Ольга Минаева

Иван Петрович Кулибин, Иван Иванович Ползунов, Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы

Благодарим московский Политехнический музей за предоставленные изображения

© Интернациональный Союз писателей, 2017

* * *

Иван Петрович Кулибин

Ему остался неподвластен лишь вечный двигатель

10 (21) апреля 1735 – 30 июня 1818

Купец из Кулибина не вышел

Иван Петрович Кулибин родился 10 (21) апреля 1735 г. в Нижнем Новгороде, в семье торговца мукой. Семья жила в собственном небольшом доме на Успенском съезде, откуда было рукой подать до Нижнего базара, где у Кулибиных была лавка. Отец будущего изобретателя был день-деньской поглощен работой, воспитанием мальчика занималась мать. Долго беззаботное детство Ивана Кулибина, однако, продолжаться не могло – отец мечтал, что сын пойдет по его стопам, станет успешным мучным торговцем. Вскоре он отдал мальчика в обучение местному дьячку, с его помощью тот овладел чтением, письмом и счетом. Ваня все схватывал на лету, очень скоро дьячку стало просто нечему его больше учить. Лучше всего юному Кулибину было бы продолжить образование в школе, однако отец его, как и большинство раскольников-старообрядцев, школ не признавал. В итоге мальчик оказался за прилавком и стал постигать торговые премудрости. Однако развеской муки он занимался неохотно. Стоило строгому наставнику-отцу отлучиться из лавки по делам или даже просто отвернуться, как Ваня забивался в укромный уголок, вооружался острым ножиком и принимался колдовать над очередной деревяшкой, мастеря то флюгерок, то меленку-трещотку, чтобы птиц в огороде отпугивать. Отец, застававший сына за «баловством», ругал его, заставляя «заниматься делом». Ваня со вздохом откладывал поделку, брел за прилавок. Перечить отцу не помышлял. Но проходил день-другой, и изобретательский зуд вынуждал Ивана вновь браться за перочинный нож и очередной кусок дерева. Как манны небесной юный Кулибин ждал праздников, когда на базаре не было торговли и никто не мешал ему заниматься творчеством. Как-то, например, при помощи запруд свел ручейки, порознь спешившие по откосу к Волге, в один поток, а на нем поставил водяную мельницу с жерновами. Была она совсем как настоящая, разве что зерна не молола.

Первый биограф Кулибина П. П. Свиньин вспоминает эпизод, который сильно удивил родителей Вани. Был в саду у Кулибиных пруд, в нем водилась рыба. Однако постепенно пруд обмелел, покрылся ряской и плесенью, рыба из-за нехватки кислорода засыпала, наполняя воздух зловонием. Отец ругался, но ничего не предпринимал. Иван и тут нашелся – обнаружил в саду родниковый ключ, вокруг него вырыл водоем, прокопал до пруда канавку, по которой в него стала поступать чистая вода. А чтобы сделать пруд проточным, на другой его стороне юный механик соорудил шлюз с затворными воротами, сквозь которые застоявшуюся воду можно было спускать в Волгу. Отец диву давался: откуда сын набрался этакой премудрости? А тот отвечал, что прочел в книжке. Через несколько дней исчезли ряска и плесень, над зеркальной поверхностью воды весело запрыгали рыбки.

Книжка, на которую Иван сослался в разговоре с отцом, называлась «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин, сочиненное для употребления российского юношества». Написал ее академик Г. В. Крафт, перевел с немецкого в 1738 г. адъюнкт Академии наук Василий Адодуров. В математических выкладках юный Кулибин мало что смыслил, однако верно схватывал главное – практическую основу машины или устройства.

Роман с часами

Больше всего юный Кулибин был увлечен часами. Частенько влезал он на колокольню Строгановского (Рождественского) собора и подолгу наблюдал за работой установленных там башенных часов весьма сложного устройства. Кроме часов и минут, они показывали движение небесных тел, изменение лунных фаз, зодиакальные знаки. Куранты через каждый час оглашали окрестности мелодичной музыкой. Кулибину не терпелось разгадать секрет устройства этих часов, выяснить, что за механизм крутит стрелки, воспроизводит музыку. Столь активного интереса к часам на Строгановской церкви не питал ни один из сверстников Кулибина.

Церковь собора Пресвятой Богородицы (Рождественский собор) в Нижнем Новгороде с видом на Волгу.

Как-то 18-летний юноша заглянул в гости к соседу, купцу Микулину. Его внимание привлекли настенные часы – их Кулибин еще не видывал. Часы были деревянные, с большими дубовыми колесами и с секретом. В положенное время дверцы их раскрывались и оттуда выскакивала кукушка, произносившая столько раз «ку-ку», сколько часов показывала стрелка на циферблате. Кулибин упросил соседа дать ему часы на время, пообещав, что вернет их без всякого ущерба. Дома он часы разобрал и принялся мастерить собственные, вырезая зубчатые колеса из дубовой древесины. Однако сказались несовершенство инструмента и отсутствие навыков. Как ни бился Иван, зубцы получались неровными, часы в итоге так и не пошли. Но Кулибин не огорчился. «Вот бы в Москву поехать, поучиться у тамошних часовых дел мастеров», – размечтался Иван, не подозревая, что вскоре фортуна ему улыбнется. Отец по торговым делам частенько заглядывал в городскую ратушу и вот однажды, вернувшись домой, позвал сына и велел ему как человеку честному и грамотному ехать в столицу поверенным по судебному делу. Нижегородские купцы давно и упорно добивались перевода расположенной под Нижним Новгородом знаменитой Макарьевской ярмарки в черту города. Вот и надумали отправить прошение в Петербург, откуда бумаги были пересланы в Москву. Узнать, каковы результаты тяжбы, послали Ивана Кулибина. В Белокаменной, покончив с делами, он не только осматривал достопримечательности вроде Царь-колокола и Царь-пушки, но и повсюду выискивал вывески часовщиков, останавливаясь перед каждой мастерской. Замирая от восторга, приникал к окнам. На Никольской улице у часовщика Лобкова увидел знакомые часы. Не в силах побороть искушение, Кулибин вошел внутрь, поздоровался с мастером и рассказал ему о своей страсти к часам. Лобков был человеком добродушным и отзывчивым. Он объяснил Кулибину секрет устройства часового механизма и охотно позволил бывать у себя. Все свободное от дел время Кулибин проводил у часовщика, с жадным любопытством следя за каждым движением мастера. Когда пришло время возвращаться домой, Иван зашел к Лобкову в последний раз – попрощаться. Ценя усердие, смекалку и добрый нрав юного нижегородца, мастер за небольшие деньги, что еще оставались у юноши, уступил ему оборудование, необходимое для изготовления часовых механизмов. Домой изобретатель ехал счастливым обладателем резальной машины, токарного станка, сверла и зубил. И не беда, что они были неисправными. По приезде Иван тотчас же починил инструменты и принялся за работу. Сначала сделал деревянные часы с кукушкой, как у соседа-купца. Часы затикали, кукушка закуковала. По городу прошел слух, что посадский человек Кулибин научился «хитрому рукомеслу». Это многих изумило – считалось, что оно доступно лишь «немцам». Вырезать каждое колесико на станке было мучительной работой, отнимавшей много времени и сил. Кулибин начал изготавливать модели деталей из дерева, а потом отдавал их местным литейщикам. С этих пор он перешел на изготовление медных часов. Так в Нижнем Новгороде появился первый русский часовщик, притом весьма искусный, даром что самоучка. Состоятельные горожане стали заказывать Кулибину медные часы, обязательно с кукушкой. С малолетства не любивший торговать, Иван твердо решил стать механиком. Но для того чтобы открыть собственную мастерскую, нужны были деньги. Тогда он взялся за починку карманных часов. Их было мало – такие часы могли себе позволить лишь богатые люди. Когда часы ломались, те отсылали их в Москву. А тут подвернулся случай отдавать часы в починку мастеру-земляку, который делал всю нужную работу не хуже москвичей, зато куда дешевле.

Интересно, что многие, если не большинство изобретателей XVIII в. были часовщиками. Причем это касается не только России. Часовщиком был изобретатель первого парохода американец Роберт Фултон (1765–1815). Тем же ремеслом владел англичанин Ричард Аркрайт (1732–1792), изобретатель прядильной машины. Есть ли в этом закономерность? Трудно сказать. Как бы то ни было, Кулибин пошел тем же путем.

Постижение книжной премудрости

Когда Ивану исполнилось 24 года, отец решил его женить и подыскал невесту – дочь того самого соседа, купца Микулина, у которого Иван увидел первые в своей жизни настенные часы. Молодые поселились в доме Кулибиных и, как говорится, стали жить-поживать да добра наживать. Когда родители умерли, на попечении Ивана Петровича, помимо жены и детей, оказались младшие сестра и брат. Мучным делом заниматься он отказался окончательно и бесповоротно, лавку на базаре продал, выручив за нее немалые по тем временам деньги – 700 рублей ассигнациями. Крыша над головой у семьи была, какой-никакой достаток появился, так что Кулибин мог с головой окунуться в любимое занятие – изобретательство. Однако быстро понял, что знаний ему не хватает. Тогда он стал приобретать и штудировать специальную литературу. Кроме упомянутой выше книги академика Крафта в переводе Адодурова, в ход пошли книга по механике Г. Г. Скорнякова-Писарева, арифметика Л. Ф. Магницкого. Зачитывался Кулибин и «Приложениями к Санкт-Петербургским Ведомостям», по сути, первым научно-популярным журналом в России. В «приложениях» печатались новости науки и техники того времени. Любимым автором молодого Кулибина был М. В. Ломоносов. У него будущий изобретатель перенял любовь к наукам и технике, а также к стихосложению, начал писать оды в подражание Ломоносову. Одну из них он вскоре прочтет императрице Екатерине II. Постижение теории Кулибин совмещал с работой часового мастера, одновременно вынашивая в голове различные «прожекты». Порой так увлекался, что даже отказывался от выгодных заказов.

Счастливый случай

Как-то в мастерскую Кулибина заглянул камердинер нижегородского губернатора Аршеневского. Чуть ли не со слезами на глазах старый слуга поведал молодому мастеру, что, заводя дорогие английские часы, подаренные кем-то Аршеневскому, он их, похоже, поломал – часы встали и идти больше не захотели. Губернатор устроил слуге выволочку – часы-то ведь были не простые, а «с репетицией», т. е. разыгрывали целые арии и пьесы и к тому же были снабжены фигурками-автоматами. Часы можно было заводить сколько угодно раз подряд, и они постоянно повторяли ту же музыку, воспроизводили действие фигурок-автоматов. Столь драгоценные часы можно было доверить только искусному мастеру, поэтому Аршеневский велел отправить их в Москву. Там их, конечно же, починили. Но вскоре тонкий механизм опять сломался – на этот раз уже по вине самого хозяина. Раздосадованный губернатор приказал отправить вышедший из строя механизм с глаз долой. Его унесли в кладовку. Камердинер на свой страх и риск их оттуда забрал, принес Кулибину и упросил его взять часы в починку. Иван Петрович согласился – ему было интересно изучить хитрый механизм. Мастер принялся за работу, и вскоре часы вновь разыгрывали свое представление. Кулибина пригласили на аудиенцию к губернатору. Тот щедро заплатил ему за работу и принялся расхваливать. Вскоре в мастерскую Кулибина зачастили чиновники, помещики, купцы. Каждый из них либо приносил неисправные часы, либо покупал готовые у Кулибина. Чтобы справиться с заказами, тот даже вынужден был взять ученика – некоего Алексея Пятерикова, из которого впоследствии тоже получился хороший часовой мастер. Вдвоем с Пятериковым Кулибин стал чинить часы любой сложности, все свободное время по-прежнему отдавая изучению физики и математики.

Далекоидущие планы

В 1762 г. на российский престол взошла Екатерина II. А спустя два года до нижегородцев дошло известие, что императрица собирается в путешествие по Поволжью, не оставит в стороне, разумеется, и Нижний Новгород. Узнав об этом, Кулибин решил удивить государыню, преподнеся ей диковинные часы, замысел которых уже давно вынашивал. Однако для этого требовались немалые деньги. Где их взять? Поразмыслив, Кулибин решил обратиться к богатому купцу М. А. Костромину, одному из своих постоянных заказчиков, к тому же другу покойного отца. У купца была тайная мысль – через Кулибина заявить проезжающей через город императрице о себе как о покровителе наук, что Екатерина весьма ценила. Костромин согласился оплатить все издержки, а также на время работы содержать семью мастера, но выставил два условия: Кулибин переберется из Нижнего в пригородное село Подновье, где проживает Костромин, и заказов брать не будет, целиком и полностью сосредоточившись на изготовлении подарка для императрицы. Подносить же часы будут вдвоем Кулибин и Костромин. На том и порешили. В октябре 1764 г. Кулибины вместе с Пятериковым перебрались в Подновье. Работа над часами для императрицы закипела. Ее можно без преувеличения назвать трудовым подвигом, требующим огромных затрат времени и сил. Кулибину приходилось быть не только часовым мастером, но и специалистом по изготовлению новых инструментов, токарем, столяром-модельщиком, конструктором, технологом, скульптором и даже музыкантом, чтобы точно передать в бое часов нужную музыку.

Каково же было огорчение мастера и купца, когда они узнали, что визит царицы откладывается! Однако Кулибина быстро заняла новая задача – создать электрическую машину (коротко говоря, устройство, преобразующее механическую работу в электричество). На эту мысль его натолкнул другой купец – по фамилии Извольский, человек весьма просвещенный, большой любитель физики. Он выписал себе такую машину из Петербурга и показал Кулибину. Тот, естественно, загорелся. Однако и для изготовления этой машины нужны были деньги. Купец Костромин поначалу артачился, не видя от электрической машины никакого практического толка, но Кулибин вновь сыграл на купеческих амбициях: мол, ты, Михаил Андреевич, тоже прославишься, шутка ли – первая российская электрическая машина. Окончательно сразил купчину аргумент, что часы для императрицы практически готовы, осталось доделать лишь некоторые мелочи. Кулибин с присущим ему энтузиазмом принялся за дело и вскоре предъявил Извольскому электрическую машину собственного изготовления. Тот, увидев ее, всплеснул руками – творение молодого нижегородца ничем не уступало зарубежному устройству. Костромин тоже был рад-радешенек – Кулибин на каждом углу твердил, что без участия Михаила Андреевича машина на свет божий ни за что бы не появилась.

Не хуже, чем у англичан

Кулибина же манили новые горизонты. Купец Извольский привез из Москвы также микроскоп и телескоп английской работы. В теории Кулибин был знаком с устройством этих приборов, но ему не терпелось изготовить их собственноручно. Купец разрешил Кулибину для более близкого ознакомления взять приборы к себе в Подновье. Изобретатель пригласил к окуляру микроскопа Костромина, тот глянул на крошечное насекомое, выросшее чуть ли не до размеров слона, принялся охать и ахать. Та же восторженная реакция последовала, когда Кулибин дал Костромину взглянуть в телескоп на противоположный берег Волги.

Как и прежде, мастера в процессе работы подстерегали многие сложности, ведь у него под рукой не было ни подходящих материалов, ни нужных инструментов, все приходилось делать самому. Больше всего затруднений возникло при изготовлении металлических зеркал для телескопа. Сплав был секретом одной английской фирмы. Кулибину пришлось действовать методом проб и ошибок. Сплавляя различные металлы в разных пропорциях, он добился нужного результата, разгадав секрет англичан. Не будучи до той поры знаком с оптической техникой, Кулибин тем не менее точно определил расстояния линз и зеркал, самостоятельно сконструировал и построил шлифовальный станок. Мастер изготовил два телескопа и один микроскоп. На одном из чертежей сохранилась пометка Кулибина, что из телескопа «оного гляжено было из Нижнего на Балахну». Диву даешься, какой гигантский кропотливый труд пришлось проделать Ивану Петровичу, чтобы добиться этих результатов, самостоятельно отыскать все необходимые «пропорции» телескопов и микроскопов. «Одних этих изобретений было бы достаточно для увековечения имени славного механика, – пишет автор середины XIX в. – Мы говорим – изобретений, потому что обтачивать стекла, делать металлические зеркала и чудные механизмы в Нижнем Новгороде, без всякого пособия и образца – это значит изобретать способы для этих построений». Кулибин совершенно самостоятельно создал первые российские микроскоп, телескоп, а заодно и две зрительные трехаршинные трубы (каждая длиной 2,13 м).

Высочайшая аудиенция

В начале 1767 г. в Нижний прилетела весть, что караван судов императрицы начал движение из Твери вниз по Волге. К Кулибину прибыл нарочный от губернатора с приказом изготовить часы для подарка царице не позже 20 мая. Кулибина взяла оторопь – часы были еще не готовы, а времени оставалось всего ничего. Тем не менее мастер засел за инструменты и работал не покладая рук сутки напролет. 20 мая императрица прибыла в Нижний с многочисленной свитой. Уже на следующий день Кулибин и Костромин ожидали высочайшей аудиенции в приемной губернатора. Сначала с ними поздоровался директор Академии наук граф Владимир Орлов, входивший в ближайшее окружение императрицы. Граф быстро перевел разговор на кулибинские изобретения, благо мастер принес с собой микроскоп, телескоп и подзорную трубу. Орлов осмотрел приборы и остался доволен. Затем он провел Кулибина в покои царицы (купца монаршей аудиенции не удостоили). Екатерина II любезно поздоровалась с Кулибиным, велела ему тотчас же подняться с колен и представить ей свои изобретения. Владимир Орлов напомнил, что мастер хотел также подарить государыне диковинные часы собственной работы. Кулибин, несколько смутившись, доложил царице, что часы еще не совсем готовы, однако достал их из кармана и вручил Екатерине. Впоследствии эти часы, совсем уже оконченные, вместе с подробным их описанием окажутся на хранении в Эрмитаже. Вот как описывает уникальные часы писатель-нижегородец Николай Кочин: «Часы получились видом и величиною между утиным и гусиным яйцом, были заключены в золотую оправу. Они состояли из тысячи мельчайших деталей, заводились раз в сутки и отбивали положенное время, даже половины и четверти. На исходе каждого часа в этом яйцеобразном автомате отворялись створчатые дверцы, и внутри глазам представлялся золоченый «чертог», в котором разыгрывалась целая мистерия. Против дверей «чертога» стояло изображение «гроба господня». По сторонам гроба стояли с копьями два воина. Через полминуты, как отворились двери «чертога», являлся ангел. Дверь, ведущая к гробу, раскрывалась, а стоящие воины падали ниц… Раз в сутки – в полдень – часы играли оду, сочиненную самим Кулибиным в честь прибытия царицы в город».

Портрет Екатерины II. Художник А. П. Антропов.

Готовясь к высочайшей аудиенции (на которую ему не суждено было попасть), Костромин надоумил Кулибина не только презентовать императрице диковинные часы, но и по обычаю того времени написать и продекламировать торжественную оду в честь Екатерины. Что и было сделано. Дрожащим от волнения голосом автор прочитал свои стихи. С современной точки зрения они, мягко говоря, несовершенны, однако у слушателей того времени вызывали чуть ли не восторг. Пришлись по душе и императрице. Вот отрывок из этого сочинения:

Воспой России к щедрому богу,

Он бо излил милость премногу

Десницей щедрой во всей вселенной,

Возвеличив тя.

Избрал он россам на трон царицу.

И увенчал сам императрицу

Екатерину, милость едину,

Предрагим венцом.

Тебя едину, о наша матерь!

Всем монархиню послал создатель,

Да ты царствуешь, владычествуешь

Над нами вечно.

С надлежащим чувством прочитав оду, Кулибин затем преподнес Екатерине часы, напомнив, что они пока не совсем готовы. Царица была изумлена талантом и умом нижегородского мужика. Она велела мастеру, как только он закончит свои дивные часы, ехать с ними ко двору. Кулибин от такого предложения обомлел, однако не побоялся испросить позволения взять с собой своего товарища, купца Костромина, на что получил высочайшее согласие.

Часы Кулибина, подаренные Екатерине II.

В Петербург!

После отъезда императрицы из Нижнего Новгорода Кулибин продолжил работу над часами. Она была окончена лишь 1 марта 1789 г. В автобиографии изобретатель отмечал: «…Вышеописанное художество продолжалось с октября 1764 г. по 1769 г. марта по 1 число на его купца Костромина коште». Итак, часы были готовы, а приглашение в Петербург все никак не приходило. Кулибин и Костромин были близки к отчаянию: мол, у государыни дел наиважнейших невпроворот, не до нас. Однако на самом деле о нижегородцах во дворце не запамятовали.

Кулибин был вызван в канцелярию губернатора, где ему предъявили запрос президента Академии наук: «Не желает ли механический художник Иван Петрович Кулибин определиться в академию, чтобы усовершенствовать себя еще более?» Разумеется, мастер желал. В Петербург он взял с собой семейство и закадычного друга Костромина. Высочайший прием состоялся в Зимнем дворце 1 апреля 1769 г. Кулибин привез Екатерине полностью готовые часы, а также «кантату» из 10 куплетов. Царица тепло поблагодарила мастера. На следующий день по поручению Екатерины их принял граф Орлов, объявивший друзьям монаршую милость. Мастеру и купцу было пожаловано по 1000 рублей, Костромину же еще вручили серебряную кружку с золотым изображением императрицы. Кулибину Орлов объявил, что тот приглашен в Академию наук «в звании механика для заведывания ее механической мастерской». Жалованья ему положили 300 рублей в год, обеспечили казенной квартирой в здании академии. Что касается его часов, электрической машины, телескопа и микроскопа, все эти приборы велено было передать в Кунсткамеру, устроенную еще Петром I. Когда о высочайшей воле было сообщено в «Академических ведомостях», весь Петербург заговорил о механике-самоучке Кулибине и ринулся в Кунсткамеру лицезреть его диковины. Кулибин и Костромин были совершенно счастливы, они тепло простились, и купец уехал в Нижний Новгород. Кулибин же остался в столице. Начинался важнейший, тридцатилетний период его жизни.

Во главе академической мастерской

Кулибину были поручены инструментальная, слесарная, токарная, «барометренная» и «пунсонная» (занимавшаяся изготовлением штампов) «палаты». Новому руководителю мастерской поручили множество дел – исправлять и приводить в порядок все научные приборы и инструменты в кабинетах академии. Многие из них восстановлению не подлежали, их надо было изготовить заново. Кроме того, Кулибину было велено исполнять разнообразные заказы, причем не только от ученых мужей академии, но также поступающие из Государственной Коммерц-коллегии, других правительственных учреждений вплоть до «канцелярии Ее Величества».

Мастеру предстояла огромная работа. Перво-наперво он навел в мастерских идеальный порядок, потом взялся за починку оптических приборов. Вскоре в одиночку изготовил телескоп, после проверки которого комиссия дала заключение: «Заблагорассужено Кулибина поощрить, дабы он и впредь изготавливал подобные инструменты, ибо можно не сомневаться, что в скором времени доведет оные до совершенства». В «барометренной палате» мастер изготовлял барометры и термометры. В мастерских также чинили астрономические зрительные трубы, изготовляли «электрические банки», лорнетные стекла, весы, астролябии, солнечные часы и еще много всяких приборов. Кроме того, Кулибин ремонтировал заморские диковинки вроде заводных птиц, домашних фонтанчиков и т. д.

Работа в мастерской была непростой. Из сохранившихся донесений Кулибина известно, что его подмастерья и мастера, не выдерживая нелегких условий труда, постоянно хворали, часто без всяких причин «отлучались». Иван Петрович был вынужден постоянно заниматься поиском новых учеников, а также наведением дисциплины. Нерадивых, не поддающихся увещеваниям приходилось увольнять, для поощрения же отличившихся Кулибин выбивал у начальства премии и прибавки к жалованью. Все эти организационные хлопоты отнимали много времени, но Кулибин никогда не манкировал начальственными обязанностями. При этом немало успевал делать сам, своими руками. Уже в первые годы пребывания в Петербурге создал множество новых сложных инструментов – механических и оптических. Например, снабдил мореходов, отправляющихся в кругосветное плавание, набором навигационных инструментов, не уступающих лучшим европейским аналогам. Сделал он также удивительные астрономические часы. Они показывали не только часы, минуты и секунды, но и месяцы, числа и дни недели, а также различные фазы движения светил. Судьба этого шедевра доподлинно неизвестна.

Мост одобрили, но строить не стали

В 1772 г. в «С.-Петербургских Ведомостях» появилось сообщение: «Лондонская академия назначила дать знатное награждение тому, кто сделает лучшую модель такого моста, который бы состоял из одной дуги или свода, без свай и был бы утвержден своими концами только на берегах реки». Прочитав это сообщение, Кулибин загорелся. Он ведь и сам жил в здании академии на Васильевском острове, испытывая неудобства от отсутствия постоянного моста через Неву. Большая глубина и сильное течение казались современникам Кулибина непреодолимыми препятствиями, горожане были вынуждены обходиться наплавным временным мостом на барках. Весной и осенью во время вскрытия и замерзания реки этот мост разбирали, сообщение между частями города прекращалось. Чтобы облегчить жизнь петербуржцев, а вовсе не из-за обещанной англичанами награды Кулибин и приступил к решению сложной задачи. Он надумал перекрыть реку одним пролетом арочного моста, опирающегося концами на разные берега реки.

Вид деревянного арочного моста Кулибина по проекту 1777 г.

Место для своей конструкции изобретатель выбрал неподалеку от наплавного Исаакиевского моста. Опорами для него должны были служить каменные фундаменты, а длина арки проектировалась в 140 сажен (около 300 м). Не имея ни малейшего понятия о сопротивлении материалов, Кулибин с помощью гирек и веревок рассчитал сопротивление разных частей моста, интуитивно угадав открытые позднее законы механики. Академик Петербургской академии наук Леонард Эйлер, величайший математик XVIII в., проверил расчеты Кулибина. Все оказалось верно.

Кулибин решил сначала построить модель моста в масштабе 1/10 от натуральной величины. Для выполнения этой работы были нужны немалые средства. Помог мастеру в этом Григорий Потемкин – могущественный фаворит императрицы. Он выделил изобретателю 3000 рублей. Общая же стоимость модели составила 3525 рублей. Оставшиеся расходы пришлось оплачивать самому Кулибину (впрочем, он к подобному успел привыкнуть). В длину модель достигала 30 м, весила 5400 кг. В 1766 г. модель моста была готова. Сначала ей устроил смотрины Григорий Потемкин, затем, 27 декабря того же года, во дворе Академии наук собрался синклит ученых мужей. Академики не сомневались, что модель Кулибина под грузом рухнет. На конструкцию нагрузили 5500 пудов железа, а ей хоть бы что. По приказу Кулибина рабочие нагрузили на мост еще несколько тысяч штук кирпичей, оказавшихся во дворе академии для каких-то строительных надобностей. Затем изобретатель сам забрался на мост и пригласил всех собравшихся последовать его примеру. Публика стала прохаживаться по модели взад и вперед, та стояла, как гранитная скала. Тем не менее было решено оставить модель моста под грузом на три недели и посмотреть, что будет. А было то же самое – мост стоял незыблемо. Тогда уж академикам всем как одному пришлось подписать донесение императрице, доложив ей об успешном выполнении трудной задачи. По высочайшему повелению чертеж и описание модели моста были напечатаны, а после издана еще и большая гравюра, изображающая мост, каким он был бы при сооружении через Неву.

Кулибинский мост, к сожалению, постигла судьба многих других выдающихся российских изобретений – он так и не был построен в натуральную величину. Одной из основных причин историки считают нехватку денег на это предприятие в царской казне, истощенной в то время разорительными войнами с турками и шведами. Ну а что же англичане с их обещанной наградой? Они сделали вид, что ничего об успешном эксперименте Ивана Кулибина не знают. Никакого отклика с берегов Туманного Альбиона так и не последовало. Везти же свою модель в Лондон Кулибин не помышлял – транспортные и финансовые трудности делали этот проект несбыточным.

Прошло время, и изобретенная Кулибиным так называемая раскосная система дугообразных мостов все же нашла признание и практическое применение. Прежде всего в Америке, поэтому и получила название «американской раскосной системы».

Лично для Кулибина четырехлетний труд по созданию арочного моста даром не пропал. Изобретателю назначили премию в 2000 рублей, семейство его было освобождено от подушного оклада (налога). И, наконец, граф Орлов, остающийся покровителем Кулибина, обещал тому чины и награды, правда, лишь в том случае, если он сбреет бороду и нарядится в немецкое платье. Кулибин поблагодарил Орлова, но ответил ему, что почестей не ищет и ради них бороды не сбреет. Екатерина же, узнав об отказе от обычных почетных наград, повелела выбить в честь Кулибина особую золотую медаль с надписью «Академия наук механику Кулибину». В 1777 г. царица со словами благодарности лично повесила медаль на андреевской ленте на шею изобретателю.

Что касается модели моста, она лет 15 простояла во дворе Академии наук – ее приказали сделать «приятным зрелищем публики», в 1793 г., после кончины князя Потемкина, ее перевезли в сады Таврического дворца и перебросили там через канал. Руководил всеми работами сам Кулибин. Он все ждал, что через Неву по его проекту построят мост в натуральную величину. Однако до этого, к сожалению, дело так и не дошло.

«Оживил» статую

Однажды к Кулибину обратился с просьбой обер-шталмейстер Л. А. Нарышкин. В его петербургских палатах в числе прочих заморских диковин значилась «говорящая» статуя. Она представляла собой старика в древнегреческом наряде, который сидел за столом и играл в карты и шашки, а также отвечал на простые вопросы: который теперь час? где твой хозяин? и др. Отвечал, разумеется, не сам «грек», а человек, спрятанный внутри статуи и частично под столом. Все движения статуи производились им же с помощью особого механизма. Как-то Нарышкин распорядился доставить статую на свою петергофскую дачу, где готовился праздник в честь императрицы. «Грек» должен был веселить Екатерину, отвечая на ее вопросы и играя с ней в карты. Статую разобрали и привезли на мызу, где для нее приготовили отдельную комнату. Собрать статую Нарышкин поручил механику-итальянцу Бригонцио, слывшему мастером на все руки. Тот явился, статую собрал, однако, как ни бился, «грек» упорно отказывался приходить в движение – что-то заело в механизме. На вопрос встревоженного Нарышкина «что делать?» Бригонцио не без иронии посоветовал обратиться к Кулибину, не сомневаясь в том, что «русский выскочка» со статуей не справится. Нарышкин последовал совету. Кулибин прибыл и принялся за работу. Когда вечером того же дня Нарышкин явился на мызу, застал Кулибина сидящим перед статуей в глубокой задумчивости. Выяснилось, что статую-то он починил, однако задумался, как научить «грека» еще какому-нибудь новому выразительному движению, чтобы разыграть Бригонцио. Когда тот прибыл, чтобы посмеяться над Кулибиным, Нарышкин встретил его с притворным раздражением и спросил, не собирается ли итальянец предпринять еще попытку, дабы оживить статую. «Никто его не оживит, – отрезал Бригонцио. – Даю голову на отсечение». «Так рубите же ему голову!» – громовым голосом возвестила статуя, сопроводив приказ выразительным жестом. Итальянца чуть удар не хватил, а Нарышкин и вылезший из-под стола Кулибин разразились гомерическим хохотом. На следующий день во время праздника Екатерине поведали эту историю. Царица, а вместе с ней и все остальные гости Нарышкина от души посмеялись над незадачливым итальянцем, которого посрамил русский мастер Кулибин, а «древний грек» отправил на казнь.

«Помилуй бог! Сколько ума!»

Однажды к Кулибину обратился сам князь Потемкин. Он выписал для Екатерины II хитрые английские часы «с павлином и слоном». Однако по дороге часть деталей потерялась, другая на тряских русских дорогах вышла из строя. Потемкин собрал «консилиум» иностранных мастеров, проживающих в Петербурге, показал им часы и спросил, кто из них смог бы их починить. За дело согласился взяться лишь один из иностранцев. При этом он запросил астрономический гонорар – 5000 червонцев. Потемкин решил, что это чересчур, и послал за Кулибиным. Тот осмотрел диковину и попросил на ремонт 1200 рублей. Когда все было сделано, вернул князю неизрасходованные 7,5 рубля. Тронутый до глубины души подобным бескорыстием, Потемкин объявил, что, в отличие от всех прочих, доступ к его особе Кулибину открыт свободно. Однако мастер этим правом никогда не злоупотреблял, появляясь в Таврическом дворце только по праздникам, чтобы поздравить князя. В своей простой русской одежде Кулибин резко выделялся на фоне гостей, разряженных в напудренные парики, шелка и золото.

Как-то раз на праздник к Потемкину приехал прославленный военачальник А. В. Суворов. Потемкин решил познакомить его с Кулибиным. Завидев того в толпе гостей, князь указал на мастера фельдмаршалу. Суворов повел себя эксцентрично. Направляясь к Кулибину, остановился на полпути и отвесил ему поклон со словами: «Вашей милости!» Сделав еще несколько шагов, опять поклонился, еще ниже: «Вашей чести!» Наконец, подойдя вплотную, взял Кулибина за руку и поклонился в третий раз: «Вашей премудрости мое почтение!» Кулибин же, особенно не смутившись, приветствовал Суворова и ответил на все его вопросы. «Помилуй бог! Сколько ума! – изумился Суворов, обращаясь к собравшимся. – Погодите, он еще изобретет ковер-самолет». «Вашему сиятельству такой ковер не надобен, – ответил Кулибин. – Вы и без него всегда летите к победам».

Восторженно отзывались о русском техническом гении и титулованные заграничные особы. Прибывший в Петербург инкогнито австрийский император Иосиф II на маскараде, устроенном в Петергофском дворце в его честь, попросил Екатерину представить ему Кулибина, которому признался в уважении и восхитился его произведениями. В 1796 г. Петербург посетил шведский король Густав IV. В числе прочих достопримечательностей российской столицы он осмотрел Кунсткамеру, а в ней особое внимание уделил работам Кулибина. Король попросил мастера объяснить ему устройство каждого предмета. После экскурсии довольный монарх отозвался о Кулибине как о человеке, наделенном необычными талантами.

Опережая время

Ковер-самолет, предсказанный Суворовым, Кулибин, правда, не создал, зато изобрел два самохода. Один передвигался по воде, другой – по суше. Воспользоваться силой пара для движения судов тогда еще никому в голову не приходило. Вверх по рекам суда «ходили бечевой», т. е. их тянули лошади или люди – бурлаки. В детские годы Кулибин частенько наблюдал эту душераздирающую картину, сочувствуя людям, в поте лица тащившим против течения Волги баржи, груженные до самых бортов. Теперь же, вооруженный знаниями и опытом, Кулибин решил избавить людей от каторжной работы, заменив на судах живую тягу механической, которую давало бы течение реки. В 1782 г. его замысел осуществился. Водоходное судно Кулибина было высочайше велено испытать генерал-прокурору князю Вяземскому вместе с членами Адмиралтейств-коллегии. На обоих берегах Невы в тот день наблюдалось столпотворение – люди отказывались верить, что грузовое судно без весел и парусов пойдет против течения. Однако, о чудо! – оно начало движение и даже развило приличную скорость, обогнав порожний ялик с двумя гребцами. При этом на борту судна находился балласт весом 4000 пудов. Благодарностью мастеру стало тысячеголосое ура, а стоявшая у окна Зимнего дворца Екатерина помахала ему платком. Кулибину выдали премию – 5000 рублей. Конечно, это судно на механической тяге было несовершенным, оно годилось для плавания по спокойной Неве, но не по порожистой, полной отмелей Волге. Кулибину дали время, чтобы усовершенствовать изобретение. А он тем временем уже вовсю трудился над самодвижущейся одноколкой. В 1791 г. разработал оригинальные конструкции четырехколесной и трехколесной «самокатки». Их длина предполагалась около 3 м, скорость – до 30 км/час. Некоторые части этих машин были весьма оригинальными. Ни в одном описании «самокаток» XVIII в. не найти таких деталей, как маховое колесо для устранения неравномерности хода, дисковые подшипники, устройство, позволяющее менять скорость хода (что-то наподобие коробки скоростей наших автомобилей). «Самокатки» напоминали что-то вроде велосипеда. Однако дальше экспериментальных конструкций дело не пошло. Мастер уничтожил свое изобретение, осталось лишь несколько чертежей, выполненных в 1784–1786 гг. Причины не до конца ясны. Одна из версий такова: Кулибин узнал из газет, что в Берлине проходит испытания механический экипаж, изобретенный одним немецким механиком. Тягаться с ним Кулибин нужным не посчитал. Кроме того, этим же периодом датируются 22 листка с чертежами другого «транспортного средства», названного Кулибиным «подъемным креслом». Это был своего рода лифт, и предназначался он для императрицы, у которой в старости начались серьезные проблемы с ногами.

Паровая карета Ивана Кулибина.

Незадолго до смерти Екатерины II Кулибин ознакомился с устройством оптического телеграфа братьев Шапп. Русский изобретатель разработал собственную конструкцию этого прибора, прозванного им «дальноизвещающей машиной». Принцип сигнализации он позаимствовал у Клода Шаппа, однако код придумал самостоятельно, причем пошел в этом отношении дальше француза. Передачу слов Кулибин совершал по частям, разделяя их на двухзначные и однозначные слоги. Однако это изобретение никого не заинтересовало и было сдано в архив.

Неверно думать, что Кулибин выполнял лишь заказы знатных особ. В 1791 г. судьба свела его с отставным поручиком-артиллеристом Непейцыным. Офицер был инвалидом – при штурме Очаковской крепости ядром ему оторвало ногу выше колена. Непейцын, скорее в шутку, попросил Кулибина смастерить ему новую ногу взамен утраченной на поле боя. Однако мастер отнесся к просьбе вполне серьезно. Через три месяца искусственная конечность была готова. Механическая нога могла сгибаться и выпрямляться, а к телу прикреплялась с помощью металлической шины с поясами. Чтобы продемонстрировать пригодность своего творения, Кулибин смастерил двух кукол. Одна из них изображала человека, у которого ниже колена была отнята правая нога, а другая – у которого выше колена была отнята левая нога. Таким образом, мастер предусмотрел оба случая утраты конечностей. Модели протезов, куклы и все чертежи он послал Якову Виллие – президенту Медико-хирургической академии. Хирурги изучили искусственную ногу и признали протез Кулибина не только пригодным к употреблению, но и самым лучшим из всех существовавших до той поры. Однако до массового производства протезов дело так и не дошло – поскупилась казна. Кулибинскую куклу с искусственными ногами заприметил один предприимчивый француз. Он выкупил куклу у мастера, привез в Париж и выдал ее за свое изобретение. Наполеону оно понравилось, предприниматель получил заказ на производство протезов для раненых французских офицеров. Как водится, изобретение русского мастера нашло применение не на родине, а за ее пределами.

Кулибин слыл механиком и возглавлял механические мастерские Академии наук, однако круг его интересов был куда шире. Так, например, он решил заняться уличным освещением. В то время Россия не знала ни светильного газа, ни керосиновых горелок, ни тем более электрических лампочек накаливания. На главных улицах Петербурга кое-где горели масляные лампы, настолько тусклые, что были в состоянии осветить разве что сами себя. Как-то темным вечером жители Английской набережной пришли в изумление, завидев на противоположном берегу Невы, над Васильевским островом, яркое свечение наподобие лунного. Кто-то достал из кармана газету и принялся за чтение – настолько интенсивным было освещение. Народ недоумевал и жаждал объяснения. Оно не замедлило явиться – Кулибин переплыл реку на ялике в компании друзей, чтобы воочию убедиться в действии своего очередного изобретения. Публике же было растолковано, что в окне квартиры Кулибина на верхнем этаже академического здания вспыхнул фонарь с вогнутым рефлектором из многих маленьких зеркал. Поскольку лампа расположена в самой середине рефлектора, сила ее света увеличивается по крайней мере в 500 раз. Изобретение Кулибина пошло нарасхват – в зависимости от размеров за фонарь платили от 60 до 150 рублей. Пригодилась новинка и мореходам. Впервые, причем по весьма экзотическому поводу, зеркальный фонарь использовал известный русский мореплаватель Шелепов. Вернувшись из очередного дальнего плавания, он нашел изобретателя и рассказал ему историю о том, как с помощью кулибинского фонаря удалось усмирить аборигенов одного тихоокеанского острова. Те поначалу отнеслись к экспедиции крайне враждебно, однако Шелепов сумел сыграть на их суевериях. Он выяснил, что дикари поклоняются солнцу, и обещал, что может в любое время дня и даже ночи вызывать их божество на небо. И вскоре подкрепил обещание действием. Собрал на берегу толпу дикарей и попросил их немного подождать. Внезапно мрак озарился ярким светом. Это матросы зажгли лампу в зеркальном фонаре, заблаговременно прикрепленном к верхушке мачты. Корабль с берега виден не был. Дикарям, с благоговением взиравшим на явление божества, Шелепов объяснил, что это еще не само солнце, а лишь его внук, посланный дедом, дабы вразумить островитян, чтобы те не враждовали с пришельцами, а, напротив, покорились им. Что, собственно, и произошло.

В круг обязанностей академического механика входило устройство при дворе разного рода иллюминаций и фейерверков. Это было яркое зрелище, однако с двумя существенными изъянами. Во-первых, порох, употребляемый для устройства потешных огней, издавал едкий удушливый запах, во-вторых, там, где порох, всегда существует опасность взрыва. Кулибин предложил заменить вспышки пороха совершенно безопасным и не менее ярким оптическим фейерверком, производимым зеркальными фонарями. Пороховой грохот имитировали при помощи железных листов. Потемкину и Екатерине проект пришелся по вкусу. Светлейший князь потом не раз заставлял Кулибина устраивать оптический фейерверк в Таврическом дворце для иностранных послов.

Посрамил иноземцев

Расцвет творчества Кулибина пришелся на период царствования Екатерины II, однако и при Павле I, несмотря на то что тот правил всего 5 лет, с 1796 по 1801 год, престарелый изобретатель по крайней мере дважды заставил о себе говорить.

Павел I.

На петербургских верфях иностранными инженерами строились три больших военных корабля. Когда они были готовы к спуску на воду, посмотреть на величественное зрелище собралось множество народа, пришел и Иван Кулибин. Он прохаживался рядом с кораблями, внимательно разглядывая приспособления для их спуска со стапелей. Затем подошел к главному кораблестроителю и обратил его внимание на некую неправильность, из-за которой самый большой корабль мог застрять на стапеле, не добравшись до воды. Самодовольный иноземец посоветовал старику не лезть не в свое дело. Тот пожал плечами и отошел в сторонку. Вскоре на верфи появился император. Работа закипела с новой силой. После сигнала первые два корабля успешно соскользнули со стапелей и подняли фонтаны брызг. Когда же подошла очередь самого большого – «Новой благодати», опасения Кулибина полностью оправдались. Корабль тронулся, но на полпути к воде вдруг остановился. Кораблестроители, увидев, что Павел гневается, пришли в ужас. Они изо всех сил пытались столкнуть корабль в воду, но он застыл на месте как вкопанный. Вдруг, не говоря ни слова, Павел I повернулся, покинул верфь и отбыл во дворец. Кулибин тоже собрался восвояси, но его задержал случившийся здесь же знакомец, пригласивший мастера домой на стакан чая. Кулибин не отказался, и вскоре приятели сидели за самоваром. Но не успели они как следует напиться чаю, как раздался стук в дверь. От господ инженеров явился матрос, пригласивший Кулибина на верфь, выручать попавших впросак кораблестроителей. Тот явился и согласился помочь. После вмешательства Кулибина и третий корабль благополучно сошел со стапеля в Неву. Павел I был вспыльчив, но отходчив. Узнав о благополучном окончании дела, он щедро наградил кораблестроителей, Кулибина же удостоил особой аудиенции и с тех пор обращался к нему не иначе как по имени-отчеству.

Несмотря на особое отношение императора, домашние Кулибина не на шутку всполошились, когда у них в квартире появился фельдъегерь из дворца. Нехорошие предчувствия томили и самого мастера, однако они, к счастью, не подтвердились. Император тепло приветствовал старика, а потом попросил, чтобы тот придумал, как поправить покосившийся шпиль над Петропавловской крепостью. О том, чтобы Кулибин лично выполнил эту сложную и опасную работу, император и не помышлял. Однако мастер с помощью одного-единственного рабочего все сделал сам – несколько раз они взбирались на самый верх крепостной колокольни, закручивали ослабевшие болты, привинчивали стальные листы. Вскоре шпиль вновь горделиво выпрямился. Павел I остался доволен, поблагодарив старого мастера, он вспомнил, что тому не впервой забираться на умопомрачительную высоту. Пятый год подряд Кулибин проверял и заводил дворцовые часы, не получая за это ни копейки. Император велел назначить Кулибину за это отдельное жалованье – 1200 рублей в год, а также единовременно выплатить ему за четыре года долг – 4800 рублей.

На вольные хлеба

Руководство академической мастерской отнимало много времени и сил, отвлекая Кулибина от любимого дела – изобретательства. В январе 1787 г. он попросил тогдашнего директора Академии княгиню Е. Р. Дашкову освободить его от руководства мастерской. Просьба Кулибина вскоре была удовлетворена. Он был освобожден от занимаемой должности, его лишили жалованья, однако Дашкова попросила Кулибина выполнять все просьбы академиков в частном порядке. Изобретателю оставили квартиру при академии и назначили вместо жалованья «пенсион» – те же самые 300 рублей в год. Кулибин на эти условия согласился и остался в Петербурге продолжать изобретательскую и инженерную деятельность. Это продолжалось до 1801 г. В тот год Кулибин вновь подал прошение, теперь уже на имя Александра I, взошедшего на трон после дворцового переворота. Изобретатель попросил царя выдать ему 6000 рублей для оплаты долгов и разрешить уехать в Нижний Новгород. Монарх уважил просьбы Кулибина: «Снисходя ревности его и долговременной службе, Государь позволяет старцу провести остаток дней в мирном уединении на родине». Александр I велел назначить Кулибину пенсию – 3000 рублей в год. Молодой император также решил дать прославленному мастеру аудиенцию. Приняв его во дворце, Александр I поблагодарил Ивана Петровича за все, что он сделал для Отечества, тепло попрощался с ним и осведомился, что тот собирается делать в Нижнем Новгороде. Выяснилось, что у Кулибина есть незаконченные проекты, которыми он и займется. Царь ссудил ему 6000 рублей, обещав ежегодно вычитать по тысяче рублей из пенсии. Кулибин был счастлив – работы, которые он себе наметил, стоили немалых денег.

Александр I у бюста Екатерины II. Художник В. Л. Боровиковский.

На дрова и под сукно

Вскоре после прибытия в Нижний Новгород жена Ивана Петровича умерла во время родов. Кулибин очень болезненно переживал это, считая себя виновником ее кончины. Однако через некоторое время он в третий раз женился на местной мещанке, впоследствии у них родились три девочки. Всего же у Кулибина было двенадцать детей.

Полжизни провел Кулибин на берегах Невы – в родном городе мастера мало кто помнил, большинство знакомых уже умерли. Лишь бывший ученик, ныне часовой мастер Пятериков радостно встретил Кулибина, их дружба сразу же возобновилась. Кулибин приобрел небольшой дом и продолжил работу. По воскресным дням во главе многочисленного семейства он направлялся в церковь к обедне. Худощавый невысокий старик с окладистой белоснежной бородой, одетый в суконный кафтан, черные штаны, заправленные в сапоги, привлекал всеобщее внимание – столько с его именем было связано легенд и слухов. Нижегородцы шушукались, что Кулибин ведет себя чудно, говорит тихо, никогда не ругается, водки не пьет, не курит, все время возится на реке с каким-то странным «суденышком». Из этого делался вывод, что Кулибин – колдун, знается с нечистой силой. Неизвестно, доходили ли досужие разговоры до ушей самого Кулибина, однако если и доходили, изобретатель не придавал им ровно никакого значения. Ну, болтают бездельники и пусть болтают, Кулибину было не до них. Под неоконченными проектами, о которых он докладывал Александру I, Кулибин прежде всего подразумевал самоходное судно, строительство которого он начал еще в царствование Екатерины II. Изобретатель долго трудился, и в конце концов судно было построено. Устройство «водоходного судна» по его замыслу было следующим. Один конец каната на судне обвивался вокруг гребного вала, а другой привязывался на берегу к неподвижному предмету. Течение реки давило на лопасти колес, которые приходили во вращение и наматывали канат на гребной вал. Таким образом судно начинало перемещаться против течения. Конечно, это изобретение не было совершенным, однако это все же было лучше прежней бурлацкой тяги. Его испытание прошло в присутствии всего нижегородского бомонда во главе с губернатором. Все подтвердили, что судно Кулибина полностью отвечает своему названию и назначению – с приличной скоростью ходит против течения без парусов и весел. Губернатор отправил соответствующее донесение в Петербург. Министр коммерции граф Румянцев перенаправил документ вкупе с описанием самоходного судна и его чертежами в департамент водных сообщений, тот – на экспертизу голландцу на русской службе инженер-генералу Францу Деволану (этот выдающийся человек принес очень много пользы своей второй родине). Деволан пришел к выводу, что устройство судна с гидротехнической точки зрения одобрено быть не может. Заключение титулованного инженера было доставлено в Нижний Новгород Кулибину. Мастер отправил свои контрдоводы в столицу. По-видимому, там убедились в их основательности, иначе вряд ли Кулибин получил бы из государственного казначейства 6000 рублей, потраченных им на строительство судна. Однако о заказе таких судов речь не шла. Не проявили практического интереса к судну Кулибина и нижегородские купцы. Эта косная братия привыкла к труду бурлаков и не захотела менять человеческую тягу на механическую. Тем более без отмашки начальства.

Водоход Кулибина.

Несколько лет судно Кулибина простояло в сарае городской ратуши и в конце концов «по негодности» было продано с аукциона… на дрова. Разумеется, изобретатель опечалился – столько трудов пошло насмарку. Но не в обычае Кулибина было предаваться унынию, вскоре он вновь засучил рукава и в 1813 г. завершил еще одну свою задумку – проект железного моста через Неву. Мост изобретатель спроектировал из 3 решетчатых арок, покоящихся на четырех промежуточных опорах. Длина моста была около 280 м, освещаться он должен был кулибинскими фонарями. Иван Петрович предусмотрел все, включая железные ледорезы. Кулибин мечтал снова перебраться в Санкт-Петербург и лично руководить строительством моста. И опять закипела переписка. По мнению инженер-генерала Августина Бетанкура, Нева отличалась значительной глубиной и высокой скоростью течения, потому прочные постоянные мостовые конструкции на ней возводить было невозможно. Кулибин пытался чертежами и расчетами доказать обратное, но Бетанкур упорно стоял на своем. История докажет, кто был прав в том споре: впоследствии на Неве будут построены три постоянных моста на каменных устоях. Однако тогда возобладала точка зрения Бетанкура – чертежи Кулибина положили под сукно.

Последняя мечта не сбылась

Тем временем у него возникла проблема – на этот раз чисто бытового свойства. Видавший виды дом, купленный Кулибиным при переезде в Нижний Новгород, пришел в полную негодность. Для приобретения нового у Ивана Петровича не хватало наличных средств. Это может показаться странным – за свои изобретения он получал приличные деньги, долгие годы ему выплачивали неплохое жалованье. Казалось бы, мог скопить хотя бы на хороший дом. Однако и расходы у Кулибина были значительные – требовалось содержать большую семью, много денег отнимали его изобретения. Словом, распродав все, что только можно было, Кулибины приобрели поблизости от старого дома-развалюхи небольшой участок земли с прекрасным видом на Волгу и начали строительство нового двухэтажного дома – по плану Ивана Петровича. В 1813 г. строение подвели под крышу, и тут же случилась беда – у соседей вспыхнул пожар, пламя живо перекинулось на дома Кулибиных – старый и новый. Оба сгорели дотла со всем имуществом. Кулибины превратились в бездомных погорельцев. Сначала их приютил Алексей Пятериков, потом – старшая дочь Елизавета, вышедшая замуж за чиновника Попова, которого Кулибин очень любил и уважал. Семья их жила неподалеку от Нижнего в селе Карповка. Вскоре мастеру из «Общественного призрения» выдали ссуду в 600 рублей. На них он купил ветхий домик и переселился в него. В многочисленные щели задували волжские ветра, но все-таки это было хоть и убогое, но свое собственное жилье. Кулибин вновь мог приняться за работу. Однако развернуться ему мешало безденежье. 17 мая 1816 г. он писал своему старшему сыну Семену в Петербург, где тот служил в Министерстве финансов и имел чин статского советника. Письмо представляло собой горестную жалобу на то, что старик погряз в долгах и даже «служительницам по найму года за три не платил». Далее Иван Петрович пишет: «Вот каковы, любезный сын, отца твоего обстоятельства. Больно мне нестерпимо то, что я значил в Петербурге и чем нахожусь в любезном своем отечестве». Жалобы на крайне «стесненные обстоятельства» продолжались и в других письмах сыну. Кулибин не только жаловался на болезнь и тяжелые условия жизни, но и просил сына похлопотать, передать через кого-нибудь записку царю о его изобретениях и материальном положении. Однако все попытки Семена помочь отцу оказались безуспешными. Тогда-то доведенный до отчаяния перспективой близкой нищеты Кулибин и принялся за изготовление некоей таинственной машины. Никто, кроме старого испытанного друга Пятерикова, не знал, что это за машина. Как-то Кулибин объяснил ему, что вот уже более 40 лет занимается созданием perpetuum mobile – вечного двигателя. Своему другу он объяснил, что люди начиная с глубокой древности бились над решением этой задачи. Почему же ему на склоне лет не попробовать? Кулибин рассказал Пятерикову, что еще в годы царствования Екатерины Алексеевны немецкий механик Фридрих Гейнгле прислал в Петербургскую академию наук описание и чертежи вечного двигателя. В своем письме он испрашивал разрешения посвятить свою машину императрице. Та отнеслась к проекту весьма сочувственно, поручив Кулибину проверить механизм. По словам Ивана Петровича, он состоял из 12 мехов, расположенных внутри колеса. 6 мехов наполнялись ртутью или водой и должны были своей тяжестью заставлять колесо вращаться. При этом жидкость переливалась в другие 6 мехов, которые в свою очередь поворачивали колесо. Кулибин пришел к выводу, что такое колесо все равно не может вращаться вечно. Но все-таки по чертежам Гейнгле создал действующую модель и представил ее академикам. Они подтвердили правоту русского механика. Однако, приехав в Нижний, Кулибин и сам вдруг загорелся идеей создания perpetuum mobile. Тем более что свободного времени у него было хоть отбавляй. И вот на склоне лет он решил такую машину создать. В мыслях изобретателя было использовать ее для подъема речной воды «на гору» с целью водоснабжения нижегородцев. После Кулибина осталось великое множество вариантов конструкции этой машины. С 1797 г. мастер вел особый дневник, посвященный вечному двигателю, – 10 тетрадок по 24 страницы каждая. Вечный двигатель стал последней мечтой конструктора, к сожалению, несбыточной – законы природы было не под силу переписать даже гениальному изобретателю.

Тем временем здоровье Кулибина ухудшалось. Начиная с 1817 г. его часто донимали боли в сердце, мучила одышка, однако никто никогда не слышал от Кулибина жалоб. Он все переносил стоически, молча. Когда доставало сил, писал письма в Санкт-Петербург, посещал приятелей, выходил на берег Волги и любовался караванами судов. Последние месяцы провел в постели, слабеющей рукой делая чертежи. Часто к нему приезжала дочь Елизавета, которая помогала в работе. Сидя у постели отца, она находила нужную ему бумагу, что-то зачитывала вслух. На полях своих чертежей Иван Петрович оставлял пометки. Некоторые были явно продиктованы какими-то неудачами, другие – не угасшей с годами верой в Бога: «Надеющийся на Господа, как гора Сион, не сдвинется в веках». До конца своих дней он сохранял твердую память и ясность мышления.

Могила Ивана Кулибина в Нижнем Новгороде. Надпись на памятнике гласит: «Честь Нижнего Новгорода. Красота согражданъ».

Скончался Кулибин тихо, без каких-либо страданий 30 июня 1818 г., на 84-м году жизни. Умер совершенно нищим – его даже не на что было похоронить. Пришлось продать единственные в доме настенные часы, да верный Алексей Пятериков взял на себя львиную долю расходов по погребению. Гроб на руках попеременно несли преподаватели и ученики нижегородской гимназии, представители купечества. Таким способом они отдавали дань памяти и уважения одному из самых талантливых русских людей, всю свою жизнь отдавшему служению Отчизне.

Основные даты жизни и деятельности И. П. Кулибина

10 (21) апреля 1735 г. – В Нижнем Новгороде, в семье торговца мукой родился Иван Петрович Кулибин.

1759 г. – И. Кулибин женился, продал мучную лавку и стал работать часовым мастером.

1766 г. – И. Кулибин представил модель моста через Неву.

1767 г. – И. Кулибин преподносит императрице Екатерине II сделанные для нее часы и демонстрирует директору Академии наук графу Владимиру Орлову микроскоп, телескоп и подзорную трубу собственной работы.

1769 г. – Кулибин начал работать в Санкт-Петербурге в Академии наук «в звании механика для заведывания ее механической мастерской».

1777 г. – И. Кулибин получил из рук императрицы Екатерины II особую золотую медаль с надписью «Академия наук механику Кулибину».

1782 г. – На Неве было испытано водоходное судно Кулибина.

1791 г. – Кулибин разработал оригинальные конструкции четырехколесной и трехколесной «самокатки».

1791 г. – Кулибин сделал «механическую ногу» – протез для отставного поручика-артиллериста Непейцына, потерявшего ногу при штурме Очаковской крепости.

1796 г. – Петербург посетил шведский король Густав IV и осмотрел Кунсткамеру, а в ней особое внимание уделил работам Кулибина.

1801 г. – Кулибин ушел в отставку из Академии наук и уехал в Нижний Новгород.

30 июня 1818 г. – На 84-м году жизни И. П. Кулибин скончался.

Иван Иванович Ползунов

Человек, опередивший время

1729 – 27 мая 1766

Первые университеты

Замечательный русский изобретатель Иван Иванович Ползунов прожил жизнь настолько же яркую, насколько, к сожалению, и короткую. Он прожил всего 38 лет, но успел многое. Его жизнь сложилась из двух почти равных по времени отрезков, один из которых прошел на Урале, другой – на Алтае, в крупнейших районах горно-металлургического производства России XVIII столетия.

Иван Ползунов родился в Екатеринбурге в первой половине 1729 г. Его отец, Иван Алексеевич Ползунов, выходец из крестьян Туринского уезда Тобольской губернии. В 1723 г. его взяли в солдаты, служил Ползунов во 2-й екатеринбургской роте, занятой на государственных строительных работах. Мать будущего русского изобретателя звали Дарьей Абрамовной.

В ту пору Екатеринбург был еще совсем молодым городом, он рос вокруг крупного металлургического завода, который, как мы бы сегодня сказали, являлся градообразующим предприятием. Замысел основания на реке Исети металлургического завода принадлежал выдающемуся государственному деятелю и ученому XVIII в. В. Н. Татищеву. Василий Никитич был человеком удивительным! Историк, географ, экономист, автор первого капитального труда по русской истории – «Истории Российской», основатель не только Екатеринбурга, но и Ставрополя (ныне Тольятти), а также Перми. В 1721 г. Татищев начал подготовительные работы по созданию металлургического завода на Урале, но был вскоре отозван в столицу, и город-крепость воздвигал после него крупный специалист по горно-металлургическому производству немец (или голландец) по происхождению Г. В. де Геннин (друг и соратник Петра I, военный инженер, генерал-лейтенант, специалист в области горного дела и металлургического производства). Город получил название в честь жены Петра I Екатерины. Вскоре в Екатеринбург было переведено сибирское горное начальство, которое Геннин переименовал в Сибирский обер-бергамт (от немецких слов «berg» – горный и «Amt» – ведомство). В своем труде «Абрисы» (1735) Геннин дал подробное описание различных сооружений, заведений и цехов («фабрик»), которые в его бытность находились в стенах «крепости Екатеринбургской». Он писал, как в 1723 г. на реке Исети была возведена первая плотина, а в 1725-м – другая, больших размеров. Около последней «учинилось» озеро, снабжавшее водой Екатеринбургский и Верх-Исетский металлургические заводы.

Согласно записям Геннина, в Екатеринбурге имелись две домны, дававшие по 4,4 т чугуна в сутки, три большие железоделательные «фабрики» с шестью вододействующими молотами, «железорезная и плющильная фабрика», а также «фабрики» – проволочная, две якорные, сталеделательная, по выделке жести и др.

Екатеринбургский завод представлял собой государственную крепостную мануфактуру, работали на нем крепостные, приписанные к заводу из ближайших поселений. Летом 1723 г. на строительстве завода трудилось более тысячи крестьян, а кроме них многочисленные мастеровые – плотники, каменщики и др., взятые из Сибирской губернии. Вместе с ними работало также около тысячи солдат, направленных в Екатеринбург из Тобольска.

Кормили работников плохо, дисциплина была жесточайшая, за малейшую провинность нещадно избивали. Тех, кто пытался спастись бегством, часто ловили и в острастку остальным вешали, при этом Геннин сообщал в Петербург: «…Ежели не перестанут бегать, то и жесточе буду поступать». По-видимому, виселицу этот человек считал наказанием сравнительно мягким. Платили подневольным работникам сущие гроши, кормили скверно – на пропитание им выдавали ржаную муку, смешанную с овсянкой и толокном. После окончания строительства к Екатеринбургскому заводу для производственных надобностей были приписаны крестьяне пяти слобод общим числом около пяти тысяч человек. За цехами («фабриками») завода были закреплены и мастеровые самых разных специальностей. Каждому рабочему устанавливалась норма выработки, так называемый урок. Если мастера, подмастерья и тем более рядовые рабочие не выполняли «уроков» или допускали в работе брак, их нещадно наказывали – пороли, заковывали в кандалы или в лучшем случае штрафовали, делая вычеты из и без того скудного жалованья.

Семейство Ползуновых проживало в деревянном домике в западной части города, которая именовалась Торговой стороной. Крошечного жалованья отца (годовой оклад «за вычетом мундира» – 8 рублей 44,5 копейки) с трудом хватало на небогатый стол. Родители не хотели, чтобы сын, так же как они, оставался неграмотным, поэтому решили отдать его в школу. Помимо всего прочего, для семьи это оказывалось подспорьем – ученикам полагалось «жалованье».

Уральские школы создавал и курировал В. Н. Татищев. В 20-х гг. XVIII столетия школы были основаны в Кунгуре, в 1723 г. появились арифметическая и словесная (подготовительная к арифметической) школы в Екатеринбурге. В 1724–1734 гг. при Геннине сохранилась лишь одна, на других же заводах школы практически бездействовали из-за отсутствия учителей. В основном в заводских школах обучались дети мастеров и служителей, а также духовных лиц. Екатеринбургской школе Татищев до самого отъезда в столицу уделял особое внимание. В словесной школе ученикам выдавалось в год по 3 рубля 60 копеек. Обучали в них чтению, письму, а также «евангельским преданиям и апостольским посланиям». В арифметической школе ученики делились в зависимости от изучаемых предметов. Арифметикой должны были заниматься 25 человек с годовым жалованьем 4 рубля 80 копеек. Геометрия и тригонометрия преподавались 15 ученикам с окладом повыше – 6 рублей. И 10 человек обучались черчению и рисованию, этой «элите» платили самое большое жалованье – по 7 рублей 20 копеек в год. Учителей для заводских школ никто специально не готовил – они назначались из числа горных офицеров-шихтмейстеров (что соответствовало военным чинам прапорщика и подпоручика).

Во время вторичного пребывания на Урале в 1734–1737 гг. В. Н. Татищев задумал меры по повышению уровня обучения в заводских школах. Он полагал, что в их программу следует ввести механику, пробирное дело (умение производить пробы руд), латынь и немецкий язык. Кроме того, он считал, что ученики должны получать практические навыки, предписывал обучать их резьбе по камню, гранильному, токарному, столярному и паяльному делу. Однако острая нехватка квалифицированных учителей помешала в точности выполнить все наставления Татищева. Палки в колеса его инициативам вставляли и хозяева предприятий – уральские промышленники, которым не хотелось финансировать обучение. Да и верховная власть не спешила поддержать начинания Татищева – его «Наказ шихтмейстеру», «Заводской устав», «Горный устав», содержавшие передовые по тем временам предложения, в том числе касающиеся учебы в заводских школах, так и не были официально утверждены. Историки утверждают, что наиболее последовательно и успешно идеи В. Н. Татищева проводились в жизнь в екатеринбургской школе. Занятия в этом учебном заведении были весьма продолжительными. Летом учились по 12 часов в день, осенью и весной – по 9, зимой – по 7 часов. По праздникам и в воскресенье занятий не было, однако школьники были обязаны посещать церковные службы, за этим строго надзирали учителя.

В. Н. Татищев, государственный деятель, историк, экономист.

Ползунов поступил в словесную школу в 1736 г. и через два года, окончив ее, перешел в арифметическую. Там он учился под руководством Федора Ивановича Санникова, шихтмейстера Екатеринбургского завода, хорошего специалиста по черчению и рисованию. Можно сказать, что мальчику повезло и с другими преподавателями, например, горного дела – И. Н. Юдиным. Точных данных нет, но предполагается, что Ползунов окончил курс математики, так как в 1741 г. ему было назначено годовое жалованье в 6 рублей. Есть предположение, что во время учебы Ползунов ознакомился с книгой Г. В. Крафта «Краткое руководство к познанию простых и сложных машин», вышедшей в Петербурге в переводе Адодурова. Вообще же о школьном периоде жизни Ивана Ползунова известно мало, разве только то, что жалованье ему постоянно выплачивали с опозданиями. Однако, несмотря на нужду, мальчик учился успешно. Когда механику Н. Бахореву понадобились помощники, выбор начальства пал на двух учеников – И. Ползунова и С. Черемисинова. Их в феврале 1742 г. перевели в механические ученики. Жалованье Ползунову назначили то же самое, что было в школе, – 6 рублей в год. Оно также выплачивалось с большими задержками.

Механик Никита Бахорев был крупным специалистом горно-металлургического производства. Он обучался в Санкт-Петербурге, постигал машинное дело в Швеции и был прислан на Урал в 1729 г. для усовершенствования «в больших машинах». До появления Ползунова и Черемисинова у Бахорева уже было несколько помощников, но мастеру казалось, что их недостаточно. Возможно, это объясняется тем, что в обязанности механика-«механикуса» или машиниста входил широкий круг заводских вопросов. Он должен был руководить постройкой доменных и других цехов, водоподъемных и рукоподъемных машин на рудниках, лесопильных и прочих «мельниц», жилых и иных помещений и т. д. Труд на уральских заводах в то время был по преимуществу ручной, однако это не исключало использования различных механизмов. Под «большими машинами» – предметом особых забот механика – подразумевались главным образом устройства, приводимые в действие силой воды. Более скромные машины обслуживались людьми или лошадьми. Переход от школьного обучения к заводской практике, судя по всему, прошел у Ивана Ползунова вполне успешно. У Бахорева способный юноша многому научился – он овладел чертежным делом, ознакомился с устройством самых различных заводских машин, вник в тонкости металлургического производства.

«Паренька приметили»

В 1747 г. главный командир Колывано-Воскресенских заводов Андреас Беэр, направлявшийся к месту новой службы в Барнаул, ненадолго остановился в Екатеринбурге. Здесь он, воспользовавшись предоставленным ему правом, отобрал для царских заводов группу горных специалистов, в число которых вошел и 18-летний Иван Ползунов.

На Барнаульском медеплавильном заводе он получил должность гиттеншрейбера, т. е. смотрителя и учетчика при плавильных печах. Ползунов досконально изучил все особенности процесса плавки металла, нашел время и для посещения заводской библиотеки, где ознакомился в том числе с трудами М. В. Ломоносова. Начальство было довольно способным работником – в апреле 1750 г. его произвели в младший шихтмейстерский (унтер-шихтмейстер) чин с повышением жалованья до 36 рублей в год. Задания ему давались самые разнообразные, в том числе далеко выходящие за его прямые обязанности. Например, летом 1750 г. ему поручили проверить, правильно ли выбрано место для пристани на реке Чарыш, а также измерить и составить описание дороги до Змеиногорского рудника. Иван осмотрел место для пристани. А затем с мерной цепью прошел до рудника, отмерив расстояние в 85 верст 400 сажен. Он обозначил всю трассу кольями и указал подходящие места для ночевок обозов с рудой. Длина будущей дороги оказалась вдвое короче действующей рудовозной. В ноябре 1753 г. Ползунов был сначала назначен смотрителем за работой плавильщиков, потом командирован на Змеиногорский рудник, где принял участие в сооружении новой лесопилки. Эта «пильная мельница» стала первым заводским сооружением, возведенным под непосредственным руководством Ивана Ползунова.

В 1754 г. по поручению одного из руководителей завода – Иоганна Христиани, того самого, который ходатайствовал о производстве Ползунова в младший шихтмейстерский чин, будущий изобретатель занимается организацией работы мастеровых и контролирует ее качество. А в 1755 г. получает очередное поручение – разобраться в причинах брака продукции на стекольном заводе, расположенном на берегу Барнаульского пруда. Ползунов пробыл на заводе около месяца, за это короткое время изучил технологию изготовления стекла и обнаружил причину дефекта. Оказалось, что мастера неправильно охлаждали посуду.

Складывается впечатление, что талантливым и исполнительным работником заводское начальство затыкало все дырки, перебрасывая его с одного узкого места на другое, а их, судя по всему, хватало с избытком. Например, в 1756 г. Ползунова направили на одну из пристаней принимать руду и вести расчеты с возчиками. Там же он руководил постройкой рудного амбара и занимался прочими рутинными делами. Не успев вернуться с пристани, Ползунов вынужден был отъехать в деревню Наумовку на берегу реки Чюмыш, где ему поручили проверить исправность канатов и прочего корабельного снаряжения, а заодно и самих кораблей.

Ответственное поручение

В самом конце 1757 г. начальство решает отправить унтер-шихтмейстера Ползунова с караваном драгоценных металлов в Петербург. Для него эта поездка имела особое, в том числе личное значение. Кроме отчетов о работе рудников и заводов, ему поручалось передать столичному начальству донесение о производстве самого Ползунова, а также некоторых его коллег в шихтмейстеры. В документе отмечалось, что соискатели давно выполняют работы, право на проведение которых имеют лишь горные офицеры. Ползунов и другие участники конвоя – офицер, капрал и 11 солдат – везли в столицу весьма ценный груз: 3,6 тонны серебра и 24 кг золота. Обоз выехал из Барнаула 1 января 1758 г. и почти безостановочно двигался по зимнему пути в Томск, а дальше через Тобольск, Пермь, Вятку на юг до Нижнего Новгорода, затем – в Москву и Петербург. Путь длиной 5 тыс. км продолжался более двух месяцев.

О пребывании Ивана Ползунова в столице с февраля по июнь 1758 г. не найдено никаких документальных свидетельств. Остается неизвестным, удалось ли ему свести знакомство с какими-то деятелями науки и техники, где он побывал, какими новыми знаниями обзавелся. Ясно, пожалуй, лишь одно: без дела молодой алтайский мастер не сидел. Впрочем, не подлежит сомнению одна важная для Ползунова встреча. 6 марта 1758 г., в тот самый день, когда Ползунов представил документы о привезенных им драгоценных металлах, кабинет дал предписание «статскому советнику и Монетной канцелярии главному судье» (т. е. эксперту) Шлаттеру принять золото и серебро у Ползунова. Все перевесить и зарегистрировать, а по приеме… помянутому Ползунову дать квитанцию». Иван Андреевич (до переезда в Россию Иоганн Вильгельм) Шлаттер был видным специалистом горного, металлургического, пробирного и монетного дела. После того как алтайские заводы перешли в собственность кабинета, Шлаттер устроил при Монетном дворе лабораторию по анализу и обработке серебра. Под наблюдением Шлаттера в 1750 г. из алтайского серебра была отлита рака (гробница) для останков Александра Невского (сегодня это замечательное произведение искусства находится в Государственном Эрмитаже). Рака, весившая 76 пудов (1,2 тонны) была выполнена в стиле барокко, надписи, выгравированные на гробнице, сочинил М. В. Ломоносов.

Шлаттер занимался не только практической деятельностью. В конце 1750-х гг. он работал над руководством для металлургов и горняков, которое было опубликовано в 1760 г. под названием «Обстоятельное наставление рудному делу…». Эта книга стала первым пособием подобного рода.

Вскоре военные, прибывшие вместе с обозом, уехали на Алтай, Ползунов же задержался в столице, чтобы приобрести кое-какие порученные ему «припасы» – полотно, бумагу, книги, упряжь для лошадей и т. д. В середине июня 1758 г. Ползунов тронулся в обратный путь.

Любовь невенчанная

По прибытии в Москву он познакомился с 22-летней вдовой Пелагеей Ивановной Поволяевой. Муж ее, солдат Псковского пехотного полка Осип Яковлевич Поволяев погиб во время российско-прусской войны. В Барнаул Ползунов вернулся с Поволяевой, однако оформить брак с ней не мог. Дело в том, что документов, удостоверяющих гибель Осипа Поволяева, у его вдовы не было, а значит, женщина все еще официально считалась не вдовой, а мужнею женой. Для оформления брака было необходимо получить сначала разрешение от Барнаульского духовного правления, затем – от заводской канцелярии. Ни того ни другого разрешения Ползунову не давали. Он был вынужден в течение трех лет скрывать свой брак – Пелагея жила в Барнауле и в других местах, где по делам службы находился Иван, под видом прислуги. Конечно, это причиняло влюбленным множество неудобств и неприятностей. Не говоря уже о том, что тайный брак никакой тайной на самом деле не был – все прекрасно понимали, что Пелагея – никакая не прислуга. Тем более что при них состояла и настоящая прислуга – Прасковья Яковлева. Вскоре Пелагея родила первенца. Ребенка от «невенчанной женки» пришлось крестить, пригласив священника из пригородного села. Потом у Пелагеи родился еще один внебрачный ребенок. Все это очень осложняло жизнь Ползунову, грозило его карьере, однако он не помышлял оставить Пелагею и найти себе невесту, которая приглянулась бы и духовному, и заводскому начальству. Ползунов очень рисковал, живя с невенчанной женой. Его осуждало не только русское косное, патриархальное окружение, но и заводская канцелярия. Христиани, принимавший участие в Ползунове, был этническим немцем и лютеранином, приверженцем самых строгих правил. Он и его единоверец В. де Геннин ревностно следили за тем, чтобы их русские подчиненные свято блюли все православные обряды. Главным из них был церковный брак. Дело, разумеется, не в приверженности этим обрядам, просто иноземное начальство не желало подставляться и рисковать карьерой, доходными местами.

Сначала Ползунову повезло – вскоре после возвращения из Петербурга в Барнаул его вновь отправили на отдаленную пристань принимать и записывать руду, производить расчеты с возчиками и т. д. Это на какое-то время отдалило его и Пелагею как от сплетников-соседей, так и от внимания канцелярии.

Портрет Ивана Ползунова. Надпись гласит: «Механикусъ Иванъ Ползуновъ. 1729–1766. Барнаулъ».

Мундир и шпага

До отъезда Ползунов зашел в канцелярию и осведомился, почему до сих пор не выполнено обещание кабинета произвести его в обер-офицерский чин. Он также пожаловался, что другие унтер-шихтмейстеры получают больше, чем он. Указ канцелярии от 9 марта 1759 г. подтвердил, что Иван Ползунов представлен к чину шихтмейстера, и давал ему отличную аттестацию, а «чтоб он против протчей своей братии обиды не имел», Христиани приказал выплачивать ему 72 рубля в год. Долгожданное известие о том, что ему указом кабинета «велено шихтмейстером при здешних заводах и горных работах быть», Ползунов получил, находясь на одной из пристаней, обслуживавших Барнаульский завод. Иван Иванович получил право носить мундир и шпагу, иметь денщика. Христиани и другие начальники стали отныне обращаться к Ползунову в официальных письмах «Благородный и почтенный господин шихтмейстер». Все эти знаки внимания и принадлежности к офицерскому сословию были важны для Ползунова, имели для него большое моральное значение. Правда, характер его деятельности, по сути, остался прежним, ведь он, будучи унтер-шихтмейстером, давно уже выполнял обязанности горного офицера. Однако Ползунова и других его товарищей, получивших, как и он, производство в офицеры, радовало, что им в качестве шихтмейстеров предписывалось в совершенстве обучиться «горным и заводским ремеслам» – устройству машин и механизмов, разведке, добыче, обогащению руд, выплавке и очистке металлов и т. д. То, что Ползунов и раньше постигал в теории и на практике, отныне он уже мог изучать, так сказать, по роду служебных обязанностей. Но, несмотря на все знания и умения Ползунова, никакого «строения горных работ и машин» ему все еще никто не поручал. Никто также не обучал его, до всего он доходил своими собственными умом и руками. Единственное, чем помогла Ползунову и его товарищам в повышении их квалификации канцелярия, – снабдила их книгами по горнозаводскому делу. Эти книги действительно принесли мастерам большую пользу. Хотя на чтение литературы у Ползунова оставалось мало времени – он был сильно занят различной технической работой, по-прежнему выполнял множество хозяйственных поручений.

Мужественный поступок

Чем бы ни занимался Иван Иванович, он неизменно проявлял себя как гуманный администратор, но также как ревностный, неподкупный блюститель «казенного интереса». Следующий эпизод может служить примером исключительного мужества, проявленного Иваном Ползуновым при исполнении служебного долга. Это случилось 24 февраля 1760 г. на Красноярской пристани. «Казенный дом» (точнее, обыкновенная изба), в котором тогда жил Ползунов, представлял собой крайне примитивное жилище с обветшалой печью. Пожар возник ночью, когда Ползунов спал. Проснувшись, он вскочил на ноги и собрал все документы, находившиеся в «казенном доме», – ведомости отправленных и принятых грузов, денежные расчеты с работниками и «казну». И только потом, спасаясь, выпрыгнул в окно. Стояла лютая стужа, Ползунов был не одет, однако стал сзывать крестьян, чтобы с их помощью не допустить возгорания других изб, находящихся вблизи пристани. Все личное имущество Ползунова погибло в огне. Канцелярия, однако, и не подумала компенсировать Ползунову потери. Более того, к его донесению о пожаре она отнеслась настороженно и послала комиссию для проверки обстоятельств происшествия. Причины возгорания остались до конца не ясны. Некоторые поспешили обвинить во всем самого Ползунова и тут же, воспользовавшись случаем, донести о его незаконной связи с «проживающей у него в доме девкой Пелагеей». Автором этой кляузы оказался крестьянин деревни Красноярской Максим Токарев. По приказу Христиани он был за что-то наказан и решил, что за этим стоит Ползунов. Но даже в этом случае непонятно, какой смысл был Ползунову поджигать собственное жилище и нести при этом материальные потери. Впрочем, бредовые измышления Токарева по поводу причин пожара не имели для Ползунова никаких последствий, а вот донос о незаконном сожительстве Христиани приказал тщательно расследовать. Пелагею подвергли строгому допросу.

Иван и Пелагея

Надо сказать, что к тому времени Ползунов пытался официально оформить брак. Через знакомого чиновника он обратился в Барнаульское духовное правление с просьбой выдать ему «венечную память», иными словами, разрешение на обряд венчания. Он был настолько уверен в своем приятеле, что послал ему 6 рублей 23 копейки (больше своего месячного оклада) на преодоление бюрократических препон, а также на покупку провизии на свадьбу. Приятель по фамилии Хлопин Ползунова не обманул, нужный документ он добыл, но почему-то тот оказался не на руках у Ползунова, а в канцелярии. Эта бумага вызвала гнев Христиани. Он увидел в хлопотах Ползунова нарушение субординации – шихтмейстер в то время состоял в его команде и был обязан сначала испросить на женитьбу позволения от начальства. Получилось же, что Ползунов, нарушив установленный порядок, действовал через голову своего руководства. Еще одним обстоятельством, рассердившим Христиани, было то, что Ползунов в своем ходатайстве неправильно указал статус Пелагеи – вместо того чтобы назвать ее, как следовало, «солдатской женой» и «бабой», он, видимо, для ускорения процедуры написал, что она «девка». В этом Христиани усмотрел «подложное умышление, фальшь и лукавство». Ползунову повезло, что к тому времени он уже получил обер-офицерский чин, а то расходившийся Христиани, чего доброго, мог и отозвать прошение о производстве Ползунова. Масла в огонь гнева Христиани подливал скорый приезд на завод большого человека – Андрея Ивановича Порошина, генерала, начальника Колывано-Воскресенских (ныне Алтайские) горных заводов. Христиани не знал, как поступить – промолчать о проступке одного из лучших заводских служащих или выложить все начистоту, но в таком случае был велик риск получить нагоняй от Порошина. Пораскинув мозгами, Христиани решил еще до появления на заводе Порошина замять дело Ползунова. Расследование было проведено, но поручили его почему-то каптенармусу (унтер-офицеру, ведающему выдачей обмундирования и продовольствия) лейб-гвардии Семеновского полка Беликову. Старый служака особенно к Ползунову придираться не стал. Ивану Ивановичу велели написать обстоятельное объяснение, и вскоре канцелярия за подписью Христиани выслала наконец Ползунову долгожданный документ – «венечную память», разрешив ему жениться. После этого препятствий для узаконения брака с Пелагеей Ивановной больше не осталось. Для биографов изобретателя, однако, остается непроясненным вопрос о детях Ползунова. В рапорте от 9 ноября 1760 г. Иван Ползунов указывал, что в составе его семьи было шесть человек. Канцелярия этот факт подтвердила, отпустив Ползунову «по твердой цене» муку ржаную и пшеничную, ячневую крупу и ржаной солод, исходя именно из такого количественного состава семьи (Ползунов в то время жил на Красноярской пристани, где было туго с провизией). Биографы отмечают, что в число членов семьи Ползунова входили он сам, его мать, жена, прислуга Прасковья Яковлева, денщик Семен Бархатов и малолетняя дочь Анастасия (она умерла в младенчестве). Позднейшие челобитные П. И. Ползуновой свидетельствуют о том, что после мужа она «осталась бездетна».

«Огненный» двигатель построить велено

В 1761 г. Ползунова перевели на Колыванский завод, где он ведал всей хозяйственной частью, а фактически (во время отсутствия начальника) руководил всем предприятием. Как раз тогда, когда Ползунов отбыл на Колыванский завод, из Петербурга наконец приехал А. И. Порошин. К тому времени его уже произвели в генерал-майоры с годовым окладом 2500 рублей. Порошин привез из столицы инструкцию кабинета, уточняющую, каким именно военным званиям соответствовали должности заводских служащих. Горные офицеры согласно сенатскому указу 1761 г. были приравнены «рангом, жалованьем и действительным почтением… к артиллерийским и инженерным офицерам». Этим же указом была введена новая офицерская форма – кафтан красного цвета, под который надевался зеленый камзол с серебряным позументом.

Порошина прежде всего не устроило падение производства серебра на Колывано-Воскресенских заводах. Если в 1751 г. годовое производство составляло 5,6 тонны, то в 50-х гг. XVIII в. оно снизилось и колебалось от 3,3 до 5 тонн. Порошин понимал: для того чтобы повысить выработку, необходимы технические усовершенствования. Однако при этом он оставался приверженцем количественных подходов. В полном соответствии с укладом крепостнического государства главным средством увеличения выпуска продукции Порошин считал приписку к предприятиям новых крестьян и разночинцев в заводских районах, перевод части заводских жителей в категорию мастеровых, пожизненно прикрепленных к рудничным и собственно заводским работам, подчинение их жесткой военной дисциплине. При Порошине «уроки» мастеровым были еще увеличены. Что касается горных офицеров, таких как Ползунов, им Порошин велел постигать книжную науку, читать имевшиеся на заводах труды по горнозаводскому делу. Они были написаны в основном на немецком языке, и для Ползунова, не владевшего иностранными языками, недоступны. Так что ему приходилось постигать тонкости механики и прочих прикладных дисциплин в основном на практике.

Постепенно заводским начальством овладела идея строительства «огненного» (парового) двигателя с последующим использованием его на разных участках горно-металлургического производства. Эту задачу было решено поручить Ивану Ползунову. Склоняя его приступить к конструированию паровой машины, канцелярия не обещала ему ни командировок в столицу, ни тем более за границу для ознакомления на практике или хотя бы по чертежам с устройством паровых машин. Ползунова даже не освободили от обычной заводской рутины, отнимавшей у него много времени и сил. Ему лишь обещали, что не станут взыскивать с него убытки, если эксперимент не удастся. Кроме того, в случае успеха Ползунову посулили чин механикуса и «сверх обыкновенного годового жалованья сумму денег до двухсот рублей». Обещанный чин соответствовал чину подпоручика, а обыкновенное жалованье Ползунова составляло тогда 84 рубля в год, кроме этого, ему полагалось 38 рублей 70 копеек на содержание лошадей и 11 рублей 4 копейки на денщика. Всего выходило 133 рубля 74 копейки в год.

Чертеж «огнедействующей машины» Ползунова, сделанный им собственноручно.

Решение поручить Ползунову строительство паровой машины было оформлено на бумаге и вручено ему. С него взяли расписку в том, что он согласен взяться за дело и готов выполнять все предъявленные ему требования. Итак, Иван Ползунов согласился приступить к созданию первой в России паровой машины. Что это за огромный труд, он, разумеется, сознавал.

Сплошные тернии

Между тем канцелярия вовсе не торопилась предоставить Ползунову возможности для начала работы. Его так и не освободили от лесных и углезаготовительных обязанностей, кроме них у него не было недостатка в других текущих делах. Например, вскоре ему поручили экзаменовать присланных на Алтай кандидатов в горные офицеры по арифметике, геометрии и тригонометрии. Лишь выкроив часок-другой от своего короткого свободного времени, Ползунов мог ознакомиться с литературой и подготовить докладную записку о машине и все необходимые чертежи для отправки в Петербург. И только после отправки всех бумаг в столицу канцелярия издала указ, согласно которому Ползунову официально разрешалось строить «огнедействуемую машину» и запрашивать все необходимые ему припасы и материалы. Однако и после этого Ползунов не смог сразу приступить к работе над паровой машиной, так как никто не освободил его от прежних обязанностей.

В Петербурге получили бумаги Ползунова и отослали их президенту Берг-коллегии (орган по руководству горнорудной промышленностью России, учреждена в 1719 г. по инициативе Петра I) И. А. Шлаттеру. Его заключение датируется 9 сентября 1763 г. К Ползунову Шлаттер отнесся доброжелательно, он рекомендовал поощрить его и даже повысить в звании не до подпоручика, как того добивалась канцелярия, а сразу до капитана. Рекомендовал Шлаттер и разрешить Ползунову построить такую машину, какую он проектировал, «дабы практикою теорию свою подтверждала». Однако при всем том Шлаттер не понял, в чем состояла главная новизна машины алтайского изобретателя. Он нашел оригинальность только в предложении применить два цилиндра вместо одного. То, что Ползунов в отличие от западных теплотехников, его современников, предназначал свою машину для приведения в движение различных рабочих устройств, Шлаттер игнорировал. Более того, он лишал проект Ползунова новизны. «Сия машина, – писал Шлаттер, – уже изобретена с начала сего века… которая от времени до времени в лутчее состояние и совершенство приведена и с великою пользою в Англии, Франции и Венгрии употребляется к вытаскиванию воды из глубоких рудных (и каменноугольных) ям». Т. е. Шлаттер опирался на известный ему опыт использования паровых машин и других сфер их применения не допускал. Поэтому и не одобрил оригинальный подход Ползунова к конструкции и дальнейшему использованию паровых двигателей на разных участках горнозаводского производства. Шлаттер посоветовал русскому изобретателю вернуться к традиционной одноцилиндровой конструкции. Лучше было бы, пожалуй, вовсе обойтись без такого «одобрения», обрезавшего крылья творчеству Ползунова. Но, как говорится, что написано пером, не вырубишь топором. Материалы о машине и отзыв Шлаттера пошли из Берг-коллегии в Кабинет ее величества. Управляющий кабинетом А. В. Олсуфьев, человек весьма образованный, подготовил уклончивый указ, одобренный Екатериной II. Документ обходил оценку технической стороны проекта Ползунова. В нем лишь говорилось, что «сочиненный шихтмейстером Иваном Ползуновым проект с планом и весьма изрядным описанием новой машины, которою бы плавиленные печи действовать могли не обыкновенными вододействующими колесами, но огнем, чрез посредство воздуха и паров» рассматривался И. А. Шлаттером и что заключение последнего прилагается. Кабинет не настаивал на правильности выводов Шлаттера, однако и не опровергал их. Зато в указе императрицы прямо говорилось о необходимости поощрения изобретателя. «Е. и. в. (ее императорское величество. – Прим. автора), яко сущая и щедрая наук и художеств покровительница, не токмо им, Ползуновым, всемилостивейше довольна быть, но для вящего его и прочих по примеру его в таковых же полезных упражнениях поощрения повелеть соизволила: пожаловать его, Ползунова, в механикусы с чином и жалованьем инженерного капитана-порутчика и выдать ему в награждение 400 руб.». Важное значение имел также пункт, в котором единственный раз был виден интерес кабинета в осуществлении ползуновского проекта: «…также, буде он при заводах необходимо не надобен, то прислать его сюда при серебре (т. е. с очередным караваном драгоценных металлов. – Прим. автора), дабы он для приобретения себе большего в механике искусства здесь при Академии Наук года два или три к оной с вящим наставлением прилежать (мог. – Прим. автора)».

Биографы Ползунова отмечают тот факт, что в то время был еще жив гениальный русский ученый М. В. Ломоносов. Осенью 1763 г. было окончено печатание его труда «Первые основания металлургии или рудных дел». До весны 1765 г., когда Ломоносов скончался, Иван Ползунов, если бы его действительно направили в Академию наук, мог встретиться с ним и получить поддержку своим начинаниям. Да и вообще поработать в академии было бы очень полезно для Ползунова. Но, увы, не сложилось. Очень чуткие на нюансы горные начальники сразу смекнули, что кабинет не настаивает на строительстве паровой машины. Указ императрицы был составлен в таких общих словах, что из него по большому счету вообще ничего в практическом смысле не следовало. Как бы то ни было, Ползунова в Петербург не отправили, передачу ему обещанных Екатериной II денег по сложившейся традиции задержали на неопределенное время, а создание паровой машины, что называется, отложили в долгий ящик. Единственное, что было сделано, так это производство Ползунова в механикусы в чине инженерного капитан-поручика, что обеспечивало ему годовое жалованье в 240 рублей (всего же выходило 314 рублей – с содержанием двух денщиков и лошадей).

Возобновить проект Ползунова горное начальство вынудила объективная необходимость. Дело в том, что с середины 1750-х до начала 1760-х гг. случился спад в выплавке серебра на Змеиногорском и других рудниках. Нужно было принимать какие-то срочные меры, иначе Порошину и Христиани было бы несдобровать – кабинет и лично императрица внимательно следили за состоянием дел на колыванских заводах и рудниках. Понимая это, горнозаводское руководство придумало такой план: «огнедействующую» машину поручить Ползунову сначала строить в Барнауле, предназначив ее для обслуживания воздуходувных мехов. Затем, если дело пойдет на лад, построить такие же машины на ряде рудников для обслуживания плавильных печей. Впоследствии, может, перенести туда и первую машину. Рапорт такого же содержания был отправлен в «высочайший Кабинет». В нем же канцелярия просила отменить отправку Ползунова в Петербург, так как он необходим для строительства машины, награда, обещанная изобретателю императрицей, откладывалась до тех пор, пока он не закончит постройку машины и не докажет, что выполнял эту работу «с крайним прилежанием и всевозможным наблюдением». Из этой переписки становится ясно, что Ползунов и его непосредственное начальство совершенно по-разному смотрели на предназначение машины, а значит, и на особенности ее конструкции. Ползунов не ограничивался применением машины только для приведения в действие воздуходувных мехов, он был готов внести в свое устройство некоторые изменения и после этого использовать его для других целей. Канцелярия же настаивала на единственном назначении, связанном с воздуходувными мехами. Однако такие ограничения отнюдь не останавливали изобретателя, Ползунов решил во что бы то ни стало добиться постройки первой в России паровой машины, а затем, когда она докажет свою выгодность и преимущества перед водяными двигателями, продолжать строить такие же двигатели, возможно, и другого назначения.

Опровергнуть все «сумнительства»

В докладной записке к своему первому проекту 1763 г. Ползунов выдвинул смелое предложение – заменить всю систему водяных двигателей на заводах «огненными», т. е. паровыми, двигателями, тем самым «облегчая труд по нас грядущим».

Первой же своей машиной Иван Ползунов хотел опровергнуть все «сумнительства» начальства, как заводского, так и петербургского, в вопросах экономичности, надежности и эффективности «огнедействующего» двигателя. Для этого он решил действовать наверняка и – на собственную ответственность – создать машину гораздо более мощную и соответственно больших размеров, чем та, что планировалась им ранее. Первый проект предусматривал внутренний диаметр каждого цилиндра 0,23 м, высоту – 2,74 м, ход поршня – 1,82 м. В машине, построенной по второму проекту, эти параметры соответственно составляли 0,81 м, 2,77 м, 2,56 м. Общий объем котла в первом случае был 1,47 м3, во втором – 16 м3! Диаметр котла теперь должен был составить 3,5 м, вмещал он около 7 тонн воды. Ползунов также внес в конструкцию машины ряд других изменений.

Репродукция иллюстрации из книги В. В. Данилевского «И. И. Ползунов. Труды и жизнь первого русского теплотехника» (1940).

Шлаттер утверждал, что Ползунову придется у каждой плавильной печи устанавливать по отдельной «огнедействующей» машине, того же мнения придерживалась заводская канцелярия. Ползунов же, опровергая эти надуманные выводы, утверждал, что его машина сможет обслуживать шесть и даже больше печей. Для этого изобретатель предложил между двумя гигантскими воздуходувными мехами (длиной около 10 м) и печами установить специальный «воздушный ларь» – «аккумулятор» сжатого воздуха. По магистральному воздухопроводу и его гибким ответвлениям воздух должен был подаваться в печи непрерывно. Мощность ползуновского парового двигателя оценивается исследователями приблизительно, но наиболее убедительной они считают 32 лошадиных силы. Все досконально рассчитав, Ползунов в марте 1764 г. подал подробный рапорт о предоставлении ему людей и материалов. Он просил 9 с лишним тонн красной меди, 3,5 тонны железа, около 10 тонн свинца, 2 тыс. гвоздей, 3 тыс. штук кирпича, кроме этого, олово, цинк, жесть, шлифовочные материалы и т. д. В заявке также содержался точный поименный список всех «людей, которые ныне на первый случай потребны». Тут фигурировали литейщики, кузнецы, паяльщики, слесари и т. д. Для строительства машинного зала он дополнительно запрашивал бревна, тес, канаты, смолу и несколько десятков крестьян, владевших плотницким ремеслом. Просил Ползунов и предоставить ему четверых учеников, назвав их всех поименно. Эти меры выглядят совершенно необходимыми – для выполнения такой важной, ответственной и сложной работы Ползунову нужна была команда проверенных и квалифицированных людей. Однако его ждало разочарование. Канцелярия отказала в закреплении за ним «точной команды» мастеров и квалифицированных рабочих. Запрос же на особо нужных Ползунову работников предлагалось сократить вдвое. Каждый раз Ползунову надо было обосновывать вызов мастеров, которых никто не собирался при этом освобождать от другой работы. Вместо всех людей, которых он просил, Ползунову выделили в постоянное распоряжение двух мастеровых и четверых учеников, причем квалификация последних была весьма проблематичной – в постановлении канцелярии говорилось, что Ползунов должен будет в процессе работы над машиной обучать учеников математическим наукам и практике производства. Т. е. он должен был еще и выступать в роли педагога.

Для постройки паровой машины было отведено место на правом берегу реки Барнаулки, у заводского пруда. Контору Ползунову разрешили устроить поблизости, на закрытом на время стекольном заводе, в «казенную светлицу» которого и перебрался механикус.

Вид здания, в котором помещалась паровая машина Ивана Ползунова.

Кабинет потребовал от колывано-воскресенского горного начальства отчета о том, как идут работы по сооружению паровой машины. Этим заинтересовалась сама Екатерина II. Получив высочайший запрос в мае 1765 г., горное начальство тут же потребовало объяснений от Ползунова. Он написал «изъяснение», в котором подробно описал условия, в которых ему приходилось работать. Тон документа сдержанный, однако из него становится понятно, что изобретатель испытывает нужду в специалистах – «художниках», т. е. мастерах, знающих «медное искусство», литейщиках, паяльщиках, токарях и шлифовальщиках, способных точно и быстро исполнять все указания руководителя работ. Впрочем, из того же ползуновского «изъяснения» мы узнаем, что изобретателю приходилось лично участвовать в изготовлении важнейших деталей, причем некоторые из них были весом от 0,3 до 2,8 тонны, т. е. требовали в том числе тяжелого физического труда. Несмотря на тяжкие условия работы, отсутствие квалифицированных помощников, Ползунов обязуется окончить машину «около октября месяца сего года». Менее полугода он отводит себе на то, чтобы построить здание, смонтировать в нем детали машины, привести ее в готовность и, наконец, запустить ее. При этом он прекрасно понимает, что все может закончиться катастрофой, отмечает, что действие «огнедействующей» машины – это не простая и безопасная работа водяного колеса. Она «тонким возбуждается к движению духом», т. е. паром, и в ней «прежестокие открываются силы». Создатель первой в России паровой машины раньше всех указал на возможность аварий таких двигателей с самыми тяжелыми последствиями. Тем временем канцелярия начинает выказывать признаки беспокойства по поводу медленного, как ей представляется, строительства машины. Ползунов и сам считал, что работа пойдет быстрее, но он не ожидал, что начальство, вместо того чтобы облегчать его труд, примется вставлять ему палки в колеса. К тому же была и объективная причина проволочек – Ползунов не был знаком на практике с подобными машинами, хотя все та же пресловутая канцелярия и не пустила изобретателя в Петербург, где он смог бы ознакомиться с моделями и чертежами заграничных паровых устройств. Докладывая наверх о промедлении в строительстве машины, подгоняя изобретателя, канцелярия сама же себе противоречит, отмечая, что «к наискорейшему окончанию понудить Ползунова не можно, дабы не сделать помешательства и человека, употребляющего все силы смысла и душевные дарования, в отчаянье и конфузию привести отважиться не может».

На фоне всех этих интриг и бюрократической возни Ползунов продолжает работу над паровой машиной, параллельно еще и создавая модель «огнедействуемой» машины. На эту модель он потратил 63 рубля собственных денег. Осталось неизвестным, какому из проектов паровой машины соответствовала эта модель – первому или второму. Изобретатель при жизни не успел ее завершить, работу над моделью паровой машины Ползунова закончили после его смерти ученики.

Надорвался

Как свойственно всем выдающимся русским мастерам, никогда не жалующимся на личные обстоятельства и недуги, Иван Ползунов тоже целиком и полностью отдавал всего себя работе, мечтая увидеть свои замыслы воплощенными в металле. Неизвестно, когда у Ползунова появились симптомы страшной болезни, которая свела его в могилу весной 1766 г. В рапорте лекаря Якова Кизинга от 20 мая 1766 г. говорится, что Ползунов «с издавних лет» имел «болезненный припадок плеванием из гортани крови» и ему оказывалась в этой связи медицинская помощь. О рапорте Кизинга не могло не знать начальство Ползунова, однако ни в одном донесении кабинету по поводу задержки строительства машины болезнь руководителя работ в качестве причины этих задержек не значится. Лишь за 26 дней до смерти изобретателя горнозаводское начальство указывало в определении об освобождении Ползунова от должности, будто бы он «между обыкновенною его болезнию по временам прилежно и неусыпно трудился… токмо он от той болезни пришел в наисовершеннейшую слабость…».

В то время причин чахотки (туберкулеза легких) не понимали, лечить ее не могли, однако разумели, что больной человек нуждается в освобождении от работы, отдыхе и хорошем уходе. Знали это и начальники Ползунова, люди неглупые и образованные, да только совершенно черствые, относившиеся к своим сотрудникам сугубо потребительски, высасывавшие из них все соки. 21 апреля 1766 г. канцелярия признает, что Ползунова отрывали от работы приступы болезни, но за год до этого не сделала ни одного намека на недуг изобретателя. Перерывы же в его работе объясняла склонностью Ползунова к «размышлениям, советам, рассуждениям и многообразным легким и безубыточным опытам». Объяснение, по всей вероятности, может быть лишь одно: болезнь скрывали и горное начальство, и сам изобретатель. Ползунов – из самоотверженного стремления любой ценой достроить свою машину, начальство – из стремления выделиться, заслужить высочайшее одобрение и награды. Очевидно, до 1765 г. туберкулез протекал у Ползунова в форме, позволяющей скрывать приступы. Однако безжалостная болезнь брала свое. Осенью и зимой 1765–1766 гг. работа над паровой машиной вступила в завершающую стадию – для нее строилось здание, монтировались узлы двигателя. В эту пору «усилившаяся чахотная болезнь» изобретателя стала всем бросаться в глаза, однако начальство заставляло его работать в слякоть и стужу, практически без отдыха. 7 декабря 1765 г. канцелярия вновь обратилась к Ползунову с запросом об успехах постройки машины, потребовав, чтобы он представил подробные чертежи. К этому времени строительство Ползунов в основном завершил, несмотря на прогрессировавшую болезнь и физическую слабость. В конце 1765 г. было закончено сооружение деревянного здания для машины и воздуходувной установки. Нижний ярус машинной части здания занимала котельная установка. Ползунов полагал, что котел сделан некачественно «за неимением искустных медяков и литейщиков», что он годится лишь для первоначальной пробы. В рапорте от 16 декабря 1765 г. Ползунов настаивал на замене котла другим – чугунным или сделанным из более толстого медного листа. Однако начальство оставалось глухо к просьбам Ползунова. Ему не терпелось поскорее доложить в Петербург об окончании работ и успешном испытании машины.

Челобитная императрице

Между тем Ползунову становилось все хуже и хуже, он был вынужден лежать в постели с высокой температурой, обливаясь потом и постоянно отплевывая кровь. 18 апреля у него произошло сильное кровотечение из гортани. По всей видимости, после этого приступа Ползунов понял, что жить ему осталось совсем недолго. Больше всего ему не давало покоя то, что он умирает, не закончив главное дело своей короткой жизни. Его единственными продолжателями остаются молодые и неопытные ученики Иван Черницын и Дмитрий Левзин. Свою последнюю челобитную Ползунов адресовал не Порошину и Христиани, а самой императрице, отметив, что служил «яко сущей и щедрой наук покровительнице». Он напоминал, что его «проект с планом и описанием новой машины, которою плавильные печи действовать могут огнем через посредство воздуха и паров», представленный им еще в 1763 г., императрица рассмотрела и одобрила. Он просил его «из-за болезни от всего того машинного производства уволить» и считать его преемниками механики учеников Левзина и Черницына. Ползунов ручался, что они устройство машины «нарочито поняли и производство знают и в чем-либо впредь повредившееся окажется, то поправить могут». С обидой докладывал он, что наградные 400 рублей, пожалованные ему императрицей, так и не были выданы ему заводской канцелярией, и просил их ему, а в случае его смерти «оставшейся жене моей на пропитание ей и поминовение души моей выдать». К тому времени Ползунов уже так ослаб, что не мог писать, документ был составлен под его диктовку Черницыным. Ползунов смог лишь его подписать. Горное начальство ознакомилось с челобитной Ползунова – документ поступил в заводскую канцелярию – и поняло, что оказалось в неловком положении. Особенно неприятным казался упрек в том, что наказ императрицы относительно наградных денег так и не был исполнен. Указом кабинета от 19 ноября 1763 г. эти 400 рублей должны были служить наградой за проект машины и их надлежало выдать сразу же. Начальство же из этих денег сделало погонялку, стимулируя, а фактически шантажируя изобретателя ускорять работу над паровой машиной. Теперь же канцелярия заботилась только о том, как оправдать себя перед кабинетом. Просто не отправить челобитную на высочайшее имя было очень опасно – если бы об этом узнали в столице, Порошину и Христиани пришлось бы туго. Тогда на свет появился «шедевр» бюрократической изворотливости: «Сего 1766 г. апреля в 21 день», т. е. ровно в тот день, когда Ползунов продиктовал свою челобитную, «Канцелярия заслушала прошение от механикуса Ивана Ползунова о выдаче ему… награждения четырех сот рублев»… Т. е. обращение Ползунова к императрице превратилось в его же прошение в канцелярию, и оно было в тот же день рассмотрено. В чем-чем, а в очковтирательстве отечественные чиновники всегда были большие мастера. Далее в донесении канцелярии содержалась несусветная чушь про то, что Ползунов сам не хотел брать деньги, пока не завершит работу над машиной. Поскольку же от болезни «пришел в наисовершеннейшую слабость и от усилившагося течения гортанью крови в отчаяние жизни», было решено выдать ему, а «буде паче чаяния до того не доживет – жене его» 400 рублей серебряной монетой под расписку. И это было действительно сделано в тот же день. Согласилось начальство и на просьбу Ползунова назначить его преемниками учеников Черницына и Левзина. Челобитная на имя Екатерины II, продиктованная Ползуновым, подтвердила горькую истину: если хочешь сдвинуть дело с мертвой точки, жалуйся вышестоящему начальству. В этом смысле со времен Ползунова в России решительно ничего не изменилось.

«Волею божьей умре»

Болезнь изобретателя между тем вступала в финальную стадию. Лекарь Яков Кизинг сообщал в канцелярию, что Ползунов «день ото дня ослабевал и силы его умалялись, а потом уже так в слабость пришел, что не мог почти корпусом своим ни мало иметь движения. А напоследок и чахотные припадки весьма усилились… а сего мая 16-го числа, по полудни (27 мая по новому стилю) в 6-м часу, оной, волею божьей умре…». Так оборвалась короткая, но полная прекрасных деяний жизнь «механикуса» Ползунова, сделавшего первый шаг не только в России, но и во всем мире к созданию такой паровой машины, которая была бы способна «по воле нашей, что будет потребно, исправлять», иными словами, к созданию универсального парового двигателя. Эту задачу, как известно, решил англичанин Уатт 15 лет спустя.

Иван Иванович Ползунов был похоронен на кладбище, на месте которого впоследствии возникла Соборная площадь (по имени Петропавловского собора, построенного в 70-х гг. XVIII столетия, этот собор не сохранился, сегодня на том месте площадь Свободы). Кабинет откликнулся на известие о смерти изобретателя. В указе от 30 сентября 1767 г. говорится: «Пусть и не совсем новый или же и не единственный его вымысел той чудной машины; великих однако ж достоин он был похвал и щедрого награждения уже и за то только, что будучи человек, в пустыне отдаленной от наук воспитанный, мог природною своею остротою и так сказать самоучкою, не разумея к тому же иностранных языков, познать состав и действие оных и сам соорудить таковую машину». Кроме этих общих слов, в тексте указа ничего не содержалось, не было дано никаких указаний по поводу использования ползуновской машины или же строительства других ей подобных. Зато в указе было замечание в адрес канцелярии за задержку наградных денег Ползунова: «Остается всегда то возражение, что может быть еще на долгое время была б она (смерть Ползунова. – Прим. автора) отвращена, когда б в надлежащую пору награждением… обрадован и обдобрен был без проволочек и без затруднений… Для чего определенное тогда денежное награждение ему не вдруг, но по малым частям, да и то до самой его смерти не все сполна выдано, того Кабинет не понимает, но остается в ожидании требованного пред сим на то изъяснения». Однако глупых выдумок канцелярии, о которых шла речь выше, кабинету оказалось вполне достаточно – никто за не надлежащее исполнение указа императрицы наказания не понес.

Машина ненадолго пережила создателя

Довести до завершения работу над паровой машиной было поручено ученикам Ползунова И. Черницыну и Д. Левзину. Через четыре дня после смерти Ползунова канцелярия велела провести испытания его машины. Они проводились с 22 мая до 7 августа 1766 г. Часть испытаний происходила в присутствии А. И. Порошина и других начальствующих персон. Долгая и тяжелая болезнь и смерть Ползунова не позволили его ученикам должным образом проследить за качеством присылаемых материалов и работы мастеров, да с ними к тому же мало считались. Поэтому в машине был выявлен ряд дефектов, которые исправлялись сразу, по ходу испытаний. К 4 июля испытания были в основном завершены, обнаруженные недостатки устранены, 7 августа машина была пущена в эксплуатацию, она обслуживала три плавильные печи и проработала до 10 ноября 1766 г. В этот день произошла крупная авария, возможность которой предвидел Ползунов: «…Во время весьма порядочного и беспрерывного действия оказалась за разгорением под котлом кирпичных сводов из оного котла не малая водяная течь, так что оною имеющийся под котлом огонь загасило, чего ради принуждены оную машину, купно и с плавильными печами, остановить». В общей сложности паровая машина Ползунова подавала дутье для плавки 42,5 суток.

Первая в России паровая машина Ивана Ползунова была запущена в 1767 г. на одном из барнаульских заводов.

29 января 1767 г. канцелярия составила «Краткий счет» издержек на постройку машины Ползунова и прибыли, полученной от ее работы. Первая цифра с учетом жалованья мастеровым и денежной награды Ползунова составила 5,5 тыс. рублей. Вторая – 11,2 тыс. рублей. Как видим, машина не только полностью окупилась, но и принесла значительную прибыль. Однако после аварии ее заменили обычным гидравлическим приводом. В 1780 г. огромная машина и здание, где она находилась, были разобраны. Медные цилиндры и другие части машины долго валялись без присмотра под открытым небом на берегу заводского пруда. Еще в начале XIX в. дети, играя у пруда, прятались в этих цилиндрах.

Что касается модели, то и ее тоже Ползунов не докончил, этим пришлось заниматься его ученикам. Модель была действующей и работала на спирту. Ее доставили в Кунсткамеру. Действующая модель машины Ползунова хранится в музее Барнаула.

Увековечен

Именем выдающегося русского изобретателя названы улицы в Барнауле, Екатеринбурге, Астрахани, Казани, Красноярске, Иркутске, Новосибирске, Туле, Воронеже. Его имя носит Алтайский государственный технический университет, напротив главного корпуса которого установлен памятник И. И. Ползунову. Первое учебное заведение Екатеринбурга – горнозаводская школа теперь называется Уральским государственным колледжем имени И. И. Ползунова, его именем названо НПО «ЦКТИ» (Центральный котлотурбинный институт) в Санкт-Петербурге, оно присвоено также некоторым другим предприятиям. Россия не забыла своего выдающегося сына, который самоотверженно трудился ради ее славы.

Памятник И. И. Ползунову около Алтайского государственного университета, который носит его имя (г. Барнаул).

Памятная доска в честь присвоения в 1947 г. имени Ползунова Свердловскому горно-металлургическому техникуму (г. Екатеринбург).

Основные даты жизни и деятельности И. И. Ползунова

1729 г. – Родился И. И. Ползунов.

1736 г. – Поступил в словесную школу и через два года перешел в арифметическую.

1742 г. – И. Ползунова определили в помощники к механику Н. Бахореву.

1747 г. – 18-летний Иван Ползунов получил должность гиттеншрейбера, т. е. смотрителя и учетчика при плавильных печах на Барнаульском медеплавильном заводе.

1757 г. – Унтер-шихтмейстер Ползунов отправлен с караваном драгоценных металлов в Санкт-Петербург.

1764 г. – И. И. Ползунов создал первую в России паровую машину (двухцилиндровый паровой двигатель) для воздуходувных мехов при плавильных печах.

27 мая 1766 г. – 38-летний И. И. Ползунов умер от чахотки, так и не дождавшись первых испытаний своей паровой машины.

Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы

Их паровоз вперед летит

1774–1842, 1803 – 1849

Мастерство у них в крови

Черепановы происходили из приписных крестьян Выйского завода. Петр Черепанов, дед будущего механика и изобретателя, был «простым работником» – возчиком, лесорубом и чернорабочим. Чтобы прокормить семью, брался за любую работу. Его сын Алексей тоже по примеру других «дровосековых детей» был вечно занят на черных работах, как мы сказали бы сегодня, занимался тяжелым физическим трудом.

В «ревизской сказке» 1795 г. был указан глава семьи Алексей Петров Черепанов 45 лет от роду, его жена Марья Семенова 39 лет, сестры Анна, Ирина, Катерина, Аграфена и Устинья. В это время у Алексея Черепанова было три сына – Ефим, Гаврила и Алексей, а также дочь Марья. Таким образом, семейство Черепановых состояло из одиннадцати человек. Ефиму шел 19-й год, Гавриле было 16 лет, Алексею – 8, Марье – 7. Однако в этой «ревизской сказке» относительно возраста будущего русского изобретателя есть неточность. Наиболее достоверной датой рождения Ефима Черепанова исследователи считают 1774 год, т. е. в момент составления документа ему, скорее всего, был 21 год.

Черепановы проживали в Выйском заводском поселке. В то время город Нижний Тагил (Нижний Тагильск, как его тогда часто называли) состоял из нескольких поселков, примыкавших к Нижне-Тагильскому и Выйскому заводам. Жили в них главным образом крепостные, трудившиеся на заводах Демидовых. Из них же происходили отец и сын Черепановы – Ефим Алексеевич (1774–1842) и Мирон Ефимович (1803–1849).

Старший сын Алексея Петровича Черепанова и его супруги Марьи Семеновны Ефим с малолетства занимался столярными и слесарными работами. Нельзя сказать, чтобы это в Выйском выглядело диковинкой – среди жителей заводских поселков были в ходу самые различные промыслы, в частности связанные с металлообработкой. По свидетельству современников, в поселках при заводах можно было найти самых искусных столяров, кузнецов и прочих мастеров, какими не могли похвастаться даже большие города.

Ефим Черепанов, как и большинство его заводских сверстников, в отроческие годы помогал отцу в работе на Выйском заводе, попутно знакомясь с различными производственными процессами. Несколько позже двое его младших братьев – Гаврила и Алексей – тоже стали трудиться на заводе. В конце XVIII в. на Выйском заводе было несколько цехов, в которых выплавлялись и ковались железо и медь. Наблюдая за работой взрослых, Ефим Черепанов понемногу вникал в особенности металлургического дела. В одном из его послужных списков в графе «Из какого звания и где я обучался» указано: «Из работного штата. Обучался при доме». В другом документе находим иную формулировку: «Учился за счет родителей». Имеется в виду не постижение основ ремесла, а лишь обучение грамоте. Заводским мастерством юный Черепанов овладевал самостоятельно – никто его специально этому не обучал.

О самом раннем периоде жизни Ефима Черепанова осталось очень мало свидетельств. История не сохранила имен тех выйских умельцев, которые приохочивали пытливого юношу к мастерству, помогали ему вникать в тонкости заводских технологий. Однако исследователи отмечают, что детство Черепанова проходило в атмосфере русского промышленного подъема, когда в недрах ремесленно-мануфактурного вызревали семена грядущих машинных производств.

На Урале конца XVIII – начала XIX в. трудилось немало творческих людей, которых мы сегодня назвали бы изобретателями и рационализаторами производства. Егор Григорьевич Кузнецов (Жепинский) разработал новый тип «катальной машины», т. е. прокатного стана. Кузнецов обучил много молодых мастеров – современников Е. А. Черепанова. Стоит упомянуть еще одного тагильского мастера – Степана Макарова, который в документах той поры именуется «плотинным и механиком». В архивах сохранились отчеты, которые Макаров регулярно отправлял в Петербург в 1799–1800 гг. Из них видно, что С. Макаров выполнял обязанности главного механика всей группы тагильских заводов. Пример Макарова, который, кстати, находился в родстве с Черепановыми, других мастеров, изобретателей-самоучек, конечно же, оказал большое влияние на Ефима Черепанова, хотя историкам неизвестно, состоял ли он в учениках у кого-то из тагильских мастеров. Однако, похоже, главным учителем Черепанова была окружающая его действительность. Горнометаллургическое производство бурно развивалось и нуждалось в новых подходах, к тому же начинающим механиком овладело стремление облегчить тяжелый ручной труд крепостных рабочих, кое-где заменив его трудом машин и механизмов. Свою деятельность Ефим Черепанов начал в качестве «мехового мастера», т. е. специалиста по воздуходувным устройствам. И это не случайно – воздуходувные устройства были в то время важнейшим технологическим компонентом металлургического производства. Когда в 1764 г. выдающийся русский изобретатель И. И. Ползунов создал первую в России паровую машину (двухцилиндровый паровой двигатель), он предназначил ее прежде всего для воздуходувных мехов при плавильных печах.

Начало пути

В то время на российских металлургических заводах при печах и горнах различного типа применялись воздуходувные установки, приводимые в действие потоками воды. С их усовершенствования Ефим Черепанов и начал свой путь механика и изобретателя. К концу XVIII в. Черепанов был уже мастером, специализирующимся главным образом на производстве воздуходувных устройств. Но не только. Он также всесторонне изучил технику железоделательного и медеплавильного производства, что очень пригодилось ему в дальнейшем.

В конце XVIII в. графиня Д. П. Салтыкова обратилась к Демидову с просьбой прислать ей несколько искусных мастеров для работы на новом Линдуловском железоделательном заводе, расположенном на пути от Петербурга к Выборгу. Демидов просьбу уважил, приказав направить в распоряжение графини Салтыковой шесть человек, в том числе Ефима Черепанова. В этом нет ничего необычного – нижнетагильские мастера и раньше посылались на другие предприятия для наладки производства. Почти в одно и то же время с группой Черепанова из Нижнего Тагила по распоряжению заводской администрации трое мастеров отправились на Александровский чугуноплавильный и пушечный завод в Петрозаводске (входил в группу Олонецких заводов). Работа на олонецких, выборгских, петербургских заводах была очень полезна для уральцев – происходил плодотворный обмен опытом, от которого выигрывала в конечном счете вся отечественная промышленность.

Никита Демидов, российский промышленник, 1696?–1758.

Ефим Черепанов на Линдуловском заводе, что называется, пришелся ко двору, настолько, что его никак не хотели отпускать домой. В 1800 г. Демидов потребовал от Салтыковой возвратить Черепанова со товарищи на Урал. Между заводчиком и помещицей завязалась переписка. В итоге Демидов уступил, разрешив оставить Ефима Черепанова и некоторых других мастеров еще на год. По истечении этого срока, однако, вновь потребовал вернуть их, и тем пришлось покинуть Линдуловский завод. Сначала они приехали в петербургскую контору Демидова, где мастерам выписали специальные пропуска для следования на Урал. Эти документы интересны тем, что описывают приметы всех мастеров, в том числе Черепанова. В пропуске было записано: «Черепанов – росту среднего, лицом весноват, волосы на голове и борода – рыжие, борода невелика, глаза серые, а отроду 26-ти лет…». Осенью 1801 г. Ефим Черепанов добрался до дому, ему было предписано вернуться на Выйский завод. Вскоре по возвращении Черепанов женился. Жену его звали Евдокия Семеновна. В 1803 г. у супругов родился сын Мирон. Сначала Ефим Черепанов с женой, ребенком и братом Алексеем жили вместе с родителями, потом братья обзавелись собственным жильем.

Усердие великое, плата мизерная

Ведомственная переписка демидовских заводов в 20-х годах XIX в. все чаще упоминает имя младшего из братьев Черепановых – Алексея. Ефима Черепанова – реже. На протяжении шести лет Ефим Черепанов трудился в «рабочем штате» Выйского завода за очень небольшую плату. Лишь в 1806 г. он был назначен на должность «плотинного ученика». В штатном расписании (ведомости) Выйского завода упоминаются Ефим Черепанов в должности плотинного ученика и его младший брат Алексей в качестве рядового работника. В 1807 г. Е. А. Черепанов стал плотинным Выйского завода. Его оклад был увеличен до 50 рублей в год ассигнациями (деньги невеликие, но свести концы с концами семья могла). Хотя, конечно, жалованье Ефима Черепанова не соответствовало сложности и ответственности его работы. Дело в том, что в обязанности плотинного входил не только контроль за гидротехническими сооружениями завода и водяными двигателями, но также многие другие производственные вопросы. Лишь в 1822 г. Ефим Черепанов, к тому времени уже известный механик, стал получать 125 рублей в год. Между тем Выйский завод от его работы и многочисленных нововведений получал немалую выгоду. И не только этот завод. В 1812 г. Ефима Черепанова направили на казенный Нижне-Туринский завод для налаживания прокатных станов. Давались ему и другие, не менее ответственные поручения, с которыми он неизменно справлялся быстро и умело.

Война 1812 г. способствовала дальнейшему подъему изобретательства, особенно того, что было связано с военным делом. Так, мастер С. Е. Козопасов для повышения квалификации был направлен на Сестрорецкий завод, откуда вернулся в Нижний Тагил и занялся отливкой артиллерийских снарядов. В те же годы происходит быстрое выдвижение Алексея Черепанова, он даже опережает старшего брата. В то время как Ефим все еще остается в «рабочем штате», Алексей переводится в «служительский штат».

Заветной мечтой А. А. Черепанова было получить вольную. Это казалось крайне маловероятным – Н. Н. Демидов с величайшей неохотой отпускал на волю своих крепостных работников. Да и стоило откупиться недешево – 5 тыс. рублей! Сумма для абсолютного большинства рабочих, да и мастеров тоже совершенно недоступная. Хотя даже за эти огромные деньги выкупиться дозволялось единицам. Что касается Алексея Черепанова, то он предлагал Демидову 6 тыс. рублей, готов был пожертвовать ради свободы всем своим имуществом, однако тот отказал. Исключительно из практических соображений, будучи уверен, что от Алексея Черепанова получит еще гигантскую выгоду. Конечно, отказ хозяина, который до этого всячески демонстрировал Черепанову симпатию и уважение, подточил силы Алексея, не отличавшегося к тому же богатырским здоровьем. В 1817 г., всего тридцати лет от роду, он скончался, оставив вдову и двоих малолетних детей. Одним из них был Аммос, в будущем талантливый конструктор, надежный помощник Ефима и Мирона Черепановых. Раздосадованный скоропостижной смертью полезного человека и по природе своей крайне прижимистый Николай Никитич Демидов сначала не хотел назначать вдове Алексея Черепанова Агафье Дмитриевне никакой пенсии. Однако впоследствии совесть у Демидова все-таки проснулась, и он назначил А. Д. Черепановой пенсию в размере 60 рублей в год.

В отличие от старшего брата Алексей Черепанов не создал новых машин, не обладал изобретательским талантом. Брал он скорее организаторскими способностями, наблюдательностью, умением изучать и перенимать опыт. Качества замечательные, однако, по мнению многих, недостаточные для того, чтобы войти в историю. Не случайно долгое время имя Алексея Черепанова вообще не упоминалось биографами.

Бальзам на душу

Время бежало, и вскоре по преимуществу весьма косные российские заводчики были вынуждены спасовать перед лицом научно-технического прогресса. Поборники новых машинных технологий стали потихоньку брать верх. В 1814 г. на Пожевском железоделательном заводе в Пермском крае талантливым инженером П. Г. Соболевским были созданы две первые на Урале паровые машины. Годом позже А. С. Вяткин успешно завершил строительство паровой машины на Верх-Исетском заводе. Н. Н. Демидов, почувствовав, что его обходят, пришел к выводу, что с помощью паровых двигателей можно добиваться куда более значительных успехов в любой сфере производства, получать больше выгоды. Демидов велит заводской администрации держать его в курсе всего, что предпринимают в этой сфере соседи-конкуренты. При этом заводовладелец по-прежнему делал основную ставку на подневольный труд крепостных, считая его самым дешевым, а значит, наиболее выгодным. И если уж без двигателей не получалось, Демидов и ему подобные заводчики предпочитали машины, приводимые в действие водой или лошадьми. Вскоре управляющий Выйским заводом Данилов пожаловался хозяину, что число лошадей, занятых на водоотливных установках, достигло 150 и продолжает расти. Тогда Демидов понял, что без паровой машины ему не обойтись, тем более что другие уральские заводчики (например, Х. Я. Лазарев, владелец Чермозского завода в Пермском крае) вовсю переходили на паровые машины. Ефим Черепанов получил от хозяина задание построить для Выйского завода первую паровую машину. Для него это поручение было как бальзам на душу – Черепанов знал о паровых механизмах не понаслышке и давно мечтал построить собственный, не хуже, а даже лучше, чем на других заводах. Он с самого начала рассматривал паровую машину как универсальный механизм, способный приводить в действие различные рабочие машины, откачивать воду из шахт и производить другую работу. Большое желание построить собственную паровую машину у Черепанова было подкреплено наличием квалифицированных кадров. К тому времени он создал на Выйском заводе специальное механическое заведение или, как тогда говорили, «фабрику». На этой «фабрике» под началом Черепанова стал работать особый штат кузнецов, слесарей, плотников. Был у Е. А. Черепанова уже и практический опыт. Самый первый небольшой паровой двигатель он создал в 1820 г. Этому есть документальное свидетельство, оно содержится в «Статистическом обзоре» нижнетагильских заводов за 1845 г. В нем сообщается, что в 1820 г. «старанием и усердием природного механика Ефима Черепанова» была «устроена» паровая машина. В создании этой машины отцу помогал 17-летний Мирон Черепанов. Так же как и Ефим Черепанов, Мирон в заводской школе не учился, его главным наставником, в том числе в искусстве механики, был отец. Мирон был мальчик талантливый, все схватывал на лету. К 12 годам так хорошо выучился грамоте, что был принят на Выйский завод писцом с жалованьем 5 рублей в месяц. Если учесть, что Ефим Черепанов в то время получал 8 с небольшим рублей в месяц, зарплата сына оказалась существенным подспорьем для семейства. С 12 лет Мирон непрерывно трудился на Выйском заводе.

Заморское путешествие

Весной 1821 г. Ефим Черепанов, находившийся в ту пору в Петербурге, получил предписание Н. Н. Демидова отправиться в Англию. Некоторые исследователи сделали поспешный вывод, что Черепанов получил от заводовладельца поощрение за хорошую работу. Это, однако, никакая не награда – Демидов, похоже, не обратил особого внимания на сообщение Выйского заводоуправления о том, что в Нижнем Тагиле Черепановым построен первый паровой двигатель. И «командировка» в Туманный Альбион вообще никак не была связана с паровыми двигателями, поручений по изучению тамошнего опыта строительства и применения паровых машин Демидов Черепанову не давал. К англичанам его отправили совсем с другой целью. Демидова беспокоило снижение сбыта на Британские острова тагильского железа. Причина заключалась в том, что русская металлургия первой трети XIX в. значительно отставала от металлургии наиболее развитых стран Европы. Ее тормозили крепостнические порядки, использование ручного труда, отсталые технологии делали высокими издержки производства, цены на железо росли, что затрудняло конкуренцию с крупным железоделательным производством в Западной Европе. Однако Демидов и его управляющие не понимали истинных причин падения сбыта уральского металла. Они полагали, что дело в колебаниях рыночной конъюнктуры, происках конкурентов, плохой работе британских посредников-комиссионеров, наконец, в низком качестве отдельных партий тагильского железа. Торговые агенты-англичане в ответ на расспросы Демидова еще больше запутывали картину, поэтому-то он и решил отправить в Англию толкового, неподкупного, досконально разбирающегося в металлургии человека, чтобы тот на месте смог разобраться в сложившейся ситуации. Выбор пал на Ефима Черепанова.

Комиссионером по продаже демидовского железа в английском городе-порте Гулле (Халле) и банкиром Демидова был некий Эдвард Спенс. Англичанин к приезду Черепанова поначалу отнесся пренебрежительно: мол, мы научим этого неотесанного русского, как делать и продавать хорошее железо. Однако после знакомства с Черепановым тон и содержание его посланий приказчикам петербургской конторы Демидова кардинально изменились. Черепанов отплыл в Гулль на английском корабле «Коттингэм». При отправлении механику было вручено рекомендательное письмо, адресованное Э. Спенсу, следующего содержания: «Податель сего, Ефим Черепанов, мастеровой железоделательных заводов его пр-ва, рекомендуется Вашему любезному вниманию… Его пр-во желает, чтобы он осматривал в особенности железоделательные заводы и рудники Вашей страны. А потому будьте любезны оказать ему всяческое содействие в осмотре этих заводов. Его пр-во уверен, что в силу наших взаимных связей Вы не скроете от него необходимых заведений. Но поскольку он не знает английского языка, просим Вас, когда он отправится осматривать заводы, посылать с ним каждый раз г. Колунова для разъяснений» (молодой служащий Демидова Павел Колунов проживал в Гулле, где практиковался в английском языке и конторском деле). 20 июля (1 августа по новому стилю) 1821 г. Спенс написал в Петербург о приезде Черепанова и сообщил, что тот чувствует себя «нездоровым от морского путешествия». Однако недомогание, вызванное двухнедельным морским путешествием, не помещало Ефиму Черепанову сразу по приезде приступить к выполнению возложенного на него поручения. Хотя это было не так уж и просто. «Принимающая сторона» поначалу вставляла Черепанову палки в колеса. Дело в том, что англичане, к тому времени бесспорные мировые лидеры в сфере паровых механизмов, крайне неохотно подпускали иностранцев к своим производственным, технологическим секретам. Чтобы ограничить маневр русскому мастеровому, с подачи Спенса в местных газетах была опубликована вздорная заметка о том, что настырный русский приехал в Англию с целью… шпионажа. Доказательств никаких газетчики, разумеется, представить не могли, «аргумент» в пользу шпионской миссии Черепанова был один – у него-де «подозрительная» борода. Как говорится, хоть стой, хоть падай. Вырезку из английской газеты, «любезно» вложенную Спенсом в очередное послание, сотрудники петербургской конторы Демидова переслали своему работодателю. Н. Н. Демидов не сомневался, что выступление британской газеты против Черепанова инспирировал лично Спенс, чтобы дискредитировать демидовского посланника и выпятить себя. Как бы то ни было, пребывание в Англии было для Черепанова поначалу весьма неприятным. Правда, он смог добиться разрешения осмотреть ряд предприятий, но знакомили его лишь с внешним видом тех или иных устройств. В Англии Черепанов вел что-то вроде дневника, в котором фиксировал впечатления от увиденного. Дневниковые записи посвящены в основном разнообразным машинам и механизмам, которые удалось увидеть мастеру. Он описывает паровые машины, широко применявшиеся англичанами в различных сферах промышленного производства – на шахтах, в цехах металлургических заводов и т. д. Побывал Е. А. Черепанов не только в Гулле, но и в других индустриальных центрах Англии – Лидсе, Манчестере, Шеффилде, Бирмингеме, посетил и Лондон. Особенно впечатлило его пребывание в Шеффилде, центре чугуно– и сталелитейного производства. Там же, в Шеффилде, Черепанов присутствовал при испытаниях привезенных им образцов тагильского железа. Побывал Черепанов и на крайнем западе королевства, в Уэльсе, где ознакомился с медными рудниками, затем вернулся в Шеффилд.

Широкое применение в британской промышленности паровых двигателей (в основном системы Уатта) Е. А. Черепанов отмечал как весьма положительный факт. Он был уверен, что и в России, в частности на нижнетагильских заводах, необходимо форсировать строительство и использование паровых машин. Черепанов сделал совершенно правильный вывод о том, что сокращение сбыта русского железа вызвано не конъюнктурой рынка, а технической, технологической отсталостью уральских предприятий. К моменту отъезда на родину у мастера уже был разработан обширный план усовершенствований в области железоделательного производства. Их целью было добиться расширения присутствия русского металла на европейском рынке.

Глубокие знания и талант Е. А. Черепанова были столь очевидными, что Спенс был вынужден в своих письмах признать: «Черепанов, по-видимому, обладает очень значительным прирожденным талантом к механике». В итоге Спенс повел себя, как положено истинному джентльмену, он рекомендовал Демидову выдвинуть Черепанова, «когда представится случай». Знакомство с британской техникой и технологией, в то время самыми передовыми в мире, оказало на Е. А. Черепанова благотворное влияние и, конечно же, сказалось на всем его дальнейшем творчестве.

Повышение по службе

19 октября 1821 г. Черепанов и Колунов переступили порог петербургской конторы Демидова. В отчете ее сотрудников заводовладельцу рассказывалось о программе технических усовершенствований, намеченных Черепановым на нижнетагильских заводах. Эта программа выходила далеко за рамки обязанностей плотинного мастера. По сути, Черепанов уже мыслил как механик всех нижнетагильских заводов. Этот очевидный факт наконец-то осознали и демидовские управляющие. В одном из писем заводовладельцу они просили «сравнять его (Черепанова) окладом с плотинным Нижне-Тагильского завода и положить вместо назначаемых 150-ти по 200 руб. (в год), ибо он, возвратясь в свое место, не может уже почитаться только плотинным Выйского завода, а ему нужно будет находиться там, где надобность востребуется».

Сам же Черепанов задержался в Петербурге, он получил предписание осмотреть различные заводы и фабрики в российской столице и ее окрестностях. Речь главным образом шла о Колпинском заводе. Колпинские или Ижорские заводы принадлежали Адмиралтейству, они находились на реке Ижоре недалеко от Петербурга. В начале XIX в. производство на этих заводах значительно расширилось, паровые двигатели здесь начали создавать с 1820 г. Управляющие демидовских заводов ничего не имели против того, чтобы Черепанов знакомился с опытом других предприятий, но как только дело доходило до осуществления намеченных мастером серьезных технических нововведений, сразу начинали его стопорить. В частности, делали вид, что ничего не знают о черепановской «фабрике» – группе высококвалифицированных мастеров, подобранных лично Черепановым для решения самых сложных технических задач. Управляющие пытались доказать Демидову, что для строительства паровых машин на нижнетагильских заводах нет ни технической базы, ни соответствующих кадров. Управляющие П. Данилов и А. Любимов писали Демидову, что, если он все-таки примет решение обзавестись паровой машиной, ее лучше заказать на стороне, желательно у иностранцев, пусть даже это обойдется дороже собственного производства. О том, что в таком случае уральские заводы попали бы в техническую кабалу к иноземцам, постоянно переплачивая им за ремонт и комплектующие, они предпочитали умалчивать.

В начале 1822 г. Черепанов вернулся в Нижний Тагил, вскоре последовало распоряжение заводовладельца назначить плотинного Выйского завода главным механиком по всем нижнетагильским заводам. В мае 1822 г. заводоуправление вынесло «определение» о включении Ефима Черепанова в свой состав в качестве пятого члена, «предоставляя ему в полное распоряжение» устройство водоотливных машин и иных заводских сооружений. Впоследствии Н. Н. Демидов признавал, что его приказчики, как тагильские, так и петербургские, всячески старались отговорить его от назначения Черепанова главным механиком. Сам же Демидов объяснял это Черепанову тем, что тот «не происходил из писарей». Т. е., с одной стороны, просто не был для заводской бюрократии своим, а с другой – конторские боялись, что на фоне знающего и деятельного человека им будет труднее пускать хозяину пыль в глаза, доказывая свою незаменимость.

Почему же, несмотря на давление со стороны приказчиков, Демидов все-таки назначил Черепанова на ответственный и высокий пост? После смерти в 1819 г. толкового управляющего М. Д. Данилова, которого Демидов высоко ценил, он оставил нижнетагильские заводы в коллегиальном управлении группы главных приказчиков, выходцев из наследственной служительской касты. Это была именно каста – в заводских конторах хозяйничали представители нескольких семейств – Осиповых, Соловьевых, Рябовых. Они сменяли друг друга у кормила заводского правления. Очень редко свежему человеку удавалось преодолеть косную массу интриганов и взяточников, нередко путавших хозяйский карман со своим собственным. Эти люди не только травили честных инициативных специалистов, но и разваливали производство. В донесении от 16 апреля 1826 г. Черепанов писал: «Нынешнее господ правящих по заводской части распоряжение (управление) доведено до совершенного расстройства и клонится ко угнетению усердствующих». Судя по всему, Демидов прислушивался к подобным сигналам, тем более что он сам нередко устраивал разносы своим приказчикам, упрекая их в том, что они оставляли без внимания предложения Черепанова и других талантливых мастеров. Однако это вовсе не означает, что ставку заводовладелец делал исключительно на людей вроде Черепанова. Он был человеком старой закваски и предпочитал авторитарные, а то и откровенно силовые методы управления. Неудивительно, что Демидов оказывал полное доверие заводским держимордам, державшим пролетариат в узде и страхе. Поддерживая Черепанова и нескольких других честных профессионалов, Демидов всего лишь стремился разбавить клику приказчиков свежей кровью, полагая, что тем будет не так вольно наживаться за хозяйский счет. К тому же Демидова начинало беспокоить противодействие «господ правящих» всему новому и прогрессивному. Для решения новых задач, например освоения производства цветных и драгоценных металлов, нужен был не привычный застой, а научно-технический прогресс, ассоциирующийся у Демидова с Черепановым. Помимо всего прочего, заводовладелец, что называется, хотел создать прецедент – выдвижение бывшего мастерового на руководящий пост стимулировало других работников трудиться старательнее и инициативнее в надежде, что хозяин обратит внимание и на них тоже. Он так и объяснял Черепанову его выдвижение: «Сие сделал я для того, чтобы другие, видя тебя примером, как я награждаю, могли бы после сами стараться доходить до моих милостей».

«Господа правящие» достали

Демидовские «милости», однако, не превращали положение Черепанова в заводоуправлении в сахар. Управляющие П. Соловьев и Д. Осипов именовались «первоклассными» членами конторы, а Черепанов – «второклассным» приказчиком, шестым по счету. Даже под документами и чертежами, непосредственно относящимися к компетенции главного механика, подпись Черепанова значилась на последнем месте. Он неоднократно жаловался хозяину, что управляющие мешают ему заниматься «устройством вновь заводских машин и приведением старых в лучшее действие». А «господа управляющие», не встречая должного отпора от Демидова, забрасывали его доносами на Черепанова, всячески третируя главного механика и не приглашая его даже на совещания, которые затрагивали технические вопросы. Черепанов же обращал внимание Демидова на то, что такая травля наносит вред делу, ну и, разумеется, самому Черепанову. Его жалобы Н. Н. Демидову по стилю напоминают русские средневековые «плачи», они трогательны и по-детски простодушны. «Я остаюсь от оных («господ управляющих») во всех отношениях обиженным… от чего пришел в совершенное мыслей своих расстройство… причиненные обиды весьма делают меня нездоровым», – писал Черепанов заводовладельцу. Конечно, ему было некомфортно в конторе, он задыхался в ее удушливой бюрократической атмосфере, густо замешенной на лжи, подлости и воровстве. Черепанов просил Демидова вернуть его на производство, в среду мастеровых, отмечая, что он все любит создавать «своими руками да показывать на деле мастерам и рабочим людям». Черепанов был даже готов к понижению по должности, лишь бы вырваться из приказчичьего болота. На просьбу отпустить его в привычную среду, где вершится конкретное и полезное дело, а не плетутся бесконечные интриги, Демидов отвечал жестким отказом. Отклонял он и жалобы Черепанова на «господ правящих», во всем, мол, виноват сам, нечего на других валить. И Черепанову, беспрекословно подчинявшемуся господской воле, приходилось работать дальше во враждебном окружении приказчиков. Глотками свежего воздуха для Черепанова было его общение с единомышленниками, людьми дела, поборниками новой техники. Одним из таких людей был Петр Макаров, сын плотинного Степана Макарова. П. Макаров внес немало усовершенствований в производственный процесс, причем некоторые из них совместно с Е. А. Черепановым. Особенно силен был П. Макаров в прокатном деле. Производимое по его способу прокатное железо шло на экспорт. В Англии из него выделывались лучшие сорта стали. Еще одним соратником Черепанова был Ф. И. Швецов, специалист в области горно-металлургического производства. Фотий Швецов получил первоклассное образование, в том числе за рубежом, изучил самые передовые технологии. Как и Черепанов, Швецов был крепостным. История сохранила имена и других мастеров, в том числе молодых, с которыми Черепанов вместе работал и которых опекал: И. Макаров, С. Желваков, Е. Коряков, Ф. Монзин.

Работали до седьмого пота

Формально Черепанов был не обязан заниматься никакими вопросами, кроме технических, «до механической части относящихся», однако на самом деле ему приходилось много времени отдавать выполнению поручений «господ правящих». Помимо постройки паровых двигателей, которую Черепановы считали своей наиглавнейшей задачей, в круг их повседневных обязанностей также входили:

– руководство постройкой зданий и сооружений, как производственных, так и жилых;

– развитие чугунолитейного, железоделательного и медеплавильного производств;

– усовершенствование добычи золота и платины;

– устройство различных машин и механизмов на Выйском заводе;

– устройство плотин и других гидротехнических сооружений.

Как видим, Ефиму Черепанову не приходилось сидеть сложа руки, однако Демидову все было мало. Ему казалось, что его рабочие и мастера недорабатывают, что они недостаточно усердны, не заботятся о хозяйской выгоде. «Ты должен трудиться и стараться день и ночь», – писал Демидов Черепанову. Он также подчеркивал, что и сын Черепанова Мирон обязан трудиться до седьмого пота: «У тебя теперь сын помощник, то где не так важно, то можешь его послать». И Черепановым приходилось работать день и ночь. От чрезмерной производственной нагрузки, постоянных понуканий хозяина и травли со стороны «господ правящих» здоровье Е. А. Черепанова неуклонно ухудшалось. Особенно огорчало его стремительно слабеющее зрение. «…Я от многих занятий и равно и от лет начинаю уже в силах ослабевать, а притом и зрение мое становится плохо», – писал он Демидову в марте 1825 г. А ведь ему в ту пору было чуть более 50 лет, казалось бы, самый расцвет сил. Демидова же здоровье Черепанова волновало постольку-поскольку. Его интересовало лишь одно: успеет ли Черепанов принести ему еще больше выгоды, оправдать весь вложенный в него капитал (затраты на командировки, жалованье, премии и т. д.). «Награждения, мною тебе делаемые, значительны, но усердие твое мало», – писал Демидов Черепанову в феврале 1826 г. Отношение Демидову к Черепанову можно охарактеризовать поговоркой «кто везет, того и погоняют». Как бы ни старался Ефим Черепанов, хозяин был им постоянно недоволен.

По стопам отца

В одном из донесений Е. А. Черепанов написал, что сын его Мирон в будущем сможет заменить его на работе. Демидов тут же ухватился за эту мысль, он стал надеяться, что, даже если «старый» механик выйдет из строя, молодой преемник своим старанием покроет все затраты. «Старайся заблаговременно приучить своего сына к тому, что тебе известно, дабы, когда ты не в силах будешь действовать, он мог занять твое место», – талдычил Демидов. Однако в циничной хозяйской откровенности для Ефима Черепанова был один плюс – он мог сослаться на волю Демидова и обеспечить сыну Мирону, а заодно и племяннику Аммосу самую лучшую подготовку, без оглядки на «господ правящих». Те ведь свое недоброжелательство к отцу автоматически перенесли и на младшее поколение семьи Черепановых. Хотя и без какой-то дополнительной подготовки (притом что знаний и умений лишних не бывает) Мирон Черепанов в ту пору уже был вполне сложившимся конструктором. В письме, написанном Демидову весной 1825 г., Ефим Черепанов так характеризовал успехи 22-летнего сына: «Находясь при мне, он уже приобрел некоторые познания по механической части, а равно и по другим предметам и имеет такую же к сему занятию склонность, как и я». Черепанов-старший никогда не упускал случая расширить кругозор сына, познакомить его с техническими новинками. Когда весной 1825 г. его командировали в Петербург для ознакомления с тамошними заводами, Черепанов настоял, чтобы сын был прислан к нему «для осмотра на практике разных машин». Числясь плотинным Выйского завода, Мирон Черепанов фактически являлся помощником главного механика всех нижнетагильских заводов. К этому времени он уже был женат, однако продолжал жить с отцом. В письме от 9 марта 1828 г. Ефим Черепанов писал о составе своего семейства: «Оное… состоит из 7 человек, т. е. меня, имеющего от рода 53 года, моей жены 50 лет, моего сына и его хозяйки (Евдокии Петровны), имеющей от роду 22 года; сын мой имеет уже трех дочерей, из коих старшей (Епистимии) – 4 года, средней (Антонине) – 2 года и младшей (Федосье) – ½ года».

Первые паровые машины

В мае 1826 г. Черепановы приступили к созданию на Выйской «фабрике» парового двигателя собственной конструкции. Он предназначался для откачки воды с Анатольевской шахты. Это была не первая паровая машина конструкции Черепанова. Прежде он сделал небольшую машину, которая «заменяла силу четырех лошадей». Одновременно Ефим Черепанов поставил вопрос о возможности постройки еще одной паровой машины. Он хотел строить их одну за другой. Демидов же осторожничал, он ответил, что о двух паровых машинах говорить еще рано – не был уверен, что этот механизм окажется достаточно выгодным. Тем временем работа над машиной, предназначенной для шахты, кипела. По рисункам и деревянным моделям Черепанова изготовлялись чугунные и железные детали. Черепанов-младший принимал участие в работе. Его выдающиеся способности были замечены заводовладельцем, который известил Ефима Черепанова, что собирается отправить Мирона в Петербург, а после и за границу. В столице Мирон пробыл с января по март 1827 г. Петербургская контора докладывала Демидову, что он приобрел дополнительные познания в различных областях техники. Однако вскоре Мирон был вынужден покинуть столицу (не смог поехать и за границу). Причиной стало ухудшающееся здоровье отца, который уже не мог один, без надежного и умелого помощника, справляться с монтажом паровой машины в специально построенном для нее каменном корпусе, а также с другими заданиями, которые продолжали давать ему и сам Демидов, и заводская администрация.

К осени 1827 г. сооружение паровой машины завершалось, она, вероятно, могла бы быть построена значительно быстрее, если бы Черепанова не отвлекали другими поручениями, мешавшими ему сосредоточиться на главной задаче. Тем не менее успехи Ефима и Мирона Черепановых, похоже, начали убеждать Н. Н. Демидова в необходимости продолжать оснащение уральских заводов паровыми машинами. Впрочем, не только уральских. Он послал Ефиму Черепанову письмо, в котором спрашивал, сможет ли Мирон самостоятельно создать такую же машину на суконной фабрике в Завадовке, расположенной в окрестностях Одессы. Черепанов ответил, что сын может это сделать, однако выполняет столь значительную часть работы по сооружению паровых машин на нижнетагильских заводах, что, если уедет, Ефиму будет весьма затруднительно справляться одному. Черепанов предложил хозяину создать такую машину в Нижнем Тагиле и уже готовую отправить в Одессу. Он также справлялся, для каких именно работ Демидов предполагает использовать эту машину. Может, ему сгодилась бы и та, самая первая, заменявшая «силу четырех лошадей»? Демидов долго не отвечал, а потом, скорее всего по наущениям управляющих, отказался от мысли использовать паровой двигатель в суконном производстве, о чем и уведомил Черепанова.

Испытания паровой машины Черепановых состоялось в декабре 1827 г. Они прошли успешно. К февралю 1828 г. машину соединили с насосной установкой шахты, и она вступила в эксплуатацию. Постройка Анатольевской машины стала выдающейся победой мастеров-самоучек, в совершенстве овладевших той самой наукой практической механики, которую, по убеждению Демидова и его приказчиков, они совершенно не знали. К сожалению, в архивах не удалось обнаружить изображения Анатольевской паровой машины, так же как и ее предшественниц – небольших черепановских машин 1820 и 1824 гг. Однако, судя по устным описаниям, она принципиально не отличалась от одной из последующих черепановских машин, чертеж которой сохранился в Государственном архиве Свердловской области (ГАСО). В архивных документах разных лет мощность Анатольевской машины оценивается по-разному – в 20 и 30 лошадиных сил. В любом случае это уже был довольно мощный агрегат, особенно если учесть, что самые первые паровые машины «заменяли 4 лошадей». Черепановские недоброжелатели, правда, и тут нашлись – они попытались убедить начальство в том, что машина Черепанова «съедает» слишком много дров. Однако их коварный замысел разбился вдребезги, потому что на самом деле потребление топлива было очень умеренным. Зная недоверчивость своего хозяина, Черепанов решил сослаться на авторитеты. В письме от 13 апреля 1828 г. Е. А. Черепанов, отметив, что Анатольевская машина «действовала в продолжении 7 недель безостановочно и без малейшей поправки», сообщал: «Во время ее действия находился в заводах ваших начальник Богословских заводов, любопытствуя видеть оную и ее действие, изволил осматривать и нашел сию машину очень полезною для рудников». Сослался Черепанов также на положительный отзыв о машине «начальника Екатеринбургских горных заводов», который, узнав об Анатольевской машине, прислал своих специалистов для осмотра черепановского детища, и те остались довольны увиденным. Опираясь на эти мнения, Ефим Черепанов пишет Демидову: «Из сего изволите усмотреть, что полезные устройства, облегчая силы трудящихся, вместе обращают внимание на себя соседственных заводчиков и увеличивают славу заводов». Т. е. Черепанову приходилось постоянно убеждать заводовладельца в полезности своих изобретений – тот взял за правило вечно и совершенно безосновательно в ней сомневаться.

Не только «соседственные заводчики» наведывались поглазеть на черепановскую машину, в Нижний Тагил наезжали и ученые мужи. Так, в 1828 г. на Урале побывал А. Я. Купфер, член Петербургской академии наук и профессор Института путей сообщения. Пять лет спустя Купфер выпустил в Париже книгу «Путешествие по Уралу». Описывая нижнетагильские заводы, он отмечал, что там начинается применение паровых машин. При этом никаких упоминаний о Черепанове в книге нет. Купфер назвал его «одним сибирским механиком». Что, впрочем, неудивительно – сведения о машине Купферу предоставили заводоуправления, те самые «правящие господа», которые всегда терпеть не могли Черепанова и завидовали ему. Также с профессором общался новый заводовладелец Павел Николаевич Демидов, который, по-видимому, тоже не счел нужным упомянуть имя строителя паровой машины.

Нет пророков в своем отечестве

Последних писем Черепанова Н. Н. Демидов, доживавший остаток жизни в своем флорентийском дворце, не получил. Он скончался вдали от родины в 1828 г. Его колоссальные богатства достались сыновьям – Павлу (1798–1840) и Анатолию (1812–1870). Участие в управлении промышленной империей Демидова мог принимать лишь Павел – его брат был еще слишком молод. Наследники демидовских заводов и не рвались вникать в тонкости дела, которому их отец отдал всю жизнь. Они были некомпетентны, да и проживали в основном за границей. Анатолий Демидов к тому же практически не знал русского языка. После смерти Н. Н. Демидова произвол дирекции только усилился, инициатива заводских специалистов сковывалась еще сильнее. П. Н. Демидов был крепостником до мозга костей, еще почище родителя. В одном из самых первых предписаний, адресованных заводской конторе, четко дал понять, что свободомыслия не потерпит, а людей, «нарушающих спокойствие», отдаст на правеж заводскому исправнику. Однако к Черепановым Павел Демидов отнесся в целом снисходительно, возможно, потому, что знал: его отец состоял с Ефимом Черепановым в переписке. Поскольку же Н. Н. Демидов все-таки разрешил Черепанову строить вторую паровую машину для Медного рудника, его наследник не стал этому противиться. Н. Н. Демидов также обещал щедро наградить Черепанова за Анатольевскую машину, новый заводовладелец решил отцовской воле не перечить. По-видимому, ему импонировал также интерес, проявленный к достижениям нижнетагильских мастеров выдающимся немецким ученым Александром Гумбольдтом. В июне 1829 г. Гумбольдт и сопровождающие его лица прибыли в Нижний Тагил. Они побывали на заводах и рудниках, осмотрели и паровые машины Черепановых. Гумбольдт остался доволен увиденным, работа уральских мастеров заслужила его высокую оценку.

Проводив гостя, Черепановы приступили к постройке новой паровой машины. Она предназначалась для Владимирской шахты. Работы начались в марте 1828 г., завершились в декабре 1830-го. Об этом заводское начальство сообщило петербургской конторе. Вторая машина, как и первая, успешно прошла все испытания и начала бесперебойно отводить воду из рудника. Мощность Владимирской машины сначала оценили в 36 лошадиных сил, но затем внесли поправку и повысили ее до 40.

За выдающиеся достижения в труде, оцененные в том числе Александром Гумбольдтом, уральское заводское начальство решило ходатайствовать в Петербург о награждении Ефима Черепанова золотой медалью. Министр финансов Канкрин запросил «отзыв по сему предмету» у Павла Демидова, тот ответил, что «весьма будет доволен, если служитель сей удостоится сего знака монаршей милости». Канкрин поддержал это мнение, отметив, что Черепанова следует наградить золотой медалью «за отличные способности и труды не только в пользу частных, но и казенных заводов». Но даже поддержки двух таких влиятельных особ оказалось недостаточно, чтобы воздать выдающемуся механику по заслугам. На двух заседаниях Комитета министров в январе 1833 г. слушался вопрос «о награждении заводского служителя Черепанова золотой медалью». И в итоге Комитет министров принял решение… Черепанова не награждать. Вся выморочная логика этого вердикта сводилась к рецидиву сословного мракобесия: мол, неуместно награждать золотой медалью крепостного. В протоколе так и говорится: «Комитет, имея в виду, что золотые медали существующими правилами предоставлены в награду купечеству, полагал: наградить Черепанова серебряной медалью на аннинской ленте». Николай I это решение утвердил. Ирония судьбы: весь этот пресловутый Комитет министров впоследствии удостоился упоминания историков лишь потому, что судил и рядил насчет награждения «крепостного мужика» Ефима Черепанова. Хотя понятно, что все эти расфуфыренные вельможи не стоили и мизинца великого русского изобретателя.

Повышенное внимание к паровым машинам вовсе не означало, что Черепановы с прохладцей относились к другим своим обязанностям. Они много занимались водяными двигателями, плотинами и прочими гидротехническими сооружениями, устройством водяных мельниц. Сохранились донесения Ефима Черепанова в заводоуправление, в которых он предлагал различные меры по улучшению мукомольного производства. Приходилось заниматься и хозяйственной рутиной, например, надзирать за строительством изб для крепостных переселенцев, прибывавших в огромных количествах на демидовские заводы. Будучи сам крепостным (это при всех-то его заслугах и наградах!), Ефим Черепанов пытался по мере сил и возможностей облегчить устройство переселенцев на новом месте, следил за тем, чтобы жилье для них строилось как можно лучше.

Железо не хуже шведского

Тем временем производство уральского чугуна и железа продолжало снижаться. Если в 1825 г. на нижнетагильских заводах было выработано около 8,6 тыс. тонн железа, то спустя пять лет лишь 5,6 тыс. тонн. По свидетельству советского экономиста и статистика, действительного члена АН СССР С. Г. Струмилина, сбыт русского, в частности, тагильского железа на мировом рынке продолжал падать. Если в 1793 г. Англия ввезла 36 тыс. тонн русского железа, то в 1827 г. – менее 10 тыс. тонн. Как уже отмечалось, главным сдерживающим фактором оставались крепостнические порядки в уральской промышленности, мешавшие ее технической перестройке. Оставляло желать лучшего и качество многих партий русского железа – следствие технического регресса. Черепанов, побывавший в Англии, пришел к выводу, что на качество экспортируемого металла необходимо обратить особое внимание, иначе оно будет постоянно проигрывать шведскому. «Шведское железо здесь предпочитается нашему потому, – писал Черепанов, – что оно делается чище и проварнее, а стальных дел мастера утверждают, что если и наше бы было так сделано, то они предпочли наше». По свидетельству демидовского комиссионера Спенса, Черепанов наметил целый ряд мер, которые должны были привести к значительному повышению качества уральского металла. От имени английских заказчиков в письмах Демидову Спенс настаивал на том, чтобы именно черепановский план был приведен в исполнение. Однако ни демидовские приказчики, ни он сам не вняли наставлениям англичанина, не обратили должного внимания на указания Ефима Черепанова. Качество уральского железа, отправляемого на экспорт, продолжало оставаться неровным. Единственным способом повысить его конкурентоспособность было побыстрее внедрять в практику русских железоделательных заводов новую технику и передовые технологии. Понимая это, Черепанов много занимался созданием прокатного стана. Опыты с моделью прокатного стана или, как тогда говорили, раскатной машины Е. А. Черепанов начал производить еще в 1826 г. в своей домашней мастерской. Экспериментировал Черепанов также с железной рудой, сравнивая отечественное сырье с зарубежным, главным образом шведским. В итоге пришел к выводу, что руда одного из тагильских рудников – Высокогорского по составу лучше шведской, да «и в проплавке высокогорская вернее, тверже». Дальнейшие анализы руд подтвердили правоту Черепанова, его уверенность в том, что уральская металлургия имеет все предпосылки для выплавки железа лучшего, чем у шведов.

Немало времени Черепанов уделял совершенствованию доменного производства. В его донесениях не раз говорилось об участии механиков в сооружении и перестройке доменных печей. Однако в скором времени вопрос о домнах отошел на задний план – Черепанову было поручено заняться развитием медеплавильного производства, которому Демидов придавал очень большое значение. На его заводах выплавка меди увеличивалась из года в год, постоянно вводились в действие новые медеплавильные печи. Черепанов с присущими ему энергией и энтузиазмом взялся выполнять хозяйское поручение, тем более что он и сам считал необходимым развивать и совершенствовать медеплавильное производство, впрочем, как и другие направления отечественной металлургии. При непосредственном участии Черепанова в октябре 1824 г. были пущены в действие три новые, более производительные печи.

На все руки мастера

Повышенное внимание уделял Н. Н. Демидов положению дел на золотых и платиновых приисках. Черепановы и здесь отличились. Крайне скупой на похвалы Демидов все же был вынужден признать, что «ежели случится необходимость по золотым промыслам», то Черепанов «всех знающее». Хозяин постоянно заставлял Ефима Алексеевича разъезжать по различным приискам и перенимать опыт добычи и выплавки драгоценных металлов, особенно золота. В итоге Черепанов и его коллега Иван Шмаков разработали и предложили Демидову собственный план развития золотодобычи. Он основывался на внедрении в производство «промывальной машины», которая должна была заменить примитивные промывочные верстаки, так называемые вашгерды. Промывка золота на них производилась исключительно вручную. Устройство Черепанова и Шмакова позволяло промывать в день 13–16 тонн золотоносного песка (для сравнения: на вашгердах рабочий в день промывал не более 650 кг песка). К тому же промывка песка производилась «с несравненною легкостью и чистотою против вашгердов». «Промывальная машина» позволяла освободить от тяжелой и вредной ручной работы «значительное число рук». Описав все достоинства нового устройства в письме хозяину, Черепанов с гордостью отмечал, что «такого рода промывальной машины ни на каких золотых промыслах хребта Уральского не находится».

Занимались Черепановы и вопросами добычи и выплавки такого ценного металла, как платина. В основном это направление было поручено Мирону Черепанову. Он быстро освоил новейший в то время способ извлечения платины из руды.

«Пароходный дилижанец отстройкою кончен»

Учитывая многочисленные заслуги Черепановых перед Демидовыми, хозяева решили-таки дать старшему из механиков вольную. В январе 1833 г. на подпись Демидову заводская контора направила четыре отпускные, одна из которых предназначалась «Ефиму Алексеевичу Черепанову за отличные дарования и различные устройства разных при заводах машин». Из этих четырех вольных Демидов подписал три, включая черепановскую. «Дворовый человек» Демидовых Ефим Черепанов стал «вольноотпущенным», хотя его зависимость от прежних хозяев оставалась по-прежнему высокой.

В тот же период времени Мирон Черепанов, остающийся крепостным, получил «ордер» петербургской конторы на поездку в столицу России для изучения прокатных станов и других машин. Мирон в третий раз покидал Урал. Теперь он оставлял на Выйском заводе еще одно важное дело, а именно постройку «паровой телеги», или, как ее еще называли, «парового дилижанса», «парохода». Работы по ее сооружению развернулись сразу после возвращения Мирона Черепанова в Нижний Тагил в Выйском «механическом заведении» или «фабрике». Машину эту коллектив мастеров под руководством Мирона Черепанова строил на протяжении года, в начале 1834 г. она была закончена. Сохранилась запись о том, что «пароход уже был почти отстройкою собран и действием перепущен, в чем и успех был, но оного парохода паровой котел лопнул». Слава богу, никто в результате этой аварии не пострадал. Изобретатели же не пали духом и начали работу сызнова, стараясь не повторять старых ошибок. Решая сложные технические задачи создания первого паровоза, Черепановы не могли отложить ни одну из других своих многочисленных обязанностей, но все равно работа над паровозом спорилась. Главные изменения по ее ходу вносились в конструкцию парового котла. «После первых опытов, для усиления жара, прибавлено в котел некоторое количество парообразовательных медных трубок, и теперь имеется оных до 80», – писал весной 1834 г. «Горный журнал». Особо надо отметить заслуги Черепановых в создании для первых российских локомотивов оригинальных паровых машин, отличавшихся от всех предыдущих. В «Сведении» Выйского завода за 5–19 августа 1834 г. говорится: «пароходный дилижанец остройкою (отстройкою) совершенно окончен, а для ходу оного строится чугунная дорога, и для сохранения дилижанца отстраивается деревянный сарай; при исправлении чего находилось своих рабочих до 20 человек». Уральская пресса к 150-летию изобретения первого русского паровоза поместила на своих страницах чертеж черепановского паровоза, найденный в ГАСО. Чертеж этот, к сожалению, не датирован, его обнаружили в том же деле, что и черновики рапорта тагильского заводоуправления от 29 июня 1834 г., поэтому авторы публикаций в «Тагильском рабочем» и «Уральском следопыте» сделали вывод, что чертеж был приложен к рапорту. Однако в самом документе о чертеже паровоза упоминаний не содержится, к тому же на чертеже, нарисованном племянником Ефима Черепанова Аммосом, мы видим готовый паровоз, а в тексте рапорта говорится о необходимости многих доработок «пароходки», чем в то время занимался Мирон Черепанов.

Известно, что согласно предписанию петербургской конторы Демидовых от 29 сентября 1833 г. М. Е. Черепанову разрешалось построить две «паровые телеги для перевозки тяжестей», «одну для употребления при заводах, а другую для присылки сюда на показ». Учитывая дороговизну и сложность доставки паровоза в столицу, контора предложила «сделать с той пароходки модель в три аршина (2,1 м), которая может быть в действии, но оная ранее как к последнему зимнему пути следующего года готовою быть не может». Взгляды на использование «пароходки» у ее создателей и «господ правящих» были диаметрально противоположными. Черепановы прежде всего надеялись на ее практическое применение – для доставки руды. Приказчикам же важнее всего было потрафить хозяйскому тщеславию. Администрация Выйского завода, не получив «из центра» четких указаний, окончательно охладела к мысли о прокладке для машины Черепановых рельсовых путей. Как бы то ни было, первые 400 сажен (854 м) дороги для паровоза были проложены. К паровозу прицеплялся тендер (фургон) с запасом угля и воды и грузовые вагонетки или «приличная повозка» для пассажиров «в числе 40 человек».

Первый в России паровоз Е. А. и М. Е. Черепановых.

Чертеж паровоза Черепановых.

Первый русский паровоз Ефима и Мирона Черепановых. Художник В. П. Викторов.

На Уралвагонзаводе в Нижнем Тагиле создан полноразмерный макет «пароходного дилижанса». Именно так называли свой паровоз отец и сын Черепановы.

Итак, первый «сухопутный пароход» был построен к августу 1834 г. «Горный журнал» написал, что он возил состав весом 3,3 тонны со скоростью 13–16 км/час. Сразу после окончания строительства первого паровоза Черепановы стали готовиться к постройке следующего, больших размеров и мощности (по некоторым сведениям, мощность первого была 30 л. с., второго – уже 43 л. с.). «Сведения» Выйского завода за 3–17 марта 1835 г. сообщили, что «пароходный дилижанец» «совершенно отстройкою кончен».

Казалось бы, за такие без преувеличения, трудовые подвиги Черепановых стоило бы щедро наградить, воздать приличествующие им почести, но «господа правящие» считали это лишним, нечего, мол, их баловать. За все свои великие труды, включая постройку двух первых в России паровозов, Ефим Черепанов в 1835 г. получил… перстень, а Мирон – вольную.

Царевича и поэта «пароходка» не вдохновила

Тем временем по Уралу разнесся слух о готовящемся приезде в здешние края с ознакомительными целями 19-летнего наследника престола Александра Николаевича. Черепановы с волнением ожидали прибытия будущего российского императора в надежде, что тот увидит и должным образом оценит их «пароходы» и другие технические нововведения. Царевич изволил явиться и бегло осмотреть некоторые нижнетагильские заводы, привезли его и к «сухопутному пароходу». Александр осведомился, кем он устроен, и услышал в ответ, что заводским механиком Мироном Черепановым. На этом интерес царевича иссяк. Ему были глубоко безразличны все эти мастеровые и их устройства. К новинкам техники, как и к прогрессу в целом, царевич относился в лучшем случае равнодушно, а то и попросту враждебно. В 1858 г., уже будучи императором, Александр II начертал на одном из докладов министра просвещения Е. П. Ковалевского, употребившего слово «прогресс»: «Что за прогресс!!! Прошу слова этого не употреблять в официальных бумагах». Подобное отношение к прогрессу императора не помешало сложиться легенде, будто он в 1837 г., в бытность наследником престола, прокатился в вагоне по черепановской дороге и это стало его первым путешествием по железной дороге. Сам император выдумке не противоречил. Надо сказать, что интереса к «сухопутному пароходу» не проявил не только будущий император, но и члены его свиты, в которой, помимо прочих, состояли поэт В. А. Жуковский и известный географ К. И. Арсеньев. Жуковский посвятил замечательному техническому достижению весьма лаконичную дневниковую запись, точнее, одно-единственное слово: «пароходка».

Цесаревич Александр Николаевич. С гравюры Ф. Крюгера. 1833 г.

Совершенное равнодушие наследника стало сигналом «господам правящим». Этим можно более не заниматься, решили они. Ни заводовладельцы, ни петербургская контора Демидовых больше не вспоминали о «сухопутных пароходах» и «чугунке». Помимо негативного отношения к Черепановым, роль, очевидно, сыграли и соображения расходов – постройка «пароходов» и дорог, по которым они могли бы ездить, стоила немалых денег, а поскольку тратами ведал в данном случае сам неподкупный Черепанов, украсть приказчики ничего не могли.

Украденный приоритет

В 1838 г. в Нижнем Тагиле началась подготовка экспонатов на третью Петербургскую промышленную выставку. Черепановы были уверены, что уж их-то «пароход» непременно удостоится чести быть представленным столичной публике. Разумеется, отправка черепановского детища в Петербург встала бы в копеечку, поэтому было решено отправить на выставку лишь небольшую модель «парохода». В росписи экспонатов, предназначенных для отправки в столицу, значились машины «от механиков Черепановых» – гвоздарный станок и «модель машины паровоз». Однако когда весной 1839 г. настало время посылать экспонаты в Петербург, кто-то из заводского начальства в росписи против слов «машины: маленький паровоз» вписал: «остался», тем самым разрешив лишь отправку станка «для резки гвоздья». Сделав очередную подлость изобретателям, «господа правящие» оказали медвежью услугу и Демидовым, авторитету их заводов. Тем более что их конкуренты с Пожевского завода не поскупились отправить в Петербург свой паровоз, строительство которого было завершено накануне открытия выставки. Паровоз разобрали и в таком виде отправили все 19 тонн в столицу. 16 мая 1839 г. пожевский паровоз «Пермяк» был принят выставочным комитетом и установлен у всех на виду перед входом в выставочные залы. 21 мая министр финансов Канкрин рапортовал Николаю I: «На заводах… Всеволжских построен первый в России паровоз, который одобрен знатоками». Руководитель постройки пермского паровоза Э. Э. Тет был награжден золотой медалью на владимирской ленте «за построение первого паровоза в России». Черепановы с горечью убедились в правоте поговорки, гласящей, что нет пророков в своем отечестве. «Пермяк» и его создатели, несомненно, заслуживали награды, но только не с такой неверной формулировкой – их паровоз был не первым, а всего лишь третьим по счету в России. Сообщения о двух черепановских «сухопутных пароходах», опубликованные в столичной печати за четыре года до открытия промышленной выставки, оказались забыты. О приоритете Черепановых, возможно, кто-нибудь вспомнил бы, если бы на выставку послали хотя бы модель их паровоза, но, увы, она осталась в Нижнем Тагиле.

Император Николай I. Художник Е. Ботман.

Паровоз «Пермяк».

Макет паровоза Черепановых. Московский Политехнический музей.

Труды и дни Черепановых

Потерпев неудачу в попытках создания парового рельсового транспорта, Черепановы и Швецов попытались наладить паровое судоходство на реках, по которым перевозилась продукция демидовских заводов. В данном случае о приоритете нижнетагильских мастеров говорить не приходится – на Пожевском заводе к тому времени уже были построены два парохода. В 1821 г. Н. Н. Демидов, узнав об этом, послал запрос в петербургскую контору: не будет ли целесообразно для перевозки тагильской продукции по Волге и другим рекам ввести пароходные суда. Управляющие ответили хозяину в том смысле, что это почти невозможно, в частности по причине дороговизны проекта. Они подсчитали, что постройка одного парохода обойдется в 30 тыс. рублей. Были и другие аргументы, но, похоже, цена оказалась главным из них – прижимистый Демидов согласился с управляющими. Исследователи до сих пор не пришли к единому мнению удалось ли Мирону Черепанову и Фотию Швецову построить хотя бы один, пусть совсем небольшой пароход. Они ссылаются на свидетельство английского геолога Мерчисона, который побывал в Нижнем Тагиле и оставил краткое описание увиденного, в том числе заводского пруда, по которому ходило «во время нашего пребывания небольшое пароходное судно». Однако что это было за судно и кто его построил, осталось неизвестно, никаких упоминаний о пароходе в документах нижнетагильских заводов так и не было обнаружено.

В конце 1830-х – начале 1840-х гг. Черепановы занимались масштабными гидротехническими работами, они модернизировали плотины на целом ряде предприятий. В начале 1836 г. на Нижне-Тагильском заводе сгорела лесопильная мельница, и Черепановым было поручено построить новую мельницу. К августу того же года они успешно справились с поставленной задачей. Параллельно отец и сын Черепановы с другими заводскими специалистами продолжали совершенствовать доменное и железоделательное производства.

Ефим Черепанов также придавал огромное значение подготовке квалифицированных кадров из крепостных. Весной 1833 г. в помещении Выйского механического заведения была открыта Высшая заводская школа. В нее переводили учеников старшего класса Выйского училища, имевших способности к техническим наукам. Е. А. Черепанов был одним из первых преподавателей школы, под его началом ученики штудировали механику. Однако, несмотря на свою значительную загруженность, Ефим Черепанов не расставался с мечтой построить третью паровую машину для Медного рудника. Все-таки паровые машины оставались его главной любовью. Но «господа правящие», заваливавшие Черепанова сверх всякой меры различными заданиями, не давали ему возможности заняться любимым делом. Третья паровая машина для Медного рудника так и не была закончена, как и другие паровые двигатели, давным-давно запроектированные Е. А. Черепановым. Они так и не вступили в строй.

Не оценили, не признали

Задерганный конторскими служителями, уставший и разочарованный, Черепанов подал в отставку, сославшись на преклонный возраст и расстроенное здоровье, главным образом зрение. Заводская контора поставила вопрос об увольнении Ефима Черепанова с назначением ему пенсии. Однако петербургская контора и Демидовы утвердили лишь прибавку жалованья Черепановым, Ефима Алексеевича с работы не отпустили, хотя в «Росписи», составленной петербургской конторой в июне 1838 г., он именовался «уволенным от занятий». «Уволенный» Черепанов продолжал тянуть лямку и даже выезжал по делам службы, пока имел для этого малейшую физическую возможность.

Умер Ефим Черепанов в 1842 г. А 25 октября 1849 г. управляющий демидовскими заводами сообщил в Петербург: «В 5-е число сего октября помер после болезни механик Мирон Черепанов, служивший около 34-х лет при заводах. Его отец Ефим Черепанов, умерший в 1848 году (на самом деле в 1842-м), служивши также долговременно заводским механиком, оказал важные услуги тем, что все значительные устройства по заводам в прежнее время производились под его руководством, чему много содействовал и сын его Мирон Черепанов, который потом непосредственно занимался многими устройствами по механической части, а равно оказал немаловажные услуги при перестройке заводских плотин, которые производились под его главным наблюдением и руководством». Корявый текст, однако в целом верно описывает огромные заслуги отца и сына Черепановых перед нижнетагильскими заводами и перед их владельцами.

Как долго болел Мирон Черепанов и от чего он скончался, доподлинно неизвестно. Заводоуправление просило оставить семье «для содержания тот оклад, какой получал покойный Черепанов». Демидовы возражать не стали.

Жизнь и труды Ефима и Мирона Черепановых – яркий пример отношения властей предержащих к талантливым мастерам из крепостных. Из них выжимали все соки, редко бывали довольны, а если и поощряли, то неохотно и не щедро. Многое из того, что они изобрели, не было в должной степени оценено и признано. Это касается и черепановских локомотивов, которые вскоре были заменены конной тягой. «Господа правящие» ссылались на объективные причины: мол, вырубка лесов для заводских нужд перешла все границы, и доставка древесины обходилась дорого. Использовать паровые машины, работающие на древесине, в таких условиях было трудно, а угля рядом не было. Помимо этого, обслуживание паровозов обходилось дороже содержания лошадей. Паровозы приносили прибыль лишь при использовании их полной мощности – для крупных составов. Однако на уральских заводах тогда не ощущалось потребности в транспортировке значительных объемов груза. Возможно, так оно и было, однако то, что к изобретениям Черепановых, в том числе их первым в России паровозам, не было должного внимания, объясняется также косностью и фанаберией «господ правящих», подозрительно и холодно относившихся к творениям крепостных тружеников.

Вместо эпилога

Должное им воздали не современники, а потомки. В Нижнем Тагиле Е. А. и М. Е. Черепановым возведен памятник, там же действует Историко-технический музей «Дом Черепановых» (филиал Нижнетагильского музея-заповедника «Горнозаводской Урал»). Имя Черепановых с 1959 г. носят Нижнетагильский горно-металлургический колледж, проезд в Москве, улицы в Оренбурге, Пензе и Харькове. 1 августа 2013 г. в столице России был открыт памятник «Создателям российских железных дорог» у Казанского вокзала со статуями Черепановых среди фигур знаменитых деятелей железнодорожной отрасли России XIX столетия. Памятник Черепановым стоит также в Уральском государственном университете путей сообщения (Екатеринбург). Макеты первого паровоза Черепановых можно увидеть в Историко-техническом музее «Дом Черепановых» (Нижний Тагил), Политехническом музее (Москва), Музее истории науки и техники Свердловской железнодорожной магистрали (Екатеринбург), во дворе Сибирского государственного университета путей сообщения (Новосибирск), у здания управления Красноярской железной дороги, в Самарском железнодорожном музее и в Музее Амурского моста (Хабаровск).

Музей истории техники «Дом Черепановых» в Нижнем Тагиле.

Памятник Черепановым установлен на центральной площади Нижнего Тагила.

Основные даты жизни и деятельности Ефима и Мирона Черепановых

1774 г. – Cчитается годом рождения Ефима Алексеевича Черепанова.

1803 г. – Родился его сын Мирон Ефимович.

1820 г. – Ефим Черепанов создал первый небольшой паровой двигатель.

1821 г. – Ефим Черепанов был отправлен Демидовыми в командировку в Англию.

1822 г. – Е. Черепанов вернулся в Нижний Тагил и был назначен главным механиком по всем нижнетагильским заводам.

1826–1828 гг. – Отец и сын Черепановы построили на Выйском заводе паровой двигатель собственной конструкции для откачки воды с Анатольевской шахты.

1833 г. – Крепостному «Ефиму Алексеевичу Черепанову за отличные дарования и различные устройства разных при заводах машин» была дана вольная.

1834 г. – Черепановы построили первый «сухопутный пароход» – первый паровоз.

1836 г. – Получил вольную и Мирон Черепанов.

1842 г. – Умер Ефим Черепанов.

1849 г. – Умер Мирон Черепанов.

Content

Ольга Минаева
Иван Петрович Кулибин, Иван Иванович Ползунов, Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы

Иван Петрович Кулибин Ему остался неподвластен лишь вечный двигатель 10 (21) апреля 1735 – 30 июня 1818

Купец из Кулибина не вышел

Роман с часами

Постижение книжной премудрости

Счастливый случай

Далекоидущие планы

Не хуже, чем у англичан

Высочайшая аудиенция

В Петербург!

Во главе академической мастерской

Мост одобрили, но строить не стали

«Оживил» статую

«Помилуй бог! Сколько ума!»

Опережая время

Посрамил иноземцев

На вольные хлеба

На дрова и под сукно

Последняя мечта не сбылась

Основные даты жизни и деятельности И. П. Кулибина

Иван Иванович Ползунов Человек, опередивший время 1729 – 27 мая 1766

Первые университеты

«Паренька приметили»

Ответственное поручение

Любовь невенчанная

Мундир и шпага

Мужественный поступок

Иван и Пелагея

«Огненный» двигатель построить велено

Сплошные тернии

Опровергнуть все «сумнительства»

Надорвался

Челобитная императрице

«Волею божьей умре»

Машина ненадолго пережила создателя

Увековечен

Основные даты жизни и деятельности И. И. Ползунова

Ефим Алексеевич и Мирон Ефимович Черепановы Их паровоз вперед летит 1774–1842, 1803 – 1849

Мастерство у них в крови

Начало пути

Усердие великое, плата мизерная

Бальзам на душу

Заморское путешествие

Повышение по службе

«Господа правящие» достали

Работали до седьмого пота

По стопам отца

Первые паровые машины

Нет пророков в своем отечестве

Железо не хуже шведского

На все руки мастера

«Пароходный дилижанец отстройкою кончен»

Царевича и поэта «пароходка» не вдохновила

Украденный приоритет

Труды и дни Черепановых

Не оценили, не признали

Вместо эпилога

Основные даты жизни и деятельности Ефима и Мирона Черепановых