Дмитрий Гутнов

Андрей Чохов

около 1545 – предположительно 8 декабря 1629

© ИД «Комсомольская правда», 2016 год.

* * *

Вводные значения

Личность человека, чье имя стоит в названии данной книги, довольно таинственна, если не сказать загадочна. Даже имя его есть в большой степени условность. Андрей Чохов – именно так мы привыкли именовать этого мастера. Однако же если имя его, Андрей, не вызывает споров, то Чохов – это не фамилия, по крайней мере в ее сегодняшнем значении. Дело в том, что до второй трети XIX века, когда подавляющее число населения нашей страны (крестьяне) обрели личную свободу, а вместе с ней какие-никакие гражданские права, фамилии имел лишь очень ограниченный круг людей из числа элиты. В обиходе обходились отчествами. Поэтому формулировка «Андрей, Чохов сын», как обычно в прижизненных документах XVI – начала XVII века. обозначали этого мастера, дословно означает, что отца Андрея звали Чох (или Чёх). Общеизвестные ныне правила русского правописания тогда не действовали.

Строго говоря, биографии Андрея Чохова как таковой нет. Мы не знаем в точности, ни когда он родился, ни когда умер, кто были его родители и какой была его семья. Доподлинно неизвестно, с какого времени он был принят на работу в Московский Пушечный двор и как он производил расчеты своих пушек и колоколов, снискавших ему славу в веках. Его архива не сохранилось. Впрочем, неизвестно, был ли он вообще, ибо в XVI веке в нашей стране грамотных людей было очень мало, а бумага, перья и чернила были дороги. Грамоты не знали даже некоторые ближние бояре, не говоря о большинстве смертных (бояре, например, до конца жизни попрекали Бориса Годунова незнанием Священного Писания). Неизвестно даже место, где похоронен Андрей Чохов. Поэтому единственными свидетелями и одновременно вехами его биографии являются те пушки и колокола, которые были им сработаны, а главными письменными свидетельствами его жизни являются надписи на стволах пушек и колоколах, в которых он сообщает нам, в каком году, где и по повелению какого царя он выполнял свою работу. Поэтому книга, в название которой вынесено имя мастера, по факту становится книгой о его творениях – о пушках и колоколах его работы.

Личность Андрея Чохова могла бы и не быть столь таинственной, если бы не превратности нашей истории. Дело в том, что архив Пушкарского приказа, где содержались основные сведения о деятельности и сотрудниках Московского Пушечного двора, с которым была неразрывно связана биография нашего героя на протяжении 60 лет, традиционно хранился в архиве Московского департамента Сената, располагавшемся в Кремле. Документы этого архива не были вывезены оттуда во время эвакуации города в 1812 г. Отступая из Москвы в 1812 г., французы, как известно, сумели частично взорвать некоторые стены и башни Московского Кремля. В одной из них располагалось архивохранилище, где и хранились дела Пушкарского приказа. Часть документов сгорела, часть была расхищена, использована в качестве упаковки на рынках, попала в частные собрания и т. д. Остатки этого архива в большом беспорядке хранились в подвалах кремлевских сооружений до 1832 г., когда ординарный академик Российской АН Иосиф Христианович Гамель получил задание исследовать их. Ему удалось собрать 4 ящика документов Пушкарского приказа, которые были переданы в 1863 г. в Главное артиллерийское управление Военного министерства и хранились там до 1870 г.

И. Г. Гамель.

Разобраться с содержимым этих ящиков было поручено известному русскому военному историку, музейному организатору и археологу Николаю Ефимовичу Брандербургу. Проведя обследование документов, он установил, что «два ящика пропали, а книги и документы двух других были частично отправлены в Арсенал для переработки». Таким образом, большая часть столь ценных для освещения рассматриваемой темы документов утеряна безвозвратно. Правда, за истекшие полтора века некоторая часть утерянных в войне 1812 г. документов была обнаружена в частных коллекциях, оказалась в разрозненном виде в разных библиотеках или передана обратно в государственные архивы, найдена в копиях в других фондохранилищах. Что же до личности самого Андрея Чохова, то первую попытку систематизировать все сведения, сохранившиеся в русских архивах об этом человеке, предпринял известный русский историк, археограф и первый директор Императорского Исторического музея (ныне ГИМ) Иван Егорович Забелин. После публикации его архивных изысканий в 1872 г. и до сего времени принципиально новых сведений о личности этого выдающегося русского литейщика и инженера найдено не было.

Н. Е. Бранденбург.

И. Е. Забелин.

Суммируя всю имеющуюся у нас информацию, попробуем если не приоткрыть завесу тайны над личной биографией Андрея Чохова, то хотя бы над тем местом, где он проработал, по сути, всю свою сознательную жизнь, – Московским Пушечным двором.

О литье пушек на Руси

В силу всего вышесказанного, о детстве и юности Андрея Чохова можно только догадываться. Известно лишь, что он был принят на Московский Пушечный двор подмастерьем к мастеру Кашперу Ганусову, и первое свое самостоятельное творение – медную пищаль – отлил в 1568 г. «На ней орел двоеглавной, наверху орла три травы, у казны трава ж, в травах подпись: Лета 7076 (1568 г.). Делал Кашперов ученик Андрей Чохов. Весом 43 пуда», – гласила надпись на орудии.

Пушка Кашпера Ганусова.

Об учителе Андрея Чохова мастере Кашпере Ганусове известно, что он числился при Московском Пушечном дворе с 1550 по 1564 г. и по происхождению был «немцем». В силу того, что немцами («немыми» людьми) в ту пору называли всех иностранцев, сегодня национальную принадлежность Ганусова оценить затруднительно. Он мог быть и выходцем из германских земель, и голландцем, шотландцем, литвином или кем-то иным. Но это не важно. Нам известно, что за проведенное в Москве время он отлил как минимум одиннадцать орудийных стволов, ни один из которых до нашего времени в целом виде не сохранился. Но еще в конце XVII в. его пушки не были редкостью в описаниях «крепостных нарядов» многих русских городов. Так, в одном Смоленске пушек его работы насчитывалось пять, а опись «московского крепостного наряда», относящаяся к началу XVIII в., упоминает еще о восьми орудиях Ганусова весом от 36 до 52 пудов, три из которых датированы 1566 г. Единственная пушка его работы, и то в весьма потрепанном виде, ныне экспонируется в Музее артиллерии в Санкт-Петербурге.

Наиболее известным его орудием стала первая Царь-пушка – гигантское по тем временам орудие, отлитое из чугуна в 1554 г., длиной 448 см, калибром около 53 см, весом 19 тонн. Стреляла она каменными ядрами весом в 320 кг. На изготовление ее у Ганусова с учениками ушло около полутора лет. Можно предположить, что Андрей Чохов в это время уже был учеником этого мастера. До начала XVIII в. эта пушка наряду с Царь-пушкой Чохова украшала Красную площадь, но затем по приказу Петра Великого была отправлена на переплавку. Поэтому ныне довольно трудно определить тип этого орудия. Учитывая косвенные данные на основе описи пушки, сохранившейся в архиве Пушкарского приказа, большинство исследователей классифицируют ее как мортиру.

Сохранились сведения еще о нескольких пушках Ганусова. Большая 150-пудовая пищаль «Гладкая» кашперового литья участвовала во Второй Смоленской войне в 1632–1634 гг. Другое орудие – 185-пудовая пищаль «Острая Панна», в течение многих лет находилось в составе Смоленского «крепостного наряда». Известно, что из восьми числившихся в Московском Кремле до начала XVIII века его пушек пять участвовало в осаде Нарвы Петром I в 1700 г. и были там утеряны в ходе отступления русской армии.

С именем Ганусова связывают также и отлитый им в 1550 году благовестный колокол рекордным весом в 22 000 пудов (около 35 тонн). Он был назван «Лебедем» из-за светлого оттенка металла. Огромный вес колокола потребовал отдельно стоящей деревянной звонницы, поскольку звоновые ярусы колокольни Ивана Великого по тем временам вмещали лишь колокола весом не более 500 пудов. Судьба колокола оказалась непростой – в 1571 году Москву разорил крымский хан Девлет-Гирей: во время разграбления столицы он был поврежден. Чтобы колокол снова ожил, его требовалось перелить – расплавить и отлить из получившегося металла новый, имеющий ту же форму. Именно эту операцию и доверили ученику Кашпира – нашему герою Андрею Чохову. Согласно одной из устоявшихся версий его биографии (впрочем, не имеющей документального подтверждения) успешно восстановив колокол, Чохов стал мастером на Пушечном дворе.

Так или иначе, в силу приведенной выше надписи на пушке считается, что временем начала работы А. Чохова как самостоятельного мастера на Московском Пушечном дворе все же является 1568 г. Исходя из этой даты и зная, что в середине XVI–XVII вв. срок пребывания учеником мастера составлял 10, 20, а то и все 30 лет, чисто теоретически считается, что дата рождения нашего героя лежит где-то в промежутке между 1540–1545 гг.

Общеизвестен факт, что первые пушки заговорили со стен белокаменного тогда еще Кремля в 1382 г. при попытке взять Москву ханом Тохтамышем. Правда, пушки эти, называемые летописью тюфяками, ни по размеру, ни по калибру не подходят под наше представление о том, что является артиллерией в современном понимании этого слова. Они были гораздо меньше тех пушек, которые ныне украшают своим грозным видом здание Арсенала в Московском Кремле, не имели стандартного калибра, наиболее ранние из них были еще не литыми, а сварными: орудийный ствол изначально получали при помощи сварки свинцом откованных железных полос, скрепленных затем медными обручами наподобие бочек. Отдельно изготавливали казенную часть. Такая техника была пригодна для изготовления лишь орудий небольшого размера и не могла обеспечить их надежную эксплуатацию.

Тюфяк XIV в.

Стреляли они по преимуществу каменным дробом (картечью). Не буду говорить, что скорострельность, прицельность, дальность стрельбы подобных орудий также желали лучшего. Более того, качество пороха и такой тип конструкции приводили к тому, что первые орудия заряжались с казенной части. Патрон с зарядом состоял из металлического сосуда с рукоятью, укреплявшегося в задней части ствола специальными клиньями. Часто случалось, что во время выстрела этот «патрон» разрывался и своими осколками поражал близко стоящих людей, а ствол пушки разлетался вдребезги. Поэтому первые пушкари перед выстрелом обычно прятались в укрытия или ямы. Тем не менее и такие пушки считались грозным оружием своего времени.

Одним из уникальных образцов подобного вооружения является старейшая из сохранившихся русских пушек, которая ныне является экспонатом краеведческого музея Твери. Эта пушка выкована из одного куска железа. Поскольку изготовлена она в XV веке, у нее нет столь характерных для более позднего времени цапф и дельфинов, а к торели вместо винограда приварено кольцо. Ее калибр составляет 140 мм, а длина ствола – 4100 мм. Короткий ствол и расширение канала ствола от казанной к дульной части может свидетельствовать, что перед нами один из ранних образцов мортир – орудий, предназначенных для навесной стрельбы.

В связи с вышеозначенными недостатками кованых орудий уже в XV в. изготовление артиллерийских орудий перешло из рук кузнецов к «литцам» – литейных дел мастерам, ибо литые орудия были более прочны и надежны. Технология литья к тому времени была наиболее разработана лишь в изготовлении колоколов. Поэтому первыми специалистами-оружейниками стали мастера, основным занятием которых до этого было литье колоколов. Тем же был и материал: медь с присадками олова. Правда, получавшаяся из этого сплава бронза, придававшая колоколу густой и благозвучный звук, не подходила артиллеристам: она была мягкой и часто не выдерживала давления пороховых газов, образующихся в стволе во время выстрела. Поэтому ее состав для оружейных нужд был изменен. Единого рецепта оружейной (как, впрочем, и колокольной) бронзы не существовало. Каждый мастер хранил свои секреты и использовал результаты их испытаний сам. Хотя естественно, что за годы практической работы допустимое соотношение меди и олова в бронзе для пушек и колоколов было экспериментально установлено и проверено. Однако ни о какой стандартизации изготовления в то время речи еще не было.

Станок для стрельбы и пушка XV в.

Во всех случаях цельнолитая пушка из бронзы была предпочтительнее. Во-первых, значительно ускорился и упростился процесс производства, появилась возможность более точно воспроизводить калибр орудия. Во-вторых, появилась возможность существенно улучшить конструкцию. К таким улучшениям следует отнести цапфы, позволявшие проще менять угол наклона орудия при стрельбе, дельфины – скобы на стволе для его удобной переноски, простейшие прицельные приспособления (мушка и прорезь).

Поначалу в качестве снарядов для пушек использовались каменные ядра. Довольно много таких ядер и сегодня находят археологи и строители при ремонте брусчатки на Красной площади, при археологических раскопках в районе Китайгородских стен, Земляного вала и в других местах. И лишь много позже ядра стали лить из железа. Довольно долго практиковались и снаряды, изготовленные по «переходной» технологии: каменное ядро обливалось свинцом и в таком виде использовалось в качестве артиллерийского снаряда. Появившиеся позже железные ядра выковывались на наковальнях, а потом вытачивались на точилах. Для поджигания деревянных построек и укреплений неприятеля перед самим выстрелом ядра докрасна калили в специальных горнах и обматывали тряпьем.

Образцы ядер XV–XVI вв.

Московский Пушечный двор: его расположение, сотрудники и технология производства

Первую попытку регулярного промышленного производства артиллерийских орудий в Московском княжестве предпринял великий князь Иван III. После его женитьбы на последней византийской принцессе Софье Палеолог из Европы (по-преимуществу из Италии) в Россию прибыла большая группа инженеров, которым было поручено возведение кремлевских соборов, а также стен и башен нового (краснокирпичного) Московского Кремля. Наиболее известна здесь фигура знаменитого итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти – строителя нынешнего Успенского собора в Кремле. Ему же Иван III поручил организацию в Москве производства артиллерийских орудий. Как сообщает на сей счет летопись: «Возвратился посол Толбузин и привел с собой мастера с именем Аристотель, который ставил церкви и палаты, также и пушечник, он нарочит лити их и бити в них и колоколы и иное все лити хитр вельми». Из ремесленников, прибывших в Россию вместе с Аристотелем Фиораванти, но занимавшихся литьем исключительно пушек и колоколов, можно назвать мастера Павла Дебоса – автора первой Царь-пушки, о чем мы поговорим чуть ниже.

Большая литейная мастерская для отливки пушек, называвшаяся «пушечной избой», была впервые устроена около 1479 г. (в 1488 г. сгорела во время большого московского пожара). Она находилась у Фроловских (нынешних Спасских) ворот Кремля. Во время пожара 1500 г. «пушечные избы» упоминаются в документах уже вблизи реки Неглинной. Под 1508 г. они опять встречаются в летописях во множественном числе на том же месте. Позже говорится про Пушечный двор, сгоревший в пожар 1547 г. и отстроенный на старом месте заново.

Собственное производство пушек и вообще оружия имело огромное значение для молодой российской государственности, так как западноевропейские страны в целях ослабления военно-технических (а вслед за ними и внешнеполитических) возможностей нашей страны регулярно вводили против нее разного рода, как сейчас говорят, «санкции». Так, в 1493–1495 гг. русских послов с нанятыми заморскими мастерами не пропустили через владения Речи Посполитой поляки. Когда те повернули в Валахию, то местный князь вообще задержал посольство, а мастеров заставил работать на себя. В 1533 г. в г. Любеке совещанием всех приморских городов прибалтийских стран, именовавшихся Ганзейским союзом (не путать с современными странами Прибалтики!) было решено не поддерживать морской торговли с русскими, чтобы «они не обучались воинскому искусству и не имели оружия». Правда, уже к середине XVI в. коммерческие интересы все же взяли вверх над военно-политическими (особенно после того, как Иван Грозный дал преференции в торговле с Россией английской Московской компании). Любекские купцы стали ввозить в Россию через Финский залив даже серу, железо, красную и зеленую медь, свинец и оружие. Это, кстати говоря, вызвало неудовольствие шведской короны, которая увидела в развитии торговли с Россией угрозу своим интересам. Сохранилась переписка шведского и датского дворов, в которой в 1557 г. шведский король Густав I обращался к своему датскому коллеге с просьбой воспрепятствовать английским кораблям плавать к устью Северной Двины. Собственно, одним из поводов к началу Ливонской войны было раздражение Ивана Грозного властями Ливонского ордена, которые не пропустили в Москву мастеров-оружейников и офицеров, нанятых в Европе для подготовки войны с Казанским ханством.

Развитие отечественного медеплавильного и литейного производства долго сдерживало то обстоятельство, что в России XV–XVI вв. не было развито горное дело. Поэтому дефицитную медь и олово приходилось закупать за рубежом. Правда, с конца XV в. делались попытки к разведке и производству руды собственными силами. Так, в 1490 г. великий князь Василий Иванович «посылал двух немцев» на Печору отыскивать руду, которые и нашли руду серебряную и медную на реке Цимле в 1491 г. на пространстве десяти верст за три с половиною тысячи верст от Москвы. Одним из условий неформальной поддержки со стороны Ивана Грозного колонизации Урала, предпринятой купцами Строгановыми и известной нам больше по знаменитому походу Ермака в Сибирь, был именно поиск и разработка «стратегических материалов» для русской литейной промышленности: меди, чугуна, цинка, олова, железа. Однако же вплоть до первой трети XVII в. полностью преодолеть зависимость отечественного литейного производства от иноземных поставок не удалось. Лишь в 1618–1622 гг. англичанин Джон Ватер, а в 1626 г. Фрич и Герольд по заданию русского правительства смогли найти в Перми достаточные залежи медного колчедана, чтобы поставить в Пермском крае в 1634 г. рудники и мельницы.

Все возрастающая потребность в литейном производстве приводит к тому, что, несмотря на всяческие препоны, в т. ч. внешнеполитического характера, изготовление пушек на московском Пушечном дворе расширяется и совершенствуется. Причем если поначалу основу штата литейщиков составляли иностранцы, то уже к середине XVI в. среди литцов появляется больше русских имен. В 1483 г. русский мастер Яков отлил несколько медных пищалей. В 1491 г. упоминаются его ученики Иван и Василий, в 1494 г. в документах встречается мастер Петр Пушечник. Среди известных русских литейщиков XVI в. можно назвать имя Семенка Дубинина, отлившего в 1590 г. пищаль «Медведь», Кондратия Михайлова, Григория Наумова, ну и интересующего нас Андрея Чохова.

«Андрей Чохов с учениками. 1605 г.». Художник В. Никифоров.

Пушечный мастер того времени должен был быть специалистом широкого профиля. В его обязанности входили: самостоятельная разработка конструкции пушки, изготовление формы (образца) кладка печи, подготовка формовочного материала, приготовление необходимого сплава, отливка пушки, извлечение пушки или колокола из печи, чистка, оттирание наплывов, высверливание ствола, его декорирование и, наконец, стрельба из своего орудия. Недаром летопись так характеризует одного из пушечных мастеров: «…также и пушечник оный нарочит, лити их и бити из них и колоколы, и иное все лити хитро вельми».

Как видно, помимо артиллерии, Пушечный двор специализировался, как бы мы сейчас сказали, на определенной номенклатуре «непрофильных» изделий. Это были набатные и вестовые колокола для укрепленных городов, церковные колокола разной величины и звучания, а также паникадила для церковных служб. В 1637 г. на нем работало 134 человека. Среди работных людей были: 1 плавильный мастер и 5 учеников, 5 пушечных литцов и 37 учеников, 2 колокольных литца и 10 учеников, 6 паникадильных мастеров и 14 учеников. Кроме того, 14 пушечных кузнецов, 8 плотников, 20 пушечных извозчиков, 7 паяльщиков, 2 пильщика, 3 накатчика. Кроме этого штата, на работах были заняты жители подмосковных посадов.

Мастера Пушечного двора получали годовые денежные оклады и «хлебные дачи», причем размер их различался в зависимости от стажа работы и условий той или иной эпохи. Из числа мастеров-литейщиков назначался старший мастер, возглавлявший группу мастеров Пушечного двора по тому или иному направлению производства. Чаще всего это было литье пушек и литье колоколов. Старший мастер имел повышенный оклад. Так, в записях Пушкарского приказа 1598–1599 г. имя Андрея Чохова как ведущего литейщика стоит в списке мастеров-пушечников первым с окладом 35 рублей. Остальные мастера: Семен Дубинин, Русин Евсевьев, Иван Афанасьев и Михаил Родионов имели более скромное жалованье: от 20 рублей до 8 в год. Подмастерья и ученики получали еще меньше. Кроме основного оклада, сотрудники Пушечного двора получали еще и «хлебные дачи» для пропитания. Из того же документа мы узнаем, например, что Андрей Чохов получал из государственных закромов 30 четвертей хлеба, столько же овса и ржи, 16 четвертей необмолоченной пшеницы, по 2 четверти крупы и гороха, 10 частей солода, 10 пудов соли и 36 четвертей овса для коня. В качестве премиальных ежегодных выплат или в награду за удачную отливку мастера получали также сукно, а в случае особого благорасположения царя – блюда и вина с царской кухни.

Следует подчеркнуть, что на Пушечном дворе наряду с русскими литейщиками работали и иностранцы, подписавшие контракт с русским правительством. По его условиям они должны были, как и русские мастера, набирать учеников и делиться известными им секретами как с подмастерьями, так и с другими мастерами. На практике этого часто не происходило, и поэтому между русскими и иноземными мастерами существовала неофициальная конкуренция за заказы и благорасположение основного заказчика – царя или церкви. Впрочем, это соперничество благотворно сказывалось на качестве продукции. С не оправдавшими доверие иностранными специалистами контракт разрывали. Так, например, пушки, изготовленные иноземцем Крейдером, с которым был заключен контракт в 1598 г., оказались настолько некачественными, что контракт с ним был разорван.

В условиях начавшейся Ливонской войны имела место практика использования труда военнопленных. Так, в 1556 г. русские власти издали распоряжение, согласно которому дворянам и детям боярским под страхом жестокого наказания воспрещалось продавать немецких пленников. Тех из них, кто был сведущ в изготовлении руды, серебряном, золотном, медном, оловянном деле, было приказано доставлять в Москву для последующего определения на работу, в т. ч. по Пушкарскому приказу.

Пополнение кадров литейщиков шло через ученичество. Своих учеников каждый мастер набирал самостоятельно, как правило, руководствуясь собственными критериями отбора. Правда, учитывая, что в России в XVI–XVII вв. интенсивно шел процесс закрепощения, предпочитали брать в подмастерья лично свободных людей, не обремененных финансовой или личной зависимостью к духовным или светским феодалам. Поэтому в основном это были не крестьяне, а жители городских посадов, дети купцов и мелких дьяков. Семейственность поощрялась. Часто учениками мастера становились дети или родственники его коллег по цеху. Так формировались знаменитые династии литейщиков Моториных, Даниловых, Осиповых и др. Кстати говоря, именно поэтому большинство биографов Андрея Чохова сходится в убеждении, что сам он происходил из посадских людей, а отец его занимался каким-либо ремеслом в Москве и отдал сына в ученичество на крупнейшую русскую мануфактуру, которой тогда был Пушечный двор.

«Московский пушечный двор». Художник А.М. Васнецов.

Ученик поступал в полное распоряжение к мастеру, который должен был его обеспечить жильем, одеждой, пропитанием и инструментом. Мастер должен был обучить ученика всему, что знает сам. Поступление в ученье оформлялось т. н. жилой записью в Холопьем приказе, которая гарантировала ученика от возможной мобилизации, принудительного переселения и прочих превратностей жизни того времени. «Жилые записи» скреплялись вдобавок поручными записями двоих или более поручителей, которые, в свою очередь, гарантировали мастеру возмещение убытков в случае, если ученик не сможет выполнять свои обязанности. Сумма штрафа по тем временам была немаленькой: от 10 до 50 рублей.

«В приказе московских времен». Художник С. Иванов.

В некоторых случаях поручные записи оговаривают условия, при которых штраф выплачиваться не может: например, признавая право мастера «за пьянство и за всякое дурно смирять смотря по вине», поручные записи, как правило, фиксировали пункт, согласно которому штраф не выплачивается в случае, если ученик получил увечья вследствие побоев мастера. Такая постановка вопроса в какой-то мере ограничивала произвол мастера над учеником. «Жилые записи» обычно оговаривали срок пребывания в учениках пятью годами.

При этом довольно часто имело место пребывание в учениках на десятилетие и более. Причиной этого был дефицит вакансий на Пушечном дворе – основном работодателе подготовленных там литейщиков. Максимальное за всю историю Пушечного двора количество мастеров было зафиксировано в 1683 г. Тогда работало 8 литцов пушек и 3 колокольных мастера. А поскольку каждый из них имел по десять, а то и более учеников, конкуренция на каждую свободную вакансию была довольно велика. Ближайшие конкуренты Пушечного двора – богатые монастыри, которые могли позволить себе содержать нескольких литейщиков для литья колоколов и прочей церковной утвари, а также немногочисленные частные литейные заводики – не решали проблему.

Правда, когда производственных мощностей Пушечного двора не хватало для выполнения крупного государственного заказа, правительство передавало некоторые подряды «частникам». Сохранилось несколько текстов таких подрядных договоров, правда, относящихся к концу XVII в. Так, некоему мещанину близ Киево-Печерского монастыря в Киеве было поручено отлить 5 гаубиц и 50 трехфунтовых пушек по предоставленным правительством образцам и из сырья, предоставленного казной. По условиям сделки оплата работы велась не по конечному результату а по 20 алтын (60 коп.) за каждый пуд совокупного веса отлитых пушек. Однако в случае выявленных в пушке дефектов переливать ее изготовитель должен был за свой счет. Срок изготовления заказа был определен в три месяца. Судя по росписям Пушкарского приказа, этот контракт был выполнен в срок. А вот взявшийся на тех же условиях изготовить пушки для укрепления Костромы местный мещанин Архипко Комаев со своей задачей не справился, ибо, как следует из записи, «пищали были худы не против образца».

По окончании ученичества, для того, чтобы перейти в мастера, ученики должны были выполнить пробную работу «на образец». Оценка выполненной работы проводилась мастером в присутствии других мастеров, что должно было гарантировать объективность оценки. Ученик, чья работа признавалась удачной, переводился (при наличии вакансии) в разряд мастеров с окладом в соответствии с их квалификацией. Однако же не все ученики допускались к итоговому экзамену. Есть свидетельства того, что многие ученики литцов переводились от одного мастера к другому и даже меняли свою специализацию: от пушек на колокола, а от них на изготовление церковной утвари. Так что при отсутствии старания и умения можно было провести в учениках всю жизнь, довольствуясь скромным жалованьем в 5–7 рублей в год за участие в работе своего мастера или его коллег.

«Приказ в Москве». Художник С.В. Янов.

А на Сретенке, недалеко от территории Пушечного двора, возникла целая Пушечная слобода, где селились литейщики и прочий персонал, обслуживавший это производство. Еще долго это место называлось в Москве «Пушкари». Слобода эта мало отличалась от других городских посадов, если бы не одно обстоятельство. Благодаря сохранившимся запискам того же Онисима Михайлова мы знаем, что для обеспечения режима сохранения государственных секретов пушкарям было предписано, чтобы у домов мастеровых людей «двери и окна устроити надобно во двор, а не на улицу» – от чужих глаз подальше.

К середине XVII в. производственные помещения Московского Пушечного двора: амбары разного назначения, кузницы, формовочные ямы и пр. занимали обширную площадь между нынешней Лубянской площадью, улицами Пушечной и Кузнецким Мостом. Основным документом, по которому мы сегодня судим о том, какие производственные помещения там располагались является т. н. Годуновский план, – чертеж, который датируется 1600–1605 гг. Если верить этому документу, то посредине Пушечного двора стояла большая конусообразная башня, а у северной стены – башни поменьше. Назначение большой башни историками точно не определено, а вот помещения поменьше явно представляли собой цехи, или, в терминологии того времени, «литейные амбары». На планах более позднего времени среди построек угадываются кузни, «станошный двор», «пороховая мельница» и другие помещения. На этих планах Пушечный двор обретает вполне конкретные размеры. Так, длина северной стены равнялась 82 сажени (172 м), западной стены вдоль Москвы-реки – 48 сажен (100 м), а по восточной – 27 сажен (56 м).

В 1610 г. был составлен еще один, т. н. Сигизмундов план Пушечного двора. Он интересен тем, что в центре Двора там изображены не два «литейных амбара», а одна «литейная печь». Кроме того, на плане присутствует помещение, на котором написано «Приказ» – т. е. канцелярия Пушечного двора. Именно этот план взял за основу А. М. Васнецов при своей реконструкции внешнего вида этой мануфактуры, которая изображена на его известной акварели, хранящейся ныне в Музее истории Москвы.

Организация работ в этой мануфактуре до середины XVII в. была довольно проста: каждый мастер со своим подсобным персоналом изготовлял свою отдельную работу. При литье больших пушек учеников было много. Так, при отливке пушечными мастерами Мартьяном Осиповым и Яковом Осиповым пушек «Новый Перс» и «Новый Троил» с ними работал 31 ученик. Технология литья пушек чем-то напоминала литье колоколов. Ныне довольно трудно определить предпочтения каждого мастера в рецептуре бронзы. Некоторые обобщенные данные приведены в монографии Н. Н. Рубцова «История литейного дела в СССР», который, проанализировав архивные сведения и исследования специалистов-металлургов, считает, что во второй половине XVI в. соотношение олова к меди в бронзовых пушках, изготовленных русскими литейщиками, составляло 7–10 % олова к 90–93 % меди. Известны случаи (правда, уже в XVII в.), когда мастера экспериментировали с добавлением к бронзе еще железа и чугуна в целях удешевления пушечного металла. Однако затем было экспериментально установлено, что подобные орудия будут иметь необходимые боевые качества, если присадка чугуна к бронзе составляет не более 10 %. Такая пушка выдерживала до 2000 выстрелов. Но в целом эти эксперименты были признаны неудачными, и изготовители пушек вернулись к проверенной временем рецептуре.

Руководил литейным производством особый орган государственного управления, который назывался Пушкарский приказ. Первое упоминание о нем относится к 1577 г. Впоследствии вплоть до конца XVII в. именно в стенах этого приказа формировались и осуществлялись наиболее масштабные оборонные проекты, связанные с использованием «высоких технологий» своего времени – артиллерии, фортификации, устройства засечных полос и пр. Артиллерийская область в управлении отечественной обороны выделилась не сразу. До 1577 г. вопросами литья пушек (и колоколов) ведал Пушкарский стол Разрядного приказа – еще одного более старого органа управления XVI в., занимавшегося в большей степени вопросами комплектования армии и ее перевооружением.

Когда Пушкарский приказ выделился в самостоятельную структуру, в числе его сотрудников числились: один боярин (руководитель) и два дьяка (управляющие столами). Таких столов сначала два. Один отвечал за изготовление пушек и колоколов в Москве и, буде надобно, в других городах, а второй занимался вопросами формирования «крепостного наряда» – т. е. строительства, вооружения и обеспечения всем необходимым строящихся крепостей. Впоследствии сфера управления Пушкарского приказа была расширена. Как сообщает немецкий путешественник Адам Олеарий в своих «Записках о путешествии в Россию», относящихся ко второй половине XVII в., «Пушкарский приказ, которому подведомственны все, кому приходится заниматься орудийным и колокольным литьем и вообще военными вооружениями. Таковы литейщики, кузнецы, точильщики сабель; пушкари, мушкетёры, мастера ружейные и пистолетные; не только суд и расправа, но и выдача жалованья им производятся здесь. Начальником здесь, на место безбожного Петра Тихоновича, поставлен боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукой».

Не следует думать, что под началом всего трех человек находилось управление столь важным для государства производством. Дьякам, которые возглавляли столы, требовались, в свою очередь помощники – подъячие, а тем целый отряд чиновников поменьше рангом – стряпчих. Многочисленные распоряжения этой гвардии бюрократов предавали бумаге и скрепляли печатями писцы. Чтобы разместить где-то такое количество управленцев, требовалось дать им «в приказ» какое-то здание. Пушкарский приказ несколько раз менял свое месторасположение, однако в силу своей значимости для обороны государства в рассматриваемое время он, судя по всему, находился на Ивановской площади в Кремле, вместе с Разрядным, Стрелецким приказами и Оружейной палатой.

Под началом Пушкарского приказа находилось еще несколько мануфактур, обеспечивавших производство вооружений и боеприпасов. Среди них можно назвать т. н. «Ствольную мельницу» – первый в России специализированный завод по производству стрелкового оружия, построенный в 1648 г. на берегу Яузы, особый Гранатный двор, располагавшийся у Никитских ворот в Москве и специализировавшийся на изготовлении снарядов к пушкам и пороховом производстве.

Первый пороховой завод («Зелейная мельница») был построен в Москве в 1494 г. В первой половине XVI в. московский Пороховой двор, подчинявшийся Пушкарскому приказу, находился неподалеку от Пушечного двора на реке Неглинной около Успенского оврага, в «Алевизовском дворе». В то время это был крупнейший в стране центр «зелейного» производства, с большим числом работающих. Свидетельством служит летописный рассказ о произошедшем здесь в 1531 г. пожаре, во время которого погибло «болею двухсот человек» мастеров и работников. Во второй половине XVI в. крупные «зелейные дворы» работали в Пскове, Вороноче, Острове, Костроме, Коломне, Серпухове, Муроме, Боровске, Туле, Переяславле-Рязанском.

Здание Гранатного двора на Большой Никитской улице.

Наконец, именно Пушкарский приказ ведал вопросами подбора и приема на работу мастеров, учеников, утверждением смет на изготовление новых орудий, закупкой необходимых для этого материалов, расчетом с мастерами и учениками, выдачей разного рода «дач» и «царских подарков» сотрудникам своей отрасли.

Процесс производства пушек и колоколов на Пушечном дворе начинался с получения царского указа – отлить такое-то количество изделий такого-то веса и размера. Причем часто в указе содержалось требование изготовить орудие того или иного «чертежа» или «образца». Дело в том, что оправдавшие себя конструкции тех или иных изделий Пушечного двора тщательно фиксировались и вносились в специальный реестр – «Роспись пищальных образцов старого и нового завода» и ряд других аналогичных документов, позволявших копировать уже изготовленные артиллерийские образцы. Затем мастер, которому было поручено выполнение заказа, должен был подготовить детальную смету («сказку») требуемых для изготовления материалов, деталей, механизмов. Изучение этих «сказок», между прочим, показывает, что мастера при их составлении часто пользовались некими справочными материалами, руководствами по литейному делу, которые, по-видимому, имелись в Пушкарском дворе. Это рождает у историков догадку, что в данной мануфактуре имелась своя, не дошедшая до нас подсобная техническая библиотека. Под это «техническое задание» начинали готовить необходимые по размеру плавильные печи и формовочные ямы.

Несколько иначе, по-видимому, обстояло дело с изготовлением уникальных по тяжести и размеру колоколов и пушек. Составление сметы и тут было обязательным этапом, но в дополнение к нему требовалось представить модель будущего изделия и (что не менее важно!) модель механизма, который позволит извлечь это изделие из формовочной ямы. Так было, например, при изготовлении мастером Иваном Моториным в 1730 г. Царь-колокола весом в 12 000 пудов.

Четких данных о процессе производства не сохранилось. Тем не менее известно, что формовка пушек, установившаяся в XIV в., – так называемая «медленная формовка», по аналогии с производством колоколов, использовалась сравнительно долго. В ее основу был положен древний способ изготовления колоколов по шаблону, но с горизонтальной осью вращения.

В первую очередь готовили глиняную модель корпуса пушки. На деревянный круглый или граненый сердечник слегка конической формы накладывали соломенный жгут, повторяя приблизительно наружные очертания ствола пушки. Далее формовщик руками наносил слои глины, предварительно просушивая предыдущий слой на воздухе. Первые слои состояли из жирной влажной глины, смешанной с молотым кирпичом, последние – из тонко размолотой жирной глины, смешанной с волосом (шерстью) и конским навозом. Излишек глины срезали кружалом, повторяющим конфигурацию наружной поверхности ствола. На полученную глиняную модель прибивали деревянные модели цапф, закрепляли модели ручек и украшений. Последние изготавливали из смеси воска, сала и толченого древесного угля в специальных гипсовых формах.

Схема медленной горизонтальной формовки пушек.

После получения модели переходили к изготовлению кожуха формы. Для этого модели пушек смазывали разделительным составом, состоящим из сала с растительным маслом. Затем наносили насколько слоев влажной смеси, аналогичной той, которую использовали в последних слоях модели. Каждый слой просушивали на воздухе. И далее на них наносили слои из густой глины до тех пор, пока не получали кожух толщиной от 175 до 300 мм (в зависимости от величины пушки). Затем извлекали модели цапф, а образовавшиеся отверстия заделывали глиной. Сверху на кожух для прочности накладывали железные обручи, продольные полосы и снова железные обручи. Места пересечения поперечных и продольных бандажей скрепляли проволокой. После этого форму просушивали на козлах, разжигая под ней огонь. Высушенную форму снимали с козел, выбивали из модели сердечник, который и тянул за собой соломенный жгут, вследствие чего его можно было легко извлечь из модели.

Форму с оставшейся в ней глиняной рубашкой модели ставили вертикально в яму на железные подкладки и разводили огонь внутри ствола, чтобы растопить разделительный слой между кожухом (формой) и рубашкой модели, а также выплавить восковые модели ручек и украшений.

Оставшаяся глиняная рубашка модели от прогрева становилась хрупкой, и ее легко можно было удалить. Чтобы облегчить удаление рубашки, особенно из формы пушек малых калибров, на ней при изготовлении модели вырезали по винтовой линии пазик глубиной до соломенного жгута, затем пазик заливали канифолью или смолой. Таким образом, после удаления (разрушения) глиняной модели оставалась литейная форма для ствола пушки с отпечатками на внутренней поверхности всех украшении, надписей и т. п.

Стержень для формы пушки изготавливали так же, как и модель, с той разницей, что сердечником служил железный прут, а вместо соломенного жгута брали пеньковую веревку. Шаблон, по которому вытачивали стержень, имел конфигурацию внутреннего канала пушки.

Затем литейную форму разбирали, устанавливали внутри стержень, раскрепляя его специальными приспособлениями – жеребейками, собирали вновь, прикрепляли к форме ствола форму для казенной части.

Собранную форму ставили вертикально в заливочную яму казенной частью вниз. Пространство вокруг формы забивали сухой землей и на ней делали литпиковую чашу, из которой металл поступал в литейную форму. Заливку форм, как и для всех других крупных отливок, выполняли непосредственно из печи по каналам в полу литейной. Описанная технология использовалась в XV–XVII вв. для изготовления бронзовых пушек как на Западе, так и в Московской Руси.

Формовка таких огромных орудий, как Царь-пушка, очевидно, велась в литейной яме, находившейся вблизи от плавильной печи. Она отливалась, безусловно, в вертикальном положении, дулом вниз, по аналогии с отливкой колоколов.

После отливки пушка высверливалась, очищалась. Сделанные на ней надписи и украшения («травы») должны были быть «высечены и росконфарены». Все это требовало продолжительного времени. В XVI–XVII вв. средний срок изготовления больших «именных» пушек составлял год, а то и два. Любопытно также и то обстоятельство, что из-за трудностей транспортировки больших орудий часто мастера Пушечного двора вместе с сотрудниками выезжали на место, куда предполагалось установить будущее орудие, и организовывали производственный процесс там. Например, когда при большом пожаре в Псковском кремле в 1698 г. была повреждена и требовала переливки Большая Раномыжская пищаль, в Псков был командирован известный московский литейщик Яков Осипов, который на месте, как сейчас говорят, с нуля организовал необходимый технологический процесс – изготовления формовочной ямы, печей, моделей, форм и пр.

Лафет тяжелого орудия XVII в.

В связи со всем сказанным следует подчеркнуть, что описанный выше способ «медленной формовки» в условиях постоянно растущей потребности в орудиях имел свои негативные стороны. Так, изготовление для каждой отливки разовой, уничтожаемой глиняной модели было явно нерационально, особенно после повсеместно проведенной в мире к концу XVII в. стандартизации размеров пушек одинакового калибра. Трудоемким был и процесс получения слоеной формы из глины. Технологический переворот в этой области осуществил уже в XVIII в. известный французский ученый, инженер и политический деятель Гаспар Монж, автор способа так называемого быстрого литья пушек. Однако это выходит за рамки рассматриваемого нами периода XVI–XVII вв. и мы эти сюжеты рассматривать не будем.

Макет лафета XVII в.

Здесь же отметим, что в отсутствие более дешевого и технологичного процесса изготовления орудийных стволов, особенно к середине XVII в., по мере роста потребности в них, полковые пушки и вестовые колокола стали отливать по нескольку штук в одной формовочной яме. При этом декорироваться они могли разным образом. Сам процесс отливки носил торжественный и отчасти публичный характер. Несмотря на то, что все подготовительные работы к отливке и саму ее делал мастер, которому были заказаны пушки и его ученики, при самой отливке присутствовали и другие мастера со своими подмастерьями. В особо торжественных случаях (особенно при изготовлении больших колоколов) отливку предварял молебен. На нем также присутствовали и приглашенные гости, которые затем на последующий процесс изготовления не допускались.

До середины XVI в. мастера-литейщики обладали широкой свободой в выборе калибров, толщины стенок и веса отливаемых ими орудий. Однако после того, как Иван Грозный своим указом ввел «полковые пушкарские наряды» в состав действующей армии, началась постепенная регламентация типов орудий, их калибров и размеров. Важным техническим новшеством явилось употребление калибровочно-измерительных циркулей – кружал, нашедших широкое применение при литье пушек и ядер. Эти приспособления впервые упомянуты в грамоте, направленной в Новгород 27 ноября 1555 г., но, вероятно, применялись и раньше. С помощью кружал проверяли диаметры стволов и ядер, предназначенных для того или иного вида орудий с тем, чтобы зазор между ядром и каналом ствола обеспечивал скорость заряжания и надлежащую силу выстрела. C этой же целью для обмотки ядер использовали холст, картон и лен, другие уплотнительные материалы, а готовые ядра хранили в специальных «коробах» – прообразе будущих зарядных ящиков.

Типы и калибры русских пушек XVI–XVII вв., их отличительные особенности

Во второй половине XVI в. сложились два класса орудий: пушки, стреляющие под небольшим углом (изначально они именовались пищалями), и орудия для навесного боя. Развитие второго типа артиллерии привело в конце концов к появлению современных гаубиц и исчезнувших ко второй половине ХХ века мортир. Мортиры явились старейшей формой, а гаубицы относятся к более позднему времени. Все орудия были гладкоствольными и заряжались с дула. Калибры – в соответствии с назначением и формой орудий – были весьма разнообразны. Хотя уже в XVII в. делались попытки стандартизации калибров и типов пищалей, но пестрота их все же не была изжита. Главной идеей при конструкции огнестрельного оружия в то время считалась зависимость дальности стрельбы от длины ствола. Кроме того, растущая толщина крепостных укреплений требовала все более тяжелых снарядов и увеличения их пробивной силы. Это достигалось увеличением калибра и размеров пушки. Отсюда проистекала гигантомания в создании артиллерийских образцов. Литые пушки достигали по весу нескольких сотен пудов, а знаменитая Царь-пушка весила и вовсе 2400 пудов.

Для стрельбы под малым углом употреблялись «четыре статьи пищалей», использование которых предполагало обстрел крепостных стен и башен с целью создания там проломов и брешей. Стреляли они железными ядрами и именовались в документах «драконами» (иногда «полузмеями»), а также «фалконетами» (они же «соколы»). Для поражения живой силы эти пушки могли снаряжаться и картечью. В своем первоначальном виде картечь представляла собой кучу мелких необработанных камней, использование которых в качестве поражающих элементов тем не менее было весьма эффективным приемом против наступающего противника. Позже в качестве картечи стали использовать специально изготовленные металлические шарики.

Противоположную им группу составляли навесные орудия, русское название которых, «можжиры», идет то ли от немецкого morser то ли от французского mortier. Эти пушки заряжались каменными ядрами и, говоря словами документа, «стреляют теми пушками вверх. Каменное ядро из можжиры пробивает своды крепкие, а весу в них по пятидесят гривенок. Малые можжирки и полуверховые можжиры… стреляют каменными и огненными ядрами…». Последний тип заряда имел особое значение при осаде городов, в которых требовалось вызвать пожар.

Порох, применявшийся для стрельбы, был двух сортов. Один для мушкетного боя («ручной»), другой специально для орудийного («пушечный»). Любопытно, что поначалу он представлял собой вязкую мякоть зеленого цвета, снарядить которой пушку требовало недюжего мастерства. Отсюда, кстати говоря, сами литейщики, а за ними пушкари называли такой порох зельем. Этот термин в расширительном его толковании перекочевал в повседневную жизнь и используется нами ныне уже не применительно к военному делу, но для обозначения любого сильнодействующего вещества неизвестного состава. В середине XVI века появилась технология зернения пороха, и снаряжать пушки стало несоизмеримо проще и быстрее.

Несколько слов хотелось бы сказать и о способах доставки артиллерийских орудий к местам их использования. Если крепостная артиллерия занимала свои места согласно планам обороны того или иного города исходя из особенностей рельефа и характера фортификационных сооружений, то эффективность полевой артиллерии многократно возрастала от быстроты ее транспортировки и маневра в условиях меняющейся ситуации. Поэтому, если в XIV веке первые пушки перевозились в деревянных колодах, то уже в XV веке их поставили на колесные лафеты, позволявшие не только перемещать орудия, но и устанавливать их под определенным углом (наводить) и закреплять, в целях минимизации отдачи при выстреле. А это, в свою очередь, повлияло на конструкцию пушек. Несколько подобных лафетов, но более позднего времени (XVII в.) и их реконструкций сейчас экспонируется в Музее артиллерии в Санкт-Петербурге.

Огромные осадные орудия – бомбарды и мортиры – лафетов не имели, перевозились в специальных колодах на телегах или валках. Причем в такой транспортировке участвовали десятки, а то и сотни лошадей и извозчиков. Когда же такая пушка прибывала на боевую позицию, то специально для нее изготавливался довольно громоздкий станок, позволявший навести орудие на цель. Он сам по себе представлял очень сложную конструкцию, включавшую собственно станок, вкапываемый в землю и придававший пушке необходимый наклон, монтировавшийся позади него рикошетник – устройство из поперечных и продольных балок для гашения отдачи, окопы для обслуживающего пушку наряда, а также специальный деревянный экран перед орудием, который защищал расчет от пуль и ядер противника во время длительного процесса заряжания. Кроме того, техника безопасности требовала времени для остывания пушки после выстрела (особенно это касалось пушек, изготовленных из чугуна), ибо металл часто не выдерживал температурных нагрузок, и пушка разрывалась. Перед выстрелом экран убирали. Самые скорострельные гигантские мортиры рассматриваемого периода могли делать от 1 до 10 выстрелов в сутки. Видимо, поэтому в разных армиях к орудиям подобного типа часто применялись эпитеты «ленивая», «большая», или «безумная».

Орудие образца XVI – начала XVII в. представляло собой медный (впоследствии бронзовый) литой несколько конусообразный ствол. Задняя его часть именовалась казенной, а наиболее тонкая передняя часть – дульной. Казенная часть завершалась торелью и виноградом. Торелью (от слова «тарелка») называлась задняя стенка ствола орудия, изготовлявшаяся в виде круглого плоского диска с фигурным профилем по краю. Рядом с торелью сверху ствола располагалось запальное отверстие, через которое при выстреле воспламенялся пороховой заряд. Виноград, т. е. выступ на казенной части ствола, обычно выполнялся в виде декоративной виноградной кисти или шара. Конструктивным назначением этого выступа была возможность установки пушки под необходимым углом для регулировки дальности стрельбы.

В средней части ствола помещались массивные цилиндрические выступы – цапфы. Этими выступами стволы устанавливали на лафете. В старину они назывались еще вертлюгами. Над ними сверху помещали скобы, или дельфины, которые в XVI и XVII веках выполнялись в виде рыб. Эти скобы служили главным образом для перетаскивания и установки пушки. Орудие обычно стояло на деревянном двухколесном лафете, который был окован для прочности полосовым железом.

Важнейшей отличительной особенностью орудийных стволов, отливавшихся русскими мастерами в XVI–XVII веках, являлась их великолепная художественная отделка. Литейные мастера, как правило, украшали их богатейшими орнаментальными композициями из трав и цветов, отличительными скульптурами, от которых они часто получали свое название, и пространными надписями. Для современного человека это свидетельствует о художественном мастерстве и профессионализме мастера. Но в то время так проявлялось своеобразное соперничество между литейщиками. Характерно, что старейшая из дошедших до наших дней русских литых пушек (1492 г.) не имеет цапф и скоб, но ее дуло и торель украшены орнаментом. В тех же целях стволам орудий часто придавали оригинальную форму – иногда их делали в виде свитков, поверхность украшали фигурными поясами-фризами, накладными рельефными изображениями людей, животных и т. п.

Схема использования больших осадных орудий XV–XVII вв.

Перед тем как принять орудие на вооружение, оно должно было быть всесторонне проверено «в деле». Это был главный экзамен для литейщика как автора пушки. Он должен был лично продемонстрировать боевые качества созданного им творения. Известно, что в правление Ивана Грозного ежегодно устраивался смотр и стрельбы из артиллерийских орудий за стенами Белого города недалеко от Новодевичьего монастыря. Мишенями служили деревянные срубы, засыпанные землей. На подобных стрельбах испытывались и новые пушки. Бывало, что подобные испытания заканчивались трагически. Во время одного из них, например, демонстрируя возможности своей новой большой пушки, погиб известный литейный мастер Николай Немчин. При испытаниях надлежало «показать пушку в деле», используя разные типы снарядов и разное количество зелья.

Вот какое описание артиллерийских стрельб с участием царя Ивана Грозного, состоявшихся 12 декабря 1557 г., мы читаем в записках английского посланника при Московском дворе Флетчера: «Царь приехал на стрельбище верхом. На голове у него была красная шапка, унизанная жемчугом и дорогими каменьями, платье было из материи с роскошно вытканными цветами. Впереди царя по трое в ряд ехали бояре в парчовых одеждах. Шествие открывали пять тысяч пищальников – каждый с пищалью на левом плече и фитилем в правой руке. Напротив крепости, сооруженной из двухметровых ледяных глыб, были воздвигнуты деревянные подмостки, с которых и производились стрельбы. Когда царь занял назначенное ему место, пищальники начали стрелять в лед и продолжали это делать, пока глыбы были совсем не разбиты. Затем на поле вывезли большие пушки, которые до того ни разу не были в деле, – их лишь недавно изготовили на Пушечном дворе. Начинали с пушек меньшего калибра и оканчивали самыми большими: это было повторено трижды. Заключали стрельбы громадные мортиры, среди которых одну именуют Царь-пушкой (работы Кашпера Ганусова. – Д. Г.), а другую «Павлином».

Вообще, несмотря на технический прогресс, стрельба из артиллерийских орудий еще и в XVII, и даже в XVIII в. была делом довольно опасным, если не сказать непредсказуемым. В «Уставе ратных и пушечных дел», составленном Онисимом Михайловым в XVII веке, подробно описаны все меры предосторожности, которые нужно было принять пушкарю перед производством выстрела: «Заряди пушку добрым порохом, да забей деревянным пыжом, и на тот пыж намажь гораздо в палец толщиною глины, которая бы не ищеплялась, да дай ему высохнуть гораздо, потом помажь его еще, где понуже надобно, да укрепи его гораздо тако глиною мажучи, чтобы от ядра порох не запалился». Однако даже этих мер не всегда оказывалось достаточно, поэтому рядом с орудием по давней традиции обычно выкапывали яму, в которую мог спрыгнуть пушкарь, чтобы спастись в случае разрыва ствола.

«Большой государев наряд»

В 1547 г. Иван Грозный ввел пушкарей в состав стрелецких полков. По сути, это означало организационное оформление нового для русской армии рода войск – артиллерии. В мирное время пушкари несли такую же службу, как и стрельцы, и жили в специальных селениях – «пушкарских слободах». В военное время они в составе «полковых нарядов» обслуживали пушки, к которым были приписаны в стрелецких полках. Численность такого «наряда» зависела от размеров орудия и возможностей его транспортировки. Чем оно было больше, тем больше требовалось людей, чтобы его перевозить в нужное место, наводить и вообще обслуживать. Как правило, «полковые наряды» имели на своем вооружении пушки мелкого и среднего калибра и участвовали в боях в строю своего полка.

Во время крупных войсковых операций и походов (таких, как Казанский поход или Ливонская война) формировался т. н. Большой государев наряд, состоявший из крупнокалиберных орудий с приписанным к нему расчетом. Туда входили не только пушкари, но и извозчики для транспортировки, и литейщики для возможного устранения возникающих поломок, и др. Так, при штурме Казани в 1552 г. «Большой государев наряд» насчитывал до 150 стволов крупнокалиберной артиллерии.

Отдельные задачи ставились перед «крепостными нарядами». Так назывались артиллерийские подразделения, главной задачей которых было обслуживание пушек, установленных в крепостях и острогах. Они обеспечивали огневую поддержку гарнизонов при попытках неприятеля взять штурмом эти города и крепости. Основу вооружения «крепостных нарядов» составляли пушки мелкого и среднего калибров (по терминологии того времени, «полуторные пищали»).

Пушкарь имел на вооружении пальник, или жагру, которым поджигался запал орудия. Пальник с фитилем укреплялся на длинном тонком древке, которое было снабжено копьем. Таким образом, пальник был холодным оружием ближнего боя в случае, если неприятель смог вплотную приблизиться к артиллерийскому расчету.

Великий князь Сергей Александрович в форме пушкаря «Большого наряда» XVII в.

Алам.

В XVI–XVII веках пушкари носили на груди отличительные знаки, которые назывались «аламы». В Оружейной палате сохранилось четыре таких знака. Один подобный знак демонстрируется и в Музее артиллерии в Санкт-Петербурге. Они выкованы из железа в виде круглого чеканного щитка. На каждом из них изображена голова льва, держащего в зубах пушку. Такие щитки подбивались цветным сукном и прикреплялись завязками на груди пушкаря. Аламы служили одновременно и оборонительным вооружением, так как заменяли металлический нагрудник или щит. В описи знамен и оружия Оружейной палаты от 1664 г. упоминается, что «на пушкари сделано 10 кафтанов красных и один кафтан зеленый, нашивки мишурные серебреные, а латы жестяные, писаны в клеймах пушки». Иногда на аламах изображались двуглавые орлы, держащие в лапах мечи и пушки.

Пушки Андрея Чохов

Возвращаясь к личности и творениям Андрея Чохова, отметим, что даже те скудные данные письменных источников, которые у нас имеются, относятся ко второй половине жизни мастера. Мы обратимся к ним чуть позже. Более ранние вехи его биографии отражены лишь надписями, сделанными на стволах его пушек. Одну такую надпись на орудии 1568 г. мы уже привели в самом начале нашего повествования. Речь идет о небольшой пищали малого калибра и небольшого веса. Вторую аналогичную пушку с идентичной надписью и украшениями Чохов отлил в следующем, 1569 г. Считается, что эти две пушки и были экзаменационными работами мастера, по которым можно было судить о его квалификации. Судя по всему, этот экзамен Чохов выдержал, потому что вслед за ними с перерывами по нескольку лет был отлит целый ряд артиллерийских орудий, вес и калибр которых постоянно увеличивался, и на которых запечатлено его имя.

К сожалению, полного списка орудий, сработанных Чоховым, не существует. Это и естественно, ибо в ходе многочисленных войн, которые вела Россия в XVI, XVII, да и в XVIII веках, многие из отлитых им орудий были утеряны, захвачены неприятелем или перелиты в более мощные пушки. Есть существенные потери и в документах, отражавших процесс изготовления пушек на Московском Пушечном дворе и их приемки на вооружение (см. выше).

Исключение составляет редкая запись в Описной книге Московского Пушечного двора под 1575 г. В ней упоминается пушка, изготовленная Чоховым, которая до сегодняшнего дня, к сожалению, не сохранилась. Она уже имела собственное имя – «Лисица», что говорит о том, что по меркам своего времени представляла собой довольно крупное орудие. Это была двенадцатифунтовая медная пищаль: «…ядром 12 гривенок, длиной 5 аршин без двух вершков, на ней вылит орел двоеглавной, наверху три травы, на ней же две личины звериные, у казны подле личин и у дула травы, у дула же вылита лисица, ниже уха подпись: «делана сия пищаль Лисица в лето 7083 году, делал Ондрей Чохов». За казною вылито 6 репьев».

Она стояла на Лучинской башне Смоленской крепости. В описи «смоленского крепостного наряда» указано по этому поводу: «На Лучинской башне Смоленского Кремля, в верхнем бою: пищаль медная русского литья, название ее «Лисица» в станке на колесах ядром в 12 гривенок (калибр 12 фунтов. – Д. Г.). Длина 5 аршин без двух вершков (346 см. – Д. Г.). По всей вероятности, это орудие было утрачено в ходе боевых действий русской и польской армий под Смоленском во время Смоленской войны 1632–1634 гг.

До настоящего времени сохранились и заняли свои места в различных музейных собраниях всего четырнадцать пушек, на которых стоит клеймо мастера Чохова. Таких собраний всего три: это музеи Московского Кремля, где насчитывается пять артиллерийских орудий (включая знаменитую Царь-пушку); военно-исторический музей артиллерии в Санкт-Петербурге, где имеется семь пушек, отлитых Чоховым во второй половине XVI века и в начале XVII века. Наконец в Швеции, в замке Грипсгольм, экспонируются еще два артиллерийских образца.

Рассмотрим эти экспонаты в хронологическом порядке. Исключение будет сделано лишь для Царь-пушки, чья «биография» изучена не в пример более подробно, нежели история остальных стволов, и потому потребует от нас более детального рассказа.

Прежде всего я хотел бы остановиться на второй из несохранившихся пушек Чохова, не дошедших до наших дней, но хорошо известных нам по сохранившимся описаниям. После неожиданного и опустошительного набега крымского хана Девлет Гирея на Москву в 1571 г. правительство заказало на Пушечном дворе несколько тяжелых осадных орудий. Работы по их изготовлению возглавил Андрей Чохов. Первая из известных нам пушек этой серии классифицировалась как «пищаль» и была упомянутой нами выше «Лисицей». Второе, также не дошедшее до нас орудие поменьше (калибр 10 гривенок, т. е. 10 фунтов), получило название «Собака» и входило в состав крепостного наряда Белгорода. Эта пушка исчезает из переписных книг Белгородского крепостного наряда где-то в середине XVII в.

К 1577 году относится изготовление пищали «Инрог» («Единорог»). Пушка эта интересна уже тем, что стала своего рода образцом для целого класса орудий, а название «Единорог» в русской армии стало служить обозначением этого типа орудий. Позже иностранцы, оценившие мощь таких пушек, стали именовать их гаубицами. Название это пушка получила от литого изображения на торели орудия единорога – фантастического животного, считавшегося в древности символом силы. Как гласит одно из описаний: «Зверь подобен есть коню, страшен и непобедим, промеж ушию имать рог велик, тело его медяно, в роге имать всю силу, живет 532 г.» Это орудие дожило до наших дней. Ствол чоховского «Инрога» был отлит из бронзы. У дульного среза имелось утолщение: дульная и средняя части ствола украшены литым растительным орнаментом, а на средней части помещены дельфины и цапфы. На казенной части ствола отлита надпись: «Божиею милостию повелением государя царя великого князя Ивана Васильевича всея Руси зделана сия пищаль Инрог в лета 7085. Делал Ондрей Чохов». Калибр этой пушки – 216 миллиметров, длина – 5160 миллиметров, вес – 7434,6 килограмма. Ствол установлен па чугунном бутафорском лафете, изготовленном в середине XIX века. Сейчас это орудие украшает собрание Военно-исторического музея артиллерии в Санкт-Петербурге.

Пищаль «Инрог». 1577 г.

Прежде чем попасть в залы Артиллерийского музея, «Инрог» пережил весьма бурную жизнь, полную героических свершений. После Ливонской войны эта пушка участвовала в отражении польско-шведской интервенции в Смутное время, затем противостояла походу королевича Владислава на Москву в 1617–1618 гг., затем – под командованием воеводы Михаила Шеина, сопровождало русские войска в походе на Смоленск в 1632 г. Когда город был взят, «Инрог» некоторое время входил в состав смоленского «крепостного наряда», но затем, после отступления русской армии, попал в руки поляков. Из Смоленска он был переправлен в город Эльбинг, где через 70 лет сделался добычей шведского короля Карла XII. В 1723 г. в качестве трофея эта пушка была доставлена в Швецию, где ее купил шведский купец Яган Прим. Он-то и доставил «Инрог» в Россию, за что согласно сенатскому указу получил вознагражение 7 рублей.

«Инрог» была одной из самых больших пищалей своего времени. Только для доставки на фронт этой пушки понадобилось 64 подводы. А еще 10 подвод требовалось под ее «стан с колесы» (т. е. лафет).

В 1577 и 1578 гг. Чохов отливает еще две пушки, которые в терминах своего времени также именовались пищалями. Они обе имеют одинаковое название «Волк», идентичны по форме, калибру, украшениям и весу (около 7 тонн). Калибр орудий – 180 миллиметров. Стволы этих пищалей длиной 5480 мм изготовлены из литой бронзы. У дульного среза, за утолщением, изображена волчья голова. Дульная часть украшена литым растительным орнаментом. Торель ложчатая, с виноградом, выполненным в виде волчьей головы. На средней части ствола имеются дельфины и цапфы, за которыми помещены две надписи: «Божиею милостию повелением государя царя великого князя Ивана Васильевича всея Руси» и «Зделана сия пищаль «Волк» в лета 7085. Делал Ондрей Чохов».

Две пушки «Волк» работы А. Чохова 1577–1578 гг.

История этой пары пушек довольно интересна. Первый чоховский «Волк» принял участие в Ливонской войне, но в 1578 г. вместе с еще шестью орудиями был захвачен ливонцами и, по сообщению иностранных источников, отослан в Вильно. Потеряв пушки, Иван Грозный повелел в кратчайший срок отлить такие же. Этот указ был исполнен, и тогда Чохов отлил своего второго «Волка». Второму «Волку» тоже не повезло. В 1581 г. он попал в руки шведов при штурме Ивангорода и, несмотря на то, что по условиям перемирия эта пушка должна была быть возвращена в Россию, сделано этого не было. Деревянные лафеты, на которых ныне установлены обе пушки, явно более позднего происхождения. Изготовлены они были в Швеции или Польше, неизвестно. Сейчас эти пушки находятся в шведской крепости Грипсхольм.

Практически все названные выше пушки Чохова приняли участие в Ливонской войне. В 1577 г. был сформирован «Государев наряд» в составе 36 осадных орудий и 21 мортиры. В разрядной записи не только названы все пушки и мортиры, но и сообщены их основные характеристики (вес ядра). Благодаря этому можно установить, что для некоторых типов орудий – «верхних пушек Якобовых», «полуторных» и «скорострельных» использовались единообразные по весу снаряды. Приведем весь список целиком: «Да в тот же поход пометил государь наряду: пищаль «Орел» – ядро потретья пуда (2,5 пуда. – Д. Г.) и пищаль «Инрог» – ядро семьдесят гривенок (28,6 кг), пищаль «Медведь» – ядро пуд, пищаль «Волк» – ядро пуд, пищаль «Соловей московской» – ядро пуд, пищаль «Аспид» – ядро 30 гривенок (12,3 кг), две пищали «Девки» – ядро по 20 гривенок (8,2 кг), две пищали «Чеглик» да «Ястробец» – ядро по 15 гривенок (6,1 кг), две пищали «Кобец» да «Дермблик» ядро по 12 гривенок (4,9 кг), две пищали «Собака» да «Лисица» – ядро по 10 гривенок (4 кг), девятнадцать пищалей полуторных – ядро по 6 гривенок (2,4 кг), две пищали скорострельных с медеными ядры по гривенке (409 г), пушка «Павлин» – ядро 13 пуд, пушка «Кольчатая» – ядро 7 пуд, пушка «Ушатая», которая цела, ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» новая – ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» старая – ядро 6 пуд, пушка «Кольчатая» другая старая – ядро 6 пуд, четыре пушки верхних «Якобовых» – ядро по 6 пуд, пушка «Вильянская» ядро 4 пуда, восмь пушок «Олександровских» – ядро по пуду с четь». Для обслуживания этого великого «наряда», помимо артиллеристов (пушкарей и пищальников), было выделено 8600 пеших и 4124 конных посошных людей (всего 12 724 человека).

Перечисленные нами выше орудия Чохова участвовали в штурме русскими войсками столицы Ливонского ордена крепости Венден (Цесис), Влех, Лужа, Резекне, город Даугавпилс. В одном из опубликованных в Германии воспоминаний неизвестного защитника Вендена, изданных в 1579 г. в Нюрнберге, говорится, что «русский царь до такой крайности довел этот город своими огромными пушками, что разрушил и сровнял с землею каменную стену, начиная с Массавской башни до бастиона…».

В 1578 г. на вооружение русской артиллерии поступила мортира «Егуп». Это не самое тяжелое из отлитых Чоховым орудий. Весила она 77 пудов и была предназначена для стрельбы картечью или разрывными снарядами. Надпись на стволе этой пушки, которая ныне хранится в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге, однозначно указывает на авторство: «Слита бысть сия пушка при державе государя Федора Иоанновича в лето 7095 (1587 г.), делал Ондрей Чохов». Согласно росписи «псковского крепостного наряда» известно, что эта пушка по крайней мере с 1631 г. состояла на вооружении Псковского кремля. Однако же в 1696 г. она принимала участие во второй (победной) осаде русскими войсками турецкой крепости Азов.

Мортира «Егуп». 1578 г.

Это орудие Чохова знаменито также и тем, что, помимо обычного «дроба» и гранат (полых ядер, снаряжаемых запалом и картечью), могла стрелять и новыми для своего времени зажигательными снарядами. Для изготовления их требовалось: «десять холстов, да триста листов бумаги добрые болшие, которая толста, да двадцать два пятька лну мягкого малого, да восмь ужищ лняных, по двадцати сажен ужищо, каковы выберут пушкари, да восмь коробок на ядра и на мешки, да осмеры возжи лычные, да двадцать гривенок свинцу, да восмь овчин». По-видимому, снаряды изготовляли, заворачивая железные ядра в несколько слоев плотной бумаги и ткани, возможно, пропитанных горючим составом (смолой и серой), оплетая затем прочными льняными ужищами. Так что при выстреле ядро трассировало, а попадая в цель, вызывало пожары. Впервые подобный способ артиллерийской стрельбы использовали московские войска, которые отражали в 1606 г. наступление на Москву Ивана Болотникова. Тогда Болотников разбил лагерь под Коломенским, и его бомбардировка привела к полному сожжению укреплений. А восставшие вынуждены были спасаться от огня, укрываясь под землею или накрываясь толстой яловой кожей, смоченной в воде. После ликвидации лагеря под Коломенским Болотников вынужден был отступить к Калуге, и непосредственная угроза Москве миновала. Пушки, которые могли стрелять такими зарядами, именовались «огненными пищалями», и «Егуп» была если не первой, то одной из самых мощных этого класса.

Видимо, в боях с отрядами Болотникова принимало участие еще одно аналогичное детище Андрея Чохова. Эта «огненная пищаль», но меньшего размера, нежели «Егуп» (калибр 534 мм или 30 пудов), была отлита в 1605 г. Чоховым с его учеником литцом Проном Федоровым и сегодня также находится в фондах музея артиллерии в Санкт-Петербурге. Вообще пушек Чохова, отлитых в правление Бориса Годунова (1599–1605 гг.), не сохранилось, но, судя по этой пушке, работы на московском Пушечном дворе Чохов не прекращал. Ствол данного орудия имеет два диаметра: казенная часть уже, чем дульная. У дульного среза этой пушки имеется фигурное утолщение, на теле ствола – литой растительный орнамент. На средней части ствола – цапфы. Литая надпись подтверждает дату, место и автора этого орудия: «Божиею милостию повелением великого государя царя великого князя Дмитрия Ивановича всея великия России самодержца в первое лето государства его сделана бысть сия пушка в царствующем граде Москве в лета 7114 сентября в 26 день. Мастера Ондрей Чохов и Проня Федоров». Из-за этой записи пушку эту еще называют «мортирой Лжедмитрия».

«Мортира самозванца» (Лжедмитрия). 1605 г.

Свое место в фондах музея артиллерии эта пушка заняла лишь в XIX в. Практически весь XVII в. она участвовала в различных боевых действиях на западных границах России, пока наконец после заключения Андрусовского перемирия с Речью Посполитой в 1667 г. не была определена на вооружение киевского гарнизона. В начале XVIII века она была передана в Московский арсенал и заняла свое место около Китайгородской стены рядом с ныне восстановленными Воскресенскими воротами «на нижнем фланке болверка князя Б. А. Голицына». После сражения под Нарвой, когда молодая русская армия потеряла практически всю свою артиллерию, Петр I столкнулся с недостатком бронзы для изготовления новых пушек и распорядился с этой целью снять колокола с монастырских колоколен. Однако юный царь не учел то обстоятельство, что музыкальная бронза не годится для военных задач. Первые же перелитые из колоколов орудия это доказали. Они разрывались, не выдерживали двойного заряда пороха и были крайне недолговечны.

Тогда Петр решил провести ревизию арсеналов, чтобы из отслуживших свой срок старых, утративших свои боевые качества орудий отлить новые. В 1703 году он прибыл в Москву, и среди прочих дел осматривал орудия Московского арсенала. Когда очередь дошла до чоховской мортиры, то, осмотрев, царь распорядился ее не переливать. Об этом сообщает еще одна надпись, выбитая с левой стороны ствола: «Великий государь по имянному своему указу сего мортира переливать не указал 1703 году». Это сообщение дополнено литой надписью на казенной части: «А делал пушечный литец Проня Федоров».

Приведенный любопытный факт из истории чоховской мортиры послужил поводом для помещения ее в экспозицию Всероссийской политехнической выставки, проходившей в Москве в 1872 г. и посвященной двухсотлетию со дня рождения Петра Великого. После окончания работы выставки эта пушка была передана на хранение в Артиллерийский музей в Санкт-Петербург и ныне украшает экспозицию Военно-исторического музея артиллерии.

В 1588 г. Андрей Чохов заявил о себе не только как признанный мастер-литейщик, но и как изобретатель. Судя по имеющимся в нашем распоряжении документам, он отлил в Москве 100-ствольную пушку, стрелявшую картечью размером в гусиное яйцо. Этот тип орудий, получивший впоследствии в России название «картечниц» или «органов», зародился в Европе еще в XIV столетии. Однако, будучи по конструкции более тонкостенными, эти пушки представляли собой большую опасность при стрельбе. Они часто взрывались и поражали самих пушкарей. Чтобы как-то компенсировать этот недостаток, решили соединить несколько стволов пушек небольшого калибра на одном станке. Запал каждого ствола поджигался отдельно. Так появились первые образцы многоствольной артиллерии – т. н. рибодекены. Со временем удалось разработать систему одновременного залпа из всех стволов. Для этого их запалы соединяли общим желобом, в который насыпался порох.

Интересный факт: один из первых образцов отечественных органов был изготовлен русским первопечатником Иваном Федоровым в 1583 г. и был продемонстрирован императору Священной Римской империи Рудольфу II. По словам самого Федорова, его орудие «можно разбирать на отдельные части, а именно: на пятьдесят, сто и, даже если потребуется, двести частей, в зависимости от установленной величины каждой пушки».

Свой орган Чохов изготовил через пять лет после описанной выше демонстрации. Отличие пушки Чохова от предыдущих образцов заключалось в том, что вместо 40 она имела 100 стволов и рассчитана была не на ружейную пулю, а на дроб размером в гусиное яйцо. До наших дней это творение Чохова не дошло, поэтому, думаю, будет правильным привести на этих страницах полный текст документа, впервые найденного в фондах Государственного Исторического музея и опубликованного в 1949 г.

Орган XVII в. из коллекции Музея истории артиллерии.

Речь идет о рапорте-«сказке» пушечных литцов Алексея Якимова, Михаила Иванова и Никифора Баранова. «В лето 7149 (1640 г.) сентября в 6 день по досмотру пушечных литцов Олексея Якимова, Михайло Иванова и Никифора Боранова под навесом пищаль медяная что в ней сто зарядов испорчена. А ту пищаль делал мастер Ондрей Чохов тому 53 год (назад. – Д. Г.) И в той де пищали 330 пудов и 8 гривенок веса снова, как ее Ондрей Чохов делал, залилось 35 сердечников. И мастер де Ондрей и сам ей не мог пособить. Да и в московское разоренье у тое же пищали засорилось каменьем и ядрами и грязью закачено 25 зарядов и тем де зарядом помочь они не умеют. А ныне де она досталь заржавела и осталось у нее целых 40 зарядов и стрелять теми зарядами можно. К сей сказке Олексей Екимов руку приложил. К сей сказке вместо пушечного литца Михайла Иванова по его веленью московский пушкарь Гришка Савельев руку приложил 7149 года сентября 28 государю докладывали».

Видимо, одну из таких пушек видел и описал в своих записках о своем участии в походе польских войск на Россию во время Смуты Самуил Маскевич. «В Москве, – пишет он, – я видел одно орудие, которое заряжается сотнею пуль и столько же дает выстрелов; оно так высоко, что мне будет по плечо, а пули его с гусиное яйцо. Стоит против ворот, ведущих к мосту». После доклада царю процитированного «рапорта-сказки» орган Чохова перевезли на Пушечный двор, где орудие хранилось до начала XVIII в. Дальнейшая судьба этой пушки неизвестна. Она упоминается в архиве, описанном академиком Гамелем еще в 1689 г., но затем следы ее теряются.

Подробно изучил вопрос о конструкции чоховской стоствольной пушки исследователь русской артиллерии Е. Л. Немировский. Он убедительно доказывал, что особенностью этой пушки было то обстоятельство, что все 100 стволов Чохов отливал целиком, одновременно с корпусом. Столь сложная задача, выполненная этим замечательным литейщиком, требует большого профессионального умения и специальных навыков. Понятно, что для решения данной задачи ему пришлось разработать какие-то свои, совершенно новые и неизвестные нам сегодня способы формовки и отливки. Правда, судя по приведенному документу, Чохову не до конца удалось воплотить свой замысел в жизнь. 35 сердечников из 100 оказались «залиты», т. е., говоря современным языком, оказались бракованными. Однако же остальные 65 стволов, судя по всему, были исправны и боеспособны. Расчеты показывают, что если калибр всех ста стволов чоховского органа был «с гусиное яйцо», т. е. 200 г, то общий вес конструкции должен был составлять около 5283 кг.

О том, как мог выглядеть чоховский орган можно судить по экспонатам музея артиллерии более позднего времени, представленных ныне в экспозиции. Так, там можно найти несколько многоствольных картечниц русского производства XVII в. Одна из них состоит из трехдюймовых мортирок, расположенных в несколько рядов по 8 стволов в каждом. Запальные отверстия каждой мортирки соединены поярусно общим желобом. Орудие установлено на двухколесном станке и снабжено механизмом придания каждому ряду стволов своего угла возвышения.

В 1590 г. Чоховым было отлито целых четыре орудия: «Скоропея», «Лев», «Троил», «Аспид», сыгравших заметную роль в обороне российских земель. Дело в том, что в 1590 г. правительство царя Федора Иоанновича, в котором главенствующая роль принадлежала Борису Годунову, объявило войну Швеции. В связи с этим было решено усилить «большой государев наряд». Как мы говорили выше, изготовление больших пушек в те времена было делом затратным и трудоемким, которое требовало множества рабочих рук. Тот факт, что Чохов одновременно работал над изготовлением нескольких орудий, свидетельствует, с одной стороны, о возрастающем авторитете мастера, а с другой – что он руководил довольно большим коллективом. Среди чоховских подмастерьев 90-х гг. XVI в. мы находим имена Прона Фёдорова, Кондратия Михайлова, Григория Наумова, Алексея Никифорова и других, ставших известными литейными мастерами уже в XVII веке.

Наиболее известными из приведенных выше названий пушек являются «Троил» и «Аспид». Обе они ныне хранятся в Московском Кремле. Начнем с «Троила». Калибр орудия – 195 миллиметров, длина – 4350 миллиметров, вес – 7 тонн. Отличительной чертой этого ствола является деление всей поверхности орудия поясками на три части, украшенные литым орнаментом в виде пальметт. На торели – литое изображение троянского царя со знаменем и мечом в руках. На его плечи наброшен плащ, на голове – корона, за спиной – круглый щит. Сверху надпись: «Троил». На средней части ствола – дельфины и цапфы. На казне литая надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси зделана сия пищаль Троил лета 7098. Делал Ондрей Чохов». Таким образом, название этого орудия и изображение на нем фигуры троянского царя позволяют заключить, что уже в конце XVI века в Московском государстве знали древнегреческий эпос и даже некоторых из его героев. Название «Троил» пользовалось популярностью в среде московских литейщиков. В 1632 г. своего «Троила» отлил мастер Григорий Наумов, а в 1695 г. это же название присвоил своему орудию литец Яков Дубина.

«Троил» принимал участие в боевых действиях против Швеции, а после заключения Тявзинского мира в 1595 г. был определен в состав «крепостного наряда» в Пскове. В ноябре 1701 г., после того, как Петр I учредил в Москве Цейхгауз, это творение Чохова оказалось в Москве. Пушку установили сначала рядом с Царь-пушкой под каменным шатром, а когда его разобрали – перенесли к зданию Арсенала в Кремле. В 1835 г. ствол был установлен на чугунный бутафорский лафет. Некоторое время до революции «Троил» стоял у здания Оружейной палаты, но ныне занимает почетное место у Арсенала.

Пушка «Аспид» во многом аналогична предыдущему образцу. Свое название она получила от традиционного обозначения крылатого змея в русских сказаниях и былинах. Как сказано в одном из «Азбуковников» XVI в.: «…нос он имеет птичий и два хобота, а в коей земле вчинится, ту землю пусту чинит; живет в горах каменных, не любит трубного гласа…». Она отличается калибром (190 миллиметров), длиной (5140 миллиметров) и весом (6 тонн). Также отлита из бронзы, имеет утолщение у дульного среза, вся поверхность ствола разделена поясками на три части и украшена литым орнаментом в виде пальметт. На дульной части ствола сверху хорошо видно рельефное литое изображение Аспида с извивающимся хвостом. На средней части ствола – дельфины и цапфы. На казне литая надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Федора Ивановича всея Руси зделана сия пищаль «Аспид» лета 7098. Делал Ондрей Чохов». Торель с виноградом здесь, выполнена в виде плоского шара. Как и «Троил», «Аспид» принимал участие в боевых действиях против Швеции, а затем служил в «псковском крепостном наряде». Дальнейшая судьба «Аспида» также аналогична судьбе «Троила». Ствол установлен на чугунном бутафорском лафете, изготовленном в 1835 году. Сегодня «Аспид» стоит у южной стены Арсенала в Кремле.

Третье по величине из чоховских орудий 1590 г. носило название «Лев». Длина его ствола – 547 см, диаметр ствола – 183 мм, вес – 5634 кг. На дуле имеется изображение льва и надпись: «Божиею милостию повелением Государя Великого князя Федора Иоанновича Всея Руси лита в 7098 году. Лил Ондрей Чохов». В годы Северной войны эта пушка участвовала в первой осаде русской армии шведской крепости Нарва в 1700 г. и была захвачена шведами. Впоследствии она была возвращена России и заняла свое место в Артиллерийском музее в Санкт-Петербурге. Декоративный лафет был изготовлен для нее в 1850–1851 гг.

Пищаль «Лев». 1590 г.

Скульптура льва на одноименной пушке

Еще одно орудие из этой серии – пищаль «Скоропея» – прошла славный боевой путь длиной более чем в век. Она принимала участие еще в первой осаде Нарвы Петром Великим в 1700 г. Надпись на стволе гласит: «Сделана сия пищаль Скоропея, лета 7098 (1590 г.), длина 16 футов, 10 дюймов, весом 224 пуд, калибр 7,1 дюйма, делал Ондрей Чохов». На дульной части литое изображение ящерицы с надписью «Скоропея». Высокие боевые качества этого орудия спасли его от массовой переплавки пушек, которую царь провел после потери большей части артиллерии под Нарвой. Сейчас эта пушка покоится на бутафорском чугунном лафете середины XIX в. в Военно-историческом музее артиллерии в Санкт-Петербурге.

Пищаль «Скоропея». 1590 г.

Скульптура ящерицы (скоропеи) на стволе одноименной пушки.

В 1617 г. Андреем Чоховым был отлит ствол пушки, получившей название «Царь Ахиллес». Вместе с мастером в отливке пищали принимали участие его ученики: Дружина Романов, Богдан Молчанов, Василий Новгородец, Богдан Блекачев, Микита Провоторов, кузнецы: Петр Иванов, Мурат Кондратьев, Иван Васильев и другие. Всего над этой пушкой трудилось до 60 человек, а отливка ее заняла 10 месяцев. Для отливки «Ахиллеса» пришлось соорудить и новое подъемное оборудование. В октябре 1616 г. плотники «Офонька Игнатов со товарищи» делали волоки под новую пищаль. В это же время кузнецы «ковали векши к подъему пищали Ахиллеса и к иным подъемным большим делам».

Пищаль «Царь Ахиллес». 1617 г.

Украшение ствола пищали «Царь Ахиллес».

Ствол изготовленного орудия разделен поясками на три части. На дульной части литой орнамент, у края которого справа имеется литое изображение царя Ахиллеса. Такой же орнамент и на средней части ствола, где помещаются дельфины и цапфы. У дульного среза ствола утолщение. На казне литая надпись: «Божиею милостию и повелением благоверного и христолюбивого великого государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея великия Россия самодержца и иных многих государств и государя и обладателя слита бысть сия пищаль Царь Ахиллес в преименитом и царствующем граде Москва лета 1617 в четвертое лето царствования его. Лил пищаль пушечный мастер Ондрей Чохов». Торель с виноградом выполнена в виде малого шара.

Эта пищаль входила в состав русского «стенобитного наряда» – т. е. осадной артиллерии. В 1632 году, во время т. н. Второй Смоленской войны с Речью Посполитой, она использовалась при осаде городов Дорогобуж, Новгород-Северский и др. Тогда же она была захвачена поляками под Смоленском и отправлена в г. Эльбинг. В 1703 году Эльбинг был взят войсками шведского короля Карла XII, а пушка вместе с другими трофеями была отправлена в Швецию. В 1723 году эту пищаль выкупили русские купцы и возвратили ее на родину. Калибр ее составляет 152 миллиметра, длина – 6080 миллиметров, вес – 3603 килограмма. Сейчас она также хранится в Санкт-Петербурге.

Изготовление «Ахиллеса» заслужило особую благодарность царя. Документы Казенного приказа сообщают в этой связи, что в 1617 году «марта в 14 день по государеву указу дано государева жалованья пушечному мастеру и литцу Ондрею Чохову, да ученикам его, Дружинке Романову, Богдашке Молчанову… а пожаловал государь их за то, что слили они новую пищаль "Ахиллеса"». Причем размеры дополнительных пожалований сукнами («кроме государева жалованья, выдать пушечному мастеру Ондрею Чохову 4 аршина сукна английского багрового, по рублю аршин, да пушечным литцам Дружинке Романову, Богдашке Молчанову, Кондратею, Михайлову, да Григорею Наумову, да Олексею Якимову по 4 аршина сукна настрафилю лазоревого цена по 2 рубли портище…) свидетельствует о том, что Андрей Чохов был старшим среди других мастеров Пушечного двора: его награда в два раза превышала награду других мастеров.

В 1617–1619 гг. было принято решение обновить весь «крепостной наряд». Московский Пушечный двор работал с большим напряжением сил. Было изготовлено 40 тюфяков – крепостных орудий среднего и малого калибра, стрелявших железным и каменным дробом. В работах были заняты в основном ученики Чохова – мастера Кондратий Михайлов, Григорий Наумов и Алексей Якимов со своими подмастерьями. По сути, к этому времени престарелый мастер был, говоря современным языком, техническим руководителем Пушкарского приказа.

Из документов Расходной книги Пушкарского приказа от 30 сентября 1618 г., в которой сообщается о выдаче дополнительного (наградного) жалованья пушечному мастеру Андрею Чохову сукнами за изготовление полуторных пищалей, становится очевидно, что Чохов курировал изготовление большой партии стволов крепостной артиллерии. Этот тип пушек по классификации своего времени составлял основу «крепостного наряда». Как правило, стреляли они четырех-, шестифунтовыми ядрами. Именно таким калибром оснащалась крепостная артиллерия всех русских городов.

В 1627 г. Чохову было поручено изготовление двух крупных стенобитных пищалей: «Кречет» и «Волк». Известно, что в работах по отливке, которыми руководил престарелый мастер, участвовало 22 человека. Для своего времени это были колоссальные пушки, стрелявшие ядрами по 60 гривенок (60 фунтов, или 24 кг). Из предыдущих отливок Чохова только пищаль «Инрог» имела больший калибр (70 гривенок, или 28 кг). Оба орудия, «Волк» и «Кречет», были отлиты и участвовали в походе воеводы Михаила Шеина под Смоленск в 1632–1634 гг., когда был утерян почти весь обоз и в т. ч. практически вся артиллерия. Тогда «Кречет» счастливо избежал плена. Однако же по приказу Петра I это орудие в 1701 г. было отправлено на переплавку. О судьбе третьего уже по счету «Волка», изготовленного Андреем Чоховым, никакой достоверной информации нет.

Наконец, ствол последней по времени пищали работы Чохова, которую в литературе именуют «пищаль в 4 гривенки», т. к. ее небольшие размеры не позволяли ей дать отдельное имя, – бронзовый, литой, был изготовлен в 1629 году. У дульного среза литое утолщение в виде кольцевых фризов, на средней части – дельфины и цапфы. На казне литая надпись: «Божиею милостию повелением государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Руси слита сия пищаль лета 1629. Мастер Ондрей Чохов». Калибр этой пищали – 85 миллиметров, длина – 2900 миллиметров, вес – 554 килограмма. Хранится она в Военно-историческом музее артиллерии в Санкт-Петербурге, куда в 1872 г. поступила из Киева.

Эта надпись является последней, где упоминается имя Чохова. Поэтому в отсутствие более точных сведений именно 1629 г. во многих энциклопедиях и справочниках указывается как дата смерти мастера. Правда, известный русский археограф и историк И. Е. Забелин утверждал, что он встречал упоминания о Чохове в документах, датированных 1632 г. Однако сегодня подтвердить или опровергнуть эти сообщения не представляется возможным. Таким образом, настоящей даты его смерти и места погребения мы не знаем.

Царь-пушка и ее лафет

Но, конечно же, главной визитной карточкой литейных дел мастера Андрея Чохова, украшающей ныне Московский Кремль, является его знаменитая Царь-пушка, изготовленная в 1586 г. по повелению царя Федора Иоанновича. Это одно из самых крупнокалиберных орудий, когда-либо изготовленных в России. Наружный диаметр ствола – 120 сантиметров, диаметр узорного пояса у дула – 134 сантиметра, калибр – 890 миллиметров. Длина этого огромного орудия составляет 5 метров 34 сантиметра. Весит Царь-пушка (без лафета) неполных 40 тонн. Такие гигантские размеры этого артиллерийского ствола требуют от нас немного отвлечься собственно от предмета нашего повествования и уделить определенное внимание истории царь-пушек на Руси.

Дело в том, что чоховское творение было не первым, хотя и последним из гигантских орудий, созданных за время существования Московского Пушечного двора и именовавшихся за свои размеры царь-пушками. Так, в Московском архиве древних актов хранится документ о том, что в 1488 г. итальянский мастер Павел Дебосис отлил орудие, которое из-за своих гигантских размеров называлось Царь-пушкой. Мы также уже упоминали, что описи Московского Пушечного двора хранят известие, что в 1554 г. в Москве учителем Чохова Кашпером Ганусовым была вылита чугунная пушка калибром 650 мм и весом 1200 пудов, а в 1555 г. – чугунная же пушка калибром 600 мм и весом 1020 пудов (19,5 тонны) была изготовлена коллегой Ганусова мастером Степаном Петровым и получила название «Павлин». Обе пушки стояли на Красной площади и обращены своими жерлами в сторону Замоскворечья. И «Кашперова пушка», и «Павлин» поучаствовали в «деле». В 1563 г. они покинули место своей дислокации, чтобы участвовать в осаде русской армией Полоцка во время Ливонской войны. Очевидец сообщал, что при стрельбе «Кашпервой» и «Степановой» пушек дрожала земля, а вой от летящих ядер, исторгаемых из их жерл, весом по 20 пудов, наводил на противника ужас едва ли не больший, чем сами разрушения, причиняемые их попаданиями. Обоих орудий до настоящего времени не сохранилось.

О том, что в Москве существовали и другие огромные орудия, свидетельствуют не только письменные источники, но и планы и чертежи Москвы и Московского Кремля, составленные в XVI–XVII веках, зарисовки путешественников и участников иностранных посольств, приезжавших в Москву. На планах Московского Кремля XVI века видно, что пушки располагались у главных проездных ворот Кремля – Спасских и Никольских, а также на Красной площади. Так, немецкий посланник при дворе Ивана Грозного И. Кобенцель доносил: «Некоторые из орудий так велики, широки и глубоки, что рослый человек в полном вооружении, стоя на дне орудия, не может достать его верхней части. Один немец, бывший самовидцем, сказывал мне, что при осаде Полоцка не более как от троекратного залпа этих орудий рушились стены крепости, впрочем, весьма сильно, и гром от орудий столь ужасен, что небо и земля, казалось, готовы были обрушиться». Участник польской интервенции в России (1609–1612 гг.), упоминавшийся нами ранее Самуил Маскевич, в своем дневнике отмечал, что видел в Москве среди рынка мортиру, влезая в которую, слуги «…человека по три играли в карты под запалом, который служил им вместо окна». Наконец побывавшие в Москве в конце XVI – начале XVII в. Дон Хуан Персидский, секретарь посольства шаха Аббаса I, проезжая через Москву в 1600 г., рассказывал, что видел «большую площадь, которая была заставлена пушками такими огромными, что два человека могли входить в каждую для чистки ее». Уже эти сообщения говорят о том, что в практике русских оружейников было создание подобных огромных орудий. Насколько это было оправданно?

Мы уже отмечали, что увеличение размеров пушек диктовалось растущими потребностями армии в размере артиллерийских снарядов, дальности стрельбы, пробивной силе и т. д. Но при том уровне инженерных знаний, технологии, материалов, из которых изготавливались пушки и снаряды, у этого экспоненциального увеличения размеров орудий были серьезные ограничители. Скажем, еще в XIX веке Ученым комитетом Военного министерства были проведены математические вычисления, которые однозначно доказали, что при выстреле из пушки «традиционной» конструкции, изготовленной из оружейной бронзы и заряжающейся с дула ядром весом в 2 тонны, ее ствол, какой бы толстый он ни был, должен был немедленно разорваться. Так что описанное в романе Жюля Верна «Из пушки на Луну» космическое путешествие, даже если допустить, что таковая пушка была бы создана, скорее всего, не имело никаких шансов на осуществление. Поэтому-то никого не должны вводить в заблуждение бутафорские ядра, которые ныне красуются для всеобщего обозрения вместе с Царь-пушкой в Кремле. Они были отлиты уже в XIX веке и никогда не предназначались для стрельбы. Целью их изготовления была наглядная демонстрация калибра ее ствола и ничего более. Но об этом я расскажу чуть ниже.

Царь-пушка. 1586 г.

Царь-пушка была отлита Чоховым в 1586 г. и стала событием в общественной жизни. Автор «Пискаревского летописца», к примеру, отметил гигантскую пушку Чохова как событие чрезвычайной важности: «Повелением Государя Царя и Великого Князя Федора Иоанновича всея Руси слита пушка большая, такова в Руси и в иных землях не бывала, а имя ей – «Царь».

Здесь мы сталкиваемся еще с одной загадкой. Дело в том, что, называя творение Андрея Чохова Царь-пушкой, мы, как правило, подразумеваем, что причиной этого названия стали гигантские размеры этого орудия. Однако же, несмотря на то, что подобная традиция, как мы видели, исстари существовала в России, в отношении именно этого детища мастера есть еще одно объяснение. Дело в том, что на стволе Царь-пушки едва ли не впервые в истории помещен конный барельеф царя Федора Иоанновича, увенчанного короной и со скипетром в руке. Выше передней правой скобы вылита надпись: «Божиею милостию царь и великий князь Федор Иванович государь и самодержавец всея великия Росия». Именно поэтому некоторые ученые полагают, что пушку и назвали царским именем.

Изображение царя Федора Иоанновича на стволе Царь-пушки.

Как и большинство русских артиллерийских орудий XVI–XVII вв., ствол Царь-пушки богато декорирован и украшен надписями. Он отлит из высококачественной бронзы, имеет коническую форму. Вся поверхность ствола украшена литыми фигурными фризами, орнаментальными поясами, надписями. Дульный и казенный обрезы ствола имеют высокие, выступающие над поверхностью пояса с фигурными пятилепестковыми розетками. Центральная часть ствола разделена выпуклыми орнаментальными и плоскими рельефными фризами. По бокам ствола расположено восемь литых скоб, предназначенных для укрепления канатов при перемещении пушки.

На верхней части ствола отлиты две надписи: справа – «Повелением благоверного и христолюбивого царя и великого князя Федора Ивановича государя самодержца всея великия Россия при его благочестивой и христолюбивой царице великой княгине Ирине»; с левой стороны – «Слита бысть сия пушка в преименитом царствующем граде Москве лета 7094, в третье лето государства его. Делал пушку пушечный литец Ондрей Чохов».

Схема внутреннего устройства ствола Царь-пушки.

На казенной части орудия перед последним, задним, широким поясом в стволе имеется запальное отверстие. А дальше, на самом краю ствола, вырублено: «2400 пуд» (39 312 кг). На тот момент это была самая большая пушка в мире. Изящество отделки и бронзового литья позволяют видеть в Андрее Чохове не только замечательного русского инженера и техника, но и очень талантливого художника своего времени.

Известно, что Царь-пушка никогда в своей истории не участвовала в боевых действиях. Означает ли это, что наши предки были настолько расточительны, что изготовляли царь-пушки исключительно для того, чтобы тешить собственное самомнение или пугать врагов? Отнюдь нет. Детальные обмеры канала ствола чоховского орудия, проведенные в середине ХХ в. и дополненные при реставрации 1980 г., показали, что Царь-пушка обладала весьма своеобразной конструкцией, которая не позволяет ее причислить однозначно ни к одной из приведенных выше артиллерийских систем. По устройству канала ствола это орудие близко к мортирам, но полностью им не соответствует. Канал состоит из двух частей. Первая часть, или, как называют ее в мортирах, котел, куда помещают снаряд, имеет сложную форму. Дульная часть ствола внутри имеет диаметр 92 сантиметра, а казенная часть – 44 сантиметра. Передняя его часть длиной 1000 миллиметров от дульного среза представляет собой конус, сужающийся от дула внутрь ствола к казенной части; далее идет почти цилиндрическая часть, переходящая в узкую длинную камеру (у специалистов она именуется каморой). Эти признаки (а также отсутствие снаружи цапф и винограда) позволяют сделать вывод, что перед нами именно мортира, но все же довольно своеобразной конструкции. В любом случае подобных ей среди сохранившихся русских артиллерийских орудий того времени нет, и нет никаких документов, проливающих свет на инженерные расчеты самого Чохова. Это дает широкий простор для разного рода предположений и умозаключений. Однако же во всех случаях такая конструкция позволяет однозначно заключить, что при боевом применении, Царь-пушка была предназначена для стрельбы не ядрами, а дробом, как говорили в старину, или, говоря современным языком, картечью. Но для метания железного или каменного дроба по крутой траектории на сравнительно небольшое расстояние не нужен столь большой заряд, как при стрельбе из пушки по более плоской траектории. Следовательно, диаметр каморы, куда закладывали порох, мог быть меньше диаметра канала ствола без значимых потерь для эффективности стрельбы. Именно поэтому Чохов и остановился на подобном техническом решении своего знаменитого детища.

Интересно в этой связи заметить, что Царь-пушка в неофициальном мировом зачете гигантских орудий своего класса занимает почетное третье место. Примечательно, что ее более крупнокалиберные конкуренты из числа мортир были созданы на два-три века позже чоховского творения. Это мортира «Малетта» (калибр 914 мм, 1857 г., Великобритания) и «Маленький Дэвид» (914 мм, 1945 г., США). То есть можно смело утверждать, что до 1857 г. наша Царь-пушка была однозначно самой большой мортирой в мире.

Нынешний декоративный лафет, на котором покоится орудие, вводит в заблуждение многих неспециалистов. Царь-пушка на нем лежит горизонтально, хотя согласно логике того типа орудий, к которому она относится, должна стоять под углом. Известно, что в XVII веке Царь-пушка стояла на подобном деревянном станке с определенным, заранее заданным углом возвышения. Неизвестно, спроектировал ли этот станок сам Чохов или это было детищем более поздних «пушечных дел» мастеров. Отсутствие сведений о том, как в случае боевого применения предполагалось менять угол наклона этого гигантского орудия, ставит вопрос о том, предполагалось ли из него стрелять вообще и был ли сделан из нее хоть один выстрел?

У нас на этот счет нет документальных данных. В работах нескольких авторов высказывается предположение, что она могла участвовать (или же готовилась) к отражению набега крымцев на Москву в 1591 г. Учитывая внезапность и быстроту этого набега, в боеготовность был действительно приведен весь наличный московский арсенал, включая трофейные и снятые с вооружения орудия. Но данный факт автоматически не означает, что Царь-пушка сделала хотя бы один боевой выстрел. Если же брать легендарные свидетельства, то согласно одному из широко распространенных преданий о Смутном времени после гибели первого Самозванца в 1605 г. его труп был на две недели выставлен для всеобщего поругания на Красной площади, а затем сожжен и выстрелен из Царь-пушки в сторону, откуда он пришел. Т. е. – на запад. Известно, что после своего создания Царь-пушка была размещена на Красной площади у Лобного места (это практически там, где ныне располагается Мавзолей В. И. Ленина). В какую сторону она тогда была повернута, сказать затруднительно, поэтому и подтвердить эту красивую легенду тоже невозможно.

Царь-пушка. Открытка начала ХХ в.

Постоянный интерес к детищу Чохова мотивирует различных современных авторов заниматься гипотетическими расчетами того, насколько далеко могла стрелять Царь-пушка. Не вдаваясь в способы расчета (они разнятся у разных авторов), отмечу лишь, что большинство подобных вычислений дают примерно одинаковый результат. При массе дроба в 52 пуда, или 852 кг (это объем, который можно засыпать в ствол исходя из описанной выше конструкции орудия), а также максимально возможного для этого ствола давления пороховых газов и возвышения пушки при выстреле в 45 градусов вычисляемая дистанция примерно составляет 1663 м. То есть при гипотетическом выстреле Царь-пушки, находящейся на Красной площади в районе нынешнего Мавзолея В. И. Ленина, снаряды могли бы лечь в районе Замоскворечья.

Вообще Царь-пушка не раз меняла свое местоположение. Известно, что ее гигантские размеры и вес привели к тому, что перемещали ее с Пушечного двора на Красную площадь на специально изготовленных деревянных валках, которые подкладывали под ствол по мере движения. Тянуло пушку с полсотни лошадей, погоняемых всем наличным составом «пушечных извозчиков». После своей установки на Красной площади Царь-пушка не покидала своей позиции вплоть до начала XVIII в. Надо также отметить, что она была не одинока. Планы и чертежи Москвы и Московского Кремля XVI–XVII вв. показывают, что огромные артиллерийские орудия долгое время располагались на Красной площади у главных проездных ворот Кремля – возле Спасской и Никольской башен. Что же до Царь-пушки, то для ее демонстрации был сооружен специальный помост с крышей, который она делила еще с одним гигантским орудием. Об этом свидетельствуют записки австрийского дипломата при дворе царя Алексея Михайловича Августина Мейерберга. Он сообщает, в частности, что «под навесом на Красной площади находятся две большие медные пушки, имеющие в диаметре 2 фута 5 дюймов немецкой меры, в окружности их семь фут три дюйма». Судя по его сообщениям, одна из пушек отлита по приказанию Ивана Васильевича Грозного, а другая при сыне его Федоре Ивановиче. В этом известии большинство историков видит однозначное свидетельство демонстрации на Красной площади Царь-пушки и упомянутого выше детища Кашпера Ганусова, которое было подновлено и перелито мастером Степановым и получило название «Павлин». Подтверждение этому видят в сообщении названного автора о том, что «сия пушка была с дельфинами, но без лафета».

В 1626 г. для больших мортир построили деревянные обрубы, или роскаты – деревянные помосты, засыпанные внутри землей. В расходных книгах Пушечного приказа сохранились некоторые интересные подробности этих работ. Так, 1 сентября означенного года было дано жалованье 87 плотникам, которые «около Царя и Степановой пушки обруб били». 6 сентября обруб стали наполнять землей. Одновременно готовили снасти для перемещения орудий. 9 ноября были готовы волоки под оба орудия, и 14 апреля 1627 г. начали волочить их на новое место. Работы были окончены к 27 августа.

В 1636 г. под пушками соорудили каменные лавки, где процветала торговля вином. В те годы дуло Царь-пушки частенько служило убежищем для московских пьяниц, где они отсыпались после возлияний.

Задумав в самом начале XVIII в. постройку в Кремле цейхгауза, Петр I имел намерение сделать его хранилищем «всякого воинского оружия и воинских трофеев». В 1702 году последовал указ царя «О начале строения Цейхгауза», а в 1706 году был издан еще один указ – о составлении списков достопамятных орудий: «…на боях, где воинским случаем под гербами их взяты и ныне есть на лицо, и то все собрав, взять к Москве и в новопостроенном цейхгаузе для памяти на вечную славу поставить». Незадолго до описываемых событий в 1701 г. Петр издал указ о больших пушках, по которому было велено перелить в пушечное и мортирное литье кашперову пушку «Павлин», пушку «Ехидну», «Соловей» и еще ряд больших орудий. После исполнения этого указа Царь-пушка осталась на Красной площади в одиночестве.

Со временем обруб и встроенные внутрь его лавки стали ветшать, а их каменные своды – осыпаться. Правительство императрицы Елизаветы Петровны решило предпринять меры для сохранения погребов. 15 мая 1745 г. было приказано «лежащий в Китай-городе на сводах двух винных лавок большой Дробовик за великой тягостию и потому что уже от оного своды и стены вредятся, снять немедленно». Исполнить приказание было поручено капитану артиллерии Касаткину-Ростовскому. Однако выяснилось, что при том уровне технологии для того, чтобы переместить столь тяжелый груз, требовалось частично разобрать кладку и перила Лобного места. Это задержало перемещение пушки еще на три месяца. Наконец в августе 1745 г. ее сняли со сводов каменных лавок и с большими предосторожностями переместили к «новопристроенной батарее» у кремлевской стены. В 1786–1788 годах Царь-пушка, а вместе с ней пушки Чохова «Аспид», «Троил» и ряд других орудий были перевезены в Кремль и установлены на бровке холма Ивановской площади рядом с ныне несуществующим Воскресенским женским монастырем. У ворот его был воздвигнут каменный шатер на восьми столбах, где эти орудия долгое время и покоились.

Дальнейшую судьбу Царь-пушки и других «достопамятных» орудий, находившихся в Московском Кремле, можно проследить по архивным документам. Удивительным образом интерес к ее истории во многом был продиктован готовящимся в 1912 г. столетним юбилеем Отечественной войны 1812 г. Дело в том, что отступавшие в спешке из Москвы наполеоновские солдаты, как известно, взорвали некоторые части кремлевских стен и разграбили часть дворцов, соборов и построек. Среди них было и здание Арсенала. Много хранившихся там артефактов было утеряно безвозвратно. По счастью, многопудовые старинные пушки в силу своей тяжести пострадали менее всего. Среди них была и Царь-пушка. И вот при подготовке юбилея по архивам было установлено, что вступивший в Москву после изгнания Наполеона вместе с наступающими русскими войсками начальник кремлевского Арсенала генерал Пичугин составил специальную ведомость о состоянии вверенного ему имущества после отступления неприятеля. Там, в частности, сказано, что при оставлении Москвы рядом с Арсеналом должно было находиться семь орудий на станках, включая «Дробовик Российский» – т. е. Царь-пушку. При возвращении в Москву он нашел шесть больших старинных орудий на своих местах, в т. ч. и «Дробовик», а «так как от Никольских ворот Арсенал подорван, то должно полагать, что одна (пушка. – Д. Г.) находится под развалинами».

В августе 1817 г. унтер-цейхвахтер Арсенала Матвеев составил еще одну ведомость старинных кремлевских орудий. Они там перечислены вновь, но местом их хранения были указаны т. н. лагеря, т. е. хранились они не на лафетах, а на подкладках у главных ворот Воскресенского монастыря (ныне не существующего. – Д. Г.). Справа Царь-пушка, слева – «Троил». Таким образом, можно предположить, что в 1812 году, во время знаменитого пожара 6–8 сентября в Москве, деревянные лафеты орудий, хранящихся в московском Арсенале, сгорели. Для их хранения над ними соорудили специальный каменный шатер.

Правительство Александра I считало восстановление Москвы после войны 1812 г. делом первостепенной важности. Были ассигнованы значительные суммы на восстановление стен и башен Кремля, общественно значимых зданий Первопрестольной. К восстановлению привлекались лучшие инженеры и архитекторы своего времени. Так, в 1819 году в Москву прибыл известный зодчий, строитель Исаакиевского собора и Александровской колонны в Петербурге А. Монферран. Осмотрев Кремль, он решил принять участие в работе по восстановлению кремлевских сооружений, которую уже проводила Комиссия для строений в Москве во главе с ее директором генерал-майором Петром Яковлевичем де Витте.

Замечательный русский военный инженер Петр Яковлевич де Витте (1796–1864) принимал активное участие в Отечественной войне 1812 г., но стал более известен на мирном поприще. Именно он, возглавляя с 1816 г. Комиссию для строений в древней столице России, во многом предопределил тот облик, который получила послепожарная Москва. Де Витте руководил работами по планировке и благоустройству крупнейших площадей и улиц города. Он принимал также участие в строительстве мостов через Москву-реку и Яузу. Известно, что за сооружение каменного Москворецкого и чугунного Высокопятницкого мостов де Витте был награжден орденом. Петр Яковлевич активно участвовал и в строительных работах, проводимых в Московском Кремле, и в том числе в установке возле старого здания Оружейной палаты старинных пушек и орудий, взятых в качестве трофеев в Отечественной войне 1812 года.

Тем временем император Александр I, побывавший в Москве в 1820 г., решил устроить в Кремле большую площадь для парадов. Шатер с древними пушками как раз находился на том месте, где император возжелал видеть новый плац. Шатер разобрали, а пушки переместили к зданию Арсенала. Здесь орудия пролежали вплоть до 1831 г.

А. Монферран, который, как мы помним, был в Москве незадолго до Александра I, выполняя монарший указ, осмотрел город, предложил ряд своих решений его восстановления. Узнав также о намерении императора возвести в Кремле памятник в честь победы русского оружия в Отечественной войне 1812 года, он принял участие в конкурсе. Проект памятника был рассмотрен и утвержден уже новым императором Николаем I только в 1831 г. По замыслу Монферрана, два самых больших артиллерийских орудия из хранящихся в Московском Кремле – отлитая Андреем Чоховым Царь-пушка и «Единорог» мастера Мартьяна Осипова – должны были стать центром монументальной композиции и занять место у главных ворот Арсенала. На проекте оба эти орудия изображены уложенными на деревянные, окрашенные в зеленый цвет лафеты с железными черными оковками. Однако тогда этот проект был положен под сукно.

Но идея установить два артиллерийских гиганта – Царь-пушку и «Единорог» – на лафеты не умерла. Поскольку в XVIII–XIX вв. артиллерия считалась «богом войны», а орудийные стволы поверженного неприятеля очень часто становились неотъемлемым атрибутом памятников в честь военных побед в Европе, то и на этот раз предполагалось использовать трофейные французские стволы для увековечивания подвига русского оружия. При этом Царь-пушка и «Единорог» должны были также участвовать в многофигурной и «многоствольной» композиции. Но в отличие от поверженного врага они должны были лежать на лафетах. По свидетельству П. Я. де Витте, первоначальные эскизы этих лафетов были исполнены академиком Российской академии художеств Карлом Павловичем Брюлловым, а чертежи, необходимые для их изготовления, были выполнены самим де Витте.

Разместить заказ и изготовить эти лафеты в Москве не удалось. Поэтому де Витте направил запрос в Военно-ученый комитет Военного министерства об условиях изготовления лафетов и о необходимых материалах. Председатель Военно-ученого комитета генерал-лейтенант Г. Ф. Гогель распорядился составить специальную ведомость о нужном количестве чугуна, которое было определено специалистами в 2106 пудов. Артиллерийский департамент сообщил об этом командующему русской артиллерией. Последний распорядился запросить казенный Александровский завод в Петрозаводске о стоимости изготовления лафетов, на что было получено заключение, что каждый лафет будет стоить 3 тысячи рублей. Но от исполнения этого заказа завод отказался из-за перегрузки другими работами.

Тогда исполнение заказа было предложено русскому инженеру и предпринимателю шотландского происхождения, владельцу судостроительного завода в Петербурге Чарльзу Берду. Берд принял заказ, определив стоимость каждого лафета в 6 тысяч рублей, а их дальнейшую перевозку в Москву – в 4 тысячи рублей. Любопытно отметить, что Берд вместо денег просил артиллерийский департамент возместить ему эту сумму натурой – «чугуном в негодных снарядах».

23 июля 1834 года Берду было направлено письмо с просьбой сообщить сроки окончания работ и время отправки лафетов в Москву. Берд ответил, что на заводе «занимаются приготовлением моделей в полной величине» согласно рисункам, и что о готовности лафетов, так же, как и о сроках отправки, он сообщит дополнительно.

16 февраля 1835 года Берд сообщил о полной готовности лафетов, уже окрашенных и приготовленных к отправке в Москву. Одновременно он просил об их осмотре и приемке. 22 февраля лафеты были приняты генерал-майором Н. А. Зварковским, и уже на следующий день Берд получил указание об их отправке. 2 марта он сообщил, что лафеты «отправлены в Москву, первый 26, а второй – 28 числа». Одновременно изготовителем был послан в Москву мастер для сборки и установки лафетов.

А в Москве в это время возникают свои сложности. О них мы узнаем из переписки генерал-майора П. Я. де Витте и генерала П. М. Пичугина. В рапорте на имя последнего де Витте пишет: «В совещании, бывшем 20 марта 1835 года, относительно постановления около московского Арсенала лафетов, отлитых из чугуна по рисунку академика Брюллова, я имел честь объяснить Вашему Превосходительству, что предполагалось по проекту господина Монферрана, собрав иностранные орудия в 12 колонн, поставить оныя вокруг Арсенала, а равно и древния большие пушки на лафетах в приличных местах, дальнейшие же соображения на приведение сего проекта в исполнение были возложены на меня…». Далее в своем рапорте де Витте пишет, что он внес в этот проект ряд изменений, составил сметы и чертежи для устройства у Арсенала под этот памятник «платформ». На них, по мысли автора рапорта, должны быть устроены каменные постаменты для древних пушек и такие же площадки для пирамид из ядер. Однако, хотя строительство памятника и было высочайше утверждено, он никаких распоряжений по продолжению работ не получил и поэтому запрашивает Пичугина, будут ли какие-либо указания на сей счет.

П. М. Пичугин, получив из артиллерийского департамента указание «доставленные в Москву чугунные лафеты поставить ныне просто на одне деревянные лежни, подставив под них подпорки», направил копию этого документа начальнику московского Арсенала.

Для того чтобы поставить древние орудия, отличающиеся огромным весом, на лафеты, нужны были опытные мастера. За дело взялся подрядчик из крестьян Михаил Васильев, который за всю работу «выпросил» 1400 рублей ассигнациями. Он выторговал также, чтобы ему были отданы после окончания работ бывшие «лагеря», на которых эти орудия лежали.

Итак, в 1835 году оба старинных артиллерийских орудия – Царь-пушка («Дробовик») и «Единорог», отлитые Андреем Чоховым и Мартьяном Осиповым, – получили новые лафеты и заняли свои места у главных ворот Московского Арсенала в Кремле. В том же году последовало распоряжение выкрасить оба лафета «под бронзу». Вскоре было принято решение об установке перед Арсеналом еще двадцати исторических орудий, хранившихся в его дворе. Для них были заказаны новые лафеты. Однако в остальном идея памятника Отечественной войне 1812 г. почила в бозе.

В 1837 году родилось предложение разместить все старинные орудия у здания Оружейной палаты, в том числе и Царь-пушку, «Единорог» и «Троил». Это предложение в одном из документов мотивировалось следующим образом: «…рассматривая орудия 1812 года как трофей, напоминающий собою одно из самых важнейших событий в России, и орудия древния как предмет собственно достопамятности… одни необходимо отделить от других и поместить: первые вдоль главного фасада Арсенала, последния перед Оружейною палатою. Постановление старинных орудий у палаты будет прилично и соответственно уже потому, что само здание ее назначено для хранения достопамятностей».

Так после шестилетних проволочек в 1843 году Царь-пушка переехала от главных ворот Арсенала к зданию Оружейной палаты, где и находилась почти 120 лет – до 1960 года. В связи с началом работ по постройке Кремлевского Дворца съездов старое здание Оружейной палаты было разобрано, а стоявшие возле него древние орудия были вновь перевезены к Арсеналу. Позже Царь-пушка была установлена на Ивановской площади Кремля, возле церкви Двенадцати апостолов, где она стоит и поныне.

Уже в середине XIX в. Царь-пушка стала одной из главных московских достопримечательностей. Перед ней поместили доску с надписью «Дробовик Российский, лит 1586 г. Вес ядра 120 пуд». Последнее было заведомым преувеличением. Согласно технической документации обмеров Царь пушки и лафета, выполненных перед реставрацией 1980 г., вес каждого из четырех декоративных ядер, сложенных у Царь-пушки в 1843 г., – 1000 кг. Таким образом, дореволюционные экспозиционеры завысили вес снарядов практически вдвое. По обе стороны от орудия сложили еще две пирамиды из ядер поменьше: по одной стороне – 10 штук, по другой – 5.

О Царь-пушке сообщали все путеводители по Москве, а с появлением фотографии и почтовых открыток ее изображение стало широко тиражироваться, в т. ч. в печати. В начале XX в. около нее установили фонарь и полицейскую будку. Фонарь и пушку с пирамидой бутафорских ядер можно видеть еще на фотографиях 20-х гг. прошлого века.

С 1977 года по инициативе Государственных музеев Московского Кремля началось изучение чугунных лафетов двадцати старинных русских и иностранных пушек, экспонируемых на территории Кремля, в том числе и самого большого из них – лафета Царь-пушки. Выполнение этой ответственной работы было доверено специалистам-реставраторам Военной академии имени Ф. Э. Дзержинского.

В результате тщательного исследования лафетов удалось установить, что подавляющее большинство крепежных и соединительных элементов требует полной замены. Кроме этого, встал вопрос о воссоздании на лафетах большого количества литых чугунных украшений, ранее утраченных. Причем самые значительные утраты имел лафет Царь-пушки, который испытывал самую большую нагрузку. Экспериментальные и опытные работы заняли около двух лет. Непосредственная реставрация Царь-пушки и ее лафета была выполнена в 1980 году – в канун XXII Олимпийских игр, проходивших в Москве.

В начале ноября 1980 года на Ивановской площади Московского Кремля появилась колонна машин, в которую входили гигантский автокран, огромный трейлер, мощный «КрАЗ». Опытные мастера-монтажники, обернув 40-тонный ствол Царь-пушки войлочными матами и обвязав крепкими тросами, сняли его с лафета и уложили на специальные подставки, укрепленные на трейлере. В специально отведенном месте началась работа по возвращению Царь-пушке первоначального вида.

Специалисты-реставраторы очистили ее поверхность от коррозии, смыли многочисленные слои краски, нанесенные при косметических ремонтах, проводившихся в разные времена.

На следующий день из Спасских ворот Кремля выехал «КрАЗ», на котором находился лафет Царь-пушки. На одном из заводов была проведена скрупулезная работа по его реставрации. Лафет был разобран на части, очищен в специальной камере от старой краски и ржавчины.

Вместо утраченных и негодных деталей накладного орнамента, украшающего лафет, необходимо было сделать новые и восстановить недостающие части. Специалисты брали с лафета Царь-пушки пробы, определяли состав чугуна. Им удалось получить состав, не уступающий исходному материалу. На Мытищинском заводе художественного литья по рисункам отлили недостающие элементы накладного орнамента.

Не меньше хлопот доставила реставраторам и такая проблема: чем покрыть очищенный лафет? Современные краски оказались непригодными – они достаточно прочны, но зачастую исчезает ощущение, что перед вами произведение древнего литейного искусства. После долгих поисков, проб в лабораториях Государственного научно-исследовательского и проектного института лакокрасочной промышленности были созданы новые лакокрасочные покрытия, полностью отвечавшие необходимым требованиям.

Летом 1980 года после завершения сложных реставрационных работ Царь-пушка вновь была доставлена в Кремль, установлена на прежнем месте, где и пребывает до сих пор.

Некоторые предварительные замечания о колоколах, истории их появления и технологии изготовления

Рассказ же об Андрее Чохове был бы неполным, если бы мы ограничились только его пушками и ничего не сказали бы о еще одной стезе этого литейного мастера. А именно – об отливке колоколов. Мы уже говорили раньше, что это занятие в мире вообще и на Руси в частности было древнее, чем изготовление пушек. Строго говоря, обычай украшать колокольчиками или бубенцами одеяния жрецов различных древнегреческих храмов описаны еще древними авторами, такими как Страбон или Полибий, жившими чуть ли не за 200 лет до нашей эры. Эта традиция перешла и в христианство. Звон таких бубенчиков на одежде священнослужителей первых веков обретения веры во Христа символизировал звуки Божественного откровения. Своя, если не более древняя, традиция использования колокольчиков и бубенцов сложилась и на Древнем Востоке: в Китае, Японии и Индии. Но мы ее касаться не будем, ибо это уведет нас от темы нашего рассказа.

Использование же колоколов именно в современном понимании – как средства оповещения паствы для сбора на богослужение – имеет более позднюю историю. Легенда приписывает изобретение его Павлину Милостиливому (353–431), епископу из итальянского города Нола провинции Кампании. Поскольку дело происходило в середине IV в., то в епархии Павлина было множество язычников, которые с большой неохотой обращались в Христову веру. Епископ проповедовал, укреплял во Христе веру тех немногочисленных христиан, которые были под его опекой, и долго думал о том, как убедить заблуждающихся встать на путь истинный. Часто он мысленно в молитвах обращался к Богу за советом и помощью. Наконец однажды, когда утомленный пасторской поездкой по своей епархии епископ решил прилечь и отдохнуть на утесе, ему привиделся чудесный сон: в небесах, среди вечерних облаков, появился сонм ангелов, державших в руках цветы колокольчики, от которых исходил чудесный мелодичный звон. Божественные звуки сливались в слова: «Воззови, зови!»

Когда Павлин проснулся и голоса исчезли, он увидел поодаль от себя большое число колокольчиков, растущих на утесе. Вернувшись в Нолу, епископ, воодушевленный своим видением, поделился им с соседом-медником. Тот, понаблюдав за цветами, соорудил форму и отлил первый колокол из меди. Когда он показал свое творение Павлину, тот очень обрадовался и, схватив лежавший молоток, легонько стукнул по нему. Раздался божественный звон. Колокол был помещен рядом с церковью, и с тех пор звон его стал созывать верующих к молитве. Кстати говоря, именно поэтому первое время колокола в Европе назывались «Нола» (маленькие колокольчики) или «Кампана» (большие), по имени провинции, жители которой первыми освоили колокольное производство. Современное же русское название «колокол» идет от появившегося в VIII в. названия Clocam. Отсюда происходит и французское обозначение колокола Cloche, и немецкое Glocke.

Правда, некоторые авторы, особенно в XIX веке, полагали, что название «колокол» идет не только с Запада, но и может быть объяснено нашими, русскими условиями жизни. Дело в том, что в византийской традиции церковных служб в большей степени использовались не колокола, а била и клепала. Било – это деревянная доска, в которую ударяли особой колотушкой для извлечения громкого звука. И именно била висели изначально на киевской Десятинной церкви и даже Св. Софии Киевской до появления там колоколов. Позже деревянные била дополнились металлическими клепалами – такой же доской, но сделанной из железа. Таким образом, слово «колокол» согласно этой теории означает бить «кол о кол» и отсылает нас к древней традиции использования бил и клепал. Как сказано в Никоновской летописи: «Колокола не держат в Святой Софии, но било малое в руце держа, клепят на заутреню, обедню и на вечерню. Било же держат по ангелову учению, а в колокола латыняне звонят».

Кстати говоря, в Византийскую империю традиция колокольного звона проникала с большим трудом в IX в. Документирован факт, что венецианский дож Орсо I прислал по просьбе византийского императора Василия Македонянина в Константинополь 12 колоколов. Однако из-за подозрительности византийцев ко всему, что исходит из Рима, и устоявшихся традиций православного богослужения их использование не получило продолжения. На храме Св. Софии в Константинополе первые колокола появились лишь в 1204 г., после взятия города крестоносцами. Однако же в 1453 г., после того, как турки-османы взяли столицу Византийской империи штурмом, все эти колокола были разбиты, а сам собор Св. Софии был превращен в мечеть.

Потребовалось еще почти три века, дабы колокольный звон прочно вошел в практику богослужения христианской церкви и его использование было санкционировано церковными властями на Западе. Произошло это при Папе Сабинанусе (604–607 гг. н. э.) Чуть позже, в 703 г., колокольный звон был введен и при отпевании усопших.

В Россию колокола пришли не из Византии вместе с принятием христианства, а с Запада. Впервые об использовании их в Древней Руси говорится в летописи под 988 г. В начале XI в. колокола были повешены в соборе Св. Софии, на Ирининской и Десятинной церквях в Киеве. В 1170 г. колокола заговорили во Владимире на Клязьме, затем в Полоцке, Новгород-Северском и Великом Новгороде.

Судя по сведениям летописи, первые русские литейщики появились в Киеве в XIII в. Тогда же и появились первые колокола русской работы. Однако последовавшее затем татаро-монгольское нашествие более чем на век прервало развитие этого ремесла в России. Вплоть до начала XV в. большая часть колоколов, которые использовались в русских землях, поступала из Германии, где традиция колокольного литья прочно обосновалась в XI в.

Надписи и изображения стали появляться на колоколах значительно позже. Первые колокола были изготовлены из меди и были гладкими. Надписи появляются на стенках колоколов лишь с XIV в. В связи с неразвитостью технологии вес этих колоколов не превышал нескольких пудов. Большие же колокола, которые с XV в. отливались в германских землях, было невозможно доставить в Россию из-за их веса и, мягко говоря, неразвитости путей сообщений. Я не буду говорить здесь о тех опасностях чисто военного и криминального характера, которые сопровождали грузы и путешественников в Средние века. Кроме того, сами церкви были не столь велики, чтобы помещать туда большие колокола.

Несмотря на то, что первые большие колокола появились на колокольнях и в церквах гораздо раньше, спрос на их производство особенно возрос именно к XV в. В вопросе, почему это произошло, нет окончательной ясности. С одной стороны, инженерные технологии и развитие архитектуры сделали возможным создание колоколен, способных выдерживать вес больших колоколов и (что не менее важно), подъемные механизмы, позволявшие поднимать колокола на звонницы. С другой стороны, по одной из версий, связано это было с ожидавшимся в 1492 г. очередным концом света. Дело в том, что согласно бытовавшей еще в Византийской империи легенде конец света наступит через 7000 лет после сотворения мира – мифической даты, вычисленной византийскими хронографами и астрономами. Более того, византийские Пасхалии – т. е. расписания почитаемого христианской церковью праздника Святой Пасхи, были рассчитаны именно до этой даты. А она совпадала именно с 1492 г. И мистически настроенному сознанию средневекового человека казалось, что это неспроста. В Европе и на Руси крепло ощущение приближающегося конца времен.

Начало страхам было положено несколькими страшными эпидемиями чумы, распространившейся по Европе в XIV веке. Считается, что в результате в Западной Европе конца XV века расцвел своего рода культ смерти В западноевропейских городах возникли специальные школы, где обучали искусству умирать. Некоторые особо набожные люди предпочитали совершить самоубийство, чтобы не видеть всадников Апокалипсиса. На городских площадях и в кафедральных соборах регулярно давались представления на темы смерти. Изображались окровавленные трупы, скелеты, истощенные тела, пожираемые червями, пытки и т. д. В западноевропейском искусстве XV века ожидание конца света нашло отражение в многочисленных картинах цикла «Триумф Смерти», «Танец Смерти» и т. п. Недаром именно в это время Альбрехт Дюрер создает свою известную работу «Танец Смерти». Многочисленные средневековые изображения, объединяемые сегодня под общим названием «Танец Смерти», можно найти на фресках, гравюрах, мозаиках, витражах храмов, на надгробных памятниках. Считалось, что в эти последние годы наиболее активизируются силы, связанные с дьяволом. И одним из способов оградить себя от полчищ злых духов и демонов, по уверению некоторых клириков, должны стать большие колокола, которые своим звучным басом могли отгонять эти исчадия ада.

Так, эдилы французского города Орлеана 22 сентября 1453 г., узнав о падении Константинополя и преисполнившись уверенности византийцев в грядущем конце света, призвали мастера Рене Боувена из г. Мулен для отливки громадного колокола на городскую дозорную башню. Кардинал Орлеана Жорж д'Амбуаз не отставал от горожан и также поручил одному шартрийцу по имени Жан Маншон отливку большого колокола для местного кафедрального собора, дабы отгонять демонов накануне светопреставления.

Однако же прошел 1492 г., начался 1493-й, а Второго Пришествия так и не происходило. Дважды, в 1504 и 1524 гг. Конец Света переносили. Но он так и не случился. Зато спрос на уникальные по тем временам большие колокола двинул вперед их предложение. Мастера-литейщики стали делать большие отливки, и мир услышал колокольный звон, который не слышал ранее.

Поначалу как на Западе, так и в России литье колоколов было уделом странствующих мастеров. Они отливались вблизи той церкви, для которой были предназначены. Лишь с появлением более или менее постоянных заказчиков этого литья и улучшением возможностей транспортировки колокольное литье стало обретать оседлость. Большие колокола были редкостью не только из-за технической сложности их изготовления, подъема из формовочной ямы и водружения на колокольню, но и из-за отсутствия колоколен, способных выдержать такой вес. Поэтому часто первые колокола вешали на дозорных башнях крепостей и замков. Да и когда появились первые колокольни, они также зачастую играли ту же роль.

В России первые колокольни, или вежи, были крайне примитивного устройства. По сути, представляли собой козлы с перекладиной посередине, куда вешался колокол. Первые настоящие каменные колокольни появляются у нас в Пскове и Новгороде. Так, по свидетельству Новгородской летописи, в 1066 г. по указанию полоцкого князя Всеслава Брячиславовича, пришедшего на княжение в Новгород, были сняты колокола с Софийской колокольни. В дальнейшем по мере роста веса колоколов конструкция колоколен совершенствовалась. Стены становились толще, появилось несколько ярусов.

Начиная с XIV в. сообщения о литье колоколов в России начинают поступать регулярно. Особенно ценили колокола московского литейщика Бориса, о работах которого в разных городах имеется масса упоминаний. Так, в летописи под 1342 г. сообщается, что «Владыка Новгородский Василий повеле слить колокол велик к Святой Софии и привез мастера с собой из Москвы, человека добра под именем Борис». Тот же Борис, но уже в 1446 г. по указу Великого князя Симеона Ивановича на Москве «слил три больших, да два меньших колокола на Москве». Интересно, что Никоновская летопись называет мастера Бориса Римлянином, что выдает его, скорее всего, итальянское происхождение.

Как мы говорили выше, на возникшем в XVI в. Московском Пушечном дворе было четкое разделение между литцами, которые изготавливали пушки, и литцами, изготавливавшими колокола, наиболее авторитетным мастерам-оружейникам часто заказывали и изготовление колоколов. Известно, что Андрей Чохов был одним из таких мастеров.

В начале нашего повествования мы довольно много места уделили составу бронзы, из которой русские литейщики делали пушки. Будет справедливым еще раз повторить, что оружейная бронза отличается от бронзы музыкальной своим химическим составом. Так, если для пушек соотношение олова и меди должно соответствовать соотношению 1 к 9, то благозвучие и густота звона колокола требует совершенно других пропорций. К тому же колокола подвергались совершенно иным механическим нагрузкам, нежели пушки. Длительная эволюция технологии колокольного литья привела русских литейщиков к убеждению, что наиболее гармонично и мелодично звучат колокола, соотношение олова и меди в бронзе которых соответствует 20 % к 80 %. При этом оценка сплава в отсутствие лабораторных исследований проводилась на глазок либо самим мастером, либо его коллегами.

Но это только половина секрета. Чистота колокольного звучания также зависит от формы и толщины стенок колокола. Если форма колокола была установлена решениями Стоглавого Собора, то соотношение толщины стенок колокола, ребер и кожуха было на совести самого мастера.

Технология литья колоколов гораздо древнее, чем технология литья пушек. В чем она заключалась? Форму для будущего колокола готовили с применением шаблона. Она состояла из трех частей: болвана, тела и кожуха. «Улей», «сахарная голова», «чаша», «кубок» – так называли формы колоколов в XI–XIV веках. Однако же знакомый нам густой мелодичный бас колокольного звона достигается лишь одной формой колокола, которая напоминает тюльпан. Он появился лишь в конце XVI столетия. Именно это обстоятельство и послужило решающим аргументом Стоглавому Собору в 1551 г., чтобы канонизировать именно эту колокольную форму.

Для изготовления большого колокола форму устанавливали в яме (опоке), рядом располагали плавильные печи. Создание колокола начиналось с выкладывания болвана – кирпичной кладки в форме конуса под размер колокола с последующей обмазкой его глиной. После этого специально изготовленным для каждого отдельного колокола металлическим лекалом, вращающимся вокруг конуса, срезали все лишнее. Так изготовлялся первый слой формы.

Поверх болвана создавали второй слой. Сейчас на языке литейщиков он называется фальш-колокол. Это глиняная копия будущего колокола. Ее украшали глиняными или гипсовыми заготовками – орнаментом, барельефами и надписями. Поверх нее создавали верхнюю часть формы – рубашку. Ее делали также из глины и укрепляли железной сеткой. Между двумя слоями формы заливался воск. Затем воск вытапливали. При этом на внутренней поверхности рубашки оставался отпечаток декора. Так формировалось тело колокола. Интересно, что формы букв для надписей на колоколе как в XVI в., так и сейчас делают каждую отдельно. Многовековой опыт изготовления слитных надписей говорит о том, что после удаления формы они оказываются менее красивыми, нежели когда буквы делаются по отдельности. Для предупреждения растрескивания глины в нее вводили льняные волокна, которые растягивали по окружности.

Затем приступали к формовке верха, именуемого кожухом. Материалом для него служила все та же глина с замешанным льном, шерстью. Первый слой глины толщиной 5–7 мм сушили 10–16 часов, а после наносили второй, более густой слой. Для упрочнения кожуха в его тело вставляли армирующие железные полосы. После сушки кожух снимали с рубашки, осматривали, шлифовали и готовили к отливке. Затем кожух одевали снова. Перед отливкой пространство между формой и стенками формовочной ямы (опоки) засыпали землёй и плотно утрамбовывали. Это необходимо, чтобы форму при заливке не разорвало. В таком виде она была готова к заливке металла. Сделанная отливка остывала несколько часов (в зависимости от размера колокола), после чего глиняную форму разбивали и вынимали готовый колокол.

Однако на этом изготовление колокола не заканчивалось. Чистота его звучания также зависит от того, насколько правильно изготовлен и закреплен в нем язык. Середина его яблока должна ударять в самые толстые места колокола – ребра. Иначе и звон будет неприятный, и колокол может разбиться. В XVI в. язык крепили на кожаный ремень и раз в месяц подкладывали под него сало, чтобы кожа не пересыхала. Сейчас используются более современные крепления. Интересно, что с момента своего появления и до сегодняшнего дня технология изготовления колоколов в основных своих частях не менялась. Несколько изменились материалы, из которых делают формы и печи, но сам принцип изготовления остается прежним. И это роднит современных литейщиков со средневековыми литцами.

Несколько слов о колокольном звоне

Некоторое внимание нам следует уделить и вопросу о том, когда и по каким случаям звонили колокола. Несмотря на кажущуюся простоту, этот вопрос не столь однозначен. За длительное время использования колоколов в богослужении и мирской жизни сложились свои традиции использования колокольного звона. Скажем, в XIII–XVI вв. колокола обычно разделяли на две категории: благовестники, звонившие к службе, и набатные или вестовые колокола, призванные сигнализировать о тревоге, отгонять злых демонов. Для каждой из этих категорий были разработаны правила, по которым совершался звон. Встречать и провожать кого-то колокольным звоном считалось большой честью. Поэтому колокольным звоном встречали восшедших на престол великих князей, царей и патриархов. Торжественный выезд царя из Кремля накануне престольных праздников также требовал трезвона всех колоколов на звоннице Ивана Великого.

Колокольный звон допускался при явлении какого-нибудь чуда. Например, когда нетленные останки «невинно убиенного царевича Дмитрия» были привезены для канонизации и выставлены в Архангельском соборе Московского Кремля в 1607 г., «на Москве звониша во все Колокола». Сюда же следует добавить случаи, связанные с рождением наследника престола, военными победами государства. В некоторых случаях вестовые колокола звонили во время казни особо опасных преступников.

Что же касается колокольного звона во время богослужения, то он регламентируется установлениями и канонами церкви. Уставы крупных монастырей определяют характер звона в известные дни или даже в какие колокола следует бить исходя из их наличия в звоннице: в праздники, в обычные дни, в Великий Пост или на Пасху. В некоторых случаях регламентируется даже количество ударов. Несмотря на то, что для постороннего человека колокольный звон кажется одинаковым, на самом деле это не так. Каждый звон соответствует своей службе. Один – на праздник, другой при будничной или великопостной, или заупокойной. Главным образом различаются два звона: благовест и собственно звон.

Отличие между ними следующее. Благовестом называют звон, при котором ударяют в один или несколько колоколов но не все вместе, а по очереди. В последнем случае такой благовест называется перезвоном. Собственно звоном называется тот звон, когда ударяют в два или более колоколов вместе.

По мере того, как в церквях и монастырях стали использовать не один, а несколько колоколов для одного звона, то, чтобы не спутать, в какой колокол звонить по какому случаю, возникла традиция давать колоколам имена. Первое упоминание об именном колоколе на Руси относится к XIII в. Как записано в летописи: «Князи Ростовские Дмитрий и Михаил Борисовичи послали из Ростова на Устюг Великий архиерея Тарасия, чтобы тот освятил соборные церкви Успения, а с ним образ Пресвятой Богородицы Одигитрии, да колокол «Рюрик».

«Размер имеет значение…» Классификация колоколов по величине и весу.

Для непосвященного человека все колокола, которые мы видим на звонницах монастырей и соборов, кажутся одинаковыми, разве что отличаются размерами. Между тем именно благодаря своему размеру колокола разнятся по музыкальным возможностям и соответственно назначению при колокольном звоне. Так, басы дают большие колокола, именуемые Благовестниками. По размеру они, как правило, весят от полутора до 22 тонн и имеют диаметр от 145 до 330 см. Обладающие низким тоном, они придают звону мощное звучание и благозвучие. Обычно на звонницах используют один-два таких колокола.

Основной ритм в колокольном звоне задают колокола поменьше. Они тоже часто называются Благовестниками, но чтобы их отличать от басов, их еще именуют баритонами. Весят такие колокола обычно от 450 до 1270 кг, а в диаметре имеют от 91 до 126 см.

Еще более маленькие, т. н. подзвонные колокола, ведут основную мелодию и украшают колокольный перезвон различными нотами и переливами. Весят они еще меньше – от 35 до 270 кг, а в диаметре – от 34 до 72 см.

Наконец самые маленькие – зазвонные колокола при своих небольших размерах (до 30 см в диаметре и до 18 кг веса) украшают перезвон различными ритмическими рисунками и настроениями.

Колокола Андрея Чохова

Когда к власти пришел царь Борис Годунов, он затеял масштабное строительство в Кремле. Среди прочего он распорядился возвести новую колокольню и подновить другие церкви. Для этого потребовались новые колокола. Тем временем на Пушечном дворе работало всего лишь два колокольных литейщика. По списку мастеров 1598 г. это были Михаил Родионов и Иван Афанасьев. Оба они по разным причинам не пользовались, видимо, доверием. Об этом говорит их оклад – 5 рублей. Такие деньги за работу уплачивали лишь ученикам. Поэтому новый «колокольный» заказ пришлось выполнять Андрею Чохову. Последний к тому времени был уже признанным оружейником, но опыта изготовления колоколов у него, по всей вероятности, не было.

До сих пор ведутся споры относительно авторства Чохова ряда колоколов, отлитых в Москве на рубеже XVI–XVII вв. Дело в том, что на самих колоколах нет подписи Чохова, но на Московском Пушечном дворе на тот момент не числилось никого, кто мог бы выполнить эту работу. Таков, например, колокол, отлитый в 1589 г. для церкви Благовещения в Житном дворе Московского Кремля. Этот колокол висел там еще в конце XIX в.

Троице-Сергиева лавра.

Два колокола Чохов отлил для Троице-Сергиева монастыря. Это колокол «Лебедь», перелитый мастером в 1594 г. из одноименного колокола работы Ганусова весом 625 пудов, и колокол «Годунов» (1600 г.) весом 1080 пудов. Дело в том, что сам Борис Годунов и члены его семьи делали богатые вклады в несколько известных русских монастырей. Среди них наиболее одариваемыми были Троице-Сергиев монастырь под Москвой и Ипатьевский монастырь в Костроме, где по приказу Годунова была сооружена новая звонница.

Когда в 1600 г. «Годунов» был доставлен в Троицу, то в крестном ходе, организованном по этому случаю, участвовал сам царь. Борис шел за вторым даром монастырю – иконой Андрея Рублева в драгоценном окладе. Надпись на этом колоколе не сохранилась. В 1744 г. настоятель Троице-Сергиевого монастыря, весьма плохо относившийся к Годунову и считавший его цареубийцей, уведомил императрицу Елизавету Петровну о желании разбить это творение Чохова и перелить из него другой колокол. Однако монаршего одобрения он не получил, хотя императрица и сделала уступку настоятелю. Надпись на колоколе было велено сбить, но сам колокол продолжать использовать как благовест.

Проект переливки «Годунова» возникал еще несколько раз, но, по счастью, не был реализован. В итоге всех этих пертурбаций старая надпись на этом колоколе исчезла, а новая гласила: «Божиею милостию Великий Государь Царь Всея Руси Самодержец… сей колокол слили в дом пресвятые и живоначальные Троицы великому чудотворцу Сергию, в 3-е лето государства его». Колокол повесили в восточном пролете колокольни Троице-Сергиевого монастыря, возведенного в середине XVIII в. архитектором Д. В. Ухтомским. Там он провисел до 1930 г., пока не был снят и уничтожен на волне гонений на церковь. Об этом трагическом событии рассказывается в дневниках Михаила Пришвина, который был свидетелем этих событий. Колокол «Лебедь» дожил до наших дней.

Есть свидетельства того, что в 1599–1600 гг. Андрей Чохов принимал участие в отливке первого Царь-колокола. Они базируются на сохранившемся документе – Расходной книге Московского Пушечного двора за 1598–1599 г., где указывается, что в это время «к колокольным образцом глину били, дрова секли и в образцом на поворот, что делает Ондрей Чохов». Одновременно работы велись по нескольким колоколам. По свидетельству архиепископа Елассонского, присутствовавшего в это время в Москве, один колокол был предназначен для монастыря Святой Троицы, а два других – для Москвы. Т. е. работы велись одновременно в трех формовочных ямах над тремя колоколами. Про один из этих колоколов, «Годунов», мы уже говорили.

Первый и наиболее крупный (вес 4000 пудов, или 64 000 кг) получил в истории название «Царь-колокол». Иногда в литературе его называют «Ивановским» или «Успенским». Первоначально его установили в 1601 г. на деревянной звоннице в Кремле. Однако во время Смутного времени он был поврежден. Исправлял его сам Чохов в 1627 г. Этот колокол был Чоховым «перелит в трети». Очевидно, что к тому моменту сам Чохов был уже глубоким стариком – основную работу делали его ученики. Затем обновленный колокол был помещен в большой проем звонницы Ивана Великого. Там и висел вплоть до московского пожара 19 июня 1701 г., когда он упал и разбился Его обломки в 1735 г. мастер Михаил Иванович Моторин перелил с добавлением металла в тот Царь-колокол, который сегодня и находится в Кремле.

Второй колокол также не уцелел в первоначальном виде. Известно, что он был перелит в 1760 г. и помещен на звонницу Ивана Великого. После того как звонница была взорвана французами в 1812 г., этот колокол также был утрачен. Его части были вновь перелиты мастерами Завьяловым и Русановым в 1817–1819 гг. Тогда получившийся колокол проименовали «Воскресенским», или «Праздничным», и он был помещен в центральный пролет восстановленной Ивановской звонницы. Там он висит и по сей день.

Кроме названных и не дошедших до нас в первоначальном виде колоколов, сохранились еще два творения Чохова. Один – подписной, известный под названием «Глухой». Дело в том, что сразу же после отливки в теле колокола с внутренней стороны обнаружилась трещина, из-за которой тембр звучания колокола стал глухим. Согласно традиции колокол требовал переплавки, но вес его составляет 100 пудов, и по каким-то причинам его решили сохранить и использовать по назначению. Тогда же колокол был помещен на колокольню и удостоился своего названия. Сегодня он висит на втором ярусе звонницы Ивана Великого. Надпись на колоколе гласит: «Божиею милостию, повелением государя и Великого князя Михаила Федоровича Всея Руси самодержца и по благословению отца его государева великого государя святейшего патриарха Филарета Никитича Московского и Всея Руси слит сей колокол к соборной церкви Успения Пречистыя Богородицы и великих чудотворцев Петра и Иовы в лето 7129 делали Ондрей Чохов да Игнатий Максимов».

Игнатий Максимов был учеником Чохова, который к тому времени работал уже как самостоятельный мастер. Известно, что к 1621 г. он отлил набатный колокол к Тайницкой башне Московского Кремля, 5 вестовых колоколов для других крепостей и благовестный колокол к собору Василия Блаженного.

Второй колокол из этой партии отлит в том же 1621 году и весит 22 пуда. Он висит среди семи других колоколов на верхнем ярусе колокольни Ивана Великого и используется для звона. Надпись на нем гласит: «Лета 7129 слит сей колокол в соборной церкви к Успению Пречистых Богородицы и великих чудотворцев Петра, Ионы». В середине XVIII века там же находился третий колокол весом в 4 пуда.

Самый же известный колокол Андрея Чохова – «Реут» – был отлит в 1622 году. Его высота с ушами – 290 см, диаметр – 285 см. Реут висит под сводом южного проема звонницы Ивана Великого и с земли почти не виден. Его имя по-старорусски означает «ревун», видимо, из-за басовитости звучания. За изготовление его Чохов был отмечен особой наградой – получил «4 аршина сукна лундышу, маковый цвет, цена полтора рубли аршин, да 10 аршин камки куфтерю червчатого, цена по рублю за аршин, до сорок куниц цена 12 рублев». Вместе с ним были награждены и помогавшие ему в работе ученики.

Верхняя часть колокола декорирована широким орнаментальным фризом и расположенной в два ряда надписью. Надпись гласит: «Божиею милостию повелением государя царя и Великого Князя Михаила Федоровича всея Руси самодержца и по благословению по плотскому рождению отца и богомольца великого господина святейшего Патриарха Филарета Никитича Московского и Всея Руси слит сей колокол к соборной церкви Успения Пречистыя Богородицы и великих чудотворцев Петра и Ионы лета 7130. Делал колокол пушечный мастер Ондрей Чохов».

Отливка этого колокола имеет интересную предысторию. Из документов XVII века известно, что Чохов переливал созданный при великом князе Иване III мастером Обракером колокол 1533 года, также носивший имя «Реут» и весивший, скорее всего, 1000 пудов. Можно предположить, что в старом колоколе образовалась трещина. Вновь отлитый Чоховым «Реут» был крупнее своего тезки, поэтому кузнец Тимофей Утинок отковал для него новый язык. С большой долей вероятности можно утверждать, что этот язык находится при колоколе и ныне. Его вес 590 кг, длина – 210 см.

В жизни «Реута» было несколько трагических эпизодов. Первый раз он упал в 1812 году при взрыве звонницы французами. У него отбились четыре уха, которые были вновь приделаны, и в 1814 году колокол повесили на прежнее место. Второе падение случилось 20 февраля 1855 года, во время звона во все колокола в ходе церемонии принятия присяги на верность императору Александру II. Падая, «Реут» пробил три каменных свода и два деревянных пола, разрушил стену церкви Николы Гостунского, находящейся на третьем этаже звонницы и раздробил на мелкие части чугунную лестницу. При этом погибли пять человек и шесть получили ранения. Присутствующий при сем митрополит Московский Филарет, тогда произнес пророческие слова. «Царствование нового императора будет хорошее, а вот конец – неблагополучен». Так и случилось. Император Александр II, как известно, был убит народовольцами 1 марта 1881 г.

Александр II уже 4 марта повелел повесить «Реут» на прежнее место и «привести все в надлежащий порядок». В 1884 году к освидетельствованию «Реута» был привлечен известный владелец колокололитейного завода Николай Дмитриевич Финляндский. Он сделал заключение о непрочности его подвески и о необходимости прекращения звона. Тогда же постановили заменить деревянные балки на железные, а самому «Реуту» приварили новые железные уши. В 1994 году, после предварительной проверки состояния «Реута» и его креплений, звон в него возобновили. Сейчас это второй по величине звучащий колокол в Кремле.

В последние годы жизни (1627–1629), судя по документам Пушкарского приказа, Андрей Чохов не получал регулярного жалованья, лишь годовые сукна. Это косвенно свидетельствует о том, что он постепенно отходил от дел. О конкретных его трудах расходные книги умалчивают. Очевидно, что к тому времени он был уже очень стар и сам практически не работал. Последняя запись о получении им очередного царева подарка в виде английского сукна относится к 23 января 1629 г. В следующей, аналогичной записи, сделанной 25 февраля 1630 г., его имени уже нет. И это служит лишним доказательством того, что знаменитый русский литейщик скончался именно в 1629 г.

После смерти Чохова должность технического руководителя Пушечного двора – «пушечного и колокольного мастера» была упразднена. Отныне литейные работы производились равными между собой «пушечными», «колокольными» или «паникадильными» литцами, подчинявшимися дьякам Пушкарского приказа.

Заключение

Сегодня, спустя почти четыреста лет со времени жизни Андрея Чохова, мы вправе себе задать вопрос: чем замечателен был этот человек и в чем заключается его значение в истории и культуре нашей страны? Уже тот факт, что имя Андрея Чохова сохранилось в этих истекших с того времени веках, говорит о том, что он перешагнул порог бессмертия и вошел в нашу, российскую историю. Попробуем разобраться, почему?

Шестьдесят с лишним лет служения Чохова на благо отечественного литейного искусства дали ощутимые плоды хотя бы в глазах современников. Им было изготовлено как минимум 13 стенобитных пищалей, стрелявших ядрами от 12 до 70 гривенок (фунтов) весом. Все эти орудия хорошо себя зарекомендовали во время многочисленных войн, которые вело Русское государство во второй половине XVI – начале XVII вв. Он же является автором наиболее известного и наиболее крупнокалиберного орудия в русской истории – Царь-пушки. Несмотря на то, что ныне наше отношение к этому артефакту русской истории в большей степени исходит из восхищения размерами, мастерством отливки и декором этого ствола, следует помнить, что оно проектировалось и создавалось как боевое оружие, стреляющее картечью и способное нанести противнику ощутимый урон при боевом применении. К счастью, Царь-пушка, по всей вероятности, не знала боевого применения. Тем не менее в мировом рейтинге до 1857 г. это была крупнейшая в мире мортира.

Мы уже не раз говорили, что отличием русских артиллерийских орудий рассматриваемого времени от европейских аналогов является их декоративное оформление. Помимо боевых качеств, создатели русских пушек заботились о красоте оформления своих детищ. Не исключением был и Андрей Чохов. В своих работах он успешно преодолел ремесленное копирование и может рассматриваться не только как замечательный русский инженер-литейщик, но и один из первых отечественных скульпторов – его фигурное литье, надписи на пушках и колоколах, фигурки зверей и сказочных персонажей, чьими именами назывались пушки, барельефы действующих русских монархов и античных царей являются ценным вкладом в копилку русского декоративно-прикладного искусства и скульптуры.

Заслуживает тщательного изучения и технический опыт мастера. Нет никакого сомнения, что в этой области его заслуги значительны. Он усовершенствовал технологические процессы литейного производства. Его гигантские отливки как пушек, так и колоколов обогатили русскую практику, заложили основы теоретических знаний и предвосхитили прославленные достижения русского литейного дела более позднего времени – XVII–XVIII вв. Наиболее наглядным примером этих достижений является знаменитый Царь-колокол, отлитый мастером Иваном Моториным и экспонирующийся ныне в Кремле.

Основные даты жизни и деятельности Андрея Чохова

Ок. 1545 г. – Родился.

1568 г. – Андрей Чохов изготавливает свое первое орудие на Московском Пушечном дворе.

1569 г. – Изготовление Андреем Чоховым аналогичной пушки весом 43 пуда.

1575 г. – Изготовление Андреем Чоховым не дошедшей до наших дней первой «именной» пушки – «Лисицы».

1576 г. – Создание Андреем Чоховым осадной пищали «Инрог».

1577–1578 г. – С разницей в год Андрей Чохов отлил две одинаковые пушки «Волк».

1578 г. – Изготовление Андреем Чоховым мортиры «Егуп».

1586 г. – Андрей Чохов изготавливает Царь-пушку.

1588 г. – Андрей Чохов изготавливает стоствольный орган – один из первых в России образцов многоствольной артиллерии.

1590 г. – Андрей Чохов становится старшим мастером пушечного литья на Московском Пушечном дворе.

1590 г. – Изготовление Андреем Чоховым серии пушек для «большого государева наряда»: «Скоропея», «Лев», «Троил» и «Аспид».

1594 г. – Изготовление колокола «Лебедь».

1600 г. – Изготовление колокола «Годунов».

1601 г. – Изготовление первого Царь-колокола.

1605 г. – Изготовление «мортиры самозванца».

1621 г. – Изготовление колокола «Глухой».

1622 г. – Изготовление колокола «Реут».

1627 г. – Изготовление на Московском Пушечном дворе под руководством Андрея Чохова пищалей «Кречет» и «Волк».

1629 г. – Изготовление Андреем Чоховым последней из известных его пушек – «пищаль 4 гривенки».

Ок. 1629 г. – Умер.

Content

Дмитрий Гутнов
Андрей Чохов
около 1545 – предположительно 8 декабря 1629

Вводные значения

О литье пушек на Руси

Московский Пушечный двор: его расположение, сотрудники и технология производства

Типы и калибры русских пушек XVI–XVII вв., их отличительные особенности

«Большой государев наряд»

Пушки Андрея Чохов

Царь-пушка и ее лафет

Некоторые предварительные замечания о колоколах, истории их появления и технологии изготовления

Несколько слов о колокольном звоне

Колокола Андрея Чохова

Заключение

Основные даты жизни и деятельности Андрея Чохова