Лиана Мориарти

Верные, безумные, виновные

Liane Moriarty

Truly, madly, guilty

Copyright © Liane Moriarty, 2016

All rights reserved

© И. Иванченко, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство Иностранка®

Посвящаю Джейси

Музыка – это тишина между нотами.

Клод Дебюсси

Глава 1

– Эта история начинается с барбекю, – сказала Клементина. Микрофон усиливал и смягчал ее голос, придавая ему выразительность, как бывает с портретом после фотошопа. – Обыкновенное барбекю для соседей на обыкновенном заднем дворе.

Ну, не такой уж обыкновенный тот задний двор, подумала Эрика. Она скрестила ноги и фыркнула. Никто не назвал бы задний двор Вида обыкновенным.

Эрика устроилась в середине последнего ряда зала собраний, примыкавшего к стильно обновленной библиотеке пригорода в сорока пяти минутах езды от города, а не в получасе, как утверждал служащий таксопарка – уж он-то должен был знать.

В зале сидело, может быть, человек двадцать, хотя имелись складные стулья еще для пары десятков. Бóльшую часть аудитории составляли пожилые люди с оживленными, заинтересованными лицами. Это были осведомленные граждане старшего возраста, пришедшие на собрание общины в это дождливое утро (когда же закончится дождь?), чтобы узнать что-то новое, увлекательное. Им хотелось рассказать детям и внукам о том, что видели сегодня выступление необычайно интересной женщины.

Перед встречей Эрика прочитала на сайте библиотеки описание выступления Клементины. Это была короткая и не слишком информативная аннотация: «С вами поделится своей историей „Один обыкновенный день“ известная виолончелистка, мама из Сиднея Клементина Харт».

Клементина действительно известная виолончелистка? Верится с трудом.

Пятидолларовая плата за нынешнее мероприятие включала в себя лекции двух приглашенных ораторов, восхитительный домашний утренний чай и шанс выиграть в лотерее. Выступающий после Клементины намеревался говорить о спорном муниципальном плане реконструкции местного бассейна. До Эрики доносилось тихое позвякивание где-то неподалеку чашек и блюдец, расставляемых для утреннего чая. Лотерейный билет из тонкой бумаги она держала на коленях, опасаясь, что не сможет сразу отыскать его в сумке, когда лотерея начнется. Голубой, под номером Е 24. Непохоже, что он выиграет.

Сидящая прямо перед Эрикой дама с заинтересованным видом наклонила седую кудрявую голову, как будто была заранее готова согласиться со всем, что скажет Клементина. Из-за ворота ее блузки высовывался ярлык. Размер двенадцать. Эрика протянула руку и засунула ярлык внутрь.

Дама повернула голову.

– Ярлык, – прошептала Эрика.

Дама улыбнулась, и Эрика заметила, как розовеет ее шея сзади. У сидящего рядом более молодого мужчины, на вид лет сорока, – возможно, ее сына – на загорелой шее сзади была сделана татуировка в виде штрихкода, словно он продукт из супермаркета. Предполагалось, что это смешно? Иронично? Символично? Эрику так и подмывало сказать ему, что это глупо.

– Был обыкновенный воскресный день, – начала Клементина.

Что она так напирает на слово «обыкновенный»? Вероятно, Клементине хотелось казаться ближе к этим обыкновенным людям из обыкновенных дальних предместий. Эрика вообразила, как Клементина сидит за маленьким обеденным столом или, быть может, за потертым антикварным письменным столом Сэма в своем доме, обставленном в стиле шебби-шик и с видом на воду, как она сочиняет речь для выступления перед общиной, грызя кончик ручки, перекидывая через плечо пышные темные волосы и чувственным движением самодовольно поглаживая их, словно она Рапунцель. А про себя думает: обыкновенный.

Право, Клементина, как сделать так, чтобы обыкновенные люди поняли?

– Было начало зимы. Холодный, сумрачный день…

Какого черта? Эрика заерзала в кресле. День был прекрасный. «Изумительный», как выразился Вид.

Или, возможно, «великолепный». Во всяком случае, что-то в этом роде.

– Мороз просто обжигал, – продолжала Клементина, театрально поежившись, в чем не было никакой нужды.

В зале было настолько тепло, что мужчина в нескольких рядах впереди от Эрики, похоже, задремал. Вытянув ноги перед собой и уютно сложив руки на животе, он откинул голову назад, словно лежал на невидимой подушке. Он жив вообще?

Возможно, день барбекю и был прохладным, но уж точно не сумрачным. Эрика понимала, насколько ненадежны мнения очевидцев. Люди полагают, что просто нажимают на клавишу перемотки миниатюрного магнитофона, установленного у них в голове, в то время как фактически конструируют свои воспоминания. Сочиняют собственные истории. Так что в памяти Клементины день барбекю остался холодным и сумрачным. Но она ошибается. Эрика помнит (именно помнит, а не выдумывает), как в день барбекю Вид наклонился к окну ее машины со словами:

– Какой изумительный день!

Или, может быть, он сказал «великолепный».

Это было слово с положительным смыслом, она уверена.

Если бы только Эрика сказала тогда: «Да, Вид, день и вправду изумительный/великолепный» – и снова нажала на педаль газа!

– Помню, что тепло укутала своих малышек, – рассказывала Клементина.

Вероятно, девочек одел Сэм, подумала Эрика.

Клементина откашлялась и уцепилась обеими руками за края кафедры. Микрофон был установлен чересчур высоко для нее, и создавалось впечатление, что, стараясь приблизить к нему губы, она поднимается на цыпочки. Она вытягивала шею, отчего лицо ее казалось еще более худым.

Эрика подумывала о том, чтобы осторожно пройти вдоль стены и поправить микрофон. Это заняло бы минуту. Она представила себе, как Клементина одаривает ее благодарной улыбкой. «Слава богу, ты это сделала, – скажет она потом за кофе. – Ты просто спасла меня».

На самом деле Клементине совсем не хотелось в тот день видеть там Эрику. От той не ускользнуло промелькнувшее на лице Клементины выражение ужаса, когда она недавно сказала, что хочет послушать ее выступление. Однако Клементина быстро пришла в себя: дескать, как это мило, хорошо и они могут потом вместе выпить кофе.

– Мы получили приглашение буквально в последнюю минуту, – продолжала Клементина. – На барбекю. Мы даже толком не знали хозяев. Они… друзья наших друзей.

Она опустила глаза на кафедру, словно потеряла нить рассказа. Чуть раньше, поднимаясь на кафедру, Клементина держала в руках стопку карточек размером с ладонь. В этих карточках было что-то душераздирающее, как будто Клементина вспоминала подсказки со школьных уроков риторики. Должно быть, она нарезала карточки ножницами. Не теми бабушкиными ножницами с перламутровыми ручками. Те пропали.

Странно было видеть Клементину на сцене, так сказать, без виолончели. Такой обыденный у нее вид в синих джинсах и милом цветастом топе. Прикид мамочки из предместий. Ноги Клементины для джинсов были коротковаты, а балетки без каблуков делали их еще короче на вид. Что ж, всего-навсего факт. Подходя к кафедре, она выглядела едва ли не плохо одетой – пусть даже это слово покажется неблагожелательным по отношению к Клементине. Для выступлений на сцене она зачесывала волосы наверх, обувала туфли на каблуках и одевалась во все черное – длинные широкие юбки из легких тканей, позволяющие зажимать виолончель между колен. Когда Клементина сидела на сцене, со страстью и нежностью склонив голову к инструменту, словно обнимая его, и одна длинная прядь волос едва не касалась струн, а рука изгибалась под странным углом, Эрике она казалась такой чувственной, такой экзотической и непонятной. Каждый раз, видя Клементину на сцене, даже по прошествии всех этих лет, Эрика испытывала чувство потери, словно тоскуя по чему-то недостижимому. Она всегда уверяла себя, что это чувство сложнее и примечательней зависти, поскольку ее не интересовала игра на музыкальных инструментах. А возможно, и нет. Может быть, все дело было в зависти.

Наблюдая, как Клементина с запинками произносит свою бессмысленную речь в этом тесном помещении с видом на торговый центр и парковку, вместо того чтобы играть в притихшем концертном зале с высокими сводами, Эрика испытывала то же постыдное удовлетворение, что при виде кинозвезды без макияжа в дрянной лавке. «В конце концов, не такая уж ты особенная».

– Итак, в тот день там было шестеро взрослых. – Клементина откашлялась и качнулась взад-вперед. – Шестеро взрослых и трое детей.

И одна брехливая собака, подумала Эрика. Гав-гав-гав.

– Как я уже сказала, мы мало знали хозяев, но время проводили прекрасно.

Это ты прекрасно проводила время, подумала Эрика. Ты.

Она вспомнила, как чистый, словно колокольчик, смех Клементины вспыхивал и замирал в унисон с приглушенными смешками Вида. Видела, как из плотной тени проступали лица людей с темными провалами глаз и блеском белых зубов.

Вечером на том нелепом заднем дворе долго не зажигались уличные фонари.

– Помню, в какой-то момент зазвучала музыка. – Клементина опустила взгляд на пюпитр перед собой, потом вновь подняла глаза, словно увидела что-то далеко на горизонте. У нее был задумчивый взгляд. Она больше не походила на мамочку из предместья. – «Пробуждение» французского композитора Габриэля Форе. – Разумеется, она произнесла фамилию на правильный французский лад. – Прекрасное музыкальное произведение. В нем звучит такая изысканная скорбь.

Она умолкла. Почувствовала ли она шевеление в рядах, смущение аудитории? Для этой аудитории «изысканная скорбь» была неподходящим выражением, с большой претензией на понимание искусства. «Клементина, радость моя, мы слишком обыкновенные, чтобы понять твои утонченные отсылки к французским композиторам». Как бы то ни было, в тот вечер играли также «November Rain» в исполнении «Ганс энд Роузес». Не так уж претенциозно.

Разве исполнение «November Rain» не было каким-то образом связано с признанием Тиффани? Или это было раньше? Когда в точности Тиффани поделилась своим секретом? Произошло ли это в тот момент, когда на вечеринке все вдруг завертелось быстрее и мы как будто летели с американских горок?

– Мы пили алкоголь, – сказала Клементина. – Но никто не напился. Были немного навеселе.

Она встретилась взглядом с Эрикой, как будто все это время знала, где та сидит, но избегала смотреть на нее, а в какой-то момент решилась. В ответ Эрика попыталась улыбнуться, как подруга, ближайшая подруга Клементины, крестная мать ее детей. Но лицо застыло, словно Эрику разбил паралич.

– Как бы то ни было, наступил вечер, мы собирались приступить к десерту, и все смеялись. – Клементина перевела взгляд с лица Эрики на кого-то в переднем ряду, и Эрике стало обидно, как будто ею пренебрегли. – Над чем смеялись, не помню.

У Эрики слегка закружилась голова, и комната вдруг показалась ей невыносимо душной.

Возникло непреодолимое желание выбраться отсюда. Ну вот, подумала она. Вечная история. «Бей или беги». Возбуждение ее симпатической нервной системы. Нарушение биохимии мозга. Вот в чем дело. Все совершенно естественно. Детская травма. Она перечитала всю литературу по вопросу. Она в точности знала, что с ней происходит, но от знания толку не было. Организм, предавая ее, поступал по-своему. Бешено колотилось сердце. Дрожали руки. Она ощущала запах детства – густой, настоящий: влага, плесень и стыд.

«Не сопротивляйтесь панике, – говорила ей психолог. – Примите ее. Парите в ней».

У нее был исключительный психолог, но, бога ради, разве можно парить, когда не хватает места, пространства – вверху, внизу, когда и шага нельзя ступить, не почувствовав под ногами гниющую рыхлую пакость?

Она встала, одергивая юбку, прилипшую к ногам. Малый со штрихкодом бросил на нее взгляд через плечо. Участливое выражение его глаз слегка удивило ее, подобно тому как могли бы привести в замешательство умные глаза обезьяны.

– Извините, – прошептала Эрика. – Мне надо…

Указав на часы, она боком протиснулась мимо него, стараясь не задеть пиджаком его затылок.

Когда она дошла до конца комнаты, Клементина произнесла:

– Помню, был момент, когда моя подруга выкрикнула мое имя. Очень громко. Никогда не забуду этого крика.

Не оборачиваясь и положив ладонь на ручку двери, Эрика остановилась. Вероятно, Клементина наклонилась к микрофону, потому что ее голос неожиданно заполнил помещение.

– Она закричала: «Клементина!»

Клементина всегда прекрасно подражала другим людям. Ее музыкальный слух точно улавливал интонации человеческих голосов. Эрика различила в одном этом слове неподдельный ужас и пронзительную настойчивость: «Клементина!»

Она знала, что была той самой подругой, которая выкрикнула на вечеринке имя Клементины, но не помнила этого. На месте этого воспоминания висела белая пустота. И если уж она не может вспомнить такой момент, значит это говорит о проблеме, аномалии, несообразности – весьма значительной и тревожной несообразности. Приступ паники усилился и едва не сбил ее с ног. Она нажала на ручку двери и, пошатываясь, вышла под неослабевающий дождь.

Глава 2

– Были на собрании? – спросил Эрику таксист по дороге в город.

Он отечески улыбнулся ей в зеркало заднего вида, словно умиляясь деловому облику современной женщины, этому официальному костюму.

– Да, – ответила Эрика, яростно стряхивая воду с зонта на пол такси. – Следите за дорогой.

– Слушаюсь, мэм! – Таксист шутливо прикоснулся двумя пальцами ко лбу.

– Дождь, – смущенно проговорила Эрика и указала на дождевые капли, бешено колотящиеся в лобовое стекло. – Дороги скользкие.

– Только что отвозил в аэропорт одного гусака, – сказал водитель.

Он умолк, пока перестраивался на соседнюю полосу. Одну мясистую руку он держал на руле, а другой провел по спинке кресла, отчего в воображении Эрики возник большой белый гусак на заднем сиденье.

– Он считает, все эти дожди вызваны климатическими изменениями. Я сказал ему: мужик, климатические изменения здесь ни при чем. Это Ла-Нинья! Знаете про Ла-Нинья? Эль-Ниньо и Ла-Нинья? Природные явления! Происходят уже тысячи лет.

– Верно, – откликнулась Эрика.

Жаль, что с ней нет Оливера. Он взял бы разговор на себя. Почему водители такси так упорствуют в просвещении пассажиров?

– Угу. Ла-Нинья, – повторил таксист почти с мексиканской интонацией. Ему явно нравилось произносить «Ла-Нинья». – Значит, мы побили рекорд, а? Самый долгий период непрерывных дождей в Сиднее с тысяча девятьсот тридцать второго. Ура, ура!

– Да, – подтвердила Эрика. – Ура.

Это был 1931 год, у нее хорошая память на числа, но поправлять его не имело смысла.

– На самом деле это был тысяча девятьсот тридцать первый, – сказала она.

Ничего не могла с собой поделать – такой уж характер. И она это понимала.

– Ага, точно, тысяча девятьсот тридцать первый, – согласился таксист. – Перед тем было двадцать четыре дня в тысяча восемьсот девяносто третьем. Двадцать четыре дождливых дня подряд! Будем надеяться, что не побьем этот рекорд, да? Или считаете, что побьем?

– Будем надеяться, что нет.

Эрика провела пальцем по лбу. Пот или дождевые капли?

Ожидая такси на улице под дождем, она успокоилась. Дыхание пришло в норму, но живот по-прежнему крутило. Она ощущала упадок сил, как будто пробежала марафон.

Достав телефон, она написала сообщение Клементине.

Извини, пришлось убежать, проблема на работе, ты выступала потрясающе, поговорим позже. Пока.

Потом изменила «потрясающе» на «здорово». Потрясающе – это уж чересчур. К тому же неточно. И нажала на кнопку «отослать».

Не стоило выкраивать драгоценное время из рабочего дня, чтобы послушать Клементину. Она приехала только для того, чтобы поддержать подругу и привести в порядок собственные мысли по поводу случившегося. Воспоминания о том дне представлялись ей пленкой старого фильма, из которого кто-то вырезал определенные кадры. Даже не кадры целиком, а их обрывки. Узкие временные обрывки. Ей просто хотелось заполнить эти провалы, чтобы не надо было признаваться кому-то, что она не помнит всего.

В памяти всплыло собственное лицо в зеркале ее ванной комнаты. Сильно трясущиеся руки, когда она пытается ногтем большого пальца разломить пополам ту маленькую желтую таблетку. Она догадывалась, что провалы в ее памяти связаны с принятой таблеткой. Но эти таблетки ей выписали. Она вовсе не глотала перед вечеринкой экстази.

Она вспомнила, что, перед тем как отправиться на барбекю к соседям, ощущала странную апатию, но это не имело отношения к провалам в памяти. Слишком много выпила? Да. Слишком много выпила. Эрика, посмотри фактам в лицо. Ты была под градусом. Напилась. Эрике не верилось, что это слово относится к ней, но, пожалуй, так оно и было. Впервые в жизни она определенно напилась. Так что, возможно, провалы в памяти объяснялись отключкой из-за спиртного. Как у мамы и папы Оливера. Однажды в присутствии родителей Оливер сказал: «Им не вспомнить целые декады своей жизни» – и оба радостно рассмеялись и подняли бокалы, хотя Оливер даже не улыбался.

– Можно поинтересоваться, чем вы занимаетесь? – спросил таксист.

– Я бухгалтер.

– Правда? – с преувеличенным интересом откликнулся он. – Какое совпадение, потому что я как раз думал…

У Эрики зазвонил телефон, и она вздрогнула, как с ней всегда бывало от звонка. «Эрика, это телефон, – без конца повторял ей Оливер. – Он для того и придуман». Звонила ее мать, с которой сейчас ей меньше всего хотелось говорить, однако таксист ерзал на сиденье, глядя на нее, а не на дорогу и облизывая губы в предвкушении бесплатных советов. Таксисты знают понемногу обо всем. Он рассказал бы ей об одной удивительной лазейке, о которой слышал от своего постоянного клиента. Но Эрика не такой бухгалтер. Она не оценила бы слово «лазейка». Наверное, ее мать – меньшее из двух зол.

– Привет, мама.

– Что ж, привет! Не ожидала, что ты ответишь!

Голос матери звучал возбужденно и вызывающе, и это не обещало ничего хорошего.

– Я приготовилась оставить голосовое сообщение! – с упреком произнесла Сильвия.

– Извини, что ответила, – сказала Эрика.

Ей действительно было неловко.

– Нет нужды извиняться, мне всего лишь надо переключиться. Знаешь, давай ты просто послушаешь, а я сделаю вид, что посылаю тебе подготовленное голосовое сообщение?

– Давай.

Эрика выглянула на залитую дождем улицу: какая-то женщина боролась с зонтом, который норовил вывернуться наизнанку. Эрика смотрела, как женщина, потеряв вдруг терпение и не сбавляя темпа, с восхитительным негодованием запихнула зонтик в урну для мусора и продолжила путь под дождем. Вот это дело, воодушевившись этой сценкой, подумала Эрика. Просто выброси это. Выброси чертову штуковину.

В ухе громче зазвучал голос матери, как будто та переместила телефон.

– Я собиралась начать так: Эрика, дорогая, хотела сказать тебе… милая Эрика, знаю, ты не можешь сейчас со мной разговаривать, поскольку ты на работе, и как обидно, что ты торчишь в офисе в этот прекрасный день – не в том смысле, что погода прекрасная, на самом деле она ужасная, кошмарная, – но обычно в это время года у нас бывают изумительные дни, и часто, просыпаясь и видя в окне голубое небо, я думаю: о господи, как жаль, что бедная, бедная Эрика торчит в такой прекрасный день у себя в офисе! Вот о чем я подумала, но такова плата за карьерный успех! Вот если бы ты была парк-рейнджером или занималась какой-то другой работой на открытом воздухе… На самом деле я не хотела, чтобы ты была парк-рейнджером, – просто это пришло мне в голову, и я знаю почему – потому что сын Салли недавно окончил школу и собирается стать парк-рейнджером, а когда она сказала мне об этом, я подумала: какая чудесная работа, какая умная мысль – быть на воздухе, вместо того чтобы томиться в офисном отсеке, как ты.

– Я не томлюсь в офисном отсеке, – вздохнула Эрика.

Из ее офиса открывался вид на гавань, и секретарша каждый понедельник покупала свежие цветы. Она любила свой офис. Любила свою работу.

– Знаешь, это была идея Салли. Чтобы сын стал парк-рейнджером. Очень умно. Она не консервативная, Салли нестандартно мыслит.

– Салли? – переспросила Эрика.

– Салли! Моя новая парикмахерша! – нетерпеливо произнесла мать, будто знала Салли много лет, а не пару месяцев.

Как будто Салли станет ей подругой на всю жизнь. Ха! Салли пройдет тем же путем, что и все прочие чудесные незнакомцы в жизни матери.

– Так что еще было в твоем сообщении? – спросила Эрика.

– Дай вспомнить… потом я собиралась сказать, как бы случайно, как будто только что подумала об этом: «Ой, послушай, дорогая, кстати!..»

Эрика рассмеялась. Мать всегда очаровывала ее, даже в плохие времена. Стоило Эрике подумать, что с нее довольно, она больше не выдержит, как мать вновь очаровывала ее, заставляя полюбить себя.

Мать тоже рассмеялась, но ее смех прозвучал нервно и визгливо.

– Я собиралась сказать: «Послушай, дорогая, я вот подумала – не хотите ли вы с Оливером прийти ко мне на обед в воскресенье?»

– Нет, – ответила Эрика. – Не хотим. – Она задышала прерывисто, как через соломинку. Задрожали губы. – Нет, спасибо. Мы приедем к тебе пятнадцатого, мама. И ни в какое другое время. Мы же договаривались.

– Но, милая, я думала, ты будешь так гордиться мной, потому что…

– Нет. Встретимся с тобой в другом месте. Можем пообедать в воскресенье в каком-нибудь приятном ресторане. Или можешь приехать к нам. У нас с Оливером ничего не запланировано. Можем пойти вместе куда угодно, но мы не пойдем к тебе домой. – Помолчав, она повторила эту фразу снова, громче и четче, словно говоря с человеком, плохо понимающим по-английски: – Мы не пойдем к тебе домой. – (Воцарилось молчание.) – До пятнадцатого, – сказала Эрика. – Это записано в ежедневнике. В обоих наших ежедневниках. И не забудь, что в четверг вечером у нас запланирован ужин с родителями Клементины! Мы этого тоже будем с нетерпением ждать. Вот повеселимся-то!

– Я хотела опробовать новый рецепт. Я купила книгу аглютеновых рецептов – говорила я тебе?

Ох уж этот легкомысленный тон. Преднамеренная живость, рассчитанная на то, что Эрика откликнется на ее игру, в которую они играли все эти годы и в которой обе притворялись обычной матерью и дочерью, ведущими обыкновенный разговор. А мать между тем понимала, что Эрика больше не играет, и обе сходились на том, что игра окончена. Мать рыдала, извинялась и давала обещания, которые, как знали они обе, никогда не выполнит. Но теперь вот она делала вид, что никогда не давала обещаний.

– Мама, боже правый!

– Что?

Притворная наивность. Приводящий Эрику в бешенство детский голосок.

– Ты обещала на могиле бабушки, что не станешь больше покупать книги рецептов! Ты не готовишь! У тебя нет аллергии на глютен!

Почему голос у нее дрожит от возмущения, если она никогда не ожидала выполнения этих напыщенных обещаний?

– Я не давала такого обещания! – заявила мать нормальным, недетским голосом, набравшись дерзости с негодованием ответить на возмущение Эрики. – По сути дела, последнее время я мучаюсь от ужасного метеоризма. У меня непереносимость глютена, благодарю тебя! Извини, что докучаю тебе проблемами своего здоровья.

Не реагируй. Не поддавайся на эмоциональные провокации. Именно в таких случаях мать расходует тысячи долларов на лечение.

– Ладно, мама, приятно было поболтать, – не давая матери возможности ответить, быстро, как агент по телемаркетингу, проговорила Эрика, – но я на работе, мне пора. Поговорим позже.

Она быстро дала отбой и уронила телефон на колени.

Водитель такси замер на своем сиденье, делая вид, будто не слушает. Только руки его двигались на рулевом колесе. Что это за дочь, которая отказывается пойти в гости к матери? Что за дочь с таким негодованием говорит с матерью о покупке новой книги рецептов?

Она заморгала.

У нее снова зазвонил телефон, и она так сильно вздрогнула, что он чуть не соскользнул с ее колен. Наверное, опять мать – звонит, чтобы сказать какую-нибудь гадость.

Но это была не мать. Это был Оливер.

– Привет, – произнесла Эрика, едва не разрыдавшись от облегчения при звуках его голоса. – Только что весело поговорила с мамой. Она хочет, чтобы мы пришли к ней на обед в воскресенье.

– Но мы ведь должны быть у нее только в следующем месяце, да?

– Да. Она пытается расширить границы.

– С тобой все хорошо?

– Угу. – Эрика провела кончиком пальца под глазами. – Все хорошо.

– Точно?

– Да. Спасибо.

– Просто выкинь ее из головы. Послушай, ты ходила на выступление Клементины в библиотеку?

Эрика откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Черт побери! Ну конечно. Вот зачем он звонит. Клементина. Эрика собиралась поговорить с Клементиной за чашкой кофе после ее выступления. Оливера не слишком интересовало, зачем Эрике идти на выступление. Он не понимал ее навязчивого желания заполнить провалы в памяти. Он считал это неуместным, едва ли не глупым.

– Поверь мне, ты запомнила все, что собиралась запомнить, – сказал он тогда. Произнеся слова «поверь мне», он сжал губы, глаза смотрели строго. Мимолетное напоминание о неутихающей боли, в существовании которой он не признался бы. – Провалы в памяти бывают у сильно пьющего человека.

Это был не ее случай. Однако Оливер видел в этом прекрасную возможность поговорить с Клементиной, наконец припереть ее к стенке.

Надо было Эрике попросить и его тоже прислать голосовую почту.

– Да, ходила. Но ушла с середины. Мне стало нехорошо.

– Значит, ты не поговорила с Клементиной?

По его голосу она поняла, что он изо всех сил пытается скрыть разочарование.

– Не сегодня, – сказала она. – Не беспокойся. Найду подходящее время. Во всяком случае, тот ресторанный дворик не лучшее место.

– Сейчас я как раз просматриваю свой ежедневник. С барбекю прошло два месяца. Думаю, она не обидится на твой вопрос. Просто позвони ей. Не обязательно встречаться.

– Знаю. Мне так неловко.

– Не стоит смущаться. Все это довольно сложно. В этом нет твоей вины.

– Прежде всего я виновата в том, что мы пошли на барбекю.

Оливер не стал бы снимать с нее эту вину. Он был скрупулезен до мелочей. Они всегда в этом сходились – в пристрастии к точности.

Таксист ударил по тормозам:

– Ах ты, придурочный водила! Чертов гусак!

Чтобы удержаться на месте, Эрика уперлась ладонью в сиденье.

– Это не важно, – сказал Оливер.

– Для меня важно.

Телефон загудел, предупреждая о другом звонке. Должно быть, мать. Тот факт, что она перезвонила через пару минут, означает, что ругани она предпочла слезы. Для слез требуется больше времени.

– Не знаю, Эрика, что ты ожидаешь от меня услышать на этот счет, – с тревогой произнес Оливер. Он полагал, что в конце книги есть правильный ответ. Что существует секретный набор правил взаимоотношений, известных ей, поскольку она женщина, но что она умышленно их утаивает. – Просто… поговори с Клементиной, а?

– Поговорю, – пообещала Эрика. – Увидимся вечером.

Переведя телефон на режим без звука, она положила его в сумку. Водитель включил радио. Должно быть, отказался от мысли искать у нее совета по части бухгалтерии, решив, что не стоит доверять профессиональным советам человека с подобной личной жизнью.

Эрика подумала о Клементине, которая, вероятно, заканчивала свою маленькую речь под вежливые аплодисменты слушателей. Не будет криков «браво», оваций стоя, букетов за кулисами.

Бедная Клементина! Для нее это, наверное, было унизительно.

Оливер прав: решение пойти на барбекю не имело значения. Невозвратимые издержки. Эрика прислонила голову к спинке сиденья, закрыла глаза, и перед ее мысленным взором возник приближающийся к ней в вихре осенних листьев серебристый автомобиль…

Глава 3

День барбекю

Когда Эрика въезжала в свой тупичок, ее глазам предстало странное, феерическое зрелище. Кто-то наконец выехал на серебристом «БМВ», уже полгода стоявшем у дома Ричардсонов, но даже не позаботился смахнуть слой красных и золотистых осенних листьев с капота и крыши. Поэтому, когда он поехал – гораздо быстрее, чем разрешается в жилых районах, – листья полетели вихрем, словно за автомобилем следовал мини-торнадо.

Когда листья рассеялись, Эрика увидела своего соседа Вида, который стоял в конце подъездной дорожки, наблюдая за отъезжающей машиной. Луч света, вспыхнув, отразился от его солнцезащитных очков.

Эрика притормозила рядом с ним и опустила боковое стекло:

– С добрым утром! Кто-то наконец убрал ту машину!

– Да, наверное, завершили сделку с наркотиками, как считаешь? – Вид наклонился к машине, подняв очки на лоб, осененный пышными седыми волосами. – Или, может быть, знаешь, это была мафия?

– Ха-ха! – Эрика натянуто рассмеялась, потому что сам Вид очень напоминал успешного гангстера.

– Знаешь, а сегодня день что надо. Посмотри! Правда ведь? – Он с удовольствием показал на небо, как будто сам приобрел этот день, заплатив дополнительно и заслуженно получив качественный продукт.

– Прекрасная погода! – откликнулась Эрика. – Вышел погулять?

Вид недовольно скривился:

– Я? Погулять? Нет. – Он показал зажатую в пальцах зажженную сигарету и свернутую трубочкой газету в другой руке. – Знаешь, просто вышел за газетой.

Эрика напомнила себе, что не стоит считать, сколько раз Вид сказал «знаешь». Фиксация речевых особенностей человека говорит о неврозе навязчивых состояний. Последнее наблюдение над Видом: одиннадцать раз во время двухминутной диатрибы по поводу удаления из меню местной пиццерии пиццы с копченой панчеттой. Вид не мог в это поверить, просто не мог, знаешь. Когда он волновался, его «знаешь» учащались и ускорялись.

Эрика вполне сознавала, что некоторые из ее поступков можно, в принципе, отнести к неврозу навязчивых состояний.

– Эрика, я не стала бы чересчур увлекаться ярлыками, – сказала как-то ее психолог с натянутой улыбкой, всегда сопровождающей попытки Эрики поставить себе диагноз.

Начав курс психотерапии, Эрика подписалась на «Психологию сегодня» – просто чтобы ознакомиться с предметом. И так этим увлеклась, что недавно начала осваивать список литературы для первого курса по психологии и бихевиоральным наукам для Кембриджа. Только из интереса, как сказала она психологу, и та восприняла это без особого энтузиазма.

– Знаешь, один чокнутый парень гоняет по улице и швыряет из машины газеты, как будто это гранаты в чертовой Сирии. – Вид взмахнул, как гранатой, свернутой в трубочку газетой. – А ты чем занималась? Ездила за покупками?

Он взглянул на небольшую кипу пластиковых пакетов на заднем сиденье ее машины и глубоко затянулся сигаретой, выпустив из уголка рта облачко дыма.

– Да, всякую всячину.

– Всякую всячину, – повторил Вид, как будто раньше не слышал этого выражения.

Может быть, и не слышал. Он взглянул на Эрику испытующе, почти разочарованно, словно надеялся на продолжение.

– Да. К вечернему чаю. К нам на чай придут Клементина с Сэмом и малышками. Это мои друзья, Клементина и Сэм. Ты ведь встречался с ними у меня?

Она прекрасно знала, что Вид их помнит. Она познакомила его с Клементиной, чтобы привлечь к себе его интерес. Это все, что она могла предложить Виду, – Клементину.

Лицо Вида моментально просияло.

– Твоя подруга, виолончелистка! – радостно произнес Вид. Он буквально причмокнул губами при слове «виолончелистка». – И ее муж, которому медведь на ухо наступил! Какая незадача, а?

– Ну, он любит говорить, что у него нет слуха. По-моему, на самом деле он…

– Классный парень! Он был – как вы это называете – менеджером по маркетингу в компании «Эф-Эм-Си-Джи», занимался продвижением… э-э… ходовых потребительских товаров. Что бы это ни значило, черт возьми! Но как ему удалось? Хорошая память, да? У меня память как стальной капкан – так я говорю жене.

– Ну, он поменял работу, сейчас служит в компании по выпуску энергетических напитков.

– Энергетических напитков? Как бы то ни было, Сэм и Клементина – хорошие люди, классные ребята, знаешь! Знаешь, приходите все к нам в гости на барбекю! Да, мы устроим барбекю! Знаешь, воспользуемся этой изумительной погодой! Я настаиваю. Непременно!

– О-о, – сказала Эрика. – Как мило с твоей стороны пригласить нас.

Ей следует сказать «нет». Она прекрасно умеет говорить «нет». Она без проблем может сказать человеку «нет». По сути дела, она гордится своим умением отказывать. К тому же Оливер не захочет менять планы на сегодня. Это слишком важно. Сегодня решающий день, возможно, переломный момент ее жизни.

– Я зажарю свинину на шампурах! По-словенски. Ну, не совсем по-словенски, а по моему способу. Ты никогда ничего подобного не пробовала. Твоя подруга. Клементина. Помню. Знаешь, она гурман. Как и я. – Он похлопал себя по животу.

– Что ж… – сказала Эрика.

Она вновь посмотрела на пластиковые пакеты в машине. Всю дорогу из магазина она поглядывала на свои покупки, тревожась, что этого не хватит. Надо было взять побольше. Что с ней случилось? Почему она не купила деликатесов?

Кроме того, она выбрала крекеры с кунжутом, а с кунжутом что-то связано. Любит Клементина кунжут или терпеть не может?

– Что скажешь? – спросил Вид. – Тиффани будет рада тебя видеть.

– Правда?

Большинство жен не стали бы приветствовать незапланированное барбекю, но жена Вида в самом деле казалась почти такой же общительной, как он. Эрика вспомнила тот первый раз, когда она познакомила своих ближайших друзей с коммуникабельными соседями. Тогда в приступе сумасшествия, разыгрывая из себя радушных хозяев, получающих удовольствие от веселья в кругу друзей, они с Оливером пригласили к себе на Рождество и соседей тоже. И она, и Оливер ежеминутно страдали. Развлечение гостей всегда было для Эрики обременительным, поскольку у нее недоставало в этом опыта, и к тому же где-то в глубине души она гостей боялась и презирала.

– И у них есть две малышки, верно? – продолжал Вид. – Наша Дакота с удовольствием поиграет с ними.

– Да. Правда они намного моложе Дакоты.

– Даже и лучше! Знаешь, Дакота любит играть с маленькими девочками, изображая старшую сестру, знаешь. Заплетает им косички, красит ногти, знаешь, и всем очень весело!

Эрика пробежала пальцами по рулю. Она посмотрела на свой дом. Низкая живая изгородь, окаймляющая дорожку к входной двери, только что подстриженная с идеальной аккуратностью. Ставни открыты. Вымытые, без разводов, окна. Нечего скрывать. С улицы видна красная веронская лампа. И это все. Только лампа. Изысканная лампа. Когда Эрика подъезжала к дому на машине, один только вид этой лампы наполнял ее гордостью и покоем. Сейчас Оливер был дома, пылесосил комнаты. Эрика уже пылесосила вчера, так что это было излишеством. Избыточная уборка. Даже как-то неловко.

Начав жить самостоятельно и занимаясь домашним хозяйством, Эрика задавалась вопросом: а как часто нормальные люди пылесосят дом? Четкий ответ ей дала мать Клементины: раз в неделю, к примеру каждое воскресенье. Выбираешь подходящее для себя время, и это входит в привычку. Эрика добросовестно следовала правилам жизни Пэм, в то время как Клементина сознательно игнорировала их. Однажды она призналась Эрике:

– Мы с Сэмом даже забываем, что есть такая штука, как пылесос. Правда, когда уборка сделана, мы чувствуем себя лучше и говорим: «Давай пылесосить чаще!» Это типа того, когда мы вспоминаем, что надо заняться сексом.

Эрика пришла в изумление как от пылесоса, так и от секса. Она понимала, что они с Оливером более формально ведут себя на публике по сравнению с другими парами, не поддразнивают друг друга (им нравилось, чтобы все было ясно и не истолковывалось неправильно), но – боже правый! – они никогда не забывают про секс.

Прибранный дом никак не повлияет на исход предстоящей вечеринки – не более чем кунжут.

– Свинина на шампурах, да? – Эрика кокетливо наклонила голову набок, как сделала бы в подобной ситуации Клементина. Иногда она перенимала манерность Клементины, но только когда той не было рядом, чтобы ее не уличили в подражании. – Ты хочешь сказать, у тебя припасена где-то лишняя хрюшка, которая ждет, чтобы ее зажарили?

Довольный ее ответом, Вид ухмыльнулся и ткнул в ее сторону сигаретой. В машине повеяло дымом.

– Не беспокойся на этот счет, Эрика. – Он произнес ее имя с ударением на втором слоге, отчего оно зазвучало более экзотично. – Знаешь, мы все устроим. Когда к тебе приходит твоя подруга? В два, три?

– В три.

Эрика уже сожалела о собственном кокетстве. О господи, что она наделала?

Она посмотрела мимо Вида и увидела Гарри, одинокого старика, жившего по соседству с Видом. Он стоял на лужайке рядом с кустом камелии, держа в руках садовые ножницы. Их глаза встретились, и она приветственно подняла руку, но он сразу отвел взгляд и ушел из поля зрения в угол сада.

– Наш друг Гарри сидит в засаде? – не оборачиваясь, спросил Вид.

– Да. Уже ушел.

– Значит, в три часа? – Вид энергично постучал костяшками пальцев по боку ее машины. – Ждем вас.

– Хорошо, – слабым голосом произнесла Эрика.

Она смотрела, как Оливер открывает входную дверь и выходит на порог с мешком мусора. Он разозлится на нее.

– Отлично. Замечательно!

Выпрямившись, Вид встретился взглядом с Оливером, который улыбался и махал ему рукой.

– Приятель! – проревел Вид. – Ждем вас сегодня на барбекю!

Улыбка с лица Оливера исчезла.

Глава 4

Клементина выезжала с парковки у библиотеки в легкой панике. Одной рукой держась за руль, другой она нащупывала рычажок антизапотевателя, потому что лобовое стекло неожиданно предательски запотело и местами стало совсем непрозрачным. Она уже опаздывала на двадцать минут!

Закончив выступление под нерешительные, приглушенные хлопки слушателей, она пробиралась к двери через небольшую, но плотную группу жаждущих бесплатного утреннего чая. По пути с ней пытались заговорить. Одна женщина хотела обнять ее и потрепать по щеке. Мужчина, у которого позже она заметила татуировку в виде штрихкода на шее сзади, жаждал услышать ее соображения по поводу муниципальных планов реконструкции бассейна и, казалось, не поверил ее словам о том, что она не местная и поэтому ничего не может сказать. Миниатюрная седовласая дама предложила ей кусочек морковного торта, завернутого в розовую салфетку.

Она съела морковный торт. Он был очень вкусным. Вот так-то.

К счастью, лобовое стекло расчистилось, и она повернула налево от парковки, потому что всегда по умолчанию поворачивала налево, если не знала, куда ехать.

– Ну давай говори, – обратилась она к автомобильному навигатору. – Это твоя работа. Начинай.

Навигатору надлежало побыстрее проводить ее до дому, чтобы она смогла вовремя успеть к подруге Энсли и сыграть на виолончели перед ней и ее мужем Хью свои произведения. Через две недели состоится прослушивание.

– Значит, ты все-таки поступаешь на эту работу? – с удивлением и, возможно, осуждением спросила на прошлой неделе у нее мать.

Но последнее время Клементине во всем слышалось осуждение, так что она могла это просто вообразить.

– Да, я все-таки пойду на прослушивание, – холодно ответила она, и мать больше ничего не сказала.

Клементина ехала медленно, ожидая инструкций, но навигатор молчал, как будто раздумывая.

– Скажешь мне, куда ехать?

Очевидно, нет. Подъехав к светофору, она повернула налево. Нельзя все время поворачивать налево, а иначе она будет ездить по кругу. Так ведь? Когда она приедет домой и расскажет об этом Сэму, он будет смеяться, по-доброму поддразнивать ее и предложит купить новый навигатор.

– Ненавижу тебя, – сказала Клементина молчащему прибору. – Ненавижу и презираю.

Навигатор проигнорировал ее, и Клементина стала всматриваться в пелену дождя в поисках какого-нибудь знака. От напряжения у нее разболелась голова.

Не следовало ей приезжать под дождем с другого конца Сиднея в этот скучный незнакомый пригород. Нужно было остаться дома и репетировать. Вот чем ей следовало заняться.

Куда бы она ни шла, что бы ни делала, какая-то часть ее сознания всегда рисовала какую-то воображаемую жизнь, протекающую параллельно реальной, в которой Эрика звонит и говорит: «Вид пригласил нас на барбекю» – а Клементина отвечает: «Нет, спасибо». Два простых слова. Вид не обиделся бы. Они же едва знакомы.

Накануне вечером на исполнении симфонии Вида не было. Это воображение сыграло с ней злую шутку, когда в море человеческих лиц ей померещилось его крупное лицо.

Сегодня, по крайней мере, она была готова увидеть Эрику среди публики, хотя, впервые заметив ее, прямо, как на похоронах, сидящую в последнем ряду и улыбающуюся ей, Клементина почувствовала, что ее мутит. Зачем она пригласила подругу прийти? Это было как-то странно. Если Эрика считала, что это выступление – то же самое, что концерт, то все равно не в ее характере посреди рабочего дня ехать из Северного Сиднея слушать историю, которую она уже знала. А потом она встает и уходит с середины выступления! Эрика послала эсэмэску о проблеме на службе, но это казалось маловероятным. Наверняка нет такой бухгалтерской проблемы, которая не может подождать двадцать минут.

Когда Эрика ушла, Клементине стало легче. Ее смущало это напряженное лицо, как магнитом притягивающее внимание. В какой-то момент ей пришла в голову неуместная, посторонняя мысль о том, что светлые волосы Эрики подстрижены так же, как у матери Клементины. Деловая симметричная стрижка по плечи с челкой до бровей. Эрика боготворила мать Клементины. Это было умышленное или подсознательное подражание, но никак не совпадение.

Клементина увидела знак, указывающий в сторону города, и быстро перестроилась. Именно в этот момент навигатор проснулся и женским голосом с аристократическим английским акцентом велел ей «повернуть направо».

– Да, я уже сама догадалась, но тем не менее спасибо, – сказала она.

На одном из стеклоочистителей сместилась резинка, и каждый третий взмах сопровождался пронзительным скрипом, с каким в ужастиках медленно открываются двери.

Скри-ип. Два. Три. Скри-ип. Два. Три. Ей представились неуклюже вальсирующие зомби.

Она позвонит Эрике сегодня. Или завтра утром. Эрике нужен ответ. Прошло уже достаточно времени. Разумеется, ответ был только один, но Клементина уже выждала нужное время.

Не думай об этом сейчас. Думай только о прослушивании. Ей нужно сосредоточиться на одном, как советовали статьи в «Фейсбуке». Мужчины, вероятно, лучше умеют сосредоточиваться, они уделяют все внимание тому, чем занимаются. Но вот Сэм, к примеру, способен делать разом несколько дел. Он может готовить ризотто, одновременно разгружая посудомоечную машину и играя в развивающую игру с девочками. Это Клементина витает в облаках – садится за виолончель, забывая, что у нее что-то готовится в духовке. Именно она однажды забыла (о ужас!) забрать Холли с дня рождения. Сэм на такое не способен. «Ваша мама такая рассеянная», – иногда говорит он девочкам, но говорит это с любовью. Может быть, она воображает себе, что с любовью. Она больше не знает, что о ней думают близкие: мать, муж, подруга. Возможно все, что угодно.

Она опять подумала о замечании матери: «Так ты все же поступаешь на эту работу?» Даже до рождения детей она не готовилась столь усиленно к прослушиванию. А когда появились дети, из жалости к себе любила повторять: «Я работающая мать с двумя маленькими детьми! Горе мне! Совершенно не хватает времени!» Но фактически времени может хватить, если меньше спать. Теперь она ложится в полночь вместо десяти часов, а встает в пять вместо семи.

Постоянное недосыпание вызывает у нее не лишенное приятности ощущение легкой заторможенности. Она чувствует отстраненность от всех аспектов своей жизни. У нее не остается времени копаться в своих чувствах, словно они предмет национального достояния. Клементина очень нервничает по поводу предстоящего прослушивания! Клементина не уверена в своих возможностях. Ну перестань себя мучить, поговори с друзьями-музыкантами, пусть они тебя подбодрят.

Хватит! Постоянная самоирония тоже не особенно продуктивна. Сосредоточься на технических вопросах. Она мысленно обратилась к отвлекающей технической проблеме – например, постановка пальцев в начале арпеджио у Бетховена. Она продолжала размышлять. Более сложный вариант может дать лучший результат, но если она будет нервничать, то можно ошибиться.

Что это там впереди – пробка? Ей нельзя опаздывать. Друзья готовы пожертвовать для нее своим временем, ничего не прося взамен. Настоящий альтруизм. Она посмотрела на остановившийся транспорт и почувствовала себя в ловушке из множества красных стоп-сигналов, с накинутой на шею петлей ремня безопасности.

Машины поехали. Отлично. Она услышала собственный выдох, хотя не сознавала, что перед тем задержала дыхание.

Вечером за ужином она спросит Сэма, досаждают ли ему те же бесцельные вопросы типа «а что, если?». Может быть, у них получится разговор. «Целительный разговор», как сказала бы ее мать.

Сегодня они идут на ужин-свидание. Еще одно современное выражение, раскопанное ее матерью. «Вам, ребята, нужен ужин-свидание!» Ее и Сэма с души воротило от этого выражения, но они все же собирались на ужин в ресторан, выбранный матерью Клементины. Мать согласилась посидеть с детьми и даже сама заказала столик.

– Способность прощать – удел сильного, – говорила ей мать. – По-моему, это сказал Ганди.

Дверца маминого холодильника была залеплена воодушевляющими цитатами, нацарапанными на клочках бумаги и прижатыми магнитиками. На магнитиках тоже были цитаты.

Может быть, сегодня все будет хорошо. Может, будет даже весело. Она пыталась быть позитивной. Один из них должен быть позитивным. Ее машина приблизилась к водосточной трубе, и дверцу с ревом обдала огромная волна. Клементина в сердцах выругалась.

Создавалось впечатление, что дождь идет с самого дня барбекю, но она знала, что это не так. Ее жизнь до барбекю казалась ей залитой золотистым солнечным светом. Голубые небеса. Легкий ветерок. Словно дождей никогда не бывало.

– Поверните налево, – заявил навигатор.

– Что? Здесь? – спросила Клементина. – Ты уверена? Или это следующий поворот? По-моему, ты имела в виду следующий.

И она продолжала ехать.

– Развернитесь в разрешенном месте, – произнес навигатор с чем-то похожим на вздох.

– Извини, – покорно проговорила Клементина.

Глава 5

День барбекю

Солнечный свет заливал кухню. Клементина, одетая в пижаму, занималась бегом на месте, а ее муж Сэм тоном старшины ревел:

– Беги, солдат, беги!

Их двухлетняя дочь Руби, тоже в пижаме, со спутанными светлыми волосами, бежала рядом с Клементиной, подскакивая, как кукла на веревочке, и хихикая. В одной пухлой ручонке она сжимала кусочек круассана, а в другой – металлический веничек с деревянной ручкой. Хотя никто больше не считал Веничек простым кухонным приспособлением. Каждый вечер Руби купала Веничек и укладывала спать в обувную коробку.

– Зачем я бегаю? – тяжело дышала Клементина. – Я не люблю бегать!

Утром Сэм с горящим взором объявил, что разработал несложный план, который поможет разрулить эту ситуацию. Накануне он долго не ложился спать.

Сначала она должна выполнить энергичный бег на мес те в течение пяти минут.

– Не задавай вопросов, просто следуй указаниям! – сказал Сэм. – Поднимай колени! Дыши ровнее!

Клементина старалась поднимать колени.

Должно быть, он нашел в Интернете указания для прослушивания с оркестром, и первое указание было восхитительно банальным, вроде: «Упражняйтесь! Постарайтесь обрести наилучшую физическую форму».

Быть замужем за немузыкантом несет в себе некоторые проблемы. Музыкант догадался бы, что единственный способ помочь ей подготовиться к прослушиванию – это вывести девочек с утра на прогулку, чтобы у нее было время поиграть, перед тем как идти в гости к Эрике. Дело нехитрое, солдат.

– Еще две минуты! – Сэм разглядывал ее. Небритый, в футболке и боксерах. – В сущности, тебе понадобится еще минута, ты не в такой уж хорошей форме.

– Прекращаю, – сказала Клементина, переходя на трусцу.

– Нет! Нельзя останавливаться. Когда увеличивается частота пульса, это как бы моделирует твое волнение при прослушивании. Как только пульс участился, можешь сразу начинать играть свои отрывки.

– Что? Нет, я не собираюсь сейчас играть. – Ей требовалось время, чтобы тщательно подготовить отрывки. – Хочу еще кофе.

– Беги, солдат, беги! – заорал Сэм.

– О, ради бога, прошу тебя!

Она продолжала бежать. Ей не повредит немного поупражняться. Хотя немалый вред уже ощущался.

Цокая высокими каблуками материнских туфель, в гостиную вбежала Холли, их пятилетняя (если точно, пяти лет и девяти месяцев) дочь, одетая в пижамные штаны и старое, рваное платье принцессы. Положила руку на отставленное бедро, словно стояла на красной ковровой дорожке в ожидании восторгов публики.

– Ух ты! Взгляните на Холли, – почтительно произнес Сэм. – Пока не ушиблась, сними эти туфли.

– Зачем вы обе… бежите? – спросила Холли у сестры с матерью.

Она согнула пальцы, изображая знак кавычек на слове «бежите». Недавно у нее появилась эта новая утонченная привычка, правда, она считала, что можно взять наугад любое слово и заключить его в кавычки. Чем больше слов, тем лучше.

– Перестаньте. – Она нахмурилась.

– Твой папа заставляет меня, – выдохнула Клементина.

Руби вдруг наскучило бегать, и она плюхнулась на попку. Осторожно положила кусочек круассана на пол и принялась сосать большой палец, как курильщик сосет трубку.

– Папа, не заставляй больше мамочку бегать! – потребовала Холли. – Она смешно дышит!

– Я смешно дышу, – согласилась Клементина.

– Превосходно, – сказал Сэм. – Сейчас она совсем задохнется. Девочки! Пойдем со мной! Нам надо сделать кое-что важное. Холли, я же сказал, сними туфли, пока не ушиблась!

Он схватил Руби и зажал ее под мышкой, как футбольный мяч. Пока он бежал по коридору, она визжала от восторга. Холли, проигнорировав его указание по поводу туфель, цокала следом.

– Продолжай бег, пока мы тебя не позовем! – прокричал Сэм из гостиной.

Клементина, такая же непослушная, как Холли, теперь едва перебирала ногами.

– Мы готовы! – позвал Сэм.

Посмеиваясь и тяжело дыша, она вошла в гостиную и остановилась на пороге. Мебель была отодвинута в углы, в середине комнаты стоял одинокий стул, а перед ним – пюпитр для нот. К стулу была прислонена виолончель, шпиль которой упирался в пол из твердой древесины, где он оставит очередную крошечную вмятину. С потолка свешивалась двуспальная простыня, разделяя комнату. За ней сидели Холли, Руби и Сэм. Она слышала, как Руби хихикает.

Вот почему Сэм был так возбужден. Он оформил комнату в виде зала для прослушивания. Белая простыня играла роль черной ширмы, за которой, наподобие невидимой расстрельной команды, вершила свой суд безликая и молчаливая экспертная комиссия, если не считать редких пугающих шорохов или покашливаний и громкого, скучающего, надменного голоса, который мог в любой момент прервать ее игру словами: «Достаточно, благодарю вас».

Автоматический, интуитивный отклик ее тела на вид этого одинокого стула удивил и даже смутил ее. В голове промелькнул каскад воспоминаний о каждом из былых ее прослушиваний. Тот раз, когда для всех была одна репетиционная комната – очень жаркая, душная и шумная, набитая весьма одаренными с виду музыкантами. В какой-то момент все завертелось перед ее глазами, и французский виолончелист робко протянул руку, чтобы подхватить выскользнувший из рук Клементины инструмент. Ей ничего не стоило упасть в обморок.

Или тот раз, когда она в первом туре прослушивания сыграла очень хорошо, допустив лишь обидную ошибку в кончерто, даже не в сложном месте, – ошибку, которую никогда не допускала на концертах. Она так расстроилась, что три часа проплакала в кафе «Глория джинс», пока дама за соседним столиком передавала ей салфетки, а ее тогдашний бойфренд (гобоист с экземой) все повторял: «Тебе простят одну неверную ноту!» Он оказался прав: ей простили одну неверную ноту. Вечером ей позвонили, но она так выдохлась от рыданий, что руки плохо ее слушались, и она не попала на последний тур.

– Сэм… – начала она.

Как это мило с его стороны, и она обожает его, но это не поможет.

– Привет, мамочка! – громко произнесла Руби из-за простыни.

– Привет, Руби, – отозвалась Клементина.

– Ш-ш-ш! – зашипел Сэм. – Никаких разговоров.

– Почему мама не «играет»? – спросила Холли.

Можно было и не смотреть на нее, чтобы понять, что она показывает знак кавычек.

– Не знаю, – ответил Сэм. – Если эта соискательница не будет играть, мы не дадим ей работу, да?

Клементина вздохнула. Пора приступать к игре. Она села на стул. Откусила кусочек банана. Каждый раз перед прослушиванием она съедала банан, поскольку считается, что бананы содержат натуральные бета-блокаторы, успокаивающие нервы. Теперь она не может есть бананы в любое другое время, потому что они заставляют ее думать о прослушивании.

Может быть, стоит опять попробовать настоящие бета-блокаторы. Хотя в тот раз, когда она их принимала, ей не понравилось ощущение: как будто рот забит ватой и в голове чертовски пусто, словно в мозгу что-то взорвалось.

– У мамочки уже есть работа, – сказала Холли. – Она и так виолончелистка.

– Это работа ее мечты, – пояснил Сэм.

– Что-то вроде того, – откликнулась Клементина.

– Что это такое? – спросил Сэм. – Кто это был? Мы не слышали, чтобы соискательница говорила, да? Она не разговаривает, она просто играет.

– Это была мама, – сказала Руби. – Привет, мамочка!

– Привет, Руби! – ответила Клементина, натирая смычок канифолью.

«Работа мечты» – это, пожалуй, чересчур. Если бы она мечтала об этом, могла бы уже стать солисткой с мировым именем. Но ей очень, очень нужна была эта должность: солистка Королевского камерного оркестра Сиднея. Полная занятость, коллеги, отпуск и график работы. Внештатный музыкант хотя и пользуется относительной свободой, но жизнь его беспорядочна и суетна – выступления на свадьбах и корпоративах, уроки, подмены и прочее. Теперь, когда старшая девочка пошла в школу, а младшая – в детскую группу, Клементина хотела вновь заняться карьерой.

Она знала уже всех музыкантов струнной группы оркестра, потому что время от времени играла там. «Значит, тебе будет несложно получить эту работу, верно? Ты ведь уже делаешь ее!» – сказала ей накануне мать, пребывая в счастливом неведении относительно жестокой конкуренции в музыкальном мире. Оба старших брата Клементины работали за границей инженерами. После университета их карьера неуклонно, логически продвигалась вперед. Они никогда не жаловались.

Ее ближайшие друзья из оркестра, супружеская пара – виолончелистка Энсли и контрабасист Хью, – которые войдут в комиссию за ширмой, решающую ее судьбу, очень ее подбадривали. Умом Клементина понимала, что имеет шанс. Только страх перед прослушиванием мешал осуществлению ее желания. Ужас перед ужасом.

– Вся суть в настрое, – сказал ей Сэм накануне вечером, словно этот совет был каким-то откровением. – Визуализация. Тебе необходимо мысленно представить себе, что прошла прослушивание.

Нехорошо по отношению к Сэму было думать, что пройти прослушивание в оркестре и подготовиться к нему – не совсем то, что, скажем, подготовиться к презентации продаж и планов по маркетингу для нового шампуня против перхоти, в чем и заключалась работа Сэма. Может быть, это одно и то же. Она не знала. Не могла себе представить, чем люди занимаются в офисах, весь день сидя перед компьютерами. Сэм недавно перешел на новую работу – директора по маркетингу в более крупной и более динамичной компании, производящей энергетические напитки, и с большим воодушевлением ходил на службу. В его новом офисе было полно молодежи до тридцати лет. Иногда она улавливала в его голосе их монотонные интонации. Он находился еще в стадии медового месяца. Вчера он сказал что-то о прогрессивной корпоративной культуре, причем без иронии. Он начал работать там всего неделю назад. Прежде чем начать поддразнивать его, она даст ему небольшую отсрочку.

– Можно я пойду поиграю в айпад? – из-за простыни спросила Холли.

– Ш-ш-ш, мама сейчас будет играть, – сказал Сэм.

– Можно мне тогда что-нибудь съесть? – поинтересовалась Холли и сердито добавила: – Руби!

– Руби, перестань, пожалуйста, лизать сестру, – со вздохом произнес Сэм.

Клементина посмотрела наверх, стараясь не думать, каким образом простыня была прикреплена к потолку. Он не стал бы пришпиливать ее кнопками к натяжному потолку, верно? Да. Он разумный человек. Она взяла смычок и установила виолончель.

Ноты стояли на пюпитре. Просматривая их вчера, она не обнаружила никаких сюрпризов. С Брамсом все будет хорошо. С Бетховеном тоже, если она убедительно сыграет вступление. «Дон Жуан», конечно, это сущее наказание, но ей просто нужно время. Она обрадовалась Малеру: пятая часть симфонии № 7. Может быть, сыграть сейчас Сэму Малера, пусть получит удовольствие и посчитает, что помог ей.

Настраивая инструмент, она, как наяву, услышала голос Марианны, говорящий с немецким акцентом: «Первое впечатление имеет значение! Даже когда настраиваешь инструмент! Нужно настраивать быстро, негромко и спокойно». На нее внезапно нахлынула печаль о старой преподавательнице музыки, хотя та умерла уже десять лет назад.

Клементина вспомнила тот случай, когда начала паниковать, потому что чересчур долго настраивала инструмент, и ей почудилось, что она ощущает нетерпение по ту сторону ширмы. Это было в Перте, и ей пришлось в жуткой обжигающей жаре нести идеально настроенную виолончель через прямоугольный двор, чтобы оказаться в ледяном концертном зале.

Все прослушивания были для нее сущим кошмаром, но одно оказалось особенно травмирующим. Контролер попросил ее перед выходом на сцену снять туфли, чтобы высокие каблуки не цокали по сцене, выдавая ее пол. Он также предложил воздержаться от покашливания, что тоже могло выдать пол. Он был просто одержим этим. Идя по сцене, она поскользнулась, ведь на ногах у нее были чулки (черные чулки по сорокаградусной жаре!), и вскрикнула, разумеется женским голосом. К тому моменту, как она настроила виолончель, она была как квашня. Вся дрожа и покрываясь испариной, она думала только о том, сколько денег потратила на перелеты и гостиницу, чтобы попасть на это прослушивание, которое не пройдет.

Боже правый, она ненавидела прослушивания! Если она получит эту работу, то никогда больше не пойдет на прослушивание.

– Руби! Вернись! Не трогай!

Простыня вдруг упала с потолка, и взору Клементины предстал сидящий на диване Сэм с Холли на коленях. Руби с виноватым видом смотрела на обоих, испугавшись того, что наделала. Вокруг нее вздымалась простыня.

– Это сделал Веничек, – сказала Руби.

– Веничек этого не делал! – возразила Холли. – Это ты сделала!

– Ладно-ладно, – произнес Сэм. – Успокойтесь. – Он криво ухмыльнулся Клементине. – Мне в голову втемяшилась идея, что каждое воскресенье после завтрака мы будем устраивать шутливое прослушивание. Я подумал, будет весело и, может быть, даже… поможет, но вышло по-дурацки. Извини.

Холли сползла с колен Сэма и натянула простыню себе на голову. Руби залезла внутрь, и они стали шептаться.

– Совсем не по-дурацки, – сказала Клементина.

Она вспомнила о своем бывшем бойфренде Дине – контрабасисте, который играет теперь в Нью-Йоркском филармоническом оркестре. Вспомнила, как играла перед ним, а он кричал: «Сле-е-дующий!» – и указывал на дверь, чтобы показать, что ее исполнение не на уровне, а она разражалась слезами. «Блин, достала уже эта твоя неуверенность в себе», – с зевком говорил Дин. Черт, ты был заносчивым придурком, Дин, и не так уж ты был хорош, приятель!

– Пойду с девочками погулять, а ты сможешь поупражняться, – предложил Сэм.

– Спасибо, – ответила Клементина.

– Не надо меня благодарить. Не надо чувствовать себя благодарной. Серьезно. Убери с лица этот признательный взгляд.

Она нарочно придала лицу пустое выражение, и Сэм рассмеялся, но она действительно была ему благодарна, и в этом состояла сложность, ибо она понимала, что это первый шаг на извилистом пути, в конце которого будет обида – беспричинная, но искренняя обида. И быть может, Сэм интуитивно чувствует это и упреждает ее благодарность. Такое случалось уже и раньше. Он понимал, каким образом прослушивание повлияет на их жизнь в следующие два с половиной месяца, когда она будет постепенно сходить с ума от волнения и желания выкроить драгоценное время для упражнений из плотного графика. И сколько времени бедный Сэм ни освобождал бы для нее, этого будет недостаточно, потому что ей фактически нужно, чтобы он с детьми на время перестал существовать. Ей нужно перейти в другое измерение, где она будет незамужней женщиной без детей. Поселиться в горном шале (с хорошей акустикой), жить и дышать только музыкой. Совершать прогулки. Медитировать. Хорошо питаться. Выполнять все эти упражнения по позитивной визуализации для молодых музыкантов. У нее возникло даже ужасное подозрение: если ей на самом деле пришлось бы это сделать, она не так уж сильно скучала бы по Сэму и детям.

– Знаю, что, когда мне предстоит прослушивание, не так уж я мила, – сказала Клементина.

– О чем ты говоришь? Перед прослушиванием ты восхитительна.

Она сделала вид, что собирается пихнуть его в живот!

– Заткнись!

Он поймал ее за руку и, притянув к себе, обнял:

– Мы справимся. – (Она вдохнула его запах. Он опять вымыл голову детским шампунем «Без слез». Волосы на его груди были мягкими и пышными, как пушок цыпленка.) – Прорвемся.

Ей нравилось, что он говорит «мы». Он всегда это делал. А занимаясь ремонтом дома, в котором она не принимала никакого участия, стараясь лишь не мешать, он осматривал работу, вытирал запыленное, потное лицо и говорил:

– У нас получится.

Ему легко давалось доброжелательство. Ей же приходилось немного притворяться.

– Ты хороший человек, Сэмюэль.

Это была фраза из какого-то телевизионного шоу, которое они смотрели на днях, и она часто повторяла эту фразу. Спасибо, и я люблю тебя.

– Я очень хороший человек, – согласился Сэм, отпуская ее. – Прекрасный человек. Возможно, великий. – Он смотрел, как под простыней шевелятся маленькие фигурки. – Ты видела Холли и Руби? – громко спросил он. – Я думал, они здесь, но теперь они куда-то пропали.

– Не знаю. Где они могут быть?

– Мы здесь! – пискнула Руби.

– Ш-ш-ш!

Холли очень серьезно относилась к подобным играм.

– Послушай, когда нас приглашали на чай к Эрике? – спросил Сэм. – Может, стоит отказаться? – с надеждой произнес он. – И ты сможешь заниматься весь день.

– Отменять нельзя. Эрика и Оливер хотят с нами увидеться. Она сказала, хочет что-то обсудить.

– Звучит зловеще, – поморщился Сэм. – Они ведь не употребляли слов «возможность инвестирования», да? Помнишь, как Лорен с Дэвидом пригласили нас на ужин только для того, чтобы вовлечь в свой дурацкий бизнес по производству экологически безопасных мочалок или черт его знает чего?

– Если Эрика с Оливером предложат нам возможность для инвестирования, мы воспользуемся ею. Определенно воспользуемся.

– Хорошее дело, – нахмурившись, сказал Сэм. – Спорим, они хотят, чтобы мы примкнули к «шутливому забегу». – Он выделил эти слова, изобразив кавычки, как Холли. – В благотворительных целях. Так, чтобы мы чувствовали себя обязанными.

– Мы их здорово затормозим, – сказала Клементина.

– Да, пожалуй. Ты затормозишь. Я-то не подкачаю с моим спортивным складом. – Сэм вновь нахмурился и задумчиво поскреб щеку. – О Иисусе, а что, если они предложат путешествие с палатками? Скажут, что это полезно для детей. Полезно быть на воздухе.

Эрика и Оливер сознательно не заводили детей, но тем не менее проявляли активный, даже собственнический интерес к Холли и Руби. Казалось, они осознанно выбрали систематический подход к жизни, чтобы быть гармоничными, самоактуализованными людьми: «Мы регулярно занимаемся физическими упражнениями, ходим в театр, читаем правильные книги, посещаем правильные выставки и проявляем искренний интерес к международной политике, социальным проблемам и очаровательным детям наших друзей».

Так думать несправедливо. Пожалуй, чудовищно несправедливо. Их интерес к детям совсем не показушный, и Клементина понимала: причина тому, что они держат свою жизнь под столь жестким контролем, не имеет ничего общего с духом соперничества.

– Может, они хотят оформить доверительную собственность на наших девочек? – сказал Сэм. Поразмыслив, он пожал плечами. – Я мог бы с этим примириться. Ведь я – мужик.

– Не настолько они богаты, – рассмеялась Клементина.

– Ты ведь не думаешь, что у кого-то из них есть какое-нибудь редкое генетическое заболевание, а? – спросил Сэм. – Представь себе, как паршиво мне было бы тогда. – Он поморщился. – В последний раз Оливер был какой-то тощий.

– Они тощие из-за марафона, – рассеянно произнесла Клементина. – Уверена, в любом случае все будет нормально.

Она все же испытывала легкую тревогу по поводу сегодняшнего визита, но дело было, видимо, в предстоящем прослушивании, которое уже начинало вносить в ее жизнь примесь страха. А сейчас бояться было нечего. Просто послеполуденный чай в прекрасный солнечный день.

Глава 6

На краю парома стоял парнишка в мокром блестящем черном плаще, перекинув через руку кольцо толстой тяжелой веревки. Со своего места Сэм наблюдал за ним в окно. Паренек, прищурившись, старался разглядеть сквозь потоки дождя проступавшую из серого тумана пристань. Его молодое, гладкое лицо было покрыто дождевыми каплями. Паром сильно качало. Сэм вдыхал холодный соленый воздух. Парень взялся за петлю на конце веревки и высоко поднял ее, как ковбой, сидящий верхом на лошади. Потом бросил веревку, с первого раза накинув петлю на швартовую тумбу. После чего прыгнул с парома на пристань и сильно потянул за веревку, как будто таща паром к себе.

На вид парнишке было не больше пятнадцати, но он без особых усилий причалил паром. Подал знак капитану и громко объявил пассажирам, ожидавшим входа с зонтами и в плащах:

– Пристань «Круглая»!

Затем он перебросил с парома на причал сходни; раздался громкий металлический лязг. Пассажиры заспешили на паром, сгибаясь и прижимаясь друг к другу, чтобы укрыться от дождя, а парень бесстрашно стоял во весь рост.

Вот, посмотри, какая хорошая честная работа. Причаливать паромы. Сопровождать офисных работников на паромы и встречать их. Всего лишь парнишка, но по виду мужчина, не сгибаясь стоящий под дождем. Глядя на него, Сэм, в намокших брюках и рубашке в мелкую полоску, почувствовал себя слабым и рыхлым. Наверное, этому парнишке претила сама мысль об офисной работе. Он сказал бы: «Ни за что! Я бы чувствовал себя пойманной крысой».

Крыса, дергающая за рычажок, чтобы достать сыр. Как в тех старых опытах. Вчера Сэм сидел за письменным столом, как пойманная крыса, снова и снова нажимая мизинцем на букву «р», а большим пальцем на пробел, пока монитор не заполнился непрерывным рядом «р р р р р р р». Он занимался этим минут двадцать. Может быть, даже полчаса. Точно сказать он не мог. Это было его самым большим вчерашним достижением на работе. Экран, заполненный буквами «р».

Он наблюдал, как пассажиры с хмурыми лицами спешат на паром и отряхивают зонты. Парень, вероятно, даже не подозревал, что «белый воротничок» может целый день пробыть в офисе, ничем не занимаясь, то есть валяя дурака, и все же получать жалованье. Сэма прошиб холодный пот при мысли о том, как мало он успевает сделать на службе. Сегодня ему необходимо что-то сделать. Так больше продолжаться не может. Если он не сумеет сосредоточиться, то потеряет работу. У него еще не закончился испытательный срок. Его могут без труда уволить. В данный момент он выплывал за счет своей команды. У него в непосредственном подчинении четыре специалиста-технаря и около двадцати специалистов широкого профиля. Все они умнее его. Не он руководил ими, а они сами руководили собой, но это не может длиться вечно.

Будь Сэм «синим воротничком», он уже потерял бы эту работу. Он вспомнил об отце. Разве мог сантехник Стэн прийти к заказчику и просто сесть там, уставившись в пространство? Не мог он двадцать минут бессмысленно колотить гаечным ключом по трубе. Будь Сэм водопроводчиком, тогда ему пришлось бы сосредоточиться и его рассудок не стал бы постепенно угасать – или что, черт побери, с ним происходит? Не было разве у него двоюродной бабки с отцовской стороны, у которой случился нервный срыв? Может, у него тоже что-то в этом роде. Нервы рассыпаются в прах, подобно пористому песчанику.

Покачиваясь, паром пошел через гавань, повез людей на службу. Глядя на попутчиков, Сэм вдруг подумал, что он среди них чужой. Он не один из этих корпоративных людей. В целом ему нравилась его работа, позволяющая без проблем оплачивать счета, но иногда бывало так, что он, проводя презентацию перед сотрудниками, на миг ощущал, что это все спектакль, что он изображает бизнесмена, которым его всегда мечтала видеть мать. Не врачом или юристом, а бизнесменом. Джой понятия не имела, чем занимается бизнесмен, знала только, что он носит галстук, а не комбинезон, что у него чистые ногти и что, раз у Сэма были хорошие оценки в школе, его наградой будет пленительный мир бизнеса. Он мог бы стать технарем, как его отец и братья, – мать не настаивала, только советовала, – но его подростковое «я» пассивно согласилось с этим, особо не раздумывая о своих истинных наклонностях, о том, что принесло бы удовлетворение. И вот он увяз в неправильной жизни, посредственный менеджер среднего звена, делающий вид, что увлечен маркетингом энергетических напитков.

Ну так что из того? Забей на это! Сколько пассажиров этого парома увлечены своей работой? Любовь к работе – не Богом данное право. Люди часто говорят Клементине: «Тебе так повезло, что ты занимаешься любимым делом». Она не до конца осознает эту привилегию. Иногда она отвечает: «Да, но у меня никогда не бывает уверенности, что я достаточно хороша». Ее волнения по поводу музыки всегда озадачивали и раздражали его, но сейчас он впервые понял, что означают ее слова: «Просто я чувствую, что не могу сегодня играть». Он вновь увидел экран компьютера с буквами «р» и запаниковал. Нельзя терять эту работу, не с их ипотекой. У тебя семья, которую надо оберегать. Будь мужчиной. Возьми себя в руки. У тебя есть все, и ради чего ты этим рискуешь? Ради пустяка. Он смотрел в окно на зеленовато-серую водяную рябь, в которую нырял паром, образуя белую пену. И услышал собственный голос, прозвучавший как обиженный писк маленькой девочки. Откашлялся, чтобы люди подумали, что он просто прочищает горло.

Сэм поймал себя на том, что вспоминает утро барбекю. Словно думал о ком-то другом – о приятеле или актере, играющем в фильме роль отца. Уж конечно, кто-то другой, а не он с важным видом вышагивает по залитому солнцем дому, вполне уверенный в себе и своем месте в этом мире. Как проходило то утро? Круассаны на завтрак. Он пытался организовать для Клементины шуточное прослушивание. Не получилось. Что было потом? Он собирался взять девочек на прогулку, чтобы Клементина смогла позаниматься. Они не могли найти кроссовку Руби со светящейся подошвой. Найдут они когда-нибудь эту чертову туфлю?

Если бы кто-нибудь в то утро спросил его, что он думает о своей жизни, он сказал бы, что счастлив. Доволен новой работой. По сути дела, в восторге от новой работы. Как он гордился тем, что договорился о гибком графике, чтобы продолжать выполнять отцовские обязанности – то, чем никогда не занимался его отец. Разве он не упивался похвалой, которую получал как преданный отец, и не смеялся сочувственно, но и радостно над тем, что Клементину никогда не хвалили как преданную мать?

У него могли быть сомнения о своей роли в корпоративном мире, но у него никогда не было сомнений о своей роли отца. Клементина говорила, что всегда угадывает, когда Сэм разговаривает по телефону со своим отцом, потому что он понижал голос. Он более охотно рассказывал отцу о том, что смастерил дома собственными руками, чем об успехах на работе. Его не смущало потрясенное выражение на лице отца, когда Клементина рассказывала тому, как здорово Сэм причесал Холли к выступлению по хореографии (лучше, чем она сама), или как ловко переодевает Руби, или как купает ее. В роли мужа и отца Сэм был на сто процентов надежен. Он считал, что его отец просто не знает, чего лишился.

Если бы кто-нибудь в утро барбекю спросил о его мечтах, он сказал бы, что многого ему не нужно, но хорошо бы кредит поменьше, дом опрятней, хорошо бы еще ребенка, в идеале сына, но и девочке он будет рад, а также большущий катер, ну и чаще заниматься сексом. Он бы рассмеялся при упоминании о сексе. Или, по крайней мере, улыбнулся. Грустной улыбкой.

Может быть, улыбка получилась бы чем-то средним между грустной и горькой.

Он поймал себя на том, что горько улыбается, а женщина, сидящая через проход, встретилась с ним взглядом и быстро отвела глаза. Сэм перестал улыбаться и заметил, что его руки, лежащие на коленях, сжаты в кулаки. Он заставил себя разжать их. Выглядеть нормально.

Он взял газету, которую кто-то оставил на соседнем сиденье. Вчерашний выпуск. «Пожалуй, довольно» – прочел он заголовок над претенциозной фотографией очертаний зданий Сиднея в пелене дождя, снятой через забрызганное дождевыми каплями окно. Сэм попытался прочитать статью. В любой момент ожидается прорыв дамбы Варрагамба. Ливневые паводки по всему штату. Слова плясали у него перед глазами. Может быть, стоит проверить зрение. Теперь если он читает продолжительное время, то начинает нервничать и дергаться. Или вскидывает глаза с внезапным ужасом, словно пропустил что-то важное или уснул.

Он вскинул глаза и вновь встретился взглядом с той женщиной.

Черт побери, я не пытаюсь переглядываться с тобой! Не собираюсь клеить тебя. Я люблю жену.

Разве он все еще любит жену?

Он представил себе лицо Тиффани на освещенном солнцем заднем дворе. «Давай, Силач». Улыбка, напоминающая ласку. Он отвернулся к окну парома, словно отмежевываясь от физического присутствия Тиффани, а не только от мысли о ней, и стал смотреть на бухточки и заливы Сиднейской гавани, над которой нависали серые хмурые небеса. Все как будто предвещало близкий конец света.

Он многое мог бы высказать Клементине. Упреки, хотя и знал, что стóит им сорваться с языка, как он пожалеет об этом. Поэтому загонял обидные слова глубже, и они застревали у него комком в горле, так что подчас он не мог нормально глотать.

Сегодня она проводит одну из этих бессмысленных публичных бесед, которыми теперь занимается. В какой-то библиотеке отдаленного предместья. Наверняка в такую погоду никто не придет. Зачем ей это надо? Ради этой работы, причем неоплачиваемой, она отказывается от выступлений на концертах. Для Сэма это было непостижимо. Зачем ей понадобилось оживлять в памяти тот день, тогда как Сэм изо всех сил старается погасить вспышки постыдных воспоминаний, то и дело возникающих у него в мозгу?

– Прошу прощения.

Сэм подпрыгнул. Правая рука его сильно дернулась, словно в попытке поймать что-то падающее.

– Что, где? – вскрикнул он.

В проходе стояла женщина в бежевом плаще, с широко раскрытыми глазами олененка Бэмби, боязливо скрестив на груди руки.

– Простите. Я не хотела напугать вас.

Сэма обуяла неподдельная ярость. Он представил себе, как бросается на нее, хватает за горло, трясет, как тряпичную куклу.

– Просто хотела спросить, ваша ли она. – Женщина кивнула на газету. – Прочитали уже?

– Извините, – хрипло произнес Сэм. – Глубоко задумался. – Он протянул ей газету дрожащей рукой. – Это не мое. Вот, пожалуйста.

– Спасибо. Простите, что так вышло, – снова сказала женщина.

– Все в порядке.

Она отошла от него. Он что, сходит с ума? Совсем ненормальным стал. Время идет, а он все больше слетает с катушек.

Сэм подождал, пока сердце не успокоится.

Потом снова повернулся к окну. Он увидел пассажирский терминал для заокеанских путешествий, вспомнил, что они с Клементиной собирались вечером сходить туда в ресторан. Модный, очень дорогой. Сэм не хотел идти. Нечего было ей сказать.

Пришла мысль: им следует расстаться. Не расстаться, а развестись. Это брак, приятель, тут не расстаются, как бойфренд с подружкой, а разводятся. Какая чушь! Они с Клементиной не собираются разводиться. У них все хорошо. И все же в этом слове было что-то удивительно притягательное: развестись. Это походило на решение. Если бы он смог отделиться, отстраниться, ему стало бы легче.

Он внезапно поднялся и ухватился за спинки сидений, чтобы сохранить равновесие, когда паром стало качать. Потом вышел на пустынную палубу. Холодный влажный воздух ожег лицо. Парнишка в плаще скользнул по нему равнодушным взглядом, словно Сэм был всего лишь частью унылого серого пейзажа.

Сэм ухватился за скользкие поручни по краю парома. Ему не хотелось оставаться здесь, не хотелось быть дома. Он хотел только вернуться назад во времени, оказаться на том нелепом заднем дворе, в тот момент в неясных сумерках, с мигающими поодаль китайскими фонариками, когда эта Тиффани, женщина, ничего для него не значащая, смеялась вместе с ним, а он не смотрел на потрясающие изгибы ее тела, не смотрел, но сознавал, что они есть. «Давай, Силач», – сказала она тогда.

Вот именно тогда ему и надо было нажать на «паузу».

Все, что ему было нужно, – это следующие за этим пять минут. Просто еще один шанс. Будь у него еще один шанс, он поступил бы как мужчина, каковым всегда себя считал.

Глава 7

День барбекю

– Давай забудем об этом, – сказала Клементина.

Был уже почти час дня, а Эрика ждала их на чай к трем. Сэм с девочками так и не пошли гулять, чтобы дать ей время позаниматься. Не получилось.

– Нет, – возразил Сэм. – Один маленький башмачок меня не одолеет. Я не сдамся.

Пропала одна из пары новых, очень дорогих кроссовок Руби со светящимися подошвами, а благодаря ее недавнему бурному росту ничего другое ей не годилось.

– Как там говорится в том стишке? – спросила Клементина. – «Не было гвоздя – подкова пропала, не было подковы – лошадь захромала»… и что-то еще, а потом «конница разбита, армия бежит».

– Что? – проворчал Сэм.

Он лежал плашмя на полу, высматривая кроссовку под диваном.

– Не было башмачка, пропало мое прослушивание, – пробормотала Клементина, убирая с того самого дивана подушки, под которыми оказались крошки, монеты, карандаши, заколки для волос, спортивный бюстгальтер, но никаких кроссовок.

– Что? – снова спросил Сэм, протягивая вперед руку. – Кажется, я ее вижу! – И достал запыленный носок.

– Это носок, – сказала Холли.

Сэм чихнул.

– Да, я знаю, что это носок. – Он уселся на пол, массируя плечи. – Мы тратим полжизни на то, чтобы найти свои пожитки. Нам нужны усовершенствованные системы. Процедуры. Для этого нужно приложение под названием «Где мое барахло?».

– Башмачок! – выкрикивала Руби. – Где ты? Башмачок!

Она расхаживала в одной кроссовке, наклонившись в сторону и время от времени топая ногой, чтобы зажглись разноцветные огоньки.

– Руби, у башмаков нет ушей, – снисходительно пояснила Холли.

– Эрика говорит, нам нужна обувная полка у двери. – Клементина водрузила подушки обратно. – Она говорит, надо приучать детей ставить туда обувь, как только входят в дом.

– Она права, – согласился Сэм. – Эта женщина всегда права.

Для человека, не желающего заводить собственных детей, Эрика в избытке обладала материнской мудростью, которой хотела непременно поделиться. Нельзя было спрашивать ее: «Откуда ты знаешь?», потому что она всегда цитировала источники. «Вот я прочитала статью в „Психологии сегодня“», – начнет она, бывало.

– Она, наверное, одна из этих вредных подруг, – сказала однажды Клементине ее подруга Энсли. – Надо от нее избавиться.

– Она не вредная, – ответила Клементина. – Разве у тебя нет подруг, которые тебя раздражают?

Она считала, у всех есть друзья, с которыми общаешься как бы из чувства долга. Если мать снимала трубку с особым стоическим выражением, словно говорящим: «Ну вот, опять», это означало, что звонит ее подруга Луиза.

– Ну уж не так, как достает тебя эта чувиха, – сказала Энсли.

Клементина никогда и ни за что не избавилась бы от Эрики. Эрика была крестной матерью Холли. Давно прошел тот момент, если таковой вообще был, когда она могла бы прекратить эту дружбу. Нельзя поступать так с человеком. Как найти нужные слова? Эрика была бы раздавлена.

Так или иначе, в последние годы, когда Эрика встретила очаровательного серьезного Оливера и вышла за него замуж, их дружбой стало гораздо проще управлять. И хотя Клементину раздражал выбор слов Энсли, «вредная» было как раз тем словом, которое объясняло, почему в присутствии Эрики ей так трудно было скрывать досаду и недовольство собой. Ведь Эрика не была ни злой, ни жестокой, ни глупой, она просто раздражала, а чрезмерная реакция Клементины на это приводила ее саму в замешательство. Эрика любила Клементину. Ради нее она готова была на все. Так почему же она так бесила Клементину? Словно у нее аллергия на Эрику. За годы она научилась ограничивать проведенное вместе время. Как сегодня, например: Эрика предложила обед, а Клементина автоматически сказала: «Давай устроим чаепитие». Короче по времени. Меньше шансов выйти из себя.

– Пожалуйста, папочка, можно мне крекеров? – спросила Холли.

– Нет, – ответил Сэм. – Помоги найти кроссовку сестры.

– Девочки, не забудьте в гостях у Эрики и Оливера говорить «пожалуйста» и «спасибо», ладно? – сказала Клементина детям, пока те искали кроссовку за шторами. – Приятным громким голосом, да?

Холли рассердилась:

– Я и так говорю «пожалуйста» и «спасибо»! Только что сказала папе «пожалуйста».

– Знаю. Вот потому я об этом и вспомнила. Я подумала: «Какие хорошие манеры!»

Если Холли и Руби и забывали сказать «пожалуйста» или «спасибо», то это случалось при Эрике, которая имела привычку подчеркнуто напоминать детям о манерах, что казалось Клементине несколько невежливым. «Я услышала спасибо?» – говорила Эрика, подавая стакан воды и приложив ладонь к уху, а Холли отвечала: «Нет, не услышала».

Холли сняла обувь, взобралась в носках на спинку дивана, широко разведя руки для равновесия, как парашютист в затяжном прыжке, а потом упала лицом в подушки.

– Холли, не делай так, – сказал Сэм. – Я ведь говорил тебе. Можешь удариться.

– Мамочка мне разрешает, – надула губки Холли.

– Ну и напрасно. – Сэм взглянул на Клементину. – Сломаешь шею. Или очень, очень сильно ударишься.

– Холли, надень туфли, – велела Клементина. – Пока они тоже не потерялись.

Иногда она спрашивала себя: задумывается ли Сэм о том, как ей удается не угробить детей, когда его нет и некому предусмотреть все опасности? Когда он был на работе, она всегда позволяла Холли нырять в диван со спинки. Девочки в основном хорошо усваивали различные правила поведения, когда папа был дома, хотя эти правила обычно не озвучивались. Просто это был невысказанный способ сохранения мира. Она догадывалась о других правилах по поводу овощей и чистки зубов, когда мамы не было дома.

Холли спустилась с дивана на пол:

– Мне скучно. Почему нельзя крекеров? Я очень хочу есть.

– Не ной, пожалуйста, – попросила Клементина.

– Но я такая голодная!

Руби тем временем с криками бродила по коридору:

– Башмачок! Где ты, мой милый башмачок?

– Мне правда нужен крекер. Всего один.

– Замолчи! – в один голос воскликнули Клементина и Сэм.

– Вы оба такие злые!

Холли развернулась, чтобы выбежать из комнаты, а по пути лягнула ножку дивана, который Сэм в поисках кроссовки развернул боком, и отчаянно завопила.

– Ах ты боже мой!

Клементина автоматически наклонилась, чтобы обнять девочку, позабыв о том, что Холли требуется минута, чтобы совладать с гневом и успокоиться. Но Холли дернула головой, больно ударив Клементину в подбородок.

– Ой! – Клементина схватилась за подбородок. – Холли!

– Ну, блин! – воскликнул Сэм и быстро вышел из комнаты.

Теперь Холли была готова утешить. Она прижалась к матери, и та обняла дочку, хотя Клементине хотелось хорошенько встряхнуть ее, поскольку челюсть сильно болела. Она бормотала слова утешения, качая Холли на руках и бросая тоскливые взгляды на виолончель, которая с гордым видом прислонилась к стулу для так называемого прослушивания. Никто не предупредил тебя о том, что наличие детей практически сводит на нет твое «я», потому что таланты, образование и успехи с ними ничего не значат.

Клементина вспомнила, как Эрика в шестнадцать лет вскользь сказала, что никогда не заведет детей, и Клементину это немного вывело из равновесия. И только позже она осознала причины своего раздражения. За всю жизнь накопилось много разных причин, почему Эрика раздражала ее, но однажды она спросила себя: а почему я не подумала об этом первой? Предполагалось, что Клементина немного ненормальная, креативная, богемная. Эрика – консерватор, выполняющая все правила. Не пьет спиртное на вечеринках и развозит друзей по домам. Эрика мечтала набрать достаточно баллов и сдать на бакалавра по бизнесу с двумя профилирующими дисциплинами – бухгалтерским делом и финансами. Эрика мечтала о собственном доме, доле в портфеле ценных бумаг и должности в одной из шести крупных финансовых фирм. Клементина мечтала учиться в консерватории, исполнять потрясающую музыку, испытать потрясающую страсть, а затем однажды, конечно же, остепениться и родить от хорошего мужчины детей, поскольку не об этом разве мечтает каждая женщина? Дети такие чудные! Наверное, то, что Клементине никогда не приходило в голову отказаться от мысли о детях, говорило о недостатке ее воображения.

У Эрики-то его было с избытком. Она отказывалась играть одну и ту же роль. Когда ей было семнадцать, Эрика стала готом – подумать только, Эрика! Она выкрасила волосы в черный цвет, ногти покрыла черным лаком, губы красила черной помадой, носила браслеты с заклепками и сапожки на платформе. «Ну и что?» – с вызовом спросила она, когда Клементина впервые увидела ее такой. Стиль рок-звезды у Эрики открывал им дорогу в крутые клубы; там она, нахмурившись, стояла у стены и попивала минералку с таким видом, будто обдумывает мрачные готские мысли, хотя, скорее всего, думала о домашнем задании. А между тем Клементина напивалась, танцевала и целовалась с неподходящими парнями, а потом рыдала всю дорогу домой, потому что, знаете ли, такова жизнь.

Теперь же Эрика носит неприметную, незапоминающуюся одежду – простую, практичную и удобную. Служит в большой финансовой фирме, и у нее есть опрятный дом с тремя спальнями (вероятно, купленный без ипотеки) неподалеку от того места, где они обе выросли. И сейчас Клементина, разумеется, не жалеет о своем желании иметь детей. Она безумно любит их – да, конечно, – просто по временам думает, что они появились слишком рано. Имело бы смысл подождать до выплаты большей части стоимости дома и пока она не определится с карьерой.

Сэм хочет третьего ребенка, но это нелепо, невозможно. Когда он заговаривал об этом, она каждый раз меняла тему. Третий ребенок – это все равно что запустить змею в игре «змейки и лестницы». Неужели он всерьез думает об этом? Она надеялась, что в конце концов он образумится.

Сэм вновь появился в дверях и протянул Холли пакет с крекерами. Девочка спрыгнула с материнских коленей, волшебным образом успокоившись, и в тот же момент зазвонил телефон Клементины, лежавший на полке.

– Это Эрика, – беря телефон, сказала Клементина.

– Может быть, она отменит, – с надеждой произнес Сэм.

– Она никогда ничего не отменяет. – Клементина приложила телефон к уху. – Привет, Эрика.

– Это Эрика, – недовольным тоном произнесла Эрика, как будто Клементина в чем-то ее подвела.

– Знаю. Эта новомодная технология удивительна, она…

– Да, очень смешно, – прервала ее Эрика. – Послушай… Я насчет сегодня. По пути из магазинов я наткнулась на Вида. Помнишь Вида, моего соседа?

– Конечно помню. Как я могу забыть твоего соседа Вида? Великий электрик. Как Тони Сопрано. Мы любим твоего соседа Вида. – Подчас Эрика пробуждала в Клементине нечто вроде фривольности. – Женат на знойной Тиффани. – Она протяжно произнесла имя Тиф-фа-ни. – Сэм просто обожает твою соседку Тиффани.

Она посмотрела через плечо на Сэма – узнал ли он имя? Сэм жестами изобразил впечатляющую фигуру Тиффани, а Клементина подняла большие пальцы. Они только раз встречались с соседями Эрики, на нелепой вечеринке с коктейлями в прошлое Рождество. Эта пара была лет на десять старше Клементины и Сэма, но выглядели они моложе.

– Ну, как бы то ни было, – продолжала Эрика, – я сказала Виду, что вы собираетесь ко мне в гости, и он пригласил всех нас на барбекю. У них дочь Дакота, ей около десяти, и он считает, она захочет поиграть с вашими девочками.

– Звучит здорово, – отозвалась Клементина, чувствуя, как у нее поднимается настроение.

Подойдя к окну, она стала смотреть на сверкающее голубое небо. День вдруг стал похожим на праздник. Барбекю. Не придется готовить ужин. Она возьмет с собой ту бутылку шампанского, которую подарила ей Энсли. Займется музыкой завтра. Ей нравилась эта черта ее характера – то, как ее настроение менялось от меланхолического к приподнятому из-за налетевшего ветерка, или аромата, или красивой последовательности аккордов. Это означало, что она никогда не упивалась своим подавленным настроением. «Чувиха, ты странная девчонка – такое чувство, что ты принимаешь наркотики», – сказал ей однажды брат Брайан. Она всегда помнила об этом замечании, и оно наполняло ее гордостью. Ага, я такая чокнутая. Хотя, вероятно, это как раз доказывало ее относительную нормальность. По-настоящему чокнутые люди обычно не думают об этом.

– Вид прямо заставил меня принять приглашение на барбекю, – как бы оправдываясь, проговорила Эрика.

Это было странно, потому что Клементина не замечала, чтобы Эрику можно было заставить что-либо сделать.

– Мы не возражаем, – сказала Клементина. – Нам они нравятся. Будет весело.

Улыбаясь, она смотрела, как Холли торжественно кружится по комнате с крекером, поднятым наподобие трофея. Холли унаследовала темперамент матери, и это было хорошо, за исключением тех случаев, когда их настроения не совпадали. Руби больше походила на Сэма – разумная и терпеливая. Накануне Клементина зашла в спальню девочек и увидела, что Руби сидит на полу рядом с Холли, ласково похлопывая ее по плечу. Холли с грустным видом плашмя лежала на полу, потому что нарисовала панду совсем не похожей на панду.

– Поплобуй еще! – сказала Руби с озадаченным выражением на лице, совсем как у Сэма, как бы говорившим: «Зачем так усложнять себе жизнь?»

– Ну ладно, хорошо. Весело, да? – откликнулась Эрика. У нее был расстроенный голос, словно она вовсе не планировала сегодня веселиться. – Просто… Оливер немного разозлился на меня за то, что я приняла приглашение Вида, поскольку, как я говорила, мы хотели обсудить с вами это… предложение, и он думает, что теперь у нас не будет возможности. Я подумала: может, после барбекю вы заглянете к нам на кофе? Если будет время.

– Конечно, – ответила Клементина. – Или даже перед тем, если хотите. Как получится. Все это так загадочно, Эрика. Может быть, намекнешь?

– Ах нет, не сейчас, – взволнованно проговорила та.

– Ну и хорошо. Поговорим об этом загадочном предложении после барбекю.

– Или до, – уточнила Эрика. – Ты сейчас сказала, что…

– Или до, – согласилась Клементина.

В этот момент в комнату вошла Руби, держа в каждой руке по крошечному резиновому сапожку, и очень довольная собой.

– Ах, умница, Руби, можно надеть эти сапожки! Прекрасная мысль.

– Что такое? – спросила Эрика, не выносившая, когда во время телефонного разговора с ней Клементина отвлекается на детей.

Похоже, она считала это нарушением этикета.

– Ничего. Конечно. Давайте поговорим перед барбекю.

– Тогда до встречи, – отрывисто произнесла Эрика и бросила трубку, как будто разговаривала с подчиненным.

Это не имело значения. Барбекю с очаровательными соседями Эрики в этот солнечный зимний день – это здорово. Что может быть лучше?

Глава 8

Дождь немного утих, хотя, разумеется, не прекратился. Он никогда не прекратится, черт побери, поэтому Тиффани, воспользовавшись случаем, схватила зонтик и потащила по подъездной дорожке контейнер с мусором, нещадно грохочущий бутылками из-под вина и пива.

Она думала о Дакоте и о ее холодной, вежливой улыбке, которой та улыбнулась, когда Тиффани утром высаживала ее у школы, словно Тиффани чья-то чужая мать.

С Дакотой что-то происходит, что-то неуловимое. Может, ничего и нет, а может быть, есть. Дело не в том, что она плохо себя ведет. Вовсе нет. Но в ней появилась какая-то пугающая отстраненность. Словно она заключена в невидимый стеклянный пузырь.

Например, утром Дакота сидела за завтраком с прямой спиной, аккуратно откусывая от тоста, с непроницаемым взглядом. «Да, пожалуйста. Нет, спасибо». Почему она такая вежливая? Просто мороз по коже! Как будто у них в доме живет очень воспитанная иностранная ученица по обмену. Нарушение аппетита? Но она все-таки ест, хотя без особой охоты.

Несмотря на все попытки, Тиффани никак не могла доискаться до причины такого поведения.

– Я в порядке, – механически повторяла Дакота в своей новой манере.

– Она в порядке, оставь ребенка в покое! – говорил Вид.

От этого Тиффани хотелось завопить. С Дакотой не все в порядке. Ей десять лет. Десятилетний ребенок не должен вежливо улыбаться матери.

Тиффани была полна решимости разбить этот чертов стеклянный пузырь, в котором сидит Дакота. Даже если он ей мерещится.

Почти дойдя до улицы, она увидела Оливера, который тоже тащил контейнер с мусором, правда, без такого грохота, как она.

– С добрым утром, Оливер! – выкрикнула она. – Как поживаешь? Ну разве не ужасный дождь!

Черт! Теперь, после барбекю, каждый раз при виде соседей у нее напрягались мышцы живота, как будто она качала брюшной пресс.

Ей всегда нравился Оливер. Такой прямолинейный и вежливый, немного неотесанный, с черными волосами и в очках, напоминающий выросшего Гарри Поттера. Она не могла не заметить, что у него непропорционально маленькая голова. Ничего с этим не поделаешь, но надо бы сказать Эрике, чтобы купила Оливеру какие-нибудь винтажные очки в черной оправе, тогда ее муж мгновенно превратится в симпатичного хипстера. Вот у Вида голова массивная. Ему было бы никак не подобрать бейсболку. Правда, он не носит бейсболок.

– Как поживаешь, Тиффани? – откликнулся Оливер. Он аккуратно и бесшумно остановил свой контейнер, в то время как Тиффани с ворчанием перетаскивала свой через бордюр. – Тебе помочь?

– Нет-нет, все в порядке. Как мило с твоей стороны предложить помощь! От Вида не дождешься. Уф! На сегодня тренировка окончена! – Тут она отклонилась от истины, поскольку еще собиралась пойти в спортзал. – Чем в такое время занимаешься дома? Приболел?

Подойдя ближе, она заметила, что Оливер с ужасом пялится на ее вырез. Потом он с отчаянным видом перевел взгляд на ее лоб. Да, приятель, ты в очередной раз выдержал испытание!

– В общем, да. Где-то подхватил простуду. – Оливер поднес кулак ко рту и откашлялся.

– Как там Эрика? В последнее время почти не вижу ее.

– Хорошо, – сдержанно, как о чем-то личном, ответил Оливер.

Господи Иисусе, со дня барбекю каждый разговор с Эрикой и Оливером давался с трудом, словно она разговаривала с бывшим бойфрендом сразу после разрыва. Разрыва, в котором была виновата она сама. Разрыва из-за ее измены.

– И… гм… мы с вами почти не виделись с того… – Она замолчала. – Как там Клементина и Сэм?

Оливер снова откашлялся:

– С ними все в порядке. – Потом нахмурился, глядя вдаль поверх плеча Тиффани.

– А как дела…

– Знаешь, похоже, Гарри уже давно не вывозил контейнер с мусором, – прервал ее Оливер.

Повернувшись, Тиффани посмотрела на пустое место на дороге перед домом Гарри. Или домом мистера Харкуна, как его называла Дакота из-за его привычки плеваться на все, что вызывало у него отвращение, и Дакоту в том числе. Иногда он посмотрит на красивую дочку Тиффани и плюнет, словно его оскорбляет само ее существование.

– Он не выносит мусор каждую неделю, – сказала Тиффани. – Думаю, у него немного мусора.

– Угу, знаю, – откликнулся Оливер. – Но у меня такое ощущение, будто он не показывался несколько недель. Может, постучать ему в дверь?

Тиффани посмотрела на Оливера:

– А он возьмет да и наорет на тебя.

– Вполне возможно, – мрачно согласился Оливер. Мужик еще тот. – Просто мне кажется, он давно не бранился.

Тиффани взглянула на обветшавший двухэтажный дом Гарри из красного кирпича, построенный в стиле Федерации. Он всегда производил немного удручающее впечатление: оконные рамы с облупленной краской, вылинявшая, поврежденная красная черепица крыши. Раз в месяц приходили садовники, чтобы постричь лужайки и изгороди, так что дом не выглядел заброшенным. Но со времени их переезда сюда, когда Гарри ради первого знакомства с новыми соседями потребовал от них сделать что-нибудь с их дубом, дом так и оставался старым и печальным.

– Когда я видела его в последний раз? – спросила Тиффани.

Она стала припоминать неприятные эпизоды. Несколько раз Гарри стоял на лужайке и орал на Дакоту, она расплакалась, отчего Тиффани вышла из себя и наорала на него тоже. Потом ей стало стыдно, потому что он все-таки старик и у него, возможно, старческое слабоумие, так что надо было держать себя в руках. Чем же они в последний раз обидели Гарри?

Потом она вспомнила.

– Ты прав, – медленно проговорила она, не сводя глаз с дома. – Я уже давно не видела его.

По сути дела, она в точности знала, когда видела Гарри в последний раз. Утром в день барбекю. Тот адский кошмар вечера с барбекю, который ей совсем не хотелось устраивать.

Глава 9

День барбекю

Было тихо. В тот момент, когда Вид выходил из комнаты, всегда становилось очень тихо. Как бывает в тот миг, когда оркестр прекращает игру и в ушах звенит от тишины. Тиффани слышала тиканье часов. Когда Вид находился в комнате, она никогда не слышала тиканья часов.

Тиффани сидела за кухонным столом, просматривая электронную почту на ноутбуке и поедая тост с веджимайтом. Вид пошел за газетой, ворча, что ему надоело сторожить ее каждый день в саду и что он отменит доставку.

– Читай в электронном виде, как бóльшая часть человечества, – часто говорила ему Тиффани, но, хотя Вид обычно с энтузиазмом относился к новым веяниям, его приверженность к определенным привычкам и личным ритуалам, продуктам и людям была непоколебима.

– Правда ведь, как становится тихо, когда папа выходит из комнаты? – спросила Тиффани у Дакоты.

Свернувшись калачиком, как кошка в прямоугольнике мерцающего утреннего света, та лежала на кушетке в эркере. Рядом с девочкой, уткнувшись носом в ее руку, лежал Барни, их миниатюрный шнауцер. Глаза его были плотно закрыты, так что виднелись лишь густые кустистые брови. Барни спал совсем как кошка.

Дакота, разумеется, читала. Она всегда читала, погружаясь в разные миры, куда Тиффани попасть не могла. В общем-то, могла бы, если бы не поленилась взять в руки книгу, но чтение приводило Тиффани в беспокойство. После прочтения одной страницы ноги у нее начинали нетерпеливо дергаться. Телевизор тоже вызывал у нее беспокойство, но, по крайней мере, во время просмотра она могла складывать белье или разбирать счета. В возрасте Дакоты Тиффани никогда не взяла бы в руки книгу ради удовольствия. Она увлекалась косметикой и одеждой. На днях Тиффани предложила покрасить Дакоте ногти, а девочка небрежно ответила: «А-а, может быть, потом, мама». Согласно семейным преданиям, когда ее милая добрая мама предлагала ей испечь что-нибудь, Тиффани спрашивала: «А ты мне заплатишь?» А мама говорила: «Тебе всегда не терпится получить вознаграждение».

Что ж, время – деньги.

– Тихо, правда? – повторила Тиффани, когда Дакота не ответила.

– Что?

– Хочешь сказать «извини»?

– Что? – снова спросила Дакота, переворачивая страницу.

Тиффани фыркнула.

Она открыла очередной имейл. Письмо было из «Сейнт-Анастейша», суперпривилегированной частной школы, которую Дакота будет посещать на следующий год. Тиффани не сможет попасть вслед за дочерью и в этот новый мир. Все три дочери Вида от первого брака учились в «Сейнт-Анастейша», что не являлось для Тиффани такой уж большой рекламой, но у школы действительно была звездная репутация, и Вид хотел послать туда Дакоту после детского сада. Тиффани считала это нелепым, поскольку совсем рядом с ними находилась отличная небольшая государственная школа. Пятый класс был компромиссом. В августе должна состояться информационная встреча. Через два месяца. «Обязательная» для всех учеников и «обоих родителей». Обязательная. Тиффани поежилась от навязчивого тона письма и быстро выключила ноутбук. Почему-то она даже немного занервничала и решила, что не станет тратить на это время. Рассердившись на себя, она захлопнула ноутбук и постаралась не думать об этом. Было воскресенье, свободный день. Впереди неделя с кучей дел.

– Хорошая книга? – спросила она Дакоту.

– Что? То есть извини?

– Я люблю тебя, Дакота.

Долгая пауза.

– Что?

С шумом распахнулась входная дверь. На стене была отметина от двери, поскольку Вид каждый раз, входя в дом, распахивал ее, словно с помпой возвращался из грандиозного путешествия.

– Где вы, женщины? – прокричал он.

– Там, где ты нас оставил, мелкота! – отозвалась Тиффани.

– Я не мелкота. Почему ты постоянно так меня называешь? В этом нет никакого смысла. А теперь послушайте, у меня новость! – Он размахивал сложенной в рулон газетой, как полицейской дубинкой, и прямо-таки кипел энергией. – Я только что пригласил соседей на барбекю. Столкнулся на улице с Эрикой.

– Вид, Вид, Вид… – Тиффани опустила голову на руку. – Зачем тебе понадобилось это делать?

Эрика и Оливер довольно милые, но они чертовски робкие и серьезные. С ними трудно. Лучше приглашать их вместе с другими людьми, чтобы не слишком утомляться их серьезностью.

– Ты обещал, в это воскресенье мы будем отдыхать.

Ей предстоит такая напряженная неделя – во вторник выставляется на продажу объект недвижимости, в среду разбирательство в суде по делам земли и окружающей среды с местным комитетом. Кроме того, ее решения ожидают маляр, мастер по кладке черепицы и электрик (ну, Вид!). Ей нужна передышка.

– О чем ты толкуешь? Именно это мы и делаем! Отдыхаем в этот прекрасный день! – с искренним недоумением запротестовал Вид. – Нигде так не расслабишься, как на барбекю! Хочу позвонить Драго и договориться насчет свинины. О-о, придут также их друзья. Помнишь виолончелистку? Клементина. Клементина и ее муж. Как его зовут?

– Сэм, – оживившись, сказала Тиффани.

Ей нравился Сэм. Он напоминал ей того коренастого, широкоплечего блондина-сёрфера, с которым она встречалась до Вида. Забавный и добродушно-веселый. Они виделись с ними лишь однажды, когда Эрика и Оливер пригласили их к себе на рождественские коктейли. Вечер был таким странным. Вид и Тиффани прежде не бывали на таких коктейлях. Все эти люди стояли, тихо разговаривая, как в библиотеке или церкви. Одна женщина даже пила чай!

– Где еда? – все спрашивал Вид громким шепотом у Тиффани, пока Эрика с Оливером, как им показалось, ужасно долго с деловитым видом протирали тряпками и без того чистые кухонные столешницы, словно показывая, что, пусть гости и насвинячат, у них все под контролем.

Каким облегчением было, когда их познакомили с Клементиной и Сэмом! Вид, любивший классическую музыку, был очень взволнован, когда узнал, что Клементина виолончелистка. Тиффани с Сэмом разговорились о политике и с удовольствием поспорили. Он был склонен проявлять излишнее сочувствие к людям, но она простила ему это. В какой-то момент Сэм прошептал:

– Может, стоит заказать пиццу?

Вид захохотал, хотя после им всем пришлось удерживать его от попытки заказать эту самую пиццу по телефону. Клементина нашла на дне своей сумки плитку шоколада и тайком разделила ее на четверых, пока бедные Эрика с Оливером полировали столешницы. Создавалось такое ощущение, что их высадили на необитаемом острове и они пытаются выжить.

– У них две маленькие девочки, – сказал Вид.

– Помню, они говорили про маленьких детей, – кивнула Тиффани. – Вычурные имена.

– Не помню их имен, – сказал Вид. – Знаешь, во всяком случае, Дакота может с ними поиграть. Правда, Дакота? – Он с надеждой посмотрел на дочь.

– Гм, ребята, там кто-то за дверью, – не поднимая глаз от книги, сказала Дакота.

Барни, навострив уши, поднял голову, спрыгнул на пол и, радостно потявкивая, принялся бегать кругами. Барни любил гостей почти так же, как Вид.

Кто-то стучал и стучал во входную дверь, не обращая внимания на звонок.

– Ты ведь не пригласил их прямо на это время, а? – спросила Тиффани. – Ш-ш, Барни. Вид, скажи!

Вид стоял у кладовки, вытаскивая нужные ингредиенты.

– Конечно нет, – рассеянно отозвался он, хотя, несомненно, был на это способен.

Тиффани направилась к двери. Барни в возбуждении зигзагами бегал перед ней, едва не сбивая с ног. На пороге стоял их сосед, старик Гарри, по своему обыкновению одетый в брюки от старого серого костюма (возможно, делового) и белую рубашку с пожелтевшим воротником. Гарри сердито смотрел на нее. Из-под верхней пуговицы его рубашки торчали пучки белых волос. У него были белые кустистые брови, совсем как у Барни.

– Привет, Гарри. – Тиффани улыбнулась по возможности любезно, но при этом подумала: «И чем же мы, блин, обидели тебя сегодня, мой почтенный друг?» – Как поживаете?

– Это не прекращается! – заорал Гарри. – Это неприемлемо! – Он вручил ей письмо, адресованное Виду. – Я и раньше говорил вам об этом. Мне не нужна ваша почта. Я не обязан доставлять вам почту. Она не имеет ко мне никакого отношения.

– Гарри, это почтальон. Он случайно положил письмо не в тот ящик. Бывает.

– Это не в первый раз! – воинственно заявил Гарри.

– Да, по-моему, и правда как-то было, – согласилась Тиффани.

– Ну так вам следует прекратить это! Вы что, дура? Я за это не отвечаю!

– Ладно, Гарри, – сказала Тиффани.

– Гарри, приятель! – Вид вышел в коридор, запихивая в рот пригоршню лиловых виноградин. – Хотите прийти к нам на барбекю? Мы ждем Эрику и Оливера! Знаете, из дома семь.

Гарри заморгал, потом засунул руку за ворот рубашки и почесался.

– Что? Нет, я не хочу на барбекю.

– А-а, жаль, – произнес Вид, обнимая Тиффани. – Может быть, в другой раз. Но знаете, Гарри, я не хочу слышать, как вы называете мою жену дурой. О’кей, Гарри? Это некрасиво. Не по-соседски.

Гарри взглянул на них слезящимися карими глазами.

– Мне больше не нужны ваши письма, – пробубнил он. – Я за это не отвечаю. Это вам надо взять на себя ответственность.

– Мы берем на себя ответственность, – сказал Вид. – Не беспокойтесь на этот счет.

– Уберите от меня эту собаку! – потребовал Гарри, когда Барни увлеченно обнюхивал его ботинок.

Барни поднял бородатую мордочку с таким выражением, словно задеты его чувства.

– Барни, перестань! – Вид щелкнул пальцами на собаку.

– Помните, Гарри, что мы всегда здесь, если понадобимся, – сказала Тиффани.

Старик вдруг показался ей таким трогательным, как смущенное дитя.

– Что? – Гарри был явно шокирован. – Зачем вы мне можете понадобиться? Просто уберите ваши чертовы письма из моего ящика!

И он ушел, шаркая ногами, опустив плечи, качая головой и что-то бормоча себе под нос.

Вид закрыл дверь. И они сразу забыли про Гарри.

– Хорошо, – сказал Вид. – Хочу ли я что-то испечь? Да, хочу! Испечь, что ли, штрудель? Как ты думаешь? Да. Определенно, штрудель.

Глава 10

И вот Эрика снова в сухом уютном офисе. Проезд в такси из библиотеки, где Клементина делала свое сообщение, обошелся ей даже дороже, чем дорога в ту сторону. Она только что бесцельно потратила сто тридцать четыре доллара. Ей было никак не постичь собственный процесс принятия решений. Выслушав Клементину, она не смогла заполнить пробелы в памяти. Это лишь пробудило в ней неприятные чувства, а потом еще пришлось на обратном пути в такси отвечать на телефонные звонки мужа и матери. Ей не терпелось заняться какой-нибудь сложной работой. Это поможет так же хорошо прояснить мысли, как трудная пробежка со многими подъемами. Слава богу, у нее не такая, как у Клементины, работа, на которой надо постоянно черпать из источника собственных эмоций. Работа не должна опираться на эмоции, и тогда получишь от нее удовольствие.

Глядя, как за толстым стеклом окна струятся дождевые потоки, она прослушала сообщения голосовой почты. Погода не имеет большого значения, когда ты надежно укрыт в высотном офисном здании. Казалось, это происходит в другом измерении.

Пока она прокручивала электронную почту, зазвонил ее сотовый. Снова Оливер. Она разговаривала с ним меньше получаса назад. Наверняка он звонит не для того, чтобы опять спросить о разговоре с Клементиной. Должно быть, у него важная причина для звонка.

– Извини, что снова тебя тревожу, – поспешно произнес он. – Я быстро. Хотел спросить, видела ли ты в последнее время Гарри.

– Гарри? – переспросила Эрика, открывая почту. – Кто такой Гарри?

– Гарри! – нетерпеливо повторил Оливер. – Наш сосед!

Ради бога! Гарри вряд ли можно назвать другом. Они едва знали старика, и, строго говоря, он не их ближайший сосед, он живет с другой стороны от Вида с Тиффани.

– Не знаю. Пожалуй, нет. А что?

– Когда выносил мусор, я разговорился с Тиффани.

Оливер замолчал, чтобы высморкаться. Эрика, не снимая руки с компьютерной мыши, напряглась при упоминании Тиффани. Со дня барбекю ей не хотелось иметь ничего общего с Тиффани и Видом. В любом случае они никогда по-настоящему не дружили. Просто соседские отношения. Тиффани и Виду гораздо больше нравились Клементина с Сэмом. Если бы в тот день Эрика не упомянула Клементину и не сказала, что у них нет планов на день, пригласил бы их Вид на барбекю? Вряд ли.

– Во всяком случае, я сказал ей, что некоторое время не видел Гарри, – продолжал Оливер. – Мы пошли вместе и заглянули в его почтовый ящик, и он был полон. Так что мы вынули его почту и постучали в дверь, но никто не ответил. Я попытался заглянуть к нему в окно… Мне кажется, что-то не так. Сейчас Тиффани звонит Виду, чтобы спросить, знает ли он что-нибудь.

– Понятно, – сказала Эрика. Ей было это совершенно неинтересно. – Может быть, он уехал.

– Не думаю, что Гарри ездит в отпуск. Когда ты видела его в последний раз?

– Понятия не имею, – ответила Эрика. Она тратит время попусту. – Давно.

– Вот я думаю, не вызвать ли полицию, – посетовал Оливер. – То есть не хочется смущать его, если у него все нормально, или напрасно отвлекать полицию, но…

– У него наверняка есть запасной ключ. Под горшком с цветами или поблизости от входной двери.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю. Он из того поколения.

Бабушка Эрики всегда оставляла ключ под горшком с геранью у входной двери, в то время как мать никогда не допустила бы ужасную возможность того, чтобы кто-нибудь без разрешения вошел в ее дом. Входная дверь постоянно запиралась на два врезных замка. Чтобы защитить столь ценное имущество внутри.

– Отлично, – произнес Оливер. – Хорошая мысль. Попробую поискать.

Он сразу отключился, и Эрика, положив телефон, с досадой поймала себя на том, что невольно думает о пожилом соседе. Когда же она видела его в последний раз? Наверняка он жаловался ей на что-то. Ему не нравилось, когда кто-нибудь оставлял машину на улице напротив его дома. У него была куча жалоб на Вида и Тиффани. Шум – они любили повеселиться, и он не один раз вызывал полицию. Собака – Гарри говорил, что она роется в его саду, он подавал в совет официальную жалобу. Общий вид их дома – похож на чертов Тадж-Махал. Казалось, он искренне ненавидит Тиффани, и Вида, и даже Дакоту, но терпимо относится к Эрике. А Оливер ему вообще нравился.

Она встала и подошла к окну офиса. Некоторые сотрудники, как, например, ее заместитель, не могли стоять в этом здании слишком близко к окнам – сплошное остекление создавало иллюзию того, что стоишь на краю скалы. А вот Эрике нравился холодок в животе, когда она смотрела вниз на улицы, запруженные транспортом, за пеленой дождя.

Гарри. Она вспомнила, что в последний раз видела его в день барбекю. Это было в тот момент, когда она выскочила из дому, чтобы купить еще крекеров, поскольку забеспокоилась по поводу семян кунжута. Отъезжая от дома, она глянула в зеркало заднего вида и заметила Гарри, который кричал на собаку Вида и Тиффани. Он сердито взмахнул ногой, но Эрика не сомневалась, что на самом деле он не ударил собачонку. Просто хотел напугать. На террасу вышел Вид – наверное, чтобы позвать пса. Это все, что она видела.

Эрике не досаждала угрюмость Гарри. Угрюмость отнимает меньше времени и не так утомляет, как приветливость. Гарри никогда не стремился болтать с соседями. Не случилось ли с ним что-нибудь, не заболел ли он? Или же с ним все в порядке, и бедному ответственному Оливеру достанется за вмешательство в частную жизнь.

Как фейерверк, на горизонте сверкнула молния. Эрика представила себе, какой она покажется кому-то на улице внизу, если человек глянет в этот момент наверх, в дождливое небо, и увидит за стеклом ее темную неподвижную фигуру, озаренную вспышкой.

Этот образ вызвал воспоминание… да, может быть… о прижатых к стеклу ладонях, лице с размытыми чертами и разинутым ртом, но затем воспоминание раскололось на тысячи мелких осколков. Может ли быть такое, что в тот день она сотворила нечто непоправимое с химией своего мозга?

Отвернувшись от окна, она поспешила к письменному столу и открыла на компьютере электронную таблицу. Когда успокаивающие цифры начали заполнять дисплей, она взяла телефон и набрала номер своего психолога. Потом небрежным тоном спросила у секретарши:

– Полагаю, у вас нет отмен на завтра? – Но, передумав, попросила: – Посмотрите, пожалуйста.

Глава 11

Оливер положил телефон и высморкался. Потом взял зонтик. Не самое лучшее для его здоровья – разгуливать под проливным дождем, разыскивая пожилых соседей, но он не мог больше ждать.

У него появилось ужасное предчувствие. Он припомнил, что в последний раз видел Гарри накануне барбекю, когда еще не было никакого плана насчет этого, когда Эрика еще не прибегла к своей уловке и они по-прежнему ждали на чай Клементину и Сэма.

В тот субботний вечер Гарри заговорил с Оливером, объясняя ему, как правильно держать секатор. Некоторые не любят непрошеных советов, однако Оливер всегда был рад поучиться у других. Гарри пожаловался на собаку Вида и Тиффани. Якобы ее лай не дает ему спать по ночам. Оливер не был склонен в это поверить, ведь Барни такая маленькая собака. Гарри сказал, что вызывал полицию или, может быть, обращался в местный комитет, но Оливер не придал этому значения. Гарри всегда подавал официальные жалобы по всевозможным каналам. Для него составление жалоб было чем-то вроде хобби. Надо же человеку чем-то заняться на пенсии.

С того дня прошло два месяца, и Оливер не мог припомнить, что с тех пор видел Гарри.

Оливер открыл дверь и отскочил назад: на террасе стояла Тиффани с зонтом за плечами и с поднятой рукой, словно собираясь постучать.

– Извини, – сказала она. – Знаю, что ты болен, но просто я все думаю про Гарри. Я и в самом деле считаю, что надо попробовать войти к нему. Или вызвать полицию. Муж тоже говорит, что не видел его много недель.

– И Эрика тоже, – сказал Оливер. – Я как раз собирался туда.

Ему вдруг стало невтерпеж, как будто на счету была каждая минута. Налетел порыв ветра.

– Господи, этот дождь!

Они выставили перед собой щитом зонты и, нырнув под них, перебежали лужайку и оказались перед террасой дома Гарри.

Тиффани бросила на пол промокший зонтик и кулаком забарабанила в дверь:

– Гарри! – Она старалась перекричать шум дождя. В ее голосе слышались панические нотки. – Гарри! Это мы! Ваши соседи!

Оливер приподнял тяжелый горшок из песчаника. Никакого ключа. Там было еще несколько дрянных пластиковых зеленых горшков с засохшими растениями и комковатой землей. Наверняка Гарри не стал бы прятать ключ под одним из них? Но он все же поднял первый горшок, и ключ был там. Маленький золотой ключик. Гарри, старина, подумал Оливер. Не так уж ты осторожен.

– Тиффани! – Оливер показал ей ключ.

– А-а, – произнесла Тиффани. Она отодвинулась, а Оливер подошел к двери и вставил ключ в замок. – Он мог уехать, – с дрожью в голосе сказала она. – Повидать семью.

Но оба знали, что старик никуда не уезжал.

– Гарри! – открыв дверь, позвал Оливер.

– О господи, нет, нет, нет! – быстро проговорила Тиффани.

Запах достиг заложенного носа Оливера на секунду позже, а затем ему показалось, что он с размаху влетел в стену этого запаха. Сладковатого запаха разложения. Словно кто-то побрызгал дешевыми духами на протухшее мясо. Накатил рвотный позыв. Оливер взглянул на Тиффани и вспомнил день барбекю – как в тяжелые моменты с лица человека спадает маска и обнажается что-то важное и общечеловеческое. Тогда все эти ярлыки вроде «красивая», «сексуальная», «некрасивая» становятся неуместными.

– Твою мать, – грустно произнесла она.

Оливер распахнул дверь и сделал шаг вперед в полутемное помещение. Прежде он не бывал в этом доме. Все его общение с Гарри происходило на лужайках. На лужайке Гарри. На их лужайке.

Над головой горела единственная лампа. Он увидел длинный коридор с удивительно красивой красной ковровой дорожкой, уводящей во тьму. Увидел лестницу с резными деревянными перилами.

У подножия лестницы лежал большой непонятный предмет, и он, конечно, знал, что это тело Гарри. Случилось именно то, чего Оливер боялся. Но все же несколько мгновений он вглядывался в очертания предмета, словно это была одна из обманных оптических картинок. Просто в голове не укладывалось, что вечно раздраженный, топающий ногами и плюющийся Гарри превратился в раздувшийся, почерневший ужас.

Оливер заметил некоторые вещи: на Гарри были разные носки. Один черный. Один серый. Очки как бы погрузились в лицо, словно были вдавлены в мягкую податливую плоть невидимой рукой. Белые волосы аккуратно причесаны, как обычно. Облачко деловито гудящих мух.

Оливера замутило. Он попятился на дрожащих ногах и захлопнул за собой дверь. Тиффани рвало в горшок из песчаника, а дождь все лил и лил.

Глава 12

День барбекю

Боковым зрением Дакота приметила какое-то движение. Выглянув из окна, она увидела, как через лужайку несется Барни. С грохотом распахнулась входная дверь, и девочка услышала крик отца:

– Меня достал этот мужик! Тиффани! Где ты? Он перешел черту! Существует черта, Тиффани, черта! А на этот раз он перешел эту черту!

– Что? – откликнулась мама откуда-то из глубины дома.

– Дакота! Где твоя мама? Где ты?

Дакота сидела на том самом месте, где и все утро, читала книгу у окна, но, разумеется, папа не замечал подобных мелочей.

Дом был таким большим, что они часто теряли друг друга. «Чтобы ориентироваться в этом доме, нужна карта», – говаривала тетушка Дакоты каждый раз, как приезжала к ним, хотя она бывала здесь миллион раз и ей не требовалась карта. Она лучше Дакоты знала, как найти нужную вещь в кухонных шкафах.

Дакота не стала отвечать папе. Мама разрешила ей закончить главу, после чего ей предстояло помочь прибраться в доме к приходу гостей. Как будто это она их приглашала! Она в раздумье подняла глаза, потому что на самом деле уже залезла украдкой в следующую главу, но стоило ей посмотреть на страницу и увидеть слова, как чтение опять затянуло ее. Она как будто испытывала приятное физическое ощущение, как будто падала обратно в мир «Голодных игр», где Дакота становилась Китнисс – сильной, могущественной и умелой, но также и очень хорошенькой. Дакота была на сто процентов уверена, что поступила бы, как Китнисс, пожертвовав собой для Игр ради милой младшей сестры, если бы у нее такая была. Не то чтобы она хотела сестру (маленькая сестра ее подруги Эшлинг всегда торчит рядом, и бедной Эшлинг никак от нее не избавиться), но будь у Дакоты сестра, она умерла бы за нее.

– Дакота, ты где? – позвала на этот раз мама.

– Здесь, – прошептала Дакота и перевернула страницу. – Я прямо здесь.

Глава 13

– Гарри умер, – произнес Оливер, едва Эрика пришла домой с работы и положила кейс и зонтик.

Она прикоснулась к шее. Ледяные капли дождя стекали по спине. Оливер сидел на диване в окружении вороха измятых салфеток.

– Серьезно? – спросила Эрика, сосредоточившись на салфетках. – Что случилось?

Вид груды использованных салфеток заставил ее сердце биться чаще. Реакция организма, связанная с детской травмой. Совершенно естественно. Три глубоких вдоха. Просто нужно поскорее выбросить эти воспоминания.

– Мы с Тиффани обнаружили тело, – говорил Оливер, пока Эрика шла к шкафу под кухонной раковиной за пластиковым пакетом.

– Где? – спросила Эрика, сгребая в пакет салфетки. – Ты имеешь в виду в доме?

Она завязала ручки пакета в тугой узел и бросила его в мусорное ведро.

– Да, – ответил Оливер. – Ты была права насчет ключа. Он оказался под горшком.

– Значит, Гарри был… мертв? – спросила Эрика.

Она стояла у раковины, отскребая руки. Из-за ее манеры мыть руки люди часто спрашивали, не медицинский ли она работник. На публике она старалась не демонстрировать эту тщательность, но дома наедине с Оливером она скребла и скребла, не беспокоясь о том, что кто-нибудь распознает у нее невроз навязчивых состояний. Оливер никогда не осуждал ее.

– Да, Эрика, – с раздражением произнес Оливер. – Мертвее не бывает. Он умер уже давно. Я бы сказал, много недель тому назад… – Голос его оборвался.

– О-о, понимаю. О господи!

Эрика повернулась от раковины. Оливер был очень бледен. Его руки безвольно лежали на коленях, и он сидел, выпрямившись и поставив ступни на пол, как мальчишка у кабинета директора школы, мучимый ужасными угрызениями совести.

Она глубоко вздохнула. Ее муж расстроен. Судя по всему, чрезвычайно расстроен. Так что, возможно, он хочет «поделиться» с кем-то. Люди с неблагополучным детством, как у нее, не очень преуспевают в межличностном общении. Что ж, это просто факт. Никто не обещал ей здоровых взаимоотношений, как не обещал их и для Оливера. У того и другого в детстве было не все благополучно. Вот почему Эрика успела вложить в высококачественную психотерапию почти шесть тысяч долларов. Циклы дисфункций и психических расстройств не должны передаваться от поколения к поколению. Необходимо просто заниматься самообразованием.

Эрика села на диван рядом с Оливером, с помощью языка тела показывая, что готова слушать. Осуществила зрительный контакт. Прикоснулась к его плечу. Потом нужно будет воспользоваться дезинфицирующим средством для рук. Ей совершенно не хочется подхватить эту ужасную простуду.

– Он был… – Ей не хотелось знать ответы ни на один из вопросов, которые ей придется задать. – Он был… в кровати?

Она представила себе маниакально ухмыляющийся труп, сидящий в постели с выставленной поверх одеяла полуразложившейся рукой.

– Он лежал около лестницы. Едва я открыл дверь, как мы почувствовали запах. – Оливер содрогнулся.

– Господи! – вымолвила Эрика.

Запахи были одним из ее страхов. Оливер всегда смеялся над тем, как она выбрасывала мусор в ведро, а потом отскакивала, чтобы запах не настиг ее.

– Я только посмотрел на него секунду, а потом просто… захлопнул дверь, и мы вызвали полицию.

– Это ужасно, – без выражения произнесла Эрика. – Надо же, что ты пережил.

Она чувствовала, что противится. Она не хотела слышать об этом, не хотела, чтобы он делился с ней своими впечатлениями. Лучше бы молчал. И лучше им поговорить об ужине. Ей надо было успокоиться после этого дня. Она пропустила обед и вернулась на работу, чтобы восполнить время, потраченное на выступление Клементины, поэтому была очень голодна. Но очевидно, раз муж говорит тебе, что обнаружил труп, ты не можешь сразу после этого спросить: «Хочешь пасты?» Нет. Так что перед разговором о еде придется выждать не менее получаса.

– В полиции предположили, что он упал с лестницы, – сказал Оливер. – А я все думаю и думаю…

Он как-то странно засопел носом. Эрика постаралась не показывать раздражения. Он сейчас чихнет. Каждый чих как спектакль. Она подождала. Нет. Не чихнет. Он сдерживает слезы.

Эрика отпрянула. В этом она не могла его поддержать. Если она позволит себе испытать грусть и вину в отношении Гарри, который ей даже не нравился, кто знает, что может случиться. Это будет похоже на откупоривание бутылки шампанского, которую перед тем яростно встряхивали. Повсюду разлетятся ее беспорядочные эмоции. Ей нужен порядок. «Мне нужен порядок», – сказала она как-то своему психологу. «Конечно, вам нужен порядок, – ответила ей та. – Вы жаждете порядка. Это вполне понятно». Ее психолог была приятнейшим человеком.

Оливер снял очки и протер глаза:

– Я все думаю: что, если он упал с лестницы и не смог подняться и звал на помощь, но никто не услышал? Мы все занимались повседневными делами, а Гарри в это время умирал от голода – что, если было так? Мы похожи на тех соседей, которых показывают по телевизору. И как могли мы не заметить? Как могли не забеспокоиться? Что такого, если он был немного ворчливым?

– Ну знаешь, его ближайшие соседи – это Вид и Тиффани.

Эрика не хотела думать о лежащем на полу Гарри. Вставало и садилось солнце. Гарри слышал шум округи – газонокосилки, мусоровозы, воздуходувки для уборки листьев, которые так ненавидел.

– Да. Тиффани тоже очень расстроена. Но знаешь что? Именно я ему нравился больше всех на нашей улице. По крайней мере, он терпимо ко мне относился. То есть мы с ним иногда беседовали.

– Знаю, – сказала Эрика. – Как в тот раз, когда вы оба сходили с ума из-за той брошенной машины напротив Ричардсонов.

– Я должен был заметить, что он не выходит на улицу. – Оливер достал из коробки салфетку и шумно высморкался. – Я действительно подумал, что давно его не видно, наверное целую неделю, но потом позабыл об этом.

– Он не умер бы от голода, – размышляла Эрика. – Его убило бы отсутствие воды. Обезвоживание.

– Эрика! – Оливер поморщился, бросив на диван скомканную салфетку и вытаскивая из коробки свежую.

– Что? Я говорю только, что он не лежал бы там много недель подряд. – Она помолчала. – Он должен был носить на шее один из этих телефонов срочного вызова.

– Ну вот, а он не носил, – лаконично отозвался Оливер, потом снова высморкался.

– Полагаю, у него не было семьи, – сказала Эрика. – И друзей.

Потому что он был мерзким, мстительным старым ублюдком. Она не позволит Оливеру затянуть себя в трясину вины, в которой тонул он сам. Пусть Тиффани тонет вместе с ним. Эрика и так живет с постоянным чувством вины.

– Думаю, не было, – согласился Оливер. – Если родственники и были, мы никогда не видели, чтобы к нему кто-нибудь приезжал. Вот почему именно нам следовало присматривать за ним. Это люди, исчезающие через трещины общества. Как у членов общины, у нас есть моральный долг…

Зазвонил домашний телефон, и Эрика вскочила на ноги, словно выиграла приз:

– Я отвечу. – Она сняла трубку. – Алло!

– Эрика, дорогая. Это Пэм.

Этот любезный, подкупающий голос. Голос здравого смысла и хороших манер.

– Привет, Пэм, – сказала Эрика.

Она почувствовала, что моментально смягчается и к глазам подступают неминуемые слезы. С ней это всегда происходило при разговоре с матерью Клементины. Это давнее детское обожание, восхитительное, кружащее голову чувство облегчения, словно ее спасли на море.

– Я осталась дома с внучками, – сказала Пэм. – Клементина с Сэмом только что поехали на ужин в тот новый ресторан в пассажирском терминале, которым многие восторгаются. Я заказала им столик. У ресторана высокий рейтинг. Не знаю. Впечатляет. Надеюсь, они хорошо проведут время, хотя очень жаль, что идет дождь. Им нужно побыть вдвоем. Честно говоря, меня беспокоит их брак. Знаю, что выношу сор из избы, но ты ведь ее лучшая подруга, и, вероятно, тебе известно об этом больше моего.

– О-о, нет, не известно, – сказала Эрика.

Фактически она ничего не знала о семейных проблемах Клементины. Пэм наверняка в курсе, что ярлык «лучшие подруги» был придуман ею, и все эти годы Эрика цеплялась за него, в то время как Клементина просто терпела.

– Как бы то ни было, Эрика, дорогая, скоро мы увидимся у меня дома на нашем особом ужине, и я жду этого с нетерпением, но послушай, я позвонила тебе сегодня вот почему… – (Уловив напряженность в голосе Пэм, Эрика стиснула зубы.) – Ну, сегодня мне надо было в цветочный магазин, и я проезжала мимо дома твоей мамы. Но не остановилась. – Пэм помолчала. – Может быть, надо было, но в последние годы твоя мама настроена против меня, так ведь? – Она не стала дожидаться ответа. – Эрика, я знаю, ты придерживаешься графика в своих визитах, и я считаю это разумным для твоего психического здоровья, но, может быть, стоит в этом месяце навестить ее пораньше.

Эрика с силой выдохнула, как будто надувала воздушный шарик. Потом взглянула на Оливера. Он прикрыл глаза, прислонившись затылком к спинке дивана и прижав ладонь ко лбу.

– Насколько все плохо? – спросила она у Пэм.

– Очень плохо, дорогая. Боюсь, очень плохо.

Глава 14

– Как прошло сегодня твое… э-э… выступление в библиотеке? Твоя так называемая речь? – спросил Сэм задушенным голосом, как будто этот вопрос с силой из него выдавливали.

– Хорошо прошло… – начала Клементина.

– Много народу было? – перебил Сэм. Он барабанил пальцами по белой полотняной скатерти и возбужденно оглядывал ресторан, словно в поисках кого-то или чего-то. – Сколько человек пришло, по-твоему? Двадцать? Тридцать?

– Меньше двадцати. И среди них Эрика. – Клементина подождала реакции и, когда таковой не последовало, добавила: – Не понимаю, право, зачем она захотела прийти.

– Ну, Эрика – твоя большая фанатка, – слабо улыбнувшись, сказал Сэм.

Раз Сэм начал с шутки, это давало ей надежду, что вечер пройдет хорошо. Из всех мужчин, с которыми она встречалась, Сэм был первым, кто сразу же интуитивно уловил сложности ее дружбы с Эрикой. Он никогда не проявлял нетерпения или непонимания, ни разу не сказал: «Не понимаю, если она тебе не нравится, не встречайся с ней!» Просто он воспринимал Эрику как неотъемлемую часть Клементины, как неуживчивую сестру.

– Это правда. – Клементина громко рассмеялась. – Хотя она ушла с середины выступления.

Сэм ничего не сказал. Он смотрел мимо нее, словно за ее спиной происходило что-то интересное.

– Как сегодня на работе? – спросила она.

– Хорошо, – холодно произнес Сэм. – То же, что и обычно.

«Твое замужество сейчас проверяется на прочность, дорогая! После неудач приходит везение! Единственный способ все преодолеть – уметь прощать и налаживать контакты!» – драматическим шепотом обратилась мать к Клементине, словно наставляя перед дальним путешествием. Обе они стояли у входной двери в ожидании Сэма, который выбрал этот момент, чтобы сесть за компьютер и ответить на имейл, очевидно жизненно важный, а из телевизора в это время неслись резкие звуки выступления какой-то кошмарной поп-певицы. Пэм слегка поправила ремешок на платье Клементины, в чем не было никакой необходимости. «Вам необходимо поговорить! Выговориться! Высказать то, что вы чувствуете!»

– Ну и как, срабатывает твоя «корпоративная культура с опережающим осмыслением»? – спросила Клементина.

Раньше она могла сказать те же слова и заставить его смеяться, но теперь она различала в собственном голосе нотки недоброжелательства. Два музыканта могут играть одинаковые ноты, но звучать они будут совершенно по-разному. Все решает интонация.

– Прекрасно срабатывает.

Сэм взглянул на нее едва ли не с ненавистью. Клементина опустила глаза. Иногда, глядя на него, она чувствовала, что у нее в груди плотным клубком свернулась спящая змея, которая однажды зашипит и бросится в атаку. И последствия будут непредсказуемыми и ужасными.

– Признаюсь, мне не очень-то нравятся эти лекции. – Она сменила тему.

Каждый раз она нервничала, но не так, как это бывало перед концертом или даже перед прослушиванием. Слушатели всегда хлопали, но как-то вяло, и она часто улавливала оттенок неодобрения.

Она выглянула в гигантское окно, все в дождевых каплях, из которого открывался размытый картинный вид на порт Сиднея и белые паруса Оперы, где она выступала всего за два дня перед этим.

– Я почти ненавижу их.

Она взглянула на Сэма. Его лицо выражало сильную досаду, и он чуть ли не трясся.

– Тогда перестань. Просто покончи с этим. Зачем тебе эти выступления? Ты и так занята по горло. Надо готовиться к прослушиванию. Ты собираешься на прослушивание?

– Конечно собираюсь! – воскликнула Клементина. Почему он спрашивает об этом? – Я встаю в пять утра и занимаюсь каждый день!

Как же он может об этом не знать? Иногда она просыпается посреди ночи и слышит его шаги по коридору или приглушенный звук телевизора снизу.

– Разве ты не слышал меня?

– Наверное, слышал, – смущенно произнес Сэм. – Просто не подумал, что ты упражняешься.

Чем же, по его мнению, она занимается? Или звуки виолончели для него – просто ничего не значащий фоновый шум? Или ему вообще на все наплевать?

Она постаралась подавить раздражение.

– А сегодня я была у Энсли и играла перед ними.

– О-о! – Казалось, Сэм искренне удивлен. – Что ж, это здорово. Как все прошло?

– Прекрасно. Все было прекрасно.

Совсем не прекрасно. Было странно и ужасно. Хью и Энсли горячо спорили об исполнении ею первой части концерта.

– Чудесно! – воскликнул Хью, как только она закончила. – Браво! Дайте этой девушке работу. – Он выжидающе посмотрел на жену, но Энсли не улыбалась.

– Что ж… – смущенно произнесла она. – Очевидно, ты много работала. С технической точки зрения все идеально. Просто… не знаю, это не похоже на твою игру. Будь я за ширмой, ни за что не догадалась бы, что это ты.

– И что же? – спросил Хью.

– Это было так безупречно. Каждая нота на своем месте. Можно было подумать, что играет самонадеянный двадцатилетний вундеркинд, только что выпущенный из консерватории.

– И я снова скажу – что из того? Если она будет так играть, то точно попадет на следующий тур, – сказал Хью. – Я бы точно ее пропустил. Ты тоже, я это знаю.

– Может быть, но не думаю, что она пройдет второй тур. В твоей игре было что-то – не обижайся, Клементина, – что-то от робота.

– Как может она не обижаться? – поинтересовался Хью.

– Мы должны быть честными, – ответила Энсли. – Не добренькими. – Потом она взглянула на Клементину и неожиданно спросила: – Ты уверена, что по-прежнему этого хочешь? После… всего?

– Разумеется, она этого хочет, – подтвердил Хью. – Что с тобой такое?

Потом зазвонил их домашний телефон, и Клементине так и не пришлось отвечать на прямой вопрос Энсли.

– Как там Энсли и Хью? – спросил Сэм. Она чувствовала, какого напряжения стоило ему задать простой вопрос. Словно она смотрела, как он подтягивается на турнике. – Давно их не видел.

Но он старался, и она тоже постарается.

– Хорошо. У них все хорошо. Слушай, я рассказала Хью, как ты заставлял меня бегать на месте перед занятием музыкой, и он сказал, что у него был преподаватель, который тоже заставлял его бегать! – Сэм тупо на нее посмотрел. Можно было подумать, что несколько недель назад кто-то другой прикреплял к потолку простыню и кричал: «Беги, солдат, беги!» Она настойчиво продолжала: – Его преподаватель также советовал ему просыпаться ночью и заниматься в полусонном состоянии, а еще играть, слегка подвыпив перед этим. Кстати сказать… А-а, вот, отлично, кто-то к нам идет.

К их столу подошел молодой официант:

– Желаете, чтобы я назвал блюда дня?

Он расправил плечи с видом героя, намеревающегося совершить нечто рискованное.

– Да, но хотелось бы узнать о наших напитках. Мы заказали два бокала вина… уже давно.

Миллион лет назад.

Клементина постаралась смягчить слова улыбкой. Официант был трогательно молодым и изголодавшимся на вид. Он идеально подошел бы на роль уличного оборванца в «Отверженных».

– Вам еще не принесли напитки?

Официант разволновался, словно никогда не слышал о таких вещах.

Клементина указала на стол – спиртного нет. Только два сотовых, лежащих перед ними на изготовку, чтобы можно было схватить их в случае кризиса, поскольку теперь они жили в ожидании кризиса.

– Может быть, про них забыли, – предположила Клементина.

– Может быть, – откликнулся официант.

Он боязливо посмотрел через плечо на бар ресторана, где смазливая официантка с сонным видом полировала бокалы.

– Можете проверить? – спросила Клементина.

Во имя Господа, почему этот шикарный ресторан нанимает детей? Голодающих детей? Накормите его и отпустите домой.

– Конечно, хорошо. Это были два бокала…

– «Шираза», – подсказала Клементина и различила в собственном голосе пронзительные нотки.

– Понятно. Гм… Можно я сначала перечислю блюда дня?

– Нет, – ответила Клементина, и в тот же момент Сэм с улыбкой произнес:

– Конечно, приятель. Послушаем про блюда дня.

Он всегда выбирал для себя роль Хорошего Копа.

Официант глубоко вздохнул, сжал руки, как мальчик-хорист, и продекламировал:

– В качестве закуски мы предлагаем семгу конфи, приготовленную с кориандром, апельсинами и мятой.

Он умолк, но губы его продолжали беззвучно шевелиться. Клементина надавила на телефон кончиком пальца. Экран засветился. Никаких вызовов. Все хорошо.

Сэм заерзал на стуле и чуть заметно кивнул официанту в знак одобрения, как сделал бы любящий родитель, когда его чадо читает стихи.

Наблюдая за мужем (его человечность выводила из себя), Клементина неожиданно ощутила приступ любви, как одну безупречную, чистую ноту. Бархатистая ми-бемоль. Но стоило этому чувству появиться, как оно сразу пропало, и, когда официант начал с запинками излагать длиннейший список блюд дня, осталось лишь зудящее раздражение.

– Ветчина и пеперони, нет, постойте, не пеперони, а ветчина и… гм…

Он качнулся вперед и, сжав губы, уставился на свои ботинки. Клементина встретилась взглядом с Сэмом. Раньше ей стоило лишь немного вытаращить глаза, чтобы заставить Сэма потерять самообладание, и тогда он, стараясь не задеть чувства официанта, покраснел бы, едва сдерживая смех.

Но сейчас они просто посмотрели друг на друга, а потом в сторону, словно несерьезность противоречила новым правилам жизни, по которой они шагали с большой осторожностью, обуздывая себя и не расслабляясь ни на миг.

Официант продолжал нескончаемый перечень, а Клементина, чтобы отвлечься, проигрывала в голове отрывки из Брамса, пользуясь своей рукой под скатертью, как грифом. У Брамса было множество мини-фраз, соединенных в одну растянутую мелодическую линию. Требовалось особое лирическое настроение. Может быть, Энсли права? Не слишком ли много внимания она уделяет технической безупречности? «Если сконцентрироваться на музыке, технические проблемы зачастую разрешаются сами собой», – говорила ей Марианна. Однако Клементина обнаружила, что в каждом аспекте своей жизни приняла этот совет слишком близко к сердцу. Ей надо было сконцентрироваться, приучить себя к дисциплине, научиться доводить дело до конца, вовремя оплачивать счета, выполнять правила.

– … с великолепным козьим сыром!

Официант завершил декламацию ликующим возгласом исполнителя рождественских гимнов: «И куропатка на грушевом дереве».

– Все это звучит заманчиво, – промолвил Сэм.

– Желаете, чтобы я рассказал о чем-то подробнее?

– Ни в коем случае, – откликнулся Сэм, и Клементина едва не рассмеялась.

Он всегда умел произносить фразы с непроницаемым лицом.

– Хорошо. Так что вы обдумайте, а я тем временем узнаю про ваше вино… – Официант посмотрел на Клементину.

– «Шираз», – подсказала Клементина.

– Легко. – Официант щелкнул пальцами, очень довольный, что покончил со списком блюд дня.

– Итак… – начал Сэм, когда официант ушел.

– Итак, – повторила Клементина.

– Что закажешь?

Сэм, как газету, поднял перед собой меню.

– Пока не знаю. – Клементина взяла меню. – Все выглядит аппетитно.

Ей хотелось пошутить. Пошутить насчет официанта. Насчет блюд дня. На тот счет, что их вино никак не принесут. Насчет девушки за барной стойкой, самозабвенно полирующей бокалы. Куча всяких возможностей. На миг ей показалось, что от этого зависит очень многое. Сумей она удачно пошутить прямо сейчас, она спасет этот вечер, спасет их брак. Что-то о девушке с буддистским подходом к работе? Самозабвенно полирующей бокалы? Если бы она столь же самозабвенно налила им вина! Боже правый, когда она успела превратиться в человека, мысленно репетирующего шутливые замечания?

В ресторане кто-то засмеялся. Какой-то мужчина. Глубокий голос, явно баритон.

Сердце Клементины подпрыгнуло. Сэм поднял голову от меню.

Только не Вид. Не здесь. Не сегодня.

Глава 15

Снова этот смех. Непривычно громкий для зала, устланного мягкими коврами.

Клементина повернула голову и увидела троих мужчин, идущих через зал. Все они были чем-то похожи на Вида – большие круглые головы, широкие плечи, гордо выпяченные животы и эта европейская походка, без чванливости.

Но Вида среди них не было.

Клементина перевела дух. Мужчина снова засмеялся, но по тону и глубине звука этот смех отличался от смеха Вида.

Она повернулась к Сэму. Он уже закрыл меню и прислонил его к груди.

– Я подумал, это Вид, – сказал он. – Он смеялся совсем как Вид.

– Да, – согласилась Клементина. – Я тоже подумала, что это он.

– Господи! Совсем не хочу его видеть. – Сэм положил меню на стол и прижал ладонь к ключице. – Я подумал, меня удар хватит.

– Да, и я тоже так подумала, – подхватила Клементина.

Сэм подался вперед, положив локти на стол:

– Просто все сразу вспомнилось. – В его голосе слышались слезы. – Если бы я увидел его…

– «Маргарет-Ривер», «Шираз»! – Молодой официант торжественно, как приз, поставил на стол бутылку.

Вино было не то, что они заказывали, но не было смысла гонять официанта.

– То, что нужно! – проговорила она тоном, каким говорят: «Молодец!»

Официант, заложив одну руку за спину, щедро разлил вино по бокалам. На хрустящую белую скатерть попало несколько красных капель. Лучше бы он орудовал обеими руками.

– Вы готовы заказывать? – зардевшись от похвалы, с широкой улыбкой спросил официант.

– Еще минутку, – сказала Клементина.

– Разумеется! Легко!

Официант удалился.

Сэм поднял бокал. Его рука немного дрожала.

– Мне показалось, я видела на днях Вида в зрительном зале, когда мы исполняли симфонию, – сказала Клементина. – Я была в таком шоке, что пропустила свое вступление. Удачно, что Энсли сидела за одним пюпитром со мной.

Сэм отхлебнул большой глоток вина, потом провел по губам тыльной стороной ладони.

– Значит, ты не хотела его видеть? – напрямик спросил он.

– Ну конечно не хотела. Это было бы…

Клементине было никак не подобрать нужного слова. Она подняла свой бокал. Ее рука не дрожала. Она научилась управлять дрожащей рукой со смычком без бета-блокаторов, хотя сердце колотилось от мучительного страха сцены.

Сэм фыркнул, потом вновь открыл меню, но она видела, что он не читает его. Он старался взять себя в руки, расслабиться, обрести спокойствие.

А ей хотелось, чтобы он снова «сломался».

– Хотя на самом деле Эрика на днях говорила, что Вид очень хочет встретиться с нами, – сказала Клементина.

Ей не хотелось вести общие разговоры о панораме, меню и погоде. Такой разговор похож на музыку в рекламном ролике.

Сэм взглянул на нее, но его лицо было пустым, глаза как закрытые ставнями окна. Она ждала. Повисла странная маленькая пауза. Как будто что-то ему мешало. Никто, кроме нее, не замечал, что с некоторых пор Сэм утратил нормальный временнóй ритм при разговоре.

– Ну, я уверен, рано или поздно мы на него натолкнемся, – сказал он. Его взгляд вернулся к меню. – Пожалуй, закажу ризотто с курицей.

Это было невыносимо.

– На самом деле Эрика выразилась «ужасно хочет», – добавила она.

Он скривил губы:

– Угу, ну, вероятно, он ужасно хочет видеть тебя.

– Хочу сказать, мы неизбежно на них натолкнемся, разве нет?

– Не понимаю почему.

– Когда у нас запланирован визит к Эрике и Оливеру? Нам не избежать езды по их улице.

Хотя, вероятно, Сэм хотел именно этого. Может быть, ей тоже этого хотелось. Они могут повидаться с Эрикой и Оливером, не приближаясь к их дому. Нужно лишь найти подходящую отговорку, умело уклоняясь от приглашений Эрики. Прежде всего они не так уж к ним привязаны.

Она вспомнила, как в первый раз увидела новый дом Эрики и Оливера. «Наш дом выглядит карликом рядом с дворцом наших соседей», – с неопределенной гримасой сказала тогда Эрика, глядя на замок с башенками и причудливыми завитушками. Он особенно выделялся на фоне их скромного одноэтажного дома с верандой – надежного жилища, лишенного индивидуальности и так похожего на них самих. Да, но теперь они не могут по-прежнему подшучивать над Эрикой и Оливером. С того дня их отношения навсегда изменились. Сместился баланс сил. Клементина и Сэм никогда больше не смогут сказать с чувством превосходства: «Мы такие легкие и остроумные, а они настоящие зануды».

Сэм осторожно положил свое меню на край стола и немного передвинул мобильный телефон.

– Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, – попросил он с вежливой улыбкой незнакомца.

– Хочу сказать, их вины в том не было, – произнесла она хриплым от волнения голосом.

Она заметила, что он вздрогнул и порозовел.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – повторил Сэм. – Что ты закажешь?

– Я не так уж и голодна.

– Хорошо. Я тоже не голоден. – У него был деловой вид. – Может быть, уйдем?

Клементина положила свое меню поверх его и расправила углы.

– Хорошо. – Она подняла бокал. – Тогда за вечер свидания.

– За вечер свидания, – презрительно повторил Сэм.

Клементина смотрела, как он покачивает бокал с вином. Неужели он ненавидит ее? Он действительно ненавидит ее?

Отвернувшись от него, она стала смотреть на дорогой панорамный вид с дождем, на покрытую зыбью воду, простирающуюся до самого горизонта. Отсюда дождя слышно не было. В небоскребах вспыхивали и мигали огоньки. Романтично. Если бы она сумела удачно пошутить. Если бы этот чертов мужик не смеялся, как Вид.

– Ты когда-нибудь думал… – осторожно начала она, не глядя на Сэма, а устремив взгляд на одинокую накренившуюся яхту, парус которой сердито трепал ветер. Кого угораздило в такую погоду выйти под парусом? – Что, если мы не пошли бы? Что, если кто-то из девочек заболел бы, или мне пришлось бы работать, или тебе пришлось бы работать, или что-то еще – что, если мы не пошли бы на барбекю?

Она не сводила глаз с маньяка на яхте.

Чересчур долгая пауза.

Она хотела, чтобы он сказал: «Конечно, я думал об этом. Думаю об этом каждый день».

– Но мы все же пошли, – сказал Сэм низким холодным голосом. Он не хотел рассматривать никаких других вариантов их жизни, чем тот, к которому они шли. – Мы ведь пошли, верно?

Глава 16

День барбекю

Эрика посмотрела на часы. Клементина и Сэм должны были прийти десять минут назад, но для них это нормально. Они, похоже, не видели беды в опоздании на полчаса.

За годы Оливер привык к этому и больше не предлагал Эрике позвонить и узнать, не случилось ли чего. Сейчас он вышагивал по коридору, присасываясь нижней губой к верхним зубам, отчего получалось невыносимое цыканье.

Эрика пошла в ванную комнату, заперла за собой дверь, несколько раз проверила, хорошо ли та заперта, и достала из шкафчика упаковку таблеток. Не то чтобы она прятала их от Оливера. Пожелай он, то увидел бы их там, в шкафчике, и с сочувствием отнесся бы к ее потребности в успокоительных препаратах. Просто он параноидально боялся всего, что человек принимает внутрь: алкоголя, лекарства, еды, – если дата реализации просрочена. Эрика разделяла его страхи перед просроченными датами. Если верить Клементине, даты реализации были «пунктиком» Сэма.

Ее психолог назначила ей эти препараты на те дни, когда Эрика знала, что ее тревожные симптомы (учащенное сердцебиение, дрожащие руки, непреодолимое ощущение опасности и так далее) будет трудно контролировать.

– Немного поэкспериментируйте. Начните с малых доз, – сказала ей тогда психолог. – Может оказаться, что вам будет достаточно четверти таблетки.

Эрика вынула из блистера одну таблетку и попыталась ногтем разломить ее пополам. Посредине таблетки была глубокая канавка, по которой ее надо было разломить, но что-то пошло не так, и таблетка не разламывалась. Успокоительное лекарство лишило ее покоя. Можно было бы отнестись к этому с юмором, но ей было не до смеха.

Эрика планировала принимать это лекарство только перед визитами к матери. Она действительно нервничала по поводу сегодняшнего разговора с Клементиной, но это было беспокойство нормального человека в подобной ситуации.

Однако это продолжалось лишь до того момента, когда она, пообщавшись с Видом на подъездной аллее, вошла в дом и увидела совершенно оторопевшего мужа с нелепо зажатой в руке метелкой из перьев. Клементина никак не могла поверить, что у них есть метелка из перьев для смахивания пыли. «Где ваша метелка для пыли?» – как-то, будучи у них в гостях, спросила Эрика, а Клементина принялась хохотать, и Эрика ощутила это знакомое чувство унижения. Метелка для пыли – это смешно. Кто знает? Откуда ты знаешь? Они же очень удобны.

– Зачем ты это сделала? – спросил Оливер. – Зачем согласилась пойти на барбекю к соседям именно сегодня? Мы все спланировали! Спланировали за несколько недель!

Рассердившись, он никогда не кричал. Даже не повышал голоса. Разговаривал тем же тоном вежливого недоумения, каким жаловался бы по телефону интернет-провайдеру на что-то неприемлемое. За стеклами очков блестели его чуть покрасневшие глаза. Не очень-то он ей нравился, когда злился, но, наверное, любому не нравится рассерженный собеседник, и это нормально.

«Эрика, постарайтесь выкинуть из головы мысль о том, что существует некий объективный критерий нормальности, – часто говорила ей психолог. – Этот „нормальный“ человек, о котором вы говорите, не существует!»

– Ты нарочно саботируешь нашу встречу? – с неожиданным жаром произнес Оливер, как будто обнаружил ошибку в чеке, как будто догадался, что интернет-провайдер запросил с него двойную плату.

– Конечно нет! – с негодованием ответила она.

Оливер уговаривал ее пойти к соседям и сказать Виду, что они не могут быть на барбекю. Потом сказал, что сделает это сам. Он уже направился к двери, но она схватила его за руку, и они несколько секунд боролись, и он буквально поволок ее за собой по кухонному полу, пытаясь вырваться из ее рук. Это выглядело неуклюже и недостойно и совсем не было похоже на них. Вот Клементина с Сэмом иногда шутливо боролись на публике, отчего Эрика с Оливером смущенно застывали. Они гордились тем, что не ведут себя так. Вот почему Оливер остановился и поднял руки, делая вид, что сдается.

– Отлично, – сказал он. – Забудем об этом. В другой раз поговорим с Клементиной и Сэмом. Просто пойдем на барбекю и развлечемся.

– Нет, не так. Наш план остается в силе. Так будет даже лучше. Зададим им наш вопрос. И скажем, что не ждем немедленного ответа. Потом скажем: ладно, идем на барбекю. Это позволит нам вовремя остановиться. А иначе нам пришлось бы вести неловкий разговор.

А теперь гости могли прийти в любую минуту. Все было готово. Игровой столик для детей. Блюдо с крекерами и соусом.

Однако сердце Эрики гудело в груди, как гоночная машина, и дрожь в руках не унималась.

Она проклинала глупую крошечную таблетку. Не хочет разламываться.

Раздался звонок входной двери. Словно ее внезапно и сильно ударили в живот. Она чуть не задохнулась. Таблетка выпала из неловких пальцев.

«Боязнь дверного звонка», как называла это почти с удовлетворением ее психолог, поскольку Эрика отмечала галочкой все нужные квадратики. «Это вполне понятно. Конечно, вы боитесь звонков в дверь, потому что в детстве страшились разоблачения».

Эрика опустилась на колени, на холодные и твердые плитки пола ванной комнаты. Пол был чистый. Желтая таблетка лежала в центре одной плитки. Эрика прижала ее кончиком пальца. Звонок прозвучал снова. Положив целую таблетку на язык, Эрика проглотила ее.

От предстоящего разговора зависит все. Боже правый, конечно, она нервничает. Она почувствовала, что дышит прерывисто, быстро хватая ртом воздух, поэтому, положив ладонь на живот, сделала глубокий вдох, как учила ее психолог (надувать живот, а не грудь), а затем вышла из ванной и направилась по коридору к входной двери. Оттуда уже высыпали Клементина, Сэм, Холли и Руби. Шквал голосов, суета и смесь запахов, словно их было десять, а не четверо.

– Я принесла бутылку шампанского, чтобы взять с собой к соседям. – Клементина подняла бутылку, и они обменялись с Эрикой поцелуем. – А тебе я ничего не принесла. Наверное, это невежливо? Ах, постой, у меня тут книга, которую я обещала тебе, Оливер. – Она порылась в большой полосатой сумке. – Извини, я пролила на нее горячий шоколад, но читать все же можно. Ты в порядке, Эрика? У тебя немного бледный вид.

– В порядке, – скованно произнесла Эрика. – Привет, девочки.

На девочках были балетные пачки, легинсы и толстовки с капюшоном. К спинам с помощью сложных эластичных перевязей приторочены блестящие крылышки, как у фей. Обеим девочкам не мешало бы пригладить волосы и умыть личики. Нашлось время напялить крылышки, а на мытье времени не хватило! Глядя на них, Эрика испытала ту же боль, что и при виде играющей на концерте Клементины.

– Холли, поздоровайся с Эрикой. Не мямли, – сказала Клементина. Можно было подумать, что Эрика – пожилая тетушка, ожидающая хороших манер. – Посмотри на нее и скажи «привет». Обнимешь Эрику, Руби? О-о, и ты, Холли. Хорошо.

Эрика наклонилась, и обе малышки обняли ее за шею. От них пахло арахисовым маслом и шоколадом.

Руби, засунув в рот большой палец, выжидающе подняла веничек для взбивания.

– Привет, Веничек, – сказала Эрика. – Как поживаешь?

Не вынимая пальца изо рта, Руби улыбнулась. Хотя Эрика всегда вежливо обращалась с Веничком, она считала, что Клементина с Сэмом не должны поощрять персонификацию предмета и пылкую привязанность к нему Руби. Эрика давно пресекла бы это. Она думала, ее психолог с ней согласна, правда, та высказывалась на эту тему раздражающе неопределенно.

Эрика заметила, что Холли принесла с собой маленькую ярко-синюю сумочку с блестками, которую она подарила девочке на Рождество два года назад. Восторг на лице Холли, когда та открыла подарок и увидела сумочку, переполнил саму Эрику таким сильным чувством, что ей пришлось быстро отвернуться.

Теперь Холли хранила в этой сумочке свою растущую коллекцию камушков, которую повсюду таскала за собой. Эрика немного беспокоилась по поводу коллекции камней, думая, что это похоже на навязчивую идею и может привести к проблемам разного рода, однако психолог уверила ее, что беспокоиться не о чем, это совершенно нормально. Она сказала, что, пожалуй, не стоило советовать Клементине следить за этим, но Эрика все же посоветовала, и Клементина пообещала с тем добродушно-снисходительным выражением, которое у нее иногда появлялось, словно Эрика страдала слабоумием.

Оливер присел на корточки рядом с Холли:

– Вот, нашел на днях. – Он протянул девочке плоский овальный голубоватый камень. – В нем есть блестящие кусочки. – Он показал кончиком пальца. – Я подумал, тебе понравится.

Эрика затаила дыхание. Прежде всего, зачем Оливер поощряет Холли в собирательстве камней, если она поделилась с ним своими тревогами, и, во-вторых, Холли может обидно осадить его, как это бывает у детей. Клементина говорила Эрике, что Холли любит сама находить камни (бóльшая часть из них – это обыкновенные грязные камешки из сада) и не проявила ни малейшего интереса к небольшому полудрагоценному камню, который ей подарил замечательный отец Клементины, пытавшийся пробудить в Холли любознательность (к камню была прикреплена карточка со сведениями о его геологических свойствах).

Холли взяла камень у Оливера и, прищурив глаза, принялась его рассматривать.

– Это хороший камешек, – проговорила она и, открыв сумочку, пополнила свою коллекцию.

Эрика с облегчением выдохнула.

Оливер с ликующим видом выпрямился, поправляя брючины.

– Что нужно сказать? – спросила Клементина.

– Спасибо, Оливер. – Говоря это, Холли сердито посмотрела на мать. – Я и так сказала спасибо.

Клементине следовало дать Холли шанс, а не встревать раньше времени.

Эрика захлопала в ладоши:

– У меня есть для вас игровой столик!

– Здорово! Правда, девочки? – произнесла Клементина притворно-веселым тоном, как будто Эрика предложила детям нечто неподходящее и скучное, вроде вязания крючком.

– Смотрел вчера игру? – спросил Сэм у Оливера.

– Ну конечно, – ответил Оливер с видом человека, намеревающегося сдавать экзамен, к которому усердно готовился.

По сути дела, он смотрел накануне игру только для того, чтобы ответить на вопрос Сэма. Как будто, если он изобразит интерес к спорту, это повлияет на исход сегодняшней встречи.

У Сэма был довольный вид. Обычно разговоров о спорте с Оливером не получалось.

– А как та подножка в первом тайме, а?

– Сейчас же прекратите! Мы не хотим разговаривать о футболе! – вмешалась Клементина. – Положите конец нашим мучениям. О какой такой тайне нам надо поговорить?

Эрика заметила, что Оливер запаниковал. Они по-прежнему топчутся на месте. Не так это должно было происходить.

– Мы не скажем ни слова, пока каждый спокойно не усядется на свое место, – сказала Эрика.

Может быть, таблетка уже подействовала. Сердце билось ровно.

– О-о, какая herrschsüchtige Frau! – воскликнула Клементина.

– Что это такое? – спросила Холли.

– Это значит по-немецки «командирша», – ответила Эрика. – Удивительно, что твоя мама помнит такое длинное слово. Попросим ее сказать его по буквам?

Когда им было по тринадцать, Эрика с Клементиной изучали в школе немецкий и пристрастились к немецким ругательствам. Они наслаждались резкой трескотней звуков этого языка. Иногда они пихали друг друга, но несильно, чтобы чуть-чуть потерять равновесие.

Это было одно из немногих общих увлечений.

– Только потому, что у нее оценки были лучше.

Клементина закатила глаза.

– О-о, всего двадцать оценок лучше или около того, – сказала Эрика. – Dummkopf[1].

Она получила ровно двадцать две оценки лучше, чем у Клементины.

Клементина рассмеялась, как будто с нежностью, и Эрике стало легко. Надо постараться всегда быть такой – беспечной и спокойной, не слишком эмоциональной, а если и проявлять эмоции, то с юмором и шармом, не досаждая окружающим.

За несколько минут они все устроили – девочки с удовольствием клеили блестящие розовые наклейки на картон. Эрика была горда тем, что игровой столик понравился. Конечно понравился. Маленькие девочки любят заниматься поделками. У Клементины в детстве был такой столик. Эрика его обожала: аккуратные маленькие коробочки с наклейками, флаконы с клеем. Клементине, конечно, нравился тот столик, так почему же она не поставила такой для собственных детей? Эрика не рисковала предложить подруге такое, поскольку часто замечала, что ее интерес к девочкам воспринимается как критика.

– Мне нравятся эти крекеры с кунжутом, – сказала Клементина, когда они уселись друг напротив друга в гостиной.

Она подалась вперед, чтобы взять крекер, и Эрика мельком увидела ложбинку между ее грудей. Белый бюстгальтер. С шеи свисала изумрудная подвеска, которую Эрика подарила ей на тридцатилетие. Кофейный столик стоял далековато от дивана, и Клементина грациозно опустилась на колени, как гейша.

На ней был кардиган бирюзового цвета поверх белой футболки и длинная юбка с огромными белыми маргаритками на желтом фоне. Посреди бежевой гостиной Эрики она смотрелась как большое цветное пятно.

– Помню, ты то ли любишь их, то ли терпеть не можешь, – сказала Эрика.

Клементина снова рассмеялась:

– Крекеры – моя страсть.

– Она помешана на крекерах, – добавил Сэм.

Клементина, не спросив, отрезала кусочек сыра, положила на крекер и вручила ему.

– Папочка шутит, – пояснила она, закатывая глаза и вновь садясь на диван.

– Сделал маникюр – а, приятель? – спросил Оливер у Сэма.

А Эрика подумала: «О чем он говорит? Пытается быть общительным, типа „я простой австралийский парень, совсем как ты“, но получается у него все не так?»

Однако Сэм вытянул вперед руку, чтобы показать, что ногти у него выкрашены в коралловый цвет.

– Ага, работа Холли. Пришлось платить за привилегию.

– Неплохо она поработала, – заметила Клементина. – Надо только не забыть снять лак перед работой, чтобы никто не усомнился в его мужественности.

– Никто не усомнится в моей мужественности!

Сэм ударил себя в грудь, а Оливер рассмеялся – быть может, с излишним жаром, но, право, все складывалось хорошо. Правильный тон был найден.

– Что ж… – откашлявшись, начал Оливер.

Эрика заметила, что у него подергивается колено.

Чтобы унять дрожь, он положил на колено ладонь.

– Ну вот, чтобы вы поняли подоплеку… – начала Эрика.

– Должно быть, серьезная штука. – Клементина подняла бровь. – Подоплека.

– Последние два года я безуспешно пытаюсь забеременеть, – сказала Эрика.

Просто выскажи все. Не тормози.

Клементина вынула изо рта крекер, от которого собиралась откусить.

– Ты – что?

– У нас было одиннадцать попыток ЭКО, – сказал Оливер.

– Что? – не поверила Клементина.

– Сочувствую, – тихо произнес Сэм.

– Но ты никогда… – Клементина была поражена. – Я думала, ты не хочешь детей. Ты всегда говорила, что не хочешь детей.

– Мы очень хотим детей, – подняв подбородок, заявил Оливер.

– Тогда я была моложе, – объяснила Эрика. – Я передумала.

– Но я считала, Оливер думает так же, – сказала Клементина.

Она осуждающе смотрела на Оливера, словно ожидая, что он отступится, признает, что она права. «Ах, извини, конечно, ты права, мы совсем не хотим детей. О чем мы только думали?»

– Я всегда хотел детей, – признался Оливер. – Всегда.

Голос его стал хриплым, и он откашлялся.

– Но одиннадцать попыток ЭКО? – обратилась Клементина к Эрике. – И ты мне ничего не сказала? Прошла через все это, не сказав ни слова? Держала все в тайне последние два года? Почему ты мне не сказала?

– Просто мы решили никому не говорить, – неуверенно произнесла Эрика.

Клементина говорила обиженным тоном. Почти сердитым. Эрика чувствовала, что все меняется.

Постой… в чем дело? Ей никогда не приходило в голову, что она в состоянии обидеть Клементину, но теперь Эрика поняла, что многое воспринимала неправильно. Клементина – ее ближайшая подруга, а с друзьями принято делиться своими проблемами и секретами. Разумеется. Боже правый, это знают все. Женщины печально знамениты тем, что делятся всеми своими проблемами.

Суть заключалась в том, что Оливер настойчиво просил, чтобы они никому об этом не говорили, и, честно говоря, Эрика не возражала. У нее не было желания делиться. Она никому не хотела об этом говорить. Она придумала, что позвонит Клементине, чтобы сообщить хорошую новость. Хорошую новость, которая так и не пришла.

И в конце концов, у нее большой опыт по части хранения секретов.

– Извини, – сказала она.

– Нет, нет! – порозовев, возразила Клементина. Она так и не доела крекер. – Мне жаль. Господи, дело не во мне! Наверное, правильно, что ты не хотела об этом говорить. Я уважаю твою частную жизнь. Просто жаль, меня не было с тобой рядом. Возможно, были случаи, когда я жаловалась на девочек, а ты думала: «О-о, ради бога, замолчи, Клементина, ты сама не знаешь, как тебе повезло».

Чувствовалось, она сейчас расплачется.

Да, такие случаи были.

– Разумеется, я никогда так не думала, – возразила Эрика.

– Как бы то ни было, теперь мы знаем. – Сэм накрыл своей ладонью руку Клементины. – Если вам что-то нужно… – Он говорил осторожно. Может быть, думал, что им нужны деньги.

На миг воцарилось молчание.

– Так вот, причина, почему мы хотели с вами переговорить… – начал Оливер.

Он взглянул на Эрику. Теперь должна последовать ее реплика. Но все пошло не так. Она все испортила. Если бы она с самого начала вела себя как нормальная подруга, если сказала бы Клементине, когда они только начали ЭКО, то у нынешнего разговора был бы прочный фундамент. Каждое разочарование, каждая неудача за последние два года стала бы вкладом сопереживания. Они могли бы рассчитывать на этот вклад. А теперь Эрика сидит напротив смущенной, обиженной подруги, и из банка нечего взять.

От отвращения к себе Эрику немного замутило. Ей никогда не казалось это совершенно правильным. Как бы она ни пыталась, что-то не сходилось.

– Мой врач сказал мне, что для нас сейчас единственный вариант – найти донора яйцеклеток. Потому что мои яйцеклетки очень плохого качества. По сути дела, бесполезные.

Она попыталась говорить в легком тоне, как тогда, в коридоре, но по лицам гостей поняла, что это не сработало.

Клементина кивнула. Эрика поняла: та не догадывается о том, что последует дальше.

Ей вспомнилось, как на школьной игровой площадке к Клементине подошла хорошенькая светловолосая Диана Диксон и с неприязненной гримасой кивнула на Эрику: «Зачем ты с ней играешь?» Эрика так и не смогла забыть промелькнувшее на лице Клементины смущенное выражение и то, как она вздернула подбородок со словами: «Она моя подруга».

– Ну, так мы подумали… – торопил Оливер.

Он ждал, когда выскажется Эрика. Ясно, что задать этот вопрос – ее дело. Клементина – ее подруга.

Но Эрика лишилась дара речи. Во рту пересохло. Наверное, таблетка. Вероятно, побочный эффект. Надо было прочитать в листовке о побочных эффектах. Она уставилась на желтые маргаритки на юбке Клементины и принялась считать их.

Заговорил Оливер, как актер, ради спасения спектакля произносящий реплику за другого. В его голосе слышались едва заметные истерические нотки.

– Клементина… Мы просим… Повод для нашего разговора в том… Мы подумали, не сможешь ли ты стать нашим донором яйцеклеток.

Эрика перевела глаза с маргариток на лицо Клементины и заметила промелькнувшее на нем, как вспышка камеры, выражение крайнего отвращения. Оно моментально исчезло, и она почти поверила, что ей померещилось, но на самом деле не померещилось, потому что она хорошо умела читать по лицам. Это пошло у нее с детства, когда она читала по лицу матери, следила, анализировала, пытаясь своевременно изменить поведение. Правда, это умение редко позволяло ей добиться желаемого – просто она всегда знала, когда у нее что-то не получалось.

Не имеет значения, что потом скажет или сделает Клементина. Эрика знает, что она на самом деле чувствует.

Лицо Клементины было невозмутимым и очень спокойным. Такое сосредоточенное выражение бывало у нее, когда она собиралась выступать на сцене, словно переносясь в другое измерение, запредельный уровень сознания, недоступный для Эрики. Она заправила за ухо прядь волос. Ту самую длинную волнистую прядь волос, которая опускалась к виолончели во время игры, но почему-то никогда не касалась струн.

– О-о, – спокойно произнесла она. – Понимаю.

Глава 17

День барбекю

– Ну вот, мы просим тебя о большом одолжении и совсем не ждем от тебя немедленного ответа, – сказал Оливер.

Подавшись вперед, он уперся локтями в колени и сцепил кисти. Он напоминал ипотечного брокера, который только что дал пространное объяснение по поводу оформления сложного займа.

Серьезно взглянув на Клементину, он указал на кремовую папку, лежащую перед ним на кофейном столике.

– Мы подготовили для тебя кое-какую литературу. – Он четко выговорил пять слогов слова «литература», немного причмокивая губами. Такого рода слова и Оливер, и Эрика находили успокаивающими. Как «документация» или «процедура». – Там в точности объясняются все моменты. Часто задаваемые вопросы. Эту брошюру нам дали в клинике для передачи другим, но, если ты предпочтешь не брать ее сейчас, хорошо, мы не хотим утруждать тебя, потому что на этом этапе мы просто пытаемся все правильно объяснить.

Он откинулся на спинку дивана и взглянул на Эрику, которая, как ни странно, выбрала этот момент, чтобы опуститься на колени перед кофейным столиком и отрезать кусочек от крошечной шайбы бри. Клементина не знала, что их выпускают такими маленькими.

Оливер перевел глаза с жены на гостью:

– Сегодня мы только спрашиваем: можешь ли ты подумать на эту тему? Но, как я сказал, мы не ждем от тебя немедленного ответа, и, между прочим, если в будущем ты скажешь, что готова рассмотреть этот вопрос, есть еще обязательный трехмесячный период обдумывания и переговоров. И ты можешь отказаться в любое время. В любое время. Независимо от того, как далеко мы продвинемся. Ну, не совсем в любое время. Очевидно, не в том случае, если Эрика забеременеет! – Он нервно хохотнул, поправил очки, а потом нахмурился. – В сущности, ты можешь отказаться, пока яйцеклетки еще не оплодотворены, но в тот момент они легально становятся нашей собственностью… гм… – Его голос замер. – Извини. Это уже избыточная информация для раннего этапа. Я нервничаю. Мы оба немного нервничаем!

Клементина слушала его с сочувствием. Оливер обычно избегал в разговоре рискованных тем – политика, секс или сильные эмоции, – но сейчас он по собственному почину вел этот очень неловкий разговор, потому что жаждал стать отцом. Есть ли что-нибудь привлекательнее мужчины, который стремится иметь детей?

Сэм откашлялся. Потом положил ладонь на колено Клементины:

– Слушай, друг, у меня голова идет кругом. Это будет твоя…

– Это будет моя сперма, – покраснев, сказал Оливер. – Знаю, все это звучит как-то…

– Нет-нет, – перебил его Сэм. – Конечно нет. У меня есть хороший друг, который прошел через ЭКО, так что, знаешь, основы мне известны.

Клементина знала, что Сэм упомянул своего друга Пола и что на самом деле он совершенно не вникал в «процесс», а просто обрадовался результату: младенцу для Пола и Эммы. Сэм любил младенцев. По мнению Клементины, ни один мужчина не любил младенцев больше Сэма. Он был первым в очереди, чтобы подержать новорожденного, и смело брал детишек постарше из рук родителей. Однако он не желал слушать разговоры Пола и Эммы об извлечении яйцеклеток и переносе эмбрионов.

Эрика вертела в пальцах крекер:

– Еще сыра, Сэм?

Все уставились на нее.

– Нет, спасибо, Эрика. Мне достаточно.

Настала явно очередь Клементины сказать что-то, но грудь ее сжималась, не позволяя говорить. Она хотела бы, чтобы ее позвала одна из дочерей, но, как и следовало ожидать, они вели себя тихо как раз в тот момент, когда она надеялась, что ее прервут.

Похоже, им понравился игровой столик Эрики.

Из Эрики получилась бы превосходная мать, которая беспокоится об игровом столике, хороших манерах, дезинфицирующем средстве для рук и тому подобном. Оливер тоже стал бы хорошим отцом. Клементина представила себе, как он кропотливо занимается с милым старательным мальчуганом какими-то несовременными вещами вроде изготовления моделей самолетов.

Для их собственных детей, в отчаянии подумала Клементина. Они стали бы хорошими родителями для своего ребенка. Не моего.

Он не был бы твоим ребенком, Клементина. Нет, был бы. Формально, как сказала бы Холли, он был бы ее ребенком. Ее ДНК.

Люди делают это для незнакомых людей, говорила она себе. Отдают свои яйцеклетки, просто чтобы проявить доброту. Дарят их людям, которых никогда не видели. Это ее подруга. Ее лучшая подруга. Тогда почему у нее в голове так громко звучит «нет!»?

– Ну что ж… – неопределенно сказала она в конце концов. – Есть о чем подумать.

– Совершенно верно, – откликнулся Оливер.

Он вновь взглянул на Эрику, но от нее не было никакого толку. Она выложила на столе цепочку из крекеров и украсила каждый тонким ломтиком сыра. Интересно, кто будет это есть? Оливер заморгал и неловко улыбнулся Клементине:

– Не думай, пожалуйста, что, если ты откажешься, для нас все кончится. Появятся другие варианты. Просто о тебе мы подумали в первую очередь, как о ближайшей подруге Эрики. К тому же у тебя подходящий возраст, и вы не собираетесь больше иметь детей…

– Не собираемся иметь детей? – переспросил Сэм, сильнее сжимая руку Клементины. – Это не совсем так.

– О-о, – произнес Оливер. – Извините. Господи, я подумал, Эрика явно была под впечатлением…

– Ты сказала, что скорее дашь себе выбить глаз, чем родишь еще одного ребенка, – обратилась Эрика к Клементине в той резкой манере, с какой пыталась опровергнуть что-то фактами. – Это было в сентябре. Мы сидели за ямча. Я спросила: «У вас будут еще дети?», а ты ответила: «Я скорее дам себе…»

– Я пошутила, – перебила ее Клементина. – Конечно это была шутка.

Но она тогда не шутила. О господи, неужели теперь для нее это единственный выход?! Придется ли ей снова родить, чтобы выбраться из этой ситуации?

– Ну, даже если захочешь еще детей, определенно это не помешает тебе стать донором яйцеклеток, – сказал Оливер. Его лоб прорезали три глубокие складки. Так обычно морщатся герои мультиков. – Клиника предпочитает, чтобы известные доноры больше не заводили детей, но… гм… все это изложено в литературе.

– Ты сказала, что скорее дашь себе выбить глаз, чем родишь еще одного ребенка? – обратился Сэм к Клементине. – Ты действительно это сказала?

– Я пошутила! – повторила Клементина. – Наверное, у меня выдался тяжелый день с детьми.

Конечно, она всегда знала, что в этом есть своя проблема. Она тешила себя надеждой, что когда-нибудь он откажется от этой мысли. Всякий раз, когда девочки не слушались, или дом казался слишком тесным для четверых и они все время теряли вещи, или когда не хватало денег, она втайне надеялась, что Сэм постепенно откажется от мысли завести еще одного ребенка.

Ей ни в коем случае не стоило говорить Эрике, что она не будет больше рожать. Это было легкомысленное замечание. При общении с Эрикой она по умолчанию придерживалась нарочитой легкомысленности. Следовало учесть, что у Сэма другое мнение, поскольку всегда существовал риск разоблачения этого в разговоре. Что и произошло сегодня.

Клементина редко делилась с Эрикой подобными вещами. Она сознательно сдерживала себя. С другими подругами она, особо не задумываясь, болтала обо всем, что приходило в голову, поскольку знала, что они, вероятно, забудут половину. Никто другой на свете – ни мать, ни муж – не слушали с такой жадностью сказанное ею, будто каждое слово важно и его стоит запомнить на будущее.

Когда в детские годы Эрика приходила к ней играть, то прежде всего производила тщательную ревизию комнаты. Откроет, бывало, каждый ящик и молча исследует содержимое. Она даже опускалась на колени и заглядывала под кровать Клементины, пока та стояла рядом, кипя от злости, но стараясь быть доброй и вежливой, как просила ее мать. Все люди разные, Клементина.

Очевидно, став взрослой, Эрика усвоила некоторые правила поведения в обществе и больше не рылась в шкафах, однако при разговорах Клементина по-прежнему улавливала в глазах Эрики тот алчный блеск. Как будто у Эрики не пропало желание заглянуть под кровать Клементины, но у хозяйки это вызывало молчаливый отпор.

Но по-настоящему забавным было то, что теперь Эрика придерживалась той же политики, что и Клементина, и не делилась с ней важными новостями. В последние два года она держала при себе этот огромный секрет, и первой реакцией Клементины на откровение была обида. О да, пускай Клементина, возвышаясь над Эрикой с пьедестала дружбы, милостиво жалует ей дары: почему бы и нет, Эрика, ты можешь стать крестной матерью моего первенца!

Ну ладно – пусть их дружба просто иллюзия и за ней ничего не стоит, но сейчас Эрика просит ее о чем-то таком, о чем просят только ближайшего друга.

Она посмотрела на крекер у себя в руке, не зная, что с ним делать. В гостиной повисла тишина, только из соседней комнаты доносился лепет Холли и Руби, которые спокойно занимались своими поделками (настоящие ангелочки!), словно упрекая Клементину. «Посмотри, какие мы милые. Подари папочке еще одного малыша. Помоги подруге родить малыша». Прояви доброту, Клементина, прояви доброту. Почему ты такая недобрая?

В ее груди поднималась буря сложных, необузданных чувств. Ей хотелось закатить истерику, как это делала Руби, броситься на пол и в отчаянии биться головой о ковер. Руби всегда, прежде чем начать биться головой, смотрела, чтобы был ковер.

Сэм убрал ладонь с ее ноги и чуть отодвинулся от нее, оставив на безупречно белом кожаном диване Эрики треугольный кусочек крекера. Оливер снял очки. У него были немного опухшие беззащитные глаза, как у зверька, очнувшегося от зимней спячки. Он протер очки краем футболки. Эрика сидела не двигаясь, с прямой спиной, как на похоронах, устремив взгляд куда-то поверх головы Клементины.

– Это Дакота, – сказала она.

– Дакота? – переспросила Клементина.

– Дакота, – повторила Эрика. – Соседская девочка. Наверное, Вид уже в нетерпении. Он послал ее, чтобы позвать нас на барбекю.

Раздался звонок входной двери. Эрика вздрогнула.

Сэм вскочил на ноги, как человек, чье имя наконец-таки назвали после утомительного ожидания в бюрократическом учреждении.

– Пошли на барбекю.

Глава 18

Сэм с Клементиной вернулись из ресторана, проведя на своем «свидании» меньше двух часов, и мать Клементины, встретившая их на пороге, была поражена.

– Что случилось? – Она выключила телевизор и прижала руку к горлу, словно готовилась услышать ужасную новость. – Почему вы так быстро?

– Очень жаль, Пэм, – сказал Сэм. – В ресторане медленно обслуживали, и под конец мы просто… решили, что у нас нет настроения ужинать.

– Но отзывы были великолепными!

Ресторан порекомендовала именно она. Пэм выжидающе смотрела на них, словно надеясь уговорить их вернуться в город и сделать второй заход.

Клементина увидела, что мать успела разложить чистое белье из корзины на аккуратные маленькие стопки, а затем вознаградила себя чашкой чая с имбирным печеньем за просмотром «Убийств в Мидсомере». Клементина почувствовала укол раскаяния. Казалось, теперь это ее состояние по умолчанию – раскаяние. Менялась лишь его степень.

– Прости, мама. Знаю, ты… – Знаю, ты считаешь, что романтический ужин может спасти наш брак. Она взглянула на Сэма, и тот ответил ей равнодушным взглядом незнакомца из автобуса. – Наверное, мы оба немного устали.

У Пэм поникли плечи.

– О господи! – воскликнула она. – Простите, если втянула вас в это. Может быть, мы поторопились. Просто я думала, что вам будет полезно выйти в свет. – Она заметно овладела собой. – Хотите чая? Я только что налила себе. Вода еще горячая.

– Мне не надо, – сказал Сэм. – Я мог бы… – В поисках источника вдохновения он оглядел комнату. – Я мог бы… немного проехаться.

– Куда проехаться? – спросила Клементина.

Она не собиралась помогать ему. Не собиралась делать вид, что уехать на машине в ливень, чтобы избежать чаепития с тещей и женой, – здравая мысль.

Но разумеется, ее мать с готовностью позволила Сэму улизнуть.

– Конечно, проветрись немного. Иногда нужно просто прокатиться на машине. Это помогает многое обдумать. Сейчас вам необходимо проявлять доброту друг к другу.

Сэм, проигнорировав Клементину, с благодарностью улыбнулся Пэм и бесшумно притворил за собой входную дверь.

– У вас в доме очень чисто и аккуратно, – сказала Пэм, когда обе они уселись за стол с чашками чая и имбирным печеньем. Она посмотрела на дочь насмешливо и чуть смущенно. – Единственное, что мне пришлось сделать, – это сложить белье. Такое ощущение, что у тебя домработница или что-то в этом роде!

– Просто мы пытаемся быть более организованными, – сказала Клементина. Со дня барбекю они зациклились на домашней работе, как будто ими управлял кто-то невидимый. – Хотя по-прежнему иногда теряем вещи.

– Ну хорошо, только нет нужды убиваться из-за этого. Честно говоря, у вас обоих утомленный вид. – Мать взглянула на Клементину поверх чашки. – Так, значит, сегодня не получилось?

– Извини, что понапрасну вызвали тебя сидеть с детьми.

– Пф! – Пэм махнула рукой. – Я делаю это с удовольствием, ты ведь знаешь. Нам с твоим отцом полезно иногда отдыхать друг от друга. В браке нужна некоторая свобода. Нужны собственные интересы. – Она нахмурилась. – Пока не зацикливаешься на них, разумеется.

Отец Пэм, дед Клементины, был школьным учителем и посвящал каждую свободную минуту работе над великим австралийским романом. Он трудился над ним более пятнадцати лет, пока не умер в пятьдесят с лишним лет от осложнений после пневмонии. Бабка Клементины так сердилась и горевала, жалея о времени, которое он потратил на эту дурацкую чертову книгу, что выбросила рукопись в мусорное ведро, не прочитав ни единого слова. «Как она могла не прочитать? Что, если это действительно был великий австралийский роман?» – всегда говорила Клементина, но Пэм сказала, что Клементина не понимает сути. А суть была в том, что эта книга разрушила их брак! Отец Пэм любил книгу больше, чем ее мать. Как следствие, Пэм стала энергично или даже фанатично контролировать качество собственного брака. Она читала книги с заголовками вроде «Семьдесят секретов для оживления вашего брака». Беззаботный, немногословный отец Клементины терпеливо сносил отступления от семейной жизни по выходным дням. Он соглашался или делал вид, что соглашается, со всеми предложениями Пэм, и, похоже, это срабатывало, потому что они, без сомнения, обожали друг друга.

Пэм столь же неусыпно следила за качеством семейной жизни других людей, как и своей, хотя отдавала себе отчет, что люди не всегда ценят ее бдительность.

– Не сходить ли тебе к консультанту по вопросам семейной жизни, а? – говорила она сейчас Клементине. – Просто чтобы посоветоваться.

– О нет, пожалуй, нет. Что я ему скажу?

– Полагаю, есть кое-что. – Пэм вонзила в печенье крепкие белые зубы. – Ну как прошел день? Лекция состоялась?

Она по-прежнему нарочито произносила слово «лекция» – так же, как всегда выговаривала «круассан» с правильным французским произношением, но с каким-то самоуничижительным видом, как бы извиняясь за претенциозность.

– Я сделала одно из своих сообщений, – произнесла Клементина.

Если при упоминании о лекциях лицо Сэма выражало раздражение, то лицо ее матери – искреннее удовольствие.

– Конечно! Я забыла, что у тебя на сегодня была намечена лекция. Как она прошла? Я так горжусь твоей смелостью, Клементина, право! Как все прошло?

– Приходила Эрика. Немного странно.

– Вовсе не странно! Наверное, просто хотела тебя поддержать.

– Никогда раньше не замечала, что у Эрики такая же стрижка, как у тебя, – сказала Клементина.

– Наверное, дело в том, что мы ходим к одной и той же парикмахерше. Может быть, старая добрая Ди умеет делать только одну стрижку.

– Я не знала, что вы ходите к одной парикмахерше, – заметила Клементина. – Как это получилось?

– Понятия не имею, – торопливо проговорила Пэм.

Ей не хотелось заострять внимание Клементины на том, сколько времени она проводит с Эрикой, как будто дочь стала бы ревновать. Теперь Клементина была для этого слишком взрослой, но до сих пор помнила свои детские страхи. «Она моя мама, понимаешь?»

– Кстати, об Эрике, – сказала Пэм. – Пока тебя не было, я позвонила ей, чтобы поговорить о ситуации с Сильвией. Ну, скажем, с возрастом все только усугубляется… но, так или иначе, Эрика рассказала мне об одном печальном событии. – Пэм умолкла. – Правда, она как будто не слишком расстроена. – Пэм рассеянно сгребла ребром ладони крошки на кофейном столике в микроскопическую кучку. – Оливер обнаружил тело, бедный мальчик!

– Что ты имеешь в виду – «обнаружил тело»? – Непонятно почему, Клементина разозлилась на мать. Это казалось таким нелепым. – Он что, споткнулся о тело, да? Вышел на пробежку и споткнулся о труп?

Пэм спокойно посмотрела на нее:

– Да, Клементина. Оливер обнаружил тело. Одного соседа.

Клементина похолодела. Прежде всего она подумала о Виде. Крупные мужчины вроде Вида склонны к сердечным приступам с летальным исходом. Она не хотела больше видеть Вида, но и не хотела, чтобы он умер.

– Старика, жившего за два дома от них.

Клементина с облегчением выдохнула:

– Гарри!

– Точно. Ты его знала?

– Не так чтобы знала. Видела иногда. Он не любил, когда ставили машину на улице рядом с его домом. Однажды, когда мы приехали к Эрике, на ее подъездной дорожке встал грузовик доставки, и нам пришлось припарковаться на улице поблизости от дорожки Гарри. Он вдруг появился из-за куста азалий и начал громко браниться. Сэм объяснил ему, что его владения не распространяются на улицу. Конечно, он говорил вежливо, но знаешь, что сделал этот ужасный тип? Плюнул в нас. Холли и Руби очень испугались. Мы несколько дней обсуждали эту историю. Харкун.

– Наверное, он был одиноким. Несчастным. Бедняга. – Пэм наклонила голову, прислушиваясь к шуму дождя. – Такое ощущение, что этот дождь никогда не прекратится.

– Из-за него все кажется дьявольски сложным.

– Знаешь, я так рада, что Эрика по-прежнему посещает этого замечательного психолога! – Глаза Пэм зажглись от этой отрадной мысли. Ей нравилось все относящееся к психическому здоровью. – Это значит, она вооружена всеми средствами, которые помогут ей общаться с матерью.

– Возможно, она вовсе не говорит с психологом о накопительстве. Возможно, она говорит о своем бесплодии.

– Бесплодии? – Пэм резко поставила на стол чашку. – О чем ты?

Значит, Эрика не доверилась также и Пэм, после всех этих лет. Что бы это значило?

– Но они с Оливером не хотят детей! Эрика всегда открыто говорила о том, что не хочет детей!

– Она хочет, чтобы я дала ей свои яйцеклетки, – без выражения произнесла Клементина.

Она все тянула и не говорила матери о просьбе Эрики, не желая, чтобы искренние высказывания Пэм еще больше усложнили ее и без того сложные чувства, но сейчас она осознала свое детское желание: пусть мать до конца поймет, каково это – быть подругой Эрики. Подумай, о чем ты просила, мама. Даже по прошествии всех этих лет посмотри, какая я добрая, я по-прежнему такая добрая.

Хотя кого она дурачит? Стать донором яйцеклеток – акт чистой филантропии, ради которого ее мать пошла бы на все. Клементина как-то говорила отцу, что если она попадет когда-нибудь в автомобильную аварию, то пусть он тщательно проверит факт ее смерти, прежде чем мать примется с энтузиазмом раздавать органы Клементины.

– Стать донором яйцеклеток? – переспросила Пэм, слегка тряхнув головой. – И как ты к этому относишься? Когда она попросила тебя?

– В день барбекю. Перед тем как идти к соседям.

Клементина вспомнила, как Эрика с Оливером сидели, напряженно выпрямившись, на своем белом кожаном диване (только бездетная пара могла купить белый кожаный диван). У них обоих такие аккуратные маленькие головы. У Оливера такие чистые очки. Оба казались такими трогательными в своей серьезности. А потом мгновенное чувство отвращения в ответ на гинекологическое слово «яйцеклетки» и необъяснимое ощущение насилия, словно Эрика собиралась протянуть руку и отщипнуть кусочек от Клементины – от какой-то сокровенной части, которую она никогда не получит назад. И сразу же вслед за этим давний знакомый стыд, потому что настоящий друг не раздумывает.

Она полагала, что никогда уже не испытает этого ужасного стыда, потому что у Эрики все хорошо и ей не нужно просить больше, чем может дать Клементина.

– О господи! – воскликнула Пэм. – И что ты ей ответила?

– В тот момент – ничего. С тех пор мы об этом не говорили. Думаю, Эрика надеется, что я вскоре заговорю об этом, и, пожалуй, я это сделаю, просто выбираю нужный момент. Или тяну время. Может быть, просто тяну время.

Она чувствовала, как в ней что-то поднимается. Восходящая гамма ярости. Мелодия из детства. Она взглянула на знакомое лицо матери – седая челка, резкой прямой линией пролегшая над выпуклыми карими глазами, крупный решительный нос, большие уши – для слушания, не для серег. Ее мать была вся энергия и определенность. Ни на миг ее не смутит паук, нехватка места для парковки или моральная дилемма.

– Этой девочке нужен друг, – сказала она Клементине, когда впервые увидела Эрику на школьной игровой площадке.

Непохожий на других ребенок. Несимпатичная девочка, которая, скрестив ноги, сидела на асфальте и играла с пожухлыми листьями и муравьями. Девочка с засаленными светлыми волосами, прилипшими к голове, нездоровой бледной кожей и расчесанными болячками на руках. Укусы блох, как узнала Клементина много лет спустя. Клементина посмотрела на девочку, потом на мать и почувствовала, как в горле у нее комом застряло слово «нет».

Но ты не сказала «нет» Пэм, особенно когда мать произнесла это тем особым голосом.

Так что Клементина подошла к Эрике и села напротив со словами: «Что ты делаешь?» Потом бросила взгляд на мать, ища одобрения, потому что Клементина проявила доброту, а доброта – самая важная вещь, правда, Клементина не чувствовала себя доброй. Она притворялась. Ей не хотелось иметь ничего общего с этой неопрятной девочкой. Ее эгоизм был отталкивающим секретом, который приходилось любой ценой скрывать, потому что Клементина имела преимущества.

В плане понимания этого Пэм опережала свое время. Клементина научилась стесняться своей принадлежности к среднему классу белых задолго до того, как это стало модным. Ее мать была социальным работником и, в отличие от своих измученных, хмурых сослуживцев, никогда не утрачивала энтузиазма. Работая на полставки, она растила троих детей и имела собственное определенное представление о том, что происходит в мире.

Семья Клементины не была особенно зажиточной, но на фоне того, что делала Пэм, привилегии оценивались по другой шкале. Жизнь – это лотерея, и Клементина с малых лет понимала, что, очевидно, выиграла в ней.

– Что ты собираешься сказать Эрике? – спросила Пэм.

– Разве у меня есть выбор?

– Конечно у тебя есть выбор. Это будет твой биологический ребенок. Очень большая просьба. Ты не должна…

– Мама, – сказала Клементина, – подумай об этом.

В кои-то веки она выразилась определенно. Мать не присутствовала на том барбекю. И в ее памяти не отпечатались навсегда те жуткие образы.

Она наблюдала за матерью, которая, обдумав все, пришла к тому же выводу.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – смущенно произнесла она.

– Я собираюсь это сделать, – быстро проговорила Клементина, не давая матери возразить. – Собираюсь сказать «да». Придется сказать «да».

Глава 19

– С тобой все в порядке? – спросил Вид, лежа рядом с Тиффани в их темной спальне под непрекращающийся саундтрек дождя. – Не слишком расстраиваешься из-за нашего друга Гарри?

Благодаря красным бархатным, полностью затемняющим шторам Тиффани ничего не видела, кроме черноты. Обычно эта чернота воспринималась ею как роскошь дорогого гостиничного номера, но сегодня она душила ее. Как смерть. В последние дни она слишком много думала о смерти.

Хотя она и не могла толком рассмотреть Вида в их кровати кинг-сайз, она знала, что он лежит на спине, заложив руки за голову, как загорающий на пляже. Он мог проспать всю ночь в таком положении. Даже после всех этих лет Тиффани посмеивалась над ним. Какой небрежный, самонадеянный, аристократический подход ко сну. Очень похоже на Вида.

– Он ведь не был нашим другом, – сказала Тиффани. – Суть в этом. Был нашим соседом, но не был другом.

– Знаешь, он и не хотел стать нашим другом, – напомнил ей Вид.

И то правда. Если бы Гарри стремился завоевать их дружбу, это не составило бы труда. Вид был готов подружиться с любым, кого встречал в повседневной жизни: баристой и барристером, автомехаником и виолончелисткой.

В особенности с виолончелисткой.

Будь Гарри другим человеком, они постоянно приглашали бы его к себе и гораздо раньше заметили бы его отсутствие.

Но успели бы они спасти ему жизнь? Сегодня Оливеру и Тиффани сказали в полиции, что, вероятнее всего, Гарри упал с лестницы или же с ним случился удар или сердечный приступ и он в результате упал. Будет проведено дознание по делу насильственной смерти. Этого требует формальность. Полиция занимается расследованием – ставит галочки.

– Вероятно, он умер мгновенно, – сказал полицейский Тиффани, но откуда он мог знать?

У него не было результатов медицинской экспертизы. Он говорил это, только чтобы успокоить ее.

Так или иначе, посмотрим на вещи трезво. Будь они даже друзьями Гарри, они не были бы постоянно рядом с ним. Вероятно, он все равно умер бы, но все произошло бы по-другому. Он пролежал мертвым не одну неделю, прежде чем они вспомнили о нем. При мысли о тошнотворно сладковатом запахе ее замутило. Раньше от запаха ее никогда не рвало. Что ж, до этого она не знала запаха смерти.

Оливер был бухгалтером. Возможно, он тоже до этого не знал запаха смерти, но, пока ее рвало в цветочный горшок Гарри (Гарри пришел бы в ярость!), побледневший Оливер спокойно дозвонился до нужных мест, потрепал ее по плечу и предложил ей чистую, аккуратно сложенную белую салфетку. «Неиспользованная», – заверил он. Оливер – человек, которого надо приглашать в сложных ситуациях. Человек с салфетками и совестью. Этот парень – герой, хотя и чудик.

– Оливер – герой, – вслух произнесла она, хотя и знала, что, вероятно, Вид не хочет больше слушать о нелепом героизме Оливера.

– Он хороший парень, – терпеливо произнес Вид и зевнул. – Надо их пригласить.

Он сказал это автоматически и теперь наверняка лежит, вспоминая о последнем разе, когда их приглашали.

– О-о, я знаю! Давай пригласим их на барбекю, – предложила Тиффани. – Отличная мысль! Постой, ведь у них есть какие-то очень милые друзья! Кажется, есть одна женщина – виолончелистка?

– Это не смешно, – откликнулся Вид очень печальным голосом. – Нисколько не смешно.

– Прости. Дурацкая шутка.

– На кофе? – с той же печалью в голосе произнес Вид. – Можем пригласить Эрику и Оливера на кофе, а?

– Спи.

– Да, босс, – согласился Вид, и через несколько секунд она услышала его ровное дыхание.

Он моментально засыпал, даже в те дни, когда бывал расстроен или рассержен. Ничто не могло нарушить сон или аппетит этого мужчины.

– Проснись, – прошептала она.

Но если бы она его разбудила, он продолжал бы болтать о проекте водного центра до пяти утра. Один из его мальчиков заболел, и он беспокоился, что предложил более низкую цену. Мужу надо было выспаться.

Она повернулась на свою сторону кровати и попыталась спокойно разобраться со всеми мыслями, будоражившими голову.

Номер один. Сегодняшнее обнаружение тела Гарри. Не очень-то приятно, но с этим придется примириться. Возможно, для Гарри пришло время умереть. Он был похож на человека, которому жизнь в тягость. Давай дальше.

Номер два. Дакота. Все вокруг – Вид, учительница Дакоты, сестры Тиффани – говорили, что у девочки все хорошо. Все это в голове у Тиффани. Может быть. Она продолжит наблюдение.

Номер три. Завтрашняя информационная встреча в новой школе Дакоты. Негодование (не посылайте мне имейл с напоминанием, что ПРИСУТСТВИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО, как вы смеете писать мне заглавными буквами?), вызванное, вероятно, подсознательным чувством неполноценности в отношении снобистской школы и других родителей. Возьми себя в руки. Это касается не тебя, а Дакоты.

Номер четыре, пожалуй перевешивающий все остальное. Чувство вины и ужаса по поводу случившегося на барбекю. Как воспоминание о ночном кошмаре, которое никак не выкинуть из головы. Ну да, Тиффани, все это весьма огорчительно. Мы вновь и вновь возвращаемся к этому, ничего не добиваясь. Просто перестань об этом думать, ты не в силах изменить то, что совершила, или то, чего не совершала, что должна была и чего не должна была делать.

Проблема в том, что каждый пункт ее списка был таким расплывчатым. Не поддающимся точному определению. Она припомнила те дни, когда ее тревоги были связаны с деньгами и можно было рассчитать решения.

Чтобы успокоиться и отвлечься, она сделала в уме приблизительную оценку текущего чистого дохода: недвижимое имущество, акции, пенсионные накопления, семейный кредит, срочные вклады, текущий счет. Такие расчеты всегда успокаивали ее. Она словно представляла себе стены неприступной крепости. Она в безопасности. Не важно, что случится. Если распадется ее брак (ее брак не распадется), если рухнет фондовая биржа или рынок недвижимости, если Вид умрет, или она умрет, или кто-нибудь из них заболеет редкой болезнью, требующей бесконечных расходов на лекарства, семья будет в безопасности.

Она сама воздвигла эту крепость, с помощью Вида разумеется, но в основном это была ее заслуга, и она гордилась этим.

Так что засыпай под защитой финансовой крепости, которую ты воздвигла с нарушением закона, но все же она по-прежнему стоит.

Тиффани закрыла глаза, но тотчас же открыла их вновь. Она очень устала, но уснуть не могла. Таращила глаза, как после кокаина. Так вот она, бессонница. Тиффани привыкла считать, что это не про нее.

Неожиданно ей захотелось пойти взглянуть на Дакоту. Такого с ней обычно не случалось. Она не была из тех матерей, которые входят в детскую и проверяют, дышит ли ребенок. Несколько раз она ловила на этом Вида. Ему бывало немного стыдно. Вот тебе и крутой папаша четырех детей.

Встав с кровати, она с вытянутыми руками уверенно дошла, везя ногами по полу, до дверного косяка, который всегда появлялся на пути раньше, чем она ожидала. На площадке постоянно горел свет на случай, если Дакота встанет ночью. Она толкнула дверь детской спальни и с минуту стояла, привыкая к темноте.

Из-за дождя ничего не было слышно. Тиффани ожидала услышать ровные звуки дыхания дочери. Она на цыпочках прошла вперед мимо забитого книгами стеллажа и остановилась у кровати, глядя на Дакоту сверху вниз и пытаясь различить контуры ее тела. Оказывается, Дакота лежала на спине, совсем как отец, хотя обычно она спала на боку.

В тот момент, когда она заметила мерцание устремленных на нее глаз, послышался совершенно ясный, не сонный голос Дакоты:

– Мама, что случилось?

Тиффани вздрогнула, охнула и прижала руку к груди:

– Я думала, ты спишь. Как же ты меня напугала!

– Я не сплю.

– Не можешь заснуть? Почему лежишь без сна? Что случилось?

– Ничего. Просто не сплю.

– Тебя что-то тревожит? Подвинься.

Дакота подвинулась, и Тиффани залезла к ней в постель, сразу ощутив долгожданный покой.

– Расстроилась из-за Гарри? – спросила Тиффани.

На известие о смерти Гарри Дакота отреагировала столь же пассивно, как теперь реагировала на все.

– Да не особенно, – безразлично произнесла Дакота. – Не так чтобы очень.

– Понятно. Мы плохо его знали, и он не был…

– Особо симпатичным, – закончила Дакота.

– Да, верно. Но есть что-то другое? То, о чем ты думаешь?

– Я ни о чем не думаю. Совершенно ни о чем. – Дакота говорила очень уверенно, и она никогда не лгала.

– Ты не волнуешься из-за того, что завтра мы идем в «Сейнт-Анастейша»? – спросила Тиффани.

– Нет.

– Наверное, будет интересно, – небрежно произнесла Тиффани.

Она чувствовала, что погружается в сон. Может быть, ничего и нет. Препубертатный возраст. Гормоны. Подрастает.

– Полежать мне с тобой, пока не уснешь? – спросила Тиффани.

– Как хочешь, – холодно ответила Дакота.

* * *

Мама крепко спала рядом с Дакотой. Она не храпела, но каждый раз при выдохе издавала носом протяжный тонкий свист.

Длинные пряди маминых волос задевали лицо Дакоты и щекотали ей нос. Одной своей ногой Тиффани придавила ногу Дакоты.

Сдерживая дыхание, Дакота осторожно высвободила ногу. Откинув одеяло, она встала на колени и, как Человек-паук, распласталась по стене спальни, а затем проскользнула вдоль стены до конца кровати. Это была маскировка. Она спасалась от захватчика. Да! Получилось! Она на цыпочках прошла по спальне, избегая фугасов в ковре.

Какая чепуха! Выбрось из головы эти глупые детские мысли, Дакота, когда в наше время происходят настоящие войны, и реальные беженцы пересекают океан в крошечных лодках, и реальные люди подрываются на минах. А ты не хотела бы наступить на мину? Она уселась на свой диванчик у окна, поджав ноги к груди, и попыталась проникнуться благодарностью к своему диванчику, но ничего не почувствовала. Вместо этого в голове у нее возник ужасно грубый стих: «Мой диванчик у окна мне не нужен ни хрена».

Дакота лишь недавно осознала, что мозг – ее личное пространство, куда допущена только она одна. Вчера она посмотрела на учительницу и выкрикнула в голове бранное слово. Ничего не произошло. Никто не узнал, что она сделала. И никогда не узнает.

Возможно, другие дети поняли это года в три, но для Дакоты это было откровением. Думая об этом, она представляла себя в круглой комнате – круглой, потому что голова у нее круглая, с двумя маленькими круглыми окошками, то есть глазами, и люди пытаются заглянуть внутрь, понять ее, глядя ей в глаза, но ничего не могут разглядеть. Вот как! Она там, в своей круглой комнате, сама по себе.

Она может сказать маме: «Мне нравится мой диванчик у окна» – и если она скажет это без излишнего энтузиазма, чтобы мама ничего не заподозрила, то мама поверит и никогда не узнает правду.

Так что, если Дакота сможет это сделать, если в голове у нее появятся злые, грубые мысли вроде: «Мой диванчик у окна мне не нужен ни хрена», тогда, возможно, и у взрослых возникнут шокирующие, грубые мысли, что, наверное, гораздо хуже, потому что им разрешается смотреть взрослые фильмы.

К примеру, мама может сказать: «Доброй ночи, Дакота, я люблю тебя, Дакота», но внутри круглой комнаты ее мозга реальное «я» думает: «Не могу поверить, что ты моя дочь, Дакота. Не могу поверить, что моя дочь способна сделать такое».

Вероятно, ее мать думала, что причина, по которой Дакота стала таким разочарованием, в том, что она «росла с деньгами». Хотя, как это ни странно, у нее фактически не было денег, исключая банковский счет на день рождения, средства с которого она не имела права снимать.

Мать Дакоты не «росла с деньгами», как и ее отец, но он не комплексовал на этот счет, просто любил тратить деньги.

Когда Тиффани была в возрасте Дакоты, она попала на вечеринку к богатой подружке и влюбилась в ее дом. Дом был как замок, говорила она. Она до сих пор могла описывать утомительные подробности интерьера этого дома. Ей особенно понравились диванчики у окон. Она помешалась на этих диванчиках. Они были верхом роскоши. Многие годы мама Дакоты мечтала о двухэтажном доме с мраморными ванными комнатами, эркерами и диванчиками у окон. То была специфически архитектурная мечта. Она даже делала эскизы. Так что, когда они с отцом обсуждали дом со строителями, то сказали: «Диванчики у окон, пожалуйста. Чем больше, тем лучше».

Забавно, что однажды Дакота сказала что-то тетушке Луизе, одной из старших сестер мамы, насчет того, что они росли в «бедной» семье, а тетя в ответ рассмеялась: «Мы не росли бедными, просто мы не были богатыми. У нас были праздники, были игрушки, мы прекрасно жили. Только твоя мама считала, что ее место не в этих пригородах, где обитают люди низшего сословия». Потом она рассказала об этом другим теткам, которые стали дразнить маму, но мама не обращала на это внимания, просто смеялась и говорила: «Да ради бога!», как будто она американка на телешоу.

Как бы то ни было, Дакота все еще пыталась полюбить и оценить свои диванчики у окон, но у нее не очень получалось.

Штора была задернута, и Дакота не хотела отодвигать ее, боясь разбудить маму, так что она натянула штору себе на голову.

На улице шел дождь, и она почти ничего не видела. Дом Гарри казался размытым призрачным силуэтом. Она подумала, что там бродит призрак Гарри, сердито ворча, пиная разные предметы и то и дело с отвращением отплевываясь. Люди, люди, почему вы так долго не могли найти мое тело? Вы дураки, что ли?

Она не радовалась его смерти, но и не печалилась. Не чувствовала ничего. Гарри не вызывал у нее никаких эмоций.

Сказав маме, что ни о чем не думает, она говорила правду. Она хотела, чтобы ее мозг был как чистый лист бумаги.

Единственное, что можно было занести на этот чистый лист, – школьные дела.

Ничего больше. Ни грустные мысли, ни счастливые мысли, ни пугающие мысли.

Хорошо, что она поступает в новую школу. У них хороший «академический статус». Она надеялась, что в школе ее мозг напичкают большим объемом фактов и там не останется места для мыслей о том, что она совершила. До этого она тревожилась о том, как поступит в новую школу, но теперь это не имело значения. Вспоминать свои прежние волнения по поводу новых друзей было все равно что вспоминать что-то из раннего детства, хотя барбекю состоялось в конце первого семестра.

Родители все еще любят ее, она в этом не сомневалась. Возможно, в душе они уже не очень сердятся.

Она вспомнила, как на следующий день после барбекю папа, стоя на заднем дворе, размахивал тем большим железным прутом, как бейсбольной битой. У него было багровое лицо, и это вселяло ужас. Потом он, не говоря ни слова, вошел в дом и встал под душ, а ее отец любит поболтать. Чтобы отец перестал говорить, должно было произойти нечто серьезное.

Но после этого мама и папа постепенно пришли в себя. Они слишком сильно любили ее и не могли не простить. Они знали, что она осознает всю чудовищность совершенного ею. Наказания быть не могло – настолько велика была провинность. Не какие-то детские шалости типа: «Никакого телевизора, пока не уберешься в комнате». По сути дела, Дакоту почти не наказывали. Другие дети каждый день совершали множество мелких проступков. Дакота долго накапливала их и совершила одну огромную провинность.

Она сама должна была наказать себя.

Она размышляла о том, не вскрыть ли себе вены. Она читала об этом в книге для юношества, про которую библиотекарша сказала, что она ей не по возрасту, но Дакота уговорила маму купить ей такую. Мама покупала ей любые книги, какие она просила. Подростки делали это. Это называлось «нанесение себе телесных повреждений». Она подумала, что попробует нанести себе телесные повреждения, хотя по-настоящему не терпела вида крови. Однажды, когда родители были заняты своими компьютерами, она пошла в ванную комнату, отыскала лезвие бритвы и долго сидела на краю ванны, набираясь смелости надавить ею на кожу, но не смогла этого сделать. Она была чересчур слабой, трусливой. Вместо этого она со всей силы ударила себя по бедрам сжатыми кулаками. Позже появились синяки, так что получилось. Но потом она придумала себе наказание получше – то, что ранило сильней, чем вскрытие вен. Нечто действующее на нее каждый день, а никто даже не замечал никакой разницы.

От этого ее чувство вины ослабевало, но в то же время она ощущала себя такой безутешной. «Безутешная» было самым красивым словом для ее ощущений. Иногда она снова и снова повторяла его про себя, как песню: безутешная, безутешная, безутешная.

На миг она представила себе, что Гарри был безутешным, а потому так злился на всех. Она вспомнила, как в тот вечер сидела с книгой на диванчике у окна. Подняв глаза, она увидела свет в комнате второго этажа дома Гарри и задумалась: что там делает Гарри, что он вообще делает со всеми комнатами своего дома, если живет там один?

Теперь Гарри умер, и Дакота ничего не чувствовала на этот счет, совершенно ничего.

Глава 20

День барбекю

– Вот они идут! – прокричала Тиффани Виду, бывшему на кухне.

Сама она стояла у входной двери, наблюдая, как по подъездной дорожке идет Дакота, держа за руки дочек Клементины, одетых в розовые пачки. В какой-то момент младшая девочка споткнулась и упала как бы в замедленном движении, как бывает у маленьких детей, и Дакота попыталась понести ее. Малышка ростом была вдвое ниже Дакоты, и ее ножки волочились по земле, а Дакота наклонилась на один бок, шатаясь под тяжестью.

– Дакота такая чудесная старшая сестра! – сказала Тиффани Виду, который подошел к входной двери в полосатом фартуке.

От него сильно пахло чесноком и лимоном, поскольку он мариновал креветки.

– Даже не думай об этом, – ответил Вид.

Пятнадцать лет назад, когда он сделал ей предложение и Тиффани очень понравилось обручальное кольцо (кольцо для Тиффани от «Тиффани», разумеется), Вид сказал: «Прежде чем ты наденешь его, нам надо поговорить о детях, ладно?» Имея трех своенравных дочерей-подростков, Вид не хотел больше детей, но Тиффани была молодой женщиной, и она, конечно, захочет детей, это было естественно, и он это понимал. Поэтому Вид предложил компромисс: всего один ребенок. Установка на одного ребенка. Как в Китае. Больше он вынести не смог бы. Его сердце и банковский счет не справились бы с этим. Он сказал, что понимает: одного ребенка мало, но обсуждать он это не станет. Принимай это или уходи, и, между прочим, «если ты уйдешь, кольцо оставь себе, и я всегда буду любить тебя».

Тиффани согласилась на эту сделку. Тогда дети меньше всего волновали ее, и ей совсем не нравились следы от растяжек.

Она никогда не жалела об этом, лишь иногда, как вот сейчас, ощущала какую-то боль. Из Дакоты получилась бы любящая, ответственная старшая сестра, какими были старшие сестры самой Тиффани. Лишать ее этого казалось несправедливым, в особенности потому, что Дакота не просила ничего, кроме библиотечных книг.

– Может быть, нам стоит пересмотреть условия нашего соглашения, – сказала Тиффани.

– Даже не шути на эту тему. Мне не до смеха. – Вид скорчил скорбную гримасу. Серьезное лицо. – Четыре свадьбы разорят меня. Это будет мой конец. Знаешь, как в том фильме, «Четыре свадьбы и одни похороны». Мои похороны. – Довольный собой, Вид хохотнул. – Четыре свадьбы и мои похороны. Уловила? Свадьбы четырех дочерей и похороны Вида.

– Уловила, Вид, – сказала Тиффани, понимая, что будет слушать эту шутку все ближайшие месяцы, а возможно, и годы.

Она смотрела, как вслед за детьми к дому подходят Эрика с Оливером и Клементина с Сэмом. В их строе было что-то странное, они шли поодаль друг от друга, словно это не две близко знакомые пары, а четыре отдельных гостя, не встречавшиеся до этого дня и случайно пришедшие в одно время.

– Привет! – издалека выкрикнула Эрика, неправильно рассчитав время.

Подъездная аллея была очень длинной.

– Привет! – крикнула Тиффани, спускаясь по ступеням навстречу гостям.

Когда они подошли ближе, она заметила у всех одинаковые остекленевшие улыбки, как у людей, недавно подсевших на наркотики, или религию, или финансовую пирамиду. Тиффани охватила дрожь. Как пройдет этот вечер?

Вид с распростертыми объятиями прошел мимо нее навстречу гостям. «Господи Иисусе, Вид, можно подумать, это любимые родственники, вернувшиеся из долгого заграничного путешествия!»

Барни тоже подумал, что гости – его любимые родственники, и принялся исступленно обнюхивать обувь каждого, словно пытаясь обнюхать всех в рекордно короткий срок.

– Милости просим, милости просим! – воскликнул Вид. – Посмотрите только на этих прелестных маленьких девочек! Привет! Надеюсь, вы не против, что я послал Дакоту вас встретить. Не хотел, чтобы мясо пережарилось. Барни, уймись, бешеная псина. – Он расцеловал Клементину в обе щеки. – Я ведь помню, что ты гурман вроде меня, верно? Мы любим хорошую еду! Знаешь, в прошлый раз, когда мы встречались у Эрики, помню, мы разговаривали про еду.

– Неужели? – с подозрением спросила Эрика, как будто темы всех разговоров надлежало сначала уточнить с ней. – Не помню такого. – Она вручила Тиффани баночку орешков в шоколаде. – Надеюсь, у вас нет аллергии, потому что это орехи. Орешки в шоколаде.

– Никакой аллергии, – сказала Тиффани. – Люблю такие.

Она говорила не просто из вежливости. Конфеты вызвали в ней ностальгию. Такие орешки дед покупал им на Рождество.

– Правда? – с сомнением спросила Эрика. – Ну и хорошо.

Эта девушка – настоящая чудачка, как выразилась бы сестра Тиффани Карен.

С лица Клементины пропало натянутое выражение, и она смотрела на Вида так, словно он мог решить все ее проблемы.

– Мама, вот это Руби, а это Холли. Можно отвести их ко мне в комнату? – спросила Дакота у Тиффани.

Она с сияющими глазами представляла маме двух девчушек со спутанными волосами, в пачках и с крылышками фей, с ног до головы обсыпанных блестками.

– Если их мама и папа не против.

– Знаете, Дакота очень ответственная, – сказал Вид. – Она присмотрит за ними.

– Конечно мы не против! – Сэм поцеловал Тиффани в щеку и окинул ее тело быстрым взглядом хорошо воспитанного парня – вверх, вниз и в сторону.

– Тиффани, очень приятно вновь с тобой увидеться, – произнес он с небольшим придыханием, словно тоже был рад оказаться здесь.

Они с Клементиной вели себя как люди, которые пришли на поминки после похорон и с облегчением распускают галстуки, желая расслабиться, жаждут поесть и выпить и напомнить себе, что они еще живы. Наклонившись, Сэм потрепал Барни за уши, и пес, позабыв о достоинстве, повалился на землю брюхом кверху, ожидая ласки, словно прежде никто не обращал на него внимания.

– Благодарим за гостеприимство.

Оливер потряс Вида за руку и неловко поцеловал Тиффани.

– Входите, входите! – Вид провел группу в дом. – Давайте выпьем, а потом выйдем во двор.

– Извините, что девочки повсюду роняют блестки, – сказала Эрика, наблюдая, как Дакота ведет малышек наверх, а вслед за ними бежит взбудораженный Барни.

Тиффани заметила, как лицо Клементины исказилось от раздражения, очевидно, потому, что другая женщина извинилась за ее детей.

– О-о, ничего страшного, – произнесла она.

– Я приготовила для них игровой столик, – пояснила Эрика. – Мы думали, дети занимаются поделками, а они просто…

– Ужасно шалили, – закончила Клементина.

Обе они с Эрикой теперь улыбались, как над чем-то смешным.

Тиффани считала, что довольно хорошо разбирается в людях и ситуациях, и интуиция обычно не подводила ее, но сейчас эти четверо сбивали ее с толку. Друзья они или враги?

– Мы принесли шампанское.

Клементина подняла бутылку «Моета» с горделивостью человека, не слишком часто покупающего «Моет». (У Вида в подвале стояло три ящика.)

– Спасибо! Не обязательно было это делать! – Вид сгреб бутылку жирной от мяса рукой, словно это был бензиновый насос. – Хочу спросить важную вещь, Клементина: ты принесла с собой виолончель?

– Конечно. – Клементина похлопала по сумке. – Я не выхожу из дому без нее. Она здесь. Новая раздвижная.

Вид долю секунды тупо таращился на ее сумку, а потом радостно загоготал. Не так уж это смешно, подумала Тиффани. Вид направил на Клементину бутылку шампанского, как пистолет:

– Ты меня подловила! Подловила!

Да, она тебя подловила, подумала Тиффани, проворно направляясь к шкафу за бокалами, поскольку Вид намеревался открыть эту бутылку с присущей ему помпезностью.

Хорошо, что Вида тянет к Клементине. Тиффани могла это понять, это ей даже нравилось, и, судя по тому, как Клементина поправляет волосы, той это тоже нравится. Всего-навсего влечение. Просто и понятно. Чего Тиффани не могла уразуметь, так это реакцию трех других людей в комнате. Когда Вид откупорил бутылку с ожидаемым воплем «Тпру!», а Клементина выхватила из рук Тиффани два бокала и со смехом закружилась, пытаясь поймать в бокал пенистое шампанское, Оливер, Эрика и Сэм уставились на нее. И Тиффани не понимала, смотрят они на нее с искренним обожанием или глубоким презрением.

Глава 21

Клементина положила раскрытую книгу на колени, в кружок света от лампы на пуховом одеяле. Прислушиваясь к дождю, взглянула на пустую темную сторону их двуспальной кровати.

Когда Сэм вернулся, а мать уехала домой («В другой раз, – грубовато сказала она. – Попробуем в другой раз»), они ни словом не обмолвились об этом неудачном вечере в ресторане. Они держались друг с другом вежливо и холодно, как не слишком дружелюбные соседи по квартире. «В холодильнике осталась паста». – «Хорошо, я, наверное, поем». – «Я ложусь спать». – «Спокойной ночи». «Спокойной ночи».

Сэм пошел спать в кабинет на диване, от лежания на котором у всех болела поясница. «Отлично, отлично!» – незаметно потирая поясницу, уверяли его гости на следующее утро.

Получилось, что теперь кабинет стал спальней Сэма. Они даже не стали притворяться, будто ложатся в общую кровать, а затем один крадучись выходит из спальни посреди ночи с подушкой под мышкой. «Теперь мы спим в разных комнатах». Ее даже немного покоробило, когда эта мысль облеклась в такую форму.

Последний раз, когда они с Сэмом проспали обычную полную ночь в этой кровати – ночь без тревожных снов, скрежетания зубами или метаний, – был накануне барбекю.

Теперь трудно было даже представить, что они ложатся спать, спят вместе всю ночь и просыпаются вместе утром. Какой была эта обыкновенная ночь? Она ничего не могла о ней вспомнить, но только знала, что тогда они совершенно отличались от себя теперешних, а прошло всего восемь недель.

Занимались ли они сексом? Возможно, нет. У них редко до этого доходило. Вот почему они были так восприимчивы в тот вечер. К сексу.

Ее мать, вероятно, надеялась, что тот вечер в хорошем ресторане закончится тем, что они, вернувшись домой, займутся любовью. Если бы они не пришли домой рано, если бы вошли в дверь, держась за руки, Пэм быстро удалилась бы с многозначительной улыбкой, а на следующий день позвонила бы и сказала бы что-нибудь ужасно неподходящее, типа: «Надеюсь, вы не слишком устали и смогли заняться любовью, дорогая. Здоровая сексуальная жизнь определяет здоровье брака».

От этого Клементине захотелось бы заткнуть уши пальцами и запеть «ла-ла-ла», как она обычно делала, когда мать в машине по пути на вечеринки просвещала ее и Эрику на предмет секса. Эрика, записывающая чуть ли не каждое ее слово, внимательно выслушивала наставления, задавая весьма специфические вопросы. «Когда именно надо надевать презерватив?» – «Когда пенис парня…» – «Ла-ла-ла!» – вопила Клементина.

Ее мать всегда чересчур открыто и радостно относилась к сексу, как будто это что-то очень полезное, вроде аква-аэробики. У нее на прикроватном столике, словно интересный роман, беззастенчиво лежала книга «Радость секса».

Клементина в основном запомнила ворсистую бумагу той книги.

Клементине хотелось, чтобы секс был чем-то утонченным и загадочным. Свет выключен. Таинственность. Ей привиделся образ Тиффани на том дурацком заднем дворе, пока не зажглись все китайские фонарики: ярко-белая футболка Тиффани в призрачном свете. Во рту появился сладкий привкус. То было воспоминание о десерте, приготовленном Видом. Теперь это был вкус стыда.

Две или три ночи после барбекю Клементине снилось, что она занимается сексом на сцене Сиднейской оперы с каким-то мужчиной, не с Сэмом. В зрительном зале сидели Холли с Руби и смотрели, как их мать занимается сексом с чужим мужчиной. Сидели в переднем ряду, болтая ногами, пока Клементина развратно стонала и охала. Сначала они просто таращились с тупым вниманием, как обычно смотрят «Дашу-путешественницу», но потом разревелись, и Клементина прокричала: «Одну минутку!», словно заканчивала стирку, а не оргазм. После чего ее родители и родители Сэма, все четверо, с возмущенными лицами побежали по проходу концертного зала, а мать Клементины пронзительно прокричала: «Как ты посмела, Клементина, как ты посмела?»

Истолковать этот сон было несложно. В сознании Клементины происшедшее будет навсегда связано с сексом. Грязным, порочным сексом.

Фрагменты этого отвратительного сна мучили ее много дней, словно реальные воспоминания. Ей приходилось убеждать себя: «Клементина, все в порядке. Ты никогда не устраивала секс-шоу в Опере, и твои дети не сидели в зале».

Но по-прежнему это скорее походило на воспоминание, чем на сон.

Первую неделю после барбекю им обоим снились плохие сны. Сбитые простыни, пропитанные пóтом подушки. Она просыпалась от криков Сэма с сильно бьющимся сердцем, рывком садилась, словно кто-то схватил ее за грудки и дернул вверх. Сэм обычно сидел рядом, смущенно что-то бормоча, и ее первой реакцией бывала злость, а не сочувствие.

Сэм начал скрипеть зубами во сне. Невыносимая мелодия на три четверти. Щёлк-два-три, щёлк-два-три. Она, бывало, лежит в темноте с открытыми глазами, считая, как ей казалось, часами.

Очевидно, Клементина начала во сне разговаривать. Однажды она проснулась – над ней склонился Сэм с криками: «Заткнись, замолчи, замолчи!» Он говорил потом, что не кричал, но он кричал.

Если кто-нибудь из них был слишком раздражен, то шел спать или читать в кабинет. Тогда же они разложили диван и больше его не складывали. В конце концов, им надо поговорить. Так не может продолжаться вечно.

Не думай об этом сейчас. Все образуется. Существуют более важные вещи. Например, завтра ей надо позвонить Эрике и встретиться с ней после работы. Она скажет ей, что, конечно, даст свои яйцеклетки. И сделает это с удовольствием.

Почему-то она вдруг вспомнила, как в детстве в первый и единственный раз зашла к Эрике в дом.

Они дружили уже примерно полгода, и Клементина всегда (в основном по настоянию матери) приглашала Эрику к себе поиграть, но никогда не получала от нее ответного приглашения. Клементине, с ее развитым, как у всех детей, чувством справедливости, это начало надоедать. Здорово ходить в гости. Часто тебя угощают тем, что не разрешают есть дома. Так почему же Эрика такая странная и скрытная и, честно говоря, эгоистичная?

Потом как-то мать Клементины везла их на какой-то школьный пикник, и они остановились около дома Эрики, чтобы забрать забытую вещь. Шапку? Клементина не помнила. А помнила она, что выскочила из машины и побежала за Эрикой, чтобы сказать ее маме также и о теплом свитере, и помнила, как в замешательстве остановилась в коридоре дома. Входная дверь не открывалась на всю ширину, потому что ее подпирала башня из картонных коробок, доходящая до потолка. Эрика, должно быть, протиснулась бочком.

– Убирайся отсюда! – пронзительно закричала Эрика, неожиданно появившись в коридоре с искаженным от злобы лицом. – Что ты здесь делаешь?

Клементина отскочила назад, но навсегда запомнила вид коридора в доме Эрики.

Словно она попала в трущобы в пригороде. Всякий хлам: кипы старых газет, разбросанные вешалки для одежды, зимние пальто и обувь, сковорода, заполненная бусами, и груды раздувшихся, стянутых узлами пластиковых пакетов. Словно разрушилась чья-то жизнь.

И запах. Запах гниения, плесени и разрушения.

Мать Эрики, Сильвия, была сиделкой, и, как считалось, весьма опытной. Она много лет проработала в доме престарелых. Клементине показалось очень странным, что человек, живущий в подобных условиях, может работать в системе здравоохранения, где очень важны такие вещи, как чистота, гигиена и прочее в таком роде. По словам Эрики, которая теперь могла свободно говорить о привычке матери накапливать в доме всякий хлам, в этом не было ничего необычного. В сущности, такие люди часто работают в сфере медицинского обслуживания. «Говорят, дело в том, что они сосредоточены на заботе о других, поэтому не заботятся о себе, – сказала как-то Эрика, а потом добавила: – Или о своих детях».

На протяжении многих лет они старались не обсуждать проблемы матери Эрики, даже когда на телевидении появились эти шоу и для этого ужаса вдруг нашлось определение – патологическое накопительство. Мама Эрики была барахольщицей. Это было своего рода нарушение, расстройство. Но, лишь начав общаться год назад со своим милым психологом, Эрика сумела вслух произнести слово «накопительство», обсуждая психологическую подоплеку расстройства в новой, резкой манере, словно это никогда не было ее ужасной тайной.

Как же могла Клементина, увидев дом Эрики, жадничать и не желать делиться с ней своим домом и жизнью? Не могла и все-таки делала это.

Теперь было то же самое. Она так и не стала хорошим человеком. Она по-прежнему не испытывала удовлетворения от мысли помочь подруге исполнить ее сокровенное желание. По правде, она испытывала то же непреодолимое отвращение, что и в тот момент, когда они впервые попросили ее стать донором яйцеклеток, но только теперь это отвращение доставляло ей удовольствие. Она хотела, чтобы врачи рассекли ее, извлекли ее частичку и вручили Эрике. Вот, пожалуйста. Выровняем весы.

Клементина выключила лампу и, перекатившись на середину кровати, попыталась подумать о чем-нибудь другом, кроме того дня. Так называемого обыкновенного дня.

Глава 22

День барбекю

Эрика смотрела, как Клементина пытается спасти шампанское «Моет», бьющее струей из бутылки, а Вид стоит посреди гигантской кухни, высоко подняв бутылку и глупо улыбаясь, как победитель «Формулы-1», позирующий для снимка.

Клементина смеялась, как над чем-то очень смешным, словно не обращая внимания на то, что пропадает дорогое шампанское. Не следовало тратить столько денег. Не надо было появляться на этом барбекю с французским шампанским. Они с Сэмом всегда жили не по средствам. Ипотека на их небольшой модный дом! Эрика с Оливером не поверили, услышав, сколько они взяли в кредит, а в прошлом году они отправились с малышками в Италию! Финансовое безумие! Они оплатили путешествие с кредитной карты, хотя дети были бы не менее рады на часок прокатиться в Сентрал-Кост, расположенный всего в часе езды. Но ведь Сэму с Клементиной подходит только Тоскана.

Вот почему Клементине действительно требовалась работа в оркестре на полный рабочий день. Она всегда накручивала себя перед прослушиванием, начиная вдруг сомневаться в себе. Эрика не представляла, как можно выполнять работу, если сомневаешься в способности ее сделать. В мире Эрики человек либо имел квалификацию, либо нет.

Возможно, Эрика тогда неправильно истолковала выражение лица Клементины. Дело не в том, что она не хотела помочь им и стать донором яйцеклеток, просто в тот момент она была озабочена другими вещами. Им следовало попросить ее после прослушивания. Но миновало уже несколько месяцев. Если бы она прошла прослушивание, то начала бы уже новую работу. Если нет, очень расстроилась бы. Поэтому пришлось попросить. Теперь или никогда.

Может быть, никогда.

Неужели таблетка, которую она приняла, влияет на чувство равновесия? Нет, конечно нет. С ней все хорошо.

– Вот, пожалуйста! – Клементина протянула Эрике бокал, стараясь не встречаться с ней взглядом.

– Я тоже выпью, – сказал Оливер.

Разочарование от результата их встречи сказалось в опущенных уголках его губ, и он стал похож на печального клоуна. Он питал такие надежды на эту встречу. «Думаешь, она согласится?» – спросил он вдруг накануне вечером, когда они смотрели телевизор. Ей не понравился надрыв в его голосе, и она резко ответила: «Откуда мне знать?»

– Угу, и я к вам присоединюсь, – сказал Сэм.

Как будто все умирали от жажды. У себя дома Эрика подавала в тот раз гостям газированную минеральную воду с лимоном. Она сделала большой глоток шампанского. Не так уж оно ей и нравится. Наверное, многие притворяются, что им нравится шампанское.

– Что ж, знаю, это не очень круто, но я выпью пива.

Тиффани подошла к огромному холодильнику из нержавеющей стали и замерла перед ним, отставив бедро.

На ней были джинсы с прорехами на коленях (прорехи не слишком вызывающие, и Эрика почти примирилась с ними) и простая белая футболка. Ее длинные белокурые волосы выглядели так, словно она только что пришла с пляжа, как это бывает у кинозвезд. Глядя на нее, Эрика сразу подумала о сексе. Одному Богу известно, что она делает с мужчинами. Хотя, взглянув на собственного мужа, Эрика увидела, что тот смотрит в окно, видимо мечтая о детях. Идеальный муж. Ему нужна идеальная жена.

– На самом деле я тоже выпью пива. – Сэм поставил свой бокал с шампанским на стойку.

– У меня в духовке готовятся штрукли, еще пять минут, – сказал Вид. Открыв духовку, он заглянул внутрь. – Это штрудель с острым сыром, очень вкусный, словенский, старый семейный рецепт. Нет, не совсем, я узнал его из Интернета! – Он загоготал. – Его готовила моя тетушка, и я спросил у матери про рецепт, а она сказала: «Откуда мне знать?» Моя мать – неважная стряпуха. Зато я великий повар.

– Он действительно хороший повар. К тому же очень скромный.

Тиффани откинула голову и сделала большой глоток пива, выгнув спину и выставив грудь, будто какая-нибудь девица в очень сексуальном рекламном ролике про футбол. Эрика не в силах была отвести от нее взгляд. Неужели она делает это нарочно? Это так необычно. Эрика встретилась взглядом с Клементиной, и та изогнула бровь в ответ, а Эрика постаралась не рассмеяться. Все ее чаяния в отношении их дружбы заключались в этом тайном изгибе брови, предназначенном лишь для нее.

– Хотелось бы мне иметь мужа, который умеет готовить, – сказала Клементина Тиффани. – Где ты его нашла?

– Ты не поверишь! – задорно проговорила Тиффани.

Эрика не понимала такого рода разговор. Пожалуй, это не совсем прилично. Клементина с Тиффани так свободно общаются, как давние подруги, а Эрика чувствует себя неудачницей.

– Эй, я умею готовить! – Сэм легонько хлопнул Клементину по плечу.

– Ох! Суть в том, что мы готовим вместе, но ни один из нас не преуспел в этом, – пояснила Клементина, обращаясь к Тиффани и Виду.

– Что?! – с шутливым гневом произнес Сэм. – А как насчет моего фирменного блюда?

– Твоя картофельная запеканка с мясом. Она восхитительна! Бесподобна! Ты точно выполняешь инструкции, приведенные на пакете со смесью.

Клементина обняла его за талию.

И это тоже. Эрика не могла этого понять. Как могут они ласково поддразнивать друг друга после натянутой обстановки у нее дома? Эта натянутость возникла из-за Эрики, но, право, им тоже есть о чем задуматься – решить, будет ли у них третий ребенок. Это нужно прояснить, обсудить. Клементине не стоило разбрасываться фразами типа «я скорее дам себе выбить глаз…», чтобы люди не принимали всерьез эти слова.

Предназначено ли это любовное подтрунивание Виду и Тиффани? Они с Оливером не подтрунивали друг над другом. В обществе Оливер разговаривал с Эрикой ласково, но вежливо, словно она любимая тетушка, а не жена. Возможно, люди считали их брак ужасным.

– Давай долью тебе бокал, – предложила Тиффани Эрике, поднимая бутылку с шампанским.

– О господи, как быстро я его выпила! – Эрика в недоумении посмотрела на свой пустой бокал.

– Пожалуй, надо пойти взглянуть на детей. – Сэм поднял глаза к потолку. – Там подозрительно тихо.

– А-а, расслабься, не волнуйся, им там хорошо с Дакотой, – откликнулся Вид.

– Сэм немного псих, – сказала Клементина.

– Да, а Клементина предпочитает держать детей на свободном выгуле, – подхватил Сэм. – Не обязательно следить за ними в торговом центре, о них позаботятся охранники.

– Сэм, такое было всего один раз, – запротестовала Клементина. – Я на секунду отвернулась от Холли в «Джей-Би хай-фай», – рассказывала она Виду и Тиффани, хотя Эрика не слышала эту историю прежде. – И она убежала на поиски DVD-диска с Барби или что-то в этом роде, потерялась и вышла из магазина. Я очень перепугалась.

– Да, вот почему нельзя терять ребенка из виду, – сказал Сэм.

– Да, Мистер-Который-Никогда-Не-Ошибается. – Клементина закатила глаза.

– Я никогда не допускал подобной оплошности.

– Ничего страшного. Однажды я потерял Дакоту на пляже, – признался Вид.

Эрика переглянулась с Оливером. Эти родители, похоже, пытаются перещеголять друг друга в неумении и безответственности. Когда у Оливера и Эрики родится ребенок, он всегда будет у них на глазах. Всегда. Они будут просчитывать риск каждой ситуации. Они окружат своего ребенка вниманием, которое недополучили от своих родителей. Они все будут делать правильно в тех ситуациях, когда их родители ошибались.

– Я никогда в жизни не испытывала такого страха, как в тот день на пляже, – сказала Тиффани. – Хотела его убить. Думала про себя: если что-то случится с Дакотой, я убью его, по-настоящему убью, никогда его не прощу.

– Но посмотрите, я все еще жив! Мы нашли ее. Все получилось замечательно. Дети иногда теряются. Это часть жизни.

Нет, это не так, подумала Эрика.

– Нет, неправда, – возразила Тиффани, вторя мыслям Эрики. – Этого можно избежать.

– Согласен. – Сэм чокнулся своей пивной бутылкой с бутылкой Тиффани. – Какие у нас беспомощные супруги.

– Ты и я – мы беспомощные, – сообщил Вид Клементине, причем это слово прозвучало в его устах как нечто восхитительное.

– Мы просто спокойные, – ответила Клементина. – Так или иначе, это случилось один раз, и теперь я слежу за детьми, как ястреб.

– А как обстоят дела у вас? – спросил Вид у Эрики и Оливера, видимо заметив, что его соседи не участвуют в разговоре.

– Я слежу за Эрикой, как ястреб, – неожиданно произнес Оливер. – И ни разу ее не терял.

Все рассмеялись, и Оливер просиял. Обычно ему не удавались остроумные реплики. «Не испорть все, любовь моя, – подумала Эрика, увидев, как шевелятся губы Оливера. – Остановись. Не пытайся сказать то же самое по-другому, чтобы опять заставить всех смеяться».

– А как насчет детей, а? – спросил Вид. – Вы планируете иметь детей?

Наступила короткая пауза. Сжатие атмосферы, как будто люди перестали дышать.

– Вид, – начала Тиффани, – нельзя задавать такие вопросы. Это личное.

– Что? Почему нельзя? Что такого личного в детях? – Вид был смущен.

– Мы надеемся иметь детей, – сказал Оливер.

Его лицо поникло, как лопнувший воздушный шарик. Бедный Оливер. Недолго длился его крошечный светский триумф.

– Когда-нибудь, – добавила Эрика.

Казалось, все присутствующие умышленно не смотрят на нее, как это бывает, когда у человека в зубах застряла пища и люди не хотят говорить об этом, поэтому стараются не смотреть. Она поковыряла ногтем в зубах – нет ли кунжутных зерен из крекеров. Ей хотелось, чтобы ее слова прозвучали радостно и оптимистично.

– Когда-нибудь в скором времени, – повторила она.

– Да, но не стоит затягивать, – заметил Вид.

– Вид, я тебя умоляю! – возмутилась Тиффани.

Сверху донесся пронзительный вопль.

Глава 23

– Это Клементина.

Шум дождя был таким сильным, что Эрика с трудом различила голос подруги по телефону.

– Говори громче.

– Извини. Это Клементина. С добрым утром! Как поживаешь?

– Привет! Все нормально.

Эрика зажала телефон между ухом и плечом и продолжала носить вещи из дома в гараж, чтобы положить в машину.

– Не хочешь встретиться после работы? – спросила Клементина. – Сегодня. Или в другой день.

– Я не иду на работу. Взяла отгул. Надо съездить к матери.

Позвонив в офис, она попросила секретаря говорить всем, кто будет о ней спрашивать, что она взяла отгул, поскольку ее мать больна. Что было в формальном смысле верно.

Последовала пауза.

– О-о, – произнесла Клементина особым тоном, каким обычно разговаривала о матери Эрики. Она становилась осторожной и деликатной, словно говорила с умирающим. – Мама сказала, что вчера звонила тебе.

– Да, – подтвердила Эрика.

При мысли о том, что Клементина с ее матерью доверительно беседуют о бедной, бедной Эрике, как это бывало, вероятно, с самого детства, она слегка разозлилась.

– Как прошел ужин? – поинтересовалась Эрика.

– Отлично, – ответила Клементина, и это означало, что все совсем не так, поскольку в противном случае она принялась бы восхвалять изумительные ароматы того-то и того-то.

«Тогда не рассказывай об этом, Клементина. Мне нет дела до того, что ваш идеальный брак разваливается и что твоя идеальная жизнь теперь не так уж идеальна. Посмотри, как живут другие.»

– Значит, едешь к матери, – сказала Клементина. – Помочь… гм… с уборкой.

– По мере сил.

Эрика подняла трехлитровый контейнер дезинфицирующего средства и снова опустила на пол. Слишком тяжелый, чтобы носить его, одновременно разговаривая по телефону. Вместо этого она взяла две швабры и вошла в гараж прямо из дома, включив свет. Гараж был безупречно чистым. Как демонстрационный зал для их безукоризненного голубого «стейтсмена».

– Оливер тоже взял отгул?

Клементина знала, что Оливер всегда ездит с ней. Эрика вспомнила, как рассказывала подруге о первом визите Оливера в дом ее матери, как он замечательно все делал, без единой жалобы, и как Клементина выслушала все это, едва не плача. Но почему-то жалостливое выражение на лице подруги разозлило Эрику: она и без этого понимала, как ей повезло с Оливером, и была ему благодарна. Но реакция Клементины заставила ее устыдиться, как будто она этого не заслуживает, а он делает больше того, что можно ожидать от мужа.

– Оливер дома, но он болен. – Открыв багажник машины, Эрика положила туда швабры.

– О-о… Хочешь, чтобы я поехала с тобой? – спросила Клементина. – Я смогла бы. Утром я играю на свадьбе, а потом буду свободна до окончания занятий в школе.

Эрика закрыла глаза. Она различила в голосе Клементины надежду и вместе с тем страх. Вспомнила тот день из детства, когда Клементина узнала, как живет Эрика. Милая маленькая Клементина, с ее фарфоровой кожей, ясными голубыми глазами и чистенькой прекрасной жизнью, вытаращив глаза, стоит на пороге дома Эрики.

– Тебя искусают, – напрямик высказалась Эрика. – Блохи.

Комары с удовольствием набрасывались на нежную кожу Клементины, такую сочную на вид.

– Я намажусь репеллентом! – с энтузиазмом проговорила Клементина.

Казалось, она действительно хочет поехать.

– Нет, – ответила Эрика. – Не надо. Я справлюсь. Спасибо. Тебе нужно готовиться к прослушиванию.

– Да, – согласилась Клементина, издав звук, напоминающий вздох. – Пожалуй, ты права.

– И кто только устраивает свадьбу в среду утром? – спросила Эрика, чтобы сменить тему, поскольку в глубине души не хотела дальнейшего разговора. – Наверное, всем гостям приходится отпрашиваться с работы?

– Это люди, желающие сэкономить, – небрежно произнесла Клементина. – К тому же все происходит на свежем воздухе, и у них нет навеса от дождя. Как бы то ни было, послушай, я не хотела обсуждать это по телефону, но…

Вот оно. Предложение. Это был лишь вопрос времени. Эрика вернулась в дом и уставилась на огромную бутыль с дезинфицирующим средством.

– Знаю, что ты, возможно, не хотела поднимать этот вопрос со дня барбекю, – сказала Клементина. – Прости, что я так долго собиралась с мыслями. – Это прозвучало с неуместной официальностью. – Но я не хочу, чтобы ты думала, это только потому… – Ее голос дрогнул. – И очевидно, мы с Сэмом искренне не считали…

– Клементина, тебе не обязательно…

– Но я хочу это сделать, – перебила Клементина. – То есть отдать свои яйцеклетки. Хочу помочь вам родить ребенка. Я бы с удовольствием помогла. Знаешь, я готова начать обсуждение. – Она смущенно откашлялась, как будто слова «начать обсуждение» были на иностранном языке, который она взялась изучать. – Я настроилась на это.

Эрика ничего не сказала. Ей удалось упереть бутыль в бедро, как упитанного ребенка, и она заковыляла к гаражу.

– Хочу, чтобы ты знала, что мое решение никак не связано со случившимся, – добавила Клементина. – Я в любом случае сказала бы «да».

Эрика с трудом открыла дверь машины и бросила бутыль на сиденье.

– Ох, Клементина, – произнесла она, осознавая неожиданную искренность своего тона, словно до этого говорила неискренне. Ее истинный голос отдавался эхом в гараже. Таким голосом она разговаривала с Оливером ночью, когда они поверяли друг другу самые постыдные тайны своего постыдного детства. – Мы обе знаем, что это ложь.

Глава 24

День барбекю

– Похоже на голос Холли. – Сэм поставил свое пиво. – Я схожу.

– О господи! – вздохнула Тиффани. – Покажу тебе, где они.

– Мамочка! – вопила сверху Холли. – Мамочка, мамочка!

– Похоже, я тоже нужна, – с заметным облегчением произнесла Клементина.

Эрика тоже хотела пойти и проверить, все ли с Холли в порядке, но при наличии обоих родителей это было неуместно и вызвало бы только сердитый вздох у Клементины. Теперь в комнате остались лишь Эрика с Оливером и Вид. Сразу же стало понятно, что это сочетание не работает, хотя Вид, разумеется, пытался расшевелить гостей своей кипучей энергией.

Оливер мрачно уставился в свой бокал с шампанским, а Вид открыл дверцу духовки, чтобы проверить пирог, и вновь закрыл ее.

В поисках вдохновения Эрика огляделась по сторонам. В центре кухонного прилавка стояла большая стеклянная чаша, заполненная разноцветными кусочками стекла.

– Симпатично, – сказала она, пододвигая чашу ближе к себе.

– Это придумала Тиффани, – сказал Вид. – Она называет это морским стеклом, а я называю мусором. – Он взял овальный кусочек темно-зеленого цвета. – Посмотрите на это! Я сказал ей: детка, это от разбитой бутылки «Хайнекен»! Пьянчуги оставляют их на берегу, а потом ты приносишь этот мусор домой! А она все твердит: мол, эта стекляшка отполирована морем или типа того.

– Мне кажется, получается милое украшение, – сказала Эрика, хотя в душе согласилась с ним.

Плошка с мусором.

– Моя жена – барахольщица, – продолжал Вид. – Если бы не я, она превратилась бы в одного из тех людей, которых, знаешь, показывают по телевизору, – у них столько хлама, что им подчас не выбраться из дому.

– Тиффани не барахольщица, – возразила Эрика.

Оливер откашлялся. Маленький предупреждающий звоночек.

– Правда, правда! – настаивал Вид. – Загляни в ее платяной шкаф. Туфли. Эта женщина – Имельда Маркос.

– И все-таки она не барахольщица, – повторила Эрика, стараясь не глядеть в сторону Оливера. – Вот моя мать – настоящая барахольщица.

Оливер попытался остановить Эрику тем жестом, каким предупреждают официанта, чтобы не доливал бокал, только вместо «больше не надо вина» он означал «больше не надо откровений». В мире Оливера не принято было ни с кем делиться. Семья – это личное. В семье есть чего стыдиться. В этом они сходились с Эрикой, только Эрика стыдиться больше не желала.

– По-настоящему? – с интересом спросил Вид. – Как в телешоу?

Телешоу. Эрика вспомнила, как, включив телевизор, впервые увидела коридор в доме матери, выставленный в своем отталкивающем виде на всеобщее обозрение, как она отскочила назад, прижимая руки к груди, словно в нее выстрелили. Это напоминало ночной кошмар: враг заснял ее грязную тайну и показал по телевидению. В следующее мгновение до нее дошло. Разумеется, это не был коридор в доме матери, он принадлежал пожилому валлийцу с другого конца света, но даже и тогда Эрике было не избавиться от ощущения, что ее разоблачили, публично унизили. Она выключила телевизор, сердито хлопнув по пульту, словно дала кому-то пощечину. С тех пор, не в силах вынести этот бойкий, притворно-сочувствующий тон, она никогда не смотрела эти шоу.

– Да, по-настоящему, – ответила Эрика. – Как в телешоу.

– Ух ты! – изумился Вид.

– У нее патологическая привязанность к неодушевленным предметам, – услышала Эрика свой голос. Оливер вздохнул. – Она копит хлам, чтобы отгородиться от мира, – продолжала Эрика, не в силах остановиться.

Бóльшую часть жизни она старалась не анализировать привычку матери и думать о ней только в крайних случаях. Словно у матери был социально неприемлемый фетиш. Перестав жить в родительском доме, Эрика отстранилась еще больше, но однажды, примерно год назад, набрала в «Гугле» слово «тезавратор (барахольщик)», и постепенно у нее развилась неутолимая жажда информации. Она читала пособия, журнальные статьи и результаты социологических исследований – поначалу с сильно бьющимся сердцем, словно делала что-то противозаконное, но по мере накопления фактов, статистики и терминов вроде «патологической привязанности к неодушевленным предметам» она успокаивалась. Она не одинока. Не такая уж она особенная. Существовал даже веб-сайт «Дети барахольщиков», где люди делились своими историями. Все детство Эрики, казавшееся ей когда-то исключительным в его тайном позоре, подпадало под определенную категорию или тип.

Все эти изыскания вылились у нее в решение обратиться к психологу. «Моя мать – барахольщица», – сообщила она психологу при первом посещении совершенно бесстрастно, как если бы сказала своему терапевту: «У меня сильный кашель». Это здорово бодрило, словно когда-то она боялась высоты, а теперь совершала затяжные прыжки с парашютом. Она разговаривала на эту тему, собираясь освоить полезные советы и приемы. Она намеревалась починить себя, как сломанный прибор. Она будет как новенькая. Не станет больше беспокоиться перед посещением матери. Не будет паниковать, когда какое-нибудь слово, запах или мимолетная мысль напомнят ей о детстве. Она с этим разберется.

Это радостное возбуждение немного поутихло, когда оказалось, что процесс починки не такой быстрый или упорядоченный, как она надеялась, но она по-прежнему была полна оптимизма и считала, что ее новая способность свободно обсуждать проблемы матери является признаком ее хорошего психического здоровья. «Это не признак психического здоровья, – с несвойственным ему раздражением сказал однажды Оливер, когда Эрика принялась рассказывать одной старушке в очереди к кассе супермаркета, зачем ей так много больших мешков для мусора. – Это говорит о твоей неустойчивой психике». Оливер не понимал, что Эрике доставляло странное, извращенное удовольствие ябедничать на мать. Я больше не храню твоих тайн, мама. Я рассказываю про тебя этой милой старушке в торговом центре, рассказываю любому человеку, пожелавшему слушать.

Вид, казалось, был заинтригован.

– Ух ты! – повторил он. – Значит, она не может ничего выбросить, да? Помню, в каком-то из этих шоу один старикан хранил газеты, верно? Целые кипы, и я подумал: приятель, что ты делаешь, ты никогда их не прочитаешь, выбрось их в мусорное ведро!

– Да уж, – произнесла Эрика.

– Что выбросить в мусорное ведро?

Появилась Тиффани с Дакотой, которая казалась бесцветной и заурядной рядом с энергичной матерью, и Холли с блестящими глазами и растрепанными волосами после всех этих воплей. Она могла бы сыграть на сцене королеву.

– Все в порядке? – спросила Эрика.

– О да, все хорошо, – ответила Тиффани. – Холли ушиблась, когда играла в теннис на игровой приставке.

– Теннисный мяч ударил тебя по носу? – спросил Оливер у Холли.

Когда он разговаривал с детьми, казалось, меняются форма и текстура его лица, словно он перестает стискивать зубы или что-то еще.

– Гм, Оливер, теннисные мячи формально не «настоящие». – Она согнула по два пальца на каждой руке, заключая слово «настоящие» в кавычки.

Оливер хлопнул себя по голове:

– Ну и глупец же я!

– Руби стукнула головой – бам! – меня по носу. – Холли обиженно потерла нос. – У нее супертвердая голова.

– Ой! – воскликнул Оливер.

– Дакота собирается показать Холли маленький домик, где спит Барни, – сказала Тиффани.

– Я хочу щенка на день рождения, – заявила Холли. – Такого же, как Барни.

– Мы подарим тебе Барни! – пообещал Вид. – Он очень непослушный.

– Правда? – обрадовалась Холли. – Можно его взять?

– Нет, – возразила Дакота. – Просто мой папа глупит.

– А-а… – Холли бросила на Вида злобный взгляд.

Может быть, я подарю ей щенка на день рождения, подумала Эрика. Она привяжет ему на шею красную ленточку, и Холли обнимет его, а Клементина будет улыбаться с ласковой снисходительностью.

Уж не пьяна ли она? Мысли словно разбегаются в разные стороны.

– О господи, ладно, пусть с этим разберутся твои мама и папа! – воскликнула Тиффани. Приподняв футболку, она почесала свой плоский загорелый живот. – А потом нам всем надо перебраться в павильон во дворе – правда, Вид? Твой штрудель готов наконец?

– Что делают Клементина с Сэмом? – спросила Эрика.

– Руби хотела, чтобы они поиграли с ней на компьютере, – ответила Тиффани. – Но она слишком маленькая для этого, и потом они, наверное, забыли про Руби и увлеклись игрой между собой.

– Руби надо поменять подгузник, – призналась Холли Эрике, помахав рукой у себя перед носом.

– В таком случае им понадобится сумка. – Эрика взяла сумку Клементины с подгузниками.

Это так похоже на Клементину и Сэма – играть в компьютерную игру, когда ребенка нужно переодеть и они в гостях у едва знакомых людей. Иногда они ведут себя как подростки.

– Отнесу им.

– Это комната в конце коридора. – Тон Тиффани неожиданно стал резким. – Не на мрамор!

Она развернула Вида к плите, не дав ему плюхнуть горячую форму с пирогом на кухонный прилавок.

Эрика повесила сумку на плечо и стала подниматься по лестнице, устланной мягким ковром. Наверху была огромная площадка без всякой мебели, как пустое поле с ковровым покрытием. Эрика остановилась, разведя руки в стороны и упиваясь ощущением пространства. На одной стене висела огромная картина с изображением глаза, в зрачке которого отражалась кровать с балдахином (абсурд!), освещенная единственным низко подвешенным светильником в форме перевернутой молочной бутылки. Все это напоминало зал в галерее современного искусства. Сколько времени потребовалось бы ее матери, чтобы заполнить подобное пространство всяким хламом?

Эрика пошла по коридору на жужжание голосов в последней комнате. Ковер был таким мягким, что она пружинила, как астронавт. Оп! Чуть покачнувшись, она задела плечом стену.

– Ей следовало спросить меня с глазу на глаз. – Это была Клементина, говорившая тихо, но совершенно внятно. – Не в компании из четырех человек. С сыром и крекерами, господи боже мой! Этот крошечный кусочек сыра. Это было так странно. Разве не странно?

Эрика похолодела. Она стояла рядом с комнатой и видела их тени. Прижавшись спиной к стене коридора, она отодвинулась от двери.

– Вероятно, она думала, что это касается всех нас, – сказал Сэм.

– Пожалуй, – отозвалась Клементина.

– Ты хочешь это сделать?

– Нет. Я не хочу. То есть это моя первая инстинктивная реакция. Просто нет. Не хочу. Это звучит ужасно, но мне… нестерпима мысль об этом. Она мне почти… отвратительна. О господи, я не то хотела сказать, просто я не хочу этого делать.

Отвратительна.

Эрика закрыла глаза. Никакая психотерапия или длительный горячий душ не отмоет ее до конца. Она по-прежнему тот же неумытый, искусанный блохами ребенок.

– Так ты и не обязана, – сказал Сэм. – Они просто просили тебя подумать на эту тему, не стоит из-за этого мучиться.

– Но у нее никого больше нет! – Клементина заговорила громче. – Только я. Всегда только я. У нее нет других подруг. Похоже, она всегда хочет отхватить от меня очередной кусочек.

– Ш-ш, – зашикал Сэм.

– Они нас не услышат. – Но Клементина вновь понизила голос, и Эрике пришлось напрячь слух. – Наверное, мне будет казаться, что это мой ребенок и что они отобрали у меня ребенка. Что, если он будет похож на Холли или Руби?

– Это не должно чересчур тебя беспокоить, учитывая, что ты скорее дала бы выбить себе глаз…

– Это была шутка. – Голос Клементины вновь возвысился. – Эрике не следовало передавать мои слова. На самом деле я не имела в виду…

– Да, я понимаю, конечно. Послушай, давай сейчас покончим с этим, а потом поговорим дома.

– Папочка! – тонким голоском позвала Руби. – Играй еще! Сейчас же. Сейчас, сейчас.

– Хватит, Руби, нам пора идти вниз, – сказала Клементина.

– Нам пора переодеть ее, вот что надо сделать, – произнес Сэм. – Где сумка с подгузниками?

– Внизу, конечно, она не привязана к моей руке.

– Господи Иисусе, не придирайся, сейчас принесу.

Сэм вышел из комнаты и остановился как вкопанный:

– Эрика!

Было даже смешно наблюдать, как он отступил назад, широко раскрыв глаза от страха, словно увидел привидение.

Глава 25

Тиффани рылась в нижнем ящике комода Дакоты в поисках белого кардигана с россыпью мелких белых жемчужин на плечах. Он вдруг показался ей той самой вещью, какую мать ученицы частной школы могла бы надеть на «обязательное» информационное собрание.

Она была уверена, что именно этот кардиган вынула из своей сумки и надела на Дакоту, когда они пару недель назад ходили на крестины к двоюродному брату Вида и неожиданно похолодало. Кофта была великовата Дакоте, но девочка вообще не обращала особого внимания на одежду. И наверняка засунула ее к себе в ящик. Вероятно, кардиган нуждался в чистке, но Тиффани приспичило найти его, словно это было единственным решением гораздо более сложной проблемы.

Вынув все содержимое нижнего ящика, она разложила его на полу. В заднюю часть ящика была запихнута книга. Тиффани собиралась положить ее на пол, но увидела, что это лишь половина разорванной книги. Без обложки. Почти каждая страница исчеркана черным маркером, в некоторых местах столь яростно, что порвалась бумага.

Она села на корточки, уставившись на книгу и учащен но дыша. Заглавие гласило: «Голодные игры». Не та ли это книга, про которую сестра Карен говорила, что Дакоте рано ее читать? «Ты должна нести ответственность за то, что она читает, – властным тоном сказала ей как-то Карен. – Разве ты не знаешь, что в этой книге много насилия?» Однако Тиффани считала, что не должна контролировать чтение Дакоты. В конце концов, это не порнография, а книга для подростков. Тиффани знала, о чем эта книга (она смотрела анонс этого фильма на YouTube), и даже сказки бывают жестокими. Как насчет «Ганса и Гретель»? Дакота всегда любила самые страшные сказки.

Неужели эта книга оказала на Дакоту такое ужасное воздействие, что у девочки возникла потребность уничтожить ее? Это напоминало акт вандализма. Тиффани вынула еще одежду и обнаружила остатки книги.

Дакота любит свои книги и всегда бережно с ними обращается. Ее книжные полки в идеальном порядке. Она даже не загибает уголки страниц, а пользуется закладкой! И вот она рвет книгу и прячет ее? В этом нет никакого смысла. Чтение для нее – величайшее удовольствие.

Тиффани посмотрела на потолок. Хотя разве Дакота сейчас читает так много, как раньше? Разумеется, ей приходится читать для домашних заданий, и она с удовольствием садится за письменный стол и выполняет все задания, и Тиффани не приходится заставлять ее. Ну а чтение для удовольствия?

Когда в последний раз Тиффани видела ее читающей в постели или на диванчике у окна? И не вспомнить. Боже правый, неужели эта книга настолько расстроила Дакоту, что она не может даже больше читать?! Невнимательность Тиффани непостижима. Ужасная мать. Ужасная соседка. Ужасная женщина.

– Вид, ты уже почистил ботинки? – позвала она. – Лучше выехать пораньше. Под дождем транспорт еле ползет!

Тиффани засунула обратно в ящик все, включая книгу. Конечно, она ничего сейчас не скажет Дакоте – не перед собранием.

Такой разговор лучше отложить на потом.

Глава 26

День барбекю

Когда Сэм произнес «Эрика!», Клементина прижала ладонь ко рту, а потом быстро отвела руку, понимая, что этот жест доказывает ее вину. Ее глупость и беспечность просто непостижимы.

– О-о! Это ты! Спасибо! – сказала она Эрике, когда та вошла в комнату и вручила ей сумку. – Как ты догадалась, что она нам нужна? С Холли все хорошо?

Тараторя, она лихорадочно прокручивала в голове разговор с Сэмом. Что могла услышать Эрика? Какую-то часть? Или все? О господи, только не то место, где она говорила, что ей «отвратительна сама мысль»! Хуже всего был ее тон. Презрительный.

Она все говорила и говорила, как будто могла каким-то образом спрятать сказанное под слоями нового разговора.

– Дакота повела ее смотреть собачью конуру или что-то в этом роде. Она хочет на день рождения щенка. Не вздумай подарить ей щенка! Ладно, я просто шучу, знаю, ты не станешь. Дом изумительный, правда? Спорим, что даже собачья конура тянет на пять звезд!

За спиной у Эрики Сэм вытаращил глаза и рубанул ладонью горло.

– Тиффани зовет нас во двор к павильону. – Как обычно, Эрика говорила сухо и сдержанно. Может быть, она ничего не слышала?

– Пойду вниз, посмотрю, как там Холли, – сказал Сэм. – Справишься с Руби?

– Конечно справлюсь, – ответила Клементина.

Он всегда спрашивал, оставляя ее с одной или обеими девочками, словно желал удостовериться в том, что она действительно позаботится о собственных детях.

– Где ты собираешься переодевать ее?

Эрика огляделась по сторонам. Такие комнаты называются у богатых людей «медиарум». Кожаные диваны стояли напротив громадного настенного экрана. Увидев его, Сэм чуть ума не лишился от зависти.

– О господи! – охнула Клементина. – Не знаю. Наверное, на полу. – Она разложила пеленку и достала влажные салфетки. – Все здесь такое дорогое, верно?

– От меня воняет. – Руби кокетливо наклонила голову, как будто ее надо за это похвалить.

– Да уж, – согласилась Клементина.

– Разве Холли в этом возрасте не умела пользоваться горшком? – спрашивала Эрика, пока Клементина переодевала Руби.

– Мы все откладываем это, – призналась Клементина.

В обычной ситуации ее раздосадовало бы осуждение в вопросе Эрики, но сейчас она старалась смиренно признать свой промах, словно это освободило бы ее от сказанных ею противных вещей. Господи, она жаловалась на размер куска сыра!

– Раз уж начали, надо сделать это, а то приходится сидеть дома, нельзя никуда пойти – ну, можно, только это сложно… и… гм, мы все приготовили, у нас есть трусики, как у больших девочек, правда, Руби? И мы подумали, что после моего прослушивания, и дня рождения Холли, и сороковой годовщины свадьбы родителей Сэма мы это сделаем.

Замолчи, замолчи. Она никак не могла остановиться.

– Правильно, – без выражения произнесла Эрика.

Обычно она возражала подруге. С первых месяцев жизни Холли и Руби она читала статьи по воспитанию детей и при случае давала Клементине советы относительно каждого этапа роста ребенка. Клементина привыкла считать, что это доказывает навязчивый интерес Эрики к ее жизни, а не желание иметь собственных детей. Какой же она была эгоистичной!

– На ручки! – потребовала Руби, как только Клементина переодела ее. Она протянула руки к Эрике, и Эрика посадила ее к себе на бедро. – Туда! – Руби наклонилась на одну сторону, показывая, куда должна идти Эрика, словно сидела верхом на норовистой лошади.

– Ах ты, маленькая командирша, – проговорила Эрика, поднося Руби к книжной полке.

Там стояла фарфоровая кукла, которую Руби хотела подержать в руках.

– А-а, вот что тебе надо! – Эрика отодвинулась, чтобы Руби не смогла схватить куклу. – Наверное, ее нельзя трогать.

Поверх головы Руби Эрика встретилась взглядом с Клементиной. Глаза Эрики смотрели немного странно и туманно, но она не казалась обиженной или рассерженной. Должно быть, ничего не слышала. Вряд ли она пряталась за дверью и подслушивала. Это не в ее характере. Она сразу ворвалась бы к ним, чтобы вручить сумку и показать их некомпетентность, доказать, насколько лучше их она выполняла бы эту роль.

Клементина смотрела, как Эрика нежно склоняет голову к Руби, задыхаясь от чувства вины за то, что ей не хватает щедрости.

Но она все же не могла – не хотела – сделать то, о чем они просили.

Не хочу этого делать. Не хочу этого делать. Наклонившись, чтобы убрать в сумку пеленку, она осознала, что обращается мысленно не к Эрике, а к матери. Я была доброй и хорошей, но хватит уже, не заставляй меня сделать и это.

Глава 27

– Оливер! – позвала Эрика тихо на тот случай, если он еще спит.

Она стояла в изножье кровати, глядя на него. Одна его рука, лежащая поверх одеяла, была согнута, демонстрируя превосходные трицепсы. Он был худощавым, почти тощим, но хорошо сложенным. В самом начале своего знакомства они пошли на пляж вместе с Клементиной, Сэмом и Холли, тогда еще младенцем. Клементина прошептала на ухо Эрике: «Твой новый бойфренд на удивление мускулистый, а?» Это очень порадовало Эрику, хотя она не хотела в этом признаться.

– Мм? – Оливер перевернулся на спину и открыл глаза.

– Я сейчас поеду к маме, – сказала она.

Оливер зевнул, потер глаза и взял очки с прикроватного столика, потом глянул в окно на непрекращающийся дождь.

– Может, подождать, пока не прекратится этот потоп?

– Придется ждать весь день.

Она взглянула на кровать, застеленную белоснежным хрустящим постельным бельем. Оливер каждый день заправлял постель, по-больничному отворачивая угол одеяла. Она сама удивилась своему желанию раздеться, снова залезть к нему и забыть обо всем. Обычно она подолгу не валялась в постели.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

– Пожалуй, могло быть и лучше, – с тревогой произнес Оливер. Он сел в кровати и пощупал место под глазами, проверяя пазухи носа. – О нет. Я чувствую себя хорошо! Нужно было пойти на работу. – Беря больничный лист, бедняга с постоянной одержимостью отслеживал состояние своего здоровья – не дай бог, напрасно взял больничный. – Или я мог бы помочь тебе у матери. – Он спустил ноги на пол.

– Тебе нужно отдохнуть еще один день. И пока ты болен, незачем тебе ездить к моей маме.

– На самом деле у меня немного кружится голова, – с облегчением произнес Оливер. – Да, я сейчас явно испытываю головокружение. И я не мог бы провести совещание по аудиту. Никоим образом.

– Ты не можешь проводить совещание по аудиту. Ложись. Сейчас приготовлю тебе чай и тост, а потом поеду.

– Ты замечательная.

Он всегда так трогательно благодарил, когда о нем заботились во время болезни. В десять лет он сам вызывал себе врача. Неудивительно, что он был ипохондриком. И с Эрикой не так уж возились во время ее болезни, хотя мать у нее была сиделкой. Во всяком случае, не при насморке (никакого куриного супа на подносе, который обычно Пэм приносила Клементине), хотя несколько раз в жизни, когда Эрика сильно болела, мать очень хорошо за ней ухаживала, словно наконец почувствовала к ней интерес.

– Мне показалось, ты говорила с кем-то по телефону, – сказал Оливер, когда она уже собиралась выйти из комнаты.

– С Клементиной.

Эрика колебалась. Не хотела говорить ему, что подруга согласилась. Не хотела видеть, как он рывком поднимется, как порозовеют у него щеки.

Оливер не открывал глаз:

– Новости есть?

– Нет. Пока нет.

Ей просто надо было подумать об этом. Сегодня у нее должна состояться внеплановая встреча с психологом. Может быть, удастся что-то прояснить. Так много нужно обсудить! Наверное, стоит составить план. От этого она не будет выглядеть как человек с повышенной тревожностью. Правда, Эрика не особо на этом зацикливалась.

Приготавливая Оливеру чай и тост, она вспомнила о том первом разе, когда их семейный врач сказала им, что нельзя рассчитывать на яйцеклетки Эрики.

– Мы можем заплатить женщине, которая станет донором, – сказала тогда Эрика.

Ей уже было все равно. Она почти чувствовала облегчение, поскольку теперь могла забыть о своем тайном страхе передать ребенку собственные различные генетические изъяны. Она не испытывала удовольствия, представляя себе ребенка с ее глазами, волосами или личностными особенностями. Кому бы понравились ее тонкие безжизненные волосы? Или тощие ноги с вывернутыми внутрь коленями? А что, если ребенок будет страдать патологическим накопительством? Прекрасно, что ребенок не будет биологически с ней связан. Она почти моментально перестроилась и была готова идти дальше.

Искренне переживал только Оливер. Это было странно. Трогательно, но сбивало с толку. Она знала, что он ее любит. Это был один из самых чудесных в ее жизни сюрпризов. Но на самом деле хотеть ребенка, который похож на Эрику, ведет себя, как Эрика, обладает ее физическими и психическими особенностями? Полно! Это уже чересчур.

Как бы то ни было, деньги у них есть. Они могут заплатить за донорские яйцеклетки. Они наконец это сделают, раз и навсегда.

Но видимо, не так все было просто.

– К сожалению, нет, – сказала женщина-врач. – Здесь у вас это незаконно. – (Врач была из Америки.) – Вам разрешается компенсировать донору потраченное время и медицинские расходы, и это все. Это не так, как у меня дома, где молодые студентки за деньги становятся донорами яйцеклеток. Так что в Австралии по-настоящему не хватает доноров яйцеклеток. – Она с покорной печалью взглянула на них. Очевидно, подобные разговоры она вела и прежде. – Вам надо искать донора-альтруиста. Есть женщины, готовые стать донорами для незнакомых людей, но их трудно найти. Самый простой вариант, который я предложила бы вам рассмотреть первым, – это выбрать хорошую подругу или родственницу, готовую вам помочь.

– О, это хорошо. Во всяком случае, мы предпочли бы не пользоваться яйцеклетками незнакомого человека, – поспешно проговорил Оливер.

А Эрика подумала: «Разве? Почему бы и нет?»

– Мы не хотим просто создавать ребенка из запасных частей, – добавил он.

При этих словах Оливера лицо женщины-врача приобрело сухое официальное выражение. В конце концов, это было ее ремесло – создание детей.

– Мы хотим, чтобы этот ребенок пришел из обиталища любви, – с трепетом произнес Оливер, и Эрика покраснела.

О чем, черт возьми, он говорит? В присутствии своего врача по ЭКО она спокойно говорила об овуляции, менструации и фолликулах, но не о любви. Это очень личное.

Именно Оливер предложил Клементину, в машине по дороге домой, и Эрика сразу же инстинктивно воспротивилась. Нет! Ни за что! Клементина боится иголок. Клементина очень занята, пытаясь сбалансировать семью и карьеру. Эрика не любила просить Клементину об одолжении, она предпочитала сама делать ей одолжения.

Но потом она подумала о Холли и Руби, и ее вдруг охватило самое необычное желание. Собственная Холли или Руби. Неожиданно абстрактная идея, к которой она так долго шла, начала воплощаться в реальность. Красивые голубые кошачьи глазки Руби в сочетании с темными волосами Оливера. Пухлые розовые губы Холли в сочетании с носом Оливера. Впервые с тех пор, как начала заниматься ЭКО, она отчаянно захотела ребенка. Такого ребенка. Она хотела его так же сильно, как Оливер. Казалось, она хочет ребенка Клементины гораздо сильнее, чем когда-либо хотела собственного.

Закипел чайник, и она вспомнила, как шла по пружинящему мягкому ковру коридора в доме Тиффани и Вида. Ей казалось, она заключена в какую-то странную оболочку, где все было немного нереальным, и только отчетливо раздавался голос Клементины: «Это мысль мне… почти отвратительна. О господи, я не это имею в виду, просто мне не хочется этого делать».

Почему она так ясно помнит эту часть вечера? Лучше было бы, если бы эти слова Клементины стерлись из ее памяти, но ее воспоминания об этой части вечера были удивительно четкими, словно таблетка в сочетании с бокалом шампанского вызвали химическую реакцию, которая сначала обострила ее память, а потом притупила.

Вспомнились слова Клементины: «Что, если он будет похож на Холли или Руби?»

Даже по прошествии всех этих недель лицо Эрики запылало. Клементина презрительным тоном выболтала секрет Эрики, ее сокровенные надежды.

Она вспомнила, как вошла в ту комнату и увидела испуганное лицо Клементины. Та была явно напугана тем, что Эрика все услышала.

Она припомнила, как несла Руби на бедре вниз по лестнице, а в крови закипали ярость и боль. Ярость и боль за Оливера, который в своей наивности полагал, что если они попросят Клементину стать донором яйцеклеток, то их малыш придет из «обиталища любви». Любви! Какая ирония!

Они вышли на тот нелепый задний двор, и Тиффани предложила ей вина, того очень хорошего вина, и она быстро выпила бокал. Каждый раз, глядя на смеющуюся, болтающую Клементину, Эрика в душе кричала: «Оставь себе эти проклятые яйцеклетки!»

Именно в этот момент ее воспоминания о том, что произошло в тот вечер, начали блекнуть и рассыпаться на куски.

Глава 28

День барбекю

– Вот тебе и задний двор, – сказал Сэм.

– Это… удивительно, – произнесла Клементина.

Дом Вида и Тиффани произвел на них сильное впечатление, особенно его художественное убранство, но эта лужайка за домом с ее богатым ландшафтом, звенящими фонтанами и декоративными вазами, беломраморными статуями и богато оснащенным павильоном с зажженными ароматическими свечами являла собой следующий уровень расточительства. Воздух был наполнен ароматом жарящегося мяса, и Клементине захотелось громко рассмеяться от восторга, как ребенку, попавшему в Диснейленд. Она была очарована изобилием всего. Во всем этом чувствовалась такая жадность до наслаждений и щедрость, особенно после минималистского дома бедной Эрики.

Разумеется, она понимала причину приверженности Эрики к минимализму, не такая уж она бесчувственная.

– Ага, лужайка за домом – это все Вид, – сказала Тиффани, предлагая Клементине сесть. – Он любит шикануть.

После чего налила ей шампанского в бокал и предложила блюдо со свежеиспеченным штруделем Вида.

Клементина подумала, что Тиффани, пожалуй, имеет опыт по приему гостей. Разливая напитки, она едва не заводила одну руку за спину и сгибалась в поясе.

Со своего места в павильоне Клементине были видны дочери, играющие на большом прямоугольнике травы рядом с гостевым домом, украшенным витиеватыми колоннами и куполом из кованого железа. Они бросали собачке теннисный мяч. В тот момент Руби подняла мяч высоко над головой, а собака, дрожа от возбуждения, сидела перед ней, готовясь к прыжку.

– Пусть Дакота скажет нам, когда устанет присматривать за девочками, – обратилась Клементина к Тиффани, хотя и надеялась, что это произойдет еще не скоро.

– Ей очень нравится играть с ними. Просто расслабься и наслаждайся видом фонтана Треви. – Тиффани указала на самый большой и экстравагантный фонтан – монолитное сооружение в форме свадебного пирога с крылатыми ангелами, которые подняли руки, словно собираясь петь, но вместо этого выпускали из ртов мощные пересекающиеся водяные струи. – Так называют его мои сестры.

– Ее сестры назвали не ту страну, – сказал Вид. – Знаешь, меня вдохновляли сады Версаля во Франции! Я взял книги, фотографии, я изучал этот вопрос. Знаешь, это все мой проект, я сделал наброски – гостевой дом, фонтаны, все! Потом пригласил друзей, которые соорудили мне все это. Я знаю многих мастеров. Но ее сестры! – Он указал на Тиффани большим пальцем. – Когда они увидели этот задний двор, они так смеялись, что чуть штаны не замочили. – Он невозмутимо пожал плечами. – Я сказал им: хорошо, что мое искусство доставляет вам радость!

– По-моему, это невероятно, – сказала Клементина.

– А где бассейн? – спросил Сэм, который вырос, плещась с братьями и сестрой в наземном бассейне на их лужайке. – У вас тут хватило бы места.

Он оглядел лужайку за домом, словно мысленно перекраивая ее, и Клементина разгадала ход его мыслей. Иногда он мечтал продать их дом и переехать в старинный квартал в пригороде площадью в четверть акра, где хватит места для бассейна с трамплином, уютного дома, сарая и огорода – дома, в котором будет проходить такое, как у него, детство его детей. Пусть даже такого, как у него, детства быть не может. Хотя Сэм в большей степени городской человек, чем она, и любит ходить в рестораны и бары и плавать в город на пароме.

Клементина вздрогнула при мысли о третьем ребенке, которая вновь всплыла в голове у Сэма благодаря просьбе Эрики. Господи, на этой воображаемой лужайке может бегать даже и четвертый ребенок!

– Никаких бассейнов! Я не люблю хлорку. Неестественно, – заявил Вид, как будто в этом сверкающем мраморе и бетоне было что-то естественное.

– Невероятно, – повторила Клементина на тот случай, если замечание Сэма могло быть воспринято как критика. – А там, в углу, что это – лабиринт? Для любовных свиданий?

Она не понимала, зачем сказала это. Как ее только угораздило.

– Да, и для поиска пасхальных яиц со всеми кузенами и кузинами Дакоты, – ответила Тиффани.

– Наверное, уход за всеми этими кустами и деревьями отнимает много времени, – глядя на фигурно подстриженные изгороди, заметил Оливер.

– Знаешь, у меня есть хороший друг, он занимается этим. – Вид размашисто изобразил движение садовых ножниц.

Солнце раннего вечера заглядывало под крышу павильона, создавая радугу на водных брызгах удивительно нелепого фонтана. Клементину обуял внезапный приступ оптимизма. Наверняка Эрика не услышала ее слов, а если и услышала, то Клементина найдет себе оправдание, как это бывало и раньше, а потом придумает милый, деликатный способ объяснить, почему она не может быть донором яйцеклеток. Для всех заинтересованных анонимный донор будет более подходящим. Они же существуют! Женщины теперь часто беременеют с помощью яйцеклеток доноров. Или, во всяком случае, знаменитости.

А Сэм на самом деле хочет еще одного ребенка не больше, чем стать рабочим, как его отец. Иногда он говорит, что поделал бы что-нибудь руками. После какого-нибудь неудачного дня на службе он, бывало, посетует на то, что не создан для корпоративного мира, но на следующий день может с воодушевлением рассказывать о снятом им рекламном ролике для телевидения. У каждого есть другая жизнь про запас, которая могла бы сделать человека счастливым. Да, Сэм мог бы быть сантехником, женатым на неработающей женщине, которая поддерживала бы дом в идеальном порядке, с выводком из пяти сыновей, играющих в футбол. Но тогда он, возможно, мечтал бы о занятной офисной работе и доме в клёвом пригороде на берегу залива, где он жил бы с виолончелисткой и двумя потрясающими маленькими дочками.

Она откусила кусочек от штруделя, испеченного Видом. Сэм, который уже съел половину своего, рассмеялся, глядя на нее.

– Я знал, что, когда попробуешь, у тебя глаза полезут на лоб.

– Очень впечатляет, – произнесла Клементина.

– Угу, неплохо, – согласился Вид. – Послушай, ты чувствуешь намек на какой-то привкус, знаешь, след какого-то привкуса?

– Это шалфей, – сказала Клементина.

– Да, шалфей! – воскликнул Вид.

– У моей жены нюх как у собаки, – сказал Сэм.

Тиффани прыснула, и Клементина заметила удовольствие на лице мужа оттого, что насмешил эту горячую штучку.

– Тиффани, не поощряй шуточки плохого папы, – сказала она.

– Извини, – ухмыльнулась Тиффани.

Улыбнувшись ей в ответ, Клементина поймала себя на том, что не может отвести взгляда от выреза на футболке Тиффани. Картинка напоминала рекламу «Вандербра». Настоящие ли эти груди? Вероятно, Тиффани может позволить себе наилучшие. Подруга Клементины Эммелина точно догадалась бы. У Эммелины безошибочный нюх на фальшивые сиськи. Эта роскошная ложбинка между грудей, наверное, такая же неестественная, как и лужайка за домом. Тиффани одернула футболку. О господи, Клементина пялится на нее слишком долго! Она быстро перевела взгляд на детей.

– Штрудель очень вкусный, – в своей обычной сдержанно-вежливой манере проговорил Оливер, смахивая с уголка рта крошки.

– Да, превосходный, – поддакнула Эрика.

Клементина повернула к ней голову. Эрика немного невнятно произнесла слово «превосходный». Будь это кто-то другой, Клементина даже не заметила бы, но Эрика обычно очень четко произносила слова и отдельные звуки. Под мухой она, что ли? Если так, то это впервые. Ей всегда претила мысль потерять контроль над ситуацией.

Оливеру тоже. Вероятно, отчасти по этой причине их тянуло друг к другу.

– Итак, этот тест ты прошла, – сказал Вид. – Но у меня есть еще один.

– Я его пройду, – заявил Сэм. – Давай. Спортивная викторина? Лимбо? Я здорово танцую лимбо.

– Он удивительно хорош в лимбо, – подтвердила Клементина.

– О, я тоже, – сказала Тиффани. – Или, скорее, была раньше. Теперь я не такая гибкая.

Поставив бокал, она сильно наклонилась назад, выставив таз вперед. Ее футболка немного задралась, и Клементине показалось, что чуть пониже пояса джинсов у нее татуировка. Клементина пыталась рассмотреть, что это такое. Тиффани сделала пару шагов вперед, напевая себе под нос мелодию лимбо и нагибаясь под невидимым шестом.

Потом она выпрямилась и прижала ладонь к пояснице:

– Ох! Стареем.

– Иисусе, – с хрипотцой произнес Сэм. – Пожалуй, я получу полное удовольствие за мои деньги.

Клементина сдержала смех. Да, дорогой мой, она предоставит тебе полное удовольствие за твои деньги.

– Где дети? – спросил вдруг Сэм, словно возвращаясь к реальности.

– Там. – Клементина указала в сторону гостевого дома, где Дакота с девочками по-прежнему играли с собакой. – Я слежу за ними.

– Вы занимаетесь йогой? – спросил Оливер у Тиффани. – У вас потрясающая гибкость.

– Потрясающая гибкость, – согласился Сэм.

Клементина протянула руку и со всей силы ущипнула его над коленом.

– Ай-ай! – Сэм схватил ее за руку.

– В чем дело, приятель? – спросил Оливер.

– Ба! Мы будем состязаться не в лимбо! – воскликнул Вид. – У нас будет музыкальное состязание. Это мой любимый отрывок из классической музыки. Послушайте, буду с вами честен. Я ничего не понимаю в классической музыке. Ничего. Я инженер-электрик. Простой инженер! Что я могу понимать в классической музыке? Я вышел из крестьян. В моей семье были крестьяне. Простые крестьяне!

– Опять он о простых крестьянах! – Тиффани закатила глаза.

– Но я люблю классическую музыку, – проигнорировав ее, продолжал Вид. – Люблю. Постоянно покупаю компакт-диски! Даже не знаю, что покупаю! Просто беру наугад с полки. Знаю, никто уже не покупает компакт-диски, а я покупаю. Знаете, я однажды купил этот в торговом центре, а по пути домой стал проигрывать в машине, и, когда зазвучала музыка, мне пришлось остановиться на краю дороги, потому что было такое ощущение… что я тону. Тону в чувствах. Я плакал, знаете, плакал, как ребенок. – Он указал на Клементину. – Держу пари, виолончелистка понимает, о чем я говорю.

– Конечно, – согласилась Клементина.

– Так давайте посмотрим, сможете ли вы его назвать, а? Может быть, это даже не хорошая музыка! Что я в этом понимаю?

Он стал возиться с телефоном. Естественно, в павильоне была встроенная музыкальная система, подключенная к его мобильному телефону.

– Кто сказал, что в этом состязании может участвовать только виолончелистка? – поинтересовался Сэм. Клементина заметила, что он имитирует модуляции речи Вида, сам того не сознавая. Она диву давалась, как он умеет улавливать акцент официантов в ресторане, а потом подражать индусу или китайцу. – А как насчет менеджера по маркетингу, а?

– А как насчет бухгалтера? – с неуклюжей веселостью подхватил шутку Оливер.

Эрика молчала. Она сидела, положив руки на подлокотники кресла и устремив взгляд вдаль. Обычно Эрика не уклонялась от разговоров. Обычно она вслушивалась в светскую болтовню, словно потом собиралась пройти тест.

– Можете участвовать все! – воскликнул Вид. – Тишина!

Он поднял свой мобильник, как дирижерскую палочку, а потом стремительным театральным жестом опустил. Ничего не произошло.

Он ругнулся, тыча пальцем в дисплей.

– Дай сюда! – Тиффани взяла телефон и нажала несколько клавиш.

Тотчас же под навесом с изумительной отчетливостью полились первые сочные ноты «Пробуждения» Форе.

Клементина выпрямилась. Казалось невероятным, что из всех музыкальных произведений он выбрал именно это. Она в точности понимала, что он имел в виду, говоря о том, что тонет в чувствах. Она тоже прочувствовала это, когда ей было пятнадцать, сидя со скучающими родителями (голова отца то и дело падала вперед, когда он засыпал) в Опере. Это удивительное ощущение погружения, словно тебя обволакивает что-то восхитительное.

– Громче! – воскликнул Вид. – Это должно звучать громко.

Тиффани прибавила громкость.

Сидящий рядом с ней Сэм автоматически приосанился, придав лицу стоическое вежливое выражение, приличествующее прослушиванию классической музыки. Тиффани наполняла бокалы, не проявляя заметной реакции на музыку, Эрика по-прежнему глядела в пространство, а Оливер наморщил брови, пытаясь сосредоточиться. Оливер вполне мог назвать композитора. Он был одним из тех образованных мальчиков из частной школы и знал много всяких вещей, но он не чувствовал музыку. Только Клементина и Вид чувствовали ее.

Вид встретился с ней взглядом, приветственно поднял бокал и подмигнул, словно говоря: «Да, я знаю».

Глава 29

Вид сидел за кованым столиком на передней террасе с разложенной на нем газетой и чистил школьные туфли Дакоты к утреннему информационному собранию в школе «Сейнт-Анастейша». Он вспомнил, как, бывало, чистил туфли старших дочерей, когда все они ходили в школу. Три пары черных туфелек, мал мала меньше. Теперь все его дочери ходят на шпильках.

Сегодня ему было как-то особенно тоскливо, и он не совсем понимал, в чем причина, и поэтому злился. Может быть, дело в погоде. Он слышал интервью по радио на тему о том, как недостаток солнечного света оказывает губительное психологическое влияние на жителей Сиднея. Падает уровень серотонина, отчего усиливается склонность к депрессиям. Во время передачи позвонил один англичанин и сказал: «Какая чепуха! Вы, австралийцы, такие изнеженные! Приезжайте в Англию, и мы покажем вам дождь».

Вид не считал себя настолько изнеженным, чтобы хандрить из-за плохой погоды.

Из тупика послышался шум двигателя. Подняв глаза, Вид заметил соседку Эрику, выезжающую на улицу в своем синем «стейтсмане».

Интересно, давно ли Эрика виделась с Клементиной?

Погрузив кисточку в черный крем для обуви, он начал наносить его на туфли.

Он не сказал ни единой душе, что на днях ездил на концерт Клементины, словно это секрет, хотя никакой причины таиться не было. Да, может быть, немного странно, что он пошел на ее концерт, но перестань – что в этом странного? У нас свободная страна. Любой может пойти на ее концерт.

– Разве не так, Барни? – обратился он к собаке, которая настороженно сидела на задних лапах, словно охраняя его от чего-то. – Разве у нас не свободная страна?

Барни метнул на него озабоченный взгляд, а потом вдруг потрусил прочь, как будто решив, что с Видом ничего не случится и ему следует проведать других членов семьи.

Вид тщательно начищал боковую часть туфельки. Женщины не умеют чистить обувь. Они чересчур нетерпеливые и поспешные. Они никогда не делают это качественно.

Умеет ли Клементина чистить обувь? Жаль, он не может ее спросить. Интересно было бы услышать ответ. Клементина ведь по-прежнему их друг, да? Почему она не отвечает на его звонки? Ему хочется лишь сказать ей «привет», напомнить о себе. Он даже посылал ей эсэмэски, а он не любит оставлять эсэмэски. Он предпочитает, чтобы человек увидел пропущенный звонок от него и сразу же перезвонил. Наверняка у нее в телефоне записан его номер. Ему было обидно. Прежде никто не оставлял его звонки без ответа. Даже бывшая жена отвечала ему.

Подняв туфельку, он стал рассматривать ее и вспомнил музыку. Это было необыкновенно. Бесподобно.

Решение пришло к нему неожиданно. Он был на набережной, собирался встретиться со старым другом в «Опера-баре», но у друга заболела престарелая мать, и он в последнюю минуту отменил встречу. Поэтому Вид зашел в Оперу, где долго беседовал с девушкой-кассиршей. Он сказал, что хочет послушать симфонию, и оказалось, проблем нет, осталось много билетов на симфонию «Так говорил Заратустра». Вид понятия не имел, что это такое, но девушка сказала, что он узнает музыку из произведения «2001: Космическая одиссея». И она оказалась права: конечно, он узнал.

Он особо не надеялся, что Клементина будет играть. Он знал, что она играет в оркестре не на полную ставку. Играет, чтобы кого-то подменить. Он знал также, что скоро у нее будет прослушивание для получения места в оркестре, которое ей очень нужно, а Эрика сказала, что прослушивание еще не состоялось.

Поэтому он знал, что она вряд ли будет играть, но ему всегда везло. Он был очень удачливым. Некоторым людям везет, другим нет, но ему всегда везло, если, конечно, не считать того, что случилось на барбекю, но это было просто отклонение от маршрута его удачливой жизни. Но в тот вечер ему повезло, потому что вот она – сидит на сцене в длинном черном платье, спокойно переговариваясь с музыкантом рядом, с красивым блестящим инструментом, прислоненным к плечу, будто усталый ребенок.

Отыскав свое место, он разговорился с сидящим рядом мужчиной, хорватом по имени Эзра, который пришел на концерт с женой. Вид рассказал ему, что никогда раньше не слушал симфоний, но что любит классическую музыку и знаком с виолончелисткой из оркестра, поэтому собирается очень громко ей хлопать. Эзра сказал, что зрители обычно не хлопают между частями произведения, так что лучше подождать, пока не начнут хлопать другие. Но жена Эзры, Урсула, подалась вперед и сказала:

– Хлопайте, когда захочется.

Вид собирался пригласить Эзру и Урсулу на ужин, как только сможет это устроить. Хорошие люди. Очень хорошие люди.

Он предполагал, что симфония – это что-то вроде шоу или кино, когда выключают свет, но свет оставался включенным, и он все время видел Клементину. В какой-то момент даже подумал, что она смотрит прямо на него, впрочем, он сомневался в этом.

Она явно была лучшим исполнителем из всего оркестра. Это было ясно и дураку. Не отрываясь он смотрел на ее руку, вибрирующую на шейке виолончели, на смычок, движущийся в унисон со смычками других музыкантов, на то, как она откидывала голову назад, открывая шею.

Он был по-настоящему заворожен этими новыми впечатлениями.

Эзра оказался прав: никто не хлопал там, где, по мнению Вида, следовало хлопать. Зрители кашляли. Каждый раз, когда оркестр умолкал, возникала небольшая симфония покашливаний. Это напоминало Виду церковь.

Ему пришлось уйти после антракта, поскольку его ждала Тиффани, но Эзра с Урсулой сказали, что первое отделение самое лучшее.

Пока ехал на машине из города, он был весь во власти музыки, словно принял какой-то галлюциногенный наркотик. Грудь была переполнена чувствами, и ему не сразу удалось выровнять дыхание.

Он хотел позвонить ей, сказать, что она была лучшей исполнительницей в оркестре, но потом ему припомнилось ее лицо в тот последний раз, когда он видел ее на своей лужайке, и он понял, что она не хочет напоминаний о том дне. Он тоже не хотел, чтобы ему напоминали об этом, но все же тосковал – не то чтобы по ней, он не хотел Клементину, нет, не в сексуальном смысле, – но тосковал о чем-то и чувствовал, что она единственный человек, способный дать ему это.

* * *

На подъездную дорожку Гарри въезжала полицейская машина, а в это время Вид, Тиффани и Дакота отправлялись в своей машине на собрание в школу.

– Может быть, нам задержаться? – предложила Тиффани.

«Получи по заслугам. Я разрешила дочери читать „Голодные игры“, офицер. Я не заметила, что мой сосед умер. Наверное, я вела себя недостойно».

Вид поставил ногу на педаль газа.

– Что? Нет. – («Лексус» с тихим урчанием послушно выехал на улицу.) – Ты уже говорила с полицейскими. Рассказала им все, что знаешь. Добавить больше нечего. Они уже заканчивают отчет, транжирят деньги налогоплательщиков.

– Мне следовало носить Гарри еду, – сетовала Тиффани. – Вот что делала бы хорошая соседка. Почему я никогда не приносила ему еду?

– По-твоему, об этом хочет спросить тебя полиция? «Почему вы не носили ему еду, никудышная вы соседка?» Ты могла бы ответить: «Знаете, офицер, я скажу вам почему! Потому что он швырнул бы эту еду мне в лицо, вот! Как пирог с кремом!»

– Нельзя хорошо относиться только к симпатичным людям, – возразила Тиффани, оглядывая большие дома, мимо которых они проезжали, – красивые уютные дома с ухоженными лужайками под сенью высоких деревьев.

Неужели она стала одной из тех, кому даны неограниченные права? Стала чересчур довольна собой? Слишком занята, чтобы тревожиться о чем-то, помимо собственной семьи.

– Разумеется, надо хорошо относиться только к симпатичным людям! – Вид посмотрел на Дакоту в зеркало заднего вида. – Слышишь, Дакота? Не трать время на несимпатичных людей!

Тиффани бросила взгляд через плечо на Дакоту, которая сидела в своей новой форме, выпрямившись и прижавшись к двери машины, как будто оставляла место для других пассажиров. Дакота, почему ты разорвала книгу?

– Однажды мама принесла Гарри киш, – не глядя на мать, сказала Дакота. – Я помню. Это был киш с грибами.

– Правда? Постой, я это сделала? – взволнованно спросила Тиффани. Это было после рождественского вечера, который они обслуживали. – Он сказал, что терпеть не может грибы.

Вид хохотнул:

– Ну вот, пожалуйста!

– Не его вина в том, что он не любил грибы! – сказала она. – Надо было снова попробовать.

– Но он грубо себя повел, верно? – заметил Вид.

Да, Гарри повел себя грубо. Он быстро захлопнул дверь у нее перед носом, и ей пришлось отскочить, чтобы не прищемило пальцы. Но она знала, что много лет назад он потерял жену и ребенка. Печальный одинокий старик. Нужно было ей очень постараться.

– Разве тебе его не жаль? – спросила она Вида. – Совсем?

Вид пожал широкими плечами. Он вел машину, едва прикасаясь пальцами к нижней части руля.

– Мне жаль, что он умер один, но знаешь, что случилось, то случилось, и к тому же этот человек плевался в нашу красивую Дакоту!

– Он не плевался в меня, – сказала Дакота. – Просто он плевался в землю, когда видел меня. При виде меня ему хотелось плеваться.

– Из-за этого мне хочется убить этого мужика. – Вид стиснул руль.

– Он и так совсем, совсем мертвый. – Тиффани вспомнила о смраде, ударившем в нос, когда Оливер открыл дверь. Тогда она сразу догадалась. – Просто я чувствую…

– Чувствуешь раскаяние, – без выражения проговорила Дакота с заднего сиденья.

Тиффани снова быстро обернулась. Такого рода замечания Дакота делала все время, проверяя свой словарный запас, опробуя идеи, пытаясь понять, как именно устроен мир.

– Я действительно чувствую раскаяние, – подтвердила Тиффани.

Она горела желанием завести один из тех разговоров с Дакотой, в которых дочь часто удивляла и радовала ее своими умными и необычными наблюдениями, но Дакота по-прежнему смотрела в окно, сжав губы, словно сердясь на что-то, и Тиффани отвернулась.

Оставшуюся часть поездки Вид рассказывал о новом японском ресторане, о котором узнал от своих клиентов и в котором подавали лучшую в Сиднее темпуру. А возможно, во всем мире или во вселенной.

– Вот мы и на месте! – воскликнул Вид, когда они подъехали к огромным металлическим воротам. – Дакота, взгляни на свою новую школу!

Тиффани с улыбкой повернулась к Дакоте, но та, сидя с закрытыми глазами, довольно сильно ударилась лбом об окно. Можно было подумать, что она задремала.

– Дакота! – резко проговорила Тиффани.

– Что? – Девочка открыла глаза.

– Посмотри! – Тиффани показала на окружающее. – Что скажешь?

– Мило.

– Мило? – переспросила Тиффани. – Мило? – Она смотрела на сочные зеленые поля. Внушительные здания. Поодаль виднелась грандиозная спортивная арена, чем-то напоминающая Колизей. – Это похоже на аббатство в Даунтауне.

Вид немного опустил стекло:

– Чувствуете запах?

– Что это?

Тиффани принюхалась. Какое-то удобрение? Влажная почва?

– Запах денег.

Он потер кончики пальцев. С таким же довольным видом он входил в холл роскошного отеля. Его это просто забавляло. Деньги у него водились. Он мог позволить себе лучшее. Так что он приобретал лучшее и получал от этого удовольствие. В его отношениях с деньгами не было ничего сложного.

Тиффани вспомнила о своей средней школе – выкрашенные в яркие цвета бетонные трущобы в западных предместьях. Курят ли девчонки в туалетах в этой школе? Может быть, они делают дорожки из первосортного кокаина в мраморных ванных комнатах?

Вид поставил машину на парковку, быстро заполняющуюся сверкающими роскошными автомобилями. При виде всех этих машин Тиффани по привычке скривила губы. Эта привычка осталась у нее с детства, когда ее родные фыркали при виде богатых людей, словно в них было нечто отталкивающее и аморальное. Она по-прежнему делала это, пусть даже ее машина была такая же роскошная, пусть даже она купила ее на деньги, которые заработала сама, блин!

Это ощущение не ослабло, когда родителей и их дочерей пригласили в великолепный зал. Воздух наполнился ароматом дорогих духов и одеколона. Папы в костюмах и при галстуках и мамы в шикарных весенних нарядах, носимых с некоторой небрежностью, у которых, вероятно, учились в школе и старшие дочери, поскольку все знали друг друга, обмениваясь теплыми приятельскими замечаниями, на которые им давала право их обеспеченность: «Как поездка в Японию?» – «Отлично! Как было в Аспене?» – «Ну, знаешь, дети никогда раньше не были в Афинах, так что…»

Рядом с Тиффани села женщина средних лет с вьющимися темными волосами и кивнула на их похожие шелковые юбки от «Стеллы Маккартни». На ней был в точности такой белый кардиган, какой Тиффани на днях искала в комоде Дакоты.

– Купила свою на распродаже. – Женщина наклонилась вперед и прикрыла рот ладонью. – Скидка сорок процентов.

– Пятьдесят процентов, – прошептала Тиффани в ответ.

Совершенная ложь. Она заплатила полную цену, однако жизнь – это соперничество, и она знала, что неработающие жены богатых мужчин любят говорить о том, как сэкономили на распродажах дизайнерской одежды. Это их вклад в семейный бюджет.

– Черт возьми! – Женщина добродушно рассмеялась, и Тиффани пожалела, что не сказала ей правду. – Я Лайза. Вы новичок в нашей школе?

– Сюда ходили мои падчерицы, – ответила Тиффани, думая о том, что ее падчерицы скорее умерли бы, чем согласились бы так называться.

Они, вполне имея на это право, много лет назад решили, что лучший способ доказать преданность матери – сделать вид, что Тиффани не существует. Когда она подавала голос, они чуть-чуть вздрагивали, словно в разговор вступал горшок с геранью. Правда, они любили Дакоту, и это было самое главное.

– В эту школу ходят две мои старшие дочери, – сказала Лайза. – А это наша малышка Кара. – Лайза указала на сидящую рядом с ней маленькую девочку, которая болтала ногами и жевала резинку. – О господи, Кара, я велела тебе выбросить это перед тем, как войти! Как неловко! А это мой муж Эндрю.

Муж подался вперед и слегка помахал рукой. Далеко за пятьдесят, много седины (наверное, гордится своей шевелюрой, как Вид своей) и эта безошибочная уверенность в себе, какая бывает у профессионально успешных врачей или юристов.

У него были необычные светло-карие глаза с темной каймой вокруг зрачков. Сердце Тиффани зашлось, словно она споткнулась во сне.

– Привет, Эндрю, – произнесла Тиффани.

Глава 30

День барбекю

– Ну вот… – Вид похлопал себя по животу. – Мы наелись.

Тиффани знала, что он имеет в виду: «Мой желудок полон, и теперь я хочу закурить». Как всегда делали люди в цивилизованном обществе.

– Кому-нибудь надо добавки? – спросила Тиффани, оглядывая длинный стол, пока гости отодвигали тарелки с довольными вздохами и хвалебным шепотком.

Вид, сидящий во главе стола, откинулся в кресле, постукивая пальцами по подлокотникам, как монарх, милостиво взирающий на верных подданных. Правда, в этом случае монарх сам приготовил ужин, а подданные без устали хвалили его – нежное мясо и так далее и тому подобное. В особенности Клементина старалась.

Вид и Клементина не на шутку увлеклись друг другом. Перед ужином они десять минут говорили о засахаренном луке. Тиффани взяла реванш, разговорившись с мужем Клементины о футболе.

– Тиффани, ты действительно интересуешься спортом? – спрашивал теперь Сэм. – Не прикидываешься из вежливости?

– О, я никогда не прикидываюсь!

– Зачем ей это? – сказал Вид и поднял руки, чтобы продемонстрировать свои превосходные мышцы.

Все засмеялись, за исключением Оливера и Эрики, которые вымученно улыбнулись. Тиффани решила воздержаться от рискованных шуток, поскольку заметила, что соседи бросают выразительные взгляды на детей, которые находились явно вне пределов слышимости. Дакота вместе с малышками сидела в подвесном кресле-яйце в дальнем углу беседки и показывала им что-то на своем айпаде. Девочки с довольным видом прижимались к Дакоте, как маленькие сестры, которых у нее никогда не будет. Уговор есть уговор, но разве при виде их у тебя не возникает сожаление? Судя по всему, они были поглощены тем, что показывала им Дакота. Оставалось лишь надеяться, что там не взрывались человеческие головы. В дальнем углу двора Барни увлеченно занимался недозволенным рытьем ямки, а Тиффани делала вид, будто не замечает этого. То и дело он бросал взгляд через плечо, чтобы удостовериться, что его не поймают.

– Бедный Оливер в нашем присутствии всегда прикидывается, что интересуется спортом, – сказала Клементина. – Сэм говорит: «Ты смотрел вчера вечером игру?» – и заметно, что Оливер задумался: «Какую игру?»

– Я не против немного посмотреть теннис, – произнес Оливер.

– Оливер играет в спорт, – заметил Сэм. – В этом разница между ним и мной. Когда я ору в экран, у меня учащается пульс.

– Вообще-то, Оливер и Эрика познакомились на корте для игры в сквош, – сообщила Клементина. – Они весьма спортивные люди.

Она говорила с несколько излишним пылом, как будто хотела поддержать пару, будучи их вновь назначенным специалистом по рекламе.

– Вы играли друг против друга? – Тиффани вновь наполнила бокал Эрики.

Тиффани не стала бы называть ее алкоголичкой, впрочем, это не ее дело. Как бы то ни было, Эрике не надо садиться за руль, ей надо лишь дойти до соседней двери.

– Мы вместе работали в бухгалтерской компании, – объяснила Эрика. – Некоторые сотрудники начали проводить соревнования по сквошу по четвергам. Мы с Оливером вызвались составить турнирную таблицу.

– Мы оба любим электронные таблицы. – Оливер улыбнулся Эрике, словно припомнив некую тайну, связанную с электронными таблицами.

– Я сама люблю хорошую электронную таблицу, – призналась Тиффани.

– Правда? – Клементина повернула голову. – Для чего они тебе? – Она чуть выделила голосом слово «тебе».

– Для работы. – Тиффани чуть выделила слово «работа».

– О-о! – воскликнула Клементина. – Я не… Чем ты занимаешься?

– Покупаю требующую ремонта недвижимость, привожу ее в порядок, затем продаю.

– Переворачиваешь ее, – сказал Сэм.

– Ага, – кивнула Тиффани. – Переворачиваю, как блины.

– Не просто переворачивает! – вмешался Вид. – Она крупный девелопер недвижимости!

– Да нет же, – возразила Тиффани. – Просто немного расширилась. Я занимаюсь небольшими квартирами. Шесть квартир с двумя спальнями.

– Ага, она у нас как Дональд Трамп! Моя жена зарабатывает большие бабки. Вы думаете, этот большой грёбаный дом, извините за выражение, построен на мои деньги? Думаете, все эти интерьеры, все шедевры куплены на мои деньги?

О господи, Вид! Сейчас он скажет: «Я простой электрик».

– Я всего лишь простой электрик, – произнес Вид. – Я женился на женщине выше меня по социальному положению.

Простой электрик с тридцатью служащими, подумала Тиффани. Занимайся своими делами, Вид. Я беру на себя полную финансовую ответственность.

– Кстати, никакие это не шедевры, – заметила Тиффани.

– Так как же вы познакомились? – вежливо спросил Оливер.

Он напоминал Тиффани священника, беседующего с прихожанами после воскресной мессы.

– Мы познакомились на аукционе недвижимости, – опередив Вида, ответила Тиффани. – Это была квартира-студия в городе. Моя первая инвестиция.

– А-а?… Но это был не первый раз, когда мы увиделись, – произнес Вид тоном, предполагающим, что кто-то поймет его любимую неприличную шутку.

– Вид! – воскликнула Тиффани, встретившись с ним взглядом.

Господи Иисусе! Он безнадежен. А все потому, что ему нравятся Клементина и Сэм, а если ему кто-то нравится, он непременно хочет рассказать свою историю. Он похож на большого ребенка, жаждущего покрасоваться перед новыми друзьями самым плохим известным ему словом. Если бы здесь были только соседи, он никогда не сказал бы этого.

Вид с досадой взглянул на Тиффани, потом пожал плечами и покорно поднял руки:

– Может быть, в другой раз.

– Все это весьма таинственно, – бросила Клементина.

– Так вы набавляли цену на аукционе? – спросил Сэм.

– Я перестал набавлять, – сказал Вид, – когда понял, как ей нужна эта квартира.

– Ложь! – возразила Тиффани. – Я честно перебила цену.

Она заработала тогда за полгода двести тысяч долларов. Это была ее первая удача. Первый крупный доход.

Или, может быть, не первый. Второй.

– Но вы не можете рассказать, откуда вы друг друга знали? – спросила Клементина.

– У моей жены страсть к расследованиям, – заметил Сэм, – или, попросту говоря, она не в меру любопытна.

– Ах, не притворяйся, что тебе неинтересно, – сказала Клементина. – Он сплетник почище меня. – Она взглянула на Тиффани. – Но я не буду больше спрашивать. Извините. Просто вы меня заинтриговали.

Пропади все пропадом. Тиффани заговорила тише.

– Дело было так… – начала она.

Гости подались вперед.

Глава 31

Эрика стояла под проливным дождем на тротуаре перед домом своего детства, держа в одной руке зонт, а в другой – ведро с чистящими средствами. Стояла неподвижно, только глаза ее двигались, со знанием дела оценивая время и объем работы, споры, мольбы и усилия, которые придется затратить.

Мать Клементины не преувеличивала, сказав в тот раз по телефону, что дела очень плохи. Когда Эрика была ребенком, имущество матери никогда не расползалось за входную дверь. У их дома всегда был мрачный, таинственный вид: опущенные жалюзи и засохший сад. Но этот дом не заставлял прохожего повернуть голову и начать пристально всматриваться. Все его тайны скрывались внутри, за дверью, никогда не открывавшейся полностью. Больше всего они боялись стука в дверь. Мать Эрики обычно реагировала моментально, как на атаку снайпера. Надо было опуститься на пол, чтобы тебя не увидели в окно. Надо было замереть, молчать и ждать, чувствуя, как в ушах стучит пульс, пока этот пронырливый грубиян, имевший наглость постучать в дверь, не уйдет, так и не увидев и не узнав отвратительную правду о том, как живут Эрика с матерью.

И только в последние годы имущество матери наконец прорвалось за дверь, разрастаясь наподобие клеток вируса-убийцы.

Сегодня Эрика увидела поддон с кирпичами, вентилятор на подставке, по-приятельски стоящий рядом с потрепанной искусственной рождественской елкой той же высоты, гору мешков с мусором, нагромождение картонных коробок, размякших от дождей, кипу постеров в рамках, как будто взятых из комнаты тинейджера (они не принадлежали Эрике), и множество предметов женской одежды с беспорядочно разбросанными в разные стороны рукавами и штанинами, словно здесь недавно была резня.

Проблема состояла в том, что теперь у матери было чересчур много времени и денег. Когда Эрика росла, мать работала на полной ставке, к тому же отец время от времени присылал чеки из Великобритании, где у него была новая семья с более высоким статусом. Так что деньги у них водились, но все же существовал предел накопления нового барахла, хотя Сильвия занималась любимым делом со всей страстью. Однако, когда умерла бабушка Эрики, оставив Сильвии приличную сумму, накопительство матери получило новую финансовую поддержку. Спасибо, бабушка.

И разумеется, появился еще шопинг через Интернет. Ее мать научилась пользоваться компьютером, который был постоянно включен. И поскольку Эрика теперь оплачивала все счета прямым списанием, электричество ни когда не отключали, как это бывало, когда Эрика росла, и бумажные счета исчезали в бездне.

Если уж подобным образом выглядит лужайка перед домом, внутри, наверное, сущий кошмар. У Эрики сильно забилось сердце. Как будто она одна отвечает за спасение человека, ради которого должна поднять нечто невообразимо тяжелое – поезд, здание. Конечно, ей с этим не справиться. Не в одиночку. Не под этим дождем. И не без участия Оливера, с его методичностью и спокойствием, поиском решений, убедительной манерой разговаривать с матерью.

Оливер не рассматривал каждый предмет отдельно, как это делала Эрика. Для Эрики каждый предмет рухляди доказывал, что мать предпочла эту рухлядь ей. Мать любила случайные никчемные вещи больше, чем свою дочь. Видимо, да, потому что она боролась за них, пронзительно кричала, готовая зарыть в них единственную дочь. Каждый раз, беря в руки какую-то вещь, Эрика словно молча в отчаянии кричала: «Ты предпочла это мне!» Эрике следовало подождать, пока Оливер не поправится. Или, по край ней мере, принять успокоительное. Эти таблетки выписали ей именно затем, чтобы помочь справиться с такими ситуациями, но со дня барбекю она не приняла ни одной. Даже не смотрела на упаковку. Не могла больше рисковать из-за этих ужасных провалов в памяти.

– Эрика! Я так рада вас видеть! О-о, извините, что напугала!

Это была женщина, которая последние пять лет жила по соседству с матерью. Мать Эрики обожала эту женщину довольно долго – около полугода – до тех пор, пока та, судя по всему, не совершила какой-то грех и не превратилась из необыкновенного человека в ту женщину.

– Привет, – сказала Эрика.

Она не могла вспомнить имя соседки, да и не хотела вспоминать. Это лишь усилило бы ее чувство ответственности.

– До чего ужасная погода! – воскликнула женщина. – Просто какой-то потоп!

Зачем людям надо говорить о погоде, когда больше говорить не о чем?

– Да, потоп, – согласилась Эрика. – Льет как из ведра.

– Гм, да. Приятно было повидаться. – Соседка держала над головой прозрачный детский зонтик и уже почти вся промокла. Она бросила вымученный взгляд на двор Сильвии. – Я… ах… просто хотела сообщить вам, что мы выставляем свой дом на продажу.

– А-а, – протянула Эрика.

У нее застучали зубы. Намного проще было бы, если бы эти соседи были ужасными, как та пара с надписью «Иисус любит тебя» на окне, которая регулярно писала жалобы на состояние дома Сильвии в департамент коммунального обслуживания, или те заносчивые соседи через дорогу, грозившие судом. Но эта женщина такая милая и неконфликтная. Мишель. Черт возьми! Эрика случайно вспомнила, как ее зовут.

Мишель сложила ладони вместе, словно прося о чем-то:

– Я знаю, у вашей матери… сложности, я это понимаю, у меня есть один родственник с проблемами психического здоровья… О господи, надеюсь, вы не обиделись, просто я…

Эрика перевела дух:

– Все нормально. Я понимаю. Вы хотите сказать, состояние дома матери повлияет на стоимость вашей недвижимости.

– Примерно на сто тысяч долларов, – умоляюще произнесла Мишель. – По словам агента.

Этот агент консервативен. По подсчетам Эрики, потери могли быть гораздо больше. Никто не захочет покупать дом в красивом предместье для среднего класса по соседству со свалкой.

– Я улажу это, – пообещала Эрика.

Вы не несете ответственности за условия проживания родителей. Вот что внушали детям людей, склонных к патологическому накопительству, но как она могла не нести ответственности, если была единственной надеждой бедной женщины? От решительных действий Эрики зависело финансовое состояние человека, а она серьезно относилась к финансовому состоянию. Разумеется, она несет ответственность. Она заметила, что жалюзи на окне зашевелилось. Мать, наверное, внутри, выглядывает в окно, что-то бормоча себе под нос.

– Знаю, что это тяжело, – сказала Мишель. – Знаю, это болезнь. Я видела телешоу.

О господи! Телешоу. Всегда эти телешоу. Каждый считает себя экспертом, полчаса посмотрев телевизор: отвратительный хлам, умный консультант, уборка, счастливый барахольщик, впервые за много лет увидевший пол своего жилища… и все улажено! И с тех пор все они жили счастливо, хотя на самом деле уборка хлама лишь облегчает симптомы, не излечивая саму болезнь.

Несколько лет назад Эрика все же питала надежду на излечение. Если бы она заставила мать пойти к специалисту. Существует лечение. Когнитивно-поведенческая терапия. Разговорная терапия. Если бы Сильвия могла рассказать кому-нибудь, как однажды отец Эрики ушел из семьи и как потом это привело к скрытому умопомешательству. Сильвия всегда была заядлой покупательницей, яркой, красивой женщиной, знающей толк в нарядах и развлечениях, но, до того как прочитала оставленную им на холодильнике коротенькую записку: «Прости, Сильвия», не страдала никакими психическими расстройствами. В той записке Эрика даже не упоминалась. Он почти не обращал на нее внимания. Вот тогда-то это и началось. В тот день Сильвия поехала за покупками и вернулась домой, увешанная пакетами. К Рождеству лежащий в гостиной ковер с фиолетовыми цветами исчез под первым слоем вещей, и Эрика больше его не видела. Иногда она замечала очертание лепестка, и ей казалось, она наткнулась на древнюю реликвию. Представить невозможно, что она жила когда-то в нормальном доме.

Теперь она смирилась с тем, что излечения не будет. Все это закончится только со смертью Сильвии. А пока Эрика продолжит бороться с симптомами.

– Так что я, пожалуй… – Эрика указала шваброй в сторону дома.

– Когда мы въехали сюда, я хорошо ладила с вашей мамой, – начала Мишель, – но потом она почему-то обиделась. Я так и не поняла почему.

– Вы не виноваты. Это в духе моей матери. Так проявляется ее болезнь.

– Верно, – согласилась Мишель. – Что ж… спасибо вам.

Сконфуженно улыбнувшись, она на прощание помахала Эрике рукой.

Едва Эрика дошла до порога, как входная дверь открылась.

– Быстро! Заходи! – У матери был безумный взор, словно на них напали. – Зачем ты с ней разговаривала?

Эрика боком вошла в дверь. Иногда, бывая в других домах, она автоматически входила в дверь боком, забывая, что у большинства людей двери отворяются полностью.

Она протиснулась мимо стопок журналов, книг и газет, открытых картонных коробок со всякой всячиной, книжной полки, забитой посудой, неподключенной стиральной машины с открытой крышкой, привычных пакетов с мусором, безделушек, ваз, туфель, швабр. Всегда смешно было видеть швабры, потому что свободного пола для подметания не имелось.

– Что ты здесь делаешь? – спросила мать. – Думаю, это против «правил».

Слово «правил» она жестом заключила в кавычки, чем напомнила Эрике о Холли.

– Мама, что это на тебе? – со вздохом спросила Эрика, не зная, плакать ей или смеяться.

На матери было совершенно новое синее платье с блестками, явно ей великоватое, и повязка с перьями, низко сидящая на лбу и заставлявшая ее то и дело вскидывать голову. Приняв позу звезды, она уперла руку в отставленное бедро:

– Ну разве не красиво? Я заказала это по Интернету. Спецпредложение, ты будешь мной гордиться. Меня пригласили на вечеринку. Вечеринку «Великий Гэтсби»!

– Какую вечеринку?

Эрика прошла по коридору в гостиную, изучая дом. Не хуже, чем обычно. Повсюду, как всегда, пожароопасные предметы, но запаха гнили она не почувствовала. Может быть, сегодня сосредоточиться на дворе? Если только дождь утихнет.

– Это вечеринка по поводу шестидесятилетия. Я очень хочу пойти туда! Как ты, дорогая? У тебя немного утомленный вид. Зря ты принесла все эти щетки и флаконы, как будто собираешься заниматься уборкой.

– Да, я собираюсь заниматься уборкой.

– Ну это просто глупо. Я бы лучше поболтала с тобой и послушала о твоих делах. Если бы я знала, что ты приедешь, испекла бы что-нибудь из новой книги рецептов, о которой тебе рассказывала.

– Да, но кому исполняется шестьдесят? – спросила Эрика.

Непохоже было, что ее мать пригласят на вечеринку. Выйдя на пенсию и перестав работать в приюте, она потеряла связь с подругами, даже самыми стойкими и терпеливыми, или же избавилась от них. Накоплением друзей Сильвия не увлекалась.

Эрика вошла в кухню, и сердце у нее упало. Двору придется подождать. Сегодня она займется кухней. Конфорки завалены бумажными тарелками. Полупустые контейнеры для еды с зеленой плесенью. Она собиралась прийти в этот дом лишь через две недели, и, не будь проблемы с двором, она бы этого не увидела. Но, увидев, не могла уйти. Здесь была угроза здоровью. Унижение человеческой благопристойности. Поставив ведра на пол, Эрика достала пачку одноразовых перчаток.

– Фелисити Хоган исполняется шестьдесят, – со вздохом произнесла мать, и ноздри ее чуть затрепетали при имени Фелисити, словно Эрика испортила ей удовольствие от предстоящей вечеринки, напомнив о хозяйке. – О-о, посмотрите на нее, она надевает перчатки, как будто собирается делать операцию!

– Мама, Фелисити исполнилось шестьдесят в прошлом году. Нет, даже в позапрошлом. И ты не пошла в гости. Помню, ты сказала, что вечеринка «Великий Гэтсби» – это вульгарно.

– Что? – У матери вытянулось лицо, и она сдвинула повязку на лоб, отчего волосы у нее встали дыбом, и теперь она походила на неуравновешенного игрока в теннис. – Ты считаешь себя такой умной и всегда правой, но ты ошибаешься! – раздраженно произнесла она. – Сейчас покажу тебе приглашение. Откуда у меня приглашение на вечер, устроенный два года назад, ответь-ка мне, умница-разумница?

Эрика горько рассмеялась:

– Шутишь? Ты это серьезно? Потому что, мама, ты ничего не выбрасываешь!

Мать сорвала с головы повязку и бросила на пол. Тон ее изменился.

– Я знаю, Эрика, что у меня есть проблемы. Я ведь неглупая. Думаешь, мне не хотелось бы иметь большой красивый дом с кладовками и шкафами для белья, чтобы разложить все вещи? Если бы твой отец не ушел от нас, я могла бы быть дома весь день и заниматься хозяйством, как твоя драгоценная Пэм, мать Клементины. О, я – Пэм, такая идеальная мать, с моим богатым мужем и безупречным домом!

– Пэм работала, – коротко отозвалась Эрика. Оторвав от рулона пакет для мусора, она принялась складывать в него контейнеры для еды. – Она была социальным работником, помнишь?

– Социальным работником на неполную ставку. Конечно помню. Как я могу это забыть? Ты была ее маленьким заданием по социальной работе на стороне. Она заставила Клементину стать твоей подругой. Вероятно, всякий раз, как ты приходила к ним играть, она дарила ей наклейку с золотой звездочкой.

Эрику это даже не обидело. Неужели мать считает это поразительным откровением?

– Угу, – отозвалась она. – Пэм знала, что моя домашняя ситуация не идеальна.

– Твоя домашняя ситуация не идеальна. Как в мелодраме. Я делала все, что могла! Ставила на стол еду! Одевала тебя!

– У нас целый год не было горячей воды. Не потому, что мы не могли этого позволить, а потому, что ты стыдилась пригласить мастера для ремонта бойлера.

– Я не стыдилась! – с напором прокричала мать, отчего проступили сухожилия на ее шее, а лицо сильно покраснело.

– А следовало бы, – спокойно проговорила Эрика.

В такие моменты она ощущала пугающее спокойствие.

Только несколько часов или даже дней спустя, оказавшись одна в машине или в душе, она неожиданно для себя кричала что-то в ответ.

– Признаюсь, иногда я начинала чуть-чуть бояться, что тебя заберут, – жалостливо заморгав, сказала мать. – Частенько я думала, что этой благодетельнице Пэм может взбрести в голову пожаловаться в департамент добровольной помощи на то, что я не чищу плинтусы и тому подобное.

– Плинтусы! – воскликнула Эрика. – Когда ты видела плинтусы в этом доме?

Мать весело рассмеялась, словно все это было очень смешно. У матери Эрики был такой милый смех, как у девушки на балу.

«У нее нет биполярного расстройства?» – спросил Оливер, когда впервые столкнулся с необыкновенной способностью тещи включать и выключать вспыльчивость, но Эрика возразила ему, что люди с подобным психическим расстройством не могут управлять своим поведением. Ее мать, конечно, ненормальная, но она точно знает, когда и как быть ненормальной.

– У нас были крысы, – напомнила Эрика. – Никого не волновала чистка плинтусов.

– Крысы? – переспросила мать. – Перестань! Не было у нас крыс. Может быть, мышки. Милые маленькие мышки.

У них действительно были крысы. Или, во всяком случае, какие-то грызуны. Они подыхали, и появлялась ужасная, невыносимая вонь, но среди нагромождения всякого хлама, заполняющего каждую комнату, найти их было невозможно. Приходилось просто ждать. Вонь доходила до высшей точки, потом постепенно ослабевала, но окончательно не исчезала. Эта вонь въелась в Эрику.

– К тому же отец Клементины не богатый, – сказала она матери. – Обыкновенный отец с обыкновенной работой.

– Что-то связанное со строительством, да? – непринужденным тоном гостьи на вечеринке с коктейлями произнесла ее мать.

– Он работал в машиностроительной компании.

На самом деле она не знала, в чем заключалась работа отца Клементины. Сейчас он был на пенсии и увлекался французской кухней, преуспевая в этом.

Однажды, когда Эрике было четырнадцать и мать была на работе, к ним приехал отец Клементины и поставил замок на дверь ее спальни, чтобы в ее комнату не проникло материнское барахло. Это была его идея. Он ни слова не сказал о состоянии дома. Закончив работу, взял ящик с инструментами, вручил ей драгоценный ключ и на миг прикоснулся к ее плечу. Его молчание было откровением для Эрики, выросшей не только в окружении материальных предметов, но и слов – целого шквала жестоких, добрых, мягких, надоедливых слов.

Запомнив молчаливое, твердое прикосновение руки чужого отца к своему плечу, Эрика узнала, что значит иметь отца. Таким отцом мог бы стать Оливер. Он выражал бы свою любовь не словами, а простыми нужными делами.

– Ну, может, он и не был богатым, но Пэм не была матерью-одиночкой, верно? Ее поддерживал муж! У меня не было поддержки. Я была сама по себе. Ты понятия не имеешь, что это такое. Вот погоди, когда у тебя будут свои дети!

Эрика продолжала механически заполнять мешок мусором, но замерла в тревоге, как животное, почуявшее хищника. Несколько лет назад, когда Эрика сказала матери, что никогда не хотела иметь детей, мать с бездумной жестокостью произнесла: «Да, я действительно не могу себе представить тебя матерью».

Разумеется, она ничего не говорила матери о своих попытках забеременеть. Эта мысль даже не приходила ей в голову.

– Ах, но постой, ты ведь не собираешься заводить детей? – Мать бросила на нее ликующий взгляд. – Ты не хочешь детей, потому что чересчур занята своей важной карьерой! Не повезло мне. Значит, я не стану бабушкой. – Казалось, эта мысль только что пришла ей в го лову, и теперь понадобилось упиваться страшной несправедливостью этого. – Выходит, придется с этим примириться? У всех есть внуки, кроме меня. Моя дочь такая важная леди с важной работой в городе и своим… эй! – Мать схватила ее за руку. – Что ты делаешь? Не выбрасывай это!

– Что?

Эрика осмотрела мусор, который держала в руке, – кожура от банана, недоеденный сэндвич с тунцом, мокрое бумажное полотенце.

Мать извлекла из ее руки крошечный, заляпанный жиром листок бумаги:

– Вот! Это! Я записала здесь что-то важное! Наверное, название книги или DVD – я слушала радио и подумала, что надо записать. – Она поднесла листок к свету, всматриваясь в него. – Вот посмотри, что ты наделала, теперь не прочитать!

Эрика ничего не сказала.

Она придерживалась политики пассивного сопротивления. Никогда не спорила. С того дня, когда была вовлечена в курьезную борьбу из-за теннисной ракетки с разорванной сеткой, а мать истошно кричала: «Но я продам ее на eBay!» Конечно, она проиграла. Теннисная ракетка осталась, и ее, разумеется, не продали. Мать не знала, как продавать на eBay.

Мать принялась размахивать перед ней листком бумаги:

– Ты врываешься сюда, мисс Всезнайка, и начинаешь копаться в моих вещах, думая, что оказываешь мне большую услугу, но только все портишь! Хорошо, что ты не хочешь детей! Ты бы просто выбрасывала их игрушки, да? Забирала у них их сокровища и выбрасывала в помойку! Какой чудесной матерью ты стала бы!

Эрика отвернулась. Подняв раздувшийся мешок, она шмякнула его на пол. Потом завязала концы узлом и отнесла мешок к задней двери.

Она вспомнила о звонке Клементины: «Хочу помочь тебе родить ребенка». Она говорила непривычно высоким голосом. Дело в том, что Клементина действительно теперь хочет помочь ей. Поэтому у нее был такой странный голос. Она жаждала это сделать. В этом была для нее возможность немедленного искупления. Эрика представила себе, как озарится надеждой лицо Оливера, когда она скажет ему. Следует ли ей воспользоваться благотворительностью Клементины, даже если та делает это из ложных побуждений? Цель оправдывает средства и все такое?

Хочет ли она по-прежнему ребенка?

Она переложила мешок с мусором в левую руку, чтобы открыть заднюю дверь. В этот момент мешок лопнул, и его отвратное содержимое с неумолимостью лавины хлынуло на пол.

Мать хлопнула ладонью по колену и залилась милым девичьим смехом.

Глава 32

День барбекю

Дакота посмотрела туда, где взрослые сидели за столом. Ее мама скользнула по ней взглядом, а потом наклонилась вперед, словно желая поделиться с кем-то секретом.

С двух сторон к девочке прижимались Холли и Руби, втиснутые вместе с ней в кресло-яйцо. Она показывала им игровое приложение «Утиная песня». Девочкам это очень нравилось. Они были очень милые и симпатичные, но она успела немного от них устать. Ей хотелось пойти в спальню и почитать книгу.

Взрослые возбужденно хихикали, говорили приглушенными голосами, как тинейджеры, обменивающиеся неприличными шутками, и Дакоту это раздражало.

Ей часто приходилось слышать обрывки подобных разговоров, и она знала, что в том, как познакомились мама с папой, было что-то неприличное. Но когда она спрашивала об этом, они всегда отвечали, что познакомились на аукционе, торгуясь за один и тот же дом. И переглядывались украдкой, думая, что она ничего не заметила.

Ее старшие сводные сестры говорили, что знают этот секрет. И заключался он в том, что у отца был роман с матерью, когда он был еще женат на Анджелине. Анджелина была первой женой ее отца, и Дакоте, при всем ее прекрасном воображении, было трудно, почти невозможно представить это.

Но мама сказала, что, когда отец был женат на другой женщине, никакого романа не было, и Дакота ей верила.

Досадно, что мама не выдала ей секрета, ведь Дакота достаточно взрослая и восприняла бы все правильно. Ладно, она никогда не видела фильмов для взрослых, но она смотрела новости и знала про секс, убийства и педофилию. Что еще вообще можно знать?

Кроме того, когда разговор заходил о сексе, она, по сути дела, оказывалась взрослее своих родителей. В их школе однажды устроили беседу о сексе, куда должны были прийти и родители, и женщина, проводившая беседу, сказала: «Некоторые вещи, о которых я сейчас скажу, могут вызвать у вас смех, и это естественно, можете немного похихикать, но потом мы продолжим».

Она сказала это детям, но именно взрослые не смогли держать себя в руках. Ее папа, не привыкший так долго молчать (он переставал болтать, только когда засыпал и иногда когда слушал классическую музыку; с ним невозможно было смотреть фильм), все время шептал что-то своему другу, отцу Ашока, и в конце они оба так громко зафыркали, что им пришлось выйти, и из коридора доносился их громкий смех.

Секрет, который они от нее утаивали, наверное, какой-то пустяк. «И это все?» – спросила бы Дакота, закатывая глаза и чувствуя неловкость за них.

Холли и Руби ссорились из-за ее айпада.

– Моя очередь!

– Нет, моя!

– Не ссорьтесь, – сказала Дакота.

Услышав свои слова как бы со стороны, она подумала, что говорит как сорокалетняя тетка. Серьезно.

Глава 33

Морщинки вокруг глаз Эндрю стали более резкими, но, если не считать этого, он выглядел в точности как раньше. Тиффани заметила в его светлых глазах безошибочный проблеск узнавания, хотя на губах его играла вежливая улыбка незнакомого человека, пришедшего на школьное мероприятие.

Заметила ли она страх? Или смех? Смущение? Вероятно, он пытался вспомнить, кто она такая. Она не вызывала в нем определенных ассоциаций. Не вписывалась ни в один контекст.

Тиффани не успела представиться: на сцену плавно поднялась седовласая женщина в элегантном костюме, и зал мгновенно умолк. Директор школы Робин Бирн. Она вела в местной газете еженедельную колонку об обучении девочек.

– Доброе утро, леди и джентльмены, девочки, – проговорила директриса таким тоном, что стало понятным – она ожидает отклика, и все автоматически ответили с запрограммированным песенным ритмом: «С добрым утром, миз Бирн».

Вслед за этим послышались негромкие смешки, поскольку до исполнительных директоров, барристеров и отоларингологов дошло, что их обманом вовлекли в подхалимаж школьного мира.

Тиффани бросила взгляд на Вида, который с глупой улыбкой смотрел на Дакоту, как на малыша в кукольном театре. Дакота сидела не двигаясь, с этим ужасным застывшим выражением на лице.

– От всей души приветствуем вас в «Сейнт-Анастейша», – сказала директриса.

Душевный привет непомерной плате за обучение.

– Благодарю вас за то, что рискнули прийти сегодня, в такую жуткую погоду!

Миз Бирн жестом балерины подняла обе руки, указывая на небеса наверху, и собравшиеся обратили взоры на высокий потолок, защищающий их от дождя.

Тиффани снова украдкой взглянула на Эндрю. Он смотрел не наверх, а прямо перед собой, на директора школы, скрестив ноги и почти женским жестом обхватив колено рукой с «Ролексом» на запястье.

Приятный мужчина. Суровые глаза вводили в заблуждение. Она помнила, как они искрились от смеха.

– Ваши дочери выйдут из этой школы уверенными в себе, неунывающими молодыми женщинами.

Миз Бирн входила во вкус, преподнося политическую линию частной школы. Неунывающими. Какая чушь! Ни один ребенок, посещающий школу, похожую на Букингемский дворец, не выйдет из нее неунывающим. Директрисе следовало быть честной: «Ваша дочь выйдет из этой школы с важным осознанием своего права, которое хорошо послужит ей в жизни. Особенно полезным оно окажется на дорогах Сиднея».

Тиффани вновь взглянула на Дакоту, которая все так же смотрела невидящим взором на сцену, в то время как Вид рядом с ней вынул из кармана мобильник и принялся бездумно просматривать сообщения, взад-вперед водя по экрану толстым пальцем. Ну и манеры! Что подумают люди? Да, Тиффани, что подумают люди? Что подумают люди, если Эндрю расскажет жене о своей связи с ней? Но зачем ему это делать? О-о, дорогая, но самое смешное, что женщина, сидевшая рядом с тобой в то утро, когда-то давно была моей подругой.

Она была его подругой.

Что, если он действительно скажет жене, а жена расскажет всем другим матерям или даже одной, а та не удержится и расскажет еще одной? Пока наконец все это не дойдет до дочерей? Чем это обернется для положения Дакоты в школе? Поможет ли ей это стать «неунывающей» молодой женщиной? Да, вероятно, поможет. Ничто так не укрепляет дух, как толика остракизма.

Тиффани на миг прикрыла глаза.

Ей надо сохранить свое положение в обществе. Она подумала о сестрах, много лет назад говоривших: «Тиффани, как ты могла?» Но ей тогда не было стыдно, она никогда не испытывала стыда, так зачем она мучает себя этими мыслями?

Она знает почему. В точности знает. Потому что со дня барбекю все как будто пошло кувырком. Они тогда были хозяевами. Это был их дом. Это произошло в их доме, и, более того, сыграло роль их поведение. Их невнимательность. Она не может считать себя невиновной. Вид тоже.

Что, если она возьмет на себя ответственность за все?

За Гарри, лежащего на полу у себя дома и слабым голосом зовущего на помощь, которая так и не пришла.

За глаза Клементины, мерцающие в сумерках. Они всего лишь веселились, ни у кого не было дурных намерений. Если они родители, это не означает, что они не люди.

За черту, которую она однажды переступила. Всего лишь раз.

Директриса возвысила голос и, приветствуя трех девочек в школьной форме, поднявшихся на сцену с музыкальными инструментами в руках, постучала друг о друга кончиками сложенных пальцев, что должно было изобразить ее утонченный вариант аплодисментов.

Тиффани взглянула на блестящее золотистое дерево инструментов, красные школьные ленточки в безупречных конских хвостах, элегантный покрой и качество их школьных пиджаков и с абсолютной ясностью увидела, что случится, если Эндрю скажет жене, откуда он знает Тиффани. Никогда не будет произнесено вслух ничего неприятного или жестокого, но девочки в зеленых пиджаках и с красными ленточками будут донимать Дакоту сдержанными смешками и тихим шепотком, лживыми улыбками и загадочными язвительными замечаниями. Дакоте придется платить.

Девочки в унисон подняли смычки. Зал наполнился музыкой. Музыкой другого мира. Мира Клементины. Не басовыми ритмами мира Тиффани.

Тиффани скосила глаза на красивый юный профиль Дакоты и сразу уловила на ее лице выражение безмерной печали. Казалось, на девочку обрушилось какое-то огромное горе. Как будто все, о чем только что думала Тиффани, осуществилось.

– Мама, – Дакота вдруг повернула к Тиффани лицо, – кажется, меня сейчас стошнит.

Тиффани ощутила прилив материнской любви и вместе с тем облегчение. Значит, это не печаль, а просто тошнота. Она с этим справится. Легко.

– Пойдем, – прошептала она в ответ и встала, делая знак Виду идти с ними.

Она прошла мимо новой знакомой в юбке от «Стеллы Маккартни», ее дочери и Эндрю, который вежливо кивнул, чуть напряженно сжав рот, но, может быть, ей просто почудилось. Когда они вышли, Дакота сказала, что ей не нужен туалет, она просто хочет домой, прямо сейчас, пожалуйста. Лицо у нее было белое.

Вид в своей неподражаемой манере обратился к какой-то женщине с бейджиком, объяснив ситуацию. Та с сочувствующей улыбкой протянула ему брошюру с информацией. Он чувствовал себя комфортно в любой ситуации – на садовой вечеринке или на боях в клетке. Виду было одинаково интересно повсюду.

Интересно ему будет узнать о ее связи с Эндрю?

Дакота села на заднее сиденье машины.

– Хочешь сесть впереди? – пролепетала Тиффани, и Дакота молча покачала головой. – По крайней мере, сядь посередине, чтобы видеть дорогу перед собой. Так будет лучше для живота.

Дакота проскользнула вглубь, Вид с Тиффани сели впереди, и машина выехала с территории школы. Через некоторое время, когда стало ясно, что Дакоту не тошнит, Вид зажег сигарету и заговорил:

– Очень хорошая школа, правда? Как ты считаешь? Девочки здорово играли, а? Дакота, может быть, и ты научишься играть на виолончели! Как Клементина. Можем попросить Клементину давать тебе уроки.

– Вид! – воскликнула Тиффани.

Неужели он не понимает? Он действительно считает, что после происшедшего Клементина захочет иметь с ними что-то общее? Она найдет любой предлог, чтобы не учить Дакоту. И живет она в неудобном месте. Если Дакота и в самом деле пожелает учиться игре на каком-нибудь музыкальном инструменте, они найдут кого-то из их округи.

– Клементина не захочет давать Дакоте уроки, – добавила Тиффани.

Сзади послышался странный звук.

– Тебя тошнит, солнышко? – Тиффани резко обернулась и встретилась глазами с дочерью. Казалось, девочка попала в ловушку и отчаянно умоляет о помощи.

– Ты можешь дышать? – спросила Тиффани. – Дакота, ты дышишь? Задыхаешься?

– Дакота?

Вид выбросил сигарету в окно и, круто повернув руль влево, с визгом тормозов остановился на обочине. Машина сзади возмущенно загудела.

Тиффани и Вид распахнули свои двери и выскочили под проливной дождь. Потом открыли задние двери и сели с двух сторон от Дакоты.

– Что такое? – спросила Тиффани. – Что случилось?

– Это… это… – Дакота тяжело дышала. Ее глаза наполнились слезами, и они полились по лицу.

У Тиффани гулко застучало сердце. Что могло с ней случиться? Что могло так ужасно на нее подействовать? Должно быть, сексуальное насилие. Кто-то ее трогал. Кто-то обидел.

– Дакота, – начал Вид, – Дакота, ангел мой, сделай очень глубокий вдох, ладно? – Его голос немного дрожал от ужаса, как будто он подумал о том же. – А потом тебе надо сказать нам, что случилось.

Дакота глубоко, судорожно вздохнула и наконец прошептала:

– Клементина…

– Клементина? – переспросила Тиффани.

– Она меня ненавидит! – рыдала Дакота.

– Нет, что ты! – инстинктивно откликнулась Тиффани на запрещенное слово «ненавидит». – Я сказала, что она не захочет давать тебе уроки, потому что мне кажется, она не очень любит учить кого-то, и потом, она скоро переходит на полный рабочий день…

– Да, она так ненавидит меня! – выпалила Дакота.

Таким облегчением было услышать этот капризный тон, обычный для десятилетнего ребенка.

– Почему ты считаешь, что Клементина тебя ненавидит? – спросил Вид.

Дакота бросилась на шею к отцу. Он обнял девочку, озадаченно взглянув поверх ее головы на Тиффани.

– О-о, Дакота, – вздохнула Тиффани. – Милая моя. Нет, нет…

Наклонившись вперед, она прижалась щекой к узкой спине дочери и положила ладонь на выпирающие позвонки. Сердце у нее разрывалось от жалости. Тиффани было известно, что именно скажет Дакота.

Глава 34

Эта утренняя свадьба была, к счастью, всего в десяти минутах езды от дома Клементины, и она точно знала, куда ехать. Самым неприятным моментом в работе фрилансера было то, что приходилось ездить в незнакомые места.

Она никогда не опаздывала на выступления (постучи по дереву), потому что всегда выезжала с запасом по времени.

Свадьба проводилась в небольшом парке на берегу бухточки с огромными смоковницами и старой эстрадой для оркестра. Клементина не любила играть на воздухе – таскаешь за собой виолончель и пюпитр в поисках подходящего места, ноты разлетаются от ветра, хотя прикрепляешь их бельевыми прищепками, в холодные дни не чувствуешь пальцев, а в жаркие косметика размазывается по лицу, нет акустики, и звук теряется в воздухе. Но по какой-то причине именно это место всегда к ней благоволило: звуки музыки плыли над сверкающей бухтой, а пунктуальные невесты после медового месяца присылали по Интернету свои горячие благодарности.

Правда, не сегодня. Сегодня будет ужасно. Никакого вида на бухту. Клементина посмотрела на череду тяжелых серых туч, нависших над зданиями Сиднея. Мир казался более тесным. Люди шли, словно пригибаясь под тяжестью туч. Все утро лил сильный дождь, и, хотя сейчас чуть моросило, в любой момент дождь мог опять усилиться.

– Они все же настаивают на открытом воздухе? – спрашивала Клементина утром по телефону Ким, первую скрипку и менеджера «Случайных нот».

– Они арендовали для нас складной шатер. Гостям придется обходиться зонтами. Утром невеста рыдала. Она думала, что дождь ни за что не продлится так долго. Помню, как она заказывала музыку и я спросила ее: «Каков ваш план на дождливую погоду?», а она ответила: «Дождя не будет». Почему они всегда так говорят? Почему невесты такие наивные?

У Ким был как раз в разгаре пренеприятный развод.

Клементина подумала, что сама подошла вплотную к пренеприятному разводу. Когда сегодня Сэм поехал к парому, она сказала: «Удачи тебе на работе», а он закатил глаза, как будто никогда не слышал подобной глупости. Может, ей и показалось, но стало обидно и даже больно, как в тот момент, когда утром порвалась струна «до» и хлестнула ее по щеке. С ней никогда прежде этого не случалось. Она даже не знала, что такое возможно. Излишне большое напряжение в игре. Излишне большое напряжение в теле. Излишне большое напряжение дома. Боль от ударившей ее струны казалась чем-то личным, и Клементина сидела в темноте раннего утра, не позволяя себе прижать пальцы к щеке.

Клементина припарковала машину рядом с входом в парк. Двадцать минут лишних, поскольку выехала все же с запасом. Зевнув, она стала смотреть в окно. Может, во время церемонии дождя не будет. Если невесте повезет.

Прислонив голову к спинке сиденья, Клементина закрыла глаза.

Сегодня она встала в пять утра и работала с метрономом над отрывком из Бетховена. «Ощути внутренний пульс, – говорила, бывало, Марианна, хотя потом вдруг восклицала: – Слишком неровно! Слишком неровно!»

Клементина помассировала больное плечо. Ее первый преподаватель игры на виолончели, мистер Уинтерботтом, в ответ на подобные жалобы любил повторять: «Никто не играет без боли». Матери Клементины это совсем не нравилось. Пэм изучила технику массажа Александера, и, когда Клементина не забывала их делать, эти упражнения помогали.

Мистер Уинтерботтом постукивал по ее колену смычком со словами: «Больше упражняйтесь, мисс, нельзя рассчитывать только на талант, тем более что у вас его не в избытке» или «Вам трудно придать вашей музыке эмоциональность, потому что вы слишком молоды, вы, по сути, еще ничего не испытали. Надо, чтобы кто-нибудь разбил вам сердце». Когда ей было шестнадцать, он послал ее на прослушивание для Сиднейского молодежного оркестра, сказав, что она вряд ли попадет туда, поскольку недостаточно подготовлена, хотя это полезный опыт. Ширмы там не было, просто сидела комиссия, все ободряюще улыбались. Но когда она уселась с виолончелью, то от сковавшего ее ужаса не смогла даже поднести смычок к струнам. Словно ее сразила ужасная болезнь. Не сыграв ни ноты, она встала и ушла со сцены. Казалось, других вариантов быть не могло. Мистер Уинтерботтом сказал, что за все время преподавания ему не было так стыдно за ученика, а у него было много учеников. Весь день к нему приходили дети, волочившие за собой виолончели, – поточная линия виолончелистов, осваивающих науку ненависти к самому себе.

После фиаско с прослушиванием мать нашла ей нового преподавателя, и ее любимая Марианна в первый же день сказала, что прослушивания неестественны и ужасны, и что она сама всегда их ненавидела, и что никогда не отправит Клементину на прослушивание, к которому та не будет хорошо подготовлена.

Почему коварный рак выбрал наугад красивую Марианну, а не ужасного мистера Уинтерботтома, который по-прежнему процветает и штампует музыкантов-неврастеников?

Клементина со вздохом открыла глаза. На лобовое стекло упали крошечные капельки дождя. Репетиция дождя перед выходом на сцену. Включив приемник, она услышала голос диктора: «В связи с продолжением „большого потопа“ в Сиднее жителей просят держаться подальше от ливневых стоков и канав».

На сиденье рядом с ней зазвонил телефон, и она схватила его, чтобы взглянуть на дисплей. Имени не было, но она узнала этот набор цифр.

Вид.

Со дня барбекю он звонил так часто, что она запомнила его номер, но так и не удосужилась внести его данные в телефон, потому что он был ей не другом, а просто знакомым, соседом подруги, которого она больше не хотела видеть. Эрика не имела права давать ему ее номер. Виду и Тиффани следовало передавать информацию через Эрику. Что ему от нее нужно?

Она держала телефон перед собой, глядя на дисплей и пытаясь представить себе, как он держит свой телефон в большой руке. Она вспомнила его слова: «Ты и я – мы беспомощные люди». Беспомощные. Она закрыла глаза, почувствовав спазм в желудке. Интересно, придется ли ей в конечном счете расплачиваться за все язвой желудка? Не от этого ли возникает язва – от горечи и желчи сожалений?

Телефон замолчал, и она дождалась информации о том, что Вид опять не оставил ей сообщения. Только два раза он сдавался и с явной неохотой наговаривал: «Клементина? Это Вид. Как поживаешь? Я перезвоню». Он был одним из тех, кто избегает оставлять сообщения, а просто хочет, чтобы ты сняла чертову трубку. Ее отец был таким же.

Телефон вновь зазвонил. Наверное, опять Вид, подумала она, но нет, на сей раз номер был незнакомый. Вряд ли он попытался бы заставить ее ответить, позвонив с другого номера, так ведь? Это был не Вид, а ЭКО-клиника Эрики. Они отвечали на запрос Клементины о назначении к консультанту для обсуждения донорства яйцеклеток.

Сегодня утром Эрика раздраженно и нетерпеливо продиктовала ей номер телефона клиники, словно вовсе не думала, что Клементина действительно туда позвонит.

Клементина достала из сумки ежедневник и, положив его на колени, записалась на прием на день перед прослушиванием. Клиника находилась в городе. Ей придется только перенести урок с жутко талантливой маленькой Уэнди Чан. Дама, записывающая на прием, была очень любезна, она объяснила, что анализ крови можно сдать сейчас или позже, на усмотрение Клементины. Клементине пришло на ум, что, наверное, дама приняла ее за альтруистку, делающую это по доброте душевной, а не для того, чтобы избавиться от гнета обязательства.

Она вспомнила голос Эрики, сказавшей в то утро по телефону: «О-о, Клементина, мы обе знаем, что это ложь». Но потом Эрика немедленно перешла к делу, продиктовав ей номер, как будто ее больше не волновало, что это ложь. Ее не волновали мотивы Клементины, она лишь хотела получить яйцеклетки.

И чего ожидала Клементина? Благодарности и радости? «О-о, спасибо, Клементина, какая ты замечательная подруга!»

Она подскочила от неожиданности, когда кто-то постучал в водительское окно. Это была Ким с футляром для скрипки в руке. С несчастным видом она стояла под гигантским зонтом.

Клементина опустила стекло.

– Ну не смешно ли? – без выражения произнесла Ким.

* * *

Раскладной шатер не внушал доверия. По виду дешевка, как из магазина «Все по два доллара».

– Думаю, он не выдержит, – сказала Нэнси, их альтистка, пристально разглядывая тонкую на вид белую ткань.

В некоторых местах на пологе уже собрались лужицы. Клементина видела плавающие в этих лужицах у них над головами темные очертания листьев.

– Пока он совершенно сухой, – с тревогой произнесла Ким.

В контракте по найму оговаривалось, что их должны накормить и обеспечить сохранность инструментов от влаги. В сырую погоду они имели право запаковать инструменты и уйти, но им пока не приходилось этого делать.

– Уверена, все будет хорошо, – сказала вторая скрипачка, Индира, постоянно берущая на себя роль оптимистки, как и роль человека, обеспечивающего их питание.

Она отличалась тем, что в середине отрывка могла отложить скрипку в сторону и остановить проходящего официанта, если видела что-то вкусненькое, и это было крайне неудобно.

– Как твои занятия? – спросила Нэнси, когда они сели настраивать инструменты.

Клементина про себя вздохнула. Ну вот.

– Хорошо.

– Как справится бедный Сэм со школой и всем прочим, когда ты будешь уезжать в турне? – поинтересовалась Нэнси.

– Нэнси, я не получу этого места.

– Думаю, у тебя неплохой шанс!

Нэнси не хотела, чтобы Клементина получила эту работу. Она прикидывалась, будто не хочет ухода Клементины из квартета, но Нэнси всегда заставляла Клементину вспоминать о высказывании Гора Видала: «Каждый раз, когда друг добивается успеха, я немного умираю».

Нэнси была такой подругой, которая всегда обращала внимание Клементины на стройных женщин: «Взгляни на эту тонкую талию (длинные ноги, подтянутый зад). Разве тебе не хочется так выглядеть? Наверное, ты ее ненавидишь? Тебя это очень расстраивает, да?» Поскольку если не расстраивает, то непременно должно!

– Ну ладно, если не получишь это место, тебе не придется иметь дело со всеми этими интригами внутри оркестра, – сказала Нэнси. – Это все равно что входить в большую корпорацию. Собрания. Политика. Лично я не выдержала бы этого, но это я.

– Клементина, тебе понравится, – сказала Индира. – Товарищеские отношения, путешествия, деньги!

– Захочет ли Сэм общаться со всеми этими музыкантами, как думаешь? – спросила Нэнси.

При каждой возможности она любила вспоминать, что Сэм не музыкант. Как будто чувствовала здесь слабое место, поэтому все время тыкала в него пальцем. Однажды она сказала Клементине: «Я никогда не могла бы выйти замуж за немузыканта, но это я».

– В основном он ладит с людьми, – лаконично ответила Клементина.

– Просто я подумала, что это не его среда. Он ведь скорее спортивного, грубоватого типа, да?

– Сэм не грубоватый, – фыркнула Клементина.

Заткнись, Нэнси. Нэнси – этакая принцесса из западных предместий. Ее отец – судья.

– Разве ты не говорила, что у него нет слуха?

– Он притворяется, что у него нет слуха. Думает, это забавно.

– Он любит рок восьмидесятых, – с симпатией произнесла Ким.

– Черт, Ким, в этих брюках твои ноги выглядят потрясающе! – воскликнула Нэнси. – Клементина, ну скажи, что ненавидишь ее!

– На самом деле я очень люблю ее.

– О-о! Кстати! Чуть не забыла. Я слышала, Реми Бошам собирается проходить прослушивание. – Нэнси раскрыла свой козырь.

– Я думала, он в Чикаго, – сказала Клементина.

Она молча приняла это. Она знала Реми уже много лет и всегда восхищалась его безупречной интонацией. Даже если она пройдет первый тур, оркестр в конечном счете выберет его.

– Он вернулся. – Нэнси попыталась сложить губы в печальную гримасу. Результат получился пугающим. Она стала похожа на Джокера из «Бэтмана». – Но я уверена, у тебя все же хорошие шансы.

– Прибывают первые гости, – заметила Ким. – Начнем с Вивальди?

Все они нашли нужную страницу в своих нотах и приготовили инструменты.

Ким подсунула скрипку под подбородок, кивнула им и начала играть. Встретившись взглядом с Клементиной, она чуть отступила назад и показала средний палец за головой Нэнси таким быстрым, неуловимым движением, что любой принял бы это за движение пальцев по струнам.

Пока они играли, Клементина предавалась своим мыслям. Ей не надо было думать об игре. Они уже давно играли вместе и приспособились друг к другу. Нэнси имела привычку торопиться, хотя оспаривала это и считала, что остальные медлят. Сейчас они просто играли в ее ритме.

Они перешли к следующему отрывку. Клементина наблюдала, как бедные гости ходят кругами, подняв зонты над унылыми лицами, утопая в мокрой траве высокими каблуками и мечтая о том, чтобы все поскорей закончилось.

Неожиданно к ним подошла женщина в миниатюрной шляпке. Она напомнила Клементине мистера Картофельная Голова.

– Невеста приехала! Начинайте марш невест, давайте, давайте!

Она замахала обеими руками, вообразив себя дирижером. Похоже, уже приложилась к шампанскому.

Ким всегда договаривалась, чтобы один из гостей давал им знак, когда начинать играть музыку для выхода невесты, но по какой-то причине эту обязанность брали на себя случайные гости (женщины, всегда женщины) и зачастую заставляли их начинать слишком рано. Однажды они десять раз сыграли марш на выход невесты, прежде чем действительно увидели ее.

– Опля! Извините, ложная тревога!

Картофельная Голова изобразила на лице чрезмерную степень смущения.

Невесты редко приходят рано. Однажды они должны были играть на свадьбе, и невеста опоздала на час. Им пришлось убрать инструменты и уехать, потому что у них был другой заказ.

А вот Эрика рано приехала на собственную свадьбу. «Нам не следует приезжать рано, – сказала Клементина, единственная подружка невесты. – Нужно дать гостям время собраться».

«Сюда приедет Оливер, – сказала Эрика. Волосы у нее были зачесаны назад, глаза сильно подкрашены. Она выглядела совершенно по-другому. – Он единственный, до кого мне есть дело». Это был один из немногих случаев, когда Эрика могла нарушить правила.

Клементина почувствовала не то чтобы зависть, но нечто похожее, ибо поняла: Эрика на самом деле думала только о своем браке, а не о церемонии свадьбы. Ее не слишком волновало свадебное платье, прическа, музыка или даже гости, ее волновал только Оливер. В то время как Клементина, выходя замуж, была озабочена всей этой второстепенной чепухой. Например, парикмахерша испортила ей прическу, и Клементина в день свадьбы была похожа на Мортицию Аддамс. Они с Сэмом на свадьбе почти не встречались, поскольку были слишком заняты приемом друзей и родственников из-за границы и из других штатов, в то время как Эрика и Оливер видели только друг друга. Это было немного противно. И так мило…

Теперь она спрашивала себя, были ли это особые знаки. Конечно, им с Сэмом было весело, у них была страсть (по крайней мере, до рождения детей), но их отношения не были достаточно прочными, чтобы выдержать первое настоящее испытание. Их брак оказался непрочным. Фальшивым. Брак из двухдолларового магазина.

Шатер закачался. Клементина почувствовала на лице влагу. Это ее слезы или дождь?

– Он протекает, – заметила Нэнси, посмотрев наверх. – Точно, протекает.

Дождь неожиданно усилился.

– Это плохо, – сказала Индира, у которой был самый дорогой инструмент, одолженный у скрипача, вышедшего на пенсию.

– Уходим. – Ким опустила скрипку. – Собирайте инструменты.

* * *

Клементина уже сидела в машине и держала руку на ключе зажигания, когда зазвонил телефон. Схватив его, она увидела на дисплее единственное слово: «школа».

– Хелен? – спросила она, не тратя время на обмен любезностями, потому что именно Хелен, школьный секретарь, звонила из школы родителям.

Сердце гулко забилось. За каждым углом ей мерещились несчастья.

– Клементина, ничего страшного, – быстро проговорила Хелен. – Просто Холли твердит, что у нее опять болит живот. Мы так и сяк пытались отвлечь ее, но, к сожалению, не получилось. Мы в растерянности, она будоражит класс и… кажется такой искренней. Не хочется, чтобы получилось, как с тем мальчиком, который кричал: «Волк!»

Клементина вздохнула. На прошлой неделе было то же самое, но к тому времени, как она привезла Холли домой, живот волшебным образом прошел.

– Вы не знаете, как она вела себя сегодня? – спросила Клементина.

По словам очаровательной, немного тронутой учительницы младших классов мисс Трент, у Холли в школе иногда возникали трудности саморегуляции, и в результате она не всегда делала правильный выбор. Безусловно, ее поведение дома не было идеальным. Она переживала этот противный плаксивый этап, а недавно усвоила совершенно новый вопль, как у чайки, заменявший ей слово «нет». Это совершенно выводило Клементину из равновесия.

– Очевидно, не так уж плохо, – осторожно произнесла Хелен. – От дождя все только усугубляется. Дети не много дичают. Мы тоже, по сути дела. Говорят, такая погода продержится еще неделю, представляете?

Клементина наблюдала за свадебной церемонией в парке. Невеста с женихом рука об руку смотрели друг на друга, а гости держали над головами зонты. Невеста так сильно смеялась, что едва стояла на ногах, и жених, поддерживая ее, смеялся тоже. Казалось, им наплевать, что струнный квартет исчез.

Они с Сэмом тоже много смеялись на своей свадебной церемонии. «Никогда не видел, чтобы жених с невестой так много смеялись», – язвительно произнес священник, давая понять, что они недостаточно серьезно относятся к свадьбе. Сэм не мог без смеха смотреть на прическу Клементины, как у Мортиции Аддамс, и она тоже начинала хохотать.

Но невозможно смеяться над всем. У них было восемь лет смеха, хороший путь. Они поклялись сохранять верность друг другу в радости и горе, но, говоря это, смеялись, потому что все им тогда казалось смешным. Они думали, неудачная прическа – самое плохое, что может быть в жизни. Священник не зря сердился. Надо было ему схватить их за грудки и прокричать: «Это серьезно! Жизнь – серьезная штука, а вы двое этого не понимаете!»

– Я сейчас приеду, – сказала она Хелен.

Глава 35

День барбекю

– Вид уже знал меня, потому что видел, как я выступаю, – сказала Тиффани Клементине.

– Мамочка! – позвала Холли из кресла-яйца. – Иди посмотри!

– Минутку! – отозвалась Клементина, не отрывая глаз от Тиффани. – Так ты выступала на сцене?

– Выступала, как ты, Клементина! – радостно произнес Вид.

– Не совсем как Клементина, – с ухмылкой поправила Тиффани.

– Мамочка! – прокричала Руби.

– Минуточку, – отозвалась Клементина, взглянув на Тиффани. – Ты музыкант?

– Нет, нет, нет. – Тиффани принялась собирать тарелки. – Я была танцовщицей.

– Она была известной танцовщицей, – добавил Вид.

– Я не была известной, – возразила Тиффани, хотя была-таки известной в определенных кругах.

– Ты была известной танцовщицей лимбо? – с блеском в глазах спросил Сэм.

– Нет, но иногда в дело шел шест.

Тиффани быстро взглянула на него.

Над столом повисла тишина. Вид сиял.

– Хочешь сказать, ты танцевала у шеста? – Клементина понизила голос. – Как… как стриптизерша?

– Клементина, конечно, она не была стриптизершей, – сказала Эрика.

– Ну… – выдохнула Тиффани.

Последовала пауза.

– Ой, – произнесла Эрика. – Извини, я не нарочно…

– У тебя определенно подходящая для этого фигура, – заметила Клементина.

– Ну… – вновь начала Тиффани.

Все это очень мудрено. Она не могла сказать: «Да, подруга, ты права». Не позволяется гордиться своим телом. Женщины воспринимают эту тему настороженно.

– В девятнадцать лет – да, была.

– Тебе это нравилось? – спросил Сэм у Тиффани.

Клементина бросила на него взгляд.

– Что? – Сэм поднял руки. – Я просто спрашиваю, нравилось ли ей предыдущее занятие. Правомерный вопрос.

– Нравилось, – ответила Тиффани. – По большей части. Как в любой работе, там были свои хорошие и плохие стороны, но мне в основном нравилось.

– Хорошие деньги? – продолжал Сэм.

– Большие деньги. Вот почему я этим занималась. Я писала диплом и могла заработать гораздо больше денег, чем кассирша в супермаркете.

– А вот я работала кассиршей, – сказала Клементина. – Кстати, мне не особо это нравилось, если это кого-то интересует.

– Какая жалость! – произнес Сэм. – Ты была бы чудесной стриптизершей, дорогая.

– Спасибо, любимый, – невозмутимо проговорила Клементина.

– Крутясь вокруг шеста, ты могла бы изображать гримаски, как при игре на виолончели. Хорошие получала бы чаевые.

Сэм откинул голову назад, закрыл глаза и задергал бровями, вероятно подражая мимике Клементины, когда та играет на виолончели.

Клементина опустила глаза на стол и прижала ко лбу кончики пальцев, дрожа всем телом. Тиффани уставилась на нее. Она плачет?

– Она смеется, – пренебрежительно проговорила Эрика. – Теперь от нее несколько минут не добьешься толка.

Оливер откашлялся:

– Недавно я читал статью о том, что танцы у шеста предлагают сделать олимпийским видом спорта. Очевидно, это очень спортивное занятие. Нужна хорошая физическая подготовка.

Тиффани улыбнулась тому, как бедняга изо всех сил старается направить разговор в безопасное русло бесед, привычных для вечеринок среднего класса.

– О да, Оливер, очень спортивное, – выразительно произнес Вид, подняв бровь, и Клементина вновь залилась смехом.

Тиффани подумала, насколько проще был бы мир, если бы люди разделяли чуть ли не детский подход Вида ко всему, связанному с сексом. Вид любил секс точно так же, как классическую музыку, сыр с плесенью и гоночные машины. Для него это было равнозначно. Приятные моменты жизни. Всего-навсего красивые голые девушки, танцующие в клубе. Что тут такого?

Эрика многозначительно бросила взгляд через плечо, туда, где сидели дети.

– Значит, твоя дочь… – начала она.

– Дакота знает, что я была танцовщицей. – Тиффани вздернула подбородок. Нечего учить меня воспитывать детей. – Когда она подрастет, расскажу ей более подробно.

Старшие дочери Вида и его бывшая жена тоже не знали. О господи, какую критику услышала бы она в свой адрес от его дочерей, которые одевались, как Ким Кардашьян, но вели себя рядом с Тиффани так, словно намного выше ее в моральном плане! Если они узнают, то набросятся на нее, как бешеные собаки.

– Правильно, – сказала Эрика. – Конечно. Правильно.

Клементина подняла голову и вытерла глаза кончиками пальцев. Ее голос все еще дрожал от смеха.

– Извините меня, потому что я, наверное, веду весьма пресную жизнь.

– Вот уж не знаю, – сказал Сэм. – Что ты имеешь в виду? Вот я, например, прочитал «Пятьдесят оттенков серого». И весьма внимательно. Потом пытался обставить кабинет в стиле «Красной комнаты пыток».

Клементина ткнула его локтем в бок.

– Я просто поражена. Ты не находила это… ну, не знаю, с чего начать! Мужчины, которые смотрели на тебя, были… порочными?

– Конечно, некоторые были, но большинство просто обыкновенные парни.

– Я не был порочным, – сказал Вид. – А-а, ну, может быть, совсем чуть-чуть. Порочным в хорошем смысле!

– А ты часто ходил в такие места? – спросила его Клементина, и Тиффани уловила, что она пыталась говорить без осуждения.

Вот чего Вид никогда не понимал и о чем Тиффани обычно забывала: людей обуревали такие сложные чувства, когда они узнавали, что она танцевала в ночном клубе. Все это перемешивалось с их отношением к сексу, который, к сожалению, для большинства неразрывно связан со стыдом, шиком и моралью; некоторые считали, что она признается в каком-то правонарушении. У женщин это вызывало зависть к красивому телу, а также ощущение ненадежности и боязнь потерять то, что имеют. Мужчины не хотели показать своего интереса, хотя в целом были весьма заинтригованы, и у некоторых появлялся этот сердитый, оборонительный взгляд, как будто она пыталась заставить их проявить слабость. Большинство людей, мужчины и женщины, едва сдерживались, чтобы не захихикать. Настоящее минное поле, блин! Никогда больше, Вид, никогда!

– Конечно часто! – с легкостью ответил Вид. – Когда у меня распался брак, друзья стали выводить меня в свет, и, знаете, мои друзья не ходят на концерты и типа того, они ходят в клубы. И когда я увидел, как танцует эта женщина, то был сражен наповал. Просто сражен наповал. – Он поднес к голове воображаемый пистолет и изобразил звук выстрела. – Вот почему я сразу узнал ее на аукционе. Несмотря на то, что она была одета.

Вид хлопнул себя по колену и загоготал. Клементина с Сэмом немного испуганно захихикали, Эрика нахмурилась, а бедный Оливер покраснел.

– Ну ладно, – сказала Тиффани. – Пожалуй, хватит об этом.

Вдруг раздался пронзительный вопль:

– Мама!

Глава 36

Шел такой сильный дождь, что Клементина не услышала, как открылась входная дверь. И подскочила, увидев, как на пороге комнаты Холли материализовался Сэм, в совершенно мокрой рубашке в тонкую бело-голубую полоску, прилипшей к телу.

– Ты до смерти меня напугал! – сказала она, прижимая руку к сердцу. – Почему так рано пришел?

Она понимала, что это прозвучало как обвинение. Может быть, следовало сказать: «Какой приятный сюрприз!» А потом ласково добавить: «Почему так рано, милый?»

Она никогда не называла его «милый».

Сэм подергал свою мокрую рубашку.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Да вот ищу кое-что. Как обычно.

Она сидела на кровати Холли, разложив перед собой ворох одежды и пытаясь найти земляничную кофточку Холли – белую футболку с длинным рукавом и огромной земляничиной спереди, которая прямо сейчас понадобилась Холли и которую, разумеется, было никак не найти.

Она ощущала странную скованность. Не могла вспомнить, как у них бывало прежде – вскакивала ли она на ноги при виде Сэма, целовала ли при встрече? Удивительно, что она даже соблюдала этикет при встрече с мужем.

Ей не слишком хотелось обнимать его, такого мокрого. Никого в Сиднее дождь уже не удивлял. Надо было быть идиотом, чтобы попасть под дождь. Тема дождя обсуждалась всеми и повсюду. Продажа зонтов возросла на сорок процентов. Однако с начала затяжных дождей Сэм каждый день шел к парому без зонта или плаща. Каждое утро она наблюдала из окна кухни, как он бежит по тропе под дождем, подняв кейс над головой. При виде его удаляющейся вприпрыжку фигуры ей хотелось и смеяться, и плакать. Может, это была разновидность мазохизма. Он считал, что не заслуживает зонта. Возможно, он считал также, что и она не заслуживает зонта.

– Почему ты так рано пришел домой? – повторила она.

– Ну, я получил твое сообщение. – На его лице отражалось беспокойство, смешанное с агрессивностью. – Поэтому я рано ушел с работы.

– Сообщение о том, что с Холли все хорошо? Что беспокоиться не о чем?

– У нее уже второй раз что-то с животиком.

– Ты ведь видел ее в гостиной. Довольная, играет на айпаде как ни в чем не бывало.

– Думаю, надо ее обследовать. Может быть, это аппендицит или что-то еще. Болит, а потом проходит.

– Ага, болит, когда она в школе, и проходит, когда играет на айпаде. Она нас дурачит. Как только я посадила ее в машину, у нее все прошло. Она всю дорогу домой болтала о своем дне рождения. Между прочим, она хочет пригласить Дакоту. – Последние слова Клементина произнесла быстро, не глядя на него.

– Дакоту, – повторил Сэм, выпрямившись, словно почуял опасность. – Ту самую Дакоту?

– Да, ту Дакоту.

– Ее нельзя приглашать. Это же очевидно. Иисусе!

– Я сказала ей, что Дакота, пожалуй, слишком взрослая для ее дня рождения. Ей только шесть. Она очень расстроилась. Сказала, что мы разрешили ей приглашать кого угодно, и так оно и было.

– Угу, мы имели в виду кого угодно, кроме Дакоты.

– Холли была безутешна.

– Она даже толком не знает Дакоту. – Сэм вытащил рубашку из брюк, собрался выжать ее, но потом передумал. – Она видела ее всего один раз. Ты правильно сказала, что она слишком взрослая. Она не захочет пойти на день рождения Холли!

– Ну я, во всяком случае, сдалась. Она была на грани истерики, и я испугалась.

– Ты только что сказала, что она притворяется насчет живота. Так и с Дакотой она тоже притворяется. Клементина, она тебя дурачит. – Он произнес это с насмешкой. Прежде он всегда подтрунивал над ней, но никогда не высмеивал.

– Вряд ли. Послушай, Холли хочет ее пригласить, это ее вечер, и сейчас у нее непростой период. Так что, если она хочет пригласить Дакоту, пусть приглашает. Ничего страшного в этом нет!

Сэм стиснул зубы:

– Она не придет.

Клементина всплеснула руками:

– Нет, придет!

Они уставились друг на друга.

Как они выйдут из этой ситуации? Как супружеская пара может разрешить подобную ситуацию, когда невозможен компромисс, при котором один из них должен уступить? Что произойдет, если ни один не уступит?

– Сегодня я звонила Эрике, – сменила тему разговора Клементина. – Сказала ей, что стану донором яйцеклеток.

– Правильно.

Сэм принялся снимать рубашку. Клементина поймала себя на том, что едва ли не отводит глаза из деликатности, как это бывает, когда снимает рубашку чужой муж.

– Она разговаривала как-то странно, – добавила Клементина. – Думаю, она наверняка слышала то, что я сказала в тот день, когда мы были наверху. Те ужасные вещи.

– Мне надо переодеться, – рассеянно произнес Сэм, словно отмахиваясь от нее.

– Значит, ты не возражаешь, если я стану донором яйцеклеток? – поинтересовалась Клементина, избегая его взгляда, как будто вопрос неуместный.

– Это твое решение. Она твоя подруга. Это не имеет ко мне никакого отношения.

Его равнодушие уязвило ее, но эта боль была как нарыв, который необходимо вскрыть.

– Значит, ты точно не хочешь третьего ребенка? – спросила она.

Вот опять. Как на том ужине в ресторане. Желание столкнуть его с того края, на котором они держались.

– Третьего ребенка? – переспросил Сэм. Он повесил мокрую рубашку на ручку двери. – Нам? Завести третьего ребенка? Шутишь!

– О-о, конечно, – сказала Клементина, складывая одежду в стопку. – Ты не видел земляничную кофточку Холли? Пропала. – Она, чуть не плача, с досадой огляделась по сторонам. – О-о, это невозможно, почему вещи все время пропадают?

Глава 37

День барбекю

– Мамочка! – Холли настойчиво требовала маминого внимания.

– Холли! – вздохнула Клементина. – Ты меня напугала! Не надо каждый раз кричать, словно это вопрос жизни и смерти.

Она встала и вышла из-за стола, тщательно избегая взгляда Сэма. Поскорее бы остаться с ним в машине и обсудить события этого вечера. Они бесконечно будут обсуждать этот вечер. Происходящее становилось все «страньше и страньше». Они спустились вниз по кроличьей норе. Эрика, никогда раньше не хотевшая детей, теперь хочет их. Оливеру нужны яйцеклетки Клементины. Хозяйка этого вечера когда-то была стриптизершей.

– Ты когда-нибудь слышала про мальчика, кричавшего «Волк!»? – спросила она у Холли.

– Я не знаю никого по имени Волк. Я звала тебя миллион, триллион раз. – Холли с упреком взглянула на маму из кресла-яйца, где она сидела рядом с Дакотой.

– Извини, – сказала Клементина. – Что случилось?

– Почему у тебя такое красное лицо? – спросила Холли.

– Не знаю, – ответила Клементина, прижимая холодные кончики пальцев к горящему лицу. Становилось прохладнее. – Девочки, вы не мерзнете?

– Нет. Посмотри на игру, которую показала нам Дакота! Она такая страшная. – Холли ткнула в экран айпада в руке Дакоты.

– Ух ты! – воскликнула Клементина, уставившись на экран и не видя его. – Страшная. Спасибо тебе, что заботишься о них, – обратилась Клементина к Дакоте. – Скажи, когда устанешь, ладно? Когда надоест?

– Мы с Руби не надоедливые! – запротестовала Холли.

Дакота заговорщицки улыбнулась Клементине. Она казалась такой серьезной, хорошей девчушкой. Трудно было поверить, что она дочь столь колоритных людей, как Вид и Тиффани.

– У вас тут все хорошо? Девочки не скучают?

Рядом с ней стоял Сэм.

Клементина подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Глаза у него блестели так, как не блестели уже давно. Может быть, сегодня у них будет хороший секс, по-настоящему хороший, а не тот торопливый и бестолковый, который случался в последние пару лет. После рождения Руби что-то в их интимной жизни разладилось, или так казалось Клементине. Иногда она ощущала какую-то потерю, даже горевала из-за утраты их сексуальной жизни, а иногда думала, что все это только у нее в голове, что она излишне мелодраматично относится к чему-то естественному и неизбежному. Это случается со всеми, это называется утратой новизны. Это называется семейной жизнью.

Иногда во время секса у нее возникало ужасное ощущение неуместности, как будто она участвует в инцесте. Как будто они с Сэмом старые добрые друзья, которые по какой-то причине – религиозной, юридической или медицинской – раз в несколько недель обязаны заниматься сексом перед небольшой комиссией беспристрастных наблюдателей. Заниматься сексом с привлекательным давним другом было даже приятно, но как-то неловко, и, когда это кончалось, все испытывали облегчение.

Она никогда не говорила об этом с Сэмом. Как можно выразить это словами? «Сэм, иногда наша сексуальная жизнь кажется мне кровосмесительной или похожей на обряд и даже немного грязной. А тебе так не кажется? Есть предложения?»

Ей было не найти слов, к тому же она терпеть не могла говорить про секс. Это заставляло ее вспоминать о матери и, как ни странно, об Эрике. Все их откровенные разговоры в машине о контрацепции и самоуважении.

Она понимала: проблема отчасти состоит в беспокойном сне девочек. Это означало, что они с Сэмом все время были начеку, прислушиваясь к неизбежному крику, в любой момент способному нарушить кайф. Имея ограниченное время, невозможно растянуть удовольствие. Им приходилось сразу переходить к делу, к испытанным и проверенным движениям и позам, поскольку в противном случае пришлось бы в который раз «прервать выполнение задачи». Это означало, что в их действиях всегда присутствовали определенное напряжение и торопливость. Иногда она даже ловила себя на мысли: «Быстрей, быстрей!» Это означало также, что они не перестают быть мамой и папой. Что-то старомодное, банальное и лишенное очарования было в том, как мама и папа поспешно и тайно занимаются сексом, пока дети спят. В последнее время Сэм не так уж часто предлагал ей заняться сексом, и это немного обижало Клементину. Она считала, что он по-прежнему находит ее привлекательной. Легко было бы дать увлечь себя идеей об отвращении к телесным потребностям, но пока она твердо стояла на ногах. В то же время она часто испытывала облегчение, когда оба они перекатывались каждый на свою сторону кровати, поскольку кто стал бы волноваться? Она догадывалась, что он испытывал те же смешанные чувства обиды и облегчения, и мысль о том, что он испытывает облегчение оттого, что ему не надо заниматься с ней сексом, обижала ее еще больше, хотя и она чувствовала то же самое. И так продолжалось дальше.

Но сейчас между ними проскочила искра, и она здорово оживилась. Значит, это все, что им было нужно! Барбекю с приветливой бывшей стриптизершей и электриком, который любит серьезную музыку и похож на Тони Сопрано. Ей всегда нравился Тони Сопрано.

– Почему ты смеешься, мамочка? – спросила Холли.

– Я не смеюсь. Я улыбаюсь. И я просто счастлива. – Она заметила подозрительный взгляд Дакоты и попыталась взять себя в руки.

– Папа тоже красный, – заметила Холли.

– Розовый. – Руби вынула изо рта большой палец. – Папа розовый.

– Розовый, – согласилась Холли.

– Думаю, ему немного жарко и он волнуется, – сказала Клементина.

– Почему? – спросила Холли.

– Может быть, мне нужен холодный душ, – проговорил Сэм, осторожно ущипнув Клементину за предплечье. – Может, мне залезть в фонтан, а?

– Глупый папочка, – сказала Руби.

Глава 38

День барбекю

– С тобой все хорошо? – тихо спросил Оливер, положив руку на плечо Эрики.

На Эрику нахлынуло раздражение.

– Да. А что? Я плохо выгляжу?

Она прищурилась. В размытом вечернем свете все предметы имели неясные очертания. Слабая видимость влияла также на ее чувство равновесия. Она все время ловила себя на том, что ее покачивает, и ей приходилось хвататься за край стола.

Музыка в павильоне играла теперь очень громко, отдаваясь у нее в голове. Тиффани поставила «November Rain», видимо напоминающий ей о ее постыдном прошлом. Эрике это было неинтересно.

– Такое ощущение, что ты пьешь больше обычного, – сказал Оливер, и на миг Эрика возмутилась, потому что всегда, всегда была на любой вечеринке самой трезвой.

Часто она вовсе ничего не пила – вкус спиртного не очень-то ей нравился, – хотя вино в тот вечер показалось ей очень хорошим и мягким, просто восхитительным. И наверное, оно было чрезмерно дорогим.

– Ну нет! – возразила она.

– Прости.

Ее возмущение улетучилось: Оливер не виноват, что его родители были алкоголиками.

– Я в порядке, – сказала она, наклонившись к нему со смутным желанием обнять его, хотя они сидели на разных стульях.

Ей хотелось обнять мужа за его детство, за то время, когда ему, семилетнему, никак не удавалось разбудить пьяных родителей, которые должны были отвезти мальчика в школу. В то утро у него намечалась контрольная по математике, а он сидел на их кровати и горько плакал, а теперь его родители представляли все это как веселую историю: «В тот раз Оливер плакал, потому что пропустил контрольную по математике. Наш маленький бухгалтер в процессе становления!» И каждый раз, как они это говорили, Оливер услужливо хихикал, правда, глаза у него были очень грустные. И вот сейчас, когда она приподнялась и потянулась к нему, Оливер вытянул руки, чтобы не дать ей упасть. У него был потрясенный вид – он опасался, что она станет посмешищем, но она опять села на стул. Она не смогла обнять мужа, а вот Тиффани на семейном барбекю вскользь призналась, что танцевала у шеста, была стриптизершей, не больше и не меньше.

У Клементины и Сэма голова шла кругом. Лицо Клементины светилось. Она всегда быстро приходила в волнение. В юности она очень заводилась, когда они ходили на вечеринки. Музыка определенного типа доводила ее до счастливого исступления, как и некоторые коктейли. Нельзя было понять, что больше опьяняет ее – музыка или алкоголь. Не единожды Эрике, которая развозила всех по домам, приходилось отрывать ее от какого-нибудь парня, а иногда эти парни становились агрессивными. На следующее утро Клементина, бывало, благодарила ее, говоря: слава богу, я не спала с ним, а Эрика испытывала прилив удовлетворения, как лучшая подруга из кинофильма. Но конечно, они не были как лучшие подруги из кино, верно? Какие в точности слова она подслушала? Как будто она хочет откусить от меня еще кусочек.

Обида разлилась в ней желчью, и Эрика со стуком поставила на стол пустой бокал. Тиффани немедленно взяла бутылку, чтобы его долить. Наверняка она работала не только стриптизершей, но и официанткой. Может быть, она была одной из тех официанток с голой грудью. Почему бы и нет? Превосходно. Как интересно! Как забавно!

– Вид, звонит твой телефон, – наливая вино, сказала Тиффани.

Вид взял телефон, но, увидев имя, скривился:

– Это наш друг Гарри. Сосед. Знаете, вероятно, его раздражает музыка. Его раздражает, когда кому-то хорошо.

– Ты бы ответил, – посоветовала Тиффани.

– Сегодня он пнул мою собаку! – возмутился Вид. – Я не обязан ему отвечать. Он всегда ведет себя отвратительно, но обижать невинное животное! Знаете, это была последняя капля.

– Неужели Гарри и в самом деле пнул собаку? – спросил Оливер.

– Мы лишь подозреваем, – ответила Тиффани. – Доказательств нет. – Она взяла телефон. – Привет, Гарри. Мы слишком шумим?

– Совсем не шумим, – проворчал Вид. – Сейчас дневное время.

– Да, – сказала Тиффани в трубку. – Нет, все нормально. Мы убавим громкость. Извините, что побеспокоили.

Она отдала Виду его телефон и убавила громкость музыки.

– М-да, – вздохнул Вид, – надо было прибавить громкость.

– Наверное, было слишком громко, – сказала Тиффани. – Он старый человек. Надо проявлять уважение.

– Нас он совсем не уважает, – проворчал Вид, потом повернулся к Клементине. Было очевидно, что он не на шутку увлечен ею. – Послушай, а ты играешь на виолончели на свадьбах? Знаешь, моя старшая дочь весной выходит замуж.

– Я играю в струнном квартете. Он называется «Случайные ноты». Если хотите, можете заказать нас. Еда будет хорошей?

– Еда будет хорошей, – выразительно произнес Вид. – Разумеется, еда будет хорошей, просто великолепной!

– Вот так мы познакомились с Клементиной, – сказал Сэм. – Она играла на свадьбе моего друга.

– А-а! Ну конечно! – подхватил Вид, как будто был там. – И твоя мысль: «Кто эта красивая виолончелистка?»

Клементина пригладила волосы:

– Да, так и было.

– И как тебе удалось подклеить ее? – спросила Тиффани у Сэма.

«Спорю, ты жалеешь, что не выбрала флейту», – уныло подумала Эрика, осушая свой бокал. Им с Оливером вполне можно вернуться домой и предоставить этих четверых самим себе. Они так увлечены флиртом, восхищаясь друг другом.

– Я подождал, пока они не закончат игру, потом они стали убирать инструменты, и, знаете, Клементина невысокая, виолончель с нее размером, и я сказал, считая, что это страшно остроумно: «Готов поспорить, вы жалеете, что не выбрали флейту».

– Гений! – Вид хлопнул себя по ноге.

– Не совсем, – поправил Сэм. – Люди все время говорят это виолончелисткам. Я выбрал наихудшее клише из возможных.

– Ну разумеется! – согласился Вид. – Я бы никогда не сказал такого!

– Но тем не менее она пожалела меня, – продолжал Сэм.

– Мамочка, я замерзла.

Рядом с Клементиной появилась Руби, зажав под мышкой Веничек, как плюшевого медвежонка.

– Хочешь надеть свою особую новую куртку, которую тебе купила бабушка? – спросила Клементина.

Мать Клементины купила девочкам красивые зимние курточки в «Дэвид Джонс». Эрика знала об этом, потому что была в то время в магазине с Пэм. Эрике нравилось ходить по магазинам с Пэм, потому что та редко что-нибудь покупала. Это выводило Клементину из себя, в то время как Эрике нравилось наблюдать за Пэм, которая хмурилась, рассматривая вещь со всех сторон, потом медленно доставала из сумки очки для близи, изучала ярлык, после чего хмыкала и в конце концов говорила: «Нет!»

Однако Пэм не устояла перед хорошенькими шерстяными курточками с черными деревянными пуговицами и капюшонами, и Эрика согласилась с ней, хотя эти вещи, пожалуй, не очень подходили для сиднейского климата.

Пока Клементина снимала с Руби крылья феи и помогала надеть розовую куртку (у Холли была зеленая), Эрика ничего не сказала о том, что присутствовала при покупке курток. За много лет она усвоила, что, хотя Клементина не любит ходить по магазинам вместе с матерью, ей не особенно нравится, что с Пэм ходит Эрика. Она никогда ничего не говорила. Просто Клементина, наверное, думала: «Не смей красть у меня маму. У тебя есть своя».

Эрика с удовлетворением заметила, что розовая курточка идеально подходит Руби. Это она посоветовала Пэм взять размер побольше.

– Ты похожа на маленькую Розовую Шапочку, – сказал Оливер, когда Руби завертелась вокруг.

Руби захихикала. Эта умная малышка поняла шутку. Забравшись к маме на колени, она уютно устроилась там, как на любимом диване, и засунула в рот большой палец.

– Этот Веничек когда-нибудь что-нибудь… сбивает? – спросила Тиффани у Клементины.

– Нет, когда веничек стал Веничком, ему перестали разрешать делать черную работу. Его трудовая жизнь завершилась.

Руби вынула палец изо рта:

– Ш-ш-ш! Веничек хочет спать.

Она покачала Веничек, как ребенка, и все засмеялись, на что она и рассчитывала. С довольной ухмылкой Руби снова засунула палец в рот.

– По-моему, Руби и Веничек уже устали, – сказала Клементина. – Скоро мы поедем домой.

– Но сначала вам надо попробовать десерт, – твердо произнес Вид. – Я приготовил кремшниту. Еще один старый семейный рецепт, который я нашел в Интернете.

– Это торт с ванилью и заварным кремом, – пояснила Тиффани. – Пальчики оближешь.

– Ну, тогда… – начала Клементина. – Нельзя такое пропустить.

– У нас есть также вкусный миндаль в шоколаде, который принесла Эрика, – добавила Тиффани. – Я люблю его. У моего деда он бывал на Рождество. Вызывает воспоминания.

Эрика застенчиво улыбнулась ей в ответ. Да, конечно, это вызывает воспоминания. Орешки в шоколаде действительно выдерживают конкуренцию по сравнению с чертовой кремшнитой.

– Эй, посмотрите! – внезапно оживившись, воскликнул Оливер. – Дети! – Он указал на дерево в задней части сада. – Кто там – опоссум?

Глава 39

Долбаный дождь опять усилился. Он начал сносить у Тиффани крышу. Вид и Тиффани, оба отменившие деловые встречи, чтобы остаться дома, пили кофе на кухне, а Дакота в соседней комнате смотрела телевизор. Рядом с ней на диване свернулся клубком Барни. Разумеется, они оставили ее дома. «Дай другим детям шанс нагнать тебя», – сказал Вид.

Тиффани все еще трясло от слезливого признания Дакоты на заднем сиденье машины, стоящей на обочине.

Вроде бы пустяк? Но и что-то громадное. Это мог бы увидеть Слепой Фредди, а Тиффани могла бы проглядеть. Не сделай Вид замечания по поводу обучения у Клементины игре на виолончели, Дакота могла бы и не сорваться, и они никогда не узнали бы правду.

Тиффани и Вид были готовы сидеть рядом с Дакотой целый день, слушая ее рассказ или просто находясь рядом, но Дакота в конце концов сказала: «Эй, ребята! Не поймите меня неправильно, но можно мне чуточку мес та?» И она сделала круговое движение руками, обозначая необходимое ей пространство. Она уже стала похожей на себя, словно тот стеклянный пузырь, в который она себя заключила, постепенно истончался и растрескивался.

Пора было позаботиться об ужине, но Тиффани вдруг очень захотелось шоколада к кофе, и она вспомнила про банку миндаля в шоколаде, стоящую в глубине буфета.

Вид с ворчанием попытался открыть крышку.

– Какого?… – У него покраснело лицо. Раньше у него не было проблем с крышками. Он поднял банку и стал рассматривать ярлык. – Откуда у нас это?

– Эрика принесла на барбекю.

Лицо Вида моментально окаменело, и Тиффани с ужасающей ясностью увидела, насколько он потрясен случившимся даже через много недель, даже вопреки словам о том, что он больше об этом не думает. Какая же она дура, что приняла его слова за чистую монету! Чем больше он расстроен, тем больше шутит.

– По-моему, эта крышка приклеена каким-то суперклеем, – заявил Вид, еще раз покрутив ее. – Правда.

– Черт возьми! – воскликнула Тиффани. – А как хочется орешка в шоколаде!

Она взяла у него банку и принялась постукивать ножом по краю крышки, как всегда делала ее мать.

– Не поможет, – усмехнулся Вид. – Дай сюда. Попробую снова.

– Клементина не звонила тебе?

– Нет.

– Посылаешь эсэмэски? Или просто вешаешь трубку?

– Вешаю трубку, – признался Вид. – Почему она не отвечает? Я думал, что нравлюсь ей.

Они хотели, чтобы Клементина поговорила с Дакотой, чтобы все уладилось.

– Ты действительно ей понравился. Очень понравился. Часть проблемы именно в этом.

Вид забрал банку у Тиффани и принялся снова крутить крышку, ворча и чертыхаясь.

– Твою мать! Открывайся, блин! Нам всем надо… просто… снова встретиться. Думаю, от этого нам полегчает. Это… молчание… от этого все ухудшается… О-о, к черту все это!

Он изо всех сил дернул за крышку, банка вылетела у него из рук и, упав на пол, разбилась. По плиткам пола рассыпались шоколадные орешки и осколки стекла.

– Ну вот, – угрюмо произнес Вид, – открылась.

Глава 40

День барбекю

– Видишь? Смотри внимательно!

Оливер стоял под деревом рядом с беседкой, высоко подняв Холли и держа ее за икры, как маленькую цирковую акробатку.

Зашуршали листья, блеснули удивленные круглые и яркие глаза внезапно появившегося опоссума.

– Я его вижу! – заверещала Холли.

– Это особый опоссум. Видишь, какой у него белый кончик хвоста? Маленький интересный факт: у него по два больших пальца на передних лапах, чтобы легче было карабкаться. Два больших пальца! Только подумай!

Боже правый, Оливер будет прекрасным отцом! – подумала Клементина, прижимаясь губами к головке Руби. Может быть, она сделает это. Отдаст им свои яйцеклетки. Она была донором крови, почему бы не стать донором яйцеклеток? А потом она сможет просто забыть, что ребенок биологически ее. Все зависит от настроя.

Будь щедрой, Клементина, будь доброй. Не всем так везет, как тебе. Клементина вспомнила о том случае, когда ее мать пригласила Эрику поехать с ними на море. Им было по тринадцать. Клементина с нетерпением ждала этого отпуска, потому что мечтала на две недели освободиться от этого постыдного нервирующего состояния, когда каждый день в школе Эрика близко подходила к ней на переменке и говорила тихим задушевным голосом: «Давай съедим ланч вон там. Отдельно от всех». Клементина была всего лишь ребенком. Необходимые переговоры, проводимые в рамках крайне важного для ее матери кодекса доброты, казались ей поразительно сложными. Иногда она обещала Эрике провести с ней половину обеденного времени. Иногда уговаривала Эрику присоединиться к ней вместе с другими детьми, но Эрике хотелось, чтобы они были вдвоем. У Клементины были другие подруги, с которыми ей было нормально и легко. Создавалось такое ощущение, что Клементине приходится каждый день стоять перед выбором: мое счастье или ее счастье?

Она хотела поехать в отпуск только со старшими братьями, чтобы участвовать в их приключениях, но вместо этого на отдыхе мальчики занимались своими делами, а девочки своими, и каждый день Клементине приходилось подавлять свой гнев и скрывать эгоизм, потому что у бедной Эрики никогда не было подобного семейного отдыха. А ведь надо делиться тем, что имеешь.

Она взглянула на Эрику, которая, утонув в кресле, хмуро уставилась на свой бокал. Сомнений не было. Эрика напилась.

Пила ли она больше обычного из-за ужасных вещей, которые случайно услышала? Клементина обхватила рукой тельце Руби, чтобы дотянуться до своего бокала с вином.

Вид и Тиффани складывали тарелки, чтобы отнести их в дом.

– Позволь помочь тебе, – сказал Сэм Тиффани. Встав, он протянул руки к тарелкам. – Отдохни немного.

– Хорошо. – Тиффани отдала ему тарелки и опустилась в кресло. – Не надо просить меня дважды.

– Присмотришь за девочками? – бросил Сэм Клементине через плечо, выходя со двора вслед за Видом.

– Да, присмотрю.

Руби сидела у нее на коленях, а Холли вместе с Оливером высматривала опоссума.

– Думаю, Дакота пошла в дом почитать. – Тиффани огляделась по сторонам. – Извини. Иногда она вдруг исчезает, а потом находишь ее на кровати с книгой.

– Нет проблем, – откликнулась Клементина. – Здорово, что она так долго играла с ними.

– Дакота сейчас одержима чтением, – сказала Тиффани, и по выражению ее рта Клементина поняла, что она пытается скрыть гордость. – Когда я была в ее возрасте, то была одержима косметикой, одеждой и мальчиками.

«Да, и готова поспорить, мальчики были одержимы тобой», – подумала Клементина.

– А ты очень увлекалась музыкой?

Тиффани потянула за прядь волос, прилипшую к губам. Буквально все, что она делала, было чувственным. Какой она будет, когда состарится? Невозможно было представить Тиффани пожилой. В то время как при одном взгляде на Эрику, хмуро смотрящую куда-то вдаль, Клементина видела старуху, которой та однажды станет, и морщинки посреди лба превратятся в глубокие складки, а легкая сутулость – в горб.

Представляя себе Эрику сварливой старухой, которая вечно жалуется и ворчит, Клементина почувствовала к ней нежность. Она почему-то знала: когда они состарятся, наступит необъявленное перемирие в их необъявленной войне, которая велась бог знает ради чего. Тогда они обе смогут уступить своей природной хандре. Наступит чудесное облегчение.

– Пожалуй, это было важно для меня, – сказала Клементина.

Музыка была для нее скорее не одержимостью, а отдушиной. Ей не приходилось делиться этим миром с Эрикой, за исключением тех случаев, когда подруга приходила на ее концерты, но тогда их разделяло значительное пространство – как в буквальном, так и в переносном смысле.

– Твои родители были музыкальными?

– Ни в малейшей степени, – с легким смешком ответила Клементина. – Я живу в окружении немузыкальных людей. Мама и папа. Сэм. Дети.

– Это, наверное, прикольно?

– Прикольно? – повторила Клементина.

Какой забавный выбор слов. Неужели жить в окружении немузыкальных людей прикольно?

Никто не мог бы обвинить родителей Клементины в том, что они не поддерживали ее. Они помогли ей приобрести эту прекрасную венскую виолончель (она вернула им чуть больше половины, и после рождения Руби отец сказал, чтобы не беспокоилась об остальном). Этот инструмент вызывал в Клементине так много противоречивых чувств, что иногда казался ей членом семьи. Отец гордился Клементиной сдержанно и благоговейно. Ее очень тронул тот случай, когда она заметила, что он смотрит теннис с «Классической музыкой для непосвященных», лежащей рядом на диване. Но Клементина знала, что ничто из сыгранных ею вещей не сравнится для отца с песнями Джонни Кэша.

Мать Клементины, разумеется, тоже ей помогала. В конце концов, именно она возила дочь на уроки, прослушивания и концерты, никогда не жалуясь, но по мере того, как шло время, Клементина осознала, что мать питает к ее музыке сложные чувства. Это не было осуждением – с какой стати? – но часто она воспринимала это как осуждение. Иногда ей казалось, что мать воспринимает ее карьеру как нечто несерьезное, потакающее ее слабостям, скорее как хобби, в особенности по сравнению с солидной, практичной работой Эрики. Разговаривая с Эрикой о ее работе, Пэм почтительно кивала, а занятие Клементины считала немного нелепым развлечением. «Ты все выдумываешь», – всегда говорил Сэм. Он считал, что Клементина обижается на мать за то, что та сделала Эрику частью их семьи, заставляя ее дружить с Эрикой.

– Наверное, ты чувствовала, что Эрика тебя вытесняет, – сказал он однажды.

– Нет, – возразила Клементина. – Просто я хотела, чтобы она ушла домой.

– Точно, – сказал Сэм, как бы в подтверждение своей мысли.

А как насчет Сэма? Прикольно ли то, что он не музыкант? Иногда после концерта он спрашивал ее, как все прошло, и она отвечала: «Хорошо», и он говорил: «Ну и прекрасно», вот и все. Ей становилось немного грустно, потому что, будь он музыкантом, у них было бы гораздо больше общего. Она знала несколько пар, которые вместе работали в оркестре и постоянно говорили о работе. У Энсли и Хью, к примеру, было соглашение разговаривать о работе только до моста Анзак, а иначе они входили в раж. Клементина не могла себе этого вообразить. Они с Сэмом разговаривали о других вещах. Дети. «Игра престолов». Их семьи. У них не было потребности разговаривать о музыке. Это было не важно.

Теперь Эрика сидела прямо, словно приподняв себя.

– Я видела, как Клементина впервые услышала виолончель, – сказала она Тиффани. В ее голосе безошибочно угадывалась слезливость. – Мама одного мальчика из нашего класса играла на виолончели, и однажды она пришла в школу и сыграла для нас. Мне понравилось, но, взглянув на Клементину, я увидела, что она как будто в нирване.

Клементина припомнила, когда впервые услышала эти роскошные звуки. Она не знала, что подобные звуки бывают на свете и что обыкновенная с виду женщина может извлекать их из инструмента! Именно Эрика посоветовала Клементине попросить родителей брать уроки игры на виолончели, и Клементина часто спрашивала себя: пришло бы ей в голову самой попросить? Пожалуй, нет, она постаралась бы найти способ вновь услышать виолончель, но никто даже в ее большой семье не играл на струнном инструменте.

Эрика, наверное, не помнит, что именно она это предложила, а иначе при каждом удобном случае упоминала бы об этом.

– Выходит, вы знаете друг друга с детства, – заметила Тиффани. – Здорово, когда дружба тянется так много лет.

– Мать Клементины вроде как удочерила меня, – сказала Эрика. – Потому что у меня была неподходящая «домашняя обстановка». – Она изобразила знак кавычек на словах «домашняя обстановка». – Это был не совсем выбор Клементины, верно, Клементина?

Глава 41

– Спасибо, что приняли меня сегодня.

Эрика сидела в синем кожаном кресле с откидной спинкой напротив женщины-психолога, которая расположилась в кресле, стоявшем под углом к ней, словно Эрика – гость на ток-шоу. Между ними стояла большая круглая кушетка с коробкой салфеток на ней. Это немного раздражало. Почему не поставить сюда кофейный столик?

– Без проблем. Из-за дождя у меня много отмен. Людям советуют по возможности не выезжать на дороги.

Психолога Эрики звали Мерилин. Так она представилась, и это имя мелькало на ее почтовой бумаге, но, по мнению Эрики, имя Мерилин совершенно ей не подходило. Она нисколько не напоминала Мерилин. Она напоминала Пэт.

Мерилин была поразительно похожа на секретаршу, несколько лет работавшую с Эрикой, которой вполне подходило имя Пэт. Этот тип лица (круглое розовое) навсегда соединился в подсознании Эрики с именем Пэт, и каждый раз, глядя на своего психолога, ей приходилось напоминать себе: Не Пэт.

– Дождь действительно невероятный, правда? – глядя в окно, произнесла Не Пэт.

Эрика ни в коем случае не собиралась тратить ни минуты оплаченного времени на обсуждение погоды, поэтому, проигнорировав это бессмысленное замечание, сразу приступила к делу:

– Значит, когда меня приглашают в гости, я всегда беру с собой баночку орешков в шоколаде. Миндаль в шоколаде.

– Вкуснятина, – одобрительно проговорила Не Пэт.

– Я сама не так уж их люблю.

Не Пэт наклонила голову:

– Тогда зачем вы берете их с собой?

– Мама Клементины обычно брала с собой орешки в шоколаде, когда отправлялась в гости. Думаю, она покупала их оптом. Она была по-своему очень расчетливой.

– Она была для вас образцом для подражания, – предположила Не Пэт.

– Они обычно приглашали меня с собой. На барбекю и… все такое. Я всегда соглашалась. Всегда была счастлива выбраться из дому.

– Это вполне понятно. – Не Пэт с любопытством смотрела на Эрику.

– Я говорю так же, как моя мать. Она говорит много и сбивчиво. Все время отходит от темы. Я читала, что это свойственно барахольщикам. Они не в состоянии следить за разговором, точно так же как поддерживать порядок в доме.

– Сбивчивая речь – это нормально. По-моему, вы ходите кругами. Подбираетесь к чему-то.

– Ну, знаете, орешки в шоколаде сейчас нельзя назвать подходящим подарком хозяйке. Из-за аллергии. В наше время у всех аллергия. Однажды Клементина посмотрела на мою баночку с орешками и сказала: «Можно догадаться, Эрика, что у тебя нет детей».

– Это вас обидело?

– Не особенно, – подумав, ответила Эрика. – Можно было бы предположить, что обидит, поскольку имен но в тот день мы узнали об очередной неудаче с ЭКО. Конечно, Клементина об этом не знала. Если бы знала, то стала бы сильно переживать из-за сказанных слов.

Не Пэт еще больше наклонила голову, как славный диснеевский бурундучок, прислушивающийся к лесным шорохам.

– Вы пробовали ЭКО? И продолжаете сейчас?

– Знаю, странно, что я не упоминала об этом до сих пор, – смущенно сказала Эрика.

– Не странно. Но мне это кажется интересным.

– Примерно два месяца назад, – начала Эрика, – мы ходили на барбекю к соседям.

– О’кей, – сказала Не Пэт.

Смотри, Не Пэт, как я хожу кругами.

– Вчера мой муж обнаружил тело нашего соседа.

Она сама не знала, сказала ли это нарочно. Обычно так делала ее мать. Она выводила людей из равновесия ради удовольствия шокировать их. Это было занятно.

Не Пэт была явно шокирована. Возможно, она пожалела о том, что согласилась принять эту пациентку.

– Гм… Соседа, который устроил барбекю?

– Нет. Этот жил по другую сторону от них. Старик. Не особо приятный человек. У него не было ни друзей, ни семьи. Все чувствуют себя ужасно, потому что его тело пролежало там не одну неделю. Правда, я не чувствую себя ужасно.

– Почему, как вы считаете?

– Не хочу чувствовать себя ужасно, – нетерпеливо проговорила Эрика. – У меня нет на это времени. Нет… места в голове. Послушайте, я не знаю, зачем я об этом сказала. Это не существенно. Как бы то ни было, мы перестали заниматься ЭКО, потому что у меня неподходящие яйцеклетки. Перед барбекю мы спросили Клементину, сможет ли она стать донором яйцеклеток. Для нас.

Не Пэт храбро кивнула:

– Как она прореагировала?

– Во время барбекю что-то произошло.

– Что произошло?

У бедной Не Пэт был такой вид, как будто она сейчас покроется холодной испариной.

– Дело в том, что перед этим я приняла таблетку из тех, что вы мне выписали. Целиком. Знаю, вы сказали, что надо начинать с половинки или даже четвертинки, но я приняла целую, потому что не смогла ее разломить. И потом, на барбекю, я, кажется, пила больше обычного.

Она вспомнила, как Клементина бегала с бокалом, пытаясь поймать пенящееся шампанское.

– О господи! – вздохнула Не Пэт с подчеркнуто сочувствующей гримасой, выглядевшей почти комично.

– Как вы знаете, на упаковке есть этикетка с предупреждением. В ней говорится, что таблетки могут усилить действие алкоголя, но я подумала: «Я почти не пью, все будет хорошо», но тогда я выпила бокал шампанского, и, может быть, слишком быстро. Я чувствовала себя подавленной. Так или иначе, я, похоже, напилась, чего со мной никогда не бывало, и у меня случились провалы в памяти. Черные пятна. Временная потеря памяти?

– Скорее, частичная потеря памяти, – уточнила Не Пэт. – Алкоголь влияет на способность переносить воспоминания из кратковременной памяти в долговременную.

– Так вы думаете, эти воспоминания исчезли навсегда?

Не Пэт пожала плечами. Эрика пристально посмотрела на нее. Она не платит за пожимание плечами.

– Что-то может инициировать ваши воспоминания, – предположила Не Пэт. – Вкус. Запах. Слова, сказанные кем-то, могут заставить вас вспомнить. Или иногда помогает, когда приходишь на то же место. Можете, так сказать, вернуться на «место преступления»!

При словах «место преступления» она чуть посмеялась, но Эрика не улыбнулась в ответ. Улыбка Не Пэт исчезла.

– Хорошо, – сказала Эрика. Она подумает об этом позже. – Так что я принесла орешки в шоколаде на барбекю. Как делаю это всегда. – (Не Пэт ждала.) – Наверное, я размышляла обо всех тех случаях, когда мать Клементины приглашала меня на семейные мероприятия. Отец обычно был за рулем, ее мама держала на коленях банку с орешками, а мы с Клементиной сидели сзади. Старшие братья в основном уже имели свою компанию, так что нас было только двое. Я, бывало, смотрю в окно и блаженствую, довольная собой, воображая, что мы с Клементиной сестры, а ее родители – это и мои родители тоже. – Она подняла глаза на Не Пэт, с удивлением поняв, что подбиралась именно к этому, не слишком шокирующему фактоиду, как выразился бы Оливер. – Клементина не блаженствовала, воображая, что она моя сестра. Клементина совсем не хотела, чтобы я была там.

– А-а, – протянула Не Пэт.

– Конечно, я всегда это знала. Знала в глубине души. Но в последнее время я пытаюсь поставить себя на ее место, стать человеком, глядящим в другое окно, настоящей дочерью, рядом с которой всегда ошивается эта самозванка. – Эрика смотрела невидящим взглядом на обитую плюшем поверхность кушетки Не Пэт. – Интересно, что она чувствует?

Глава 42

День барбекю

У Эрики сделался опасный, агрессивный взгляд подвыпившего человека, намеревающегося раскрыть секреты.

У Клементины свело живот.

– Мы ведь по-прежнему подруги, правда? – непринужденно произнесла она.

Эрика издала звук, напоминающий гогот.

Боже правый, разоблачение болезненных сложностей ее дружбы с Эрикой – откровение куда более неприятное, чем даже то, что Тиффани была стриптизершей.

Тиффани откашлялась, и Клементина заметила, как она украдкой отодвинула бутылку подальше от Эрики.

– Извините. – Эрика встала. Она не качалась, но стояла в позе неопытного пассажира на борту судна, понимающего, что в любой момент палуба может уйти из-под ног. – Мне нужно в ванную комнату. – Она быстро заморгала. – На минуту.

– О-о, прямо здесь есть одна. – Тиффани указала на дверь в задней части павильона.

Конечно есть. Семья Клементины могла переехать в этот павильон на жительство.

Однако Эрика уже направлялась к дому.

– Боюсь, она немного перебрала, – извиняющимся тоном проговорила Клементина, поскольку явно была виновата в странном поведении Эрики.

Она вспомнила об их более молодых годах, когда Эрика заботилась о ней, ловила такси и варила кофе, если Клементина напивалась. Странно было извиняться за Эрику.

– Вероятно, не стоило мне часто наполнять ее бокал, – сказала Тиффани. – Я потеряю право пользоваться алкогольной лицензией.

– О-о, а у тебя она есть? – удивилась Клементина.

Может быть, таково требование для стриптизерш?

Тиффани чуть улыбнулась:

– Нет, я пошутила.

У Клементины затекла рука, и она передвинула тело Руби, пытаясь устроить ее поудобнее. Судя по тому, как шумно малышка сосала палец, она засыпала, но Клементина потревожила ее, и она подняла голову.

– Холли, – машинально проговорила она, не выпуская палец изо рта.

– Она там.

Клементина указала на Оливера и Холли, которые все еще выслеживали опоссума.

Руби соскользнула с колен Клементины.

– Пока! – Она помахала Веничком и заковыляла к ним.

– Эта розовая курточка очаровательно смотрится на ней, – заметила Тиффани.

Обе они наблюдали, как Оливер наклонился, чтобы взять Руби на руки.

– Через минуту она станет жаловаться, что ей слишком жарко, – предрекла Клементина.

Она снова взглянула на Тиффани, которая почесывала шею, даже это делая эротично. Каково это – иметь такое тело, как у нее? Делает ли это автоматически человека более сексуально раскованным, потому что он заводится при одном взгляде в зеркало? Стало быть, такая женщина обречена быть стриптизершей? А бывают библиотекарши с такими телами? Конечно. Точно такие библиотекарши бывают в порнофильмах.

Эта женщина так интриговала, так приятно возбуждала ее. Отпив еще вина, Клементина перегнулась через стол:

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно.

– Очевидно, многие мужчины, смотревшие, как ты… танцуешь, были женаты, верно?

– Мы не заставляли их заполнять анкеты при входе. Но да, вероятно.

– Как ты считаешь, предавали они своих не очень молодых жен, оставшихся дома с детьми, когда с вожделением смотрели на потрясающую девятнадцатилетнюю девушку? Разве это фактически не измена?

– Их не очень молодые жены, вероятно, читали дома «Пятьдесят оттенков серого». Или пускали слюни, глядя на главного героя в какой-нибудь мелодраме.

– Но это все художественный вымысел.

– Я была для них художественным вымыслом.

– Верно, – с сомнением произнесла Клементина. Нет, не была. – Но ты… Ой-ой!

Неожиданно вспыхнули сотни крошечных огоньков, превращая двор в мерцающую волшебную страну чудес. Это было похоже на декорацию для постановки.

– Вот что случается, когда выходишь замуж за полоумного электрика. В это время года они включаются в полшестого, – объяснила Тиффани. – Можем включать и раньше. Эй, взгляни на своих детей.

Холли и Руби сошли с ума. Они со смехом бегали по двору кругами. Сияющие личики выражали изумление, руки тянулись к огонькам, пытаясь схватить их, как мыльные пузыри. С ними бегал Барни, виляя хвостом и радостно тявкая. Оливер смотрел на них, засунув руки в карманы и счастливо улыбаясь.

В павильоне вновь появились Вид и Сэм, нагруженные подносами с едой. Тиффани и Клементина встали, чтобы помочь им.

– «И сказал Господь: да будет свет!» – проговорил Сэм. – Надо попросить Вида прийти к нам и сделать что-нибудь с нашим унылым задним двором. Девочки ведут себя так, будто раньше не видели электричества.

Оливер подошел к столу.

– Так об этом угощении ты говорил, Вид? – неловко спросил он. – Как это называется?

– Кремшнита. Подожди. Немного подожди.

– Принес тарелки? – спросила его Тиффани.

– Эрика принесет твои красивые голубые тарелки. Она идет за нами. А если малышки не захотят десерта, у нас в морозилке есть мороженое. Но торт им, конечно, понравится.

– Тиффани, я, кажется, слышал, что здесь есть туалет, – произнес Оливер, указывая на заднюю часть павильона.

– Да, вон там, – подтвердила Тиффани.

Оливер ушел, и у стола остались стоять четверо.

– К тому же я подобрал музыку к моему десерту. – Вид вновь взял телефон. – Никакого тяжелого рока, который любит моя жена. Клементина, ты слышала про Йо-Йо Ма? – Он четко произнес имя. – Полагаю, он очень хорош.

Клементина улыбнулась ему. Он был обворожителен.

– Да, Вид. Я слышала про Йо-Йо Ма. Он очень хорош.

– О’кей, так это он, верно? И позволь сказать тебе, это звучание соответствует вкусу моей кремшниты.

Невыразимые звуки первой части Концерта для виолончели с оркестром Элгара в исполнении Йо-Йо Ма заполнили павильон. Клементина затрепетала. Это было восхитительно.

– Открыть банку с орешками в шоколаде, которую принесла Эрика? – спросил Сэм.

– О да, пожалуйста, – сказала Тиффани. – Люблю все крепкое и круглое.

– Звучит интригующе, – заметил Сэм.

– Просто люблю сладкие орешки.

– Серьезно? – поинтересовался Сэм, берясь рукой за крышку.

– О-о, хватит намеков, – проговорила Клементина.

Ее словно окатило теплой волной, потому что она уже чувствовала, как между ними возникает занятная, игривая дружба. В этих отношениях будет хорошая еда, вино и музыка, и чувственный трепет во всем, что они будут делать. Одному Богу известно, как повернется ее жизнь при наличии толики чувственного трепета.

Когда они с Сэмом в последний раз занимались сексом? Неделю назад? Нет, две недели назад. Пересекли ли они линию финиша? Нет. Холли попросила «стакан воды, пожа-а-алуйста!». Она невероятно точно и громко отсчитывала время.

Вместо тягостного общества Эрики и Оливера у них будет беззаботная компания из шести человек. Насколько проще будет любить Эрику и Оливера, имея в качестве буфера Вида и Тиффани. Вид и Тиффани были более беспокойными, вульгарными (и богатыми), чем все их другие симпатичные, обыкновенные друзья из среднего класса. Вид с Тиффани открывали возможности. Какие именно возможности? Она не знала. Это не имело значения. Это напоминало то предчувствие превращения в подростка.

– Не понимаю, как эта кремшнита может в чем-то превзойти штрудель, – обратилась Клементина к Виду, пока ее овевала и обволакивала музыка.

Он изогнул бровь:

– Ах, Клементина, знаешь, не я один люблю трубить о себе на всех углах, как говорят. Ха-ха-ха! Да, я люблю похвастаться. Ха-ха! Я бы мог стать хорошим трубачом, потому что у меня великолепный объем легких. – Он посту чал себя по груди жестом Кинг-Конга.

– У тебя подходящие данные для трубача, – заметила Клементина.

– Хочешь сказать, он полон сам собой? – спросила Тиффани.

– Сколько трубачей нужно, чтобы заменить лампочку? – спросила Клементина.

– Сколько?

– Пять. Один будет заменять, а четверо стоять рядом и говорить: «Я мог бы сделать лучше».

– Сколько электриков нужно, чтобы заменить лампочку? – спросил Вид.

– Сколько?

– Один.

– Один?

– Ага, один, – повторил Вид, пожав плечами. – Я и есть электрик.

Клементина рассмеялась:

– Это не смешно.

– Но знаешь, ты смеешься. Как бы то ни было, Клементина, слушай, ты будешь судьей, – сказал Вид. Он зачерпнул ложку десерта и поднес ко рту Клементины. – Попробуй.

Она проглотила полную ложку. Действительно вкусно. Мужик готовит просто сказочно. Клементина приложила руку ко лбу, делая вид, что падает в обморок. Она прислонилась к его плечу, и он поддержал ее. От Вида восхитительно пахло сигаретным дымом и алкоголем. Как в дорогом баре.

– Иисусе, крышка никак не отвинчивается, – стиснув зубы, сказал Сэм, зажав под мышкой банку с орехами, словно футбольный мяч.

– Давай, Силач, – подбодрила Тиффани.

– Слушайте! – призвал Вид, наклонив голову набок, когда началась вторая часть концерта.

– Ты же не собираешься танцевать под это, а? – спросила Тиффани.

Клементина попыталась представить себе, как Тиффани танцует в каком-то темном, дымном клубе, где с потолка свисают зеркальные шары. Откуда у нее взялись подобные мысли? Она никогда не бывала в стрип-клубе. Вся информация была почерпнута из телешоу. Она осмотрелась по сторонам. Эрики и Оливера с их осуждающими взглядами не было. Это давало шанс выведать больше. Она знала, что чуточку пьяна, но это было восхитительно и занятно, и ей захотелось поведать своим утонченным друзьям о некоторых невзыскательных пикантных подробностях. Понизив голос, она наклонилась к Тиффани:

– Ты исполняла этот… знаешь… как он называется? – Она прекрасно знала, как он называется. – Танец на коленях?

Тиффани посмотрела на нее с любопытством:

– Конечно. А что? Хочешь, чтобы я показала?

Глава 43

– Нам не найти вещи, потому что у нас слишком много барахла, – сказал Сэм. – Надо делать регулярные разборки и избавляться от лишнего.

Он подошел к комоду Холли, выдвинул ящик целиком, вывалил содержимое на кровать и наугад вытащил футболку:

– Видишь! Она никогда ее не носит. Говорит, что чешется от нее.

– Это не поможет найти мне кофточку с земляникой, – сказала Клементина, глядя на ворох одежды. Она вспомнила о матери Эрики. Она почти понимала, как можно потерять контроль над вещами, когда от них уже не избавиться. – Только все перепутаешь.

Сэм попытался выдвинуть другой ящик, но тот заело. Он с руганью потянул сильней. Комод затрясся. Как-то тревожно было видеть его здесь в офисных брюках, но без рубашки, со стиснутыми зубами и напряженными мышцами яростно дергающего маленький белый ящик. Ради всего святого!

– Оставь! – сказала Клементина. – Сейчас сломаешь!

Не слушая, он потянул снова. На этот раз ящик выдвинулся, и Сэм вывалил на кровать очередной ворох одежды.

– Знаешь, что я делал? – произнес он вдруг, стоя с пустым ящиком в руках. – Как раз перед тем, как это случилось?

О господи!

– Ты пытался открыть банку с орешками, – вяло произнесла Клементина.

Она знала это. Он говорил ей это и раньше. Она не понимала, зачем он все время вспоминал эту банку с орешками. Банка была тут совершенно ни при чем.

– Я отчаянно хотел открыть эту долбаную банку. Даже вспотел, потому что знал: Вид возьмет у меня банку и откроет ее одним движением мясистой руки, а ты не отрывала от него глаз.

– Что? – изумилась Клементина. Это было что-то новое. – Не притворяйся, что делал это ради меня. Ради нее! Ты хотел поразить Тиффани!

– Угу, а что делала ты? Скажи мне! Что делала ты?

Он швырнул пустой ящик на кровать, подошел и склонился над ней. Она почувствовала на лице мелкие брызги слюны.

Ударь меня, подумала она, поднимая лицо. Это будет правильно. После этого что-то начнется. И что-то закончится. Пожалуйста, ударь меня.

Но он внезапно отступил назад с поднятыми руками, как парень во время ссоры в пивной, который дает понять, что выходит из игры.

– Мы все это делали! – прокричала Клементина. – Все четверо!

Глава 44

День барбекю

– А что? Хочешь, покажу?

Тиффани не могла устоять. Эти люди такие чертовски милые, такие трогательные.

– Танец на коленях? – Глаза Клементины сияли. Тиффани понимала, что та достаточно пьяная и, да, неискушенная и поэтому идеально для этого подходит. – Нет!

– Конечно. Танец на коленях.

О господи, Тиффани уже забыла, как ей это нравилось! Уже давно она не испытывала такого прилива сексуальной энергии, как от кокаиновой дорожки.

– Мы получим скидку? – спросил Сэм.

– Бесплатно, – сказала Тиффани. – За счет заведения.

– Насладись танцем на коленях в исполнении моей жены, – обратился Вид к Клементине. Он выдвинул стул. – Я настаиваю.

– Ох, перестаньте, – захихикала Клементина. – Во всяком случае, музыка не подходит. Она не может исполнять танец на коленях под виолончельный концерт.

– Могу попробовать, – сказала Тиффани.

У нее не было желания показывать соседскому другу танец на коленях. Это была шутка. Занятная хохма.

– Она легко приспосабливается, – произнес Вид.

– Очень мило с вашей стороны, но на самом деле я не хочу увидеть танец на коленях, – сказала Клементина. – Но все равно спасибо.

У нее охрип голос, и она смущенно откашлялась.

– Я думаю, хочешь, – возразил Сэм.

– Сэм… – сказала Клементина.

Тиффани наблюдала, как Сэм и Клементина смотрят друг на друга с пылающими лицами и расширенными зрачками. Это было бы добрым делом. Услугой обществу. Она ясно видела, как у них обстоят дела с сексом. Усталые родители маленьких детей. Они считали, все кончено, но это было не так. Они не нуждались в интрижке на стороне или кризисе среднего возраста, в них все это еще оставалось, их по-прежнему тянуло друг к другу. Нужен только небольшой электрошок, небольшой стимул – может быть, сексуальные игрушки, немного мягкого порно хорошего качества. Она могла бы стать для них мягким порно хорошего качества.

Тиффани переглянулась с Видом. Он изогнул бровь. Ему это нравилось, конечно нравилось. Он слегка двинул челюстями. Это означало: «Давай. Расшевели их пресные провинциальные мозги».

Сэм встал позади Клементины и надавил ей на плечи, заставив сесть. Встретился взглядом с Тиффани. Ее любимый тип клиента. Умеющий ценить, дружелюбный, воспринимающий все не слишком серьезно, но все же достаточно серьезно. Щедрый, дает хорошие чаевые.

Он действительно хочет, чтобы его жена увидела танец на коленях. Конечно хочет. Этот мужчина всего-навсего человек. Тиффани взглянула на Клементину, так ослабевшую от смеха (и желания – Тиффани это знала, хотя Клементина нет), что могла с трудом сидеть на стуле выпрямившись.

Тиффани не собиралась этого делать – не так, как следует, не на лужайке с бегающими вокруг детьми, – но в качестве шутки, для смеха. Она медленно задвигалась под музыку виолончельного концерта (о да, можно исполнять танец на коленях под виолончельный концерт, без проблем), почти пародируя себя саму, но только чуть-чуть, потому что в ней еще сохранилась профессиональная гордость, ведь она была одной из лучших в этом деле. И никогда речь не шла только о деньгах, она налаживала человеческие связи, играя с необходимой театральностью, реализмом и поэтичностью.

Вид присвистнул в знак восхищения.

Клементина прикрыла глаза ладонью, подсматривая сквозь пальцы.

Оглушительный звон разбиваемой посуды. И вслед за тем истошный вопль:

– Клементина!

Глава 45

– Надеюсь, скоро вам станет лучше, – сказала женщина – офицер полиции Оливеру, стоящему у двери, чтобы проводить ее и напарника.

– Благодарю вас, – произнес Оливер, возможно, с излишне пылкой благодарностью, потому что она бросила на него немного растерянный взгляд.

Просто он был искренне тронут ее вниманием к своему состоянию. Показалась ли ей его благодарность подозрительной? Чувствовал ли он свою вину? Он не принадлежал к тем людям, которые испытывают тревогу при виде проезжающей мимо полицейской машины. Его совесть была чиста. Большинство водителей едут с превышением скорости на десять километров, в то время как он взял за правило ездить со скоростью на пять километров меньше дозволенной.

Полиция приезжала для расследования смерти Гарри. Они безуспешно пытались найти его ближайших родственников. Оливер сожалел, что особо ничем не может помочь. Его разговоры с Гарри никогда не переходили на что-то личное. Они болтали о погоде, саде и той брошенной машине на улице. Он чувствовал – правильно это было или нет, – что Гарри не понравятся расспросы о нем и его семье.

Полиция хотела вновь удостовериться в том, когда он в последний раз видел Гарри, и он сумел назвать точную дату – день накануне барбекю. Он сказал, что, как ему показалось, Гарри чувствовал себя хорошо. Он ничего не сказал о том, что Гарри жаловался на собаку Вида. Не так это существенно. Не хотелось выставлять Гарри в дурном свете.

– Похоже, вы вполне уверены насчет этой даты, – сказала любезная женщина-офицер.

– Ну да, – согласился Оливер. – Это потому, что на следующий день произошел… инцидент. У соседей.

Она подняла брови, и он кратко описал происшествие, поскольку, к собственному удивлению, обнаружил, что говорит об этом срывающимся голосом. Женщина-полицейский ничего не сказала. Возможно, она уже была в курсе. В конце концов, у них в базе был полицейский отчет.

Разумеется, полиция не усмотрит никакой связи, никаких ассоциаций между смертью Гарри и барбекю, но когда Оливер закрыл дверь и пошел на кухню, чтобы вскипятить чайник и приготовить себе горячее питье с лимоном и медом, он поймал себя на том, что размышляет о тех двух минутах.

По его ощущениям на это ушло две минуты. Две минуты жалости к себе. Две минуты, которые могли бы все изменить, ибо, будь он там, он увидел бы происходящее. Он считал, что у него был шанс все увидеть.

Да перестань. Это все преувеличение. Мелодрама. Не надо ставить себя в центр событий. «Оливер, не думай, что ты в ответе за целый свет», – сказала ему однажды мать в момент то ли трезвости, то ли подпития. Всегда было трудно понять разницу.

Оливер включил электрический чайник.

Но это не было преувеличением, потому что происшествие на барбекю ворвалось в их жизнь, как метеорит.

Если бы он не потерял присутствия духа, если бы их жизнь продолжалась в нормальном, предсказуемом русле, он наверняка намного раньше заметил бы отсутствие Гарри и постучал бы в его дверь на несколько недель раньше.

Возможно, Гарри к тому времени был бы уже мертв, но не пролежал бы у себя мертвым так непростительно долго.

Или, может быть, Оливеру удалось бы даже спасти старика.

Чайник булькал и свистел. Оливер вспомнил, как стоял в той роскошной маленькой ванной комнате в задней части павильона, на руки ему бежала и бежала горячая вода, а он все пялился на свое печальное глупое лицо.

Глава 46

День барбекю

Оливер стоял в ванной павильона и мыл руки. Ванная комната была изысканной, с мягким светом и приятными ароматами. Освещалась она канделябром, излучающим мерцающий свет. Если бы здесь, в этом доме, оказалась его мать, то, дойдя до очередной стадии опьянения, она громко прошептала бы на ухо Оливеру: «До чего безвкусно!» – и он пришел бы в ужас, что кто-нибудь услышит.

Вода все лилась ему на руки. Он оттягивал момент, когда придется вернуться. Честно говоря, с него уже было довольно. Несмотря на то что хозяева ему нравились, подобное общение вызывало у него физическое и психическое утомление. И такое утомление не приносило пользу, в отличие от напряженной тренировки, когда в мышцах накапливается молочная кислота.

Он слышал смех, доносящийся снаружи. Рокочущий хохот Вида. Оливер заранее растянул губы в улыбке, готовясь посмеяться над шуткой. Ха-ха! Хорошая шутка. Какая бы она ни была. Возможно, она не покажется ему смешной.

Эрика напилась. Он хотел отвести ее домой и уложить в постель, как ребенка, и дождаться утра, когда она вновь станет его любимой женой. Он никогда раньше не наблюдал, чтобы она невнятно бормотала слова или смотрела на него остекленевшими затуманенными глазами. На самом деле беспокоиться было не о чем. Она не падала, не роняла вещи и не блевала в саду. Просто обычное подпитие. С некоторыми это случается каждые выходные. Клементина тоже была немного навеселе, на щеках у нее проступили лихорадочные пятна румянца, но Клементина его не волновала.

В детстве ему казалось, что, когда его родители напивались, они куда-то исчезали. По мере того как в их стаканах убавлялось спиртное, он ощущал, как они уплывают от него в лодке, медленно отчаливающей от берега, где остается он, скучный, благоразумный Оливер, и он думал: «Пожалуйста, не уплывайте, останьтесь со мной», потому что на самом деле его мать была веселой, а отец умным, но они всегда уплывали. Сначала отец глупел, а на маму нападал смех, потом мама делалась противной, а отец свирепел, и так продолжалось до тех пор, пока оставаться с ними становилось невозможно, и Оливер уходил в свою комнату и смотрел фильмы. У него в спальне был свой видеомагнитофон. У него было привилегированное воспитание, он никогда ни в чем не нуждался.

Он встретился в зеркале со своим отражением. Давай. Соберись с духом. Вернись к ним.

Сегодняшний день не должен был стать тем днем, когда Эрика напилась впервые за их совместную жизнь. Сегодня они должны были обратиться к Клементине с предложением, и Оливер надеялся, понимая, что это нереально, но он действительно надеялся, что она может…

И тут он услышал вопль Эрики:

– Клементина!

Он даже позабыл закрыть кран.

Глава 47

День барбекю

Клементина едва не задохнулась. Потом все будут говорить: «Все произошло так быстро», и это действительно произошло быстро, но в то же время все происходило как бы в замедленном темпе, каждое мгновение как фотография в незабываемом цвете, освещенная золотистыми китайскими фонариками.

Клементина проворно вскочила на ноги, и ее стул опрокинулся. Что? Где? Кто?

Первой мыслью было, что одна из девочек поранилась. Сильно. Кровь. Будет кровь. Она не выносит вида крови. Может быть, придется накладывать швы. Или торчащая из кожи сломанная кость. Зубы. Выбитые зубы. Холли или Руби? Вероятно, Холли. Лужайка закрутилась вокруг нее в цветном вихре. Она не слышит криков. Где крики? У них обеих такие громкие голоса. Когда Холли ушибалась, она ужасно сердилась. Руби громким воплем выражала потребность в немедленной родительской помощи.

Сначала она увидела Холли, стоящую у гостевого домика со своей синей блестящей сумочкой. Она была в полном порядке и невозмутимо смотрела на… что?

На бегущую Эрику. Она смотрела на бегущую Эрику.

Эрика бежала к фонтану. «Фонтану Треви» Вида. Что она делает? Похоже, собирается нырнуть.

Эрика сошла с ума. У нее нервный срыв, своего рода психотический эпизод. Клементина знала, что с Эрикой сегодня не все в порядке. Она никогда не напивалась, а тут вела себя так странно. В этом виновата Клементина.

Одним ловким прыжком Эрика перемахнула через бортик фонтана и оказалась по пояс в воде. Поскользнувшись, она едва не упала, но потом выпрямилась и пошла к центру. Господи, что же она делает?! Клементине стало ужасно стыдно за нее.

А вот Оливер бежит от павильона к фонтану, чтобы оттащить Эрику. Чтобы она не ставила себя в неловкое положение. Он даже не остановился у края фонтана, а сразу перемахнул через бортик.

Они с Эрикой, скользя и оступаясь, брели по воде с противоположных сторон фонтана, как два киношных любовника, жаждущих обняться после долгой разлуки.

Но они не стали обниматься. Они высоко держали между собой безжизненное тельце Руби.

Глава 48

День барбекю

Голова Руби свесилась набок. С малышки стекала вода. Розовая курточка вся пропиталась водой и отяжелела. Руки болтались, как у тряпичной куклы.

Клементина подумала: «Холодно. Ей так холодно».

Руби терпеть не могла холод. Когда она замерзала, у нее начинали стучать зубы, как у заводной игрушки. Вода на уроках плавания всегда казалась ей прохладной, даже в разгар лета. «Холодно, холодно!» – кричала она.

Клементина подбежала, чтобы выхватить Руби из рук Оливера, крепко прижать к груди и согреть. Она уже представила себе, как ее одежда намокнет от мокрого тела девочки. Она встала у края фонтана и протянула руки, но Оливер, выбираясь из фонтана с Руби на руках, ее будто не заметил.

– Мне, – глупо сказала Клементина, имея в виду: «Дай ее мне».

Оливер положил Руби на спину прямо на твердые, терракотового цвета плитки у фонтана.

– Руби! – громко позвал Оливер и потряс Руби за плечо. Довольно грубо. – Руби! Проснись, Руби!

У него был сердитый голос. Он никогда не говорил сердито.

Клементина тяжело опустилась на колени рядом с ними.

– Дай мне ее! – в отчаянии проговорила она, но смогла подобраться ближе.

Место заняли Оливер с Эрикой.

Кожа у Руби была белой, губы – синие. Голова свесилась набок. Глаза были открыты, но смотрели прямо перед собой. Зубы не стучали. Оливер просунул одну руку под шею Руби, а другую положил ей на лоб, откинув голову назад. Потом прижал большой палец к ее подбородку, открыл ей рот и засунул туда два пальца, словно пытаясь что-то выудить.

– Оливер, дай ее мне! – потребовала Клементина.

Ей просто нужно было взять Руби на руки и посмотреть, что с ней.

Оливер наклонился над лицом Руби и приблизил ухо к ее губам, как будто хотел услышать ее шепот. Взглянув на Эрику, он покачал головой. Чуть качнул головой, что означало: нет. Потом расстегнул черные пуговицы ее куртки.

В тот момент, когда музыка резко смолкла, Клементина вдруг все поняла. На лужайке на миг наступила полная жуткая тишина, а потом закричал Сэм, словно споря с кем-то.

– Нам нужна «скорая»! – Он стал как полоумный бегать взад-вперед, похлопывая себя по карманам. – Не могу найти телефон. Где мой телефон? Мой телефон!

– Я вызываю «скорую», Сэм, – спокойно произнес Вид. Чтобы показать это, он приподнял телефон над ухом. – Звоню. Звоню прямо сейчас.

– Скажи им, что она не дышит, – промолвила Эрика. Они с Оливером расположились по обе стороны от Руби. – Важно, чтобы там знали, что она не дышит.

– Что случилось с Руби? – спросила Холли.

Подойдя к Клементине, она принялась тянуть ее за рукав. Клементина хотела ответить, но стеснение в груди мешало ей говорить.

– Ей нужен Веничек? – спросила Холли. – Вот Веничек. Мама, дай поскорей Руби Веничек. Ей станет лучше.

Клементина взяла Веничек, обхватив пальцами холодную проволоку.

– Пойдем со мной, Холли.

Взяв Холли за руку, Тиффани отвела ее в сторону.

– Пятнадцать и два, да? – сказал Оливер Эрике.

У него было мертвенно-бледное лицо. На очках блестели капельки воды, как от дождя, а по лицу, будто пот, стекали капли воды. Его глаза были устремлены на Эрику, словно их было здесь только двое.

– Да, пятнадцать и два, – ответила Эрика, отводя с глаз мокрые волосы.

Оливер растер пальцы, стиснул локти и положил на грудь Руби большие ладони.

– О господи! – выдохнул Сэм. Сцепив пальцы на затылке, он уронил голову, словно защищаясь от удара, и принялся вышагивать кругами. – О боже правый!

Оливер начал раскачиваться вверх-вниз, ритмически сжимая грудь Руби и громко отсчитывая:

– Раз, и два, и три, и четыре, и пять…

– Оливер сделает Руби больно! – вскрикнула Холли.

– Нет, – сказала Тиффани. – Не сделает. Он помогает ей. Они с Эрикой делают то, что надо. Они помогают ей.

Ее голос дрожал.

– … двенадцать, и тринадцать, и четырнадцать, и пятнадцать, и раз, и два.

На счете пятнадцать Эрика зажала нос Руби и, склонившись к малышке, открыла рот, словно собираясь поцеловать ее, как любовница. Движение это было таким чувственным, таким ужасающим и неподходящим, таким знакомым и шокирующим. Все знают, что это делается для спасения жизни, но ты не видела этого в реальной жизни, на лужайке у соседей, и этого не происходило с твоим собственным ребенком, который за несколько мгновений до того бегал вокруг, пытаясь поймать огоньки.

Ничего не произошло.

Эрика снова задышала в рот Руби, а Оливер продолжал раскачиваться и нараспев говорить:

– Раз, и два, и три, и четыре, и пять…

Клементина почувствовала, что раскачивается в такт с ним, все время бормоча: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

И пока она раскачивалась и умоляла, где-то в глубине сознания возникла мысль: вот как это случается. И что ты при этом чувствуешь. И ты не меняешься. Когда пересекаешь эту невидимую линию между обыкновенной жизнью и тем параллельным миром, в котором происходят трагедии, никакой особой защиты нет. Вот так это и случается. Ты не превращаешься в другого человека. Остаешься в точности таким же. Окружающие тебя вещи по-прежнему пахнут и выглядят в точности как прежде. Она по-прежнему помнила вкус десерта. Чувствовала запах жареного мяса. Слышала беспрестанный лай собаки и чувствовала, как по икре стекает тоненькая струйка крови из разбитого колена.

– О Боже правый, прошу Тебя, Господи! – слабым несчастным голосом стонал Сэм, хотя не верил в Бога.

Он был атеистом, и его ужас был ее ужасом тоже, но она не хотела знать об этом и в ярости думала: «Заткнись, Сэм, просто заткнись».

Она слышала слова Вида:

– У нас тут очень маленькая девочка, и она не дышит. Понимаете? Не дышит. Нам нужно, чтобы вы немедленно приехали. Пожалуйста, пришлите «скорую» прямо сейчас.

Эти его слова ужасно разозлили Клементину, как будто он говорил про Руби что-то плохое, как будто, говоря, что она не дышит, он не давал ей дышать.

– Мы должны быть первыми в вашем списке, у нас высший приоритет. Если надо доплатить, проблем не будет, заплатим, сколько потребуется.

Он действительно думает, что может заплатить за быстрый приезд «скорой»? Что богатые могут рассчитывать на VIP-обслуживание по «скорой»?

– И девять, и десять, и одиннадцать, и двенадцать, и тринадцать, и четырнадцать, и пятнадцать…

Эрика вновь наклонила голову.

Сэм присел на корточки рядом с Клементиной и взял ее за руку. Она вцепилась в его руку, словно это могло вернуть ее назад, на несколько минут вспять.

Неужели это только что случилось? Как раз в момент, предшествующий настоящему? Наверняка она отвернулась всего лишь на минуту. Не могло пройти больше минуты.

– «Скорая» выехала, – сказал Вид. – Пойду подожду их на улице.

– Мы с тобой, – сказала Тиффани. – Пойдем, Холли, поможешь нам высматривать «скорую».

Холли пошла, не сопротивляясь и не оглядываясь назад, доверчиво держась за руку Тиффани, словно они пошли смотреть другую собаку или кошку.

Конечно, минуты было достаточно.

Не спускай с них глаз. Не смотри по сторонам. Все случается так быстро. Случается без лишнего звука. Все истории в «Новостях». Все эти родители. Все промахи, о которых она читала. Утопление на заднем дворе. Неогороженные бассейны. Дети, за которыми недоглядели в ванне. Дети, у которых тупые, глупые, небрежные родители. Дети, которые умирают в окружении так называемых ответственных взрослых. И каждый раз она делала вид, что не склонна осуждать других, но в глубине души думала: «Только не я. Со мной этого никогда не произойдет».

Эрика подняла голову после второй попытки оживления и взглянула на Клементину с невыразимым отчаянием. На ее ресницах повисли крошечные капельки влаги. Губы, которые она прижимала к губам Руби, растрескались.

Голос Оливера не изменился.

– Раз, и два, и три, и четыре, и пять…

Глава 49

День барбекю

– И шесть, и семь, и восемь, и девять, и десять.

Эрика слушала, как Оливер считает, дожидаясь своего выхода. Номер пятнадцать.

Блузка прилипла к телу. Холодные и влажные джинсы тоже прилипли к ногам.

Лицо Клементины напоминало маску. Кожа как будто сильно оттянута назад. Совершенно непохожая на себя, Клементина пристально смотрела на Эрику, словно моля о милосердии.

Руби не реагировала.

Несмотря на то что они все делали правильно, у них не получалось. Два приема искусственного дыхания после каждых пятнадцати сжатий, но «не прекращайте сжатия», и они изменили правила после окончания курса первой помощи и теперь делали сжатия без перерыва. Эрика знала, что это правильно.

Они с Оливером прошли курсы переподготовки по оказанию первой помощи в марте. Это были бесплатные курсы, организованные на работе Оливера. Управляющий из новой бухгалтерской фирмы Оливера был горячим сторонником обучения приемам первой помощи. Он любил прерывать совещания, указывая на кого-то со словами:

«У Сэнджи сердечный приступ!», а когда Сэнджи притворно хватался за грудь, управляющий поворачивался в кресле, чтобы указать на кого-либо, часто ничего не подозревающего стажера: «Вот вы! Что вы должны делать? Спасайте Сэнджи!» А потом он отсчитывал время до наступления смерти Сэнджи, когда уже было слишком поздно.

На курсах было здорово. Оливер с Эрикой были первыми учениками. Оба они уже обучались на курсах по оказанию первой помощи. Ну разумеется. У них были бронзовые значки и сертификаты спасателей на воде. Они принадлежали к той породе людей, которые верят в курсы первой помощи, и, независимо от предмета изучения, Оливер с Эрикой всегда были первыми учениками. Даже когда предмет не был делом жизни и смерти, они относились к нему весьма серьезно.

Эрика мысленно увидела их преподавателя. Пол был краснолицым мужчиной, который всегда задыхался и сам выглядел как потенциальная жертва сердечного приступа. «Быстро уловили», – говорил, бывало, Пол Эрику и Оливеру, одобрительно щелкая пальцами каждый раз, как они правильно выполняли задание.

Пятнадцать сжатий и два приема искусственного дыхания. Они все делали правильно. Совершенно правильно. Они выполняли все правила, Пол, почему же Руби все так же лежит здесь, почему не реагирует, Пол, – омерзительный, глупый, краснорожий мужик?

– … тринадцать, и четырнадцать, и пятнадцать, и раз…

– Где «скорая»? – спросил Сэм. – Не слышно сирены. Почему не слышно сирены?

Эрика снова сжала ноздри Руби, наклонила голову и дала выход гневу в молчаливом крике. «Руби, делай, как я говорю! Дыши!» Это был голос ее матери, каким он бывал в минуты злобы и ярости, когда мать ловила Эрику на попытке что-нибудь выбросить. «Руби, дыши сейчас же, как ты смеешь не слушаться, дыши прямо сейчас!»

Эрика подняла голову.

Грудь Руби дрогнула. Из ее рта фонтаном брызнула вода. Оливер издал высокий возглас удивления, напоминающий собачье повизгивание, и воздел руки.

«Быстро уловили», – произнес в голове у Эрики голос Пола, и щелкнули его пальцы. Эрика повернула голову Руби набок, как они делали с пластмассовым манекеном, и Руби все извергала из себя воду, снова и снова, а Клементина рыдала и тяжело дышала, как будто ее тоже тошнило.

Сознание Эрики пронзило долгое тонкое завывание сирены «скорой», словно оно длилось уже давно, и Оливер повернул Руби на бок, в позицию восстановления, как их учили.

Хорошая девочка, подумала Эрика, нежно проводя рукой по голове Руби и отводя с ее глаз мокрые пряди волос, пока ее рвало водой. Хорошая девочка.

Глава 50

– Эрика?

– Ммм.

Эрика заерзала и устремила взгляд на дождь за окном Не Пэт. Может быть, он ослабнет?

Впервые она жаждала, чтобы сеанс с Не Пэт закончился. Обычно она считала психотерапию таким успокоительным процессом наподобие массажа, приятным самоутверждающим массажем своего эго, но сегодня Не Пэт просто раздражала ее. Она привязалась к теме дружбы Эрики с Клементиной, как маленький фокстерьер к косточке.

Каждый раз, когда Не Пэт произносила имя Клементины, Эрике казалось, что ее сильно ущипнули.

Послушайте, она платит за это. И не собирается это терпеть.

– Я не хочу больше говорить о Клементине! – выпалила она.

– Лады, – проговорила Не Пэт в своей фамильярной манере и записала что-то в блокнот.

Эрика едва удержалась, чтобы не выхватить у нее блокнот. Имеет ли она законное право потребовать доступ к записям Не Пэт? Надо выяснить.

А тем временем она привела Не Пэт в смятение, рассказав ей о происшествии с Руби.

– Господи помилуй!

Не Пэт прикрыла рот ладонью.

Когда Эрика закончила, Не Пэт сказала:

– Знаете, Эрика, вполне понятно, почему у вас были провалы в памяти. Вы перенесли шок. Весьма травмирующее происшествие.

– Я посчитала бы, что от этого мои воспоминания только станут ярче.

И фактически некоторые моменты ее воспоминаний были пугающе живыми. Она помнила, как ее ноги ударились о воду, когда она прыгнула в фонтан, как струи воды орошали ее подобно дождю.

– Почему, по-вашему, вас так беспокоят воспоминания об этом дне? – спросила Не Пэт.

– Я чувствую, что забыла что-то важное. Будто я забыла что-то сделать. Так бывает, если люди начинают волноваться из-за включенного утюга, который оставили дома.

– Мне знакомо это чувство, – с кривой улыбкой проговорила Не Пэт.

– Но дело в том, что мне-то это чувство незнакомо! Я не такой человек. Я все прекрасно помню! И никогда не забываю о подобных вещах.

Она никогда не волновалась по поводу включенного утюга, потому что знала, что не забудет про него. Однажды Клементина оставила дома две включенные на полную мощность конфорки электрической плиты.

– Дом не сгорел! – радостно сказала она тогда, словно провела потрясающий эксперимент. – Совсем ничего не сгорело!

В другой раз она ушла, оставив открытой настежь входную дверь.

– Открытое приглашение местным грабителям, – сказал Сэм. – Давайте, парни, угощайтесь моей виолончелью за триста тысяч долларов. Она лежит на кровати. Отличное место для нее!

В свое оправдание Клементина сказала, что «глубоко задумалась».

– О музыке? – спросил Оливер, с уважением относящийся к ее таланту.

– Нет, я пыталась понять, почему «коала с карамелью» не были такими вкусными, как раньше. Я думала: «Шоколад изменился или я?»

Потом они с Сэмом принялись обсуждать эти конфеты, словно это имело значение. Небрежность Клементины обычно не имела последствий. Последствий не бывало до того воскресного дня, и Эрика никому такого не пожелала бы.

Может быть, просто финансовые издержки. Солнечный ожог. Похмелье. У Клементины никогда не было даже похмелья.

– Просто мне нужно прояснить это для себя, – сказала Эрика, обращаясь к Не Пэт.

– Что ж, как я уже говорила, вы можете попытаться прийти на лужайку к соседям, если еще этого не сделали. Вам могут помочь упражнения на релаксацию. Можете поделать те упражнения с медитацией, которые я давала вам раньше. Но, честно говоря, Эрика, вы напрасно думаете, что на вас повлиял тот препарат, который вы приняли в тот день, в сочетании с алкоголем. Возможно, вы запомнили столько, сколько были в состоянии запомнить. Не исключено даже, что вы подсознательно защищаете себя, что какая-то ваша часть просто не хочет вспоминать.

– Вы хотите сказать, я сама вытесняю это? – с презрением проговорила Эрика. – Эмпирические исследования обоснованности вытеснения памяти фактически отсутствуют! Если хотите, могу прислать вам отсылки к статьям о синдроме ложной памяти…

Но в этот момент на столе Не Пэт щелкнул маленький таймер, указывая на окончание сеанса. Не Пэт вскочила, как «Джек из коробочки». Обычно она так не торопилась. Вероятно, этот сеанс и ей тоже не доставил удовольствия.

Эрика заспешила к машине, припаркованной на тихой улице около домашнего офиса Не Пэт, и несколько минут сидела с включенным зажиганием, слушая грохотание ливня по крыше и глядя на лихорадочное движение стеклоочистителей.

– Успокойтесь, – обратилась она к стеклоочистителям.

Их сумасшедший ритм напомнил ей о матери. Она не хотела возвращаться в дом матери. Она взяла на работе отгул на весь рабочий день, но поняла, что у нее не хватит твердости пойти туда второй раз за день. Это уж чересчур. Все равно что просить кого-то снова нырнуть в бассейн с ледяной водой и сотню раз проплыть по дорожке после то го, как человек сделал то же самое утром, принял душ, согрелся и вытерся.

Она закрыла глаза и принялась делать дыхательную гимнастику, которой научила ее Не Пэт. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Вдох. Задержка. Выдох. В голове замелькали воспоминания. Китайские фонарики во дворе. Аромат жареного замаринованного мяса. Кисловатый вкус вина, которого она выпила слишком много.

Она вновь увидела то лицо. То призрачное лицо с размытыми чертами, которое видела вчера в офисе. Как вурдалак.

Вдруг она подумала: Гарри. Было ли нечто важное, что ей надлежало сделать для Гарри? Нет. Из-за Гарри. Нечто имеющее отношение к Гарри. Не пытайся вспомнить, или воспоминание исчезнет. Она это поняла. Расслабься, дыши. Аккуратно причесанные седые волосы Гарри. Нет, это не воспоминание. Это то, что описал ей Оливер: волосы, аккуратно причесанные даже у мертвого Гарри.

Гарри стоит у почтового ящика, разглядывая конверт и бормоча себе под нос. Барни несется через двор. Из двери выходит Вид.

Обязательство. Просьба. Ответственность. Гарри что-то было нужно от нее. Осколки разбитой голубой посуды на плитках терракотового цвета.

Подними глаза. Посмотри вперед.

Она открыла глаза и посмотрела вперед. Ничего, кроме дождя.

Боже правый, она думает о Гарри только потому, что он умер. Типичный пример синдрома ложного воспоминания. Будь Эрика более слабой личностью, с более податливым рассудком, сверхактивный психотерапевт сумел бы помочь ей сфабриковать воспоминание о барбекю и Гарри в целом. Потом ее убедили бы в том, что Гарри пришел на барбекю, чтобы надоедать Руби, или в другой подобной чепухе.

Она повернула ключ зажигания, включила поворотник и оглянулась на транспорт. Она испробует идею Не Пэт о «возвращении на место преступления». Попросит у Вида и Тиффани разрешения немного постоять одной под дождем на их заднем дворе. Это не покажется им странным. Ха-ха. Нет, лучше будет, если она придет туда в их отсутствие.

Вероятно, это не поможет, но и не навредит.

Глава 51

День барбекю

С абсолютной уверенностью дирижера, выходящего на сцену, во двор вошли два парамедика в синей униформе. Они не бежали, но двигались быстро, с невозмутимым спокойствием.

Создавалось такое ощущение, что все прочие перестали быть взрослыми. Словно все они играли в какую-то игру, делая вид, что контролируют собственные жизни, что имеют интересные профессии и приличные банковские счета и устраивают барбекю на лужайке. Но вот резко отодвигается занавес, и на сцену выходят взрослые, потому что правила игры были нарушены.

Правила катастрофически нарушены. Кружок людей, обступивших Руби, сам собой раздался, и парамедики подошли к ней. Руби бормотала что-то бессвязное, и это внушало ужас. Она казалась сонной и вялой, как после анестезии.

Медики двигались словно в танце, который исполняли уже много раз. Ощупывая Руби руками в резиновых перчатках, пожилой мужчина задавал краткие вопросы, не поднимая глаз, в полной уверенности, что получит ответы. Он говорил чуть более громко и медленно, чем обычно, как будто разговаривал с детьми.

– Что здесь произошло?

– Как ее зовут?

– Сколько лет Руби?

– Когда Руби видели в последний раз?

– Значит, никто не видел, как она упала? И вы не знаете, ударилась ли она головой?

– У нее был пульс, когда ее вытащили из фонтана?

– Вы ее родители?

Задавая последний вопрос, он кратко взглянул на Эрику и Оливера. Логичное предположение. На обоих была мокрая одежда.

– Нет, – ответил Сэм. – Это мы.

Он указал на Клементину.

– Они ее спасли, – сказала Клементина. Ей показалось важно сообщить об этом. – Наши друзья. Они сделали сердечно-легочную реанимацию. Заставили ее дышать.

– Как долго вы делали СЛР? – спросил парамедик.

– Пожалуй, около пяти минут, – ответил Оливер, взглянув на Эрику.

– Самое большее, – сказала Эрика.

– Мы делали по два приема искусственного дыхания на каждые пятнадцать сжатий, – беспокойно проговорил Оливер.

Пять минут? Невозможно, подумала Клементина. Ей казалось, время тянулось невыносимо долго.

Они засунули что-то в рот Руби, вставили ей трубку в нос, на лицо наложили маску. Она превратилась в типичного пациента. Ничего не осталось от озорной забавной малышки Руби.

– У вас есть полотенца? – спросил более молодой врач.

Большими зазубренными ножницами он разрезал одежду Руби – пачку и футболку с длинными рукавами, – потом отодвинул одежду, обнажив маленькую белую грудь Руби.

– Конечно.

Вид поспешил в дом и принес стопку белых пушистых полотенец.

– Что вы делаете? – резко спросил Сэм, когда врач протер тело Руби и прижал к ее груди две липкие пластины.

– Это пластины дефибриллятора, – сказал медик. – На тот случай, если у нее снова будет остановка дыхания. Просто подготавливаемся к наихудшему сценарию. К тому же это даст нам полезную информацию.

Руби замолотила маленькими ручками.

– Мы собираемся ввести ей седативный препарат, – сказал пожилой врач. – Есть ли у нее аллергия на лекарства?

– Нет, – сказал Сэм.

– Она принимает какие-нибудь лекарства? Какой у нее анамнез?

– Она не принимала даже антибиотиков, – сказала Клементина.

Врач постучал пальцем по игле. У Клементины перед глазами замелькали белые точки.

– Присмотрите за ней! – резко произнес врач, и Клементина поняла, что он имел в виду ее, только когда Сэм взял ее за руку.

Именно Сэм всегда водил девочек на прививки. Клементина не выносила вида шприцев.

– Опустите голову к коленям, – велел врач.

– Я в порядке, – глубоко дыша, сказала Клементина.

– Почему здесь полиция? – спросил Сэм.

Клементина подняла глаза и увидела, что Вид разговаривает с молодой женщиной-полицейским, у которой завязан конский хвост. Она записывала что-то за Видом.

Что он говорит? «Мать не следила. Она разговаривала со мной, шутила».

Клементина увидела, что Эрика успела отойти от фонтана, а она даже не заметила, и вошла в павильон. Плечи ее были укутаны в два белых полотенца, а одно лежало на коленях, где сейчас спиной к Клементине сидела Холли, положив голову на плечо Эрики.

– Это стандартная процедура для подобных происшествий, – сказал врач, продолжая заниматься Руби. – Для выяснения ситуации они просто зададут несколько вопросов. Они нам также понадобятся, чтобы перекрыть улицу для спасательного вертолета.

– Вертолета? – переспросил Сэм. – Сюда пришлют вертолет? Где его собираются сажать?

– Неподалеку от входной двери.

Он склонился над рукой Руби. Клементина отвела глаза.

– Вы шутите, – сказал Сэм.

– Вертолет может приземлиться на шоссе, лужайке, теннисном корте. Это место идеально. Хороший широкий тупик. Подземные линии электропередачи. Так делают всегда.

– Гм… – хмыкнул Сэм.

– Ага, лопасти у него короче, чем у обычного вертолета.

Боже правый, неужели они по-мужски болтают о вертолетах?

Клементина заметила, что хотя на первый взгляд Сэм говорил как обычно, но это было не так, потому что он то и дело исступленно сжимал кулаки, словно замерз или был не в себе.

– Но зачем понадобился вертолет? – спросила Клементина. Паника, немного поутихшая, когда она увидела, что у Руби задвигалась грудь, и еще больше после приезда парамедиков, опять усилилась. – Теперь она ведь в порядке, да? Все будет хорошо? Она уже дышит. Разве нет?

Взглянув на Сэма, она увидела в его глазах ужас. Когда дело доходило до предчувствия надвигающейся опасности, он всегда был на шаг впереди ее. Она называла это «стакан наполовину пуст». Он называл это сигналом тревоги. В голову пришли два грубых, безобразных слова: поражение мозга.

– Это вполне стандартная процедура для серьезного педиатрического случая. На борту будет врач. Полагаю, перед тем как взять на борт, ее интубируют и удостоверятся в стабилизации, – сказал медик.

Он взглянул на Клементину. У него было обветренное лицо, как у человека, много времени проводящего на воздухе. В глазах угадывалась профессиональная усталость, как у ветерана войны, повидавшего вещи, недоступные пониманию штатского.

– Ваши друзья все сделали правильно.

Глава 52

«Мы все это делали». Слова Клементины повисли в воздухе. Тяжело дыша, они с Сэмом смотрели друг на друга поверх вороха одежды Холли.

Клементина слышала, как дождь хлещет по окну. Сколько еще выдержит их маленький дом эту погоду? Может быть, в конце концов стены размокнут и обрушатся?

– Знаю, что мы все это делали, – сказал Сэм. – Все четверо. Вели себя как идиоты! Как подростки! Наше поведение было омерзительным. Когда я думаю об этом, мне хочется блевать!

Чрезмерная ярость его слов вызвала в Клементине желание защититься. Они всего лишь люди, которые на барбекю смеялись, флиртовали и дурачились. Это ничего не значило. Если бы девочки продолжали гоняться за огоньками, ничего не случилось бы. Они оглядывались бы на этот день со смехом, а не со стыдом.

– Просто нам не повезло, – сказала она. – Очень не повезло.

– Неправда! – взорвался Сэм. – Это всё небрежность! Наша небрежность. За девочками присматривать надо было мне. Я должен был знать, что на тебя полагаться нельзя.

– Что?

Из-за такой несправедливости Клементину пронизала горячая волна неудержимого гнева, и ей показалось, она сейчас оторвется от земли. В конце концов, по прошествии всех этих недель, у них дошло до ссоры.

– Это был единственный раз, – холодно произнес он. – Единственный раз, когда я отвлекся.

– Да, наверное, я подумала, что могу расслабиться. – Голос Клементины дрожал от гнева. – Потому что начеку был самый лучший родитель, мистер Чертова Безупречность!

Сэм горько рассмеялся:

– Отлично, значит, это моя вина.

– О, ради бога, не строй из себя мученика. Мы оба были там, мы оба несем равную ответственность. Это глупо.

Они посмотрели друг на друга с вялой неприязнью. Их разный подход к родительским обязанностям всегда был камнем преткновения, еле заметной трещиной в прочном браке, но теперь эта трещина выросла до размеров пропасти.

– Пожалуй, с меня довольно, – заявил Сэм.

– Бесполезный разговор, – согласилась Клементина.

– Нет, – возразил Сэм. – Наверное, с меня довольно наших отношений.

– Наших отношений, – медленно повторила Клементина. Не так ли бывает с жертвами стрельбы, про которых говорят, что они поначалу не чувствуют боли? – С тебя довольно наших отношений.

– Полагаю, надо подумать о разводе, – сказал Сэм. – Возможно. Я не знаю. Как ты считаешь?

Глава 53

День барбекю

Тиффани стояла на лужайке за домом и разговаривала с молодой женщиной-полицейским. Бросив взгляд через плечо, она увидела парамедиков рядом с тельцем Руби. Сэм и Клементина беседовали с врачами. Это были совсем не те люди, что всего несколько минут назад сидели за столом. Их лица опали, как лопнувшие воздушные шарики.

– Что здесь произошло? – спросила женщина-офицер у Тиффани.

Носком туфли она указала на осколки разбившейся посуды на дорожке, ведущей от задней двери. Повсюду были видны острые осколки голубого фарфора. Тиффани любила эти голубые тарелки.

– О-о, – вздохнула Тиффани.

Она попыталась представить себе эту картину глазами полицейского. Похоже ли это на место преступления? Думает ли она, что здесь произошла ссора? Или что все они напились? Женщина-полицейский уже успела поговорить с Видом, и можно было предположить, что она в точности знает о происшедшем. Она проверяет, насколько совпадают их рассказы. От этого Тиффани нервничала.

– Наша гостья, Эрика, – она наша соседка – несла тарелки из дома, и я думаю, когда она поняла, что Руби в фонтане… – Голос Тиффани прервался. Она подумала о пухлом тельце Руби, о ее светлых кудряшках. – А потом, наверное, она уронила тарелки, потому что побежала вытаскивать девочку.

Что же делала Тиффани? Она отвлекала родителей Руби. Заставила их позабыть о том, что они родители.

– Это случилось так быстро, – сказала она женщине-офицеру.

– К несчастью, этот сценарий не так уж необычен, – заметила та. – Дети, тонущие в окружении людей и находящиеся в их поле зрения. Это происходит без шума, быстро. Самая распространенная причина утоплений – невнимательный присмотр со стороны родителей.

– Да, – согласилась Тиффани.

Но ей хотелось сказать: нет, вы не понимаете. Мы не такие люди. Мы присматривали за детьми. Но не тогда. Не в тот момент. Все произошло тихо. Быстро. На один миг все отвернулись.

Тиффани подумала о своих старших сестрах. Она ни за что не сможет рассказать им об этом. «Чтоб тебя, Тиффани», – сказали бы они, потому что девушки семьи Коллинс гордились своей разумной практичностью. Своим здравым смыслом. Они были родом из западных предместий и гордились этим. Они не совершали подобных ошибок. Как они переживали бы, узнай о том, что в доме их младшей сестры произошло нечто в этом роде. Они объяснили бы это деньгами. Их непомерным банковским счетом. Они не стали бы деликатничать.

Узнай они когда-нибудь, что в тот момент, когда это случилось, она изображала «танец на коленях» для матери ребенка, они дружно ужаснулись бы. Их по-прежнему смущало и озадачивало, что их сестра сделала карьеру танцовщицы. «От одной только мысли, что ты бывала в том дрянном клубе, меня начинало мутить», – любила повторять сестра Эмма, самая эмоциональная в семье. И она не преувеличивала, ее действительно мутило от этого. «Она была позором для наших сестринских отношений», – соглашалась Луиза, недавно открывшая для себя феминизм, и говорила она это серьезно. Но их слова отскакивали от Тиффани, как мячики. Теперь эти слова подействовали бы, даже если ее намерения никогда не были столь невинными, поскольку речь шла о безопасности ребенка.

Воздух наполнили неистовые, резкие звуки вертолетного винта. Тиффани подняла голову:

– Этот вертолет прилетел… к нам?

– Да, к нам. – Женщина-полицейский тоже посмотрела вверх и достала из кармана брюк рацию. – Извините.

Она поспешила прочь.

– Где он собирается сесть? – спросила Тиффани у самой себя.

Вертолет завис над ними, как гигантская птица, и звук усилился. Краем глаза она увидела, как бедный Барни, испугавшись сильного шума, стремглав несется по двору.

– Мама! – На лужайке появилась Дакота – с круглыми от страха глазами и с книгой в руке. – Что случилось? Почему здесь вертолет? Перед этим я слышала сирену «скорой», но не думала, что это к нам.

Тиффани обняла ее одной рукой и прижала к себе, чтобы почувствовать ее худенькое тело. До этого момента она даже не вспоминала о дочери.

– Руби упала в фонтан и едва не утонула.

Дакота сразу же отодвинулась от Тиффани и схватила ее за руку. Она что-то говорила, но из-за усиливающегося шума от вертолета Тиффани не слышала.

В конце дорожки к дому она увидела Вида, который знаками подзывал ее подойти к входу. С ним был еще один полицейский. Вряд ли ему это понравилось. Вид маниакально боялся полиции. Он был одержим величайшим неподдельным страхом, что его упекут в тюрьму за преступление, которого он не совершал. Это было смешно. «Невиновные люди каждый день попадают в тюрьму», – с непроницаемым лицом часто говорил он Тиффани, как будто всерьез считал, что это может с ним произойти. Это делало его чрезвычайно законопослушным. Он выплачивал какие-то чрезмерные налоги, пока Тиффани не взяла его финансовые дела в свои руки. Но он по-прежнему рвался выбрасывать деньги на налоги – на всякий случай.

– Меня зовет папа. Иди подожди в доме! – прокричала она Дакоте. – Все в порядке.

Дакота снова схватила Тиффани за руку, больно ущипнув. Тиффани стряхнула ее руку.

– Потом! – прорычала она. – Иди!

Дакота убежала, опустив плечи и спрятав лицо в ладонях. Тиффани с досадой подумала: «Господи, Дакота, сейчас мне не до тебя».

Глава 54

Слушая шум дождя, Тиффани и Вид тупо смотрели на рассыпанные по кухонному полу шоколадные орешки.

– И не скажешь, что в этой банке так много стекла, – заметил Вид.

– Или так много орешков, – согласилась Тиффани. – Мы в порядке, Дакота! – прокричала она. – Прости, если ты удивилась! Твой папа разбил банку!

Последовало молчание. Тиффани различила глухой шум от телевизора на фоне шума дождя.

– Никто не пострадал! – прокричал Вид. – Нам не нужна помощь!

Наступила пауза.

– О’кей! – ответила Дакота на редкость высокомерным тоном.

Тиффани и Вид улыбнулись друг другу.

– Я могла бы и догадаться, почему она вела себя так странно, – сказала Тиффани. – Теперь для меня вполне очевидно, что она винила себя.

– Ты все время твердила мне: что-то не так. Но почему она до сегодняшнего дня не говорила нам о своих чувствах? – Вид понизил голос, хотя Дакота никак не могла их услышать. – Зачем все держать в себе? Это нехорошо.

– Похоже, она боялась, что мы тоже виним ее. Наверное, она думала, что мы сердились.

– Глупая! – сердито произнес Вид.

– Я знаю. Ну, мы были расстроены и растеряны, и дети так поступают. Они считают себя во всем виноватыми. Она неправильно истолковала все, что мы делали.

– Но ее даже там не было, когда это случилось!

– В том-то и дело. – Тиффани старалась не показывать своего нетерпения.

Когда Дакота в слезах объясняла, почему она подумала, что все винят ее за происшествие с Руби, Вид тоже был там, но он так энергично размахивал руками, выражая свое недоумение, что толком не слушал ее.

– Она вбила себе в голову, что Клементина считала Дакоту ответственной за детей. Мы же все время твердили ей, что она хорошая нянька.

– Да, но…

– Знаю, – сказала Тиффани. – Конечно, Клементина с Сэмом не стали бы ее винить. Никто не стал бы. Боже правый, ей десять лет. Мы все знали, что она пошла в дом читать. Если кого и надо винить в этой семье, так это меня. Именно я предлагала гостям «танец на коленях».

– Перестань, – быстро проговорил Вид. Со дня барбекю он пресекал любой подобный разговор. – Это был ужасный несчастный случай.

Ну да, вот что такое – держать все в себе. Неудивительно, что Дакота считала происшествие на барбекю позорным секретом. Родители не сказали ей об этом ни слова! Наверное, это показалось бедной девочке таким странным. Разумеется, она подумала, что это имеет к ней отношение.

Тиффани вспомнила, что всю неделю сразу после барбекю была очень занята на работе. Тот чертов таунхаус, с самого начала доставлявший ей одни неприятности, был передан на аукцион, и суд по вопросам земельной собственности и окружающей среды решил не в ее пользу. Неделя выдалась паршивой, и на фоне всех этих стрессов маячил абсолютный ужас случившегося. Она совсем не думала о Дакоте. Совершенно. Дакота была для нее еще одной работой, при выполнении которой нужно поставить галочку. Как только Дакота, одетая в форму и снабженная завтраком, доставлялась в школу, работа бывала выполнена. Вид относился к этому точно так же. Для него та неделя тоже не задалась. Он потерял правительственный договор, что, оказывается, было благом, но тогда он об этом еще не знал. К тому времени как Вид и Тиффани справились со своими затруднениями и начали снова нормально разговаривать с Дакотой, вред уже был нанесен. Бедный ребенок решил: налаживание контактов с родителями означает то, что они ее простили.

Простили!

– Сейчас принесу совок, – сказал Вид. – Не двигайся. Ты босая.

Он пошел за совком и шваброй.

Тиффани смотрела на массивные плечи Вида, когда он, наклонившись, аккуратно выметал стекло и орехи. Она думала о секретах и вреде, который они наносят.

– Сегодня в школе я узнала одного из родителей.

– Да? И кто это был?

Вид продолжал подметать.

– Со времени моих танцев.

Вид поднял глаза:

– И как, нормально?

– Один из моих постоянных посетителей. Почти что друг. Приятный мужик.

– Хорошие чаевые давал?

– Отличные.

– Превосходно, – заметил Вид.

– Он заказывал много частных шоу, – осторожно проговорила Тиффани.

– Рад за него. У мужика был хороший вкус.

Он внимательно осмотрел пол и продолжил сметать крошечные осколки стекла.

– Вид, – начала Тиффани, – да перестань. Немного… неудобно, да? Стоять на корте для игры в нетбол рядом с парнем, который видел, как раздевается твоя жена?

– Почему это должно быть неудобно? – Он посмотрел на нее снизу вверх. – Я горжусь тобой. Вероятно, я не захотел бы смотреть, как раздевается его жена. Ты спала с ним?

– Я никогда не спала ни с одним из них. Ты это знаешь.

– Ну тогда в чем проблема? – Вид внимательно изучал ее. – Ты же не была проституткой.

– Но это престижная частная школа. Для некоторых из этих женщин, вероятно, нет большой разницы между танцовщицей и проституткой. Если пойдут слухи, если он скажет своей жене…

– Он не скажет жене.

Встав, Вид пошел в другой угол комнаты, куда закатились орешки.

– Он может сказать жене, и тогда узнают все девочки, и Дакоту начнут изводить, и у нее появится депрессия, и она может пристраститься к наркотикам.

– Ах, этот наркотик, мороженое – ужасный наркотик. Давай посоветуем ей пристраститься к хорошим наркотикам, от которых делается приятно и не хочется содрать с себя кожу.

– Вид!

– Он не скажет жене, – повторил Вид. – Спорю на миллион долларов, не скажет. А если и скажет? Девочки будут только говорить: «Ах, Дакота, ты такая счастливая, твоя мама очень талантливая, очень красивая, очень гибкая».

– Вид!

– Ты не сделала ничего плохого. Разве ты ограбила банк? Нет. А если случится то, о чем ты беспокоишься, но этого не случится, но если все-таки случится, если случится, что Дакоте будет плохо, мы заберем ее из этой школы! Легко. И устроим куда-нибудь еще. Перестань. Не каждый мужчина в Сиднее видел тебя у шеста. Мы найдем другую школу, где никто тебя не знает.

– Не так все просто.

– Просто, если мы хотим, чтобы было просто. – Вид собрал последние осколки стекла и поднялся. – Ты взвинчиваешь себя по пустякам. Ищешь повсюду катастрофы. Как со сварливым стариком, соседом Гарри…

– Это не пустяки, – возразила Тиффани. – Наш ближайший сосед умирает, и мы даже этого не знаем. Это не пустяки.

Вид пожал плечами:

– Ладно, так что сказала Дакота сегодня в машине? Мы сожалеем. Да, сожалеем. Конечно же. Нам жаль Гарри. Нам следовало чаще к нему заходить, пусть даже он захлопывал перед нами дверь. И если хочешь, можешь сожалеть по поводу твоих танцев, хотя у тебя хорошо получалось, и тебе нравилось, и ты никому этим не навредила, и, знаешь, заработала кучу денег, так что, по-моему, было хорошо, но ладно, если хочешь, можешь сожалеть. Так же, как мы сожалеем по поводу маленькой Руби, знаешь, – ну конечно. Мы все чувствуем себя ужасно. Мы все хотим, чтобы все было по-другому. Мы очень этого хотим. Мы сожалеем – я сожалею – прежде всего, что пригласил этих людей, и сожалею, что не присматривал хорошенько за этими малышками. Как бы мне хотелось, приходя на лужайку за домом, каждый раз не вспоминать о…

Он замолчал. Его губы двигались, словно он жевал жесткий кусок стейка.

– Никогда не забуду ее маленькое белое личико, – произнес наконец Вид. Он овладел голосом, но глаза ярко блестели. Он крепко сжимал в руке совок, полный шоколадных орешков и осколков стекла. – Ее синие губы. Все время, пока вызывал «скорую», я думал про себя: «Слишком поздно. Слишком поздно. Она мертва».

Он отвернулся, и Тиффани на миг прикрыла глаза.

Штраф за превышение скорости пришел на прошлой неделе, и она сразу узнала дату. Вероятно, видеокамера зафиксировала превышение, когда она везла Клементину в больницу. Она никогда не забудет эту поездку. Это было похоже на ночной кошмар, который все время повторяется. Они с Клементиной пережили это вместе. Неправильно, что Тиффани и ее семья полностью отрезаны от жизни Клементины.

Она думала о Дакоте и о том, что дочь глубоко запрятала угрызения совести, превратившись в свою тень.

– Хорошо, – сказала она. Она вдруг очень рассердилась. – Где ключи? Поехали!

Глава 55

День барбекю

Внезапно Тиффани осознала, что вокруг воцарилась абсолютная зловещая тишина. Полиция, парамедики и вертолет – все отбыли. Воскресный вечер в предместье. Время для выполнения домашних заданий, глажения белья и передачи «60 минут».

Стемнело. Включились уличные фонари. Они с Клементиной стояли у входной двери. Тиффани собиралась отвезти Клементину в больницу. Она держала в руке ключи от машины. Только одному родителю разрешили лететь на вертолете вместе с Руби, и полетел Сэм, а Клементине предстояло добраться самостоятельно.

– Я сама поведу, – говорила сейчас Клементина.

Наверное, она растрепала волосы пальцами, потому что теперь они торчали дыбом вокруг головы.

– Нет, – возразила Тиффани. – Вероятно, ты слишком много выпила.

– А ты разве не пила?

– Бутылку легкого пива.

– А-а. – Клементина прикусила губы, и Тиффани заметила кровь. – Хорошо.

Они договорились, что Оливер с Эрикой присмотрят за Холли; на самом деле только Оливер, поскольку Эрика еще не совсем пришла в себя, хотя перестала наконец дрожать.

– Отведу этих двух леди на диван, поставлю им DVD и дам попкорна, – пообещал Оливер.

Бедняга по-прежнему был в мокрой одежде.

Клементина вдруг порывисто обняла Оливера, едва не сбив с ног.

– Я даже не успела еще поблагодарить вас, – уткнувшись ему в грудь, сказала она. – Вас обоих.

Ее голос был полон такого волнения, что мучительно было слушать.

Она протянула руку к Эрике, чтобы обнять и ее, но Эрика отступила назад.

– Поправь волосы, – сказала она, обеими руками приглаживая пряди волос Клементины у лица. – Напугаешь Руби. Ты похожа на ведьму.

– Спасибо, – прерывисто вздохнула Клементина. – Хорошо.

Она наклонилась к Холли:

– Слушайся Эрику и Оливера, ладно? И, гм… может быть, тебе придется остаться на ночь у бабушки!

– Ура! – выкрикнула Холли. – И Руби тоже?

– Сегодня только ты.

Клементина посмотрела на небо, где только что исчез вертолет, и плотней запахнула на себе кардиган. Холли уставилась на мать, и у нее задрожала нижняя губа.

– Пойдем, Холли. – Оливер взял ее за руку. Потом взглянул на Тиффани. – Э-э… Спасибо за гостеприимство, Тиффани, Вид.

– Не за что, приятель. – Вид похлопал его по плечу.

Оливер торопливо повел Холли по подъездной дорожке, рассказывая ей о фильме, который они сейчас посмотрят.

– Позвонишь нам?

Эрика положила руку на плечо Клементины, и Тиффани поняла, что это ее вариант объятия. Сестра Карен в точности такая же.

– В голове не укладывается, что она сейчас в вертолете. – Клементина уставилась в небо. – Надо было мне полететь с ней, а не Сэму. Не знаю, почему я отпустила его, – что, если, что, если…

– Брось думать об этом, – сказала Эрика. – Какая разница, кто полетел? Ей сделали успокоительный укол. Она даже не вспомнит. Поезжай. Давай похлопаю тебя по щекам.

– Что? – Клементина заморгала. – Нет!

– Так позвони нам, ладно?

– Конечно позвоню! – резко ответила Клементина.

Они действительно были как сестры.

Пока Эрика шла босиком с Оливером и Холли по подъездной дорожке, с мокрыми туфлями в руке, из дома вышел Вид, держа в руках бумажник, а вслед за ним Дакота.

– Ну вот. Надеемся, с малышкой Руби все будет хорошо. Уверен в этом, – сказал Вид Клементине. – У тебя ведь есть медицинская страховка? Скажи, что тебе нужны лучшие врачи. Никаких практикантов.

Бедный Вид. В такие моменты он отнюдь не сиял. Тиффани чувствовала напряжение в его плечах, словно он приготовился к бою. Словно все его тело противилось негативным эмоциям.

Клементина изучала Вида. Ее лицо исказило какое-то непонятное чувство.

– Да, – сухо проговорила она. – Спасибо. – Потом взглянула на Тиффани. – Мы можем…

– Конечно, – ответила Тиффани.

Она навела пульт дистанционного управления на дверь гаража. В это время Дакота храбро открыла рот, чтобы сказать что-то Клементине, но та прошла мимо девочки, устремив глаза на машину и желая только поскорей доехать до больницы.

Глава 56

– Просто я хочу на минутку заскочить к соседям, – придя домой, сообщила Эрика Оливеру. – Мой психотерапевт считает, что лучший способ восстановить память – «вернуться на место преступления», так сказать.

– Преступления не было, – хриплым голосом произнес Оливер.

Он уже встал с постели, оделся и сосал леденец от кашля.

– Это просто фигура речи. Вот почему я говорила «так сказать».

– Не думаю, что Вид и Тиффани сейчас дома. Когда ты входила, я видел, как их машина отъезжает.

– Знаю, я тоже их видела. Я бы скорей пошла туда, пока их нет. Не так неудобно.

– Что? Нельзя идти туда, пока их нет дома. Это нарушение границ их участка.

– О господи, Вид и Тиффани не стали бы возражать. Я просто объясню… просто объясню, что там делала.

Это будет неловко, но оно того стоит. Она хотела частично оправдать расход на сеанс у Не Пэт.

– К тому же дождь, – заметил Оливер, разжевывая леденец от кашля. – Нет смысла идти в такую погоду.

В тот день дождя не было. – Он неожиданно проглотил леденец и строго посмотрел на нее. – Стоя на их лужайке, ты ничего не вспомнишь. Ты была пьяна, вот и все. Я говорил тебе раньше. Выпившие люди все забывают. Это совершенно нормально.

– А я говорила тебе и раньше, что опьянела из-за лекарства, – сказала Эрика. «Не переноси на меня свои детские проблемы».

– Не важно, как или почему ты опьянела, говорю тебе. Это не поможет. Перестань. Это безумная идея. Останься здесь. Расскажи, как там у твоей матери. Очень плохо?

– Быстро не расскажешь, – сказала Эрика, подходя к входной двери. – Я скоро вернусь, а потом расскажу тебе про маму.

– На ужин я приготовил курицу с карри. – Идя за ней следом, Оливер без умолку говорил. Он открыл перед ней дверь. – Днем мне стало лучше, и я не знал, есть ли у нас кокосовое молоко, но оно нашлось. О-о, чуть не забыл – сегодня приезжала полиция! По поводу Гарри. Они не могут найти…

– Да погоди ты!

Эрика взяла зонтик. Оливер обычно не был таким говорливым, но за день дома в одиночестве у него накапливались темы для разговора. К тому же у нее возникло ощущение, что таблетки от простуды, которые он принимает, будоражат его. Но она, конечно, не собирается говорить ему об этом, учитывая его страх перед воздействием лекарств и алкоголя. Просто чудо, каким он становится болтливым.

Она быстро пошла под дождем через лужайку к подъездной дорожке у дома Вида и Тиффани. Сначала она позвонила у двери – на тот случай, если кто-то есть дома или кто-то тайно наблюдает за ней, – хотя единственным соседом, который мог это сделать, был Гарри, а он умер. Она подождала с минуту, а потом, обогнув дом, прошла на задний двор. Когда она шла по дорожке вдоль дома, автоматически включилось освещение, и струи дождя стали золотыми. Она понадеялась, что не заденет случайно какую-нибудь сигнализацию.

Все китайские фонарики на лужайке горели, и она вспомнила слова Тиффани о том, что они управляются каким-то автоматическим таймером. Один только вид китайских фонариков вызвал у нее поток чувственных ассоциаций, связанных с тем днем. Она почуяла запах засахаренного лука, которым так восхищалась Клементина. Почувствовала, как земля чуть покачивается у нее под ногами. Туман в голове. Это работает! Не Пэт – гений, она стоит каждого цента.

Не отвлекайся, напомнила она себе. Сосредоточься, но не слишком сильно. Расслабься и вспоминай.

Тогда она шла по этой дорожке от задней двери. Несла голубые с белым тарелки. Смотрела на эти тарелки. Они ей нравились. Ей очень хотелось иметь такие же. Боже правый, разве она их не принесла? Нет. Она выронила тарелки. Она это помнит.

Музыка. И на фоне музыки слышался настойчивый звук, и этот звук был каким-то образом связан с… Гарри. О-о, почему она все время возвращается к Гарри? Что это значит? Только из-за недавнего звонка, когда он просил убавить громкость музыки?

Она прошла еще немного по дорожке. Отсюда фонтана не видно. Ей надо увидеть фонтан. Ее сердце гулко стучало в унисон с каплями дождя, барабанящими по зонту.

Она в замешательстве остановилась. Где фонтан? Она повернулась налево, потом направо. Опустила зонт за спину и стала всматриваться в пелену дождя.

Фонтан исчез. На том месте, где он стоял, не осталось ничего, кроме безобразной бетонной плиты. И воспоминания Эрики стали растворяться, исчезать, смываться, как рисунок мелом на тротуаре под дождем. В тот момент она ощущала себя замерзшей, мокрой дурочкой.

Глава 57

Клементина пошла за Сэмом в их спальню, где он достал из ящика футболку и надел. Потом сменил офисные брюки на джинсы. Его движения были дергаными, как у торчка, которому нужна доза. Он избегал ее взгляда.

– Ты это серьезно? По поводу развода?

– Наверное, нет, – дернув плечами, промолвил он, словно для него состояние их брака было ни то ни се.

Она так разволновалась, что с трудом дышала. Казалось, она не может вспомнить, как это делается. Она задерживала дыхание, а потом судорожно ловила ртом воздух.

– Ради бога, нельзя говорить такие вещи! Ты никогда, мы никогда…

Она хотела сказать, что они никогда, даже в самых бурных ссорах, не говорили слов типа «расстаться» или «развод». Они орали друг другу вещи вроде: «Ты меня бесишь!», «Ты не думаешь!», «Ты самая надоедливая женщина на свете!», «Ненавижу тебя!», «Я больше тебя ненавижу» – и они постоянно использовали слово «всегда», хотя мать Клементины говорила, что никогда нельзя использовать это слово в разговоре с супругом, как, например: «Ты всегда забываешь наполнить кувшин с водой!» Хотя Сэм действительно всегда забывает, это правда.

Однако они никогда не допускали возможности расторжения брака. Они могли топать ногами, кричать и дуться, но оставались уверенными в том, что основа их жизни непоколебима. Как это ни странно, эта уверенность позволяла им вопить громче, выкрикивать еще более глупые, нелепые слова, дать волю чувствам, потому что наутро все должно быть хорошо.

– Извини, – сказал Сэм. – Мне не следовало этого говорить. – Он взглянул на нее, и на его лице отразилась мука, и на миг он снова стал собой, а не этим холодным, странным незнакомцем. – Просто я расстроился из-за того, что Дакота может прийти на день рождения к Холли. Не хочу, чтобы Холли имела что-то общее с этой семьей.

– Они вовсе не плохие люди, – промолвила Клементина, которую на миг отвлекла от предмета спора ненависть, прозвучавшая в тоне Сэма.

Клементина не хотела видеться с Видом и Тиффани, потому что они напоминали ей о худшем дне ее жизни. Одна мысль о них заставляла ее содрогаться, как содрогается человек при мысли о еде или питье, от которых его вывернуло наизнанку. Но она не питала к ним ненависти.

– Послушай, они просто люди не нашего круга, – продолжал Сэм. – Честно говорю, я не хочу, чтобы мои дети общались с подобными людьми.

– Что? Потому что она работала танцовщицей?

– Она работала стриптизершей, – произнес Сэм с таким отвращением, что Клементина немедленно встала на сторону Тиффани.

Легко было бы навесить на Тиффани ярлык «персона определенного типа» и решить, что сильный всплеск желания, испытанный Клементиной, когда Тиффани предложила ей исполнить «танец на коленях», – это всего лишь непроизвольный отклик ее тела, как при использовании вибратора. Легко было бы решить, что поведение Клементины было омерзительным, и что Тиффани омерзительна, и что все просто омерзительно. Это было все равно что сказать, будто с Руби ничего не случилось бы, будь они на барбекю с «правильными людьми». Разумеется, это тоже могло бы случиться, если бы они отвлеклись на разговор о философии, политике или литературе.

– Тиффани симпатичная. Очень симпатичная! Они хорошие люди! – сказала Клементина. Она подумала о Виде и Тиффани, их приветливости и теплоте. Они были такими естественными, без всяких уверток и недомолвок. – Они по-настоящему милые люди.

– Милые! – взорвался Сэм. – Ты в своем уме? Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я бывал в этих стрип-клубах. Ты там была?

– Нет, ну и что?

– Это отталкивающие, депрессивные места. Не гламурные. Не сексуальные. Там теряешь связь с реальностью. Серьезно.

Еще один поворот в происходящем споре об их браке. У Сэма есть связь с реальностью. Очевидно, у Клементины нет. Сэм стремился приехать в аэропорт заранее. Клементина хотела идти на посадку последней. Сэм предпочитал бронировать билеты заранее. Клементина хотела по купать их перед поездкой. Обычно все приходило в равновесие и оканчивалось шуткой.

– «Серьезно». – Она насмешливо передразнила его тон.

– Серьезно, – подтвердил он. – Никто особо не хочет ходить в эти места. Ни девушки. Ни клиенты.

– Ну конечно, никто не хочет туда ходить, – повторила Клементина. Ее раздосадовало слово «клиенты» (слово консервативного старика). Или дело в том, что сейчас ее раздражает все, исходящее от него? – Значит, тебя и других клиентов заставляли туда ходить?

– В большинстве случаев это ватага подвыпивших парней, и кто-то из них говорит: давайте сделаем это ради хохмы, и ты соглашаешься, и тебе весело, но потом ты видишь сосредоточенные лица этих женщин, двигающихся по спирали, и понимаешь, как это убого, как отвратительно…

– Угу, Сэм, так и есть, и поэтому в тот вечер Тиффани вызывала у тебя настоящее отвращение, – заметила Клементина.

Это просто абсурд. Настоящий исторический ревизионизм, и разве Сэм всегда не отличался этим? Разве она не говорила, что хотела бы, чтобы их жизнь постоянно снимали на пленку и она могла бы вернуться назад и доказать, что он говорил слова, от которых теперь отказывается?

– Ты смеялся, ты подначивал ее. Она тебе нравилась, не притворяйся, что не нравилась, я знаю, это так.

Она сразу же пожалела о сказанном, поскольку понимала, как ее слова задевают его.

– Ты права. И с этим мне приходится жить. Мне постоянно придется жить с этим, но это не значит, что я хочу общаться с ней. Знаешь, вероятно, она была проституткой, да?

– Нет, не была! Танцы были просто работой. Просто прикольной работой.

– Откуда ты знаешь?

– Мы говорили об этом. Когда она везла меня в больницу.

Сэм замер на месте.

– Значит, вы болтали о работе Тиффани в стриптиз-клубе по пути в больницу, пока Руби… пока Руби… – Он осекся, потом перевел дух и заговорил снова, овладев собой. – Как мило. До чего же бесхитростно!

На нее накатил приступ ярости, и она не сразу перевела дух. Он подвергает сомнению ее любовь к Руби. Намекает, что она в чем-то предала Руби, что ей наплевать, что ее любовь меньше, чем у него, что он любит детей больше, потому что сильнее волнуется за них?

– Ты понятия не имеешь, какой была поездка в больницу, – размеренно произнесла она, стараясь сдержать гнев, готовый прорваться наружу. – Это было худшее…

Сэм поднял руку, желая остановить ее:

– Мне неинтересно об этом слушать.

Клементина в отчаянии подняла руки, а потом опустила их. Их отношения совсем запутались – словно они заблудились в разросшемся сказочном лесу, и она не знала, как выбраться в то место, которое там еще существовало (она это знала) и в котором они по-прежнему любили друг друга.

Глава 58

День барбекю

Тиффани гнала машину к детской больнице «Уэстмид» на предельной скорости, а Клементина, сидя рядом с ней, названивала родителям и свойственникам. Звонки были краткими и удручающими. Едва услышав голос матери, Клементина разрыдалась. Тиффани слышала доносящиеся из телефона крики бедной женщины.

– В чем дело? Что случилось? Ради всего святого, Клементина, не плачь и скажи мне!

После переговоров они ехали в молчании, а Клементина шумно шмыгала носом, положив телефон на колени и отвернувшись к окну.

Наконец Тиффани заговорила:

– Мне так жаль…

– Твоей вины в этом нет. Виноваты мы. Я виновата.

Тиффани молчала, устремив глаза на дорогу. А что, если малышка умрет – потому что Тиффани по-прежнему нравится, когда ею восхищаются? Потому что она знает, что это нравится Виду? Потому что считает себя такой чертовски клёвой?

– Я тебя отвлекала.

Она хотела сама сделать признание, прежде чем кто-то ее обвинит.

– Я сама начала, – уныло проговорила Клементина. Повернув голову, она посмотрела в окно. – Мой ребенок. Моя ответственность.

Тиффани не нашлась что ответить. Это не то же, что спорить по поводу оплаты счета за обед. «Нет, я настаиваю! Дай я заплачу!»

– Я все время следила за девочками, – сказала Клементина. – Каждую минуту знала, где они. За исключением того момента. Сэм считает меня не такой внимательной, как он сам, но я следила за ними. Следила.

– Конечно следила, – откликнулась Тиффани. – Я знаю.

– Наверное, она так испугалась. Когда вода…

Тиффани посмотрела в сторону и увидела, как Клементина раскачивается взад-вперед, прижав кулаки ко рту, а ремень безопасности натягивается у нее на груди.

– Наверное, она захлебывалась водой, паниковала и…

Тиффани пыталась различить слова, пока они подъезжали к светофору.

Подавшись вперед, Клементина положила локти на приборную панель, как это рекомендуется делать при авиапроисшествиях. Потом откинулась назад и застонала, прижав ладони к низу живота. Она напомнила Тиффани роженицу.

– Дыши глубоко, – посоветовала Тиффани. – Вдох носом, громкий выдох ртом, вот так: «Ха!»

Клементина подчинилась.

– Иногда я занимаюсь йогой. – Тиффани пыталась отвлечь ее. Это все, что она могла сделать. – А ты занимаешься йогой?

– Все собираюсь.

– Однажды я взяла с собой Вида. Ничего смешнее на свете я не видела.

– Что там, впереди? – спросила Клементина. – Только не говори, что это пробка.

– Думаю, нет. – Тиффани посмотрела на вереницу мигающих стоп-сигналов впереди, и сердце ее упало. – Только не в этот вечерний час. Конечно нет.

* * *

Клементина не верила своим глазам. Как будто мир вокруг смеялся над ней, наказывал ее.

– Шутишь, – сказала она, когда они подъехали к остановившейся машине.

Она повернула голову назад. К ним сзади подъезжали автомобили, останавливаясь один за другим. Соседняя полоса тоже застопорилась. Они оказались в ловушке из металла.

– Если попадется боковая улица… – Тиффани надавила пальцем на встроенный навигатор, – мы сможем свернуть на нее и объехать пробку, но я что-то не вижу…

– Надо было мне полететь с Руби.

Когда врач сказал, что на вертолете может полететь только один из родителей, они даже не обсуждали это. «Я полечу», – даже не взглянув на Клементину, сказал Сэм. Наверняка обычно едет мать. Когда дети болеют, им нужна мама. Только потому, что Сэм водил девочек на уколы, не давало ему преобладающего права быть рядом с ребенком в чрезвычайных обстоятельствах. Если дети болели, то ночью звали маму, и именно Клементина подходила к ним и укачивала их, пока Сэм ходил за лекарством. Почему она пассивно стояла в стороне и позволила ему уйти? Ведь она мать. Должна была полететь именно Клементина. Она проклинала себя за нерешительность. Проклинала Сэма за то, что не дал ей права выбора.

– О господи, – громко проговорила она. Живот свело судорогой. – Мы совсем не двигаемся.

Стоп-сигналы едущей перед ними машины погасли, и Тиффани наклонилась к рулю. Они чуть продвинулись вперед и сразу же остановились. Сзади послышался сигнал автомобиля, ему вторили сердитые гудки других машин.

– Ах, чтоб вас! – простонала Клементина. – Ну, блин!

Ей не сиделось на месте. Она теребила ремень безопасности. Создавалось ощущение, что ее специально не пускают к Руби. Ее переполняло желание сейчас же оказаться рядом с дочерью. Она едва сдерживала крик. Руки напрягались от желания обнять малышку.

– Она в хороших руках, – сказала Тиффани. – Как-то моя племянница была в отделении интенсивной терапии в «Уэстмиде», и сестра говорила, они замечательные. Она была… гм… под большим впечатлением и…

Тиффани умолкла.

Клементина посмотрела в окно и затем опустила стекло, чтобы подышать свежим воздухом. Она представила себе, как распахивает дверь и бежит. Тротуара нет, и она побежит прямо по шоссе, мимо всех этих ужасных идиотских машин, с криком: «Прочь с дороги!»

– Попробую найти сообщение о дорожной обстановке.

Тиффани включила приемник и стала нажимать клавиши, пока не отыскала новостной канал.

– Давай, – сказала Тиффани приемнику.

Наконец они услышали это. «В аварии пострадало три автомобиля», – бодро сообщил из пункта наблюдения в вертолете «Винс, репортер транспортной ситуации». В вертолете был кто-то еще. «Транспорт стоит в пробке. Невероятно! Не похоже на обычный воскресный вечер! Напоминает заторы в час пик утра понедельника».

Тиффани выключила приемник:

– Значит, это подтверждает, что мы в пробке.

Они сидели в молчании.

Машина перед ними тронулась с места и затем почти сразу остановилась.

– Не могу… Мне надо… – Клементина отстегнула ремень безопасности. На нее словно давила крыша автомобиля. – Мне надо выбраться отсюда, не могу здесь сидеть.

– Идти некуда. – Тиффани запаниковала. – Мы едем. Посмотри! Мы едем. Сейчас дорога освободится.

– Ты видела, какой бледной она была? – спросила Клементина. – У нее было такое белое личико. Обычно щечки у нее розовые. – Она чувствовала, что теряет почву под ногами, как будто скользя по гравию. Она взглянула на Тиффани. – Поговори со мной о чем-нибудь другом. О чем угодно.

– Ладно, – согласилась Тиффани. – Гм…

Клементина едва сдерживалась.

– У меня скоро будет прослушивание. Очень важное прослушивание. Еще утром это было главным событием моей жизни. Ты проходила пробы, чтобы стать танцовщицей? – Она прижала ладони к лицу и говорила сквозь пальцы. – Что, если она снова перестанет дышать?

– Не думаю, что она перестанет дышать, ее ведь интубировали. Чтобы помочь дышать.

Вереница машин вновь поехала. Остановилась.

– Твою мать!

Клементина шмякнула кулаком о приборную панель.

– У меня действительно была проба, – быстро проговорила Тиффани. – Для работы в клубе. Я пошла с подругой Эрин. А иначе я струсила бы.

Она замолчала.

– Продолжай, – сказала Клементина. – Говори. Пожалуйста, говори!

– Итак, мы пришли в клуб, и я подумала, что трудно будет воспринимать все это всерьез, но там была женщина, отвечающая за пробы. Ее звали Эмералд Блейз[2]. Знаю. Звучит комично, но, право, она была бесподобна. Едва увидев ее, мы прониклись важностью происходящего. Она была удивительной танцовщицей. Двигалась, как в замедленной съемке. Она напоминала шелк. Скользящий шелк. Чересчур сексуально. Словно смотришь на что-то запретное. Она сказала: «Девочки, дело не в хитрых трюках у шеста. Дело в обольщении». Этот совет принес мне кучу денег. Первое, что нам пришлось сделать, – это просто выйти на сцену, обойти вокруг шеста и спуститься вниз. Это кажется пустяком, но было так страшно, когда знаешь, что на тебя критически смотрят другие девушки, и, конечно, мы еще не успели привыкнуть к высоким каблукам – я боялась упасть – и что еще? Помню, Эмералд говорила, что надо перестать быть собой. Надо было придумать себе сценическое имя и сочинить предысторию… Мне замолчать?

– Что? – Клементина принялась растирать живот кулаками. Автомобили медленно ползли вперед. – Нет. Пожалуйста, не останавливайся. Говори. Какое у тебя было сценическое имя?

– Барби. Меня это немного смущало. Мне нравились мои куклы Барби.

– Пожалуйста, говори, – попросила Клементина.

И Тиффани говорила.

Она рассказывала о басовых музыкальных ритмах, и пелене сигаретного дыма, и наркотиках, и девушках, и правилах, и о том, как она преуспела в танцах у шеста, умея выполнять множество трюков с вращением, и висеть перпендикулярно шесту, хотя потом болели плечи – ведь она ребенком занималась спортивной гимнастикой, так что…

Клементина подумала о гимнастических занятиях Холли. Может быть, пришло время ей заняться вместо этого игрой на скрипке.

Машина ползла вперед.

– Продолжай, – попросила она.

Тиффани продолжила.

Она рассказала о единственном случае, когда ей пришлось нажать кнопку сигнала тревоги во время приватного шоу, и это действительно был единственный раз, когда она забеспокоилась, но тот адвокат хотел просто сидеть, нежно касаясь ее ступни. Потом, несколько недель спустя, она увидела его интервью по телевизору по поводу одного судебного дела. А тот неряшливого вида малый в вылинявшей рубашке поло, оказавшийся мегабогачом, который забрасывал ее чаевыми, в отличие от банкиров в дорогих костюмах, суливших ей грошовые подарки, – я вас умоляю! А те деревенские парнишки, которые все бегали к банкоматам за наличными, чтобы снова заказать ее номер, пока наконец она не сказала: «Парни, это все. Больше мне нечего вам показать». А знаменитость, заказывающая их с Эрин номер в шоу под душем и восклицающая «Браво! Браво!», словно она была в опере.

– Или на симфоническом концерте.

Тиффани искоса посмотрела на Клементину.

– Шоу под душем? – переспросила Клементина.

– Да, ты стоишь под душем, пока клиент сидит на диване и смотрит, как ты трешь себя губкой или как вы намыливаете друг друга, если вас две. Мне нравились шоу под душем. В клубе становилось очень жарко и душно, приятно было освежиться.

– Понятно, – сказала Клементина.

Боже правый! Шоу под душем. Интересно, стошнит ее или нет? Вполне вероятно, что стошнит.

– Больше не рассказывать? – спросила Тиффани.

– Рассказывай. – Она прикрыла глаза, увидела Руби и снова открыла их. – Говори! – повторила она более громко.

Итак, следующие двадцать нереальных минут, пока Клементина всматривалась в стоп-сигналы едущих впереди машин, желая, чтобы они погасли, Тиффани говорила и говорила, и слова эти плыли над Клементиной, и она теряла нить рассказа, улавливая лишь обрывки. «Подиумы в частных кабинетах были очень твердыми, и надо было приносить с собой эти пушистые коврики… некоторым девушкам приходилось выпивать перед работой, но у меня… был развит состязательный дух, однажды вечером я подумала – к черту все это…»

Пока наконец они не подъехали к дорожному ограждению. Ярко мигали сигнальные огни, буксировщик медленно поднимал за бампер маленькую красную искореженную машину. Полицейский взмахнул рукой, и Тиффани произнесла совершенно другим тоном:

– Вовремя.

Она нажала на педаль газа, и ни одна из них не произнесла ни единого слова, пока они не въехали на парковку перед больницей.

Глава 59

– Так это сработало? – спросил Оливер. – Ты вспомнила что-то еще?

Они сидели за обеденным столом и ели приготовленную им курицу с карри. За окном дождь перешел в морось, словно собирался прекратиться, но Эрика не обольщалась. На полированной поверхности красного дерева не было ничего, кроме необходимых вещей: сверкающих столовых приборов и тарелок, термосалфеток, безупречной чистоты стаканов с охлажденной водой на подставках. Ни один из них прежде не предполагал, что у него войдет в привычку обедать за подобным столом. Перед началом трапезы они всегда обменивались кратким взглядом, выражающим признательность друг другу за пространство и порядок.

– Нет, – ответила Эрика. – Фонтан исчез. Место забетонировано. Задний двор как будто весь в шрамах. Мне стало грустно.

– Полагаю, они не хотят ничего вспоминать.

– А вот я хочу, – возразила Эрика.

Она осторожно положила нож и вилку. «Перестаньте размахивать столовыми приборами!» – говорит, бывало, Пэм Клементине и ее братьям. Только Эрика слушалась.

Клементине нравилось подчеркивать что-то с помощью вилки.

– Да, – сказал Оливер. – Понимаю.

– Знаешь, я записала все – что помню и не помню.

На самом деле она набрала все на компьютере и сохранила как Memory. doc в надежде, что профессиональный подход принесет профессиональное решение.

– Хорошая мысль.

Оливер слушал ее, но она чувствовала, что он прислушивается также к бульканью дождевой воды, низвергающейся из переполненных водосточных желобов на заднюю террасу. Он беспокоился о том, что начнет гнить древесина.

– Помню, как вышла из дома со стопкой тарелок в руках. – Воспоминания Эрики были как вспышки строба – включился, выключился. – А в следующий момент я в фонтане, и ты тоже там, и мы поднимаем Руби, но не могу вспомнить ничего, что было перед этим. Совершенный провал. Не помню, как увидела Руби или добралась до фонтана. Вдруг я просто там, в нем.

– Ты выронила тарелки и побежала. Стала громко звать Клементину и потом побежала. Я видел, как ты бежала.

– Да, но почему я этого не помню? Почему не помню, как подумала: «О господи, Руби в фонтане»? Как я могла это забыть?

– Шок, алкоголь, лекарство – все эти вещи. По правде, я считаю, тебе надо постараться не думать об этом.

– Да, – вздохнула Эрика, снова беря вилку. – Я знаю. Ты прав.

Надо было бы сказать ему, что Клементина согласилась стать донором яйцеклеток. Жестоко держать при себе информацию, которая очень его обрадует.

– Как там, в доме у матери?

– Так плохо в последнее время еще не было.

– Мне жаль. Жаль, что тебе пришлось поехать одной.

– Все нормально. Я много не делала. Наверное, сдаюсь. Плохо, что соседка продает свой дом.

– Понятно, – тщательно жуя, сказал Оливер. – Да, это проблема.

Она понимала, что он все взвешивает.

– Она хорошо к ней относилась, – сказала Эрика.

– Нам надо с ней поговорить. Узнать, когда к ней будут приходить покупатели.

– Боюсь, мама попытается нарочно ей напакостить. Просто из вредности.

– Возможно.

Оливер тоже рос в окружении бессмысленной злобы, но принимал ее как плохую погоду, в то время как Эрика сопротивлялась и возмущалась, пытаясь найти во всем смысл. Она вспомнила, как мать рассмеялась, когда разорвался мешок с мусором. Зачем она смеялась? Разве было смешно?

– Мы разберемся с этим, – сказал Оливер. – Забудем о сути и сосредоточимся на внешней стороне. Только это и важно, пока соседка не продаст дом.

Когда доходило до проблем с Сильвией, он всегда был восхитительно-спокоен.

Когда он понял, насколько расстраивается Эрика после посещений дома матери – а это бывало пару раз на неделе, – он поначалу настаивал, чтобы она просто отказалась ходить туда, но чувство ответственности Эрики в отношении матери не могло этого допустить. Ей надо было удостовериться в том, что жилищные условия матери не приведут к пожару и не представляют угрозу для здоровья. Итак, Оливер разработал, разумеется с помощью электронной таблицы, график посещений. Идея состояла в том, что Эрика будет навещать мать вместе с Оливером всего шесть раз в году и при каждом посещении проводить там по шесть часов, вооружившись перчатками, масками и мешками для мусора. Они не будут больше приходить на ужин, как могли бы к нормальной матери. Какой жалкой шуткой всегда были эти приглашения на ужин. Сильвия обещала приготовить еду, какой кормила Эрику в детстве – давным-давно, пока не исчезла кухня и она была хорошей стряпухой, – но еда никогда не появлялась. И все же каждый раз Эрика в глубине души верила, что это произойдет, хотя прекрасно понимала, что кухней Сильвии больше нельзя пользоваться. «Я немного устала, – говорила Сильвия. – Давайте закажем что-нибудь с доставкой». Эти вечера всегда заканчивались криками по поводу состояния дома. Теперь Эрика больше не упрашивала мать поискать профессиональную помощь. Оливер помог ей осознать, что Сильвия никогда не изменится. Никогда не вылечится. Оливер сказал Эрике: «Это тебе нужна профессиональная помощь. Ты не в силах изменить ее, но можешь научиться правильно реагировать на нее». Так она и сделала.

Он станет самым замечательным, спокойным и мудрым отцом. Она представила себе, как он объясняет устройство мира сыну, мальчугану с яркими голубыми глазами, как у Холли и Руби, сидящему за столом с ними, и у него есть своя термосалфетка и свой стакан воды. Их ребенку никогда не придется есть, сидя на кровати, потому что обеденный стол исчез под грудами хлама. Друзья их ребенка смогут приходить поиграть в любое время. В любое время! Даже на ужин. У них тоже будут термосалфетки.

Таким был план. Такой была мечта. Подарить ребенку бесценный мир обыкновенного детства. Просто Оливер виделся ей в этой мечте гораздо более ясно, чем она сама.

Скажи ему, велела она себе. Просто скажи. Он это заслужил.

– Сегодня опять звонила Клементина, – сказала она. Маленькая ложь. – Пока я была у мамы.

Оливер поднял голову, и она увидела в его глазах такую откровенную надежду, что ей стало не по себе.

– Она с радостью это сделает, – сказала Эрика. – Станет донором яйцеклеток.

Позволю ей это сделать. Они спасли жизнь Руби. Жизнь за жизнь. Клементина у них в долгу. Пусть сделает это.

Оливер аккуратно положил нож и вилку по обе стороны от тарелки. Его глаза сияли.

– Ты думаешь… – начал он. – Тебя волнует, что она предлагает из ложных побуждений? Из-за Руби?

Эрика пожала плечами. Жест этот казался каким-то неестественным. Она не собиралась говорить ему о том, что случайно услышала. Его это только расстроит. А ей будет стыдно. Она не хотела, чтобы Оливер узнал, что лучшей подруге на самом деле на нее наплевать.

– Она говорит, что дело не в этом, но мы, пожалуй, никогда не узнаем, верно? Так или иначе, но это справедливый обмен. Мы спасли Руби, а она дарит нам ребенка.

– Гм… ты шутишь?

– Скорей всего, не шучу, – задумчиво произнесла Эрика. – Пожалуй, я серьезно. Мы действительно спасли Руби жизнь. Это факт. Почему бы им не отплатить нам, сделав что-то в ответ? И разве имеют значение ее побуждения?

Оливер задумался.

– Да, имеют, – сказал он. – Разве нет? Если на самом деле ей не по себе? Если она не сделала бы этого в противном случае?

– Ну, так или иначе, ей надо посетить консультанта в клинике. Перед следующим этапом. Безусловно, консультант обсудит с ней все эти вещи. Ее мотивы. Ее… психологическое состояние.

Оливер перестал хмуриться. Существует определенный порядок. Эксперты примут решение.

– Ты права, – радостно произнес он, беря вилку. – Прекрасная новость! Потрясающая новость! Шаг в нужном направлении. Мы добьемся своего. Станем родителями. Так или иначе.

– Да, – сказала Эрика. – Станем.

Он снова положил нож и вилку и вытер уголок рта.

– Позволь спросить тебя о чем-то, что может показаться странным.

Эрика сжалась:

– Конечно.

– В день барбекю Клементина сказала, будто ты всегда говорила ей, что не хочешь детей. Ты ведь не делаешь это только для меня, да? – Он нахмурился, и очки соскользнули немного вперед. – Все, что тебе пришлось вынести за последние несколько лет…

– Не так уж это было страшно.

ЭКО было хорошо отлаженной процедурой. Эрика признавала ее строгость, правила научного подхода. Ей особенно нравилась стерильность – рубашки, которые выбрасывались сразу после употребления, бахилы, которые надевались на обувь, голубые бумажные сеточки для волос. И хорошо было вместе с Оливером работать над этим важным секретным проектом. Она помнила каждое извлечение и каждый перенос, помнила, как вдыхала эти чудесные ароматы антисептиков, держа Оливера за руку и подчиняясь процессу. Оливер взял на себя ответственность медикаментозного лечения. Он аккуратно и профессионально делал все инъекции. Не оставил ни единого синяка. Она ничего не имела против ранних утренних анализов крови. Приступ головокружения. «Да, верно, это моя фамилия», – говорила она медсестре, которая протягивала ей рукой в голубой перчатке пробирку с кровью, отмеченную ярлыком с ее именем.

Клементина возненавидела бы эти иглы. Ужас Клементины в противовес радости Оливера. Справедливая сделка, не так ли?

– Да, но ты тоже хочешь ребенка, верно? – спросил Оливер. – Для себя? Не только для меня?

– Конечно хочу.

Это всегда было для него. Всегда. То страстное желание иметь свою маленькую Холли или Руби теперь прошло. Она не знала почему. Возможно, из-за того, что она подслушала, а возможно, из-за чего-то другого – смутные ощущения в отношении тех позабытых фрагментов ее воспоминаний.

Но все это было не важно. Она доела курицу с карри и окинула блуждающим взором их красивую, аккуратно прибранную комнату.

– Что это? – вдруг спросила она.

Встав, она подошла к книжной полке. Между корешками двух книг промелькнуло что-то синее. Оливер повернулся и посмотрел на нее.

– О-о, – сказал он, когда она вытащила синюю с блестками сумочку Холли. – Это.

Эрика раскрыла сумочку, набитую камешками Холли.

– Наверное, она забыла ее здесь, – сказала Эрика, доставая маленький гладкий белый камешек.

– В день барбекю, – заметил Оливер.

– Отдам ее Клементине.

– Холли не захочет ее взять.

Он открыл рот, словно собираясь сказать что-то еще, но потом передумал и, отхлебнув воды, осторожно поставил стакан на подставку.

– Правда? Я думала, ей нравятся…

– Ты можешь забеременеть к Рождеству, – мечтательно произнес Оливер. – Только вообрази.

– Только вообрази, – повторила Эрика и засунула камешек в сумку.

Глава 60

День барбекю

– Руби умерла? – спросила Холли, играя ручкой своей синей сумочки с блестками, набитой камешками, которую она держала на коленях.

– Нет, – ответила Эрика. – Она не умерла. Она полетела на вертолете в больницу с твоим папой. Она, наверное, уже там, и врачи вылечат ее.

Они сидели на диване, укрывшись пуховым одеялом, а Оливер готовил им горячий шоколад. По телевизору показывали «Мадагаскар». Эрика вынула свои контактные линзы и теперь видела на экране лишь цветные вспышки.

Ее одолевал сон, накатываясь громадной черной волной. Правда, заснуть она не могла, пока Холли была рядом. А было всего лишь… сколько? Около шести или семи вечера. Казалось, гораздо позднее. Казалось, сейчас середина ночи.

– Она может умереть?

Холли уставилась в телевизор.

– Я так не думаю, но она очень больна. Это очень серьезно. Да. Наверное, может.

– Эрика! – сказал Оливер, входя в комнату с подносом, на котором стояли чашки с горячим шоколадом.

– Что?

Разве с детьми не следует быть правдивыми? Никто не знал, сколько времени Руби находилась под водой, прежде чем ее вытащили. Гарантий нет никаких. У нее может быть серьезное повреждение мозга. Гипотермия. Она может не дожить до утра. Почему у Эрики было ощущение, что она должна знать, как долго Руби находилась под водой? Почему она чувствовала себя странным образом ответственной, как будто допустила какой-то промах? Она первой добралась до Руби. Первой начала действовать. Она не родительница Руби. Но было что-то такое. Что-то, что она сделала или чего не сделала.

– Вот, пожалуйста, – сказал Оливер. Он был по-прежнему в мокрой одежде. Заболеет. Он вручил Холли кружку с горячим шоколадом. – Я старался не делать его очень горячим, но все же попробуй сначала, ладно?

– Спасибо, – громко сказала Холли.

– Хорошие манеры, Холли, – похвалил Оливер.

– Переоденься… – Эрика взяла у него кружку. – Простудишься.

– С тобой все хорошо? – спросил Оливер.

– А что? Я выгляжу как-то не так?

Она отпила горячего шоколада, но почему-то испачкалась и стала водить пальцем по подбородку.

– Да, не совсем.

– Манеры, – сказала Холли, обращаясь к Эрике.

– Что ты такое говоришь? – вскинулась Эрика.

Ребенок несет какую-то чушь. Ей пришло на ум, что она сейчас накинулась на Холли в точности так, как делала это Сильвия, когда Эрика была ребенком. Стоило Эрике начать рассказывать что-то матери, как та обрывала ее: «Что ты такое говоришь?» И Эрика подумает, бывало: «Дай закончить, и тогда узнаешь, что такое я говорю!»

– Ты забыла сказать спасибо, – с испуганным видом промолвила Холли. – Оливеру.

– А-а, – протянула Эрика. – Ну конечно. Ты права. Извини, Холли, я не хотела тебя напугать.

Эрика увидела две огромные слезинки, повисшие на нижних ресницах больших голубых глаз Холли. Дело не только в ее резкости. Не такая уж Холли обидчивая.

– Холли… – сказала она. – Холли, детка. Все хорошо, дай я тебя обниму, правда, кажется, я сейчас… извини.

Ей было невмоготу. Сейчас Холли нуждалась в ее поддержке, но она была не в том состоянии. Она протянула кружку Оливеру, и он с удивлением подхватил ее как раз вовремя, не дав выскользнуть из рук.

– Я такая сонная.

И она позволила черному омуту небытия поглотить ее. Она еще слышала телефонный звонок, но было слишком поздно, она была не в силах вернуться, не в силах противиться чему-то большому и мощному.

* * *

Оливер смотрел на свою бесчувственную жену, едва узнавая ее. Она напилась и вырубилась. Придет в себя только к утру. Прежде он никогда не смотрел на жену с неприязнью, но, глядя сейчас на ее поникшую голову и разинутый рот, он испытывал негодование. Они еще не знали даже, все ли в порядке с Руби. Как она могла заснуть? Ну разумеется, пьяницы всегда засыпают.

Но она не пьяница, напомнил он себе. Она просто выпила. Впервые за время их знакомства.

– Наверное, она замучилась, – глядя как завороженная на Эрику, сказала Холли.

Оливер улыбнулся, услышав, как Холли употребила слово «замучилась».

– Думаю, ты права. Она замучилась. Как твой шоколад? Не слишком горячий?

– Нет, не слишком.

Она осторожно отпила из чашки. На ее верхней губе остались маленькие молочные усы.

– Оливер, – тихо позвала Холли.

Она подняла свою маленькую синюю сумочку, и глаза ее вновь наполнились слезами.

– Хочешь, чтобы я спрятал ее в надежное место? – протягивая руку, спросил Оливер.

– Оливер, – вновь сказала она, на этот раз совсем тихо.

– Что такое, милая?

Оливер присел перед ней на корточки. На нем все еще была мокрая и грязная одежда из фонтана.

Холли наклонилась вперед и принялась что-то настойчиво шептать ему на ухо.

Глава 61

День барбекю

Бабушки и дедушки прибыли в больницу одновременно.

Клементина вышла из отделения интенсивной терапии, чтобы быстро позвонить Эрике, сообщить о состоянии Руби и договориться, чтобы Холли пробыла у них чуть дольше, пока они не договорятся, где она переночует.

К ее удивлению, по телефону Эрики ответил Оливер. Он сказал, что с Холли все в порядке. Они с Эрикой смотрели телевизор, сидя на диване. Он сказал, что Эрика усну ла, и, судя по голосу, его это немного смущало, но в остальном он разговаривал в своей обычной манере – вежливо и сдержанно, иногда откашливаясь, как будто это обычный вечер, как будто Эрика только что не спасла Руби жизнь.

С того места на площадке второго этажа, где стояла Клементина, ей был виден первый этаж больницы и раздвижные входные двери. Сначала она увидела, как в дверь торопливо вошли родители Сэма. Они были явно взволнованны. Наверное, попали в тот же транспортный затор, что и она с Тиффани, и так же сильно нервничали. Отец Сэма вырос в сельской местности и питал отвращение к светофорам.

Она смотрела, как эти четверо хватаются друг за друга, как выжившие после природной катастрофы в лагере для беженцев. Ее отец, одетый в домашнюю одежду – джинсы и вытянутый джемпер, – в которой никогда не вышел бы на люди, обнимал миниатюрную мать Сэма, а та, подняв руки, прильнула к нему, и это выглядело весьма непривычно. Клементина увидела, что отец Сэма положил руку на плечо матери Клементины, и оба они подняли голову, изучая больничные указатели, чтобы понять, куда идти.

Мать Клементины первая заметила ее и указала на нее пальцем в тот же момент, когда Клементина подняла руку, и все они поспешили к ней по длинному широкому проходу.

Клементина пошла к ним навстречу. Ее мать шла первой, за ней родители Сэма, а в конце ее отец – несколько месяцев назад он перенес операцию на колене после падения на лыжах. На них было больно смотреть. На лицах написан ужас, вид болезненный. Им как будто было трудно дышать, словно они шли не по коридору, а взбирались на гору. Родители Сэма и Клементины были спортивными, подтянутыми и хорошо проводили время на пенсии, но сейчас они казались гораздо старше. Впервые они выглядели пожилыми людьми.

Руби и Холли были единственными внучками обеих ветвей семьи. Их обожали и баловали, и Сэм с Клементиной с невольным тщеславием упивались этим обожанием, ибо разве не они создали этих чудных маленьких ангелочков? Да, конечно, поэтому они заслуживают бесплатных нянь и того, чтобы во время визитов расслабиться и угощаться домашними блюдами, ибо посмотрите, что они предлагают взамен – этих восхитительных внучек!

– Она в порядке, – сказала Клементина.

Под словами «в порядке» она хотела дать им понять, что Руби жива. Но она говорила слишком быстро, и они толком не расслышали. Она видела, что все четверо напряглись и в панике пошли быстрее, а мать Сэма ухватилась за перила, словно услышав плохие новости.

– Руби в порядке! – громче повторила она, и они собрались вокруг нее, задавая вопросы и загородив проход по коридору для других людей.

– Ей сделали успокоительный укол. И она по-прежнему… интубирована.

Она споткнулась на этом ужасном слове, вспомнив белое личико Руби и огромную трубку, торчащую из ее рта. Создавалось ощущение, что трубка душит ее, а не помогает дышать.

– Ей сделали компьютерную томографию и не обнаружили признаков опухоли или повреждения мозга, все выглядит хорошо, – продолжала Клементина.

Опухоль или повреждение мозга. Она постаралась произнести эти медицинские слова безразличным тоном, как на иностранном языке – просто звуки, слетающие с губ, – потому что не могла позволить себе осознать их значение.

– Еще ей сделали рентген грудной клетки, в легких осталось немного жидкости, но это ожидалось, и они не слишком обеспокоены. Ей начали давать курс антибиотиков. Ребра у нее в порядке. Никаких переломов.

– Откуда могли бы взяться переломы? – спросил ее отец.

Клементина отругала себя. Она старалась сообщить им нечто позитивное, однако не стоило говорить о возможных нарушениях.

– Иногда это бывает из-за сжатия при сердечно-легочной реанимации, но у Руби все хорошо. – У нее в голове зазвучал голос Оливера, громко отсчитывающий ритм, и она лишилась дара речи. – Утром они уменьшат дозу лекарств и разбудят ее, чтобы она дышала самостоятельно.

– Можно ее увидеть? – спросила мать Клементины.

– Не знаю, – ответила Клементина. – Я спрошу.

Не стоило разрешать им приезжать в больницу. Разумней было бы ждать дома, лучше для немолодых сердец. Она об этом не подумала. Она просто ожидала их приезда, как ребенок, нуждающийся во взрослых.

Однажды они с Сэмом ужинали в ресторане вместе и Эрикой и Оливером. Стали рассуждать о том, чувствуют ли они себя взрослыми. Они с Сэмом сказали, что нет. Не совсем. Эрика с Оливером были озадачены и, пожалуй, даже потрясены.

– Конечно, я чувствую себя взрослой, – сказала Эрика. – Я свободна. И я несу ответственность за многие вещи.

Оливер сказал тогда: «Я не мог дождаться, когда стану взрослым».

– Так вот… – тяжело дыша, проговорила мать Клементины. Что у нее – сердечный приступ? Неожиданно она набросилась на Клементину: – Почему ты не следила за ней? – Она стояла так близко, что Клементина почуяла пряный запах ее дыхания – видимо, от съеденной за ужином еды. – Нельзя было спускать с нее глаз. Ни на секунду. Тем более рядом с водой, боже правый!

– Пэм, – обратился к ней отец Клементины.

Он подошел, чтобы взять жену за руку, но она стряхнула его руку. С любопытством глядя на них, мимо протиснулась молодая беременная женщина.

– Ты же у нас умная! Знаешь, что к чему! – продолжала Пэм, с негодованием глядя на Клементину как на чужую и словно пытаясь уразуметь, кто этот человек, причинивший вред ее внучке. – Ты была пьяной? Как ты могла? Как ты могла так сглупить?

Ее лицо сморщилось, и она закрыла его ладонями.

Клементина еще даже не говорила матери, что спасла Руби именно Эрика. Хорошая дочь. Благодарная дочь. Дочь, которая никогда не совершит подобной ошибки.

Отец Клементины обнял жену.

– Все хорошо, – проговорил он над ее головой и повел по проходу. – Пойдем сядем.

– Это просто шок, – промолвила мать Сэма, Джой.

Эта женщина никогда не выходила из дому «без лица», но в этот вечер она была без косметики. Клементина раньше не видела ее без губной помады, может быть, и никто не видел. Сейчас казалось, у нее нет губ. Должно быть, звонок застал ее в ванне. Клементина представила себе ее панику. Как она, толком не вытеревшись, натягивает одежду.

– Перестань, дорогая, – сказала Джой. – Выше голову.

Клементина едва держалась на ногах от стыда.

Глава 62

На следующее утро после барбекю

– Клементина…

– Что?

Наверное, она заснула. Она думала, что не уснет ночью, но над ней склонялся Сэм, тряся ее за плечо. Она сидела в зеленом кожаном кресле рядом с кроватью Руби.

Под покрасневшими глазами Сэма пролегли фиолетовые тени, лицо обросло черной щетиной, и по краю губ проступила тонкая полоска слюны. Он наотрез отказался садиться.

– Дорогуша, вы не поможете своей дочке, если простоите всю ночь, – сказала ему медсестра, но Сэм с решимостью психопата вознамерился стоять, как будто от этого зависела жизнь Руби, как будто он охранял ее от беды.

В конце концов медсестра сдалась, хотя время от времени бросала на Сэма взгляды, словно ее подмывало всадить шприц ему в руку и усыпить его.

Медсестру звали Кайли. Она была родом из Новой Зеландии. Она размеренно разговаривала с ними простым языком, повторяя каждую фразу дважды, словно английский не был для них родным. Возможно, все родители плохо соображают из-за потрясения, как считала Кайли. Она объяснила, что в отделении интенсивной терапии у каждого пациента своя медсестра.

– Этой ночью у меня только один пациент, и это Руби.

Она сказала, что на том же этаже есть комната, где они могут поспать, и дала им небольшие пакеты с туалетными принадлежностями, какие дают в ночном полете премиум-экономкласса. Она посоветовала им постараться поспать, поскольку Руби находится под действием успокоительного, а когда очнется, они должны быть наготове.

Сэм провел ночь, наблюдая за Руби и экранами с мониторингом ее сердечного ритма, температуры, частоты дыхания и уровня кислорода, как будто знал, что это значит. Правда, он попросил Кайли объяснить, так что действительно стал кое-что понимать. Клементина не слушала. Она провела ночь, переводя взгляд с лица Руби на лицо Кайли и обратно. Она полагала, что в случае каких-то отклонений лицо Кайли расскажет ей о них, но она ошибалась, потому что ночью уровень кислорода у Руби упал, но лицо Кайли не изменило выражения. Вызвали врача, и Сэм тихо отошел в угол палаты, прижав к щеке стиснутый кулак, словно собирался сделать себе нокаут. Затем кислород крови у Руби пришел в норму, но Клементину трясло еще несколько часов. Это было напоминанием о том, что им нельзя расслабляться ни на минуту.

– Врач пришел, – сказал Сэм, и Клементина стала тереть глаза, чувствуя, что во рту у нее пересохло. – Ее собираются экстубировать, а потом разбудить.

– С добрым утром! – проговорил светловолосый врач с бледной кожей. – Попробуем разбудить эту маленькую спящую красавицу, да?

Все произошло быстро. Вынули трубки. Сняли маску.

Прошло двадцать минут, и Руби нахмурила брови. Ее веки затрепетали.

– Руби? – умоляющим тоном проговорил Сэм.

Наконец глаза Руби открылись. С выражением неподдельного отвращения она уставилась на канюлю в своей руке. К счастью, рука, большой пальчик которой она привыкла сосать, была свободна, и она засунула палец в рот. Подняв глаза, увидела родителей и насупилась еще больше.

– Веничек, – хриплым голосом потребовала она.

Чувство облегчения, испытанное Клементиной, когда она бросилась за Веничком, было восхитительным. Как после прекращения мучительной боли, как глоток воздуха после того, как пришлось задерживать дыхание.

Она поискала глазами Сэма в смутной надежде, что сейчас между ними что-то произойдет, какой-то важный переломный момент. Например, они схватят друг друга за руки, сплетя пальцы в радостном порыве и улыбаясь Руби, а по лицам у них потекут слезы.

Но этого не произошло. Взглянув друг на друга, они действительно улыбнулись, и глаза их действительно наполнились слезами, но что-то было не так. Она не знала, кто первым отвел глаза, не знала, кто проявил холодность, не знала, она ли винит его, или он винит ее. Но потом Руби заплакала, потому что от трубки болело горлышко, и заговорил врач, и было уже слишком поздно. Еще один момент, который им никогда не суждено исправить.

Глава 63

– Ужин готов! – объявил Сэм совершенно нормальным тоном, не как чужой человек, который меньше часа назад обсуждал расставание.

«Думаю, с меня хватит». Сейчас он говорил как папа, как Сэм, был самим собой.

Дом наполнился ароматом фирменного блюда Сэма – картофельной запеканки с мясом. Клементине нравилась его запеканка, но девочки терпеть ее не могли, и это раздражало, потому что эта питательная еда должна была бы нравиться детям, так что родители продолжали обманывать себя и пытались снова.

– Когда наконец прекратится этот дождь? – проговорила Холли, выключая свой айпод с безмятежностью ребенка третьего тысячелетия. – Он сводит меня с ума.

– Меня тоже, – сказала Клементина. – Руби! Иди сюда! Ужин.

Руби, сидевшая на полу в окружении кукол и мягких игрушек, подняла глаза. Она разместила их вокруг себя, подражая «кружку чтения» в дневной группе и делая вид, что читает им про любопытного Джорджа. Она держала книгу точно так же, как, по-видимому, воспитательница, и, переворачивая страницу, каждый раз лизала палец.

– Пора спать! – бодро произнесла Руби и небрежным движением опрокинула игрушки в положение для сна.

Оставалось только надеяться, что этого в дневной группе не делали.

– Что на ужин? – Подбежав к столу, Холли уселась на свое место и с устрашающим энтузиазмом схватила вилку и нож. – Паста? Это паста, да?

– Это запеканка с мясом, – ответил Сэм, а Клементина пристегнула Руби к бустеру «для больших девочек», на который ее пересадили после высокого стульчика.

– Что? – от негодования Холли чуть не сползла со стула. – Картофельная запеканка? Снова? Мы ели ее вчера вечером.

– Вы не ели ее вчера вечером, – спокойно произнес Сэм, ставя перед ней тарелку. – Вчера вы ели пасту у бабушки, пока мама с папой ходили в ресторан.

– В холодильнике еще осталось! – в возбуждении проговорила Холли. – Мы не съели все! И бабушка сказала, что…

– В холодильнике ничего не осталось, – сказала Клементина. – Вчера я все доела.

– Что? – вскричала Холли. Жизнь – это сплошные разочарования. – Но ты ходила в ресторан!

– Ресторан был не очень хороший, и мы рано пришли домой.

Мама с папой больше не могут вместе ходить в ресторан. Теперь мама с папой не любят друг друга, как раньше. Мама с папой могут расстаться.

– Что?

– Сиди прямо, Холли, – механически произнесла Клементина.

Холли пронзительно вскрикнула.

– Пожалуйста, не кричи так, – попросила Клементина. – Прошу тебя.

Холли снова издала тот же звук, но тише.

– Холли!

– Фу! – сказала Руби. Она взяла ложку кончиками пальцев и подержала над тарелкой, раскачивая вверх-вниз. – Нет, сясибо.

– Сейчас покажу тебе «сясибо», – сказал Сэм. – Давайте, девочки. Капельку.

– Мм, как вкусно! – положив еду в рот, промычала Клементина. – Хорошо постарался, папа.

– Ну а я не стану это есть, – сказала Холли, сложив руки на груди и сжав губы. – У меня слишком много вкусовых сосочков.

– Что значит – у тебя слишком много вкусовых сосочков? – спросил Сэм, решительно засовывая пищу себе в рот.

– У детей больше вкусовых сосочков, чем у взрослых, поэтому у этой еды противный вкус.

– Она видела это в том телешоу, – сказала Клементина. – Помнишь? То, в котором…

– Меня не интересует, сколько у тебя вкусовых сосочков, – сказал Сэм. – Попробуй немножко.

– Фу! – сказала Холли.

– А где твои хорошие манеры? – спросила Клементина.

Сэм даже не посмотрел на нее.

Создавалось ощущение, что все эти годы он искал убедительный повод ненавидеть ее и наконец нашел. Ее немного замутило. Картофельная запеканка была не так вкусна, как обычно. Слишком тяжелая еда с этим соусом.

Она положила вилку и отпила воды.

– У меня болит животик, – простонала Холли.

– Ничего у тебя не болит, – возразила Клементина.

Мать Клементины считала, что проблемы их брака можно разрешить с помощью изрядной толики здравого смысла и физических нагрузок. Семейная жизнь – это тяжелый труд! Но что они сказали бы консультанту? Они не ссорятся из-за денег, секса или домашней работы. Нет сложных узлов, которые надо распутывать. Все было так же, как до барбекю. Только все воспринималось по-другому.

Она посмотрела на Руби, сидящую перед ней, – здоровую, розовощекую, смеющуюся – и вспомнила о своем странном ощущении, когда Руби перевели из отделения интенсивной терапии в обычную палату с обыкновенными пациентами и очень занятыми медсестрами. Там не было милой Кайли, которая занималась только Руби. Это было все равно что переехать из пятизвездочной гостиницы в молодежный хостел. Потом, по прошествии двух дней в обычном отделении, чрезвычайно молодой, утомленный врач пролистал карту Руби и сказал: «Завтра можете забрать ее домой». Грудная клетка у нее очистилась. Она больше не нуждалась в физиотерапии. С помощью антибиотиков удалось успешно справиться с инфекцией. Разумеется, будет проводиться неврологический контроль, она будет наблюдаться как амбулаторный пациент, но на данный момент все хорошо.

Первостатейное медицинское обслуживание означало, что им не придется платить за свою первостатейную небрежность. Они привезли Руби домой, где ее ждала куча подарков и любящая старшая сестра, которая то и дело пыталась взять ее на руки и обнять, чего она почти не делала раньше. Иногда она сжимала Руби чересчур сильно, и та визжала, а родители кричали на Холли.

Никто не вел себя нормально, за исключением Руби, которой явно хотелось, чтобы эта суматоха кончилась. Она не хотела спать в большой кровати с родителями. Хотела спать в своей кроватке. И ей не хотелось, чтобы на полу ее спальни спал кто-то из родителей. Она поднимется, бывало, в кроватке, засунув в рот большой палец, укажет Веничком на надоедливого родителя и скажет: «Уходи!» И они уходили. Руби сразу чувствовала, если кто-то становился чересчур прилипчивым или сентиментальным. Иногда Клементина обнимала ее, тихо плача, и если Руби замечала это, то с сердитым видом поднимала глаза и говорила: «Пелестань». Она не хотела, чтобы с ней возились как с маленькой, пусть лучше дадут еще печенья.

Им бы почувствовать себя выигравшими в лотерею. Они получили отсрочку, помилование в последнюю минуту. Им разрешили вернуться к обычной жизни, обычным тревогам, спорам по поводу картофельной запеканки с мясом. Так почему же они не проживают свою жизнь в состоянии постоянной радости и облегчения?

– Я не съем из этого ни одного единого кусочка, – драматическим жестом сложив руки на груди, сказала Холли. – Ни одного. Единого. Кусочка.

– Ну, в таком случае я не разрешу тебе поиграть на моем айпаде ни одной единой минуты, – отозвался Сэм. – Ни одной. Единой. Минуты.

– Что? – возмущенно воскликнула Холли, как будто услышала совершенно новую угрозу, а не ту самую, которую слышала буквально каждый день своей жизни. – Это нечестно!

– Всего одну ложечку, – сказал Сэм Холли. – Ты тоже, Руби.

– Ты играла сегодня с Изабел в «Медовых пчел»? – спросила Клементина у Руби.

– Гм… да, – ответила Руби, постукивая кончиками пальцев по губам и пытаясь вспомнить. – То есть… нет.

Им говорили, что в дневной группе у нее все хорошо. Не было заметно, что она чем-то травмирована, просто рада вернуться назад. В первый месяц после происшествия Клементина решила – и твердо в это верила, – что откажется от карьеры и станет домохозяйкой. Она даже допускала мысль о том, что они не смогут выплачивать ипотеку, продадут дом, продадут виолончель и снимут скромную квартиру, где Клементина будет проводить дни, натирая на терке овощи, занимаясь рукоделием и ни на миг не спуская глаз с детей. Она спросила тогда Руби: «Ты согласна отказаться от „Медовых пчел“ и каждый день быть дома с мамочкой?» Руби посмотрела на маму так, словно ей посулили лакомство, а предложили сырую морковку. «Нет, сясибо», – отчетливо произнесла она. Так окончились попытки Клементины искупить свою вину.

– Ладно, съем кусочек.

Холли взяла вилку и подцепила малюсенький кусочек. При этом ее личико исказилось от омерзения.

– О, ради бога!

Сэм с такой силой шмякнул ладонью по столу, что задребезжали тарелки и все подскочили. Встав, он схватил тарелки обеих девочек и с громким звоном опустил их в раковину.

Наступила тишина. У Холли и Руби был ошеломленный вид. Такого никогда не происходило при поедании картофельной запеканки. Это не может быть всерьез. Они – не та семья, в которой кричат и с размаху хлопают по столу.

У Руби дрожали губы. Глаза наполнились слезами.

– Руби, все хорошо, – сказала Клементина.

Руби опустила голову и закрыла лицо ладонями, словно пытаясь спрятаться.

– О господи, Руби, прости меня, детка, – донеслись из кухни слова Сэма. Он едва не плакал. – Я просто не сдержался. Мне очень жаль. Очень, очень жаль.

Руби подняла личико со следами слез и принялась шумно сосать свой большой палец.

– У тебя был очень громкий голос, папа, – дрожащим голосом проговорила Холли. – У меня даже уши заболели.

– Знаю, прости меня. Кто хочет мороженого? – спросил Сэм. – Много мороженого!

– Что? Они не могут есть на ужин мороженое.

Клементина, сидевшая спиной к кухне, повернулась и посмотрела на него.

– Конечно могут! – возбужденно произнес Сэм. – Почему нет?

Он подошел к морозильнику.

– Пусть сначала съедят хотя бы булочку.

– Хочу мороженого! – сердито взвыла Руби, внезапно оправившись от слез и для убедительности размахивая своим мокрым большим пальчиком.

– И я тоже! – подхватила Холли.

– Да пропади все пропадом, Сэм! – не выдержала Клементина. – Они не будут есть на ужин мороженое!

В последнее время воспитание детей плохо им удавалось. Они переходили от чрезмерной снисходительности к чрезмерной строгости и наоборот.

– Нет, они будут есть мороженое! – возразил Сэм. Поставив на столешницу коробку с мороженым, он снял с нее крышку. Он был в возбужденном состоянии, как под наркотой. – Что за беда, если они съедят на ужин мороженого? Живи моментом. Жизнь коротка. Веселись в свое удовольствие.

Клементина уставилась на него:

– Почему ты такой…

– Где ложка для мороженого? – спросил Сэм, наклонив голову над ящиком со столовыми приборами. – Та, с белым медведем?

– Потерялась! – прокричала Клементина. – Как и все остальное!

Глава 64

Наутро после барбекю

Еще не успев открыть глаза, Дакота почувствовала себя несчастной. Собственное тело казалось ей чужим – плоским, отяжелевшим и в то же время пустым, словно из нее что-то выкачали. Вчера она совершила ужасный, отвратительный и безответственный поступок. Она играла с прелестной маленькой девочкой, как с куклой, а потом, когда ей наскучило, перестала обращать на нее внимание и занялась чем-то другим, а та маленькая девочка едва не утонула. Дакота вспомнила о живущей на углу женщине, у который был маленький ребенок. Дакота с мамой на прошлой неделе встретились с ней в магазине, и мама Дакоты сказала, что Дакота, когда подрастет, сможет сидеть с ее ребенком, а женщина воскликнула: «Это будет здорово!», и все вокруг заулыбались, не зная, что Дакота такая безответственная и никогда не сможет быть няней, потому что при ней ребенка может убить током, или он обожжется утюгом, или опрокинет на себя кастрюлю кипящего супа, или…

БАХ, ТАРАРАХ!

Дакота вздрогнула от неожиданности. С заднего двора доносился грохот, лязг и звон. Отбросив в сторону одеяло, она подбежала к окну спальни. Встала на колени на диванчик и отодвинула штору.

В фонтане стоял ее папа, правда, воды там не было, осталась только противная слякоть. Он колотил массивным железным прутом, наподобие бейсбольной биты, по огромной скульптуре в центре фонтана. Дакоте это напомнило один из старых фильмов про войну или революцию, который она видела по телевизору и в котором сотни людей с помощью веревок стаскивали вниз гигантскую статую человека, одобрительно крича, когда она медленно падала.

Правда, в данном случае это был один человек – папа. Она никогда не видела, чтобы он действовал так злобно, молчаливо, исступленно, словно стремясь кого-то убить. Она увидела, как отлетела мраморная голова ангелочка, и больше смотреть была не в силах. Подбежав к кровати, она спряталась под одеялом, как маленький ребенок прячется от грозы.

Глава 65

– Мама, куда мы едем? – в третий раз спросила Дакота с заднего сиденья автомобиля.

– Может быть, в тот новый японский ресторан, о котором я рассказывал утром? – с надеждой спросил Вид, сидевший рядом с водителем. – Это сюда, да? По-моему, там готовят лучшую в Сиднее темпуру. Ты заказала столик? Готов поспорить, ты заказала столик, да? Сюрприз?

– Мы не едем в ресторан, – сказала Тиффани, следя за дорожными знаками, пока они ехали по кольцевой развязке.

Она точно знала, куда они едут, потому что недавно занималась ремонтом квартир в этой округе. Ей это хорошо удалось. Так легко было угодить хипстерам, которые приходили в восторг от оригинального (на вид) декоративного потолка.

– Мы всего лишь нанесем краткий визит, – сказала Тиффани. – Просто заскочим по пути.

– Сейчас так не принято, – мрачно проговорил Вид. Ему понравилось бы, если бы люди просто заезжали по пути. Он вздохнул. – Знаешь, если мы едем туда, куда я думаю, – это плохая идея. Мы едем туда, куда я думаю?

– Угу, – ответила Тиффани, взглянув на него.

Он пожал плечами. Он избегал конфронтации. Просто хотел, чтобы все были счастливы. Смущенное выражение на лице Вида во время чьих-то поминок (у него была большая семья, и люди регулярно умирали) всегда казалось забавным: «Мне не позволено выглядеть счастливым, хотя я нахожусь в обществе всех этих замечательных людей!»

– Куда мы едем, папа?

Дакота наклонилась вперед, просунув лицо между двумя сиденьями.

– Едем на ужин. – Вид достал свой телефон. – Я собираюсь прямо сейчас заказать столик.

– Это то, что надо! – ликующе произнесла Тиффани.

Она медленно ехала по узкой, заставленной машинами улице. В этих недорогих районах, претендующих на самобытность, есть одна серьезная проблема – невозможно найти место для чертовой парковки.

– Ты не найдешь парковку, – сказал ей Вид и приложил телефон к уху. – Перестань! Дурацкая идея. Да, алло! Я слышал, у вас лучшая в Сиднее темпура, это так? Отлично! Нельзя ли нам отведать ее сегодня? Нет! Перестаньте, неужели не сможете запихнуть нас в какой-нибудь угол? Трех небольших людей.

– Где мы? – спросила Дакота.

– Сейчас мы заедем к Клементине и Сэму! – с напускной храбростью проговорила Тиффани.

Прежняя ее убежденность вдруг дрогнула. У нее был их адрес только потому, что его дала Эрика, чтобы они послали Руби подарок с пожеланиями скорейшего выздоровления. В ответ они получили сдержанную почтовую открытку, которая как бы говорила: «Мы не хотим больше вас видеть».

– Что? – удивилась Дакота. – Зачем?

– Это то самое место? Смогу ли я припарковаться? – вслух размышляла Тиффани, ставя «лексус» задним ходом между двумя машинами. – Конечно смогу, я – чемпион!

– Я заказал столик! – Вид ликующе помахал мобильником, потом огляделся вокруг. – Так ты нашла место.

– Пойду постучу в дверь, – сказала Тиффани. – Посмотрю, дома ли они.

– Угу, а мы останемся здесь, – отозвался Вид. – Посмотри… в каком они настроении.

– Они знают, что мы приедем? – спросила Дакота.

– Нет, – ответила Тиффани. – Это сюрприз. Скажу им, мы были неподалеку.

Вид фыркнул.

Тиффани вышла из машины, открыла зонт и перекинула сумку через плечо. В сумке был штрудель, который она перед поездкой достала из морозильника.

Она остановилась. Бесшумно и покорно шел дождь, словно сам от себя устал. Тиффани помедлила. Правильно ли она поступает? В конце концов все забудется. И каждый будет жить своей жизнью.

– Мама? – Тиффани обернулась. Дакота опустила окно и высунула голову. Она покраснела и затаила дыхание. – Если Холли и Руби дома и если они хотят меня видеть, то я бы тоже пошла.

– И я тоже. – Вид перегнулся через сиденье. – Я тоже пошел бы.

Это была хорошая мысль.

Тиффани выпрямилась и пошла к дому. Она вдруг вспомнила о том вечере, когда была на пробах для работы в клубе, вспомнила свой ужас, когда пришлось идти по подиуму в туфлях на высокой платформе. Она вспомнила, что рассказала об этом Клементине. Да уж, это тебе не прослушивание для Королевского камерного оркестра Сиднея! Но Клементине нужно было отвлечься, поэтому Тиффани говорила все, что приходило в голову, а потом ей стало неловко, словно она заставила Клементину слушать постыдные, низменные истории из своего прошлого.

Номер девять оказался небольшим симпатичным двухэтажным домом из песчаника, зажатым между двумя почти одинаковыми на вид террасами. Разглядывая их, Тиффани думала, внесены ли они в список культурного наследия. Она представила себе, как ядро крушит всю эту прелесть и на месте здания вырастают трехуровневые жилые дома. Неправильно! О, как неправильно и жестоко! Но как выгодно!

Стуча дверным кольцом в виде львиной головы, она рассчитывала услышать игру на виолончели, но вместо этого услышала голос мужчины, который что-то кричал. Сэм? Конечно нет. Он такой доброжелательный. Потом она услышала женские крики. О боже правый! Подходящее время. Она заскочила в разгар их ссоры. Тиффани нерешительно повернула назад. Миссия невыполнима? Поезжай и ешь лучшую в Сиднее темпуру, блин!

Дверь распахнулась.

В дверях стояла Холли. На ней были школьная форма в сине-белую клетку, длинные пушистые фиолетовые носки и нитки цветных бус на шее.

– Привет, – улыбнулась Тиффани. – Помнишь меня?

– Ты – мама Дакоты. Я хочу пригласить Дакоту на день рождения. Папа сказал, она не захочет прийти.

– Думаю, она с удовольствием придет.

Лицо Холли выразило полное удовлетворение. Повернувшись, она убежала прочь с криком:

– Па-а-па!

– Тиффани! – В прихожей появилась Клементина. У нее был ошарашенный вид. – Привет. Как… я даже не слышала стука в дверь… Гм… как поживаешь?

– Все хорошо.

Со времени их последней встречи Клементина казалась похудевшей и немного постаревшей.

– Мы едем на ужин, – пояснила Тиффани. – Я знала, вы живете поблизости, и решила завезти штрудель, который приготовил Вид. Помню, тебе понравилось. Дакота с Видом в машине.

Она достала из сумки контейнер с замороженным штруделем и отдала Клементине, которая осторожно взяла его, словно он радиоактивный.

– Спасибо. И еще раз благодарю за прелестную куклу, которую вы прислали Руби.

– Не за что. Мы получили вашу открытку с благодарностью. Кажется, Вид пытался тебе позвонить…

Клементина заморгала:

– Извини, да, я собиралась позвонить вам, просто…

– Просто вы на самом деле не хотите иметь с нами никаких контактов, потому что не хотите вспоминать о том дне и, прежде всего, потому что едва с нами знакомы, – сказала Тиффани. Ей надоела вся эта чушь. – Я понимаю. Очень даже понимаю.

Клементина вздрогнула.

– Но дело в том, что Дакота винит себя за то, что в тот день случилось с Руби. Она буквально замучила себя этим чувством вины.

У Клементины отвисла челюсть. Казалось, она сейчас заплачет.

– Правда? Серьезно? Мне так жаль. Я поговорю с ней. Скажу ей, что она тут совсем ни при чем.

– Дакоте надо повидать Руби. Надо увидеть, что с ней все хорошо. И по сути дела, я думаю, Виду тоже надо ее увидеть. На минутку. Знаю, мы не так уж хорошо знакомы с вашей семьей, но это случилось в нашем доме, и постарайся понять, что на нас это тоже подействовало, и… и…

Она замолчала, потому что из коридора к ним вдруг прибежала Руби с Веничком в руках. Увидев незваную гостью у двери, она обхватила мать за ногу, засунула в рот большой палец и стала рассматривать Тиффани.

– Привет, Руби.

Тиффани опустилась на корточки и погладила тыльной стороной ладони розовую бархатистую щечку. Руби равнодушно взглянула на нее большими голубыми глазами. Какая-то незнакомая взрослая тетя без подарков.

Тиффани улыбнулась Клементине. Оказалось, ей тоже необходимо было увидеть Руби.

– Она замечательно выглядит, – сказала Тиффани.

Клементина шире приоткрыла входную дверь:

– Может, позовешь Вида с Дакотой?

Глава 66

Очередное дождливое утро. Очередная беседа с группой пожилых людей. Въезжая на парковку перед администрацией общины, где каждый месяц проводились собрания Ассоциации пенсионеров округа Хилз, Клементина чувствовала жжение и сухость в глазах. Бóльшую часть ночи она не спала, в голове крутилось слово «расстаться», пока она наконец не села, нашла блокнот и ручку и записала: «Меня беспокоит, что наш брак может развалиться». Разве не было проведено исследование, доказывающее, что фиксирование волнений на бумаге ослабляет стресс? Фактически она была шокирована, увидев это записанным без утайки. Это совершенно не помогло ослабить ее стресс. Она выдернула лист и порвала на мелкие кусочки.

Когда накануне вечером Вид, Тиффани и Дакота ушли после своего неожиданного визита, Клементина немного взбодрилась. Наступило определенное облегчение, своего рода разрядка после пугающего события, которое наконец произошло. Сама мысль о возможности увидеть Вида и Тиффани приносила больше переживаний, чем реальность. В воспоминаниях о том вечере все их качества казались преувеличенными, а на самом деле они обычные дружелюбные люди. Тиффани не была такой уж сексуальной, как запомнилось Клементине. Вид был не таким уж харизматичным. Они не обладали особой гипнотической сексуальной энергией. А бедная маленькая Дакота – всего лишь ребенок, который взял на себя ужасное бремя вины, не имеющей к ней никакого отношения.

Но ей было совершенно ясно, что Сэм так не думает. Едва гости ушли, он развернулся и пошел на кухню, чтобы зарядить посудомоечную машину. Он отказался говорить о чем-то другом, помимо их домашних дел: перед школой он отвезет Холли на занятие таэквондо, Клементина переведет деньги на кредитную карту, не надо беспокоиться о завтрашнем ужине, потому что они едут к родителям Клементины. Потом они пошли спать каждый на свое место. В течение долгой ночи ей пришло на ум, что они с Сэмом уже расстались. Люди могут легально расстаться и жить под одной крышей. Они делали в точности это.

Сигнал будильника принес ей облегчение, поскольку больше не нужно было пытаться уснуть. Она встала и стала практиковаться в игре, а потом у нее состоялся утренний урок с тринадцатилетним Логаном, с которым она занималась последние два года. Ему не нравилось приходить сюда, но он продолжал вежливо ей улыбаться. Преподаватель музыки Логана сказал его матери, что у мальчика талант и что было бы преступлением его не развивать. Логан преуспел в технике игры, но сердце его принадлежало электрогитаре. Это была его страсть. Пока Логан играл в то утро, прилежно выполняя все указания Клементины, она подумала, что, наверное, такой же она показалась Энсли, когда играла перед подругой отрывки для прослушивания. Какое жуткое слово она тогда употребила? «Как робот». Следует ли сказать бедному мальчугану Логану, что он играет как робот? Так в чем же дело? Она готова была поспорить, что на электрогитаре он не играет как робот.

Сейчас всего полдвенадцатого, а она чувствует себя так, словно на ногах уже много часов.

Потому что она действительно уже давно не спит, напомнила она себе, раскрыв зонт и шагая через забитую машинами парковку.

– Где ваша скрипка, дорогая? – спросила глава Ассоциации пенсионеров округа Хилз, когда Клементина представилась.

– Моя скрипка? – переспросила Клементина. – Вообще-то, я виолончелистка, но… гм…

– Значит, ваша виолончель, – сказала женщина, чуть заметно закатывая глаза, что как бы подчеркивало излишнее внимание Клементины к второстепенным деталям: в конце концов, виолончель всего лишь большая скрипка! – Где ваша виолончель, дорогая?

– Но я не буду сейчас играть на виолончели, – смущенно произнесла Клементина. – Я – приглашенный лектор. Буду проводить беседу.

На миг ее охватил ужас. Она проводит беседу, так? Это ведь не шутка? Конечно нет. Она проводит беседу.

– О-о, правда? – разочарованно произнесла женщина. Она заглянула в лист бумаги у себя в руке. – Там написано, что вы виолончелистка. Мы думали, вы нам сыграете.

Она выжидающе посмотрела на Клементину. Клементина подняла руки:

– Мне жаль. Я провожу беседу под названием «Один обыкновенный день».

Ради всего святого.

Она чувствовала ужасное утомление. Есть ли во всем этом какой-то смысл? Помогает ли она кому-то или просто занимается этим, чтобы почувствовать себя лучше, искупить свою вину, отдать долги, выровнять чаши весов добра и зла?

Идея о лекциях в общине возникла потому, что она пыталась оправдаться в глазах матери. Через несколько дней после возвращения Руби из больницы Клементина пила с матерью чай и сказала (в ушах у нее до сих пор звучал ее тихий смущенный голос), что испытывает потребность сделать что-то, что помогло бы людям осознать, насколько легко могут случиться подобные происшествия, и не повторять ее ошибок. Она чувствовала, что должна «рассказать свою историю».

Она имела в виду, что должна написать один из этих трогательных постов в «Фейсбуке», «хочу поделиться». Возможно, она не собралась бы сделать даже это.

Но ее мать была в восторге. «Какая замечательная идея!» Клементина может проводить беседы в группах общины, группах матерей, ассоциациях – там всегда не хватает приглашенных лекторов. Она может «сотрудничать» с провайдером курсов первой помощи типа станции скорой помощи Святого Иоанна, в конце лекции раздавать брошюры, может быть, предлагать скидку на обучение. Пэм все устроит. У нее есть все контакты. У нее широкий круг друзей, входящих в общинные группы попечения по всему Сиднею. Они всегда отчаянно нуждаются в приглашенных лекторах. Она станет агентом Клементины. «Это может спасти чью-то жизнь!» – говорила Пэт с хорошо знакомым евангелическим блеском в глазах. О господи, подумала Клементина. Но было слишком поздно. Как сказал бы ее отец: «Поезд Пэт тронулся. Теперь его ничто не остановит».

Она действительно чувствовала, что это надо сделать. Просто трудно было втиснуть эти лекции в суматошную жизнь, когда ей приходилось ездить по всему Сиднею, чтобы прочитать лекции в перерывах между репетициями, уроками, заездами за детьми в школу и концертами.

И потом был тот факт, что ей предстояло заново пережить наихудший, самый постыдный день своей жизни.

– Эта история начинается с барбекю, – говорила она сегодня членам Ассоциации пенсионеров округа Хилз. И пока она говорила, они ели за обедом ягнятину под соусом с жареным картофелем. – Обычное соседское барбекю на обычной лужайке за домом.

Нужно сделать из этого рассказ, сказала ей мать. Рассказ имеет силу воздействия.

– Мы вас не слышим! – прокричал кто-то из задней части зала. – Вы ее слышите? Я не слышу ни единого слова.

Клементина ближе наклонилась к микрофону.

Она услышала, как кто-то сидящий вблизи от кафедры сказал:

– Мы думали, сегодня к нам придет виолончелистка.

По ее спине стекали ручейки пота.

Она продолжала говорить. Она рассказывала свою историю под скрежет ножей и вилок по тарелкам. Она оперировала фактами и цифрами. Ребенок может погрузиться под воду за десять секунд, потерять сознание через две минуты, а через четыре-шесть минут может наступить повреждение мозга. Девять из десяти детей, погибших в воде, находились под присмотром взрослых. Ребенок может захлебнуться всего в пяти сантиметрах воды. Она говорила о важности обучения основам первой помощи, о том, что ежегодно тридцать тысяч австралийцев умирают от остановки сердца, потому что рядом не оказалось никого умеющего делать искусственное дыхание и закрытый массаж сердца. Она говорила о прекрасной работе, выполняемой «Кэрфлайт», и о том, что они всегда благодарны за пожертвования.

Когда она закончила, президент ассоциации подарила ей коробку шоколадных конфет, попросив слушателей поаплодировать их очень интересному приглашенному лектору. Очень познавательно, и, слава богу, ее дочь полностью выздоровела, и, может быть, в следующий раз Клементина сыграет им на виолончели!

Позже, когда она со вспотевшей спиной шла к двери, к ней подошел какой-то мужчина, на ходу вытирая губы салфеткой. Она сжалась. Иногда люди не могли удержаться, чтобы не подойти к ней после лекции и не пожурить ее, говоря, что ни в коем случае нельзя было спускать с ребенка глаз.

Но, едва увидев лицо этого человека, она поняла, что он не из таких. Он был другого сорта. В его облике чувствовалась спокойная властность человека, бывшего когда-то большим начальником, но тоскливое выражение глаз говорило об ужасной перенесенной потере.

У него была своя история, которой он хотел поделиться. Она должна его выслушать. Это ее настоящее искупление.

Вероятно, он заплачет. Женщины не плачут. Пожилые женщины бывают суровыми, а вот мужчины с возрастом, похоже, делаются мягче, эмоции захватывают их врасплох, словно со временем изнашивается некий защитный барьер.

Она взяла себя в руки.

– На этой неделе моему внуку исполнилось бы тридцать два, – сказал он.

– А-а, – откликнулась Клементина.

Она ждала рассказа. Всегда существовала цепь событий, требующих объяснений, – если бы этого не случилось, если бы то случилось. В его истории все началось со сломанного телефона. Телефон дочери на первом этаже не работал, и она побежала наверх, чтобы ответить на звонок, и в этот момент в дверь постучал сосед и разговорился с его зятем, и в это самое время мальчик вышел из дому. Он подтащил стул к загородке у бассейна. В бассейне плавал теннисный мяч. Мальчуган пытался достать мяч. Он любил играть в крикет, и у него хорошо получалось. Он был ужасный непоседа, не мог усидеть на месте. Боевой. Никто не подумал бы, что у него хватит сил подтащить стул.

– Мне очень жаль, – сказала Клементина.

– Ну, я просто хотел сказать вам, что вы делаете хорошее дело. – Слава богу, мужчина не плакал. – Заставить людей задуматься. Это хорошо. Когда случается что-то в этом роде, многие семьи не могут с этим справиться. Брак моей дочери распался. Жена сильно изменилась. Понимаете, это она тогда звонила. Так и не смогла простить себе, что позвонила в тот момент. Конечно, это не ее вина и не вина соседа, просто невезение, стечение обстоятельств – и вот вам! Иногда происходят несчастные случаи. Как бы то ни было, вы сегодня хорошо потрудились. Очень хорошо говорили.

– Спасибо.

– Вы точно не хотите остаться с нами на десерт? Здесь делают очень вкусный торт с взбитыми сливками и фруктами.

– Очень любезно с вашей стороны. Но мне пора.

– Нет проблем, идите. Не сомневаюсь, вы очень заняты. – Мужчина похлопал ее по руке.

Вздохнув с облегчением, она направилась к двери.

– Том, – неожиданно вымолвил он.

Она в напряжении обернулась. Вот оно!

Глаза старика наполнились слезами.

– Имя нашего мальчугана. Если вам интересно. Его звали Том.

Всю дорогу домой она плакала: из-за мальчика, из-за бабушки, позвонившей по телефону, из-за деда, рассказавшего эту историю, из-за родителей, потому что их брак не сохранился. И потому, что похоже было, брак Клементины тоже не сохранится.

Глава 67

Был ранний вечер четверга. Тиффани вошла в гостиную и увидела Дакоту, сидевшую скрестив ноги на диванчике у окна. Девочка читала книгу, освещенную маленьким кругом света от лампы. На ноги ее было накинуто пушистое голубое одеяло, а по оконному стеклу за спиной ползли дождевые капли. У нее на коленях свернулся клубком Барни. Читая, Дакота рассеянно гладила его ухо.

Тиффани вовремя остановила себя, едва не воскликнув: «Ты читаешь!», а вместо этого сказала:

– Ты здесь!

Дакота вопросительно взглянула на нее.

– Я не знала, где ты, – пояснила Тиффани.

– Я здесь, – откликнулась Дакота, возвращаясь взглядом к книге.

– Да. – Тиффани отступила назад. – Ты определенно здесь.

Она нашла Вида за кухонным столом с ноутбуком. Он смотрел мастер-класс приготовления идеального жидкого взбитого теста для темпуры. Вчерашний ужин привел его в состояние эйфории.

– Она снова читает, – указывая через плечо, прошептала Тиффани.

Вид рассеянно поднял большие пальцы, не отрывая глаз от экрана.

– Надо жарить по звуку, не по виду, – сказал он. – Любопытно, а?

Для наглядности он приложил ладонь к уху.

Тиффани села рядом с ним и стала смотреть на экран, где шеф-повар демонстрировал, как надо «осторожно растянуть» креветку.

– Хорошо, что вчера мы зашли к ним, – сказала она.

Вид пожал плечами:

– Они странно себя вели. Ничего не говорили. Молчали.

– Это потому, что ты не дал им сказать ни слова.

Когда Вид волновался, он говорил. Накануне вечером он, похоже, все десять минут их странного короткого визита не мог перевести дух.

Вели себя нормально только три девочки. Холли и Руби страшно обрадовались Дакоте и потащили ее посмотреть спальни, игрушки и все прочее в доме.

– Это наш холодильник, – говорила Холли. – А это телевизор. А это мамина виолончель. Не трогай ее! Ее нельзя трогать ни при каких об-слонятельствах.

Между тем четверо взрослых в смущении стояли в гостиной. Сэм избегал смотреть на Тиффани, словно это было запрещено. Он был какой-то напряженный.

– Они даже не предложили нам выпить! – сказал Вид.

Для него это было непостижимо. Он предлагал бы выпивку даже во время землетрясения.

– Ну что ж… – отозвалась Тиффани. – Они ведь нас не приглашали.

– Гм… – хмыкнул Вид. – Малышка выглядит хорошо. Вполне здоровый вид. Розовые щечки. Мы все должны радоваться. Праздновать.

– Думаю, они винят себя.

– Но с ней все хорошо, она великолепна, она прекрасна! – с чувством произнес Вид. – Благодаря Эрике и Оливеру. Все хорошо. Никаких унылых лиц! А теперь – ш-ш-ш, я пытаюсь сосредоточиться на моей темпуре.

– Ты же сам болтаешь.

Вставая, она щелкнула его пальцем по шее. В ответ он хлопнул ее по заду. Она подошла к раковине налить себе стакан воды и остановилась посмотреть, как Дакота читает. Она была очень довольна собой, словно сделала трудное дело. Визит к Клементине и Сэму был просто необходим. Несмотря на некоторую неловкость ситуации, поступок для семьи был очень правильным.

Накануне вечером, когда они стояли в прихожей, собираясь уходить, и Вид все говорил о полах из камедного дерева, Клементина отвела Дакоту в сторону, зажала ее руку между своими ладонями и сказала:

– Твоя мама говорила мне, ты очень переживаешь из-за того, что случилось в вашем доме с Руби. Дакота, пожалуйста, больше ни минуты, ни секунды не переживай по этому поводу. Отвечаю за это только я.

Тиффани ожидала тогда, что Дакота ничего не ответит, просто хмуро кивнет, но, к ее удивлению, Дакота четко проговорила, правда, не поднимая глаз от своей зажатой в ладонях Клементины руки:

– Я должна была сказать вам, что пойду в дом почитать.

– Но я знала, что ты пошла в дом. Знала, в какой момент ты ушла, мне сказала об этом твоя мама, так что это не имеет никакого отношения… ни к чему! Когда ты вырастешь, то, возможно, будешь работать няней и будешь очень ответственной, просто замечательной – не сомневаюсь, – но в тот день ты не отвечала за моих девочек. Поэтому ты должна пообещать мне, что не станешь больше волноваться из-за этого, потому что… – Голос Клементины на миг дрогнул. – Потому что я просто не вынесу, если ты тоже будешь расстраиваться из-за того дня. Честно, не вынесу.

Тиффани заметила, как напряглась Дакота, испугавшись откровенных взрослых эмоций в голосе Клементины. Клементина выпустила ее руку, и в тот момент стало почти зримо видно, что Дакота приняла решение – решение отказаться от ответственности и вновь стать ребенком.

И вот она вернулась к чтению.

Перед этим Дакота призналась Тиффани, что отказалась от чтения в качестве наказания себе, поскольку это было самое ее любимое занятие. «Ты собиралась навсегда отказаться от чтения?» – спросила тогда Тиффани, и Дакота пожала плечами. Она также призналась, что уничтожила «Голодные игры», потому что читала именно эту книгу, когда Руби чуть не утонула. Тиффани собиралась сказать ей, что не стоит портить свои вещи – книги стоят денег, деньги не растут на деревьях и так далее, – но вместо этого сказала: «Я куплю тебе другую книгу», и в ответ Дакота тихо промолвила: «О, хорошо», а потом добавила: «Спасибо, мама, это будет здорово, потому что книга потрясающая».

И вот теперь Тиффани смотрит, как дочь, погрузившись в свой мир, переворачивает страницы. За все эти недели не сказать ни единого слова о своих переживаниях, о терзающем ее чувстве вины. Господи, надо неустанно следить за этим ребенком. Дакота похожа на сестру Тиффани Луизу, которая «принимает все близко к сердцу», как говорила их мать, а Тиффани, по-видимому, на многое наплевать.

Раздался звонок входной двери.

– Я открою, – сказала Тиффани.

Но это было лишнее: судя по всему, ни Вид, ни Дакота не собирались вставать.

У нее возникло ощущение дежавю. Дакота лежит на диванчике у окна. Раздается звонок входной двери. Утро барбекю.

– Привет всем, я…

Мужчина замер на пороге. Сверху вниз окинул взглядом Тиффани. На ней были штаны для йоги и старая футболка, но мужчина смотрел так, словно она была одета в школьное платьице клубных времен. Отставив бедро, Тиффани ждала эффекта (по правде сказать, ей это нравилось, она была в настроении).

Его взгляд вернулся к ее лицу.

«Это будет стоить десять баксов, приятель».

– Здравствуйте, – откашлявшись, проговорил мужчина.

Ему было около тридцати, очень светлые волосы, и он залился румянцем. Это было восхитительно. «Ладно, для тебя бесплатно».

– Привет, – с хрипотцой произнесла Тиффани, посмотрев ему в глаза, чтобы узнать, может ли она заставить его покраснеть еще больше.

Да, похоже, может. Бедняга стал теперь малинового цвета.

– Я – Стив. – Он протянул ей руку. – Стив Лант. – Он говорил с изысканным акцентом. Один из тех четко произносящих слова голосов, который хочется передразнивать. – Рядом с вами жил мой дядя, то есть двоюродный дедушка, Гарри Лант.

– О-о, понятно. – Пожимая ему руку, Тиффани выпрямилась. Черт! – Здравствуйте. Я – Тиффани. Очень сочувствуем по поводу вашего дяди.

– Что ж, спасибо, но я встречался с ним только один раз, в детстве. И, честно говоря, он тогда напугал меня до смерти.

– Не знала, что у него есть родные.

– Мы все из Аделаиды, – сказал Стив. Теперь цвет его лица пришел в норму. – И я уверен, вы в курсе, что Гарри не отличался общительностью.

– Ну… – промычала Тиффани.

– Мы были единственными родственниками Гарри, и моя мать делала все, что в ее силах, но мы лишь изредка получали от него открытки на Рождество. Бедной маме приходилось иногда выносить от него оскорбления, когда она бывала здесь.

– Всем нам, соседям, страшно неловко, что только по прошествии нескольких недель мы узнали, что…

Тиффани умолкла.

– Как я понимаю, это вы обнаружили тело, – сказал Стив. – Должно быть, это было ужасно.

– Да. Ужасно. – Она вспомнила, как ее вырвало в цветочный горшок из песчаника. Что стало с тем горшком? Теперь это собственность этого бедняги. – Я переживаю, что мы недостаточно присматривали за ним.

– Сомневаюсь, что ему понравилось бы, если бы кто-то за ним присматривал. Если вам от этого станет лучше, он говорил моей матери, что вы симпатичные.

– Он говорил, что мы симпатичные? – с изумлением промолвила Тиффани.

Стив улыбнулся:

– Ну, его точные слова были «довольно симпатичные». Как бы то ни было, я лишь хотел вам сказать, что, прежде чем выставить его дом на продажу, мы займемся небольшим ремонтом. Надеюсь, это не слишком вам помешает.

– Спасибо. – Тиффани мысленно прикинула приблизительную стоимость дома Гарри. Может быть, ей предложить цену? – Уверена, все будет нормально. Мы ранние пташки.

– Отлично. Ну, приятно было познакомиться. Вернемся к этому позже.

Тиффани закрыла дверь. Ей вдруг припомнилась жалкая согнутая спина Гарри, когда он, шаркая ногами, шел через лужайку к своему дому. И еще она вспомнила ярость в его глазах, когда он прокричал ей: «Вы что – дура?»

Любопытно, что гнев и страх настолько похожи.

Глава 68

– Похоже, мама не собирается отказываться от визита, – сказала Эрика.

Весь день Эрика ждала звонка от матери, объясняющего, что у той разболелась голова, или «нет настроения», или слишком дождливо, или, возмущенно, что «она немного занялась домашними делами», поэтому не сможет поехать с ними к родителям Клементины на ужин.

Но звонка так и не последовало. Через минуту они заедут к Сильвии и узнают, какую роль она выбрала для себя на этот вечер.

Часто Сильвия при встрече с родителями Клементины представлялась мечтательной богемной персоной, своего рода творческой личностью, а они якобы скучная сельская пара, иногда помогающая дочери, когда та занимается своей музыкой. Другой популярный вариант – пресытившаяся пьющая сексапилка (в подражание Элизабет Тейлор), с той разницей, что Сильвия не пила, а просто с небрежным изяществом держала стакан воды, воображая, что это мартини, и разговаривала низким хриплым голосом. Независимо от выбранного образа важно было дать понять, что она особенная и отличается от прочих, и поэтому нет смысла винить себя или испытывать чрезмерную благодарность за то, что в детстве Эрика много времени проводила в доме Клементины.

– Ну и ладно, – промолвил Оливер. – Родители Клементины умеют обращаться с Сильвией.

Он был в прекрасном настроении. Клементина уже заполнила все предварительные документы, сдала анализ крови и записалась на прием к консультанту в клинике ЭКО. Дело двигалось. Когда сегодня вечером Клементина будет передавать ему что-то за столом, он будет изучать строение ее костей, воображая себе, как его сверхэффективная сперма (тесты показали идеальную подвижность) кружится по чашке Петри вместе с ее яйцеклетками.

Телефон Эрики просигналил, как только Оливер свернул на улицу, где жила ее мать, и она обрадовалась. Мать просила сообщить, когда они подъедут.

Эрика написала:

Прямо сейчас подъедем.

Мать написала в ответ:

Отлично!! Целую.

Боже правый. Два восклицательных знака и поцелуй. Что бы это значило?

– Похоже, соседи уже вывесили свое объявление: «Продается», – паркуя машину, сказал Оливер. – Ух ты! – воскликнул он. – Она превзошла себя.

– Я же тебе говорила.

Лужайка перед домом матери выглядела так же, как во время предыдущего визита. Или, может быть, хуже? Ей было не вспомнить.

– Думаю, надо вызвать профессионалов, – оглядывая двор, промолвил Оливер. – Отвезти ее куда-нибудь и сделать все в ее отсутствие.

– Она больше не поддастся на это.

Однажды она увезла мать на выходные и вызвала уборщиков. Мать вернулась в красивый до неузнаваемости дом. Когда они приехали назад, мать отвесила Эрике оплеуху и полгода не разговаривала с ней из-за ее «предательства». Эрика понимала, что предает ее. Все выходные она чувствовала себя иудой.

– Мы что-нибудь придумаем. Вот она. Она выглядит… Боже, она выглядит прекрасно.

Выскочив из машины под дождь, он открыл для Сильвии заднюю дверь. У нее в руке был большой белый зонт с деревянной ручкой. Одета она была в нарядный кремовый костюм, какой могла бы надеть Джейн Фонда на вручение награды за достижения в киноискусстве. Волосы пышные и блестящие, вероятно после парикмахерской. Когда она садилась в машину, Эрика почувствовала аромат духов – никаких запахов сырости, плесени или гниения.

Эта была хитрость. Совершенная хитрость. Сегодня им не придется притворяться, будто существовала какая-то причина, по которой родители Клементины фактически удочерили Эрику. Сегодня они будут притворяться, что этого вовсе не произошло, и, конечно, все они согласятся с этим и позволят ей выйти сухой из воды. Все они будут держаться так, словно Сильвия жила в доме, гармонирующим с ее новым красивым нарядом.

– Здравствуй, дорогая, – затаив дыхание, произнесла Сильвия ласковым голосом любящей матери.

– Хорошо выглядишь.

– Правда? Спасибо, – откликнулась ее мать. – Я заранее позвонила Пэм и предложила принести что-нибудь, но она отказалась. Она сказала что-то очень таинственное на тот счет, что этот вечер устраивается в честь тебя и Оливера, хотя и знает, что вы оба не любите об этом говорить, но, очевидно, она перед вами в вечном долгу. Я подумала: боже правый, неужели старая добрая Пэм немного свихнулась?

Оливер откашлялся и удрученно улыбнулся Эрике.

Естественно, Эрика ни слова не сказала матери о происшествии на барбекю. Можно было счесть эту историю простой, но кто знал, как она отреагирует?

– Мы были на барбекю у соседей, и Руби упала в фонтан, – сказала Эрика. – Мы с Оливером вроде как… спасли ее. Пришлось делать искусственное дыхание и массаж сердца. С ней все хорошо.

С заднего сиденья не отвечали.

– Руби – это младшая, да? – своим обычным голосом спросила наконец мать Эрики. – Сколько ей? Два?

– Да, – ответил Оливер.

– Что произошло? Никто не видел, как она туда свалилась? Где была ее мать? Что делала Клементина?

– Никто не видел, как она свалилась, – сказала Эрика. – Это был один из этих несчастных случаев.

– Значит… она не дышала, когда ее вытащили?

– Нет, – ответила Эрика.

Она видела, как напряглись руки Оливера на руле.

– Вы работали вместе?

– Оливер сжимал грудную клетку, а я делала искусственное дыхание.

– Сколько прошло времени, пока она не очнулась?

– Казалось, целая жизнь.

– Не сомневаюсь, – тихо проговорила Сильвия. – Не сомневаюсь.

Наклонившись вперед, она похлопала каждого по плечу:

– Отлично. Я очень горжусь вами обоими. Очень горжусь.

Ни Эрика, ни Оливер ничего не сказали в ответ, но Эрика почувствовала, что салон машины заполняется их общим счастьем. Когда дело доходило до родительского одобрения, оба они реагировали, как высохшие растения на воду.

– Значит, мисс Клементина, Само Совершенство, в конце концов, не так уж идеальна! – прокаркала Сильвия, откинувшись на спинку сиденья. В ее голосе послышались злобно-ликующие нотки. – Ха! Что скажет на это Пэм? Моя дочь спасла жизнь ее внучке!

Эрика вздохнула, а плечи Оливера поникли. Разумеется, она все испортит, все испортит.

– Пэм очень благодарна, – без выражения произнесла она.

– Что ж, тогда это определенно выравнивает счет, да? Учитывая все, что предположительно сделала для тебя та семья.

– Они сделали не предположительно, мама. Их дом был для меня прибежищем.

– Прибежищем! – фыркнула Сильвия.

– Да, верно, прибежищем – с водой, и электричеством, и настоящей едой в холодильнике. Да, и без крыс. Это было здорово. Отсутствие крыс.

– Перестань, – тихо проговорил Оливер.

– Все, что я хочу сказать, мое дорогое дитя, – это то, что теперь мы не обязаны испытывать к ним такую большую благодарность, верно? Нет нужды раболепствовать. Словно они наши повелители. Вы спасли жизнь того ребенка!

– Ну да, а теперь Клементина собирается пожертвовать нам свои яйцеклетки, чтобы у нас родился ребенок, так что мы снова будем им обязаны, – сказала Эрика.

Это было ошибкой. Едва произнеся эти слова, она поняла, что совершила ошибку.

У Эрики сильно заколотилось сердце. Она взглянула на Оливера. Покачав головой, он включил правый поворотник.

– Извини… что ты сказала?

Сильвия наклонилась вперед, насколько позволял ремень безопасности.

– Черт побери, Эрика, – вздохнул Оливер.

– Последние два года мы занимаемся ЭКО, – пояснила Эрика. – И мои яйцеклетки… гнилые.

«Из-за тебя, – подумала она. – Потому что я выросла в грязи, в окружении гнили и плесени, так что микробы, споры грибов и всякого рода вредоносные влияния проникли в мой организм». Она совсем не удивилась, что не может забеременеть. Конечно, ее яйцеклетки погибли. Ничего неожиданного!

– Они не гнилые, – страдальческим тоном произнес Оливер. – Не говори так.

– Ты не говорила мне, что вы проходили ЭКО, – сказала Сильвия. – Неужели забыла мне сказать? Я же медсестра! Могла бы поддержать, помочь… советом!

– Угу, верно, – откликнулась Эрика.

– Что значит «угу, верно»?

– Мы никому не говорили, – промолвил Оливер. – Просто держали это при себе.

– Мы странные люди, – сказала Эрика. – Мы это знаем.

– Ты всегда говорила, что не хочешь детей, – заметила Сильвия.

– Я передумала.

По тому, как люди напоминают ей об этом, можно подумать, она подписала контракт.

– Значит, Клементина вызвалась стать донором яйцеклеток?

– Мы сами ее попросили. Мы просили ее еще до… происшествия с Руби.

– Так можно поспорить на последний доллар, что она согласилась именно поэтому.

– Послушайте, еще нет ничего определенного, – вмешался Оливер. – Мы на ранних этапах. Клементине еще предстоит сдать анализы, посетить консультанта…

– Это ужасная идея, – промолвила мать Эрики. – Совершенно ужасная идея. Наверняка есть другие варианты.

– Сильвия… – начал Оливер.

– Мой внук, по сути дела, даже не будет моим! – возмутилась Сильвия.

Самовлюбленная особа. Так описала ее психолог Эрики. Классический «нарцисс».

– Мой внук будет внуком Пэм, – продолжала Сильвия. – Мало того что она забрала мою дочь, о нет, теперь она будет помыкать мной, говоря: «Мы так рады помочь, Сильвия». До чего снисходительно и самодовольно! Это ужасная идея! Не делайте этого. Это будет катастрофой.

– Сильвия, это вас не касается, – сказал Оливер.

Эрика уловила в его голосе гневные нотки и занервничала. Он редко выходил из себя и всегда разговаривал с тещей с безупречной вежливостью.

– Почему, черт возьми, вы попросили именно ее? Найдите анонимного донора. Не хочу, чтобы у моего внука была ДНК Пэм! У нее такие большие слоновьи уши! Эрика! Что, если твой ребенок унаследует уши Пэм?

– Ради бога, мама! Я где-то читала, что существует ген, связанный с патологическим накопительством. Пожалуй, я предпочла бы, чтобы мой ребенок имел большие уши, а не стал барахольщиком.

– Прошу тебя, не произноси это слово. Я ненавижу это слово. Оно такое…

– Точное? – пробормотала Эрика.

На несколько секунд воцарилось молчание, но Сильвия быстро овладела собой.

– Что вы скажете, когда к вам в гости придет Клементина? – спросила она. – О, посмотри, дорогой, вот твоя настоящая мама! Идите и сыграйте вместе на виолончели.

– Сильвия, прошу вас, – сказал Оливер.

– Это противоестественно, вот что это такое. Наука зашла чересчур далеко. Только потому, что вы можете что-то сделать, не означает, что делать это нужно.

Они свернули на улицу, где жили родители Клементины. В детстве Эрика за десять минут доходила туда, чтобы оставить за спиной всю грязь и стыд. Когда они подъехали к опрятному одноэтажному дому с верандой и входной дверью оливкового цвета, Эрика выглянула в окно машины. Обычно она успокаивалась при одном виде этой оливковой двери.

Оливер выключил стеклоочистители, повернул ключ зажигания, отстегнул ремень безопасности и оглянулся на тещу:

– Прошу вас, не будем говорить об этом за ужином. Можно попросить вас об этом, Сильвия?

– Ну конечно не будем. – Сильвия заговорила тише. – Только взгляните на уши Пэм, это все, о чем я прошу. – Она погладила себя по мочке уха. – Вот у меня уши такие изящные.

Глава 69

– Дзинь, дзинь, дзинь! – Пэм постучала ложкой по стакану для воды и поднялась из-за стола. – Прошу вашего внимания!

Клементина могла бы и догадаться. Будет произнесена речь. Разумеется. Ее мать всю жизнь произносила речи. Каждый день рождения, каждый праздник, каждое незначительное учебное, спортивное или музыкальное достижение сопровождалось речью.

– О господи, Пэм, ты собираешься петь для нас? – Сильвия повернулась на стуле, чтобы посмотреть на Пэм.

При этом она подмигнула Клементине.

Клементина укоризненно покачала головой. Она знала, что Сильвия была для Эрики ужасной матерью, что она много лет говорила и делала непростительные вещи, и все это в придачу к проблеме накопительства. Тем не менее Клементина всегда относилась к ней с предательской симпатией. Ей нравился бунтарский нрав Сильвии, ее нелепые замечания, бессвязные рассказы и язвительные, лукавые колкости. В противоположность ей собственная мать всегда казалась такой положительной и серьезной, подобно исполненной благих намерений супруге священника. Клементине особенно нравились наряды Сильвии. Она с одинаковой легкостью могла предстать в виде богемной интеллектуалки, русской княгини или бездомной бродяжки. К несчастью, для свадьбы Эрики она избрала образ бездомной бродяжки, чтобы доказать какую-то давно забытую, запутанную и бессмысленную идею.

В этот вечер Сильвия выглядела как дама, пришедшая на званый обед. Можно было представить, как она едет в свой шикарный особняк с мужем-банкиром.

– Надеюсь, вы позволите мне сказать несколько слов, – начала Пэм. – Сегодня здесь с нами два человека, которых можно назвать… – Она помолчала и судорожно вздохнула. – Скромными героями.

– Слушайте, слушайте! – слишком громко произнес отец Клементины.

Он пил больше обычного. Мать Эрики заставляла его нервничать. Как-то она сидела рядом с ним на школьном концерте и, обсуждая местные дела, положила свою руку очень близко к его… «вы знаете чему» (так описала это Пэм), отчего папа Клементины издал очень странный звук, напоминающий повизгивание.

– Да, вот они какие – тихие, непритязательные, невоспетые герои, но тем не менее герои, – продолжала Пэм.

– О-о!

Сильвия наклонила голову набок, как бы говоря: «Какая чушь!»

Эрика покрутила плечом, словно у нее свело шею. Оливер поправил очки и откашлялся. Оба, судя по всему, чувствовали себя очень неловко.

– Зачем ты пригласила мать Эрики? – спросила Клементина у Пэм перед ужином.

– Я подумала, Эрике это будет приятно, – смущенно ответила Пэм. – Мы давно не виделись с Сильвией, и в последнее время ее накопительство обострилось. Я подумала, это поможет.

– Но Эрика ненавидит свою мать.

– Это неправда, – возразила Пэм, но вид у нее был растерянный. – О господи, наверное, и правда не стоило ее приглашать, ты права. Эрике было бы лучше без нее. Пытаешься сделать что-то хорошее, верно? Но не всегда получается.

А сейчас Пэм оживленно оглядывала комнату.

– Им не нужны похвалы. Им не нужны медали. Возможно, им не нужна даже эта речь!

Она весело рассмеялась.

– Мне нужна медаль, – заявила Холли.

– Ш-ш-ш, Холли, – сказал Сэм, сидевший рядом с ней.

Он едва притронулся к еде.

– И все же некоторые вещи просто невозможно обойти молчанием, – продолжала Пэм.

– Но я очень хочу медаль! – потребовала Холли.

– Нет никакой медали, – зашипела Клементина.

– Ну а почему бабушка сказала, что есть?

– Она этого не говорила! – сказал Сэм.

Мать Эрики очаровательно рассмеялась.

– Долг нашей благодарности Эрике и Оливеру настолько велик, – промолвила Пэм, – что я не могу даже…

– Мартин, можно попросить тебя передать воду? – громким шепотом обратилась Сильвия к отцу Клементины.

Пэм замолчала и стала смотреть, как ее муж, привстав и избегая глядеть на Сильвию, неловко поставил кувшин с водой рядом с ней.

– Извини, Пэм, – сказала Сильвия. – Продолжай. Кстати, милые серьги.

Пэм смущенно дотронулась до уха. В ушах у нее были простые золотые гвоздики, которые она всегда носила.

– Спасибо, Сильвия. На чем я остановилась?

– Долг благодарности, – подсказала Сильвия, наливая себе стакан воды.

Оливер откинул голову назад и стал изучать потолок, словно для вдохновения или спасения души.

– Да, долг благодарности, – повторила Пэм.

Руби, до этого сидевшая на подушке на стуле рядом с Клементиной, вдруг с важным видом положила ложку и соскользнула на пол.

– Куда ты собралась? – прошептала Клементина.

Руби прижала ладонь к щеке:

– Хочу посидеть на коленях у дедушки.

– Это я хотела посидеть у дедушки, – обиделась Холли. – Я как раз собиралась пойти и сесть к дедушке на колени.

– Есть одна цитата, – сказала Пэм. (Всегда находилась какая-нибудь цитата.) Она широко раскинула руки, обратив ладони к потолку. Она любила сопровождать цитаты этим жестом политического деятеля. – «Друзья – это семья, которую мы выбираем для себя».

– Действительно, – заметила Сильвия. – Как верно.

– Не знаю точно, кто это сказал, – призналась Пэм. Ей нравилось называть автора цитаты. – Я хотела проверить.

– Не беспокойся, Пэм, всегда можно посмотреть позже, – сказал отец Клементины.

– Оливер может посмотреть прямо сейчас! – предложила Сильвия. – Оливер! Где твой сотовый? Он такой проворный. Пам-пам-пам – и готов ответ!

– Мама! – воззвала Эрика.

– Что такое?

– Друзья – это семья, которую мы выбираем для себя, – повторила Пэм. – И я так рада, что Клементина с Эрикой стали друзьями. – Взглянув на Клементину, она поспешно отвела глаза. – Эрика. Оливер. Ваши поразительные действия в тот день спасли жизнь нашей милой Руби. Очевидно, мы никогда не сможем отплатить вам сполна. Долг благодарности, который мы…

– Думаю, вы уже отдали долг благодарности, – сказала Сильвия. – Разве нет? Как бы то ни было, из того, что я слышала, так оно и есть…

– Сильвия! – сказал Оливер.

Сильвия бросила на Клементину игривый взгляд. Близко наклонившись к ней, она прошептала так, чтобы не услышали Оливер и Эрика:

– Ты с Оливером, а?

Клементина нахмурилась. Она не поняла намека.

– Вместе сделаете ребенка! – уточнила Сильвия.

Ее глаза злобно сверкнули. Клементина заметила, что Эрика стискивает зубы, как человек, которому приходится терпеть болезненную, но необходимую медицинскую процедуру.

– Эрика и Оливер! Мы вас любим. Мы благодарны вам. Мы вас приветствуем. – Пэм подняла свой бокал. – За Эрику и Оливера!

Гости суматошно потянулись к своим бокалам с вином или водой и тоже подняли их.

– Будьте здоровы! – прокричала Холли, пытаясь чокнуться своим стаканом с лимонадом с бокалом Клементины. – Будь здорова, мамочка!

– Да, будь здорова. Холли, осторожней! – предупредила Клементина.

Она видела, что Холли становится неуправляемой. Последнее время невозможно было сказать, что она сделает в следующий момент.

– Будь здоров, папочка! – сказала Холли.

Однако Сэм не замечал ее. Не опуская бокала с вином, он смотрел на Руби, сидящую на коленях у Мартина и шепчущую что-то Веничку.

– Я сказала: будь здоров, папа! – сердито проговорила Холли, встала на колени на свой стул и сильно стукнула своим стаканом по бокалу отца, отчего он разбился в руке у Сэма.

– Господи! – Сэм вскочил с места, словно в него выстрелили. Повернувшись к Холли, он заорал: – Это ужасно! Ты очень противная и плохая девочка!

Холли съежилась:

– Папочка, прости. Я нечаянно.

– Это было очень глупо! – прорычал он.

– Ладно, довольно, – сказала Клементина.

Сэм поднялся. На руке у него была кровь. Несколько мгновений слышен был лишь шелест дождя.

– Хочешь, чтобы я взглянула на ранку? – предложила Сильвия.

– Нет! – грубо ответил Сэм, слизывая языком кровь и тяжело дыша. – Мне нужно подышать.

Он вышел из комнаты. В последнее время Сэм только это и делал – выходил из комнаты.

– Ну что ж! – сказала Сильвия. – Маленькая драма придает остроты.

Оливер встал и принялся собирать осколки стекла.

– Иди, Холли, посиди у меня, – предложила Эрика, отодвигая стул и хлопая себя по коленям.

К удивлению Клементины, Холли соскользнула со своего стула и подбежала к ней.

– Холли, я же просила тебя быть осторожной, – сказала Клементина.

Она понимала, что упрекает Холли только потому, что хотела, чтобы та села на колени к ней, а не к Эрике. Это было ребячеством. Все ее эмоции стали какими-то мелкими и запутанными. Ей действительно следует отменить прослушивание. Ее чувства перестали развиваться, и она не сможет стать хорошим музыкантом. Она представила себе, как ее смычок скрежещет по струнам, словно она вдруг превратилась в новичка, – скрипучие неприятные ноты под стать ее скрипучим неприятным эмоциям.

– Хорошо. Ну что – чай, кофе? – спросила Пэм. – Эрика принесла к чаю очень вкусные шоколадные орешки. Как раз то, что нужно!

– Ну разве не умница? – вставила Сильвия.

– Я просто необыкновенная, – сказала Эрика.

Пэм занялась сложным процессом уточнения заказов гостей на чай и кофе, а Клементина собрала тарелки и отнесла на кухню. За ней следом пошел ее отец с Руби на руках; у девочки был тот спокойный, недосягаемый вид, какой всегда бывает у детей на руках высокого мужчины, – толстощекий маленький султан.

– С тобой все в порядке? – спросил ее отец.

– Нормально. Жалко Сэма. Думаю, он расстраивается из-за работы.

– Да, он, кажется, действительно переживает из-за новой работы, – согласился Мартин. Руби начала извиваться, и он опустил ее на пол. – Но я полагаю, не только это.

– Ну, он никак не может прийти в себя после… несчастного случая.

Она не знала, может ли называть это несчастным случаем – ведь тогда получается, что она не чувствует своей ответственности.

– Сэм винит себя за то, что не уследил за Руби, и, я знаю, винит также меня, – добавила Клементина.

Ей почему-то проще было искренне признаться отцу, который просто примет то, что она скажет, чем матери, которая будет напряженно и сочувственно слушать, пропуская все через себя.

– И наверное, я виню его. Но в то же время мы оба делаем вид, что совершенно не виним друг друга.

– Верно. Это и называется жить в браке. Всегда винишь другого в чем-то. – Он открыл кухонный шкаф и начал доставать кружки. – А что, если я достал не те? – Он повернулся к Клементине, повесив две кружки на кончики пальцев. – Но я считаю, происходит нечто большее. Он не прав. У него что-то не то с головой.

– Не эти, Мартин! – В кухню ворвалась Пэм. – Нам нужны красивые. – Взяв у него кружки, она быстро убрала их. – У кого что-то не то с головой?

– У Сэма, – сказала Клементина.

– Я уже давно об этом говорю, – отозвалась Пэм.

Глава 70

– Еще раз здравствуйте.

Тиффани подняла зонтик, чтобы посмотреть, кто говорит. Она шла через четырехугольный двор к магазину «Сейнт-Анастейша», чтобы купить Дакоте форму на следующий год.

Это снова была жена Эндрю. Ну конечно. По закону подлости Тиффани, входя в школу, будет каждый раз натыкаться на эту женщину и/или ее мужа и встречать их на каждом школьном мероприятии вплоть до выпуска Дакоты. В этом не будет ничего неудобного. Нет! Это будет чертовски здорово! Кара с Дакотой станут лучшими подругами. Вид и Тиффани пригласят их на барбекю. «Где вы познакомились, чуваки?» – с невинным видом спросит его милая жена, и муж схватится за грудь и замертво свалится с инфарктом. Правда, из соседней двери выскочит Оливер и оживит его.

– Вы Тиффани, верно? Я – Лайза, – сказала жена Эндрю, отводя назад свой потрепанный зонт. У нее под глазами были чуть заметные розовые мешки. Одна из металлических спиц зонта оторвалась и тыкала ей в лицо, как пика. – Вероятно, вы меня не помните. Я сидела рядом с вами на информационном собрании.

– Помню. Как поживаете? – спросила Тиффани.

– Не очень. Этот непрекращающийся дождь просто убивает. – Лайза окинула взглядом Тиффани. – Вот вы выглядите прекрасно. Принимаете какие-то волшебные добавки?

– Кофеин?

– Серьезно, на вас просто приятно смотреть.

Тиффани смущенно рассмеялась. Неужели Лайза собирается спросить: «Насколько мне известно, мой муж, бывало, платил большие деньги, только чтобы посмотреть на вас?»

– Вы тоже покупаете школьную форму для Кары?

Тиффани знала, что этот магазин, в котором торговали школьной формой «наши чудесные волонтеры», открыт как раз в это время всего на сорок пять минут, и «ни минутой больше», поэтому «кто пришел первым, тот лучше оделся».

Не странно ли, что она помнит имя дочери Лайзы? Подозрительно?

– На самом деле я уже купила ей форму, а сейчас хочу вернуть. На следующие пять лет мы переезжаем в Дубай, так что Кара не будет посещать «Сейнт-Анастейша».

– О-о, какая это…

Тиффани подыскивала подходящие слова для завершения фразы, помимо «чудесная новость», хотя, вопреки всякой логике, испытывала едва ли не разочарование. Лайза ей нравилась. «На вас приятно смотреть». И кто же это сказал? Как мило.

– И что вы думаете на этот счет? – спросила она.

– Стараюсь не принимать близко к сердцу. Когда дети были маленькими, мы уже были экспатриантами и все было нормально, но теперь, боюсь, у меня не хватит энергии проделать это снова. В Сиднее мы хорошо устроены, и это было как гром среди ясного неба. Это случилось в среду, фактически в день информационного собрания…

Мой муж узнает о какой-то чудесной, невероятной возможности, которую нельзя упустить, или… или это какая-то чушь собачья. – Она прикрыла рот рукой. – Наверное, нельзя говорить бранные слова на территории католической школы. – Она подняла глаза. – Богу это не понравится.

– Разве у вас нет права голоса в этом деле?

Лайза обреченно подняла руку:

– Некоторые сражения невозможно выиграть, и это одно из них. Думаю, в Дубае дожди нечасты, и это уже кое-что. – Она вдруг протянула Тиффани пакет, который держала в руке. – Вот. Возьмите. Купила это здесь. Наши девочки примерно одного размера. Не хочу канителиться с возвратом денег. Магазином заведует Роксана Силвермен. Она всегда спрашивает, не похудела ли я, а у нее это пассивно-агрессивный способ намекнуть, что мне следует похудеть.

Тиффани неохотно взяла пакет:

– Я верну вам деньги.

– Нет! – возразила Лайза. – Возьмите так. Я настаиваю. Очевидно, мы можем позволить себе потерять все эти невозвращаемые депозиты в оплату за обучение.

– Прошу вас! Прошу вас, позвольте мне заплатить…

Она поставила пакет у ног и стала доставать из сумки бумажник, продолжая держать в одной руке зонт.

– Мне пора идти, – сказала Лайза. – Удачи вам.

Повернувшись, она пошла прочь под раздувающимся от ветра зонтом.

– Что ж, спасибо вам! – прокричала Тиффани.

Лайза в ответ махнула зонтом и продолжала идти.

Тиффани смотрела, как она уходит. Прозвенел звонок, и из ближайшего здания донесся гомон девчачьих голосов, напоминающих крики чаек. Чаек с приятным выговором девочек из частной школы.

Она стала думать о муже Лайзы.

Муж Лайзы был вежливым мужчиной с тихим голосом. Он одобрял ее учебу в университете. Ему больше всего нравился ее наряд школьницы – форма в зеленую и белую клетку, очень похожая на ту, что лежала в целлофановой обертке в пакете, который она сейчас держала в руке, – ту самую, что носила бы его дочь, останься она в этой школе. Муж Лайзы пил «Бейлиз» с молоком. Девичий напиток; она, бывало, дразнила его из-за этого. Муж Лайзы, бывало, засунет ей под подвязку пухлую пачку долларов, вместо того чтобы заставлять работать за них или, хуже того, дразнить, словно доллары – собачьи галеты. А пошли они все…

Муж Лайзы несколько раз приглашал ее после работы в ресторан. Однажды он пришел на ее шоу днем, и после окончания работы они не смогли найти ни одного заведения, подходящего для ланча, поэтому он снял гостиничный номер, чтобы они просто смогли заказать еду и напитки в номер. Для Тиффани это было откровением – как можно при помощи денег решать любые проблемы. Когда что-то не ладится, достаточно взмахнуть кредитной картой, как волшебной палочкой. После обеда он вернулся на службу, и гостиничный номер в центре города остался ей на ночь. Она пригласила университетских подруг в гости. Ни одна не поверила, что она не спала с ним, но она не спала. Они просто поедали клубные сэндвичи и смотрели кино. Он был другом. Она была чем-то вроде его парикмахера, только не стригла ему волосы, а танцевала для него. Их отношения казались ей вполне нравственными.

Прошел, наверное, целый год после этого, и как-то после приватного шоу муж Лайзы спросил Тиффани своим вежливым сдержанным голосом, видела ли она фильм «Непристойное предложение». Тот, где играют Роберт Редфорд и Деми Мур? Тот, в котором Роберт Редфорд платит баснословную сумму, чтобы переспать с Деми Мур?

Тиффани видела этот фильм. Она поняла вопрос.

– Сто тысяч долларов, – не дожидаясь уточнений, сказала она.

Она установила планку достаточно низко, чтобы это было реально, но и высоко, так чтобы все это оставалось шуткой, вызовом, фантазией и не делало из нее проститутку.

«Возьмешь чеком?» – без раздумий спросил он. Это был чек какой-то холдинговой компании, и суммы оказалось достаточно для взноса за квартиру, которую она купила на аукционе, где познакомилась с Видом. Эта сумма заложила основу ее финансовой крепости.

Она всегда повторяла Виду, что никогда не спала ни с одним из клиентов – она была танцовщицей, а не проституткой, – и это по-прежнему казалось правдой. Происшедшее с Эндрю, богатым другом старше ее, было единичным случаем. Шутка. Вызов. Забавная идея. Если бы она познакомилась с ним в баре и он развеселил бы ее, она сделала бы это за две порции спиртного. Даже переспав с ним, она по-прежнему считала, что в их отношениях есть что-то целомудренное. У них был незатейливый секс в миссионерской позе с презервативом. С Видом они вели себя в постели более раскованно.

Она вспомнила об этом позже, пока они были в постели. Эндрю завел разговор о квартире с одной спальней, которая была у него в городе, говорил что-то о трастовом фонде, о выгоде при уплате налогов. До нее не сразу дошло, что он предлагает ей «благоприятную возможность», взаимовыгодное долговременное соглашение. Она вежливо отклонила предложение. Он попросил дать ему знать, если она передумает.

Примерно полгода спустя он пришел в клуб и ангажировал ее на приватное шоу. Сказал ей, что на год уезжает с семьей за границу. Вскоре после этого Тиффани защитила диплом, бросила танцы и получила первую работу на полный рабочий день.

При общении с Эндрю она никогда не думала о его жене. «А как же их жены?» – спросила Клементина в тот вечер в машине. «Жены сидят дома с детьми».

Тиффани ответила тогда, беспечно пожав плечами. Безликие жены средних лет никогда ее не волновали. Она не желала им зла. Она ничем не была им обязана. Возможно, они не обладали восхитительным телом, но у них были восхитительные кредитные карты.

Интрижка с Эндрю была ее единственной тайной от Вида. Ей не было стыдно, и она даже не считала, что это обязательно, но каждый раз за все эти годы, когда она готова была открыть рот и выдать свою тайну, инстинкт предупреждал ее: «Молчи, черт побери!» Даже такой свободный человек, как Вид, имеет свои границы, и она не собиралась выяснять, каковы они, переходя их.

Так что нет – она никогда не стыдилась того, что было у нее с Эндрю. Устыдилась только теперь, стоя под дождем с тяжелым пакетом, в котором лежала даром доставшаяся ей дорогая школьная форма, и глядя, как усталая, полноватая и разочарованная жена средних лет спешит под дождем к черному «порше». Возможно, неожиданный переезд в Дубай – это удивительное совпадение, а возможно, и нет.

Глава 71

Это случилось из-за дождя.

Если бы только дождь прекратился, Эрика не стояла бы здесь, в гостиной, в субботу утром, со стучащим в ушах пульсом, чувствуя себя арестованной. Правда, в роли полицейского выступал ее собственный муж.

На самом деле Оливер не походил на полицейского. У него был грустный и смущенный вид. Она подумала, что в детстве, находя спрятанные родителями по всему дому бутылки водки и джина, он носил на лице такое же выражение, пока не перестал верить их горячим обещаниям завязать с выпивкой. Они и сейчас по-прежнему дают сумасбродные обещания: «У нас будет сухой июль!», «Начинается трезвый ноябрь!».

Это случилось, когда она поехала обновлять свою лицензию. Она вернулась домой в хорошем настроении. Ей нравилось перед выходными завершать бумажные дела, которые ее мать в свое время часто игнорировала, – неоплаченные счета, уведомления об отключении, неподписанные бланки разрешений, утерянные в ворохе бумаг.

Оливер встретил ее у двери:

– У нас протечка. Крыша протекла. В кладовой.

У них была небольшая кладовка, где они держали чемоданы, туристское снаряжение и лыжи.

– Ну это же не конец света, правда? – спросила она, но сердце у нее учащенно забилось от какого-то предчувствия.

Верный себе, Оливер сразу взялся за дело и принялся переносить вещи в коридор. И наткнулся на тот старый запертый чемодан, прикрытый одеялом. Чемодан был чем-то забит, и Оливер не представлял, что там может быть. Он моментально нашел единственный немаркированный ключ в ящике, где они держали ключи.

Понятно. Будь она истинной дочерью своей матери, он ни за что не нашел бы ключ.

– Значит, я отпер его, – сказал он, осторожно взяв ее за руку, и отвел в столовую.

Там ровными рядами было разложено содержимое чемодана, словно следователь выложил вещественные доказательства с места преступления. Вещдок один. Вещдок два.

– Это просто глупая привычка, – смущенно проговорила Эрика. К своему ужасу, она ощутила, как на ее лице появляется выражение, как у матери – трусливое, вороватое. – Если ты вдруг подумал, это не накопительство.

– Сначала мне показалось, что это случайное барахло. Но потом я узнал кроссовку Руби. – Подняв кроссовку, он ударил ею по ладони, и вспыхнули цветные огоньки. – И вспомнил, как Клементина с Сэмом говорили, что потеряли одну из ее светящихся кроссовок. Это вещь Руби, да?

Эрика кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

– А это браслет. – Он поднял цепочку. – Браслет Клементины, да? Тот самый, что ты купила ей в Греции.

– Да. – Эрика почувствовала, как по шее поднимается горячая зудящая волна, как при аллергической реакции. – Он ей не понравился. Я точно знаю, что не понравился.

– Здесь все принадлежит Клементине, да?

Он взял ножницы. Это были ножницы с перламутровыми ручками, принадлежавшие бабушке Клементины. Эрика даже не помнила, когда взяла их.

Она прижала палец к футболке Холли с длинными рукавами и земляничиной спереди. Рядом лежала большая сумка с изображением скрипичного ключа – ее подарил Клементине на двадцатилетие ее первый бойфренд, валторнист.

– Зачем все это? – спросил Оливер. – Можешь объяснить – зачем?

– Просто привычка, – ответила Эрика, не находя слов для объяснения. – Что-то вроде… гм… компульсивного побуждения. Здесь нет никаких ценных вещей.

Компульсивное побуждение: одно из этих веских внушительных слов из области психологии, мило маскирующих правду. Да она просто Безумный Шляпник.

Она почесала шею.

– Не заставляй меня это выбрасывать, – сказала вдруг она.

– Выбрасывать? – переспросил Оливер. – Шутишь? Ты должна все это вернуть назад! Надо сказать ей, будто ты… что? Воруешь ее вещи? Дело в этом? Ты страдаешь клептоманией? Господи, Эрика, неужели ты крадешь из магазинов?

– Конечно нет!

Она никогда не стала бы заниматься чем-то незаконным.

– Клементина, наверное, думает, что сходит с ума.

– Ну, ей действительно следует быть более аккуратной и организованной… – начала Эрика, но по какой-то причине это вывело Оливера из состояния неустойчивого равновесия.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? Ей нужна подруга, которая не крадет ее вещи!

Он действительно закричал. Прежде он никогда на нее не кричал. Он всегда был на ее стороне.

Она, разумеется, понимала, что содеянное ею, пожалуй, не совсем нормально. Это была странная, неприятная привычка, как обгрызание ногтей и ковыряние в носу, и она понимала, что нужно держать себя в руках, но какая-то ее часть допускала, что Оливер поймет или, по крайней мере, примет это, как он принимал все в ней. Он видел дом ее матери и все же любил ее. Он никогда не критиковал ее, как это делают по мелочам некоторые мужья. «Эта женщина не в состоянии закрыть дверцу шкафа», – мог сказать Сэм о Клементине. Оливер с его преданностью никогда не говорил об Эрике подобные вещи на публике, но сейчас он был не просто раздражен, а по-настоящему потрясен.

Глаза Эрики наполнились слезами, и все в комнате расплылось. Он собирается бросить ее. Она пыталась спрятать свое помешательство в одном маленьком чемодане, но в глубине души подозревала, что однажды он бросит ее, и сейчас вид этих бесполезных предметов подтверждал ее подозрение – она такая же, как ее мать.

Она испытала приступ ярости, почему-то направленный на Клементину.

– Угу, знаешь, она не такая уж хорошая. Клементина не такая уж безупречная, – дрожащим голосом по-детски обиженно произнесла Эрика, не в силах сдержать поток слов. – Послушал бы ты, что она говорила Сэму на барбекю! Когда я поднялась наверх и случайно услышала! Она говорила о том, что «испытывает отвращение» от одной мысли стать для нас донором яйцеклеток. Вот какое слово она произнесла. «Отвращение».

Оливер не смотрел на нее. Взяв со стола ложку для мороженого, он стал вертеть ее в руках. На ручке у нее был северный медведь. Эрика положила ложку к себе в сумку однажды в жаркий летний день, после того как они съели мороженое на лужайке у Клементины. В тот день Клементина участвовала в исполнении «Симфонии под звездами». Как раз перед тем Эрике позвонили по поводу очередной неудачной попытки ЭКО, но ЭКО было здесь ни при чем. Первый предмет своей коллекции – ожерелье из ракушек, привезенное Клементиной с Фиджи, – Эрика взяла, когда ей было всего тринадцать. Где оно? Да вот же. Эрике очень захотелось потрогать эти шероховатые ракушки с неровными краями.

– Почему ты мне не сказала? – спросил он.

– Об этом? Потому что знаю, это странно и нехорошо и…

– Нет. Почему не сказала мне, что подслушала тогда Клементину?

– Не знаю. – Она помолчала. – Наверное, мне было неловко… Не хотела, чтобы ты знал, как ко мне относится лучшая подруга.

Оливер положил ложку для мороженого. Рот его едва заметно смягчился, но этого было достаточно, чтобы Эрика с облегчением перевела дух. Выдвинув стул, она села и посмотрела на него снизу вверх, изучая еле заметную щетину на подбородке. Она вспомнила, как несколько лет назад они впервые уселись вместе, чтобы составить график соревнований по сквошу. Он, чисто выбритый ботан в очках и рубашке в полоску, хмурился над электронной таблицей, принимая все слишком серьезно, как и она, намереваясь все сделать правильно и честно. Она рассматривала тогда твердую линию его челюсти и вдруг подумала, что он похож на Кларка Кента, а может быть, он на самом деле Супермен.

Оливер сел за стол напротив нее, снял очки и потер глаза.

– Эрика, это я – твоя лучшая подруга, – грустно произнес он. – Неужели не знаешь?

Глава 72

– Жаль, что на ужине у мамы и папы на днях не все прошло гладко, – сказала Клементина, протягивая Эрике чашку кофе.

Они сидели в гостиной Клементины с их оригинальным (но не действующим) камином, круглыми окнами с цветными стеклами и широкими досками пола. Впервые увидев с Сэмом эту комнату, они обменялись взволнованными довольными взглядами за спиной агента по недвижимости. Эта комната имела свой характер, вполне подходящий для них. Другими словами, она была противоположностью «современному, стерильному и бездушному» жилищу, которое выбрали для себя Эрика с Оливером. Клементина начинала подозревать, что ее индивидуальность в целом придумана, что это не более чем отклик на индивидуальность Эрики. Ты вот такая, и поэтому я этакая!

Но сейчас гостиная казалась безвкусной, темной и очень сырой. Она принюхалась:

– Чувствуешь сырость? У нас повсюду появилась плесень. Отвратительно. Если дожди вскоре не прекратятся, не знаю, что мы будем делать.

Эрика взяла чашку с кофе обеими руками, словно хотела согреться.

– Тебе холодно? – Клементина привстала. – Я могла бы…

– Все нормально, – кратко отозвалась Эрика.

Клементина откинулась на стуле:

– Помнишь, когда мы покупали этот дом, в его описании говорилось о проблеме с повышением влажности, а ты сказала, что надо подумать дважды, прежде чем покупать, но я сказала: кого волнует эта влажность? Что ж, ты была права. Это действительно серьезно. Нужно что-то предпринять. Я слышала одно мнение…

Она умолкла, не потрудившись даже закончить фразу и утомившись от собственных усилий. В общем, все это было прозрачной попыткой самооправдания. «Ты спасла жизнь моему ребенку, а я только и делаю, что ругаю тебя. Ты такая хорошая, а я очень плохая, но, подвергая себя самобичеванию, я ведь могу рассчитывать на твое доверие, на смягчение приговора, если признаю себя виновной?»

– Ужин у твоих родителей прошел хорошо, – заметила Эрика. – Мне понравилось.

– Ну и ладно. – Но Клементине было не по себе. Она не хотела, чтобы Эрика подумала, что она считает незаслуженным этот ужин для героев. – Просто я имела в виду разбитый бокал и вспышку Сэма и…

Она вновь умолкла и стала пить кофе, ожидая, когда Эрика скажет, зачем пришла к ней. Перед этим Эрика позвонила и попросила о встрече. Время было неудачное: Сэм повез девочек в кино, чтобы Клементина смогла позаниматься, поскольку до прослушивания оставалось всего десять дней. Финишный обратный отсчет, но, разумеется, Клементина согласилась. Она предполагала, что это имеет отношение к следующему этапу в процессе донорства яйцеклеток.

Эрика кивнула на стоящую в углу виолончель:

– Вся эта дождливая погода влияет на инструмент?

Она всегда немного обиженно смотрела на виолончель Клементины, как на гламурную подругу, которая заставляет чувствовать себя ущемленной.

– У меня гораздо больше, чем обычно, сложностей с «волчком».

– С волчком? – рассеянно переспросила Эрика.

Клементина удивилась. Она была уверена, что рассказывала Эрике про «волчий тон» виолончели. Эрика всегда запоминала подобную чепуху, в особенности если это было что-то негативное. Она любила плохие новости.

– Это бывает со многими виолончелями, это как проблемная нота, попросту говоря. Возникает ужасный звук, напоминающий пневматическую дрель или выстрел игрушечного ружья. Некоторое время я пользовалась нейтрализатором вольфтона, но потом почувствовала, что утрачиваю резонанс и тон, поэтому сняла его. Я могу с этим справиться, надо просто легко сжать виолончель коленями, а иногда я меняю технику владения смычком, чтобы встретить «волчка» при движении смычка вниз и…

– Ах да, припоминаю, наверное, ты говорила об этом, – сказала Эрика и вдруг резко изменила тему. – Кстати, на днях я нашла у себя дома кроссовку Руби.

Эрика достала из сумки кроссовку со светящейся подошвой и поставила на кофейный столик. Вспыхнули огоньки, особенно яркие в полутемной комнате.

– Не могу поверить! – Клементина схватила кроссовку и стала ее рассматривать. – Мы повсюду искали этот чертов башмак. Он был у тебя дома? Не помню, чтобы Руби надевала ее…

– Ну хорошо. Как бы то ни было, сегодня я хочу поговорить о донорстве яйцеклеток.

– Ладно, – послушно проговорила Клементина, положив башмачок себе на колени. – Ну, как тебе известно, я записалась на прием к…

– Мы передумали, – перебила ее Эрика.

– О-о! – Клементина пришла в смятение. Уж этого она никак не ожидала. – Но почему? Ведь я действительно рада…

– Личные мотивы.

– Личные мотивы?

Такого рода выражения используются в беседе с работодателем.

– Да, поэтому извини, что заняли твое время анализами крови и все такое. В особенности когда приближается прослушивание.

– Эрика, – сказала Клементина, – что происходит?

Лицо Эрики было непроницаемым.

– Ничего. Просто не хотим продолжать.

– Это потому, что… – Клементине стало нехорошо. – Тот день на барбекю. Я говорила с Сэмом и поначалу не понимала, как реагировать на твою просьбу. Меня немного тревожит, что ты могла услышать и неправильно понять…

– Я ничего не слышала.

– Слышала.

– Ладно, слышала, но это не имеет значения, дело не в этом.

Эрика взглянула на Клементину, на ее искаженное от боли лицо с беззащитными глазами, но сама Клементина не вполне понимала свои чувства.

– Мне жаль, – сказала Клементина. – Правда, очень жаль.

Эрика едва заметно дернула плечом.

– Но я хочу сделать это теперь, – продолжала Клементина. – Не из-за Руби. Я убедила себя и отношусь к этому положительно.

Она спрашивала себя, ложь это или нет.

Может быть, и правда. Ее воодушевляла мысль о том, что в глубине души она, пожалуй, дочь своей матери – добрый, отзывчивый человек.

– Я действительно хочу это сделать, – повторила она.

– Это было не мое решение. Это Оливер хочет теперь рассмотреть другие варианты.

– О-о! – сказала Клементина. – Почему?

– Личные мотивы, – повторила Эрика.

Сказала ли Эрика Оливеру о том, что слышала слова Клементины? Мысль о том, что добрый, великодушный Оливер, всегда неизменно вежливый с Клементиной, Оливер, чье лицо всегда освещалось при виде ее детей, узнал о ее словах, едва не заставила ее расплакаться. Она вспомнила о том звуке, который издал Оливер, оживив Руби, – радостный скулеж какого-то зверька.

Поставив чашку на кофейный столик, она соскользнула с дивана, упав на колени перед Эрикой. Кроссовка скатилась на пол.

– Эрика, прошу тебе, позволь мне это сделать. Пожалуйста!

– Перестань! – промолвила ошеломленная Эрика. – Поднимись. Ты напоминаешь мне мою мать. Она делает именно такие вещи. Между прочим, кроссовка под диваном. Ты снова ее потеряешь.

Она говорила капризным тоном, но немного пришла в себя. Щеки ее вновь порозовели.

Клементина подобрала башмачок и села на диван. Взяв свою чашку, она отхлебнула кофе и встретилась взглядом с Эрикой.

– Idiot, – промолвила Эрика.

– Dummkopf[3], – пробормотала Клементина в чашку.

– Arschlich, – выпалила Эрика. – Нет. Не так. Arschloch[4].

– Отлично, – отозвалась Клементина. – Ты большая Vollidiot[5].

– Я забыла это выражение. – Эрика улыбнулась. – И кстати, verpiss dich[6].

– Сама отвали.

– Я думала, это означает «катись».

– Ты знаешь лучше меня, – заметила Клементина. – Это у тебя отметки были выше.

– И то правда, – согласилась Эрика.

Клементина старалась сдержать слезы радости или печали, она сама толком не знала. Это было странно, поскольку она постоянно чувствовала, что прячется от Эрики, что больше похожа на себя с «истинными» подругами, дружба с которыми протекала обычным, неосложненным, взрослым образом (имейл, телефонные звонки, коктейли, ужины, добродушное подтрунивание и шутки, которые все понимают). Но в тот момент ей показалось, что ни одна из этих подруг не знает, как Эрика, тех ребяческих ранимых и подчас некрасивых сторон ее натуры.

– Как бы то ни было, суть в том, что я амбивалентна, – сказала Эрика.

Откинув голову, она выпила кофе буквально за один глоток. Это была одна из ее причуд. Она пила кофе, как крепкий алкоголь.

– Что ты имеешь в виду?

– Я никогда особо не хотела иметь детей, о чем знаешь ты и о чем мне постоянно напоминают люди. Поэтому это инициатива Оливера. Я чувствую себя амбивалентной.

Похоже, она только недавно зациклилась на слове «амбивалентный» и стремилась употреблять его как можно чаще. Она, как политик, придерживалась одной основной идеи. Эрика погрозила Клементине:

– Между прочим, моя двойственность конфиденциальна.

– Да, конечно. Но если ты действительно не хочешь ребенка, надо сказать ему! Не следует заводить ребенка только для него. Выбор за тобой!

– Да, и я выбрала свой брак. Это мой выбор – мой брак. – Эрика встала. – Оливер мечтает иметь ребенка, и я не хочу лишать его этого. – Она подняла свою сумку. – Ой, кстати! – более мягко произнесла она. – На днях я разбирала старую коробку с памятными вещами и нашла это ожерелье. Кажется, оно твое.

Она вытащила уродливое ожерелье из ракушек и подняла его.

– Это не мое, – сказала Клементина. – Я всегда терпеть не могла такие.

– А я уверена – ну, может, я ошибаюсь. – Эрика собиралась убрать ожерелье в сумку. – Может быть, оно понравится девочкам?

Она посмотрела на Клементину странным пронзительным взглядом, как будто все это имело значение. Очень странная женщина.

– Конечно. Спасибо.

Клементина взяла ожерелье. Она не позволит девочкам играть с ним. Оно не слишком чистое на вид, и носить его на шее – все равно что надеть на себя колючую проволоку.

У Эрики был умиротворенный вид, словно она отмыла руки от какой-то гадости.

– Надеюсь, твои занятия идут хорошо. До прослушивания всего десять дней, верно?

– Верно.

– Как успехи?

– Не особенно. Мне трудно сосредоточиться. Все, что случилось, – Сэм и я – просто… ну, ты понимаешь.

– Значит, пора взять себя в руки, – отрывисто произнесла Эрика. – Это же твоя мечта, Dummkopf.

А потом она вышла прямо под дождь в своих практичных туфлях. Никаких поцелуев и объятий на прощание, потому что у них это не было принято. Их вариантом объятий были немецкие ругательства.

«Ну, ты все-таки выпуталась!» – подумала Клементина, убирая кофейные кружки. Никаких ежедневных инъекций. Она вспомнила о видео под названием «Собираешься стать донором яйцеклеток!», которое смотрела вчера, и как у нее сжимался от ужаса живот при виде милой щедрой женщины, с готовностью принимающей лекарство, увеличивающее выработку яйцеклеток.

Она уселась с виолончелью, взяла смычок и сосредоточилась на хроматических гаммах.

Последние несколько дней у нее в голове возникал образ маленького мальчика с миндалевидными глазами Руби и черными как смоль волосами Оливера.

Образ дрожал, как отражение на воде, а затем исчезал.

Ради всего святого, Клементина, как ты смеешь! Рука ее сильнее сжала смычок. В этом образе нет никакого смысла, потому что Руби унаследовала глаза от родни Сэма.

Ну вот, снова. Ее дружеский «волчий тон». Звук и вправду жуткий. Она ощутила его зубами.

Сэм постоянно говорил, что она излишне восприимчива к звукам, потому что музыкант, но она считала, что это не так. Просто он был удивительно невосприимчив к ним. Она ощущала зубами лишь несколько звуков – «волчий тон», особый пронзительный вопль Холли, когда ей докучала Руби, завывающую сирену на Макмастерс-Бич, предупреждающую о приближении акул.

Неожиданно она перенеслась в тот день на каникулах, когда в последний раз слышала эту сирену, предупреждающую о приближении акул. Ей тогда было тринадцать. Они с Эрикой брели в прибойной волне, когда прозвучала сирена. Эрика была хорошим пловцом, лучше ее. Сирена вызвала у Клементины панику (этот звук), и, бредя к берегу, она оступилась, а Эрика схватила ее за руку. «Все в порядке», – огрызнулась Клементина, отталкивая руку Эрики в порыве того омерзительного раздражения, в котором она пребывала все две недели. Но мгновение спустя ей показалось, что вдоль ее ноги промелькнуло что-то скользкое и странное, и она инстинктивно протянула руку к Эрике. «Все хорошо», – успокаивающим, ласковым голосом проговорила Эрика. Клементина по-прежнему видела перед собой мокрую руку Эрики, на белой коже которой алмазами сверкали капли соленой воды, а на тонком запястье, как браслет, выделялись три воспаленных укуса. В дом Эрики блохи приходили и уходили, как времена года.

Клементина опустила смычок и попыталась представить свою жизнь без Эрики – без раздражения, вслед за которым всегда приходило чувство вины. Мелодия, состоящая всего из двух нот – раздражение, вина, раздражение, вина. Она взяла смычок и стала нарочно играть «волчью ноту», повторяя ее снова и снова, позволяя звукам разозлить себя и проникнуть в звуковой канал, раскачать барабанную перепонку, заползти в мозг и пульсировать в центре лба.

Она остановилась.

– Нельзя мириться с вольфтоном, – сказала ей как-то Энсли. – Следи за ним.

Поначалу, когда она стала пользоваться нейтрализатором «волчьего тона», стало легче. Только через некоторое время она осознала, что вместе с «волчком» пропало что-то еще. Звучание потеряло глубину. Ноты, окружающие вольфтон, как-то притуплялись, теряли четкость. Она подумала, что это похоже на ощущение человека, впервые принявшего антидепрессант. Боль проходит, но все вокруг тоже притупляется, становится однообразным и унылым.

В конце концов она решила, что ее вольфтон – это цена, которую ей приходится платить за все столетия, заключенные в красно-золотистых изгибах ее виолончели.

Может быть, Эрика – ее вольфтон. Может быть, без нее в жизни Клементины недоставало бы чего-то неуловимого, но важного – определенной глубины, определенной яркости.

А может быть, и нет. Может быть, без Эрики ее жизнь была бы прекрасной.

Клементина поняла, что голодна. Она отложила виолончель и по пути на кухню подняла ужасное узловатое ожерелье из ракушек и бросила его прямо в мусорное ведро. Подойдя к холодильнику, достала себе коробочку йогурта, подошла к ящику за ложкой, и первое, что она увидела, была ложка для мороженого с белым медведем. На днях Сэм искал ее. Мужчины. Возможно, все это время она лежала прямо перед ним.

Открыв йогурт, она зачерпнула полную ложку. Он был действительно очень вкусный. Сливочный, как говорилось в рекламе. Она была восприимчива к рекламе, но этот йогурт был и в самом деле очень вкусным. Он напомнил ей о вкусе первой еды после голодания.

Но она никогда не голодала.

Внутри ее поднималось какое-то чувство. Ее немного колотило. Она пихала ложку в йогурт и ела его чересчур быстро. Она думала о вступлении к «Весне священной» Стравинского. Пронзительный голос фагота. Странные, отрывистые звуки, перерастающие в экстатическое ликование. Ей захотелось услышать этот отрывок. Ей захотелось сыграть этот отрывок, потому что именно так она сейчас себя ощущала. В груди спиралью разворачивалось какое-то чувство. Может быть, в йогурт подмешаны наркотики? Или это просто чувство полного облегчения из-за того, что она продемонстрировала абсолютную готовность стать донором яйцеклеток, но ей не пришлось этого делать: альтруизм без совершения действия, лучше просто не бывает!

Из-за того ли это, что она сильно переживала из-за случившегося? Она никогда не забудет того дня, но сможет себя простить. И сможет простить Сэма. Если он из-за этого захочет расстаться с ней, она будет горевать, словно он умер, но, черт возьми, она справится с этим, она будет жить. Она всегда знала, что в ней это есть, что в глубине ее души есть эта маленькая твердая сердцевина – холодный, расчетливый инстинкт самосохранения. Она умерла бы ради детей, но не ради кого-то еще. Она не позволит, чтобы какое-то неправильное суждение определило ее жизнь – не теперь, когда с Руби все хорошо, когда перед ней вся жизнь.

Она вспомнила о словах Эрики: «Это ведь твоя мечта, Тупица».

Это ее работа. Эта работа принадлежит ей. Она выбросила пустой контейнер из-под йогурта, облизала пальцы и вернулась к виолончели – на этот раз не отрабатывать технику, а играть музыку. Где-то на своем пути она позабыла, что вся суть в музыке. В чистом, незамутненном блаженстве музыки.

Глава 73

– Он сейчас украдет это! – громко и четко объявила Холли.

– Ш-ш-ш! – зашикал Сэм.

Им никак не удавалось заставить Холли молчать во время фильмов.

– Но это так, посмотри!

– Ты права, но…

Сэм приложил палец к губам, хотя кого это волновало? Кинотеатр был забит непоседливыми, болтливыми, очумевшими от дождя детьми и их измученными родителями.

Холли засунула себе в рот пригоршню попкорна и откинулась назад, не сводя глаз с мелькающих цветных кадров мультика студии «Пиксар». По другую сторону от Сэма сидела Руби, которая сосала большой палец и гладила спицы Веничка. Ее веки отяжелели. Скоро она заснет и проснется за пять минут до окончания мультика, требуя, чтобы его показали снова.

Сэму обычно нравились хорошие мультики, но он понятия не имел, о чем был этот. Он размышлял о своей работе и о том, сколько еще ему будет позволено двигаться по инерции. Он новый сотрудник, все еще осваивающийся на работе, но пора бы ему уже освоиться. Люди могут начать что-то замечать. Начальник их отдела сказал вчера, бросив лукавый взгляд на промокший костюм Сэма: «Может быть, пора раскошелиться на зонтик?» Скоро все это полетит в тартарары. Кто-нибудь скажет: «Этот чудной новый парень ничего не делает».

Критический момент миновал, Сэм. Надо преодолеть его, прийти в себя, оставить чертов зонт у входной двери. Почему незначащие вещи вроде этого кажутся теперь невозможными? Голова Руби легко уткнулась в его руку. Он поднял подлокотник кресла, и она прижалась к нему.

Клементина постепенно приходила в себя. Он заметил, что после визита Вида, Тиффани и Дакоты в ней что-то изменилось. «Мне стало лучше после встречи с ними, – сказала она, – а тебе?» Ему хотелось прокричать: «Нет! Мне стало хуже! Гораздо хуже!»

Кричал ли он на нее на самом деле? Он не мог припомнить. Он становился горлопаном, как его отец, который с возрастом поуспокоился.

Он задвигался на сиденье.

– Ты вертишься, – громким шепотом проговорила Холли.

– Извини, – сказал Сэм.

Попкорн по вкусу напоминал соленый картон с запахом масла, но Сэм не мог остановиться.

Да, в Клементине явно что-то менялось. В ней появилась новая раздражительность, какая-то хрупкость и слабость, хотя хрупкой она никогда не была. Ей хотелось отдалиться от происшествия с Руби, и она была права. Не было смысла зацикливаться на этом. Не было смысла снова и снова проигрывать это в памяти. Сэм всегда считал себя более эмоционально устойчивым в их паре. Именно Клементина излишне волновалась по пустякам, иногда драматизируя все и едва не доходя до истерики из-за мелочей, вроде ее прослушиваний например. Хотя, конечно, прослушивание – не мелочь, а важная вещь, отнимающая много нервов, и он это понимал, но она чересчур погружалась во все это. Однажды Сэм услышал, как Холли говорит Руби: «Мамочка заболела прослушиванием». И он посмеялся тогда, потому что в точности так и было. Прослушивание действовало на нее, как вирус.

Но с этим последним прослушиванием дело обстояло не так, хотя оно было самым важным в ее карьере. Она ни слова не говорила о нем. Она просто постоянно занималась. Сэм даже точно не знал даты прослушивания, хотя знал, что оно будет совсем скоро.

Когда-то он мог сказать, сколько в точности дней остается до прослушивания, потому что именно на столько дней он был обречен на воздержание от секса. Но это было давно, когда секс был естественной, нормальной частью их жизни, пока не стал каким-то сложным. Странно было, что секс стал таким сложным, потому что Сэм мог бы сказать, что несколько лет подряд он был наименее сложной частью их отношений. Он мог бы побиться об заклад, что так оно и будет.

С самого начала, с их первого раза, все получилось очень естественно. Их тела и их либидо оказались в полной гармонии. У него было достаточно связей, и он знал, что поначалу с сексом часто бывают сложности и только потом все налаживается, но с Клементиной с самого начала было хорошо. В их отношениях были другие «красные тряпки» – он не был музыкальным, прежде она никогда не встречалась с немузыкантами, он хотел большую семью, а ей хватило бы и одного ребенка. Но секс никогда не был «красной тряпкой». Он даже вспоминал свои по-юношески наивные, идиотские мысли о том, что их потрясающая сексуальная совместимость является доказательством того, что им предназначено быть вместе, потому что именно в этом их настоящая сущность. Все остальное всего лишь детали.

Сэму и Клементине не было нужды разговаривать о сексе, и это было таким облегчением после Даниэлы, его предыдущей возлюбленной, на которой он едва не женился и которая любила обсуждать и анализировать их сексуальную жизнь, завершая каждый эпизод немедленным опросом: над чем надо вместе поработать для достижения в следующий раз лучших результатов? Она была консультантом по бизнесу. Таких слов она не говорила, но смысл для него заключался в этом. Даниэла могла без смущения начать разговор за завтраком замечанием типа: «Когда ночью я отсасывала у тебя…», отчего он давился хлопьями и краснел, как мальчик у алтаря. «Так мило!» – хихикала Даниэла.

Ему нравилось, что для них с Клементиной интимная жизнь окутана покровом тайны. Они относились к ней с робким благоговением. Секс был для них красивой тайной.

Но возможно, у Даниэлы в конечном счете было правильное представление. Может быть, все это чертово благоговение им навредило, потому что, когда их секс стал медленно меняться, становясь формальным и поспешным, у них не нашлось слов, чтобы поговорить об этом. Он не мог даже понять, нравится ли еще Клементине секс (и он не хотел услышать ответ «нет»). В голове у него возникла мысль о «спектакле». Все работало как надо, но впервые он задался вопросом: а как он по сравнению с теми бывшими бойфрендами? Что, если их музыкальные способности каким-то образом влияли на сексуальные?

Он понимал, что все это, скорее всего, ерунда. Через это проходят родители всех маленьких детей. Это настолько обычно, что превратилось в клише. Он убеждал себя в том, что наступит ренессанс. Когда девочки будут спокойно спать всю ночь. Когда родители не будут такими усталыми и задерганными. Он надеялся на ренессанс.

И вот на том барбекю им показалось, что Тиффани предлагает им ключ от двери, которую они сами случайно закрыли. Она, как великолепный инспектор манежа в цирке, прокричала: «Вот вам способ снова получить потрясающий секс, ребята!» И все вдруг снова показалось таким простым. Он прочел это по лицу Клементины. А она прочла по его лицу.

А потом небеса сочли уместным наказать их за эгоистичность жесточайшим из мыслимых способов.

Он увидел это вновь: Оливер с Эрикой несут на руках его крошку. Он представлял это по десять раз на дню. По сто раз. Он никогда, никогда не избавится от этого. Он не видит выхода из этого. Нет никакого решения. Он должен что-то изменить. Сделать что-то. Разрушить что-то. Он вспомнил, как вздрогнула Клементина, когда он заговорил о разводе. На какой-то миг она стала похожа на испуганного ребенка. Ему стало не по себе, или, скорее, он осознавал, что ему должно быть плохо, но на самом деле он чувствовал оцепенение и отстраненность, словно эти жестокие вещи говорил его жене кто-то другой.

– Папочка! – позвала Холли. – Ты все съел!

Сэм взглянул на пустое ведерко от попкорна.

– Прости, – прошептал он.

Он не помнил даже, как все съел.

– Это нечестно!

Рассерженное лицо Холли освещалось светом от экрана.

– Ш-ш-ш, – беспомощно произнес он. У него першило в горле. Между зубов застряли крошки кукурузы.

– Но мне почти ничего не досталось! – Холли сорвалась на крик.

Кто-то в ряду за ними сделал неодобрительное замечание.

– Если не будешь тихо себя вести, мы уйдем, – дрожащим голосом прошептал Сэм.

– Жадный папа! – прокричала она, схватила ведерко и швырнула его в проход рядом с собой.

Это было сознательное озорство, которое нельзя проигнорировать.

Черт возьми! Он схватил мокрый зонтик, поднял на руки обмякшую Руби, встал и взял Холли за руку. Что-то больно кольнуло в пояснице.

Холли вопила благим матом, пока он вытаскивал ее из кресла и вел по проходу.

Последствия. Они с Клементиной посмеивались над подобными поучительными словами, но Холли и Руби придется усвоить то, что узнал за все эти годы Сэм: в жизни все имеет свои последствия.

Глава 74

Оливер решил пробежаться под дождем.

Он рисковал получить травму, оступившись на скользкой дорожке, или снова простудиться, но именно сейчас ему необходимо было прояснить мозги. Его жена – обыкновенная воровка, и в результате он никогда не станет отцом.

Он неправильно определил причинную связь, но он был очень расстроен. Рассержен. Потрясен.

Завязав шнурки на кроссовках на двойной узел, он встал, размялся, открыл входную дверь и едва не закрыл ее снова, потому что шел очень сильный дождь, но он был больше не в силах бродить по дому, пока мысли его метались, как пойманные мыши.

Пробежка поможет прояснить ум. Нервная система выделит белок, стимулирующий участки мозга, отвечающие за принятие решений.

Сделав глубокий вдох, он вышел за дверь. Вид и Тиффани, очевидно, развлекаются. На их подъездной аллее и вокруг тупика стояли в ряд автомобили. Чрезвычайно общительные люди.

Выбежав из тупика, Оливер стал размышлять о собственном, значительно меньшем круге общения. Хорошо, если бы он мог поговорить об этом с кем-то, но такого человека не было.

У него не было друга, с которым можно было бы выпить пива. В сущности, он не пил пиво. У него были приятели, которые пьют белковые коктейли в местном кафе здоровой пищи после тридцатикилометрового утреннего заезда на велосипеде, обсуждая при этом график тренировок перед предстоящим марафоном. Ему нравились его друзья, но ему неинтересно было слушать об их личных проблемах, и поэтому он не мог поделиться своими. Он не смог бы наклониться над своим белковым коктейлем со словами: «Моя жена с самого детства крадет у лучшей подруги памятные вещи. Что скажешь? Надо ли мне беспокоиться?»

Как бы то ни было, он ни за что не выдаст Эрику другому человеку.

Лучше подошел бы доверительный разговор с женщиной. Может, будь у него сестра или мать… Формально мать у него есть. Просто не такая мать, как нужно. Воровство Эрики может насмешить ее до слез или вызвать трагическую печаль, в зависимости от того, куда качнется маятник ее настроения.

Мимо проехала машина, просигналив то ли одобрительно, то ли насмешливо – понять было трудно.

Начни Эрика накапливать барахло, он справился бы с этим. Он даже мысленно подготовился к этой отдаленной возможности, несмотря на ее одержимость в наведении порядка. Он подготовился к депрессии (обычной при проведении ЭКО), раку груди, опухоли мозга, случайной смерти и даже служебному роману (он доверял ей, но ее сослуживец-менеджер слыл дамским угодником), но только не к этому. Не к мелкому воровству. Они были честными, порядочными людьми. Их финансовые дела были в безупречном порядке. Они с Эрикой приветствовали бы проверку налогов. Введите ее, сказали бы они налоговой службе. Введите ее.

Его очкам не помешали бы стеклоочистители. Продолжая бег, он снял их и пытался протереть краем футболки. Бесполезно.

Она утаскивала вещи Клементины, как диккенсовский карманный воришка. Это было непостижимо. Она сказала, что остановится и вернет вещи, но в мире Оливера люди никогда не останавливались. Его родители в свое время обещали, что перестанут пить. Мать Эрики обещала, что перестанет накапливать барахло. И они тогда верили в это. Он это понимал. Но остановиться они не могли. Это все равно что просить их задержать дыхание. А это длилось лишь до того момента, когда они начинали задыхаться.

Мимо проехала еще одна машина, из окна которой почти наполовину высунулся подросток и прокричал:

– Лузер!

Да, опасно здесь заниматься спортом. Может сбить машина. А какие скверные манеры!

На Ливингстон-стрит он свернул за угол. Снова резкая боль в левом колене.

Как раз в это время Эрика была у Клементины, чтобы сказать ей, что в конечном счете им не нужна ее помощь в качестве донора яйцеклеток. Они обсудили это вместе, решив, что более вежливо будет сообщить об этом при личной встрече. Она потратила свое время, сдавая анализы крови и заполняя бумаги. Им не нравилось попусту занимать чье-то время.

Это было решение Оливера. Эрика случайно услышала недобрые слова Клементины. Эта идея вызывает у той «отвращение». Стерва, подумал он, попадая ногой в лужу и разбрызгивая воду. Нет, Клементина не стерва. Ему нравится Клементина, но сказанные ею слова такие недобрые и ненужные.

Он подумал о личике Эрики (у нее милое личико) и о том, что выражало это лицо, когда она стояла в коридоре, слушая эти ужасные слова. У него сжались кулаки. Он ощутил неожиданное желание ударить Сэма, поскольку Клементину он ударить, конечно, не смог бы.

Момент прошел, как всегда проходят первые порывы. За свою жизнь он ни разу никого не ударил.

Так или иначе, даже если бы Клементина не произнесла этих слов, очевидно, их отношения с Эрикой слишком… странные? сложные? неблагополучные?… для того чтобы это продолжалось и дальше.

– Решительно нет, – сказал он тогда Эрике. – Она не может быть нашим донором. Этого не будет. Все кончено.

Он не понял, что она испытала – облегчение или потрясение.

Он проявил такую твердость, но сейчас, пока он бежал и его одежда намокала все больше (можно было предположить, что существует точка полного впитывания, когда ткань не становится мокрее, но, видимо, нет), он стал сожалеть о своем решении. Может быть, он поторопился.

Он воспринимал это как очередной промах. Каждый раз, отказываясь от надежды, он считал, что поступает правильно. Каждый раз он говорил себе: ждать нечего, но с каждой новой неудачей становилось так больно, что он понимал – надежда все-таки была, заманчиво маяча в подсознании. Легче не становилось. Становилось хуже. Кумулятивный эффект. Промах за промахом. Как растяжение связки в его левом колене.

И что теперь? Анонимный донор? Их так трудно найти, если только за границей. Люди это делают. И они могут. Он готов на что угодно, лишь бы иметь своего биологического ребенка. Только он не знает, хочет ли этого Эрика. У него возникло ужасное подозрение, что, если он скажет: «Давай забудем о ребенке», на ее лице отразится облегчение.

Пульс у него заметно участился. Он слышал собственное тяжелое дыхание. Перенесенный бронхит повлиял на его физическую форму. Он сосредоточился на том, чтобы дышать в такт шагам.

Навстречу ему с противоположного конца улицы ехала синяя машина. Это Эрика возвращается от Клементины.

Он остановился, уперев руки в бока, тяжело дыша и глядя, как она подъезжает. Он еще не видел ее лица, но в точности знал, что она ведет машину, склонившись над рулем, как маленькая старушка, и нахмурившись, потому что не любит ездить в дождь.

Когда они работали вместе, первое, что он заметил в ней, был ее насупленный вид – еще задолго до того, как они вместе составляли турнирную таблицу для соревнований по сквошу. Он не знал, почему это показалось ему привлекательным – возможно, потому, что указывало на ее серьезное отношение к жизни (как и его), что она заинтересованный и сосредоточенный человек, не просто плывущий по течению и предающийся удовольствиям. Он никогда не рассказывал ей об этом. Женщины хотят, чтобы в них ценили красоту глаз, а не насупленный вид.

Должно быть, сообщив новость, она задержалась у Клементины ненадолго.

Машина подъехала к обочине дороги. Эрика опустила стекло и перегнулась через пассажирское сиденье, с тревогой глядя на него.

– Нельзя бегать в такую погоду! – прокричала она. – Можно поскользнуться! Ты даже не закончил прием антибиотиков.

Он подошел к машине, открыл дверь и сел рядом с Эрикой. В салоне было тепло. Она включила обогреватель.

С него стекала вода, скапливаясь лужицами вокруг него на кожаном сиденье. Он чувствовал, как она хлюпает. Ему это напомнило о том вечере, когда они вытащили Руби из фонтана и как они вместе работали. Им не требовалось говорить, они просто действовали. Они были хорошей командой.

Эрика сидела, по-прежнему сгорбившись над рулем, молча глядя на него и свирепо хмурясь.

Он дотронулся рукой до ее лица.

– Извини, – сказал он, собираясь отвести руку. – Я весь промок.

Но она схватила его руку и уткнулась теплым лицом в холодную ладонь.

Глава 75

Дом Вида был заполнен людьми, музыкой и ароматами вкусной еды. Именно это он любил. Какой смысл иметь большой дом, как у него, если там не бывает людей?

У этой вечеринки не было никакого повода. Зачем нужен какой-то повод? Лови момент! Он позвонил в несколько мест, и теперь его дом полон гостей. Разумеется, по-прежнему льет дождь, но это не означает, что надо прекращать веселье. Здесь они в тепле и комфорте, и дождь не помешает им жить полной жизнью! Им следует почаще это делать! Каждые выходные!

Сегодня здесь были все четыре его дочери, и в этот момент все они разговаривали с ним – редкое и чудесное событие. Разумеется, старшие девочки хотят от него чего-то. Ну и пусть. В этом и состоит отцовство.

Адриана просит его согласиться исполнить на ее свадьбе поставленный танец отца с дочерью. Его снимут на пленку, и потом она разместит ролик на YouTube. Она мечтает попасть в Сеть. Конечно, он это сделает, хотя притворился, что идея ему не нравится. (У него в голове уже было несколько роликов.)

Ева и Елена, как он предполагал, хотят денег и, конечно, их получат. Вечером, после того как они уйдут, он переведет деньги на их счета. Вопрос только в том – сколько. Он посмотрит, как развиваются их способности к переговорам. Ева может закатить истерику. Он пытается втолковать ей, что истерика – неэффективная тактика для переговоров, уже давно, начиная с ее двух лет.

Его малышка Дакота ничего не требует. Она снова счастлива, но трудно себе представить, как переживал из-за Руби этот бедный ангелочек. Идея Тиффани зайти в дом виолончелистки была превосходна, пусть хозяева даже не предложили гостям выпить. Чудесно было увидеть маленькую Руби довольной и здоровой после ужаса того дня. С его души спал огромный камень. Он вышел тогда из их тесного маленького дома с легким сердцем, расправив плечи (и испытывая жажду).

Тогда Клементина и Сэм держались скованно, но пригласили Дакоту на день рождения Холли! Он надеялся, что они не забудут накормить гостей, но на всякий случай захватил с собой еду. Он рассчитывал, что они все же могут стать друзьями. Тиффани не была столь оптимистична. Она сказала, что на день рождения пригласили только Дакоту, а не ее родителей. Она предположила, что это праздник, на который родители привозят детей, а после приезжают за ними. Он не понял, о чем она говорила. Пожалуй, он возьмет с собой жареное мясо. И ящик шампанского.

– Веселишься? – спросила Тиффани, встретив его на кухне, где оба они раскладывали еду на тарелки, чтобы отнести гостям.

– Нет! Зачем мы это делаем? Мне хотелось просто провести спокойный вечер дома, но взгляни на это! Дом заполнен всеми этими голодными людьми! Как это случилось?

– Не имею понятия. Это тайна. – Улыбнувшись ему, Тиффани закрыла дверцу холодильника бедром. В обеих руках она держала подносы. – Очевидно, завтра утром встанет солнце. Мы пригласим всех остаться на ночь, а завтра устроим обед с шашлыками. Продолжим вечеринку на весь уик-энд!

– Превосходная идея!

Вид понимал, что она шутит, но про себя рассматривал такую возможность.

Он поцеловал ее, засунув язык ей в рот для того только, чтобы услышать:

– Вид!

Правда, она отплатила ему тем же. Ей нравилось удивлять его.

– Господи, да подите вы куда-нибудь! – сказал его кузен, войдя на кухню и сразу повернувшись, чтобы выйти.

Тиффани изогнула бровь и плавно вышла вон, специально для него вихляя бедрами.

Что-то еще делало Вида счастливым. В отношении Тиффани. И что же это? Разве его ум теряет остроту? Нет! Его ум как стальной капкан. Ну конечно. Это дельце с тем придурком. У него все под контролем. Вчера она приехала домой из новой школы Дакоты и рассказала ему, что наткнулась на жену одного своего старого клиента и что их дочь не будет посещать «Сейнт-Анастейша».

Это хорошо, потому что он знает, что она спала с этим придурком.

Он догадался об этом по ее левой ноздре.

Раз в месяц Вид играл с друзьями в покер. Много лет назад его друг Реймонд рассказал ему, как игроки в покер придумывают друг для друга подсказки, чтобы дать знать, когда они блефуют. Реймонд сказал: «У тебя, дружище, около дюжины подсказок. Ты моргаешь, подмигиваешь, дергаешься, буквально бьешься в припадке. Ты никудышный обманщик».

Тем не менее Вид преуспевал в покере, поскольку ему всегда везло, хотя блефовать он не умел. Ему везло во всем. Ему очень везло в бизнесе, у него было много хороших друзей. Он женился на двух потрясающих женщинах, пусть даже первая оказалась полоумной стервой, которая пыталась настроить против него дочерей, но это было нормально, потому что ему еще больше повезло со второй женой. Ходячая виагра, и он безумно любит ее.

Тиффани была отличным игроком в покер. Не такой везучей, как он, но ей прекрасно удавалось надеть на себя бесстрастное лицо покерного игрока. Это много лет действовало на него, но однажды он разгадал ее код.

У Тиффани было слабое место. Левая ноздря. Если она лгала или блефовала, трепетала ее левая ноздря. Всего один раз. Еле заметное движение. Как взмах крыла бабочки.

Вид убедился в этом, изучая жену в тех обстоятельствах, когда наверняка знал, что она говорит неправду. Например, когда она отвечала на вопросы Дакоты о Санта-Клаусе или когда говорила сестрам, что летает эконом-классом, хотя на самом деле заказывала билеты в бизнес-классе. Ее сестры как-то странно относились к рейсам в бизнес-классе, словно в этом было что-то греховное.

Это было убедительно. Ноздря никогда не обманывала. Разумеется, он не говорил об этом Тиффани, поскольку это было очень удобно – его тайная сверхспособность видеть то, что скрывается за ее «покерным лицом». Жаль, что ей совсем не понравилось красное белье, которое он подарил ей на Рождество.

Так что, когда он спросил жену: «Ты спала с ним?», ему надо было лишь взглянуть на ее левую ноздрю, и ответ был готов.

Она сказала «нет», но ответ был «да». Да, она спала с ним.

Отлично! Нет проблем!

Может быть, маленькая проблема все-таки есть. Скажем, если бы Вид на школьном концерте увидел, как этот придурок непочтительно смотрит на его жену, у него могло бы возникнуть искушение врезать ему. А это было бы оскорбление действием.

Или, скажем, если бы он и этот придурок в конечном счете стали бы вместе жарить сосиски (сосиски жарят все, даже те, кто платит за школу миллионы баксов) и придурок сделал бы какое-то замечание в адрес Тиффани. Замечание могло быть вполне невинным, но, скажем, Вид неправильно его понял. И скажем, он поехал домой, но в голове у него застряла одна мысль (как это случается), и, скажем, он позвонил другу Ивану и попросил переломать этому придурку ноги.

Иван без конца повторял, что, если Виду когда-нибудь понадобится переломать кому-то ноги, пусть позовет его. Тиффани говорила, что Иван шутит. Но Иван не шутил.

Но! Все хорошо, потому что этот придурок спокойно летит в Дубай и ноги у него в порядке. Поэтому Вид не попадет в тюрьму. Он никогда намеренно не нарушал закона, но мог это сделать. Эта возможность была – может быть, не убить, но определенно искалечить, а он не хотел в тюрьму. Еда. Одежда. Вид содрогнулся от одной мысли.

И до сих пор Виду не грозила опасность нарушить закон. Хорошо, что ему так везет. Вот почему он чувствовал себя счастливым. И репутации Дакоты в школе ничто не угрожает. Если захочет, станет президентом ученического совета. Он не сомневался, что этим людям понравится Дубай. Интересное место! Как раз на днях он читал статью о фестивале еды в Дубае. Там было что-то под названием «Большой гриль». Звучит потрясающе.

– Почему у тебя такой счастливый вид? – спросила Дакота. – И дурацкий?

Вид посмотрел на дочь, пришедшую на кухню с пустым подносом. Она улыбнулась ему, и на щеках ее появились ямочки. Она показалась ему необычайно хорошенькой. Святая Мария, Матерь Божья, прошу тебя, пусть она, когда вырастет, не будет такой сексуальной, как ее мать!

– Знаешь, потому что я счастлив, – ответил Вид. Он поднял Дакоту за подмышки и закружил. Старших дочерей он кружить уже не мог. Ева на вид весила как маленький грузовик. – А ты счастлива?

– Да, вполне, – сказала Дакота. Потом приблизила губы к его уху. – Можно я сейчас пойду к себе и немного почитаю?

– Через полчаса.

– Через десять минут, – возразила Дакота.

– Через двадцать. Последнее предложение.

– По рукам.

Дакота протянула ему руку.

Музыка в передней части дома грохотала, как в ночном клубе. Кто-то выкрикивал «Тпру!» разнузданным тоном, и это означало только, что Тиффани танцует, а другой голос прокричал:

– Где Вид?

– Иду! – прорычал Вид.

Счастье, что сосед Гарри упокоился с миром.

Глава 76

Клементина проснулась в восхитительной тишине. Она слышала только тишину, а затем возникла знакомая булькающая мелодия смеха кукабары. У нее защемило сердце, словно она долго была вдали от Австралии и наконец вернулась домой. Открыв глаза, она увидела чистый яркий свет, исполненный значения.

– Он прекратился, – громко сказала она Сэму. – Наконец прекратился.

Она не разрешала себе поверить в прогноз, обещавший к воскресенью ясную погоду. Она собралась разбудить Сэма, потрясти его за руку, но потом увидела пустую кровать и вспомнила, что его здесь нет. Обычно в последнее время он спал в кабинете, и она устыдилась, что громко говорила. Его отсутствие в это многообещающее счастливое утро казалось по-новому мучительным.

Вздохнув и перевернувшись на живот, она приподняла уголок шторы, чтобы взглянуть на заново созданное голубое небо.

Они поведут детей на солнышко… но постой, нет, не получится, потому что сегодня они с Сэмом едут на занятие по основам первой медицинской помощи в местную среднюю школу. Они уже несколько раз переносили это занятие, но сегодня она решила точно пойти. Она была больше не в силах колесить по Сиднею, проводя эти беседы и с важным видом рассказывать людям о необходимости обучения приемам первой помощи, как будто она школьный методист, раздающий всем брошюры.

Днем за девочками присмотрят родители Сэма. «Будет весело и интересно узнать вместе что-то новое!» – радостно сказала мать Сэма. Что-то в тоне Джой подозрительно напоминало о Пэм. Их матери общались. Клементина предполагала, что ее мать, беспокоясь о состоянии их брака, разговаривала по телефону с матерью Сэма.

Любопытно, что чей-то брак, делаясь непрочным, немедленно становится общественным достоянием.

Взглянув на часы, она поняла, что проснулась позже обычного. Было уже начало седьмого, но это нормально. Перед тем как проснутся девочки, она сможет позаниматься целых два часа. Прослушивание состоится через неделю. Финишная прямая. Надо правильно рассчитать время, чтобы, как атлет, достичь вершины в день прослушивания. Она надела поверх пижамы старый голубой бесформенный кардиган (по какой-то причине он стал ее рабочей одеждой) и тихо спустилась вниз. Отсутствие звуков дождя распахнуло вокруг нее грандиозное пространство, словно из крошечной репетиционной комнаты она вышла в концертный зал. Она даже не представляла себе, каким гнетущим был этот шумовой фон.

Пока она натирала канифолью смычок, глядя, как солнечные лучи раннего утра скользят по комнате, загораясь алмазами на стекле дедушкиных часов, картинной раме, вазе, она испытала глубокое умиротворение. В голову пришла странная мысль: она не противится этому прослушиванию, как это часто бывало в прошлом. Она не теряла драгоценную энергию, оплакивая несправедливость системы: избыток квалифицированных музыкантов, тот факт, что прохождение прослушивания – это умение, совершенно отличное от чьих-то исполнительских навыков. Происшествие с Руби полностью избавило ее от своего рода обидчивой гордыни, от страха, прикрывающегося раздражением.

– С добрым утром. – В дверях стоял Сэм.

– С добрым утром. – Она опустила смычок. – Ты рано встал.

– Дождь перестал, – хмуро произнес он, зевая во весь рот. При солнечном свете он выглядел таким бледным и изможденным. Ей захотелось обнять его и в то же время ударить по щеке. – Я могу взять девочек в парк, чтобы ты позанималась.

– Сегодня у нас занятие по основам первой помощи. Помнишь?

– Я мог бы и пропустить. – Каждое слово Сэма сопровождалось вздохом, будто ему было трудно говорить. – Останусь дома с девочками. Съезжу в другой раз. Я… не очень хорошо себя чувствую.

– Ты в порядке. Надо поехать, – сказала Клементина тоном, каким разговаривают с детьми. – Девочки радуются, что проведут день с твоими родителями. У них есть планы.

Он тяжело вздохнул, как старик, которому предстоит подниматься по лестнице.

– Хорошо. Как хочешь.

Он повернулся и, ссутулившись, вышел. Ей показалось, она замужем за восьмидесятилетним стариком, разговаривающим, как подросток.

– Начало в десять! – оживленно прокричала она ему вслед.

Сегодня она чувствует себя такой оживленной, и, если он не возьмет себя в руки, она радостно скажет ему, что не он один может бросаться обидными театральными словами вроде «развестись».

Глава 77

– Ну разве это не красиво? – произнес Оливер.

– Что? – спросила Эрика.

Они стояли на захламленной, утопающей в грязи лужайке перед домом ее матери. Что здесь может быть красивого? Она проследила за его взглядом и увидела амбровое дерево, на каждом листочке которого дрожали капли дождя.

– Посмотри, как они сверкают. Как крошечные бриллианты!

– У тебя поэтическое настроение, – заметила Эрика.

Вероятно, потому, что ночью, впервые за неделю, они занимались сексом.

Она перевела взгляд на материнское барахло. Теперь, при солнечном свете, все выглядело еще более удручающим, чем в дождливый день. Она пнула нераспечатанную намокшую картонную коробку с ярлыком «Амазонка». Лужица грязной воды с верха коробки плеснула ей на ногу. К туфле прилип лист, и Эрика попыталась стряхнуть его.

– Что ты делаешь, дорогая? Танец в стиле кантри?

На лужайке появилась мать Эрики, с повязанным на голове шарфом в бело-красный горошек и в голубом джинсовом комбинезоне. Она напоминала домохозяйку 1950-х годов, которая собирается заняться весенней уборкой. Засунув большие пальцы в карманы комбинезона (на вид совсем нового), она принялась выделывать незамысловатые па, гнусаво что-то напевая.

– У вас хорошо получается, Сильвия, – сказал Оливер.

– Спасибо. У меня где-то есть диск с танцами в стиле кантри, могу одолжить.

– Не сомневаюсь, ты легко его найдешь, – сказала Эрика.

Сильвия кокетливо пожала плечами:

– Мне это не сложно. – Она со вздохом оглядела лужайку перед домом. – Боже правый! Какая грязь! Дождь был просто ужасный. Впереди много работы.

Сегодняшняя иллюзия Сильвии состояла в том, что лужайка приобрела подобный вид из-за дождя.

– Что ж, мы не одиноки, – дерзко выставив подбородок, продолжала она. – Сегодня люди по всему штату вышли на улицу, чтобы заняться уборкой.

– Мама, – сказала Эрика, – у этих людей затопило дома. Здесь у тебя наводнение не от дождя, а от хлама.

– Утром я смотрела телевизор, – не обращая внимания на ее слова, продолжала Сильвия, – и даже вдохновилась! Соседи помогают соседям. У меня были слезы на глазах.

– О, умоляю тебя! – воскликнула Эрика.

Оливер положил руку ей на плечо.

– Есть вещи, которые мы изменить не в силах, – пробормотал он.

Он цитировал ей молитву о спокойствии. Оливер посещал собрания группы «Ал-Анон» для родственников алкоголиков. Эрика не хотела учиться спокойствию.

– Что это, Оливер? – спросила Сильвия. – Кстати, как поживают ваши чудесные родители? На них дождь не повлиял? Давно их не видела. Нам нужно собраться и выпить по стаканчику.

– Мама! – сказала Эрика.

– Надо, – откликнулся Оливер. – Правда, как вам хорошо известно, моим родителям скорее понадобится десять-двадцать стаканчиков.

– О-о, они такие забавные, – ласково произнесла Сильвия.

– Угу, – согласился Оливер. – Такие вот они. О-о, смотрите, подъезжает наш мусоровоз.

– Отлично. Что мне делать? – спросила Сильвия, когда на дорожку въехал грузовик и медленно опустил массивный контейнер.

– Уйти с дороги, – ответила Эрика.

– Да, хотя я должна контролировать, чтобы ты случайно не выбросила что-нибудь важное. Знаешь, что я нашла на днях, роясь в коробке старых бумаг? Забавную маленькую фотографию, на которой ты, я и Клементина!

– Ну это вряд ли.

– В каком смысле «вряд ли»? Погоди, пока не увидишь. Гарантирую, ты будешь смеяться. Теперь представь только, что мы выбросим эту драгоценную память! Наверное, вам с Клементиной там по двенадцать. На ней Клементина такая юная и хорошенькая. Честно говоря, на нашем ужине у нее был изможденный вид, она как будто постарела. Тебе стоит посмотреть на эту фотку, Оливер. Увидишь, как может выглядеть твоя будущая дочь!

Оливер нахмурился:

– Этого не будет.

– Что? Она отступилась от вас? После того, как вы спасли жизнь ее дочери?

– Это мы отступились, – возразила Эрика. – Не она. Мы. Мы передумали.

– Ах, – сказала Сильвия. – Но почему? Это ужасная новость. Я раздавлена! – (Эрика с изумлением убеждалась в том, что ее мать благополучно забыла сказанное ею в четверг вечером и строит из себя жертву.) – Не лишайте меня надежды! Я думала, что стану бабушкой. Я смотрела на этих хорошеньких девчушек в доме у Пэм и думала, как чудесно будет иметь своего внука или внучку. Я думала, что научила бы внучку шить, как научила меня моя бабушка.

– Научила ее шить?! – пролепетала Эрика. – Ты и меня-то никогда не учила шить!

– Наверное, ты не просила.

– Никогда в жизни не видела тебя с иголкой и ниткой.

– Пойду заплачу шоферу за погрузку, – сказал Оливер.

– Пойду в дом и попробую найти ту маленькую фотографию, – поспешно проговорила Сильвия – на всякий случай, если кто-то ждет, что она заплатит.

Эрика воспользовалась возможностью и, натянув резиновые перчатки, подняла сломанную корзину для белья, забитую всяким хламом: кукла без головы, влажное пляжное полотенце, коробка из-под пиццы. Она поднесла корзину к контейнеру и с размаху зашвырнула внутрь. Послышался лязг о металл. Выкидывая барахло, она всегда испытывала какое-то дикое, жутковатое чувство, как будто с воинственным кличем бросалась в битву.

– Иисусе, ну, у вас еще дел по горло, – сказал мусорщик, складывая желтый листок, который вручил ему Оливер, и засовывая его в задний карман брюк.

Скрестив руки на мощной груди, он изучал лужайку с выражением крайнего отвращения.

– Хотите помочь? – спросил Оливер.

– Ха-ха! Не-а, давай сам, приятель. Лучше уж ты!

И, словно надзирая за ними, он остался стоять, качая головой.

– Ну, тогда можете ехать, – с раздражением проговорила Эрика.

Отвернувшись, она подняла старую рождественскую ель и услышала сдержанный смешок Оливера. Подумать только, елка. Пожалуй, она никогда не видела живую ель, но перед ней была старая искусственная ель со сломанными ветвями и единственной печальной ниткой золотой мишуры.

Эрика бросила елку в мусорный контейнер, а Оливер взял в одну руку сломанный вентилятор на подставке, а в другую – пакет с мусором.

Из дому вышла ее мать, торжественно зажав между большим и указательным пальцем маленькую фотографию. Чудо, что она что-то нашла.

– Посмотри на этот снимок! Гарантирую, он тебя рассмешит.

– Гарантирую, что нет, – кисло промолвила Эрика.

Мать наклонилась и сняла с блузки Эрики крошечный кусочек золотой мишуры.

– Рассмешит. Смотри.

Эрика взяла фотографию и расхохоталась. Ее мать закружилась вокруг нее, от радости похлопывая себя по рукам:

– Я же говорила, говорила!

Это была черно-белая зернистая фотография, на которой она, ее мать и Клементина сидели вместе в вагончике американских горок. Снимок был сделан одной из автоматических камер, настроенных на фиксирование реакции пассажиров в самые пугающие моменты аттракциона. У всех трех были разинутые в крике рты. Эрика наклонилась вперед, ухватившись обеими руками за защитную штангу, словно толкая ее, чтобы ехать еще быстрее, и откинув голову назад. Клементина крепко зажмурила глаза, ее конский хвост вертикально взлетел над головой, как шапка папы римского. У Сильвии глаза были широко открыты, а обе руки взметнулись наверх, словно в танце подвыпившей девушки. Безудержная радость с примесью ужаса. Вот что она увидела на этой фотографии. Не важно, что она нечеткая. Невозможно было смотреть на нее без смеха. На Эрике и Клементине была школьная форма.

– Видишь! Ведь здорово, что я сохранила ее! – сказала Сильвия. – Покажи фото Клементине. Посмотрим, помнит ли она тот день! Должна признаться, что я не помню, но ты же видишь, какие мы были счастливые! И не выдумывай, что у тебя было ужасное детство, у тебя было чудесное детство! Все эти американские горки, помнишь? Боже правый, я любила американские горки. Ты тоже.

Ее взгляд на чем-то остановился.

– Оливер, что у тебя там? Дай посмотреть!

Оливер, обеими руками держа разваливающуюся картонную коробку, спешил к мусорному контейнеру. Сильвия побежала за ним с криками:

– Оливер! Ах, Оливер!

Такова была жизнь с Сильвией – нелепая, абсурдная, выводящая из себя, а иногда, время от времени, чудесная. В тот день они пошли в школу. Был конец ноября, в воздухе чувствовалось лето. Эрике исполнялось двенадцать – нет, уж прошла неделя после дня рождения, ее мать позабыла дату, у нее были проблемы с числами, но на этот раз она решила искупить свою вину неожиданным, безумным жестом. Она появилась в школе и забрала обеих девочек с уроков в луна-парк – между прочим, без разрешения родителей Клементины. В наше время это не могло бы произойти, и Эрика и сейчас ужаснулась за школу. Последствия могли быть пугающими.

Клементине не разрешали кататься на американских горках, потому что у матери была к ним фобия. На нее сильно подействовала история с несчастным случаем на сельской ярмарке, когда на аттракционе погибло восемь человек. Это было за много лет до рождения Клементины и Эрики. «Эти машины не поддерживают в должном состоянии, – всегда говорила Пэм. – Это смертельные ловушки. Того и гляди произойдет несчастный случай».

Однако Эрика с Сильвией любили американские горки, и чем страшней, тем лучше. Ничего не надо решать или обсуждать: только врывающийся в легкие воздух и пронзительный звук собственных воплей, уносимых ветром. Это была одна из немногих странных вещей, их объединяющих: удовольствие от страшных американских горок. И не то чтобы они часто там бывали. Эрика могла припомнить не больше пяти раз, и тот был одним из них.

Эрика знала, что Клементине тоже понравился тот день. Она была в лихорадочно-возбужденном состоянии. В тот день Эрика не критиковала себя или их дружбу. Выпадали такие дни, когда мама была ее мамой, а подруга – подругой.

Эрика засунула снимок в задний карман джинсов, глядя, как Сильвия низко наклоняется над мусорным баком, едва не падая в него. Потом она выпрямилась, поправила на голове шарф и, уперев руки в бока, воззрилась на Оливера.

– Оливер! Этот вентилятор в полном порядке! – прокричала она. – Пожалуйста, достань мне его!

– Не хочу и не буду, – откликнулся Оливер.

Эрика отвернулась, пряча усмешку. Она смотрела, как солнечный свет сверкает на листьях умытого дождем дерева. Оно действительно выглядело чудесно. Как рождественская ель.

Откинув голову назад, она подставила лицо солнечному свету и заметила женщину, жившую через дорогу и любившую Иисуса, но определенно не любившую Сильвию. Та стояла у окна на площадке второго этажа, положив ладонь на стекло, словно вытирала его. Казалось, женщина смотрит прямо на Эрику.

И тогда это произошло – Эрика все вспомнила.

Глава 78

День барбекю

Эрика стояла у входа на задний двор, сжимая в руках стопку голубых фарфоровых тарелок, которые вручил ей Вид на кухне. Это были красивые тарелки с замысловатым узорчатым рисунком. Ивовый узор, подумала Эрика. Когда-то у бабушки были в точности такие же. У ее бабушки было множество красивых вещей, и Эрика не имела представления, что с ними случилось. Вероятно, они где-то затерялись, или разбились, или были погребены под осадочными слоями хлама в доме матери.

В этом заключалась ирония – ее мать так сильно любит вещи, что ничего не может сохранить.

Эрика крепче сжала тарелки, охваченная всепоглощающим желанием забрать их с собой. Она представила, как, прижимая тарелки к груди, бежит к соседней двери и прячет их в своем кухонном шкафу. Она не станет этого делать. Конечно не станет. На миг она ужаснулась тому, что замышляла.

Какое-то время она стояла не двигаясь. В детстве ей нравилось выходить на лужайку за домом и долго кружиться на месте, пока все вокруг не начинало кружиться. Сейчас она ощущала именно это. Зачем она делала это нарочно? Это было не очень-то приятно. Должно быть, сейчас она пьяна. Почему родителям Оливера нравилось это ощущение? И они не могли без него? Это ужасно.

Она сосредоточила свое внимание на малышках. Из гостевого домика вразвалочку вышла Руби, держа в одной руке Веничек, а в другой – синюю сумочку Холли с блестками. Холли это не понравится. Никому не разрешается трогать ее коллекцию камешков. Где же Холли?

И действительно, Холли неожиданно появилась позади Руби, что-то крича. Из-за классической музыки, льющейся из музыкального центра, Эрика не могла расслышать, что именно. Руби оглянулась через плечо и ускорила шаги. Это было так мило. Похоже, она полна решимости сбежать со своей контрабандой.

Осторожно, подумала Эрика. Родители хотя бы следят за тобой?

Она перевела взгляд на взрослых. Оливера нигде не видно. Клементина разговаривает с Видом. Тиффани разговаривает с Сэмом. Все четверо поглощены друг другом. Они с Оливером могли бы и не приходить. Они портят им веселье. В этот момент ни Сэм, ни Клементина не смотрели на девочек. Какая беспечность, какая небрежность!

Она смотрела, как Вид берет нож и взмахивает им, как дирижерской палочкой. Она видела беззаботно смеющуюся Клементину. Что она тогда сказала наверху? Какое слово употребила? «Отвращение». Мысль о том, чтобы стать донором яйцеклеток для Эрики, вызывает у нее отвращение. Все это время они с Оливером обсуждали эту проблему. Она вспомнила, как Оливер сказал их врачу по ЭКО: «Мы собираемся обратиться к лучшей подруге Эрики. Они как сестры».

Как сестры. Какая шутка! Какая ложь!

Эрика смотрела, как Клементина отбросила волосы за спину, Вид поднес к ее рту ложку с десертом, а она наклонилась вперед, чтобы съесть. Клементина напоминала ту принцессу из сказки, получившую при своем крещении все дары от фей-крестных. У тебя будут обожающие родители. Динь! У тебя будет музыкальный талант! Динь! Ты будешь жить в чистоте и комфорте! Динь! Ты забеременеешь естественным путем, как только пожелаешь, и родишь двух красивых дочерей. Динь, динь!

Одна старая фея не попала в список приглашенных. Забытая старая карга. В детстве Эрику не приглашали на многие праздники. Что сделала позабытая фея? Она наложила проклятие. Ты уколешь палец о веретено и умрешь, так что опасайся иголок. Но тогда вступилась добрая фея, которая все изменила. Ты просто уснешь на сто лет. Это не так уж плохо. Жди. Это была Спящая красавица. Сказка называлась «Спящая красавица»!

Она действительно очень пьяна. Ей надо сдвинуться с места, но она не двигается.

Спящая красавица. Чертова Спящая красавица, это совершенно точно. Сейчас ты спишь. Даже не удосужишься присмотреть за детьми.

Послышался звук. Откуда-то. Звук, пробивающийся сквозь шквал классической музыки, которая лилась из музыкального центра.

Это играет Клементина? Конечно она не играет. Эрика, ты на лужайке за домом соседей, ты пьяна, это опьянение, у тебя разжижение мозгов, и мысли твои разбежались по сторонам.

Она вновь услышала этот звук.

Это был стук. Звук стука. Быстрый тук-тук-тук. Она увидела лицо матери. Палец приложен к губам. Не отвечай на стук в дверь. Да, мама, я знаю, что надо делать. Сохранять тишину. Мы никогда не отвечаем на стук в дверь. Не хотим, чтобы люди увидели нашу омерзительную тайну. Это не их дело. Как они смеют без разрешения стучать к нам в дверь?! Это невежливо. Они не имеют права заставлять нас испытывать это. Мы будем сидеть очень тихо, пока они не уйдут. Некоторые люди стучат громко и сердито, как будто знают, что их дурачат, и злятся на это, но в конце концов они сдаются и уходят.

Действительно, стук становится громче и настойчивей. Глаза матери горят ненавистью. Они не имеют права. Никакого права.

Эрика одернула себя. Никто не стучит к ней в дверь. Она на барбекю. Где же маленькие девочки? Она заметила в углу сада вспышку голубого. На траве, скрестив ноги, сидела Холли, осторожно вынимая камешки из сумочки и раскладывая их рядами. Она любила время от времени проводить ревизию своей коллекции.

Со стороны стола послышался взрыв хохота.

И опять этот стук. Откуда он идет?

Эрика посмотрела на нелепый фонтан. Она увидела плавающую в нем бесформенную массу. Чье-то старое пальто, медленно кружащееся по воде.

У ее матери были целые кипы пальто. Больших зимних пальто. Словно они живут в Сибири, а не в Сиднее. Ну она не собирается вытаскивать это пальто из фонтана. Это не ее дело. У нее и так хватает уборки.

Тук, тук, тук! Как вы смеете так настойчиво стучать к нам в дверь? Стук исходил откуда-то сверху. Она подняла глаза и увидела Гарри, сварливого старика Гарри, который стоял у окна на верхней площадке, словно приклеившись к нему, и стучал, нет – молотил по стеклу, как будто пытаясь вырваться. Он увидел, что она смотрит на него, и принялся яростно тыкать пальцем в сторону фонтана. Рот его был разинут в немом крике. По его позе и жестам она поняла, что он злится на нее. Он что-то ей кричал. Он хотел, чтобы она убрала мусор из фонтана. Соседи всегда сердились. Они всегда хотели, чтобы она убирала мусор. Она не станет. Это не ее дело.

Она уставилась на фонтан, на старое розовое пальтишко, медленно кружившееся по воде.

Потом она увидела лежащий на бортике фонтана Веничек.

Это не старое пальто. Это не хлам.

Она почувствовала, как заряд адреналина проник ей прямо в сердце. Все вещи, которые она украла у Клементины… но она никак не намеревалась сделать это. Ее вина, ее вина, ее вина.

Тарелки выпали у нее из рук.

– Клементина! – пронзительно выкрикнула она.

Глава 79

Курсы первой помощи проводились в местной средней школе, в которую предположительно пойдут их девочки, хотя мысль о том будущем времени пока казалась фантастической. Вела курсы крупная, энергичная и немного снисходительная женщина по имени Джан. Она напомнила Клементине одну несносную флейтистку, с которой та встречалась каждый год в музыкальном лагере.

Джан начала занятие с того, что, расхаживая по классу, просила каждого назвать свое имя и причину появления здесь, а также предложила в качестве расслабляющей разминки ответить на вопрос: «Если бы вы были овощем, то каким?»

Начали с молодого и мускулистого персонального тренера по имени Дейл, который намеревался пройти курс первой помощи, необходимый для его «лицензии по физкультуре». Он сказал, что выбрал бы для себя листовую капусту, поскольку это овощ сильных людей, и поиграл внушительным мускулом.

– Прекрасный ответ! – воскликнула Джан, которая, похоже, оценила бицепсы Дейла.

Из-за этого Клементина прониклась к ней симпатией.

Следующей была приземистая женщина средних лет, которая пришла сюда, потому что в офисе, где она работала, произошел несчастный случай со смертельным исходом. Одного техника убило электрическим током, и эта женщина никогда в жизни не чувствовала себя такой бесполезной и беспомощной и не захотела и впредь чувствовать себя такой, хотя понимала, что бедному технику это безразлично.

– Будь я овощем, я стала бы картофелиной, – сказала женщина, – очевидно.

И она указала на свою фигуру, и все громко засмеялись, а потом внезапно замолчали на тот случай, если смеха от них не ждали.

Следующим был Сэм, который говорил четко и уверенно, сидя на стуле, небрежно откинувшись назад и вытянув перед собой ноги. Он сказал, что он и его жена – он указал на Клементину – записались на курсы, потому что у них маленькие дети. Клементина взглянула на него. Она сказала бы правду. Она сказала бы, что их дочь едва не утонула. Она была всегда готова рассказать их историю. Когда они с Руби были в больнице, Сэм избегал говорить с людьми о происшествии, словно это была позорная тайна.

– Я был бы луком, – сказал Сэм. – Потому что я очень сложный. У меня много слоев.

Это тоже вызвало добрый смех, и Клементина догадалась, что Сэм часто проделывает такие штуки – на обучающих семинарах, при работе в составе группы; в этом проявлялась его веселая, компанейская натура. Вероятно, он всегда выбирал лук.

Когда подошла ее очередь, она не удосужилась объяснить причину своего появления здесь, поскольку Сэм это скрыл. Она сказала, что стала бы помидором, потому что помидоры хорошо сочетаются с луком, и Сэм натянуто улыбнулся, как будто она незнакомка, заигрывающая с ним. Она вспомнила об испытанном унижении, когда, проснувшись утром, заговорила с ним, а его в комнате не было.

– О-о, – сказали все, за исключением сидящей за Клементиной особы, заметившей, что «помидор – это фрукт».

– Сегодня это овощ, – твердо произнесла Джан, и Клементина решила, что она совсем не похожа на ту флейтистку.

Обойдя всю группу, Джан сказала, что будь она овощем, то стала бы авокадо, потому что ей требуется время, чтобы смягчиться («Авокадо – это точно фрукт», – вздохнула сидящая за Клементиной эксперт по фруктам), и она здесь сегодня потому, что «первая помощь – ее страсть». Клементина чуть не расплакалась. Как замечательно, что есть на свете люди вроде Джан со «страстью» помогать незнакомым людям.

Потом они перешли к делу, и Клементина с Сэмом прилежно записывали то, что рассказывала Джан об основах реанимационной деятельности, перемежая свое изложение историями из собственного опыта первой помощи, как в тот раз, когда она, проводя занятие, оказалась в гуще реальной жизни, когда один из слушателей испытал коллапс.

– Вы использовали это для демонстрации? – спросил кто-то.

– Нет, пришлось освободить комнату. Люди начали падать, как мухи. Как костяшки домино: бах, бах, бах. – Джан произнесла это со смаком, чтобы подчеркнуть слабость населения в целом. – Вот почему пришлось дать каждому задание – вызвать «скорую помощь», принести льда – или отослать их прочь, поскольку иначе люди испытывали шок. Это травмирующее происшествие. Можно испытать посттравматический стресс. Мы поговорим об этом позже.

Клементина бросила взгляд на Сэма – посмотреть, помнит ли он их собственное «травмирующее происшествие», но его лицо ничего не выражало. Он что-то записывал в блокнот.

Джан попросила мускулистого тренера Дейла лечь на пол, а потом выбрала двух привлекательных девиц (морковку и цветную капусту), попросив их привести Дейла в положение восстановления сознания, что они и сделали. И поскольку это были трое привлекательных молодых людей, на них приятно было посмотреть. Когда девушки перевернули Дейла на живот, можно было заметить выбившиеся из-под шортов трусы, а Джан сказала:

– Приятно видеть, что на вас сегодня «Кельвин Кляйн».

Все это было забавно, интересно и информативно. Сэм задавал умные вопросы, время от времени отпуская уместные шуточки. Вот почему таким неожиданным было то, что случилось потом.

Когда Джан начала демонстрировать на ярко-голубом пластмассовом манекене приемы сердечно-легочной реанимации, Клементина тяжело задышала. Ритмичные движения рук Джан, сильные и быстрые толчки воскресили все в ее памяти: твердые плитки под коленями, восковые щеки Руби и ее синие губы, мигающие в отдалении китайские фонарики. Но она сумела отдышаться и взглянула на Сэма – ей показалось, с ним все в порядке.

Потом Джан попросила всех разбиться на пары и дала каждой паре голубой манекен и две одноразовые маски для искусственного дыхания. (Джан носила на кольце для ключей лишнюю маску. Она всегда была готова оказать помощь.) Им пришлось найти свободное место на полу, где можно было положить куклу.

Джан расхаживала по классу, следя за тем, как продвигаются дела у каждого.

– Попробуешь первым? – спросила Клементина у Сэма.

Они оба стояли на коленях по сторонам от манекена.

– Конечно, – спокойно ответил Сэм.

Он принялся методично выполнять действия, зашифрованные в акрониме, которому их только что научила Джан: «ОРП ДПДРД» и означавшему: Опасность, Реакция, Послать за помощью, Дыхательные пути, Дыхание, сердечно-легочная Реанимация и Дефибриллятор.

Он освободил дыхательные пути, проверил дыхание и начал СЛР, ритмично надавливая сомкнутыми ладонями на грудь манекена. В какой-то момент его глаза встретились с глазами Клементины, и она заметила капельки пота, стекающие по его лицу.

– Сэм! Ты в порядке?

Он еле заметно покачал головой, но не перестал делать массаж сердца. У него было мертвенно-бледное лицо. Налитые кровью глаза.

Она не знала, что делать.

– У тебя… болит в груди?

По крайней мере, они сейчас в нужном месте. Джан казалась столь же опытной, как любой врач или парамедик, и явно более заинтересованной.

Он снова покачал головой.

Наклонив голову, он зажал ноздри манекена и два раза вдохнул в него воздух. Грудь манекена приподнялась, и это доказывало, что Сэм сделал все правильно. Подняв голову, он возобновил массаж сердца, и потрясенная Клементина увидела, что по его лицу текут слезы и капают на манекен. Она никогда не видела мужа плачущим, по-настоящему плачущим – ни в день свадьбы, ни после рождения детей, ни в те мгновения, когда Руби не дышала, ни при пробуждении на следующий день. И она не удивлялась этому, потому что никогда не видела плачущим своего отца. Старшие братья тоже не были плаксами и в юные годы отличались буйным нравом. Ее мать по временам проливала слезы, но настоящей плаксой в семье была Клементина, она всегда рыдала над чем-то. Может быть, все эти стойкие, несгибаемые мужчины вокруг нее заставили ее усвоить это старое клише: мальчики не плачут. Поэтому Клементина была потрясена тем, что Сэм может так плакать, что его тело способно на это, на выработку такого обилия слез. Глядя, как его слезы капают на манекен, она почувствовала, что в ней что-то надломилось, и ее душу затопило симпатией к нему. Ей в голову пришла ужасная мысль, что, может быть, поскольку Сэм не плакал, она всегда бессознательно считала его неспособным на глубокие чувства, присущие ей самой. Она постоянно была сосредоточена на том, как его поступки влияют на ее чувства, словно его роль состояла в том, чтобы делать все для нее и ради нее, и значение имеет лишь ее эмоциональный отклик на него, словно «мужчина» – это вещь или услуга, и она наконец выбрала нужный бренд, чтобы получить нужный отклик. Неужели возможно, что она никогда не смотрела на него и не любила его так, как он того заслуживает? Как личность? Обыкновенная, не лишенная недостатков, чувствующая личность?

– О-о, Сэм…

Он так быстро поднялся с колен, что чуть не опрокинулся на спину. Отвернув лицо, он сильно потер ладонью щеку, словно его укусило какое-то насекомое. Потом повернулся и вышел из комнаты.

Глава 80

– Извините, – сказала Клементина преподавательнице. – Пойду посмотрю, как там мой муж. По-моему, ему нехорошо.

– Конечно, – сказала Джан и добавила: – Дайте знать, если я вам понадоблюсь.

Клементина вышла из классной комнаты и посмотрела налево. Он был уже в дальнем конце коридора.

– Сэм! – позвала она, пробегая мимо классных комнат, заполненных взрослыми, которые занимались самосовершенствованием.

Казалось, он ускорил шаг.

– Сэм! – снова позвала она. – Подожди!

Она пошла за ним в тихий пустынный переход со стеклянным потолком, соединяющий два здания. У стен плотно стояли серые шкафчики. Сэм вдруг остановился. Он нашел узкое пространство между двумя блоками шкафчиков, что-то вроде тайной норы, в которой понравилось бы прятаться девчонкам, и уселся на пол, прижавшись спиной к стене и положив голову на колени. Его плечи тяжело вздымались. На рубашке виднелось круглое пятно от пота. Она потянулась, чтобы коснуться его плеча, но передумала, и ее рука нерешительно повисла в воздухе.

Она села на пол напротив него, по другую сторону прохода, прислонившись спиной к холодному металлу шкафчика. По всему коридору протянулись, как солнечный поезд, квадратики света. Дожидаясь, пока Сэм не успокоится, она испытывала странную умиротворенность в этой ностальгической атмосфере школы.

Наконец Сэм поднял глаза. Лицо его было мокрым и опухшим.

– Извини, – промолвил он. – Да уж, достойно я держался.

– Ты в порядке?

– Это все массаж сердца.

Потерев тыльной стороной ладони нос, он шмыгнул.

– Понимаю, – сказала Клементина.

– Я почувствовал, будто снова нахожусь там.

Он растер круговыми движениями скулы.

– Понимаю, – повторила она.

Подняв глаза к потолку, он зашевелил языком, словно пытаясь выковырять из зубов остатки пищи. Солнечный свет освещал стену за его спиной, отчего глаза его казались на затененном лице ярко-голубыми. Он выглядел одновременно очень молодым и очень старым, словно на его лице совместились все версии его прошлого и будущего.

– Я всегда считал, что достойно встречу критическую ситуацию.

– Ты достойно ее встретил.

– Я думал, если бы меня подвергли испытанию – пожар, или вооруженный бандит, или нашествие зомби, – я бы позаботился о своих близких. Повел бы себя как мужчина.

На слове «мужчина» его голос прозвучал низко и презрительно.

– Сэм…

– Дело не только в том, что я не уследил за Руби. И не в том, что я пытался открыть банку с орешками, чтобы поразить чертову стриптизершу – подумать только, – когда моя малышка тонула совсем рядом… – Он глубоко, судорожно вздохнул. – Но я не пошевелился. Смотрел, как другой человек вытаскивает мою крошку из этого проклятого фонтана, и стоял как истукан.

– Нет, ты шевелился. Просто они попали туда первыми, и они знали, что делать. Это какая-то доля секунды. Просто кажется, что это тянется долго. А потом ты стал действовать, уверяю тебя.

Сэм приподнял плечи. На лице его появилось выражение полнейшего отвращения к себе.

– Так или иначе, я не в силах изменить то, что сделал или чего не сделал. Просто мне надо перестать об этом думать. Выкинуть это из головы. Я все время продолжаю переживать внутри себя. Это глупо, бессмысленно. Я не могу работать, не могу спать, я отыгрываюсь на тебе, и… мне просто нужно взять себя в руки.

– Может быть, – осторожно начала Клементина, – тебе нужно – или нам нужно – поговорить с кем-то. С каким-то профессионалом?

– Типа психоаналитика, – с натянутой улыбкой произнес Сэм. – Потому что я схожу с ума.

– Типа психоаналитика, – согласилась Клементина. – Потому что похоже на то, что ты сходишь с ума. Совсем чуть-чуть. Когда преподавательница упомянула о посттравматическом стрессе, я подумала…

Сэм был ошеломлен.

– Посттравматический стресс, – повторил он. – Как у ветерана войны. Правда, я не вернулся из Ирака или Афганистана и не видел, как взрывают людей, но я недавно вернулся с барбекю на лужайке.

– Где ты видел, как едва не утонула твоя дочь.

Сэм закрыл глаза.

– Едва не утонула твоя дочь, – повторила Клементина. – И ты чувствуешь себя ответственным за это.

Он со вздохом поднял глаза к потолку:

– Клементина, у меня нет синдрома посттравматического стресса. Господи Иисусе! Это унизительно. И нелепо.

Клементина вынула из кармана жакета мобильник.

– Не надо гуглить, – взмолился Сэм. – Поверь мне. Ты всегда просишь меня перестать гуглить. Ничего хорошего там не найти.

– А я люблю гуглить. – Клементина почувствовала, как учащается ее дыхание, потому что она вдруг увидела все его поведение со дня барбекю под другим углом, через новую линзу.

Вспомнила о недавних словах своего отца: «У него что-то не то с головой», к которым не прислушалась. Вот если бы кто-то сказал: «Твой муж болен»!

– «Симптомы синдрома посттравматического стресса, – вслух прочитала Клементина. – Переживание события вновь и вновь». Ты только что сказал, что у тебя это постоянно!

– Рад, что тебе это доставляет удовольствие, – произнес Сэм с подобием улыбки на губах.

– Сэм, ты как пациент из учебника! Бессонница. Да. Раздражительность. Да. Каков выход? Ищите лечение.

Она говорила шутливым, ироничным тоном, словно дурачась, как будто все это хорошая шутка и ничто не имеет значения, как будто у нее не сводило судорогой живот, как будто она не чувствовала, что это ее единственный шанс, потому что в последнее время его настроение быстро менялось и в другой раз он откажется говорить с ней и опять ускользнет от нее.

– Послушай, мне не нужно «искать лечение»… – начал Сэм.

– Нет, нужно, – возразила Клементина, не сводя глаз с телефона. – «Долговременные эффекты: развод. Злоупотребление алкоголем или наркотиками». Ты злоупотребляешь алкоголем или наркотиками?

– Нет, не злоупотребляю. Перестань читать эту чепуху. Убери телефон. Давай вернемся в класс.

– Я правда думаю, что тебе надо с кем-то побеседовать, с каким-то профессионалом, – сказала Клементина. Она превращалась в свою мать. В следующий раз она предложит ему «чудесного психолога». – Побеседуешь с кем-нибудь?

Сэм откинул голову назад и снова уставился в потолок. Наконец он взглянул на нее и проронил:

– Может быть.

– Хорошо.

Клементина прислонила голову к шкафчику и закрыла глаза. Она ощутила какую-то неотвратимость, как будто ее брак – гигантский корабль и теперь слишком поздно менять курс – либо он столкнется с айсбергом, либо нет; и что бы она сейчас ни сказала или ни сделала, не имеет значения. Если бы ее мать присутствовала при этом разговоре, она сказала бы, что Клементине надо продолжать говорить, высказать все, что у нее накопилось, надо общаться, не оставив возможности для непонимания.

Будь здесь отец, он приложил бы палец к губам и сказал: ш-ш-ш!

Клементина удовольствовалась двумя словами:

– Мне жаль.

Она хотела сказать: мне жаль, что это случилось, жаль, я не поняла твоих переживаний. Жаль, не любила тебя так, как ты того заслуживаешь. Мне жаль, что первый же кризис, с которым мы столкнулись, показал все плохое в нашем браке, а не все хорошее. Жаль, что мы отвернулись друг от друга, вместо того чтобы повернуться друг к другу лицом.

– Угу, мне тоже жаль, – подхватил Сэм.

Глава 81

– Так что, по сути дела, это Гарри спас жизнь Руби, – сказал Оливер.

Эрика и Оливер прогуливались по кварталу неподалеку от дома ее матери. Едва она вспомнила о происшедшем, как захотела поделиться с Оливером, но, разумеется, не желала, чтобы услышала Сильвия, поэтому попросила Оливера прогуляться с ней.

– Да, – согласилась Эрика. – И никто так и не поблагодарил его. Пожалуй, я даже не посмотрела больше на его окно.

Они прошли мимо молодой пары, толкающей коляску с ребенком, и Эрика мимолетно улыбнулась им, как бы давая понять, что нет нужды говорить о погоде и восторгаться по поводу того, что дождь перестал.

– Наверное, он увидел, что мы вытащили ее, – сказал Оливер.

– Надеюсь. Но никто так и не сказал ему, что Руби в порядке. Никто не пришел к нему и не сказал спасибо. Должно быть, он счел это грубым. Он всегда считал, что люди вокруг плохо воспитаны, и, наверное, умер с мыслью об этом.

– Думаю, он мог бы зайти и спросить нас. Если волновался.

Оба они перепрыгнули через сверкающую коричневую лужу, занимающую почти всю дорожку.

– Я не сразу поняла, что это Руби, – сказала Эрика. У нее моментально пересохло в горле. – Подумала, что в фонтане плавает старое пальто, и просто таращилась на него. У меня возникла нелепая, дикая мысль, что Гарри хочет, чтобы я почистила фонтан. Руби тонула, а я таращилась на нее.

Оливер немного помолчал.

– Мне всегда было не по себе оттого, что, когда это случилось, я пялился в зеркало в ванной комнате, – сказал он потом. – Пожалуй, после того дня каждый из нас чувствует свою вину.

– Каждый, но не Гарри.

– Но не Гарри, – согласился Оливер.

Мимо них, подпрыгивая, прошла женщина средних лет в невыгодной для ее фигуры «одежде для активного отдыха».

– Ну разве не чудесно снова увидеть солнце! – восторженно произнесла она, замедлив шаг и словно собираясь и дальше обсуждать эту тему.

– Потрясающе! – согласился Оливер, и они с Эрикой, словно сговорившись, ускорили шаг. – Приятного дня!

– Как ты считаешь, надо ли кому-то рассказать? – спросила Эрика. – О том, что я вспомнила.

Теперь, когда все факты были у нее в голове, ее обуревало желание представить отчет о событиях в полном объеме.

– Ну я не знаю, кому можно рассказать. Или каким образом это поможет.

– Могу рассказать Клементине, – сказала Эрика, хотя у нее не было ни малейшего желания это делать.

– Нет, – возразил Оливер. – Нельзя говорить Клементине. Ты же знаешь, что нельзя.

Они уже обошли квартал и приближались к дому ее матери.

– О боже правый! – вздохнула Эрика.

– Что такое?

– Она уже фактически залезла в мусорный бак.

Глава 82

Дождь прекратился. Наконец-то! Дакота не могла в это поверить. Вся ее жизнь и весь мир казались совершенно другими.

– Это будет так здорово! – сказала мама, когда они открыли входную дверь и вышли на террасу.

– Не понимаю, почему нельзя туда поехать, – примерно в миллионный раз сказал папа. – Зачем нам идти по улицам, чтобы попасть туда? Будто мы бездомные.

– Потому что мы рады прогуляться в парке, который находится всего в десяти минутах ходьбы от нашей двери! – сказала мама. – Это чудесно!

Она держала Барни на поводке, и он прыгал вокруг, пытаясь поймать невидимую муху.

Последнее время мама «практиковалась в благодарности». (Папа с надеждой говорил, что ей это скоро надоест.) У нее была специальная банка, называемая банкой счастья. Надо было написать на листочках бумаги свои счастливые воспоминания и положить в банку, а потом в канун Нового года открыть банку и увидеть все свои счастливые чаяния или что-то в этом роде. Был октябрь, так что им предстояло надеть коньки и собрать множество счастливых семейных воспоминаний.

– Но нам так повезло, что у нас есть «лексус», – заметил ее папа. – Не стоит считать это само собой разумеющимся.

Ее мама обнаружила, что в их округе есть прекрасный национальный парк. Всего в нескольких минутах ходьбы от дома! И это было очень существенно. Все равно что иметь диванчик у окна. Очевидно, Эрика и Оливер постоянно совершают такие прогулки, и они очень удивились, что мама Дакоты даже не знает о существовании этого парка и немного смутилась от этого. Или сделала вид, что смутилась. Ведь Эрика с Оливером милые, немного чокнутые люди, а перед милыми чокнутыми людьми никто не смущается. Поэтому так спокойно иметь их соседями.

– Может быть, там я вас и встречу, девчонки, – сказал отец. – Мне надо сделать кое-какие дела. Знаете, важные дела.

– Ни за что! – сказала мать. – Шевелись, шевелись! Господи боже мой.

Мама пыталась приучить папу к здоровому образу жизни. У него был огромный волосатый живот, но он мог по желанию сделать свой живот твердым как камень. Тогда он просил Дакоту ударить по нему. «Сильнее! – вопил он как полоумный. – Ты человек или мышь?»

– Дакота, как ты думаешь? Разве не хочешь поехать на машине? Гораздо лучше? Гораздо удобней? – предложил папа. – Потом можем остановиться и съесть мороженое.

– Не возражаю, – сказала Дакота. – Если мы вернемся к трем часам.

Она собиралась пойти на вечеринку «Голодные игры», так что все остальное казалось не важным. Вечеринка устраивалась у ее подруги Эшлинг, и мама Эшлинг очень серьезно подошла к выбору тем. Предполагалось, что никто из гостей не умрет – так далеко не зайдет, но, возможно, будет очень крутая стрельба из лука или типа того.

Когда они шли по подъездной аллее в сторону улицы, то услышали, как их кто-то окликнул из старого дома Гарри:

– Эй, там!

– Барни! – воскликнула мама Дакоты, когда пес едва не выдернул ей руку, натягивая поводок, возбужденно прыгая и лая. Сумей Дакота перевести собачий язык на человечий, она бы услышала: «Еще один человек! Как это здорово!»

Папа остановился.

– Привет! – прокричал он. То есть буквально прокричал, словно перед ним была горная цепь, а не лужайка. – Как поживаете? Денек что надо, а?

Папа так же радовался при виде другого человека, как Барни. Серьезно.

К ним направился мужчина в бледно-розовой рубашке поло и ослепительно-белых шортах. Он что-то нес в руках. Сегодня в доме Гарри шла большая уборка. Необычно было видеть вынесенные на улицу предметы мебели – старый диван, крошечный телевизор, старый, пожелтевший, заляпанный матрас. Дакота отвела глаза. Это было все равно что видеть белье Гарри.

– Привет! – сказал запыхавшийся, как после бега, мужчина. Он обратился к маме Дакоты. – На днях мы встречались. Стив. Стив Лант.

– Вид! Приятно познакомиться! – сказал папа. – Знаете, мы пошли прогуляться. Только что вышли из дому. – Он резанул ладонью воздух, как в карате. – Вот такие мы. Любим бывать на свежем воздухе.

Дакота поежилась.

– Привет, Стив, – сказала мама. – Как идет уборка? Это наша дочь Дакота, кстати, и наша чокнутая собака Барни.

Дакота чуть заметно помахала рукой, чтобы скомпенсировать громадность и шумливость папы. Она старалась не смотреть на мужчину, поэтому он не счел себя обязанным изображать притворный интерес («В каком ты классе?»).

– Привет, Дакота, – сказал Стив. – На самом деле мне нужна именно ты. Я подумал, ты захочешь иметь этот старый глобус. Наверное, он хорошо будет смотреться в твоей комнате?

Он поднял старомодный глобус Земли на деревянной подставке. Он был золотисто-коричневатого цвета, и на нем были надписи в завитках, как на старых пиратских картах для поиска сокровищ. Дакота с удивлением обнаружила, что очень хочет получить этот глобус. Она уже представила, как он стоит на ее письменном столе, таинственно посверкивая золотом.

– Он очень красивый, – сказала мама. – Но он похож на антикварную вещь. Наверняка стоит немало. Может, вы захотите оценить его?

– Нет-нет. Хочу подарить его вам. Чтобы у него был хороший дом.

Обнажив в улыбке красивые белые зубы, он вручил Дакоте глобус.

– Спасибо, – сказала Дакота.

Глобус был тяжелей, чем она ожидала.

– Только не полагайся на него, когда делаешь домашнее задание по географии. – Стив прикоснулся к глобусу кончиком пальца, и тот чуть повернулся. – На нем показаны Персия и Константинополь вместо Ирана и Стамбула.

– Значит, он действительно старый, – заметил Вид. – Вы подарили Дакоте очень ценную вещь. Спасибо.

Персия. Константинополь. Дакота прижала глобус к себе.

– Думаю, он принадлежал сыну Гарри, – сказал Стив. Понизив голос, он слегка повернул лицо к маме, словно не хотел, чтобы девочка услышала, и поэтому Дакота стала прислушиваться. – Похоже, спальню его сына не трогали с самого дня его смерти. Моя мать считает, это было по меньшей мере пятьдесят лет назад. Такого странного чувства я в жизни еще не испытывал. Словно возвращаешься назад во времени. Там была книга. – Голос Стива задрожал от сдерживаемых чувств. – «Биглз учится летать». Лежала раскрытая на кровати, обложкой вверх. Вся его одеж да по-прежнему в шкафу.

Мама Дакоты прикрыла рот ладонью:

– О господи! Бедный, бедный человек!

Ну вот, теперь ее мама будет чувствовать себя еще более виноватой в отношении ужасного старого Харкуна Гарри.

– Мы сделали фотографии, – важно произнес Стив.

Дакота подумала, что это как-то странно. Неужели он собирается размещать в «Инстаграме» снимки комнаты умершего мальчика?

Папа начал испытывать беспокойство. Зазвенел в кармане ключами от дома.

– Давай осторожно отнесем этот прекрасный глобус домой, а, Дакота?

– Спасибо, – снова сказала Дакота Стиву. – Большое спасибо за это.

– Не за что, не за что, – откликнулся Стив. – Не сомневаюсь, Гарри с радостью подарил бы его тебе.

– Старина Гарри очень любил Дакоту, – сказал папа. Это было такое откровенное вранье, что Дакота не поверила своим ушам. – Знаете, может быть, он не всегда это показывал. – Он взглянул на Стива. – Приятель, не хочешь передохнуть? Зайти на чашку кофе? Что-то перекусить? У нас есть…

– Вид, мы идем на прогулку, – перебила его мама Дакоты.

– Ах да, – хмуро проговорил ее папа. – Я на минуту позабыл.

Глава 83

День барбекю

Гарри поднимался по лестнице, перебирая руками по перилам, словно взбирался по канату. Невыносимо знать, что человек с трудом поднимается по лестнице у себя дома, потому что у него жутко болят ноги. Когда-то он был сильным как бык и всегда заботился о своем здоровье. Его интересовало собственное здоровье. Он старался придерживаться правильного образа жизни. Как только кто-то из руководителей системы здравоохранения написал статью о раке легких и курении, Гарри бросил курить. В тот же день.

Он знал о пищевой пирамиде и старался следовать ее правилам. Регулярно делал физические упражнения. Принимал мультивитамины по рекомендации своего терапевта, по виду напоминавшего школьника старших классов, а может, он и был школьником, потому что эти витамины – пустая трата денег. От них не было никакого толка. С каждым днем ему становилось немного хуже. Гарри принялся писать жалобы на производителей. Он писал две-три жалобы в неделю. Надо было требовать от корпоративной Австралии ответственности. Когда он сам принадлежал к корпоративному миру, существовали стандарты. Люди беспокоились о качестве. Поддельные изделия в наше время – просто позор.

На полпути он остановился передохнуть.

Вот почему старикашкам приходится переезжать из своих жилищ в эти богом забытые дома престарелых – потому что им не подняться по своим чертовым ступеням. Что за чушь! Он никуда не переедет. Пусть выносят его в ящике.

Он по-прежнему слышал музыку из дома соседей. Весьма эгоистичные, плохо воспитанные люди. Если понадобится, он вызовет полицию. Он постоянно вызывал полицию, когда сын соседей устраивал вечеринки, пока его родители уезжали в эти чертовы речные круизы на юге чертовой Франции. Сынок с длинными засаленными волосами, похожий на обезьяну. Отвратительное существо.

Но этих людей теперь здесь нет, так ведь? Он это знает. Конечно знает. Они выехали лет десять назад. Он знает это совершенно точно. Он каждый день разгадывает судоку. У него с головой все в порядке. Иногда только путаница со временем.

Это тот крупный арабский мужик, или какой он там национальности. Возможно, террорист. В наше время понять невозможно. У Гарри есть номер его сотового. Он аккуратно записал все сведения о нем – на всякий случай, если понадобится передать в полицию. Он следит за ним. Его жена сказала, что они уменьшат громкость, но он сильно подозревает, что они как раз прибавили. Что можно ожидать от мужика, который носит чертов браслет? Жена с виду ничего себе, но ей не хватает шика. Одевается как шлюха. Эта девица могла бы узнать кое-что о шике, об элегантности от жены Гарри. Элизабет наставила бы ее на путь истинный.

Их девчонка напоминает Гарри его Джеми. Что-то в форме головы. И что-то еще – какая-то созерцательность, как у человека, наблюдающего за птицами или изучающего окружающий мир и пытающегося разобраться, что к чему. Джеми был мыслителем. Глядя на эту девочку, Гарри злился. Как она смеет быть похожей на Джеми? Как смеет она быть здесь, когда его нет? Это приводило его в бешенство. Иногда, глядя на нее, он буквально закипал.

Он продолжал подниматься по лестнице, перебирая руками по перилам. Бывало, Гарри бегал. Он был бегуном еще до того, как бег стал модным. Его тело свыклось с бегом. Теперь он не узнавал своих иссохших ног, казалось, они принадлежат кому-то другому. Почему никто не придумал лекарство, чтобы остановить это? Не должно быть так тяжело. Это потому, что все исследователи молоды и не понимают, что их ждет впереди. Они не придают этому значения! Думают, что их тела навсегда останутся такими. Но когда до них дойдет, будет уже слишком поздно, они уйдут на пенсию, и в голове у них будет туман. У Гарри в голове нет тумана, он решает судоку.

«Не беги, не беги!» – кричала, бывало, Элизабет Джеми, когда он бегал по заросшим кустами дорожкам. Она беспокоилась, что он поскользнется, но он никогда не падал. Был ловким. Они, бывало, выходили из задней двери с корзиной для пикника и через час добирались до водопада.

Теперь Гарри стал отшельником в собственном доме. Он не знает даже, существует ли та прогулочная тропа – тропа, по которой бегал Джеми. Можно выяснить, но, если она теперь под торговым центром, он разозлится. Если же тропа осталась и по ней бегают ребята, а матери кричат: «Не беги! Не беги!», он разозлится еще больше.

Он поднялся наверх. Какая это морока – подниматься по лестнице. А зачем он поднимался? Что ему нужно?

Мозги заклинило. Иногда он не мог сообразить, как называется какая-то вещь, но помнил, что иногда и Элизабет не могла подыскать нужное слово. «Где та штуковина?» – спрашивала она, а была тогда такой молодой, восхитительно молодой, и даже понятия не имела, как она молода. А он понятия не имеет, зачем поднялся наверх.

Ему по-прежнему слышна музыка от соседей. Теперь еще громче. Кем они себя считают? Претенциозные типы! Элизабет любила классическую музыку. В школе играла на скрипке. У нее в мизинце было больше шика, чем во всей этой дешевой шлюшке. Она бы показала той, что почем. Как они смеют так громко включать музыку? Какая наглость!

Он представил себе, что вызвал полицию и сказал им, что соседи оглушили его этим проклятым Моцартом. Это Моцарт был глухим? Неудивительно, что писал такую дрянную музыку. Элизабет смеялась над его брюзжанием. У нее было хорошее чувство юмора. Как и у Джеми. Они оба посмеивались над ним. Когда их не стало, над ним никто больше не смеялся. Вся его комичность улетучилась вместе с ними.

Это соседи виноваты в том, что он не может вспомнить, зачем поднялся наверх. Его отвлекли. Чтобы успокоиться, он вошел в комнату Джеми и включил свет.

Потом выглянул в окно комнаты Джеми. У соседей во дворе горели все фонари. Похоже на чертов Диснейленд.

По двору бегали две маленькие девочки. У одной были крылышки на спине, как у маленькой феи. Другая была одета в старомодное с виду розовое пальтишко. Элизабет понравилось бы это розовое пальтишко.

Ему было видно, как носится взад-вперед чертова собака. И тявкает, и тявкает. Сегодня она рылась в саду у Гарри, как вам это понравится? Гарри пнул ее в зад, чтобы не повадно было. Несильно пнул, но, правда, Элизабет и Джеми не стали бы над этим смеяться. Они, может быть, перестали бы с ним разговаривать. Он и Элизабет собирались подарить Джеми на девять лет собаку. Надо было подарить на восемь.

Он опять выглянул в окно. Должно быть, они платят непомерные деньги по счету за все эти крошечные фонарики.

Он увидел соседей, живущих за два дома от него. Оливер. Жеманное имя, но парень довольно приятный. С ним можно поговорить. Правда, он ездит на велосипеде и носит эти блестящие черные шорты в обтяжку. И тогда напоминает чертова какаду. Как там зовут его жену? Одна из этих нервных тощих женщин.

Детей нет. Возможно, они и не хотят. Может быть, не могут иметь. У жены не те бедра, чтобы вынашивать детей, это уж точно. Правда, сейчас их выводят в пробирке.

Элизабет хотелось, чтобы у Джеми была маленькая сестричка. Она всегда засматривалась на маленьких девочек. Ей нравились их платьица. «Посмотри, какое на этой малышке платьице», – скажет она, бывало, как будто Гарри было хоть какое-то дело до этого платьица.

В тот день она засмотрелась на маленькую девочку, сжимающую в руках палочку с огромным шаром розовой сладкой ваты. Элизабет сказала: «Посмотри, этот шар размером с нее», но Гарри лишь проворчал что-то в ответ, потому что был в плохом настроении, он хотел уехать. Был воскресный день, им предстояла долгая обратная поездка на машине, и он думал о работе и следующей неделе. Гарри не нравилось проводить воскресные вечера в суете. А тут еще этот тред-юнион. Ему необходимо было знать, что он подготовился к следующей неделе.

Ему не хотелось ехать в такую даль, к черту на кулички – на эту долбаную сельскую ярмарку. Не следовало говорить Элизабет про долбаную ярмарку, потому что она терпеть этого не могла и всерьез обижалась, но он в тот момент думал о том представителе тред-юниона, настоящем жулике, и о предстоящей потасовке.

Тот представитель потом подошел к нему на похоронах и обнял Гарри. Гарри не хотел, чтобы его обнимали, но он не хотел также быть на похоронах жены.

В тот день ему надо было быть поласковей с Элизабет и Джеми. Он был бы поласковей, если бы знал, что это их последний день вместе. Он не говорил бы про долбаную ярмарку. Он не стал бы говорить Джеми, что все игры – это жульничество и он никогда не выиграет. Он не стал бы ворчать, когда Элизабет указала на девчушку со сладкой ватой.

Но с другой стороны, ему следовало быть строже и тверже. Надо было сказать «нет», когда они в третий раз собрались ехать на том аттракционе.

Он все же сказал «нет», но Элизабет не обратила на это никакого внимания. Она схватила Джеми за руку и сказала: «Еще один разок». И они убежали.

Если бы он увидел их снова, то заорал бы на них. Он прокричал бы: «Я сказал нет! Кто здесь главный?» Потом обнял бы их и никогда больше не отпускал.

Если бы увидел их снова. Элизабет верила в потусторонний мир, и Гарри надеялся, что она права. Она бывала права во многих случаях, вот только в тот день она была не права.

Этот аттракцион назывался «Паук». В нем было восемь длинных ног с вагончиком на конце каждой ноги, вмещающим до восьми человек. Ноги поднимались и опускались, поднимались и опускались, и к тому все сооружение вращалось по кругу.

Каждый раз, как они пролетали мимо, он на миг успевал увидеть их розовые смеющиеся лица, головы, откинутые на спинки сидений. От этого ему становилось нехорошо.

«Паука» соорудил за десять лет до этого один австралийский предприниматель с немецкой фамилией: «Веселые карусели Флугзойга». Эта компания почти не уделяла внимания техобслуживанию и осмотру «Паука». Компания, заведовавшая аттракционами, называлась «Салливан и сыновья». Дела у них шли паршиво. Они сокращали штат. Ответственного менеджера по техобслуживанию по имени Примо Папаз уволили. Примо до этого вел собственный график техобслуживания в красной записной книжке. Когда он потерял работу, красная книжка исчезла. Выступая свидетелем на суде, Примо бил себя кулаком по колену. На глазах его блестели слезы.

Сломался один из механических подшипников «Паука», и вагончик сорвался и упал.

Погибли все восемь смеющихся и визжащих до того пассажиров. Пять взрослых и трое детей.

Судебное разбирательство тянулось годами. Гарри был поглощен им. У него до сих пор сохранились тома этого дела: папки большого формата, содержащие историю халатности, некомпетентности и идиотизма. Только Примо Папаз сказал Гарри: «Мне жаль. – И добавил: – В мое дежурство такого никогда не случилось бы».

Людям следует брать на себя ответственность.

Гарри отвернулся от окна и стал поворачивать глобус Джеми. Под его пальцами проплывали все места на земле, которые Джеми так и не увидел.

Он снова посмотрел в окно на соседей. Ему пришло в голову: будь Элизабет жива, он был бы там внизу, на барбекю, потому что Элизабет была такой общительной, а Араб всегда приглашал Гарри – можно подумать, действительно хотел, чтобы он пришел. В этом было что-то особенное. На миг Гарри ясно представил себе, каким мог быть этот вечер, – Элизабет сидит за столом, с удовольствием слушая музыку, Гарри пытается брюзжать на этот счет, и все смеются, потому что Элизабет подшучивает над ним.

Гарри смотрел, как по двору бегают две маленькие девочки. Похоже, играют в пятнашки.

Младшая взобралась на бортик фонтана. В руках у нее маленькая синяя сумочка. Она бегала по бортику. Фонтан размером с бассейн.

– Осторожней, малышка! – громко сказал ей Гарри. – А не то упадешь.

Кто-нибудь следит за ней?

Он оглядел задний двор. Все взрослые собрались вокруг стола, даже не глядя на детей. Они хохотали как безумные. Но музыка перекрывала их смех. Оливера видно не было, но он видел его жену, Эрику – так ее зовут, – которая стояла на дорожке, ведущей от задней двери. Она бы увидела ту малышку.

Он снова посмотрел на фонтан, и сердце его упало.

Девочка пропала. Спустилась ли она с бортика? Потом он увидел его. Розовое пальтишко. Боже правый, она лежит на воде лицом вниз. Свалилась в воду. Как будто он, предвидя это, сделал так, чтобы это случилось.

Он поискал глазами взрослых. Где Эрика? Наверное, она это видит. Оттуда, где она стоит, фонтан виден.

Но она просто стоит. Что делает эта глупая женщина?

– Она упала!

Он замолотил ладонями по стеклу.

Жена Оливера не пошевелилась. Просто стоит как вкопанная. Лицо отвернуто, словно она не хочет видеть, словно умышленно смотрит в другую сторону. Ради бога, что с ней происходит? Что происходит со всеми этими глупыми людьми? Боже мой, боже мой, боже мой!

Лицо Гарри горело от гнева. Прямо на глазах у этих бестолковых, безответственных людей тонет маленькая девочка. Перестрелять бы их всех.

Он попытался поднять окно, чтобы крикнуть, но его заклинило. Оно не открывалось много лет. Он сильно, до боли, молотил по стеклу обоими кулаками. И вопил, громче, чем когда бы то ни было.

– Она тонет!

Наконец женщина подняла на него глаза. Жена Оливера. Их взгляды встретились. Слава богу, слава богу.

– Она тонет! – пронзительно закричал Гарри, тыча пальцем в фонтан. – Малышка тонет!

Он смотрел, как она поворачивает голову к фонтану. Медленно. Как будто некуда спешить.

И все же она не двигалась. Глупая, тупая женщина не двигалась. Она просто стояла, глядя на фонтан. Словно в каком-то ночном кошмаре. Гарри услышал, как рыдает в отчаянии. Время уходило.

Он отвернулся от окна и выбежал из комнаты. Это единственный способ. Надо торопиться. Надо быть ловким. Надо прибежать к соседям и самому вытащить малышку. Маленькая девочка в розовом пальто тонет. Элизабет понравилась бы эта девочка. Он слышал, как Элизабет кричит: «Беги, Гарри, беги!»

Он выбежал из комнаты Джеми на площадку. Словно к нему вернулось его прежнее тело. Боли не было. Его вдохновляла важность его миссии. Он бежал легко, плавно, как двадцатилетний юноша с идеально подвижными коленями. Он может это сделать. Он быстрый. Он ловкий. Он спасет ее.

На второй ступеньке он упал. Чтобы удержаться, пытался ухватиться за перила, но было слишком поздно. Он летел в никуда, как его жена и сын.

Глава 84

Был ранний вечер еще одного прекрасного дня, и Сэм шел домой от паромного причала под фиолетовым небом. Уже почти неделю держалась ясная погода. Всё повсюду высохло, и люди перестали говорить о том, как хорошо видеть солнце. Легкий весенний ветерок выдувал из памяти людей воспоминания о «Большой Сырости».

Для Сэма закончился еще один довольно продуктивный рабочий день, и это было кое-что. Его даже немного смущало, что он сегодня вполне удовлетворен успешным завершением предложенного им стратегического плана по предупреждению дальнейших потерь рыночной доли в теперь уже насыщенном сегменте энергетических напитков с добавкой кофеина и ягодным вкусом, но без сахара. Он, разумеется, не сочинил симфонию, но это была хорошо продуманная стратегия, которая позволит компании заработать деньги и скомпенсирует последние несколько недель, когда он получал деньги, ничего не делая. Он поработал головой. Выполнил задачу. Это было приятно.

Может быть, все это произошло благодаря удивительному, волшебному эффекту от его первого сеанса у психотерапевта. После унизительного инцидента на курсах первой помощи в воскресенье Клементина договорилась на понедельник о внеурочной встрече с психотерапевтом. Сэм не спрашивал, каким образом ей удалось так быстро получить назначение. Вероятно, она подключила свою мать. Пэм была большим приверженцем консультаций у психолога. Наверняка у нее были нужные телефонные номера. Сэм поморщился при мысли о сочувствии на лице тещи, когда Клементина рассказала ей о его слезах, его так называемом посттравматическом стрессе, боже упаси.

Психолог оказался невысоким парнем, живым и разговорчивым. Его мнения по одному и тому же вопросу отличались разнообразием, и это удивило Сэма. (Не в том ли было дело, чтобы задать загадочный вопрос: «Что об этом думаете вы?») Он сказал, что у Сэма, вероятно, легкая форма посттравматического стрессового расстройства. Он произнес это тем же бесстрастным тоном, каким сказал бы: «У вас, вероятно, легкая форма инфекции пазухи носа». Он полагал, что Сэму понадобится всего три-четыре сеанса максимум, чтобы справиться с этим.

Сэм вышел из его кабинета, сдерживая смех. Похоже, этот парень получил свою квалификацию по Интернету. Но, спускаясь на лифте в вестибюль, он с удивлением обнаружил, что испытывает легкое чувство облегчения, какое бывает, когда стоишь на выдаче багажа после длительного перелета, чувствуя, что уши разложило, хотя не совсем отдавал себе отчет в том, что они были заложены. Не то чтобы он чувствовал себя великолепно. Просто чуть лучше. Может быть, сработал эффект плацебо, или это должно было в конце концов произойти. Или, возможно, этот маленький психолог обладает особым даром.

Вот он остановился у пешеходного перехода, наблюдая за женщиной с младенцем в коляске и ребенком дошкольного возраста.

Младенцу было около года. Он сидел в коляске, выставив вперед толстые ножки и, как флажок, зажав в пухлой ручонке большой зеленый лист.

Не плавающий ли лист привлек в тот день внимание Руби? Он представил себе это, как уже делал много раз прежде и как, наверное, будет делать всю оставшуюся жизнь. Он увидел, как она, гордая собой, влезает на бортик фонтана, идет вдоль периметра, может быть, даже бежит. Поскользнулась ли она? Или увидела что-то, что ей понравилось? Плавающий листик или интересная на вид палочка. Что-то сверкающее. Он представил ее на коленях на бортике фонтана, в розовом пальтишке, с вытянутой рукой, и потом вдруг она без звука валится головой вперед, пугается, молотит по воде руками, захлебывается, пытается кричать: «Папа!» Тяжелое пальто тянет ее вниз, и потом тишина, только вокруг головы ореол из плавающих волос.

На миг мир Сэма покачнулся, и у него перехватило дыхание. Он сосредоточился на надписи красными буквами на светофоре «СТОЙТЕ», ожидая, когда она переключится на «ИДИТЕ». Мимо проносились машины. Ожидающая рядом с ним мать семейства разговаривала по сотовому.

– У меня сваливается ботинок, – захныкал дошкольник.

– Вовсе нет, – рассеянно промолвила мать, продолжая разговаривать по телефону. – Я знаю, в этом-то и дело, то есть хорошо, если бы она заранее об этом побеспокоилась, но… Ларри, нет! Не снимай здесь ботинок!

Мальчуган вдруг плюхнулся на дорожку и принялся стаскивать свой ботинок.

– Черт, он разувается прямо посреди улицы. Ларри, перестань! Я сказала, перестань!

Женщина наклонилась, чтобы поднять мальчугана на ноги, при этом она отпустила ручку коляски. Коляска стояла на уклоне в сторону проезжей части.

Коляска покатилась.

– Ну уж нет!

Сэм вытянул руку и ухватился за коляску.

Женщина подняла глаза:

– Боже правый!

Она резко выпрямилась и вцепилась в ручку коляски, накрыв своей ладонью руку Сэма. При этом сотовый выскользнул из ее пальцев и упал на землю. Она переводила взгляд с проносящегося мимо транспорта на коляску и обратно.

– Она могла бы… он мог бы…

– Знаю, – сказал Сэм. – Но все обошлось. Ничего не случилось.

Он высвободил свою руку. Теперь женщина держала коляску мертвой хваткой.

– Мама, телефон весь разбился! – Мальчик поднял с земли телефон и смотрел на него с выражением неподдельного ужаса.

Сэм услышал доносящийся из телефона металлический голос: «Алло? Алло?»

На светофоре появилась надпись «ИДИТЕ». Женщина не пошевелилась. Она продолжала осмысливать происшедшее, представляя себе, что могло бы случиться.

– Приятного вам вечера, – сказал Сэм и стал переходить дорогу на пути к дому.

Над ним расстилалось огромное небо, полное надежд.

Глава 85

– Тебе ведь не надо нестись обратно в офис, а? – спросил Оливер, натягивая на уши шапочку для плавания и надевая на глаза защитные очки.

В таком виде он казался Эрике глуповатым инопланетянином.

Они встретились в обеденный перерыв в бассейне «Норт Сидней», находящемся в нескольких минутах ходьбы от обоих их офисов, для первого заплыва после краткого «зимнего пробела», как называл это Оливер. На время зимних месяцев они заменяли плавание на получасовые интенсивные занятия в спортзале для укрепления сердечно-сосудистой системы.

– Мне надо вернуться к полвторого.

Эрика натянула свои защитные очки, и мир приобрел бирюзовый оттенок.

– Отлично, – сказал Оливер.

Он казался серьезным.

Проплыв дорожку, Эрика задумалась: что у него на уме? С тех пор как он обнаружил ее «привычку», она почувствовала, что низведена в их браке до подчиненного положения. Он заставил ее пообещать, что она поговорит со своим психологом о своей «клептомании».

– Это не клептомания! – воскликнула Эрика. – Это просто…

– Кража вещей твоей подруги! – подхватил Оливер.

В последнее время в Оливере появилось что-то новое – нечто вроде безрассудства, хотя нет, ибо Оливер никогда не стал бы безрассудным. Почти агрессивность? Не совсем. Энергичность. Честно говоря, это было не лишено привлекательности. У них часто бывал весьма активный секс. Это было здорово.

Она еще не обсуждала с психологом свою «клептоманию», поскольку не виделась с ней. Недавно Не Пэт в последнюю минуту отменила несколько сеансов. Вероятно, у нее самой были личные проблемы. Эрика втайне надеялась, что та будет вынуждена взять творческий отпуск.

Поворачивая голову на каждом втором вдохе, она смотрела наверх и видела серые сводчатые пилоны Харбор-Бридж, парящие над ними в голубом небе. Изумительное место для плавания. Разве этого не достаточно для жизни? Хорошая работа, хорошие тренировки, хороший секс. Она стала искать глазами Оливера. Он был далеко впереди, быстро разрезая воду. Хорошо, что народу было не очень много, потому что он плыл слишком быстро даже для скоростной дорожки.

Ребенок. Вот о чем он хочет с ней поговорить. Ребенок был его проектом, а его навыки в управлении проектом просто великолепны. Теперь, когда Клементина перестала быть частью картины, он захочет рассмотреть «другие опции, другие средства». Он захочет поговорить обо всех за и против. При этой мысли Эрика оцепенела. Ноги показались тяжелыми гирями, которые приходилось тащить за собой.

Ей в голову пришла мысль: «С меня довольно. Не хочу больше планировать детей». Но разумеется, решение зависит не только от нее, но и от Оливера.

Это просто преграда. Каждый раз, когда бежишь марафон, ударяешься о преграду. Преграда – это как физический, так и психологический барьер, но его можно преодолеть (прием углеводов, гидратация, внимание к технике). Она продолжала плыть. Непохоже, что она сможет миновать это, но такова природа преграды.

После плавания они сидели на солнечной террасе снаружи кафе с видом на гавань, лакомились салатом с тунцом и листовой капустой. На них снова были костюмы. Солнцезащитные очки. Волосы слегка влажные на концах.

– Хочу послать тебе ссылку на статью, – сказал Оливер. – Вчера прочитал и до сих пор продолжаю ее обдумывать.

– О’кей, – сказала Эрика.

Какая-нибудь новая репродуктивная технология. Отлично. Это всего-навсего преграда, сказала она себе. Дыши глубже.

– Это про усыновление, – продолжал Оливер. – Усыновление детей старшего возраста.

– Усыновление?

Вилка Эрики остановилась на полпути ко рту.

– Статья о том, как это трудно. О том, как люди проникаются этой по-настоящему романтической идеей об усыновлении, а на деле оказывается совсем не так. О том, что большинство усыновителей не имеют понятия о том, во что ввязываются. Это откровенная и честная статья.

– А-а. – Из-за темных очков Эрика не видела его глаз. Она чувствовала, как в нем гаснет крошечная искра надежды. – Значит, ты хочешь послать мне эту статью, чтобы…

– Думаю, мы должны это сделать.

– Ты думаешь, мы должны это сделать, – повторила Эрика.

– Я размышлял о Клементине и Сэме. И как ужасно на них подействовало происшествие с Руби. Хочешь знать, почему на них это так плохо подействовало? – Он не стал ждать ответа. – Потому что прежде с ними не случалось ничего плохого!

– Ну… – задумавшись, начала Эрика. – Не знаю, полностью ли это…

– А мы с тобой, мы ждем худшего! У нас мало надежд. Мы жесткие. Мы умеем контролировать ситуацию!

– Умеем? – спросила Эрика.

Она сомневалась, стоит ли напомнить ему, что она лечится у психотерапевта.

– Все хотят детишек. – Оливер проигнорировал ее. – Славных маленьких детишек. Но на самом деле нужны приемные родители для детей постарше. Рассерженных. Сломленных. – Он умолк и, казалось, вдруг потерял уверенность. Потом взял стакан с фруктовым коктейлем. – Просто я решил… ну, решил, мы можем обдумать это, потому что имеем представление о том, через что проходят такие дети.

Он стал пить через соломинку. Она видела, как в его очках отражается гавань.

Эрика ела салат и думала о родителях Клементины. Представила себе, как Пэм застилает ей раскладушку, чтобы она осталась на ночь, резкими движениями рук расправляя хрустящие белые простыни, которые на миг зависают в воздухе. До сих пор аромат чистого отбеленного белья был любимым запахом Эрики. Она представляла себе, как отец Клементины сидит в машине на пассажирском месте, а Эрика впервые сидит за рулем. Он показывал ей, как располагать руки на руле в положении «без четверти три». «Все прочие говорят „без десяти два“, – сказал он. – Но все прочие не правы». Она по-прежнему водила машину, держа руки на руле в положении «без четверти три».

Как это говорится? Долг платежом красен.

– Ну, допустим, мы это сделаем, – сказала Эрика. – Возьмем одного из этих трудных детей…

Оливер поднял глаза:

– Допустим, да.

– Если верить той статье, это будет ужасно.

– Да, там так написано, – согласился Оливер. – Тяжело. Напряженно. Ужасно. Мы можем полюбить ребенка, который в конце концов вернется к биологическому родителю. У нас может оказаться ребенок с ужасными поведенческими проблемами. Может оказаться, что наши отношения подвергнутся таким испытаниям, которые трудно себе представить.

Эрика вытерла рот салфеткой и закинула руки за голову. Солнце пригревало ей макушку расплавленным теплом.

– Или это может быть здорово, – сказала она.

– Угу, – сказал Оливер с улыбкой. – Думаю, это может быть здорово.

Глава 86

– Хочешь поговорить, чтобы отвлечься? – спросил Сэм, сидя за рулем по дороге в город. – Или помолчим?

– Не знаю, – сказала Клементина. – Не могу решить.

Было начало одиннадцатого, суббота. Прослушивание начнется в два. Они выехали так рано на случай возможных задержек.

– Я могу сама вести машину, – сказала накануне Клементина Сэму.

– О чем ты? – спросил Сэм. – Я всегда вожу тебя на прослушивание.

Она подумала с некоторым удивлением: «Значит, это по-прежнему мы?» Наверное, так и было, хотя они все еще спали в разных комнатах.

Что-то изменилось за последнюю неделю после первого занятия на курсах неотложной помощи – ничего существенного, скорей наоборот. Словно на них снизошел покой обыденной жизни, как бывает при смене времен года, – свежее и одновременно знакомое чувство. Раздражение и взаимные упреки кончились, иссякли. Это напомнило Клементине о том ощущении, когда оправляешься от болезни, когда симптомы прошли, но голова еще как в тумане.

Девочки сегодня с родителями Клементины, и обе в хорошей форме. Вчера Холли вернулась из школы с грамотой за отличное поведение в классе, и это означает, как подозревала Клементина, что она перестала быть неуправляемой. На игровой площадке учительница сказала Клементине, что «вернулась прежняя Холли», слегка ударив себя по лбу ладонью. Это навело Клементину на мысль, что поведение Холли в школе было гораздо хуже того, о чем сообщали ей и Сэму.

Руби сказала, что Веничек может остаться дома и немного отдохнуть. Похоже было, она теряет интерес к Веничку. Клементина догадывалась, что бедный Веничек незаметно исчезнет из их жизни, как бывает иногда с друзьями.

– О’кей, нет нужды волноваться, потому что у нас большой запас времени на случай такой возможности, – промолвил Сэм, когда на мосту остановился транспорт и красными буквами вспыхнул неоновый знак: «ВПЕРЕДИ АВАРИЯ. ОЖИДАЙТЕ ЗАДЕРЖЕК».

Клементина глубоко вдыхала через нос и выдыхала через рот.

– Я в порядке, – сказала она. – Я не волнуюсь, я в порядке.

Сэм выставил вперед ладони, как при медитации:

– Мы – мастера дзен.

Клементина рассматривала четкие белые изгибы парусов Оперы на фоне голубого неба. К счастью, Опера – одно из тех мест, где ей предоставят отдельную комнату для подготовки, и ей не придется делить ее с другими виолончелистами или, хуже того, разговаривать с болтунами. Там полно гримерных, некоторые с видом на бухту. Процесс будет удобным и приятным. Прослушивание пройдет в изысканной атмосфере концертного зала.

Она вновь посмотрела на дорогу. Транспорт медленно полз вперед мимо двух автомобилей с разбитыми капотами. Там была уже полицейская машина и «скорая помощь» с открытой задней дверью. На бордюре сидел мужчина в костюме, опустив голову на руки.

– На днях Эрика кое-что сказала, и это меня зацепило, – заметила Клементина.

Она не собиралась этого говорить, но вдруг сказала, как будто подсознательно все-таки собиралась.

– И что же это? – осторожно спросил Сэм.

– Она сказала: «Я выбираю свой брак».

– Она выбирает брак. Что это значит? Это не имеет смысла. Выбирает брак в противовес чему?

– Думаю, в этом есть смысл, – возразила Клементина. – Это значит сделать брак приоритетным, поставить его во главу угла, как формулировку задания или типа того.

– Клементина Харт, неужели вы сейчас пользуетесь формальным корпоративным жаргоном?

– Успокойся. Просто я хочу воспользоваться этой возможностью и сказать…

Сэм фыркнул:

– Сейчас ты говоришь совсем как твоя мать во время одной из своих речей.

– Хочу воспользоваться этой возможностью и сказать, что я тоже выбираю свой брак.

– Гм… спасибо.

– Значит, если, к примеру, ты искренне хочешь третьего ребенка, – быстро заговорила Клементина, – то нам следует хотя бы это обсудить. Я не могу просто проигнорировать это или думать, что ты забудешь об этом, хотя именно это я и делаю. Знаю, что, когда недели две назад я спрашивала тебя об этом, ты сказал, что не хочешь еще одного ребенка, но это было, когда ты все еще… когда мы оба были все еще…

– Не в себе, – закончил за нее Сэм. – А ты хочешь еще одного ребенка?

– На самом деле нет. Но если ты действительно хочешь, нам надо поговорить об этом.

– Что? И тогда мы решим, хочу ли я ребенка больше, чем ты не хочешь?

– Именно. Думаю, именно это мы и сделаем.

– Я действительно хотел третьего ребенка. Но теперь… ну, прямо сейчас я об этом не думаю.

– Понимаю. Понимаю. Но однажды мы сможем… не забыть, конечно, но сможем простить. Сможем простить друг друга. Во всяком случае, я не знаю, зачем сегодня заговорила об этом. Непохоже, что мы даже…

Будем еще заниматься сексом. Спать в одной постели. Говорить друг другу «я люблю тебя».

– Наверное, мне просто захотелось вынести это на обсуждение, – сказала она.

– Считай, что вынесла, – откликнулся Сэм.

– Отлично.

– Знаешь, чего я сейчас искренне хочу?

– Чего?

– Чтобы ты получила эту работу.

– Правильно, – сказала Клементина.

– Мне не хочется, чтобы ты вышла на эту сцену, думая о младенцах. Хочу, чтобы ты думала о нужных вещах – интонации, высоте тона, темпе, – обо всех тех вещах, о которых тебе посоветовали бы думать твои бывшие бойфренды.

– Что ж, я постараюсь, – сказала Клементина. И тихо добавила: – Ты хороший человек, Сэмюэль.

– Знаю, что хороший. Ешь свой банан.

– Нет, – возразила Клементина.

– Ты говоришь, как твоя дочь.

– Которая?

– На самом деле обе.

Теперь транспорт ехал свободно.

В следующий момент Сэм откашлялся:

– Хочу воспользоваться этой возможностью, чтобы сказать: я тоже выбираю наш брак.

– О да, и что это значит?

– Не имею понятия. Просто хотел прояснить свою позицию.

– Может быть, это значит, что ты больше не хочешь спать в кабинете? – предположила Клементина, устремив глаза на дорогу впереди.

– Может быть.

Клементина рассматривала его профиль.

– Ты хочешь вернуться?

– Я хочу вернуться, – ответил Сэм, посмотрев через плечо, чтобы перестроиться. – Из ада, в котором я был.

– Что ж… Разрешаю тебе подать заявление.

– Я могу пройти прослушивание. Знаю несколько клёвых приемов. – Он помолчал. – Можно надеть тебе повязку на глаза. Мы сделаем слепое прослушивание, чтобы исключить предвзятое отношение.

Она почувствовала, как душа ее наполняется бешеным счастьем. Всего-навсего глупый пошловатый флирт, но это их глупый флирт. Она уже знала, как все будет вечером – восхитительная близость и опьянение от того, что они едва не потеряли. Она не знала, насколько близко их семейная жизнь была от столкновения с айсбергом – достаточно близко, ведь на них упала ледяная тень, – но они его миновали.

– Да, я выбираю наш брак. – Сэм резко свернул направо. – И я также временно и незаконно выбираю эту автобусную полосу, потому что я полоумный придурок.

Клементина достала из сумки банан и очистила его.

– Ты купишь билет, – сказала она, откусывая большой кусок и дожидаясь, пока не подействуют эти естественные бета-блокаторы.

Вероятно, сезон для бананов был очень удачный, потому что она никогда не ела такого вкусного банана.

Глава 87

В половине четвертого ее наконец вызвали.

Она прошла по ковровой дорожке с виолончелью и смычком к одиноко стоящему стулу. Яркий, горячий, белый свет слепил глаза. За черной ширмой кашлянула какая-то женщина. Ей показалось, что это Энсли.

Клементина села и обняла виолончель. Кивнула пианисту. Он улыбнулся. Она наняла в аккомпаниаторы своего пианиста. Грант Мортон был пожилым мужчиной, который жил с взрослой дочерью, страдающей синдромом Дауна. Его жена умерла в прошлом году, на следующий день после своего пятидесятилетия. Несмотря на это, его лицо часто освещалось обаятельной улыбкой. Клементина радовалась, что он здесь, потому что хотела, чтобы ее прослушивание началось с этой обаятельной улыбки.

Настраивая инструмент, она чувствовала, как сильно бьется сердце, но контролировала ситуацию. Вздохнув, прикоснулась рукой к крошечному стикеру на воротничке блузки.

– Это тебе на удачу при прослушивании, – сказала ей Холли, когда они уезжали утром, и осторожно приклеила стикер с фиолетовой бабочкой на блузку мамы, а потом с важностью, как взрослая, поцеловала Клементину в щеку.

– Я тоже хочу удачу! – прокричала Руби, словно удача – лакомство, которое будет всем раздавать Клементина.

Руби повторяла все, что делала сестра, только у нее на стикере было желтое улыбающееся лицо, и ее поцелуй был очень влажным и пах арахисовым маслом. Клементина все еще ощущала на щеке его липкий отпечаток.

Сделав глубокий вдох, она посмотрела на ноты на пюпитре.

Все это было внутри ее. Бесконечные часы занятий ранним утром, прослушивание записей, десятки мелких технических находок.

Она увидела, как ее девчушки бегают под китайскими фонариками, как Вид смеется, откинув назад голову. Увидела лежащий на боку стул, сомкнутые руки Оливера на груди Руби, черную тень вертолета, разгневанное лицо матери. Увидела себя в шестнадцать лет, как она встает и уходит со сцены. Увидела парня в плохо сидящем смокинге, который смотрит, как она убирает в футляр виолончель, и говорит: «Спорю, ты жалеешь, что не выбрала флейту». Недоверчивое выражение на лице Эрики, когда впервые села напротив нее на игровой площадке.

Вспомнила слова Марианны: «Не просто играй для них, а исполняй».

Вспомнила, как Хью говорил: «Тебе надо найти равновесие. Как будто идешь по канату между техникой и музыкой».

И еще она вспомнила слова Энсли: «Да, но в какой-то момент тебе надо просто расслабиться».

Она подняла смычок. Она расслабилась.

Глава 88

Вечер после барбекю

Пэм и Мартин подъехали к опрятному маленькому коттеджу Эрики и Оливера.

– Холли, наверное, уже спит, – сказала Пэм мужу.

Было около девяти часов.

– Может быть, да, – сказал Мартин. – А может быть, нет.

– Наверное, здесь это и произошло.

Она с неприязнью указала на большой соседний дом. Все эти башенки, завитушки и шпили. Этот дом всегда казался ей аляповатым и показушным.

– Где и что произошло? – безучастно спросил Мартин.

Иногда Пэм могла бы поклясться, что у него наступает ранняя деменция.

– Где произошел несчастный случай. Они были у соседей. Очевидно, они их даже толком не знают.

– О-о, – произнес Мартин. Отвернувшись от дома, он отстегнул ремень безопасности. – Верно.

Они вышли из машины и двинулись по вымощенной плиткой дорожке с ровными краями.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она у Мартина.

– Что? Я? Хорошо.

– Просто хочу убедиться, что у тебя нет болей в груди и тому подобное, поскольку бывает, что люди нашего возраста внезапно падают замертво.

– У меня нет болей в груди. А у тебя есть боли в груди? Ты тоже человек нашего возраста.

– Я три раза в неделю играю в теннис, – чопорно произнесла Пэм.

– Меня больше беспокоит то, что наш зять может свалиться замертво от сердечного приступа. – Мартин засунул руки в карманы. – Он выглядит ужасно.

Он был прав. В больнице Сэм действительно выглядел ужасно. Казалось невозможным, что одно событие может оказать на человека столь сильное физическое воздействие. Они видели Сэма только накануне, когда он заехал к ним, чтобы помочь Мартину убрать их старую стиральную машину, и он был в прекрасной форме, рассказывал о прослушивании Клементины и о том, как он собирается помочь ей справиться с волнением, а сам радовался ее новой работе. Но сегодня вечером он выглядел как человек, которого спасли откуда-то, как те люди, которых показывают в новостях, – завернутые в одеяла, с покрасневшими глазами и мертвенно-бледными лицами. Разумеется, он был в страшном шоке.

– Ты очень грубо обошлась с Клементиной, – мягко пожурил Мартин Пэм, когда она нажала на кнопку дверного звонка и они услышали отдаленный звон.

– Ей надо было следить за Руби.

– Ради бога, это могло случиться со всяким.

Но не со мной, подумала Пэм.

– Они оба должны были следить, – сказал Мартин. – Они совершили ошибку и едва не заплатили ужасную цену. Люди совершают ошибки.

– Ну да, я понимаю.

Но в глазах Пэм это был промах Клементины. Вот почему она противилась этому жуткому грубому приступу ярости в отношении любимой дочери. Она знала, что гнев постепенно ослабнет и что ей, вероятно, будет очень стыдно за свои резкие слова в больнице, но пока она была очень, очень рассержена. Следить за ребенком – обязанность матери. Забудь про феминизм. Забудь все это. Пэм могла бы кричать с трибуны о равной оплате труда, однако каждая женщина знает, что нельзя требовать от мужчины, чтобы он, находясь на людях, следил за детьми. Научно доказано, что они не могут одновременно заниматься двумя делами!

Клементина всегда была готова чересчур полагаться на Сэма, но тот факт, что она музыкант, творческая личность, «художник», не дает ей права игнорировать свою ответственность как матери. На первом месте должны быть ее материнские обязанности.

Иногда у Клементины появлялось на лице то же рассеянное, мечтательное выражение, какое бывало за обеденным столом у отца Пэм, когда Пэм пыталась что-то ему сказать, а он где-то блуждал в своих мыслях. Пэм не было дела до того, что он мог стать чертовым Эрнстом Хемингуэем. Он посвящал все свое время сочинению романа, который никто никогда не прочитает, игнорируя детей, запираясь в кабинете, в то время как мог бы нормально жить. «Это могло бы стать шедевром», – повторяла Клементина, словно это было трагедией, словно дело было именно в этом. Но суть заключалась в том, что у Пэм не было отца, а она очень нуждалась в отце. Хотя бы время от времени.

Какой прок был бы Руби, если бы ее мама стала лучшей виолончелисткой в мире? Клементине надо было следить за ней. Прислушиваться. Ей следовало бы сосредоточиться на ребенке.

Разумеется, музыка Клементины не имеет никакого отношения к тому, что произошло сегодня. Она это знает.

Если Руби не доживет до утра, если ее здоровью нанесен какой-то долговременный вред, Пэм трудно будет справиться со своим гневом. Ей надо будет найти в себе силы забыть о нем и поддержать Клементину. Пэм положила ладонь себе на грудь. Руби стабильна, напомнила она себе. Это розовое личико с пухлыми щечками. Эти озорные, немного раскосые кошачьи глазки.

– Пэм? – проговорил Мартин.

– Что? – вскинулась она.

Он внимательно ее рассматривал.

– У тебя такой вид, будто тебе плохо с сердцем.

– Ну нет, большое спасибо, я прекрасно…

Распахнулась дверь, и на пороге появился Оливер, в тренировочных брюках и футболке.

– Здравствуй, Оливер.

До сих пор Пэм не видела его в повседневной одежде. Обычно он носил симпатичную клетчатую рубашку, заправленную в брюки. За много лет Пэм часто встречалась с ним по разным поводам, но так и не узнала его хорошо. Он всегда расхваливал фирменное блюдо Пэм, морковный торт с грецкими орехами. Похоже, он вбил себе в голову, что этот торт не содержит сахара, и это было заблуждение, но она не торопилась поправить его – он такой худой, немного сахара ему не повредит.

– Холли сейчас смотрит мультик. Конечно, мы с удовольствием оставили бы ее на ночь, – печально произнес Оливер.

– О-о, ей бы это понравилось, – сказала Пэм. – Но понимаешь, все мы боролись за нее, чтобы отвлечься от тревоги за Руби.

– Как я понимаю, вы стали героями дня. – Мартин протянул Оливеру руку.

Оливер подошел, чтобы ответить на рукопожатие.

– Не знаю насчет…

Но к удивлению Пэм, ее муж в последний момент передумал пожимать Оливеру руку и вместо этого неловко обнял, похлопывая по спине, вероятно, слишком сильно.

Пэм ласково погладила Оливера по плечу.

– Ты герой, – с чувством произнесла она. – Вы с Эрикой герои. Когда Руби привезут домой и она поправится, мы пригласим вас на особый ужин. Ужин, посвященный героям! Я приготовлю тот морковный торт, который тебе, я знаю, нравится.

– О-о, чудесно, очень любезно с вашей стороны. – Оливер отступил назад, опуская голову, как четырнадцатилетний подросток.

– Где Эрика? – спросила Пэм.

– Она уже спит. Она не совсем хорошо… себя чувствовала.

– Наверное, от потрясения, – сказала Пэм. – Все чувствуют себя… ну-ка, посмотрите, кто этот там? Привет, милая. Посмотрите только на эти крылышки феи!

Холли сразу подошла к ней и уткнулась лицом в живот Пэм:

– Привет, бабуля. Я «измучена».

Она изобразила пальцами кавычки. Ее смешная привычка.

– Хорошо, – сказал Оливер. – Сейчас принесу твою коллекцию камешков, Холли.

– Нет. Не надо, – почти агрессивно проговорила Холли. – Я же говорила тебе, что мне они не нужны. Оставь себе.

– Ладно, я позабочусь о них. Если ты передумаешь и захочешь забрать их назад.

– Холли, иди к дедушке.

Мартин протянул к Холли руки, и она подпрыгнула, обвив его ногами за талию и положив голову ему на плечо. Бесполезно говорить Мартину, чтобы не носил ее после операции на колене. Все равно будет носить.

Холли уснула в машине и не проснулась, когда Мартин нес ее в дом и даже когда Пэм переодевала ее в пижамку. Мартин считал, что переодевать не надо, но Пэм знала, что в пижаме спать гораздо удобней.

Но когда Пэм наклонилась, чтобы поцеловать ее на ночь, глаза Холли широко раскрылись.

– Руби умерла? – спросила она.

Она лежала на животе, повернув голову набок, спутанные волосы закрывали лицо.

– Нет, милая. – Пэм отвела волосы от лица Холли и погладила их. – Она в больнице. О ней позаботятся врачи. С ней будет все хорошо. А ты спи.

Холли закрыла глаза, и Пэм погладила ее по спине.

– Бабуля, – прошептала Холли.

– Да, милая?

Пэм чувствовала, что устала.

Холли что-то прошептала, но Пэм не смогла разобрать.

– Что-что?

Пэм наклонилась вперед, чтобы услышать.

– Папа и мама очень-очень на меня сердятся? – прошептала Холли.

– Конечно нет! Почему они должны на тебя сердиться?

– Потому что я ее толкнула.

Пэм похолодела.

– Я толкнула Руби, – повторила Холли уже громче.

Рука Пэм застыла на спине Холли, и на миг Пэм не узнала ее – рука казалась слишком старой и морщинистой.

– Она унесла мою сумочку с камешками. Руби стояла на краю фонтана с моей сумочкой и не хотела отдавать ее, а она моя, и я пыталась отнять ее и потом отняла и толкнула Руби, потому что очень, очень рассердилась.

– Ах, Холли…

– Я не хотела, чтобы она утонула. Я думала, она побежит за мной. Она попадет на небеса? Не хочу, чтобы она попала на небеса.

– Ты сказала кому-нибудь?

– Оливеру, – пробормотала Холли в подушку, как будто испугавшись, что это тоже проступок. – Я сказала Оливеру.

– А что сказал Оливер?

– Он сказал, что когда я увижу Руби в больнице, то должна очень тихо прошептать ей на ухо «прости» и никогда, никогда не должна больше толкать ее.

– А-а, – произнесла Пэм.

– Он сказал, что это наш секрет и что он никогда никому на всем свете не скажет.

Он милый человек, Оливер. Хороший человек. Пытается делать правильные вещи.

Но что, если Холли не представится случай прошептать Руби на ухо «прости»? Руби стабильна. Руби не умрет ночью.

Но если она все-таки умрет, Пэм не допустит, чтобы ее прелестная невинная внучка заплатила за невнимательность Клементины.

– Знаешь что? Не думаю, что она упала, когда ты ее толкнула, – твердо произнесла она. – Наверное, это произошло позже. После того, как ты убежала. Наверное, она поскользнулась. Точно, поскользнулась. И упала в воду, милая. Ты ее не толкала. Я знаю, что не толкала. Вы немного поспорили из-за сумочки у фонтана, и бедная Руби упала в воду. Это был просто несчастный случай. А теперь давай спать.

Дыхание Холли выровнялось.

– Просто выкинь это из головы, – сказала Пэм. – Это был несчастный случай. Ужасный несчастный случай. Это не твоя вина. И на самом деле ничья.

Она продолжала гладить Холли по спине круговыми движениями, как будто это была бесконечная рябь от брошенного в воду камешка. Делая это, она говорила и говорила, чтобы память, как и рябь на воде, пропала. Забавно, но она почувствовала, что гнев в отношении Клементины угасает, словно его никогда и не было.

Глава 89

Четыре месяца после барбекю

Клементина шла обратно от почтового ящика, перебирая письма, и наткнулась на простой белый конверт, адресованный ей. Это был почерк Эрики.

Она остановилась посредине дорожки, изучая эти знакомые неровные каракули. Эрика писала так, словно ей надо было экономить место. Отправила ли она письмо вчера, перед тем как ехать в аэропорт?

Вчера утром Эрика с Оливером улетели в полугодовое путешествие. Оба они взяли на работе отпуска без сохранения содержания и купили билеты для кругосветного путешествия. Они проявили гибкость в своих планах и даже не заказали гостиницу на некоторые дни. С ума сойти.

По возвращении они собирались заняться усыновлением. Они уже начали процесс рассмотрения, когда вдруг Эрика объявила (по имейлу, а не по телефону), что сначала они собираются путешествовать. По словам матери Клементины, они ни с кем не договаривались по поводу Сильвии. Если соседи вызовут полицию из-за плачевного состояния дома, значит так тому и быть.

– Именно это она мне и сказала, – сообщила Пэм Клементине. – «Так тому и быть». Я чуть не упала со стула.

Разумеется, родители Клементины присмотрят за Сильвией.

– Она могла бы и меня попросить, – сказала тогда Клементина.

– Она знает, насколько ты занята, – заметила мать, немного помолчав.

Ее дружба с Эрикой менялась, каким-то образом преображалась. Могли проходить недели без всяких контактов, а когда Клементина звонила ей, Эрика обычно перезванивала через несколько дней. Похоже, она дистанцировалась – на самом деле так оно и было, и это казалось невероятным, смешным, невозможным. Как будто Эрика спускала их дружбу на тормозах. Она вела себя, как ведет себя добрый парень, когда хочет намекнуть девушке, что относится к ней как к другу, и никак иначе. Клементина была низведена до низшего уровня дружбы, принимая это со странной смесью чувств: изумления, облегчения, может быть, с примесью унижения и определенно грусти.

Она распечатала конверт. Там была короткая записка:

Дорогая Клементина, посылаю тебе копию этой старой фотографии, которую нашла мама. Мама называет это «доказательством». Наверное, имеет в виду свои замечательные родительские качества. Хотя тебе это может показаться смешным. Увидимся через полгода!

Твоя Эрика

Какая фотография? Она забыла вложить фотографию. Но потом Клементина встряхнула конверт, и к земле полетел крошечный квадратик, и она поймала его.

Это была черно-белая фотография ее, Эрики и Сильвии на американских горках в луна-парке, заснятая в тот момент, когда они летели с самой большой высоты. Клементина вспомнила, как она была ошеломлена, когда мать Эрики в тот день сняла их с уроков. Как ей это удалось?

Выдумала какую-то историю. Сильвия умела проворачивать дела. Клементина опьянела от счастья. Это было потрясающе! Это была жизнь!

Она вспомнила, что Эрика тоже была очень взволнована, что все они очень веселились, но к концу дня настроение Эрики необъяснимым образом изменилось. По пути домой она стала переживать о потерянной библиотечной книге. «Я точно знаю, где она», – повторяла Сильвия, а Эрика говорила: «Не знаешь, не знаешь». Клементина в своей наивности не понимала, почему это так важно. Библиотечная книга, конечно, найдется. В конце концов, Сильвия ничего не выбрасывает. Не надо все портить, Эрика, сердито думала она.

Клементина могла наслаждаться буйством того дня, потому что возвращалась домой, в покой и чистоту, к спагетти болоньезе и школьному портфелю, приготовленному накануне.

Она близко поднесла снимок к глазам, изучая лицо Эрики – нескрываемая, почти чувственная импульсивность, с которой та откинула назад голову, смеясь и крича с закрытыми глазами. В Эрике была какая-то скрытая необузданность, но она так редко проявлялась. Может быть, об этом знал Оливер. Это было как те сдержанные, но провокационные шуточки, которые она время от времени отпускала как бы случайно. Идя по дорожке к дому и рассматривая фотографию, Клементина размышляла, каким человеком стала бы Эрика, если бы росла в нормальной семье. Если есть куда безопасно упасть, можно прыгать гораздо выше.

– Что это? На что ты смотришь? – спросила Холли, когда Клементина открыла дверь.

Клементина высоко подняла снимок, подальше от цепких пальчиков:

– Ничего.

Снова взглянув на письмо, она заметила, что Эрика нацарапала что-то в нижнем углу: «P. S. Только что узнала новость. Браво, Тупица. Я знала, что у тебя получится».

– Это что-то «драгоценное»?

Для выразительности Холли изобразила кавычки пальцами. Слово «драгоценный» ей очень нравилось.

– Да, – ответила Клементина, вновь глядя на крошечное фото. Надо спрятать его в надежное место. Его так легко потерять. – Это что-то драгоценное.

Благодарности

Выражаю признательность всем сотрудникам «Penguin» и в особенности чудесной Максине Хичкок, а также Кимберли Аткинс и Габи Янг. Благодарю своих издателей в Австралии и США: Кейт Патерсон, Матильду Имла, Бриану Коллинс и Эми Эйнхорн.

Став автором, я была поражена отзывчивостью людей, готовых поделиться своей компетентностью в вопросах художественной литературы. Благодарю Фенеллу, невероятно щедро уделявшую мне свое время и опыт. Благодарю Ровену Макнеш за то, что терпеливо отвечала на мои вопросы о жизни виолончелистки, и Кэт Сикинз за то, что отвечала на вопросы о ее карьере танцовщицы. Спасибо Крису Джонсу за то, что отвечал на мои медицинские вопросы. (Поскольку эта книга о соседях, хотелось бы отметить, что с Крисом меня познакомили его родители, Сью и Кен Джонс, чудеснейшие соседи, каких только можно себе пожелать.) Благодарю Лиз Фризелл за то, что отвечала на мои безграмотные вопросы о музыке. Все ошибки мои, и только мои.

Благодарю вас, коллеги-литераторы и подруги, Бер Кэррол и Диана Блэклок, за вашу дружбу и поддержку с этим романом.

Благодарю своего любимого литературного агента Джонатана Ллойда, а также агентов в США и Австралии: Фей Бендер и Фиону Инглес. Благодарю Джерри Калайана за то, что ввел меня в сказочный мир Голливуда.

Благодарю маму, папу, Джейси, Кэти, Фиону, Шона и Николу и в особенности Кэти за помощь в чтении корректуры.

Спасибо вам, Адам, Джордж и Анна, за то, что вы такие. Я так счастлива, что вас у меня трое. Спасибо Анне Купер за все, что сделала для нашей семьи.

Два персонажа этой книги носят имена реальных людей. Стивен Лант был выигравшим покупщиком на аукционе по сбору средств «Войди в роль», организованном группой противораковой помощи для молодых «CLIC Sargent Cancer Support». Робин Берн стала победительницей конкурса «Увековечь себя в литературе» под эгидой австралийской литературной премии Э. Дейвит и «Sisters in Crime».

Я посвятила эту книгу своей сестре, блестящей писательнице Жаклин Мориарти, потому что не сумела бы закончить эту книгу без ее помощи и поддержки. По сути дела, я знаю, что без Джеки не закончила бы ни одну из своих книг.

* * *

В изучении патологического накопительства мне помогли следующие книги: «Постыдная тайна: дочь признается в маниакальном накопительстве матери», 2011, Джесси Шол и «Признание: автобиография» Кимберли Рей Миллер, 2014. Мне также очень помог сайт www.childrenofhoarders.com.

Примечания

1

Тупица (нем.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Сверкающий изумруд (англ.).

3

Тупица (нем.).

4

Задница (нем.).

5

Полная идиотка (нем.).

6

Отвали (нем.).

Content

Лиана Мориарти
Верные, безумные, виновные

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

Глава 89

Благодарности

Примечания