Глеб Буланников

Илья Ильич Мечников

3 (15) мая 1845 – 29 (15) июля 1916

Выражаем искреннюю благодарность за оказанную помощь в оформлении книги директору ФГБУ НИИ вакцин и сывороток имени И. И. Мечникова академику РАН Звереву В. В., заместителю по научной работе профессору Филатову Н. Н., заведующему музеем Митрофанову В. В.

© ИД «Комсомольская правда», 2016 год

* * *

В первую минуту он почувствовал облегчение. Никаких слез, смертей, кладбищ, процессий, похоронок и сорока дней. Ничего этого не будет. Все кончится.

Должно кончиться.

Он лежал на диване обессиленный. Кровь в сосудах пульсировала. Барабанной дробью стучала аорта. Он ощущал, что наступает поворотная секунда.

Пьеса входила в последний акт.

В соседней комнате вполголоса шел разговор. Преимущественно женский.

Мужской голос вступал в разговор, когда женский обрывался с вопросительной интонацией. Нужно было вывести разговор из тупика.

Звуки плыли в голове Мечникова как бессодержательное эхо.

Илью Ильича оставили одного, чтобы он мог подумать. Есть моменты, когда единственный, с кем ты хочешь говорить, – ты сам. С собой ты честен, раскрепощен в формулировках. Про себя ты и так все знаешь. Рефлексия – это сеанс аутотерапии.

Мечников давно понял одну страшную вещь про жизнь. Но осознал только тогда, когда это случилось с ним. Когда знание перешло в опыт.

Смерть. Умрут все. И те, кого мы знаем. И те, кого мы не знаем. Те, кто нам дорог, и те, кто нам безразличен. Это неизбежно.

Мысль простая, но лишь до того, как ты ее прочувствовал.

И неужели, думал он, ему теперь придется видеть, как на последнем издыхании находится его мать. Неужели снова дорогой ему человек будет таять на его глазах? А единственной работой доктора будет внести запись в реестр?

Столько людей одержимы идеей прогресса. Боготворят науку. А что она дала человечеству? Кому помогла, кого осчастливила?

Он изучал личинки асцидий, чтобы доказать, что те являются переходным звеном между позвоночными и беспозвоночными. Примерно тем же занимается любой дарвинист. А есть ли в этом толк? Практическая польза?

Он сделал уже несколько открытий, его имя знали в европейской естественно-научной среде. Нет сомнений, он большой специалист, профессионал. Но жена его умерла. И он был не в силах дать болезни отпор. Италия, Швейцария, Португалия – они перепробовали климат разной мягкости и геолокации, дороговизны и популярности. Он работал сверхурочно, писал статьи в журналы и газеты. Деньги были.

Но дело было не в платежеспособности. Человечество до сих пор не умеет противостоять налетам вирусов и инфекций. Когда на авансцену выходят смертоносные микроорганизмы, большие организмы бессильны.

Один из ценимых Мечниковым историков, Генри Бокль, писал:

«Изменения, происходящие от народа образованного, в сумме зависят от трех условий: первое – от количества знаний, которыми владеют люди, наиболее развитые; второе – от направления, принятого этими знаниями, то есть от того, какой разряд предметов они обнимают; третье – от объема и распространенности этих знаний и от свободы, с которой они проникают во все классы общества. Ясно, что в силу второго условия знания должны быть прикладные, а не чистые».

С некоторыми оговорками Мечников соглашался с этим. Наука и прогресс имеют смысл, но, будем откровенны, – несколько побочный. К тому же идея широкого распространения знаний утопична. Удалось это эпохе Просвещения, например?

Первичной задачей науки должно быть другое. Независимо от класса, рода занятий, уровня образования каждый человек должен чувствовать присутствие помощи. Прогресс должен решать проблемы и лечить болезни. А наука, которой занимаются теперь, – не слишком она академична? Или это необходимое начало? Перейти к практике – лишь закончив с теорией?

На момент смерти жены у Ильи Ильича не было ответа.

Он не появился и теперь, когда до состояния, в котором этот ответ не требуется, оставались мгновения…

Детство, отрочество, юность

1

Чтобы начался один род, другой должен закончиться.

Мечниковы появились, когда молдавскому трикстеру Николаю Милеску присвоили титул. И из ушлого чиновника с обрубленным носом он превратился в сияющего славой праотца.

Милеску родился в 1636 году в боярской семье. До совершеннолетия болтался в чиновничьих гостиных, смотрел в зубы лощеным лакеям князя. Замаявшись придворным официозом, уехал учиться в Европу. В Константинополь – изучать богословие, историю и философию, в Италию – математику и естествознание.

Когда вернулся домой, был принят при дворе как контрафактное золото. Он был европейцем – они провинциалами. Разумеется, никто не показывал этого отношения. Его встретили с почестями и бесконечной любовью. Любовь была замешена на лютейшей зависти, каковая свойственна любому монаршему двору. Его зачислили в княжескую свиту, приблизили к его высочеству. Все это сопроводилось титулом Спафария – мечника.

Милеску был бы долгожителем при дворе, если бы не одна досадная ошибка. Он гроссмейстерски расправлялся с интригами. Доверие князей к нему было безграничным. Ореол европейца, окружавший его фигуру, делал его победителем в любой спорной ситуации. Он многажды переживал смену правителя, ловко приспосабливался к переменам и, несмотря на общую текучку, оставался приближенным каждого нового монарха. Но случилось следующее.

В результате очередного переворота к власти пришел новый князь. Тоталитарно настроенный не только в отношении народа, но и в отношении придворных. Милеску стал ощущать чью-то тяжелую руку на всех своих привилегиях. Нужно было опасаться слежки, оглядываться, осторожничать. Новый князь, учтя опыт предыдущих монархов, решил не заводить доверенных лиц.

Милеску взял да и написал письмо польскому королю Константину – с предложением захватить власть в Молдавии. Поляки воевать не хотели. Зато не помешал бы союзник в ощетиненном остриями копий Средневековье. Константин вернул письмо обратно в Молдавию, только уже не Спафарию, а князю. За предательство полагалась смерть, но, отдавая дань прошлым заслугам Спафария, князь решил наказать изменника, не предавая его смерти.

Милеску отрезали кончик носа.

Он, как утверждает летопись, отрастил себе орлиный молдавский нос заново – ему помог какой-то немецкий цирюльник, в отпусках забавлявшийся алхимией. Но это не главное.

После изгнания из Молдавии Николай Милеску поехал в Россию.

Где стал сначала переводчиком царя Алексея Михайловича, а потом – послом дипломатической миссии в Китай.

Благодаря Милеску Россия и Китай завязали дружеские отношения. С той миссии началось взаимовлияние этих стран.

Милеску приобрел личное расположение китайского богдыхана и вернулся богатым. Правда, ненадолго.

За то время, что он был в Китае, умер Алексей Михайлович. Чтобы удержаться на прежнем месте, во время смены власти нужно быть хитрым и вертким, но главное – при дворе. Нужно пускать слухи, рождать сплетни и интриги. Быть кулуарным стратегом. Стоять по правую руку от царя и смотреть, как рушатся судьбы вчерашних фаворитов и как взлетают карьеры вчерашних лакеев.

У нового царя, Федора Алексеевича, Милеску попал в опалу. У него отняли все имущество. Вмиг он стал беден, как караван, обчищенный разбойниками Шелкового пути.

Ссылка в Сибирь была в чем-то даже положительной. Ему нашли льготное жилье.

Которое он оставил, когда появился Петр I. Его реабилитировали.

Он вернулся к дипломатической деятельности. И даже был, как утверждают некоторые источники, первым учителем Петра I.

Милеску умер в 1708 году бездетным. Его племянник, Юрий Спафарий, вскоре переехал в Россию и принял фамилию Мечников.

2

На излете светской юности Илья Мечников решил покинуть Петербург.

Илья Иванович Мечникова, отец.

Эмилия Львовна Невахович, мать.

Как всякий офицер, он засиживался за карточной игрой. Это рождало кризис среднего возраста и многотысячные долги.

Наследство быстро истощалось, к тому же у него было трое детей, а наследство было не его, а жены.

Жена была мудрой, но невластной. Да и как переспоришь гвардейца?

Жена была еще и очень красивой. Ее звали Эмилия Невахович. На одном из балов к ней подошел Пушкин. Взвихрился флирт.

Пушкин спросил, как зовут столь прелестное создание.

– Мила, – ответила девушка, рдея от смущенного восторга.

– Вам очень идет ваше имя. – Пушкин улыбнулся – то ли по светской привычке, то ли своему каламбуру.

Когда почти все состояние Мечниковых ушло шулерам, Эмилия Львовна, опасаясь нищеты, предложила мужу решение проблемы. В Харьковской губернии, где у Мечниковых было запущенное дворянское гнездо, требовался ремонтер. Нужно подлатать харьковский дом, а остальное – несложно. Ведь гвардеец не может плохо понимать в лошадях. Вот и заработок.

Так все и сделали.

Мечниковы поселились в деревне Панасовке.

Жизнь, текущая в таких местах, описана у Гончарова в «Обломове».

Панасовка была чистой Обломовкой.

Никаких приемов, раутов, кокетства, бретеров, интриганов. Событий, происшествий, неожиданностей.

Конюшня да обеды.

Изредка играли в карты, но если и на деньги, то ставки были символическими. Соседи заглядывали нечасто, состав игроков был неизменным – Илья Иванович, жена и брат.

Илья Мечников, бывший гвардеец, тучнел и лысел. Обзаводился барскими привычками вроде халата и поденного меню.

3

В семье было пятеро детей.

Старшего звали Ваня. Он выучился на юриста и стал прокурором Тульского окружного суда. Знал Льва Толстого. О нем написана повесть «Смерть Ивана Ильича».

Вторым родился Лева. Он получил образование переводчика с восточных языков. Занимался географическими исследованиями, был революционером, другом Герцена и Бакунина, воевал в армии Гарибальди, писал для «Колокола» и «Современника».

Третьим ребенком была девочка – Катя. Она удачно вышла замуж и прожила обыкновенную светскую жизнь.

Коля (четвертый) окончил курс правоведения и служил присяжным поверенным в Харькове и Одессе. Был похож на отца: пил, играл в карты, был гусар по части женщин, трепетный гурман – по части меню, карьеру рассматривал как нагрузку к веселой жизни.

Илья был пятым – и самым младшим.

4

Его прозвали «мистер ртуть».

Он сновал под ногами, задавал вопросы, не оставлял в покое. Фантазировал, влезал в истории, громко плакал и гомерически смеялся.

Много времени он проводил с братом Колей. Они постоянно соревновались. Коля, разумеется, побеждал. Он лучше сочинял стихи, искуснее управлялся с картами, быстрее бегал и стремительнее думал в настольных играх.

Коля был терпелив и сдержан. В семье его прозвали «спокойный папаша». Илья был импульсивным и вспыльчивым. Проигрывал из-за волнения, неуверенности, страха. Вел шахматную партию, совершал ошибку, и все валилось из рук.

Коля умел влюбить в себя других. В играх с братом поддержка большинства всегда была на его стороне. Его победам радовались, его хвалили и почитали. Илья был капризным и не умел проигрывать. Его победы редко встречались аплодисментами. Мальчики не любят, когда побеждает тот, кто ведет себя как девочка.

Неравенство в любви проявлялось и в семье. Отец и мать относились к сыновьям одинаково. Бабушка больше любила Колю.

Когда они сидели за столом, она наполняла его тарелку самыми аппетитными кусками мяса, его стакан – самым свежим молоком. На Илюшу даже не смотрела.

Сердце мальчика грызли обида и зависть. Перед сном он читал молитву:

– Господи, спаси и помилуй папу, маму, бабуш… нет, бабушку не надо, она злая… братьев, сестру, тетей, дядей, всех людей и меня, маладенца Илю…

Он очень остро реагировал на невнимание и небрежность. Хотя его устраивала роль «маладенца», он с большим трудом переживал уничижение и несерьезность по отношению к себе.

Успокоить его можно было только одним способом. Музыкой. Стоило ему услышать рояль, он стушевывался, как подросток в комендантский час.

5

Все изменил студент-медик по фамилии Ходунов.

Зимой 1851 года захворал Лева. Он состоял при пансионе в Петербурге, хорошо успевал по всем предметам; болезнь снесла его с ног, как разогнавшийся омнибус, врачи диагностировали коксит – воспаление тазобедренного сустава.

Дядя Дмитрий Иванович забрал Леву домой.

В Панасовке появились студенты. Они занимались с Левой на дому. Ходунов обучал его ботанике. Они ловили бабочек, удили, сажали деревья. Исходили всю деревню. Мистер ртуть бегал за ними.

Лева не любил ботанику, но был рад вылазкам в деревню. Он увлекался картографией. Возможность изучать местность примиряла его с предметом. Роль примерного ученика исполнял Илья. Он собирал гербарий, просил у Ходунова книжки – в общем, оттенял своим интересом нежелание брата.

Он вытаскивал братьев на пруд и читал им лекции. Чтобы они слушали его, он каждому платил две копейки. Интерес возрастал.

Илья стал писать трактаты. Оказалось, в ознакомительных книжках по ботанике много ошибок.

Появилась область, в которой он превосходил всех. Это подхлестывало его самолюбие, и он старался не терять ни секунды – либо пруд, либо книжка. Он завел тетрадку, в которую записывал свои наблюдения.

Пруд был его любимым местом в Панасовке. Он ловил рыбу, затем потрошил ее. Дома что-то записывал. Внутри одна рыба устроена не так, как другая.

Однажды он увлекся. Встал на кончик крутого бережка и не уследил за равновесием. Упал в воду и закричал. Ему было 11 лет. Плавать он не умел.

Когда дядя Дмитрий Иванович вытащил его, он был без сознания.

Его привели в чувство. Он по счастливой случайности избежал смерти.

Назавтра он снова пошел в роковое место – с сачком.

Деревня Ивановка.

Детский рисунок Ильи Мечникова.

В тот день Илья еще раз подвергся смертельной опасности.

Это было 20 июля, Ильин день.

К Мечниковым приехали гости. Ночью кто-то бросил окурок у конюшни, и огонь накрыл шеренгу деревьев. Огонь дошел до флигеля, в котором спали дети.

Отец и дядя вынесли их. Никто не пострадал.

Этот день стал большим потрясением для одиннадцатилетнего Илюши. Но такой была и вся последующая жизнь Ильи Ильича. В тяжелые минуты Мечников вспоминал эти свои именины. Они стали буревестником его жизни.

6

Впервые с сочинениями Бокля Илья Ильич познакомился в гимназии.

Учитель русской словесности Захар Петрович Парфенов дал ему «Историю цивилизации».

Книга сказала Илье то, что он хотел услышать.

Мир идет вперед благодаря ученым. Высшие чины занимаются каким-то театром, живут на достижениях предков. Ученых, которые проводили свою жизнь в лабораториях и библиотеках.

Бокля читать было можно. Запрещалась материалистическая литература. Ее было сложно достать, но оттого Илья только больше хотел прочитать что-нибудь.

В гимназии учился младший сын фабриканта красок Богомолова. Два его старших сына, Михаил и Иван, изучали химию в Харьковском университете. Под руководством Бекетова они ставили эксперименты на живых организмах. Вводили красящие вещества в выбранные клетки и смотрели, что с ними происходит.

Когда братья окончили курс, Михаил остался в аспирантуре, а Иван поехал за границу.

Харьковская гимназия.

Отец хотел, чтобы Иван стал его помощником на фабрике. Он оплатил ему курс прикладной химии в Германии.

За границей Иван познакомился с Герценом. Его заинтересовали революционеры. Он стал читать запрещенку. И потом привез ее в Россию. «Колокол», «Набат», Бюхнер и прочее.

В гимназии такая литература была крамолой. Гимназисты учили Закон Божий, и опровергать религию было немыслимо.

…Захар Петрович зашел в класс, выложил сочинения гимназистов, прочистил саднившее с утра горло и, взяв одну из тетрадей, сказал:

– Мечников, это ваша тетрадь?

– Да, моя, – ответил Илья.

– Господа, – Захар Петрович снова прочистил горло, – в этом сочинении Мечников отрицает существование Бога.

Повисла тишина.

По всем правилам Захар Петрович должен был сообщить об этом акте отступничества в совет гимназии. Но, понимая, какой урон это нанесет молодому дарованию, делать этого не стал. Он попросил класс никому не говорить о случившемся.

Тайна не покинула кабинета, но к Илье приклеилось новое прозвище – Боганет.

Он читал Фогта, Молешота и прежде всего Бюхнера. Чтобы читать в оригинале, он даже учил немецкий язык.

Самым известным произведением Бюхнера было «Kraft und Stott» – «Сила и материя». Когда в «Отцах и детях» Аркадий спросил Базарова, какую книжку дать отцу, Базаров ответил, что «Сила и материя» на первое время лучший вариант.

Бюхнер писал:

«Как не может быть мышления без мозга или без телесного аналога его, точно так же нормально развитой и нормально питаемый мозг не может существовать, не мысля; и если бы мы захотели представить себе мыслящий мировой дух, то это было бы невозможно без мирового мозга, питаемого кровью, изобилующей кислородом».

После этого Илья больше не молился перед сном.

Только читал.

7

Сначала он придумал «Союз науки».

Они собирались на чердаке у Богомоловых. Все было более чем серьезно.

На первое собрание Илья принес толстую тетрадь. Туда он заносил важные куски прочитанного и свой к ним комментарий. Он зачитал свою рецензию на «Историю цивилизации», затем сказал, что надеяться на пользу от гимназических занятий не следует – лучше изучать все самим, без цензуры и интерпретаций.

Каждый член, продолжал он, должен взять на себя какую-нибудь область знаний. По взятой теме необходимо читать книги и готовить рефераты для оглашения на собраниях.

Гимназисты произнесли клятву и стали выяснять, кто чем будет заниматься. Илья взял на себя материалистическую философию, Богомолов – химию, Лысенко – историю музыки…

Собрания проводились не только на чердаке, но и в саду рядом с Харьковским университетом.

Это привело его на кафедру сравнительной анатомии.

16-летний Илья Мечников.

…Он скинул мундир и облачился в штатское. Предстоял важный разговор. Прочитав «Классы и порядки животного царства», Илья понял, что хочет перейти к практике. Классификация живых организмов кристаллизовалась в его голове, он четко видел взаимообусловленность и закономерность положений рыб, птиц, млекопитающих.

В последние дни он читал книгу о простейших.

Все вместе навело его на мысль.

Он прошел в здание университета, отыскал нужную кафедру и, набрав воздуха, вошел.

Его встретил тот, кого он искал – профессор Масловский.

– Что вы хотели? – Профессор поднял усталые серые глаза и без интереса посмотрел на пришедшего.

– Меня зовут Илья Мечников, я учусь в гимназии. Я пришел, чтобы попросить вас об одолжении. В последнее время я читал много трудов по зоологии, и мне кажется недопустимым, что ученые много исследуют сложные организмы и обходят тему простых. По анатомии человека мы знаем достаточно много, но вот об инфузориях и прочих – ничего. Я бы хотел заняться изучением протоплазмы. Конечно, под вашим руководством.

Масловский встал из-за стола, показывая намерение закончить разговор, и сказал:

– Сначала вы должны кончить гимназию. Здесь вы правы, к сложному нужно идти от простого.

Тогда Мечников пошел к другому профессору – Щелкову.

Щелков принял его с интересом. Разговор с молодым человеком вселил в него уверенность, что перед ним Моцарт от зоологии.

На лекции Масловского Мечников все равно ходил. Присаживался на последний ряд и стенографировал.

Масловский читал лекции в полной уверенности, что его отповедь имела успех.

8

В выпускном классе Мечников решил, что хочет получать образование в Германии.

– Учиться зоологии в Харьковском университете мне не у кого. Щелков – физиолог, Масловский – консерватор. Мне нужно ехать в Москву или Петербург, а лучше за границу, в Вюрцбург, – говорил он родителям.

Те пожимали плечами.

Илье нужно было доказывать.

Он перестал ходить к Щелкову и занялся подготовкой к экзаменам. Только золотая медаль могла уверить родителей, что наука – его призвание.

Подготовка не заняла много времени. Большинство литературы, которую нужно было прочитать, Мечников уже пересказывал в «Союзе науки».

Во время экзаменов в город приехала итальянская оперная труппа. Мечников не пропустил ни одного спектакля.

Сдать экзамены это не помешало.

В комиссии сидели представители Харьковского университета. Мечников поразил их зрелостью. Он рассуждал и говорил не так, как остальные. Никакого инфантилизма, шуток. Обстоятельно, убедительно, аргументированно. Говорил аккуратно, чтобы не сказать чего-нибудь материалистического. Программу он знал досконально. Не к чему было придраться. Пятерки и изумленная похвала.

В аттестате написали:

«Юноша по степени своего умственного развития признан способным к университетскому образованию и награжден золотой медалью».

Путь в Германию был открыт.

9

С тех пор как в Харькове он сел в поезд, его била приятная дрожь от предвкушения встречи с лучшими естествоиспытателями в мире.

В Лейпциге, где Мечников решил остановиться на пару дней, он пошел в книжный магазин. Нужно было набрать книг, чтобы прибыть в Вюрцбург готовым.

Он долго ходил по городу, отыскивая нужное место. Сворачивал в случайные переулки, пересекал незнакомые улицы, заглядывал в книжные витрины. Наконец пришел.

Набрал бездну специальной литературы, сложил штабелями в связки и вышел на улицу. Оглянулся вокруг, поправил резавшую плечо бечевку и вдруг понял, что не знает, как идти обратно.

По-немецки он говорил, но, чтобы обратиться за помощью, нужно было хотя бы помнить название улицы. Он стал блуждать, надеясь увидеть знакомое здание.

Прошло два часа. У Мечникова болела спина. Он нес с десяток книг. Знакомая улица показалась на перекрестке, но радость была теперь атрофирована.

Он понял, что один во всей стране. Один.

В Лейпциге он даже не стал ночевать.

В душе оставалась надежда, что в Вюрцбурге его тепло встретит профессор Келликер, ему там понравится и все отрицательные эмоции затухнут на фоне радушного наукограда.

Ничего подобного. В университете были каникулы, и он был пуст, как трансильванский замок. Занятия должны были начаться через два месяца.

Мечников сделал последнюю попытку вступить с Германией в дружеские отношения. Он узнал, где живут русские студенты, и пошел к ним.

Они приняли его холоднее Антарктики.

Он поехал домой.

10

Он склонился над письменным столом, разглядывая написанное в гимназической тетради.

На душе была обида. Он совершил непоправимую ошибку.

В Панасовке его встретили без тени осуждения. Потраченными деньгами не попрекали. Не сердились. Успокаивали.

Теперь он должен учиться в Харькове. Там, где вряд ли ощутимо продвинется на научном пути. А мог бы ставить опыты среди лучших зоологов мира. Работать с гениями.

В тетради он нашел записи опытов над инфузориями. Там была перспективная догадка. Как же развернуть эту тему?

Он стал писать статью. На небосклоне появилась луна. Потом она исчезла, и улица утонула в темноте. Он сидел за столом. Показался краешек солнца – Илья все сидел и писал.

Написав статью, он запечатал ее в конверт, указал адресат: Москва, Московский императорский университет, научному журналу «Бюллетень Московского общества естествоиспытателей».

И пошел в почтамт.

В обществе прочитали исследование и согласились напечатать.

Это стало новым ударом для Мечникова. Через месяц после отправки письма он понял, что ошибся. То, что он назвал в статье размножением, на самом деле было вырождением. Дегенерацией. Он послал письмо с просьбой не печатать его работу, но, видимо, торопился и указал неверный адрес.

Мольбы отчаявшегося Мечникова ушли в рейд по почтовым станциям Российской империи.

11

Мечников держал в руках книгу и жадно читал.

Профессора Щелкова не оказалось дома.

Книга была «Путешествие из Петербурга в Москву».

Он читал с полчаса, когда открылась дверь и вошел Щелков. Безэмоциональный и флегматичный, он не стал тратить время на любезности и трепотню и сразу предложил Мечникову тему для исследования. Отношение между мышечной тканью позвоночного и стебельком сувойки (вид инфузории).

Мечников окрашивал стебелек, чтобы отслеживать сокращения. Сокращения случались очень редко. Поэтому окрашивать приходилось с полсотни раз.

На мышечную ткань это похоже не было.

Он опубликовал результаты, и в Германии ему ответили. Зоолог Кюне писал, что результаты – брехня, все не так.

Мечников был мнительным, как всякий подросток. Ему было 18 лет.

Он провел те же опыты по второму кругу и получил те же результаты.

Кюне опять ответил язвяще.

Спор бы не закончился никогда, если бы не выяснилось, что ошибаются оба.

12

Он понял, что не зря ездил в Германию, когда прочел книгу, купленную в Лейпциге.

«Происхождение видов» читалось как роман.

Эволюционная теория была безупречной. Артиллерия на иллюзорную аргументацию религиозных догматиков.

В 18 лет Мечников думал, что всю жизнь будет защищать теорию Дарвина. Он был уверен, что человечество должно принять за аксиому новую истину. Она ничего не обещает, но многое объясняет. Религиозное мироощущение подобно темной комнате. Все на ощупь, наугад.

Но в словах верующих есть душа. Гипотеза бога, вероятно, на том и держится, что ею найдена самая серьезная человеческая слабина.

В темноте быть страшно. Но быть в одиночестве еще страшнее.

К теории Дарвина у Мечникова было несколько вопросов.

Не метафизического характера.

Например.

Дарвин распространял теории Мальтуса (человечество вымрет из-за перенаселения) на всю живую природу.

«Мы склонны думать, что стремление к быстрому размножению является следствием борьбы за существование, а не причиною ее, как полагает автор разбираемой нами книги. Живые организмы, стремясь сохранить себя на Земле, производят возможно большее число себе подобных. Быстрое размножение – это выработанный и испытанный прием организмов в борьбе за существование. Речь идет не о борьбе с себе подобными, а о выживаемости в тяжелых условиях внешней среды – погибают многие в этой борьбе, но число берет свое, многие выживают и совершенствуются, эволюционируют» – так возражал Мечников.

Мечников был не согласен и с тем, что самая сильная борьба совершается между особями одного вида.

«Это мнение совершенно несправедливо, во-первых, потому, что и пища размножается в такой же точно степени, как и употребляющие ее организмы, которые сами, в свою очередь, служат пищей другим существам. Во-вторых, это мнение справедливо еще и потому, что, как всякому известно, общие опасности и препятствия не возбуждают борьбы, а, напротив, заставляют их соединиться вместе, в одно общество, для того чтобы совокупными, более надежными силами дать отпор представившимся препятствиям. Сходство организмов существ, наоборот, обуславливает отсутствие между ними борьбы».

Этим масштабные поправки исчерпывались.

Мечников отправил статью в журнал «Время», который издавали братья Достоевские.

Но опубликована она не была. Третье отделение закрыло журнал из-за позиции по польскому восстанию.

13

Жизнь встала на прежние рельсы. Мечников учился на отлично, проводил в лаборатории ночи. Результаты заносил в толстую тетрадь (привычка систематически вести записи родилась в гимназические годы).

У Щелкова отпадали последние сомнения в том, что Мечников гений.

Харьковский университет.

И. П. Щелков, профессор физиологии Харьковского университета.

Юность не любит покоя. Она импульсивна и экстенсивна. Не любит предрешенности, ненавидит плыть по течению. Юность – это избыток нервной энергии. Открытия и самоубийства. Точки экстремума. Верхние пределы чувств и переживаний.

Мечников провернул сальто-мортале. Его многосложность вызвала у наблюдателей приступ безмолвия.

На столе у ректора университета появились три прошения в течение полугода.

1. «Имея необходимость, по домашним обстоятельствам, уволиться из здешнего университета, имею честь…»

2. «Желая в качестве вольнослушателя слушать лекции в здешнем университете, покорнейше прошу ваше превосходительство…»

В третьем прошении Мечников выразил желание сдать выпускные экзамены экстерном.

Проучившись два года из четырех.

Он вспомнил о Вюрцбурге. Об утраченной возможности учиться в Европе.

Второй раз на деньги родителей он не поедет. Но вот какое дело. Лучших выпускников отправляют в Европу за счет университета.

Он сдал все экзамены и номинировался на грант.

В этот момент ему сказали, что харьковский зоолог за границей уже есть. Содержать двух не будут.

Мечникову отказали.

Но он уже решил. Кандидатскую он напишет там, где созданы все условия для исследовательско-экспериментальной работы.

И он вспомнил про Гельголанд.

14

Гельголанд располагался в Северном море. Три четверти года Гельголанд служил лабораторией для исследователей. В летнее время это место становилось курортом. Чуть не каждый год на Гельголанд заглядывал поэт Генрих Гейне. Август Генрих Гофман здесь написал слова гимна Германии.

Гельголанд – архипелаг, состоящий из двух островов. До 1720 года это был единый остров, но потом шторм рассек его пополам.

Население говорило по-немецки. Языковой переход произошел недавно. В начале века здесь говорили по-фризски.

Северное море – это огромный зоологический музей. Вроде тех, что не обойдешь за всю жизнь.

Деньги у Мечникова умещались в ладони.

Мать наскребла все, что могла.

Мечников учился аскетизму.

Он ел один раз в день, а жил в сырой хижине со старым рыбаком. От Робинзона Крузо его отличали нежная кожа лица и скандинавский знакомый.

Он выходил на побережье к восходу солнца. Прибой выносил мелкий планктон на пляж.

В выходные ученые собирали вечеринки. Мечников держался от них в стороне.

Он был нелюдимым, ни с кем не разговаривал. Только с матерью – в письмах.

«Ради бога не сочти описание моей новой жизни за жалобу или ропот; наоборот, я так счастлив, имея в виду столько пользы, и еще тем, что я не могу упрекнуть свою совесть в бесполезном растрачивании денег, добытых любовью и заботой, что в такой обстановке я готов бы находиться почаще. Пожалуйста, не вообрази также, чтобы я занятиями расстроил свое здоровье; даю тебе честное слово, что до сих пор у меня даже ни разу голова не болела. Да я и не верю, что занятиями можно расстроить здоровье: я видел много ученых немцев, которые кулаком вола убьют. Вообще я умоляю тебя быть насчет меня совершенно спокойной, тебе и без меня много тяжелых забот, а я теперь поставлен в такие хорошие условия, что, кажется, печалиться нечего. Крепко целую твои ручки и остаюсь любящий тебя Ил. Мечников. Пиши, пожалуйста, чаще. Я так дорожу каждым твоим словом!»

А причины волноваться были.

С детства у Ильи было два проблемных места. Голова и глаза. В течение жизни это не раз даст о себе знать, но, научившись терпению, Мечников будет мужественным.

Не без срывов, конечно.

15

На Гельголанде Мечников познакомился с немецким ботаником Фердинандом Коном.

От него он узнал о сентябрьском съезде натуралистов в Гисене.

Гисен был известным наукоградом. Один из крупнейших биологов того времени Рудольф Лейкарт возглавлял в этом городе кафедру зоологии.

Мечников прочитал в Гисене лекцию.

Тощий девятнадцатилетний мальчик. Толпа седобородых профессоров. Юноша говорит. Профессора морщат лоб. Им сложно принять, что какой-то матрос рассказывает им, капитанам, как следует управлять кораблем.

Мечников исследовал нематод. Это такие черви, которые паразитируют в организме животных и человека.

Так совпало, что именно этой темой в последний месяц занимался Лейкарт.

После речи он подошел к Мечникову. Они обсудили тему и сговорились о сотрудничестве.

Лейкарт хотел, чтобы Мечников работал в его лаборатории.

Но была проблема. У Мечникова кончались деньги. Пришла пора слезть с одноразового питания. Его худоба становилась патологией.

Лейкарт привлек к решению проблемы Николая Пирогова, медика и чиновника министерства народного просвещения. Мечникову выделили деньги.

16

Мечникову поручили работу с аскаридами – червями, обитающими в легких и кишках лягушек.

Он должен был выяснить, как яйцо развивается в личинку. Лейкарт посоветовал ему поместить самок, личинки и яйца во влажную камеру. Яйца гибли.

Мечников поменял влажную камеру на сырую землю.

В новой среде личинки стали давать потомство. И не превращались в червяков. Личинки потомства росли внутри родительского организма в недозревших яйцах.

Мечников написал статью «О развитии личинок из ложного яйца». Статья имела успех. В своих работах его упомянул Карл Бэр – один из создателей эмбриологии.

Дела шли в гору.

В один из дней Мечников стоял за микроскопом и наблюдал за личинками галлиц. Все было хорошо: мать прислала денег, он обосновался в Гисене.

Вдруг резкая боль. Глаза.

Он едва ворочал белками.

Исследования прошлось прервать.

17

Высокий мужчина стоял в середине комнаты и читал:

«Я тут видел его в первый раз. Он ехал верхом возле кареты. Он был красив, но красота его обдавала холодом: нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая на счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза».

Илья Ильич врос в кресло. Рядом с ним, оперевшись на спинку, стоял Лев Ильич.

По комнате, как кристаллики рассыпанной соли, рассеялись еще какие-то люди.

– Лев Ильич, подите сюда, – сказали у большого стола, занимавшего треть комнаты.

Мужчина закончил чтение и тоже пошел к столу, застланному огромной географической картой. Движения его были спокойными, полными вдумчивости и медлительности.

Именно таким, карикатурно неторопливым и даже тугодумным, его представляли молодые революционеры. Они звали народ к топору, а он просил подождать. Но сколько можно ждать? Неужели не видно, что все только усложняется? Что нужно спешить, иначе государство предпримет более радикальные меры?

Молодость всегда хочет перемен. Зрелость мечется между молодостью и старостью. Старость созерцает, понимая, что ничего не изменить, это называется мудростью.

Герцену шел пятый десяток, и он уже окончательно утвердился в мысли, что мирное реформирование невозможно. Крови же он боялся больше, чем того, что все останется как есть.

Мечников был молод и склонен к бунту (в науке), но по части России был согласен с Герценом.

У Бокля он читал, что вперед человечество двигает сумма положительных знаний.

Герцен говорил о том же. Революция не имеет смысла, если она совершается на неподготовленной почве. Государство зависит от среднего гражданина. Если он привык, что им помыкают, если он не принадлежит себе, смена власти мало что изменит. Может отсрочить тоталитаризм, не более.

Пора было возвращаться к аскаридам.

Глаза больше не болели.

18

Работая с ресничным червем, Мечников заметил необычные клетки. Они отлавливали кусочки пищи, затем обволакивали их и переваривали.

У инфузорий тоже были такие клетки. Он их не раз видел в микроскоп, но не придавал этому значения. У одноклеточных это объяснимо. Они лишены пищеварительных органов. Клетки – это замена.

У червей есть кишечный канал. И есть эти клетки. Они дублируют друг друга? Вряд ли.

Клетки сами по себе.

«Блуждающие клетки».

Это было начало долгого тернистого пути к теории фагоцитов.

Хотя тогда это открытие было настолько локальным, что Мечников не стал его публиковать.

Оставил бумаги Лейкарту, с которым они проводили все исследования, и взял отпуск.

У него снова разболелись глаза.

В Гейдельберге он познакомился с преподавателями естественно-научного университета. После двух часов ученой болтовни обо всем его попросили рассказать, чем он занимается в Гисене.

Мечников поведал о блуждающих клетках.

Профессора переглянулись, один из них утвердительно кивнул.

О блуждающих клетках уже есть статья в «Геттингенском вестнике». Ее написал профессор Лейкарт.

Мечникову дали журнал, и он прочитал:

«То, что я ниже сообщаю, содержит лишь ту часть моих наблюдений, которая доведена до более или менее полного окончания. Большинство наблюдений я сделал в течение истекшего зимнего семестра, причем почти всегда пользовался помощью и участием господина кандидата Мечникова».

Моих наблюдений. Я сделал. Пользовался помощью.

Это был нокдаун.

19

Дальше можно читать как эпистолярный роман.

Мечников:

«Хотя выражения "помощь", "участие" не подлежат более точному определению, однако никто не подразумевает под ними признания вполне самостоятельных открытий, которые я сделал в немалом количестве. Самый важный из всех фактов, сообщенных в цитированной работе проф. Лейкарта, – это, несомненно, своеобразное развитие Ascaris nirgovenosa, открытое мною одним, во время осенних каникул, когда профессор Лейкарт еще не работал в своей лаборатории. Однако не только фактические данные по возникновению полового свободного поколения личинок из зародышей Ascaris открыты и проверены мною лично, но и метод опыта (заключающийся в содержании молодых личинок во влажной земле) найден мною совершенно независимо от проф. Лейкарта, который рекомендовал мне различные другие (неудачные) способы работы».

Лейкарт:

«Г-ну Мечникову было желательно, как он говорил, получить некоторое образование по гельминтологии и, где возможно, делать наблюдения над историей развития нематод под моим наблюдением. До сих пор он еще в этой области совсем неопытен и даже вообще не умеет ставить опытов по гельминтологии.

Самопожертвование учителя не может заходить так далеко, чтобы ученику, который принимает участие в исследованиях учителя лишь с целью собственного усовершенствования, передавать все, что, может быть, лишь по счастливому случаю попалось ему на глаза прежде, чем самому учителю.

Г-н Мечников узнал (от проф. Лейкарта и других), что существуют Nematoda, которые в молодом состоянии живут, питаются и растут на воле в форме Rhabditis, и, более того, он еще в то время слышал мое предположение о том, что отдельные формы в этом состоянии, возможно, достигают половой зрелости, и я прибавил тогда, что ставлю себе задачей подвергнуть это предположение дальнейшему испытанию с помощью новых и расширенных экспериментов».

А в конце вывод: «Таким образом, опыты были мною поставлены, а произведены Мечниковым».

Мечников:

«Если мне не удастся доказать на суде правильность каждого отдельного приводимого здесь факта, то я подтвержу правильность сказанного мною моим честным словом».

Скандал не повлиял на репутацию Лейкарта.

Мечников собрал вещи и поехал в Неаполь.

20

В Неаполе его ждал Ковалевский.

Они не были знакомы лично. Но Ковалевский тоже был зоологом, интересовался теми же темами. Они знали друг друга заочно. Мечников читал Ковалевского, Ковалевский – Мечникова. По многим вопросам сходства были почти дословные.

Личная встреча могла состояться в 1864 году. Мечников уезжал на Гельголанд и на пару дней остановился в Петербурге. Ковалевский вспоминал, как ему докладывали о Мечникове. Какой-то юноша, представился ученым, в очках, наверное, гимназист.

Мечников был на пять лет моложе Ковалевского и даже для своих 19 выглядел моложаво.

Прошло два года.

Письмо Ковалевского застало Мечникова в самом преддверии лета.

Он только-только вернулся в Гисен, чтобы поговорить с Лейкартом. Они уже крупно рассорились.

Ковалевский писал, что проследил основные стадии развития ланцетника (морское животное, пять – восемь сантиметров в длину, относится к позвоночным), и думает, что процесс похож на рост беспозвоночного.

Могло быть совершено важнейшее открытие.

21

Они проснулись ни свет ни заря. В темноте накинули какую-то одежонку. Вышли из дома и быстро пошли куда-то.

Ковалевский шел уверенно, потому что ходил по этой дороге уже около года, Мечников семенил за ним в темноте.

Мечников слышал колыхание моря. Этот звук был ему бесконечно приятен. Звук говорил, что здесь будет много работы.

В бухте их ждала лодка. Из темноты появился красивый старик веселой ремесленной наружности. Он был рыбаком, но, с тех пор как Неаполь заселили зоологи, чаще был гидом.

Звали его Джиованни.

Он понимал, о ком идет речь, по корявой карандашной зарисовке. Он был стар, но невероятно ловок. Такой хемингуэевский старичок.

В отлове Джиованни просил не помогать ему. Ему это только мешает.

Ковалевский в лодке не требовался. Он мог спать до девяти и не рушить себе биоритмы.

То ли из опасений за старика, то ли из дотошности Ковалевский сопровождал Джиованни. Холод, сырость, туманы. Джиованни был не особенно разговорчив. Ни солнца, ни лучика света. Заплывы не приносили ему даже загара и дозу витамина D.

Они подождали несколько минут, пока придет третий экскурсант, и вытолкали лодку в воду.

Третьим экскурсантом был Николай Ножин. Он тоже занимался биологией, но известен был нигилистическим образом мыслей. Был очень вспыльчивым и радикальным. В шутейном споре мог дойти до истерики. И вызвать на дуэль.

Очень увлеченный молодой человек с крайне материалистическими интересами и революционной одержимостью.

Ножин был человеком нервным и импульсивным, но легко сходился с людьми, которые ему нравились.

И влияние, оказанное им на Мечникова, невозможно переоценить.

В научном плане Ножин мало чем мог повлиять на Мечникова – он был куда менее подготовленным специалистом.

Но вот беседы о политике, истории и жизни… Они активизировали Мечникова. Отвлекали и развлекали.

Еще Ножин переводил с немецкого.

Один его перевод сильно изменил Мечникова.

Это была брошюра немецкого ученого Фрица Мюллера, называвшаяся «Fur Darvin» («За Дарвина»).

22

В брошюре предлагалось доказать теорию Дарвина, составив родословную одного из семейств.

Мюллер взял ракообразных.

«Понятно, никому не приходила мысль считать занятием, достойным бога, забавляться выдумыванием этих удивительных уродливых форм: их считали утратившими свою прежнюю организацию по их личной вине, подобно Адаму при грехопадении».

И дальше следует родословная ракообразных.

Мечников читал брошюру ночью, при свете свечи. Спать так и не лег.

Наступило утро. Пришло время выбираться в бухту. Мечников разбудил Ножина и заговорил с ним о брошюре.

Они говорили за завтраком, одеваясь, на улице и в море.

Во время заплыва Мечников попросил Джиованни поймать парочку ракообразных.

Теория Дарвина была новшеством. К любому новшеству относятся с подозрением. Подвергают его сомнению, пытаются доказать необоснованность, претенциозность и искусственность.

Кампания по противодействию теории эволюции развернулась нешуточная.

Антидарвинисты собирали съезды, на которых зачитывали результаты последних исследований. Бросались в эпистолярный бой с дарвинизмом в прессе, кричали на съездах натуралистов.

Ковалевский и Мечников в опытах с ракообразными и другими морскими животными увидели закономерность.

Все многоклеточные проходят стадию одноклеточности, поскольку яйцо многоклеточного состоит из одной клетки.

Зародыш многоклеточного развивается так же, как одноклеточное размножается – путем деления первоклетки. Разница в том, что одноклеточное создает другие одноклеточные, существующие далее отдельно и независимо, а многоклеточное образует из произведенных клеток одно целое.

Первая стадия развития многоклеточного называется морулой. Клетки морулы образуют пузырь, содержащий первичную полость тела.

Вторая стадия называется бластулой. Клетки, составляющие наружную оболочку пузыря, делятся и создают внешний (эктодерма) и внутренний (энтодерма) зародышевые пласты, между которыми позже возникает третий пласт – мезодерма.

Эктодерма развивается в кожу, органы чувств и нервную систему. Эндодерма образует такие органы, как печень и поджелудочная железа. Из мезодермы вырастают кости, хрящи, мускулатура, почки и мочевой пузырь.

Эта общность развития многоклеточных стала новым звеном в доказательной базе теории эволюции.

23

Ковалевский и Мечников были ближайшими друзьями. Однако работали они раздельно.

Они делились друг с другом открытиями, следовали примерно одному плану и темп держали максимально равноускоренный. В двух смежных комнатах с интервалом в минуту могли наблюдаться одни и те же вещи.

И теорию зародышевых пластов они, разумеется, формулировали независимо друг от друга, но, поскольку выводы их не сходились разве что в синтаксисе и пунктуации, представить результаты они решили совместно.

Ковалевский параллельно с этим (и Мечников это знал) сделал другое эмбриологическое открытие. Он открыл вторую стадию развития зародыша – бластулу.

Бластула бывает трех типов – внутренняя, внешняя, срединная. Бластула имеет один слой. В процессе роста в каждой из трех бластул появляется второй слой. Так из трех слоев получается шесть.

Практически Ковалевский открыл один тип – внутренний. Внешний и срединный, в теории, развиваются так же, но этого он не видел своими глазами.

Двуслойный зародыш с развитой энтодермой стал изучать немецкий зоолог Геккель.

На основе открытия Ковалевского он создал теорию о гаструлах. Звучит она следующим образом.

Давным-давно организмы гаструльной организации жили на земле. Живут и теперь. В неосвоенных участках морей.

Найдя гаструлу, мы докажем, что зародыш второй стадии развития превращается во взрослый организм, минуя следующие стадии.

И будто бы «к слову» Геккель писал, что отдаленно гаструлу напоминают гидры и морские ежи.

Правда, связь их – такая же догадка, как то, что человек произошел от обезьяны. Переходные звенья никак не могут найти. Без этого теория остается гипотезой.

Скептичен был и Мечников. На основе собственных исследований он установил, что и эволюционно, и физиологически гаструла – непервичное развитие бластулы.

Бластула превращается в паренхимулу (второй вариант названия – фагоцителла). Объектами исследования были губки и медузы, и на основании их зародышей был сформирован предполагаемый вид «догаструльного» зародыша – овальный мешочек, состоящий из клеток эктодермы и наполненный клетками энтодермы, которые Мечников называл клетками паренхимы. Наружный слой (эктодерма) состоит из жгутиковых клеток, внутренний (энтодерма) – из клеток-фагоцитов, переваривающих пищу.

Главное, что научное сообщество вынесло из всей этой чехарды, – это теория зародышевых пластов. Большинство организмов составляется из эктодермы, мезодермы и энтодермы. Исключениями являются одноклеточные (у них нет пластов), губки (два пласта) и кишечнополостные (третий пласт в зачаточном виде).

Это было Ватерлоо для антидарвинистов.

На время они стушевались.

24

Это было похоже на «Декамерон». На улице свирепствовала холера, а они эпикурействовали.

Эсхатологический восторг. Чувства выходят за грань. Каждый день может стать последним.

В исследовании холеры медицина не сделала ничего. Не был даже найден возбудитель вируса, чтобы начать опыты с выведением вакцины.

Мечников боялся.

В неаполитанском обществе он больше всего общался с британкой мисс Рив. Она была из тех людей, что беспечно веселились и не боялись смерти.

Однажды она не пришла. В тревоге послали узнать, что случилось. Гонец принес печальную весть: она больна.

Через неделю были похороны.

На которых Мечникова не было, потому что он уехал.

В Геттинген, к профессору Кефферштейну.

25

На кафедре у Кефферштейна Мечников пробыл недолго.

Он планировал провести там семестр, но волнения холерного Неаполя еще не улеглись в нем, и он вспылил в первую же неделю.

В один из дней профессор Кефферштейн принес в лабораторию ящерицу и попросил Мечникова препарировать ее.

– Очень редкий экземпляр. Будьте аккуратны.

Он оставил Мечникова одного. Илья Ильич взял ножницы и первым же разрезом непоправимо испортил ящерицу. Он не занимался препарированием с первого курса университета, и у него дрожали руки.

Из-за стресса у Мечникова болели голова и глаза.

Явно не лучший момент для такой тонкой работы.

Илья Ильич разозлился. Он схватил ящерицу и порвал ее на куски. Открыл форточку и выбросил искромсанную тушку на улицу.

С улицы послышались крики и ругань. Ящерица на кого-то упала.

Профессор Кефферштейн прибежал в лабораторию.

Мечников сидел, опустив голову.

26

Мечников перешел к профессору Генле. Они стали исследовать строение почек животных.

Мечникову это было неинтересно, но, слава богу, ничего не надо было резать.

Монотонные исследования скрашивались разговорами о вирусах. Мечников рассказывал о том, что пережил в Неаполе: как чувствовал незащищенность и уязвимость, как в два дня умерла его подруга.

Мечников спрашивал: как получается, что два человека живут в одном городе, ходят в одни рестораны, в одном месте купаются, но один из них заболевает, а другой – нет? Генле пытался что-то ответить, но каждый его тезис вызывал следующий залп вопросов, и разговор кончался.

Отдельно от основных занятий Мечников изучал травяных вшей. Еще в Неаполе он начал монографию о развитии насекомых, и сейчас он продолжал. Это было его отдушиной.

В апреле он решил уехать в Мюнхен, к профессору Зильберту.

В те же дни на царя Александра II было совершено покушение.

А за день до этого умер Николай Ножин. По слухам, он был одним из участников покушения, но передумал и хотел пойти в Третье отделение с повинной. Ему не дали.

В Мюнхене Мечников провел все лето. Исследовал мух и комаров на предмет присутствия у них зародышевых пластов. Нашел ошибку в исследованиях антидарвиниста Вейсмана. Да, пласты еле проглядываются, но они есть.

Вейсман меж тем строил на разности развития насекомых и других животных всю аргументацию антидарвинизма.

27

В августе Мечников вернулся в Неаполь.

Город все еще был холерным.

Мечников нашел Ковалевского. Они сели на пароход и отправились на остров Иекия. Там их ждал Бакунин, с которым они познакомились год назад, в период работы над теорией зародышевых пластов.

Желание встретиться возникло спонтанно.

Мечников с Ковалевским работали, тратя на сон 2–3 часа в сутки. В таком напряженном графике через неделю у Мечникова заболели глаза.

Развлечений в городе не было. Они решили проехаться до острова Сорренто. Познакомиться с именитыми соотечественниками, Бакуниным и Сеченовым.

Бакунин знал Льва Мечникова, близко дружил с Николаем Ножиным. Через общих знакомых Мечников и Бакунин знали друг про друга на уровне хороших приятелей.

Приглашал Бакунин уже давно. Только сейчас у ученых появилось время и желание.

И вот они решили нагрянуть почти неожиданно, послав чуть вперед себя письмо.

Бакунин к их приезду был готов. Знакомству был рад.

Разговор пошел приятельский. Бакунин посвящал новых знакомых в планы на жизнь. Говорил не тая, в каком-то запале. Бакунин был из тех людей, которые, чувствуя взаимную приязнь, не стесняются откровенничать, только познакомившись.

Бакунин говорил много, сложно и местами выспренно. Мечников и Ковалевский сидели и слушали. Разбавляли молчание крепким кофе, приготовленным женой Бакунина.

– Россия вот-вот восстанет.

Кроме двух зоологов, в гостиной сидели молодые революционеры.

Кто-то спросил:

– А что потом, Михаил Александрович? После переворота?

Бакунин запустил руку в свою густую толстовскую бороду и ответил:

– Этого теперь предсказать невозможно. Непосредственная задача состоит в том, чтобы не оставить, что называется, камня на камне, а потом уже будет видно, как строить новую жизнь.

В тот момент Мечников был увлечен идеей того, что только наука имеет действительное касательство до прогресса человека и человечества.

Фигура Бакунина его в этом убеждала еще раз. Особенно на контрасте с Сеченовым, с которым они встретились через несколько дней.

Позже Мечников писал в воспоминаниях об этом времени:

«Трудно представить себе в самом деле более резкий контраст, чем тот, который оказался в характерах этих двух русских знаменитостей. С одной стороны кипучая натура, не знающая меры, вечно переливающаяся через край совершенно поверхностного бушевания; с другой – мысль и дело, идущие из самой глубины души. Каждое слово Сеченова, прежде чем выйти наружу, подвергалось строгому контролю рассудка и воли».

Рукописи И. И. Мечникова.

Рукопись И. И. Мечникова.

28

Так или иначе, Мечников и Бакунин были друзьями. Илья Ильич получил прозвище – Мамаша. Бакунин прозвал его так за то, что тот чрезмерно бережно его опекал. И во время болезни, и в минуты неполного здравия.

Бакунин всегда больше говорил, чем слушал, но позиция Мечникова бывала выслушана по любому вопросу. Он очень уважал мнение своего друга.

Это проявилось в следующем случае.

Когда холера ушла из Неаполя, Бакунин, Мечников и Ковалевский решили вернуться в город.

В пути к ним присоединился брат Ковалевского – Владимир Онуфриевич. Он ехал воевать за Гарибальди. Бакунин относился к нему с подозрением и недоверием. Бакунинское окружение считало его шпионом и провокатором.

Герцен просил у Бакунина совета по этому вопросу: можно ли доверять Владимиру Ковалевскому?

Бакунин ответил:

«Важно для меня было показание Мечникова – натуралиста, которого я от души уважаю как человека умного, серьезного и добросовестного. Он сам лично так же ничего не знал положительного против Ковалевского, но слышал многое от разных людей в Швейцарии и в Германии, особливо же в первой, и именно в обществе, окружающем Якоби».

29

Выходил срок министерской стипендии. Той самой, которую Мечников получил при посредничестве Лейкарта и Пирогова, работая в Гисене.

Последние деньги уходили на работу старика Джиованни, пережившего две вспышки холеры и кровавый всполох дизентерии. Зоологи в страхе разбежались, а он остался без работы. Жил вынужденным аскетом, удил рыбу. Вокруг умирали крепкие молодые мужчины, а он ронял скупые слезы по дороге в бухту. Вирусы обходили его стороной.

Они хорошо сдружились – Мечников – Ковалевский и Джиованни. Но почему-то ни в дневниках, ни в воспоминаниях ни одного из ученых нет упоминаний о жизни и мнениях старого неаполитанского Посейдона.

Была ли у него семья? Как он относился к жизни и к смерти? Была ли у него Цель? Смысл? Любил ли он? Был ли одинок?

Мудрость всегда молчит. Не выпячивает себя, не красуется самобытностью и неповторимостью. Надо спрашивать.

Мечников был 21 год. Он не позволял себе думать о чем-либо, кроме зародышевых листков ракообразных.

А встреться они через 10–15 лет, разговору не было бы конца.

…Они встречались ранним утром и молча отплывали в море. Мечников писал магистерскую диссертацию, до возвращения на родину оставалось три-два-один…

30

В Петербург он приехал увенчанный лаврами. Несколько университетов предложили ему работу, несколько журналов – свои страницы, несколько домов – гостеприимство и ночлег.

Незадолго до возвращения Мечникову присудили премию имени Бэра – напополам с Ковалевским. Пожилой Бэр, один из родоначальников эмбриологии, лично выразил ему почтение. Сам Бэр, его ориентир и эталон.

Мечников остановился у братьев Ковалевских. Оттуда он вел переписку с коллегами и университетами, предлагавшими ему места на кафедрах, и с матерью, с которой не виделся два года. Вечера проводил на званых ужинах.

Чаще всего бывал у Бекетовых. Там он мог поговорить о науке с Андреем Николаевичем, о музыке и театре – с его женой, помолчать и посмотреть на его очаровательных дочерей.

Петербургский университет присудил ему степень магистра, а Казанский – предложил руководить кафедрой зоологии.

Мечников выбрал третий вариант – самый неочевидный.

Новороссийский университет был очень юным. Он несколько лет назад был преобразован из лицея. Профессор Маркузен, ведший с Мечниковым переписку, не отличался хорошими отзывами и сулил скорее недомолвки и недопонимание, чем мир и дружбу.

Но Мечников выбрал Одессу. Там было море.

31

Молодой человек сидел в кресле на палубе. Он был желтым словно китаец. На коленях у него лежала стопка книг по истории и естественным наукам.

Лев Ценковский, профессор ботаники в Новороссийском университете, с любопытством смотрел на молодого человека и вспоминал, что таких у него будет целая аудитория через какие-то две-три недели.

Л. С. Ценковский, русский ученый-ботаник.

Молодой человек поймал взгляд профессора, прищурился и сказал:

– Илья Мечников.

Взгляд профессора выразил удивление. Профессор стер со лба пот и ответил:

– Лев Ценковский. Вы наш новый коллега по факультету. Я читал ваши работы. Честно сказать, сначала я подумал, что вы студент.

Мечников улыбнулся.

– Это моя беда. Молод, неопытен и лезу в профессора. Рад, что выпало счастье познакомиться с настоящим профессором.

– А куда вы сейчас едете? До занятий еще полмесяца.

– В Крым. Хочу ознакомиться с фауной Черного моря.

– Так я тоже в Крым. Может, остановитесь у меня? Расскажете, как дела за границей.

– О, я бы с радостью, профессор. Надеюсь не разочаровать вас. Я ужасно нецивилизован, несдержан, неловок в манерах. Я очень похож на вольтеровского Простака.

– Ничего страшного. Все мы были Простаками. Жизнь учит нас и исправляет в лучшую сторону.

Пароход причалил к севастопольской пристани, и два новоиспеченных друга вышли на мощенную камнем раскаленную дорогу.

32

– Господа! – его голос немного дрожал, ноги-руки потрясывало от резкого скачка давления. – Господа! История развития низших животных.

Глаза бегали по аудитории, останавливались на лицах профессоров. Студентов, особенно тех, которые выглядели (и были) старше, чем он. Близоруко замирали в стеклах овальных очков.

Темой лекции была эволюционная теория Дарвина.

Мечников рассказывал страстно, тембр скакал, как драгунский офицер, волосы растрепались, студенты сидели как в опере.

– Подлинная наука материалистична. Только она ведет нас к действительному познанию окружающего мира. Только она ведет человечество к счастью.

По окончании лекции Мечников оказывался под конвоем сотни студентов. Они окружали его, как планеты окружают солнце. Наперебой задавали вопросы, он жонглировал фактами и догадками, как факир.

Он быстро стал любимцем студентов.

Что вызвало ревность у руководителя кафедры зоологии – профессора Маркузена.

Маркузен постоянно жаловался декану на то, что Мечников претенциозен, тенденциозен, игрив, театрален, категоричен, артистичен, невыдержан, импульсивен, страстен, несерьезен, самоуверен, несолиден.

Мечников тоже не любил Маркузена. Не заискивал перед деканом, не интриговал, но, когда спрашивали, отзывался о коллеге с неодобрением. В письме к Ковалевскому содержится такая характеристика Маркузена:

«Мне здесь во многих отношениях приходится весьма невкусно. Маркузен ужасно безалаберный, капризный и глупый человек, с которым невозможно иметь дело, а это-то и оказывается неизбежным. Он, например, сделал мне большую историю за то, что я позволил у себя заниматься одному студенту и пустил его в свою комнату».

33

Маркузен преследовал его. Была это личная неприязнь или уязвленное самолюбие и зависть к любви, которую нашел Мечников у студентов, – в нем проснулась жажда открыть свое истинное лицо – после долгих лет ложной вежливости и маскарадной учтивости.

Мечников очень тщательно готовился к лекциям: прочитывал всю текущую литературу, повторял старое, составлял план и структуру рассказа. Ему хотелось параллельно заниматься в лаборатории, но самому выходить в море не было времени. Он подумывал поручить сбор материала состоявшему при кафедре консерватору, но идея, лишь только была озвучена, погибла под строгим взором Маркузена.

Когда Мечников все-таки находил время на вылазки в море, Маркузен холодно замечал, что это внеуниверситетское дело и оплачивать «экскурсии» из средств кафедры он не будет.

Их общение состояло из таких мелочей. Из всех запретов, замечаний, выговоров и «историй» собирался пазл.

Пазл, на котором один из них оставляет университет.

И вот в конце года кафедру охватил ужасный кавардак.

В Петербурге должен был состояться съезд естествоиспытателей, и Мечников хотел туда поехать. Свою кандидатуру выставил и Маркузен. Место было одно, и большинством, разумеется, был выбран начальник – профессор Маркузен.

Мечникова подло оболгали. Желая выставить его недостойным отправки на съезд, сотрудники факультета придумали историю о том, что администрация собиралась командировать Мечникова за границу. Он же, наглец, просится еще и в Петербург.

С горя Мечников рассказал обо всем студентам, а те, будучи к нему привязаны, решили досадить Маркузену и устроили «кошачий концерт» у него под окном.

Это сработало. Чтобы успокоить студентов, университет решил отправить на съезд обоих. Мечников, понимая, что это победа ничего на дистанции не значит, начал думать об уходе.

Всеми переживаниями он делился со студентами. Маркузен совсем перестал спать по ночам. Лекции массово бойкотировались.

В университете завелись слишком разнузданные молодые люди.

Это был тревожный звоночек.

34

Съезд принес ему два полярных чувства.

Первым было разочарование.

В прозвучавших выступлениях не было ничего принципиально нового. Виденные десятки раз лица, пустые по большей части разговоры о том, кто чего добился, встреча со старыми друзьями и недругами, легкое волнение при выходе на произнесение доклада (надо держать марку) – все это было больше похоже на вечер встречи выпускников.

Максимально приятная светская встреча должна выглядеть как вечер встречи выпускников. Максимально приятный съезд естествоиспытателей должен быть похож на университетский факультатив. Совместить такое вряд ли выйдет, потому что получается все равно вечер встречи выпускников. Так устроены люди, которые давно не виделись, – в первую очередь их интересует личное общение.

С научной точки зрения съезд был пустышкой. Мечников успел пожалеть, что ради этого так крупно повздорил с Маркузеном.

Вторым чувством была радость.

В Петербургском университете освободилось место доцента зоологии.

Руководитель кафедры, хороший знакомый Мечникова профессор Кесслер, предложил Илье Ильичу занять должность и поехать в заграничную командировку.

Мечников отправился в Неаполь.

35

В Неаполе штормило. Джиованни обреченно смотрел на волны и слушал, как лодки бьются о пристань.

Ковалевский уехал в Мессину.

Мечников пошел на старую квартиру, где раньше жил вместе с Ковалевским и Ножиным. Там была Татьяна Кирилловна, жена Ковалевского.

Не одна – с новорожденным ребенком. Он был так мал, что, завернутый в простыню, дал о себе знать, только заплакав.

Ковалевский в срочном порядке уехал в Мессину. Жена его была еще слаба после родов. Ей нужно было время.

Для ученых время – роковой вопрос.

Вот он ее и оставил.

Наутро они трое сели на пароход и поплыли в Мессину.

36

Они не виделись достаточно долго, чтобы соскучиться.

Воссоединение было прекрасным. Правда, слегка подпорченным пароходным вояжем. Всю дорогу Мечников мучился морской болезнью. Обнявшись на пристани с Ковалевским, Мечников до сих пор чувствовал тошноту.

В тот же день наспех выисканный православный священник крестил дочку Ковалевского. Мечников стал крестным отцом.

С морем в Мессине действительно обстояло лучше. Наученные многодневным опытом, они выходили в море без посторонних. Джиованни многому их научил.

Через некоторое время обратиться за помощью к рыбакам все-таки пришлось. На выходы в море не хватало времени.

Так же как в Неаполе, Ковалевский и Мечников работали в соседних комнатах.

Все было чуть не идиллически хорошо: жена, ребенок, дружба…

Но они рассорились.

Они оба исследовали асцидий.

Их обоих заинтересовало то, что у этих примитивных по своей организации животных была развита нервная система и наличествовала спинная струна, похожая на позвоночник.

Ковалевский установил, что развитие личинок асцидии похоже на развитие ланцетника. Нервная система происходит из верхнего листка (эктодермы) – так же как у ланцетника и позвоночных. Мечников считал, что нервная система происходит из среднего листка (мезодермы) и, таким образом, сходства между асцидиями и позвоночными нет.

В Неаполь Мечников и Ковалевский возвращались порознь.

Уезжая, Ковалевский оставил Мечникову письмо:

«Наши отношения до того стали тяжелы и лично для меня решительно невыносимы, поэтому я хочу еще раз сделать предложение к окончательному разрешению вопроса.

Если уже мы оба продолжаем работать над Phallusia, то, чтобы не подавать повод к инсинуациям, какие я имел удовольствие слышать вчера, пусть рыбаки носят кому-нибудь одному, а мы уже добросовестно поделим между собой (в счетах мы никогда не спорили, есть надежда, что здесь не подеремся).

Наконец, ради прекращения этих неприятных отношений я готов сделать еще уступку и предоставить Вам весь материал с тем, чтобы сделанное мною в течение этой недели и не сделанное еще Вами было признано моим (нервная система вся в этом случае остается за Вами).

Я делаю эту уступку не потому, чтобы считал, что Вы имеете больше прав на асцидий, чем я, нет, я в этом случае остаюсь при том же мнении, как и вчера, но просто потому, что мне приятны и интересны наши прежние отношения и тяжелы и неприятны настоящие.

За Вами, значит, выбор того или другого разрешения».

Это примирило друзей, но Мечников по-прежнему не хотел соглашаться со сближением асцидий и позвоночных.

Признать свою неправоту Мечникову пришлось, когда Дарвин в одной из статей написал:

«Мы теперь имеем право думать, что в чрезвычайно отдаленный период времени существовала группа животных, сходных во многих отношениях с личинками теперешних асцидий, и что эта группа разделилась на две большие ветви, из которых одна регрессировала в развитии и образовала теперешний класс асцидий, другая же поднялась до венца и вершины животного царства, дав начало позвоночным».

Зрелость

1

Двадцать два года и восемь месяцев он жил стихийно. То, что было заложено в него воспитанием и детскими годами, составляло принципы и правила его существования. Он не задавал вопросов, если к нему не заглядывала гормональная меланхолия. Не подвергал свою жизнь сомнению, если не накатывала беспричинная грусть.

Перемены начинаются тогда, когда меланхолия становится доминирующим настроением, а грусть – единственной эмоцией. Из чертовой клоаки надо выбираться.

В школьные годы он отрицал бога не как воинствующий атеист. Религия и наука, как две части параболы, имеют одно начало, но идут в разные стороны. Признавая науку, почти всегда отрицаешь религию. И наоборот.

Назначением науки в глазах юного Мечникова было осуществление прогресса. Назначением религии ему представлялось рассказать сказку с целью успокоения. Но ведь нет науки в успокоении. И нет прогресса. Значит, религия против прогресса? Против счастья большинства?

Ответ был утвердительным.

Он посвятил себя науке. Стартеру счастья. Благополучию большинства.

Но и в его жизни возникали ненаучные вопросы.

Первый важный вопрос звучал так: как жить правильно?

Вернувшись в Петербург, Мечников отвечал на этот вопрос теорией.

Она называлась «гармонические отправления частей для блага целого».

Он жил, стараясь не использовать посторонней помощи. Предельно упростил быт, почти не заботился о еде и одежде, все, что было нужно, добывал сам.

«По принципам и из экономии, – вспоминала его вторая жена Ольга Николаевна, – он хотел обходиться без посторонней помощи, сам готовить и хозяйничать. Однако все шло у него из рук вон плохо. Прежде всего ему надоело прибирать, и скоро в комнате завелся хаотический беспорядок; потом и готовить было скучно; он стал ходить обедать в какую-то плохую немецкую кухмистерскую. И все же, несмотря на все лишения, он не мог сводить концов с концами. Пришлось читать лекции в отдаленном горном корпусе. Из экономии туда приходилось ходить пешком даже в самую страшную стужу; ученики вовсе не интересовались отвлеченной наукой, так что заработок этот был тяжелой повинностью, без всякого нравственного удовлетворения. И вот пребывание в Петербурге, от которого он ждал столько хорошего, принесло ему ряд тяжких разочарований. Его столь радостное настроение вскоре стало уступать место пессимизму и мизантропии».

2

Петербургский университет разочаровал его.

Здесь не было лаборатории – только неуклюжий музей без отопления. Пальцы на руках зябли спустя десять минут. Нужно было постоянно дышать на них. Ни о каких практических занятиях со студентами не могло быть и речи.

Руководителя кафедры Кесслера это все ничуть не беспокоило. Он давно смирился с неустроенностью кафедры и ничего делать не собирался.

Вот как Мечников позже описывал это время, говоря о себя в третьем лице:

«Он был крайне нервен, и это, с одной стороны, помогало ему в работе, а с другой – служило источником множества бедствий. Он стремился поскорее достигнуть цели, и встречаемые по дороге препятствия сильно склоняли его к пессимизму. Так, сознавая свои способности, он считал, что старшие должны помогать его развитию. Но, видя равнодушие, довольно естественное и особенно распространенное среди людей, уже достигших цели, молодой ученый пришел к заключению, что против него интригуют и что хотят подавить его научные силы…

Малейшее оскорбление самолюбия, колкость со стороны товарища – все это повергало нашего пессимиста в самое тягостное настроение. Нет, не стоит иметь друзей, если это служит поводом к постоянным глубоким уязвлениям! Лучше забиться в какой-нибудь угол и жить спокойно среди своих научных занятий.

Молодой ученый обожал музыку и часто посещал оперу. Между прочим, ему запала в душу ария из «Волшебной флейты»: «Будь я мал, как улитка, забился б я в свою скорлупку!»

К усиленной нравственной чувствительности присоединялась не менее повышенная и физическая. Всякие шумы, как свист паровика, выкрикивания уличных продавцов, лай собак и так далее, вызывали в нашем ученом крайне болезненные ощущения.

Малейший просвет среди ночи мешал ему спать. Неприятный вкус большинства лекарств делал применение их для него невозможным.

«О! тысячу раз правы философы-пессимисты, – говорил он себе, – утверждая, что неприятные ощущения несравненно сильнее приятных!»

3

Его спасало доброе расположение к нему семьи Бекетовых.

Они всегда принимали его с участием.

Весь измученный, он плелся по безразличному Петербургу из музея, в котором холод съедал последние остатки энтузиазма и жизнелюбия. Дома ему нужно было выполнить расчеты. После этого у него было несколько часов на отдых. Когда город засыпал, Мечников начинал работать.

В промежуток отдыха он ходил к Бекетовым.

Они отогревали его чаем и дружеской беседой. Мечников разглядывал дочерей Андрея Николаевича. Они быстро росли, и Мечников думал, что надо бы помочь им развиться в правильном ключе.

Из Бокля Мечников усвоил, что важен прогресс не только человечества, но и отдельного человека. Термином «человечество» мы настолько обезличиваем части целого, что приходим к наивной мысли, будто человечество – нераздельный, целостный организм. Развитие человечества для нас становится равносильным развитию человека.

Мечников разговаривал с дочерьми Бекетова, подсовывал им книжки, водил их в театр, влиял на повседневные мысли. В общем, выращивал идеальных жен.

Думая о любви, Мечников приходил к выводу, что она ему не особенно нужна. В минуты неудач любовь была бы кстати. В минуты побед любовь казалась ему излишеством.

На этих мыслях он заболел.

Дочери Бекетова не обратили на это внимания. Никаких теплых слов и передачек. Ничего.

Неужели воспитание – иллюзия? Один человек не может вырастить другого, как он того хочет? И если такие расхождения между ожиданием и реальностью случаются в опыте с человеком, что говорить о человечестве? Не сизифов ли труд тащить этот философский камень прогресса?

Чета Бекетовых заволновалась, узнав о том, что Мечников заболел.

А больше всех беспокоилась о друге семьи племянница Бекетова Людмила Федорович.

Она и пошла проведать Мечникова.

4

Она постучала в дверь.

Ответа не последовало.

Снова постучала.

И опять молчание.

Она толкнула дверь и робко зашла.

Мечников лежал на кровати. Увидев Людмилу Васильевну, он улыбнулся.

Шепотом попросил извинения за то, что не откликался на стук в дверь. Сказал, что в холодном музее его настигла ангина. Поправил шарф, обернутый вокруг горла. Выразил уверенность, что через несколько дней поправится и придет в гости.

Говорил он это не без неловкости. Разве мог он ожидать, что молодая женщина, с которой в доме Бекетовых он меньше всего был знаком, будет тревожиться о его самочувствии и даже не побоится прийти?

Она посидела с ним, сказала, что болезнь серьезная, и встала, чтобы уходить.

Они попрощались. Мечников в полусне подумал о том, какая хорошая девушка эта Людмила Васильевна. А ведь он к ней со своим воспитанием-образованием не притрагивался. Она была слишком взрослой для этого.

Может быть, ум, ценности и вектор жизни, имеющие корень в воспитании, дают плоды с наступлением возраста? Дочери Бекетова станут такими же, когда повзрослеют? Сейчас требовать с них зрелости рано?

Он очнулся, когда почувствовал холодную руку на голом плече. Это был Бекетов.

– Илья Ильич, мы вас забираем. У меня много докторов в доме, и вы быстро на ноги встанете. Мы уже приготовили для вас комнату.

Мечников попытался отговориться, но Бекетов был настойчив.

– Будете здоровы, тогда сами решите, где вам лучше, а сейчас оставить вас одного в этой комнате я не могу.

5

Прошло две недели.

Мечников вернулся в свою квартиру на Васильевском острове.

Был полдень. Мечников стоял у книжной полки и рассматривал корешки своих многотомников.

Он взял какую-то книгу, затем нашел свою тетрадь, положил ее в сумку и вышел на улицу. Пошел к Бекетовым.

Бекетова открыла ему дверь, они наскоро поздоровались, Мечников побежал вверх по лестнице. Дверь была открыта.

Он заглянул внутрь. Она лежала, опустив глаза.

Предыдущие две недели она ухаживала за ним. Приносила ему еду, читала, рассказывала о себе, делилась мыслями о любимом и дорогом, давала лекарство.

Теперь его черед.

Он вошел, весело поприветствовал ее, пододвинул к кровати стул, сел. Достал из сумки книгу, открыл ее и стал читать.

Так началась любовь.

«Ты совершенно несправедливо думаешь, что Людмила мне прежде не нравилась, – писал Мечников матери. – Я в нее не был влюблен, но находился с ней в очень дружеских отношениях и хотя не считал ее идеалом женщины, но все-таки был уверен в том, что она вполне честный, добрый и хороший человек. Она меня весьма любит, и это не подлежит сомнению, как ты, наверное, сама узнаешь, если познакомишься с нею. Я ее также люблю весьма сильно, и это уже составляет весьма основательный фундамент для будущего счастья, хотя, разумеется, я не могу тебе поручиться, что мы во что бы то ни стало будем весь век жить голубками. Какое-то розовое, беспредельное блаженство вовсе не входит в мои планы относительно отдаленной будущности. А я никак не могу сообразить, почему бы было лучше, если бы я стал ждать, пока у меня разовьется мизантропия – вещь, на которую я оказываюсь весьма способным.

Она недурна собой, но не более. У нее хорошие волосы, но зато дурной цвет лица. Ей почти столько же лет, как и мне, то есть 23 с лишним года. Родилась она в Оренбурге, потом долго жила в Кяхте, затем она года два жила за границей и, наконец, поселилась в Москве. В ней такие недостатки, которые, на мои глаза, покажутся большими, чем тебе, но что же с этим делать! Хорошо, что она сама их знает.

Недостаток ее самый существенный состоит в слишком покойном характере, в отсутствии большой живости и предприимчивости, в способности скоро сживаться с дурной обстановкой. Но зато, будучи покойным, у нее характер сильный, – она может много переносить и оставаться вполне рассудительной.

Она в высшей степени добрая и милая, и в характере ее я до сих пор не нашел ни одной грубой черты. Я ведь пишу тебе и о недостатках, следовательно, ты не должна думать, что я чересчур увлекаюсь Люсей и потому нахожу в ней достоинства.

Факт положительный тот, и я забыть этого не могу, что всегда, когда я себя чувствовал почему-либо скверно, то она, т. е. сношения с нею меня успокаивали. Как бы мрачно я ни смотрел на будущее (а мой характер не особенно побуждает меня смотреть сквозь розовые очки), все-таки я не могу не признавать того, что, живя вместе с Люсей, я, по крайней мере, на довольно долгое время сделаюсь спокойным и перестану страдать от той нелюдимости, которая на меня напала в последнее время».

6

Казалось, это ерунда.

Врач диагностировал грипп, сказал, что две-три недели надо подождать, тысячу раз повторил, что не надо нервничать – стрессы плохо сказываются на состоянии болезни. И ушел.

Это был рядовой вызов. Каждый день он десятки раз идет той же походкой, так же садится и открывает чемоданчик, говорит те же слова, выписывает те же лекарства и так же уходит, понимая, что должен еще осмотреть от трех до десяти больных.

Рутина убивает душу дела. Врач осмотрел больную, идя по заранее решенному плану. Выписал диагноз, который созрел у него, когда он еще не видел больной.

Халатность стала фатальной.

«Прежде здоровая молодая девушка, – писал Мечников матери, – сильно простуживается в одном из северных городов. "О, это неважно, – говорят доктора, – грипп теперь везде свирепствует, и никому его не избежать. Немного терпения и спокойствия – и все пройдет!" Но грипп не проходил, а привел к общему ослаблению и видимому исхуданию. На этот раз врачи нашли небольшое притупление в верхушке левого легкого. "Несомненно, есть кое-что, но ввиду отсутствия наследственного предрасположения нет причины к серьезным опасениям".

Незначительный грипп привел к катару верхушки левого легкого, начался туберкулез».

Чахотка, иначе говоря.

Где-то включился таймер обратного отсчета.

7

Она так обессилела от болезни, что в церковь ее внесли на стуле.

Их обручили.

Мечников собирался увезти ее за границу. На днях он защитил докторскую диссертацию и перешел на жалованье экстраординарного профессора, хотя фактически и практически оставался доцентом. Две тысячи в год плюс переводы, статьи и, быть может, премии. Очень неплохо даже для семьи с детьми, но абсолютно иной случай – жить за границей и оплачивать лекарства-процедуры.

В университете ему дали командировку. Сначала они поехали в Специю (Италия), потом – в Рейхенгаль (Швейцария).

Людмиле Васильевне не становилось лучше.

Единственным положительным моментом было то, что Мечникову удалось доказать наличие у скорпиона трех зародышевых листков и что развитие происходит точно так же, как у иглокожих, червей, моллюсков и позвоночных.

Плохо было то, что приближался новый учебный год и Мечникову надо было возвращаться в Петербург. Людмиле Васильевне это было противопоказано.

Мечников уезжал в тяжелых переживаниях. Быть может, он видит любимую в последний раз.

Но пока это возможно, необходимо продолжать лечение. А значит, нужно зарабатывать деньги. Как можно больше.

Но где найти хороший заработок?

Мечников написал Сеченову, и тот ответил:

«На кафедру зоологии в нашей академии вы могли быть представлены мною лишь в субботу на прошлой неделе, то есть 3 мая… Единственным вашим конкурентом явился Брандт, представленный от имени Бессера, Мерклина и К°.

Предложил я вас в ординарные или по крайней мере исправляющие должность ординарного, жалованье в обоих случаях 3 тысячи в год, напирая на полезность привлечь вас исключительно на сторону академии. При этом я имел в виду еще то обстоятельство, что вашей статьей в «Отечественных записках» вы создали себе для будущего не совсем приятное положение в университете – преждевременно сожгли позади себя корабли».

Медико-хирургическая академия не очень ждала Мечникова. Но относилась к нему спокойно.

В Петербургском университете работало много людей, желавших его ухода. Те, кто раньше относился к нему нейтрально, были на него обижены из-за статьи в «Отечественных записках», где он раскритиковал содержание брошюры «Труды первого съезда естествоиспытателей».

Мечников считал, что брошюра искажает подлинное состояние российской науки. Что если это и зеркало, то кривое. С точки зрения зоологии в статьях много безграмотности и ретроградства. С точки зрения актуальности брошюра опоздала по меньшей мере на год.

В брошюре и слова нет о трудах Менделеева, Зинина и Сеченова. Какой-то очень искусственный подбор авторов.

В университете его давили.

Понадеявшись на избрание в Медико-хирургическую академию, он ушел.

Пока академия решала, Мечников поехал проведать жену.

Письмо застало его в Виллафранке.

8

«Петербург. 16 ноября 1869 года.

Пишу вам, мой милый, добрый, хороший Илья Ильич, с страшно тяжелым чувством: с одной стороны, я все-таки чувствую себя перед вами виноватым, что втянул вас в дело, которое кончилось неудачей, а с другой – все еще не могу придти в себя от чувства негодования и омерзения, которое вызвала во мне вчерашняя процедура вашего неизбрания. Дело происходило следующим образом. Я предложил вас, как вам известно, в ординарные; комиссия, разбиравшая ваши труды, тоже предложила вас в ординарные, а когда отчет ее был прочитан, я снова заявил конференции, что вы желаете баллотироваться только в ординарные. Вслед за этим и по закону и по разуму следовало бы пустить на шары вопрос о вашем избрании, а между тем президент академии, а вслед за ним Юнге и Забелин, предводители партии молодой академии, потребовали вдруг предварительного решения следующего вопроса: нуждается ли вообще наша академия в преподавателе зоологии в качестве ординарного профессора? Это подлое и беззаконное заявление в связи со слухами, начавшими доходить до меня в последнее время (об этих слухах я вам скажу после), сразу выяснило для меня положение вашего дела: достойная партия молодой академии не желала вас принять в свою среду, но вместе с тем не хотела положить на себя срама забаллотировать вас.

Под влиянием этой мысли я стал протестовать против незаконности и неуместности (так как мое предложение вас в ординарные не встретило ни малейшего возражения) предложения президента, сколько во мне было сил, и при этом руководствовался следующим соображением: уж если гг. профессора решили не пускать вас в академию, то пусть они по крайней мере публично позорят себя, провалив вас на баллотировке. Так как предложение президента было в самом деле незаконно, то и пущено было на шары ваше избрание.

Все положили шары в ящик; доходит очередь до Юнге; он начинает кобениться, говоря, что при этой баллотировке смешаны разом два вопроса. Ему возражают, что все, кроме него, решили баллотировку, стало быть, ему одному кобениться нечего; тогда он встает и произносит следующий торжественный спич: "По научным заслугам г. Мечникова я признаю его не только достойным звания ординарного профессора, но даже звания академика, но, по моему убеждению, нашей академии не нужно зоолога – ординарного профессора, а потому я кладу ему черный шар".

И вообразите себе злую насмешку судьбы – его-то именно шар и провалил вас, потому что он был 13-м черным против 12 белых.

Верьте мне или не верьте, но вслед за этой подлой комедией меня взяло одну минуту такое омерзение, что я заплакал. Хорошо еще, что успел вовремя закрыть лицо, чтобы не доставить удовольствия окружающим меня лакеям. Вслед за вами выбрали Сорокина за особенные заслуги в ординарные, а потом провалили Голубева и выбрали в ординарные же Заварыкина. Нужно вам заметить, что вакантных ординарных профессур было две, и на обе заранее были готовы кандидаты.

В заключение спектакля гг. достойные члены нашли совершенно необходимым предложить в звание адъюнкта зятя нашего достойного начальника.

Простите же меня еще раз, что я позволил себе ошибиться, как ребенок, насчет моральных свойств большинства моих "почтенных" товарищей, но вместе с тем посмотрите, в какую помойную яму попали бы вы, будучи избраны. Говорить перед этим собранием о том, чтобы вы читали по крайней мере по найму, я не имел положительно слов и, признаюсь вам откровенно, не возьмусь и впредь, потому что отныне нога моя не будет в конференции.

После заседания на вечере у Боткина Якубович старался доказать мне, что я проиграл оттого, что вел дело непрактически и не заискивал в вашу пользу у таких господ, как Неrr Забелин и К°. Может быть, он и прав, но вы, конечно, не обвините меня в том, что я не насиловал ни своей совести, ни своих убеждений ради доставления победы вашему делу; да, признаюсь, до самого последнего времени мне и в голову не приходило, чтобы вас могли провалить.

Только за неделю до вашего избрания Зинин сказал мне, что старики (и это он соврал) не хотят вас в ординарные, что было бы, впрочем, не опасно, так как их меньшинство, и вместе с этим сделалось известно, что Сорокин представляется за ученые заслуги в ординарные. Мне тотчас же пришло в голову, что последнее обстоятельство представляет уловку заместить одну из вакантных кафедр и уменьшить тем шансы вашего избрания. Но вы понимаете, что из-за этих намеков останавливать дело было бы безумно.

Ради бога, напишите мне скорее, чтобы я уверился, что вы не сердитесь на меня.

Когда я успокоюсь, то поговорю о вашем найме с Хлебниковым. Не сердитесь же, ради бога, на меня.

Будьте здоровы, счастливы и не забывайте искренне преданного вам И. Сеченова.

Вашей жене от меня низкий поклон».

9

Солнце раскалило песок. Почтальон остановился на секунду, снял сандалии и зашел по щиколотку в воду. Блаженство.

Был полдень. Обитатели Виллафранки проводили это время дома, открыв двери и окна. Мечников был в лаборатории, устроенной им в одном из прибрежных домиков. Его жена жила здесь уже с год. Он приехал неделю назад.

Курорт и лечение Людмилы Васильевны обходились дорого. Мечников смотрел в микроскоп, но думал, конечно, о другом.

Нужен заработок. Срочно.

В дверь постучали. Мечников вспомнил, что она открыта почти настежь. Наверное, почтальон.

Мечников вышел в коридор. Да, почтальон. Адресант – Ценковский, Одесса.

Вероятно, очередное соболезнование. Сколько можно.

– Людочка, прочитай, пожалуйста, что пишут.

Людмила Васильевна вышла из комнаты. Она выглядела здоровой. Она поправлялась.

– Илья, иди скорей сюда!

Она вытянула руку со сложенным вдвое письмом.

Мечников пробежался глазами по буквам. Сложив письмо так, как было, умолк, но не задумался – редкое явление.

– Появятся деньги, и от твоей болезни не останется ни следа, – с улыбкой сказал он Людмиле Васильевне.

И тут же сел за письменный стол и начал письмо Сеченову. Сеченов сильно тревожился о происшедшем и в особенности о материальном положении Ильи Ильича. Надо его успокоить.

Сеченов все-таки ушел из академии. И это вызвало в нем две разноречивые эмоции.

Он не мог работать с интриганами.

Но не мог и без дела. Всю жизнь он что-то делал, к чему-то шел, а теперь… Теперь что такое его жизнь? Сходить в ресторан да навестить старого товарища.

Пустота.

Мечников знал это состояние. Привыкший работать отдыхать не умеет. Он и сам чувствовал себя в этой Виллафранке как ястреб в клетке.

Он написал заявление на имя декана физико-математического факультета Новороссийского университета (Одесса):

«Я вполне убежден, что в лице Сеченова наш университет приобретает себе как превосходного преподавателя, так и одного из лучших современных ученых. Отличная репутация Сеченова в России и за границей достаточно известна и членам факультета, вследствие чего я считаю совершенно излишним приводить здесь отзывы о нем специалистов. Работы Сеченова пользуются всеобщей известностью».

Сеченова избрали ординарным профессором.

10

Проблемы появились сразу.

Министерские чиновники были против утверждения Сеченова.

Сеченов имеет степень доктора медицины, так какого же рожна он делает на физико-математическом факультете, спрашивали чиновники. Сеченов не может быть утвержден, потому что не имеет степени доктора зоологии.

Эту проблему решили в несколько дней. По ходатайству Мечникова Сеченову присудили степень доктора зоологии без диссертации – за заслуги перед наукой.

Чиновники написали кляузу, в которой посоветовали оградить студентов от влияния Сеченова. «Сеченов отъявленный материалист, который старается проводить материализм не только в науку, но и в жизнь».

Мечников поручился за коллегу. В случае неудачи выразил готовность уволиться вслед за Сеченовым.

Пришло письмо из Виллафранки. Людмиле Васильевне внезапно стало хуже.

Надо снова менять курс. Город, лечение, препараты.

Остров Мадейра. Последний шанс. Если не поможет это, не поможет ничего.

Отпуск. Спешные сборы. Деньги в долг. Тоска. Тревога. Страх. Неужели конец?

Людмила Васильевна выглядела ужасно. За три месяца она так изменилась…

Вот что такое смерть. Ее приближение отражается в лице и в глазах. Страшный налет бледности и страдание во всяком движении. Грудь рвет на куски. Изо рта волнами выходит кровь.

Англичане называли Мадейру одним из кладбищ Лондона.

Цинизм часто бывает правдой.

Это было сказочно красивое место. Если умирать, то здесь. В земном раю.

11

Он не мог оставить ее одну. Плевать на университет. Деньги найдутся.

Он подошел к ней и сказал:

– Я хочу жить около тебя. Всегда. Я хочу вести независимую жизнь, надоели подачки.

– Ты не сможешь без науки.

– Я открою здесь книжный магазин.

– Илья, завтра ты пошлешь телеграмму в Москву. Приедет Надя, ты должен быть в университете. Может быть, и я вернусь.

Мечников уехал. Не стал спорить с больной женой. Тем более, она была права. Без науки он не может.

Он уезжал с неизбывной тоской, боялся, как, впрочем, и всегда, что это их последняя встреча.

Наверное, они оба все понимали слишком хорошо. И старались сделать последние мгновения совместной жизни как можно лучше.

Это была любовь.

12

В университете вспыхнул скандал. На кафедре химии открылась вакансия. Был выбран известный химик Вериго. Совет университета не утвердил его.

Он был поляком.

Ценковский, имевший польские корни, подал протест. Сеченов его поддержал. Включились студенты, всегда бывшие активными в дни волнений.

Протест отклонили, и Ценковский подал в отставку. Сеченов остался один. Плюс студенты.

Сеченов беспрестанно шлет письма за рекомендациями. Наконец приходит ответ от Менделеева. По его мнению, Вериго – прекрасный специалист. Вериго утверждают.

Происшедшее, однако, подогрело студентов. Нащупав расстановку политических сил в университете – все, кроме Сеченова и Ценковского, реакционеры-монархисты, – они решили сражаться с пережитками.

На лекции по истории славянского законодательства профессор Богишич чересчур строго отчитал одного из студентов.

Студент по фамилии Бэр сидел, облокотившись на парту.

Богишич, заметив это, крикнул:

– Вы что, в кабаке? Если не умеете вести себя прилично, то можете идти вон!

Бэр попытался извиниться, но Богишичу это было не нужно. Он продолжал кричать.

Аудитория засвистела. Богишич вынужден был закончить лекцию.

И в дальнейшем не начинать. Студенты перестали к нему ходить.

Университет заверил, что на следующей лекции Богишич даст объяснение своему поведению и попросит прощения.

Аудитория была забита за полчаса до лекции.

Богишич не пришел.

Меж тем двух студентов, Желябова и Белкина, исключили.

Все это происходило в отсутствие Мечникова. Он следил за делом по письмам Сеченова.

13

Мечников зажил холостяцкой жизнью в меблированных комнатах на Херсонской улице.

Проводил дни в лаборатории. Писал статьи для «Вестника Европы», завтракал, обедал и ужинал, временами спал. Всё – в лаборатории.

Выходил из дома, когда звал Сеченов. Они шли в суд. Мечников и Сеченов были присяжными в Одесском суде.

Они всех оправдывали. Судьи и чиновники думали, что это из-за теории невменяемости преступников. Нет. Они не решались осудить.

В Одесский университет устроился молодой физик Умов. Вокруг него образовался кружок. Мечников и Сеченов были его первыми членами.

«Мечников, – писал Сеченов, – был самым веселым, увлекательным и интересным человеком среди нас. По подвижности ума, по разностороннему образованию, по неистощимому остроумию. Насколько он был серьезен и продуктивен в науке, настолько жив, занимателен и разнообразен в дружеском обществе. Одной из утех кружка была его способность ловко подмечать комическую сторону в текущих событиях и смешные черты в характере лиц, с удивительным уменьем подражать их голосу, движениям и манере говорить. Кто из нас, одесситов того времени, может забыть, например, нарисованный им образ хромого астронома, как он в халате и ночном колпаке глядит через открытое окно своей спальни на звездное небо, делая таким образом астрономические наблюдения; или ботаника с павлиньим голосом, выкрикивающего с одушевлением и гордостью длинный ряд иностранных названий растительных пигментов; или, наконец, пищание одного маленького, забитого субинспектора, который при всяком новом знакомстве рекомендовал себя племянником генерал-фельдцейхмейстера австрийской службы».

Но это, конечно, было ширмой. С Мадейры приходили неутешительные письма. Людмиле Васильевне было все хуже и хуже.

И вот в один из дней, когда он читал лекцию, ему принесли очередное письмо.

Он закончил лекцию и ответил на вопросы студентов. Распечатал конверт и стал читать.

В письме было написано:

«Ввиду резкого ухудшения здоровья Людмилы приезжайте немедленно».

Всё.

14

Когда он приехал, она уже не могла двигаться. Ей кололи морфий, чтобы избавить от страданий. Она ничего не сознавала, полуслепые глаза едва различали предметы и людей, ее трясло, как Помпеи перед схождением лавы.

Доктор что-то холодно говорил, но Мечников не слушал – он сам видел, как руки становятся белыми, а речь – путаной и алогичной.

От нервов у него снова разболелись глаза. Это не было проблемой. Он почти не заметил, что потерял зрение. Взгляд был обращен не вовне, а куда-то внутрь. Он рухнул в тяжелые размышления о жизни и смерти, о смысле и цели, хотя еще не верил, что она уйдет.

Она была поводом жить дальше. Теперь она умирала. С ней умирал повод.

Ночь на 20 апреля он не спал. Утром у Людмилы Васильевны начался кризис – ей стало нечем дышать. Она дергалась в попытках глотнуть чуть-чуть воздуха, и доктору было достаточно взгляда, чтобы констатировать: еще пара часов.

Илья Ильич вышел из покоев жены. Он не мог видеть это ее состояние, вспоминая прежние времена. Как она, смешливая и жизнерадостная, ухаживала за ним, когда он заболел ангиной.

На другой день его застали спокойным. Пришел пастор, предложивший обратиться к богу со своим горем. Мечников поблагодарил за внимание, но сказал, что не может обратиться к богу. Не способен.

22 апреля были похороны.

Илья Ильич на похороны не пришел. Он остался в своей комнате и, когда все ушли, принялся жечь бумаги и документы. В пламени погибли некоторые исследования и статьи, которые Мечников собирался опубликовать в ближайшее время.

Некоторые документы уцелели благодаря тому, что пришла сестра Людмилы Васильевны Надежда. Она остановила Мечникова, произнесла слова поддержки и собрала оставшиеся бумаги в папку. Мечников попросил оставить его одного.

Когда Надежда Васильевна ушла, он стал наводить порядок. Разбираясь с лекарствами, он нашел морфий. Тихонько положил его в карман и стал собирать вещи.

15

Пузырек с морфием был спрятан в столе.

Мечников сидел сгорбившись на краю кровати и тянул руку к ящику стола. Затем он отдергивал руку так резко, как будто просыпался.

Глаза не проходили. Это значило, что он не мог микроскопировать. Как же он будет работать?

Жизнь пошла под откос. Умер любимый человек. Пропала возможность заниматься наукой.

Наука как способ эскапизма оставила его в трудный момент.

Чтобы остаться жить, ему нужно было за что-то ухватиться. За мысль о том, что пусть он несчастен, пусть он не смог спасти жену, пусть в его жизни нет смысла, но с помощью науки он сделает так, что всего этого избегнут другие.

Он открыл ящик, достал пузырек и выпил до дна.

В этот момент к нему шло письмо.

«Одесса, 3 мая 1873 года.

Ради самого создателя, берегите себя, милый, дорогой Илья Ильич. Поверьте слову, что от Вашей деятельности в университете будет зависеть уже не процветание здешнего естественного факультета, а спасение его: теперешние руководители так и тянут университет в сторону уездного училища, а я, по сущности своей природы, сделать против этого ничего не могу, тогда как у Вас в руках есть страшное средство обуздывать гадин – насмешка. Умоляю Вас еще раз быть благоразумным и беречь себя».

16

Он принял слишком много. Незнание спасло ему жизнь.

Но жить он по-прежнему не хотел.

Попытка самоубийства провалилась. Надо заболеть. Бросить монетку на стол судьбы.

Или смерть, или жажда жить.

Мечников принял горячую ванну, вылил на себя два ведра холодной воды и вышел на улицу. Он хотел подхватить воспаление легких.

Он шел по набережной. В свете фонарей кружились насекомые. Это были мотыльки.

Мечников перепутал их с поденками. Насекомыми, живущими несколько часов. Они не ведут никакой борьбы. Откладывают яйца и умирают.

С точки зрения теории эволюции такая жизнь не может существовать.

Никакого отбора. Отложил яйцо и умер.

Мечникова увлекла эта мысль. Он захотел понять, почему так случается в природе. Уж не ошибся ли Дарвин?

Он побежал домой.

Есть вопросы, на которые человечеству нужны ответы.

17

– Это безобразие! Я донесу министру! – молодой человек в рясе, университетский богослов и протоиерей, не мог угомониться.

Только что три студента взяли его под руки и вынесли из аудитории. Он стоял в коридоре и возмущался. Профессор Ковалевский (он получил место в университете совсем недавно) утверждал, что человек состоит в родстве с обезьяной. Это недопустимо.

Сзади послышались шаги. Оскорбленный молодой человек обернулся и увидел Илью Ильича Мечникова.

– Илья Ильич, это недопустимо…

Ковалевский вышел из аудитории, чтобы не оставлять друга один на один с горячей проповедью, против которой не имел ничего, кроме того что та прерывала его собственную лекцию.

– Батюшка, извините Александра Онуфриевича. Дарвиновской ересью заражен не только он, но и все зоологи.

Прения прекратились. Молодой человек поправил складки на рясе, сердобольно опустил глаза и пошел по делам. Бог его знает, по каким.

Прошлый священник был человеком умным и корректным. Стоял на своем, но слушал другие позиции с интересом и, кажется, даже в них находил нечто для себя. Но он стал стар и попросил замену. Наняли молодого священника. Ему показалось, что в университете он миссионер и материалистам нельзя спускать их самоуверенную ложь.

Его доносы пока никого не затронули, но всегда могли стать козырем чиновника, решившего добиться увольнения. Стоило быть аккуратнее. Об этом Мечников говорил Ковалевскому, перед тем как отпустить его продолжать лекцию.

18

Раннее утро. Еще не вышло солнце. Ужасная боль сверлит голову в нескольких местах.

Секунду тому назад он спал. Теперь он полуоткрытыми глазами смотрит перед собой.

Стук в потолке. Топот ног. Топот слоновий, деловой и топот кроличий, игривый.

Дворянин Белокопытов. Видимо, дети и, следовательно, жена.

Зачем так рано?

Мечников сел на кровати, решив подождать, пока уляжется боль. Оделся. Пошел наверх.

Дверь открыл сам Белокопытов. Он сразу понял, в чем дело. Попросил прощения, предложил зайти, пообещал, что больше такого не повторится.

За утренним чаем в квартире Белокопытовых сидела вся семья (муж, жена, восемь детей) и с ними растрепанный Мечников. Проблема шума была устранена. Завязалось знакомство с новыми людьми. Хорошее утро.

Вечером они встретились снова у общих знакомых. Мечников ехидно заметил, что знает Белокопытовых не понаслышке, а старших дочерей он каждое утро видит идущими в гимназию – их смелые прыжки через большую лужу у подъезда всегда веселят его перед рабочим днем.

Через несколько дней одна из старших дочерей, Ольга, столкнулась с Мечниковым на углу трехэтажной коробки, в которой они жили. Мечников был одет в сапоги, дождевик и брезентовые штаны. В руках он нес ведро и сачок. Он шел на озеро ловить лягушек и головастиков.

Ольга попросилась с ним.

Мечников сказал, что хочет пойти один, но если Ольгу интересует зоология, пусть подходит к нему в любое другое время.

Так Мечников стал репетитором.

Гимназистка Ольга Белокопытова, 1875 г.

19

– Из этой ситуации есть только один выход – фиктивный брак.

– Фиктивный брак? – Илья Ильич выкатил глаза. – Что вы имеете в виду под фиктивным браком?

– Фиктивный брак – это когда удается найти человека, с которым обретаешь свободу, уходишь из-под опеки. И этот человек не считает женщину существом низшего порядка. – Ольга улыбнулась. – Это очень хороший способ уйти от родителей, где нет свободной жизни. Против воли отца я ничего не могу. Я хочу изучать науки и искусство, а отец считает, что это не женское. Он вообще противник женского образования. По его мнению, женщина должна знать только то, что позволит ей стать хорошей матерью.

В течение последнего месяца Белокопытов несколько раз подходил к Мечникову. Его тревожила увлеченность дочери. Она с каждым днем отдалялась от него, от семьи, от начертанного ей пути. Это не могло не волновать.

Родители хотят, чтобы их дети были счастливы. Может ли девушка быть счастливой, ковыряяясь во внутренностях lumbricina?

– Оставьте эти мысли о браке. Вы слишком скоропалительны. Я вам обещаю помочь. Наберитесь терпения. Может быть, нам удастся разубедить вашего отца.

Удалось. Когда Мечников попросил у него согласия взять Ольгу в жены.

Любовь.

Любовь, которая опять появилась не сразу – после долгого знакомства. Внезапность чувства была такой же, как в первый раз. Черви, сачок, лягушки, микроскоп, болото, латынь. Свидания за окулярами. А сейчас я покажу вам пищеварительный канал планарии.

И вдруг чувство. Взаимное и обоюдное.

Они поженились не медля.

Ему было 30, ей – 17.

Илья и Ольга Мечниковы, муж и жена, 1876 г.

20

Мечников пригласил Ковалевского ужинать у профессора Умова.

Это означало серьезный разговор. Квартира Умова была чем-то вроде штаба. Они садились вокруг стола, как рыцари короля Артура, и вели разговоры о политике и науке.

Читали социалистическую литературу. Не потому, что были революционерами или поддерживали их. Как передовые люди своего времени, они не могли не следить за тем, что нового происходит в мире.

Более всех идеями социализма увлекался Мечников. Ковалевский, Сеченов и Умов не придавали им большого значения. Идеи их интересовали как вообще всякая мысль, работа ума.

Мечников писал:

«Социализм – высшая форма человеческого счастья, какая только когда-либо выработалась человеческим разумом. Нет для него ни пола, ни возраста, ни религии, ни национальности, ни классов, ни сословий. Всех зовет он на чудесный пир жизни, всем дает он мир, свободу, счастье, сколько каждый может взять».

Не в последнюю очередь очарованность идеями социализма была вызвана близкими отношениями со студентами. Мечников всегда был честен и прям, говорил без увиливаний и опаски. В совете университета был такой пункт – борьба за права молодежи. Кто-то должен был этим заниматься, причем без оплаты. Мечникову это было не в тягость, а в удовольствие. Общение с юными, еще не испорченными умами заряжало Мечникова молодостью. Ему хотелось работать, когда он видел во время лекции, как сосредоточенно его слушают, какие мысли возникают в их головах от его слов.

Вскоре общение стало проблемой.

В 70-е годы в России стали появляться революционно-террористические организации: «Земля и воля», «Черный передел», «Народная воля». Основными активистами этих движений были студенты.

В кабинете одесского генерал-губернатора лежала политическая характеристика Мечникова: «Человек крайних убеждений, невозможный ни в каком учебном заведении».

Мечников был опасен.

Его нужно было дискредитировать.

За дело взялся профессор Цитович. Он написал пасквиль на Мечникова и Посникова (коллегу Мечникова) с требованием пресечь их деятельность в университете. В «Отечественных записках» Цитовичу ответил Салтыков-Щедрин, но в Третьем отделении ждали другой активности.

На приманку клюнули.

Расчет был верным. Студенты написали послание Цитовичу. Студентов поймали.

Одессой рейды жандармов не ограничились. По всей стране началось противостояние полиции и революционеров.

Попытки усмирить революцию привели к обратному эффекту. 1 марта 1881 года был убит Александр II.

21

2 марта в Новороссийском университете было собрано чрезвычайное заседание. Была оглашена новость о гибели царя. Усопшего почтили молчанием.

14 марта состоялось второе чрезвычайное заседание. Александр III принял управление страной. Известие встретили молитвой и выражением верноподданнических чувств.

Мечникова на заседаниях не было.

Он умирал.

27 февраля Мечников заболел. 1 марта температура пересекла отметку сорок градусов.

В дневнике Мечников записывал течение болезни цифрами термометра. 13–17 марта ртуть показывала: 40,6, 40,7, 39,9, 40,4, 40,9. 18 марта был достигнут максимум: в 11 вечера градусник показал 41,2.

Он был болен возвратным тифом. Он умышленно им заразился – ввел себе кровь больного.

Он не хотел самоубийства. Это был эксперимент.

За несколько лет до этого медик О. О. Мочутковский заинтересовался возвратным тифом. Он ввел себе кровь больного и слег с высокой температурой. Кризис миновал, и он выздоровел.

Мочутковский стал доказывать, что возвратный тиф передается через кровь. Ему не верили. Он был врачом регулярной больницы и постоянно контактировал с тифозными больными. Инфекция могла передаться воздушно-капельным путем.

Тот же эксперимент поставил другой врач – Г. Н. Минх. С тем же результатом и той же реакцией общественности.

Нужен был человек со стороны.

Мечников заинтересовался патологией еще три года назад. Когда урожаи юга России сильно страдали от хлебного жука. Мечников нашел противодействие – плесневый гриб. Оно было дискредитировано неумелым использованием.

Влиятельный одесский помещик Скадовский запросил у Мечникова материалы, применил требовавшиеся средства – и стало хуже. Теорию Мечникова разгромили в газетах.

Привив себе тиф, он вернулся на скользкую дорожку патогенных инфекций.

До Нобелевской премии было еще 28 лет.

22

– Илья Ильич, здравствуйте. Спасибо, что пришли. Мы вас очень ждали. Илья Ильич, наша судьба в ваших руках. Я слышал, вы очень близки со студентами. Они вас любят, верят вам…

– Не могу говорить за них. И честно говоря, меня больше интересует другой вопрос: чем, собственно, я нарвался на вызов?

– Дело в том, дорогой Илья Ильич, что студенты бастуют. Вы и сами это знаете. Помогите нам вернуть их в аудитории. Скажите им, что мы удовлетворим все их требования. Мы также сместим декана юридического факультета, который так им не угодил.

– Деканом займусь лично я, – сказала грузная фигура в углу комнаты.

– Что ж, я не против, – подумав, сказал Мечников, – давно пора закончить все это. Безвозвратно уходят учебные часы.

Оба сидевших, ректор университета Ярошенко и попечитель Одесского учебного округа Лавровский, встали, чтобы пожать Мечникову руку.

Мечников направился к студентам.

Он чувствовал подвох. Подвох сверкал в мосластых лицах ректора и попечителя, в обстановке, в интонациях.

После убийства Александра II начался период реакции. В университет назначили нового ректора, которому было указано, что его основная задача – либо вытеснить вольнодумных профессоров, либо привлечь их на свою сторону.

Искусная мимикрия сулила повышение, протекцию и помощь в исследованиях. Бездари поднимались вверх. Невежество поощрялось кандидатскими степенями. Лояльность обеспечивала командировочные и карт-бланш в университетских делах. Научные работы, в которых были положительно задеты идеи социализма, не рассматривались как научные.

Мечников чувствовал подвох, но у него не было выбора. Нужно сделать что просят. Они же в конце концов честные люди. Разве способны на такой откровенный обман? Пока не просят примкнуть к реакционной партии, роптать нет смысла.

Занятия возобновились. Прошла неделя. Ни одно из обещаний выполнено не было. Две недели. Никаких подвижек. Три. Студенты засомневались, что что-то изменится.

Мечников пошел к ректору.

– Я не могу отстранить декана. Попечитель тоже не облечен такой властью. Это может сделать только министр просвещения. А он хороший друг нашего декана. Так что отстранение невозможно. Вы меня, наверное, неправильно поняли в прошлый раз.

Мечников вышел из кабинета ректора, и в голове у него была только одна мысль: нужно уходить.

И. И. Мечников среди преподавателей и студентов Новороссийского университета, 1880 г.

23

Вечер. Волны разбиваются о приземистый мол. Последние рыбаки в спешке собирают сети и уносят лодки. В небе беспокойно кружат бакланы и чайки.

Мессина встретила старого знакомого штормом.

Перед отъездом он провел несколько дней со студентами.

Один из них спросил его:

– Любимый вами Дарвин учит, что в ходе естественного отбора побеждают сильные и несправедливые. Разве это называется прогресс? Несправедливость и сила – это прогресс?

Мечников сам часто думал об этом. Ответил он так:

– Законы Дарвина не распространяются на человеческое общество. Наша борьба порождена экономическим неравенством. Неправ Мальтус, который считает проблемой перенаселение. И вслед за ним неправ в этом вопросе Дарвин. Земля способна кормить в тысячу раз большее количество живых существ. Естественный отбор у людей – это социальная несправедливость. Наука помогает понять, как сделать так, чтобы социальная несправедливость была устранена.

Теперь он сидел и думал об этом, и не только об этом. На днях он стал снова заниматься блуждающими клетками, о которых и думать забыл после ссоры с Лейкартом. Ему казалось, что он на что-то наткнулся.

Едва рассвело, он пошел на море и поймал парочку губок, несколько медуз и морских звезд. Он продолжать вести наблюдение над внутриклеточным пищеварением. Монотонные простои у микроскопа давали свои плоды: отсмотрев сотню организмов, Мечников выстроил подобие эволюционной линии.

Внутриклеточное пищеварение встречается у простейших животных, у губок, кишечнополостных и плоских червей. У примитивных многоклеточных есть пищеварительная полость. Далее, по мере развития, животные обзаводятся пищеварительной системой (печень, кишечник, желудок, пищевод, поджелудочная железа) – это самый продвинутый вид внутриклеточного пищеварения.

Усложнение организмов продолжается. Появляется внеклеточное пищеварение. Еда переваривается не клетками, а непосредственно в полости, в пищеварительном канале. Клетки, которые в более простых организмах осуществляли пищеварение, в организме сложном никуда не пропадают.

Клетки носятся по организму, как казацкая конница. Зачем?

Мечников поймал для опыта личинку морской звезды. Она прозрачна, а значит, все внутренние процессы прекрасно просматриваются. Но клетки тоже прозрачные и сливаются с остальным организмом. Мечников ввел в личинку кармин (красный порошок) и приклеился к микроскопу. Зерна кармина двигались по пищеварительному каналу, а навстречу им спешила македонская фаланга блуждающих клеток. Инородные тела были в несколько секунд истреблены.

Мечников вышел на крыльцо. Слева, у веранды, ютился небольшой палисадник. Он подошел к клумбе с розами, сорвал одну и пошел в лабораторию.

Блуждающие клетки, соприкоснувшись во время борьбы с зернами кармина, окрасились в ярко-красный цвет. Теперь их невозможно не заметить.

Он воткнул в личинку шип, вынутый из стебля розы, и с удивлением отследил невероятную сопротивляемость клеток. Армия клеток устремилась к месту поражения и окружила источник раздражения. Начался воспалительный процесс. Клетки убили врага.

И. И. Мечников в 1880-е.

24

В Одессе готовился съезд естествоиспытателей. Мечникову было предложено выступить с докладом.

Он сформулировал теорию фагоцитов и теперь адаптировал ее для устного выступления. В докладе он следовал старой медицинской линии, начавшейся с Гиппократа, продолжившейся Галеном и Парацельсом. Все они говорили, что болезни лечит природа, врач лишь помогает. Фагоциты подтверждали эту позицию.

Съезд решили провести на театральных подмостках. В партер съехались все мыслимые и немыслимые чиновники и дворяне, в бельетаж сели гости из близлежащих городов. Был аншлаг.

Мечников вышел на сцену и встал за трибуну. Произнес благодарственную речь, сделал лирическое отступление и стал рассказывать о целебных силах организма:

«…Амебы, живущие в помойных ямах, кишащих бактериями, не только не боятся их, но процветают, поедая страшных врагов огромными массами. Удобство этих одноклеточных корненожек и инфузорий заключается в том, что они целиком или почти целиком состоят из вещества, способного есть и переваривать; на какую бы часть их тела ни падала бактерия, она везде будет задержана и съедена.

Ученые давно обратили внимание на тот факт, что люди, несмотря на то что ежеминутно проглатывают и вдыхают миллионы болезнетворных бактерий, не всегда заболевают, заражаются. Видимо, и в теле человека имеются клетки, похожие на амеб, которые способны поедать и тем обезвреживать наших врагов. Эти клетки живут в крови человека и известны под именем белых кровяных телец. Проникнут ли бактерии и их споры через легочные пузырьки, стенку кишечного канала или пораненное место кожи, везде они рискуют быть захваченными подвижными клетками, способными их уничтожить, то есть съесть и переварить. Но не всегда эти клетки, наши защитники, находятся на высоте своего призвания; тогда плохо приходится человеку: он заболевает.

Поскольку мы говорим о болезнях, причиняемых бактериями, то есть микроскопическими твердыми телами, постольку и целебные силы организма являются в виде свойств блуждающих клеток есть и переваривать этих паразитов.

Против бактерий наш организм высылает армию подвижных клеток – фагоцитов…»

Речь была принята аплодисментами. Теория была великолепна своей простотой и стройностью.

Но это была Одесса.

В Европе теорию встретили скептически.

25

Издалека скопление шестигранных ячеек походило на початок кукурузы. Сквозь смотровое стекло – на социализм.

Начиналась весна. Пчелы выходили из зимнего сна и принимались за работу.

В метре в тени деревьев стояли Ковалевский и Мечников.

Они молчали. Ковалевский привел Мечникова посмотреть свое дачное увлечение, пчелиные ульи со стеклянным фасадом.

Мечников, конечно, не мог думать о чем-либо, кроме теории фагоцитов. Ему нужно было понаблюдать это явление снова, но на других существах. Тогда, возможно, получится доказать то, что пока представляется слепым пятном.

Он лишил себя регулярного питания, продолжительного сна и привычного моциона. Ковалевский еле выволок его из лаборатории. Когда мысль утыкается в стену, необходимо отвлечься. Это помогает.

Архимед сел в ванну, Ньютон – под яблоню. Случайность поставила финальную точку в их теоретических построениях. Ковалевский и сам закончил одно из своих исследований, когда удил рыбу в Неаполитанском заливе.

Они ходили с Мечниковым по саду и говорили на отвлеченные темы.

Ковалевский показывал, что выращивает, рассказывал, зачем. Так проходили часы.

Они хорошо обедали, затем ходили к озеру, спали восемь часов. Так проходили дни.

Дома у Ковалевского был аквариум с очень богатой фауной. Подолгу Мечников стоял и смотрел на его жильцов. Так же, часами, он, бывало, смотрел в микроскоп.

Помимо рыб, в аквариуме жили дафнии – водяные блошки. У них были прозрачные тела. В течение дней он заметил, что у некоторых из них кристальная прозрачность сменилась мутностью. Мутные дафнии становились менее активными и отличались от прозрачных, как старик отличается от мальчика. Проходило время, и мутные дафнии шли ко дну. Умирали.

Мечников вытащил мутную блошку и поместил под окуляр микроскопа. В теле были споры грибка-паразита. Споры имели форму игл, проникая в организм, прокалывали кишечник дафнии и размножались. Прораставшие ядовитые грибки убивали дафнию.

В микроскоп было видно, как на споры набрасывались клетки, обволакивали их и уничтожали. Иглы истончались и растирались в порошок.

Зачастую спор было много, и клеткам не хватало сил убить их.

Главное было ухвачено. Иммунитет водяной блохи зависел от фагоцитов.

26

На ферме Пулье-ле-Флор скверно пахло. Впрочем, люди, собравшиеся здесь, терпели это без особого стоицизма.

Сколоченная наспех дощатая эстрада. Стоячие места. Вокруг звучало слово «спектакль».

Пришедшим это не нравилось. Им сказали, что здесь на их глазах произойдет научное чудо. Такие вещи обычно означают цивильное местечко с массивной сценой, зрительный зал. А здесь было хозяйство. Свиньи, коровы и куры.

Четыре человека вышли на эстраду. Профессор Пастер, бодрый 50-летний старик. Эмиль Ру, тощий молодой человек с черной бородой. Шамберлан, высокий блондин. И Тюлье, близкий друг Ру, еще очень-очень молодой.

Луи Пастер.

Из-за эстрады появлялись люди – судя по виду, местные. Они выводили на специально выделенное перед сценой место баранов, коз, коров и быка.

Пастер разделил скот на две группы. Первой половине ввел жидкость, второй половине – нет. Животных, которые подверглись уколу, пометили.

Пастер раскланялся и попросил приезжать через 12 дней. Спектакль войдет во второе действие.

Второе действие было повторением первого. Помеченной группе снова ввели жидкость.

Третье, последнее действие состоялось через 14 дней.

Пастер собрал всех животных и сказал:

– В предыдущие разы я вводил помеченной группе вакцину. Сегодня я заражу всех сибирской язвой. Вакцинированные выживут, невакцинированные умрут.

Через неделю все невакцинированные погибли, все вакцинированные остались живы.

Об этом Мечников прочитал в телеграмме, которую ему отправил знакомый, присутствовавший там.

Мечникова эта тема очень интересовала. Недавно он прививал себе возвратный тиф, а до этого пытался прекратить набеги хлебного жука. Бактериология, кроме того, была прямо связана с фагоцитами.

И конечно, Мечников любил делать первые шаги в новых областях. В России институтов бактериологии не существовало. Были индивидуальные попытки вывести вакцину. Было много талантливых одиночек.

Для серьезных опытов нужен был центр, где сосредоточатся лучшие силы области.

27

Мечников захотел повторить достижение Пастера.

Он вводил кроликам искусственно ослабленные сибиреязвенные палочки и смотрел в микроскоп. Фагоциты справлялись с врагом и вырабатывали антитела. С более сильной культурой сибирской язвы организм тоже справлялся.

Если вводить сильную культуру сразу, смерть наступает моментально. То есть, если тренировать организм слабыми культурами, потом – чуть более сильными, фагоциты приучаются защищаться от врага любой мощности. Секрет вакцины – в приучении организма противостоять малым дозам вещества.

Чтобы вылечить вирус или инфекцию, нужно найти источник вируса и максимально ослабить его, затем ввести в кровь, и организм будет способен противостоять заболеванию в дальнейшем.

Одесское городское управление санкционировало желание Мечникова создать бактериологическую станцию. Мечников встал во главе организации. Ближайшими помощниками назначил друзей Бардаха (врач) и Гамалею (бактериолог), вернувшегося из Парижа, где проходил стажировку в лаборатории Пастера.

Одесская бактериологическая станция.

Брошюра о создании бактериологической станции.

Сотрудники Одесской бактериологической станции.

Началась работа. На станцию приходили репортеры, забрасывали ученых вопросами, ждали сенсации. Станция обретала известность.

Это не нравилось адептам традиционных методов лечения. В газетах появлялись колкие реплики одесских докторов. Лабораторию стали чуть не каждый день проверять на наличие чего-то, что, прежде чем послужить поводом к закрытию станции, должно было попасться на глаза.

«Покинув государственную службу, – писал Илья Ильич, – я, таким образом, попал в услужение городу и земству. Поглощенный научной работой, практическую часть, то есть прививки и приготовление вакцин, я передал моим молодым товарищам. Казалось, дело должно было пойти успешно.

Вновь возникшее бактериологическое учреждение с жаром принялось за работу, но ему начали оказывать противодействие. Местные представители врачебной власти стали производить нашествия на его лаборатории, с тем чтобы усмотреть в деятельности станции какое-нибудь нарушение правил. В Медицинском обществе устраивали настоящую травлю всякой работы, выходящей из новой лаборатории. Инстанции, давшие средства, требовали практических результатов. Работа же для достижения последних встречала постоянные препятствия».

28

Тем летом Илье Ильичу пришла мысль, как избавиться от сусликов, вредящих сельскому хозяйству на юге. Нужно распылить по полям микробы куриной холеры.

Он принялся ставить опыты.

Намерения Мечникова стали известны всей России. Петербургский журналист написал фельетон, в котором утверждал, что бактерии куриной холеры способны превратиться в азиатскую холеру. Будучи некомпетентным, он все переврал. Но газетам верят.

Когда станция занималась сибирской язвой, из-за статьи в «Новом времени» люди так перепугались, что к одесскому начальству косяком пошли мольбы о прекращении опытов, о закрытии лаборатории. Люди массово переселялись в другие села. Те, кто собирался покупать землю рядом со станцией, не раздумывая собирали вещи и улепетывали.

Фельетон произвел впечатление на одесского градоначальника. Он посоветовался с местными врачами и пришел к выводу: опыты нужно немедленно прекратить.

Как этому обрадовались бывшие коллеги Мечникова по Одесскому университету! «Мечников нетерпим, куда бы он ни пришел работать».

Мечников написал письмо Пастеру с просьбой развенчать мифы.

Получив письмо, Мечников перенаправил его градоначальнику.

«Нет никакой опасности в попытке уничтожения в полевых условиях того или иного рода грызунов при посредстве микроба куриной холеры… Много легенд распространяют в микробиологии, дорогой Мечников, с тех пор как новая наука развивается во всевозможных направлениях. Могу даже Вам рассказать, что наши молодые представители в Австралии, посланные мною по желанию правительства Сиднея (Новый Южный Уэльс), встретили весьма странное противодействие со стороны лиц, казалось бы, вполне просвещенных или долженствующих быть таковыми. "Не превратится ли ваша куриная холера, – было им заявлено, – в азиатскую холеру?" В конце концов эти опасения основываются на простых предположениях или предвзятых мнениях. Виной всему этому является слово "холера". Отсюда вполне понятная ассоциация идей, но лишенная самого малого научного оправдания. Не существует никакой связи между микробами азиатской холеры и микробами куриной холеры.

Л. Пастер».

Опыты возобновились.

29

Параллельно Мечникову приходилось отбиваться от нападок на фагоцитарную теорию.

Эти нападки часто были полезными. Конструктивная, пусть и злорадная критика понимающих людей толкала его теорию вперед. Она обрастала новой аргументацией, новыми прецедентами.

Немецкий ученый Баумгартен заявил, что ему никогда не доводилось видеть никаких фагоцитов, хотя он работает с патологией десять лет. Он изучал возвратный тиф у обезьян. Фагоцитов в их крови не было.

Мечников приобрел обезьян, заразил их возвратным тифом и предался наблюдению.

Баумгартен сказал, что в крови обезьян нет фагоцитов. И правда. В крови их нет. Они – в селезенке.

Чтобы ответить другому оппоненту, Мечников изучил рожистое воспаление. Течение болезни и выздоровление совпадали с силой фагоцитоза. Фагоциты – главные защитники организма в процессе воспаления.

Мечников устранял слабые места теории, латал дыры, как плотник на верфи.

С годами теория приобретала все больше веса в мировой науке.

Вместе с тем фагоцитарной теорией Мечников занимался на досуге. Большая часть времени и сил уходила на бактериологию, хотя эта область была смежна с фагоцитарной.

Он решил массово привить овец от сибирской язвы. В России налетами бывали эпидемии сибирки, от которой гибли десятки тысяч овец. Недавно в Париже у Пастера был Гамалея. Он привез секрет хранения вакцины.

Н. Ф. Гамалея.

Рецепт был общедоступен. Но поскольку вакцина хранилась месяцами, нужно было уметь поддерживать первоначальные свойства. Это и было засекречено. По дружбе Пастер рассказал Гамалее об обходном маневре.

Засекреченный метод состоял в ослаблении бактерий повышенной температурой. Альтернативным способом, который открыли ученики Пастера Ру и Шамберлан, была реакция бактерий с серной кислотой.

Дни и ночи Мечников и его коллеги изготовляли сыворотку для защиты овец от сибирской язвы. Множили число пробирок.

В один из вечеров Мечников собирался перенести чуть-чуть полученной жидкости из пробирки в пипетку. Пытаясь насосать жидкость в пипетку, он не рассчитал силу и втянул в рот слишком много. От неожиданности все и проглотил. Проглотил сибиреязвенные микробы.

– Оставьте меня, – говорил Мечников обеспокоенным коллегам, – бактерии уже внутри. Здесь ничем нельзя помочь. Позвольте фагоцитам показать, на что они способны. В худшем случае я не доведу свою работу до конца.

Мечников не заболел. Организм не воспринял микробов сибирской язвы всерьез, и опаснейшая культура бактерий вышла с потом.

30

Пастеру удалось вывести вакцину от бешенства.

Произошло это так.

Однажды утром к Пастеру в лабораторию прибежала всклокоченная женщина. Она держала за руку ребенка – девятилетнего сына. Мальчика по имени Жозеф искусала бешеная собака. Дежурный доктор прижег многочисленные раны карболовой кислотой. Для дальнейшего лечения мать с сыном были отправлены к самому Пастеру.

Пастер занимался бешенством пять лет. Возбудителя болезни он так и не выявил. Понял только, что находится он в продолговатом мозге.

Когда мать с сыном пришли просить у него помощи, они с Эмилем Ру как раз разрабатывали способ лечения бешенства. Им удалось выяснить, что если собаке ввести 14-дневную суспензию кроличьего мозга (для изготовления суспензии нужно было сушить продолговатый мозг, а потом вытягивать из него жидкость), через сутки – 13-дневную, то с течением дней собака будет приобретать иммунитет к болезни.

Как лечить собаку, Пастер знал. Но человека!

У Жозефа было четырнадцать ран.

Коллеги Пастера разделились во мнениях. Одни говорили, что надо лечить, другие – что, если не получится, метод и лаборатория будут скомпрометированы.

К лечению приступили. Сделали первую инъекцию. Через день – вторую…

Мальчик выздоровел.

Спустя год при посредстве Гамалеи вакцина была использована в России.

Мечников рассказывал об одном случае:

«Привели к нам девочку. Она была до того испугана, что позволила сделать укол. Проходит день. Нужно делать второй укол. Ее нет. Послали искать. Назавтра ее находят и приводят на станцию. Я спрашиваю: "Ты почему вчера не пришла?" Мать за нее отвечает: "Уколов боится". Я вытащил из кармана конфеты и подаю их ребенку. На душе тяжело: понимаю, что ни мать, ни девочка не понимают ничего. Пришли с неохотой. Девочка после первого укола бегает. Мать думает: ребенок выздоровел. А я говорю: "Вы должны объяснить вашему ребенку, что если он не хочет умереть, то пусть приходит к нам аккуратно, и мы его в обиду не дадим. С укусом бешеной собаки шутить нельзя. Надо торопиться, пока яд не достиг мозга. Вчера вы не пришли, еще бы пара дней, и ничего бы не спасло ее. А укола не нужно бояться". Слезы. "Ну, – думаю, – теперь все будет хорошо". И я с великой радостью пошел работать, понимая, что все, что мы делаем, кому-то нужно».

Статья о бактериологической станции.

31

К воротам поместья подкатил шарабан. Вход был открыт. Их ждали.

Извозчик спрыгнул на землю и стал выпрягать лошадей. Пассажиры по очереди вылезали, оглядываясь по сторонам. У каждого в руке был небольшой чемодан.

К приезжим вышел хозяин поместья, южнорусский миллионер Панкеев.

Он позвал докторов, чтобы те привили его овец от сибирской язвы. Массовая гибель стоила ему многих тысяч.

Доктора два дня кололи овцам вакцину. Сосчитано было четыре тысячи овец. Такого количества не представляет себе даже страдающий бессонницей.

Скорая бактериологическая помощь поехала дальше. Панкеев пошел в кафе Фанкони – торговую Мекку Одессы.

Вернулся поздно. В темноте отыскал дверь, дошел до постели и грохнулся спать.

Наутро вышел проверить овец. Их как будто поубавилось.

При сторонней помощи была сосчитана тысяча овец. Три тысячи умерли вчера вечером и сегодня под утро.

На следующий день газеты вышли с заголовками: «Мечникову грозит судебное преследование», «Пастеровская станция закрыта», «Мечников – виновник гибели трех тысяч овец господина Панкеева», «Генерал-губернатор запретит прививки» и т. д.

Большинство этих газет прямо или косвенно были подконтрольны Панкееву. Его овцы и так умирали, и, чтобы хоть как-то компенсировать убытки, Панкеев решил свалить всю вину на еретика Мечникова и его апостолов в белых халатах.

Вот что об этом писал Мечников жене:

«Гамалея думает, будто Бардах привил вторую вакцину вместо первой; Бардах же отрицает это. Выпутаться из всяких противоречий пока нет возможности. Вечером на станцию пришел Панкеев, человек, не смотрящий в глаза и (к счастью) вообще чрезвычайно несимпатичный. Он желал получить от меня сведения о станции. Я подробно и откровенно объяснил ему свое отношение к делу, сказал, что, при всем сочувствии к его потере, ни я, ни ты не имеем средств вознаградить его за убытки; посоветовал ему спросить несколько адвокатов и в случае, если бы они ему сказали, что с города и нас ему нельзя получить вознаграждение, он поступил бы так: не возбуждая дела в суде, дал бы станции возможность оправиться, постепенно сколотить некоторую сумму, которая бы пошла на вознаграждение ему».

Но Панкеев не пожелал разойтись миром. Было возбуждено дело.

Я. Ю. Бардах.

С новыми силами газетчики и памфлетисты принялись забрасывать Илью Ильича злорадными статьями. Жизнь в России стала для Мечникова совершенно невыносимой.

Он не мог спокойно заниматься наукой, потому что обо всех его неудачах трубили газеты, а на успехи не обращали внимания. Всем его инициативам было суждено погибать на стадии идеи, потому что одесский градоначальник был настроен против него.

Он поехал в Париж.

Вечность

1

Солнечные лучи проникали в барак сквозь дыры в стене. В полутьме барака производились прививки против бешенства.

Пастер сидел на скамье, выходящей из стены барака. Сидел он косо – правое плечо было на четверть метра выше левого.

Когда пациенты спрашивали, почему он так сидит, Пастер отвечал:

– У меня и Франции есть общая черта: левая часть парализована.

Слева от Пастера сидел Мечников. Говорил Пастер:

– Мне очень нравится ваша теория. Мои молодые коллеги скептически отнеслись к вашей идее, а я сразу проникся симпатией к ней. Я давно представлял себе нечто такое. Мне кажется, вы идете в верном направлении.

Мечников был симпатичен Пастеру. Французский ученый целый день водил его по институту, а потом пригласил на обед.

Мечников подумал, что будет обед тет-а-тет, и надел свою повседневную одежду – черный сюртук и бант черного цвета. Как же он смутился, когда увидел, зайдя к Пастеру, собрание нарядно одетых людей!

Мечников засобирался домой, чтобы переодеться, но Пастер схватил его за плечо и, поняв причину смущения, снял фрак и надел сюртук.

Они заговорили. Мечников пока не овладел французским, поэтому они говорили по-немецки. Мечников рассказал, как ездил к Коху, чтобы показать препарат, подтверждающий фагоцитоз при возвратном тифе.

– Сначала я показал все его ученикам и ассистентам, так как сам был занят. Все в один голос заявили, что то, что они только что увидели, поразительно и подтверждает мои выводы. На следующий день один из ассистентов отвел меня к Коху. Когда я зашел, он сидел за микроскопом. Ассистент сказал Коху, что пришел человек, препараты которого его интересовали на Венском конгрессе.

– Какие препараты? Я вас просил подготовить мне материалы для лекции!

Не подав мне руки, Кох сказал, что очень занят и что не может посвятить много времени осмотру моих препаратов. Вскоре было собрано несколько микроскопов, и я стал ему указывать на особенно, по моему мнению, доказательные места.

Через несколько минут он встал и заявил, что препараты мои совершенно недоказательны и что он вовсе не усматривает в них подтверждения моих взглядов. Окружавшие нас ассистенты и ученики хором заявили свое подтверждение мнения Коха.

Пастер от души посмеялся над рассказом, так как сам не раз сталкивался с Кохом и знал, что это правда. Мечников спросил, возможно ли, чтобы он работал в институте Пастера. Пастер заверил, что выделит Мечникову личную лабораторию.

Так начался новый период в жизни Ильи Ильича Мечникова.

Роберт Кох, немецкий бактериолог.

2

Позиция Мечникова состояла в том, что в крови есть специальные клетки, ответственные за нейтрализацию микробов, – они называются фагоцитами.

Противники позиции Мечникова называли себя гуморалистами. Они не признавали за фагоцитами защиты организма. На их взгляд, обезвреживанием инородных тел занималась непосредственно плазма крови – кровяная сыворотка.

Баумгартен каждый год публиковал одну-две статьи антифагоцитарного содержания. Немецкий ученый признавал, что фагоциты действительно существуют. От этого было глупо отпираться, так как исследования Мечникова это неоднократно подтвердили. Но убивают ли они микробов?

На примере лягушки, зараженной сибирской язвой, Мечников пытался доказать, что невосприимчивость некоторых животных к заразным болезням исходит из моментальной готовности фагоцитов защищаться. Баумгартен же был уверен в обратном: «Отчего же лягушке болеть сибирской язвой, если микробы сибирки как огня боятся соков лягушки и умирают в жидкости ее тела?»

Последний вопрос привел Мечникова в замешательство. Он не спал несколько дней, обдумывая эксперимент, который мог бы показать всем, что именно фагоциты, а не плазма разрушают микробы.

Однажды ночью ему пришла мысль. Он встал с кровати, побежал к письменному столу и набросал в тетрадке ход размышлений и тип эксперимента. Затем вернулся в спальню и лег. Он лежал час без сна, прежде чем понял, что сон не придет. Он наугад оделся, выбирая вещи на ощупь, выскочил на улицу и ринулся в лабораторию.

До рассвета было несколько часов.

Идея была следующая. Чтобы разделить плазму и фагоциты, надо сделать барьер, через который может пройти жидкость, но не может клетка. Он отправил лаборанта нарвать камыша. Сам стал резать бумагу. Он решил поместить споры сибирской язвы в мешочках из бумаги и камыша. Если споры погибнут, прав Баумгартен, если прорастут – прав он, Мечников.

Лягушек было с три дюжины. Первой половине (контрольным лягушкам) споры сибирской язвы были введены беспрепятственно, другой половине – мешочками.

Мешочки вытащили и поместили под микроскоп. В окуляре были видны колонии бактерий. Кровяная сыворотка не только не убила врага, но и разрешила на себе паразитировать. Кровь контрольных лягушек была чиста, как ключевая вода.

Гуморалисты признали, что фагоциты убивают микробов. Ученик Баумгартена Чаплеевский провел опыты с голубями и пришел к выводу, что бактерии сибирской язвы умирают в сыворотке, а фагоциты расправляются с уже мертвыми микробами. «Фагоциты поедают убитых нашей сывороткой микробов, они – гиены поля битвы».

Мечникову нужно было доказать, что фагоциты убивают живых микробов.

Он ввел в глаз голубя каплю сибиреязвенной культуры. Немного подождал и высосал из глаза чуть-чуть жидкости.

В микроскоп Мечников увидел, что внутри фагоцитов находятся палочки сибирской язвы. Нужно идти в комнату-термостат и тщательно отслеживать поведение фагоцитов при изменении среды. Фагоцит не может жить вне организма, а микроб будет размножаться. Но жив ли микроб, захваченный фагоцитом?

Мечников поместил фагоцит в каплю бульона.

Прошло несколько часов. Мечников вернулся к микроскопу: фагоцит растворился, а микробы стали размножаться.

Мечников записал:

«Из мертвых живые не родятся, так-то. Говорят, что фагоциты, подобно гиенам, питаются падалью, а у меня из "падали" выросли миллиарды живехоньких микробов».

Разводку сибирской язвы ввели морской свинке. Вскоре она умерла.

Микробы, освобожденные от гнета фагоцита, вирулентны и способны убить.

Мечников одержал еще одну локальную победу.

3

По улицам катились повозки, загруженные гробами. Люди умирали во сне и во время обеда, в магазинах и на работе, в путешествии и дома.

Холера ходила по всей Европе. 267 городов, 21 государство. Утром, днем и ночью.

Наука была бессильна.

Кох открыл холерную запятую – вибрион. Большинство ученых не обратили на это внимания.

Профессор Петтенкофер настолько не верил в вибрион, что выпил разводку холерной культуры.

И не умер. Но не потому, что был прав, а потому, что институт, который отправил ему разводку, догадывался о намерениях ученого и послал невирулентную культуру.

Петтенкофер исследовал воду в разных регионах, и во многих местах, где вибрионы были найдены, о холере даже не знали. Петтенкоферу казалось, что причина кроется в атмосфере и почве, в испарениях земли.

Мечников интуитивно склонялся к варианту с вибрионом. Он брал кровь у людей, никогда не болевших холерой, у больных на разных стадиях, и у скончавшихся от холеры. Затем вводил морским свинкам, и в половине случаев кровь защищала свинок от вибриона, а в половине – нет. Независимо от того, чья кровь была введена – здорового, больного или умершего.

Мечников решил ввязаться в авантюру. Выпил разводку вирулентного вибриона. Помимо Мечникова, разводку выпили пять человек.

У одного проявились симптомы холеры.

Виновность коховского вибриона была доказана. Нужно было спасать парня от смерти.

И удивительно! Лишь только заболевший ученик пошел на поправку, Мечников возобновил игры со смертью. Выпил вибрион сам и дал другим.

Снова один заболел (теперь – из двенадцати).

Но эксперимент кое о чем сказал Мечникову. Они пили вибрион, начиная с малых доз и постепенно доходя до все больших. Заболел один из двенадцати. Происходит вакцинация? Может быть, в этом секрет регионов, где нет холеры?

Вдруг умер больной из первой волны испытуемых (единственный из шести заболевший). Причину смерти установить не удалось. Что же, черт возьми, происходит?

Итак… В кишечном канале человека живет множество палочек, кокков, спирилл. Они по отдельности опасны, но во взаимодействии взаимонейтрализуются. Иногда одно для другого выступает катализатором. Значит ли это, что холерный вибрион поражает тот организм, в котором накоплены соответствующие микробы?

Мечников проводит эксперименты и обнаруживает, что так оно и есть. В присутствии одних микробов вибрион развивается, в присутствии других – вырождается.

Это был эксперимент в пробирке. Нужно проверить на живом организме. Но на каком?

Мечников выбирает новорожденных животных. Они появляются на свет стерильными.

Кролики.

Мечников комбинирует бактерии и вибрион. Вводит. Наблюдает.

Одна из комбинаций предохраняет кроликов от смерти.

Лекарство от холеры создано.

Внезапно они умирают. Не от холеры (это видно по характеру болезни), но от бактерии, находившейся в комбинации.

Лекарство от холеры Мечниковым так создано и не было. Но он сделал важный вклад.

Заложил фундамент идеи, перевернувшей XX век.

Ведь то, что делал Мечников, – антибиотик.

4

Немецкий ученый Пфейфер обнаружил, что микробы холеры в брюшной полости морских свинок уничтожаются без участия фагоцитов.

Это открытие случилось за неделю до ежегодного международного съезда гигиенистов, где Мечников собирался выступать с новыми подтверждениями фагоцитарной теории.

Разумеется, он повторил опыты Пфейфера, чтобы убедиться в достоверности результата. Всё так.

7 дней и 7 ночей оставалось до открытия съезда.

…Мечников встает со своего места и идет на кафедру. Сотни пар глаз провожают его в архив науки, кто с сожалением, кто со злорадством, на некоторых лицах читается желание побыстрее все закончить и перейти к фуршету.

Перед ним выступали гуморалисты. Они светились. В нарочитой неподготовленности проскальзывало самолюбование.

Мечников встает за кафедру.

– Опытами последних дней доказано, что холерные вибрионы уничтожаются не жидкостью брюшной полости.

Зал пучит глаза, в унисон восклицает: «Что он сказал?»

Кто-то смеется.

Мечников ждет, пока голоса стихнут.

– В тот момент, когда игла входит в живот свинки, происходит то, о чем никто раньше не мог догадаться: у испуганного животного происходит нервный шок, который разрушает фагоциты, и все переваривающие соки их высвобождаются в брюшную полость. Эти соки разрушенных фагоцитов – цитазы (по другим авторам – аллексины) – делают то, что не смогли сделать фагоциты. Вот почему Пфейфер не нашел фагоцитов. Попробуйте избежать шока, и вы убедитесь, что не цитазы, а фагоциты, как всегда, будут разрушать холерные вибрионы. В первом случае с микробами справляются соки фагоцитов – цитазы, во втором – неразрушенные фагоциты. Великая благодарность господину Пфейферу за открытие новых сторон фагоцитарной теории.

Фуршет.

5

Пастер стал часто болеть. Месяцами он не приходил в институт.

Болезни менялись и усложнялись. Пастер страдал забывчивостью. Бывало, он силился вспомнить слово и не мог. Хотел поддержать разговор и натыкался на то, что забывал термин. Сознавая свою беспомощность, он грустил. Еще не все сделал в науке, что хотел, куда тут пенсия, а потом и смерть?

Его ученики и коллеги проводили с ним целые дни, сменяя друг друга. Пастер был отцом всех институтских исследований. Родоначальником бактериологии и патологии. Специалистом по пивоварению.

С ним случались припадки слабости. Месяц за месяцем к нему наведывались мозговые кровоизлияния.

Свет в глазах безвозвратно погас. Раньше, как бы плохо ему ни было, разговор о науке возвращал ему живость. Больше нет. Он медленно умирал, и страданием было то, что он понимал это без диагностики.

Насчет религиозности Пастера известно мало. Мечников рассказывал, что Пастер перед сном повторял за женой вечернюю молитву, но так и не запомнил ее.

Когда к нему привели священника, он не выразил никаких эмоций. Не причастился. Не исповедался. Единственное, что он сказал, был ответ «да» на вопрос «страдаете ли вы?».

Продолжателем институтских дел Пастера стал Эмиль Ру, один из его самых преданных учеников.

Первым ассистентом Ру стал Мечников.

Эмиль Ру.

Бронзовая статуя «Мыслитель», подаренная Мечникову Эмилем Ру.

6

Мечниковы приобрели дом за городом, в Севре. Это вызывало много хлопот по работе.

Но чистота воздуха, пейзажные виды гор, ощущение незамкнутого пространства (чем плох город, где человек постоянно лимитирован квартирой, пролетом, улицей, очередью в магазине) компенсировали неудобства.

Удобство – это наживное. Привычку привычкой вышибают.

Мечниковы переехали за город, потому что у Ильи Ильича наблюдалась аритмия. Теперь же, поднимаясь в гору, он подначивает городских гостей, измученных сидячей работой и недостатком движения.

В пятницу он берет с собой Бардаха и Ру, и они втроем на все выходные едут в Севр. Перед этим делают покупки, попутно развивая новые теории.

В одну из пятниц Мечников зашел в кондитерскую. Бардах и Ру остались на улице. Илья Ильич попросил продавщицу отпустить ему коробку конфет.

Продавщица пальчиками уложила конфеты в коробку и перехватила ее шелковой лентой. Илья Ильич улыбаясь посмотрел на хорошенькую продавщицу и попросил еще одну коробку конфет, но чтобы теперь конфеты укладывались щипчиками.

Мечников вышел из магазина, и друзья поспешили на вокзал.

На следующий день в парижском журнале вышла статья, в которой анализировалось количество микробов, оставленных пальчиками хорошенькой продавщицы на конфетах.

Ольга Николаевна встречает мужа на вокзале. Он выходит из вагона, и она спешит к нему. На лицах неизменная улыбка.

– Какой воздух! Какая зелень! Какое спокойствие! Видишь, если бы не проведенный в Париже день, я бы уже менее чувствовал прелести Севра, покой в нем.

Ужин готов. Ждут Петра Лавровича Лаврова. Он никогда не опаздывает – приходит ровно в шесть.

Уже пятнадцать минут седьмого. Мечников встревожен.

– Петр Лаврович, очевидно, заболел. Он одинок, нуждается в помощи. Ждать больше нельзя. Дорогой Яков Юльевич, – обращается Мечников к Бардаху, – поезжайте, пожалуйста, к Лаврову. Если нужно, останьтесь там. Вероятно, у него и денег нет. Возьмите.

В этот момент Лавров появляется на крыльце. Неполадки с омнибусом.

– Рад видеть вас, Петр Лаврович! Раз вы живы и невредимы, охотно прощаю вам ваше опоздание.

В выходные Мечников сидит в саду. Читает журналы и брошюры. Вечером играет на фортепьяно. Любимых композиторов – Бетховена, Моцарта и Чайковского.

Читает книги. Любимые писатели – Тургенев, Толстой, Золя и Мопассан.

Наступает понедельник.

7

Микробиолог Беринг открыл антитоксин. Вещество, разрушающее яды микробов.

Антитоксины во всем повторяют фагоциты. Несут те же функции. Ведут к тому же результату.

Но кое-что разнит их.

Фагоцит – это клетка крови, вырабатывается в селезенке.

Откуда берется антитоксин, неизвестно. Мечников видел три возможных варианта.

1. Попадает в организм с пищей.

2. Его выделяет один микроб против другого (своеобразный антибиотик).

3. В организме есть клеточная структура, выделяющая его.

В растениях антитоксина не обнаружилось. Другую пищу рассматривать смысла не было, поскольку растения – это первопища, которая составляет рацион всех остальных организмов.

Микробы тоже не вырабатывают антитоксин. Микрофлора кишечника всегда разная, но антитоксин есть постоянно. Какова вероятность, что один и тот же микроб присутствует во всех живых организмах?

Значит, антитоксин получается из клетки, общей для всех организмов.

Мечников наблюдает за червями, лягушками, насекомыми, рыбами и крокодилом. На крокодиле приходит ответ.

Антитоксин получается из фагоцита. Антитоксин и есть фагоцит. А фагоциты бывают двух типов: с одним большим ядром – макрофаги, с несколькими маленькими ядрами – микрофаги.

Микроскоп показывает следующее: когда яд попадает в организм, ему навстречу спешат микрофаги. Они без страха и упрека бросаются в пекло. Пехота.

Макрофаги стоят в стороне. При небрежном взгляде может показаться, что они ничего не делают – стоят себе в героических позах и поправляют оружие с окислившимся бойком.

Это не так. Макрофаги выделяют антитоксин, и тот смертоносной шрапнелью проносится по фронту врага. Артиллерия.

При холере микрофаги разбираются с вибрионами, а макрофаги ждут выстрела в свою сторону. Им надо понять, с чем они имеют дело. Токсин попадает в макрофаг, и внутри рождается антидот. В результате макрофаги ведут бой наиболее мудрым образом. И чаще всего побеждают. При посильной помощи микрофагов, конечно.

8

С детства Мечникова интересовал вопрос: куда исчезает хвост головастика?

Головастик способен жить только под водой. Но вот он растет, и из пищевода появляются два легочных мешка, и головастик поднимается на поверхность. В основании хвоста набухают какие-то пузыри, они растут, и так появляются у головастика задние лапки.

Таким образом есть уже и легкие, и передние лапки, и задние. Проходит время, и исчезает хвост. На берег выпрыгивает лягушка.

То же самое происходит со многими другими органами живых существ в ходе эволюции. Это называется атрофия.

Причина атрофии – макрофаги.

Фагоциты поедают ослабевшие клетки органов. Так происходит атрофия.

Макрофаги пожирают хвост головастика. Так получается лягушка.

Природа устроила так, чтобы ненужные органы умирали.

То же относится и к человеку.

Он умирает от макрофагов.

Из-за макрофагов человек седеет (пожирание зерен красящего пигмента), макрофаги разрушают кости, нервно-мозговую ткань, ткани почек, сердца, печени, мышц. Макрофаги – прижизненные могильщики человека. Но не со зла.

В кишечном канале человека живет сто двадцать восемь триллионов микробов. Большинство – в толстых кишках. Они все ядовиты, как укус черной мамбы. Но кишечник похож на шлюз в отношении остальной части организма. Микробы не могут выйти за пределы кишечного канала.

Микробы выделяют яд. Он, по предположению Мечникова, всасывается в кровь через стенки кишок и разгоняется по всему организму. В моче не раз находили ядовитые вещества вроде фенола, индола, крезола и скатола.

Макрофаги отыскивают их и убивают. Микробный яд как накипь. Макрофаги по касательной повреждают ткани и органы, кровь.

Человек на протяжении всей своей жизни подвержен интоксикации ядом старения.

«Предположение мое о роли кишечной флоры (кишечных микробов) в обусловливании старости уже не есть гипотеза, как прежде, а научно установленный факт, – писал Мечников. – Систематические исследования, выполненные за последние годы в моей лаборатории, поставили вне всякого сомнения вредное влияние индола, фенола и масляной кислоты (продуктов кишечного гниения и брожения) на самые ценные ткани нашего организма».

9

Проблема человека в том, что он, как правило, проживает короткую жизнь. И не успевает пресытиться.

Вопрос о смысле жизни соединен условной нейронной связью с мыслью о смерти. И вот что удивительно. Диалектическая пара жизнь/смерть имеет между собой третье звено, которое разрушает всю диалектику. Смысл. Человеку надо знать, для чего он обречен жить короткую жизнь и видеть смерти близких людей. Тогда он способен примириться. Тогда нет никакой диалектики. Есть просто жизнь и смерть. Начало и конец. Старт и финиш.

Мечников к религии относился скептически. И разрешать сомнения верой он был не способен.

Но его тоже тяготила конечность жизни.

Толстой и Достоевский предлагали отказаться от личности. Это, говорили они, позволит установить связь с вечностью. Ощутить себя частью чего-то большего. Во всех людях одно и то же начало. Нас разнит лишь наша личность – жизненный опыт, записанный на кору головного мозга.

Обычный упрек про бред религии здесь не произнести. Но бывает так, и тому виной личность, что разные люди просто иначе смотрят на одни и те же вещи. Это как близорукость и дальнозоркость.

Мечникову нужно было строго научное объяснение. Без всякой метафизики, коротко и ясно: как преодолеть проблему смысла?

Ответ оказался донельзя изящным: проблема не в смысле, а в продолжительности жизни.

Нужно сделать так, чтобы человек дольше жил.

«Поколение, к которому я принадлежу, – писал Мечников, – легко и быстро усвоило основы положительного мировоззрения, развившегося главным образом вокруг учения о единстве физических сил и об изменяемости видов. Но в то время как естественно-историческая сторона этого мировоззрения отвечала всем требованиям мышления, его прикладная часть, относящаяся к человеческой жизни, казалась все менее и менее способной удовлетворить стремление к осмысленному и обоснованному существованию.

Огромные успехи медицины во второй половине прошлого века подали надежду на лучшее будущее. Человеческое существование, каким оно является на основании данных наличной природы человека, может радикально измениться, если бы удалось изменить эту природу.

Раз старость будет излечена и сделается физиологической, то она приведет к настоящему, естественному концу, который должен быть глубоко заложен в нашей природе».

10

Ветхозаветные праотцы жили сотни лет. Умирали без сожаления. С пониманием: пора. Они пресыщались жизнью, и смерть становилась приятным концом.

Подобные примеры Мечников находил и в более поздних временах.

В 1635 году умер Томас Парр – он прожил 152 года. В 120 лет он вторично женился. Сын от этого брака дожил до 123 лет. Парр пережил девять английских королей. Он умер от излишеств в пище и питье.

В 1670 году в Йоркшире умер Г. Дженкинс – ему было 169 лет.

В 1724 году в Венгрии умер крестьянин Петр Кцартен. Ему было 185 лет. Его старшему сыну было 155, а младшему – 97.

В Норвегии в 1797 году умер Иозеф Суррингтон на 160-м году жизни.

В 1795 году, если верить церковным записям, умер Томас Карн. Он родился в 1588 году и прожил 207 лет.

Это кажется фантастикой. На самом деле продолжительность жизни долгоживущего человека сущий пустяк в сравнении со средними показателями многих животных.

Слоны живут до 150 лет, черепахи – до 175, попугаи – до 117, соколы – до 162, щуки – до 267.

«Род человеческий, – писал Мечников, – унаследовал от своих предков как толстые кишки, так и условия, благоприятствующие развитию богатой кишечной флоры. Он терпит, следовательно, неудобства этого наследия. С другой стороны, у человека мозг необыкновенно развился, а с ним и умственные способности, обусловливающие наше сознание старости и смерти. Наше сильное желание жить находится в противоречии с немощами старости и краткостью жизни.

Это наибольшая дисгармония человеческой природы».

11

Все беды от толстой кишки.

Гниение пищи в толстых кишках притягивает вредные микробы.

Яды проникают в кровоток.

«Наш возраст – это возраст наших артерий, – писал Мечников. – В старческой атрофии мы всегда встречаем одну и ту же картину: атрофию благородных и специфических элементов тканей и замену их гипертрофированной соединительной тканью… Другими словами, старость – это борьба между благородными и простыми элементами нашего тела. Говоря "борьба", я не употребляю метафоры. Дело идет о настоящей битве в самой глубине нашего организма».

Яд ослабляет клетки, фагоциты их пожирают, человек стареет.

Микробы, выделяющие яд, любят щелочную среду. Кислота их убивает.

Бактерии, которые выделяют кислоту, могут продлить жизнь.

Такие бактерии только одни – молочнокислые.

Изучая историю, Мечников проследил закономерность: у каждого развитого народа был свой напиток молочнокислого брожения.

Египтяне пьют кислое молоко буйволицы, козы или коровы – лебенраиб. Болгары пьют кислое молоко – югурт. В России такой напиток – простокваша. Кавказские горцы пьют кефир (айран), татары – кумыс.

«Итак, совершенно ясно, что с целью сократить эти медленные отравления, ослабляющие сопротивление наших благородных элементов и усиливающие фагоцитов, следует вводить в пищевой режим кефир и еще лучше – кислое молоко. Присутствие большого количества молочных микробов неизбежно должно мешать размножению гнилостных микробов».

Поняв важность молочнокислых бактерий, Мечников стал каждый день пить кефир, который он делал сам – с помощью болгарской палочки, использовавшейся болгарами в югурте.

12

Было раннее утро. Мечников в полудреме сидел за лабораторным столом и ждал, когда придет его ассистент, молодой врач Мезоннев.

В углу лаборатории стояли четыре клетки. В первых двух сидели шимпанзе, в третьей и четвертой – мандрил и павиан.

Дорога этих обезьян в Париж заняла год, сто тысяч франков и три дюжины морских свинок.

Теперь они послужат прогрессу. Труд сделает из обезьяны вакцину.

Мечников исследовал сифилис. Человекообразные обезьяны, не считая обитателей квартала красных фонарей, были лучшими подопытными.

«Вчера (23 августа 1903 года), часа в четыре, – записал Мечников в дневнике, – с торжеством привезли "Эдуарда", который оказался очень нелюбезным и неуживчивым. Он сорвался с цепи, убежал и еле был пойман. Водворение в клетку было сопряжено с величайшими затруднениями. Но все это уладилось, и ему удалось сделать прививку сифилиса в двух местах. В ожидании первых проявлений в течение целых трех недель мы его не будем обижать, напротив, постараемся приручить и приласкать. Физиономия у него отвратительная, и свирепое впечатление усугубляется еще тем, что у него шатаются зубы и висит челюсть, так как он находится в периоде смены зубов. Ему, говорят, всего только три с половиной года, но силы он чрезвычайной. Едва его посадили в клетку, как он ее сокрушил и убежал».

Чтобы нагнать на обезьян сон, Мечников делал попытки напоить их спиртом. Павиан поддался, так же как и мандрил. Шимпанзе сопротивлялись. Выдержке обезьян позавидовал бы не один пропойца. Наконец Мечникову удалось склонить шимпанзе к сахару, намоченному в водке.

Признаки сифилиса стали проявляться спустя три недели. Это был первый случай сифилиса у животного.

Микроб сифилиса (бледная спирохета) очень хитрый. Фагоциты не могут его уничтожить. Бледная спирохета не седлает кровоток в попытке расселиться по всему организму. Она остается там, где зарождается. Собирается в упругий шар и отпружинивает фагоциты, не неся никаких потерь.

Между тем у Мечникова на веке расплылось красное пятно.

«С одной стороны, разум твердил мне, что зараза не могла попасть мне в глаз, а с другой – несомненное сходство с началом болезни у обезьян сильно влияло на воображение. Мне уже представлялся в перспективе прогрессивный паралич (для меня не было бы большего несчастья, как мания величия, столь свойственная этой болезни) и тому подобные мерзости… Шансов заразиться у меня предостаточно».

Противоядие было найдено в течение двух недель. Ртутная мазь. Обезьян удалось вылечить.

Красное пятно оказалось аллергической реакцией.

13

Заочная полемика Мечникова и Толстого длилась несколько десятилетий.

Никаких пикировок. Выпадов. Ссор. Толстой писал что-то мировоззренческое, Мечников на это отвечал. Ответ уходил в публичное поле, но самого Толстого не достигал.

Мечников любил Толстого как писателя, но не соглашался с ним как с мыслителем. Толстой к теориям Мечникова относился отрицательно, но с редкой ревностью. В Мечникове было нечто такое, что беспокоило Толстого. Стоило произнести его имя, как Лев Николаевич начинал хмуриться.

Они, в общем, всё понимали друг о друге. У каждого сложилось свое видение противоречий, и каждый из них ясно видел, в чем состояла разница их позиций.

Мечников отправлял Толстому свои «Этюды о природе человека».

Гольденвейзеру Толстой говорил:

«Я этой книги не прочел, а только просмотрел ее. И читать не буду. Все, что скажет и может сказать Мечников, я знаю. Он очень образованный и ученый человек, но он не понимает того, что нужно людям. Горе не в том, что мы живем мало времени, а в том, что мы плохо живем, живем против себя и своей совести. Мы наполняем свою жизнь делами, которых не надо бы было делать, или тратим ее на шумиху слов. Одно надо, чтобы проснулось сердце человеческое и чтобы там засела мысль о боге. Чтобы эту вот мысль человек признал единственным своим руководителем, единственной властью над собой и жил по ее указаниям».

В просмотренной книге стоит тридцать одна пометка.

В основном это вопросительные знаки и короткие фразы вроде «не знает Христа», «эротомания», «совершенно детское рассуждение».

Позже Толстой писал:

«Мечников придумывает, как посредством вырезания кишки, ковыряния в заднице обезвредить старость и смерть. Точно без него и до него никто не думал этого. Только он теперь хватился, что старость и смерть не совсем приятны. Думали прежде вас, г-н Мечников, и думали не такие дети по мысли, как вы, а величайшие умы мира, и решали и решили вопрос о том, как обезвредить старость и смерть, только решали этот вопрос умно, а не так, как вы: искали ответа на вопрос не в заднице, а в духовном существе человека».

«Я много вынес из этой книги интересных сведений, так как Мечников, несомненно, большой ученый. Только удивительна в нем самодовольная ограниченность, с какой он убежден, что решил чуть ли не все вопросы, волнующие человека. Он так уверен, что счастье человека в его животном довольстве, что, называя старость злом (вследствие ограничения в ней способности физического наслаждения), даже и не понимает, что есть люди, думающие и чувствующие совершенно наоборот. Да, я дорожу своей старостью и не променяю ее ни на какие блага мира».

Вместе с тем Толстой ел мечниковскую простоквашу и хорошее самочувствие относил на ее счет.

14

Мечниковы ехали в Ясную Поляну из Стокгольма.

Ехали на перекладных. С остановками в Петербурге и Москве.

В столицах его рвали на части. Лекции, доклады, интервью. Газеты наутро выходили с заголовками: «Мечников сказал…», «Мечников заявил…», «По мнению Мечникова…».

Видевшие Мечникова восхищались его моложавым видом.

Он говорил:

– Мне 64 года, и вы видите, насколько я сохранился. Уж много времени я по-человечески не спал. Отсюда еду на Высшие женские курсы и, может быть, прочту лекцию. Сегодня я опять не буду спать, так как еду в Ясную Поляну. А там – за границу. А уж какое спанье в поезде! Я теперь себя лучше чувствую, чем в 35 лет. Тогда я страдал перебоями сердца, часто утомлялся; случались обмороки. Обращался я и к немецким, и к французским врачам. Не помогли. После этого я решил лечить себя сам. Совершенно не ем и не пью ничего сырого. Не курю, не употребляю спиртных напитков. Кофе не пью, а чай совсем жидкий, еле окрашенный. И должен сказать по совести, что я в свои 64 года себя чувствую лучше, чем в 35 лет. Особенно с тех пор, как по три раза в день ем болгарскую простоквашу.

В Стокгольм Мечников ездил за Нобелевской премией.

Совещание в честь присвоения Мечникову Нобелевской премии.

Большой чести он в этом не видел. Нобелевский комитет состоял, по его мнению, из некомпетентных людей. Который год они обходили заслуги Коха. Премию вручили уже всем. А Кох ведь один из родоначальников бактериологии.

Премию Мечников разделил с немецким бактериологом Паулем Эрлихом. Они состояли в дружеских отношениях, и Мечникову было в радость иметь в солауреатах приятеля. Хотя с научной точки зрения между ними не было почти ничего общего. Они доказывали противоположные стороны теории иммунитета. Открытия одного могли поставить крест на открытиях другого.

Пауль Эрлих, немецкий бактериолог.

Было, конечно, очень кстати обзавестись деньгами. Мечников собирался приступить к новым опытам с обезьянами, как только вернется из России.

А точнее, из Ясной Поляны.

Ведь заезд в Россию был главным образом вызван желанием встретиться с Толстым.

Дорога к Толстому.

15

Когда они вошли в дом, Толстой спускался по лестнице. Быстро оглядев вошедших, сказал:

– Между вами есть сходство. Это бывает, когда люди долго и хорошо живут вместе.

Затем извинился и попросил отпустить ему несколько часов. Нужно кончать утренний урок.

Он написал два письма, Черткову и Маковицкому, записал в дневник: «Мало спал, встал рано. Приехал Мечников. Не успел еще говорить с ним» – и принялся читать какую-то книгу.

Вышел к обеду. Разговор пошел легкий, приятельский. Шутки, улыбки, смех. Говорил больше Мечников. Рассказал о вручении Нобелевской премии, о кулуарных делах комитета. Объяснил Толстому, что ему премию не вручают, потому что секретарю комитета не нравится его религиозное учение.

Пришли репортеры. Стали записывать, фотографировать. Хозяева и гости задвигались.

Фотографы усадили Толстого и Мечникова на террасе.

– Мы с вами, Илья Ильич, – говорил Толстой, – ведь не боимся их? Верно?

И повернув голову к фотографам:

– Стреляйте, стреляйте!

Фотографы суетились, бегали, искали ракурс, место. Попросили Толстого выйти на лужайку, залитую солнечным светом.

– На тот свет, – показал один рукой.

– На тот свет? – улыбнулся Толстой. – Что ж, очень рад!

Фотосессия закончилась. Они вернулись к столу. Сели. Разговор перешел на Толстого. Заговорили о его книгах. Мечниковы хвалили «Анну Каренину».

Толстой отвечал, что забыл «Анну Каренину».

– Меня не интересуют прежние произведения. Они – что паяц перед балаганом – заманивают публику: заставляют читать то, что я теперь пишу.

«Мы доказывали ему, – пишет Ольга Николаевна, – что все его идеи уже заложены были в его романах, что эстетическая сила их, наоборот, оказывала гораздо большее влияние, чем простая проповедь. Конечно, вряд ли что-нибудь доказали. Кажется, на него произвело впечатление только уверение, что такое искусство, как его, помогает жить, открывает чужую душу, ее легче понять и потому прощать».

Встреча в Ясной Поляне

16

Они сели в пролетку. Толстой – на козлы, Мечников – на пассажирское место. Толстой взял в руки поводья. Лошадь тронулась.

Они остались одни. У них было приблизительно двадцать минут.

О содержании разговора осталось две версии. Это немудрено, когда говорят два человека. Два человека всегда все видят по-разному.

Однако расхождения в воспоминаниях не только детальные, но и фактические.

Две версии похожи на два разных разговора.

I

«Только что мы выехали за ворота усадьбы, – писал Мечников, – как он повел, очевидно, уже ранее продуманную речь.

– Меня напрасно обвиняют, – начал он, – в том, что я противник религии и науки. И то и другое совершенно несправедливо. Я, напротив, глубоко верующий; но я восстаю против церкви с ее искажением истинной религии. То же и относительно науки. Я высоко ценю истинную науку, ту, которая интересуется человеком, его счастьем и судьбою, но я враг той ложной науки, которая воображает, что она сделала что-то необыкновенно важное, когда она определила вес спутников Сатурна или что-нибудь в этом роде. Истинная наука прекрасно вяжется с истинной религией».

II

«Я начал разговор с того, как тяжело иметь слуг, – рассказывал Лев Николаевич. – Иногда старик слуга ходит за молодым. Мечников мне ответил: „Да, я расскажу вам вот какой случай…“ И рассказал, как у его знакомой семьи французского буржуа, живущей в своем поместье, кажется, где-то недалеко от Парижа, у всех членов семьи стали часто повторяться заболевания аппендицитом. Знакомые эти просили Мечникова приехать к ним, чтобы постараться найти причину этих заболеваний. Мечников поехал и, осмотрев все у них очень внимательно, сказал им: „Ничего нет удивительного, что вы хвораете: вы едите испражнения своих слуг“. Оказалось, что в доме не было устроено для прислуги отхожих мест и они для своих надобностей пользовались огородом.

Рассказав это, Мечников прибавил: "Вот видите, наука приходит к тем же выводам". И, представьте, он прислал мне свою книгу, и там рассказан этот случай, и повторяется это там в тех же выражениях. Я и замолчал… Он – милый, простой человек, но как бывает у людей слабость – другой выпивает – так и он со своей наукой!»

* * *

Они расстались приятельски. Договорились завязать переписку. Толстой попросил Мечникова прислать книгу об африканских обычаях.

Каждый остался при своем. Они, каковы все пожилые люди, были слишком самодостаточны, чтобы впустить в свое мировоззрение инородное. Толстой ел по утрам простоквашу, Мечников перечитывал «Воскресение». Они задевали друг друга по касательной. То были атрибуты жизни, элементы повседневности. На дистанции их взгляды не сходились.

Мечников полжизни развенчивал догмы идеалистической философии. Толстой не принимал материализм, не разделял восторгов по поводу прогресса и верил в то, что истинно свободен и подлинно счастлив может быть лишь тот, кто последует Христу.

И удивительно, что Мечников писал в воспоминаниях об этой встрече:

«Толстой заметил, что, в конце концов, наши мировоззрения сходятся, но с тою разницей, что он стоит на спиритуалистической, а я на материалистической точке зрения».

17

Экспедиция высадилась на северном берегу Каспия.

Французские исследователи во главе с Мечниковым приехали сюда, в калмыцкие степи, чтобы собрать материал о естественной вакцинации от туберкулеза. Вскоре к ним присоединились русские ученые. Мечников включился в выяснение причин чумы.

Он работал сразу на два дела. Вернее, он бегло ознакомился с территориями распространения чумы, схематически сформулировал догадку о причинах и занялся тем, за чем приехал – туберкулезом.

Причиной чумы были суслики. Они жили вблизи могил и там же обживались клещами. Клещи инфицировали сусликов и так далее. Зараза уносила тысячи жизней.

С туберкулезом было сложнее. Опросы, подсчеты, хождения в глубины степи. Анализ, сопоставление, выводы.

Степные жители оказывались заражены тем чаще, чем ближе их поселение находилось от Астрахани. В астраханской школе за 45 лет существования обучались 715 калмыцких детей. 75 из них умерли, 27 уехали из-за болезни, 613 окончили начальную школу и вернулись в степь по разным причинам. Калмыков, учившихся в высшей школе, было 14 человек. Четверо были больны.

Гипотеза подтверждалась.

Люди, живущие в степях, не подвержены туберкулезу. Впрочем, на раз-два заражаются, попадая в город. При этом жители города чаще всего туберкулезом не заболевают. Естественная вакцинация. В степи нет туберкулезных бацилл, и в городе иммунитет сталкивается с совершенно новым типом врага.

Все понятно, можно возвращаться в Париж.

И поездка была бы потрясающе успешной, если бы не возобновившиеся перебои сердца.

Вакцинированные калмыки.

Э. Бюрне, И. Мечников – прививки калмыцким детям.

Статья о калмыцкой экспедиции.

18

Инфаркт сжал его сердце спустя два года.

«19/Х. 3 часа дня. Припадок продолжался до часу (всего длился шесть часов). По временам боль в груди была невыносима. К полудню боль стала стихать, но сердце билось очень часто и ужасно неправильно. Чтобы не беспокоить девочку, я сел к завтраку, но боялся, чтобы наполнение желудка не усилило припадка. Оказалось как раз наоборот: после первых же глотков (я ел, разумеется, очень мало) боль стала сноснее, и сердце начало биться реже. После завтрака все вошло в норму: боль прекратилась, и сердце стало биться медленнее (78–80) и гораздо правильнее. Перебои стали очень редки, и несколько раз я мог сосчитать 100 ударов без них.

Во все время припадка сознание не обнаруживало ни малейшего ущерба и, что меня особенно радует, я не испытывал страха смерти, хотя ждал ее с минуты на минуту. Я не только рассудком понимал, что лучше умереть теперь, когда еще умственные силы меня не покинули и когда я уже, очевидно, сделал все, на что был способен, но и чувства мои спокойно мирились с предстоящей катастрофой. Последняя для меня не будет неожиданной. Моя мать большую часть жизни страдала сердечными припадками и умерла от них в 65 лет. Отец умер от апоплексического удара на 68-м году. Старшая сестра умерла от отека мозга. Брат Николай (сифилитик) умер на 57-м году от грудной жабы. Сердечная наследственность у меня, несомненно, плохая».

Но это было полбеды, вскоре началась Великая война.

Первая мировая.

19

Война и сердце не остановили его.

Он нашел где-то больную диабетом собаку и исследовал ее. Ошибочно полагая, что диабет – инфекционная болезнь. Ища микробы диабета и не находя их.

В молодости ошибки были ударом. Заблуждение было непростительно. Молодой Мечников силился ворваться в большую науку. Самолюбие. Репутация. Карьера.

В старости ошибка означала, что на одну неверную догадку стало меньше. Саперное дело. Разминировать, чтобы пройти. Главное – осмотрительность и мудрость.

Но человек не властен над необратимыми процессами. Взросление. Старение. Смерть. Люди устанавливают правила и законы, совершают открытия, двигаются туда, куда решили. Прогресс в известной степени предсказуем. Как поэт, который знает, о чем пишет, но никогда не способен угадать, что в итоге получится. Потому что в человеческое иногда вмешивается что-то внечеловеческое. Законы жизни установлены кем-то иным. Умирая, человек исполняет предписанное. Биологическую инструкцию.

Прогресс стремится к тому, чтобы обрести власть над необратимыми процессами.

Вклад Мечникова и ученых его времени – это экспозиция, переходящая в завязку.

Когда-то это будет сочтено первым шагом новорожденного.

«18/5 июня 1916 года. Моя болезнь, тянущаяся уже 7-й месяц, не может не наводить постоянно мыслей на серьезность моего положения. Я поэтому отдаю себе постоянно отчет о чувстве удовлетворения жизнью, которое испытывал за свои долгие годы.

Несколько лет уже начавшее появляться отмирание жизненного инстинкта становится теперь определеннее и рельефнее. "Наслаждение" составляет уже удел прошлого; я не испытываю больше той степени "удовольствий", которую ощущал еще немного лет назад. Любовь к самым близким теперь гораздо сильнее выражается в тревогах и страданиях об их болезнях и горестях, чем в удовольствии от их радостей и нормальной жизни. Лица, которым я излагаю свои чувства, возражают, что удовлетворение жизнью в моем возрасте (71 г.) не должно быть нормальным. На это замечу им следующее: продолжительность жизни, до известной степени, по крайней мере, связана с наследственностью.

Я уже упоминал раньше, в беседе на моем 70-летнем юбилее, что мои родители, сестра и братья умерли раньше моего настоящего возраста. Дедов своих я никого не знал, что указывает на то, что они умерли не очень старыми. Обратимся теперь к профессии, так как известно, что она влияет на продолжительность жизни.

Пастер умер 72 с лишком лет, но уже давно он сделался неспособным к научной работе. Кох дожил до 67 лет; другие бактериологи (Дюкло, Нокар, Шамберлан, Бухнер, Эрлих, Леффлер, Пфейффер, Карл Френкен, Эммерих, Эшерлих) умерли, будучи значительно моложе меня. Из оставшихся бактериологов моего поколения большая часть прекратила научную работу.

Все это может служить указанием на то, что моя научная жизнь окончилась, и подтверждением того, что мой ортобиоз действительно достиг желанного предела».

Почтовый конверт и марка, посвященные И. И. Мечникову.

Стихи О. Н. Мечниковой на смерть И. И. Мечникова.

20

В библиотеке Пастеровского института в Париже хранится шкатулка из красного гранита.

Это урна с прахом Ильи Ильича Мечникова.

Основные даты жизни и деятельности И.И. Мечникова

3 (15) мая 1845 г. – Родился.

1856 г. – Поступил в Харьковскую гимназию.

1862 г. – Окончил гимназию с золотой медалью. Поступил в Харьковский университет.

1863 г. – Работал у профессора Щелкова. Прочел книгу Дарвина «О происхождении видов». Опубликовал первую научную работу – «О стебельке сувойки».

1864 г. – Окончил университет.

1866 г. – Познакомился с Сеченовым.

1867 г. – Защитил магистерскую диссертацию. Получил премию Бэра. Стал преподавать в Новороссийском университете.

1868 г. – Стал работать в Петербургском университете. Защитил докторскую диссертацию.

1869 г. – Женился на Людмиле Васильевне Федорович.

1873 г. – Людмила Васильевна Мечникова умерла.

1875 г. – Брак с Ольгой Николаевной Белокопытовой.

1882 г. – Ушел из Новороссийского университета. Произвел опыт с введением шипа розы в тело личинки морской звезды.

1883 г. – Изложил основы учения о фагоцитах.

1884 г. – Наблюдал борьбу фагоцитов у водяных блох – дафний.

1886 г. – Стал директором первой в России бактериологической станции.

1888 г. – Покинул бактериологическую станцию. Уехал из России в Париж.

1888–1905 гг. – Руководил лабораторией в институте Пастера.

1889 г. – Опубликовал ряд исследований по невосприимчивости и бактериологии.

1894 г. – Опубликовал исследования о холере.

1896 г. – Опубликовал ряд работ о токсинах и антитоксинах при холере.

1902 г. – Исследовал причины старения.

1904 г. – Был избран членом Французской академии наук в Париже. Исследовал сифилис.

1905 г. – Избран заместителем директора Института Пастера.

1908 г. – Получил Нобелевскую премию.

1909 г. – Вернулся в Россию.

1911 г. – Экспедиция в Астрахань.

1912 г. – Исследовал брюшной тиф.

1915 г. – Отметил 70 лет со дня рождения.

2 (15) июля 1916 г. – Умер в возрасте семидесяти одного года.

Content

Глеб Буланников
Илья Ильич Мечников
3 (15) мая 1845 – 29 (15) июля 1916

Детство, отрочество, юность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Зрелость

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Вечность

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Основные даты жизни и деятельности И.И. Мечникова