство вызвало то, что немецкие войска [724] избрали императора.

Однако до столкновения дело не дошло, появилась другая опасность в непосредственной близости от Гальбы. В его свите с самого начала находился Марк Сальвий Отон, который добился успеха при дворе Нерона будучи супругом Поппеи Сабины [MH. I_210] и был активным участником в оргиях Нерона. В конце концов, от него он перешел ко двору победителя.[725] Он надеялся на усыновление, тем более что был выше Пизона рангом и любим гвардией. Разочарованный в своих надеждах, Отон принял решение свергнуть императора, и это ему удалось. В одно прекрасное утро четырнадцать рядовых гвардейцев провозгласили его императором и учинили уличный бунт. Другие гвардейцы одобрили избрание Отона больше из ненависти к Гальбе и его пасынку, чем из любви к Отону. Свои испанские отряды Гальба отослал обратно, а другие силы находились вне Рима; дело едва не дошло до битвы. Гальба и его протеже были убиты на открытой площади, а Отон получил корону. Это было 13 января 69 г. Сенат отметил случившееся; этим его жалкая роль исчерпалась. Он беспрекословно признал нового императора.[726]

Итак, теперь противостояли друг другу Вителлий и Отон. Возможно, гвардия знала, какую угрозу для нее представляет Вителлий. Возможности оправдаться не было, так как Вителлий был провозглашен императором. Рейнская армия угрожала привилегиям гвардии, отсюда ее доверие к Отону. В обоих случаях это были солдатские революции и об этом свидетельствуют детали. Система увольнения в отпуск стала источником шантажа унтер-офицерами. Это привело к большим трудностям. Увольнение в отпуска повлекли за собой моральное разложение сословия, страдала общественная безопасность. В Риме, как и на Рейне, существовала система, по которой на отпускника выплачивалось удвоенное жалование: с одной стороны — ему, с другой стороны — унтер-офицеру, предоставлявшему отпуск, так что государственная касса терпела ущерб. Это были последствия избрания солдатского императора. Все должностные лица, участвовавшие в процессе Капитона,[727] а также какое-то число унтер-офицеров,[728] были казнены.

Все западные войска немедленно поддержали рейнскую армию. Ретия, Норик, [MH. I_211] Британия, после некоторых колебаний Испания. По-другому было на Востоке. На Дунае, в Иллирии и на Востоке признали Отона. Это свидетельствует о значимости центрального положения Рима, решение, принятое в столице, и признание сенатом воспринимались как легитимный выбор. В иллирийском и восточном войсках вместе с тем был силен корпоративный дух.

Между Отоном и Вителлием велись разносторонние переговоры.[729] Оба с удовольствием бы отступили, но своими войсками были принуждены вступить в схватку. Однако она произошла не так быстро. Ни одна из сторон не спешила. Валент и Цецина без сопротивления весной 69 г. перешли через Альпы и вошли в Италию. Рейнская граница была открыта; основной состав войска покинул свое расположение. В марте германские отряды появились на По. Если бы в Риме поспешили, а там были умелые генералы, то было бы проще выступить против них в Альпах. Легионы из Петовиона (Птуй в Штирии) через несколько дней безо всякой опасности могли бы появиться со стороны границы. Приказы уже были отданы, но отряды появились слишком поздно, несмотря на то что не наткнулись ни на какое препятствие. Они заняли восточную область По. Одновременно снялись с мест гвардия и один морской легион, которые под руководством Вестриция Спуринны направились к По. 15 мая Отон покинул город. Он хотел не принимать участия в сражении, а лишь присутствовать при нем. Так же апатично вел себя Вителлий, находившийся по ту сторону Альп.

Вначале оба войска были не в полном составе. Цецина один перешел через Большой Сен-Бернар, Валента еще не было. Цецина занял Кремону, а гвардия удерживала Плаценцию. Произошло сражение, в целом победу одержали отонианцы.[730] Когда подошло подкрепление Отону под командованием Анния Галла и остановилось у Бедриака к северу от По, Цецина оказался зажатым в клещи. Однако потом появились войска Валента. Отонианцы оказались значительно слабее и должны были дожидаться подкрепления. Они располагали лишь одним из иллирийских легионов, кроме того, большой отряд остался [MH. I_212] У Отона к югу от По. Пока длилось ожидание, все были достаточно уверены в своих силах. Валент и Цецина не могли наступать на Рим. Генералитет отонианцев был великолепным, если бы только им воспользовались. Но абсурдность поведения высшего командования все испортила. Отон, командовавший большой гвардией, позорно уклонился от сражения. И тем не менее он с мужеством отчаявшегося игрока, который играет va banque, настаивал на разрешении вопроса. Вместо заслуженных офицеров во главе войска он поставил своего брата, Сальвия Тициана, абсолютно бездарного командира. Солдаты чувствовали неумелое командование и были раздосадованы.

Между Бедриаком и Кремоной произошло сражение. Сначала все шло хорошо, отряды сражались с воодушевлением. Все повернулось иначе, когда подоспел Валент, а с ним появилось и численное преимущество. Несмотря на это отонианцы все же хотели захватить Кремону. Это была ожесточенная борьба. Рекрутский легион Отона захватил орла legio XXI Rapax. В конце концов отонианцы были разбиты. Поражением как таковым это не было, однако дело до него дошло. Отряды в лагере капитулировали. Когда Отон об этом услышал, он к отчаянию гвардии посчитал себя проигравшим. Гвардия не хотела от него отказываться, хотела вновь возобновить борьбу в союзе с иллирийцами. Не нужно было считать себя побежденным. Но Отон устал от жизни. 15 апреля в Брикселле (Брешелло) он покончил с собой после того, как сжег все свои бумаги. Так он бросил в беде своих приверженцев.[731] Смерти Отона поражаются многие, но с точки зрения историка, она была оскорблением. Если кто-то сначала выступает в качестве претендента на престол, а затем себя убивает, то он в любом случае настоящий трус. Он предал не только гвардию, но и всю Италию.

[MH. I_213] Теперь Италия сделала выводы из победы. Казалось, это было известно с самого начала и это объясняет верность отонианцев. Иллирийцев отослали назад в гарнизоны. Верный XIV легион послали не в Иллирию, а в Британию, на свои старые гарнизонные квартиры. Этот легион с его вспомогательными отрядами представляет важность для историка. К нему относилось восемь вспомогательных когорт батавов, которые были тесно связаны с солдатами простого происхождения. Батавы были очень хорошими солдатами. Они были освобождены от налога, но за это учитывались при конскрипции. Они образовывали ядро британского войска, победа Пауллина была достигнута в основном благодаря им (см. выше). Нерон приказал им прийти в Италию, чтобы использовать их против Востока. При свержении Нерона легионы были за него, батавы — против, и обе стороны сильно враждовали. XIV легион был послан в Иллирию, вспомогательные отряды — в Германию,[732] у Бедриака эти две силы сражались друг против друга. Теперь же, несмотря на обоюдную злость, была предпринята попытка восстановить прежние отношения между противниками. По пути в Британию, в Турине, дело опять дошло до битвы, это станет важным для более позднего времени. Вителлий без проблем получил признание. 19 апреля 69 г. его признал сенат.

Уже сам его титул удивителен: он назвал себя Imperator, но отклонил Caesar. Auqustus он принял лишь позднее.[733] Зато он носил титул Germanicus. Этим он выражал то, что германское войско одержало победу над Италией.[734] Очевидно, что связь с прошлым оборвалась, соответственно изменилась и политика. В этом отношении тоже был сделан шаг в сторону изменения к лучшему. Вителлий не был злым человеком; если он мог, то щадил. Он ратовал и настаивал на возврате власти придворных. Должности секретаря и казначея императора в первый раз были замещены всадниками (equites).[735] Это было явным влиянием военного правления, этими equites были именно офицеры. Император также выступил против всадников, которые оставили театр военных действий. Посредством распоряжений полицейского характера он многое пытался улучшить, ограничить беспорядочные суеверия и т. д. Теперь царила [MH. I_214] власть военных, просуществовавшая не дольше, чем власть придворных. Вителлий, правда, во всем этом виноват не был. Как распутный чревоугодник он прилагал усилия только в отношении обеденного стола.[736] И о своей безопасности он заботился. Корнелий Долабелла, который был виноват только в том, что состоял в родстве с Гальбой,[737] был казнен.[738] Своего собственного сына шести лет он тут же приказал сделать Августом.[739]

Важными были военные преобразования. Прежде всего последовала расправа над солдатами, главным образом над центурионами. С Сальвием Тицианом, братом Отона, ничего не случилось, ничего не произошло и с офицерами высших рангов. Многие из центурионов были убиты, собственно, без причины, ибо повиновение никак не могло быть вменено им в вину. Но речь шла о соперничестве во власти; рейнские солдаты сражались против дунайских, и следовательно с ними расправились. Это, конечно, ужасно разозлило иллирийцев. Италия как завоеванная страна систематически разорялась, особенно когда прибыл Вителлий с новыми отрядами. Кремона и другие города Северной и Южной Италии оставили солдатам на разграбление, поскольку врагов у правительства больше не было.[740] Восточное войско в Сирии тоже присягнуло Вителлию.

Последовало вступление Вителлия в Рим.[741] Он рассчитывал повергнуть горожан в ужас. С трудом удалось удержать императора от того, чтобы он не надевал униформу. Правда, это с удовольствием сделали отряды. Собственной жертвой стала гвардия, поскольку ее императором был Отон. Они тоже должны были поплатиться за институции. Весь корпус был расформирован; все солдаты, также и из cohortes urbanae, были распущены.[742] Новый гарнизон был составлен из легионов: 20 когорт, а именно 16 cohortes praetorie и 4 cohortes urbanae, каждая по 1000 человек. Нельзя определить, в какой степени это было новшеством. [MH. I_215] Раньше было только 12 когорт преторианцев. Число cohortes urbanae не определено. Вместе все это составляло примерно 20 000 человек, и вполне вероятно, что число их увеличилось незначительно. Новым был отбор. До сих пор гвардия и линейные войска строго разделялись, даже по национальности. Никто не переходил из линейных войск в гвардию. Последняя состояла исключительно из италийцев, легионы вплоть до центурионов состояли преимущественно из провинциалов. Рейнские легионы состояли из выходцев из Южной Италии. И те, кто был родом из Италии, из-за долгой службы превращались в провинциалов. Из-за этого линейные войска и гвардия были полностью противопоставлены друг другу по национальному принципу. Идея подобного противопоставления была естественной и обоснованной. Мы относимся к правлению Вителлия неблагосклонно, но мы не должны забывать, что все это было плодами августовской системы. То, что было посеяно Августом, теперь пожиналось. Как бы эфемерны ни были эти учреждения Вителлия, каждый раз, когда победу одерживало военное правление, гвардия обновлялась, и Севером, и Константином, потому что ни разу дело не обходилось без гвардии. Здесь должны были сотрудничать более искусные люди, нежели такие, каким был Вителлий.

Затем, что удивительно, последовало полное расформирование победившего войска. Те, кто отдал подобное распоряжение, видимо, полагали, что смогут создать в полном мире армейскую организацию. Уже отзыв 20 000 человек (см. выше) пошатнул союз легионов. Многие, кто не был в гвардии, требовали отставки, и им нельзя было отказать. Очевидно, на военные конфликты в ближайшее время не рассчитывали.

Правящий дом Цезарей погиб, [MH. I_216] и стал вопрос, должна ли погибнуть империя Цезарей. Обсуждалось совместное правление с сенатом: не его старые права, они ценности не представляли; но, вероятно, обычай, по которому высшие должности офицеров и чиновников занимались в соответствии с конституцией сенаторами, т.е. италийским дворянством. Мы уже отметили протаскивание наверх всадников. Вителлий приложил к своему титулу и титул несменяемый консул (consul perpetuus),[743] естественно, не из уважения к должности, а скорее из желания не иметь рядом с собой коллеги, как это потом произошло в III веке.[744] Звание консула давало право на наивысшие посты. Следовательно, если император является consul perpetuus, то институт консулов обречен на постепенное отмирание, как это действительно случилось впоследствии при Диоклетиане.[745]

Возвышение Вителлия привело к соперничеству полков. Легионы Востока ревновали не к личности Вителлия, а к тому, что 7 рейнских легионов должны были наслаждаться плодами победы. Велись разговоры о том, что германские легионы (см. выше) хотели вступить во владение роскошными гарнизонами восточных легионов. Это была лагерная болтовня, характеризующая, однако, настроения. Иллирийцы попытались на место Отона провозгласить Вергиния Руфа, только благодаря тайному побегу он этого избежал.[746] Иллирийцы потерпели поражение, XIII легион обязали выполнять унизительную работу, он должен был заниматься постройкой амфитеатра.[747]

По-другому было на Востоке. Войска были сконцентрированы для ведения Иудейской войны, командование^748 было поручено Флавию Веспасиану.[749] Рядом с ним в Сирии стояли войска Лициния Муциана, в Египте — Тиберия Юлия Александра. На своем совещании они приняли решение свергнуть Вителлия. Никогда ни один переворот не проходил более спокойно. Нельзя сказать, что офицерами руководило честолюбие, они хотели сохранить порядки Августа, это был отпор вторгнувшемуся врагу. Нужен был руководитель, Август, и потому сначала все решила [MH. I_217] военная иерархия. Офицерский совет избрал Августом Лициния Муциана.[750] Но он отказался от короны и посоветовал Веспасиана. Причины этого отчасти скрыты от нашего взора, отчасти они были индивидуальны. Правда, Веспасиан был сыном сенатора, но из рода муниципалов, из земли сабинов (Sabina), из рода не особенно прославленного.[751] Его брат Флавий Сабин, который на протяжении многих лет управлял Мезией, теперь был praefectus urbi,[752] влиятельным, рассудительным человеком. При Нероне Веспасиан хорошо сражался в Британии и Иудее. Особенно в его пользу говорило отношение его к иллирийской армии.

Legio III Gallica раньше сражался под началом Веспасиана и теперь стоял на Дунае. В нем уважали и любили Веспасиана,[753] что в настоящий момент было очень важно. Не повторили ошибку рейнской армии, которая не принимала во внимание другие войска, и была заключена договоренность.

Кроме того, у Веспасиана было два сына; один из них, Тит, руководил одним легионом и был очень любим солдатами. У Муциана детей не было.[754]Это был очень серьезный момент, так как тут же вместе с Августом можно было избрать наследника. Таким образом, после отказа Муциана к рассмотрению была принята только фигура Веспасиана, поскольку наместники в Египте были equites. 1 июля 69 г. Веспасиан, что характерно для Александрии, был провозглашен египетским войском императором.[755] Явно существовала предварительная договоренность. Примечательно то, что на это решились спустя три месяца после возвращения на родину Вителлия. Так что дело было не в личности, а в политике Вителлия, которую не хотели терпеть.

Сначала Веспасиан был императором Востока. Иудейские и сирийские войска присоединились к провозглашению. И здесь примечательно то, с каким патриотизмом все шли вперед. С границы с Иудеей нельзя было отзывать не то что отряды, даже военачальников. Таким образом, для наступления было определено лишь несколько команд: VI легион и 13 000 в составе вспомогательных отрядов выступили в поход,[756] т. е. всего около 20 000 человек. [MH. I_218] Кажется странным, что был предпринят подобный шаг, ведь одно только рейнское войско состояло из 7 легионов. Возможно, что сначала экспедиция была нацелена не против Италии, а против Дуная с расчетом на то, что легионы перейдут на их сторону. Веспасиан вообще держался в стороне от военных действий. Он сам отправился в Египет,[757] где в любом случае был полностью признан. Для того чтобы задержать суда с зерном, ему вовсе не нужно было туда направляться. Будущего императора хотели держать в стороне от необходимых осложнений, на совместном выступлении военачальников вместо него выступил Муциан, который взял на себя неприятную сторону (odium) всего дела. Все в целом почти и не было революцией; все напоминает войну с внешним врагом. XIV британский легион был послан с заданием и не безуспешно, на Рейне тоже делались попытки связаться через Юлия Цивилиса с батавами.

Малая Азия, Греция подчинились Веспасиану, точно так же все иллирийцы по первому зову перешли на его сторону. В Италии дала себя знать дезорганизация отрядов. Все повторилось, как во времена Отона. Без сомнения, было бы возможным выступить против восстания на Дунае. Однако Италия не была защищена, сторожевое охранение Муциана перешло альпийские перевалы. Только на По враг был встречен значительной силой. Муциан был еще далеко позади, только его головной отряд под началом Антония Прима достиг Италии.[758] Он много привнес в историю, был доблестным солдатом, но со скверным прошлым. Своего положения он достиг бесчествым путем (per nefas).[759] Прим натолкнулся на 8 легионов вителлианцев. Гвардии с ними не было, но то были доблестные солдаты, правда, смешанные с новичками. При мало-мальски умелом руководстве по меньшей мере здесь война должна была прекратиться, если бы не закралось предательство.

[MH. I_219] Муциан запретил дальнейшее наступление. Ему и Веспасиану не хотелось так быстро завершить войну. Подчиненные ему командиры не должны были вести войска дальше Аквилеи. Это было хорошей мыслью. Вителлий уже призвал к себе всех, кого только мог, флавианцы же в любое время могли получить подкрепление из Сирии и собирались ждать до следующего года. У Вителлия кроме гвардии было 8 легионов,[760] это было большим преимуществом. Однако собственные их начальники не могли ничего предложить. Антоний Прим был душой похода. Совершив нечто вроде военного переворота, он вынудил собственных начальников легионов, бывших уже в летах и нелюбимых легатов Паннонии и Мезии, передать ему главное командование. На их место пришел обожаемый всеми Прим. В своем рискованном наступлении он рассчитывал на измену в стане противника. И это было правильно. Офицеры Вителлия не остались верны. Тут действовали мотивы, подобные тем, что привели к избранию Веспасиана. Луцилий Брасс, командир флота в Равенне, сначала предал Вителлия, а затем перешел под начальство Веспасиана.[761] Это исходило от префекта, но, предположительно, национальный элемент тоже сыграл свою роль. Во флоте служили иллирийцы и греки, которые ничего не желали знать о германском войске (exercitus Germanicus). Это было началом конца. Тем самым флот угрожал неприятелю с тыла.

Вскоре пришла и другая удача. Командование восемью легионами принадлежало Цецине и Валенту. Последнего на месте не было, и Цецина по неизвестным причинам, возможно из-за соперничества с Валентом, теперь тоже оставил Вителлия.[762] Говорят, что еще в Риме он вел переговоры с Флавием Сабином, братом Веспасиана, который спокойно оставался на своей должности.[763] Это характерно для добродушия Вителлия. В итоге, Цецина перешел на сторону противника, обратился с торжественной речью к офицерам,[764] и изображения Вителлия были сорваны с полевых знаков.[765]Однако солдатам это не понравилось, они крепко держались за Вителлия, Цецину его же собственные люди заключили под стражу. Его место занял Фабий Фабулл.[766] Итак, должно было произойти сражение, обеими сторонами командовали избранные солдатами офицеры. Это отражалось на стратегических операциях. Валент все еще не появлялся. У Мантуи стояли 6 легионов Вителлия, 2 легиона были в Кремоне. Сейчас войско уклонилось от сражения, чтобы произвести реорганизацию, и вернулось через По назад. Антоний Прим захватил оставленное им расположение и двинулся в наступление на Кремону. Здесь 24 октября 69 г. произошло сражение, а также — у Бедриака на Постумиевой дороге (Via Postumia). То была тяжелая битва, обе армии сражались с воодушевлением. Победу с численным перевесом одержали флавианцы. Пять их легионов отбросили два легиона Вителлия назад к Кремоне.[767] Однако между тем из Мантуи в Кремону подоспели вителлианцы, совершив бросок в 30 мигль (6 миль). [MH. I_220] И тогда, несмотря на совершенный марш бросок и усталость последнего было дано еще одно сражение в лунную ночь. На рассвете победа была на стороне флавианцев. У них лучше было руководство, войско Вителлия было все-таки слишком дезорганизовано. Вителлианцы отступили в свой военный лагерь, который невероятным образом тут же был взят штурмом, а затем, наконец, и сама Кремона. Город был разорен и сожжен.[768]

Победа была совершенным беспрецедентным событием полномасштабного военного сражения. Она положила конец делу Вителлия в военном и политическом смысле. Цецина был освобожден из своих оков и отослан к Антонию Приму.[769] Побежденная, но все еще многочисленная армия капитулировала: позади них была р. По и она мешала отступлению. Последующая борьба была лишь актом отчаяния. Сначала уделили внимание гвардии, которая стояла у Нарни (Нарния, в Умбрии). Это были 14 когорт, разумеется, ничтожно малое число, — вместе с солдатами флотилии всего 20— 23 000 человек. Они капитулировали перед Антонием Примом.[770] Подобное уже было в Южной Италии. Там с отрядами находился брат Вителлия, мизенский флот у Террацины тоже капитулировал.[771] Император узнал, что все потеряно. Он был готов сложить свои полномочия, требовал лишь сохранить ему жизнь, так же как он простил родственника своего противника. На центральной площади Вителлий отказался от своей должности и передал власть Цецилию Симплексу, консулу.[772] Вполне понятно, что Флавий Сабин на это согласился.

Но и тут не приняли во внимание мнение солдат. Преторианцы в городе, 3000 человек, вынудили императора сыграть свою роль до конца и вернуться в императорский дворец. Так возникли уличные сражения. Преторианцы были злы на Флавия Сабина, который скрылся на Капитолии. Вителлий с удовольствием бы защитил его, но не мог этого сделать. Сабин и Домициан, второй сын Веспасиана, были окружены на Капитолии. Они пытались укрыться в храме, но все же были схвачены, а Капитолий был сожжен дотла,[773] возможно, что осажденные сами его подожгли; Сабин был убит на Форуме.[774] Пожар на Капитолии произвел должное впечатление, особенно в Галлии.[775] Возможно, Прим мог бы это скрыть; возможно, он полагал, что Рим сам падет к его ногам. Теперь он двинулся в наступление; было несколько битв, последовала уличная борьба, успех которой был, правда, весьма сомнителен. Вителлий молил о пощаде, 20 декабря 69 г. он был казнен, ибо кровь Сабина призывала к мести.[776] С этим было установлено правление Веспасиана.

Теперь еще остается рассмотреть печальную участь рейнских легионов, а также Иудейскую войну. Всем германским отрядам в Италии был положен конец, однако оставался еще один очень сильный корпус на своей постоянной стоянке, а именно — батавы. Всей Германией все еще командовал старый подагрик Гордеоний Флакк. Вителлий его не отозвал, даже не занял его собственное место; он был абсолютно безопасен. Теперь отряды получили приказ направиться в Италию. Сначала Флакк оставался верен.

[AW. 164 = ][MH. I_221][777] С галльским мятежем Виндекса странным образом связан мятеж германцев в Галлии под предводительством Цивилиса.[778] Раньше, т.е. при Виндексе, германизированные галлы не участвовали в восстании; теперь же было наоборот, его подняли германизированные галлы, секваны, неметы, треверы, лингоны и батавы.

Клавдия Цивилиса, очень мужественного, национально настроенного солдата, вполне [MH. I_222] можно сравнить с Арминием. Батавы были настоящими германцами.[779] Веледа,[780] предсказательница в самой Германии, была связана с Цивилисом. Римляне уважали особое положение батавов среди провинциалов. Батавы, будучи возвышены, в основном служили в императорской личной охране.

Осенью 69 г. Цивилис согласился с планами флавианцев, на своем острове на Рейне он признал Веспасиана. Наместник в Галлии, Гордеоний Флакк, напротив, занял в отношении восстания Веспасиана двойственную позицию. Несмотря на это вителлианцы помощи из Галлии не получили. Канненефаты, небольшое племя, сначала схватились за оружие. Цивилис хотел, чтобы против них направили его. Когда ему в этом отказали, он открыто порвал все связи с Римом. Когорта тунгров и рейнский флот перешли на сторону своих соплеменников. Тунгры были уже галльской народностью. От правобережных рейнских германцев поступало большое пополнение. Гордеоний послал теперь отряды из «Старого Лагеря» (Castra Vetera) против острова, но галльские вспомогательные войска перешли на сторону противника, и легионы должны были возвратиться назад в Ксантен. Тогда Цивилис осадил Vetera, и он получил от батавов в подкрепление XIV легион. Посланцы Цивилиса призвали их — а их в составе было 8000 человек привыкших к сражениям отрядов — отказаться от похода в Италию и объединиться с Цивилисом. Они действительно от Майнца повернули назад, после того как предъявили Флакку неслыханные требования. Флакк приказал своему легату в Бонне остановить врага при помощи одного своего [MH. I_223] легиона. У него ничего не вышло, поскольку сам Флакк на помощь не подоспел. Римлянам в Vetera главным образом недоставало провианта, даже если бы они отразили от города атаки.

В ответ на сообщение о победе флавианцев на По Флакк признал Веспасиана, хотя exercitus Germanicus сделал это весьма неохотно. Несмотря на это Цивилис продолжал борьбу, хоть теперь у него и не было предлога, поскольку раньше он поднял флаг восстания будто бы в защиту Веспасиана. V и XV легионы были осаждены в Vetera, вместе с ним еще 4 других легиона. Легат в Майнце, Диллий Вокула, взял теперь командование на себя, после многих боев с переменным успехом он наконец снял осаду с Vetera и оттеснил Цивилиса на его остров. Освобожденные V и XV легионы, гордые своим успехом, сорвали значки с изображениями Веспасиана в Майнце и хотели оставаться верными Вителлию. Большая часть войска была перетянута на сторону повстанцев, Гордеоний Флакк был убит как предатель Вителлия. Однако дело Вителлия казалось откровенно проигранным, тут же пришло известие о его последнем поражении. Вследствие этого оба повстанческих легиона оказались изолированы, преданные Веспасиану — под командованием Диллия Вокулы отправились в Майнц.

Теперь вспыхнуло восстание галлов, после пожара в Капитолии они были твердо уверены в падении римского господства. Юлий Классик, [MH. I_224] Юлий Тутор и Юлий Сабин, бывший потомком диктатора Цезаря, покинули Рим, чтобы основать самостоятельное римско-кельтское государство на федеративной основе. Между тем Цивилис снова отважился пойти против слабо укрепленного Vetera. Вокула пытался снять осаду с Vetera; однако галльские вспомогательные войска покинули его, а римские легионы, что было неслыханно, присягнули на верность imperium Galliarum. IV и XXII легионы сначала присягнули Римской империи. Теперь капитулировал и Vetera у и гарнизон тоже должен был присягнуть на верность imperium Galliarum — иначе бы их уничтожили.[781] I и XVI легионы присягнули на верность, Майнц пал.[782] Виндонисса (совр. Виндина) была единственным местом на Рейне, где римляне еще удерживали свои позиции.[783]

Галлы и германцы нанесли поражение римлянам, в лучшие времена императорского правления такового не случалось. В основном причина катастрофического положения в отчаянии германско-вителлианского войска. Западные и южные галльские государства отказались вместе строить imperium Galliarum. Произошла та бесполезная встреча в земле ремиев.[784] Вечные разногласия галлов препятствовали осуществлению замысла создания imperium Galliarum. В западной и средней Галлии к этому делу относились более холодно. Однако после того как владычество Веспасиана было упрочено, появились из Виндониссы XXI легион, из Италии — II, из Британии — достославный XIV, из Испании — два следующие.[785] Из Норика и Ретии пришли многочисленные вспомогательные войска. Во главе стояли [MH. I_225] Анний Галл, а также безрассудный, но все-таки отличившийся Петилий Цериал; он, собственно, был главнокомандующим всего VII легиона.

Сразу стало ясно, что галлы не могут полагаться на перешедшие к ним отряды. Они вернулись к римлянам и присягнули в верности. Кёльнцы тоже уничтожили свой германский гарнизон и присоединились к римлянам. Цериал непредусмотрительно не дождался отрядов, которые еще не подтянулись. Лишь с трудом и ценой больших потерь он отразил нападение Цивилиса у Трира. Город он не отдал на разграбление солдатам, как они того требовали.[786] У Castra Vetera войска Цивилиса^787 потерпели поражение от Цериала. Однако ядро восстания образовывали все-таки праворейнские германцы. Цивилис напал на Цериала и захватил по меньшей мере корабль командующего. [788] Но Цериал все дальше и дальше теснил батавов, он даже занял батавский остров, в итоге батавы находились на правом берегу Рейна. Затем он ловко установил связь с батавами и другими германцами. Когда Цивилис увидел, что ему больше ничего не удается, дело дошло до капитуляции. Батавам была оказана милость, и они снова вступили в свои прежние отношения с римлянами. Из 6 легионов перебежчиков во всяком случае 5 были разжалованы cum infamia (с позором). Пощадили только XXII легион, [MH. I_226] возможно, в честь легата Диллия Вокула, который оставался верен. О 2 легионах нам известно, что они заняли место расформированных.

Иудейская война^789 не оказала никакого особенного влияния на римскую историю. Ее историю написал руководитель восстания Иосиф,[790] который позднее перешел в стан флавианцев. [791] Во времена Августа во главе Иудеи стоял наследный наместник Ирод, именовавшийся Великим. В 6 г.н.э. его сын Архелай был смещен, а государство разбито на разные малые государства. Столица Caesarea Maritima была взята под собственное римское правление, она была под начальством наместника Сирии. В Иерусалиме стояла римская когорта. Однако право назначать верховного священнослужителя принадлежало потомкам Ирода.

Причину восстания обычно объясняют скверными наместниками. Антоний Феликс, наместник с 54 по 60 год, был скверным малым. Гессий Флор, наместник с 64 г., кажется, был немногим лучше. Но были еще и другие причины. Polykoiranie (многовластие) было хуже, чем если бы страна была провинцией, и гнет налогов был больше, чем если бы она была непосредственно зависимой. Но и двоевластие прокураторов и проконсулов было не лучше. Прокуратор Иудеи, видимо, подчинялся проконсулу. Но самое главное — это различие состояло в происхождении иудеев. В императорские времена такие безнадежные возмущения были крайне редки. [MH. I_227] Национальные чувства иудеев были проникнуты их религией настолько полно, как ни в какой другой стране. Когда от верховного священнослужителя потребовали, чтобы он уступил императору, и он это сделал, через всю страну прокатилась волна возмущения, замышлялась революция.

Царь Агриппа хорошо осознавал всю бессмысленность сопротивления. Анания, верховный священнослужитель, был главой сторонников умеренных действий. Они осознавали бесполезность сопротивления. Но все внеполитические слои Иудеи — писатели, женщины и молодые люди — были на стороне восстания. Вне Иудеи находились очень большие иудейские общины, которые поддерживали страну значительными денежными средствами и духовной силой. Сюда примешивалось нецивилизованное состояние страны. Иерусалим был духовной столицей, другой, административной столицей, была Цезарея, основанная Иродом. В этих городах царила высокая культура. Но народ в стране был необразован и легко подпадал под влияние фанатиков. В Иерусалиме была только одна когорта в 1000 человек и это при очень многочисленном городском населении. Из-за гнета налогов образовались так называемые «банды разбойников». Они назывались sicarii, вероломные убийцы, как сейчас в Ирландии. Верили, что эти sicarii были подосланы римлянами для того, чтобы устранить национального вождя.

Повод для восстания сам по себе был незначительным. В Цезарее проживало преимущественно греческое население. Один греческий торговец преградил иудеям путь в синагогу.[792] Многие греки были убиты. Вмешалось правительство. В Иерусалиме было нанесено оскорбление римским солдатам. Смиренная процессия иудеев предстала перед наместником, но римские солдаты лишь поглумились над ними, и многие иудеи были убиты. Это произошло 16 мая 66 г.[793] Прибыл царь Агриппа, и город подчинился. Однако вскоре вспыхнуло новое восстание. Повстанцы завладели городом, римские отряды должны были покинуть город. Долговые обязательства были сожжены, солдаты отступивших отрядов — казнены. Теперь восстание зелотов обернулось против умеренных. [MH. I_228] Анания был убит. Ответом было преследование иудеев в диаспоре, в Цезарее, говорят, погибло 20 000 иудеев. Цестий Галл, наместник Сирии, вступил в город с 20—30 000 человек. Сначала ему сопутствовала удача. Когда Галл стоял перед Иерусалимом, он вдруг отступил, подкупленный иудейским золотом. На обратном пути он понес большие потери.[794]

В 67 г. Тит Флавий Веспасиан стал наместником Сирии.[795] Его военное прошлое в Британии было не особенно блистательным, но все-таки внушающим уважение; он был невысокого происхождения. В введении Веспасиана было три легиона, со вспомогательными отрядами около 40 000 человек. Веспасиан продвигался очень медленно и уверенно. Теперь весь народ объединился для войны за независимость. Иудеи, галилеяне и сикарии сплоченно противостояли римлянам. Веспасиан покорил некоторые города, в Иотапате был пленён Иосиф.[796] В 67 г. Веспасиан осадил Галилею, в 68 г. — Иерихон, чтобы потом пойти против Иерусалима. Тут произошло низвержение Нерона. И теперь на этом театре военных действий последовал полуторогодичный перерыв.

Нападения от иудеев можно было не ожидать. Их предоставляли самим себе, только нужно было утвердить за собой завоеванные позиции. Когда в дальнейшем борьба была возобновлена, войско было увеличено вдвое. Весной 70 г. сын Веспасиана, Тит, пошел в наступление на Иерусалим.[797]Между тем на иудеев наседали с двух сторон. Аристократы жестоко преследовались зелотами под предводительством Елеазара бен Симона и Иоанна из Гискалы что в Галилее. Зелоты владели Иерусалимским храмом и его пристройками. Умеренные [MH. I_229] вызвали идумейских убийц под предводительством Симона бар Гиор. Элеазар позднее был убит. Иоанн из Гискалы и Симон бар Гиор [сын Гиоры] руководили обороной. В их распоряжении было 24 000 человек,[798] в то время как население составляло, вероятно, 600 000 человек. Иудеи даже не использовали предоставленный им срок, чтобы запастись провиантом или освободить Иерусалим от лишнего населения. Тем не менее город защищался очень яростно. Осада была устрашающей. Армия осаждавших насчитывала 6 легионов со вспомогательными войсками 60 000 человек. Пригороды были взяты в относительно краткие сроки, однако во время вылазки было сожжено все осадное оснащение римлян. После этого Тит перешел от осады к блокаде. Время от времени он приказывал казнить 6000 человек из перебежчиков.[799] В городе начался массовый голод. Крепость Антония пала перед римлянами. В конце концов, во время штурма загорелся храм. Спорный вопрос, приказал ли Тит поджечь его,[800] но вопрос этот большого значения не имеет. В любом случае было решено уничтожить основу иудейской веры, иудейскую религиозную сущность, даже если Тит и хотел пощадить храм из-за его архитектурной ценности. В сентябре 70 г. после пятимесячной осады римляне стали хозяевами города, но понесли достаточно большие потери.

Эту войну, собственно, нельзя рассматривать как большую военную удачу, даже если в Риме и был отпразднован триумф.[801] Царь Агриппа остался на своем месте [MH. I_230], поскольку он оставался верен римлянам. Но страна из прокураторской была превращена в преторскую провинцию. Один легион был расквартирован в Иудее, это был X легион. В соответствии с республиканской практикой была уничтожена иерусалимская община, но римская колония не сумела заполнить эту нишу. Полного уничтожения иудейской национальности, к которому так стремились, не произошло. Ежегодные храмовые сборы с этих пор выплачивались Риму в качестве fiscus Judaicus.[802]

Общие настроения отражаются в написанном во время войны в 69 г. Апокалипсисе Иоанна.[803] Там имеется в виду осада Иерусалима, семь цезарей относятся к тому времени. Число 666, видимо, означает Нерона. Текст опирается на легенду о том, что Нерон якобы не умер.[804] Шестой император это Веспасиан; Гальба, Отон и Вителлий в расчет не принимаются. Однако завоевание Иерусалима в Апокалипсисе является уже фактом. Под 200 миллионами всадников подразумеваются парфянские всадники, которые спешат уничтожить Запад. Для историков эта книга является выражением протеста Востока против разрушения Иерусалима, вопль мести иудеев против разрушителей. Таким образом, она написана после разрушения [MH. I_231]. Одновременно из Апокалипсиса нами усматривается позиция иудеев по отношению к христианам. Главное — это иудеи — христиане, только затем следуют прозелиты. Тогда христианство было еще иудейской сектой. Иудеи предстают как подлинно правоверные христиане, прозелиты стоят, скорее, на заднем плане.

Другая партия христиан была партией Павла. Ее нельзя назвать иудейской сектой. Древнее иудейство не знало мести, потому что оно в ней не нуждалось.[805] Иудейское государство было прямодушно в своем своеобразии, его защищал бог гнева, который заботился о законах и обособленности. Но теперь последовали иноземные господства, одно сменяло другое, так возникла мессианская идея. В то время как саддукеи придерживались древности, фарисеи преуспели в развитии идеи Спасителя.[806] Книга Даниила, известная фальсификация,[807] является лучшим памятником идеи Спасителя.

Небесный владыка пошлет Мессию, который освободит народ от иноземного господства, низвергнет римлян так же, как он покарал фараона. Поэтому фарисеи твердо придерживались внешних церемоний; потому что только так можно было надеяться на Мессию. Такой Мессия [MH. I_232] — это Христос, первоначально он принадлежит иудейству. Но лишь его второе пришествие должно принести спасение и новый мир. В общем и целом ничего нового здесь нет. Новой, однако, является внутренняя гуманизация идеи. Бог гнева становится богом любви. Одновременно тут содержится обобщение. Строгое следование ритуалу отсутствует, ритуал означал религиозное полицейское государство.

Дальнейший прогресс связан с апостолом Павлом. Он более глубоко и совершенно привел к завершению основные положения учения Христа. В то время как Христос и его ученики были иудеями, Павел, несмотря на то что сам был иудеем, принадлежал диаспоре; рожденный в Тарсе,[808] получивший греческое образование, он обладал совсем другим кругозором. Однако и он ожидал возвращения Мессии Христа, к этому он хотел подготовить современников. Все движение является мессианским. Однако самым сильным и значительным в нем является то, что были упразднены господство ритуала и национальное ограничение. Здесь находится противоречие между иудео-христианам и и последователями апостола Павла. Избранный народ не мог уже дать ничего свыше того, самое большее — избранных людей. Это — изменение во всем восприятии нового течения. В Апокалипсисе господствует восточная картинная роскошь, в Первом письме к Коринфянам — западная логика.

Иудаизм и христианство были в оппозиции к римскому государству. Однако в иудаизме крылась неизменная революция. В христианстве тоже был протест, но протест того рода, что земной мир считался потерянным. Надеялись на небесное царство, набожные люди ожидали рая на земле. Ко всему земному относились с безразличием, отсюда отказ от богатства, забота о бедных и убогих. В то время как приверженцы иудаизма противились власти и отказывались платить налоги, Павел учил, что кесарю — кесарево.[809] Ибо вся власть дается Богом.[810] Это привело к радикальному разрыву между иудеями и христианами. Все крепче держались за ритуал иудеи, все больше отказывались от прошлого последователи Павла. Иудео-христиане постепенно появились в обеих партиях. Павел не дожил до разрушения Иерусалима, возможно, он умер при [MH. I_233] Нероне. После отречения от иудаизма, христиане придерживавшиеся идей гуманизма, все больше проповедовали среди язычников. Так, Павел сам ходил всюду и вербовал новых приверженцев. Учение Павла сохранилось, на это плодотворно повлияло разрушение Иерусалима. Поскольку иудаизм теперь не мог развиваться дальше, он ограничился лишь поддержанием своих традиций. Агрессия римлян обратилась против христиан.

После времен правления Клавдия и Нерона осталось не такое уж незначительное литературное наследие. Однако в сравнении с временами Августа здесь, несомненно, произошел ужасающий спад, как и во всех других областях. Об историографии речи вообще не ведется. Со специальной литературой дело, возможно, обстояло немного лучше. Строгая филология началась с сирийца Марка Валерия Проба, который под александрийским влиянием сначала ввел четкую текстологию. В поэтах недостатка не ощущается, но, за одним-единственным исключением, нет ни одного правдоподобного произведения. Трагедия представлена Сенекой. Сам Нерон ее любил; но в трагедиях отсутствовал любой новый момент, они представляли собой древнегреческий материал в очень искусных стихах, но бесчувственных. Несколько выше стоит только «Октавия», которая, впрочем, написана вовсе не Сенекой, она возникла только после смерти Нерона; но и она лишь драма для чтения. О комедии речи не идет, смех был чужд современникам Нерона. Занимались торжественными жанрами поэзии, трагедией и эпосом, кроме того — романом и сатирой. Для Сенеки примечательно то, что его грецизм во многом соприкасается с христианством. Поэтому он оказал влияние на первую христианскую теологию.[811]

Собственная сигнатура этой эпохи — докучливость. [MH. I_234] Пальма первенства здесь принадлежит Лукану. Он писал тенденциозно и преследовал практические цели. «Кара диктатора Цезаря» — так называлось бы произведение, если бы оно было завершено. Разумеется, оно проникнуто раболепной угодливостью. « Он не поэт, а историк», — уже древние говорили о Лукане.[812] Первое верно. Он ужасно докучлив.

Сатирик Персий — юноша, у которого, определенно, еще молоко на губах не обсохло! Он еще не до конца переварил учение стоиков. Его неспособность скрывалась за тяжеловесностью и непонятностью его произведений. Он не имел отношения к практической жизни и был новичком в учении стоиков. По этому поэту хорошо видно, как приближается к своему концу древнеримский мир.

Тит Петроний, прозванный Арбитром, был кем-то вроде маршала увеселительных мероприятий при императорском дворе. Он носил титул arbiter elegantiarum,[813] потому что к нему обращались за тем, чтобы узнать, что является изящным. У него был характер Алкивиада. Своими большими талантами он никак не пользовался. Он самый одаренный из всех римских поэтов. Сохранились, к сожалению, лишь фрагменты его большого, наполовину поэтического, наполовину прозаического романа. В нем некоторые стихи вложены в уста нелепого поэта Эвмолпия. Здравый смысл [MH. I_235] почти ни у одного римлянина не выражен так сильно, как у Петрония в тех частях его произведения, где он говорит о неправильном воспитании молодых людей. Обед Тримальхиона — это комическая часть. Его можно поставить в один ряд с Сервантесом. Он касается жизни всех слоев общества; герои говорят на своем собственном языке. Вместе с тем роман является верхом безнравственности; в нем он тоже ищет себе подобных.[814]

7. ВЕСПАСИАН (69—79)

При Веспасиане произошел процесс обновления. Позднее подобные процессы обновления тоже имели место: при Диоклетиане, а также при Константине и при Юстиниане.[815] При низвержении Нерона Веспасиан находился в Египте. Лициний Муциан был его представителем, ему досталась вся грязная работа; он должен был устранить претендентов на престол: сыновей Вителлия и Пизона.[816] Это были ужасные кровавые преступления, потому что эти двое ни в чем не были виноваты. Домициану по-настоящему не доверяли, уже тогда утверждали, что он хочет устранить своего отца, Веспасиана, и своего брата, Тита.[817] Когда Веспасиан прибыл в Рим, его власть целиком признали.[818] Последовала эпоха почти полного мира. После падения Иерусалима император закрыл храм Януса.[819] Титул Imperator «был поставлен перед» именем императора, как у Августа.[820] Веспасиан вообще хотел восстановить правление Августа. Он связал свое [MH. I_236] правление с консулатом. Каждый год [821] он передавал его кому-то другому. Ни один римский аристократ, кроме консула, не мог дать году свое имя. Консульское достоинство было сохранено.

Это было правление, наполненное реформами, в первую очередь в военном отношении. Гвардия снова стала тем, чем была. Она была сформирована из италийцев по принципу добровольной вербовки. Возможно, последовало также сокращение в численном составе. Веспасиан хорошо понимал, что главное — не большая численность, а усиление столичного гарнизона. Ему внушала опасность должность гвардейского префекта. Сначала он назначал на нее своих родственников. Лициний Клемент был первым префектом гвардии, потом им стал собственный сын Веспасиана, Тит, его соправитель.[822]

Август оставил после себя 25 легионов, после завоевания Британии их стало 27. Во времена Нерона добавился один легион, Гальба прибавил к ним еще 2. Веспасиан создал 3 новых, но 5 разжаловал, так что в целом их стало 28. Возможно, лишь при Траяне легионов стало 30. Веспасиан, этот военный император, при всем при том в основном руководствовался соображениями бережливости. Он снова возродил страсть к войне.[823] Солдаты не получали от него ни денег, ни почестей, после того как провозгласили его императором. Веспасиан отличался, скорее, не нововведениями [MH. I_237] а поддержанием прежних порядков и сохранением уже существовавших институций.

Ущерб, нанесенный войнами последних лет, Веспасиан оценил в 40 000 миллионов сестерциев,[824] это было бы 10 миллионов франков, цифра, которая, конечно, очень сомнительна. В любом случае государственная казна была пуста, а государство разорено. Вероятно, государственная касса, которая постоянно страдала от дефицита средств, отвечала за финансирование государственных земель. За короткий срок, в одно десятилетие, Веспасиан опять привел в порядок финансовые дела. О деталях нам мало что известно. Рассказывают, что он продавал мочу из общественных туалетов валяльщикам, поскольку она использовалась в их промысле.[825] Его несправедливо обвиняют в бережливости (parsimonia). Веспасиан снова ввел налог в размере 1/40 части (2.5 %) (quadragesima) (возможно, Galliarum), который отменил Гальба.[826] Самым главным было то, что он строже установил норму дани с провинций. Колизей, по существу, построил Веспасиан,[827] еще немного он удержал из государственных денег. Male partis optime usus est, — говорили о нем.[828] Первое неверно, второе — правда. Знаменитый Forum Pads тоже был построен им,[829] а также восстановлен Капитолий.[830] Но и вне Рима он тоже помогал при бедственных положениях. Бедные знатные семьи, подобно Августу, он поддерживал государственными дотациями.

Теперь к управлению в общем! Правосудие находилось в полнейшем беспорядке. Веспасиан принялся за [MH. I_238] завершение старых процессов, связанных с прецендентами,[831] он ввел строгие полицейские меры в отношении многих нарушений, так например в отношении квазибраков между свободными женщинами и рабами. Обязательства, которые должны были взять на себя сыновья за своих отцов, он признал недействительными.[832] Бесчинствующих философов, астрологов (составителей гороскопов) он пытался устранить.[833] Он сначала ввел должности оплачиваемых профессоров (риторов),[834] чтобы привлечь в столицу лучшие умы.

Характерной чертой августовского правления были муниципальные свободы — компенсация за утерянную политическую свободу. Однако в особенности в маленьких греческих общинах они нарушались, поэтому здесь Август старался ограничить муниципальные свободы, как, например, в Ликии, на Родосе и Самосе. Позднее рядом с проконсулом в Ахайе мы находим императорского легата, который осуществлял верховный контроль над муниципальными свободами отдельных городов.[835] Вероятно, это восходит к Веспасиану. Скромные попытки таких ограничений мы находим и в Италии. Так при строительстве в муниципиях руководителем назначался императорский curator opens. Но в Италии все это происходило постепенно.

Коммагена, находившаяся еще под властью царей, была ликвидирована и преобразована в провинцию.[836] Военные отношения на всем Востоке улучшились, а границы империи с парфянами были защищены. Парфянский король Вологез был в хороших отношениях с Веспасианом. Он с самого начала предлагал Веспасиану 40 000 всадников против [MH. I_239] вителлианцев, однако тот это предложение, конечно, отклонил.[837] Каппадокия из прокураторской провинции была превращена в проконсульскую.[838]

Отношение Веспасиана к сенату было таким же, как и у Августа. Его правление не было конституционным в нашем понимании. Все же сенат принимал участие в управлении государством, но только тем, что Веспасиан брал сенаторов на высшие государственные должности. Его правление было очень лояльным. Таких кровавых расправ, какие были при прежних императорах, не было вообще, за единственным исключением, расправы над Гельвидием Приском, который был казнен из-за своих оппозиционных убеждений.[839] Одним из самых примечательных мест у Тацита [840] является упоминание об уменьшении роскоши пиршественных столов при Веспасиане. Древнеримская аристократия была практически уничтожена Гаем, Клавдием, Нероном. Веспасиан нашел сенат разрушенным; старые фамилии сената и всадников почти исчезли. В 74 г. император со своим сыном Титом взял на себя цензуру, в 75 г. — было отпраздновано lustrum.[*][841] Это один из самых редких цензов, которые когда-либо были, и вообще последний в Римской империи. Непредусмотрительно были изгнаны из сената некоторые люди, которые из-за пошатнувшегося имущественного положения или из-за безнравственного образа жизни не могли принадлежать к правящим ordo uterque^842 [MH. I_240]. Вместо них Веспасиан ввел в сенат муниципальное дворянство, ведь он сам происходил из такой же семьи. Семьи сенаторов с этого момента уже не блистали благодаря своим колоссальным богатствам.[843]

Придворную жизнь Веспасиана можно назвать примерной, он не был скупым, но ужасное расточительство прекратилось, а в императорской семье царил мир. Как и Нерон, Веспасиан тоже нашел себе подражателей. Если мы хотим увидеть картину различий, то нам надо обратить внимание на колумбарии, т.е. подземные усыпальницы для урн с прахом слуг. Они берут свое начало во времена Августа и есть еще во времена Нерона. Но только до сих пор осуществлялось строительство этих великолепных сооружений.

Прекращение их существования, возможно, связано с parsimonia (бережливостью), которое ввели Флавии.

В заключение о личности самого Веспасиана. Правление в Риме осуществлялось лучше всего тогда, когда во главе государства стояли люди второго разряда. Так было с Августом, так было и с Веспасианом. Его отец сначала был банкиром, затем таможенным счетчиком. Веспасиан родился в Реате в земле сабинов.[844] Его старший брат, Флавий Сабин, погиб, как известно, при низвержении Вителлия (см. выше). Изначально Веспасиан был не слишком честолюбив, но мать определила его на путь общественной жизни. В ранние годы своей жизни он не отличался особой нравственностью. [MH. I_241]. Но проявлял угодливость в отношении прежних императоров. При Нероне он впал в немилость, потому что заснул во время пения императора.[845] В Веспасиане было что-то вульгарное, но, однако, он не был необразован; бегло говорил по-гречески, сам описал Иудейскую войну.[846]Постоянство, с которым он занимался правительственными делами, было достойным восхищения. «Император должен умереть стоя»,[847] — для него это характерно. Императорская помпа была ему не по душе, он не обладал аристократической чертой Юлиев. Он был практическим, дельным человеком и сумел реорганизовать пришедшее в упадок государство.

II. От Веспасиана до Диоклетиана

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ II

от Веспасиана до Диоклетиана

Летний семестр 1883 (MH. II)

Переработанное совместно с Себастьяном Хензелем, дополненное анонимным автором (AW.184 ff.)

1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

[MH. II_1] Начало истории императорского Рима с таким же успехом можно рассматривать как завершение истории Римской республики, если это только не биографии отдельных правителей. Подобно тому как история Афин немыслима без Перикла, история Римской республики немыслима без Цезаря и Августа; без них она лишь обезглавленное туловище. История цезарей из дома Юлиев—Клавдиев — это заключение к истории правления римской аристократии; попытка заменить его демократией должна рассматриваться как неудавшаяся, одна аристократия всего-навсего сменилась другой, правда, в общем и целом значительно лучшей. Мы увидим, каким ужасным образом последние правители дома Юлиев—Клавдиев расправились со старыми, ранее правившими знатными семьями; вместе с ними, в конце концов, погибают и сами Юлии—Клавдии.

С началом правления Флавиев аристократия перестает существовать. Веспасиан сам по себе не был аристократической натурой; этого муниципала совсем не интересовала внешняя история, события, по-настоящему достойные внимания [MH. II_2], практически не встречаются до времени правления Диоклетиана и Константина. Не происходило ничего интересного, не велось никаких больших войн; отдельные цари (sic) приходят и уходят, их поднимали и низвергали по большей части солдатские мятежи. Однако в целом мир был стабильным, охранительным, до тех пор, пока основные события не были перенесены из Рима в Боспорское царство. Программа Цезаря, Августа и Тиберия, трех великих императоров-созидателей, в ходе многовековых трудов была достаточно последовательно выполнена, зачастую очень медленной поступью. А потому впредь к изображению мира нельзя подходить хронологически. Вероятно, то, о чем я повествую, точнее можно назвать «Размышления об императорском Риме». Однако собственно значительные события, такие как войны с маркоманами и время правления Септимия Севера, при таком способе изложения получатся более яркими.

Дошедшие до нас источники бедны сведениями, представляющими ценность, и, напротив, как это часто бывает, богаты биографическими данными и городскими новостями. Очень часто это только городские сплетни. Писатели, в особенности «Scriptores Historiae Augustae», являются летописцами городского плебса (plebs urbana), что касается хлеба и зрелищь (panem et circenses), удобства (commoda) плебса, об этом они могут порассказать. Но истории у Рима, этой мертвой головы (caput mortuum), во времена правления императоров не существует. Прогресс можно найти везде, в провинциях и на [MH. II_3] границах, но только не в Риме. Литература тоже процветает в Галлии, в Малой Азии, в Африке, но только не в столице. Однако не пристало мастеру бранить свое творение.

2. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА I

а) Народы и языки

Сначала мы рассмотрим национальности и соответственно им языки — латинский и греческий.[1] Язык — это существенное средство национализации. Распространение латинского языка означает романизацию. В одном ряду с романизмом стоял равноценный ему эллинизм. В определенном смысле говорили, что Римский мир (orbis Romanus) был двуязычным и в равной степени пользовался обоими языками. К этому нужно относиться не совсем всерьез (cum grano salis), при этом необходимо внести некоторые корректуры, если мы не хотим создать себе неверное представление. Равноправными оба языка не были.

Западная половина наскоро организованной Империи была частью римской, частью — в римском смысле — варварской. Не в том смысле, что здесь не было высокоразвитой культуры: пуническая цивилизация была высокоорганизованной, возможно, во многих отношениях стояла даже выше римской; но она воспринималась римлянами не как равноценная, лишь за малым исключением, — к ней относились с презрением.

На Востоке говорили преимущественно на греческом. Греческую культуру послушно признали как высокую и достойную того, чтобы к ней стремиться; однако использование обоих языков начиная с Цезаря было все-таки очень различным: латинский язык [MH. II_4] распространялся, греческий — нет. На Востоке находились крупные латинские колонии, главным образом в важных портовых городах; Коринф, Верит, Смирна и Синопа были латинизированы Цезарем. Август продолжил это начинание, хотя движущим мотивом к тому становилось в основном обеспечение ветеранов. Патры, Александрия в Троаде, Навплия и другие города стали так называемым латинским языковым островом в греческой области. Официальным языком был исключительно латинский. В частном порядке каждый мог изъясняться на том языке, который был ему удобен, в служебном порядке нужно было говорить на латыни. Так эти колонии служили делу латинизации.

Но еще и в более поздние времена предпринимались шаги на этом поприще, пусть они и не были такими же активными. В пограничной с Востоком области это в основном были Осроена^2 в Арабии, Тира и Гемеза, которые в начале третьего столетия стали римскими, латиноязычными, колониями. Умное использование этих важных отношений было очень желательным и еще назревало. Вместе с тем присутствует в высшей степени примечательное смешение латинского и греческого языков, например в Эфесе. В Антиохии многоязычные монеты существовали задолго до колонизации. Имя императора было латинским, имя наместника и все остальное — греческим. В Цезарее Каппадокийской в обороте были такие монеты. [MH. II_5] В Египте ничего подобного не было. Равно как в Египте, лишь в известной мере состоявшем в личной унии с Римской империей, так и в Александрии латынь полностью исключалась из употребления. Здесь право на существование имел только греческий язык. Египет был собственной резиденцией, мощным оплотом чистого эллинизма. В этом же направлении распространения латыни действует целый ряд других моментов, которые будут здесь рассмотрены.

Римские гражданские права часто предоставлялись отдельным грекам, особенно уважаемым муниципалам. Это было прежде всего персональной уступкой, однако, вовсе не необоснованной. Это больше, чем просто анекдот о своенравном императоре, рассказанный когда-то о Клавдии,[3] как он лишил одного уважаемого ликийца римского гражданства, уже предоставленного ему, из-за того, что тот затеял процесс в Риме, но не был силен в латыни. Благородство обязывает (noblesse oblige) — нельзя быть просто римским гражданином; нужно также уметь изъясняться на языке римского гражданина. Таким образом, такое предоставление гражданских прав достойным людям было подготовкой к национализации.

Для романизации также важно было римское войско. Легионы, само собой разумеется, состояли только из римских граждан. Но и во вспомогательных войсках командование и дух в целом были римскими и латинскими, а солдаты вспомогательных войск по окончании 25-летнего срока службы [MH. II_6] являлись распространителями римского духа и латинского языка. При рекрутском наборе поэтому большим спросом пользовались западные, а не восточные народы, во вспомогательных войсках было намного больше испанцев и галлов, чем сирийцев и прочих, и в местах расквартирования они образовывали латинский языковой остров, как например на Евфрате. Почти не сохранилось надгробных надписей римским солдатам, которые были бы сделаны только на греческом языке; с этим покончено, в основном они двуязычны и латынь предшествует греческому.

Правительство уже во времена Республики общалось с греками в основном на греческом, в то же время оно требовало, чтобы те говорили и писали на латыни, если хотели подать прошение или возбудить дело. Приказы всегда оглашались на греческом, приговоры выносились на греческом. Еще в IV в. императоры на Востоке правили суд на греческом языке. Канцелярия императора была двуязычной, было два отделения: латинское и греческое (ab epistulis Latinis и Graecis).[4] Однако последнее имело определенные границы действия. Общие правовые распоряжения составлялись на латыни.

Еще при Феодосии II в V в. в Египте был смещен министр Кир^5 за то, что издал общее правительственное распоряжение на греческом языке. Это событие, по меньшей мере, повлияло на его отставку. Таким образом, в курсе обучения должностных лиц латынь была обязательна; ни один грек, в совершенстве не владевший латинским языком, не мог стать должностным лицом, даже [MH. II_7] когда резиденция правительства уже находилась в Константинополе. В отношении должностных лиц, как и в войске, над всеми прочими довлел Запад; Аппиан и Кассий Дион как должностные лица должны были изучить латынь. В Берите с III в. существовала большая школа римского права, и здесь, в Сирии, учителями и учениками были греки. Правоведы писали на латыни, хотя свои схолии они часто издавали на греческом. У юристов тех времен греческий находился в таком же отношении к латыни, как сейчас латынь к немецкому. Финикиец Папиниан и тириец Ульпиан — оба писали на латыни, хотя их родным языком был греческий. Такое же положение прослеживается и в филологии. Византийские грамматики с третьего по пятое столетие сказали свое решающее слово. То, что они рекомендовали к употреблению в Византии, осталось и сохранилось, другое же исчезло.

Замыслом Цезаря, всеохватывающим, как и все его замыслы, была романизация всей Империи от Атлантического океана до самого Евфрата. Эта мысль постоянно культивировалась, ее неизменно придерживалась вся императорская эпоха; идеи Цезаря были для потомков завещанием более высокого порядка, чем, скажем, идеи наполеоновские. Но их исполнение шло на убыль. Август в своих действиях был уже более нерешителен, чем Цезарь, позднейшие императоры были еще нерешительнее. Но, как не настоятельна была потребность в осуществлении этого замысла, он разбился о невозможность его осуществления, так что его можно считать неудавшимся [MH. II_8]. Как часто бывает в истории — достигается возможное, потому что хотелось невозможного.

Итак, какое же место занимал эллинизм в Римской империи, если уж мы в соответствии со сказанным должны отказать ему в равноправии? Цезарь не желал его уничтожения, для этого он был слишком рассудителен, слишком сильно проникнут высоким идеалом ценности эллинизма. Он должен был получить продолжение своей жизни как общее достояние всех образованных людей, должен был стать более высоким культурным языком, чем французский язык в сегодняшних славянских странах, если только они не разъединены своим славянским шовинизмом, или чем была латынь в раннем средневековье для немцев, французов и итальянцев. Чтобы остаться в веках, эллинизм должен был погибнуть.

Уже римская литература старой, республиканской, эпохи была проникнута эллинизмом; на греческом начали писать раньше, чем на латыни. Ситуация изменилась при Августе, такие писатели, как Гораций и Вергилий, Варрон и Ливий, ставили латынь на одну ступень с греческим. Такое отношение было подобно отношению между немецким и французским языками в прошлом веке до и после наших великих классиков. Лессинг, Гёте и Шиллер повлияли на немецкую литературу, как те повлияли на римскую. После Августа ни один из известных римских писателей уже не писал на греческом,[6] так же как после тех немцев невозможно было представить Фридриха Великого [MH. II_9], пишущего по-французски. Следует, конечно, исключить при этом мелочи, отдельные эпиграммы, которые еще встречаются в «Anthologia Graeca».[7]

О том, как сильно изменилось положение, писатели, рожденные греками, рассказывают нам на латыни, что было неслыханно в республиканские времена, а в более поздние — уже не является редкостью. Это демонстрируют Аммиан и Клавдиан, самые значительные таланты своего времени. Собственной резиденцией греческого писательства была Александрия, поощренная великолепной библиотекой, чье перемещение в Рим, что удивительно и характерно, никогда не приходило в голову ни одному императору. Но и сам Рим не отставал от Александрии, особенно во времена Августа. Уже во времена Цезаря в Риме писал географ Посидоний; географ Страбон в первые годы правления Тиберия — там же издал свой большой труд в преклонном возрасте. Историк Тимаген жил в Риме, а также Дионисий из Галикарнасса. Самые значительные греческие корифеи писали в Риме.

В противовес тому рассмотрим положение эллинизма на Западе! В какой мере греческий язык оставался здесь в силе как язык народа? Широко распространено мнение, что в Риме, по крайней мере в Остии, наряду с латынью существовал второй обиходный язык. Это абсолютно неверно. Конечно, там в большом количестве находились приезжие греки и переселенцы, равно как сегодня в Лондоне есть приезжие и эмигрировавшие немцы и как они были в Париже — по крайней мере перед войной (1870—1871).[8]Это неверное представление в значительной [MH. II_10] степени вызвано написанными по-гречески посланиями апостола Павла к римлянам. Конечно, Павел, уроженец Тарсы, писал по-гречески по той простой причине, что не умел писать на латыни. Греческий язык нельзя рассматривать как обиходный язык низших слоев римского общества. Об этом свидетельствуют надписи. Понимание их очень осложнено излюбленным делением на языки; древнехристианские надписи, собранные де Росси,[9] частично как раз греческие, но в целом они теряются в общей массе; среди первых 200 надписей, а их число доходит до 367, греческих всего 8, т.е. одна греческая на 24 древнехристианские. Подобное соотношение могло присутствовать, скажем, в Париже в отношении немецких надгробных надписей к французским.

Что касается надписей из иудейских катакомб в Винья Ронданини в Риме, то здесь нет надписей на древнееврейском. Древнееврейский появляется много позже, лишь в VI в. Греческий составляет две трети этих надписей, латынь — одну треть,[10] и в латинских надписях присутствует еще многое из греческого языка, особо выделяется стереотипная формулировка-штамп («Покойся в мире»), сделанная по-гречески в латинской надписи. Поскольку послание Павла к римлянам в значительной мере предназначалось этим кругам, то вполне объяснимо, что Павел со своим греческим мог рассчитывать на понимающих читателей. Организаций, коллегий и прочего у иудеев и греков в Риме не было, первые занимались только своими религиозными делами. Надгробные надписи, и знатных римлян тоже, [MH. II_11] всегда делались на латыни, за исключением изящных эпиграмм.

Что касается остальной Италии, то принципат перенял большую оставшуюся часть эллинизма. Поскольку язык в основном использовался в правовых отношениях, то греческая национальность получила смертельный удар в результате войны союзников и связанного с ней предоставления права на гражданство. В Италии следует различать греков из Апулии, Тарента, Региона и Неаполя. Апулия была в последние годы Республики, на основании найденных монет, еще полностью греческой областью, примерно как Сицилия. В императорскую эпоху эллинизм здесь был задушен. С этого времени официально говорят и пишут на латыни, здесь присутствует некоторое количество надписей, которые должны были бы быть полностью латинскими, однако, содержат греческие выражения и грубые языковые ошибки.[11] Гораций высмеивает двуязычных канузийцев;[12] его замечание нельзя назвать хвалебным, знающий оба языка (utraque lingua doctus)[13]подразумевает именно недостаточность, его замечание — это упрек.

Тарент, Регион и Неаполь были тремя освобожденными от налога городами; при предоставлении права на гражданство за жителями сохранялось право оставаться греками, хотя они стали римскими гражданами (cives Romani). Еще Страбон^14 обозначает их так: греки не просто фактически, но и юридически.

Из этих городов Тарент вскоре настолько опустел, что [MH. II_12] практически исчез; при Нероне сюда пришли ветераны, и вместе с этим здесь все больше и больше убывал эллинизм. Мы находим малочисленные, неубедительные надписи. Неаполь, напротив, был в 81 г. н. э. еще чисто греческим городом. Здесь издавались законы на греческом, греческим было датирование. Надпись императора Тита, которую он как магистрат сочинил по поводу состоявшихся игр, двуязычная, но греческий язык стоит впереди.[15]В Регионе и Неаполе в I в. присутствуют надписи, сделанные еще архонтами и демаршами (комиссия-коллегия четырех) (arxas tessaron andron = quattuorvir). Но во II в. латынь в Регионе играет уже ведущую роль.

В Неаполе совсем особенная обстановка; он в определенном смысле оберегался и сохранялся как особая греческая обитель муз.[16] Августом здесь были устроены греческие игры,[17] по примеру Олимпийских, и как те были вершиной и центром греческого эллинизма, эти составляли вершину и центр италийского эллинизма. Существовал поощряемый государственной властью греческий университет; но все в целом ограничивалось только литературой, потому что коммерческим и экономическим центром Кампании тогда был не Неаполь, а Путеолы и Байи; те были портами и главными торговыми пунктами. Возвышение Неаполя и отставание других городов датируется более поздним временем. Общий итог следующий: Нижняя Италия была латинизирована, [MH. II_13] единственным исключением был Неаполь; здесь атмосфера должна была оставаться греческой.

С этим действием правительства, как бы необходимо и объяснимо оно ни было, связана оборотная и самая худшая сторона дела: подобное изменение культуры в значительной мере способствовало полному опустошению Южной Италии в императорскую эпоху; подобный процесс не проходит бесследно для государственного организма — он цепляется за жизнь.

Рассмотрим оставшиеся очаги эллинизма в Римской империи, Сицилию и Массалию, тот самый дальний пограничный город эллинов на Западе. На Сицилии со времен конца Республики до императорской эпохи произошли значительные изменения. Еще со времен Цицерона Сицилия была в значительной степени греческой, по крайней мере пока остров не был опустошен ужасными рабовладельческими войнами. Цезарь и первые императоры латинизировали остров; они предоставили общинам сначала латинские, затем полноценные римские гражданские права, об этом не двузначно и определенно высказывается Диодор.[18] Надписи доказывают это, и высказываемые по этому поводу возражения глупы. Палермо (Panormus) и Таормина (Тauromertiort), например, были латинизированы Августом;[19] вообще нигде так откровенно не проводилась насильственная латинизация, как на Сицилии. Рука об руку с ней проходило прогрессирующее опустошение, если было что опустошать после чудовищных войн Секста Помпея. Основанные Августом Coloniae civium Romanorum официально должны были говорить только на латыни [MH. II_14]; рядом с ними существовали еще municipia civium Romanorum, например Липарские острова^20 и Haluntium, [21] где еще писали на греческом, но это было редкостью и случалось еще при первых императорах. Географически обозначенная и оправданная связь острова с его естественной главной страной Италией была налажена в императорскую эпоху, но более опустошенных областей не было нигде, и щедро наделенный природным изобилием остров так и не пришел в себя после этого.

Массалия — самая примечательная и своеобразная община Средиземноморского бассейна. Трехъязычной называет ее еще Варрон:[22] учреждение малоазийских греков, она издавна была самым верным союзником римлян, и из-за своего географического положения была, конечно, в тесных взаимоотношениях с кельтами, отсюда ее трехъязычие. Еще в войне между Цезарем и Помпеем город обладал значительной силой. Принципат застал Массалию разрушенной; это случилось уже благодаря Цезарю.[23] В республиканский период Массалия была основной политической силой на юге Франции — область Фригии (Forum Iulii), Ним (Nemausus) и Арль (Arelatum), т. е. все побережье и крупная материковая часть. Массалиоты были сторонниками конституционной партии, ревностными помпеянцами, и ни один город не заплатил так дорого за свое поражение. Он потерял свою область, Arelatum и Forum Iulii, и другие колонии ожидало то же самое. Греческая культура самого города никак не пострадала; здесь римляне хотели поступить так же, как в Неаполе, [MH. II_15] потому что для принципата все еще была жива мысль о том, что без эллинизма невозможна настоящая культура. Здесь Галлия располагала, так сказать, своим собственным греческим университетом. Так еще Тацит^24 изображает Массалию как город с провинциально-городской простотой и греческой грацией, как обитель муз и гнездилище пороков. Потому Галлия стала новой резиденцией культуры. Конституция Массалии была подобной конституции Неаполя; город имел право римского гражданства и мог дополнительно пользоваться греческим языком, магистраты могли, например, именовать себя архонтами. Область оставалась все еще значительной, например Ницца была во владении массалиотов.[25] Такие исключения, как Неаполь и Массалия, только подтверждают правила непрерывной латинизации Запада.

Как теперь соотносились латынь и греческий с другими языками в обширной Римской империи? Специально этот вопрос нужно рассматривать как-нибудь отдельно, здесь он может быть затронут лишь в общем. Успешное внедрение латинского диалекта является фактом, не встречавшимся доселе в мировой истории, т.е. абсолютно новым. Правда, все великие нации преодолевают и перерастают родовые особенности, только благодаря этому они становятся великими нациями. Это является исторической необходимостью, в частностях зачастую не очень отрадной; при этом теряется многое привлекательное. Однако, как уже сказано, по последовательности и ее охвату, что мы [MH. II_16] наблюдаем в отношении латыни, такое поглощение ново. Эллинизм позволил существовать, вплоть до позднейшего периода, старому дорийскому и другим диалектам. Койне никогда не применялось везде, что относится и к латыни в отношении языков осков и этрусков. В некотором смысле так же действовал эллинизм монархии Александра в завоеванных восточных странах, в Сирии и Египте; однако необходимость его искоренения впервые присутствует в Римской империи. Сегодня подобным образом поступают везде, и борьба за приоритет языка — общая черта всех больших современных культурных государств.

Рассмотрим сначала Италию! Поздний период Республики был еще многоязычным.[26] Сабеллы говорили на своем оскском, умбриец, этруск, кельт говорили на своем диалекте, на своем языке. В эпоху Гракхов это очень бросается в глаза, поскольку различия были еще больше, чем в Греции, где фиванцы, афиняне и другие говорили на много более схожих языках, чем разные италийские племена между собой. Лишь война союзников уничтожила национальности и языки. Монеты мятежников демонстрируют сабелльскую надпись;[27] если бы они одержали победу, то их язык тоже остался бы победителем. После Суллы мы не находим никаких надписей, кроме как на латыни.[28]

Как долго еще сохранялись диалекты в приватном общении, нам неизвестно и никогда не станет известно при нашем способе передачи сведений другим поколениям. Тогда на подобные вещи не обращали внимания, как это, скажем, делают англичане, которые [MH. II_17] знают дату смерти последней женщины, говорившей на корнуэлльском языке.[29] — Насколько установлено, мы не располагаем никакими надгробными надписями на самнитском языке из Южной Италии постреспубликанской эпохи, а Страбон уверяет, что в его время, в начале правления Тиберия, самнитское своеобразие исчезло.[30] Когда погибли Помпеи, они были римскими; там же мы находим многочисленные оскские надписи на стенах под штукатуркой. Надписи на штукатурке, т. е. более поздние, — латинские. Варрон,[31] бывший немного старше Цицерона, еще знал говоривших по-самнитски, позднее, возможно, ученые еще понимали этот исчезнувший язык. Опустошение, о котором уже много раз говорилось, было ускорено разрушением народных диалектов.

Так было на юге, так же — на западном побережье. В древней Калабрии мы еще находим очень многочисленные мессапийские надписи,[32] но из времен поздней Республики или ранней Империи — неизвестно. В этом забытом всем миром уголке провинциально-национальный элемент, естественно, продержался дольше, чем в Кампании. Приватное общение никого не волновало, а влияние правительства было незначительным, правительству здесь нечего было делать.

Об этрусском языке полное, надежное исследование отсутствует. Мы располагаем бесчисленными надписями,[33] но не в состоянии определить время их возникновения. Употребление надгробных надписей датируется как раз более поздним периодом, чем в рассмотренных ранее областях, однако, возможно, этрусские надписи возникли еще в императорскую эпоху. [MH. II_18] Архаичные надписи встречаются редко. Этрусский язык оказывал латинизации более упорное сопротивление, чем сабелльский; последний также более схож с латинским, чем этрусский, переход из одного диалекта в другой здесь был легче.

Северная Италия была завоеванной, колонизированной страной, поэтому здесь, как в Пицене, национальность была уничтожена, и мы находим только латинские надписи. Страна была сильно романизирована. Медиолан, Верона и Бриксия изначально являются кельтскими, позднее — целиком латинскими местностями. И здесь значительное влияние оказала война союзников: местности были наделены латинским правом, скорее, даже приговорены к нему. Языки умбрийский, ретийский, кельтский исчезли. В отдельных областях вокруг Вероны еще до императорской эпохи сохранился культ ретийских богов. Здесь не существовало городской организации, отдаленным народностям оставили их областные конституции. К некоторым городам была присоединена область вокруг них, так эвганейские города (civitates) отошли к Бриксии; подобным же образом Карны — к Триесту. Все эти присоединенные города (civitates attributae) имели латинские права, только те города, к которым они были присоединены, имели римские права.

В то время как италийские отношения были рассмотрены более детально, провинции мы рассмотрим более общо. Во главу угла стоит поставить положение о том, что употребление латинского языка было разрешено везде. Каждый гражданин в императорскую эпоху имел право говорить на латыни. Это не всегда было так, [MH. II_19] Республика относилась к этому отрицательно и сухо: город Кумы, например, должен был ходатайствовать о том, чтобы ему было позволено это в виде исключения.[34] Перемена, произошедшая в императорский период, не может быть датирована точно, но она в природе вещей, она была необходима a priori, а потому произошла. Ежегодно сменявшиеся должностные лица, если они случайно оказывались в Сирии, Египте или в земле кельтов, просто не могли помимо греческого знать еще и язык этой страны. Управление было бы просто невозможным; поэтому нужно было разрешить общение между городскими и провинциальными властями на латинском языке, и провинциалы должны были уметь говорить на латыни.

Насколько известно исходя из сегодняшнего состояния наших знаний, в императорскую эпоху не встречается даже намека на уважение к «варварским» в римском понимании, т.е. к нелатинским и негреческим, народностям и племенам.[35] Правда, в поздний период Византийской империи в ведомстве придворного распорядителя находились переводчики разных языков (interpretes diversarum linguarum);[36] возможно, их использовали в контактах с народами, не подчиненными римскому владычеству, — со славянами, турками, армянами, персами и другими, с которыми Восточный Рим должен был много общаться.

На Западе правительство, можно сказать, изъяло из обращения все, что только можно было изъять. Об этом наилучшее представление дают, собственно, единственные архивы, [MH. II_20]. сохранившиеся для нас наряду с надписями, т. е. монеты.[37] С историческими и хроникальными сохранившимися источниками ситуация плачевна, особенно в отношении Запада; что касается Восточного Рима и его устройства, мы располагаем более богатыми источниками из более позднего периода.

Что касается монет, то в нашем распоряжении есть многочисленные образцы из Испании республиканского периода^38 с местными, пуническими и кельтиберийскими надписями. В императорский период на Западе, возможно, существовали только латинские надписи, что все-таки очень удивительно в противовес распространенному самоуправлению в общинах, с которым Империя мирилась повсеместно. Как довод принципат выставлял свое право контроля. Африка в этом еще более удивительна. Сохранилось большое количество монет городов с пунической надписью из республиканского периода,[39] из периода принципата есть только одно исключение, и оно как раз очень необычно. Речь идет о монетах Тингиса (Танжера),[40] города в самом укромном, самом отдаленном месте Мавретании, и эти монеты двуязычны и к тому же датируются началом правления Августа. Они чеканились еще при жизни Агриппы. Право на чеканку монет использовалось муниципалами с разрешения проконсула (permissu proconsulis).[41]

Монархии клиентел, Мавретанское королевство, Каппадокия и Киммерийский Боспор, чеканили достаточное количество монет, но с латинскими надписями. И это совершенно естественно; эти государства были, собственно, соправителями Империи, только с пожизненной, наследственной должностью правителя, так же как сегодня немецкое государство-клиентела Пруссия. На мавретанских монетах тоже была латинская надпись, возможно, по приказу римского [MH. II_21] правительства. Юба, царь Мавретании, выдающийся писатель, писал не на языке страны, а на греческом.[42] Существуют монеты с изображением Клеопатры Селены, дочери Клеопатры Египетской и Помпея;[43] на этих самых царских монетах (basilissa) ее имя написано греческими буквами, а имя Юбы — латинскими. Суфеты, императорские должностные лица (sufetes undecim principes), в Африке также использовали латынь на монетах и в официальных документах. Строгости выполнения надписей на монетах не стоит удивляться. Эти деньги чеканились по образцу римских денариев, имевшие хождение деньги смешивались в обращении с римскими деньгами, и поэтому обязательно должны были иметь для всех понятное обозначение, подобно сегодняшним монетам Германской империи.

Галльские монеты^44 с эпохи правления Цезаря до начала правления Августа демонстрируют быстрое исчезновение греческого алфавита. Раньше кельты пользовались при письме кельтскими словами, но написанными буквами греческого алфавита.[45] Начиная с Цезаря это прекращается. Правда, очень часто на этих, в основном северогалльских, монетах написана варварская чепуха на невероятной латыни, но это должна была быть все-таки латынь. Монеты и надписи, как было сказано, являются единственным дошедшим до нас материалом. Однако возможно, что для городских финансовых отчетов и протоколов, короче, для всего, что находилось под верховным контролем римских должностных лиц, использование латинского языка тоже было обязательным. В особенности на Западе. На Востоке мы, правда, уже со времен принципата не находим ничего от варварского языка в надписях и на монетах, но здесь дело обстоит по-другому. Начало [MH. II_22] эпохи принципата в противовес Республике в этом отношении выделяется не так резко, как то было раньше, когда другие языки исчезли под воздействием доминирующего греческого.

Не стоит отрицать, что с началом эпохи принципата в этом смысле мы открываем новый огромный пласт истории; нигде он [принципат] не отступает более решительно от традиции Республики, как здесь. И это естественно: городское правительство эгоистично, у государства более широкие взгляды; город отверг чужеземные элементы, государство их ассимилировало. Единственная пригодная аналогия из более позднего периода — это, быть может, Республика Венеция; она никогда не задумывалась о том, чтобы национализировать свои восточные колонии. Для Цезаря и принципата это — arcanum imperii: ассимиляция. Явно или неявно, но по этому руководящему принципу осуществлялось правление на протяжении многих столетий.

б) Монеты и финансы

Обратимся к управлению, прежде всего к финансовой системе, основе любого управления, к движущей силе (nervus rerum gerendartim).[46] Прежде чем рассмотреть военные дела (res gestae), нужно обратить внимание на его nervus. Мы начинаем с той отрасли финансовой системы, с которой случайно знакомы очень хорошо и которая поэтому может быть рассмотрена в некоторых подробностях, чего в противном случае, возможно, и не произошло бы, — мы имеем в виду монетное дело. Монеты дают хорошо читаемую наглядную страницу истории. Если хотят узнать, как устроено государство, изучают его монеты; в них отражаются его [MH. II_23] счастье и его страдания, его упадок и его возрождение. Это верно и посейчас: обо всех государствах — о Франции, Англии, Италии, Германии, России — мы можем более или менее точно судить по их монетному делу.

Система денежного исчисления на всей территории Римской империи основывалась на серебряном денарии, равном 4 сестерциям. Проведение ее в жизнь, без сомнения, возводится к правлению Августа.[47] Начиная с него, эта система была обязательна; допускались в обращение лишь монеты, чеканенные по образцу денария. Очень показательна в этом смысле одна сохранившаяся надпись,[48] она свидетельствует о том, что определенная сумма была выплачена в родосских драхмах; в надписи эта сумма определенно пересчитана в денарии, из чего следует, что 10 родосских драхм соответствуют 16 денариям. Пересчеты всегда производились в пользу денария; любой другой вид монет, даже если он, как в случае родосских денег, принимался к оплате, тарифицировался в денариях. Между тем говорилось, что вещь стоит 400 сестерциев, а не 100 денариев. На Востоке, напротив, денарий был той монетой, которая, несмотря на то что до этого там исчисления производились в драхмах, очень легко получила хождение.

Очень характерным исключением, лишь в очередной раз подтверждающим все сказанное ранее о положении этой страны, был Египет. Здесь хождение имели таланты. Талант был большой, египетская драхма [MH. II_24] — малой единицей исчисления, монеты — соответственно.

С этим рассмотренным единообразием монет был сделан огромный шаг по направлению к стандартизации монетной системы. То же самое, возможно, произошло и в отношении меры и веса; по крайней мере, ежегодно проводилось официальное уравнивание, в котором эталоном был фунт, вычисления должны были проводиться соответственно с ним, когда речь шла об официальных бумагах.

Римская монетная система была своеобразной смесью из монометаллизма и биметаллизма. Изначально, правда, она базировалась на последнем, но естественный упор на коммерческую логику все-таки привел к фактическому преобладанию монометаллизма, а именно золотого металлизма. Если так можно выразиться, это был тайный биметаллизм. Золото было единственным преобладающим средством расчета при большом обороте средств, серебро играло роль имеющего широкое хождение металла, медь была разменной монетой.

Рассмотрим теперь право чеканки монет, в каком виде оно существовало в эпоху принципата. В Республике из золота монеты не чеканились,[49] но уже здесь подтверждалось правило, что в сделках при большом обороте средств использовали предпочтительно или исключительно только золото. Логично, что Республика нигде не разрешала чеканку золотых монет. Учредителем обращения золотых денег был Цезарь, который сохранил за собой право централизованного контроля, за одним существенным исключением — Боспорского государства, сегодняшнего Крыма.[50] Bosporus Тarnica чеканил золотые монеты; возможно, необходимость в этом возникла из отношений [MH. II_25] с северными народами. Однако эти таврические золотые монеты в известном смысле были все-таки римскими. Они, само собой разумеется, имели такую же монетную стопу и всегда рядом со своим правителем имели портрет римского императора.

Даже далеко за пределами Римской империи, и это в высшей степени примечательно, у Рима была фактическая привилегия чеканки золотой монеты: даже Парфянское царство, в определенном смысле единственный достойный противник Рима, вплоть до III в. воздерживалось от чеканки золотой монеты. Лишь после низвержения династии Арсакидов, когда в 226 г. к власти пришли Сассаниды, с ними повысился национальный культ персов и вообще национальная реакция против государственного панэллинизма, персы стали чеканить золотые монеты,[51] и именно очень хорошие, полновесные, в противовес тогдашним римским. Еще вплоть до правления Юстиниана в обращение принимались, по свидетельству Прокопа, монеты только с изображением римских императоров.[52] Рим монополизировал чеканку золотой монеты. Да, еще в Средневековье золотые монеты назывались «византийцами». Когда в VI в. начали развиваться франкские государства, эта «золотая привилегия», конечно, исчезла.[53] То, чего так страстно желают сегодняшние сторонники биметаллизма, а именно определения путем всеобщей договоренности стоимости золота и серебра, фактически существовало в древности.

Различное обращение серебро имело также на Востоке и на Западе. Восток был заполнен большим количеством старых, не уничтоженных серебряных денег, так что чеканка монет [MH. II_26] обошлась бы в чудовищную сумму. Так, например, была сохранена родосская система серебряных денег.

Рассматривать серебряные и медные деньги мы можем только на основе общих исторических черт: нам нужно выделить три-четыре большие области, в основном находящиеся на Востоке. Собственно только три, потому что четвертая, Македония, была одной из самых обедневших провинций Империи и вообще чеканила мало монет; она была полным экономическим банкротом.

Первая область включает в себя Переднюю Азию с Эфесом, Никомедией, Вифинией, Понтом, Ликией и Памфилией. В этой области имела хождение местная монета, которая происходила из времен династий пергамских Атталидов, на руинах которой было построено Римское государство. Азиатская монета «cistophorus» — крупная серебряная монета, серебряная драхма — мелкая монета. Они были сохранены, была продолжена их чеканка, они были приняты к оплате государственной казной, но тарифицированы неблагоприятно по отношению к римским деньгам, так что явно прослеживается стремление использовать их в сфере малых оборотных средств; рядом с ними в обращении было, естественно для крупных сделок и, конечно, также для части местных сделок, имперское серебро.

Во вторую область, где чеканились монеты, входили Сирия с Каппадокией. Монет здесь чеканилось еще больше, чем в первой области, а именно тетрадрахмы чеканились в Антиохии и драхмы в Цезарее.

Третьей валютной областью был Египет. Здесь господствовали совсем особенные отношения. В Александрии при правлении Птолемеев существовала двойная монетная система, много и хорошо чеканенное золото и серебро, но наряду с ними — примерно соответствующие нашим бумажным деньгам — были рисованные деньги. Они сохранились во времена принципата, но местная чеканка золота и серебра была полностью прекращена, использовалось только имперское золото. [MH. II_27] На этом Империя, конечно, заработала достаточно много. В каком объеме использовалась эта масса рисованных денег, это были александрийские тетрадрахмы, нам неизвестно. Однако возможно, что вначале были изъяты из обращения и заменены на новые старые птолемеевские рисованные деньги. В этом случае начальная прибыль должна была быть колоссальной. Все эти монеты имели хождение только в определенной области.

Совсем по-другому обстояло дело на Западе. Здесь со времен императоров провинциалам было полностью отказано в праве чеканки серебряных монет, принимались в обращение только имперские деньги. Республика многократно предоставляла, например, Испании право чеканки, тогда в обращении было много argentum Oscense.[54] С началом эпохи императоров это прекратилось. Исключение составляла, как уже было сказано выше в другой связи, Мавретания, однако, после того как Гай (Калигула) в 40 г. сделал Мавретанию римской провинцией, это, естественно, прекратилось, и с этого времени на всем Западе, за исключением совсем мелких разменных монет, существовали только золотые и серебряные деньги, деньги государства.

Таким образом, и в этой сфере мы наблюдаем такое же положение вещей, как и в языковом вопросе, возможно, в еще более четко выраженном виде — различные отношения Империи с Востоком и Западом. В странах Востока, где римляне имели дело с древними цивилизациями, они допускают более свободное обхождение и управляют мудро, щадя уже существующее, на Западе — в Africa, Испании, Галлии — производится строгая, беспощадная централизация.

Обратимся еще раз к разменным монетам! Имперская разменная монета — детище Августа.[55] Республика [MH. II_28] просто прекратила их чеканку; в последнем столетии республиканского правления встречаются только денарии и половины денария, сестерции и ассы отсутствуют вообще. Самая мелкая из чеканившихся монет была достоинством в полмарки. Одно из самых скверных сторон аристократического правления — это то, что интересы мелкой торговли были ему абсолютно безразличны, что оно не видело необходимости в предоставлении ей необходимых оборотных средств. Можно себе представить, каким удивительным было бы положение вещей сегодня в Германской империи, если бы отсутствовали все монеты достоинством меньше полумарки. Монеты муниципий, правда, немного выручали, но далеко не полностью, а в Италии и вовсе не спасали, потому что colonia или municipium civium Romanorum не имела права чеканки монет. Единственным и не поддающимся объяснению исключением являлся Пестум, в котором чеканилось достаточно много монет. В Галлии, Испании и Africa, правда, деньги чеканились, чтобы избавить эти области от настоятельной потребности в разменной монете.

Август нашел выход из ситуации: примерно в середине своего правления, когда трибунская власть (tribunicia potestas) императора вступила в силу,[56]он провел реформу в этих настоятельно нуждавшихся в реформе отношениях, и этот шаг был великолепен и достоин подражания. В республиканский период право чеканки монет находилось у правительства и военачальников, сначала и сенат, и император чеканили монеты самостоятельно. Теперь Август истребовал право чеканки монет из золота и серебра для принцепса, не qua военачальник, a qua император, а сенату он передал право чеканки монет из меди.[57] Никогда еще, вероятно, не было лучшей разменной монеты, чем та, которая была создана вследствие этого постановления; она носит печать благородной солидности. Монета была из превосходного, действительно ценного материала, из [MH. II_29] соединения латуни, хорошо отчеканена и разменивала все монеты от сестерция и по нисходящей до квадранта; в чеканке монет еще меньшего достоинства при изменившейся ситуации не было необходимости. Прежняя мелочь (uncia) больше не чеканилась. Все эти разменные монеты имели литеры SC (Senatus Consulto — постановление сената), но они не имели коллекционного значения, а шли просто в обращение, имея официальную гарантию благодаря маркировке. В Антиохии, важнейшем центре восточных областей, отливающих монеты, мы тоже находим эти SC-разменные монеты, имевшие, само собой, хождение во всей Империи, а не только в Сирии.

Наряду с ними при правлении первых императоров в большом количестве существовали муниципальные разменные монеты. Самоуправление, а с ним и право чеканки монет существовало у большого числа общин. Конечно, все зависело уже не от обладания формальным суверенитетом, а от специального уведомления через проконсула, который, прежде чем давал разрешение, естественно, заручался согласием правительства. В этом разрешении в начале правления Августа, возможно, никогда не отказывали, в конце его правления порядок, напротив, изменился. В Галлии, главнейшей западной провинции, вначале был положен конец праву общины чеканить монеты, произошло это где-то в середине эпохи правления Августа, около 10 г. до н. э. В качестве замены была налажена чеканка имперских разменных монет в Лионе. Аналогично монеты чеканились в африканских общинах, существовавших еще после правления Тиберия. Испанская чеканка монет была упразднена при Гае (Калигуле), и с этого времени чеканка серебряных и медных денег на Западе стала делом Империи.

[MH. II_30] Тот практический оборот дела, который приняло это положение, был единственно правильным, потому что между серебром и медью, собственно, не существовало никакого принципиального различия, серебряные деньги фактически тоже были только разменной монетой. Едва ли можно сказать, что с лишением права чеканки общины потеряли что-то ценное. В нем не было никакой выгоды из-за ограниченного обращения монеты (а эта муниципальная разменная монета располагала исключительно таким обращением); это, собственно, было лишь видом займа у коренных жителей, подобно тому, чем в наше время являлись векселя итальянского народного банка, которые полностью противоречили целям национальной экономики.

Естественно, на Востоке дело выглядело по-другому. Здесь в уже названных местах существовала чеканка монет из серебра и, конечно, из меди. Лишь спустя столетия, во второй половине III в. она и здесь была прекращена, и в восстановленном после глубокого упадка государстве Константина были только императорские монеты.

В конце стоит сказать еще пару слов об обеспеченности чеканки. Монетная система Цезаря исходила из биметаллизма, это значит, что законом фиксировались двухсторонние отношения между ценой золота и серебра. В более раннюю эпоху это соотношение, вероятно, было 1 : 10. При Цезаре соотношение составляло 1 : 12, на нем он основал свою чеканку монет, по которой 1 золотой денарий (denarius aureus) равнялся 25 серебряным денариям, 100 сестерциям или 400 ассам. Эти реальные отношения, видимо, существовали долгое время без каких-либо значительных и длительных изменений [MH. II_31]. Сдвиги, подобные тем, что произошли в Средневековье после открытия Америки или в Новое время — после обнаружения сначала австралийских и калифорнийских месторождений золота, а затем серебряных рудников Америки — не происходили, правда, и тогда еще были обнаружены и вызвали золотую лихорадку, подобную калифорнийской, золотые месторождения в Далмации.[58] Однако волнение быстро прошло и не оказало никакого продолжительного воздействия на соотношение между ценами на драгоценные металлы. В чеканке монет мы, правда, находим значительные изменения, которые позволяют сделать выводы о характере политики следующих друг за другом императоров.

Соотношение 1 : 12 существовало с эпохи Цезаря и Августа до правления Нерона.[59] От периода правления Нерона до эпохи Траяна оно было 1 : 10.3; от эпохи Траяна до Септимия Севера — 1 : 9.3. Здесь мы имеем дело в большей степени с экономией при чеканке, нежели с изменением в цене металлов: правительство получало прибыль серебром. Ценностное соотношение 1 : 12 давало большую прибыль, чем если бы вместо 10 денариев на один золотой чеканили только 9 денариев. Таким образом, пришли к скрытому, но очень определенному монометаллизму, серебряная монета постепенно превратилась в простую разменную монету, она больше не соответствовала действительной своей цене. Такое положение вещей было подобным тому, в каком сейчас находятся талер и марка в Германской империи по отношению к золотым монетам. Биметаллизм в императорском Риме потерпел решительный крах, несмотря на то что если и существовала где-то благоприятная почва для процветания биметаллизма, то это был Рим. [MH. II_32] Если и имелись планы внедрения биметаллизма, то они могли быть осуществлены только там и только тогда, никогда больше не было подобных благоприятствующих предпосылок: во-первых, отсутствие конкурентов во всем мире в отношении золота, во-вторых, огромная, охватывающая весь цивилизованный мир централизованно управляемая территория. И все-таки даже здесь биметаллизм продемонстрировал, хоть робко и скрыто, свою очевидную несостоятельность. И все же нельзя отрицать, что относительное благосостояние, которым Империя в общем и целом обладала, частично выразилось в превосходной монете, предложенной нации императорами, и частично ею обусловилось.

Правда, изменились меры. Цезарь чеканил золото из расчета 40 единиц на фунт, и так оно оставалось до Клавдия. При Нероне, а именно после низвержения Сенеки и Бурра в 60 г., наблюдается значительное ухудшение качества золотых монет, теперь на фунт приходилось 45 единиц. Позднее Веспасиану пришлось бороться с большой нехваткой денег, в которой нужно винить не его, а его предшественников. Правление Тита было слишком коротким, для того чтобы проводить значительные реформы; однако, кроме того, пользующийся дурной репутацией Домициан, чье провинциальное управление было исключительно похвальным, чеканил лучшие и более полновесные монеты. Два великих военных императора снова основательно испортили чистоту монеты, а именно: Траян — золотой, Север — серебряной. Свежие листья лавра, которые эти императоры прибавили к поблекшему венку римской военной славы, стоили [MH. II_33] как раз золота. После короткого подъема при Адриане и многочисленных колебаний экономики при позднейших императорах в III в., начиная с Каракаллы начался быстрый и неудержимый спад. Вследствие ощутимой нехватки золотых запасов монеты из золота при чеканке становились все менее ценными, а все золотомонетное дело было полностью загублено. Что касается серебряных монет, то при Нероне^60 их чеканка, как и чеканка золотых монет, аналогично ухудшилась. Сначала на фунт серебра чеканилось 84 единицы, затем — 96.

Естественно, позже из обращения исчезли старые полновесные монеты, в то время как мелкие были в ходу еще долгое время, аналогично как и мелкие денарии, которые велел отчеканить Марк Антоний в период безденежья в гражданскую войну.[61]

После Нерона хоть и не произошло уменьшения монетной стопы, однако быстро возросло другое зло: увеличение объема сплавов с низкокачественными металлами. Привилегией монеты в добрые старые времена было использование в чеканке серебряных и золотых монет чистых, без примесей, металлов. Начиная с правления Вителлия это ухудшение качества металлических денег заметно в результате использования сплавов, и с этого времени все военные императоры грешили в этом вопросе еще больше, чем все остальные. Постепенно одну пятую часть всей денежной массы составила медь, при Марке она равнялась одной четвертой. С эпохи правления Севера речь уже идет не о сплавах, а вообще о прекращении существования серебряной монеты. Новые монеты выглядели, во всяком случае как серебряные, однако содержание в них серебра варьировалось от 10 до 20 %. Эта незначительная примесь серебра делала монеты даже хуже и бесценнее настоящих медных монет; поскольку из-за того, что они должны были играть роль серебряных монет, размер их был мал, а качество получаемого металла было более низкопробным, чем качество металла в медных монетах, так что в конце концов действительно пришли к ажио [MH. II_34] медных монет.

Рука об руку с этим ухудшением качества монет шли огромные растраты драгоценного металла из-за состава монетного сплава; из-за того, что соотношения примесей в сплавах не были твердыми, неизменными, а, наоборот, колебались, можно себе представить, какое раздолье открылось для присвоения государственных средств. Чиновники при изготовлении монет производили расчеты из 10 %-го содержания в них серебра, а использовали 2%, таким образом получая огромную прибыль за счет народа. Аврелиан попытался прекратить это бесчинство, и это повлекло за собой, возможно, самую странную гражданскую войну, которая когда-либо происходила в мире, восстание чеканщиков монет, в ходе которого только в Риме, говорят, погибло 7000 человек.[62]

Характерным для ситуации с монетами всегда является состав зарытых кладов: естественно, обычно закапывали все самое лучшее,что было, т. е. сначала золото, затем серебро. В добрые старые времена медь закапывали очень редко и в единичных случаях, скорее случайно. В третьем столетии преимущественно уже зарывали медь; например, в одном кладе на 30 000 медных монет найдено только 6 золотых; дело в том, что последних было не достать. Медные монеты начиная с III в. еще и потому обладали сравнительно большей ценностью, что их чеканщик, т. е. сенат, как было отмечено выше, в ухудшении качества монет не шел по стопам императоров. Как в использовании материала, так и в чеканке дольше придерживались добрых старых традиций, до периода правления Гелиогабала (218—222 гг.). С этого времени и здесь наступает упадок, исчезают благородные соединения, хорошая чеканка.

[MH. II_35] Начиная с III в. и дальше в отношении монет царил такой беспорядок, какой не имел себе равных.[63] Однако важно то, что, несмотря на некоторые колебания, в общем и целом чеканка была хорошей. В III в. золотые монеты очень редки и совсем неодинаковы. Начиная с этого момента мы вообще ничего больше не знаем о монетной стопе; по-видимому, ее уже вовсе не существовало, золотая монета фактически полностью исчезла из обращения; золото использовалось только в слитках, т.е. существовало лишь для большого оборота. До III в. был лишь один род золотых денег — denarius aureus. Со времен Валериана были более мелкие монеты из золота, а именно треть монеты (trientes aurei).

Проблема того, что, несмотря на смещение ценностных критериев, золотые и серебряные монеты существовали рядом друг с другом, разрешается в основном, пожалуй, благодаря тому соображению, что до III в. правительство при платежах принимало в казну золото и серебро, не делая различий. Благодаря этому оно в определенной мере сохраняло пропорцию. Само собой разумеется, что народ платил предпочтительно тем видом монет, который был ему выгоден, так что в казне накапливались серебро и медь, а золото постепенно исчезало. Если бы у нас ажио металлических денег противопоставлялось бумажным купюрам, то, естественно, все платежи в государственные кассы, ответственные за их приемку, осуществлялись бы в бумажных деньгах.

Чтобы устранить этот недостаток, правительством начиная с третьего столетия было предписано выплачивать налоги золотом, и те мелкие золотые монеты были, возможно, отчеканены для того, чтобы сделать возможной уплату налогов золотом [MH. II_36], если это была небольшая сумма. Одновременно было постановлено выплачивать подарки солдатам и производить все остальные выплаты из казны, по меньшей мере, было точно указано — производить выплаты в золоте или серебре. Так, мы располагаем очень примечательным письмом^64 из эпохи правления императора Гордиана (242 г. н. э.). Один знатный галл получил поощрение от наместника Галлии за полученное предупреждение о том, что на последнего собираются подать жалобу; за это он был назначен начальником легиона (tribunus militum) и получил годовое содержание в 25 тысяч сестерциев золотом. При раздаче новогодних подарков было определенно указано, сколько должно быть выплачено золотом, сколько — серебром, сколько — медью. [65] При расчетах с государством действовали еще более строгие законы. Это было, естественно, смертельным ударом для старых, добрых полновесных монет; они полностью исчезли из обращения. Очень показательно выражение follis (мешок), ставшее общеупотребительным с третьего столетия. [66] Медь тоже была пущена в крупное обращение, ею наполняли большие мешки и так, освободившись от неудобств при расчетах, в мешках принимали к оплате как 1000 денариев, и в таком виде они находились в обращении, подобно рулонам у нас сегодня.

Такое наводнение рынка обесцененными мелкими деньгами длилось все третье столетие. Никто против этого не принял никаких решительных мер. Самым большим достижением реформы Диоклетиана и Константина было то, что они приняли серьезные и действенные меры в отношении этого бедствия. Аврелиан не взялся решительно за искоренение зла [MH. II_37], он лишь боролся с растратами.

Более тщательными новейшими исследованиями этих отношений в Вене мы обязаны Миссонгу.[67] Если до этого единственным реформатором считался Константин, то теперь ясно, что основная заслуга принадлежит Диоклетиану. С 290-го года при чеканке опять стали соблюдаться пропорции. Золотом чеканились 60 единиц на фунт, серебром — 96 единиц на фунт. На монете как знак оплаты стояла греческая «кси». В смуту, после отречения Диоклетиана, правда, опять наступила пора колебаний, однако начиная с Константина реформа получила свое продолжение. На протяжении всего византийского периода чеканилось 72 единицы на фунт, так что римское золото господствовало на мировом рынке вплоть до позднейшего периода.

Одно важное мероприятие продлило этот срок и сделало эту чеканку в определенной мере несущественной, поскольку теперь золото принималось кассами не по цене, а по массе, т.е. слиток массой в один фунт оценивался в 72 монеты. Это было существенно и для частных отношений. Вследствие этого государство потеряло интерес к экономии и снижению ценности монет при чеканке, потому что оно с этого ничего не получало.

В эпоху Константина и в более поздний период чеканилось мало серебра, оно представляло второстепенный интерес, мировое денежное обращение ориентировалось исключительно на золото. Рисованные деньги, правда, уничтожены не были, остались и мешки с медью; однако налогоплательщики должны были рассчитываться золотом. Для частных отношений был установлен особый вид оплаты. Дифференцированный курс сохранился, но это опять же было [MH. II_38] золото. Из всех нововведений эпохи Диоклетиана и Константина это восстановление норм чеканки монет было самым ощутимым и, пожалуй, самым важным, оказавшим наибольшее воздействие на судьбы миллионов людей.

Эти отношения были рассмотрены с большей обстоятельностью, ибо они больше, чем просто история. Теперь мы обратимся к финансовой системе и прежде всего к налогообложению.[68] Тут опять же нужно вернуться к уже рассмотренной эпохе первых императоров.

В ранний период императорской эпохи налоговое законодательство являлось странным ограничением власти принципата. Император не имел права облагать налогами. Август ввел как новшество в виде права на конфискацию части имущества, переданной по завещанию, так называемый caduca,[*] по которому неженатые и бездетные (caelibes et orbi) не могли быть равноправны с женатыми и отцами семейств в вопросах наследования, а потому их доли частично отходили aerarium populi Romani.[69] При этом значительные суммы должны были перепасть государству. В высшей степени характерно, что это новое бремя было возложено на народ принятием закона Юлия и Папия Поппея (Lex Iulia и Lex Papia Рорреа), т. е. решением народа, в том числе при проведении в жизнь этого закона еще раз была пущена в действие машина народного собрания.[70] Этот закон вызвал очень большое сопротивление.[71]

Подобным образом в 6 и 7 гг. н. э. обстояло дело с введенным налогом с наследства с целью деления армейской казны (aerarium militare), римские граждане облагались налогом в 5 % с земельной собственности, неграждане — налогом не облагались.[72] [MH. II_39] Народ и сенат оказывали сопротивление, так что Август пригрозил возобновить старый земельный налог (tributum). Ведь сам по себе римский гражданин не был освобожден от налогов; по закону мог быть введен взнос за земельную собственность, а в определенных случаях это мог быть — в лучшие времена подлежащий возврату — нерегулярный принудительный заем.[73] В конце концов, в деле налога с наследства Август одержал верх, однако он даже не пытался вынести это распоряжение на рассмотрение сената и народного собрания, а в этом единственном случае сослался на распоряжение Цезаря (acta Caesaris), что уже сделал Антоний, и объяснил, что нашел это предписание в документах Цезаря,[74] которое таким образом имеет законную силу. Итак, Август не предоставил общественности права на окончательное решение.

Ведомства, которое могло бы облагать этим налогом, в Риме вообще не было. Это также подтверждается a posteriori. Едва ли когда-то до этого возникал новый налог: 2.5 %-й налог (quadragesima litium), которым Гай (Калигула)[75] обложил процессы, был лишь временной мерой, знаменитый налог с мочи во время правления Веспасиана^76 — уже нечто совсем иное. Он обложил налогом право валяльщиков вывозить мочу из общественных туалетов, которые, правда, были уже общественной собственностью.[77]

С налогами с провинций дело обстоит по-другому; однако, прежде чем их рассматривать, необходимо добавить, что Каракалла, самый фискальный из всех императоров, манипулировал с налогом с наследства, который, как было сказано, относился исключительно к cives Romani, а не к провинциалам; он, к примеру, для того, чтобы можно было [MH. II_40] увеличить налог, в массовом порядке наделял правом римского гражданства состоятельных людей, и увеличил налог с 5 до 10 %.[78] Эти манипуляции плохо соответствовали общему характеру римской налоговой системы; правилом эпохи от Августа до Диоклетиана была неизменность, стабильность, какой больше никогда не было в истории и которая была абсолютно противоположна реформе Диоклетиана и Константина, увеличившей бремя налогов.

Ранее уже оговоренная стабильность армии, которая со времен Августа на протяжении первых веков увеличилась совсем ненамного, как того так или иначе требовала возросшая численность населения, а именно: число легионов увеличилось всего с 25 до 33, основывается на этой стабильности налогов и в этом смысле беспримерна. Это является фундаментом римской налоговой системы: ни императоры, ни сенат не имели права вводить новые налоги, т. е. этого права вообще не существовало в Римской империи.

С провинциальными налогами^79 было по-другому. Так, нам известно, что Гальба после своего вступления на трон увеличил подати с общин, которые держали сторону партии противника,[80] — достаточно злобное, но не запрещенное, находящееся в компетенции императора постановление. Веспасиану досталось обанкротившееся государство, и он, упразднив это постановление, снова восстановил старые порядки. Да более того, абсолютно несомненно то, что со времен Августа до его правления, не принимая во внимание перемены чрезмерного характера, которые лежат на совести дурных императоров, государство страдало [MH. II_41] от хронического дефицита, в том смысле, что постоянных доходов никогда не хватало для того, чтобы покрыть постоянные траты.[81] Веспасиан навел здесь порядок, и это является, возможно, самым большим благодеянием, которое он оказал государству, он восстановил равновесие между доходами и тратами, правда, благодаря удваиванию провинциальных налогов, как об этом повествует Светоний.[82]Политически мотивированная расплата за приверженность к вражеской партии здесь, правда, тоже была замешана, и все же в общем и целом это мероприятие брало свое начало в мудром устремлении как следует отрегулировать финансовую систему.

Поземельный налог непрерывно увеличивался. Речь как раз шла о провинциалах и провинциальных землях, которые по древнейшему римскому уставу в сущности принадлежали Римскому государству;[83] поэтому такое повышение является чисто правительственной мерой, народное собрание об этом не спрашивали. Возможно, в сенаторских провинциях это было приведено в исполнение сенатом, в императорских же — точно императором. Самые богатые провинции, которые одновременно были самыми важными, как известно, находились под властью императора, а именно: Галлия, Египет и Сирия. Этот поземельный налог был главным, но не единственным источником дохода.

В общем, мы, к сожалению, имеем лишь очень смутное представление о налоговых отношениях в Римской империи, которые были, пожалуй, не однородными, а (наоборот) — скорее различными. Эта разнородность происходит из тех времен, когда страны еще не были присоединены к Империи; она исторически развивалась, и в нее по возможности были внесены наименьшие изменения. Это — самые важные вещи, о которых [MH. II_42] мы, к сожалению, так мало знаем, потому что в итоге, как мы можем судить о государстве, если ничего не знаем о системе его доходов! Расходы^84 были сами собой разумеющимися; можно достаточно точно реконструировать картину того, как они распределялись между армией, строительством и прочими большими государственными нуждами.

Таким образом, в основном это были провинции, которые должны были оспаривать римские государственные расходы; они основывались на tributum, одной частью которого был поземельный налог (tributum soli), а другой — персональный налог (tributum capitis). От земельного налога были освобождены римские земли, значит вся Италия и все общины за италийскими пределами с италийскими правами,[85] налогом облагались только земли провинций. Право на римское гражданство было личным, оно не освобождало от налога землю, т. е. если римский гражданин имел земельную собственность в провинции, то он должен был платить за нее налог, она была и оставалась землей, обложенной данью (ager stipendiarius), невзирая на личность владельца. Напротив, колонии римских граждан (coloniae civium Romanorum) должны были иметь те же свободы, что и Италия. Следовательно, если общине было дано право римского гражданства, то тем самым ее земля (ager) освобождалась от налога. Позднее, когда и на провинции распространились права на римское гражданство, исключалось, что право на италийское гражданство включало в себя освобождение от поземельного налога, потому что тем самым перекрывались слишком многие источники взимания налогов.

В пандектах мы сталкиваемся с двумя интересными фактами, один из них подтверждаем, другой опровергаем. В отношении Цезареи в Палестине возник спорный вопрос, повлекло ли за собой освобождение от tributum capitis освобождение от tributum soli, и здесь ответ на вопрос положительный, и когда, напротив, Каракалла [MH. II_43] сделал город Антиохию колонией, появился этот salvis tributis, т.е. Антиохия должна была платить налоги, как и прежде.[86] Это было абсолютно в духе этого самого фискального из императоров, Диоклетиан это потом отменил, он создал совсем другой налоговый закон, но об этом позже.

Задумывался ли земельный налог как налог или как рента, неясно. Республика делала различия между землей, сдаваемой в аренду (ager vectigales), которая находилась в собственности государства и с которой оно получало доход, и между землей, облагаемой налогом (ager tributarius), которой оно не владело, но облагало налогом. В императорскую эпоху это различие все больше и больше упразднялось, если только не исчезло совсем. Старая точка зрения, исходя из которой государство пользовалось правом собственности на все подчиненные земли, была ужасна, в императорскую эпоху она изменилась и уступила место более гуманному взгляду на вещи, и именно вместе с ней исчезло разделение на ager vectigalis и ager tributarius. Но как было уже сказано, целиком от нее не отказались, да от нее и невозможно было полностью отказаться, поскольку институт военных колоний продолжал существовать. Земельная собственность римских граждан (ager privatus civis Romani) была защищена, поэтому нужно было использовать землю провинций в целях военной колонизации. В императорскую эпоху в таком случае следовала компенсация, но далеко не полной стоимости. Еще при правлении Гая (Калигулы) не было признано право провинциалов на собственность и компенсация выдавалась очень малая. Это рассматривалось не как немилость, а как осуществление суверенного права государства. Тем не менее с течением времени исчезла государственная земля, облагаемая налогом (fundus vectigalis) и увеличилась негосударственная (fundus tributarius).

[MH. II_44] Рассмотрим теперь взимание налогов![87] Земля была замерена, оценена, и после этого были установлены налоги.[88] Возможно, это произошло по примеру Египта, где подобная система уже с древнейших времен была доведена до высокой степени совершенства. Так, твердый налог имел отдельный iugerum.[*] К сожалению, нет возможности привести точные цифры, что было бы в высшей степени важно и интересно, мы располагаем слишком малым количеством сведений об этих вещах. Кажется, что налоги выплачивались либо in natura, либо в деньгах, т. е. или 1/5—1/7 часть от урожая, или определенная денежная сумма. Обе формы налога существовали параллельно, и возможно, что, например, с виноградников взимался денежный налог, а с земледельческих угодий, напротив, часто требовали платежей натуральной продукцией. Мы видим, что налог не был малым, но он не был непосильным. Для провинций фиксировался налоговый процент раз и навсегда, Август распорядился сделать это для всей Империи, например Друзу и Германику для Галлии, и как только провинции присоединились, они были замерены и оценены. Сюда относится известное, правда, неверно датированное,[89] но по существу верное замечание в Евангелии от Луки: как только Палестина была присоединена к Римской империи, она была подвергнута оценке с целью включения в римскую налоговую систему.

Эта произведенная раз и навсегда неизменная оценка сделала налогообложение в определенном смысле и на определенный срок легким. Естественно, что возможный новый покупатель при расчетах принимал во внимание этот уже известный ему и неизменный налог; он, собственно, является не чем иным, как конфискацией [MH. II_45] имущества первого собственника ко времени его обложения. Например, в Британии земельный налог колебался. Небольшие отклонения, естественно, имели место. Если, например, земельный участок изменял профиль возделываемой культуры, если пашня превращалась в виноградник, пастбище превращалось в пашню, то изменялся и налог. Однако в общем и целом он был неизменным, и известно, как, например, Тиберий был недоволен тем, что один чрезмерно усердный наместник в провинции уплатил больший налог, чем тот, который должен был быть, и Тиберий произнес те знаменитые слова о хорошем пастухе, который стрижет овец, но не сдирает с них шкуры.[90]

Таким образом, твердым сбором был земельный налог, который взимало государство. В более позднюю эпоху была проведена ревизия поземельных книг за 15 лет. Это мероприятие относится к эпохе Адриана,[91] при нем оно в основном все-таки было направлено на проверку налоговой кассы и должно было содействовать тому, чтобы окончательно покончить с незаконными задолженностями по налогам. В дальнейшем Диоклетиан превратил эту ревизию в налоговое бремя, он приказал пересмотреть эту сумму налогов за 15 лет и там, где возможно, ее увеличить.[92] Если мы до его времени много раз слышим о чиновниках, которые должны были заботиться о цензе, то это, вероятно, в основном относится к составлению военной ведомости, а не к налоговым отношениям. Необходимо придерживаться того мнения, что до Диоклетиана задающим тон характером финансовой экономики была ее стабильность, ее неподвижность, в то время как приметой для опознавания диоклетиановской реформы является нестабильность, подвижность. Диоклетиан приказал произвести оценку и каждый раз требовал от [MH. II_46] стоимости в 1000 единиц ежегодно меняющегося процентного налогового взноса, каждый раз по усмотрению и потребности правительства. Это можно рассматривать как прогресс в искусстве налогообложения, в любом случае это огромный поворот.

Рядом с земельным налогом теперь существует, возможно как дополнительный коэффициент в целях налогообложения лиц-неземлевладельцев, т.е. как обложение налогом движимого имущества, персональный налог, tributum capitis, потому что именно так, а не как собственно подушный налог, как можно было бы судить по его названию, следует толковать этот налог, это значит, что он не взимался в равном размере на душу вне зависимости от работоспособности, а должен был существовать, вероятно, везде, как то подтверждает Аппиан^93 в отношении Сирии и Киликии, в качестве процентного налога с имущества и в основном должен был касаться торговцев и городов. Налога с построек в городах, примерно как дополнения к поземельному налогу, в пригородных областях не существовало.

Вопрос, каким образом осуществлялась оценка имущества в городе, до сих пор находится вне области наших знаний. Правда, возможно, мог существовать трудовой налог для лиц, у которых не было движимого, подлежащего налогообложению имущества, который в этом случае больше приближался бы к характеру подушного налога. Но, к сожалению, для нас все это очень неопределенно и непонятно. Просто-напросто, если речь идет о tributum, то под этим следует понимать оба налога — поземельный и персональный, от которых римский горожанин был освобожден, если он только не имел подлежащей налогообложению провинциальной земельной собственности. [MH. II_47] Tributum capitis он не платил никогда.

Диоклетиан^94 поставил всю эту систему с ног на голову и всех подданных без исключения обязал платить налоги. Вплоть до его правления существовал своего рода заменитель обложения налогом римского гражданина в виде введенного Августом как privilegium odiosum (неприятная привилегия) римского гражданина налога с наследства (5 %) и налога с аукциона (1 %) — с аукциона рабов 4 %, — этого налога в провинциях не было, и он, должно быть, приносил в доход значительные суммы, подробнее об этом будет сказано позже. Здесь в качестве резюме стоит еще раз подчеркнуть, что до правления Диоклетиана поземельный налог не был всеобщим, а взимался только с провинциальных земель, он был фиксированным, пока Диоклетиан не сделал налог всеобщим и не фиксированным. Вплоть до него система поземельного налога имела большую схожесть с наследственной арендой крупного землевладельца в сегодняшнее время, правда, нужно остерегаться воспринимать понятие «фиксированность» буквально, т. е. так, как оно относится к подобной наследственной аренде. Государство все еще притязало на право собственника, повышение ставок налога, таким образом, не было совершенно исключено, оно имело место — особенно в III в. оно не было редкостью — и разумелось само собой из-за ухудшения качества монет в эту эпоху, поскольку доход с этого налога, выплачиваемого все более обесценивающимися монетами, тогда исчез бы вовсе.

Где, как и когда происходило подобное повышение определенно сказать мы не в состоянии. [MH. II_48] Для этого наши сведения слишком скудны. Всегда, когда происходило это повышение, оно воспринималось как несправедливость и нередко считалось наказанием для политических противников. Диоклетиан, как уже было сказано, упразднил различие между Италией и провинциями, приказал оценивать земельное владение исключительно в деньгах и ввел на землю одно-, двух- и трехпроцентный налог, в зависимости от потребностей. Таким образом, мы имеем дело с налоговым бременем in optima forma, как у нас. У нас есть более точные сведения об этом процессе в отношении Галлии при правлении Юлиана.[95] По существу, эта система является нашей сегодняшней системой налогообложения, и нельзя не признать, что она более рациональна, что в ней, с точки зрения государства, заключается прогресс; государство может более свободно распоряжаться своими средствами, главным образом оно может выполнять военные задачи по необходимости, и оно не приговорено к такой абсолютной стагнации, какая часто случалась из-за нехватки средств.

В vectigal (налог (непрямой)) скрывался, как уже отмечалось, и налог с капитала; там, где не существовало капитала, это был подушный налог. В Сирии и Азии, например, в городах платили 1% с имущества; наряду с тем, правда, существовали еще и другие источники дохода. Уже упомянутый налог с наследства взимался как двадцатая часть (vicesima), т. е. в размере 5 %. Наследники небольших сумм, а также ближайшие родственники, скажем сын, наследующий отцу, освобождались от налога. Налог существенно касался наследства по закону в отношении родственников по боковой линии и дальних родственников и принес, должно быть, в доход немалые суммы.

[MH. II_49] Под налогом с перевозок сегодня в первую очередь понимается таможенная пошлина. В древности этот налог и вся система косвенных налогов^96 были относительно слабо развиты; этому препятствовали неповоротливость всей государственной машины и лень чиновников. И поэтому принялись по большей части за сдачу в аренду, которая была разорительна как для налогоплательщика, так и для государства; поэтому эта область системы налогообложения развивалась меньше. Но это не значит, что ею вовсе пренебрегали. Римская империя не являлась единой таможенной зоной; да это и не принесло бы большого дохода, поскольку на большинстве границ торговля с живущими по ту сторону границы народами была развита слабо. Империя состояла из исторически возникших отдельных таможенных зон, в которых вводились то пограничные пошлины, то пошлины на транзитные перевозки, как на ввоз, так и на вывоз.[97] У Страбона^98 мы находим интересную дискуссию на предмет того, целесообразно ли превращать Британию в провинцию. Ответ звучит следующим образом: в интересах налоговой, финансовой политики это было бы невыгодно из-за пошлин на въезд и выезд, которые в этом случае исчезли бы. Четыре галльские провинции с Ретией и Нориком образовали такую таможенную зону. В общей сложности за ввоз и вывоз здесь платили так называемый quadragesima Galliarum, т.е. 2.5 %. В других провинциях ввели quinquagesima, т. е. 2 %; в целом это была очень большая пошлина.

Зачастую пошлины не были одинаковы для всех товаров и процентная ставка была различной, для предметов роскоши она составляла 12 % и выше. Примером для подражания в этом смысле [MH. II_50] был Египет, естественно, тоже являвшийся таможенной зоной. Плиний свидетельствует, что здесь годовая пошлина только на жемчуг, который, конечно, должен был облагаться особенно большим налогом, составляла 100 миллионов сестерциев, т.е. 20 миллионов марок.[99] Из этого примера следует, что пошлины все-таки выливались в достаточно значительные суммы.

Была ли эта система пошлин в общем и целом проведена в жизнь, нам неизвестно. Мы располагаем необычной двуязычной надписью из Пальмиры [100] о местных налогах. Судя по ней, верховный надзор хоть и осуществлялся имперским правительством, но пограничная пошлина в пользу некоторых городов была здесь увеличена. Нам известно, что в Африке существовало особое соотношение, по которому там не взималась пошлина с продажи (ad valorem), а бралась удивительно ничтожная подать, к примеру 1.5 денария за лошадь и 1 денарий за осла.[101] В целом прибыль Империи с пошлин вплоть до правления Диоклетиана была незначительной. В его правление пошлины тоже были очень увеличены; пошлина в среднем, видимо, составляла octava, 12.5 %, которая, конечно же, резко контрастировала с прежними quadragesima и quinquagesima.

Пожалуй, акциз время от времени употребляется, например при Гае (Калигуле) в отношении Рима, но общая организация, видимо, отсутствовала, скорее и вероятнее всего, что внутри таможенных зон транспорт был свободен от государственного налога. Напротив, вполне вероятно, что этот налоговый источник использовался муниципиями, подобно тому как пошлина на ввозимый товар (octroi) еще сегодня [MH. II_51] является главным источником дохода, скажем, Парижа. Аукционы, которые Август в пользу aerarium militare обложил 1 %-ым налогом, аукционы по продаже рабов — 4 %-ым — уже упоминались.

Сюда относятся еще некоторые другие источники дохода, которых стоит коснуться: в первую очередь земельная собственность императора.[102] Следует придерживаться того, что, строго говоря, императорские вотчины не относились к статье государственных доходов, поскольку считались собственностью частного лица. Populus Romanus и император, хотя и были согласованными субъектами права, но собственность императора и собственность римского народа были вещами различными. Правда, в эпоху Республики владения populus Romanus были прибыльными, десятая часть от урожая зерна и пятая часть от винограда с общественных земель (ager publicus) приносили значительный доход. Теперь они по большей части исчезли, может, еще и существовали дороги, находящиеся в общей собственности римского народа (viae publicae populi Romani), но тех, что приносили доход, было немного. Императорские вотчины, напротив, были более значительными, и их размеры постоянно возрастали; и поскольку, вопреки правовому разделению, фактическое разделение между доходами государства и доходами императора никогда не было строгим, то они все-таки должны быть здесь упомянуты и должны находиться среди прямых или косвенных доходов, принимаемых во внимание государством, vectigal и императорские вотчины — на первом месте.

Подарки тоже играют существенную роль в бюджете того времени, правда, относятся к статье доходов императорских вотчин.[103] Они были двойного рода. Происхождение денежного подарка (aurum coronarium)[*] [104]датируется еще республиканской эпохой. Уже тогда существовал обычай, по которому общины, освобожденные [MH. II_52] от врагов, преподносили в подарок победоносному полководцу золотой венок, который в более позднюю эпоху должен был весить некоторое количество фунтов.[105] В августовскую эпоху дошло до того, что после большой победы все города Империи должны были дарить победителю, т. е. императору, такие венки. Позднее это вылилось в достаточно регулярные поборы^106, которые в III в. приняли вид злостных злоупотреблений и очень жесткого налогообложения.

Вторым, уже старым и широко распространенным обычаем, был завещательный отказ высокочтимых персон в больших или меньших суммах. При Августе официальной модой стало то, что каждый лояльный гражданин что-нибудь оставлял императору. Сумма этих августовских наследств составляла 1400 миллионов сестерциев, т. е. 300 миллионов марок.[107] Позднее, под давлением возрастающей тирании императоров, императорские доходы значительно увеличились благодаря подобным полудобровольным пожертвованиям и отчасти даже были закреплены юридически: вольноотпущенники должны были что-нибудь оставить своему бывшему хозяину. Тот, кто знает, какое множество императорских вольноотпущенников было и какие состояния они нажили всеми правдами и неправдами (per fas et per nefas), тот может составить себе примерное представление о тех суммах, которые таким образом стекались к императору. Нерон постановил, что, если центурион примипилов (primipilus) добился наивысшего положения на поприще гражданской деятельности, которого возможно было достичь, и умер, ничего не завещав императору, [MH. II_53] то его завещание должно было быть аннулировано как завещание неблагодарного человека. При Нероне это было еще злоупотреблением и бросалось в глаза, позднее превратилось в обычную статью доходов императора.

Новогодние подарки, пожалуй, скорее были статьей расходов, нежели доходов. Август, хотя и получал обычный маленький подарок, но сам раздаривал во много раз больше.

Военная добыча^108 в императорскую эпоху была незначительной по сравнению с республиканской. Завоевание Галлии и Египта обогатило государство; завоевания императорской эпохи, напротив, принесли немного, а даже нередко наносили ущерб, как это сказано выше в отношении Британии. Правда, с завоеванием Дакии государство приобрело крупные золотоносные рудники.

Денежные штрафы^109 изначально имели не такое уж большое значение. Система денежных штрафов в древнеримском праве была не очень развита. Затем появилось слово «caduca» (бесхозное [имущество])[110]; штрафы за безбрачие и бездетность тоже стекались в императорскую казну.[111] С распространением христианства и с его иным благосклонным взглядом на целибат исчез и штраф за безбрачие.[112] Старым положением римского права был закон, по которому крупный штраф влек за собой конфискацию имущества.[113] Это использовалось в эпоху правления императоров, начиная с Тиберия, в интересах казны, чего не было в республиканскую эпоху, несмотря на все ее прочие грехи. Только императорская эпоха [MH. II_54] знакома с предвзятыми обвинениями в оскорблении величия, в особенности это касается правлений Тиберия и Нерона. Имущество осужденных (bona damnotarum) получал, собственно, римский народ (populus Romanus), однако постепенно фиск (казна цезарей) (fiscus (Caesaris))[*] заменила государственная казна (aerarium populi Romani). Какие фактические суммы получало государство, мы сказать не можем, а давать отдельные цифры представляется нам нецелесообразным, они не обоснованы, и не представляется возможным их обосновать или опровергнуть. Так что какой в этом смысл?

Монополий в юридическом смысле не существовало.[114] Произошло, вероятно, то, что император захватил в Испании рудники киновари^115, и теперь, когда конкурента фактически не существовало, он располагал монополией на торговлю киноварью. Однако в правовом отношении конкуренция не исключалась.[116] С золотыми и серебряными рудниками дело обстояло так же: государство, может, и стремилось стать их владельцем, но прерогативой монарха это не было. Лишь в более поздний период существует положение, что никто, кроме государства, не имеет права ничего продавать. [117]

Обратимся теперь к статьям расходов государства! В подавляющем объеме они относились к армии, полю деятельности императора.[118] В отношении сегодняшнего имперского бюджета Германской империи мы имеем дело с аналогичным явлением: здесь тоже львиная доля расходов приходится на армию. Неверно широко признанное мнение, что якобы все расходы в Римской империи, связанные с армией, были взяты на себя государством. Уже то обстоятельство, что в сенаторских провинциях [MH. II_55] войск не было вообще, говорит против; однако и в императорских провинциях имперского войска явно не хватало; с самого начала, напротив, по мере нашей осведомленности, нам определенно известно, что на плечах общин лежала часть бремени ответственности за оборону. Города должны были охранять свои стены и выставлять войска народного ополчения. Преимущественно, конечно, это были те города в пограничных землях, где не стояли войска, или же те, которые по тем или иным причинам были уязвимы. Так, из достоверных источников известно, что гельветы поддерживали одно из древнеримских укреплений силами своего собственного гарнизона на случай нападения германских племен.[119] Город Amida, сегодняшний Диарбакир, обеспечивал в Сирии самооборону против парфян.[120] И то были общины из провинций, имевшие в арсенале многочисленные отряды, насколько же больше вменялось в обязанность другим забота о самообороне. Так, нам известно, что Бетика из Южной Испании должна была обороняться от лузитанских разбойничьих банд из Сьерра-Морены; в дошедшем до нас городском праве за бургомистром признавались права военного трибунала (tribunus militum), если он выставлял отряд городского народного ополчения.[121] Таким же образом обстояли, вероятно, дела в Передней Азии, которая в то время была не более спокойна и безопасна для людей и имущества, чем сегодня. Упадок муниципий, даже если этому содействовали и другие причины, не в малой степени произошел из-за этого свидетельства бедности (testimonium panpertatis), которое предъявило себе большое военное государство, так как оно не могло целиком и полностью обеспечить безопасность своих граждан.

Естественно, сама Италия вплоть до ш в. не пребывала в абсолютном мире, здесь [MH. II_56] ничего не было известно о военных расходах общин; поэтому мы ничего не находим об этом и у писателей.

в) Армия

Состав армии был очень стабилен. Август утвердил его в количестве 25 легионов; число 25—26 сохранялось вплоть до Траяна, который увеличил их до 30;[122] так оставалось до правления Севера, который сформировал 3 новых легиона; вполне в соответствии со своим назначением они назывались первый, второй и третий «Парфянский» (prima, secunda и tertia «Parthica»). Если принимать во внимание разрастание Империи со времен правления Августа, Англия, Дакия и области по ту сторону Евфрата были завоеваны и присоединены к Империи, т. е. были перейдены три больших пограничных бастиона (Северное море, Дунай и Евфрат), так что, пожалуй, можно предположить, что при наличии тех 33 легионов во времена Севера в легионах был больший недостаток, чем при 25 легионах во времена Августа.

Если считать, что легион насчитывал 5300 человек (6000 человек все-таки слишком много), и принимать во внимание, что в экономике Империи, в целом все-же небрежной, не всегда соблюдался нормальный личный состав, то 30 легионов представляли не многим более 150 000 легионеров. Служба была штатной обязанностью для cives Romanus, заменившей налоговое бремя. Эти войска в первый период императорской эпохи при Августе и Тиберии по большей части представляла Италия; позднее из-за стремительного насаждения прав гражданства на Западе к ней сначала присоединилась Сицилия, правда, опустошенная, обнищавшая и разоренная из-за кризиса и при рекрутском наборе большой роли не игравшая. Потом примкнула Нарбонская Галлия; Веспасиан предоставил всей Испании латинское гражданское право,[123] а вскоре она получила полное римское гражданское право. Это распространение римских [MH. II_57] гражданских прав на весь цивилизованный Запад, включая Africa, а также Карфаген и Utica[*] со времен Цезаря, сделало возможным набор легионеров из всех этих областей, и постепенно италийцы все больше и больше исчезали из легионов. Рейнские надписи дают поучительные разъяснения о странах, из которых набирались легионеры. Позднее в качестве поставщиков легионеров выступили дунайские провинции. Паннонцы были необразованы, но из них получались хорошие солдаты, и в особенности со времен войны с маркоманами они все чаще встречаются в легионах. Даже если в этих общинах и отсутствовало право на римское гражданство, то этой беде знали как помочь. Император Марк дарил отдельным лицам, поступившим на службу, право на гражданство. Восток принимал участие в военной службе во много меньшей мере, в уплате же налогов — во много большей. Например, Египет не предоставлял, кроме как для флота, практически никаких отрядов, но какими налогами он облагался!

Кроме легионеров существовали еще части с другим составом: учрежденные Августом alae et cohortes[**] для нелегионеров.[124] Принципиально каждый житель Империи был военнообязанным, но фактически тут встречаются различные национальности, в особенности очень много германцев. Батавы, например, были освобождены от налогов, но интенсивно использовались при рекрутском наборе.[125] Точная цифра численности этих отрядов нам неизвестна, и это прискорбный недостаток. Частично они были приданы легионам в качестве так называемых auxilia, и тогда они подчинялись легату, который командовал легионом, таким образом, мы должны считать, что легион, когда он фактически [MH. II_58] встречается, насчитывал не 5000, а 8—10 000 человек, включая вспомогательные отряды; но существовали и подразделения, состоявшие только из alae et cohortes. Единственное, до некоторой степени надежное, замечание о численности этих отрядов мы имеем у Тацита^126, который говорит, что эта часть войска была лишь немногим малочисленнее, чем легионы. Возможно, это верно. Вспомогательные отряды больше не причислялись к римским гражданам, по крайней мере в лучшие времена. Таким образом, общая численность обоих видов войск составляла приблизительно (praeter-propter) 300 000 человек.

Существовали еще италийские отряды: гвардия с семьями, cohortes urbanae (городская охрана) и vigiles[***] (пожарные отряды).[127] Преторианцев было 9—10 когорт по 1000 человек в каждой; cohortes urbanae — примерно половина от того количества, они, правда, как то нам сейчас известно, дислоцировались не только в Риме, но также в Лионе и Карфагене. Vigiles составляли 7 когорт по 1200 человек в каждой.

В отношении флота^128 и его численности у нас полностью отсутствуют все сведения. Он располагался в двух центрах, восточном и западном: в Равенне и Мизене,[129] последний, судя по памятникам, был значительно многочисленнее. Отдельные части стояли в Сардинии, Остии, Южной Галлии и в других местах. О численности нам ничего неизвестно. В поздний период императорской эпохи в одном расположении не оставляли большого количества [MH. II_59] отрядов, сдвоенные лагеря для 2 легионов исчезают, и в одном расположении оставляли самое большее один легион. В целом мы, возможно, можем считать, что флот насчитывал 20 000 человек. Так что на Рим и Италию в итоге приходится 50 000—60 000 человек и получается, что общая численность вооруженных войск государства составляла 350— 400 000 человек, т. е. очень скромную цифру в соотношении с огромной Империей и с ее большими военными задачами. Поэтому мы постоянно сталкиваемся с повторяющимся явлением: войны начинались при недостаточном количестве сил. Случайно оказавшиеся на переднем фланге войска должны были выдерживать первый удар, пока издалека не подоспеет подкрепление; и только превосходная техническая подготовка и дисциплина легионеров постоянно приносили окончательную победу.

Если рассматривать военные вопросы с финансовой стороны, то главной статьей тут является жалование. Цезарь установил его в размере 225 денариев, что равняется 200 маркам: сумма, которая в его времена, вероятно, была уместной и которая оставалась неизменной вплоть до правления Домициана. Домициан увеличил ее до 300 денариев (260 марок).[130] Это привело к опасным сложностям, государственная казна пришла в беспорядок. Позднее жалование больше не увеличивалось. Ухудшение качества монет солдат не затронуло, поскольку жалование выплачивалось золотом. Эти вычисления все-таки поверхностны, поскольку жалование было [MH. II_60] не везде одинаковым, существовали кое-какие различия по видам войск. Преторианцы^131 получали более высокое, alae et cohortes, и в особенности флот, более низкое жалование по сравнению с легионерами. Получается, если наличный состав считать верно рассчитанным, что годовой бюджет на жалование войскам составлял 100—130 миллионов марок. Это по современным представлениям — малая сумма; наряду с тем это было не единственной статьей расходов; сюда еще включались многие другие, которые мы не можем описать в цифрах, в первую очередь довольствие, затем вооружение.

Забота о нуждах солдат, которая в республиканскую эпоху вменялась в обязанности отдельного человека и должна была оплачиваться им самим, в императорскую эпоху была взята на себя государством. Оно поставляло все: зерно, оружие, полное снаряжение, так что деньги, получаемые солдатом, могли быть им сэкономлены и скоплены. Поэтому в императорскую эпоху мы встречаем большое количество армейских сберегательных касс.[132] В дальнейшем государство было обременено расходами на военные строения, военные машины, постройки и снаряжения для флота. Между тем они не были так уж дороги, как их стоило бы воспринимать a priori, потому что в Риме была развита система военных ремесленников^133 в такой мере, какую нам себе сложно представить. В каждом корпусе был сапожник, портной, оружейник и прочие, так что эти нужды армии по существу удовлетворялись самой армией. Да кроме того и другие правительственные постройки, улицы и прочее восстанавливались солдатами. Но все же, вероятно, было необходимо поставлять многие другие товары. Затраты в случае войны невозможно определить.

[MH. II_61]До сих пор мы говорили о постоянных расходах, но были еще и действительно значительные, чрезвычайные расходы: прежде всего это подарки;[134] так называемые подарки, которые, однако, так вошли в обычай, что их должно было делать. В общем и целом существует, может быть, слишком преувеличенное представление об их размерах; происходят они из времен Цезаря, который в своем завещании оставил подарки солдатам, так же как и городским жителям. Те были выплачены Августом,[135] который со своей стороны снова завещал подарки для солдат. Таким образом, изначально лицо, взошедшее на трон, не одаривало солдат, а было лишь исполнителем воли умершего предшественника. Подарки Августа, по Тациту, составляли 12 миллионов денариев, или 10 миллионов марок, которые выплатил Тиберий.[136] Из этого большую часть получили преторианцы, затем легионеры; очень сомнительно, получили ли остальные вообще хоть что-нибудь.

Первым, кто действительно купил правление, был Клавдий, когда он каждому преторианцу дал 3000 марок (3570 денариев), другие получили меньше.[137] В резком и характерном противоречии с этим находится подарок Веспасиана, который составлял 25 денариев,[138] т. е. praeter-propter 20 марок на человека, просто мелочь. Марк, который закономерно становился наследником трона своего приемного отца, т. е. не должен был бы иметь никакого повода для особого рода дарений, снова дал каждому преторианцу по 5000 денариев, а в период соправления своего брата Луция — еще по 3000 денариев, так что каждый преторианец получил по 8000 денариев в это правление.[139] В этом смысле мы располагаем информацией только [MH. II_62] о подарках для преторианцев, другие отряды, вероятно, получали куда меньше, а, может, и вовсе ничего не получали. Это означало, что государственная казна терпела большие убытки.

В отношении обеспечения старости военных при принципате следует прежде всего сказать, что это было безусловной необходимостью. При сроках службы легионера в 20 лет^140 заботиться об отставном военном было необходимо. Нельзя забывать, что в отношении длительности срока службы принципат выдвигал куда более высокие требования, чем Республика. 20 лет в эпоху Республики были максимальным сроком службы, в экстремальных случаях отдельных военных можно было обязать оставаться на службе на такой длительный срок, но это не возводили в правило, что при гражданском войске было бы вопиющим внутренним противоречием (contradictio in adjecto).

Часто утверждают, что императоры за чрезмерной заботой о солдатах пренебрегали государственным благополучием. Но это неверно,[141] поскольку принципат прибегал к продлению срока службы лишь из соображений необходимости, чтобы по возможности сократить число новобранцев. Это наглядная иллюстрация бесконечной тоски по миру и ненависти к войне и всего, что было с этим связано, что вдохновляло население после столетних, предшествовавших принципату гражданских войн. Во втором столетии срок службы был продлен для легионеров до 25 лет,[142] для солдат флота, которые всегда были в худшем положении и срок службы которых до сих пор составлял 26 лет, — до 28 лет.[143] И так избалованная и изнеженная гвардия имела более короткий срок службы. И даже эти сроки службы легионеров и матросов, [MH. II_63] по крайней мере при Августе и Тиберии, строго не соблюдались, а люди, наоборот, зачастую должны были служить фактически дольше,[144] чем предполагали вышеупомянутые продления юридически закрепленных сроков службы, а связанные с этим жалобы на незаконные продления сроков замалчивались. Во всем этом, вероятно, было меньше человеколюбия и законного смысла, чем собственных интересов военной администрации, которая долгое время не знала, что делать с людьми. Тот, кто смог отслужить 25 лет, — а таких было относительно мало: служба, если она не приводила к смерти от ран, была изнурительной, — тот уже и так не годился для дальнейшей службы. Ему было около 50 лет, поскольку в ряды новобранцев (tiro) набирали с 20 лет, и он должен был получать пособие как инвалид по ранению или по труду. Поскольку число их было невелико и кроме того, вероятно, ограничивалось римскими гражданами, то этот груз был для государства переносим. Однако эти введенные Августом пособия для инвалидов ни в коем случае не были свидетельством того, что эта солдатская система господствовала над принципатом, как это довольно часто воспринимается. Эта мера была совершеннейшей необходимостью; из-за долгого срока службы, абсолютно чуждой гражданской жизни, полностью изнуренный человек должен был получить обеспечение в старости; Империя, далекая от того, чтобы быть солдатской, была, возможно, самым мирным и самым миролюбивым периодом, который когда-либо видел мир в подобном пространственном и временном размахе.

[MH. II_64] Компенсация для ветеранов не везде состояла из земельных наделов:[145] что большинство из этих старых, не привыкших к работе на земле людей должно было бы с ними делать? Они были не из той глины, из которой были крестьяне (колоны — coloni). Хотя и случалось, что отставникам выделялись земельные наделы, но это было скорее исключением из правила. Нерон расселил в Путеолах и Таренте^146 отставные гвардейские отряды, но гвардейцы были моложе и сильнее. Как нам известно из надписей,[147] Веспасиан подобным же образом основал колонии в полностью разоренном Самнии в Реате, Траян — в Паннонии.[148] Однако эти случаи являются единичными и касались они, вероятно, специально отобранных людей. Должно быть, это в основном были те, кто скопил что-то для себя, — капиталисты среди отставников. Массовых колонизаций, как после гражданских войн, больше не было.

Собственное обеспечение в старости выражалось в денежной сумме^149; размер ее в первое время составлял 3000 денариев для рядового солдата (2500 марок). Каракалла увеличил его до 5000 денариев (4350 марок). Это очень значительная сумма, если к ней добавлялись скопленные за время службы сбережения (см. выше). Низшие офицерские чины (центурионы и военные интенданты) получали, правда, значительно большую сумму, и в тех общинах, куда они возвращались, считались состоятельными людьми.

В III в. произошло закрепление института, чье возникновение можно датировать куда более ранним сроком, института наследственной службы.[150]Набор рекрутов первоначально происходил путем вербовки (dilectus), вследствие чего он наталкивался, чем дальше, тем больше, на сложности, так что вскоре пришлось искать другие средства для спасения [MH. II_65] этого дела. Солдат, собственно, должен был быть неженатым и первое время таковым в основном и оставался. Между тем при длительном сроке службы и полной изолированности солдат в лагерях выполнение этой задачи было по меньшей мере фактически невозможным, и таким образом многие солдаты жили на квартирах, которые, правда, юридически были незаконными, — соответствующие женщины звались focariae, поварихами,[151] — но все-таки относились к ним, по-видимому, терпимо. Для правительства они даже не были нежелательны, поскольку рожденным от этих браков солдатским детям отдавалось предпочтение при рекрутском наборе. Эти лагерные дети по существу не принадлежали ни к какому союзу общин, они выросли рядом с войском и, собственно, по закону не были гражданами, т.е. они не наследовали tribus отца; они были приписаны к tribus Pollia и были отличными потенциальными солдатами. Этот институт сформировался во втором столетии. Север Александр предоставлением в пользование земли этим диким солдатским семьям^152 создал нечто, подобное тому, что мы еще до недавнего времени имели в Австрии на военной границе: пограничное укрепление с солдатами-крестьянами и военной обязанностью, по наследству переходящей к сыну (miles castellanus — воин крепостного горизонта).[153] Оказавшись несостоятельным, государственный организм как раз и старался сделать все наследственным, принудительно-обязательным, он снова во всех областях создал кастовую систему, в результате ведшую опять же к общественным институтам в том виде, в каком они существовали в самом начале. Для казны это опять же было облегчением, поскольку эти солдаты номинально стоили мало, и с финансовой точки зрения здесь стоило упомянуть и этот институт, но рассмотривать его нужно в другом контексте.

г) Управление

Обычных регулярных расходов^154 в государстве [MH. II_66] в принципе было немного. Содержание императорского двора относится сюда же, поскольку имперская и императорская казна фактически была единой. Здесь мы должны целиком отказаться от современных воззрений, в соответствии с которыми во всех нормальных государствах личные расходы правителя строго отделены от государственных расходов. Все расходы императора фигурируют как государственные расходы. Aerarium и fiscus, правда, не суть одно и то же, fiscus не был тождественным понятию императорских личных средств, потому что, например, военные расходы лежали на fiscus.

О личных расходах императора мы часто имеем даже слишком большое представление. Если принимать во внимание громадные расходы платящего налоги государства и представить себе, что оно было единственным двором^155, который нужно было содержать в такой большой области, то приходишь к выводу, что при большом количестве плательщиков это бремя не было таким тяжким. Император, как любой другой знатный человек, жил в Риме, на летнем отдыхе в Байях и т. д. Однако придворный штат в целом был значительным. Последние обнаруженные карфагенские надписи^156 свидетельствуют о присутствии даже в провинции Africa императорской челяди; правда, они служили государству, а не двору. В византийский период все стало по-другому; наряду с Римом императорские резиденции существовали еще в Милане, Равенне, Трире, Никомедии, Антиохии и прочее, и прочее. Правда, расходы тоже были разными в соответствии с индивидуальными нуждами правителя. Например, в правление Нерона, самого роскошествующего строителя и, вообще, самого расточительного правителя, ухудшение качества монет связано по большей части с этим личным расточительством. В общем и целом [MH. II_67], однако, личные расходы императора не были слишком велики даже по сегодняшним меркам.

С жалованием для чиновников Республика знакома не была, по крайней мере, в лучшие свои времена. Чиновник, как и офицер, служил исключительно за почести. С началом эпохи принципата и частично еще раньше это исчезло: с тер пор как проконсулы стали выискивать окольные пути, чтобы за время пребывания в должности не оказаться в убытке. Империя, напротив, регулярно платила всем чиновникам, сенаторским, правда, только тем, что они получали salarium, компенсацию издержек, но фактически у тех дело сводилось к тому же самому, только под другим названием. Исключение составляли рабы, которые бесплатно выполняли очень значительную часть мелких чиновничьих дел. С вольноотпущенниками, вероятно, обращались так же, как и со свободными людьми. Военный трибун тоже получал жалование. Офицерские жалования, по-видимому, не были очень прибыльными, финансовые служащие, сборщики налогов и чиновники управления, напротив, получали колоссальные жалования, вероятно, по существенно верному принципу: «Не введи нас во искушение». Через их руки проходили такие огромные суммы, что их нужно было хорошо обеспечить, чтобы предотвратить расхищения. Прокураторы (поверенные в делах) в основном долго оставались на посту по сравнению с военными трибунами (tribuni militum) и прочими обладателями высоких военных постов — часто дольше, и эти должности были основой новых имущественных образований. Институт парвеню (moyen de parvenir) в Риме был: от унтер-офицера (militia equestris) до прокуратора.[157] Сын такого парвеню становился затем сенатором, равноправным среди знатных семей.

Хотя жалования чиновникам составляли значительный пункт в статье государственных расходов, несмотря на это, как уже было упомянуто, [MH. II_68] широко использовались рабы, и жалобы на то, что чиновники съедают государство, возникают только после Диоклетиана. В любом случае с введением упорядоченного, оплачиваемого института чиновничества прекратилось шкуродерство, за исключением наивысших постов, с помощью которых делались большие состояния незаконным путем, тут стоит вспомнить Палланта.[158]

Прочие расходы были не общегосударственными, а италийско-римскими. Понимание провинций как источника доходов римских граждан (vectigalia populi Romani) еще не исчезло. Это в первую очередь относится к расходам на строительство дорог. Большие римские дороги^159 сначала были военными дорогами; и подобно тому как сегодня сеть железных дорог имеет большое стратегическое значение, то и в Риме марш-броски и передислокации были возможны только по сети дорог. Поэтому, вероятно, было бы правильно и дешево, если бы имперская казна взяла на себя расходы на имперские дороги. Это произошло, но, далеко не окончательно. Из богатого материала, который, правда, к сожалению, еще нуждается в умелом обработчике,[160] следует процитировать кое-что.

Италийские дороги^161 взял в свои руки Август, по меньшей мере от По до Неаполя. Траян (там, где император является выдающимся военным, его имя часто находят на придорожных камнях) взял под свое покровительство юг Италии. Для всей Италии он назначил смотрителей дорог (curatores viarum), взял дороги под императорский контроль и расходы возложил на государственную казну. Жители несли расходы только [MH. II_69] в отношении новых дорог в своих окрестностях. Вне Италии строительство дорог, напротив, было бременем общин из-за чрезвычайной недостаточности императорских дотаций. Севернее от По императорской была только проложенная Августом «Юлиева—Августова» дорога (Julia Augusta) — от Римини до Нарбонны. Верона, Падуя и прочие на своих территориях должны были содержать большие дороги из собственных средств; вероятно потому, что эти города окупали свои издержки. Ломбардия и тогда, как и сегодня, была областью с неисчерпаемыми резервами.

В Африке императорской была только большая дорога от Карфагена через Меджерду.[162] Во многих случаях нам еще непонятно, какие причины способствовали тому, чтобы сделать ту или иную дорогу императорской; обычно, видимо, решающими были военные основания, чаще, вероятно, играли роль также старые воспоминания из времен Республики, вышеупомянутая Julia Augusta, видимо, своим возникновением обязана именно тому обстоятельству, что уже в республиканскую эпоху здесь была государственная дорога. При строительстве большой африканской дороги от Карфагена через Меджерду до Тебессы^163 решающими были военные и административные основания: она соединяла главный лагерь с военно-политическим центром. Во времена правления Веспасиана и его сыновей поводом к постройке государственной дороги в Каппадокии явилось образование провинции Каппадокии и размещения там гарнизонов некоторых легионов. Примечательно то, что в этом отношении совершенно исчезает различие между сенаторскими и императорскими провинциями, ведь Africa и Gallia Narbonensis были сенаторскими провинциями.

[MH. II_70] Эта система управляемых государством императорских дорог не просуществовала дольше II в., в III в. императоры больше их не строили. Несостоятельность, распространяющаяся на все области государственной деятельности, проявилась и тут. Государство больше не брало на себя расходы на провинциальные дороги, а взвалило этот груз на общины и таким образом также ускорило гибель последних.

Август создал институт имперской почты и перевозки пассажиров посредством курьерских лошадей и повозок,[164] что, собственно, лежало на плечах общин, которые должны были как фронды предоставлять лошадей и повозки. Эти услуги по перевозке (vehiculatio) воспринимались как обременительные именно потому, что не существовало определенного тарифа. Это были не регулярные, неизменные обязанности, каковыми привыкли представлять их себе сегодня, а, как это еще сегодня происходит в Турции, каждый раз по необходимости оформлялось имперское почтовое свидетельство, владелец которого имел право требовать от каждой общины предоставления ему почтовых услуг в пределах ее границ. Мы располагаем еще одним указом Клавдия, касаемо отмены этого бремени,[165] также монетами Нервы, упоминающими об отмене его для Италии,[166] правда, в обоих случаях этого не произошло и общины не были избавлены от этих тягостных обязанностей.166a

Если рассмотренные до сих пор предписания в большей или меньшей степени относились ко всей Империи, то существовали и другие, которые ограничивались Италией и Римом соответственно, так, например, императорские строения. Строительство было как раз собственной и естественной обязанностью общин, но в Италии оно во многом поддерживалось императорами. [MH. II_71] В Venafrum Август построил водопровод.[167] Траян возвел великолепные и долговечные портовые постройки у обоих италийских морей в Остии и Анконе. В последнем месте до сих пор существует триумфальная арка, возведенная для прославления этих сооружений Траяна.[168]Императоры также помогали в строительстве некоторых храмов. Веспасиан восстановил многие разрушенные храмы в маленьких окрестных городах. Из провинций мы почти ни разу не слышим о подобном императорском вмешательстве. В самом Риме общественное строительство финансировалось исключительно имперской казной; это было следствием возрожденной Августом цензуры. В этом явно выражается особое положение Рима: все гидротехнические сооружения, так важные для Рима, сооружения на Тибре, все общественные постройки были императорскими.[169]

Еще существовали раздачи и игры, которые были значительным бременем для государственной казны, в особенности в сфере annona.[170] annona, иначе обеспечение хлебом населения, проводилось двумя совершенно различными способами: во-первых, определенное число жителей Рима получало «годовое» количество зерна бесплатно, пережиток общего пожертвования горожан времен Республики,[171] которое стало чем-то вроде обеспечения бедных. Цезарь исключил из этого высшие сословия, uterque ordo ipso facto^172 и ограничил раздачу только plebs urbana, и плюс ко всему лишь для определенного количества человек.[173] Безусловно, снисходительность или бессердечность того или иного императора еще сыграет здесь свою роль, но основная мысль была все-таки в том, чтобы оказать помощь не только полностью неимущим, а также и более бедным многодетным семьям [MH. II_72]. Август определил число пользующихся пособием в 200 000 человек.[174] Сколько процентов от численности населения это было, мы сказать не в состоянии. Между тем, поскольку речь шла не только о гражданах, иностранцы (peregrini) и рабы исключались, процент должен был быть достаточно большим. В императорскую эпоху число это увеличено не было, несмотря на то что прибавились известные категории, например солдаты, у которых, как было упомянуто выше, было бесплатное довольствие. Траян, видимо, учредил нечто вроде обеспечения сирот. Дети и несовершеннолетние были внесены в соответствующий список.[175] Оценка государственной ноши в отношении этой части annona примерно в 50 миллионов марок не должна была быть слишком далека от цели. Между тем, чтобы оценить всю значимость государственного продовольственного обеспечения, нужно обратить внимание на вторую часть последнего: обеспечение столицы дешевым зерном для всех.

Это дело было относительно легко выполнимым. Значительная часть vectigalia платила налоги зерном in natura, что в первую очередь служило заполнению зернохранилища столицы. Это не было прямой монополизацией столичной торговли зерном, поскольку в основе этого прежде всего лежало предписание, целью которого не было наполнение казны. Напротив, торговля велась с ущербом, чтобы у милой черни было хорошее настроение. Однако фактически это превратилось в монополию, именно из-за бросовых цен, по которым продавалось зерно и с которыми, конечно, не мог конкурировать никто другой. Так что торговля зерном [MH. II_73] практически была в руках правительства. Для него она имела по меньшей мере одно преимущество: громадные массы зерна, накапливавшиеся в его руках, даже если они продавались по низким ценам, превращались в деньги. Какие расходы вызывали эти искусственно низкие цены, мы не можем сказать даже приблизительно. Тем не менее добивались полного наполнения хранилищ, и поэтому Рим был защищен от массового голода: преимущество для того времени с его недостаточными коммуникациями и плохо развитым транспортом, которое невозможно переоценить, а также важный момент финансовой политики правительства, обеспечивающей хорошее настроение столичных жителей, что было важно.

Развлечения^176 не имели большого значения для государственной казны, но для хорошего настроения городского населения они были очень важны. Они редко устраивались за счет государства, скорее были налогом с честолюбия богатых людей. Должность претора — несущественный пост, но условие и первый шаг к достижению более высокого поста (для honores et sacerdotia[*]), — была в основном определена для устроения увеселительных мероприятий.[177] Привилегией столицы были страстно любимые цирковые представления. Гладиаторские бои и театральные представления устраивались также и в провинциальных городах. Однако гонки на колесницах были привилегией только Рима.[178]

Император, вероятно, тоже принимал участие в организации развлечений, но не был к тому обязан; если он .устраивал таковые, что обычно случалось после одержанной военной победы, то это происходило само собой, с наибольшей помпой и с наибольшей роскошью.[179]

[MH. II_74] Кроме всего прочего для plebs urbana существовали еще денежные дары, которые, собственно, можно рассматривать как доплату к annona, поскольку они специально выдавались привилегированному plebs urbana quae frumentum publicum accipit.[*][180]

Многие дошедшие до нас монеты доказывают важность, которая придавалась этим congiaria (подарки, пожертвования), поскольку ничто так часто не фиксировалось, как суммы выдаваемых императорами подарков.[181] Мы располагаем еще одним очень удивительным документом,[182] который наряду со всевозможными поразительными сообщениями (как-то, например, что большой корабль потерпел крушение рядом с Остией и что в Риме можно было увидеть обжору) дает очень детальные сведения о том, что какой император дарил.[183] Из него следует, что эти подарки очень выросли в цене; в итоге в среднем на них тратили до 2 миллионов марок ежегодно в I в., во II в. — уже до 6 миллионов марок, а это была расточительная сумма, демонстрация слабости и несправедливое предпочтение праздного plebs’а столицы. При сносно организованном управлении государство могло, правда, абсолютно спокойно справляться с такими расходами.[184]

В остальных городах Италии подобных институций не существовало. Общины заботились о своих собственных annona без государственной поддержки. Однако все же существуют следы того, что Империя в своем позднейшем развитии распространила свою заботу и на италийские общины; так Нерва^185 и Траян (см. выше) ввели в Италии институт алиментов (res alimentaria — продовольственное снабжение) и выделяли большие суммы для денежных подарковй, которые навсегда записывались на счет земельных участков, а налоги с них использовались для несовершеннолетних.

[MH. II_75] Например, Траян подарил городу Velleia, ничего не значившей местности близ Пармы, 1 миллион сестерциев; проценты (50 тысяч сестерциев, или 10 тысяч марок^186) были должным образом распределены на нужды несовершеннолетних, в списки были внесены 245 мальчиков и 34 девочки из детей, рожденных в браке, и еще несколько внебрачных spurii и spuriae.[*] Выплата денег производилась родителям.[187] Подобные мероприятия были проведены в ряде городов. План был разработан Нервой. При Марке, после принесшей много лишений войны с маркоманами, это дело застопорилось. Стоит отметить, что в основном покровительницами подобного рода институтов были императрицы, которые наилучшим образом подходили для таких добрых деяний и попечительства.

Каким образом осуществлялись эти мероприятия, требовавшие значительных сумм, сказать сложно. В Италии в большинстве общин, видимо, постепенно были введены подобные институты; напротив, вне Италии мы об этом не находим никаких упоминаний, хотя, скажем, в Африке не было недостатка в частных благотворительных учреждениях. Таким образом, всемогущество Рима в ходе принципата в этой области было разрушено, но Италия оставалась господствующей, пользующейся покровительством страной до времен Диоклетиана и Константина, когда с главенствующим и особым положением Италии было покончено.

[MH. II_76] Обратимся теперь к финансовому управлению! Институт государственной казны, aerarium populi Romani, пришел из республиканских времен.[188] Управление им принадлежало не служащим, а сенату. В императорскую эпоху это учреждение сохранилось. Наряду с ним существовала императорская казна, имущество принципса (patrimonium principis), для которой во II в. появилось название fiscus.[189] Fiscus означает денежный ящик, и в ранний период императорской эпохи существовали различные отдельные императорские fisci, например fiscus Asiaticus (азиатская императорская казна), и т. д. Позднее это стало техническим термином, кассы были централизованы, и говорили просто-напросто о fiscus Caesaris.

При Августе произошло деление на две части aerarium populi Romani: на aerarium publicum и aerarium militare;[190] последняя, как уже много раз упоминалось, основывалась на налогах с наследства: vicesima populi Romani^191 и caduca.[192] Эти кассы были не императорскими, они были кассами римского народа. Между тем существовало лишь одно различие в управлении: квесторы, преторы и чиновники общин управляли первой, aerarium militarae — только император, поскольку только у него были солдаты и только он мог их распустить. Самым лучшим в такой организации было то, что ею управлял император, а сенат в этом деле практически никогда не принимал участия.

Так что если изучающий право на юридическом языке называет aerarium militarae общинной казной, то историк с тем же правом называет ее императорской казной. [MH. II_77] Строго говоря, мы имеем дело с казной, поделенной на три части, двойной государственной казной и fiscus, императорской казной.

Aerarium populi Romani, формально главная казна, уже с начала принципата материально была самой незначительной и постоянно понижалась в своей значимости. Строго говоря, vectigalia провинций должны были стекаться в эту казну, но в нее в действительности попадали лишь vectigalia сенаторских провинций. В отношении пошлин (portoria) ясно далеко не все, однако, возможно, что они направлялись в нее; точно также — древний налог с освобождения крепостного, 5 % от цены освобожденного раба. По закону ей принадлежали также денежные штрафы и конфискации. Caduca, по lex Julia (закону Юлия), попадала в aerarium populi Romani, и так оставалось вплоть до Антонина Пия. В III в. против этого высказался Юлиан (и это, по всей вероятности, должно возводить к Каракалле): теперь предъявляет требования императорская казна (hodie fisco vindicantur).[193]Bona damnatorum по закону тоже должны были вливаться в aerarium populi Romani, которая хоть и получала их по общему для всех судебному определению, но лишалась их из-за многочисленных отдельных злоупотреблений (так нам, например, известно, что огромное состояние Селена, после того как оно сначало было передано aerarium populi Romani, в дальнейшем было востребовано Тиберием для fiscus). Постепенно в отношении этих bona damnatorum стало обычаем конфисковывать их не в пользу государственной казны, а в пользу fiscus.

[MH. II_78] Таким образом, aerarium populi Romani была урезана во всем. Может быть, кроме того она была отягощена обязанностью передавать императорам часть дохода. Нам это известно, например, в отношении азиатских и африканских постоянных доходов, хотя обе провинции были сенаторскими. Возможно, они платили налог натуральными продуктами, которых требовал император, когда получал annona для Рима.

Финансовое управление изначально было подчинено императору. По традиции и праву, начиная с республиканской эпохи, руководить налогообложением должен был претор, консул, проконсул или тот, кто возглавлял провинцию. Принципат выделил налогообложение в отдельную статью и передал императорским чиновникам как высшим финансовым служащим провинции. Сенаторский служащий, правда, в первое время еще мог иметь определенное суждение и выносить решение в спорных вопросах. Однако императорский финансовый служащий по правилу принадлежал не к сенату, а к сословию всадников. Он был личным доверенным лицом императора, и если проконсул, сенаторский служащий, отсутствовал, за него выступал прокуратор, императорский налоговый служащий как vicarius (заместитель).

Пошлины,[194] по существу, взимались путем сдачи на откуп, но контроль над этим тоже [MH. II_79] находился в руках принцепса. Таким образом, существовал мощный императорский штат из несенаторских служащих, которые занимали положение подобное тому, какое, примерно, занимают сегодня правительственные коммиссары на частных железных дорогах. Полномочия принципата постоянно увеличивались.

Верховное управление aerarium populi Romani находилось в руках сената, распоряжавшегося расходами. Еще император Марк позволял сенату издавать указы о дотациях. Это дело сначала представляли преторы, позднее квесторы, которые при передаче поста своим преемникам, т.е. собственно сенату, должны были представить финансовый отчет. Назначались эти главные управляющие сенатом путем голосования, а также часто по жребию. Императоры здесь не имели никакого влияния вплоть до правления Клавдия, который истребовал для принцепса должность квестора и превратил прежний годичный срок службы в трехгодичный (triennium). Нерон сначала перенес городское управление Римом на префекта государственной казны в храме Сатурна (praefecti aerarii Saturni).[195] Так право распоряжаться главной имперской казной перешло к императору. Уже в названии должности — praefectus — подразумевается, что он должен быть представителем, но чьим представителем, кроме как не императора? На этот пост император имел право назначать только бывших преторов, людей из сената, и должен был добиваться разрешения сената, когда требовались чрезвычайные траты.

Из всего сказанного явствует, что aerarium и fiscus практически объединялись в одно: обе de facto были императорскими кассами. Окончательное проведение в жизнь этого [MH. II_80] решения, вероятно, произошло при Веспасиане и очень хорошо соответствует его централизованному правлению.

Обратимся теперь к aerarium populi Romani militare, к имперской военной кассе. Источники ее финансирования известны: налоги с наследства и с аукционов. Кроме того она получала субсидии из других касс. Возможно, как следует из одной выдержки из Диона, император был обязан делать ежегодный взнос. Дион говорит об этом в связи с Августом;[196] в отношении более поздних императоров это совершенно определенно. Тацит упоминает, что, после того как Каппадокия была объявлена провинцией, налог с аукционов мог быть значительно уменьшен;[197] таким образом, императорская казна благодаря тем новым источникам дохода могла увеличить свой взнос и тем самым уменьшить другие взносы.

Управление с начала основания этой кассы (6 г. н. э.) находилось в руках префекта государственной военной казны (praefecti aerarii militaris). Выше мы говорили, что когда император выступал в роли заместителя, он должен был прибегать к помощи сената. Здесь он выступал самостоятельно, так что сенаторы из управления исключались. Так мы узнаем, то, что сделал Веспасиан для aerarium populi Romani, для aerarium militare уже было сделано Августом, а это означает полное подчинение императору.

Императорская казна в итоге является безусловной частной собственностью императора. И все-таки и тут в известном смысле речь идет о государственной казне. Самым старым названием [MH. II_81] этой совокупности состояния было patrimonium или res familiaris (имущество или состояние).[198] Здесь содержалось все, что доставалось императору, а также и другие вещи. Так что теоретически и практически самым значительным нововведением принципата было то, что именно в сенаторских провинциях право собственности на землю, как и прежде, принадлежало populus Romanus и, напротив, в императорских провинциях земля была собственностью императора. Гай об этом говорит.[199] В этом уже кроется то, что в отношении императорской казны речь велась не о частном имуществе, в том смысле, в каком она велась в отношении других частных собственностей: это было имущество императорской казны, а не частное имущество (res fiscalis, а не res privato). По старому римскому закону для государства не существовало срока давности; то же самое относилось к императорам в отношении их владения земельной собственностью, в то время как для частного владельца срок давности существовал. Вот аналогичный пример обычной для Рима ситуации: если кто-то на длительный срок покидал страну, то он по договору передавал свою собственность одному из своих друзей, при этом предполагалось, что по возвращении он получит свою собственность назад. Так же следует понимать и это: если принцепс, который уже с самого начала вступал в свою должность на ограниченный срок, хотел отказаться от звания монарха, то собственность тоже возвращалась государству. Так что императорское имущество [MH. II_82] и управление им все-таки существенно отличаются от имущества частного лица.

То же самое явствует и из порядка наследования. В высшей степени удивительно то, что произошло после смерти Тиберия. Тиберий в соответствии со своим характером ничего не сказал о наследовании; он составил свое завещание как обычное частное лицо и назначил обоих своих внуков наследниками в равных долях. Однако сенат отменил это завещание и передал все наследство Гаю (Калигуле), наследнику принципата,[200] поскольку не юридически, но практически наследнику должно было достаться все, и для этого был необходим такой акт насилия, как отмена императорского завещания сенатом. С этого времени само-собой разумелось, что преемник трона одновременно являлся наследником имущества; так что по названию императорская частная собственность была фактически государственной собственностью, которая с юридической неизбежностью доставалась преемнику. Поэтому все же происходило то, что отдельные императоры при вступлении на трон отдавали свою частную собственность в чье-либо распоряжение, например Пертинакс передал свое имущество дочери,[201] другие отказывались от него в пользу кого-нибудь другого. Так что нельзя говорить об особой частной собственности императора.

Отто Хиршфельд в своей в высшей степени замечательной и поучительной книге об «императорском аппарате управления до эпохи Диоклетиана» (1877) говорит, что с самого начала [MH. II_83] императорской казне не доставало центрального органа руководства. Как такое возможно? Как такое обширное, сложное и широко разветвленное хозяйство могло существовать без центрального органа управления? Правда, его мог представлять сам император, который был его собственным главным управляющим, и сначала так оно и было. Так что, может быть, отсутствовал главный служащий, но не главный орган управления. Если Август среди документов, которые он оставил своим преемникам, имел также спецификации наличности казны и недоимок, то он, определенно, постоянно был в курсе этих дел. Правда, для этого были нужны помощники служащих, и если до нас не дошли их имена (лично о них нам неизвестно вообще ничего), то, вероятно, причина кроется в том, что это были подчиненные лица — вольноотпущенники или вовсе рабы, — нам ведь неизвестны имена камердинеров.[202]

И все-таки что-то истинное кроется в утверждении, что fiscus не доставало центрального органа управления, отличного от aerarium: вся организация кассовой системы в обеих кассах была различной; в императорской казне не было собственных служащих, не было центральной кассы. Все выплаты aerarium в Рим осуществлялись через крупных арендаторов; наличные средства aerarium находились в государственной казне. Хозяйство императора в fiscus было скорее хозяйством одного большого имущественного владельца, которому принадлежали кирпичные заводы, рудники, фабричные предприятия различного рода, постоялые дворы, виноградники и т. д. и чьи денежные операции выполнялись в огромном количестве более мелких [MH. II_84] касс или просто дробились на более мелкие части. Такое, в основе своей варварское стягивание денежных средств, по меньшей мере в первое лучшее время, не имело место. Постепенно, вероятно, произошла большая централизация, в основном во времена слабых правителей, и тогда нам все-таки встречаются и казначеи, люди a rationibus principis (заведующие счетами принцепса). Это были вольноотпущенники из обслуживающего персонала, которые вскоре превратились в министров финансов; Паллант^203 был первым, самым влиятельным из них (см. выше). Они оказывали влияние на управление такими делами как финансы. Позднее это управление было передано людям из среднего сословия, и такой человек стал именоваться procurator a rationibus (прокуратор счетовод). В IV в. должности прибавилось полномочий, в это время служащий стал называться comes sacrarum largitionum (комитет священных щедрот)[204] и procurator summanum ratiorum (прокуратор главных расчетов).[205] Существовали счетные палаты для выведения отдельных балансов, но денежные средства централизованы не были. Однако собственно главным руководящим органом все же был сам император.

Император управлял только напрямую, что никогда не имело ничего общего с губительной, опосредованной системой крупного арендования — губительной для всех частей, но только не для главных арендаторов. Поскольку aerarium, как описано выше, постепенно таяла и в итоге истощилась, то большие арендные хозяйства самоликвидировались, лишившись поля деятельности, им не понадобился даже определенный указ.

[MH. II_85] Каждое ведомство по доходам и расходам в fiscus имело особенное устройство (ratio), особенную канцелярию. Каждая армия (ехегcitus), каждое особое воинское подразделение имело такую канцелярию — нам такое определенно известно об африканском войске и о мизенском флоте. С этим нас знакомят надписи на могилах слуг, поскольку эти канцелярские служащие были подчиненными лицами. Так же независимо были организованы двор, кухня, винный погреб императора и учебно-воспитательное учреждение во дворце. Об этом говорит Хиршфельд.

Главным источником дохода было управление государственной земельной собственностью^206, которым занимались провинциальные прокураторы. Быстрая концентрация земельной собственности в руках императора, который в конце концов^207 стал самым большим землевладельцем в Империи, является характерным признаком упадка. Вначале это выглядело иначе. Египет, пожалуй, представляли как неизменную частную собственность императора^208, и в известном смысле так оно и было, поскольку все тамошние сборы, даже денежные штрафы, стекались в императорскую казну. Между тем юридически земли в Египте являлись собственностью императора не в большей степени, чем земля в других императорских провинциях, скажем в Сирии, которая подчинялась ведомству, сохранившемуся из времен царствования Птолемеев и называвшемуся поэтому греческим именем idios logos (особая категория).[209] Императорская частная собственность на египетской земле была юридической фикцией. Только в Александрии она, видимо, действительно существовала еще со времен ее искусственной закладки Александром, когда горожане были не [MH. II_86] собственниками домов, а долгосрочными съемщиками, подобно тому как еще сегодня — не на пользу городскому развитию — земельные участки Лондона принадлежат по большей части отдельным богатым землевладельцам. Здесь в Александрии император являлся действительным, а не фиктивным землевладельцем.

В начальный период императорской эпохи императорские земельные владения, например в Италии, были еще незначительными. Тацит выразительно говорит об этом в отношении Тиберия: rari Caesaris agri (редкие земли Цезаря).[210] Это положение изменилось благодаря конфискациям^211, которые постепенно передавали преимущественно в руки императоров большие, приносившие хороший доход владения и которые зачастую производились лишь с этой единственной целью. Так, все кирпичные заводы постепенно стали императорскими, о чем свидетельствуют маркировки на кирпичах. [212] Сюда относилось великолепное имение с виллой рядом с Байями,[213] а также рудники в Италии и большие пастбищные угодья в Апулии. Мы имеем еще один примечательный документ^214 из времен правления императора Марка: арендаторы императорских стад, переведенных с зимних пастбищ в Апулии на летние пастбища в гористом Самнии, поспорили с властями городов, через области которых они должны были гнать стада. Власти энергично выступили в защиту арендатора (conductores).

В Африке произошло еще большее концентрирование земельных владений в руках императора, в большей степени в истинной Африке, т. е. вокруг Карфагена, в меньшей степени [MH. II_87] в Нумидии, в Мавретании — этого не произошло вовсе.[215] Карфаген со времен Нерона был землей обетованной среди императорских вотчин. Возможно, большие земельные частные владения возникли еще в пуническую эпоху; в республиканские времена, после завоевания Карфагена, аристократия владела ими, а в императорскую эпоху императоры присвоили их себе. Плиний^216сообщает, что все латифундии Карфагена находились в руках шести владельцев, которых Нерон казнил, а все их имущество перешло во владение императора. Постепенно почти вся Африка стала собственностью императора. Центральным ведомством в Карфагене был архив, тамошняя счетная палата, устройство которой с недавнего времени нам очень хорошо известно, поскольку мы располагаем документами из времен правления Коммода: жалобой колонов на крупных императорских арендаторов.[217]Здесь в Africa имелись самые благоприятные обстоятельства для распространения института латифундий, фактически они не организовывались по общинному принципу. У них было городское устройство, однако, в то же время они являлись владеющими землями округами и управлялись не магистратами, а прокураторами.

В лучшие времена после года правления четырех императоров расширение императорских земельных владений застопорилось. Однако после того как Септимий Север разбил Клавдия Альбина, т. е. подавил восстание Галлии против Иллирии (поскольку так можно, вероятно, называть ту большую войну между Италией и Востоком, Галлией и Иллирией), были проведены, как и при Нероне, крупномасштабные конфискации, на этот раз в основном в Галлии и Германии.[218] [MH. II_88] Это новое государственное земельное владение называлось res privata principis (частная собственность принцепса), название было новым, дело — старым. С тех пор различия существовали только между patrimonium Caesaris — старыми — и res privata Caesaris — новыми земельными владениями.[219] Позднее в Константинополе в этой ситуации появился второй министр финансов, собственный министр по делам земельных владений, главный казначей частной собственности (comes rerum privatarum).[220]

Скверной внешней чертой этого управления земельными владениями является то, что оно постепенно освобождалось от обычного закона. Еще Тацит утверждает, что в начале правления Тиберия правовые разногласия между императором как землевладельцем и любым другим частным землевладельцем (inter duos privatos) разбирались в судебном порядке перед трибуналами.[221] Позднее император отказался соблюдать закон перед трибуналами как землевладелец (определенно нам это известно о Клавдии,[222]возможно, такая практика уже имела место и в последние годы правления Тиберия) и закрепил за собой право не подчиняться общему судебному законодательству. Эта собственная юрисдикция является существенным вмешательством в частное право и симптомом превращения монархии в деспотию, очень губительного для Империи развития.[223] Прокураторы часто даже облекались военной властью. Так, африканский прокуратор получил одну когорту, о чем говорится в приведенной выше жалобе колонов. Вероятно, так оно было везде.

[MH. II_89] Негативной, характерной чертой римской финансовой системы является полное отсутствие государственных займов.[224] Под займами мы подразумеваем не то, что государство задалживало выплаты на содержание и зарплату на более короткий или длительный срок, хотя такое нередко имело место; это, конечно, тоже является государственным долгом, но в другом смысле, нежели мы его обычно понимаем, и в этом последнем смысле в древности его не существовало. Не то чтобы до этого не додумались: муниципии нередко прибегали к подобному выходу,[225] и муниципальные займы существовали уже в республиканскую эпоху. Вопрос в том, почему государство не прибегало к такому выходу из сложившегося положения? Ответ на этот вопрос дают те самые случаи, когда в древности все-таки существовали займы; они имели место преимущественно в зависимых общинах, в самостоятельных общинах их вовсе не было или они встречались крайне редко; по крайней мере к италийским общинам это относится почти без исключений. Причина, таким образом, ясна: если кто-то хочет взять взаймы, то должен существовать кто-то, кто в крайнем случае будет требовать оплаты. В италийских общинах это было делом сложным, если не невозможным, поскольку община, сама по себе императорская, оставалась в определенном смысле независимой, и не существовало постоянного трибунала, в который можно было подать жалобу; правда, такая жалоба в сенат была законной, но по ней едва ли можно было добиться большого успеха.

Правда, в любом случае сенат не обязан был рассматривать жалобу [MH. II_90] и от него нельзя было требовать возмещения долга. Даже если большинство современных государств изнемогает под бременем легкомысленных и необоснованных займов, то все же нельзя отрицать, что в случае государственного займа, сделанного ради осуществления крупных проектов, последующие поколения еще получают выгоду, зачастую большую выгоду, так что нужно позволить им принимать участие в выплатах долгов, оплата которых настоящему поколению сложна или невозможна. Это, однако, предполагает отрегулированные отношения и высокую степень уверенности в общественной честности. Еще сегодня варварские, неупорядоченные и ненадежные государства не имеют почти никакого или имеют малый кредит.

Обратимся наконец еще раз к финансовому положению общин. Картина была бы неполной, если бы эта сторона финансовой экономики императорской эпохи была упущена из внимания. К сожалению, описать ее сложно, поскольку сообщения об этом на бесчисленных надписях разбросаны, а современные исследователи упустили из виду именно этот предмет. Было бы очень достойным внимания, вполне осуществимым и плодотворным дело детальной обработки этой области.[226]

[MH. II_91] Организация городов является яркой страницей истории принципата; в ней был цвет Империи. Наглядно это мы наблюдаем на примере Помпеев, маленького провинциального города с небольшими ресурсами, находившегося в самом благословенном месте земли. За десять лет до последней катастрофы, которая погребла, но сохранила Помпеи, город пережил еще одну, ей подобную, после которой своими собственными силами беспримерно быстро отошел от нее и восстановил общественные здания. Сделанные стилем надписи, которые мы имеем в большом количестве, демонстрируют достаточно высокую степень образованности, даже рабы писали хорошо и правильно. Проявляется живой общественный интерес. Выборы городских служащих побудили хотя и к пассивному, но к участию в них даже женщин и рабов; в этом городе жизнь бьет ключом.[227] Подобным же образом, как то мы наблюдаем здесь, обстояли дела во всех городах Италии, Африки, Испании и Галлии. Африка ни раньше, ни позже даже приблизительно так не процветала; и все это — преимущественно заслуга принципата. Стимулированием городского тщеславия, гарантированием собственного городского управления и удивительной свободой действий во всех коммунальных вопросах — только в Риме были упразднены общинные выборы — принципат во II и III вв. добился процветания жизни и управления в общинах, что делает ему честь.

[MH. II_92] Как формировался муниципальный бюджет? Откуда в него поступали средства? Тождество между государственным и общинным бюджетом — mutatis mutandis[*] — поразительно. Оба исходят из одного и того же принципа: в основном из отсутствующего обложения налогами. Община также не имела права вводить регулярные денежные раскладки налогов для своих сотоварищей, как и государство в отношении налога с римского народа (tributum civium Romanorum),[228] который периодически все-таки еще существовал и которым фактически можно было пользоваться. Основными источниками дохода здесь, как и у государства, были собственные состояния. Финансовая организация городов, видимо, предусмотрительно была основана на земельной собственности, и они располагали в основном прибыльным недвижимым имуществом. При колонизациях часть земли часто оставалась в качестве общинной собственности: та часть, за которую граждане получали деньги, в основном пастбища и лес. Правда, тогда она использовалась не всеми гражданами, а сдавалась в аренду, и процент с аренды (vectigal) составлял доход общины. Если сама община была богатой и располагала лишними капиталами, тогда она еще покупала земельную собственность. Это подтверждается случаем Вифинии из крайне поучительной переписки между Плинием и Траяном, к нему мы еще вернемся позднее. Город Никомедия взыскал остатки долговых обязательств и купил на эти деньги земельную собственность.[229]

Другим источником дохода были дарения местных патриотов, состоятельных горожан, [MH. II_93] и этот местный патриотизм, с которым мы сталкиваемся в надписях, зачастую в смехотворном и абсурдном виде, развивал этими, обычно завещательными, подарками приятную и похвальную сторону жизни.

Нередко общины имели землю вне своей территории, так, Неаполь в течение многих веков располагал значительной собственностью на Крите.[230]У Atella, кампанского города, собственность была в Галлии.[231] Обычно, правда, собственность находилась на собственной территории. О разнообразии финансовых источников нас просвещают, по крайней мере, для особого случая, финансовые отчеты помпейского банкира перед городом Помпей: он должен был взимать для города ренты и производить выплаты.[232]Другие суммы поступали от аренды пастбищ, еще другие — из мастерских валяльщиков и т. д. Сюда относится оброчная книга, долговая книга заимодавца (calendarium), для записи процентов, платившихся первого числа каждого месяца за взятые в долг, принадлежащие городам капиталы.[233] Этот доход играет очень важную роль в городском бюджете. В упомянутой выше переписке Плиния речь шла о схожей ситуации: у города были свободные капиталы, так как нуждавшиеся в деньгах охотнее брали их у частных лиц, поскольку община со своими формальностями, возможно, была более непостоянна. Так что город не знал куда девать свои деньги. Плиний предлагает следующее: для получения общепринятого в стране процента принудительным образом распределить деньги между отдельными [MH. II_94] членами сената. Траян более справедлив и гуманен, он отклоняет это предложение как неприемлемое по юридическим обстоятельствам (iustitia temporis). Он дает очень хороший совет: община могла бы удовлетвориться несколько меньшим процентом.[234] В надписях мы часто встречаем от трех до четырех особых домовых книг, каждая — с особой системой. В I в. императоры предоставили городам в собственное ведение их финансовую экономику. Однако происходили, поскольку все это было легко осуществимо, злоупотребления, хищения, темные махинации различнейшего рода, так что Веспасиан и Траян должны были ввести ограничения. Императоры назначили кураторов домовых книг.

Таким образом, мы видим, что арендная плата за землю и проценты с займов были основными источниками дохода общин. Были ли введены городские таможенные пошлины, доказать невозможно, вряд ли так оно и было, иначе мы бы о них знали.[235] Очень разумно было также то, что из городских территорий нельзя было сделать области с таможенными барьерами, а перевозки могли свободно осуществляться по всей Империи, исключая вышеуказанные крупные государственные границы. Правда, в подтверждение тому, что общины имели право взимать дорожные пошлины, можно привести некоторые малочисленные надписи, но, может быть, они были неверно истолкованы. [MH. II_95] Одна из этих надписей из Африки утверждает, что на дорожные пошлины, vectigal rotarium,[*] была восстановлена дорога.[236] Однако, возможно, это была льгота со стороны императора, который перевел этот императорский налог общине для усовершенствования дороги. Другой случай касается ситуации в Нижней Италии, где римские проселочные дороги и их содержание зависели от дохода с угодий; в результате они потеряли свое назначение, которое было восстановлено императором.

Подобным же образом обстояли дела с налогами с ввозимых и вывозимых товаров, portoria,[*] являвшихся не просто портовыми налогами, а включавших в себя все подобного рода пошлины одинаково на сухопутных и морских дорогах. Из времен Цицерона пришло к нам общенародное решение, по которому независимая община (civitas libera), видимо, сохраняла право на взимание подобных portoria.[237] Во время принципата, возможно, не существовало такой свободы для civitates liberae, конечно, с исключениями: Афины, например, которые вообще занимали исключительное положение из уважения к их былому величию, видимо как город-государство в другом государстве, этим правом располагали; естественно, оно не было общим. Транспорт внутри Империи был принципиально свободным.

Города в известных отношениях могли облагать своих жителей также персонально. Прежде всего сюда относятся наемники (орегае), обработка вручную и тесно с ней связанная гужевая повинность. Это была действительно работа, оплачиваемая поденно и была она определенно древнего [MH. II_96] происхождения и, естественно, не должна была выполняться каждым лично, но от нее можно было откупиться деньгами. Точные сведения об этом дошли до нас из Испании^238, где в общинах каждый житель мужского пола, одинаково гражданин или поселенец (civis или incola), свободный или раб (cervus), с четырнадцати до шестнадцати лет был обязан заниматься этой работой — пять дней в году; также каждый владелец парной запряжки (iugum)[239] (сначала под этим подразумевалась упряжка быков для обработки поля, в дальнейшем речь шла уже о каждом обладателе упряжки лошадей) был обязан три дня в году отбывать гужевую повинность. Вместе с тем община имела право требовать от любого гражданина тех личных услуг, которые тот мог предоставить, личные затраты ему компенсировались, но личные усилия и потеря времени не возмещались.

К таким услугам относились поездки посольством к императорскому двору или к наместнику провинции.[240] Они действительно были частными: для улаживания личных дел или по церемониальным причинам. Они были тяжелым грузом для находившихся в лучшем положении членов общины, потому что последние должны были взять на себя эти делегации. Должна была быть представлена расписка от императорского двора или наместника, и тогда по ней возмещались дорожные расходы, т.е. — legativum.[**]

Также необходимо было дать согласие на ведение процессов для общины, ввести должность полицмейстера, [MH. II_97] контролера в порту и предусмотреть обязанности офицера гражданской безопасности для защиты области, о подобной должности мы располагаем сведениями в отношении Швейцарии.[241] Помимо этого община должна была выполнять надлежащие ей государственные обязанности: взимание имперских налогов на своей территории, обеспечение почты (vehiculatio) и всего почтового дела (cursus vehicularis) повозками и лошадьми при помощи владельцев гужевого транспорта. Непосредственное навязывание общинам смешанных и имущественных (наследственных) обязанностей (munera mixta и munera patrimoni) в итоге стало угнетающим и полностью разрушило их.[242] Для сборщиков налогов (decemprimi) особо тягостно было то постановление, по которому они начиная с III в. были ответственны за недостачу налогов и должны были возмещать эту недостачу деньгами или зерном.[243] В теории различали обязанности (munera) и почетные обязанности (honores), т. е. общинные обязанности и общинные почетные обязанности, но откровенно говоря, каждая honor была той же munus. Община могла истребовать себе передачу какой-либо должности и делала это часто; тем самым honor отступала на задний план, а на передний выдвигалась munus. Удовольствие и радость от должности, т. е. готовность воспринять ее как почетную, исчезли, обязанность брать на себя тягостную должность — осталась.

Расходы в античных общинах были намного проще, чем сегодня. Прежде всего общинам надлежало заботиться о священных предметах (sacra). Проценты в их пользу не предусматривались, поэтому храмовые постройки [MH. II_98] и ритуальные действа финансировались из общинной казны. Поскольку выплаты жалований были упразднены, за исключением жалований для подчиненных служащих, навроде наших церковных служек, а деловые (важные) расходы, за исключением строительства, были не слишком существенными, то эта ноша была не слишком тяжела. Из испанских надписей^244 нам известно, что поставка необходимых святынь (fana), т. е. необходимых предметов, была делом общины. Нет никаких сомнений в том, что пожертвования (stips) имело очень большое значение, это были небольшие подарки, которые клались посетителями храма в хранилище (thesauri), аналоги нашим церковным кружкам и кошелям для сбора денег. Само собой, те средства, которые таким образом попадали в храмовую казну, имели большое значение и облегчали жизнь общинной казне. В Асколи (Asculum в Picenum) существовало такое храмовое постановление, что, если кто хотел установить круглый щит из бронзы (clupeus), должен был заплатить 2000 сестерциев.[245] Такие вещи, естественно, в надписях встречаются нечасто, но все-таки имеют место.

В отношении строительства ранее было сказано, в какой мере на него выделяла деньги Империя; все то, что оставалось помимо этого, было уже делом общины. В отношении строительства дорог господствовало большое неравенство. Общины не имели отношения к главным дорогам в Италии, но о дорогах в своих окрестностях и в городах они должны были заботиться, как и о прочих общественных постройках, для которых не хватало средств императора. Государственная казна [MH. II_99] из этих расходов на себя ничего не взяла. Между тем нужно особо отметить большое значение особого римского института — муниципального патриотизма, который по сравнению с сегодняшним днем был распространен много больше не только в Германии, но и в Италии, где все еще остается намного более значимым, чем в других современных странах. Причину этого обосновать несложно: у человека должно быть что-то, что он мог бы назвать своим. Патриотизма в отношении государства не было и не могло быть. Монархическая организация принципата была несовместима со свободной любовью к отечеству. Его место заняла коммуна, город, к которому были обращены все устремления, не находившие своего применения в государстве. Это был всего-навсего суррогат, но все же это было лучше, чем ничего, и он принес много отрадных плодов. Этот местный патриотизм целиком проистекал из природы муниципальных отношений, аристократической власти отдельных семей, и его любыми всевозможными способами стремились подтвердить и вынести напоказ: например, nominis inscriptio, увековечивание своего имени надписью на постройке, возведенной на собственные деньги (sua pecunia), простое и незначительное дело, каким оно собственно и было, дало очень хорошие результаты и стало нововведением, появившимся в императорскую эпоху, Республике еще [MH. II_100] неизвестного. Таким образом, почти всегда новые постройки своим существованием были обязаны частной инициативе и ничего не стоили общинной казне; да и расходы на поддержание их в исправном состоянии были не очень велики.

Общественные увеселения и обеспечение членов общины, panem et circenses,[246] были необходимы любой общине как в малом, так и — как в Риме — в большом количестве, разве что вне Рима это должно было называться panem et ludos^247 и оплачивалось там из общинных средств. Увеселения были, строго говоря, религиозными актами, и вследствие этого внеримские общины тоже получали — правда лишь наличными — дотации для их устройства. Так, надписи об испанском городском праве утверждают, что дотация составляла 250—500 марок.[248] В основном ответственный за увеселения служащий их и устраивал, и покрывал постоянно действующую значительную недостачу из своего собственного кармана.[249] В таком отношении празднества служили своего рода взиманием налогов со служащих, т.е. богатых людей, из чьих кругов они без исключения и набирались. За этим следовало все остальное: зачастую на служащего вместо празднеств, налагалась другая повинность, например постройка здания для зрелищ (pro ludis). Об этом сообщают многочисленные надписи.[250]

Если это было видом косвенного обложения налогами должностных лиц, то и прямых налогов тоже не существовало: это была [MH. II_101] так называемая входная плата. Вначале ее не было, но позднее она встречается в очень значительных масштабах. Она касалась всех, кто вступал в муниципальную или церковную должность как в Риме, так и в провинциях. А для тех же состоятельных людей, которые по своему происхождению или по другим причинам не могли занимать общественные посты, существовали особые учреждения, с помощью которых все-таки взимались налоги, например Collegium Augustale.[*] Последняя хоть и не упоминается писателями, зато очень часто встречается в надписях.[251] В основном к ней относились состоятельные вольноотпущенники, и для них она значила то же самое, что для свободных значил декурионат. Конечно, это было ничего не дающей почестью, но она стоила денег, безвозмездное деяние августалий (Augustalis gtatuite factus) является большим исключением.[252] Естественно, августалии тоже отвечали за организацию увеселений.

То, что предпринимал в Риме император для annona, в провинциальных городах в меньшем объеме входило в обязанности городских магистратов, и то были скорее не frumentationes, т.е. безвозмездная раздача зерна для бедных, а просто обеспечение рынка дешевым зерном на длительное время. Возможно, городские эдилы были привязаны к этому напрямую. При этом очень сильно злоупотребляли городской казной. Забота властей в первую очередь относилась к зерну [MH. II_102], также к маслу и прочим предметам всеобщего пользования. Это были обязанности неопределенного, но очень тягостного характера, чья национально-экономическая ценность была сомнительна, даже если тем самым в определенной мере была создана замена тому, что мы называем обеспечением бедных, поскольку древность не знакома с городскими обязанностями.

С государственным обучением Республика еще не была знакома.[253] Поскольку Империя в своем развитии все-таки делала не только шаги назад, но и вперед, то в этой области так оно и было: обучение хоть и не стало задачей Империи, делом императора^254, но оно стало делом городским.

Первичное образование, правда, в эпоху принципата никогда не было государственным, а оставалось всегда личным делом и при этом проходило очень неплохо. Чтение, письмо и счет были относительно распространенными искусствами. Нельзя отрицать того, что их распространению способствовало рабство; богатые люди были заинтересованы в том, чтобы их рабы могли чему-нибудь научиться, поскольку тогда раб становился более ценен,[255] и отсюда мы узнаем, что в каждом уважаемом доме рабы обучались наукам. Во многих областях сегодня дела обстоят печальнее, чем в древности.

О последующем образовании заботились в основном муниципии, и во многих местах существовали [MH. II_103] подобия университетов (как еще сегодня — в городах в центре Италии), где преподавались грамматика, риторика и философия, и именно на двух языках (латинском и греческом). Общины соперничали друг с другом в значимости своих заведений, они нанимали дорогих учителей, а те очень хорошо зарабатывали на этом соперничестве. Часто упоминаемая «галльская риторика» относится к таким городским достижениям. Подобные заведения существовали и в Риме.

С жалованием государственных служащих древность не знакома. Знатным людям, исправлявшим государственные обязанности, жалование не выплачивалось, и муниципальная система безвозмездно пользовалась этими повинностями. Конечно, исключение составляли подчиненные (мелкие) служащие: писари, лекторы и служители при суде получали жалования.

Так что в общем и целом мы наблюдаем достаточно здоровые, устойчивые отношения. Штатные платежи были установлены, внештатные — возложены на частные лица и ориентированы на присущий людям дух самопожертвования, и он всегда имел место и не оставался невостребованным. Ambitus сначала облагалось налогом фактически, затем юридически: это был налог с богатых. Конечно, некоторые черты разложения системы присутствовали, например в случае с продовольствием и хлебом (annona и ludi), но в общем жизнь городов была цветущей.

Самоуправление, особенно вначале, было полностью свободным. Контроль государства, т.е. проконсула, в зависимых общинах существовал [MH. II_104] уже давно, однако полная свобода действий муниципий была палладиумом принципата. Само собой разумеется, значительную роль в таком преимуществе самоуправления играла инертность, и все же было бы несправедливо не отдать должное его лучшим побуждениям. Действия провинциального наместника ограничивались контролем и исправлением, и даже самое свободное самоуправление хорошо сочеталось с правом государства на надзор и из-за этого ни в чем не изменялось.

Преобразование, произошедшее в императорскую эпоху, способствовало улучшению и состояло не в том, что ограничивало самоуправление, а скорее в том, что освобожденные до этого города, Афины, Массилия, все италийские общины (здесь отсутствовал даже осуществлявший надзор в провинциях проконсул), контролировались. В Ахайе вплоть до этого изменения должность проконсула была, естественно, исключительно синекурой, поскольку полностью отсутствовали общины, которые должны были бы контролироваться. В римских колониях, как Аратеа в Вифинии, наместник не имел никакого влияния (см. ниже).

Веспасиан был первым императором, ограничившим муниципальное самоуправление. Мы имеем надпись, в которой он для Налы назначает контролера для построек (curator).[256] В упомянутой переписке Плиния с Траяном тоже есть одно место, где он упоминает общину Аратеа, которая предоставила свои финансовые отчеты разъезжавшему именно с целью ревизии [MH. II_105] Плинию, однако, только с протестом; она не была обязана подчиняться ревизии. Траян одобрял этот метод и полагал, что если она не подчиняется добровольно, то ее к этому нужно принудить.[257] Во II в. для освобожденных городов были назначены correctores,[*] по-гречески logistai: ad corrigendum statum liberatum civitarum.[**][258] Сначала были приняты решительные меры в отношении Ахайи и Сирии; в отношении Италии меры были более легкими, но постепенно и здесь были взяты под верховный надзор определенные функции городского управления. Так подготавливалось уравнивание в правах Италии и провинций. Обычно — и это характерно — эти curatores — выходцы из других городов, часто это были сенаторы, находившиеся вне круга служебных обязанностей и вне их котерий. В целом мера была так же разумна и полезна, как и упразднение свободных имперских городов в Германской империи с их близорукой и эгоистичной политикой не видеть дальше своего носа.

Представляется необходимым предварять этот общий обзор финансового положения Империи и коммун рассказом о том, как они были взаимосвязаны; поскольку история болезни и гибели в финансовой сфере, экономического развала и банкротства в конечном итоге все-таки является основной причиной политического краха принципата.[259]

3. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ЗАПАДЕ

[MH. II_106] В соответствии с нашими скромными требованиями и исходя из всего представленного материала для написания истории можно, вероятно, говорить о Галлии, Британии и т. д. Это — единственные составляющие Империю провинции, которые после ее падения сформировались в самостоятельно существующие единицы. Рассмотрение их с самого начала занимает нас больше, чем история двора и биографии императоров.

а) Британия

[260] Уже говорилось о том, что Клавдий был последователем планов Цезаря в отношении Британии: послал через канал четыре легиона и долгое время держал в осаде юг острова. Camulodunum, сегодняшний Кольчестер, и Londinium, сегодняшний Лондон, были главными пунктами тогдашней оккупации. Нерон продолжил дело Клавдия и даже проявил известное постоянство, которое характеризует дальновидное и последовательное управление провинциями первого периода его правления. Как решительно и успешно было подавлено восстание подчиненных народностей Светонием Паулином, обсуждалось уже ранее.

Эту деятельность времен Нерона продолжил Веспасиан. Ему достался гарнизон из четырех легионов и несколько небольших отрядов (vexilationes). История провинции во многом должна основываться на истории полков и квартир легионов.[261] Они были центрами римской цивилизации и основными носителями идеи романизации. Так что история легионов в большинстве отношений более важна, [MH. II_107] чем история императоров. В Британии стояли легионы: II Augusta, IX Испанский, XX Valeria и XIV Gemina. Кроме того, особо сильными были, как нам кажется, вспомогательные отряды (auxilia) под командованием самостоятельных начальников, что особенно подходило для отрядов специального назначения. Здесь необходимо было защититься от полуцивилизованных народов. Тацит^262 сообщает, что в большом сражении у Граупийских гор принимали участие 8000 человек пехоты и 3000 человек кавалерии из вспомогательных отрядов, и отсюда можно сделать вывод, что summa summarum в Британии находилось, вероятно, больше вспомогательных отрядов, чем легионов, поскольку вышеуказанная сумма соответствует численности уже трех легионов.

Веспасиан уменьшил число легионов на один: XIV легион Gemina, отличившийся в сражении у Граупийских гор под командованием Паулина, и, вероятно, именно там добившийся титула Марсов Победоносный (Martia Victrix), в последний период правления Нерона был передислоцирован в Италию. Потом он сражался против Веспасиана; позднее его использовали в борьбе против Цивилиса и больше уже не отсылали в Британию, а отправили на постоянную стоянку в Паннонию. Даже если этот легион уже со времен Нерона не находился в Британии, то тем не менее он все еще относился к британскому гарнизону вплоть до передислокации его Диоклетианом в Паннонию, а прежде он был только дислоцирован. Начиная с Веспасиана и вплоть до позднейших времен британский гарнизон состоял, таким образом, из трех легионов: из II, IX и XX. IX легион был полностью уничтожен в битвах [MH. II_108] с северными пограничными народами,[263] и его заменили на VI легион Victrix. Никакие другие легионы не оставались такими неизменными и нетронутыми внутриполитическими неурядицами, разрушавшими Империю, как эти британские легионы, огражденные от всего этого уже своим отдаленным островным положением. Тацит^264 определенно говорит, что они не были задействованы в войнах года правления четырех императоров. Им было найдено лучшее применение.

Веспасиан продолжил политику оккупации Британии, мы видим, что он действовал медленно, но решительно продвигался вперед. «Жизнеописание Агриколы» Тацита, написанное после смерти Домициана,[265] является крайне важным источником для описания этого времени. Правда, его можно использовать только очень осторожно. Это произведение является именно биографией, взгляды автора неверны и односторонни; здесь та же ситуация, что и с Югуртинской войной Саллюстия. Если бы мы располагали подобным детальным изображением других эпох британской истории, то, вероятно, относительная важность событий, изображенных Тацитом, представлялась бы нам совсем иначе.

Веспасиан был хорошо знаком с обстановкой в Британии, он сам служил и сражался там в качестве легата легиона.[266] Будучи императором он посылал одного за другим трех важных людей для руководства тамошней армией: Петилия Цериала с 71 по 74 г., писателя Юлия Фронтина с 75 по 78 г. и Юлия Агриколу с 78 до 85 г., который уже проходил там службу в качестве легата.[267] Хронология событий этого времени точно не установлена, однако [MH. II_109] небольшие расхождения не являются существенными для историка.

Цериал был человеком легкомысленным, авантюрного склада, но хорошо знал свое дело и в случае необходимости был бесценным человеком. Он направил войска против Севера и сражался в основном с бригантами, жившими между Умбром и Танаем. Он основал здесь постоянный лагерь IX «Испанского» легиона, позднее — лагерь VI Победоносного легиона (Sexta Victrix) вблизи от сегодняшнего Йорка, Eburacum.

Его преемник Фронтин отправился на Запад, сражался против силуров в сегодняшнем Уэльсе и основал лагерь в Isca-Карлеоне (название составлено из «castra legionis») — и такой же лагерь в Deva-Честере (из «castra»). Мы видим, какое, вероятно, большое значение должны были иметь эти лагеря, поскольку их названия до сих пор продолжают существовать в названии местностей. Оба последних лагеря были определены для удержания в узде неспокойных жителей Уэльса, в то время как первый легион должен был обуздать север. Юго-восток находился уже в той стадии готовности подчиниться, когда подобные меры предосторожности уже не были необходимы.

Агрикола сначала подчинил народы северного Уэльса и острова Мона, сегодняшний Англеси,[268] затем он повернул на Север и добился там значительных успехов. Сначала он предпринял, скажем так, географическо-военную разведку местности до самой крайней северной точки острова. Цель была хорошей: получить ясное представление о размерах и военной значимости северных областей острова. Агрикола занял стратегически важную позицию между [MH. II_110] Клайдом и Фёрт-оф-Фортом, где-то между Карлайлом и Ньюкастлом. Позднее была обнаружена еще более узкая граница между Глазго и Эдинбургом, и она была укреплена. Эти успехи повлияли на коренных жителей тем, что спровоцировали их попытаться совместными усилиями сбросить иго. Заговор носил религиозный характер, кельтский культ друидов и его жрецы сыграли в нем свою роль. Началась ожесточенная борьба. Общая численность повстанческого отряда каледонцев, по источникам, составляла 80 000 человек, без сомнения, цифра преувеличена. Агрикола мог противопоставить ему самое большее 20 000 человек, но победа осталась за ним и испытанным боевым превосходством римских солдат.

Сразу затем Агрикола был отозван. В качестве причины Тацит^269 называет недоверие и зависть императора Домициана к полководцу. Вполне возможно, что эти мотивы тоже сыграли свою роль, между тем стоит все-таки обратить внимание на то, о чем Тацит язвительно умалчивает. Нам уже неизвестно, по каким причинам это случилось, однако факт остается фактом: с отзывом Агриколы происходит полный переворот во всей политике, имевшей отношение к Британии. До сих пор в деле завоевания Британии принципат придерживался планомерной и последовательной политики; Агрикола был вторым преемником, и в должности военачальника он тоже находился дольше обычного, дольше самого, возможно, квалифицированного военачальника, занимавшего подобную должность. Он сохранял за собой свой [MH. II_111] пост во все время правления трех императоров; он добился очень значительных успехов на западе и севере, успехов, которые были результатом продуманной политики, которая требовала больших средств и могла проводиться только в теснейшем согласии с имперским правительством. У Агриколы были и дальнейшие планы: он был создателем британского флота, прекрасного орудия для установления римского господства на острове, которое могло также, с одной стороны, содействовать установлению связи с Галлией, а с другой стороны — подчинению еще свободной Британии.

Сражение у Граупийских гор тоже свидетельствует о далеко идущих планах Агриколы.[270] Где конкретно оно произошло, мы не знаем. Полагают, что грампианы (grampians) получили свое название, заменив букву «у» на «м» в названии тех гор. В любом случае, арена сражения находилась по ту сторону римских укреплений, на еще не подчиненной земле бриттов. Агрикола размышлял и о завоевании Ирландии. Тацит^271 рассказывает, что Агрикола часто с ним об этом говорил; по его мнению, завоевание можно было бы легко осуществить при помощи одного легиона. Он считал его необходимым, потому что национальную оппозицию кельтов, которая как в Галлии, так и в Британии все снова и снова проявлялась в мощных восстаниях, определенно и [MH. II_112] и основательно можно было уничтожить, только уничтожив ирландских друидов, поскольку национальная оппозиция была в значительной степени религиозной.

С отзывом Агриколы все эти планы остались невыполненными. Его преемник неизвестен, в любом случае он был маловажной персоной. Вся политика изменилась, с завоеваниями и расширением римских областей было покончено. Постепенный отход от далеко идущих целей, которым характеризуется поздний период императорского правления, здесь выражен очень четко.

Было ли завоевание Британии вообще мудрым решением, об этом можно поспорить. И если уж однажды захотели это сделать, то определенно лучше было бы провести его до конца и полностью подчинить как главный остров, так и Ирландию. Это относится к arcana imperii, вот почему от этого отказались. Возможно, тяжелые Паннонские войны тоже способствовали тому, что в один прекрасный момент было решено отказаться от завоевательных планов. Но почему такой император, как Траян, не возобновил их? Он, который все-таки основательно расширил границы Империи на Дунае и Евфрате. Неужели на эти завоевания не было времени и средств? Мы стоим перед загадкой, однако факт полного изменения политики неоспорим и определенно выходит далеко за рамки приступа личной зависти Домициана к Агриколе.

После короткого, ярко освещенного Тацитом в «Жизнеописании Агриколы» промежутка времени, британская история снова покрывается глубоким мраком. Об эпохе правления Траяна нам неизвестно ничего, но [MH. II_113] как установлено, римская армия не сделала никаких действительных шагов.

В последующие правления, по-видимому, произошла тяжелая катастрофа. Мы узнаем о крупном восстании бриттов. Фронтон,[272] писавший при императоре Марке, говорит о чудовищном количестве солдат, погибших в Британии в период правления Адриана. И это говорит больше, чем все сообщения: IX легион, который стоял в Eburacum (Иорке), исчез полностью и восстановлен не был. Видимо, произошла катастрофа, подобная той, что случилась с Варом в Тевтобургском лесу. У римлян был обычай не восстанавливать уничтоженный подобным образом легион под тем же именем. Так произошло с уничтоженным в Тевтобургском лесу легионом, и та же участь постигла IX легион, подвергшийся нападениям пиктов и скотов. Однако более точных сведений об этой катастрофе, произошедшей где-то около 120 г., у нас нет.[273] Напротив, при Антонине Пие войсками под командованием Лоллия Урбика была одержана большая победа над бриттами.[274]

Важнее то, что нам известно о крупных укреплениях римлян в северной части Британии. По большей части еще сегодня существующие два валовые укрепления заслуживают нашего наибольшего интереса. При Адриане было построено первое.[275] Оно простиралось от Карлайла до Ньюкастла, т. е. примерно по сегодняшней англо-шотландской границе, и состояло из каменной насыпи длиной в 80 римских миль (16 географических миль), толщиной от двух по трех метров и высотой в шесть метров.[276] С северной стороны, т. е. со стороны врага, оно состояло из квадров, имело 320 башен и 17 древнеримских кастелей. Это было в высшей степени грандиозное сооружение. За ним последовало сооружение второго валового укрепления [MH. II_114], севернее первого, при императоре Пие,[277] между Глазго и Эдинбургом; оно не было таким мощным, без квадров и лишь вполовину длины первого. Эти сооружения находятся определенно в причинном соотношении с теми военными событиями: разрушением лагеря у Йорка и уничтожением IX легиона.

Зачастую эти большие крепостные сооружения воспринимаются как граница римской области; это, несомненно, так же неверно, как если бы в сооружении больших германских рейнских укреплений Везель и Эренбрайтштейн у Кобленца и прочих мы захотели бы усмотреть намерение сдать левобережную рейнскую Германию.[278] Когда Пием было построено северное валовое укрепление, от южного вовсе не отказались; по достоверным источникам, Пий тоже занимался строительством последнего. Все это как раз было двойным enceinte.[279] Лоллий Урбик, в 143 г. одержавший большую победу над британцами^280, определенно не собирался оставлять укрепление и сам собирался им овладеть.[281] Документ IV в. свидетельствует о существовании дорог, доходящих до вала Пия.[282] И если путеводитель начала V в.[283] указывает на наличие постов на вале Адриана, то этот вал был именно линией обороны, а не имперской границей.

Правда, эти сооружения, бесспорно, являются признаком того, что римская оборона больше не строилась, как в лучшие времена сильных правителей, по принципу наступательных действий, а изначально была оборонительной. Защититься хотели не тем, что побеждали враждебных соседей и превращали их в соседей безвредных [MH. II_115], а тем, что строили валовые укрепления и выкапывали рвы, т. е. оборудовали прочные позиции. Именно к этому относится хорошая стабильность лагерей. Все три ранее упомянутые лагеря существовали уже, по меньшей мере, со времен Агриколы, возможно, еще раньше, и они оставались неизменными, пока длилось римское господство, они никогда не передислоцировались. Поражает то, что небольшому Уэльсу требовалось два легиона, чтобы на протяжении многих столетий удерживать его в повиновении. Можно предположить, что после его покорения необходимо было перенести постоянный лагерь на север. Ничего подобного не произошло; так что или Уэльс не сумели окончательно подчинить, или же британское военное командование пришло в упадок по причине своей неповоротливости. То, что войска никогда по-настоящему и надолго не выводились за пределы Иорка, свидетельствует, что прогресса в делах не было. И если прогресса не было, то, значит, был регресс. Британский флот (Classic Britannica) тоже ни разу не сыграл значительной роли, как бы он для нее не подходил. О планах Агриколы забыли, да так никогда больше и не вспоминали. При Марке Аврелии дела обстояли плохо. Постоянной угрозой были нападения северных народов. При Коммоде наместник Ульпий Марцелл одержал достойные победы.[284] Однако эти победы служат доказательством тому, что войны были. Пограничная область не была покорена, и доказательством тому на севере [MH. II_116] служит то, что там присутствуют лишь малочисленные следы римской культуры.

В эпоху Септимия Севера британская история в высшей степени примечательна. Это был единственный^285 случай, когда Британия, т. е. тамошние легионы, сыграла роль в большой политике. Как и в год правления четырех императоров, после гибели дома Юлиев—Клавдиев, в период катастрофы, последовавшей за смертью Коммода, крупные военные области опять оспаривали первенство. Восточные легионы в 193 г. подняли на щит^286 Песценния Нигера, германские^287 — Септимия Севера, а преторианцы — Дидия Юлиана. Германские легионы были очень ослаблены, и потому роль кандидата досталась Клодию Альбину, главнокомандующему сильными и неуязвимыми британскими легионами. У каждого германского главнокомандующего было только по два, а у Альбина — три легиона.[288] После победы над всеми претендентами Север в битве при Лионе^289 разбил Альбина. Первой ласточкой победы было то, что Север поделил регенство в Верхней и Нижней Британии, чтобы не допустить сосредоточения такой большой власти в одних руках. Это не имело ничего общего с географической удаленностью, просто superior была названа ближайшая (южная) к Риму провинция, inferior — отдаленная (северная). Гарнизон Britannia Superior состоял из двух легионов в Isca и Deva в Уэльсе, гарнизон Inferior — из одного легиона в Eburacum.

После того как Север завершил свои большие войны на Востоке, он направился в Британию: глубокий старик, тяжело больной подагрой, он уже едва ли был в состоянии взобраться на лошадь. Это не были какие-то особенные события, побудившие этого, возможно, самого умелого из всех императоров к подобному предприятию. [MH. II_117] Он дал два сражения, которые, правда, ничем особенным не отличались; военные действия были прекращены, как и на северной границе. Север хотел наверстать упущенное, что, определенно, должно было произойти уже давно: он тоже возвел стену длиной в 32 римские мили. Другая версия, что она была длиной в 132 мили, несостоятельна: для подобного сооружения на северобританской границе не было места. Следов от нее не осталось, из надписей мы о ней тоже ничего не знаем, так что неясно, где она была и чем она являлась. Между тем Север определенно положил начало прогрессивному движению, и его сооружение, конечно, не было идентично сооружению Адриана;[290] вероятно, оно было чем-то вроде уменьшенного варианта укрепления Пия, от Глазго до Стирлинга. Оно в такой же малой степени является пограничной линией, как и прочие укрепления. Север хотел покорить весь остров и довести войска до Северного моря.[291] Был заключен мирный договор с бриттами, и они уступили свою область.[292] Возврат к наступательной политике увенчался успехом. Очень скоро после этого последовало второе восстание. Север снова пошел в наступление, но в 211 г. в Eburacum (Йорк) его настигла смерть, а вместе с ним умерли и его планы.[293] Это предприятие было, возможно, самым патриотичным и разумным предприятием императорской эпохи.[294]

Его сыновья Каракалла и Гета тут же отказались от продолжения операции своего отца [MH. II_118], отчасти из-за размолвки между братьями, отчасти по причине собственной инертности, и заключили с повстанцами новый договор, который аннулировал договор об отказе от области.[295]III в. — это пробел в наших знаниях; не велось никаких войн, по крайней мере, больших войн точно не было. Об этом также позволяют сделать вывод императорские титулы: Север называл себя Британиком,[296] Каракалла^297 — тоже, позднейшие императоры так себя не именовали.

В эпоху Диоклетиана жители побережья Северного моря, саксы и франки, начинают предпринимать те самые разбойничьи набеги, так называемые набеги норманнов, которые позднее сыграли такую важную роль в истории. Диоклетиан создает новую формацию британского флота — флот канала, до сих пор такого флота не существовало. Это — разумное мероприятие. Его первый генерал Каризий поссорился с Максимианом: тот хотел его сместить и возбудить против него процесс. Каризий, человек низкого происхождения, не римлянин, а менапиец, самовольно создал после этого в 287 г. квазигосударство.[298] Его отделение проходило не так, как другие британские мятежи, которые устраивались подчиненными коренными жителями. Во внутренней римской политике это было событием с чрезвычайно необычным исходом. Максимиан предпринял попытку подчинить его, ему это не удалось: более того, был заключен мир, которым императоры Диоклетиан и Максимиан признали его равноправным себе [MH. II_119], так что теперь он стал самостоятельным юридически, хотя фактически уже был таковым. В 294 г. к Каризию подослали убийцу. Его преемник Аллект был несостоятельным, и главнокомандующий Галлии, цезарь Константин, расправился с ним. Он прошел с большим войском по Британии, в буквальном смысле слова сжигая за собой корабли, дабы доказать солдатам, что они должны или победить, или умереть, и снова подчинил остров римскому господству, под властью которого тот оставался еще в течение целого столетия. Империя была слаба, и британцы уже давно могли бы освободиться от ее власти, как то доказывает пример Каризия, однако абсолютно ясно, что они этого не хотели.

В начале V в., когда при Гонории, после казни Стилихона, весь Запад был охвачен смутой, британцы, в то время как их наместник Константин был атакован испанцем Геронтием,[299] а их область наводнилась саксами, пиктами и скотами, испросили помощи у Гонория. Тот объяснил, что не в состоянии им помочь и что они по возможности должны справляться сами. Таким образом, император добровольно от них отказался.[300] Подобная развязка в отношении римского господства в Британии, хоть она и находится вне рамок представляемой нами эпохи, привлечена сюда затем, что действительно очень хорошо демонстрирует глубокие корни той системы, которая нанесла поражение римскому господству в этой поздно завоеванной, очень отдаленной, отделенной морем провинции [MH. II_120]- Римские британцы доказали, как часто в пограничных провинциях недостает силы чувству сопринадлежности — чем ближе провинция к центру, тем больше ее недостает, — и как вместе с тем она возрастает пропорционально отдаленности провинции.

О состоянии римской цивилизации и культуры в Британии нам известно немного. Британия не была колонизированной областью, как Дакия, здесь было немного переселенцев из Италии. Правда, существует очень важное исключение: Британия была сильно оккупирована войсками, там в среднем находилось около 30 000 человек. Ветераны, которые или изначально были римскими гражданами, или были романизированы за долгий срок службы, при увольнении получали римское гражданство и в основном оставались там. Постоянный приток сильных мужчин нельзя недооценивать.

Однако прежде всего в результате постепенного перенимания римских обычаев Британия романизировалась самими жителями. В этом смысле очень поучительно «Жизнеописание Агриколы».[301] Тацит рассказывает, что Агрикола ликвидировал злоупотребления при взимании налогов. Отсюда мы узнаем, что взимание налогов, с одной стороны, проводилось везде и строго контролировалось и что, с другой стороны, оно было сильно довлеющим бременем. И тем не менее [MH. II_121] Британия не была доходной провинцией. Аппиан^302 говорит об этом и мотивирует тем, что римляне не торопились завоевывать весь остров. Если вспомнить о многочисленном гарнизоне, то утверждение, что Британия немногим покрывала собственные издержки, покажется очень достоверным. Отсюда, правда, ни в коем случае не следует, что в Британии не существовало эффективного налогообложения, возможно, она даже страдала от его чрезмерного бремени. До этого Тацит говорит, что Агрикола^303 предвидел, что страну нельзя покорить только при помощи вооруженных сил, и приложил все усилия к тому, чтобы приучить покоренные народы к городской жизни, которая была чужда их исконным привычкам: городская община, municipium вообще, была волшебным словом, которым римляне удерживали в своей власти народы других стран. Раньше, считает Тацит, бритты были враждебно настроены к латинскому языку, теперь они с ним сжились. И римская одежда, тога, к которой раньше относились с отвращением, теперь стала желанной. Тацитом все это восхваляется, но тому, по всей видимости, была фактическая основа, и это подтверждается всем, что нам известно. Очевидно, речь здесь шла не просто о личных устремлениях Агриколы, а о тщательно продуманной политике правительства, а Агрикола был только его уполномоченным представителем.

[MH. II_122] Эта правительственная политика в высокой степени увенчалась успехом, даже если романизацию Британии нельзя сравнивать с романизацией Галлии. Галльские высшие школы посещались многими отпрысками британских семейств. Британские надписи собраны,[304] галльские — еще нет, так что мы еще не имеем возможности сопоставить эти источники. Между тем нам известно, что, к примеру, британские надписи совсем не так многочисленны, как германские. На 400—500 военных надписей в Майнце приходится только 29 надписей в Eburacum (Йорк)! Правда, следует принимать во внимание тот факт, что гарнизон в Майнце был многочисленным, в то время как из Eburacum выводилось много отрядов. Напротив, если сравнить Eburacum с Argentoratum (Страсбург), то разница будет намного меньшей.

Так что если культуру Британии и нельзя поставить на одну доску с теми самыми высококультурными частями Германии и Галлии, как например Narbonertsis, то она все же является равноценной им, как, скажем, Нормандия. Мы должны представлять себе богатую и цветущую страну с большими поместьями, многими монументами и некоторой роскошью. Торговля была высокоразвитой, и vectigalia — богатыми объектами налогообложения. Разрабатывались многочисленные рудники, пошлины были выгодными, земледелие процветало. Именно [MH. II_123] вторжения пиктов и каледонцев сохранили жизнь имперской верности и патриотизму. О высоком развитии земледелия и торговли свидетельствует тот факт, что в IV в. рейнские лагеря в Германии широко запасались провиантом, поступавшим из Британии.[305]

б) Германия

[306] Если мы собираемся, как в случае с Британией, рассматривать сначала военные отношения, так сказать основу провинции, то предварительно нужно отметить, что их обзор осложняется из-за частых передислокаций и изменений численности гарнизонов. В любом случае точную, всеобъемлющую историю военных отношений эпохи принципата еще нужно писать,[307]главная трудность состоит в том, что в обзор ее должны входить, собственно, все провинции Империи, поскольку отдельные легионы принадлежали то одной, то другой провинции.

Галло-германские легионы на Рейне были ядром армии со времен Цезаря. Правда, после поражения Вара в правление Августа здесь тоже отказались от прогрессивного импульса и удовлетворились тем, что отражали нападения германцев, создав, однако, для этого хорошо продуманную систему обороны. Восемь легионов — третья часть всей армии — стояли на Рейне: эта река служила опорным пунктом обороны, конечно, в том смысле, что римляне всегда стремились к тому, чтобы удержать в своей власти оба берега реки в ее верхнем течении, [MH. II_124] чтобы иметь возможность беспрепятственно совершать набеги^308 на вражескую область.

Армия была разделена на две половины: войско верхнее и нижнее (exercitus superior и inferior). Гарнизон Верхней Германии изначально состоял из 4 легионов, но постепенно их число сокращалось: сначала до 3, затем до 2 легионов. В эпоху Веспасиана легион VIII Augusta стоял в Эльзасе в Argentoratum (Страсбург), и еще во времена Пия, по свидетельсту Птолемея,[309] он был на том же месте. Argentoratum был, вероятно, главной стоянкой этого легиона, между тем многие его части располагались по всей территории Бадена. Легион XXII Primigenia находился в Майнце и оставался там на протяжении многих веков (некоторые сложности доставляет то, что на короткое время он был передислоцирован в Нижнюю Германию), легион I Adiutrix при Траяне стоял в Баден-Бадене, а позднее занимал лагерь у Виндониссы в Швейцарии. Легион XXI Rapax был расформирован при Домициане. Позднее его место занял легион XI Claudia. I Adiutrix и XI Claudia позднее перешли в Паннонию, VIII Augusta остался в Верхней Германии, и когда XI отправился в Паннонию, XXII легион снова вернулся в Нижнюю Германию. Эти дислокации были, вероятно, следствиями войн с маркоманами при Марке; только VIII и XXII легионы составляли тогда гарнизон Верхней Германии. Так что в то время как Веспасиан застал в Верхней Германии 4 легиона, Траян сократил их до 3, Марк — до 2 легионов.

[MH. II_125] В Нижней Германии во времена Флавиев вплоть до Домициана стоял легион XXII Primigenia; затем он был переброшен в Верхнюю Германию, а его место занял легион I Minervia, новый легион, сформированный Домицианом, возможно как преемник Rapax, но получивший другое место стоянки. I Minervia остался в Нижней Германии. Легион VI Victrix, как было уже упомянуто, Адриан отослал в Британию, его место занял X Gemina. Он был переведен Траяном в Паннонию, а вместо него в Нижнюю Германию был передислоцирован XXX Ulpia. Веспасиан таким образом сократил число легионов с 4 до 3, Адриан — с 3 до 2. Общий результат был таков: в период между правлениями Веспасиана и Адриана число легионов гарнизона Германии сократилось с 8 до 4, расквартированных в основном в Vetera (у Ксантена), Бонне,[310] Майнце и Страсбурге. В отношении Страсбурга мы не совсем уверены, хотя Птолемей^311 как раз упоминает его: между тем он не совсем вписывается в общую систему обороны и вполне возможно, что легион VIII Augusta был передислоцирован именно в Майнц, хотя и эта ситуация, т. е. объединение 2 легионов, в поздний период императорской эпохи было бы аномалией.[312] Мы видим, что римская система обороны и укреплений исходила в основном из тех же условий [MH. II_126], как и сегодняшняя стратегия, и значение Майнца признавалось римлянами таким же, каким оно представляется нашему великому стратегу^313 в его удивительном «Руководстве» по работе генерального штаба в войне 70—71 гг.[314]

Что касается границ^315 обеих провинций, которые рассматриваются абсолютно по-разному, то в отношении них ведутся очень неразумные споры, если Вы позволите так выразиться. Сведения Птолемея^316 непонятны: пограничной рекой он называет Obrincas, это название больше нигде не встречается и никак не соотносится ни с каким более новым названием рек; его дальнейшие сообщения запутаны: например, он причисляет Майнц к нижней провинции, что определенно неверно. Мне положение вещей представляется достаточно определенным; нам нужно просто следовать за кирпичами: кирпичи нижнегерманских легионов не встречаются за пределами Бонна. Кирпичи верхнегерманских легионов присутствуют далеко за Наэ и Ааном вплоть до Antunnacum (Андернах). Все, что существует там, принадлежит VIII и XXII легионам как верхнегерманским. Таким образом, границу следует искать у Нойвида, и ничто не мешает нам подразумевать под рекой Вид Obrincas Птолемея. Она точно так же может быть ею, как и любая другая река.[317]

Мы уже раньше говорили, что низвержение Вителлия повлекло за собой восстания батавов и Юлия Цивилиса [MH. II_127], которые были подавлены. К сожалению, «Истории» Тацита недостает заключения, которое повествовало бы об окончании этой войны. При Веспасиане на Рейне, видимо, царило полное спокойствие. То, что мы узнаем о схваченной Веледе,[318]доказывает отсутствие новой войны. Эта самая уважаемая жрица, видимо, была схвачена уже в ходе войны с батавами, а молчание Светония в отношении следующих войн доказывает, что новых войн, по всей видимости, быть не могло. Завоевательный поход в это правление был направлен против Британии, и, кроме того, начинающееся сокращение германского войска датируется временем Веспасиана, что тоже позволяет сделать выводы о царившем спокойствии.

В правление Тита, насколько нам известно, в Германии тоже не происходило ничего значительного. Напротив, при Домициане снова значительно уменьшился состав гарнизона, правда, после тяжелой войны, и связано это было с совсем новым видом обороны границы и ее урегулирования. Эта война, закончившаяся в 84 г. н. э., была направлена против хаттов, которые населяли область к востоку и северу от Майнца вплоть до Верры, т. е. примерно сегодняшнюю территорию обеих земель Гессен; по меньшей мере упоминаются только хатты. К югу от земель хаттов, в сегодняшнем Бадене, область была незаселенной. Когда-то эти земли вплоть до Майна заселяли гельветы,[319] затем они освободили эти северные земли — Баден и Вюртемберг. С тех пор это была обезлюдевшая или малозаселенная выкорчеванная пустыня, которая прекрасно устраивала Рим [MH. II_128] в качестве обороны для позади лежащих местностей.[320]

Война с хаттами велась в основном верхнегерманским войском, сведения о ней нам дает Фронтин, который говорит, что по окончании войны был отпразднован триумф.[321] Фронтин, правда, — панегирист (laudator), поскольку успехи могли быть совсем даже незначительными, несмотря на красочное изображение. Были заложены пограничные укрепления, в землях кубиев (in finibus Cubiorum), но что такое эти Cubii?[322] Укрепления, по-видимому, были длиной в 120 000 шагов, т. е. 120 римских, или 30 географических, миль.[323] Об этом limes (лимес) написано бесконечно много. Пограничным валом, как часто утверждается, limes ни в коем случае не был.[324]Тот назывался vallum. Лимес является границей в такой же мере, в какой он является оборонным рубежом. Веллей^325 говорит о Тиберии: пролагает дороги (aperit limites), — здесь это дороги, проходящие через леса. Понятие «укрепление» в общем не остается неаргументированным: конечно, такие дороги должны были быть укреплены или по меньшей мере защищены,[326]чего можно было добиться любым другим возможным способом. Вывод: vallum и limes не одно и то же. Мы должны понимать под этим limes, вероятно, дорогу такой же длины, но где мы должны ее искать? Работа Гюбнера,[327] посвященная этой проблеме, — собрание всех специальных исследований местных археологов. Если эта работа уже в значительной мере отходит от призрачных идей укрепления,[328] то тем не менее слишком многое остается все-таки за ее рамками. Представление, что якобы [MH. II_129] сомкнутая линия обороны проходила от Дуная до Рейна, как в Шотландии, является определенно неверным. С одной стороны, для этого не было подходящей почвы. В Шотландии, где укрепления располагались по линии от одной бухты до другой, для того существовали естественные природные условия, но между Регенсбургом и Франкфуртом их не было. И с другой стороны, построить их могли в любом случае, но каким образом их стали бы оборонять? — При помощи войска, численность которого уже была уменьшена?! Стоит только сравнить его с вооруженной мощью, требовавшейся для защиты британских сооружений, и невозможность этой задачи тут же станет понятна.[329]

В Нижней Германии не было никаких подобных укреплений; в Верхней Германии они существовали, но тоже не образовывали единую и непрерывную линию. Нужно различать двойную линию: укрепления Тауна у Висбадена и укрепления в Бадене. Тацит изображает в своей написанной в первые месяцы правления Траяна «Германии» (с. 29) Баден как составную часть Империи. В «Анналах» есть сведения о земляном вале у Aquae Mattiacae[*] (Висбаден) при императоре Клавдии,[330] который, правда, просуществовал недолго. В «Истории» (IV_37) говорится, что ко времени восстания Цивилиса маттиаки совершили нападение. Плиний^331 повествует в своей «Германии» о Маттиакских водах, под которыми он всегда подразумевает свободную, не подчиненную римлянам область. Маттиакские воды — это теплые ключи у Висбадена. [MH. II_130] Эти земли, определенно, были свободными еще при Веспасиане: extra veteres terminos imperii Romani, — говорит Тацит в «Германии».[332] Так что эти земли, без сомнения, уже при Домициане были подчинены, чем подтверждается успех в войне с хаттами. Тацит умалчивает его имя из ненависти, с какой он вообще относился к Домициану. Такое завоевание привлекало римлян, с одной стороны, из-за теплых ключей, обладанию которыми они придавали большое значение (не только здесь, но и в Баден-Бадене), а с другой стороны, по стратегическим причинам: эта область была внешней землей важного в этом плане Майнца! Кастель уже принадлежал римлянам, но завоевание Висбадена было полезным расширением в лежащие по ту сторону земли. Построенную тут же линию укреплений легко определить: к ней относились Зальбург по ту сторону Тауна у Хомбурга и ряд крепостей.

Итак, если это является результатом войны с хаттами, то в упомянутом месте у Фронтина^333 речь все-таки ведется о 120-мильной протяженности лимеса. Для такой протяженности здесь недостает пространства, следовательно, сюда можно отнести выражение «agri decumates».[**]

Тацит в уже упомянутом месте^334 пишет: «были созданы пограничные линии, гарнизоны были продвинуты вперед», — они предстают как часть провинции. Однако он снова ни слова не говорит о том, кто их присоединил; так что и в этом случае мы имеем все основания полагать, что это был Домициан. Если бы это был кто-то другой [MH. II_131], то Тацит назвал бы его. Но что значит «agri decumates»? Прежде всего такое выражение, как это, создает трудности: это очень необычная форма. Primates, как кажется, имеет совсем иное значение. Кроме того, это слово встречается только у Тацита; мы толкуем его как «десятинные поля», земли, которые десятую часть дохода отдавали в качестве налога. Это был крайне необременительный налог: обычно он составлял пятую или седьмую часть. То, что подать была небольшой, можно понять, поскольку земли находились в почти незащищенной области, и опасность опустошения была велика. Так что можно было бы предположить, что правительство этих земель, которое хотело избежать риска, могло бы за небольшой налог сдавать пашни в аренду. То, что отсутствовало описание народов этой области и что для нее был избран такой вид налога, проистекает из незаселенности местности, в которой не было никакого населения, кроме всякого сброда из галлов (levissimi quique Gallorum). Но так же легко это странное слово может быть ошибкой автора.[335]

Домициан не был героем, но он был очень разумным администратором, а изменение и охранение германской границы было главным образом административным актом. Limes не был vallum. Римляне различали лимес и берег реки (limes и ripa), они говорили о milites riparienses и limitenses [MH. II_132]. Таким образом, limes — это граница, где проявленное мастерство положительно сказалось на обороноспособности. Какие из построек лимеса относятся к правлению Домициана, какие — к его преемникам, вплоть до императора Марка, этого мы не можем сказать определенно. Надписи немногочисленны и датируются не очень древними числами; это не то что в Англии, где по надписям мы можем прочитать большую часть истории стен. На самих укреплениях ничего подобного вообще увидеть нельзя. Все-таки для нас немцев эти сооружения представляют значительный интерес, а потому было бы уместно заняться более точным их исследованием. Фронтин со своими 120 милями (см. выше) очень хорошо сочетается с укреплением agri decumates, если только при такой чудовищной неопределенности можно говорить о «сочетании». Исходный и конечный пункты нам неизвестны. Карта Киперта дает хорошее представление обо всех существующих сооружениях.

Лимес начинается у Регенсбурга.[336] Внизу Дунай являлся достаточным прикрытием, наверху, напротив, в нем как в защите необходимости не было. От Регенсбурга лимес, извиваясь и изменяясь под всевозможными углами, доходит до Аалена^337 — эта часть, предположительно, работа Домициана — и под острым углом упирается в галльский^338 лимес. Изначально линия не могла так проходить; она абсолютно не соответствует местности. В отношении limes Raeticus мы должны принимать во внимание два сооружения. Первоначально пограничный вал, возможно, шел от Гюнцбурга на Дунае. В римскую эпоху Гюнцбург и Лаутлинген были важными пунктами.[339] — От нижнего Майна [MH. II_133] до Хомбурга существовали различные линии.

Военный характер сооружения состоял не в vallum, а в разбросанных крепостях. Фронтин тоже недвусмысленно говорит об этом. Теперь к vallum в Британии, вероятно, тоже были добавлены кастели, но здесь все же дело обстоит иначе. Там главным был вал, из-за которого возвышались кастели, здесь, как утверждает также Дункер,[340] один из лучших знатоков укреплений линии Майна, главными были кастели, при этом не исключается, что они были между собой связаны. Но там, где, например, возможно было следовать по реке, связь отсутствует, как между Мильтенбергом и Ханау на Майне. Здесь мы можем наблюдать еще ряд кастелей. От Лорха, с другой стороны, отходит линия валового укрепления длиной в 50 миль через горы и долины прямиком на север до Фрейденберга на Майне. Совершенно прямой вал, сооруженный для обороны, теперь вызвал бы только насмешки военных: для этой цели он невыгоден. Так что нам стоит подумать о другой его функции. Подобная насыпь идеально подходит на роль маршевой и сигнальной линий для передачи команды огнем. Подобная сигнальная линия могла быть очень важна в случае вторжения неприятеля. Где-то в другом месте, при других условиях сооружение тоже было другим. Однако нет ничего ошибочнее, чем искать в этом лимесе единый военный замысел в том виде, в каком он, конечно, существовал в британском сооружении и последовательно проводился в жизнь. Возможно, у Тауна существовал вал, Майн, напротив, уже сам по себе был границей, затем, вероятно, следовал ряд кастелей, как того требовала местность. Ведь укрепление не сооружалось [MH. II_134] одним махом. Эринген назывался vicus Aurelius, т. е. был сооружением Марка Аврелия. Беннинген своим созданием восходит к Пию, ко времени которого относятся надписи.[341]

Долина Некара и Оденвальд из-за постройки этой дороги отошли к Империи, точно так же область вокруг Роттенбурга в южной части Вюртемберга. Роттвейль назывался Arae Flaviae^342 и является древнейшим римским поселением, которое мы здесь находим. Возможно, главная заслуга принадлежит здесь Домициану.

Деятельность Траяна больше относится к Нижней Германии; между тем нам так мало известно почти что о втором по величине императоре. Мы располагаем фактами, свидетельствующими о том, что в отношении Нижней Германии он действовал так же, как Домициан в отношении Верхней Германии. Однако прозвище Germanicus^343 он получил, вероятно, в связи с войнами с дунайскими германцами; в Нижней Германии он, по всей видимости, войн не вел. К нему, напротив, восходит расширение границ от моря за область уже давно принадлежавших к Империи батавов. Римскую границу по Рейну образовывал в истоке Старый Рейн, т. е. намного севернее, чем сегодня. Область между Ваалем и Старым Рейном была территорией батавов. По Тациту, фризы и каннинефаты^344 были [MH. II_135] еще свободными германцами, вскоре после этого мы сталкиваемся с тем, что из них формировались когорты (cohortes) и алы (alae). Но теперь это было — за одним-единственным исключением^345 — строго установленным римским законом: римские отряды формировались только из рекрутов римских областей. Каннинефаты из области Лейдена, судя по надписям, были подчинены, вероятно, уже при Траяне.[346]Так что, принимая во внимание время фиксирования той записи Тацита, Траян должен был присоединить их к Империи в первые годы своего правления. Они селились между Рейном и Зюйдерзее и наверняка были частью большого племени фризов. Траян узнал там^347 о смерти Нервы и тут же был оповещен о собственном избрании императором или скорее о собственной исключительной императорской власти. — Кроме того мы располагаем кратким сообщением только у Евтропия:[348] восстановил города по берегам Рейна в Германии (urbes trans Rhenum in Germania reparavit), — это позволяет сделать заключение о продолжении деятельности Домициана. Роттенбург^349 и Гейдельберг^350 носили титул Ulpia.[*] Так что Траян, вероятно, способствовал распространению культуры в малонаселенной местности. Баден-Баден назывался Aquae Aureliae,[351] и хотя это является указанием на более позднего императора, но Траян и подразделения обоих его легионов упоминаются в тамошних надписях; статус города был присвоен этому месту лишь позднее [MH. II_136], во времена Траяна оно было просто деревней (vicus). Лишь гарнизонам легионов статус города присуждался очень неохотно, поскольку одно с другим не очень хорошо сочеталось. Аммиан сообщает об одном castellum в десятинных полях.[352] Сидоний^353 говорит, что Кёльн внушал ужас сибамбрам. Там же была резиденция Траяна, и Германию он держал в постоянном страхе.

Последующий период был периодом полного умиротворения. Адриан заботился о военной организации, но его определенно обозначают как приверженца мира (pacis amator),[354] несмотря на то что он заставлял солдат прилежно упражняться. Существующее о нем сообщение^355 — назначил германцам царя (Germanis regem constituit) — очень неопределенно и относится не к рейнским, а к дунайским германцам, поскольку у рейнских германцев царей не было. Деятельность Пия в отношении Германии представляется нам тоже достаточно неопределенной. Разбил германцев (Germanos contudit), говорит о нем его биограф.[356] Правда, он работал над сооружением укреплений. О Марке и его деятельности в Германии нам тоже известно немного, и это бросается в глаза. Хатты упоминаются в последний раз; военачальник императора Марка Ауфидий Викторин нанес им поражение у Майнца и, по-видимому, уничтожил их.[357] Возможно, при нем была произведена коррекция пограничного вала, сооружение ретийского лимеса (limes Raeticus). Особенным счастьем было то, что рейнские германцы сохранили спокойствие, поскольку на Дунае все было охвачено огнем войны.

[MH. II_137] Из правления Септимия Севера мы тоже не знаем ничего о военных осложнениях. Такое полное молчание авторов, определенно, не является случайностью, а напротив, доказывает, что второе столетие, от правления Нервы до конца правления Севера, было эпохой полного мира и спокойного культурного развития для рейнских областей.

В одной области мы сталкиваемся с примечательным явлением галльской сущности. Галльская дорожная мера leuga (линия), равная полутора милям,[358] не встречается на более древних придорожных камнях. На них все расстояния обозначаются в «тысячах» (millia passuum — римская миля). При Севере в Галлии расстояния между придорожными камнями исчислялись в левгах. Откуда появляется это единичное и необычное выделение национальной особенности? Когда оказываешься лицом к лицу перед подобной проблемой, начинаешь гадать и фантазировать: должно ли быть связано с этим возвышение Клодия Альбина, который какое-то время все-таки был признанным соправителем Севера? Вполне возможно, что его в определенной мере национальное возвышение могло способствовать тому, что он попытался восстановить эту, по сути дела всегда существовавшую, систему официальным образом. Народ, видимо, всегда считал расстояния по линиям, такие привычки очень прочны, и их не так просто ликвидировать, и существует вероятность того, что, возможно, правительство после подавления восстания могло бы сохранить их народу.

[MH. II_138] Ретийский лимес^359 является, это необходимо обозначить четко, более молодым, чем германская линия кастелей, и короче последней. По сохранившимся надписям он существовал еще при Пие: мы располагаем такими надписями, датированными 148-м годом. Это тоже приходится кстати, если мы считаем, что была построена более короткая линия укреплений: Домициан положил ей начало, Траян или Адриан ее завершили. Вся эта область, последняя из областей, отошедших к Империи (около Эйхштета и Нордлинга), и находившаяся в римском владении только около 100 лет, характеризуется странным отсутствием городов: в то время как в десятинных полях мы можем видеть свидетельства богатого городского развития, здесь мы хоть и находим военные постройки, но не встречаем ни городов, ни муниципальных объединений.

Третье столетие — это время развала. Если в период от Домициана до Севера в Германии царило спокойствие, то в III в. все обстояло иначе. Это то время, в которое зарождается великое переселение народов,[360] время, которое представляет величайший интерес главным образом для нас немцев. К сожалению, сведения, которыми мы располагаем, плохи, неточны и неубедительны, а политические вопросы остаются в ранге предположений, так что говорить об этом затруднительно. Сюда добавляется еще то, что большая часть того, чем мы располагаем, рассматривается с германской точки зрения; возможно, было бы лучше увидеть эту проблему, освещенной с точки зрения римлян, хотя, возможно, и тогда из этого не получилось бы ничего, что бы нас удовлетворило.

Каракалла в 213 г. предпринял еще одну германскую экспедицию наступательного характера. Несколько лет назад [MH. II_139] был обнаружен фрагмент переговоров в жреческой коллегии, в котором испрашивается благословение богов на выступление императора через ретийский лимес для истребления врагов (per limitem Raetiae ad hostes extirpandos).[361] Сражение разыгралось у Майна, к которому можно было попасть прямиком по limes Raeticus. Алеманы были хорошими воинами, особенно это относилось к конникам. Победа в этот раз осталась за римлянами. Исключительно ли благодаря их оружию, или также благодаря их золоту, — вопрос непринципиальный. Говорят, Каракалла часто прибегал к подкупу.[362] Но превосходство^363 римлян еще раз доказало себя на деле и оказало влияние на германцев, населявших области вплоть до Эльбы.

Существенное отличие этой войны — появление нового имени. Здесь называются сначала алеманы[*], несколько позже — франки. Старые названия народов, с которыми мы знакомы по прежним войнам римлян в этих областях, исчезают. В этом скрыто глубокое внутреннее изменение ситуации в том смысле, что начиная с этих пор мы имеем дело с объединениями народов. Кто такие алеманы? Азиний Квадрат, греческий историограф, который писал при Филиппе Арабском,[364] вероятно, по собственному опыту был знаком с первым появлением алеманов, и он называет их «соединенной смешанной народностью». Это именно то, что мы можем назвать объединением (союзом) народов. Германисты до сих пор едины во мнении, что «алеманы» означает «все иные», — это то же самое, что говорит Квадрат. Что за народности составляли этот союз, в этом отношении об алеманах нам известно меньше, чем о франках. Возможно, к нему принадлежали хатты, хотя другие [MH. II_140] это оспаривают.[365] Должно быть, то были народности, судя по географическому положению, населявшие область против десятинных полей. Союз — это новый элемент, с которым римлянам с самого начала приходилось считаться и перед которым они не смогли долго устоять. То, что привело Римскую империю к падению, не было просто ослаблением римского могущества и не было также собственной несостоятельностью императора.

Возникновение названия племени алеманов можно объяснить только произошедшим объединением до этого разъединенных племен. Они не находились под властью одного правителя. Reguli, о которых, вероятно, пойдет речь,[366] были царями племенных округов; однако всеобщий властитель появляется только во франкскую эпоху.[367] То, что Григорий^368 говорит о франках, вероятно, можно отнести и к алеманам: их союз состоял из некоторого числа племенных округов с основным законом семей и одной знатной семьей во главе. Главой этой семьи был племенной царь, regulus. Так что это было исключительно аристократическое учреждение. Последнее старо, а новым является союз, взаимодействие отдельных племенных округов. Каким же образом они объединились? Об этом много спорили, но мало что из этого вынесли. Объединению могло способствовать перенаселение, а также притеснение со стороны живших восточнее племен, которые активизировались. Определенно исключено, что у германцев вдруг появилась страсть к планомерным завоеваниям, которые заняли место прежних разбойничьих и разорительных набегов. Это абсолютно противоречит историческому принципу, что народный дух [MH. II_141] может претерпеть такое, ничем не обусловленное изменение. Результаты такой организации в дальнейшем привели, конечно, к тому, что набеги постепенно превратились в калонизационные походы. Но изначально это были самые настоящие набеги с целью грабежа, позднее разграбленная область, которую они покидали, в тот же год или спустя несколько лет становилась их постоянным владением. Когда замысел Арминия укрепился в сознании, из него возникло нечто в этом роде.[369] Если однажды уже существовал союз алеманов, который имел успех, то вслед за ним сразу же образовался союз франков. Это была, если можно так выразиться, идея немецкого единства, которая обнаружилась здесь в первый раз и которой даже в этой несовершеннейшей форме было достаточно, чтобы перевернуть всемирную историю и направить ее по новому пути.

После той самой победы Каракаллы последовали тяжелые войны при Александре Севере и Максимине в 234 г. Германцы перешли в наступление. В Германии во время этих войн^370 погиб Александр, его преемник Максимин был вынужден обороняться в течение многих лет. В конце концов фортуна еще раз оказалась благосклонной к римлянам.[371] Последнее отражение германской атаки произошло по ту сторону лимеса.

Затем последовали несколько лет покоя. И наконец при Валериане и Галлиене наступил крах, которому поспособствовала коварно начатая война с персами, в результате чего военные силы из Рима были отвлечены на Восток врагами Рима. Гарнизоны [MH. II_142] на Рейне должны были быть сокращены, наводнению германцами уже невозможно было противостоять. Детали событий восстановить невозможно, так что о положении дел мы можем судить только по внешним признакам. Галлиен называл себя Германик Великий Пятый (Germanicus maximus quintum),[372] но это было лишь придворной лестью, которая должна была скрыть не знавшее границ поражение: нам известно, что при Валериане Испания была разгромлена франками, что Таггасо (Тарракон), главный город, в течение 12 лет находился в их оккупации, что они проникли в глубь Africa до Средиземного моря.[373]

В это же время пришел конец миру в Италии. Границы дошли до Равенны.[374] Здесь мы сталкиваемся с алеманами. При Галлиене они совершили свой второй набег и опустошили Галлию. Мы располагаем примечательным письменным свидетельством бедственного положения этого времени, которое кое-как скрывается под маской лести: над городскими воротами Вероны можно прочесть, что в период с 3 апреля до 4 декабря 263 г. Галлиен построил новую стену вокруг Verona Nova Gallieniana.[375] Правда в том, что уже на протяжении многих столетий никому не приходило в голову укреплять италийские города: старые валы везде были разрушены, да в них больше и не было нужды. Но, конечно, если Тарракон и Равенна уже не были в безопасности, то нужно было думать об их защите, а также о том, что можно было бы теперь предпринять в отношении маленьких городов и что в отношении равнины [MH. II_143]! — Об этом нас осведомляет надпись в Гренобле от 269 г. В этой мирной области, Нарбонской провинции, было собрано большое войско из разнообразнейших отрядов (к сожалению, сведений об этих составных частях у нас нет) под начальством командира римских пожарных команд, пожарных![376] Для защиты от варваров. Вот до чего дошло!

Теперь нам очевидно, что сначала, видимо, исчезла граница по Рейну,[377] и нам ясно, что связывает это событие с почетным титулом Галлиена. Мы располагаем свидетельством, которое, правда, в своих дальнейших деталях является запутанным и недостоверным, но в основном четко поясняет: в Заключении Веронского провинциального указателя^378 зафиксировано, что римляне занимали по ту сторону Рейна, за castellum Montiacesenam, область протяженностью в 80 галльских миль, т. е. 120 миль, которая при Галлиене была оккупирована германцами. Montiacesenam, очевидно, называется Mogontiacense;[379] но такой большой территории у римлян там никогда не было, и другие записи, например Belgica Prima, — из этого указателя тоже неверны, поскольку разделение Belgica на Prima и Secunda произошло только при Диоклетиане;[380] но в основном из этого явствует, что трансрейнские владения, видимо, были сданы.

[MH. II_144] Но происходило то, что Галлию римляне теряли. Эпоха так называемых 30 тиранов — это очень неудачное название.[381] Это просто было время распада. Британия, Галлия и Испания при Марке Кассиане Постуме искали собственные пути развития на более длительный срок.[382]Кем был Постум изначально, какую должность он занимал, нам неизвестно. Transrhenani limitis dux,[*] как по очевидно искаженному написанию Валериана его называют,[383] он не был, поскольку такой должности никогда не существовало. Duces появились только в конце третьего столетия, a duces transrhenani limitis тогда не могли назначить еще и потому, что limes transrhenanus больше не существовал, он был безвозвратно потерян для римлян. Возможно, он был регентом одной из обеих Германий. Галлиен, после того как его отец Валериан погиб в 260 г. в одной из войн на Востоке,[384]отправился в Дунайские земли и оставил вместо себя своего несовершеннолетнего сына Салония под защитой Сильвана и Постума в Кёльне.[385] По мнению некоторых, Постум чувствовал себя обойденным из-за Сильвана и ревновал к нему.

Но самым главным, видимо, было то, что Галлия была предоставлена самой себе, а все решения принимались на месте; метрополия больше не могла [MH. II_145] предоставить ей защиту. То, что повторилось позднее, когда пришел конец Западной империи,[386] здесь уже произошло, и эпоха Галлиена является особым предвестником эпохи переселения народов. Бросается в глаза тот факт, что пока франки нападали на Испанию, алеманы — на Италию, пока они разоряли и грабили, Галлия оставалась без поддержки. В итоге здесь произошло то, что офицеры организовали совместное выступление, устранили Сильвана и провозгласили Постума императором не только Галлии, но и всего Запада.

Насколько неудовлетворительны наши источники, очень определенно явствует из того, что авторы знают и называют Постума только как властителя Галлии. То, что он был властителем Британии и Испании, мы узнаем только из надписей,[387] и только благодаря этому мы получили представление о выражении, что exercitus consentientes (войско единогласно) провозгласило Постума императором. Это было единогласное решение германских, британских и испанских легионов. Постум именовал себя restitutor Galliarum[*] [388] и с полным на то правом. Если франки покинули Испанию после многогодичной оккупации, если Галлия кое-как, но все-таки оставалась единой, то это было именно его заслугой. Великая храбрость и благоразумие (ingens virtus ас moderatio), которые признает за ним добрый автор,[389]проявляются в его большом деле: он еще раз спас Запад. Удивительно то, что, когда Запад окончательно [MH. II_146] и бесповоротно развалился, Галлия снова была той областью, которая продолжала борьбу на протяжении еще нескольких лет.[390]

Что за формы имела эта Империя Постума? Авторам об этом ничего не известно: они являются только городскими летописцами, их взгляды и интересы не простираются за пределы города. Монеты и надписи снова могут оказать нам содействие.[391] Судя по ним, Империя представляется нам замкнутой формацией, не имеющей никаких связей с остальной Империей. Чеканка монет — самостоятельная, галльская. Постум, однако, не предпринимал никаких попыток расширить свою власть: он именовался Pius Felix Augustus (Пий Феликс Август),[392] на манер римских императоров, и определенно мог бы, если бы захотел, с легкостью присоединить к своей Империи как минимум Верхнюю Италию. Однако создается впечатление, будто бы он хотел оставаться только галльским императором. Его правление длилось достаточно долго.[393] В отношении строительства дорог было сделано определенно многое. Специфически галльское свидетельство: на его монетах часто изображались местные божества, кажется, будто галльский Геркулес занял место Юпитера Наилучшего Величайшего (Iuppiter Optimus Maximus) римских монет. Кёльн был его резиденцией, и уже из этого, а затем также из его титула Germanicus Maximus Quintum на монетах можно заключить, что им велись длительные и успешные войны с германцами. Монеты характеризуются качественной чеканкой, и главным образом золотые монеты демонстрируют лучшее художественное исполнение, чем римские городские монеты того же времени. Все выглядит почти так, словно бы там [MH. II_147] было создано пристанище для художников и ученых, вынужденных бежать из разоренной и опустошенной Италии. Постум потерпел поражение в хорошем и справедливом начинании, в попытке защитить большие города от ярости и мародерства распущенных солдат. Рим не нападал на Постума, но и не признавал его; напротив, в самой стране против него выступил контр-император Лелиан. Войска Постума одержали над ним верх и собирались разграбить Майнц, где и разворачивалась борьба. Постум им это запретил и в возникшей сумятице погиб смертью храбрых,[394] защищая гражданскую свободу. Империя после его смерти пала не сразу, его дело еще какое-то время продолжали различные претенденты на престол: Викторин, Тетрик и другие, но гибель пришла с другой стороны.

Галлиен был убит в 268 г., за ним последовало короткое правление Клавдия, который, возможно, вновь хотел завоевать Галлию; упомянутая выше надпись из Гренобля сделана в его честь. Однако до настоящих сражений дело не дошло, события на Дунае не терпели отлагательства и требовали всех сил. Уже в 270 г. он умер.

Его сменил Луций Домиций Аврелиан, один из самых значительных и энергичных императоров. Он и Постум отсрочили переселение народов на два столетия.[395] [MH. II_148] Первые годы правления Аврелиана не были счастливыми. Он должен был отражать непрекращавшиеся нападения алеманов. Да, в 271 г. римляне потерпели исключительно тяжелое поражение у Placentia (Плаценции).[396] Явным симптомом ужаса, внушенного этим поражением, было сооружение столичной стены, выполненное в 271 г. под непосредственным влиянием поражения:[397] колоссальная постройка длиной в 3 мили, но варварская в самом плохом смысле слова, сооруженная из поспешно собранных материалов под давлением непосредственной необходимости.[398] Осада Рима в пятом столетии предугадывается уже заранее.

Однако затем произошел поворот. Аврелиан добился больших успехов в борьбе с ютунгами, которые были одной из ветвей племени алеманов. Они, возможно, были предшественниками швабов (свевов), селились на территории сегодняшней Баварии и докучали Аугсбургу частыми набегами. Мы располагаем еще одним очень интересным фрагментом Дексиппа, который обработал некоторые высказывания и эпизоды периода этой войны.[399] Оттуда мы узнаем, что римляне дошли уже до того, что обязались платить дань германцам, т. е. при помощи ежегодных взносов они откупались от набегов. В этом фрагменте, который хоть и выдержан в риторическом ключе, содержатся ценные и определенно достоверные сведения: посланцы ютунгов обращались с римлянами исключительно таким же образом. Несмотря на поражение у дунайских верховий, они все-таки требовали [MH. II_149] продолжения выплаты дани. Они выставили против римлян такое огромное войско, какое только мог мобилизовать их народ, состоявший исключительно из коренных жителей племени безо всяких примесей других народов: 40 000 конников и 80 000 человек пехоты. Даже если эти цифры нельзя целиком считать за истину и даже если здесь отчасти присутствует риторическое преувеличение, то все-таки поражает удивительное соотношение сил кавалерии и пехоты, которое, вероятно, соответствует действительности и характеризует этих германцев как хороших наездников. Итак: алеманы — превосходные воины-конники (Alamanni mirifice ex equis pugnantes).[400] Если подумать, что при этом речь идет о призыве ополчения второго разряда, то эта цифра может показаться даже не слишком преувеличенной. Переговоры закончились тем, что алеманов в верховьях Дуная обратили в бегство. Но тем не менее не вызывает сомнения, что трансрейнские и трансдунайские области были и остались навсегда потерянными. Единственное, чего еще можно было достичь и чего добивались, — это удержать границу по реке и защитить Винделицию и такие города, как Аугсбург.

Затем последовала передышка. В 274 г. особая власть Галлии прекратила свое существование. Собственную политическую причину этого следует искать в консолидации Италии и Востока. Вместе с тем галльские римляне, которые ведь не по доброй воле отделились от Империи и стали самостоятельными, «покоряясь необходимости, а не по собственному желанию»,[401][MH. II_150] лишились повода к отделению. Галлия, собственно, отвоевана обратно не была. Аврелиан, правда, отправился туда, но Тетрик, император этого западного военного государства, поспешил ему подчиниться, чтобы освободиться от зависимости от собственного войска, и стал наместником Аврелиана в Италии.[402] Добровольность этого подчинения крайне примечательна. Это была такая же ситуация, как и в Британии. Чтобы понять ее, нужно подумать о том, что римляне обеих стран жили все-таки за границей и стремились к собственному естественному контакту с Римом, и они укрепили его, как только смогли это сделать. Это была ситуация, подобная той, при которой англичане живут, скажем, в Индии, и она в случае необходимости привела бы к подобным же последствиям.

Вместе с тем было покончено с большой неприятностью: самостоятельностью Запада. В 275 г. в результате военного заговора пал Аврелиан,[403] и непосредственно после его смерти германцы снова наводнили Галлию. Сведения об этом времени крайне неудовлетворительны, зачастую о поражениях римлян мы узнаем только благодаря следующим за ними победам римского оружия. В период короткого правления преемника Аврелиана, императора Тацита, 60 галльских городов попали во власть германцев.[404] Это нельзя понимать иначе, как то, что они перешли Рейн по всей линии и заполонили кругом все земли.

Преемник Тацита, Проб, предпринял в 279 г. серьезный [MH. II_151] поход против германцев. В сообщениях в виде исключения нам встречаются даже понятные географические названия. Германцы были вытеснены из области Некара и оттеснены за Альбу (Alba). Alba — это Швабская Альба.[405] Это не значит, что трансрейнская область в целом была отвоевана. В отношении этой области мы располагаем только надписями, относящимися к эпохе до Галлиена, правда, монеты последующих императоров хоть еще и встречаются (они существовали там благодаря все еще живому общению), но количество их так значительно уменьшилось, что говорит уже само за себя. Так что нам следует полагать, что хотя Проб и совершил победоносный поход в эти области, но окончательно их не оккупировал. Об этом свидетельствует также запись: Contra urbes Romanas in solo barbarico castella condidit (воздвиг укрепления на варварской земле, напротив римских городов).[406] Под «Contra» подразумевается позиция напротив какого-то города, стоящего на реке; это означает, что на германской стороне Рейна и Дуная Пробом перед мостами были сооружены укрепления, усилившие позиции. Дунай и Рейн, связанные лимесом у Боденского озера, были границей, а не старым лимесом.

Удар алеманов — это действительно непосредственный этап переселения народов, характеризующийся тем, что за ними устремились до тех пор неизвестные народы. В действии мы видим только самую голову колонны; все то, что происходило за этим занавесом [MH. II_152] и что было собственно движущей силой, потеряно для нас бесследно. Нет никакой случайности в том, что в середине периода императорского правления в рейнских областях все было спокойно. Тацит упоминает только о «миролюбивых гермундурах».[407] Эти области были действительно спокойными, и римская цивилизация, защищенная упроченным римским владычеством, шла здесь по пути прогресса. При Галлиене ситуация внезапно изменилась. Алеманы и ряд ни разу прежде не упоминавшихся, совершенно новых народностей появляются здесь впервые. Нападение было решительным, как никогда, из чего можно заключить, что это были движущиеся массы, которым невозможно было противостоять. Энергия наступления была направлена главным образом против Италии. Все эти моменты позволяют сделать вывод, что существовали свежие не контактировавшие с разбойниками элементы. Племя гуннов перешло теперь в наступление.[408] Последствия этого движения: оказался потерян весь форланд по ту сторону Дуная и Рейна. Однако именно у этих рек движение приостановилось; здесь скопились массы народов, которые пытались перейти Рейн по меньшей мере еще в течение одного столетия, но попытки эти не были постоянными. Иногда неприятелю даже удавалось перейти эту реку, но до начала пятого столетия нападения на область сегодняшней Швейцарии и на Эльзас еще успешно отражались, лишь потом и эта граница была сдана.

[MH. II_153] Франки, без сомнения, являются союзом народов, как и алеманы, но никак не отдельной народностью.[409] Происхождение названия неопределенно: заимствовано ли оно у одной из народностей или же они, первоначально именовавшиеся сугамбрами, звались так по имени своего вождя (hegemon), как сообщает Иоанн Лидийский,[410] византиец из эпохи Юстиниана, неясно.[411] Однако суть дела понятна: замысел Арминия реализовался, образовался прочный союз, подобный союзу алеманов. Отдельные части союза хотя и назывались partes (часть), но тем не менее его следует воспринимать не как простой альянс, а как объединение Лация, который практически обладал прочностью единого государства и оказывал сопротивление атакам Ганнибала. Составляющие франкского союза обнаруживаются легче, чем алеманского. Одним словом, это были народности, которые принимали участие в сражении против Вара.

На древнеримской почтовой географической карте, «Tabula Peutingeriaпа», они встречаются нам в первый раз: хамавы, а также франки (Chamavi qui et Franci).[412] Другие племена называет Григорий Турский^413 или, скорее, Сульпиций Александр, выборку из которого он сделал: это бруктеры, ампсиварии и хатты. Правда, в отношении последних есть сомнения. Аммиан^414 называет хаттуариев. В общем и целом это народности, населявшие правый берег Нижнего Рейна. Не называются херуски; вполне вероятно, что они, как, собственно, и любое другое из этих небольших племен, со временем были уничтожены. Стоит отметить, что в более поздний период, главным образом поэтами [MH. II_154], стремившимися к образцовости, сугамбры употребляются синонимом франков.[415] Напрашивающийся отсюда вывод, что сугамбры якобы были частью франков, неверен, поскольку это именно поэтическое свидетельство и поэтическое название, и более вероятно, что сугамбры, как и убии, растворились не в франках, а в римлянах.

Нельзя забывать, что уже при Цезаре они были переселены на левый берег Рейна.[416]

С франками мы сначала сталкиваемся^417 в связи с Постумом, у которого была поддержка франков (auxilia Francica) и в период правления которого они осуществили поход в Тарракон.[418] Вскоре после этого, в правление Проба, их появление полностью засвидетельствовано.[419] У Аврелиана не было времени для использования своих побед в корыстных целях. Проб завершил его дело и выбил франков за пределы Империи. Однако ничего более определенного мы не узнаем. Их первоначальным местом жительства были области от Липпе до самого моря, в основном побережье Голландии. Мы уже называли их как морских разбойников, и именно в этом качестве они рыскали по морям вплоть до Средиземного моря. Обстановка в Северной Франции еще более неопределенна и неустойчива. Здесь они принимали участие собственно только во внутренних войнах. Каризий получил свой адмиральский пост в боях с франками и саксами^420, но его противники утверждали, [MH. II_155] что в Северной Франции он был заодно с франками.[421] Когда Максимиан попытался снова подчинить мятежников, вся долина Шельды находилась в руках франков, и Максимиан не смог ничего сделать ни с ними, ни с Каризием.

Констанций хотя и победил их, но не прогнал. Панегирик сообщает, что он перевел их в число подвластных Риму народов (ipsos in Romanas transtulit nationes).[422] В переводе с языка панегирика на обычный язык это, вероятно, будет означать то, что он, видимо, снизошел до того, что позволил им остаться в завоеванных областях и удовлетворился формальным подчинением последних. С этих пор франки оставались в этих землях; главным образом основное племя, салические франки, по свидетельству Аммиана,[423] были определенно ограничены областью Toxandna (Тонгерн и Маастрихт). Так что они были первой народностью, которая осела в Римской области. Юлиан тоже одержал над ними победу,[424] но извлек из нее немного и даже был вынужден наблюдать за тем, как они распространялись дальше. Это называлось «переводом в новые области», а между тем и в этом случае стоит отметить, что в отношении этого «перевода» Рим вел себя очень пассивно.

Когда же позднее возникли смешанные государства, [MH. II_156] связавшие германскую национальную мощь с римской цивилизацией, франки, конечно, играли исключительную роль. Их присутствие в Северной Франции следует возводить уже к Постуму и Каризию, если и не к еще более раннему времени. Впечатление такое, словно они населяли эти области уже на протяжении многих веков и превратились в местных жителей и затем здесь должны были сыграть роль всемирно-исторической важности. И чем менее ожесточенными были войны между франками и римлянами, тем большие последствия они имели для будущего. Алеманы и франки были двумя народами, которые доказывают, что вся создавшаяся ситуация IV и V вв. была предрешена и подготовлена задолго до того, как она сложилась. Мы должны еще хотя бы в нескольких словах упомянуть два других народа — саксов и бургундов. Саксы тоже были союзом народов.[425] Еще Птолемей^426 говорит о saxones как о небольшом племени в Хольштейне. Впервые они появляются в истории, по свидетельству Евтропия,[427] вместе с франками как враги римлян во времена Каризия.

Хочется надеяться, это свидетельство заимствовано из источников [MH. II_157] , а не относится к его представлению о современности. В то время саксы для Рима еще не были соседями по границе, но очень неприятным образом давали о себе знать на море. Ядром саксов были хавки^428 в Ганновере; поселение квадов называется неправильно;[429] это место было истолковано иначе, как Каука,[430] собственно, безо всякой на то причины. Не нужно было этого делать.[431] Без сомнения, к саксам относился весь народ, живший к северу от Эльбы.[432]

Бургунды — это старое, встречающееся еще во втором столетии название народа, жившего по берегам Вислы. В период войн с алеманами мы встречаем их, следующими непосредственно за алеманами по направлению к верховьям Майна. Я упоминаю здесь об этом с целью подтвердить высказывание, что алеманы продвигались вперед постепенно. Если бургунды дошли от Вислы до Майна, то это может являться для нас явным симптомом существования большой волны народов, которая уже в то время тревожила Германию. — Столько же об истории Галлии, если подобное скромное выражение [MH. II_158] позволительно употребить в отношении такого скудного очерка.

в) Галлия

Разговор о культуре галльских земель — тема замечательная и привлекательная, но неимоверно сложная. Между тем можно по меньшей мере обозначить пробелы, которые еще предстоит заполнить.

Галлия^433 не нечто единое, она распадается на три-четыре очень разные области. Во-первых это Аквитания — территория от Пиренеев до Гаронны. Нам не очень много известно о ее культурном развитии, ясно лишь одно, что эта область имеет куда больше сходства с Испанией, нежели с Галлией.

Коренное население не кельтское, а иберийское. Ее развитие шло по такому же мирному пути, как и в Испании. Вторая область — это Provincia, или Provincia Narbonensis (Нарбонская провинция), которая, собственно, ничего общего с Галлией не имела, поскольку речь всегда идет о трех Галлиях (Tres Galliae), и кроме того как о провинциях. В-третьих, существовала Lugdunensis (Лугдунская провинция), область между Луарой и Сеной, центр сегодняшней Франции, собственно кельтская область.[434] В-четвертых, это германские пограничные области, под которыми подразумеваются не просто Germania inferior и superior (Нижняя и Верхняя Германия), но и большая часть Gallia Belgica (Бельгика). Сложности возникают из-за того, что здесь невозможно провести ни строгие географические, ни точные культурные границы.

[MH. II_159] В первую очередь стоит подстраховаться от ошибки, чтобы понять, чем была римская Галлия, необходимо полностью отойти от представления о сегодняшней Франции. Нужно забыть последние 300 лет, вернуться назад и оставить позади себя Руссо, Дидро и Вольтера, французскую революцию и Наполеона, деятельность которого на военном поприще хотя и перечеркнута, но из административной области никогда никуда не исчезнет. Нужно вернуться к Луи XIV и идти дальше. И тогда мы наконец увидим Францию, похожую на ту,[435] с которой мы сейчас должны иметь дело.

Аквитания, вероятно, интенсивно романизировалась. Это важно для понимания галльского развития, оно демонстрирует то, насколько менее стойкой была иберийская нация в сравнении с кельтской. Городов в области нет. Burdigala (Бордо) был здесь единственным довольно крупным кельтским городом. Помимо него нам встречаются только маленькие провинциальные города; поражают удивительные божества с непривычными именами, которые часто попадаются в надписях и пользуются почитанием.[436]Надписей очень много: эта культура очень схожа с подобной в Тarraconensis и Baetica.

Provincia Narbonensis подпала под римское господство еще во времена Республики,[437] и, стало быть, в эпоху, о которой мы ведем разговор, ее культура была очень древней. [MH. II_160] Narbo Martius (Нарбонна) была самой старой колонией. Еще более важной, чем эта римская конкурирующая область, была Massalia (Марсель), древняя греческая колония,[438] которой принадлежала почти вся территория провинции. Главным образом Massalia послужила причиной того, что здесь была уничтожена изначально кельтская культура и развитие Южной Франции было совсем иным, нежели Северной. Провинция уже при первых императорах стала полностью романизированной. Помимо содействия этому со стороны Массалии еще больше влияние оказала непосредственная ее колонизация Цезарем и Августом; и это в первую очередь. Нигде больше не было такого количества переселенцев италийского происхождения, и они были важны не только благодаря своему числу, но и благодаря своей образованности, богатству и коммерческой жилке. Римский язык и обычаи господствовали целиком и полностью. Еще Страбон^439 говорит о каварах, жителях низовий Роны, которые были полностью романизированы: как городские, так и сельские жители; сельское население менее всего подвластно подобным влияниям, это известно французам в отношении Эльзаса, и об этом знают немцы по Познани и Верхней Шлезии. Плиний^440 определяет весь Прованс скорее как часть Италии, чем как провинцию. И эта прибрежная часть суши в действительности таковой и была.

Мы уже упоминали о намерении Цезаря присоединить как Трансальпийскую, так и Цизальпинскую Галлию [MH. II_161] к Италии, и это было выполнено. Государство, которое в основном было средиземноморским, государство, опорные пункты которого находились в Неаполе, Риме и Генуе, — такое государство не могло обойтись без Массалии. Еще и сейчас обломки римской старины: Pont du Card, Maison Саггéе в Nîmes (Нимс), — изобилующая руинами земля, — частично напоминают нам часть Италии. К ней относится и язык: собственно Франция была двуязычной страной, Langue d'oc и Langue d’oui^441, и еще сегодня, несмотря на всю централизацию, там процветает элемент провансальского языка.

Конечно, это справедливо не без ограничений; в конце концов, Provincia тоже была древней кельтской землей, и кельтские нравы не были полностью истреблены. Но границы политические не совпадали с культурными. В крупных общинах северо-восточной и северо-западной частей Provincia Tolosa и Vienna (совр. Тулоза и Вьенна) больше кельтских черт, проявляющихся, например, в надписях. Тулоза вобрала в себя иберийские и галльские черты. Вьенна была старой общиной аллоброгов и занимала некое промежуточное место по отношению к Tres Galliae. Вьенна никогда полностью романизированной не была. Ей принадлежала огромная территория провинции от Роны до Женевского озера. [MH. II_162] В то время как в Provincia города теснились рядом друг с другом, область Вьенны была небогата городами. Если все-таки римское гражданское право было общим для всей провинции, то Вьенна, несмотря на то что уже очень давно была колонией (она называлась Colonia Iulia), получила гражданское право, возможно, только при Гае, что, вероятно, можно заключить из речи Клавдия.[442] Август даровал Вьенне право только латинского гражданства. В литературном отношении провинция целиком входит в сферу влияния Рима. Марциал^443, модный столичный поэт, говорит, что то, что вызывало сенсацию в Риме, читалось также в Тулозе и Вьенне. Так что непосредственным и достигнутым намерением правительства было превращение побережья Средиземного моря в часть Италии. Надписи доказывают это же самое: совсем не мелочь, что страна была романизирована до такой степени, что даже «маленький» человек помещал на своем надгробии надпись на латинском языке, и с этим мы здесь часто сталкиваемся. Уже самим своим названием эта область была отделена от Галлии: когда разговор идет о Галлии, никогда не имеется в виду Provincial она называлась Provincia Narbonensisy или в худшем случае Provincia. И она была самой цветущей областью: свободная от национальных и религиозных волнений, бушевавших по всей стране; никаких следов культа друидов. Хотя и существовали [MH. II_163] местные божества, но в них не было ничего инородного, ничего, чего не было в Италии; куда ни посмотришь, казалось, что находишься в Италии.

В связи с Tres Galliae город и сельскую местность необходимо рассматривать отдельно. Собственно, обе Германии сюда не относятся, но сначала мы от этого абстрагируемся и рассмотрим Tres Gallia в национальном отношении. Это — кельтская область между Луарой, Сеной, Гаронной и Шельдой, провинции Lugdunensis и Belgica — большая часть завоеваний Цезаря. Собрания надписей, которые могли бы сложить наше представление о культуре этих областей, еще полностью отсутствуют. Надгробные памятники тоже встречаются крайне редко. Если подумать, что речь идет о таких городах, как Augustodunum (Отэн), Lutetia (Париж), Durocortorum (Реймс), Vesontium (Безансон), и территориях эдуев, арвернов и секванов, то можно поразиться скудности и более чем незначительному количеству памятников. Надписи, имеющие отношение к Парижу, появились теперь в собрании^444, которое представляет собой очень малую ценность. Местности не были ни бедными, ни скудными, и не в этом кроется причина этого поразительного явления: это всего лишь тихая оппозиция, отказ от римской цивилизации.

[MH. II_164] Речь также идет об учебном заведении, своего рода университете в Августодуне: здесь, по всей вероятности, находилась национальная оппозиция. Во время восстания в Галлии при Тиберии его руководитель, Сакровир, захватил это учебное заведение, чтобы учащиеся там юноши смогли сохранить верность делам своих отцов.[445] Там изучали культ и науку друидов. Жречество друидов было основано исключительно на науке, школы относились к этому так же серьезно, как сегодня наши теологические школы. Юноши должны были вообще много учиться, в том числе знать наизусть 20 000 стихов^446. Рим должен был вести такую же беспрестанную борьбу с этим национальным культом, как сегодняшняя Англия с ирландской католической церковью.[447] Август запретил культ друидов, по крайней мере для римских граждан^448, на большее он не мог осмелиться, как не мог выступить против этого национального культа как такового.

Римские авторы свидетельствуют о том, что были ликвидированы извращения, человеческие жертвоприношения и прочее, так оно, естественно, и было отчасти, но действительную ненависть и страх [MH. II_165] вызывала национальная подоплека. Плиний^449 говорит о том, что Тиберий уничтожил культ друидов. Однако то же самое говорят и о Клавдии.[450] Подобные вещи не уничтожаются так просто, они не ликвидируются путем издания декрета. Тацит^451 в связи с правлением Веспасиана говорит о волнении, которое привело к восстанию Цивилиса: друиды проповедовали, что пожар на Капитолии должен означать не только конец римского мирового господства, но и то, что кельты должны стать преемниками Рима. Настолько живучей была в то время так часто «уничтожаемая» и «ликвидируемая» идея кельтов, что они претендуют на^452 мировое господство. Эта идея комическим образом и дальше продолжает вплетаться в повествование наших источников: Александру Северу была предсказана смерть одной галльской жрицей на галльском же языке.[453] Диоклетиану, который находился вместе с армией еще у Тонгерна и который, рассчитываясь со своей хозяйкой, заспорил с ней, та предсказала избрание его императором.[454] Диоклетиан ответил на это, что если он действительно станет императором, то и оплатит счет, а на настоящий момент не чувствует, что для этого есть какой-либо повод.

Если мы теперь вспомним о том, что говорилось о Британии, — [MH. II_166] завоевание острова Мона (Энглеси), планы Агриколы в отношении Ирландии^455, обетованной земли друидов, — то культ друидов представится нам почти непреодолимым препятствием на пути римского господства. Надписи и памятники тоже указывают на такие культурные отношения, которые совсем не согласовывались с римскими воззрениями: алтарь четырех божеств в Париже с изображением бога Кернуннота^456, с повязками для жрецов, с сосудами в виде рогов, с кошельком для денег и прочими странными атрибутами, — все это слишком непохоже на римские божества.

Кельты служили в римском войске, поскольку со времен Августа служить были обязаны не только римские граждане, но и все подданные Империи: римские граждане — в легионах, подданные — в когортах и алах. Настоящие гражданские отряды формировались теперь не только в Италии, но и по всей оставшейся Империи, особенно много их было создано в Нарбонской провинции. Когорты и алы, напротив, здесь почти отсутствуют за одним-единственным исключением, [MH. II_167] и это исключение составляли воконтии. Существует ala Vocontiorum,[457] напротив, нет ala из тектосагов или аллоброгов и прочих. Это объясняется тем, что воконтии долгое время держались особняком (что можно доказать и иным способом): существование ala Vocontiorum засвидетельствовано еще во II в. Из этого, правда, не следует делать вывода, что воконтии так долго были лишены права гражданства; определенно лишь то, что ко времени создания этой алы, т. е. к началу императорской эпохи, его у них еще не было; название сохранилосо за ala в дальнейшем лишь по происхождению (ab origine), как часто и еще сегодня полки носят названия, присвоенные им во время их формирования. В этой ala служили тоже не одни только воконтии. Так, на одном из надгробных камней стоит имя тревера, который служил в кавалерийском подразделении этой ala.[458]

Такая ситуация в Нарбонской провинции резко противоречит армейскому положению в Tres Galliae. Здесь нет речи о военной службе в непрофессиональном войске, здесь, напротив, создавались значительные вспомогательные отряды из рядов народных ополченцев. Наблюдение, которое, насколько мне известно, не очень-то принимается во внимание, относится к совершенно различному роду использования в этом отношении Belgica (Бельгика) и Lugdunum (Лугдуна) в сравнении с Aquitania (Аквитанией). Тщательное [MH. II_168] изучение списков покажет, что хотя и были когорты аквитанцев, а именно 4, хотя и были кагорты галлов, а именно 8, но они носят только провинциальные названия, а не названия отдельных civitates, за одним исключением: в Аквитании существовала одна когорта битуригов.[459] Битуриги образовывали самый северный округ Аквитании, и они были кельтами, в то время остальные аквитанцы иберийского происхождения служили в аквитанских когортах, т. е. во внимание принималась национальность, а кельтские битуриги оставались сами по себе. Командование везде, естественно, было латинским. Зато cohortes Belgarum не существовало. Единственная существовавшая cohors I Belgarum^460 была английской формацией.[461] В Бельгике каждый отдельный civitas имел свою когорту: от секванов на крайнем юге до батавов на самом севере и как раз в исключительно иррациональном соотношении с населением: например, у нервиев было по меньшей мере 6 когорт, примерно столько же их было во всем Аугдуне, а у батавов было 8 когорт. Уже раньше указывалось на то, что последние почти полностью были освобождены от налогов, но зато подвергались большому рекрутскому набору.[462] В целом в войске солдат из Бельгики было в 3—4 раза больше, чем солдат из других кельтских провинций.

Это соотносилось с общей политической [MH. II_169] системой Августа. Римляне предпочитали германские народы как более схожие с их собственным и, возможно, как более полезные в военном отношении по сравнению с кельтскими, к которым они относились крайне отрицательно.

Рекрутскому набору соответствовала политическая трактовка кельтов в конституции общины. Здесь тоже проводится четкое разграничение между общинами, обладающими римским гражданским правом, и общинами зависимыми: оно совпадает в области принадлежности к кельтской и некельтской национальности. В списке тех самых провинций, в которые Август ввел колонистов, отсутствуют Tres Galliae. Из этого следует, что во время его правления в этих областях (кроме Лиона) римское гражданское право не присуждалось общинам, в то время как почти все общины Нарбонской провинции им уже обладали или вскоре его получили. Правда, отдельным знатным людям гражданское право достаточно часто присуждалось и в тех областях. Императоры, правившие позже, во многом отошли от этой августовской политики, так, Клавдий даровал гражданское право Colortia Agrippina (Кёльн) в земле убиев,[463] а в Belgica — многим другим общинам. Однако при последующих императорах предоставление гражданского права городам происходило все реже, хотя частное гражданское право, которое уже во времена Республики было хорошей приманкой, предоставлялось чаще, и именно отдельным лицам и наследникам.

Однако и в этом случае можно констатировать существование исключительно [MH. II_170] примечательного ограничения предоставления частного гражданского права, исходя из часто упоминаемой речи Клавдия^464 и отрывков из Тацита: все жители этих мест получили право на гражданство, собственно, лишь номинально, только, как это называет Тацит^465, название гражданского права (vocabulum civitatis). Они не получили ius honorum, т. е. право без занимания римских должностей, и поэтому возможности попасть в сенат у них тоже не было: так что это было примерно тем, что в период Республики называлось гражданство без избирательных прав (civitas sine suffragio). Действительного народного собрания при принципате и так уже не существовало, так что это гражданское право, предоставленное галлам, в политическом отношении было нулем, хотя и имело значение для уголовных процессов и для некоторых других случаев. В отношении всех политических дел мы снова сталкиваемся с отрицанием кельтского образа жизни. В приложении к Нарбонской провинции это очень интересно. Испания и Паннония не были знакомы с подобного рода ограничениями при предоставлении гражданского права. Если мы сопоставим это с тем, что сообщалось ранее о культе друидов, поклонение которому римскому гражданину было запрещено, то эти ограничения являются новым знаком того опасения,465a с которым Рим относился к этому национально-религиозному культу кельтов-друидов. —

Правда, суть той речи Клавдия состоит в том, чтобы разъяснить сенату, что подобное обращение [MH. II_171] с кельтами несправедливо. В дальнейшем эти различия стали не столь заметными, и мы нередко встречаем кельтов в сенате.

В отношении общинной организации не произошло никакого отступления от старого основного принципа: римское государство в целом и его отдельные провинции состоят из более или менее автономных общин. Однако так называемая «община» в земле кельтов и в Италии в основе своей другая. Из антипатии к кельтам римляне оставили их старые civitates в том виде, в каком они находились до завоевания. Civitas кельтов основывалась не на городской организации, как то было во всей Италии, она была именно лишь племенным округом. Здесь, внутри городской стены, отсутствовали местное единство и централизация. В Риме городская стена не являлась границей области, зато в земле кельтов город имел лишь фактический, но не юридический статус. Я подробно рассказал об этом в «Гермесе» (т. XVI)[466], и те, кого это интересует, могут найти там более точные сведения по этому вопросу. В Риме для всех служащих существовала обязанность совместной жизни в городе, сенатор должен был жить в Риме постоянно; то же самое относится к людям, занимающим местные посты в римских общинах (coloniae). В кельтских civitates [MH. II_172] с этим было иначе. Любой, живи он где угодно, даже в пограничной области, мог стать decurio.[*] Там, где действовала римская городская организация, там поселение юридически не играло никакой роли, оно не имело политического значения; но там, где действовала организация по принципу племенных округов, город^467 отличался только большим числом жителей, у него политической значимости было не больше, чем у всех остальных населенных пунктов.

Из всех племенных округов Галлии самым известным является гельветский^468: римская культура внедрилась сюда раньше, чем во все остальные, но племенная организация сохранилась. Главный населенный пункт Aventiсит (Авентик) на Нойенбургском озере имел большое значение. Его жители были не cives Aventicenses, a cives Helvetia.[469] Но в Aventicum был свой особый сельский орган управления. Lousonna (Лозанна), расположенная на Женевском озере, не слишком уступала ему и тоже располагала своими особыми институтами и curatores. В племенных округах упор делался на общность населенных пунктов. Хотя в Италии, например в области Вероны, можно встретить и другие населенные пункты, но в них отсутствуют особые институты. Главным образом это важно для строительства: в римских общинах постройки могли возводиться только органами управления главных городов, и как следствие этого, они возводились в основном в главных городах. В племенных округах господствовала большая децентрализация. Авентик, Лозанна и любой другой город строились самостоятельно. Поэтому, конечно, ни один город не мог приобрести такого значения [MH. II_173], какое имели римские общины.

Соответственно осуществление правосудия в римских общинах было главным средством централизации. Основным правилом римского права было то, что правосудие могло вершиться только в пределах города, поэтому городским стенам как границе местности придавалось такое большое значение. В civitates (племенных округах) магистраты, видимо, могли кочевать с места на место и везде вершить правосудие.

Это глубокое различие никогда полностью не стиралось, это основание ни разу не было поколеблено. Сообщается, например, что Каракалла предоставил римское гражданское право всем без исключения имперским подданным.[470] Над значением этого мероприятия долго ломали голову: оно было существенно фискального характера и не отменило латинское, иностранное и собственное гражданское право. Его целью было прежде всего взимание налога с наследства, который был тягостной привилегией (privilegium odiosum) римского гражданина. Персональное представление гражданского права ряду частных лиц не имело никакого влияния на правовые категории.[471]Таким образом Gallia Lugdunensis, видимо, была присоединена к римскому государству; однако глубинное различие было не только не устранено, а напротив, скорее акцентировано. Римские императоры определенно преследовали цель романизировать и эту часть Империи, но далеко не такую глобальную, как в случае романизации Испании или Паннонии.

[MH. II_174] В таком же смысле следует понимать то, что было сказано ранее об исчислении расстояний в левгах: левга^472 появляется в Tres Galliae только при Севере, но вряд ли именно им она была введена. Возможно, Август позволил Tres Galliae использовать левгу для окрестных дорог; при Севере это распространилось и на имперские дороги. Примечательно, что в Noviodunum (Нион), расположенном на Женевском озере (рядом с Лионом), единственной римской колонии в этих землях, основанной Цезарем (Colonia Iulia Equestris), лишь там еще в III в. исчисления производились в милях: как римской колонии ей это предписывалось имперской властью.

Язык кельтов преодолел римское господство: этот факт абсолютно непостижим, но в его пользу свидетельствуют самые лучшие авторитетные источники. Вероятно, свидетельство Иеронима,[473] который утверждает, что малоазиатские галаты говорили на языке Трира, считают неверным, но я, собственно, не могу согласиться с весомостью доводов, отрицающих этот факт. Однако нам нечего сказать против утверждения Ульпиана, жившего в третьем столетии, который сообщает в «Дигестах»,[474] что фидеикомиссы в противоположность легатам^475 могли быть оглашены на любом другом языке, распространенном в Римской империи, например на пуническом или галльском языке, в то время как легаты должны были составляться на латинском языке^476 [MH. II_175]: он самым определенным образом говорит, что в его время пунический и галльский языки еще находились в употреблении. Это тем менее удивительно, если вспомнить, что в Бретани по сегодняшний день говорят на кельтском. Однако исследователи сомневаются, является ли этот язык пережитком изначального, родного для этой области языка, или же он не более чем последствие реэмиграции из Британии; тем не менее его стоит считать, скорее, пережитком времен римского господства, факт реэмиграции не доказан и очень спорен.[477] Зато нам известно, что еще в эпоху Цезаря именно эти области были менее всего затронуты завоеваниями, но зато они находились в постоянном живом контакте с британскими островами, этим оплотом кельтского культа друидов, так что такая долгая жизнь кельтского языка очень объяснима: эта стойкость — факт. Конечно, кельтский язык мог сохраниться в очень зависимых слоях общества и при соответствующих условиях. За исключением Страбона,[478] мы не располагаем никаким непосредственным свидетельством о распространении романского языка, но оно было в природе вещей: деловое общение, безусловно, осуществлялось на латинском языке; все civitates должны были вести свои деловые бумаги и свои счета на латинском языке; мы не можем [MH. II_176], правда, доказать это a posteriori; но это само собой разумеется a priori. В противном случае контроль и отчет со стороны римских государственных служащих были бы невозможны. Об этом уже говорилось в другой связи.[479]

Надписи на кельтском языке на памятниках — редкость, возможно, все кельтские надписи^480, написанные греческими буквами, относятся ко времени, предшествующему принципату. Это свидетельствует об исключительно частном характере употребления кельтского языка. Естественно, не было никакого принуждения к использованию языка: не запрещалось устанавливать надгробия с надписью на кельтском языке или на нем же посвящать рождественский подарок какому-нибудь кельтскому божеству. Но люди этого не делали, как этого не делают сегодня люди из тех областей Германии, где все слои общества говорят, скажем, на нижненемецких диалектах, но на надгробиях надписей на этих диалектах не делают.

Такая исключительная редкость кельтских приватных надписей, сделанных латинскими буквами, тем более бросается в глаза, если с ней сравнить то, как часто встречаются частные надписи^481 в Паннонии или в области Эбро. Подобные надписи встречаются везде вплоть до самых отдаленных долин; в Лугдуне, напротив, [MH. II_177] они редки и написаны на «кухонной» латыни. Отсутствие полноценных латинских надписей еще более доказуемо, чем присутствие кельтских. Так что кельтский язык использовался в частном общении, и это было обусловлено и поддерживалось благодаря отношениям с кельтской Британией; но официально эти контакты не поощрялись.

Однако как случилось, что после краха Римской империи именно в этой области появился романский язык? Это очень интересный вопрос, к ответу на который можно добавить следующее: служебное, официальное использование латыни было определяющим и решающим, и вторгшиеся германцы благодаря этой коммуникативной способности латинского языка слились в одну общую народность с переселившимися римлянами и переселившимися кельтами. По той же причине в Галлии франки говорили^482 на латыни, по этой причине и вандалы в Африке, и готы в Италии делали и должны были делать то же самое. Высокое и хорошо сформированное государственное и общинное управление, и прежде всего влияние христианства, которое на Западе было привязано исключительно к латыни, действовали понуждающе.

Со Священным Писанием Запад [MH. II_178] был знаком только в латинском варианте текстов, и представители церкви наряду с религиозной миссией имели еще миссию языковую и государственную. Стоит вспомнить о том, что долгое время последним прибежищем римской христианской культуры была Ирландия, из которой опять же и происходили миссионеры. По этой причине кельтский язык опять же не мог стать преобладающим: в политическом отношении он уже давно был мертв. После подавления восстания Цивилиса не происходило больше никаких политических мятежей кельтов: с тех пор они находились в подчинении. Не стоит также забывать, что франки были не галлами, а германцами.

В высшей степени особым было положение главного города Лугдунской Галлии — Лугдуна, сегодняшнего Лиона.[483] Отто Хиршфельд в своей брошюре «Лион в период римского господства», Вена 1878,[484] представил последнее исследование, отличающееся самым хорошим вкусом по сравнению с другими исследованиями вопросов подобного рода. Лугдун был основан Мунацием Планком в 43 г. до н. э. в период большой гражданской войны. Город изначально находился в резком контрасте с областью, главным городом которой он должен был стать, и мы убедимся в том, что все сказанное о кельтских городах и об их организации не подходит для Лиона. Его положение было исключительно благоприятным: в слиянии рек Роны и Соны и в господствующей позиции по отношению ко всей приречной области город уже имел [MH. II_179] все основания для роста и процветания. Город возник на месте древнего кельтского поселения. Его положение для использования в торговых и военных целях было невероятно удачным. Собственно, город в большей степени относился к Нарбонской провинции, чем к Лугдунской; это были старые земли аллоброгов, а для римской политики в отношении этой провинции в высшей степени характерно то, что главный город был построен не то чтобы вне, но вплотную к Нарбонской провинции. Лугдун с самого начала был не civitas, а колонией, и колонией единственной в Tres Calliae. Он не был таким главным городом, как скажем Tolosa: его население составляли в основном переселившиеся италики. Из-за этого еще Тацит^485 выделяет его среди других галльских городов и называет Вьенну иноземным городом (civitas externa), а Лион, напротив, — римским (Romaпа). Переселенцы и местные жители наделялись гражданским правом не в одинаковой степени.

Но Лион был не просто главным городом для Лугдунской провинции, он был тем, чем являются Париж для сегодняшней Франции и Рим для древней Италии, Лион был центром дорожной сети всей Галлии, включая Нарбонскую провинцию. Как и в случае с другими городами, которые мы упомянем позднее, это выглядит как прямое и [MH. II_180] осознанное подражание Риму. Лион был могущественным городом государственных чиновников. Весь ценз Галлии осуществлялся здесь. По чистой случайности сохранился надгробный монумент из эпохи правления Тиберия, принадлежащий императорскому рабу, назначенному на государственную службу в Лионе; он скончался в пути, и его слуги воздвигли ему монумент и в надписи на нем назвали себя. Его свита состояла из трех врачей, одного секретаря, одного казначея, одного управляющего, двух слуг, отвечавших за серебро, двух камердинеров и двух лакеев.[486] Из этого можно составить себе представление о той массе чиновничьего персонала, находившегося в городе. Наряду с тем существовала еще императорская прокуратура, а также императорский легат со своим штабом. Воинский центр находился в Майнце, гражданский — в Лионе; но Лион имел в своем расположении гарнизон; снова аналогия с Римом. Здесь находилась одна из городских когорт. Кроме того, здесь имела хождение монета. Далее следует отметить полное отсутствие муниципального управления: в огромном количестве надписей мы хотя и находим надписи членов совета общины и жреческого совета, но нигде не сталкиваемся с собственным бургомистром или с городскими чиновниками; и это тоже являет аналогию [MH. II_181] с Римом.

С точно такой же ситуацией мы сталкиваемся в Милане, Равенне, резиденции флота, и в некоторых других больших городах. Это совершенно объяснимо: чем больше был город, тем большую опасность представляло собой свободное муниципальное управление. Лион — большой управленческий центр, Равенна — резиденция командования флотом, Рим — столица Империи. Поэтому все они были максимально ограничены в общинном управлении.

Зато Лион был резиденцией ландтага^487 Tres Galliae и sacra или, правильнее выразиться, центром sacra, к которым присовокуплялись заседания парламентского типа. Разделение на Tres Galliae в идее своей не совсем понятно; возможно, оно возникло случайно. Еще Цезарь хотел административно разделить старые и новые владения в Галлии. Но когда именно произошло это разделение на Tres Galliaet нам неизвестно. Предположительно тогда, когда Август проводил свои реорганизации в 15— 12 гг. до н. э., его еще не существовало.

Sacra здесь, как и везде, были связаны с культом императора. Для почитания Августа был сооружен большой алтарь, и в богослужениях должны были принимать участие все 64 общины. Входили ли в их число германские общины, неизвестно, по крайней мере мне. По меньшей мере у убиев существовал [MH. II_182] особый алтарь Августа,[488] и предположительно лугдунские sacra существовали только для галльских общин. Так что Луг дун был общинным центром, к которому присоединялся некий тип единого ландтага: рассмотрение жалоб на чиновников, выражения благодарности легатам относятся к известным предметам обсуждения.

Таким образом, по сути своей Лион очень сильно отличается от всех прочих известных нам городов Галлии. Он также был центром виноторговли; а Плиний Младший^489 радуется, как и Марциал, о котором мы упоминали выше в связи с другими городами, что его небольшие публикации пользуются спросом у книготорговцев^490 Лиона. В общем и целом Лион является копией Рима.

К Бельгике нельзя подходить с той же меркой, что и к Лугдунской провинции: национальности там совсем иные. Многочисленные германцы населяли земли от Эльзаса до Кёльна. Трибоки, неметы, вангионы и убии (последние были переселены Агриппой на левый берег Рейна) находились в сильном противоречии с кельтской системой. Правда, большая часть населения была все еще кельтского происхождения, но к ней в большом количестве примешивались германские племена, что способствовало [MH. II_183] превращению общего характера населения все-таки в характер полугерманский, по крайней мере значительно его изменило. Батавы, фризы, нервии и треверы были германцами, поэтому (ив этом смысле национальное восстание Виндекса чрезвычайно поучительно) в Бельгике и существовали две партии: кельтская национальная партия и партия, примкнувшая к римлянам. Большая часть Бельгики была захвачена, несмотря на движение Виндекса. Причина разделения Бельгики и Лугдунской провинции кроется, вероятно, в большом проценте германских племен, и этим же объясняется их разное использование в военном отношении. В Бельгике на военную службу набиралось большее количество людей, чем в Лугдунской провинции. Особенно восточные части Бельгики были менее романизированы по сравнению с Лугдунской провинцией, ядром римской власти были Нарбонская провинция и Рейнская область. Естественно, делу романизации способствовали лагеря как существенные носители таковой, они были сооружены вдоль линии Рейна, тому же способствовали родственность духа обеих национальностей и неистребимое противоречие кельтской и римской наций. Германцы и полугерманцы не так резко противопоставляли себя римлянам, как кельты.[491]

Противопоставление во многом носило национальный характер. В поздний период императорского правления оно было очень живо воспринято, и [MH. II_184] отнеслись к нему соответственно. С более близким ознакомлением с землей и людьми, которому с римской стороны способствовал Цезарь^492, прекратилась конфронтация галлов и германцев. На службу в императорскую личную охрану^493 (не путать с преторианцами), которая была создана для специальной охраны императорской персоны во дворце, никогда не принимались ни италики, ни жители Востока, не говоря уже о кельтах; сначала на эту службу брали испанцев, а потом исключительно германцев: фризов, батавов и всех, кого считали германцами. В этом очень четко выражается противопоставление их кельтам.

Целиком в соответствии с этим гарнизон на Рейне, на границе с областями свободных германцев, должен был состоять из свободной германской охраны: для того чтобы отражать врагов, а не для того чтобы самим находиться под надзором (ut arcerent, non ut custodirentur).[494] Они заслуживали доверия благодаря своей надежности. Это тоже была стража на Рейне, но обращенная на Восток и имевшая принцип «германцы против германцев».

Вместе с тем, как уже упоминалось, большая масса населения все-таки состояла из кельтов. Однако в общем и целом эта область все же контрастировала с собственно кельтской Лугдунской провинцией, и мы не очень ошибемся, если скажем, что в определенном смысле восстание Виндекса было войной Лугдунской провинции против Бельгики. Последняя провинция [MH. II_185] была собственной резиденцией романизации. Массовый рекрутский набор в Бельгике возымел свое действие: все батавы, нервии, сугамбры приходили в войско иноземцами и после двадцатилетней службы возвращались обратно уже римлянами.

В центре городского развития находился Mogontiacum (Майнц). Еще сегодня надписи^495 и постройки по своему числу и значимости превосходят все прочие находки в этих областях. Во многих отношениях Mogontiacum являет собой подобие Лиона: если этот был центром гражданской администрации, то Mogontiacum был центром военной администрации всего Запада. Там была резиденция легата Верхней Германии, там находился центр сети военных дорог, там были крупные военные склады, там стоял на якоре рейнский флот^496, который играл большую роль при обороне границы. Муниципальное управление, как и в Лионе, было сведено до минимума, и даже более чем. Если мы там хоть и не встречаем городских магистратов, но тем не менее находим декурионов и севиров, то в Майнце отсутствуют и последние. Только в III в., позднее, чем в Argentoratum (Страсбурге) и Castra Vetera (Биртен у Ксантена), в Mogontiacum сформировалась муниципальная система общины^497 [MH. II_186]-

Colonia — Кёльн, его развитие и значение известны нам хорошо. Этот город сформировался из германского поселения убиев. При Августе они были враждующими соседями с Римом по правому берегу Рейна, при его же правлении они были переведены Агриппой на левый берег Рейна и там поселены^498, и с тех пор их поселение стало мощным заслоном от свободных германцев. В их распоряжение был также предоставлен императорский алтарь, алтарь (ara) убиев.[499] Существует сомнение на тот счет, была ли эта святыня специально предназначена для убиев, или же она должна была служить всеобщим центром для рейнских германцев. В войнах Германика Кёльн (ага Ubiorum) наряду с Майнцем играл первостепенную роль.

Там родилась «Агриппина Младшая»;[500] колонией город стал при Клавдии^501 и с тех пор именовался в честь его супруги Colonia Claudia Ara Agrippina: своеобразное название, которое in nuce (в зародыше) содержит всю свою историю; от «ara» не отказались. С этого момента Кёльн прекращает быть военным центром: легион [MH. II_187] был, вероятно, переведен в Бонн.[502] Население Кёльна составляли не италийские поселенцы, а германцы. После Майнца Кёльн демонстрирует наибольшее количество надписей^503 и самую насыщенную римскую жизнь.

История Трира^504 — это проблема во многих отношениях, решить которую не представляется возможным. Он назывался Colonia Augusta Trevirorum. Но этот город едва ли мог быть колонией Августа. В списке учрежденных Августом колоний Tres Galliae отсутствуют целиком и полностью, и было бы крайне удивительно, если бы он сделал исключение для такого захолустья. Правда, после правления Августа Трир стал колонией, по-видимости, относительно быстро, поскольку Тацит^505 в год правления четырех императоров называет его Colonia, т. е. колонией он стал до 68 г. н.э. Было ли это сделано еще до Клавдия Гаем (Калигулой), неясно; в любом случае, в колонию он был превращен указом. Колонисты сюда не вводились. В «Анналах» Тацит говорит о жителях Трира еще как о чужеземцах («externae fidei homines») в противоположность к другим.[506] Из этого можно заключить, что население Трира долгое время составляли иностранцы, и об этом свидетельствует [MH. II_188] также крайне малое количество надписей из первых столетий. Несмотря на преимущественное право колонистов, романизация проходила здесь тяжело. Позднее, правда, Трир был главной резиденцией римской власти, и поэтому мы располагаем огромным количеством остатков построек и сооружений. Насколько известно, еще ведутся споры о том, является ли Porta Nigra творением Августа или более поздним памятником.[507] Нам точно известно, что в IV в. после декапитализации Рима Трир был главной резиденцией императоров. Зосим^508 определенно говорит, что Трир был самым большим городом по ту сторону Альп. Там же находятся и большие сохранившиеся части терм. Положение тоже было исключительно подходящим для подобной императорской резиденции: непосредственно за военной границей, так что до нее было рукой подать, и плюс она была защищена.

О культуре этой области повествует Авзоний в своем лучшем стихотворении «Мозелла», которое он написал в 371 г. в Трире и в котором изображает быт и моду четвертого столетия. Это был период правления Валентиниана, одного из немногих сильных императоров того времени, момент, когда враждебные [MH. II_189] германцы уже были отброшены назад за Неккар; эти характеристики позволяют нам составить должное представление о расцвете этой области. Многочисленные загородные усадьбы, praetoria, непрерывной цепью тянутся по обоим берегам Мозеля: с великолепными колоннадами, беседками и купальнями в пышно разросшихся, изысканных садах. Очень красноречивым комментарием к этому являются еще сохранившиеся остатки мозаичных картин, настенной живописи и прочего. Должно быть, это был очень привилегированный клочок земли. Да, культура здесь необычна и своеобразна. В связи с находками в Неймагене мы располагаем опубликованной в 38-м томе «Рейнского музея» хорошей работой Геттнера.[509] Это было место загородных домов между Триром и Бонном. В старом дворце найдены значительные остатки надгробных памятников. На этом сельском кладбище (поскольку ничем другим оно не было) находятся только высеченные резцом монументы, и их своеобразная обработка имеет художественно-историческое значение.

Монумент Игеля — самый известный, и на территории Люксембурга встречаются подобные ему; но за пределами Belgica их нет. Примечательна жанровая трактовка фигур: [MH. II_190] обычно на надгробиях этого периода изображаются избитые мифологические сюжеты, саркофаги с изображением Фаэтона или амазонок. В Belgica все иначе: памятники дышат радостью жизни и живых людей, которых художники изображают на камне непосредственно так, как они ходят и стоят. Монумент в Игеле — это, вероятно, памятник пекарю, могила армейского поставщика. На нем изображены все соответствующие этой специальности действия. В Неймагене нам предлагают другие сцены повседневной жизни: как одному крупному землевладельцу люди, обязанные платить оброк, приносят зерно, скот и кур; на монументе банкира или сборщика налогов изображен процесс платежа наличными; на другом — рельеф мозельских кораблей, груженых бочками с вином, — это был надгробный памятник виноторговцу. Эти памятники не являются художественными творениями высшего качества, но они жизненно правдивы, свежи и нетрадиционны. Люди изображаются в местных, галльских одеждах: балахон с дыркой, через которую просовывали голову, с капюшоном (sagum), плюс башмаки и чулки. Тогу они не носят, поскольку она исчезла из обихода, на картинах ее тоже нет.

Лица определенно имеют [MH. II_191] портретное сходство, они характерны. — Такие памятники присутствуют там в таком количестве, что их можно воспринимать как характерную особенность и, как уже было сказано, больше они не встречаются нигде.

г) Испания

Испания^510 очень не похожа на Галлию. Римская культура там была старше на 200 лет, не считая Нарбонской провинции. Вследствие этого Испания в больших имперских переворотах никакой роли не играет. Правда, в истории падения Нерона кажется, что это не так, но это только так кажется. Всего лишь случайностью было то, что после поражения Виндекса Гальба стал командующим в Испании и оказался тем, кто продолжил дело. В мятеже Постума Испания хотя и была замешана, но никакой собственной истории у нее нет.

Рассмотрим сначала те же военные отношения: Испания не была пограничной областью, поэтому она нигде не сталкивалась с варварами, т. е. с неримлянами. Полное подчинение Риму произошло только при Августе^511, он дошел до побережья океана. До этого кантабры и астуры, судя по названию, должно были быть римскими племенами, но в действительности они таковыми не являлись. Август начал тяжелую войну с кантабрами [MH. II_192] по собственному желанию, он намеревался воплотить в жизнь свой политический принцип полного подчинения Риму тех западных областей, которые еще не были ему подвластны. После Августа в этой области, прежде крайне мятежной, больше не было восстаний. На это повлияло не только подчинение, а, скорее, даже исключительно, интенсивная колонизация. Caesarea Augusta (Сарагосса) и Emerita (Мерида) были колониями ветеранов. Подчинение происходило так быстро, что гарнизон, состоявший при Августе из 3 легионов, вскоре смогли сократить до одного. При первых императорах там сначала находилось 3 легиона, и из этого можно заключить, что руководители государства не совсем верили в мир в Испании. Лузитания оставалась без гарнизона, легионы были сконцентрированы в Hispania citerior, т. е. в северо-западной части: 2 — в Астурии, 1 — на Пиренеях. Завоевательный поход в Британию тоже оказал свое влияние: был оттянут 1 легион. Дислокация легионов в Испании окончательно не установлена: возможно, был отозван Quarta Macedonica.

Веспасиан [MH. II_193] предпринял дальнейшее временное сокращение. В случае войны с Цивилисом, вероятно, были отозваны легионы VI Victrix и X Gemina^512, назад они не вернулись, только легион VII Gemina, в течение многих столетий находившийся в Испании, остался в этой области.[513]

Собственно, причиной сокращения числа войск, по-видимому, было положение на Востоке. Подобное уменьшение числа отрядов можно было проводить спокойно, поскольку в то время Испания была, по сути дела, спокойной провинцией. Если случалось что-то похожее на волнение, то это происходило не по инициативе испанцев, а провоцировалось мавретанскими вторжениями из Африки. Полное молчание авторов ничего не доказывает, и все же бросается в глаза тот факт, что 1 легион все-таки был оставлен в Испании. Память о нем до сих пор живет в названии одного из городов: сегодняшний Леон в Астурии был постоянным лагерем Legio Septima Gemma, и то, что он там остался, позволяет сделать вывод, что правительство считало, что те горцы все еще нуждались в контроле со стороны вооруженных сил. Испания — единственная внутренняя провинция, в которой был сохранен постоянный гарнизон.

[MH. II_194] Администрация Испании была разделена на администрацию по эту сторону и по ту сторону, т. е. на северную и южную. Первая охватывала земли вплоть до Эбро, вторая — Лузитанию (Португалия) и Андалузию. Позднее их стало три, при этом южная была поделена еще раз: на Бетику и Лузитанию. Последняя находилась под императорским управлением, но гарнизона там не было: безоружная провинция (provincia inermis). Когда это произошло, нам неизвестно, возможно при Тиберии, и примечательно то, что потом он, вероятно, разделил большую сенатскую провинцию и отобрал у сената одну ее часть. Позднее северная провинция была еще раз поделена. Asturia (Астурия) и Gallaecia (Галлеция), находившиеся под властью новых командующих легионами, и которые были отделены от Тарракона. С этих пор Tarraconensis (Тарракон) тоже был provincia inermis.

В Испании в основном проживали иберийцы. В период, предшествовавший эпохе римского господства, без сомнения, имело место переселение кельтов: об этом свидетельствуют название «кельт-ибер»[514] и целый ряд окончаний в названиях городов (на -dunum и -briga), как утверждает Киперт.[515] Если представить, что область к северу от Пиренеев, а именно Аквитания, были основательно заселены [MH. II_195] иберийцами, то это кельтское переселение в южную область Пиренеев является очень удивительным, но тем не менее не подлежащим сомнению фактом. Это переселение аналогично другим событиям этой эпохи, когда всю область буквально наводняли кельты. Везде, где ни появлялись кельты, они никогда не уничтожали коренное население, а ассимилировались с ним, например в Паннонии и Верхней Италии. Подобным же образом, видимо, обстояли дела и в Испании. Впрочем, также встречаются относящиеся к римскому периоду названия городов с окончанием -briga — Iuliobriga, Flaviobriga — и значение кельтского элемента, по всей видимости, преувеличивается. Это окончание в названии имеет для национальности, вероятно, не большее значение, чем как если бы назвали в качестве такого признака кастель: господствующим элементом в Испании, видимо, всегда все-таки был иберийский.

Отметим еще переселение пунийцев на юге. Гадес, Карфаген, Нова — последний город основан Ганнибалом^516 — на протяжении многих веков в римскую эпоху еще содержали в себе черты пунического характера: об этом свидетельствуют, например, монеты.[517] Однако пуническое влияние не распространялось за пределы Бетики. В остальной Испании [MH. II_196] карфагеняне правили время от времени, но никогда не господствовали безраздельно и никогда не превращали эту страну в пуническую.

В Испании римляне целиком следовали по пути пунийцев, поскольку здесь, как в Нарбонской провинции, имела место большая римская иммиграция. Определенное влияние имели и легионы, стоявшие здесь на протяжении многих столетий, и города, построенные потомками солдат, что уже доказано. Всегда важной оставалась разработка рудников. После Италии к римскому государству раньше и прочнее всех прочих провинций была присоединена Южная Испания. Страбон^518, единственный из всех древних авторов поднимающий очень важный вопрос о национальности, называет жителей Бетики и юга Тарракона togati (носящие тогу). Изначальное варварство было ликвидировано еще в период, предшествовавший римскому, так что римлянам не пришлось бороться с ним. При Тиберии вся Испания, по сути дела, была римской. Торговля вином и маслом процветала. В Испании, как и в Нарбонской провинции, мы также видим часть Италии. Это — очень естественное следствие идеи римского средиземноморского господства, которая относится в основном к частям [MH. II_197] средиземно-морских областей и в меньшей степени — к области на побережье Атлантического океана.

О правовых отношениях исчерпывающую информацию дает Плиний.[519]Веспасиан предоставил всей области латинское право, род полугражданско-го права. Был ли сделан шаг на пути к получению полного гражданского права и когда это произошло, нам неизвестно; между тем латинское право обычно было лишь переходной стадией. Возможно, крупные города юга Испании рано получили civitas Romana. В конце I в. тем не менее образование, обычаи и право были римскими.

В отношении призыва в армию^520 важным представляется изучение имен на надгробиях солдат: в легионах мы встречаем имена из Бетики и Тарракона, как и в случае с рейнскими легионами — имена из Нарбонской провинции. Алы и когорты часто именовались по названиям местностей; правда, существуют и когорты «испанцев», что, вероятно было все-таки лишь усеченным названием. Названия общин происходят в основном из менее романизированных севера и запада: кантабры, астуры, лузитаны. И здесь общий вывод таков: вся страна (правда, в различных формах и степенях) прочно и верно была присоединена к Риму.

Наконец, в истории литературы Испания занимает [MH. II_198] особенное и выдающееся положение. Мы видели, что Галлия в литературном отношении не была продуктивной, а духовная пища предлагалась столицей. Испания решительно продуктивна, и это определенно свидетельствует о том, насколько стара была тамошная римская цивилизация. Уже Цицерон^521говорит о «поэтах Кордубы», правда иронически, и перемывает косточки военачальникам, позволяющим хвалить себя. Но в первое столетие императорского периода все превращается в свою противоположность, и испанские авторы начиная с правления Тиберия занимают ведущую роль в литературе: Анней Сенека Старший был родом из Кордубы, главного города Бетики. Там он заработал себе имя, переселился в Рим и развил там большую эффективную деятельность. Он был первым профессором красноречия. Его сыном был Сенека, философ, его авторитетное положение при Нероне известно.[522] Внук Сенеки Старшего, Марк Анней Лукан^523, тоже был известным поэтом. Никто из них не отрекся от Кордубы. Географ Помпоний Мела происходил из небольшого местечка около Гадеса.[524] Колумелла, автор сочинения о земледелии, был уроженцем Гадеса.

[MH. II_199] Из эпохи Флавиев их ряды пополняет Валерий Марциал из Балбила (Калатауйд) в верхней долине Эбро в Тарраконе. Он тоже сначала стал известен на родине, затем тридцать лет жил в Риме и снова вернулся назад, чтобы умереть на родине. В 61-й эпиграмме своей первой книги он называет ряд известных авторов своего времени, почти все — испанские имена. Наконец, самый выдающийся автор — это Марк Фабий Квинтилиан, кельтоибериец из Калагурриса на Эбро.[525] Уже его отец жил в Риме, сам он туда попал рано и затем снова возвратился на родину и вернулся в Рим уже по приглашению Гальбы^526, там он стал учителем и воспитателем наследников престола.

Во всех этих людях не было ничего провинциального, ничего чужеродного; они очень разные, однако если бы нам не было известно обратное, то мы посчитали бы их италиками. Не существовало более тонкого стилиста, чем Квинтилиан, он является первым литературоведом своего времени. Однако все это относится только к средиземноморской Испании; об области «ал и когорт», о постоянном лагере легионов нам ничего неизвестно, что подтверждает все вышесказанное. [MH. II_200] Таким образом, начиная с правления Тиберия средиземноморская Испания заняла в Риме ведущую позицию в литературной сфере, которую в августовскую эпоху занимали Venusia (Венусия) и Mantua (Мантуя).[527] Сам Рим никогда ничего не производил, а только потреблял: его положение подобно положению сегодняшнего Парижа по отношению к провинциям, все таланты стекаются в Париж и добиваются там успеха и признания.

Это все, что должно быть сказано об Испании. Собственно, это не есть история, это — полное совпадение с Римом, как и в случае Ломбардии. Испания была также первой провинцией, подарившей Риму императора: Траян^528 из рода Ульпиев и Адриан^529 были родом из Italica (Севилья).

д) Africa

Африка^530 была в подобном же положении, что и Испания. Здесь тоже речь идет не о собственной широкомасштабной истории, хотя налицо провинциальное развитие, даже почти богатое, и связанная с ним внутренняя история, но история внешняя отсутствует. Мы редко слышим о войнах и сражениях.

Практически не существует другой такой области, в которой бы принципат действовал так же успешно и созидательно, как в Африке. Только события здесь намного более неясны. [MH. II_201] Непонятно, какие из достижений земледелия и что от общинной организации относятся к доримскому, пуническому периоду. Однако в основном Африка развивалась определенно благодаря Риму, и как раз не республиканскому, а императорскому Риму. Нам ведь известно то странное обращение, которое Африка терпела от Республики. Разрушение Карфагена и уничтожение всех его политических реминисценций было навязчивой идеей Республики, если принять во внимание то, что за этим негативным устремлением не последовало никаких позитивных решений. После уничтожения противников по торговле, мощи и цивилизации область была отдана в основном во власть нумидийских царей — династии Массиниссы. За собой Рим сохранил мизерную, правда, плодороднейшую часть плодородной области. Hadrumetum (Гадрумет) и Utica (Утика) были крупными городами, но они хранили свое старое, пуническое устройство. Армейского гарнизона в Африке не было, просто если вдруг возникала настоятельная потребность, как, скажем, в случае войны с Югуртой, то тогда войска посылались сюда на время: полная противоположность ситуации в Испании.

Туземные [MH. II_202] нумидийские цари должны были создать военный кордон для защиты страны.

Романизация Африки тоже восходит к Цезарю, как и все переходившие по наследству идеи принципата. Не случайным было то обстоятельство, что царь Юба был помпеянцем, невзирая на подобные обстоятельства личного характера, Цезарь сознавал всю невыносимость положения и решил, что необходимо присоединить область. После сражения при Тапсе в 46 г. до н. э. он расширил Римскую область далеко на Запад. Как далеко он собирался зайти, нам неизвестно, возможно, он намеревался присоединить всю Мавретанию. Август сделал шаг назад: здесь тоже, как обычно; хотя он и воспринял идеи Цезаря, но и ограничил их. Он, вернув тезке-сыну Юбы отцовское наследство, так сказать, снова восстановил Нумидию до определенных границ и разделил область по реке Ampsaga (Ампсаге) на провинцию Africa и царство Мавретанию.[531] Провинция состояла из прежней проконсульской провинции Africa и Нумидии. Оставшаяся часть по наследству перешла к Юбе, который уже иным образом был связан с римскими, а именно с династическими, интересами, женившись на дочери Антония и Клеопатры, носившей такое же имя^532, к которой Август относился наполовину [MH. II_203] как к императорской принцессе и наполовину как к приемной племяннице.[533] Юба стал главным носителем западной культуры, а его государство — примером ленного государства с известной долей независимости.

Между тем длилось это недолго. Уже император Гай (Калигула) в 40 г. н.э. присоединил государство к Риму и разделил провинцию Мавретанию на две части, из которых западная часть непосредственно соответствовала сегодняшнему Марокко. Другая часть с главным городом Caesarea (Шершель) была названа Mauretania Caesarensis,[534] С этого времени все североафриканское побережье как стало римским, так и осталось таковым.

Границы с областями варварских народов определить сложно: отчасти они были естественными, каковыми являются и по сегодняшний день; граница была там, где начиналась пустыня, где были кочевые народы, где земледелие не могло существовать из-за недостатка воды, где пальма уступала место речному песку. И у римлян была та же самая проблема, что и у сегодняшних французов: защита пахотных земель и оседлого населения от кочевых племен. Они добивались этого при помощи абсолютно такой же системы, что и система маршала Буго^535, только использовали ее в более крупных масштабах и с большей силой.

[MH. II_204] К сожалению, при сегодняшнем состоянии наших знаний мы не можем детально проследить за тем, как осуществлялась организация, хотя в высшей степени интересно было бы знать, каким именно образом римское оружие служило на благо цивилизации. Мы это знаем лишь в общих чертах: Mauretania Tingitana (Танжер, примерно, соответствовал сегодняшнему Марокко) не была связана с другими частями, но находилась под властью Испании. Она была провинцией средней величины, между тем нам мало что известно о том, почему эта страна еще и сегодня не процветает. Если бы были изучены развалины в тех местах, то, вероятно, можно было бы обнаружить, что на атлантическом морском побережье существуют более частые следы римской цивилизации, чем считается. В Тингитане, вероятно, не размещались крупные отряды. Между Тингитаной и Цезарейской провинцией находилось неоккупированное пространство. То же самое было и на Востоке, где между Триполи и Египтом тоже простиралась не оккупированная полоса земли, за исключением оазисов Кирены, представлявших собой земельную ценность. Подобная ситуация существует и посейчас. За пределами Орана следы культуры незначительны.

[MH. II_205] Здесь не было крепостей, не было ни отрядов, ни гарнизонов, область защищали конные подразделения. Во внутренней части страны кое-что осталось: римское правительство отказалось от нее, как от не имевшей ценности.

Благодаря новейшим открытиям, в области, лежащей к западу от Карфагена, нам стали известны некоторые важные даты в отношении главной квартиры единственного легиона Африки: Legio Tertia Augusta. Ему, конечно, были приданы алы и когорты. Начиная с правления Августа этот легион стоял к югу от Карфагена, в Тевесте (Тебесса), и служил для защиты Карфагена и как препятствие на пути пустынных кочевников. Война с Такфаринатом, описанная Тацитом^536, велась еще легионом Тевесты. Однако затем лагерь был перенесен в Аамбезис, находящийся, примерно, на таком же расстоянии от Цирты, как Тевеста — от Карфагена; вероятно, это было сделано с целью защиты вновь завоеванной области, соответствующей, примерно, территории сегодняшнего Алжира. По недавно найденной надписи Адриана^537, в которой он обращается к расположенным в Аамбезисе войскам и восхваляет их трудолюбие, с которым они дважды, «на его памяти», сменили лагерь, можно предположить, что перед переселением в Ламбезис была сделана еще одна [MH. II_206] промежуточная остановка, в Tamugadi (Тимугад). Тамугади был колонией Траяна, и, возможно, он был основан не при введении войск, а при их выводе. Затем Адриан передислоцировал войска дальше на запад, в Аамбезис. Также с этими событиями связано то, что надписи из первого столетия встречаются крайне редко, но начиная с Траяна число их увеличивается; так что с этого времени можно констатировать расцвет цивилизации. Таким образом, войска явно были носителями цивилизации. Собственного лимеса, как в Германии, здесь не существовало, но в нем и не было необходимости. Достаточно было одного центрального пункта с дорожными сооружениями, на которые могли совершаться налеты. Войны не велись, но, по всей видимости, все время происходили сражения с нумидийцами и жителями Атласа. Оазисы и земли, подлежащие окультуриванию, находились во владении Рима.

Сельское хозяйство Африки находилось в полном расцвете. Африканское зерно вместе с египетским покрывало потребности не только Рима, [MH. II_207] но и всей Италии, где в императорскую эпоху вследствие роскошествования земледелие все больше и больше приходило в упадок. Из больших городов существовали Carthago (Карфаген) и Cirta (Цирта), главный город Мавретании, еще со времен нумидийских царей имевший своеобразную, сохранившуюся позднее организацию. В меньшей степени выделялся Tingis (Тингис). Главным образом стоит отметить существование большой массы маленьких цветущих сельских городков. Городок на городке, сегодня — развалины на развалинах^538, они расположены тесно друг к другу, и удивительные, роскошные постройки мы находим даже в безымянных захолустных городишках. По всей видимости, люди жили в роскоши: огромные загородные усадьбы, мозаики и прочие дорогостоящие следы былой роскоши позволяют нам составить представление о богатстве частных лиц. Уровень культуры здесь был выше, чем сегодня. Страна не очень страдала от вражеских набегов. Военный кордон служил защитой от южных соседей, а других набегов, какие, скажем, должны были претерпевать пограничные области Рейна, Дуная и Евфрата, не могло быть. Что же все-таки должно было произойти и что должно было быть уничтожено, прежде чем франки и вандалы смогли найти дорогу в Африку!

Еще в III и IV вв., когда в других частях [MH. II_208] Империи уже наблюдался быстрый спад экономики, эта область все еще процветала: она была слишком богатой для того, чтобы правительство могло ее развалить.

Характерно отсутствие или, скорее, незначительность военной системы. Весь гарнизон состоял из 12 000, самое большее — 15 000 человек. Кроме того, рекруты набирались в исключительно малом количестве. Правда, этот же самый легион состоял из рекрутов этой же провинции, но о чем это говорит? Алы и когорты были малочислены, собственных когорт Afres^539вообще не было. Хотя африканцев и можно найти в иноземных легионах, но в исключительно малых количествах, и они предпочтительно набирались лишь из наполовину подчиненных частей области, как и в случае с Испанией, где основной рекрутский набор тоже осуществлялся в северной и западной частях, а не в части средиземноморского побережья. Из гетулов, мавров и нумидийцев набирались конные отряды, цену которым хорошо знали. Настоящий африканец был землепашцем. Сегодня военная организация для военной службы использует весь пригодный человеческий материал. В Риме этого не происходило, иначе можно было бы сформировать совсем другие [MH. II_209] армии. Большие области освобождались от конскрипции, мы уже видели это на примере Лугдунской провинции; здесь было то же самое, но в еще больших масштабах, хотя и по существенно иным причинам: возможно, это население не очень подходило для службы, а земледелие так или иначе нуждалось в людях, они им и занимались.

Ситуация с образованием и национальностями была подобна ситуации в Испании. Коренные жители, ливийцы, не были уничтожены; их потомки, берберы и кабилы, еще и сегодня по-прежнему неизменно живут в этих самых областях. Мы нередко встречаем надписи, сделанные с использованием финикийского алфавита и местного языка;[540] культурные элементы финикийских времен остались сохраненными. Еще Августин^541 в четвертом столетии, обращаясь к аудитории, говорит, что латынь не всемогуща, о чем свидетельствует пунический язык. Для провинциальной литературы и ранней истории христианства это очень важно.

Доказательства того, что пунический язык продолжал существовать как живой язык, представлены в намного большем количестве, чем доказательства, относящиеся к кельтскому языку. Когда сестра Септимия Севера [MH. II_210] прибыла в Рим, она была отослана обратно, потому что не умела так совершенно изъясняться на латыни, что смущало двор.[542] Надписи на пуническом языке также служат доказательством того, что этот язык продолжал существовать. Вопрос лишь в том, идет ли здесь речь о существовании исключительно народного наречия или одновременно и о существовании литературного живого языка.[543]

Когда Цезарь хотел присоединить Африку к Империи, то он, возможно, намеревался организовать ее по пуническому образцу или даже, скорее, сохранить ее пуническую организацию. Эта была бы мысль, исключительно достойная Цезаря, — не отнимать у подчиненных стран их национальную культуру, а оставить ее нетронутой и не вынуждать их следовать римскому шаблону. Также на монетах возрожденного Карфагена мы находим магистратов, называющих себя суфетами. Нам неизвестно, как эта пуническая организация включалась в римскую систему в государственно-правовом отношении.[544] Культ небесной богини (Dea Caelestis) Карфагена тоже был широко распространен, и другие древнепунические божества вместе с ней находятся среди высокопривилегированных божеств императорской эпохи. При разрушении Карфагена их храмы были сожжены дотла; они возникли [MH. II_211] снова, и мы располагаем многочисленными доказательствами того, что древний пунический культ продолжал жить во всей Африке. К нему относится также почитание Плутона, которое как культ практически не встречается в Италии, но часто встречается в Африке. Еще Августин^545горячо выступал против служения древним пуническим богам. Но это не нашло поддержки у народа по сравнению с культом друидов в Ивернии (Ирландия), столь неугодного римлянам. Здесь римляне смотрели на положение вещей без боязни. Вознесения на римский Олимп добиться было несложно, и римляне без особых сложностей принимали чужих людей в государство и чужих богов в свою небесную сферу: одним богом больше, одним меньше! Наряду с тем мы также видим, что в Африке почитаются три капитолийских божества: Юпитер, Юнона и Минерва, и здесь они были даже более признанными, чем в Италии. Напротив, культ Митры нашел в Африке малый отклик.[546] Таким образом, можно констатировать существование пунического языка, но движущим элементом культуры он не был.

Затем начиная со II в. римская городская организация широко [MH. II_212] распространилась и в Африке, а вместе с ней, как уже было сказано ранее, латынь в качестве делового языка.

Сочинители вообще не использовали пунический язык: все, чем мы располагаем в связи с литературным развитием, является латинским, и фактически роль Африки в литературе — есть роль выдающаяся, которая нуждается в более подробном рассмотрении. До правления Траяна влияние Африки негативное, и это соотносится с организацией южной военной границы, которая только и способствовала развитию там римской жизни. Однако с середины второго столетия ведущую роль в римской литературе, которую в I в. играла Испания, стала играть Африка. В то время как другие провинции постепенно загнивали, девственно чистая почва Африки давала еще богатые духовные урожаи.

Марк Корнелий Фронтон, чья деятельность заполнила большую часть второго столетия, рано появился в Риме: он родился в Цирте^547 в правление Траяна, развил большую активность при императоре Пие и умер в очень преклонном возрасте примерно в 175 г.; подобно ранее названным испанцам, его творчество носило провинциальный характер, и карьеру он начал как провинциал, период своего расцвета он пережил в Риме. Человеком большого ума он не был; мы хорошо это знаем, существует множество писем, раскрывающих его [MH. II_213] своеобразие. Практически не было другого такого бессодержательного публициста: в этом он превзошел даже Плиния Младшего. Но он все-таки является первым риторико-публицистическим гением своего времени и в этом похож на Плиния Младшего. Как строгий пурист он придерживался древней, доцицероновской латыни, устранил все вульгаризмы и также в этой попытке противостоять течению современной ему эпохи был провинциален. В качестве воспитателя престолонаследников (Марк и Луций были его воспитанниками) он играл значительную роль, он прославляется как светоч красноречия и достойный последователь Цицерона. Он — представитель строжайшего классицизма.

Его современником, соперником и решительнейшим противником был Апулей. Он точно так же бессодержателен, но им написаны прелестные вещи на том самом вульгарном языке, которому противился Фронтон. Романы, торжественные речи и философские трактаты — полем его деятельности была вся область модной литературы, написанная на современнейшем разговорном языке. Антиподом Фронтона он был еще и в том, что рожденный в Карфагене^548 никогда не занимался никакой значительной деятельностью в Италии: он прожил свою жизнь в маленьких африканских городах в качестве учителя [MH. II_214] риторики и школьного главы и завершил ее профессором в Карфагенском университете. К сожалению, мы не располагаем исчерпывающими сведениями об этом университете, который, определенно, оказывал значительное влияние на литературные круги.

Авл Сульпиций Аполлинарий, учитель Геллия, тоже был преподавателем в Карфагене. Он представлял критико-филологическое направление. Таким образом, становится ясно, что неправильно говорить об африканской латыни как специфически характерном языке. Оба направления, классицизм и вульгаризм, находят у африканских авторов свое ярчайшее выражение. Однако эти направления характерны не только для африканской литературы, они свойственны всей мировой литературе.

В христианской литературе Африка, что удивительно, занимала особое положение. Христианские книги пришли с Востока сначала сюда на Запад, знакомство с ними произошло благодаря греческому Ветхому Завету, библейскому переводу Септуагинты. Первые христианские трактаты тоже еще писались на греческом, Иреней писал на греческом. Латинская христианская литература начинается с переводов Библии. Сейчас господствует всеобщее мнение, что более древние латинские переводы Библии, существовавшие до Иеронима, [MH. II_215] возникли на африканской земле. Подобная категоричность решительно неверна.[549] Исследователи руководствовались теми представлениями, что вульгарная латынь идентична африканской латыни, и вследствие этих представлений были столь наивны, что сказали о Петронии, самом значительном италике из всех когда-либо существовавших, что его вульгаризмы являются вульгаризмами африканского происхождения. Петроний писал на той вульгарной латыни, на какой вообще говорили в Италии, конкретно — на неаполитанском народном диалекте. Точно так же все, что говорится об африканской латыни, — это мифическое представление.

Африканское происхождение этого словоупотребления доказуемо лишь по одному пункту: образование личных имен с окончанием -osus, которое изначально заключало в себе понятие чистоты и служило только суффиксом имен без дальнейших побочных значений как дифференциация когноменов: например Primosus, Juliosus. Этот обычай, бесспорно, возник в Mauretania Caesariensis и уже отсюда распространился дальше.[550] Однако от таких частностей до провинциальных диалектов огромный шаг. Факт в том, что уже Цицерон писал не совсем так, как говорил. Между его письмами и другими его произведениями уже [MH. II_216] заметны различия. Со временем различия стали более явными. Разговорная речь все больше отдалялась от письменной.

Внедрение вульгарной латыни в литературу в основном начинается с переводов Библии. Как известно, они делались анонимными авторами. Об этом мы имеем свидетельство Августина, однако уже он не знал этих авторов. Отсутствие знания греческого в низших слоях общества являлось первой предпосылкой к таким переводам. Имелся целый ряд подобных переводов, Августин называет свою «Itala» лучшим. В название собирались внести изменения и заменить его иным (alia), и абсолютно напрасно. Поскольку даже если римский свет в общем и целом понимал по-гречески и потому не так настоятельно нуждался в переводе Библии, то все-таки и в Италии существовал сельский люд и было достаточно людей более низкого происхождения, которым этот перевод определенно мог пригодиться. В любом случае, если один из переводов он называет «италийским», то должны были быть и другие — «неиталийские», которые по большей своей части были, видимо, африканского происхождения. Только среди нам известных цитат есть существенные расхождения: но они выглядят, скорее, как исправления, [MH. II_217] а не как изначально различные версии; однако многие самостоятельные переводы Библии неизвестны. Августин, видимо, был осведомлен об этом лучше, чем мы. Вполне возможно, что он прав и что другие переводы Библии теперь утеряны, и что во втором столетии они все-таки существовали и были широко распространены в Африке. Знание греческого в Африке было незначительным по сравнению с Италией и Провансом, где процветали такие греческие университеты, как Неапольский и Марсельский; точно так же и количество греческих надписей в Африке крайне мало.[551] Африка была латинской областью, и преимущественно здесь распространялись латинские переводы Библии.[552]

Христианская литература третьего столетия — исключительно африканская. По крайней мере, нам ничего не известно о переводах другого происхождения, за одним-единственным исключением: вероятно, самый древний христианский трактат, прекрасный диалог Минуция Феликса, происходит из Италии. Его автор был италийским адвокатом; главное действующее лицо диалога — Целий Феликс^553 из Цирты. Трактат написан в абсолютно цицероновском, лучшем италийском, духе.

Все остальное, дошедшее до нас, является африканским: скажем [MH. II_218] Тертуллиан. Он был карфагенянином и самым остроумным, самым бесцеремонным, самым беспредметным автором, какого только можно себе представить. Его «Апология» написана во времена Септимия Севера около 198 г.; он — самый старый из дошедших до нас^554 клирикальный автор. Рядом с ним появляются Киприан, епископ Карфагена, несравнимый с ним по таланту, и Арнобий. Все они приверженцы вульгаризма; представитель классицизма — Лактанций — урожденный африканец, призванный правительством в Никомедию.[555]

Эта литература фактически была чем-то новым и в недавно романизированной Африке обрела плодородную и еще не возделанную почву для процветания, и характерно то, что в ней использовался преимущественно вульгарный язык. То же самое относится и к Августину, величайшему гению христианства: также урожденный африканец,[556] он много раз учительствовал в Африке, но был и профессором в Риме и Милане.

4. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ДУНАЕ

Теперь мы переходим к рассмотрению большой Придунайской области, которую можно обозначить одним общим названием Illyricum.[557] Формально она является самой важной областью не только потому, что здесь, видимо, находился главный духовный культурный центр, а потому, что здесь назрело и отсюда [MH. II_219] происходило начало конца — падение Римской империи.

а) Гарнизон

Центр военного командования, ранее находившийся на Рейне, теперь был передвинут на Дунай. До Веспасиана рейнский берег был оккупирован вдвое большим количеством войск, чем дунайский берег. С подчинением рейнского войска при вступлении на престол Веспасиана и связанными с этим численным сокращением и моральным упадком войска увеличилось число и престиж дунайских армий. Август расположил в Придунайской области 6 легионов: 2 — в Мезии, 2 — в Паннонии и 2 — в Далмации, которые, собственно, не имели никакого отношения к защите границы и были лишь реминисценцией Далматских войн. Ретия и Норик, средняя и верхняя дунайские границы, были свободны от войск, примерно от области выше Вены. Основание было не военным, а политическим: близость к Италии. Большие военные подразделения предпочитали располагать вдали от Италии; Аугсбург или Инсбрук как крупные военные лагеря давили бы на Италию совсем иначе, нежели Майнц или Бонн.

Вероятно, количество дунайских легионов уже при Веспасиане увеличилось с 4 до 10. И кроме того, к этой границе были оттянуты два далматских легиона, что, видимо, не возымело никаких нежелательных последствий для спокойствия тамошних горных долин. [MH. II_220] Траян, завоевав Дакию, сформировал еще 1 легион, Марк — еще 2, так что начиная с 70-го года, примерно, до правления Марка численность дунайского войска возросла с 4 до 12 легионов.

При этом оказали влияние два момента: во-первых, соображения внутренней политики. Восхождение на престол Флавиев было по своей сути подчинением рейнского войска объединенным легионам Востока, Иллирии и Италии. После этого подчинения и подавления сопряженного с ним восстания Цивилиса рейнское войско было сокращено и переведено в военном мире на вторые роли. Во-вторых, правда, добавилась необходимость защиты дунайской границы.

С самого начала судьбу мира как во внутренней, так и во внешней политике вершили дунайские легионы. После подчинения Италии африканцем Септимием Севером дунайская армия осуществила то, что прежде не удалось рейнской армии: дунайское войско стало провозглашать императоров. Дунайские легионы состояли из рекрутов, набиравшихся из Иллирика, т. е. иллирййцы правили миром. Рейнская и евфратская армии занимали фланговые позиции, собственная власть находилась у Иллирика. Здесь и в дальнейшем решались судьбы [MH. II_221] мира: как восточного, так и западного Рима. Готы продвигались вперед от Нижнего Дуная. Нападение на Галлию было фланговой атакой; после решительного боя между Аларихом и Стилихоном со стороны Дуная совершили нападение свевы и аланы.

Для этих общин вопрос национальностей сложен и более запутан, чем в Галлии и Африке. Иногда мы имеем дело с исчезнувшими народностями, с сильно раздробленным коренным населением, которое смешалось с наводнившими область толпами германцев. Западная граница, Vallis Poenina (название еще сегодня остается неизмененным), примыкала, собственно, почти вплотную к Галлии. Это целиком кельтская область, и лишь Август, который, предпочитая иметь вблизи от Италии незначительные регенства, своей политикой отделил ее от Галлии, которой она в соответствии со здравым смыслом должна была бы принадлежать, и присоединил ее к Ретии. Такие города, как Седун и Эбуродун,[558] были явно кельтскими, такова была и их организация как племенных округов. Таким же неестественным было отделение Ретии и Винделиции от Галлии. Эти земли тоже были галльскими; Кемптен и Аугсбург были кельтскими, и эта связь была разорвана только по внешнеполитическим мотивам.

Ретия и Винделиция образовывали сдвоенную провинцию. Винделиция (Бавария) была тогда Галльской областью. Загадкой являются реты, которые населяли Тироль, Восточную Швейцарию [MH. II_222] и северо-италийские горные области. Они не были кельтами, но не были и германцами. Возможно, они были иллирийцами, вполне вероятно, что и этрусками.[559] Не исключено также, что речь шла о различных коренных жителях.[560] Между тем сходство их с этрусками все же достаточно велико: мы находим многочисленные следы культуры этрусков и их надписей.[561] Однако были ли это сами этруски или же другое племя, которое всего лишь заимствовало свою культуру у этрусков, определить невозможно, впрочем, это не так уж и важно. Интересно, что еще в императорскую эпоху в области около Вероны существовали sacra Raetica.[562] Народ был жестко изолирован и мало доступен для римской культуры: это, должно быть, было своеобразное племя, которое практически невозможно было ассимилировать. То, что сегодня здесь говорят на латыни^563, можно объяснить тем, что эти отдаленные, труднодоступные долины были последним оплотом и прибежищем римской культуры, когда германцы наводнили равнины; отсюда начиная с VI в. происходит видимость существования римской культуры в областях, где как раз менее всего она могла быть распространена. Во всеобщей истории ретийский элемент играет лишь незначительную роль.

[MH. II_223] Чрезвычайно отличается от всего этого Noricum, сегодняшняя Штирия и Каринтия. Здесь была проведена ранняя и решительная романизация. По свидетельству Веллея,[564] во времена Клавдия существовали значительные, исключительно римские города. Claudia Celeia (Цилли) или Virunum (у Клагенфурта) — ранние города. Собственно, нам неизвестно определенно, каким именно образом Норик присоединился к Риму. Что странно, область называлась Regnum Noricum в то время, когда королей здесь уже не было. Возможно, что вообще не существовало упорядочения в управлении провинцией (redactio in formam provinciae): какое-то время страна, видимо, управлялась местными королями, те в дальнейшем были заменены прокураторами. Учреждения Клавдия лишь формализировали то, что уже давно de facto имело место. Норик, вероятно, был завоеван не оружием, а при помощи торговых сношений. Aquileia, уже давно бывшая римским городом, и рудники Штирии были важными моментами. В гвардии, о которой нам известно, что она была монополией италиков, так же рано, как и италики, встречаются норийцы и тавры. Вероятно, изначально они были кельтами, но очень рано романизировались.

У истинных иллирийцев, а правильнее, должно быть, паннонцев [MH. II_224] по Тациту^565, язык отличался от кельтского.[566] Этот народ существовал сам по себе, они не относились ни к германцам, ни к кельтам, они были аборигенами. Истрия, Далмация и Паннония были иллирийскими, и восстание в эпоху Августа было решительно национальным движением. Паннонцы заселяли Далмацию, Верхнюю и Нижнюю Паннонию, к ним же относились перемешавшиеся с ними племена — бойи и другие, которые, должно быть, переселились из области, называвшейся «Бойской пустыней»,[567] т. е. здесь было в общем и целом разнородное, смешанное население. Сегодняшние албанцы, вероятно, являются последним напоминанием об этом малораспространенном народе.

Фракийские племена населяли области по правую и левую сторону Нижнего Дуная в обеих Мезиях, Дакию, позднее завоеванную Траяном, и области вплоть до Черного моря в направлении Константинополя. Между ними существовали кельтские и германские вкрапления, например бастарны.[568]Здесь не было таких однородных масс, определяющихся по национальному признаку, как на Западе.

Сюда же относились германцы, имевшие особое положение. Первоначально их здесь не было. Они были переселенцами, и нам известен тот удобный случай, при котором они оказались здесь. Маробод, вождь маркоманов, около 9 г. до н. э. вернулся из своих расположенных на Западе резиденций [MH. II_225] обратно на Восток, чтобы избежать римского влияния. Он поселился в области сегодняшней Богемии, которая изначально принадлежала кельтским бойям: отсюда название «Böheim»[569]. Насколько известно, поражения германцев на Рейне не произошло, хотя его и ожидали в период правления Августа. Не удалось разорвать союз германцев или помешать Марободу. Определенно, после поражения Вара в 9 г. н. э. римляне не решались принимать какие-либо решительные меры. Мы уже отметили ранее, что оно послужило поводом к радикальному изменению римской политики на все времена. Маробод консолидировался. То, что не смогло сделать оружие Августа, сделала политика Тиберия. Он разжигал ссоры между германцами или просто использовал их: гот Катуальда (Кадвальд) выступил против Маробода, это первое упоминание о готах.[570] Изгнанные князья подчинились, Маробод был интернирован в Равенну, Кадвальд тоже был схвачен. Эти вопросы, связанные с личностями, несколько туманны, однако не столь уж и важны; главное, что германские племена стали щитом от пограничных соседей, как убии на Рейне. О том, что стало с государством Маробода, определенно ничего на говорится. В любом случае, его люди вплоть до правления Домициана оставались преданными Риму и миролюбивыми.

Другое государство, государство квадов, [MH. II_226] было основано именно римлянами в сегодняшней Моравии, им управлял Ванний из германских беженцев.[571] Оба эти государства по ту сторону Дуная образовывали прикрытие для Норика. Это было выдающимся достижением Тиберия.

В дальнейшем вплоть до конца I в. здесь царил глубокий покой. Однако при Домициане пришли в движение народы, населявшие земли вдоль дунайской границы: маркоманы, квады и даки.[572] Здесь уже зарождалось то, что случилось в период правления Траяна и Марка, однако хотелось бы бросить еще один взгляд на общее развитие этих стран до этого момента.

Обстановка на Рейне в общем и целом была стабильной, лагеря на протяжении столетий оставались теми же самыми. Граница романизации тоже была достаточно неизменной. В Придунайской области все было иначе: Август^573 говорил о себе, что он превратил Дунай в границу. — Ну и что это за граница? Конечно, верно то, что уже Август не допускал существования независимых народностей между Дунаем и собственно римскими областями, но границей в том смысле, в каком ею был Рейн, Дунай во времена Августа вовсе не был. Все, что происходило до периода правления Пия, было продвижением пограничной линии и цивилизации.

[MH. II_227] История этого движения и развития сложна, наши источники слишком слабы. Во многом нам помогает эпиграфика. История легиона на многое проливает свет. Действительно приемлемым источником, по меньшей мере для самых общих очерков, является справочник названий городов. Колонии Юлиев, Клавдиев и Флавиев являют изрядную часть провинциальной истории. Первый результат отрицательный: юлианских колоний не было, за исключением Emona (Любляна)[574]; так что эта часть Паннонии уже в то время была романизирована.

Потом образуются колонии Клавдиев на совершенно определенных территориях. Они охватывают всю Норийскую область.[575] Iuvavum (Зальцбург), Celeia Claudia (Цилли), Virunum, Teurnia и Aguntum были старыми клавдианскими муниципиями и колониями. Единственная колония на самой дальней границе, Секау^576, — это учреждение Веспасиана. Основанная в Бойской пустыне Savaria (Штейн на Ангере) — это учреждение Клавдия.

Из времен Веспасиана нам мало что известно о военных действиях, и даже если наши источники, относящиеся к этому времени, неудовлетворительны, то из этого молчания мы все-таки можем сделать выводы, что ситуация была мирной и не происходило никаких [MH. II_228] более крупных военных событий. И напротив, тем богаче была эта эпоха изменениями культурного, административного и военного характера. К периоду от правления Веспасиана до правления Домициана (т. е. при императорах дома Флавиев; просто из названий городов невозможно больше сделать никаких выводов, но вполне вероятно, что уже при Веспасиане) относится основание городов на Саве: Siscia, Sirmium и Scarbantia (Эдинбург). В дальнейшем мы встречаем только элианские и аврелианские города.

Этим городским сооружением соответствовали военные: Рейн на всем своем протяжении и по своим характеристикам в целом является хорошей оборонительной базой. Дунай, напротив, главным образом из-за большого изгиба, внезапно направляющего русло на юг, для этих целей не подходит. Поэтому стратеги Августа в качестве военной границы избрали нижнее течение Дуная, Саву и Драву. Крупный центр «Майнц» дунайской линии при Августе находился в Poetovio (Птуй) в южной Штирии. Carnuntum (Петронелль у Свиттова, близ Вены) был базой наступательного движения против севера.[577] Здесь собирал свое войско Тиберий, когда готовился в Богемии к экспедиции против Маробода. В то время Carnuntum еще не был лагерем. Веллей^578 говорит, что Carnuntum принадлежал к Норику, в то время как позднее он как военный лагерь [MH. II_229] относился к Паннонии. До сих пор я считал, и об этом a priori свидетельствует очень многое, что Carnuntum как войсковой гарнизон был, видимо, преемником Птуя. Но это неверно, Хиршфельд^579 это опроверг. Уже в 73 г. на том же самом месте был лагерь легиона, а мы располагаем еще намного более древними надписями на могилах солдат в этой области. Против этого свидетельствует также строительство города Savaria: он должен был быть там до лагеря. Оба лагеря, собственно, исключают друг друга. Вена и Птуй совместно как лагеря могли существовать только в переходный период, который длился недолго.

При Траяне граница на Востоке продвинулась вперед. Птуй был ликвидирован, дунайский берег оккупирован, Brigctium (Коморн) сооружен, и с этого момента граница проходила от Brigetium до Camuntum, т. е. от Коморна до Вены, линия обороны проходила от Норика в Паннонии. Веспасиан вел две войны: Дакийскую и Свево-Сарматскую. Свевы — это дунайские свевы, состоявшие из маркоманов и квадов. Сарматы еще не были соседями римлян по границе, нам представляется, что они располагались в области Вислы или, возможно, в еще более отдаленных землях; они заключили союз со свевами.

б) Война с даками

При Домициане сарматы уничтожили один легион.[580] Между тем эта Свево-Сарматская война была лишь следствием войны с даками. Даки^581 селились по ту сторону Дуная, [MH. II_230] и в это время в их области, вероятно, происходили переселения народов, которые привели к консолидации области, подобно истории с Ариовистом в эпоху Цезаря. У даков возникла теократическая монархия, которая, правда, равно как и монархия Ариовиста, вскоре развалилась сама по себе и которая своим возникновением обязана лишь одной значительной личности. У даков такой личностью был Децебал, рядом с которым стоял еще верховный жрец.[582] Добившись большой власти, Децебал предпринял активное наступление против римлян, он перешел Нижний Дунай и оккупировал Мезию. Сам наместник Мезии Оппий Сабин пал на поле битвы.[583] Толпы даков исчезли так же быстро, как и появились.

Домициан посчитал необходимым отомстить за этот позор и во главе гвардии отправился в Мезию. Лейбгвардия под предводительством Корнелия Фуска перешла Дунай и вторглась в Дакию, но она лишь снова потерпела решительное поражение и потеряла в битве военачальника. Наконец Антоний Юлиан добился большой победы при Tapae (Тапы), которую Тацит [MH. II_231] упоминает в «Истории».[584] Дакия выступила с миссией мира, и Домициан отпраздновал триумф.[585] Столице это было представлено так, словно бы даки были побеждены. На самом деле (de vera) тем самым было замаскировано лишь позорное поражение римлян, обстоятельства которого стали ясны, когда к власти пришел Траян. Домициан, по-видимому, дал свое согласие на предоставление Децебалу рабочих всевозможных профессий и на выплату дани.[586] И в самом деле в начале своих походов римляне часто терпели поражения, но чтобы поход был завершен на подобных позорных условиях, такого еще никогда не было. — За этой войной с даками последовала Свево-Сарматская война, поскольку у этих народов, видимо, были общие дела с даками [см. выше]. Так что это было значительное национальное движение. Но эта война проходила безрезультатно.

Римский престиж должен был быть восстановлен, и для государства действительно было удачей то, что во главе его именно сейчас встал такой человек, как Траян, абсолютно подходивший для этой роли. Он застал войну со свевами, еще продолжавшуюся при Нерве, незавершенной. Наряду с обстановкой на Востоке Траян интенсивнее всего занимался урегулированием иллирийских отношений. Он тут же ликвидировал [MH. II_232] линию укреплений по Драве и передвинул ее вперед вплоть до верховий Дуная. Разделение на две части провинции Мезия, видимо, следует относить еще к Домициану. Траян с самого начала разделил Паннонию на Верхнюю и Нижнюю: первая — западная и большая часть, вторая — восточная и меньшая. Легион Нижней Паннонии не сразу был дислоцирован в Aquincum (Будапешт), предварительно он располагался в Acumincum, в месте впадения Тиссы в Дунай, где легион поддерживал связь с Viminacium в Мезии. Позднее он был переведен в Будапешт, а линия связи проходила через Коморн и Вену. Однако это произошло, вероятно, лишь при императоре Пие. При Траяне, во время войны с даками, местоположение южного лагеря Acumincum было удачнее, чем северного.

Траян с самого начала принялся за урегулирование обстановки в Иллирии. Мы располагаем надписью в Орсове, согласно которой там же в 100 г.[587] он приводил в порядок дороги. Вслед за этим в 101 г. началась война с даками^588, целью которой было аннулирование позорной дани Децебалу. Это была военная агрессия из Мезии. После нескольких крепких ударов Децебал в 102 г. был вынужден просить мира. Вероятно, эта война велась до того, как созрел план завоевания Дакии: [MH. II_233] иначе она, видимо, не закончилась бы так быстро.

В 105 г.[589] началась вторая война с даками, якобы из-за того, что Децебал не соблюдал условий мира и напал на языгов, но на самом деле она была начата потому, что Децебал и даки казались Траяну еще слишком сильными, для того чтобы могли смириться с положением клиентелы Рима, так что он решил не только усмирить их, но и подчинить, и уничтожить. Такое решение Траян принял абсолютно самостоятельно и добровольно. Возможно, его привлекло богатство страны, с которым он познакомился в первую войну, и золотые рудники^590, до которых Рим всегда был охоч. В любом случае, то была война не на жизнь, а на смерть, даки это знали и всеми силами защищали свою жизнь, но были уничтожены, Децебал погиб^591, победа римлян была полной.

Подробности войны с даками нам неизвестны. Но мы располагаем ее историей, запечатленной в камне, на колонне Траяна в Риме.[592] Здесь изображено нападение на хижины даков, а также сцены из битв. Серьезной эта война не была, сомнений в ее успехе не было. Она велась умело, но ее исход был предрешен уже с самого начала: это была отчаянная борьба варварской нации против крупной цивилизованной державы. Последствия были катастрофическими. С одной стороны, из-за гибели многократно упомянутой нации; геты, даки и фракийцы потеряли [MH. II_234] здесь последний оплот своего племени. Окруженные кольцом врагов — скифами, сарматами, языгами и германцами, — они нигде не имели поддержки. Даже из самых крохотных источников, дошедших до нас, явствует, что это была полная отчаяния борьба на уничтожение и что земля была опустошена. С другой стороны, мы также узнаем, что тут же состоялось новое колоссальное переселение в те земли, и памятники это подтверждают. Новое заселение не везде было одинаково плотным; просторы Валахии вообще не имеют никаких следов пребывания римлян.

В то время как в других местах сохранились следы коренного населения: в Иллирии и Далмации остались местные названия, то же самое наблюдается и в Истрии, в Дакии невозможно найти ничего подобного, ни одного имени собственного, ни одного следа — это было полным истреблением нации. Во Фракии такой же процесс длился несколько дольше, но затем коренное население исчезло и здесь, а его место занял новый народ.[593] Завоевание подобного рода было единственным в истории Рима. В общем и целом Рим, вероятно, занимался просто романизацией, но никогда изменения не были столь кардинальными. Переселенцы в эту опустошенную область, в этот вакуум, прибывали по большей части из Галатии и Коммагены, вообще из Малой Азии, о чем еще напоминают многие надписи и следы малоазиатских культов богов, среди [MH. II_235] прочего также название главного города — Metropolis, название, не встречающееся больше нигде в Империи, и характерная малоазийская реминисценция.[594] Это была в основном гражданская миграция, в опустошенную область внезапно хлынули большие массы народов, привлеченных плодородностью земли и рудниками. Именно к рудникам направлялись пирусты от далматоэпирской границы, где рудники уже были разграблены, подобно тому как Хемниц и Кремниц еще сегодня своим населением обязаны подобным же причинам. Они тогда основали Alburnum. Вблизи рудников располагались дакийские лагеря и главный город.

Римское влияние оставалось незначительным. Однако переселенцы говорили на латыни, не на греческом, и являлись восточным форпостом латинского языка. Область языкового распространения совпадала с территорией Румынии: Валахии и Трансильвании. Такой признак, объединяющий эти государства, является доказательством того, что солнце великой римской культуры светило ярко даже и на закате. Это — последний побег огромного дерева, который всего каких-то 100 лет был действительно римским, и тем не менее, как четки и как неискоренимы его следы! Вплоть до сегодняшних дней румыны сохранили свой язык.[595]

[MH. II_236] Граница этой области имеет определенную специфику. Область полностью располагалась по ту сторону Дуная, поэтому у нее по большей части отсутствуют естественные границы, так что вынуждены были обходиться стратегическими границами или вовсе без таковых. Трансильвания же была укреплена благодаря природным условиям. На севере границу образовывало русло Самоша, а там, где река слишком сильно изгибалась на север, был возведен пограничный вал, следы которого, хотя и незначительные, но могут быть обнаружены, а существование его рядом с древним Porolissum абсолютно несомненно. Южной границей, само собой, был Дунай. Развитие цивилизации на севере было, однако, более интенсивным, чем на юге, несмотря на естественное примыкание области к более древним римским владениям. На севере находились лагеря, рудники, пригодные для возделывания почвы. Восточная граница была неопределенной: насколько установлено, долина Прута к этой области не относилась; в устье Дуная левый берег принадлежал варварам.

Римляне овладели лишь некоторыми прибрежными пунктами на Черном море, южным побережьем которого они, разумеется, владели. На северное побережье свое непосредственное влияние они никогда не распространяли, пусть даже Черное море как часть Средиземного и относилось, собственно, к области римского господства. Однако как уже было сказано, они удерживали важнейшие порты, например в [MH. II_237] устье Днестра сегодняшний Аккерман, греческую Тиру: так оно было уже со времен Нерона. Все-таки они всегда осознавали свою культурно-историческую миссию: охранять то, что было основано греческими торговцами. Надписи в Olbia^596 свидетельствуют, что жившим там грекам, которых теснили скифы, галаты и бастарны, Рим предоставлял защиту, хотя этой защиты не всегда была достаточно. Ольвия, которая не рассматривалась как часть Римской империи, располагалась между устьями Днестра и Днепра.[597]

Крым, древний Bosporus Taurica, находился, как уже было сказано ранее, под властью фракийской династии; он был чем-то вроде клиентелы под защитой Рима. Особенности монетной системы этого государства рассматривались ранее. Оно имело право чеканить золотые монеты, так что формально оно было суверенным.[598] Это свидетельствует о нежелании Рима быть его полновластным господином; государство, видимо, рассматривалось как оборонительный рубеж. Гарнизоны на морском побережье состояли из отрядов мезийских легионов, и вся местность всегда причислялась к Нижней Мезии. Она не имела ничего общего с Дакией, которая была целиком континентальной областью. Между ними лежала долина Прута. Павсаний^599 говорит о некоем [MH. II_238] пиратском набеге костобоков, сармато-скифского племени у Pontus Euxinus (на Черном море), которые проникли вглубь вплоть до самой Греции. Так что северное побережье было в такой малой степени римским, что даже безопасность Черного моря не была полной. Тут впервые появилась facies Hippocratica^600 Империи. Серет (Hierasus) считался границей Дакии; так ли оно было на самом деле, только богу известно. По всей видимости, эта граница вообще никогда не защищалась, о ней просто никак не заботились.

На севере область простиралась вплоть до германской границы: придорожные камни времен Траяна, служившие для указания расстояний, мы находим на дорогах от Napoca (в Дакии) до Potaissa (Клаузенбург).[601] На западе ситуация еще более странная. Можно было бы предположить, что долина Тиссы от большой излучины Дуная до Клаузенбурга вполне естественно должна была бы относиться к Римской области. Такое объединение должно было бы быть еще более естественным, чем через десятинные поля (Agri Decumates) на Рейне. Объединение Дакии и Паннонии могло бы сократить военные границы, но этого не произошло. Возможно, от этого шага удерживали суровый климат местности и постоянная опасность наводнений. Однако, возможно, основными были политические мотивы: здесь располагалось [MH. II_239] скифо-сарматское племя, языги. Они давно были переведены со своей постоянной стоянки, располагавшейся севернее, сюда; отсюда прозвище Metanastai. Уже Плиний^602 говорит о них в связи с этим местом. Возможно, римляне поддерживали их в конфликтах с дакийскими народностями, которым ранее принадлежали эти земли; в любом случае, те воспринимали их как опору. Конечно же римляне не вернули местности, востребованные ими назад после второй войны с даками и якобы захваченные Децебалом. Так что если считать, что государство языгов было своего рода римским военным государством-клиентелой, то тогда эта странная граница объяснима. И здесь тоже нигде не встречаются следы римской колонизации. Так что Дакия, собственно, была областью, незанятой во всех направлениях за исключением юга, где Дунай образовывал границу с Империей. Последующие императоры здесь тоже больше ничего не меняли.

Главный город был тем же, что и раньше, во времена независимости. Он носил гордое имя Colonia Ulpia Traiana Augusta Sarmizegetusa.[603] Траян называл его Metropolis, город был очень богатым, процветающим, и в нем находилось множество памятников: он изначально [MH. II_240] организовывался как настоящий город для простых граждан. Затем шли военные лагеря; первый раньше находился в окрестностях Ольта^604, затем был перемещен в Apulum (Карлсбург), где его местоположение было более удобным для прикрытия главного города и защиты рудников. Войск не было ни на одной из границ. Траян сформировал гарнизон из одного легиона, Север поместил второй легион на севере в Potaissa на берегу Мариза (река в Дакии). Край быстро обустраивался, он был привлекателен и земли его годились для возделывания.

Времена при Адриане и Пие были спокойными. В Паннонии легионный лагерь, как отмечено выше, был переведен из низовий Дуная в Офен и Пест (Aquincum и Contraaquincum). Даже если Дакию с этим не связывали, то все-таки завоевание ее явно этому способствовало. Лагерь в Aquincum все-таки являлся некоей сдерживающей силой для этих областей, каковой не могли бы стать мезийские лагеря в устье Тиссы. Оснек (Mursa) — тоже учреждение Адриана. Линия Вена—Коморн—Офен была тогда создана с очевидным расчетом на Дакию.

в) Маркоманская война

[MH. II_241] В 161 г. к власти пришел Марк Аврелий. 24 года мирного существования, предшествовавшие его вступлению на престол, пришлось искупать ему и вместе с ним всей Империи. Пий пустил все дела на самотек. Те годы не должны бы были быть мирными: уже давно началось брожение, начало войны подавляли с большим трудом, прятали голову в песок и подлаживались к обстоятельствам. Тут вспыхнула так называемая Маркоманская война.[605] Приводится это название, но оно неточно: эта война а posteriori названа так потому, что маркоманы принимали в ней участие (естественно, значительное); однако правильнее будет сказать, что это была война Римской империи — на всей протяженности линии Дуная от истока до устья — против живших по ту сторону Дуная варварских племен; это был грандиозный театр войны. Эта война была настолько значительной и имела такие большие последствия, как, возможно, ни одна другая. Здесь, собственно, и был брошен жребий: отсюда начинается упадок Римской империи. После Траяна Империя была хотя и старой, но не дряхлой. Но теперь она начала выдыхаться.

Внутриполитическая ситуация во многом определяла внешнеполитическую обстановку. Что касается личностей, то Пий умер 7 марта 161 г.[606], а своим наследником он определил своего старшего приемного сына Марка Аврелия. Свойственные ему черты характера — отчасти отсутствие эгоизма, отчасти недостаток [MH. II_242] энергии и тщеславия — послужили причиной того, что он взял себе в соправители своего брата Луция.[607] Это было ужасной ошибкой: принципат в высшей и строжайшей мере был основан на единстве верховной власти, еще намного более определенно, чем сегодняшняя монархия, при которой могут управлять министры, в руки которых, несомненно, может быть отдана добрая часть власти: примерно в духе фридерицианской монархии.[608]

Марк был человеком из высших слоев аристократии, человеком в высшей степени одаренным: нам известны его «Спекуляции».[609] Его отношение к своему учителю Фронтону и своему брату было хорошим; говорят, что именно это и повлекло за собой плачевные последствия. Марк был храбрым, талантливым, отнюдь не посредственным человеком, но он не был тем, кем прежде всего должен был быть император в это время, — он не был солдатом, и он это знал. В основном по этой причине, а также из-за своей братской любви и из-за отсутствия чувства здорового эгоизма он взял к себе в соправители несравненного прожигателя жизни Луция, которого считал блестящим полководцем.

Непосредственно со вступлением на престол [MH. II_243] обоих братьев началась Парфянская война, уже давно маячившая на горизонте.[610] Марк послал Луция в Азию, однако полнейшая военная некомпетентность последнего очень скоро выплыла наружу. Он проявил себя плохим военачальником, и лишь до некоторой степени благоприятный исход войны стоит приписывать любому другому, но только не верховному военачальнику. Не этот очевидно неспособный человек, а способные подчиненные командующие спасли дело Рима (см. ниже). Марк был вынужден отправиться на Дунай. Он взял с собой Луция, но поскольку ему он больше не мог доверять, то верховное главнокомандование взял на себя.[611] Присутствие гвардии и прежде всего единоличное командование были необходимы в этой войне, в которую были втянуты области от Ретии до Дакии. Нельзя забывать, какой была организация в обычные времена: в каждой провинции был собственный командующий, действия которого полностью согласовывались с действиями командующего близлежащей провинции и который не должен был ни отдавать другому приказы, ни подчиняться приказам последнего. Каждый брал инициативу в свои руки или не делал этого, тоже по собственному усмотрению, и лишь император был в состоянии здесь что-то исправить.

Марк оказался военачальником лучшим [MH. II_244], чем можно было бы от него ожидать. Требовавшееся главнокомандование было скорее моральным, нежели военным. Все дело было в том, чтобы предотвратить трения, а не отдавать конкретные приказы. Когда в 169 г. умер Луций, исчезло двойное правление.[612] Задачи, стоявшие теперь перед Марком, требовали умения, верной оценки личностей, авторитета и примерно того, чего сегодня добивается генеральный штаб: единого плана действия. С этими задачами Марк справился, и в неудовлетворительном исходе дела его вины нет.

Однако сюда добавлялось еще то, что эта война последовала непосредственно за тяжелой Армяно-Парфянской войной, последствия которой истощили казну. Финансовые затруднения^613 непонятны: все-таки Марк в течение двух месяцев должен был устраивать публичные торги и распродавать фамильные драгоценности, чтобы хоть как-то пополнить пустую казну.[614] О сложностях с монетами говорилось уже в другой связи (см. выше MH. II32 ff.)- И словно бы этого было недостаточно, ко всем прочим бедам добавилась чума^615 и как ее следствие массовый голод и истребление населения. Чума началась во время войны с Востоком и была следствием последней. Затем эпидемия распространилась по большей части из-за армии и свирепствовала [MH. II_245] в течение всего правления Марка. Италия и дунайские лагеря на протяжении 15—20 лет понесли страшные потери — и это одновременно с одной из самых тяжелых войн. Достаточно точные сведения об этой эпидемии мы черпаем из сообщений Галена. Столица и лагеря пострадали больше всего.

Сообщения об этой войне крайне скудны. Между тем было бы вполне возможным составить достаточно точную картину, основываясь на существующем материале, главным образом на различных восходящих к Диону фрагментах и сообщениях, — выборки Ксифилина плохи, лучше они у Петра Патриция, — связанных с важными для хронологии монетами и надписями, которые дают хоть и сухие, но полезные сведения. По меньшей мере, стоит попробовать это сделать.

О том, что война оттягивалась, свидетельствуют все сообщения.[616] Возможно, уже во времена Пия и определенно уже во время восточной войны то тут, то там происходили битвы — не запланированные, не имевшие общей инициативы. Каждый наместник своими силами вел собственную войну, поэтому куда важнее было присутствие именно императора, чем гвардии.

Толпы племен с севера наступали, начали войну они, а не просто соседи по границе: последние были оттеснены. Это было репетицией [MH. II_246] великого переселения народов. Это давление сзади подтверждается нашими источниками:616a о первом этапе войны мы располагаем ценными сообщениями у византийца Петра Патриция, который, правда, снова приводит нас к Диону.[617] Он утверждает, что лангобарды перешли Дунай. Собственные места поселений лангобардов нам следует искать в областях у Эльбы, и поэтому это внезапное их появление далеко от родины бросается в глаза. По сообщениям, их было 6000 человек и разбиты они были префектом всадников Макринием Виндексом. Среди посланников, пришедших просить мира, называется также царь маркоманов. Таким образом, мы имеем дело с комбинированным наступлением пограничных соседей и живших в глубоком тылу народностей, которых первые увлекли за собой. По этому поводу (168 г.) мы получаем известие о пятой императорской аккламации всеобщего одобрения Марку.[618]

Следующее нападение было еще более мощным. Заодно пострадали и все дунайские провинции. Враги перешли через Юлийские Альпы и спустились на равнины Италии, по свидетельствам, 100 000 пленников из Верхней Италии попали в руки маркоманов, квадов и языгов. Opitergium (Одерцо) в Венеции [MH. II_247] был превращен в руины, Aquileia, самый большой и богатый город этих областей, был оккупирован.[619] Лишь эти события открыли глаза италийскому народу (но сделали это раз и навсегда) на то, кем они на самом деле были: преемниками мирового господства.

Года 169 и 170, видимо, принесли целый ряд катастроф: отсутствует любая императорская аккламация, т. е. побед не было. Несколько офицеров высших рангов ушли из жизни, что по сути дела позволяет сделать выводы о тяжелых военных потерях. Два гвардейских командующих пали на поле боя: Фурий Викторин и Макриний Виндекс.[620] С момента появления на поле боя императора гвардейский префект является, естественно, alter ego[*] первого на театре военных действий. Наместник Дакии, Марк Клавдий Фронтон, погиб после ряда удачных сражений против языгов; у нас еще есть его надгробный памятник.[621] Марк как человек благодарный велел установить в Риме памятники павшим офицерам, и Форум Ульпия вскоре был заполнен ими полностью. Смерть Фурия Викторина приходится на 168-й год, поскольку нам известно, что Вер тогда еще был жив, а последний умер [MH. II_248] в январе 169 г. в Aliinum, в лагере.[622] Другие поражения гвардии тоже, вероятно, относятся к этому времени.

Сначала Марк успокоил квадов, чтобы избавиться от меньшей опасности. Те находились в большей зависимости от Рима, чем маркоманы и языги. Еще Пий послал им царя, на монетах он называется Rex Quadis datus.[623]Кажется, что у принцепса было своего рода конфирмационное право^624, которое на другие названные народы не распространялось. Теперь с квадами был «заключен мир». Это был самый тяжелый период Маркоманской войны, когда высокомерие римлян было вынуждено преклониться перед одним из полузависимых народов. Условием мира был возврат перебежчиков и пленных, 13 000 которых квады, говорят, должны были отпустить.[625] Правда, после этого утверждалось, что они отпустили лишь ни на что негодных людей — стариков и больных, — а сохранили отряд людей, способных держать в руках оружие, что позволяет сделать выводы об огромном количестве этих перебежчиков. Однако главное условие мира состояло в запрещении прохода через земли квадов для маркоманов и языгов, а взгляд, брошенный на карту, позволяет определить важность этого условия [MH. II_249]. Страна квадов находилась между областями, ведшими войну, поскольку и в Дакии было неспокойно. Хотя даки и были уничтожены, и с их стороны больше не могло исходить никакой опасности, но асдинги^626 и сарматы с низовий Дуная пытались проникнуть в эту область: здесь тоже вплоть до самого Черного моря шли тяжелые бои. События рисуются нам исключительно в мрачных тонах; между тем нападение с этой стороны, казалось, было отражено: определенно немаловажную роль сыграло разделение страной квадов театров военных действий на Тиссе и в Богемии.

Еще менее известны события на Среднем и Верхнем Дунае. Центром войны, конечно же, была Паннония, поскольку штаб-квартира войска находилась в Carnuntum у Вены, однако бои шли и в Норике, и в Ретии. Отдельные факты объясняют это: как нам стало известно, Пертинакс^627получил эти провинции обратно, следовательно для начала их нужно было лишиться. Затем, исключительно примечательно изменение в расположении крепостей и дислокации войск. Выше Вены вплоть до правления Марка [MH. II_250] не существовало никаких крупных лагерей. Гарнизон был сформирован не из легионов, а из больших когорт. Ситуация тоже была мирной. Теперь были сформированы два новых легиона, чьи названия тоже были характерными: Secunda и Tertia Italica. Они занимали постоянные лагеря: Lauriacum (Энс) и Castra Regina (Регенсбург).

Примерно такой, вероятно, была ситуация в первые полные страданий и несчастья годы этой большой войны. Теперь мы должны считать величайшей заслугой Марка то, что он, неутомимо исполняя свои обязанности, проявил мужество и упорство при выполнении этой задачи, которая абсолютно не соответствовала его образу мыслей. Его личное присутствие на театре военных действий было решительно важным, и именно этому в немалой степени стоит приписывать то, что дело приняло лучший оборот.[628]

В 171 г. был достигнут первый успех, о котором мы, правда, можем судить исключительно по императорской аккламации этого года.[629] Между тем к миру эта победа еще не привела, однако она по меньшей мере сделала возможным разрыв отношений с мнимыми друзьями, квадами, и позволила воспринимать их в открытую как врагов. О непрочном мире, который должен был быть заключен с ними [MH. II_251], речь уже велась. Они изгнали данного им Марком царя и без подтверждения со стороны Рима избрали нового царя — Ариогеза.[630] Это стало поводом к разрыву отношений с ними. Борьба была тяжелой, и в сущности она не заканчивалась. В 174 г. над квадами была одержана большая победа: это стало поводом к седьмой императорской аккламации.[631] Войско было практически отрезано, из-за нехватки воды оно находилось в большой опасности.[632] Только настоящая победа избавила от нее воинов. Однако война не прекращалась: мы узнаем о многочисленных попытках заключить мир, о договорах, которые тотчас снова нарушались; в целом ход вещей достаточно неясен. Однако насколько можно судить, после некоторых колебаний у Марка созрело решение освободить территорию по ту сторону Дуная. Его конечной целью, по утверждению его биографа,[633] была организация из областей языгов и маркоманов, т. е. Богемии и Моравии, двух новых провинций — Sarmatia и Markomannia. В повествовании присутствует множество несоответствий, мы располагаем лишь disiecta membra (разбросанные части), но, вероятно, именно это и было сутью дела. Языги были готовы подчиниться. Однако среди них сторонников войны было большинство, они свергли [MH. II_252] царя, дезавуировали его, заключили под стражу, и борьба возобновилась с такой силой, что некоторое время они оставались главными противниками Рима.

Главным пунктом в многочисленных переговорах всегда оставался возврат пленных. Кроме того, Рим требовал удаления германцев от Дуная, поселения их на расстоянии 16 римских миль^634 от реки, по ту сторону реки за широкой полосой земли, представляющей собой пустыню, непригодную для возделывания. Император требовал предоставления в его распоряжение 8000 человек конников, 5500 из которых были посланы в Британию:[635]языги были великолепными наездниками, которые как настоящий кочевой народ воевали верхом на своих маленьких, выносливых лошадях.

Затем наступил поворот в сторону более благосклонного отношения к языгам. Настоящим основным противником все-таки были германцы, и, кажется, Марку удалось основательно рассорить с ними языгов. Сейчас в условиях мира языги выговорили себе право на продолжение истребительной войны с германцами, и между ними и римлянами возникло относительное союзничество. От них требовалось лишь освободить дунайские острова и не иметь на Дунае судов. Поскольку они были отделены от своих соплеменников, [MH. II_253] скажем от роксоланов, Дакией, то им было разрешено, с определенными мерами предосторожности — уведомление наместника и предоставленное им сопровождение, — проходить через эту провинцию. Мы видим, что у Марка было намерение опереться на сарматов в борьбе против маркоманов и квадов, война с которыми разгоралась все сильнее и сильнее. В этом случае переговоры велись главным образом так же, как и с языгами, и на тех же условиях (пограничная полоса земли, поселение вдали от реки), особенно интересно то условие, по которому торговые операции разрешалось совершать по определенным дням и под военным надзором.[636] Торговля с северными варварскими народами велась, в условиях двухсторонних культурных отношений иначе быть не могло, и приносила римлянам значительный доход, так что они определенно не хотели полностью ее прекращать.

Однако все-таки война должна была разразиться, и римляне ее собирались вести решительно вплоть до уничтожения противника. Марк построил по ту сторону Дуная целый ряд крепостей, и против каждого из обоих противников было выставлено по 20-тысячному постоянному гарнизону римлян. Земледелие было полностью разрушено, это была война отчаяния, какой в свое время была война даков, и успех решительно был на стороне римлян, так что [MH. II_254] квады даже собирались переселиться к семнонам на Эльбу. При этом стоит вспомнить лангобардов, которые по той же самой причине пошли в наступление и развязали войну, близившуюся сейчас к своему завершению. Переселение разрешено не было. Марк преградил все дороги, им была уготована участь даков; они оказались припертыми к стенке. Казалось, Марк был уже у цели, но тут в 175 г. вспыхнул мятеж в сирийских легионах. Авидий Кассий, тамошний, очень талантливый наместник, был провозглашен императором.[637] Опасность была рядом, Марк прекратил войну на Дунае, отказался от своих планов, уже близких к реализации, поспешил восстановить сносные отношения с противниками, и ход всемирной истории изменился.

Судя по результату, поход императора на Восток, видимо, не был необходимостью. Восстание очень быстро было подавлено, еще даже прежде, чем император лично появился на месте событий. Однако страх за правопреемство все-таки заставил его провозгласить наследником своего еще несовершеннолетнего сына Коммода: это был крайне неудачный выбор. Это событие и предотвращение близкого конца маркоманов и квадов явилось следствием сирийского восстания. [MH. II_255] Марк отпраздновал триумф в Риме 23 декабря^638 176 г. Триумф был заслуженным. Но Марк понимал его не как окончательную победу, а свою задачу — не как выполненную. В 178 г. война возобновилась. Оснований для этого было достаточно, особенно если их хотели иметь, а иметь их хотели. Маркоманы, конечно, соблюдали не все соглашения мира; однако наступательных действий они не предпринимали.[639] Марк хотел продолжить войну, потому что в принципе безразлично, называется ли эта война второй Маркоманской войной или продолжением первой. Полное подчинение было делом решенным.

События второй войны с маркоманами известны нам еще меньше, чем события первой: по крайней мере о первой нам известны детали, хоть и запутанные. В 180 г. Таррутений Патерн одержал крупную победу, результатом чего явилась десятая императорская аккламация.[640] Но тут император Марк в возрасте 58 лет внезапно скончался в Виндобоне (Вена) 17 марта 180 г.[641] Марк — одна из самых трагических фигур истории. Он с беспримерной самоотдачей положил свою жизнь на простое [MH. II_256] исполнение обязанностей. Он достиг немного из того, чего хотел, и многого из того, чего не желал. На примере его и его преемника можно почувствовать, насколько важна личность правителя.

Коммоду было 19 лет, когда он вступил на престол, т. е. он практически уже достиг возраста правителя. По натуре он был исключительно скверным человеком: безвольный, малодушный, ограниченный, неспособный ни к какой политической деятельности — прямая противоположность своему отцу, которому исполнение любых обязанностей было в радость. Сыну любая обязанность была неприятна; он только хотел по возможности скорее завершить войну. Собственно, цель практически уже была достигнута. Оставалось лишь собрать урожай победы, но у глупого юнца не хватало терпения, а было только одно желание — попасть в столицу. Правда, были люди, которым это не было безразлично. Был созван военный совет: Коммод хотел любой ценой положить конец войне, Клавдий Помпеян, самый выдающийся полководец при Марке и тесть Коммода, выступал против такого неслыханного отказа, против преднамеренного отказа от хорошо продуманного и упорно воплощавшегося в жизнь плана.[642] На этом примере хорошо прослеживается тот момент, каким губительным [MH. II_257] может быть наследственное правопреемство в принципате. Родительская любовь и чувство семейственности сыграли отрицательную роль: всемирная история пошла бы по иному пути, если бы Марк сделал своим наследником не ни на что непригодного Коммода, а умелого Клавдия Помпеяна.

Возражения военного совета имели лишь временный успех: война продолжилась, но лишь на несколько месяцев. Затем Коммод все-таки заключил мир. Достигнутые условия являются непосредственным подтверждением того, как далеко зашло дело, сколь мало было нужно для окончательного достижения цели и что завоевание было практически завершено. От маркоманов потребовали возврата пленных, выплаты дани и предоставления отрядов солдат в распоряжение Рима, тем самым главные требования были удовлетворены. Собственно, кроме отрядов для военной службы и выплаты налогов, с подчиненных провинций больше нечего было взять. Но к сожалению, все эти условия существовали лишь на бумаге и выполнялись плохо: от выплаты дани провинции были освобождены, рекруты не поставлялись.

Но самым скверным было то, что в жертву были принесены все крепости, сооруженные Марком на той стороне Дуная, а весь [MH. II_258] гарнизон численностью 40 000 человек был возвращен назад, тем самым вся область фактически была сдана. Маркоманы и квады должны были пообещать не досаждать языгам и вандалам (большое германское племя в Шлезии), а также бурам (на северной границе Дакии).

В целом война не была безрезультатной: с этих пор маркоманы и квады больше не представляли никакой опасности, они были вычеркнуты из истории, и в этом смысле дело Марка оказалось успешным. Набеги германских племен прекратились, и с этого времени войн на среднем течении Дуная больше не было. Наряду с тяжелыми последствиями после нападения со стороны римлян они все это время испытывали давление со стороны варваров. Это выступление немцев, населявших области у Одера и Вислы, позднее шло скорее в юго-восточном направлении, и нам становится известно о большом движении готов в сторону Крыма. Они больше не выступали на Дунае, генеральная репетиция великого переселения народов здесь была завершена, так что в течение 50—70 лет тут пока царило спокойствие. Однако это стоит понимать cum grano salis.[*] Сведения о более мелких передвижениях до нас не дошли, но они, вероятно, имели место. В правление Коммода, например, вскользь^643 упоминается о том, что велись бои с [MH. II_259] жителями северной Дакии; а Альбин и Нигер, два претендента на трон 193-го года, снискали свои первые лавры в Дакии.

Итак, были достигнуты определенные успехи, однако дурным последствием Маркоманских войн, которое перечеркивало многие удачи, явились варваризация и провинциализация отрядов.[644] Вплоть до правления Марка из жителей Иллирика рекрутов набиралось мало. В общем и целом там формировались только алы и когорты, которые именовались по названиям провинций: так восемь из них относились к Ретии (очень большое количество), наряду с ними были отряды Паннонии и Дакии, лишь малое количество относилось к Норику. Здесь уже давно действовало гражданское право, так что отряды могли войти в состав легионов. Немного было когорт и алов племен; одно исключение составляли бревки в Паннонии.[645] Но здесь рекрутский набор был намного менее масштабным, чем, скажем, среди прирейнских германцев или в провинции Бельгика. Однако если в третьем столетии войско было иллирийским и справедливо так именовалось, то в этом виноваты сложности Маркоманской войны. Вспомогательные отряды всегда играли второстепенную роль, тон задавали легионы, а те с данного времени подвергались варваризации и провинциализации. Раньше тоже (об этом уже [MH. II_260] упоминалось) много рекрутов набиралось из провинций. Однако если в составе войска мы встречаем римских граждан из Нарбонской провинции и Бетики, то это находится в соответствии с тем фактом, что мы признаем исключительную роль Квинтилиана и Сенеки в литературе. Все-таки это уже нечто совсем иное, когда системой становится тот факт, что в войско уже набираются не романизированные провинциалы, а мобилизуются любые варвары и им со специальной целью (ad hoc) предоставляется гражданское право. Те потом, вероятно, становились гражданами юридически, но не фактически. Этим, принужденный обстоятельствами,[646] интенсивно занимался Марк Аврелий.

Это глубинное изменение так четко не отражается в анналах той эпохи: мы можем сложить представление о нем лишь по отдельным, разрозненным свидетельствам. Однако это уже a priori является следствием существующей ситуации: спустя сотню лет снова наступили времена кровопролитных войн, больших эпидемий и массового голода, люди были нужны. Стоит лишь вспомнить о том, что за последние 70 лет Марк был первым императором, снова увеличившим число легионов на 2. Насильственный увоз людей врагами, сокращение численности населения из-за перебежчиков и беглецов, — все это тоже внесло свою лепту. Но даже в подобной [MH. II_261] ситуации все же стоит лишь удивляться тому, что большое Римское государство было не в состоянии из собственных граждан сформировать войско всего лишь из 32 легионов. Между тем это удивление становится все меньше, когда мы знакомимся с существующим положением вещей в социальной сфере. Кто, собственно, были эти граждане? Высшие слои общества отпадают сами по себе, поскольку они вообще не привлекались к службе в легионах. В этом отношении стоит отметить, что если раньше унтер-офицеры выбирались из рядовых солдат, то начиная с этого времени тот, кто состоял на службе и хоть мало-мальски был образован, сразу же становился центурионом, а ряды солдат таким образом все больше и больше пополнялись исключительно людьми из низших, необразованных слоев общества.

Ко всему прочему в сильный упадок пришел институт брака, рождаемость резко упала, главным образом в столице: vernacula multitudo^647 было непригодным. Юридически фиктивное потомство, существовавшее благодаря усыновлению вольноотпущенников, еще до некоторой степени и лишь внешне заполняет пробелы в рядах римских граждан: однако вольноотпущенники не могли нести службу в легионах, на это имели право лишь их дети. Таким образом, легко могло бы случиться так, что многим из тех, из кого можно было выбирать, завербованный офицер должен был отказывать как людям, окончательно опустившимся и ни на что негодным. Так что и тут Марк [MH. II_262] лишь исполнял свой долг, он думал о том, что было необходимо: он брал солдат отовсюду, где только мог их найти, и если они не были гражданами, — что ж, он делал их таковыми.

Следы подобных примеров мы находим почти у всех авторов: Дион говорит, что Марк очень многих наделил гражданским правом.[648] Виктор^649 в жизнеописании Марка точно так же свидетельствует, что тот без церемоний наделял гражданством большие массы людей. Это могло быть связано только с необходимостью рекрутского набора. В «Жизнеописании»[650] отмечено: «latrones Dalmatiae atque Dardaniae milites fecit». Это утверждение соотносится с теми двумя новыми легионами, сформированными Марком. Мы располагаем некоторыми свидетельствами, что эти легионы были сформированы в основном из рекрутов тех областей, которые находились севернее Греции. Остальные области были слишком истощены войной, здесь царило относительное спокойствие. Тут же вслед за этим в «Жизнеописании» говорится, что он «emit et Germanorum auxilia contra Germanos».[651]Это относится, по всей видимости, к вспомогательным отрядам. Дион^652 это подтверждает. Так что пополнением из рядов побежденных противников тоже не пренебрегали. Вместе с тем не стоит забывать, что старые названия войсковых подразделений по именам составлявших их народностей тоже были всего лишь названиями, что, скажем, [MH. II_263] Фракийская когорта уже давно состояла не только из фракийцев, так что иностранцы вполне свободно могли вступать в алы и когорты. Итак если в войско набирались даже военнопленные и перебежчики, то можно представить, насколько меньше сомнений вызывали те самые, хоть как-то пригодные для службы, жители этой страны.

Надписи говорят нам о том же самом. Спустя 20 лет после правления Марка все люди носят имя Марк Аврелий.[653] Это — определенно те люди, которые при нем ad hoc получили гражданское право, или их непосредственные потомки. Старый римский гражданин был в войске все еще пустым звуком, и можно понять то, что в третьем столетии легион был назван barbarica, в противоположность преторианской когорте, которая еще хоть как-то придерживалась национального принципа.

Поразительно лишь то, что именно Марк должен был стать тем, кто провел в жизнь это нововведение: есть горькая ирония судьбы и глубокий трагизм в том, что этот император, который, как и лучшие умы этой эпохи, ценил всеобщее образование, который был проникнут идеями гуманизма, философ на троне, прозванный так не без оснований, написавший свои «Размышления», находясь в самом центре военных лагерей в Карнунтуме и Виндобоне^654, — что именно он должен был стать тем, кто [MH. II_264] варваризировал войско и лишил его национального характера. Это было трагично, но это было его первоочередной, неизбежной обязанностью; что же касается обязанностей, то Марк никогда не медлил с их выполнением.

Войско получило не просто провинциальный, но специфически иллирийский характер. Естественно, мы встречаем также жителей Востока и прирейнских земель, но все-таки большая масса людей своим происхождением была обязана дунайским областям, расположенным к северу от греческого полуострова; особенно много было фракийцев. Как было отмечено выше, их меньше всего коснулась война. Затем и в гвардии, благодаря Септимию Северу, появилось много фракийцев. Теперь иллирийское войско было сильнейшим: рейнские германцы в это время были сломлены и обессилены; поэтому война не распространилась на эти области, она закончилась в Ретии; таким образом, можно было сократить численность войска на берегу Рейна, о чем уже говорилось, а иллирийское войско увеличить до 12 легионов. Конечно, и в этом сильнейшем войске ведущее значение приобрел дух товарищества. Однако конскрипция все больше и больше приобретала местный характер. Идея Августа была противоположной: область рекрутского набора и место стоянки войска не совпадали. Легионы [MH. II_265] предпочтительно отсылались в те земли, которые в племенном отношении были чужды кадровому составу первых. Бесспорно, это было неудобно, и в более позднюю эпоху ситуация изменилась на противоположную. Процесс протекал по-разному, в первую очередь перемены коснулись провинции Africa, где они были наиболее желательны в связи с полнейшей изоляцией провинции, но они постепенно распространились всюду. Поэтому иллирийские отряды пополнялись из рядов самих иллирийцев. Они также были превосходными солдатами; их потомки, албанцы, не раз доказали в ходе истории Турции и доказывают еще сегодня, что в военном отношении их нельзя недооценивать. Так что войско вдвойне можно было обозначить как иллирийское, и с течением времени численность иллирийцев в нем все увеличивалась. В этой связи интересно также одно сообщение, что в процессе рекрутского набора провинциалов в гвардию Север распорядился соорудить особое святилище для фракийских местных божеств.[655] Его определенно устраивало то, что изолированный провинциальный характер войск и в этом отношении тоже сохранялся.

Сюда также относится и одно замечание о колонате^656, который в более позднем понимании в принципе идентичен рабству и, возможно, происходит из германского рабства, что, впрочем, [MH. II_266] очень и очень спорно. По меньшей мере, нам известно, что Марк поселил на другом берегу Дуная 3000 наристов.[657] Без сомнений, это происходило неоднократно, и очень вероятно, что эти поселенцы все свои местные обычаи и институции по большей части принесли с собой. Позднее рекрутский набор базировался на колонате, т. е. на крестьянском пролетариате. Более древние источники с этим не знакомы. Колон не является лично несвободным — в качестве раба он вообще не мог бы нести военную службу, — но он был привязан к своему клочку земли, он был зависим и покорен, принадлежал (pertinens) земле. Правда, это есть внутреннее противоречие (contradictio in adiecto), полностью чуждое римским точным правовым понятиям, и, вероятно, потому этот институт был импортирован из заграницы и, возможно, с самого начала был связан с войском.

Наконец, стоило бы еще упомянуть принцип наследственности при несении службы в крепостях, где солдаты занимались земледелием, были женаты^658 и имели земельный надел, за что их дети были военнообязанными. Возможно, этих солдат укреплений (milites costellani), как и колонат, тоже следует относить [MH. II_267] к периоду маркоманских войн. Эти меры очень сильно содействовали все большей провинциализации войска. Когда легионы перестали быть представителями всеобщей нации, господствующей становилась та область, которая располагала сильнейшим войском.

Описание господства иллирийских легионов относится ко всеобщей государственной и городской истории. Здесь лишь некоторые указания: в период после смерти Пертинакса до начала бесспорного одновластия Севера вновь разыгрались события года правления четырех императоров,[659] и происходили они практически по той же схеме. Как и тогда, после вымирания династии Юлиев, вспыхнула война между полками, так и сейчас, но уже после смерти всех правителей дома Антонинов.[660] Войска боролись за трон. Италия, в своих притязаниях не опирающаяся ни на какую силу, кроме гвардии, поднимает на щит Юлиана, Восток — Песценния Нигера, Рейн — Клодия Альбина, Иллирик — Септимия Севера. В этот раз Дунай и Рейн объединились в борьбе против Востока, результатом, т. е. победой Севера, была победа дунайской армии. Это было использовано таким же [MH. II_268] образом, что и в прошлый раз: гвардия была распущена, из фракийцев была сформирована личная охрана, у Рима, в Альбане, был сформирован legio secunda Parthica, который там и был оставлен. Это был первый случай, когда в Италии разместился легион. Однако тогда Вителлий, первый победитель в той борьбе, еще не был побежден Веспасианом, в этот раз дело было решено в первом же решающем сражении. Господство сабли^661 в Италии было тем самым стабилизировано. Так что произошло лишь то, что было необходимо. Если страна, как тогда Италия, становится безоружной и предоставляет право защищать себя другой стране, то тогда-то она и попадает в подчинение.

Династия Севера находилась у власти на протяжении одного человеческого века, и все большее и большее значение в то время приобретал Иллирик. Не говорится напрямую, что императоры должны были быть иллирийского происхождения, — сам Север был африканцем,[662] — первым настоящим варваром на императорском троне был Максимин, фракиец,[663]правивший с 235-го года.

Очень показательны события после смерти Гордиана в 245 г.[664] Гвардейский префект Филипп велел его предательски убить и провозгласить себя [MH. II_269] императором.[665] Это возбудило недовольство в иллирийском войске, которое и провозгласило императором Марина Пакатиана. Между тем он скоро потерпел поражение, и Филипп послал в Иллирию Траяна Деция, дабы снова подчинить отряды своей власти. Деций отправился туда с большой неохотой, прося избавить его от этого поручения, но был принужден его выполнять. Тогда иллирийские отряды провозгласили его императором, так что он мог выбирать только между императорским троном, который занял вовсе не по доброй воле, и немедленной смертью.[666] Так что он наследовал престол. В этом случае вполне четко видно, что иллирийские отряды мало или вовсе не интересовала личность, которая должна была стать императором. Во второй половине третьего столетия правили только иллирийские императоры: Клавдий Готик, Аврелиан, Проб, Диоклетиан, Константин — все они были истинными иллирийцами. Эта национальность играла ведущую роль.[667]

Если присмотреться повнимательнее, то нельзя не признать, что общий уровень образованности упал. От солдат варваризация и огрубение дошли и до офицерского корпуса, и наконец — до высшей инстанции. Если сравнить императоров III в. с императорами второго или даже [MH. II_270] первого столетия, то получается, что обязательно на место высокообразованных людей из высших слоев общества заступали люди низкого происхождения, которые в лучшем случае были хорошими унтер-офицерами.[668]Север, правда, не относится к этой категории^669, поскольку время его становления и образования относится еще к более ранней эпохе. Он был высокообразованным человеком, писателем и превосходным юристом. Его преемники тоже еще не входят в эту категорию: Каракалла был необразован, но отбросы аристократии как раз очень близко соприкасаются с отбросами черни. Каракалла был рожден властителем, он был вульгарной натурой. Но Максимин является первым из этих унтер-офицеров: в нем достойно похвалы лишь то, что он был огромного роста, превосходным бегуном и фехтовальщиком.

У писателя по имени Виктор^670, который сам был умен и образован, мы находим достойное внимания замечание о Диоклетиане и его соправителях: «Все иллирийцы, — пишет он, — малообразованы, однако они знали настроения крестьян и солдат, и потому были полезны государству». Это — достойное внимания высказывание: недостаток признается, однако он упоминается лишь затем, чтобы найти в нем хорошую сторону, и именно ту, о которой в прежние столетия не имели никакого представления [MH. II_271].

В государственном календаре^671 второй половины третьего столетия мы отмечаем, что сенаторы вытеснены с важных постов, которые — со времен Галлиена^672 — занимают военные интенданты. Острое, непреодолимое противоречие, которое до этих пор существовало между рядовыми солдатами и офицерами, этот палладиум воспитания, а именно италийского, исчезло с тех пор, как тот, кто носил clavus^673, перестал быть достаточно квалифицированным для занимания тех должностей, монополией на которые он раньше обладал, власть перешла в руки рядового солдата. Однако воинская реорганизация привнесла в вялость прошлых лет некоторый элемент силы.

В эпоху правления Диоклетиана и Константина имели место дальнейшие последствия этого события. Шаг от местных варваров до иноземных был очень мал, и его легко было сделать; и таким образом, в итоге все свелось к такой же ситуации, как при Стилихоне, когда власть оказалась в руках у иноземного наемника. Куда ни посмотри, в III в. все — каждая книга, каждая надпись, каждая постройка — свидетельствует о большой разнице между эпохой Пия и эпохой после правления Гордиана. Латынь тоже, сама ее орфография, искажается.[674] Критерием для нас служат законы об увольнении солдат.[675] До Севера в этих документах канцелярии [MH. II_272] не было ни одной ошибки, начиная с этого времени они составляются на все более и более испорченной латыни. Монеты, произведения искусства — все несет на себе ту же самую печать; а последняя причина^676 этого глубокого распада — это Маркоманская война с ее последствиями сначала для войска, затем для нации. И еще раз следует сказать о том, как глубоко трагично, что Марк должен был стать тем, кто приговорил мир к подобному концу.

г) Готские войны

Во время правления Севера на Дунае царил покой, в период правления Каракаллы тоже не было никаких выдающихся событий. Однако следует отметить, что в это время впервые упоминаются готы^677, одновременно с алеманами. Сначала мы с их названием сталкиваемся в очень злой шутке одного сенатора: когда благодаря чрезмерному раболепию сената Каракалла был удостоен чести триумфатора, в процессе проходивших по этому поводу дебатов один сенатор поинтересовался, не хотят ли Каракалле дать титул Geticus maximus.[678] Это был намек на вменявшуюся ему в вину смерть его брата Геты. Но поводом к тому, по всей видимости, были сражения с готами, которых по недоразумению называли гетами. Готы, конечно, уже до этого вели закулисную игру. [MH. II_273] Здесь они в первый раз открыто появляются на всемирно-исторической арене. В то время мы встречаем их на побережье Черного моря, где располагались также и геты. Геты — это греческое название даков, а эта путаница в названиях — простая ошибка. Геты — это фракийцы, готы — германцы, и кроме этого случайного сходства названий, больше у них нет абсолютно ничего общего, но эта омонимия названий народов достаточно нахулиганила в историческом повествовании.

Верховная власть Рима в области Среднего Дуная не была ослаблена. Каракалла распорядился казнить царя квадов^679 и разжег войну между маркоманами и квадами. Империя не была потревожена. Это спокойствие царило вплоть до 238 г., великого года революции в Африке.[680] Максимин сражался против обоих Гордианов, затем против сенатских императоров Пупиена Максима и Целия Бальбина, пока, наконец, после устранения всех противников трон не занял сын и внук тех самых двух старших Гордианов, Цезарь Гордиан.[681] Этот год является также годом начала войны со скифами, т. е. Готской войны. Плохо, что название неопределенно. Как известно, греки в противоположность римлянам избегают всех неклассических названий; так что всю область к северу от Черного моря они называли «Скифией» и под именем скифов объединяли всех, кто сражался с римлянами в этих землях. Но большинство среди них составляли готы. Об этих событиях нам известно несколько больше [MH. II_274], чем о других, имевших место в то же самое время, поскольку афинянин Дексипп,[682] который самолично участвовал в отражении нападения готов^683 на Афины в начале 238 г., в 267 г. написал историю этих походов.

До начала военных действий между римлянами и готами, видимо, существовало соглашение; возможно, в то время они не были непосредственными соседями по границе. Готы в еще большей степени, чем франки, тяготели главным образом к мореплаванию. Теперь сказались недостатки римского флота. Правда, Август и принципат в целом кое-что сделали в этом отношении, Империя уже не была так беззащитна на море, как Республика. Флоты стояли на Ниле, Дунае и Рейне, два флота стояли в Италии: один у западного, другой у восточного побережий, Британия имела флот и т. д. Однако этого было достаточно лишь для морского дозора. Раньше его хватало на то, чтобы держать в узде пиратов. Но теперь все северное побережье Черного моря было оккупировано крупными народами-мореплавателями. Так, рассказывается, что через 20 лет после начала войны флот готов, состоявший, по свидетельству, из 6000 кораблей и 320 000 человек экипажа [MH. II_275]» намеревался разорить побережья Римской империи.[684] По другим источникам, количество кораблей было 2000.[685] Как оно было на самом деле, не имеет значения, обе цифры могут быть сильно преувеличены. Судя также по соотношению численности судовых команд с самими судами ясно, что те, вероятно, были достаточно малыми, транспортными лодками. Ясно также, что это не были обыкновенные флибустьеры. Оборона не устояла против такого неприятеля. Мы ни разу не сталкиваемся ни с одним морским сражением, а узнаем лишь о более или менее удачных попытках обороны побережья.

Когда готы нападали, они всегда объединялись с карпами^686, которые заселяли область между Прутом, Дунаем и побережьем. В 293 г. Диоклетиан переселил их Мезию, на римскую территорию, и с этих пор готы стали соседями Рима. Зосим сообщает о готском флоте, который был сформирован на Тире (Днестр).[687]

При подобных обстоятельствах вполне понятно, что римляне стремились прийти к соглашению с этими неудобными соседями. Защититься от их пиратских набегов не представлялось возможным, и тогда, видимо, было [MH. II_276] принято решение о выплате дани. У Аммиана^688 присутствует упомянутое замечание, что 2000 кораблей прорвались через Боспор и дошли до архипелага. Для хронологии важно, что удалось датировать фрагмент Приска.[689] О Туллие Менофиле, наместнике Мезии при Гордиане, нам известно благодаря монетам того времени^690: подобная хронология тоже очень хорошо вписывается в наши рамки.

Война сразу же приняла серьезный оборот. Готы разорили целый ряд прибрежных городов, например Истрополь, южнее устья Дуная. Варвары не вели регулярных военных действий, а появлялись и исчезали вновь, разоряли и увозили награбленное, не рашаясь пока что на хорошо запланированные операции. При Филиппе в 244 г. был разрушен Маркианополь, город, располагавшийся внутри страны. Затем было сообщение о римской победе, Victoria Carpica.[691]

Но вскоре в правление Траяна Деция, который, однако, был превосходным генералом и одним из лучших императоров, последовала ужасная катастрофа. На время в сильно разоренных дунайских областях он создал условия [MH. II_277] Для спокойного существования, но это длилось недолго. Готский князь Книва в морском союзе с 3000 карпов, но в основном на суше, вторгся в Мезию и дошел до Филиппополя. Уже достаточно награбив, они повернули назад и возвращались по суше. Это было очень рискованное мероприятие. В 250 г. они перешли Гем (Балканы), между Гемом и Дунаем наткнулись на войска Деция. Он преградил им путь. Из-за предательства Галла, его военачальника, готов разбить не удалось, а тяжелое сражение при Абритте закончилось полным поражением римского войска; сам Деций тоже погиб.[692] Галл, его преемник, заключил позорный мир и выплатил готам дань.[693] Несмотря на это набеги не прекратились.

Эта катастрофа совпала со страшной эпидемией чумы, начавшейся в 252 г. и свирепствовавшей во всей Империи в течение 15 лет. Ангелы Апокалипсиса всегда появляются вместе, так было и теперь, когда закат Империи уже готовился. Последующие времена заполнены бесстыдными пиратскими рейдами по всем восточным морям. Мы не станем [MH. II_278] здесь предъявлять перечень названий, назовем лишь некоторые значительные события: так, скажем, были разрушены Питиунт и Диоскуриада, последние крепости на восточном побережье Черного моря. Пали Трапезунд, Халцедон, Эфес со своим знаменитым храмом Дианы, также Афины, Аргос и Спарта — все это доказательство того, что враг больше не ограничивался побережьм. Ему нигде не оказывали существенного сопротивления. В 262 г. пали Фессалоники. В подавляющем большинстве это были готы, которые устраивали такие опустошительные набеги. Наряду с этим другие племена грабили области, отдаленные от моря. Мы располагаем малым количеством письменных свидетельств о поражениях римлян, однако памятники говорят об этом вполне отчетливо. Мы можем точно датировать время, когда, например, была потеряна Дакия. В 254 г. н. э. внезапно прекращается чеканка монет, четыре года спустя после смерти Деция.

Последние памятники из Виминация у Белграда на правом берегу Дуная тоже относятся к 255 г.: нигде в этих областях нет монументов [MH. II_279] первых лет правления Валериана, т. е. периода после 254 и 255 гг., так что мы с уверенностью можем сказать, что в то время эти области были заняты варварами. Период с 250 по 269 г. является эпохой первого временного уничтожения римского владычества на Дунае. Лишь отдельные города оборонялись собственными силами. Так, Византий отразил атаку герулов, флот которых состоял из 500 кораблей. В 267 г. варварам оказали сопротивление также граждане Афин под предводительством Дексиппа^694, о котором ранее говорилось как о писателе. Это было то же самое время, когда вокруг Вероны была возведена новая стена против атак алеманов.

После смерти Галлиена в 268 г. еще раз произошел поворот в лучшую сторону; от кого он исходил, от Клавдия Готика или же от Аврелиана, не совсем ясно. Из-за подхалимства к Диоклетиану, чьим отцом (приемным) считался Клавдий,[695] история здесь, вероятно, несколько, приукрашена в пользу последнего. Аммиан^696 приписывает главное решение не Клавдию, а Аврелиану; наиболее справедливым, видимо, будет считать, что начало улучшению положил Клавдий, а после его смерти дело [MH. II_280] продолжил Аврелиан.

Какой фактор оказался решающим, заносчивость нападавших или энергичность оборонявшихся, неизвестно: в 269 г. состоялось крупное военное выступление готов; это была та упомянутая экспедиция с 6000, по другим источникам — с 2000 кораблями. Такого нашествия римские границы никогда прежде не знали. По собственной инициативе граждане Маркианополя отразили атаку; Томы и Cyzius (Кизик) были разрушены. В Македонии германцы высадились на сушу. Уже достаточно награбив, они решили отступать назад по суше. Это было крайне рискованное предприятие, которое обернулось для них несчастьем. У Наисса (Ниш) в долине Моравы римляне одержали крупную победу, по рассказам, стоившую жизни 50 000 готов. Затем готы стали отступать через Гем (Балканы), где Аврелиан нанес им очередное и решающее поражение. Римское владычество снова было восстановлено, как и в случае с алеманами, и не только на настоящий момент.

Победа имела серьезные последствия. Аврелиан и Проб добились новой организации пограничной области, конечно, [MH. II_281] со значительным ее ограничением, как и на Рейне. Аврелиан отказался от Дакии, где, определенно, жило еще много римлян, и переселил жалкие остатки дакийцев, поскольку они желали оставаться под римским владычеством, в Дарданию на правый берег Дуная.[697] Так что Дунай на тех же условиях, что и Рейн, был признан границей. Тем самым эта победа все же в определенном смысле является упрочением поражения. С этого времени при Аврелиане, Пробе, Диоклетиане и Константине снова упрочилось военное господство на новых, ставших более узкими границах.

Земли между областями римлян и готов населяли карпы, препятствуя их непосредственному соседству по границе. Аврелиан оставил их на своих местах, Проб, напротив, перевел бастарнов, родственное им германское племя, жившее рядом с карпами, через Дунай на правый берег и поселил их там.[698] Обе народности, видимо, уже были затронуты романизацией, по крайней мере, о римской культуре они имели представление. В 295 г. Диоклетиан переселил карпов в Мезию.[699] Это мероприятие имело две стороны: римляне избавились от обоих народов [MH. II_282] как от неудобных соседей, однако с тех пор левый берег Дуная был целиком готским.

Императоры очень серьезно взялись за укрепление новой дунайской линии; укреплена она была основательно. Пешт (Contra Aquincum, напротив Aquincum (Аквинка)) был заложен на левом берегу как предмостное укрепление, которое простиралось по всей линии. Диоклетиан и его соправители построили эти крупные инженерные сооружения на рейнской и дунайской линиях. Наверное, здесь часто должны были происходить сражения. Мы располагаем свидетельством 301 г. о полном титуле победителя Диоклетиана: в соответствии с ним он именовался Sarmaticus maximus quater, Carpicus maximus, Germanicus maximus sexies, Britannicus maximus, дважды — победителем персов, единожды — победителем армян и один раз — победителем адиабенцев.[700] Титул «Carpicus» относится к различным сражениям от 289 до 301 г., титул «Germanicus», видимо, связан в основном еще с битвами с дунайскими германцами — маркоманами и готами; мы видим, что основные удары все еще приходились на Дунай. Так что начиная с 269—270 гг. честь и превосходство Рима опять были восстановлены. Однако вполне понятно, что в правление Константина на передний план выступили готы как непосредственные соседи Рима.

[MH. II_283] В IV в. Восточный Рим сражался с готами. Эти сражения выпадают из круга нашего описания. Валент в 378 г. проиграл битву при Адрианополе, это было самое ужасное поражение, которое когда-либо терпели римляне (см. ниже MH. III215 ff.)- Последствия победы Диоклетиана сказывались, примерно, на протяжении одного столетия.

Бросим еще один взгляд на влияние описанных событий на культуру Запада. Пользуясь применявшейся в то время терминологией скажем, что в диоцезе (области) Галлии германцы, видимо, преодолели латинское господство; образовывались государства франков, алеманов, свевов и вандалов. Однако это носило все-таки лишь наполовину германский характер; эти народы в большей или меньшей степени восприняли римскую цивилизацию, из них сформировалось то, что мы еще сегодня называем «латинской расой».

На Дунае ситуация была совсем иной. Латинская культура там не ассимилировалась, а напротив — была искоренена. Области стали германскими и по меньшей мере антиримскими. Что касается причин, то вряд ли мы сможем обозначить их каким-либо одним словом. Влияние имело все: сила натиска, слабость обороны, энергия атаковавших народов. Романизация [MH. II_284] все-таки намного сильнее коснулась Нарбонской провинции, Испании и Африки, чем Паннонии и Дакии. Наряду с этим следует подчеркнуть, как глупа высказываемая подчас мысль, что обнаруженные в этих областях следы романизации якобы являются результатами более поздних, средневековых, вторжений.[701] Подобного рода находки в Тироле, Дакии, Восточной Швейцарии, без сомнения, являются следами древности. Ведь средневековые источники не оставляют сомнений в том, что следы римской цивилизации распространялись от Граубюндена намного дальше, к Зальцбургу и до самой Штирии.[702] Центрами романской культуры были Дакия и Норик. Дакия — потому что здесь было уничтожено коренное население, Норик — потому что он был очень рано романизирован и городов здесь было основано намного больше, чем в Паннонии и Мезии.

Однако между тем вторжение в восточные галльские земли было более незначительным, чем считается. Это был поход норманнов, поход скорее не одного народа, а одной армии. Отсюда в подчиненных землях ведет свое начало дворянство, господствующая каста; но оно было недостаточно многочисленным, чтобы изменить общий состав населения. Например, законы обнародовались на языке подчиненных, т. е. на латинском. Байувары (сегодняшние баварцы), напротив, [MH. II_285] вторглись в Ретию и Норик намного большими массами.

Кроме того, у каждой нации есть свои характерные черты. Если бы Африка осталась оккупированной вандалами, то здесь ситуация сложилась бы примерно такая же, как в Испании. Византийское завоевание Африки проторило дорогу, собственно, лишь для арабов. Но арабы нигде, куда бы они не приходили, не сливались с римской цивилизацией, а напротив, всюду ее искореняли. Римляне и германцы по духу были более родственны, и там, где они сталкивались друг с другом, сформировалась мощная римская смешанная цивилизация. Но в дунайские земли вторглись славяне, вместе с ними скифские племена и сарматы, и они искоренили в этих землях римскую цивилизацию.[703]

5. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ВОСТОКЕ

Осталось еще описать большой театр военных действий на Востоке.[704]Восток не представляет для нас такого актуального интереса, как рейнские и дунайские области и разворачивавшиеся там события. Это связано уже даже с обстоятельствами географического положения: на Западе целью нападавших всегда была и оставалась Италия, и если [MH. II_286] ситуация принимала серьезный оборот, то речь уже велась о непосредственной опасности для господствующей страны и господствующей нации.

Вопрос распространения романской национальности и цивилизации здесь тоже не принимается во внимание. На Востоке национальность, язык, культура являются греческими; и если, скажем, мы не испытываем недостатка в монетах восточного происхождения с римскими надписями, то они тем не менее остаются лишь тем, что лежит на поверхности, и в таких городах, как правило, была римская муниципальная организация. Даже в таких городах, как например Александрия в Троаде^705, кроме необходимой в муниципальных целях официальной латыни говорили также на греческом. Так что мы едва ли можем говорить о латинских языковых островах на Востоке.[706] Ко всему прочему, движущая сила наступления у германских и прочих северных наций отличалась куда большей энергией. На Востоке агрессором и главным противником было Парфянское государство, а вплоть до третьего столетия оно оставалось нестабильным и слабым, и любым активным действиям, видимо, зачастую припятствовали раздоры и внутригосударственные разделения. Парфянское царство было именно восточного происхождения, но наполовину [MH. II_287] эллинизированное и представляло собой своего рода второстепенную и смешанную державу.

Сильным и прочным государство снова стало лишь после национального восстания под предводительством Сассанидов. В IV в. агрессия персов^707тоже усилилась, и одновременно из-за перемещения столицы из Рима в Константинополь самое уязвимое место Империи стало намного ближе к персам: Сассаниды оставались очень серьезной угрозой для Константина и Юстиниана; однако это уже лежит за пределами круга нашего рассмотрения.

а) Войны с парфянами

После Мидийско-Парфянской войны Нерон урегулировал ситуацию с помощью Корбулона, как это уже было изложено ранее.[708] Речь при этом шла главным образом о положении Армении, также и в стратегическом отношении.[709] Эта страна, никогда не ведшая самостоятельную политику, находилась в неопределенном положении по отношению к обоим крупным соседствующим государствам. Перевешивало то римское, то парфянское влияние. Нерон упразднил зависимость, в которой находилась Армения по отношению к Риму, и результат оказался таков, что с самого начала она оставалась чем-то вроде второго чада парфян. [MH. II_288] Младший наследник правящего дома парфян занял армянский трон; однако формальное разрешение на это должен был дать Рим, поскольку и тогда Рим все-таки не отказался от притязаний на Армению. Также судя по новейшим открытиям, Корбулон, видимо, оставил в Армении один гарнизон недалеко от Харпута.[710]

Но с этих пор между парфянами и армянами царило полное согласие; и в высшей степени удивительно, что, когда царь Парфии Вологез вскоре после смерти Нерона послал в Рим посольство, одним из заданий последнего было получить у сената разрешение на почитание памяти Нерона (который, как известно, был в опале). И лже-нероны, которых было достаточно, всегда обращались к Парфии за поддержкой;[711] определенно, это было отголосками той войны и служило доказательством того, что парфяне сохранили добрые воспоминания о Нероне. Ведь нельзя не признать, что отказ от Армении был шагом разумным. Греческий элемент, а он был тем единственным, на что можно было опереться в Армении, был очень слаб, и Корбулон, который хорошо знал страну, согласился с принятым решением.

[MH. II_289] В правление Веспасиана отношения с парфянами оставались хорошими.[712] Интересен эпизод, когда в правление Веспасиана Вологез испросил помощи у римлян для отпора аланам,[713] населявшим область в долине Танаиса, лежащего по ту сторону Каспийского моря, у Азовского моря. Несомненно, основной удар был нанесен на море, со стороны Каспийского моря. Почему аланы предприняли эту экспедицию, довольно понятно. Вероятнее всего, это были скифы, родственные гуннам; тогда гунны, т. е. турки,[714] впервые постучались в ворота Востока. Против натиска этих самых жестоких из всех варваров Парфии, которая сама была наполовину греческой — Селевкия на Тигре, например, была греческим городом с населением 500 000 человек — и которая была цивилизованным государством, потребовалась помощь другого большого цивилизованного государства и греческого протектора, равно превосходного (par excellence). Вологез просил Веспасиана поставить во главе отрядов одного из его наследников, Тита или Домициана. Император в помощи отказал. Однако свои собственные меры он принял.

В Corpus Inscriptionum мы встречаем надпись^715, которая утверждает, [MH. II_290] что Веспасиан возвел за Тифлисом крепость с гарнизоном; и это мероприятие вполне могло быть связано с нападением аланов. Кавказ и без того был римским заслоном от варваров. Неизвестно, поселились ли аланы на берегу Каспийского моря. Правда, позднее часто упоминаются «кавказские аланы», однако вполне вероятно, что в данном случае их путают с кавказскими албанцами. Отношения Парфии с Веспасианом оставались добрыми, возможно, благодаря серьезным мерам, принятым в отношении защиты границы от нападения. Веспасиан знал своих людей, он не зря командовал войсками в Иерусалиме и хорошо изучил положение.

В период правления Веспасиана войн на Востоке в принципе не было, но было много важных нововведений в управлении. Иерусалим, конечно, был разрушен, и вместе с ним народ, долгое время остававшийся непримиримым, потерял свое любимое чадо.[716] Иудея, которая до этих пор находилась под прокураторским правлением, теперь была преобразована в провинцию [MH. II_291] Syria Palestina, куда был введен легион под командованием одного легата. Авангард был направлен прежде всего против самих иудеев, которых было необходимо держать в повиновении.

Коммагена до сих пор была государством-клиентелой; теперь этой половинчатости был положен конец. Веспасиан присоединил это государство в 72 г.[717] Оно стало провинцией с гарнизоном в один легион, который стоял в Самосате (Самсат) на Евфрате. Это мероприятие было важным по отношению к границе с Арменией и как гарантия ее безопасности. В Киликию был послан легат без гарнизона. На южном побережье Малой Азии Ликия и Памфилия оставались так называемыми свободными, формальными союзами городов. То, что этой ситуации был положен конец, было большим делом.[718] Здесь тоже образовались провинции также под управлением одного легата без гарнизона. Каппадокия уже давно была присоединена, но гарнизона в ней не было, так что на границе, за исключением границы с Сирией, войска не стояли. Веспасиан назначил сюда одного легата с легионами: один легион [MH. II_292] стоял в Мелитене (Малатия) на Евфрате^719, другой — в Сатале на северо-западной границе с Арменией.[720]

Таким образом, вооруженные силы на Востоке значительно увеличились. В Палестину были переведены войска из Сирии; гарнизон Коммагены и оба каппадокийских легиона, напротив, были новыми формациями. Но поскольку одновременно на Рейне было произведено сокращение войска, то его общая численность не увеличилась. Затем наступил длительный период затишья. И хотя нам известно о разногласиях между Артабаном, царем Парфии, и императором Титом^721, тем не менее они ничего за собой не повлекли.

Из эпохи правления Траяна до нас дошло одно достойное внимания письмо Плиния (ер. 74), написанное непосредственно перед началом Парфянской войны в 111 или 112 г. Судя по нему, между Децебалом и парфянами были установлены отношения. Видимо, это представляло неудобства для Рима. Пакор выдвинул обвинения против Траяна, и они также относятся к этому времени. Пакор умер в 111 г.[722] Но все это было лишь мелкими неприятностями; в отношениях между крупными державами зачастую встречаются вещи неприятного характера, которые, однако, не обязательно тут же [MH. II_293] приводят к развязыванию войны. Очевидно, что начавшаяся вскоре после этого Парфянская война была следствием добровольного наступления римлян и завоевательной войной в чистом виде. Траян был самым милитаристским императором из всех римских правителей. Его привлекала слава Александра^723, сказочность далекого Востока, он хотел войны, а если кто хочет войны, то причину для нее он найдет.[724]

Армения и ее трон опять стали этой причиной. Царь Экседар был смещен парфянским царем Хосроем, и вместо него трон без подтверждения Рима занял сын Пакора и племянник Хосроя по имени Партомасирид. Из-за этого Траян тут же объявил войну, он нашел желаемый повод и формально был прав. В 114 г. Хосрой послал посольство к Траяну в Афины с целью предотвратить войну. Партомасирид^725, новый царь, выказал готовность испросить подтверждения. Траян ответил резко, что, мол, время для переговоров уже упущено. Еще до того как вернуться в Армению, Партомасирид явился в лагерь, снял с головы свою диадему, бросился [MH. II_294] императору в ноги и ждал, что тот снова оденет ее ему на голову и что таким образом он получит назад корону из рук римского властителя. Траян этого не сделал. Хотя он отпустил бывшего царя невредимым, но объявил Армению римской провинцией и потребовал от царской свиты оставаться в лагере, рядом со своим новым господином.[726]

Сначала Армения подчинилась безо всякого сопротивления. Выдвинутый легат Армении вернулся на родину невредимым в начале 115-го года. Парфяне сначала тоже вели себя тихо. Затем Траян в качестве провинций присоедил остальные земли и тем самым всадил нож прямо в сердце Парфии; все-таки парфянский царь был царем царей и причислял Месопотамию с Эдессой (Урфа) и Осроену к своим особым вассальным государствам, которых в первую очередь и коснулось это присоединение. Правитель этих земель, Абгар, подчинился, с ним обошлись мягко. Говорят, что его сын, красивый юноша, попал в милость к Траяну.[727] Месопотамия стала провинцией, во главе которой находился легат. [MH. II_295] Затем в конце 115 г. Траян отправился в верховье Тигра, в провинцию Адиабена. В 116 г. он продолжил свой поход. Было ясно, что он в своей безмерной, безграничной жажде завоеваний преследовал цель подчинить своей власти не только область Евфрата, но также и всю долину Тигра. Его войско продвигалось в верх по течению реки, собственно по направлению к Парфии.

Очень сложно отделить одну кампанию от другой, главным образом еще потому, что в тех областях военные действия не прерывались и зимой. Собственной военной стратегии практически не существовало. Наши сведения хотя и скудны, но не настолько, чтобы не суметь уловить основную суть. Насколько мы можем судить, Траяну приходилось бороться с маршевыми и транспортными трудностями. Он не встретил настоящего сопротивления со стороны неприятеля, сражений не было. Парфяне не нападали, а в соответствии со своей тактикой находились в обороне, отступая все дальше и дальше. Траян не направился в области, удаленные от воды, он в основном следовал течению крупных рек. [MH. II_296] Даже крупные города, такие как Селевкия и Ктесифон, взятые штурмом, оборонялись не отрядами регулярной парфянской армии, а лишь мужеством их граждан. Траян захватил знаменитый золотой трон парфянского царя и взял в плен его дочь.[728]

Он осуществил свое намерение — присоединение Парфии к Римской империи — и учредил благодаря этому две новые провинции: из уже ранее присоединенной Месопотамии теперь образовались Адиабена и Ассирия.[729] Что мы должны понимать под Ассирией, нам не до конца понятно; эта провинция определенно охватывала долину в среднем течении Тигра, однако неясно, охватывала ли она также южную область русла реки, но при той эфемерности этих завоеваний это обстоятельство не так уж и важно. Траян приказал войскам дойти до устья Тигра и до расположенного там города Мезены.[730] Весь этот захватнический поход, полностью по стопам Александра Великого, и высказанное Траяном желание «остаться еще в эпохе Александра»,[731] позволяют нам заглянуть в сокровенные мысли Траяна.

[MH. II_297] Его наступление на парфян было таким решительным, насколько это было возможным: он сместил их царя Хосроя, посадил на его место самолично избранного правителя, Партамаспата, и очень четко монетами с надписью REX PARTHIS DATUS^732 документировал свое намерение поставить Парфянское государство в ряд зависимых от Рима царств-клиентел. Партамаспат получил государство в лен от Траяна. То были большие успехи, но они были чересчур блистательными и лишь видимыми.

Этот момент, когда Траян, казалось, уже был у цели, на самом пике своей власти, все только что подчиненные народы использовали для того, чтобы отделиться. Селевкия, вся область Евфрата и Тигра, даже Эдесса (Урфа), которая все-таки находилась непосредственно на старой римской границе, — все они восстали. Эти слабые, привыкшие к повиновению народы не поднялись бы, если бы не считали положение Траяна критическим. Сам Траян не отправился воевать с ними, а послал против них отряды под предводительством Максима. Тот погиб, но восстание было подавлено. Сам Траян на обратном пути [MH. II_298] сделал еще остановку, сражаясь за очень хорошо укрепленный, небольшой арабский город Хатра, к западу от Селевкии. Попытка завоевать этот город потерпела крах, была подвергнута опасности жизнь самого Траяна, и он был вынужден уйти ни с чем.[733]

То, о чем нам не сообщается в источниках, написанных придворными авторами, так это участь трех новых провинций. В этом отражается безосновательность, поверхностность и просто формальность всего предприятия. Если уж Траян действительно хотел сохранить за собой Парфянское царство, а также передвинуть границы так далеко на Восток, то необходимо было переместить всю линию обороны, а легионы нужно было бы перевести не только на линию Евфрата, а и на Тигр. Ничто из вышеперечисленного не было сделано, правда, Траян скончался внезапно, смерть унесла его на полпути к воплощению собственных планов. Последние, однако, были полностью нежизнеспособны; тут было очень много показной славы^734, и ко всей ситуации в целом серьезно относиться нельзя.

Описанные выше события относятся к 116-му году [MH. II_299], возможно, еще к зиме 116—117 г. Весной 117 г. Траян намеревался снова двинуться на Восток, но заболел, был вынужден повернуть назад и умер в Селине (Гаципасха) в Киликии, в августе 117 г. Ответ на вопрос, как далеко мог зайти Траян в исполнении своих замыслов, помешала дать судьба.

Преемник Траяна Адриан полностью изменил политику, как того требовали здравый смысл и необходимость. Полностью устранить царя Партамаспата было невозможно, ущерб ему компенсировали маленьким царством. Но Адриан отказался от всех завоеванных провинций^735, он снова предоставил парфянам их полную независимость и благодаря этому завязал дружеские отношения с ними и их восстановленным царем Хосроем.

В общем и целом Адриан — личность, не внушающая симпатии; у него был отвратительный характер, по натуре он был язвительным, завистливым и недоброжелательным человеком, за что тяжело поплатился. И уже этот немедленный отказ следовать на Востоке по пути Траяна хотели истолковать как зависть к своему предшественнику;[736] но это несправедливо. Здесь он предпринял лишь то, что требовало от него положение вещей. Римскому государству недоставало сил, предприятию — целостной основы, и прежде всего [MH. II_300] не было народа, на который только и можно было опереться на Востоке, — греков. В любом случае Адриан почитал память Траяна, он даже присудил ему посмертный триумф, после обожествления; поэтому Траян единственный из императоров носит имя божественный парфянский (Divus Parthicus), поскольку триумф состоялся уже после его смерти.[737]

Пока что на Востоке больше не было войн, ситуация была спокойной и благоприятной. Из этой эпохи мы располагаем двумя примечательными документами. Первый, написанный на греческом языке отчет Флавия Арриана, бывшего с 131 по 137 г. наместником Каппадокии, об инспекционной поездке по своей провинции, от Понта до Каспийского моря.[738] Это не деловой отчет, который он должен был составить по долгу службы; тот, без сомнения, был написан на латыни. Другой отчет предназначался для широкой публики и был издан книгой. Здесь присутствуют интересные разъяснения, главным образом в отношении ситуации с оккупацией.[739] Мы располагаем еще одной его же работой об оперативном построении войск для войны с аланами — тоже наполовину литературный труд.[740] В то время была угроза войны с ними (т. е. с массагетами, или скифами, как добавляет Дион^741). Вологез снова просил Рим о поддержке. Рим приготовился [MH. II_301] к боевым действиям, но опять не вступил в активную борьбу, а опирался на одно кавказско-иберийское государство, царем которого был Фарасман.

В правление Пия царил глубокий мир. Однако уже надвигались сильные бури, разразившиеся позднее, при Марке и Луцие, а также при Коммоде. Пий был преувеличенно миролюбив.[742] Его излюбленный девиз: «Лучше спасти жизнь одного гражданина, чем лишить жизни тысячу врагов»,[743] хотя и хорош, но для правителя такого государства, как римское, в такое время он был слишком аполитичен. Парфяне сделали вид, что хотят оккупировать Армению, это была старая игра. Пий написал письмо с угрозами — лучше было бы ввести в действие легионы. Когда Пий умер, война уже маячила на горизонте.

В правление Марка Аврелия имела место война, в которой явным агрессором был Восток.[744] Виной тому в основном была слабость Пия, но внутриполитическая ситуация тоже сыграла свою роль. Парфянское царство консолидировалось и преодолело свои слабые стороны. В первый раз Рим подвергся агрессии в этой области, и в начале нес тяжелые поражения на севере и юге, как в Каппадокии, так и в Сирии. В том, что наш рассказ здесь получается таким бесцветным и поверхностным, вина источников. [MH. II_302] Сложно чем-то заполнить и дополнить их сухость.

Было совершено нападение на Севериана, наместника Каппадокии, его власть была уничтожена. Война разгорелась вокруг Армении. Вологез устранил армянского царя и заменил его Пакором. Севериан едва успел ступить на армянскую землю, как его войско было разбито под Elegia (под Феодосиополем — Эрцером). Затем то же самое произошло в Сирии. Аттидий Корнелиан был разбит на территории самой провинции, под Европом на Евфрате^745: даже слабые сирийцы подумывали об отделении!

Рим должен был самостоятельно справиться в большими трудностями. Были пополнены не просто легионы, а была проведена новая масштабная мобилизация. В 161 г. умер Пий, и уже в 162 г. Марк послал к войску своего соправителя Луция Вера. Тот остался в Антиохии и предавался там, как и в Риме, своим непристойным увеселениям. Право восстановить честь римского имени досталось его, к счастью, достойным подчиненным военачальникам: Стацию Приску, Марцию Веру и Авидию Кассию.[746]

К императорским титулам мы обращаемся затем, чтобы восстановить необходимый ход истории. Потом, война, видимо, была трехэтапной [MH. II_303]. В Армении римское превосходство было восстановлено рано: уже в 163 г. Луций Вер взял титул Armeniacus.[747] Artaxata (Артаке) была завоевана Приском.[748] Марций Вер занял его место наместника Каппадокии. Одновременно Авидий Кассий провел мощную атаку против парфян.[749] В конце 164 или в 165 г. император взял титул Parthicus Maximus^750, что позволяет сделать вывод о решительных победах. После того как парфяне сначала пошли в наступление, вскоре они оказались в более невыгодном положении. Мы находим одну запись, говорящую, что Вологез был оставлен своими товарищами по союзу. Под этим, вероятно, следует понимать все же то, что не явились его вассалы с отрядами подкрепления, поскольку о других союзниках речи быть не может. Были завоеваны крупные города; говорят, что при взятии Селевкии погибло 30 000 человек. Также был взят Ктесифон, расположенный непосредственно на римской границе.[751]

Эти успехи не принесли должного удовлетворения: последняя часть войны носит название «мидийской». Что под этим понимается, до конца не ясно. Мидия — это сердце страны. С другой стороны, [MH. II_304] мы узнаем, что после ряда крупных побед Кассий должен был быстро возвратиться назад и в связи с этим вынужден был преодолевать большие трудности. Это не могло произойти после взятия Селевкии и Ктесифона; они располагались слишком близко к римской границе, поэтому возврат оттуда не мог быть сопряжен со сложностями. Так что он все-таки, вероятно, отправился в Мидию, и эта кампания, на худой конец, оправдала титул императора Medicus, но не более того. Отсюда, видимо, скромное умалчивание деталей.

Таким образом, мы видим, что мощная атака парфянцев была отражена, что в то же время не было использовано для передела областей и прочих изменений. Это было понятно. Назначенный парфянами армянский царь Пакор умер в заключении в Риме, и с римской стороны на трон был посажен Аршакид Согем.[752] Но в остальном все завоевания снова были возвращены. При этом оглядка на Маркоманскую войну определенно играет значительную роль, как и чума — приданое Парфянской войны. Парфянское поражение в Селевкии, говорят, положило конец ядовитым испарениям [MH. II_305] чумы, распространявшейся по Империи. В дальнейшее правление Марка и при Коммоде на Востоке царил мир.

С приходом к власти Севера мы приближаемся к важному поворотному пункту в истории Востока.[753] Почему он вел свои масштабные и имевшие большие последствия войны? Все источники свидетельствуют о том, что виной тому было тщеславие, с этим приговором до определенной степени нужно согласиться. Причина второй войны хотя и была достаточно существенной, но использование побед в корыстных целях, бесполезное и бесцельное расширение границ, предпринятое Севером, следует сводить к личным честолюбивым мотивам.[754]

Исходным пунктом были внутренние римские трения;[755] на Востоке на трон был возведен Песценний Нигер, и к этому вотуму восточных легионов присоединились вассальные государства — Армения, царь Эдессы и в определенном смысле также парфяне. Некоторое время Нигер оставался признанным императором в восточной части Римской империи. Север выступил против него, быстро устранил его с его избирателями, иллирийскими легионами, и вновь восстановил единство Империи. [MH. II_306] Это предоставило возможность развязать войну с парфянами — или не с парфянами. В присужденном после войны титуле кроется известное противоречие: прозвище Parthicus Север отклонил, но именовал себя Arabicus или Adiabenicus, или по-своему, особым образом — Parthicus Arabicus и Parthicus Adiabenicus.[756] Из этого можно заключить, что он не хотел напрямую порывать с парфянами, хотел вести войну не собственно с ними, а лишь с их зависимыми государствами.[757] Под арабами следует понимать жителей южной Месопотамии.

Война в целом была очень короткой: в 194 г. пал Песценний Нигер, в 195 г. был перейден Евфрат.[758] Парфяне не вмешивались в распри напрямую, а Север действовал как исключительно разумный государственный муж, которым он был, пока со своей стороны не втянул парфян в это дело.

Важнее и богаче событиями, чем война, а также агрессивнее по отношению к парфянам были организационные (sic) мероприятия, которые Север вызвал здесь к жизни: Месопотамия была превращена в новую провинцию. При этом он в известном смысле обратился к реминисценциям событий эпохи Траяна; однако, не подражая той полной поверхностности, которая характеризовала мероприятия последнего, он не занимался [MH. II_307] просто номинальным декретированием, а последующими распоряжениями доказал, что всерьез намеревается отстаивать главным образом северные, способные на культурное развитие дистрикты. В первую очередь он значительно увеличил численность войска, сформировав три новые легиона, а название «парфянские», которое он им дал, содержало четкую программу в отношении соседей. Правда, легион Secunda Parthica был отправлен в Италию, в которой начиная с этого времени располагался гарнизон; однако первый и третий легионы были размещены в Месопотамии, уже не на Евфрате, а на Тигре.[759]

Эти военные мероприятия поддерживались очень важными гражданскими мерами: многие города Север наделил римской муниципальной конституцией. Его творением является прежде всего Низибис, которому он дал колониальные права и, определенно, еще многое другое.[760] Он, видимо, ввел туда большое число западных колонистов, и долгое время крупный и важный город защищал римские интересы на Востоке от нападок восточных соседей куда более действенно, чем легионы.[761] Большое количество других городов он одновременно наделил частично муниципальным правом, частично превратил их в места расположения лагерей.

Север также усердно культивировал и сделал еще более прочными [MH. II_308] отношения с городом Эдессой (Урфа) и областью Осроеной, с которой уже давно была установлена прочная ленная связь. То, что она существовала уже давно, мы узнаем из монет с греческими^762 надписями, которые относятся к эпохе правления Марка.[763] Теперь царь Абгар из Эдессы был принят в Риме исключительно пышно и демонстративно.[764] Его царство должно было стать оплотом для римлян. Новая провинция, естественно, была наделена военным префектом, и здесь мы сталкиваемся с первым знаком того, что сенаторская власть была потеснена. Комендант — это praefectus Mesopotamiae, но не legatus, т. е. он был взят не из мужей сенаторского звания, а из сословия всадников^765, как и praefectus Aegypti. Этот пост занимала совершенно особая, доверенная персона императора.

Ясно, что это была полностью измененная политика: нейтральная зона полузависимых второстепенных держав, таких как Армения и Месопотамия, упразднилась, а Месопотамия стала самой защищенной римской провинцией. Обе крупные державы с самого начала непосредственно граничили друг с другом. Вскоре сказались и последствия этого: начиная с данного момента имеют место постоянные атаки со стороны находившихся под угрозой парфян.

[MH. II_309] Север знал, что делал, и один раз уже признав его цель верной, нельзя не признать последовательность, решительность и продуманность его средств в достижении этой цели. Однако при нездоровой и неудовлетворительной военной ситуации в Риме все предприятие было крайне опасным. Дион, писавший спустя 30 лет после правления Севера и судивший как современник, бывший ко всему прочему непредвзятым и компетентным судьей, строго осуждает присоединение Месопотамии, главным образом с финансовой точки зрения. Он говорит, что эта провинция стоила больше, чем она принесла.[766] Это не было бы так уж плохо, поскольку существуют другие, более важные положения, чем просто финансовые, но это деяние можно осудить по более веским причинам: Рим был слишком слаб и не дорос до этой задачи.

Вскоре вспыхнула большая Парфянская война. Север был отозван с Востока, чтобы рассчитаться с Клодием Альбином, и его отсутствие парфяне тут же использовали для нападения. Низибис выдержал первую из многочисленных осад, которые выпали на долю этого города, защищавшего римские интересы. Война с галлами закончилась неожиданно быстро, уже в 198 г. Север снова был на Востоке и начал [MH. II_310] военные действия против парфян. Как то нападение, гак и эта оборона были необходимостью. Для Рима эта война была актом не честолюбия, но необходимости. Оба народа слишком близко соприкоснулись друг с другом, чтобы смочь мирно сосуществовать.

Тактика парфян была привычной: как только Рим проявлял слабость, они нападали, когда же он во всеоружии появлялся на поле боя, они отступали, чтобы потом тут же неожиданно вновь перейти в наступление. Север перешел реку, и ход разразившейся войны словно был списан с Траянской войны. Селевкия и Ктесифон вновь были завоеваны и разрушены, не обошлось даже без неудачи, которой увенчалась осада Хатры, длившаяся 20 дней^767 и не принесшая никаких результатов.

Пока что Рим был сильнее, чем когда-либо. Заключение мира было необычным: хотя Север сохранял за собой все завоеванные земли, он уступил парфянам часть Армении. С его стороны это не было слишком большой жертвой: Риму могло быть абсолютно безразлично, кто будет господствовать в этой отдаленной, стратегически незначимой области, и это, должно быть, было лишь политическим маневром, бальзамом на рану оскорбленной гордости парфян и компенсацией завоевания Месопотамии. [MH. II_311] Если так оно и было, то цель достигнута не была: заноза в сердце парфян осталась.

Настоящую причину позднейших неудач Рима стоит искать в упадке армейской дисциплины. Рекрутирование, как было сказано ранее, все больше и больше приобретало локальный характер, а восточные районы были населены в основном невоинственными народами, не шедшими ни в какое сравнение с иллирийцами и германцами. К этому присовокуплялись изнеживающие условия жизни и расслабляющий климат. Помимо этого определенное влияние оказывал характер противника, которому противостояли войска: столкновения с германцами учили отряды большему, нежели парфяне с их боями на дальних дистанциях. В конце концов, пугали скверные последствия постоянных военных мятежей. Как может процветать государство, в котором на протяжении всех пяти лет насильственным методом меняется правитель?

О том, насколько была запущена дисциплина, мы узнаем из отдельных, случайно дошедших до нас отрывков: например, рассказывается, что, когда Север при осаде Хатры отдал приказ к штурму, европейские отряды отказались повиноваться, потом сирийские отряды подчинились, но были отброшены.[768] И об этом говорится лишь [MH. II_312] вскользь, и все остается без существенных последствий. Что же это за инцидент и в каком свете он представляет обстановку в армии! Если бы наши сведения не были столь скудны, то нам определенно было бы известно о бесчисленном количестве подобных случаев, поскольку такое происшествие не могло быть единичным.

Структура Севера поначалу оставалась в силе, несмотря на неудачное правление его преемника Антония, обычно называемого Каракаллой. Он был ограниченным, недостойным человеком, который казался то смешным, то достойным презрения. В 216 г. он отправился на Восток в поисках войны. Историографы его не щадят, он был ненавистен всем. Однако его действия на Востоке даже при самом благодушном отношении писавшего не заслуживали снисхождения. Он изводил всех зависимых правителей, вмешиваясь в их семейные отношения. Царя Абгара из Осроены он заключил под стражу^769, посадил в тюрьму мать царя Армении; его безумная жажда славы пробудила в нем желание стать царем Парфии, и он решил, [MH. II_313] что может добиться трона вступив в брак. Он просил руки дочери царя Артабана^770, чтобы в качестве зятя последнего иметь возможность претендовать на правопреемство парфянского трона. Артабан поблагодарил его за оказанную честь и отклонил предложение. Из-за этого Каракалла вторгся в страну, разоряя и разрушая ее: он осквернил гробницы царей и безо всякой причины и цели похитил находившиеся там останки. Кое-где потери понесли римляне: Теокрит, актер и бывший генерал Каракаллы, был убит в Армении.[771] В целом экспедиция была так же смехотворна, как и достойна презрения. Несмотря на эти гнусности римляне все еще оставались на высоте. В 217 г. Каракалла был убит в Эдессе, что в принципе можно назвать удачей.[772]Удивительно, но император пользовался расположением солдат, которые по-настоящему о нем горевали.[773]

Против его преемника Макрина парфяне тут же начали наступление. Характерны требования последних: возврат Месопотамии, восстановление оскверненных гробниц царей и разрушенной крепости^774, т. е. это одновременно было атакой на могущество и честь Рима [MH. II_314], естественным отзывом на кощунственное покушение Каракаллы на могущество и честь Парфии. Принять условия было бы унизительно, Макрин отклонил требования Артабана и принял бой. При Низибисе он потерпел тяжелое поражение и должен был заключить мир. Его условия остаются достаточно загадочными: римляне выплатили 500 миллионов денариев военных расходов, колоссальную сумму. С другой стороны, они сохранили за собой Месопотамию, и поэтому кажется, словно бы парфяне удовлетворились просто денежной компенсацией. Осталась ли римской Армения, неясно. Возможно, что царь Тиридат признал верховную власть Рима. Определенно, все это лишь disiecta membra наших докладов, основанных на одних формальностях.

б) Войны с Сассанидами и пальмирцами

Примерно в это время в государстве парфян, видимо, произошли глубокие внутренние изменения.[775] Мы знакомы только с римской трактовкой событий. В соответствии с ней, правящий дом Аршакидов был смещен с трона Сассанидами. Возможно, государство уже давно было раздроблено, передняя часть страны [MH. II_315] была отделена от хинтерланда, что внутренне ослабляло Парфию. Аршакиды все-таки всегда оставались наполовину греческой династией; это явствует из их монет, их организации и всего, что нам о них известно. Это было, так сказать, последнее государство Диадохов, последний пережиток той системы монархий, которые произошли из Империи Александра. Теперь это место заняли персы под предводительством их правителя Ардашира, по-гречески — «Артаксеркса».

Наступила^776 национальная реакция, персы восстановили свою старую религию и свои национальные права. Это были отчаянные внутриполитические сражения, род Аршакидов пустил глубокие корни. Теперь речь снова ведется о персах, а не о парфянах. Новое движение проявляется главным образом в военных отношениях и в резких выпадах против римлян. Основополагающая идея — всегда одна и та же: полностью вытеснить римлян из страны, лозунг был таков: «Азия — для азиатов».[777] Между тем господство Рима — особенно в соседних провинциях — было столь прочным, что эта попытка не могла не натолкнуться на решительное сопротивление. Можно с уверенностью сказать, что последующий закат римского господства был обусловлен, скорее, его собственной слабостью, нежели неблагоприятным стечением обстоятельств.

[MH. II_316] Сначала при Александре Севере была война с Востоком, которая началась с нападения на Каппадокию и завершилась тем, что были захвачены Месопотамия и вся область вплоть до Евфрата включительно.[778] Между 231 и 233 гг. была еще одна война, исход которой нам практически неизвестен из-за недостатка в авторитетных лицах. По-видимому, ее исход так и остался нерешенным. Возможно, Александр Север разделил свое войско на три части, первая из которых напала на Армению, вторая — на Ктесифон, в то время как третья во главе с императором занимала центральную позицию. Однако последняя так и не вступила в бой. Две первые части сначала добились некоторых успехов, но затем последовали значительные неудачи, коснувшиеся главным образом армянского корпуса, и в конечном счете римляне, видимо, просто сохранили за собой свои границы, ничего не завоевав.

Наступила эпоха неудачных дунайских войн, повлекшая за собой резкое ухудшение ситуации. Можно сказать, что в 237 г. государство из-за вражды между всеми его частями было на грани полного распада. [MH. II_317] К этому времени относится сообщение о захвате персами Месопотамии^779, что нас никак не удивляет, поскольку Рим из-за своей коррумпированности не мог оказать какое-либо серьезное сопротивление. Однако, говорят, и сами персы, еще при Артаксерксе, уже продвинулись до Сирии и Антиохии. Последний умер примерно в 240 г., а на смену ему пришел властный, но деятельный варвар, его сын Сапор, который так хорошо, как практически никто другой, подходил на роль вождя для своего народа, по-видимому, он был даже более значимой фигурой, чем его отец. Теперь персы стали хорошо консолидированным народом, исключительно опасным для римлян. Только после того как Месопотамия попала во власть персов, а Сирии стала угрожать такая же участь, римляне осознали необходимость вступить в открытый бой с врагом.

В этот период власть находилась в руках юноши, Гордиана III, внука проконсула провинции Африка, тоже Гордиана, который сумел добиться некоторых успехов [MH. II_318] в этом сложном предприятии^780. По сути дела, истинным правителем был дядя Гордиана, Фурий Тимесифей.[781] Первый поход 244-го года увенчался крупным успехом, сообщается о сражении, вследствие которого Месопотамия вновь была отобрана у персов. Однако этот успех все же был сведен на нет из-за разногласий между офицерами. Тимесифей умер или был убит, его место занял Марк Юлий Филипп, ставший после убийства Гордиана императором.[782]

Филипп предложил персам слишком благоприятные условия мира^783, причем не секрет, что он снова уступил им Армению. В любом случае война проходила без поражений, и римляне сохранили господство в долине Евфрата.

В 251 г. разразилась страшная катастрофа в дунайских землях, закончившаяся для римлян утратой последних (см. выше: MH. II276 f.)- В этот период несчастный Рим испытал все превратности судьбы. Империю разрушали в основном внутренние неурядицы, вследствие которых был убит император Деций, вероятно своим преемником [MH. II_319] Галлом.[784] Последний оставался у власти лишь некоторое время, поскольку затем иллирийцами на трон был возведен Эмилиан.[785] Однако и тот продержался недолго, его место занял Публий Лициан Валериан.

В этот период вся власть Рима на Востоке была уничтожена. Из тайных источников стало известно, что Армения попала в руки персов. Затем в 252 г. началась эпидемия чумы^786, сначала в Эфиопии, затем в Египте, и распространилась на всем Востоке, перекинувшись оттуда и на западные области. Об императоре Валериане, находившемся в этот сложный период во главе государства, сообщается немного. Он происходил из хорошего рода, но, что показательно, начинал военную карьеру с низших чинов. Несмотря на то что многие авторы превозносят его благие намерения восстановить порядок, он еще не дорос до этой задачи, поскольку она была так масштабна, что с ней мог справиться лишь человек с особо выдающимися чертами характера. То, что он взял себе в соправители своего сына Галлиена^787, было продиктовано обстоятельствами, поскольку в тот момент [MH. II_320] ему был необходим рядом надежный человек и умелый военный во главе армии. Нужно было вести военные действия во многих направлениях, и поэтому существовала необходимость в большом количестве военачальников. Ни один император не мог больше полагаться ни на одного генерала. Сын, родившийся примерно в 218 г. и, следовательно, уже достаточно взрослый, имел некоторый опыт, необходимый для занимания этой должности, благодаря успешным сражениям с германцами. Так что Галлиен отправился на Запад, а сам император — на Восток.

Здесь положение было отчаянным. Сапор со своими персами заполонил всю Сирию и осадил Эдессу.[788] С другой стороны, азиатские провинции осаждались напиравшими теперь на них готами. В 259 г. ими были взяты города Трапезунт, Никомедия и Никея, а два последних были сожжены дотла.[789] При сложившихся обстоятельствах Валериан полагал, что он должен самолично появиться на этой арене военных действий, поскольку не мог до конца ни на кого полагаться.

Теперь произошла та катастрофа при Эдессе, вокруг которой сложился целый круг легенд. Гражданское население мужественно оборонялось от персов. Валериан прибыл на место событий с целью навести на них ужас, и перед воротами города развернулась битва, которую римляне проиграли. Валериан попал в [MH. II_321] руки неприятеля. Как это произошло, остается неясным; создается впечатление, что Валериан надеялся подкупить Сапора. Однако тот предательски позволил захватить его в плен; ход событий неизвестен.[790] С пленением императора сопротивление Рима было сломлено; были захвачены Месопотамия, Киликия, Каппадокия и Сирия, вся область без сопротивления оказалась в руках врага; казалось, Азия была потеряна для Рима. Вдруг произошел неожиданный поворот событий; подобно тому как галлы при Постуме самостоятельно защищались от франков, когда имперская оборона на Рейне была сломлена, теперь в качестве защитников Империи на передний план выступили жители Пальмиры.

Пальмира^791 расположена в пустыне между Месопотамией и Сирией, в оазисе, затененном пальмовыми кронами, откуда, вероятно, и произошло ее название. Благодаря такому местоположению, она как центр караванного пути имела большое значение для торговли на Востоке. Она была единственным цивилизованным оазисом, расположенным на путях от Дамаска и Эмесы в Сирии в сторону Востока, и чтобы попасть в Персидский залив и в города на берегах Евфрата, тоже нужно было миновать Пальмиру. Этот город уже очень давно был присоединен к Римской империи, и его стремления были направлены на то, чтобы поддерживать одинаково добрые торговые отношения и с римлянами, и с парфянами. Доказательством тому служит то обстоятельство, что в Пальмире мы очень часто находим двуязычные надписи, так, например, недавно обнаруженный торговый тариф из эпохи Адриана^792, и кроме того нам известно, что пальмирцы располагали редкой [MH. II_322] привилегией, они имели право вести дела как на греческом, так и на арамейском языках. Господство римлян в Пальмире восходит к периоду присоединения Сирии в качестве римской провинции, однако действительное подтверждение этому мы наблюдаем уже в эпоху правления Адриана. Последний, кажется, сделал все для того, чтобы укрепить римские позиции в Пальмире и романизировать население. Он наделил ее италийским правом^793, почему город и был назван Hadriana Palmyra.[794] Несмотря на это латынь так и не стала здесь языком делопроизводителей.

Север еще более упрочил эту связь. Когда Месопотамия стала римской провинцией, Пальмира стала имперским городом. Пальмира теперь стала центром реорганизации в римском духе, и позднее здесь была предпринята попытка установить самостоятельную, независимую от Рима власть.

Местоположение Пальмиры имело большое значение для торговли, но город не был создан для того, чтобы играть главенствующую историческую роль в мире. Власть Рима была сломлена, и теперь каждый должен был помогать себе сам. Это было облегчено тем, что нападение персов носило поверхностный характер, поскольку они завоевали слишком много, для того чтобы успеть все быстро оккупировать. Римский гарнизон в Самосате, столице Коммагены, оказал решительное сопротивление. В Пальмире при обороне отличилось городское собрание, а из него прежде всего Септимий Оденат,[795] происходивший из уважаемого рода советников, который, в свою очередь, как это чаще всего происходило у местных жителей, часто допускался римлянами к заниманию высоких постов. Нападение Одената [MH. II_323] на персов было поразительно успешным; затем пальмирская армия, пополненная остатками римского гарнизона, вторглась в Месопотамию и дошла до самого Ктесифона, освободив занятые персами крупные города. Так римляне сохранили за собой определенное положение в этих областях.

Удивительно, но Оденат не провозгласил себя императором, как очень часто случалось в то время, называемое, даже если и несправедливо, эпохой «тридцати тиранов.»[796] Оденат сохранил связь с римлянами и был признан последними как господин Востока (dux Orientis) (strategos tes heoas^797) на официальном посту. Подтверждение тому мы находим на монетах, которые чеканились в правление его сына с титулом господин римских владений (dux Romanorum),[798] и это определенно стоит понимать так, что римляне обличили его полной, исключительной властью на Востоке, чтобы он имел полное право для оказания сопротивления в случае необходимости. Известно, что Оденат не стал соправителем, хотя, судя по титулу, он вполне мог стать таковым. Ситуация здесь подобна положению дел на Западе при Постуме, хотя на самом деле здесь последовало отъединение от Империи. Так падение Империи было оттянуто на некоторое время.

В 267 г. Оденат был убит своим племянником Меонием.[799] Его жена Зиновия тоже обвинялась в убийстве мужа, хотя и несправедливо. Между тем начатое им дело [MH. II_324] не погибло, несмотря даже на то, что его дети были еще несовершеннолетними, поскольку его место заняла Септимия Зиновия. Очень сложно нарисовать объективный портрет этой женщины, поскольку античные авторы приписывали ей, как это позднее произошло и с Орлеанской девой, все вообразимые достоинства и красоту. Мы можем сказать лишь то, что она обладала всеми признаками восточной красоты, была умелой наездницей и хорошим знатоком греческих авторов, особенно Гомера и Платона. Это подтверждается тем, что ее главным советником был философ-неоплатоник Кассий Лонгин, игравший выдающуюся роль среди философов того времени.[800] Однако все прочие сведения об этой женщине носят шаблонный характер, и мы из этого не можем вычленить ничего, что бы имело отношение к политике. Между тем, судя по ее делам, следует признать, что она была фигурой значительной. С решимостью восприняла она идею объединения Востока под единой властью.

Особенно интересно проявляется это решение в том, что она сделала для Египта. Именно поэтому Тимаген, который, вероятно, был там римским префектом, предложил ей завладеть Египтом. Зиновия приняла предложение и отправила туда войско в 70 000 [MH. II_325] человек под командованием Забдаса. Последний натолкнулся на решительное сопротивление населения под предводительством известного нам Проба^801, который командовал флотом, боровшимся с пиратами. Проб в Сирии потерпел поражение, и Египет оказался под властью пальмирцев. Так в 270 г. весь Восточный Египет и большая часть Передней Азии находились под пальмирским господством, что особенно своеобразно проявляется в оформлении некоторых монет, в котором использовано имя Вабаллата, или Афенодора^802, сына Зиновии. Прежде всего из того, что в надписях на монетах первое место как император занимает Аврелиан, мы видим, что главенство Рима все еще признается. Имя Зиновии на монетах вообще не упоминается, между тем имя Афенодора появляется сначала с эпитетом консуляр (vir consularis),[803]т. е. как римского подданного, затем с титулом царь (гех), что относится к его локальной должности, и, наконец, он упоминается как господин римских владений на Востоке (dux Romanorum Orientis). В Египте также существуют некоторые документы-надписи, в которых Зиновия и Афенодор предстают как царица и царь (regina и гех).[804] Таким образом, здесь проходит близкая параллель с эпохой Теодориха, когда западная часть также отъединилась от Византии, но номинально все еще признавала ее верховную власть. Только этот пример теперь является более эфемерным.[805]

Теперь Рим некоторым образом стал хозяином положения [MH. II_326] и нанес ряд сокрушительных ударов. После того как нападение готов было отражено, уже в 271 г. Аврелиан предпринял попытку положить конец правительству Зиновии, которое уже тогда фактически отмежевалось от Рима. Он выступил с большим войском, тут же подчинил Малую Азию, поскольку с приближением римлян здесь все отреклись от Зиновии. После того как Зиновия вынуждена была бежать в Сирию и не захотела подчиниться Аврелиану, тот последовал за ней и завоевал Антиохию. Зиновия отступила, и вскоре произошло решающее сражение у Эмесы (Хомс), в котором войско царицы было окончательно разбито превосходившим ее западно-иллирийским войском. Аврелиан осадил и завоевал Пальмиру, Зиновия хотела бежать к персам, однако была захвачена в плен всадниками императора. Так без особо сильного сопротивления была закончена эта война, и старый порядок был восстановлен.[806]

Между тем эта война еще имела эпилог.[807] Как только войско Аврелиана покинуло город, Пальмира во второй раз вышла из подчинения римской власти, вероятно, это произошло под руководством семьи Одената. Аврелиан, со свойственной ему быстротой, тут же повернул назад, взял Пальмиру и до основания разрушил; наказание, которое было вредом как для наказывавшего, так и для наказуемого, поскольку город уже никогда не смог достичь прежнего расцвета. Последняя жертва относится к 272 г.[808]

[MH. II_327] Как удивительное обстоятельство здесь стоит отметить тот факт, что Аврелиан принес в Рим один^809 культ Востока. Говорят, что императору во сне явился бог Гелиогабал и подсказал ему хороший план сражения^810, и в благодарность Аврелиан соорудил тому храм на Квиринале в Риме.[811] Этот бог был совершенно особенным, у него был собственный понтифик, и с этих пор существует дуализм среди понтификов: теперь они называются pontifices Vestae et Solis^812, т. e. понтификами Запада и Востока. Еще Элагабал делал подобные попытки. Аврелиан называл себя бог и государь (deus et dominus).[813]

Победой Аврелиана не только было ликвидировано правление Зиновии, но и восстановлена верховная власть Рима на следующие 100 лет. В дальнейшем о ситуации на Востоке говорится уже не так много, поэтому мы, вероятно, можем предположить, что власть Рима в целом оставалась там непоколебимой. Лишь при императоре Каре состоялся еще один поход против персов, о причинах которого нам ничего неизвестно.[814] Первоначально поход был успешным: персы были наказаны, а господство в стране опять укреплено. Между тем после взятия Ктесифона победы закончились, поскольку после решающего сражения [MH. II_328] император был убит молнией, по другим источникам, — своим префектом.[815]

При Диоклетиане наступил новый кризис: опять последовала борьба с восточными соседями, начало которой покрыто для нас мраком. Римское правительство потребовало от восточных соседей вернуть границу по Тигру, а последние оказали вооруженное сопротивление. Возможно, в развязывании войны свою роль сыграло египетское восстание 295—296 гг.,[816] Диоклетиан как раз должен был обратить внимание на египтян, чтобы обуздать их, и эту возможность персы могли использовать для захвата Армении. Цезарь Галерий в битве с персами в 296 г. сначала потерпел поражение, но в 297 г. перешел в решительное наступление. Диоклетиан из Египта направился к нему на подмогу, и оба одержали блистательную победу, благодаря которой в плен были взяты свита и гарем персидского царя. Здесь, как это часто случается, взятие в плен гарема послужило причиной перелома событий. Персы незамедлительно капитулировали, а султан выкупил своих жен за половину^817 своего государства. Так что Рим заключил исключительно выгодный для себя мир. Пять провинций по ту сторону Тигра до озера Ван отошли назад к Риму, Южная Армения была присоединена к Империи.[818]Так, в 297 г. вновь воцарился мир, длившийся 40 лет. Только где-то в конце правления Константина опять начались беспорядки, [MH. II_329] однако они уже не относятся к кругу рассматриваемых нами событий. Здесь мы завершаем историю внешней политики рассмотрением трех главных театров военных действий.

В качестве общего заключения к истории этого периода можно сказать, что в конце последнего римляне всюду восстановили свое преимущество, однако отчетливо проявляется недостаточность их оборонных средств. Они состояли из цепи небольших гарнизонов, которые располагались на территории всех завоеванных областей. Поэтому, если где-то приходилось сталкиваться с мощным наступлением, то они, естественно, не могли ему противостоять. И в этом отношении Диоклетиан^819 также сыграл регенерирующую роль: сформированное им войско было усилено и омоложено новым, введенным в него элементом, а именно так называемым exercitus praesentalis (лично присутствовавшие войска). Этим элементом были свежерекрутированные, большие массы солдат, которые не имели постоянного места базирования и сопровождали императора в любом его путешествии. У императора не было постоянной резиденции. По этому принципу так же на классы были разделены начальники войск (magistri militum): на присутствующих в настоящий момент и находящийся в провинции (in praesentia и in provinciis). Армия была утроена. Так что теперь в распоряжении Рима было крупное, мощное войско, которое в любой момент могло оказаться в любой точке. Между тем изменения были не только количественного, но и качественного порядка, так как ряды регулярной армии все больше пополнялись варварами. Они составляли [MH. II_330] костяк армии. Завербованные иностранцы, среди них франки, даже стали выходить на первые позиции.

6. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА II

Биографии отдельных императоров мы можем оставить в стороне отчасти потому, что они не имеют большого значения для развития, отчасти потому, что их можно найти всюду. В любом отношении можно сказать, что рассматриваемый нами период был беден событиями и незначителен, и в особенности — в отношении правителей. От Веспасиана до Диоклетиана мы можем отметить лишь весьма малое число значительных людей, быть может, исключая Адриана^820 и Аврелиана, но о последнем нам известно слишком мало.[821] В остальном же все императоры бездеятельны и чудовищно зависимы, они оказали лишь самое скромное личное влияние на ход истории. Если гнусности Коммода заменить гнусностями Каракаллы и наоборот, то определенно можно сказать, что ничто не изменилось в развитии событий. Очень жаль, что как сегодня, так и в прошлом существовало большое количество историков, посчитавших своей научной задачей усесться на этот грязный материал наподобие навозных мух. От этого приговора можно освободить в лучшем случае еще Траяна^822 и Пия,[823] из которых первый был очень храбр, а второй — очень добр. Однако, поскольку они были не более чем очень храбры [MH. II_331] и очень добры, то и они не сумели оказать более глубокого влияния на ход событий. Тем не менее внутриполитическая обстановка именно в этот период представляет для нас очень большой интерес, поскольку практически все реформы Августа в это время претерпевают очень важные изменения.

а) Император и двор

Нехорошо рассматривать римский принципат как простую монархию. Напротив, принцепс в самом лучшем своем значении является не кем иным, как государственным служащим, правда, на высшем посту и с исключительной властью.[824] По этой причине принципат абсолютно неприемлем для несовершеннолетнего. Принцепс должен быть в состоянии управлять и повелевать или по меньшей мере хотя бы сражаться во главе войска. Между тем уже Август поставил на принципате штамп предопределенного наследования. Обычно еще при жизни принцепс определял своего преемника, на котором затем была сконцентрирована проконсульская и трибунская власть. Сейчас мы хотим исследовать, как развивалась идея наследования в рассматриваемый нами период.

При Августе для звания наследника не существовало никакого конкретного обозначения, за исключением трибунской и проконсульской власти, что особенно бросается в глаза в случае [MH. II_332] с Тиберием, который в последние годы правления Августа вел практически все правительственные дела и при этом оставался простым частным лицом. Ситуация изменилась при Адриане: своему наследнику он присвоил формальное звание Caesar. При Августе все мужчины семьи принцепса носили имя Caesar, а когда семья Цезарей вместе с Гаем (Калигулой)[825] вымерла, это имя в таком же качестве переняли Флавии. Только Вителлий отказался от имени Caesar.[826] Так что здесь титул Caesar следует дефинировать как «принц крови».

Как уже сказано, все изменилось при Адриане. Поскольку тот был бездетным, он усыновил Луция Элия Вера^827 и Марка.[828] На первого Адриан перенес имя Caesar, в котором он тем не менее отказал его сыну, т. е. своему приемному внуку. Когда вскоре после того Элий умер и вместо него Адриан усыновил Тита Антонина Пия,[829] последний получил титул Caesar. Напротив, сыну Элия, Луцию Веру, которого в свою очередь усыновил Пий,[830] опять было отказано.

Когда Антонин Пий стал императором, титул Caesar был присвоен второму приемному сыну Адриана^831 Марку. Теперь он стал называться Марк Юлий Аврелий Вер Цезарь. Таким образом, мы видим, что начиная с правления Адриана титул Caesar можно определить как наследный принц или кронпринц. Когда позднее одновременно несколько человек носили титул Caesar, то это подтверждало, что они должны были наследовать друг другу. Благодаря тому факту, что начиная с Адриана назначается кронпринц [MH. II_333], становится ясно, как сильно укоренился династический элемент.

При Марке имеет место лишь одно нововведение, а именно — появление нескольких principes (принцепсов). Это было не таким уж безумием, как может показаться на первый взгляд. В более раннюю эпоху мы имеем дело с двумя консулами (duo consules), что является точно таким же выдвижением двух равноправных верховных властителей. И здесь, видимо, было так, что они нейтрализовали друг друга, если при решении одного и того же вопроса принимали противоположные решения. Возможно, уже Август думал над этим, по крайней мере, кажется, что к своим приемным сыновьям Гаю и Луцию он подходил в соответствии с этим принципом. Между тем тогда это еще не было воплощено в жизнь, а для развития Рима это имело положительное значение. Лишь при Марке начал действовать коллегиальный принцип^832. Именно Марк полностью уравнял в правах с собой своего брата Луция Вера.[833] Из каких соображений, нам неизвестно. Возможно, он надеялся найти в брате дополнение самому себе в качестве военного: надежда, не принесшая пользы ни ему, ни Империи.

В целом же дополнительное назначение еще одного правителя не было значимым, поскольку второй обычно не был в состоянии управлять самостоятельно. И если так оно и было, то никакой большой пользы не приносило. После смерти императора Септимия Севера подобная ситуация имела место в случае Каракаллы и Геты.[834] Когда в 238 г. умер Максимин, сенат неожиданным образом избрал двух императоров, [MH. II_334] Папиена и Бальбина, возможно, в дань прежнему консулату. И хотя это совместное правление длилось всего несколько месяцев, но с юридической точки зрения этот случай предполагает вопрос об отношениях двух таких Augusti. Нам известно лишь то, что формально оба они полностью равноправны.

В первую очередь нас интересует вопрос, в какой мере Caesar мог участвовать в делах управления государством. В период до правления Адриана этот вопрос относится к принцам крови, после него — к кронпринцам. В целом римский закон этого не допускал, несмотря на то что на Caesar была сконцентрирована проконсульская и трибунская власть. Правда, здесь следует принимать во внимание одно важное исключение: августу было дозволено предоставлять цезарю возможность, по его собственному требованию, принимать участие в делах управления. Наряду с титулом Caesar они имели и другие титулы, например Imperator, между тем, похоже, этот титул не имел никаких правовых обоснований. Зачастую цезари играли значительные роли, которые, однако, каждый раз отводились им августом; с этим мы знакомы на примере Германика.[835] Тит в качестве кронпринца занимал влиятельное положение. Кронпринц никогда не был командующим гвардией.[836] Итак, в отношении цезариата этого периода мы можем сделать следующий вывод: цезарь имел юридически обоснованную возможность для занимания исключительной, предоставленной ему должности, что, по всей видимости, не претерпело никаких изменений.

После этого отвлечения мы вновь возвращаемся к институту принципата и спрашиваем, как затем изменился последний. Изменение было таково, что существовало несколько principes, компетенции которых в дальнейшем по необходимости должны были быть сокращены. Впервые с этим мы сталкиваемся [MH. II_335] во время правления Валериана и его сына Галлиена. Здесь мы имеем дело с фактическим разделением власти, как у Кара и Карина. Это разделение в дальнейшем привело к разделу Империи, в результате которого было сформировано западное и восточное войска. Начиная с Диоклетиана этот институт получил правовой и постоянный статус.

Больше не существовало Римской империи, были только западная и восточная части (partes occidentals et orientales), для которых, правда, законы и консулат все еще были общими, но которые все-таки de facto были двумя половинами с разными судьбами. Между тем, хотя обе эти империи еще оставались объединенными, например при Феодосии и Юстиниане,[837] — это была лишь видимость и временная мера. Фактически Империя распалась. Прелюдией к разделению при Диоклетиане стало совещание в сенате после смерти Севера,[838] когда сенат тоже должен был разделиться на западный и восточный. Этому воспрепятствовала мать-императрица. Поэтому будет правильным начать рассмотрение принципата отсюда.

После раздела Империи при Диоклетиане институт цезарей получает иное значение.[839] Они стали соправителями, которые также и de jure получили право голоса, так сказать в качестве младших императоров. Ни в одном законе вплоть до правления Диоклетиана цезари не упоминались, но с этого момента в заголовке кодекса упоминаются цезари. Так что уже тогда они были соправителями и часто играли главенствующую роль. Они часто^840 даже вынуждали старых императоров отказываться от престола, чтобы править самим; между тем этот институт никогда не был важным, и мы редко встречаем цезарей, играющих важную роль.

В рядах имперских чиновников следует отметить большие изменения. Принцепс был единственным чиновником, чья компетенция распространялась на всю Империю, все остальные были лишь чиновниками ее частей. Он стоял во главе всего войска. Под его начальством находилось [MH. II_336] несколько императоров более низкого ранга. То же самое относится к управлению и судопроизводству. Император был единовластным верховным правителем и верховным судьей. Хотя и случались назначения государственных служащих, облеченных исключительной властью, но это случалось редко и опять же относилось лишь к отдельным областям. Иногда такие области были связаны друг с другом, и во главе них ставился служащий с особыми полномочиями. Но они никогда не простирались на всю Империю в целом.

Этим наблюдениям можно было бы противопоставить положение столичных служащих, например консулов. Эти назначения — еще одна реминисценция прежних времен,[841] а на самом деле consules были имперскими чиновниками. Однако это определение справедливо лишь в титулярном отношении и для руководства в сенате. Между тем никогда даже не поднимался вопрос об участии консулов в делопроизводстве и в военных институциях, в особенности они были полностью лишены влияния в военных вопросах. В делах судопроизводства и управления римские городские чиновники имели несколько большее влияние. Об этом свидетельствует главным образом то обстоятельство, что aerarium populi Romani,[842] нечто вроде Юлиевой долговой тюрьмы, оставалась под управлением столичных чиновников.

Преторы тоже были не городскими служащими, а служащими всей Империи. Интересно отметить, что против остатков республиканского устройства восстала оппозиция императора. С созданием префектуры были ликвидированы недостатки в управлении казной. Хотя безвредный praetor urbanus располагал всеимперской компетенцией, он был ограничен фидеикомиссами. В «Notitia Dignitatum», [MH. II_337] списке служащих позднеримского периода, мы не находим ни одного упоминания о консулах, преторах и служащих города Рима. Здесь называются только городские префекты, однако они были служащими императорского управления. Так что императоры относились к ним как к городским, и притом снабженным привилегиями чиновникам.

Если сравнить ситуацию с императорскими служащими, какой она представляется нам в эти времена, с ситуацией в четвертом столетии, то там мы сталкиваемся с целиком оформившимся сословием чиновников^843, и интересно проследить развитие этого института. В таком самодержавии, каким было римское, всегда кроется момент некоего самообмана. Личный штат состоял из рабов и свободных людей (servi и liberti), familia Caesaris занималась государственными делами в принципате. Затем в IV в. мы находим совершенное чиновничье государство с разделением на военную и гражданскую администрации.

Что касается невоенных служащих, то сначала у императора были помощники для ведения счетов и корреспонденции, которые, впрочем, были у каждого знатного римлянина. Абсолютно то же самое относится к финансовому управлению.[844] Здесь непременно была нужна централизация, и именно в отношении обеих сторон финансов: состояние, или частная собственность, и фиск (patrimonium или res privata и fiscus). Во-первых, император, как любой другой знатный римлянин, имел свое личное состояние, наследованное им от своих предшественников. От этого следует отличать постоянные доходы императора как такового, которые были не иначе как его частной собственностью. Так, в его казну стекалась часть сборов от народа, из которой он затем должен был оплачивать расходы военной администрации и провиант для города. [MH. II_338] Центральное управление налогообложения всего римского народа носило официальный должностной характер. Императорские прокураторы занимались сбором налогов в провинциях, императорский раб, a rationibus, осуществлял централизованное управление.[845] Администрации областей не были столь самостоятельными и должны были отсылать так называемые генеральные финансовые отчеты — summae rationes — в центральное управление, в известной степени верхнюю счетную палату. Кассовая система не была связана с центральным управлением: сюда отсылались только финансовые отчеты, а осуществление денежных расчетов происходило при помощи распоряжений. Поэтому здесь мы и не встречаем никаких кассовых служащих: финансовых контролеров или казначеев (arcarii^846 или dispensatores).

В первое время финансовые дела находились в руках подчиненных вольноотпущенников из императорской челяди, которые зачастую в дальнейшем, когда император был слаб, самостоятельно вели дела. Несмотря на это их никак нельзя воспринимать как служащих, и здесь изменения произошли опять же благодаря Адриану, великому реформатору.[847]

Точно так же обстояли дела с корреспонденцией. Невозможно себе представить, что так называемые чиновники ab epistulis (секретари) могли иметь хоть какое-то значительное влияние, их нельзя сравнивать с нашими кабинетными секретарями. Личную корреспонденцию вел либо сам император, либо недолжностные лица, например Гораций.[848] Писцы уже потом занимались в основном [MH. II_339] стилем и языком, поэтому среди них мы встречаем выдающихся филологов и стилистов. Теперь Андриан снял с этих должностей вольноотпущенников и превратил эти посты в чиновничьи, уже после того как подобную попытку предпринял Виттелий^849 и этот институт стал постоянным^850.

В IV В. изменилась ситуация с comes sacrarum largitionem и comes rei privatae, т. e. с обоими министрами финансов, и с magistri scriniorum, ведавшими корреспонденцией.[851] Так простые кассовые служащие стали очень уважаемыми министрами финансов и двора. Подобным же образом обстояло дело с четырьмя министрами кабинета,[852] которые тоже занимали значительные посты, разве что не такие же высокие. На посты назначались всадники, поскольку они в принципе как офицеры служили императору и находились в конфронтации с сенатом. Это изменение было естественным. Как только на места отпущенников пришли всадники, так и признанная за ними сфера влияния должна была расшириться. Должности, которые занимала прислуга, должны были превратиться в чиновничьи посты.

Соответствующие изменения мы наблюдаем в государственном совете.[853] Но и о членах последнего мы не можем сказать, что сначала они имели большое влияние. Кроме того, император приближал к себе узкий круг — consilium, как это наблюдалось при Августе,[854] Тиберии^855 и Александре Севере.[856] В целом государственный совет — это, конечно, весь сенат, и переговоры с сенатом обычно ведутся in corpore (при полном составе). Когда император был слишком стар и слаб, для того чтобы совещаться со всем сенатом, он приглашал к себе некоторое количество сенаторов. В каждом случае, когда образовывался подобный узкий государственный совет, становится ясно, что влияние сената [MH. II_340] усилилось, поскольку доверительным переговорам с сенатом in corpore препятствовало как количество, так и качество его членов. Большая численность делала его безвластным, а комитет из 20—30 членов, видимо, имел большое влияние.

Сначала этот государственный совет — consilium или sacrum consistorium Caesaris — осуществлял правосудие. У каждого отдельного судьи был подобный совет, и известно, что император тоже должен был заниматься гражданскими делами. Так что при судебном слушании император тоже совещался со сведущими в вопросах права consiliarii, которые сначала самостоятельно решали дела и лишь в отдельных случаях созывались вместе. До нас не дошли сведения о том, каким временем датируется это изменение, возможно, правлением Адриана. Он сформировал судебный совет, члены которого составляли его постоянный штат и имели жалование от 60 тысяч до 100 тысяч сестерциев. Совет состоял из 6 служащих — a consiliis sacris, — они избирались императором, и их посты были ответственными постами. Однако вскоре император стал выбирать сенаторов и всадников в равных пропорциях. Уже Домициан объединял сенаторов и всадников. Кроме того, мы сталкиваемся с тем, что известные персоны являются постоянными членами государственного совета, скажем близкие к императору наследники, например Тит при Веспасиане.[857] В дальнейшем это были придворные служащие, в особенности гвардейские офицеры, в которых, кажется, никогда не было недостатка.

В третьем столетии [MH. II_341] из самых выдающихся юристов выбирались префекты, поскольку именно члены государственного совета должны были очень хорошо разбираться в вопросах права.[858] Таким образом, в этой сфере мы должны отметить подобное же развитие. Сначала судопроизводство было личным и непосредственным делом императора: совет имел лишь совещательный голос. В конце концов, решение юридических вопросов стало делом исключительно consiliarii, и это следует рассматривать как значительный прогресс в процессе формирования института должностных лиц. В III в. consistorium sacrum приобретает большое правовое и политическое значение.

б) Армия и сенат

Император осуществлял верховное командование как в гражданском, так и в военном секторе и держал подчиненных лишь для выполнения собственных приказов. Собственно, подчиненных командующих не существовало,[859] например не было префектов Италии. По известным причинам становиться военными чиновниками Италии и Египта имели право только люди из сословия всадников. Флотом^860 и vigiles^861 также командовали офицеры из всадников.

Своеобразный характер носят изменения в развитии верховного командования гвардией.[862] При Августе у гвардии сначала не было командующего, или лучше сказать так: император сам командовал преторианскими когортами. В середине правления Августа, во 2 г. до н. э., были назначены конкурирующие между собой командующие, а именно два praefecti praetorio — «praefectus» означает «представитель императора», — между тем эта должность не была самостоятельной [MH. II_342], и император всегда оставался верховным военачальником.[863]

[MH. II_349] Все, что касалось армии, все верховное командование, назначение и повышение в звании офицеров было личной привилегией императора. Между тем необходимо исключить определенную сферу деятельности; Август исходил из того, что нельзя обделять господствующее сословие и представители знати должны занимать высокие военные посты. Все легаты, без исключения, были сенаторами,[864] tribuni militum тоже выбирались практически только из сенаторов,[865] даже praefecti alae были изначально людьми сенаторского ранга.[866] Позднее, когда стало не хватать последних, обратились к всадникам. Также существовал привилегированный круг военных должностей, на которые призывались не сенаторы, а всаднические tribuni militum из Италии и Египта. Египет, как уже часто упоминалось, был особой земельной собственностью императора. В таком аристократическом городе, каким был Рим, конечно, не каждый римлянин мог стать офицером, им мог быть кто-то из старого сословия (ordo). Однако следует помнить, что право утверждения списков всадников принадлежало императору, так что если он хотел назначить кого-то на этот пост, то мог просто ad hoc внести того в список. От всадника, в случае его смерти, конь не просто переходил к его сыну, коня должны были передать ему с особыми почестями, хотя фактически так оно обычно и было.[867] Так что формирование всаднического сословия находилось главным образом в руках императора.

[MH. II_350] Как же император относился к этому офицерскому сословию? Он очень хорошо понимал исходившую от него угрозу. Принципом принципата было исключительно личное правление, которому по-возможности не должна была противостоять никакая другая относительно влиятельная личность. А потому мы сталкиваемся в первую очередь со стремлением к повсеместному разделению власти: в гвардии, в городе,[868] на флоте, в Египте,[869] чтобы не сосредоточивать слишком много власти в одних руках. Одно исключение, которое стало нам известно лишь сейчас благодаря одной еще не опубликованной надписи,[870] составляли два египетских легиона, которые находились под начальством одного военачальника. Между тем это исключение является единственным, а Египет был очень отдаленным районом.

Основную угрозу представляла гвардия, об этом было известно Августу, и в первую половину своего правления он не назначал офицеров на высшие посты в гвардии. Да и сама гвардия даже не находилась в Риме, она располагалась в лагере за его пределами, и лишь отдельные когорты под предводительством трибунов попеременно несли службу во дворце при персоне императора. Только во второй половине своего правления он назначил одного или, скорее, двух praefecti praetorio,[871] и очень скоро граница между слугой и господином стерлась. Стало невозможно отличить одного от другого. Praefectus praetorio командовал абсолютно всеми когортами, но не центурионами; если против одного из них выдвигалось какое-либо обвинение, то решение по этому вопросу принимал сам император. Только в одной лишь гвардии Август сохранил принцип коллегиального командования, которого не существовало больше нигде.

Во времена Республики легионом командовали 6 трибунов,[872] Август над ними дополнительно поставил легата;[873] однако командование гвардией [MH. II_351] оставалось коллегиальным:[874] как во времена Республики царь был заменен двумя консулами, чтобы уменьшить опасность от могущественной должности. Республика сама из себя изгоняла беса. Угроза, исходившая от гвардейского командования, крылась в неопределенной форме императорских приказов. Собственно, император должен был самолично отдавать каждое приказание, но это было невозможно. Так же невозможно было, естественно, определить, был ли пришедший из императорского дворца приказ отдан самим императором или одним из офицеров, или частным лицом, или, возможно, рабом. Так управляли Меценат и Сенека, не имея никакой официальной должности. Praefectus praetorio постоянно находился в императорском окружении, поэтому он получал приказы императора для дальнейшей передачи их во внешний мир: например, центурион получает приказ привести в исполнение смертный приговор, — был ли этот приказ повелением императора? Кто за пределами дворца мог об этом знать? Так praefectus praetorio стремится к тому, чтобы не просто занять ту нишу, которую сегодня занимает премьер-министр, а он и есть самая могущественная фигура, — но чтобы напрямую дорасти до поста вице-императора. Если император был нездоров или временно не желал заниматься делами, его представителем становился preafectus praetorio. Таким образом, его должность не была подотчетной и не контролировалась, и отсюда происходит та аномалия, с которой мы сталкиваемся в случае с Сеяном.[875] Тиберию надоела власть, он отправился в добровольное изгнание, и тогда последовало автократичное правление гвардейского префекта, у которого, ко всему прочему, не было коллеги.

Этот пост, несмотря на таившуюся в нем опасность, не был упразднен, он, возможно, и не мог быть упразднен. Веспасиан предпринял [MH. II_352] попытку назначить на должность praefectus praetorio наследника престола Тита^876 и тем самым лишить зло корня, но у этой попытки не было продолжения. В III в. были сформулированы полномочия praefectus praetorio и именно таким образом, что он на самом деле (re vera) превратился в вице-императора. Он не получил верховного командования над войском; эти полномочия в провинциях и право назначения офицеров сохранились за императором. Напротив, армейское довольствие,[877] — крайне важный вопрос, который император просто не был в состоянии решить самостоятельно из-за его объема и связанных с этим деталей, — находилось в ведении praefectus praetorio. Точно так же он получил в свои руки командование над столичными отрядами и тем самым — над Италией и Римом. В дальнейшем он стал осуществлять контроль над челядью (basileioi), прислугой, рабами и вольноотпущенниками императора. При власти последних, должно быть, часто имели место противозаконные действия. Это было чудовищно мощное придворное правление, охватывавшее одновременно систему налогообложения и весь персонал прокураторов. Именно при лучших императорах, как Марк и Септимий Север, пост praefectus praetorio стал очень важным в этом отношении, поскольку они очень строго подходили к контролю над персоналом и ведомствами.

В дальнейшем praefecti praetorio принимали участие в императорской юрисдикции и законотворчестве. Они должны были вмешаться в эти сферы деятельности, поскольку для императоров по большей части не представлялось возможным эффективно работать в этой области, так как [MH. II_353] лишь некоторые из них, как, скажем, Север, сами были юристами или имели юридическое образование. Юрисдикция перешла, таким образом, в руки императорского совета (consilium principis), начальником которого был praefectus praetorio. Мы располагаем одним очень интересным протоколом из времен правления Каракаллы, собственно это выписка из дела о заседании суда, где речь велась о реституции высланного лица.[878] В этом протоколе называются присутствующие: сначала оба praefectus praetorio, которые называются по именам, затем «друзья императора», principia officiorum,[879] и наконец utriusque ordinis viri. Так что все они входили в состав коллегии. Например, Папиниан, Ульпиан и Павел получили назначение на должность praefecti praetorio благодаря своему юридическому образованию. Но с другой стороны, подобное положение дел, конечно, свидетельствует об упадке армии, ясно здесь про документированном.

По закону законотворчество было делом сената, но юрисдикция в вопросах управления и налогов находилась в руках императора и, следовательно, в руках praefectus praetorio. В этом мы напрямую усматриваем то, что последний становится вице-императором. Достаточно рано мы уже сталкиваемся с его собственными указами и формированием его собственного круга должностных лиц. Кроме того, для легатов, проконсулов и вообще любых должностных лиц не были предусмотрены подчиненные служащие, а только рабы и слуги, которые выполняли роль подчиненных. Легат, например, имел одного комментатора (a commentariis), делопроизводителя, которым, правда, был простой солдат.[880] У praefectus praetorio еще раньше произошло некоторое изменение [MH. II_354] звания commentariensis,[881] ответственного за ведение записей. И точно так же, как у императора был свой consilium, так и у praefectus praetorio был свой, состоявший из людей высшего сословия.[882]

В IV в., в эпоху Диоклетиана и Константина, институт praefectus praetorio получил дальнейшее развитие, но одновременно был и ограничен. Гражданская и военная власти были разделены, а полномочия одновременно были поделены по географическому признаку.[883] Мы наблюдали, как praefectus praetorio, изначально военный, постепенно начал исполнять все более важные гражданские обязанности. Теперь Диоклетиан полностью освободил его от исполнения военных обязанностей и утвердил нового начальника гвардии — magister officiorum.[884] Praefectus praetorio продолжал заниматься судопроизводством и всеми министерскими делами, за исключением дел, касавшихся армии. Кроме того, вследствие раздела Империи в каждую из ее частей были назначены два praefectus praetorio, компетенции которых были разделены не по сферам деятельности, а по географическому признаку: так, например, в западной части Империи один из них отвечал за Галлию, Испанию, Британию, а другой — за Италию, Африку и Иллирик. Мы видим, что именно тогда, когда императоры самостоятельно руководили государственными делами, происходило формирование правового государства, управляемого чиновниками. Раньше императоры пусть и не достаточно хорошо, но все-таки справлялись с делами. Более поздние императоры, как скажем Аркадий и Гонорий, вообще не были на это способны. Их место должен был занять чиновник.

[MH. II_355] При разделении власти между сенатом и принцепсом^885 уже изначально львиная ее часть досталась императору, а именно вся та часть, которая касалась армии. Правда, в самом начале имело место соправление сената. Постепенно оно было устранено, хотя и не всегда возможно определить тот момент, когда это конкретно произошло. Сенат принимал непосредственное, положительное участие в управлении, поскольку за ним было сохранено определенное число судейских мест. В том, что при распределении постов легатов и наместников император был привязан к сенаторским кругам, крылись недооцененные ограничение императорской власти и влияние сената.

В законодательном и юрисдикционном отношениях сенат занимал очень высокое положение. Конституция Августа является примерно тем, что мы называем конституционной монархией. Между тем в законах было много иллюзорного и наносного, и в процессе развития его положение незаметно утрачивает свою значимость. Рычаги перестают двигаться и замирают на месте.

Законодательство,[886] главным образом благодаря постановлению Тиберия, находилось в руках сената, это касалось как гражданского, так и уголовного права. В III в. прекращают существование senatus consulta,[887] на их место приходят — возможно, со времен правления Севера — исключительно императорские постановления, которые в случае, если они являются законодательными, адресуются сенату и таким образом обнародуются; если же они являются административными, то в обнародовании не нуждаются. Естественно, сенат, к которому император обращается, после раздела Империи и в соответствии с ним является либо римским, либо константинопольским.

[MH. II_356] Сенат должен был распоряжаться главной имперской кассой — aerarium populi Romani. Однако уже в самом начале значение этой кассы, как упоминалось ранее,[888] было ослаблено созданием других касс, а потом в правление Нерона и эта касса подпала под власть императора. Вместе с тем, правда, сенат не был лишен права ассигнования из средств aerarium populi Romani, однако в целом это право остается лишь призраком. В III в. оно остается только на бумаге, а устав Диоклетиана и вовсе о нем умалчивает.

Гражданское и уголовное право было высшей инстанцией как императоров, так и сената — двойной инстанцией, которая Республике не была знакома. Она также не была ликвидирована, император Тацит еще считается с апелляционной инстанцией сената и строго ей подчиняется.[889] Но все-таки на практике она находилась в руках одного только императора. В более поздние времена сенат осуществлял свое право лишь в отношении уголовных процессов. Для политической власти было удобным свалить весь ужас судебных убийств на сенат. И жестокие смертные приговоры сената там, где это возможно, еще более многочисленны, чем приговоры императоров. Еще в IV в. мы находим вынесение сенатом приговора государственным изменникам: например, уголовный суд по преступлениям, караемым смертной казнью, который был настолько суматошным и неоформленным, что даже не заслуживает называться судебным процессом, — это суд над Гильдоном, порвавшим отношения с Гонорием в Африке.[890]

Сенату также вменялось в обязанность представительствовать в качестве высшего (в известной степени) имперского совета [MH. II_357]. Раньше император был главным сенатором, и пока он был таковым, он и в сенате был лишь первый среди равных, старший из сенаторов (primus inter pares, princeps senatus). Август очень часто слушал дела в сенате.[891] Еще Траян часто появлялся в сенате,[892] затем и это фактически прекратилось, однако формально упразднено не было. В III в. императоры крайне редко появлялись в сенате, а в IV в. — и вовсе там не показывались.[893]

Должностных лиц, вплоть до должности самого императора, сенат не назначал. Изначально император избирался или сенатом, или народом, т. е. войском. Позднее не наблюдалось никакого видимого изменения, однако произошло смещение в этих отношениях. В первое время, если выбор был сделан войском, следовало по меньшей мере признание императора сенатом. При императоре Гае (Калигуле) праздновался день, в который он стал а senatu imperator appellatus (провозглашенный сенатом император).[894] Еще Веспасиан был признан сенатом, хотя праздник приходился на день его избрания войском.[895] Однако в третьем столетии император был освобожден от необходимости признания сенатом,[896] лишь один раз имел место странный случай, когда войско потребовало у сената избрать императора: ему обязан своим избранием Тацит.[897] В остальных случаях император всегда избирался только войском. И это было неизменно.

Сенат изначально оказывал немалое влияние на формирование крупной и, определенно, самой важной части штата служащих благодаря тому, что император не назначал проконсулов, наместников и большую часть управленческого персонала, а брал на эти должности людей из кругов, состоявших из консулов и [MH. II_358] преторов, методом жеребьевки. И поскольку теперь, начиная с правления Тиберия, консулы и преторы избирались сенатом,[898] то сенат косвенно влиял на выбор тех самых чиновников. Система была достаточно непростой: вопрос разрешался по смешанному принципу жребия и старшинства. Уже Александр Север внес сюда свои ограничения: Дион^899 говорит, что были сохранены условия принадлежности к консулату и претуре и жеребьевка, но мнение старшинства уже больше не учитывалось. Император определял двух кандидатов, которые затем методом жеребьевки делили свои компетенции между провинциями Asia и Africa. Точно так же он определял кандидатов для преторских провинций, которые тоже кидали жребий.

Ситуация осталась неизменной и при новой организации Диоклетиана.[900] Однако деление провинций между императором и сенатом стало другим: те самые сенаторские провинции, в которых должны были находиться войска, стали императорскими: например Вифиния и Понт, которые, хотя и не были пограничными провинциями, но без гарнизонов оставаться не могли; возможно, это произошло уже при Адриане. То же самое относится к Сардинии, которая в этом отношении претерпела совершенно ненормальные изменения: сначала она была императорской провинцией, затем ее передали сенату,[901] как единственную сенатскую провинцию с гарнизоном, пусть даже и состоявшим всего из 2 когорт.[902] Уже Север вновь отобрал ее у сената^903 и сделал проконсульской провинцией. Другие провинции дольше оставались под управлением сената, но постепенно [MH. II_359] он лишился Бетики, Нарбонской провинции, Македонии, Сицилии, Фракии и Крита. При организации Диоклетиана он сохранил только Ахайю, Азию и Африку.[904]

При Тиберии выборы в консулат и претуру осуществлялись уже не populus Romanus, а сенатом.[905] Диоклетиан даже расширил эту компетенцию; до него император располагал правом рекомендации, т. е. он составлял список лиц, которые были желательны и из которых следовало выбирать. Начиная с правления Диоклетиана сенаты в Риме и Константинополе располагали свободой выбора, правда, лишь после того, как эти должности потеряли всякое политическое значение и превратились в исключительно городские посты. Только consules ordinarii[*] были имперскими служащими^906 благодаря датировавшимся по ним годам. Однако с этого момента императоры со своей стороны больше не были обязаны предоставлять должности бывшим консулам и преторам. Во всем проявляется чудовищное различие между сенатом Августа и сенатом Диоклетиана. Тот был участвовавшей в соправлении инстанцией, а этот — представительской машиной.

Действительное участие в соправлении, которое, может быть, не четко и зачастую недостаточно подчеркнуто заключалось в вынужденном выборе императорами определенных персон. Раньше существовало строгое разграничение между домашними и придворными служащими императора и сенатскими имперскими служащими. Даже сам praefectus praetorio, [MH. II_360] первый и знатнейший придворный служащий, вплоть до правления Александра Севера не был сенатором. Возможно, уже Север и Каракалла сломали эту границу, поскольку при них мы встречаем отдельных praefectus praetorio, бывших сенаторами. Александру же оставалось только постановить, что каждый префект преторских когорт сам (лично) (praefectus praetorio ео ipso) должен быть сенатором. Это стоит воспринимать не как возвышение положения сената, а как повышение гвардейского капитана.

Сам император изначально был сенатором и в лучшие времена принципата выбирался только из самых знатных родов. Вплоть до третьего столетия мы не находим ни одного императора, который не был урожденным сенатором. Пертинакс является первым императором, который в момент восхождения на престол хотя и был сенатором, но происходил из всаднического сословия, и это сравнительно скромное происхождение^907 повлияло на его скорое низложение. Затем первым императором из всаднического сословия был Макрин;[908] но он все-таки как praefectus praetorio уже был светлейшим мужем (vir clarissimus). С этого времени императоры все чаще происходят из низших слоев общества и вместе с тем исчезает предпочтение привилегированных сословий. Правительство стало плебейским и огрубело. Но чего следует ожидать, если на троне сидит император, который по своим знакам отличия был унтер-офицером!

Начиная с правления Александра Севера из армии исчезают tribuni militum. Военный трибунат был первой школой, которую проходили юноши сенаторского сословия в армии; после нее молодой человек переходил к карьере чиновника. Этому приходит конец [MH. II_361] вместе с концом последней династии на римском императорском троне, со смертью Севера. С этих пор выходцы из низов стали в порядке вещей или, скорее, — в беспорядке. По свидетельствам, Галлиен вообще запретил сенаторам служить,[909] однако вместе с тем он, вероятно, просто юридически запретил то, что уже стало обычаем 20 лет назад.

Каждый легион и каждая провинция имели в качестве начальника чиновника сенаторского ранга: легата — нечто вроде сегодняшнего адъютанта.[910] Начиная со второй половины третьего столетия этот институт прекращает свое существование. Мы располагаем надписью, датируемой где-то 260-м годом, сообщающей о британском легате сенаторского ранга;[911] более свежее известное нам упоминание о подобном легате встречается в надписи из Hispania citerior, сообщающей о Валентиниане, сенаторе и vir clarissimus при Карине.[912] Вместе с тем существовала уже масса других легатов. Но они и должны были быть, если Галлиен действительно запретил сенаторам службу.

При легионах существует примечательная и достаточно старая институция — префекты лагерей или легионов (praefecti castrorum или legionis).[913]Это — своего рода дополнение к командующему легионом, который непременно должен был быть сенатором и потому зачастую не мог быть посвящен в детали службы. Поэтому в помощь ему назначался этот praefectus castrorum в качестве второго командующего, который начинал службу с низших чинов и разбирался во всем том, в чем не разбирался первый. Уже в ранней британской надписи praefectus legionis называется рядом с legatus legionis. Позднее должность легата попросту была [MH. II_362] упраздена, вместе с этим высшие сословия лишились возможности участвовать в командовании армией. С этих пор командующие легионами, как и императоры, избирались из кругов унтер-офицеров. Возможно, они и были более компетентны, чем прежние знатные мужи, однако дух армии огрубевал все больше.

Наши сведения об этом времени в данном отношении исключительно скудны: многое утеряно, списки служащих фальсифицированы. Если основываться на изложенной в них информации, то можно увидеть, какую шаткую почву они из себя представляют. Особенно вводит в заблуждение употребление слова praeses (поручитель, гарант) для обозначения провинциальных наместников: они обозначаются одинаково вне зависимости от того, были ли они сенаторского ранга или нет.[914] Между тем в общем следует полагать, что это титулование используется главным образом в связи с несенаторскими служащими: единственным настоящим критерием для обозначения сенатора является титул vir clarissimus,[915] и если он отсутствует, то вероятнее всего речь идет не о сенаторе. Преемниками легатов, которые должны были иметь ранг сенатора, стали praesides, от которых не требовалось быть сенаторами. Замена производилась не по инструкции, а постепенно, когда личные или любые другие обстоятельства делали эту замену необходимой: например, в Паннонии это произошло на 20 лет раньше, чем в Испании. Когда при Галлиене сенаторы были выдворены из военных лагерей,[916] не произошло никакой органичной замены этого института другим. Можно говорить лишь о тенденции.

Однако если где-то сенаторский наместник и оставался у руля, то он лишался военного командования, и тем самым было введено разделение военной и гражданской службы, которое является визиткой карточкой государства Диоклетиана и с которым не были знакомы ни Республика, ни ранняя Империя. Мы имеем очень интересную надпись из Паннонии^917[MH. II_363], в которой говорится, что командование было передано в руки префекта (легиона), исполняющего обязанности легата (praefectus (legionis) agens vices legati), и исходя из этих обстоятельств следует дополнить фразу, но словом legionis, а не provincia. Хотя можно было бы просто поставить перфектиссим или высокородный (perfectissimus или egregius) рядом с legatus, этого не произошло, так как замещающее лицо принимается на службу в качестве agens vices legati или praesidis. Легат лишился таким образом военного командования из-за разделения полномочий между ним и его номинальным заместителем. Иногда обе должности отдавались двум людям несенаторского ранга.[918] Это было абсолютно чудовищной мерой.

Впрочем, чисто гражданские должности остались за сенаторами. И так уже было достаточно скверно, что они лишились всех военных постов и лучших должностей в гражданском управлении. Поворот был примерно таков, как если бы сегодня дворянство объявили неспособным занимать подобные государственные посты. Так что в сфере гражданских должностей компетенция сенаторских мужей даже была расширена, поскольку с этого времени Италия также считается провинцией и, следовательно, как все свободные общины (civitates liberae) подчиняется наместникам (correctores), которые, не имея никаких военных компетенций, выбираются из сенаторских кругов.[919]

При Диоклетиане, великом реформаторе, был организован этот переворот, вследствие которого гражданские посты занимали в основном сенаторы, а военные посты — несенаторы, т. е., короче говоря, произошло разделение военной и гражданской властей. Вместе с ними вдруг [MH. II_364] разделились также военные и гражданские округа, которые до того полностью совпадали друг с другом. Для военного командования были назначены так называемые «ducate». «Dux» — слово, которое уже употреблялось раньше, но не несло в себе военно-иерархического смысла. Когда говорилось о dux, имелось в виду не определенное звание: это мог быть император или военный интендант (primipilus), а слово соответствовало примерно нашему «военачальник» или «командующий». Такие ducati militum, что-то вроде пограничного командования, теперь были введены на всех границах. Правда, в общем и целом старое разделение при этом осталось в силе. Дунайская граница (чтобы привести специальный пример), или limes Danubiensis, получила 8 duces, 4 из них принадлежали к Восточному Риму, другие 4 — к Западному Риму. В географическом отношении восточные части совпадали с провинциями, западные — нет.[920] Duces никогда не принадлежали к сенаторскому сословию: Аммиан^921 ясно говорит, что еще Констанцием ни разу не был назначен dux, который являлся бы clarissimus vir. Здесь господствовал простой солдат, который смог выслужиться.

Совсем иным был институт наместничества в провинциях: здесь считается правилом, что наместниками становятся самые авторитетные сенаторы. В этом отношении позднее произошло изменение званий, когда praeses, бывший consularis, называл себя не praeses consularis, а просто consularis, но все они являлись наместниками, гражданскими наместниками [MH. II_365].

Здесь могут быть сделаны еще два замечания по поводу дальнейшего развития событий. Прежде всего, старое государственное устройство не было знакомо с таким понятием, как промежуточная инстанция, которое ввел Диоклетиан. Проконсул непосредственно подчинялся высшему имперскому органу управления. Диоклетиан формирует диоцез^922 как более крупный район управления с несколькими провинциями в его составе, что определенно связано с увеличением обязанностей praefectus praetorio. Эти вспомогательные районы подчинялись vicarii (викариям), представителям префектов, которые существовали уже и прежде. Огромный круг обязанностей последних разделился, поскольку он должен был разделиться. Это является началом диоцезов. Было образовано 12 крупных округов, во главе каждого из которых стоял vicarius, который был исключительно гражданским служащим и не имел ничего общего с упомянутым dux. Видимо, для армии Диоклетиан еще не мог создать подобные промежуточные инстанции. Позднее, при Константине, а возможно, уже только при Констанции II, были назначены местные военачальники (magistri militum),[923] которым подчинялись duces, как в свою очередь praesides подчинялись vicarii.

В отношении высшего поста при императоре, поста praefectus praetorio, тоже шла подготовка к разделению гражданских и военных компетенций. К сожалению, нам мало что об этом известно. По всей видимости, ситуация не изменялась вплоть до правления Константина.[924] Два praefecti praetorio управляли всей [MH. II_366] объединенной при Константине Империей. Vicarii называют себя vicarii praefectorum praetorio, т. е. заместителями обоих.[925] Возможно, раздел Империи обнаружился в разделении компетенций и обязанностей. Цезари, как и praefecti praetorio, тоже были ответственны за все в целом.

Процесс объединения гражданской и военной должностей в praefectus praetorio длился, возможно, еще вплоть до правления Константина. Упразднение преторианской гвардии, начало которому положил Диоклетиан, было осуществлено,[926] и вместе с тем praefectus praetorio, вероятно, лишился своего военного поста, а вместо этого были назначены magistri militum. Это, видимо, произошло в конце правления Константина. Зосим^927 это подтверждает. Praefectus praetorio сохранил за собой высшую гражданскую должность, которую в определенном смысле можно приравнять к посту премьер-министра, но лишился военного командования. Позднее также произошло разделение компетенций praefectus praetorio; было организовано 3 крупных имперских округа. Запад с Испанией, Галлией и Британией, средняя часть с Италией, Africa и дунайскими землями, а также весь Восток. С этим, без сомнения, связано дальнейшее разделение иерархических инстанций и компетенций.

События, разворачивавшиеся перед Вами в последние несколько часов, являют собой безрадостную картину: собственно, ни одна личность не вызывает к себе устойчивого интереса, и, видимо, уместен вопрос, [MH. II_367] стоит ли вообще копаться в таких развалинах. Но история — это не игрушка, а серьезная вещь, и история именно той эпохи представляет собой величайшую важность для нашего непосредственного настоящего.

Однако вся история должна рассматриваться с точки зрения ее связи с настоящим, а, следовательно, и наш интерес к этой чудовищной груде развалин не останется без пользы, поскольку без этих знаний остается абсолютно неясной главным образом история средних веков. Ведь и из-под этих руин смог пробиться росток новой жизни, в конце концов — нашей жизни.[928]

III. От Диоклетиана до Алариха

ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ III

от Диоклетиана до Алариха

Зимний семестр 1885/86 и летний семестр 1886

По проработанному конспекту Себастьяна Хензеля (MH. III)

1. ОБЩАЯ ЧАСТЬ

[MH. III_1] Эпоха Диоклетиана несет печать упадка и не вызывает у нас симпатии. Но и более значима она именно благодаря упадку и ограниченному умственному потенциалу. Доминат Диоклетиана—Константина более резко отличается от принципата, нежели последний от Республики. Восточный монарх — это пример для домината. При принципате властвует имперское единство, при доминате — раздел Империи. Национальности разделяются на греческую и латинскую части. Принципат — латинско-греческий, доминат — греческо-латинский. Столицы — разные. Италия утрачивает свое исключительное положение, орган управления полностью реорганизован. Военная система становится более эффективной и подвижной. Принципат имел в распоряжении лишь сформированные в гарнизоны пограничные отряды. Теперь в армию вступают иноземцы, прежде всего германцы. Образуется эффективная финансово-экономическая система. Константин снова вводит в обращение общепринятую золотую монету: солид (solidus). Возникает новая религия, не совсем христианская, но отличная от религии эпохи принципата.

[MH. III_2] Прагматическое изложение истории лучше, чем в принципате.[1] Евнапий и ему подобные ценятся не слишком высоко. Лучше обратиться к Аммиану Марцеллину из Антиохии, который был императорским protector. Хотя он, собственно, был греком, писал на латыни, поскольку латынь считалась языком образованных людей. По натуре — это честный и прямой человек. Географическо-архивные экскурсы представляют собой малую ценность, но собственно историческое содержание великолепно. Сочинение охватывает период с 353 по 378 г. О последующих годах мы осведомлены хуже, поскольку лучшие труды утрачены. Однако в Византии существовала хорошая историческая школа: Приск и другие. Прокоп вызывает возражения, скажем, в отношении его противоречивых суждений о Юстиниане в его опубликованных сочинениях и в «Historia Arcana». И все-таки он очень важен.[2]

Сохранились государственный календарь и собрания постановлений: «Notitia Dignitatum»[3] и «Codex Theodosianus».[4] Правда, в первом присутствуют добавления и исправления. В «Notitia» в разделе о Британии представлена ситуация прошлого столетия. В целом же там отображена ситуация времен Стилихона (умер в 408 г.). Зеек считает, что время написания относится к промежутку [MH. III_3] между 413—416 гг. «Codex Theodosianus» тоже стоит отдельно. Более ранние собрания постановлений, «Codex Gregorianus» и «Codex Hermogenianus», содержат решения императорского суда. «Codex Theodosianus» — это собрание законов, опубликованное при Феодосии II в 438 г., оно охватывает период от эпохи Константина до правления Феодосия II. Сохранилось почти полностью, пробелы есть только в первых пяти книгах.

Религиозные полемические сочинения — важный источник, правда, далекий от собственно политической жизни. О нем будет упомянуто лишь вскользь. Единственное исключение составляет «De mortibus persecutorum» Лактанция, написано в 313 г.[5] С другой стороны, важными являются сочинения Юлиана.

Новые обработки существуют, начиная с Тиллемона; его сочинение — подлинный фундаментальный труд. Тиллемон — прежде всего церковный историограф, фанатичный католик, но хороший собиратель. Гиббон же написал самый значительный труд, который когда-либо был написан об истории Рима. Он дает хорошие выводы и превосходные характеристики. В ученом отношении труд переоценивается, он односторонен и противопоставлен Тиллемону, поскольку Гиббон атеист. Хертцберг плох. «Константин» Якоба Буркгардта остроумен и увлекателен, но по представлениям, возможно, неверен. «История Восточноримской империи» X. Рихтера содержит информацию только о 373—388 гг., имеет хорошее Введение. [MH. III_4] По вопросам управления и государственной конституции не существует никаких крупных трудов, ничего обобщающего. Для вступления великолепно подойдет «Гражданский процесс» Бетмана Холльвега.[6]

2. ВНУТРЕННИЕ ОТНОШЕНИЯ

[MH. III_5] Принципиальный перелом наступает во времена монархии Константина.[7] Принципат и Республика в основе своей были сходны: во главе государства стоял способный к управлению человек, власть находилась в руках аристократии. Италия господствовала над провинциями.

Принцип наследования актуален для каждой монархии, но никогда ему не придавали меньшего значения, чем во времена принципата; и это было не самое худшее из зол, если вспомнить императоров Гая (Калигулу), Домициана и Коммода, к которым правление перешло по наследству. Как правило, передача власти осуществлялась посредством выбора властителем своего преемника, эта процедура называлась усыновлением, и родные дети в результате часто бывали обойдены.[8] Попытки основания династий заметны у Юлиев и у наследников Септимия Севера; в первом случае они были санкционированы народом, во втором — солдатней. О каком бы то ни было министерском правлении нам ничего неизвестно, за исключением первой половины правления Нерона. Правительственные действия могут быть расценены как действия императора.

Старая аристократия находилась у власти вплоть до правления Флавиев. С них начинается период господства среднего сословия, «муниципалов». Но и в течение этого, второго, периода власть остается в руках знати, что выражается в соучастии сената в управлении государством. Не следует думать, что это сенатское соправление соответствовало парламентскому. Оно заключалось в том, что все высокие чиновничьи и военные посты в соответствии со строгим порядком получения должностных званий сохранялись за представителями высших кругов. Парвеню здесь, как например и в Англии, фактически не было места. Но и эта система в течение III в. была разрушена. Перемены коснулись той части общества, которая избирала принцепса. Теоретически остается в силе положение, по которому выбор принадлежит сенату или солдатам, и это последнее добавление влечет за собой очень важные последствия. Речь не идет об узаконивании военного режима: окажется избрание государственной изменой или нет, зависит от успехов избранника, что стало ясно уже в «год четырех императоров» (68—69). Но в III в. утверждается тезис о предоставлении солдатам исключительных прав на избрание, и это знаменует собой [MH. III_6] конец господства аристократии. Ведь однажды даже было сказано, что сенатор не способен быть солдатом.[9] Так и солдаты выбирают ставленников из своих рядов.

В эпоху принципата подходит к концу господство Италии над провинциями. Если раньше все императоры были италийцами, а Траян переселился в Рим вместе со своей семьей, то среди солдатских императоров мы не находим ни одного родом из Италии, в основном они были иллирийцами.

В наступившую эпоху монархия становится династической. Диоклетиан и Максимиан по своему происхождению были императорами еще старого образца, но именно Диоклетиан заложил основы нового порядка: он основал наследственную монархию не с себя самого, а со своего соправителя Констанция I. Показательна здесь фиктивная генеалогия: в панегирике, адресованном Константину в 310 г., родословная Констанция возводится к императору Клавдию II. Но только его сын и внук, еще допуская колебания и ошибки, начинают именовать себя в надписях таким образом. Сам факт появления вымышленной родословной доказывает, что потребность в ней уже существовала.[10]

Диоклетиан и Максимиан носили родовые имена Аврелий и Валерий, которые перешли к цезарям, но впоследствии исчезли. Предпочтение отдается имени Флавиев; новая династия вступает в свои права как «род Флавиев». Мы обнаруживаем также имена Юлий и позднее Клавдий. Примечательно исчезновение преномена: последним императором, носившим его, был Максенций.[11] Это обстоятельство также не лишено значения: греческая форма имени начинает преобладать над латинской. Максенций же является выразителем оппозиционных настроений «города Рима». Родовое имя становится настолько общим, что теряет уже всякое значение. На первый план выдвигается когномен.

Династическая идея сразу же приобретает огромную силу. В Константине видят полноправного наследника-властителя. [MH. III_7] Катастрофа, разразившаяся после его смерти в 337 г., служит тому подтверждением. Офицеры требовали от трех сыновей Константина, чтобы ими правили они и никто другой,[12] из-за чего и пришлось обратиться к услугам наследных принцев. Династия Валентиниана, если к ней, разумеется, причислять и Феодосия,[13] продержалась еще целое столетие. С середины V в. все окончательно запутывается. Эти времена в римской истории можно сравнить только с эпохой правления династии Августа, императоры, по существу, не способны управлять государством, однако обладают неоспоримой властью. Конечно, и этой эпохе престолонаследие как развитая монархическая система, в нашем понимании этого слова, было незнакомо. Ведь старый закон передачи императорской власти по решению сената или солдат сохранял свою силу. Теперь всеми назначениями заправляли лишь одни солдаты, участие сената в этой процедуре было сведено к простой регистрации кандидатур. Его легко было обойти благодаря институту совместного правления; сыновья Константина были цезарями, но в силу одного лишь этого не становились уже и августами. Трон пустовал, и в течение полугода Империей управляли от имени умершего Константина. Затем солдаты провозгласили августами трех его сыновей.[14] В целом процедура назначения стала теперь более упорядоченной: император избирался на совете офицеров главного войска.[15] Такого рода подтверждением сопровождается и наследственная передача власти, а значит в государственно-правовом отношении никаких изменений не произошло.

Какая идея лежит в основе монархии этой эпохи?[16] Через всю историю принципата проходит идея противостояния принцепса и сената. Фигура принцепса законна и занимает главенствующее положение с давних пор, ведь принципат только на ней одной сосредоточивает звания, знакомые еще со времен Республики: верховный пантифик, народный трибун, проконсул и другие... (pontifex maximus, tribunus plebis, proconsul etc...). Старое титулование пока не вышло из употребления; оно еще встречается главным образом [MH. III_8] в самом Риме (в последний раз, по всей видимости, на Цестиевом мосту в 369 г.[17]), реже на Западе и почти не встречается на Востоке. С монет оно полностью исчезает.

Заметна тенденция к возвеличиванию титула Августа, поскольку старая трехчастная форма^18 слишком откровенно указывает на статус должностного лица. Эпитет блаженный, богоугодный (pius felix), означающий уже нечто сверхъестественное, появляется одним из первых;[19] позднее часто встречаются неизменный Август и вечный Август (perpetuus Augustus и semper Augustus): Слово «господин», «хозяин» («dominus»), первоначально обозначавшее рабовладельца, теперь служит для обозначения императора, а также бога.[20] На протяжении всего принципата оно соперничает с лигитимным, хотя первые императоры старательно отвергали такое низкопоклонство.[21] Доминант вступал в свои права постепенно, в этом процессе важную роль сыграл уже Домициан.[22] В III в. новое обращение распространилось повсеместно, но превратить его в формальный титул все же не решались. Символом официальной власти служат монеты, и титул dominus в сочетании c deus впервые появляется на них при Аврелиане: господину и богом рожденному (domino et deo nato).[23] По-видимому, заканчивалось это обращение словами «рабами рожденные граждане Рима» (servi nati cives Romani). С тех пор он все чаще появляется на монетах, особенно на тех, которые имели внешнее хождение. Сам император вплоть до правления сыновей Константина еще не называет себя так. Греческий элемент здесь снова возобладал:[24] у греков прижизненное обожествление столь же старо, как сама монархия. Практиковалось также поклонение. Ранних императоров приветствовали рукопожатием или поцелуем, как и других знатных особ. Диоклетиан ввел обычай коленопреклонения,[25] что также близко восточной традиции.[26] Противоположных воззрений придерживались в Риме: обожествление императора несовместимо с христианством. От земного бога пришлось отказаться, остался только господин на земле.

Знакам императорского отличия заметно прибавляется пышности и блеска.[27] Прежде император немногим отличался от обыкновенного должностного лица. Пурпур представлял собой, по сути, не что иное, как красную перевязь, которую носил он как верховный военачальник. Диоклетиан украсил [MH. III_9] императорское одеяние золотым шитьем, а Константин ввел в обиход диадему, которой до тех пор бывали увенчаны лишь головы женщин или богов.[28]

В какой мере можно еще говорить о единстве Империи? Начальной стадией всех преобразований является разделение, учреждение территориальной компетенции. Сохранившиеся элементы имперской целостности еще позволяли Империи выступать в качестве единого государства. Это находит свое выражение в титулатуре. Из технических соображений говорят о Восточной и Западной частях (partes Orientes и partes Occidentes).[29] В их внутреннем устройстве царит совершенное равенство, хотя, конечно, каких-либо успехов в карьере можно было достичь, только принадлежа к какой-то одной из частей Империи.[30] Единство проявлялось еще в трех пунктах: во внешнеполитических вопросах войны и мира, а также во внутреннем законодательстве и значении консулата. Под всеми правительственными распоряжениями ставились имена обоих императоров, расположенные в порядке старшинства.[31] Перемены произошли и в способе принятия законов. Принципат, собственно говоря, не имеет своего законодательства; законы принимает сенат. Действительные границы между эдиктом и законом (edictum и lex) были весьма размыты, однако этого нельзя сказать о границах формальных. Частные указы постепенно сходят на нет; запросы к императору были, впрочем, запрещены только Юстинианом. Теперь же император, напротив, берет законодательство в свои руки. Кодекс Феодосия вовсе не случайно начинает формироваться с 312 г.[32] Решение правовых проблем — дело августов, а не цезарей. Поэтому, если имена цезарей и упоминаются в последних законах, то из одного лишь почтения.[33] Как же выходили из положения в то время, когда существовали два высших законодательных центра? На протяжении целого столетия все как будто оставалось по-старому. В 429 г. вышло предписание, согласно которому закон, подлежащий обнародованию в своей части Империи, должен быть сначала отослан августу-соправителю и получает силу только тогда, когда будет обнародован и в другой ее части.[34] Это правило применялось и к самому кодексу Феодосия, а также к его новеллам.[35] По-видимому, даже после падения Западной Римской империи законы, принятые на Востоке, формально издавались [MH. III_10] и для Запада.

Консулат уже не имел прямого политического значения. Возможно, именно в это время было упразднено председательство в сенате. Оставалась лишь почетная эпонимическая функция имен первых консулов года.[36] Такой способ датировки сохранил свою значимость для всей Империи. Право провозглашать консулов принадлежало императору; во времена тетрархии эта привилегия оставалась, видимо, за Диоклетианом.[37]

Формальное разделение Империи последовало в 364 г.[38] Тогда, по всей вероятности, была достигнута договоренность о том, чтобы каждый правитель выдвигал одного консула, после чего одновременно провозглашались оба. Датирование после консульства (posti consulatum), впервые встречающееся в 307 г., свидетельствует о возникшей путанице,[39] которая впоследствии часто повторялась, поскольку такая процедура приводила к проволочкам. Ситуация изменилась в 399 г.[40] Консулом этого года был провозглашен евнух Евтропий, чему воспротивились равеннский двор и Стилихон.[41] Очевидно, это и привело к тому, что прежний порядок был нарушен: одновременное провозглашение консулов временно прекратилось. Теперь имя консула своей части Империи приходилось оглашать заранее.

Примечательно и то, как обстояли дела в варварских государствах после падения Западной империи.[42] Вандалы, а также и вестготы сначала вели счет годам по перенятому у римлян образцу. Главной фигурой был, конечно же, западный консул. У франков заметны колебания: чаще всего дата определяется по годам правления, однако в прежних бургундских областях повсеместно сохраняется старый обычай. С 501 г. для Теодориха и Восточного Рима провозглашение, очевидно, было совместным; с этих пор снова появляется западный консул. Согласно Прокопию Кесарийскому, Восток стремился присвоить право назначения и этого консула. По Кассиодору, западного консула провозглашал Теодорих.[43] Вероятнее всего, право выдвижения принадлежало царю или его сенату, но утверждал кандидатуру все-таки император. В государстве Теодориха дата определялась только по западному консулу, но с началом готской войны этот способ больше не применяется. После консульства Паулина ... в NN году (Post consulatun Paulini (534) anno NN)[44] — таково официальное датирование у готов во время этой войны.

[MH. III_11] Три принципа новой администрации отличает ее от прежней: при чиновничьем правлении император вновь становится подлинным монархом; теперь перед нами иерархия должностных лиц с чередой инстанций. Понятие компетенции к принцепсу^45 неприменимо: он совмещает в себе все полномочия. Так дело обстоит и теперь, однако власть рассредоточивается как в территориальном отношении, так и по отдельным отраслям управления. Разделение власти и судопроизводства по-прежнему отсутствует, но военная сфера уже четко отделена от гражданской. Области компетенции устанавливаются в соответствии с географическими пределами. Диоклетианово деление на две и соответственно четыре части действенно еще и по сей день. Основание этого деления имеет всемирно-историческое значение и закладывалось в гораздо более древние времена. В эпоху Республики и принципата противостояние Востока и Запада не проявлялось. Но внешние признаки раскола обнаруживаются уже в военном порядке при Августе, где проводится различие между западными и восточными легионами. Об этом свидетельствует порядок смены мест квартирования. В дальнейшем этот процесс, вначале затрагивавший только военную сферу, распространяется на всю Империю.

Марк Аврелий взял своего брата Луция в помощники;[46] раньше всегда был только один-единственный август. Но и теперь они правили без разделения полномочий, как прежде консулы. Диоклетиан также ввел некое новшество и притом по собственной воле. Предпринятое им разделение, с учетом субординации, вскоре стало четырехчастным: в 292 г. августы приблизили к себе двух цезарей, наделив их определенными полномочиями и подчинив себе.[47] Такое четырехчастное деление в основном сохранялось и в дальнейшем. Позднее эти части превратились в четыре преторианские префектуры.

Главным из частей Империи всегда оставался Oriens et Aegyptus^48 теперь вполне определенное географическое понятие. В качестве территории, подвластной цезарю, к нему причислялись Греция, Македония, Фракия и Восточная Иллирия. Основанием раздела всегда служила языковая граница.[49] На Западе августу подчинялись Италия и Африка, а также Западная Иллирия (Паннония). Галлия, Испания и Британия составляли здесь цезарскую часть. Иллирия была в это время в определенном смысле центром Империи, поэтому она и была разделена. Конечно, то, как именно проводилось деление, во многом зависело от самого императора, и границы указанных четырех частей время от времени вполне могли измениться. [MH. III_12] В этом смысле о разделе Империи можно говорить только применительно к более позднему периоду.

По окончании наступившей смуты Константин стал единственным правителем Империи. Однако прежнее деление снова было восстановлено в виде административных областей: четыре префекта претория по сути дела были министрами с определенной компетенцией. Позднее каждому августу были подчинены два таких префекта.

Наряду с этим главным делением существовали также вторичное и третичное. При этом число инстанций соответственно утраивается или учетверяется. Верховная власть, конечно, принадлежала императору, чье личное вмешательство в особых случаях не исключалось. Сначала, однако, решение принимал представитель провинции, затем диоцеза и после него префект претория.

Диоклетиан поделил Империю на 13 диоцезов.[50] Само это слово греческого происхождения. Азиатские диоцезы как судебные округа известны уже Цицерону.[51] В ином значении этот термин используется главным образом применительно к Africa и Тарраконской Испании, которые были разбиты на административные округа. При новом же порядке провинции являются частями диоцезов. Что касается роли префектов претория, то диоцезами управляют либо они сами, либо их заместители — викарии. Однако эти викарии подчиняются не префектам претория, а, как и последние, самому императору, и жалобы на них поступают прямо к нему. Диоцезы были учреждены в таком составе: Восток и Египет (т. е. Сирия и Египет), Понтийский диоцез (от нижнего течения Дуная) и Мезия, Паннония (по Среднему и Верхнему Дунаю), Рим и Южная Италия (викарий города Рима — vicarius in urbe Roma), Италия (т. е. Северная Италия, Цизальпинская Галлия и Пицен), Вьеннский диоцез (Южная Галлия — пять или семь провинций (quinque или septem provinciae)), Северная Галлия, Испания, Africa и Британия. Позднее Египет был отделен от Сирии.

Каждый диоцез состоит из нескольких провинций, и если присмотреться, то утверждение о крахе провинциальной системы правильно. Италия теперь входит в объединение провинций. Римский викарий (vicarius in urbe) властвует над семью провинциями, среди которых три острова,[52] а также Бруттий, Калабрия, Кампания и Этрурия. Диоцез Orients et Aegyptus объединяет пять прежних провинций. Египет состоял раньше из собственно Египта и Киренаики; ныне он распадается на Верхний, Средний и Нижний Египет. Галлия состояла из пяти провинций: Германия [MH. III_13] Нижняя и Верхняя, Бельгика, Лугдунская провинция, Грайские и Коттийские Альпы; ныне же этот диоцез распадается на семь частей: Германия I и II, Бельгика I и II, те же Грайские и Коттийские Альпы и Лугдунская провинция I и II. Таким образом, заметна попытка осуществить некоторое уравнивание. Для обозначения области префекта претория, которая представляет собой высшую ступень компетенции, у нас нет технического термина. Обе столицы (Рим и Константинополь) находятся под управлением городских префектов (ргаеfecti urbi) и выведены из подчинения провинциальной администрации; то же относится и к проконсулатам.[53]

Прежде в Италии существовало самоуправление под верховным руководством сената. Теперь оно сохранилось только в Риме, но и там лишь под надзором шефа полиции — городского префекта.[54] Точно так же строилось и управление нового Рима (Византии). Городские префекты по рангу и полноте власти уравнены с префектами претория. Проконсульские области представляют собой остатки прежних сенатских провинций. Конечно, никакие назначения уже не происходят без участия императора, и проконсулов провозглашает именно он. Но и во всем, что в их власти, они зависят непосредственно от императора, а не от префектов претория. Africa теперь ненамного больше Карфагена с его окрестностями; Asia ограничена Эфесом и прилегающими областями.

Представление о чиновнике насквозь проникнуто военным духом. Все императорские наместники были офицерами; с прокураторами дело первоначально обстояло иначе, теперь же это правило распространяется и на них. Исключение составляют только проконсулы и городской префект, все еще облаченный в тогу. Остальные чиновники носят перевязь (cingulum) — отличительный признак военного сословия. Гражданские служащие уподобляются военным: наряду с солдатской или военной службой (militia militaris или armata) говорят о придворной службе (militaria palatina). Старая военная субординация [MH. III_14] наложила свой отпечаток на низших оффициалов. На понимание чиновничьей службы определенное влияние оказал принцип наследования. Причиной тому — также военное сословие, поскольку именно в воинской службе наследование играло важную роль. Дети, родившиеся в военных лагерях, считались солдатами по рождению и по обязанности. Так же обстояло дело и с низшими оффициалами. Принцип наследования вообще стремится охватить все, что касается исполнения функций. Служебных высот добиваются годами. Продолжительность карьеры младшего чиновника составляла от 20 до 25 лет; фиксированные сроки службы опять-таки характерны для военных. Эта вполне развитая военно-бюрократическая система представляла собой подлинное государство в государстве.

Отношения субординации приобретают такое значение, которого они прежде не имели.[55] Различие между сенаторами и несенаторами, а также потомственный характер нобилитета принципат унаследовал от более ранней республиканской эпохи. Все несенаторские должностные лица находятся на положении придворных; им выплачивается жалование; в этом их отличие от сенаторской службы. На императорской службе категории оплаты стали основой чиновничьих рангов. Новая иерархия возникла в результате слияния обоих типов карьеры; однако занимаемое в ней положение всегда зависело от личных достоинств. Возникла личная чиновничья аристократия. Положение сенаторов, т. е. clarissimi, входящих в предпоследний из четырех разрядов, сохраняет наследственный характер. Существовала также аристократия, не имевшая служебного положения, патрициат; это звание издавна присваивал сам император. Похоже, что до прихода к власти Константина в патрициате не видели особого смысла. Теперь же патриции принадлежат к высшему разряду, хоть и без права наследования.[56]

В основе чиновничьей иерархии более поздней эпохи лежит, вероятно, закон Валентиниана и Валента, принятый в 372 г.[57] В нем речь идет о трех чиновничьих рангах, среди которых находятся также сенаторские clarissimi. Наиболее высокопоставленными, подчиненными непосредственно императору чиновниками, являются сиятельные мужи (viri illustres); в основном это префекты претория, военачальники (magistri militum) и городские префекты. [MH. III_15] Вторую ступень занимают великолепные мужи (viri spectabiles), т. е. викарии префектов претория, проконсулы, а позднее также князья (duces). Третья ступень — светлейшие мужи (viri clarissimi), консуляры. Четвертая ступень — совершеннейшие мужи (perfectissimi), титул, встречающийся уже в III в.; раньше так обозначалась принадлежность ко второму разряду прокураторской карьеры. Эгрегиат при Константине был, очевидно, упразднен как титул; высокочтимые (egregi) в общем и целом становятся просто заседателями (praesides).[58]

Первый, второй и четвертый разряды развились в рамках прокураторской карьеры, третий же — в рамках сенаторской. Последний по-прежнему передается по наследству и часто связан с рангом «сиятельных». Консулы сообразно своему личному положению в иерархии принадлежат к «сиятельным» и первенствуют среди них в период исполнения своих обязанностей; затем идут патриции и только после них — префекты претория. Однако в своем титуле сенатор чаще всего именует себя «светлейшим мужем». Кроме патрициев к нечиновничьей знати относились также исполнители почетных должностей, пожалованных через почетные грамоты (honorii codicilli).

Что касается сроков службы, то здесь старый порядок, в сущности, сохранен. Во времена принципата чиновники назначались на неопределенный срок. Пожизненных должностей не было и при новой монархии. Всякое назначение, как правило, сохраняет силу в течение 3—4 лет, после чего должностное лицо отзывается. Зато широкое распространение получает многократное замещение одного и того же поста.

Реформа военного дела назревала давно.[59] Этого требовали уязвимость границ, крестьянские волнения, движение багаудов и восстание в Египте. Не лучше дела обстояли и в Малой Азии, где бесчинствовали разбойничьи шайки, а блокада исавров надолго затянулась. Численность войск была увеличена вчетверо (см. ниже). Резкая грань была проведена между армией как таковой и войсками внутри дворца (intra palatium), к которым причислялись телохранители, стражники и дворцовая охрана (domestici, protectores scholae). В самой армии также имелись адъютанты и придворные (comitatenses и palatini), но это были полевые войска.[60] Конница и пехота по-прежнему были разделены вплоть до высших командных инстанций.[61] Боевыми единицами конницы были отряд вексиллариев, конный клин и ала (vexillatio, cuneus equitum и ala), по-видимому, отличавшиеся друг от друга только по рангу. Вексилларии — это наиболее привилегированная ее часть, возможно, то же самое, что старая легионная конница, которая часто использовалась в качестве экспедиционных отрядов. Об их численности [MH. III_16] ничего неизвестно, однако скорее всего сохранялся старый порядок, при котором формировались отряды по 1000 или 500 человек.

Главной силой была пехота. Можно предположить, что численность ее подразделений также оставалась в прежних пределах: легион, как и раньше, состоял из 5500 человек; сюда относились и вспомогательные когорты. Однако в качестве третьего звена добавлялись еще вспомогательные отряды (auxilia), которые не следует путать с традиционными вспомогательными когортами. Что касается численности всего войска, то долгое время считалось, что состав отдельного легиона был сокращен. Следует же признать, что, как правило, он еще насчитывал 5000—6000 человек. Все позднейшие авторы приводят это число.[62] Численность пограничных войск осталась прежней. С положением дел в Понтийском диоцезе мы, например, хорошо знакомы благодаря Арриану;[63] те же самые 2 легиона, когорты и алы остаются пока на своих местах. На Дунае и Евфрате положение тоже не меняется. Это со всей определенностью указывает на стабильный состав легионов. У Арриана мы, в частности, находим достоверный перечень всех легионов,[64] на котором основывается широко распространенное мнение, будто в IV в. Рим располагал 132 легионами. Однако эти цифры верны только в отношении действующей армии; пограничные войска в расчет не принимались.[65] С их учетом можно допустить, что на Востоке было около 100 легионов, а на Западе — около 70. К ним также добавляются конница и auxilia. Таким образом, численность личного состава легионов устанавливается в количестве 800 000 человек. Если же учесть все остальные силы, то получится около 1 200 000. Эта цифра не удивительна. У нас есть еще два свидетельства: Лактанций^66 упрекает Диоклетиана в том, что он в 4 раза увеличил численность армии. Конечно, этот упрек следует принимать иронически (cum grano sales). Однако если Лактанций имеет в виду норму времен старой доброй Империи — 400 000 человек, то его слова согласуются с вышеприведенным результатом. В «Notitia Dignitatum» отражено еще увеличение численного состава войск в четвертом столетии. Таким образом, говоря об «учетверении», Лактанций вполне мог преувеличивать. Другие данные приводит Агафий.[67] По его словам, нормальная численность войска составляла 645 000 человек, теперь же, при Юстиниане, она уже не так велика — всего 150 000 человек. Если принять во внимание, что речь здесь идет только о Востоке, то придется вернуться к уже известному [MH. III_17] числу, которое очень важно с исторической и политической точек зрения. Но это лишь внешний блеск; оборотная же сторона медали свидетельствует о вопиющем несоответствии между нормой и наличным составом войск. При Юстиниане, например, в кадровых войсках была лишь четвертая часть полагавшегося по норме количества. Но, вероятно, и раньше дела обстояли не лучшим образом, если 7 легионов и вооруженное ополчение одного города могли выставить лишь 20 000 человек; впрочем, это было во время тяжелой войны с персами.[68]

Рядовой состав все шире пополнялся выходцами из низших слоев населения. Август стремился привлечь в войско представителей образованных кругов, однако приводимый Генценом фрагмент из источника, датируемого III в., показывает, сколь значительны были перемены, произошедшие в этом сословии.[69] В обязанность землевладельцев входило пополнение войска, которое осуществлялось в основном за счет колонов, в массе своей варваров-поселенцев. Последним, конечно, нельзя было придавать слишком высокую цену, иначе пропала бы разница между легионами и auxillia. Образованные люди встречаются среди офицерского состава.[70] Но нет никаких сведений о том, что человек благородного происхождения поступал на службу в рядовые. Важную роль играл и момент преемственности; в пограничных войсках не были разрешены браки. Когорта исчезает как боевая единица. Формирование когорт было практически прекращено, и их, как и алы, можно теперь обнаружить только на границах, потому что пограничные войска были организованы по старому образцу.

Нововведением, отличающим эту эпоху, являются вспомогательные отряды — auxilia; это наименование в «Notitia Dignitatum» относится только к отрядам пехотинцев. Их возникновение восходит ко времени Диоклетиана, и служба в них была более почетной, чем в легионах. Мы в состоянии определить их число (на Западе auxilia были более многочисленны); всего в «Notitia» называются 102 отряда. Численность рядового состава отдельных auxilia нам неизвестна. Вероятно, все же в их основу был положен численный состав прежних когорт, т. е. в совокупности никак не более 100 000 человек. Эти отряды целиком состояли из варваров, точнее говоря германцев. Впрочем, это преобладание германцев вовсе не ново; достаточно вспомнить батавскую отборную конницу (equites singulares). Имена почти всех auxilia, упомянутых в «Notitia», за исключением шотландских [MH. III_18] аттакотов и некоторых дополнительных формирований, являются названиями германских племен. При этом большинство племен, кроме батавов и салических франков, не входило в состав Империи. По сообщению Аммиана Марцеллина,[71] противодействие Констанцию было вызвано тем, что он нарушил соглашение с галло-германскими auxilia, призвав их, вопреки договору, на Восток из Галлии, с места их службы. Отсюда становится ясно, что большей частью это были добровольцы из неримских областей. Офицеры из франков и в более поздние времена оставались при дворе,[72] однако они уже не первенствовали72a там, как раньше. Обращает на себя внимание и национальность самих византийских императоров, армян и исавров.[73] Принцип здесь тот же самый: варвары могут привнести в Империю новые силы; следующим шагом было вмешательство в интриги варварских королей.[74] Союзники (foederati) — это, по всей видимости, auxilia, которые до своего зачисления на службу были принуждены к позорному соглашению (foedus), к капитуляции.

Полувоенное учреждение представляет собой также известный по «Notitia» институт laeti et gentiles (летов и варваров). Кто они: солдаты или крестьяне? Только в Италии и Галлии^75 мы обнаруживаем их отчасти германские, отчасти сарматские поселения, о которых говорится как о префектурах. Во главе каждого поселения стоит префект, а это звание относится к военной сфере. Термин gentiles не нуждается в пояснении; ясно, что это были варвары. Laeti не имеет эквивалента в латинском языке, это слово германского происхождения; их следует отождествлять с liti салического права и других племенных уложений. Это «крепостные люди» (как римские laeti), только подчиненные не частному лицу, а подобно coloni — государству. Таким образом, самим им вовсе не нужно было становиться летами у себя на родине. Аммиан^76 сухо сообщает, что Юлиан собирался отправить к Констанцию laetos quosdam cis Rhenum editam Germanorum (правильно: barbarorum) progeniem vel (пропущено: certe) ex dediticiis, qui ad nostra desciverunt (правильно: desciscunt).[*] В этих словах содержится ответ на вопрос, откуда появились все эти auxilia. Должно быть, их «питомником» были упомянутые префектуры. Слову «префектура» не придается чисто военное значение; скорее, это местные порядки напоминали отношения на военной границе.

Дворцовые подразделения подчинялись командованию начальника охраны (comites domesticorum)[77] и начальника гвардии (magister [MH. III_19] officiorum).[78] Эти войска, scholae, делятся на две части с особым командованием. Schola представляет собой караульный плац, используемый в основном как место сбора подчиненных, Греческому schole (Bureau) соответствует латинское statio (караул). Для несения службы дворцовые войска должны быть размещены в определенных местах дворца. Существовали своеобразный корпус ветеранов и кадетов (protectores domestici)[79] и корпорации (scholae) в более узком смысле слова. В этих последних, собственно дворцовых войсках, был собран весь цвет варварского воинства. Они делятся на scutarii, armaturae и gentiles,[*] причем последнее четко указывает на их происхождение. Варварское происхождение всего корпуса в целом доказано неопровержимо.[80] Прокопий^81 говорит, что раньше это войско набиралось из армян, имея в виду время правления Льва Великого (457— 474). Уроженцы Империи сюда не принимались. Агафий^82 упоминает об их высоком жаловании и роскошной жизни. У Прокопия мы находим сведения об их числе: в те времена войско насчитывало 3500 человек. Отделения состояли,[83] по-видимому, из 500 человек; такова численность малой когорты. Scutarii представляли собой конное войско, вероятно, службу в коннице несли и armaturae. Однако scholares по большей части были пехотинцами. Scutarii появляются у Аммиана^84 как gentiles scutarii, что опять-таки подтверждает их происхождение.

Гвардейский отряд находится под командованием magister officiorum, обер-гофмаршала.[85] Раньше эта должность принадлежала praefectus praetorio; в эпоху Константина он был упразднен как военный чиновник,[86] а командование перешло к magister officiorum. В «Codex Theodosianus»[87]последний именуется «tribunus et magister officiorum». Трибунат легиона канул в небытие. Однако сохранился пост трибуна когорт в пограничном войске. Раньше каждая преторианская когорта имела трибуна. Это было перенесено на отдельные scholae: командующие scholae являются самыми знатными офицерами во всем войске.

Однако при императорском дворе существуют также служащие, которые имеют офицерское звание и поэтому называются трибунами (tribunus): [MH. III_20] например трибун конюшни (tribunus stabulorum).[88] Часто упоминаются трибуны и писцы (tribuni et notarii),[89] и здесь tribunus — это только звание. То же самое относится к tribunus et magister officiorum, в дальнейшем используется только вторая часть названия. В его распоряжении находятся officia, т. е. канцелярии, главным образом так называемые отделы (scrinia).[90] Различают четыре отдела императорской канцелярии с начальниками (magistri): секретарь, писец, распорядитель и секретарь, отвечающий за книги (memoriae, epistolarum, dispositionum и libellorum). Magister officiorum контролирует admissiones, т. e. систему аудиенций. Ему подчиняется curiosi omnium provinciarum (полиция) и agentes in rebus (подчиненная полиция), а также — interpetes omnium gentium (переводчики языков варваров). Еще из самых старых постановлений мы видим, что к magister officiorum стекались подати со всей Империи. Он называется сиятельный муж (vir illustris).

Ни в чем не узнается новое время так хорошо, как в protectores domestici (см. выше). Уже и раньше случалось так, что простые солдаты после выслуги лет дослуживались до офицерских постов, но это было редкостью. Так же обстояли дела и в гвардии, но императоры относились к ней со все большим недоверием, поэтому отдельные испытанные солдаты, уже отслужившие свой срок службы, вскоре стали назначаться на должности личных телохранителей господина (protectori lateris domini nostri). Поначалу они не составляли корпус, а на равных относились к императорскому штабу и образовывали нечто вроде офицерской семинарии, которая одновременно была и ветеранским корпусом. К этим protectores затем присоединились domestici, возможно, со времен правления Константина. Это были юноши из очень древних родов, которые хотели стать офицерами, т. е. кадеты.[91]Таким образом, дворянство снова выходит из тени. Поскольку оба формирования являлись кандидатами в офицеры, они были объединены в один корпус: protectores domestici, а именно конные и пешие (equites и pedites). Они тоже обозначались как scholae, однако не принадлежали к собственно гвардии, а использовались для индивидуальной службы. Все начинали со службы во дворце. В более поздние времена они находятся под командованием начальника охраны (конной и пешей) (comes domesticorum (equitum и peditum)), т. е., вероятно, под командованием magister officiorum.[92]

В целом следует различать две формации: старое пограничное войско и (новую) действующую армию. Солдаты пограничного войска с легионами и отрядами вексиллариев называются береговыми, стоящими лагерем (riparienses или ripenses, castriciani или pseudocomitatenses).[93] Офицеры внесены в малый список (minor laterculus).[94] Другая армия, точно так же [MH. III_21] состоявшая из легионов и отрядов вексиллариев, это comitatenses, поскольку в действительности пограничное войско было привязано к лагерям, которые практически без исключений располагались на ripae, пограничных реках Империи. Действующую армию составляли те, кто был в свите императора (qui sunt in comitatu imperatoris).[95] Название palatini является более молодым. В надписи CIL. III, 5565^96 от 310 г. отряд из equites Dalmatae (всадники Далмации) уже обозначается как придворный (comitatenses), так что эта институция существовала, по всей видимости, еще до Константина. Основную массу пограничных войск образуют легионы, сюда же относятся алы, когорты и прочие. Вспомогательные отряды — это не военная сила, а местное однородное ополчение в Иллирии. Здесь отсутствуют благородные рода войск: вспомогательные отряды и отряды вексиллариев. Для каждой провинции было сформировано более мощное командование. Командующий называется начальником границы (dux limitis), поскольку здесь мы имеем дело только с пограничным войском. Речь идет об имперских границах, за исключением Исаврии, которой из-за разбойников^97 управлял императорский сановник. Точно так же и области по обе стороны канала из-за сакских пиратских набегов находились в управлении у наместника сакского побережья в Британии (comes litoris Saxonici per Britanniam)[98] и у начальника побережья Арморика и Нервина (dux tractus Armoricani et Nervicani).[99] Относящиеся сюда округа располагаются практически по всему периметру Империи, каждый отдельный округ достаточно велик, начальники называются duces limitis.[100] Этот dux соответствует старому званию legatus provinciae. Нам известно, что старые посты наместников упразднились только в III в., подобно тому, как это было в старых легионах. Поэтому зачастую duces уже существовали как сверхштатные командующие без конкретного уточнения.[101] Затем dux становится ординарным титулом военачальника. Надпись CIL. III, 3565 от 310 г. свидетельствует о ситуации, имевшей место в эпоху Диоклетиана; возможно, еще более древней является надпись CIL. III, 764,[102] в которой называется начальник границ провинции Скифия (dux limitis provinciae Scythicae); позднее он обычно называется просто dux, как например у Зосима.[103] По его свидетельству, при назначении Константином военачальников (magistri militum) уже существовали ducatus.

Показательно полное отделение военной власти от гражданской.[104] Dux был наделен только военной властью. Как следствие того появляется все более ограничивающийся военный трибунал, со времен Гонория он рассматривает также гражданские иски против солдат.[105] Только одно исключение существует в известных округах, где служащий называется dux и praeses. Но в этих округах господствует варварская культура, и они небезопасны, — это Сардиния, Исаврия, Аравия и Мавретания. Duces с пограничными отрядами зависят непосредственно от императора. Только тогда, когда обвиняется dux [MH. III_22], жалоба поступает к magister militum, поскольку император все больше отказывается от фактического вмешательства. Доказательством превышения полномочий Стилихоном является то, что duces находились под начальством magister militum.[106] В титулярном отношении comes — это именная часть в наименовании должности: так называются знатные duces.

Действующая армия^107 — это собственное новшество эпохи, а именно Диоклетиана. В нее входили 70 легионов Востока и 61 — Запада. Командование всегда осуществлялось высшими офицерскими чинами. Под magister militum имеются в виду командующие легионами и вексиллариями. Первоначальная идея ясна: августы и цезари, а также praefecti praetorio должны стать во главе армии. Крупной экспедицией против Каравзия руководил praefectus praetorio Асклепиодот.[108] Нам неизвестно, было тогда четыре или два praefecti praetorio. Прежде всего они все еще являются чиновниками управления. Здесь Константин тоже провел разделение, назначив magistri militum.[109] Это является полным, беспримерным новшеством. Вместе с ним должен был вновь возродиться старый пост praefectus praetorio; magistri militum постоянно находятся при императоре, поэтому и называются присутствующие (in praesenti, или praesentales). Но так они стали называться, скорее всего, уже несколько позже и просто для различия.[110] Так же обстоят дела и с их количеством. Показательно различие: компетенции в мирное время разделены по принципу кавалерии и пехоты, иногда magister equitum объединяется с magister peditum. Разделение компетенций имеет смысл только при их нахождении при дворе: если один из них в связи с определенными обстоятельствами куда-либо отсылается, он является magister equitum et peditum.[111] Командования гвардией он лишается: этот урок был заучен хорошо.

Затем и здесь происходит разделение гражданской и военной властей, в то время как praefectus praetorio как высший государственный служащий получает в свое распоряжение власть гражданскую. Расширение этого института относится, видимо, к эпохе Констанция. Изначально намеревались сформировать имперскую армию для Востока и еще одну — для Запада. В отдельных частях Империи не существовало местных подведомственных инстанций. Однако теперь ситуация изменилась, и у военачальников при дворе в подчинении появились другие magistri militum с областными ограничениями и местной компетенцией: magistri militum per Orientem, т. e. в основном для Сирии на Евфрате; per Illyricum — из-за Дунайских войн; per Gallias — для Рейна.[112] При Феодосии мы находим одного magister militum per Thracias.[113]

С момента назначения новых magistri militum — riparienses et comitatenses (береговых и придворных) — появляются еще [MH. III_23] дворцовые корпорации (scholae palatinae). Так теперь называются отряды высокопоставленных magistri militum (praesentales). Вместе с тем рядом с императорами выступают генералы, командующие сотнями тысяч, чего в прежние времена избегали. Такая организация не вызывает недоверия. Увеличение числа командующих во многом повлияло на благоприятный поворот в военной сфере.

Титул друг (amicus) для друзей императора имел определенное значение уже при Августе.[114] Обозначения сановник первой, второй, третьей аудиенции (comes primae, secundae, tertiae admissionis)[115] связывались с утренними визитами, приемами. Эта организация при принципате не приобрела большого значения. Теперь же тот, кто поклоняется (qui adorat), является лицом очень высокого ранга. Из amici выходили comites, сопровождающие императора: во время путешествий император брал с собой этих избранных людей (cohors amicorum). Они получали официальные компенсации, как и amici, у высокопоставленных наместников.[116] Их часто использовали для выполнения государственных дел.

Уже во времена Августа comes является титулом. После Константина этот институт упразднился, видимо, потому что император все больше и больше отказывался от личной власти. Похоже, что Константин напрямую упразднил этот институт, так как comites наделяются неопределенными компетенциями. Любой финансовый служащий, каждый dux может быть comes. Это — любой, данный лично или в соответствии с положением титул, как наш «тайный советник». Система титулов получает большее развитие: раньше консулов различали по сословиям, так как существовало разделение на сенаторов и всадников. Теперь это — тройная градация: комиты первого, второго, третьего разряда (comites ordinis primi, secundi, tertii), возможно, в соответствии с тремя степенями старых amici. CTh. VI27,8 называет спальников (cubicularii) комитами второго разряда (comites secundi ordinis). Институт высших сановников раскидывает свои сети на всю страну. То же самое происходит и со званием tribunus, хотя раньше оно все-таки имело должностное значение. Это звание присуждается как титул со степенями. Уже ранее существовало большое различие между трибунами преторианских когорт и остальными. Знатные трибуны воспринимаются как равные трибунам дворцовой охраны (tribuni scholarum).

В сфере финансов управление изменилось мало.[117] Основная идея такова: с одной стороны, различают rationes (patrimonium), представляющие собой государственные налоги, поскольку они стекаются в императорскую казну и сберегаются, расходуются и рассчитываются финансовым министром, и с другой стороны — имущество императора и главным образом его земельная собственность. Различие между aerarium и fiscus исчезло. Aerarium Империи больше не существует. Финансы и личная администрация императора с этих пор объединились навсегда. Императорские провинции считаются теперь принадлежностью императора. Конечно, наследование не происходит в частном порядке.[118] Своими финансами император управляет, как и другие люди, но уже давно [MH. III_24] с помощью не рабов, а прокуратора. Сами казначеи по-прежнему остаются рабами. Начальник, министр финансов, является распорядителем финансов (procurator a rationibus). Главные финансы (Rationes summae) — так называется не императорская (как считает Хиршфельд^119), а верховная администрация. Существует двойная градация: есть главный распорядитель (procurator summae rei), а ему подчиняются также procurators summarum (распорядители главных [финансов]), так как эти должности в провинциях являются высшими. Procurator a rationibus затем называется procurator summae rei или summarum rationum, потом — rationalis; это название уже имело хождение на территории страны во II в., но лишь в постдиоклетиановскую эпоху стало титулом. Часто он также именовался rationalis summarum. При Констанции и начиная с этого времени он называется комитет священных щедрот (comes (неизбежно!) sacrarum largitionum),[120] поименованный лишь в соответствии только с одной частью своей деятельности.

Финансовое и административное подразделения Империи совпадают не полностью, но в целом все же соответствуют друг другу. Шаблон один и тот же. Высшие управляющие финансами провинций на Востоке тоже называются comites sacrarum largitionum, а на Западе — rationales. В налогообложении учитываются также praefecti praetorio. Кассы состоят из шести канцелярий: три отвечают за золото, три — за серебро и медь. Главной является obryzum (золото высокой пробы), за ней следует aurum ad responsum (золото на [особые] нужды), отвечающая за императорские медальоны, предметы украшения и прочие предметы для дарения; затем идет vestiarium sanctum ([золото] для священных деяний), поскольку золотые украшения использовались широко. Серебро было необходимо в качестве наличности и для miliarienses (чеканные серебряные монеты). Pecunia — это медные монеты. Такова императорская касса. Сюда относятся thesauri в отдельных провинциях.[121] Министру финансов также были подчинены пограничные таможни (commercia) из-за таможенных касс. Наконец, в его ведении находились все императорские заводы.[122]

Денежная система была очень ослаблена: централизации монетного дела уже не существовало. Теперь монетные дворы были в провинциях.[123] Производство тканей тоже в основном существовало за императорский счет: в linyphia перерабатывали лен, в gynaecea — шерсть, в baphia окрашивали в пурпур, золотошвейные мастера (barbaricarii) производили парчовые ткани.[124] Непонятно, служили ли они для нужд только императора. Но вполне вероятно, поскольку тот был крайне важной персоной. Гардероб императора был велик, платья в качестве подарков были в большом ходу. Производство материи цвета пурпура оставалось императорской привилегией;[125] так что, видимо, все что имелось в продаже, было изготовлено на этих фабриках.

Гораздо проще в теории управление земельной собственностью [MH. III_25]. Земельные владения императора были огромны. Praefectus a rationibus, видимо, никогда не возглавлял управление земельной собственностью. При Септимии Севере деление стало полным. Распорядитель императорского имущества (procurator Augusti a patrimonio) — таков был титул старых времен, позже — заведующий частным имуществом (magister rei privatae), затем при Констанции — комитет частного имущества (comes rerum privatarum).[126] Администрации и здесь поделены по провинциям, но намного более произвольно. Ему подчиняются rationales rei privatae, отвечающие то за провинции, то за диоцезы.

Большое значение в поздней администрации имеет транспорт. Он является основным бременем провинций. Bastagae — это необходимые для надзора сопровождающие на транспорте. В управлении министра земельной собственности находились также конные заводы, вместе с начальниками табунов и конюшен (praepositi gregum et stabulorum).[127] При Анастасии сюда еще добавляется комит священного [имущества] (comes sancti),[128] видимо, ввиду большого увеличения частных земельных наделов.

Важнее сама система налогообложения. Диоклетиан для Империи ввел всеобщее налогообложение, что было необходимо в связи с увеличением армии в 4 раза.[129] Это был новый порядок взимания податей на основе внесения в кадастр. Основы института поземельного налога не новы, они были лишь упрочены. Уже раньше имела место оценка земельной собственности. Однако также принимался во внимание состав рабочей силы. Новый налог называется налон на югер земли, или поголовное обложение (iugatio, или capitatio). Однако в общем и целом подушного налога не было (Египет следует исключить). Методы нам знакомы по сирийскому сборнику обычного права.[130] Оценка земельной собственности происходила так, что в основу закладывали налоговую единицу (позднее выражавшуюся в тысяче золотых монет); техническое название налоговой единицы — голова, или югер (caput, или iugum). Виноградники и пахотные земли были разделены на три класса. Iugum составляли три акра (морген[*]) виноградников или в зависимости от земельного имущества — 20, 40 или 60 моргенов пахотных земель.

Из фрагментов кадастра следует, что в начале пишутся имя владельца и название земельного участка, затем следуют род и класс, включая рабов и скот, и в самом конце — coloni. Все головы (т. е. люди) (capita), оцениваются вместе, включая как господина, так и рабов. Так что определение capitatio является верным, но не исчерпывающим. Вероятно, эта оценка работоспособного населения как раз и является тем новшеством. Дети до 14 лет, старики после 65 лет не считались, по крайней мере женщины.[131]Панегиристом Констанция^132 община эдуев была оценена в 32 000 capita.[133] Так что с этим связаны налоги на скот и [MH. III_26] на землю.

Подушный налог римлянам полностью неизвестен,[134] capitatio обозначает только вышеописанные налоги. Подушный налог на людей и животных (capitatio humana atque animalium) в «Codex Theodosianus» отличается только тем, что из него исключаются сенаторы и имперские служащие.[135] Из закона «Codex Justinianus» ХI55,1 [136] следует, что организация, какой она стала впоследствии, восходит к Диоклетиану, объектом здесь обозначается annona. Таким образом, она как всеобщий имперский налог является диоклетиановской. Правда, одно место из дигест^137 доказывает, что этот налог уже существовал, скажем, в Сирии. Его можно найти даже в городском праве Genetiva.[138] Диоклетиановская налоговая реформа была связана с ликвидацией налога на наследство, в известном смысле единственного налога прежних времен. Это важный момент: на протяжении всей жизни римлянин был свободен от налогов, но за это платил после смерти. О здравом рассудке императора свидетельствовало то, что появлению новых налогов сопутствовало упразднение старых. Однако вплоть до третьего столетия мы наблюдаем существование vicesima hereditatis: пятипроцентного налога на наследство.

Второй момент касается трона: уже в республиканский период, а также и в эпоху принципата провинции платили налоги в пользу Рима. В финансовом отношении привилегированное положение — теперь обеих частей Рима — сохранилось и после Диоклетиана. Северная Италия платила за придворный штат. И напротив, городские провинции (provinciae urbicariae) в Средней и Южной Италии^139 платили налоги в римскую городскую казну в пользу плебса. Константинополь теперь получал поставки из Египта, Рим получал дерево и известняк. Другие поставки — это, как и прежде, зерно, взимавшееся с отдельных провинций в качестве компенсации.

Насколько велико было налоговое бремя, сказать сложно. Лактанций^140жалуется на слишком большое бремя налогов при Диоклетиане, а еще через одно поколение Виктор^141 говорит, что сейчас налоговое бремя просто невыносимо по сравнению с диоклетиановскими временами. Но, возможно, в одном случае мы можем произвести расчет: 32 000 capita области Отэна (см. выше). Таким образом, если определить область эдуев (civitas Aeduorum) (впоследствии аббатства Autun, Chalons, Macon) [MH. III_27], то путем деления можно получить необходимую единицу. По Аммиану, до прихода Юлиана с каждого отдельного iugum платили 25 солидов, а после его смерти — 7 солидов.[142] Это тоже показатель плохой организации до Юлиана. Что представлял из себя налог? Он был неопределенным. Опять вернулись, так сказать, к натуральному хозяйству. Налог мог платиться деньгами, но только серебром и золотом, а не обесцененной медью. Так что иногда требовали в уплату золото, часто — зерно: эти виды расчетов играли ведущую роль. Уплату налогов золотом требовал пятилетний взнос золотом (auri lustralis collatio).[143] Правда, имели место все виды раскладки налога: скот, tirones (рекруты), сало, дерево.

Этим объясняется другое устройство того времени, налог (indictio). 1 сентября объявлялось о том, что будет требоваться в течение года. К тому же на большой срок существовало еще superindictio (добавочный налог). Начальным годом, вероятно, был 312 г.[144]. Это сообщение связано, видимо, с новой цензорской оценкой, ревизией кадастра. Кажется, еще раньше ревизия земельных кадастров города проводилась примерно каждые 15 лет. В дальнейшем этот срок в 15 лет стал неизменным: отсюда названия indictio prima, secunda и так далее для отдельных годов. Система, в соответствии с которой года исчислялись по налоговым годам, происходит из Египта. Мы встречаем ее уже в IV в. В остальных областях она входит в употребление только с VI в.

Жалования военным и чиновникам тоже стали выплачиваться натуральными продуктами. Жалование рассчитывалось на основании annona и capita: stipendium annuum — теперь был провиант, capitum означал годовое содержание одной лошади. С повышением чиновника в должности увеличивались количество провианта и корма для скота. Конечно, в этом случае ему не платили. Но эта замена объясняется изменением стоимости денег: pecunia (деньги) больше не были мерилом стоимости. Иногда вместо денег расплачивались золотом на вес. Но для солдатского жалования такой вариант был неприменим. Система оплаты услуг в Нумидии демонстрирует то, что и [MH. III_28] sportulae[*] тоже оплачивались зерном. Однако они могли быть выплачены золотом, так что в основу была положена стоимость одного шеффеля зерна на римской бирже зерна.[145] Конечно, это было крайне неудобно. Так, вскоре была введена система оценки в деньгах (adaeratio),[146] в соответствии с которой пересчитывались цены на продовольствие, и начиная с этого момента стоимость денег начинает возрастать и даже снова стабилизируется. Где-то с правления Валентиниана название annona устаревает. Финансовое значение indictio крылось в неопределенности налога. Он, вероятно, был единственным прямым налогом, который существовал в Империи.

Примечательным остается тот факт, что города впредь были освобождены от налогов.[147] Об этом свидетельствует CTh. XIII, 10, 2 из раннего периода правления Константина. Следует также помнить, что капитал горожан в то время состоял из земельной собственности в намного большем объеме, чем в XIX в. Теперь вследствие исчезновения обществ откупщиков государственных долгов в результате изменений в сфере оптовой торговли и обеднения ремесленных цехов сильно сократились доходы вне сферы земельных владений. Константин наряду с земельным налогом ввел налог с торгового оборота за 5 лет золотом, или взнос золотом и серебром (collatio auri lustralis, или chrysargyron), т. е. ремесленный налог (см. выше: MH. III_27). Таким образом, торговцы облагались денежными податями как в золоте, так и в серебре. Этот налог произошел, вероятно, из подарков, которые преподносили императору подчиненные служащие, и не был вновинку. Начиная с правления Александра Севера это значит: он издал указ о aurum coronarium et negotiatorum (денежные подарки полководцу и налог на торговый оборот).[148] В начале 5-го года правления очень часто праздновались quinquennalia. Очень легко связать с этим дарение подарков. Этот налог обязан был платить каждый, кто имел деньги в обращении (qui pecuniam habet in conversatione^149). Под вопросом оставался только размер; определенного, вероятно, не было. Предположительно, действовал основной закон indictio. Люди были страшно недовольны неразумными тарифами налогообложения. Анастасий [MH. III_29] упразднил этот налог и заменил его другим.[150] От этого налога, естественно, были освобождены крестьяне, которые платили земельный налог.

Сенаторы платили особый налог — gleba senatorial^151 или follis (мешок для медных монет). Этот налог был не чем иным, как обычным земельным налогом, касавшимся сенаторов. Причина того, что он считался особым налогом, кроется в имперском управлении. Главные города не находились в ведении praefectus praetorio, поэтому последние не могли собирать налоги в главных городах. Главой был praefectus urbi, но налогами ведал magister census.[152] Минимальный тариф для сенаторов составлял семь солидов.

В сфере косвенных налогов, определенно, чувствуется прогресс. По всей видимости, промежуточные таможни исчезли, а были сохранены лишь пограничные — commercia. О прочих косвенных налогах речь идет нечасто, так, например, еще существовали налоги с аукционов. Между тем налоги являются лишь второстепенной вещью: государство должно было обходиться собственными средствами, как любое частное лицо. Вотчины и тому подобное составляли важную часть государственной экономики. Кроме большого количества земельных наделов правительству принадлежали также все рудники^153, хотя они не были его прерогативой.

Управление и судопроизводство у римлян всегда были связаны между собой. Хотя уже состоялась известная декапитализация Рима, однако Рим всегда воспринимался как центр Империи. Сенат оставался в Риме, город был [MH. III_30] освобожден от власти praefectus praetorio. Рим только перестал быть резиденцией императора, и его положение долго оставалось неопределенным. Диоклетиан ни в коем случае не относился к положению Рима недружелюбно. Об этом свидетельствуют построенные им термы^154, праздновавшиеся им здесь 20-летние юбилеи.[155] Оборона италийской северной границы вновь стала делом жизни, правительство переехало в Милан, оно должно было быть ближе к границе. В Риме находилась резиденция vicarius in urbe Roma.[156] Войска тоже в основном держались на севере, где были нужнее. Это ясно из истории Максимиана. В 403 г. резиденция была перенесена из Милана в Равенну^157, поскольку Милан подвергался набегам готов, в то время как новая резиденция была хорошо защищена.

То, что старому Риму противопоставили Nova Roma — Константинополь, естественно, было принижением положения Рима, что послужило подтверждением раздела Империи. Потом конституция Константинополя в основном была скопирована с конституции Рима. Praefectus urbi был назначен только в 359 г.,[158] а вплоть до этого новый город существовал без городской конституции. Сенат не располагал муниципальной властью. Он должен был принимать участие в государственных делах, но в том, что касалось самого города, он имел еще меньшее право голоса, чем сенат самого маленького городка. Отдельные отрасли муниципального управления находились в ведении императорских представителей: annona, порты и дела, касавшиеся исправления русла реки. Praefectura urbis, столичная полиция, тоже является одним из таких учреждений. Этот praefectus, назначенный еще Августом,[159] играл [MH. III_31] все большую роль. В конце он уже формально получил в свое ведение все отдельные отрасли управления. Его компетенция была практически такой же многообразной, как и компетенция императора. Она исходила из принципа юрисдикционной власти.[160]

(На странице MH. III_32 — картинка: Моммзен в каштановых зарослях, см. выше ил. 4)

[MH. III_33] Уголовный процесс был, собственно, привилегией высших классов; в отношении низших классов он не существовал, а раб был полностью бесправным, как собака или бесполезное животное.[161] Иностранцы подчинялись только решению общины и в любом случае — власти полиции. Правовую защиту имел только civis и, в крайнем случае, конфедерат, иностранец полностью был бесправным.

Свою лепту сюда внесло чрезмерное развитие экономических отношений, в результате чего город наводнился чернью, для сдерживания которой нужна была практически безграничная полицейская власть. О несовершенстве римского гражданского права мы можем судить по тому, что, например, обворованному разрешалось подать только частный иск против вора для возмещения убытка: со стороны государства не предпринималось никаких шагов.[162] В императорскую эпоху дела по кражам стали рассматриваться praefectus urbi, поскольку они обычно совершались низшими слоями населения, так что практически невозможно было удовлетвориться гражданским иском. Дополнительно упраздняется процесс уголовного разбирательства с дачей показаний, который опять же переходит в ведение praefectus urbi. Он получил бразды правления также гражданской юрисдикцией. Прежнее распространение его юрисдикции на территорию, вплоть до сотого придорожного камня,[163] не было сохранено, его компетенция ограничивается главным образом Римом. Однако он имеет право [MH. III_34] высылать людей из города и из области, охватывающей территорию до сотого придорожного камня (сто миль), и таким образом заботиться о безопасности этого обширного региона.[164]

Для сенаторов praefectus urbi был, собственно, высшим судебным органом.[165] Сенатор должен был жить в Риме, так что судить его могли тоже только там.[166] Praefectus urbi был также первой инстанцией для corporati, из числа которых большой вес и влияние имели suarii (торговцы свиньями), и для тех, кто довольно долго жил в Риме. Оспорить его приговор можно было только подачей аппеляции на имя императора. Но он также был судьей, выносившим вердикты по апелляциям для всех низших столичных судов^167: суд по опеке и отпуску на волю был тем последним, что осталось от преторских компетенций. Praefecti annonae и vigilum в известных случаях тоже могли выносить приговоры, и как раз от них апелляции попадали к praefectus urbi.

Борьба между двумя принципами — власти сената и военной власти при правлении императора — выражается в борьбе между praefectus urbi и praefectus praetorio. По одной версии, все апелляции направляются к первому, по другой — к последнему. В IV в. был найден компромисс. В основном апелляции направлялись к praefectus praetorio,[168] однако некоторые переправлялись praefectus urbi,[169] скажем, из отдельных частей Италии и Африки, поскольку эти обязанности не входили в сферу его служебной деятельности. [MH. III_35] Если мы рассмотрим его военную должность, то юридически и в действительности дело с ней обстоит таким же образом, как с совами в Исландии: их там нет; praefectus praetorio изначально единственный чиновник, носящий тогу, так что он целиком и полностью должен был ощущать себя представителем гражданской власти. В действительности же все обстояло иначе, и все, что вообще еще присутствовало в Риме и имело отношение к военной власти, относилось к сфере его деятельности^170; городской комендант при нем вообще был не у дел.

В прежние времена существовал утроенный римский гарнизон: преторианцы, cohortes urbanae, нумерация которых продолжала нумерацию девяти преторианских когорт, т. е. по номеру они были 10, 11 и 12-ой когортами,[171] а также vigiles.[172] Два последних формирования подчинялись непосредственно praefectus urbi, при их поддержке он осуществлял свое управление. К гарнизону обычно относился еще один близлежащий легион.[173]

Следствием того, что Рим перестал быть резиденцией императора, видимо, должна была стать передислокация гвардии. Это произошло без какого-либо особого влияния со стороны Рима, частично из соображений экономии, частично из-за двойной опасности: с одной стороны, оставить такие отряды без императора в городе, и, с другой стороны, оставить самого императора без отрядов. Между тем имели место долгие колебания в этом вопросе. Диоклетиан еще не мог решиться на такой шаг в связи с переносом столицы, и вполне вероятно, что как раз его отречение от престола было связано с этими обстоятельствами. Лактанций^174 утверждает, что первым, кто намеревался передислоцировать преторианцев, был Галерий. Восстание Максенция [MH. III_36], собственно, является не чем иным, как протестом городской гвардии против нового правления. В конечном итоге конец всему положил Константин, он распустил преторианцев и вообще все располагавшиеся в Риме отряды.[175] Гвардия была передислоцирована, сначала она, как и сам император, не имела постоянной резиденции, затем, естественно, разместилась в Константинополе и Милане. Как обстояли дела на Западе в дальнейшем, точно неизвестно. Один источник утверждает, что преторианцы и отряды народной милиции (in armis vulgus) были распущены.[176]Определенно, имеются в виду vigiles: единственный корпус, в котором вольноотпущенники имели право служить как вольноотпущенники, был сформированный из них отряд полицейского надзора, служивший для защиты низших слоев населения. В четвертом столетии их уже не существует;[177] между тем остаются cohortes urbanae, о чем свидетельствует более поздняя надпись^178 времен Константина; однако вместо четырех упоминаются лишь три когорты — 10,11 и 12-я, 13-я когорта исчезает. Они находились под командованием praefectus urbi, их главной квартирой был forum suarium, свиное торжище, а их специальным командующим — praefectus foro suario. В Константинополе не было формирования, соответствовавшего cohortes urbanae; эти обязанности исполняла гвардия.

Praefectus annonae,[179] находившийся под началом praefectus urbi, как и прежде, отвечал за всю систему продовольственного снабжения, источником которого теперь была Нижняя Италия, как раньше Сицилия и Africa. Если [MH. III_37] mensores^180 относили что-либо в счет долга, то это решение отправлялось на рассмотрение к praefectus annonae, к особой области его правосудия относились также гражданские дела продовольственного снабжения и связанные с ними уголовные дела. Praefectus vigilum^181 командовал пожарными бригадами и ночным дозором, он был кем-то вроде начальника низшего подразделения полиции.

Вопросы строительства,[182] касавшиеся главным образом крупных хранилищ, располагавшихся под Авентином, не входили в компетенцию praefectus annonae, ими занимался curator horreorum Galbanorum. За водоснабжение отвечали curatores aquarum; comes formarum занимался вопросами строительства водопроводов, a consularis отвечал за распределение воды. Берегоукрепительные сооружения, клоаки, винная касса и прочее имели особых начальников.

Мы переходим к рассмотрению поста praefectus praetorii^183, как его определяют в противовес прежнему настоящему praefectus praetorio.[184] Эта должность претерпела значительные изменения. Магистрат должен сам управлять, сам властвовать, сам вершить правосудие — в определенном смысле это всегда оставалось фикцией. Подобная самостоятельность при обширной компетенции немыслима, она также немыслима при наличии самодержавного монарха. Вице-правление имеет место при последнем, но так же как Кольбер, Ришелье и Мазарини не лишают великих французских королей, в правление которых они вершили свои великие дела, их славы [MH. III_38], так и влиятельные praefectus praetorio старой императорской эпохи не отнимают у своих властителей ничего, что им принадлежит. В глазах общественности строго сохраняется видимость самодержавного правления императора. Народ должен верить, что он все делает сам; помощники остаются за кулисами. Как раз при Августе, первом императоре, его соправители остаются полностью безымянными и даже не наделенными никакими постами. Характерно предположение, что Меценат^185, самый влиятельный среди прочих соправителей Августа, был первым praefectus praetorio. Конечно, формально это не так, однако по существу верно: фактически Меценат занимал ту должность, под которой понимается должность praefectus praetorio.[186]

Вполне естественно, что при занимании этого поста предпочтение отдавалось офицерам гвардии. Император жил в Риме, пограничные войска находились на границах, поэтому офицеры высших рангов действующей армии находились за пределами Рима, но существовали и постоянно находились при императоре гвардейские офицеры, занимавшие в воинской иерархии невысокие посты. Гвардия с самого начала занимала привилегированное положение. Она не принимала участия в сражениях, но несла персональную ответственность за жизнь императора и вообще за столицу, а это по сути не является собственно воинской обязанностью.[187] При наборе в ее ряды предпочтение отдавалось только [MH. III_39] итальянцам^188 и лицам благородного происхождения, напротив, в легионах все меньше и меньше встречается итальянцев в низших званиях. Сначала в гвардию зачислялись даже не все итальянцы, а исключительно латиняне. Здесь был относительно коротким срок несения службы^189, хотя и без расписки о предоставлении обеспечения по истечении службы, но с выгодным использованием отставников на хороших постах в гражданских ведомствах. Практически все офицеры (без исключения) в дальнейшем делали карьеру управленца, карьеру военного они оставляли.

Положение офицеров по отношению к сенату было своеобразным. Они не были сенаторами, но если praefectus praetorio уходил в отставку, он становился сенатором. Объяснение такому положению вещей находили в недоверии императора к сенату, что, конечно, верно лишь отчасти, даже если подобное недоверие было несомненным и полностью правомерным. Между тем определенно имелось большое количество лояльных сенаторов, которым можно было бы без опасений доверить этот важный пост. Главная причина в известной степени кроется в координированном положении сената как соправителя по отношению к императору; поэтому члены сената не могли исполнять обязанности служащих, состоящих на личной службе у императора, как и прокуратор императорского недвижимого имущества не мог избираться из рядов сената. Praefecti praetorio частью выходят как раз из низших военных чинов, сначала они были военными интендантами и дослужили [MH. III_40] от простого солдата до чина центуриона.[190] О Бурре, всемогущем praefectus praetorio при Нероне (см. выше MH. I_187 f.), нам известно, что сначала он был офицером гвардии, затем — procurator Augusti в доме Ливии, т. е. являлся служащим в финансовом ведомстве, подчиняющемся императорскому дому,[191] не собственно государственным чиновником, но доверенным лицом частного характера. Когда в III в. мы обнаруживаем на постах praefecti praetorio знаменитых юристов^192, то это указывает лишь на то, что и раньше эта должность не была воинской. Положение praefectus praetorio было палкой о двух концах, поскольку была велика опасность злоупотребления доверием императора, что влекло за собой подозрение в узурпации власти. Это определенно является причиной того, что существовали два praefecti praetorio; если бы пост был воинским, это было бы нелепо.

Формально пост praefectus praetorio ничем не отличается от поста любого другого государственного чиновника. Сроков службы не существует, но на практике все оказывается по-другому. Обычно срок исполнения должности составлял три, четыре или пять лет, однако Дион^193 свидетельствует, что Меценат в своей знаменитой речи (которая, пожалуй, является не более чем фантазией высокопоставленного грека о лучшем государстве) посоветовал Августу назначать всех чиновников на короткий срок, a praefecti praetorio — пожизненно. Мы можем подтвердить, что многие скончались на этом посту, и даже без прямого свидетельства само собой разумеется, что такая влиятельная должность, основанная на личном доверии, не могла ограничиваться коротким сроком исполнения.

Если мы спросим о политическом влиянии praefecti praetorio, то ответ прозвучит следующим образом: раз на раз не приходится, в зависимости от личности как любого руководящего работника, [MH. III_41] так и самого императора. Доказуемо, что зачастую лучшие правительственные решения исходили от префектов. Несмотря на то что Тацит^194 описал Сеяна в мрачнейших красках, нарисовав впечатляющую картину, он тоже должен признать, что лучшие деяния достойного подражания правления Тиберия следует относить на счет Сеяна.[195] Подобным же образом обстоят дела с Бурром при Нероне. Оба, Сеян и Бурр, не имели коллег, они были единственными praefecti praetorio. Но иногда случалось так, что их бывало трое.[196]В любом случае для поста премьера вполне естественно, если он находится в единственном числе.

Как относился к этому посту народ? Не считалось несчастьем, если правил praefectus praetorio, точно так же, как, например, сейчас пост, занимаемый Бисмарком, не наносит никакого вреда престижу короны, скорее — наоборот. В эпоху Адриана, когда действительный упадок был еще далеко за горами, отношение императора к префекту сравнивалось с прежним отношением диктатора к magister equitum.[197]

Собственно, было бы глупо задавать вопрос о компетенции praefectus praetorio. Его компетенция так же обширна, как и императорская. На что имеет право последний, на то имеет право и praefectus praetorio. В военном отношении ему в обязанность специально вменяются вербовка, пароли и тому подобное, но, естественно, не это составляет смысл этой должности, которая целиком зависит от личности и не может быть закреплена конституционно. Суть должности заключается, как уже [MH. III_42] отмечалось, в первую очередь вовсе не в сфере военной деятельности. Даже если у нас есть примеры того, как в войне с даками и маркоманами praefecti praetorio выступали вместе с войсками и даже гибли на поле боя^198, — это относится к разряду исключений.

Не при Диоклетиане, а еще при Константине praefectus praetorio полностью утратил свою военную компетенцию, а уже при Диоклетиане — командование гвардией. Преторианские когорты были упразднены, новые гвардейские отряды находились под командованием tribunus и magister officiorum.[199] Раньше praefectus praetorio занимался назначениями на должности, т. е. выполнял примерно те же функции, что и наш военный кабинет, сейчас он этого лишился. С финансами он никогда ничего общего не имел.[200] За ним сохраняется только административное управление.

Радикальная реформа в управлении относится к эпохе Диоклетиана. Он разделил Империю на диоцезы. Прежние провинции были разбиты на более мелкие административные округа, которые затем снова были объединены в более крупные, но уже не соответствовавшие границам старых провинций. Таким образом, было образовано тринадцать уже упоминавшихся ранее административных единиц. На Востоке это: Aegyptus, Pontus, Thracia, Dacia (Moesia). На Западе: Britannia, обе Галлии, Viennensis и Septem Provinciae, дважды Италия (Italia, Urbs Roma), Illyricum (Западный и Восточный, или Pannonia и Moesia), а также Africa.

Управителями этих земель были частью praefecti praetorio, частью vicarii praefectorum praetorio. Последних не следует воспринимать как заместителей, скорее они были координированными начальниками. Тринадцати диоцезам соответствуют тринадцать чиновников, из которых четверо [MH. III_43] — это praefecti praetorio и еще девять — vicarii. Встречаются также и другие названия начальников диоцезов, например представитель Египта именуется не vicarius, a praefectus Aegypti^201, но он является vicarii. Сирия была под начальством comes Orientis^202; Иллирия (Восточная и Западная) — обе под начальством praefecti praetorio, поскольку они были центральными землями большой важности. Третьим диоцезом, подчинявшимся praefectus praetorio, была Северная Галлия со столицей в Трире, четвертым диоцезом, вероятно, был Oriens (Восток), но это спорный момент. Вскоре два префекта были упразднены, в Oriens был назначен comes Orientis, а в Галлию — vicarius из Septem Provinciae. Тем самым должности praefecti praetorio опять стали более низкими [по своему значению]. Промежуточный пост между высшей и низшей инстанциями упразднился. Обоюдная значимость постов префекта и викария убедительно подтверждается тем, что апелляция от викария направлялась не к префекту, а напрямую к императору. Помимо прочего викарий именуется не vicarius praefecti, a praefectorum praetorio.

Компетенцией praefectus praetorio было управление не округами по отдельности, а управление в целом. Право наместника выставлять кандидатов и тем самым, вероятно, фактически назначать на эти должности принадлежало не викариям в их диоцезах, а префекту, равно как и кассовый контроль^203 и выдача зарплаты пограничным отрядам (acta praefectorum praetorio). Жалобы на наместников поступали к нему, и он имел право их сместить. Он был начальником гражданских служащих императора, который назначал на должности, выплачивал зарплату, наказывал и снимал с должностей. Его полномочия в сфере апелляций [MH. III_44] были ограничены и вступали в силу лишь тогда, когда он располагал непосредственной властью и отсутствовал викарий.

Помимо прочего ему вменялось в обязанности участвовать в сборе налогов, состояло это в основном в том, что он должен был собирать и опубликовывать сведения о потребностях государства. Он не занимался распределением налогов, он лишь осуществлял контроль в целом. Правда, существуют упоминания, что он участвовал при взыскании долгов, а это было очень запутанной операцией и в первую очередь вменялось в обязанности наместникам, затем на низшем уровне — общинам, которые собирали налоги непосредственно с налогоплательщиков. Главным сборщиком налогов были praefectiani и palatini, посылавшиеся в провинции центральным органом для того, чтобы следить за налоговой процедурой и, вероятно, чтобы вмешиваться в нее в исключительных случаях. Возможно, налоговое бремя распределялось по-возможности пропорционально, и, видимо, поэтому в распределении налогов на первое место император поставил соразмерность между praefecti praetorio.

Praefectus praetorio был также руководителем почтового отделения. Под его началом находилась государственная почта (cursus publicus), уже по той простой причине, что почтовый тракт проходил через Империю безо всякого разделения на провинции.[204]

И наконец, он располагал определенной долей законодательной власти: его указы, нормативные предписания для административно-территориальной единицы стоят наравне с императорскими указами и обнародуются наряду с последними. Правда, все важные дела вершил император, но не существует точной границы в отношении того, где же начинается компетенция praefectus praetorio, а где — императора.

[MH. III_45] Если мы, начиная с эпохи Диоклетиана, еще раз рассмотрим положение praefectus praetorio, то увидим, что в иерархическом отношении оно улучшилось по сравнению с прежними временами. Пост вице-правителя с его неопределенными полномочиями приобрел большее значение. Если раньше praefectus praetorio часто оставался на своем посту вплоть до самой смерти, теперь этого привилегированного положения больше не существует. Префект назначается так же, как и наместник, и короткие сроки службы уже не являются редкостью. Добавляется также частичное ограничение полномочий вне зависимости от деления Империи на Восточный и Западный Рим. Внутри частей Империи его влияние становится более ограниченным как в территориальном отношении, так и в отношении его компетенции. На Востоке подчиненная ему территория простирается почти до самой границы Империи, в то время как иллирийский префект управляет только греческим полуостровом и северной частью Illyricum, так что оба префекта, хотя и были коллегами, но не в равных долях. На Западе обе части территориально практически одинаковы.

Не до конца ясно, когда именно начались эти изменения. Документальное подтверждение географическому разделению можно датировать не ранее чем 359-м годом; без сомнения, оно относится уже и к правлению Констанция II, Константина и, возможно, также Диоклетиана. Воинские полномочия префект утрачивает при Константине, однако система назначения викариев существовала уже раньше, а она немыслима без подчинявшихся им округов. Со времен Константина существуют четыре praefecti praetorio^205, предполагается, что двоих назначил Диоклетиан, двоих — Максимиан. Цезари не были знакомы с институтом назначения [MH. III_46] praefecti praetorio. Действительно, конструктивная идея в этой области, как, впрочем, и во всех остальных, родилась в голове Диоклетиана, этого удивительного человека. Так появился новый praefectus praetorio, служащий с полномочиями, ограниченными отчасти территориально, отчасти материально. С самодержавием императора в конце принципата исчезает и его тень — всемогущий и всевластный praefectus praetorio.

Строго говоря, викарии не являются подчиненными служащими, но они принадлежат к более скромному разряду командного состава, чем praefectus praetorio. Самый высокий ранг вообще-то был у consul ordinarius, который обычно не имел никакого веса в государственной администрации и располагал только одним правом — на свои честно заработанные деньги устраивать игры для черни и, возможно, еще время от времени председательствовать в сенате. Патриции тоже имели более высокий ранг, чем praefectus praetorio, эта штатная знать Константина^206 разделялась по старшинству. Вопрос, имеет ли патриций ранг clarissimus или perfectissimus, нерешаем. Константин создал эту родовую и штатную знать. Но за исключением этих двух чиновников, praefecti praetorio являются служащими высшего ранга и стоят во главе «сиятельных» (illustres), в то время как викарии — во главе «выдающихся» (spectabiles). Компетенция comes Orientis тоже не выходит за пределы spectabilis.[207]

Викарии изначально были апелляционной инстанцией. Викарий выносит решения как лицо подчиненное, т. е. замещающее императора, vice sacra indicans, поскольку каждая апелляция рассматривается как [MH. III_47] направленная императору. Между тем не существует апелляции, которая направлялась бы к императору от praefectus praetorio, точно так же, как нельзя представить себе ситуацию, когда апелляция направляется от одного императора к другому; в этом появляется еще один пережиток старого принципа вице-правления. Таким образом: продвижение апелляций по инстанциям иногда проходит по двум, иногда — по трем этапам: апелляция направляется или от praeses провинции к викарию, а затем к императору, или от praeses провинции — к praefectus praetorio.

Комиты провинций (comites provinciarum) существовали только в последние года правления Константина, между 327 и 336 гг. В каждом диоцезе должен был быть один vicarius и один comes. Каким образом происходило разделение компетенций между ними, нам неизвестно, возможно, его вообще не существовало. Видимо, это был институт, основанный на принципе конкуренции и недоверия, который очень скоро исчез. При Констанции мы с ним больше не сталкиваемся. Отголоском этого института на Востоке стало изменение названия должности тамошнего vicarius на comes Orientis.[208] Нам остается еще определить круг обязанностей самого императора. В основу прежнего принципата была положена идея исключительного самодержавия. Предполагалось, что император сам все знает и сам всем распоряжается. Он тем больше оправдывал занимаемую им должность, чем меньше была заметна деятельность других.

Теперь все административные функции распределялись между служащими в соответствии с их сферами деятельности, так что в крайнем случае можно было обойтись и без императора, и иногда так оно и было. Раньше император, хороший ли, плохой ли, [MH. III_48] все-таки должен был управлять. Теперь правление может осуществляться без императора, а поэтому он может быть и плохим, и хорошим. Я говорю «может осуществляться», потому что под этим все-таки нельзя подразумевать даже нечто схожее с правительством сегодняшнего конституционного государства. Имела место лишь конституционная возможность roi faineant («праздного короля»): император все еще может вмешиваться в процесс управления и делает это достаточно часто, но ему это ни к чему. Он может вершить суд, править, командовать войсками. Но если он этого не делает, то в действие включаются другие механизмы, выполняющие эти функции, за одним лишь исключением: законодательная власть все еще остается в руках императора, она осуществляется путем указов, обращенных к сенату или к народу.[209]

Теперь существует особый механизм для осуществления законодательной власти: квестор священного дворца (quaestor sacri palatii)[210] загадочного происхождения. Мы не знаем, с кем и с чем связана эта должность. Можно вспомнить о quaestores Augusti, которые назначались помощниками императора в качестве проконсулов, т. е. были своего рода секретарями кабинета, — такой вариант возможен, но в любом случае этот пост отличается от прежней должности квестора, как земля от неба, и их аналогия лишь номинальна. В действительности дела обстоят совсем иначе: раньше было несколько quaestores Augusti, а теперь мы имеем дело только с одним quaestor sacri palatii, и первый рангом был намного выше прежнего. Идея воскрешения старых названий при помощи всех, пусть даже отдаленно напоминающих Республику, учреждений [MH. III_49] была уж слишком могущественной. Так что эта привязка не так уж вероятна. Между тем мы встречаем в надписи^211 Целия Сатурнина упоминание должности vicarius а consiliis sacris (вице-председатель государственного совета). Это, собственно, и является обязанностью quaestor sacri palatii. Государственный совет, видимо, не имел председателя как такового, им был сам император, поэтому появляется vicarius.

Чтобы оценить функции quaestor sacri palatii, сначала необходимо рассмотреть институт consilium sacrum. В это время он сменил название и стал называться consistorium^212: так изначально называлось место, где собирался consilium. Сначала consilium не был постоянно действующим органом, собирался не в определенном месте, император его созывал и собирал там, где ему было угодно. Позднее государственному совету была отведена отдельная комната, где он должен был ждать, пока не понадобится императору, это помещение во дворце называется consistorium.

Государственный совет мы рассмотрим сначала в формальном, затем в материальном отношении. В него входили самые высокопоставленные лица — комиты первого разряда («члены консистория») (comites ordinis primi «а consistorio»), а также по должности — квестор священного дворца, магистр оффиции (ex officio quaestor sacri palatii, magister officiorum) и два министра финансов.[213] Что касается президентства в государственном совете, то и здесь мы совершенно четко видим, что император не принимает в нем никакого личного участия. Еще в эпоху Диоклетиана существовал викарий, председательствующий в консистории (vicarius praeses consistorii), так что император лично не председательствовал. Теперь председательствует quaestor sacri [MH. III_50] palatii, и тем самым император отказывается от руководства. Мы располагаем протоколом заседания совета, датированным 362-м годом, на котором присутствовал император Юлиан^214: протокол начинается так же, как и наши сегодняшние протоколы заседаний, т. е. списком присутствующих, где названы все выше упомянутые лица. Возможно, все высокие сановники были полноправными членами совета, но таковыми они не рождались. Естественным было лишь то, что очень высокородный муж должен был присутствовать на заседаниях государственного совета.

В государственном совете имелись стенографы (notarii); мы знаем, что в этом искусстве римляне не уступали нам. Начальником этих стенографов, которые не были собственными чиновниками канцелярии, был глава сенаторов (primicerius notariorum): он не был шефом в том смысле слова, который мы вкладываем в него сейчас, он был просто самым старшим среди стенографов. Правда, эти notarii занимали почетную должность: они называются tribuni et notarii, имеют свидетельство о производстве в чин офицера и ранг полковника. У Орелли^215 мы находим надпись о поэте Клавдиане: он был tribunus et notarius и на этой должности имел хорошую зарплату. Другая надпись у Орелли^216 описывает весь жизненный путь тогдашнего знатного юноши-римлянина^217: его отец был praefectus praetorio и консулом. Сам он был начальником кандидатов на должность praetor urbanus, в обязанности которого входило устраивать игры; затем он был tribunus et notarius praetorianus, т. e. при совете praefectus praetorio, у которого была своя «аудитория», как у императора — государственный совет. Всех этих почестей он добился in primo aetatis flore, т. e. еще совсем молодым человеком. Потом он стал praefectus urbi и ординарным консулом. Такова карьера юноши самого высокого происхождения. Умение стенографировать было необходимо [MH. III_51] образованному молодому человеку.

Каким образом осуществлялось личное вмешательство императора в ход дел? Предварительно следует отметить, что государственный совет был скорее орнаментальным украшением, нежели действительно важной деталью государственного механизма; решения принимались в основном в других инстанциях. Мы располагаем сведениями о порядке ведения государственных дел.

Сначала теми делами, по которым император должен был выносить решения, занимались высшие административные органы власти. Так что если какой-нибудь город или отдельная личность подавали свои заявки, то это почти всегда происходило через послов, которые лично прибывали на место и уже через посыльных направляли свое прошение (preces) императору.[218] Praefectus praetorio сначала должен был рассмотреть дело, но ему в категорической форме предписывалось не доводить его до конца, он должен высказать свое мнение и предложить решение, затем дело направлялось в скринии[*] (scrinia), самую важную инстанцию, о которой сейчас и пойдет речь. Только потом дело попадает в consistorium, которому как раз и предстоит составить ответ на запрос уже после того, как praefectus praetorio и scrinia вынесли свои решения, так что консисторий просто формально доводит дело до конца.

Scrinia, императорский секретариат, основываются на древних учреждениях, существование которых можно отследить вплоть до республиканских времен и примером которых может служить подобный институт в частных богатых домах, т. е. частный секретариат. Диктатор Цезарь одному галлу благородного происхождения дал попечение о бумагах и печати (cura epistolarum et anuli).[219] Ведомством частный секретариат стал при Адриане, до этого времени [MH. III_52] он состоял преимущественно из вольноотпущенников. Адриан превратил эту должность, прежде исключительно домашнюю, в занесенную в государственный календарь служебную должность.[220]

В секретариате было три ведомства: scrinium memoriae, epistolarum и libellorum,[221] из которых самым важньш было первое. Оно имело дело непосредственно с императором, писало ответы, собирало записи императора и делало к ним пометки на полях (adnotationes omnes). Посему служащие секретариата должны были также обрабатывать списки о назначениях офицеров и заниматься вопросами, связанными с армией, вместе с quaestor sacri palatii. Исключение в этом отношении составляли пограничные войска (см. ниже).

Два других ведомства scrinia — epistolarum и libellorum — регистрировали заявления, а их разделение на сферы деятельности показывает начинающееся отделение администрации от юстиции. Scrinium epistolarum занималась обработкой административных вопросов: legationes (см. выше) и сопsultationes, т. e. вопросами государственных служащих. В этой scrinium было особое ведомство (в 400 г. единственным казенным языком все еще оставалась латынь), которое занималось запросами из греческих колоний Империи, в известных исключительных случаях^222 они должны были быть составлены на греческом языке, и это ведомство отвечало на запросы или сразу по-гречески или переводило ответы с латыни на греческий. Scrinium libellorum обрабатывало процессуальные дела, обладало также ограниченной юрисдикцией в тех делах, приговоры по которым выносились не судом присяжных.

Если имеет место вмешательство императора в дела, то оно происходит через эти scrinia. Чем же остается [MH. III_53] заниматься консисторию? Распоряжение поступило от главного чиновника, от praefectus praetorio, распоряжение поступило от императора — все это существовало только для публики. Прямое вмешательство императора в государственные дела еще сохранялось в отношении законодательства, которое формально являлось компетенцией императора, и кроме всего прочего издавать законы мог только император. Органом, используемым им в этом случае, является quaestor sacri palatii, который должен формулировать законы, затем они зачитываются в консистории (recitata en consistorio) и подписываются императором, т. е. санкционируются, соответственно отсылаются в сенат и затем публикуются, т. е. обнародуются. Никого нельзя было обязать соблюдать закон, который не был обнародован. Но и в этом отношении консисторию не было предоставлено широкого поля деятельности, возможно, иногда возникали дебаты, но обычно речь шла уже о делах решенных. Возможно, перед консисторием проходили только отдельные судебные разбирательства, которые подготавливались magister libellorum, однако лично император в эти дела уже не вмешивался.

Хотя в целом компетенция консистория была так же широка, как и императорская, участие его в военных делах было таково, что его полномочия заканчивались там, где заходила речь о вопросах армии. Решением военных вопросов занимались исключительно magistri militum и император без участия государственного совета. Исключение составляли [MH. III_54] пограничные войска, которые находились под командованием не magister militum и решением вопросов которых занимался консисторий. Каждый год ему предъявлялся список пограничных отрядов, не имеющих собственного представителя при дворе.

Не отрадно, но интересно то наблюдение, что император все больше и больше отходил от дел. Раньше апелляция требовала полного и убедительного вмешательства императора. Феодосий II, император, питавший страсть к каллиграфии, но неохотно правивший и бывший, возможно, самым ленивым правителем из всех существовавших,[223] упразднил институт апелляции к императору и перепоручил это дело комиссии, сформированной из praefectus praetorio и praefectus sacri palatii, иначе говоря, апелляционному суду.[224]

Еще одним безотрадным новшеством является внедрение чисто придворных должностей в сферу государственной администрации. Раньше обе эти сферы были разделены, насколько это было возможно, и целой армии камердинеров нечего было делать за пределами императорских покоев и его личных дел. В эту более позднюю эпоху дело заходит так далеко, что cubicularius (страж «священного ложа», cubiculi sacri) стоит наравне с самыми высокопоставленными чиновниками — с illustres и даже выше, чем magister officiorum, придворный маршал.[225] Ко всему прочему эти придворные теперь обычно евнухи:[226] primicerius cubiculi — первый во втором разряде рангов.[227] Официального круга обязанностей государственных служащих [MH. III_55] у этих людей нет, за исключением comes domorum in Cappadocia, исполнявшим функции судьи.[228] Castrensis sacri palatii распоряжается cura palatii^229, строительством на территории дворца, следит за рабами, слугами и детьми. Paedagogium отвечает за воспитание детей рабынь.[230]

Обратимся еще раз к римским адвокатам, они имеются в любой сфере деятельности и поэтому могут быть упомянуты здесь, хотя это и будет изрядной вольностью. Прежнее различие между правоведами и адвокатами — iuris consultus и causidicus — стирается. Обычно адвокат называется togatus (как и землемер), явно по той причине, что только здесь еще (и у praefectus urbi) тога остается служебной одеждой. Раньше адвокаты не были служащими, деятельность адвоката была почетной обязанностью и денежно не вознаграждалась; теперь адвокат — это государственная должность с системой выгодной оплаты услуг, которые, правда, оплачивает не государство, а народ. В распоряжении каждого органа власти имеется определенное число адвокатов, среди которых может выбирать заинтересованная сторона. Интересны цифры: в обыкновенной низшей инстанции адвокатов 30 человек, в инстанции среднего порядка (например, praefectus Aegypti) их 30, в высшей (praefectus urbi) — 80, у praefectus praetorio — 150.[231] В «Corpus, VI, 100»[232] описано начало карьеры адвоката: при викарии в Африке — известный стряпчий (causidicus non ignobilis), потом служащий в консистории принцепса (in consistorio principis), [MH. III_56] потом служба в трех scriniis и наконец — правительство.

Если выбор числа адвокатов, дозволенных одному ведомству, демонстрирует важность трибуналов, то эти цифры тоже могут дать нам четкую картину упадка Империи в последние десятилетия перед ее окончательным разрушением. В 442 г. низшей инстанции было позволено иметь только 16 адвокатов, вместо прежних 30, количество которых уже в 451 г. было сведено до 4. После того как вандалы завоевали Карфаген, тамошние адвокаты, конечно, остались без куска хлеба, и им было позволено в качестве соболезнующих практиковать на оставшихся местах, но только не в Верховном суде.[233]

Понятия должность и компетенция находят свое применение и в сфере адвокатской деятельности, что справедливо для любой категории служащих: ранги распределяются по возрастам, по этому же принципу присваиваются и титулы. Образование, а они должны были предъявить документ, подтверждающий его, адвокаты получали в школах права, устройство которых было точно таким же, как и наших факультетов в университете. Можно сказать, что ни одна институция Римской империи, проделав долгий путь до нашего времени, не осталась такой непоколебимой и неизменной, как университет.[234] Кроме византийских школ права таковая определенно существовала в Равенне, от которой происходит школа, возникшая в Болоньи в XI в. Но, как говорится, о тогдашнем ее существовании мы можем лишь догадываться, и хотя мы не имеем по этому поводу никаких прямых свидетельств, нет сомнений, что эти школы существовали [MH. III_57] там на протяжении всех прошедших столетий. Вся система изучения права как предмета в университете полностью соответствует тогдашней. Интерпретация текстов та же самая, так что следует сказать, что кодекс Юстиниана никогда полностью не выходил из употребления. Уже одно название Равенна, т. е. «школа права», говорит само за себя: там была резиденция императора Западного Рима, центр латиноязычной Империи, в Равенне, без сомнения, была латинская школа права. Здесь мы действительно имеем то, что было сказано о конституции итальянских городов и что было оспорено^235: непосредственную, непрерывающуюся связь прошлого с нашим временем.[236]

3. ПРАГМАТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

Чем больше в источниках сведений об администрации, тем меньше их собственно об истории. И этому не стоит удивляться: история вершится в кабинетах власти, а о том, что там происходит, современникам ничего достоверно неизвестно. Что касается сообщений, то они всегда делаются людьми, далекими от настоящей власти, которым на самом деле ничего неизвестно. И хотя о более ранних императорах нам известно ненамного больше, все-таки существовавшая связь между императорским кабинетом и сенатом способствовала введению общественности в курс дел, пусть даже [MH. III_58] и невозможно говорить об участии сената в решении наиважнейших вопросов. Но к настоящему моменту это уже не актуально: больше не существовало необходимости отчитываться перед народом. Со слабостью прислушиваться к общественному мнению, как это было в начальный период существования принципата, уже давно было покончено, и император так же не отчитывался перед народом, как, скажем, хозяин дома не считает необходимым давать отчет в своих действиях прислуге. Отношение к народу было такое же.

Но еще больше мы страдаем от того, что, чем больше мы хотели бы знать об эпохе или определенном человеке, тем плотнее оказывается завеса. «Таинственной при свете дня» [237] оказывается и сама история. Это — тайна, которой почти всегда окутано новое, прогрессивное мышление: в конечном итоге мы точно так же строим догадки вокруг Цезаря и Августа, как и вокруг Диоклетиана и Константина. О том, как правил великий формалист Констанций, как Юлиан сделал попытку перевести назад вселенские часы и еще раз помочь умирающему язычеству захватить господство, нам известно более чем достаточно, однако процесс становления нового и реставрации старого является для нас загадкой.

Никогда власть не находилась в таком упадочном состоянии, как при Валериане и Галлиене в период с 254 до 258 г., ни при одном правителе [MH. III_59] не было такой полной разрухи. Это, определенно, было началом конца. Со всех сторон, на всех границах атаковали внешние враги: в Италию вторглись алеманы, на Западе — франки (собирательное название). Они переходили Рейн, они наступали на Испанию и Africa.[238] Весь Запад дрожал от страха перед их войсками и перед их кораблями, поскольку в основном это были морские пираты. Греция страдала от совершавшихся готами морских разбоев, и на Востоке Империи угрожали персы, приобретшие новую мощь благодаря Сассанидам. «Враги повсюду»,[239] — таков был лозунг того времени. Империя могла противопоставить этому лишь полную свою ничтожность и разруху внутри государства.

Следует отметить, что, возможно, ни один человек не стоял перед решением более сложной задачи, чем та, справиться с которой предстояло Галлиену. Говорят, что раньше он был очень достойным офицером, но не дорос до того, чтобы справиться с ответственной задачей полководца. Он пустил дело на самотек, отнесясь к нему равнодушно и по-бабски. Последнее и есть его судьба, поскольку в то самое время, как Зиновия, героическая женщина, по-мужски защищала Пальмиру от нападок восточных соседей, Галлиен запечатлел себя на монетах в женском платье в качестве Galliena Augusta^240, — что было апофеозом бесчестия. Отдельные части Империи должны были сами заботиться о своей безопасности. Это было удивительное и одновременно восхитительное зрелище, когда Пальмира, город в пустыне, население которого составляли караванщики, оказалась способной оказать сопротивление, а его властительница была признана практически соправительницей^241. Восток и Запад противостояли друг другу. Правительству на это нечего было сказать, и оно просто наблюдало за этим в полном бездействии.

[MH. III_60] Однако внешние враги были не единственным бичом в правление Галлиена: свирепствовавшая в течение 15 лет чума сильно сократила численность населения. Происходили финансовые волнения, была полностью подорвана денежная система, которая основывалась на государственном кредите, так что Диоклетиан во время своего прихода к власти справедливо мог заметить: «Денег больше не существует, шеффель зерна — это все, что осталось».[242] Считается, что такая агония неминуемо влечет за собой скорую смерть. Но государства могут быть очень выносливыми, мы сталкиваемся с этим часто и в истории, и еще сегодня: разрушение даже самого ветхого здания государства может быть длительным процессом.

Правда, имелись и элементы некоторого улучшения. Прежде всего, картины того времени, которыми мы располагаем, — это то же самое, что и описания плохих романистов, которые не умеют достаточно убедительно изобразить злодея. Положение не было таким уж отчаянным. Войны — это только войны с варварами. Готы ли, франки ли — все они были всего лишь пиратами, которые разоряли, грабили, убивали, опустошали, но которые не несли никакой идеи собственной новой организации государственного строя. Такие основатели государств, как Теодорих и Гензерих,[243] еще не появляются на мировой арене, а существовавшие притеснители ничего не смыслили в государственном устройстве. Это то же самое, как если бы мы говорили о нападениях индейцев в Америке в то время, когда они вообще еще что-то могли значить, [MH. III_61] в нашем случае, правда, масштабы куда более велики. Эти толпы варваров ничего не могли построить, и следовательно, их деятельность, лишенная всякой политической цели, не увенчалась никаким политическим результатом: как только им становилось достаточно награбленного, они уже не оставались на этом месте, поворачивали назад и уходили, — так гаснет костер, если не подбрасывать в него дров.

И другое: все чаще указывается на положение Иллирика как ядра монархической власти, а он по большому счету был избавлен от набегов варваров. Дакия была уничтожена,[244] но граница по Дунаю сохранилась. Находившиеся там обороноспособные племена защищались самостоятельно, и там царило относительное спокойствие, тем самым было сохранено ядро, необходимое для оздоровления.

Жители других областей тоже давали о себе знать: Пальмира и другие города доказали, что еще осталась сила и что по большому счету Империи не хватало только единодушия. Именно в этом отношении Галлиен оказал целительное воздействие: итальянцам и провинциалам стало ясно, что без единения все будет потеряно. Система, когда каждая часть армии провозглашала властителем того, кто ей нравился, изжила себя; тоска по единству coute que coflte (во что бы то ни стало) завладела сердцем каждого. Характерно избрание Тацита^245 императором. Войска, отказавшись от своего права — избрание императора было их бесспорным правом, — обратились к сенату с просьбой назначить императора, потому что спасение было лишь в одном, а именно в том, чтобы «держаться вместе»: в этом были глубоко уверены [MH. III_62] и офицерские круги.

Виктор^246 справедливо упрекает сенат в том, что он так ничего и не сделал: вместо человека, необходимого Империи, он выбрал старого, богатого, очень хорошего сенатора, но тот был слаб. И все же непосредственно после правления Галлиена началось улучшение, потому что Тацита хотя и сменили опять выбранные войском императоры (из выбора сената ничего не вышло), но из них первые четверо — Клавдий, Аврелиан, Проб и Кар — были хорошими правителями и смогли вытащить Империю из болота. Правда, и последние стали жертвами армейских заговоров и правили очень недолго. Именно Аврелиан был организатором, и он пытался совладать с неурядицами, связанными с деньгами^247, пусть и безуспешно.

И еще один исключительно важный пункт — он связан с религией. Прежде, в эпоху принципата, отношение правителей к религии было нейтральным. С эпохи Августа до рассматриваемого момента не существовало никакой официальной религии, механизм старой религии больше не действовал. Массы уже давно нуждались в настоящей вере, но эти новые императоры не были представителями старой римской аристократии, они были людьми подлого происхождения, пробившимися из низших слоев общества, и почти все очень сильно верили в предопределенность судьбы. Аврелиан, стоя перед участниками раскрытого заговора сказал: «Не думайте, что император [MH. III_63] находится в вашей власти. Он верит в свою звезду, его вера могущественна».[248] Как раз Диоклетиан был крайне религиозен: его богом был бог Солнца, его культом был культ Митры^249. Потом появляются христиане. В этом кроется принцип возрождения: нейтральная религиозная позиция властителя на троне — это зло, этим ничего не достичь.

О предшественнике Диоклетиана Марке Аврелии Каре (282—283) нам известно еще меньше, чем о Пробе и Аврелиане. Именно Кар предпринял поход против персов, он был отличным солдатом; умер в Ктесифоне при загадочных обстоятельствах, вероятно, был вероломно убит, хотя по слухам его убило ударом молнии^250. Он оставил двух сыновей: Карина и Нумериана.[251] Первый, старший, остался на Западе, младший находился при войске. Его провозгласили императором, но поход был прерван. Нумериан был знаменитым поэтом^252 и образованным человеком, но так и остался всего-навсего сыном своего отца, и, видимо, офицеры чувствовали, что при таком руководстве войне не быть успешной. Возможно, такое решение было самым разумным. Так что армия повернула назад; по прибытии в Халцедон распространился слух, что император мертв. Как он умер, нам неизвестно, ясно одно, что было совершено убийство; итак, трон опустел. Виновником считали Апера, praefectus praetorio, но он не [MH. III_64] попытался занять трон. Офицеры собрались на военный совет, чтобы решить, следует ли подчиняться находящемуся на Западе Карину. Вопрос был решен в пользу Диоклетиана.

а) Диоклетиан (284—305)

Положение дел удивительно напоминало ситуацию с избранием Веспасиана (см. выше MH. I216 ff. ). Без сомнения, это был революционный переворот, поскольку войско было твердо уверено в Карине, старшем брате, права которого ни в коей мере не утрачивались со смертью младшего брата Нумериана. Однако события 17 декабря 284 г.[253] все-таки существенно отличаются от других событий подобного рода. Это решение — посадить на место плохого правителя хорошего — было принято высшими государственными служащими и офицерами, и именно в этом просматривается параллель с провозглашением Веспасиана против Вителлия. Практически нет также никаких сомнений в том, что сам Диоклетиан не собирался облачаться в пурпур, но раз уж так сложились обстоятельства, то у него был выбор: или использовать шанс, или избрать смерть. Этот предпринятый офицерами шаг был опасен, но, собственно, не противозаконен, по крайней мере в высшем понимании истории. Причина, по которой сам Диоклетиан не стремился к власти, кроется в его характере. Правда, над всей этой историей нависла мрачная тень. Событие было подготовлено и осуществлено посредством двойного цареубийства. Если задать вопрос: «кому это во благо?» («cui bono?»), — то он, вероятно, мог бы относиться к Диоклетиану. Однако его вина или его причастность никак не доказаны, даже его злейшими врагами — христианами. А высказывать подобные обвинения обычно никогда не стеснялись.

[MH. III_65] Однако официальная трактовка событий, конечно, очень нелицеприятна: когда Диоклетиан после своего избрания в соответствии с обычаем предстал перед солдатами и произнес речь, Апер, praefectus ргаеtorio, во всеуслышанье объявленный главным виновником смертей, оказался его первейшим приближенным. Диоклетиан поклялся именем Солнца, что он невиновен, что он не хотел своего восхождения на престол, — и заколол Апера^254. Сегодня мы без колебаний назвали бы это убийством, но Рим это так не назвал и не мог этого сделать. Правда, то был немедленно приведенный в действие приговор, что полностью отвечало сфере императорских полномочий: в случае, если император не сомневался в вине подсудимого, он не был связан никакими формальностями. Подобным же образом Веспасиан велел безо всякого суда заколоть одного сенатора^255. Но все же это подозрительно: если бы были доказательства вины Апера, которые никого более не компрометировали, то, вероятно, они были бы приведены.

Как бы то ни было, факт остается фактом — благодаря этому событию был устранен плохой император, а его место занял властитель, во много раз лучший. О Карине нам известно немногое. Естественно, во время правления Диоклетиана он описывался в самых мрачных красках, его имя было осквернено окончательно. Вероятно, как военный он не был несостоятелен,[256], но он был груб, жесток и похотлив,[257] т. е. точная копия Вителлия, и он подвергал опасности честь Империи.

Таким образом, восточные легионы присягнули на верность. Восток и Запад направили оружие друг против друга, как и в конфликте между Вителлием и Веспасианом. Диоклетиан одержал победу отчасти благодаря случайности. В военном отношении войска Карина превосходили противника, как и всегда в столкновениях между Западом [MH. III_66] и Востоком, Запад оказывался сильнее; ко всему прочему на стороне Карина был Аристобул, искушенный praefectus praetorio. Сначала казалось, что он и Карин очень легко справятся с задачей; они не сразу выступили против Диоклетиана, сначала против Юлиана, поднявшего восстание в Италии^258, в любом случае не грозившее ничем, поскольку Италия не была вооружена и не имела никакого веса в военном отношении. Между тем это выступление заняло какое-то время, и Диоклетиан беспрепятственно пересек морской пролив. Решающее сражение произошло в Мезии в месте впадения Моравы в Дунай^259. Собственно, восточная армия была в невыгодном положении, но дело приняло другой оборот из-за смерти Карина. Без сомнения, он тоже был коварно убит, и убийца опять был не найден. Возможно, здесь свою роль сыграл Аристобул. В любом случае консульская ведомость 284— 285 гг. скрывает политическую тайну. Осенью 284 г. началась война; все происходившее — вооружение, поход в Италию, марш в Мезию — все это, без сомнения, требовало так много времени, что мы должны перенести дату решающего сражения на весну 285 г. В начале этого года Карин был консулом, но консульская ведомость всего последующего периода за этот год называет Диоклетиана и Аристобула![260] Очень возможно, что и этот важный человек отвернулся от Карина и помог Диоклетиану превратить военное поражение в политическую победу.

[MH. III_67] Диоклетиан — одна из самых удивительных личностей в истории. В данном случае нарушение традиции опять же неприятно, поскольку оно позволяет нам лишь блуждать вокруг да около этой интересной проблемы. Изначально он звался не Аврелием, а Гаем Валерием. Диоклетиан умер в 313 г. в возрасте 68 лет, из этого следует, что он родился в 245 г. и следовательно, взошел на трон в довольно зрелом возрасте^261. Его происхождение темное, с уверенностью можно утверждать лишь то, что он был родом из Далмации. К местечку Dioclea он, естественно, никакого отношения не имеет, это лишь глупая мысль позднего, игравшего созвучиями слов византийца^262, которая становится еще глупее от того, что тот одновременно выводит его имя из имени его матери. Враги называли его Диоклетом^263, и это наводит на мысль о том, что он был вольноотпущенником^264 и изначально носил это греческое имя, которое в дальнейшем латинизировал. Вероятно, он мог быть внебрачным сыном, как это утверждают. Libertinus — это обязательно рожденный в браке; его мать упоминается, отец — нет.

О карьере Диоклетиана нам известно то, что он был командующим (dux) Мезии и вышел из школы Проба. Это была военная рекомендация, так как Кар, Констанций и Аристобул называются его товарищами. Затем он вступил в гвардию; поздние авторы^265 называют его «командующим конных domestici»: вероятно, это скорее были protectores, так называли личную гвардию императора после роспуска преторианцев. Непосредственно перед своим избранием на должность императора он участвовал в персидском походе под командованием Кара.

По источникам сложно дать определение его натуре, его характеру. В любом случае он был гениальным государственным деятелем высшего порядка. Способ преобразования трещавшей по всем швам Империи [MH. III_68] говорит сам за себя. Его называют magnus vir^266, и все его коллеги — императоры — почитали его как бога. Современники, приближенные к нему и достаточно далеко от него отстоявшие, говорят о нем, как о значительном таланте. Его способности были, скорее, способностями государственного деятеля, нежели военачальника. Его враги говорят, что он был труслив, — это глупость. Об этом свидетельствует вся его карьера военного, усыпанная почестями. Лактанций^267, христианин и его враг, бросает ему этот упрек. Но это значит лишь то, что он использовал армию только как исполнительный орган и что с присущей ему удивительной ясностью ума, и по отношению к самому себе, не признавал себя военным гением и вследствие этого отказывал себе в умении решать масштабные военные задачи. Это понимание границ своих возможностей и невозможностей демонстрируют все крупные войны периода его правления, в которых командование он всегда передавал другим. И это следует считать не его ошибкой, а его достоинством. Он был человеком удивительно скромным и ясно осознающим суть вещей, чего раньше, пожалуй, не случалось никогда. Например, он был практически единственным, кто, не будучи наследственным императором, приближал к себе людей, не состоявших с ним в родственных связях, кто никогда не пытался основать династию, к чему всегда первым делом стремились парвеню. Правда, детей у него не было, но, игнорируя всех своих приближенных, он выбирает себе товарищей из хороших военных и велит Максимиану, уже после рождения Максенция, усыновить человека, старше него самого.

Он имел огромнейшее влияние на своих людей, главным образом на приближенных. То утверждение, что они почитали его как бога, абсолютно серьезно. Человек, который [MH. III_69] заменил реальную унию личной унией, который разделил Восток и Запад и назначил двух императоров, каждого с особыми полномочиями, отдавал себе отчет в том, что тем самым подготовил ликвидацию Империи. Самым крупным своим деянием он считал сохранение единства Империи. Однако он понимал и то, что это не могло продлиться долго. Максимиан сопровождал его в течение 20 лет, но когда один из цезарей больше не захотел ему подчиняться^268, Диоклетиан отошел от дел и уехал к себе на родину, занявшись земледелием и собственной личной жизнью. После того как этот единственный мужчина оставил штурвал, Империя и затрещала по всем швам.

Диоклетиан склонялся к мягкому правлению, отвернувшись от всего грубого и жесткого. Никогда ни один конфликт не решался такой малой кровью, как его конфликт с Карином. После выигранного сражения не последовало никаких зверств. Правда, Карин был законным правителем, впрочем незаконный победитель обычно этим не интересуется. В Максимиане ему всегда претили грубость и жестокость. Строгие приговоры Диоклетиан с удовольствием позволял приводить в исполнение другим, потому что он все-таки хорошо понимал, что реформы, какими он хотел их видеть, не могут быть излишне мягкими. Неизбежные строгости (severitas), как и военные кампании, он поручал заботам других.

Как настоящий государственный муж он хорошо понимал финансовую сторону правления. Он придерживался принципа разумной экономии. Его противники называют это скупостью, однако это был фридерицианский принцип экономики, в рамках которого следовало преобразовать Империю и который, естественно, требовал необходимых для того средств. Для этого следовало упорядочить налоговую систему и запустить ее в действие; но всем [MH. III_70] бесполезным и праздным расходам (например, на игры, которые поглощали в государстве энные суммы) он объявил войну и прекратил их. Свобода, хитроумие, тонкость (sollertia, subtilitas) — это были основные принципы его системы. Он размышлял о положении и обязанностях императора и был абсолютно объективен. Уход с должности без принуждения — это беспримерный поступок, на который способен лишь такой объективный человек. Следует также упомянуть, что он был не словоохотлив и не часто произносил речи.

Установка на монотеизм владела тогда всем миром: как простыми общинами, так и высшими кругами философствующих мыслителей. Политеизм изжил себя. В рядах солдат большой популярностью пользовался великий бог Митра, т. е. Солнце, который превосходил всех остальных богов властью и силой. Диоклетиан, вышедший из этих рядов, разделял их религиозные воззрения. Однако следует подчеркнуть, что он был свободен от религиозного фанатизма, и преследования христиан, приписываемые ему, исходили не от него [см. ниже: MH. III_104].

Его упрекали в любви к роскоши^269, а критики, из породы язвительных, обвинили его в обыкновенном тщеславии. Правда, он сменил военный мундир на шитую золотом тогу и украшенную драгоценными камнями обувь, т. е. на наряд триумфатора, и помимо этого ввел церемонию преклонения на императорской аудиенции. Однако для Диоклетиана это было все-таки чем-то большим, чем просто стремлением носить роскошное одеяние. Это связано с его религиозным фатализмом. Он стремился к чему-то высшему и вообще хотел возвысить власть императора. Эти вещи — чувственное проявление привилегированного [MH. III_71] положения императора в глазах народа. Раньше император был офицером среди других офицеров, и его отличала только красная перевязь. Но изменения должны были произойти, а для нового вина, как известно, нужны новые меха.

Диоклетиан был гениальным и страстным строителем^270, что роднит его с большинством великих государственных мужей — с Цезарем, Августом и Траяном. Однако он строил то, что было действительно полезным, и термы Диоклетиана в Риме по сей день являются свидетельством его достижений. Если спрашивать себя, что полезнее, большая баня или роскошное здание, то сегодняшним политикам^271 иногда хотелось бы пожелать при ответе на вопрос придерживаться ориентации Диоклетиана в строительстве: на полезное или роскошное. Главные постройки Диоклетиана — это городские стены^272. В большинстве крупных городов Востока и Запада — Милане, Карфагене и в тысяче других городов — он восстановил разрушившиеся за многие столетия городские стены. Во времена вторжений варваров это были очень важные постройки, и для города того времени иметь стену было намного важнее, чем для сегодняшнего города. Если городу удавалось один раз удачно отразить первый набег толпы варваров, то обычно он уже считался спасенным, потому что повторяющиеся осады были неприемлемы для пиратов.

Кто может сказать, что происходило в душе у Диоклетиана, как он все это представлял себе в глубине души? В нашем распоряжении нет ничего написанного им, нам остается судить о нем по его поступкам. Он чтил родственные узы, хотя и не позволил родственникам как-либо повлиять на свою политику и без того случайно наделенного властью человека. В родственных отношениях он искал прикрытия слабой стороне своего творения, [MH. III_72] личной унии, заменившей унию реальную. Он усыновил Максимиана в качестве своего брата, собственно, усыновление в этом смысле — неправильное выражение, поскольку такого «братского» усыновления не существовало в принципе. Но принцепс свободен от предписаний частного права. Короче говоря, он объявил Максимиана своим братом, и с этих пор оба носили родовое имя Аврелий Валерий^273. Когда же позднее сюда добавились цезари, то и усыновление, и родство по отцовской линии стали служить механизмом установления родственных связей: Констанций стал приемным сыном Максимиана и одновременно женился на его падчерице Феодоре,[274] Галерий, приемный сын Диоклетиана, получил в жены его дочь Валерию^275. Установлением подобных родственных связей, пусть даже мы не имеем права переоценивать их политическую значимость, не пренебрегали и самые великие правители. Но эти связи омрачили последние годы правления Диоклетиана, когда он безуспешно пытался вытащить Валерию из политических неурядиц на Востоке, в которые она оказалась втянута. Насколько такие родственные отношения доказывают, с одной стороны, то, что Диоклетиан думал о приятной стороне жизни, настолько способ установления этих отношений доказывает и то, что он считал собственную дочь политическим средством и использовал ее в этом качестве.

Максимиан, изначально носивший имя Марк Аврелий, был на несколько лет младше Диоклетиана; датой его рождения мы можем считать 250-й год. Доказательством того, что Диоклетиан с самого начала намеревался разделить Империю, служит всякое отсутствие надписи, в которой Максимиан упоминался бы как цезарь. Диоклетиан правил с 284-го года, и в 285 г. Максимиан должен был быть провозглашен цезарем. [MH. III_73] 1 апреля 286 г. он стал августом^276, т. е. всего один год разделяет начало его правления и правления Диоклетиана.

Личность Максимиана проста для понимания, по крайней мере не проблематична. Он также был иллирийцем, проделал ту же карьеру военного, и его можно назвать Геркулесом новой Империи. Он обладал в известной степени плебейским характером^277. Нельзя забывать, что Диоклетиан называл себя «Jovius» («юпитеровский»), а не «Juppiter» («Юпитер»). Максимиан напоминает Марка Антония — немыслимого политика, очень способного на вторых ролях, но совсем растерявшегося, как только сам оказался в роли руководителя. Максимиан был настоящим маршалом, как никто другой подходил на роль помощника Диоклетиана. Грубый, дикий, жестокий, настоящий варвар, необузданный в проявлении своей чрезмерной силы, он зачастую вызывал у Диоклетиана неприятие, а у народа — злобу. Между тем его находчивость в решении военных вопросов и его неизменная верность были бесценны. Юридически равноправный, фактически он был подчиненным; когда Диоклетиан отрекся от престола, он тоже ушел. И когда потом он захотел выступить в одиночку и заняться политикой, проявилось полное отсутствие у него политической воли и умения. Это отсутствие собственной воли было как раз тем, что было нужно Диоклетиану от его соправителя.

Оба цезаря — Констанций и Галерий — присоединились позже, 1 марта 295 г.[278] Первой причиной их назначения были, вероятно, военные волнения в Британии и на Востоке; и для двух императоров Империя была слишком велика. Констанций и Галерий тоже обладали высшей властью, но только как цезари. Цезарь — изначально просто имя, в дальнейшем становится титулом наследника, но не предполагает собственных полномочий. Это название достаточно точно [MH. III_74] соотносится с сегодняшним названием «кронпринц». Но оба цезаря Диоклетиана были в ином положении, они располагали полномочиями императора и его властью, исключая законодательную. Между тем они обладали трибунской potestas, и их правопреемство подразумевалось само-собой. Должно быть, Констанций был старше, чем принято считать обычно: он родился самое позднее в 250 г., так что был где-то ровесником Максимиана, на imitatio naturalis^279 при этом усыновлении просто закрыли глаза. В этом случае защита правопреемства была не первостепенной задачей, для этого можно было бы выбрать человека намного моложе, просто нужна была срочная помощь. От пасынков ожидали действий.

Галерий, вероятно, был несколько моложе, но поскольку его дочь вышла замуж в 305 г., а родилась, должно быть, в 285 г., то и год рождения ее отца не мог далеко отстоять от 255 г., т. е. когда он пришел к власти, ему было как раз 40 лет.

Констанций продолжил правление и завоевал любовь народа. Аактанций исключает его из рядов persecutores, преследователей христиан, в то же время Галерия рисует в самых мрачных тонах. В принципе можно сказать, что христианские авторы щедро расплатились со своими преследователями и даже вернули им проценты. Непредвзятые люди называют Галерия разумным и знающим военное дело^280. Он был изрядным чревоугодником, корпулентным, внушительным мужчиной. Спокойное правление Диоклетиана ему не нравилось [MH. III_75], и он отдалился от него. Его упрекают в том, что он якобы хотел заменить Римскую империю Дакийской^281. В такой трактовке это утверждение — глупость, но в нем есть зерно истины: мы уже часто убеждались в том, что Иллирия была ядром Империи; Галерий был родом оттуда. Говорят, что юношей он пас коров, и это вполне возможно,[282] потому что солдат набирали из пахотных крестьян, из пастухов, а Галерий тоже проделал всю карьеру военного. То, что он хотел сделать центром Империи страну своей юности, которая одновременно была самой могущественной частью Империи, вполне объяснимо как с личной, так и с политической точки зрения.

Констанций тоже был иллирийцем. Его генеалогическое древо^283, впоследствии приведенное в порядок, — мошенничество, правда, должно быть, верно то, что он происходил из знатных кругов, поскольку у него были предки^284. Он сначала был protector, затем tribunus, потом praeses Далмации. Он интересовался образованием и заботился о благосостоянии подданных, хотел по-возможности устранить налоговое бремя. В противоположность великой системе тарифов Диоклетиана, который установил конкретную цену на любой и каждый вид товара, которую нельзя было изменять при продаже (в чем кроется большое заблуждение и глубинное непонимание национальной экономики), Констанций, по возможности оберегая интересы торговли, придерживался иного мнения, и сказал золотые слова, которые еще и сегодня следовало бы всегда иметь перед глазами многим власть при держащим: «Экономить деньги нужно не в государственной казне, а в карманах граждан, а тезаврирование — это глупость»[285]. Кроме того, он был хорошим военным и отвоевал назад Британию, чего не сумел сделать Максимиан.

Хронология этого времени страшно запутана, и практически невозможно [MH. III_76] составить связный рассказ, если начинать его с середины существования Империи. Если подумать, что еще сегодня значит Orbis Romanus, то лучше всего историческое повествование вести в отношении отдельных земель.

Галлия издавна имела для Империи большое значение; после завоевания Цезарем она стала новой основой Римской империи, а страна была неисчерпаема в своих ресурсах и тогда и остается таковой по сей день. Но и ни одна другая область не подвергалась таким многочисленным набегам. Внутренняя расшатанность закончилась восстанием Bacaudae^286. Это не римское, а кельтское слово^287 (таким образом, этот народный язык в то время был еще более чем живым). Все этимологические производные от этого слова апокрифичны, ясно лишь то — и это важно, — что вышло оно из кельтских диалектов. Война эта была крестьянской, Жакерия. Слово Bacaudae используется также для обозначения любого заговора. Это были бедняки, доведенные до отчаяния налоговым бременем и неумелым управлением. По большому счету это понятие совпадает с английским словом «outlaws». Крестьяне, вместо того чтобы платить, схватили копья и оседлали лошадей, у кого они были. Так сформировались разбойничьи шайки, нападавшие только на богатых людей. В действительно цивилизованной стране такое явление было бы невозможным, однако в той, отчасти вновь одичавшей, стране, где пустоши, леса и болота как раз были подходящими убежищами, это явление было долговременным, длившимся столетия состоянием. Под этим же названием позднее мы находим такое же явление в Испании: Bacaudae Terraconenses^288, [MH. III_77] лучшее доказательство того, что это не было местным названием.

При восхождении Диоклетиана на престол положение на Востоке, как уже сказано, вынудило его избрать для Запада разных императоров; но эти события, видимо, датируются более поздним временем. У одного латинского панегириста мы находим упоминание о происшествии времен правления императора Клавдия Готика, которое, возможно, имеет отношение к этим событиям: Бибракта (Augustodunum), один из важнейших галльских городов, подвергся нападению Batavica rebellio и осаждался в течение шести месяцев. Надежды на помощь Клавдия не оправдались. Что такое Batavica rebellio? — Определенно, первый предшественник Bacaudae. Видимо, это был крупный мятеж, потому что мятежники направили свои силы против одного из важнейших городов, осадили его, захватили и разорили, так что он еще через 20 лет лежал в развалинах. Убедителен также тот факт, что очагом этих событий был Север, наименее цивилизованная часть Империи, плюс ко всему нам известно о воинственности батавов, которые составляли ядро римских войск в тех землях^289.

Руководителями Bacaudae^290 в начале правления Диоклетиана называются Элиан и Аманд. Это важно потому, что у них были римские имена. Так что участие в движении принимали и романизированные кельты, короче говоря, все люди, задавленные налогами. Но они не провозглашали своих руководителей императорами. Мы имеем две монеты, на которых Элиан и Аманд изображены императорами, однако современные исследователи признали их фальшивками^291. К сожалению, это ничем не помогло, эта проделка один раз получила огласку, и с тех пор во всех книгах они присутствуют с коронами на головах. Когда, наконец, для обуздания Bacaudae были предприняты серьезные меры, восстание было подавлено, но гнезда не были уничтожены [MH. III_78] и не могли быть уничтожены в подобных условиях состояния страны, а также из-за неуничтоженного корня зла, т. е. безмерного налогового бремени. Такой род крестьянских войн остается с тех пор непреходящим злом. Название Bacaudae остается не более чем кельтским корнем, но дело, им названное, получает распространение во многих областях обширной Империи. В Египте мы сталкиваемся с тем же самым под названием bukoloi (пастухи коров) [см. ниже: MH. III^92]. Те же причины, те же следствия.

Кроме всего прочего Галлию осаждали иноземные враги, германцы. Последствия событий III в. никогда уже более не исчезали. В это время Восток играл ведущую партию, Запад — роль второй скрипки, поэтому мы сталкиваемся с тем, что на Востоке границы даже раздвинулись, в то время как на Западе — сузились. Правый берег Рейна как не принадлежал Империи, так и остался свободным. Со времен Галлиена он только оборонялся, даже не было предпринято попытки что-то изменить. Правый берег Рейна в нижнем течении реки в действительности никогда не был покорен, как это было и с территориями, лежащими в верхнем течении, в области сегодняшней Швабии. Необходима была лишь строгая дисциплина и требовалось предотвратить установление прочного господства германцев на правом берегу. Такой политики и придерживались лучшие императоры. Между тем в IV в. мы находим крупные группировки германцев, которые сформировались отчасти благодаря притоку свежих сил со стороны восточных народов, но в основном в результате упрочивания внутренней силы пограничных народов, а это как раз произошло безо всякого серьезного противодействия со стороны римлян. В первую очередь называются алеманы и франки, во вторую — бургунды, саксы и такие мелкие племена, как герулы и вандалы. [MH. III_79] Были и другие, но мы их здесь не упоминаем.

Саксы изначально селились в устье Эльбы^292 и контактировали с римлянами в основном на побережьях из-за своей любви к морскому разбою, который сначала был направлен против северофранцузского и британского побережий^293. Непосредственного столкновения с римлянами сначала не происходило. Это — начало, предшествующее набегам норманов. Но проникнуть в глубь страны они не решались.

Бургунды упоминались уже раньше^294; сначала мы встречаем их на востоке в области между Одером и Вислой. Затем при Пробе они вместе с вандалами направились к Дунаю и появились за спиной у алеманов. Это был кочевой народ, который в дальнейшем заселил область у истоков Майна. Римская политика пыталась использовать их против бургундов^295. Даже если мы в первую очередь интересуемся войнами германцев против римлян, мы не имеем права упускать из виду тот факт, что как с ними, так еще и до них существовали войны германцев против германцев: например часто готы сражались с готами. Это отнюдь не представление, разыгранное с целью провести дружное отступление, а зачастую очень запутанный конфликт народов.

Сведения об алеманах появляются рано^296. Каракалла в своей Германской войне сражался с хаттами и алеманами, это одно старое и одно новое племя. Алеманы — это действительно передовое племя из большой волны восточных народов, хлынувших в пустынные земли сегодняшних Бадена и Швабии. Известно, что римляне боролись за сохранение [MH. III_80] этих земель независимыми, чтобы защитить собственные границы, создав большую пустынную полосу земли между собой и племенами. Так что здесь переселенцы легко справились со своей задачей. Название свидетельствует о том, что это был смешанный народ, состоявший из различных народностей^297. Они сражались верхом^298, что для истинных германцев не было характерно. Их набеги были бедствием третьего столетия, которое в дальнейшем обернулось еще большим несчастьем, потому что римляне в этой уязвимой области допустили образование чужого государства. Это зло должны были искоренить походы времен правления Аврелиана, но они не оправдали себя. Так что этот народ с самого начала являлся главным врагом.

На его стороне были франки. Название и его этимология остаются непроясненными^299. Возможно, это старые, известные еще из Тацита племена; предположения, которые делаются на этот счет, могут они быть верны или неверны, не так важно. Первое упоминание об этих племенах мы находим на карте мира времен правления императора Александра (222— 235)[300]. При Постуме (259—268) они совершали набеги с тяжелыми последствиями на провинции Нижнего Рейна, потому император переместил свою резиденцию в Кёльн и оттуда руководил обороной границы^301. Это были франки: неважно, как их называли. Салийцы упоминаются в первый раз в IV в.[302] Они нападали одновременно на суше и на море. Но все эти нападения сначала носили характер опустошительных набегов; государственная консолидация германцев первоначально произошла на правом берегу Рейна.

Когда Максимиан стал править на Западе, среди алеманов царил мир, среди франков — вражда. Еще не было непрекращающихся набегов, и часто какой-нибудь народ [MH. III_81] на долгое время исчезает из нашего поля зрения. Как раз на море дела обстояли неважно, и флот, пришедший в полнейшую негодность, нужно было восстанавливать заново. Реорганизатором флота назначили Каравсия, уроженца Менапиев, по профессии моряка. От низшего чина он дослужился до dux Armoricanus на галльском и до comes litoris на британском побережье^303. Он блестяще выполнил доверенное ему дело, но вызвал подозрение своими дальнейшими планами. Его обвинили в заключении договора с пиратами и распространили слух, что за определенную долю награбленного, оседавшую в его карманах, он якобы смотрит на них сквозь пальцы. Поскольку его положение было непрочным, Каравсий был вынужден порвать с Империей, он встал во главе флота и оккупировал Болонь, в то время важнейший порт галльского побережья, самое удобное связующее звено с Галлией, и переправился в Британию. Стоявший там легион присоединился к нему, и он действовал не просто как вождь повстанцев, а как император. Каравсий пошел на союз с франками и саксами и тем самым превратился в серьезную опасность для Империи; в его расположении были как раз отряды франков.

Для Рима это было очень серьезной проблемой. Первое завоевание Британии было детской игрой по сравнению с этим. Тогда это была борьба цивилизованного государства со всеми его неисчерпаемыми вспомогательными средствами против варваров, подобная завоеванию Америки европейскими первооткрывателями. Теперь же во главе [MH. III_82] дисциплинированных войск стоял римский полководец. Флот пролива, твердая опора Галлии, был в руках повстанцев. Максимиан даже не мог отвоевать назад Болонь, и поэтому пришлось удовлетвориться подписанием мирного договора с Каравсием. Этот мир был странным, и нам неясно, в чем было его содержание, определенно, Британией и Империей он воспринимался по-разному. Максимиан внешнеполитическую ситуацию считал миром, но не считал Каравсия соправителем. Каравсий считал себя императором, по меньшей мере равным Диоклетиану и Максимиану. Позднее Каравсий стал называться archipirata^304, и к нему относятся как к rebellis. Такое положение сохранилось вплоть до смерти Каравсия, затем Констанций был возведен в ранг цезаря и разразилась большая катастрофа.

Хронология этого времени очень сложна, и все-таки, если уж мы надеемся разобраться в истории, то по возможности точный перечень событий имеет решающее значение. В доступных нам источниках имеются три или четыре хроники событий, относящиеся к разным областям и никак друг с другом не связанные: войны и события на Востоке, на Западе, на Дунае и войны в Африке. Сведения летописцев той эпохи скудны, но по крайней мере надежны. Вне всякого сомнения, мы располагаем точными датами: переход алеманов через Дунай — 285 г.[305] и победа Галерия над персами — 297 г.[306]

С галльской хронологией дело обстоит следующим образом: [MH. III_83] мы должны придерживаться дат, обозначенных панегиристами, что касается рассматриваемых событий, то к ним непосредственно относятся панегирики четвертый и пятый. Пусть эти хвалебные речи как всегда плохи, но все-таки это речи современников, находившихся в центре событий и знавших по меньшей мере хоть что-то об их обстоятельствах. В пятом панегирике^307указана дата 1 марта 296 г. и повторное завоевание Британии рассматривается как только что произошедшее событие. Поскольку речь не может идти о зимней кампании, то мы должны датировать это событие 295-м годом. Периоды правления британских тиранов он устанавливает следующим образом: Аллект — 3 года, его предшественник Каравсий — 7 лет^308. Отсчитывая от 295 г., мы полагаем, что первый пришел к власти в 293, а Каравсий — в 286 г.[309] Возможно, если мы проведем некоторые другие исследования, это рановато: Максимиан стал цезарем в 285 г., в 286 г. — императором; так что все события первого периода его правления укладываются всего в 12 лет. Таким образом, вероятно, правильнее всего будет отнести назначение Каравсия к 287 г. В любом случае его правление закончилось в 293 г.

Это — год, когда оба цезаря сравнялись с Диоклетианом и Максимианом. На вопрос, как Диоклетиан пришел к этому назначению, дают объяснения галльские события. На Дунае было спокойно, африканские волнения были слишком незначительными, чтобы предпринимать в их отношении серьезные меры, на границе с персами в то время царил глубокий мир. Однако здесь в Галлии для Империи крылась большая опасность.

[MH. III_84] Максимиан, каким бы умелым полководцем он не был, не справился с ситуацией, ему не удалось отвоевать назад Британию, он даже не смог отнять у врага Болонь. Мир с Каравсием сохранялся только благодаря тому, что его просто молча терпели. Самого Каравсия еще можно было выносить, но с его преемником Аллектом нужно было непременно покончить.

Следующий вопрос по хронологии относится ко времени войны Констанция с алеманами. В сообщении панегириста она упоминается (см. выше) от 1 марта 296 г.,[310] т. е. она была до этого. При этом говорится, что с Рейна сходит лед, так что нам следует датировать войну зимой 295—296 г. Итак, летом 295 г. была отвоевана Британия, а в последовавшую зиму была выиграна война с алеманами. Это также соответствует сообщению Евтропия,[311] который обозначает обе эти войны как шедшие одновременно. О существующих между ними причинных связях будет сказано позднее.

Вернемся же к историческому повествованию. Каравсий умер, возможно, не без помощи Аллекта, который был его praefectus praetorio^312 и убил его, руководствуясь знаменитыми примерами^313. Кроме военно-морских сил, которые находились в руках Каравсия, других в этих водах не было, что в совокупности с союзом с франками представляло собой большую опасность для Рима. И в этом кроется причина того, что, хотя правительство на многое закрывало глаза и не вмешивалось, но здесь оно не могло позволить событиям развиваться своим ходом и было вынуждено вмешаться. Угроза для Батавии и Галлии была слишком велика. У кого был флот, тот владел каналом и Северным морем, а Римская область и так [MH. III_85] слишком часто подвергалась нападениям франков и саксов. Войне, начатой Констанцием, по отваге не было равных. Во-первых, это относится к отвоеванию назад Болони. У Констанция не было кораблей, и для Аллекта город со стороны моря был надежно защищен. Констанций соорудил большую дамбу и перегородил проход к гавани, чем обезвредил флот Аллекта и захватил город. Затем он перешел к строительству флота, и за долгое время, пока велось строительство, разбил франков. Так он стал властителем земель сегодняшней Фландрии и Брабанта, которые в то время еще в большей степени, чем сегодня, были наполовину сушей, наполовину морем.

Лишь затем он направился в Британию. Он разделил свой флот и расставил на посты меньшую его часть, которой командовал сам, у Булони; другая, большая часть флота стояла в устье Сены недалеко от сегодняшнего Руана, ею командовал Асклепиодот. Для рискованной переправы был выбран мрачный, туманный день, и римлянам удалось обмануть бдительность неприятельского флота, стоявшего на якорях у острова. Высадка прошла успешно, и Асклепиодот приказал сжечь все свои корабли, чтобы, во-первых, они не попали в руки врага, а во-вторых, чтобы дать понять своим солдатам, что они могут только или победить, или умереть. Похоже, Аллект не нашел настоящей поддержки у римских британцев, он мог положиться только на cunei (отряды, имевшие боевой порядок «вперед углом») своих франков^314. Он погиб в сражении конниц. Видимо, после этого было еще второе сражение недалеко от Лондона [MH. III_86]. Остатки его разбитого войска грабили город, но попали в руки Констанция, который с другой частью флота успешно пересек пролив. Крупное рискованное предприятие увенчалось успехом^315.

По всей видимости, в то время римская цивилизация пустила в Британии более глубокие корни, чем в Галлии. Это подтверждает тот факт, что Констанций взял с собой в Галлию британских ремесленников-строителей, чтобы те восстановили лежавший еще со времен крестьянского восстания город Augustodunum (совр. Отэн)[316].

Наибольшая опасность в ходе этой войны была сопряжена с тем, что для ее ведения нужно было оттянуть все войска из Галлии, и легко понять, что именно хотят сказать льстецы-панегиристы, когда пишут, что Максимиан направился к Рейну и только одним своим именем смог удерживать в страхе германцев. У него действительно в Галлии не было войск. Теперь очень логично привязывается к этому война с алеманами, имевшая место после завершенного покорения Британии, когда войска снова можно было передислоцировать. К счастью, все лето германцы вели себя спокойно, но уже зимой они появились на сцене — правда, слишком поздно.

Алеманы в огромном количестве (говорят о 60 000 человек) вторглись в земли лингонов и осадили Лангр, город последних. Констанций [MH. III_87] вовремя вернулся с севера, и по свидетельству, в один день состоялись два сражения. Сначала Констанций потерпел поражение, которое затем исправил блистательной победой. Говорят, он был ранен, его войско в полном беспорядке бежало в город, ворота которого закрыли прямо перед носом полководца, так что его с помощью веревки пришлось втаскивать на стену.[317] Но затем произошел счастливый перелом в ходе сражения. До какой степени правдивы эти детали, мы не знаем. Вслед за этим произошло сражение у Виндониссы; в конечном итоге ледоход на Рейне отрезал алеманов от их родины и увенчал их поражение. Панегирист^318говорит, страна была завоевана от моста через Рейн до переправы через Дунай (a ponte Rheni usque ad transitum Danubii). Где был мост через Рейн? — Не у Майнца, он лежит слишком далеко в верх по течению, нам явно следует его искать где-то между Страсбургом и Боденским озером, возможно около Базеля. Переправа через Дунай, должно быть, была около Гюнцбурга^319 вблизи Ульма. В любом случае, этот отрывок не дает исчерпывающего описания местности. Победа была полной. После 295—296 гг. в Галлии царил полный порядок, пока после отречения Диоклетиана не вспыхнули новые войны. С завидным красноречием панегирист описывает опустошение, а возрождение изображает как триумф, ибо ранее опасные враги занялись теперь земледелием и выпасом скота — это указывает на заселение земель переселенными варварами [MH. III_88] — и должны были теперь нести службу в армии. Тем самым были приняты меры против уничтожения населения. Констанций снизил налоги для области, обедневшей в ходе войны, благодаря чему завоевал любовь народа, перенесенной после его смерти на его сына.

Констанций умер в 306 г. в Йорке^320. Его последними деяниями были война с пиктами^321 и восстановление Уэлльса. Показательно, что в Британии, за исключением небольших гарнизонов и, естественно, охраны Северного Уэлльса, большая часть войск была сконцентрирована в одном пункте: в Дувре (Dubris)[322].

Все, что мы знаем или думаем о ситуации в Галлии того времени, исчерпывается вышесказанным. Армия сделала свое дело, и теперь пришло время деяний мирного времени. Переправы через пограничные реки были укреплены^323, и в этом отношении в IV в. было сделано больше, чем в предыдущих трех столетиях. Это было коренное изменение системы. Раньше границы защищали следующим образом: или оккупировали форланд по ту сторону реки, или оставляли эту область полностью незаселенной. Теперь были сооружены прочные предмостные укрепления. В отношении Евфрата и Дуная мы имеем прямые свидетельства: напротив Aquincum (совр. Офен) в 294 г. был построен Contra-Aquincum (совр. Пест) на левом берегу^324; и такое строительство велось на всех границах. Мы абсолютно уверены в том, что это было следствием реорганизации времен Диоклетиана [MH. III_89], как и в том, что яблоки растут на яблоне. В отношении Рейна у нас нет прямых свидетельств^325, но там, где молчат рукописи, говорят камни: в последнее время были проведены очень важные раскопки в районе Deutzer Castrum (совр. Дейц), которые рассказывают нам историю этого Contra-Agrippina, как его можно было бы назвать по аналогии с Contra-Aquincum. Глупцы считают, что он был заложен в одно из первых трех столетий: тогда Кёльн был открытым городом и точно не имел моста через Рейн, ко всему прочему, все найденные кирпичи относятся к эпохе правления Диоклетиана и Константина. Возможность реорганизации тяжело пострадавшей Галлии основывалась на сооружении этих пограничных укреплений с последующим отказом от форланда.

События этого времени в Придунайских областях известны нам меньше, да они и не так важны, как галльские. Бедствием третьего столетия были пиратские нападения готов, происходившие в водах Черного моря, а точнее в районе Крыма, никогда не подподавшего под римское влияние. Теперь эти разбойничьи нападения внезапно прекращаются, и причину этого следует искать в том, что Диоклетиан сделал Никомедию столицей и тем самым взял в свои руки самый непосредственный контроль над проливом Дарданеллы. Дарданеллы перекрыть было легче, чем канал, и коль скоро пираты натолкнулись там на крупные силы, они прекратили разбои.

Между тем мы сталкиваемся с многочисленными войнами на суше; в роли алеманов и франков здесь выступают сарматы и карпы. Название сарматов тоже собирательное, как и алеманов: это собранные в огромные орды отдельные племена, в основном языги. Такой была расплата за чудовищную ошибку, когда римляне заняли Паннонию [MH. III_90] и Дакию по направлению до Офена и Песта, а затем и потустороннюю Трансильванию, они, собственно, оставили свободным Венгерское плато. Эта область в принципе не представляла для римлян никакого интереса: золотых приисков там не было как в буквальном, так и в переносном смысле слова, точно так же, как и в Дакии; но в стратегическом отношении безумием было оставлять свободной полосу между двумя частями Империи. Теперь пришло время расплачиваться за ошибку; оттуда начались набеги сарматов, возможно, это были первые славяне^326, которых увидел Рим. Мы встречаем также политические разногласия у языгов. Похоже, этот народ состоял из двух слоев населения: из господ и крепостных, поэтому вспыхнули гражданские войны^327, и это ослабило их сопротивление римлянам.

После германцев Диоклетиану чаще всего приходилось сражаться с сарматами: в 301 г. он носит титулы Germanicus maximus VI, Sarmaticus maximus IV^328, что свидетельствует о существовании четырех крупных войн с сарматами. Первоначально театр военных действий развернулся в области Тиссы, в любом случае эта война была связана с войной с алеманами. Вся область от Швабии до Венгрии пришла в движение. Видимо, Ретия была отвоевана (в этой связи еще раз упоминаются квады), чтобы потом исчезнуть^329. Вся область обозначается потом как Сарматская. И здесь победа была использована так же, как на Рейне: была применена система переселения. [MH. III_91] Сарматы в большинстве своем были переселены в опустошенные земли Италии. Это сообщение пришло к нам из времен правления Константина^330, но его меры, определенно, были лишь продолжением реформ Диоклетиана.

Об укреплении Дунайской линии уже говорилось: внутренняя Венгрия от Песта до озера Балатон в лучшие времена была защищена римскими гарнизонами, но никак не цивилизовалась. Цивилизация этой области была главной задачей Галерия, и не просто так провинция Valeria носит имя дочери Диоклетиана, супруги Галерия^331. Хоть сколько-нибудь упорядоченное историческое повествование здесь невозможно из-за скудности и отрывочности сведений в источниках.

То же самое относится к Африке. Там начиная с древнейших времен ситуация не изменилась и остается таковой по сегодняшний день. Задача военных всегда была одной и той же: защитить цивилизованную, достаточно узкую прибрежную полосу от набегов с суши. Максимиан посчитал необходимым отправиться в Африку. Война на границе, в принципе, задача для сформированной на скорую руку полиции, потребовала вмешательства императора, чего никогда не случалось раньше. Невозможно придумать никакого более убедительного доказательства убожества правительства. Мятежные пограничные племена называют себя загадочным в этимологическом отношении именем «Quinquegentiani»; в надписях — таким же извращенным образом — «Quinquegentanei»[332]. Источники свидетельствуют о более чем тридцатилетней длительности этой войны. В страшном 260 г., когда вся Империя просто разваливалась по частям, они уже осадили крупные города, которые должны были [MH. III_92] защищаться собственными силами. Африканский гарнизон в то время, конечно, был слишком малочислен. Даже в лучшие времена Империи он состоял не более чем из 20 000 человек на всем протяжении от Марокко до Египта: в этом кроется самый главный недостаток системы Августа.

В Мавретании дела были хуже некуда, в Карфагене — несколько лучше. Надписи доказывают, что граница между Нумидией и Мавретанией, где обитали Transtagnenses^333, т. е. «те, что с той стороны болот» (это скоты), была главным плацдармом для набегов. Оран и Марокко-Танжер были римской областью. Область между ними, земля «рифовых» пиратов^334, никогда не была римской.

Теперь охрану границы срочно усилили, и достигнутое таким образом спокойствие продолжалось всю императорскую эпоху. Вандалы, положившие конец римскому господству, пришли с другой стороны, с моря^335: не мавры подорвали основы римского господства в Африке, а то бы любители изображать все в черном свете, которых там было достаточно, обязательно бы нам об этом рассказали.

Египет не столько сильно страдал от внешних врагов, сколько от налогового гнета. Уже упомянутые раньше «пастухи скота» (bukoloi) селились в непосредственной близи от Александрии.[336] В добрые времена они были пастухами, в скверные — разбойниками. На исторической арене они появляются уже при Марке.[337] К этому присовокупляются дурные последствия пальмирского господства.[338] Когда Аврелиан теснил пальмирцев, те на границе натолкнулись на нумидийских соседей, на варварские племена, в которых были распространены человеческие жертвоприношения и каннибализм [MH. III_93] и которые, возможно, были самыми злобными их всех варваров, но умелыми, воинственными и крайне опасными.[339] Аврелиан не смог завершить начатое, его отозвали на Запад, и большая часть Египта осталась в руках варваров. При Пробе ситуация слегка улучшилась, но хорошей она не становилась долго.

Из -за раскола между пальмирцами и римлянами, т. е., собственно, между Востоком и Западом, назрели серьезные разногласия в благородных слоях населения. В Александрии не было внутреннего единства, там велась ожесточенная гражданская война с упорством, присущим характеру египтян.[340] Египтяне скорее погибли бы все до последнего, чем уступили. Эти семена раздора не были уничтожены, но об особенностях этой войны нам известно слишком мало.

В эпоху Диоклетиана в Александрии появился претендент на престол, которого авторы называют Ахиллеем и который, возможно, был тем же лицом, что и Луций Домиций Домициан, изображенный на монетах.[341]

Александрия подверглась осаде, Busins и Koptos были уничтожены^342, а Диоклетиан самолично прибыл на театр военных действий. Об упорстве восставших свидетельствует такой факт: Александрия, город с полумиллионным населением, пал только после восьмимесячной осады. Военная задача, собственно, не была такой уж большой, она скорее была политической. Гарнизон был существенно усилен: с одного легиона до шести-восьми с многочисленными конными подразделениями, чтобы присматривать и за феллахами, и за границей. Самая южная часть Египта была сдана, и граница теперь проходила по водопадам у Sycnc (совр. Ассуан) [MH. III_94], те тоже принадлежали римлянам. Египет, страну, снабжавшую (позднее) Константинополь зерном, во что бы то ни стало следовало защитить.

Персидская война — самая известная нам часть этого периода истории, возможно, по случайности и по тому, что охотникам за анектодическими случаями было здесь чем поживиться. Так что в политическом и военном отношениях она не так важна, как восстание в Египте, имевшее куда более существенное значение для будущего Империи, не говоря уже о событиях в Британии.

Мы уже многократно подчеркивали, что Диоклетиан был осмотрительным, пронырливым и иногда, возможно, даже ленивым политиком. Не было предпринято ни одной попытки восстановить старые границы или вернуть форланд и тем самым вернуться к более сильной и мужественной — чего нельзя отрицать — политике прежних времен. Выбранная Диоклетианом позиция, защищенная двумя крупными реками с укрепленными плацдармами, чем-то напоминала жизнь в осажденной крепости. Прежняя политика была масштабнее, но политика Диоклетиана больше подходила стареющей Империи. Проявленная по отношению к Каравсию терпимость фактически сводилась к отделению Британии от Империи, и только благодаря личной инициативе Констанция и из соображений, связанных с географическим положением Галлии, сюда были стянуты все силы, и разразилась крупная, описанная выше война.

На границе с Персией^343 римляне вели в основном оборонительную войну^344; нападавшими, естественно, были персы. Поражение во времена правления Галлиена^345 [MH. III_95] имело длительные последствия. Вероятно, положение было урегулировано благодаря походу Кара, по крайней мере были отвоеваны потерянные земли, простиравшиеся вплоть до самого Евфрата. Область по ту сторону реки римляне сдали. Комментарии источников недостаточны и отрывисты. Однако несомненно, что, несмотря на убийство Кара, в подчинение Риму возвратились Армения и Месопотамия.

При вступлении на престол Диоклетиана царил полный мир, а Армения и Месопотамия, если и не были римскими провинциями, то все-таки находились в сфере римского влияния. Одного взгляда на карту достаточно, чтобы убедиться, что если Армения была римской, то и Месопотамия тоже должна была быть римской, даже если Евтропий и Виктор не говорят о последней ничего определенного. Вероятно, она была зависимым государством, а правитель Эдессы — ленным князем. Между тем это не имеет никакого значения, поскольку такие ленные князья были не чем иным, как наследными наместниками провинций. Так что на этой границе римляне не могли пожелать ничего большего, и поэтому об агрессии со стороны Рима здесь и думать нечего. Третий панегирик от 289-го года^346, наш самый главный источник этого периода, определенно говорит, что на Востоке все было в порядке. Ко всему прочему в Персии и так между различными претендентами на престол бушевала гражданская война, которая обеспечивала римлянам спокойное существование.

Однако когда в 293 г. со вступлением на престол Нарсеса волнения улеглись, персы начали наступление на Армению и Месопотамию^347. Начало войны мы можем датировать 296-м годом. Представляется вероятной внутренняя связь [MH. III_96] с возобновившимися волнениями в Египте. Отношения во времена пальмирских волнений описаны достоверными источниками, в связи с чем напрашивается причинная связь обеих войн. Правда, в отношении этой связи источники не говорят ничего.

Диоклетиан направился в Египет, а руководство Персидской войной было поручено цезарю Галерию. Его характеристика уже давалась: он был стремительным, молодым, смелым офицером. Однако эти качества сначала сослужили ему плохую службу. Его непредусмотрительность повлекла за собой тяжелое поражение. Здесь речь не ведется о большом количестве войск; неопровержимы доказательства того, что реформа армии Диоклетиана была воплощена в жизнь уже после этих событий, иначе численность войск, принимавших участие в сражении, была бы колоссальной. Войско состояло всего лишь из стянутых крепостных гарнизонов, поскольку большим количеством до реорганизации римляне не располагали. Сражение состоялось у Carrhae, в том же месте, где в 53 г. до н. э. потерпел поражение Красе. Римляне начали отступление, но именно тогда и проявился полководческий талант Галерия.[348] Персы не воспользовались своей победой, и проигранное сражение в военном отношении не оказалось решающим.

Зимой 296—297 г. было подвезено военное снаряжение. Тем временем Александрия пала, и Диоклетиан направил свои войска в Месопотамию, в то время как Галерий стягивал все основные войска Иллирии и, естественно, оголил область колоссальной протяженности, чтобы в итоге появиться на поле боя всего лишь с 25 000 человек: еще одно доказательство того, что увеличение численности войска происходило еще не в связи с реорганизацией. Состоялось еще одно сражение. В этот раз Галерий пошел в наступление на Армению, избегая несчастливой области [MH. III_97] прошлого года войны. Он победил, и счастье улыбнулось ему совсем по-особенному. Благодаря удачному стечению обстоятельств в его руки попал весь гарем персидского царя, со всеми его женами, царевнами и всей свитой. Это оказало такое действие, какого, пожалуй, не мог оказать никакой политический или военный маневр. Царь Нарсес, который был лучшим супругом, чем правителем, готов был заключить мир любой ценой, лишь бы вернуть свой гарем. Римляне-современники сообщают, что можно было значительно расширить границы, а Галерий хотел, следуя примеру Траяна, организовать на противоположном берегу Тигра новую римскую провинцию. Однако Диоклетиан лишь отчасти уступил его настояниям. На его решение существенно повлияли увещевания персидских парламентеров: это значило бы одним махом лишить мир двух столпов, на которые опиралась цивилизация.[349] В этом была доля истины: на месте Персидского царства, которое можно было назвать равным Риму, возникло бы государство варваров, которое представляло бы неудобство в первую очередь для самого Рима.

Диоклетиан удовлетворился умеренными уступками персов в верхнем течении Тигра и в качестве трофея взял только некоторые земли в районе истока этой реки по ту сторону прежней римской фиксированной границы. Эта область, как и остальные границы, была доведена до состояния наилучшей обороноспособности, и Диоклетиан надолго закрепил римское господство в этих землях. Сорокалетний [MH. III_98] непрерывавшийся мир, как тогда, здесь никогда не царил ни до, ни после. Область римского влияния простиралась до Кавказа, поскольку иберы^350 называются в источниках римскими народностями. Низибис стал временным перевалочным пунктом имевшей большое значение персидско-римской торговли.

Основные вехи внутриполитической истории уже рассмотрены в первой части нашего повествования. Здесь стоит сказать еще пару слов о денежной реформе Диоклетиана.[351] Долгое время считалось, что реформатором запутанной монетной системы был Константин и что Диоклетиан только улучшил ситуацию с разменными монетами. Заслуга венского исследователя Миссонга^352 в том, что он своим прилежным, детальным исследованием пролил новый свет на эту проблему и в реформе системы золотого обращения позволил ее творцом признать Диоклетиана.

Если золотая монета не является полновесной, то это не что иное, как медленное увязание в долгах. Эту истину Диоклетиан осознал. В то время такая ситуация была со всеми монетами, а такая монета уже не была монетой, с таким же успехом можно было бы принимать к оплате браслеты или кубки. Золотые монеты Кара и Проба изменились в весе с 3.91 до 3.11 грамм, потом до 6.20 и, наконец, до 6.50 грамм. Это — все что угодно, но только не монета. Правда, она чеканилась до сих пор, но в основном как подарок к Новому году, поскольку для этого она и была нужна императору. Ее денежное достоинство целиком и полностью было фиктивным. [MH. III_99] Легирование и обусловленное этим плохое качество [металла] у золотых монет не имело места, но неполновесность монет была плачевным фактом. В то же время имели хождение якобы серебряные монеты, состоявшие из некачественного сплава меди и олова, и потом они имели такую же ценность, как и плохие бумажные деньги, введение которых также основано только на государственном кредите. Это то же самое, что написать на куске бумаги: это стоит 1000 марок или сделать на малоценном металле оттиск монеты. К этому добавлялось то, что государство, хотя и тратило эти деньги — на зарплату войскам и жалование чиновникам, — не принимало их для уплаты налогов и требовало возместить сумму налога товарами или восполнить ее монетами как металлом на вес. Аврелиан попытался урегулировать хождение медных денег, но это привело к опасным уличным беспорядкам, в частности среди насчитывавшихся тысячами работников монетного двора, которые, очевидно, участвовали в этом обмане.[353] Все, чего добился Аврелиан, это попытки несколько улучшить качество монет. В остальном все оставалось по-старому.

Диоклетиан твердо постановил, что государство будет чеканить золото и серебро, но деньги будут оцениваться только в соответствии с их весом, и что никто не должен принимать их по-другому. Тем самым обман был прекращен одним ударом, нанесенным одновременно по всем областям. Для золота он определил устойчивый единый вес.[354] Имевшее место ранее ошибочное представление о том, что эту реформу провел не Диоклетиан, а Константин, было основано на том, что Диоклетиан дважды фиксировал рост эмиссии. Первой фиксацией он ничего не добился, поэтому стали предполагать [MH. III_100], что он вообще не устранил беспорядка. Об очень спорном участии Константина в решение этого вопроса речь пойдет позже.

Самые старые монеты Диоклетиана имеют знак 70, более поздние 60, последние имеют этот знак начиная с 290-го года. Это означает, что сначала за фунт давали 70, затем 60 монет. С тех пор монета весила 5.45 грамма, таким образом, это всего лишь восстановленный aureus лучших времен императоров, например Антонина. Так что эта денежная реформа полностью совпадает с курсом всего его правления применительно к этой эпохе. В этом сущность важной работы Миссонга.

Что Диоклетиан был реформатором серебряных денег,[355] напротив, было уже известно давно. Его argentei (серебряные монеты) помечены цифрой 96, т. е. за фунт серебра давали 96 монет, и argenteus (эта серебряная монета) как раз равноценны денарию Нерона, имея такой же вес и такое же качество металла.

Реформа медных денег венчается вовлечением в нее Египта. Более ранняя денежная система базировалась на двойственном обращении денег, когда помимо имперских монет в Азии, Сирии, Каппадокии и Египте имели хождение еще свои местные серебряные и медные деньги, например в Азии — cistophorus^356, в Антиохии — тетрадрахма и др. Эти местные монеты имели твердое соотношение с имперским денарием, в частности, последний всегда был несколько ценнее. Золото же, напротив, существовало только как имперская монета. Местные серебряные монеты чеканились также только наместниками, т. е. по приказу Империи, а не отдельными городами, которые, напротив, имели право чеканить свои медные деньги. Впрочем, этот институт местных денег существовал только на Востоке, Запад знал вообще только имперские деньги.

[MH. III_101] И вот Диоклетиан изъял из обращения эти местные деньги. Большая их часть, пожалуй, еще была унесена великими бурями додиоклетиановского времени, последним, кто еще в незначительных количествах чеканил эти деньги, был Египет, и Диоклетиан вовлек его в свою систему. Это обусловило строительство местных имперских монетных дворов, которые раньше ограничивались Римом, а теперь появились во всех значительных городах провинций. Поскольку раньше местные египетские деньги делались из малоценного сплава, Диоклетиан придал им определенную ценность. Он повелел чеканить монеты большими по размеру и более качественными. Из сплава исчезает свинец и в сплав добавляется немного серебра. Это была здоровая денежная политика. При Константине эти хорошо отчеканенные медные деньги опять вышли из употребления.

Чеканка монет со знаком 60 продолжалась до 312-го года, до начала времени правления Константина. В 315 г. начала действовать новая денежная система Константина^357 с обозначением на монетах «ОВ», над которым так долго ломали головы: теперь мы знаем, что это греческое обозначение числа 72 и что, а это также правильно, на фунт золота чеканили 72 aurei (золотых).[358] Таким образом, это означает, что Константин изменил распоряжение чеканить на фунт 60 aurei и начал чеканить 72 и тем самым привел государство к позорному банкротству, что так часто случалось до и после него. Ибо банкротство государства in optima forma происходит тогда, когда менее ценной монете придают статус ценной и таким образом допускают, что взятые на себя обязательства оплачиваются менее ценными деньгами. Итак, мы видим, что подлинная реформа была делом рук Диоклетиана; то, что сделал в ее отношении Константин [MH. III_102], было решительным шагом назад, ухудшением. Бросим взгляд на знаменитый эдикт о ценах на товары (edictum de pretiis rerum venalium).[359] Он бесценен для нас благодаря обилию деталей, относящихся ко времени примерно 301-го года, поскольку, вероятно, он вышел в этом году, судя по титулам под именем Диоклетиана.[360]Плохо то, что вопрос, в каких денежных единицах выражались цены, до сих пор не разрешен. Это денарий, но что означает этот денарий, мы не знаем. Он не может быть тем денарием, который чеканился из расчета 96 монет на фунт. Во-первых, этот называется argenteus, но и здесь кроется внутреннее противоречие, поскольку в этом предположении мы сталкиваемся с совершенно абсурдными ценами. Наконец, мы знаем еще один денарий, который считался самой мелкой разменной монетой и 6000 которого равнялись solidus (солиду). И опять же он не был этим денарием: получающиеся при расчете цены опять слишком малы. Фунт свинины стоил, говорят, 12 денариев, но и это определение цены немного нам дает. К сожалению, в найденных до сегодняшнего дня экземплярах «Эдикта» нигде не приведена цена на зерно.[361] В «Эдикте» хотя и сказано, что ею должен был выражаться средний уровень цен, но все это для нас еще очень большая загадка.

Напротив, велико политическое значение этого закона: он доказывает нам, какие ошибочные представления о власти государства и императора как бога на земле может иметь даже такая светлая голова, как Диоклетиан, суждения которого обычно были так трезвы. Эта жажда определить то, что определить нельзя — цену вещей, — показывает, что и Диоклетиану [MH. III_103] вскружила голову верховная власть.

Его коллеги не разделяли этого тщеславия: «Эдикт» действовал исключительно на Востоке, в области, принадлежавшей Диоклетиану и его цезарю Галерию. Ни Констанций, ни даже верный Максимиан не опубликовали его. Мы это знаем совершенно точно; ибо если бы он был вывешен на обозрение во всех городах и деревнях в многочисленных экземплярах, то на Западе нам все же встретились бы его следы: но это имеет место не везде, мы встречаем его только на Востоке.[362]

Эдикт о ценах оказался невыполнимым, как и все, что противоречит природе вещей. Прежде всего, он стал причиной многочисленных процессов. Поскольку вследствие отвратительного судопроизводства любой проступок такого рода становился тяжким уголовным преступлением, это привело к смертным приговорам^363 и опасным местным беспокойствам. Потом он был обращен к мертвецам, это был уже мертворожденный плод. Констанций хорошо понимал, каким наказанием было это для правителей и народа, и защитил от этого Запад.

Диоклетиана упрекали в приверженности к тезаврированию и, пожалуй, по праву. Накопление огромных сумм впрок соответствует его характеру. То, что казна его государства была полна, доказывают его постройки. Он полностью отстроил Никомедию (совр. Исмид), но и в остальных частях Империи он много строил, например в Риме, к которому он все-таки не был расположен, правда, еще сегодня называющиеся его именем термы были построены Максимианом, но по указанию Диоклетиана.[364]

Если мы хотим перейти к религиозному вопросу, то сначала нужно вспомнить источники. «De mortibus persecutorum» («О смертях преследователей») Лактанция — пристрастный труд;[365] это естественно, потому что он был написан во времена борьбы между христианством [MH III_104] и язычеством или, как, вероятно, можно лучше сказать, между религией и государством. Лактанций жил в центре этой борьбы, целиком и полностью стоял на стороне религии, и несмотря на это он беспристрастен, насколько это возможно. Совсем беспристрастным в этих вопросах современник быть не мог. Лактанций имел все возможности точно узнать отношения обеих сторон: он жил в Никомедии, занимал высокое положение, имел связи с христианами и язычниками, так как он был учителем литературы в одной высшей школе.[366] Разумный и честный, он представляет собой наиболее привлекательное явление в тогдашней христианской литературе, которая не так уж богата подобными явлениями. Конечно, он не был гениален, как например Августин.

О борьбе между христианством и язычеством говорят много; правильнее было бы назвать ее борьбой между старым образованием и новой верой. Лактанций сам говорит об этом однажды и признает основание для ощущения, что возмущение язычников против христиан во многом объясняется тем, что Библия и христианская литература в целом были так плохо написаны. Ведь это была плебейская религия, и стиль ее был плебейский. Однако Лактанций всегда хотел честно говорить правду. Со злейшими врагами христиан он обращается, конечно, несправедливо, но по отношению к такой мягкой натуре, как Диоклетиан, он в большей степени справедлив, чем это хочет признавать современная критика с ее утонченностью. Сейчас критики ищут глубокие связи и ломают себе головы, а очевидного^367 не замечают.

Поинтересуемся же причинами преследований христиан![368] [MH. III_105] Поводом была, как и всегда, когда сталкиваются сильные противоречия, мелочь; точно так же можно было бы промахнуться, увидев причину последней немецко-французской войны в женитьбе принца из династии Гогенцоллернов на испанке. Этих великих причин Лактанций не мог видеть, как их часто не могут видеть современники тех эпох, когда случается подобное. Но Буркхардт смог увидеть еще меньше.[369]

Принцип римской государственной религии можно выразить одним словом: терпимость. Чужих богов терпели сначала по желанию народа. Если их почитание приобретало определенный масштаб, они получали права гражданства на римском Олимпе точно так же, как люди других племен через некоторое время получали их в римском государстве. Характерно не то, что эти божества пользовались почитанием наряду с Юпитером, Минервой и Юноной, но показательна система абсолютной терпимости и отсюда, прежде всего, полнейшая противоположность иудаизму, где рядом с Иеговой нет места решительно никому. Напротив, свободная, безумная терпимость — сущность Рима: не спрашивается, хорош или плох бог или вера; одно лишь его «существование» дает ему право на существование.

В определенном смысле мы даже сталкиваемся с представлением о том, что чужие божества оказываются более действенными, чем местные. Ясная римская сущность изначально не таила в себе ничего непостижимого, напротив — все равно, была ли это фригийская Мать, Изида и Серапис или же Митра, — в них римляне видели Таинственное. Продвигаясь все больше на Восток, в конце концов в Персии они нашли бога Солнца. Митра^370казался более могущественным, потому что был чуждым, персидская одежда, таинственное окружение импонировало им, и в конечном итоге он стал римским богом. Днем его рождения был день солнцестояния, 25 декабря [MH. III_106] — начало Рождества.[371] Мощная сила Солнца импонировала римлянам. Культ Солнца изначально не был римским, но зато он был явлением раннереспубликанским, и когда персидский бог Солнца поселился в Риме, место для него было уже готово. После того как Аврелиан потом построил для него величественный храм,[372] в Риме стало две коллегии Солнца, и старый Юпитер уживался с новым коллегой.[373]

Также чуждые культы в некоторых местах вызвали сопротивление. До Галлиена на монетах нет следа культа Митры, хотя он распространился в Риме уже сто лет назад. Право официально ввести культ Митры принадлежало этой слабой и в высшей степени убогой власти, правда, не под этим именем, а под именем Солнца. С точки зрения парламента это было допустимо, потому что культ Сола был уже давно принят. Таким образом, получился компромисс между требованиями новой веры и старой религии. Как Всемогущественнейший, как Непобедимый, как deus invictus^374 он не стеснял коллег на чудесным образом заселенном Олимпе. Он уживался с ними, а они — с ним.[375]

Но другое дело — иудеи и христиане! Они отстаивали свою территорию для себя, не терпели другого бога рядом со своим, никогда не допускали сделок на почве религии; то, что Дионис, Вакх, имел что-то общее с иудейским культом, — хотя и старое, но все же ложное предположение. Эта отрицающая, строго изолированная позиция иудеев и христиан была большой политическо-религиозной проблемой. Если мы хотим рассматривать этот предмет с исторической точки зрения, то прежде всего нужно игнорировать конфессиональную точку зрения; у обеих сторон были в высшей степени честные и убежденные мужи, у обеих сторон были также мошенники, лицемеры и обманщики. С точки зрения истории, отрицание языческих богов [MH. III_107] — чрезвычайно революционный элемент. Иудеи и христиане отказывались признавать этих богов и приносить им жертвы. Ни одна известная в древности вера не запрещала этого. Веровавший в Митру мог приносить жертвы Юпитеру — и наоборот.

На это накладывается вторая проблема. Древний культ был подорван и выхолощен, но с ним была связана вся античная культура. Христианство нацелило свое копье равным образом против всяких иных форм, как и против Митры и Юпитера; поэтому язычник боролся, пожалуй, ради принципа и, как уже говорилось, против нетерпимости, присущей христианам. И еще одна проблема. Прозелитизм христианства был для язычников нов и одиозен. Хотя и веровавшие в Митру, несомненно, также занимались прозелитизмом, но, чтобы стать поклонником Митры, не нужно было отрекаться от старой, полюбившейся и освященной веры. Вера в Митру нога в ногу шла с культом других богов; к ней просто что-то добавлялось. Если мы посмотрим на записи знатных римлян того времени, то нас поразит многосторонность их религиозных пристрастий.[376] Складывается такое впечатление, будто они придерживались позиции «каши маслом не испортишь». Pater patrum^377 и все боги без различия у них играли одну роль. Этого совсем нет у христиан. Христианин равным образом разделался со всеми языческими богами и одинаково оскорбляет приверженцев всех языческих культов.

Наконец, вместе с христианской иерархией появился в высшей степени опасный для государства новый институт. Имели ли почитавшие Митру своего рода организацию, нечто вроде объединения жрецов Митры в конкретной провинции, мы не знаем, но это весьма маловероятно. Христианский же епископат, напротив, стар почти настолько же, как и само христианство, и представляет собой, по крайней мере в V в., уже мощную властную структуру. Епископы в Риме, Александрии и Антиохии были своего рода соправителями. Христианская община была государством в государстве, у которого, конечно [MH. III_108], пока что отсутствовала монархическая верхушка. Собрание епископов, Собор,[378], однако, уже существовало и полностью не зависело от государства. В этом — глубокое различие между христианством и иудаизмом.

Если собрать все эти факторы воедино, то можно было бы рискнуть сказать, что преследования христиан извинительны. Государство должно было защищать себя от прозелитизма, иерархии и всех принципов христианства. В высшей степени примечательно то обстоятельство, что в большинстве случаев именно в периоды правления слабейших императоров христианство набирало силы. Галлиен, этот ничтожнейший из правителей, безответственнее всех отнесся к христианам, и затем на протяжении 30 лет против них не предпринимали никаких мер, а причина этого кроется как раз в тогдашних слабых, эфемерных правительствах. Единственным, кто намеревался пойти против христиан, в то время был Аврелиан — самый дальновидный император с железным характером.

Мнение Диоклетиана о подобных вещах мы можем видеть в некоторых предписаниях Грегорианского Кодекса, вступления к которым со всей их пространностью и объективным равнодушием, полным пустых словесных оборотов, все же показательны для образа мыслей Диоклетиана. Диоклетиан исходил из того, что то, что предписывал закон, должно было соблюдаться строго и с религиозным чувством, например предписания относительно инцеста.[379] Брак между, предположим, дядей и племянницей должен был рассматриваться как инцест. Он воскресил этот чудовищный закон, каравший поистине с варварской строгостью и насажденный искусственно, поскольку о юридической ответственности за такого рода инцест римляне уже давно не беспокоились. Но Диоклетиан восстановил как старый aureus, так и это. И так во всех сферах жизни, чему еще можно привести разнообразные примеры.

[MH. III_109] Поначалу Диоклетиан был терпим к христианам, он вообще был терпимым человеком, за одним только исключением — предписанием о манихейцах.[380] Это, собственно, относилось к сфере не религии, а политики. Манихейцы были, скорее, языческой, пропитанной христианскими элементами сектой, нежели сектой чисто христианской. Прежде всего они были персами; эдикт против манихейцев вышел во время Персидской войны и этим объясняется. В остальном же Диоклетиан был чрезвычайно миролюбив, он позволял жизни развиваться в том направлении, в котором она уже давно шла. Его пронырливость, его страх перед принятием решений сказываются и здесь. Борьбу нужно было вести, это было ясно как день, но Диоклетиан не хотел этого и оттягивал это в течение 20 лет. Когда же, наконец, наступил перелом, то нужно было научиться отличать причины от повода, менее значительного.

Диоклетиан был глубоко религиозным человеком, твердо верившим в чудеса и оракулов. Индифферентность, которая рассматривает религию только как форму, индифферентность, которую мы встречаем у Цицерона, уже полностью исчезла. Теперь вера распространялась во всех слоях общества, по-моему, это — вера угольщиков. Но эта вера встречается не только у угольщиков, но и у графов, и у баронов. Знатные сенаторы «верили» точно так же, как и наемники, и Диоклетиан «верил», и все равно, как смотреть на него — как на императора или как на наемника. Чудеса и знамения, пророчества и гадание на потрохах были не актами обязательных предписаний, как раньше, а внутренней потребностью, в них верили.

Такие обряды, согласно сообщению Лактанция,[381] Диоклетиан повелел проводить с помощью священников дворца. Дворец кишел христианами, которые при терпимости Диоклетиана жили там безо всяких тревог. Пророчество не дало результата. Император был этим недоволен. Вина пала на христиан [MH. III_110], которые воздвижением креста якобы сделали жертву иллюзорной. Насколько обманулись священники, насколько они обманули других, остается невыясненным; факт не подлежит сомнению. Император был озлоблен, он удалил от себя христиан и приказал изгнать их из дворца. Он не хотел терпеть помехи пророчествам. Среди прогнанных христиан, естественно, возникло большое недовольство, и в то же время Галерий и более энергичные среди государственных мужей Диоклетиана были недовольны его слабостью и половинчатой мерой. Галерий появился при дворе и настойчиво потребовал вмешательства. Тут во дворце вскоре один за другим случились несколько пожаров. Кто их учинил, был ли вообще поджог, или же это было дело случая, невыяснено. Христиане возлагали вину на Галерия, Галерий — на христиан. С тех пор к ним стали относиться с большей серьезностью. Император пошел дальше, но все еще очень осторожно. Пока что он созвал государственный совет; большинство постановило, что отпускать христиан опасно. Диоклетиан отказывался действовать решительнее, поскольку, по его мнению, не менее опасно было бы начать преследование, которому не было бы конца. Снова вопросили богов — и те посоветовали принять меры. Диоклетиан долго держался, и когда он наконец уступил, то потребовал, по крайней мере, избежать кровопролития и всего лишь лишить христиан правового статуса, гражданства. Христианское вероисповедание, по мнению Диоклетиана, не должно было быть тяжким уголовным преступлением.

24 февраля 303 г. был подписан закон, запрещающий христианство.[382]Церкви должно было снести, христианские писания сжечь, христиан лишить правового статуса. Меры, связанные с проведением в жизнь этого запрета, были очень несовершенны. [MH. III_111] На Востоке в отношении христиан были приняты решительные меры, поскольку у Галерия было больше влияния, чем у старого императора. В Италии и Африке при Максимиане^383действовали также сурово, в Галлии при Констанции^384, напротив, — мягко. Предписание о лишении христиан прав можно было, пожалуй, занести в закон, выполнить его на практике было невозможно, для этого христианство уже слишком окрепло.

Примечателен и оригинален, как и все правление Диоклетиана, был его конец; мы не знаем другого такого примера во всей истории императорского Рима. После описанных выше событий в Никомедии, связаных с эдиктом о преследовании христиан, Диоклетиан впервые за время своего царствования отправился в Рим.[385] Целью его было пышно и величественно отпраздновать двадцатилетие своего правления. Сюда примешивалась изрядная доля суеверия и культа мистерий, в котором 20-летний период играл большую роль; одновременно этот праздник должен был стать общим триумфом, во время него все победы императора будут сочтены и предстанут перед взором прежней столицы в блистательной процессии. Гарем и свита Нарсеса играли при этом главную роль, конечно, не сами по себе, a in effigie.[386]

За долгое время это был первый и вообще последний триумф, праздновавшийся в стенах Рима.[387] И все же этот праздник был заблуждением для обеих сторон. Римской публике было трудно заговорить с Диоклетианом, которому она не могла простить декапитализацию Рима и перенос центра тяжести на Восток. Роскошные здания, которые Диоклетиан велел возвести в прежней столице, они рассматривали как всего лишь повязку на рану, от которой мало пользы. Диоклетиан, в свою очередь, был недоволен поведением народа. Его, привыкшего к городу меньших размеров, к созданной им самим Никомедии, задевали свобода, необузданность и колкие высказывания столичной черни [MH. III_112], напоминавшей парижскую, против которой полиция была бессильна. Вся сущность Рима противоречила его сдержанному, умеренному и торжественному образу жизни. Задета была и его склонность к бережливости. Расточительные замашки Рима странным образом противоречили его повелению воздерживаться от всякой излишней пышности, и теперь он чувствовал себя скорее цензором, нежели празднующим триумф императором. И его роскошные подарки в честь триумфа, о которых говорят его льстецы,[388] не многого стоили по сравнению с привычками того времени. Кар дал каждому римлянину по 500 денариев, через 20 лет Диоклетиан дал только в 3 раза больше. Так что естественным следствием дурного настроения с обеих сторон было то, что Диоклетиан выдержал в Риме недолго и как можно скорее — уже 20 декабря 303 г. — снова покинул город. Он был провозглашен консулом на следующий (304) год, и публика ожидала праздничной процессии по этому поводу. Но она обманулась в своем ожидании. Диоклетиан не выдержал суматохи и поскорее вернулся в тихую Равенну.[389] С тех пор вокруг него накапливалось разочарование и озлобление, которые постепенно привели его к решению отречься от престола.[390]

Среди причин, побудивших Диоклетиана сделать такой шаг, одной из важнейших, была тяжелая, длившаяся год болезнь. Девять месяцев он был совершенно недоступен для народа, жители Никомедии даже думали, что он умер и это скрывается только потому, что Галерия нет на месте. Один только возраст не мог быть причиной отречения, поскольку ему еще не было шестидесяти. Но когда он снова предстал перед народом, люди увидели дряхлого старца. Правда, позднее он морально отдохнул в одиночестве и покое. Но, прежде всего, решающее значение имели омрачившиеся отношения с Галерием. Ему не нравилось, когда его вынуждали к более суровым мерам, подобным воинственному насилию Галерия. [MH. III_113] Галерий не преминул обвинить его в том, что он ослабел от старости, и упрек этот был небезоснователен. Было очевидно, что Галерий вынудил его отречься от престола. Поначалу Диоклетиан отказывался: он ссылался на опасность, грозившую ему как личности, если он станет частным лицом. Он предложил сделать Галерия августом, полностью уравнять его в правах с собой и Максимианом. Теперь же Галерий отказался от этого, он вспомнил пример самого Диоклетиана. Согласие было основанием для соправления и должно было им быть; а необходим был руководитель, иначе соправление стало бы анархией. Как только правители перестали уживаться друг с другом, фундамент этого искусственного здания разрушился. Галерий потребовал, чтобы его оставили при власти, чтобы было два maiores и два minores, два августа и два цезаря.[391] Религиозные факторы — предсказания несчастья — также, вероятно, оказали влияние на Диоклетиана.

Так он, наконец, признал, что, если Империя должна сохраниться единой, необходим настоящий властелин. 1 мая 305 г. он вместе с Максимианом^392 торжественно ушел в отставку. Максимиан, очевидно, сделал этот шаг неохотно. Это доказывают последствия; вероятно, были применены крайние меры, чтобы побудить его сделать это. Галерий угрожал гражданской войной, а вероятность ее была все же близка. В различных частях Империи время от времени возникали опасные беспорядки. Преследования христиан на Евфрате и в Антиохии привели к волнениям, которые, хотя и были подавлены, но были показательны. Если Максимиан не отрекался от престола, то борьба была неизбежна. И свою роль в его отречении сыграла доказывавшаяся на протяжении всей его жизни верность Диоклетиану.

Собрали всех офицеров, и оба августа сняли с себя пурпур. Диоклетиан удалился на свою родину в Далмацию^393 [MH. III_114] и построил там себе роскошный дворец, руинами которого до сих пор восторгается мир, вокруг которого зародился город Spalato, названный так в честь дворца. Галерий получил теперь свободу действий и действовал по предложенному Диоклетианом образцу, назначая на должностные места таких людей, чтобы сохранить за собой эту свободу действий или, по крайней мере, попытаться ее оставить, если появится желание. Были назначены два maiores и два minores, в то время как бывшие minores заняли места первых.[394] Констанций стал первым августом, и это было необходимо потому, что иначе Галлия неизбежно отделилась бы от Империи. На места цезарей были назначены новые люди. У Констанция был внебрачный сын Константин.[395] Между тем в данном случае нельзя применить обычное понятие незаконности рождения. Император может признать кого захочет, и в те времена Константина никогда не рассматривали как нежданного гостя. У Максимиана тоже был сын, Максенций, рожденный, вероятно, в 280 г., которому во времена отречения от престола было 20—30 лет. Константин имел статус трибуна гвардии в Константинополе.395a Галерий охотно выдвинул бы в цезари людей по своему выбору, которые занимали бы по отношению к нему такое же положение, как Максимиан по отношению к Диоклетиану. Он хотел, чтобы место цезаря вместо Константина занял Север, подходивший для этого офицер, правда, с сельским воспитанием, в то время как Константин для своего времени получил блестящее образование. Охотнее всего Галерий, вероятно, назначил бы на должность второго августа другого человека. Констанций был болен, его скорый конец предвидели; и, таким образом, Галерий смирился с необходимостью провозгласить его августом,[396] чтобы после его смерти это место занял Лициний, знающий свое дело офицер.[397]

б) Константин (306—337)

Констанций принял назначение. Константин, однако, без разрешения покинул Константинополь,397a что было похоже на бегство, на акт откровенного неподчинения, который, возможно, был необходим, поскольку не лишено вероятности, что жизнь его [MH. III_115] была в опасности.[398] Оскорбление, пережитое им, было равнозначно смертному приговору. Он отправился в ставку своего отца, который в то время воевал с пиктами на севере Британии. Отец после этого вскоре умер; случилось это 23 июля в Йорке.[399] Галльские офицеры не желали подчиняться навязанному им императору. Мы уже указывали на то, насколько сильно, благодаря Констанцию, отличалось ведение всех государственных дел, сбор налогов, улаживание религиозных беспорядков от отношения ко всему этому на Востоке, и естественно то, что галлы желали, чтобы ими и дальше правили в духе Констанция. Они провозгласили Константина августом. Галерий наполовину уступил. Он ведь не был Диоклетианом, но был еще менее искусным государственным деятелем и признал Константина цезарем, но не августом, назначив на эту должность Севера; для Лициния под рукой должности не оказалось.

Таким образом, назрели разногласия. До открытого разрыва в то время еще не дошло, поскольку развязался более острый конфликт, — измена Италии. Максенций, сын Максимиана, при провозглашении августа перешел на сторону врага и теперь был провозглашен августом в Риме.[400]Максенций был фигурой незначительной, с очень небольшим честолюбием и беспутным характером. И он был не вождем, но инструментом в руках других. Италией пренебрегли в пользу Востока, она утратила свою ведущую роль, свободу налогообложения, италийскую гвардию, преторианцев наполовину распустили, и там не осталось никого, кто мог бы еще импонировать существующему остатку гвардии. Таков был характер этой войны: «Италия против Востока».

Галлия поначалу повела себя как пассивный зритель. Старый Максимиан играл теперь роль, смысла которой не понимал никто.[401] Сначала он отказывался от участия в войне и требовал, чтобы старые seniores — Диоклетиан и он — снова заняли бы места августов. Однако это предложение не нашло отклика у Диоклетиана, [MH. III_116] отвечавшего решительное нет. Тогда Максимиан один выступил на стороне своего сына и рядом с ним, и, это несмотря на огромную любовь к старому Максимиану, способствовало тому, что отряды Верхней Италии, а они образовали ядро имевшихся в ее распоряжении войск, примкнули к Максенцию. Затем произошла революция в революции. Африка отмежевалась и стала особым владением при правлении Луция Домиция Александра, которому, однако, вскоре был положен конец.[402]

Галерий поручил Северу подавить это восстание в Италии; зимой 306— 307 г. тот отправился в Италию. Однако попытка взять верх над Максенцием и Максимианом окончилась плачевно. Солдаты изменили Северу — они перешли к Максимиану. Север бросился в защищенную Равенну, где капитулировал с условием, что ему сохранят жизнь, поначалу это условие выполнялось. Однако в 307 г. его убили.[403] Теперь и Галерий отправился в Италию, но почти с тем же успехом, хотя до капитуляции дело не дошло. Галерий вынужден был вернуться и избежал бесперспективной борьбы.[404]А пока что Максимиан стабилизировал обстановку в Италии и Африке как во владениях своего сына.

Тогда Галерий стал пытаться вовлечь Константина в борьбу против Максенция. На это время приходится в высшей степени странный конгресс в Carnuntum в 307 г., от которого нам достался еще один памятник и на который призывается благословение бога Митры.[405] Диоклетиан также присутствовал на этом конгрессе. Галерий сделал Лициния соправителем^406 и признал Максенция и Константина цезарями, таким образом, Константин не был признан августом, хотя армия провозгласила его таковым уже несколько лет назад.

Конгресс в Carnuntum явил всю слабость и основную ошибку диоклетиановской системы. Гениальные политики очень часто взвешивают все, кроме личностного фактора, не принимая во внимание то, что сильная личность [MH. III_117] может подчинить себе все остальные факторы. Эта система работала вполне удачно, пока Диоклетиан стоял во главе государства; как только Галерий захотел продолжить дело Диоклетиана, выяснилось, насколько эта система была приспособлена к одной только личности Диоклетиана. Это правление номинально свободно настроенными коллегами, которое удалось тому, жалким образом развалилось в руках Галерия; и все же он был не совсем неспособным. Дельный человек, хороший воин, но все же не государственный деятель милостью Божией, что мы еще увидим вполне отчетливо на примере его отношения к религиозным вопросам.

На Карнунтском конгрессе Jovii et Herkulii (Юпитера и Геркулеса) Галерий хотел сделать из назначенного им соправителя Лициния,[407] занявшего место Севера, то, что Диоклетиан имел в случае с Максимианом, — равного по возрасту, непременно преданного полководца, — однако, к сожалению, ни Галерий не был Диоклетианом, ни Лициний — Максимианом. Расклад был со всех сторон невыгодным. Лициний не отважился взяться за первую поставленную перед ним задачу: отправиться в Италию против Максенция. В военном деле он, правда, не дорос до того, поскольку лучшие войска были у Рима, и даже Африка повиновалась Максенцию. Константин с галльским войском поначалу держался в стороне и предоставил другим улаживать их раздоры. Лициний, который считал эту задачу неразрешимой, был рад тому, что Максенций не напал на него. Однако оба цезаря, значит и Константин, были все же задеты за живое, была, так сказать, конституционная несправедливость в том, что случилось с ним в результате выдвижения Лициния.[408] Смысл диоклетиановского порядка был в том, что оба цезаря при наличии свободного места должны были занять должности августов. Константин не хотел играть на вторых ролях и пока сблизился с Максенцием. [MH. III_118] Избранная Галерием золотая середина — возвести обоих цезарей в filli Augustorum^409 (сынов августов) и таким образом дать им, по крайней мере, право занять места августов, конечно, не подействовала. В 308 г. он был вынужден сделать их августами, так что тех стало четверо — к ним добавился Максенций в Италии. Тем самым Галерий некоторым образом сдался. Максимин Дайя завладел Востоком, Лициний — Иллириком, а Галерий, хотя его владения были в Вифинии и Фракии, собственно, ничем, поскольку власть над армией находилась в руках коллег; он был, так сказать, imperator in partibus.[410]

Примирение с Максенцием было невозможно. Поведению Константина трудно дать определение, но поведение старого Максимиана особенно непонятно. Константин действовал очень умно, позволяя событиям развиваться своим чередом, не компрометируя себя при этом определенного рода высказываниями. Он отстаивал титул августа, и его обхаживали с обеих сторон. Максимиан даже отправился в Галлию и с помощью родственных связей положил начало примирению. Женитьба Константина на его дочери Фаусте, т. е. сестре Максенция, так же показательна, как состоявшаяся позднее женитьба Лициния на сестре Константина Констанции.[411] Она может означать лишь то, что Константин до определенной степени сблизился с партией Максенция. Правда, только до определенной степени, поскольку ни один из них не хотел признавать другого. И все же это было началом объединения. Затем старый Максимиан вновь отправился в Рим, и тут его действия становятся все более непонятными. Произошел конфликт между отцом и сыном, Максимианом и Максенцием. Старик сам захотел снова стать императором. Гвардия, однако, решительно примкнула к сыну, и старик бросился к своему новому зятю.[412] Чего он хотел этим добиться, снова неясно. Возможно, [MH. III_119] вся эта распря между отцом и сыном была лишь комедией, и у старика были планы скомпрометировать Константина. Вскоре он начал собирать компрометирующие того сведения, и дело дошло до открытой ссоры, до драки. Максимиан бежал в Массилию, подвергся осаде, был побежден и казнен Константином уже после того, как он давно утратил свою былую власть и доблесть.[413]

Как развивались отношения между Константином и Максенцием непосредственно после этих событий, неясно. По крайней мере, смерть Галерия привлекла внимание общественности. Он умер в 311 г. от рака в страшных муках, в чем христиане, конечно, увидели перст Божий.[414] За несколько недель до своей смерти, 30 апреля 311 г., он издал примечательный эдикт о терпимости,[415] публичное раскаяние в преследовании христиан, которое длилось восемь лет. Галерий признал, что преследование было ошибкой, что христианство нельзя подавить полицией и уголовным правом. Христианские писатели преувеличили прямое влияние христианства на это решение. Правители не были ни за, ни против христианства. Постепенно проложила себе дорогу убежденность в том, что угнетение не поможет. Галерий сказал совсем по-диоклетиановски, что хотел упорядочить религиозные дела по древнему римскому обычаю, христиан же как таковых он преследовать не хотел, но они были слишком разрознены между собой. Это, конечно, не было причиной преследований, но все же это показатель того, как сильны были уже тогда конфессиональные распри и раздоры. Итак, эдикт был принят, христианам разрешено было вернуться в их conventicula.[416] Говорили, будто Галерий приказал христианам молиться о его выздоровлении, но это не так; он сказал, что они должны призывать Бога на благо императора и свое собственное, это, пожалуй, скорее общие слова. Однако в призывах к Богу у Галерия недостатка не было, наряду с врачами он снова и снова испрашивал совета целителей-чудотворцев и священников, так что, возможно, он не пренебрег заступничеством Бога христиан. [MH.III_120] Это была последняя попытка^417 подавить христиан. Их больше нельзя было истребить, но примечательно все же то, что Галерий сам вынужден был высказать это. Спустя несколько недель после этого он умер. На протяжении некоторого времени было неважно, что место его оказалось вакантным, поскольку он, собственно, не владел ничем. Лициний и Максимин Дайя разделили его Империю (см. ниже), вскоре этим занялся Константин (?); однако сразу же возобновился постоянно ведшийся между ними спор о рангах.

Максенций в это время вел себя абсолютно пассивно, и это было большой ошибкой. Ведь он был убогой личностью, он спросил у оракулов совета, что ему следует делать, и будто бы получил ответ, что не должен заходить за стены Рима, иначе погибнет.[418] Тому, кто испытывает свою судьбу таким образом, суждено погибнуть. Разрыв с Константином исходил от него, но он был тем не менее не нападающей, а обороняющейся стороной.[419] Зачем он объявил войну, чтобы потом бездействовать, — загадка. Свою роль здесь играет убийство его отца, которое он, несмотря на свою враждебность к тому, не простил Константину. Это говорило бы за упомянутое выше молчаливое согласие между ними обоими. Константин положил этому конец и начал наступление.

Одновременно возник кризис на Востоке. Максимин Дайя и Лициний вступили в конфликт по поводу границ своих Империй.[420] Но в 311 г., прежде чем дело дошло до военных столкновений, они сошлись на том, что море, т. е. Геллеспонт, должно было стать границей. Константин искал единения с правителями Востока, которое затрудняло то, что именно Лицинию было поручено устранение Константина. Для закрепления единства Лициний обручился с Констанцией (см. выше). В противовес этому Максенций и Максимин Дайя пришли к соглашению, от которого было немного пользы.[421] Решение было скоропалительным, и комбинация Константин плюс Лициний против Максенций плюс Максимиан не принесла изменений.

Сведения о войне Константина в Италии, дошедшие до нас, неточны и противоречивы. Одни утверждают, что сначала Константин терпел тяжелые^422 поражения [MH. III_121], другие, — что он праздновал триумф за триумфом.[423] Его поход имеет неоспоримое сходство с походом Бонапарта в Верхней Италии. С меньшими силами, но благодаря мощному натиску и слабости противника, он добился нужного результата. Переходя через Mont Genevre, в те времена широкий перевал через Альпы, он нашел проходы незащищенными, и весной 312 г. началась борьба. У Константина, говорят, было 25 000, по другим данным 100 000 человек, у Максенция — 170 000 человек пехоты, 80 000 всадников, т. е., так или иначе, большой перевес сил. Под Турином состоялась первая большая встреча, на описание которой писатели не пожалели изобразительных средств, когда тяжелых, закованных в броню всадников Максенция пришлось забивать булавами, поскольку мечом их было не убить. Имела ли эта встреча большое стратегическое значение — вопрос. Все большие города, такие как Бреския (Brixia), Mutina (Модена) и другие, покорились Константину; под Вероной состоялась крупнейшая битва. Константин собрал воедино все свои силы, Максенций свои раздробил; полководец Максенция, Помпеян, был хорошим солдатом. Константин тем не менее перешел реку Адидже, Верону взяли, благодаря этому была завоевана Верхняя Италия и беспрепятственно совершен марш на Рим, откуда доселе Максенций в бездействии наблюдал за всеми событиями.

28 октября 312 г. состоялась знаменитая битва на Мильвийском мосту (Ponte Molle, рядом с Римом на Фламиниевой дороге из Рима в Римини), прославленная Рафаэлем.[424] Построение войск Максенция на этрусской стороне, с рекой в тылу, непонятно. Понтонного моста там не было, только Мильвийский — для возможного отступления. Однако Максенций об отступлении, возможно, не думал; о деяниях Константина во время продвижения от Вероны до Мильвийского моста хвалившие его рассказчики (см. выше) умалчивают, Лактанций,[425] однако, говорит о поражениях, которые, возможно, не имели бы места в Верхней Италии. В свете этих событий поход на Рим выглядит ударом, наносимым от отчаяния, и тогда было бы более или менее понятно, если бы перед лицом уступавшего ему в силе [MH. III_122] тяжело раненного врага Максенций не думал об отступлении. Тем не менее Максенций полностью сдался. Христианская версия известна; пожалуй, в основе ее лежит что-то истинное, но, конечно, дело обстояло не так. Измены христианских отрядов и перехода их к Константину не было. Однако мы, конечно, знаем о конфликтах между римскими гражданами и этими отрядами, об уличных беспорядках, в которых погибли 6000 граждан.[426] Это могло плохо отразиться на настроении войска. Преторианцы дали сразить себя всех до единого, другие слабо сопротивлялись, и наверняка на это оказали влияние конфликты между преторианцами и гражданами. В любом случае борьба была нацелена на уничтожение. Мост был или занят благодаря обходу, предпринятому Константином, или же обрушился. Похоже, это был деревянный мост. Сам же Максенций утонул.

Это поражение имело значительные политические последствия. Досадное чувство — видеть, как плачевно закончил свою роль в истории такой колосс, как Рим. Ибо это возвышение Максенция было последним за то долгое время, когда Рим вмешался в политическую историю мира, и это был протест против нового имперского порядка, носитель которого был абсолютно неспособным, трусливым созданием. Следует сказать, что Константин пользовался своей победой с достойной признания умеренностью. Конечно, нужно было политически обезвредить Рим и предотвратить повторение подобных происшествий. Поэтому гвардия полностью и окончательно была распущена и ничем не заменена.[427] Castra были хотя и не полностью снесены, но стали слишком открыты со стороны города, и еще сегодня с остальных трех сторон стены лежат в руинах. Vigiles также были распущены,[428] cohortes urbanae сокращены. Из-за опасности со стороны черни город нельзя было оставить совсем без вооруженных стражей порядка — но 3000 этих стражей были ограничены местными функциями [MH. III_123], и эти небольшие отряды, конечно, не могли представлять собой угрозу в политическом отношении. Опасным элементом были преторианцы. Если о них также думать не как о римлянах, — а они, как и все войско, состояли из неиталийцев, — то переведенные в Рим отряды неизбежно идентифицировали себя с интересами столицы. Ибо столицей в определенном смысле еще оставался Рим, даже после поражения Максенция. Была предпринята демилитаризация, если можно так выразиться, но не декапитализация Рима. Хотя резиденцию императоров перенес еще Диоклетиан, но основание Константинополя Константином, которое, правда, означало смертельный удар по Риму, последовало позже и не связано с поражением Максенция. Сената не коснулись, его, правда, рассматривали лишь как орнаментальную эмблему Рима. И после битвы больше не было кровопролитий, победитель вел себя в целом милостиво, чем способствовал тому, что большая часть войск сама отказалась воевать, и только преторианцы упрямо боролись за свое существование.

Управление Империей выглядело теперь по-другому, ситуация существенно прояснилась. Константин, Лициний и Максимин Дайя, признав друг друга, стояли во главе государства. Показательно, что среди tres Augusti (трех августов) сенат отдал Константину первое место. [429] Первое время правления Константина вплоть до поражения Максенция удивительным образом напоминает особое положение Постума в Галлии. [430] Теперь это прекратилось.

Позиция Константина по отношению к Лицинию своеобразна; к сожалению, в этом отношении информации в источниках опять же недостаточно. Лициний не вступил в борьбу. Внимание его было отвлечено обручением с Констанцией (см. выше), и он был вынужден, по крайней мере, к пассивности, хотя мы никогда не должны упускать из виду, что с самого начала он был соперником Константина [MH. III_124]- Вследствие этого нейтралитета Лициния военная добыча — Италия и Африка — отошли к победителю. Константин стал единовластным правителем.

Еще важнее в связи с этим стали отношения между Лицинием и Максимином Дайя. Они воевали между собой,[431] возможно, это было продолжение войны Максенция, этим также, пожалуй, отчасти можно объяснить пассивность Лициния. Обе эти войны велись одна за другой только потому, что события на Западе подошли к своему разрешению с такой быстротой.

Максимин Дайя атаковывал. Он перешел через Геллеспонт, исход борьбы был решен при Адрианополе. Максимин Дайя уступил Лицинию и отступил обратно через Геллеспонт. Он хотел продолжить войну, бросил Малую Азию на произвол судьбы и обратился к Каппадокии и Сирии. Здесь он умер; мы не знаем, от болезни или от отравления.[432] Восток покорился Лицинию. Здесь все досталось ему, как на Западе Константину. В 313 г. мы имеем старое разделение Империи на две части, как и раньше, в пределах тех же самых границ. Оба императора снова встретились в Милане, все было так же, как и в начале правления Диоклетиана. Здесь был заключен и отпразднован брак Лициния с Констанцией (см. выше), чтобы показать народу объединение властителей.[433]

К тому времени относятся важные распоряжения по религиозным вопросам, например знаменитый «Эдикт о терпимости» Лициния от 13 июня 313 г., написанный в Никомедии.[434] Эдикт Лициния мы знаем, Константин издаст в основном такой же, хотя отношения на Западе были несколько иными, не такими обостренными. С момента издания этого эдикта был положен конец десятилетнему преследованию христиан. Собственно говоря, преследования длились всего восемь лет, но христиане по понятным соображениям не хотели ставить в заслугу окончание преследований своему смертельному врагу, Галерию.

[MH. III_125] Война Лициния с Максимином Дайя также сыграла свою роль в принятии эдикта о терпимости, хотя Лициний был отнюдь не христианским императором, а Максимин Дайя — преследователем христиан и отдавал предпочтение язычеству.[435] Эдикт предоставил христианам право свободно (libera potestas) исповедовать свою религию. Он отталкивается не от христианской религии, но возвышается над ней и исходит из всемогущего божества, объединяющего верования христиан и язычников. Лициний пошел намного дальше Галерия. Конфискованное имущество и гробницы он вернул христианам и определил, что в тех случаях, когда имущество христиан попадает в частное владение, государство берет на себя его компенсацию. Вообще же в таких религиозных разногласиях вопрос недвижимого имущества играет очень большую роль. Мрачный характер эдикта Галерия исчез, и в этом отношении Лициния можно назвать представителем христианской партии.

Только что установившееся согласие длилось ровно один год и закончилось странной войной без непосредственного политического объявления. В основе этих константино-лициниановских распрей лежат, пожалуй, всегда существовавшие отношения, возникшие из вынужденного объединения, не освященные дружбой и верностью. Старых противников объединил случай для борьбы с общим врагом, но мы видели, как действовал каждый из них в отдельности. Основание, на котором стояла эта дружба, было шатким, и, после того как пали их общие противники, они вынуждены были пойти друг против друга.

Поводом для этого послужило урегулирование вопроса преемственности. Лициний не принял предложение Константина, и развязалась война, которая была короткой, но кровавой. 8 октября 314 г. у Cibalae^436 на Среднем Дунае произошло столкновение, в ходе которого Лициний потерпел поражение. [MH. III_126] Он отступил назад. Ставка Константина была у Philippi, Лициния у Адрианополя. Между обоими этими населенными пунктами на фракийской земле произошла еще одна битва, и Лициний снова отступил.

За этим последовала своеобразная тактическая переброска войск. Константин отправился маршем на Константинополь (или — в то время — скорее на Византий), Лициний же не желал позволить оттеснить себя на Восток, наверняка зная, что тем самым было бы закреплено его окончательное поражение. С большой свидетельствующей о его даре полководца ловкостью он уклонился в сторону и занял выгодную позицию в тылу Константина, в Illyricum. Было заключено соглашение, согласно которому Лициний получил часть своей территории и полностью ограничился Востоком, удержав на Западе только фракийский диоцез. Illyricum достался Константину.[437]

Несколько позже был урегулирован вопрос преемственности, и здесь также проявилось превосходство Константина. Воспреемником Лициния был назначен его сын, которого Констанция (см. выше) родила ему в 315 г. У Константина было два сына, и оба были определены в цезари.[438] Правда, это было нечто совсем иное, нежели диоклетиановские цезари. Тогда цезарями были зрелые мужи, принимавшие участие в управлении страной, теперь это были дети нежного возраста. Таково было решение вопроса преемственности. Тем не менее здесь тоже сказывалось превосходство положения Константина, в том, что у него в качестве цезаря был, по крайней мере, способный править сын, Крисп, который уже дорос до этого. Другой, будущий Константин II, был еще ребенком.

Эти возобновленные отношения также были недолгими. Причины тогдашнего разрыва были старые, и их нельзя было устранить: не хватало гармонии диоклетиановской монархии. Повод был ничтожный. В нижнем течении Дуная, где граница была расплывчата, Константин зашел на территорию Лициния, чтобы прогнать готов.[439] Хотел ли он подразнить Лициния, неясно; все-таки у коллег, [MH. III_127] которые находились в соглашении друг с другом, это не послужило бы поводом к разрыву. Кажется также, что к этому приложили руку христиане, хотя при этом, похоже, было много преувеличений, ведь Лициний всегда уважал эдикт о терпимости.

Для ведения войны Лициний был сильнее на море, Константин — на суше. Константин пошел в наступление, одолел Лициния у Адрианополя, и этот последний вернулся в Византий, где занял, поскольку ему принадлежало море, выгодную позицию. Морские проливы служили воротами для нападения на Константина, из чего он, как знающий свое дело генерал, извлек большую выгоду, несмотря на то что в силе уступал противнику.

Константин же одержал победу на море только благодаря своему 23—24-летнему сыну Криспу и быстро созданному флоту. Лициний отправился в Малую Азию, и это, по существу, решило исход войны. 18 сентября 324 г. произошло решающее сражение при Халцедоне и Лициний сдался на милость своего свояка, который спустя несколько месяцев велел его казнить. То, что Константина к этому якобы принудили солдаты, — очевидная ложь, придуманная для того, чтобы скрасить это вероломство, которое ложится на Константина черным пятном.[440]

Итак, снова восстановилась монархия и воцарился один-единственный монарх. Юлиан говорит, что, когда на Олимпе среди претендентов на имя Великого рядом с Цезарем, Августом и Траяном появился Константин и назвался именем maximus, в то время как Диоклетиану в нем было отказано, то в этом была непостижимая игра случая.[441] Великие деяния Константина, повлиявшие на последующую историю, были строительство Константинополя^442 и создание государственной религии.[443] Однако он не рассчитывал на то, что его деяния будут иметь далеко идущие последствия, да и никто на это не рассчитывал. И император Юлиан, хоть он и плохой судья, прав скорее, чем хвалебные панегирики, когда говорит, что победы Константина над варварами были незначительны и смешны. В любом случае эта эпоха, за исключением гражданских войн, была преимущественно мирной, и покой ее нарушали лишь относительно незначительные пограничные войны. Константин уже во время своего обособленного правления Галлией энергично защищал границы [MH. III_128], по крайней мере, по источникам панегиристов, говорящих о многих победах над алеманами, и в этой борьбе он вымуштровал армию.[444] Более поздние нападения франков отбивал Крисп^445, границы, проходившие по реке, оставались незыблемыми.

На Дунае разворачивались более масштабные события. Атаки сарматов на Среднем Дунае были отражены. В особенности достойны упоминания два события. Мы уже говорили о том, что сарматы делились на господ и чернь; первые, вероятно, завоеватели, вторые — это порабощенные бывшие местные жители. Сарматских господ прогнали, и они — предположительно 300 000 — нашли прибежище в Империи, расселившись во Фракии, Македонии, Иллирике и даже в Италии.[446] Это было лишь продолжением действия диоклетиановской системы. Спустя некоторое время мы впервые слышим и о войне с готами.[447] С тяжелых времен правления Галлиена и Аврелиана они вели себя тихо. На левом берегу Дуная, наверное, было очень неспокойно. Очевидно, готов теснили народы, жившие в землях, лежавших позади них. Примерно в 330 г. сын Константина Константин (позднее Константин II) оттеснил готов. После гражданских войн Константин I больше не брал на себя полевое командование. Константина нельзя было бы упрекнуть, напротив, это было бы его высшей и похвальнейшей заслугой, если бы после беспорядков, связанных с отставкой Диоклетиана, воцарился мир, и, несмотря на ослабление Империи гражданскими войнами, внешним врагам не было бы оставлено шанса прорвать границы. Однако похоже, что Юлиан^448 был прав: этот мир был куплен, а это худшая и самая губительная форма мира, последствия которого будут сказываться еще долго.

На Евфрате царил полный покой, предположительно потому, что царь персов Сапор, как последний сын своего отца, уже в утробе матери ставший царем,[449] не достиг еще нужного возраста, чтобы править [MH. III_129]. и в период его детства у руля находилось правительство викариев, которое не хотело или не могло предпринимать какие-то шаги во внешней политике. Выросши, Сапор задал римлянам много работы. Константин I умер как раз тогда, когда персы объявили войну и когда он снова захотел выйти на поле боя, во время марша у Халцедона.[450]

Изображать характер Константина — трудная и малоприятная задача. Диоклетиан остается, если рассматривать его так подробно и так критично, замечательной, вызывающей симпатию личностью, которая сотворила чудовище посредством осознанной работы духа, не благодаря случаю. Константин относился к нему не более как август к цезарю; все идеи, унаследованные им, — Диоклетиана, и та эпоха должна была бы называться диоклетиановской, не эпохой Константина. Но история несправедлива, и только тогда, когда успехи видны со всей очевидностью, люди это замечают и прославляют того, кого они в тот момент видят у руля. Константину, напротив, не повезло, с одной стороны, из-за невыносимого подхалимства христианских льстецов, бывших лицемерием и фальшью^451 во плоти и не позволявших проявиться как раз всему тому, что было великого в его положении, и, с другой стороны, из-за полного ненависти, впадающего в другую крайность преувеличения Юлиана, которое делает его черты неузнаваемыми. Однако то, что мы узнаем, неутешительно.

Говорят, у него была красивая фигура, что подтверждают даже плохие картины той эпохи: он был силен физически, был хорошим офицером; его ведение войны против соправителей — достижение [MH. III_130], заслуживающее самой высокой оценки. Однако в делах его наблюдается удивительная несоразмерность или, скорее, постепенное ухудшение. Прекрасное, удовлетворительное, плохое, — так можно было бы назвать следующие друг за другом периоды его тридцатилетнего правления,[452] и они совпадают или связаны с галльским периодом и с императорской властью или, собственно, с переходом от Запада к Востоку и с переносом резиденции императора в Византий.

Рожден он был в 275 г.,[453] и это первый рожденный и воспитанный для трона правитель. Он вырос как рожденный для пурпура кронпринц, и с этим нужно считаться при его оценке по отношению к другим личностям того времени. Его личная жизнь по понятиям того времени была безупречна, несмотря на то что все его дети были детьми от наложниц, — от жены детей у него не было,[454] — ведь в этом все же нет ничего незаконного по римской конституции. Иметь наложниц не запрещалось.[455] В вульгарном разврате его никто никогда не упрекнул. Но его погубили роскошь пиршеств и излишнее внимание к своим волосам, Юлиан^456 называет его главным императорским парикмахером и столоначальником. Педантичный порядок, точное упорядочивание вещей, придворный этикет и ранги, все то, что называют византийством, было составной частью его жизни. Патрициат, ранг без конкретных полномочий,[457] был, собственно говоря, его творением по праву.

Константин был вероломен и ненадежен. Диоклетиан, будучи по натуре честным человеком, воспротивился бы тому, как он обошелся с Лицинием. Но здесь были, по крайней мере, политическая подоплека и политические мотивы, которые полностью отсутствовали, когда в доме Константина разразилась страшная трагедия, о которой будет упомянуто позже. Это был его каприз султана; при этом вовсю процветал институт фаворитов. Придворных [MH. III_131] приближали к себе и смещали, что соответствовало коварным и непредсказуемым капризам повелителя, и завершилось это принятием суровых насильственных мер полной тирании. В целом Константин был скуп, он вымогал огромные суммы, например, на основание Константинополя, а тратили их фавориты. Но все это относится только к последним годам его правления. Его отношение к христианству мы рассмотрим в этой связи позже.

О политических деяниях Константина мало что можно сообщить. О том, что его реформа, касающаяся чеканки монет, была, собственно, шагом назад, уже говорилось. Исключение составляет вновь созданная должность magistri militum, и все же это, скорее, новое название, нежели новое дело.[458] Диоклетиановская система основывалась на создании двух или соответственно четырех больших округов, на которые делилась необозримая Империя. Константин вернулся назад к единой монархии, и тогда должности цезарей должны были занять служащие высших чинов. Ранее существовало деление Империи по Максимиану, теперь появился округ magister militum для военных, praefectus praetorio для гражданских; таково деление Империи, к которому прибегла единовластная монархия. Константина упрекают в том, что он раздавал варварам высшие офицерские чины.[459] При Диоклетиане этого не случалось, мы встречаем это только со времени правления Константина.[460] Его политика становится понятна, если вспомнить, что раньше он был правителем Галлии, где германский солдат играл главную роль. Он позволил занять высшие политические должности не только поселившимся на римской земле, но и равным образом вассалам. [MH. III_132] Это другая сторона системы — откупаться от вторжений варваров данью.

Рассмотрим же основание Константинополя! Идея закладки города не нова; и Диоклетиан имел резиденцию, и нельзя себе представить, чтобы император как полководец, скитаясь со своими войсками, жил в лагере. Ведь он не просто полководец, он бог на земле во всей Империи. Диоклетиан облюбовал для своей резиденции Никомедию; в 326 г. Константин основал Константинополь и закончил строительство в 330 г. на месте старого, скромного торгового города Византия.[461] «Константинополисом», с этим греческим окончанием, при Диоклетиане город не назвали бы, это было полностью в духе Константина. Однако выбор места для строительства был все же шагом государственной важности: он думал о многих городах: Салониках, Халцедоне, Сердике, Трое.[462] Возвращение Трои было бы вполне характерно для той эпохи, жившей чаяниями и надеждами на благосклонность судьбы. Однако сегодня, как и 1300 лет назад, Константинополь, на который пал окончательный выбор, — мог стать единственным центром Империи, за это говорит даже поверхностный взгляд на карту. Восток не мог править Западом, военное превосходство Запада над более предрасположенным к духовной жизни Востоком было слишком велико; это было бы ошибкой всех резиденций, перенесенных ближе к Азии. Византий же лежал на европейской стороне, рядом с центральной землей Illyricum. На свете нет другого такого места, которое было бы восточнее и одновременно западнее, чем это, и для Империи, разделенной на две части, оно имело еще большее значение, чем сегодня. К этому следует добавить, [MH. III_133] что Константин, очевидно, был устроен не так, как Диоклетиан, который довольствовался тем, что возводил в Никомедии необходимые дворцы и правительственные здания. Константин хотел создать многонаселенную столицу, правда, пользуясь восточными средствами, сотворив, наколдовав ее из ничего, он увел для этой цели население из других городов. Его современники^463жаловались, что он ради одного города оставил в руинах всю Империю, лишив ее всего населения. Однако успех этого города был блистателен. Константинополь быстро стал торговым центром Империи. Новое вино негоже заливать в старые мехи. Если когда-то на месте языческо-римского государства должно было возникнуть христианско-греческое, то для этого необходимо было нечто, подобное основанию Константинополя. Однако то явление, которое мы с тех пор называем византийством, некрасиво. Оно возникло вместе с новой религией и новой ученостью. Возможно, Константин не предвидел всех последствий, связанных с основанием этого города. Не всякий совершающий некое деяние в масштабах мировой истории знает это; но это — критика только человека, не дела.

Политика Константина, проводимая внутри собственного дома, являет собой мрачнейшую картину; она — черное пятно в его истории. О том, что то, как он обошелся с Лицинием, относилось к большой, не домашней политике, уже говорилось. Но казнь собственного сына Криспа и своей супруги Фаусты,[464] такие ужасные поступки, вроде заточения первого в Pola, не возможно объяснить. Фауста была дочерью Максимиана, хранила Константину верность в двадцатилетием [MH. III_134] браке, известила его самого об интригах тестя. И вот теперь она должна была умереть. Почему? Мы ничего не знаем, кроме негативной стороны: политическими причинами обе казни не объяснялись. Крисп никогда не посягал на жизнь и трон отца, верно и успешно вел за него все войны. В противном случае у него должны были бы быть приверженцы и соучастники, однако о таковых никогда ничего не было известно, и никто вместе с ним не пострадал,[465] кроме Фаусты. Это были казни по исключительно личным мотивам, можно было бы почти поверить в связь между обоими. Говорят, позднее император испытывал сожаление по поводу своего султанского каприза.[466]

Отойдя от диоклетиановской системы, Константин правил совершенно один. После устранения Лициния он не подумал о привлечении к правлению своих сыновей, это претило его натуре султана. Весьма странно то, что потом в его завещании упоминались наследники.

Если снова вернуться к отношению Константина к Диоклетиану, то историческое чутье не ошиблось, связав новые образования с именем Константина. Народ учитывает дела и спрашивает по урожаю, не по посеву. Основанием Константинополя было положено начало денационализации Империи, которая была создана Августом как греко-римская с ударением на слове «римская», а теперь возникла греко-восточная с Новым Римом. Прежняя столица жила как вдова — дуясь, сердясь, критикуя [MH. III_135]. Это сразу бросается в глаза, когда мы сталкиваемся с литературой того времени. На протяжении первых трех столетий греческая духовная культура явно преобладала и способствовала созданию национальной индивидуальности. Искусство было греческим от Гомера до Диоклетиана. Теперь политические события оказывали влияние и на эти области, и литература стала отражать жизнь двора. Милан и Равенна, даже когда там находился двор, не могли соревноваться с Римом, но Новый Рим мог. Против этого фрондировали аристократические римские круги, и именно они приписывали Вергилию чудесный, магический статус, которым он обладал потом на протяжении всего Средневековья.[467]

Варварство распространялось: свидетельством тому могут служить главным образом законодательные акты, которые в юридическом отношении уже изначально были грудой развалин, ведь теперь все делалось по указке Востока. Юридические источники дошли до нас в более полном виде, чем исторические, на Востоке мы видим новый расцвет в этих областях. Конечно, это осенние цветы, но и среди ремонтантов есть розы. Все это связано с Константином. И все же он использовал Константинополь в качестве резиденции, за вычетом времени на его строительство, всего семь лет.[468]Этого хватило, чтобы наложить определенный отпечаток на жизнь города и его будущее.

Если же мы перейдем к религии,[469] то созданное им в этой области имеет большое значение. Великим государственным деянием это не было, да и он не был гением, каковое определение хотел бы за ним закрепить Буркхардт. Стал ли сам Константин христианином^470 или нет, безразлично; его личные убеждения не столь важны. Константин начал с того [MH. III_136], на чем остановился Диоклетиан, — с терпимости, и добрые две трети времени своего правления он опирался на нее. Это явственно показывают его монеты^471, к сожалению, на них нет даты, но у нас есть монеты цезарей, восполняющие этот недостаток. Крисп стал цезарем в 317 г., в 326 г. он был казнен, Константин II стал цезарем в 323 г. Надписи на монетах Криспа явно свидетельствуют о язычестве, в качестве легенд на них стоят Soli invicto (конечно, Митре) и посвящение Юпитеру. На монетах Константина II нет этих языческих надписей, т. е. переход от язычества к христианству произошел около 322 г.

Затем в Юстинианском кодексе мы встречаем примечательное распоряжение об освящении воскресенья.[472] Уже Август знал семидневную неделю^473 по наблюдениям за планетами и их различному влиянию на историю человечества.[474] С тех пор, еще со времен Республики, день Солнца был свят. День, посвященный Марсу, был неблагоприятен. У нас есть запись одного солдата, у которого все предсказания сбывались в понедельник.[475]Этот культ планет всегда был личным делом. И вот 3 марта 321 г. вышло распоряжение, чтобы в день venerabilis dies solis (почитаемый день Солнца, т. е. воскресение) все службы отдыхали, все ремесленники праздновали его, но сельскохозяйственные работы продолжались, поскольку погода не считается с такими постановлениями, tout comme chez nous (совершенно как у нас). Таким образом, это не имеет ничего общего с христианством, напротив, напрямую связано с культом Солнца, Митрой. Христиане просто очень ловко переняли этот обычай, как и многое другое, укоренившееся в народе.

К тому же году относится постановление,[476] согласно которому, если в какое-либо место ударила молния, то должно последовать религиозное [MH. III_137] искупление греха владельцем той земли; это Константин приказывает еще в 321 г.! Если же земля, в которую ударила молния, общественная, то искупление должен принести император. Гаруспик должно было отнять у частного владельца, частные жертвоприношения (sacrificia domestica) должны были остаться. Может быть, поэтому Константин И, который был ревностным христианином, говорит, что его отец запретил sacrificia.[477]Однако дело не в том, были еще разрешены и даже необходимы sacrificia publica, если Митру и Юпитера еще признавали.

И позднее Константин не до конца отрекся от язычества. Об этом у нас есть письменное свидетельство: один афинянин, очень высокопоставленный священник, совершил путешествие в Египет и благодарил богов за то, что ему было позволено увидеть то, что видел Платон, и заключает: «Платон был бы рад за меня». Эта мысль вполне христианская, только имя другое. Этот ученый был языческий богослов, путешествовавший по поручению Константина, т. е. он с одной стороны — христианин, а с другой — почитатель Платона.[478]

Итак, таково отношение императора к обеим этим религиям. Однако он находился между ними, примечательно сообщение о переходе Константина в иную веру. Говорят, он горько раскаивался в убийстве своей супруги и пытался искупить этот грех. Подобного рода искупления были в порядке вещей. Говорят, от язычников, объявивших его преступление неискупимым, что со всей очевидностью не соответствует истине, он получил отказ, христиане же, напротив, якобы сочувствовали ему [MH. III_138] и утешали его тем, что Христос достаточно могущественен, чтобы искупить любое преступление. Эту историю, конечно, придумали христиане, но она показательна.[479]

При основании Константинополя к языческим храмам относились так же, как и к христианским. Были построены храм Кастора и Поллукса и храм богини Тихе,[480] а рядом — две христианские церкви.[481] И хотя эти храмы, возможно, были более древнего происхождения, их существование все равно терпели. Новый город не был освящен по христианскому обряду, но зато туда были приглашены оракулы. Когда корабли с зерном не пришли из Египта для снабжения Константинополя, Сопатера, любимого Константином неоплатоника, обвинили в колдовстве и казнили.[482] Все эти истории, происхождение которых сомнительно, а правдоподобность очень спорна, все-таки имеют значение при оценке тех настроений.

То, что Константин в последние годы своего правления все больше и больше обращался к христианству, несомненно. У нас есть две монеты того времени, на которых нанесена знаменитая христограмма на ободке монеты, а также на шлеме императора, она спрятана, но отчетливо видна при ближайшем рассмотрении.[483] Таким образом, это род тайного христианства, основанного на всеобщей терпимости. В том, что император в конечном итоге лично исповедовал христианство, сомневаться не приходится. Говорят, на смертном одре он был крещен Евсевием [MH. III_139], — к великому огорчению ортодоксов, ибо Евсевий был злостным арианским еретиком. Однако поскольку он был одним из самых лживых писак, то позволительно усомниться в том, что крещение было на самом деле совершено.[484] Это не лишено вероятности, но было бы совсем понятно, если бы к тому же призывались языческие боги.

Наряду с такой личной позицией Константина имела место еще попытка помимо распространения терпимости создать нейтральную почву для язычества и христианства, которая одновременно должна была стать позитивной религией. Мы видим, что это — внутреннее противоречие (contradictio in adiecto), и попытка эта должна была кончиться провалом. Раньше правительство стремилось сделать государство бесконфессиональным, потому что не существует религии, справедливой ко всем. Такую позицию занял эдикт о терпимости Лициния, в котором говорится, что такая терпимость была бы справедлива по отношению к высшему величию (summa sublimitas), т. е. отстаивается позиция господства церкви над религией, своего рода католическая церковь, которой одинаково милы и язычники, и христиане. У Евсевия^485 сохранилась молитва солдата, в которой призывается бог, всеми признаваемый, без определенного намека на особую принадлежность к какой-либо религии. Освящение воскресенья связано с верой в то, что звезды влияют на людские судьбы. Но как богословы мирятся с тем, что императоров провозглашали divi? Как они мирятся с понтификатом императоров? Император еще и всегда Pontifex maximus, Евсевий называет его episkopos ton panton,[486] верховным епископом, т. е. надсмотрщиком надо всей Империей, это перевод звания Pontifex maximus на греческий. Еще у нас есть очень примечательный календарь праздников для [MH. III_140] Кампании,[487] датируемый 387-м годом (т. е. еще 50 лет спустя после Константина): 13 мая и 13 октября празднуются праздники роз и сбора урожая, т. е. сезонные праздники, 1 мая и 25 июля — праздники очищения, 11 февраля — праздник Genius populi Romani (Гения римского народа), 3 января воздается хвала (vota) императору. Все это — праздники, которые может праздновать как язычник, так и христианин. Розы, вино и покровитель римского народа у всех одни и те же, но происхождение этих праздников все-таки языческое.

Константин много заботился о христианской церкви, он был, так сказать, самым главным придворным проповедником и держал длинные речи перед придворными. Эти речи (одна из них сохранилась^488), с литературной точки зрения, были сомнительного качества. Здесь также сказывается его приверженность к морализаторству во всем, его педантичная натура, его склонность к регламентированию.

Такое привилегированное положение, которое христианство заняло во время его правления, остается в высшей степени удивительным. Оно сказывается уже в воспитании его сыновей, которое он доверил ревностным христианам, и тем самым создал перспективу будущего Империи, управляемой христианскими регентами. Личности воспитателей также достойны внимания, воспитателем Криспа был Лактанций^489, и удивительно также то, что это происходило в то время, когда Константин еще не отошел публично от язычества, когда он еще велел чеканить монеты с надписью Юпитеру всеблагому и величайшему (Iovi optimo maximo). Лактанций был, как уже упоминалось, высокообразованным человеком, значительным писателем и, таким образом, посредником в примирении образования с христианством; кроме того, он был лоялен, безоговорочно предан императору и лоялен не таким отвратительным образом, как придворный поп Евсевий.[490] То, что христианство может быть так связано с преданностью подданного, как у Лактанция [MH. III_141], наверняка определило и этот выбор.

Христианство пользовалось большими привилегиями. Одновременно с эдиктом о терпимости вышел еще один, обеспечивавший священникам освобождение от munera,[491] что в то время было огромным преимуществом, поскольку финансовое и персональное налоговое бремя в общинах было очень тяжелым. Это освобождение привело к тому, что вокруг священнических мест скопилось много призванных и непризванных. Церкви также было дано право наследования, которое по римскому праву юридическим лицам обычно не давалось.[492] Пожалуй, оно было дано отдельным храмам; однако то, что теперь все церкви в один момент получили это же самое право,уже показывает, как было положено начало развитию государственной церкви; христианство пользовалось привилегиями не только наравне с язычеством, но и более того. Наконец, здесь следует упомянуть закон 320-го года, упразднивший штраф с безбрачных.[493] Правда, целибат еще не имел того значения в церкви, которое он получил позднее, но монашество и воззрение на брак, как на необходимое зло, так же стары, как и сама церковь,[494] и распространялись из Египта все дальше.

Если мы будем искать причины удивительно раннего развития епископата, то обнаружим его источник в иудаизме. Еще в Египте и Сирии иудеи образовывали общину в общине, и они имели возможность улаживать свои споры перед третейским судом старейшин. Однако иудеи, например, в Атиохии не претендовали на то, чтобы представлять всю общину. Христиане пошли дальше этого; не будем забывать о том, что рядом с Петром уже успешно действовал Павел, что христиане, вышедшие из язычников, появлялись наряду с христианами, вышедшими из иудеев, [MH. III_142] во все большем количестве, что здесь, таким образом, уже имел место элемент оппозиционного правления. Христиане вынуждены были стремиться к тому, чтобы однажды охватить всю общину, так что в этом иудеи уже не были одиноки. Поэтому и епископ предъявлял совсем иные требования, нежели старейшины у иудеев. Иерархия копировала и переводила государственную конституцию, и епископат был не чем иным, как духовной главой муниципий. Уже дошло даже до взаимодействия с провинцией, т. е. епархией епископа, и наконец, например, на соборе — до взаимодействия всех частей Империи. На экуменическом соборе в Никее собрались епископы — по крайней мере теоретически — со всей Империи. Таким образом, епископат уже был самостоятельной властью. Отчетливее всего мы видим это в Карфагене, резиденции проконсула и епископа, где второй был равноправным соправителем первого.494a Episcopalis audientia^495 — нечто совсем иное, нежели иудейский третейский суд, он признан Константином,[496] в то время как иудейский третейский суд просто молча терпели. Таким образом, даже название «иерархия» показательно, что означает «духовное господство».

Благотворительность, добрые дела, возведенные в систему, это созданные христианами институты. Античное государство относилось к образованию и заботе о бедных пассивно, эти дела его не касались.[497] Все, что в этой области имело место с дохристианских времен, уходит своими корнями в потребности государства, как, например, институт алиментов^498 — в потребности армии в наемных отрядах. Стремление к доброте и доброй воле, практическая любовь к человеку — христианские понятия: дома для бедных, больницы, забота о путешествующих и чужеземцах.[499] Показательна оппозиция императора Юлиана^500 этим [MH. III_143] христианским, негосударственным устремлениям. Он хотел передать эти дела государству и сразить христиан на их же собственном поле. Важно государственное признание этих институтов, которые по своей природе не могут процветать скрыто.

Теперь, что касается ортодоксии. Разногласия в делах веры стары, как сама церковь. Ортодоксия — христианское изобретение: тот, кто признает мнения, отклоняющиеся от господствующей идеи, не христианин. Противоречие между христианами из иудеев и христианами из язычников видно на примере расчета дня Пасхи.[501] Это не просто внешнее различие — определять ли праздник Пасхи по иудейским или более вольным правилам. К этому следует присовокупить обращение с вольнодумцами, которые показали себя перед лицом преследований слабыми и покорными, и спорный вопрос, следует ли им дать возможность вернуться в общину. Эти разногласия начинаются с преследований времен правления Валериана и длятся до IV в.

Если государство признает христианство, то пассивность по отношению к этим вопросам невозможна. Константин был надсмотрщиком над всей Империей и должен был занять позицию по этим вопросам. Так, в Африке возник спор по поводу поставок священных книг через «изменников» (traditores). Об этом сохранились еще протоколы.[502] В каждой общине было свое, когда мягкое, когда суровое, обхождение с членами общины. Об этом должно было заботиться правительство, а Константин должен был ходатайствовать за них. Он изначально стоял перед задачей создать признаваемую конфессию; кто не был с ним, тот был против него. Таким образом, ортодоксия требовалась уже во времена еще даже нехристианского императора. В Африке этот вопрос был решен быстро, но Египет был более привержен догмам. Там разгорелся известный спор о Троице между Арием и Афанасием, оба жили в Александрии, [MH. III_144] имели Христос и Бог единую сущность или они разные по своей природе. Homousier были против Homoiusier. Сначала спор бушевал среди духовных лиц, но вскоре вынужден был вмешаться Константин. В 323 г. был созван Вселенский собор в Никее.[503]Очевидно, планировалось привлечь к участию в нем представителей со всей Империи, но представители Востока преобладали. Уже один языковой барьер удержал многих представителей Запада от участия в соборе. Вопрос был решен согласно представлениям Ария, по которым Христос подчинялся Богу Отцу. Но Константин просто отменил это решение.[504] Впоследствии он склонялся на сторону то одного, то другого мнения, похоже, в зависимости от влияния придворного священника, время от времени менявшегося, в 325 г. им был последователь Афанасия. Тогда это был просто конфликт знатоков своего дела, исход которого решил Константин. Теперь же государство заняло господствующую позицию над церковью. Все епископы, за исключением двух, примирились.[505] Однажды Константин захотел вмешаться и тем самым решительно встал на защиту привилегии государства. В конечном итоге Константин умер арианцем, его сын Констанций был даже очень ревностным приверженцем этого учения.

В 335 г. Константин определился с выбором преемника, и этому выбору суждено было стать роковым.[506] Это решение в высшей степени странно, в нем открывается невероятно колеблющийся характер. Он постановил, что после его смерти Империя должна была разделиться на четыре или на пять частей. У Константина было три сына; старшему (Константину) должны были отойти Галлия, Испания и Британия; среднему (Констанцию) — Восток; младшему (Константу) — средняя часть: Италия и Иллирия. Однако от этого было сделано отступление. Все трое были еще [MH. III_145] очень молоды. Когда родился старший, нам неизвестно, средний — в 316 г., младший в 320 г., так что старшему, когда было принято это решение, было не больше 20. Очевидно, сугубо по причине молодости преемников Константин встретил сопротивление государственных служащих. Поэтому появился четвертый преемник, его племянник Флавий Юлий Далмаций, который был старше остальных и был многообещающей личностью. Он должен был получить во владение При дунайскую область, т. е. центральную землю и столицу. Его младший брат Ганнибалиан стал царем (на монетах^507 он называл себя rex) и, вероятно, получил в подчинение область Боспора, старую Митридатову монархию, северный берег Черного моря (Pontus) и Каппадокию. Однако это все же худшее деяние в правление Константина — разбить на части единую монархию, дело своей жизни, только потому, что у него было три сына и пригодный для правления племянник. Он [Константин] умер 22 мая 337 г.[508] Вскоре после этого произошел дворцовый переворот (см. ниже), известный нам, несмотря на отсутствие документов, о которых больше будет сказано позже.

в) Сыновья Константина (337—361)

Можно без преувеличения сказать, что распоряжение Константина о делении наследства несет в себе самый суровый приговор константиновскому правлению. Раздел обширной Империи на восточную и западную половины, как его вывел Диоклетиан, был возможен и, наверно, даже необходим. Однако постоянно менять решения, переходить от раздела на две части к единой монархии и обратно, делить Империю на три, четыре, пять частей — недостойно государственного мужа [MH. III_146], и история это исправила, раздел Империи оказался крайне недолговечен. Единственная побудительная причина, которую здесь можно было усмотреть как аргумент, — желание отца семейства одарить всех детей и приближенных одновременно, но политики так не поступают.

Но, с другой стороны, это деяние опять-таки свидетельствует о том, что речь идет не о простой наследственной монархии и не о непременном расположении императора к династической наследственности, но и о том, что солдаты или — в данном случае — отдельные влиятельные люди могли сказать свое веское слово. Правление Константина было одним из самых долгих, он был повсеместно признан как реставратор Империи, как «новый Август». Он правил Империей, назначил трех своих сыновей и племянника Далмация цезарями, в чем сказывается явное тяготение к институту династического наследования. Он специально определил части Империи, которые каждый из них должен был унаследовать, и тем не менее простой смены наследников не произошло. Цезари не сразу стали августами, напротив, наблюдалось странное явление — междувластие, длившееся четыре месяца. Наделенные полномочиями лица не могли или не хотели объединиться, и править продолжал покойный Константин. Цезари в то время называли себя principes, а не августами, и только 9 сентября 337 г. после дворцового переворота, о котором будет упомянуто ниже,[509] сыновья Константина были провозглашены августами.[510]

Солдаты Константинополя признавали наследниками только сыновей Константина.[511] Таким образом, Далмаций и Ганнибалиан, а также все их родственники мужского пола, которые в вопросе наследования могли быть приняты во внимание, были уничтожены, пощадили только двоих детей — одиннадцатилетнего болезненного Галла, на долголетие которого рассчитывать не приходилось, и шестилетнего Юлиана.[512] Два брата покойного Константина [MH. III_147] и пять его племянников погибли в этой резне. Была проявлена редкостная лояльность. Правда, Константин, как в случае с Лицинием, сам подал пример расправы с наследниками противника, уже обезвреженного. Все же уничтожение принца крови — очень сомнительное средство обеспечения законности, если только потом этой кровью на знамени не будет написано его имя. Правление серали, которое начиная с этого времени установилось в Константинополе, стало тем самым ужасным обычаем. Высокие военные чины также были принесены в жертву, например зять^513 Константина, Флавий Оптат, и Аблавий. Они, вероятно, были теми, кто благоволил Далмацию.

Но у этого события имелись еще худшие стороны. Это не был спонтанный военный мятеж, напротив, зачинщиками были власть придержащие, и все говорит за то, что Констанций II сам был в этом замешан. В то, что человек двадцати одного года от роду совершил такое злодеяние по отношению к своим родным, не поверили бы, если бы было позволительно сомневаться в этом. Не говоря о том, что это подтверждают свидетели с безупречной репутацией, Констанций сам недвусмысленным образом признавал себя причастным к этому. Предвидя вымирание своего рода, тщетно тоскуя по собственным детям, он говорил о некоем злодеянии своей юности как о каре Господней, а это могло быть только то преступление. Понятно, что он был, скорее, вовлечен в него, нежели спровоцировал его сам^514; наверняка, другие только направляли его руку. Этот мотив также объясним, хотя он, конечно, не служит оправданием. Раздел Империи, каким его видел Константин, предполагал об деление сыновей властью. Далмаций был старейшим и опытнейшим из цезарей, испытанным солдатом. Он и мог быть направляющей десницей. У Констанция, как ни у кого другого, было особенно сильно пристрастие к суровому принципу законности; он видел острую несправедливость в том, как [MH. III_148] с ним обошлись в этом отношении.

Конечно, если бы мы могли заглянуть в карты, тасовавшиеся под покровом дворцовой тайны, то выявили бы расколы в рядах офицеров, партии и их оппозицию. Но здесь нет и намека на государственное мышление. Если бы это была всего лишь оппозиция против раздела Империи на четыре части, об этом еще могла бы идти речь, но такой оппозиции не было, поскольку допущение раздела Империи на три части — все же недостаточная корректива. Примечательно, что по отношению к своим братьям Констанций вел себя спокойно. Если бы он повелел убить всех, это было бы не лучше, но понятнее. Однако, возможно, корень всего все в том же: принцип законности, который для Констанция был всем, в то время как принципы государственного мышления для него не значили ничего. Кузен не имел права на власть, но братья имели, отсюда доброе отношение к братьям и согласие на раздел Империи на три части.

Протеста против раздела не последовало. Кому досталось то, что должен был получить Далмаций, нам неизвестно. В одном источнике говорится, что Констанцию II достался Константинополь, но не Иллирия.[515] В любом случае позднее опять последовал раздел по географическому принципу, Фракия и Нижний Дунай отошли к Констанцию. Насчет деления западной части не было единого мнения.[516] Константин II получил Галлию, Испанию и Британию, Констант — Иллирию, из-за Италии и Африки разгорелся спор. Отношения между братьями были не из лучших.

Кровопролитная война с персами прекратилась только на Востоке. Констанц, руководивший отборными иллирийскими отрядами, мог бы вмешаться, но он этого не сделал. Истоки войны восходят к Константину, отцу, а Констанций II был его наследником. Начало войны все считают реваншем персов, они начали наступление после того, как Сапор достиг совершеннолетия.516a Между тем лучший источник, Аммиан^517, говорит, правда лишь вскользь упоминая об этом [MH. III_149] (основной отрывок утерян), что атакующей стороной был Константин. Если это соответствует истине, — а, похоже, так оно и есть, — после прочтения исчерпывающего рассказа у более позднего автора,[518] который выглядит так, словно писавший ориентировался на свидетельство Аммиана, — то в таком случае редко можно встретить такую смехотворную причину для войны: некий путешественник^519 якобы привез Константину из Индии и Азии диковины и драгоценности и поведал ему, что у персов он награбил даже больше сокровищ. Константин якобы потребовал назад эти никогда, естественно, не существовавшие богатства, и это привело к войне. Тот факт, что религиозные соображения сыграли здесь определенную роль, не подлежит сомнению. Римскую империю того времени можно назвать христианской страной. Среди персов также было много христиан, но они подвергались преследованиям^520 и пользовались сочувствием римлян, подобно тому как сами персы сочувствовали манихейцам,[521] о чем мы рассказывали раньше.

Константин умер (337), Констанций II, которого он выслал к границе, первым делом вернулся назад и тогда-то произошли описанные выше события. Затем Констанций возобновил военные действия. Описать эти события не представляется возможным, особенно что касается хронологических рамок. Война была долгой, кровопролитной, и исход ее никак не мог решиться. Крупных сражений не было, римляне во всем терпели поражение, особенно когда император отсутствовал. Он был плохим полководцем, излишне осторожным, робким и боязливым, причем именно при встрече с таким беспокойным врагом. Однажды римляне уже было одержали решающую победу. Они захватили лагерь персов и мародерствовали, и тогда персы снова собрали свои войска, и победа римлян обернулась ужасным поражением.[522] Однако император был упрям и верен своему долгу, поражения не были решающими и не дали персам никаких стратегических преимуществ. Возможно, Месопотамию защищали хорошо. Собственно говоря, персы ничем не могли овладеть, война носила оборонительный характер, но вели ее римляне неуклюже, поэтому [MH. III_150] персы снова и снова отражали нападения. Nisibis был трижды осажден и терпел лишения, но отважные воины гарнизона и население успешно оборонялись. Эдесса также не покорилась. Так что в конечном итоге это была только лишь пограничная война, и о ней можно сказать: ничего, кроме чести, не было потеряно. Констанций добился большего, нежели принято считать. Случилось так, что император не получил поддержки. Он должен был не только вести эту борьбу, но и одновременно вмешиваться в дела Запада. Однако и персы находились в схожих обстоятельствах, с Востока в ближнем тылу их притесняли скифы и другие варвары. В противном случае эта война не была бы понятна, поскольку она была вымогательством и мародерством, золотое время для степных разбойничьих племен, которым сопутствовала удача. Окончание войны приходится на время правления Юлиана, тогда это была неудачная война с персами под предводительством некомпетентного полководца.

У Запада было два правителя, Константин и Констант, оба враждовали друг с другом. Исход этой войны был решен в 340 г. в битве при Аквилее, в которой погиб Константин. Некоторые источники считают, что он напал первым и вторгся в Италию, по другой версии, Констант заманил своего брата в Италию и коварно убил его там.[523] Наследство досталось Константу неразделенным. Констанций, занятый войной с персами, не мешал ему. Похоже, в целом во время правления Константа преобладал мир, он держал варваров, живших на границе, в постоянном страхе. В остальном мнения о нем не самые благоприятные; он был, что называется, предан низким страстям.[524] Население изнывало под бременем налогов, у власти стояли плохие чиновники — в этом сходятся все мнения. Констант стал жертвой военного переворота, о котором речь пойдет ниже.[525] [MH. III_151]

Двадцатипятилетнее правление Констанция по-своему так же важно, как и правления Диоклетиана и Константина Великого. Начинаются изменения в ходе истории, великий упадок, наследие римского мирового владычества дает о себе знать. Предпосылки всего того, что произошло при Константе, имели место еще при Константине; Констанций всего лишь сын своего отца, жизнь сама во время его правления сделала выводы из деяний Константина. Все враги на границах, персы, германцы вооружались. Война с персами, собственно, не прекращалась, только прерывалась короткими перемириями до полного упадка Византийской империи, который, однако, наступил через тысячу лет.[526]

Устранение Константа германскими воинами в 350 г. — в высшей степени примечательный факт, причины которого опять-таки восходят к Константину. В соответствующем отрывке уже упоминалось, что Константин вполне естественным образом, благодаря раннему правлению в Галлии и сплоченности между своими воинами, добился того, что воинам германского происхождения выказывалась особая благосклонность, а именно алеманы и франки получали высшие военные звания.[527] Вследствие этого влияние auxilia palatina возросло настолько, что они заняли место распущенных преторианцев, т. е. помогли императору стать императором. Они сделали выводы из того, что правительство признало их лучшими. Стилихон, Риксимер, Теодорих — это плоды посеянных [MH. III_152] Константином семян. Характерно, что такие явления имели место только на Западе, где численность воинов германо-галльского происхождения была значительно больше, нежели на Востоке. После смерти Константа^528 они впервые попробовали свои силы. Избрание императором Магненция было узурпацией власти авантюристом. Рассказывают,[529] что на пире в Augustodunum заведовавший финансами Марцеллин, который был с Магненцием заодно, подстроил так, что Магненций внезапно предстал перед военными в пурпуре. Как бы то ни было, воцарение Магненция было первой попыткой германцев утвердить власть не только на благо другим.

Магненций был первым иностранцем, первым настоящим варваром на троне, и это вызвало возмущение римлян и, возможно, повредило ему в большей мере, нежели другие его скверные качества, с которыми он — может быть, в излишне мрачном свете — предстает перед нами: он был жестким, злым, не заботился о своих подданных, пополнял свое войско за счет вольных германцев и подавлял местное население суровыми налогами. Сам он был переселенцем, франком из военной колонии.[530] Он пришел к власти 18 января 350 г.,[531] и первой его задачей было убрать со своего пути сына Константина, охотившегося в Пиренеях.[532] Это удалось с помощью немецких отрядов в Аквитании.

Римские войска отказывались признавать Магненция, и против него выступили два других августа: в Италии — племянник Константина Великого, [MH. III_153] Непоциан, чернью провозглашенный император.[533] Однако Рим был полностью беззащитен, несколько орав гладиаторов были всем, на что мог надеяться император. После месячного правления он с легкостью был устранен, а Магненций признан в Италии и Африке. Тем не менее в Иллирике он встретил более серьезное сопротивление. Жители этой центральной области считали себя принадлежащими Риму, и иллирийские отряды навязали Ветраниону титул императора.[534] В определенном смысле только благодаря случаю он был посажен на трон, это был старый добродушный человек, который начинал свою службу с низов и был настолько необразован, что, говорят, даже не умел читать.[535]

Каково же было отношение Констанция к этим событиям на Западе Римской империи? Он мог принять их как свершившийся факт (fait accompli). До того он относился к Западу довольно небрежно и равнодушно, уделял много внимания войне с персами, и здравый смысл со всей очевидностью подсказывал заключить соглашение с Магненцием, к чему последний был готов. Однако Констанций не пошел на это и инсценировал крестовый поход законности. Править должен был род Константина Великого. Приверженность принципу законности — единственная отличительная черта этого ограниченного человека, мировоззрение которого не отличалось никакой широтой взглядов, и параллелей этому в настоящем хватает. Средств, имевшихся в распоряжении у Констанция, было более чем достаточно. Угроза со стороны Евфрата в то время была невелика, Констанций обеспечил правопреемственность, избрав цезарем своего старшего племянника Галла,[536] от чего он ранее уклонялся, и передал ему командование войском в войне против персов.

Сам же [MH. III_154] он пошел в наступление на Запад. Чтобы встретить эту надвигающуюся опасность, Магненций и Ветранион объединились, и, таким образом, Констанцию противостояли испытанные воины германских и иллирийских войск. Сначала Констанций пошел против Ветраниона. Последний стал августом не по своей воле и не имел желания воевать. Было решено солдатам, т. е. офицерам, предоставить возможность добиваться мирного урегулирования. Состоялось большое собрание офицеров от обеих сторон; почти все были еще офицерами старой закалки, офицерами Константина, и так велико было чувство законности, приверженности сыну прежнего вождя, что большинство взяло сторону Констанция. Ранее говорилось, что, хотя он и был исключительно посредственным оратором, он упивался своим красноречием, даже взялся сочинять стихи, поскольку они удавались ему еще лучше, чем речи в прозе.[537] Ветранион вынужден был снять с себя пурпур, и в убогой жизни Констанция это было великим моментом и замечательным деянием.[538] Благодаря победе принципа легитимности над мечом, акценты в распределении власти ощутимым образом сместились не в пользу Магненция. Вся история с Ветранионом длилась с 1 марта 350 г., когда он надел пурпур,[539] до 25 декабря того же года, когда он, избежав тревог, безмятежно посвятил себя личной жизни.[540]

С Магненцием, напротив, нужно было свести счеты, и в Иллирике оба войска выступили друг против друга. На поле сражения Магненций одержал победу, которая была обеспечена ему военной ловкостью его франков, живших за Рейном, и алеманов. Наконец, 28 сентября 351 г. состоялось решающее сражение у Мурсы.[541] Еще до того [MH. III_155] его войско выражало протест против узурпатора, и Сильван, сам франк, покинул его, так что даже здесь, у германцев, возымело свое действие волшебство принципа законности.[542] Это была крайне ожесточенная борьба, не только между кандидатами на трон, но и между народами. Многие магненцианцы погибли, но только превосходство конницы Констанция решило исход дела в его пользу. На этом война, однако, не закончилась, в 352 г. она продолжилась в Италии. Но энергия Магненция истощилась, и в 353 г. в Галлии он потерпел поражение — не из-за силы Констанция, а из-за раскола в рядах германцев. Магненций опирался на франков, Констанций сумел привлечь на свою сторону алеманов, и германцы сражались против германцев, как это часто бывало и бывает в истории. Даже города, например Трир, отступились от Магненция. Галлия была чудовищно истощена и с радостью сбросила давящее ярмо. Магненций, увидев, что все потеряно, убил в Лионе сначала свою мать с братьями и сестрами, потом самого себя.[543] Законность и распри между германцами одержали победу.

Констанций, мелочный, мнительный и жестокий, после военного поражения магненцианцев подверг их уголовному преследованию, имея дополнительную цель — набить свои карманы.[544] Даже Галл был уничтожен и не без основания на то. Он ни на что не годился. В Антиохии по ничтожному поводу он хотел казнить всех членов муниципалитета, и это было сорвано только благодаря решительному сопротивлению наместника (comes Orients) на Востоке Гонората.[545] О поведении Галла в Антиохии имеются невероятнейшие, однако достоверные, сведения:[546] неспособный к военному делу, он не был вместе с войском на Евфрате, но, погрязая в пороках, [MH. III_156] наблюдал развитие событий из Антиохии. Ленивый, жестокий, ограниченный он был совершенно не годен на роль правителя. Однако опять же характерно, что для его устранения поджидали падения Магненция. Пока династия нетвердо стояла на ногах, Констанций приберегал для себя этого жалкого представителя рода. Даже вид его казни скверен: это было убийство, не наказание. Под различными предлогами Констанций выманил его ко двору, постепенно отрезав от него все отряды, и когда тот остался один и был обезврежен, его казнили в Pola.[547]

Перейдем к рассмотрению религиозных отношений, важнейших в то время. Идеальный смысл жизни полностью заключался в религии, и религиозная борьба наполняет время правления Констанция. Это были плоды того, что посеял Константин. Начались крупные конфликты между государством и церковью. Констанций был первым урожденным христианским императором, и он сразу же стал инициатором начала никогда с тех пор не прекращавшейся борьбы церкви против государственной власти. Ряд великих религиозных деятелей, таких как Григорий, Лютер, череда духовных апостолов, начинается с Афанасия.

Отношение к язычеству — коснемся прежде этой стороны — во время правления первого рожденного и воспитанного христианином императора, естественно, приобретает большую остроту; Констанций — первый решительный противник язычества. Как истинный сын своего отца он сам возводил здание богословия. Конечно же, к объявлению христианства единой государственной религией еще не пришли и ограничивались установлением единой религиозной веры для язычников и христиан, а также для тех, кто не являлся ни тем, ни другим.[548] Например, [MH. III_157] не подлежит никакому сомнению, что многочисленные высшие военные чины из варварских стран, где ничего не знали о христианстве, были язычниками. Определенного вероисповедания пока не требовалось. Ранее уже говорилось о том, что в язычестве того времени крылось нечто большее, нежели просто негативная альтернатива христианству. Оно изменилось в лучшую сторону, имело горячую веру и религиозность. Наряду с этим существовала нейтральная почва, на которой стояла часть лучших мужей того времени, например Аммиан,[549] образованных, светских людей, с презрением относившихся как к Богу христиан, так и к Митре. Чего требовали христиане — устранения внешних черт языческого богослужения, закрытия храмов и запрета на принесение жертв, но не политического признания христианской веры.

В 341 г. Констанций раз и навсегда запретил приносить жертвы, к чему относится один неправильно понятый указ его отца, о котором говорилось выше.[550] Показательно, что этого запрета на принесение жертвы на Востоке придерживались, на Западе — нет. Имеется замечательный труд Фирмика Матерна «О заблуждениях языческих религий» («De errore profanarum religiorum») от 346—347 гг. Он решительно требует подавления института храмов и уничтожения золотых и серебряных идолов. «Следует послать их на монетный двор» — финансовый фактор, желание присвоить земли, принадлежавшие храмам, так же как и во время Реформации, играет здесь свою роль.[551] Однако принципиальное основание пока что не меняется.

Что касается отношений внутри самого христианства, то унификация и ортодоксия были крайне необходимы, и правитель должен был этим заниматься. Первым шагом был собор [MH. III_158] в Никее с клириками, выступавшими исключительно в качестве советников, и императором, имевшим право выносить решения. Даже спор о праздновании Пасхи кажется нам чем-то неважным, но таковым не является. Когда Пасха во всем христианском мире праздновалась в один и тот же день, то это была соборность, явственное свидетельство единства широких масс. Во время позднейшего разделения церкви на западную и восточную важным стал 325-й год. Рим и Александрия, оба центра христианства, по существу, объединились в вопросе Троицы. То, что не признали, широко известно как арианство. Шум, поднятый из-за такой несущественной тонкости, часто осмеивали. Это извращенное и поверхностное представление. В этом вопросе нашла свое выражение глубинная суть христианства: отношение Сына к Отцу и Троица. Ортодоксия предполагала в обоих одну и ту же сущность, арианство отрицало ее. Если Отец и Сын едины, тогда речь идет о настоящей религии, в этом выражается непостижимое. Если Сын рожден человеком и только подобен Богу, как учит арианство, тогда это не проявление чуда, чего требует верующая человеческая душа. Это появилось только благодаря Афанасию и его учению, и этой вере по праву принадлежало будущее. В собственно христианских центрах преобладало учение Афанасия, более рациональное арианское представление процветало в наполненных греческим духом странах. Император, как уже было сказано, встал на сторону Афанасия. Было сказано ключевое слово «единодушный» (homoousios), но по-настоящему [MH. III_159] конкретный выбор еще не был сделан.

Так Констанций отнесся к тогдашнему положению и спорным вопросам, явившимся следствием этого положения. После собора Константин начал колебаться, перешел к арианцам и сам лично вступил в конфликт с Афанасием. Отчасти это были мировоззренческие разногласия, но в еще большей степени политические соображения. С 328 г. Афанасий был епископом Александрийским и, говорят, сказал, что он — истинный правитель Египта и от него зависит, войдут ли корабли с хлебом в Константинополь или нет.[552]В любом случае правильно то, что епископ Александрийский в этой чудесной стране веры имел невероятное влияние. Это первый случай, когда духовная власть присвоила себе место рядом со светской. Константин устранил Афанасия, собственно не отстранив его, и в ссылке на Рейне^553 дал ему возможность поразмыслить о последствиях этого присвоения власти. Связи с Западом и местными епископами обрели большее значение; при дворе Константина II утвердилось влияние Александрии на Запад.

Трое сыновей Константина договорились в 338 г., что все сосланные клирики должны вернуться назад.[554] Это был акт милосердия, который часто имеет место в начале нового правления. Афанасий также вернулся, и сразу же начались конфликты. Констанций был и остался арианцем, оба других сына были дружны с Афанасием. Вернувшись, Афанасий выступил резко и сместил своих противников с их должностей. Он [MH. III_160] часто напоминает Лютера. Не благодаря учености или силе диалектики он был среди первых, но благодаря твердому убеждению, вере, которая может сворачивать горы. Благодаря бесстрашию, без оглядки на мир он возвышался над своими современниками, и в этом была тайна его деяний. Началась жестокая борьба с церковью за власть, что при Константине I было бы еще неслыханным. Тогда государство было беспомощным и почти не выражало протеста. Констанций призвал епископов в Антиохию. В 338 г. Афанасий был снова смещен и выслан, в 339 г. с применением оружия его преемником был выбран Григорий Каппадокийский.[555] Император победил еще раз.

Афанасий двинулся на Запад, обратился к Константу и нашел поддержку у западных епископов. Был поднят вопрос: имеет ли император право смещать епископов? Собор, правда, признал это право, но под давлением императора. К этому добавился конфликт между Констанцием и Константом. Последний требовал собрания епископов, и Констанций, обремененный войной с персами, в 343 г. уступил ему. Собор был созван в Сердике (Софии) в Иллирике,[556] и сразу же разгорелся конфликт. Запад требовал, чтобы Афанасий был признан александрийским епископом; Восток не соглашался, и дошло до схизмы. Восточные епископы пошли в Philippopolis. Собор в Сердике имеет такое значение потому, что на нем впервые официально был признан примат Рима. Римский епископ Аиберий [MH. III_161] был лидером, он требовал позволить сосланным епископам подавать апелляцию к римскому епископу. Тем самым Риму была дана высшая власть над епископатом. Афанасий, самый влиятельный епископ Востока, присоединился к этому решению. Констанций должен был уступить, в 347 г. он расчистил Афанасию поле деятельности. Это был первый случай, когда император поступил подобным образом. Императорская власть потерпела поражение.

Магненций также был христианином,[557] но при нем к язычникам относились более терпимо. Было разрешено принесение жертв в ночное время, т. е. язычество проявлялось во всей своей необузданности. После катастрофы с Магненцием Констанций это запретил,[558] он закрыл храмы, и языческий культ жестоко подавлялся также и на Западе. Если бы язычники проявили такую же ревностность в вере, как и христиане в подобном положении, то, конечно, дело, возможно, могло бы дать результат, но они покорились почти без сопротивления. Констанций сделал важные выводы из победы над Магненцием и применил их против епископов, в особенности против Афанасия.[559] В 353 г. был созван собор в Арле. Афанасий должен был быть окончательно свергнут. Однако Запад был не так сговорчив — даже в 355 г. в Милане. Епископ Аиберий Римский решительно отказался. Император схватился за меч, когда епископы потребовали, чтобы епископов судили только епископы. Наконец они уступили. Афанасий был отстранен силой, солдаты взламывали церкви, лилась кровь, и в 356 г. [MH. III_162] Афанасий в третий раз отправился в ссылку — к анахоретам Фив. Там были монастыри, в которых жили сильные, вооруженные люди, наполовину христиане, наполовину — беглецы, не выдержавшие бремени налогов. Там многие годы жил и он. Констанций снова одержал верх и в 359 г. нашел еще одно общее объяснение Троицы, с которым согласился сам Либерий.[560] Таким образом, он кое-как создал единую государственную церковь. Констанций вел эту борьбу так же, как и войну с персами, — с многочисленными поражениями, зачастую наполовину побежденный, он, в конце концов, утвердил верховную власть государства. Скорее, как принято считать, главным камнем преткновения в этой смуте был вопрос о том, имел ли император право смещать епископа с должности или нет.

Если теперь, когда мы приближаемся к концу жизненного пути Констанция, обратиться к его личности,[561] то лестного о нем можно сказать очень мало. Он не был ни приятен, ни значителен, но следует признать, что репутация его была сильно опорочена и что во многом вынесенный ему приговор несправедлив. Беспристрастное рассмотрение найдет следы его весомого вклада в сферу как государственной, так и религиозной жизни и скажет, что он был лучше большинства правителей того безрадостного столетия. Его личная жизнь была абсолютно чиста. Не то чтобы он просто воздерживался от безумных излишеств, но он был умерен, жил честно и строго, в этикете был ограниченным человеком, но нравственно оставался безупречным. В военном [MH. III_163] отношении он не был трусливым мошенником, был усердным наездником и хорошим стрелком, лучшим военным, нежели все остальные потомки Константина. Его достижения на ниве образования были невелики; он был очень посредственным оратором, но зато ортодоксальным теологом, ревностным и догматичным. Все это не особенно привлекательно, но, по крайней мере, у него было сильно развито чувство долга. Основная мысль, которой он был в высшей степени одержим, была мысль о принципе законности, и примечательно, что этот принцип получил распространение во всей семье, даже у так непохожего на него племянника и преемника Юлиана. Этот последний также находился в плену фамильного чувства законности, свойственного всему роду Константина.

Конечно, когда Констанций в сильно преувеличенном представлении о своей особе зашел так далеко, что, например, в военных сводках с полей сражений на Рейне приписал все успехи себе, то это было доведением идеи самодержавия до абсурда. С этим непомерно развитым чувством собственной значимости рука об руку шло глубокое недоверие к своим приближенным и прежде всего к наследникам. Касательно Галла мы видели результаты этого, безусловно, вполне заслуженного недоверия, но и Юлиану он доверял так же мало. Он с неохотой признал его последним из рода. По причине бездетности Констанция и после убийства всех остальных родственников дом Константина держался только на этом последнем представителе. Все это, естественно, не могло внушить ему большого доверия. Его [MH. III_164] офицеры также страдали от этого недоверия к лучшим мужам и от его готовности поверить любой клевете. Шпионаж процветал.

На публике он держался с большим достоинством и отличался хорошими манерами. Повернуть голову в сторону или сплюнуть он счел бы прегрешением против хороших манер, которые хотел бы видеть у себя.[562] Тем не менее такой аскетизм в жизни производил впечатление, будто у Констанция дела идут лучше, чем у его несравнимо более способного преемника. Это клевета, когда о Констанции говорят, что он был ко всему равнодушен. Его супруга, прекрасная и умная Евсебия, оказывала на него влияние, но, конечно же, когда в игру вступали династические мотивы, ее влияние прекращалось.[563]Следует признать, что он, несмотря на целый ряд крупных поражений, все-таки держал в узде персов и, несмотря на свою ортодоксальность, твердой рукой укротил иерархию. Язычество его преемника для освобождения церкви сделало больше, чем христианство Констанция. Оно еще раз, как мы уже говорили, объединило всю Империю. На собственно власть это оказало меньшее влияние, чем можно было бы предположить; для этого бюрократия была уже слишком сильна. Верхушка изменилась, чиновники, praefectus praetorio и другие остались.

После того как закончилась борьба с Магненцием, Констанций отправился в Галлию, где провел собор в Arelate (Арль),[564] но не мог долго оставаться там, поскольку движения [MH. III_165] на Дунае требовали его присутствия. В войнах Магненция был разрушен весь Ьлан обороны Рейна. После ухода Констанция алеманы наводнили Галлию, а это повлекло за собой ужасные последствия. Города по большей части, естественно, были защищены стенами,[565] поскольку в целях осады алеманы не перебирались и не могли перебраться через них; однако равнинную часть страны они основательно разграбили, угрожая поджогами. К тому же вновь возродились к жизни банды Bacaudae.

Констанций в качестве magister militum^566 послал в Галлию Сильвана и этому искусному полководцу удалось вытеснить алеманов. Однако дворцовые интриги уничтожили Сильвана. Правда, это был один-единственный случай, но характерный для Констанция, чтобы его обойти вниманием: более верного слуги, чем Сильван, у него не было. Последний уже встречался нам. Это был тот самый франк с римским именем, чей переход в 351 г. решил участь сражения у Мурзы в пользу Констанция (см. выше: MH. III_155). Смена имен, как у Сильвана,[567] была нередка и доказывает нам, что даже среди чиновников высших рангов, которые, судя по их именам, представлялись римлянами, скрывалось еще много германцев, вообще варваров.[568]Вокруг этого испытанного человека была сплетена грубая интрига. Императору показали письма, в которых вместо прежнего текста, частично удаленного, был вписан новый, свидетельствующий о государственной измене. В то время император находился в Милане, Сильвану было предъявлено обвинение в государственной измене, [MH. III_166] хотя все франкские офицеры, знавшие Сильвана, были убеждены в его невиновности и горячо за него вступились. Император отослал Урсикина, главного противника Сильвана, чтобы привлечь последнего к ответственности. Таким образом он вынудил Сильвана против своей воли совершить то, в чем он обвинялся. Поскольку его считали заговорщиком, он им и стал. Он призвал войска провозгласить его августом, но после 28-дневного правления был побежден и уничтожен.[569] Галлия, в очередной раз оставленная на произвол судьбы, пережила еще одно нападение алеманов.[570]

г) Юлиан и Иовиан (355—364)

Тогда император решил вывести последнего принцепса из рода Константина, Юлиана, брата Галла, из тени, в которой тот доселе пребывал.[571] Он родился в 331 г., теперь ему было 22 года, и до этих пор он наполовину воспитывался в плену. Юлиан изучал литературу, классику, официально еще не отошел от христианства, исповедовать которое требовалось, хотя и не от каждого частного лица, зато от каждого наследника из рода Константина. Когда его призвали в Милан, он думал, что идет на смерть, которой уже давно был бы предан, если бы императрица Евсевия не испытывала к нему интереса. Сначала его послали в Афины, где он установил связи в литературных кругах, сыгравших большую роль во всей его последующей жизни.

Когда после падения Сильвана на престол потребовался цезарь, Юлиана номинально поставили [MH. III_167] во главе Запада, но недоверие Констанция сразу же свело на нет то, что он сделал. Юлиану был выделен эскорт571aвсего в 300 человек,[572] с помощью которого, посредством указаний командующего, Констанций заботился о том, чтобы те держали реальную власть в своих руках и не допускали Юлиана к делам. Этого юного ученого, греческого философа, всерьез не считали способным к правлению.

Между тем варвары захватили Агриппину (Кёльн) и сделали вид, что больше не покинут страну и обоснуются в ней. Казалось, будто Запад надолго стал германским. Зимой 355—356 г. Юлиан с горсткой людей был осажден варварами в Августодуне (Отэне).[573] Эльзас-Лотарингия была полностью в руках последних. Об этих событиях мы имеем два сообщения: длинное и подробное от Аммиана, короткое — от самого Юлиана.[574] Согласно обоим сообщениям, Юлиан отважно пробивался через окружение, но вполне вероятно, как он сам говорит, что достигнуто было немного. Он был ограничен средствами и численностью войска, и указания императора, данные высоким чинам, сковывали его. Марцелл, magister militum, был к нему совершенно враждебен.[575]

Следующей зимой (356—357) Юлиан остановился у Зенонов, и следующим летом дела пошли лучше.[576] Марцелл был заменен Севером,[577] с которым было достигнуто своего рода взаимопонимание. [MH. III_168] Тенью ложилось, однако, откровенно враждебное поведение руководившего действиями из Италии генерала Варвациона, который держался в стороне от всякого вмешательства, могущего принести пользу.[578] Таким образом, в 357 г. в знаменитой битве при Argentoratum Юлиан вынужден был совершенно один со своим маленьким войском в 13 000 человек противостоять значительно превосходившей его силе. Пожалуй, это единственная битва, подробное описание которой мы имеем от отставного солдата и которое благодаря этому в высшей степени показательно для способа ведения военных действий у германцев. Автор этого сообщения Аммиан.[579]

Алеманы были атакующей стороной; три дня и три ночи они переправлялись через Рейн и выстроились спиной к этой реке. Ставкой Юлиана был холм около Страсбурга. Командующими алеманов были Хнодомар и его племянник Серапион — опять римское имя сражавшегося в рядах врагов алемана, которое вместе с тем указывает на то, что и культ претерпел изменения.[580] Пять царей и десять князей окружали Хнодомара и сражались рядом с ним. Его войско составляло 35 000 человек — весьма вероятное число. Пехота алеманов потребовала, чтобы князья спешились и сражались вместе с ними. Очевидно, из-за опасности, исходившей от близости реки к их тылу, они потребовали, чтобы князья сражались наравне с ними. Левый фланг германцев и правый римлян образовывала кавалерия. На римской стороне стояли тяжеловооруженные, закованные в доспехи [MH. III_169] всадники и лошади, у алеманов были легковооруженные всадники, смешанные с пехотой, и это определило судьбу беспомощных отягощенных латами римских всадников.

Боевой порядок германцев определяли cunei, замкнутые наступающие колонны, римлян — фалангообразная «черепаха». Бой в конном строю разрешился не в пользу римлян, их конница отступила и обратилась в бегство, несмотря на все усилия Юлиана остановить ее. Тогда начался бой в пешем строю, и пехота одержала победу. На поле брани среди местных князей появляется отряд батавов; отряд алеманов со всеми князьями снова продвигается вперед, доходит до палатки полководца и до первого легиона, но бесполезно, они вынуждены отступить, и тут начинается беспорядочное бегство. Положение было отчаянным; пощады не было, всех, кто не пал от меча, загнали в Рейн. Хнодомар бежит, пытается достичь стоянки судов, конь его падает, он попадает в окружение. Он и 203 человека, в основном знать, вынуждены сдаться.[581] 6000 павших алеманов остались лежать на поле боя,[582] не считая утонувших. Римляне понесли сравнительно небольшие потери. В этой битве Юлиан испытал свои способности в военном деле, с тех пор перевес был на стороне римлян.

В следующем (358) году он водворил порядок на Нижнем Рейне. Река и судоходство были полностью в руках франков; наместник Галлии Флоренций хотел выкупить право прохождения по реке, Юлиан отклонил это предложение.[583] Он побил [MH. III_170] франков,[584] и благодаря этому Галлия опять стала снабжаться продовольствием в должном объеме. Земледелие в Галлии находилось в полном упадке, корабли с зерном приходили из Британии.[585]

Позаботившись таким образом о снабжении, Юлиан приложил небезуспешные усилия к тому, чтобы смягчить ужасный налоговый гнет.[586] То, что он вмешался в это, без сомнения, было узурпацией власти, так как, согласно намерениям императора, Юлиан должен был только фигурировать в качестве правителя, а не выполнять административные функции. Praefectus ргаеtorio Флоренций пожаловался на это вмешательство Юлиана,[587] и этот юридический вопрос, должно быть, был решен не в пользу Юлиана, несмотря на то что эта узурпация была уже почти узаконена вопиющими злоупотреблениями.

Страна изнывала не столько от действительного бремени, сколько от бессмысленного и неравномерного повышения налогов советами общин. Эти последние распределили некогда затрагивавшие всю общину налоги между отдельными ее членами, и это было чудовищно несправедливо.

Городские чиновники были еще хуже, чем имперские. В советах общин заседали люди состоятельные. Они заботились о том, чтобы самим при распределении налогов не понести слишком тяжелое бремя, и сваливали его на более бедных, по которым, как явствует из исторического опыта, даже в случае самого справедливого распределения налогового бремени это ударяло сильнее всего. Воспользовавшись авторитетом, который он завоевал как победитель при Argentoratum, Юлиан предпринял решительные меры; в Belgica Secunda он выслал всех чиновников, занимавшихся сбором налогов (comes largitionum) и взял вопрос повышения налогов в собственные руки.[588] Особенно резко он выступал против самовольных и невыгодных повышений, которые, естественно, больше всего отягощали [MH. III_171] и запутывали бюджет общины и отдельных ее членов, как явление совершенно непредвиденное. Благодаря таким мерам он все больше становился настоящим правителем.

В 358 г. алеманы благодаря вмешательству Констанция со стороны Дуная оказались между двух огней.[589] Юлиан перешел Рейн и оттеснил алеманов к восточной границе, последние были сильно унижены.[590]

В 359 г., о чем, однако, не говорят историки, но что особенно важно для нас, были восстановлены старые пограничные укрепления, и, таким образом, в стране на долгое время воцарился мир.

Таковы были дела Юлиана, которыми он гордился и которые, говорят, вызывали зависть императора и были причиной напряженных отношений (между Юлианом и императором), неизбежных при недостаточном доверии или, скорее, полном недоверии, выказываемом императором по отношению к Юлиану, наряду с положением, дающим власть, которое он вынужден был уступить ему под давлением обстоятельств.[591] Империя на самом деле не была едина. Только по случайности и благодаря благоприятному повороту в войне против Магненция Констанцию еще раз удалось добиться личной унии обеих внутренне разделенных и уже отчужденных друг от друга половин Империи. Солдаты и народ западной половины Империи опять хотели особого властителя. Сразу после битвы при Argentoratum солдаты попытались провозгласить Юлиана августом, и Юлиан с трудом смог помешать этому;[592] подобный поворот событий в то время мог бы быть для него абсолютно гибельным.

[MH. III_172] Разрыв с Констанцием, похоже, произошел не по вине Юлиана; он явился результатом развития событий на Востоке. Во время борьбы с Магненцием персы, что удивительно, вели себя спокойно. Предпринятое тогда и последовательно осуществленное нападение могло бы стать роковым для Констанция. Однако в 358 г. Сапор пришел в себя от нападок врагов, упомянутых выше,[593] и снова смог с новой силой начать военные действия против римлян. Несмотря на то что мир ни разу не был заключен, он все же прислал своего рода объявление войны, которое начиналось очень высокопарно и опиралось на старые притязания Дария, по которым ему, собственно говоря, принадлежала вся Азия и земли до Стримона в Македонии, но потом Сапор объявил, что удовлетворится Арменией и Месопотамией. Естественно, Констанций ответил отказом.[594]

Начало войны для римлян складывалось неблагоприятно; Amida (Диарбекир) попал в руки персов; римляне несли чудовищные потери, Констанций в очередной раз своим недоверием парализовал действия полководцев.[595] В 360 г. персы добились новых успехов. Они атаковали Nisibis, ряд городов отошел под их власть. Император вынужден был подумать о том, чтобы использовать всю свою власть, а также власть Запада, и послал Юлиану приказ прислать его лучшие войска. Формально против этого приказа нечего было возразить, с материальной же точки зрения для Запада и для Юлиана лично он был в высшей степени рискованным. Ведь разделение Империи обусловило также [MH. III_173] разделение армии. Лучшие западные войска составляли германские капитулянты, так называемые foederati с определенными контрактами, которые по большей части только обязывали их служить в Галлии.[596] Констанций не принял в расчет то, что боевой дух солдат во многом зависел от Юлиана. Они рассматривали требование двигаться на Восток как нарушение их контрактных обязательств, и будущее показало, что государство потеряно, когда оно доверяет дело своей защиты наемникам, а не своим гражданам. Войска не взбунтовались, но стали тяжелы на подъем и ожесточились. То, что Юлиан отнесся к приказу Констанция с недоверием, было полностью оправданным. Видеть необходимость распоряжений в том, чтобы сделать Юлиана как соперника бессильным, было вполне в характере Констанция. Число завербованных войск было не так чтобы велико, но войско Юлиана вообще было малочисленно, а затребованы были лучшие из проверенных профессиональных солдат.

Юлиан, как рассказывают, действовал вполне лояльно. В качестве свидетелей мы имеем, правда, только его самого и благожелательно настроенных к нему авторов,[597] но он всегда оказывался правдивым рассказчиком, и его сообщение соответствует фактам. Сначала он выступил с протестом, сослался на то, насколько опасно нарушать перед солдатами контрактные обязательства, и как бы это не отпугнуло всех будущих капитулянтов. Не добившись своего, он в исполнение распоряжения дал войскам приказ выступить. Юлиан провел зиму 359—360 г. в Париже;[598] это название упоминается здесь впервые.[599] Там находилась [MH. III_174] ставка, поскольку Париж находился на господствующей и легко обороняемой высоте, на острове между рукавами Сены. Юлиан может считаться основателем Парижа как столицы. Войска во время марша должны были пройти через Париж, Юлиан предостерег императора, указав на то, что в войске может вспыхнуть мятеж, как только воины увидят победителя Argentoratum. Доверенные лица императора не вняли предостережениям, и то, что предсказал Юлиан, свершилось: солдаты провозгласили его августом и перешли в его подчинение. Тогда войска начали уходить.

Юлиан говорил, что не хотел быть императором. Страстно веря в предопределенность судьбы, он спросил богов, и те дали согласие.[600] Конечно, формально это так, но скрытое честолюбие все-таки дремало в этом удивительном человеке. У того, кто так ответственно относится к своей задаче, как Юлиан в Галлии, у того, кто организует такой персидский поход, какой организовал он, у того есть честолюбие.

Этот шаг был окончательным. Откажись Юлиан, тем самым он подписал бы свой смертный приговор; учитывая натуру Констанция, это совершенно очевидно. Юлиан поставил императору условие: конечно, совместное правление, т. е. легализация его [Юлиана] положения, поскольку он был властелином Запада. Однако он предложил ему [Констанцию] и существенные уступки: он требовал необязательно равного положения; высшего чиновника, praefectus praetorio, должен был назначить Констанций, остальных — Юлиан.[601] С точки зрения государственного права, это примечательно как единственный случай, когда один [MH. III_175] август имел бы такое право, какого не имел бы другой, если бы в отношениях между Диоклетианом и Максимианом не было бы прецедента, предполагавшего, в частности, что подчинение последнего произошло не по его воле. Юлиан объявил, что готов прислать пополнение, только в несколько меньшем числе.

Войско было целиком на стороне Юлиана,[602] штатские — не все. Флоренций, praefectus praetorio, остался верен императору.[603] Вероятно, религиозный вопрос также сыграл здесь свою роль, Юлиан правил Галлией, демонстрируя свою принадлежность христианству;[604] но уже тогда было известно, что он симпатизировал и язычеству. В этом тоже сказывалось противостояние Запада и Востока. Западные войска в большинстве своем были еще язычниками, восточные — уже христианами. В скрытой форме это также играло свою роль.

Перед Констанцием опять встал тот же самый вопрос, как и во время правления Магненция. Намереваясь вести тяжелую войну с персами, он решил поставить вопрос о господстве над Западом. Здесь также сказывается его сильный, непоколебимый характер. Не отказываясь от Запада, он начал поход против Юлиана, в 351 г. таким же образом поступил Юлиан, решив «сжечь мосты» и лучше напасть, чем быть атакованным. Если бы дело дошло до войны, исход мог бы оказаться довольно сомнительным. По крайней мере, Италия заняла сторону Констанция, Aquileia закрыла перед Юлианом двери.[605] Тогда судьба вступила в свои права. Когда Констанций отправился в Константинополь, 3 ноября 361 г. в Киликии его настигла [MH. III_176] смерть.[606] Согласно документально подтвержденным сообщениям, уже находясь при смерти, он назначил Юлиана своим преемником, и это вполне соответствовало бы его взглядам на законность: править должен был род Константина, и поскольку Юлиан был единственным его представителем, так пусть бы он и правил. На этом сопротивление закончилось. Восток покорился сразу же, только Aquileia еще долго сопротивлялась.[607]11 декабря 361 г. Юлиан во главе западных войск въехал в Константинополь.[608]

Описать характер Юлиана — нелегкая задача, хотя немногих властителей мы знаем так хорошо, как его. Брошюр и писем, относящихся как к тому времени, когда он был вынужден играть роль лояльного подданного и христианина, так и к более позднему времени, мы имеем множество.[609] У нас есть сообщения от друзей и врагов, от христиан и Аммиана. Однако фигура Юлиана — слишком своеобразное явление, и нужно разобраться в конфликте между Западом и Востоком, христианством и язычеством. В его душе боролись не только две различные стихии, кардинально отличающиеся друг от друга В первую очередь никак нельзя забывать о его несчастливой юности. Его первым воспоминанием была великая резня принцев, в которой он потерял отца, брата и всех родных, так что, осиротев, он попал в руки убийцы. Потом он жил в постоянном страхе смерти, поскольку вряд ли было простым совпадением, что не только он рано умер не своей смертью. Каждое мгновение он был готов к этому. Такова была юность этого человека с живым характером, и из-за этого на всю жизнь в его душе поселилось беспокойство, словно у раба, разорвавшего свои цепи.

[MH. III_177] Воспоминания о несвободе его детства и юности преследовали его всю жизнь. На это наложились его задатки. По натуре он был греком, и сам о себе говорил, что был первым греком^610 на императорском троне. Его религия, его образование, его литературные склонности, все это было в нем тем более полно жизни, поскольку он мог развиваться только под сильным давлением. Следует также принять во внимание моральное давление, вынужденное исповедание христианства, которое он ненавидел сильнее всего. Христианская жизнь и языческое образование, одно рядом с другим, христианин по вероисповеданию и язычник всей душой — это создавало неблагоприятную, дисгармоничную смесь.

О внешности императора Юлиана мы осведомлены со всей точностью, в частности, благодаря Аммиану и ему самому.[611] Он не льстил себе и описывал себя как человека необычайно уродливого. К тому же он сам решил внести вклад в свою обойденную природой внешность и отпустил огромную бороду, обезобразив себя еще больше. К его маленькой, как у карлика, фигуре плохо подходила размашистая солдатская походка, к которой он себя приучил. Дисгармония была характерной чертой как его сущности, так и внешнего вида. Наверно, он был единственным монархом, который не только ходил немытым и непричесанным, но и похвалялся этим.

И коль скоро он культивировал чудовищный лес своей бороды, вполне понятно, что водились в ней и лесные звери — вши. Для мытья рук времени у него не было; он должен был слишком много писать, поэтому пальцы его были всегда испачканы чернилами. Хвастаться этим [MH. III_178] все-таки странно. И во всем у Юлиана было так. Мало есть правителей, которые могли бы сравниться с Юлианом в гуманности, смелости, образованности и духовности, и все же общее впечатление, несмотря на эти высокие качества, неутешительно из-за острой нехватки твердости, такта и устойчивости, но прежде всего — красоты и привлекательности.

Работоспособнее его не было никого, чего только он не предпринял менее чем за 2 года своего правления: реформу религии, чиновничьей сферы, подготовил и провел великую Персидскую войну, занимался весьма обширной и, похоже, первоначально предназначавшейся для публикации корреспонденцией, а также составлением многочисленных брошюр. Это было возможно единственно благодаря его образу жизни.[612] Он был самым скромным из всех мыслимых правителей; радостей трапезы он не знал, сна ему нужно было мало; до рассвета покидал он свое жесткое ложе и сразу же садился за письменный стол. Но во всем этом не хватает чувства красоты и изящества: даже его целомудрие едва ли можно поставить ему в заслугу, поскольку происходило оно из полнейшего равнодушия к женским прелестям. Скверное писательство, странная жизнь, злопыхательство, писательская зависть — те дурные качества пишущих людей, которые омрачают образ этого храброго солдата.

Отсутствие у Юлиана определенной политической позиции, стремление вести войну на бумаге напоминает Наполеона I. Он, как и тот, не был джентельменом. Таким образом, из-за этих негармоничных и неприятных качеств он [MH. III_179] никогда не был настоящим, великим государственным деятелем и полководцем. Без удачи и без благословения он плыл против течения и боролся за уже проигранное дело, что и вынужден был признать. Отсюда его неприязнь к христианству. Как бы глубоко не презирал он христианство, как бы четко не видел его недостатков, он все-таки знал, что не мог с ним соперничать, что времена язычества прошли. Поэтому он пытался на свой лад, насколько это возможно, перенести христианские идеи на язычество.[613] Конечно, это не могло увенчаться успехом. Но самое печальное в том, что в нем рядом с государственным деятелем и полководцем мы всегда видим фрондирующего писателя.

Взойдя на престол, благодаря особой милости судьбы, без кровопролития, Юлиан начал преобразование в религиозной и военной жизни, в администрировании. Восстановление тиранического режима Констанция, устранение продажных придворных подхалимов, которые несли вину за многие грехи, совершенные во время его правления, было, пожалуй, необходимо. Однако судебная комиссия, которую Юлиан создал для расследования политических процессов времен правления Констанция, была все же сомнительным деянием.[614] Из-за искаженного понимания объективности выбор его пал отчасти на худшие орудия правосудия прошлого режима. То, что Юлиан якобы сам принимал участие в заседаниях комиссии, — клевета, большая часть ее решений заслуживает сурового порицания. То, что все те, кто приложил руку к казни Галла, [MH. III_180] тем самым жестоко задели Аподемия и Павла, имело в своем основании угодничество по отношению к его брату, Юлиану, что по сути не заслуживает порицания и могло быть политической необходимостью.

Из-за строгого этикета Констанция, из-за излишней роскоши, которая во все времена была чертой императорской жизни, двор находился в плохом состоянии. Брадобреев и поваров, занимавших видное место в иерархии придворных должностей, увольняли целыми толпами, двор отказывался от роскоши. Однако поспешное и бесцеремонное вмешательство Юлиана и здесь послужило причиной жестокого кровопролития.[615] Правда, сэкономлено было много денег, и когда Юлиан хвалился тем, что сократил налоги во всей Империи на одну пятую,[616] то львиную часть следует отнести на счет прекращения бессмысленного расточительства при дворе.

Если рассматривать его отношение к религии, то очевидно, что, как и Цезарь в Галлии, он еще не сделал выбор и не отвернулся от христианства открыто.[617] Только вступив в Константинополь^618 в качестве императора, он признал себя язычником и провозгласил полную терпимость, не более того.[619] Однако это допущение обратило свое острие против церкви, облагодетельствованной обоими его предшественниками. Ее сильно возросшие при Констанции привилегии были уничтожены одним ударом. Храмы были восстановлены, все их богатства, которые ранее отошли [MH. III_181] христианским церквям, надлежало вернуть обратно. Однако по отношению ко всем христианам действовала полная терпимость; никого не смели принудить к жертве, и всем сектам должна была быть предоставлена полная свобода. Юлиан отказался от ранее упомянутого плана государственной ортодоксии, согласно которому предполагалось насадить сверху единую веру. При этом свою роль сыграла абстрактная идея терпимости, и, конечно же, ощущение того, что он не мог применить более действенного средства в деле разрушения христианства, кроме как посеять разногласия между сектами и позволить им свободно царствовать. Тем самым опасное для государства замкнутое единство христиан было устранено. Вполне похоже на Юлиана то, что он не только с радостью наблюдал споры среди христиан, но и сам вмешивался в диспуты епископов различных конфессий, и поскольку в шуме спорящих голосов не мог добиться к себе внимания, кричал им, что они все-таки должны его слушать, ведь даже франки и алеманы слушали его.[620] Возможно, это действовало, но достойным это не было — так опускаться до бранящегося клира.

Благодаря признанной идее всеобщей терпимости Афанасий тоже вернулся в Александрию и занял должность епископа. Однако Юлиан не потерпел этого, он признавал опасность Афанасия для государства и запретил ему заниматься епископской деятельностью. Поскольку должность епископа должен был занять другой, Афанасий не покорился. Юлиан приговорил его к ссылке в четвертый раз.[621] Ни один император не мог ужиться с этим священником. [MH. III_182] Действия против христианства были в равной степени неправильны и с точки зрения государственной политики. После того как значение христианства возросло до такой степени, что его уже нельзя было игнорировать, государство должно было позаботиться о признании ортодоксии, кроме того, положение было невыносимо, и повсеместная разруха в Империи неизбежно вредила единству.

Несмотря на теоретическую всеобщую терпимость, Юлиан оказывал предпочтение язычникам, не исключая, впрочем, того, что христиане могли быть допущены к официальным должностям, но охотнее назначал на них язычников.[622] Строго придерживаться нейтралитета было все-таки невозможно. Один шаг был сделан прямо против христианства, шаг, имевший высшее, практическое значение. Христианам было запрещено преподавать; риторику, грамматику и философию могли преподавать только язычники.[623] Во всех крупных городах были учреждения, которые имели огромное сходство с нашими гимназиями и если не с университетами, то с факультетами.

Таким образом, христиане были отрезаны от любого преподавания для высших сословий, от всякого соприкосновения с молодежью. Юлиан очень хорошо видел, где таилась главная опасность для язычества, в частности в переходе христианства от религии низших сословий к религии всех сословий.

Существует письмо Юлиана,[624] в котором он с известной наивностью, но и с внутренним убеждением пишет, что Гомер и Геродот верили [MH. III_183] в Гермеса и муз, и кто хочет толковать Гомера и Геродота, не должен поносить Гермеса и муз ради нескольких драхм. Пока языческий культ был подавляющим, этот принцип был приемлем. Теперь христиане могли толковать в своих церквах Матфея, а античных писателей отдать их единоверцам. Это разбередило старые раны и увеличило пропасть между античным образованием и новой верой. Данное распоряжение вызвало самый резкий протест даже у лучших представителей язычества.[625] Юлиана упрекнули в нетерпимости.

К своему сожалению, император вынужден был убедить себя в том, что язычество отжило свой век. Храмы стояли открытыми, но никто не заходил туда. В язычестве можно проследить два направления: духовно-философский неоплатонизм и язычество в его грубом виде, со всем механизмом пророчествования и волшебства. Более глубоко мыслившие люди отвергали эти извращения. Однако Юлиан был до смешного предан толкованию снов, пророчествованию и жертвоприношениям, так что его не без основания упрекали в том, что он не более чем идолопоклонник.[626] Так он выбивался из сил, тщетно борясь старой, мертвой религией против новой, жизнеспособной. Он воспылал ненавистью к Антиохии, потому что не смог наполнить храмы. Единственным достижением этого [MH. III_184] города было принесение в жертву старым жрецам гуся; так это увидел Юлиан.[627] Возможно, это только выдумка, но она показательна. Юлиан был слишком благоразумен, чтобы видеть, как достаточно часто по отношению к нему имела место лишь угодливость, которая толкала в объятия облагодетельствованной им религии такие элементы, владение которыми было не совсем желательно и лестно. Таким образом, чувство несбыточного предприятия всегда было живо в нем. Поэтому он попытался перенести этическую форму христианства на язычество.[628] Сюда можно отнести добрые дела: организацию духовенства по образцу иерархии христианской церкви и основание приютов и больниц, для каковых целей он выделил значительные государственные средства. Он признавал превосходство христианства в этих областях и хотел наделить им язычество. Однако это было бесполезно, сосуд не вмещал содержимое.

Во внешней политике он также планировал серьезные перемены. Основной его идеей было создать новый мир: то великое дело, совершенное им на Западе по отношению к германцам, он хотел равным образом осуществить на Востоке против персов. Примечательно, что на вопрос, не хочется ли ему сначала выступить против готов на Дунае, он ответил, что готов ему слишком мало.[629] Победа над персами была мечтой его жизни, с излишним рвением он мечтал перенять дело [MH. III_185] Александра Великого, продолжить и закончить его и тем самым увенчать восстановление язычества в политической сфере. С точки зрения политики, это была правильная мысль — не добиваться мелких побед одна за другой, но атаковать один раз и основательно. К тому следует добавить: он хотел оттеснить своего предшественника. С его правления должно было начаться новое время. На втором году своего царствования (363 г.) он перешел к исполнению своего плана.

Правда, ему не было необходимости делать такие уж слишком серьезные приготовления. Возможно, он мог победить мирным путем. Сапор, увидев, что римляне не шутят, пошел на уступки. Он охотно избежал бы решения вопроса с помощью оружия, но его предложения встретили резкий отказ. В 363 г. Юлиан из Антиохии отправился в путь. Об этом походе имеется подтвержденный свидетелями рассказ,[630] поскольку Юлиан вообще лучше известен нам, нежели большинство людей тех времен. Он собрал войско в 100 000 человек. Однако еще самое начало этого похода предопределило его неудачу. Месопотамия и Армения полностью были во власти римлян, а царь Арсакез был абсолютно предан им. Тигр, жизненно важная стратегическая линия Персидского царства, также был безопасен и открыт. Другой путь нападения [MH. III_186] пролегал в направлении к Ктесифону, персидской столице, расположенной в непосредственной близости от границы. Этот и другой пути до сих пор всегда пользовались успехом. Юлиан решил извлечь пользу из обоих, т. е. разделить армию.

В войсках большее значение, чем численность, имел их состав. Со времени разделения Империи персы имели дело только с восточными войсками, теперь же против них были посланы иллирийцы и галлы, отборные войска Запада, которые, как говорят, завоевали корону для Юлиана. В качественном отношении траянское войско не шло ни в какое сравнение с этими войсками. В этом смысле данный поход имел глобальный характер. Однако, в чем мы уже часто винили Юлиана, его поспешность испортила многое. Поход начался слишком поздно, Юлиан отправился из Антиохии к Евфрату в марте,[631] когда в этих областях уже готовятся к сбору урожая и время военных действий уже заканчивается. Несомненно правильно то, что много времени отняли приготовления, например, транспортного флота, состоявшего из 1100 кораблей^632 с 60 военными галерами. Но с таким же успехом можно было подождать еще год, не было никакой срочности в том, чтобы начинать военные действия.

Юлиан со всей армией на пути между Тигром и Евфратом продвинулся до Carrhae (Карры) северной границы Месопотамской пустыни. Там состоялось роковое [MH. III_187] разделение армии: 35 000 человек^633 под предводительством Прокопия и Себастиана вместе с войсками царя Армении должны были переправиться через Тигр у Арбелы и продвигаться старым, проложенным захватчиками путем. С 65 000 человек сам император вернулся к Евфрату и прошел далее вдоль этой реки до Ктесифона. Что служило целью этих действий, сказать трудно. Ведь оба пути были возможны, но зачем он пошел по обоим одновременно, остается загадкой. У первой армии не было никакого особенного объекта для военных действий, в конечном итоге она должна была соединиться с главной армией, зачем же тогда маршировать разрозненно, если сражаться нужно было вместе? С другой стороны, и полководец, и генералы были талантливыми военными, эти обстоятельства были им известны. Незнание местности было исключено. Столетиями римляне находились в состоянии войны с персами. Персидский принц Гормисдас служил в их рядах генералом кавалерии.[634] Таким образом, нельзя предполагать, что не было веских и очевидных причин, приведших к этой пагубной в своем исходе мере. Возможно, это была забота о продовольственном снабжении.

С увеличением войска, конечно же, возникает больше проблем с довольствием. Его должны были обеспечивать 1100 транспортных судов, для доставки фуража не было возможности. Опасности, [MH. III_188] которые могли расстроить воссоединение, вероятно, оказались слишком незначительными. О судьбах меньшей части войска нам известно немного. Похоже, командование было неумелым; оно состояло из одного наследника и одного генерала. Прокопий мог похвастаться только отдаленным родством с родом Константина, он был как бы квазипринцепс^635. Себастиана дали ему в качестве полководца. Вероятно, между ними имели место раздоры, и оба, по-видимому, не пошли дальше Тигра. Однако даже если бы все обстояло лучше, они всегда находились бы друг от друга на расстоянии от 20 до 30 дней пути.

Итак, Юлиан вернулся к Евфрату и оттуда двинулся вниз по течению. Переход был труден, но не опасен. Левый фланг, обращенный к пустыне, был прикрыт кавалерией, правый был защищен флотом. Таким образом добрались до окрестностей Ктесифона. Там начались битвы с осадой передовых сильных крепостей. Персы сражались хорошо, однако римляне намного превосходили их в умении вести бой. Итак, был завоеван узкий участок земли, который близ Ктесифона разделяет протекающие близко друг от друга реки Евфрат и Тигр. Здесь старый Траянов канал снова стал судоходным и по нему флот был переправлен в Тигр. Селевкия на правом берегу лежала в развалинах, Ктесифон находился на левом [MH. III_189] берегу, и переправлять суда на глазах у врага было очень тяжело. Генералы сняли с себя ответственность, Юлиан между тем отважился на наступление, сначала с помощью нескольких кораблей, сразу же подожженных персами стрелами с горящими наконечниками. «Это условный знак, что корабли благополучно достигли цели», — воскликнул Юлиан и в ночном сражении действительно добился переправы флота, и с непревзойденным мастерством римляне разбили береговой гарнизон персов. Юлиан оказался прав в отношении осторожности генералов.

И вот он стоял перед стенами, но что должно произойти дальше? Жители крепости отказались сдаться, а взятию города Юлиан не придавал особого значения. Это не удовлетворило его честолюбие. У него были далеко идущие планы, в мыслях он сравнивал себя с Александром. Что по сравнению с этим один город?

Руководствуясь этими соображениями, он отверг мирные предложения персов, о которых его известил Гормисдас, и даже приказал последнему хранить строжайшее молчание об этом, чтобы тема переговоров не стала известна в войске. Однако дальнейшее продвижение в центр Персидской империи было чудовищно трудным. Если бы он стоял во главе всей армии, то, вероятно, мог бы отказаться от переговоров, так же как и Александр, чье войско также было целым миром с центром в самом себе. Но даже тогда непобежденный [MH. III_190] Ктесифон был бы весьма опасен с тыла. Однако армия не была объединена, а Себастиан исчез.

И тогда Юлиан предложил пойти в противоположном направлении и отправился в Arbela. Это можно было бы рассматривать как смену диспозиции, когда ему стали ясны трудности вторжения в глубь страны. Однако это, пожалуй, неправильно, по всей видимости, таково было его изначальное намерение, и это было заблуждением, поскольку Себастиан находился не так далеко, как предполагал Юлиан. Когда же он застал его на полпути, дело обстояло совсем иначе. Флот, который тогда сослужил хорошую службу, теперь был бесполезен, поскольку Юлиан намеревался покинуть реку как место военных действий. Плыть вверх по течению Тигра было невозможно, его не зря называют «стрелой». Таким образом, флот только обременял. Часть кораблей повезли на повозках, чтобы использовать их как понтоны. Правда, разумнее всего было бы повернуть назад, и войско хотело этого. Юлиан между тем не хотел отказываться от своих дерзких планов и сжег флот.[636] За это его осудили, что, пожалуй, было несправедливо. Говорят, он сам приказал тушить пламя, когда было уже слишком поздно. Если он так поступил, то произошло это только из уважения к солдатам. Флот был бесполезен, и заставлять отряды охранять его было неразумно. Этот флот стал бы добычей персов.

[MH. III_191] Итак, продвижение по левому берегу Тигра было продолжено. Сначала путь лежал через хорошие плодородные земли. Однако для персов это была национальная война, и велась она ими со всей беспощадностью. Повсюду римляне находили страну в запустении, началась нехватка воды и провианта, к тому добавилась жара середины лета, непривычная для солдат Юлиана, выросших на севере. Постоянные атаки персов со всадниками и слонами не давали, так же как и при отступлении Марка Антония,[637] никакого покоя по ночам и являлись причиной бесконечных схваток и переходов. Это было очень неудобно, однако еще ничего не было потеряно, цели еще можно было достичь.

И вот наступил роковой день 26 июня.[638] Бой, мало чем отличающийся от других: легковооруженные римские отряды против тяжеловооруженной кавалерии персов. Юлиан всегда впереди, в рядах авангарда, не как полководец, но как солдат. Из-за жары он снял с себя экипировку — и тут в бок ему вонзилась стрела. От руки ли перса? Галльское войско считало, что это была стрела римлянина.

По этому вопросу не выяснилось ничего определенного, также никогда в этом не был обвинен какой-либо конкретный человек. Ситуация была такова, что, вполне вероятно, это могла быть вражеская стрела. Кроме Юлиана пали Анатолий и другие именитые офицеры. Императора отнесли в штаб, и он умер мужественно, сохраняя самообладание. Речи сократовского толка, которые находившиеся в его лагере [MH. III_192] философы вложили ему в уста, окажутся, пожалуй, не аутентичными.[639] Он сделал невозможное, и, таким образом, скорая смерть на поле брани была, наверное, кстати и даже более чем.

Эта смерть наложила свой отпечаток на судьбу государства, как это всегда бывает в тех случаях, когда столь многое зависит от личности правителя, так было в ситуации с пленением Валериана (260 г. н. э.) или позднее (378 г. н. э.), когда умер Валент. Смерть Юлиана превратила опасный поход в политическую катастрофу. Самым отвратительным было то, как принимали смерть христиане.[640] Он их не преследовал, он лишь отнял у них только что завоеванное господство. Однако нигде у христиан нет и намека на то, что речь идет о поражении Империи, как бы тяжело и ужасно это не представлялось. Все растворяется в личной ненависти; о том, что христиане тоже римляне, полностью забыто. Позднее они признали его, но всегда, только когда упрекали его в отрицании Бога.[641] С Юлианом римское владычество на Востоке закончилось.

Юлиан не думал, как Александр, о преемнике, о назначении главнокомандующего. Говорят, на смертном одре он назвал Прокопия,[642] что, пожалуй, было неправдой. Генералы, по вполне понятным соображениям, требовали отсрочки назначения преемника до тех пор, пока не произойдет объединение с другой частью войска, и советовали сделать распоряжения о временно исполняющем обязанности главнокомандующего.[643] К этому [MH. III_193] добавился конфликт между офицерами Востока и офицерами Запада.[644] Наконец все сошлись на всеми уважаемом Саллюстии, который, однако, отклонил это предложение из-за своего возраста, тем самым оказав услугу Империи.[645] Неожиданно прозвучало и получило всеобщую поддержку имя Иовиана — как кажется благодаря недопониманию находившихся вдали от императора людей, которые понимали Юлиана и верили в то, что император не умер. Тем не менее все согласились выбрать Иовиана,[646]поскольку выбор меньшинства оказался бы еще хуже.

Для нас Иовиан — незначительная личность. Своим избранием он был обязан только тому факту, что был сыном всеми уважаемого человека и сам пользовался любовью как офицер-гвардеец.[647] Легкомысленный, не причинявший никому неудобств, — таким был человек, который, наверное, лишь по недоразумению стал августом Империи и должен был справиться с едва ли разрешимой задачей — вернуть назад войско. Эта задача не была бы неразрешимой, положение было не хуже, чем во время отступления Антония. Однако прежде всего должен был появиться вождь, который пользовался бы любовью и безусловным доверием войска. Юлиан обладал этими необходимыми качествами, и успехи его были блестящи. Он бы с этой задачей, вероятно, справился. Иовиан же, неизвестный, нерешительный, был изначально в проигрыше.

Поначалу он пытался достичь Тигра, поскольку насущной потребностью была вода. После ряда успешных сражений, во время которых были убиты персидские слоны^648 и которые послужили доказательством того, что боевой дух войска еще не был сломлен, через несколько дней войско достигло реки. Воины думали, что это конец [MH. III_194] несчастий, что по ту сторону реки их ждет подкрепление и дружественная страна. Об огромном расстоянии, которое еще отделяло их от родины, они не имели понятия. Они настаивали на том, чтобы перейти реку, и подразделению из 500 уроженцев рейнских земель,[649] несмотря на нехватку подручных средств, действительно удалось перебраться на тот берег и в ночной атаке прогнать арабов, алчно поджидающих добычу на вершинах холмов. Однако это мало чем способствовало переправе все еще большого войска через широкую и бурную реку. Из бурдюков попытались сделать плоты, но из этого ничего не вышло. Вдобавок ко всему, при нехватке всякого рода снабжения, теперь, когда имелась вода, нехватка провианта становилась ощутимой.

Тут появился Сапор с предложением заключить мир,[650] и в самом деле, это был очень мудрый шаг. Даже полное уничтожение противника ненамного увеличило бы политический успех. Однако вынудить римлян пойти на мир и легально завладеть спорной территорией это был настоящий — и как выяснилось — долгосрочный политический успех. Юлиан, пожалуй, отказался бы от мира на предложенных условиях. Иовиан вел переговоры, и, нужно сказать, ему ничего не оставалось делать. Условия не были жесткими. В двух словах, римляне должны были уступить линию Евфрата, которая сорок лет тому назад отошла римлянам, и Месопотамию. Однако если бы римляне отдали Месопотамию, то, конечно, им было бы не удержать Армению. Римляне, правда, не обещали уступить Армению, да они этого и не могли [MH. III_195] обещать, поскольку номинально Армения была самостоятельной. Они лишь согласились не вмешиваться в армянские дела, и отсюда становилось ясно, что Армения из римского стала персидским ленным княжеством.

Это был самый позорный мир, который когда-либо заключали римляне. Возмущение во всей Империи было велико.[651] Поэтому в Carrhac на крайнем Востоке, как и в Галлии на далеком Западе, гонцов, приносивших эту новость, разгневанный народ убивал.[652] Итак, Иовиан беспрепятственно перешел реку. Однако дальнейшее продвижение все же влекло за собой большие потери. Арабы окружили Иовиана, тяготы перехода в пустыне приносили большие жертвы. В северной Месопотамии была обнаружена вторая армия, которая, вероятно, пребывала в полном бездействии. Так добрались до Nisibis. Сопровождавшие войско посланники Сапора требовали передачи этого города персам. Нельзя забывать о том, что с 337 по 350 г. Nisibis оборонялся упрямо и успешно и был в основном городом христиан. И теперь жители взывали к императору, чтобы он не запрещал им обороняться собственными силами. Это было бы, однако, нарушением мирного договора, и Иовиан не поддался этому искушению. Персидский флаг натянули на зубцы городской стены,[653] римляне и горожане покинули Nisibis. То же самое повторилось в Carrhae. Примечательно, что римляне считали этот мир окончательным. Валентиниан и Валент не посягали на него, о реванше не думали. Римляне навсегда (кроме кратких перерывов во время правления Юстиниана и Гераклия) примирились [MH. III_196] с потерей господствующего положения на Востоке.

Вообще же со смертью Юлиана произошел перелом в общественной жизни. Династия Константина, за исключением членов, каждого на свой лад, не пытается сохранить верховную власть государства. Последующие императоры этого не делали. К тому же произошло крушение язычества. Иовиан был столпом христианства.[654] Говорят даже, что исповедование войском христианства он поставил условием своего принятия императорской короны.[655] Это очень неправдоподобно, поскольку первым его деянием после выборов императора был опрос гаруспиков по поводу похода.[656] Однако впредь христианство получило свободу действий. Афанасий вернулся в Александрию и больше не встречал никакого сопротивления, хотя Валентиниан был иных религиозных убеждений.[657] Закат язычества совпадает с исчезновением верховной власти государства над церковью.

е) Валентиниан и Валент (364—378)

17 февраля 364 г. Иовиана нашли в постели мертвым.[658] Вероятно, смерть наступила не от руки убийцы. Он появился на мировой арене только затем, чтобы взять на себя позор мира с персами, больше мы о нем ничего не знаем. Офицеры вновь собрались на выборы. Претензии дома Константина, которые на выборах после смерти Юлиана еще вызывали сомнения, были отброшены в сторону. Прокопа, относящегося к этому дому только по женской линии, императором не избрали. Это послужило причиной восстания [см. ниже]. [MH. III_197] Выбор пал на отсутствовавшего, на Валентиниана.[659] Он также был всеми любимым офицером гвардии, в расцвете лет — между 30 и 40, известный больше благодаря своему отцу Грациану, опять-таки иллирийцу. Благодаря ему императорская корона опять вернулась к этому роду почти на сто лет.[660] Валентиниан был довольно смышлен, хотя Аммиану нельзя слишком доверять, он изображает его не столь беспристрастно, что обычно свойственно его манере, здесь он несколько его приукрашивает. В частности, он сильно преувеличивает военные достижения в правление Валентиниана,[661] которым больше всего способствовал его полководец Феодосий.[662]

Собравшиеся в Никее офицеры и государственные чиновники потребовали, чтобы Валентиниан сразу же выбрал себе помощника^663 в основном по двум причинам. Во-первых, ситуация, когда императорская власть находилась в руках одного человека, была опасной, а избрание человека на место Юлиана после его смерти было всего лишь необходимостью. У всех было еще живо убеждение, что один властитель не может править и Востоком, и Западом, что то, что сделал Диоклетиан и что впоследствии несколько раз нарушалось, нужно довести до конца, а именно, разделить Империю на части. Переговоры, начавшиеся в Никее и продолжившиеся в Константинополе,[664] во время вступления Валентиниана на трон определили только partes Orientis и Occidentis (Восточную и Западную части).[665] Во время правления Феодосия^666 и Юстиниана^667 они [части], правда, еще раз были на время объединены, но в действительности с 364 г. Империя состояла из двух частей. Единство Империи существеннее всего сказывается также в том, что, когда умирает один из правителей, другой назначает преемника, в основном, однако, когда речь идет о занятии трона [MH. III_198] в западной части Империи. В этом проявляется преимущественное положение Востока. Равным образом примечательно полное сходство всех институтов в обеих частях. Два императора делят войска, число всех канцелярий и ведомств удваивается. Этот принцип заложен уже в реформах Диоклетиана, однако рабски точное проведение их произошло тогда. Границу обеих Империй тоже обозначил Диоклетиан, и, в частности, он разделил части по национальному признаку: Запад — латинский, Восток — греческий.[668] Согласно проведению языковой границы Македония отошла к Востоку, Africa — к Западу. Более точные данные нам, к сожалению, неизвестны.

Римско-персидские отношения были поначалу хорошими. Персы не заняли Месопотамию.[669] В Армении ситуация складывалась особым образом. Армения предпочитала стать скорее персидской, нежели римской, но еще больше она хотела самостоятельности. Свою национальную независимость она пыталась сохранить с помощью политики приспособленчества, которую она проводила в отношении конфликта между обоими великими соседями, каждый раз поворачиваясь лицом к тому, кто в настоящий момент был сильнее. Таким образом, в отношении этих государств лишь в малой мере можно говорить о римской и персидской партиях и в большей степени — о национальной партии, поддерживающей то римлян, то персов. Поначалу римляне воздерживались от вмешательства в дела Армении. Сапор захватил верного римского союзника, царя Арсакеза, ослепил его и затем велел казнить.[670] Между тем персы этим актом насилия добились немногого. Вдова Арсакеза Олимпия, дочь Аблавия, который при Константине Великом был praefectus praetorio и погиб во время резни после его смерти, [MH. III_199] и ее сын Парас^671 оказали решительное сопротивление персам и одержали верх. Сапор послал против них войско. Однако его военачальники перешли на сторону армян, и тогда вмешались римляне. К ним за помощью обратился Парас. Валент отклонил план прямого захвата Армении! На Кавказе персами также был устранен царь Савромак и посажен на трон другой. Тамошняя национальная партия тут же склонилась на сторону римлян. Римляне послали туда Теренция и снова царем в Армении назначили Параса, однако потребовали, чтобы он не слишком возносился.

Сапор, озлобленный этим противоречащим мирному договору римским вмешательством, перешел к более жестким мерам. Римляне все решительнее переходили на сторону Олимпии и Параса, и наконец прозрачный покров, за которым скрывался персидско-римский конфликт, был сорван. Мы располагаем отчетом от 373 г., из которого становится ясна вновь усилившаяся позиция римлян; в нем рассказывается о трех экспедициях против кавказцев, иберийцев и армян.[672] Таким образом, нарушение договора о заключенном на 30 лет мире произошло уже через несколько лет. Нарушителями договора были римляне, но наступление начали персы, однако неудачно. Король алеманов Вадомарий был главной опорой римской власти и вместе с comes Траяном энергично повел войну.[673] Вследствие этого Парас тут же склонился на сторону персов, играя в излюбленную игру — «флюгер». Римляне воспользовались с некоторых пор все чаще применявшейся тактикой, по которой [MH. III_200] неверного союзника под каким-либо предлогом заманивали в римский лагерь, где с ним обращались поначалу дружелюбно, а затем предательски убивали. Постепенно подобная тактика стала системой, как в алеманских войнах Валентиниана, так и в персидских войнах Валента.[674] Хотя римская политика с давних пор не отличалась чистотой, однако возведение этого безусловного коварства в простое средство правления, пренебрежение обычнейшими приличиями как принадлежностью аппарата правления — это показатель того, как сильно эллинизировался Рим. Сапор еще раз начал мирные переговоры, потребовал нейтралитета обеих сторон и в ответ предложил беспрепятственное возвращение отрезанных римских отрядов.[675] Это не привело ни к какому результату, и Валент снарядил большую экспедицию, чтобы вместе со скифами пойти против персов. И вдруг, расстроив все планы, случилась готская катастрофа.

Восточный поход Юлиана отразились на Западе, поскольку лучшие отряды погибли, благодаря чему варвары получили власть на Рейне и Дунае. Об этом времени мы осведомлены лучше, чем о многих других, и имеем возможность бросить взгляд на периферию и на потайной механизм управления подобными провинциями. Проблемы везде были одинаковы: недостаток войск, беспрепятственное хозяйничание варваров. Так было в Британии, так было в Africa. К тому же дурной режим, а произвол чиновников свирепее, чем когда-либо. За попытку Юлиана еще раз в одиночку навести порядок пришлось поплатиться. [MH. III_201] Взгляд монарха не мог охватить всего, и поэтому всюду в экономике царил сугубо чиновничий произвол, так что провинции страдали больше от наместников и армии, чем от варваров. Так обстояло дело в Британии: пинты и скоты, все пограничные народы, частично приверженные каннибализму,[676] заполонили страну, и ее жители отчасти делали с ними общее дело. На юге вторглись саксы, и благосостояние, еще позволявшее во время правления Юлиана обеспечивать провиантом Галлию,676a быстро понизилось. Валентиниан послал старшего Феодосия, который оказал существенную помощь. Мы снова и снова сталкиваемся с одним и тем же: как только вмешивается знающий свое дело генерал, и прежде всего порядочный человек, дела устраиваются сами собой. Феодосий даже снова расширил Империю на Севере и между стен основал названную в честь императора провинцию Валентин).[677] Пираты также были уничтожены и был даже организован поход в землю франков,[678] что было необходимо, чтобы разорить само разбойничье гнездо.

Затем Феодосий отправился в Africa. Дела там обстояли подобно сегодняшним. Если пограничная охрана обнаруживает свою несостоятельность, страна открыта для нападений племен из пустыни. Но хуже всего было в Триполи. Здесь прибрежная полоса совсем узкая, пустыня тесно прилегает к морю. Аммиан подробно сообщает об этой распре в Триполи, наглядной и поучительной для тех ужасных обстоятельств: невообразимые требования к населению приводят его в отчаяние, в данном случае таким требованием были 4000 верблюдов, которых не имелось во всем Триполи [MH. III_202] и которые здесь упоминаются впервые.[679] К императору были посланы гонцы, чтобы подать тому жалобу на comes Романа, худшего угнетателя. Император был исполнен самых благих намерений, он послал уполномоченных людей во главе с секретарем кабинета Палладием для расследования этого дела. Но Роман подкупил его, и тот стал с ним заодно. Его сообщения были не в пользу жаловавшихся, с которыми обращались, как с ложными обвинителями, а наказанием их посланникам была смерть. На этом примере хорошо виден механизм всей государственной машины: вмешательство императора только усугубило зло. Было невозможно получить объективную оценку из-за не знавшей границ коррупции, а чудовищное судопроизводство не признавало никакого другого наказания, кроме как смерть. Непостижимо, как государство с таким управлением вообще держалось.

Войны с мавретанским царевичем Фирмом^680 живо напоминают Югуртинскую войну. Он принял пурпур, но не как август, а как царь Africa. На борьбу за эту исключительно важную провинцию Феодосий смог собрать всего 4000 человек. Фирм отважно сопротивлялся, однако в конце концов был побежден из-за предательства. Сами по себе эти события неинтересны, зато типичны.

Важнее события на Рейне и Дунае, куда Валентиниан направился сам. Что он выступил не против персов — знак того, насколько сильно опустился Запад, и того [MH. III_203], что там Валентиниан усматривал лично для себя более важную и трудную задачу. Ибо по натуре он был человеком, который охотно и самоотверженно взваливал на свои плечи самые сложные задачи. Описание характеров обоих братьев, каким оно дошло до нас от их современников, нуждается в поправке. Валентиниана по дельности и успешности правления можно, пожалуй, сравнить с Траяном.[681] При этом не следует забывать, что Валентиниан был основателем династии и что все основатели династий — Август, Константин и другие — были не вполне заслуженно возвеличены. Прежде всего Валентиниана в противовес его брату слишком возвышают, Валент был неудачником и поэтому виновен в глазах публики; после его низвержения (см. ниже) все его заслуги были забыты. Не следует также упускать из виду отношение братьев к христианству: оба были арианцами,[682] говорят, что при Юлиане Валентиниан даже отказался от карьеры, поскольку исповедовал христианство.[683] Валентиниан обращался с религиозными вопросами как воин. Он объявил епископам, что они могут собираться и дискутировать о мистериях сколько им угодно; догматы его не касались.[684] Валент же, напротив, был истовым арианцем и основоположником арианства у готов, которое позднее стало так важно в его судьбе.[685]Политика Валента была, возможно, политикой государственного деятеля, поскольку нейтралитет и индифферентность в этих областях были в тогдашнем государстве невозможны. [MH. III_204] Так или иначе, последователи Афанасия очень зло наговаривали на Валента из-за его арианства.

В целом оба правления достойны похвалы. Правители были не то чтобы высокообразованы, и здесь они являли собой очевидную противоположность Юлиану. Собственно говоря, не испытывая к литературе враждебных чувств, они относились к ней равнодушно.[686] Валентиниан был офицером до мозга костей, Валент — нет. Последний был организатором, и с точки зрения охраны границ это, возможно, было важнее, чем выигранная тут или там битва или понесенное поражение. Его упрекали в трусости^687 и обошлись с ним в этом крайне несправедливо. Это доказывает его кончина. Он умер честной смертью солдата и не захотел, когда все было потеряно, спасаться бегством, — это не трусость. Он был наилучшим администратором: с финансовой точки зрения Востоком никогда не управляли лучше.[688] Об этом известно хотя и меньше, чем о блистательных военных деяниях, но, в конце концов, это ведь не самое важное. Следует похвалить обоих за то, что они имели волю править справедливо и хорошо. При Валентиниане справедливость шла в ногу с изрядной долей жестокости,[689] и последствия этой справедливости обратились чудовищной несправедливостью, как в приведенном ранее случае с Африкой. Прекрасно было полное согласие между братьями,[690] которое основывалось на подчинении младшего и более покладистого. Когда Валентиниан умер и Валент оказался рядом со своим племянником и руководившими им франкскими офицерами, его неуверенность стала внушать опасения.

[MH. III_205] Возможной катастрофы после смерти Юлиана не произошло. В частности, Валентиниану везло в выборе кандидатов на высшие офицерские чины; он равным образом владел искусством доверять, что, как этого можно ожидать, нелегко дается на троне.[691] Основная задача деятельности Валентиниана была связана с Рейном и Дунаем. Сразу после того как он взошел на трон возникли осложнения с алеманами. На протяжении всего IV в. между германскими пограничными народами и Империей царили отношения, очень схожие с выплатой дани. Соседи — варвары — посылали императору «дары» и принимали «дары», которые трудно было отличить от отступных денег. Восточный поход Юлиана вышел ему боком, и при вступлении Валентиниана в должность произошел перелом в этих отношениях. Алеманы, направившие к новому императору посланников, остались недовольны подарками, т. е. не получили ожидаемой дани, и объявили войну.[692]

С этим событием совпало восстание на Востоке, связанное с провозглашением Прокопа, последнего потомка династии Константина.[693] Он имел связи с готами, некоторое время ему принадлежала Фракия. Валент намеревался подписать с ним обязательство о сверхсрочной службе. Валентиниан, вероятно, сомневался, не должен ли он оказать содействие брату, между тем говорят, будто он сказал, что в большей степени все зависит от защищенности рейнской границы от варваров;[694] при явно хорошем отношении к брату, это было очевидным пренебрежением семейными интересами на благо государства. Но Валент и так помог себе сам.

[MH. III_206] В 366 г. война началась с нападения алеманов, которые перешли Рейн и продвинулись до Chalons, вымогая контрибуцию угрозами поджога и опустошения. Их оттеснил Иовин.[695] В том, чтобы стать начальником таких походов, которые, в общем-то, были не чем иным, как грабежом, не было никакого особого геройства. Показательно для слабости и расшатанности Империи одно лишь то, что враги смогли проникнуть так далеко в глубь страны. В 367 г. алеманы разграбили Майнц (Moguntiacum). Сына Вадомария, их царя, Вификабия (если эти разбойничьи главари вообще заслуживали называться царями), предали и вероломно убили.[696] В 368 г. Валентиниан добился наконец решительных успехов и перешел Рейн и Некар, продвинувшись до Гейдельберга. Когда Авсоний говорит, что он достиг доселе неизвестного римлянам истока Дуная, то это большое поэтическое преувеличение, поскольку этот исток был уже давно известен римлянам.[697] В 369 г. были построены пограничные укрепления, и граница опять была должным образом защищена.[698]

В 370 г. случилось несчастье в другом месте. Саксы совершили нападение и разграбили побережья. От них избавились, сначала заключив с ними соглашение, а затем коварно напали на них во время отступления и убили всех до единого.[699] Это был успех, но и очередное доказательство того, что понятие чести применительно к римскому способу ведения войны исчезло. Неизвестно, следует восхищаться больше наивностью или же дерзостью, с которой превозносят подобные успехи. С северными [MH. III_207] алеманами, жившими напротив Майнца, при Макриане распри имели место еще долгое время. От них хотели избавиться, этого не произошло, в конце концов, Валентиниан вынужден был снизойти до того, чтобы заключить с ними пакт, была устроена встреча между ним и вождем алеманов.[700] История умалчивает о средствах, с помощью которых алеманов вынудили отступить. Однако кажется, что их купили, т. е. заплатили дань. С франками был мир, отношения были хорошие; среди римлян было много франкских офицеров.

Со Среднего Дуная, однако, приходили дурные вести. Квады снова стали проявлять активность в Моравии, конечно же в союзе с другими народностями германского происхождения. Причиной этому опять же было строительство пограничных укреплений на не занятом римлянами берегу. Для безопасности основных переправ через реку Валентиниан велел соорудить предместные укрепления. В военных целях действия римлян понятны; ясно и то, что квады воспротивились этому. Убийство и предательство и здесь помогли избавиться от заманенного в римский лагерь царя квадов. Негодование квадов по этому поводу привело к большой войне, во время которой они опустошили Паннонию и даже угрожали Иллирии.[701] В 374 г. Валентиниан совершил поход в Carnuntum, в 375 г. с двумя колоннами вторгся в земли квадов и попытался нанести им поражение.[702] Там, в лагере Коморна (Brigetio), у него случился удар, говорят, из-за его горячности. Он бросал упреки посланцам квадов и при этом так разволновался, что умер.[703]

Смерть Валентиниана оказалась роковой для Империи, поскольку сразу же началось правление несовершеннолетних императоров.703a Он уже давно сделал своего, тогда восьмилетнего, сына [MH. III_208] Грациана соправителем, и притом — без деления Империи на части.[704] В этом не было ничего нового; то, что мальчик стал августом, также было прецедентом. И это, конечно, нарушало установленный Диоклектианом порядок, согласно которому август и цезарь должны были быть способными править. Здесь имел место Augustus in partibus; пока был жив его отец, его не допускали ни к какой государственной деятельности. Между тем эти выборы^705 прошли не совсем без участия офицеров. Правда, они принимали лишь формальное участие в выборах. Таким образом, трон после Валентиниана свободен не был, но тут стали происходить странные вещи; неясно, была ли это дворцовая интрига или интрига офицеров. В любом случае Юстина, вдова императора, похоже, приложила к этому руку. Грациан был далеко от смертного ложа отца — в Трире. Опасались, или делали вид, будто опасаются, что офицеры могли бы провозгласить другого августа, и такое опасение было небеспочвенно. Франк Меробауд,[706] преданный императорскому дому, велел войску провозгласить августом младшего сына Валентиниана от Юстины, будущего Валентиниана II, чтобы непременно обеспечить преемственность.[707] Этот последний должен быть занять место Грациана в то время, как Грациан займет место умершего императора. До конфликта дело не дошло, Грациан смирился с наличием соправителя, которое временно было лишь [MH. III_209] номинальным. Грациан, или тот, кто за него правил, владел всем Западом без разделения Империи на части.

Отвратительным способом были устранены известнейшие генералы. Испанец Феодосий, спаситель Британии и Africas, победитель алеманов, был обезглавлен в Карфагене.[708] Почему, точно неизвестно; это было гнусное «судебное убийство»; Феодосий, без сомнения, был невиновен. По всей вероятности, его опасались как претендента на престол. Он был единственным римлянином среди генералов, и в этом таилась опасность.[709] Ибо Империя все же не опустилась настолько, чтобы впрямь выбрать императором франка. Магненций был до сих пор единственным исключением. Еще Рикимер (умер в 472 г.), который долго был тем человеком, который «создавал императоров», сам не стал императором. Подобным же образом обошлись с Себастианом, его удалили из ставки.[710] Как повел себя Валент в отношении всех этих перемен? Пока что его не спрашивали об этом.[711]

Мы подошли к великой катастрофе, которую, пожалуй, можно назвать концом, ибо она непоправимо поколебала основы Империи, [MH. III_210] и теперь пришло время бросить взгляд на тот народ, от которого исходило это потрясение. Это были именно те, кто уничтожил восточную часть Империи и унаследовал западную; многочисленные куски, правда, получили также другие властители, но львиная доля досталась готам.[712] К этому следует добавить, что ни у какого другого народа зачатки христианства и наполовину римское образование не распространились так рано и не стали столь важны, как у них. Ядро племени готов состоит из германцев, которых римляне узнали раньше всех.[713] Прежде чем немецкая сущность соприкоснулась с миром культуры, состоялось примечательное путешествие Пифея^714 по Восточному и Западному морям, и, пожалуй, нет сомнений в том, что именно готы жили у берегов Балтийского моря, а потом судьба забросила их к Черному морю. Как — мы не знаем. Затем в III в. они сыграли свою роль во время первой большой катастрофы. За этим следует период покоя, во время которого они жили на северо-западном побережье Черного моря между устьем Дона и Дунаем. На причинах, по которым они прекратили нападения в то время, мы уже останавливались и главной причиной назвали осложнение отношений с другими народами (мы знаем только одну сторону вопроса отношения народов к римлянам, но не взаимоотношения племен) и великий успех политики Диоклетиана, т. е. закрытие Босфора из-за перемещения центра Империи на Восток. Этим был положен конец морскому разбою; на суше соседские отношения сложились также удовлетворительно.

[MH. III_211] Весьма важным могло бы оказаться для нас знание внутренней организации этого народа; однако все, что мы знаем, затуманено и относится к области преданий. Хорошо известно только то, что они разделялись на остроготов и визиготов (остготов и вестготов).[715] Была ли у этих племен единая организация — вопрос. Существует старое, но, видимо, правдивое предание, что оба племени имели по царю. В целом готы были, по-видимому, настроены более монархически,[716] т. е. имели более цельную организацию, чем западногерманские франки и алеманы, которыми правила целая толпа мелких поместных князей.

Сначала Римская империя вступила в конфликт с вестготами, еще при Константине, который хотя и не утвердился на левом берегу Дуная, но отбивал нападения готов.[717] На историческую арену они вышли благодаря тому, что в своей борьбе с Константином Лициний обратился к ним за поддержкой.[718] Когда потом в Константинополе и Фракии правил Прокоп, он еще раз, ища поддержки, оперся на готов. Iudex Атанарих (его называли не царем, а именно так)[719] послал ему 3000 готов в помощь для борьбы с Валентом.[720] Валент, одержав верх над Прокопом, взял их в плен. Атанарих выслал (к Валенту) посольство с просьбой даровать им свободу и объяснил, что обманулся, поскольку счел Прокопа потомком династии Константина, законным правителем и почувствовал себя обязанным послать тому требуемое подкрепление. [MH. III_212] Это звучит вполне правдоподобно. Валент, однако, отказался вернуть пленных, и развязалась война, в которой наступление начал Валент.[721] Успех, которого добились римляне, сильно преувеличен. У Noviodunum Валент перешел Дунай, вскоре дело дошло до мирных переговоров. Атанарих дал клятву в том, что никогда его нога не ступит на римскую землю, и так Валент смирился с требованием, что он сам должен провести встречу на реке, во время которой был восстановлен статус quo ante.[722] Дунай, как и раньше, образовал естественную границу. Пограничные крепости, которые римляне построили и здесь, находились на правом берегу.

Окончательная катастрофа была вызвана в основном религиозными причинами, на которых ниже следует остановиться несколько подробнее, тем более, что будет затронуто достойное имя Вульфилы. Никакое другое германское племя не восприняло христианство так рано, как готы. Очень вероятно, что в середине III в. оно распространилось сначала через пленных, среди которых, по всей видимости, находились предки Вульфилы, так что, его предки, хотя были и готами в нескольких поколениях, однако изначально — римлянами.[723] Уже во время Константина епископы готов принимали участие в соборах.[724] В 348 г. Вульфила пришел в Константинополь и был посвящен в епископы готов. Затем у готов начались суровые преследования христиан.[725] Там имели место те же самые явления, что и у персов. Чем более римское государство отождествляло [MH. III_213] себя с христианством, тем более национальные противники Рима отождествляли себя с язычеством. Атанарих у готов, будучи в оппозиции, был настроен скорее антихристиански, чем язычески. По причине этого преследования христиан Вульфила обратился к Констанцию с просьбой предоставить убежище ему и христианской общине, которую он возглавлял. Этим готским христианам были выделены места для поселения в Nicopolis, где они вели мирное существование как Gothi minores и где Вульфила сделал свой перевод Библии,[726] — великий исторический момент, первый перевод Библии — и притом немецкий![727]

Но этот христианский натюрморт тоже был политическим приемом. Против Атанариха поднялся другой готский вождь, Фритигерн, который вел с Валентом переговоры о передаче миссионеров.[728] Это имело последствия — все готы, Вульфила тоже, стали арианцами, поскольку арианство было повсеместно распространенной религией на всем римском Востоке.[729]

Катастрофу, о которой сейчас пойдет речь, назвали началом переселения народов. Это определение неточно, так как истоки ее лежат намного глубже. Готы уже заселили свою территорию у Черного моря. Правда, у нас теперь есть первые с исторической точки зрения просматривающиеся очертания этого переселения. Монголы угнетали остготов. Фигура более чем столетнего вождя последних Эрманериха мифологична.[730] Однако известно, что остготы были побеждены и под верховной властью [MH. III_214] гуннов нанесли следующий удар по вестготам. Атанарих попытался занять прочную позицию, говорят, он построил большую стену от Черного моря до Карпат, чтобы сдержать натиск потока народов. Недавно были обнаружены остатки подобной стены.[731] Вестготы не капитулировали перед тем все прибывавшим потоком. Атанарих бросился в горы Зибенбюргена.[732]

Фритигерн с массой готов испросил у римлян пристанища за спасительным Дунаем.[733] Подобное уже часто случалось у всех границ. Переселение Вульфилы было подобным. Но теперь, как никогда еще, массы требовали, чтобы их впустили. Это были, хотя беглые, но не побежденные, вооруженные и воинствующие люди. Император находился в Антиохии. После длительного совещания он наконец дал готам разрешение. Однако прием, оказанный готам, был плох. В этом во многом было виновато слабое руководство римских чиновников. Готов следовало принять радушно, если их вообще решили принять. Их оставили всех вместе, обращались с ними дурно и эксплуатировали. Об отвратительных случаях угнетения готов рассказывают возмутительные вещи.[734] Люпицин, римский полководец, пытался путем предательства захватить Фритигерна. В Marcianopolis (южнее сегодняшней Варны) последнего пригласили на пир; между личной охраной Фритигерна и римскими солдатами возникли трения. [MH. III_215] Люпицин приказал заколоть охрану на месте и намеревался захватить вождя. Но Фритигерн вскочил на коня и ускакал. Это неудавшееся покушение превратило мирных переселенцев во враждебную армию. Они воззвали к разрозненно поселившимся соплеменникам и заставили аланов и гуннов, которые обитали на том берегу, перейти по находившимся в их власти переходам через Дунай, так что толпа опасно разрасталась.[735] Тогда римляне со своей стороны перешли к активным действиям.[736] Были призваны восточные войска, но прежде всего велись переговоры с Западным Римом о совместном наступлении, поскольку Западная империя тоже находилась под очевидной угрозой. В 377 г. Валент сам выехал в поле, Грациан приближался медленно, слишком медленно. Вначале удалось локализовать конфликт и оттеснить Фритигерна в самые отдаленные уголки правого берега Дуная, в болотистую местность у его устья, к Черному морю. Однако вскоре римляне вынуждены были уступить. Marcianopolis и перевалы через Балканы были сданы, готы продвинулись почти до стен Константинополя, в основном потому что Западный Рим оказался не у дел. На 378 г. был назначен большой совместный поход.

Авангард войск Грациана нанес одному готскому отряду тяжелое поражение, пленных перевели в Италию.[737] Сам Грациан намеревался отправиться к театру военных [MH. III_216] действий, когда одно происшествие потребовало его присутствия на Рейне. Алеманы, жившие севернее Боденского озера, посчитали момент, когда войска на римских границах были отозваны для борьбы с готами, подходящим для грабительского похода, переправились через Боденское озеро и вторглись в Галлию. На этом примере отчетливо видно, что наличного состава войск, несмотря на их огромную численность на бумаге, никогда не хватало. Из-за какого-либо происшествия на окраине Империи приходилось оттягивать силы одновременно всех гарнизонов, и пока латали одну дыру, появлялась новая. Получив это известие, Грациан тут же повернул назад, и ему удалось побить алеманов у Argentovaria,[738] Решил ли Грациан исход битвы сам благодаря своей отваге, или же так только утверждали, преувеличивая, его придворные,[739] остается невыясненным. Это вполне возможно. Грациан со своей стороны перешел Рейн.

Этот поход принес императору славу, но для Империи оказался роковым. Ибо драгоценные месяцы, необходимые для борьбы с готами, были потеряны. Хотя Грациан и двинулся со своими победоносными войсками сразу же на Восток, было уже слишком поздно.

Валент отправился в Illyricum и совершил нападение на готов. Последние плохо воспользовались его отсутствием. Вновь проявился основной недостаток этих варварских народов — неспособность проводить осаду.[740] Адрианополь и Константинополь^741 стали для них непреодолимыми препятствиями. Себастиан, смещенный^742 при восхождении Грациана на престол, теперь стоял во главе восточноримской армии. Не лишено вероятности, что происки врагов настроили Валента [MH. III_217] против Грациана и склонили к тому, чтобы не ждать прибытия племянника,[743] хотя последний выслал вперед себя Рихомера с известием о своем приближении.[744] Восточноримские войска собрались у Адрианополя, военный совет, уверенный в победе, принял решение о немедленном наступлении. Утверждают также, что Валент ревновал к лаврам Грациана, доставшимся тому в походе против алеманов (см. выше). Точно известно, что отношения между дядей и племянником были прохладными. Валент проголосовал за битву.

Начало битвы^745 было неудачно ускорено. Готы стояли за своим заграждением из повозок. В тот день, 9 августа 378 г.,[746] было невыносимо жарко. Войска устали после долгого похода, а также на поспешное наступление было потрачено много времени. У Фритигерна, предводителя готов, так или иначе фигуры очень значимой, не было в распоряжении кавалерии, и, чтобы выиграть время, он стал предлагать заключить полюбовную сделку. Когда его всадники вернулись с продовольствием, переговоры были прерваны, и битва началась уже на исходе дня. Римская конница рассеялась. Левый фланг был оттеснен к заграждениям из повозок, там его окружили, и началась резня, с которой может сравниться только Cannae.[747] Сражение происходило на совершенно открытом пространстве, нигде не было прикрытия и спасения, Адрианополь был далеко. Из-за своей уверенности в победе римляне не дали распоряжений отступать. Себастиан, Траян и сам Валент погибли. По версии одного современника, его, не узнав, сожгли в хижине, где он укрылся, по другой версии, он, когда [MH. III_218] все было потеряно, сбросил пурпурную тогу и искал смерти.[748] В любом случае он умер честной смертью солдата. Отстоять поле боя было невозможно, Фракия была потеряна вместе с этими городами. Добыча готов была невелика, поклажа осталась в Адрианополе, и у его стен готы опять ничего не добились.

е) От Феодосия до Алариха (379—410)

За крушением Восточной империи Грациан наблюдал в бездействии. Он, пожалуй, мог бы возобновить борьбу, имея шансы на успех, но опасался этого. Из этого видно, что он, хотя и мог провести небольшой поход, как поход против алеманов, до больших задач не дорос. Он был молодым, образованным и пользовавшимся любовью человеком, но стержня в его характере не было. Заняв место Валента, он назначил на Востоке августом сына казненного в Africa Феодосия, носившего то же имя и отосланного на свою родину в Испанию.[749] Он был единственным офицером, который оправдал себя, выдержал испытание, и, что имело большое значение, он был римлянином. Даже в то время все еще боялись облечь в пурпур варвара. От принципа преемства Грациан здесь полностью отказался. У него, кстати, кроме его несовершеннолетнего брата,[750] не было родственников мужского пола.

Задача Феодосия очень сложна. Объявить шах готам силами разгромленного Востока — этого он не мог. Капитуляции было не избежать. После смерти Валента междуцарствие длилось четыре месяца, 19 января 379 г. (см. выше) он был назначен императором. Поскольку речь шла о том, чтобы отнять у готов завоеванное, нужно было [MH. III_219] установить с ними сносные отношения, и с этой задачей Феодосий справился хорошо. Конечно, тем самым поражение было ратифицировано. Насколько была велика нехватка войск, показывает тот факт, что мобилизовались египетские отряды, в которых до сих пор в любых сложных ситуациях не нуждались.[751] Отчасти достигнуто также преимущество перед готами. После великой победы в их рядах возникла определенного рода растерянность. Фритигерн не был больше властителем, добившись успеха, он потерял свое занимаемое по необходимости положение. Толпы готов рассеялись и в беспорядке разбежались. Некоторых Феодосий переманил на сторону римлян, других убил. Наконец дело дошло до заключения договора, условия которого нам известны очень неточно, поскольку Аммиан с этого момента перестает быть для нас источником сведений, а другие источники, которыми мы располагаем, мало на что годны. Фритигерн исчезает, что с ним стало, мы не знаем.[752]

Напротив, Атанарих, давний враг римлян, который клялся никогда не ступать на римскую землю, появляется как iudex regum,[753] заключает договор с Феодосием и умирает в 381 г.[754] По существу, мы видим, что оборона Дуная была и оставалась прорванной. Фракия и Мезия были открыты для вторжений варваров. Правый берег Дуная отошел к готам как римским подданным, судя по названию. Это правильно даже с формальной стороны — они признали императора как своего главу. Однако в остальном они платили налоги^755 и поставляли римской армии рекрутов как подданные. Эти готы жили как внутренние foederati и в действительности были равноправными союзниками, [MH. III_220] которые если и поставляли армии пополнение, то за годовое денежное довольствие. На правом берегу Дуная Империя была открыта для этих вошедших в союз племен. Еще всего несколько десятилетий — и они стали угрожать Риму и Константинополю. Ибо это было начало конца. Уже на их современников это производило тяжкое впечатление: Синесий, епископ Киренский, пишет совершенно справедливо — а он наблюдал эти события с порядочного расстояния: «Позор нам, если чужаки борются за нас. Мы бабы, а готы — мужчины. Какое будет несчастье, если они соберут всех своих повсеместно расселившихся земляков, чтобы вместе с ними вершить общие дела!».[756] Действительно, вся Империя была уже так населена германцами, что в этом таилась чудовищная опасность [для Рима]. Однако как могло быть иначе? Опыт Феодосия был печален, но необходим и неизбежен.

На религиозные отношения поражение Валента оказало значительное влияние. Валент был истовым арианцем, Запад, напротив, придерживался учения Афанасия. Валентиниан был так равнодушен к религии (хотя сам был арианцем^757), что с помощью епископа Амвросия велел воспитать Грациана, жившего в Милане, в вере Афанасия.[758] Таким образом, натянутые отношения между дядей и племянником сохранились и здесь. Со смертью Валента арианство ушло в небытие. Феодосий был полностью предан Никейскому символу веры. Он на Востоке и Грациан на Западе усердно его пропагандировали.

Не принимая во внимание готов,[759] с арианством с тех пор было покончено. Нельзя забывать о том, что арианцы и последователи учения [MH. III_221] Афанасия так же люто ненавидели и преследовали друг друга, как христиане и язычники. Последние конвульсии язычества в Риме также приходятся на это время.[760] Отреставрированную Юлианом в курии статую Виктории при Грациане убрали,[761] и когда коллегия понтификов по старой традиции призвала его занять должность pontifex maximus, он, как добрый христианин, отказался от этого^762 и тем самым поставил последнюю печать на смертном приговоре язычеству.

С потерей границы по Дунаю Римской империи был брошен жребий, и дальнейшее наблюдение за агонией было неутешительно и бессмысленно. Основными противниками теперь стали германские народы. Зрелище, когда император Гонорий сидит в своей крепости на болотах Равенны и ничего другого не делает, как только упрямо говорит «нет», вообще жалкое. В Восточной империи дела обстоят не так плохо. Константинополь имел преимущество: был несокрушимым городом, одновременно резиденцией императоров и центром Империи, т. е. находился в несравнимо лучшем положении. В этом и есть огромное различие между Римом и Равенной, говорящее против раздела Италии. Константинополь еще цвел, правда то были зимние цветы, но вечное цветение греческого искусства и поэзии было невозможно уничтожить. Подобного в Риме больше не было. Картины духовной жизни Востока и Запада в корне различны, и сравнение — полностью в пользу Востока.

Востоку внезапно улыбнулась Фортуна: Персидская империя утихомирилась. Отчасти в этом была заслуга Феодосия, который обходился с персами с той же мудрой уступчивостью, что и с готами. Главной же причиной [MH. III_222] бездействия персов была смерть Сапора II, который умер в 379 г., просидев на троне 70 лет и победив Константина, Констанция И, Юлиана, Иовиана и Валента. Этот значительный правитель всю свою жизнь был настроен против Рима. После его смерти споры о наследнике престола, это вечное проклятие в персидской истории, парализовали внешнюю политику. В 384 г. Феодосий, пойдя на уступки, заключил мир с персами. В 390 г. он добровольно пошел на раздел Армении и передал большую ее половину персам.[763] Оставить это относительно неважное дело тоже было мудрым решением — теперь, когда нужно было отстаивать наиболее жизненные и естественные интересы. Мир между Персией и Восточным Римом продержался на заложенном Феодосием основании почти на протяжении всего V в. Только в VI в. начались войны, которые опять же привели к падению Восточного Рима.[764]

В остальном Феодосию также везло. В западной части Империи он реализовал принцип имперского единства, по крайней мере то, что еще оставалось от него. В 383 г. Грациан пал жертвой военного мятежа, который вспыхнул в Британии, объявившей Максима августом.[765] Валентиниан II признал его, так что некоторое время снова было три августа: Максим в Британии, Испании и Галлии, Валентиниан II в Италии и на оставшейся части Запада, Феодосий на Востоке. В 387 г. Максим нарушил договор, Валентиниан попросил помощи у Феодосия.[766] Последний устранил Максима в 388 г. и снова назначил Валентиниана императором всего Запада.[767] [MH. III_223] Затем начался новый кризис: в 392 г. Богаст, высокопоставленный генерал, велел убить Валентиниана II, но себя императором не провозгласил, однако велел провозгласить Евгения, последнего язычника, восседавшего на римском троне.[768] В 394 г. Феодосий опять перешел через Альпы и побил Евгения при Аквилее.[769] Затем в 395 г. он разделил Империю, поскольку линия Валентиниана исчезла, между своими собственными сыновьями: Аркадием, который получил Восток, и Гонорием, которому достался Запад.[770]

Время правления Феодосия было затишьем перед бурей, хотя действительно смертельный удар был нанесен еще до него. Однако после его смерти в 395 г.[771] этому покою пришел конец. Войны, прообразом которых была война Алариха,[772] везде выглядели одинаково и приносили один и тот же результат; причиной их были сугубо личные интересы. Отважный вождь на время добивается господства, даже не думая об образовании нового государства. Всякая власть вождей изначально скоропреходяща. Эти народы, эти полководцы привели в исполнение приговор Римскому государству, но не создали ничего выдающегося, они не вступили во владение наследства римлян. Готов называют universae gentes Gothorum.[773] Речь идет не о значительных фигурах властителей, напротив, о поколениях многих князей. Это, однако, не приводит к основанию Империи. Сначала они поселились во Фракии и Мезии, но не из этих мест продолжается дальнейшая история, а от отдельных вождей, которых по праву можно сравнить с Кондоттиери в Средневековье.

[MH. III_224] Аларих, одна из самых значительных фигур из вышеупомянутых вождей, родился на острове в устье Дуная,[774] когда путь через Дунай варварам был еще закрыт. Сначала мы встречаем его как римского офицера одного готского отряда. Похоже, он вступил на путь вражды только по принуждению, поскольку в 395 г., после смерти Феодосия, он требовал разрешения на продолжение своего командования, но не получил его.[775]Аларих был весомой фигурой как воин, но с точки зрения политической истории к нему нельзя относиться серьезно.[776] С помощью таких мужей могло установиться господство в отдельном регионе, но Империи образовываться не могли. Оросий^777 говорит об Атаульфе, зяте и преемнике Алариха, как о фигуре, в равной степени значительной, выразилось это в том, что настоящим его желанием было сделать из Romania Gothia, из Римской империи — Готскую империю. Это, однако, было невозможно, поскольку готы не поддавались дисциплине и не слушались законов. Поэтому он не смог сделать ничего иного, кроме как поддержать Римскую империю силами готов, включив готов в римский союз государств. Вся власть Атаульфа опиралась на 10 000 человек. С этой силой можно покорить слабую, прогнившую Империю, но нельзя основать общенациональную Империю. И мы видим также, что готы в вопросах, скажем, судопроизводства или повышения налогов действовали просто по римскому шаблону.

Их настиг рок, который настигает все нецивилизованные народы, когда они завоевывают цивилизованные империи, [MH. III_225] тот самый рок, который в известной степени настиг также римлян по отношению к грекам: теплые бани, виллы, хорошая кухня, вообще роскошь, но также поэзия и риторика, наука и искусство вскружили им голову, они романизировались. Национальная основа первого поколения не дала ростков во втором и третьем. Отчетливее всего это видно на вандалах, которые в 429 г. поселились в Africa — дальше, чем какие-либо другие племена, от своих исконных племенных территорий.[778] Естественным образом женщин переселялось на новые места сравнительно мало, поэтому последующие поколения во все большей степени были метисами. Единственными, кому в то время удалось образовать государство, были франки.[779] Однако Северная Галлия еще во времена римлян была полностью заселена франками, и новая родина, которая им досталась, лежала совсем близко от старой. Это все-таки нечто иное — переселиться с правого на левый берег Рейна, нежели с Дуная, Эльбы или Вислы в Испанию или Северную Африку. Итак, чтобы еще раз просуммировать вышесказанное, готы были исполнителями приговора, но не наследниками римлян.

Отношение Алариха к Радагезу^780 и другим вождям неясно, но еще непонятнее, как относились римляне ко всем ним и к Алариху в частности. Началась запутанная интрига между дворами Аркадия и Гонория. Загадочна для нас главным образом фигура Стилихона,[781] своего рода Валленштейна. То, что мы имеем в источниках — у поэтов и проповедников,[782] — не позволяет нам добраться до [MH. III_226] исторической истины.

В 395 г. Аларих начал борьбу и вторгся в Эпир и Грецию.[783] Афины и Спарта, города с великими именами и ничтожной самообороной, сдались ему, и он захватил огромную добычу. Существовало мнение, что подстрекал его начать этот грабительский поход министр Аркадия, Руфин. Стилихон, который по крови наполовину был вандалом и которому племянница Феодосия, Серена, досталась от последнего в жены,[784] а Империя, и именно Запад, была передана под его надзор,[785] великий противник Руфина Стилихон, говорю я, отправился в 395 г. в Грецию. Он успешно воевал против Алариха, однако позволил тому ускользнуть.[786] Похоже, он не хотел полностью уничтожить его, возможно, хотел использовать его в борьбе против Руфина, как последний использовал его против Стилихона. За военными событиями этого времени нам всегда следует усматривать двойную игру политиков. Аларих извлек из этого выгоду и теперь достиг своей цели. Мы вдруг находим его занимающим высокую военную должность magister militum Иллирика.[787] Итак, он занял позицию на границе обеих Империй и мог вторгаться в обе Империи и нападать на обе Империи. В 400 г. он отправился в Италию, к тайной радости Восточной империи. В Северной Италии дело обернулось войной, в 402 г. Стилихон одержал победу в Пьемонте.[788] Однако последствия победы равнялись последствиям поражения, готы перешли По и угрожали Риму. И опять интриги — Аларих отступил; как кажется, это отступление было куплено.[789] [MH. III_227] Эта суета, эти нападения и отступления — все это повадки главаря разбойничьей шайки, но не блистательного государственного деятеля. Радагез последовал примеру Алариха и с другими отрядами вторгся в Италию, но в 405 г. его полностью разбил Стилихон.[790]

В последнем акте великой драмы разрушения Римской империи германцами одно явление вызывает большое сочувствия, благодаря своему значению в эту эпоху глубокого упадка: Стилихон. Его современники испытывали к нему великую любовь и великую ненависть. Одни^791 изображали его как преданного императору подданного, который сильной рукой, покуда в нем были живы силы, поддерживал шатающееся здание, другие^792 осуждали его как изменника родине и преступника. Оба мнения в определенной степени справедливы, в основе каждого лежит что-то верное. Восток судит о нем благожелательнее, нежели Запад. Это объяснимо. Последствия его шагов отразились на Западе, и здесь Стилихон умер как преступник, совершивший тяжкое уголовное преступление.[793] Памятники ему свергли, имя осквернили,[794] память о нем заклеймили позором. Вот события, которые повлияли на поверхностно судящую публику. И поэтому Восток судил относительно беспристрастнее и благожелательнее, что более похоже на то, как должна судить история.

На Стилихона опиралось правительство обеих частей Империи, полностью — правление Западной империи.[795] Он был хорошим солдатом, прошедшим школу Феодосия, и был, как уже говорилось, близок к императорскому дому. Может быть, на смертном одре Феодосий поручил ему фактическую опеку над обеими частями [MH. III_228] Империи.[796] Так что, благодаря его личным связям, его можно рассматривать как члена императорского дома. В определенной степени он был зятем обоих императоров, поскольку Серена, племянница Феодосия, на которой он женился, была дорога Феодосию как дочь и заменяла ему дочь, которая ему не была дарована судьбой.[797] Стилихон был тестем Гонория, который был женат на обеих его дочерях — сначала одной, затем другой.[798] Если бы у этих браков было потомство, он был бы отцом-основателем императорского рода. Однако он не просто был зятем и тестем императоров, но и определил своего сына Евхерия в наследники престола.[799] Действительно, поскольку у Гонория не было детей, никто не был ближе к трону или к порядку наследования. Даже злейшие клеветники не упрекнули его в том, что он сам жаждал взойти на престол. Он хранил нерушимую верность презренному жалкому Гонорию. Он правил страной как солдат и в военном отношении провел знаменательную реформу: сконцентрировал верховное командование в одних руках.[800]Это, собственно говоря, должно было быть функцией императора. Однако поскольку последний не заботился об этом, то фактически Стилихону не оставалось ничего другого, как устранить высокопоставленных офицеров как magistri militum и соединить в своей собственной фигуре magister equitum et peditum in praesenti — в качестве генералиссимуса.[801]

[MH. III_229] Это, конечно, противоречит конституции. Однако если бы высшие военные должности оставались заняты, то единое руководство армией было бы невозможно, поскольку император не справлялся с ним. Равным образом через его руки проходили все политические, государственные дела.

Что касается его убеждений, то здесь Стилихон натолкнулся на яростную оппозицию со стороны двух классов — патриотов и ортодоксов. Патриоты упрекали его в том, что он не римлянин. Происхождение его было неясно. Возможно, отец его был вандалом,[802] мать — римлянкой. Таким образом, патриоты видели в нем — поскольку вандалы относились к большой семье готов — представителя готского племени как разрушителя Римской империи, общий символ того времени. Несмотря на то что он рано заступил на службу к Феодосию, для римских патриотов он все равно оставался германцем. Кроме того, убеждение Атаульфа, согласно которому у одних готов ничего не получится и необходим альянс обоих народов, встретило большую симпатию со стороны римлян, и к достижению подобного альянса прилагались усилия. Ведь похожими соображениями руководствовался еще Феодосий в своей политике примирения.[803] Насколько опасно должно было быть такое переливание крови, было, конечно, очевидно, но ясно было также и то, что надежного, легкого и безопасного средства излечения для больной Римской империи не было. Насильственное лечение или верная гибель — третьего не было [MH. III_230] дано. Сам Стилихон опирался только на чужаков, его окружение состояло из одних варваров. Отряд гуннов был его непосредственной личной охраной,[804] у них он нашел верность, — не у готов, которые были уже коррумпированы и вступили в слишком тесную связь с римлянами. Среди готов у Стилихона были противники,[805] подлинную солдатскую верность у них уже нельзя было найти, для этого ему пришлось прибегнуть к помощи народа, который в большей степени был варваром. Сенат, солдаты и патриоты возмущались этой манерой защищать Рим с помощью его злейших врагов, что было слишком похоже на капитуляцию.[806] Так оно и было. Настрой простого сенатора, если можно так выразиться, воспринимал, похоже, щекотливую ситуацию, но вот нелегкий вопрос — как можно было поступить лучше? Другого выхода не было. То, что делал Стилихон, должно было делаться, и тем не менее из-за этого его люто ненавидели.

Кроме того, были еще ортодоксы. Они называли Стилихона язычником,[807] арианцем. Религиозные вопросы, конечно, не были для него насущными. Ему были ближе другие вещи; прежде всего он старался поддержать и удержать в равновесии трещавшее по всем швам государство. Как руководящий государственный деятель он смотрел на эти вопросы не так, как отдельный ортодоксальный гражданин. Гунны были еще [MH. III_231] язычниками; готы, которые уже не были язычниками, были арианцами. Стилихон набирал своих людей, где бы их не нашел и с какой бы целью не собирался их использовать, не расспрашивая об их конфессии. За это на него очень сильно обижались ортодоксы и тем самым осложняли его и без того трудную работу. В качестве опоры он вынужден был прибегать к помощи крайне ненадежного Гонория. Огромное влияние, которым обладал в Риме принцип законности, ничем другим так не характеризуется, как судьбой этого ничтожнейшего из всех властителей. Империя разваливалась на куски, после последнего поражения Стилихона мятежные солдаты убили множество офицеров, тем не менее Гонорий был для них святым, его и пальцем не тронули.[808] И на такого императора вынужден был опираться Стилихон, когда случилось последнее несчастье, Гонорий обманул доверие Стилихона подлейшим образом. Однако то, что в такой безнадежной борьбе Стилихон смог продержаться 23 года, — великое достижение.

Стилихон отдал страну германцам и все же сохранил верность императору. С Аларихом он сумел договориться. По существу, Аларих был в том же положении, что и Стилихон: тоже римский офицер, тоже ученик Феодосия, оба — германцы на службе у римлян, вполне понятно, что Стилихон не хотел уничтожать Алариха, хотя мог бы это сделать. Если нужен был германец, [MH. III_232] то Аларих, который, по крайней мере, понимал римскую сущность, был лучше, чем совсем дикий варвар. Снисхождение к Алариху, которое Стилихону засчитали как предательство, все же очень понятно. То, что Стилихон умел не только сражаться, но и уверенно побеждать, когда речь шла только о беспорядочной толпе варваров, он доказал в 405 г. в борьбе против Радагеза.[809] В это время Аларих вел себя спокойно.

Лежащий на границе Восточной и Западной империй Западный Иллирик, который должен был принадлежать Западному Риму, Стилихон удержал благодаря Алариху. За это Аларих потребовал себе награду, и это явилось причиной поражения Стилихона.

Прежде чем приступить к рассмотрению этой катастрофы, мы не должны упустить из виду другую ее сторону. Власть Западного Рима в Британии пошатнулась из-за непонятного военного мятежа. Легионы отказались подчиняться германцам в основном из оппозиции, которая здесь была сильнее всего. Здесь наиболее остро восприняли позор, состоявший в том, как Гонорий — или Стилихон — относился к Алариху. К этому добавилось личное честолюбие претендента, и в 407 г. Константин III облачился в пурпур.[810] Мятеж распространился на Галлию, тамошние войска достались Константину, и вылился в ярко выраженное противостояние императорской власти. Покарать эту измену с помощью войск Италии было невозможно, и Стилихон прибегнул к роковому средству — он отказался от Рейна, подобно тому, как ранее был оставлен [MH. III_233] Дунай. В последний день 406 г. германские народы, вандалы, аланы и свевы, все те, кто жил в Паннонии, перешли через протяженные охранявшиеся береговые укрепления и осели в римской Галлии.[811] Произошло ли это по инициативе Стилихона — вопрос. Конечно, он так прямо не приглашал их вернуться, однако то, что он желал этого, — понятно. Он осознавал невозможность передачи Гонорию Галлии, и тогда решил, пусть она лучше достанется германцам, чем Константину.

Это был шаг, имевший большие последствия на все последующие времена. Там появились все народы, которые потом разделили Запад. Франки, которые до того уже поселились в Галлии или были ее соседями, причинявшими ей неудобства, стали называться более определенно.[812] В целом о севере Галии нам известно мало. Однако святой Иероним^813 говорит, что незадолго до 406 г. Реймс и Турнэ были взяты франками. Сообщается, что перешедшие границу вандалы в борьбе с франками потерпели неудачу, таким образом, империя франков уже должна была существовать. Возможно, в то время она еще не полностью отошла от Рима, однако несколько позже мы ее находим уже самостоятельной. Теперь германцы наводнили и юг империи франков, в 409 г. перешли Пиренеи и отправились в доселе остававшуюся пощаженной [MH. III_234] Испанию.[814] Позднее (в 429 г. н. э.) вандалы переселились в Африку. Все это, пожалуй, спровоцировал Стилихон.

В то же время объявился Аларих за своим вознаграждением и выдвинул невероятное требование: 40 центнеров серебра.[815] Стилихон посоветовал его выполнить, но сенат, который уже обычно никак себя не проявлял, внезапно встал в оппозицию. Получить согласие было нелегкой задачей, но в конце концов его вырвали у сената. Наверняка сыграло свою роль и то, что с Галлией нужно было считаться, а Стилихон хотел воспользоваться поддержкой Алариха против изменников галлов. Об этом свидетельствуют повысившиеся теперь требования Алариха предоставить ему земли в Норике (сегодняшняя Бавария и передняя Австрия); Стилихон согласился и с этими требованиями — это было его последнее деяние. В Павии, где была армейская штаб-квартира, взбунтовалось войско. Император находился там, Стилихон — нет. Офицеры были убиты, мятеж обратился против Стилихона и его офицеров, которые считались его ставленниками.[816]

Позорное соглашение стало предлогом мятежа, император же был в безопасности. О том, как к этому относился Стилихон, нам неизвестно ничего определенного, однако в пользу этих сведений говорит их политическая подоплека. Согласно этим сведениям он решил выждать и посмотреть, как поведут себя отряды по отношению к императору и как тот поведет себя сам. Если бы на императора подняли руку, [MH. III_235] тогда он (Стилихон) подавил бы восстание. Если бы они остались верны императору, тот вынужден был бы выбирать между Стилихоном и повстанцами. Таким образом, его поведение было в высшей степени лояльно, однако предполагало, что император был честен. Имел место второй вариант, и Стилихон подался в Равенну. В дороге он получил свой смертный приговор, который ничтожный евнух Олимпий,[817] его главный противник, выпросил у царя; Стилихон покорился. Его гунны остались ему верны и лично ему предложили убежище. Он отказался от этого и был казнен.[818]

И вот над Империей сомкнулись волны. Алариху не заплатили требуемой суммы, и ему не оставалось ничего другого, как вернуться в казарму и выступить против Рима. Город не мог обороняться, хотя у него были стены, и они еще Стилихоном были приведены в состояние, пригодное для обороны.[819] Однако огромное его население все еще плохо снабжалось продовольствием, и было бы достаточно прервать связь с Остией, чтобы вынудить город незамедлительно сдаться. У Алариха было веское основание ответить делегации из города, которая хотела вызвать в нем сострадание, ссылаясь на огромную массу страдающих жителей: «Чем гуще растут колосья, тем легче жатва».[820] В 410 г. был взят Рим.[821] [MH. III_236] Аларих охотно вступил бы в права наследства, доставшегося от Стилихона, заключавшегося в его политическом отношении к императорскому трону, однако его попытка оказать давление на Гонория, который сидел в своей безопасной Равенне, не заботясь о том, что происходило в остальных частях Империи, потерпела неудачу. Гонорий бросил столицу на произвол судьбы.[822]

Бросается в глаза то, что имея статус царя готов, Аларих должен был занять должность как римлянин — доказательство жизнеспособности той идеи, что только в соединении с Римом можно создать что-то непреходящее. Гонорий всегда говорил просто: «Нет, таких мыслей законный правитель допустить не может». Тогда Аларих предпринял странный эксперимент.[823]Он милостью Алариха возвысил городского префекта Приска Аттала, древнеримского аристократа, до императора, сам себя провозгласил magister militum, Атаульфа — comes domesticorum, чтобы таким образом занять место Стилихона при другом императоре. Свои готские отряды он объединил с римским войском. Однако этот эксперимент разбился об оппозицию римлян. Аттал восстал против своего патрона и был, естественно, смещен.[824] Аларих снова связался с Гонорием, [MH. III_237] последний монотонно повторял свое «нет». Политические планы Алариха провалились, казалось бесперспективным создавать что-то долговечное. Однако и в военном отношении с того самого момента дела не так чтобы продвинулись. Он попытался завладеть вожделенной провинцией Africa, однако потерпел поражение, столкнувшись с сопротивлением тамошнего наместника и с бессилием готов на море. Даже от попытки переправиться на Сицилию и завоевать этот остров пришлось отказаться, поскольку даже этот морской пролив оказался для готов непреодолим.[825] Аларих умер в Coscntia, в стране бруттиев. Известен рассказ о том, как готы похоронили своего героя в осушенном месте устья реки, а потом позволили волнам вновь катиться над могилой, чтобы спасти останки великого царя от осквернения римлянами.[826]

За Аларихом последовал вышеупомянутый Атаульф,[827] продолжатель его устремлений, в политическом отношении, возможно, более значительная фигура из обеих. Вдруг декорации внезапно сменились. Аларих умер осенью 410 г., в 412 г. мы находим Италию оставленной готами, а самих готов обнаруживаем в Южной Галлии. Атаульф, очевидно, отчаялся создать Готскую империю на итальянской земле. Италия была слишком римской, а готов было слишком мало. Это были настоящие мобильные отряды, а не кочевой народ. Та же самая оппозиция, о сопротивление которой разбился Стилихон, расстроила планы Алариха и Атаульфа в Италии. Последний правил всего несколько лет, однако они были в высшей степени интересны и успешны. Дошедшие до нас сведения об этом опять же очень неточны.

[MH. III_238] В Галлии бушевали войны между претендентами. Атаульф пытался участвовать в них то на стороне Гонория, то на стороне претендента Иовина.[828] Всякое посредничество терпело поражение из-за упрямого своенравия законного еще с древних времен равеннского правителя. Тогда Атаульф прибегнул к необычайному средству. При взятии Рима драгоценной добычей оказалась принцесса Галла Плацидия, дочь Феодосия. С тех пор она как пленница жила в готском лагере. Она, однако, кажется более осмотрительной в политике, нежели ее братья. То, от чего упрямо отказывался Гонорий, союз с готами, она посчитала приемлемым для себя и поощряла его в политическом отношении. В 414 г. была отпразднована ее свадьба с Атаульфом в Нарбонне, в частности, по римскому обряду и в римском платье,[829] и таким образом была предпринята попытка установить принцип законности. Все это, конечно, никак не повлияло на твердолобых упрямцев Равеннского двора. Он, правда, не возражал против того, чтобы готы воцарились в Галлии, где, благодаря отступлению вандалов и других народностей около 409 г. в Испанию, пустовали территории. Здесь Атаульф заложил основание столь процветавшей позднее Тулузской империи. Примечательно, что своему сыну от Плацидии он дал имя Феодосия; это намек на то, какие надежды возлагали на этого ребенка. Однако он умер раньше своего отца. Последний пал в 415 г. от руки убийцы.[830] Но вместе с ним его планы не умерли.

[MH. III_239] В последние годы правления Гонория и при Валлии, преемнике Атаульфа, установились лучшие, длившиеся столетие отношения. Плацидию отослали назад, к Равеннскому двору.[831] За это готам были предоставлены территории в Южной Галлии, где можно было прочно осесть, в Aquitania Secunda, в стране, отличавшейся богатством и уровнем образованности, более процветающей, чем Италия, со значимыми городами Tolosa (Тулуза) и Burdigala (Бордо). Готы получили их в качестве наследственных владений, в определенной степени как римские подданные, поскольку были обязаны повиноваться военным приказам. Отвоевать Испанию, например, было их делом, пленных князей они отослали в Равенну. Они были наполовину союзниками, наполовину вассалами, в постоянной оппозиции и тем не менее связанные договором — эти отношения длились столетие, и эта Империя служила примером для всех германских империй, созданных на развалинах Западной Римской империи. Так было создано королевство Бургундия, так империя вандалов в Africa сначала была узурпацией, затем существовала по подобному договору, примерно так же, как нумидийские цари по отношению к Римской республике или как суверенитет немецкой императорской власти по отношению к отдельным династиям.

Этим было положено начало объединению. С помощью вандалов германцы добились господства на море, и германский [MH. III_240] флот плавал по Средиземному морю. При ближайшем рассмотрении доля германцев в этом смешении оказывается невелика. Римское образование, риторика сохраняют свои позиции, принцы наслаждаются воспитанием молодых знатных римлян, язык — не германский, а латинский.[832] Показательна Салическая правда: франки населяли самую свободную и независимую империю среди всех прочих, но и здесь кодификация происходила на латинском языке.[833] Сидоний Аполлинарий^834 называет Свагрия «Солоном» бургундов. Элементами римской культуры все эти германцы обладали уже изначально. Ко всему прочему, они не стремились разрывать связь с Римом, а скорее искали ее.

Таким образом, благодаря элементу римского воспитания, на немецкой почве была создана та удивительная полукультура, ставшая последним детищем римской культуры.

У Восточного Рима была иная судьба. Греки долгое время пытались утвердить здесь свое господство, но в конце концов они, изможденные и разбитые, исчезли с его арены. Арабы и турки, положившие конец существованию восточноримской Империи, не оставили греческой культуре или, скорее, тому, что от нее осталось, жизненного пространства. Так была разрушена греческая культура. [MH. III_241] Римская культура тоже катилась к закату, но из развалин проглядывали ростки новой жизни. Появилась латинская нация, соединившая в себе римскую и германскую культурные основы. Римская культура продолжала существовать даже в том измененном, разрушенном виде, и в более счастливые времена на старом стволе появятся свежие цветы. Но начало этому всемирно-историческому процессу было положено Аларихом и Атаульфом, и государственные замыслы Стилихона, Алариха и Атаульфа получили воплощения в жизнь уже много лет спустя после их смерти, да и сейчас они еще продолжают жить во всей своей невероятной мощи.

EXPLICIT LIBER FELICITER

УКАЗАТЕЛЬ

Указатель включает в себя только тексты Моммзена—Хензелей, иногда сноски, и не включает введение и академический фрагмент. Мы указываем не номера страниц этой книги, а приведенные номера страниц рукописей Хензелей. Так, например, MH. I_105 — MH. Моммзен—Хензели I с. 105 (в этой книге — с. 131).

Аален

- MH. II[132]

Абгар (царь Осроены, II в.)

- MH. II294,307,312

Аблавий (ум. 337 г.)

- MH. III147,198

Абритт (сражение, 251 г. н. э.)

- MH. II[277]

Абсолютизм

- MH. I37 f.,42

- MH. III[38]

Август (имп., 27 г. до н. э.—14 г. н. э.)

- MH. I29,32,34—53,55—81,82 f.,85 f.,89,91—109,111—121,123,125 f.,129,135—137,144,149 f.,154,156,160—166,169,172,174—178,180—182,186,188,195,206,215 f.,226,233,235—240

- MH. II1 f.,4,7 f.,12 f.,20 f.,23,27—29,31,38—40,44,47,51—53,56 f.,61,63,68—72,76,80,83,123,160,162,164,166,169,174,181 f.,186—188,191 f.,202,205,219,221,224—226,228,264,274,331—334,339,341,343,349 f.,357,359

- MH. III7,11,17,23,30,38,40,58,62,71,127,129,134,136,203,208

Август (имп. титул)

- MH. I32,43—45,119,172,185,213 f.,217

- MH. II[146]

- MH. III7 ff.,22,73,113 ff.,123,146,152,154,166,171,174 f.,193,202,208,218,222

Августа мавзолей (в Риме)

- MH. I[163]

Августа (титул императриц)

- MH. I153 f.,181,199

Августалии (Augustale Collegium)

- MH. II[101]

Августин (отец церкви, ум. 430 г.)

- MH. II209,211,216,218

- MH. III[104]

Августодун см. Бибракта

Авентик (Aventicum)

- MH. II[172]

Авентин (в Риме)

- MH. I[159]

- MH. III[37]

Авидий Кассий (узурпатор, 175 г.)

- MH. II254,302 f.

Аврелиан (имп., 270—275 гг.)

- MH. I[35]

- MH. II34,36,147—150,154,269,279—281,325—327,330

- MH. III8,62 f.,80,92 f.,99,106,108,128

Аврелиана стена (в Риме)

- MH. II[148]

Авсоний (поэт, IV в.)

- MH. II[188]

- MH. III[206]

Австрия

- MH. I[82]

- MH. II[65]

Агафий (историограф, VI в.)

- MH. III16 f.,19

Агенарих — Серапион (алеман)

- MH. III[165]

Агенобарб Гн. Домиций (консул, 32 г. до н. э.)

- MH. I19,26 f.

Агенобарб Гн. Домиций (отец Нерона, консул 32 г. н. э.)

- MH. I[185]

Агенобарб Гн. Домиций см. Нерон

Агенобарб Л. Домиций (консул 16 г. до н. э., военачальник Августа)

- MH. I[85]

Агрикола Гн. Юлий (77—84, наместник в Британии)

- MH. II108—112,115,120 f.,166

Агриппа (царь Иудеи) см. Герод Агриппа

Агриппа М. Випсаний (военачальник, ум. 12 г. до н. э.)

- MH. I18,21 f.,27 f.,38,43,73 f.,79,81—83,93 f.,97 f.,100 f.,113 f.,165

- MH. II20,182,186

Агриппа Клемент (Лже-Агриппа Постум)

- MH. I[121]

Агриппа Постум (сын Агриппы, внук Августа, ум. 14 г. н. э.)

- MH. I101-103,118,120 f.,125,151

Агриппа II (царь Галилеи)

- MH. I227,229

Агриппа Юлий см. Агриппа Постум

Агриппина Випсания см. Випсания

Агриппина Младшая (ум. 59 г. н. э.)

- MH. I80,174,182,185—190,196—198

- MH. II[186]

Агриппина Старшая (ум. 33 г. н. э.)

- MH. I128,139,141,153—156,159,163

Агунт (в Норике)

- MH. II[227]

Адвокаты

- MH. III55 f.

Аден (в Аравии)

- MH. I[76]

Адиабена, адиабенец (в Месопотамии)

- MH. II282,295 f.

Адриан (имп., 117—138 гг.)

- MH. I65,73,114

- MH. II33,45,113 f.,117,125,136,138,200,205,240,299 f.,321,330,332,334,338—340,358

- MH. III41,51 f.

Адриана вал (в Шотландии)

- MH. II[114]

Адрианополь (во Фракии)

- MH. II[283]

- MH. III124,126 f.,216 f.

Адрия (море)

- MH. I14,20

Азия (рим. провинция)

- MH. I18,188

- MH. II48,234,243,358 f.

- MH. III13,100

Азия см. Малая Азия

Азовское море

- MH. II[289]

Аквилея (в Италии)

- MH. I[219]

- MH. II73,223,247

- MH. III150,175 f.,223

Аквинк (Будапешт)

- MH. II232,240,282

- MH. III88 ff.

Аквитания (рим. провинция) см. Аквитания

Аквитания, аквитанец (в Испании)

- MH. I79 f.,203

- MH. II158 f.,167 f.,194

- MH. III152,239

Аксидар см. Эксидар

Акта (возлюбленная Нерона)

- MH. I190,197

Акуминк (в Венгрии)

- MH. II[232]

Акциз (налог)

- MH. II[50]

Акций (морское сражение, 31 г. до н. э.)

- MH. I27 f.,78,91

Ала (конное войсковое подразделение от 500 до 1000 человек)

- MH. I[58]

- MH. II57 f.,60,135,166 f.,197,199,205,208,259

- MH. III15,21

Аланы (иран. племя)

- MH. II221,289Г,300

- MH. III215,233

Аларих (король вестготов, ум. 410 г. н. э.)

- MH. II[221]

- MH. III1,223 ff.,231 ff.,241

Албанон (в Италии)

- MH. II[268]

Албанцы в Эпире

- MH. II224,265

Албаны на Кавказе

- MH. II[290]

Александр Великий (336—323 гг. до н. э.)

- MH. I[197]

- MH. II16,85,293,296,315

- MH. III185,189,192

Александр Гелион (сын Клеопатры и М. Антония)

- MH. I[25]

Александр Луций Домиций (узурпатор, 308—310 гг.)

- MH. III[116]

Александр Сульпиций (историограф, V в.)

- MH. II[153]

Александр Тиберий Юлий (преф. Египта 66—69 гг.)

- MH. I[216]

Александрия (у Египта)

- MH. I25,28 f.,59,64,77,217

- MH. II5,9,26 f.,85 f.

- MH. III92 f.,96,107,143,158 ff.,181,196

Александрия (в Трое)

- MH. II4,286

Алеманы (западногерм. племя)

- MH. II139—142,145,148 f.,151—153,156 f.,272,279 f.,283

- MH. III59,78 ff.,128,151,154 f.,165 ff.,171,181,199 f.,205 ff.,215 ff.

Ализон (рим. крепость на Липпе)

- MH. I84,88—90,127 f.

Аликибиад (афин. стратег, ум. 404 г. до н. э.)

- MH. I[234]

Алиментов институт (продовольственное снабжение)

- MH. II74 ff.

- MH. III[142]

Аллект (узурпатор, 203—296 гг.)

- MH. II[119]

- MH. III83 ff.

Аллоброги (гал. племя)

- MH. I[204]

- MH. II161,167,179

Алфавит

- MH. I[173]

- MH. II21,209

Альба (Швабский Альб)

- MH. II[151]

Альбин Клодий (царь, 195—197 гг.)

- MH. II87,116,137,259,267,309

Альбурн (в Дакии)

- MH. II[235]

Альпийская граница

- MH. I[15]

Альпийская провинция

- MH. I[55]

Альпы

- MH. I15,55,60,81 f.,211,218

- MH. II188,246

- MH. III121,232

Альтин (на Дунае)

- MH. II[248]

Амазонский саркофаг

- MH. II[190]

Аманд (царь багаудов, 286 г.)

- MH. III[77]

Амвросий (епископ Милана, 340—397 гг.)

- MH. III[220]

Америка

- MH. II[31]

- MH. III60,81

Амида (Диарбакир на Тигре)

- MH. II[55]

- MH. III[172]

Аминт (царь галатов, ум. 25 г. до н. э.)

- MH. I[77]

Аммиан Марцеллин (лат. историограф, IV в. н. э.)

- MH. II19,136,153,155,276,279,364

- MH. III2,18 f.,27,148 f.,157,167 f.,176 f.,197,201,219

Ампсага (река в Африке)

- MH. II[202]

Ампсиварии (западногерм. племя)

- MH. II[153]

Ананий (иуд. первосвященник, ок. 66 г. н. э.)

- MH. I227 f.

Анастасий (восточнорим. имп., 491—518 гг.)

- MH. III25,28 f.

Анатолий (военачальник Юлиана)

- MH. III[191]

Анахореты (отшельники)

- MH. III[162]

Англеси см. Мона

Англия, англичане

- MH. II16,23

- MH. III[5]

Ангривариев вал (сражение, 16 г. н. э.)

- MH. I[129]

Андалузия (в Испании)

- MH. II[194]

Андернах (Antunnacum)

- MH. II[126]

Аникет (префект Мизенского флота при Нероне)

- MH. I[198]

Анкона (в Италии)

- MH. II[71]

Антиохия (в Сирии)

- MH. I[139]

- MH. II4,26,29,43,66,302,317,326

- MH. III2,100,107,113,141,155 f.,160,183,185 f.,214

Антоний Луций (консул, 41 г. до н. э., брат Марка Антония)

- MH. I16-18

Антоний Марк (триумвир, ум. 30 г. до н. э.)

- MH. I2—10,12—29,32,38,75,77,80,94 f.,191

- MH. II33,39,202

- MH. III73,191,193

Антоний Юлиан (легионный легат при Домициане)

- MH. II[231]

Антоний Юлий (сын Марка Антония)

- MH. I[100]

Антонин Пий (имп., 138—161 гг.)

- MH. II77,113 f.,117,124,134,136,138,212,226,232,237,240 f.,245,248,271,301 f.,330,332

Антония (крепость в Иерусалиме)

- MH. I[229]

Антония Младшая (жена Друза Старшего, мать Германика, ум. 37 г. н. э.)

- MH. I101,157,163,172

Апамея (в Вифинии)

- MH. II104 f.

Апелляция

- MH. I41,163

- MH. II[356]

- MH. III34,43 f.,46 f.,54

Апер (преф. прет., 284 г.)

- MH. III63 f.

Апиката (жена преф. прет. Сеяна)

- MH. I[158]

Аподемий (служащий при Констанции II)

- MH. III[180]

Апокалипсис Иоанна

- MH. I230 ff.

- MH. II[277]

Аполлинарий Авл Сульпиций (лат. грамматик, II в.)

- MH. II[214]

Аполлодор см. Афенодор

Аполлон (бог)

- MH. I[28]

Апостол

- MH. III[156]

Аппиан (греч. историограф, ок. 130 г. н. э.)

- MH. I26,109

- MH. II7,46,121

Апулей (лат. автор, II в.)

- MH. II[213]

Апулея (в Италии)

- MH. I[104]

- MH. II11,86

Апулум (Карлсбург)

- MH. II[240]

Арабы, Аравия

- MH. I[76]

- MH. II285,298,306,344

- MH. III194 f.,240

Арбела (в Месопотамии)

- MH. III187,189 f.

Арбогаст (военачальник, 388—394 гг.)

- MH. III[223]

Арверны (галльское племя)

- MH. II[163]

Аргон (в Греции)

- MH. II[278]

Ардашир I (Артаксеркс, царь Персии, 227—241 ГГ.)

- MH. II315,317

Аренда, арендаторы

- MH. II47 ff.,78,83 ff.,92 f.,131

Арендаторы скота

- MH. II[86]

Арианин, арианизм (ересь)

- MH. III139,144,158 f.,203 f.,213,220 f.,230 f.

Арий (пресвитер, 260—336 гг.)

- MH. III143 f.,158

Аримин см. Римини

Ариобарзан (царь Армении, ок. 1 г. н. э.)

- MH. I78 f.,136

Ариовист (царь свевов, 1 г. до н. э.)

- MH. I[230]

Ариогез (царь квадов, II в.)

- MH. II[251]

Аристобул (преф. прет. Карина)

- MH. III66 f.

Аристократия (рим.)

- MH. I48,55,71,103—105,115,159,166,197,201

- MH. II1,87,270

- MH. III5 f.,62,135,236

Аркадий (император Восточного Рима,309—408 гг.)

- MH. II[354]

- MH. III223,225 f.

Арль см. Arelatum

Армейские волнения

- MH. I122,219

Армейские грамоты

- MH. II135,271

Армейские дороги

- MH. I84,86

Армейские посты

- MH. I104,175,194,220

Армейские списки

- MH. II[45]

Армейский поставщик

- MH. II[190]

Армейское управление

- MH. I48,57,59 f.

Армения, армянин

- MH. I23 f.,26,77—79,135—138,143,174,191—194

- MH. II19,282,287 f.,291—296,301—305,308,310,312—319,328

- MH. III18 f.,95 f.,172,185 f.,194 f.,198 f.,222

Армии обеспечение

- MH. II71 ff.,101 f.

- MH. III142 f.,184

Арминий (князь херусков, ум. 19 г. н. э.)

- MH. I89,127—129,134,222

- MH. II141,153

Армия

- MH. I3,39,49,54 f.,57 ff.,91 f.,177,204,236

- MH. II5 f.,56 ff.

- MH. III11,15 ff.

Армия в Африке

- MH. I[167]

Армия в Британии

- MH. I[177]

Армия в Египте

- MH. I[55]

Армия в Италии

- MH. I55,60 f.

Армия в провинциях

- MH. I54,60 ff.,83

Армия Востока

- MH. I49,59,77,138,191,206,211,214,216 f.

- MH. II116,220,254,267,291 f.,298,305,311

Арнобий (христ. ритор, III—IV вв.)

- MH. II[218]

Арриан (греч. историограф, II в.)

- MH. II[300]

- MH. III[16]

Арсакез (царь Армении, ок. 35 г. н. э.)

- MH. I[143]

Арсакез III (царь Армении, 350—364 гг.)

- MH. III185,198

Артабан III (парф. царь, 12—38 гг.)

- MH. I135,137,143

Артабан IV (парф. царь, 80—81 гг.)

- MH. II[292]

Артабан V (парф. царь, 213—227 гг.)

- MH. II313 f.

Артавазд (царь Media Atropatene, ок. 36 г. до н. э.)

- MH. I23,26

Артавазд (царь Армении, 18 г. н. э.)

- MH. I[136]

Артавазд I (царь Армении, ок. 55—34 гг. до н. э.)

- MH. I[23]

Артагира (город в Армении)

- MH. I[78]

Артаксата (в Армении)

- MH. I[192]

- MH. II[303]

Артаксеркс см. Ардашир I

Артаксий (царь Армении, 18 —35 гг. н. э.)

- MH. I137,139,143

Архаизм (направление стиля)

- MH. I31,108

Архелай (царь Иудеи,4 г. до н. э.—6 г. н. э.)

- MH. I[226]

Архипелаг

- MH. III_276

Архонты

- MH. II[12]

Аршакиды (парфянская царская династия)

- MH. I77,137

- MH. II25,304,314 f.

Ас (рим. монета)

- MH. II28,30

Асдинги (часть племени вандалов)

- MH. II[249]

Асклепиодот (преф. прет., ок. 290 г.)

- MH. III22,85

Асколи (Ascolum в Италии)

- MH. II[98]

Аспренат Ноний (легионный легат, 9 г. н. э.)

- MH. I[90]

Ассирия

- MH. II[296]

Асторга (Asturica Augusta в Испании)

- MH. I[74]

Астрология, астрологи

- MH. I44,97,117,238

Астурия и Галлиция (рим. провинции)

- MH. II[194]

Астурия, астурцы (в Испании)

- MH. I[74]

- MH. II191—195,197

Атанарих (царь вестготов, ум. 381 г.)

- MH. III211 ff.,219

Атаульф (царь вестготов, 410—415 гг.)

- MH. III224,229,236 ff.

Атия (мать Августа)

- MH. I[30]

Атлантический океан

- MH. I[75]

- MH. II7,197,204

Аттакоты (шотландское племя)

- MH. III17 f.

Аттал (узурпатор, 414—416 гг.)

- MH. III[236]

Атталиды (царская династия Пергамона, III—II вв. до н. э.)

- MH. II[26]

Аугсбург (Augusta Vindelicorum)

- MH. I[81]

- MH. II148 f.,219,221

Аукцион, аукционный налог

- MH. II47,51,80,244

Аукционный налог

- MH. I[164]

Афанасий (правитель Александрии, ум. 373 г.)

- MH. III143,156,158 ff.,181,196

Афанасия последователи

- MH. III204,220 f.

Афенодор (сын Зиновии)

- MH. II[325]

Афины, афиняне

- MH. I[21]

- MH. II1,16,95,104,274,278 f.,293

- MH. III166,226

Африка — Africa, Africa proconsulate (рим. провинция)

- MH. I9,15,20,39,46,49,59,75,79,136,166 f.,175,205,206

- MH. II13,20 f.,27—29,50,57,66,69,75,78,85—88,91,95,142,177,193,200—218,220 f.,265,273,284 f.,317,354,356,358 f.,366

- MH. III11 ff.,34,36,42,55,59,82 f.,91 ff.,111,116 f.,124,143,148,153,198,200 f.,209,218,225,234,237 ff.

Ахайя (рим. провинция), cp. Греция

- MH. II104 f.,359

Ахилл (греч. герой Трои)

- MH. I[117]

Ахилл Аврелий (узурпатор, 297 г.)

- MH. III[93]

Баварцы (восточногерм. племя)

- MH. I60,81,85

- MH. II148,221,234,284 f.

Багауды (bacaudae)

- MH. III15,76 ff.,165

Баден

- MH. II124,127,129

- MH. III[79]

Баден-Баден (Aquae Aureliae)

- MH. II124,130,135

Базель

- MH. III[87]

Базилика

- MH. I[114]

Байи (в Италии)

- MH. I[165]

- MH. II12,66,86

Байувары см. Баварцы

Балатон

- MH. III[91]

Балканы

- MH. III[215]

Бальб Марк Атий (дед Августа)

- MH. I[30]

Бальбин (имп., 238 г.)

- MH. II273,334

Бальбы театр (в Риме)

- MH. I[114]

Басс Вентидий (легионный легат Антония)

- MH. I18,21

Басс Квинт Цецилий (проконсул, 44 г. до н. э.)

- MH. I[1]

Басс Луцилий (командующий флотом Равенны, ок. 69 г. н. э.)

- MH. I[219]

Бастарны (восточногерм. племя)

- MH. II224,237,281

Батавов восстание (68—69 гг. до н. э.)

- MH. I[204]

- MH. II126 f.,129,193

Батавы (западногерм. племя)

- MH. I83,203 f.,213,218,220—222,225

- MH. II57,126 f.,134,168,183—185

- MH. III17 f.,77,84,169

Батон (царь бревков, руков. паннонского восстания, ум. 8 г. н. э.)

- MH. I[87]

Батон (далм. царь, руководитель далмацкого восстания 6—9 гг. н. э.)

- MH. I[87]

Беднота

- MH. II[188]

Бедняцкие приюты (ксенодохии)

- MH. III[142]

Безансон (Vesontio)

- MH. I[205]

- MH. II[163]

Безбрачие

- MH. I[105]

- MH. II38,53,65

- MH. III[141]

Бездетность

- MH. I30,105

- MH. II38,53

Белград (Singidunum)

- MH. I[82]

- MH. II[278]

Бельги (кельтское племя)

- MH. II[168]

Бельгика (Gallia Belgica, Prima, Secunda)

- MH. II143,158,163,167 ff.,182 ff.,189 f.,259

- MH. III13,170

Беннинген

- MH. II[134]

Бербер

- MH. II[209]

Бетика (рим. провинция на Иберийском полуострове)

- MH. I49,75

- MH. II55,159,194—198,260,359

Бетман-Холльвег М. А. фон

- MH. III[4]

Бетриак (сражения, 69 г. н. э.)

Библиотека

- MH. I95,114

- MH. II[9]

Библия, переводы

- MH. II214 ff.

- MH. III104,213

Бибракта (в Галлии)

- MH. I[202]

- MH. III[77]

Бильбилис (в Испании)

- MH. II[199]

Биметаллизм

- MH. I52,196

- MH. II24 f.,30 ff.

Бинген

- MH. I[127]

Биографии императоров

- MH. II[106]

Бисмарк Отто фон (ум. 1898 г.)

- MH. III[41]

Битуриги (галльское племя)

- MH. II[168]

Бог, боги, божества

- MH. I36,44 f.,97,120,140,188,231 f.

- MH. II146,159,163,166,176,210 f.,230,265,327

- MH. III8,63,68 ff.,102,105 f.,116 ff.,119,125,132,139,144,147,157 f.

Бог Солнца см. также Sol invictus и Митра

- MH. III105 f.

Богемия

- MH. I83 f.,86 f.,91

- MH. II225,228,249,251

Богослужение

- MH. III[158]

Боденское озеро

- MH. I60,81

- MH. II[151]

- MH. III87,216

Бойи (кельтское племя)

- MH. II224 f.

Бойская пустыня

- MH. II224,227

Болонь (Фр.) (Bononia)

- MH. III82,84 f.

Болонья (Bononia)

- MH. III[56]

Больницы (ксенодохии)

- MH. III142,184

Бонн

- MH. I84,222

- MH. II125 f.,187,189,219

Бордигала (Бордо) MH III 239

Боспор

- MH. II2,20,276

- MH. III[210]

Боспор Таврический см. Крым

Боспорское царство

- MH. I[77]

- MH. II[24]

Боудикка (брит, царица, 61 г. н. э.)

- MH. I[195]

Брабант

- MH. III[85]

Брак

- MH. I23,31,34,37,95—99,105,115,153,160,185,238

- MH. II38,65,75,202,261,265 f.

- MH. III[17]

Бревки (иллирийское племя)

- MH. I[87]

- MH. II[259]

Бреннер, горный перевал

- MH. I[81]

Бриганты (разбойничьи банды)

- MH. I146,175

- MH. II[109]

Брикселл (Брескеллон в Италии)

- MH. I[212]

Бриксия (Бреския в Италии)

- MH. II[18]

- MH. III[121]

Бристоль

- MH. I[175]

Британик (сын Клавдия, ум. 55 г. н. э.)

- MH. I181,184,186,188,190,196

Британия

- MH. I72,93,167,175—177,194,211,213,217,224 f.,228,236

- MH. II45,49,53,106—123,125,127,129,133,144—146,150,165,175,177,192,252,274,354,361,366

- MH. III2,11 f.,42,73 ff.,81 ff.,94,115,144,148,170,200 f.,209,222,232

Британская армия

- MH. I177,213

- MH. II107 f.,111,115 f.,118,145,274

- MH. III[81]

Британское восстание

- MH. II110 f.,113,118

Бруктеры (западногерм. племя)

- MH. II[153]

Брундизий (Брундизи)

- MH. I3,18 f.,140

Брут Децим (убийца Цезаря, наместник в Цизальпийской Галлии)

- MH. I3-7,9

Брут Марк Юний (убийца Цезаря)

- MH. I2,5,10-13,15,46,169

Бруттия, Бруттии (в Италии)

- MH. III12,237

Буго (фр. маршал)

- MH. II[203]

Буквы Клавдия

- MH. I[173]

Бумажные деньги

- MH. II26,35

Бургомистр

- MH. I[64]

- MH. II55,180

Бургундия

- MH. III[239]

Бургунды (герм, племя)

- MH. II[157]

- MH. III10,78 f.,240

Бурдигала (Бордо)

- MH. II[159]

Бурен (в Дакии)

- MH. II[258]

Буркхардт Якоб

- MH. III3,105,135

Бурр Афраний (преф. прет., 51—62 гг. н. э.)

- MH. I187—190,193,196,198,200

- MH. II[32]

- MH. III40 f.

Бухта Яде

- MH. I[84]

Ваал (приток Рейна)

- MH. II[134]

Вабаллат см. Афенодор

Вадомар (царь алеманов, ок. 350 г.)

- MH. III199,206

Валахия

- MH. II234 f.

Валенсия (рим. провинция в Британии)

- MH. III[201]

Валент (имп., 364—378 гг.)

- MH. II[283]

- MH. III14,192,195 ff.,208 ff.,218,220 ff.

Валент Фабий (легионный легат, 68/69 г.)

- MH. I209,211 f.,219

Валентиниан 1 (имп., 364—375 гг.)

- MH. II[188]

- MH. III7,14,28,195 ff.,223

Валентиниан II (имп., 375—392 гг.)

- MH. III208,218,222 f.

Валериан (имп., 253—260 гг.)

- MH. II35,141 f.,144,279,319 ff.,335

- MH. III58,143,192

Валерий Азиатик (консул 35 и 46 гг. н. э.)

- MH. I168,183

Валерия (жена Галерия)

- MH. III72,91

Валерия (рим. провинция на Дунае)

- MH. III[91]

Валленштейн (ум. 1634 г.)

- MH. III[225]

Валлис (в Швейцарии)

- MH. I[60]

- MH. II[221]

Валлия (король вестготов, 415—418 гг.)

- MH. III[239]

Валовые укрепления см. также Лимес

- MH. II113 f.,117,129,133

Валяльщики

- MH. II39,93

Вангионы (галльское племя)

- MH. II[182]

Вандалы (восточногерм. племя)

- MH. II177,207,258,283,285

- MH. III10,56,78 f.,92,225 f.,229,233 f.,238 f.

Ван, озеро (на востоке Анатолийского нагорья)

- MH. II[328]

Ванний (вождь квадов, I в.)

- MH. II[226]

Варвацион (генерал при Констанции 11)

- MH. III[168]

Варий (лат. драматург-трагик, ок. 30 г. до

MR I 110

Варий, «Thyestes»

- MH. I[110]

Вар П. Квинтилий (легат на Рейне, ум. 9 г. н. э.)

- MH. I46,87—89,126 f.,176

- MH. II113,123

Вар, сражение (9 г. н. э.)

- MH. I87 ff.,93,116,128,134

- MH. II[113]

Варваризация

- MH. II259 ff.,264,269,279

- MH. III[135]

Варварский

- MH. II3,19,21,90,236

Варвары, варваров земли

- MH. II143,191,203,233,236,241,253,258 ff.,268,271,276,289 f.,329 f.

- MH. III10,17 ff.,60 f.,71,81,87,92 f.,97,127,131 f.,150 ff.,157,165,167,200 f.,205,216 ff.,224,230,232

Варрон (рим. ученый, 1 в. до н. э.)

- MH. II8,14,17

Везель

- MH. II[114]

Везер (Visurgis)

- MH. I85,87 f.,129

Веледа (герм, жрица, ок. 69 г. н. э.)

- MH. I[222]

- MH. II[127]

Великая царица (титул Клеопатры VII)

- MH. I[25]

Великий царь (перс, царь)

- MH. I[78]

Великое переселение народов

- MH. II138,145,147,151,246,258

- MH. III213 f.

Велитры (в Лациуме)

- MH. I[29]

Веллей Петеркул (историограф, I в.)

- MH. I90 f.,160

- MH. II[128]

Веллея (у Пармы)

- MH. II[75]

Вена (Vindobona)

- MH. I82 f.

- MH. II37,219,228 f.,232,240,249 f.,255,263

Венафр (в Самниуме)

- MH. II[71]

Венгрия

- MH. III[90]

Венеция

- MH. II[22]

Венусия (в Самниуме)

- MH. II[200]

Вер Луций (имп., 161—169 гг.)

- MH. I[42]

- MH. II61,213,242 ff.,247,301 ff.,332 ff.

- MH. III[11]

Вер Луций Элий (отец Луция Вера)

- MH. II[332]

Вер Марций (легат Луция Вера)

- MH. II302 f.

Вера в судьбу

- MH. I[97]

Вера (в Мидии)

- MH. I[23]

Верблюды

- MH. III[201]

Вергилий (рим. поэт, 70—19 гг. до н. э.)

- MH. I16,20,111—113,165

- MH. II[8]

- MH. III[135]

Вергилий, «Георгики»

- MH. I[111]

Вергилий, «Энеида»

- MH. I[113]

Верцингеториг (галльский вождь, ум. 46 г. до н. э.)

- MH. I[176]

Верона (на Этше)

- MH. II18,69,142,172,222,279

- MH. III[121]

Верра

- MH. II[127]

Веспасиан (имп., 69—79 гг.)

- MH. I1,35,37,65,75,166,194,201,216—220,222—224,228,230,235—241

- MH. II1,32,39 ff.,56,61,64,69,71,80,94,104,106 ff.,124 ff.,130,165,192 f.,197,219,227 ff.,268,289 ff.,330,340,351 f.,357

- MH. III64 f.

Весталки

- MH. I[113]

Вестготы

- MH. III10,211,214 ff.,224 ff.,236 ff.

Ветеранская касса

- MH. I[50]

Ветеранские колонии

- MH. II[192]

Ветеранское обеспечение

- MH. I[74]

- MH. II4,62 ff.

Ветераны

- MH. I8,16,50,122 ff.,133,194

- MH. II12,64,120,271 ff.

Ветранион (узурпатор, 350 г.)

- MH. III153 f.

Ветхий завет

- MH. II[214]

Взяточничество

- MH. I4,42

- MH. II139,321

Видфлюс (у Нойвида)

- MH. II[126]

Византиец (средневековая золотая монета)

- MH. II[25]

Византий (город)

- MH. II[279]

- MH. III126 f.,130,132

Византийский

- MH. II7,285

Византийство

- MH. III130,133

Византия (Виз. империя)

- MH. II7,19,37,66,325

- MH. III2,13,18,56,67,151

Визиготы см. Вестготы

Виктор Аврелий (лат. историограф, ок. 389 г.)

- MH. II262,270

- MH. III26,62,95

Викторин (галльский соправитель, 268—270 гг.)

- MH. II[147]

Викторин Ауфидий (военачальник при Антонине Пие)

- MH. II[136]

Викторин Фурий (преф. прет, при Марке Аврелии)

- MH. II[247]

Вильгельм II (нем. король, 1888—1918 гг.)

- MH. I[81]

Вильманс Г. (историк)

- MH. II[361]

Виндекс Гай Юлий (легат в Gallia Lugdunensis, ум. 68 г.)

- MH. I203—207,221

- MH. II183 f.,191

Виндекс Макриний (преф. прет., II в.)

- MH. II246 f.

Винделиция (около Аугсбурга)

- MH. II149,221

Виндонисса (Виндиш в Швейцарии)

- MH. I[224]

- MH. II[124]

- MH. III[87]

Винициан Анний (участник заговора против Клавдия)

- MH. I[171]

Винкстбах (на Рейне)

- MH. II[126]

Винная касса

- MH. III[37]

Вино

- MH. I[67]

- MH. II44Г,51,83,182,190,196

- MH. III37,140

Випсания (первая жена Тиберия)

- MH. I[160]

Висбаден (Aquae Mattiacae)

- MH. II129 f.

Висла

- MH. II157,229,258

- MH. III79,225

Вителлий Авл (имп., 69 г.)

- MH. I207—211,213—217,219 f.,223,230,235,240

- MH. II33,126,268,332,339

- MH. III64 f.

Вителлий Луций (сын имп. Вителлия)

- MH. I143,178,183,185 f.,209

Вителлий Луций (легат Сирии, 35—39 гг., ум. ок. 54 г. н. э.)

- MH. I[143]

Вификабий (царь алеманов, ок. 367 г.)

- MH. III[206]

Вифиния (в Малой Азии)

- MH. II26,92,104,358

Водопроводы

- MH. I66,114

- MH. II[71]

Военачальник (позднеант.) см. Comitatenses

Военачальник

- MH. I1,8,12—15,17,31,36,45 f.,51—53,73,82,99,115,124,132,155,191—194,205—207,217 f.

- MH. II28,52,110,136,198,230,242 f.,256,211,302,320,341,364

Военачальник на границе см. Dux (militum)

Военачальника облачение см. Paludamentum

Военная власть

- MH. I4,49

Военная монархия

- MH. I[120]

Военная реформа

- MH. II329 f.

- MH. III15 ff.,22 ff.

Военная служба

- MH. I[56]

- MH. II57,65,166,208,257,266

Военное государство

- MH. I[91]

Военное правление, правительство

- MH. I166,213 f.,215

Военные дороги

- MH. I66,88,90

Военные доходы

- MH. II[53]

Военные колонии

- MH. I74,176 f.

Военные машины

- MH. II[60]

Военные ремесленники

- MH. II[60]

Военные убытки

- MH. I[237]

Военный император

- MH. I[236]

Воконтии (галльское племя)

- MH. II[167]

Вокула Диллий (легионный легат, 69 г.)

- MH. I223 f.,226

Вологез I (парфянский царь, 51/52—79 гг.)

- MH. I191—193,238

- MH. II288 f.

Вологез II (парфянский царь, ок. 120 г.)

- MH. II300 f.

Вологез III (парфянский царь, 148—192 гг.)

- MH. II302 f.

Вольноотпущенники, вольноотпущенников положение

МН. I l6,21,54 f,62 f,100.104,106,110f.,169,171, 180,184 f., 190,197.203.208

- MH. II52,67,77,83,101,261,338 f.,352

- MH. III36,52,67

Вольтер

- MH. II[159]

Вонон I (парфянский царь, 8/9—11/12 гг.)

- MH. I135—137

Восковая табличка (для письма)

- MH. II[93]

Восстание

- MH. I122,124—126,150,167,171,176 f.,194—196,218

- MH. II87,183 f.,254,297,328

Восстание Маккабеев (164 г. до н. э.)

- MH. I[232]

Восток

- MH. I21—23,101,135,164,230,232

- MH. II57,87,141,214,220,231,244,264,267,268 f.,300 f.,305,316,319,327 f.

- MH. III1,8 ff.,16,18,24,43 ff.,65 f.,69 ff.,78,93,95,111,115,126,130 ff.,144,155,158,160,176,197 f.,200,204 f.,218

Восточный Рим, Восточная империя

- MH. II19 f.,283,364

- MH. III10,216,218,221 f.,226,240

Врачи

- MH. III[119]

Всадники, всадническое сословие

- MH. I53—56,62,68 f.,90,98,104 f.,107,120,150,156,168,197,213,216 f.,239 f.

- MH. II78,308,339 ff.,349,360

- MH. III[23]

Всадники, список

- MH. II[349]

Всаднический конь

- MH. II[349]

Всадническое одеяние см. Trabea

Вульфила (епископ готов, ум. 383 г.)

- MH. III212 ff.

Входная плата

- MH. II[101]

Выборы

- MH. I7,34 f.,42,47,144,178

Вьенна (Виенна в Галлии)

- MH. II161 f.

Вюртемберг

- MH. II127,134

Габии (в Италии)

- MH. I[17]

Гадание на внутренностях

- MH. III[109]

Гадес (в Испании)

- MH. II195,198

Гай (Калигула) (имп., 37—41 гг.)

- MH. I72,125,157,161—169,172,180,189,193,197,203,206,239

- MH. II27,29,39,43,50,81 f.,162,187,203,357

- MH. III[5]

Галация, галаты (в Малой Азии)

- MH. I77,92

- MH. II174,234,237

Галенот (врач, ум. ок. 200 г.)

- MH. II[245]

Галерий (имп., 303—311 гг.)

- MH. II[328]

- MH. III35,72 ff.,82,91,96 f.,103,110 ff.,124 f.

Галилейцы

- MH. I[228]

Галилея (в Палестине)

- MH. I[228]

Галл (брат Юлиана, ум. 354 г.)

- MH. III146,153,155,163,166,179

Галл Анний (легионный легат, ок. 68—69 гг. н. э.)

- MH. I211,225

Галл Гай Элий (префект Египта, 26—24 г. до н. э.)

- MH. I[76]

Галл Требониан (имп., 231—253 гг.)

- MH. II277,319

Галл Цестий (наместник Сирии, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I[228]

Галла Плацидия (дочь Феодосия I)

- MH. III238 f.

Галлиен (имп., 252—268 гг.)

- MH. II141 ff.,271,279,319,335,361 f.

- MH. III58 ff.,78,94,106,108,128

Галлия

- MH. I9 f.,15—19,54,73,79—84,90,92,103,127,129,166 f.,175,194,202—204,207,209,220—224

- MH. II3,15,21,27 ff.,41,44,48 f.,53,56,58,87,91,93,106,111,119,122 ff.,131 f.,137,142,144 ff.,157 ff.,177 ff.,190,198,211,221,283,309,354,366

- MH. III11 f.,18,42 f.,51,76 ff.,81 ff.,94,111,114 ff.,123,127,130 f.,144,148,151,155,164 ff.,173 ff.,186,195,201,216,222 ff.,232 ff.

Галлия, школы

- MH. II122,164

Галлы

- MH. I125,172,176,179,204,221,223—225

- MH. II6,36,168,170,178,184,321

- MH. III51,115,186,234

Галлы, право гражданства см. Право гражданства

Галльская риторика

- MH. II[103]

Галльское восстание (21 г. н. э.)

- MH. I[203]

Галльское восстание (68—69 гг. н. э.)

- MH. I178,203 f.,220—226

Галунций (Сан-Марко на Сицилии)

- MH. II[14]

Гальба (имп., 68—69 гг.н. э.)

- MH. I205—210,214,230,236 f.

- MH. II40,191,199

Ганау-на-Майне

- MH. II[133]

Ганнибал (карф. полководец, ум. 183 г. до н. э.)

- MH. II[195]

Ганнибалиан (племянник Констанция I)

- MH. III145 f.

Ганновер

- MH. II[157]

Гарем

- MH. II[328]

- MH. III97,111

Гарнизон

- MH. I59,61,64,71,146,177,213 f.,216

Гаронна (в Италии)

- MH. II[158]

Гарпут (в Армении)

- MH. II[288]

Гвардейский префект см. Praefectus praetorio

Гвардейский трибун

- MH. I[168]

Гвардия см. Преторианцев гвардия

Гейдельберг

- MH. II[135]

- MH. III[206]

Гейзерих (царь вандалов, 428—477 гг.)

- MH. III[60]

Гектор (троянский герой)

- MH. I[112]

Гелиогабал (нмп.) см. Элагабал

Гелиогабал (бог Востока)

- MH. II[327]

Геллеспонт

- MH. I[12]

- MH. III120,124

Геллий (лат. автор, II в.)

- MH. II[214]

Гельветы

- MH. II55,127,172

Гем

- MH. II277,280

Гемелл см. Тиберий Гемелл

Гемеса (Эмеса, Оме в Сирии)

- MH. II4,321,326

Генетива (в Испании)

- MH. III[26]

Гензерих см. Гейзерих

Генуя (в Италии)

- MH. II[161]

Геркулес, Геракл

- MH. I[28]

- MH. II[146]

- MH. III[73]

Герман см. Арминий

Германа памятник

- MH. I[134]

Германик (прозвище победителя)

- MH. I[213]

- MH. II134,142,146,282

- MH. III[90]

Германик (рим. полководец 13 г. до н. э.—19 г. н. э., приемный сын Тиберия)

- MH. I55,87 f.,93,101,118,125—129,132 f.,135—144,152—155,157,159 f.,162,182,185,188

- MH. II44,186,334

Германисты

- MH. II[139]

Германия

- MH. I72,85,89,93,126 f.,129,132—135,138,167,213,222

- MH. II114,122 ff.,135 ff.,141 f.,157 ff.,177 ff.,206,238

- MH. III[86]

Германия, Старая Империя (843—1806 гг.)

- MH. II[105]

Германия, Кайзеровская (1871—1918 гг.)

- MH. II21,23,28,31,54,99,176

Германские империи

- MH. III[239]

Германское войско, германская армия см. Рейнское войско, армия

Германцы, ср. Немцы

- MH. I63,80,89 f.,126,128 f.,133,144,204,214,221—225

- MH. II55,57,123,135 ff.,141 ff.,146,148 ff.,155 ff.,169,177 f.,181 ff.,221 ff.,234,252,258 ff.,264,273,280,282 f.,285 f.,311,320

- MH. III1,17 f.,78 ff.,90,131,151 ff.,165,168 ff.,184,205 ff.,212,220 f.,229 ff.,239 ff.

Гермес (бог)

- MH. III[183]

Гермес (журнал)

- MH. II[171]

Гермундуры (западногерм. племя)

- MH. I[85]

- MH. II[152]

Герод Агриппа I (тетрарх, ум. 44 г. н. э.)

- MH. I[170]

Герод Великий (царь Иудеи, 37—4 гг. до н. э.)

- MH. I226 f.

Геродот (греч. историограф, ум. он. 430 г. до н. э.)

- MH. III182 f.

Геронтий (военачальник Констанция III)

- MH. II[119]

Герулы (восточногерм. племя)

- MH. II[279]

- MH. III[78]

Гессен

- MH. II[127]

Гета (брат Кара каллы, ум. 212 г.)

- MH. II117,272,333

Гетулик Гн. Лентул (консул 26 г. н. э., ум. 39 г.)

- MH. I[165]

Гетулы (африк. племя)

- MH. II[208]

Геты (фракийское племя)

- MH. I[80]

- MH. II233,272 f.

Гёте Иоганн Вольфганг

- MH. II[8]

- MH. III58,104

Гиббон Эдвард (ум. 1794 г.)

- MH. III[3]

Гильдон (военачальник в Африке, 386 — 398 гг.)

- MH. II[356]

Гиртий (консул 43 г. до н. э.)

- MH. I[5]

Гладиаторы

- MH. I70 f.,170

- MH. II[73]

- MH. III[153]

Глазго (в Шотландии)

- MH. II110,113,117

Год четырех императоров (68/69 г. н. э.)

- MH. I60,206

- MH. II87,108,116,187,267

- MH. III[5]

Голод

- MH. I15,22,165,180,229

- MH. II73,244,260

Гольштейн

- MH. II[156]

Гомер (VIII в. до н. э.)

- MH. I112,165,183

- MH. II[324]

- MH. III135,182 f.

Гомер, «Илиада»

- MH. I[112]

Гомер, «Одиссея»

- MH. I[112]

Гонорат (трибун преторианцев)

- MH. I[207]

Гонорат (comes Orientis, ок. 330 г.)

- MH. III[155]

Гонорий (западноримский император, 395 — 423 гг.)

- MH. II119,354,356

- MH. III21,218,221,223 ff.,231 ff.

Гораций (рим. поэт, 65—8 гг. до н. э.)

- MH. I16,113

- MH. II8,11,338

Гораций, «Ars poetica»

- MH. I[113]

Гораций, «Carmen Saeculare»

- MH. I[113]

Гордиан I (имп., 238 г.)

- MH. II[273]

Гордиан II (имп., 238 г.)

- MH. II[273]

Гордиан III (имп., 238—244 гг.)

- MH. II36,268 f.,271,273,276,317 f.

Гормидас (военачальник, 362—363 гг.)

- MH. III187 ff.

Город

- MH. I2 ff.,15 ff.,48,61,64,74 ff.,87 ff.,103,146,169 f.,178,192,202 ff.,220 ff.,238 f.

- MH. II2,12 ff.,19 ff.,75,91 ff.,159 ff.,171 ff.,185 ff.,350

- MH. III17,26,28,33 ff.,51,57,71,100 ff.,133,155,182

Города, постройки

- MH. II98 ff.

Города, правосудие

- MH. II173 f.

Города, финансы

- MH. II92 ff.,100 ff.

- MH. III26 f.

Городская милиция

- MH. II55,97

- MH. III[36]

Городская стена, cp. Pomerium

- MH. I38,179

- MH. II171,173

- MH. III71,165,235

Городские районы

- MH. I[45]

Городские солдаты, войско горожан

- MH. I[213]

- MH. II62,166 f.

Городские хронисты

- MH. II[146]

Городское население

- MH. I[227]

- MH. II[73]

- MH. III17,26,111 f.,123

Городское право

- MH. II55,100,135 f.,307

- MH. III[26]

Городское управление

- MH. I[202]

- MH. II19,21,91 f.,103 ff.,172,181,185,336 f.

- MH. III26 f.,57

Городской префект см. Praefectus urbi

Горожан отряд (вооруженный)

- MH. I[204]

- MH. II[97]

- MH. III[17]

Гороскоп

- MH. I117,238

Государства-клиентелы

- MH. I59 f.,77,82,135,143,164,166

- MH. II20,203,233,237,239,291,297

Государство франков

- MH. II[25]

- MH. III[233]

Государственная измена

- MH. I139,141 f.

- MH. II277,356

Государственная касса см. Aerarium, Fiscus

Государственная собственность

- MH. I51,114

Государственный календарь см. Notitia Dignitatum

Государственный совет, ср. Consilium

- MH. II339 ff.

- MH. III49 ff.,110

Готы (восточногерм. племя) см. также Вестготы, Остготы

Гофмаршал см. Magister officiomm

Гражданин, римский, ср. Populus Romanus

- MH. I2,7,10,17,20,33 f.,43,45,54,55—58,62,68 f.,75,95,207

- MH. II5,18,38 f.,42,46 f.,52,55,58,61—65,72,85,92,96,120—164,166,172,260,301

- MH. III122,173

Гражданская война

- MH. I4,17,26,29,57,109,121,134,146,205

- MH. II33 f.,62,64,178

- MH. III90,93 ff.,113,127 f.

Гракхи (реформаторы 133—123 гг. до н. э.)

- MH. II[16]

Грамматики, грамматика

- MH. II7,103

- MH. III[182]

Граубюнден

- MH. II[284]

Граупийская гора (в Шотландии)

- MH. II107,111

Грациан (имп., 367—383 гг.)

- MH. III208,215 ff.,222

Грациан (отец Валентиниана I)

- MH. III[197]

Грегор (епископ Александрии, 339—348 гг.)

- MH. III[160]

Грегор Великий (Папа, 390—604 гг.)

- MH. III[156]

Грегор из Тура (историограф, ум. 394 г.)

- MH. II140,153

Греки

- MH. I112,219,227

- MH. II5 ff.,19,237,273,289

- MH. III8,40,177,225

Гренобль

- MH. II143,147

Греция

- MH. I4,12,20 f.,27,145,201,218,238

- MH. II16,104 f.,238,262,264,359

- MH. III11,45,52,59,226

Греческая культура

- MH. I[103]

- MH. II3,8 ff.,12 f.,25,288,300

- MH. III8,133 ff.,158,167,177,221,240

Греческий язык

- MH. I31,103,114,117,173,183,202,232 f.,241

- MH. II6 ff.,19,21,37,85,103,105,139,176,214,216 f.,235,273,286,308,315,322

- MH. III1,6,12,52,67,101,139,198

Гриммельсгаузен Г. И. Кр. фон (ум. 1676 г.)

- MH. I[110]

Гумбер (в Британии)

- MH. II[109]

Гунны

- MH. II[289]

- MH. III213 ff.,230,235

Гюнцбург (на Дунае)

- MH. II[132]

- MH. III[87]

Дакийские войны

- MH. I[82]

- MH. II229 ff.,239

- MH. III[42]

Дакийцы, Дакия

- MH. I80,82,177

- MH. II53,56,120,220,224,226,229 ff.,243,247,249,253 f.,258 f.,273,278,281,284

- MH. III61,75,90

Далматинцы

- MH. I[87]

- MH. III[67]

Далмаций (племянник Константина I)

- MH. III145 ff.

Далмация (рим. провинция)

- MH. I24,26,79,82—84

- MH. II31,219,224,234 f.,262 f.

- MH. III75,113

Дамаск (в Сирии)

- MH. II[321]

Даниил (библ. пророк)

- MH. I[231]

Дарданеллы

- MH. III[89]

Дардания (в Иллирике)

- MH. II[281]

Дарий I (персидский царь, 521—486 гг. до н. э.)

- MH. III[172]

Двадцатилетний юбилей

- MH. III[30]

Дева (Честер в Уэльсе)

- MH. II109,116

Дейтц (у Кёльна)

- MH. III[89]

Дексиппот (историограф, III в.)

- MH. II148,274,279

Декурионат, декурионы (городские советы)

- MH. II101,172,185

- MH. III[170]

Демарш (надпись)

- MH. II[12]

Демократия

- MH. I[39]

- MH. II[1]

Денарий

- MH. I8,14,20,52,55,207

- MH. II23,28,30 f.,33,36 f.,50,59,61,64,314

- MH. III100,102,112

Денария стопа

- MH. II21,23

Денежное содержание

- MH. I51,123,210

- MH. II59 f.,67 f.,103

- MH. III14,19,27 f.

Денежные затруднения

- MH. I69,96,166,180,199,208

- MH. II32,59,244

Денежные подарки, пожертвования (congiaria)

- MH. I68 f.

- MH. II51 f.,61,74 f.,92 f.,98

- MH. III24,28,98,112,205

Денежные штрафы

- MH. I[31]

- MH. II53,77,85

Деньги, денежная система

- MH. I10,16 f.,52,56,122,146,166,204,227 f.,236 f.

- MH. II21,23,25 ff.,35 ff.,44,48,53,60 ff.,73 ff.,84,92 ff.,101,190,314,338,356

- MH. III24,27 ff.,60,75,98 ff.,180,235

Де Росси Ж. Б. (эпиграфик)

- MH. II[10]

Децебал (дакийский царь, ум. 106 г.)

- MH. II230 ff.,239,292

Деций (имп., 249—251 гг.)

- MH. II269,276 ff.,318 f.

Диадема

- MH. III[9]

Диадохи (преемники Александра Великого)

- MH. II[315]

Диалекты

- MH. II15 ff.,215

Дианы храм (в Эфесе)

- MH. II[278]

Диархия

- MH. I[49]

Диаспора ( « рассеян ность » )

- MH. I228,232

Дигесты (правовая литература)

- MH. III[26]

Дидон (легендарный царь Карфагена)

- MH. I[112]

Дидро (фр. просветитель, ум. 1784 г.)

- MH. II[159]

Диктатура (респ. управление)

- MH. I2—4,8,25 f,30,36,224,234

- MH. III[41]

Династия, династическая политика, ср. Порядок наследования, Наследственная монархия

- MH. I31,94,98

- MH. II201,237,267

- MH. III5 f.,68,164,239

Династия Антонина

- MH. III[100]

Династия армянская

- MH. I136 ff.

Династия Валентиниана

- MH. III7,203

Династия, Константина

- MH. III153,156,163,166,176,188,196,205,211

Династия Севера

- MH. II268,361

Династия Флавиев

- MH. I59,219,226,240

- MH. II1,125,199,220,228,232

- MH. III[5]

Династия Юлиев—Клавдиев

- MH. I10,98,103,115,161,165 f.,172,206,241

- MH. II1,116,267

- MH. III5,7

Диодор (греч. историк при Августе)

- MH. II[13]

Диоклет см. Диоклетиан

Диоклетиан (имп., 284—305 гг.)

- MH. I37,58,71,73,216,235

- MH. II2,37,40,43,45,47 f.,50,68,75,118,143,165,269 f,275,279,281 ff.,328—330,335,354,359

363, 365 f.

- MH. III1,6,8 ff.,16 f.,21 ff.,30,35,42 f.,45 f.,48 f.,58 ff.,64 ff.,83,115 ff.,123 ff.,127 ff.,145,151,175,197

Диоклетиан, отречение

- MH. III112 ff.

Диоклетиана—Константина реформы

- MH. II36,40,45,356,358 f.,362

- MH. III10 ff.,22 ff.,42 f.,198

Диоклетианов тариф

- MH. III75,102 f.

Диоклея (в Далмации)

- MH. III[67]

Дион Кассий (историограф, ум. ок. 229 г.)

- MH. I[90]

- MH. II7,80,245 f.,262,300,309,358

- MH. III[40]

Дионис (Вакх)

- MH. III[106]

Дионисий Галикарнасский (ученый при Августе)

- MH. II[9]

Диоскурий

- MH. II[278]

Диоцез (гос. единица управления)

- MH. II283,365

- MH. III12 f„25,42 f.,47,126,142

Днепр (Борисфен)

- MH. II[237]

Днестр (Тир)

- MH. II237,275

Долабелла Корнелий (ум. 69 г. н. э.)

- MH. I[214]

Долабелла П. Корнелий (консул, 44 г. до н. э.)

- MH. I[5]

Долина царей (Египет)

- MH. III[137]

Доминат

- MH. I[54]

- MH. III1,8

Домициан (имп., 81—96 гг.)

- MH. I38,61,220,231,235

- MH. II32,59,108,110,112,124 ff.,130 ff.,134 f.,138,225 f.,228 ff.,289,340

- MH. III5,8

Домициан Домиций (узурпатор, 297 г.)

- MH. III[93]

Доносчики (клеветники)

- MH. I149 f.,159

Дороги

- MH. I66,74,81,84,88,90,104,128 f.,212

- MH. II60,68 ff.,95,98,114,128,134,174,179,185,232,321

- MH. III[121]

Дорожное строительство

- MH. I66,104

- MH. III60,69 f.,206

Драва (Дроу)

- MH. I60,83,87

- MH. II228,232

Драхмы

- MH. II23,26 f.

- MH. III100,183

Драхмы, родосские

- MH. II[23]

Древнееврейский язык

- MH. II10 f.

Друз (сын Германика, ум. 33 г. н. э.)

- MH. I153 ff.

Друз Младший (сын Тиберия, ум. 23 г. н. э.)

- MH. I99,102,124,144,150—153,156,158—160,163,185

Друз Старший (брат Тиберия, ум. 9 г. до н. э.)

- MH. I81—84,88,92,99,101,127,169

- MH. II[44]

Друзилла (сестра Калигулы)

- MH. I[163]

Друиды

- MH. I176,179,194,202

- MH. II110,112,162,164 ff.,170,175,211

Дувр (Дубрис в Англии)

- MH. III[88]

Дунай

- MH. I49,59,63,73,79—83,86 f.,89,120—122,124,126,134,150,205,211,214,217 f.

- MH. II56 f.,112,129,132 ff.,144,147 ff.,207,218 ff.,224 ff.,236 ff.,257 f.,264 ff.,272 ff.,316,318,364,366

- MH. III12,16,61,66,79,82 f.,87 ff.,125 ff.,145

148,165, 171, 184, 200, 202, 205 ff., 219 ff., 232

Дунайская армия

- MH. I49,59,73,82,86,89,120 ff.,124,126,134,150,205,209,211,214 ff.

- MH. II219 f.,264 f.,267,269,305,319,326

Дунайские войны Августа

- MH. I26,31,82

- MH. II[219]

Дунайские германцы см. Германцы, Маркоманы, Свевы

Дунайские кельты

- MH. I[87]

Дункер А.

- MH. II[133]

Дуовират (двойная должность бургомистра)

- MH. I[22]

Евангелие от Луки

- MH. II[44]

Евгений (узурпатор, 392—394 гг.)

- MH. III[223]

Евмолпий (сочинитель у Петрония)

- MH. I[234]

Евнапион (греч. историограф, ум. после 404 г.)

- MH. III[2]

Евнухи

- MH. III10,54,235

Евреи

- MH. I200,217,226—233

- MH. II10,291

- MH. III105 ff.,141 f.

Евреи-христиане

- MH. I231 f.

- MH. III141 ff.

Европон (на Евфрате)

- MH. II[302]

Евсевий Цезарейский (церковный историк, ум. 339 Г.)

- MH. III139 f.

Евсевий из Никомедии (ум. ок. 341 г.)

- MH. III138 f.

Евсевия (жена Константина II)

- MH. III164,166

Евтропий (лат. историограф, консул, 387 г.)

- MH. II135,156

Евтропий (Praepositus Sacri Cubiculi, 393—399 гг.)

- MH. III[10]

Евфорион (греч. поэт)

- MH. I[117]

Евфрат

- MH. I49,59,72,77Г

- MH. II6 f.,56,112,207,220,291 f.,295,297 f.,302,306 f.,316,318,321

- MH. III16,22,88,95,113,128,153,155,186 ff.,194

Евхерий (сын Стилихона)

- MH. III[228]

Египет

- MH. I2,17,24—28,49,51,55,64,67,75—77,139,151,166,206,216—218,235

- MH. II5 f,16,19,21,23,26,41,44,50,53,57,85,204,319,324 f.,328,341 f.,349 f.

- MH. III12,15,25 ff.,43,78,92 ff.,100 f.,137 f.,141,143,159,219

Египетская армия

- MH. I[217]

- MH. II[350]

Единство Германии

- MH. I[134]

Епископ

- MH. III139,142 ff.,160 ff.,181,203,212

Епископ Александрии

- MH. III107,159

Епископ Антиохии

- MH. III[107]

Епископ Милана

- MH. III[220]

Епископ Рима

- MH. III107,160

Епископальное право

- MH. I[113]

Епископат

- MH. III107,141 f.,161

Еретики

- MH. III[139]

Жаба

- MH. II[133]

Жанна д’Арк (ум. 1431 г.)

- MH. II[324]

Жемчуг

- MH. II[50]

Женевское озеро

- MH. II161,172,174

Женщины

- MH. I20,45,47,96,116,140,153,172—174,181,195,227,238

- MH. II65,91,328

- MH. III9,25,225

Жертвы, языческие

- MH. III161,181,183

Жрец, языческий см. также Pontifex

- MH. I44,107,172,186

- MH. II101,110,127,139,180

- MH. III109 f.,119,137,183 f.

Жреческие коллегии см. Понтификат

Жреческий бог

- MH. II[230]

Заальбург

- MH. I[127]

- MH. II[130]

Забастовка

- MH. I[97]

Завдат (полководец Зиновии)

- MH. II[325]

Завещание Августа

- MH. I37,154

Завещание Антония

- MH. I[28]

Завещание Константина

- MH. III[134]

Завещание Октавии

- MH. I[95]

Завещание Тиберия

- MH. I161,163

- MH. II38,52 f.,61,82,93

Завещание Цезаря

- MH. I10,68

Завещание, фальсификация

- MH. I[218]

Завещательная способность

- MH. I[105]

Завещательные отказы

- MH. I[123]

Законы

- MH. I8,33 f.,37,39—41,105,178,231

- MH. II38 f.,271,284,335,352 ff.,355 f.

- MH. III9 f.,14,26,44,48 ff.,74,102,108,111,141,224

Законы морали

- MH. I[105]

Законы народного собрания

- MH. I34,178

Зальцбург (Juvavum)

- MH. II227,284

Западный Рим, Западная империя

- MH. III9 f.,45,57,153,210,215,222,227,232,239

Запрет на жертвоприношение

- MH. III[157]

Захоронения царей, персидские

- MH. II[313]

Звезда

- MH. I44,97 f.

Зеек Отто (историк античности)

- MH. III[2]

Зелоты

- MH. I[228]

Земельные владения

- MH. II39,45,48,74,81,86,88,92,266

Земледелие, земли

- MH. I74,181

- MH. II44 f.,96,122 f.,201,203,207,209,253,266

Землетрясение

- MH. III[146]

Зерно

- MH. I50,67—69,180

- MH. II51,60,71 f.,101,206

- MH. III28,60,94,102,138,159,170

Зерно, флот

- MH. I165,218

- MH. III138,159,170

Зернохранилища, ср. Frumentationes

- MH. I[68]

Зибенбюрген

- MH. II[235]

- MH. III[214]

Зиновия (царица Пальмиры, 267—272 гг.)

- MH. II323 ff.

- MH. III[59]

Знать

- MH. III[14]

Золото

- MH. I52,177

- MH. II24 ff.,30 ff.,52 f.,59,139,146,237,296

- MH. III1,24 ff.,98 ff.

Золотые прииски

- MH. II54,233

- MH. III[90]

Зосима (историограф, V/VI в.)

- MH. II188,275,366

- MH. III[21]

Зрелища, актеры

- MH. I110,196 f.

Зюйдерзее (в Голландии)

- MH. I[83]

- MH. II[135]

Ивердун см. Eburodunum

Иверния, ср. Ирландия

- MH. II[211]

Иверы (кавказское племя)

- MH. I[143]

- MH. III98,199

Игель (на Мозеле)

- MH. II189 f.

Игры, ср. Circus, Circenses, Гонки на колесницах

- MH. I50,70 f.

- MH. II12,71,73,100 f.

- MH. III[46]

Идиставизон (сражение в Германии, 16 г. н. э.)

- MH. I[129]

Идумеи (в Палестине)

- MH. I[228]

Иегова

- MH. III[105]

Иерихон

- MH. I[228]

Иероним (отец церкви, ум. 420 г.)

- MH. II174,214 f.

- MH. III[233]

Иерусалим

- MH. I226—228,230,232 f.,235

- MH. II[290]

Избрание императора

- MH. I171,208(

- MH. II1Э5,165,220,254,268 f.,357

- MH. III61,63,116,151 f.,196

Изида (египетское божество)

- MH. I145,179

- MH. III[105]

Измена

- MH. I145,165,182 f.

Икел (доверенный Гальбы)

- MH. I[207]

Илион см. Троя

Иллирийцы

- MH. I[219]

- MH. II220,222 f.,259,265 ff.,311

- MH. III6,73,75,186,197

Иллирик, Иллирия (рим. провинция)

- MH. I4,49,82 f.,211,213

- MH. II87,218,220,231 f,234,267Н,354

- MH. III11,21,42 ff.,61,75,96,118,126 ff.,132,144,148,153 f.,160,207,216,226,232

Император, императорская власть

- MH. I1,34 ff.,70 ff.,82 ff.,98 ff.,140 ff.,150 ff.,178 ff.,208 ff.,235 ff.

- MH. II32 ff.,51 ff.,66 ff.,107 ff.,140 ff.,329 ff.,349 ff.

- MH. III4 ff.,34 ff.,65,70 f.,102,130,139,146,180,197,209,219,228

Императорская власть, ср. Imperium

- MH. I37,42 f.,53,179

- MH. II[52]

Императорская касса см. Fiscus

Императорская эпоха, римская

- MH. I1,48,57,70,72,108,224,226

- MH. II2,7 f.,13 f.,17 f.,27,38,43,53 ff.,58 ff.,72,75,86 ff.,90,99,104,117,152,167,188,207,210,222

- MH. III16,33,38,92,100

Императорские земельные владения, ср. Res privata

- MH. I34,55,76 f.,237

- MH. II51 f.,85 ff.,349

- MH. III24 f.,29

Императорский алтарь

- MH. II[186]

Императорский портрет

- MH. I46,143

- MH. II[25]

Императорское одеяние

- MH. III[8]

Императрица

- MH. I96,153,181,186

- MH. II[75]

Империя

- MH. I46,120,135

- MH. II19 ff.,27,54 ff.,63,67,74,106,198

Инвалиды

- MH. II[63]

Ингиомер (герм, вождь рядом с Арминием)

- MH. I[128]

Индейцы

- MH. III[60]

Индия

- MH. I[77]

- MH. II[150]

- MH. III[149]

Иностранцы см. Неримляне

Инсбрук

- MH. II[219]

Инцест

- MH. III[108]

Иоанн Гискалийский (вождь зелотов, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I228 f.

Иовиан (имп., 363—364 гг.)

- MH. III166,193 ff.,222

Иовин (военачальник Валентиниана I)

- MH. III[206]

Иовин (узурпатор, 411—412 гг.)

- MH. III[238]

Иосиф Флавий (иудейский историограф, ум. ок. 93 г. н. э.)

- MH. I157,170,226,228

Иотап (в Палестине)

- MH. I[228]

Иреней (пресвитер, ум. ок. 200 г.)

- MH. II[214]

Ирландия (Иверния)

- MH. I177,227

- MH. II111 f.,166,178,211

Исаврик Публий Сервилий (консул 41 г. до н. э.)

- MH. I[16]

Исаврия, исаврийцы

- MH. I[77]

- MH. III15,18,21

Иска (Карлеон в Уэлсе)

- MH. II109,116

Искусство, художники

- MH. I31,107,114,206

- MH. II132,188 ff.

Исландия см. Эвлен

Испания

- MH. I1 f.,4,9,11,15,49,57—59,64,73—75,79,101,103,205,210 f.,224

- MH. II20,27 ff.,54 ff.,91,96,98,100,107,109,142,144 f.,158,170,173,191 ff.,200 f.,204,208 f.,212,284 f.,354,361 f.,366

- MH. III11 f.,59,76 f.,105,144,148,218,222,225,234,238 f.

Испанская армия

- MH. I[207]

- MH. II107,109,145,192 f.

Испанская война (Август)

- MH. I59,80

- MH. II192 f.

Испанцы

- MH. II6,119,184,199 f.,212

- MH. III[209]

Истрия (на Адриатике)

- MH. I[79]

- MH. II224,234

Истрополис (на Дунае)

- MH. II[276]

Италика (диоцез, Сев. Италия)

- MH. III12,26,42

Италика (Севилла в Испании)

- MH. II[200]

Италики (италийцы)

- MH. I57,67,236

- MH. II57 f.,160,179,184,187,199,215,223,247

- MH. III6,39,61

Италия

- MH. I3—7,9,12,14—17,19,21 f.,24,27,38 f.,48,55,60,63 f.,66,74,79—81,83,87,92,101,104,118,146,164,166,171,177,209,211—215,218,220,222,224,238

- MH. II11 ff.,16 ff.,23,28,30,42,48,55 f.,59,68 ff.,74 f.,86 f.,89,91,95,98 f.,103 ff.,120,142,145 ff.,146 ff.,160 ff.,166,171 f.,177,179,195 f.,207,211,213,215 ff.,220 ff.,245 f.,267 f.,274,285,307,341,349,352,354,363,366

- MH. III1,5 f.,11 ff.,18,26,30,34 ff.,57,59,66,91,111,115 ff.,124,128,144,148 ff.,168,175,215,221 f.,226 f.,232,237 ff.

Итальянцы (современные)

- MH. II[8]

Иудаизм

- MH. I[233]

Иудейская война (66—71 гг.)

- MH. I200,206,216,220,226 f.,229,241

Иудея (рим. провинция)

- MH. I164,217,226 f.

- MH. II[290]

Йорк (Eburacum в Англии)

- MH. II109,113 ff.,122

- MH. III88,115

Кабилы (африк. племя)

- MH. II[209]

Кабинет

- MH. I[175]

- MH. II[339]

- MH. III[57]

Кабинетная юстиция

- MH. I[142]

Кавары (кельтское племя)

- MH. II[160]

Кавказ

- MH. I[143]

- MH. II290,301

- MH. III98,199

Кавказские албанцы

- MH. II[290]

Кадастр

- MH. III25 ff.

Казна, государственная казна

- MH. I10,50,164,180,208

- MH. II34,72,83,85,244

- MH. III24,103

Калабрия (Kalabrien, в Италии)

- MH. II[17]

Калабрия (Calabria, в Италии)

- MH. I[104]

- MH. III[12]

Калагуррис (в Испании)

- MH. II[199]

Каледонцы (скотты)

- MH. II110,123

Кален Кв. Фуфий (военачальник М. Антония)

- MH. I18,22

Календерис (в Киликии)

- MH. I[141]

Калигула (имп., 37—41 гг.) см. Гай (Калигула)

Каллист (a libellis при Клавдии)

- MH. I174,183—185

Кальвин Домиций (легионный легат, 42 г. до н. э.)

- MH. I[13]

Кампания (в Италии)

- MH. I4,118,155,162,180

- MH. II12,17

- MH. III12,140

Каннибализм

- MH. III92,201

Каннинефаты (галльское племя)

- MH. I[222]

- MH. II134 f.

Канны (сражение в 216 г. до н. э.)

- MH. III[217]

Кантабры (кельто-ибер. племя)

- MH. II191,197

Кантабры (в Испании)

- MH. I[74]

Канузинер (в Италии)

- MH. II[11]

Капитолий (в Александрии)

- MH. I25,29

Капитолий (в Риме)

- MH. I78,220,223,237

Капитон Фонтей (легат Нижней Германии в 68 г. н. э.)

- MH. I204,207,210

Каппадокия (в Малой Азии)

- MH. I77,135—138,166,192,194,217,239

- MH. II4,20,26,69,80,291 f.,300 ff.,316,321

- MH. III55,100,124,145,160

Капри (Саргаеа)

- MH. I115,154,158 f.,165

Кар (имп., 282—283 гг.)

- MH. II327 f.,335

- MH. III62 f.,67,95,98,112

Каравсий (узурпатор 286—294 гг.)

- MH. II118 f.,154 ff.

- MH. III22,81 ff.,94

Каракалла (имп., 211—217 гг.)

- MH. I[37]

- MH. II33,39,42,64,77,117 f.,138 f.,141,173,270—273,312—314,330,333,353,360

- MH. III[79]

Каратак (царь силуров в Британии, ок. 50 г. н. э.)

- MH. I[176]

Карин (имп., 283—285 гг.)

- MH. II335,361

- MH. III63 ff.,69

Каринтия

- MH. II[223]

Карлайл (в Англии)

- MH. II110,113

Карнунт (Петронель у Вены)(императорский совет в 308г.)

- MH. I[83]

- MH. II228 f.,249,263

- MH. III114,116 f.,207

Карпаты

- MH. III[214]

Карпы (дунайские германцы)

- MH. II275 ff.,281

- MH. III[89]

Карры (в Месопотамии)

- MH. III96,186,195

Карфаген (Carthago Nova, Картаген в Испании)

- MH. II[195]

Карфаген

- MH. I49,64,68,75

- MH. II57 f.,69,86 f.,201,205,210,213 f.,218

- MH. III13,56,71,92,142,209

Карфагеняне

- MH. I112,173

- MH. II196,218

Каспийское море

- MH. II289 f.,300

Кассация

- MH. I[41]

Кассий Авидий (легат при Марке Аврелии)

- MH. II302 ff.

Кассий К. Лонгин (убийца Цезаря, ум. 42 г. до н. э.)

- MH. I5,10,12 f.,15,46,169

Кассий Лонгин (философ, III в.)

- MH. II[324]

Кассиодор (преф. прет., 533 г.)

- MH. III[10]

Кастель (при Майнце)

- MH. II[130]

Кастель, крепость

- MH. I[127]

- MH. II55,65,113,130 ff.,138,205,253,257,266,290,313

Кастора-Поллюкса храм (в Константинополе)

- MH. III[138]

Катакомбы

- MH. II[10]

Катания (на Сицилии)

- MH. I[74]

Катвальд (готский князь, ок. 20 г. до н. э.)

- MH. I[134]

Катон Младший (ум. 46 г. до н. э.)

- MH. I[201]

Катон Старший (ум. 149 г. до н. э.)

- MH. I[29]

Катуальда (Катвальд, вождь готов, I в.)

- MH. II[225]

Катулл (рим. поэт, ум. ок. 55 г. до н. э.)

- MH. I[109]

Квадрант (рим. монета)

- MH. I[52]

- MH. II[29]

Квадрат Азиний (историограф, III в.)

- MH. II[139]

Квады (западногерм. племя)

- MH. II157,225 f.,229,246,248—250,253 f.,258,273

- MH. III90,207

Квестор, квестура (магистр, должность)

- MH. I34,47,50,52 f.,97,140,178

- MH. II76,79

Квинтилиан (лат. ритор, I в.)

- MH. II199,260

Квиринал (в Риме)

- MH. II[327]

Кельто-иберы в Испании

- MH. II194,199

Кельтская область

- MH. II19,158,161 ff.

Кельтский язык

- MH. II16,18,21,162 f.,174 ff.,178,209,224

- MH. III[76]

Кельты

- MH. I133,175,204,205

- MH. II14,21,110 f.,158 ff.,165,168 ff.,177 ff.,182 ff.,194 f.,211,221 ff.

- MH. III77 f.

Кемптен (Campodunum)

- MH. II[221]

Кернуннот (кельтский бог)

- MH. II[166]

Кёльн (Colonia Claudia Ага Agrippinensis)

- MH. I80,125,208 f.,225

- MH. II136,144,146,169,182,186 f.

- MH. III80,89,167

Кибира (в Малой Азии)

- MH. II[23]

Кизик (в Малой Азии)

- MH. II[280]

Киликия (рим. малоазиатская провинция)

- MH. I17,101,135,141 f.,164

- MH. II46,291,299,321

- MH. III[176]

Киперт Г. (географ)

- MH. II[194]

Киприан (власт. Карфагена, ум. 258 г.)

- MH. II[218]

Кир (преф. прет., 439—441 гг.)

- MH. II[6]

Кирена (в Африке)

- MH. I[76]

- MH. II[204]

Киренаика

- MH. III[12]

Кирпичные заводы, кирпичи

- MH. II83,126

Клавдиан (лат. поэт, ок. 400 г. н. э.)

- MH. II[9]

- MH. III[50]

Клавдий (родовое имя)

- MH. III[6]

Клавдий (имп., 41—54 гг.)

- MH. I35,38,48,63,70,151,163,166—186,188 f.,191,200,202,209,225,239

- MH. II5,32,61,70,79,84,88,106,129,162,165,169 f.,186 f.,223

Клавдий II Готик (имп., 268 —270 гг.)

- MH. II147,269,279

- MH. III6,62,77

Клайд (в Англии)

- MH. II[110]

Классик Юлий (галльский префект ал, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I[223]

Клемент Лициний (преф. прет, при Веспасиане)

- MH. I[236]

Клеопатра VII (царица Египта, 60—20 гг. до н. э.)

- MH. I17,22 f.,25,27—29,95

- MH. II21,202

Клеопатра Селена (дочь Клеопатры и Марка Антония)

- MH. I25,75

- MH. II21,202

Клиентелы, состав

- MH. I[77]

Клоаки

- MH. III[37]

Книва (царь готов, ок. 250 г.)

- MH. II[277]

Кобленц (Confluentes)

- MH. II[114]

Когорта (воен. подразделение численностью 500 или 1000 чел.)

- MH. I14,55,58,61 f.,75,88,170,213—215,220,222,226 f.

- MH. II57 ff.,88,135,166,168,197,199,205,208,250,259,263,341,350,358

- MH. III16 ff.,21

Козенция (в Южной Италии)

- MH. III[237]

Колдовство

- MH. III[183]

Колесницы, состязания, ср. Circenses, Игры

- MH. I70 f.

- MH. II[73]

Коллегиальность

- MH. I19,21,32,37 f.,40,43,94,161,178,187 f.,204,206,216

Коллегия

- MH. I62,107 f.,173,179,186

Коллегия жрецов Солнца

- MH. III[106]

Колонат

- MH. II265 ff.

Колония, колонизация

- MH. I68,74 f.,103,176 f.,202,230

- MH. II4,14,43,64,92,104,120,160,162,174,186 ff.,192,206,227,239,307

Колоны (крепостные крестьяне, ср. Крестьяне)

- MH. II[266]

- MH. III17 f.,25

Колумбарий (склеп с урнами императорских слуг)

- MH. I[240]

Колумелла (писатель, I в.)

- MH. II[198]

Кольбер, Ж.Б. (ум. 1683 г.)

- MH. III[37]

Кольчестер (в Англии) см. Камулодун

Командующий преторианцами, префект см. Praefectus praetorio

Комедия

- MH. I110 f.,233

Комиссия пяти мужей

- MH. I[66]

Коммагена (на востоке Малой Азии)

- MH. I77,135 ff.,164,167,238

- MH. II234,291 f.,322

Комментарии (автобиография)Августа

- MH. I[31]

Коммод (имп., 180—192 гг.)

- MH. I[72]

- MH. II87,115 f.,254,256 ff.,301,305,330

- MH. III[5]

Коммунальное управление см. Управление

Коммунальные свободы

- MH. I[238]

Комора (Бригетий на Дунае)

- MH. II229,232,240

- MH. III[207]

Конкубинат

- MH. III[130]

Конники, конные отряды

- MH. I13,24,26,58,89,91,128,230,238

- MH. II149,205,208,252,326

- MH. III15 f.,19,85,93,121,155,163,168 f.,187 f.,191,217

Констант (имп., 337—350 гг.)

- MH. III144 f.,148,150 ff.,159 f.

Константин I (имп., 312—337 гг.)

- MH. II2,30,37,75,269,281 f.,287,328,365 f.

- MH. III1,3,5 ff.,12,14 f.,19 ff.,36,42,45 ff.,58,91,98 ff.,114 ff.,130 ff.,142 ff.,147 ff.,151 ff.,156 ff.,196,198,203,205,211 f.,222

Константин II (имп., 337—340 гг.)

- MH. III126,128,136,144 f.,148,150,159

Константин II (узурпатор, 407—411 гг.)

- MH. II[119]

- MH. III232 f.

Константинополь

- MH. II7,88,224,287,359

- MH. III13,26,30,36,94,114,123,126 f.,132 ff.,146 ff.,159,175 f.,180,197,211 f.,215 f.,220 f.

Констанций I Хлор (имп., 293—306 гг.)

- MH. II119,155

- MH. III6,67,72 f.,75,82 ff.,94,103,111,114 f.

Констанций II (имп., 337—361 гг.)

- MH. II364 f.

- MH. III18,22,24,45 ff.,58,137,144 f.,147 ff.,153 ff.,159 ff.,167,171 ff.,179 f.,213,222

Констанция (сестра Константина I)

- MH. III118,123 f.,126

Консул, консулат

- MH. I2,5—7,9 f.,16,26,29,33,36,39—41,49,55,66,93,97,101,132,136,156,158,165,168 f.,172,187,216,220,236

- MH. II78,333 ff.,351,357 ff.,364

- MH. III9 ff.,15,23,50,66,112

Консульское войско

- MH. I[6]

Конфискации (caduca)

- MH. I11,16,149

- MH. II38,44 f.,53,76 f.,86

Коптос (в Египте)

- MH. III[93]

Корбулон Гн. Домиций (легат Каппадокии, ум. 67 г. н. э.)

- MH. I174 f.,191—194,201

- MH. II287 f.

Кордова (в Испании)

- MH. II[198]

Кордовы поэты

- MH. II[198]

Коринф

- MH. I68,103

- MH. II[4]

Корнелиан Аттидий (легат при Марке Аврелии)

- MH. II[302]

Корнский язык (кельтский диалект)

- MH. II[17]

Корсика

- MH. I20 f.

Корфу (Керкура)

- MH. I[27]

Кос (в Эгейском море)

- MH. I[140]

Космополитическое право

- MH. I[179]

Костобоки (сармато-скифское племя)

- MH. II[238]

Красное море

- MH. I[76]

Красс Канидий (легат М. Антония, консул, suff. 40 г. до н. э.)

- MH. I[29]

Красс Марк Лициний (консул, 30 г. до н. э., внук триумвира)

- MH. I80,82

Красс Марк Лициний (триумвир, консул, 70—55 гг. до н. э., ум. 53 г. до н. э.)

- MH. I22,191

- MH. III[96]

Кремниц (в венгерских Рудных горах)

- MH. II[235]

Кремона (в Верхней Италии)

- MH. I16,211 f.,214,219 f.

Крепостное право, крепостные

- MH. II265 f.

Крестьяне

- MH. I[67]

- MH. II64,270

- MH. III15 ff.,29,76,86

Крестьянские волнения

- MH. III29,76,86

Крестьянский пролетариат

- MH. II[266]

Крета

- MH. II93,359

Крещение, христ.

- MH. III70,138 f.

Крисп (сын Константина I, ум. 326 г.)

- MH. III126 ff.,133 f.,136,140

Кронпринц (цезарь)

- MH. I38,81,94,99,125,139 f.,153,188,217

- MH. II332 ff.

Крым (Bosporus Taurica)

- MH. I[77]

- MH. II24,237,258

- MH. III[89]

Ксантен (Castra Vetera)

- MH. I84,90,127,222—225

- MH. II125,185

Ксифилин (визант. ученый, XI в.)

- MH. II[245]

Ктесифон (в Месопотамии)

- MH. II296,303 f.,310,316,323,327

- MH. III63,186 ff.

Кубии см. Хатты

Кульпитал (в Израиле)

- MH. I[79]

Культ властителя

- MH. I106,117

- MH. II181 f.

Культ императора см. Культ властителя

Культ мистерий

- MH. III[111]

Культ планет

- MH. III[136]

Культ Солнца

- MH. III[106]

Культура, Африка

- MH. II200 ff.

Культура, Британия

- MH. II[122]

Культура, Галлия

- MH. II158 ff.

Культура, греческая

- MH. II3,8,13,15

- MH. III[135]

Культура, латинская/римская

- MH. I83,103 f.,195,203 f.

- MH. II115 f.,120,135,172,178,191,222,281 f.

- MH. III210,240

Культы

- MH. I106 f.,113

- MH. II[25]

- MH. III106 f.,139,161,168,183

Культы времен года

- MH. III[140]

Кумовская война см. Перузинская война

Кумы (морское сражение, 38 г. до н. э.)

- MH. I[21]

- MH. II[19]

Лабиен Кв. (сторонник Брута и Кассия)

- MH. I18-21

Лавриакум (на Эннсе)

- MH. II[250]

Лавровый венок

- MH. I[45]

Лакон (доверенный Гальбы)

- MH. I[207]

Лактанций (лат. отец церкви, ок. 310 г.)

- MH. II[218]

- MH. III3,16,26,35,68,74,103 ff.,109,121,140 f.

Лактанций, «De mortibus persecutorum»

- MH. III[3]

Ламбезис (в Африке)

- MH. II50,205 f.

Лан

- MH. II[126]

Лангведок

- MH. II[161]

Лангведуй

- MH. II[161]

Лангобарды (восточногерм. племя)

- MH. I[133]

- MH. II246,254

Лангрес

- MH. III[86]

Латин (легендарный царь Лациума)

- MH. I[113]

Латинизация

- MH. I75,202

Латинское право см. Право гражданства, латинское

Латиняне

- MH. I[61]

Латынь (язык)

- MH. I31,74,103,107,111,114,117,183,202

- MH. II3 ff.,12 ff.,103,121,162,168,174 ff.,209 ff.,217 f.,222,235,271 f.,283 ff.,300,322

- MH. III1 f.,6,18,52,57,77,198,240 f.

Лаутлинген (швабский Альб)

- MH. II[132]

Лациум

- MH. II[153]

Левга (галльская мера длины)

- MH. II137,143,174

Легат (наследство, завещание)

- MH. I105,123

- MH. II7,174

Легион, легионы

- MH. I2—4,7,9,12—16,18,23,27,39,49,53—57,61,64 f.,77,80,87—91,122 f.,127,167,171,177,192—195,204—208,211,213,220,222—226,228 f.,236

- MH. II5,40,56 ff.,69,106,111,116,123 ff.,135 f.,145,166,186 f.,192,196 f.,208,219 f.,227,229,232,237,240,250,254,259 ff.,267,291 f.,298,301 f.,303,307,350 f.,361 f.

- MH. III11,15 ff.,20 ff.,35,39,65,81,93,169,232

1. Легион

- MH. I[224]

1. Легион «Adjutrix»

- MH. II[124]

1. Легион «Minervia»

- MH. II[124]

1. Легион «Parthica»

- MH. II56,307

2. Легион

- MH. I[224]

2. Легион «Augusta»

- MH. II[107]

2. Легион «Italica»

- MH. II[250]

2. Легион «Parthica»

- MH. II56,268,307

3. Легион «Augusta»

- MH. II[205]

3. Легион «Italica»

- MH. II[250]

3. Легион «Gallica»

- MH. I[217]

3. Легион «Parthica»

- MH. II56,307

4. Легион

- MH. I[224]

4. Легион «Macedonica»

- MH. II[192]

5. Легион

- MH. I81,223

6. Легион «Victrix»

- MH. I[217]

- MH. II108 f.,125,193

7. Легион «Claudia pia fidelis»

- MH. I[171]

7. Легион «Gemina»

- MH. II[193]

8. Легион «Augusta»

- MH. I124 ff.

9. Легион

- MH. II107,109,113 f.

10. Легион

- MH. I[230]

10. Легион «Gemina»

- MH. II125,193

11. Легион «Claudia pia fidelis»

- MH. I14,171

- MH. II[124]

13. Легион

- MH. I[216]

14. Легион «Gemina»

- MH. I213,218,222,224

- MH. II[107]

15. Легион

- MH. I[223]

16. Легион

- MH. I[224]

17. Легион

- MH. I[89]

18. Легион

- MH. I[89]

19. Легион

- MH. I[89]

20. Легион «Valeria»

- MH. II[107]

21. Легион

- MH. I[92]

21. Легион «Rapax»

- MH. I212,224

- MH. II124 f.

22. Легион «Deiotariana»

- MH. I92,224 f.

22. Легион «Primigenia»

- MH. II124 ff.

30. Легион «Ulpia»

- MH. II[125]

Легион флота, морской легион

- MH. I207,211

Легионеры

- MH. II59 ff.

Легионная конница

- MH. III[15]

Лейден

- MH. II[135]

Лелиан (узурпатор, 268 г.)

- MH. II[147]

Лентул Кн. Корнелий (консул 14 г. до н. э.)

- MH. I[82]

Леон I (восточнорим. император, 457—474 гг.)

- MH. III[19]

Леон (Legio Septima в Испании)

- MH. I[74]

Лепид Марк Эмилий (триумвир, Mag. equitum Цезаря)

- MH. I2—7,9,20,22,24,26,32,44

Лепид Марк Эмилий (участник заговора против Калигулы)

- MH. I[165]

Лесбос (в Эгейском море)

- MH. I[97]

Лессинг Г. Э. (ум. 1781 г.)

- MH. II[8]

Летоисчисление

- MH. I40,44

Летописи

- MH. I33,109 f.,233

- MH. III2 ff.

Лже-Нероны

- MH. II[288]

Либерий (Папа, 352—366 гг.)

- MH. III161 f.

Либон Марк Друз (претор, 16 г. н. э.)

- MH. I[150]

Ливий (лат. историограф, ум. 17 г. н. э.)

- MH. I150,163,173

- MH. II[8]

Ливийцы

- MH. II[209]

Ливилла (действ. Ливия, жена Друза Младшего)

- MH. I152 f.,156

Ливия (жена Августа, ум. 29 г. н. э.)

- MH. I30,94—96,98—100,102,115,118,120 f.,153—155,160,163,169,172,186

- MH. III[40]

Лидон Иоанн (греч. автор, ум. 560 г.)

- MH. II[153]

Ликаония (в Малой Азии)

- MH. I[77]

Ликия (в Малой Азии)

- MH. I10,202,238

- MH. II5,26,291

Лили (сестра Пауля Хензеля)

- MH. III[106]

Лимес

- MH. II111,113,125,128 ff.,136,141,151,206,282

Лингоны (галльское племя)

- MH. I[221]

- MH. III[86]

Лион (Лугдун)

- MH. I64,202,204

- MH. II29,58,116,169,174,178 ff.,185

- MH. III[155]

Липарские острова

- MH. II[14]

Липпе

- MH. I84 f.,87 f.,90,127 f.

- MH. II[154]

Литература, античная языческая

- MH. I31,104,107—109,160,233

- MH. II3,8 f.,12,162,197 ff.,209 ff.,260,300

- MH. III104,135,140,166,177 ff.,204

Литораль (побережье)

- MH. II[162]

Лициний (имп., 308—324 гг.)

- MH. II114 ff.,123 ff.,130 ff.,139,147,211

Личная охрана

- MH. I63,84,167 f.,222

Личное право

- MH. I[39]

Лозанна (Lousonna)

- MH. II[172]

Лоллий М. (консул 21 г. до н. э.; 17—16 — наместник в Gallia Comata, ум. 2 г. н. э.)

- MH. I[101]

Ломбардия

- MH. II69,200

Лондон (Londinium)

- MH. I175 f.

- MH. II9,86,106

- MH. III[85]

Луара

- MH. II[158]

Лугдун см. Лион

Лузитания (рим. "Провинция в Испании)

- MH. I49,75

- MH. II192,194,197

Лукан (лат. поэт, ум. 65 г. н. э.)

- MH. I201,234

- MH. II[198]

Лукка (в Верхней Италии)

- MH. I[7]

Лукулл Л. Лициний (консул 74 г. до н. э.)

- MH. I[183]

Лупицин (рим. генерал, ок. 375 г.)

- MH. III214 f.

Людовик XIV (фр. король, 1643/1661— 1713 ГГ.)

- MH. II[159]

Люксембург

- MH. II[189]

Лютер Мартин (ум. 1546 г.)

- MH. II156,160

Мавретания (Марокко)

- MH. I75,166,175

- MH. II20 f.,27,87,202 ff.,207,215

- MH. III21,92

Мавры

- MH. II193,208

- MH. III92,202

Магистрат

- MH. I35—37,62,71,179

- MH. II12,15,87,101,173,185,210

- MH. III[37]

Магненций (узурпатор, 330—353 гг.)

- MH. III152 ff.,161,164 f.,171 f.,209

Мазарини Дж. (ум. 1661 г.)

- MH. III[37]

Майн (Moenus)

- MH. I84,127,208,222—224

- MH. II127,132 f.,139,157

- MH. III[79]

Майнц (Mogontiacum)

- MH. I84,208,222—224

- MH. II122,124 ff.,130,136,147,180,185 ff.,219,228

- MH. III87,206 f.

Македония (рим. провинция)

- MH. I3,5,12,79,82

- MH. II26,280,359

- MH. III11,128,172,198

Макер Луций Клодий (проконсул в Африке, ок. 68 г. н. э.)

- MH. I[206]

Макриан (алеманский царь, 371 г.)

- MH. III[207]

Макрин (имп., 217—218 гг.)

- MH. II313 f.,360

Макробий (лат. автор, V в.)

- MH. III[135]

Макрон Гн. Серторий (преф. прет., ум. 38 г.)

- MH. I158 f.,161 f.,165

Максенций (имп., 306—312 гг.)

- MH. III6,35 f.,68,113 ff.

Максим (легат Траяна)

- MH. II[297]

Максим Валерий (оратор и писатель, ум. после 33 г. н. э.)

- MH. I[160]

Максим Магнус (узурпатор, 383—388 гг.)

- MH. III[222]

Максимиан Геркулий (имп., 286—305 гг.)

- MH. II118 f.,155

- MH. III6,30,45,68 f.,72 ff.,80 ff.,91,103,111,113 ff.,131,133,175

Максимин Дайя (имп., 309—313 гг.)

- MH. III118,120 ff.

Максимин Фракс (имп., 235—238 гг.)

- MH. II141,268,270,273,333

Малая Азия (Asia Minor)

- MH. I12,17,27,59,63,73,77,79,95,195,218

- MH. II3,26,48,55,234,243,291,315,321,325 f.,358

- MH. III12,15,124,127,132,149,172

Манихейцы

- MH. III109,149

Мантуя (в Верхней Италии)

- MH. I16,219

- MH. II[200]

Марий Гай (консул, 107, 104—100, 86 гг. до н. э.)

- MH. I[9]

Марис (река в Дакии)

- MH. II[240]

Марк Аврелий (имп., 161—180 гг.)

- MH. I[42]

- MH. II33,57,61,75,79,86,113,115,124,132,134,136,144,213,220,226,241 ff.,256 ff.,266,272,301 ff.,305,308,332 f.,352

- MH. III11,92

Марквардт О. (историк античности)

- MH. II[74]

Маркомания (провинция, запланированная Марком Аврелием)

- MH. II[251]

Маркоманская война при Августе:

- MH. I84,86,134

при Марке Аврелии (167 —175/178 — 180 гг.)

- MH. II2,57,75,124,241 ff.,256,258 f.,272

- MH. III[42]

Маркоманы (западногерм. племя)

- MH. I84,86,134

- MH. II224,226,229,241 ff.,251 ff.,273,282

Маробод (царь маркоманов, 9 г. до. н. э.— 19 г. н. э.)

- MH. I86—89,91 f.,133 f.

- MH. III224 f.,228

Марокко

- MH. II[202]

Марс (бог)

- MH. I[65]

- MH. III[136]

Марсово поле (в Риме)

- MH. I33,35

Марсы (западногерм. племя)

- MH. I[126]

Марцелл (военачальник Юлиана)

- MH. III[167]

Марцелл Гай Клавдий (супруг Октавии)

- MH. I[95]

Марцелл Марк Клавдий (сын Октавии, ум. 23 г. до н. э.)

- MH. I95,97,99

Марцелл Ульпий (легат Марка Аврелия)

- MH. II[115]

Марцеллин (финансист, ок. 350 г.)

- MH. III[152]

Марциал (лат. поэт, ум. ок. 104 г.)

- MH. II182,199

Марцианополь (в Мезии)

- MH. II276,280

- MH. III214 f.

Марцина (отравительница, ок. 19 г. н. э.)

- MH. I[139]

Массагеты (иранское племя)

- MH. II[300]

Массилия (Массалия, Марсель)

- MH. I95,101

- MH. II13 ff.,104,106 f.

- MH. III[119]

Массинисса (царь Нумидии, ум. 148 г. до н. э.)

- MH. II[201]

Маттиаки (западногерм. племя)

- MH. II[129]

Матфей (евангелист)

- MH. III[183]

Мать императора

- MH. I[189]

- MH. II[335]

Медея (мифология, образ)

- MH. I[112]

Медь, медные деньги

- MH. I[52]

- MH. II24,26 ff.,33 ff.

- MH. III24,27,29,99 ff.

Медьерда (в Африке)

- MH. II[69]

Мезена (в Ассирии)

- MH. II[296]

Мезия (рим. провинция)

- MH. I80,82,217,219

- MH. II219,224,230,232,237,275 ff.,281,284

- MH. III42,66 f.,219,223

Мейсон (в Бургундии)

- MH. III[26]

Мелисс Меценат (библиотекарь Августа)

- MH. I110 f.

Мелитена (Малация на Евфрате)

- MH. II[291]

Менат (вольноотпущенник Секста Помпея)

- MH. I[21]

Менодор (начальник флота Секста Помпея, ум.35 г. до н. э.)

- MH. I[21]

Менофил Туллий (наместник Мезии, ок. 240 г.)

- MH. II[276]

Меоний (племянник Одената)

- MH. II[323]

Меробауд (военачальник Валентиниана 1)

- MH. III[208]

Мерое (Карт в Судане)

- MH. I[76]

Мессала М. Валерий (ритор, ум. 13 г. н. э.)

- MH. I[109]

Мессалина (третья жена императора Клавдия, ум. 48 г. н. э.)

- MH. I174,181—185,187

Мессана (морское сражение, 38 г. до н. э.)

- MH. I[21]

Мессия

- MH. I231 f.

Месопотамия

- MH. II294 ff.,306 ff.,313 ff.

- MH. III95 ff.,149 f.,172,185 f.,194 f.,198

Метанастаи (Metanastai, прозвище языгов)

- MH. II[239]

Метродор (философ)

- MH. III[149]

Метрополис (Сармизегетуза в Дакии)

- MH. II235,239

Меценат К. Цильний (советник Августа, ум. 8 г. до н. э.)

- MH. I19 f.,31,48,109,111,151

- MH. II[351]

- MH. III38,40

Мидия, мидийский

- MH. I23,26

- MH. II287,303 f.

Мизен (в Италии)

- MH. I20,63,161,198

- MH. II[58]

Мизия (диоцез)

- MH. III[12]

Милан (Медиоланум)

- MH. II18,66,181,218

- MH. III30,36,71,124,135,161,165 f.,220

Милет (в Малой Азии)

- MH. I[26]

Мильвийский мост (сражение, 312 г.)

- MH. III121 f.

Мильтенберг

- MH. II[133]

Минден

- MH. I88,90

Минерва (богиня)

- MH. II[211]

- MH. III[105]

Миссионеры

- MH. III[213]

Миссонг Александр (нумизмат)

- MH. II[37]

- MH. III98,100

Митра (персидский бог)

- MH. II[211]

- MH. III63,70,105 ff.,116,136 f.,157

Митридат (иберийский принц, ок. 33 г. н. э.)

- MH. I[143]

Митридат VI Евпатор (царь Понта, 120—63 гг. до н. э.)

- MH. I77,195

- MH. III[145]

Мнестр (актер при Клавдии)

- MH. I182L

Многовластие

- MH. I[226]

- MH. III11 ff.,68 f.,73,77,116,197 f.

Модена см. Мутина

Мозель

- MH. II189 f.

Молния

- MH. II[328]

- MH. III136 f.

Мольтке Г. фон (генерал)

- MH. II[126]

Мона (Англеси в Уэльсе)

- MH. I[194]

- MH. II109,166

Монархический принцип

- MH. I[40]

Монархия

- MH. I1,10,19,31—33,37,53 f.,69,72,93,112,171

Монархия клиентел см. Государства-клиентелы

Монахи

- MH. III141,162

Монголы см. Гунны

Монета Германика

- MH. I[139]

Монеты

- MH. I25,46,51 f.,77 f.,114,139,186,196

- MH. II4 f.,11,16,20 ff.,47,70,74,146,151,180,195,210,237,245,248,272,276,278,286,297,308,315,323,325

- MH. III1,8,24,59 ff.,77,93,98 ff.,131,136,138,140,145,157

Монетная реформа

- MH. III98 ff.

Монетная стопа

- MH. II25,33,35

Монометаллизм

- MH. II24,31

Монотеизм

- MH. III[70]

Морава (приток Дуная в Сербии)

- MH. III[66]

Моравия

- MH. I[134]

- MH. II226,251

- MH. III[207]

Морская полиция

- MH. I[63]

Морские разбойники, морской разбой

- MH. I42,63,74,104,175

- MH. II154,157,238,274 ff.,325

- MH. III21,59 f.,71,79 ff.,88 f.,92,201,210

Муниципалы

- MH. I[73]

- MH. II1,5

- MH. III[5]

Муниципальная аристократия

- MH. I[240]

Муниципальное народное ополчение

- MH. I[64]

Муниципальные права

- MH. II95 ff.

Муниципальные разменные монеты см. Разменные монеты

Муниципальные служащие

- MH. III[170]

Мурса (сражение, 351 г.)

- MH. III154,165

Мусик Скурран

- MH. I[54]

- MH. II180,338

Мутина (Модена в Верхней Италии)

- MH. I4 ff.,20

- MH. III[121]

Мутинская война

- MH. I[11]

Муциан К. Лициний (легат в Сирии, 67 — 69 гг.)

- MH. I216—219,235

Навлох (морское сражение, 36 г. до н. э.)

- MH. I[22]

Навплия (в Греции)

- MH. II[4]

Надписи

- MH. I[157]

- MH. II6,10 ff.,50,57,64 ff.,85,90 ff.,98 ff.,117,122,132 ff.,142 ff.,151,159 ff.,176 f.,180,185 ff.,197,205 f.,209,217 ff.,232 ff.,245,263,271,286,289 f.,308,321,325,350,361 ff.

- MH. III6,21,36,49 f.,72,91 f.,107,136 f.,140

Надписи на солдатских могилах

- MH. II6,197,229

Найс (Ниш на Мораве)

- MH. II[280]

Налог на наследство

- MH. II38 ff.,47 f.,76,80,173

- MH. III[26]

Налог на отпущение

- MH. II[77]

Налог на скот

- MH. III25 f.

Налог с капитала

- MH. II[48]

Налог с мочи

- MH. II[39]

Налог с работ

- MH. II[46]

Налоги

- MH. I34,48 f.,51,58,71,164,166,213,226 f.,232

- MH. II35,38 ff.,44,49—52,56 f.,73,92,95,97,100 ff.,121 f.,131,257,338,352 f.

- MH. III24 ff.,44 ff.,69,75 ff.,88,92,99,115,170,219

Налоги с арендаторов

- MH. I[195]

Налоговая касса

- MH. II[45]

Налоговая квота

- MH. II46,52

Налоговая реформа Диоклетиана

- MH. III26,69

Налоговое бремя

- MH. III26,75 ff.,92,150,152,162,170

Налоговое законодательство

- MH. II[38]

Налоговые выплаты

- MH. II35 f.

Налоговые обязательства

- MH. II37,47,49

Налоговые сборы

- MH. I51,53,56

- MH. II44 ff.,50,67,78,92,95,97,120

- MH. III24,44,170,224

Налоговые свободы

- MH. I[84]

- MH. II11,39,42,57,168

- MH. III28 f.,115

Налоговые служащие

- MH. II78,97,190

- MH. III24,44 f.,170

Налогообложение, имперское

- MH. I65,73

- MH. II[44]

Наместники

- MH. I1,3 f.,49,54,56,75,77,81,136 f.,143,145,164,167,203—206,217,222,226—228

- MH. II4,36,45,96,104,115 f.,119,144,150,221,230,245,247,253 f.,276,300,302 f.,355,357,362 ff.

- MH. III13,21,23,43,95,100,169,201,237

Намогильные надписи см. Надписи

Напока (в Дакии)

- MH. II[238]

Наполеон I (фр. император, 1804 — 1814/15 ГГ.)

- MH. II7,159

- MH. III121,178

Нарбон (Нарбонна в Галлии)

- MH. I[201]

- MH. II69,160

- MH. III[238]

Наристы (восточногерм. племя)

- MH. II[266]

Нарни (в Италии)

- MH. I[220]

Народ, избранный

- MH. I[232]

Народ, права

- MH. III[18]

Народная воля

- MH. I[126]

Народное решение

- MH. I8,39,179

Народный представитель

- MH. I[32]

Народный суверенитет

- MH. I32—34

Народный трибун см. Tribunicia potestas

- MH. I27,40 f.,43,45

- MH. III[7]

Народный язык

- MH. III[76]

Нарсет (персидский царь, 293—302 гг.)

- MH. II[328]

- MH. III95,97,111

Нарцисс (секретарь при Клавдии)

- MH. I174 f.,181,183—187

Наследственная аренда

- MH. II[47]

Наследственная монархия, ср. Династия

- MH. I[10]

- MH. II[202]

- MH. III[146]

Наследственная пошлина

- MH. I34,174

- MH. II38,48,52 f.,65,82,87,169,266

- MH. III17,19 f.,95,141,239

Наследство

- MH. III[145]

Натуральная повинность, натуральное хозяйство

- MH. II44,78

- MH. III[27]

Наука

- MH. I95,109

Национальная гордость, чувство

- MH. I29,84,133,202,219

Национальность, национальный

- MH. I1,26,56,84,87,103,127,133,176,179,202,204,215,221,226 f.,230 ff.

- MH. II3 ff.,11,16 ff.,57,111 f.,137,156,162 ff.,168 ff.,182 f.,194 ff.,209 ff.,221,224,231,263 f.,285 ff.,300,315

- MH. III1,18,135,198 f.,207,213,224 f.,240

Наэ

- MH. II[126]

Неаполь

- MH. II11 ff.,68,93,161,217

Некар

- MH. II134,189

- MH. III[206]

Неметы (галльское племя)

- MH. I[221]

- MH. II[182]

Немецко-французская война (1870—1871 ГГ.)

- MH. II9,126

- MH. III[105]

Немцы (германцы)

- MH. I63,126 f.,133 f.,168,175,195,209,225

- MH. II8 f.,140,143,225 f.,258,281

Неологизм (словообразование)

- MH. I[31]

Неоплатонизм

- MH. III[183]

Непоциан Юлий (племянник Константина I)

- MH. III[153]

Нерва (имп., 96—98 гг.)

- MH. II70,74 f.,135,137,231

Нервии (галльское племя)

- MH. II183,185

Неримляне

- MH. I55—58

Нерон (имп., 54—68 гг.)

- MH. I48,50,120,174,185—191,193—201,203—208,210,213,217 f.,228,230,233,235 f.,239—241

- MH. II12,31 ff.,52 ff.,64,66,79,87,106 f.,191,198,237,287 f.,356

- MH. III5,40 f.,100

Нерон (старший сын Германика, ум. 31 г. н. э.)

- MH. I153 ff.

Нетерпимость

- MH. III107,183

Нефть

- MH. II102,196

Низибис (на востоке Анатолийского нагорья)

- MH. II307,309,314

- MH. III98,150,172,195

Никагорат (священник)

- MH. III[137]

Никея (в Вифинии)

- MH. II[320]

- MH. III142,144,158,197

Никомедия (в Малой Азии)

- MH. II26,66,92,218,320

- MH. III89,103 f.,111 f.,124,132 f.

Никополис (на Истре)

- MH. III[213]

Нил

- MH. I63,76

- MH. II[274]

Ним (Немавз в Галлии)

- MH. II14,161

Ницца

- MH. II[15]

Ницш К.В. (историк)

- MH. I[33]

Новогодний подарок см. Дары и подарки

Нойвид

- MH. II[126]

Нойенбургское озеро

- MH. II[172]

Ноймаген (Новиомаг на Мозеле)

- MH. II189 f.

Нола (в Кампании)

- MH. I118,121

- MH. II[104]

Нордлинген

- MH. II[138]

Норик (Regnum Noricum, рим. провинция)

- MH. I60,82 f.,210,224

- MH. II49,219,223,226 ff.,249,259,284 f.

- MH. III[234]

Нормандия

- MH. II[122]

Норманны

- MH. II118,284

Норфолк (в Англии)

- MH. I[175]

Нубия, нубийцы

- MH. I[76]

Нумериан (имп., 283—284 гг.)

- MH. III63 f.

Нумидия (Алжир)

- MH. I75,167

- MH. II87,201 f.,206 ff.

- MH. III27,92,239

Ньюкастл (в Англии)

- MH. II110,113

Обвинители

- MH. I142,148 f.,190

Обжора

- MH. II[74]

Обожествление

- MH. I36 f.,44 f.,97,115,122,188 f.

Оборонительные сооружения см. Лимес

Образование, система образования

- MH. I,31,72,184,202,232

- MH. II91,197,209,263,269—271,315

Обринк (приток Рейна)

- MH. II[126]

Оброчная книга (calendarium)

- MH. II[93]

Община, коммуна

- MH. I48,71,227,238

- MH. II13 f.,29 f.,40,42,51,55 ff.,64 f.,69 f.,74 ff.,87,89 ff.,100 ff.,161,169 ff.,177,180 ff.,186,197,201,221

- MH. III25,70,141,143,170 f.

Общинная касса

- MH. II76,98,100

Общинное самоуправление

- MH. II[20]

Общины, чеканка

- MH. II[29]

Объездные улицы

- MH. II[69]

ОВ (на монетах)

- MH. III[101]

Овидий (лат. поэт, ум.ок. 17 г. н. э.)

- MH. I96,100,110,113 f.,160

Овидий, «Amores»

- MH. I[113]

Овидий, «Ars amandi»

- MH. I[113]

Овидий, «Medea»

- MH. I112,114

Овощеводство

- MH. I[67]

Оденат (царь Пальмиры, 261—267 гг.)

- MH. II322 f.,326

Оденвальд

- MH. II[134]

Одер

- MH. II[258]

- MH. III[79]

Октавиан см. также Август

- MH. I2,4—28,32,43,68

Октавий К. (отец Августа, ум. 59/38 г. до н. э.)

- MH. I29 f.

Октавия (жена Нерона, ум. 62 г. н. э.)

- MH. I181,185—189,198

Октавия (сестра Октавиана)

- MH. I20,23—25,94,114,182

Октавия (трагедия)

- MH. I[223]

Округ племенной, конституция

- MH. II18,140,168,171 ff.,221

Округа царь

- MH. II[140]

Олигархия

- MH. I52,63,171

Олимп

- MH. II[211]

- MH. III105 f.,127

Олимпий (гофмаршал 408—410 гг.)

- MH. III[235]

Олимпийские игры

- MH. II[12]

Олимпия (жена Арсакеза III)

- MH. III198 f.

Олово

- MH. I[177]

- MH. II[54]

Ольвия (на Понте)

- MH. II[237]

Ольт (река в Трансильвании)

- MH. II[240]

Опекун

- MH. I34,98,154

Ополчение второго разряда

- MH. I[141]

Оппозиция

- MH. I1 f.,10,34,40,105,187,199,201,232,239

Оптат Флавий (патриций при Константине I)

- MH. III[147]

Оракулы

- MH. III109 f.,120,138,183

Оран (в Африке)

- MH. II[204]

- MH. III[92]

Орелли И. К. (эпиграфик)

- MH. III[50]

Орест (сын Агамемнона)

- MH. I[197]

Оринги (vicus Aurelius)

- MH. II[134]

Орлы легионов

- MH. I[78]

Ород (сын Артабана III)

- MH. I[137]

Оросий (христ. историограф, ок. 417 г.)

- MH. III[224]

Орсова (в Иллирии)

- MH. II[232]

Осада

- MH. I4,23,229 f.

- MH. II148,247,309 ff.,320,323,326

- MH. III71,77,86,91 ff.,119,150,165,167,188,216

Оскский язык (италийский диалект)

- MH. II[16]

Оснабрюк

- MH. I[88]

Оснинг (старое название Тевтобургского леса)

- MH. I87 f.

Основание городов

- MH. III[133]

Осроена (в Месопотамии)

- MH. II294,307,312

Остготы (герм, племя)

- MH. I[134]

- MH. II177,221,225,258,272 ff.,320,326

- MH. III30,59 f.,79,89,126,128,184,200,203,205,210 ff.,224 ff.,229

Остия (рим. порт)

- MH. I180 f.,184

- MH. II9,58,71,74

- MH. III[235]

Остроготы см. Остготы

Отон (имп., 69 г.)

- MH. I36,209—214,216,218

Отпущение на волю

- MH. I34,106

Отрицание Бога

- MH. III[192]

Отчетный доклад см. Monumentum Ancyranum

Отэн (Августодун)

- MH. II163 f.

- MH. III86,152,167

Павел (апостол)

- MH. I231—233

- MH. II[10]

- MH. III[141]

Павел (служащий при Констанции II)

- MH. III[180]

Павел Юлий (юрист, ок. 200 г.)

- MH. II[353]

Павия

- MH. III[234]

Павла приверженцы

- MH. I[232]

Павсаниат (автор, II в.)

- MH. II237 f.

Падерборн

- MH. I[88]

Падуя (в Верхней Италии)

- MH. II[69]

Пакатиан Марин (узурпатор, 244 г.)

- MH. II[269]

Пакор (царь Армении, ок. 164 г.)

- MH. II302,304

Пакор II (парфянский царь, 78—111 гг.)

- MH. II292 f.

Пакувий (лат. сочинитель трагедий, ок. 200 г. до н. э.)

- MH. I[110]

Палермо см. Panormus

Палестина

- MH. II42,44,292

Палладий (секретарь кабинета, ок. 370 г.)

- MH. III[202]

Паллат (финансовый управляющий при Клавдии, ум. 62 г. н. э.)

- MH. I174,183—186,190

- MH. II[84]

Пальмира (Тадмор в Сирии)

- MH. II50,314,321 ff.

- MH. III59 f.,92 f.,96

Памфилия (в Южной Италии)

- MH. II26,291

Памфлеты

- MH. I155,199

Пандатерия (Вентонена, итал. остров)

- MH. I100,199

Пандекты (часть свода законов)

- MH. II[42]

Панегирик (хвалебная речь)

- MH. II[155]

- MH. III6,77,83 f.,86 f.,95,127 f.

Панза Вибий (консул 43 г. до н. э.)

- MH. I[5]

Паннония (диоцез)

- MH. III[12]

Паннония (рим. повинция)

- MH. I82 f.,85,87,91,129

- MH. II64,107,124 f.,170,173,176,195,219,224,227,229,232,238 ff.,249,259,284,362 f.

- MH. III11 f.,42,89 f.,207,233

Паннонская война (12/11 г. до н. э., 6—9 гг. н. э.)

- MH. I58,83,86 f.

- MH. II112,224

Паннонцы

- MH. II57,223 f.,259

Пантеон (в Риме)

- MH. I[114]

Панэллинизм

- MH. II[25]

Папа см. Парас

Папиниан (преф. прет., 203—212 гг.)

- MH. II7,353

Парас (сын Арсакеза III)

- MH. III[199]

Париж (Lutetia)

- MH. II9 f.,51,163,166,179,200

- MH. III111,173 f.

Парма (в Северной Италии)

- MH. II[75]

Партамазирис (царь Армении, I/II в. н. э.)

- MH. II[293]

Партамаспат (парф. царь, ок. 113 г. н. э.)

- MH. II297,299

Парфия

- MH. I135,137

- MH. II292,295 f.

Парфяне

- MH. I3,15,18,20—22,26,77—79,136 f.,143,191—193,206,238

- MH. II25,55,243 f.,286 ff.,294 ff.,301 ff.,308 ff.,314 ff.,321

Пасха

- MH. III143,158

Патерн Тарруцений (легат, ок. 180 г. н. э.)

- MH. II[255]

Патра (в Греции)

- MH. I[27]

- MH. II[4]

Патриотизм

- MH. II[99]

Паулина Лоллия (третья жена Калигулы, ум. ок. 49 г. н. э.)

- MH. I[185]

Пауллин Светоний (58—61 гг., легат в Британии)

- MH. I194 f.,213

- MH. II106 f.

Певк (остров в устье Дуная)

- MH. III[224]

Пентреат Долли

- MH. II[17]

Первосвященник (у евреев)

- MH. I226 f.

Перикл

- MH. II[1]

Персий (сатирик, ум. 62 г. н. э.) I 234

Персы см. Сассаниды

Пертинакс (имп., 193 г.)

- MH. II82,249,267,360

Перузинская война (43 г. до н. э.)

- MH. I8,17

Перузия (Перуджия в Умбрии)

- MH. I17 f.

Пест (в Италии)

- MH. II[28]

Песценний Нигер (имп., 193—194 гг.)

- MH. II116,259,267,305 f.

Пет Л. Цезенний (легат Каппадокии, ок. 60 г. н. э.)

- MH. I192 f.,196

Пет Фразея (консул, 56 г. н. э., стоик, ум. 66 г. н. э.)

- MH. I199,201

Петина Элия (первая жена Клавдия)

- MH. I[185]

Петр (апостол)

- MH. III[141]

Петр Патриций (греч. историограф, ум. после 562 г.)

- MH. II245 f.

Петронель см. Camuntum

Петроний (лат. поэт при Нероне)

- MH. I72,234 f.

- MH. II[215]

Петроний Гай (префект Египта)

- MH. I[76]

Петтау (в Штирии, Petoevium)

- MH. I83,211

- MH. II228 f.

Пизон (городской префект при Тиберии)

- MH. I[155]

Пизон Гай Кальпурний (участник заговора против Нерона в 65 г. н. э.)

- MH. I200 f.

Пизон Гней Кальпурний (легат Сирии, 17— 19 гг. н. э.)

- MH. I138—143

Пизон Луций Кальпурний (выдвинутый преемник Гальбы, 69 г. н. э.)

- MH. I209 f.,235

Пизонский заговор (65 г. н. э.)

- MH. I[200]

Пикты (брит, племя)

- MH. II113,119,123

- MH. III88,115,201

Пираты, пиратство см. Морские разбойники

Пиренеи

- MH. II158,192,194 f.

- MH. III152,233

Пиррова война (280—275 гг. до н. э.)

- MH. I[63]

Пирусты (жители Балкан)

- MH. II[235]

Писидия (в Малой Азии)

- MH. I[77]

Писсуары

- MH. II[39]

Письма к Коринфянам в Новом Завете

- MH. I[232]

Письмо к Римлянам

- MH. II[10]

Пифей из Массилии (IV в. до н. э.)

- MH. III[210]

Плавт Авл (легат в Germania inferior, ок. 43 г. н. э.)

- MH. I[175]

Плавт Рубеллий (прапрадедушка Августа)

- MH. I[200]

Планазия (остров у Эльбы)

- MH. I103,120

Планетная неделя

- MH. III[136]

Планк Луций Мунаций (генерал Марка Антония)

- MH. I4—7,15,27

- MH. II[178]

Планк Мунаций (посланник Тиберия)

- MH. I[125]

Планцина (жена Гн. Кальпурния Пизона)

- MH. I139 f.

Платон (427—348/47 гг. до н. э.)

- MH. II[324]

- MH. III[137]

Плацентия (Пьякенца в Италии)

- MH. II[148]

Плебеи, плебейский

- MH. II341,360

Плебисцит

- MH. I3,33

Плиний Младший (61—113 гг.)

- MH. I72(?)

- MH. II92 ff.,104 f.,182,213,292

Плиний Старший (23/24—79 гг. н. э.)

- MH. I72(?),120,192,199

- MH. II50,87,129,160,165,197,239

Плутон (бог)

- MH. II[211]

По (Пад в Италии)

- MH. I211 ff.,218—220,223

- MH. II68 f.,226

Пограничная крепость см. Крепость

Пограничное войско (поздняя античность)

- MH. III16 ff.,38,43,52 ff.

Пограничные народы, соседи

- MH. II108,114,157 f.,186,225,229,245 f.,274 f.,281

- MH. III78,92

Поднятие на щит

- MH. I1,36,216

- MH. II116,164,267

- MH. III64,66

Подушный налог (tributum capitis)

- MH. II46 ff.

- MH. III25 f.

Пожарные, ср. Vigiles

- MH. I[62]

Пожертвования зерна, раздача см. Frumentationes publicae

Поземельная книга

- MH. II[45]

Поземельный налог (tributum)

- MH. II39,41 ff.

- MH. III25,28 f.

Позен (в Верхней Шлезии)

- MH. II[160]

Пола (Пула в Истрии)

- MH. III133,156

Полемон (царь Боспора, ум. ок. 7 г. до н. э.)

- MH. I77,137

Полибий (греч. историограф, II в. до н. э.)

- MH. I[110]

Полибий (секретарь Клавдия)

- MH. I183 f.

Политеизм

- MH. III[70]

Полиция

- MH. I48,63,70,100,103,145,197,238

- MH. II[96]

- MH. III13,20,30,33,36 f.,91,112,119

Полленция (в Верхней Италии)

- MH. III[226]

Поллион Азиний (историк при Августе)

- MH. I4,7,18 f.,108 f.

Помпеи (у Везувия)

- MH. I70,103

- MH. II17,91,93

Помпей Магнус (ум. 48 г. до н. э.)

- MH. I1,11,15,42,67,75

- MH. II14,21

Помпей Секст

- MH. I4,9—11,16,19—22,26,63,74

- MH. II[13]

Помпей Трог (лат. историк при Августе)

- MH. I[110]

Помпеян (военачальник Максенция)

- MH. III[121]

Помпеян Клавдий (военачальник и зять Марка Аврелия)

- MH. II256 f.

Помпоний Мела (географ, I в. н. э.)

- MH. II[198]

Помпоний Секунд (консул, 41 г. н. э.)

- MH. I[168]

Понт (диоцез)

- MH. III[12]

Понт (на Черном море)

- MH. I77,164

- MH. II26,300,358

- MH. III16,42,145

Понтифик (pontifex, pont. maximus) — рим. священник

- MH. I44,106 f.,113,172,186

- MH. II[327]

- MH. III7,139,221

Понтификат (должность священника)

- MH. I22,44

- MH. II101,139,180

- MH. III139,221

Попечительство для сирот

- MH. II[72]

Поппея Сабина (жена Отона и Нерона, ум. 65 г. н. э.)

- MH. I182—184,197,199,209

Порта Нигра (в Трире)

- MH. II[188]

Портрет

- MH. I25,114

- MH. II[191]

Порядок наследования, ср. Династия, Престолонаследование

- MH. I35,93,95,98,118,151,161,168 f.,187

- MH. II256 f.

- MH. III5 ff.,23,74,126,134,145,208,228

Посидоний (греч. ученый, I в. до н. э.)

- MH. II[9]

Посольство

- MH. II[96]

- MH. III51 f.

Постум Марк Кассиан (узурпатор в Галлии, 259—268 гг.)

- MH. II144 ff.,154,156,191,321,323

- MH. III80,123

Потаисса (Клаузенбург)

- MH. II238,240

Почтовая система, имперская почта (cursus publicus)

- MH. I104 f.

- MH. II70,97

- MH. III[44]

Почтовые свидетельства (evectiones)

- MH. II[70]

Пошлина

- MH. II39,49 f.,77 f.,94 f.,122

- MH. III24,29

Поэзия

- MH. I16,72,108 f.,111—114,117,160,199,201,204,234

- MH. II154,162,188,198 f.

- MH. III[63]

Поэзия гетер

- MH. I[113]

Право

- MH. I35,145,179 f.,237 f.

- MH. II6,38,51,54,85,88,92,95 ff.,100,173,197,336,340 f.,352 f.,361

- MH. III3,7,9 f.,12,18,25,33 f.,44,48 ff.,74,108,110 f.,141,160,172,174 f.,224

Право, государственное

- MH. I25,33,35 f.,38—41,46 f.,140,163,193

- MH. II210,335

- MH. III7,45,74,170,174 f.

Право гражданства, латинского

- MH. I74,103

- MH. II13,18,56,162,173,197

Право гражданства, римского, ср. Civitas Romana

- MH. I56,74,92,103,106,173,178 f.,202 f.

- MH. II5,11,13,15,40,42,56—58,120,162,167,169—173,197,259 f.,263

- MH. III105,110

Право гражданства, присвоение

- MH. I92,179,202

- MH. II5,11,13,40,42,56—58,169 f.,173,179,260,262

Право конфирмации

- MH. II[248]

Право называния года

- MH. III[10]

Право, римское

- MH. I51 f.,185

- MH. II7,53,78,81,197,266

Право, уголовное

- MH. I[29]

Право, частное

- MH. I33 f.,51,178

- MH. II88,340,355

- MH. III[72]

Правовые школы

- MH. II[7]

- MH. III56 f.

Православие, православные, ср. Христиане

- MH. III139,143 f.,157 f.,181 f.,229 f.

Правосудие

- MH. I56,142,150

- MH. II[336]

- MH. III11,29,52,55,65,103,119,179,202

Праздник очищения

- MH. III[140]

Праздник паши

- MH. III[143]

Праздники

- MH. I20,45,69,163

Праздников календарь

- MH. I[70]

- MH. III[140]

Предметы роскоши

- MH. II[49]

Предсказатели

- MH. I117,145

- MH. III[183]

Преподавание см. Правовая школа, Школа, Университет

Преследование евреев

- MH. I[228]

Престол, золотой

- MH. II[296]

Престолонаследование

- MH. I[156]

- MH. II[61]

- MH. III5,23,63,65,74,126,145 f.,198,208,222,228

Престолонаследник

- MH. I[132]

- MH. II82,352

Преторианская гвардия

- MH. I14,56,61,63—65,92,123,146,151,158,162,169—171,184,186 ff.,197,206—215,218—220,236

- MH. II58,60 ff.,116,184,223,230,243,245,248,263 ff.,341,350 ff.,360,366

- MH. III19 f.,35 ff.,40 ff.,67,115,118,122 f.,155

Преторианский лагерь (castra praetoria в Риме)

- MH. I61,146,158,170

При Марке Аврелии (167—175/178 — 180 гг.)

- MH. II2,57,75,124,241 ff.,256,258 f.,272

- MH. III[42]

Придворный штат

- MH. II66,85

- MH. III[180]

Придорожные камни (указывающие расстояние в милях)

- MH. I68,137,238

- MH. III33 f.

Призыв, рекрутский набор

- MH. I4,55,57,65,213

- MH. II6,56 f.,64 f.,135,168 f.,185,197,208,220,259—266,302,311

- MH. III[11]

Прииски серебра

- MH. II[31]

Прим Антоний (легионный легат, 69 г. н. э.)

- MH. I218—220

Приношение (денежные подарки для солдат)

- MH. I69,188,207

- MH. II36,61 f.

Принцепс (princeps)

- MH. I33-35,37 f.,40—44,46,48,50,52,73,76,94,96,103,120,142,145,150,173,179,189,207

- MH. II28,79,81,248,331 ff.,350,355

- MH. III5 ff.,11,72,146

Принципат

- MH. I32,35,37 f.,40,42 f.,60,72,75,93 f.,102 f.,109,119,126,129,132,148,150,162,169 f.,178 f.,186,190,202—204

- MH. II11,14 f.,20 ff.,26,38,62 f.,67,75,77 ff.,90 f.,95,99,102,104 f.,110,123,170,176,200,202,242,257,274,331 ff.,360

- MH. III1 f.,5 ff.,11 ff.,23,26,46 f.,58,62

Приск (греч. летописец, ум. после 474 г.)

- MH. II[276]

- MH. III[2]

Приск Гельвидий (сенатский оратор, ум. 75 г. н. э.)

- MH. I[239]

Приск Стаций (легат при Марке Аврелии)

- MH. II302 f.

Присяга на верность

- MH. I120,208,224

Проб (имп., 276—282 гг.)

- MH. II154,269,280 f.

- MH. III62 f.,67,79,93,98

Проб (полководец, ок. 270 г.)

- MH. II[325]

Проб Марк Валерий (рим. филолог, I в.)

- MH. I[233]

Прованс см. Gallia Narbonensis

Провинциалы

- MH. I142,145,215,222

- MH. II27,41 ff.,265

- MH. III[61]

Провинциальные города

- MH. III[101]

Провинциальные наместники

- MH. II45,104,362

- MH. III[95]

Провинции

- MH. I3,9,14,39,45,72—77,81,85,118,135,140,145,164,166 f.,175 f.,188,192 f.,195,202 f.,206,208,226,237 f.,239

- MH. II2,18 ff.,26,29,47 ff.,66,68,71,78,80,96,101,104 ff.,116,119 ff.,126,160,162 f.,168 f.,171,179,184 f.,193,199 f.,202 f.,212,221,227,232,243,246,249,251,253,257,290 f.,294 ff.,299 ff.,306 ff.,315,320 ff.,328,352,358,363 ff.

- MH. III5 f.,12,21,23 ff.,42 ff.,91,97,100 f.,107,142,200 ff.

Провинции, войска

- MH. I39,48 f.,59,63

- MH. II54 f.,106,130,143,208,259 f.,265,269,362

Провинции, императорские

- MH. I48-51

- MH. II69,81,85,194,358

- MH. III[23]

Провинции, культура

- MH. I[103]

- MH. II[209]

Провинции, монеты, денежная система

- MH. II18 ff.,29

- MH. III24,100 f.

Провинции, налоги

- MH. I34,48—51,237

- MH. II40 ff.,48 f.,77,338

- MH. III24 ff.

Провинции, преторские

- MH. I[230]

Провинции, проконсульские см. Провинции сенаторские

Провинции, прокураторские

- MH. I230,239

- MH. II[290]

Провинции, сенаторские

- MH. I39,48 f.,51,53,163

- MH. II54 f.,69,81,194,202,358

- MH. III[13]

Провинции, управление

- MH. I48,51—56,72—77,81,83,104

- MH. II19,243

- MH. III12 f.,24 f.,44

Провинции, язык

- MH. II18 ff.

Продолжительность года

- MH. I37,65

Прозелиты, прозелитизм

- MH. I231,233

- MH. III107 f.

Происшествие в гроте Сперлонги

- MH. I[151]

Проконсул, проконсулат

- MH. I6,36 f.,39,42 f.,46,49,51,127,188,226,238

- MH. II29,67,78,103 f.,353,357,365

- MH. III7,13,15,48,142

Проконсульская власть, ср. Imperium proconsular

- MH. I35,38 f.,42 f.,83,94,136,156,186

Прокоп из Цезареи (греч. историк, VI в.)

- MH. II[25]

- MH. III2,10,19

Прокопий (узурпатор, 365—366 гг.)

- MH. III187 ff.,192,196,205,211

Прокопий (историк) см. Прокоп

Промысловый налог

- MH. III[28]

Проперц (Секст Проперций, рим. поэт, ок. 50 —16 гг. до н. э.)

- MH. I16,113

Пропретор

- MH. I[5]

Проскрипции

- MH. I9 f.

Проституция

- MH. I100,145

Профессиональный военный

- MH. I57,208

Профессор

- MH. II198,214,218

Процессы по оскорблению величия

- MH. I45,148 f.,180

- MH. II[54]

Прут (Пирет)

- MH. II236 f.,275

Птолемей (географ, II в. н. э.)

- MH. II124 ff.,156

Птолемей (царь Мавретании, 23—40 гг. н. э.)

- MH. I[166]

Птолемей Филадельф (сын Клеопатры и Марка Антония)

- MH. I[25]

Птуй (в Лазике)

- MH. II[278]

Пунические войны

- MH. I[63]

- MH. II[195]

- MH. III[217]

Пупиен (имп., 238 г.)

- MH. II273,334

Пурпур, пурпурная мантия

- MH. III8,24,64,113,152,154,202,218,232

Путеолы (Поццуоли в Кампании)

- MH. I165,180

- MH. II12,64

Пьемон (в Северной Италии)

- MH. III[226]

Пьякенца (в Северной Италии)

- MH. I[211]

Рабовладельческая война

- MH. I16,74

- MH. II[13]

Рабовладельческий аукцион

- MH. II[47]

Рабы, рабство

- MH. I16,20,54,62 f.,74,106,121,153,167,178,184,238

М Н. 11 51.67 f., 72,77.83.91,102,180,266,338,351 ff.

- MH. III8,24 f.,33,55,176

Равенна

- MH. I63,134,219

- MH. II58,66,142,181,225

- MH. III10,30,56 f.,112,116,135,221,235 f.,238 f.

Радагез (вождь готов, 405 г. н. э.)

- MH. III225,227,232

Разбойники, разбой

- MH. I103,146,227

- MH. III15,21,76,92,150

Раздел империи

- MH. III1,10 ff.,30,45,72,131,145 ff.,172 f.,186 f.,208 f.

Разменная монета

- MH. I[52]

- MH. II27 ff.

- MH. III[98]

Ранке Л. фон (историк)

- MH. I[90]

Расквартирование ср. Мобилизация

- MH. III[11]

Рафаэль (художник, ум. 1520 г.)

- MH. III[121]

Реата (в землях сабинов)

- MH. I[240]

- MH. II[64]

Революция

- MH. I65,71,118,122,124,138,165,209 f.,218 f.,227,232

- MH. II2,159,165,192,273

- MH. III35,64,116,145 f.,150,222,232,234

Регенсбург (Castra Regina)

- MH. II129,132,250

Регион (Reggio di Calabria)

- MH. II11 f.

Регул Эмилий (консул, 31 г. н. э.)

- MH. I[158]

Резервисты, ср. Рекруты

- MH. I[57]

Резиденция императора

- MH. II[188]

- MH. III[80]

Резиденция, императорская

- MH. II[66]

- MH. III[80]

Реймс (Durocotorum)

- MH. II[163]

- MH. III[233]

Рейн

- MH. I49,59,63,80,83,86,90,92 f.,102,120,122,125—128,132 f.,155,174 f.,195,202,205,207,210,218,222,224 f.

- MH. II57,123,127,129,134 ff.,141,143,150 ff.,182 ff.,207,219,225 ff.,238,259,264,274,281,285,321

- MH. III22,59,78,80,84,86 ff.,159,163,168 f.,171,200,202,205 f.,216,225,233

Рейнская армия

- MH. I49,59 f.,80,83 f.,86,90,99,120,122 f.,125 ff.,155,167,195,203 ff.,207,209 ff.

- MH. II116,123,127,142,145,184,197,219 ff.,267,292

Рейнские мосты

- MH. I[128]

- MH. III87 ff.

Рейнский лагерь, укрепления

- MH. I[84]

- MH. II114,123,143,282

Рейнский флот

- MH. I[222]

- MH. II[185]

Рекомендационное право см. Commendatio

Рекрутирование

- MH. I[73]

Рекрутский легион

- MH. I89,212

Рекруты

- MH. I48,84,89,122

- MH. II[64]

- MH. III[27]

Религиозная полиция

- MH. I[145]

Религиозные коллегии см. Жрецы

Религия

- MH. I107,117,200,227,229

- MH. II10,100,110,112,162 f.,170,178,315

- MH. III1,3,62 f.,70,103 ff.,115 ff.,124 f.,127,133,135 ff.,149,156 ff.,162,175,178 ff.,196,203,212 f.,220,230

Ремы (галльское племя)

- MH. I[224]

Рента

- MH. II43,45,51,93

Республика, римская

- MH. I1,7 f.,13,32,38,40,42,46,51 f.,56—58,66—69,72—74,79,81,104 f.,107—109,129,135,140,148 f.,162,168—170,178 f.,189,201,203 f.,206,208

- MH. II1,6,8 f.,11,13 ff.,20 ff.,27 ff.,43,51,53,60,62,67,69,71,76,78,87,89,99 ff.,159,169 f.,201,274,336,350 f.,356,362

- MH. III1 ff.,26,48,51,239

Республиканцы (партия времен гражданской войны)

- MH. I9,12 f.,15,18,177

Ретийский легион

- MH. II[222]

Ретийский лимес см. Лимес

Ретийский язык

- MH. II[18]

Ретия (рим. провинция)

- MH. I60,81,133,210,224

- MH. II49,129,219,221 f.,243,249,264,285

- MH. III[90]

Рето-Винделикийская война (16—15 гг. до н. э.)

- MH. I60,81

Решение сената см. Senatus consultum

Рикимер (военачальник, 456—472 гг.)

- MH. III151,209

Рикомер (военачальник, консул 384 г.)

- MH. III[217]

Рим, пожар (64 г. н. э.)

- MH. I199 f.

Рим (только город)

- MH. I2—7,14—17,20,25 f.,28 f.,33,37,46,53,61 f.,64 f.,68,70—79,82,84,87,91 f.,95—97,101-103,106,108 f.,113,116,119,124 f.,129,134—137,140 f.,143,146,155,159,161,164 f.,170,176,180—182,189,191—195,199—201,204—212,214,219 f.,224,229,235,237

- MH. II2 f.,5,9 f.,23,25,34,39,50,58 ff.,66 ff.,70 ff.,78 f.,81,83,91,100 ff.,116,148,162,171,179 ff.,198 ff.,206,210,212,233,244,247,255,265,268,287 f.,302,304,308,327,337,350,352,359

- MH. III6 f.,8,12 f.,26,29 ff.,42,71,101,103,106 f.,111 f.,115,118,120 ff.,135

Римини (Ariminum в Италии)

- MH. II[69]

- MH. III[121]

Римская культура

- MH. I[1]

- MH. II3,183,188,222,235

- MH. III200,240 f.

Рисованые деньги

- MH. II26 f.,37

Риторика

- MH. I109 f.

- MH. II103,213 f.

- MH. III182,225,240

Риторы

- MH. I108 ff.,238

Рихтер Г. (историк античности)

- MH. III3 f.

Ришелье А. Дж. де (ум. 1642 г.)

- MH. III[37]

Родос

- MH. I10,85,99,116,160,238

Рождество

- MH. III[106]

Роксоланы (иранское племя)

- MH. II[253]

Роман

- MH. I233—235

- MH. II[213]

Роман (comes Africae. 364—373 гг.)

- MH. III[202]

Романизация

- MH. I1,75,175,179,202

- MH. II3,5,7,18,106,120 ff.,159 ff.,173,183 ff.,188,197,201,218,223,226 f.,234,281,283 ff.,322

- MH. III77,225

Романский язык

- MH. II175,177,286

Ромул (легендарный основатель Рима)

- MH. I[62]

Рона

- MH. II160 f.,178

Россия

- MH. II[23]

Ротвейль (Аrае Flaviae)

- MH. II[134]

Ротенбург (Sumelocenna)

- MH. II134 f.

Руан (во Франции)

- MH. III[85]

Рудники, горное дело

- MH. I[177]

- MH. II54,83,86,122,196,223,233,235 f.,240

- MH. III[29]

Румыния

- MH. II[235]

Руссо Ж. Ж. (философ)

- MH. II[159]

Руф Квинт Сальвидиен (офицер Октавиана)

- MH. I[18]

Руф Луций Вергиний (легат Верхней Германии при Нероне)

- MH. I204—207,216

Руф Фений (преф. прет, при Нероне)

- MH. I198,201

Руфин (преф. прет. Востока, 392—393 гг.)

- MH. III[226]

Сабелльский язык (в Италии)

- MH. II[16]

Сабин Корнелий (гвардейский трибун при Калигуле)

- MH. I168,171

Сабин Нимфидий (преф. прет, при Нероне)

- MH. I206 f.

Сабин Оппий (наместник Мезии, I в.)

- MH. II[230]

Сабин Флавий (брат Веспасиана, ум. 69 г. н. э)

- MH. I217,219 f.,240

Сабин Юлий (начальник лингонских вспомогательных отрядов, ок. 69 г. н. э)

- MH. I[224]

Сава (река в Далмации)

- MH. I26,80,83,87

- MH. II[228]

Савария (Штейн на Ангере)

- MH. II227,229

Савацион (бог)

- MH. II[265]

Савойя (Sapaudia)

- MH. I[60]

Савромак (царь иберов, 370—377 гг.)

- MH. III[199]

Саддукеи

- MH. I[231]

Сакральная система

- MH. I[44]

- MH. II97 f.,181 f.

Сакровир (руководитель галльского восстания, 21 г. н. э.)

- MH. II[164]

Саксы (западногерм. племя)

- MH. I127,133 f.,175

- MH. II118,154 ff.

- MH. III78 ff.,201,206

Салии, салофранки см. Франки

Саллюстий (рим. историограф, 86—33 гг. до н. э.)

- MH. I[29]

- MH. II[108]

Саллюстий (верно: Салюций, преф. прет. Юлиана)

- MH. III[193]

Саллюстий Крисп К. (приемный сын историографа)

- MH. I120 f.,151

Салона (город в Иллирике) .

- MH. I[82]

Салоний (сын Галлиена)

- MH. II[144]

Салоники см. Фессалоника

Самний

- MH. II64,86

Самнитский язык

- MH. II[17]

Самос

- MH. I[238]

Самосата (главный город Коммагены)

- MH. II291,322

Самосх (река в Зибенбюргене)

- MH. II[236]

Самоуправление

- MH. II20,29,103 f.

Сапор I (Шапур, персидский царь, 241 — 272 ГГ.)

- MH. II317,320 f.

Сапор II (персидский царь, 309—379 гг.)

- MH. III128{,148,172,185,194 f.,198 ff.,222

Сарагосса (Caesaraugusta в Испании)

- MH. II[192]

Сардиния

- MH. I20 f.

- MH. II58,358

- MH. III[21]

Саркофаг

- MH. II[190]

Сарматия (провинция, запланированная Марком Аврелием)

- MH. II[251]

Сарматы (иранское племя)

- MH. II229,234,238 f.,249,253,285

- MH. III18,89 ff.,128

Сармизегетуза (в Дакии)

- MH. II[239]

Сассаниды (персидская династия)

- MH. II25,282,287,314 ff.,326 ff.

- MH. III17,59,63,82,94 ff.,109,128 f.,148 ff.,160 ff.,172 ff.,184 ff.,198 ff.,212,221 f.

Сатала (в Армении)

- MH. II[291]

Сатурнин Гай Сенций (легат на Рейне при Августе)

- MH. I86,168

Сатурнин Целий

- MH. III[49]

Саффолк (в Англии)

- MH. I[175]

Сборники законов см. Codex

Сборы см. Налоги

Свебы см. Свевы, Алеманы, Маркоманы

Свевы, свебы (западногерм. племя)

- MH. I89,134

- MH. II148,221,229,231,283

- MH. III[233]

Светоний (историк, II в.)

- MH. II41,127

Свинец

- MH. I175,177

Свинина

- MH. II[36]

- MH. III[102]

Священник, христианский

- MH. III[141]

Себастьян (военачальник, ум. 378 г.)

- MH. III187 ff.,209,216 f.

Север (военачальник Юлиана)

- MH. III[167]

Север см. Септимий Север

Север Александр (имп., 222—233 гг.)

- MH. II65,141,165,316,339,358,360

- MH. III28,80

Север Кассий (оратор, I в.)

- MH. I[149]

Север Флавий Валерий (имп., 306—307 гг.)

- MH. III114 ff.

Севериан (наместник в Каппадокии при Марке Аврелии)

- MH. II[302]

Северное море

- MH. I83 f.

- MH. II56,117—119,154

- MH. III[84]

Сегест (тесть Арминия)

- MH. I[127]

Секау (Flavia Solva в Норике)

- MH. II[227]

Секваны (галльское племя)

- MH. I[221]

- MH. II[163]

Секретари кабинета (XIX в.)

- MH. II[338]

Селевкия (на Тигре)

- MH. II289,296 ff.,303 f.,310

- MH. III[188]

Селин (в Киликии)

- MH. II[299]

Семноны (восточногерм. племя)

- MH. I[133]

- MH. II[254]

Семь провинций см. Septem Provinciae

Семь Цезарей

- MH. I[230]

Сена (река во Франции)

- MH. II[158]

- MH. III85,174

Сенат, дебаты

- MH. I144,186

- MH. II[339]

Сенат, заседания

- MH. I[58]

Сенат Константинополя

- MH. II355,359

Сенат Рима

- MH. I2—7,25—27,32—36,39—41,46—56,58,66—68,71,75,82,94,96 f.,100,119,121,142,144 f.,151,153,155—158,162 f.,167—171,177 f.,183—188,197,200,203,205 f.,208,210 f.,213,216,239

- MH. II28,34,39 ff.,76,78 ff.,89,94,170 f.,194,272 f.,288,308,333,335 f.,339 ff.,355 ff.

- MH. III5 ff.,29 ff.,39,46 ff.,53,57,61 f.,123,230,234

Сенаторская курия

- MH. I[35]

- MH. III[221]

Сенаторские сыновья

- MH. I55,217

- MH. II[67]

Сенаторский ранг

- MH. I54,108

- MH. II308,349,361 ff.

Сенаторы, назначение

- MH. I[46]

Сенаторы, семьи сенаторов

- MH. I7,27,47 f.,53—56,66,69,105,107,139,144 f.,150,156,168,199,216,239 f.

- MH. II80,105,171,271 f.,340 f.,349,360 ff.

- MH. III6,14 f.,23,26,29,34,39,62,65,109,230

Сенатская касса

- MH. I[178]

- MH. II356 f.

Сенатская оппозиция

- MH. I[201]

- MH. II[39]

Сенатские военачальники

- MH. I[136]

Сенатские протоколы

- MH. I[136]

Сенатские провинции см. Провинции, сенаторские

Сенатские служащие см. Магистраты, промагистраты

Сенатский суд

- MH. I[149]

- MH. II[356]

Сенатское правление

- MH. I[46]

Сен-Бернар (Альпийский перевал)

- MH. I[211]

Сенека Старший (ум. 40 г. н. э.)

- MH. I160 f.

- MH. II[198]

Сенека Младший (ум. 65 г. н. э.)

- MH. I172,180,182 f.,187 f.,189—191,193,198,201,233

- MH. II32,198,260,351

Сенека Младший, «Апоколокинтосис»

- MH. I172,180,189

Сенека Младший, «Утешительное письмо к Марсии»

- MH. I[189]

Септимий Север (имп., 193—211 гг.)

- MH. I[215]

- MH. II2,31 ff.,56,87,116 ff.,137 f.,174,209,218,220,240,264 f.,267 f.,270 ff.,305 ff.,322,333,335,352 f.,355,358,360 f.

- MH. III5,25

Серапион (царь алеманов, он. 333 г.)

- MH. III[168]

Серапит (бог)

- MH. III[105]

Сервантес (исп. поэт)

- MH. I[235]

Сердика (София)

- MH. III132,160

Серебро

- MH. I52,196

- MH. II24 ff.,36 ff.

- MH. III24,27 f.,99 ff.,157,234

Серебряные монеты

- MH. I[196]

- MH. II23 ff.,36 ff.

- MH. III24,99 ff.

Серебряные рудники см. Рудники

Серена (жена Стилихона)

- MH. III226,228

Серет (река в Дакии)

- MH. II[238]

Сестерции (медные монеты)

- MH. I11,159,170,195,237

- MH. II23,28 ff.,36,50,52,75,98,340

Сеян Л. Элий (преф. прет. 14—31 гг.)

- MH. I124,146,150—153,155—161,164,170,198

- MH. II77,351

- MH. III[41]

Сеян Луций Элий (сын преф. прет.)

- MH. I[124]

Сеян Луций Юний (зять имп. Клавдия)

- MH. I[185]

Сиагрий (военачальник в Галлии, 464—486 гг.)

- MH. III[240]

Сидоний Аполлинарий (лат. поэт, ум. ок. 480 г.)

- MH. II[136]

- MH. III[240]

Сиена (Ассуан в Египте)

- MH. I[76]

- MH. III[93]

Сикарии (иудейские террористы)

- MH. I227 f.

Силан Аппий

- MH. I[183]

Силан Кретик (легат Сирии, ок. 16/17 г. н. э.)

- MH. I[138]

Силан Юний (проконсул Азии, ум. 54 г. н. э.)

- MH. I[188]

Силий Гай (возлюбленный Мессалины)

- MH. I184 f.

Силуры (брит.племя)

- MH. I[175]

- MH. II[109]

Сильван (военачальник Галиена)

- MH. II144 f.

Сильван (узурпатор, 355 г.)

- MH. III154,165 f.

Симон бар Гиора (иудейский вождь, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I[229]

Симплекс Цецилий (консул 69 г. н. э.)

- MH. I[220]

Симплиций Симплициссимус

- MH. I[110]

Синагоги

- MH. I[227]

Синезий из Кирены (философ, ум. ок. 413 г.)

- MH. III[220]

Синопа (на Черном море)

- MH. II[4]

Синуэсса (в Кампании)

- MH. I[187]

Сирийцы

- MH. I[233]

- MH. II6,302

Сирия Палестина (рим. провинция)

- MH. II290,292

Сирия

- MH. I1,4,12,18,59,73,77 f.,136 f.,139,143,192 f.,214,216,219,226,228

- MH. II7,16,19,26,29,41,46,48,55,85,105,254,291 f.,301 f.,311,317,320 f.,325 f.

- MH. III12,22,25 f.,43,100,124,141

Сирмий (в Паннонии)

- MH. II[228]

Сиския (в Паннонии)

- MH. II[228]

Система прошений

- MH. I[105]

Ситтий Публий (сопровождающий Цезаря)

- MH. I7[5]

Сицилийская война

- MH. I16,63,74,111

- MH. II[113]

Сицилия

- MH. I9,11 f.,16,20—22,73 f.,92,103 f.

- MH. II11,13,56,359

- MH. III[237]

Скарбантия (Оденбург)

- MH. II[228]

Скифия

- MH. II[273]

Скифы

- MH. II234,237 ff.,273,285,289,300

- MH. III150,200

Скоты (брит, племя)

- MH. II113,119

- MH. III[201]

Скрибониан Л. Аррунций Камилл (консул 32 г. н. э.)

- MH. I[171]

Скрибония (первая жена Августа, ум. ок. 16 г. н. э.)

- MH. I20,96

Славы

- MH. II8,19,285

- MH. III[90]

Слоны

- MH. III[193]

Слуги серебра

- MH. II[180]

Служебная обязанность см. Воинская обязанность

Служитель при суде

- MH. II[103]

Смертный приговор

- MH. I41,149,199

- MH. III[103]

Смирна (в Малой Азии)

- MH. II[4]

Сны

- MH. I[30]

Собирание ракушек

- MH. I[167]

Собор (собрание епископов)

- MH. III108,142,212

Собор в Антиохии (338 г.)

- MH. III[160]

Собор в Арле (333 г.)

- MH. III161,164

Собор в Никее (325 г.)

- MH. III142,144,157 ff.

Собор в Сердике (343 г.)

- MH. III160 f.

Собственность, ср.Частная собственность, Государственная собственность

- MH. I10,51

- MH. II43,47

Советники общин см. Декурионы

Согем (царь Армении, ок. 163 г.)

- MH. II[304]

Солдатские браки

- MH. II[65]

Солдатские дети

- MH. II65,76,196,266

- MH. III[14]

Солдатские императоры

- MH. I173,210

- MH. III6,62

Солдаты - крестьяне

- MH. II65,266

Солид (рим. золотая монета)

- MH. III1,27,29,102

Солон (законодатель Афин, ок. 600 г.)

- MH. III[240]

Солнцестояние (25 декабря)

- MH. III105 f.

Солнечное затмение

- MH. I[192]

Сона (река во Франции)

- MH. II[178]

Сопатр (неоплатоник, ок. 330 г.)

- MH. III[138]

Соран Барея (проконсул Азии, ум. 66 г.)

- MH. I[201]

Сосий Гай (консул 32 г. до н. э.)

- MH. I26—28

Социальное право

- MH. I[149]

Союзники

- MH. II252,303

Союзников война (91—89 гг. до н. э.)

- MH. II11,16,18

Спектакль см. Зрелища

Спалатон (дворец Диоклетиана в Далмации)

- MH. III[114]

Спарта

- MH. II[278]

- MH. III[226]

Специальность (должностная компетенция)

- MH. I[38]

Списки капиталов

- MH. I[146]

Список консулов

- MH. III[66]

Спуринна Вестриций (легат Отона)

- MH. I[211]

Средиземное море

- MH. I12 f.,15,63,104,170

- MH. II11,71,142,154,161 f.,196 f.,199 f.,208,236

Средневековье

- MH. II8,25,31,284,367

- MH. III135,223

Среднее сословие

- MH. I16,29,108,115

Срок службы

- MH. I50,57 f.,64,122 f.,215

- MH. II5,62 ff.,120,185

Срок службы (стаж)

- MH. II[358]

- MH. III9,46,56

Ссуда

- MH. I[146]

Ссылка по собственному желанию

- MH. I149,154

Ссылка, сосланный

- MH. I33,100,102,118,134,149,156,166,182,199 f.,208

Стагнация, коренное зло

- MH. I[135]

Статуя Виктории в курии

- MH. III[221]

Стациан (легионный легат при М. Антонии)

- MH. I[23]

Стилисты

- MH. II[339]

Стилихон (военачальник, ум. 408 г.)

- MH. II119,221,271

- MH. III2,10,22,151,225 ff.,236 f.,241

Стирлинг (в Англии)

- MH. II[117]

Стихотворение см. Поэзия

Столетний юбилей

- MH. I[107]

Страбон Сей (преф. прет, при Августе, отец Сеяна)

- MH. I[150]

Страбон (географ, ум. ок. 26 г.)

- MH. II9,11,17,49,160,175,196

Страсбург см. Argentoratum

Стримон (река в Македонии)

- MH. III[172]

Строительство

- MH. I65 f.,114,174,178,180 f.,216,237 f.

- MH. II42,60,70 f.,96—100,104,114,172,185,188,207,271

- MH. III37,55,71,103,111,135

Сугамбры (западногерм. племя)

- MH. II136,153 f.,185

Суд, подсудность, судебная система

- MH. I33,41,142,145,149,159,180,199

- MH. II88,326,340,356

Суд присяжных

- MH. I41,149

Судебное производство

- MH. I[33]

- MH. III[33]

Суеверие

- MH. I30,117,213

Суза (в Коттийских Альпах)

- MH. I[60]

Сулла Л. Корнелий (диктатор, ум. 78 г. до н. э.)

- MH. I9,25,42,195

- MH. II[16]

Сулла Корнелий (зять Клавдия)

- MH. I[200]

Суфеты (карф. магистраты)

- MH. II[210]

Схизма

- MH. III[160]

Сьерра-Морена (в Испании)

- MH. II[55]

Тавры (иллирийское племя)

- MH. II[223]

Тайное христианство

- MH. III[138]

Тайный биметаллизм

- MH. II[24]

Такфаринат (нумидийский мятежник, 17 — 24 ГГ.)

- MH. I[136]

- MH. II[205]

Талант (единица веса)

- MH. II23 f.

Талер, немецкий

- MH. II[31]

Тамугади (Тимгад в Африке)

- MH. II[206]

Танаис (Дон)

- MH. II[289]

Танжер (в Марокко)

- MH. III[92]

Тапс (в Испании)

- MH. I[1]

- MH. II[202]

Тапы (в Дакии)

- MH. II230 f.

Тарент (в Нижней Италии)

- MH. I21,25

- MH. II11 f.,64

Тарквиний Суперб (легендарный царь Рима)

- MH. I[201]

Тарракон (в Испании)

- MH. II142,154

Тарс ( в Киликии)

- MH. I[232]

Таун, укрепления

- MH. I84,127

- MH. II129 f.,133

Тацит (имп., 275—276 гг.)

- MH. II150,356 f.

- MH. III61 f.

Тацит (историограф, ум. он. 120 г. н. э.)

- MH. I87,90,115,127,134,140,143 f.,187,200 f.,239

- MH. II15,58,61,80,86,88,107 f.,110 ff.,120 f.,129 ff.,134,152,165,170,179,187,205,224,230 f.

- MH. III41,80

Тацит, «Агрикола»

- MH. II[108]

Тацит, «Анналы»

- MH. II[129]

Тацит, «Германия»

- MH. II129 f.

Тацит, «История»

- MH. II127,231

Театр Марцелла (в Риме)

- MH. I[114]

Тебесса (Ламбези в Африке)

- MH. I[76]

Тевеста (Тевеста в Африке)

- MH. II69,205

Тевтобургский лес

- MH. I87,134

- MH. II[113]

Тектосаги (галльское племя)

- MH. II[167]

Темза

- MH. I[175]

Теодорих Великий (царь остготов, 473 — 326 гг.)

- MH. II[325]

- MH. III10,60,151

Теренций (dux 369—374 гг.)

- MH. III[199]

Термы

- MH. II[188]

- MH. III[30]

Терпимость, религиозная

- MH. III105,109,136,138 f.,161,180 ff.

Терпимость, эдикт Галерия, 311 г.

- MH. III[119]

Терпимость, эдикт Лициния, 313 г.

- MH. III124 ff.,139,141

Террацина (в Италии)

- MH. I[220]

Тертуллиан (отец церкви, ум. ок. 223 г.)

- MH. II[218]

Тетрадрахма см. Драхма

Тетрархия

- MH. III10 f.

Тетрик (галльский соправитель, 270—273 гг.)

- MH. II147,149

Теурния (в Норике)

- MH. II[227]

Тиберий (имп., 14—37 гг.)

- MH. I31 ff.,61 f.,67,73 ff.,114 ff.,132 ff.,161 ff.,176,179 f.,186 ff.,198,203,240

- MH. II2,9,17,29,45,53 ff.,61 ff.,77,82 ff.,128,164 f.,180,194 ff.,225 ff.,331 f.,339,351,355 ff.

- MH. III[41]

Тиберий Гемелл (внук Тиберия, 19—37 гг.)

- MH. I161,165

Тиберий Клавдий Цезарь Германии см. Британик

Тибр

- MH. II[71]

Тибулл (рим. поэт, ум. 17 г. до н. э.)

- MH. I16,113

Тигеллин Офоний (преф. прет, при Нероне)

- MH. I196,198,201,206 f.

Тигр

- MH. II289,295 ff.,307,328

- MH. III97,185 ff.,193

Тигран II (царь Армении, ок. 20 г. до н. э.)

- MH. I78,136

Тигран III (царь Армении, ок. Рождества Христова)

- MH. I136 f.

Тигран IV (царь Армении, ум. 36 г. н. э.)

- MH. I136 f.

Тигран V (царь Армении, ок. 60 г. н. э.)

- MH. I[192]

Тигранокерта (в Армении)

- MH. I[192]

Тиллемон Л. С. де (историк)

- MH. III[3]

Тимаген (греч. историк, I в.)

- MH. II[9]

Тимаген (префект Египта, III в.)

- MH. II[324]

Тимесифей Фурий (дядя Гордиана III)

- MH. II[318]

Тина (в Британии)

- MH. II[109]

Тингис (Танжер в Марокко)

- MH. II20,207

Тир (в Финикии)

- MH. II[4]

Тира (Акерман на Днестре)

- MH. II237,275

Тираны

- MH. I2,206

Тиридат (царь Армении при Нероне)

- MH. I191 ff.,197

Тиридат III (претендент на трон Аршакидов, ок. 35 г. н. э.)

- MH. I[143]

Тиридат III (царь Армении, 287—330 гг.?)

- MH. II[314]

Тироль

- MH. I[60]

- MH. II221,284

Тисса (приток Дуная)

- MH. II232,238,249

- MH. III[90]

Тит (имп., 79—81 гг.)

- MH. I217,228—230,233 f.,239

- MH. II12,32,127,289,292,334,340,352

Титулование императора

- MH. II118,302 f.

- MH. III[8]

Тифлис (в Греции)

- MH. II[290]

Тициан Сальвий (брат Отона)

- MH. I212,214

Тиций М. (con. suff. 31 г. до н. э.)

- MH. I[27]

Тога (virilis)

- MH. I69,186,188

- MH. II121,190

- MH. III13,55,70

Токсандрия (вокруг Тонгерна и Маастрихта)

- MH. II[155]

Толоза (Тулуза)

- MH. II161 f.,179

- MH. III[239]

Томы (в Мезии)

- MH. II[280]

Тонгерн (в Бельгии)

- MH. II155,165

Торговля

- MH. I71,76 f.,176 f.

- MH. II12,49,54,72 f.,122 f.,179,182,196,201,223,253,321 f.

Торкваты (рим. род патрициев)

- MH. I[165]

Трагедия

- MH. I100,233

Транспортные налоги

- MH. II[49]

Транстагненсы (маврит. племя)

- MH. III[92]

Трапезунд (в Малой Азии)

- MH. II278,320

Траян (военачальник, 360—378 гг.)

- MH. III200,217

Траян (имп., 98—117 гг.)

- MH. I42,65,73,104,114,189,236

- MH. II31 f.,56,64,68,71 ff.,92,94,104 f.,112,124 f.,129,134 f.,138,200,206,212,220,224,226,229 ff.,292 ff.,306,330,357

- MH. III6,71,97,127,186,203

Траянов канал

- MH. III[188]

Треверы (галльское племя)

- MH. I203 f.,221

- MH. II[183]

Трибоки (галльское племя)

- MH. II[182]

Трибун, ср. Tribunus militum, Tribunus plebis

- MH. I[207]

- MH. II[67]

- MH. III19 f.,23,75

Tрибунал

- MH. I[90]

- MH. II88 f.

- MH. III[56]

Трибунат см. Tribunicia potestas

Трибунская власть см. Tribunicia potestas

Триент (в Южном Тироле)

- MH. I[173]

Триест (в Истрии)

- MH. II[18]

Тримальхион (парвеню)

- MH. I[235]

Тринобанты (брит, племя)

- MH. I175 f.

Триполи (в Африке)

- MH. II[204]

- MH. III[201]

Трир (Augusta Treverorum)

- MH. I125,225

- MH. II66,174,187 ff.

- MH. III43,155,208

Триумвир, триумвират

- MH. I2,7—10,12,16,20 f.,23,25,32,42,44,94,100

Триумф

- MH. I20,25,29,68,80,91,133,144,167,174,229 f.

- MH. II128,231,255,272,300

- MH. III111 f.,121

Триумфаторское право

- MH. I[45]

Троица

- MH. III143 f.

Троица

- MH. III158,162

Троя (в Малой Азии)

- MH. I[199]

- MH. III[132]

Тунгры (галльское племя)

- MH. I[222]

Турин (в Пьемоне)

- MH. I[213]

- MH. III[121]

Турки

- MH. II19,265,289

- MH. III[240]

Турн (персонаж из «Энеиды»)

- MH. I[112]

Турнай (во Франции)

- MH. III[233]

Тускум (Тоскана)

- MH. III[12]

Туснельда (жена Арминия)

- MH. I[127]

Тутор Юлий (галльский мятежник, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I[224]

Уайт (английский остров)

- MH. I[175]

Убии (галльское племя)

- MH. I[80]

- MH. II[154]

Увольнение в запас (в армии)

- MH. I[210]

Уголовный процесс

- MH. I33,41,121,148,199

- MH. II[355]

Уголовный суд

- MH. II[356]

Ульм

- MH. III[87]

Ульпиан (рим. юрист, ум. 228 г.)

- MH. I[37]

- MH. II7,174,353

Умбрийский язык

- MH. II[16]

Университеты, ср. Школы

- MH. I[202]

- MH. II12,15,103,122,164,214,217

- MH. III56 f.,182

Унция (рим. монета)

- MH. II[29]

Управление

- MH. I46,48,50,53,65,72,76,103,145

- MH. II19 ff.,29,41,63,65 ff.,94,103 ff.,172,177,180 f.,185,194,290,331,336 ff.,352 f.,356 ff.,363 ff.

- MH. III1,4 f.,11 ff.,22 ff.,29 ff.,35,39,56,92 ff.

Управление, области

- MH. III12,42

Управленческие посты

- MH. I[55]

Урбик Лоллий (легат в Британии, ок. 140 г. н. э.)

- MH. II113 f.

Урсикин (военачальник при Констанции II)

- MH. III[166]

Усыновление

- MH. I4,30,85,94,97 f.,102,121,163,169,184,186,188,209,210

- MH. II261,332

- MH. III5,68,72 ff.

Утика (в Африке)

- MH. II57,201

Ухудшение качества монет

- MH. II31 ff.,47,59,66,244

Уэльс

- MH. I175,177

- MH. II109,115 f.

Фабрики (fabricae)

- MH. II[83]

- MH. III[24]

Фабулл Фабий (легионный легат, 69 г. н. э.)

- MH. I[219]

Фаразман (кавказско-иберийский царь, I в.)

- MH. II[301]

Фараон

- MH. I51,231

Фарисеи (иудейская секта)

- MH. I231 f.

Фарсал (битва, 48 г. до н. э.)

- MH. I1,73

Фауста (жена Константина I)

- MH. III118,133 f.,137

Феликс Антоний (наместник в Сирии, 54—60 гг.)

- MH. I[226]

Феликс Муниций (христ. автор, II в.)

- MH. II[217]

Феодора (жена Констанция Хлора)

- MH. III[72]

Феодосий (военачальник,отец Феодосия I)

- MH. III197,201,209,218

Феодосий (сын Атаульфа и Галлы Плацидии)

- MH. III[238]

Феодосий I (имп., 379—393 гг.)

- MH. II[335]

- MH. III22,197,218 ff.

Феодосий II (восточнорим. имп., 408 — 430 гг.)

- MH. II[6]

- MH. III3,7,54

Феокрит (актер при Караккале)

- MH. II[313]

Фессалоники (в Греции)

- MH. II[278]

- MH. III[132]

Фест Руфий (лат. историограф, ок. 370 г. н. э.)

- MH. I[19]

Фест Секст Помпей (ответственный за выписки, II в.)

- MH. I[108]

Фёрт-оф-Форт (в Шотландии)

- MH. II[110]

Фивы (в Греции)

- MH. II[16]

Филипп Араб (имп., 244—249 гг.)

- MH. II139,268 f.,276,318

Филиппополис (во Фракии)

- MH. II[277]

- MH. III[160]

Филиппы (в Северной Греции)

- MH. I12 f.,61,73,170

- MH. III[126]

Филология, филологи

- MH. II7,339

Философия, философы

- MH. III182,192

Финансовые затруднения см. Денежные затруднения

Финансовые служащие

- MH. I167,78

- MH. III[23]

Финансовый министр

- MH. I[54]

- MH. II84,88,339

- MH. III24,49

Финансы

- MH. I12,56,59,96,148,164,180,195 f.,204,237

- MH. II22 ff.,32 ff.,38 f.,41,45 f.,59,65,73,76 ff.,89 ff.,105,309,337 ff.

- MH. III1,23 ff.,42,69,157,204

Фирм (узурпатор, 370—374 гг.)

- MH. III[202]

Фирмик Матерн (лат. автор, IV в.)

- MH. III[157]

Флавианцы (приверженцы Веспасиана)

- MH. I219 f.,222 f.

Флавий (брат Арминия)

- MH. I[129]

Флавиобрига (в Испании)

- MH. II[195]

Флакк Верий (грамматик времени, ок. Рождества Христова)

- MH. I[108]

Флакк Гордеоний (легат в Верхней Германии, 68—69 гг.)

- MH. I207,220,222 f.

Фландрия

- MH. III[85]

Флибустьеры, ср. Морские разбойники

- MH. II[275]

Флор (лат. историограф, II в. н. э.)

- MH. I90 f.

Флор Гессий (прокуратор Иудеи, 64 г. н. э.)

- MH. I[226]

Флоренций (преф. прет., ок. 337 г.)

- MH. III169,175

Флот

- MH. I4,11 f.,14,16,19,21 f.,27 f.,63 f.,84,129,165,198,218—220

- MH. II57 ff.,85,111,115,118,181,185,274 f.,341,350

- MH. III81 ff.,127,186,188 ff.,240

Флота командование

- MH. I[56]

- MH. II[181]

Флота легион см. Легион флота, морской легион

Флота префект

- MH. I[185]

Флота солдаты

- MH. I170,220

- MH. II62 f.,274 f.

Фраат (армянский принц, ум. ок. 33 г. н. э.)

- MH. I[143]

Фраат IV (парфянский царь, 37—2 гг. до н. э.)

- MH. I[137]

Фракийцы

- MH. II233 f.,263 f.,268,273

Фракия (рим. провинция)

- MH. I[82]

- MH. II224,234,237,265,359

- MH. III11,22,42,118,126 ff.,148,205,211,218 f.,223

Франки (западногерм. союз племен)

- MH. II118,139 ff.,145,153 ff.,177 f.,207,274,283,321,330

- MH. III10,59 f.,78,80 f.,84 f.,89,128,151 ff.,165,169 ff.,181,201,207 ff.,225,233,240

Франков союз

- MH. II141,153

Франкфурт- на - Майне

- MH. II[129]

Франция, французы

- MH. II8,14,23,158 ff.,179

- MH. III[233]

Французский язык

- MH. II[8]

Фрей (во Франции)

- MH. II[14]

Фрейденберг-на-Майне

- MH. II[133]

Фригия (в Малой Азии)

- MH. I[77]

Фридрих Великий (1740—1786 гг.)

- MH. I[160]

- MH. II[8]

Фридрих III (нем. император 1888 г.)

- MH. I[81]

Фризы (западногерм. племя)

- MH. I83,175

- MH. II134 f.,183 f.

Фритиги (князь вестготов, ок. 378 г.)

- MH. III213 ff.

Фронтин (лат. писатель, I в.)

- MH. II108 f.,128,130,132 f.

Фронтон (лат. ритор, II в.)

- MH. II113,212 f.,242

Фронтон Марк Клавдий (наместник Дакии, II в.)

- MH. II[247]

Фукиново озеро (в Италии)

- MH. I181,186

Фульвия (третья жена Марка Антония, ум. ок. 40 г. до н. э.)

- MH. I17 f.

Фурии (в Нижней Италии)

- MH. I[19]

Фуск Корнелий (преф. прет, при Домициане)

- MH. II[230]

Хавки (западногерм. племя)

- MH. I[175]

- MH. II[157]

Халдеи (прорицатели)

- MH. I[117]

Халонт

- MH. III26,206

Халцедон (в Малой Азии)

- MH. II[278]

- MH. III63,127,129,132

Хартман Людо Мориц (историк)

- MH. III[31]

Хатра (в Месопотамии)

- MH. II298,310 f.

Хатты (западногерм. племя)

- MH. I[84]

- MH. II127 ff.,136,139 f.,153

- MH. III79,82

Хемнитц

- MH. II[235]

Хензель Курт

- MH. II315,327

Хенцен В. (эпиграфик)

- MH. III[17]

Херея Кассий (гвардейский трибун при Калигуле)

- MH. I168 f.,171

Хертцберг Г. Ф.

- MH. III[3]

Херуски (западногерм. племя)

- MH. I84,88,90,127,134

- MH. II[153]

Хеттнер Ф. (археолог)

- MH. II[189]

Хиршфельд Отто (историк античности)

- MH. II82,85,178,229

Хнодомар (царь алеманов, ок. 335 г.)

- MH. III168 f.

Хомбург в предгорье

- MH. I[127]

- MH. II130,133

Хосрой (парф. царь, 110—129 гг.)

- MH. II293,297,299

Храм

- MH. I65,114,220,228 f.,231,235

- MH. II71,97 f.,210,278,327

- MH. III106,138,141,157,161,180,183

Храм в Иерусалиме

- MH. I228 f.

Храм Януса (в Риме)

- MH. I[235]

Храмовый налог иудеев

- MH. I[230]

Храмовый порядок в Асколи

- MH. II[98]

Храм Тихе (в Константинополе)

- MH. III[138]

Христиан преследование

- MH. I[200]

- MH. III70,74,104 ff.,110 ff.,124 f.,212

Христиане

- MH. I200,231—233

- MH. II53,177 f.,209

- MH. III1,8,63 f.,68,103 ff.,120 ff.,127 f.,131 ff.,141 ff.,149 f.,156 ff.,161 ff.,175 ff.,179 ff.,192,195 f.,203,210 ff.,221

Христианская литература

- MH. II209,214,217

- MH. III74,104,182

Христианская община

- MH. III107 f.,142 f.,213

Христограмма

- MH. III[138]

Христос

- MH. I[232]

- MH. III138,144

Хюбнер Е. (археолог)

- MH. II[128]

Царская власть

- MH. I25,76 f.,82,164,166

- MH. II136,140,223,248,294,312

Царская власть, римская (753—510 гг. до н. э.)

- MH. I[112]

- MH. II[351]

Цезарея (в Каппадокии)

- MH. II4,26

Цезарея (Шершель в Мавретании)

- MH. I[226]

- MH. II[203]

Цезарея (Маритима в Палестине)

- MH. I226—228

- MH. II[42]

Цезарея Августа (Caesarea Augusta) см. Сарагосса

Цезарианцы (партия времен гражданской войны)

- MH. I4,6—9,12—14

Цезарион (сын Цезаря и Клеопатры)

- MH. I[25]

Цезарь (родовое имя, прозвище)

- MH. I102,120,172,188,215 f.

Цезарь (императорский титул, престолонаследник)

- MH. I38,172,207,213

- MH. II119,273,296,332,334 f.,366

- MH. III6,9,22,45,72 f.,82 f.,96,103,113 ff.,126,131,136,146 f.,153,166,180,208

Цезарь Гай (внук Августа)

- MH. I38,69,78,85,95,97—102,136

- MH. II[333]

Цезарь Гай Юлий (ум. 44 г. до н. э.)

- MH. I1_5,7,9 f.,15—17,22 f.,27—32,34,39,44—46,48,54 f.,59—61,63,67—69,72,74 f.,80 f.,93,97,103,119,129,170,176,179 f.,202 f.,224,234

- MH. II1—4,7—9,13 f.,21 f.,24,30 ff.,39,57,59,61,71,106,123,154,160,163,174 f.,181,184,202,210,230

- MH. III51,58,71,76,127,129

Цезарь Луций (внук Августа)

- MH. I38,69,85,95,97,100—102,117

- MH. II[333]

Цезарь Младший (Цезарь-сын) см. Октавиан

Цезаря убийцы

- MH. I7,10,19

Целибат

- MH. II[53]

- MH. III[141]

Целий (Цецилий при Минуции Феликсе)

- MH. II[217]

Цензор (респ. магистрат)

- MH. I47,65,93,173,179

- MH. III[112]

Цензура (респ. ведомство)

- MH. I38,47,65,93,178 f.,239

- MH. II[71]

Центральное управление

- MH. I[48]

Центуриальные выборы, народное собрание см. Comitia centuriata

Центурии, центурионы (унтер-офицеры)

- MH. I8,14,17,64,124,169,205,210,214 f.

- MH. II64,261,350 f.

- MH. III[40]

Центурия (арм. подразделение, ок. 100 чел.)

- MH. I[89]

Цереал Петилий (легионный легат в Британии, 70 г. н. э.)

- MH. I194,225

- MH. II108 f.

Церковные авторы

- MH. II[218]

- MH. III[3]

Церковь, ср. Христиане

- MH. I30,176

- MH. II[178]

- MH. III110,138 ff.,156 ff.,164,180 ff.,196

Цецилий см. Басс

Цецина Алиен (легионный легат в Germania superior, 68 г. н. э.)

- MH. I209,211 f.,219 f.

Цецина Север (ок. 14—16 гг. н. э., легат в Germania inferior)

- MH. I127 f.

Цибалы (сражение, 316 г.)

- MH. III[124]

Цивилис Гай Юлий (батав. префект когорт, 69—70 гг. н. э.)

- MH. I204,218,221—225

- MH. II107,126,129,165,178,193,220

Цинна Луций Корнелий (консул, 87—84 гг. до н. э.)

- MH. I[9]

Цирта (Константина в Сев. Африке)

- MH. I75,166

- MH. II205,207,212,217

Цицерон Марк Туллий (106—43 гг. до н. э.)

- MH. I4 f.,7,10,29,72,112

- MH. II13,17,95,198,213,215

- MH. III[109]

Частная собственность

- MH. I[49]

Чеканка монет, право чеканки

- MH. I46,51 f.,139

- MH. II20,24 ff.,29 f.,146

- MH. III[100]

Чеканка серебра

- MH. II25 ff.,36 ff.

- MH. III99 ff.

Чеканщики монет

- MH. II[34]

- MH. III[99]

Человек вторника

- MH. III[136]

Человек понедельника см. Человек вторника

Человеческие жертвы

- MH. III92,201

Черное море (Pontos Euxeinos)

- MH. I73,77

- MH. II224,236,238,249,273 f.,278

- MH. III89,145,210,213 ff.

Чиновники, государственные служащие

- MH. I2,25 f.,32,34 f.,38 f.,42,50,52—54,56,66,94,103,120,142,144 f.,149,157,178,194,202 f.,210,216,239

- MH. II6 f.,19,21,34,45,49,67 f.,76,78 f.,82—85,91,98,100,103,171,176,180,182,331,335—341,344,353 f.,357—362,365

- MH. III5,8,11 ff.,19 ff.,35,40 ff.,46 f.,50 ff.,64,131,140,145,150,164 ff.,170 f.,174,178,197,200 f.,214

Чиновников власть

- MH. I[40]

Чиновников жалование

- MH. II67 f.

- MH. III27,55,99

Чиновников избрание

- MH. I[34]

Чиновников контроль

- MH. I[145]

Чиновников назначение

- MH. I[151]

- MH. III[15]

Чиновников одеяние

- MH. I[45]

- MH. III13,35,55

Чиновников повышение в должности

- MH. I[105]

Чиновническая аристократия

- MH. I[104]

- MH. III14 f.

Численность войск, ср. Военная система

- MH. I58 ff.,204

- MH. II40,56 ff.

- MH. III15 ff.

Численность населения

- MH. II40,72,260 f.

Чудесный дождь

- MH. II[251]

Чума

- MH. II244 f.,277,304 f.,319

- MH. III[60]

Шантаж (вымогательство)

- MH. I[148]

Швабы, ср. Свевы

- MH. III78 f.,90

Шварц Оскар (в раскаянии)

- MH. I[36]

Швейцария (Гельветия)

- MH. I[60]

- MH. II97,124,152,221,284

Шиллер Фридрих (поэт)

- MH. I8,149

Шиллер Герман (историк)

- MH. I[120]

Школы

- MH. I[203]

- MH. II102 f.,122,164,214

- MH. III56,104,182

Шлезия

- MH. II[258]

Шовинизм

- MH. II[8]

Шотландия (Каледония)

- MH. I[177]

- MH. II110,123,129

Штирия

- MH. I82 f.,211

- MH. II223,228,284

Эброн (в Испании)

- MH. II177,194,199

Эбуродун (Ивердун у Ноенбургского озера)

- MH. II[221]

Эвлен в Исландии

- MH. II[89]

Эдесса (Урфа в Месопотамии)

- MH. II294,297,305,307 f.,313,320

- MH. III[150]

Эдил (сенаторская должность)

- MH. I65,67,71,97

- MH. II[101]

Эдинбург (в Шотландии)

- MH. II110,113

Эдуи (галльское племя)

- MH. I202,204

- MH. II[163]

Эйхштет

- MH. II[138]

Эйзакталь (в Верхней Италии)

- MH. I[81]

Экономика

- MH. I146,176 f.

- MH. II12,56,83,206 f.

Экседар (царь Армении, ок. 11 г.)

- MH. II[293]

Экспроприация (отчуждение собственности)

- MH. I15,17

Элагабал (имп., 218—222 гг.)

- MH. II34,327

Элегия (в Армении)

- MH. II[302]

Элезар бен Симон (вождь зелотов, ок. 70 г. н. э.)

- MH. I228 f.

Элиан (вождь багаудов, 286 г.)

- MH. III[77]

Эллинизация

- MH. I[1]

- MH. II286 f.

Эллинизм

- MH. II5,8 f.,13

Эльба (остров)

- MH. I[103]

Эльба

- MH. I59,84 f.,92,129

- MH. II139,157,246,254

- MH. III79,225

Эльбы линия, граница

- MH. I79,85 f.,91

Эльзас (-Лотарингия)

- MH. II124,160,182

- MH. III[167]

Эмерита (Мерида в Испании)

- MH. II[192]

Эмеса см. Гемеса

Эмилиан (император, 253 г.)

- MH. II[319]

Эмиссар (искусственный сток)

- MH. I[181]

Эмона (Лайбах в Словении)

- MH. II[227]

Эмс

- MH. I87,128

Эней (прародитель римлян)

- MH. I[112]

Эпиграфика

- MH. II[227]

Эпир (в Греции)

- MH. III[226]

Эраклий (восточнорим. имп., 619—641 гг.)

- MH. III[195]

Эрато (сестра супруги Тиграна III)

- MH. I[136]

Эренбрайтштайн (у Кобленца)

- MH. II[114]

Эрманерих (царь остготов, ум.ок. 370 г.)

- MH. III[213]

Эссек (Мурса в Паннонии)

- MH. II[240]

Этрурия, этруски, этрусский

- MH. I4,173

- MH. II16 ff.,222

Этч (в Тироле)

- MH. III[121]

Эфес (в Малой Азии)

- MH. I27,195

- MH. II4,26,278

- MH. III[13]

Эфесский храм Дианы

- MH. II[278]

Эфиопия

- MH. II[319]

Юба I (царь Нумидии, ум. 46 г. до н. э.)

- MH. I[75]

- MH. II[202]

Юба II (царь Мавретании, 25 г. до н. э.— 23 г. н. э.)

- MH. I75 f.,166

- MH. II20 f.,202 f.

Югуртинская война (111—105 гг. до н. э.)

- MH. II108,201

- MH. III[202]

Юкунд Л. Цецилий (банкир)

- MH. II[93]

Юлиан (имп., 360/61—363 гг.)

- MH. II48,155

- MH. III3,18,27,50,58,127 ff.,142,146,150,163,166 ff.,192 ff.,200 ff.,221 f.

Юлиан (узурпатор, 297 г.)

- MH. III[66]

Юлиан Антоний (легат при Домициане)

- MH. II[230]

Юлиан Дидий (имп., 193 г. н. э.)

- MH. II116,267

Юлиан Сальвий (юрист, ум. 170 г. н. э.)

- MH. II[77]

Юлий (родовое имя)

- MH. I[102]

Юлий Секст (наместник в Сирии, ок. 44 г. до н. э.)

- MH. I[1]

Юлий Александр Тиб. (префект Египта 66— 69 гг., преф. прет, при Веспасиане и Тите)

- MH. I[216]

Юлиобрига (в Испании)

- MH. II[195]

Юлия (сестра Цезаря)

- MH. I[30]

Юлия (дочь Августа)

- MH. I94,96—100,113,160,165

Юлия (дочь Друза Младшего)

- MH. I[156]

Юлия Августа — титул Ливии см. Юлия (дочь Августа)

Юлия—Августа (дорога между Римини и Нарбонной)

- MH. II[69]

Юлия Ливилла (дочь Германика)

- MH. I[182]

Юнона (рим. богиня)

- MH. II[211]

- MH. III[105]

Юпитер (Optimus Maximus)

- MH. II146,211

- MH. III73,105 ff.,136 f.

Юристы

- MH. II7,270,341,353

Юстин (греч. отец церкви, ум. ок. 165 г.

MR I 110

Юстина (жена Валентиниана I)

- MH. III[208]

Юстиниан (восточнорим. император 527— 565 гг.)

- MH. I[235]

- MH. II25,153,285,287,335

- MH. III2,9,16 f.,195,197

Ютунги (западногерм. племя)

- MH. II[148]

Языги (иранское племя)

- MH. II232,234,239,246 ff.,251 ff.,258

- MH. III89 f.

Язык, языки

- MH. I31,72 ff.,103,107 ff.,183,202

- MH. II3 ff.,14 ff.,27,50,103,121,160 ff.,174 ff.,209 ff.,224,235,271 f.,284 ff.,321 ff.,338 f.

- MH. III2,52,76,144,240

Языковая борьба

- MH. II[16]

Языковая граница

- MH. II3 ff.

- MH. III11,198

Язычники, язычество

- MH. III58,104 ff.,125,133,136 ff.,156 ff.,175 ff.,196,213,221 ff.,230 f.

Язычники-христиане

- MH. III141,143

Ab epistulis (Latinis, Graecis)

- MH. I[183]

- MH. II6,338 f.

Acclamatio (провозглашение)

- MH. I35 f.

A commentariis (начальник канцелярии)

- MH. II[353]

Acta Caesaris (мероприятия Цезаря)

- MH. II[39]

Acta praefectorum praetorio (взносы для пограничных отрядов)

- MH. III[43]

Adaeratio (денежный эквивалент annona)

- MH. III[28]

Adlatus (адъютант)

- MH. I[151]

Admissio (аудиенция)

- MH. III[20]

Adnotatio (распоряжение)

- MH. III[52]

Aerarium militare (касса)

- MH. I[50]

- MH. II38,51,59,76,80

Aerarium populi Romani (касса)

- MH. I49 f.,52,69,178

- MH. II38,54,65 f.,76—80,83,336,356

- MH. III[23]

Agens in rebus (государственный уполномоченный)

- MH. III[20]

Ager privatus (частные земельные владения)

- MH. II[43]

Ager publicus (государственные земли)

- MH. II[51]

Ager stipendiarius, tributarius.vectigalis (земли, облагаемые налогами)

- MH. II42 f.

Agri Documates (десятинные земли)

- MH. II130 ff.,238

Ala Vocontiorum

- MH. II[167]

Album senatorium (список сенаторов)

- MH. I[47]

A libellis (имп. секретарь)

- MH. I174,183

A litteris (имп. секретарь)

- MH. I[174]

Alpes Gottiae (рим. провинция)

- MH. III[13]

Alpes Graiae (рим. провинция)

- MH. III[13]

Amata (обращение к весталке)

- MH. I[113]

Amicus (друг императора)

- MH. III[23]

Anio Vetus (в Италии)

- MH. I[180]

Annona (натуральный налог)

- MH. I50 f.,76

- MH. II71 f.,74,78,101,103

- MH. III26 ff.,43

Anthologia Graeca (собрание стихов)

- MH. II[9]

Aqua Claudia (водопровод в Риме)

- MH. I[180]

Aquae Aureliae (Баден-Баден)

- MH. II[135]

Aquae Mattiacae см. Висбаден

Aquulea см. Аквилея (в Италии)

Аra Augusti (императорский алтарь)

- MH. I80,202

Аra Ubiorum (императорский алтарь в Кёльне)

- MH. I[80]

Arabia Felix

- MH. I[76]

Arabia Petraea (рим. провинция)

- MH. I[76]

- MH. III[21]

Arabicus (императорский титул)

- MH. II[306]

A rationibus (финансовый управляющий)

- MH. I54,174,183

- MH. II84,338

- MH. III24 f.

Arbiter elegantiarum (титул Петрония)

- MH. I[234]

Arcanum imperii (государственная тайна)

- MH. I[95]

Arcari (финансовые чиновники)

- MH. II[338]

Arelatum (Арль)

- MH. II[14]

- MH. III161,164

Argentoratum (Страсбург)

- MH. II122,124 f.,185

- MH. III87,168,170 f. (сражение 357г.),174

Argentovaria (Харбург в Верхнем Эльзасе)

- MH. III[216]

Argentum Oscense (серебряные деньги из Тарракона)

- MH. II[27]

Armaturae (позднеант. гвардейское подразделение)

- MH. III[19]

Armenia devicta (надпись на монетах)

- MH. I[25]

Armeniacus (прозвище Луция Вера)

- MH. II[303]

A studiis (имп. секретарь)

- MH. I[183]

Asturica Augusta см. Асторга

Atella (в Кампании)

- MH. II[93]

Augusta Vindelicorum см. Аугсбург

Auri lustralis collatio (налоги)

- MH. III[27]

Aurum ad responsum (золото императора)

- MH. III[24]

Aurum coronarium (золото венца)

- MH. II[51]

- MH. III[28]

Auxilia, auxiliares (вспомогательные отряды)

- MH. I58,60 f.,135,213,222,224,229

- MH. II5 f.,57 f.,107,167,259,262

- MH. III16,18,21

Auxilia Francica

- MH. II[154]

Auxilia palatina (отряд гвардейцев в позднеант.)

- MH. III16 ff.,21,151

Baphium (окрашивание в пурпур)

- MH. III[24]

Barbarica legio

- MH. II[263]

Barbaricarius (золотошвейные мастера)

- MH. III[24]

Basileioi (придворная челядь)

- MH. II[352]

Basileus (королевский титул у греков)

- MH. I[76]

Basilikos (королевский титул у греков)

- MH. I[76]

Basilissa (греч. «королева»)

- MH. II[21]

Bastagae (транспортные служащие)

- MH. III[25]

Batavica rebellio

- MH. III[77]

Bellum Batonicum см. Паннонская война

Berytos (Бейрут)

- MH. I[103]

- MH. II4,7

Biberius Caldius Меrо (шутливое прозвище Тиберия)

- MH. I[117]

Bona damnatorum (имущество осужденных)

- MH. II54,77

Brigetium см. Коморн

Britannia inferior (рим. провинция) см. Британия

Britannia superior (рим. провинция) см. Британия

Bukoloi (пастухи крупного рогатого скота)

- MH. III78,92

Burunitanus saltus (в Африке)

- MH. II[87]

Busins (в Египте)

- MH. III[93]

Caduca см. Конфискации

Calendarium см. Оброчная книга

Camulodunum (Кольчестер)

- MH. I175 f.,194 f.

- MH. II[106]

Capitatio (налог)

- MH. III25 f.

Capitum (единица налога)

- MH. III25 ff.

Carmen saeculare (стихотворение Горация)

- MH. I[113]

Castellum Mogontiacense (Майнц)

- MH. II[143]

Castra Misenatium (в Риме)

- MH. I[64]

Castra praetoria (в Риме)

- MH. I61,146,158,170

Castra Ravennatium (в Риме)

- MH. I[64]

Castra Regina см. Регенсбург

Castra Vetera см. Ксантен

Castrensis sacri palatii (придворный служащий)

- MH. III[55]

Castriciani см. Пограничное войско, позднеантичное

Castrum

- MH. II109,362

- MH. III21,122

Causidicus (адвокат)

- MH. III[55]

Census (налоговый учет)

- MH. I[178]

- MH. II45,180

Cingulum (пояс)

- MH. III[13]

Circenses, ср. Игры, Гонки на колесницах

- MH. I68,70

- MH. II2,100

Circus (ипподром)

- MH. I70 f.

Cistophorus (крупные серебряные монеты)

- MH. II[26]

- MH. III[100]

Civis Romanus, ср. Право гражданства

- MH. I38,43,54

- MH. II43,96

Civitas (область, племенной округ)

- MH. I[202]

- MH. II18,150,168,170 ff.,179,181 f.

Civitas Aeduorum (в Галлии)

- MH. III[26]

Civitas libera

- MH. II95,363

Civitas Romana, ср. Право гражданства

- MH. II179,197

Civitas sine suffragio, ср. Право гражданства

- MH. II[170]

Clades Lolliana (16 г. до н. э.)

- MH. I[80]

Clarissimatus cm. Vir clarissimus

Clarissimus puer

- MH. I[55]

Classis Britannica (Британский флот)

- MH. II[115]

Claudia Celeia (Цилли в Норике)

- MH. II223,227

Clavus (пурпурные полосы на тоге сенатора)

- MH. II[271]

Clupeus (щит почета)

- MH. II[98]

Cniva см. Книва

Codex Gregorianus (собрание законов)

- MH. III3,108

Codex Hermogenianus (собрание законов)

- MH. III[3]

Codex Justinianus (собрание законов)

- MH. III57,136

Codex Theodosianus (собрание законов)

- MH. III2 f.,9,19,26

Coelibes (не состоящие в браке)

- MH. II[105]

Cohors см. Когорта

Cohors amicorum (имп. сопровождение)

- MH. III[23]

Cohors I. Belgarum

- MH. II[168]

Cohors praetoria (когорта гвардии преторианцев) см. Преторианская гвардия, см. Когорта

Cohors Thracum

- MH. II[263]

Cohortes urbanae

- MH. I61 f.,64,170,214 f.

- MH. II58,180

- MH. III35 f.,122

Collatio auri lustralis (промысловый налог)

- MH. III[28]

Collega см. Коллега

Collega impar (подчиненный коллега)

- MH. I[94]

Collegia fabrum sive centonarionum (пожарные)

- MH. I[62]

Collegium см. Коллегия

Collegium Augustale

- MH. II[101]

Collegium poetarum

- MH. I[108]

Colonia см. Колония

Colonia Augusta Trevirorum см. Трир

Colonia civium Romanorum

- MH. II13,28,42 f.,171,179,187

Colonia Claudia Ara Agrippinensis см. Кёльн

Colonia Julia Equestris (Нион)

- MH. II[174]

Colonia Ulpa Traiana Augusta Sarmaxegetusa см. Сармизегетуза

Comes

- MH. III22 ff.,47,199,202

Comes admissionis

- MH. III[23]

Comes domesticorum

- MH. III18,20,236

Comes domorum в Каппадокии

- MH. III[55]

Comes formarum

- MH. III[37]

Comes litoris Saxonici per Britanniam

- MH. III21,81

Comes ordinis (primi, secundi, tertii)

- MH. III23,49

Comes Orientis

- MH. III43,46 f.,155

Comes provinciarum

- MH. III[47]

Comes rerum privatarum/rei privatae (главный управляющий императорскими земельными владениями)

- MH. II88,339

- MH. III25,49

Comes sacrarum largitionum (управляющий финансами, позднеант.)

- MH. II84,339

- MH. III24,49,170

Comitatenses (военачальник, позднеант.)

- MH. III15 f.,20 ff.

Comitia (народное собрание)

- MH. I34,39,47,119,157,163

Comitia centuriata

- MH. I7,17,32 f.

Commagene см. Коммагена

Commendatio (имп. рекомендации к избранию магистрата)

- MH. I35,47

- MH. II[359]

Commentariensis (ответственный за ведение записей)

- MH. II[354]

Commercia см. Таможня, пошлины

Conductores (арендатор)

- MH. II[86]

Congiaria см. Денежные подарки

Consilia parricidae

- MH. I[100]

Consiliarii (члены государственного совета)

- MH. II340(

Consilium (имп. государственный совет)

- MH. II339 f.,353 f.

- MH. III[49]

Consistorium sacrum (государственный совет)

- MH. II340 f.

- MH. III49,51,53 f.

Consul см. Консул, консулат

Consul designatus

- MH. I[184]

Consul iterum (титул Антония)

- MH. I[25]

Consul ordinarius (консул, года)

- MH. II[359]

- MH. III46,50

Consul perpetuus (консул, пожизненно)

- MH. I[216]

Consularis (наместник в провинции, позднеант.)

- MH. II[364]

- MH. III15,37

Consultatio (консультация)

- MH. III[52]

Contra-Aquincum (Contraaquincum, Офен в Паннонии)

- MH. II240,282

- MH. III88 ff.

Contribuable (налогоплательщики)

- MH. III[44]

Conventicula (христ. места собраний)

- MH. III[119]

Corporati (член полит, организации)

- MH. III[34]

Corpus Inscriptionum Latinarum

- MH. II289 f.

- MH. III[55]

Corpus Iuris

- MH. I[37]

Corrector (наместник)

- MH. II105,363

Crimina maiestatis (преступление против величества)

- MH. I[148]

Cubicularius (евнух)

- MH. III23,54

Cuneus (боевой порядок «вперед углом»)

- MH. III85,169

Cuneus equitum (конница, позднеант.)

- MH. III[15]

Cura annonae (управление по обеспечению зерном)

- MH. I67 f.

Cura epistolarum et anuli (ведомство писем и печатей)

- MH. III[51]

Cura palatii (дворцовое управление)

- MH. III[55]

Curator (комиссар)

- MH. I[66]

- MH. II94,104 f.,172

Curator aquarum

- MH. I[66]

- MH. III[37]

Curator horreorum Galbanorum (куратор зернохранилищ)

- MH. III[37]

Curator operum publicorum (куратор общественных построек)

- MH. I66,238

Curator ripae et alvei (куратор русла Тибра)

- MH. I[67]

Curator viarum (куратор улиц)

- MH. II[68]

Curia, курия (здание сената), см. Декурионы, Сенатская курия

Curiosi omnium provinciarum (полиция)

- MH. III[20]

Cursus publicus см. Почтовое сообщение

Cursus vehicularis (почтовые перевозки)

- MH. II[97]

Сyrene см. Кирена

Dea Caelestis (Танит, карф. богиня)

- MH. II[210]

Decemprimi (более узкий городской совет)

- MH. II[97]

Denarius aureus (золотой денарий)

- MH. II30,35

Dies Solis (воскресенье)

- MH. III[136]

Dilectus см. Призыв

Dispensatores (кассовый служащий)

- MH. II[338]

Divi filius (титул Августа)

- MH. I37,44 f.

Doctus poeta (Вергилий)

- MH. I[112]

Dominus et deus (императорский титул)

- MH. II[327]

- MH. III[8]

Dominus noster (императорский титул)

- MH. III8,20

Durocortorum см. Реймс

Dux Armoricanus

- MH. III[81]

Dux limitis; militum (армейский главнокомандующий)

- MH. II144,323,364 f.

- MH. III15,21 ff.,67

Dux limitis provinciae Scythicae

- MH. III[21]

Dux Orientis

- MH. II[323]

Dux Romanorum

- MH. II323,325

Dux tractus Armoricani et Nervicani

- MH. III[21]

Dux transrhenani limitis

- MH. II[144]

Eburacum см. Йорк

Edictum

- MH. III[9]

ELdictum de pretiis rerum venaltium см. Диоклетиана тариф

Egregius vir (ранг всадника)

- MH. II[363]

Episcopalis audientia (епископальный суд)

- MH. III[142]

Episcopos (епископ)

- MH. III[139]

Eques Romanus см. Всадники

Equites Dalmatae

- MH. III[21]

Equites singulares (гвардейская конница)

- MH. I[63]

Evectiones см. Почтовое удостоверение

Evocati (вновь призванные на военную служ бу ветераны)

- MH. I[64]

Exercitus см. Войско

Exercitus consentientes (при Постуме)

- MH. II[145]

Exercitus praesentalis (императорское войско)

- MH. II[329]

Facies Hippocratica

- MH. II[238]

Factio (цирковая партия)

- MH. I70 f.

Familia Caesaris (челядь императора)

- MH. II[337]

Fana (церковная система)

- MH. II[98]

Fasti (список служащих)

- MH. I19 f.,43

Fasti Colotiani

- MH. I[7]

Fasti Praenestini

- MH. I[91]

Feriale Сашрапиш (календарь праздников)

- MH. III139 f.

Fiducia

- MH. I[51]

Fiscus (Caesaris)

- MH. I49 f.

- MH. II54,66,76 ff.,83,337

- MH. III[23]

Fiscus Asiaticus

- MH. II[76]

Fiscus Judaicus

- MH. I[230]

Flavia Solva (Секау)

- MH. II[227]

Focariae (солдатские жены)

- MH. II[65]

Foederati

- MH. III18,33,173,219 f.

Foedus (союз)

- MH. III[18]

Follis (денежный мешок)

- MH. II[36]

- MH. III[29]

Forum Augusti (в Риме)

- MH. I65,107,114

Forum Julii (Фрей)

- MH. II[14]

Forum Pacis (в Риме)

- MH. I[237]

Forum Romanum (в Риме)

- MH. I[114]

Forum suarium (свиное торжище в Риме)

- MH. III[36]

Forum Traianum (в Риме)

- MH. II[247]

Forum Ulpium см. Forum Traianum

Frumentationes publicae (пожертвования зерна)

- MH. II71 f.,101 f.

- MH. III[26]

Fundus tributarius (облагаемая налогом область)

- MH. II[43]

Fundus vectigalis (облагаемая налогом область)

- MH. II[43]

Gallia Belgica см. Бельгика

Gallia cisalpina (рим. провинция)

- MH. I3,14

- MH. II[160]

- MH. III[12]

Gallia Lugdunensis (рим. провинция)

- MH. II158,163,167 f.,173,176 ff.,182 ff.

- MH. III12 f.

Gallia Narbonensis (рим. провинция)

- MH. I6,15,60,92,202

- MH. II56,69,122,143,158 f.,162,166 ff.,170,179,183,191,196 f.,260,284,359

Gallia Septem Provinciae (позднерим. диоцез)

- MH. III[42]

Gallia transalpina (рим. провинция)

- MH. II[160]

Gallia Viennensis (позднерим. диоцез)

- MH. III12,42

Genitura см. Гороскоп

Genius populi Romani

- MH. III[140]

Gentiles (варвары)

- MH. III[18]

Gentiles (гвардейское подразделение у варваров)

- MH. III[19]

Germania inferior oder secunda (рим. провинция, Нижняя Германия)

- MH. I90,127,129,175,204,207,220

- MH. II124 ff.,134,144,158,163

- MH. III11 f.

Germania superior oder prima (рим. провинция, Верхняя Германия)

- MH. I90,127,129,204,207,220

- MH. II124 ff.,144,158,163,185

- MH. III11 f.

Gleba senatoria (сенаторский налог)

- MH. III[29]

Gothi minores

- MH. III[213]

Gynaecea (фабрики шерсти)

- MH. III[24]

Hadriana Palmyra см. Пальмира

Hadrumetum (Сусс в Африке)

- MH. II[201]

Haruspices (гаруспики, гадатели по внутренностям животных)

- MH. I173,179

- MH. III137,196

Hispania см. Испания

Hispania citerior (рим. провинция)

- MH. I[6]

- MH. II192,361

Honores (общинные почести)

- MH. II[97]

Idios logos (имп. земельные владения в Египте)

- MH. II[85]

Illyricum Superius

- MH. I[79]

Imperator (императорский титул)

- MH. I35 f.,38—40,45 f.,53,66,73,120,124,162,167,172,174,177,193,197,206,213,235

- MH. II52,54,82,246 f.,250 f.,255,334,336,357

- MH. III[118]

Imperator (почетный титул военного)

- MH. I35 f.

Imperator Caesar Divi filius Augustus (титул Августа)

- MH. I[45]

Imperator Parthicus (титул Кв. Лабиена)

- MH. I[21]

Imperium (военная власть)

- MH. I35—39,49,119,136

Imperium (Римская империя)

- MH. I69,79,204,206

- MH. II[335]

Imperium extraordinarium (чрезвычайная военная власть)

- MH. I[37]

Imperium Galliarum (во время восстания Цивилиса, 69—70 гг.)

- MH. I[224]

Imperium legitimum

- MH. I[37]

Imperium proconsulare

- MH. I35,38 f.,42 f.,83,94,136,156,186

- MH. II331,334

- MH. III[74]

Incola (житель)

- MH. I[96]

Indictio (налоговое извещение)

- MH. III27 f.

Intercessio (протест)

- MH. I[40]

Interpres diversarum linguarum/gentium (придворный переводчик)

- MH. II[19]

- MH. III[20]

Interrex (республик, должность)

- MH. I[7]

Iudex (готский князь)

- MH. III211,219

Iugatio (налог)

- MH. III[24]

Iugerum (земельная мера — морген)

- MH. II44,96

- MH. III25,27

Iulium sidus (звезда Цезаря)

- MH. I97 f.

Iuris consultus (правовед)

- MH. III[55]

Ius honorum (право назначения на должности)

- MH. I179,202

- MH. II[170]

Ius intercessionis

- MH. I40,45

Iustitia temporis

- MH. II[94]

Jovius (прозвище Диоклетиана)

- MH. III[73]

Karthago Nova (Картагена в Испании)

- MH. II[195]

Labarum (императорские штандарты)

- MH. III[138]

Laesa maiestas populi Romani (государственное преступление)

- MH. I148 f.

Laeti (герм, поселенцы)

- MH. III[18]

Laterculus maior cm. Notitia Dignitatum

Laterculus minor (список офицеров, поздняя антич.)

- MH. III[20]

Legativum (компенсация дорожных расходов)

- MH. II[96]

Legatus Augusti pro praetore (наместник в провинции)

- MH. I81,207,210,238

- MH. II180,182,185,291,294,308,353 ff.,362 f.

- MH. III[21]

Legatus legionis

- MH. I53 f.,89,209,222 f.,226

- MH. II57,108,194,291,349 f.,361 ff.

Legibus solutus

- MH. I[37]

Legio Septima (Леон в Испании)

- MH. I[74]

Lex de imperio Vespasiani

- MH. I35,37,41 f.

Lex de maritandis ordinibus

- MH. I[105]

Lex Julia

- MH. II38,77

Lex leges, cp. Закон

- MH. I34 f.,37,41 f.,105,150,199

- MH. III[9]

Lex leges agrariae

- MH. I[34]

Lex maiestatis

- MH. I[199]

Lex Papia Poppaea

- MH. I[105]

- MH. II[38]

Lex regia см. Lex de impcrio Vespasiani

Lex Salica (франкская, VI в.)

- MH. III18,240

Lex Ursonensis (из Испании)

- MH. I[64]

- MH. II55,96,98,100

- MH. III[26]

Libertus, libertinus см. Вольноотпущенники

Limes Danubiensis

- MH. II[364]

Limes Raeticus

- MH. II132,136,138 f.

Limes transrhenanus

- MH. II[144]

Linyphia (фабрики для переработки льна)

- MH. III[24]

Logistes см. Corrector

Lutetia см. Париж

Magister census

- MH. III[29]

Magister dispositionum

- MH. III[20]

Magister epistolarum

- MH. III[20]

Magister equitum (респ. должность)

- MH. I[2]

- MH. III[41]

Magister equitum (поздняя античность)

- MH. III[22]

Magister libellorum

- MH. III20,53

Magister memoriae

- MH. III[20]

Magister militum (полководец времен поздней антич.)

- MH. II329,365 f.

- MH. III14,21 ff.,53 f.,131,165,167,228,236

Magister militum per Gallias

- MH. III[22]

Magister militum per Illyricum

- MH. III22,226

Magister militum per Orientem

- MH. III[22]

Magister militum per Thracias

- MH. III2[2]

Magister officiorum (гофмаршал)

- MH. II[354]

- MH. III18 ff.,42,49,54

Magister peditum (полководец времен поздней антич.)

- MH. III[22]

Magister rei privatae (министр финансов времен поздней антич.)

- MH. III[25]

Magister scriniorum (начальник канцелярии)

- MH. II[339]

Maiestas

- MH. I141,148—150,166,199

Maison Саrrее (в Нимсе)

- MH. II[161]

Mansiones (постоялые дворы)

- MH. I[105]

Marasmus (истощение)

- MH. I[72]

Mauretania Caesariensis (рим. провинция)

- MH. II203,215

Mauretania Tingitana

- MH. I[75]

- MH. II[204]

Medicus (императорский титул)

- MH. II[304]

Mensor (измеритель зерна)

- MH. III[37]

Miles castellanus

- MH. II65,266 f.

Milites limitenses (солдаты на границах)

- MH. II[131]

Milites riparienses (солдаты на границах)

- MH. II[131]

Militia armata

- MH. III[13]

Militia palatina

- MH. III[13]

Milliarienses (серебряные деньги)

- MH. III[24]

Millie (римская миля)

- MH. II132 f.,137,143,148,174,252

Mogontiacum см. Майнц

Mont Genevre

- MH. III[121]

Monumentum Ancyranum

- MH. I[31]

Munera mixta (общинные налоги)

- MH. II[97]

Munera patrimonii (общинные налоги)

- MH. II[97]

Municipium

- MH. I13,66,70 f.,103 ff.,108,238

- MH. II28,50 f.,55,89,91 f.,99,102 ff.,121,138,180,227,286,307

- MH. III30,142,170

Municipium civium Romanorum

- MH. II14,28

Mynheer

- MH. II[134]

Nominis inscriptio (право подписи на постройках)

- MH. II[99]

Notarii (стенографы)

- MH. III[50]

Notitia Dignitatum (государственный календарь)

- MH. II336 f.

- MH. III2,16 ff.

Nova Roma см. Константинополь

Novellae (приложения к законам)

- MH. III[9]

Noviodunum (Нион)

- MH. II97,174

- MH. III[212]

Obryzum (чистое золото)

- MH. III[24]

Octava (таможенная квота)

- MH. II[50]

Officiates (служащие)

- MH. III[14]

Officium (канцелярия)

- MH. III[20]

Ореrae (отработка вручную и гужевая повинность)

- MH. II95 f.

Opitergium (Одерзон в Венетии)

- MH. II[247]

Oppidum (поселение, город)

- MH. I[80]

Оrbi (бездетные)

- MH. I[105]

Orbis Romanus

- MH. II[3]

- MH. III[76]

Orbis terrarum

- MH. I[109]

Ordines (сословие сенаторов и всадников)

- MH. I105,239

- MH. II71,349

Oriens et Aegyptus (префектура)

- MH. III11 f.

Paedagogium (пажеская школа)

- MH. III[55]

Palatini (гвардейские отряды времен поздней античности)

- MH. III15,21

Palatini (сборщики налогов)

- MH. III[44]

Paludamentum (плащ)

- MH. I[45]

Panem et circenses (хлеб и зрелища)

- MH. I68,114,170

- MH. II2,100

Panem et ludos (хлеб и зрелища)

- MH. II[100]

Panormus (Палермо на Сицилии)

- MH. I[74]

- MH. II[13]

Partes infidelium

- MH. I[176]

- MH. III[118]

Parthicus Adiabenicus (титул Септимия Севера)

- MH. II[306]

Parthicus Arabicus (титул Септимия Севера)

- MH. II[306]

Parthicus Maximus (титул Луция Вера)

- MH. II[303]

Pater patriae (почетный титул)

- MH. II[120]

Patricius

- MH. I43,103,179

- MH. III14 f.,46,130,179

Patrimonium principis (имп. касса)

- MH. II76,88(s.a. fiscue Caesaris)

- MH. III[23]

Peculat (растрата)

- MH. I[148]

Pecunia (медные деньги)

- MH. III24,27 f.

Peregrini (чужаки)

- MH. I[179]

- MH. II72,173

Perfectissimus vir (всаднический должностной титул)

- MH. II[363]

Pemiciosa (febris, малярия)

- MH. I[95]

Petoevium см. Петтау

Picenum (Пицен в Италии)

- MH. II18,98

- MH. III[12]

Plebs (urbana, Romana)

- MH. I67,72,103,146,170

- MH. II2,71,74

Pomerium (священная городская граница Рима)

- MH. I38 f.,179

Pont du Gard (у Нимса)

- MH. II[161]

Ponte Cestio (в Риме)

- MH. III[8]

Pontifices Vestae et Solis

- MH. II[327]

Pontus Euxinus cp. Черное море

- MH. II[238]

Populares (разделение на партии во время гражданской войны)

- MH. I[9]

Populus Romanus

- MH. I8,33—35,51,57,66,70 f.,75,92,94 f.,143,149,158,162 f.,178 f.,202 f.,205,208 f.

- MH. II51,54,81,359

- MH. III5,36,48,62,140,155,171,229

Porolissum (в Дакии)

- MH. II[236]

Portoria см. Таможня, пошлины

Portus Augusti (римский порт)

- MH. I[181]

Potentia (могущество)

- MH. I[134]

Praefectiani (сборщики налогов)

- MH. III[44]

Praefectura

- MH. III[18]

Praefectura urbis, cp. Praefectus urbi

- MH. I[62]

- MH. III[30]

Praefectus

- MH. II79,324,341,365

- MH. III[18]

Praefectus Aegypti

- MH. II308,350

- MH. III[55]

Praefectus aerarii

- MH. I[50]

- MH. II79 f.

Praefectus aerarii militaris

- MH. II[80]

Praefectus aerarii Saturni

- MH. II[79]

Praefectus agens vices legati

- MH. II[363]

Praefectus alae

- MH. II249,349

Praefectus annonae

- MH. I56,67 f.

- MH. III34,36 f.

Praefectus a rationibus

- MH. III[25]

Praefectus arcendis latrociniis

- MH. II[97]

Praefectus castrorum

- MH. I[124]

- MH. II[361]

Praefectus foro suario

- MH. III[36]

Praefectus legionis

- MH. II361,363

Praefectus Mesopotamiae

- MH. II[308]

Praefectus orae maritimae

- MH. I[20]

- MH. II[350]

Praefectus praetorio (имперский префект)

- MH. I124,150 f.,155,158,161 f.,184,187,198,201,236

- MH. II247,268,328,334,340 f.,350 ff.,359 f.,365 f.

- MH. III11 ff.,19,22,24,29 f.,34,37 ff.,63 ff.,84,131,164,170,174 f.,198

Praefectus urbi (городской префект)

- MH. I62,155,170,217

- MH. II337,350

- MH. III13 f.,29 ff.,50,55,236

Praefectus vigilum (начальник пожарной бригады)

- MH. I[62]

- MH. III34,37

Praemia accusatoria (сумма, полагавшаяся обвинителю)

- MH. I148,159

Praemia veteranorum (компенсация солдатам)

- MH. I50,64,122

- MH. II[64]

Praeneste (Палестрина в Лациуме)

- MH. I[17]

Praepositus gregum et stabulorum (маршал)

- MH. III[25]

Praeses (провинциальный наместник, поздняя античность)

- MH. II362 ff.

- MH. III15,21,44 ff.,75

Praeses consistorio (председатель государственного совета)

- MH. III[49]

Praetor (сенаторский магистрат)

- MH. I2,29,49 f.,55,60,71,140,145,178

- MH. II73,76,78 f.,336 f.,358 f.

Praetor aerarii

- MH. I[50]

Praetor urbanis (городской претор)

- MH. II[336]

- MH. III[50]

Praetorium (штаб-квартира гвардии)

- MH. I61,169

Praetorium (вилла)

- MH. II[189]

Primicerius cubiculi

- MH. III[54]

Primicerius notariorum

- MH. III[50]

Primipilus (главный центурион)

- MH. II52,64,271,364

- MH. III[40]

Primus inter pares

- MH. I[38]

Princeps iuventutis

- MH. I38,99

Princeps Senatus

- MH. II[357]

Principia officiorum (начальники канцелярии)

- MH. II[353]

Privilegium odiosum (неприятная привилегия)

- MH. II[47]

Proconsul Africae

- MH. I[46]

- MH. II[317]

Procurator (сборщик налогов)

- MH. I51,56,60,226

- MH. II67,78,85,87 f.,223,338,352

- MH. III[13]

Procurator a rationibus (управляющий финансами)

- MH. II84,338

- MH. III[24]

Procurator Augusti (управляющий императорским частным имуществом)

- MH. III[40]

Procurator Augusti a patrimonio (управляющий императорскими частными земельными владениями)

- MH. III[25]

Procurator summarum rationum (финансовый служащий времен поздней античности)

- MH. II[84]

- MH. III[24]

Protectores, protectores domestici (гвардейское подразделение времен поздней античности)

- MH. III2,15,19 f.,67,75

Provincia inermis (провинция без гарнизона)

- MH. II[194]

Pseudo comitatenses см. Пограничное войско, поздняя античность

Ptolemaer

- MH. II26 f.,85

Publicani (налогооблагаемые арендаторы)

- MH. I[195]

Quadragesima (внутренняя пошлина)

- MH. I[237]

- MH. II49 f.

Quadragesima litium (судебный налог)

- MH. II[39]

Quaestor Augusti

- MH. III[48]

Quaestor sacri palatii (представитель императора в качестве председателя государственного совета)

- MH. III48 f.,52 f.

Quinquagesima (рим. таможенная квота)

- MH. II49 f.

Quinquegentiani (маврет. племена на границе)

- MH. III[91]

Quinquennalia (пятилетний юбилей)

- MH. III[28]

Ratio (финансовая канцелярия)

- MH. II[85]

Rationalis (summarum) см. Procurator summarum rationum

Rationalis rei privatae (управляющий императорскими земельными владениями одной провинции)

- MH. III[25]

Rationes (государственные доходы)

- MH. III23 f.

Rationes summae (финансовое управление)

- MH. III[24]

Regnum Noricum см. Норик

Regulus (герм, царь общины)

- MH. II[140]

Requisitionssystem

- MH. I[105]

Res alimentaria см. Алиментов институт

Res familiaris (имп. частное имущество)

- MH. II[81]

Res gestae divi Augusti см. Monumentum Ancyranum

Res privato (имп. имущество)

- MH. II81,88

Res publica

- MH. I32,96

Res publica restituta (девиз)

- MH. I[32]

Resumenda libertas (военный клич галлов, 21 г. н. э.)

- MH. I[203]

Ripa (берег)

- MH. II[131]

Riparienses, ripenses см. Пограничное войско, поздняя античность

Roma, urbs

- MH. I[103]

- MH. III6,12,42

Sacerdotes Augusti (жречество)

- MH. I[202]

Sacerdotia, ср. Жрец

- MH. I[44]

Sacra см. Сакральная система

Sacra Raetica

- MH. II[222]

Sacrificia (жертва)

- MH. III[137]

Sacrum consistorium Caesaris (государственный совет) см. Consilium,

Consistorium sacrum

Saepinum (в Самнии)

- MH. II[86]

Sagum (плащ с капюшоном)

- MH. II[190]

Salarium (жалование служащих)

- MH. I[50]

- MH. II[67]

Saltus Teutoburgiensis см. Тевтобургский лес

Schola (гвардейский отряд, поздняя античность)

- MH. III15,19 ff.,35 f.,67

Schola palatina см. Schola

Scrinium (отдел, ведомственное управление)

- MH. III20,51 f.,56

Scrinium epistolarum (корреспонденция)

- MH. III[52]

Scrinium libellorum (прошения)

- MH. III[52]

Scrinium memoriae (акты)

- MH. III[52]

Scriptores Historiae Augustae

- MH. II[2]

Scutarii (гвардейское подразделение, поздняя античность)

- MH. III[19]

Sedunum (Ситтен в Ретии)

- MH. II[221]

Senatus consultum

- MH. I34,40,50,52,96,178

- MH. II29,353,355

Senatus populusque Romanus

- MH. I203,209

Sentina (отбросы общества)

- MH. I68,92

Septem Provinciae (Южная Галлия)

- MH. III12,42 f.

Septuaginta (греч. Библия)

- MH. II[214]

Seviri

- MH. II[185]

Sextilius Agesilaus

- MH. III[55]

Sidus Julium (звезда Цезаря)

- MH. I44,97 f.

Signa restituta (надпись на монетах)

- MH. I[78]

Societas (общество арендаторов)

- MH. II[84]

Sol invictus (непобедимый бог Солнца)

- MH. III63,106,136

Spelunca (Сперлонга в Кампании)

- MH. I[151]

Sportula (сборы)

- MH. III[28]

Stipendium annuum (жалование служащих)

- MH. III[27]

Suarii (торговцы свиньями)

- MH. III[34]

Sufetes undecim principes

- MH. II[21]

Summae rationes (финансовая должность)

- MH. II[338]

Summus pontifex см. Pontifex

Tabula Peutingeriana (карта мира, IV в.)

- MH. II[153]

- MH. III[80]

Tabularium (имп. счетный двор)

- MH. II[87]

Taormina (Тавроменьон на Сицилии)

- MH. I[22]

- MH. II[13]

Tarraconensis (рим. провинция в Испании)

- MH. I[49]

- MH. II159,194,196 f.,199

- MH. III12,76

Thebais (в Египте)

- MH. III[162]

Thesaurus (церковная кружка)

- MH. II[98]

Thesaurus (государственная казна)

- MH. III[24]

Tiro (рекрут)

- MH. II[63]

- MH. III[27]

Toga (virilis)

- MH. I69,186,188

- MH. II121,190

- MH. III13,55,70

Togatus (носящий тогу)

- MH. II[196]

- MH. III[55]

Trabea (плащ римских всадников)

- MH. I110 f.

Traditores (распространитель христианских писаний)

- MH. III[143]

Tres Galliac см. Галлия

Tresvir rei publicae constituendae

- MH. I7,32

Triarii (легионеры третьей манипулы когорты)

- MH. I[122]

Tribunicia potestas

- MH. I35,38,40 f.,43,43,94,99 f.,145,156—158,177

- MH. II28,331,334,360

- MH. III[74]

Tribunus et magister officiorum

- MH. III19 f.,42

Tribunus et notarius

- MH. III20,50

Tribunus militum

- MH. II36,55,67(?),349 f.,360

- MH. III19,114(?)

Tribunus plebis см. Народный трибун,Tribunicia potestas

Tribunus stabulorum

- MH. III[20]

Tribus (округ для голосования)

- MH. I[106]

- MH. II[65]

Tribus Pollia (tribus солдатских детей)

- MH. II[65]

Tributum (земельный налог для неграждан)

- MH. II39—42,148 f.,231 f.,257,276 f.

- MH. III132,205,207

Tributum capitis (подушный налог)

- MH. II42,46

Tributum civium Romanorum (налог для граждан Рима)

- MH. II[92]

Tributum solis (земельный налог)

- MH. II[42]

Triens aureus (золотой)

- MH. II[35]

Triumvir iterum

- MH. I[25]

Triumvir rei publicae constituendae

- MH. I7,32

Val di Non (у Тарента)

- MH. I[173]

Vallis Poenina (Валлис)

- MH. II[221]

Vallum (земляной вал, насыпь)

- MH. II128,131,133,236

Vectigal (арендная плата)

- MH. II43,48,51,72,77,92,122

Vectigal rotarium (дорожные расходы)

- MH. II[95]

Vectigalia populi Romani

- MH. II[68]

Vehiculatio см. Почтовая система

Vestiarium sanctum (императорский гардероб)

- MH. III[24]

Vetera, Castra Vetera см. Ксантен

Vexilla veteranorum (подразделение ветеранов легионов)

- MH. I122 f.

Vexillatio (отряд специального назначения)

- MH. II[106]

Vexillatio (конное подразделение, поздняя античность)

- MH. III15,20 ff.

Via Flaminia

- MH. I[66]

- MH. III[121]

Via Postumia

- MH. I[219]

Viae publicae populi Romani, cp. Дороги

- MH. II[51]

Vicarius (заместитель преф. прет.)

- MH. II78,365

- MH. III12,15,42 ff.,49

Vicarius a consiliis sacris

- MH. III[49]

Vicarius Africae

- MH. III[55]

Vicarius in urbe

- MH. III12,30

Vicesima hereditatis см. Налог с наследства

Vicesima populi Romani см. Налог с наследства

Vicus (часть населенного пункта)

- MH. III[36]

Vienna (Vienne в Галлии)

- MH. II161 f.

Viennensis (диоцез)

- MH. III[12]

Vigiles (охрана, пожарная служба)

- MH. I62,158,170

- MH. II58,341

- MH. III35 f.,122

Vigna Randanini

- MH. II[10]

Viminacium (в Мезии)

- MH. II232,278

- MH. III[159]

Vindobona см. Вена

Vir clarissimus (сенаторский ранг)

- MH. I47,55

- MH. II360 ff.

- MH. III14 f.,46

Vir iliustris (высший сенаторский ранг)

- MH. III14 f.,20,46,54

Vir perfectissimus (всаднический ранг)

- MH. III15,46

Vir spectabilis (высший сенаторский ранг)

- MH. III15,46

Virunum (Клагенфурт)

- MH. II223,227

Примечания

1

Следующий текст базируется главным образом на моей статье в «Gymnasium» 93, 1986.

2

Те самые, которые в 1838 г. побудили Якоба Гримма к составлению немецкого словаря.

3

Hartmann, 1908, 58 f.

4

То же самое у Адольфа Штара в предисловии к его переводу Светония у Лангеншейдта (около 1857г.).

5

Wickert, III, 1969, 416.

6

Wucher, 1968, 202.

7

Wickert, IV, 1980, 18.

8

Der letzte Kampf der römischen Republik, Ges. Sehr., IV, 333 f.; Trimalchios Heimath und Grabschrift, Ges.Schr., VII, 191 ff. Обе статьи из журнала «Hermes», 13, 1877—1878.

9

Авторизованное издание, I, 1827, 333; Рукопись Моммзена была перепечатана в 1927 и 1954 гг. Wickert, III, 1969, 674.

10

Wickert, III, 1969, 674; см. ниже.

11

Schwartz, 1935, 164.

12

Wucher. 1956, 136.

13

Wucher, 1923, N 32.

14

а. О. N 33.

15

Goldammer, 1967, 136.

16

Teitge, 1966, 125.

17

Malilz, 1983, 132 f.

18

Дату у Шварца № 179 подтверждает Баммель (Bammel, 1969, 225 f.).

19

Schwartz, 1935, 218.

20

Schwartz, 1935, 190 f.

21

Norden, 1933—1966, 654.

22

Bammel, 1969, 224.

23

Prix Nobel. 1902, 34 ff.

24

Kornemann, 1938 —1939; Heuß, 1960.

25

Bleicken, 1978.

26

Bengtson, 1967 (до 284); Christ, 1988 (до 337); Demandt, 1989 (c 284).

*

Corpus Inscriptionum Latinarum {прим. nepeв.).

27

Wickert, II. 1954.

28

«The American Commonwealth», I—III. 1888.

29

Fisher, II, 1927, 225.

30

Rink. Witte, 1983, 272.

31

Schmidt-Ott, 1952, 38.

32

Моммзен в письме от 3 апреля 1876 г. к Дегенкольбу: Wucher, 1968, 127.

33

Wucher, 1953, 415.

34

Wucher, 1968, 132. Этот мотив Ф. Сартори (Sartori F., 1961, 8) считал решающим в связи с отсутствием четвертого тома.

35

Butler, 1939, 123.

36

Malitz, 1983, 126 f.

37

Schwartz, 1935, 164.

38

Bolognini, 1904, 259.

39

Wucher, 1953, 423; 428 f.; ders., 1968, 41 f.

40

Weber, 1936, 165 от 16 июня 1885 г.

*

«Римская история». Том IV (прим, перев.).

41

Hirschfeld, 1904—1913, 947; Momigliano, 1933, 136.

42

Hartmann, 1908, 80.

43

Hartmann, 1908, 141.

44

Wickert, III, 1969, 670; Heuß, 1956, 253 f.; Sartori, 1963, 86.

45

RA, 1905, 352; Malitz, 1983, 133.

46

Wilamowitz, 1918 — 1972, 35 ff.; Wucher, 1968, 134.

47

Hartmann, 1908, 81. Об отношении Моммзена к христианству см. ниже.

48

Teitge, 1966, 32.

49

Zahn-Hamack, 1950; Croke, 1985, 279. Также у Болоньини (Bolognini, 1904, 258).

50

Переписка, 1901, 142; 147 f.

51

Намек на Аврелия Виктора (5, 2): quinquennium tarnen tantus fuit (sc. Nero), augenda urbe maxime, uti merito Traianus saepius testaretur procul differre cunctos principes Neronis quinquennio (однако в течение 5 лет [правления] Нерон совершил столь значительные дела — особенно в том, что касается увеличения города, — что Траян, вполне справедливо, любил повторять, что это Нероново пятилетие оставляет далеко позади всех прочих принцепсов). Удвоение — это lapsus memoriae Моммзена.

52

Momigliano, 1955, 155.

53

Neumann, 1904, 226.

54

Hirschfeld, 1904—1913, 946 f.

55

Hartmann, 1908, 62.

56

Fowler, 1909—1920, 260.

57

Norden, 1933—1966, 655.

58

Weber. 1937, 334.

59

Bengtson, 1955, 94.

60

Wilamowitz, 1918, 29 ff.; 1927 — 1959, 70 f.; 1928, 180.

61

Meyer, 1922, 327.

62

Wucher, 1953, 424 f.; 1968, 128.

63

Klement, 1954, 41.

64

Instinsky, 1954, 443 f.

65

Yavetz, 1979, 29.

66

Timpe, 1984, 56.

67

Wickert, III, 1969, 422.

68

Wickert, 1954, 12.

69

Momigliano, 1955, 155 f.

70

Fuder, 1911, 553.

71

Heuß, 1956, 98. То же самое, но без оценки, у Брингмана (Bringmann, 1991, 76).

72

Toynbee. 1934—1948, 3 f.

73

Collingwood, 1946—1967, 127; 131.

74

Calder, 1983, 59.

75

Grant, 1954, 85.

76

Bammel, 1969, 229.

77

Instinsky, 1954, 444.

78

Srbik, 1951—1964, 131.

79

Wucher, 1953, 427; 1968, 135.

80

Gollwitzer, 1952, 61.

81

Christ, 1976, 50.

82

Mommsen, RA, 1905, 109.

83

Hartmann, 1908, 255; Schöne, 1923, 17; вследствие монархических взглядов; Weber. 1929, 26.

84

Highet, 1949—1967, 476.

85

Lasky, 1950, 67.

86

Mommsen, RA, 1905, 104 ff.

87

Maschkin, 1949, 6.

88

Irmscher, 1990, 234. Машкин не называется.

89

Kuczynski, 1978, 113 ff.

90

Оncken, 1922.

91

Demandt, 1979, 77 ff.

92

Croke, 1985, 285.

93

Mommsen, RA, 1905, 176.

94

Wickert, IV, 1980, 227.

95

Wickert, IV, 1980, 231.

96

Рим против христиан, А. Д.

97

Wickert, III, 1970, 670.

98

Bardt, 1903, 36.

99

Bolognini, 1904, 258.

100

Neumann, 1904, 229.

101

Cooch, 1913—1959, 467.

102

Instinsky, 1954, 444.

103

Dilthey, 1923, N 37.

104

Schwartz. 1935, XIV, 166 f.; 137; 152; 160; 189; 479 ff.

105

Mainz, 1985, 41; 53.

106

Wilamowitz, 1918—1972, 37 ff.

107

a. O. 30.

108

Calder, Schlesier, 1985, 161 ff.

109

Weber, 1937, 334.

110

Weber, 1929, 16; 19.

111

Wucher, 1953, 427 ff.; 1968, 137.

112

Heuß, 1986, 613.

113

Wickert, 1954, 18.

114

Wucher, 1968, 127.

115

Neumann, 1904, 228 f.

116

Hirschfeld, 1913, 947. Один важный фрагмент, который Хиршфельд причислял к предварительным разработкам к четвертому тому, перепечатан в пятом томе собрания сочинений Моммзена (Mommsen, Ges. Sehr., V. 589 ff.), см. ниже к MH. II_105

117

Ehrenberg, 1960—1965; Wickert, IV, 1980, 341; см. ниже.

118

Историю обнаружения (с некоторыми акцентами) описывает Юрген Буше (Busche J., 1982).

119

Wilamowitz,1918—1972. 36.

120

Demandt.1986, 507; 511.

121

Источник — выставочный каталог «Мендельсоны в Берлине», 1984, а также устное сообщение Сесиль Ловенталь-Хензель.

122

Lowenthal-Hensel С., 1986; то же самое в: (W. Hensel) 1981, 12 ff.

123

Правильно: два летних и два зимних семестра, а именно: зима 1882/83, лето 1883, зима 1883/86 и лето 1886, ср. конспекты № 7, 10, 11, см. ниже.

*

Игра слов: по-немецки Römer означает одновременно бокал для рейнвейна и римлянин (прим, перев.).

124

Имеется в виду банкир Готтлиб Адельберт Дельбрюк (1822—1890), соучредитель «Кайзергофа». Адельберт был братом Бертольда, отца Ганса Дельбрюка, впоследствии историка.

125

Это противоречит переписанным самим Себастьяном Хензелем конспектам, см. ниже.

126

Hensel S., 1903—1904, 416 f.

127

Rickert, 1930.

*

Лицо, ответственное за финансы университета (прим. перев.).

128

Schwartz, 1935, 81.

129

Все перепечатанные здесь письма Хензеля к Моммзену находятся в отделе рукописей Государственной библиотеки Берлина (Восточного), фонд «Наследие Моммзена». Я благодарю ее директора господина д-ра Х.-Е. Тейтге за данное мне разрешение на их публикацию.

*

Для использования наследником (лат.).

**

Для немецкого издания (прим, перев.).

130

Glöckner, 1972, 58 f.

131

По некоторым свидетельствам, их один раз держал в руках Герхард Вирт, который во время своего пребывания в Эрлангене был дружен с Фанни Кистнер, урожденной Хензель (см. генеалогическую таблицу), но, однако, не придал им особого значения, как до того Виламовиц, см. выше.

132

Живую характеристику Паулю Хензелю дает Людвиг Куртиус. Curtius L., Deutsche und antike Welt, 1950—1958, 226 f.

133

В последующих изданиях: RG, I S. 872 f. Моммзен пересказывает Плутарха, Катон Старший (Cato Maior, 20, 7).

134

Hensel S., 1904, 142 f.

135

Leo, 1960. XVII.

136

Schemann В. Aus Ludwig Schemanns Leben und Schaffen // Kerber F. (Hg.). Volkstum und Reich. Ein Buch vom Oberrhein, 1938. S. 173—180, 176 f.

137

Название на корешке, данное Хензелем: «От Диоклетиана до Гонория», не принадлежит Моммзену, который считал эпохальной личностью Алариха: MH. III223 ff.

138

Моммзен пишет об этом: Infelicissimo casu accidit ut funesto incendio, quod proximo anno accidit paucis diebus post absolutam textus impressionem, una cum domo mea quattuor illi libri toti et cum his maiore ex parte Vindobonensis n. 203 interirent (K несчастью, произошло так, что в ужасном пожаре, который случился на следующий год, несколько дней спустя, после того как печатание текста было закончено, вместе с моим домом в этом огне погибли и эти четыре рукописи целиком и большая часть Венского кодекса № 203). MGH. АА., Vl, 1882, р. LXXII. О пожаре см. письмо Виламовица к Узенеру от 15 июля 1880 г., Узенер в предыдущем своем письме к Виламовицу от 14 июля 1880 г. называет еще более подробное сообщение кёльнской газеты. Ср. также: Richard Schöne (1840— 1922), Erinnerungen an Theodor Mommsen zum 30. November 1917, hg. von Hermann Schöne, 1923, 30 f. Adelheid Mommsen, Mein Vater, 1936—1992, 82 ff. В период ремонтных работ Моммзены жили у Шонов.

139

Klement, 1954, 41 (Fama); Glöckner, 1972, 58.

140

Demandt, 1986.

141

За данное мне разрешение на публикацию я благодарю господ Кноблоха и Клауса.

142

О картине императорской эпохи во времена Моммзена в принципе см.: Heuß А., ANRW. IIl, 1974, 66 ff.; Bringmann, 1991.

143

Christ, 1982, 66 ff. Метафора Kopнемана о четырех парах глаз: MH. I_168;MH. III_163;MH. III_197.

144

Cp.: Hartmann, 1908, 148; Croke, 1990.

145

Schwartz, 1935, 160; 189.

146

Wickert, III, 633.

147

Английский текст писем Моммзена дает Крок (Croke, 1990, 56); немецкая версия: Imelmann, 1909.

148

Wilamowitz, 1928, 160.

149

Bolognini, 1904, 259.

150

Curtius, 1950, 333.

151

MH. II365 f.; RE, Suppl., XII. 1970, 561 f.; 576.

152

Wickert, IV, 1980, 180 ff. Кроме того о христианстве: Mommsen, Strafrecht,595 ff.; Ges. Sehr., III, 389 ff; 423 ff.; 431 ff.; 447 ff.; VI, 540 ff.; 546 ff.; 570 ff.

153

Demandt, 1984, 403 ff.

154

Wickert. IV. 1980, 342; MH. II_315. Однако иначе: MH. II_140.

155

Mommsen, RA, 107.

156

Mommsen, Ges. Sehr., V, 492.

157

Mommsen, RA, 106.

158

Wucher, 1951, 263. Макс Вебер в письме от 18.04.1892 (Weber М. Jugendbriefe, 1963, 346): прямо-таки детская ненависть к Бисмарку у таких людей, как, например, Моммзен, усиливается и выражается в действительно удручающей форме.

159

Wucher, 1968, 136.

160

Mommsen, RA, 69.

161

RA, 1905, 69.

162

Bammel, 1969, 240.

163

Calder, Schlesier, 1985, 162.

164

Toynbee A. J. Experiences, 1969, 109 f.

*

Безличные предложения в немецком языке (прим, перев.).

165

Hirschfeld, 1904—1913, 947.

166

Ganz Р. (ed.). Jacob Burckhardt. Über das Studium der Geschichte, 1982, 13.

167

Diehl E. (ed.). Die Vitae Vergilianae, 1911, S. 18 (Donat-Sueton, 38).

168

См. личную вставку: MH. II342 ff..

1

Имеется в виду «Сатирикон» Петрония.

2

То есть в эту эпоху.

3

Gennaro Riccio. Le monete delle antiche famiglie di Roma. Napoli, 1843. 182.

4

Правильно: 43, 29.

5

Правильно: «левый», bell. Hisp. 31, 5.

1

Более подробно: Syme, 1939—1960; Christ, 1979, S. 424 ff.; ders., 1988.

2

Более подробно Моммзен охарактеризовал императорскую эпоху в записанной Л. Шеманом лекции из курса 1872/73 гг., которую в отрывках передает Викерт (Wickert, IV, S. 341 ff.) : История императорской эпохи, равно как и республиканского периода, протекает и развивается самостоятельно, без вмешательства иноземных народов и не нарушаясь никакими чрезвычайными событиями. О подобной ситуации в Новое время можно говорить лишь в связи с Северной Америкой. Впрочем, римская история в известном смысле бесцветное и безжизненное явление, носящее характер общепринятости. На рубеже обеих великих эпох стоит величественная фигура Цезаря: период Империи не может похвастаться выдающимися мужами, точно так же, как и республиканский. Эпоха правления римских императоров демонстрирует нам римский народ вплоть до его глубокой старости, пока он не гибнет, истощив все свои силы, ибо Рим разрушили не варвары. Императорская эпоха являет нашему взору римлян, которые ни к чему не стремятся, ни на что не надеются, не преследуют никаких собственных политических целей. Они ограничиваются консервацией своих границ. Счастливые времена становления прошли, всякие проблемы исчезли. Раньше у государственных мужей, по крайней мере, имелись идеалы, хотя и превратные, теперь же у них нет совсем никаких идеалов. Вся эпоха, сколь бы долгой она не была, оставалась эпохой status quo. Тем не менее история римских императоров остается интересной областью исследований, и остается лишь приветствовать тот факт, что она была вновь, и не безуспешно, пересмотрена. Период Империи также важен еще и потому, что наша культура в значительной степени основывается на нем: направление, взятое школами классических наук, основывается на школах императорской эпохи. В правовом аспекте впервые в это время были сформулированы принципы абсолютизма. Антагонизм германского и римского духа, еще и сегодня определяющий существование мира, также возник в императорскую эпоху: в нем кроются корни этих колоссальных проблем.

3

Помпей бежал в Египет и там был убит.

4

6 апреля 46 г. Этим событием Моммзен завершил третий том своей «Римской истории».

5

Восстание Басса в Сирии в 46 г.: Арр. civ., Ill, 77; IV, 58 f. См. выше AF, 9 слева.

6

Убийство Цезаря 15 марта 44 г.: Арр. civ., II, 117 ff ; Plut. Caes. 60 ff.; Suet. Caes. 81 ff. Подробнее об убийстве Моммзен говорил в 1868 г. (МК, 7 ff.).

7

Livius, II, 1,9.

8

Арр. civ., II, 134.

9

Далее Хензель использует (так же, как и МК) имена: Цезарь-сын, Цезарь Младший, Цезарь и Октавиан, не делая различий и не придерживаясь системы. Во избежание путаницы мы принципиально будем писать Октавиан, Моммзен же говорил, вероятно, о Цезаре, что не всегда понятно (MH. I_23). Kienast D. Augustus. Princeps und Monarch. 1982.

10

App. Civ., III, 25.

11

Латинские географические названия даны курсивом.

12

То есть убийцам Цезаря.

13

Арр. civ., Ill, 30.

14

Точнее: сыном племянницы Цезаря.

15

Арр. civ., Ill, 45.

16

Точнее: пятая, hoc bellum (sc. Mutinense) quintum civile geritur (эта война (то есть Мутинская) уже пятая по счету из междусобных войн): Cic. Phil., VIII, 3, 8.

17

App. civ., Ill, 49.

18

По Хензелю это был Планк.

19

Арр. Civ., Ill, 30.

20

App. civ., Ill, 70 f.

21

App. civ.. Ill, 72.

22

App. civ., Ill, 83.

23

Он управлял Ближней Испанией и Нарбонской Галлией.

24

Арр. civ., Ill, 88 ff.

25

App. civ., Ill, 94. 19 августа 43 г.: Dessau, 108.

26

Арр. civ., Ill, 93.

27

43 г. до н.э. : Арр. civ., IV, 2. Дата цит. по: Fasti Colotiani: Inscriptiones Italiae. XIII, 1. S. 274. Это было 27 ноября.

28

Kolbe W. Der zweite Triumvirat. 1914. В Schmitthenner, 1969. S. 12 ff.

29

В 1868—1869 гг. Моммзен приводил еще другие законы Антония: «Великим планом Цезаря было освободить Рим от власти черни, что помимо всего прочего обосновывает передачу юрисдикции высшим сословиям. Так как это постановление выглядело реакционным, то Антоний снова отменил его и ввел затем демократию со смесью милитаризма, в чем замечательным образом проявилась его неуклюжесть как политика» (МК, 13).

30

Арр. Civ., Ill, 44; 48.

31

Арр. civ., IV, 5 1; Plut. Cic. 46.

32

Проскрипции Суллы в 81 г. до н. э. против популяров при Марии и Цинне: Арр. civ., I, 95 ; Plut. Sulla. 30 ff.

33

В 1868—1869 гг. Моммзен сказал: «Однако, что касается проскрипций, то они были не столько политическим, сколько финансовым мероприятием, так как требовалось много денег и немедленно. Они также редко затрагивали выдающихся мужей, разве что Цицерона» (МК, 26).

34

Арр. Civ., IV, 2.

35

Хензель: Цезарь, но подразумевается как ранее, так и в дальнейшем, вероятно, Октавиан.

36

App. civ., IV, 6; 19 ff.; Plut., Cic., 47 ff.

37

App. Civ., IV, 65 ff.

38

App. civ., IV, 76 f.; Plut., Brut., 30 ff.; Dio, XLVII, 33 f.

39

App. civ., IV, 84 ff.; Cic., Phil,. XIII, 12; Veil. II, 73.

40

Хензель приводит годы ab urbe condita, а иногда vor Christus (до рождества Христова). Мы употребляем последнее.

41

App. Civ., IV, 87; Dio, XLVII, 35 ff.

42

App. Civ., IV, 115 f.; Plut. Brut. 47. 1; Dio. XLVII. 47, 4.

43

Plut. Brut. 38 ff.; Ant. 22; App. civ., IV, 88 ff.; Suet. Aug. 13.

44

По этому поводу Моммзен в 1868—1869 гг.: «Победа Брута и Кассия, вероятно, также привела бы к абсолютизму, ибо велел же Брут чеканить свой портрет на монетах. Следовательно, важна была не решительная борьба за то или иное государственное устройство, а борьба за ту или иную личность» (МК, 21).

45

Арр. civ., V, 2

46

App. civ., V, 3.

47

Хензель добавляет слово «легион», хотя преторианцы были сформированы — не в легионы, а в 9 когорт. Mommsen. Ges. Sehr. VI, 6 ff.

48

Dio, XLVIII, 12, 5.

49

Suet. Aug. 13, 3; App. civ., V, 12 f.

50

App. civ., V, 15; 18; Dio, XLVIII, 18,1.

51

Dio, XLVIII, 24, 4 ff.

52

App. civ., V, 3. План восходит к Цезарю, 1.с.

53

Луций Антоний, вторым консулом был Публий Сервилий Исаврик.

54

Арр. civ., V, 12; Suet. Aug. 13,3.

55

Horaz ер. II, 2,50 f.; Verg. ecl. 1, 4; 9, 28; Georg. II, 198; Servius, Vita Verg. 7; Tibull I, 1, 19; Properz. IV, 1,127 f.

56

Mon. Anc. V, 25; Dio, XLVII, 12,3.

57

Менас/Менодор, Менекрат, Демохар, Аполлофан; ср. Veil. II, 73,1.

58

Арр. civ., V, 14.

59

Арр. civ., V, 8; Plut. Ant. 25 ff.

60

App. civ., V, 14 ff.

61

App. civ., V, 23.

62

App. civ., V, 33 ff.; Suet. Aug. 14 f.

63

App. civ., V, 48.

64

App. civ., V, 66.

65

App. civ., V, 51.

66

App. civ., V, 65; Plut., Ant., 33 f.; Festus brev., 18.

*

Сызнова ныне времен начинается строй величавый (пер. С. В. Шервинского).

67

Арр. civ., V, 55.

68

Plut. Ant. 35; Арр. civ., V, 56.

69

Но все же: Арр. civ., V, 59.

70

Арр. civ., V, 64. Меценат как раз принимал участие в сражении при Мутине. Заслуга в заключении мирного договора в Брундизии (по: Арр. öv., V, 60 ff.) приписывается Луцию Кокцею Нерве.

71

Арр. civ., V, 64.

72

Так у AW, 17. Поллион фактически был республиканцем.

73

Арр. civ., V, 64 f.; Plut. Ant., 30 f.

74

CIL. I, 1,2. Aufl. S. 180; Mon. Anc. 4; App. civ., V, 66.

75

Cp. — ecloga, IV, 5.

76

В 1868—1869 гг. Моммзен сказал в отношении мира 41 г. до н. э.: «Затем оба монарха были скреплены также семейными узами, так как сестра Октавиана Октавия стала супругой Антония. — Виргилий теперь говорит о предстоящем рождении ребенка, которое должно было ознаменовать собой начало золотого века после железного, а под этим ребенком он определенно подразумевает того, которого ожидала Октавия. Мнения прежних комментаторов о том, что он говорит о ребенке, ожидаемом Поллионом, абсолютно необоснованы. — Для нас это свидетельство поэта является особенно важным, поскольку оно — единственная хронологическая точка отсчета, позволяющая датировать Брундизийский договор началом 714 года» (МК, 33).

77

Plut. Ant., 32.

78

App. civ., V, 53.

79

Vell. II, 73, 2; полное название дают монеты: CRR, II, 560 ff..

80

Так см.: Dio, XLVIII, 45, 5. Менодор — см.: Арр. civ., V, 78 ff.

81

Зима 39—38 г. В Афинах: Арр. civ., V, 76; Plut. Ant., 33.

82

Арр. civ., V, 81 ff.

83

Dio, XLVIII, 26, 5.

84

Он был схвачен в Киликии в 39 г.: Dio, XLVIII, 40, 6; Plut. Ant., 33, 4.

85

App. civ., V, 93 ff..

86

App. civ., V, 109 ff..

87

Suet. Aug., 16; App. civ., V, 118 ff.. Противники договорились о сражении.

88

Dio, XLIX, 12.

89

App. civ., V, 123 ff.

90

О Парфянской войне Антония: Dio, XLIX, 25 ff.; Plut. Ant., 37 ff. Buchheim H. Die Orientpolitik des Triumvim M. Antonius. 1960.

91

Plut. Ant. 36 f.; Dio, XLIX, 34.

92

Plut. Ant. 57, 3.

93

Неясно, имеется в виду отец или сын.

94

Dio, XLIX, 25.

95

App. civ., V, 138.

96

Plut. Ant., 37.

97

CRR. II. S. 525, N 179.

98

Dio, XLIX, 40. 3 f.: Plut. Ant. 50, 4.

99

Dio, XLIX, 41.

100

Dio, L. 4, 4 f..

101

Plut. Ant. 57.

102

Аппиан (App. civ., V, 144) заканчивает смертью Секста Помпея в 35 г. до н. э. в Милете и обзором Иллирийской войны Октавиана.

103

Иначе: Syme, 1939, 270 f.

104

Dio, XLIX, 36.

105

Dio, XLIX, 44,1 f.; Plut. Ant. 33, 6.

106

Dio, L, 2, 2; Suet. Aug. 17.

107

Dio, L, 2, 6. Видимо, их было более 300 человек: Syme, 1939, 278.

108

Здесь в основном по Диону: Dio, L.

109

Хензель пишет «война», что в данном случае лишено смысла.

110

По свидетельству Плутарха (Plut. Ant. 58), они уже в 32 г. перешли на другую сторону и передали Октавиану завещание Антония.

111

Переход на другую сторону Соция не доказан. Он был схвачен при Акцие и помилован: Dio, L, 14, 2; LI, 2, 4.

112

Dio, L, 33.

113

Plut. Ant. 71 ff.

114

В 1868—1869 гг. Моммзен сказал : Антоний был чувственной натурой, который вместе с тем был умелым солдатом, но он не имел никаких политических убеждений. Бурная молодость и то, что мужчиной он стал во многих битвах своего времени, сформировали этот характер. Этот грубый человек был одарен, но не слишком образован, и потому он был особенно практичным военным, прежде всего — офицером каваллерии. — Тому, что он не смог стать значительным политиком, препятствовал уже недостаток в благородном национальном чувстве, который был причиной большой индифферентности Антония. Он был цезарианцем, но его мотивом был не идеально демократический образ мыслей, а его тщеславие и стремление к власти. Особенно льстило его высокомерию — представлять из себя царя восточного образца, но и это основывалось не на честолюбии, скорее, это было грубой чувственностью и любовью к роскоши, которые он с собой привнес. Это исключительное удовольствие, которое Антоний нашел в жизни восточного властителя, а также его отношение к Клеопатре возбудили в нем желание перенести резиденцию правителя в Александрию. Поэтому он думал о том, чтобы упразднить имперское единство, в случае удачи это решающее политическое событие произошло бы на 300 лет раньше (МК. II).

115

Plut. Ant. 63 ff.; 71.

116

В записанной Л. Шеманом лекции Моммзена от 1872/73 гг. присутствует следующее: Клеопатра (род. в 685 г., т. е. умерла в возрасте 39 лет) была зловещим, демоническим явлением. С одной стороны — сирена, которой не мог противостоять никто, даже диктатор Цезарь, с другой стороны — женщина, которая с пугающей исторической реальностью показывает нам все коварство, которое мифология приписывает этому явлению. Wickert, IV, 344.

117

Dessau, 108. Mommsen. Ges. Sehr. IV. S. 259 ff. (c 1882 r.).

118

Suet. Aug. 4, 1.

119

В дальнейшем главным образом по Светонию.

120

Так в: AW. 28.

121

Иначе в: Suet., Aug., 62 f.; 69; 71.

122

«Деяния божественного Августа», или «Анкирский памятник» («Res gestae divi Augusti» или «Monumentum Ancyranum»). Mommsen, Ges. Sehr., IV, S. 247 ff.

123

Еще более подробно Моммзен охарактеризовал Августа в записанной Людвигом Шеманом лекции от 1872/73 гг. (см. выше: Bieg. 2), опубликованной у Викерта (Wickert, IV. S. 342 ff.): Цезарь Август — нежная, красивая внешность, хорошо сложен, телосложения не крепкого. Бледнолицый блондин с блестящими глазами. Безразличен к своей внешности. Слабое здоровье, считалось, что он страдал болезнью легких. Тяжелые заболевания в решающий момент как раз не были для него препятствием. Восприимчивый к холоду и солнцу, он боялся грозы. Вовсе не великий человек. Август был приобщен к греческой культуре, но не в такой мере, как другие. Если он должен был говорить на греческом, то он переходил на латынь. Он любил и ценил литературу, два раза писал собственные комментарии. Он сам пробовал свои силы в искусстве стихосложения: к своим успехам он относился как трагический поэт с известной долей иронии. В речи и вообще в стиле Августа выдающимся является не гениальность, а корректность. Архаизмов он избегал так же строю, как и неологизмов. (И возьмем, наоборот, восточную вычурность Антония). Август избегал говорить без подготовки, из предусмотрительности он всегда набрасывал черновик того, что он хотел сказать. Устному общению он предпочитал письменное, и даже со своей супругой Ливией в важных вопросах часто общался при помощи писем.

В обычной жизни Август был добродушным и любящим покой. Он считал, что правящий дом в семейной жизни должен быть примером для других, и поэтому придавал большое значение домашним обычаям. Он с удовольствием играл, в особенности с детьми. Он любил физические нагрузки, был страстным раболовом. Он всегда был гостеприимным хозяином и желанным гостем, однако в выпивке сам не показывал хорошего примера. Август произвел известную реставрацию существующей теологии, но строго избегал покровительствовать свободомыслию: в религиозном отношении был немного ограничен.

Август был умной и доброй (исключительно мягкой и миролюбивой), но не гениальной, грандиозной личностью.

Мы отмечаем, что как политик он не занимался нововведениями, а придерживался старых принципов. Он отказался от права самодержца и искал поддержку у выдающихся политиков. Он никогда целиком не полагался на себя: изначально он опирался на диктатуру Цезаря, затем — на союз с Антонием, потом на Агриппу, позже — на Тиберия и во многом — на свою супругу Ливию. Иначе поступал диктатор: у него были великие замысли, которые он держал в себе, не делясь ни с кем из своего окружения. Несмотря на такую опору Август ни разу не стал добычей собственной системы доверенных лиц, как мы с этим сталкиваемся в поздний императорский период («сначала написано: позднее в императорскую эпоху — это правильно» ) в таком ужасающем виде. Он также никогда не недооценивал обязанность хранить верность. Он оберегал постоянный интерес всех этих личностей, так например Агриппы: тот был другом его юности. между ними всегда существовала тесная личная связь. Естественно, при всем этом Август обладал высоким монархическим чувством собственного достоинства. Он ничего не позволял себе брать от этих людей, которые сами по себе были его друзьями, и Ливия тоже была допущена к его делам, требующим большого доверия, лишь при условии абсолютной секретности.

О диктаторе Цезаре можно сказать: если кто-то в его время и должен был вообще властвовать, то этим человеком был он. К Августу это абсолютно не относится. Он в своем окружении даже не был тем, кто больше всех других был призван господствовать. Естественно, он тоже был прирожденным властителем: однако если бы он не был внучатым племянником, а затем приемным сыном Цезаря. если бы не перенял его имя и связанную с ним традицию, то ему было бы тяжело добиться монархии. Его династическое чувство собственного достоинства в основном было наследственным.

В своей военной политике он так же осторожен, как консервативен — в своей государственной. В то время как Цезарь очень серьезно помышлял о расширении Империи. Август был далек от этой мысли. Только северную границу он расширил, поскольку в действительности тогда у Италии вообще не было северной границы, из осторожности. Завоевания при Августе были только случайными, но никак не превращенными в принцип.

Августа упрекают в жестокости, двуличии. скрытности. Естественно, в его жизни мы находим поступки, указывающие на подобные качества. Однако их мы встречаем у каждого правителя, находящегося в положении Августа. Более важным является обвинение в половинчатости, которая в основном проявляется в военном отношении. Август ограничил армейский штат в действительности очень опасным для государства образом. Сражение Вара является непосредственным следствием и справедливым наказанием слабой военной политики Августа.

Август не ввел, как его великий отец, монархию даже формально. Он хотел объединить не соединимые вещи: всерьез отреставрировать старую Республику и всерьез основать новую монархию. В нем не было никакой инициативы уже с начала его политической деятельности, которая в конце все больше и больше перерождается в дряхлость и квиетизм. Покой и бездействие в последние годы правления Августа, обнаруженные только вследствие ужасного поражения Вара, готовили мировой пожар, решающую катастрофу. Дело Августа родственно конституции федерации князя Меттерниха. Когда он. лежа на смертном одре, призывал народ рукоплескать ему за роль, которую он играл в течение 60 лет, он был прав: ведь это была именно та роль, которую он сумел сыграть. Август с самого начала был венценосным наследником (Rronprinz) и как таковой он все-таки выполнил свой долг.

124

Dio, LIII, 3 ff..

125

Dio, LIII, 16, 6; Mon. Anc. 34; Suet. Aug. 7, 2.

126

О системе принципата: Mommsen, RA, S. 104 ff.; den»., Staatsrecht. И, 2,745 ff.;Abriß,148 ff.

127

В 1868 г. об Октавиане: С хорошо рассчитанным благоразумием он создал из государства нечто среднее, в котором старая Республика была воедино слита с абсолютной военной монархией (МК).

128

Nitzsch К. W. Geschichte der römischen Republik. I. 1884 (опубликовано после смерти). S. 65.

129

Mommsen. Staatsrecht. S. 151 ff.

130

Bleicken /. Senatsgericht und Kaisergericht. 1962.

131

В «Государственном праве» (IH346) Моммзен называет еще законы народного собрания от 19, 23 и 24 гг. н. э.

132

Ср. «Закон о власти Веспасиана» («Lex de imperio Vespasiani») (Dessau, S. 244): quibusque extra ordinem ratio habeatur.

133

Tac. ann. I, 15.

134

Dio, LIII, 17 f.; Wickert L. Princeps. RE, XXII, 1954,1998 ff.

135

В 1868 г. Моммзен назвал императора первым государственным служащим на высочайшем посту карьеры служащего (МК, 202). Mommsen, Staatsrecht. II, 749ff.

136

Aur. Vict., 36, 1.

137

Заблуждение. Смерть Клавдия в утро 13 октября 54 г. могла сохраняться в тайне лишь несколько часов (Тас. ann. XII_69). После смерти Клавдия Готика дальше правил его брат Квинтилл. Возможно, Моммзен подразумевал оба дня перед правлением Клавдия (Suet. II).

138

По теории Моммзена, в «Государственном праве» (Mommsen, Staatsrecht, I,116ff.; II, 74ff.) imperium предполагает в большей степени магистратуру (диктатуру, консулат или претуру) и обозначает ее административную власть в вопросах жизни и смерти.

139

В метафорическом смысле.

140

Plut., Otho., 25: называются не более 23 солдат.

141

Хензель продолжает: «Здесь нет никакого пробела !! Оскар Шварц в раскаянии !!» Он оставляет свободной полстраницы, определенно все вышесказанное было восстановлено им по конспекту названного сокурсника. Сравнение с конспектом Викерта показывает, что у Хензеля не пропущено ничего существенного.

142

Mommsen, Staatsrecht, II, 755 ff.

143

Эта формула введена Ульпианом (Dig. I, 31, 3) для обозначения императоров периода принципата, чья воля имела силу закона (Dig., I, 41, 1). Дио [Кассий Дион Кокцеян] (Dio, LIII, 18, 1) свидетельствует об этом уже в связи с Августом.

144

Dessau, 244. МК, 56: Этот закон указывает путь к абсолютной монархии.

145

Syme R. Imperator Caesar. Eine Studie zur Namengebung (1958) // Schmitthenner, 1969, S. 264 ff.

146

Dio, LV, 9,9; Tac. ann. I_3; Mommsen, Staatsrecht, II, 114 ff.

147

Dio, LIII. 17 f.

148

Расширение померия (pomerium) предполагает расширение Империи: Тас. ann. XII, 23 f.; Dessau, 213; 244,15. Mommsen. Der Begriff des Pomerium. RF. II, 23 ff.

149

Dessau, 1998: censor perpetuus; Dio, LXVII, 4, 3.

150

Syme, s. o.

151

Dio, LIII, 32, 5 f.

152

Dio, LIII. 32, 3 ff.

153

Mommsen. Staatsrecht. II, 869 ff.; MK, 67: Каждая монархия старается оправдать себя божьей волей и народным волеизъявлением. Август гениально связал это со священнейшей tribunicia potestas (трибунской властью). Last И. Uber die Tribunicia Potestas des Augustus (1951) // Schmitthenner. 1969. S. 241 ff.

154

Dessau, 244. Соответствующий раздел утерян, вероятно, непосредственно перед сохранившимся текстом стояло следующее; foedusve cum quibus volet facere Iiceat. Mommsen. Staatsrecht. II, 954 ff.

155

Mommsen. Staatsrecht. II, 958 ff.

156

Dig. XLIX, I.

157

Как Моммзен умудряется согласовывать это с так называемым конституционным характером принципата ( MH. I_32; MH. I_119 119; MH. II_355 ), непонятно.

158

Dio, LIII, 21, 7.

159

Внешняя политика тоже относилась к компетенции принцепса: Законом первостепенной важности для абсолютной монархии является то, что в вопросах иностранных дел народное представительство не имело право голоса: как и сегодня, это относится и к римскому абсолютизму (МК, 61).

160

Wickert L. Princeps, RE. XXII. 1954, 1998 ff.

161

Mommsen. Staatsrecht. II, 846 f.

162

Tribunus plebis (народный трибун) мог быть только плебей, императоры официально были патрициями: Dio, LIII, 17,10.

163

«Принцепс» — это латинское название для слова «монарх» (МК. 69).

164

Syme R. а. 0.

165

16 января 27 г. до н. э.: Dio, LIII, 16, 6 ff.; Suet. Aug. 7, 2.

166

Dio, LIV, 27, 2; Suet. Aug. 31, 1.

167

Suet. Aug. 94, 12.

168

Сам Август называл себя Imperator Caesar Divi filius Augustus (император Цезарь божественный сын Августа): Suet. Aug. 7; Dessau. 83 ff.

169

Mommsen. Staatsrecht. II, 821 ff..

170

Mommsen. Staatsrecht. 538 ff.

171

Вместо трибуната.

172

Alföldi A. Du monarchische Repräsentation im römischen Kaiserreiche. 1934/70.

173

На известнейших монетах такого рода обозначают Квинтилия Вара как проконсула Африки (proconsul Africae): Mommsen. Ges. Sehr. IV. 183 ff.; то же самое — Staatsrecht. II, 261 f.; Grant M. From Imperium to Auctorias. 1946. S. 230 c таблицей VII, 30 f.

174

О позднейшей организации см. ниже.

175

О сенате при императорах: Mommsen. Staatsrecht. II, 894 ff.; 937 ff.; Ill, 1232 ff.; то же самое — Abriß. 270 ff.

176

Dio, LIV, 13 f.; Suet. Aug. 37; Mommsen. Staatrecht. II, 946.

177

Республиканский цензор располагал правом вычеркивать недостойных сенаторов из списка сенаторов (album senatorum): Plut. Cato maior. 16 ff.

178

Dio, LIV13 4

179

Mommsen. Staatsrecht. III, 905 ff.

180

Mommsen. Abriß. 281 ff.

181

Dio, LIII, pass.

182

Mommsen. Staatsrecht. II, 997 ff.

183

С правления Нерона — это префекты эрария (praefecti aerarii). Dessau. 1001.

*

Фидуция, т. е. передача в пользование на определенных условиях и с правом возврата (прим, перев.).

184

Strabo. XVII, 1, 12.

185

К примеру, разорение Сицилии Верресом: Mommsen. RG. Ill, 97; 542.

186

Mommsen. Staatsrecht. II, 1025 ff.

187

Kraft K. Sanatus Consulto (1960) // Schmitthenner. 1969. S. 336 ff.

188

Квинктилий Вар в качестве квестора Августа на Востоке: John W. II RE. XXIV. 1963. 908 f.

189

МК, 71 f.: Моммзен обозначал искусную политику приспособленчества между родовой и состоятельной знатью, то есть между сенаторами и всадниками, противоречия которых привели к революции, как основу римской монархии.

190

Mommsen. Abriß, 204 ff.

191

Вероятно, Моммзен имеет в виду Мусика Скуррана: Dessau. 1514; см. ниже: MH. II_180.

192

Mommsen. Staatsrecht. II, 82 ff..

193

Тас. ann. II, 59, 2; Suet. Tib. 52. 2; Dio, LIII, 13.

194

Dio, LIII, 15, 2 ff.; Mommsen. Staatsrecht. III, 552 ff.

195

Suet. Caes. 33; Tib. 59; Mommsen. Staatsrecht III, 499 f. Хензель ошибочно пишет: 400 тысяч денариев, ок. 100 тысяч марок золотом.

196

Kromayer J., Veith G. Heerwesen und Kriegführung der Griechen und Römer. 1928. 470 ff.

197

Mommsen. Staatsrecht. III, 240 ff.

198

Dio, LVII, 6, 5.

199

Mommsen. Ges. Sehr. VI, 20 ff.

200

Список: Tac. ann. IV, 5.

201

Не совсем так: как Флавии, так и императоры второго столетия организовывали новые легионы, см.: MH. II8 f..

202

Dio. LIU. 25.

203

Tac. ann. IV, 5: упоминаются все-таки 2 легиона.

204

Еще 3 в Испании, в итоге всего 25: Tac. ann. IV, 5.

205

Dio, LIV, 22; Horaz, с. IV, 4; 14.

206

Отсутствует у MH.

207

Mommsen. Ges. Sehr. VI, 1 ff.

208

Mommsen. 1866 (AG.2): Гвардия — это необходимое орудие абсолютизма.

209

Включая вспомогательные отряды.

210

Тае. ann. IV, 2; Suet. Tib. 37.

211

Mommsen. Staatsrecht. II, 1055.

212

Livius. I, 59, 12; Tac. ann.VI, 11; Mommsen. Staatsrecht. II, 1059 ff.

213

Первый римский флот возник не во время Пирровой войны, а в период Первой Пунической войны 261 г.: Polyb. I, 20, 9 ff. С помощью созданного в 67 г. до н. э. военного флота Помпей расправился с морскими разбойниками и затем привел свое войско в Азию.

214

Suet. Aug. 49; Tac. ann. IV, 5.

215

Bellen H. Die germanische Leibwache der römischen Kaiser des julisch-claudischen Hauses. 1981.

216

Aurel. Vict. 33, 3; Zos. I, 71, 2.

217

В соответствии c Lex Urbonensis: Dessau. 6087, 103.

218

Suet. Aug. 29, 1.

219

Mon. Anc. 20.

220

Hirschfeld О. Die römischen Meilensteine // Ders., Kl. Sehr. 1913. S. 703 ff.; Pekary Th. Untersuchungen zu den römischen Reichsstraßen, 1968.

221

Dio, L11I, 22, 1.

222

Основной источник — Фронтин: Frontinus. De aquaeductibus urbis Romae // Mommsen. Staatsrecht. II, 1044 ff.

223

Dessau. 5926.

224

Mommsen. Staatsrecht. II, 1037 ff.

225

Cic. Att. IV, 1, 7; Dio, XXXIX, 9; LIV. 1, 3.

226

Dio, LIV, 1.

227

Mommsen. Ges. Sehr. IV, 193 ff.

*

Конгиарий — определенной количество продуктов (вина, масла, зерна и пр.), которые в известных случаях выдавались городской бедноте, солдатам и др. (впоследствии был заменен деньгами) (прим, перев.).

**

Одеяние мужа — одежда римлянина по достижении им совершеннолетия и гражданской зрелости (лат.) (прим, перев.).

228

С 320 000: Suet. Jul. 41.

229

Dio, LV, 10; Suet. Aug. 40 ff.; Mon. Anc. 15.

230

Juvenal. X, 81.

231

Schmitthenner W. Oktavian und das Testament Casars. 1952.

232

Suet. Jul. 38.

233

Mon. Anc. 15; Suet. Aug. 41.

234

Сенаторы и всадники.

*

Приверженцы той или иной команды цирковых наездников (лат.).

235

Friedländer L. Darstellungen aus der Sittengeschichte Roms. 10. Aufl. 11. S. 1 ff.

236

Заблуждение Моммзена. Гонки на колесницах проводились и в других местах: Тас. ann. XV, 23; Pollack, circus, RE. Ill, 2, 1899. S. 2583 ff.

237

Ovid amor. Ill, 2, 78; Plin. NH. VII, 186; Dessau. 5277 ff.; Pollack, factions, RE. VI, 2, 1909. S. 1954 ff.

238

Tac. ann. XIV, 17.

239

Это считалось позорным: Dessau. 6085 Z. 123. Во время голода в 6 г. н. э. из Рима были высланы среди других гладиаторы частных домов (lanistarum familiae) (Suet. Aug. 42, 3; Dio, LV, 26, 1), так что они не были принципиально противозаконны.

*

Беспечность, нерадивость (лат.) (прим, перев.).

240

Этот односторонний вывод Моммзена противоречит тому, что он сам говорит об отдельных авторах, таких как Петроний, Марк Аврелий и Аммиан, и игнорирует то, что императорская эпоха привнесла в область специальной литературы и главным образом юриспруденции.

241

Иначе считает Моммзен (MH. II116 f.).

242

То, что это произошло при Августе, не доказано.

243

Dio, LIII, 25; Schulten А. Los Cantabros у Astures. 1943; Schmitthenner W. Augustus’ spanischer Feldzug und der Kampf um den Prinzipat (1962) // Ders. 1969. S. 404 ff.

244

Юба интересовался древностью и издавал исторические труды, по которым Плутарх в жизнеописаниях цитировал Ромула и Нуму.

245

(Caes.) bell. Afr. 25.

246

Strabo. XVII, 1, 54 ff. ; Dio, LIV, 5. 4; Plin. NH. VI, 181.

247

Strabo. XVI, 4, 22 ff. ; Josephos, Ant. lud. XV, 9, 3; Dio, ЫН. 29, 3 ff.

248

Dio, LIII, 26, 3.

249

Dio. LIII, 25,1; LIV. 24, 4 ff.

250

Oltramare A. Augustus und die Parther (1938) // Schmitthenner. 1969. S. 118 ff.

251

Mon. Anc. 29; Velleius. II, 91, 1; Dio, LIV, 8, 2.

*

Возвращенный значок (лат.) (прим, перев.).

252

RIC. I. S. 63. Надписи гласят: SIGNIS RECEPTIS и SIGNIS PARTHICIS RECEPTIS («в честь возвращения знамен» и в честь возвращения знамен [захваченных] парфянами). Сцена изображена на нагрудных латах Августа из Примапорты в Ватикане.

253

Dio, LV, 9.

254

Dio, LV, 10, 17 ff.; Velleus. II, 101; Mon. Anc. 33.

255

Dio, LV, 10a; Strabo. XI, 14, 6.

256

Dio, XLIX, 36.

*

Укрепление; город — преимущественно провинциальный (лат.) (прим, перев.).

257

Dio, XLVIII, 2, 3; Strabo. IV, 3, 4; Тас. Germ. 28.

258

Doppelfeld, ANRW, И, 4. 1975. S. 715 ff.

259

Dio, LI, 23 ff..

260

Tibull. I, 7, 1 ff.; II, 1, 33 f.

261

Dio, LIV, 20, 4 ff.; Velleius II, 97. О германской политике Августа еще: Mommsen. RA. S. 316 ff.

262

Suet. Claud. 1.

263

Моммзен имеет в виду эпоху кронпринцев Фридриха III и Вильгельма II.

264

Horaz carm. IV 4 и 14; Dio, LIV, 22; Velleius. II. 95, 2; Strabo. VII, 1, 5. Mommsen. RG. V, 15 ff.; Staehlin F. Die Schweiz in römischer Zeit. 1948. 107 ff.

265

Dio. LIV, 19—25.

266

Dio. LIV, 28, 1.

267

Dio, LIV, 28, 3.

268

Dio, LIV, 31, 1; Velleius. II, 96. 2.

269

Dio, LIV, 34. 4.

270

Dio, LIV, 34, 3 f.; Suet. Tib. 9.

271

ANRW. И, 6. 1977. S. 183 ff.

272

Dio, LIV, 32.

273

Tac. Germ. 29; тот же автор — hist. IV, 12; 17.

274

Dio, LIV, 32; Velleius. II, 97; Roms. IV, 12; Tac. ann. IV, 72, 1; тот же автор — Germ. 34.

275

До нее дошли только в 9 г. до н. э., см. ниже.

276

Dio, LIV, 33; Liv. per. 140; Tac. ann. I, 36,1.

277

Velleius. II, 120, 4. У Дио [Кассий Дион Кокцеян] в: Dio, LIV, 33, 4 — Elison.

278

Velleius. II, 108, 1; Oros. VI, 21, 13.

279

Dio, LV, 1, 2 f.. Якобы Друз натолкнулся на нечеловеческих размеров женщину, которая вынудила его вернуться.

280

Dio, LV, 6, 5.

281

Здесь начинается вторая тетрадь Пауля Хензеля: MH. I-B.

282

В 6 г. до н. э. Тиберий отправился на Родос: Suet. Tib. 10 f.; Velleius. II, 99, 4; Dio, LV, 9.

283

Его... не поколебал и отчим (то есть Август), который даже в сенате жаловался на то, что он его покидает (neque ... vitrico (sc. Augusto) deseri se etiam in senatu conquerenti veniam dedit (sc. Tiberius)). Suet. Tib. 10, 2.

284

Dio, LV, 10a.

285

Dio, LV, 13.

286

Velleius. II, 108.

287

Dio, LV, 28; Velleius. II, 109, 3.

288

Dio, LV, 29; Mommsen RG. V, 35 ff.

289

Dio, LV. 32 ff.; Velleius. II. 112 ff.

290

Mommsen. RG. V, 39 f.; тот же автор — Ges. Sehr. IV, 200 ff. В развернутом виде: John W. RE. XXIV. 1963. S. 922 ff.

291

Tac. ann. I, 60.

292

Dio, LVI, 18. 5.

293

Заблуждение, см. ниже MH. I_90.

294

На основании найденных монет Моммзен локализовал (RG. V, 43; Ges. Sehr. IV, 200 ff.) поле битвы не в (сегодняшнем) Тевтобургском лесу, а в горах Вьенны к северу от Оснабрюка, рядом с Баренауе. Более поздние находки В. Шлютера на горе Калькризер около Брамше блестяще подтвердили этот тезис.

295

Dio, LVI, 19.

296

RG. V, 41 — количество жертв Моммзен оценивает не более чем в 20 000.

297

С Клавдией Пульхрой, внучкой Октавии, сестрой Августа: Тас. ann. IV, 52; 66.

298

Suet. Aug. 23, 2: Квинтилий Вар, верни легионы! (Quintili Vare, legiones redde!).

299

Velleius. II, 119, 4.

300

Velleius. II, 119, 5.

301

Dio, LVI, 22.

302

По свидетельству Веллея (Velleius. II, 120, 3), Аспренат привел оба легиона к нижним зимним квартирам (ad inferiora hiberna); они, вероятно, стояли где-то в верховьях Рейна, а не около Миндена: Groag // RE. XVII. 1936. S. 868 f.

303

Velleius. II, 120; Dio, LVI, 24, 6; 25, 2 f..

304

Иначе: Tac. ann. II, 7; см. ниже MH. I_127.

305

Ranke. Weltgeschichte. HI, 2, 1886. 275.

306

Florus. II, 30, 29 ff.

307

Dio, LVI, 18 ff.

308

Velleius. II, 117 ff.

309

Tac. ann. I, 55 ff.

310

Точная дата триумфа не установлена, предполагают числа 23 октября 12 г. и 16 января 13 г.: Suet. Tib. 20; Velleius. II, 121, 3; CIL I^2, p. 231 (Fasti Ргаеnestini).

311

Тас. ann. IV, 5.

312

«Осадок» народа в метафорическом смысле используется в: Cic. Cat. II, 7; fam. IX, 15, 3.

313

Тас. ann. I, 9; 11.

314

Suet. Cal. 1, 1; Tac. ann. I, 31.

315

Ко всему: Mommsen. Die germanische Politik des Augustus (1871); тот же автор — RA, 316 ff.

316

В 28 г. до н. э. Август был в шестой, а Агриппа — во второй раз консулом и оба были цензорами. В 27 г. — оба снова консулы, но не цензоры.

317

В 23 г. до н. э. Агриппа получил перстень с печаткой, принадлежавший больному Августу: Dio, LIII, 30, 2.

*

Соправитель с меньшими полномочиями (лат.) (прим, перев.).

318

40 г. до н. э.: Арр. civ., V, 64.

319

Plut. Marcellus. 30; Suet. gr. 21.

320

Dio, LIII, 30, 2.

321

Dio, LI, 15, 7; Plut. Ant. 54.

322

Willrich H. Livia. 1911.

323

Предположительно Моммзен намекает на место из Светония: Suet. Aug. 71: любитель бесчестить девушек, которых для него повсюду выискивала супруга (ad vitiandas virgines promptior, quae sibi undique ab uxore conquirerentur).

324

Jac. ann. I, 3, 4; 5, 1; 6, 3; Dio, LV, 10a, 10.

325

В сентябре 23 г. до н. э. в Baiae от болезни: Dio, LIII, 30, 6; Prop. Ill, 18. Губительная лихорадка (perniciosa febris) — это малярия.

326

Suet. Aug. 100.

327

Иначе: Dio, LVII, 12, 3. В 1868 г. Моммзен называл Ливию исключительно политичной женщиной. (МК. 140, ср. 99 f.).

328

Suet. Aug. 69; Tib. 4, 3.

329

Suet. Tib. 50; Tac. ann. I, 14; IV, 57.

330

Suet. Aug. 63 ff.

331

См. ниже MH. I_100.

332

В звезду Цезаря, Suet. Caes. 88.

333

MH: дочь.

334

MH: Strike (у Хензеля) вместо нем. Streik (прим. пер.). К делу: Dio, LIII, 28 ff.; Velleius. II, 93, 2; Jos. ant. XV, 10, 2.

335

Dio. LIII, 30. 5.

336

Suet. Aug. 64, 1; Dio, LIV, 18. 1.

337

Tac. ann. I, 3; Seneca benef. Ill, 32, 4.

338

Dio. LIV, 28.

339

Suet. Tib. 7, 2; Dio, LV, 9, 7. Sahtier P. Julia und Tiberius (1962) // Schmitthenner. 1969. S. 486 ff.

340

После того как умер единственный сынишка: Suet. Tib. VII, 3.

341

Suet. Tib. 10 f.; Dio, LV, 9; Velleius. II, 99,4.

342

Tac. ann. I, 53; Dio, LV, 10, 14.

343

Konnivieren = entschuldigen — прощать.

344

Sen. ben. VI, 32.

345

Ovid trist, pass.; Hieran, chron. z. J. 17.

346

Plin. NH. VII 46/149.

347

Dio, LV, 10; Sen. brev. IV, 6; Tac. ann. IV, 44.

348

Вольноотпущенница Феба: Suet. Aug. 65, 2.

349

Несмотря на свои adulteria, засвидетельствованные Светонием (Suet. Aug. 69) и Марциалом (Martial. XI, 20).

350

Suet. Tib. 12, 1.

351

Macrobius. II, 5, 9.

352

Dio, LV, 10, 19.

353

Suet. Tib. 12; Tac. ann. Ill, 48, 2. Он потерпел поражение в войне с сугамбрами в 16 г. до н. э.

354

Suet. Tib. 15, 1; Dio, LV, 10a, 10.

355

Гай умер в 4 г. н. э., Луций — во 2 г. н. э. Через 18 месяцев: Suet. Aug. 65, 1; Не прошло и трех лет (Intra triennium): Suet. Tib. 15, 2; Dio, LV, 10a, 9.

356

Август в письме однажды назвал его мой любимый сынок (meus asellus iucundissimus): Gellius. XV, 7.

357

Suet. Tib. 15, 2; Dio, LV, 13, 1 f.

358

Suet. Tib. 21, 3.

359

Tac. ann. I, 3, 4. Агриппа прибыл в Планазию (Planasia) у Эльбы.

360

Dessau 6354 ff.

361

А также колонии Коринф и Берит.

362

Suet. Aug. 49, 3; Seeck О. Curcus publicus // RE. IV. 1901, 1846 ff.

363

Caes. civ., HI, 101, 3; (ders.) Hisp. 2.

364

Herodot. VIII, 98; Xenophon. Kyrupaideia. VIII, 6, 17.

365

Mommsen Th. Strafrecht. 691 ff.; Riccobono S. Acta Divi Augusti, 1945, 112 ff.; Fumeaux H. The Annals of Tacitus, 1, 1883, 483 ff.

366

18 г. до н. э. Закон повелевает ordines, т. е. сенаторам и всадникам, жениться: Suet. Aug. 34.

367

9 г. н. э.: Dio, LVI, 10, 3.

368

Suet. Aug. 40, 3; Gaius. I. 13 (FIRA. II. 11).

369

Suet. Aug. 31, 1.

370

17 г. до н. э.; Mon. Anc. 22; Mommsen Th. Ges. Sehr. VIII, 567 ff.

371

Suet. Aug. 31, 5; SHA. Sev. Al. 28, 6; Zänker P. Forum Augustum, o. J. (1969?).

372

По-другому, правильно ниже.

373

Suet. Aug. 86.

374

Mommsen, Ges. Sehr. VII, 269 ff..

375

Meyer Н. D. Die Außenpolitik des Augustus und die augusteische Dichtung, 1961.

376

Tac. dial. 18. 2.

377

Quintil. X. 1, 113.

*

Вид римской драмы (в которой основную роль играла знать) (лат.).

378

Мелисс был вольноотпущенником Мецената, отсюда имя: Ovid pont. IV, 16, 3; Suet, gramm. 21. Trabeata (fabula) именуется по названию одеяния всадника (trabea).

379

Verg. Aen. I, 234 ff.; VI, 789 If.; VIII, 626 ff.

380

E. Diehl (ed.). Die Vitae Vergilianae, 1911, S. 18 (Donat-Sueton, 38) и S. 20: obtrectatores Vergilio numquam defuerunt.

381

Так у Хензеля. Сказал или имел в виду Моммзен «троянцев»?

382

Или, скорее, тем героям, которые сделали Рим великим: Suet. Aug., 31, 5. Подражание царям сказывается лишь в выборе места погребения: Арр. civ., I, 106.

383

Amata — было титулом весталки, данным Великим Понтификом, (Gell., I, 12) и именем жены Латина.

384

Mommsen, RA, 168 ff.; 331 ff.

385

Имеется в виду: право распоряжаться рабынями.

386

Sen. NQ, III, 27, 13.

387

В 1868 г. Моммзен сказал об Овидии, что самые аморальные его произведения и есть самые лучшие (МК, 116).

388

Точнее: «стихоплетство», рифма — постантичное явление.

389

Правильно: трагедия.

390

Suet. Aug., 29, 3; тот же автор, gramm., 20; Plut. Marcellus, 30.

391

Хензель: omnibus, Plin. NH, XXXV, 26.

392

Хензель пишет, явно заблуждаясь, Forum Romanum. Zänker Р. Forum Augustum, о. J. (1969?).

393

Следующее стоит здесь в правильном месте, у Хензеля — в неправильном, в тетради 1в наверху с. 123 [см. ниже]. Хензель открыл не ту страницу, когда конспектировал, а когда заметил свою ошибку, заключил текст до слов «überwältigendes Werk» [см. ниже] в квадратные скобки.

394

Dio, LIII, 27; Shipley F. W. Agrippa’s Building Activities in Rome, 1933.

395

Сегодняшнее строение — несмотря на надпись (Dessau, 129) — сооружено Адрианом: SHA. Hadr., 19, 10.

396

Биографию Тиберия в духе Моммзена написал его ученик Эрнст Корнеман, издана после его смерти в 1960 г. Германом Бенгтсоном. По свидетельству Бенгтсона (S. 5), Корнеман слушал лекции Моммзена по истории римских императоров.

397

Vetus et insita Claudiae familiae superbia (присущая роду Клавдиев надменность) свидетельствует Тацит (Тас. апп., I, 4, 3 ; сравни: Liv. II. 56; Suet. Tib., 2) о новом императоре. Mommsen, RF. I, 285 ff.

398

Suet. Tib., 68.

*

Шутливое прозвище вечно пьяного Тиберия (вместо: Tiberius Claudius Nero) (лат.) (прим. пер.).

399

Suet. Tib., 18.

400

Dio, LVII, I.

401

Suet. Tib., 61 ff; Tac. ann., VI, I.

402

Это искажение его имени, переданное Светонием (Suet. Tib., 42), намекает на пристрастие принца к глинтвейну.

403

Suet. Tib. , 26 f ; Taeqer S., 262 ff.

404

Tac. ann. VI, 21 f; Suet. Tib. , 14, 4; 62, 3 ; Dio, LVII, 13, 7 ff.

405

К последующему: Suet. Tib. , 70 f.

406

Поэт при дворе Антиоха III. Сохранились лишь отрывки. Светоний называет наряду с Эвфорионом еще Риана и Парфения.

407

Suet. Tib., 21.

408

19 августа 14 г.: Тас. ann., I, 5 ; Suet. Auq., , 97 ff; тот же автор, Tib. , 22.

409

Suet. Tib. . 24.

410

Tac. ann., I, 12 ; Dio. LVII, 2.

411

Подобную характеристику представил Моммзен в МК, 147 f., равно как и в написанной им совместно с Людвигом Шеманом лекции в 1872—1873 г., опубликованной Викертом (Wickert, IV, S. 344 ff. В случае с Тиберием выводы мы должны делать с исключительной осторожностью. Он является одной из самых значительных фигур, когда-либо стоявших во главе государства. Его портрет в истории неустойчив, искажен ненавистью и делением на партии. Гримаса дряхлости, присущая ему в самый последний период жизни, иногда приписывается к общей характеристике.

Тиберий был силен и крепок — настоящий военный. Его образование было необычайно широким по тем временам (он был также небезразличен к литературе, в особенности благосклонен к александрийско-эротическому направлению в поэзии). Не бесчувственен, особенно это проявляется в первом его браке. Трагическим образом все его связи, основывавшиеся на теплых отношениях, оказались отравлены; этим, вероятно, и можно объяснить жестокосердие Тиберия.

Наконец, «разрыв с матерью Ливией» лишил Тиберия единственной чистой человеческой связи... В конце концов вся превратившаяся в ненависть любовь стала основной чертой характера Тиберия и создала ту теневую картину, с которой мы сталкиваемся при изображении фигуры Тиберия (также у Тацита). Судьба сильно поработала над Тиберием, но не размягчила, а укрепила его. Тиберий принадлежал к той породе людей, у которых никогда не было юности, сердце которых никогда не было радостно и естественно распахнуто. Его окружение, полное гнусности и низости, наполняло его презрением к людям, которое он, однако, всегда решительно подавлял из чувства долга (не «oderint, dum metuant», но oderint, dum probent — не «боятся — значит ненавидят», но «боятся — значит одобряют»). Вынесение на показ безразличия к общественности было большим политическим промахом, никто безнаказанно не отказывается от любви своего народа.

Тиберий, естественно, в соответствии с духом своего времени, был лишен собственно религиозных убеждений и в основе своей был исключительно рационалистичен. Тем не менее над ним целиком господствовал фатализм, который зачастую определял даже его политические действия. Тиберий был склонен к бессмысленностям, именно на Родосе в нем возобладали странные наклонности. Также и изощренность разврата, смешанная с отвратительной искушенностью, проявляется в нем в основном начиная с его пребывания на Родосе. В последний период его жизни сюда примешивается дряхлость и таким образом делает Тиберия фигурой отталкивающей.

Как государственный деятель, безусловно, один из великих римлян...

Когда же хотят отметить заслуги в финансовой сфере, то думают лишь о вечной нехватке денег при Августе.

Тиберий искренне стремился к конституционному правлению... он с презрением отмел все, что указывало на то, что римское государство является свободным государством с пожизненным руководителем.

Изменение статуса народного собрания было чрезвычайно важно, оно было совершенствованием конституции Августа. Тиберий лишил народное собрание права на избрание и передал его сенату. Уже при Августе государство из демократического стало аристократическим, выборы в народном собрании были последним отзвуком старой демократии. Этот populus Romanus был, скорее, лишь государственным именем, но не как государственной реалией. Выборы в сенате являются первым шагом от первичных выборов к выборам настоящим. Решения сената одновременно являются и решением populus Romanus.

При подобных немалых достижениях для блага государства, из-за распутства, безразличия и жестокости нрава Тиберия все последствия его плодотворного правления были полностью уничтожены: отношения между народом и властителем — омрачены, и в этом Тиберий тоже является фигурой трагической.

...при этом Германик был настроен решительно по-республикански, он был главой либералов. Его положение при Тиберии было, конечно, чрезвычайно непривлекательным, поскольку его противопоставляли принцепсу: Германик, самый популярный из наследников, и Тиберий, император, самый непопулярный человек в государстве. Если представить себе всю тягостность ситуации, то должно признать, с одной стороны, лояльность Германика, с другой же стороны, отдать должное поведению Тиберия, который, несмотря на щекотливые события на берегах Рейна, по-прежнему еще долгие годы оставался на его стороне.

Тиберий повсеместно внедрял в жизнь последние достижения монархии, и где Август еще во многом действовал мягко и терпимо, там Тиберий прибегал к необходимой непреклонности.

Он принадлежал к тем несчастливым натурам, что не могут переносить ни подхалимства, ни прямодушия.

Тиберию не доставало таланта осознавать маленькие, незначительные вещи. Он все воспринимал остро, серьезно и гипертрофировано.

Он распорядился о том, чтобы все знатные люди вложили свое состояние, по крайней мере 2/3 его, в итальянскую недвижимость. Капиталы должны были быть возвращены обратно их владельцам: чтобы предотвратить кризис, Тиберий ко всему прочему выделил помощь из государственных средств. Эта идея Тиберия была одной из самых гениальных. Аристократия не должна была состоять из банкиров, потому что тем самым определился бы социальный распад. При последующих слабых правителях эта идея не получила своего дальнейшего развития.

Если, наконец, поинтересоваться искусством и наукой, то перед нами будет, конечно, безрадостная и бесцветная эпоха. Веллей и Валерий Максим, обычно такие разные, вместе впали в гнусное раболепие. Помимо них можно только назвать еще Сенеку Старшего. Моральное давление этой эпохи наложило свой отпечаток на всю литературную среду. Тиберий, правда, не устанавливал литературную цензуру, но именно в его правление она получила еще большее распространение. Впрочем, хорошая, гладкая латынь избавилась от прежних норм, слова уже не просто употребляются в речи, но коверкаются (стоит просто сравнить речи Ливия с контрверсиями Сенеки). Сложный для восприятия стиль речи императора, видимо, оказал влияние на всю эпоху. Теперь в переоценке личности Тиберия заходят так же далеко, как раньше в его порицании. В любом случае мы не имеем права скрывать теневые стороны. В целом к римской монархии применимо то, что говорят о Пруссии: три первых ее властителя (Гай Юлий Цезарь, Август, Тиберий) заложили ее прочную основу на принципах весьма естественных.

Параллели, проводимые между Тиберием и Фридрихом Великим, во многих отношениях верны: превосходный полководец, еще лучший руководитель: семейные и прочие неудачи, горький опыт, угрюмость, превосходимая лишь неизменным чувством долга; при этом — дилетантская игра с искусством и наукой: дряхлость последних лет жизни, но до последнего — выдержка в делах государственных.

Мы с сожалением расстаемся с этой более старшей эпохой, чтобы обратиться к другой, о которой неизвестно, была ли она скорее мальчишеской или скорее зловещей, и непонятно, как только в эту эпоху не разрушилась сама основа государства.

412

Suet. Tib., 26 f; Dio, LVII, 8 ; Tac. ann. IV, 37 f; Taeger S. 262 ff.; Korneman S. 108 f.

413

Dessau. III. S. 262

414

Хензель отмечает на полях: Плиний, VII, 149—50 Hist. Nat. Шиллером неверно понято. Плиний (Plinius, NH, VII, 46/149) сообщает о несчастных случаях в жизни Августа. Герман Шиллер посвятил свою «Историю Римской империи при правлении Нерона» (1872) Моммзену.

415

Tac. ann. I, 6; Suet. Tib., 22; 25, I; Dio, LVII, 3, 5 f.

416

Tac. ann. II. 39 f.; Dio, LVII, 16, 3 f.

417

Tac. ann. I, 16 ff.; Dio, LVII. 4 ff.; Velleius, II, 125;

418

Триарии третьего эшелона боевого порядка легионов были самыми ценными воинами.

419

Здесь у Хензеля по-ошибке следует помещенный мною выше [ MH. I_114] отрывок о строительной политике Августа, заключенный Хензелем в скобки.

420

Tac. ann. I. 31 ff.

421

Tac. ann. I, 50 ff ; Mommsen, RG, V, S. 46 ff.

422

Tac. ann. I. 55 ff.

423

Включая вспомогательные отряды.

424

Tac. ann. II, 7

425

Крепость Заальбург была построена уже позднее, около 83 г.: Jacobi L. Das Römerkastell Saalburg, 1897; Baatz D., Herrmann R. Die Römer in Hessen, 1982, 469 ff.

426

Strabo. VII, I, 4 ; Tac. ann. I, 57.

427

Моммзен и в дальнейшем [ MH. I_129] упрямо продолжает именовать германцев времен правления Арминия «саксами»

428

Tac. ann. I, 60 ff. Германик посетил поле боя в Тевтобургском лесу.

429

Брат отца Арминия.

430

Тас. ann. 169.

431

Тас. ann. II, 5 ff.

432

Тас. ann. II, 9.

433

Тас. ann. II, 16.

434

У Ангриварской насыпи: Тас. ann. II, 19 ff.

435

Латинская надпись (titulus) гласит, по Тациту (Тас. ann. II, 22): «Debellatis inter Rhcnum Albimque nationibus exercitus Tiberii Caesaris monimenta Morti et Iovi et Augusto sacravit» («Одолев народы между Рейном и Альбисом, войско Тиберия Цезаря посвятило этот памятник Марсу, Юпитеру и Августу»).

436

Тас. ann. II, 23 ff..

437

MH. I_132 : тяжелое поражение; Сенека Старший (Seneca maior suas. I, 14) сообщает элегию об одном из потерпевших кораблекрушение, предположительно в этом походе.

438

Тас. ann. II, 26.

439

MH. I-130 f.- — пустуют.

440

В оригинале ошибка: вместо «fetiert» должно быть «gefeiert».

441

Отпразднован 26 мая 17 г.: Тас. ann. II, 41.

442

Тас. ann. II, 26, 3.

443

Tac. ann. II, 44, 4.

444

Tac. ann. II, 44 ff.

445

Tac. ann. II, 62 ff.

446

Tac. ann. II, 88

447

Тацит (Tac. ann., II, 88) называет его liberator baud dubie Germaniae (бесспорно, освободитель Германии) (лат.) (прим, перев.).

448

«Варварские народы воспевают его посегодня».

449

«Недостаток в жаловании и рекрутах» с римской стороны.

450

Tac. ann. II, 41 ff.; 53 ff.

451

Tac. ann. II, 3 f.

452

Речь идет о войне с Такфаринатом, которую описывает Тацит в первых книгах «Анналов». Mommsen. RG, V, 633 ff.; Cutsfeld А. Römische Herrschaft und einheimischer Widerstand in Nordafrika, 1989.

453

Mommsen RG, V, 375 ff.

454

Tac. ann. II, 3 f.; Dio, LV, 10a, 4 ff.; Strabo. XI, 13, 1; Mon. Anc., 27.

455

Tac. ann. II, 56.

456

Dio, LVII, 17; Tac. ann. II, 42; 56.

457

Tac. ann. II, 43; 55 ff.

458

Tac. ann. II, 59 ff.; Jos. с. Ар. II 5/63.

459

RIC, I, S. 104, N 8 f.

460

«Переворота».

461

Tac. ann. II. 69 ff.

462

Tac. ann. Ill, 12 ff.

463

Tac. ann. II, 69 ff.; Suet. Cal. 3, 3.

464

Inferiae Germanico зафиксированы в «Fasti Antiates» 10 октября: CIL, I, 1, 2 ed. p. 249.

465

Tac. ann. II, 80.

466

«Книга поручений». Tac. ann. III, 7 ff.

467

«Замешан в процессе».

468

Tac. ann. Ill, 10 ff.

469

Tac. ann. Ill, 15.

470

Tac. ann. IV, 1: (Тиберий) считал смерть Германика удачей ((Tiberius) Germanici mortem inter prospera ducebat).

471

Tac. ann. VI, 31 ff.; Dio, LVIII, 26.

472

Tac. ann. IV, 6; Dio, LVII, 7 ff.

473

Tac. ann. I, 15, см. выше.

474

В 1868 г. Моммзен сделал исключение. Он сказал (МК. 122): В участии сената в избрании должностных лиц, т. е. в расширении влияния представительского органа власти, смягчающего влияние монархической власти, так или иначе кроется претензия на конституционность, так что Тиберия вообще можно назвать самым конституционным монархом Рима.

475

В Риме консулы, сенаторы, всадники впали в раболепие (Romae ruere in servitium consules, patres, eques: Tac. ann. I, 7).

476

Tac. ann. Ill, 11.

477

Tac. ann. Ill, 56.

478

Tac. ann. II, 85. В соответствии с записью (МК. 134), Тиберий освободил Рим и Италию от поповского сброда.

479

Suet. Tib., 32; Dio, LVII, 10; Tac. ann. IV, 15; Plin. NH., XIX, 110.

480

Tac. ann. III, 38; 66 ff.; IV, 3; 36.

481

А также Macedonia: Tac. ann. I, 76.

482

Tac. ann. I, 80, Marsh F. В. The Reighn of Tiberius, 1931, 159.

483

Tac. ann. IV, 2; Suet. Aug. 49; Dio, LVII, 19.

484

Tac. ann. II, 47; IV, 13.

485

Tac. ann. VI, 16 f.; Suet. Tib. 48, 1; Dio, LVIII, 21, 4 f..

486

MH.-I-147 — пусто.

487

Mommsen, Strafrecht, 537 ff.

*

Обвинения в оскорблении величия (римского народа, принципата и пр.) (лат.) (прим, перев.).

488

Mommsem, Strafrecht, 504 ff.

489

«Вымогательство и растрата».

490

«Оскорбленная честь римского народа».

491

Кто должен был страшиться подобного, мог избежать этого добровольным изгнанием.

492

Тас. ann. I, 72; IV, 21.

493

«Доносчики».

494

Тас. ann. II, 27 ff.

495

В 1868 г. Моммзен обвинил сенат в отвратительном низкопоклонстве перед Тиберием и продолжил так: Очевидно, что тут. как и всегда в тирании, повинен не один лишь тиран, но и те, кто ее терпел (МК).

496

«Законы следует исполнять», Suet. Tib., 58.

497

Тас. aim. IV, 1.

498

Тас. ann. I, 24.

499

Меценат был гвардейским префектом; Саллюстий Крисп — внучатый племянник и приемный сын летописца — у Тацита (Тас. ann. I, 6) именуется посвященный в секретные дела (particeps secretorum). Саллюстий отдал распоряжение убить Агриппу Постума, см. выше.

500

Тас. ann. Ill, 29.

501

Тас. ann. IV, 59. Инцидент произошел в Сперлонге (Spelunca); Suet. Tib. 39.

502

Намного более негативно отзывается Моммзен о Сеяне в 1868 г. (МК, 137): Однако тут в римской истории появляется человек, на которого можно списать все зло римской императорской эпохи. Он был губителем правящего дома Юлиев—Клавдиев...

503

Tac. ann. IV, 3 ff.

504

Здесь заканчивается вторая и начинается третья тетрадь Пауля Хензеля (MH. 1с), датированная 22 января 1883 г.

505

Моммзен называет Ливиллу (так она именуется у Светония, так же — у Моммзена: 1868—1869 МК) ее официальным именем «Ливия», что, правда, приводит к путанице между ней и матерью Тиберия.

506

Dio, LVIII, 3. 8 ff.; Tac. ann. IV, 7 ff.

507

Tac. ann. IV, 8.

508

Это имя Ливия получает в связи с завещанием Августа: Tac. ann. I, 8. Mommsen, Staatsrecht, II, 764; 794 f.

509

Suet. Tib. 50 f.

510

Suet. Tib. 53.

511

В 1868 г. Моммзен подчеркивает, что Тиберий был нелюбим только столичной чернью, которая, правда, была еще более авторитетна, чем сегодняшняя во Франции (МК. 133).

512

Suet. Tib. 59; 66.

513

Dio, LVIII, 1; Suet. Tib. 39; Tac ann. IV, 57 ff.

514

Suet. Tib. 53.

515

Dio, LVIII, 2. Хензель: 82 лет.

516

Suet. Tib. 65.

517

Suet. Tib. 65; Tac. ann. VI, 8; Dio, LVIII, 4, 3.

518

Dio, LVIII, 3, 9.

519

Suet. Tib. 65; Tac. ann. V, 8; VI. 47; Jos. ant. XVIII, 6/181 ff.

520

Suet. Tib. 65.

521

«позорное предвыборное собрание на Авентине» Dessau 6044; Mommsen, Staatsrecht. Ill, 348.

522

Jos. ant. XVIII, 6/181 ff.

523

Это известный под прозвищем «Калигула» преемник Тиберия: Dio, LVIII, 8.

524

Dio, LVIII, 9.

525

Tac. ann. IV. 3; Dio, LVIII, 9 ff..

526

Suet. Tib. 54; Tac. ann. VI, 23; Dio, LVIII. 22. 4.

527

Tac. ann. VI, 44 f.

528

Tac. ann. VI, 50. В 1868 г. Моммзен склонялся к мысли о насильственной смерти: МК. 145.

529

Suet. Tib. 7.

530

В 1868 г. Моммзен привел это сравнение: МК. 147 f.

531

Suet. Cal. 53, 2. Это выражение относится к стилю Сенеки Младшего, философа.

532

Barrett A. A. Caligula: The Corruption of Power, 1990.

533

До... Romam redire conatus: Suet. Tib. 72. 1.

534

Tac. ann. VI, 50; Suet. Tib. 74.

535

Dio. LVIII, 9, 2.

536

Иначе — Dio, LIX, 1.

537

»Он сомневался, кому должен был передать власть»; Tac. ann. VI, 46.

538

Suet. Tib. 73.

539

Suet. Tib. 73, 1; Dio, LIX, 1.

540

Suet. Cal. 15. Урны Друза и Агриппины были выставлены в мавзолее Августа: Dio, LIX, 7, 1.

541

Suet. Cal. 24; Dio, LIX, 11.

542

Dio, LIX, 9; 20, 4.

543

Речь идет о полупроцентном налоге с аукциона (Suet. Cal. 16).

544

Dio, LIX, 8, 2; 12, 2; 24, 1; LX, 8.

545

Suet. Cal. 16.

546

Suet. Cal. 12, 2; 26.1; Dio, LIX, 10, 6.

547

Suet. Cal. 23, 1.

548

Suet. Cal. 35, 1.

549

Suet. Cal. 34.

550

Suet. Cal. 19.

551

Dio, LIX, 8, 1. Говорят, Тиберий желал смерти Калигулы.

552

Suet. Cal. 26; Dio, LIX, 10.

553

Suet. Cal. 24; Dio, LIX, 22.

554

Suet. Cal. 40.

555

Dio, LIX, 16, 8 ff.

556

Suet. Cal. 39; Dio, LIX, 21 ff.

557

При Тиберии в 18 г. н. э. Германии превратил Каппадокию в провинцию: Suet. Cal. 1, 2. Ключевой областью царства-клиентелы была Коммагена при Гае Юлии Антиохии IV Филокесаре: Dio, LIX, 8, 2.

558

Dio, LIX, 25, 1.

559

Dio, LIX, 20, 7; Tac. hist. IV, 48; Mommsen RG. V, 626 f.

560

Suet. Cal. 9: caliga — это солдатский сапог.

561

«Польстить им».

562

Dio, LIX, 25, 2 f.. Ракушки играли роль добычи для триумфа над Океаном.

563

Dio, LIX, 29; Suet. Cal. 56 ff.; Jos. ant. XIX, 1.

564

Здесь Хензель называет дату: 29 января 1883 г.

565

Dio, LIX, 30; Jos. ant. XIX, 1, 20. По этим источникам Валерий Азиатик дал это объяснение на Форуме.

566

Suet. Cal. 58.

567

Dio, LX, 1.

568

Suet. Claud. 10; Jos. ant. XIX, 2, 1; Dio, 1. c. Levick B. Claudius, 1990.

*

Хлеба и зрелищ (лат.).

569

По Светонию (Suet. Claud. 2), он сначала звался Тиберий Клавдий Друз. С 9 г. до н. э. он звался Тиберий Клавдий Германик (Dio, LV, 2, 3), с 4 г. н. э. — Тиберий Клавдий Нерон, так утверждает Гроаг (Groag, RE, III, 1899, 2782) в противовес Моммзену (Mommsen. Staatsrecht. III, 213).

570

37 г. н. э.: Suet. Claud., 7.

571

CIL. I, 1, 2. Aufl. 308; Suet. Cal. 39; Jos. ant., XIX, 4.

572

Suet. Claud., 10, 3.

573

Jos. ant. XIX, 4.

*

«Отыквление» — т. е. превращение в тыкву (греч.) (прим, перев.).

574

Suet. Claud. 13, 2; 35, 2.

575

Анний Винициан: Dio, LX, 15, 1.

576

Suet. Claud. II, 1; Dio, LX, 3, 4.

576a

Видимо, правильно Гай.

577

Dessau III S. 265.

578

Suet. Claud. 30.

579

Suet. Claud. 3.

*

Прорицатели (гаруспики) (лат.) (прим, перев.).

**

Страшилище, пугало; предмет чьей-либо ненависти, отвращения, антипатии (фр.) (прим, перев.).

580

Suet. Claud. 5.

581

Suet. Claud. 41 f.

582

FIRA, I, 43; Tac. ann. XI, 23 f.

583

FIRA, I, 71; Dessau 206; Mommsen, Ges. Sehr. IV, 291 ff.

584

Suet. Claud. 41; новые буквы подтверждены надписями: Dessau III, S. 839. Третья буква обозначала звук «у» или «Ü».

585

Suet. Claud. 28; Dio, LX, 14 ff.

586

По Диону (Dio, LXI, 34, 4), это было 400 миллионов сестерциев.

587

Dio, LXI, 34, 5.

588

27 раз: Dessau 218; 1986; 3504.

589

Tac. ann. XI, 8 ff.; XII 44 ff.; Mommsen RG. V, 379 f..

590

Dio, LX, 8,7; 30,4 ff.; Suet. Claud. 24,3.

591

Dio, LX, 8 f..

592

Хензель датирует: 1 февраля 1883 г.

593

Mommsen RG. V, 158 ff.; Salway P. Roman Britain, 1981, 65 ff.

594

Dio, LX, 19 ff.; Tac. Agr., 13, 5 f.; Suet. Claud., 17; Dessau, 216.

595

Моммзен предпочитает плохо доказанную форму «Camalodunum»: Hübner RE, III, 1899, 1448 f.

596

Ptol. II, 3, 11.

597

CIL, VII, 1201 L

598

Tac. ann. XII, 31 ff.

599

Suet. Claud. 17, 2.

600

В землях неверных (in partibus infidelium) находятся доставшиеся исламу епископства, которые номинально и дальше используются католической церковью, — аналогия этому «провинция» Британия, которая была римской лишь номинально.

601

Иначе: Plin. NH., XXX, 4—13.

*

В римском частном праве — неформальное поручение наследодателя наследнику о выдаче третьему лицу из наследства определенного имущества, а также само это имущество (прим, перев.).

602

Suet. Claud., 25, 5; Strabo. IV, 4, 4 f.

603

Strabo. IV, 5, 2.

604

Die 11., IX. и XX.: Salway, a. O. 94 ff.

605

Иначе: MH. I_174.

606

Mommsen, Staatsrecht. Ill, 346; 1238.

607

Groag, RE. Ill, 1899, 2827 f.

608

Mommsen, Staatsrecht. II, 103 f..

609

Suet. Claud. 25. 2.

610

FIRA, I, 288 ff.

611

Suet. Claud. 24, 2; Tac. ann. XIII, 29.

612

Suet. Claud. 16, 1; ders., Vitellius. 2, 4. Речь идет об отце одноименного императора.

613

Suet. Claud. 25, 3.

614

Tac. ann. XI, 23 ff.; FIRA, I, 43.

615

Tac. ann. XI, 25; Dessau, 946; Suet. Otho 1.

616

Gell. XIII, 14, 7; Tac. ann. XII, 23 f. Имеется в виду священная городская черта (pomerium).

617

Tac. ann. XI, 15.

618

Храм Исиды на Марсовом поле был построен где-то до 68 г.: Dio, LXV, 24; Suet. Dom. 1, 2.

619

Suet. Claud. 25, 5; см. выше.

620

Suet. Claud. 14.

621

Sen. apoc. 7; Plin. ер. VIII, 21: судейские каникулы.

622

Suet. Claud. 20; Groag, RE. Ill, 1899; 2830 ff.

623

Front, aqu. 13.

624

Suet., Claud., 20, 3; Proc. Bell. Goth., I, 26, 7 ff. Речь идет о порте Portus Augusti к северу от Ostia.

624a

«Сток, слив».

625

Suet. Claud., 20.

626

Для Мессалины: Dio, LX, 12, 5. Агриппина получила его в 50-м г.: Тас. ann. XII, 26.

627

Suet. Claud. 29, 1.

628

Dio. LX, 8, 5.

629

Dio, LX, 22, 4 f.

*

Секретарь; советник по ученым делам; советник по делам прошений; советник по денежным делам (лат.) (прим, перев. ).

**

Свободные искусства (т. е. умственный труд) (лат.) (прим, перев. ).

***

Избранный консулом (но еще не вступивший в исполнение консульских обязанностей) (лат.) (прим, перев.).

630

Тас. arm. XI, 1 ff.

631

Dio. LX, 14,4; Suet. Claud. 29,1; 37, 2.

632

Dio, LX, 30, 6; Suet. Claud. 28.

633

Suet. Claud. 26, 2; Dio, LX, 31, 4 f.

634

Были исключения, так, например, Аникет, ставший из вольноотпущенника префектом флота: Тас. ann. XIV, 3. Более ранние источники: Liv. per. 74; App. civ., I, 49.

635

Tac. ann. XII, 3—7; Suet. Claud. 39.

636

RIC. I Claudius S. 127 N 54. Монеты с изображением Ливии в правление Тиберия демонстрируют, однако, лишь то, что она просто олицетворяла Salus или Iustitia.

637

Dio, LX, 33. 5.

638

Tac. ann. XII, 25; Dessau 229.

639

Клавдий велел усыновить Агриппину в другой семье: Dio, LX, 33.

640

Тас. ann. XII, 41; XIII, 21.

641

Тас. ann. XII, 42.

642

Тас. ann. XII, 8.

643

Suet. Claud. 44; Dio, LX, 34; Tac. ann. XII, 66 ff. Тацит ссылается на писателей того времени (illorum temporum scriptores).

644

Dessau. 225; 227 f.

645

Tac. ann. XIII, 1.

646

Tac. ann. XIII, 2 f.

647

Aurel. Vict. 5, 2;, Tac. ann. XIII, 2

648

Тае. ann. XII, 42; XIII, 2; 6. Isidor etym. I, 27, 4: мы говорим «Бурр» вместо «Пурр» (pro Burro dicimus Ругrhum).

649

Suet., Nero, 28; Dio, LXI, 7

650

Паллант в 55 г. потерял полновластие (arbitrium regni) (Tac. ann. XIII, 14) и в 62 г. умер (Tac. ann. XIV, 65).

651

Tac. ann. XIII, 19 ff. сообщает об этом после смерти Британика.

652

Dio, LXI, 7, 4 ; Tac. ann. XIII, 14 ff.

653

Хензель пишет : Cassius (Кассий).

654

Тас. arm. XIII, 8 ; Mommsen, RG, V, 382 ff.

655

Tac. arm. XIII, 35

656

Tac. ann. XIII, 37 ff.

657

Plin. NH. II, 72—180 ; Tac. ann. XIV, 12. Затмение относится к 30 IV 59 г: Boll, Finsternisse, RE. VI 1909, 2360

658

Tac. ann. XIV, 23 f.

659

Tac. ann. XV, 6.

660

Dio, LXII, 21.

661

Tac. ann. XV, 10.

662

Suet., Nero, 13; Dio, LXIII, 1; Tac. ann. XVI , 23 f.

663

Корбулон был свояком Калигулы: Plin. NH. VII, 4—39. Моммзен исправил свою ошибку: Mommsen. RG. V, 382.

664

В последнюю очередь Аммиан (Аммиак. XV, 2, 3; XXIX, 5, 4).

665

Dio, LXIII, 17, 6.

666

Tac. ann. XIV, 19 f. ; Mommsen. RG. V, 162 ff..

667

Намек на вечерню в Эфесе в 88 г. до н. э., когда Митридат VI уничтожил десятки тысяч римлян и италиков в Малой Азии: App. Mithr., 22 f.; Plut., Sulla 24; Tac. ann. IV, 14.

668

Suet. Nero 18; 40, 2

669

Tac. Agr. 16

670

Griffin M. T. Nero, 1984, 197 ff.

671

RIC. I 1984, 133 ff.

672

Dio, LXIII, 11, 1.

673

Suet. Nero 26.

674

Suet. Nero 37, 3: negavit quemquam principum scisse quid sibi liceret (он восклицал, что ни один из его предшественников не знал, какая власть в его руках).

675

Подобную же характеристику дает Моммзен в лекции, записанной Людвигом Шеманом в 1872—1873 гг., опубликованной Викертом (Wickert IV, S. 347 f.) : Нерон был абсолютно ничего не значащей личностью, ума у него было мало, а сердце было холодным. В определенном отношении это было хорошо для государства, ибо Нерон в отличие от Клавдия совсем не принимал участия в политических делах. Еще более ярко проявляется это в делах военных. В императорскую эпоху ни до, ни после Нерона не велось таких больших войн: однако Нерон даже не пытался принять хоть какое-то участие в завоевании лавров. Это. конечно, связано с его безграничной трусостью. Его любовь к уличным скандалам демонстрирует сочетание в нем подлости и мальчишеской злобы. Глупо его тщеславие своими качествами художника (qualis artifex pereo!); своим положением римского императора, властителя мира, который уже в самом его искажении является чем-то величественным, он даже в малой степени не гордился. Он не был создан для этого.

«Парфянская война Нерона» прошла абсолютно без его личного участия в командовании. Эта пассивность была единственным добрым делом, о котором мы можем говорить в связи с Нероном. Он был низкой и подлой личностью, злобным подлецом, недостойным созданием. Из всего ряда римских императоров его можно сравнить разве что с Гаем, однако и в этом случае аналогию исключает сумасшествие последнего. У Нерона отсутствовала даже та гениальность, с которой мы сталкиваемся у исключительно порочных людей. Все его пристрастия были направлены в русло подлости, в его крови не было и капли крови военного. Какое-то время занимался философией и красноречием, но в большей степени он занимался сочинением стихов. Он написал достаточно много любовных стихов. (Лирик третьего разряда, это было единственным его достоинством!).

Эпоха, которую мы рассматриваем, является эпохой полнейшей безысходности и безразличия. Эпоха Августа была богата крупными государственными деятелями и военачальниками. В эпоху Нерона мы, правда, тоже встречаем отдельных толковых людей, как например Корбулон и Бурр: но какая дистанция между ними и людьми Августа — Меценатом и Агриппой!

676

Suet. Nero 19, 2.

677

Тас. arm. XIV, 1—13.

678

Тас. aim. XIV, 59 f.

679

Тас. ann. XIV, 4 f.

680

Tac. ann. XIV, 8.

681

Tac. ann. XIV, 51.

682

Tac. a. a. O.

683

Вентотена западнее Исхии; Tac. ann. XIV, 63.

684

Tac. ann. XIV, 60.

685

Tac. ann. XV, 23.

686

Иначе: Tac. ann. XV, 61.

687

Tac. ann. XIV, 48.

688

Tac. ann. XV, 38 ff. ; Dessau 4914.

689

Plin. NH. XVII, 1/5.

690

Для Domus Aurea (Золотого дворца) : Suet. Nero 31, 1.

691

Tac. aim. XV, 44.

692

Флавий Иосиф не упоминает ни о каком преследовании иудеев в Риме при Нероне.

693

В дополнение к этому — МК., 184 f.: В развитие римского государства в эту эпоху решительно вмешивается христианство. — Его возникновение, его отмежевание от иудейства Рима не касалось, однако оно стало ощутимым, видимо, благодаря апостолу Павлу. — Его Письмо к Римлянам относится к 50-му году; в правление императора Нерона этот гениальный человек вступил в разрушенный римский мир и пробудил к жизни новый дух, лучшие чувства в этой разрушающейся из-за собственной гнусности эпохе. Христианство — это погребальный звон над могилой античного мира, однако не то чтобы христианство одержало верх над римским государством, но разрушенное государство римлян нашло точку опоры лишь в этом новом возрождении человеческого духа. — Совпадение процессов становления и уничтожения представляет собой всегда наибольшие трудности для изображения. Здесь они еще больше возрастают, поскольку каждая часть в своем рассмотрении относится к разным наукам — историографии и теологии. Начальный этап истории христианства мы примерно можем изобразить. Умами завладело сознание ничтожности существования отдельных душ, однако в такой же степени распространилось фантастическое представление о будущей жизни после приближающегося Страшного суда, который принесет с собой возмездие и вознаграждение. С выражением такого направления мыслей мы сталкиваемся в Откровении Иоанна. — Однако более определенно развивалась идея божественной справедливости и всемогущества; эту идею Павел принес в Рим, и многие, вероятно, прониклись этим учением, которое воспротивилось господствовавшему позорному, но уже отмирающему течению. Христианство разрушило национальные барьеры, как говорилось: в этом случае римское государство применило лишь насилие.

Дальнейшее — из лекции Моммзена от 1872—1873 гг., записанной Л. Шеманом: В эпоху Нерона христианство пришло на Запад — то христианство, которое учило человека самопожертвованию и восхваляло нищету духа. Откровение Иоанна возникло в это время: те самые беспорядочные грезы о другом мире. Христианство в первый раз получило прочную основу и должно было преследоваться государственной властью. Wickert IV S. 348.

*

Победные песни (прим, перев.).

705

Тас. arm. Ill, 40—47.

706

resumendae libertati tempus: Tac. ann. Ill, 40.

707

К следующему: Dio, LXIII, 22 ff. , Plut., Galba 4 ff.; Suet. Nero 40 ff.; ders., Galba 2. Mommsen Th. Ges. Sehr. IV, 333 ff. (=RG. IV, 9 ff. )

708

Изначально они были галлами.

709

Тас. hist. IV 13.

710

Suet. Nero 40 ff.; Dio, LXIII 27 ff.

711

Suet. Nero 49, 1. Последние слова: qualis artifex pereo.

712

Suet. Galba 11; Dio, LXIV 1 ff.; Plut. Galba 7 ff.

713

Suet. Galba 14.

714

Plut. Galba 10; Suet. Vit. 7, 1; Tac. hist. I 9; Dio. LXIV 3.

715

Suet. Galba 15, 2.

716

l. c. 15, 1.

717

l. c. 16.

718

Plut. Galba 22; Dio, LXIII 4; Suet. Galba 16.

719

Tac. hist. I 12.

720

Plut. Galba 22; Dio, LXIII 4; Suet. Vit. 8. В 1868 г. Моммзен назвал его полевым и лагерным императором (МК. 188).

721

Tac. hist. II, 87: Тацит определяет численность рейнского войска в 60 000 человек.

722

Тac. hist. I, 56 f..

723

Tac. hist. I, 12 ff.; Plut. Galba 23.

724

T. e. римские отряды в Германии.

725

Нерон отбил Поппею у Отона и выслал того в Испанию: Tac. ann. XIII, 45 f.; Suet. Otho 3.

726

Suet. Galba 17 ff.; Dio, LXIII, 6 ff.; Plut. Galba 26 ff.; Tac. hist. I 23 ff.

727

Гальба велел его убить, см. выше. MH. I_207.

728

Тацит (Тас. hist. I 58): сообщает о смерти только одного центуриона как о мести за Капитона.

729

Plut. Otho 4.

730

Тас. hist. II, 20 ff.

731

Tac. hist. II. 49; Plut. Otho 5 ff.; Dio, LXIV, 10 ff. Mommsen. Die zwei Schlachten von Betriacum im Jahre 69 n. Chr., in: Ders., Ges. Sehr. IV, S. 354 ff.

732

Tac. hist. II, 69.

733

Suet. Vit. 8, 2; Tac. hist. II, 62; 90.

734

Иронически. Germanicus — это прозвище, свидетельствующее о победе над германцами. Солдаты дали Вителлию это прозвище: Tac. hist. I, 62; Plut. Galba 22.

735

Tac. hist. I. 58.

736

Suet. Vit. 13.

737

Tac. hist. I, 88. Жена Долабеллы в первом браке была замужем за Вителлием: Tac. hist. II, 64.

738

Tac. hist. II, 64.

739

Tac. hist. II, 59.

740

Разорение Кремоны произошло после второго сражения при Бедриаке 24 X 69 г.: Dio, LXV, 15; Tac. hist. III, 30 ff.; см. ниже: MH. I_220.

741

Tac. hist. II, 87 ff.; Suet. Vit. 11, 1.

742

Tac. hist. II, 94.

743

Dessau 242.

744

В III веке консулат тоже занимали попарно.

745

Консулы сменялись регулярно вплоть до 541 г. н. э.

746

Plut. Otho 18, 4.

747

Тас. hist. II, 67.

748

Хензель пишет «Каппадокия».

749

Suet. Vesp. 4, 5; Jos. bell. Jud. Ill, 1, 2.

750

Эту информацию Моммзен почерпнул из Тацита: Тас. hist. II, 77.

751

Он родом из Reate в земле сабинов: Suet. Vesp. 2.

752

Suet. Vesp. 1, 3.

753

Suet. Vesp. 6, 3.

754

Tac. hist. II, 77.

755

Tac. hist. II, 79; Suet. Vesp. 6, 3.

756

Tac. hist. II, 83.

757

Jos. bell. Jud. IV 11, 1 и 5; Tac. hist. II, 82; III, 48; IV, 81; Suet. Vesp. 7.

758

Tac. hist. Ill, 6.

759

Антоний Прим был осужден при Нероне в 61 г. по подложному завещанию: Tac. ann. XIV, 40.

760

Tac. hist. II. 100.

761

Tac. hist. II, 100 f.; Ill, 12.

762

Tac. hist. II, 93 ff.

763

Tac. hist. II, 99.

764

«Обратился с речью».

765

Tac. hist. III, 13.

766

Tac. hist. III, 14.

767

Tac. hist. III, 15 ff.

768

Tac. hist. III, 22—35.

769

Tac. hist. III, 31.

770

Tac. hist. III, 63.

771

Это произошло только после смерти Вителлия: Dio, LXV, 22; Tac. hist. Ill, 84, 4; IV, 2 f..

772

Tac. hist. III. 68; Suet. Vit. 15.

773

Suet. Vit. 15, 3; Tac. hist. Ill, 71 f.; Домициан избежал злой участи, будучи в облачении жреца Исиды: Suet. Dom. 1, 2.

774

Tac. hist. Ill, 74.

775

Tac. hist. IV, 54.

776

Suet. Vit. 17, 2; Tac. hist. Ill, 85; Dio, LXV, 20; Jos. bell. Jud. IV, 11, 4.

777

С этого места — по записям анонимного автора Викерта (AW, S. 164 ff.), 4-я тетрадь Хензеля отсутствует. Нумерация происходит таким образом, что AW. 164 совпадает с MH. I_221, чтобы не нарушать ход нумерации.

778

Tac. hist. IV, 12 ff.; Jos. bell. Jud. VII, 4,2. Полную картину этого восстания батавов дает Моммзен: Mommsen, RG. V, Buch VIII, Кар. IV.

779

МК. 200: Это было истинно национальное восстание.

780

Tac. hist. IV, 61.

781

Tac. hist. IV. 60 f..

782

Tac. hist. IV. 59.

783

Tac. hist. IV. 61; 70.

784

Tac. hist. IV. 68.

785

Tac. hist. IV, 76.

786

Tac. hist. IV, 72 ff.; V. 14 ff.

787

Tac. hist. V, 14 ff.

788

Tac. hist. V, 22.

789

Mommsen RG. V, Buch VIII, Кар. И. Schürer E. The History of the Jewish People in the Age of Jesus Christ, 1,1973, 484 ff.

790

Flavius Josephus. De bello Judaico; ders., vita 4 ff.; Tac. hist. V, 1—13; Suet. Vesp. 4—8; ders. Tit. 4 ff.; Dio, LXVI, 4—7.

791

Suet. Vesp. 5, 6; Jos. bell. Jud. III, 8; IV, 10, 7; ders., vita 414 ff.

792

Jos. bell. Jud. II, 14, 5.

793

Jos. bell. Jud. II, 15, 2.

794

Jos. bell. Jud. II. 19.

795

Jos. bell. Jud. III, 1; Suet. Vesp. 4. 5; 5, 6.

796

Jos. bell. Jud. III, 23 ff.

797

Tac. hist. V. 1 ff.; Dio, LXVI, 4, 1.

798

Jos. bell. Jud. V, 6, 1.

799

Здесь, определенно, кроется большое заблуждение, явно не Моммзена, а анонимного автора: Иосиф (Jos. bell. Jud. VI, 5, 2), без ведома Тита, называет 6000 убитыми после падения города.

800

Sulp. Sev. chron. II, 30, 6; Jos. bell. Jud. VI, 4, 3.

801

Suet. Tit. 6, 1; Jos. bell. Jud. VII, 5, 3 ff.; Dessau 263. Триумф изображен на внутренней стороне арки Тита на Forum Romanorum.

802

Jos. bell. Jud. VII, 6, 6. Такие войны должны были быть прекращены. поскольку следовало подготовить почву для строительства государства более поздней, лучшей императорской эпохи (МК. 203).

803

Откровение Иоанна, по свидетельству Иеремии (Irenaus V 30, 3), было опубликовано только в конце правления Домициана. На пожар в храме указывается в Апок. 11, 1 и след. (Аpk. 11, 1 f.).

804

Тас. hist. I 2; II 8 f.

805

Идея о существовании Мессии засвидетельствована достаточно рано: 1. Mose 49, 10 f.; 3. Mose 24, 17 f.; Jes. 7, 14 f.; 43, 1 ff., а также другими источниками.

806

Jos. bell. Jud. II, 8, 14.

807

Утверждают, что книга возникла при Навуходоносоре (ум. в 562 г. до н. э.), однако время ее возникновения относится к восстанию Маккавеев в 164 г. до н. э.

808

Apg. 9, 11.

809

Ev. Matth. 22, 21; Röm. 13, 7.

810

Röm. 13.

811

Моммзен, вероятно, имеет в виду апокрифическую переписку Сенеки и Павла: Hennecke Е., Schneemelcher W. Neutestamentliche Apokryphen II, 1964, 84 ff.

812

Lucanus... videtur historiam composuisse, non poema. Сервий к «Энеиде» Вергилия (Servius ad Verg. Aen. I, 382).

813

Tac. ann. XVI, 18, 2.

814

Сюда же — Литературная критика Маммзена из лекций 1872—1873 гг., записанных Л. Шеманном, опубликованных у Викерта (Wickert, IV. С. 348): Литература, в особенности поэзия, все в большей степени становится аристократичной. Почти все поэты принадлежат к высшим кругам аристократии. Достижения этих поэтов с latus clavus (пурпуровая полоса на тунике у сенаторов) не выдерживают никакого сравнения с лучшими образцами древней литературы. Силий Италик переложил на стихи «Истории» Ливия и сделал это напыщенно и безо всякого чувства; еще более неудобочитаемы сочинения Лукана. Сенека, умный человек, тоже являет в своих трагедиях безнадежную, неизбывную тоску и пустоту. Эту присущую всем тоску Персий пытается спрятать под маской непонятности, загадочности. Приятной противоположностью бедности поэзии является эрудиция...

Петроний, доверенное лицо Нерона и его maitre de plaisir, который погиб вместе с ним во время заговора Пизона, предоставляет нам в своих так называемых сатирах самое интересное литературное произведение всей эпохи. В первый раз мы имеем дело с самым настоящим романом, точным, гениальным отображением простой жизни без всякого поэтического опосредования. Для того чтобы найти что-либо подобное, нужно обратиться к Диккенсу и прочим. Петроний демонстрирует нам также метрические и языковые достоинства значительного характера, он вставляет наблюдения в высшей степени гениальные, а часто захватывающе правдивые. Петроний показывает нам, что люди жили в такую эпоху, когда все прекрасно знали, что жизнь, в которой они вращаются, не представляет уже собой никакой ценности. Мы располагаем лишь отрывками и не имеем никакого представления о произведении в целом; но мы наблюдаем абсолютное отсутствие формы, т. е. прямую противоположность ранним сочинениям, в которых главной ценностью считалась строгая, законченная форма. Комическая книга Петрония демонстрирует действительно ужасающую подлость и безнравственность: атмосфера, в которой происходит действие, это именно атмосфера борделя. Так что мы, скорее, должны уважать гений Петрония, нежели его характер.

815

В 1868 г. Моммзен увидел в Веспасиане переход от эпилога Республики и правления дома Юлиев—Клавдиев к прологу монархии Диоклетиана—Константина. Веспасиан основал чистый милитаризм говорил Моммзен (МК. 200 ff.).

816

Тас. hist. IV, 40 ff.; 80.

817

Suet. Dom. 1, 3.

818

Jos. bell. Jud. VII, 4.

819

Orosius VII, 19, 4.

820

Dessau 243 ff.

821

Кроме 73 и 78 гг. н. э.

822

Suet. Tit. 6, 1.

823

Suet. Vesp. 4, 6.

824

Suet. Vesp. 16.

825

Suet. Vesp. 23, 3; Dio, LXVI, 14, 3.

826

Речь идет о внутренней пошлине.

827

Suet. Vesp. 9, 1.

828

«Дурно приобретенное он использовал наилучшим образом».

829

Suet. Vesp. 9, 1.

830

Suet. Vesp. 8, 3; Tac. hist. IV, 33.

831

Suet. Vesp. 10.

832

Suet. Vesp. 11.

833

Dio, LXVI, 11, 2; 13, 1.

834

Dio, LXVI, 12, la; Suet. Vesp. 18

*

Очистительное жертвоприношение (преимущественно об устраивавшемся на Марсовом поле в Риме раз в пять лет, по окончании ценза, жертвоприношение свиньи, барана и быка) (лат.) (прим, перев.).

835

Mommsen, Staatsrecht. II, 857 f.. Титул этого контролера в дальнейшем звучит следующим образом: corrector civitatis.

836

Suet. Vesp. 8, 4.

837

Tac. hist. IV, 51.

838

Suet. Vesp. 8, 4.

839

Suet. Vesp. 15; Dio, LXVI, 12, 2.

840

Tac. ann. Ill, 55.

841

Suet. Vesp. 8, 1; ders., Titus 6, 1; Dessau 256.

842

Сенаторы и всадническое сословие.

843

В дальнейшем это снова изменилось.

844

Suet. Vesp. 1 f.

845

Suet. Vesp. 4, 4

846

Jos. vita 342.

847

Suet. Vesp. 24.

1

Следующее соответствует MP, 1 ff.

2

Edessa, Хензель: Chosren(?).

3

Dio, LX, 17, 4.

4

ND. or., XIX, 8; 10.

5

Речь идет о египтянине Кире, который был смещен с должности городского и государственного префекта в 441 г. в Константинополе: Job. Lydus, mag., II, 12; III, 42.

6

Противоположные примеры дают греческие стихи Веспасиана (SHA, 23) и прозаические произведения Марка Аврелия и Юлиана.

7

Например, сохранившиеся там эпиграммы Марка Аргентария, Цереала, императора Коммода, Корнелия Лонгина, Фронтина, Германика, Адриана, Тиберия, Траяна и др.

8

Cp.: МР, 7.

9

Rossi J.B. de. Inscriptiones christianae Urbis Romae. 1837, I; 1888, II.

10

Frey J.B. Corpus of Jewish Inscriptions, 1975, I — называется 534 иудейских надписей, 76% — на греческом, 23 % — на латинском, 3 надписи — на древнееврейском.

11

Греческие заимствования в латинских надписях: Dessau, III, S. 852 ff.

12

Horaz, serm., 1,10, 30: на манер двуязычных канузийцев (Canusini more bilinguis).

13

Horaz, carm., Ill, 8, 5.

14

Strabo, VI, 1, 2.

15

CIL, X, 1481. Тит как покровитель гимнасиев (гимнасиарх) в Неаполе велел в 81 г. н. э. (Хензель пишет в 71 г.) восстановить строения, пострадавшие от землетрясения, вызванного извержением Везувия.

16

Strabo, V, 4, 7; Тас. ann., XV, 33, 2. Ср.: МР, 10.

17

Suet., Aug., 98, 5; Dio, LV, 10, 9; LVI, 29, Veil., II, 123; Dessau, 5082.

18

Diod., XIII, 35, 3; XVI, 70, 6.

19

Mon. Anc., 28.

20

CIL, X, S. 772.

21

Сан-Марко на Сицилии: CIL, X, S. 770.

22

У Исидора: Isidor orig., XV, 1, 63. Cp.: MP, 11.

23

Caes., ВС, II, 22.

24

Tac., Agr., 4, 3: Агрикола был защищен от заманчивых юношеских грехов благодаря своему характеру и месту своего обучения — Массалия — место, где греческая учтивость и провинциальная сдержанность соединяются и прекрасно сочетаются друг с другом (Massalia, locum Graeса comitate et provinciali parsimonia mixtum et bene compositum).

25

Strabo, IV, 1, 9.

26

Mommsen, Die unteritalischen Dialekte, 1850.

27

CRR, II, S. 326 ff. N 17 ff.

28

Nissen H. Italische Landeskunde, 1883, I, 523.

29

Речь идет о Долли Пентрит, которая умерла в 1877 г. в Маусхоле, Корнуэлл. Sager Р. Süd-England, 1977, 309.

30

Страбон (Strabo, V, 3,1), напротив, подчеркивает, что сабино-самнитский уклад жизни сохранялся вплоть до его времени, даже когда их города опустились до уровня деревень (V, 4, 11).

31

Varro, de lingua Latina, V, 32, 142; VII, 3, 29.

32

Simone C. de. Die messapischen, Inschriften // H. Krähe (ed.). Die Sprache der Illyrier, 1964, II.

33

Pauli C. Corpus Inscriptionum Etruscarum, 1893—1902; Stoltenberg H. L. Die wichtigsten etruskischen Inschriften, 1956. Cp.: MP, 13 f.

34

Liv., XL, 42, 13. Кумы имели право гражданства без избирательного права (civitas sine syffragio) с 338 г. до н. э.; Liv., VIII, 14, 11.

35

Это не совсем так. Завещания на законных основаниях могли составляться на кельтском, пуническом или любом другом языке любого народа: Dig., XXXII, 11 рr. S. u. MH. II174 f.

36

Notitia Dignitatum (or., XI, 52) называет interpretes diversarum gentium в должности магистра оффиций (magister officiorum); cp. Occ., IX, 46.

37

Cp.: MP, 15.

38

CRR, II, S. 348 ff.; Mommsen, Münzwesen, 667 ff.

39

CRR, II, S. 566 ff.; Mommsen, Münzwesen, 671 ff.

40

Beltran A. Las monedas de Tingi; Numario hispanico, 1952, 1, 89 ff.

41

Mommsen, Staatsrecht, III, 709 ff.; 759 ff.

42

Фрагменты Юбы: FGrH, 275.

43

Определенно ляпсус Хензеля, отцом Клеопатры Селены был Марк Антоний. В 20 г. до н. э. Август выдал ее замуж за царя Юбу (II): Dio, LI, 15, 6.

44

Muret E., Chabouillet A. Catalogue des monnaies gauloises de la Bibliotheque nationale, 1889.

45

Caes. Bell. Gall., I, 29, 1.

46

Cp.: MP, 16 ff.

47

Mommsen, Münzwesen, 739 ff.

48

Речь идет о подарке Кв. Верация Филагрона для гимнасия в Кибире в 71 г. н. э. Mommsen, Münzwesen. S. 28.

49

Mommsen, Münzwesen, 400 ff.; CRR, I, S., LII ff.: чеканка золотых монет с 217 г. до н. э.

50

Mommsen, Münzwesen 699; Catalogue of Greek Coins in the British Museum, Pontus, etc., 1889, S., XXXII ff.; Zograf A. N. Antitschnye Monety, Moskau, 1951.

51

Gobi R. Sasanidische Numismatik, 1968, 28 f.; Paruck F. Sasanian Coins, 1924, 31 ff.

52

Персидский царь может no своему желанию чеканить серебряные монеты, но не может изображать свой лик на золотой монете, как и любой другой царь варваров: Proc. bella, VII, 33, 6.

53

С Тевдеберта в 539 г.: Zöllner Е. Geschichte der Franken, 1970, 172 f.

54

Серебряные деньги из Osca в Tarraconensis: Liv., XXXIV, 10,4; 46,2.

55

Mommsen, Münzwesen, 760 ff.

56

В июне 23 г. до н. э. Моn. Апс., 10, 1; Dio, LIII, 32, 3 f.

57

Об этом Моммзен: Mommsen, Münzwesen, 744 f.; 760. Напротив же, Крафт (Kraft К. S(enatus) C(onsulto), Jahrbuch für Numismatik, 1963, 12, S. 7 ff.) демонстрирует, что все управление чеканкой монет было сконцентрировано в руках императора.

58

Statius, silvae, IV, 7, 13 ff.; Florus, II, 25 (IV, 12, 10 ff.).

59

Cp. MP, 19.

60

RIC, 1984, I. S. 133 ff.

61

CRR, II, S. 527.

62

Aur. Vict., 35, 6.

63

Crawford M. ANRW, 1975, II, 2, 560 ff.

64

Речь идет о «Marmor von Thorigny», которое теперь доступно у следующего автора: Pflaum H.-G. Le marbre de Thorigny, 1948; Cp.: Stein A. Le marbre de Thorigny, Eunomia, 1957, 1, S. 1—7.

65

strenae, Ovi. fasti, I, 192; 221; Martial, VIII, 33, 12; Lydus mens., IV, 5. Müller A. Die Neujahrsfeier im römischen Kaiserreiche // Philologus, 1909, 68, S. 464. Серебро не упоминается.

66

Isid. etym., XVI, 18, 11.

67

Missong Alexander. Zur Münzreform unter den römischen Kaisern Aurelian und Diocletian // Numismatische Zeitschrift, 1869, 1. S. 105 ff.

68

Cp.: MP, 27 ff.

*

Оставшийся без наследника; выморочный, бесхозный (лат.) (прим, перев.).

69

FIRA, II, S. 86 f. (Gaius, II, 206 f.). Riccobono, 192 ff.

70

T. е. сложный механизм комициев (народного собрания).

71

Riccobono, 166 ff.

72

Riccobono, 1. с., 219 ff.

73

Mommsen, Staatsrecht, III, 1124 ff.

74

Dio, LV, 25, 5.

75

Suet., Cal., 40.

76

Suet., Vesp., 23; Dio, LXVI, 14.

77

См. выше: MH. I_237.

78

Dio, LXXVII, 9, 4 f.; FIRA, I, S. 445 ff. (Constitutio Antoniniana).

79

Mommsen, Staatsrecht, II, 1094; III, 731 ff.

80

Tac. hist., I, 8.

81

Marquardt, II, 77 ff.

82

Suet., Vesp., 16.

83

[Земли], обложенные нами податью, являются словно бы поместьями римского народа (quasi quaedam praedia populi Romani sunt vectigalia nostra). Cic. Verr., II, 7; agr., Ill, 13.

84

Marquardt, II, 77 ff.

85

Mommsen, Staatsrecht, III, 631 f.

86

Digesten, L, 8, 3 и 7; Mommsen, Staatsrecht, III, 684.

*

Югер, древнейшая замельная мера, равная, примерно, 2942 кв. м.

87

Cp., МР, 28.

88

Подать устанавливается отдельно для каждого югера в зависимости от его плодородности (vectigal est ad modum ubertatis per singula iugera constitutum). Gromatici veteres / ed. C. Lachmann, 1848, I, S. 205.

89

Иудея стала провинцией в 6 г.н.э., Публий Сульпиций Квириний находился в должности с 6—7 г. н. э. (Jos. ant., XVIII, 2, 1); Герод, который, говорят, родился уже при Иисусе, умер в 4 г. до н. э. (Jos. ant., XVII, 8.1).

90

Suet., Tib., 33, 2.

91

Dio, LIX, 8; Mommsen, Staatsrecht, II, 1013.

92

См. ниже: MH. III_27.

93

App. Syr., 50 — здесь налог определяется в 1 % от годового дохода.

94

См. ниже: MH. III25 ff.

95

См. ниже: MH. III_170

96

Marquardt, II, 269 ff.

97

Marquardt, II, 271 ff.

98

Страбон (Strabo, IV, 5, 3) пишет: дань была бы поглощена средствами на содержание гарнизона и привела бы к снижению пошлины. Cp.: Cic. Att., IV, 17, 7.

99

По Плинию (Plinius, NH, XII, 41/84), на эту сумму римляне импортировали жемчуг, о пошлине речи нет.

100

Текст: Chabot /. В. Choix descriptions de Palmyre, 1922, 23 ff.; Комментарий: Fevrier J. C. Essai sur l’histoire politique et economique de Palmyre, 1931, 29 ff.

*

Денежный подарок приподносился вместо победного венка полководцу-победителю от имени провинций (прим, перев.).

101

CIL, VIII, 4508: в Ламбезии (Lambaesis.) De Laet S. /. Portorium, 1949, 264.

102

Marquardt, II, 309 ff.

103

Cp. MP. 33.

104

Marquardt, II, 295.

105

Gellius. V, 6; Liv., XXXVIII, 37, 4.

106

Подлежащий уплате к юбилеям правления.

107

Suet., Aug. 101; Моммзен следует Маркварту (Marquardt, II, 294).

108

manubiae: Marquardt, II, 282 ff.

109

multae, bona damnatorum (штрафы, имущество осужденных): Marquardt, II, 287.

110

sc. hereditas (т. e. достояние): имущество без наследника доставалось государству.

111

См. выше: MH. II_38.

112

CTh., VIII, 16, 1; 17, 3 f.

*

Денежный ящик (прим, перев.).

113

Waldstein W. Bona damnatorum Н RE. Suppl. 1965, X, 96 ff., Cp.: MP, 35.

114

Маркварт (Marquardt, II, 159; 280 ff.) называет монополию на соль.

115

Plin., NH, XXXIII, 118: minium.

116

Исключение: Suet., Nero, 32, 3.

117

CTh., X, 19.

118

Cp.: MP, 36.

119

См. ниже: MH. II_97.

120

Amida находится в верховьях Тигра в Армении и не выделяется в Парфянских войнах. Возможно, Моммзен думал о Низибии, надежнейшем оплоте Востока (orientis firmissimum claustrum). Amm., XXV, 8, 14 или в Proc. bell. Pers., I, 7, 4.

121

Lex Ursonensis, 103; FIRA., II, 190 f.

122

Tac. arm., IV, 3; SHA, Hadr., 13, 13; Marquardt, II, 443 ff.

123

Plin., NH, III, 30.

*

Утика — старая Тирская колония на Африканском побережье (прим, перев.).

**

Фланговые прикрытия легионов и когорты (прим, перев.).

***

Семь римских когорт с полицейскими функциями (прим, перев.).

124

Cp.: МР, 38. Marquardt, II, 462 ff.; Saddington D. В. ANRW, 1975, II, 3, 176 ff.; Speidel M. 1. c., 202 ff.

125

Tac., Germ., 29; ders.: hist., IV, 12.

126

Tac. ann., IV, 5.

127

Marquardt, II, 475 ff.

128

Marquardt, II, 495 ff.; Kienast D. Untersuchungen zu den Kriegsflotten der römischen Kaiserzeit, 1966.

129

Suet., Aug., 49; Tac., ann., IV, 5, Vegetius, IV, 31.

130

Suet., Dorn., 7; 12; Zon., XI, 19; Matquardt, II, 96.

131

Cp.: MP, 39.

132

Vegetius, II, 20; Marquardt, II, 562 f.

133

Marquardt, II, 515 ff.

134

donativa: Marquardt, II, 140 f.

135

Plut., Caes., 68; Dio, XLV, 6 f.; XLVI, 46, 5.

136

Tac. ann., I, 8.

137

Suet., Claud., 10, 4; Jos. ant., XIX, 2.

138

Dio, LXV, 22; Suet., Vesp., 8, 2.

139

SHA, Marcus ,7, 9; 20 000 сестерций.

140

Dio, LV, 23. 1: Tac. ann., I, 17; 78; Dig., XXVII, 1, 8, 2; Cod. Just., VII, 64, 9 (Диоклетиан).

141

MP, 42: Государство обвиняют в том. что оно позволило солдатам управлять собой. Это совсем не так.

142

Моммзен к CIL, III, 6194; Servius ad Aen., II, 157: которые проходят полный срок военной службы, так как удерживаются в течении 25 лет (qui habent plenam militiam, nam viginti et quinque annis tenentur). Этому противоречат выше названные примеры 20-летнего срока службы еще при Юстиниане.

143

Marquardt, II 542 f.

144

Тас. ann., I, 17.

145

Marquardt, I, 118 f.

146

Tac. arm., XIV, 27.

147

Dessau, 2460.

148

Colonia Ulpia Traiana Poetovio (Петтау): Mocsy A. RE, 1962, Suppl., IX, 598.

149

praemia militiae: Marquardt, II, 564.

150

Cp.: MP, 43.

151

Cod. Just., V, 16, 2; VI, 46, 3.

152

Уже Септимий Север легализовал солдатские браки: Herod., Ill, 8, 5.

153

По кодексу Феодосия (Cod.Theod., VII, 15, 2) от 423 г. Критически об этом: Nesselhäuf Н. Das Bürgerrecht der Soldatenkinder; Historia, 1959, 8, 434 ff.

154

Marquardt, II, 104 f.

155

Cp.: MP, 44.

156

Дессау, 1486 (Dessau, 1486, обнаружено в 1880—1881) с приведенными там параллелями. Mommsen. Observationes epigraphicae // Ephemeris epigraphica, 1884, V. S. 108.

157

Служебный путь всадника начинался с tres militiae: 1. в качестве praefectus cohortis (командование над 500 солдат), 2. в качестве tribunus legionis (штабной офицер), 3. в качестве praefectus alae (500 всадников) и мог затем довести его до должности прокуратора..

158

Марк Антоний Паллант был вольноотпущенником Антонии Младшей, занимал высокие придворные посты при Клавдии и Нероне и был убит последним в 62 г. из-за своего богатства: Тас. аnn., XIV, 65; Dio, LXII, 14, 3.

159

Cp.: МР, 45.

160

Себастьян Хензель добавляет: Что ты имеешь в виду, Пауль? — Как и обычно он обращает его внимание на названные Моммзеном пробелы в исследованиях, ср.ниже к MH. II_90 .

161

Mommsen, Staatsrecht, II, 1076.

162

Долина античного Bagradas.

163

В Алжире, античная Theveste.

164

Suet., Aug., 49, 3. Seeck О. Cursus publicus // RE, 1901, IV, S. 1846 ff.

165

Расходы перенесли с государства на общины: Dessau, 214.

166

RIC, II, S. 229, N 39. Сестерций Нервы имеет надпись, VEHICULATIO-NE ITALIAE REMISS А (в честь отмены почтовой подати).

166а

Септимий Север еще раз передал ее казне, SHAS, 14, 2.

167

Dessau, 5743.

168

Dessau, 298.

169

Marquardt, II, 90.

170

Cp.: MP, 48.

171

App. civ., I, 21; Cic. Tusc., III, 48; Liv. epit., 60.

172

Сенаторское и всадническое сословия.

173

Светоний (Suet., Caes., 41) говорит об уменьшении количества получателей с 320 000 до 170 000.

*

Государственные посты и жреческие звания {прим, перев.).

174

В своей «Res gestae» (18) Август называет число 100 000 и «более».

175

Dio, LXVIII, 5, 4. Об институте алиментов: Mommsen, Staatsrecht, II, 949 f.; 1079 f.

176

Cp.: MP, 49.

177

Dio, LIV, 2; Mommsen, Staatsrecht, II, 236 f.

*

Простой городской народ, который получает народный хлеб (прим, перев.).

178

Против этой точки зрения говорят многочисленные ипподромы в греческих городах (Александрия, Антиохия : Dio, LXVII, 25, 5; Эдесса: Proc., II, 12, 18 f., Афины, Цезарея, Делос, Дельфы, Эфес, Коринф, Немея, Спарта, Фивы и т. д.). В Италии существовали цирковые строения в Аквилее, Asisium, Bovillae т. д.

179

Например, к торжественному открытию Колизея: Suet., Titus, 7, 3, или к столетнему юбилею в 247 г. н. э.: Аur. Vict., 28, 1.

180

В соответствии с AW, 216, Моммзен здесь ссылался на следующий источник: Marquardt, Bd II, S. 134. Подразумевается: Marquardt Joachim. Römische Staatsverwaltung, II, 2. Aufl., 1884, S. 130 f.

181

Подразумеваются, предположительно, те монеты, оборотная сторона которых прославляет liberalitas императора. Суммы здесь не называются.

182

Речь идет об императорской хронике из календаря Филокала от 354 г.: Chron. Min., I, S. 145 ff.; cp.: Suet., Nero, 37.

183

Congiaria фиксируются в «Fasti Ostienses»: Degrassi A. Inscriptiones Italiae, XIII, 1, 1947, S. 173 ff.; Kloft H. Liberalitas Principis, 1970, S. 91.

184

MP, 50 : отмечается разрушительное финансовое управление.

185

Хензель: Нерон.

*

Мальчики и девочки, рожденные от мужчин, имена которых неизвестны (прим, перев.).

186

Эти перерасчеты ориентируются на Marquardt, II, 71 ff.

187

Dessau, 6675.

188

Marquardt, II, 302 ff.; Mommsen, Staatsrecht, II, 131 ff.; 545 ff.; 1005 ff.

189

Mommsen, Staatsrecht, II, 998 ff.; Bellen H. ANRW, II, 1, 1974. 91 ff.

190

Dio, LV, 25.

191

Dessau, 5598.

192

Имущество, оставшееся без наследников, см. выше: MH. II_38. MH. II_53.

193

Юрист Сальвий Юлиан умер около 170 г. н. э. Возможно, здесь Моммзен думает о словах Марцелла: Dig., XXVIII, 4, 3.

194

См. выше: MH. II_49.

195

Cp.: МР. 53.

196

Dio, LV, 25, 2 f. От 6 г. н. э.

197

Тас. ann., II, 42, 4. От 17 г. н. э.

198

Nessclhauf H. Patrimonium und Res Privata des Römischen Kaisers; Antiquitas, Reihe IV, 1964, Bd 2, S. 73 ff.

199

Caius, II, 21 (FIRA, II, S. 51): Stipendiary — это [земельные участки] в тех провинциях, которые считаются собственностью римского народа; a tributaria — в тех, которые считаются собственностью цезаря (Stipendiaria sunt еа, quae in his provinciis sunt, quae propriae populi Romani esse intelleguntur; tributaria sunt ea, quae in his provinciis sunt, quae propriae Caesaris esse creduntur).

200

Suet., Cal., 14, 1; Dio, LIX, 1.

201

и своего сына: Dio, LXXIII, 7, 3.

202

Светоний (Suet., Aug., 101) сообщает, что вольноотпущенники Полибий и Иларион помогали императору при составлении упомянутых документов; ср.: Тас ann., I, 11, 4.

203

Ср.: МР, 56.

204

ND. or., XIII; ND. осс., XI.

205

Позднеантичный титул звучит так: rationalis (или praefectus) summae rei: PLRE, 1,1064.

206

His R. Die Domänen der römischen Kaiserzeit, 1896; Flach D. Römische Agrargeschichte, 1990, 82 ff.

207

Зто относится уже к Августу.

208

Тас. hist., I, 11; ann., II, 59; Marquardt, I, 441.

209

OGIS, 188 f.; 669; 38 f.; 41; 44.

210

Tac. arm., IV, 6, 4.

211

Cp.: MP, 57.

212

Моммзен имеет в виду кирпичные заводы легионов и городов Рима. Маргарита Стейнби (Steinby М. RE, 1978, Suppl., XV, 1519) называет 181 частный кирпичный завод.

213

Suet., Nero, 31, 3.

214

Надпись из Saepinum (Альтилия): CIL, IX, 2438 — с комментарием Моммзена (1883). С. R. Whittaker (ed.), Pastoral Economies in Classical Antiquity, 1988.

215

Kehoe D. P. The Economies of Agriculture on Roman Imperial Estates in North Africa, 1988.

216

Plin. NH., XVIII, 7—35 — Плиний сообщает, что половиной Африки правили шесть правителей, пока Нерон их не казнил.

217

Mommsen, Decret des Commodus für den saltus Burunitanus, Hermes, 15, 1880, S. 385 ff.; 478 ff. (cp.: тот же, Ges. Sehr., III, 153 ff.). Надпись относится к 180— 183 гг. н. э., FIRA, I, N 103; Dessau, 6870.

218

SHA., Sept. Sev., 12.

219

H. Nesselhauf, см. выше: MH. II_81.

220

ND. or., XIV; ND. occ., XII.

221

Tac. ann., IV, 6: а если у него (т. е. Тиберия) возникали разногласия с частными лицами, [он разрешал их] в суде и по закону (si quando cum privatis disceptaret (sc. Tiberius) forum et ius). Cp.: II, 34; III, 76; IV, 21.

222

Suet., Claud., 13, 1; Tac. ann., XII, 60, 1; 4.

223

Против свидетельствует тот факт, что Нерва создал должность praetor fiscalis для осуществления контроля над судом присяжных, которые разбирали тяжбы между фиском и частными лицами: Dig., I, 2, 2, 32; Plin. pan., 36; Mommsen, Staatsrecht, II, 203; 226.

224

Хензель на полях: о совах в Исландии: «В Исландии сов нет». Cp.: МР, 59.

225

Plin. ер., X, 23 f.

226

Себастьян Хензель в скобках добавляет: Avis au lecteur, снова просьба к Паулю обратиться к исследованиям древней истории. MH. II_68 .

227

Dessau, 6354 ff.; Geist Н. Pompeianische Wandinschriften, 1960.

*

Изменяемое, которое следует изменить (лат.) (прим, перев.).

228

Хензель ошибочно: tribunatus. К вопросу: Mommsen, Staatsrecht, III, 227 ff. Cp.: MP, 63.

229

Plin. ер., X, 34 f.

230

В очерке Г.Филиппа, посвященном имуществу Неаполя (Philipp Н. RE, XVI, 2, 1933, S. 2119), нет ни единого указания на критскую территорию. Вероятно, Моммзен имеет в виду Capua, которому принадлежала территория Кносса: Dio, XLIX,14, 3.

231

Cic. fam., XIII, 7, 1.

*

Налог с перевозок (лат.) (прим, перев.).

232

речь идет о Луции Цецилии Юкунде, чьи восковые таблички издал К. Цангемейстер : Zangemeister С. CIL, 1898, IV, Suppl. 1; Mommsen, Ges. Sehr., Ill, 221 ff.; Andreau ]. Les affaires de monsieur Jucundus, 1974.

233

Об этом: Oehler J. Kalendarium, RE, 1919, X, 2, S. 1565 ff.

234

Plin. ер., X, 54 f. «Члены сената» — это decuriones, Траян назначал их на «правосудие нашего времени» (т. е. времени Траяна) iustitia nostrorum temporum, как в письме о христианах (X, 97).

235

Заблуждение Моммзена. Источники, повествующие о коммунальных налогах, дает Джонс: Jones, 1964, III, 231 ff. Anm., 45; 46; 49.

236

CIL, VIII, 10327 f.; Dessau. 5874.

*

Пошлины, сборы (прим, перев.).

**

Расходы, связанные с посольским поручением (лат.) (прим, псрев.).

237

Dessau, 38 — из Termessos в Pisidia

238

Lex Ursonensis, 98, Dessau, N 6087, II, S. 309.

239

Хензель: iugerum.

240

Lex Ursonensis, 92 (Dessau, 6087, II, S. 307); Plin. ер., X, 43 f.; Cod. Just., X, 63; Dig., L, 7.

241

Моммзен предположительно имеет в виду известного префекта по защите от разбойников praefectus arcendis latrociniis из Ниона (Noviodunum): Dessau, 7007; ср.: Mommsen Th. Die Schweiz in römischer Zeit, издание von G. Walser, 1969, 34.

242

Длинный список обязанностей горожан предлагает Харизий: Dig., L, 4, 18.

243

Критически об этом: Horstkoile Н. Die Theorie vom spätrömischen «Zwangsstaat» und das Problem der Steuerhaftung, 1984—1988.

244

Lex Ursonensis, 65 ff.; 128 (Dessau, 6087).

245

Dessau, 5450.

246

Juvenal, X, 81.

247

Из-за неверного мнения Моммзена, что circenses существовали только в Риме: Dessau, III, 2, S. 916 см. ludi circenses.

248

Lex coloniae Ursonensis, 71 (Dessau, 6087). Сумма составляет 1000 сестерциев.

249

Job. Chrys. de educandis liberis, 4 ff.

250

Dessau, III, 2, S. 918 cm. pro ludis.

*

Августалии (жреческая коллегия, учрежденная Тиберием в честь Августа) (лат.) (прим, перев.).

251

Суммы см. у Dessau, III, 2, S. 701 ff.

252

Dessau, 6313; 6366; 6984.

253

Иначе: Falerii: Liv., V, 27.

254

Иначе: Suet., Vesp., 18; Dig., XXVII, 1, 6, 2; CIC, III, S. 802. В соответствии с MP, 67, Моммзен сказал, что услуги риторов оплачивались государством. Cp.: MH. I_238 и Mommsen, Zur Rechtsstellung der athenischen Professoren in der römischen Kaiserzeit: ders., Ges. Sehr., III, 30 ff.

255

Plut., Cato maior, 20 f.

256

Dessau, 1119.

*

Наместник в небольшой провинции (лат.) (прим, перев.).

**

Для вмешательства в дела свободных народов (лат.) (прим, перев.).

257

Plin. ер., X, 47 £

258

Mommsen, Staatsrecht, И, 858; 1086, Cp.: МР, 69.

259

Здесь в дополнение можно было бы привести оставленную Моммзеном статью «Земельная и финансовая экономика в римскую императорскую эпоху» («Boden-und Geldwirtschaft in der römischen Kaiserzeit», Ges. Schr.V, S. 589—617), по свидетельству Отто Хиршфельда, предназначенную. видимо, для четвертого тома Римской истории.

260

Об этом см.: Mommsen, RG, V, Кар. 5., Cp.: МР, 69 ff., ANRW, II, 3, 1973, 284 ff.

261

Историю легионов по принципу их нумерования написал Риттерлинг: Ritterling, RE, XII, 1925, 1376 ff.

262

Тас., Agr., 35.

263

Это сомнительно: Ritterling 1. с., 1668 f.; см. ниже: MH. II_113.

264

Тас. hist., II, 66.

265

AW: записано — в эпоху Домициана, чего Моммзен определенно не говорил.

266

Suet., Vesp., 4, 1.

267

В 70 г.: Тас., Agr., 7, 3.

268

Tac., Agr., 18; Plin. NH, II, 77— 187; Tac. ann., XIV, 29, 3; 30, 1.

269

Tac., Agr., 39 f.

270

Tac., Agr., 29 ff.

271

Tac., Agr., 24, 3.

272

Fronto, 217 (Naber); Mommsen, RG, V, 171.

273

Нессельгауф (Nesselhäuf H. BJ., 1967, 167) показывает, что девятый легион ни в коем случае не был уничтожен, а был переведен в Германию; Birley A. Septimius Severus, 1971, S. 245.

274

SHA, Pius, 5, 4.

275

SHA, Hadr., 11, 2; CIL, VII, S. 99 ff.

276

Изначально речь идет о стене: Соllingwood Bruce J. , Handbook to the Roman Wall, 1978, 14 ff.

277

SHA, Pius, 5, 4; CIL, VII, S. 191 ff.

278

Так в MH. II_114; AW: записано: Preußen (Пруссию).

279

Укреплением (фр.).

280

SHA, Pius, 5, 4; Dessau, 340 — указывается 142 г..

281

Об этом: Mommsen, Das römische Militärwesen seit Diocletian, 1889. Тот же, Ges. Sehr., VI, 206 ff., 225 ff.; и Kornemann E. Die unsichtbaren Grenzen des römischen Kaiserreiches. Тот же, Gestalten und Reiche, 1943, S. 323 ff.

282

MIller K. Itineraria Romana, 1916, S. 14; Тот же, Die Peutingersche Tafel, 1962, S. 4 f.; 17.

283

ND. occ., XL.

284

Dio, LXXII, 8, 2 ff.

285

Моммзен имеет в виду эпоху принципата, с начала правления Диоклетиана это повторялось; см. ниже: MH. II_118.

286

Правильно — дунайские легионы в Carnuntum: Dio, LXXIV, 13 ff.

287

В метафорическом смысле, действительное поднятие на щит пережил только Юлиан: Amm., XX, 4, 17.

288

Dio, LXXIV, 14, 3 — Дион приписывает каждому три легиона.

289

Dio, LXXV, 6.

290

SHA, Sept., 18, 2; Aur. Vict., 20, 18; Eusebius-Hieronymus, chron. от 207 г.; там число в 132 мили. Речь идет все-таки о стене Адриана: Birley, 1971, 263. Иначе: Mommsen RG, V, 170.

291

Dio, LXXVI, 13. Иначе: Mommsen, RG, V, 172, Anm., 2.

292

Dio, a. О.

293

Dio, LXXVI, 15.

294

MH. I_72 — Моммзен называл завоевание Британии вредным.

295

Dio, LXXVI I, 1, 1.

296

Dessau, 432 f.

297

Dessau, 452; 454.

298

Основные источники для «Британского обособленного государства: Panegyrici Latini, VI, VIII, X, pass.; Aur. Vict., 39, 20 f.; Eutropius, IX, 21 f. Смерть Аллекта приходится на 296 г.; cp.: MH. III82 ff.

299

Стилихон умер в 408 г.; в 407 г. в Британии поднял восстание Константин III, который перебрался в Галлию и в 409 г. был покинут своим военачальником Геронтием: PLRE, II, sub nominibus (в соответствующих статьях).

300

Zosimos, VI, 5, 2 f.; 10, 2.

301

Tac., Agr., 19 (Налоговое послабление), 21 (Романизация).

302

App., Rom. prooem., 5.

303

Хензель: Агриппа.

304

CIL, VII, издатель фон Е. Хюбнер, 1873.

305

Julian, 279D; Zosimos, III, 5, 2.

306

Mommsen, RG, V, Кар. 3 и 4. Cp.: MP, 80 ff.; ANRW, II, 4. 1973, 3 ff.

307

Это по-прежнему дезидерат.

308

«Делать вылазки».

309

Ptol. geogr., II, 9, 17.

310

Так у AW, 239. Хензель пишет: примерно Везель, Коблени,.

311

Ptol. geogr., II, 9, 18.

312

Перемещение VIII легиона из Argentoratum в Mogontiacum доказать невозможно, оно было маловероятно: Ritterling Е. Legio, RE, 1923, XII, 1655.

313

Предположительно Гельмуту фон Мольтке.

314

«Немецко-французская война 1870— 1871 гг.» отредактирована военно-историческим отделом Главного Генерального штаба: 1874, I, 1, S. 132 ff.: Das Große Hauptquartier in Mainz (Штаб-квартира в Майнце).

315

Cp.: MP, 82.

316

Ptol. geogr., II, 9, 14.

317

Два пограничных камня верхне- и нижнегерманских легионов указывают на приток Винкста (Финса), исток которого находится напротив Рейнброля, как на пограничную реку (сначала — граница между убиями и треверами, потом — между диоцезами Кёльн и Трир). Mommsen, Ges. Sehr., V, 448; Franke A. RE, XVII, 1937,1740 f.

318

Tac. hist., IV, 61; 63, V, 22; 24; Germ., 8; Statius silvae, I, 4, 90.

319

Tac. Germ., 28, 2.

320

Die agri Decumates, Tac., Germ., 29.

321

Фронтин лишь сообщает, что Домициан после победы (Frontin strat., I,1, 8) взял прозвище «Германии» (II, 11, 7). О триумфе свидетельствует Светоний: Suet., Dom., 13, 3.

322

В Тейбнеровском издании Фронтина, выпущенном А. Дедерихом в 1885 г. (Frontin strat., II, 11, 7), читается in finibus Cattorum. Mommsen RG, V, 136 — Моммзен исходит из следующего варианта: Cubii. Этот способ прочтения предпочитают также следующие издания: McElvain, 1925 (Loeb) и Bendz, 1963 (SQAW).

323

Frontin strat., I, 3, 10.

324

MP, 84 ff. подтверждает, что в 1883 г. Моммзен не считал лимес укреплением. Моммзен изменил свое мнение в 1885 г. под влиянием труда полковника А.фон Кохаузена, посвященного проблеме лимеса, Mommsen, Ges. Sehr., V, 444 ff.; RG, V, 136, cp.: III f.

325

Veil., II, 120, 2.

326

Tac. ann., II, 7.

327

Hübner E. Der römische Grenzwall in Deutschland, Jahrbücher des Vereins von Alterthumsfreunden im Rheinlande, 1878, 63, S. 17 ff.; ders. Zum römischen Grenzwall in Deutschland, 1. c., 1879, 66, S. 13 ff.

328

Хензель: abdisidirt (отказался).

329

Здесь Моммзен противоречит сделанным ниже выводам. Позднее он принадлежал к покровителям исследований, посвященных лимесу: Mommsen, RA, 344 ff.; Fabricius E. Der obergermanischrätische Limes des Römerreiches, 1936, A, I, S. III ff.

*

Маттиакские воды (прим, перев.).

**

Десятинные поля (земли между Рейном и Дунаем, облагавшиеся десятинным налогом) (прим, перев.).

330

Существование подобного лагеря можно предположить только на основании найденных надгробных камней: Schoppa Н. Aquae Mattiacae, 1974, S. 17 ff.

331

plin, NH, XXXI, 17: Sunt et Mattiaci in Germania fontes calidi trans Renum (Существуют также и Маттиакские горячие источники в Германии, за Рейном).

332

Тас., Germ., 29: ultraque veteres terminos imperii (по ту сторону прежних границ).

333

Frontin strat., I, 3, 10.

334

Tac., Germ., 29.

335

Также MP, 85.

336

Правильно: у Эйнинга.

337

AW (анонимный автор) пишет «Aquileia» (Aquilegia — это латинская форма от «Aalen» ). Правильно: до Лорха.

338

Правильно: в северо-южный рукав ретийского лимеса.

339

AW, 243 и МР, 86 содержат набросок, предположительно нарисованный Моммзеном на доске, здесь представлен чистовой рисунок, см.выше.

340

Alb. Duncker, Beiträge zur Erforschung und Geschichte des Pfahlgrabens, Kassel, 1879.

341

CIL. XIII. 6449 ff.

342

Tab. Peut., IV, 1.

343

Dessau, 282 ff.

344

Хензель пишет Canninephaten (каннинефаты) и оставляет пометку на полях: Canninephates по Киперту. Затем в скобках обращение к сыну: по крайней мере так я, кажется, понял слово, сначала я думал, что это были Kaminfeger (трубочисты ), сам черт не поймет Моммзена, когда он произносит название, так что оно точно неправильное, и ты можешь, если тебе интересно, посмотреть его у Тацита: правда, какая разница, как звали этого старого голландца ван Стрифса (?, ср. отрывок текста во Введении, см. выше: ил. 13) и голландца ван де Енгера.

345

Моммзен имеет в виду ala Parthorum: Mommsen, Ges. Sehr., VI, 247.

346

AW, 244 указывает на «CIL, III», предположительно, Моммзен упоминал военные дипломы CIL, III, 2, S. 832; 881 etc. (для каннинефатов).

347

Dio, LXVIII, 3, 4.

348

Eutrop, VIII, 2.

349

Надписи из Sumelocenna —Роттенбурга не знакомы с прозвищами: CIL, XIII, 6358 ff.

350

Моммзен, видимо, имеет в виду Civitas Ulpia Sveborum Nicretum: CIL, XIII, 6414 ff.

*

Ульпиев, т. е. Траянов (лат.) (прим, перев.).

351

Civitas Aurelia Aquensis или просто Aquae: Dessau, 5848; CIL, 6288 ff.

352

Amm., XVII, 1, 11: укрепление, сооруженное в земле аламанов, Траян повелел назвать своим именем (Munimentum quod in Alamannorum solo conditum Traianus suo nomine voluit appellari), без указания на конкретное местоположение.

353

Sidonius, carmen, VII, 114 f., так правильно. AW. Хензель пишет — Sueton.

354

SHA, Hadr., 10, 2: pacis cupidus — «любитель мира».

355

SHA, Hadr., 12, 7.

356

SHA. Pius, 5, 4.

357

SHA, Marcus, 8, 8: Нападение хаттов на Germania и Raetia, против них был послан Ауфидий Викторин.

358

Одна левга равна полутора милям (Leuga una habet mille quingentos passus), Laterculus, Veronensis, XV, у Seeck O. Notitia Dignitatum, 1876, S. 253.

359

Cp.: MP, 91.

360

Cp.: MP, 91.

361

Арвалакты: Dessau, 451.

*

Alamannen: Allmände, Allmännige.

362

Dio, LXXVII, 13, 4 f.

363

«Превосходство».

364

Фрагмент предлагает грек Агафиат (Agathias, I, 6, 3); то, что Азиний Квадрат, якобы, сам писал на греческом, не доказано.

365

Хатты по большей части или вообще все слились с франками: Demand К. Е. Geschichte des Landes Hessen, 1972. S. 93 ff. О древних племенах алеманов: Schmidt L. Die Westgermanen, II, 1940, S. 3 ff.

366

SHA, Probus, 14; Aram., XVIII, 2, 13.

367

Моммзен думает, видимо, о победе Хлодвига при Цюльпихе. Названный при Григории Турском (HF, II, 30) гех (А1аmannorum) не обязательно должен быть именно тем, он может быть одним из царей алеманов. Ср.: Cass, var., II, 41.

368

Gregor v. Tours, Hist. Franc., II, 9. Хензель пишет Ligosius.

369

По AW, под возникновением союза алеменов Моммзен подразумевал толчок со стороны такой личности, как Арминий..

370

Aur., Vict., 24; SHA, Al., 49 ff.

371

SHA, Max. ,12.

372

RIC, V, 1, S. 69 f., N 17 f.

373

Наступление на Tarraco и Africa описывает Аврелий Виктор (Aur. Vict., 33, 3); о 12 г. говорит Оросий (Orosius, VII, 41,2), однако это считается преувеличением: Zöllner Е. Geschichte der Franken, 1970, 8.

374

Eutrop, IX, 7; Zos., I, 37.

*

Властитель трансрейнской границы (лат.) (прим, перев.).

375

Dessau, 544.

376

Dessau, 569.

377

Правильно: правый берег Рейна.

378

См.: Seeck О. Notitia Dignitatum, 1876, S. 253. Mommsen, Ges. Sehr., V, 561 ff.

379

Хензель ошибочно: Montiacense, то же ниже.

380

Это указывает на составление указателя при или после правления Диоклетиана, Джонс (Jones, 1964, III, S. 381) считает: около 313 г. В этом отношении свидетельство не «неверно».

381

Так в «Scriptores Historiae Augustae» по образцу режима олигархов в 404 г. до н. э. в Афинах.

382

Ср.: МР, 97.

383

SHA, Trig. Tyr., III, 8.

*

Восстановитель (спаситель) Галлий (лат.) (прим, перев.).

384

См. ниже.: MH. II319 f.

385

Zos., I, 38, 2; Zonaras, XII, 24.

386

Моммзен намекает на «особое государство галлов» при военачальниках Эгидии, Павле и Сиагрии, который был разбит Хлодвигом в 486 г.: Greg. Tur., II, 27. Stroheker К. F. Der senatorische Adel im spätantiken Gallien, 1948, N 370; Demandt, RE., Suppl., 1970, XII, 691 ff.

387

Британия: Dessau, 560; Испания: Dessau, 562.

388

RIC, V, 1, 343; 350; Lafaurie J. ANRW, 1975, II, 2, 853 ff.

389

Eutropius, IX, 9.

390

Cp.: Anm., 386.

391

Монеты Постума: RIC, V, 1, 310— 368; Надписи: PLRE, I, 720, König I. Die gallischen Usurpatoren von Postumus bis Tetricus, 1981.

392

Dessau, 560 ff.

393

С 259 ПО 268 Г.

394

Aur. Vict. ,33, 8 f.

395

Cp.: MP, 98.

396

Aur. Viel., 35, 2; Zos., I, 49, 1; SHA, Aur., 21, 1.

397

Aur. Vict., 35, 7; Zos., I, 49, 2.

398

Стена Аврелиана выложена из кирпичей: Richmond J. The City Wall of Imperial Rome, 1930; Coarelli, 1974, 23 ff.

399

Дексипп: FGrH, 100, 6 (Exc. de leg., S. 380 ff. de Boor). На немецком у Capelle W. Das alte Germanien, 1937, 253.

400

Aur. Vict., 21, 2.

401

Шиллер, Жена Мессины.

402

Eutr., IX, 13; Aur. Vict. 35, 4 f.

403

Zos., I. 62; Aur. Vict., 35, 8.

404

SHA, prob., 13, 6.

405

Но никак не Эльба, SHA, Prob., 13, 7; Zos., 1, 67 f. Straub /. Regeneratio, Imperii, 1972, 418 ff.

406

SHA, Prob., 13, 8: contra urbes Romanas castra in solo barbarico posuit ac illic milites collocavit (устроил лагерь на варварской земле, напротив римских городов, и разместил там солдат).

407

Тас., Germ., 41. 1: Hermunduronum civitas fida Romanis (племя гермундуров, верное римлянам).

408

Это предложение, сохранившееся у анонимного автора (AW, 251), исторически неверно: гунны появились на исторической арене лишь через сто лет, см.ниже.

409

Cp. МР, 102 ff. Zöllner. 1970, 2 ff.

410

Joh. Lyd. mag., I, 150.

411

Wenskus, 1961, 512 ff.

412

Tab. Peilt., II, 2.

413

Greg. Tur. Hist. Franc., II, 9.

414

Amm., XX, 10, 2: (Franci) quos Atthuarios vocant ((франки), которых называют аттуариями).

415

Об этом — Клавдиан и Сидоний.

416

Caes. bell. Gall., VI, 9 f.; Dio, XLVIII, 49; Strabo, IV, 3, 4.

417

В повествовательных источниках: SHA., Gall., 7, 1.

418

Aur. Vict., 33, 3; Eutr., IX, 8, 2.

419

SHA, Prob. 18, 2; Zos., I, 71, 2.

420

Eutr., IX, 21; см.выше: MH. II_118; см.ниже MH. III82 ff..

421

Oros., VII, 25, 3.

422

Paneg., VI, 5, 3. Поскольку анонимный автор (AW, 253) тоже пишет ipsos, то, видимо, Моммзен действительно так сказал, хотя текст дает ipsas (gentes). Бэренс читает Romana и связывает ipsas с nationes [т. е. «переселил сами эти народы на римскую территорию].

423

Amm., XVII, 8, 5 (Cod., Vat., Clark) — Аммиан пишет Toxiandria..

424

Amm. 1. с. См. ниже: MH. III167 ff..

425

Cp.: MP, 105.

426

Ptol., II, 2, 8; 11, 7.

427

Eutr., IX, 21.

428

Хензель пишет: шавты (я не могу ручаться за правильность этого названия, дорогой Пауль, и мне было бы очень жаль, если бы древние ганноверцы были бы подобными шавтами). К этому его примечание на полях: хавки по Киперту.

429

Zos., Ill, 6, 1 с Мендельсоном к этому месту.

430

Хензель снова: шавты.

431

Хензель об этом: я тоже так считаю.

432

W. Lammers (Hg.), Entstehung und Verfassung des Sachsenstammes, 1967.

433

Mommsen, RG, V, Kap. 3; ANRW, II, 3,1975, 686 ff.

434

AW: действительно цивилизованная страна.

435

МР, 106: очень похожа.

436

Aherbelste, Edelas, Leherenn, Неrauscorritseha, Ilixo etc: Desjardins E. Geographie de la Gaule Romaine, 1878.

437

Благодаря Домицию Агенобарбу в 118 г. до н. э., Veil., II, 10, 2.

438

Herodot, V, 9, 3; Solin., И, 32.

439

Strabo, IV, 1, 12.

440

Plin., NH, III, 5—31.

441

Южнофранцузско-провансальская и северофранцузская, различавшиеся по слову «да»: ос или oui.

442

Тас. ann., XI, 24; FIRA, I, 281 ff.; Dessau, 212.

443

Mart., VII, 88 упоминает только Vienna.

444

Moivat R. Remarques sur les inscriptions de Paris, 1883. Тома CIL, посвященные Галлии, появились: 1888, XII; 1898, XIII, и след.

445

Тас. ann., III, 43.

446

Цезарь (Caesar, BG, VI, 14, 3) говорит, что друиды должны были выучить наизусть «большое количество» стихов и учились подчас 20 лет.

447

Cp.: МР, 110.

448

Suet., Claud., 23, 3.

449

Plin. NH, XXX, 4—13.

450

Suet., Claud., 25, 5.

451

Tac. hist., IV. 5. 54.

452

«Претендовать».

453

SHA, Sev. Alex., 60, 6; здесь речь идет об одной друидке.

454

SHA, Cams, 14, 2 ff.

455

См.выше: MH. II109 ff..

456

Dessau, 4613.

457

Dessau, 2536; 2610; 9060; 9141 f.

458

CIL, XIII, 8655. Krier }. Die Treverer außerhalb ihrer Civitas, 1981, 110 ff.

459

Dessau, 1992; 1998.

460

Dessau. 2579: 2587; 3381.

461

AW, 258: из Бельгии в Британию.

462

См. выше: MH. II_57 по — Тас., Germ. 29 и hist., IV, 12.

463

По Тациту (Тас. ann., XII, 27), Клавдий сделал Кёльн колонией (colonia) (Plin., NH, IV, 31—106), но присвоил ей статус всего лишь ius Italicum: Dig., L, 15, 8, 2. Mommsen, Ges. Sehr., IV, 277 f.

464

Tac. ann., XI, 24; FIRA, I, S. 281 ff.; Dessau, 212.

465

Tac. ann., XI, 23, 4.

465a

«Опасение».

*

Декурион, советник, сенатор (в колониях) (лат.) (прим, перев.).

466

Mommsen Th. Schweizer Nachstudien, Hermes, 1881, 16, S. 445 ff.= ders., Ges. Sehr., V, S. 390 ff.

467

Лучше: предместье.

468

Drack W., Fellmann R. Die Römer in der Schweiz, 1988.

469

Dessau, 7008.

470

FI RA, I, S. 455 ff.; Dio, LXXVII, 9,4.

471

Регион.

472

Галльская миля в 1500 шагов: Isid. etym., XV, 16, 3.

473

Hieron. PL., 26, 382. Cp.: MP, 114 f.

474

Dig., XXXII, 11 pr. (MH. и AW, 260, XXXII, 1, 11). См. выше: MH. II_19.

475

О таковых ничего не говорится.

476

Завещания на греческом имеют силу начиная с правления Александра Севера: Рар. Оху., 907 (с комментарием — Grenfell + Hunt); 990.

477

Jord. Get., 237 f.; Sidon. ep., Ill, 9. Demandt, 1989, 174.

478

О Страбоне см. выше: MH. II_160.

479

См. выше: MH. II15 ff..

480

М. Lejeune (ed.), Recueil des Inscriptions Gauloises, 1985, I.

481

На латыни.

482

Правильно: писали.

483

Cp.: MP, 117 f.

484

Без пометок на полях снова перепечатано: Hirschfeld О. Kl. Sehr., 1913, I, S. 133 ff.

485

Tac. hist., I, 65.

486

Моммзен, предположительно, снова имеет в виду (см. выше: MH. I_54, см. ниже: MH. II_338) Дессау (Dessau, 1514), надгробную надпись Мусина Скуррана казначей (dispensator) Тиберия при галльской казне в Лугдунской области (ad fiscum Gallicum provinciae Lugdunensis), которому его рабы, после того, как он скончался в Риме, установили надгробие. Называются: секретарь, бухгалтер, три ассистента, слуга, ответственный за серебро, ответственный за гардероб, два парикмахера, два лакея, два повара и одна женщина.

487

Deininger J. Die Provinziallandtage der römischen Kaiserzeit, 1965, S. 99 ff.

488

Tac. ann., I, 39; 57.

489

Plin. ер., IX, И, 2.

490

То есть «книготорговцы».

491

К моммзеновскому тезису о римско-германском родстве систем: см. выше Введение, 4.

492

Caes., BG, VI, И ff.

493

corpore custodies: Wissowa G. RE, 1901, IV, S. 1900 ff.; Mommsen, Ges. Sehr., VI, 17 ff.; Bellen H. Die germanische Leibwache der römischen Kaiser des iulischclaudischen Hauses, 1981.

494

Tac., Germ., 28, 5.

495

CIL, XIII, 6661 ff.

496

G. Rupprecht (ed.), Die Mainzer Römerschiffe, 1984.

497

Анонимный автор (AW. 265) об этом: О Майнце смотри Западногерманский журнал Берга. I том. Подразумевается: Bergk Th. Die Verfassung von Mainz in römischer Zeit, Westdeutsche Zeitschrift für Geschichte und Kunst, 1882, I, 498 ff. Автор опровергает точку зрения Моммзена о возникновении римских лагерных поселений.

498

Strabo, IV, 3, 4; Dio. XLVIII, 49.

499

Tac. ann., I, 39; 57.

500

Tac. ann., XII, 27.

501

l. с., cp. выше: MH. II_169.

502

В 14 г. н. э. у Кёльна стояли, I и XX легионы, которые где-то в конце правления Тиберия были передислоцированы в Нейс и Бонн: Tac. ann., I, 37; 39; hist., IV, 25; CIL, XIII, 8553 ff.

503

Galsterer В. и H. Die römischen Steininschriften aus Köln, 1975.

504

Heinen H. Trier und das Trevererland in römischer Zeit, 1985. Cp.: MP, 122.

505

Tac. hist., IV, 62.

506

pergere ad Treviros et extemae fidei comitti — они (Агриппина, жена Германика, и ее свита) направились к треверам (от бунтующих легионов) и доверились защите чужаков. Tac. ann., I, 41.

507

Сюда замечание Пауля Хензеля: как и о том, есть ли у китайцев коренные зубы. Возможно, Порта Нигра появляется в далеком II в. н. э.: Gose Е. (u. a.), Die Porta Nigra in Trier, 1968, S. 58.

508

Zos., III, 7, 2.

509

Hettner F. Die Neumagener Monumente, Rh. Mus., 1881, 36, S. 433 ff.

510

Об этом: Mommsen, RG. V, Кар. II, S. 57 ff.; MP, 124 ff.; ANRW, 1975, II, 3, 428 ff.

511

Mon. Anc.; Ног. ер., I, 18, 55; Suet., Aug., 20; 85, 1; Dio, LIII, 22; 25.

512

Tac. hist., IV, 68: Шестой и Первый легионы, отозванные из Испании (Sexta ас Prima ex Hispania accitae). О Decima Gemina (двойном Десятом [легионе]) иначе пишет: Ritterling Е. Legio, RE, 1925, XII, 1680.

513

Tac. hist., II, 11; III, 22; Dio, LV, 24, 2.

514

Двойное название пришло из антич ности: Zon., IX, 8 (по Диону).

515

Kiepert Н. Lehrbuch der Alten Geographie, 1878, S. 483. О кельтской культуре в Испании Моммзен в RG, V, не говорит.

516

Carthago Nova был основан Газдрубалом в 221 г. до н. э.: Diodor, XXV, 12; Polybios, II, 13, 1.

517

Шекели с портретом Ганнибала из Carthago Nova (Нового Карфагена) после 209 г. имеют изображение Сципиона: Robinson Е. 5. С. Punic Coins... II Essays in Roman Coinage, presented to Harold Mattingly, 1936, 34 ff. Моммзен, вероятно, подразумевал опубликованные Дресселем отрывки из Берлинской коллекции.

518

Strabo, III, 15.

519

Plin., NH, III, 3 ff.

520

Roldan-Hervas J. M. Hispania у el Ejercito Romano, 1974.

521

Cic. pro Archia, 26.

522

Дуций Анней Сенека из Кордубы (L. Annaeus Seneca Cordubensis): Hieron. chron. от 66 г. н. э.; см. выше: MH. I187 ff..

523

Hieron. chron. от 63 г.: поэт Марк Анней Лукан из Кордубы (М. Annaeus Lucanus Cordubensis poeta).

524

Из Tingentcrac: Mela, II, 96.

525

Hieron. chron. от 88 г.: Квинтилиан из города Калагуриса в Испании первым открыл в Риме государственную школу, получал жалованье из казны и прославился (Quintilianus ex Hispania Cal agurrit anus primus Romae publicam scholam et salarium e fisco accepit et claruit).

526

Hieron. chron. от 68 г. н. э.

527

Родные города Горация и Виргилия.

528

Aur. Vict.. 13, 1.

529

Gellius, XVI, 13, 4.

530

Об этом: Mommsen. RG, V, Кар. XIII, S. 620 ff.: MP, 132 ff.; ANRW, II, 10. 2, 1982.

531

Dio, LIH, 26, 2.

532

Клеопатра Селена: Dio, LI, 15, 6.

533

Plut., Ant., 87; Suet., Aug., 17.

534

Dio, LIX, 25, 1.

535

В период с 1841 по 1847 г. ему удалось завоевать Абд-эль-Кадер благодаря объединению облавы и экспедиций в Атлас.

536

Tac. ann., II, 52. III. 20 f.; 73 f.; IV. 13; 23 ff. Gutsfeld A. Römische Herrschaft und einheimischer Widerstand in Nordafrika, 1989.

537

Dessau, 2487, к этому комментарий Моммзена в CIL, VIII, S., XXI Anm. 4. Раздел quod nostra memoria bis non tantum mutastis castra sed et nova fecistis, видимо, означает: «если вы в тот период времени, о котором я лично вспоминаю, дважды сменили лагерь, даже построили новый». Gsell St. Inscriptions latins de l’Algerie, 1922, I; 1957, II.

538

Здесь замечание Хензеля в скобках: Pupp' an Pupp' und Mad' an Mad' (игра слов, основанная на созвучии — прим, пер., ср. нем. текст).

539

Правильно, видимо, Afri.

540

Corpora называет Huß W. Geschichte der Karthager, 1985, 554.

541

Augustinus ep., 17, 2; 66, 2; 108, 5; Hieron., PL, 26, 382.

542

SHA, Sept., 15, 7.

543

Августин (Augustin ер., 17, 2; 108, 5) указывает на пунические книги, видимо, переводы псалмов. Язык упоминает еще Прокоп: Procop, Bell., Vand., II, 10, 20.

544

Dessau, III, S. 698 см.: Суфеты соответствовали дуумвирам (бургомистрам).

545

Ceffcken J. Der Ausgang des griechisch-römischen Heidentums, 1929, S. 184 f.

546

Rancillac P. L’insucces du mithraicisme en Afrique, Bulletin Trimestriel des Antiquites ... d’Oran, 1931, 32, S. 221 ff.

547

Fronto, epistulae ed amicos, I, 3,5.

548

Апулей родился в Madaura и воспитывался в Карфагене: Apul. flor., 18—86; 20—97 f.; apol. 24; metam., XI, 27, 9; Augustin ep., 102, 32.

549

Новое исследование заключает из библейских цитат у Тертуллиана и Киприана, что самые ранние переводы библейских текстов на латынь фактически происходят из Северной Африки; см. ниже.

550

Mommsen, Ges. Sehr., VIII, 395 ff.

551

Они до сих пор еще окончательно не обработаны. Woodhead А. С. The Study of Greek, Inscriptions, 1967, 98.

552

Soden H. von. Das lateinische N. T. in Afrika zur Zeit Cyprians, 1909; Bruyne D. de. Saint Augustin reviseur de la bible, Miscell. Agost., 1931, 2, 321—606.

553

Правильно: Цецилий Натал. Приоритетный спор между «Апологетиком» Тертуллиана и «Октавием» Минуция решился в пользу первого: Axelson В. Das Prioritätsproblem Tertullian/Minucius Felix, Lund, 1941.

554

sc. латинский. Минуций Феликс был мирянином, Тертуллиан, напротив, священником.

555

См. ниже: MH. III_3.

556

МР, 146 f.; Августин всецело африканец. Иначе у Моммзена (Mommsen, RG, V, 639).

557

Об этом: Mommsen, RG, V, Кар. VI. S. 178 ff.. Cp.: MP. 147 ff. Пернис дает дату: 1 VII 1883., ANRW, 1977. II, 6.

558

Seduni населяли область около Ситтена в верхней долине Роны, подразумеваемый здесь Моммзеном Eburodunum (существует несколько мест с подобным названием) — это Ивердон на Нойбургском озере.

559

Liv., V, 33; Justin, XX, 5, 9 — по Трогу. Nissen Н. Italische Landeskunde,>1883, I, 483 ff.

560

«Древнейший житель».

561

Так в Val Camonica. Heuberger R. Rätien, 1932.

562

Dessau, 6708 — называется pontifex sacrorum Raeticorum.

563

Моммзен, вероятно, имеет в виду ладинский в Доломиции и фурланский во Фриуле.

564

Veil., II, 109 — называется Carnuntum как находящийся в Noricum regnum.

565

Тас. arm., I, 46 f.; 52, XV, 25 f.

566

Из названий можно заключить, что он принадлежал к индогерманским языкам. R. Katicic в: G. Neumann, J. Untermann (edd.), Die Sprachen im römischen Reich der Kaiserzeit, 1974—1980, S. 103 ff.

567

Plin., NH, III, 146.

568

Schmidt, 1941, 86 ff.

569

Boiohaemum: Veil., II, 109. Mommsen, RG, V, 34 ff.

570

Катуальда был маркоманом, который бежал к Gotones (готам): Тас. arm., II, 62 f. Schmidt, 1938, 157.

571

Тас. ann., XII. 29 f.

572

Dio, LXVII, 7, 1 ff.; Dessau, 9200 из Баальбека.

573

Mon. Anc., 30.

574

CIL, III, 3831 ff. Из Colonia Iulia Emona.

575

CIL, III. 4712 ff.

576

Flavia Solva: Dessau, 2734.

577

Stiglitz H. и др„ ANRW, 1977, II, 6, 583 ff.

578

Veil., II, 109. 5.

579

Hirschfeld О. Archäol.-epigr. Mitteilungen aus Österreich, 1881, 5, S. 208 ff. Cp.: тот же, Kl. Sehr., S. 968 ff.

580

Suet., Dom., 6, 1. Strobel K. Untersuchungen zu den Dakerkriegen Trajans, 1984.

581

ANRW, II, 6, 1977, 849 ff.

582

Хензель продолжает: имя которого Моммзен так нечетко произнес, что этот господин, как и при прочих представлениях, остался мне незнаком. Моммзен, вероятно, назвал Дигита (Dio, LXVII, 7, 3) или Везината (10, 2).

583

Mommsen, RC, V, 201.

584

Правильно: Dio, LXVII, 10. Победа приходится на 89 г.н.э. Исторический текст утерян.

585

Dio, LXVII, 7, 3.

586

1. c, 7, 4.

587

CIL, III, 1699, S. 269 = Dessau, 5863 — у железных ворот. Траян упоминает отработку скал и заполнение ущельев; ср.: АЕ„ 1973, 474 f.

588

Dio, LXV1II, 8 ff.; Mommsen, RG, V, 202 ff.

589

Dio, LXVIII, 14.

590

CIL, III, 1260 ff.

591

Он покончил с собой: Dio, LXVIII, 14, 3. Speidel М. The Captor of Decebalus, JRS, 1970, 60, 142 ff.

592

Перерисовка спирального рельефа у Корелли: Coarelli, 1974, 118 ff.; Rossi L. Trajans Column and the Dacian Wars, 1971; Cichorius C. Die Reliefs der Trajanssäule, 1900, III.

593

Eutrop, VIII, 6.

594

Неясно. Город с названием Metropolis в Дакии неизвестен. Моммзен в 1873 Г. В CIL, III, S. 160 И 228 ff. уже в качестве метрополии назвал Sarmizegethusa. См. ниже: MH. II_239.

595

Cp.: MP, 161. К вопросу о происхождении румынского языка в Дакии из римской эпохи или в связи со средневековой романизацией. Iliescu V. Die Räumung Dakiens etc., Dacoromania, 1973, I, 5 ff.

596

Fiebiger О., Schmidt L. Inschriften zur Geschichte der Ostermanen, 1917, N 1 и 3.

597

SHA, Pius, 9, 9.

598

Golenko К. Pontus und Paphlagonien, Chiron, 1973, 3, 467 ff.

599

Paus., X., 34, 5.

600

Выражение лица умирающего.

601

CIL, III, 1627.

602

Plin, NH, IV, 25.

603

Ptolem., Ill, 8, 9, VIII, 11, 4; Dessau, III, S. 647, cm.: Schindler W. Et caput eius pertulisset ei Ranisstoro. О королевстве даков — предположение. Klio, 1981, 63, 551 ff.

604

AW, 286: в области Гальта.Хензель пишет: где-нибудь еще (где? говорит интеллигент, я не понял).

605

Schmidt, 1938, S. 162 ff.; Mommsen, RG, V, 209; MP, 166; Ges. Sehr., IV, 487 ff. Моммзен пишет Markomanen.

606

Это следует из Dio, LXXI, 34, 5 и 33, 4.

607

SHA, Marcus, 7, 5 f.; Eutr., VIII, 9.

608

MP, 167: Совместное правление — очень неразумный шаг.

609

Моммзен имеет в виду сохранившиеся «Рефлексии» или «Самосозерцания» (De rebus suis, Eis heauton) Марка Аврелия.

610

SHA, Marcus, 14, Verus, 9, 7; Вер в 162 г. отправился на Восток.

611

Вер считался некомпетентным: SHA, Verus, 9, 7. Император покинул Рим в 166 г.

612

Моммзен, возможно, сказал: двойное руководство.

613

О (данном) финансовом кризисе: Pekary Th. Die Staatsfinanzen unter M. Aurelius und Commodus II Historia, 1958, 8, S. 448 ff.

614

SHA, Marc., 17, 4 f.; Epitome, 16, 9.

615

SHA, Marc., 13, 3.

616

SHA, Marc., 14; Eutropius, VIII, 12 f.; Dio, LXXI, 3.

616a

SHA, Marcus, 14, 1.

*

Второе я: чей-либо заместитель, наместник (лат.) (прим, перев.).

617

Dio, LXXI, 3, la.

618

Dessau, III, S. 281.

619

Amm„ XXIX, 6, 1.

620

SHA. Marc., 14,5; Dio. LXXI. 3,5.

621

Предположительно, заблуждение Хензеля, Моммзен говорил о надписи у Дессау (Dessau, 1098).

622

Aurel. Vict., 16, 9; Rohden P. von. RE, I, 1894, 2296 f.

623

RIC, III, N 620; S. 110; N 1059, S. 155.

624

Dio, LXXI, 13.

625

Dio, LXXI, 11, 2. Квады обещали вернуть куда больше — 50 000.

626

Или гасдинги — они были, как и силинги, частью племени вандалов.

627

Более поздний император: SHA, Pert., 2, 6.

628

Cp.: МР, 169.

629

RIC, 3, 172, S. 231, N 236—240; ср.: Dessau.

630

Dio, LXXI, 13, 3 f.

631

Dio, LXXI, 10, 4.

632

Моммзен (cp.: Ges. Sehr., IV, 498 ff.) намекает на чудесный дождь (Dio, LXXI, 8 ff.; Tertullian apol., 5, 6), изображенный также на колонне Марка. С. Caprino (et alii), La Colonna di Marco Aurelio, 1935.

633

SHA, Marcus, 24, 5 f.

634

Dio, LXXI, 15 — Дион называет 38 стадий (5 миль).

635

Dio, LXXI, 16, 2.

636

Dio, LXXI, 18.

637

SHA, Avid., 7; Dio, LXXI, 17; 22 ff.

638

Хензель пишет 27 сентября. AW: 23 декабря. По (SHA, Comm., 2, 4): Коммод стал соправителем 27 ноября 176 г., видимо, при триумфе Марка Аврелия. 23 декабря состоялся триумф Коммода (SHA, Comm, 12, 5), должно быть, без Марка Аврелия. Надпись на его триумфальной арке названа (Dessau, 374) tribunicia potestas XXX, которая заполняет период с 10 декабря 175 г. по 9 декабря 176 г.

639

МР, 171: Маркоманы стучат в ворота наследования.

640

Dio. LXXI, 33, 4 (Aur. Vict.) Epitome, 16, 12.

641

Dio. 1. c.; Aurel. Vict. 16, 14.

642

Herodian, I, 6; SHA, Comm., 3; Dio. LXXI1, 1 ff.

*

С известной осторожностью; с оговоркой (лат.) (прим, перев.).

643

SHA, Comm., 13, 5.

644

МР, 181; Mommsen, RG, V, 228.

645

Dessau, III, S. 466.

646

SHA, Marcus, 21, 6 ff.

647

Столичное население.

648

Dio, LXXI, 19.

649

Aurel. Vict., 16, 12.

650

SHA, Marcus, 21, 7: Разбойников из Далмации и Дардании он превратил в солдат.

651

l. с. он также купил германские вспомогательные отряды для борьбы с германцами.

652

Марк взял командование над 8000 всадников: Dio, LXXI, 16, 2.

653

Dessau, III, S. 22 ff.

654

В книге 2 переписано: у квадов на Гране.

655

Возможно, к этому можно отнести сохранившуюся надпись без даты (Dessau, 4088).

656

Johne К. Р., Köhn ]., Weber V. Die Kolonen in Italien und den westlichen Provinzen des Römischen Reiches, 1983.

657

Dio, LXXI, 21.

658

Женитьбу легионерам разрешил только Септимий Север: Herodian, III, 8, 5.

659

Cp.: MP, 184.

660

Dio, LIV; Herodian, II; SHA, Pert.; Aur. Viel., 18 ff.

661

Здесь следует комментарий Хензеля в скобках: (Вжик! Вжик!).он услышал намек.

662

SHA, Sept., 1. 1.

663

SHA, Max., 1, 5; Epitome, 25.

664

Гордиан III умер в феврале или марте 244 г.; Zos., I, 19, 1.

665

Aur. Vict., 27, 8; SHA. Gord-, 30, 9.

666

Zos., I. 20 f.

667

Zos., I, 21.

668

MP, 186: император — в лучшем случае офицер нижнего чина, который воображает, что играет генерала.

669

Dio, LXXVI, 16, 1.

670

Aur. Vict., 39, 26.

671

Так Моммзен называет «Notitia Dignitatum» IV—V вв.

672

Aur. Vict., 33, 34.

673

Пурпурная полоса на тунике сенатора.

674

Cp.: MP, 188.

675

Военная дипломатия, CIL, XVI.

676

Скорее: самое начало, посколько обычно Моммзен отдает предпочтение внутренним причинам: Wickert, 1980, IV, 342; Demandt, 1984, 403 ff.

677

Gotones упоминает уже Тацит: Тас., Germ., 43, 6; ann., II, 62; «Guttones» Плиния: Plin., NH, IV, 28—99, XXXVII, 11, 1/35 (по Пифею). Schmidt, 1941, S. 4 f.; S. 195 ff.; Wolfram, 1980, 32 ff.

678

SHA, Geta, 6, 6.

679

Гейбомара: Dio, LXXVIII, 20. 3.

680

Herodian, VII, 3. 4 ff.

681

Herodian, VIII, 8, 7.

682

FGrH, 100, 20; SHA, Balb., 16, 3.

683

Правильно: герул, см. ниже MH. II_279.

684

Zos., I, 42.

685

Amm., XXXI, 5, 15; Mommsen, RG, V, 221, Anm., 1.

686

Amm., XXVIII, 1, 5.

687

Zos.. I, 42.

688

Amm., XXXI. 5, 15.

689

Так же: AW, 299. Правильно: Петр Патриций при Константине Багрянородном, Excerpta de legationibus, Müller С. FHG, IV, 186, 8.

690

BMC, Thrace S. 40; Stein A. Die Legaten von Moesien, 1940, 98 ff. Gentilicium должен, видимо, звучать Julius.

691

RIC, IV, 3, S. 61 f. К 247.

692

Деций погиб в 231 г.: Aur. Vict., 29; Lact., MP, 4; Zos., I, 23, Cp.: MP, 192.

693

Zos., I, 24; Jordanes Get., 106.

694

SHA, Gall.. 13, 8; Zos.. 1, 39; Sync., 717. Cp.: MP. 195.

695

Непонятно, откуда Моммзен это взял. Клавдий Готик фактически с 310 г. воспринимается Константином как настоящий отец, а не приемный: Panegyrici Latin!, VI. 2, 1 f.

696

Amm.. XXXI. 5.

697

SHA, Aur., 39, 7.

698

Zos., I, 71, 1: SHA, Prob., 18, 1.

699

Amm., XXVIII, 1, 5: в Паннонию.

700

Это титулование в эдикте о предельной цене: Dessau, 642, очередность там другая.

701

См. выше: MH. II_235

702

Kahl Н. D. Zwischen Aquileja und Salzburg etc. II H. Wolfram, F. Daim (edd.), Die Völker an der mittleren und unteren Donau im 5. und 6. Jahrhundert, 1980, 33 ff.

703

Соответственно за исключением Румынии.

704

Об этом: Mommsen, RG, V, S. 382 ff.; MP, 200 ff.

705

Dessau, 1018; 2718; 7192.

706

Исключение: Berytus(Бейрут), Colonia Augusta Julia Felix.

707

Хензель оба раза пишет парфяне, но Моммзен явно говорил персы: RG, V, 419.

708

См. выше: MH. I191 ff..

709

Chaumont М. L. ANRW, 1976, II, 9, 71 ff.

710

CIL, III, 6741 (=Dessau, 232), 6742 из кастели Ziata = Харпут (Arnm., XIX, 6. 1). Mommsen, RG, V, 393 ff.

711

Dio, LXVI, 19. 3; см. ниже.

712

Tac. hist., IV, 51.

713

Suet., Dom., 2, 2.

714

Этническое разделение неверно. Аланы были родственны персам.

715

Из Армозики у Тифлиса: Mommsen, RG, V, 395. Dessau, 394: происходит из Armenia maior от Коммода.

716

Jos. bell. Jud. pass.; Mommsen, RG, V, S. 487 ff.

717

Suet., Vesp., 8, 4.

718

1. c.

719

ND. or., 38,14; Jos. bell. Jud., VH, 1.

720

ND. or., 38, 13.

721

Дио (Dio. LXVI, 19, 3 (=Zon„ XI. 18)) упоминает принятие Лже-Нерона Артабаном IV; см. выше.

722

Mommsen, RG, V, 397, Anm., 2: Срок правления этого парфянского царя невозможно точно определить. Frye R. The History of Ancient Iran, 1984, 360, предполагаемая дата смерти — около 103 г. н. э.

723

Dio, LXVIII, 29, 1.

724

RG, V, 397 ff. — Моммзен изменил приговор: Траян не искал войны с парфянами, он был вынужден ее развязать: не он, а Хосрой разорвал договор с Арменией. Было бы несправедливо по отношению к Траяну сводить его выступление на Востоке к слепой жажде завоеваний.

725

RG, V, 397: Моммзен использует формы Axidares и Parthomasiris.

726

Dio, LXVIII, 17 ff.

727

Dio, LXVIII, 21.

728

То, что sella regis была золотой, не сказано ни в SHA, Hadr., 13, 8, ни в SHA, Ant. Pius, 9, 7.

729

По свидетельству Диона (Dio, LXVIII, 26), Адиабена была частью Ассирии к востоку от Тигра. Festus, 14 — называются новые провинции: Armenia, Mesopotamia, Assyria et Arabia. Так у Моммзена: Mommsen, RG, V, 400; 480.

730

Dio, LXVIII, 28.

731

Dio, LXVIII, 29, 1; cp.: 30, 1.

732

RIC, II, s. 239.

733

Dio, LXVIII, 31; Amm., XXV, 8, 5.

734

MP, 207: Кажущаяся слава Траяна. Скептически по отношению к Траяну высказывался Моммзен и в более ранних лекциях: Mazzarino, 1974, 23; положительно RG, V, 397 ff.

735

SHA, Hadr., 5, 3 f. (царь называется здесь Parthamasiris); 9, 1; Festus brev., 20. Mommsen, RG, V, 403 ff.

736

Festus brev., 20.

737

SHA, Hadr., 6, 3.

738

Lydus mag., Ill, 53.

739

«Перипл» Арриана сохранился в греческом варианте.

740

Рукопись об аланах Арриана по большей части утрачена. Teubneriana обоих текстов издана — Roos, Arrian, 1968, II, S. 103 ff. и 129 ff.

741

Dio, LXIX, 15.

742

Так же: МР, 209.

743

SHA, Pius, 9, 10: фраза якобы принадлежит Сципиону.

744

Dio, LXXI, 2, 1; SHA, Marc., 8, 6; SHA, Ver., 6, 9; Oros., VII, 15, 2.

745

SHA, Marc., 8, 6.

746

SHA, Verus, 7, 1; Festus brev., 21.

747

Dessau, 361; 3864; 6963.

748

SHA, Marc., 9, 1; SHA, Ver., 7, 1.

749

Dio, LXXI, 2, 3; Aram., XXIII, 6, 24.

750

Dessau, 366; 368; 4032.

751

Расстояние по прямой составляет примерно 300 километров, см.ниже.

752

Dio, LXXI, 3, 1.

753

Mommsen, RG, V, 409 ff.; Birley A. Septimius Severus, 1971, S. 181 ff.

754

Dio, LXXV, 2, 4.

755

Dio, LXXV, 7 f.

756

Dessau, III, S. 286; Festus brev., 21.

757

Он отказался от титула Парфянский, чтобы не раздражать парфян (ехси savit et Parthicum nomen ne Parthos lacesseret): SHA, Sept., 9, 11.

758

Dio, LXXV, 2, 1 f.

759

Dio. LV. 24, 4.

760

Dio, LXXV, 3, 2.

761

Orientis firmissimum claustrum: Am. XXV, 8, 14.

762

AW, 312: латинскими [т. e. надписями].

763

The Roman coinage does not begin before the time of Macrinus, Hill G. F. BMC. 1922, 28, P. CVIII.

764

Dio, LXXX, 16, 2; SHA. Sev„ 18,1.

765

Dio, LXXV, 3. 2 (=Xiph., 304).

766

Dio, 1. с.

767

Dio, LXXV, 9 ff.

768

Dio, LXXV, 12, 3.

769

Dio, LXXVII, 12; Dessau, 857.

770

Dio, LXXVIII, 1, 1.

771

Dio. LXXVII, 21.

772

SHA, Car., 7, 1.

773

SHA, Max., 4, 4.

774

Dio, LXXVIII. 26, 3.

775

Mommsen, RG, V, 412 ff.; Christensen A. L’lran sous les Sassanides, 1944.

776

Предваряющее замечание Хензеля — по словам нашего содокладчика — свидетельствует, что он пропустил следующие лекции (до MH. II_342, см. ниже). Содокладчик — Курт Хензель: MH. II_327.

777

Dio, LXXX, 3; Herod., VI, 2.

778

Herod., VI, 3 ff.

779

Хензель оставляет парфян, однако, достоверно по AW, 317 и др.: это — персы.

780

SHA, Мах., 14 ff.; Aur. Vict., 26 f.

781

SHA, Gord., 23 ff.; Zos., I, 17, 2; Dessau, 1330.

782

Zos., I, 19, 1.

783

Zos., I, 19, 1.

784

По свидетельству Зосимы (Zos., I, 23), Галл предал его во время сражения с готами при Abrittus, Jord. Get., 103.

785

Zos., I, 28; Aur. Vict., 31.

786

Jord. Get., 104; Hieron. chron., к 253 г.

787

Aur. Vict., 32, 3; Zos., I, 30, 1.

788

Hieron. chron., к 259 г.

789

Zos., I, 33 ff.

790

Aur. Vict., 32, 5; Zos., I, 36. 2; Lact. mort., 5, Cp.: MP, 225.

791

Cp.: Mommsen, RG, V, 422 ff.; MP, 226 ff.

792

См. выше: MH. II_50.

793

Dig., L, 15, 1.

794

Stephanus Byzantius, S. 498 (Meineke).

795

SHA, Val., 4; SHA, Gail., 10, 1; SHA, tyr., 15; Dessau, 8924.

796

Так в: SHA, tyr. в Заглавии.

797

Zonaras, XII, 23.

798

На монетах легенда — VABALATHVS VCRIMDR — расшифрованная Саллетом: Vir consularis, Romanorum Imperator, dux Romanorum: RIC, V, 1, S. 260. См.ниже: MH. II_325.

799

Zos., I, 39, 2; SHA, Gallienus, 13, 1; SHA, tyr., 13, 3 (имя убийцы); Dessau, 8807.

800

Лонгин до этого был главой Академии в Афинах: Eus. ргаер. ev., X, 3, 1; SHA, Aur., 30, 3.

801

Хензель: Прокс? (без гарантии, так что при встрече следует с этим считаться ).

802

Хензель все время пишет Аполлодор, правильно — AW, 320.

803

О монетах: RIC, V, 1, S. 260. Сокращение VC расшифровывается не как у Саллета: vir consularis, а как vir clarissimus, см.выше.

804

OGIS, 647.

805

И полностью противоположным: император в этот раз находился на Западе.

806

Zos., I, 50 ff.; Hieron. chron. к 274; Eutr., IX, 13; SHA, Aur., 22 ff.

807

SHA, Aurelian, 31; Zos., I, 60 f.

808

Шабо Ж. Б. (Chabot /. В. Choix d'inscriptions de Palmyre, 1922, S. 13) датирует надпись 271-м годом.

809

Хензель: этот [культ].

810

Здесь Себастьян Хензель отмечает: (в отношении этого последнего пункта Курт не уверен). Курт был младшим братом Пауля, затем — математик в Марбурге, 1861—1941, поручитель конспектов.

811

Aur. Vict., 35, 7; SHA., Aur., 35, 3; Zos., I, 61. Во времена Моммзена храм Сераписа на Квиринале ошибочно считался храмом Солнца, который фактически находился под Сан-Сильвестро: СоагеШ, 1974, S. 220 233.

812

SHA, Аиг., 35, 5; Dessau, 1243; 1259.

813

На монетах: RIC, V, 1, S. 258 f.

814

Хензель комментирует: (возможно, дерзкие посольства, если такое возможно).

815

Наряду с версией о смерти от удара молнии (Eutr., IX 18; Aur. Vict., 38; Hieron. chron. к 284) сохранилось сообщение о смерти от болезни (SHA, Саг., 8, 5 ff.). Его сын Нумериан был убит префектом (Eutr., Aur.Vict. l.c.).

816

Hieron. chron. к 293 и 298; Eutr., IX, 22 f.; Orosius, VII, 25, 4; 8. Cp.: MP. 234 ff.

817

Хензель: целое.

818

Hieron. chron. к 301 f.; Aur. Vict., 39, 35; Eutr., IX, 22 ff.

819

Реформа армии была проведена Диоклетианом и Константином: Demandt, 1989, S. 255. См. ниже: MH. III_21 , MH. III_131.

820

Неблагоприятно о нем: MH. II_299.

821

Моммзен забывает здесь Септимия Севера, которого он объявил, возможно, самым великим императором (MH. II116 f. ), а также Марка Аврелия, уважение к которому он демонстрирует (MH. II_255)- МР, 237 ff.

822

Неблагоприятно о нем: MH. II295 ff..

823

Неблагоприятно о нем: MH. II_301

824

Так же, МР, 238.

825

Правильно: с Нероном.

826

Вителлий не был Флавием и правил как таковой.

827

SHA, Hadr., 23, 11.

828

Ошибочно.

829

SHA, Hadr., 24, 1.

830

Пий заодно усыновил Марка Аврелия: SHA, Hadr., 24, 1.

831

Правильно: усыновленный им по приказу Адриана (SHA, Pius, 4, 5).

832

О двойном принципате: cp.: МР, 240 ff. Коrnemann, 1930.

833

См. выше: [ MH. II242 f]; Amm., XXVII, 6, 16.

834

Каракалла убил Гету, пока дело не дошло до разделения власти: Dio, LXXVII, 2, 3.

835

Германик командовал рейнской армией. См. выше: MH. I_93.

836

Как раз кроме Тита: Suet., 6, 1.

837

См. ниже: MH. III_10.

838

Herodian, IV, 3, 5. Каракалла должен был получить Запад, Гета — Восток.

839

Cp.: МР, 243.

840

Моммзен имеет в виду положение Галерия по отношению к Диоклетиану.

841

Ср.: МР, 247.

842

См. выше: [ MH. I49 f.].

843

Cp.: MP, 248.

844

См. выше: MH. I50 f. MH. II76 ff..

845

Возможно, Моммзен опять имеет в виду Мусика Скуррана: Dessau, 1514; см. выше: MH. I_54; MH. II_180. Обычно (procurators) a rationibus — это вольноотпущенники: Boulvert С. Esclaves et affranchis imperiaux, 1970, 101.

846

Хензель: arcani.

847

Hirschfeld, 1905, 476 ff.

848

По изданной Светонием «Жизни Горация» Август предложил Горацию officium epistularum, но тот отказался.

849

Тас. hist., I, 58.

850

Hirschfeld, 1905, 318 ff.; 476 ff.

851

См. ниже: MH. III24 f..

852

Моммзен, видимо, имеет в виду procuratores ab epistulis, a libellis, a rationibus, a cognitionibus.

853

Mommsen, Staatsrecht, II, 988 ff.; Hirschfeld, 1905, 339 ff.; Crook J. Consilium principis, 1955.

854

Suet., Aug., 35; Dio, LIII, 21, 3 ff.

855

Suet., Tib., 55.

856

Herod., VI, 1, 2; Dio, LXXX, 1.

857

Suet., Tit., 6, 1.

858

См. выше: MH. I_61; см. ниже: MH. II_353.

859

Legati Augusti и командовавшие наследники, как например Друз, Тиберий и Германик, в соответствии с этим были бы «ненастоящими» командующими низшего ранга.

860

См. выше: MH. II_58.

861

См. выше: MH. I_62

862

Cp.: MP, 255 ff.; Mommsen, Staatsrecht, II, 848 ff.

863

Хензель называет свой источник: (длинный текст, перейдите к комментарию)

До этого места, по сообщениям нашего содокладчика, его второго сына Курта, и продолжает дальше: Отступление в сторону современности. В учебном атласе Штилера, на карте неизученной части Центральной Африки, часто написано, чтобы не оставлять просто белый лист бумаги: «Долина в области Basongo, где выращивается сахарный тростник, бананы и прочее, как и Египет, подвергается ежегодным наводнениям, уровень воды поднимается на 60 англ, футов: или — большие стада слонов, носорогов, буйволов и т. д.». — Я хочу последовать этому примеру и на этих нескольких белых страницах, появившихся по той причине, что последние сообщения нашего содокладчика получились более скудными, чем я предполагал (в остальном, милый Пауль, он очень хорошо справился со своим делом и послужил мне великолепной заменой), мне хотелось бы сделать несколько заметок, которые, строго говоря, хоть и не являются историей Римской империи, но тоже представляются мне не совсем безынтересными и как раз могут продемонстрировать, как колоссально повысился уровень культуры в сравнении с тем временем. Я хочу сообщить, почему вообще случилось так, что мне пришлось искать себе замену. Точно так же, как по долине области Basongo бродят большие стада слонов, носорогов и буйволов, так и меня Бог благословил [MH. II_343] большим количеством детей. Две мои дочери. старшая и младшая, остановились во Франкенхаузене (Domus Francorum) близ Киффхойзера (Kyffidomus): одна, чтобы пройти курс лечения, вторая, чтобы быть с ней. В эпоху римских императоров эту область, по всей вероятности, населяли дикие лесные свиньи; сейчас для прирученных свиней там построены дома, в которых последние мирно существуют и позволяют делать то же самое людям.

В один прекрасный день меня одолела тоска и я решил навестить дочерей. Во времена Августа я должен был бы оформить имперское почтовое свидетельство для найма колымаги и ехал бы на ней от общины к общине до самого Domus Francorum (см. выше: Лист III. Система почтовых перевозок). Теперь, благодаря тому, что цивилизация сделала шаг вперед, я поступаю намного проще. Я отправился на железнодорожный вокзал Ангальта и попросил билет до Domus Francorum. «До этого пункта назначения поезда нет, ничем не можем помочь». Тогда — до Росслы (Equulus). — «Ничем не можем помочь». — Тогда до Зангерхаузена. — «Тоже ничем помочь не можем». Тогда — до Галле. — «С удовольствием». В Галле я купил билет до Зангерхаузена, куда и прибыл около часа ночи. Я хотел (поскольку там была четырехчасовая остановка) переночевать в просторном зале, построенном для удобства проезжающих. Но [MH. II_344] на этих железных дорогах все с такой удивительной точностью цепляется одно за другое, что в тот момент, когда прибывает поезд, это здание, на постройку которого затрачены большие средства и которое предназначено для отдыха проезжающих, закрывается несмотря на все просьбы и мольбы. Нам было сказано, что вокзал в Зангерхаузене ночью не работает, даже если один поезд приходит в час ночи, а другой отходит в пять утра. Этот промежуток времени как раз и предназначен для отдыха персонала. Пассажиры же пусть идут в город; там есть прекрасные постоялые дворы.

Так что мы переночевали в городе, а утром нам подали напиток, с которым не были знакомы даже наши предки — варвары. Название его пришло из Аравии. а производится он из самого что ни на есть натурального придорожного бурьяна, и вкус у него отвратительный. Между тем поданная к нему выпечка решительно была остатками провианта отрядов, принимавших участие в сражении в Тевтобургском лесу. И в промозглой утренней свежести я пришел на вокзал. благодаря приятной пешей прогулке я хотя бы размял ноги после долгого сидения. [MH. II_345] Здесь я наконец получил билет до Росслы, куда и отправился, ибо был единственным пассажиром этого поезда. От Росслы дорога идет через утыканный крепостями Киффхойзер. в котором спит и ждет своего воскрешения император Барбаросса. Несколько лет назад он протер глаза, но опять заснул.

Жители Росслы, его лояльные подданные, следовали его примеру и еще все спали, так что никакой колымаги мне не встретилось. Во время путешествий все просто чудесно цепляется одно за другое. Однако спустя два часа появились животные, как они там называют запряжку. и менее чем за четыре часа доколесовали меня до Domus Francorum.

Итак. дочери радовались, и я радовался вместе с ним, и принимал ингаляции вместе с ними, и ел 3 раза в день, и бездельничал; но потом безделие сделало свое дело, и я мог не только ходить, но и бегать, и я бегал всю ночь, и весь следующий день я тоже бегал, а потом уехал.

Однако я так пристрастился к бегу, что даже по приезде в Вест-Энд (Finis occidentalis) все еще продолжал бежать; но между тем меня страшно лихорадило, и моя возлюбленная супруга должна была сделать все возможное, чтобы опять поставить меня на ноги. Однако у меня было чувство, словно я — путешественник из средневековья, некий толстосум, и вооруженные всадники из Киффхойзера спустились с гор (две страницы — рисунки; [MH. II_348]), завидев меня, и меня избили. Так что вместо меня в пучину знаний погрузился Курт. Свои впечатления на первой лекции он описывает в письме в Domus Francorum:

Дорогой папа!

Сейчас я сижу на том самом месте, которое так часто ликовало под твоей тяжестью, и думаю о тебе, и радуюсь, что пришел так рано, я уверен, что не причиню никакого беспокойства, какое может причинить любой, даже самый малозаметный студент, входя в аудиторию.

Чтобы держать тебя в курсе дела (знал бы милый мальчик, как мало в том было необходимости!), я рассказываю тебе об основных событиях, произошедших с момента твоего отъезда. С людьми абсолютно ничего не произошло, кроме разве того, что мы вчера ели жареные тефтели с репкой (т. е. фрикадельки с брюквой; А. Д.). Между тем в природе кое-что произошло. Сегодня с утра термометр показывал 14°2'6.23", а барометр — 16 облачность. Стрелка на — 8" 2"'. На небе показались пришедшие с запада легкие перистые облака. Прошло совсем мало времени, когда я встал, часы показывали как раз четверть седьмого. Когда я покинул постель, на меня накатилась волна холода, так что я задрожал и оделся. Вода в моем умывальнике почти замерзла. Уровень воды был около четверти фута, но этого вполне хватило для поверхностного умывания... (На полях: «Конец отступления»).

Едва открылась дверь, студенты ликуют, а я в ужасе кричал: «Казимир! Казимир!», поскольку Моммзен превратился в Вагнера и читал не историю римских императоров, а краткий курс науки о финансах!

Почему также ты мне не сказал, что Моммзен читает лекции не в барачной аудитории. Сейчас я бросил шляпу и пальто на произвол судьбы, в соответствующем состоянии бросился из дверей и поймал Моммзена как раз тогда, когда он, как и следует. начал: «Господа!» — attacca dal Segno.

864

В консульском и преторском рангах, реже — квесторском: Suet., Otho, 3, 2.

865

Военные трибуны императорской эпохи должны были иметь ранг всадника. Сенаторы обычно были tribuni laticlavii: Domaszewski А. von. Die Rangordnung des römischen Heeres, 1908—1967, S. 172.

866

Praefecti alae в императорскую эпоху были всадники: Domaszewski а. О., 130; 152.

867

Dessau, 6936: один военный трибун называет себя equo publico per Traianum; Dessau, 2759: посвящено equo publico ornato ab imperatore Commodo.

868

Городская префектура имела один пост: Тас. ann., VI, 11; Dig., I, 12. В позднеантичный период vicarius Urbis обладал определенной функцией контроля в отличие от praefectus Urbi: Amm., XXVIII, 1, 5 ff.

869

Всегда существовал только один единственный praefectus Aegypti: Dig., I, 17; Tac. hist., I, 11; Strabo, XVII, 1, 12.

870

Dessau, 2696.

871

См. выше: MH. I_61; MH. II_341.

872

Они подчинялись (про)консулу.

873

Он представлял (про)консула уже при Цезаре: BG, I, 20 f.

874

Dio, LV, 10, 10.

875

См. выше: MH. I151 f..

876

Он это и сделал: Suet., Titus, 6, 1

877

Annona: CTh., I, 5, 6 f., XI, 1, 3 и 15.

878

Cod. Just., IX, 51, 1.

879

Principes officiorum были представителями чиновников. SHA, Marcus, 8, 10.

880

Dessau, 2381 ff.

881

Dessau, 1360; 1452; 9490.

882

Dessau, 1422.

883

См. ниже: MH. III_11.

884

Должность засвидетельствована только при Константине в 320 г.: CTh., XVI, 10,1.

885

О диархии см. также: МР, 261 f.; см. выше: MH. I46 ff.; MH. I_239; MH. II_79.

886

О лицах сенаторского сословия.

887

Senatus consulta у Риккобоно: FIRA, I, S. 237—300 — заканчиваются на 178 г. н.э.

888

См. выше: MH. I49 f; MH. II76 ff.

889

SHA, Тас., 18, 5; 19, 2.

890

В 397 г. Dessau, 795; Zos., V, 11. О процессах в сенате: Symm. ер., IV, 5.

891

Suet., Aug., 54, Cp.: 35.

892

Plin. paneg., 23, 1; 62; 64; 76.

893

Исключение составляют императорские визиты Константина II, Феодосия, Гонория и др.

894

CIL, VI, 2028c (арвальские акты от 18 марта 38 г. н. э.).

895

Тас. hist., IV, 3; cp.: I, 47. Перед армией Веспасиан был провозглашен императором 1 июля 69 г.: Tac.hist., II, 79.

896

Сенат без принуждения выразил признание: Aur. Vict., 25, 2; 31, 3.

897

275 г.н.э.: Aur. Vict. 35, 9; 36, 1; SHA, Тае., 4. В 238 г.н.э. сенатом Папиен и Бальбин были избраны императорами: Herodian, VII, 10, 3 ff.

898

Тас. ann., I, 15. «Избрание» практически было лишь подтверждением предложенных императором кандидатов: Laus Pisonis; Plin. paneg., 51, 1 f.; SHA, Hadr., 8, 4; Tac. ann., I, 14; Veil., II, 124, 3; Dio, LII, 20; Dig., XLII, 1, 57. Wesenberg C. Praetor, RE, 1954, XXII, 1600 f.

899

Dio, LIII, 14.

900

Cp.: MP, 272 ff.

901

Наоборот, в 27 г. до н. э. Сардиния стала сенаторской (Dio, LIII, 12, 4), в 6 г. н. э. — императорской (LV, 28, 1).

902

О гарнизоне: Тас. ann., II, 85, 4. Аномалией является Северная Африка: Africa Proconsulates располагала целым легионом и все-таки подчинялась сенату.

*

Консулы, избранные в обычном порядке (т. е. до конца года) (лат.) (прим, перев.).

903

Правильно: вернул обратно. Birley А. Septimius Severus, 1971, S. 86.

904

ISJD. or., 20; 21; occ. 18.

905

Напротив, см. выше: MH. II_358.

906

Их назначал император: Dig., XLVIII, 14.

907

Его отец был вольноотпущенником: SHA, Pert., 1,1; Марк Аврелий сделал его сенатором: 1. с., 2, 5.

908

Dio, LXXVIII, И; Herod., IV, 14, 2; Aur. Vict., 22.

909

Aur. Vict., 33, 34.

910

Так AW, 339 и MH. В качестве адьютанта можно в любом случае назвать легата того войска, при котором как раз находился император.

911

Dessau, 2548; еще один пример: АЕ, 1930, 144. Birley A. R. The Fasti of Roman Britain, 1981, S. 200 f.

912

Dessau, 599; CIL, II, 4102 f.

913

По AW, 339 Моммзен здесь ссылался на Вильманса (Willmanns. Bd I. S. 101), Ephemeris epigraphica über die praefecti. Имеется в виду: Wilmans C. De praefecto castrorum et praefecto legionis, см.выше, 1872, S. 81—105.

914

Dessau, III, S. 394 f.

915

Hirschfeld O. Kleine Schriften, 1913, II, S. 646 ff.

916

Aur. Viel., 33, 34.

917

CIL, III, 3434 = Dessau, 545.

918

См. также: CIL, III, 4289 = Dessau, 3656.

919

С правления Диоклетиана: Dessau, 614 (corrector Ilaliae), Laterculus, Veronensis в: Seeck, ND, S. 247 ff.

920

ND. or., I., 51—56; OCC., I, 40—43 mit den Lemmata.

921

Amm., XXI, 16, 2.

922

См. ниже: MH. III_12. MH. III_44.

923

См. ниже: MH. III_22.

924

См. ниже: MH. III_11.

925

Dessau, 619; 1347; 2139.

926

Lyd. mag., II, 10.

927

Zosimos, II, 33, 3.

928

MP, 275 — заканчивает: Эта эпоха являет собой безрадостную картину. Ни один из ее моментов не велик. Следует ли ей заниматься?.. Однако эта эпоха очень важна ... для историка. Римская история непосредственно связана ... с настоящим. И эта связь с новой историей находится в это время падения Диоклетиана. И для этого следует рассмотреть II и III вв.

1

Общий обзор исторических источников эпохи поздней античности предлагает Демандт: Demandt, 1989, S. 1—33.

2

Прокоп при жизни издал только военную историю (bella) и труд о постройках Юстиниана (aedificia), но не «Historia Arcana» (anekdota), памфлет на Юстиниана и Феодору.

3

Издано: Seeck О., 1876.

4

Издано: Р. Krüger, Р. Меуег и Th. Mommsen, 1904—1903. Об этом: там же, Ges. Sehr., II, 371 ff.

5

Авторство Моммзен оспорил позже под влиянием С. Брандта: Ges. Sehr., VI, 325 ff. (1897); 559 (1893). О Лактанции сейчас: HLL, V, S. 375 ff.

6

Моммзен имеет в виду следующие произведения: Tillemont L. S. de. Histoire des empereurs, 1690 ff.; Gibbon E. History of the Decline and Fall of the Roman Empire, 1776 ff.; Hertzberg G. F. Geschichte des römischen Kaiserreiches, 1880 (В: Oncken W. Hg., Allgemeine Geschichte in Einzeldarstellungen); Burckhardt /. Die Zeit Constantins des Großen, 1853—1880; Richter H. Das weströmische Reich, besonders unter den Kaisern Gratian, Valentinian II und Maximus (375—388), 1865; Bethmann M. A. Hollweg. Der germanisch-romanische Civilprozess, I: Vom 5—8. Jh. Die Staaten der Völkerwanderung, 1868.

7

Как истинный поворот Моммзен рассматривает именно государство Диоклетиана: Новым здесь было, так сказать, все (Abriß, 351).

8

Моммзен, видимо, имеет в виду усыновление Нерона Клавдием в ущерб Британику.

9

Aur. Vict., 33, 34, cp.: 37, 3 ff.

10

Panegyrici Latini, VI (VII), 2, 2.

11

Dessau, 669 ff.; Marcus Aurelius Valerius Maxentius. Еще в качестве исключения: Gaius Julius Crispus Caesar: Dessau, 713.

12

Zos., II, 40, 3.

13

Благодаря своему второму браку с Галлой, он стал зятем умершего Валентиниана.

14

Константин умер 22 мая 337 г., титулование сыновей произошло 9 сентября (Chron.Min., I. 233 f.).

15

Моммзен имеет в виду избрание Иовиана и Валентиниана: Amm., XXV, 3, 3 f.; XXVI, 1.

16

Моммзен в 1866 г. о доминате (Mommsen, AG, 1): Новообразования в теории не было, но было на практике. В старой конституции император один был государственным служащим, позднее это меняется: тогда появился государственный министр. (АС, 2): Грубая военная аккламация была заменена военным советом.

17

Хензель (или Моммзен) ошибочно: Ponte «Sisto». Подразумевается надпись: Dessau, 771.

18

Imperator — Caesar — Augustus.

19

Коммод: Dessau, 397.

20

Neumann К. J., RE, V, 1903, 1303 ff.

21

Например: Suet., Aug., 33, 1; там же, Tib., 27.

22

sacratissimus imperator: Dessau, 6105; dominus et deus: Suet., Dorn., 13.

23

RIC, V, 1, S. 299, cp.: Dessau, 585; 5687; Aur. Vict., 39, 4.

24

Epitome de Caesaribus, 39,1: Graium nomen in Romanum morem convertit.

25

Aur. Vict., 39, 4; Jon. Lydus, mag. I, 4.

26

Eutrop, IX, 26; Amm., XV, 5, 18; Hieron. chron. от 296 г.

27

Alföldi A. Die monarchische Repräsentation im römischen Kaiserreiche, 1934—1970.

28

Epitome de Caesaribus, 41, 14; Chron. Min., I, 234.

29

ND. or., I, 1; occ., I, 1.

30

Это правомочно в основном для V в.

31

Служебного возраста.

32

Самые ранние законы собрания относятся к этому году, по: Seeck О. Die Regesten der Kaiser und Päpste, 1919, S. 159, ist CTh., XIII, 10, 2, уже датируется 311 г.

33

Hanp.: CTh., IX, 42, 2 f.

34

CTh., I, 1, 5.

35

То есть дополнительные законы.

36

Dio, XLIII, 46, 6.

37

Mommsen, Ges. Sehr., VI, 324 ff.

38

Между Валентинианом и Валентом: Amm., XXVI, 5.

39

Liebenam W. Fasti consulares Imperii Romani, 1909, S. 33.

40

a. a. O. S. 40.

41

Claudian, XVIII ff. (B: Eutropium).

42

Mommsen, Ges. Sehr., VI, 343 ff.; 362 ff.

43

Cass, var., II. 2 f.; VI, 1; IX, 22 f.

44

Например, secundo, т. e. во второй год после консулата Паулина.

45

Этот императорский титул имеет место еще в эпоху поздней античности.

46

Amm., XXVII, 6, 16; Eutr., VIII, 9.

47

Lact., MP, 18, 5.

48

Так в «Notitia Dignitatum».

49

О границе языков: Gerov II G. Neumann, J. Untermann (edd.), Die Sprachen im römischen Reich der Kaiserzeit, 1974— 1980, S. 147 ff.

50

«Laterculus Veronensis» примерно от 313 г. называет 12 диоцезов (имеет более 13 отрывков).

51

Cic. fam.. Ill, 8, 4.

52

Сицилия, Сардиния, Корсика.

53

Africa, Achaia, Asia.

54

Chastagnol, 1960; там же, Les fastes de la prefecture de Rome au Bas-Empire, 1962.

55

Моммзен в 1866 г. (AG, 15): Этим пустым титулованием в основном славились византийцы, как это происходит у нас в связи с присвоением орденов, возведением в сан придворного советника и т.д.

56

Heil W. Der konstantinische Patriziat, 1966. AG, 14: Старая родовая знать теперь становится знатью с жалованным дворянством.

57

Речь идет о частях дошедшего до нас эакона от 5 июля 372 г.: СТЪ., VI, 7, 1; 9, 1; 11, 1; 14, 1 и 22.4 (? от 2 июня).

58

Hirschfcld О. Die Rangtitel der römischen Kaiserzeit И Там же, Kleine Schriften, 1913, S. 646—681.

59

Mommsen, Ges. Sehr., VI, 206 ff.; Crosse R. Römische Militärgeschichte, 1920; Jones, 1964, 607 ff.; Demandt, 1989, 255 ff.

60

Hoffmann D. Das spätrömische Bewegungsheer, I, 1969, II, 1970.

61

magistri equitum наряду c magistri peditum: Zos., II, 33, 3; Lydos mag., II, 10.

62

В 1889 г. Моммзен (Mommsen, Ges. Sehr., VI, 260 ff.) тоже определяет численность позднеантичного «нового легиона» в 1000 человек. Grosse 1. с., 30 f.

63

Aman, Scripta Minora / ed. G. Wirth, 1968.

64

Список легионов дает Дион: Dio, LV, 23.

65

Численность в 132 легиона следует из «Notitia Dignitatum».

66

Lact., MP, 7, 2.

67

Agath., V, 13, 7.

68

Amm., Marc., XIX, 2, 14.

69

Orelli I. C. Inscriptionum Latinarum selectarum amplissima collectio, III / ed. W. Henzen, 1836, N 6686 = CIL, V, 923 = Dessau, 2671. В отношении преторианцев считается славным быть не варварским легионом (non barbaricae legionis).

70

Моммзен, видимо, имеет в виду Аммиана или Эллебиха, однако в чине генерала был и неграмотный, например Ветранион: PLRE, I sub nominibus.

*

Каких-то летов,потомство германцев (варваров), рожденное по эту сторону Рейна, или (во всяком случае) из покоренных племен, которые перешли (переходят) на нашу сторону (лат.).

71

Amm., XX, 4.

72

Меробод, Арбогаст, Батон.

72a

«Господствовали».

73

Зенон был исавром, армян на императорском троне в период поздней античности не было. Большинство императоров происходят из Придунайских областей.

74

Рикимер, Гундобад, Одовакар.

75

ND.occ., XLII, 46—70. Речь идет о сарматах и тайфалах.

76

Amm., XX, 8. 13.

*

Три вида телохранителей, специальные термины, точное значение которых (согласно Oxford Latin Dictionary) неизвестно (лат.) (прим, перев.).

77

ND. or., XV; осс., XIII.

78

ND. or., XI; осс., IX.

79

Grosse 1. с., 138 ff.; Diesner Н. /., RE, Suppl., XI, 1968, 1113 ff.

80

Amm., 1. c.

81

Proc. hist, arc., 24, 16.

82

Agath., V, 15, 2.

83

Следущее теперь здесь указание «N.d. 7» должно относиться к списку отрядов — ND.occ., VII, — который, правда, не имеет штатного расписания и не затрагивает никакую scholae.

84

Amm., XX, 2, 5.

85

Clauss М. Der magister officiorum in der Spätantike (4—6 jh.), 1981.

86

Job. Lydus, mag. II, 10.

87

CTh., XVI, 10, 1, от 321 г.

88

PLRE, I, 1115; Aram., XX, 4, 3; XXVIII, 2, 10.

89

Amm., XXVII, 5, 15; XXVI, 6, 1; XXVIII, 6, 12.

90

ND. or., XI, 13 ff.; occ., IX, 10 ff.

91

Самый известный пример — Аммиан Марцеллин: PLRE, I, s. п.

92

ND. or., XV; occ., XIII. Comites domesticorum по рангу стоят после magistri officiorum, но не подчинены им.

93

CTh., VII, 1, 18. Более позднее обозначение (с 363 г.: CTh., XII, 1, 56) звучит limitanei: ND. occ., XXVI, 12. Neumann A. R., RE, Suppl., XII, 1968, 876 ff.

94

Jones, 1964. S. 575 f.; S. 641.

95

См. ниже.

96

Dessau, 664.

97

ND. or., XXIX.

98

ND. occ., XXVIII.

99

ND. OCC., XXXVII.

100

ND. or., XXVIII ff.; occ., XXX ff.

101

Следующее дополнение Хензеля (Sallet Palmyra. Начало Моммзена) указывает на статью Моммзена к : Sallet A.von, Die Fürsten von Palmyra, 1866, отклик Моммзена (Mommsen, RG, V, S. 437. Anm. 2).

102

Dessau, 4103.

103

Zos., II, 33.

104

Моммзен, 1866 (Mommsen, AG., 10): Гражданское управление было целиком разделено Аврелианом с военным, он был основателем этого института.

105

Аркадий и Гонорий, напротив, велели в 397 г. депортировать любого, кто подавал иск по гражданскому делу в военный суд: CTh., II, 1, 9.

106

В «Notitia Dignitatum» duces провинций по рангу стоят не в подчинении военачальникам, а просто после них. Это доказывает существование разделения по рангам, но не по предписанным компетенциям.

107

Hoffmann D. Das spätrömische Bewegungsheer, I, 1969, II, 1970.

108

Aur. Vict., 39, 42.

109

Mommsen, Ges. Sehr., IV, 343 ff.; VI, 206 ff.; Demandt, RE, Suppl., XII, 1970, 333 ff.

110

Так в ND от 420 г.

111

Или magiste utriusque militiae, сначала в 370 г.: Dessau, 774.

112

Введение должности регинального военачальника фактически относится к правлению Константина II : Demandt, mag. mil., RE, Suppl., XII, 1970, S. 569 ff.

113

Моммзен, предположительно, имеет в виду Сатурнина (PLRE, I s.n.), однако эта должность точно была утверждена с 412 г.: CTh., VII, 17, 1; Demandt, 1. с., S. 719 f.

114

Dig., IL, 1, 1, 3.

115

SHA. Александр называет только два ранга, cp.: SHA, Hadr., 18, 1; Pius, VI, 11.

116

Следующее дополнение Хензеля к стихотворению Катулла позволяет предположить, что здесь Моммзен говорил о том, как Катулл в 57 г. до н. э. в свите пропретора Гая отправился в Вифинию.

117

Delmaire R. Largesses sacrees et res privata, 1989.

118

Август: я прибавил к владениям римского народа Египет (Aegyptum imperio populi Romani adieci): Mon. Anc., 27.

119

Hirschfeld О. Die kaiserlichen Verwaltungsbeamten bis auf Diocletian, 1876— 1905, S. 32 ff..

120

Дословно: «придворный советник по высочайшим пожертвованиям».

121

ND. or., XIII, 10; occ., XI. 21 ff.; XII, 2.

122

Fabricae: Jones, 1964, S. 834 ff.

123

Лондон, Трир, Карфаген, Рим, Aquileia, Ticinum (Павия), Siscia, Sardica, Фессалоники, Гераклея (во Фракии), Кизик, Nikomedia, Antiochia, Alexandria.

124

Demandt, 1989, S. 341 f.

125

Cod. Just., IV, 40, 1.

126

Носитель этой должности: PLRE, I, 1062.

127

ND. or., XIV, 6.

128

Johannes Lydos, mag., II, 27 и Cod. Just., I, 34 называют комитет священного имущества (comes sacri patrimonii), которого Моммзен здесь, видимо, имеет в виду. О comites и curatores императорского придворного управления: Jones, 1964, III, 103 f.

129

Это, основанное на Лактанции, (МР, 7, 2) предположение неверно, см. выше: MH. III16 f..

*

Немецкая земельная мера, равная 0.25 га (прим, перев.).

130

Mommsen Th. Syrisches Provinzialmaß und römische Reichskataster. Hermes, 3, 1869, S. 429 ff. В латинском переводе книга доступна в: FIRA, И, S. 751 ff. (Leges saeculares).

131

CTh., XIII, И, 2.

132

Paneg. Lat., V/VIII, II.

133

Следующая запись Хензеля Sidonius Carm: XIII 19 capita tu mihi tolle tria (отруби мне три головы) указывает на более не поддающуюся реконструированию интерпретацию Моммзена к этой сложной части. Сидоний вынудил императора Майориана отменить повышение налогов, как Геракл, говорят, отрубал «головы» разным чудовищам.

134

Моммзен имет в виду cives Romani. Провинциалы платили tributum capitis; Ulpian Dig., L, 15, 3.

135

Также безземельный plebs urbana: CTh., XIII, 10, 2; См.: MH. III_28.

136

Plebs rustica просто поставлял annona в ссответствии c capitatio, но не гужевой скот.

137

Dig., L., 15, 3.

138

Из Cenetiva в провинции Бетика (Испания) происходит часто цитируемый Моммзеном (см. выше) lex coloniae Ursonensis, республиканское городское право: CIL, II, 5439; Dessau, 6087; FIRA, I, N 21. Mommsen, Ges. Sehr., I, 240 f.

139

Для разграничения: Mommsen, Ges. Sehr., V., 187 ff.; Chasta1960, 39 f.

140

Lact., MP, 7.

141

Aur. Vict., 39, 32.

142

Amm., XVI, 5, 14.

143

О лицах, занимающихся каким-либо промыслом: Jones, 1964, 431 ff.; 871 f.

144

Jones, 1964, 61 f.

*

Спортулы — регулярные отчисления и подарки патронов клиентам (прим, перев.).

145

Моммзен, предположительно, намекает на 13-ю новеллу Валентиниана III от 445 г., из которой явствует, что annona одного солдата в Нумидии и Мавретании было пересчитано в четыре золотые монеты.

146

Noelhlichs К. L. Spätantike Wirtschaftspolitik und Adaeratio. Historia, 34, 1985, S. 102 ff.

147

Слух, что в Риме собираются ввести налоги, привел к восстанию Максенция в 306 г.: Lact., МР, 26, 2 f.; наложенный на Антиохию в 387 г. налог привел к мятежу: Downey С. Ancient Antioch, 1963, S. 187 ff.

148

SHA, Al. Sev., 32.

149

CTh., XII, 1, 72.

150

Император вернулся к институту имущества короны: Zonaras, XIV, 3, 11 ff.; Josua Styl., 31.

151

Jones, 1964, 431 f.

152

ND. occ., V, 8.

153

Dig., L, 16, 17; ND. or., XIII, 11; Cod. Just., XI, 7. Davis О. Roman Mines in Europe, 1933. Сюда причисляются также мраморные карьеры (metalla).

154

Dessau, 646; Chron. Min., I, 148; Hieron. chron., от 302 г.

155

303 г. н. э.; Paneg. Lat., VII, 8, 7 f.

156

ND. occ., XIX.

157

CTh., VII, 13, 13, первый закон из Равенны датируется 6 декабря 402 г.

158

Chron. Min., I, 239, cp.: 234.

159

Suet., Aug., 37.

160

Хензель продолжает: До сих пор по тетради Лудо Хартмана, по которой я совершенно случайно узнал, что Моммзен читал лекции. Отсюда — по собственному конспекту. Все-таки было приятно идти по утренней прохладе вдоль великолепной каштановой аллеи и наблюдать за идущим стариком с рукописью под мышкой.(На странице MH. III_32 — картинка: Моммзен в каштановых зарослях, см. выше ил. 4).

161

Mommsen, Strafrecht, 63 ff.; 80 ff.

162

Mommsen, Strafrecht, 733 ff.

163

Dio, LII, 22; FIRA, II, 377 f.; Dig., I, 12, 1, 4.

164

Chastagnol, 1960, 84 ff.

165

В провинциях сенаторы тоже не подчиняются суду наместника: Cod. Just., XII, 1, 14.

166

Это правомочно для принципата, в период поздней античности все большее число сенаторов жило в провинции. Вплоть до правления Феодосия II для этого им было необходимо императорское позволение: Cod. Just., XII, 1, 15.

167

Chastagnol, 1960, 93 f.

168

CTh., I, 16, 1; Cod. Just., VII, 62, 32. Enßlin, RE, XXII, 1954, 2469.

169

CTh., I, 6, 2 f.

170

Chastagnol, 1960, 225 f.

171

Dessau 722

172

ND. occ., IV, 4; Chastagnol, 1960, 262 ff. В IV в. городских когорт больше не существуют.

173

Legio II Parthica, стоявший на Alba, в 312 г. (?) исчезает из Италии (Kubitschek, RE, XII, 1925, 1482) и с 360 г. появляется на Востоке: Amm., XX, 7, 1; ND, Or., XXXVI, 30.

174

Lact., MP, 26, 3.

175

Joh. Lydus mag., II, 10.

176

Aurel. Vict., 39, 47.

177

Praefecti vigilum существовали в Риме вплоть до конца IV в.: Dessau, 765; CIL, VI, 1157.

178

Derail 727

179

ND. occ., IV, 3; Cass, var., VI, 18, 4.

180

Служащие, которые «мерили» зерно.

181

ND. OCC., IV, 4; CTh., I, 18.

182

IMD. occ., IV, 5 ff. Chastagnol, 1960, 43 ff.

183

Эта форма никак не была обязательной для всех. Об этом свидетельствует использованное в «Codex Theodosianus» сокращение — РРО.

184

Enßlin W., RE, XXII, 1954, 2426 ff.

185

Тас. ann., VI, 11, 2: Август во время гражданских войн поставил главой Рима, да и всей Италии, Цильния Мецената из сословия всадников (Augustus bellis civilibus Cilnium Maecenatem equestris ordinis cunctis apud Romam atque Italiam praeposuit). Veil., II, 88, 2; Dio, IL, 16, 2; Sen. ep., 114, 6.

186

Моммзен в 1866 г. о позднеримском РРО (AG, 15): Таким независимым, как его считают хорошие филологи, он не был.

187

AG, 2: Гвардии — необходимое орудие абсолютизма.

188

В своей «Римской истории» Моммзен предпочитает писать «италики» вместо «итальянцы», «италийский» — вместо «итальянский».

189

Преторианцы служили с 13 г. до н. э. 12 лет, а с 5—6 г. н. э. — 16 лет, легионеры — на 4 года дольше.

190

Dessau, 1321.

191

Dio, LH, 24, 1; LV, 10, 10.

192

Так у Папиниана и Ульпиана.

193

Dio, LII, 23 f.

194

Тас. ann., IV, 1.

195

Положительная характеристика: Veil., II. 127 f.

196

PLRE, I. S. 1046. к годам 276, 303(?), 310—312.

197

Харизий цитирует некоторых писателей (quosdam scriptores) в этом смысле: Dig., I, 11.

198

SHA, Marcus, 14, 5; Dio, LXXI, 3, 5; Eutr., VII. 23, 4.

199

ND. or., XI, 4 ff.: occ., IX, 4 ff.

200

Видимо, c annona, см.ниже.

201

Правильно: praefectus Augustalis; ND. or., XXIII.

202

ND. or.. XXII.

203

Подразумевается annona.

204

Jones, 1964, 830 ff.

205

Zos., II, 33, это место оспорено: Chastagnol А. Les prefets du pretoire de Constantin // Revue des Etudes Anciennes, 1968, 70, S. 321 ff.

206

Zos., И, 40, 2; Heil W. Der konstantinische Patriziat, 1966.

207

Хензель в скобках об этом: что определенно было очень печально для бедного мужчины, поскольку я считаю, что comes был честолюбив.

208

ND. or., XXII; comes Aegypti (ND. or., XXVIII) и comes Isauriae (ND. or., XXIX) являются, как и comites domesticorum офицерами.

209

Большинство указов направлено к служащим.

210

Зосим (Zos., V, 32, 6) относит должность ко временам Константина.

211

Dessau, 1214, об этом: Mommsen Th. De С. Caeli Saturni titulo, Nuove Memorie dell’Institute 1863, 2. S. 299 ff.

212

Weib P. B. Consistorium und comites consistoriani, 1975.

213

Comes sacrarum largitionum и comes rerum privatarum.

214

CTh.. XI, 39, 5.

215

Dessau, 2949; Johann Caspar Orelli (Йохан Каспар Орелли) (1787—1849).

216

Dessau, 1285.

217

Руфий Претекстат Постумиан, консул 448 г.

*

Императорская канцелярия (прим, перев.).

218

Amm., XXVIII, 1, 24; CTh., XII, 12; Matthews, RAC, X, 1978, 653 ff.

219

Речь идет об отце Помпея Трога, воконтийце. Юстин (lust., XLIII, 5, 11 ff.) сообщает о нем: Трог рассказывает, что его предки ведут свой род от воконтиев ... и отец его служил под началом Цезаря, заведуя перепиской и посольствами, а также печатью (Trogus ait maiores suos a Vocontiis originem ducere... patrem quoque sub Caesare militasse, epistularumque et legationum, simul et anuli curam habuisse).

220

Hirschfeld О. Die kaiserlichen Verwaltungsbeamten, 1905, S. 321 f.

221

CTh., VI, 26; ND (or., XI, 13 ff.; occ., IX, 10 ff.) называет помимо прочего scrinium dispositionum.

222

Провинциальное и муниципальное управления на Востоке использовали в основном греческий. «Notitia Dignitatum» упоминает при дворе заведующего греческой корреспонденцией (magister epistolarum Graecarum) с дополнением: он или сам составляет, или же переводит с латыни на греческий те письма, которые обыкновенно пишутся по-гречески (eas epistolas, quae Graece solent emitti aut ipse dictat aut Latine dictatas transfert in Graecum) (ND. or., XIX, 12 f).

223

Seeck. VI. 70 f.

224

Cod. Just., VII. 62. 32.

225

ND. or.. X f.

226

Cuyot P. Eunuchen als Sklaven und Freigelassene in der griechischrömischen Antike, 1980.

227

ND. or., XVI; occ., XIV.

228

CTh., VI, 30. 2.

229

ND. or., XVII; occ., XV.

230

Позднеантичные paedagogiani (CTh., VIII, 7, 5; Amm., XXVI, 6, 15; XXIX, 3, 3) не были императорскими рабами, предположительно Моммзен думал о paedagogium Palatini дворца Домициана: Dessau, 1825 ff.

231

Jones, 1964, S. 507 ff.

232

Моммзен определенно думал о CIL, VI, 510 = Dessau, 4152, карьера Секстилия Агесилая: светлейший муж, известный стряпчий, оратор в африканском трибунале и в консистории принцепсов, он же магистр прошений и священных дознаний, магистр хроники, викарий префектов, совершавший дознание в Испании именем императора и пр. (Sextilius Agesilaus vir clarissimus, causarum non ignobilis Africani tribunalis orator et in consistorio principum, item magister libellorum et cognitionum sacrarum, magister epistularum, magister memoriae, vicarius praefectorum per Hispanias vice sacra cognoseens etc.). Надпись относится к 13 августа 376 г.; о муже так же: Amm., XV, 3,4.

233

CTh., Novelle, 2, 3 о Валентиниане III, 443 г. н. э.

234

О постоянстве школьной системы: Demandt, 1989, S. 373. Институт высшей степени постоянства — это, безусловно, церковь.

235

Моммзен намекает на Карла Гегеля: Hegel К. Geschichte der Städteverfassung in Italien, 1847, II.

236

Себастьян Хензель добавляет следующие замечания для своего сына: Еще отсутствует основательная обработка этой области, которая рассматривалась до сих пор и исторические источники по которой доступны в большом объеме. Что ты думаешь, Пауль?

237

Хензель пишет «следующего» дня, но Моммзен, видимо, все-таки верно процитировал «Фауста» («Faust», I, 672).

238

Aur. Vict., 33, 3; Oros., VII, 41, 2.

239

Военная песня Крамера: Cramer К. С., 1792.

240

RIC, V, 1, S. 136 f.; 141; 162.

241

См. выше: MH. II321 ff.-

242

Предположительно, Моммзен думал о том, что цена на зерно открывает «Edictum de pretiis».

243

«Genserich» (Гензерих) — более древняя форма для «Geiserich» (Гейзерих): СТЬ., 9. Novelle, Valentinians, III.

244

Eutr., IX. 15; SHA. Aur., 39, 7.

245

SHA. Tac., 1 ff.

246

Aur. Viel., 37, 5 ff.

247

Aur. Viel.. 35, 6; RIC, V, 1248 ff.

248

Petrus Patricius, 10, 6 = Müller, Fragmenta Historicorum Graecorum, IV, 197.

249

Прозвище Iovius и храм Юпитера напротив мавзолея Диоклетиана свидетельствуют против этого.

250

Aur. Vict., 38, 3.

251

Aur. Vict., 38, 1.

252

SHA, N 11, 2.

253

Dies imperii Диоклетиана фактически был 20 ноября: Kolb, 1987, S. 10. Grundlegend zur Chronologie Diocletians: Mommsen, Ges. Sehr., II, 195 ff.

254

Aur. Vict., 39, 13.

255

Suet., Vesp., 15; Dio, LXV, 12.

256

Это доказывают его победы над Юлианом и Диоклетианом (см. ниже).

257

Не умея совладать с похотью, приставал к солдатским потаскушкам (libidine impatiens militarium mulierculas (Damste) affectabat): Aur. Vict., 39, 11.

258

Aur. Vict., 39, 9 f.

259

Chron. Min., I, 229; 445.

260

Mommsen, Ges. Sehr., II, 267 ff. Сложности облегчаются новым датированием возведения в должность (см. выше).

261

Даты жизни Диоклетиана неясны: Barnes Т. D. The New Empire of Diocletian and Constantine, 1982, S. 30.

262

Epitome de Caesaribus, 39, 1.

263

Lact., MP, 9, 11; 19, 5; 52. 3; Epitome, 39, 1.

264

Eutrop, IX, 19; Epitome, 39, 1.

265

Aur. Vict., 39, 1.

266

1. c.

267

Например, De mort. pers., 9, 7.

268

Моммзен имеет в виду Галерия.

269

Eutr.. IX, 26; Aur. Vict., 39, 2 ff.; Hieron. chron. к 296 г.; Amm., XV, 3, 18.

270

Лактанций (MP, 7,8) говорит о неиссякаемой страсти к строительству (infinita cupiditas aedificandi) Диоклетиана: Chron.Min., I, 148.

271

Хензель: полиции.

272

Paneg. Lat., IX (IV), 18, 4.

273

Dessau, III, S. 303 f.

274

Aur. Vict., 39, 25. По свидетельству Anon. Val., 2 и Philostorg., II, 16, Феодора была настоящей дочерью Максимиана, свадьба могла произойти уже в 289 г.: Barnes 1. с. 33; 126.

275

Hieron. chron. от 292 г.

276

Chron. Min., I, 229: 1 апреля 286 г. Дата неизвестна. Кольб (Kolb, 1987, 28 ff.) приводит аргументы за 13 декабря 285 г.

277

Aur. Vict., 39, 17 (Диоклетиан) сделал императором Максимиана — верного союзника и хоть полудикого, но способного к военной службе и доброго нрава ((Diocletianus) Maximianum fidum amicitia quamquam semiagrestem, militae tarnen atque ingenio bonum imperatorem iubet).

278

Chron. Min., I, 230.

279

CIC. Institutiones, 1, 11, 4: усыновление подражает естественному порядку вещей (adoptio naturam imitatur), поэтому усыновить можно было лишь кого-то моложе.

280

Аврелий Виктор (Aur. Vict., 39, 26) называет тетрархов satis optimi rei publicae.

281

Lact., MP, 30, 5.

282

Epitome, 40, 15.

283

Происхождение Клавдия Готика: Paneg. Lat., VI (VII), 2, 2.

284

Они звались (по: SHA, Claud., 13, 2) Евтропий и Клавдия, но они являются частью фиктивного, ведущего к Клавдию Готику, ряда предков, который отвергает и Моммзен.

285

Eutr., X, 1, 2; Euseb., Vita Const., I, 14.

286

Chron. Min., I, 445; Szadeczky-Kardoss, Bagaudae, RE, Suppl., XI, 1968, S. 346 ff.

287

Сальвиан (Gub. Dei, V, 24) переводит его как rebelles.

288

Chron. Min., II, 27.

289

Цитируемый панегирик (IX, 4, 1) не называет дат; но cp.: Paneg. Lat., V(VIII), 4, 2.

290

Eutr., IX, 20; Aur. Vict., 39, 17.

291

Сомнительны только монеты, чеканенные не для Аманда, а для Элиана: RIC, V, 2, S. 595.

292

Ptolem., II, 11, 7 и 9; Wenskus, 1961, S. 541 ff.; см. выше: MH. II_156.

293

Julian, 34D; Amm., XXVII, 8, 5; XXVIII, 5. 1 ff.; ND. осе., XXVIII.

294

Plin. NH, IV, 14—99.

295

Amm., XXVIII, 5, 9 ff.

296

Dio, LXXVIII, 13, 4 ff.; Steuer H. Alemannen II J. Hoops, Reallexikon der germanischen Altertumskunde, 1, 2. Aufl., 1973, S. 137 ff.

297

Agathias, I, 6, 3.

298

Aur. Vict., 21, 2: многочисленное племя, удивительно искусное в конных сражениях (gens populosa ex equo mirifice pugnans).

299

Wenskus, 1961, S. 313.

300

Если Моммзен имеет в виду «Tabula Peutingeriana», то она, видимо, называет земли по правую сторону Нижнего Рейна «Francia», однако карта преимущественно датируется более поздним lV-м веком. Действительно, первое упоминание франков находим у Аврелия Виктора (Aur. Vict., 33, 3), когда он говорит о вторжении при Галлиене.

301

Mommsen, RG, V, 149 ff.; Stein, RE, III, 1899, 1656 ff.

302

Julian, 280 B.

303

Сведения о занимаемых должностях берутся из докладов и поэтому не заслуживают особого доверия: PLRE. I s. v.

304

«Благородный пират» (Paneg., VIII (V), 12, 2).

305

Хензель пишет хатты 295 г., однако это не доказуемо: Schmidt L. Die Westgermanen 2. Aufl., 1940, II, 1, S. 139 f. Титул победителя Диоклетиана «Germanicus maximus» от 285 г. (Dessau, 615) мог бы относиться к одной из побед на Дунае над алеманами: Schmidt I. с., S. 24; ср.: Mommsen, Ges. Sehr., И, S. 267.

306

Chron. Min., I, 230.

307

Paneg. Lat., VIII (V). 3. 1. Речь была произнесена в 296 г.

308

Eutrop, IX, 22.

309

Так же Chron. Min., I, 445.

310

Paneg. Lat., VIII (V), 2, 1.

311

Eutr., IX, 22 f.

312

Под вопросом. По Аврелию Виктору (Aur. Vict., 39,41), он управлял summa res, т. е. финансами Каравсия.

313

Aur. Vict., 39. 40.

314

Paneg. Lat., VIII (V), 12, 1.

315

Paneg. Lat, VIII (V), 11 ff.; Aur. Vict.. 39, 40 ff.; Eutr., IX, 22.

316

Paneg. Lat., VIII (V), 21, 2.

317

Eutrop, IX, 23; Hieron. chron. от 300 г. н. э.

318

Paneg. Lat., VIII (V), 2, 1 (от 296 г.).

319

Это Моммзен заключает из упоминания гунтийской переправы через Дунай (Danubii transitus Guntiensis) 1. с.

320

См. ниже: MH. III_115.

321

Paneg. Lat., VI (VII), 7, 2; Anon. Vales., 4.

322

Важнее была Rutupia (Рихборо), где в последнее время обнаружены десятки тысяч монет из времен около 400 г.: Esmonde Cleary A. S. The Ending of Roman Britain, 1989, 143. О распределении войск: ND. occ., XXVIII.

323

Paneg. Lat., IX (IV), 18, 4.

324

Chron. Min., I, 230.

325

О Дейцком мосте через Рейн и береговых укреплениях: Paneg. Lat., VI (VII),11 ff.; 18, 1; Lact. MP, 29, 3; Dessau, 8937.

326

Сарматы сегодня считаются номадами иранского происхождения, как и аланы, и роксоланы.

327

Euseb., Vita Constantini, IV, 6; Amm., XVII, 12 f.

328

В названии к эдикту о максимальной цене: Dessau, 642.

329

Paneg. Lat., VIII (V), 10, 4. В более поздних источниках квады нередко появляются, например, у Аммиана Марцеллина, Иеронима и Павла Диакона.

330

Euseb. 1. с.; ND осс., XLII, 46 ff.

331

Amm., XIX, И, 4.

332

Формы меняются. Quinquegentiani: Eutrop, IX, 22; Quinquegentanei: CIL, VIII, 8924. Толкование «конфедерация из пяти племен» Моммзен, видимо, отринул.

333

Дессау (Dessau, 628) прославляет победу Аврелия Литуи над Barbari Trans-tagnenses (от stagnum — болото) в 292 г.

334

Rifkabylen?

335

Victor von Vita, I, 2; Prokop, I, 5, 18.

336

Strabo, XVII, 1, 19.

337

Dio, LXXI, 4; SHA, Marc., 21, 1; SHA., Cass., 6, 7 (MH.) вместо уже прочитал: еще.

338

Хензель добавляет: как они описаны в 5-м томе истории Моммзена (9 г л.).

339

Нумидийцы жили к западу и югу от Africa Proconsular’s. Приносить в жертву детей пуническо-нумидийскому населению повторно запретил Адриан (Porphyrios, de abstinentia, II, 5, 6; Tertullian, apol., 9, 2). Существование каннибализма не доказано.

340

Amm.. XXII, 16, 23.

341

Аврелий Ахиллей, известный из папирусов (Preisigke F. Sammelbuch Griechischer Urkunden aus Ägypten, 1938, VI, N 9167), знакомый Евтропию (Eutrop., IX, 22 f.) и Иерониму (Hieran, chron. от 298 г.), видимо, отличается от Домиция Домициана. Монеты: RIC, VI, S. 645 ff.; Kolb F., Eos, 1988, 76, 325 ff.

342

Hieran, chron. от 293 г.

343

Хензель начинает абзац: Ситуация в Персии исчерпывающе описана в 5-м томе «Римской истории» (9 гл.) Моммзена.

344

Festus, 25; Enßlin W. Zur Ostpolitik des Kaisers Diocletian, 1942; T. Barnes, Imperial Campaigns A. D., 285—311, Phoenix, 30, 1976, S. 174 ff.; S. 182 ff.

345

Поражение и взятие в плен Валериана в 259 г.: Lact. МР, 5; Aur. Vict., 32, 5; Zos., I, 36, 2.

346

Paneg. Lat., X (II) от 289-го года и XI (III) от 291-го года касаются помимо всего прочего положения на Востоке.

347

Amm., XXIII, 5, 11.

348

Festus, 25; Aur. Vict., 39, 34; Eutrop, IX, 24.

349

Aur. Vict., 39, 33 f.; Eutrop, IX, 24 f.

350

Кавказские иберы.

351

Позднеантичная денежная система оспорена по многим пунктам: Erim К. Т. (и др.), Diocletians Currency Reform // Journal of Roman Studies, 1971, 61, S. 171 ff.; Christ K. Antike Numismatik, 1972, S. 79 ff. (с библиографией); RIC, VI, 1967 (для годов 294—313); VII, 1966 (для годов 313— 337); VIII, 1981 (для годов 337—364); IX, 1962 (для годов 364—393).

352

Хензель: Диссонга. Missong A. Numismatische Zeitschrift, 1869, 1, S. 3 ff.

353

Aur. Vict., 35, 6.

354

Иначе: Bemhart M. Handbuch zur Münzkunde der römischen Kaiserzeit, 1926, S. 19 f. Затем Диоклетиан экспериментировал до 303 г., и установленная тогда масса монеты использовалась при чеканке Максенцием до 312 г. и Лицинием до 324-го года.

355

Bernhart 1. с., 22.

356

Хензель пишет: Christophorus. Cistophoroi — это малоазийские тетрадрахмы, чеканившиеся примерно с 170 г. до н. э., с изображением священной корзины (cista mystica) и змей из культа Диониса.

357

Новая золотая монета Константина начинает хождение с 312 г.: Bernhart 1. с., 70.

358

«OB» толкуется также как сокращение от «obryziacum» — чистое золото: Bemhart 1. с. Сокращение появляется при Валентиниане.

359

Лучший комментарий: Blümner .Н., Mommsen Th. Der Maximaltarif des Diocletian, 1893; лучшая биография: Lau ff er S. Diokletians Preisedikt, 1971; лучший текст: Ciacchero M. Edictum Diocletiani, 1974. О ситуации: Barnes T. D. Constantine and Eusebius, 1981, S. 10 f. Cp.: Mommsen, Ges. Sehr., II, 292 ff.

360

Dessau, 642; Chron. Min., I, 230 от 302 г.: императоры снизили цены (vilitatem iusserunt inperatores esse).

361

M.Giacchero — в собственном издании «Edictum Diocletiani» (I, 1974) дает найденную между тем цену лагерного шеффеля пшеницы в 100 счетных денариев (ED, I, 1).

362

На Востоке он публиковался на каменных надписях, на Западе — возможно, на папирусе.

363

Lact. МР, 7, 7.

364

Никомедия: Lact. MP, 7, 11 f.; Dessau, 613; Термы: Dessau, 646.

365

Это относится и ко второму источнику, истории церкви Евсевия (Euseb., НЕ, VIII), похоже, не оцененному Моммзеном.

366

Hieran, vir., ill., 80.

367

Goethe, Faust, I, 1833.

368

Lact. MP, 11 ff.; Euseb., HE, VIII; Hieran, chron. от 301 г. н. э.; Oros., VII, 25, 13 ff. Mommsen, Ges. Sehr., Ill, 389 ff.; VI, 540 ff.

369

Моммзен в отношении: Burckhardt J. Die Zeit Constantins des Großen, 1853— 1880, S. 287 ff.

370

Clauss M. Mithras Kult und Mysterien, 1990.

371

CIL, I, 1, 2. Aufl. S. 278 от 25 декабря: день рождения Непобедимого (n(atalis) Invicti). В календаре Полемия Сильвия от 448—449 г. н. э. запись от 25 декабря выглядит так: день рождения воплощенного Господа (natalis domini corporalis) (1. с., 279).

372

Eutr., IX, 15; SHA, Aur., 1, 3.

373

Хензель отмечает: 24 июня день рождения Лили. В добрый час, на счастье и удачу! (официальная римская формула благого пожелания) (Quod felix, faustum, fortunatumque sit!). Речь идет о сестре Пауля, дочери Себастьяна Хензеля Лили, которую называли Пи, род. в 1864 г. (любезно сообщила нам ее племянница, д-р Сесиль Ловенталь-Хензель, Берлин).

374

Dessau, 1615; III, S. 545.

375

Dessau, 2299.

376

Dessau, 1259 f.

377

Dessau, III, S. 577.

378

Моммзен имеет в виду провинциальные синоды (Elvira в 306 г., Arelate в 314 г. и т. д.). Имперские консилиумы были делом императора с самого начала, с Никейского собора (Nicaea в 325 г.).

379

FIRA. И. S. 558 ff.

380

FIRA, II. S. 580 f.

381

Lact. MP, 10.

382

Lact. MP, 12, 1: Терминалии, которые празднуются в седьмой день до мартовских календ (Terminalia, quae sunt ante diem septimum Kalendas Martias): 23 фев раля.

383

Хензель: Максенций.

384

Eus. НЕ, VIII, 13, 12 f.

385

Paneg. Lat., VII (VI), 8, 7.; Chron. Min., I, 148.

386

Zon., XII, 32.

387

Последний триумф Максенций отпраздновал в 311 г. по случаю победы над Африкой: Zosimos, II, 14, 4.

388

Paneg. Lat., VII (VI), 8, 8; Lact. MP, 12.

389

Дополнение Хензеля: Диоклетиан, как ты был прав!

390

Seeck, I. 1 ff.

391

Lact. MP, 18. 5.

392

Lact. MP, 19. 1; Zon., XII. 32. О дате: Dessau, 4145 — ошибочно вопреки Chron. Min., I, 231: 1 апреля.

393

Lact. MP, 19; Zon., XII, 32. Максимиан отправился в Ауканию.

394

Правопреемство как таковое берет свое начало в период правления Диоклетиана. Как цезарь на Западе правил Север, на Востоке — Максимин Дая: Lact. МР, 19; Chron. Min., I, 231; Anon. Val., 5.

395

Матерью Константина была Елена, вифинийская служанка при конюшне: Ambros.de obitu Theod., 42; Oros., VII, 25, 16.

395a

Правильно: Никомедии.

396

То есть признать его.

397

Это произошло только в 308 г. на императорской конференции в Карнунте:Chron. Min., I, 231; Lact. MP, 29, 2; 32, 1; см. ниже: MH. III_116.

397a

Правильно: Никомедию.

398

Сообщения отличаются друг от друга: Lact. МР, 24; Eus. VC, I, 20; Anon. Val., 2 ff.; Zos. II, 8, 2.

399

См. выше: MH. III_88.

400

Максенций возвел себя в титул императора 28 октября 306 г.: Lact. МР, 26, 1; 44, 4; Anon. Val., 6. Первоначально он называл себя только принцепсом, титул августа он носил с 307 г.: RIC, VI, S. 367 ff.; Dessau, 669 ff.

401

Lact. MP, 26, 7 ff.

402

Zos., II, 12; Aur. Vict., 40, 17 ff.

403

Anon. Val., 9 f.; Lact. MP, 26, 3 ff.

404

Anon. Val., 10; Lact. MP, 27.

405

Сегодня императорская конференция датируется 308 г.: Chron. Min., I, 231. Надпись: Dessau, 639.

406

Oros., VII, 28, 11; Chron. Min., I, 231; Zon., XII, 34.

407

Zosimos, II, И, 1; Lact. MP, 32, 1; Eutr., X, 4.

408

Лициний стал августом, не будучи цезарем.

409

Lact. МР, 32, 3.

410

Предположительно, Моммзен сказал «в землях неверных» («in partibus infidelium»), намекая тем самым на позднейших титулярных епископов восточных областей, потеряных для христианства, но которые необходимо было отвоевать.

411

Anon. Val., 13; PS. Aur. Vict. Epitome, 41, 4; Lact. MP, 43, 2; 43, 1.

412

Lact. MP, 28, 3 f; Eutr., X, 3; Oros., VII, 28, 9.

413

Lact. MP, 30 пишет о самоубийстве; год 310: Chron. Min., I, 231.

414

Lact. MP, 35; Eus., HE, IX, 1014 f.; Chron. Min., I, 148; 231.

415

Неполный латинский текст передает Лактанций (Lact. MP, 34), полный греческий перевод см.: Eus., НЕ, VIII, 17.

416

«Места собраний».

417

За ним последовали запреты Максимина Дайи: Lact. МР, 46.

418

Lact. МР. 44. 1.

419

Lact. МР, 43, 4.

420

Они спорили об области Галерия, которая находилась между их областями и была незанята: Lact. МР, 36, 1. См. ниже: MH. III_124.

421

МР, 43, 3 f.

422

Lact. МР, 44, 3.

423

Paneg., IV (X). 19 ff.: XII (IX). 5 ff.; Eus. VC. I, 26 ff.; An. Val., 12; Aur. Viel., 41, 20 ff.

424

Фреска в Сала ди Константине в Ватикане, 5 на 11 м, черновой набросок Рафаэля (ум. 1520), завершенный его учеником Джулио Романо в 1520—1524 гг.

425

Lact. МР, 44, 3.

426

Chroh. Min., 148.

427

См. выше: MH. III35 f

428

Заблуждение: см выше к: MH. III_36.

429

Lact., МР, 44, 11.

430

См выше: MH. II144 ff..

431

Lact. МР, 36, 1; см выше: MH. III_120.

432

Lact. MP, 46 f.

433

Lact. MP. 45. 1; Eus., VC. I. 50.

434

Lact. MP. 48.

435

Euseb., НЕ, IX.; Castritius H. Studien zu Maximinus Daia, 1969.

436

Euseb., HE, X, 8; Eutr., X, 5; Zos., II, 18. Сражение, вероятно, следует датировать 316 г.: Barnes Т. D. Lactantius and Constantine, JRS., 193, 63, S. 29 ff., 36. Cp.: Aur. Vict., 41, 2.

437

Zos., II, 20, 1; Anon. Val., 18.

438

Chron. Min., I, 232; Anon. Val., 19.

439

Anon. Val., 21.

440

Anon. Val., 20 ff.; Jordanes Get., HI; Chron. Min., 232; Eutr., X, 6: (Лициний) в нарушение святости клятвы был убит в Фессалониках [куда прибыл] как частный человек (т. е. без оружия и войска) ((Licinius) contra religionem sacramenti Thessalonicae privatus occisus est).

441

Julian, Caesares, 315 ff.

442

См. ниже: MH. III_133.

443

См. ниже: MH. III_135.

444

О германских войнах: Schmidt L., 1940, 28 f.

445

Optat. Porf.,V, 30; X, 24; XVIII, 8.

446

Eus., VC, IV, 5 f.; Anon. Val., 31; Chron. Min., I, 234.

447

Anon. Val., 31; Chron. Min., I, 234; Wolfram, 1980, 64 f.

448

Jul., 329 А.

449

Agathias, IV, 25, 4.

450

Eus., VC. IV. 56 ff.; Anon. Val., 35.

451

Моммзен прежде всего подразумевает Евсевия из Цезареи.

452

Евтропий (Eutrop., X, 7) о Константине: Муж, который в первые годы своей власти заслуживал сравнения с лучшими императорами, а в последние годы — с заурядными (Vir primo imperii tempore optimis principibus, ultimo mediis comparandus).

453

Год рождения Константина вообще невозможно определить, предполагается 272 г. (PRLE, I, 223). По «Anonymus Valesianus» (3) в 306 г. он был юношей (iuvenis).

454

Только Крисп происходит от наложницы, от Минервины. Все другие дети были законными, и Константин II тоже; Demandt, 1989, S. 70.

455

Конкубинат был допустим как замена браку, но не наравне с последним: Meyer Р. М. Der römische Konkubinat, 1895.

456

Julian, 355 В.

457

Heil W. Der konstantinische Patriziat, 1966.

458

Zos., II, 33, 3; Mommsen, Ges. Sehr., IV, S. 545 ff.; VI, S. 266 ff.; Demandt, RE, Suppl., XII, 1970, S. 556 ff.

459

Julian bei Ammian, XXI, 10, 8; Aurel. Vict., 41, 20 f.

460

Первый германский генерал (dux) засвидетельствован во времена Диоклетиана: CIL, III, 10981.

461

Anon. Val., 30; Julian, 6 В; Chron. Min., I, 233; Zos., II, 30 ff.; Eutr., X, 8.

462

Zos., II, 30; Sozom., II, 3.

463

Хроники Иеронима от 330 г.: Константинополь украшается ценой опустошения едва ли не всех прочих городов (dedicatur Constantinopolis omnium paene urbium nuditate).

464

Epit., 41, 11; Aur. Vict., 41, 11; Zos., II, 29; Amm., XIV, 11, 20.

465

Евтропий (Eutrop, X, 6,3) сообщает, что после Криспа были убиты многие из его друзей. Возможно, Крисп ожидал от своего отца, что после своего 20-летнего юбилея тот уйдет в отставку, как это сделал Диоклетиан.

466

Zos., II, 29.

467

Моммзен имеет в виду «Сатурналии» Макробия, в которых в начале пятого столетия в римских сенаторских кругах отмечалось вступление в должности.

468

С 330 по 337 г. н. э.

469

Lactanz, inst., I, 1, 13 ff.; Euseb., VC, pass.; Euseb., HE, X; Anon. Val., 33; Zos., II, 29, 3 f. H. Kraft (ed.), Konstantin der Große, 1974.

470

Это оспорил Буркхардт (1833— 1880).

471

Bruun Р. М., RIC, VII, 1966, 61: The coins give no positive evidence of any conversion, but only of a gradually changing attitude towards the old gods.

472

CJ., Ill, 12, 2. Более позднее издание имеется в Кодексе Феодосия: CTh., II, 8, 1 от 3 июля 321 г.

473

Dio, XXXVII, 18 f.; Jos. с. Ар., II, 39.

474

Suet., Aug., 94, 12.

475

Возможно, Моммзен имеет в виду надпись Виталина Феликса из Лиона (CIL, XIII, 1906), в соответствии с которой все случалось по вторникам: рождение, осмотр, отставка и смерть.

476

CTh., XVI, 10, 1.

477

CTh., XVI, 10, 2 ОТ 341 Г.

478

речь идет об элевсинском «факелоносце» Никагоре, сыне Мунициана (PLRE, I, s. V.), надпись на надгробии которого найдена в долине Царей: OGIS, 720 f.

479

Рассказана язычником Зосимом (Zos., II, 29), который, предположительно, заимствовал ее у язычника Евнапиона.

480

Scriptores originum Constantinopolitanarum / Ed. Th. Preger, 1901 —1907, S. 6 f.; Zos., II, 31, 1. Не упоминается, что эти святыни были сооружены лишь по приказу Константина.

481

Церковь св. Ирины и церковь св. Апостолов.

482

Eun. VS, 462 f.

483

Kraft K. Das Silbermedaillon Constantins des Großen mit dem Christogramm auf dem Helm (серебряный медальон Константина Великого с христограммой на шлеме) // Jahrbuch für die Numismatik. 1954—1955, 5/6, S. 151 ff.

484

Константин был крещен арианцем Евсевием из Никомедии (Hieran, chron., к 337 г.), «лживый писака» — это церковный историк Евсебий из Цезареи, который точно так же упоминает крещение (Eus.,VC, IV, 62).

485

Eus., VC, IV, 20.

486

Eus., VC, I, 44.

487

Feriale Campanum (Кампанский календарь) / ed. Th. Mommsen, Ges. Sehr., VIII, 15 ff.; Dessau, 4918.

488

Eus., VC., V pass.; Domes H. Das Selbstzeugnis Kaiser Konstantins, 1954.

489

Hieron. chron., 318: Лактанций был наставником Криспа в обучении латыни (Crispum Lactantius Latinis litteris erudivit).

490

Здесь Моммзен оставляет без внимания подобострастные приветственные речи в «Институциях» Лактанция, главным образом следующие: Lactanz, I, 1, 13 ff. и VII, 26, И ff.

491

CTh., XVI, 2, 2 с 319 г.

492

CTh., XVI, 2, 4 с 321 г.

493

Cod. lust., VIII, 57, 1.

494

О том же Павел: 1. Kor., 7.

494a

Marschall W. Karthago und Rom, 1971.

495

Понятие: CTh., XVI, 2, 47, c 425 r.

496

CTh., I, 27, 1, c 318 r. (Seek, 1919, S. 166); CTh. Sirm. I, c 333 r.

497

Противоположные примеры собирает Г. Болькештейн (Bolkestein Н. Wohltätigkeit und Armenpflege im vorchristlichen Altertum, 1939).

498

Epitome, 12, 4 (к Нерве); Dio, LXVIII, 5, 4 (к Траяну). Mommsen, Staatsrecht, II, 1079 f.

499

О. Hiltbrunner, xenodocheion, RE, IX A, 1967, 1487 ff.

500

Jul., 289 A—291 D.

501

Это начинается с конфликта между Поликарпом из Смирны и епископом Аникетом из Рима около 155 г.: Euseb., НЕ, V, 24.

502

Оптат Милевский представляет их в приложении к своему заявлению против Пармениана (ed. С. Ziwsa, 1893).

503

Eus., VC, III, 6—22; Ortis Urbina J. de. Nizäa und Konstantinopel, 1964.

504

Арианского большинства на консилиуме в Никее не было никогда, Моммзен переоценивает влияние императора.

505

Это были Феонат Мармариканский и Секунд Птолемейский, они были сосланы: Philostorg. НЕ, 1,9 с (р. 11 ed. Bidez).

506

Epit.. 41, 20; Chron- Min., I, 235.

507

RIC, VII, S. 584; 589.

508

Chron. Min., I, 235 f.

509

MH.: упомянуто выше.

510

Chron. Min., I, 235.

511

Zos., II, 40, 3; Hieron. chron., от 338 Г.

512

Речь идет о сыновьях сводного брата Константина, Юлия Констанция.

513

Родство не доказано. Оптат был первым patricius Константина: Zos., II, 40, 2. Аблавий был praefectus praetorio (префектом претория когорт), PLRE, I, s. v.

514

Eutr., X, 9.

515

По свидетельству Зосима (Zos., II, 39, 2) Иллирия и Запад достались Константину II и Константу.

516

Epit., 41, 21; Zos., II, 41, 1.

516a

«Несовершеннолетие».

517

Amm., XXV, 4, 23.

518

Cedrenus, 295 А.

519

Философ-путешественник Метродор: Hieron. chron., от 330 г.

520

Основные источники: Braun О. (Hg.). Ausgewählte Akten persischer Märtyrer / Перевод с сирийского, 1915.

521

Coll. Mos., 15, 3.

522

Festus, 27. Portmann W. Die, 59. Rede des Libanios und Datum der Schlacht von Singara // Byzantin. Zeitschr., 1989, 82, S. 1 ff.: 344 г. н. э.

523

Chron. Min., I, 452; Epit., 41, 21; Zos., II, 41.

524

Аврелий Виктор (Aur. Vict., 41, 24) говорит о гомосексуализме.

525

Хензель продолжает: На этом месте как раз закончилась лекция, а у Моммзена есть привычка в начале [ MH. III_151] каждого нового занятия не придерживаться непосредственного продолжения предыдущего: так что лекция от 8 июля (1886) началась так:

526

Моммзен идентифицирует персов, арабов и турков, cp.: MH. III_222 - В Другом месте верно: MH III 240

527

Euseb., VC, IV, 7; Zos., II, 15, 1. Юлиан это критиковал, однако продолжал и дальше придерживаться этой политики (Amm., XXI, 10, 8; Jul., 285 В). Константин был обязан своим восхождением на трон царю алеманов, который служил конфедератом (Epit., 41, 3). Германские офицеры при Константине, хотя и не защищены, однако франк Бонит мог быть причислен сюда (Amm., XV, 5, 33), возможно также и военачальник Флавий Урс, cos. (PRLE, I, s. V.).

528

Констант был убит после мятежа, см. ниже.

529

Zos.. II, 42; Aur. Vict., 41. 23.

530

Epit., 42. 6 f.

531

Chron. Min.. I, 237.

532

Epitome, 41, 22 f.; Chron. Min., I, 454.

533

Aur. Vict., 42, 6; Zos, II, 43, 2.

534

Aur. Vict., 41, 26; Oros., VII, 29, 9 f.

535

Aur. Vict., 41, 26; Eutr., X, 10.

536

Aur. Vict., 42, 9; Hieron chron., от 351 г.; Amm., XIV, 11.

537

Amm.. XXI, 10.

538

Jul., 31 A ff.; 76 C ff.; Amm., XV, 1, 2.

539

Chron. Min., I, 237.

540

Chron. Min., I, 238. Хензель ошибочно пишет сентябрь. Ветранион прожил еще 6 лет в Прузе: Zon., XIII, 7.

541

Chron. Min., I, 237; 454.

542

Amm., XV, 5, 33; Aur. Vict., 42,15.

543

Eutr., X, 12, 2; Zos., II. 53, 3.

544

Атт., XIV, 5.

545

Amm., XIV, 7, 2.

546

Amm., XIV, 1; 7; 11.

547

Amm., XIV, 11; Aur. Vict., 42, 12.

548

Непонятно, что именно имеет в виду Моммзен, возможно, культ императора, возможно, армейскую молитву Лициния: Lact. МР, 46, 6.

549

Amm., XV, 7, 7 f.; XXII, 11, 4 ff.; XXVII, 3, 11 ff. Demandt A. Zeitkritik und Geschichtsbild im Werk Ammians, 1965, S. 69 ff.; Matthews J. The Roman Empire of Ammianus, 1989, 424 ff.

550

MH. III_137; Cth., XVI. 10. 2.

551

l. с. 20, 7 ff.; 28 f.; Anon. reb. bell.. 2, 1; Anthol. Graeca, IX, 528.

552

Athan. apol. contra Arianos, 9; 87.

553

В 335 г. он был послан в Трир, 1. с.

554

Совещание императоров в Viminacium: CTh., X, 10, 4; Julian, 19А; Athan. 1. с. Seeck, IV, 397.

555

Seeck, IV, 54 ff.

556

Theodoret, HE, II, 7 f.; Seeck, IV, 74 ff.

557

Это доказывают реверсы монет с христограммой: RIC, VIII, S. 216 f.

558

CTh., XVI, 10, 5.

559

Афанасий искал поддержки у Магненция: Athan. apol. ad Const., И.

560

На двойном синоде в Ariminium и Seleucia: Seeck, IV, S. 161 ff.

561

Далее по Аврелию Виктору (Aur. Vic., 42, 19 ff.) и Аммиану (Amm., XXI, 16).

562

Amm., XVI, 10, 10.

563

Евсебия поддерживала его в этом: Amm., XV, 2, 8; 8, 3.

564

Amm., XVI, 5, 1; 10,1; Sulp. Sev. chron., II, 39,2.

565

По Юлиану (Iul., 279 А), они завоевали 45 городов, по Зосиму (Zos., Ill, 1, 1), — 40 (ср.: Liban. or., XVIII, 33 f.), сам Моммзен отмечает завоевание 60 галльских civitates во времена Проба: MH. II_150 — в соответствии с: SHA, Prob., 13, 6.

566

Aur. Vict.. 42. 15; Amm.. XV. 5. 2; Jul., 98 C.

567

Перемена имени Сильваном не доказана, а таковой известен нам только один — от Агенариха из Серапиона; Amm., XVI, 12, 25. Римско-германские двойные имена: Petrus-Valvomeres (Walamer); Amm., XV, 7, 4.

568

Waas M. Germanen im römischen Dienst im 4. Jahrhundert n. Chr., 1971.

569

Aur. Vict., 42, 16; Amm., XV, 5.

570

Amm., XV, 8,1.

571

Amm.. XV, 8; Jul., 274 f.; Bidez J. Julian der Abtrünnige, 1940.

571a

«Сопровождение, свита».

572

Юлиан (277 D) говорит о 360 солдатах.

573

Юлиан снял осаду с осажденного алеманами Отэна в конце июня 356 г., на пути из Вьенны, где он пережидал зиму: Amm., XVI, 1 f.

574

Amm., XVI f.; Jul., 268 ff.

575

Марцелл был преемником Урсикина: Zos, III, 2, 2; Amm., XVI, 2.8; 4, 3; Jul., 278 В.

576

Amm., XVI, 3, 3.

577

Amm., XVI, 10, 21.

578

Варвацион был преемником Сильвана: Amm., XVI, 11, 2; 11. 6 ff.

579

Amm., XVI, 12. Его участие в сражении не доказано.

580

Об этом свидетельствует Аммиан: Amm., XVI, 12, 25.

581

Amm., XVI, 12. 60.

582

Amm., XVI, 12, 63.

583

Jul., 280 А. Флоренций был Ргаеfektus Praetorio Galliarum, см. ниже.

584

Amm., XVII, 2.

585

Jul., 279 D.

586

Amm., XVII, 3.

587

Jul., 282 С.

588

Определенно ошибочно Хензель пишет: «Baetica II»; Моммзен ссылается на Аммиана (Amm., XVII, 3, 6), по свидетельству которого Юлиан лишил префекта претория (!) права взимать налоги в Belgica II и сам занялся этим.

589

В 358 г. Констанций покорил сарматов на пути из Sirmium (Amm., XVII,12 f.) и послал своего полководца Варвациона против алеманских ютунгов в Ретии(Amm., XVII, 6).

590

Amm., XVII, 10.

591

Amm., XVII, 11.

592

Amm.. XVI, 12, 64.

593

См выше: MH. III_150.

594

Amm., XVII, 5.

595

Amm., XIX.

596

Amm., XX, 4.

597

Zos., Ill, 9; Amm., XX, 4; Liban. or., XVIII, 90.

598

Amm., XX, 1. 1; 8, 2; Jul., 340 D.

599

Имеется в виду реформа, названная именем «Paris»» («Парижская»). Lutecia Parisiorum (Париж) в первый раз упоминается Цезарем (BG, VI, 3, 4).

600

Jul., 284 С.

601

Amm.. XX, 8, 14.

602

Amm.. XX. 6, 6 f.

603

Amm., XX, 8, 20 f.; Jul., 282 С.

604

Amm.. XXI, 2.

605

Amm., XXI, 10 f.

606

Chron. Min., I. 240.

607

Amm., XXII, 8, 49.

608

Amm., XXII, 2, 4.

609

Изданы и переведены на английский В. К. Райтом, I—III, 1913 ff. (Loeb). Нумерация по изданию Шпангейма, 1696.

610

Jul., 367 С.

611

Amm., XXV, 4, 22; Jul., 339 В.

612

Amm., XVI, 1; XXV, 4.

613

Jul.. 228 ff.

614

Amm., XXII, 3, И.

615

Amm.. XXII, 4.

616

По свидетельству Аммиана (Amm., XVI, 5, 14), Юлиан уменьшил налоги в Галлии pro capitulis singulis с 25 до 7 золотых монет.

617

В 362 г. Юлиан (Jul. ер., 47; 434 D) датировал свой внутренний отход от христианства 350-м годом.

618

11 декабря 361 г.: Chron. Min., I, 240.

619

Опубликовано 4 февраля в Александрии: Hist, aceph., 9; cp.: Jul. ер., 29.

620

Amm.. XXII, 5, 4.

621

Jul., 398 C ff. (ер. 24); 435 В (ер. 47); Theodoret, НЕ, III, 9.

622

Jul., 376 С = ер. 37.

623

Amm., XXII, 10, 7; CTh., XIII, 3, 5 ОТ 17 ИЮНЯ 362 г.

624

Jul., 422 ff., ер., 36.

625

Amm., XXV, 4, 20.

626

Victimarius, Amm., XXII, 14, 3.

627

Jul., 362 В.

628

Jul.. 288 ff.

629

Amm., XXII, 7, 8.

630

Аммиан (Amm.. XXIII. 2—XXV, 3) принимал участие, дальнейшие сведения предоставляет Зосим (Zos., Ill, к нему комментарий Ф. Пашоуда, 1971 и 1979 гг.).

631

Amm., XXIII, 2. 6.

632

Amm.. XXIII, 3, 9.

633

Аммиан (Amm., XXIII, 3, 5) называет 30 000, Зосим (Zos., III, 12, 5) — 18 000 человек.

634

Amm.. XXIV, 1, 2; PLRE, I, s. v.

635

Amm., XXIII, 3, 2: приближенный (propinquus) Юлиана.

636

Amm., XXIV, 7, 4.

637

См выше: MH. I_23.

638

Amm., XXV, 5, 1.

639

Amm., XXV, 3. 15 ff.

640

Socr. HE, III, 21; Malalas, 333 f.; Ephraem der Syrer, Vier Lieder über Julian den Apostaten; Theodoret, HE., III, 25; Greg. Naz. or., IV f.

641

Orosius, VII, 30, 2; Prudentius apoth., 450 f.

642

Zos., IV, 4, 2.

643

Amm., XXV, 5, 3.

644

Amm., XXV, 5. 2.

645

Зосим (Zos., III, 36, 1), который переносит предложение занять трон на момент появления вакансии после смерти Иовиана, называет его Salustios; однако речь идет о praefectus praetorio Orientis Сатурнине Секунде Салюции: Amm., XXV, 5, 3; PLRE, I, s.v.

646

Amm., XXV, 5, 4 ff.

647

Amm., XXV, 5, 4.

648

Amm., XXV, 7, 1; Zos., Ill, 30, 3.

649

Галлы, смешавшиеся с северными германцами (mixti cum arctois Germanis Galli): Amm., XXV, 6, 13.

650

Amm., XXV, 7.

651

Amm., XXV, 7, 10 ff.; 9, 7 ff.; Festus, 29; Liban. or., XVIII, 278 ff.; Zos., III, 32 (с Пашоудом; z. St.).

652

Zos., III, 34, 2.

653

Amm., XXV, 9, 1.

654

Христианнейший Иовиан Август (christianissimus Iovianus Augustus): Chron.Min., I, 240.

655

Theodoret, HE, IV, 1.

656

После того как были принесены жертвы за Иовиана и совершено гадание по внутренностям (hostiis pro Joviano caesis extisque inspectis): Amm., XXV, 6, 1.

657

Затем Валент его снова сослал: Historia acephala, 15 ff.

658

Amm., XXV, 10, 12; Chron. Min., I, 240.

659

Amm., XXVI, 1.

660

Семья Константина тоже была родом из Иллирика: Jul., 348 D; Иовиан — тоже: Epit., 44, 1.

661

Точно так же считает Зеек: Seek, V, 12.

662

О более взрослом Феодосии см.: Demandt, Hermes, 1972, 100, S. 81 ff.; там же, Historia, 1969, 18, S. 598 ff.

663

Amm., XXVI, 4.

664

В Константинополе Валентиниан провозгласил своего брата: Amm., XXVI, 4, 3.

665

Разделение произошло в Медиане при Навсе: Amm., XXVI, 5, 1; CTh., VI, 24, 3 от 19 августа 364 г. из Mediana (не Mediolanum). Partes Orientis et Occidents: ND. or., I, 1; occ., I, 1.

666

От смерти Максима в 388 г. до провозглашения Евгения в 392 г. и от его кончины в 394 г. до смерти Феодосия в 395 г.

667

За исключением Галлии и Испании.

668

Исключение составляют принадлежащие к Востоку При дунайские земли, в которых как на воюющих территориях говорили на латыни. Поэтому родным языком императоров восточной части вплоть до Юстиниана оставалась латынь.

669

Но, вероятно, Низибис наряду со сданными Иовианом провинциями, см. выше.

670

Aram., XXVII, 12.

671

Разные рукописи Аммиана колеблются между формами Рага и Papa, армянские источники настаивают на последней форме. Мать Папаса была другой женой Арсакеза: Pharandzem, PLRE, I, s.v.

672

Themistios, XI, 149 b (Dindorf, 177). Датой мог бы быть и 374 г.

673

Amm., XXIX, 1, 2; cp.: XXI, 4, 3 ff.

674

Amm., XXX, 7, 7; XXX, 1, 18 ff. Сам Вадомар тоже был схвачен по приказу Юлиана во время трапезы: Amm., XXI, 4.

675

Amm., XXX, 2.

676

Это не подтверждено документами.

676a

Amm., XVIII, 2, 3; Jul., 279 D; Eunap fr., 18 (Blockley).

677

Amm., XXVIII, 3.

678

Amm., XXIX, 4, 5; Paneg. Lat., II (XII), 5, 2.

679

Amm., XXVIII, 6. Верблюды еще при Геродоте (I, 80, 2) были привычными вьючными животными. Вьючные седла для верблюдов упоминаются в изданном в 1893 г. Моммзеном тарифе Диоклетиана (XI, 6). О Романе: Demandt, Bysantion, 1968, 38, S. 333 ff.

680

Amm., XXIX, 5.

681

Amm., XXX, 9, 1.

682

Феодор (Theodoret, HE, IV, 8) сообщает, что оба императора были ортодоксами, однако потом Валент склонился к арианству (IV, 12). Валентиниан же был католиком.

683

Theodoret, НЕ, IV, 6.

684

Amm., XXX, 9, 5; CTh., IX, 16. 9.

685

Моммзен предположительно думает о миссионерах, которых Валент послал к фритигерам (см. ниже: MH. III_213).

686

Этому противоречат свидетельства Аммиана (Amm., XXX, 9, 4) о Валентиниане, Евтропия (преф.) и Феста (Festus, 10; 30) о Валенте.

687

cessator et piger: Amm., XXXI, 14, 7.

688

l. с., 14, 2.

689

Amm., XXIX, 3, отчасти легендарной.

690

В высшей степени единодушные правители (concordissimi principes): Amm., XXVI, 3, 1.

691

В аннотации (Epitome, 43, 6) отмечено: если бы Валентиниан так сильно не доверял своим дурным советникам, он был бы великолепным императором.

692

Amm., XXVI, 3,7.

693

Amm., XXVI, 6 ff.; Zos., IV, 4— 8; Epitome, 46, 4.

694

Anim., XXVI, 5, 13.

695

Amm., XXVII, 2.

696

Amm., XXVII, 10, 1 ff.

697

Amm., XXVII, 10; Aus. XIX, 31.

698

Amm., XXVIII, 2.

699

Amm., XXVIII, 5.

700

Amm., XXIX, 4.

701

Агаш., XXIX, 6.

702

Aram-, XXX, 5.

703

Aram., XXX, 6.

703a

«Правление несовершеннолетнего».

704

Amm., XXVII, 6, 4 от 24 августа 367 г.: Chron. Min., I, 241.

705

17 ноября 375 г.: Chron. Min., I, 242.

706

Хензель пишет «Herobaudus» (Геробауд) и добавляет: Я не знаю, так ли в действительности звали этого господина, Моммзен сегодня говорит очень невнятно.

707

Amm., XXX, 10.

708

Hieron. chron. от 376 г.

709

Demandt, Der Tod des älteren Theodosius, Historia, 1969, 18, S. 598 ff.

710

Amm.. XXX, 9, 3.

711

Хензель пишет дальше: от 23 июля 86 г. Это зависит от того, как переработать всю лекцию от начала до конца ! Не ответив на поставленный в конце последней лекции вопрос (который, вероятно, так навечно и останется для меня темным пятном, поскольку ни одному из моих прочих знакомых неизвестно, как вообще вел себя Валент, все источники об этом умалчивают), сегодня Моммзен продолжил повествование следующим образом:

712

О готах в целом: Schmidt, 1941, S. 195 ff.; Wolfram, 1980.

713

Тас. ann., II, 62; Germ., 43, 6.

714

Можно ли связать Guiones/Gutones/Guttones у Пифея (Plin., NH, XXXVII, 11/35) с готами, неясно. Против этого возражает Шмидт (Schmidt, 1941, S. 195), в пользу этого свидетельствуют Р. Мух и Г. Янкун, Д. Штихтенот (Much R., Jankuhn Н. Die Germania des Tacitus, 1967, S. 514; Stichtenoth D. Pytheas von Marseille, 1959, S. 62). Морское путешествие Пифея в страну янтаря приходится на 320 г. до н. э.

715

Jordanes, Getica, 82. Ostrogothi — это, собственно, «блистательные» готы, Wisigothi — это «хорошие» готы; Schmidt, 1941, S. 203.

716

У готов во времена Тацита (Тас., Germ., 46, 3) были цари, после разделения царский род Амалов остался на стороне остготов (Jord. Get., 79 ff.), reges вестготов (Amm., XXVI, 10, 3) считаются знатью: Schmidt, 1941, S. 243 f. Действительного двоевластия у готов не было: Wenskus, 1961, S. 322 f.

717

С 313 г. Константин носит имя победителя — Gothicus maximus: Dessau, 696; 703.

718

Князь готов Равзимод был разбит Константином в 322 г., когда тот грабил области, принадлежавшие Лицинию (Anon. Val., 21; Zos., II, 21, 3). В 324 г. Лициний нашел поддержку в лице готского князя Алицы (Anon. Val., 27).

719

Iudex: Amm., XXVII, 3, 6; XXXI, 3, 4; rex: Hieron. chron. от 369 г.; Chron. Min., I, 243; 438; Oros., VII, 34, 6.

720

Amm., XXVI, 10, 3; XXXI 3, 4; Zos., IV, 1,2 — называется 10 000.

721

Wanke U. Die Gotenkriege des Valens, 1990, S. 73 ff.

722

Amm., XXVII, 3, 6 ff.

723

Philostorg, НЕ, II, 5. Вопреки этому верному замечанию Моммзена исследователи полагают, что Вульфила был наполовину римлянином, наполовину — готом.

724

Socr., НЕ, II, 41.

725

Hieron. chron. от 369 г.; Oros., VII, 32, 9.

726

Philostorg, НЕ, II, 15.

727

Более древними являются переводы Библии на сирийский, латинский и коптский языки.

728

Oros., VII, 33, 19.

729

Это неверно. Очерк и литература: Ritter А. М. Arianismus // Theol. Realenzykl., 1978, II, 692 f.

730

Amm., XXXI, 3, 1 f.; Jord. Get., 79; 116 ff.

731

Amm., XXXI, 3, 5 (Greutungorum vallum); 3, 7 (Стена от Прута к Дунаю). Vulpe R. Le vallum da la Moldavie inferieure et le mur d’Athanaric, 1957.

732

Amm., XXXI, 4, 13.

733

Amm., XXXI, 4.

734

Amm.. XXXI, 5.

735

Amm., XXXI, 6; 8, 4.

736

Amm., XXXI, 7.

737

По Аммиану (Amm., XXXI, 7, 15), битва римлян с германцами при Salices в 377 г. окончилась вничью (aequo Marte), однако при Beroea (Amm., XXXI, 9) римляне одержали победу.

738

Хорбург в Верхнем Эльзасе, Amm., XXXI, 10, 8; Epitome, 47, 2; Hiеron. chron. от 377 г.; соответственно Аrgentaria.

739

Панегиристы преувеличивают число погибших алеманов: Amm., XXXI, 10, 5.

740

Противоположные примеры выше к MH. III_165

741

Amm, XXXI, 15 f.

742

Это не следует из: Amm., XXX, 9, 3.

743

Amm.. XXXI, 12, 1.

744

Amm., XXXI, 12, 4.

745

Главный источник, сообщающий о битве при Адрианополе — Аммиан (Amm., XXXI, 13); кроме этого: Zos., IV, 24, 1 f.; Oros., VII, 33, 16 ff.; Wolfram H. Die Schlacht von Adrianopel// Anzeiger der Osterr. AdW. phil.-hist., 1977,114, S. 227 ff.

746

Дата: Amm., XXXI, 12, 10; Chron. Min. I, 243.

747

Сравнение проводит Аммиан: Amm., XXXI, 13, 9.

748

Обе версии присутствуют в источниках: Amm., XXXI, 13 ff.

749

Zos., IV, 24, 4; Chron. Min., I, 243: 19 января 379 г.

750

Валентиниан II, с 373 г. — Август, был 7-ми лет от роду, см. выше.

751

То есть в Египте стояли отряды, которые в меньшей своей части состояли из египтян: ND. or., XXVIII; Zos., IV, 30 f.

752

Возможно, что Фритигерн скрывается под именем царя готов, который завоевал Рим в 382 г.: Chron. Min., I, 243. У Аммиана Фритигерн многократно именуется rex: Amm., XXXI, 3, 4; 6, 3; 12, 9.

753

Не доказано, что Атанарих носил подобный титул.

754

В Константинополе: Chron. Min., I, 243.

755

То, что они были обязаны платить налоги, не доказано. Решающий договор приходится на 382 г., Them., XVI.

756

Synes. de regno, 21 ff.

757

Это не соответствует действительности, см выше: MH. III_203.

758

Учителем Грациана был не слишком ревностный христианин Авсоний в Трире (Aus., XX), однако Амвросий послал Грациану в 380 г. письмо «De fide ad Gratianum», направленное против арианства.

759

И вандалов, Victor von Vita pass.

760

Ceffcken J. Der Ausgang des griechisch-römischen Heidentums, 1929.

761

Symm. rel., 3; Ambrosius ep., 17 f.

762

Zos., IV, 36.

763

Переговоры с Арменией начались в 384 г. (Chron. Min., I, 244; II, 61) и закончились, по всей видимости, в 387 г. (Liban. or., XIX, 62; XX, 47).

764

Моммзен опять идентифицирует персов, арабов и турков, cp.: MH. III_151, иначе — 240.

765

Zos., IV, 33.

766

Zos., IV, 43, 1; Socr., НЕ, IV, 11, 11.

767

Chron. Min., I, 298; Zos., IV, 46, 2 f.

768

По более достоверным источникам (Seeck, V, S. 242 f.), Валентиниан II покончил жизнь самоубийством, находясь в отчаянном положении; Евгений был христианином (так свидетельствует Амвросий — Ambr. ер., 57, иначе — Philostorg, НЕ, XI, 2), но к язычникам относился терпимо.

769

Zos., IV, 58, Philostorg, 1. с.

770

Oros., VII, 36, 1; Chron. Min., II, 64.

771

Chron. Min., II, 64.

772

Schmidt, 1941, S. 424 ff.; PLRE, II, S. 43 ff.

773

Все племя готов (cunctam Gothorum gentem): Oros., VII, 38, 2.

774

Claud., XXVIII, 105: на Рейсе. Wolfram, 1980, 160 ff.

775

Zos., V, 5, 4.

776

Тем не менее с него начинается династия вестготских царей. Аларих был избран царем (Halaricus creatus est rex): Jord. Get., 146 f. Mommsen, Ges. Sehr., IV. 516 f.

777

Oros., VII, 43, 5 f.

778

Chron. Min., I, 472; 658; Victor von Vita, I, 2; Prok., I, 5, 18; Schmidt L. Geschichte der Wandalen, 1942, 27 ff.

779

Zöllner E. Geschichte der Franken, 1970.

780

Он тоже был rex Gothorum: Chron. Min., I, 652 f.; Augustin, CD., V, 23.

781

Mazzanno S. Stilicone, 1942.

782

Поэты: Клавдиан, Рутилий, Пруденций; проповедники: Августин, Орозий, Филосторгий.

783

Zos., V, 5 f.; Philostorg, НЕ, XII, 2; Claud., XXVI, 164 ff.; Chron. Min., II, 64.

784

Claud., XXIX, 178 ff.; Zos., IV, 57, 2.

785

Claud., VII, 142 ff.; Oros., VII, 37, 1.

786

Zos-, V, 7, 2 f.

787

Claud., XX, 214 ff.; XXVI, 535 ff.

788

Claud., XXVI; Chron. Min., I. 465. Битва состоялась при Pollenlia.

789

Zos., V, 29.

790

Oros., VII, 37; Chron. Min., I, 465; 652 ff.; Zos., V, 26, 3 f.

791

При жизни его восхвалял Клавдиан, после смерти — Олимпиодор у Зосимы: Zos., V. 34. 6 f.

792

Евнапиб у Зосимы: Zos., V, 1, 1 ff.; 12, 1 f.; Eunap. fr., 62; Oros., VII, 38.

793

22 августа 408 г.: Chron. Min., I, 300; 23 августа 408 г.: Zos., V, 34.

794

Dessau, 799; 1277 f.; CTh. ,VII, 16,1

795

Моммзен об этом в 1866 г. (AG., 5): На Востоке имперский командующий был настоящим императором, поэтому в отношении Запада остерегались вводить подобный институт.

796

Oros., VII, 37, 1; Ambros, de obitu Theod., 3. Существование опеки над Аркадием тоже базируется только на сомнительном свидетельстве Клавдиана (Claud., VII, 142 f.).

797

Zos., IV, 57. 2; Claud., XXI, 69 ff.

798

Zos., V, 4; 28.

799

Зосимой это используется как обвинение: Zos., V, 32; Oros., VII, 38, 1; Philostorg, HE, XI, 3; XII, 2.

800

Zos., V, 4, 2; Demandt, RE, Suppl., XII, 1970, S. 613 ff.

801

Это неверно. Должности были сохранены, их обладатели, однако, рядом со Стилихоном не играли никакой роли.

802

Oros., VII, 38, 1.

803

Jord. Get., 146.

804

Zos., V, 34, t.

805

Cap: Zos., a. O.

806

Zos., V, 29, 9.

807

Oros., VII, 38.

808

Zos., V, 32.

809

См выше: MH. III_227

810

Oros., VII, 40, 4; Zos., V, 27, 2.

811

Chron. Min., I, 299; Zos., VI, 3, 1.

812

Oms., VII, 40, 3.

813

Hieron. ep., 123, 13.

814

Chron. Min., I, 630.

815

Зосим (Zos., V, 29, 9) называет 4 тысячи фунтов золотом, Аларих требовал денег для вознаграждения своим отрядам, находившимся в боевой готовности для завоевания Иллирии.

816

Zos., V, 32.

817

To, что Олимпий был евнухом, не соответствует действительности.

818

Zos., V, 34.

819

Dessau, 797.

820

Zos., V, 40, 3.

821

Chron. Min., I, 466; Philostorg, HE, XII, 3 f.; Seeck, V, S. 399 f.

822

Здесь следует запись Хензеля: Последняя лекция 30 июня. Появилась целая толпа еще ни разу не встречавшихся лиц, по которым сразу было видно, что они, определенно, прогуляли лекцию. Официальный конец семестра был 15 августа

823

Zos.. VI. 7; Philostorg, HE, XII, 3.

824

Olymp, fr., 13 (Müller).

825

Olymp, fr., 15.

826

Jord. Get., 158.

827

PLRE, II, s. v.

828

Olymp, fr., 19.

829

Olymp, fr., 24; Oros., VII, 40, 2; Philostorg, НЕ, XII, 4.

830

Olymp, fr., 26.

831

Philostorg, НЕ, XII, 4 f.; Chron. Min., I, 468.

832

Proc. bell. Got., I, 2, 6 ff. Об Аталарихе.

833

К. А. Eckhardt (ed.), Die Gesetze des Karolingerreiches, 714—911, I, Lex Salica, 1953.

834

Sidon.ep., V, 5, 3.

Content

Теодор Моммзен. История римских императоров

THEODOR MOMMSEN RÖMISCHE KAISERGESCHICHTE

ТЕОДОР МОММЗЕН ИСТОРИЯ РИМСКИХ ИМПЕРАТОРОВ

Содержание

Введение

Введение. А.Демандт

Сокращения и литература

Академический фрагмент

I. От Августа до Веспасиана

1. АВГУСТ (44 г. до н. э—14 г. н. э.)

а) Консолидация монархии

б) Принцепс

в) Институции

г) Провинции

д) Семейная и внутренняя политика

2. ТИБЕРИЙ (14—37)

3. ГАЙ КАЛИГУЛА (37—41)

4. КЛАВДИЙ (41—54)

5. НЕРОН (54—68)

6. ГОД ПРАВЛЕНИЯ ЧЕТЫРЕХ ИМПЕРАТОРОВ (68—69)

7. ВЕСПАСИАН (69—79)

II. От Веспасиана до Диоклетиана

1. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ

2. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА I

а) Народы и языки

б) Монеты и финансы

в) Армия

г) Управление

3. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ЗАПАДЕ

а) Британия

б) Германия

в) Галлия

г) Испания

д) Africa

4. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ДУНАЕ

а) Гарнизон

б) Война с даками

в) Маркоманская война

г) Готские войны

5. ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ НА ВОСТОКЕ

а) Войны с парфянами

б) Войны с Сассанидами и пальмирцами

6. ВНУТРЕННЯЯ ПОЛИТИКА II

а) Император и двор

б) Армия и сенат

III. От Диоклетиана до Алариха

1. ОБЩАЯ ЧАСТЬ

2. ВНУТРЕННИЕ ОТНОШЕНИЯ

3. ПРАГМАТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ

а) Диоклетиан (284—305)

б) Константин (306—337)

в) Сыновья Константина (337—361)

г) Юлиан и Иовиан (355—364)

е) Валентиниан и Валент (364—378)

е) От Феодосия до Алариха (379—410)

УКАЗАТЕЛЬ

Примечания