АЛЕКСЕЙ ШЕМЕТОВ

ИСКУПЛЕНИЕ

Повесть о Петре Кропоткине

СЛУЖЕБНЫЙ АТТЕСТАТ

В 1862 году, окончив Пажеский корпус, он навсегда снял парадный сюртук с золотыми позументами, белые рейтузы и сияющие сапоги, туго обтягивающие ноги до самых колен. И явился во дворец на прощальный прием к императору не в ярком гвардейском мундире, в каких предстали перед его величеством другие воспитанники корпуса, а в тусклой форме амурского казачьего войска — в черном сюртуке и серых шароварах. Александр окинул взглядом новоявленных офицеров и с удивлением обнаружил среди них невзрачного хорунжего, едва узнав в нем своего изящного камер-пажа. «Князь Кропоткин?! Так ты едешь в Сибирь? А твой отец согласен?» — «Да, согласен», — ответил Кропоткин, хотя ему еще не удалось сломить письмами сопротивление гордого и сурового батюшки. «Тебя не страшит ехать так далеко?» — спросил государь. «Нет, не страшит. Хочу работать, а в Сибири много дел. Я имею в виду начатые реформы, ваше величество.» — «Реформы?.. — Александр посмотрел на него с печальным недоумением. — Ну что ж, поезжай, князь», — сказал он устало.

И князь укатил в Сибирь, впервые повернув не в ту сторону, куда текла его жизнь, жизнь столбового дворянина, кровного потомка Рюриковичей.

Иркутск, возбужденный идеями реформ, принял юного горячего князя восторженно. Его с радостью взял к себе молодой генерал Кукель, временный губернатор Забайкальской области, недавний покровитель ссыльного Бакунина (Кропоткин хотел бы видеть легендарного бунтаря, но не застал его в Сибири). Кукель увез казачьего офицера в Читу и предложил ему огромную работу — преобразование городского самоуправления, тюрем и системы ссылки. Хорунжий жадно набросился на проекты. Но генерал не ограничивал его этим, а частенько посылал в глубину области обследовать дела местной администрации. «Дерзайте, искореняйте чиновничье самоуправство и насилие». Кропоткин садился в сани и на неделю уезжал в какое-нибудь степное или горное захолустье. Возвращаясь в Читу, он опять с жаром брался за свое главное дело. Но его проекты, как и доклады о преступлениях местных властей, отсылались в Иркутск, оттуда — в столицу и там погребались в мерзлотных недрах канцелярий. Реформы начинали леденеть. Леденели они в правительственных верхах. Стужа Петербурга доходила и до Сибири. Коченели начатые дела. Пылкого реформатора Кукеля отстранили от должности, обвинив его и в том, что он помог Бакунину бежать через океан и Америку в Европу. Кропоткин уже успел убедиться, что с реформами все кончено. Оставаться в Чите не было никакого смысла. Весной он пошел на сплав муки по Шилке и Амуру в места голодающего казачества. В конце лета ему пришлось добираться с низовий Амура до Иркутска, чтобы доложить генерал-губернатору о гибели сорока груженых барж, разбитых бурей о скалы. Генерал-губернатор его же и послал с этим страшным докладом в Петербург. В конце зимы князь вернулся в Иркутск, и хозяин губернии взял его к себе чиновником особых поручений, затем послал во главе экспедиции в Маньчжурию. За амурской экспедицией последовала сунгарийская. Путешествия так распалили Кропоткина, что он задумал всецело заняться исследованием Сибири и писал брату Александру в Москву бурные письма, нетерпеливо звал его в эти дивные края. И Александр в конце концов загорелся, приехал, поступил на службу в Иркутский казачий полк. Чиновник особых поручений, не слишком обремененный делами в зимнее время, мог жить теперь в одной квартире с самым близким человеком, блистать с ним среди губернской молодежи философскими познаниями, устраивать концерты и спектакли — именно так и зажили братья, но один из них, младший, сманивший сюда старшего, как только учуял первый запах весны, спешно принялся готовиться к новой экспедиции. На сей раз он сам выбрал маршрут. Сопровождаемый одним верховым казаком, он прошел больше тысячи верст по скалистым горам Восточного Саяна. У подножий гольцов он пытливо всматривался в плиты и валуны, изборожденные движением льда. И вот отсюда, с высот Саяна, он впервые явственно увидел обширные древние ледники, тайну которых ему предстояло открыть.

Самую трудную экспедицию он совершил в последнее сибирское свое лето. Далеким северным золотопромышленникам понадобилась скотопрогонная дорога, и он взялся ее отыскать, преследуя, конечно, научную цель — изучение горного рельефа. В мае, взяв с собой топографа и зоолога, он спустился на паузке по Лене к устью Витима. Отсюда поднялись конной тропой до Олекминских приисков. Там набрали конюхов, снарядились, и караван из пятидесяти лошадей двинулся по никем не изведанной тайге на юг. В начале осени экспедиция дошла до Читы. Люди, не раз терявшие надежду выбраться из гибельных дебрей, оборванные, изъеденные до кровавых язв гнусом, ликовали. Они шли по собственной воле, без малейшего принуждения, без всяких приказаний. Именно в этой экспедиции Кропоткин понял, что народ, не скованный давящей административной силой, способен вершить даже невозможное.

В Иркутск Петр Кропоткин вернулся, нагруженный уймой географических, геологических, биологических и прочих ценных сведений, пополнивших тот огромный запас, что был собран за пять предыдущих лет. Теперь предстояло все это научно обработать. И пришло непоколебимое решение: оставить службу, вернуться в Петербург, поступить в университет, войти сотрудником в Русское географическое общество и целиком отдаться науке. Да, но сначала надо было избавить от казачьей службы брата. Александр успел в Иркутске жениться, но мечтал отсюда вырваться (минувшим летом его хотели было бросить с сотней на восставших ссыльных, строивших Кругобайкальскую дорогу) и поступить в Петербургскую военно-юридическую академию, чтобы со временем защищать в судах солдат. В январе удалось испросить для него у начальства подходящее дело — сопроводить в Петербург обоз с золотом. Александр уехал, взяв с собой жену, юную Веру. Петр остался в квартире один. Надо было похлопотать о себе. Похлопотал. И в апреле, в темную ночь, когда раздались в городе пасхальные залпы пушек (встречали светлое воскресенье), он выехал в ямской повозке из столицы Восточной Сибири — круто повернул не в ту сторону, куда несла его казачья жизнь, на стремнину которой он, слава богу, так и не угодил.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

Это был третий крутой поворот. Пять послесибирских лет его жизнь текла в желанную сторону: он изучал в университете математику и физику, писал и публиковал в изданиях Географического общества отчеты, доклады и статьи, а в прошлом году совершил экспедицию в Финляндию, чтобы собрать неоспоримые доказательства своей ледниковой гипотезы. Исследовательские работы и путевые записки, изданные в Сибири, Москве и Петербурге, поставили его в ряд известных ученых. Наука вела его прямой дорогой к важнейшим открытиям. И все-таки он повернул на новую дорогу.

На этот раз он не сел, как в Иркутске, в дорожную повозку, не помчался со звоном бубенцов и колокольчиков по тракту, а просто подал в знак согласия руку университетскому другу Дмитрию Клеменцу. Тот с силой рванул его к себе и обнял. «Наконец-то! Наконец ты с нами! — Дмитрий схватил со спинки стула свой ветхий плед, перекинул его через плечо. — Так приходи вечером, я побегу сообщить нашим». И он вышел. Кропоткин подошел к с окну и глянул вниз, во двор, стесненный с четырех сторон высокими кирпичными стенами дома. Клеменц пересекал булыжную мокрую площадку. У арочных поддомных ворот он обернулся, задрал голову, отыскал в шестом этаже окна знакомой квартиры и, догадываясь, что друг на него смотрит, поднял вверх сомкнутые руки, тряхнул ими, как бы повторив состоявшееся рукопожатие. И скрылся в темном проеме.

Кропоткин еще долго смотрел вниз. Вспомнил милую, печальную Веру, жену брата. Ему часто приходилось заставать ее в слезах вот у этого окна. Она никак не могла привыкнуть к петербургской квартире и забыть отчий иркутский дом, привольный, с зеленым лужком перед ним, с просторным двором и огородом позади. Этот глубокий каменный колодец всегда навевал на нее убийственную тоску, особенно в последнее время, когда погас ее одиннадцатимесячный мальчик и вслед за ним умер четырехлетний сын. Она каждую ночь видела их во сне и целыми днями истекала слезами. Александр растерялся, не зная, как спасти гибнущую подругу. Ничем не мог, как ни старался, взбодрить Веру и встревоженный Петр. Лишь неделю назад, вернувшись из Швейцарии, где ему впервые случилось войти в шумные потоки западной жизни, он уговорил больную невестку уехать в Цюрих, к ее сестре, Соне Лавровой, вокруг которой кипела там русская студенческая молодежь, девушки и юноши, рвущиеся не только к науке, но и к борьбе. Ничего, Вера, там тебя отвлекут от горя, подумал Кропоткин.

Он отвернулся от окна, походил по гостиной, прислушиваясь, как отдаются шаги в опустевших распахнутых комнатах, и бросился на кожаный диван. Пустынная тоскливая тишина. Скоро придется расстаться с этой квартирой, оказавшейся теперь ненужно большой. Через неделю уедет в Цюрих и Александр. Вернется из тамбовского имения, доставшегося после смерти отца сыновьям, привезет хозяйственные книги и бумаги, передаст их младшему наследнику и махнет к жене. Тогда придется подыскать небольшую дешевую комнату и съехать отсюда. Да, когда-то здесь было людно и весело. Жили все вместе, к Вере и Соне часто забегала третья сестра, Людмила Павлинова. Александра навещали друзья из Военно-юридической академии, а к молодому восходящему ученому слетались прославленные орлы Географического общества Северцов, Пржевальский, Миклухо-Маклай…

Он поднялся с дивана и, обойдя пустую квартиру, вошел в свою комнату. Она одна еще не утратила жилого вида, но тоже предстала сейчас обреченной. На большом письменном столе беспорядочно и заброшенно лежали не прибранные после вчерашней работы стопы книг, листы рукописи, клочки с математическими вычислениями, дневниковые сибирские тетради, карандашные планы и зарисовки горных местностей. Он смотрел теперь на все это как посторонний, и оно казалось ему бумажным хламом. А ведь вчера, сидя за этим «хламом», он начинал уже видеть контуры великой горной сибирской картины.

У стены стояли три этажерки. На полках одной громоздились сибирские и финляндские камни, другая была забита философскими фолиантами, литературными журналами да томами «Известий» и «Записок» Географического общества, третья — книгами и брошюрами, вывезенными из Швейцарии. Швейцария. Там-то и определился его новый путь. Клеменц почти год рассказывал ему о «чайковцах», надеясь, что вот-вот он вступит в общество, но он все еще воздерживался. В Сибири он разуверился в государственных реформах, а за пять последующих лет, наблюдая за все обостряющейся социальной болезнью страны, убедился в неизбежности революции. Наука теряла смысл. Надо было вступать в прямую борьбу. Он долго раздумывал, каким путем пойти. В конце концов выехал месяца на два в Европу, чтобы присмотреться к западным революционным потокам.

В Цюрихе он явился к Соне Лавровой, Вериной сестре, неистовой бакунистке. Она тут же, еще не опомнясь от шальной радости, наспех покормив родственника, провела в чистенькую светелку и завалила его брошюрами и газетами. Днями он рылся в этом газетно-брошюрном ворохе, выясняя основные направления социалистической мысли, а вечерами Соня знакомила его с русской молодежью, шумно спорящей о путях грядущей борьбы за свободу. Из Цюриха он выехал в Женеву и сразу попал в масонский храм, превращенный в клуб социалистов. В главном зале этого огромного здания бушевали многолюдные митинги, гремели речи социалистов разных направлений — луиблановцев, лассальянцев, бланкистов. В других помещениях заседали секции Интернационала. Одним из вожаков Русской секции оказался Николай Утин, человек весьма образованный, но кичливый, с начальническими замашками. Он пригласил петербуржца в свою квартиру, устланную и увешанную шотландскими коврами, и до поздней ночи долго и выспренне говорил о марксизме, но гость не нашел в речах хозяина искренней убежденности и к Русской секции не присоединился. В масонском храме он сошелся с небольшой группой рабочих и почти каждый вечер подолгу сиживал с ними в какой-нибудь боковой комнате, дотошно расспрашивая о их жизни, о их надеждах на Международное товарищество рабочих. В Женеве он прослышал о федерации часовщиков и навестил их в Юрских горах. С часовщиками он быстро сдружился. У них часто живал Михаил Александрович Бакунин. Кропоткин, уже знакомый с газетными статьями и брошюрами Бакунина, очень жалел, что не застал в горах Юры (как и в Сибири!) этого легендарного человека, глашатая всемирного бунта, мощный голос которого воспламенял и русскую противоборствующую молодежь. Да, Михаила Александровича среди часовщиков теперь не было, ни они жили его заветами, его идеями. Он учил их бороться с главным, по его утверждению, врагом народа — государством. Крепкую дружбу, искренность и чистоту взаимоотношений, свободу действий, абсолютное равенство, неприятие начальничества — именно это, желанное, вымечтанное, нашел Кропоткин в жизни часовщиков Юрской федерации. И потому именно здесь он не раз вспоминал о «чайковцах», объединившихся, по словам Клеменца, на тех же нравственных принципах.

Посмотрим, все ли у них так, думал он. Вечером встретимся. Надо работать. Предстоят новые дела. Для науки, вероятно, придется лишь урывать время.

Он отыскал среди бумаг барометрические выписки и начал вычислять высоты.

…В восемь часов вечера он нанес на сибирскую карту Юлиуса Шварца последнюю вычисленную высоту, встал и глянул в окно. Шел дождь пополам со снегом. Так начинался май! Внизу, в лощинках булыжного дворового настила, супились и морщились под ветром лужи. Придется надеть походные финляндские сапоги. И походный парусиновый плащ, и старенький кожаный картуз. А что, не на бал ведь. К нигилистам. Судя по тому, во что облачается Клеменц, его друзья презирают всякое франтовство. Положим, Митеньке и не на что щеголять-то.

Он поспешно оделся, вихрем сбежал по высокой многоколенной лестнице, пересек прямо по лужам двор, вышел на набережную Екатерининского канала и, подняв жесткий воротник плаща, стремительно пошел к Невскому.

На проспекте уже горели фонари, и огни их, желтые в сыром сумраке, немощно освещали зябнущих согбенных прохожих и мокрых несущихся лошадей. Экипажи глухо гремели по отсыревшей торцовой мостовой. В такую непогодь, в такую хмарь случилось выйти на неведомую дорогу, думал Кропоткин, отворачивая лицо от снежно-дождевого ветра. Что за люди ждут на том пути?

Из «чайковцев» он знал лишь неугомонного Митеньку Клеменца да Николая Чайковского, бывшего студента университета, улыбчивого молодого человека. Знал и Натансона, аскета с суровым лицом, основателя общества, но того недавно выслали под надзор полиции в Архангельскую губернию.

Найду среди них, наверное, еще кого-нибудь из знакомых, думал он, шагая уже по Аничкову мосту, гремевшему под колесами встречной кареты. «Чайковцы». Почему они так именуются? Неужели Чайковский, такой благодушный, мягкий, успел стать их главарем, затмив Натансона, который даже по одному своему виду, суровому, непреклонному, больше подходит к роли вожака? Но, если верить Клеменцу, а не верить ему нельзя, «чайковцы» не признают в своей среде никакой субординации. Поглядим, таковы ли они, новые товарищи. Эх, знал бы император, куда направил стопы его бывший камер-паж, искренне обожавший освободителя. Да, было и обожание, была и вера до какого-то времени. Что ж, не одних мечтательных юнцов обманул государь. Даже изгнанник Герцен, когда царь объявив свое намерение освободить крестьян, приветствовал освободителя: «Ты победил, галилеянин!» Нет, Александр не победил. Не победил сановных противников реформ, не победит и противников монархии.

Он свернул на Владимирскую и, увидев ее темной и почти безлюдной в эту минуту (лишь там и сям маячили редкие прохожие в мутном свете зябнущих фонарей), кинулся бегом серединой улицы.

Он пронесся по всей улице, выбежал на светлую площадь и только здесь, у церкви Владимирской богоматери, перешел на шаг, чтобы отдышаться до того дома на Кабинетском, где его ждали.

А ждали его не так уж нетерпеливо. Когда он отыскал в доме квартиру и, расспрошенный и принятый горничной в передней, прошел в гостиную, его не сразу и заметили: все увлечены были каким-то до предела раскалившимся спором. Кропоткин постоял у двери и хотел было присесть незаметно на ближайший диван, но тут-то и увидел его Клеменц.

— Друзья, друзья! — окликнул он шумную компанию и подскочил к приятелю. — Друзья, позвольте вам представить Петра Алексеевича Кропоткина.

Все мгновенно затихли и стали подходить к новому товарищу, называться, жать ему руку и рассаживаться по диванам и креслам. Последним подошел элегантный красавец Чайковский.

— Поздравляю, — сказал он благодушным баском. Потом взял университетского знакомца под руку и провел его в глубь зала к мягкому креслу, обитому, как и вся мебель, оранжевым штофом.

«Чайковцы» пристально и молча смотрели на новичка, а он, как в зеркале, видел их глазами себя, немолодого среди этого почти юного племени, себя, тридцатилетнего, с ранней глубокой залысиной, с большущей, отращенной еще в Сибири бородой, — себя, неприглядно одетого, в старой походной куртке, в изношенных сапогах. Ему было страшно неловко, что выглядит он крайне нелепо в этой чисто дворянской гостиной, в этой молодежной компании, скромно, но вполне прилично одетой, чуждой бытового нигилизма, напоминающей скорее какой-нибудь литературный салон. Но и я ведь не нарочито так нарядился, думал он. Что они так смотрят? И почему молчат? Ждут, чтоб объяснился? Чтоб рассказал о своей жизни, о своих убеждениях?

— Итак, братцы, нашего полку прибыло, — сказал вдруг Куприянов, маленький толстенький юнец. — Скажите, Кропоткин, что вы теперь пишете?

— Некоторые географические ваши работы нам известны, — сказал Чарушин, тонколицый юноша в пенсне. — Говорят, вы заняты большим научным трудом?

— Да, я продолжаю заниматься географией, — сказал Кропоткин.

— Не бойтесь, мы вас не обременим нашими делами, — сказал Сердюков. Клеменц часто говорил о нем как о будущем великом революционном деятеле. Кропоткин внимательно всмотрелся в этого молодого человека и заметил в его простецком лице и ясно-веселых глазах какую-то бесшабашную душевную открытость, едва ли совместимую с тайной деятельностью. — Для практических дел люди у нас есть, — говорил Сердюков. — Вы, судя по вашим научным работам, — человек мысли. Пользуйтесь свободным временем, заканчивайте свои труды.

— Значит, в обществе мне и делать нечего? — улыбнулся Кропоткин.

— Нет, отчего же? Дело сами найдете со временем. Какое вам по душе. Мы не признаем никакого принуждения. Ни принуждения, ни командирства. Понимаете?

— Понимаю, понимаю.

Одна из девиц, выглядевшая заметно старше своих юных подруг, закурила пахитоску и пустила дымок вверх.

— Вы только что из Швейцарии, князь, — сказала она, глядя на дымовой хомуток, как он, колеблясь, плыл к свечам низкой люстры.

— Может быть, мы обойдемся без титулов, госпожа Ободовская? — сказал Кравчинский, смуглый кряжистый атлет с большой курчавой головой.

— Хорошо, попробуем обойтись, господин поручик, — усмехнулась Ободовская. — Вы только что из Швейцарии, Петр Алексеевич. Как там поживает наша русская молодежь?

— Живет довольно бурливо, — ответил Кропоткин.

— А именно? Нельзя ли подробнее?

— Да-да, расскажите, как там и что, — попросила и блондинка в черном суконном платье — Люба Корнилова.

— Подробнее?

И Кропоткин стал рассказывать.

Цюрих, этот муравейник ищущей молодежи, кишит юными иностранцами. И куда ни пойди, везде наши студенты и студентки. Знаменитую Оберштрассе они превратили в настоящий русский городок. В студенческих квартирных коммунах то и дело вспыхивают и бушуют споры о том, какой путь более верно ведет к полной перестройке мира. Но цюрихская молодежь шумит покамест на поверхности, не проникая в глубины народной массы.

— А вот в Женеве я видел другое, — говорил он. — Там действуют секции Интернационала. Меня там свели с рабочими, и я имел возможность убедиться, что они глубоко верят в действенную силу своего Международного товарищества. Побывал я также в горах Юры и хорошо ознакомился с тамошней федерацией Интернационала…

— Но этой федерацией руководит Бакунин, — перебил толстячок Куприянов. — Нам известно, что он благословил на подлости Нечаева.

— Во-первых, Бакунин находится теперь в Локарно и, следовательно, руководить в Юрских горах федерацией не может, а во-вторых, он никого никогда на подлости не благословлял, Нечаева обману и убийству товарищей не учил. Да, в Женеве он оказал Нечаеву доверие, такой же ошибки не избежал, кстати, и Огарев. Не будем им приписывать нечаевщину… Юрская федерация не признает, как и вы, никакого управления сверху. Бакунин был там равным среди равных. Никто из часовщиков иначе его не называет, как «наш Мишель». Он не руководил, а только помог юрским друзьям разобраться в мыслях, и теперь федерация ведет революционную работу совершенно самостоятельно.

— Но в бакунинском, конечно, направлении, — не унимался Куприянов.

— Да, мысли этого теоретика не могли не повлиять на юрских социалистов, а его направление… Чем же оно неприемлемо для вас, юноша?

— Господа, прошу вас к ужину, — сказала Вера Корнилова, хозяйка квартиры.

«Господа» дружно поднялись и стали выходить из гостиной.

Так вот как они принимают в свое тайное общество, думал Кропоткин, когда Чайковский, опять взяв под руку, вел его в столовую. Не требуют никакой клятвы, не берут даже обещания хранить тайну.

В столовой едва хватило мест за двумя столами, поставленными в линию. Было тесновато, зато здесь совершенно исчезла некоторая натянутость в отношении «чайковцев» к новому человеку, и Кропоткину казалось, что он очутился тут не с теми людьми, что сидели и смотрели на него в гостиной, а совсем с другими, давно с ним знакомыми и дружески близкими. Ужин был простой, обильный и сытный, и все ели не как гости, а как артельщики, проголодавшиеся на какой-то общей работе, — так ели участники сибирских экспедиций на привалах. Правда, там люди, утомленные дневным переходом, ужинали молча, а тут шутили и смеялись. Но вот зашел разговор о нетерпимом поведении некоего Александрова, и веселые шутки сразу отпали. Кропоткин только сейчас узнал, что этот Александров (его он мельком видел в Женеве) был правой рукой Натансона в организации кружка, но прошлой весной, привлеченный к дознанию по делу нечаевцев, бежал в Швейцарию, получив из кассы общества две тысячи рублей денег, чтобы купить за границей типографию. Он должен был печатать там брошюры «чайковцев» и запретные сочинения Чернышевского. Ему же было поручено подобрать подходящих людей, сколотить редакцию и приступить к изданию газеты, которая могла бы знакомить Россию с революционным движением Запада. Дело неимоверно трудное, но Александров, человек большого размаха, как он о себе думал, уверил товарищей, что именно такие дела ему и под силу, однако вот прошел год, а он даже не сообщал, намерен ли что-либо предпринять. И «чайковцы» потеряли всякое терпение. Все возмущались. Гневом пылала Соня Перовская.

— Это обманщик и подлец! — палила она. — Да, подлец. К тому же отвратительный бабник. И как было не разглядеть негодяя? Вспомните, что он проповедовал среди наших девушек. Безоглядную свободу любовных отношений. Презрение к «допотопному» целомудрию — вот что возводил он в достоинство передовой нынешней женщины.

Кропоткин с удивлением смотрел на эту аристократку, дочь графа, бывшего петербургского губернатора. Вот она какая, юная скиталица, покинувшая блистательные салоны и верховую езду. Совсем не похожа на светскую барышню, как, впрочем, и на героиню. Просто молоденькая пригожая горничная с пухленькими розовыми щечками. Но горничные так не гневаются. Гнев-то гордый, высокородный. И овал выпуклого высокого лба выдает породу. Нет, дворянка, никуда не денешь. Да ведь все тут дворяне, почти все. Это можно определить и по лицам, отшлифованным происхождением, и по особому говору, выработанному аристократией за два последних века, которые так разительно отделили и отдалили высшее сословие от русского народа. А из какого сословия этот безусый юнец Куприянов? Простоват, неуклюж, а говорит стройно, с колючим сарказмом. «Избави боже нас от таких „великих“ деятелей, как Александров. С ним мы безусловно покончим, но впредь надо закрыть двери перед подобными „героями“. Генералы нам не нужны, обойдемся и без табели о рангах, и пусть это знает каждый вступающий». Да он явно к новичку обращается. Ну-ка, что скажет Люба Корнилова? Тоже с намеками обратится к вступающему? Нет, говорит только об Александрове, обличает его нравственную нечистоплотность. Странно, обличает, старается казаться грозной, а на лице — непослушная улыбка. И напрасно такая милая блондинка затянулась до подбородка грубым суконным платьем. Ей это не идет, совсем не идет. Она слишком жизнелюбива. А младшая Корнилова, уехавшая в Вену изучать акушерство, говорят, стальная ригористка, аскетка. Интересно, на какие средства живут сестры? Они ведь все, как и Перовская, порвали с домом, однако снимают огромную квартиру, принимают и кормят многочисленных друзей, большей частью студентов, отказавшихся от родительского попечения, которых не вдруг-то насытишь. Кто содержит этот приют блудных сынов и дщерей? Надо расспросить Дмитрия.

Он посмотрел на Клеменца, и тот, столкнувшись с ним взглядом, вдруг поднялся из-за стола.

— Позвольте, други мои, откланяться. Совсем забыл, что мне надо перевести один рассказ и отдать утром в редакцию. Петр Алексеевич, приютишь на ночь бродягу?

— Что за вопрос? Всегда рад…

— А коль так, тронемся, братец.

Когда они вышли на улицу, ночь уже отряхнулась от снежно-дождевого мрака и сквозь разорванные уплывающие облака проклевывались звезды. Дул холодный ветер. Клеменц окутался плотнее своим ветхим пледом.

— Близятся белые ночи, а тепла все нет, — сказал он, прибавляя шагу. — Ну, как тебе понравился наш народец? Способен он вершить дела?

— Дай хорошенько присмотреться, — ответил Кропоткин. — Скажи, на чем держится ваш приют?

— На приданом Корниловых. Вера числится замужем, а Люба и Саша — невесты. Отец-то — совладелец доходной фарфоровой фабрики.

— Что это Куприянов обрушился на мечтающих о генеральстве? Похоже, заподозрил, что меня тоже соблазняет слава?

— Нет, это он в адрес Лермонтова. Есть у нас еще один размашистый деятель, подобный Александрову. Феофан Лермонтов. Полагаю, присвоил знаменитую фамилию. Не обратил на него внимания? Характерная физиономия. Постоянная надменная усмешка. Этакая презрительно-косая. Не заметил?

— Нет, не заметил.

— Развивай, дружище, наблюдательность. Она в тайных делах необходима.

Едва вошли в квартиру и зажгли свет, Клеменц попросил бумаги, вынул из кармана помятый французский журнал и сел в гостиной за стол переводить рассказ. А Кропоткину именно сейчас, как никогда, хотелось с ним поговорить, о многом расспросить. Но он не стал мешать, ушел в свою комнату.

ГЛАВА 2

Утром Клеменц все еще сидел за столом перед горящей лампой, хотя в гостиной и без нее было уже светло. Кропоткин не подходил к нему, чтобы не отрывать от дела. Закончив перевод рассказа, Дмитрий вскочил, поспешно надел пальтишко, сунул журнал и свернутые в трубку листы в карманы.

— Бегу, — сказал он. — А ты, мил человек, садись и работай, пока не позовем на сходку.

Кропоткин, оставшись один, как-то расстроился. Из Швейцарии, твердо решив вступить в общество, он поспешил в Петербург, а тут вот получается, что в нем как будто и не нуждаются. Жди, пока позовут. Сколько ждать-то? Месяц, два?

Он походил, походил в раздумье по пустым комнатам, потом все же сел за письменный стол. И вскоре забылся в работе. Забылся на несколько дней. Только в те минуты, когда выходил из комнаты съесть черствую сайку с чаем (благо, сайками запасся), он вспоминал о «чайковцах», по теперь ему хотелось, чтоб они подольше его не тревожили.

Однажды под вечер кто-то, не позвонив, открыл входную дверь. По шагам, проследовавшим из передней в гостиную, он узнал, что это Александр, и кинулся к нему опрометью.

— Саша, друг мой! — Он обнял брата, схватил за плечи и принялся радостно трясти его. — Саша, не ожидал, что так быстро обернешься! Молодцом!

— Да подожди ты, заполошный, — притворно супился Александр. — Дай разоблачиться.

— Ну сегодня мы кутнем с тобой. Ознаменуем нашу встречу.

— И прощание.

— Что, сразу же в Цюрих?

— А чего медлить-то. Вера там одна. И в таком состоянии.

— Не одна, с родной сестрой.

— Но ведь со мной-то впервые разлучилась. Больная, расстроенная. Каюсь, что задержался. Черт бы побрал это именьишко! Еду, немедленно еду.

— Ну хорошо, хорошо, поезжай немедленно.

— Я получил кое-что от мужиков за аренду, — Александр достал из кармана сюртука потертый кожаный бумажник, всегда тощий, а теперь заметно пополневший. — Хватит на время и нам с Верой, и тебе. Да и кутнуть можно. У меня саквояж забит домашней снедью. Лена постаралась, сестрица наша сердобольная. Сокрушается, что ты теперь будешь голодать без Веры и прислуги.

— Не время еще сокрушаться-то, — сказал Петр.

Через час они сидели за столом, изобилующим московскими яствами — соленые хрящи, жареные сухие мозги, осетровый балык, розовая нежная ветчина и большой сдобный курник с рисом, какой они часто едали в детстве, когда еще здравствовала их мать. Лена сама испекла этот пирог, чтобы напомнить братьям перед разлукой о любимой мамочке. Но они и без того не могли сегодня не помянуть ее добрым словом.

— Да, Петя, сходил я в Москве к родителям на кладбище, — говорил Александр. — Поплакал над могилой мамы. Хорошо так поплакал. Без едкой горечи, очищающе. Есть ли на свете еще такие матери?.. Побывал я и в нашем родном Никольском.

— Ага, побывал все таки?

— Да, вернулся из Тамбовской губернии и сразу — в Калужскую. Решил попрощаться с детством. Именья не узнать! Страшно запустила его мачеха. Не наезжает, в Москве все сидит. Оброк дерет с мужиков непосильный. А тамбовские крестьяне весьма довольны. Я сказал, чтоб за аренду выплачивали сколько смогут. Свояченице будут высылать.

— Людмиле?

— Да, Людмиле. Она человек надежный. Адвокатша, имеет здесь постоянное пристанище. Знаю, ты в любой момент можешь сорваться и надолго пуститься бродяжничать со своей буссолью да барометром.

— Путешествовать с географической целью теперь едва ли удастся, Сашенька.

— Почему? Тоже решил махнуть за границу?

— Может быть, и придется.

— Не советую. Мне действительно тут делать нечего. Все надежды лопнули. Студентом мечтал, глупец, ревностно служить возрожденной России, а где оно, возрождение? Судебная реформа замерзла. Я с треском провалился на первых же юридических делах. А у тебя — наука. Ты идешь в гору. Даже опубликованными работами обратил на себя внимание ученых, а ледниковое и орографическое исследования поставят тебя в ряд самых видных русских географов. Куда еще рваться?

— От тебя не утаю… Я вступил в тайное общество.

Александр откинулся на спинку стула и долго молча смотрел на брата, потом медленно выложил на стол кожаный портсигар, закурил папиросу.

— Так-так, братец, — грустно усмехнулся он. — Значит, Митя все же затянул тебя.

— Ты хорошо знаешь, что меня никто никуда не затянет, пока я сам не решусь, — сказал Петр, тоже закуривая папиросу. — Не Митя, а вся российская действительность заставила меня ступить на этот путь.

— Хочешь очиститься от наследственных наших грехов? Искупить многовековую вину предков?

— Хочу хоть чем-нибудь помочь народу опрокинуть мир угнетения.

— Я не меньше тебя ненавижу этот мир, однако в перестройку его не верю. Разрушить-то его, пожалуй, и удастся, а нового, справедливого, идеального, — не построить. Испытано. Великая Французская революция дала совсем не то, что от нее ожидали. Ничего у вас, Петенька, не выйдет.

— Беспокоит меня твой мрачный взгляд на будущее, — сказал Петр.

— Будущее — темна вода во облацех, — сказал Александр, — Надеетесь на пробуждение русского народа? Нет, не раскачать вам его, не растолкать.

— Но ты ведь знаешь только наших никольских крестьян, и то весьма поверхностно. Знал их в крепостном состоянии.

— Я только что видел петровских мужиков. Такие же, как и никольские. И так же дремуче равнодушны ко всему, как и десяток лет назад, когда они были крепостными.

— Неправда. В Петровском я бывал гораздо раньше тебя. И тогда заметил большие перемены в жизни и настроении людей.

— Опять затеваешь спор? Давай хоть сегодня обойдемся без перепалок, милый братец. Поговорим лучше о Цюрихе. Скажи, я действительно могу на время обосноваться у Сони? Не стесним мы с Верой ее?

— Неужто не знаешь ты свою свояченицу? Ей чем теснее, тем лучше. Живет она коммуной с двумя подругами. Но вас с Верой поместит отдельно. Там, где я провел две недели за книгами и газетами, которыми она завалила меня. Прелестная комнатка! Чистая, светлая. Из окна видны шпили старого города, голубое озеро и горы на противоположном берегу. Ты вздохнешь там свободно. Но перепалок с Соней тебе не избежать. Она горячая бакунистка. Живет всенародным восстанием.

— Бог с вами, живите надеждами. Я ведь не осуждаю вас. Что поделаешь, раз вы не понимаете, что историю творят не умные головы, а тупые башки. И знаешь, если вы вступите в настоящую битву, я встану на вашу сторону и буду драться, но не за светлое будущее, которым вы бредите, а просто за вас, честных и бескорыстных дурачков. И кончим этот разговор.

Петр зажег висячую лампу. Александр прошелся несколько раз по столовой и остановился перед зеркалом, занимающим один из простенков.

— Лысеем мы с тобой, Петя, все заметнее лысеем, — сказал он. — Ну-ка, подойди сюда.

Петр подошел и встал рядом.

— Видишь, моя залысина больше углубилась. Все правильно. Ты еще четвертый десяток не распочал, а мне тридцать два скоро стукнет. Встречусь с тобой совсем лысым. Надолго ведь расстаемся. Может быть, совсем не вернусь в Россию.

Так, плечом к плечу, они стояли и грустно смотрели в зеркало, очень похожие друг на друга, в одинаковых белых рубашках с отложными воротниками, с одинаковыми залысинами и русыми бородами. Нет, борода у Александра была округлая, умеренная, а у Петра — квадратная, большая, мощная, чуть темнее.

Они вернулись к столу.

— Как выглядит наша сестрица? — спросил Петр.

— Теперь неплохо. Но ты ее убьешь, если угодишь в Петропавловку.

— Ну, может быть, и не угожу. Во всяком случае, не сразу же меня сцапают. Пока что из общества забирали только Натансона да Чайковского. Лене, конечно, не скажу о своем вступлении, чтоб не волновать до времени. Как там ее дети? Как моя любимая племянница?

— О, Катенька растет очаровательной. Ребенок ведь, а уже начала писать дневник. Очень просила меня изобразить грызню собак. Но у меня ничего не вышло без тебя.

— Не вышло? — рассмеялся Петр. — А пробовал?

— Пытался — не удалось.

— А что, давай тряхнем стариной! Что мы грустим? Разыграем, а?

Несколько лет назад они часто ходили к сестре, проживавшей тогда в Петербурге, и забавляли крошку племянницу разнообразными импровизированными сценами, но больше всего девочку поражала грызня собак. Собачьему лаю Петр обучился в Пажеском корпусе, когда за неподчинение начальству сидел в карцере. Сидеть ему было тяжко, и он, чтобы не поддаться угнетающей скуке, стал лаять, имитируя то цепного хриплого пса, то ленивую жирную дворняжку, то совсем маленькую тонкоголосую шавку, то щенка, только что начинающего тявкать. Искусство этой имитации весьма пригодилось потом во время олекминско-витимского путешествия. Когда экспедиция спускалась на паузке вниз по Лене, приходилось плыть и темными ночами, и лоцман, чтобы определить, по каким местам ведет он судно, увидев огоньки какого-нибудь селения, обращался к руководимою экспедиции: «Ну-ка, Лексеич, полай». Кропоткин лаял, и в селении отзывались собаки. «Ага, узнаю, — говорил лоцман, — это Макарово, макаровские собаки. Спасибо, Лексеич». А в Петербурге Петр научил подражать собакам брата…

— Ну, начинай, — сказал Петр.

Александр совсем уже приготовился зарычать, но взглянул на брата, и они вдруг расхохотались.

— Ну какие из нас революционеры? — сказал, смеясь, Александр. — Сидеть бы нам еще в первом классе гимназии.

— Нет, была бы здесь Катя, мы все-таки разыграли бы. Боже, до чего я люблю ее! Стосковался.

— Жениться тебе надо, Петя. Так любишь детей, а все не женишься. Дети — это отрада… И несчастье, конечно. — Александр вдруг потемнел, облокотился на стол и уткнулся лицом в ладони.

— Ну-ну, Саша, перестань, — сказал Петр. — Понимаю, потерять таких младенцев. Но в Швейцарии начнешь новую жизнь. Благословенные места, Вера скоро поправится. Будут у вас еще дети, и сохранить их там легче.

Александр тряхнул головой, встал и принялся сновать по комнате, поскрипывая сапогами. Шагал несколько минут молча. Потом резко остановился, повернувшись к брату.

— Петя, дружок, спой Мельника. У тебя получалось. Помнишь?

Петр, конечно, помнил. Когда-то они частенько ходили с Верой и ее сестрами в театры, в Мариинском слушали Петрова и Платонову, а возвращаясь домой, все собирались в гостиной, и братья повторяли отзвучавшие арии, аккомпанируя друг другу.

— Спой, Петя, — просил Александр. — Ты ведь настоящий артист, не мне чета. Слова помнишь? «Ох, то-то все вы, девки молодые…» — пропел он. — Пойдем в гостиную, ублажи.

— Нет, оставим это. Рояля-то нет.

— Черт, я совсем забыл. Напрасно все-таки продали.

— А куда бы я с роялем? Где бы его поставил? На днях перееду.

— Да, невеселая жизнь у тебя начинается. И куда тебя вынесет? Господи, пощади моего мятежного братца, моего единственного друга, моего милого Дон Кихота.

— Господь не снизойдет к твоей молитве. Ты же не веришь в него. Или уже поверил?

— Нет, не верю, — сказал Александр, опять шагая по комнате. — Не верю, что он есть, и не могу сказать, что его нет. Наука не может доказать ни того, ни другого.

— Для чего же тогда написан твой «Бог перед судом разума»?

— А вот написал, но ничего не доказал. Истина непостижима. Она таится где-то в бесконечности. Ты вот всегда стоишь на том, что, какую бы новую силу мы ни открыли, она будет только физико-химической. Это, батенька мой, нахальство так утверждать. Вообще, в нашей теперешней науке много нахальства. Построения грандиозны — опоры шатки. Я и Дарвину не вполне верю. Ламарк более убедителен, но его ныне и знать не хотят. Одно за другим появляются открытия, а сущность явлений все ускользает. В какие бездны несутся скопища звезд? Для чего существует мир? Куда и как он движется? Спенсеровское перераспределение частиц?

Он подошел к дивану и плюхнулся на ветхое сиденье, придавив его почти до пола.

— Устал я, Петя, страшно устал, — сказал он. И вскоре заснул.

Петр сидел за столом и с ноющей болью смотрел на брата. Сдал бедняга. Человек большого дарования и обширных познаний, а вот оказался на распутье. Надорвался. Гибель детей, болезнь жены, провал в юридической работе, крушение надежд на реформы, на возрождение России. Кадетом слал пажу бодрые письма, призывал к штурму философских и научных крепостей, настаивал, чтоб братец серьезно готовился к высокому труду на пользу человечества, а после, окончив корпус и увидев, в какую топь ведет военная жизнь, вдруг приуныл, и пришлось его взбадривать, манить в Сибирь, и он добился назначения в Иркутск, и воспрянул, но ненадолго, до того дня, когда его вознамерились бросить с казачьей сотней на усмирение восставших ссыльных. Обоз с золотом избавил его от гнусной службы. И как же он радовался, уезжая в столицу! А что в Петербурге? Ликовал, пока не окончил академию и не напоролся на рогатки в юридической практике. И вот покидает жестокий град Петра. Что даст ему Цюрих? Может быть, там найдет свою дорогу… Ослабел, мгновенно уснул. Надо его уложить.

Петр подошел к брату, сел рядом, взял его руку.

— Саша, родной, пройдем в твою комнату. Я постелю. Тебе надо хорошо отдохнуть. Скоро ведь в путь.

ГЛАВА 3

Брат уехал. Чтоб не истязать себя тоской в совсем опустевшей квартире, Кропоткин тотчас, вернувшись с вокзала, отправился искать другое жилище. В этот же день он нашел его и перебрался с Екатерининского канала на Малую Морскую — в небольшую светлую комнату во втором этаже. Хозяйка дома, вдовствующая статская советница, дама светская, сдержанно приветливая, сама привела к нему одну из своих горничных, приказала ей прислуживать и вышла, а девушка оглядела комнату и, найдя ее совершенно чистой, прибранной, присела на кушетку, стала смотреть, как он разбирает свои вещи.

— Батюшки, сколько у вас камней-то! — удивилась она.

— Камней много, да вот некуда теперь их поместить, — сказал он. — Придется сложить в угол.

— А зачем они вам?

— Камни — это летописи нашей планеты, голубушка.

— Они с надписями?

— Нет, милая, они сами — писание природы.

— И книг у вас много. Не позволите ли почитать? Хоть одну.

— Вот разберусь — подыщу что-нибудь.

— Простите, я вам мешаю. — Девушка поднялась. — Звоните — я всегда к вашим услугам. Тут есть сонетка. — Она протянула руку к стене, дернула висевший над кушеткой шелковый шнур с кисточкой, и в коридоре зазвенел колокольчик.

— Благодарю, — сказал Кропоткин. — Я не часто буду вас беспокоить. Вот если чай понадобится или кофе.

Аристократические порядки, подумал он, когда горничная вышла. Сонетка. Какой-нибудь барчук жил в комнате. Из родственников. Но промотался, вероятно, статский советник, коль вдова принуждена вот держать жильцов. Нет, жильцов у нее, кажется, мало. Такая кого попало не впустит. Дом вполне благонадежный, синемундирники за ним, конечно, не наблюдают. Хвала доктору Веймару.

Доктор Веймар, радикал, человек совершенно бесстрашный, ни в какой из петербургских тайных кружков, однако, не входил, но все эти кружки перед ним не таились и частенько прибегали к его помощи, и он, владелец большого дома на Невском, где помещалась и его ортопедическая лечебница, редко кому отказывал, если нужна была на какое-нибудь дело изрядная сумма денег, если просили взять на хранение доставленную из-за границы партию запретных книг или найти в городе надежный угол для скрывающегося нелегала. Записочка доктора помогла устроиться и Кропоткину.

И вот он уже расположился в новом жилище. Да, комнатка удобная. Перевезенные пожитки уместились в стенной нише, завешанной триповым зеленым пологом. Книги встали рядами на полках ясеневого застекленного шкафа, где нашлось место и для некоторых наиболее интересных камней, отмеченных шрамами древнего движения льдов. Орографические рукописи легли на стол, а «ледниковые» папки — в его ящики. Письменный стол маловат, зато рядом стоит чайный столик, на котором можно развертывать карты Сибири. Надо засесть за работу на целый месяц, пока не позовет Клеменц на сходку. Пользуйтесь свободным временем, заканчивайте свои труды, сказал Сердюков, но едва ли он понимает, сколько понадобится времени на завершение этих трудов. Надо приковать себя к столу.

К столу он себя не приковал. Сидел за ним, правда, днями и ночами, выходя из дома лишь пообедать в скромном кафе-ресторанчике Излера, помещавшемся на той же Малой Морской, около Невского. В иные дни он забегал в Географическое общество, но это не рассеивало его исследовательской сосредоточенности, это вливало в него силы, поскольку он, секретарь отделения физической географии, член нескольких научных комиссий, попадал тут в окружение творческой братии, возбужденной замыслами путешествий, ищущей открытий в бескрайних российских просторах и за их пределами. В этом обществе его ценили очень высоко. За отчет об Олекминско-Витимской экспедиции ему преподнесли здесь золотую медаль. В прошлогоднем докладе о подготовке полярной экспедиции, задуманной Географическим обществом, он представил подробный план обширных и всесторонних исследований северных морей. Работая над докладом, он тщательно изучил все сведения, добытые предыдущими полярными экспедициями, и доказал, что к северу от Новой Земли существует земля, лежащая под более высокой широтой, чем Шпицберген. Это свидетельствуют, убеждал он, камни и грязь, находимые на плавающих в тех водах ледяных полях. Свидетельствует и неподвижное состояние льда на северо-западе. «Кроме того, если бы такая земля не существовала, то холодное течение, несущееся на запад от меридиана Берингова пролива к Гренландии… непременно достигло бы Норд-Капа и покрывало бы берега Лапландии льдом точно так, как это мы видим на крайнем севере Гренландии».

Предстоящая экспедиция должна была, как настаивал Кропоткин, направить на поиски неизвестной земли особую шхуну. Общество, признав Кропоткина арктическим знатоком, поручило ему возглавить разведочную команду. Доклад его был немедленно опубликован. Но экспедицию прикрыло министерство финансов. Общество негодовало. Особенно возмущался зоолог Иван Поляков, сын забайкальского казака. Кропоткин нашел его в Иркутске. Нашел и взял с собой в Олекминско-Витимскую экспедицию, а потом помог парню подготовиться к поступлению в Петербургский университет, где он и слушал теперь лекции, сотрудничая в Географическом обществе. Он готовился к экспедиции Кропоткина. Надежды его не сбылись.

— И все-таки мы должны с вами посетить Север, — говорил он сегодня, провожая друга с ученого заседания.

— Нет, я отказываюсь от экспедиций, — сказал Кропоткин.

— Что так?

— Не нахожу пользы ни в каких научных предприятиях. Что можно сделать в окоченевшем государстве? Казенщина не дает ходу. Наука при таком омертвевшем социальном строе бессильна вывести общество из тупика.

— Выходит, вы за революцию?

— Да, за революцию.

— Неужто вступили в тайное общество? — приостановился Поляков.

— А что, если бы вступил?

— Нет, вам нельзя. Вы и без того революционер. Революционер в науке. Опровергли ложное представление о горных сибирских системах. Разрабатываете новую ледниковую теорию.

— Гипотезы, гипотезы. Надо их доказать.

— Открыли неизвестную землю.

— Это где же я открыл ее? На бумаге? Вот если снарядили бы экспедицию, несомненно, открыли бы новый архипелаг.

— Но общество считает, что архипелаг действительно существует. Барьер Кропоткина — так все и называют его.

— Назовут иначе. И не нам он будет принадлежать.

— Да, печально. Но труды свои вы должны все-таки закончить. Их все ждут. Закончите?

— Непременно. И в первую очередь — орографическое исследование. Его закончу при любых обстоятельствах. Хоть камни с неба вались.

И с этого дня он так заспешил, точно и в самом деле скоро должны были обрушиться камни с неба. Ежедневно работал до трех-четырех часов ночи. Когда буквы и цифры начинали расплываться в тумане, он снимал очки, протирал их и снова пробовал читать и писать, но ничего уж из этого не выходило. Не очки затуманивали текст — отказывали глаза. Он поднимался, доставал из-под полога ниши постель и укладывался на кушетке. А ровно в девять утра вскакивал, взбадривался гимнастикой, выходил в коридор, умывался в туалетной комнате холодной водой. Затем пил чай (горничная, не ожидая звонка, появлялась с подносом в половине десятого) и садился за письменный стол. Карту Шварца он всю испестрил цифрами вычисленных им высот, горизонталями и разнообразными пометами. Но продолжал и продолжал наносить на нее новые гипсометрические знаки. И вот уж все, что мог он извлечь из отчетов других сибирских путешественников, легло на эту большую карту. Тогда он сел к столу, на котором она распростиралась, и стал пристально ее рассматривать, стараясь разобраться в этой знаковой пестроте и воссоздать по ней действительный рельеф страны. Рассматривал он долго, мысленно покрывая горами, плоскогорьями, долинами и падями те места, высоты которых обозначались скопищами цифр и горизонталями. И карта постепенно выявляла направления хребтов, те именно направления, какие ему представлялись, когда он путешествовал по Сибири и Приамурью. Из хаоса бесчисленных цифровых высотных отметок и горизонталей возникала ясная горная картина великой Северной Азии. И он теперь полностью, во всем протяжении, увидел плоскогорья, хребты и долины, которые пересекал во время экспедиций. Тогда у него только зарождалось еретическое предположение, что горные системы Сибири и Дальнего Востока вовсе не таковы, как их описывал Гумбольдт и какими они изображены на картах, что основные хребты тянутся не с севера на юг и не с запада на восток, а с юго-запада на северо-восток и только некоторые убегают на северо-запад. Теперь это подтвердила преображенная шварцевская карта.

Он хлопнул руками по карте, вскочил и заметался по комнате, возбужденно потирая ладонь о ладонь. Все! Рассеялся туман, окутывавший неведомую горную страну. Опровергнуты фантастические карты. Опрокинуты и представления о горной Сибири гениального Гумбольдта! Надо браться за книгу о Сибири. Дать подробное описание обширных плоскогорий, всех хребтов, долин, осадочных образований, тектонических сбросов и обнажений горных пород.

На следующий день он принялся приводить в порядок весь материал по орографическому исследованию — свои путевые сибирские дневники, опубликованные статьи, подготовленный к печати олекминско-витимский отчет и выводы из наблюдений других путешественников. Его орографическая записка, обсуждавшаяся в позапрошлом году на ученом заседании, вызвала бурные споры, хотя никто не решился отрицать ее большого научного интереса. Теперь он напишет книгу и откроет сибирские горные пространства во всей полноте.

Он взялся за эту работу с таким подъемом настроения, какого, кажется, еще не испытывал даже в дни самых высоких творческих взлетов, далеко не редких в его порывистой жизни.

Но вдруг его прервали. Явился Дмитрий Клеменц.

— Укрылся в келье, затворник? — заговорил он, едва войдя в комнату. — Хотел уйти от мирской жизни? Нет, не уйдешь, коль связался с нашей братией. Ишь, где приютился. Неплохо пристроил тебя Веймар. Настоящий барский дом, не хватает только швейцара в ливрейном облачении.

Клеменц был неузнаваем без куцего своего пальтишка, без мятой рыжей шляпы, без постоянного ветхого пледа — в красной косоворотке, перехваченной нитяным витым поясом с кистями. Какой он к черту немец! Истинный русский фабричный парень, вышедший погулять в воскресный день.

— Ты по-летнему нарядился, Митенька, — заметил Кропоткин.

— А ты выдь, выдь из берлоги-то. Кончился холодный, промозглый май — теплынь.

Кропоткин глянул в окно и впервые в этом году увидел людей в летних платьях, медленно шагающих по улице, наслаждаясь солнцем.

— Пора, мил человек, на люди. Сегодня собираемся в девичьей коммуне. В Басковом переулке. Идем, оставь на время свою орографию.

— Давай хоть перехватим что-нибудь, — сказал Кропоткин.

Он дернул за шнур сонетки, и через каких-нибудь пять-шесть минут явилась с подносом горничная, расторопная Лиза, чистенькая, опрятная, миловидная.

— Смотри, святой Петр, не соблазнись, — сказал Клеменц, когда она вышла. — Поди, взялся уж ее развивать, как ныне принято?

— Попросила что-нибудь почитать. Я дал ей «Знамение времени» Мордовцева. Прочитала и осталась в недоумении. И что это, говорит, вздумалось тому Караманову пойти в деревню батраком? Сын богатого помещика, университет кончил. Чего бы ему не жить по-человечески? — Так вот, говорю, он по-человечески-то и зажил. Пошел батрачить, чтоб на себе испытать все тяготы народа, изучить крестьянскую жизнь, а потом вступить в борьбу за спасение обездоленного люда от гибели. — Глупый и взбалмошный человек, заключила моя Лиза. Все, мол, живут так, как кому суждено, и изменить это не под силу даже царю.

За чаем Клеменц рассказал другу, что многие члены тайного общества на лето разъезжаются по провинциям — присмотреться к периферийной жизни и прощупать, возможно ли вести пропаганду в народе. Соня Перовская едет в Рязанскую губернию, Александра Ободовская — в Тверскую, Николай Чарушин — в Орловскую и Вятскую.

— А Феликс Волховский рвется на юг. Хочет сколотить отделения нашего общества в Одессе и Херсоне. Человек он тертый, опытный и весьма деятельный. Еще в шестьдесят седьмом году организовал с Лопатиным «Рублевое общество». Распространял запретные книги среди крестьян и изучал их жизнь. Потом судился по делу нечаевцев, но как-то выкарабкался. Прямо со скамьи подсудимых пошел искать в Петербурге новое дело. Приплелся, еле-еле живой, в Кушелевку, разыскал тут дачное гнездо нашего общества.

— Теперь, значит, едет на юг?

— Собирается.

— Что ты сегодня нарядился в эту красную рубаху?

— Заходил в квартиру фабричных артельщиков, а там в студенческом облачении появляться не следует. Дворники ныне весьма приметливы. Учусь конспирации. Ну, собирайся, идем.

Кропоткин, вспомнив, как контрастно он выглядел среди юных «нигилистов» в гостиной Корниловых, надел добротный черный сюртук и гусарские сапожки (башмаков и туфель не носил).

Он открыл шкаф, достал большой портфель, набитый швейцарскими брошюрами, которые давно подобрал для «чайковцев».

У подъезда стояла извозчичья пролетка. Они, конечно, не сели в нее, хотя уже опаздывали на сходку.

Клеменц спешил. От сутолочного Невского по малолюдной Мойке до самой Фонтанки он несся почти бегом. Кропоткин на что уж быстрый в ходьбе, а едва за ним поспевал со своим тяжелым портфелем. У Цепного моста Дмитрий вдруг остановился.

— Какой странный отсвет в окнах — как от ночного пожара, — сказал он, глядя на дома, стоявшие справа от моста на противоположном берегу Фонтанки.

Среди этих домов — роковое здание Третьего отделения, и отсвет багрового заката в его окнах был не только странен, но и жутковат.

— Что же вы собираетесь так близко от этого инквизиторского заведения? — сказал Кропоткин, взойдя за Клеменцем на мост.

— Ну, не совсем близко. До Баскова еще идти да идти.

К началу сходки опоздали, конечно.

Сходка ничем не напоминала Кропоткину какое-нибудь собрание швейцарских социалистов. В Женеве члены разных комитетов собирались в боковых помещениях огромного масонского храма и проводили свои заседания в определенном порядке, избирая для этого председателя. А здесь, в маленьком зале женской коммуны, люди сидели на скамьях, расставленных вдоль стен, на стульях и табуретках, вынесенных, очевидно, из комнат девушек. Посреди стоял стол с большим самоваром, чайной посудой и кучей сушек. Общего чаепития, кажется, не предстояло, а все это было приготовлено на всякий случай, если кто-нибудь захочет выпить чашку чаю или перекусить.

Разговор шел опять об Александрове. К нему был послан член общества (из московского отделения), который заставил его отчитаться в делах и узнал, что типография приобретена, подобраны наборщицы, но Александров переезжает из Цюриха в Женеву, где и возьмется печатать сочинения Чернышевского и необходимые «чайковцам» брошюры.

— Ждите, ждите, он развернет дело, — сказал Сердюков. — Мутит, шельма, опять мутит. Уверен, он занят эротическим просвещением своих наборщиц, а не типографскими делами.

— Я настаиваю — исключить этого проходимца, — заявила Перовская. — Исключить, типографию передать в надежные руки.

— А я не согласен, — возразил Лермонтов. — Александров — человек широкой деятельности. И он действительно развернется. Не надо забывать, что он первым присоединился к Натансону и помог организовать наше общество. Талант!

Соня вспыхнула, вмиг разалелась.

— «Талант», «талант»! Что вы постоянно щеголяете этим громким словом! Да, Александров не без способностей. Да, он первым присоединился к Натансону и помог ему. Но он же первым и попрал наш принцип нравственности. Наше общество создавалось в противовес организации Нечаева, который начал ее сколачивать в Петербурге, но вынужден был убраться в Москву. Натансон еще в то время разоблачал иезуитскую сущность нечаевщины, когда она только зарождалась. Мы многим обязаны этому человеку светлой души. И будь сейчас он здесь, непременно отказался бы от Александрова.

Кропоткин несколько раз встречался с Натансоном, и вот сейчас почти въявь предстал перед ним этот молодой человек с добролюбовской бородой, с виду суровый, даже угрюмый, как бы подавленный своей собственной волей, которая ни на минуту не дает ему отвлечься от того, что им задумано совершить. Энергия и властность угадывались в его облике, а вот светлая душа внешне никак не проявлялась, но ведь не может она быть темной у человека, который придавал такое большое значение нравственности в революционном движении.

Все девушки и некоторые из мужчин поддерживали Перовскую, однако Александрова сходка из общества все-таки не исключила, решив еще раз проверить его работу и поведение в Женеве. Защитивший его друг мог бы торжествовать, но тут толстячок Куприянов предложил обсудить поведение самого защитника.

— Ну-ка, ну-ка, послушаем нашего юного философа, — сказал с наигранным интересом Лермонтов. Он подвинулся со стулом к столу и повернулся к сидевшему у стены Куприянову. — Я слушаю вас, Мишенька. Чем же неугодно вам мое поведение?

— Высокомерием, — сказал Куприянов. — И этой вот надменной усмешкой.

— Простите, голубчик, ласково улыбаться не умею.

— Ну как же, ты ведь суровый якобинец. Орел. Революционер высокого полета. Наши дела для тебя слишком мелки. Когда тебе предложили взять на себя издание «Азбуки социальных наук», ты не пожелал рисковать своей персоной.

— Господа, этот мальчик обвиняет меня, кажется, в трусости? — Лермонтов спокойно пил чай и все усмехался.

— Нет, Феофан, — сказал Куприянов, — ты не струсил, а просто не захотел рисковать из-за дела, недостойного твоего таланта.

— Да ведь дело-то заведомо бесполезное. Что вышло с этой «Азбукой»? Книгу тут же конфисковали, Натансона арестовали и выслали в глухой Шенкурск, где он теперь вынужден бездействовать.

— Натансон и до этого арестовывался и все-таки взялся издать и распространить книгу. Вот и попался. А ты до сих пор остаешься вне подозрения сыска.

Лермонтов встал.

— Ну вот что, Куприянов, не тебе обсуждать мое поведение. Я веду себя так, как считаю нужным. И делаю то, что идет в пользу. Возню с изданием и распространением всяких там «Азбук» признаю совершенно бесполезной.

— Как вы смеете! — вскочила тут Люба Корнилова. — Ишь ты, «всяких там „Азбук“»! Как вы можете унижать эту замечательную книгу? Как можете оскорблять автора, который томится ныне в ссылке? Книги Флеровского для всех нас…

— Да не книгами, не книгами теперь заниматься, — перебил ее Лермонтов. — Надо призывать народ к восстанию.

— И к немедленному? — спросил, улыбаясь, Чайковский. — Нет, Феофан, довольно с нас этих нетерпеливых призывов. Прежде чем идти в народ с какими-то идеями, нам необходимо выработать эти идеи.

— Ха, выработать идеи! — сардонически рассмеялся Лермонтов. — Значит, по-прежнему штудировать Флеровского, Костомарова, Милля, Щапова, Дрэпера — несть им числа, этим нашим учителям, коим мы так долго внимали. И опять к ним обращаться? Или склониться над книгами других теоретических мудрецов? Читать, читать, читать, а потом собираться и обсуждать вычитанное? Так, что ли, будем вырабатывать наши идеи, уважаемый Николай Васильевич?

— Может быть, и так, — сказал Чайковский. — Так или иначе, но мы должны хорошо уяснить смысл исторических фактов, чтобы содействовать социальному прогрессу. К такому содействию мы еще не готовы. Идеи социализма нами изучены слабо. Нет, идти в народ рано.

— Нет, не рано! — громко выкрикнул Сердюков.

И этот выкрик, как удар колокола, сразу возбудил всю сходку — разразился яростный спор. Люди заговорили наперебой, задвигались, вскакивая, пересаживаясь с места на место. Только Куприянов, по-прежнему оставаясь на скамье у стены, сидел неподвижно и отчужденно, недовольный, видимо, тем, что предложенное им обсуждение Лермонтова не дошло до конца — до исключения его из общества.

Одна из коммунарок принесла и поставила на стол большую яркую лампу. И Кропоткин, смутно видевший людей в сумрачном зале, мог теперь не только внимательно всех выслушивать, но и пристально в каждого всматриваться. Он, как и месяц назад, в квартире Корниловых, не торопился заявить как-либо себя, а хотел лучше понять своих новых друзей, их мысли, взгляды и, главное, цели созданного ими общества.

Сердюков, этот простецкий парень, ясноглазый, душевно настежь распахнутый, спорил горячо, но без всякой язвительности, не пытаясь кого-нибудь уколоть, прижать к стенке исхищренными доводами. Он покорял своей жаркой страстностью (не потому ли Клеменц пророчит ему судьбу выдающегося революционера?), искренностью, радостной верой в грядущий свободный мир, в пробуждение русского народа, уже начинающего сознавать свою силу.

— Именно в народе, — уверен он, — обретет смысл наша работа. Я понял это, когда сошелся с рабочими Патронного завода. Поймут это и те, кто уходит теперь в деревни. Поймут и проведут там время не без пользы для себя и для крестьян.

— А сколько их, уходящих в деревни? — сказал с улыбкой Чайковский. — Перовская и Ободовская — только и всего. Экий великий поход!

— Но это только начало! — сказала Ободовская. Она курила пахитоску и нетерпеливо шагала взад и вперед по залу, возмущенная упорством Чайковского, этого обычно покладистого, сговорчивого человека. — О чем мы тут витийствуем? Давно уж пора понять, что у нас одна дорога — в народ.

— Да кто же это отрицает? — улыбался Чайковский. — Мы к этому и готовимся. Однако нас еще так мало, что не хватит и по одному на каждую губернию. А студенческая молодежь Петербурга рвется к деятельности, ищет применения своих сил. Вот где надо искать наших единомышленников. Искать, привлекать и готовить…

— Ну и готовьте талмудистов! — прервал его Лермонтов. — Завалите их книгами, пускай вызубривают догмы социалистической теории. Нас вон в кружке Долгушина уже прозвали «книжниками», «образованниками». Долгушинцы начинают понимать, что вся петербургская пропаганда не стоит и одного маленького крестьянского бунта. Призыв к восстанию — вот единственно действенная пропаганда!

Тут встал Клеменц. Встал, прошелся по залу в своей рубахе, подошел к Лермонтову и похлопал его по плечу.

— Молодец, Феофан! К восстанию, к восстанию, чего там мешкать. Оно давно назрело, и поднять его совсем легко, как уверял Нечаев. Он даже определил и назначил срок всероссийскому восстанию — весну семидесятого года. Семидесятый прошел, прошел и семьдесят первый, а что-то не видно — не полыхает Российская империя со всех сторон. Малость просчитался самозваный вождь. Сам теперь в бегах, его ближайшие сподвижники на каторге. Но вот опять появляются нетерпеливые крикуны. «Восстание назрело, поднеси только спичку, и оно вспыхнет». Наивные, но опасные озорники. Вспышкопускатели. Иначе их не назовешь. Нас именуют «книжниками», «образованниками». Что ж, до времени мы были таковыми. Но мы первыми пошли на реальное сближение с народом. Сердюков давно уж вплотную сошелся с заводскими рабочими, Чарушин — с фабричными, а фабричные — те же крестьяне, наполовину живут в сельских общинах. Да вот и наши девушки идут непосредственно в деревни. Это уже прямой путь в народ. Нет, мы теперь не «книжники», а «народники», как на днях выразилась Люба Корнилова.

— Ну вот, еще новое крылатое словечко! — съязвил Лермонтов.

— А что, разве плохое? Удачное слово, прекрасное! «Народники». Тут весь смысл, вся сущность нашей деятельности. Не столько теперешней, сколько будущей. И права Ободовская, неотразимо права. У нас одна дорога — в народ.

— Но почему только одна? — заговорил вдруг Волховский, еще не вступавший в разговор.

Кропоткин весь вечер посматривал на этого «тертого» человека, который привлекался по нечаевскому делу и «прямо со скамьи подсудимых приплелся, еле-еле живой, в Кушелевку», в новое тайное общество. Он и теперь был очень тощ и болезненно бледен, но в лице замечались черты сильного характера. Ему не было, вероятно, и двадцати пяти, а волосы у висков уже поседели.

— Не всем же нам уходить в деревни, — говорил он. — В губернских городах мы начинаем сколачивать отделения нашего общества, и сноситься с ними должен центр в столице. А люди, остающиеся в Петербурге, могут искать и другие пути. Не надо нам отказываться от идеи конституции, — закончил он, вызвав новый взрыв спора.

— Эта идея погибла на Сенатской площади!

— Нет, она возродилась по смерти Николая!

— Кто ее возродил? Может, братья Милютины, эти царские реформаторы?

— Она живет в умах передовых людей.

— В умах трусливых либералов? Народ о конституции не думает. Она ему не нужна. И нам не нужна.

— Как не нужна? Если узаконится хотя бы только свобода слова, разве не облегчится пропаганда социализма среди крестьян и рабочих? В Швейцарии социалисты совершенно свободно проводят митинги и собрания.

— Россия — не Швейцария. Здесь такой конституции не добиться никакими силами.

— Почему не добиться? Александр еще не перестал колебаться, и если на него усилить давление…

— Нет, император уже не колеблется! Уверенно поворачивает к прежним николаевским порядкам.

— Тем хуже для него. Ореола освободителя он уже лишился, реформы застопорил. Его возненавидят еще лютее, чем Николая. Тот никому ничего не обещал, этот возбудил огромные надежды и всем показал кукиш. Народ многое терпит, но такого наглого обмана не простит ему.

— А что сделает ему народ? Мужикам до Зимнего дворца не добраться.

— И дворянство им недовольно — подорвал их власть над мужиками.

— Конечно, есть недовольные и во дворцах. Есть в верхах даже противники деспотизма. Правда, робкие. Но со временем, глядишь, осмелеют. «Да, Брут и Тель еще проснутся, седяй во власти да смятутся!»

— Политический переворот нам на руку, но, к сожалению, совершить его мы не в силах. О каком-то заговоре не может быть и речи. У нас даже нет таких людей, кто мог бы проникнуть в высшие правительственные сферы.

— Один уже есть — князь Кропоткин! Он имеет возможность вращаться не только в высших служебных кругах, но и в придворных.

— А что, об этом следует поразмыслить. Как вы думаете, Петр Алексеевич?

Все разом глянули в угол, где сидел Кропоткин.

— Как я думаю? — сказал он. — Тут прозвучали слова Радищева, громыхнуло имя Брута. В заговор я не верю, не вижу и среди вас заговорщиков. Меч Брута сверкнул в чьем-то воображении, думается, случайно. Попытки вырвать у власти конституцию безнадежны. Или почти безнадежны. Но если общество поручит мне агитацию в государственных кругах, я не откажусь.

— Смотрите, вы слишком рискуете, — предупредил Чайковский. — Действовать против власти монарха возле самого его трона очень опасно. Вас могут раскрыть и упечь в крепость раньше любого из нас. Каждый ваш либеральный приятель способен обернуться цербером его величества.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Однако, идя в волчью стаю, неплохо все-таки иметь в запасе и меч, — сказал Сергей Кравчинский. Это он, бывший артиллерийский офицер, могучий атлет сурового вида, «громыхнул» именем Брута.

— Там не волки, а львы, — заметил Клеменц. — Львы дворянского сословия. Но Кропоткин сам из этой породы, так что на него не вдруг накинутся. Однако целесообразна ли будет его попытка?

Этот вопрос застрял в разногласии. Сходка предложила Кропоткину взять решение на себя.

ГЛАВА 4

В конце июня Петербург заметно поопустел, поутих грохот экипажей на Невском, поредели толпы на его тротуарах. Выехали на приволье семьи владельцев поместий и дач (еще в мае). Накануне петрова дня разбрелся по деревням фабричный люд, отпущенный хозяевами на время сенокоса и жатвы. Разъехались по губерниям студенты и курсистки, стало быть, и многие «чайковцы», числившиеся в учебных заведениях, а те, кто уже нигде не числился, отправились разведать дорогу в народ.

Кропоткин остался в городе. Ему, путешественнику, нестерпимо было бы сидеть все это лето в Петербурге, но спасала работа. Она его заточила, она же и спасала. В ней, в работе, находил он то, что мог видеть в путешествии. Перед ним распростирались плоскогорья, хребты и долины Северной Азии, любая местность которой была доступна его обозрению. С каждым днем все яснее вырисовывалась великая горная страна, и он готовился в подробнейшему ее описанию и к составлению новой карты, достоверной, основанной на изученных фактах и гипсометрических доказательствах. Иногда он обнаруживал какой-нибудь пробел в собранных материалах и бежал в Географическое общество порыться в книгах и картах, в путевых журналах, отчетах и докладах других исследователей. Здесь было тихо. Поредело и общество географов. Многие отбыли в экспедиции. Поляков тоже собирался в дорогу. Однажды он передал своему другу толстенький синий пакетик. Казенный? Нет, частный. Кропоткин открыл конверт и вынул три письма — от брата, сестры и племянницы! Письмо Александра пришло в Москву к Лене, а та переслала его в Географическое общество, не зная, где пребывает ее «непоседливый братец». Да, был таковым, подумал он, читая ее письмо, был непоседливым, но ныне засел на все лето в Питере. Заработался, позабыл и своих родных, давно никому не писал, не сообщил даже своего нового адреса. И вот расплата — горькие упреки милой сестры. А что в Цюрихе? О, нашего полку прибыло! У Александра родился сын! Удастся ли его вырастить? Вера хворала беременной, нездоровой и выехала, а там, оказывается, скоро поправилась, хорошо чувствует себя и после родов. Но не скажется ли ее минувшая болезнь на здоровье сына?.. Саша исследовательски увлекся астрономией, однако не избегает общения с молодежью. Не надеется на добросовестность почты, не пишет, с какой именно молодежью общается. С русской, конечно, бунтарской. Но брат ведь не верит в успех какой-либо борьбы. Из любопытства присматривается к «честным и бескорыстным дурачкам»? Нет, не устоять ему в стороне. А что пишет племянница?.. Тоскует, как и мать. Лена, похоронившая в прошлом году младшую дочку, никак не может оправиться от горя. Горюет вот и Катя. «Я все делала для сестрички, теперь некого обуть и одеть, не с кем поиграть, порадоваться. „И скучно и грустно, и некому руку пожать в минуту душевной невзгоды…“» Ну-ну, милая крошка, ты что это? Не надо взваливать на себя непосильные лермонтовские чувства. Что с тобой, Каточек? Недавно еще веселилась — просила дядю Сашу изобразить грызню собак. Развей свою преждевременную печаль. У тебя есть любимый братик. Будут и подруги, друзья. Все впереди…

Он читал письма и видел перед собой брата, сестру и детку племянницу, и ему еще не было грустно, а когда вышел на улицу, вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Он отошел от подъезда и остановился. Куда пойти? С кем повидаться? Не с кем. Петербург — пустыня. Друзья разъехались. И старые, и новые.

— Петр Алексеевич! — окликнул его с крыльца Поляков. — Я забыл вам сказать. Не читали? По вашему северному морскому пути движется австрийская экспедиция.

— Спасибо, друг, «порадовал», — горько усмехнулся Кропоткин.

— Найдут ведь, пожалуй, ваш барьер.

— Конечно, найдут.

— Прозевала Россия, уплывет новая земля.

— Бог с ней, пускай плывет. Не прогуляться ли нам по городу, дружище?

— Нет, мне завтра в дорогу, надо подготовиться.

— Ладно, доброго пути, — сказал Кропоткин и побрел по улице не зная куда, ничего вокруг себя не видя.

Да, австрийцы могут открыть новую землю, думал он. Может быть, до них дошел как-нибудь мой опубликованный доклад? Зачем я над ним так старательно трудился? Разработал подробный план исследования северных морей. Мысль бесплодна в таком окаменевшем государстве. Значит, надо его разрушать. Бакунин прав. Не перестраивать, не улучшать, только разрушать. Новые друзья держатся ближе к Лаврову. Бакунина, кажется, не принимают. Вот разве Лермонтов… Но этот чем-то неприятен. В обществе его недолюбливают, особенно девушки. Разлетелись «чайковцы». Клеменц подался в Олонецкую губернию выкрасть одного ссыльного, в Астраханскую с подобной же целью выехал Сердюков. Перовская — в самарских краях. Готовит в усадьбе какой-то благотворительницы народных учителей (понятно, как готовит), потом пойдет по деревням прививать оспу. Ободовская — в тверском селе. Кравчинский тоже пошел разведать дорогу в народ. Не осталось в городе и друзей-географов. Завтра снимется с места и Поляков. Не с кем поговорить. Завернуть бы к доктору Веймару, но и он перебрался на дачу, приезжает на часок-другой только по лечебным делам…

Никогда он так бесцельно и расслабленно по городу не бродил. Всегда стремительно бежал то на лекцию в университет, то в дружескую компанию. Что его сшибло нынче с рельсов? Тоскливые письма сестры и племянницы? Сообщение Полякова о морской австрийской экспедиции?

Он оказался почему-то на Апраксином рынке, в толпе. Куда его занесло, за каким чертом? Не толкись, иди собирайся, поезжай немедля в Москву, приказывал он себе, однако, выбравшись из толпы, опять плелся куда-то, не выбирая пути.

Потом он нашел себя в верхнем конце Дворцовой набережной, у Летнего сада, около кабинетского дома, в котором жила когда-то семья сестры. Вот оно что, его привела сюда подспудная память. Значит, и в Апраксином дворе оказался давеча не случайно: рядом — Пажеский корпус. В знаменательном шестьдесят втором году, в духов день, пажи до поздней ночи тушили страшный апраксинский пожар, спасая свой дом и соседнее здание министерства внутренних дел со всем архивом. Назавтра камер-паж Кропоткин, черный от дыма и сажи, с опухшими веками и подпаленными ресницами, встретил утром в корпусе великого князя Михаила, начальника военно-учебных заведений, разговорился с ним, и тот согласился помочь ему, выпущенцу, определиться в казачье войско и выехать в Сибирь, чему препятствовало корпусное начальство. Как давно это было!

Выходит, не произвольно блуждал он по старым знакомым местам! Он смотрел в окна второго этажа, окна квартиры, которую занимал чиновник министерства двора Николай Павлович Кравченко, кончивший свою служебную жизнь сумасшествием, а не случись с ним такой катастрофы, семья и теперь жила бы здесь и сейчас он зашел бы к сестре, полаял, повизжал, попрыгал бы на четвереньках перед Катей.

Он медленно шел вниз по набережной. Но как только показалась державно-величественная стенная колоннада Зимнего, мгновенно перенесся в дворцовые залы. И увидел в зеркалах себя, молоденького, румяного, изящного, в парадном пажеском мундире, в белых рейтузах, сияющих высоких сапогах, со шпагой на боку. Именно такой паж бежал однажды с тревогой за царем Александром. Был морозный зимний день. Император отменил парад на площади, велел выстроить войска в залах, но и здесь почему-то очень спешил с обходом. Высокий, шажистый, он не шел, а просто летел вдоль бесконечно длинного строя гвардейцев. Казалось, его преследует какая-то опасность, от которой он хочет поскорее скрыться. Камер-паж едва за ним успевал, срывался даже на бег. Камер-пажа охватила тревога. Он оглядывался, но не видел отставших адъютантов государя и все быстрее мчался за ним, хотя положено было сопровождать его только до военного строя. Император миновал последний полк, вошел в следующий зал и остановился, обернувшись.

— А, это ты, — сказал он. — Молодец!

Да, этот молодец готов был тогда в любой момент защитить обожаемого государя-освободителя своей грудью и шпагой. Но в ту же зиму, в крещенье, горячая преданность камер-пажа сильно остыла. Царское шествие, возглавляемое духовенством, возвращалось во дворец с Невы, куда оно спускалось освятить воду. На льду и на берегах кругом чернели толпы людей, наблюдавших за процессией. Камер-паж шел за императором. Когда поднялись по ступеням спуска на набережную, какой-то лысый старик в нагольной шубенке прорвался сквозь двойную цепь солдат и упал на колени перед монархом, протянув руку с бумагой.

— Батюшка-царь, заступись! — крикнул он, рыдая.

Александр вздрогнул, но не приостановился, не глянул на мужика. Юный страж оглянулся и, увидев, что великие князья и придворные сановники тоже не обращают никакого внимания на старика, подбежал к нему, взял прошение, рискуя получить суровый высочайший выговор.

Обошлось тогда без выговора, но старику не смог ничем помочь, думал он, огибая дворец и выходя на площадь. Прошло больше десятилетия, а и сейчас еще слышится крик погибающего человека. Император за эти годы стал совсем глух к воплю русского народа. Что ж, государь, ныне мы с тобой непримиримые враги… Начать заговор против монархии? С кем? Да, в верхах есть приятели и родственники, недовольные единовластием, однако многие из этих речистых сторонников конституции теперь притихли. Дмитрий Николаевич, двоюродный братец, с увлечением читал «Современник», восхищался смелыми мыслями, но еще в шестьдесят втором году, во время петербургских пожаров, когда пошла молва о поджигателях-нигилистах и начались репрессии, он выдворил из своей библиотеки все книжки крамольного журнала. «Довольно, отныне я не хочу иметь ничего общего с этими зажигательными писаниями». Вот тебе и вольнодумец! Таковы и другие правительственные либералы. Шумели, пока не грозила никакая опасность. Нет, в России политический переворот невозможен. И не нужен. Только полное разрушение окаменевшего государства. Так и надо сказать товарищам. Но посмотрим, с каким настроением вернутся из губерний… А пока надо все-таки работать. «Когда-нибудь монах трудолюбивый найдет мой труд…»

Он вернулся в свою одинокую комнату и сел за письма. Надо было взбодрить сестру и племянницу, уговорить Лену, чтоб она сняла дачу и немедля выехала из «печального серого дома» в зеленое Подмосковье, где дети могут купаться в речке и резвиться на полянах или в лесу. Осенью они вернутся в город и увидят свою московскую обитель не такой уж печальной и серой, какой ее воспринимает сейчас Катя.

Он написал три письма и встал из-за стола разряженным и легким. Сбегал на Почтамтскую улицу, затем пошел в другую сторону, к Невскому проспекту, там пообедал в кафе Излера. Возвращаясь, купил саек в булочной, чаю и сыру у Корпуса. Запасся.

И засел.

Зная, что осенью товарищи отвлекут его от орографии, он отдавал ей теперь все силы. Работал ежедневно с восьми утра до одиннадцати вечера и, если бы не обеды в кафе-ресторанчике да не часовые ночные прогулки по набережным, он не выдержал бы такого напряжения. От тоски, так внезапно нахлынувшей однажды, не осталось и следа. Правда, прогуливаясь вечерами вдоль Невы или Мойки, он с беспокойством думал о сестре и племяннице, но в середине лета от них пришла отрадная весть — они жили на даче, в Обираловке, в деревушке, вопреки ее пугающему названию, весьма порядочной и тихой. Катя уже развеяла свою печаль, так что дядя мог отныне не тревожиться. И он работал еще с большим рвением.

У него не оставалось времени следить за событиями мира. Лишь за чаем он пробегал по страницам «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Правительственного вестника». В России спускались на тормозах затеянные когда-то сгоряча государственные реформы. В Царскосельском уезде чума валила скот. В южных губерниях гуляла холера, добравшаяся уже до Москвы. Во Франции, стране революций, стояли чугунные немецкие войска, ожидая выплаты пяти миллиардов контрибуции. Тьер, убийца Коммуны, президент, протаскивал через Собрание проекты налогов и трехмиллиардного займа. Члены муниципального совета безуспешно пытались обратить день взятия Бастилии в праздник. Наивный Луи Блан верил в благодеяния новой республики, щеголял красивыми словами «Где существует действительная свобода, там невозможны никакие столкновения, кроме столкновения умов, ищущих света, там нет другой борьбы, кроме прений в представительных собраниях…» Ораторствовал и Тьер, вырывая рукоплескания то у правой стороны, то у левой. А германский император Вильгельм и его рейхсканцлер Бисмарк отдыхали в укромных благодатных местах: один — в Эмсе, другой — в Варцине, собственном замке. Кропоткин чуял, много бед принесет миру победительница Германия, новоявленная империя…

Нет, газеты не приносили ему никакой радости. Он хватался за них в минуты утреннего чая, потом отшвыривал и садился за описание горной сибирской страны. И сразу оказывался в знакомых таежных местах. Так изо дня в день, неделя за неделей.

Вот полистал ленско-витимский дневник, и совершенной явью предстало все, что было познано и пережито шесть лет назад.

Четырнадцатого мая 1866 года паузок отчалил от первой пристани. И вот почти уж месяц эта сосновая баржа плывет вниз по Лене, все глубже уходящей в северную тайгу. Дикое величие! С обеих сторон — высокие горы. Скалы, утесы, обнажающие кембрийские известняки. Редко где покажется на горном склоне среди темного хвойного леса светло-зеленая плешина поля. Бесхлебные места. К подножию суровых круч робко жмутся убогие деревеньки. Мужики и бабы выбегают встречать паузок — не остановится ли, не разживутся ли они чем-нибудь хлебным. И баржа иногда причаливает. Купеческий приказчик торгует мукой, крупой и ржаными сухарями, произвольно и бессовестно повышая цены в каждой новой деревеньке. Пока он торгует, путешественники лазают по склону горы, ищут обнажения, собирают образцы пород. С мешками, полными камней, они возвращаются на паузок. И судно движется дальше на север. У впадения в Лену Витима речной путь заканчивается. Первые ленские прииски. Поселок с резиденцией золотопромышленников, с бараками и кабаками для рабочих. Жуткая жизнь добытчиков всесильного металла. Экспедиция тут не задерживается. Перегружается с баржи на вьючных лошадей, делает двухсотверстный переход по неприступной тайге и останавливается в приискательском селе, чтобы окончательно снарядиться и отправиться снова в путь, но уже на юг, к далекой Чите. Олекминские прииски! Данте мог бы здесь не прибегать к фантазии, описывая муки грешников. Люди, собственно, уже не люди, а какие-то истерзанные существа в лохмотьях, роют землю четырнадцать часов в сутки. Работают в темных ущельях, в разрезах и шурфах — по колено в холодной, глинистой жиже. Остаться бы здесь и сговорить этих мучеников на бунт против хозяев. Но нельзя же было отказаться от экспедиции на полпути.

Десятки дней караван из пятидесяти лошадей движется по гибельной тайге, то поднимаясь на скалистые горы к обнаженным каменным гольцам, то спускаясь в топкие долины. Люди уже не верят, что выберутся из этих глухих бескрайних дебрей. Вечерами молчат, изнуренные, подавленные унынием. Только за ужином, за кулешом из крупы и сушеного мяса, удается завязать разговор и чуть рассеять безотрадные думы. Сразу после ужина все залезают в монгольские двускатные палатки. Поляков, правда, остается у костра, начинает разбирать сумы с чучелами и гербариями, но скоро валится на бок тут же у огня и засыпает. А глава экспедиции должен во что бы то ни стало преодолеть страшную усталость. Надо повесить барометр и термометр, рассортировать собранные камни, приклеить к ним ярлычки, внести породы в каталог. Описать пройденные за день места, зарисовать по памяти гольцы и скалы… До этого тяжелейшего похода он писал в экспедициях отчеты и корреспонденции, переводил «Философию геологии» Пэджа и «Эгмонта» Гете, читал Гумбольдта, Дарвина и Прудона. Читал Кине и задумывался о нравственности в революции Всякое насилие человека над человеком — безнравственно. Но как быть с насилием государства над целым народом? Как опрокинуть несправедливый, а стало быть, и безнравственный социальный строй? Если мы примемся рушить устои власти, нас будут убивать, а чем нам защититься? Только оружием и ответным насилием. Но насилие революция должна применять лишь в пределах необходимости. За этими пределами — явная безнравственность… Да, в экспедициях он много прочитал, о многом передумал. Теперь же, в этом трудном и длительном походе, для этого нет ни времени, ни сил. Успеть бы только управиться с самым необходимым. Ночи коротки. Нет уж, кажется, светает.

Утром, пока конюхи собирают разбредшихся лошадей, а другие свертывают палатки, он заваливает пихтовым лапником огонь, чтобы одымить табор и отогнать тучу гнуса. В котел, закипающий на отдельном костре, он высыпает восьмушку китайского чая. Подносит к очагу сумы с сухарями и, ожидая людей, рассматривает берестяную карту, определяя направление следующего перехода. Карта, помогшая ему наметить путь экспедиции, оказалась весьма достоверной. А ведь вырезал ее на бересте неграмотный тунгус-охотник. Вырезал и подарил экспедиции. И согласился пойти проводником. Вот он, чудный старичок. Маленький, мелко-морщинистый, с реденьким кустиком волос на подбородке. Подходит, садится на корточки, попыхивает трубкой и улыбается, глядя на свою карту.

— Нисего, господина насяльник, будем доходить до Чита.

— Я тебе не начальник, а друг, — сотый раз приходится ему твердить.

— Ага, друга, хоросий друга! — радостно смеется он. — Нисего, будем доходить.

И опять движется со звоном колокольчиков караван. Сорок три лошади, семь уже погибло. Опять долинные болота и облепляющая гуща комарья и мошки. Опять подъем по крутым склонам к высоким гольцам («Полезли богу прошение подавать», — пытается шутить Поляков). Опять каменные осыпи, гремящие под коваными копытами лошадей. Потом — темная лесная глушь, сплошной хвойный навес, топкий мох под ногами, бурелом, непролазные заросли, кони с пузатыми сумами застревают, и приходится прорубать тропу. И «господина насяльник» с топографом и зоологом идут с топорами впереди. И опять ночевка в болотистой низине, в тучах гнуса. Опять подъем по каменным завалам к обнаженным гольцам. Потом два дня караван движется по узкому ущелью вдоль дико ревущей реки. На третье утро, медленно продвигаясь по этой темной горной щели, увидели впереди широкий просвет — зеленый горизонт и ослепительно голубое небо. К полудню вышли к просторной долине Муи. Боже, какое раздолье, какая ширь! И солнце, и яркое цветение луга, и блеск речных струй. И сияние улыбок. Люди прыгали и кричали бы, как дети, если бы могли. Нет, не могут. Хватает сил лишь улыбаться. Мужественные, добрые, родные люди. Истощенные, оборванные, опухшие от гнуса, но прекрасные. Они преодолели и еще преодолеют невероятные трудности. Все они идут добровольно и не ради денег. Идут победить тайгу. Идут не с начальником, а с другом. Невообразимо велика людская сила, если она не скована принуждением. Вот отдохнут эти герои и опять полезут с лошадьми на скалы, побредут по вязким болотам и буйным рекам, будут продираться через чащобные заросли и завалы бурелома. А сейчас они развьючивают лошадей и блаженно валятся в тучную цветущую траву.

А ты смотришь в голубую даль и видишь синеющие вершины хребта, который предстоит перевалить. Патомское нагорье и два огромных хребта (отныне они будут называться Дюлен-Уранским и Северо-Муйским) остались позади, и вот чуть виднеются вершины третьего. Сизо-синие горбы, тонущие в небесном мареве. Один горб белеет, как парус на морском горизонте. Снежная макушка…

Стук в дверь, и горная даль исчезает.

Пришла Лиза за чайной посудой. Кропоткин взглянул на нее и продолжал листать путевой дневник, но вернуть то, что так отчетливо видел, не смог.

Лиза села на кушетку позади, сбоку. Она частенько стала вот так садиться и смотреть на него молча. Это почему-то мешало ему работать, но высказать ей замечание он не решался. Она обычно сидела не больше пяти минут, однако сегодня прошло уж минут десять, а она все не поднималась. Он обернулся и застал врасплох странный ее взгляд, какой-то молящий, безудержно откровенный, обнаженный. Кропоткин смутился.

— Вам, может быть, какую-нибудь книгу? — спросил он.

— Нет, мне… да, я хотела попросить что-нибудь почитать, — сказала она.

Он встал, распахнул шкаф, оглядел свою библиотеку, вынул книги «Вестника Европы» и открыл одну из них.

— Прочтите «Большую медведицу». Интересный роман.

— Покорно благодарю вас, почитаю.

— Берите и эти, тут продолжение.

Лиза взяла остальные книги журнала, собрала чайную посуду и вышла.

Он снял очки, положил их на стол, закурил папиросу и пошел сновать по комнате. Что же с ней происходит, с этой цветущей красавицей, запертой в чинном доме коллежской советницы? Влюбилась? В кого? В него? Не может быть. У него не было времени даже поговорить с ней по душам. А что, если… Не дай бог. Он не может ответить на ее чувства взаимностью. Это десять лет назад его так легко могла увлечь семнадцатилетняя Лида.

Да, прошло десять лет с тех пор, как он, едучи в Сибирь, завернул на денек в отчее Никольское, но, протанцевав один вечер с воздушной синеглазой Лидой, дочкой соседнего помещика, едва не решился осесть в калужских краях на годы. Три недели боролся он со своими непослушными чувствами и все-таки одолел их. «Когда б не смутное волнение чего-то жаждущей души, я б здесь остался — наслаждение вкушать в неведомой глуши», — признался он своему дневнику и уехал, оставив в слезах Лиду. Вернувшись из Сибири, он опять танцевал с ней в Никольском, но давние чувства не возвращались.

Как же быть теперь с Лизой, если она в самом деле… Он услышал ее приближающиеся шаги в коридоре и насторожился.

Она подошла к двери, чуть помедлила, постучала.

— Входите, входите, — спокойно сказал он, подавив шевельнувшееся раздражение.

— К вам какой-то молоденький господин, — сказала Лиза. — Провести?

— Да, будьте любезны.

Он подумал, что вернулся из Олонецкой губернии Клеменц (но ведь Лиза узнала бы его), и очень удивился, когда вошел к нему пухленький Миша Куприянов.

— Мир вашей хижине, — сказал юнец и прошелся вразвалочку по комнате.

— Мир хижинам — война дворцам? — улыбнулся Кропоткин.

— Но ваш кабинет — далеко не хижина. Неплохо, гляжу, устроились. Комната весьма и весьма приличная.

— И жить в ней неприлично?

— Нет, почему? Не ютиться же теперь вам нарочно в трущобах. У вас серьезная работа, нужны удобства. Вполне позволительно.

— Ну спасибо, что позволяете, молодой человек. Прошу, — Кропоткин усадил паренька на кушетку и сам сел рядом. — Каким ветром?

— Да вот с севера подуло и занесло. Вернулся Клеменц и попросил зайти.

— Отчего же сам не зашел?

— У него голова забинтована, нельзя по городу ходить.

— Что с ним? — встрепенулся Кропоткин.

— Палкой, свинцовым наконечником огрел его бывший нечаевец. Тейльс, олонецкий ссыльный. Дмитрий привез его в Петербург, подъехал к нашей штаб-квартире, а тот ударил палкой и удрал, пока его освободитель лежал без сознания.

— Где Дмитрий? Я пойду…

— Сидите, вы его не найдете. Отлежался и ушел куда-то за город. Знаете ведь этого бродягу, ему и суток на одном месте не удержаться, да и опасно было оставлять его у нас. Тейльс может донести.

— Он что, предателем оказался?

— Скорее всего, тронулся в рассудке. Всю дорогу оглядывался, озирался, подозрительно посматривал на спутника, а в городе и деранул от него.

— Как Дмитрию удалось его выкрасть?

— Это же Клеменц! Разыграл в Днепропетровске ученого геолога. Дней десять ходил с молотком по окрестностям, собирал породы, показывал их губернскому начальству. Словом, всех обворожил, расположил к себе, а сам тем временем подготовил к побегу Тейльса.

— Вот так история!

— Да, дело кончилось прескверно. Если Тейльса изловят, он наведет на следы Клеменца, так что другу вашему не надо показываться в городе. Повременить надо.

— Как он себя чувствует?

— Не беспокойтесь, почти здоров. Остался только синяк на лбу да глаз немного затек. Ничего, пройдет.

Куприянов поднялся, походил медвежонком по комнате (за походку, наверное, прозвали его Михрюткой) и остановился у письменного стола.

— Позвольте полюбопытствовать, Петр Алексеевич.

— Пожалуйста.

— Ага, значит, материал будущей книги. Читал я ваши опубликованные работы. Знаете, удивляюсь. Так глубоко вошли в науку и вдруг решили оставить ее.

— Пока не оставляю. А решил я, Миша, вовсе не вдруг. Еще в экспедициях стал сомневаться, тем ли я занимаюсь. Особенно пошатнулся на олекминских приисках, когда увидел истязание рабочих. Поднять бы их на протест, а нам предстояло найти дорогу для прогона скота. На кого должна была трудиться экспедиция? На владельцев приисков. Именно им сулила выгоду скотопрогонная тропа, потому что она удешевляла доставку мяса из Забайкалья. Вот какая несуразица. Хочешь служить народу, а служишь тем, кто его гнетет.

Кропоткин говорил теперь без той возрастной снисходительности, с какой отнесся вначале к юнцу, а Куприянов слушал его, уже не сомневаясь в истинных побуждениях, приведших князя в тайное общество. Их разговор, начатый сдержанной пикировкой, становился дружественным. Столкнулись, правда, на Бакунине, но и тут обошлись без колкостей.

— Неужели он не мог раскусить Нечаева, самозваного вожака с диктаторскими замашками? — недоумевал Куприянов.

— И на старуху бывает проруха. Не судите его так сурово. Давайте, дружище, попьем чайку.

— Нет, я и так задержался. Иду к нашим коммунаркам. Не навещаете их?

— А разве они не разъехались?

— Уже съехались. Не желаете прогуляться?

— С превеликим удовольствием. Работа уж не пойдет.

Когда они вышли на улицу, залитую нежарким солнцем истекающего августа, Кропоткин, проходя мимо овощной лавки и телег с кочанной капустой, уловил в воздухе запах осени и с грустью подумал, что нынешнего лета он, собственно, и не видел. Оно пролетело мимо, ничем его, зарывшегося в работе, не коснувшись.

— А что, Миша, коммунарки все съехались? — спросил он.

— Почти все.

— Чем они сейчас заняты?

— Готовят Сережу Синегуба в женихи. Он едет в Вятскую губернию за бывшей епархиалкой, заточенной в родительском доме. В прошлом году мы трех девушек освободили. Теперь вот брак придумали. Фиктивный. Затея Чарушина. Взялся выручать своих вятских землячек.

— Он вернулся?

— Вернулся. И не один. Привез Лину Кувшинскую, классную даму епархиального училища.

В квартире коммунарок они застали прелюбопытную сцену. Посреди зала картинно стоял, красуясь, Сергей Синегуб, жених в черном фраке, юный, розовый, голубоглазый, с пушистыми светлыми усиками. Вокруг жениха толпились девушки, обсуждая его наряд.

— Нет, галстук надо купить другой. Оранжевый. Оранжевый галстук и эта золотая цепочка — прекрасное сочетание.

— Серж, фрак там не застегивайте, чтоб жилетка с часами лучше смотрелась, — посоветовала видная, стройная девица, выглядевшая постарше других. — Золотые часы покорят Ларисиных родителей. Знаю, как они алчны до ценных вещей.

А, это и есть Анна Кувшинская, догадался Кропоткин. Совсем не похожа на епархиальную воспитательницу. Слишком современна, хотя и без признаков нигилизма.

— Ну что, закончили смотрины? — сказал, улыбаясь, Синегуб. — Куда же потом денем этот роскошный свадебный костюм? Продадим и закатим банкет?

— Нет, будете щеголять перед женой.

— Смотрите, вы и в самом деле навяжете мне эту неведомую Ларису. Обвенчают, так не вдруг откажешься.

В зал вошел Чарушин с большим нагруженным саквояжем.

— Ба, Петр Алексеевич! Рад вас приветствовать. Анна Дмитриевна, знакомьтесь, это наш друг, известный путешественник, знаток далекой Сибири, кою нам не миновать.

— Наслышана, — сказала Кувшинская, подавая руку.

Чарушин поставил саквояж на стол и принялся выкладывать покупки — булки, калачи, колбасу, сахар.

— Барышни, самовар готов? У нас сегодня, Петр Алексеевич, рукобитье. Сговор.

Чай был подан, и началась шумная трапеза, похожая на пирушку. Дружеская молодая компания хмелела и без вина. Хмелела от самой жизни, от полноты чувств и сил, от пьянящей веры в будущее, от того, что даже в стране страшного гнета можно бороться за свободу и достоинство человека, помогать униженным и оскорбленным, похищать узниц и узников, исполняя эти опасные дела с романтическим увлечением и веселым озорством. Девушки хохотали до слез, когда Куприянов рассказывал, как Дмитрий Клеменц, увешанный какими-то бросовыми машинными частями, выдавая их за новейшие геодезические приборы, почти две недели обхаживал олонецких начальников, поражал их научными речами и всех, от исправника до губернатора, очаровал, одурачил.

— Представляю этого курносого комика, — сказала, оправившись от хохота, коммунарка Надя, сестра Куприянова. — Представляю, как он входит в кабинет губернатора с сумкой камней, увешанный железным хламом.

— Дмитрий умеет не только смешить и высмеивать, но и заставить любого слушать с открытым ртом, — сказал Чарушин. — Артист. Надеюсь, Сергей, и ты сыграешь свою роль артистически.

— Не знаю, очарует ли он отца с матушкой, а дочку — несомненно, — сказала Кувшинская.

— Едва ли, — усомнился Чарушин. — Лариса — девушка серьезная, не вдруг ей вскружишь голову. Вырваться из дома — вот ее цель. Дикая история, Петр Алексеевич. Совершенно дикая, достойная пера Островского. Девушка окончила училище, хотела поступить на курсы, поехала в село за родительским позволением, а ее заперли. Однажды ночью она сбежала, тридцать верст шла пешком, потом верст полсотни ехала на случайных подводах. В следующую ночь река преградила ей путь. Долго кричала, едва дозвалась перевозчика. Бедняжка страшно устала и уснула в избе паромщика. Тут-то ее и сцапал батюшка. Привез домой и запер крепче, чем прежде. Лариса сидит теперь под замком. Анна Дмитриевна ездила увещевать отца, но этот свирепый Чемоданов и говорить с ней не стал. Дал пятиминутное свидание с узницей и выпроводил непрошеную гостью. Ларису неволят выйти замуж за тамошнего мирового судью. Сергей вот едет отбивать невесту. Как находите, Петр Алексеевич, подходящ соперник?

— Весьма и весьма.

— Помещик, да не какой-нибудь захолустный, не наш вятский, а екатеринославский, южных краев.

— Что ж, Сергей, желаю удачи, — сказал Кропоткин.

— Спасибо. Буду стараться, а уж если ничего не выйдет, не взыщите.

— Выйдет, выйдет, — разом заговорили девушки.

— Такой зять им и во сне не снился, тюремщикам.

— Не выйдет — мы сами поедем и отвоюем Ларису.

— Разнесем, раскатаем по бревну весь чемодановский дом!

— Долой домашние крепости!

— Долой все тюрьмы!

— Долой всяческий деспотизм, — сказал Чайковский, незаметно вошедший в комнату. — Неосторожно шумите, милые мятежницы, — улыбался он. — Хоть бы окна закрыли, вас же слышит весь Басков переулок.

Девушки затихли, стали передвигаться, чтобы освободить лучшее место у стола.

— Просим, Николай Васильевич.

— Благодарю. — Чайковский сел, отодвинул поставленный ему стакан с чаем. — Благодарю, только что чаевничали. Господа, есть важные вести. — Он обвел девушек взглядом (коммунарки не состояли в тайном обществе, но «чайковцы» их не таились, и этот взгляд Николая Васильевича означал не опасение, а предупреждение: смотрите, милые мятежницы, не проговоритесь на стороне). — Приехала из Шенкурска от Натансона его жена и сподвижница. Наш друг не унывает в ссылке. Ищет в архангельских краях единомышленников. Намеревается сколотить отделение нашего общества. Натансон всегда с нами. Ссылка этого человека не сломит. Просит, чтоб мы оставались верными нашему первоначальному нравственному принципу и не допускали в обществе ни малейшей нечаевской нечистоты. Кстати, Нечаев арестован…

— Что, что?!

— Где арестован?

— Когда?

— Две недели назад, в Цюрихе, швейцарской полицией. Конечно, под угрозой и давлением русского правительства. А выдал Нечаева его приятель.

Кропоткин вдруг стукнул кулаком по столу:

— Какая подлость! Подлость и трусость швейцарских властей — это понятно. Но выдать знакомого преследуемого человека! Нет ничего позорнее. Теперь правительство воспользуется судом над убийцей, чтобы очернить все русское революционное движение, приписать ему безнравственность. Вот какую услугу оказал монархии этот приятель Нечаева.

— Да, может быть, это просто шпион, — сказал Чайковский. — Говорят, он работал вместе с Нечаевым, столярным и граверным делом промышляли. Ладно, есть еще новость. Хорошая. Сердюков вывез из Астраханской губернии ссыльного Соколова. Сопровождает его в Швейцарию. Теперь у нас будет в Цюрихе свой человек. Литератор! Может развернуть там издательское дело.

Возможно, Клеменц и не ошибается, предсказывая Сердюкову судьбу великого революционера, подумал Кропоткин. Впрочем, Дмитрий слишком щедр в оценке друзей. Миша у него — гениальный мальчик. Но дело не в гениальности и великости, а в той страсти, с какой рвутся эти люди в будущее, к свободному миру. Да, они действуют, приближают революцию и сами приближаются к ней. А ты сидишь над своими горами и долинами. Довольно. Иссякло всякое терпение ждать, когда тебе предложат настоящее дело.

ГЛАВА 5

Настоящего дела ему пришлось ждать еще целый месяц, но это время пролетело так быстро (опять увлекла орография), что он не успел и оглянуться, как надвинулся покров — именно к этому дню возвращались из деревень фабричные рабочие. Накануне праздника Кропоткин побывал в новой квартире коммунарок, в отдельном деревянном доме на Выборгской стороне, куда шел и сегодня. Было сумеречно, сыро и не по времени холодно. Вокруг фонарей мельтешили белые мотыльки. Когда он свернул с Пантелеймоновской на Литейный, снег повалил густо и напористо. Лохматые влажные хлопья сразу залепили бороду, грудь и плечи. Вот в такую же мокредь, только весеннюю, он несся знакомиться с «чайковцами» на Кабинетскую улицу. Штаб-квартиры теперь там нет. Сестры Корниловы перенесли ее на днях в Измайловские роты — поближе к молодежи, к Технологическому институту. Черт возьми, какой снежище! Мгновенно одел всех пешеходов в белые меха. Соберутся ли рабочие? Напрасно, пожалуй, Чарушин сзывает их сегодня. Ведь праздник, фабричные шумят, целое лето не виделись, теперь вот сошлись. Народ. О нем теперь непрестанно говорят в тайных обществах и конторах редакций, в учебных аудиториях и курильных комнатах, в ресторанах и гостиных (мода), но для многих он, народ, остается загадочным сфинксом, то дразнящим любопытство, то наводящим ужас — а вдруг это неподвижное каменное чудовище встанет, войдет гремящей походкой, как статуя командора, в барские залы и примется все крушить.

Он шел уже по Литейному мосту, освещенному газовыми фонарями. Шагал возле парапета и смотрел на Неву. Река, окаймленная побелевшими набережными, чернела широкой бездонной пропастью. С этого моста, рассказывают коммунарки, позапрошлой ночью бросилась какая-то пьяная девица. Кропоткин представил, как она летела в черную бездну, и зябко передернул плечами. Что ее погубило? Нужда, конечно. И соблазн легкой жизни. Пошла, вероятно, на содержание к развратному купчику, тот потом выпихнул ее, насытившись. На фабрику пойти не захотела, как не идут все гулящие девицы, презревшие тяжелый, постылый труд. А вот некоторые барышни становятся к ткацким станкам, покидая мягкие дворянские гнезда. Одни, вымотанные, выведенные из терпения, безуспешно пытаются сбросить с себя трудовое ярмо. Других встревожили чувства и мысли, веками дремавшие в их сытых поколениях, — совесть, боль за отверженных и сознание своего паразитизма. Одни тщатся выкарабкаться из низов, другие рвутся в низы. Происходит какой-то внутренний сдвиг в русском общественном укладе. Что это? Спенсеровское движение к равновесию? Нет, господа, это социальный процесс, в котором участвует человеческое сознание. Это назревание революции.

Он вышел на Большой Сампсониевский проспект, к которому примыкали улицы, «подлежащие нашей оккупации», как выразился вчера Сердюков, поселившийся здесь, на Астраханской. Но оккупация по римскому праву — захват вещей и земель, не имеющих собственника. А тут весь берег Большой Невки занят матерыми собственниками — их фабриками и домами. Вот и хоромы, занятые коммунарками, принадлежат купцу Байкову, и этот богач в любой момент может вытурить квартиранток.

Кропоткин свернул с проспекта и, подойдя к подъезду большого одноэтажного дома, осмотрел черные следы на мокром снегу. Следов рабочих сапог не обнаружил. Значит, фабричные еще не появлялись.

Он вошел в сени, тускло освещенные одной висячей лампой. Разделся. Налево — комнаты девушек, направо — большой зал и мужские комнаты. Все двери закрыты. Тишина. В обеих половинах дома тишина. Может, сходка отменена и все байковские обитатели разошлись? Но ведь окна-то светились.

Он постучал в дверь правой половины. В глубине дома послышались голоса. Он вошел в зал, и к нему вышли из комнат Чарушин, Леня Попов и Сердюков, герой, вывезший из ссылки Соколова и сопроводивший его в Швейцарию.

— Что у вас так тихо? — спросил Кропоткин.

— Читаем «Капитал», — сказал Чарушин. — Достали один экземпляр на все общество. Пришлось расшить для всех и раздать по частям, чтоб не бубнить вслух.

— Ну и как вам Маркс?

— Силища! Милль с его отрицанием социализма в обозримом будущем сразу побледнел. Силища, силища! Вы читали?

— Да, читал, еще в Иркутске.

— На немецком, наверное?

— На немецком.

— Хорошо с таким знанием языков, а я вот только французский освоил.

— Как полагаете, фабричные соберутся?

— Ждем. С некоторой тревогой. Возможно, они за лето остыли к нам. Тогда пропал весь труд прошлой зимы.

— Не беспокойтесь, наш труд не пропадет, — сказал Сердюков. — Выборгская сторона, считайте, занята нашими войсками. Теперь надо продвигаться за Невскую заставу. Кравчинского туда надо направить. И Клеменца, Перовскую.

— Ну, Соню теперь не скоро дождемся. Ее поглотило изучение сельской жизни, — сказал Чарушин.

— А где она теперь? — спросил Кропоткин.

— Все лето бродила в Поволжье, прививала оспу, теперь учительствует в Тверской губернии. В селе Едимонове, вместе с Ободовской. Вот они-то лучше, чем кто-либо, разведают дорогу в народ.

Тихо вошла томная блондинка с большими мечтательными глазами. Она слегка и медленно поклонилась незнакомому Кропоткину.

— Леня, — обратилась она к Попову (его все с первого же знакомства называют Леней), — можно вас на минуту?

— Я к вашим услугам, — кинулся к ней Попов, и они вышли.

— Новая коммунарка? — спросил Кропоткин.

— А это та самая Лариса Чемоданова, за которой ездил Сергей, — сказал Чарушин. — Он только что вернулся. Отсыпается с дороги у брата.

— Удалось ему предприятие?

— Да, Лариса теперь — госпожа Синегуб, жена екатеринославского помещика.

— Очень уж скромна. И меланхолична. Трудно поверить, что она совершила отчаянный ночной побег.

— В тихом омуте черти водятся… Но где же наши фабричные? — Чарушин подошел к окну, отдернул занавеску и посмотрел в переулок. — Неужели ни один не явится? Всех ведь обошел, растолковал, где собираться. — Он закружил нетерпеливо по залу. Покружил, покружил и опять подошел к окну. — Ага, трое идут! — обрадовался он и даже похлопал в ладоши. — Это наши первые знакомцы. Гриша Крылов, Ваня Абакумов и Никита Шабунин. Молодцы! Славные парни. Послушайте, Петр Алексеевич, как бы не отпугнула ваша известная княжеская фамилия. — Он пристально глянул в лицо Кропоткина. — Знаете что, назовитесь Бородиным. — И выбежал в сени встретить и раздеть рабочих.

— Я пойду читать, — сказал Сердюков. — Сегодня разговор ведете вы и Александра Корнилова.

Кропоткин взволновался. Расстегнул пиджак, поправил поясок на синей косоворотке (вчера купил на случай таких встреч).

Чарушин ввел рабочих, познакомил их с Бородиным. Они сели все рядом на скамью у стены — худенький чернявый Крылов, кряжистый краснолицый Абакумов и белобрысый Шабунин, парень плутоватого вида, похожий на бойкого трактирного полового.

Они сидели, уставившись на нового учителя (Кропоткин знал, что всех, кто с ними занимается, фабричные называют учителями), и он начал смущаться.

— Ну, каково пожилось в родных краях? — выручил Чарушин. — Как урожай?

— А-а-а, какой там урожай, — махнул рукой Крылов. — Злыдни.

— Значит, семьи не проживут без вашей помощи?

— Кабы прожили, мы не пошли бы в Питер, — сказал здоровяк Абакумов (на каких же харчах он отъелся?).

— Все равно пришли бы, — хитро усмехнулся Шабунин. — В городе хоть не сытнее, зато веселее. Да и полегче.

— Тяжко живется вашим односельчанам? — продолжал Чарушин. — Царское освобождение, выходит, нисколько не облегчило судьбу мужика?

— Как не облегчило? — возразил Шабунин. — Теперь каждый волен уйти в город. Бросай надел и уходи. Общество спасибо скажет. В деревнях скоро, пожалуй, одни старики останутся. Им уже не сняться с места.

— Как вы смотрите на сельскую общину? Дает она какую-нибудь выгоду крестьянину?

— Она выгодна правительству, — ответил Гриша Крылов. — Легче подати выколачивать. Круговая порука. Само общество недоимщиков потрошит. Бедному мужику община мало чем может помочь. Сама на ладан дышит. Кто покрепче живет, тот выходит из нее.

— Но ведь земля-то — мирская, — сказал Кропоткин. — Общество вправе не дать выдел.

— Какое там право? Все права — у старосты, у волостного старшины, у исправника. Община задавлена.

— Какой же выход, Григорий… Как вас по батюшке?

— Федорович.

— Какой же выход, Григорий Федорович?

Крылов пожал плечами.

— Община — это ведь народ, — сказал Кропоткин, — а народ — огромная сила.

В сенях послышался топот и говор людей. Чарушин бросился встретить пришедших.

Минуту спустя в зал ввалила целая толпа фабричных. Их было человек двадцать. Значит, напрасно тревожился Чарушин: работа прошлой зимы не пропала.

Все расселись вокруг стола и у стен. Затихли. Тут вошла недавно вернувшаяся из-за границы Александра Корнилова, красивая, но не по-женски суровая барышня, совсем не похожая на свою миловидную и жизнерадостную сестру Любу. Она изучала в Вене акушерство. Кропоткина на днях познакомил с ней Клеменц (Дмитрий вышел из укрытия, потому что Тейльса изловили и вывезли из Петербурга), познакомил мельком, на улице. Теперь Кропоткин мог поближе узнать эту «непреклонную якобинку», как ее аттестовали заочно друзья.

Чарушин встал, предложив свой стул Корниловой. Она села рядом с Кропоткиным.

— Друзья, — обратился Чарушин к рабочим, — представляю вам новых учителей. Прошлой зимой мы ходили заниматься в ваши артельные квартиры, теперь у нас есть хорошие помещения. Для школьных занятий — комнаты, для общих бесед — зал. Сегодня начнем, может быть, с того, что вы расскажете, как пожили в родных краях?

— Нет, мы лучше послушаем новых учителей, — сказал кто-то.

— Можно начать и с этого, — согласился Чарушин. — Они недавно побывали за границей…

— Вот-вот, пускай расскажут, как живут там рабочие.

— Хорошо, расскажут, — сказал Чарушин и отошел от стола.

Кропоткин и Корнилова переглянулись.

— Пускай барышня первая, — сказал бойкий Шабунин. — Да сидите, сидите, не утруждайтесь.

И Корнилова, такая серьезная, строгая, поднялась было, но тут же опустилась, как робкая послушная гимназистка. В Европе она, конечно, хорошо освоилась не только в митингующих студенческих кругах, но и в рабочей среде, а вот перед фабричными русскими рабочими, которых еще не знала («чайковцы» познакомились с ними после ее отъезда в Вену), как-то растерялась. Однако скоро сосредоточилась и заговорила свободно.

Она рассказывала о жизни австрийских и немецких рабочих, о том, что они, хотя и менее угнетенные, чем их русские собратья, вступают в борьбу с капиталом, объединяются в общества и союзы и среди них уже появились талантливые предводители. Лейпцигский токарь Август Бебель пять лет назад стал председателем Союза немецких рабочих обществ и был выбран в рейхстаг. Он и Либкнехт создали Социал-демократическую партию и возглавили ее. Но Бебель теперь сидит в тюрьме. Его обвинили в государственной измене. В чем нашли эту измену? Да в том, что он протестовал против военного кредита и защищал в рейхстаге Парижскую коммуну. Именно это не могли простить ему, когда судили, а он и на суде бесстрашно разоблачал захватническую политику Вильгельма и Бисмарка. Нет, ничто не сломит верного и стойкого предводителя рабочих. Он выйдет из тюрьмы и снова возглавит движение. Вернется еще и в рейхстаг.

Что это она все сводит к предводителю и рейхстагу, думал Кропоткин. Не такая уж она, кажется, якобинка, если признает сей буржуазный форум полем борьбы. Или он представляется ей Конвентом? Нет, нам не нужны ни рейхстаги, ни парламенты, ни конвенты. Будущая революция сметет все былые нагромождения власти. И совершит эту революцию народ. Зачем так неумеренно кадить предводителям? Сказано же: не сотвори себе кумира. Хотите соблазнить кого-нибудь из этих петербургских ткачей политической карьерой лейпцигского токаря? Нет, не соблазните. Хорошо вы начали о жизни рабочих и вдруг унеслись к рейхстагу. Воздействие немецких социал-демократов? Придется с вами поспорить, Саша.

И он начал спор с Корниловой, когда подошел его черед говорить, но начал издалека и так осторожно, чтобы избежать прямого столкновения с учительницей на глазах учеников.

— Я слышал, наши товарищи стали знакомить вас с историей, — начал он, не поднимаясь со стула. — Вы, наверное, уже знаете, что когда-то все люди, очень-очень давно, жили равно, равно пользуясь тем, что добывали сообща. Мало-помалу их жизнь развивалась, они начали применять технику, приручать животных и добывать больше, чем могли тут же потребить, и вот наиболее сильные из них стали захватывать излишки, отделяясь от других. Появилась между людьми первая перегородка, которая на протяжении тысячелетий выросла в огромную стену, отделяющую сильных от слабых, богатых от бедных. Теперь человечество разделено множеством перегородок. Главную, чудовищно огромную стену не раз пытался разрушить обездоленный люд. Иногда он, казалось, совсем сваливал ее, но она опять вырастала. Почему же народы не могли разнести ее до последнего камня, чтоб нельзя было ее восстановить?

Видя, как жадно слушают его фабричные, Кропоткин быстро разгорался. Он встал, поднятый вниманием слушателей, тем искренним и доверчивым вниманием, при котором стыдно говорить сидя.

— Было много восстаний и революций. Народ не раз сбрасывал с себя гнетущую власть. Однако, освободившись от одной, он позволял охомутать себя другой власти, другим хозяевам. Что же, так будет вечно? Есть ли выход? Для всех народов мира есть только один путь к свободе — путь, проложенный Парижской коммуной. Мне удалось в Швейцарии близко познакомиться с коммунарами, изгнанными из Франции. Их рассказы убедили меня, что народ может не только свергнуть власть правителей, но и стать хозяином своего города, своей страны. Как только рухнула в Париже власть привилегированных, все чиновники разбежались, оставив учреждения пустыми. И рабочие быстро установили новый порядок. Бывший пастух и корзинщик Малон стал членом Совета Коммуны и мэром города. Его друзья, переплетчик и столяр, тоже занялись делами Совета. Рабочий Тейш собрал простых почтальонов, поручил им всю почту, и они организовали бесперебойную работу связи, легко освоив ее сложность. Народ все может. Это непобедимая сила. В последние годы, впервые в истории, народы пошли к всемирному объединению. Восемь лет назад родилось могучее дитя трудового люда — Международное товарищество рабочих…

Разгораясь больше и больше, он уже призывал выборгских фабричных рабочих готовиться к той великой борьбе, которая разворачивается в мире. От такого призыва следовало бы покамест воздержаться, но это была его первая речь пропагандиста, и ему хотелось получше испытать, может ли он воздействовать на сознание этих фабричных рабочих, наполовину еще крестьян, представителей основного российского населения, в котором и должны развернуть главную работу «народники».

Внимание фабричных не ослабевало, и Кропоткин мог говорить, пока оно не истощится, но он вовремя остановился.

Он ожидал, что Корнилова, сторонница немецких социал-демократов, затеет с ним спор о путях борьбы, когда разойдутся рабочие. Но Саша заспешила в Измайловские роты, в штаб-квартиру, к больной старшей сестре. Он вызвался ее проводить.

Они ехали в полупустом вагоне конки (близилась полночь). Сидели рядом у стенки. Рессоры почти не пружинили, и вагон дрожал, не покачиваясь, гулко отзываясь на шум и стук колес. Саша сидела с опущенной головой, положив на колени руки в муфте. Лицо ее, слабо освещенное сбоку лампой с прокопченным стеклом, было серовато-бледно. Она молчала, угрюмо задумавшись. Только где-то уже в конце Литейного едва заметно улыбнулась.

— А вы, оказывается, бакунист, — сказала она очень тихо, хотя под грохот вагона можно было говорить громче, не опасаясь, что услышат посторонние, да и никто из пассажиров не сидел поблизости.

— Это нехорошо, быть бакунистом? — сказал Кропоткин.

— Нет, и это хорошо. В России все направления хороши, если они подтачивают монархию. Вы, конечно, осуждаете меня за Бебеля. Недовольны, что я много говорила о нем?

— Не осуждаю, но хотелось бы, чтоб вы подробнее рассказали о жизни немецких и австрийских рабочих, а не о Бебеле.

— Но он ведь присоединил Союз немецких рабочих обществ к Интернационалу, о котором вы сегодня так горячо говорили.

— Присоединил? По-моему, Союз сам присоединился. Вождь не может и не должен править обществом.

— Он может и должен направлять.

— А если его направление ошибочно?

— Но Бакунин ведь тоже вождь.

— Нет, он только теоретик и трибун.

— Вы целиком принимаете его теорию?

— Не целиком. Не принимаю призыва к немедленному всероссийскому восстанию. Еще не время. Не верю в его надежду на разбойничество в этом восстании.

— Ладно, отношения выяснены, — сказала Корнилова. — Мир. — И она, вынув руку из муфты, подала ее Кропоткину.

— Мир, но не без споров, — сказал он. — Что с Верой Ивановной?

— Какая-то затяжная болезнь. Боюсь, как бы не чахотка.

— Кто из докторов ее смотрел? Веймар может ведь пригласить и профессора.

На площадке вагона раздался звук колокола. Александра Ивановна встала.

Они вышли из вагона в конце Загородного проспекта, у Технологического института. Он проводил ее до штаб-квартиры, вернулся к институту и пошагал по Большому Царскосельскому проспекту к Фонтанке, бодрый, веселый, довольный жизнью. До Малой Морской было не меньше двух верст, но он и не заметил, как пронесся по этому пути.

— Стали загуливаться, ваша милость? — сказал дворник, встретив его у подъезда, — Раньше сидьмя сидели дома.

— Буду работать вечерами в Географическом обществе, — сказал ему Кропоткин.

Он прошел в свою комнату, зажег настольную лампу и зашагал из угла в угол — двух верст ему не хватило, чтоб обдумать (привык думать в движении) сегодняшний вечер. Ну вот, знакомство с фабричными состоялось. Не так уж они забиты и отуплены. И живой связи с деревней еще не утратили. Этот чернявый худенький Гриша хорошо понимает, в чем корень крестьянских бедствий. Община задавлена. Она выгодна правительству — облегчает сбор податей. Все так, Григорий Федорович. Но именно в ней, в сельской общине, заложено зерно грядущего социализма. На этом сходится вся наша троица общинных апостолов — и Герцен, и Чернышевский, и даже Бакунин, ярый враг теперешнего мирского уклада.

Явилась Лиза с чаем на подносе.

— А вот это вы напрасно, голубушка, — сказал Кропоткин.

— Вы же не пили вечером, — сказала она.

— Вечерами я буду часто засиживаться в нашей конторе. Не надо беспокоиться. Зачем поднялись?

— Я не ложилась. — Лиза поставила чай на столик и присела на кушетку. — Пожалуйста, пейте.

— Не ложилась, чтоб принести сюда чай?

— Нет, я читала «Большую медведицу».

— И как, нравится роман Хвощинской? — спросил Кропоткин и сел рядом с ней.

— Хороший, очень чувствительный. Только не пойму я, почему эта Катя все чем-то недовольна? Живет в культурном обществе, в обходительном, вежливом, а все куда-то рвется. Она ведь любит Верховского, и он ее любит, чего же еще ей надо?

— Видите, Лиза, Верховский — пустой человек, а Катя — натура деятельная. Она не может найти в нем истинного друга. Ей тесно в том «культурном» обществе.

— Господи, какая такая теснота? Она живет просторно, не в людской, не в каморке какой-нибудь.

— Я не о той тесноте, Лиза. Кате душно в обществе болтунов речистых. Она становится сельской учительницей и старается рассеять мрак деревенской жизни. Она нашла то, к чему рвалась ее душа.

— Если бы Верховский ее не любил, тогда другое дело. Куда же еще душе рваться, если есть взаимная любовь? Не понимаю.

— Ладно, Лиза, идите спать, — усмехнулся Кропоткин. — Поздно. — Он вынул из кармана часы. — Второй час — не выспитесь.

— Я хотела забрать посуду.

— Завтра, хорошо?

— Хорошо. Простите, пожалуйста, я вам мешаю.

— Да нет, не мешаете. Посидите, если…

— Нет, я ухожу. Простите.

Лиза поспешно вышла.

Обиделась, подумал Кропоткин. Неладно как-то получилось… Никак не может понять литературных героев, идущих в мужицкую жизнь. Высмеяла мордовцевского Караманова, теперь осудила Катю. Да, Лизу уж ничем не заманишь в крестьянскую избу. Сыто и чисто живущие слуги более брезгливо презирают «сермяжную чернь», чем их хозяева. Перовские выходят не из горничных. Что же Соню так крепко зацепило в Едимонове? Надолго, говорят, там засела. Вернется — расскажет, какова в губерниях почва, подошла ли пора сеять. Из фабричных надо готовить сеятелей. Это будут лучшие деревенские пропагандисты. Они-то уж найдут общий язык с мужиками. Мы выпустим десятки, а затем и сотни, тысячи крестьянских глашатаев революции.

ГЛАВА 6

Чем короче становились осенние дни, тем быстрее они пролетали, но именно теперь Кропоткину не хотелось, чтоб время неслось с такой скоростью. Вечера он проводил среди друзей и рабочих на Выборгской стороне, и только эти куцые дни оставались для географической работы, а она, казавшаяся летом совершенно бесполезной, вновь обрела смысл, потому что ею очень интересовались вернувшиеся из экспедиций географы, интересовались и «чайковцы», не хотевшие отлучать исследователя от науки. «Вы работаете на будущее русского народа, — говорили ему, — и должны закончить свои труды». Он понимал, что два больших труда завершить не успеет (нужны годы, а Третье отделение столько времени не отпустит), и усиленно штурмовал хребты Сибири, оставив в стороне древние ледники. Но однажды он наткнулся на обыкновенный камень, и это побудило его наступать по двум направлениям. Как-то в воскресный день, после занятий с рабочими, он вышел из дома Байкова вместе с Клеменцем. Было тепло, однако снег, несколько раз выпадавший и сходивший, улегся теперь окончательно — не таял. Они решили прогуляться, уйти за город, побыть в тишине. Дмитрий увел его в сторону Охты, в Кушелевку, в бывшее владение графа Кушелева-Безбородко, где позапрошлым летом зарождалось тайное общество, задуманное Натансоном. Как раз в то время, когда судили нечаевцев, здесь, в общественном саду, в открытом доме, на глазах гуляющих дачников жила молодежная коммуна (человек пятнадцать), состоявшая из студентов и курсисток. Здесь жили идеями, нравственно противоположными тем, которые злорадно выволакивал на свет суд, старавшийся отпугнуть молодежь от революционного движения. Здесь жили на конине и черном хлебе, чтобы вытравить из себя барство и попутно сэкономить на харчах деньги, нужные на книги и дела. Клеменц, оставив Казанский университет, поступал тогда в Петербургский. Он познакомился со студентом Чайковским, и тот привел его в Кушелевку. Дмитрий потом часто навещал кушелевцев, они его подкармливали и готовили к вступлению в их общество.

— Вот тут и обитала наша община, — сказал Клеменц, подведя друга к одинокому дому с закрытыми на болты ставнями.

Сад был пустынен, заснежен и безжизненно тих. Вокруг дома — ни единого следа, только мышиная строчка, уходящая под тесовую обшивку крылечка.

— Трудно представить, что тут шумела жизнь молодой компании, — сказал Кропоткин.

— А шумела, — сказал Клеменц. — И споры, и песни, и даже русская борьба — все было. На удивление дачным зевакам. Натансон не любил дурачества. Он всегда был серьезен, деловит, мрачноват. Вон у тех деревьев читали на траве Марксов «Капитал». Немецкое издание. Читали и тут же переводили для тех, кто не знал немецкого… Да, тут начинался наш маленький дружеский социализм. А ведь это, пожалуй, знаменательно. Коммуна социалистов во владении графов. Да и каких графов! Кушелевых-Безбородко! Скрещение двух родовитейших фамилий. Безбородки в прошлом веке и в начале нынешнего были могучими государственными воротилами. А Кушелевы еще Иваном Третьим пожалованы поместьями. — Клеменц был компетентнейший знаток русской истории, знакомил с ней рабочих, а друзей, как только подвертывался подходящий случай, засыпал подробностями исторических фактов. — При Грозном Кушелевы ходили брать Казань, двое погибли. При Тишайшем воевали с повстанцами Степана Тимофеевича, опять двое погибли. Пугачевщина обошла их стороной, а до будущего великого восстания едва ли кто из них доживет.

Они постояли у запустевшего дома и пошли снежной целиной к тропе. Тут-то и наткнулся географ на камень — горбатый гранитный валун, один бок которого, крутой и гладкий, краснел под нависшим сверху снегом. Кропоткин обмел перчаткой глыбу и опустился перед ней на корточки.

— Посмотри, Митя, — сказал он, гладя ладонью гранит. — Это характерный эрратический валун. Финляндский гранит. Приполз сюда под огромной толщей льда. Движение его отшлифовало и нанесло шрамы. Видишь эти косые бороздки? Я осмотрел тысячи подобных валунов и теперь совершенно убежден, что именно под движением мощных ледников расползлись они по европейским и азиатским равнинам, а не плавающие льды разнесли их, как утверждает Лайель.

— Лайеля и его последователей ты уже опроверг.

— Разве так опровергают? — Кропоткин встал, вынул из кармана «Пушки» и закурил. — Статьей не опровергнешь. Надо обосновать новую теорию. Обосновать и доказать. Надо ни много ни мало воссоздать картину древнего оледенения, установить границы его распространения в Европе и Азии. Описать весь ледниковый процесс, образовавший породные наносы. Материалы собраны, но лежат мертво. Нет времени взяться за них.

— Но нельзя оставлять дело на половине, — сказал Клеменц. — Посидим, дружище, подумаем, как быть. — Он снял свой ветхий клетчатый плед, накрыл им валун, и они сели.

Кропоткин окинул взглядом сад — черные деревья на ослепительно белом снегу.

— Представляешь, Митя, когда-то эти места, где мы с тобой живем, думаем, рвемся в будущее, лежали под верстовой толщей льда. Откуда он появился, такой лед? Шли тысячелетия, на земле росли тучные деревья и травы, человек, еще мало отличаясь от зверя, жил довольно легко, пищи ему хватало, в одежде и кровле почти не нуждался. Но постепенно наступал холод. Шли еще и еще тысячелетия, на Скандинавском полуострове и в Финляндии скапливались льды. Потом они поползли и покрыли всю северную Европу, двинулись и дальше на юг. Понадобились тысячелетия потепления, чтобы началось таянье льдов и наступил озерный период. Озера и болота стали медленно высыхать. С юга надвигалась растительность. Эпоха высыхания продолжается и ныне. Она засушивает леса и расширяет степи на юго-востоке Европы и в других частях света. Жертвой ее уже пали земли Центральной Азии. Человек должен найти способ, чтоб остановить процесс высыхания.

— Послушай, Петр, тебе необходимо, совершенно необходимо закончить свои труды. И как можно скорее. Что, если на время оставить работу в нашем обществе? Твое научное дело имеет огромное значение.

— А борьба за освобождение народа? Она что, не имеет никакого значения? Сперва надо освободить человека от социальных пут, и тогда он сможет успешно бороться с природными бедствиями. Нет, дорогой, от дел общества я не отойду. Надо как-то исхитриться в использовании времени, чтоб хватило его на то и на другое.

— Как же ты исхитришься?

— Урежу сон, урежу прогулки. Сегодня вот мы с тобой перехватили через край. Пойдем, Митенька, к нашим делам.

Они вышли на тропу и направились к воротам сада.

— Скажи, святой Петр, когда тебя зацепили и поволокли эти ледники? — спросил Дмитрий.

— Зацепили-то очень давно, еще в детстве. Я видел валуны в Москве на Воробьевых горах, в Сокольниках. Видел их на калужской земле, в окрестностях нашего Никольского. Они манили меня своей загадочностью. Мой домашний учитель, студент, читавший, вероятно, Лайеля, объяснял, что эти камни приплыли по древнему морю на льдинах. Но что же их так отшлифовало? Почему на них косые бороздки? Казалось, их протащили под большим давлением по какой-то твердой неровной поверхности. В Сибири я нашел такие же шрамы на камнях и скалах у подножий гольцов. Стало ясно, что это работа сползающего льда. С вершин Восточного Саяна я почти въявь увидел древние ледники. А валуны, морены и наносные гряды Финляндии помогли мне не только уяснить ледяное движение, но и установить его направление. Льды двигались со Скандинавского полуострова и Финляндии на юго-восток. Финляндия окончательно разгадала загадку, над которой я думал много лет. Но знаешь, Митя, Финляндия же убедила меня, что наукой заниматься теперь не время. Там я видел много бедных крестьян, с трудом возделывающих усыпанные валунами поля. В одиночку они не в силах обудобить эту дикую каменистую землю, а чтоб объединить их, надо переделать весь социальный строй.

— Значит, наукой заниматься, говоришь, не время? А как быть с твоей ледниковой теорией? Как с твоей орографией? Отступиться?

— Нет, эти работы закончу, — сказал Кропоткин. — Во что бы то ни стало. Возьмусь теперь и за ледники. Решено.

Его решения всегда были непоколебимы. Вернувшись в свою комнату, он достал из нижних ящиков стола «ледниковые» папки и начал их разбирать, просматривая и приводя в рабочий порядок рукописи статей, финляндские походные записи, карандашные планы и карты, зарисовки больших валунов и каменных «бараньих лбов» со шрамами, разрезы морен, наносных гряд и речных русел…

С этого дня он наступал по двум направлениям — штурмовал и хребты Сибири, и древние ледники. С утра, на свежую голову, писал книгу о великой горной стране. С обеда обрабатывал финляндские материалы. А вечером убегал на Выборгскую сторону. Здесь тоже развертывалось наступление. На Большом Сампсониевском проспекте, в угловом доме купца Байкова, шла работа с фабричными, будущими народными трибунами. Невдалеке, на Астраханской улице, в просторной квартире студента Низовкина, Сердюков собирал заводских рабочих. Они сходились сюда с трех углов города («уже занятых нашими войсками», — говорил Сердюков) — с Выборгской стороны, Васильевского острова и Невской заставы. Заводские разительно отличались от фабричных. Занятые большей частью казенной оружейной промышленностью, они больше зарабатывали и гораздо лучше одевались. Почти все ходили в драповых синих пальто, в поярковых шляпах, а кое-кто и с тростью. Их уже познакомили с историей европейской цивилизации по Дрэперу, с теорией свободы по Миллю (работа Сердюкова). Многие читали Лассаля, Бокля, Шпильгагена. Подступали к Марксу (общество достало теперь несколько экземпляров «Капитала» русского издания). Они хотели слушать серьезные лекции. И Кропоткин читал эти лекции, набрасывая широкие картины революционного движения в западных странах, картины движения рабочих армий, объединяющихся во всемирную армию — в Международное товарищество рабочих. Говорил он и о западных течениях социалистической мысли, отвергая лассальянцев, помышляющих построить социализм при помощи буржуазного государства, и бланкистов, пытающихся опрокинуть это государство силами заговора.

Науку в своих лекциях он не затрагивал, но однажды его натолкнули и на эту тему. То было в самом конце вечера, который он посвятил истории Парижской коммуны. Рабочие уже поднялись, чтобы разойтись, и тут один из них спросил:

— А как вы смотрите на развитие науки? Облегчит ли сколько-нибудь современный технический прогресс жизнь трудового народа? — Это был Виктор Обнорский, слесарь Патронного завода, похожий скорее на молодого инженера — совершенно интеллигентный вид, ухоженная бородка, галстук, крахмальные стоячие углы воротничка.

Рабочие, двинувшиеся к выходу, остановились, потом вернулись, сели на свои места.

Кропоткин минуту сидел молча, обдумывая, как ответить на вопрос слесаря. Машинально он протянул руку к потускневшей настольной лампе, покрутил фитильный штифтик, но пламя под стеклом совсем потемнело, стало дьмно-багровым, а фитиль обуглился.

— Кончился керосин, — сказал хозяин, студент Низовкин, сидевший, как и его сожитель Сердюков, здесь же, среди рабочих.

Низовкин сходил в соседнюю комнату, принес другую лампу. Кропоткин успел за это время обдумать ответ на вопрос Обнорского.

— Лет двадцать тому выделили из нефти любопытное вещество, — начал он. — Оно горело в лампе лучше, чем дорогой фотоген, незадолго до того открытый. Не прошло и четверти века, а мы уж не можем теперь представить нашей жизни без этого вещества, называемого ныне керосином. Керосин заменил все растительные горючие масла, вытесняет газ и свечи. Он заставляет человека добывать больше нефти, которую люди издавна знали, но почти не пользовались ею. А добывать в большом количестве нефть — значит черпать ее из земных глубин. Рыть вручную глубокие колодцы и черпать нефть бадьями — дело невообразимо трудное и, главное, невыгодное для промышленников. И вот один из предпринимателей, человек не без головы, приспособил машину, пробурил глубокую скважину и стал из нее выкачивать по тридцати бочек в день. И пошла писать губерния! Закипело нефтяное предпринимательство. — Кропоткин встал со стула, почувствовав нарастающее внимание. — Нефть — не только керосин. Десяток лет назад французский механик Ленуар изобрел газовый двигатель. Можно не сомневаться, что скоро появятся двигатели, работающие на керосине или другом каком-нибудь нефтяном продукте. Что же даст рабочему люду нефть? Что дадут ему будущие двигатели? Пар, впряженный в работу Уаттом, нисколько не улучшил жизнь рабочих, не улучшит и огонь нефти. Сейчас вам, петербургским заводским мастеровым, платят больше, чем фабричным, но дальнейшее развитие техники обесценит и ваш труд. Машина может облегчить жизнь рабочего, но для этого он должен стать ее хозяином, а пока ею владеют те, в чьих руках находитесь и вы сами, никакого облегчения не дождетесь. В свободном, равноправном обществе машина — благо. В иерархическом, сословном государстве она является лишь рычагом, который опирается на нижние общественные слои, давит на них и все выше поднимает верхние. Такой же рычаг представляет собой и наука, мать всех машин. Только революция может разрушить эту социальную механику.

— Выходит, до революции нашему брату, чумазому, в люди не выбиться, — сказал Игнатий Бачин, нехорошо усмехаясь. Он тоже, как Обнорский, был слесарем оружейного завода, но к интеллигентности не тянулся, даже, кажется, презирал ее, говорил нарочито грубо, на лекции приходил, в отличие от других, всегда в рабочей одежде. — Выходит, нам нечего соваться в калашный ряд. Сиди себе на ржанухе, пока не придет революция. А барышня прошлый раз тут другое толковала. Немецкие рабочие уже теперь кое-чего добиваются.

Посев Александры Ивановны, подумал Кропоткин. Придется как-то сгладить противоречие.

— Да, в Германии рабочие заявляют свое право на политику, — сказал он. — Даже имеют некоторый успех. Там другие условия. Правительство Вильгельма и Бисмарка выиграло войну с Данией, с Австрией, затем разгромило Францию. Объединив во время этих войн всю Германию, оно почувствовало себя настолько прочным и сильным, что не побоялось допустить рабочих к политике, правда, к самому ее краю. Конституция Германской империи очень узка и далека от истинного равноправия, но в России и таковой нет. Не имея возможности бороться за долю своих прав открыто, русский народ скрыто подготовит революцию и силой возьмет все права полностью.

— Улита едет, да когда-то будет, — сказал Бачин. Он встал, подошел к столу. — Ничего, господин Бородин, мы и до революции заставим правительство считаться с нами. Остановим заводы и фабрики — на-кась, выкуси! — И он опять нехорошо усмехнулся, глядя в упор в глаза Кропоткина. — Всех на колени поставим.

— Ну-ну, Игнатий, рано так широко замахиваешься, — остановили его товарищи.

Рабочие разошлись. Кропоткин ощутил неприятный осадок на душе. Он закурил папиросу и засновал вокруг стола, развешивая в воздухе сизые космы дыма. Сердюков и Низовкин долго сидели молча. Потом Низовкин поднялся.

— Ладно, господа, посидите тут, потолкуйте, — сказал он. — Я пойду погуляю, раз так.

— Да какая теперь прогулка? — сказал Сердюков. — Поздно. И холодно.

— Ничего, пройдусь по морозцу. — Низовкин оделся в прихожей и вышел в коридор, хлопнув дверью.

— Он что, обиделся? — спросил Кропоткин.

— Похоже, — ответил Сердюков. — Счел, видимо, что мы хотим поговорить наедине.

— Неладно выходит. Человек предоставляет нам квартиру, помогает в работе, а мы сторонимся. Почему бы его не принять в общество?

— Ничего, уладим и с Низовкиным… А каков Бачин, а? Грозится остановить заводы и фабрики.

— Что ж, когда-нибудь рабочие смогут остановить всю промышленность. Для этого надо только всем захотеть и суметь сговориться.

— Только и всего! — рассмеялся Сердюков.

— Да, только и всего. Когда русский народ захочет революцию и сумеет сговориться, он совершит ее, а если он не хочет разрушения существующего строя, его не поднимут на восстание ни вожди, ни заговорщики, ни тысячи печатных призывов.

— Что же нам остается?

— Остается лишь помогать народу осмысливать то, что он хочет. Пробуждать его сознание.

— Вот мы и пробуждаем. Мы первые в России сблизились вплотную с рабочими. Прошел год, ну немного больше, как мы сошлись, а видите, какова зрелость сознания наших заводских друзей.

— Да, в Европе эти люди могли бы уже выступать с речами на митингах. Но знаете, у некоторых из них замечается некое пренебрежительное отношение к малоразвитому фабричному люду. Тут проклевывается сознание какой-то новой привилегированности. Это надо заранее вытравлять, иначе появится еще одна социальная перегородка. А вот Бачин, кажется, желает отгородить рабочих от всех других сословий.

Кропоткин вдруг смолк, вновь увидев неприятную бачинскую усмешку. Она сейчас вызвала в памяти черты какого-то другого человека. Мелькнуло чье-то знакомое лицо. Чье именно? Он напрягал память, понуждая ее точнее воспроизвести это лицо. Да зачем оно тебе? — думал он, но все равно тщился установить, чья физиономия усмехнулась ему по-бачински. Он долго кружил по комнате и, осуждая свое бессмысленное усилие, пытался вернуть мелькнувшее лицо, хорошенько его рассмотреть, но оно ускользало, расплывалось и наконец совсем исчезло.

А через два дня он увидел это лицо в читальном зале книготорговца Черкесова.

Черкесов торговал книгами в обеих столицах. В московском его магазине был арестован ближайший сообщник Нечаева Успенский, в петербургском не так давно конфисковали «Азбуку социальных наук», изданную «чайковцами». Книготорговца не раз трясли за связь с тайными обществами, но он не прерывал этой связи — отпускал партии книг в долг и по дешевой цене, принимал крамольные издания. Опасные нигилисты, которыми его постоянно пугали, находили радушный приют в его книжном заведении на Невском проспекте, в доме, стоявшем против Публичной библиотеки. Посетив книжный магазин, помещавшийся внизу, нигилист поднимался в бельэтаж, в библиотеку, раздевался и проходил по ковровой дорожке в читальный зал, уставленный двумя рядами зеленых столов. Здесь можно было прочесть любое российское периодическое издание и некоторые иностранные газеты и журналы. Кропоткин обычно читал тут «Всемирный путешественник» и «Горный журнал», но на этот раз пришел сюда уяснить правительственные дела Франции, страны революций, осажденной монархистами. Странно, но он был сейчас на стороне Тьера, убийцы Парижской коммуны, который в страшные майские дни семьдесят первого года бесстыдно хвалился, что почва Парижа пропитана кровью и покрыта трупами. Теперь он стоял во главе республики и, боясь народного возмущения, давал отпор наглым роялистам, готовым в любой подходящий момент восстановить монархию.

Кропоткин обложился газетами и просматривал заграничные сообщения одно за другим. Баллотировка окончилась победой Тьера, но газеты в дальнейший успех президента не верили. «Не возобновится ли окончившийся вчера вечером кризис при первом же удобном случае, например по поводу обсуждения бюджета? Восторг радикалов партии Гамбетты далеко не всеми разделяется. Верно пока только то, что Тьер еще ночует сегодня в Версальской префектуре и что генерал Дюкро не приступит завтра, как он сам несколько поторопился объявить, к ссылке подозрительных лиц по предписанию диктатора или триумвира Шангарнье».

Кропоткин отложил газету, задумался. Вот они, махровые монархисты. Генерал Дюкро, генерал Шангарнье, маршал Мак-Магон и прочие. Воители, приведшие Францию к разгрому. Боже, как они ненавидят республику! Даже такую общипанную, какой ее содержит Тьер и какой поддерживает Гамбетта. Пожалуй, уничтожат ее. Бедная Франция. Нельзя тебя не любить за революции, но нельзя и простить твое теперешнее смирение…

Он откинулся на спинку стула, осмотрел сидевших в зале людей и увидел поодаль лицо, мелькнувшее перед ним два дня назад. Оно принадлежало Феофану Лермонтову.

Лермонтов сидел за крайним столом в противоположном конце зала. Давеча, когда Кропоткин входил сюда, его там не было. Он пришел, видимо, недавно, но уже успел глубоко погрузиться в чтение. Кропоткин не видел его с того весеннего дня, когда Миша Куприянов разоблачал этого надменного гордеца в квартире коммунарок в Басковом переулке. Лермонтов вскоре покинул «чайковцев» и собрал свой кружок. Кропоткину сейчас не хотелось встречаться с ним вплотную. Он поспешно вернулся к газетам. Потом все же еще посмотрел на Лермонтова, и тот как раз в сию секунду тоже поднял взгляд. Они обменялись кивками.

Кропоткин просмотрел газеты и отнес их библиотекарю. Тут-то и перехватил его Лермонтов.

— Мне надо поговорить с вами, князь, — сказал он.

— Слушаю, — сказал не очень приветливо Кропоткин.

— Нет, не здесь. Пройдемтесь.

Они оставили читальный зал, оделись, спустились вниз и вышли на Невский.

— Вам в какую сторону? — спросил Лермонтов.

— На Малую Морскую.

— Не годится. Людный путь, не поговоришь. Пройдемте в Михайловский сад, там никаких помех.

Кропоткин пожал плечами, неохотно свернул с ним на Садовую. Лермонтов шел молча чуть впереди, засунув правую руку в оттянутый чем-то карман пальто. Что у него там? Неужто револьвер? Не покушение ли затевает? Такая таинственность, такая серьезность.

Феофан шагал быстро. Он был без калош, и утоптанный снег резко взвизгивал под его ботинками.

Михайловский сад оказался совершенно безлюдным. Никто не мог сюда забрести в такой жгуче-морозный день, но Лермонтов все дальше и дальше уводил Кропоткина от улицы. Наконец остановился.

— Ну, как там поживают книжники? — сказал он, усмехаясь, и Кропоткин убедился, что бачинская позавчерашняя усмешка и впрямь была поразительно похожа на феофановскую. — Чем они занимаются?

— Если книжники, то чем же им заниматься, как не книгами? — сказал Кропоткин.

— А вы? Тоже штудируете?

— Разумеется.

— Вот что, князь, переходите ко мне.

— Что вы меня титулуете?

— Неприятно? Если неприятно, прошу прощения. Переходите, говорю, ко мне. В мой кружок. Вам там делать нечего. Вы человек бакунинского направления. Надо действовать, а не сидеть над книгами. Или будете выслушивать нравоучения молокососа Куприянова? Разглагольствования Клеменца? Умиротворительные словеса Чайковского? — Лермонтов переступал с ноги на ногу, постукивал ботинком по ботинку, правую руку держал все в кармане пальто, а левой натягивал шапку на уши.

Кропоткин поднял воротник шубы.

— Оставим этот разговор, — сказал он. — Я не хочу слушать, как вы поносите моих товарищей.

— Они были и моими товарищами. Я сожалею, что потерял с ними много времени. Неужели вы останетесь с этими болтунами?

— Довольно! — вспыхнул Кропоткин. — Делитесь вашей склокой с кем угодно, только не со мной. Честь имею. — Он повернулся и пошел прочь. Пройдя десяток шагов, он спохватился, что рванулся не в ту сторону — надо было выйти на Екатерининский канал, откуда гораздо ближе до Малой Морской. Однако возвращаться он не стал, чтоб не попасть еще раз на глаза Феофану, оставшемуся позади. Стоял ли тот на месте или подался куда-то? Кропоткин не оглядывался. Он вышел на Садовую и зашагал к Невскому. Удивительно похожа бачинская усмешка на феофановскую, думал он. Того и другого роднит высокомерие. Этот гордец понятен. Вероятно, еще в детстве, в семье, был выделен за «талант» и вырос с мечтой о славе. Возможно, и в тайное общество вступил, чтоб снискать широкую известность. Рвется в вожаки, высмеивает товарищей, считая себя одаренным деятелем. Но откуда такая надменность у Бачина? Видно ведь по его мрачному и грубому лицу, что он успел за свои двадцать лет (ему не больше) хлебнуть немало нужды и горя. А может быть, тут нет никакого противоречия? Человек до крайности обозлен, потому и хочется ему поставить «всех на колени». Надо вдохнуть в тебя, Бачин, чувства истинного борца. С одной злобой в революцию нельзя идти. Нужна вера в истинную свободу человечества, нужна радость созидания.

Забывшись, он шел почти серединой улицы, не обращая внимания на проносившиеся экипажи. Но вот пролетели и остановились невдалеке впереди легкие изящные сани, обитые голубым сукном. Из них выскочил человек в военной шинели — драгунский офицер Донауров, приятель по Пажескому корпусу. Он подошел и обнял Кропоткина.

— Камо грядеши, странник? — спросил он.

— Восвояси, — ответил Кропоткин.

— Далеко обитаешь?

— На Малой Морской.

— Садись, довезу.

Они сели в сани, укрыв ноги меховой полостью.

— На Малую Морскую! — приказал Донауров кучеру. — Что-то нигде не видно тебя, князь, — сказал он, отщипывая от усов льдинки. — Во дворце совсем не показываешься.

— Работа, — сказал Кропоткин.

— Описываешь свои путешествия? Хорошее дело, но не надо забывать и гнездо, откуда мы вылетели. Все разлетелись. Встречаюсь с одним Шаховским. Кстати, на днях у него спрашивал о тебе государь. «Не раскаивается ли князь, что променял военную службу на географию?»

— Разве он знает, чем я занят?

— Как ему не знать, если председательствует у вас его брат. Говорят, тебя хотели поставить генеральным секретарем вашего заведения. Отчего же отказался?

— Я был в то время в Финляндии и думал надолго там остаться, — солгал Кропоткин (он действительно путешествовал тогда по Финляндии, но отказался от должности генерального секретаря именно потому, что председателем Географического общества был несведущий, но всесильный великий князь Константин, а вице-председателем — сведущий, но бессильный Литке, так что секретарство Кропоткина при таких обстоятельствах не принесло бы науке никакой пользы).

— Не забывай, путешественник, былых своих приятелей, — говорил Донауров. — Надо почаще встречаться. В театр бы теперь всем вместе ввалиться. Не собраться. Втроем — можно. На «Прекрасную Елену» пойдешь?

— Боже упаси. Оффенбаховщина меня не влечет, а она ныне всюду царит.

— К какому дому прикажете подвезти? — спросил кучер, повернув на Малую Морскую и оглянувшись.

— К девятнадцатому, — сказал Кропоткин.

— Так где же встретимся? — продолжал Донауров. — В Зимнем? Конечно, в Зимнем. Там наш общий приятель. Мы заедем за тобой с Шаховским.

— Меня в квартире невозможно застать. — Кропоткин успел сообразить, что пажеские приятели могут внести в его жизнь немалую помеху. — Я работаю в библиотеках. Мне легче тебя найти. На старом месте живешь?

— Нет, братец, оттуда я съехал. — Донауров расстегнул шинель и достал из кармана мундира визитный билет.

Кучер подвернул к подъезду. Кропоткин пожал приятелю руку, выскочил из саней. Изящный экипаж развернулся и умчался к Невскому.

А что, в Зимний надо все-таки иногда заходить, подумал Кропоткин. Это, может быть, пригодится, если друзья предложат начать агитацию в правительственных кругах. Но друзья покамест не возобновляют разговора о конституции. И хорошо, что не возобновляют. Что хотел предложить Лермонтов? Заговор? Нет, у этого одно в голове — призыв к немедленному восстанию. Или он изменил свою стратегию? Надо было его все же выслушать. Не хватило терпения. Что же у него в кармане? Похоже, револьвер. Для чего? Оружия, кажется, нет ни в одном из петербургских тайных обществ и кружков. Пожалуй, ни у одного человека. До вооружения еще очень далеко. Но как знать, возможно, и не так уж далеко. Народные бури разражаются временами внезапно.

Он согрелся в комнате и сел за письменный стол. Вскоре пришла Лиза с чаем на подносе. На этот раз она ни на минуту тут не задержалась. Зато под вечер, перед сумерками, когда он глубоко вошел в работу, она опять появилась. Зажгла ему настольную лампу и села на кушетку позади сбоку. Он нарочно достал из кармана жилетки часы и положил на стол. Работал и поглядывал на них. Прошло десять минут — Лиза сидела. Он начинал нервничать, но сказать, что она мешает работать, был не в силах. Прошло еще пять минут — она все сидела, и он чувствовал неотрывный ее взгляд на своем затылке.

— Простите, Петр Алексеевич, — заговорила она, — я хотела спросить… У вас есть родные?

— Есть, Лиза, есть, — сказал он как можно мягче, подавляя свое раздражение. — Есть брат, есть сестра, племянница, племянники.

— Это от них вам приносят письма?

— От них.

— А где они живут?

— Брат — в Швейцарии, сестра — в Москве.

— Вы их любите?

— Конечно.

— Всех одинаково?

Кропоткин вдруг вскочил со стула.

— Лиза, голубушка, вы мешаете мне работать. Нельзя так…

Она густо покраснела, замигала. Уткнула лицо в ладони и выбежала. Кропоткин остался в растерянности. Ну вот, сразил девушку. Убил. Где же твой такт, утонченный человек? Можно было бы давно поговорить с ней откровенно и заранее притушить как-то ее чувства привязанности. Чувства привязанности? А может быть, это истинная любовь? Неужели не мог осторожно заранее образумить девушку? Замечал ведь, как она тянулась к тебе. Замечал, беспокоился, даже раздражался, но молчал, деликатничал. И вдруг взорвался. Барская деликатность, барская раздражительность. Барские психологические извивы. Никак не можешь вытравить все это начисто. Девушка мешает, видишь ли, работать. Раньше никто не мешал. Писал ведь на людях — у таежных костров среди конюхов и проводников, на баржах в компании бывших каторжников (разбойников и убийц), в читинских канцеляриях под шум молодой чиновной братии. Только в своей офицерской квартире не мог как следует сосредоточиться. Донимал денщик Петров.

Петрова навязал отец перед отъездом сына в Сибирь. Этот отставной солдат показал себя во всей прелести в Чите. Кропоткин днями сидел в канцеляриях над проектами забайкальских реформ. Денщик бездельничал в квартире и каждый вечер встречал своего начальника пьяным. Хозяин замечал, что из его карманов исчезают мелкие деньги, однако обвинить слугу не решался. Терпел и воровство, и пьяную болтовню. Только садясь за письменный стол, просил Петрова выйти. Петров выходил, но вскоре вновь появлялся. «Ваше сиятельство, послушайте, что я вспомнил, — говорил он и начинал нелепые россказни о крымских своих приключениях. — Дело было на Малаховом кургане. Палим мы из орудий по французикам, палим, и вдруг подходит сам Нахимов. Ну как, грит, Петров, одолеем неприятеля? Одолеем, грю, ваш сокопресходительство, счас дадим ему жару, мать его за ногу». — «Ну что ты мелешь? Ты же в Севастополе не бывал. Иди спать, прошу тебя, не мешай». Денщик уходил в свою каморку, топтался там с полчаса и опять возвращайся в комнату, опять принимался нести чушь. И Кропоткин однажды не выдержал, схватил его за плечи, яростно тряхнул и с силой вытолкнул вон. И заперся. Петров забарабанил в дверь. «Князь, князюшка, откройте! Я за вас жизнь положу. Впусти, князюшка, впусти!» Князь не впустил, и на следующий вечер денщик встретил его жалобой. «Ваше сиятельство, вчера вы мне зуб выбили». «Как, я выбил зуб?! Я ведь тебя не бил». — «Так точно, не били, но я ударился в дверь, когда вы изволили меня толкнуть». — «Прости, друг! Прости меня, варвара». — «Бог простит. Я не обижаюсь, но вот зуб болит, водкой бы пополоскать, а у меня ни гроша». Пришлось дать ему денег. Денщик ушел куда-то и несколько вечеров совсем не показывался, оставляя своего начальника наедине с его мучительным стыдом. Вернулся слуга пьяным. «Ваше сиятельство, а зуб-то вы не один выбили, два», — сказал он, ухмыляясь. Тут только офицер понял, что денщик лжет. Он заставил его открыть рот и увидел совершенно целые зубы. «Ну, Петров, придется с тобой расстаться, — сказал он. — Отправлю тебя в Москву». — «Нет уж, — возразил денщик, — к вашему грозному батюшке я не вернусь. Теперь не крепостные порядки. Останусь здесь. Пойду к попу в услужение. Он давно меня зовет». — «Хорошо, иди к попу. И к жене не хочешь вернуться?» — «Не хочу». — «Ладно, твое жалованье теперь станет получать она». — «Это как? Выходит, будете числить меня вроде у вас на службе?» — «Придется числить, раз ты не хочешь кормить семью». — «Покорно благодарю, ваше сиятельство». — «Прощай, любезный». — «Прощай, князюшка»… И они расстались.

Где теперь этот беспутный Петров? — думал Кропоткин. Пожалуй, и с ним поступил неладно. Но тот вынудил, а чем вызвала раздражение Лиза? Привязанностью? Нечего сказать, хорошо заплатил за добрые человеческие чувства. Надо извиниться. Позвать ее и попросить прощения.

Он подергал шнур сонетки. Подождал. Лиза не появлялась. Он оделся и пошел на Выборгскую сторону.

Зал дома Байкова оказался пустым. Кропоткин постучал в дверь одной из девичьих комнат. В коридор вышла Анна Кувшинская. Рассказала, что в конце дня нагрянули полицейские и проверили паспорта курсисток, а с наступлением сумерек в переулке дежурит городовой, так что Чарушин побежал предупредить фабричных, чтоб сегодня не приходили.

Кропоткин вернулся в свою комнату и сел за письменный стол. От работы, однако, отвлекало тревожное раздумье. Неужели дом Байкова уже попал под наблюдение? Замечены сборища? Или полиция ищет кого-то одного, кто там часто бывает? Не Клеменца ли? Университет тот перестал посещать и живет в Петербурге почти нелегально, ночуя то у одного друга, то у другого. Не раскрыто ли его похищение ссыльного Тейльса? А может быть, выслеживают Анатолия Сердюкова, вывезшего за границу сосланного литератора? Но зачем же тогда проверять паспорта курсисток? Нет, это дело чисто полицейское. Третье отделение, конечно, тут ни при чем. Что же с Лизой? Завтра утром надо поговорить с ней.

Но Лиза не явилась и утром. Чай принесла другая горничная, молодая веселая толстушка.

— Доброе утро, ваше сиятельство! — приветствовала она громко и радостно. — Ваша Лиза уехала к родным в Ямбург.

— Навсегда? — спросил Кропоткин.

— Нет, на три дня отпросилась у барыни.

Лиза вернулась ровно через три дня. Она пришла убрать комнату, чего раньше никогда не делала во время его работы. Но он рад был ее видеть. Он не заметил в ней ни смущения, ни обиды. Наоборот, бросились в глаза ее спокойные движения, спокойное лицо, выражающее гордое достоинство. Это была уже не служанка, подлаживающаяся к барину, а работница, занятая своим делом. Она обметала щеткой шкаф, поставец, кушетку (к столу с бумагами не прикасалась), а он, чтоб не мешать ей, сидел у двери, в углу возле платяной ниши, завешанной зеленым триповым пологом.

— Лиза, простите, что я вас обидел, — заговорил он.

— Вы ничем меня не обидели, — спокойно и холодно сказала она.

— Как же не обидел? Вспылил, вырвалась грубость.

— Никакой грубости не было. Мне самой надо было догадаться, что мешаю писать.

— Нет, вы не мешали.

Она посмотрела на него, качнула головой.

— Зачем же неправду говорите, Петр Алексеевич?

Он смутился.

— Простите. Простите мне и это.

— Да что вы, Петр Алексеевич, заладили — «простите», «простите»! Я ничем не обижена.

— Значит, будем друзьями?

— Да какая же я вам друг? — усмехнулась она.

— Выходит, все-таки обиделись, раз не хотите быть другом.

— Не обиделась — вот вам крест! — Она повернулась к нему и перекрестилась.

— Я верю вам, Лиза, верю, — сказал он.

…И больше никогда не было между ними никаких недоразумений.

ГЛАВА 7

Посещение полицией дома Байкова оказалось случайным, как и появление дежурного городового в переулке. И работа с фабричными продолжалась без всяких помех.

Народ, о загадочной судьбе которого так много (отвлеченно и глубокомысленно) говорили в либеральных кругах, для Кропоткина не был тайной. Путешествуя по Сибири и Финляндии, он неплохо изучил народную жизнь, а поездка в Швейцарию довольно близко свела его с европейскими рабочими. И все-таки на Выборгской стороне перед ним открывался новый мир, полный российского разнообразия. Несходство заводских и фабричных он заметил в первые же дни, но и внутри этих двух кругов постепенно все рельефнее вырисовывались своеобразные характеры рабочих, резко отличающихся друг от друга. Среди фабричных Кропоткина особенно интересовали те трое, первые, с кем он познакомился в памятный вечер покрова, — Крылов, Абакумов и Шабунин. Гриша Крылов, смуглый худенький паренек, всегда удивлял своей необычайной пытливостью. Когда ему давали книгу, он прочитывал ее дважды и трижды, выписывал абзацы и целые страницы, а потом оставался наедине с учителем и дотошно уяснял все скопившиеся у него вопросы. Кряжистый краснолицый Иван Абакумов казался ленивцем мысли. Учителей он как будто и не слушал. Сидел безучастно в сторонке, отвалившись к стене и сложив руки на груди. Иногда даже позевывал. Но стоило его спросить, что он думает о только что высказанной кем-нибудь мысли, он отвечал весьма обстоятельно, а затем начинал обсуждать весь разговор этого вечера и мог говорить до утра, но товарищи обычно его останавливали, и тогда он послушно смолкал, опять отваливался к стене, сложив на груди руки. Белобрысый хитроглазый Никита Шабунин (за плутоватый вид товарищи называли его только Никиткой) сидел всегда беспокойно, непрестанно вертелся, слушал всех с шаловливой улыбкой и часто прерывал шутливыми замечаниями не только своих фабричных товарищей, но и учителей, и шутки его отличались остротой и меткостью.

В кругу заводских Кропоткин с особым вниманием наблюдал за Виктором Обнорским и Игнатием Бачиным. Их взгляды во многом были противоположны, как и настроения. Мрачный Бачин относился к лекторам настороженно и недоверчиво, лишь снисходя к их знаниям. Он приходил в квартиру студента Низовкина на каждую лекцию, слушал довольно внимательно, но всегда с той неизменной усмешкой, с которой однажды, вызывающе глядя в глаза «господина Бородина», злобно сказал: «Всех на колени поставим». Обнорский же вовсе не жаждал видеть всех на коленях. Этот интеллигентный слесарь (он перешел теперь с Патронного завода к Нобелю) нисколько не гнушался ни фабричной деревенщины (чем грешили некоторые заводские), ни выходцев из высших сословий, если они действительно становились выходцами, решительно отказавшись от своих привилегий.

При всем разнообразии характеров фабричных и заводских рабочих, собиравшихся на Выборгской стороне, все они единодушно были недовольны существующими порядками и все неодолимо тянулись к знаниям, пытаясь понять, каким же образом трудовой люд, на котором держится человеческий мир, оказался задавленным верхними социальными слоями, как он может выбраться из душных низов и быть равным среди равных. И Кропоткин, как и его друзья, сознавал, что, помогая рабочим разобраться в их трудных и сложных вопросах, он занимается насущнейшим делом.

В первое время своей работы в обществе он был несколько недоволен, что опасных организационных поручений ему не давали. Клеменц и Сердюков вывозили из окраинных губерний ссыльных. Люба Корнилова налаживала связь с узниками Третьего отделения, заводя рискованные знакомства с охранниками. Куприянов ведал конспиративными делами на границе, имея там знакомых контрабандистов, которые провозили в Россию партии запретных книг… А Кропоткин оставался в стороне от этих конспиративных дел. «Не доверяете?» — сказал он как-то Клеменцу, ближайшему другу. «Ты что, рехнулся? — поразился тот. — Как язык-то поворотился такое ляпнуть! Не ожидал от тебя подобной глупости. Ты талантливый пропагандист». — «Не льсти, Митенька». — «Да-да, ты талантливый пропагандист, и нечего тебя дергать туда и сюда». — «Но вы все занимаетесь тем и другим». — «Мы не занимаемся научным исследованием. Заканчивай свои труды. Общество должно иметь своего теоретика, вот и готовься к этому. Или хочешь все же испытать себя на других делах? Тогда давай поговорим с товарищами».

Нет, Кропоткин больше не затевал такого разговора, ибо занятия с рабочими вскоре так его зацепили, что ни к каким другим делам общества он и не порывался.

А в начале нового года на сходке в квартире Корниловых главным направлением общества было всеми признано именно рабочее дело. Даже закоренелый «образованник» Чайковский, всегда призывавший к поискам подходящих людей в кругах радикальной интеллигенции и к выработке ясных идей, с которыми предстоит пойти в народ, даже он не выступил с обычной своей корректной критикой «преждевременных начинаний», а лишь вежливенько предупредил товарищей, чтоб они не забывали и радикальную студенческую среду. Это предупреждение не вызвало никакого спора. Только Миша Куприянов не удержался от своего саркастического замечания.

— О какой именно радикальной студенческой среде вы говорите, Николай Васильевич? Не о той ли, которая остается верной прежним традициям и сражается лишь за университетскую свободу? Что завоевали студенты в первые годы нынешнего царства? Завоевали право носить бороды, усы, длинные волосы и пледы. И храбро сбросили форменные сюртуки и николаевские треуголки, отшвырнули шпаги.

— Помилуйте, Миша, зачем эта ирония? — сказал Чайковский. — Вы тоже студент.

— Я технолог, притом вольнослушатель.

— И все-таки студент ведь. Нельзя так принижать первые протесты наших предшественников. Теперь мы, имея их опыт, выходим на более широкий путь. Разве не мы первыми в России пошли на сближение с рабочими? Разве не студент Сердюков открыл к ним дорогу? Я думаю, Анатолий Иванович сегодня выскажет свои соображения, как расширить наши связи с рабочими.

Сердюков, малорослый студент-медик, неказистый, совершенно бесхитростный, всем дружески улыбающийся, не имел ни единой внешней и психологической военной черты, но почему-то любил говорить о делах общества как о военных действиях наступающей армии.

— Наши позиции на Выборгской стороне теперь прочно закреплены, — начал он. — Здесь сосредоточены лучшие боевые силы. На Васильевском острове я на днях организовал самостоятельный рабочий отряд. И дальше. Мы начинаем наступать и у Невской заставы. Там, за Невой, напротив фабрик и заводов поселились наши товарищи — Дмитрий Клеменц и Сергей Кравчинский. Можно надеяться, что в скором времени они соберут вокруг себя немало рабочих. Остается покамест в стороне Нарвская застава, но и там открывается возможность наступления. Поручик артиллерии Дмитрий Рогачев идет литейщиком на Путиловский завод. Он намерен вступить в наше общество. Решил окопаться у заставы, и вот из этого окопа мы начнем обстрел фабрик и заводов. Надеюсь, вы все хорошо понимаете, что под снарядами я разумею революционные идеи. Оцепив город с рабочих окраин, мы должны будем двигаться со всех сторон к его центру. Конечно, нельзя ограничивать действия одной столицей, но о работе с провинциальными отделениями общества пускай выскажет свои соображения Николай Аполлонович. Он лучше всех осведомлен в этих делах.

Тут встал Чарушин. Он тряхнул своими длинными пламенно-рыжими волосами и отрезал:

— В губерниях наших отделений нет.

— Как нет?! — удивились все в один голос.

— Да, вполне определившихся губернских отделений нет, кроме московского и, конечно, одесского. Мне до сих пор не удавалось наладить сношения с провинциями. Теперь, когда на Выборгской стороне, как говорит Анатолий, наши позиции прочно закреплены, я могу на время оставить фабричные дела и поехать по губерниям. Технологический институт решаю покинуть. Так что через месяц могу двинуться, если общество благословит меня на это путешествие.

Общество, конечно, благословило. Сходка закончилась. Все перешли в столовую.

Капитал сестер Корниловых истощался, а Грибоедов, Верин «муж», ведавший общественной кассой, отпускал деньги только на дела, и корниловский стол месяц от месяца беднел, однако черного хлеба, чесночной колбасы, булочек, сахару и чая всегда всем хватало. Вера Ивановна все болела. На этот раз она не смогла даже подняться с постели и выйти хоть на несколько минут к друзьям, поэтому ужин был тих и печален.

Когда все поднялись из-за столов и пошли было в переднюю одеваться, Люба Корнилова подбежала к двери, преградив путь.

— Господа, не расходитесь, — сказала она. — Я достала книгу Стэнли «Как я нашел Ливингстона». Прекрасное описание Центральной Африки. Подлинное открытие неведомой страны. Надо хоть небольшую часть этой книги перевести для наших фабрично-заводских учеников. Кто из вас хорошо владеет английским?

— Петр Алексеевич, — поспешно ответил Клеменц.

— Ну, владею английским я уж не так хорошо, но перевести могу, — сказал Кропоткин.

— Надо сделать это к восьми утра, — сказала Люба. — Я договорилась с типографией, обещали быстренько отпечатать.

— Велик ли текст? — спросил Кропоткин.

— Приблизительно печатный лист.

— Одному к восьми утра не успеть. Вот если бы кто-нибудь помог.

— Я помогу, — сказал Кравчинский.

— Прекрасно! — возликовала Люба, хлопнув в ладоши.

Она вынесла из своей комнаты подсвечник с двумя зажженными стеариновыми свечами и листы из расшитой книги. Листы подала Кропоткину. И увела переводчиков в дальнюю комнату.

— Можете тут спорить и браниться, если не поладите, — сказала она. — До Веры отсюда не донесется ни один звук.

Переводчики сели за стол друг против друга. Кропоткин стал просматривать текст. Он уже знал, что этот Стэнли, бывший волонтер армии Северных штатов, а затем газетный корреспондент, пустился в поиски пропавшего английского путешественника Ливингстона и, преодолев тяжелейший путь по диким местам Африки, нашел потерянного больного исследователя на берегу озера Танганьика. Теперь вот вышла книга о том поиске-путешествии. Пробегая по тексту, Кропоткин взглядывал на Кравчинского. Тот угрюмо смотрел на него из-под грозно сдвинутых бровей. Экий свирепый курчаво-кудлатый бык!

Просмотрев бегло текст, Кропоткин разделил листы надвое.

— Да, неплохо, видать, изучил Стэнли Африку, — сказал он. — Однако Новую Гвинею наш Миклухо-Маклай познал, конечно, гораздо глубже. Интереснейшие сведения поступают от него в Географическое общество…

Кропоткин говорил, а Кравчинский все бычился, смотрел на него как будто даже со злобой, и казалось, что он хочет расквитаться за какое-то оскорбление. Но ведь никаких столкновений с этим отставным поручиком еще не было. Чего же он бычится?

— Ну что ж, давайте работать, — сказал Кропоткин и подал половину листов своему помощнику.

С полчаса они работали молча. И вдруг Кравчинский захохотал. Кропоткин вздрогнул от такого внезапного взрыва хохота.

— Что вы? — спросил он удивленно.

— Вспомнил, как вы сказали тогда насчет Брута.

— Когда?

— Весной, в Басковом переулке. «Тут громыхнуло имя Брута». Это ведь я громыхнул-то.

— Да-да, помню. И что же, вы обиделись?

— Нет, просто меня рассмешила сейчас наша тогдашняя витиеватость. Я блеснул строкой радищевской оды, вы — собственными остротами. Получился некий скрытый словесный поединок. Спор о мече, то бишь о заговоре… Да, прошло, пожалуй, месяцев восемь, как мы познакомились, а до сих пор почти не знаем друг друга. Видимся только на сходках. Разобщенно как-то живем. На баррикадах люди, наверное, сразу становятся братьями. — Кравчинский смолк, насупился, задумавшись.

Кропоткин теперь только понял, что именно эта своеобразная задумчивость придает лицу Сергея такое бычье выражение.

— Нам надо спешить, Сергей Михайлович, — сказал он.

— Да, надо успеть к восьми утра, — спохватился Кравчинский.

На этот раз они работали, не отвлекаясь, часа два. Потом Кравчинский откинул ручку и встал, прошелся по комнате.

— А что, Петр Алексеевич, — заговорил он, — Брут и Кассий, вероятно, хорошо понимали, что если они не прикончат монархию в самом ее зародыше, то неограниченное самовластие установится на многие века.

— Думаю, это они понимали, — сказал Кропоткин.

— Вот были титаны! Повалили властителя, который считал уж себя богом. Сразили всесильного «Отца Отечества». Дело свое проиграли, проиграли и войну с новым властителем, но в руки ему не дались, покончили с собой, наверное, теми же мечами, с которыми шли на Цезаря. Настоящие титаны. До такого величия поднялись только вожди Великой французской революции.

— Эти, правда, не кончали с собой мечами, а всходили на помост гильотины, — заметил Кропоткин.

— Да, но поднимались гордо, с сознанием своего достоинства, своей правоты. Трагична эта революция, однако только подобные общественные трагедии встряхивают косный человеческий мир. Смерть во имя движения и справедливости — это прекрасно!

— Вас, Сергей Михайлович, больше привлекает, кажется, романтическая сторона революции.

— Да, сознаюсь, наша пропаганда не вполне меня удовлетворяет. Скучновато. Совершенно согласен с вашей постоянной мыслью, что революция невозможна, если народ ее не хочет, а чтоб он захотел, надо пробуждать сознание человеческого достоинства. Все так. Задача огромна, но мы беремся за нее как-то не совсем решительно, не отваживаясь на опасный риск.

— Вам, вижу, не хватает опасности.

— Может быть, и так. Опасность вдохновляет.

— Давайте, однако, продолжим нашу работу.

Они закончили перевод в шестом часу утра.

— Ну что, будем ждать, пока проснется Люба? — сказал Кропоткин. — Надо ведь сдать работу, пускай проверит.

— Не будет она читать. А вот вам надо просмотреть, как у меня вышло.

— Думаете, я знаю английский лучше вас?

— Какое сравнение! Вы Спенсера переводили, да и не только его. Прочтите, прочтите, — Кравчинский подал свои листки.

Кропоткин прочел несколько страниц.

— Прекрасно! — сказал он. — Вы хорошо уловили стиль автора.

— Правда? Значит, выходит? Могу теперь взяться за какого-нибудь англичанина. За Милля, например. А то все на французах сижу.

— Говорят, вы переводите христианского социалиста Ламенне?

— Да, «Слова верующего». Хочу приспособить аббата к революционной пропаганде. Уже заканчиваю. Может, удастся издать в Женеве. Литературная работа нам легче дается, а вот говорить о революции с мужиками еще совсем не умеем… Расскажу вам о своем первом опыте агитации. Отправились мы с товарищем в деревню. Прошли этак верст семь, и тут догоняет нас мужичок в дровнях. Останавливаем его вежливенько. «Не подвезете ли нас, дяденька?» Он оглядел нас подозрительно, понял, что не из работников голубчики. «Никак нельзя, господа хорошие. Кобыленка еле тащится, одного-то едва везет. Ишь как взопрела». Ну, мы вынимаем кисеты, закуриваем, предлагаем ему. Он достает из-за пазухи трубку. Мы заводим разговор — каково живется, хватит ли хлеба до нового урожая, велики ли подати и выкупные платежи, много ли в деревне недоимщиков? Он отвечает бодренько, на жизнь не жалуется, однако не скрывает, что выкупные платежи для мужиков непосильны, а недоимки взыскиваются шибко строго. «Чиновники вас грабят, а вы терпите», — бухнул я. Мужичок взглянул на меня и хлестнул свою кобыленку. Лошадка неохотно двинулась. Мы пошли рядом с дровнями, один справа, другой слева. Идем, оба взапуски агитируем. «Земля принадлежит народу, не надо ее выкупать». — «Берите ее бесплатно». — «От податей отказывайтесь». — «Бунтуйте!» — «Поднимайтесь, восстаньте!» Мужичок отчаянно хлещет лошадку, она бежит уже трусцой, но мы не отстаем, все выкрикиваем призывы. Мужичок еще пуще стегает лошадку, она наконец пустилась галопом, и мы вскоре запыхались, отстали.

Кравчинский закончил рассказ хохотом, рассмешив до слез и Кропоткина. Они хохотали долго и едва остановились.

— Вот так-то, друг мой, — сказал Сергей. — Крестьянин весь в себе со своим бедствием. Если взорвется, то внезапно. Взбунтуется стихийно. И не против царя. В царя он верит.

— Многие крестьяне не верили в него еще перед реформой. Помню, мой товарищ стал утешать мужиков, что новый император даст им волю, а один из них и говорит: «Если Гарибалка не придет, никакой воли не будет».

— Так и сказал? — рассмеялся Кравчинский. — Великолепно!.. А скажи, Петр, в Пажеский корпус тоже проникала крамола? Были и среди пажей крамольники?

— Ну не крамольники, а мальчики радикального пошиба. Такие были. Во всяком случае, троих я хорошо заприметил. Однажды издал для них, так сказать, революционную газету. Рукописную, в трех экземплярах. Подсунул в их столы с просьбой положить замечания в нашей библиотеке за большими часами. На следующий день в самом деле нашел сочувственные записки моих читателей. Я написал второй номер газеты, но записок больше не нашел, зато подошли ко мне сами читатели и сказали, что хотят быть моими друзьями. Газету издавать, однако, отговорили, ее издателя очень скоро могли бы открыть корпусные шпионы.

— Любопытно. Полагаю, издателя вдохновлял Герцен?

— Да, как раз в то время я дорвался до Герцена. Брат прислал «С того берега», а «Полярную звезду» бегал читать к моей тетке, княгине Друцкой.

— И она читала Герцена?

— Нет, «Полярную звезду» доставала ее дочь, а тетка как-то посмотрела на обложку с профилями декабристов, покачала головой и сказала: «Смотри, Петя, тебя так же повесят когда-нибудь, как их».

— Это не исключено, — сказал Кравчинский.

Они вышли на улицу. Еще не светало, и роты Измайловского полка с погасшими фонарями были темны, тихи и пустынны. Лишь местами чернели на снегу редкие прохожие и поскрипывали их шаги. Вдали где-то певуче визжали подрезные полозья какой-то повозки.

— Тебе ведь в Клочки? — сказал Кропоткин. — Далеко шагать. Пойдем ко мне.

— Нет, меня ждет там Клеменц. Все-таки новоселье. Ничего, пройти несколько верст в таком морозном воздухе — одно удовольствие. — Сергей пристально посмотрел на Петра и вдруг обнял его. Потом сильно хлопнул по плечу. И они разошлись.

Напрасно Кропоткин намеревался поспать часа два. Он обрел сегодня такого близкого друга, каким до сих пор был у него в обществе только Клеменц, и радость обретения так его возбудила, что заснуть ему не удалось бы. Кстати, надо было просмотреть газеты, к которым он, целиком поглощенный работой, несколько дней вовсе не прикасался, а друзья в начале нынешней сходки много говорили о двух событиях — о смерти Наполеона Третьего и о московском суде над Нечаевым.

Он снял со шкафа скопившиеся газеты и сел за письменный стол.

«Санкт-Петербургские ведомости» сообщали, что в Париже собирался совет министров, которому полицейский префект доложил о впечатлении, произведенном на парижскую публику известием о смерти бывшего императора. «По словам префекта, парижане отнеслись к этому событию совершенно равнодушно. Исключение составляли только бонапартистские кружки, состоящие из бывших придворных должностных лиц. Мак-Магон являлся к Тьеру с уверениями, что армия, безусловно, предана его правительству»…

Ну, Мак-Магон, конечно, хитро льстит Тьеру, думал Кропоткин. Сам, наверное, спит и видит, как бы спроворить переворотец и покончить с ненавистной ему республикой. А парижане, значит, не скорбят. Кого оплакивать-то? Коронованного остолопа, погубившего великую Францию? Сам теперь избавился от позора, а страна до сих пор стоит на коленях перед Вильгельмом и Бисмарком. Выплатит контрибуцию, тогда, может быть, позволят ей подняться на ноги, но как бы не сел на ее горб к тому времени новый монарх. Где твое былое геройство, Франция?

Он оставил иностранные сообщения и принялся листать следующие номера «Ведомостей», отыскивая известия о московском нынешнем событии. Он много слышал о нечаевцах, некоторых (освободившихся) знал, кое-что читал о позапрошлогоднем их процессе. Теперь судебная хроника могла познакомить его с самим прославленным Нечаевым.

Ага, вот оно, заседание Московского окружного суда… Во всех подробностях вскрывается преступление Нечаева и его сообщников — убийство студента Иванова, «предателя». Стараясь опорочить русское революционное движение, суд дотошно воспроизводит жуткое ночное событие в парке Петровской академии…

Пришла Лиза с чаем, чистенькая, свежая, розовая. От нее повеяло приятной обыденностью жизни, спокойной жизнью, далекой от безумных страстей и убийственных схваток. С Кропоткина сразу спала тягость нечаевского кошмара.

— Лиза, милая, я всю ночь в конторе не спал, — сказал он. — Днем спать не могу, придется работать. Не принесете ли кофе?

— Кофе, да? — обрадовалась Лиза. Она всегда теперь радовалась, когда он обращался к ней с какой-нибудь просьбой. Между ними установилось легкое и светлое отношение, потому что эта мягкохарактерная девушка сумела обратить свое безнадежное женское влечение к нему в какое-то дружески-родственное чувство.

Она унесла фарфоровый чайник и вскоре вернулась с кофейником.

— Что же вы так убиваетесь, Петр Алексеевич? — заговорила она. — Ночи в своей конторе работаете и здесь с рассвета до темна сидите. Так недолго и умом тронуться. Бывает ведь, читала я где-то. Надо и отдыхать.

— Отдохну, Лиза, когда все это закончу. — Он показал рукой на письменный стол, заваленный бумагами.

— Господи, когда же конец вашим мукам?

— Это не муки, милая. Это доставляет удовольствие.

— Ну уж не скажите. Вы все время в думах. Иногда чему-то про себя улыбаетесь, так я пугаюсь — не началось ли.

— Не бойтесь, я с ума не сойду.

— Заканчивайте свою работу хоть к лету, чтоб отдохнуть на воле, — сказала она, выходя.

Он сел к чайному столику, налил в чашку кофе, с наслаждением вдохнув его бодрящий запах. Закончу, голубушка, закончу свою работу, подумал он. Только не к нынешнему лету, а к следующему, скорее всего. Не помешали бы только господа синемундирники.

ГЛАВА 8

Московский окружной суд вызвал резкий разговор у «чайковцев». Это было в доме Байкова, в воскресенье, после занятий с фабричными рабочими, за обедом, приготовленным коммунарками. Лариса Чемоданова напекла целую гору ливерных пирожков, сочных, щедро пропитанных конопляным маслом. Все ели их с артельным азартом и наперебой хвалили дочь священника, ненавидевшую домашнее иго и все-таки постигшую искусство домашней кухни. «Нет, господа, нельзя убивать природное женское призвание». — «Да, женщины смягчают жесткий быт нашей общины». — «И облагораживают». — «Вот именно, облагораживают. Не напеки Лариса этих чудных пирожков, не было бы никакого обеда. Была бы просто еда — чисто физиологический акт». — «Слава госпоже Синегуб!»

Лариса, облокотившись на стол, непричастно сидела над чашкой остывающего чая, ни на что не отзываясь. Она и тут, за людным общинным столом, не переставала о чем-то мечтать. Сергей Синегуб с грустью посмотрел на свою фиктивную супругу и решил отвести разговор от нее в сторону. Он откинулся на спинку стула и вытер платочком пушистые светлые усики.

— А толки о нечаевском деле в городе не затихают, — сказал он. — Теперь уж даже какой-нибудь подросток-лоточник и тот знает, что за звери эти нигилисты.

— А ведь это, Кропоткин, ваш Бакунин облил всех грязью, — резанул Куприянов. — Бакунин руками Нечаева.

— Что значит «ваш Бакунин»? — сказал Кропоткин.

— Я имею в виду ваше преклонение…

— «Преклонение»? — нетерпеливо перебил Кропоткин. — От этой гимназической болезни я давно избавился. Полагаю, среди нас никто уж ею не страдает.

— Но Бакунин вам далеко не чужд.

— Это верно, не чужд. Его главная идея вполне для меня приемлема.

— Идея разбойничьего всеразрушения?

— Нет, идея уничтожения государства и создания совершенно свободного социалистического общества.

Тут вмешалась Анна Кувшинская.

— Скажите, Петр Алексеевич, вы лично с Бакуниным не знакомы? В Швейцарии не встречались?

— К сожалению, встретиться с ним не удалось. Однако я хорошо ознакомился там с его печатными работами.

— Но в Швейцарии вы могли так же хорошо ознакомиться с литературой социал-демократов, — сказала Александра Корнилова.

— Да, интересовался я и этой литературой, но не мог согласиться с немецкими социал-демократами. Они пытаются освободить пролетариат, используя государство, понуждая его пойти на социальные преобразования, а Бакунин с неотразимой логикой доказывает, что никакая государственная система не может улучшить жизнь рабочего народа. На чьей вы стороне? Я на стороне Бакунина. На его стороне многочисленные свидетельства истории, на его стороне гибель нашей государственной реформы. Я видел в Сибири, как умирало это уродливое дитя Александра. Именно там я понял, что никакой преобразовательной идее не дойти живой до народных низов, не продраться сквозь непролазные канцелярско-чиновнические дебри. Именно в Сибири мне стало ясно, что только сам народ, снизу, может перетрясти и перестроить весь социальный порядок. Люди, если не давит на них администрация, способны совершать чудеса. Мне однажды пришлось сплавлять баржи с мукой по буйной Шилке. Река швыряла эти баржи к скалам, а то заносила на косы, тогда надо было перетаскивать мешки бродом на берег, чтобы разгрузить судно и столкнуть с мели. Гребцами у меня были освобожденные каторжники, и я видел, как они дружны, добры друг к другу и невероятно сообща сильны в любом деле, если они берутся за него добровольно. Я уж не говорю о других людях, о людях героического духа и истинной народной доброты, каких немало в Сибири. И вот почему я готов рукоплескать Бакунину, когда он искренне и с такой страстью пишет о всемогущей и благотворной силе народа.

— В страсти не откажешь и Нечаеву, — сказал Куприянов.

— Довольно! — вдруг крикнул Кравчинский и, сорвавшись с места, заметался по залу. — Нельзя, ну нельзя же сравнивать Бакунина с Нечаевым. Подумайте, кого мы судим! Героя нескольких народных восстаний, которого приговаривали к смертной казни. Бесстрашного обличителя николаевского деспотизма.

— Друзья, оставим прежнего Бакунина, — сказала Александра Корнилова. — Вернемся к нынешнему, швейцарскому. Нечаев приехал в Россию с его мандатом и действовал как представитель Международного товарищества. Значит, он пачкал своими подлыми делами Интернационал. Интернационал, историю которого вы, Петр Алексеевич, так возвышенно излагаете рабочим. Он пачкал наше святое дело еще до убийства Иванова. Мне вчера случайно попала листовка, ходившая среди нечаевцев. Вот послушайте, зачитаю один «прелестный» отрывочек. «Не признавая другой какой-либо деятельности, кроме истребления, мы соглашаемся, что формы, в которых должна проявляться эта деятельность, могут быть чрезвычайно разнообразны. Яд, нож, петля…»

За столом поднялся гул возмущения. Корнилова порвала листовку на мелкие клочки.

— Хранить такую прокламацию не только опасно, но и гадко. Хорош был бы социализм, завоеванный такими средствами! Ядом, ножом, петлей.

— Петр Алексеевич, а как рисует будущий строй Бакунин? — задумчиво спросил Чайковский, поднося зажженную спичку к скомканным бумажным клочкам, брошенным Корниловой на медное подножие самовара.

— Бакунин никакого будущего строя не рисует, — сказал Кропоткин. — Он считает, что народ сам, без всяких проектов, создаст свободное безгосударственное общество.

— И вы с этим согласны?

— Нет, я полагаю, что уже теперь мы должны обдумывать и представлять будущее социальное устройство.

— Вот-вот, я всегда настаивал на выработке ясных идей.

— Но социальный идеал — это не отвлеченная идея. Это план построения. Чтоб разработать его, надо глубоко изучить историю революций и движение современной народной жизни.

— И современные теории социализма, — добавил Чайковский.

— Да, и это надо хорошо знать.

— И в первую очередь — теорию Бакунина, — еще раз съязвил Куприянов.

Кропоткин ему не ответил.

Разговор затих. Выяснять отношение к Бакунину уже не было нужды. И до этого все хорошо знали, кто как к нему относится, но сегодня это определилось еще более отчетливо. Начисто отвергали теоретика всемирного бунта только трое (Куприянов и сестры Корниловы), а целиком его вовсе никто не принимал, даже его верный последователь, каковым до сих пор слыл в обществе Кропоткин.

Толки и споры о радикальной молодежи, на которую пала тень подмосковной преступной эпопеи, перемещались с газетных полос на журнальные страницы. Это перемещение ускорило одно выдающееся событие — знаменитый писатель, с великим состраданием представивший миру бедных, униженных и оскорбленных людей, ныне пустил в свет бесов. Недавно они проказничали в номерах «Русского вестника», а теперь пошли гулять по Петербургу, собранные их творцом в одну книгу.

Кропоткин читал как-то за утренним чаем сообщения о делах Франции — страны его зыбких надежд. Дела ее были весьма шатки. На земле былых революций все еще по-хозяйски прочно стояли германские войска, ожидавшие полной выплаты пятимиллиардной контрибуции. Республиканцы униженно обращались к лондонскому Ротшильду, пытаясь у него вымолить гарантию на выплату Вильгельму последнего миллиарда.

А монархисты воспользуются тяжелым положением республики и свернут ей голову, подумал Кропоткин. Он полистал другие номера газеты, в столбцах внутренних известий ничего интересного не нашел, не обнаружил нитяного сдвига в российской государственной жизни. Он перевернул еще один лист и наткнулся на издательское объявление.

«Отпечатан и поступил в продажу

во всех магазинах роман

БЕСЫ

Федора Достоевского, цена 3 р. 50 к., склад у автора,

Измайловский полк, 2-я рота, № 14.

Гг. книгопродавцы пользуются уступкою».

С литературными нигилистами Кропоткин был знаком. С пристальным вниманием читал когда-то тургеневских «Отцов и детей» (в любимом писателе не разочаровался, но Базаровым не восхитился). Читал он и «Взбаламученное море» Писемского (с неприязнью), и «Марево» Ключникова (с отвращением), и «Панургово стадо» Крестовского (предательская кляуза!), и «На ножах» Стебницкого (ложь, безвкусица, бульварщина!).

А вот «Бесов» он еще не читал. Боялся к ним подступиться, когда они проходили по страницам катковского журнала. Нападки на мятежную молодежь других литераторов — это еще куда ни шло. А как же мог обрушиться на нее великий писатель, пострадавший за свои мятежные юношеские мечты? Его теперь сравнивают со Стебницким, обвиняют в «стебницизме». Страшно с этим согласиться. Вот пойти бы сейчас к нему в Измайловский полк, купить книгу и тут же поговорить.

Он достал из ящичка стола кошелек и подсчитал свой капитал — три десятирублевые кредитки, одна пятирублевка и семьдесят копеек серебра. Тонковато. Арендные деньги (его доля), оставленные братом, на исходе. Дохода никакого не предвидится. Правда, за давний перевод Спенсера издатель так до сих пор полностью не рассчитался, но за ним остались какие-то злыдни, стыдно и требовать. Итак, одну десятирублевку надо отдать за комнату и чай, другую — на артельные харчи (в кафе Излера он теперь не ходил), третья останется на следующий месяц, а все остальное можно пустить в расход. Хватит и на «Бесов», и на «Пушки».

Он подошел к платяной нише, отдернул полог и снял с вешалки свою енотовую шубу, покрытую синим тонким сукном. Он вывез ее из Иркутска, но она до сих пор остается еще добротной и изящной. Слава богу, из вещей ему ничего приобретать не надо. Хорошо облачился еще в те годы, когда частенько бывал в аристократических домах и в Зимнем. Не мешало бы все-таки посетить дворец-то, поразведать, кто чем там теперь дышит. Донауров, наверное, ждет не дождется. Подожди, драгунский офицер, как-нибудь к тебе загляну, повидаемся с Шаховским, а сейчас надо бежать за «Бесами».

К Достоевскому в Измайловский полк он, конечно, не пошел. Завернул в дом Публичной библиотеки, в магазин Глазунова.

— Опоздали, ваше сиятельство, — развел руками знакомый приказчик. — «Бесов» уже нет. Мы взяли двадцать пять экземпляров, и все разошлись. Зайдите к Попову, тот вдругорядь посылал к издателю.

Кропоткин кинулся в Пассаж, в лавку Попова.

— Да, есть у нас это примечательное сочинение господина Достоевского, — сказал поповский приказчик. — Я дважды брал. Неуступчива госпожа Достоевская, весьма неуступчива. Второй-то раз можно бы отпустить с большей скидкой. Нет, двадцать процентов, и шабаш.

Кропоткин взял книгу и поспешил к себе на Малую Морскую.

Он полагал, что сегодня почитает только с полчаса, а потом возьмется за свою работу. Прочитав первую главу, показавшуюся ему слишком длинным вступлением, он отложил книгу в сторону, но через минуту опять взял ее в руки. Начал вторую главу. Прочел одну страницу, другую, третью, и вот что-то зацепило его и потащило в зловещие недра губернского города. Не приемля той мрачной жизни, какая перед ним разверзалась, он сопротивлялся, не хотел в нее погружаться, но его все тянуло и тянуло в глубь бездонного омута.

В мире, созданном Пушкиным, Тургеневым и Толстым, ему всегда было хорошо, хотя далеко не всегда радостно. Этот мир, со всеми человеческими бедами и трагедиями, оставался для него ясным и понятным в своем закономерном движении. Но в нынешнем мире Достоевского ему было тяжко, а «Бесы» обрушились на него совсем уж нестерпимой тяжестью. Он мучился, противился парадоксальному ходу событий, возмущался нравственным уродством выведенных на сцену людей, его злили фантастические зигзаги их мыслей и поступков, однако отступиться от книги он не мог и читал, читал ее с лихорадочной торопливостью. Лишь изредка вскакивал, закуривал папиросу и нервно ходил по комнате, ошеломленный прочитанным. Да неужто это наша российская действительность? Не хочешь верить, а веришь. Нет, «стебницизмом» тут и не пахнет. Никаких легкомысленных выдумок, никаких приключений бульварного пошиба. Странное авторское сплетение обстоятельств и событий обращено тут в жуткую реальность. Бесы-то внедряются в уже разложившиеся общественные верхи, как муравьи в погнивший пень. Но кто они, эти бесы? Посланники революции? Да среди них нет ни одного настоящего социалиста. Их главарь Верховенский, двойник Нечаева, сам заявляет, что он не социалист, а мошенник. Другие если не плуты, то маньяки или идейные паразиты. Неужели такими видит великий писатель всех современных нигилистов? Полноте, Федор Михайлович! Вас напугал Нечаев, вот вы и дали полный ход своему могучему художественному воображению. Нет в России нигилистов, подобных, скажем, вашему Шигалеву… А может быть, в губерниях и появляются? Тогда, друзья мои, раз мы противостоим нечаевщине, надо поскорее создавать в провинциях наши отделения и ограждать путь в революцию от проходимцев. Чарушин вот собирается в поездку по губерниям. Установит связи с местными кружками. Посмотрит, есть ли в них хоть один бесенок.

ГЛАВА 9

Чарушин вырвался из Петербурга в феврале, когда запахло тающим снегом. Его выезд (или ветер надвигающейся весны?) вскоре снял с места других четырех выборжцев. Первым взметнулся Сергей Синегуб. Он слетал в Тверскую губернию и, вернувшись в дом Байкова, объявил, что едет народным учителем в село Губин Угол. «Что же, будем теперь разбегаться по углам?» — сказали ему товарищи, не хотевшие терять лучшего фабричного учителя (он вел именно школьные занятия). «Я не убегаю от вас, а иду работать в настоящую крестьянскую среду. Не это ли наше главное дело? Не к этому ли все мы идем? В Губином Углу один разбогатевший мужик открыл школу для детей бедных. Я сказал, что привезу учительницу — мою жену. Кто может поехать со мной?» — Синегуб подошел к девушкам, сидевшим плотным рядком на скамье у стены. Коммунарки молчали. Они были курсистки-медички и должны были в начале лета сдать экзамены. «Что, нет ни одной охотницы? — не отступал от них Сергей. — Выходит, можете только говорить пылкие слова о народе, а жить среди мужиков не хотите? Что вас пугает? Никакой ведь опасности. Все законно. Надя, поедете? — обратился он к сестре Куприянова. — Будете жить по Ларисиному паспорту. Совершенно никакой опасности». — «Я ничего не боюсь, — сказала Куприянова. — Хочу только нынче сдать экзамен, чтоб быть чем-то полезной народу. А почему бы вам не взять Ларису? Тут совсем все законно. Она ваша жена». Лариса вспыхнула, страшно покраснела. «Нет, это невозможно!» — вскрикнула она, раздраженная своим стыдом. Сергей растерялся, увидев в таком жалком смущении вятскую мечтательницу. «Да, это невозможно, — сказал он. — Получается, будто я нарочно, будто у меня какая-то личная цель… Оставим эту затею. Лариса Васильевна, простите, но я не клонил разговора… Я не ожидал такого поворота». Тут все принялись убеждать Сергея и Ларису, что их фиктивный брак не имеет никакого значения, что он не может ни в чем быть им помехой и что они должны относиться друг к другу так же просто, как ко всем друзьям. В конце концов уговорили их поехать в Губин Угол. И они выехали.

За ними выехали в ту же губернию два обитателя банковского дома — студент-медик и технолог Попов. Медик решил просто присмотреться к деревенской жизни, а Попов… Ленечка Попов. Тот самый Ленечка, который однажды, принятый дворником за вора, был пойман с огромными пачками запретных книг под полами пальто. Никто теперь не напоминал ему этой оплошности. Он рвался к «настоящей революционной деятельности», но опасных поручений ему, бесшабашно доверчивому и младенчески бесхитростному, все еще не давали. Он не обижался, жил в доме коммуны, обучал грамоте фабричных рабочих, но втайне, кажется, очень страдал, сознавая свою непригодность для конспиративных дел. Проводив Ларису и Сергея, он на целую неделю впал в тоскливую задумчивость. Кропоткин бывал в доме Байкова почти каждый вечер. Он не раз пытался заговорить с Ленечкой, но тот, как-то пугливо очнувшись, не сразу понимал обращенные к нему слова. Приходилось их повторять. Он опомнится, поговорит несколько минут и опять уйдет в свои думы. Жалко было на него смотреть. Может быть, красавица Лариса вогнала его в такую тоску своим отъездом? Они ведь крепко сдружились. Она часто приглашала Ленечку к себе в женскую половину, и он кидался к ней опрометью: «Я к вашим услугам!» Для Ларисы-то он был, конечно, только земляком и славным простодушным дружком, с каким легко откровенничать, а она для него… Неужто угораздило беднягу так безнадежно влюбиться? Лариса в мечтах своих давно уж с Сергеем. Им суждено быть вместе. Поехать бы простачку к ним в Губин Угол, чтоб понять это. Поймет, успокоится и станет другом их будущей семьи. Такие, как Ленечка, так именно и поступают в подобных случаях. Да, надо предложить пареньку поездку.

— Дорогой друг, вам надо выехать из Петербурга, — сказал однажды Кропоткин, войдя из зала в комнату, в которой сидел на койке Попов, согбенный своими думами.

— Что? — встрепыхнулся Ленечка. — Что вы сказали?

— Вам надо выехать из Петербурга.

— Куда?

— Да хоть бы в тот же Губин Угол.

— Почему в этот Угол?

— Ну, можно и в другое место. Скажем, в Торжок.

— В Торжок? Зачем?

— Может быть, удастся найти там близких нам по духу людей и установить связь с ними.

— Вы думаете? — оживился Ленечка. — Полагаете, я это могу?

— А почему бы и нет? Ну, если и не найдете таких людей, с кем стоит заводить какую-либо связь, тогда просто походите по уезду, ознакомитесь с жизнью крестьян.

— Да-да, мне надо поехать и заняться серьезными делами. Негоже так расслабляться. Знаете, я очень привязался к Ларисе Васильевне. Я знал ее мельком еще в Вятке, когда она была епархиалкой, но только здесь понял, какая это необыкновенная девушка. Прекрасной души человек. Вот уехала она, и я оказался в пустыне. И нет рядом моего старого вятского друга Чарушина. С ним было бы легче. Спасибо, Петр Алексеевич, выдали мне хороший совет. Поеду. Надо готовиться к настоящей революционной деятельности. Это будет мое начало. В Торжок, немедленно в Торжок! — Ленечка достал из-под койки парусиновый саквояж и принялся запихивать в него свои вещишки.

Напрасно, пожалуй, я взбаламутил его, подумал Кропоткин. Что он будет делать в Торжке? Вот ведь умный, талантливый парень, с большими философскими и математическими познаниями, а в практической жизни — ребенок.

— Послушайте, друг, я совсем забыл, что вам надо готовиться к экзаменам.

— К черту этот Технологический институт! Что, выучиться и пойти инженером к какому-нибудь Нобелю? Работать на иностранных воротил, наживающих в России капиталы? Они вон со всех сторон окружили нашу столицу своими заводами. Сметем всех Нобелей, Лесснеров, Сименсов, Торнтонов и наших Путиловых, тогда пойдем рабочими на эти заводы.

— Тогда и инженеры понадобятся. Надо все-таки закончить вам институт.

— Нет, я уже распростился с ним. В Торжок, в Торжок! — Ленечка надел пальтишко и обшарпанную беличью шапку, подхватил саквояж.

— Куда же вы средь ночи? — сказал Кропоткин. — Сейчас не пойдет ни один поезд.

— Да? — озадаченно остановился Попов. — Что же делать?

— Уедете утром.

— Ладно, — согласился Ленечка, — переночую еще здесь.

Завтра одумается, не поедет в Торжок, предположил Кропоткин. Но через день, придя вечером в дом Байкова, он заглянул в Ленечкину комнату и нашел в ней лишь две оголенные койки (одну покинул ранее медик).

Весна разгоняла байковских жильцов. Уехал в деревню еще один здешний постоянный обитатель. Из женской половины перебралась в отдельную квартиру (на соседнюю Саратовскую улицу) Анна Кувшинская, решившая усиленно готовиться к экзаменам, чтоб во что бы то ни стало закончить в этом году врачебные курсы.

Грустно было замечать, как пустел и затихал этот дом, в котором все осенне-зимние месяцы шумела веселая общинная жизнь. Но это затишье Кропоткин чувствовал только в те минуты, когда он, приходя сюда раньше времени, оказывался в пустом зале с открытыми дверями в пустые комнаты. Такие минуты были редки. В доме продолжали заниматься с фабричными. А на Астраханской улице, в квартире Низовкина, не переставали собираться заводские рабочие, и Кропоткин по-прежнему читал здесь лекции, подробно излагая историю европейских революций, Интернационала и Парижской коммуны.

Однажды, забывшись в работе, он опоздал на встречу с заводскими. Несся от Малой Морской до Астраханской бегом и все-таки вошел в квартиру Низовкина, когда рабочие были уже в сборе. Раздеваясь в прихожей, вытирая сапоги о рогожный мат, он услышал раскат многоголосого хохота в комнате. Ага, значит, Сердюкова сегодня нет и хозяин, воспользовавшись случаем, забавляет гостей скабрезными анекдотами. Неприятный человек, какой-то скользкий. Перед рабочими прикидывается простецким, свойским парнем.

Кропоткин открыл дверь, вошел в комнату. Низовкин поднялся, освободив стул у стола.

— Ну, братцы, повеселились и довольно, — сказал он. — Господин Бородин займет вас серьезным разговором. Я удаляюсь, не буду мешать.

— Вы не мешаете, сидите, пожалуйста, — сказал Кропоткин.

— Нет, у вас тут высокие материи, где уж нам. — Низовкин ушел в смежную комнату.

Странное отношение у нас с этим будущим хирургом, подумал Кропоткин. Пользуемся его квартирой, храним тут нелегальную библиотеку, а в общество человека не принимаем, и это не может его не обижать, вот он и норовит кольнуть при случае. Сердюков давно предлагает принять, но Куприянов противится.

— Что задумались, господин Бородин? — сказал Бачин. — Позвольте обратиться с вопросом.

— Да-да, я слушаю.

— Вот вы всегда говорите, что революцию делает рабочий народ, а наверху все равно оказываются имущие сословия.

— Какую революцию вы имеете в виду?

— Ну, хотя бы последнюю французскую.

— В дни Парижской коммуны наверху, как вы говорите, были рабочие.

— Только рабочие?

— Нет, в Советы Коммуны входили и врачи, журналисты, адвокаты, учителя, но они полностью разделяли…

— Так вот, — перебил Бачин, — если бы они не вмешались в дело, то Коммуна, глядишь, и устояла бы. Да, может, устояла бы. Это во Франции, а у нас в России рабочих оттесняет интеллигенция. Она, похоже, берется сделать революцию своими силами. Не за то берется, не то делает.

Рабочие настороженно смотрели на Бачина, опасаясь, что он своим очередным наскоком на интеллигенцию оскорбит Бородина.

— Игнатий, ты опять за свое, — сказал Обнорский. — Все гнешь в одну сторону. Зачем это?

— Зачем? — повернулся к нему Бачин. — А ты книгу «Бесы» читал?

— Читал. Как же ее не прочесть, когда о ней такой шум в печати. Но при чем тут книга?

— Книги пишут с жизни. Раз описан такой город, значит, он есть. А кто в этом городе затевает смуту? Кто заваривает кашу? Интеллигенция. Шайка интеллигентов. Разве они революционеры?

— Нет, не революционеры, — сказал Кропоткин. — Это проходимцы и приспособленцы. К революции могут прилепляться и такие. Но ведь «Бесы» — не газетная хроника, а художественное произведение, хотя автор и оттолкнулся от известной нечаевской истории. В романе описаны ужасные злодеяния мерзавцев, действующих якобы во имя какого-то «общего дела». И что же, будем теперь видеть в каждом русском нигилисте беса?.. Вы, Игнатий Антонович, опасаетесь, что интеллигенция оттеснит от революции рабочих. Этого не случится. Революцию может совершить только народ.

— Совершить-то он совершит, а дальше что? — сказал Бачин. — Власть захватит какое-нибудь другое сословие, а мы опять внизу?

— Все будет зависеть от воли народа. Поставит ли он властвовать над собою других тунеядцев взамен нынешних чиновников, или сам возьмется устраивать свою жизнь. Дворянское чиновничество вконец разложилось. Это можно видеть в тех же «Бесах», если внимательно их читать. Российская империя начинает разваливаться. Революция неизбежна, и народ, призванный ее совершить, должен уже теперь ее готовить. Ему необходимо хорошо подготовиться не только к решающим битвам, к свержению монархии, но и к построению нового общества, чтоб не допустить к строительным делам ни буржуазию, всегда готовую вставить палку в колесо революции, ни проходимцев и карьеристов, которые могут навязать народу какую-нибудь чиновно-бюрократическую систему и погубить великую идею социализма.

Кропоткин говорил и все смотрел на Бачина, надеясь, что в конце концов спадет с его лица усмешка высокомерного недоверия. Но Игнатий Антонович и сегодня оказался непробиваемо отчужденным, и у Кропоткина опять, как в тот давнишний вечер, когда Бачин впервые презрительно усмехнулся ему в лицо, остался едкий осадок на душе.

Нет, Игнатию мы всегда будем чужаками, думал он, расставшись с рабочими на улице. Может быть, и все заводские относятся к нам с недоверием, но не выказывают этого? Однако не стали бы они так дружно собираться, если бы не верили нам. И ведь видно же, с каким неподдельным вниманием они слушают. Правда, тут, возможно, сказывается просто жажда познания. Фабричные вот не только учатся и читают книги, но и порываются как-то действовать, особенно эта дружная троица — Крылов, Шабунин и Абакумов. Они готовы хоть сейчас пойти по деревням с призывами к восстанию, так что их приходится сдерживать.

Он вышел из темного переулка на освещенную Нижегородскую улицу и тут на углу столкнулся с Сердюковым.

— О, на ловца и зверь! — обрадовался Анатолий. — Иду и думаю, застану ли тебя в нашей квартире. Надо поговорить. Извини, брат, не смог успеть на беседу. Задержался у наших друзей в Клочках. Давай отойдем от фонаря, не будем торчать на виду. — Они свернули в переулок. — Итак, начинаем наступление за Невской заставой, — продолжал Анатолий. — Жаль, что придется скоро там прекратить действия. Кравчинский и Клеменц в июле уйдут в деревни. Кравчинский идет косцом на покос. Берет с собой Рогачева, тот на время оставит Путиловский завод. И вот что, Петр Алексеевич, — я отправляюсь в Самару, попробую сформировать там хоть небольшой наш отряд. Вся Выборгская сторона ложится на ваши плечи. На Корниловых и на тебя, дружище.

— Скажи, Анатолий, каково отношение у вас с Бачиным? — спросил Кропоткин.

— Хорошее, товарищеское.

— Не замечаешь ли ты в нем некое кастовое презрение к интеллигенции?

— Нет, не замечаю. Со мной он ведет себя просто.

— Значит, у него какая-то личная неприязнь ко мне.

— Полно, ты очаровал всех рабочих. Я даже завидую, когда наблюдаю, как они слушают тебя… Видишь? — Сердюков кивнул в сторону освещенной Новгородской улицы, по которой, пересекая переулок, проходил человек в длинном плаще и нахлобученном картузе. — Шел в одну сторону, теперь в другую. Сейчас вернется. Айда вон в тот переулок, выйдешь к мосту по набережной. Да, передай Корниловым, что сходбища фабричных в доме Байкова замечены полицией. Придется вам самим ходить к рабочим в артельные квартиры. Надо оставить нашу коммуну. Довольно, она славно нам послужила. Удивительно, почему наша работа с фабричными так долго оставалась незамеченной? Мы ведь вели ее открыто, без всяких конспиративных ухищрений.

— Очевидно, это дело для сыска еще совершенно ново, потому его до сих пор не заметили.

— Теперь придется быть похитрее. Ну прощай, друг. Я к своему сожителю.

Сердюков пошел в другую сторону, но вскоре вернулся, догнав бегом Кропоткина.

— Давай-ка, брат, обнимемся, — сказал он. — Бог знает, когда встретимся.

Они обнялись.

— Ну вот, теперь прощай, — сказал Анатолий и пошел обратно.

Надолго, видно, решил уехать, думал Кропоткин, слыша позади быстрые удаляющиеся шаги. В Самаре он скоро сойдется с людьми. Распахнутый человек. Такой в любой среде будет своим. И Бачин не видит в нем чужака. А от тебя, княжеское отродье, все еще, вероятно, разит проклятым сиятельством. Игнатий, конечно, это чует. Да нет, он и к другим нашим товарищам, исключая Сердюкова, относится неприязненно. Не приемлет интеллигенцию, снисходя лишь к ее знаниям. Пожалуй, в нем сконцентрировалось то чувство, которое присуще в какой-то мере каждому рабочему человеку. И эту отчужденность вкоренили в народ высшие сословия, веками жившие за неприступной стеной.

Он взошел на Литейный мост и остановился, опершись на парапет. Набережные были уже безлюдны. Дома уснули, погасли их окна. Нева поодаль, где терялся свет мостовых фонарей, темнела не так черно и не казалась бездной, как в тот вечер покрова, когда он видел ее в обрамлении только что побелевших берегов. Он шел тогда на первую встречу с рабочими. Что произошло за это время? Подвинулись ли наши дела? Да, конечно. Но события природы более заметны. Реку заточили морозы под лед, она перезимовала в неволе, взбунтовалась, разрушила ледяную свою тюрьму, разнесла обломки и вот свободно течет в морские просторы…

ГЛАВА 10

Занятия с фабричными пришлось перенести в их артельные квартиры. Дом Байкова решено было оставить за коммунарками (за Надей Куприяновой и двумя ее подругами), а осенью поселить в нем артель рабочих.

Кропоткин еще в сентябре купил по совету Клеменца грубошерстный пиджак, синюю сатиновую косоворотку, плетеный поясок с кистями и сапоги из дегтярной юфти, но до сих пор эта одежда была не нужна, а теперь она пригодилась. Чтоб не показываться в ней перед слугами госпожи коллежской советницы (Лиза бы ахнула, всплеснула руками), он завязал все в узелок и отнес на Выборгскую сторону, в пустую Ленечкину комнату. Здесь вечерами он переодевался и уходил в артель Шабунина, занимавшую большую комнату в Крапивном переулке. Дворник принимал его за мастерового, за приятеля фабричных, а все-таки каждый раз пристально всматривался в него, встречая в воротах. Должно быть, борода посетителя, мощная, пышная, опрятная, каких у простолюдинов не бывает, вызывала у привратника подозрение, но бороду Кропоткин подстригать иначе не хотел — так с ней сжился со времен сибирских путешествий.

Артельщики встречали его с искренним радушием. Все десятеро вскакивали, начинали прибирать в комнате, расставлять стулья вокруг стола. Даже толстый краснолицый увалень Абакумов, всегда сидевший на занятиях в доме Байкова с безучастным видом, тут заметно оживлялся. Если учитель заставал рабочих за ужином, они раздвигались, освобождали место за столом, наливали гостю похлебки, подкладывали ему белого хлеба (сами ели только черный).

— Не погнушайтесь, разделите с нами хлеб-соль.

И он не гнушался, садился и ел с аппетитом.

Его отношение с рабочими здесь становилось еще проще и естественнее, чем в доме Байкова. Он врастал в их жизнь, познавал ее во всей полноте. Он был тут не учителем, а товарищем. И эти люди здесь лучше его понимали, когда он говорил о социалистическом будущем человечества, о путях, ведущих к социализму. Принося в артель какую-нибудь новую книгу, он предлагал кому-нибудь прочесть ее внимательно и изложить другим. Гриша Крылов самостоятельно одолел «Азбуку социальных наук» и растолковал ее товарищам. Бойкий плутоватый Шабунин, слушая сбивчивый пересказ своего стеснительного дружка, все посмеивался, подшучивал, а потом вдруг задумался и, когда Кропоткин уходил, пошел его проводить.

— Я тоже хочу разобрать какое-нибудь сочинение, — сказал он. — Принесите что-нибудь посерьезнее.

— Хорошо, я принесу вам «Исторические письма» Миртова, — сказал Кропоткин.

«Посерьезнее», — улыбнулся он, простившись с Шабуниным. Ну посмотрим, осилишь ли «Письма». Растут наши фабричные, будущие крестьянские пропагандисты. Эта троица уже нынешним летом может что-то посеять в деревнях. Лето. Как незаметно оно подкатило! Скоро фабричные разойдутся. За ними и мы все, почти все, кто еще остается в Петербурге, разъедемся.

Нет, разъезд начался раньше. Его ускорила Венская всемирная выставка, на которую со всего света хлынули промышленные товары и произведения искусства. Клеменц предложил обществу послать на эту выставку человека, дабы он купил там типографический станок.

Собрались обсудить не только предложение Клеменца, но и многое другое. Человек, которому предстояло поехать в Вену, должен был побывать в Швейцарии, встретиться с Александровым, отнять наконец у него типографию и передать ее в надежные руки. Была и еще одна задача, не менее важная, чем приобретение и передача типографий. Ожидалось заграничное издание двух журналов, предназначенных русской революционной молодежи. Один замышлял Бакунин, другой готовил Лавров. Общество должно было решить, с кем вести переговоры, какое идейное направление поддержать, бакунинское или лавровское.

Сходка была так малолюдна, что долго не приступала к обсуждению этих сложных вопросов, подлежащих решению всего общества. Никто не начинал главного разговора. Все кружили около.

— А выставка теперь в самом разгаре.

— Да, Вена, должно быть, кишит, как муравейник.

— На этот раз Восток, пишут, широко представил себя. Чуть ли не затмил Европу. Особенно отличается Япония. Доставила даже такую громаднейшую статую, что ее не могли провезти через туннель.

— Россия там тоже удивляет мир. Вывезла напоказ свои богатства — меха, золото, серебро, яшму, бриллианты. Народ-то ничего этого не видит, так пускай иностранцы полюбуются.

— Интересно, как отнесутся европейцы к русской живописи? Достоевский уверял в «Гражданине», что Европа не воспримет наших новых художников. Они, мол, замкнуты в узком жанре, скованы направлением.

— Да, не нравится Федору Михайловичу современное направление.

— Господа, а вы читали предпоследние номера «Дела»? — спросил Грибоедов. — «Бесам» нанесен еще один удар. Сокрушительный. Грянула артиллерия. Ссыльный Ткачев обрушился на них.

— Что, под своим именем выступил? — спросил Миша Куприянов.

— Нет, под псевдонимом, как всегда. Куда там Михайловский! Тот бил мягко, корректно, а этот прямо режет: «В „Бесах“ окончательно обнаруживается творческое банкротство автора „Бедных людей“».

— И вы согласны с таким приговором? — сказал Кропоткин.

Грибоедов пожал плечами.

— Не совсем.

— А я совсем не согласен, — сказал Кропоткин. — Достоевский и в «Бесах» остается великим писателем.

— Господа, — заговорил Чайковский, — давайте займемся все-таки делом. — Он встал с дивана и сел к столу. Вынул из кармана какую-то тетрадку и карандаш.

«Что это он? — подумал Кропоткин. — Протокол, что ли, собирается писать? Такого никогда еще у нас не бывало».

— Дмитрий Александрович, — продолжал Чайковский, — изложите свое предложение.

Клеменц сидел в углу и просматривал газеты, оставленные на столике, видимо, коммунарками.

— Что тут излагать? — сказал он, отложив газеты. — Всем хорошо известно, что у нас нет подходящих книг для народа. Самим надо издавать. Давно ведь мечтаем приобрести станок. На выставке, конечно, представлены самые разнообразные печатные приспособления. Легко будет выбрать, что нам подойдет.

— Все это прекрасно, — сказал Чайковский. — Очень прекрасно. Но хватит ли у нас на станок денег? Николай Алексеевич, хватит? — повернулся он к казначею Грибоедову.

Тот насупился, сдвинув кустистые палевые брови.

— Напрасная затея. Если купим станок, у нас не останется ни рубля. На другие дела тогда не просите. Достать негде. Или обойдетесь без денег?

— Ничего, до осени перебьемся, — сказал Куприянов.

— Нет, не перебьемся! — вспылила Люба Корнилова. Она была чем-то расстроена. Всегда ко всем радушная, веселая, милая, сегодня пришла мрачной, в разговор долго не вступала, сидела рядом с сестрой и о чем-то тревожно с ней переговаривалась шепотком и вот внезапно накинулась на Михрютку. — «Перебьемся!» Нет, Куприянов, без денег мы не можем остаться. Я вот задолжала жандарму, все обещаю ему сто рублей, а не приношу. Он перестанет мне верить, и лопнет наша связь с заключенными.

— Да, я не могу оголить кассу, — сказал Грибоедов. — Вдруг понадобится вам вывезти какого-нибудь ссыльного, где я достану денег?

— Ну вот и рухнула ваша идея, Дмитрий Александрович, — сказал Чайковский, глянув на Клеменца. — Какой же выход, господа? Не подскажете?.. Я обращался к доктору Веймару. Любезный друг наш дает сто пятьдесят рублей. — Он взял карандаш и записал что-то в тетрадку. — Будем эти деньги числить за нами. Может быть, кто-нибудь из вас, друзья, найдет где-нибудь некую сумму?

— Я попытаюсь выпросить у отца рублей сто, — сказала Александра Корнилова.

— Так, записываем. Прекрасно. Кто еще может найти лазейку?

Все долго молчали. Кропоткин понурился, облокотившись на колени. Напрягал намять, прикидывая, к кому бы обратиться за помощью. У бывших пажеских приятелей деньги не держатся, быстро прокучиваются. У родственников он никогда ничего для себя не просит. Признаться им, для чего нужны деньги, нельзя, а лгать он не может.

— Значит, ничего больше не предвидится? — сказал Чайковский, откинув тетрадку.

— Но неужели никакого выхода?! — вскричал Кравчинский, сорвавшись с места. — Надо обработать какого-нибудь либерального богача. Есть же такие. Долгушинцы вон нашли… Постойте, мы забыли Дмитрия Лизогуба! Он вступает в наше общество. И у него огромное состояние. Самый богатый студент. Где он теперь?

— В Харькове, — сказала Корнилова. — Уехал туда основать кружок. Адреса у нас нет.

— Пока разыщем Лизогуба, выставка в Вене закроется, — сказал Чайковский. — Ничего, господа, не выходит. Весьма жаль, что никто из нас не имеет состояния.

«Черт возьми, у меня ведь есть именьишко, — спохватился Кропоткин. — Правда, оно принадлежит и брату, но Саша не огорчится, если я продам землю».

— Друзья, я найду деньги, — сказал он.

— Вот как! — обрадовался Чайковский. — Сколько?

— Думаю, на станок хватит. У нас с братом есть земля в Тамбовской губернии. Продам ее.

— Ну, это долгая песня, Петр Алексеевич, — сразу остыл Чайковский.

— Но можно взять деньги из кассы, потом я внесу.

— Нет, мы не можем на это пойти, — уперся Грибоедов.

— Если не продам скоро землю, займу деньги в Москве и вышлю вам, — сказал Кропоткин.

Грибоедов еще минуту поартачился и согласился.

— Прекрасно, — сказал Чайковский. — С типографиями решено. Одну покупаем, а женевскую отнимаем у Александрова и передаем в надежные руки. А как с журналом? С кем будем сговариваться?

— Конечно, с Лавровым, — заявила Александра Корнилова. — Мы знаем его направление. Вели с ним переговоры, писали ему, и он изменил свою программу. Согласился, что журнал должен быть голосом русской революционной молодежи, а не избранных литераторов.

— Ни того, ни другого журнала еще нет, — сказал Кропоткин. — И неизвестно, какими они будут. Мне кажется, надо побывать и у Лаврова, и у Бакунина. Хорошо познакомиться с их замыслами.

— Нет уж, Петр Алексеевич, от Бакунина нас увольте, — сказал Куприянов.

— Не пора ли перестать вешать на него чужие грехи? Вы хорошо знаете, Михаил Васильевич, что Бакунин давно отрекся от Нечаева.

— Да, открестился, но стратегию свою не изменил. Да и теория его совершенно для нас неприемлема.

— Она остается для нас еще неведомой. Мы судим о Бакунине по отдельным статьям, которые изредка до нас доходят. Теперь он заканчивает, говорят, наиболее цельное сочинение. Прочитаем и тогда уж заключим, приемлема ли для нас его теория. Я все-таки предлагаю пойти на переговоры с Бакуниным.

— Да, надо разузнать, что за журнал он задумывает, — сказал Клеменц.

— Надо, надо, — поддержал его Кравчинский.

— А я решительно против, — заявила Александра Корнилова.

— И я против, — сказала Люба.

Чайковский развел руками.

— Расходимся, господа.

— Не будем спорить, — сказал Кропоткин. — Выйдут журналы, тогда и решим, к какому присоединиться.

Люба Корнилова подошла к Грибоедову и что-то сказала ему на ухо. Тот закивал головой и встал.

— Господа, я удаляюсь, — сказал он и вышел.

Пошел к больной Вере, догадался Кропоткин. Вот ведь фиктивный муж, а заботится о ней, как дай бог всем законным. Редко оставляет ее одну в квартире.

— Ну, а кого пошлем мы за границу? — спросил Чайковский.

— Клеменца, — поспешил предложить Кропоткин, надеясь, что Дмитрий все-таки побывает у Бакунина.

— Нет, надо послать Куприянова, — опять восперечила Александра Корнилова, и Кропоткин отступил, не полез на рожон.

— Итак, Миша, можете отправляться в Вену, — сказал Чайковский.

— Не отказываюсь, но я уже на примете полиции. Паспорт не вполне подходящ для заграничной поездки.

Ага, может быть, поедет все-таки Дмитрий, подумал Кропоткин, но тут же вспомнил, что тот перешел уже к нелегальному образу жизни. Чайковскому тоже нельзя сунуться за границу — несколько раз арестовывался, как и Сердюков. Деловые способности Кравчинского общество еще не выявило.

— Поедете, Миша, с чужим паспортом, — сказала Александра Корнилова. — Придется подыскать.

— Не надо подыскивать, — сказал Кропоткин. — Поедет с моим паспортом. Мне он в деревне не понадобится.

— Прекрасно, — сказал Чайковский. — Будем считать, что все решено и улажено. Теперь следовало бы посидеть за чаем. Последний раз собрались в байковском доме. Разъезжаемся, сойдемся, наверное, уж к осени, в новой штаб-квартире.

— Я разожгу самовар, — вскочила Надя Куприянова.

Клеменц опять сел к угловому столику и начал листать газеты.

— О, это конец, это конец! — вдруг вскрикнул он. — Конец твоей Франции, Петр Алексеевич. — Он подбежал с газетой к столу, к свету лампы. — Республика попала в лапу монархиста. Власть взял Мак-Магон. Тьер ушел в отставку. Вот его прощальная речь. Читал, Петр Алексеевич?

— Нет, не углядел, — сказал Кропоткин, тоже подскочив к столу.

— Послушайте, друзья, что глаголет павший президент. «Вы вверили мне республику, и я возвращаю ее вам — слышите, он возвращает республику, как подержанную вещь! — я возвращаю ее вам в неприкосновенности. Я не мог бы служить монархии… (рукоплескания в левой стороне)… Нас смеют упрекать в потворстве радикалам, в том, что 18 марта мы покинули Париж. Но у нас было тогда не более 18 000 солдат, правда, не деморализованных, но застигнутых врасплох. Поэтому армия выступила из Парижа; но вскоре мы собрали вокруг Версаля 150 000 человек. Нас упрекали в том, что мы выслушивали предложения парижан. Но нам предлагали примирение; нас просили не вводить армию в Париж, и хотя никто не питал такого отвращения к кровопролитию, как я, однако я неумолимо выполнял свой долг, несмотря на потоки крови. Меня упрекают в потворстве радикализму, в сочувствии коммунизму, но не я ли подавил, с вашим содействием, эту ужасную партию и, надеюсь, подавил надолго…».

Клеменц отшвырнул газету.

— Мерзавец! Туда ему и дорога.

— Да, но кто его сменил? — сказал Кропоткин. — Мак-Магон. Тот, кто опозорился в войне с немцами и отыгрался на своих соотечественниках. Он ведь возглавлял версальскую армию. Увидите, этот граф подготовит за время своего президентства переворот.

— Вот я и говорю — конец твоим надеждам на Францию, Петр Алексеевич. Придет новый монарх и окончательно выкорчует все революционные корни.

Распахнулась дверь, в комнату влетела горничная Корниловых, заплаканная, простоволосая, в белом кухонном фартуке.

— Вера Ивановна померла!

Все замерли. Люба вскрикнула было, но захлебнулась этим вскриком. Упала на колени рядом сидевшей младшей сестры и затряслась в рыдании. Александра, бледная, напряженно спокойная, гладила Любу по вздрагивающей спине.

— Успокойся, милая. Этого надо было ждать. Крепись, голубушка. Пойдем. Поедем. Извозчика, пожалуйста.

Тут только все очнулись, разом встали, засуетились. Кропоткин выбежал в сени, в переулок, на Самсониевский проспект. Увидев поодаль стоявшую извозчичью пролетку, бросился к ней бегом. Извозчик подогнал к банковскому дому экипаж, в который и посадили сестер Корниловых.

ГЛАВА 11

Это была первая смерть в пути. Друзья переживали ее тяжело. Понимали, что многие погибнут на избранной ими дороге, но не теперь же, когда их дело лишь начинало разворачиваться, и не так… «Если Вера пала бы в битве, было бы менее горестно, — сказала Александра Корнилова у могилы сестры. — Но мы берем ее долю борьбы на себя. Не будем останавливаться в нашем великом походе ни при каких бедах».

Через три дня Кропоткин выехал из Петербурга. Денег на дорогу он взял у свойственницы — адвокатши Людмилы Павлиновой. Взял столько, что можно было ехать первым классом, но он не мог теперь позволить себе такую роскошь.

В вагоне третьего класса было людно, тесно. Он сунул под скамью набитый бумагами портфель и сел к окну. Вскоре прямо перед его лицом повисли обильно продегтяренные сапоги. Они повисели минут пять и исчезли: человек, сидевший на полке, улегся спать. Кропоткин приподнялся и прильнул к окну. Вот она, открытая взгляду земля! Приневская низина. Сырые луга, сырые леса. Болотца. Песчаные и торфяные почвы. Ледниковые наносы и озерные отложения, а под ними — силурийские пласты. Академик Шмидт, лучший российский знаток силурийских пластов, заинтересовался в позапрошлом году и наносами. Отправились тогда вместе в финляндскую экспедицию. Взяли и геолога Гельмерсена. Но они осмотрели несколько моренных гряд и вернулись, предоставив мне одному обследовать Финляндию. Разработать теорию наносов не берутся. Генерал Гельмерсен слишком стар, не успеет, а мой друг Шмидт опять ушел в силурийские глубины. «Поверхность земли — твоя, Петр Алексеевич». Да, академик верит, что я докажу свою ледниковую гипотезу. Доказать-то есть чем, хватило бы только времени обработать собранные материалы… О, какой характерный валун! Гладкий, отшлифованный движением льда. Несомненно, со шрамами на какой-нибудь стороне. Мелькнул и остался позади. Сойти бы, оглядеть и зарисовать. А вон огромная болотная впадина. Досыхающее древнее озеро.

Стосковавшись по земным просторам, он не мог оторваться от окна, пристально осматривал проплывающие места, представляя, как на этой обширной равнине проходили ледниковые и последующие озерные процессы. Он слышал грохот и лязг поезда, а позади себя — людской говор, плач ребенка, храп спящего верхнего соседа. В вагоне пахло дегтем, потом, прелыми портянками. В вагоне ехал народ. И человеку, вступившему в борьбу за этот народ, следовало бы сразу же слиться с людьми, разговориться с ними, порасспросить об их жизни. Но в этом человеке сейчас брал верх географ-исследователь — путешественник, дорвавшийся до земного раздолья.

Когда земля потонула во тьме, он опустился на скамью, чуть не сев на голову уснувшего паренька-подростка. Все пассажиры спали, едва освещенные потухающей керосиновой лампой.

Он достал из портфеля сайку, поел и привалился к стене вагона подремать.

Утром он опять прильнул к окну. Открывались все новые пространства России. Вчера они радовали его, только что вырвавшегося на простор, а сегодня он смотрел на все прощально, сознавая, что эта поездка — не путешествие, что путешествовать по стране с исследовательской целью больше не придется. Он с завистью глядел на людей, вольно двигающихся по земле, — на мужика в длиннющей рубахе и лаптях, куда-то бредущего о топором на плече; на земца в белом полотняном костюме и соломенной шляпе (именно земцы любят так наряжаться), едущего в дрожках по проселочной дороге; на баб-полольщиц, рассыпавшихся по зеленому полю (поле, конечно, помещичье, а полольщицы, вероятно, наемные).

Чем ближе к Москве, тем чаще мелькают черные деревеньки с дырявыми соломенными крышами и барские усадьбы, стыдливо отодвинувшиеся от этих ветхих мужичьих жилищ, покидаемых наиболее работоспособными обитателями.

И вот — Москва! Шумная, развязная, нагловатая. О, как она не похожа на казенный, угрюмый Петербург! Она узнается уже на вокзале. Кишащий и галдящий дебаркадер. Приезжих осаждают носильщики, зазывалы номеров, извозчики и просто пронырливые шустряки, выискивающие какую-нибудь добычу. Кропоткин не обременен вещами, к тому же он коренной москвич, и это как-то чуют осаждающие, не пристают к нему.

Он пробрался сквозь толпу на площадь, прошел на Домниковку и только тут сел в извозчичьи дрожки.

Через полчаса он въехал в родную Старую Конюшенную — в этот старинный дворянский уголок с его спокойными улицами и переулками. На Пречистенке он спрыгнул с дрожек и вошел в Штатный переулок. И вскоре остановился перед белым одноэтажным домом с колоннами и железной оградой палисадника. Вот он, приют нашего раннего детства! Войти бы, оглядеть все залы и комнаты, но как войдешь, если тут уж лет двадцать живет купеческая семья. Страшно увидеть это жилье, где в каждой комнате, на каждой вещи когда-то хранился свет самой святой женской души. Вон в той угловой комнате она умерла, лучшая из матерей всего света. Там она лежала в белой постели, там прощалась с нами, и мы сидели у кровати в детских креслицах за столиком, уставленным фарфоровыми вазочками с конфетами и стеклянными цветными баночками с желе. Сидели и радовались, что она улыбается, ласково глядя на нас. Потом она залилась слезами, закашляла, и нас увели. Нет, страшно войти в этот дом. Чужие люди давно в нем попрали все наше прошлое, и милое, и горькое.

Он пошел в Малый Власьевский переулок, где жил последние годы и умер отец, успевший после смерти матери продать дом, купить другой и переехать со временем в третий. Эти три дома, деревянные, оштукатуренные, покрашенные, с колоннами, под ярко-зелеными крышами, мало чем отличались друг от друга, как и все особняки аристократической Старой Конюшенной — московского Сен-Жерменского предместья. Шагая по тихим и чистым улочкам, Кропоткин замечал некоторые перемены в этом дворянском квартале: кое-какие дома перестроены с показным купеческим шиком, от других веет запустением, в переулках не видно гувернеров, гуляющих с детьми. Значит, помещики прокучивают выкупные свидетельства, закладывают в земельном банке имения и откочевывают в провинциальные города или в свои сельские усадьбы, не в состоянии жить на широкую ногу в гулливой столице. Реформа снимает с мест как дворян, так и мужиков.

Вот и зданьице отца, а напротив — дом сестры, маленький, серенький, такой жалкий среди крашеных многооконных фасадов с колоннами. У кого остановиться? У мачехи или у сестры? Конечно, у Лены, хотя ее и нет дома.

Во дворе его встретил дряхлый седой Макар, бывший поддворецкий и оркестровый настройщик отца, отпущенный мачехой на волю и приютившийся в старости у Лены. Он не сразу узнал гостя, а всмотревшись и узнав, заплакал, потянулся поцеловать руку, но Кропоткин обнял его.

— Здравствуй, дорогой старик.

— Здравствуйте, Петруша. Милости просим, пройдемте… Только принять-то вас, солнышко, некому. Елена Алексеевна с семейством и прислугой на даче, я один здесь.

В доме, таком маленьком снаружи, было довольно просторно — большая прихожая, гостиная, столовая и еще три комнаты.

Старик засуетился, кинулся в кухню, но Кропоткин взял его за руку и усадил в кресло.

— Да ведь надо угостить вас, Петруша, — сказал Макар. — Чем бог послал. Хоть чаем.

— Чай я сам приготовлю. Рассказывай, как тут живете-можете.

И старик начал рассказывать.

Целый час говорил он о «добрейшей Елене Алексеевне» и ее «ласковых детках», ни слова не сказав о себе (кому нужна, мол, моя-то жизнь).

— А как поживают Елизавета Марковна и Поля? — спросил Кропоткин о своей мачехе и сводной сестре.

— Живут не тужат. Сама-то постарела, сидит теперь больше дома. Дочка порхает. Не вашей она породы, ветер в голове. Шибко хлопочет, чтоб выйти замуж за генерала. Непременно за генерала. Может, и соблазнит какого. Юла. При батюшке-то вашем вела себя тихо, смирно. У того все ходили по струнке. Серьезный был человек, царство ему небесное… — У старика опять выступили слезы. — Простите меня, Петруша, — сказал он, мигая.

— За что, Макар Иванович?

— А вспомните, как вы хотели поцеловать мне руку, а я вырвал ее. «Вырастешь — такой же будешь».

Кропоткин, конечно, помнил. Всегда это помнил. Поддворецкий однажды разбил тарелки. Отец приказал послать его с запиской на съезжую. «Пускай там вкатят негодяю сто розг». Макар сходил на съезжую, к обеду вернулся еле живой, бескровно бледный, чудовищно униженный. Перед столом стоял, убито опустив голову. Все сидели, не глядя друг на друга. Отец тоже ни на кого не смотрел. Когда Макар, не в силах больше стоять, качнувшись, вышел из столовой, младший сын кинулся за ним в слезах. И остался в коридоре один, сраженный чудовищной несправедливостью.

И теперь этот одряхлевший и побелевший Макар просил прощения.

— Нет, Петруша, не такими вы выросли. Не в батюшку пошли. Согрубил я тогда вам, князь. Простите.

Кропоткин с удивлением и саднящей жалостью смотрел на старика — одного из многочисленных отцовских слуг, отпущенных мачехой на волю. Боже, как ужасна судьба всех дворовых! Они получили свободу, не получив ни клочка земли и ничего другого. Ищи себе кусок хлеба, как хочешь. Но они умеют только служить господам, не зная больше никакого дела. Многие разбрелись нищенствовать или прислуживать буржуазному сословию, а те, что остались на прежних местах или нашли, как Макар, приют у сочувствующих господ, умиляются вот, что новое дворянское поколение стало добрее — не посылает их на съезжие. Вековое холопское смирение. Неужто и надельные мужики умиротворились, довольные тем, что их теперь не продают, не секут на конюшнях? Тогда революция невозможна. Но нет, крестьянство не умиротворено. Фабричные рабочие полны возмущения, а они ведь те же мужики, только немного обработанные городом. Посмотрим, чем живут тамбовские крестьяне. Удастся ли продать землю? Общество осталось без денег. Надо поспешить. Благо, теперь почти до самого имения пролегла железная дорога.

Пролечь-то она пролегла, но поезда по Рязанской и Тамбовской губерниям шли еще очень медленно, с перебоем. Двое суток он добирался до Борисоглебского уезда, до своего Петровского имения. Усадьба и барский дом в Петровском (как и Никольское в Калужской губернии) достались после смерти отца Елизавете Марковне и ее дочке Поле. Братья получили здесь несколько сот десятин земли и деревянный домик без сада, сиротливо стоявший в стороне от усадьбы.

Собрались мужики и начали сбивать доски с заколоченных окон, но хозяин остановил их.

— Не надо, я сюда ненадолго. Откройте только дверь, достаньте самовар и чайную посуду. Будем пить чай в беседке.

В усадьбе мачехи жил прежний отцовский управляющий, который теперь вел лишь свое хозяйство, выплачивая Елизавете Марковне аренду. Его жена принесла в беседку корзину белого хлеба и жбан свежего меда.

Ветхая перильчатая беседка едва вместила всех собравшихся мужиков. Пришел сюда и священник Орнатов, уважаемый всеми прихожанами отец Николай, оригинальный вольнодумец, молодой, но уже поседевший человек.

Чай пили за большим бильярдным столом, давным-давно оставшимся без сукна и бортов. Кропоткин внимательно наблюдал в разговоре за бывшими крепостными. Замечал, что за двенадцать послереформенных лет они разительно изменились. В них уже явственно проглядывало сознание своего человеческого достоинства. Она говорили с ним совершенно свободно, без робости и лести, без «вашего сиятельства» и «вашей милости».

— Надолго ли к нам, Петр Алексеевич? — спросил отец Николай.

— Нет, на несколько дней, — сказал Кропоткин. — Думаю землю продать.

Мужики разом отставили чашки с чаем, все удивленно уставились на хозяина. И вдруг заговорили наперебой:

— Это как же так, Петр Алексеевич?

— Стало быть, нас в сторону?

— Чем мы не угодили?

— Может, мало платим?

— Замешкали с оплатой?

— У меня нет к вам ни малейшей претензии, — сказал Кропоткин. — Но вот в чем дело — понадобились деньги. Безвыходное положение.

— Так мы выплатим аренду. У нас полторы тысячи уже собрано.

— Доберем и остальное.

— Надо — за полгода вперед выплатим. Как, мужики?

— Пособим, пособим.

— Вы уж оставьте нам землицу-то, Петр Алексеевич, а то поселится тут какой-нибудь сутяга — житья не даст.

— Вытеснит — как пить дать.

— Ладно, друзья мои, — сказал Кропоткин, — земля остается за вами. За полгода вперед платить не надо. Соберите, сколько сможете.

— Покорно благодарим, Петр Алексеевич! Век не забудем добра вашего. Идем, братцы, созовем сходку.

Мужики встали из-за стола и вышли.

— Ну вот, обошлось без продажи, — сказал отец Николай. — И слава богу. Пускай мужички живут спокойно. Земля-то уж больно хороша. Почти аршинный чернозем, а под ним — песок. Благодать. Поселиться бы вам здесь, Петр Алексеевич. Когда-то ведь подумывали об этом, получивши сие наследство.

— Да, два года назад еще верил в земскую деятельность.

— Теперь, стало быть, не видите в ней никакой пользы?

— Не вижу. Ну поселился бы я здесь, завел бы образцовую артельную ферму, построил бы школу и стал горой заступаться за крестьян — позволили бы мне развертывать такие дела?

— Ни за что.

— То-то и оно.

— Полагаю, теперь вы социалист?

— Да, по убеждению я социалист.

— Тяжело вам будет. Не вам лично, а всем социалистам. Почему вы не берете в союзники Иисуса Христа? Он ведь тоже социалист. Без Христа вам едва ли удастся построить истинно человеческий социализм. От вас отшатнется все верующее население. Душой оно к вам не присоединится. Христианин Мор хорошо сие понимал. Священники в его обществе — самые почетные люди. А вот атеист Мелье грозился удавить последнего короля кишкою последнего попа. Какова прыть!

— Вас, отец Николай, революция не тронет, — сказал Кропоткин.

— Да не о себе я забочусь, Петр Алексеевич. Революции не боюсь. Жду ее. Но мысль Мелье, сего изверившегося священника, слишком уж проста. Уничтожьте всех королей и попов — вот вам и социализм.

— Ну, Мелье не так просто все представлял. И он остался в своем веке. Ныне его редко кто знает. Социалистическая мысль ушла далеко вперед.

— Однако ваши учителя взывают лишь к разуму. И Фурье, и Прудон, и российский наш Чернышевский. Они добиваются, чтобы люди поняли несправедливость сущих порядков и переустроили их. А Христос почти две тысячи лет перестраивает человеческие души.

— Перестроил? Что-то незаметно. Сильные по-прежнему давят слабых, не испытывая угрызения совести. Социальные порядки по-прежнему остаются несправедливыми.

— Вот тут уж вы беритесь за дело, социалисты. Только со Христом. Он ваш союзник, ибо зовет к любви и братству, а всеобщее братство и есть социализм.

— В этом вы сошлись бы, пожалуй, с покойным аббатом Ламенне, отец Николай, — улыбнулся Кропоткин.

Он подошел к перилам беседки, облокотился на них. Поодаль алел в закатных лучах пруд, и по зеркальной розовой воде плавала белая стая гусей. На плотине сидел парнишка с удочкой. С зеленых полей, раскинувшихся за селом, приливал запах хлебов, нагретых за день и уже начинающих остывать.

Отец Николай тоже подошел к перилам и склонился, уронив с висков пряди длинных седых волос.

— Истинная благодать, — сказал он. — И сей благодатью господь указует нам, что такой же прекрасной должна быть жизнь человеческая. А что у нас? Ваши бывшие крепостные живут теперь не так уж убого. Пашни хороши, арендная плата невелика, да и свои наделы дают неплохой урожай. А поезжайте-ка в соседние деревни — ужаснейшая беднота. По сорока рублей с десятины выкупных — нелегко выплатить, хотя и в рассрочку. А землю-то какую помещики выделили — самую истощенную. Где ж тут справедливость?.. Нет, революция необходима. Начинайте, начинайте, господа социалисты.

— Ну, а как же нам без Христа?

— Валяйте. Ломать-то можно и без Христа. До построения еще далеко. Он потом поможет строить-то. А теперь надо ломать. Сказано же: «Все это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне». Его слова… Знаете что, Петр Алексеевич, есть тут в селе Туголуковке два раскольника. Толковые мужики. Не приемлют нынешнего порядка. Берите Евангелие и ступайте с ними проповедовать крестьянам. Что проповедовать — сами знаете. Никакая полиция вас не разыщет, ежели сии мужики будут вас скрывать.

— Нет, такая поддельная проповедь не по мне, — сказал Кропоткин.

— Ну как знаете. Не мне вас учить. Посмотрим, что у вас, социалисты, выйдет. Революция, думается, разразится внезапно.

Они опять сели за стол. До самых сумерек сидели в беседке и говорили о грядущей революции, о будущем России.

Ночевал Кропоткин у священника. Утром мужики принесли ему три пачки кредитных билетов — две тысячи рублей. И он покинул свое имение, довольный, что может теперь выслать деньги Грибоедову, укрыться от всего в глухой Обираловке и засесть до конца августа, пока не соберутся в Петербурге друзья, за географию.

В Обираловке его ждали, но ждали ненадолго, и, когда он сказал, что приехал месяца на два, Катя забила в ладоши, заскакала, закружилась, подбежала к нему, подпрыгнула и обвила его шею руками.

— Вот ведь как стосковалась, — сказала мать. — Каждый день ждала. Я никак не думала, что ты пожалуешь к нам надолго. Всегда появлялся на два-три дня и опять в свой Петербург. Как же решился расстаться с ним на целых два месяца?

— Видишь ли, Леночка, — заговорил он, опустив Катю на пол, — в меня влюбилась замужняя женщина, вот я и уехал, дал ей время остыть. — Он шутил, чтоб не врать, скрывая свои тайные дела от сестры.

— Значит, прячешься от влюбленной дамы? — также шутя сказала Елена Алексеевна. — Отчего ты до сих пор не женишься, милый братец?

— Тургенев виноват. Он создал слишком высокий идеал женщины. Я не вижу в жизни его героинь. Знаю женщин, в чем-то более интересных, более устремленных, но душевной поэзии в них гораздо меньше.

— Смотри, останешься навек один при своем идеале. Тебе уже тридцать.

— Да, пошел четвертый десяток. Годы летят. Ничего, как сложится, так и быть… Кормить-то меня собираешься, сестрица?

— Стол готов. Прошу на веранду, дорогой гостюшка.

За столом Кропоткин пристально всмотрелся в племянника, тихого, спокойного мальчика, которому предстояло в этом году поступить в Пажеский корпус. Каково его будущее? Пойдет ли он по его дороге? Едва ли. Холодноват. А вот Катя совсем другая, очень впечатлительна и чутка ко всему окружающему. Такая не может остаться равнодушной к бедам народа.

— Значит, в Москве провел только одну ночь? — сказала Лена.

— Да, поспешил осмотреть тамбовское имение, а потом — прямо сюда.

— Макар наш не болеет?

— Не болеет, но очень дряхл. Жалкий старик. Умиляется, плачет. Живу, говорит, у Елены Алексеевны, как у Христа за пазухой, спасибо, что приютила.

— Как бы я могла не приютить его? Весь отцовский оркестр ушел в Калугу, а старику куда? Руки дрожат, настраивать инструменты не может.

— А где наш повар Михаил?

— В Москве. У соседнего купца пристроился, и тот везде хвалится, что ему готовит повар князя Кропоткина.

— Да, разбрелась вся отцовская дворня. Дом опустел. Заходил я к Елизавете Марковне — тишина. Поля порхает по чужим гостиным.

— И в моем доме застал одного Макара. Как ночевал? Где он тебя уложил?

— Спал в твоей комнате. Знаешь, целый час стоял со свечой перед портретом матери. Какая красавица! Небесная женщина. И по красоте, и по душе.

— Петя, у тебя сулимовский голос, — сказала сестра.

Она имела в виду материнскую родословную, идущую от Сулимы, запорожского гетмана.

— Сулимовский? — усомнился он, пожав плечами.

— Да, сулимовский. У маминых братьев был такой голос. И вот у тебя. Мягкий, вибрирующий. Быть бы тебе актером. Думаю, имел бы успех.

— В Сибири пробовал силы. Выходило, кажется, неплохо. А как я представлял собак? Каточек, помнишь? Хочешь, полаю?

— Нет, дядя Петя, — сказала Катя, — собак я больше не хочу. Представьте лучше какую-нибудь сцену. Или сказку расскажите, я сказки очень люблю.

— Хорошо, времени у нас будет много, хватит и на сцены, и на сказки. С утра я буду работать… Кстати, комната для меня найдется в вашей хате?

— Найдется, дядя Петя, найдется! Будете жить в моей, а я перейду в мамину. Пойдемте, покажу. — Катя вскочила, схватила дядю за руку и потянула в дом.

— Ну что ж, прекрасный кабинет, — сказал он, войдя в ее маленькую комнатку с одним оконцем. — Вот тут я и засяду.

И назавтра он засел за географию.

И ежедневно работал с восьми утра до обеда. После обеда, в пятом часу дня, отправлялся гулять с племянниками. Но и на прогулках он, в сущности, не отрывался от своей географии, рассказывая спутникам историю Земли, живописуя ее великие события, то благодатные (как пышное развитие растительности и животных), то трагические (как материковое оледенение, уничтожившее все живое на огромных пространствах планеты). Он показывал и читал племянникам летопись природы — камни, разноцветно блестевшие под струями прозрачной речки; береговые высокие обрывы, обнажавшие пласты осадочных пород; ледниковые валуны, попадавшиеся на межах узеньких крестьянских нолей. В лесу, заметив во влажной траве какую-нибудь улитку, он начинал рассказывать и о ней, уводя племянников к далеким ее предкам — на сотни миллионов лет в прошлое, в кембрийские времена, когда Европа и Азия были залиты теплыми морями, кишащими живыми существами, гибель которых образовала местами сотнесаженные толщи известняка и мрамора, используемых ныне в строительстве и даже в скульптуре, так что иная статуя является памятником не только какому-нибудь полководцу или философу, но и предкам нашей улитки, жившим в палеозойской эре.

Катя всегда слушала его как-то возбужденно, изумлялась, то и дело перебивая рассказ вопросами. Племянник же оставался тихим, ни о чем не расспрашивал, однако внимал далеко не равнодушно, а напряженно, вдумчиво.

Однажды под вечер, проходя с ними по деревне, он завел их в самую убогую избенку, ветхую, с прогнившей соломенной крышей, с крохотными окошками. В хижине было темно, грязно, душно. Девчонка лет пяти качала в зыбке плачущего ребенка. Она испугалась, соскочила с лавки.

— Не бойся, деточка, — сказал Кропоткин. — Мы с соседней дачи, пришли тебя проведать. Одна домовничаешь? Где же твои родители?

— Тятька в городе работает, мамка ушла косить.

— А сестренок и братишек у тебя нет?

— Нет, одна Феня осталась. Братка весной помер.

— Что же она плачет, твоя Феня? Есть, наверное, хочет?

— Она хлеб еще не ест, молока ей надо, а у нас корова нынче не отелилась.

— Но она, кажется, и больна?

— Ага, у нее золотуха. — Девочка сняла с ребенка тряпичную шапочку, обнажив головенку, почти голую, с редким пушком, с красными пятнами сыпи и струпьями в ушах. — Мама говорит, что она помрет, — сказала девочка.

Кропоткин посмотрел на племянников. Катя плакала, утирая платочком слезы. Племянник стоял поодаль и брезгливо морщился, отмахиваясь от мух, а когда вышли на улицу, он облегченно вздохнул:

— Фу, какой тяжелый запах.

— Да, милый мальчик, крестьянская жизнь не благоухает, — сказал дядя. — Каточек, отнесешь сейчас кувшин молока несчастным детям. И каждый день будешь носить. Хорошо?

— Да, буду носить, — сказала Катя, все еще утирая слезы. — Неужели Феня умрет?

— Нет, мы должны ее спасти. Завтра съездим за доктором. Или отвезем ребенка в земскую больницу. Золотуху вылечивают. Это болезнь бедноты, как и многие другие.

Вечерами Кропоткин читал племянникам сказки или разыгрывал сцены гетевского «Эгмонта», свой давний перевод которого случайно захватил с собой с дневниками путешествий. А сегодня ему было не до сцен. Сразу после ужина ушел в свой кабинетик. Но не работать. Работа опять, как однажды в Петербурге, показалась ему совершенно бессмысленной. Он не стал зажигать свечу. Прилег на диван подумать… Кому нужно его описание сибирских гор и древних ледников? Народу? Он погибает в нужде и болезнях. Земские врачи его не спасут, не спасет и никакая благотворительность. Поднимать его на борьбу с гибельным социальным устройством — вот истинное дело социалиста. Истинное и единственное. Не махнуть ли на днях в Петербург? Однако чем он теперь там займется? Друзья разъехались, фабричные рабочие разбрелись по деревням. И паспорт путешествует с Куприяновым где-то по Европе. Нет, до конца августа придется остаться в Обираловке. И все-таки работать. Труды свои должен закончить. «Когда-нибудь монах трудолюбивый…»

ГЛАВА 12

Общество перенесло свою ставку, как сказал бы Сердюков, с Выборгской стороны на Петербургскую, сняв вместо оставленного банковского дома просторный деревянный флигель во дворе на берегу Большой Невки. Здесь и собрались в последний день августа на сходку. Собственно, это была не сходка, а просто встреча давно не видевшихся друзей, переполненных летними впечатлениями. Каждый торопился их высказать, сверить с тем, что вывезли из провинций другие. На сходках, хотя и всегда проходивших без всякого ритуала, без открытия и закрытия, без председателя, все однако придерживались какого-то порядка, говорили поочередно, слушали одного, спорили, не перебивая друг друга, а тут никто не мог сидеть спокойно. Одни сновали парами по залу, другие сбивались в углах кучками, третьи присаживались к столу поговорить за чаем. И если кто-нибудь хотел сообщить что-то особенно важное для всего общества, он призывал друзей к вниманию, и тогда его готовые окружали.

Все вернулись в Петербург более созревшими к работе в народе. Подвинулись за лето и дела общества. Чарушин во время двух южных поездок установил связь с орловским, киевским, херсонским кружками и хорошо ознакомился с серьезной работой одесского отделения, созданного год назад Феликсом Волховским. Куприянов купил в Вене типографский станок и передал женевскую типографию надежному товарищу, отстранив Александрова.

Но не было среди собравшихся Анатолия Сердюкова, арестованного в Самаре, где этот неутомимый организатор пытался «сформировать хоть небольшой отряд», как он говорил Кропоткину в памятную ночь в переулке. Попрощался тогда, пошел к Низовкину, но вернулся, догнав бегом. «Давай-ка, брат, обнимемся. Бог знает, когда встретимся». Неужто чуял, что на Волге его схватят?.. Какой человек! Клеменц ему прочит судьбу великого революционера, но Анатолию закроют дорогу. Ведь он уж несколько раз попадал в Третье отделение, теперь едва ли выпустят. Что ему грозит? Надо спросить Корнилову, не принес ли ее жандармский знакомец какую-нибудь весть от него.

Кропоткин поискал взглядом Любу и, найдя ее в углу рядом с сестрой и Соней Перовской, подошел и подсел к ним.

— Любовь Ивановна, от Сердюкова ничего нет?

— Вчера получила записку, — сказала Люба.

— Что ему предъявляют?

— Революционную пропаганду.

— Жаль, потеряли такого человека!

— Ну, может быть, еще не потеряли. Улик мало. Вот если арестуют Любавского… Чайковский его послал к Сердюкову в Самару, а этот москвич в обществе еще не состоит, на деле не проверен, и, если его схватят, он может выдать не только Анатолия.

— Надо немедленно послать в Москву человека, — сказала Перовская.

Кропоткин пристально посмотрел на нее. Лицо этой двадцатилетней девушки было все еще по-детски пухленькое, розовато-белое, нежное, а ведь она все прошлогоднее лето бродила по волжским деревням оспопрививательницей, а минувшей зимой, учительствуя с Ободовской в Едимонове, жила, говорят, истинно по-рахметовски — спала на голом полу, умывалась ледяной водой или снегом, ела черный хлеб с крестьянской похлебкой (вытравляла из себя барство или готовилась к каторге?).

— Софья Львовна, рассказали бы о своих странствиях, — попросил ее Кропоткин. — Как ваши прививки?

— Она теперь не оспопрививательница, а народная учительница, — сказала Люба. — Сдала в Твери экзамены и получила диплом.

— Я имею в виду и другие прививки, — сказал Кропоткин. — Оспу-то прививать легче… Получили, значит, диплом народной учительницы? Думаете окончательно поселиться в деревне?

— В будущем, — сказала Перовская. — Года через два. Пока остаюсь в Петербурге. Работа в народе огромна — на десятилетие. Нас еще мало, чтобы всколыхнуть крестьянство. В деревнях все кругом мертво. Поодиночке ничего не расшевелить. Нужна целая рать пропагандистов.

— Будет такая рать, будет, — вмешался подошедший Чарушин. — Лучшие пропагандисты — сами крестьяне. Неделю назад Синегуб сблизился с большой артелью каменщиков. Их человек сто. Мужики Тверской губернии. Работают у Московской заставы. Они со временем тоже пойдут по деревням, как и наши фабричные.

— А не думаете ли вы, что обществу теперь нужна какая-то программа? — спросила Соня.

— Думаю. Мы с Волховским в Одессе об этом говорили. Волховский знает наше направление, заводит связи с рабочими, готовит товарищей к работе в деревне. А в других губерниях наши люди действуют вслепую. Что не годится. Они должны знать, за что мы боремся, куда идем.

— Совершенно верно, — сказал Кропоткин. — Люди, вступающие в борьбу, должны хорошо знать ее цели и средства.

Чарушин вышел на середину зала.

— Господа, прошу внимания. Тут у нас явилась мысль… — И он заговорил о программе, и все сразу поняли, что это и есть главный разговор сегодняшней сходки, собравшейся как-то стихийно, без определенной цели.

Замысел программы был дружно всеми подхвачен, не вызвав разногласия, а вот как ее составить, что положить в основу, на что опереться, какие дела и пути наметить — об этом говорили и спорили долго. Разыскать какие-либо программные документы разгромленных российских тайных обществ было невозможно (что-то, конечно, осталось, но похоронено в секретных архивах), да и ни одно из этих обществ, ближайших предшественников (декабристы остались далеко позади), не соответствовало современной революционной мысли и новому направлению борьбы. Петрашевцы примеряли идеи Фурье к будущему российскому социализму, и только немногие из них, ожидая крестьянское восстание, начали обдумывать, как его возглавить. «Земля и воля», поднятая на ноги кличем Чернышевского и «Колоколом», звала к свержению монархии и замене ее земским собором, который дал бы крестьянам бесплатную землю и полное самоуправление. Ишутинцы приступили было к пропаганде социализма непосредственно в народе, но в дерзновенных делах своих пытались соединить несоединимое — террористический заговор и организацию трудовых ассоциаций. «Чайковцам» же всем было ясно, что единственно верный путь к социализму — коренная социальная революция, а ее может совершить только сам народ, надо только помочь ему подняться на это великое свершение. Но как помочь? На этот вопрос и должна была ответить программа.

А на чем ее основать?

— Вот что, братцы, — сказал Клеменц, расхаживая с чашкой чая по комнате, — программу вот так, с наскоку не составить. Тут нужна большая работа. Давайте поручим ее кому-нибудь одному. Человеку, наиболее к такому делу способному. Ему следует обозреть все недавнее революционное прошлое, и российское, и западное, особенно историю Интернационала и Парижской коммуны. Я предлагаю возложить разработку программы на Петра Алексеевича.

Кропоткин так и знал, что его друг к этому подведет разговор. Дмитрий еще зимой намекал ему на роль теоретика общества.

— Знаю, Петр Алексеевич, что на тебе лежат незаконченные географические труды, — продолжал Клеменц. — Но ты справишься.

— Откуда такая уверенность? — сказал Кропоткин.

— Так у тебя же воловьи силы, — рассмеялся Клеменц, вызвав общий смех (самая простенькая шутка Митеньки могла вызвать хохот, если расплывалось в смехе его курносое лицо, сразу становившееся уморительно-потешным).

Отказываться от работы Кропоткин не стал, хотя теперь ему надо было как можно скорее закончить орографическое исследование, чтоб успеть его опубликовать, пока есть возможность.

— Ничего, Петя, управишься, — подсел к нему Дмитрий. — Ты к этому делу вполне подготовлен. Садись и работай. Мы будем к тебе забегать. Подсобим чем можем.

Подошел Миша Куприянов.

— Петр Алексеевич, возвращаю вам паспорт. Побыл два месяца князем Кропоткиным и довольно. У меня есть для вас вести. Пройдемте вот в соседнюю комнату.

Соседняя комната была еще совсем пуста. Никакой мебели. У стены стояла одинокая подножная скамейка, обтянутая линялым и обшарпанным бархатом: из флигеля недавно выехала чья-то семья.

Они сели на скамейку плотно друг к другу. Куприянов положил перед собой на пол какую-то книгу, завернутую в «Биржевые ведомости».

— Просили вас обнять, да уж ладно, не буду, — сказал он.

— Кто просил?

— Александр Алексеевич и Вера Себастьяновна.

— Вы виделись с ними?! — Кропоткин схватил Мишу за руку.

— Не виделся, а жил у них целую неделю, Александр Алексеевич помогал мне закупать и упаковывать книги.

— Ну как они там?

— Только что переехали из Лозанны в Цюрих. Вера Себастьяновна поступает в университет.

— Здорова?

— Вполне. В Лозанне хорошо поправилась.

— А малыш, сынок ее?

— Тоже здоров. И резв, как котенок. Второй год пошел, а уже бегает по комнате.

— Ну слава богу, там они вырастят здоровых детей. Вера так тяжело пережила здесь смерть двух малышей. Как Саша? Прижился там?

— Весьма и весьма. Надолго там обосновался. В Россию возвращаться не собирается.

— Да, он никак не мог здесь найти применения своим силам и знаниям. В борьбу вступать не хочет. Не верит в революцию.

— Но революционерам сочувствует. Втянется, я думаю, Во всяком случае, к жизни русской колонии безучастным он не остается. В прошлом году ездил в Берн выручать одного нашего эмигранта, посаженного в тюрьму. Александр Алексеевич поехал к президенту и взял арестованного на поруки.

— Втянется, говорите?

— Наверняка. Но в Швейцарии ему ничего не грозит, а сюда он не поедет, так что семья будет пребывать в благополучии.

— А Соня с ними живет?

— Соня?..

— Да, Софья Лаврова, сестра Веры.

— Ах да, они говорили о ней. Выехала в Россию.

— Когда?

— Перед моим приездом. Политехникум не закончила, выехала по указу.

Кропоткин знал этот указ, опубликованный в мае. Правительство, встревоженное увлечением русских студенток социализмом, обвинило их в том, что они не наукам в Цюрихе предаются, а вредным идеям и утехам свободной любви, и потребовало немедленно вернуться в Россию.

— И многие возвращаются?

— Куда же им деться? Не приедут — от них не примут экзамены, не допустят к работе, а они для того и учились, чтоб работать в России. Указ нанес им публичное оскорбление. Страшно возмущены. Правительство само увеличивает армию своих противников.

— Да, это верно. Студентки пополнят нашу армию… Но где же Соня? Она ведь должна вернуться в Петербург.

— Не знаю, Петр Алексеевич. Мне сказали только, что выехала в Россию. Объявится. Не беспокойтесь.

— Ну а как ваши переговоры насчет журналов?

— К Бакунину в Локарно я, простите, не поехал. Бакунинцев искать не стал. Незачем было. Переговор с Лавровым состоялся. Петр Лаврович принял наши требования и пожелания во внимание. Уверил, что журнал «Вперед» будет голосом русской революционной молодежи.

— Нет, мы услышим только голос самого Лаврова, — сказал Кропоткин. — Его наставления. Не торопитесь, мол, не подгоняйте революцию.

— Посмотрим, журнал уже готовится, скоро мы получим его. — Куприянов взял с пола книгу и совлек с нее «Биржевые ведомости». — К Бакунину я не поехал, а вот книгу его привез. Вы, кажется, ждали ее. «Государственность и анархия». Почитайте. — Он встал и прошелся по комнате, по-утиному переваливаясь с боку на бок. — Знаете что, Петр Алексеевич, пойдемте к доктору Веймару. Покажу вам наше главное приобретение — типографскую машину.

— Разве она у Веймара?

— Да, я разобрал станок и отправил в ящиках доктору. Под видом ортопедических аппаратов. Так в накладную вписали, на ящики ярлыки наклеили.

Вот тебе и Михрютка, подумал Кропоткин, глядя на неуклюжего толстячка. На вид увалень увальнем, а в делах проворен и хитер.

— Так что, навестим Ореста Эдуардовича? — сказал Куприянов. — Идемте, наши все разбежались.

— Да, идемте, — сказал Кропоткин.

Пока они дошли до Невского, стало темнеть. На проспекте еще не зажигались фонари, но дом Веймара уже сиял всеми окнами.

Генеральски величественный швейцар, встретив визитеров в роскошно освещенных сенях, сопроводил их по ковровой лестничной дорожке в бельэтаж, в ту половину, которую занимал сам хозяин (в другой помещалось депо оружия). В гостиную провел дворецкий в черном фраке.

Веймар вышел к гостям в желтенькой чесучовой куртке и комнатных плисовых сапогах. Дома он одевался всегда простенько, как бы в контраст всему тому, чем он себя тут окружил.

— Пожалуйте, господа, — пригласил он в свой кабинет.

Кабинет, просторный, устланный толстым бухарским ковром, обтянутый голубым атласом, увешанный картинами в золотых рамах и обставленный палисандровой мебелью, освещался двумя многосвечовыми настольными шандалами.

— Что, господа, нужна какая-нибудь помощь? — спросил доктор.

— Нет, я хотел показать князю нашу типографию, — сказал Куприянов.

— Только и всего? Ладно, спустимся в лечебницу, посмотрим. Петр Алексеевич, вы знаете, что приезжала ваша родственница?

— Соня Лаврова? Вы ее видели?

— Да, была у меня. Хотела встретиться с вами, но ждать не стала. Уехала земской акушеркой в губернию.

— В какую?

— Не изволила доложить. Я расспрашивать не стал. Кто ее знает, может быть, скрывается, зачем мне допытываться.

— Но она не ослушалась указа, вернулась, скрываться нет причины. Почему же вам не сказала, куда едет?

— Не знаю, батенька. Обоснуется — известит… Каковы ваши дела, господа социалисты? Подвинулись хоть на шаг к революции?

— Революция еще далеко, — сказал Кропоткин. — Измерить, на сколько шагов к ней приближаемся, невозможно.

— И все-таки она с каждым днем приближается.

— Я никак не пойму вас, Орест Эдуардович, — сказал Куприянов. — Знаете, что революция неизбежна, помогаете почти всем петербургским кружкам, а вступить в какой-нибудь не хотите. Петр Алексеевич вот вступил, а ведь князь, мог бы жить в свое удовольствие.

— Как я? — улыбнулся доктор. — Значит, обвиняете?

— Да нет…

— Обвиняете, обвиняете, — перебил Веймар, посмеиваясь. — Не рано ли? Свергните существующий строй, тогда уж расправляйтесь с богачами. Тогда пожалуйста, реквизируйте мой дом, располагайтесь, устраивайте в нем народное правительство, Меня-то, надеюсь, пощадите? Нет, не пощадите, наверное. Якобинцы даже Лавуазье гильотинировали, а что за ценность какой-то доктор-ортопедист?

— Орест Эдуардович, будущая революция не якобинская, и вы не налоговый откупщик. Своим трудом живете.

— Как своим? Я живу народным трудом, превращенным в деньги. Правда, беру их из рук состоятельных людей. Мужиков не обираю. Может быть, хоть это зачтется мне в оправдание? — Веймар вдруг задумался, сжав в горсть бороду. — Почему я не вступаю в революционную организацию? — сказал он серьезно. — Не хочу никому подчиняться. Ни отдельной личности, ни обществу.

— Но в нашем обществе никто никому не подчиняется, — сказал Куприянов. — Каждый в своих делах и поступках совершенно свободен. Мы можем только предлагать.

— Это теперь у вас так, пока вы не выросли в партию. Партия не сможет действовать успешно, если она не подчинит своей воле ее членов. А я не вынесу никакого подчинения. Стихийная натура. Что не хочу делать, к тому меня не приневолит никакая сила. Стрелять, например, меня никто не заставит.

— Но я вижу у вас оружие, — сказал Куприянов, кивнув в сторону углового столика, на котором лежали четыре револьвера.

— Купил просто так, поскольку оружием торгуют в моем доме. Кому-нибудь понадобятся. Хотите, подарю пару револьверов?

— Мы за револьверы не беремся, — сказал Кропоткин.

— Придет время — возьметесь. Может быть, оно не так уж далеко. Берите, будете защищаться, когда вас станут брать. Посмотрите, какие совершенные механизмы.

Подошли к столику.

— Это кольт, — показал Веймар пальцем на один из револьверов, не прикоснувшись к нему. — Это лефоше, это смит-вессон, это тоже смит-вессон.

Механизмы убийства покойно лежали на зеленом сукне. Никто из троих к ним не притрагивался. Револьверы блестели иссиня-черной вороненой сталью и полированной мелкорубчатой чешуей рукоятей. Они были изящны, но не могли очаровать ни Кропоткина, ни Куприянова.

— Ладно, пригодятся другим, кто порешительнее вас, — сказал Веймар (если б знал он, какие события таил в себе один из его револьверов!).

— Покажите нам наше оружие, Орест Эдуардович, — сказал Куприянов.

— Опасаетесь, в сохранности ли дошло? Пойдемте досмотрим.

Они спустились в первый этаж.

Все хозяйство лечебницы вела медицинская сестра — помощница и подруга доктора.

— Познакомьтесь, Виктория Ивановна, — сказал ей Веймар, войдя в приемную. — Это мои друзья. Социалисты. Мы с вами устраняем искривления человеческих тел, а они хотят устранить искривления социального устройства. Покажите им их чудодейственную машину.

— Я могу показать только ящики, — улыбнулась Виктория Ивановна.

Она взяла со стола лампу, провела в другую комнату и показала рукой в угол, где стояли дощатые заколоченные ящики.

— Сейчас мы их откроем, — сказал Куприянов и снял с себя пиджак.

— Послушайте, Миша, зачем их открывать? — сказал Кропоткин. — Не станем же мы здесь собирать станок. Подыщем для типографии подходящее место, перевезем все, тогда и посмотрим.

— Да мне не терпится показать. Прекрасная машина. Американка. Снабжена русским шрифтом, как будто для нас и приготовленным. Давайте хоть шрифт посмотрим.

Куприянов осмотрел столы с ортопедическими аппаратами и на одном из них нашел какой-то металлический инструмент, похожий на долото. Потом вытащил на середину комнаты небольшой, но тяжелый ящик, содрал с него крышку, набрал в горсть литер и, подойдя ближе к свету лампы, показал эти крохотные сияющие брусочки.

— Вот оно, наше оружие, — сказал он.

ГЛАВА 13

Итак, общество имело теперь оружие. Вернее, орудие. Тяжелое, крепостное орудие. Оно могло бить только из крепости, и таковую взялся построить артиллерийский поручик Сергей Кравчинский. В начале августа он ушел с Рогачевым косить хлеба в Новоторжский уезд и еще не вернулся: узнал, что куплена типография, и принялся рубить для нее сруб и рыть большой погреб в доме хозяина-нанимателя, тоже артиллерийского поручика, дворянина Ярцева, которого он, работая с ним на полях, успел за месяц обратить в социалиста. С Ярцевым Сергея свел Попов. Ленечка несколько месяцев учительствовал в Торжке, затем приехал в Петербург и познакомил Синегуба с каменщиками, земляками Ярцева, строившими дома у Московской заставы и у Измайловского моста. Синегуб читал каменщикам роман Чернышевского и «Историю одного крестьянина» Эркмана-Шатриана. Потом передал слушателей товарищам, а сам, сблизившись о фабричными и заводскими рабочими за Нарвской заставой, окопался с Ларисой (они вернулись из Губина Угла уже не фиктивными супругами) на Шлиссельбургском тракте, где разворачивалось их главное дело. Рядом с ними сняла квартиру Соня Перовская, решившая организовать здесь рабочий кружок. В центре городка, на Выборгской стороне, на Петербургской, на Васильевском острове наступали (как сказал бы Сердюков) Чарушин, Клеменц, Куприянов, сестры Корниловы, Кувшинская. Чайковский налаживал связь с провинциями. Сеть этой связи с узлами в больших городах распростиралась уже по многим губерниям. Общество росло и готовилось к великому походу в народ. Готовилась к нему и вся революционная молодежь столицы — земляческие группы — оренбуржцы, самарцы, уфимцы, казанцы, киевляне, бакунинские кружки Ковалика и Лермонтова. Готовились и долгушинцы, перебравшиеся в Москву и распространявшие бунтарские прокламации в окрестных уездах. Все «народники» весной должны были двинуться в деревни и села. И Кропоткин должен был наметить пути и цели этого похода. Он решил представить обществу программную записку в двух частях: в первой очертить идеал будущего социального строя, во второй рассмотреть возможности его осуществления. Начинать надо было с теории.

В философии он склонялся к позитивизму, но теперь ни Конт, ни Спенсер, ни Милль не могли быть опорой в его работе, ибо они отрицали революционную перестройку человеческого мира. Лассаля, добивавшегося всеобщего избирательного права, чтобы этим способом преобразовать капиталистическое государство в народное, он отвергал, как отвергал и социалиста-реформатора Луи Блана. Не признавал и Бланки, теоретика революционного заговора. Маркса, проницательного исследователя капитала, он оставлял Европе, не находя ему места в России, где пролетариат еще не вырос. С Прудоном он познакомился еще в Сибири и тогда вполне с ним соглашался, а ныне уже не верил в его идею чудодейственного народного банка, беспроцентного капитала и мирного переустройства буржуазного социального порядка в социалистическое. Бакунин пленял его, как и многих молодых русских революционеров, яростной силой, обрушенной на государство поработителей. Этот богатырь, размышлял он, призывает к всемирному бунту и выдвигает прекрасную идею будущего — федерацию свободных самоуправляемых общин. Но способы борьбы за это будущее, предлагаемые Бакуниным, все же сомнительны. Он уверяет, что даже для самой большой страны достаточны две-три сотни сильных и преданных революционеров, чтобы поднять победное восстание. Нет, никакие революционеры не могут совершить революцию, если народ ее не хочет и не готов к ней. В организации восстания Михаил Александрович полагается на крепко сплоченную группу выдающихся борцов.

Бакунин осуждал тех теоретиков, кто пытался определить формы будущего общественного устройства. Кропоткин, однако, взялся начертать идеал будущего общества. Конечно же, размышлял он, социальный строй, основанный на принципах справедливости и полного равенства всех людей, должен быть безгосударственным, каким его представляет Бакунин. И не только Бакунин. Идея безвластия выношена самими народами. Потом она проникла в умы мыслителей. Один из первых обдумывал ее философ-стоик Зенон, мечтавший не о «идеальном» государстве Платона, а о свободной общине. Через двадцать столетий Вильям Годвин обнажил все зло современных ему государственных учреждений и законов и пытался доказать, что человек, по природе склонный к справедливости и взаимопониманию, вполне может обойтись без этих ужасных административных нагромождений. Вслед за Годвином Прудон разработал подробный план построения безвластного социального строя, назвав его анархией.

Но он предлагал мирный путь общественного развития. Бакунин хорошо понимает ошибку своего предшественника и призывает силой оружия уничтожить государство, чтоб народ смог основать жизнь без всяких привилегий, монополий и законов. Полное равенство людей и свобода для всех. Прекрасно. И все-таки идеал безгосударственного общества остается не совсем ясным. Современное развитие наук требует именно научного обоснования идеи. Разумеется, нельзя обойти и теоретиков прошлого — ни Зенона, ни Годвина, ни Оуэна, ни Фурье, ни Прудона. Надо многое перечитать, восстановить в памяти их учения. Внимательно изучить и Штирнера, чтобы противопоставить его индивидуализму и безграничному праву личности коммунистический принцип анархии. Надо прочесть еще раз «Государственность и анархию» Бакунина. Книга подоспела ко времени. Спасибо Куприянову. Бакунина не принимает, а книгу привез. За работу.

Недели две он готовил материал для программной записки. Наконец сел писать. И тут вдруг забежал к нему Клеменц.

— Что, географию в сторону? — сказал он, подойдя к письменному столу. — Вижу, совсем другая оснастка. Осторожнее, крамолу на виду не держи. Скверная весть. В Москве арестованы долгушинцы и трое наших.

— Что?! Наши?

— Собственно, не совсем наши.

— Не Любавский ли попался?

— Да, загребли и его, а он может выдать Чайковского и Сердюкова. Теперь Анатолию, пожалуй, не выбраться. И надо ждать набега. Ты вот что, дружок, программу-то покамест оставь, возможно, и обсуждать ее не придется, поспеши-ка лучше с географическими трудами. Твоя судьба, батенька, лежит на моей совести. Ты шел к самым вершинам науки, я сманил тебя с дороги.

— Митя, Митя, не преувеличивай. Если я не захотел бы вступить в общество, тебе не удалось бы сманить, а шел ли я к каким-то вершинам, бабушка надвое сказала.

— Какого черта ты скромничаешь, князюшка! Ты уже признанный ученый. А твоя ледниковая гипотеза — подлинно великое открытие, это я понял, когда ты говорил о ней зимой в Кушелевке. Тот гранитный валун, на котором мы сидели, никак не выходит у меня из головы. Нет-нет, ледниковое исследование тебе надо закончить. И как можно скорее. К январю можешь закончить?

— О, как ты быстр! Почему именно к январю?

— Чую, в этом году нас всех загребут. А хотелось бы, чтоб ты закончил свой труд и отнес его в Географическое общество. Там ему дадут ход.

— Нет, Дмитрий, на ледники мне понадобилось бы не меньше года. Вот закончить бы орографическую работу.

— Ну и заканчивай. В самом деле, оставь программу. Жалею, что навязал тебе ее.

— Да что ты заладил — «сманил», «навязал»…

— Ладно, ладно, не сманил, не навязал. Много беру на себя, преувеличиваю, ты прав. Но прошу — убери со стола крамолу, запрячь. К программе потом вернешься, если московские аресты не наведут на нас синемундирников. Переключайся на географию. Будь здоров. Побегу предупредить наших. — Дмитрий нахлобучил на голову свою мятую-перемятую шляпенку и вышел. — Переключайся, — повторил он, обернувшись в коридоре.

Кропоткин внял совету друга — переключился.

Дней десять сидел он с утра до поздней ночи за письменным столом и наконец закончил орографическую работу. «Общий очерк орографии Восточной Сибири». Так назвал он свой большой исследовательский труд, открывающий не разгаданную Гумбольдтом тайну великой страны — происхождение и строение ее горной системы.

Географы встретили его ликованием, поздравлениями и расспросами. Секретарь общества увлек его в кабинет, куда гурьбой ввалились и другие сотрудники, и, когда Кропоткин выложил из портфеля работу, они окружили стол, ухватившись за орографическую карту, и склонились над ней, жадно ее рассматривая. Они рассматривали изображение неведомой им страны и все расспрашивали, расспрашивали о ней, пока секретарь не отнял у них карту.

— Ну что же, Петр Алексеевич, будем готовить к изданию ваш очерк, — сказал секретарь.

Поляков затащил Кропоткина в свою рабочую комнату и посадил к столу, уставленному чучелами зверьков и птичек.

— Целый век не видел вас, — сказал он. — Начинаете нас забывать. Заседания пропускаете. Сам Семенов на днях о вас спрашивал. Беспокоится, как бы не отошли вы от науки.

— Как видите, не отхожу. Принес работу.

— Это прекрасно. Петр Петрович успокоится. Он ждет ледниковое исследование. Как, дело движется?

— Нет, я спешил закончить орографию, — сказал Кропоткин.

— Теперь возьметесь и за ледники?

— Возможно, возьмусь.

— Разделывайтесь с ними да махнемте-ка вместе в Сибирь. А?

— Нет, Иван Семенович, мне не удастся.

— Очень жаль, — вздохнул Поляков. — Я все время вспоминаю нашу Олекминско-Витимскую экспедицию… Нет, не придется мне больше путешествовать с вами по родной моей Сибири. Остаются одни воспоминания.

Он был печален, этот забайкальский казак, ныне уже широко известный зоолог.

— Иван Семенович, университет-то вы посещаете? — спросил Кропоткин.

— А как же, посещаю. В будущем году закончу. Весной предстоят последние экзамены… Вот видите, Петр Алексеевич, вы помогли мне поступить в университет, ввели в науку, а сами куда-то уходите. Чую — уходите.

— Никуда я не ухожу, дружище.

— Да, не уйдете? — оживился Поляков. — Кстати, вы третий том «Записок» имеете?

— Разве он вышел?

— Вот тебе раз! Неужто не видели свой изданный труд?

Поляков встал, открыл шкаф и достал толстенный том «Записок Императорского Русского географического общества».

Весь этот том был занят отчетами Кропоткина и Полякова об Олекминско-Витимской экспедиции, совершенной ими семь лет назад.

Кропоткин видел десятки своих опубликованных работ. Он всегда их перечитывал, но теперь не имел для этого времени. Свалив с плеч орографию, он принялся за другую работу, нужную другому обществу.

Московские аресты пока не задели «чайковцев» (Любавский, видимо, крепился, не выдавал), но они могли задеть через месяц, через два. Значит, надо было торопиться с программой, чтоб успеть разослать ее по провинциям до набега синемундирников.

И он торопился. Идеал будущего общества он успел выносить и первую часть своей записки писал легко и быстро. Но еще быстрее летели убывающие осенние деньки. Однажды, перевернув тридцать первый лист рукописи, он услышал какой-то шорох за окном и вскинул голову — это был шорох первого снега, жесткого, белым песком бьющего вкось по стеклам. Что, зима надвигается?.. Нет, до нее, слава богу, еще далеко. Это она издали попугивает. Начало октября. К ноябрю необходимо закончить записку. Программу, Митя, нельзя откладывать. Мы ее отпечатаем (станок есть) и распространим по всей России, и, если нас, как ты пророчишь, загребут, она будет действовать, собирать борцов. Да, надо спешить. Можно было бы и вечерами работать, но ведь не усидеть, тянет на Выборгскую, на Петербургскую, на Васильевский. Десять суток просидел взаперти над очерком, так потом бегом несся за Неву к рабочим, как носился когда-то пажом от дворца к дому Друцких, где ждала очаровательная княжна Варенька с новой книгой «Полярной звезды».

В комнату вошла Лиза.

— К вам гость, Петр Алексеевич, — сказала она. — Какой-то симпатичный синеглазый молодой человек. Пушистые светлые усики. Есть у вас такой знакомый? — По просьбе Кропоткина она теперь проводила в его комнату без спроса только тех, кого уже знала. — Провести?

— Пригласите.

Кропоткин осмотрел стол, хотел кое-что убрать, но махнул рукой.

Лиза открыла дверь, и в комнату вошел Сергей Синегуб.

— Приветствую вас, труженик пера, — сказал он, сняв шляпу.

— Что, пошел дождь? — спросил Кропоткин, принимая от него мокрый плащ.

— А он уже с утра идет, сейчас только посыпалась крупа. Не замечаете и погоды? А я ведь за вами, Петр Алексеевич. По просьбе Клеменца. Там у меня собрался литературный комитет. Вас тоже включили. Вы, Клеменц, Тихомиров и Кравчинский.

— Он вернулся?

— Да, вернулся и привез познакомить с нами своего хозяина. Оригинальнейший человек этот Ярцев. Организатор крестьянского артельного хозяйства. Собирается отдать свое имение мужикам. С условием, чтоб они выплатили остаток долга его матери, у которой он арендовал землю. — Сергей подошел к столу, глянул на листы рукописи. — Программа? Разрешите поинтересоваться. — Он взял один лист, медленно прочитал его.

— Значит, вы не признаете и народной выборной власти? Никакой власти, никакого правительства? Революция все это начисто отметает? Так, Петр Алексеевич?

— Да, я полагаю, что так должно быть.

— А как же строить новую жизнь без руководства?

— Почему без руководства? Руководить будут народные комиссии. Руководить, а не править, не властвовать. В каждой сельской и городской общине, в каждом союзе общин будут избраны руководящие комиссии.

— Вот они и превратятся в правительство.

— Нет, эти комиссии не будут наделены властью и смогут только предлагать дела, но не решать их.

— Любопытно, — сказал Сергей. Он взял со стола другой лист, прочел его. — Да, любопытно. Но мы ведь не знаем, каково будет истинно народное правительство. Такого в ближайшие прошлые века на свете не было. А вы вот пишете: «Мы знаем, что всякая группа людей, которой поручено решать некоторую совокупность дел, всегда стремится расширить круг этих дел и свою власть в этих делах. И чем умнее, энергичнее, деятельнее эти люди, тем более будет это стремление с их стороны к захвату не порученных им дел». Не слишком ли категорично? Откуда этот опыт?

Кропоткин взял у него лист, просмотрел зачитанное место.

— Да, истинно народного правительства в истории не было, — сказал он, — но были свободные общины, и те из них, в которых зарождалось правительство, то есть выделялась группа сильных людей, теряли свободу. Так что опыт есть. Прочитайте Токвиля.

— Эх, Петр Алексеевич, вы уже думаете о будущем общественном устройстве, а я хочу одного — свалить бы этот постылый мертвящий строй, а там что будет. Одевайтесь, едем за Невскую заставу. Почему не заглядываете к нам?

— Да вот пишу, а вечерами то на Васильевский, то на Выборгскую. К заводским ходил, теперь фабричные вернулись из деревень. Эти как-то ближе мне. В дом Байкова не заходили?

— Так он же теперь не наш.

— Как не наш? Наш. Чарушин сохранил его для рабочих, уплатил хозяину за все лето. Там артель поселилась. Гриша Крылов и его приятели. Вот талантливые ребята! Именно талантливые. Будущие народные трибуны. Трое уже готовятся в поход по деревням.

— Не хвалитесь, Петр Алексеевич. Сойдетесь поближе с нашими рабочими — увидите еще более талантливых. Некоторые пишут зажигательные воззвания, а ведь едва выводят каракули. Написали даже рецензию на «Древнюю Русь» Худякова. Каково? Есть просто самородки. Едем, познакомлю с одним.

ГЛАВА 14

У Александро-Невской лавры начинался Шлиссельбургский тракт, вдоль которого тянулись каменные владения иностранных и нарождающихся российских круппов. Извозчик попался не из лихих, лошадку не гнал, да и как было гнать по неровной мостовой, залитой грязными лужами. Кропоткин, сидя рядом с Сергеем в дрожках, озирался по сторонам, всматриваясь в этот мрачный мир рабочей окраины. Угрюмые кирпичные здания, подернутые мглистой изморосью. Высокие трубы, вздымающие клубы дыма к низко ползущим тучам. Между каменными громадами — деревянные казармы рабочих, лавки, трактиры. На мостовой — грохот ломовых подвод, нагруженных железом, чугуном, громоздкими ящиками, тюками.

— Деньги — товар — деньги прим, — сказал Сергей, заметив, что его спутник пристально смотрит на движущийся груз. — Здесь, брат, уже вовсю царит капитал. Я пожил тут, так стал даже сомневаться — в крестьянстве ли главная-то сила? Наши рабочие поднялись вровень с европейскими.

— Нет, они наполовину еще крестьяне, — сказал Кропоткин. — Я имею в виду фабричных.

— Покажу вам одного фабричного. Посмотрите, какой он крестьянин. Чистый пролетарий, и таких в Петербурге сотни, скоро будут тысячи.

— Дорогой Серж, Петербург — не Россия. Островок в океане крестьянства. Россия — это крестьянство. Я исколесил ее, видел. Несколько раз пересекал ее от края до края, от балтийских вод до Охотского моря. Крестьянство, казачество, промысловики, бродяги — вот ее население.

— И все-таки главная сила революции, чувствую, таится в городах, — сказал Синегуб. — Останови-ка, братец! — крикнул он извозчику. — Приехали, Петр Алексеевич.

Они спрыгнули с дрожек, свернули с тракта в узкий грязный переулок, ведущий к Неве. Вошли в деревянный двухэтажный дом, поднялись по грязной лестнице наверх. Из коридора Сергей завел в свою квартиру.

За столом у окна сидел белобрысый испитой мальчик лет пяти. Он рассматривал картинки букваря.

— Пусто, — сказал Сергей. — Все ушли к Соне. А это наш воспитанник, Антоша. — Он погладил мальчика по льняной головенке. — Что, Антон, друзья оставили тебя одного? Ах они негодники, не захотели с тобой беседовать. Как, Петр Алексеевич, хорош наш питомец? Только больно тощ, не поправляется, как мы его ни подкармливаем. Отец работает на ткацкой фабрике, а мать вон болеет. — Он показал рукой в открытую комнату.

В той комнате, на койке, стоявшей у стены русской печи, лежала женщина с закутанной полотенцем головой.

— В квартире жила артель рабочих, — сказал Сергей, — перебралась на другое место, а ткача с больной женой и ребенком мы с Ларисой оставили, когда сняли эти хоромы. Там наша спальня. — Он показал на дощатую некрашеную перегородку. — Ничего, жить можно. Пройдемте к Соне, Петр Алексеевич.

Они вышли в коридор и столкнулись с Перовской. Разрумянившаяся, в цветистом платке мещанки, в красной фуфайке, в мужских сапогах, она несла на коромысле ведра с водой.

— Соня, вас не узнать! — вскрикнул Кропоткин. — Но вам идет и этот наряд. Прелесть!

— Ладно, не льстите, — проворчала Соня, — ноги, ноги вытирайте, не натаскивайте мне грязи. Вон циновка, тряпки. — Она опустила ведра на пол, сняла сапоги, надела домашние туфли, стоявшие тут же в коридоре. — Вытерли? — улыбнулась она. — Ну вот, теперь прошу. — И открыла дверь.

Перовская снимала две комнаты. Она жила здесь под видом жены мастерового, а мастеровым этим был артиллерийский поручик Рогачев, ныне литейщик Путиловского завода.

Первая комната была полна людей. Кропоткин не успел окинуть всех взглядом, как его стиснул в железных объятиях Кравчинский.

— Здорово, святой Петр!

— Сергей!.. Полегче, раздавишь. Экий богатырь!

— Какой я богатырь, — сказал Кравчинский, выпустив из рук друга. — Вот Рогачев — действительно богатырь. Знаете, как он покорил мужиков? — обратился он уже ко всем собравшимся. — Шел с ними, поднял на дороге подкову и разогнул ее. Со всей волости потянулись вечерами паломники к избе, в которой он поселился. И слушали его проповеди с открытыми ртами.

— Ну а как твой погреб? — спросил Кропоткин. — Готов?

— Осталось сруб перенести. На днях пойдем с Рогачевым, перенесем. Познакомься вот с моим хозяином. Александр Викторович Ярцев.

Со стула поднялся низенький мордастенький человек в кумачовой рубахе.

— Мое почтение, — сказал он и по-мужицки низко поклонился.

— Наш замечательный друг! — сказал о нем Ленечка Попов, торжествующе улыбаясь: мое, мол, открытие. — Выдающаяся личность!

— Полноте, Леонид Владимирович, — застеснялся, закраснелся Ярцев. — Какая тут выдающаяся личность? Я человек совершенно обыкновенный. Просто по совести жить стал, с мужиками сошелся… Простите, господа, меня ждут на Лиговке наши андрюшинские каменщики. — Он начал одеваться.

— И я с вами, — вскочил Ленечка.

Они вышли.

— Сергей, ты вполне доверяешь этому «замечательному другу»? — спросил Кропоткин.

— Доносить не пойдет, — сказал Кравчинский. — Сам втянут в тайные дела. Пишет прокламации. Вот вернется в Андрюшино, передаст мужикам имение и пойдет по деревням с пропагандой. Нет, это не шпион.

— Конечно, не шпион, — сказал Кропоткин, — но не выдаст ли, как попадет в руки жандармов?

— Бог знает, кто выдаст, кто не выдаст. Круг ширится, уже сотни людей с нами связаны, окажутся, вероятно, и предатели, а поди распознай их.

— Долгушинцев, говорят, свой выдал? — сказал Куприянов.

— Это надо спросить у Льва Александровича, — сказал Кравчинский, — он с ними в Москве общался.

Лев Тихомиров, кажется, и не слышал слов друга, уткнувшись в углу в какую-то книгу, сухонький, маленький, похожий на подростка. В Москве он жил в одной квартире с двумя долгушинцами, теперь скрывался, ютясь у Синегубов. В Петербург его перетащил Кравчинский, чтоб спасти от ареста.

— Сергей Силыч, а почему вы покинули свой Губин Угол? — спросил Кравчинский.

— Не поладили с хозяином школы, — ответил Синегуб.

— Почему?

— Потому что он пришел ко мне в класс в подштанниках, — рассмеялся Синегуб.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите.

— Тут целая повесть, — Синегуб пересел к столу. — Знаете, разбогатевший мужик любит показать себя. Этот Мартынов построил большой дом. Двухэтажный. В верхнем этаже поселился сам, а в нижнем завел школу. Когда мы с Ларисой приехали, он принял нас как богов. Низко кланялся нам, благодарил. В первые дни заходил в класс, садился в дальний угол, тихо слушал уроки, радостно улыбался. Потом стал вечерами приглашать к себе на ужины, хвастаться своей щедростью, своей благотворительностью. А однажды вошел в класс пьяный, в исподнем белье, сел рядом со мной за стол. «Ну, учитель, как дела? Ребятки, глянется вам мой учитель?» И похлопал меня по плечу. Я вскипел, вскочил. «Вон из класса!» — «Что? Ты кого выгоняешь? Кто здесь хозяин?» — «Да вы хозяин, вы», — сказал я. Распустил детей и вышел. Назавтра Мартынов пришел мириться. Униженно просил прощения, клялся, что никогда больше «шуметь» не будет. Помирились. Но он шумел потом в своей горнице, над моим классом. Гремел, кричал, матерился. Кое-как дотянул я до июня, и мы покинули Губин Угол… Работа в деревне, друзья мои, весьма и весьма трудна. Не в Мартыновых дело, а в том, что крестьяне смотрят на нас как на опасных чудаков. Нелегко пробить стену этого отчуждения. Так что нам предстоят долгие годы великого труда. У рабочих гораздо легче найти понимание.

Лариса преданно смотрела на Сергея, окидывала взглядом слушающих и улыбалась, довольная, что рассказ ее мужа производит впечатление. Счастливейшая чета, думал Кропоткин. Теперь их может разлучить только тюрьма, но на каторге они снова сойдутся. И бремя их легко будет. И никогда не забудут они этот Губин Угол, устранивший фиктивность их брака.

— Ничего, стену отчуждения мы пробьем, — говорил Кравчинский. — Мужики в конце концов поймут нас. Мы еще не научились говорить с ними. Устное слово действует слабо, а вот в печатное крестьяне верят. Раз напечатано — значит, правда.

Наблюдения друзей, испробовавших пропаганду в деревне, для Кропоткина были дороги, ибо в работе над второй частью своей записки, определяющей пути борьбы, он должен был сообразоваться не только с устремлением общества, но и с настроением крестьянства.

— Вера в царя уже расшатана, — продолжал Кравчинский. — Пуще всех расшатал ее, как ни странно, освободитель.

— В этом нет ничего странного, — заметил Кропоткин. — Император наш породил большие надежды и сам же убил их, сведя на нет широковещательные реформы. Ничто так не возмущает народ, как правительственный обман.

— А что остается нашему правительству, как не обман? — сказал Куприянов. — Раз народ из года в год бедствует и голодает, значит, надо кормить его обещаниями.

— Господа, читали вы письмо Толстого в «Московских ведомостях»? — вскочил Клеменц. — Потрясающее описание голода в Самарской и Оренбургской губерниях! Деревни опустели уже в конце июля, мужики ушли искать работы, остались одни худые бабы с худыми больными детьми. Всюду бродят голодные собаки и кошки, дохнут куры. Нищие один за другим подходят к окошкам, и бабы, сами голодные, подают им крохотные кусочки, подают и плачут.

— Ну, если уж оренбургская земля не дает хлеба — это полный развал земледельческого хозяйства, — сказал Кравчинский.

— Довела страну до ручки русская романовская династия, — сказал Куприянов.

— Какая она русская? В ней совсем не осталось русской крови. На троне давно сидят пришельцы. Наш Кропоткин имеет больше права на престол, чем любой из Романовых. Рюрикович.

— Ты что же, польстить мне хочешь, Сергей Михайлович? — сказал Кропоткин. — Неудачно.

— Ну ладно, ладно, Петр Алексеевич, не обижайся. Я без всякой задней мысли. Просто к слову пришлось. Давайте-ка займемся литературным делом.

— Да, займитесь, литераторы, своим делом, а нам пора подвигаться к рабочим артелям, — сказал Чайковский. Он читал у окна журнал, теперь встал и положил его на стол. — Вы правы были, Петр Алексеевич, Лавров не оправдал наших надежд. Прочтите.

— Что это, «Вперед»? — спросил Кропоткин и, подскочив к столу, схватил журнал.

— Статьи умны, но не захватывают, — говорил Чайковский. — Слишком спокойный тон. И похоже, что революцию автор отдает течению самих событий. Государства «должны окончательно разложиться», будущность «может развиться»… Постепенность, длительная самоподготовка революционеров.

— Надо ему послать письмо, — сказал Клеменц. — Заявить, что мы ждем от журнала не дыма, а пламени.

— Что ж, напишем, заявим, — сказал Чайковский, одеваясь.

Встали Корниловы, Куприянов.

— Куда же вы? — обеспокоилась Перовская, выбежав из своей комнаты с настольной зажженной лампой. — Посидите, я приготовила чай.

Нет, поднявшиеся на чай не остались, потому что уже вечерело и они должны были ехать к рабочим, кто на Выборгскую, кто на Васильевский.

— Значит, «Вперед» не удовлетворил даже нашего Чайковского, — сказала Соня, поставив на стол лампу. — Кажется, он левеет, наш осторожный дипломат.

— Лев, давай твою рукопись! — крикнул Кравчинский.

Тихомиров вздрогнул, оторвался наконец от книги и сел к столу.

В квартире остались кроме Сони и Ларисы только литераторы. Сергей Синегуб писал стихи (они публиковались в революционных сборниках). Клеменц переделал роман Эркмана-Шатриана, заставив французского крестьянина, рассказывающего о Великой французской революции, учить русских мужиков революционной борьбе. Кравчинский перевел и тоже переделал на свой лад «Слова верующего» Ламенне, вложив в уста аббата-утописта глагол революционера. Вещи эти были уже обществом изданы в Женеве и Петербурге и ходили по рукам в рабочих артелях. И вот новый автор — Лев Тихомиров.

Все сели за стол пить чай и слушать. Тихомиров начал читать «Пугачевщину», но тут в комнату вошел чумазый человек в черной засаленной куртке.

— О, литейщик явился, — сказал Кравчинский. — Познакомься, Петр Алексеевич, это мой давний друг, поручик артиллерии Рогачев Дмитрий Михайлович.

Кропоткин встал, протянул Рогачеву руку, но тот показал ему грязные ладони.

— Простите, надо умыться.

Он отошел и скрылся за ситцевым цветастым пологом, отделяющим небольшую часть комнаты.

— Читай, Лев, — сказал Кравчинский.

Тихомиров развертывал события пугачевского бунта. Развертывал их долго, а литейщик все не выходил из-за полога, не желая, очевидно, прерывать чтение. Но вот «Пугачевщина» кончилась, и Рогачев вышел, чистый, розоволицый, в белой рубашке с отложным воротничком.

— Дмитрий, — сказал ему Кравчинский, — друзья вот, кажется, не верят, что ты можешь разогнуть подкову. Покажи им свою силу, вынеси гири.

— Сергей Михайлович, побойтесь бога, — сказала Соня. — Человек устал, с раннего утра возился с раскаленным металлом.

— Ничего, ничего, его силы беспредельны. Покажи их, Митя, а то ведь меня посчитают болтуном. Покажи.

Рогачев застенчиво улыбнулся, пожал плечами, но повернулся, нырнул под полог и тут же вынес двухпудовые гири. Он поднял их и с полминуты продержал в горизонтально вытянутых руках.

— Видели, видели?! — вскричал Кравчинский. — Спасибо, Митя. Садись, пей чай.

— Как же, чаем только и угощать рабочего человека, — сказала Соня.

Она принесла черного хлеба и колбасы.

— Ну, друзья, что скажете о «Пугачевщине»? — спросил Кравчинский.

— Слишком уж подробно все излагается, — сказала Лариса Синегуб. — Это будет отвлекать читателя от главной мысли автора.

— Нет, я считаю, что подробности рассказа бьют в цель, — возразил Клеменц.

— Да, они вызывают зримое представление бунта, — сказал Кропоткин. — И действительно бьют в цель — призывают к восстанию. Но во имя чего восставать? Автор должен был бы набросать картину будущего социального устройства. Хоть штрихами.

— Слышишь, Лев? — сказал Кравчинский. — Придется доработать. Бунт описал ты захватывающе, но надо показать, к чему должно привести победное народное восстание.

— Я описал то, что мог описать, — сказал Тихомиров. — За большее не берусь.

— Но кто будет доделывать?

— Кто хочет и может.

— И ты доверяешь?

— Я не щепетилен.

— Петр Алексеевич, — сказал Кравчинский, — бери рукопись, доведи ее до дела.

— Может, сам возьмешься? — сказал Кропоткин. — Ты ведь у нас лучший мастер переделки. «Слова верующего» так переработал, что не узнать. Кстати, твоего Ламенне мне летом напомнил один деревенский священник. Отец Николай. Он тоже объединяет социализм с христианством, но признает необходимость революции, в отличие от твоего аббата. Ломайте, говорит, а строить Христос поможет.

— Благословил, стало быть? — усмехнулся Кравчинский. — Что ж, будем ломать. — Он взял у Тихомирова рукопись и подал ее Кропоткину. — Доработай, Петр Алексеевич. Я не могу этим заняться. Пишу сказку. «Мудрицу Наумовну». Не знаю, получится ли. Хочу изложить «Капитал» Маркса в форме аллегорической повести.

В коридоре послышался громкий дробный топот, точно шел, приближаясь, целый взвод вразнобой шагающих солдат.

— Это мои ученики, — сказала Соня и, подбежав к двери, распахнула ее.

В комнату ввалилась толпа рабочих.

— Вот он, самородок-то, — кивнув на одного из них, шепнул Синегуб Кропоткину. — Петр Алексеев. Поговорите с ним, потом зайдете ко мне.

Алексеев, кудлатый, с молодыми усиками, в черном суконном казакине, наглухо застегнутом на крючки до самого подбородка, молодцевато поклонился застольной компании.

— Садись, Петя, сюда, — сказал ему Синегуб, встав со стула. — Лариса, пойдем, к нам тоже скоро гости.

Лариса вышла из-за стола. Вышли и другие. Рогачев скрылся за цветастым пологом. Кропоткин тоже поднялся было, но Синегуб осадил его, сильно нажав на плечо.

Соня усадила рабочих вокруг стола.

— Петр Алексеевич, побеседуйте с моими друзьями, пока я приготовлюсь, — сказала она и, собрав в опустевшую большую хлебницу чайную посуду, ушла в свою комнатушку.

Кропоткин почувствовал себя неловко, не зная, с чего начать разговор. Он достал из кармана портсигар, предложил рабочим папиросы.

— Нет, мы в квартире учительницы не курим, — сказал Алексеев.

— Похвально, — сказал Кропоткин. — Вы на фабрике работаете?

— Да, на суконной фабрике Торнтона, — сказал Алексеев.

— На лето уходите?

— Нет, торнтоновская фабрика круглогодично работает.

— Стало быть, все уже чистые пролетарии?

— Ну, еще не совсем чистые. До истинно пролетарского сознания многим из нас еще далеко.

— Чего же для этого не хватает?

— Знания капитала, его механики.

— Только?

— И чувства пролетарского братства. Температура этого чувства пока очень низка. Но котел нагревается, со временем забурлит. Читаем вот с товарищами «Капитал» Маркса. Великое сочинение. Многое открывается.

Вернулась к столу Соня. Кропоткин встал, оделся и откланялся.

В квартире Синегубов он застал троих рабочих, сидевших с хозяевами за столом, — Обнорского, Бачина и еще одного какого-то здоровенного детину с волосатой грудью, на которой лопалась грязная исподняя рубаха.

Бачин вскочил, рассиялся.

— И вы здесь?! — удивился он. И когда Кропоткин протянул ему руку, он схватил ее обеими руками. — Вот встреча! Знаете, я часто вспоминаю вас. С вами хорошо спорить. Мысль расширяется. Кое в чем я был не прав. Насчет интеллигенции. Ну садитесь, поговорим, почти полгода не виделись. — Он поставил к столу еще один стул, посадил гостя, как хозяин.

Радушие Бачина, совершенно неожиданное, растрогало и удивило Кропоткина. Что случилось с гордым Игнатием? Куда делась его постоянная надменная усмешка? Последствие минувших споров? Неужели тебе удалось, господин Бородин, поколебать бачинское упорное неприятие интеллигенции?

— Где вы так долго странствовали? — спросил Игнатий.

— Да я давно уж в Петербурге, — сказал Кропоткин.

— Почему к нам сюда не заглядываете?

— Вот приуправлюсь с работой — к вашим услугам.

— Давайте. Вы наш человек. Таких мало среди интеллигентов. Жалко, потеряли Анатолия Сердюкова. Тот уж совсем наш… А Виктор вот уходит от нас. — Бачин кивнул на Обнорского.

Обнорский сидел за столом задумчиво. Интеллигентный, в щегольской темно-коричневой визитке. Белые обшлага с запонками, белые уголки воротничка, выглядывающие из-под галстука.

— Помогите уговорить Виктора Павловича, — сказал Синегуб Кропоткину. — В Петербурге разворачиваются такие дела, а он собирается в Москву. Мы не раз говорили, что пора уж объединить заводские и фабричные кружки в общую городскую организацию. Виктор мог бы ее возглавить.

— Возглавить есть кому и без меня, — сказал Обнорский. — Остается Бачин, остаются Алексеев, Виноградов, Петерсон. Любой из них справится. Кружки вполне оформились. А в Москве рабочее дело только начинается. Надо помочь.

— Я вполне согласен, — сказал Кропоткин. — Надо перенести в Москву наш опыт. Виктор Павлович это сможет. Учтите и то, что он перешел на нелегальное положение. Ему надо менять места пребывания.

— Спасибо, друг, «помог» уговорить, — грустно улыбнулся Сергей.

Здоровенный детина сидел у стола в некотором отдалении, широко расставив ноги и опершись ладонями на колени. Он неотрывно и напряженно смотрел на огонек под стеклом лампы, и казалось, что он силится, но никак не может понять, что такое этот оранжевый, чуть колеблющийся язычок.

— Федя, — обратился к нему Сергей, заметив, что Кропоткин с любопытством на него поглядывает, — Федя, идите спать. Фе-дя!

Детина очнулся. Недоуменно осмотрел всех.

— Что, уже ночь? — спросил он.

— Давно ночь, идите спать, завтра вам рано вставать.

— О господи! — вздохнул Федя. — Зачем живем? Непонятно. Никто не поймет. — Он тяжело встал и, прогибая скрипучие половицы, ушел в свою комнату. Поднялся на койку, перешагнул через спящую жену и полез на печь, на которой, очевидно, спал и его Антоша.

— Дверь-то закрыть бы, — сказал Кропоткин. — Там больная женщина, а мы тут шумим.

— Нельзя закрывать, — сказала Лариса. — Больная нуждается в помощи. То воды просит, то лекарства, то лоханку, а голос у нее совсем слабенький, за дверью не услышать.

— А Федя?

— Федя сейчас уснет — пушкой не разбудить, — сказал Сергей. — Изматывается. Тяжело ему на фабрике. Такая туша — повертись-ка у станков двенадцать часов. В пыли, в грохоте.

Кропоткин почувствовал всю огромную тяжесть, давящую на тучное тело Феди, на его мозг, который никак не может разгадать мучительную загадку — зачем людям надо жить?

— Что призадумались, Бородин? — сказал Бачин. — Вам в город? Идемте, мы с Виктором проводим вас.

Шлиссельбургский тракт, свободный от потока грузов, казался пустынным. По обеим сторонам мрачно чернели, утопая в сырой мгле, кирпичные громады фабрик и заводов. Уличные фонари тускло освещали грязную булыжную мостовую. В рабочих казармах не светилось ни одно окно. Кругом было темно и тихо. Капитал замер до утра. Бачин и Обнорский шли молча, задумавшись.

На площади, у стены Александро-Невской лавры, они разбудили ночного извозчика, спавшего под поднятым верхом фаэтона. Извозчик неторопливо, потягиваясь и позевывая, пересел на облучок.

— Ну, Бородин, мы ждем тебя, — сказал Бачин. — Приходи почаще. Будешь читать лекции здесь. А то все на Выборгской…

Экипаж тронулся, пересек площадь и со звонко-сочным цокотом понесся по затихшему Невскому проспекту. Кропоткин улыбался. Для Бачина он уже не господин Бородин, а просто Бородин, свой человек. Распахнулся, кажется, Игнатий. Понял, может быть, что от интеллигенции не надо отгораживаться. От той, которая идет в народ с открытой душой и с одной только целью — помочь разрушить социальные перегородки. Революция уничтожит иерархию человеческих отношений. Настанет эпоха интеграции труда. Разделение труда, этот двигатель прогресса, так восхваляемый Контом и Спенсером, убивает мысль рабочего человека, но он, рабочий человек, не хочет жить только мускулами. Он хочет мыслить (даже и беспомощный Федя). Он пытается вырваться из клетки, отведенной ему распределением труда, и добиться права на интеллектуальную жизнь. Обнорский и теперь не отличается от интеллигента по умственному развитию, а на какую высоту он поднялся бы, работай четыре часа в сутки! Петр Алексеев лишь в этом году обучился грамоте, но уже читает и понимает «Капитал». Поднимаются наши рабочие. Разбудить бы крестьянство — материковую Россию. Весной откроется великий поход в деревни. К его началу общество и все «народники» должны вооружиться программой. Успеть бы обсудить ее и отпечатать.

ГЛАВА 15

Тихомировскую «Пугачевщину» он закончил изображением будущего свободного общества — союза вольных общин. Для этого ему пришлось только сократить описание того социального идеала, который был уже обрисован им в программе.

Теперь он писал вторую часть программы. Как прежде искал он доказательства своих географических гипотез в самой природе, в экспедициях, так теперь, обдумывая идеи народной революции, проверял возможность их осуществления в самом народе, в общении с фабричными и заводскими рабочими. Вечерами в артельных квартирах и на сходках он говорил о том же, о чем писал днем, а назавтра садился за письменный стол с мыслями, обогащенными вчерашним разговором. Прислушивался он и к печатному слову. На его столе лежала «Государственность и анархия», лежал журнал «Вперед». Он писал и чувствовал, что рядом с ним сидят Бакунин и Лавров, первый — слева, второй — справа. Один подстегивал, торопил, заставлял бить в набат, звать людей к всеобщему бунту. «Народ наш явным образом нуждается в помощи. Он находится в таком отчаянном положении, что ничего не стоит поднять любую деревню». Другой сдерживал, остерегал от горячки — не спешите, не подгоняйте события. «Лишь тогда, когда течение исторических событий укажет само минуту переворота и готовность к нему народа русского, можно считать себя вправе призвать народ к осуществлению этого переворота».

Нет, согласиться с Лавровым и полностью довериться течению событий, не воздействуя на их развитие, он не мог.

Могучий голос Бакунина призывал к действию, вдохновлял, возбуждал, звучал набатом. Но от набата Кропоткин отказывался, понимая, что поднять всероссийское восстание нелегко.

В растущем обществе «народников» (слово это прижилось) он уже видел народную партию и именно для таковой писал программу.

Он хотел закончить свою записку в октябре, но закончил ее третьего ноября, как раз в тот день, когда над обществом повисла грозовая туча. Вчера на Петербургской стороне жандармы сцапали брата Синегуба. Они держали его несколько часов, пока не явился прокурор и не выяснил, что это не тот Синегуб. Разыскивали, конечно, Сергея и его жену, в девичестве Чемоданову. Отряд жандармов скоро должен был появиться на Шлиссельбургском тракте и напасть на тамошнюю цитадель. Синегубы и Перовская сейчас готовились, прятали крамольные книги и брошюры, жгли бумаги, предупреждали рабочих.

Кропоткин закончил свою записку в десять утра. Встал из-за стола, прошелся по комнате и вдруг почувствовал себя безнадобно-свободным. Дневное время, которого так ему не хватало, становилось излишним. Ведь для общества он только ночной работник. А что делать днями? Продолжить ледниковое исследование, но кому оно теперь нужно? Географам? Да, они ждут открытия. Ждет вице-президент Семенов. Этот зовет к тянь-шанским высотам науки. Прости, Петр Петрович, такому восхождению ныне не время. Мы идем в низы. В народ… Могут ли приостановить нас аресты? Успеет ли общество обсудить программу? Обсудить и размножить. Опубликовать в этом году не удастся. Женевская типография за горами, за долами, а петербургская все еще лежит в ящиках у доктора Веймара. Погреб в Андрюшине недостроен. Кравчинский увлекся пропагандой среди рабочих, хотя ему, нелегалу, не следовало бы долго задерживаться в Петербурге. Друзья предостерегают его, предлагают выехать, но этим только разжигают в нем жажду риска. Отчаянный романтик. Ему явно не хватает опасности. Что делается сию минуту на Шлиссельбургском тракте? Навестить бы Синегубов и Соню, но вчера ночью решено было не появляться там. Куда пойти? А, надо просто прогуляться.

Странным показался ему этот совершенно бесцельный выход на улицу. Он постоял у подъезда, с любопытством осмотрел свою Малую Морскую, точно впервые ее видел. Она, оказывается, очень людна и бойка, отметил он и пошел к Невскому проспекту. Было солнечно, но холодно. На тротуаре, у самых стен, белела узкая полоса незатоптанного инея. По-осеннему гулко раздавались звуки — стук колес и звон подков.

Невский гремел, звенел и кипел, казалось, тоже бесцельно и праздно. Люди шли и ехали куда-то просто так, чтобы только взбодриться уличным шумом и подышать морозным воздухом ясного ноябрьского дня. Не верилось, что они движутся по определенным направлениям, понуждаемые какими-то делами. Не верилось, что сотни полицейских и жандармских агентов шныряют сейчас по городу, высматривая и разыскивая нарушителей порядка империи.

Он миновал Гостиный двор и остановился переждать сплошной поток экипажей, сворачивающих с Невского на Садовую. Странное ощущение безнадобной свободы не оставляло его. Он не знал, куда себя девать. Как можно прожить весь день без работы, без дружеского разговора? До вечера еще далеко, а раньше вечера никого из друзей не встретить. Чем заняться? Как чем? Зайди вот в Публичку и почитай что-нибудь благотворное. Тургенева, например. Давно не читал его упоительных рассказов, пахнущих земляникой. Вот и выдалось время.

Он пересек Садовую и завернул было в Публичную библиотеку, но тут же понял, что читать сейчас, когда у Синегубов вот-вот должны появиться жандармы, не сможет. Надо все-таки разыскать кого-нибудь из друзей, решил он. В штаб-квартире теперь, конечно, никого нет. Пойти на Выборгскую к Чарушину и Кувшинской? Днем их на месте не застанешь. У Низовкина, как не стало там Сердюкова, редко кто бывает… Ба, перед тобой ведь черкесовское заведение! В читальном зале наверняка сидит кто-нибудь из твоей братии.

Он перебежал через проспект, вошел в книжный магазин Черкесова. Хотел сразу подняться по лестнице в читальный зал, но, глянув на людей, стоявших у прилавка, увидел среди них Клеменца. Узнал его по сутуловатой спине, мятой рыжей шляпенке и ветхому пледу, свисавшему с одного плеча. Подошел, встал рядом. Клеменц листал какую-то книгу.

— Приветствую, — сказал он, не повернув головы.

— Чем так увлекся? — сказал Кропоткин.

— Прелюбопытная вещь. Забелин. «Домашний быт русских царей».

— Да, тебе это надо знать, исследователю русской истории.

— Да и тебе не мешает поинтересоваться. Быт царей ты знаешь, да только современный, а тут шестнадцатое и семнадцатое столетия.

— Почитаем, но пока оставь Забелина — ты мне очень нужен.

Клеменц положил книгу на прилавок, взял Кропоткина под руку и отвел к стене, к длинному кожаному дивану. Они сели.

— Что на Шлиссельбургском тракте? — спросил Кропоткин. — Не слышал?

— Я только что от Синегубов. Не утерпел, забежал.

В магазин вошел Феофан Лермонтов с каким-то розовым юнцом. Вошел, снисходительно кивнул головой бывшим своим сообщникам и гордо проследовал мимо.

— С адъютантом все теперь ходит, — сказал Клеменц. — Генералом ведет себя в своем кружке. Хорошо, что мы избавились от него.

— Синегубы приготовились? — спросил Кропоткин.

— Да, прибрались. Книги и брошюры унесли и запрятали рабочие. Опасные бумаги сожжены. Сергей и Лариса проживают легально. Так что нет ничего страшного.

Лермонтов постоял с полминуты у прилавка, что-то сказал «адъютанту», подошел к дивану и сел.

— Как поживаете, господа? — спросил он.

— Вашими молитвами, — ответил Клеменц.

— Собираетесь, говорят, в народ?

— Да ведь кто как.

— Все готовитесь просвещать мужиков?

— Все готовимся. А каковы ваши дела?

— Тоже идем в народ, но с другой целью.

— Не подпалили еще Россию? Может, она уже пылает? Вы еще весной прошлого года говорили, что крестьянство так накалено, что поднеси спичку — и вспыхнет восстание. Не пробовали подносить-то, не вспыхивает?

— Напрасно иронизируете, книжники. Восстание не за горами.

Подбежал розовый юнец.

— Ничего подходящего не подобрал, Феофан Никандрович. Вот «Бесы» как-то залежались. Взять?

— Этого еще не хватало! — возмутился Лермонтов. — Может быть, Стебницкого предложишь, Писемского? Впрочем, дай-ка сюда. — Он взял книгу и начал ее листать с середины. — Тут есть одно любопытное место, одна фраза Верховенского. Очень любопытная, к вам, Петр Алексеевич, относится. В какой же это главе? Ага, вот в этой. Сейчас найдем фразочку. Вот она. Послушайте, князь, прямо о вас. «Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят, вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен!» Каково сказано, а?

Кропоткин встал:

— Но демократ, когда лезет в аристократию, смешон. Идем, Дмитрий.

Клеменц вытянулся перед Феофаном:

— Честь имеем, ваше превосходительство!

Они вышли на проспект.

— Что он к тебе так? — сказал Клеменц. — У тебя ведь не было с ним столкновений.

— Было одно. Прошлой зимой. В Михайловском саду. Вот он и нашел случай уколоть.

— Но ты не остался перед ним в долгу, отпарировал. Куда мы идем?

— Ко мне. Прочти мою записку. Не терпится знать, как ее примет общество.

— Хорошо, посмотрим, что ты нам предначертал.

Клеменц мерз в легком пальтишке, горбился, кутался в обшарпанный плед, и Кропоткин, неловко чувствуя себя в енотовой шубе рядом с зябнущим другом, прибавлял шагу, чтоб поскорее довести его до моста и согреть горячим чаем.

Дмитрий не имел никаких вещей, кроме того, что носил на себе. Не имел он и сколько-нибудь постоянного угла, спал у кого-либо из друзей, где заставала его поздняя ночь. Только прошлой весной прожил некоторой время на одном месте — в Клочках у Кравчинского. Домашний уют не только не привлекал его, но, кажется, даже стеснял. Кропоткин всегда рад был приютить его в своей приличной квартирке, но упрямый бродяга редко у него заночевывал.

— Ну сегодня-то я никуда тебя не отпущу, — сказал Кропоткин, когда они вошли в теплую чистую комнату, только что Лизой убранную, со свеженатертым паркетом.

Они насладились крепким, душистым чаем (чай Кропоткин брал только в лебедевском магазине «Кяхта»), и Клеменц взялся за рукопись.

Он сидел на кушетке, читал, а Кропоткин сновал из угла в угол, нетерпеливо ожидая его замечаний. Но Дмитрий долго ничего не говорил, только изредка хмыкал, улыбался, покачивал головой. Автор волновался, курил папиросу за папиросой, шагал уже быстро и нервно. Наконец не выдержал загадочного, усмешливого молчания друга.

— Ну что? — сказал он, остановившись. — Не приемлешь?

Клеменц отложил рукопись, отвалился к спинке кушетки и закинул руки за голову.

— Да, картина будущего общества прекрасна! — сказал он, мечтательно улыбаясь. — Никакого государства, никакого правительственного вмешательства в дела общины и в личную жизнь человека. Упраздняется частная собственность. Все живут и трудятся равно. По принципу свободного соглашения. Прекрасно!.. Ну а что, если соглашение нарушается? Что, если я, согласившись на какую-то работу, потом откажусь?

— Ты не откажешься, потому что тебе нужна будет пища и одежда, а община этого не даст, раз ты не станешь пополнять ее запасы.

— Значит, розгу рабовладельца заменит кусок хлеба? Но у нас и теперь не розгой заставляют работать, а тем же куском хлеба.

— Теперь работник отдает все силы, чтобы прокормиться, — сказал Кропоткин, — а когда все население возьмется за производительный труд и лишь за счет такового будет жить, человеку не понадобится трудиться больше трех-четырех часов в сутки. При таких условиях труд станет жизненной потребностью. Кто же захочет отказываться от своих потребностей? Фурье был прав — в человеке заложено влечение к производительной работе. Эту естественную человеческую страсть исказило, вернее, убило уродливое социальное устройство.

Клеменц задумался.

— Да, человечество ухитрилось исказить не одну эту страсть, но и все другие, — сказал он и, взяв рукопись, стал читать дальше.

А Кропоткин опять шагал по комнате, думая теперь об искажении человеческих страстей. В самом деле, все они претерпели поразительную деформацию с тех пор, как первая кучка выделившихся людей отринула труд и отгородилась от своих собратьев. У них, выделившихся, утративших трудовое влечение, непомерно разрастались другие их влечения. Разрастаясь, искажались, искусственно возбуждались, гипертрофировались. У тех же, на кого легли все тяготы жизни, страсти, самые естественные, постепенно отмирали, подавленные гнетом, а труд переставал быть природной человеческой потребностью, терял всякую привлекательность и казался божьим наказанием, и только теперь пробуждается сознание порабощенных, и они мало-помалу начинают понимать, что муки людские не вечны и созданы не всевышним, а земными владыками, что власть сильных мира сего тоже не вечна, что от нее можно, объединившись, освободиться… Размышление прервал Клеменц.

— Ты слишком веришь, Петя, в человека, в его доброе начало, — сказал он, поднявшись с кушетки, чтобы размяться. — И слишком ненавидишь насилие, поэтому не хочешь допустить никакой власти в будущем социалистическом обществе. Ты полагаешь…

Теперь Клеменц ходил взад-вперед по комнате, а Кропоткин сидел на стуле в стороне и слушал.

— Ты полагаешь, что достаточно дать народу полную свободу и сразу исчезнут все преступления. Очерченный тобой общественный анархический идеал — для идеальных людей, а ведь таковых в народе мало. Может быть, и вовсе нет. Их надо растить и воспитывать десятилетиями, а то и столетиями.

— Но воспитывать человека можно только в человеческих условиях, — сказал Кропоткин. — Свобода — это и есть человеческое условие. А свобода народа и власть над ним — несовместимы. Ты назвал описанный идеал анархическим. И не ошибся. Но анархия — это не своеволие всех и каждого, не беспорядок, как неверно ее некоторые толкуют, а только безвластие, безначалие — таков точный ее смысл, так понимал ее и Прудон.

— Хорошо, давай вместе представим то, что ты предначертал. Революция совершена. Фабрики и земли отданы народу. Люди объединены в общины, между общинами заключены договоры на обмен изделий и продуктов. Освобожденный народ полон энтузиазма, все добросовестно трудятся. Каждая община стремится жить все лучше и лучше. Но вот одна из них нарушает соглашение, не исполняет свою обязанность перед другой. Как тут быть? Понадобится ведь арбитр, наделенный властью, а власть ты отрицаешь.

— Понадобится не арбитр, не прокурор, а избранный народом третейский суд.

— Друг мой, все эти третейские суды и хозяйственные комиссии будут совершенно бездейственны, если не наделить их властью.

Критик поймал автора в самом узком месте. Кропоткин и сам чувствовал, что тут у него не вполне сходятся концы с концами, но отказаться от идеи послереволюционного безвластия он не мог и был уверен, что она реальна, надо только лучше ее обосновать, подкрепить историческими фактами.

— Третейский суд был известен еще во времена Дмитрия Донского, — говорил Клеменц, — а Екатерина Вторая изобрела и Совестный суд. Но история этих учреждений доказала, что они бездейственны.

Тут уж сам критик попал в тесное место, выпустив автора на простор.

— Да, третейский суд — самый древний, — подхватил Кропоткин. — Он предшествовал государственному суду. Последний и затер, уничтожил своего предшественника. Постепенно, по мере укрепления монархии. Третейские суды были действенны во времена вольных общин. Почему же они окажутся бездейственны в свободном социалистическом обществе?

Клеменц промолчал. Он еще несколько раз прошелся по комнате и сел на кушетку. Минут пять почитал записку и опять встал.

— Я не нахожу места Моцарту в твоем обществе, — сказал он. — Ни Моцарту, ни Канту, ни Пушкину, ни Менделееву. Все люди должны жить за счет своего труда, имеющего спрос большинства населения. У наших крестьян нет ни малейшего спроса на сонаты и симфонии.

— Он появится, такой спрос.

— Через сто — двести лет? А Моцарт должен ждать?

— Он будет занят нужным большинству трудом, но только четыре часа в сутки.

— И как раз в эти четыре часа мы лишимся «Турецкого марша»… Вот ты пишешь тут о Дарвине. Были бы открыты его законы живой природы, если бы он по четыре часа работал в мастерской или на полях?

— Их открыли бы, возможно, не в пятьдесят девятом году, а раньше, если бы все люди, скажем, с начала нашего века занимались производительным трудом. Дарвин, занимающийся вывозом нечистот, потому только кажется людям абсурдом, что они не в состоянии отрешиться от современных представлений. Мы забываем, что для того, чтобы появилась такая личность, как Дарвин, нужен был подбор особо благоприятных условий в течение десятилетий.

— Вот-вот, ты сам себя опровергаешь. Благоприятных условий для Дарвина не оказалось бы, если бы его дед и отец не были бы врачами, которые физически не работали.

— Нет, благоприятных условий для открытий было бы больше, если бы все люди занимались производительным трудом и, следовательно, все имели бы больше времени для образования, размышления и исследований. Распределение труда было полезно для социального развития, но оно становится все более вредным. Оно расчеловечивает человека, замыкает каждого в свою тесную клетку. Настает время интеграции труда. В этом спасение.

— Ладно, дружок, — сказал Дмитрий, — до осуществления твоего социального идеала еще очень далеко. Я думаю, наши сильно спорить о таком далеком будущем с тобой не станут.

— И все-таки мы должны ясно представлять, за какое будущее боремся. Понимаю, что действительность будет так сложна и разнообразна, что ее не уложить ни в какой идеал. Однако мы зовем народ не к пугачевскому бунту, а к революции. Не только к разрушению, но и к построению. Никакая постройка невозможна без проекта, хотя бы приблизительного. Иначе перекосится все сооружение. И рано или поздно рухнет.

— А если проект ошибочный? Сооружение тоже может рухнуть.

— Поэтому и необходимо уже теперь серьезно обсуждать будущее социальное построение, учитывая ошибки прошлых революций.

— Что ж, будем обсуждать, — сказал Клеменц. — Давай теперь посмотрим, какие ближайшие дела ты предлагаешь. — Он сел на кушетку и начал читать вторую часть программы.

Дмитрий теперь не улыбался, не хмыкал, не покачивал головой. Читал с напряженной вдумчивостью, даже не читал, а работал, все больше увлекался, возбужденно дакал и такал, бросал на ходу замечания.

— Да-да, главная работа — в среде крестьян и городских рабочих, а с интеллигентной молодежью — только с той, которую можно повернуть к революции… Так-так, верно! Пора приступить к организации революционной партии… Да, именно так! Наша партия не должна стоять вне народа, а среди его самого… Да, только так! Полнейшее отречение от всяких признаков барства. Труд… Только физический труд? Для каждого народного агитатора? Нет, здесь наши друзья вступят в жестокий спор с тобой. Не всякий ведь сможет пахать или лить металл, как Рогачев.

— Для некоторых революционеров допускается исключение, — сказал Кропоткин. — Перелистни несколько страниц, прочти, что там сказано. Тот из интеллигентов, кто не в состоянии работать физически, может стать сельским фельдшером, волостным писарем, учителем или еще кем-нибудь, только не чиновником.

Клеменц читал дальше.

Он прочел записку уж под вечер. Поднялся с кушетки и стал разминаться.

Они оба сейчас шагали по комнате, то рядом, то в разные стороны, расходясь и сходясь, останавливаясь друг перед другом.

— Работа твоя, Петр, весьма серьезна, — говорил Дмитрий. — Это и программа, и, в сущности, социологический трактат. Сдается, со временем ты оставишь географию и уйдешь в социологию. Это твой первый шаг в социальную науку. Но спор о программе предвижу большой. Послереволюционный общественный строй описан основательно и подробно. Однако идея безвластия вызывает сомнение. Ты чересчур горяч и нетерпелив. Перешагиваешь, мне кажется, через какую-то послереволюционную стадию. Повторяю, ты слишком веришь в человека, в его доброе начало, в его разум… Предлагаешь сразу после революции организовать совершенно свободные общины и легко находишь в них место даже для бывших владельцев земель и фабрик, а ведь помещики и буржуи не пойдут в эти трудовые общины.

— Пойдут, если захотят есть, одеваться и иметь жилище.

— Нет, они возьмутся за оружие.

— Все оружие будет в руках народа.

— Ладно, оставим общественный идеал таким, каким ты его начертал. Думаю, больших возражений он не вызовет. Потолкуем о путях революции, о работе в народе. Программа предъявляет слишком суровые требования к революционерам. Все они, за небольшим исключением, должны стать в положение крестьян или рабочих. Не каждому это под силу.

— Эти условия, не рахметовские гвозди, а естественные трудовые условия, как у российских крестьян, будут выковывать истинных революционеров, сильных и волевых. Многие из нас пойдут на каторгу, и нам нужна хорошая закалка, чтобы выдержать еще более суровые испытания.

— Да, но в испытания надо вступать постепенно.

— Опять эта лавровская постепенность!

— Я думаю, и Лаврова нельзя отвергать напрочь. Он неплохо вразумляет безмерно торопливых. Мы осуждаем Лермонтова, осуждаем подобных ему вспышкопускателей, которые спешат поднимать местные бунты, а ты вот тоже за отдельные восстания.

— Постой, Митенька, ты меня не так понял. О восстании, которое назреет в какой-нибудь одной губернии, у меня вот что сказано. — Кропоткин схватил рукопись, полистал ее, нашел нужную страницу. — «История полна таких неожиданностей, каких вовсе не предвидел никто из наиболее даровитых и знающих современников. Поэтому мы никогда не взяли бы на себя решить этого вопроса иначе, как по ознакомлении с местными условиями данного случая и по обсуждении их целым съездом народных деятелей…» Где же тут мое категорическое «за»?

— Да, определенного «за» нет, но нет и «против». Содействие какому-либо отдельному преждевременному восстанию, хотя бы и большому, общество отвергнет. Твоя программа, друг мой, я бы сказал, более революционна, чем наше общество, хотя в основном ты сумел выразить в ней наши общие убеждения и устремления. Целиком ее (я имею в виду вторую часть) примут только наши левые товарищи. Кравчинский, Перовская, Чарушин. Принял бы и Сердюков, если бы вернулся. Ну и я, пожалуй, поддержу тебя, старина. Так и быть — дай руку… Программа истинно народна. Для истинных народников… Ну что, побалуемся еще твоим «Жуланом»?

— Конечно, конечно.

— Ладно уж, пороскошничаем, попьем фамильный чай, пока не совсем отрешились от барских привычек, пока не принята твоя программа, — Дмитрий похлопал друга по плечу и рассмеялся, и расплылось его лицо, невероятно курносое, уморительно потешное в смехе.

ГЛАВА 16

Жандармы в квартире Синегубов на Шлиссельбургском тракте не появлялись, и общество, потревожившись два дня, успокоилось. В штаб-квартире на Петербургской стороне началось обсуждение программы. Первая часть ее, как и предсказал Клеменц, большого спора не вызвала. Начертанный автором идеал совершенно свободного общества, общества безвластия, виделся где-то далеко-далеко, в дымке будущего столетия. Одни верили в него, многие не верили, но высказывали свои сомнения спокойно, не горячась, не стараясь разубедить верящих. А на следующий вечер, когда приступили ко второй части программы, к обсуждению путей революции и ближайших дел, завязался жестокий бой. Главная позиция автора была неуязвима, ибо она соответствовала направлению всего общества, но, как только обнаруживался крутой поворот, критики сразу открывали шквальный огонь. Кропоткин упорно защищал занятые высоты. На его стороне, как и было предсказано другом, стояли кроме самого Клеменца Кравчинский и Перовская, приходил на помощь и Чарушин. Однако ж как ни сильно было подкрепление левых товарищей, временами приходилось отступать, соглашаться с критиками.

Программа обсуждалась несколько вечеров и была обществом принята с некоторыми поправками и примечаниями. Отпечатать ее скоренько было негде. Как раз в эти дни приехала из московского отделения Варя Батюшкова, бывшая сельская учительница. Она и взялась переписывать программу, снявши комнатку в доме на углу Кирпичного переулка и Малой Морской улицы.

Жандармские синие вороны на жилище Сергея и Ларисы все еще не налетали, но общество все-таки приняло меры безопасности. Встречи с рабочими за Невской заставой продолжались, но уже осторожно. Кравчинский, вняв просьбам друзей, покинул наконец Шлиссельбургский тракт и уехал вместе с Рогачевым пилить дрова в Новоторжский уезд. Соня Перовская, проводив «мужа», оставила свою квартиру и теперь тоже, как Клеменц, ночевала там, где ее заставала поздняя ночь, — у подруг. Люба Корнилова передала ей связь с арестантами Третьего отделения, и она дважды в неделю встречалась у знакомой молочницы с жандармом Голоненко. Ходила она и в рабочие артели, куда перенесена была ныне главная работа общества. «Чайковцы» наступали, продвигаясь в глубь рабочих окраин. Только отряд Синегубов за Невской заставой на время приутих, как бы запершись в крепость, но и тут у нее готовились к вылазкам.

И вдруг — налет синих воронов. Набег жандармского войска. Разгром шлиссельбургской цитадели!

В ночь на двенадцатое ноября семьдесят третьего года Сергей Синегуб, уже не ожидая никакого наскока, спокойно беседовал о грядущей свободе с двумя фабричными рабочими — Филиппом Заозерским и Теодоровичем. Лев Тихомиров спал в углу на сдвинутых стульях, положив под голову книги и укрывшись полушубком. Спала за перегородкой Лариса. Спал в другой комнате на печи истомленный великан Федя, притиснув к стене своего сынишку Антошу. Спала на койке его больная жена. Пора было и ему, Синегубу, закончить разговор с учениками и лечь.

— Ну что, братцы, — сказал он, — вам ведь завтра на фабрику, надо поспать. Вон наш Лев десятый сон, должно быть, видит.

— Такой малорослый, смирный, а имя грозное, — сказал Филипп.

— Мы его Тигрычем величаем, — улыбнулся Сергей.

— Это уж вовсе грозно — Лев Тигрыч.

Что ж, этот смирный Лев станет, возможно, грозным революционным литератором, подумал Синегуб, а сказал другое:

— Грозны не мы, а вы. Рабочие, крестьяне. Вы действительно будете грозной и неодолимой силой, придет время…

И в этот-то момент и грянуло. С грохотом, таким громким в тихой ночи, к дому подкатили экипажи. Вероятно, кареты.

— Уходите, — сказал Сергей и, подбежав к окну, глянул во двор. Он увидел вваливающуюся в ворота кучу людей, черную во тьме, — Поздно, друзья, — сказал он, отойдя от окна. — Садитесь.

И тут вломился целый отряд жандармов и полицейских.

— Чья квартира? — спросил долговязый жандармский офицер.

— Моя, — ответил Сергей.

— Ваша фамилия?

— Синегуб.

Сергей растолкал спящего Тихомирова.

— Вставай, Тигрыч. Посмотри, какие у нас гости.

— Обеспокоили, прошу прощения, — сказал долговязый, усмехаясь. — Фамилия?

— Тигрыч, — сказал Тихомиров, протирая глаза ладонью.

Из-за перегородки вышла встревоженная Лариса.

— А это кто? — спросил офицер.

— Моя жена, — сказал Сергей.

— Девичья фамилия?

— Чемоданова, — сказала Лариса.

— Понятно. Остальные — гости? Больше никого? А в той комнате?

— Там другая семья, — сказал Синегуб.

— Всем оставаться на месте, — приказал офицер. — Квартира подлежит обыску. Поручик, — обратился он к другому жандармскому офицеру, — не допускайте никакого нарушения. Я еду за прокурором.

Когда он открыл, выходя, дверь, Сергей увидел в коридоре двух городовых. Значит, и вокруг дома расставлена стража. Оцепление. Точно вооруженную шайку разбойников явились брать. И во дворе, наверное, стоят городовые.

Сергей поднялся и шагнул к окну.

— Сидеть на месте, — приказал поручик.

Пришлось сидеть.

А поручик расхаживал по комнате. Другие охранники стояли. Пять синих жандармов, два околоточных надзирателя и начальник загородной полиции.

В третьем часу ночи долговязый офицер привез толстого жандармского майора Кононова и товарища прокурора Масловского. Начался обыск.

Тихомиров, мертвенно побледнев, съежившись, сидел в углу на стуле, совсем маленький, похожий на перепуганного подростка. Его трясло, и он сжимал между коленями сложенные ладонь к ладони руки, чтобы скрыть их предательскую дрожь.

Сергей и Лариса, выставив на середину комнаты два открытых чемодана, стояли рядом и спокойно наблюдали, как полнотелый майор, склонившись со стула, неторопливо перебирал их жалкие вещички, каждую тщательно прощупывая, — не зашита ли какая-нибудь бумажка. Синегубы не тревожились: нецензурные брошюры, как и опасные рукописи, давно унесены и запрятаны рабочими, а письма и всякие клочки с записями сожжены.

Долговязый обшарил квартиру (Федину комнату пока оставил в покое), собрал всю наличную литературу, сложил ее на стол и принялся просматривать.

Майор покончил дело с чемоданами и поднялся. Постоял среди комнаты, опершись обеими ладонями на свой выпирающий зад, подумал, огляделся и подошел к мусорному ящику. Сергей посмотрел на Ларису, спросил ее взглядом, не могла ли она по близорукости бросить в мусор какую-нибудь опасную бумажку. Лариса улыбнулась, чуть заметно качнула головой — нет, не могла.

Кононов вынимал из ящика смятые клочки оберточной бумаги, расправлял их и откидывал. И вот Сергей увидел в его руках развернутый листок, исписанный красными чернилами. Увидел и похолодел. Все, попались! Этот листок принес вчера рабочий Севастьянов. Принес показать свое воззвание к собратьям — призыв к бунту. Сергей воззвание похвалил, но заставил уничтожить его. Севастьянов, хорошо помнится, скомкал бумажку, но, видимо, не порвал ее и оставил на столе, а Лариса нашла ей место в мусоре.

Лариса глянула на мужа и все поняла по его застывшему лицу, по угасшим синим глазам.

Майор вынул из ящика и расправил еще два листка, годных для дела. И подошел с добычей к прокурору, сидевшему у стола.

— Извольте полюбоваться. Воззвание и противозаконные стихи. — Майор повернулся к Синегубу. — Чьему перу принадлежит творение?

— Я не знаю, что у вас там за творения, — сказал Сергей. — Мало ли что может оказаться в мусоре.

— Так-так, не знаете, значит. Ну, как-нибудь разберемся. Попрошу вас, Сергей Силыч, явиться завтра в Третье отделение. В одиннадцать дня. Потрудитесь дать подписку.

Сергей дал подписку, и грозная толпа вывалила в коридор.

— Ну, кажется, пронесло, — сказал Сергей, когда ее топот стал затихать, проваливаясь вниз, в первый этаж. — Во всяком случае, возьмут меня одного.

— Сережа, прости, — сказала Лариса. — Это все я, я, близорукая!.. — И она заплакала.

— Ну-ну, успокойся, — обнял ее Сергей. — Ничего страшного. Считаю, хорошо обошлось. Это еще не разгром. Друзья, — обратился он к рабочим, — ступайте восвояси. И предупредите товарищей. Лев, тебе надо немедленно уйти куда-нибудь подальше, иначе…

Он не договорил. На лестнице опять послышался топот, а через минуту в квартиру вошел начальник загородной полиции с двумя околоточными.

— Предъявить виды! — командно гаркнул он.

У Тихомирова и Заозерского паспортов не оказалось, и начальник увел их.

— А вот это гораздо хуже, — сказал Сергей. — У Льва нет никакого вида, его не отпустят, а он давеча нехорошо выглядел. Я не ожидал, что так перепугается. Как бы не открылся. И Филиппа, пожалуй, посадят. Но успокойся, Лариса, прошу тебя, успокойся!

— Да как же я могла!

— Лариса, милая, не казни себя! — умолял ее Сергей. — Нельзя так. У нас впереди… Утром узнаем, куда повернет дело.

Утром они забежали к друзьям-сообщникам. У них, оказалось, обыска не было. Синегубы несколько успокоились. Посидели, поговорили и поехали на конке в город. Доехали до Николаевского вокзала, вышли из вагона на площадь и тут простились.

— Жди меня у Корниловых, — сказал Сергей. — Выпутаюсь. А если что… Нет, нас ничто не разлучит.

Лариса ждала его у Корниловых в Измайловском полку до позднего вечера. Не дождалась. Поняла — арестовали. Вернулась на Шлиссельбургский тракт, зашла к друзьям, и те сообщили ей, что прошлой ночью были также обысканы квартиры фабричных и арестованы пятеро рабочих, у которых нашли в сундуках запретные книги. «Нас, вероятно, не тронут, а вам надо убегать», — сказали Ларисе друзья.

А через день арестовали их самих.

Это был уже полный разгром шлиссельбургской цитадели.

Третье отделение открыло совершенно новое в России преступное дело — пропаганду в рабочей среде, и «чайковцы» поняли, что теперь на пресечение этого дела будут брошены главные силы жандармского корпуса, что надо менять тактику наступления, совершенствовать конспирацию, изучать сыскные приемы противника. И спешно собравшаяся днем сходка предложила Ларисе подробно рассказать о ночных обысках и арестах за Невской заставой.

Она говорила долго, более или менее спокойно. Но вдруг, закончив рассказ, ударила кулачком по столу:

— Нет, мы не оставим Шлиссельбургский тракт! Я вернусь туда. Сниму другую квартиру. Надо разжигать рабочих. Мы с Сергеем все втолковывали им, что бунтовать еще не время. Нет, надо готовить их к бунту! А то мы все с речами, с брошюрами да с книгами, а жандармы нас — в тюрьмы. У, как я ненавижу этих синемундирников! Этого толстого майора! Спокойный, вежливый, ухмыляется. «Ну, как-нибудь разберемся». Да знать бы мне, что столько людей заберет, и будь у меня револьвер, я всадила бы пулю в эту жирную равнодушную харю.

— Рано еще стрелять, Лариса Васильевна, — сказал с улыбкой Чайковский.

— А вы все улыбаетесь, Николай Васильевич! — возмутилась Лариса. — Все «рано» да «рано». Они нас всех переловят и засадят, и конец нашему делу. Надо бороться с этой синей сворой. Убивать их, чтоб боялись вламываться ночами в квартиры. — Лариса протянула руку к сидевшей невдалеке и курившей Ободовской, та передала ей пахитоску, и она жадно затянулась, но тут же закашлялась, отшвырнула пахитоску. И опять ударила по столу кулачком. — Да, убивать, убивать, убивать!

К ней подсела Соня Перовская.

— Лариса, милая, успокойся. Не надо так… Завтра я встречаюсь с нашим жандармом. Напиши записку. Передадим и записку, и листок бумаги, и кусочек карандашного графита. Послезавтра получим весточку от Сергея, узнаем, что и как там. Может быть, он отобьется и скоро выйдет.

— Да я ведь, Сонечка, не только о нем, — сказала Лариса, успокаиваясь.

— И другим, возможно, удастся выпутаться. Палить из револьверов, дорогая, легче всего. У нас впереди огромная работа. Сложнейшая, невероятно трудная. Не забывай, мы должны поднять крестьян. Их топоры и вилы куда страшнее револьверов. Придет время, они захватят и револьверы, да и винтовки, пушки… А Шлиссельбургский тракт, ты права, не надо оставлять. Но тебе там появляться нельзя.

— Послушайте, друзья, я беру Шлиссельбургский тракт, — сказал Кропоткин. — Я там редко бывал, не запримечен.

— Нет, господа, — возразил Чайковский, — работу за Невской заставой надо совсем прекратить. На время. Скажем, до весны.

— До весны нас всех переловят! — опять вспыхнула Лариса.

— Весной мы все уйдем в деревни, — сказал Клеменц.

— Вот для того, чтобы уйти, надо уберечься от поголовного истребления. Зачем лезть на рожон? Рабочее дело в Петербурге можно временно приостановить. И усилить связь с провинциальными отделениями. Стоит даже подготовиться к перекочевке. В Москву или на юг, в Одессу. На тот случай подготовиться, если здесь нависнет угроза полного разгрома. Я на днях поеду на юг, по епархии.

— Николай Васильевич прав, — сказал Чарушин. — Прав, что связь с провинциями — важнейшее наше дело, особенно теперь, когда так необходимо распространить пропаганду на всю Россию. Общество имеет своих людей, я подсчитал, более чем в тридцати губерниях. Правда, настоящих организаций у нас не так уж много, но они могут быть в каждой губернии, если мы сумеем наладить связь.

— Переписку? — усмехнулся Куприянов. — Господа, поменьше открытой переписки. Любовные письма каждый волен строчить сколько угодно, но деловые, без шифра, надо прекратить. Согласны?

Сходка ответила гулом одобрения.

— Да, личные сношения были бы гораздо надежнее переписки, — продолжал Чарушин, — но у нас нет покамест особых агентов связи, которые бы разъезжали по губерниям. Предложение Миши весьма своевременно. Будем переходить на шифр. И расширять связи. Но вот в чем я не согласен с вами, Николай Васильевич. Рабочее дело приостанавливать нельзя. Ни в коем случае! Напротив, мы должны ускорить его, успеть подготовить наших заводских и фабричных друзей, чтоб одни из них остались действовать тут, а другие пошли пропагандистами в деревни — на лето или навсегда. Не так ли, друзья?

Сходка опять ответила гулом одобрения. Но едва затих этот гул, как послышался другой, наружный, каретный. Все замерли, прислушиваясь. Было понятно, что во двор въезжает целый поезд экипажей.

Чарушин поспешил задернуть окна шторами.

— Но тревожьтесь, — сказал он. — Это свадьба продолжается. Она сегодня напугала меня. Я ночевал здесь, не захотел пойти на Саратовскую. Утром проснулся от шума. Стук множества колес. Такой грохот, аж флигелек наш дрожит.

— Грандиозный пир будет в доме. Как бы не забрел сюда какой-нибудь пьяный.

— А то хозяину еще вздумается пригласить бедных квартирантов. Купцы ведь любят расщедриться.

— Пожалуй, разойтись надо. Завтра докончим разговор.

Стали расходиться. По одному и парами.

Кропоткин выходил последним. Во дворе к нему припарился Куприянов. По проезду, оставленному экипажами, они вышли на Петербургскую набережную.

— Пешком пройдемся? — сказал Кропоткин.

— Нет, перейдем на Выборгскую и сядем на конку.

И они пошли к Сампсониевскому мосту. Уже смеркалось, и Большая Невка чернела в серенькой мгле.

— Слышите, как шипит шуга? — сказал Кропоткин, приостановившись.

— Что-то снег нынче опаздывает… Петр Алексеевич, одолжите мне свой паспорт. Я собираюсь за границу. Сегодня хотел вынести на обсуждение это предложение, да свадьба помешала. Поезжайте-ка на месяцок к сестре на дачу.

— Какая ж теперь дача?

— Да я пошутил, Петр Алексеевич. Вам выезжать теперь никак нельзя. Вы становитесь главной силой нашей пропаганды. Вы, Клеменц и Корниловы. Остальные заняты организационным делом.

— Но вы, как и Соня, как и Чарушин, успеваете делать то и другое.

— В том-то суть — то и другое. А у нас главное — пропаганда. И тут вы — наша артиллерия.

На мосту они остановились, посмотрели на черную реку, несущую тонкие льдинки, послушали, как шипит шуга, и пошли дальше.

— А за границу вы действительно собираетесь? — спросил Кропоткин.

— Да, еду. Но паспорт ваш, пожалуй, и не понадобится. Мне уже обещали.

— С каким делом едете?

— Дело весьма важное. Мы должны иметь за границей наших литераторов, которые возглавили бы издание нашей литературы и основали бы наш журнал.

— А Лавров? А «Вперед»?

— Это все-таки не то.

— Ага, и вы поняли, что не то. А ведь горой стояли за Петра Лавровича.

— Я и сейчас на том стою. Более подходящего для нас издателя, чем Лавров, у нас за границей покамест нет. Надежда была, как вы знаете, на Соколова, но она не оправдалась. Не того мы ждали от Соколова. Переиздал там своих «Отщепенцев», и все. На нас не стал работать. Сердюков напрасно, кажется, старался и рисковал. Впрочем, нет, не напрасно. Вывозя ссыльных за границу, мы пополняем там стан русских революционеров, пускай хоть и не нашего направления. Да и просто освободить невольника — тоже немалое дело.

— Вы хотите выкрасть какого-то ссыльного литератора?

— Да, хочу вывезти за границу Ткачева.

— Ткачева?! О, это крупная птица. Орел. Но это человек, кажется, заговорщического склада. Едва ли будет издавать такой журнал, какой нам нужен.

— Посмотрим. А чтобы посмотреть, надо его вывезти. Хватит ему тут воевать в легальных журналах. И бить Достоевского.

— Ну, Достоевского ему не избить. Достоевский от его ударов разве только поморщился.

Они дошли до Сампсониевского проспекта и стали ждать конку. Разговор прекратили — люди.

В вагоне они сели рядом, но тоже не разговаривали.

Кропоткин вышел у Невского проспекта. Вышел здесь почему-то и Куприянов.

— Вам куда? — спросил Кропоткин.

— В Измайловский, к Корниловым. Но я хочу пройтись по Невскому.

Проспект уже сиял всеми огнями, гремел и кишел. По тротуару, в гуще движущейся толпы, даже рядом идти было трудно, какой уж тут разговор, и они шагали молча. Только когда дошли до Малой Морской и свернули с Невского, Куприянов остановился и сказал:

— У меня ведь к вам еще дело, Петр Алексеевич. — Он расстегнул пальто, достал из кармана пиджака сложенную вдвое тетрадку. — Это тихомировская «Сказка о четырех братьях». Кравчинский перед отъездом передал. Ваш литературный комитет решил ведь ее доработать. Так?

— Да, мы ее читали, предложили автору доработать.

— А он не стал переделывать, отдайте, мол, Кропоткину. Дописанную вами «Пугачевщину» я уже послал в Женеву. Отправил и две сказки Кравчинского. Пошлю и тихомировскую. Допишите, пожалуйста.

— Что ж, придется. Автор сидит, общаться с рабочими не может, так пусть его сказки ходят по рукам. Миша, заночуйте сегодня у меня.

— Нет, я к Корниловым. Пройдусь еще раз по Невскому и на конку.

Они стояли у Кирпичного переулка. Кропоткин посмотрел на угловой дом и улыбнулся.

— Дело идет, — сказал он. — Варя Батюшкова переписывает программу. Вон окно ее светится. Торопится, не пошла и на сходку. Прекрасная девушка.

— Девушка-то прекрасная, а какова революционерка? Мы ее совсем не знаем.

— Зато москвичи знают. Ненадежную не послали бы сюда.

— А давайте ее испытаем. Позовем ее на какое-нибудь смертельно опасное дело. Скажем, налет на тюремную стражу. Или… Придумайте что-нибудь, вас она лучше знает, во мне усомнится. Придумайте, а?

А все-таки в чем-то он действительно еще мальчик, улыбался Кропоткин, глядя на толстенького Михрютку, сейчас особенно похожего на медвежонка — в мешковатом коричневом пальто, в меховой шапке с опущенными ушами. И кто бы мог поверить, не зная близко этого неуклюжего юнца, что он способен проворачивать сложнейшие тайные дела, до безумия рискованные.

— Придумали? — сказал Куприянов. — Идемте.

Они вошли во двор.

— Тут настоящий лабиринт, — сказал Кропоткин. — Какие-то стены, перегородки кирпичные. Я не совсем помню, где вход. Кажется, вон за той стеной. Пройдемте туда… Ага, вот в эту дверь надо.

Они вошли в дом, поднялись на второй этаж и оказались в узком темном коридоре. Кропоткин нащупал рукой нужную дверь и постучал.

Батюшкова впустила их.

— Напрасно, Варенька, не спрашиваете, — сказал Кропоткин. — Надо предостерегаться.

— Я не успела сообразить, — сказала Батюшкова. — Увлеклась. Программа очень интересная. Мысли глубокие, обоснование серьезное. Но достижима ли такая неограниченная свобода? Я переписываю еще первую часть. Не столько переписываю, сколько думаю. Посидите, я сию минуту закончу. Садитесь вот на скамейку, стульев нет.

Она опустилась на табурет и стала писать, низко наклонясь над бумагами. Наклонись она еще чуть пониже, и свеча, прилепленная прямо к столу, подпалила бы ее золотистые волосы.

Куприянов сидел, а Кропоткин шагал по комнатушке. Кропоткин не мог не двигаться, если не писал и не читал. Правда, на сходках он не позволял себе сновать взад и вперед.

Батюшкова отложила ручку, облокотилась на стол, оперлась подбородком на кулачки и задумалась. Михрютка смотрел на Кропоткина и мигал, мигал — ну-ну, говори.

— Варвара Николаевна, мы пришли за вами, — сказал Кропоткин. — Надо освободить наших товарищей. Их повезут сегодня в крепость.

Батюшкова встала.

— Сегодня? В какое время?

— Через час.

— Ну что ж, идемте, — спокойно сказала она.

Кропоткин глянул на Мишу — видел?

— Нет, Варвара Николаевна, мы пошутили, — сказал Куприянов.

— Хороша шутка! — возмутилась Батюшкова. — Проверяете, что ли?

— Простите, Варя, — сказал Кропоткин, потупившись.

— Простите, Варвара Николаевна, — сказал Куприянов. — Это моя затея. Глупейшая. Простите, пожалуйста.

— Ладно, ступайте, не мешайте мне работать. — И Батюшкова села к столу.

Молча, стыдясь друг перед другом, они спустились по лестнице, молча прошли по тускло освещенным сеням во двор, и тут Куприянов, выйдя первым, радостно вскрикнул:

— О, снег! Снежище! Долгожданный гость!

Снег валил так мощно, что за какие-то короткие минуты пышно устлал булыжный двор и кирпичные стены-перегородки.

— Это хорошо, — говорил Куприянов. — Давай, давай, заваливай наши следы. Будешь помогать нам скрываться.

— Наоборот, он будет помогать сыщикам выслеживать нас, — сказал Кропоткин.

Они вышли на Малую Морскую. Желтые огни фонарей тонули в снежной гуще. Тонули и люди, призраками двигавшиеся по тротуарам.

— Я провожу вас, — сказал Куприянов. — Такая благодать. Можно купаться в этом белом море. Наши узники прильнули сейчас к решеткам. Синегуб, наверное, рифмует строки. А знаете, стихи-то, черновики которых забрали, уже отпечатаны. В сборнике. Я позавчера получил его с партией книг.

— Как же Сергей не сжег черновики?

— Не успел, вероятно, а Лариса бросила их в мусор вместе с севастьяновским воззванием… Как она переменилась! Тигрица. Тигрица, у которой отняли тигренка. Сергей ведь был для нее не столько мужем, сколько сыном, хотя она и младше его.

Кропоткин вдруг увидел ту Ларису, какой она предстала в байковском доме, только что вывезенная из Вятки Сергеем. В зал тихо вошла томная блондинка с большими задумчивыми глазами. «Леня, можно вас на минуту?» — И увела в девичью половину тайно влюбленного в нее земляка Ленечку Попова — поделиться с ним сокровенной мечтой, как с подружкой.

— Да, отныне она будет тигрицей, — сказал Кропоткин. — Будет искать схваток. Пожалуй, возьмется и за револьвер. Где-нибудь в Швейцарии она до седых волос произносила бы речи на митингах, а тут уже готова убивать жандармов. Правительство успешно готовит себе яростных противников. — У подъезда дома коллежской советницы Кропоткин взял Мишу под руку. — Зайдите хоть на чашку чая, если ночевать у меня не можете.

— Нет, мы засидимся, меня ждут Корниловы, — сказал Куприянов. — Спокойной ночи. Со сказкой-то поспешите, надо поскорее ее отпечатать.

ГЛАВА 17

Четверо братьев, спокойно живших в непроглядном лесу, однажды увидели с вершины дерева прекрасный город вдали, и удивились величию мира, и решили разойтись в разные стороны, чтоб узнать, как живут люди на белом свете, а потом сойтись и рассказать друг другу, что они видели. И попали братья в жестокие лапы жизни, а когда попытались как-то ей сопротивляться, она бросила их в Сибирь. Тут-то и сошлись они. Сошлись и заплакали. Так и оставил их Тихомиров. А Кропоткин снова отправил братьев в разные стороны света — поднимать рабочий люд на восстание.

«Ну, это, пожалуй, последняя моя письменная работа, — подумал он, закончив тихомировскую сказку. — К ледникам уж не вернуться. Друзей в Петербурге остается все меньше. Придется заменять некоторых выбывших и метаться из стороны в сторону».

И он действительно заметался.

Каждый вечер он торопился в какую-нибудь рабочую артель — на Выборгскую сторону, на Васильевский остров или на Черную Речку, в укромный трактирчик, где с недавних пор собиралась чаевничать одна компания фабричных. Днями он навещал тверских каменщиков на Лиговке, бегал по городу, встречался с новыми товарищами, студентами, вступающими в общество, которых надо было подготовить к тайным делам; или обегал знакомых книготорговцев, разыскивая нужные книги для пополнения библиотек в рабочих кружках. После снегопада ударили морозы. Кропоткин легко и стремительно носился из конца в конец города. Укатанный и притоптанный снег певуче звенел под его гусарскими сапогами. Чем энергичнее он действовал, тем больше распалялся и спешил. В вечерних разговорах с рабочими он зачастую вырывался из границ написанной им программы и призывал готовиться к скорому восстанию. «А когда вы ожидаете бунт?» — спросил его однажды ткач Никольской мануфактуры Матвей Тарасов, очень пытливый парень. «Восстание может разразиться неожиданно, — отвечал Кропоткин. — Само императорское правительство ускоряет приближение этого грозного события. Реформа, которую так ждал народ, обернулась для него новыми бедами. Бесправие осталось бесправием, но нужда превратилась в нищету. Если правительство ввергнет народ еще в какое-нибудь бедствие, скажем, в войну, он не стерпит — восстанет. А война может возникнуть в любое время. По смерти ныне здравствующего императора Александра на престол взойдет другой Александр, наследник. Он породнился браком с Данией, и это как-то скажется на русской дипломатии. Наследник, возможно, захочет показать себя, свою твердость. Возможно, завяжет войну с Вильгельмом и Бисмарком, и вот тут-то, когда наши войска будут брошены к западной границе или даже за границу, народ может поднять восстание и свергнуть монархию». — «А доживем ли мы до этого? — спросил все тот же пытливый Тарасов. — Что, если наш кружок раскроют?» — «Ну, если раскроют, — сказал Кропоткин, — меня сошлют на каторгу, а вам придется посидеть в тюрьме, и, может быть, долго».

Он не скрывал от рабочих опасности, которая им, объединяющимся в тайные кружки, грозила. Он хорошо понимал, что правда — главная сила революции, что только на правде можно основать истинно справедливое будущее общество. Понимали это и все «чайковцы», противники нечаевщины, ее лжи и обмана.

— Ложь — это рак социального организма, — сказал как-то Клеменц в споре с Ободовской, неожиданно заявившей, что обман во имя высокой общественной цели иногда может быть необходимым.

На Ободовскую так дружно все навалились, что она растерялась, разозлилась и выскочила из комнаты. Но вскоре вернулась, закурила, походила, походила и призналась, что брякнула необдуманно и спорила из глупого упорства.

Это было в квартире Кувшинской на Саратовской улице. Именно здесь, у Ани Кувшинской, в ее длинной, как коридор, комнате с отгороженным глухим закоулком (в нем хранилась «маскарадная» одежда), собирались теперь ежедневно «чайковцы». Приходили сюда ранним вечером, наскоро обедали, обмениваясь новостями, и расходились по рабочим артелям. На сей раз задержались со спором-то. Поспешно бросились переодеваться в закоулок.

— Толя! — вскрикнула в комнате Кувшинская. — Родненький, вырвался-таки! Друзья, друзья, явился наш Сердюков!

Друзья вылетели из закоулка, окружили Анатолия и принялись его обнимать, целовать, тормошить, расспрашивать, а он ничего не мог выговорить, стиснутый со всех сторон.

— Господи, да дайте нам посмотреть на него! — взмолилась Соня Перовская.

Друзья отступили.

Сердюков стоял посреди комнаты и ребячески улыбался. Он был в бобровой шубе нараспашку, в клеенчатой фуражке и летних стареньких ботинках.

— Не с царского ли плеча на тебе шуба-то? — спросил Клеменц.

— Нет, возьми чуть пониже, — сказал Анатолий. — С генеральского.

— Не генерал ли взял тебя на поруки?

— Нет, генеральша. Моя давняя знакомая. Екатерина Александровна. Узнала о моей участи и сжалилась. Шучу. Я ее впервые сегодня увидел. Взяла на поруки по чьей-то просьбе. Думаю, доктор Веймар ее сговорил.

— Садитесь, поешьте, Толя, — сказала Кувшинская. — Ведь голодны, наверное?

— Что у вас тут? — сказал Сердюков, глянув на стол. — Хлеб, колбаса, и только? Нет, братцы, Екатерина Александровна по-барски меня накормила. Вот чайку нашего коммунного с удовольствием выпью. У генеральши — кофе, а от кофе я уже отвык. — Он снял шубу и бросил ее на диван. — Шубу надо завтра отнести генеральше. Меня ведь взяли в самарском общественном саду, в летнем облачении. Придется вам артелью купить мне какое-нибудь пальтишко… А вы что-то все в полушубках?

— Конспирация, — сказала Александра Корнилова. — Теперь не рабочие к нам ходят, а мы к ним.

— Но войска наши все же наступают?

— Наступают, несмотря на шлиссельбургский разгром.

— Ты где ночевать будешь, Анатолий? — спросил Кропоткин.

— У Низовкина.

— Опять к Низовкину? — сказал Куприянов. — Мы к нему уже не ходим. Библиотеку давно передали рабочим. Что тебя тянет к нему?

— Так ведь мы сожители. У меня там книги нужные остались в чемодане.

— Идем ко мне, — сказал Кропоткин. — Я часа через два вернусь. Завернем к Низовкину, захватишь чемодан.

— Братцы, дайте ночевать в старом логове. Потом приму кочевой образ жизни. Мне теперь задерживаться на одном месте нельзя. Третье отделение без присмотра меня не оставит.

— Хорошо, я утром прибегу к Низовкину за тобой, — сказал Кропоткин.

Утром он проснулся необычно поздно, потому что не спал почти всю ночь, возбужденный встречей с Анатолием. Вскочил с кушетки в десятом часу. Было уж не до гимнастики. Он поспешно умылся, оделся, выпил чашку чая (Лиза тут как тут) и побежал на Выборгскую.

На Невском он столкнулся с ротой дворцовых гренадеров, возглавляемой лейб-гвардейским офицером. Рота шествовала со стороны Зимнего. Шествовала торжественным маршем, со знаменем. Мостовая, покрытая слоем укатанного снега, гулко взвизгивала под четкими шагами гренадеров — «вжиг, вжиг, вжиг».

Кропоткин приостановился, проводил роту взглядом и увидел вдали на проспекте толпы людей. Что там такое?.. Ах да, сегодня ведь на Александринской площади торжество. Открытие памятника Екатерине. Как далеко ты ушел от жизни двора, бывший паж его величества! Забыл о предстоящем торжестве. Вчера у Кувшинской об этом говорили. В семь утра в Петропавловской крепости палили пушки, а ты и не слышал. Наверное, за час до этого только заснул. Надо все-таки пойти посмотреть на российскую Семирамиду. Она уже давно стоит на площади под покрывалом, ожидая встречи с потомками.

За Полицейским мостом по обеим сторонам проспекта толпились люди (на мостовую их не пускали городовые). Кропоткин шел по левому тротуару. От Большой Конюшенной приходилось уже просто продираться сквозь плотную толпу. До Александринской площади он добрался как раз в то мгновение, когда с высоченного монумента поползло вниз белое полотняное покрывало и из-под него высвободилась Екатерина. Она предстала перед потомками не с протянутой, как у Петра, державной дланью, а с опущенными руками, точно успела понять, что Россию ей не вздыбить.

Под императрицей, окружив пьедестал, сидели ее орлы. Кропоткин их, изваянных, еще не видел и сейчас разглядеть издали не мог, но он знал, кто там сидит, знал, что среди Екатерининых государственных воротил посажен и знаменитый поэт, ее певец, впрочем, и воротила тоже.

Рота дворцовых гренадеров взошла на подножие памятника и замерла в почетном карауле. На площадь вскоре должен был прибыть царский поезд. Кропоткин не стал ждать. Протиснулся к тротуару и начал пробираться в обратную сторону.

Чем дальше уходил он от места торжества, тем реже становилась толпа на тротуаре. От Полицейского моста он шел уже свободно, не теснясь.

Он пересек Большую Морскую и тут увидел впереди царскую процессию, выходившую на проспект с Дворцовой площади. Забытое пажеское прошлое вдруг встрепенулось в нем, толчками забилось сердце. Когда шествие приблизилось, он сошел на мостовую и остановился в двух шагах от тротуара, отделившись от других прохожих, тоже остановившихся.

Впереди процессии чеканно шел лейб-гвардии кавказский казачий эскадрон собственного императорского конвоя. За эскадроном — двенадцать юнкеров грузинского конвойного взвода. За юнкерами — конюшенный офицер верхом. За ним — голубая позолоченная карета императрицы с конвойным командиром и обер-шталмейстером по сторонам. За каретой — император на белом коне. Царь высвободил подбородок из воротника, повел головой в сторону и глянул на Кропоткина, угрюмо, недовольно поморщившись, кажется. За императором шли (о, братушки!) четверо пажей в легких шинелях с позументами, в касках с белыми плюмажами, в сияющих сапогах, туго обтягивающих ноги. Прозябнете, братцы, на площади-то, подумал Кропоткин, провожая их взглядом. За пажами ехали четверо придворных конюхов, за ними шествовали великие князья, министры.

Кропоткин повернулся к тротуару и пошагал дальше, пошел быстро, срываясь даже на бег. Пажеские его чувства, так неожиданно вспыхнувшие, сразу потухли, и он устыдился их, устыдился тем более, что, пока он, как восторженный юнец, глазел на царскую процессию, его ждал у Низовкина друг, только что вышедший из тюрьмы. Анатолий, очевидно, уже покинул свое «старое логово». Черт понес на Александрийскую площадь, как будто не успел бы увидеть изваянную Екатерину… Император заметно постарел. И помрачнел. Едет на торжество, а угрюм. Что это он так посмотрел? Узнать своего бывшего пажа, конечно, не мог. Не Каракозов ли ему вспомнился?

И Кропоткин увидел глазами императора себя, стоящего на мостовой, бородатого, в синей шубе с бурым енотовым воротником, в серой собачьей шапке (вчера ушел от Кувшинской в «маскарадной» шапке, забыв надеть свою поярковую шляпу). Да, он мог показаться подозрительным императору. Но нет, Александр не труслив, а каракозовский выстрел уже забыт за эти семь лет, довольно спокойных для него. Однако усиливающаяся правительственная репрессия, пожалуй, вызовет покушения. Позавчера едва отговорили юного горячего одессита от убийства царя. Приехал ведь с твердым намерением убить Александра. Вот сегодня он, может быть, и застрелил бы его. Очень решительный юноша. Волевой, упорный. Наши, собственно, и не смогли его отговорить, вынуждены были заявить, что помешают ему силой. Пришлось пригрозить. Благодарите нас, ваше величество, за то, что сегодня останетесь живы. Но не вас, государь, мы защищаем, сдерживая нетерпеливо-горячих, а свое революционное дело. Интересно, каким вернулся Сердюков? Не подтолкнула ли его тюрьма-то к более решительным действиям, действительно военным? До летнего своего ареста он пользовался лишь словами военными, представляя пропаганду как наступление. Теперь, может быть, предложит вступить в прямой бой с жандармами, обозленный. Нет, этот человек, похоже, совсем лишен чувства злости. Слишком жизнерадостен, весел. Он и на баррикадах будет драться весело, как бы играючи. Застану ли его у Низовкина? Вероятно, ушел куда-нибудь.

Нет, Сердюков еще не ушел, но он уже стоял в прихожей в генеральской бобровой шубе и с чемоданом в руке, когда Низовкин открыл дверь Кропоткину.

— А, вот и попутчик, — сказал Анатолий. — Ты на Саратовскую, Петр Алексеевич?

— Нет, я за тобой, поедем на Малую Охту, — сказал Кропоткин.

— Куда?! — удивился Анатолий. — Зачем мне на Малую Охту?

Кропоткин незаметно толкнул его локтем в бок.

— Я нашел там хорошую квартирку. Спокойную, удобную. Никто не будет мешать заниматься. Тебе же надо закончить нынче свою Медико-хирургическую.

— Да нет, с академией уже кончено, — сказал Сердюков, не поняв знака Кропоткина. — Меня уж отчислили, наверное.

— Не отчислили, — сказал Кропоткин. — Я узнавал, не отчислили. Идем.

— Идем, идем.

— Так куда же ты сейчас, Анатолий? — спросил Низовкин.

Сердюков посмотрел на Кропоткина и пожал плечами.

— На Малую Охту, — сказал Кропоткин.

— Таитесь все от меня, — сказал Низовкин. — Нехорошо. Чем я не угодил вам?

— Никакой тайны, Александр Васильевич, — сказал Кропоткин. — Мы едем на Малую Охту. — Он взял Сердюкова за локоть, вывел его в коридор и, закрывая дверь, оглянулся на Низовкина. Тот стоял посреди прихожей, опустив голову, обиженный, неприкаянный, в линялом голубеньком халате, в растоптанных домашних туфлях. Кропоткину стало жалко его.

Они вышли на улицу, и Сердюков жадно вдохнул морозного воздуха.

— Как хорошо! Свежо, просторно, гуляй сколько хочешь. Воля. Куда мы? В самом деле на Малую Охту?

— Да нет, я придумал. Хотел, чтоб Низовкин потерял твои следы. Идем к Ане Кувшинской.

— Вот это конспирация! — захохотал Сердюков. — Сашка же в окно увидит, что мы не садимся на извозчика, а сворачиваем на Саратовскую. И напрасно мы от него таимся. Я давно предлагаю принять, но Куприянов все против. Слишком мы разборчивы. Да, Сашка несколько самолюбив, капризен, а все-таки хороший парень.

— Надо с ним раз навсегда решить. Наш он или не наш? Если наш, пускай очищается от самолюбия и тщеславия. Тут без тебя он пытался склонить рабочих на свою сторону, снискать у них особое отношение к себе. И знаешь, хотел покорить их грубым просторечием, сальными анекдотами. Я, дескать, не какой-нибудь нежный интеллигентик, я ваш, идите за мной.

Они свернули с Астраханской в проулок и вышли на Саратовскую — к трехэтажному кирпичному дому, в котором ютилась Кувшинская, обратившая свою квартирку в пристанище друзей. У подъезда Сердюков придержал Кропоткина.

— Подышим, — сказал он, опустив чемодан на льдисто-снежную мостовую. — Изголодался по свежему воздуху. — Он оглядел знакомую улицу. — Ну вот, я снова на нашей Выборгской. Не верится даже. Значит, аресты за Невской заставой не остановили пропаганду. И не остановят.

— Если не разгромят нас нынче. Клеменц предсказывал, что в этом году нас загребут.

— Нет, в этом году не арестуют, — уверенно сказал Сердюков. — Дальше Шлиссельбургского тракта Третье отделение в ближайшее время не пойдет. Потеряло следы. Арестованные, видать, крепко держатся. Так что скорых налетов не будет.

…Налетов и в самом деле больше не было. Минул ноябрь, шел декабрь, а синие вороны не налетали. И «чайковцы», понимая, что нападений все-таки не избежать, торопились сильнее разжечь свое дело, чтоб оно не потухло, когда сами они окажутся в Петропавловской крепости и на каторге. В Петербурге его примут рабочие. Заводские будут раздувать пламя в столице, а фабричные пойдут с факелами по деревням. На то, чтобы это сбылось, и были теперь направлены главные силы петербургских «чайковцев». Но не свертывались и другие дела. Куприянов похитил из Псковской губернии ссыльного литератора Ткачева и вывез его за границу, откуда должен был переправить с помощью знакомых контрабандистов большую партию книг и брошюр. Сердюков, возобновив работу со своими заводскими давними друзьями, одновременно занялся разработкой шифров и конспиративной связью. Перовская все глубже проникала в тайны Третьего отделения, не оставляя, однако, занятий в фабричных артелях. Чайковский уехал на юг — «по епархии», как он говорил. Кравчинский и Рогачев, пильщики, прокладывали путь в народ — ходили по деревням Тверской губернии глашатаями грядущего крестьянского восстания.

Готовящийся поход в деревни затронул и рабочих. Собрались в путь трое фабричных — Крылов, Абакумов и Шабунин. Первым снимался с места Гриша Крылов. Он уезжал в Тверскую губернию книгоношей. Уезжал на второй день после рождества, под вечер.

Кропоткин зашел к нему проститься в байковский дом, бывшую обитель коммуны, ныне занятую рабочей артелью. Сожители Крылова были на фабрике и не могли проводить его. Следовало бы прийти на эти знаменательные проводы всем «чайковцам», но неотложные дела не дали им собраться, а Кропоткину предстояла вечерняя встреча с рабочими в трактире на Черной Речке, и он смог перед этим завернуть по пути в дом Байкова и повидаться с отъезжающим фабричным другом.

Они сидели в большой комнате за большим артельным столом. Пили чай на прощанье (артельная повариха принесла им огромный самовар красной меди).

— Великое дело начинаешь, Григорий Федорович, — говорил Кропоткин. — За тобой пойдут десятки, а то и сотни фабричных. И хорошо бы, чтоб все вот с такими коробами. — Он показал на стоявшую возле стола ивовую корзину с крышкой, набитую книжками. — Как думаешь, пойдут за тобой другие?

— Шабунин идет, — сказал Крылов, — Абакумов идет, пойдут, думаю, еще некоторые, только летом, после петрова дня.

— Дело-то весьма опасное. Ты вот завалил запрещенные книжки цензурными, но полицейские могут перерыть твою корзину, обнаружить крамолу и арестовать тебя.

— Волков бояться — в лес не ходить. Шовелев не боялся. — Так по-русски называл Крылов Шовеля, французского книгоношу, вестника и участника Великой революции, героя эркман-шатрианского романа, переложенного Клеменцем. — Я у Шовелева кое-чему научился.

— А скажи, Гриша, тебя Шовель и подтолкнул отправиться в этот путь, верно?

— Да, я как прочитал книгу, сразу загорелся.

— Желаю тебе, друг мой, всяческих удач. Действуй, просвещай своих деревенских собратьев. Придет время, и ты, может быть, окажешься в Национальном собрании, как Шовель. Депутатом от крестьян.

— У нас, поди, будет не так, как было во Франции в то время, — сказал Крылов. — Или так же? Может народ заставить нашего царя, чтоб он созвал Генеральные штаты?

— Видишь ли, Григорий Федорович, мы, как ты знаешь, за полную социальную революцию, истинно народную, которая должна смести не только царя, но и все основы помещичьего уклада и капитализма. Но правительство может отсрочить такую революцию. Под напором грозных событий оно может отступить от теперешнего пути. Может дать некую политическую свободу, созвать какой-нибудь представительный собор и позволить ему выработать умеренную конституцию. Тогда жизнь станет посвободнее, но порядок, разделяющий людей на богатых и бедных, сохранится. Хотел бы ты этого?

— Нет, не хочу.

— Так давайте уж агитировать за полную социальную революцию.

— Постараемся… Мне уж пора трогаться, Петр Алексеевич.

Они поднялись, стали одеваться.

И тут влетел Чарушин, разрумянившийся, запыхавшийся, в полушубке нараспашку.

— А, застал все-таки! — сказал он и обнял Крылова. — Ты уже выходишь? — Он вынул из кармана десятирублевую кредитку. — Возьми на дорогу, от Корниловых. Они обе обнимают тебя, прийти, к сожалению, не смогли. Посидим, не спеши, отвезем тебя на лихаче. Пять минут — и ты на вокзале.

— Нет, вам провожать нельзя. И выходить вместе нельзя.

— Да, нельзя, — согласился Чарушин. — Молодец, хорошо соображаешь. На помощь к тебе приедет Клеменц. Я только что виделся с ним, он охотно согласился поработать в деревне.

— Ладно, буду ждать его в Андреевском, он знает это село.

— Ну, что еще? — сказал Чарушин. — Кажется, обо всем вчера договорились. Не станем тебя задерживать, а то опоздаешь на поезд. Отвезти не позволяешь. Сразу за углом хватай извозчика, они непрерывно снуют по Сампсониевскому. Счастливого пути, друг. — Он обнял Гришу. Обнял его и Кропоткин.

Крылов застегнул полушубок, надел лохматую собачью шапку и грубошерстные пестрые варежки. Поднял корзину, накинул ременную лямку на плечо.

— Прощайте, друзья, — поклонился он и вышел.

Друзья, не раздеваясь, сели к столу. Чарушин налил себе чаю в Гришину чашку.

— Мы можем больше с ним не встретиться, — сказал Кропоткин. — Вот здесь ты меня познакомил с учениками. Прошел год с лишним, и вот они уходят. Хорошо, конечно, а расставаться тяжко. Как сложится их судьба? Шовель не угодил в тюрьму, а наш Гриша едва ли избежит ее. Россия.

— Не надо предвещать, дружище, — сказал Чарушин. — Не будем думать о тюрьме. Полагаю, она еще далеко.

Не один Чарушин, но и все «чайковцы» стали уж думать, что тюрьма еще далеко: прошло после шлиссельбургских арестов полтора месяца, а набеги не повторялись.

Истек семьдесят третий год. В предпоследний день его Кропоткин, провожая Клеменца в Тверскую губернию, вспомнил осенний разговор с ним.

— А ведь не сбылось твое предсказание, — сказал он. — Нас не загребут в этом году.

— Начали загребать, да остановились, — сказал Клеменц. — Наполовину сбылось.

Они стояли на дебаркадере Николаевского вокзала перед вагоном поезда, готового вот-вот двинуться. Дмитрий был в меховой шапке и овчинном полушубке, но по привычке все кутался в плед. Нагольный полушубок и плед! Только Митенька мог так нарядиться. Сменил пальтишко, сменил рыжую шляпенку, а с этим ветхим, обшарпанным пледом расстаться не хочет.

— Ты будешь отпугивать мужиков, — сказал Кропоткин.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот студенческий плед.

— А я в сумке буду его носить. Будет чем укрыться. В мужицкой избе постеленки лишней не водится.

— Присмотри там за Гришей, пускай поосторожнее с нашими брошюрами.

— Он парень сообразительный.

Ударил колокол, и Клеменц кинулся в вагон, не обняв друга, даже не подав ему руки. На подножке он обернулся.

— Выпей, Петя, за меня бокал шампанского в Новый год.

…Новый год Кропоткин встретил в кругу старых знакомых. Захотел еще раз подняться в аристократические верхи и проведать, каковы там ныне веянья.

Человеку, впервые попавшему в высший свет, эти веянья показались бы весьма прогрессивными. Но Кропоткин, слушая новогодние застольные речи, скоро убедился, что ничего нового в настроении фрондирующих дворян не появилось. Гости его бывшего друга говорили о медленности эволюции, о косности русского народа, о гражданском долге дворянской интеллигенции. Россию надо всколыхнуть. Так понесемте же, господа, свет в темные деревни, поможем мужику, нашему несчастному собрату, выбраться из невежества и нужды, пойдем на жертвы во имя возрождения страны, которая так смело рванулась вперед с конца минувшего правления, но вот опять остановилась. Надо решительнее менять государственные порядки, следуя великому замыслу реформ. Кропоткин понимал, что господа эти действительно хотят изменения коснеющих порядков, но только такого изменения, какое бы не нарушило их собственного благосостояния. Наигранное великодушие. Искусственное возбуждение. Выспренние обкатанные речи, заученные изящные позы и движения, холодное сияние улыбок. Ослепительный блеск поверхности. Не заглянешь, не пробьешься ни в одну душу. Торжественная праздничная ложь. Удручающая, удушливая.

Он ушел с этого вечера с тяжелой тоской. Хотелось бежать к друзьям и отдышаться среди них в чистом воздухе искренности. Но он ни с кем не договорился о встрече и не знал, кто где проводит новогоднюю ночь. Пришлось пойти к себе на Малую Морскую.

Он вынул из поставца бутылку шампанского, подергал шнур сонетки и стал ждать Лизу. Только с ней можно было теперь посидеть и поговорить. Минут пять шагал по комнате, но Лиза не появлялась. Он еще подергал шнур, еще походил. Нет, Лиза не бежала к нему, не слышно было ее торопливых шагов, не стучали в коридоре каблучки ее туфель. В чем дело? Не легла же она рано спать в такую ночь. Ах да, у барыни, конечно, полно гостей, и все горничные сейчас наверху. Лиза не слышит звонка. Досадно. Пойти бы на Выборгскую, в дом Байкова, но Крылова там нет, уехали Шабунин и Абакумов, разбрелась, наверное, вся артель. У Кувшинской на Саратовской, ясно, никого — решено было на Новый год там не собираться. Тоскливо. И голова чугунная.

Он снял свои гусарские сапожки, вытянув голенища из-под люстриновых синих панталон. Прилег на кушетку, не раздеваясь. И вскоре уснул.

Встал он только днем. Побежал на Выборгскую к Ане Кувшинской. Та еще спала. Поднялась на стук, откинула дверной крючок и тут же юркнула под одеяло.

— Простите, разбудил вас, Анна Дмитриевна, — сказал Кропоткин, войдя в комнату. — Мне бы разыскать кого-нибудь из наших. Не подскажете? Вас вчера вечером никто не навестил?

— Я сама уходила к подруге, квартира была на замке, — сказала Кувшинская, прикрыв рукой зевок. — Николай, как вы знаете, давно уж здесь не ночует.

Николай Чарушин, Анин земляк и друг, ее будущий муж, еще осенью перешел на нелегальное положение, покинул здешний закуток и менял места ночлегов.

— Кого бы мне разыскать, — сказал Кропоткин, не отходя от двери. — Где может быть Сердюков?

— Вот его вы найдете. Он сегодня будет на сходке у рабочих. Уже там, вероятно. В Измайловском полку. Вы еще не бывали там? Пойдете от нашей бывшей штаб-квартиры по Тарасовскому переулку, свернете вправо в Седьмую роту, третий или четвертый дом слева. Деревянный флигель во дворе. Там будут рабочие с Васильевского острова, с Выборгской, а главное — из-за Невской заставы. Анатолий пытается возобновить работу на Шлиссельбургском тракте.

— Спасибо, Анна Дмитриевна, я побегу…

Он побежал на Сампсониевский проспект — на конку.

Через час он был уже в деревянном флигеле, в большой комнате, забитой людьми в полушубках. Рабочие стояли плотными кучками. В каждой кучке шел свой разговор. Комната полнилась гулом. Кропоткин постоял у двери, протиснулся немного вперед и остановился, не зная, что делать. Никого из знакомых вокруг себя он не видел. Стоял и недоуменно озирался. И вдруг кто-то положил на плечо ему руку. Он обернулся — Игнатий Бачин!

— Здорово, Бородин. С Новым годом. Кого ищешь, Степуру? Идем. — Бачин взял Кропоткина под руку и провел его через толпу в другую комнату, заставленную переплетными станками.

В этой комнате людей было меньше, и они сидели на лавках у стен. Сердюков (Степура по кличке) стоял в углу с Петром Алексеевым и читал какие-то рукописные листки. Бачин подвел к нему Кропоткина.

— О, Бородин! — обрадовался Сердюков. — Очень хорошо, что пришел. Я хотел говорить сегодня о западных рабочих, как они наступают на капитал, но ты лучше меня это знаешь. Петр, познакомься с моим приятелем, — сказал он Алексееву.

— А мы уже знакомы, — улыбнулся тот. — Встречались за Невской заставой.

— Ах так? Я и не знал. — Сердюков подал Алексееву листки. — После дочитаю. Хорошо пишешь, горячо. Ну, пойдем, Бородин, я представлю тебя.

Выйдя в большую комнату, они встали у стены.

— Друзья, братцы! — прокричал Сердюков, и людской гул приутих. — К нам пришел мой приятель. Он бывал за границей и может рассказать, что там видел. Послушаем?

— Послушаем! — многоголосо ответила толпа.

— Рассказывай, Бородин, — сказал Сердюков.

Кропоткин, ростом невысокий, почти прижатый к стене, не видел людей, стоявших поодаль. Говорить так, видя только тех слушателей, что стоят перед тобой, было трудно. Но надо было начинать, и он начал:

— Я был в Швейцарии как раз в то время, когда…

— Нам не видно! — крикнул кто-то вдали.

— Пускай покажется!

— Дайте ему скамейку!

Тут рабочие, столпившиеся у открытой двери в смежной комнате, выдвинули оттуда скамью. Кропоткин поднялся на нее и увидел всю большую комнату, плотно заполненную людьми до самых входных дверей.

— Я попал в Европу через год после того, как над ратушей Парижа взметнулось красное знамя Коммуны. Парижская коммуна давно уже была уничтожена, но правительство Тьера продолжало вылавливать коммунаров и бросать их в тюрьмы. Многие из них скрывались в Швейцарии, готовясь к новым битвам. С некоторыми мне удалось познакомиться. Они рассказывали, как героически защищал парижский пролетариат свою Коммуну. Рассказывали и о страшной кровавой расправе. Коммунары и коммунарки даже умирали героями и героинями. Я и сейчас вижу, как пленные женщины-коммунарки, одетые в мундиры Национальной гвардии, идут на Вандомскую площадь принять смерть. Их сотни. Они идут стройно, гордой поступью, вызывающе улыбаясь яростной буржуазной толпе, облепившей с обеих сторон улицу. — Напряжение слушателей, просто физически ощутимое, мгновенно разогрело Кропоткина. Он почувствовал в себе ту горячую дрожь волнения, какую всегда вызывало в нем искреннее внимание рабочей аудитории. Голос его тоже дрожал, вибрировал. — С одной девушки, — говорил он, — перед казнью версальский офицер сорвал кепи. Она вырвала ее у этого озлобленного версальца и влепила ему пощечину. Девушка так пылала гневом, что офицер побоялся тронуть ее. Она встала под пулю в коммунарской кепи, гордо вскинув голову. Расправа с коммунарами, беспощадная, зверская, не напугала европейский пролетариат. Восемнадцатого марта, в первую годовщину Парижской коммуны, я был на митинге в масонском храме, занятом ныне Женевской секцией Интернационала. В этот огромный храм собралось больше двух тысяч рабочих. Дорогие друзья, если бы вы слышали речи женевских рабочих! Именно там я поверил в непобедимую, ничем не сокрушимую силу народа. Я видел не митинг, а целую армию борцов, готовую в любой момент пойти в бой за свободу. И такие армии создаются не только в Швейцарии, но и в других европейских странах. Рабочие не хотят больше терпеть бесправие и нищету. Пришла пора отнять богатство у тех, кто не имеет на него никакого права. Пора трудовому люду предъявить свои права на довольствие и свободу. — Он говорил все более взволнованно. Говорил о том, как европейский пролетариат уже предъявляет эти права, как русский народ может завоевать их — именно завоевать, завоевать оружием, поскольку мирная политическая борьба в России невозможна.

Когда он спустился со скамьи, его окружили и увлекли в глубь толпы, засыпали вопросами. Только часа через два толпа эта стала редеть. Еще через час большая комната опустела (не могли же люди до вечера держаться на ногах). С Кропоткиным остался один Бачин (Сердюкова Алексеев увел к себе за Невскую заставу).

— Ну, Бородин, ты действительно наш, — сказал Игнатий. — Не то что другие интеллигенты.

Ага, значит, он все-таки не совсем преодолел свое неприятие интеллигенции, подумал Кропоткин.

— Понимаешь, тебе веришь, — продолжал Бачин, — веришь, что ты по-настоящему болеешь за народ. Не притворяешься. Другие приспосабливаются к нашему брату, показывают свою простоту, нарочно говорят по-мужицки, а я им не верю.

— И Степуре?

— Нет, Степура тоже наш. Он как будто вовсе не интеллигент. Лучше всех ваших. Ему я поверил сразу, а к тебе долго присматривался.

Игнатий проводил Кропоткина до Технологического института. Тут Кропоткин сел в вагон конки. Сел к окну, потер пальцами заиндевевшее стекло, очистил маленький круг и глянул в него. Игнатий все еще стоял посреди улицы, засунув руки в карманы полушубка. Вагон рывком двинулся и загремел на промерзших рельсах. Бачин остался позади.

Ничего, Игнатий, думал Кропоткин, скоро ты поверишь и всем нашим… Да, рабочие хотят объединения, если даже в такой праздник собрались потолпиться в квартире своих товарищей, кустарей-переплетчиков. Не пьянствовать пришли, а поговорить между собою и послушать рассказ о жизни западных собратьев. Может быть, в наступившем году нам удастся объединить на федеральных началах все рабочие кружки в общую столичную организацию. И может быть, к концу года мы сумеем превратить наше общество в народную революционную партию. Не возобновились бы только аресты, а они, похоже, скоро не возобновятся. Сердюков прав, Третье отделение потеряло следы.

ГЛАВА 18

Но прошло только четыре дня нового года, и Третье отделение двинуло войска. В ночь на пятое отряд жандармов напал на одну из многих студенческих квартир, в которых находил ночной приют Чарушин. Ночлежные места его были в разных концах города, но именно сюда он пришел в эту ночь, сюда, на Петербургскую сторону, в дом на Большой Невке, где жил его друг и где студенты, готовившиеся к весеннему походу в народ, устроили учебную слесарную мастерскую. И именно здесь засел отряд жандармов. Выходит, шпионы хорошо изучили пути кочевника. В следующую ночь другой отряд синемундирников ворвался в квартиру Корниловых, забрал обеих сестер и Перовскую. Их захватили в тот момент, когда они заканчивали шифрованное письмо Куприянову в Швейцарию. Авторы не сумели уничтожить свое послание (конспираторы не научились еще быстро соображать и решительно действовать). Кроме письма и крамольных книг у Корниловых нашли французский словарь, на котором обнаружили подпись Синегуба — след, ведущий из-за Невской заставы в Измайловский полк. Значит, сыск мог теперь связать шлиссельбургские дела с измайловскими и выборгскими. Вскоре была схвачена Лариса Синегуб — на Петербургской стороне.

Итак, штабу общества грозила гибель. Его возглавляли теперь лишь трое — Кропоткин, Кувшинская и Сердюков. Им можно было покинуть Петербург и спастись, но тогда общество осталось бы совсем обезглавленным. Этого они допустить не могли. Решили до конца оставаться на месте и не терять связи с губернскими кружками. Кропоткину было предложено на недельку выехать в московское отделение и подготовить тамошних товарищей к тому, чтоб после окончательного разгрома петербургского штаба они взяли связь с провинциями на себя и держались в своих делах того направления, какое определено программой, принятой петербуржцами.

Когда Сердюков и Кувшинская предложили ему поездку в Москву, он вспомнил о сестре и племяннице. Вспомнил и устыдился: в последнее время совсем забыл их, захлестнутый кипучей и тревожной жизнью общества. Он не ответил даже на письмо Елены и Кати. Теперь представлялся случай встретиться с ними.

И вот он в Москве. В родной Старой Конюшенной, в Малом Власьевском переулке. В укромном доме сестры, в маленькой уютной гостиной. С родными.

Он знал, что встретиться с ними еще раз до ареста не удастся, и говорил, говорил за столом безостановочно, не давая себе хоть на минуту задуматься и стараясь развеять скрытую печаль сестры. Она слушала его, радовалась встрече, улыбалась, но под улыбкой, в глубине глубоких ее глаз, таилась печаль. Моментами опа пристально всматривалась в глаза брата, пытаясь разгадать причину такой возбужденности, необычной даже для него, всегда в разговорах взволнованного, оживленного. Ей, конечно, хотелось знать, что происходит в его жизни, очень хотелось, но она, чуя какую-то тайну, ни о чем не расспрашивала, милая, деликатная сестрица.

Катя, встретившая его бурной радостью, за столом теперь сидела тихо, слушала его как-то не по-детски, не так, как летом на даче. Она с тех пор нисколько не выросла, но заметно повзрослела, может быть, потому, что ее братец жил ныне в Пажеском корпусе (дядя навестил его перед выездом из Петербурга) и девочка осталась в доме одна среди взрослых.

— Каточек, я привез тебе прекрасную книгу, — сказал дядя. — «Сказки Кота Мурлыки». Хочешь, почитаю?

— Да, хочу, — спокойно сказала Катя. Не запрыгала, как прежде, когда он дарил ей книжки.

Ну вот, ей уже и сказки не так нужны, вдруг с грустью подумал дядя. Девочка исчезает, быстро уходит в прошлое. Летом от лая собак отказалась, сейчас и сказки ее не обрадовали. Нет, не в прошлое, а в будущее она уходит. И это хорошо. Соня Перовская в ее годы тоже, наверное, уже расставалась с детством.

— Что же ты, милый братец, до сих пор не женишься? — спросила сестра (тут она не задевала его тайны: не из-за дел своих он оставался холостяком).

— Просто не нашел еще ту женщину, какая предназначена мне в жены, — сказал он.

— И долго будешь искать?

— Собственно, я и не ищу ее. Рано или поздно встречу.

Может быть, после каторги, подумал он. На каторгу идти без подруги. С Сергеем Синегубом пойдет Лариса. Аня Кувшинская двинется за Чарушиным или вместе с ним, если угодит в Петропавловку до того, как его отправят в Сибирь. Сердюков с Любой Корниловой успели обвенчаться до тюрьмы. Натансон живет в ссылке с Ольгой Шлейснер. Что же ты-то, в самом деле, не можешь найти подругу?

— Тургенев встал на твоей дороге к той женщине, — сказала Елена. — Как ты летом говорил? Тургенев виноват — создал слишком высокий идеал женщины. Да, таких, каких он с любовью описывает, в жизни совсем мало.

— Но ведь есть же, Леночка, есть. Такова ты, милая моя сестрица. Встречу такую, как ты, немедля женюсь.

— Дядя Петя, а кто написал эти «Сказки Кота Мурлыки»? — спросила вдруг Катя.

— Вагнер, Каточек, — сказал Кропоткин, обрадовавшись. — Николай Петрович Вагнер. Он профессор зоологии, но и пишет сказки. Прекрасные сказки.

— Покажите, пожалуйста, книгу.

— С удовольствием. Леночка, уже темнеет, пускай подадут свет.

Елена кликнула горничную, и та вскоре принесла яркую настольную лампу. Кропоткин вынул из портфеля книгу, подал ее Кате. Та поспешно перелистала ее и протянула дяде:

— Прочтите какую-нибудь, я люблю, когда вы читаете.

— Хорошо, Каточек, прочту. — Кропоткин надел очки. Последний раз ей читаю, подумал он. В следующие дни не удастся. С утра до поздней ночи встречи и разговоры с московскими товарищами, потом в Петербург, а потом… — Прочту тебе «Макса и Волчка». Сказка о двух очень разных мальчиках. Садись, Каточек, ближе.

Катя села рядом.

— «Макс проснулся поздно…» — начал Кропоткин.

И пошел, пошел рассказ о проказливом, но очень впечатлительном мальчике, как он живет, всеми любимый, в барском доме, как бабушка прощает ему любую шалость. Но шалит и проказничает он только днями, а ночами все думает, почему солнце не всегда светит, почему не все люди живут хорошо. И однажды он уходит в темный лес, где, по рассказам бабушки, живет леший, а по его догадке — тот, кто правит миром и у кого можно выпросить счастье всем людям. Заблудившись, он долго бродит по жутким дебрям. И вот падает в отчаянии на землю, рыдает и кричит, зовя бабушку. И в это время с дерева спускается ловким зверьком лесной мальчишка — Волчок. Волчок смеется, из леса вывести не хочет, но берет Макса под свое покровительство. И они живут в лесной глуши, Волчок ловит силками куропаток, кормит товарища, а Макс рассказывает у костра сказки, пробуждая в одичавшем мальчишке заглохшие человеческие чувства. Однажды и Волчок поведал «сказку» о своей жизни на фабрике, где он работал с утра до ночи, чтоб в конце недели принести домой пятак. Его дружок Сенька захворал, не смог заработать пятак и стал вымаливать у других мальчишек. Никто ему не помог, и тогда Волчок отдал дружку свой недельный заработок. Сенька сжал пятак в ладошке, пошел было домой, но тут же упал и умер.

Катя всхлипнула. Дядя положил руку на ее вздрагивающее плечо и продолжал читать, как Волчок ушел от злых людей в лес, как Макс теперь уговаривал его вернуться к ним. Если все, кому тяжело живется, уйдут в леса, то кто же будет бороться за несчастных?.. Макс не вынес лесной жизни и тяжело заболел. Умирая, он просил Волчка передать бабушке золотой крестик и вернуться к людям. Волчок хоронит дружка и покидает лес.

Чтец положил книгу на стол. Катя опустила голову, задумавшись.

— Да, Петя, у тебя сулимовский голос, когда волнуешься, — сказала Елена.

— А куда ушел Волчок? — спросила Катя.

— Помогать несчастным, — сказал дядя. — Бороться.

— А как он будет бороться?

— Бороться можно, Каточек, по-разному. В России много ропщущих, но мало кто отваживается на путь борьбы. Представь себе, если бы все обездоленные встали стеной в защиту себя, а мы помогли бы им…

— Петя, Петя, — остановила его сестра.

Он посмотрел на Катю. Она уже загоралась, лицо ее порозовело, глазенки сверкали. Растет наша смена.

— И что, если все станут стеной? — сказала Катя. — Мамочка, зачем перебила?.. Чем мы можем помочь обездоленным, дядя Петя?

— Хотя бы сочувствием, участием в преодолении нужды, — отступил он от прямого ответа, чтобы успокоить сестру.

Но Катя поняла, что он ушел в сторону. За чаем она молчала, задумавшись.

В полночь Кропоткин, прежде чем пойти в комнату, в которой ему была приготовлена постель, зашел в спальню сестры, взял со стола зажженную свечу и долго стоял перед портретом матери, святой женщины, не по-земному красивой, с чуть склоненной к плечу головой, с большими глазами, полными любви и сострадания. Могла ли она, если бы не покинула сей мир так рано, благословить сына на то, на что он пошел? Нежная, душевно хрупкая, она тяжело переживала крепостные домашние порядки батюшки и российскую деспотию. Не потому ли так скоро оборвалась ее грустная жизнь? После ее смерти, три года спустя, они с Сашей, уже не дети, а отроки, нашли в кладовой ее дневники, пронизанные тоской по человеческому счастью и болью ко всем страждущим. В большой деревянной шкатулке, инкрустированной серебром, хранились вместе с дневниками и нотами тетради с мятежными поэмами Байрона и запретными стихами Радищева, Рылеева и Ламартина. В одной тетради они нашли «Родину» Некрасова, тогда им еще неизвестного. С этой шкатулки и началось их увлечение противоборствующей русской литературой пятидесятых, затем шестидесятых годов… Нет, мать не остановила бы сына, узнав, на какой путь он ступил. Со слезами, но благословила бы. А отец проклял бы.

Ложась спать, он думал о завтрашних встречах с московскими товарищами. По дороге с вокзала в Старую Конюшенную он завернул на Моховую, хотел зайти в студенческую артельную библиотеку, где частенько бывают здешние «чайковцы», но у подъезда встретился с Варей Батюшковой, и та сказала, что в библиотеке никого нет, а завтра все соберутся в гостинице у госпожи Алексеевой. Посмотрим, кто там соберется и что это за госпожа Алексеева, думал он, уже засыпая.

Утром его разбудила сестра.

— Петя, к тебе какой-то мужик. Ждет в приемной.

— Что за мужик? — привскочил он. — Может, из тамбовских моих арендаторов?

— Ничего не объясняет. «Дозвольте видеть его сиятельство», и все.

Кропоткин быстро оделся и вышел в переднюю. Мужик в нагольном полушубке и барашковой шапке стоял у порога, закрыв лицо ладонями. Кажется, плакал.

— Что с вами, дружок? — встревожился Кропоткин.

Мужик вскинул голову и захохотал.

— Сергей! — кинулся к нему Кропоткин. — Откуда? Из тверских краев? Давно в Москве?

— Что, будете держать меня в прихожей, ваше сиятельство? Изволь, друг мой, принять, а потом уж расспрашивай.

— Черт, ты просто ошеломил меня. — Не предложив ему раздеться, Кропоткин повел его к себе. Проходя через гостиную, он столкнулся с Еленой, стоявшей в недоумении. — Леночка, это мой давний друг, — сказал он. — По чашечке кофе нам.

В комнате Сергей сбросил с себя шапку и полушубок и сел на диван, откинувшись на спинку.

— Не узнаешь?

Он был без бороды и усов, с коротко подстриженными волосами, в сюртуке с шелковыми лацканами, в белейшей сорочке с галстуком-бантиком.

— Пришлось, Петенька, преобразиться. Беглец.

— Рассказывай.

— Отпилились мы с Рогачевым. Заарканили нас. Повели к становому. По дороге попали в гулящую деревню. Престольный праздник. Подцепили нас мужики и стали водить из избы в избу. К вечеру конвоиры упились. Остались ночевать, улеглись в избе вместе с арестантами. Ну, мы с Митей и дерзнули в полночь. К утру верст двадцать отмахали, дошли до полустанка, а тут и товарный поезд подоспел. Вот и вся история.

— Рогачев тоже в Москве?

— Да, здесь. Ты Порфирия Войнаральского знаешь?

— Тот якобинец, который приезжал в Петербург за фосфором, чтоб поджигать помещичьи усадьбы?

— Тот самый. Он действительно якобинец. Во многом расходится с нами, но поход в народ не только поддерживает, но и начинает его организовывать. Он ведь служит мировым судьей в Пензенской губернии. Рогачева пристраивает письмоводителем. Обоих нас снабдил паспортами. Я отныне не Кравчинский, а Свиридов.

— Ну, а как ваша работа в деревнях?

— Пилить дрова, Петр, гораздо легче, чем пропагандировать. Крестьян всколыхнуть нелегко. Но нам все же удалось некоторых расшевелить. Мы и под арестом ухитрились агитировать. Читали в каждой избе Евангелие и разъясняли. В нем ведь много подходящих для нас стихов, особенно в Нагорной проповеди. «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся». Какой простор для толкования! «Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное». Слово «небесное» мы упускали.

— Но это же подтасовка, — сказал Кропоткин. — Обман.

— Какой обман? Христианское учение — социалистическое. Они расходятся с нами лишь в путях. Их путь — смирение и любовь ко всем, а наш — революция и любовь только к братьям труда.

— Да, Сергей, ты попал, очевидно, под влияние Ламенне, когда переводил и перекраивал его «Слова верующего».

— Коль попал бы под влияние, так не перекраивал бы. Нет, дружище, я не за христианский социализм, но понимаешь ли ты, что проповедовать открыто революцию в деревне почти невозможно. Те же мужики могут свести тебя к становому приставу. Вот и пришлось хитрить, толковать на свой лад Евангелие.

— Нет, хитрить перед народом и обманывать его непростительно. Революция — это правда, и если мы будем отступать от правды, то исказится и сама революция, и тот социальный строй, который она породит.

Горничная принесла кофе.

— Ладно, святой Петр, давай-ка выпьем кофе да пойдем к Алексеевой.

— Как ты узнал о моем приезде?

— Батюшкова сказала.

— Что это за госпожа Алексеева?

— Член нашего московского отделения. Жена богатого тамбовского помещика. Организует тут вместе с Войнаральским сапожную мастерскую, сама учится сапожному ремеслу.

— Оригинальная, должно быть, женщина?

— А вот увидишь.

Олимпиада Григорьевна Алексеева снимала в гостинице роскошный салон. Просторные комнаты, бухарские ковры, мягкие штофные диваны и кресла, в гостиной — рояль Бехштейна. Салон был уже полон людей. Среди москвичей Кропоткин встретил здесь петербургских друзей — Клеменца и Рогачева.

Петербуржца сразу усадили за стол, окружили. Стол был уставлен бутылками, бокалами. Напоказ, конечно. Маскировка. Но хозяйка наполнила один бокал мадерой и поднесла его приезжему. И встала перед ним, скрестив руки, высокая, поразительно стройная, в бордовом бархатном платье, туго стягивающем стан и падающем на ковер классическими складками. Вот такой была, должно быть, госпожа Ролан, подумал почему-то Кропоткин. Кто знает, может быть, и эта Олимпиада в дни грядущей революции станет жирондисткой, обратит свой салон в штаб борьбы с якобинцами, взойдет потом на помост гильотины величавой героиней и крикнет трагически: «Какие преступления совершаются во имя свободы!» Нет, гильотину русская революция не повторит, но без столкновений революционеров между собою, пожалуй, не обойдется. Теперь-то мы все едины. Хоть и спорим, в чем-то расходимся, но идем все вместе, а революция наверняка рассортирует нас.

Кропоткин, отпив глоток, поставил бокал на стол.

— Ну, доложите, Петр Алексеевич, каково там у вас положение, — сказал Войнаральский.

Кропоткин знал, что этот якобинец, не состоящий в их обществе, отбыл вятскую ссылку и лишь недавно освободился из-под гласного надзора, а теперь, будучи мировым судьей в Городищенском уезде, разъезжает по губерниям, пытается установить связь с разными революционными кружками, часто бывает в Москве и намерен организовать здесь не только мастерские, но и выпуск революционных брошюр — в типографии, уже приобретенной Ипполитом Мышкиным.

— Петербургский центр нашего общества на грани гибели, — сказал Кропоткин.

И он сообщил о последних арестах, о том, что оставшиеся на воле не прекращают своего дела, но Третье отделение в любой момент может их прихлопнуть.

— Мне поручено передать вам, чтоб вы подготовились принять главное дело на себя, но вы, кажется, уже готовы к этому, — заключил он. — Я вижу здесь петербуржцев, наших лучших товарищей, хорошо знающих все дела общества, его направление, его программу. Наш центр перемещается в первопрестольную.

ГЛАВА 19

Скоро он вернулся в Петербург. С Николаевского вокзала поехал на конке прямо на Выборгскую. Было раннее утро, но в квартире Кувшинской друзья уже сидели при свете лампы за чаем. Их было (вот радость!) четверо. Вернулся из-за границы Куприянов, переправивший туда литератора Ткачева. Вышла на волю Люба Корнилова, жена Сердюкова. Она снова взяла на себя связь с Третьим отделением и успела получить через знакомого жандарма письмо от Сони Перовской. Теперь выяснилось, что январскому разгрому начало положил декабрьский арест Ярцева, успевшего передать свое андрюшинское имение крестьянам, но не успевшего уйти с проповедями в какую-нибудь дальнюю губернию. Ярцев, прижатый к стене, выдал знакомых ему «чайковцев». И в первую очередь — новоторжского учителя Леонида Попова, а Ленечка, когда везли его в Торжок, упросил сопровождающего его жандарма (!) передать записку петербургским друзьям. Перовская прочла эту записку в кабинете следователя. Ленечка просил друзей простить ему знакомство с Ярцевым. Простить или передать ему яду. Каясь в своей ошибке, в доверии Ярцеву, он тут же совершал другую — доверял незнакомому жандарму!

— У Попова взяли адресную книжку, — сказала Люба.

— Не надо было отпускать его в уезд, — сказала Кувшинская.

— Так он же поехал искать настоящее дело и все-таки нашел его, — сказал Кропоткин, вспомнив тот вечер, когда Ленечка, подавленный тоской по Ларисе Синегуб, выслушав совет выехать временно из Петербурга, вдруг рванулся к «настоящей революционной деятельности». «В Торжок! В Торжок!»

— Ладно, чего уж теперь, — сказал Сердюков. — Как Москва?

— Москва закипает, готовится к весеннему походу в народ.

Он рассказал о своих встречах с петербуржцами, москвичами и приезжающими из провинций.

— Прекрасно! — вскрикнул Сердюков. — Наши войска наступают. Уцелеть бы нам здесь до весенней кампании… Мы решили тут принять в общество новых товарищей, Петр Алексеевич. Василия Перовского, Сониного брата, и Эндаурова. Ты ведь их знаешь. Как думаешь, готовы они к нашим делам?

— Вполне.

— Поезжай сейчас к ним в Технологический институт. Нам нельзя там появляться. Ты вне подозрения. Князь, известный ученый. Чистейший паспорт. В показаниях Ярцева и в записке Попова, как сообщает Перовская, не упоминаешься. Сообщи им о нашем решении. Завтра в восемь вечера пускай придут в трактирчик «Белая лебедь», оттуда я поведу их за Невскую заставу, к Петру Алексееву.

— Анатолий, уезжай в Москву, — сказал Кропоткин, — Войнаральский достанет тебе паспорт. Ты на поруках, тебя в любую минуту могут вернуть в камеру.

— Нет, я петербургского дела не оставлю. Пускай и погибну здесь, зато подготовлю настоящих заводских пропагандистов. Пятеро — десятеро рабочих сделают больше, чем один я.

— Но ты уж их подготовил к делу, зачем же еще оставаться на какой-нибудь месяц? Чтоб потом погибнуть?

— Не уговаривай, Петр. Поезжай, поезжай в институт.

И Кропоткин поехал.

Огромное здание института уже вобрало в себя тысячную толпу, кишащую муравейником. Лекции еще не начались, и всюду — в сенях, у раздевальной, в коридорах, в открытых аудиториях — кишели, роились, сбивались в кучки, галдели, спорили или таинственно о чем-то сговаривались студенты. Кропоткин, раздевшись, бродил среди этих толп, высматривая Перовского и Эндаурова. Наблюдал, ни с кем не вступая в разговор. Вот таким же посторонним он чувствовал себя среди шумной университетской братии, пока не познакомился там с Клеменцем и Чайковским. Все студенты университета были на пять — семь лет младше его, и ему, исколесившему страну от Балтики до Охотского моря, познавшему жизнь народа, неинтересно было слушать пылкие, высокопарные и наивные разговоры о России, о честном служении ей, о высоком назначении науки, о просвещении темного народа. Технологи меньше витийствовали, вели себя проще, выглядели подчеркнуто буднично, почти все в грубых высоких сапогах, в серых и синих блузах, подпоясанных узкими ремнями. С улицы входили в плохоньких шинелях, в фуражках с зелеными околышами, какие носили только студенты-технологи.

Побродив внизу, Кропоткин поднялся на верхние этажи, тоже забитые толпами. На стенах всюду висели огромные чертежи — маховые колеса, рычаги, муфты, валы, кривошипы, шестерни, винты, турбины и разные прочие элементы машин. Институт знаменовал движение страны к технической цивилизации. Он готовил больше шести тысяч технологов — образованных слуг капитала. Но среди них, в недрах этого технического храма, зарождались кружки противников крепнущего российского капитала.

Он обошел верхние этажи, спустился вниз и тут у лестницы наткнулся на Перовского.

— Вы на лекцию? — спросил его Кропоткин.

— Нет, я ищу Эндаурова.

— Хорошо. Найдете — выходите на улицу. Поговорим.

— Сию минуту. — И Перовский кинулся наверх.

Кропоткин не успел еще одеться, как они подбежали к раздевальной.

Вышли на Царскосельский проспект.

— Где же нам поговорить? — сказал Перовский.

— Идемте в «Еленку», — сказал Эндауров. Кропоткин недовольно поморщился. «Еленкой» технологи называли дешевую студенческую столовую, устроенную великой княгиней Еленой Павловной, совсем недавно умершей. Из всей царской фамилии Кропоткин чтил лишь ее да Марию Александровну, императрицу. Будучи пажом, он знал закулисную придворную борьбу их с высокопоставленными крепостниками. Они упорно настаивали на освобождении крестьян, всемерно поддерживая Милютина, и побуждали императора к реформе. Не веря теперь никаким благим монархическим начинаниям, бывший паж и сейчас не потерял уважения к покойной Елене Павловне, женщине широкого образования и искреннего сочувствия бедам народа. Глумливое словечко «Еленка» неприятно кольнуло его, но он, конечно, не одернул Эндаурова.

— Пройдемтесь лучше по проспекту, — сказал он. — Вам не холодно? — Он оглядел студентов. Перовский был в полушубке и меховой шапке, а Эндауров — в пальтишке и фуражке с зеленым околышем.

— Нет-нет, я не мерзну, — сказал Эндауров. — Морозец приятный, пройдемтесь.

— Разговор небольшой, — сказал Кропоткин. — Должен вам сообщить, что вы приняты в общество.

— А разве не на сходке принимаете? — спросил Эндауров.

— Сходиться сейчас не время, да и некому. Нас в городе всего пятеро. Мы хорошо вас знаем, давно уж помогаете нашему обществу в работе. Завтра в восемь вечера приходите в «Белую лебедь», Сердюков поведет за Невскую заставу. Шлиссельбургский тракт под присмотром, студентам появляться там небезопасно, так что фуражку-то не надевайте, Эндауров.

— А я к рабочим в ней не хожу.

— Хорошо ли вы все обдумали, решив вступить в наше общество? Нас громят, тюрьма-то ведь неизбежна.

— Знаем и готовы к ней.

— Вас, будущих инженеров, ждет безбедная жизнь… Посмотрите. — Кропоткин остановился и окинул взглядом уходящий вдаль проспект, по которому в ту и другую сторону неслись прогулочные санки с меховыми полостями, расписные кареты, уютные дорожные возки. — Посмотрите, какая раздольная развлекательная жизнь, и она будет вам доступна — собственные экипажи, выездные лошадки, визиты. Стоит ли менять все это на каторжные работы?

— Мне и сейчас такая жизнь может быть доступной, если поклонюсь отцу, — сказал Перовский. — Но я не хочу никому поклоняться. Не хочу служить мамоне.

— Вася, повидайтесь с Любой Корниловой, — сказал ему Кропоткин. — Она получила от вашей сестры письмо.

На Обуховском мосту они встретились с человеком, понуро шагавшим в глубокой задумчивости, уткнув лицо до самого носа в оттянутый шарф. Он прошел было мимо, но вдруг, услышав голос Кропоткина, вскрикнул:

— Петр Алексеевич!

Кропоткин обернулся и попал в медвежьи лапы забайкальского казака Полякова.

— Поймал-таки, изловил! — тиская своего сибирского друга, кричал Поляков. — Трижды заходил в вашу берлогу, все нет и нет.

Перовский и Эндауров повернулись и пошагали в обратную сторону.

Поляков наконец выпустил из рук Кропоткина.

— Эй, дорогу! — крикнул кучер с облучка взлетевших на мост санок.

Они отошли к парапету.

— Пятнадцатого марта — заседание Географического общества, — сказал Поляков. — Ваш доклад о ледниковых отложениях.

А вот это уж совсем некстати, подумал Кропоткин.

— Но к докладу я не готов, — сказал он.

— Успеете подготовиться, еще целый месяц. Сам вице-президент просит. Неужто и Семенов для вас уж ничего не значит? Не допускаю, Петр Алексеевич. Вы так всегда им восхищались. Нет, вы должны, понимаете, должны доказать свою ледниковую гипотезу. Только вы можете опровергнуть теорию дрифта Лайеля, как он опроверг в свое время теорию катастроф Кювье.

— Милый Иван Семенович, за один месяц я ничего не докажу и никого не опровергну.

— Но доклад, я уверен, вызовет большой интерес у наших географов. Его все ждут. Ждут и геологи.

— Ладно, дружище, я подумаю, — сказал Кропоткин.

Думал он недолго. Все решил на пути от Фонтанки до Мойки. К Малой Морской подошел с твердым намерением представить Географическому обществу обстоятельную записку о финляндских и российских ледниковых отложениях. Исследование о ледниковом периоде ему завершить, конечно, не удастся, а доклад действительно может серьезно заинтересовать других географов, и они, возможно, доведут его дело до конца.

Войдя в свою комнату, он сразу, даже не скинув шубы, достал из нижнего ящика стола «ледниковые» папки. Еще пять лет назад, до финляндского путешествия, он опубликовал большую статью об эрратических валунах и дилювиальных образованиях. С тех пор скопился огромный исследовательский материал, уже достаточно обработанный и почти готовый к печати. Он занял бы, пожалуй, целый том «Записок Географического общества». Но сейчас предстояло изложить ледниковую теорию в записке, которую можно прочесть на одном заседании. Дело нелегкое. Надо ведь обосновать гипотезу на самых существенных изученных фактах. Что ж, придется порядочно потрудиться.

С этого дня его жизнь как бы раздвоилась. С семи утра он писал записку для Географического императорского общества, возглавляемого великим князем Константином, братом императора, а с полудня бросался в водоворот других дел, дел другого общества, воюющего с империей. Не странно ли? Нет, не странно. Общество географов только именовалось императорским, царь им нисколько не интересовался. Константин же председательствовал совершенно бездейственно. И не для него трудился Кропоткин, а для тех, кто со временем станет истинным хозяином Земли и должен будет знать ее историю. Зная движение мощных древних ледников, пространства и границы ледникового покрова, люди смогут лучше изучить природу планеты, ее осадочные породы, ее почвы, ее озера и болота, ее флору и фауну. Человечество, свободное от сословной вражды и от войн, войдет в тесное сношение с природой и проникнет в самые сокровенные ее тайны. Исследуя далекое прошлое, Кропоткин предвидел будущее свободного человечества, и его географическая работа нисколько не противоречила и не мешала его практическим революционным делам, ибо революцию он понимал как прорыв в будущее, как прыжок эволюции.

Он закончил записку точно к сроку.

И утром пятнадцатого марта собрался в Географическое общество, но тут подоспело уведомление секретаря — заседание переносится на двадцать первое число сего месяца, так как предстоящий доклад весьма заинтересовал геологов, а они не смогли бы его выслушать, поскольку у них сегодня свое заседание. Кропоткин сердито скомкал уведомление и швырнул в мусорную корзинку. Он мог бы заняться сегодня делами своего общества, но вчера ни с кем не договорился о встрече, сообщив друзьям, что идет на заседание географов. Ладно, пойду на Выборгскую, решил он. Может быть, кого-нибудь встречу.

Он вышел из дома и увидел на противоположной стороне улицы низенького человека в темно-желтом пальто и кожаной шляпе, расшагивающего по мокрому тротуару. Я уже видел из окна этого господинчика, вспомнил Кропоткин. Час назад он тут прохаживался и еще вот гуляет. А день-то сырой, холодный, серенький, совсем не располагающий к прогулке. Не для удовольствия снует здесь сей голубчик.

Кропоткин пошел через грязную мостовую прямо на господинчика. Тот повернулся и пошагал к Вознесенскому проспекту, но спокойно, все той же неспешной, прогулочной походкой. Кропоткин пошел к Невскому. Дойдя до Гороховой, он оглянулся. Господинчик следовал поодаль за ним, но уже поспешая. Ясно, шпион. Надо оторваться, чтоб не привести его на Выборгскую.

Пересекши Гороховую, Кропоткин вошел в магазин меховой одежды Левенсона. Он долго стоял у прилавка.

— Что вам будет угодно-с, ваша милость? — спросил приказчик. — Чем изволили заинтересоваться?

— Шубами, — сказал Кропоткин.

— Мужскими? Дамскими?

— Теми и другими.

И приказчик начал подавать ему одну за другой шубы — бобровые, куньи, выхухольи, хорьковые, ильковолапчатые, выдровые, колонковые, песцовые, енотовые, лисьи. Кропоткин рассматривал их, некоторые примерял к невысокому своему росту, другие накидывал на плечи. Потом взял и раскинул на руках шубу роскошного собольего меха, шоколадного цвета с золотистым отблеском.

— И какова же цена этой прелести? — спросил он.

— Четыреста десять рублей, — ответил приказчик.

— Четыреста десять?.. Да на эти деньги можно прокормить до нового урожая целую деревню. Не лучше ли купить мужикам хлеба? Что вы скажете, любезный?

— Мужики и без вас прокормятся, ваша милость, — сказал приказчик. — Сами добывают хлеб. У хлеба да без хлеба? Так не бывает.

— Бывает, любезный. Целые губернии голодают.

Кропоткин вышел на улицу. Господинчик в темно-желтом пальто все еще гулял поодаль. Терпелив. Если бы даже два часа простоять в магазине, он все равно не покинул бы своего поста. Кропоткин пошел дальше к Невскому. Потом свернул в Кирпичный переулок, во двор того дома, в котором осенью снимала комнатку Варя Батюшкова. Из кирпичного дворового лабиринта он выбрался на Невский и, окинув взглядом проспект, не увидел темно-желтого коротыша. С Невского свернул на Большую Морскую, вышел через арку Главного штаба на Дворцовую площадь, потом — на Дворцовую набережную и понесся по ней почти бегом вверх, к Литейному мосту.

Домчавшись до Выборгской, до Саратовской улицы, он забежал в квартиру Кувшинской и застал тут не только хозяйку, но и Куприянова, Сердюкова, Любу Корнилову. Они угрюмо сидели за пустым столом. Никто не вымолвил слова, когда он с ними поздоровался. Все молча и мрачно смотрели на него целую минуту.

— Что случилось? — встревожился он.

— Садись, Петр, — сказал Сердюков. — Стряслась, брат, большая беда.

Кропоткин сел к столу.

— Ну вот и вся наша семья, — сказала Кувшинская. — Почти вся. Последний раз собрались.

— Может быть, и не последний, но здесь сходиться больше нельзя, — сказал Куприянов.

— Да что же случилось? — спросил Кропоткин.

— Сегодня ночью арестован рабочий кружок, близкий к Низовкину, — сказал Сердюков.

— А сам он?

— Тоже арестован.

— Низовкин всех нас выдаст, — сказал Куприянов. — Выдал бы и все общество, если бы знал губернские отделения. Если бы его приняли в общество. А ты ведь настаивал, Анатолий.

— Да, я настаивал принять. И может быть, лучше было бы. И я не думаю, что он нас предаст.

— Все еще веришь? Я с первого знакомства почуял в нем предателя.

— Конечно, выдаст, — сказала Люба. — Гибнет наше дело. Готовились собрать съезд общества, намеревались создать настоящую народную партию, начинали было объединять рабочие кружки в общую организацию, и вот все рушится.

— Ничего не рушится, Люба, — сказал Сердюков. — Что мы приуныли? Рабочие наши выведены на дорогу. Такие, как Алексеев и Бачин, сумеют объединить товарищей в общую столичную организацию. Обнорский действует в Москве, собирается, говорят, в Одессу. Нет, дело нашего общества не погибнет. Нынешняя весна начинается походом в народ. Вчера восемь петербургских студентов ушли кузнецами в Тверскую губернию. Сотни и тысячи народников этой весной двинутся в деревни из городов. Многие идут не просто пропагандистами, а работниками, чтобы слиться с народом.

— Знаете, — сказал Кропоткин, — в Москве одна знатная аристократка учится шить крестьянскую обувь. Она же и основала сапожную мастерскую. Состоит в нашем обществе. Кстати, из Москвы я получил письмо от Войнаральского. Там пускается в ход типография Мышкина. В типографии будут печатать и наши брошюры. Так что дела наши идут.

— Слышишь, Люба? — сказал Сердюков. — В чем же ты видишь гибель? Наступление продолжается. На наш путь поворачивают и другие кружки Петербурга. Радикальная молодежь столицы бурлит. Аресты ее не пугают, а возбуждают. В общество вступают новые товарищи, и с ними надо успеть поработать… Аня, сгоноши-ка нашу братскую трапезу. Потрапезуем и разойдемся по делам.

Через полчаса Кувшинская поставила на стол кипящий самовар, принесла целую гору черного хлеба. Мартовский день, с утра уже мокрый и мглистый, сейчас совсем помрачнел, в длинной узкой комнате с одним окном было холодно и темно, и Аня зажгла настольную лампу.

— Веселее будет и уютнее, а то на душе как-то мутно, — сказала она.

— Да, грустно все же, — сказала Люба.

— Не унывать, милые подруги, — сказал Сердюков.

— Унывать нет причин, — сказал Куприянов. — Мы еще повоюем.

Но как себя ни взбадривали друзья, братская трапеза была все-таки невеселой.

Тайная вечеря, думал Кропоткин. Но тут нет ни учителя, ни учеников. Все равны. И нет здесь, конечно, Иуды. Им может оказаться только Низовкин. Выдаст, и все пойдут на заклание. Какое уж тут веселье? Да, не такими были братские трапезы до разгромов. Тогда собиралось до тридцати человек. Большая была семья, счастливая, шумная, объединенная искренней дружбой, истинным равенством, свободой, надеждами. И вот осталось от той семьи всего несколько человек. И они ждут ареста. Почему не уходят, не убегают? Ну, у Кувшинской есть надежда встретиться в тюрьме с Чарушиным, ее суженым. А что держит Куприянова? Он мог выехать для дел общества за границу, куда не раз пробирался не только сам, но и с похищенными ссыльными. Сердюкову и Любе, уже супругам, легко было достать через Войнаральского паспорта и уйти вместе в народ, к чему и готовилось все общество. Почему же все остаются на месте? Да потому, что не могут покинуть петербургское дело, с которым кровно срослись. Не могут оставить свой очаг в столице потухшим.

Сердюков первым вышел из-за стола.

— Ну, кто куда? — сказал он.

— Я на свидание с жандармом Голоненко, — сказала Люба.

— У меня одно неотложное «пограничное» дело, — сказал Куприянов.

— Мне надо перебраться куда-нибудь с этой квартиры, — сказала Кувшинская. — Найти новое пристанище.

Сердюков пристально посмотрел на Кропоткина.

— А у нас с тобой, Петр Алексеевич, еще большая работа с новичками. Надо познакомить их со всеми фабричными и заводскими нашими товарищами.

— А главное, успеть передать весь наш почтамт, — сказал Кропоткин.

Передача «почтамта» представляла собой передачу новым товарищам конспиративной связи. Этой работой Сердюков и Кропоткин занимались уже целую неделю. Кропоткин каждый вечер запирался в какой-нибудь комнатушке с Перовским и Эндауровым и, не давая им ничего записывать, упорно добивался того, чтоб они заучили и хорошо запомнили десятки шифров и сотни адресов, ведущих во многие губернии России, где действовали кружки или отдельные лица общества, а также к пограничным местам, куда контрабандисты доставляли тюки книг. Преемники конспиративного дела осваивали его успешно. Ах, если бы поработать с ними еще неделю!

ГЛАВА 20

Но через три дня после грустной, последней сходки на Саратовской улице, восемнадцатого марта, арестовали Куприянова, Кувшинскую и недавно вступившего в общество Гауэнштейна (у этого при обыске забрали два списка программы!). Арестовали и двух фабричных рабочих. Одного из них, Тарасова, Кропоткин на днях видел на улице под своим окном и даже заподозрил этого активного слушателя своих лекций в слежке, но раз его самого арестовали, подозрение теперь отпадало.

Из старых членов общества в Петербурге на виду оставался один Кропоткин. Почему его еще оставляли? Может, Третье отделение все-таки сомневается, что князь Кропоткин — это агитатор Бородин? А может быть, шпионам поручено походить по его следам, чтобы до конца раскрыть столичную революционную организацию?

До заседания Географического общества он днем не оставлял дома. Разбирал свои бумаги. Весь огромный материал по исследованию ледникового периода он уложил в большой портфель, приготовившись передать все это на хранение Полякову.

Утром двадцать первого марта, когда Лиза принесла ему на подносе чай, вслед за ней в открытую комнату вошел рыжий бородатый человек в сером длинном сюртуке.

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — сказал он. — Довольно бесцеремонно с моей стороны, но я к вам по делу.

— У меня нет времени ни для какого дела, — сказал Кропоткин, не встав даже из-за столика. — Выпью вот чашку чаю и иду на заседание Географического императорского общества.

— У меня, собственно, только один деловой вопросик, — не отступал бородач. — Не можете ли вы продать, князь, лес в вашем тамбовском имении?

— А известно ли вам, любезный, что мое тамбовское имение расположено в совершенно безлесной степи? Ни одного дерева, кроме фруктовых. Вы добыли где-то ложные сведения.

— Прошу простить великодушно за беспокойство, — поклонился купец и вышел.

— Каков наглец! — возмутилась Лиза.

— Это шпион, Лиза, — сказал Кропоткин.

— А что же за вами шпионить-то? Вы же не преступник.

— В России, голубушка, всякого могут обвинить в преступлении. В безопасности живут только истинные преступники, высокопоставленные.

— Вы в самом деле идете на заседание императорского общества?

— Да, иду с докладом. Пожелай мне удачи, милая.

— Желаю самой большой. С богом, Петр Алексеевич.

Заседание открылось в присутствии августейшего председателя Константина и под председательством вице-президента Семенова.

Во время короткой речи, открывающей заседание, Кропоткин оглядывал зал. В первых рядах сидели старые и пожилые знаменитости — прославленный исследователь Севера седовласый граф Литке; геолог Гельмерсен, лучший знаток земных недр России; видный государственный деятель и ученый Левшин (один из основателей Географического общества); известный путешественник и невероятно деятельный член общества (бывший его секретарь) Остен-Сакен; инженер-генерал Кауфман, покоритель Самарканда и Хивы, содействователь туркестанских экспедиций; профессор геологии Горного института Барбот де Марни. В тех же рядах сидели более молодые, но не менее знаменитые исследователи, близкие друзья Кропоткина, — геолог и палеонтолог академик Шмидт; зоолог, географ и геолог Северцов, знаток Средней Азии, хорошо знакомый с ледниками Тянь-Шаня; легендарный путешественник Пржевальский, недавно вернувшийся из монголо-тибетско-китайской экспедиции. А Миклухо-Маклай не возвращался из своего неслыханно отважного путешествия. Переболел лихорадкой на Яве и опять отправился в Новую Гвинею, к «людоедам» папуасам, с которыми он крепко сдружился. Возвратился бы, сейчас сидел бы тут еще один близкий друг.

За рядами прославленных географов и геологов сидели пока еще мало известные члены общества, а за теми — просто любознательные посторонние, и среди них Кропоткин увидел доктора Веймара. Орест Эдуардович приветственно помахал ему рукой. Тоже пришел послушать. А где же Поляков? Да, он ведь унес в свой зоологический кабинет переданный ему портфель. Что-то долго он там запрятывает. А, вот появился, пробирается к первым рядам. Он-то, конечно, поддержит докладчика. Поддержит и академик Шмидт, уже пришедший к мысли о материковом оледенении. Остальные еще крепко держатся за лайелевский дрифт. Сегодня в этом зале решится судьба ледниковой теории. Если ученые начисто отвергнут гипотезу, никто за дальнейшее исследование ледникового периода не возьмется. Автору же предстоит бездельно коротать время в Петропавловской крепости, а потом долгие годы каторги…

— Милостивые господа, позвольте представить вашему вниманию нашего уважаемого сочлена Петра Алексеевича Кропоткина, — сказал секретарь общества.

Кропоткин взошел на кафедру и положил на пюпитр свою записку.

Он не открыл ее, не перелистнул ни одной страницы до самого конца доклада, длившегося почти три часа.

«Князь П. А. Кропоткин познакомил присутствующих со своими исследованиями ледниковых образований в Финляндии, приведшими его к тому убеждению, что все валуны, рассеянные на полях средней и северной России, доставлены туда из Финляндии ледниками, а не плавающими льдинами, как это большей частью предполагалось доселе».

В одну фразу втиснул протоколист весь искрометный доклад с его блестящими доказательствами и отважными обобщениями. Не вместилась в эту фразу та полемическая буря, бушевавшая в зале с полудня до вечера. Сторонники старой теории хотели видеть древнюю землю России залитой морем и защищали ее от страшного ледяного нашествия, а докладчик упорно покрывал ее огромной (тысячеметровой) толщей движущихся ледников.

Конец спору положил профессор геологии Барбот де Марни, сорокапятилетний выдающийся ученый.

— Был ли ледяной покров или нет, — сказал он, — но мы должны сознаться, господа, что все, что мы до сих пор говорили о действии плавающих льдин, в действительности не подтверждается никакими исследованиями. Гипотеза князя Кропоткина, если он ее докажет, произведет переворот в географической науке.

— Исследование заслуживает самого серьезного внимания, — сказал вице-председатель Семенов. — Что, если мы предложим вам, Петр Алексеевич, место председателя отделения физической географии? Вам представятся большие возможности продолжать свой труд.

Опоздали, господа, подумал Кропоткин. Меня ждет другое место.

— Так что вы скажете, князь? — спросил августейший председатель.

— Я ничего не могу сказать, — ответил Кропоткин. — По крайней мере, сегодня не могу. Надо хорошо об этом подумать.

Нет, не об этом он думал, возвращаясь вечером на Малую Морскую. Этой ночью за мной непременно явятся синие архангелы, думал он. Рыжий бородач в длинном сером сюртуке приходил, конечно, уточнить адрес и узнать, на месте ли я. Третье отделение уже установило, что агитатор Бородин и князь Кропоткин — одно и то же лицо. Надо немедленно убраться с квартиры, а утром махнуть в Москву, достать там другой паспорт, уехать в какую-нибудь южную губернию, объединиться с товарищами, создать земледельческую артель и жить в народе. Или податься на Волгу, на места разинской и пугачевской вольниц и попробовать со временем сколотить боевую крестьянскую дружину.

Войдя в свою комнату, он вдруг почувствовал такую усталость, такое безразличие к своей судьбе, что не нашел силы сразу взяться за сборы. В споре на совещании он разрядился до полного опустошения. С рабочих сходок или с собраний тайного общества, где тоже бывали жаркие полемические схватки, он возвращался возбужденным. Почему же с сегодняшней баталии вернулся измотанным и разбитым? Ведь она не кончилась его поражением. Или это уже не имеет теперь никакого смысла? С обществом географов все кончено. К исследованию ледников он уж не приступит.

Лиза не приходила. На столике было все приготовлено к чаю. Кропоткин отломил кусочек сайки, пожевал, походил из угла в угол. Потом выпил чашку теплого чая и оглядел комнату. В ней надо было сейчас все переворошить, кое-что уничтожить, кое-что отбросить, остальное приготовить к вывозу. Жандармы и полицейские налетают обычно поздней ночью, и можно успеть куда-нибудь перебраться. Но нет сил взяться за дело.

Он снял с себя сюртук, сапожки и прилег отдохнуть на кушетку. И вскоре уснул. И проснулся только утром. Ага, значит господа жандармы великодушно даруют еще один день, подумал он. Вскочил и сразу принялся потрошить письменный стол. Он выложил из него прямо на пол все бумаги, сел на корточки и стал рыться в этом бумажном ворохе. И рылся почти весь день. Лиза не раз входила в комнату, тревожно смотрела, как он торопливо перебирает стопы листов, одни оставляет в папках и откладывает к столу, а разрозненные листки, какие-то записи, письма, конверты рвет на мелкие клочки и бросает в мусорную корзинку. Горничная, конечно, догадывалась, что он спешно готовится к переезду и уничтожает тайные бумаги, но она деликатно молчала, ни о чем его не спрашивая. Трижды она выносила переполненную корзинку в коридор, и Кропоткин слышал, как там лязгала чугунная дверка печи, обогревающей изразцовой стенкой его комнату.

Покончив с бумагами, Кропоткин раскрыл книжный шкаф. Шкаф этот он успел в последнее время заметно опустошить. Многое перенес Полякову на хранение, другое раздал новым товарищам и библиотекам рабочих. Но на полках оставалось еще порядочно книг. Он просмотрел их, увязал в пачки, чтоб перевезти, как и другие вещи, к родственнице Людмиле Павлиновой, жене адвоката.

Уже стемнело, когда он закончил свои сборы. Лампу он зажигать не стал. Надел пальто, шляпу и вышел в коридор. Тут подбежала к нему Лиза.

— У подъезда шпионы, — сказала она. — Сейчас переезжать нельзя. Берите извозчика и уезжайте покамест без вещей. Выходите черным ходом.

— Спасибо, милая, — сказал он. Поспешно поцеловал ее и кинулся к черной лестнице.

Он спустился во двор, вышел на улицу, увидел невдалеке извозчика, подбежал к нему и прыгнул в дрожки.

— На Невский, и быстрее, — сказал он.

Извозчик пустил лошадь во всю рысь. Кропоткин оглянулся, но фонари на Малой Морской еще не горели, и он не заметил в сумерках ничего подозрительного.

А Невский уже сиял в огнях.

— К Николаевскому вокзалу, — приказал Кропоткин извозчику.

Они домчались уже до здания Думы, и тут их стал настигать лихой извозчик, гнавший вороного коня вскачь. Когда лихач взял несколько в сторону, чтоб обогнать, Кропоткин увидел в пролетке недавно арестованного фабричного рабочего Тарасова. Тарасов призывающе махнул ему рукой, и Кропоткин, поняв, что рабочего освободили и он хочет передать какое-то сообщение от товарищей, велел своему извозчику остановиться. Изящная пролетка остановилась рядом, и с нее спрыгнул щеголеватый улыбающийся господин.

— Господин Бородин, князь Кропоткин, я обязан вас арестовать, — сказал он и, оглядевшись, увидев на другой стороне проспекта двух полицейских, подозвал их к себе. Это был агент сыскного отделения. Он легко вскочил в дрожки и сел рядом с Кропоткиным. Снял белые перчатки, достал из кармана бумагу, развернул ее и показал арестованному, ткнув пальцем в печать петербургской городской полиции. — Я имею, князь, приказ пригласить вас к генерал-губернатору для объяснения, — сказал он.

Кропоткин сказал своему извозчику, чтоб он повернул в обратную сторону. Пролетка с двумя полицейскими и ткачом Тарасовым тоже развернулась и двинулась за дрожками.

Кропоткин, уничтожая давеча секретную переписку, оставил, положив в карман сюртука, дружеское письмо из Москвы Клеменца Полякову. Никаких тайн это письмо не содержало, но Кропоткин сейчас понял, что оно может привести полицию к Полякову и того, пожалуй, арестуют за связь с тайным обществом. Надо было как-то уничтожить и это письмо до обыска.

— Будьте любезны, господин агент, — сказал Кропоткин, — покажите еще вашу бумагу.

— Что, сомневаетесь в ее подлинности? — сказал агент.

— Я не смог ее прочесть в этих очках. Надо надеть другие. — У Кропоткина действительно были другие очки, и они лежали в кармане сюртука вместе с письмом Клеменца.

— Документ в полной форме, вы хорошо видели печать, — сказал агент, но все-таки стал снимать туго натянутые перчатки и доставать бумагу.

Кропоткин засунул руку под пальто, вынул из кармана сюртука футляр с очками, а вместе с ним и сложенный вдвое конверт. Конверт он незаметно опустил на мостовую. Потом переменил очки и прочитал поданную агентом бумагу.

— Ну вот, теперь все понятно, — сказал он и улыбнулся, довольный, что письмо уже лежит на мостовой и под сотнями колес и копыт от него скоро останутся одни грязные клочки.

Извозчик подъехал к дому генерал-губернатора. Сюда же подкатила сопровождающая пролетка. Тарасов поспешно подбежал к агенту и подал ему сложенный вдвое конверт.

— Я видел, как они выбросили бумажку, — сказал он.

— Кто это «они»? — спросил агент.

— Да вот, господин Бородин. Я соскочил и поднял.

— Ах вон оно что, — усмехнулся агент. — Тем хуже для вас, ваше сиятельство. Пожалуйте. — Гостеприимным жестом он пригласил арестованного на крыльцо генерал-губернаторского дома.

Кропоткина привели в приемную, из приемной — в боковую комнату, в которой сидели, ожидая его, трое жандармов — майор, поручик и рядовой.

— Садитесь, — сказал майор. — Нам надлежит, князь, произвести обыск в вашей квартире. Посидите, пока прибудет прокурор.

Прокурора судебной палаты пришлось ждать очень долго. Кропоткина терзала тревога за Ивана Полякова. Тот в эти дни сдавал кандидатский экзамен и никаких неприятностей, конечно, не ждал. И вот теперь явятся жандармы, перероют его квартиру и возьмут Ваню на несколько дней под стражу. Для допросов. По невинному письму приписать ему связь с тайным обществом не смогут, но выбьют его из колеи. Да, оплошал ты, Бородин. Видел же, что в пролетке с Тарасовым сидел незнакомый господин, и все-таки велел своему извозчику остановиться… Ну а куда бы ты скрылся? Лихач все равно настиг бы. Лошадке извозчика не уйти было от вороного скакуна… А Тарасов-то оказался фабричным шпионом. Нет никакого сомнения, что именно он выдал недавно арестованный рабочий кружок. Теперь вот помог агентуре уличить лектора Бородина. Но почему самого-то доносчика арестовали?.. Как почему? Для дальнейших свидетельств, для очных ставок. Подержат и выпустят. И он опять проникнет в рабочие кружки, да еще в ореоле пострадавшего человека… Нет, до рабочих дойдут слухи о следствии. Предатели нераскрытыми не остаются.

В полночь прибыл прокурор. Кропоткина посадили в карету и привезли на Малую Морскую. В его комнате начался обыск. Майор принялся за письменный стол, а поручик — за шкаф. Майор изымал все, что находил, — хозяйственные и расчетные книги по тамбовскому имению, семейную переписку, путевые сибирские заметки, тетради с географическими записями… Ящики стола Кропоткин хорошо очистил от всякой крамолы и сейчас был уверен, что ничего пригодного для следствия майор не найдет. А вот в литературе, приготовленной для вывоза, осталось кое-что такое, что следствию могло весьма пригодиться. Заранее унести это куда-нибудь Кропоткин не успел, а на уничтожение печатных документов истории у него не поднялась рука. И жандармский поручик, вынимая из шкафа и развязывая пачки, обнаружил уже «Les 73 journées de la Commune», «Histoire de la révolution du 18 mars»…

Зная французский язык, поручик особенно внимательно рассматривал именно иностранные издания: понимал, что отечественную крамолу хозяин не стал бы держать у себя, раз ожидал обыска и собирался к переезду. Находки поручика, однако, не очень беспокоили Кропоткина: никакой тайны общества они не выдавали. Он невозмутимо пошагивал из угла в угол, точно вовсе не интересуясь тем, что происходит в его комнате.

Но вот поручик присел на корточки и начал обследовать нижнюю полку шкафа, на которой лежали камни, собранные в Сибири и в Финляндии. Кропоткин остановился и замер. Он вспомнил, что там, под обломком гранитного валуна, лежит конверт с его шифрованной запиской и тремя паспортными бланками, которые он четыре дня назад хотел отправить в Москву с временно выезжавшей туда Любой Корниловой, но не смог перед ее отъездом с ней встретиться и, вернувшись домой, запрятал конверт. И забыл о нем! С минуту он пристально следил за движениями поручика, однако спохватившись, что так может выдать свою тревогу, опять зашагал из угла в угол, напряженно подавляя волнение. Шагал и поглядывал на поручика. Тот перебирал камень за камнем. И вот поднял гранитный осколок валуна. И взял конверт, вынул из него бланки паспортов и записку. Подошел к майору и показал ему драгоценную находку, затем передал ее прокурору, сидевшему на кушетке. Мастера обыска работали молча, не переговариваясь, ни о чем не спрашивая хозяина. Прокурор, просмотрев записку и бланки, взял со стола письмо, подобранное Тарасовым на дороге, и подошел к майору.

— Обыск Полякова нельзя откладывать, — шепнул он.

Кропоткин расслышал эти слова.

— Господа, даю вам честное слово, что Поляков никогда не участвовал ни в каких политических делах, — сказал он. — Прошу вас, оставьте его в покое. Завтра у него последний экзамен. Я знаю, до всего этого вам нет никакого дела, но университет смотрит на Полякова как на будущую славу русской науки.

Господа, с которыми он впервые заговорил, обратившись с просьбой оставить Полякова в покое, продолжали молча работать.

В три часа ночи они закончили обыск.

— Одевайтесь, князь, поедете с нами, — сказал майор.

Кропоткин, догадываясь, что в эти сырые мартовские дни в казематах крепости холодно, надел енотовую шубу, надел поярковую черную шляпу, насовал в карманы коробки «Пушек» и спичек. Оглядел прощально свою разоренную, тоскливую комнату и шагнул к двери.

Его прокатили в карете по темной Мойке (фонари тут уже не горели, в домах не светилось ни одно окно), подвезли к Цепному мосту, и арестант увидел на другой стороне Фонтанки знакомое здание Третьего отделения с огнями во всех окнах (а ведь шел четвертый час ночи).

По ярко освещенным коридорам, в которых мелькали перебегающие из дверей в двери люди в синих мундирах, по каменным лестницам с фигурными стальными перилами арестанта провели в большую освещенную комнату. Прокурор и майор сели за стол, покрытый красным сукном, арестанту они велели раздеться и сесть на стул против них. Вскоре в комнату вбежал молодой чиновничек в синем мундире. Он сел к столу сбоку, положив перед собой листы чистой бумаги. Протоколист, значит.

— Итак, князь Кропоткин, — заговорил жандармский офицер, — я, корпуса жандармов майор Оноприенко, в присутствии товарища прокурора господина Масловского обязан допросить вас по существу дела. Вы обвиняетесь в принадлежности к тайному обществу, имеющему цель ниспровергнуть существующую форму правления, и в заговоре против священной особы его императорского величества. Признаете ли вы себя виновным в этих преступлениях?

— До тех пор, покуда я не буду перед гласным судом, я не дам никакого ответа, — сказал Кропоткин.

— Этим вы усугубляете свою вину, — сказал Оноприенко. — Подумайте. Ведь от слов, внесенных в протокол, вы потом отказаться не сможете.

— Я никогда не отказываюсь от своих слов.

— Следствие располагает достаточными доказательствами вашей вины, и вам рано или поздно придется признать ее. Советую признаться сразу, чтоб облегчить свою судьбу. Подумайте хорошенько, прежде чем ответить на мой вопрос.

— Я уже ответил на него.

— Ну хорошо-с, запишем, — зловеще сказал майор. — Запишите, — обратился он к писарю. — Виновным себя не признает. — И майор посмотрел на арестованного сострадательно, как на человека, уже приговоренного к смерти. — Я должен задать вам несколько вопросов, — сказал он. — Знаете ли вы некоего Николая Чайковского?

— Если вы все-таки желаете задавать мне вопросы, то на все пишите один ответ — «нет».

— Ну а если мы спросим — знакомы ли вы с Поляковым, о котором вы говорили при обыске?

— И на этот вопрос пишите «нет». И если вы спросите, знаком ли я со своей сестрой, братом или мачехой, пишите тоже «нет». Другого ответа вы не получите.

Майор и прокурор продолжали, однако, задавать арестованному вопросы, а он продолжал им отвечать одним словом — «нет».

Наконец дело дошло до шифрованной записки и паспортных бланков. Тут Кропоткину пришлось отвечать уж не одним словом.

— Конверт я не вскрывал и не знал, что в нем находится, — сказал он. — Его принес мне человек, имени которого раскрывать не желаю. Конверт я должен был послать в Москву, одному лицу. Кому именно, указывать тоже не желаю.

— А что вы скажете о письме Полякову? — спросил прокурор.

— Вы хотите знать, кто его написал и прислал? — спросил в свою очередь Кропоткин. — На сей вопрос отвечать отказываюсь.

Эти «отказываюсь», «не желаю», «не признаю» просто бесили майора и прокурора, но взбеситься они себе не позволяли. Тучный, розовый Масловский то и дело красно вспыхивал, вскакивал, ходил по комнате и, успокоившись, опять садился в кресло. Сухощавый смугло-бледный Оноприенко, человек явно нервного склада, часто выхватывал из коробки папиросы, торопливо затягивался несколько раз, сердито ломал эти папиросы, сминал в серебряной пепельнице, но не выходил из себя, не кричал, напрягал все силы, чтобы говорить спокойно, корректно и вежливо. Третье отделение, в отличие от диких тайных учреждений восемнадцатого века с их прославленными начальниками-извергами, работало цивилизованно, без свирепых криков, без физических пыток, но тюрьмы от этого не пустели.

Кропоткину подали изготовленный писарем протокол. Он прочитал его и, не найдя в нем расхождений со своими ответами, подписал. Прочитал он и постановление о его заключении под стражу. И внизу написал: «Постановление сие мне объявлено — коллежский асессор князь Петр Кропоткин».

— Сопроводите арестованного на место, — сказал кому-то майор.

Кропоткин оглянулся и увидел жандармского офицера, тихо сидевшего подле двери на стуле. Этот офицер вывел арестованного во двор, провел мимо каретных сараев в другой двор.

— Ах, князь, что вы делаете? — сказал он тут. — Вашими отказами отвечать на вопросы воспользуются как страшным оружием против вас же.

— А разве это не мое право? — сказал Кропоткин.

— Да, но…

Миновав часового, они вошли во флигель, примыкавший к зданию Третьего отделения. Поднялись на второй этаж. Молодой жандарм в синей куртке раздвинул им створы железной решетчатой двери, прошел с ними по коридору до одной из камер и открыл ее.

— Надеюсь, князь, комнату вы найдете удобной и теплой, — сказал офицер. — Ее топят с момента вашего ареста.

Какая заботливость, подумал Кропоткин.

Комната была действительно удобная и теплая. И просторная, светлая. И кровать с разобранной (тоже приготовленной!) чистой постелью. И даже пачка папирос на столике.

Кропоткин разделся и лег. Эта ночь так утомила его, что он не мог ни о чем думать и мгновенно уснул.

Разбудил его пожилой жандарм.

— Вставайте, пейте чай, — сказал он.

Кропоткин едва успел одеться, как в комнату вошел другой жандарм, молодой, тот, который ночью открывал железную коридорную дверь и камеру.

— Вот бумага, карандаш, пишите вашу записку, — сказал он и поспешно вышел.

Это, конечно, наш Голоненко, догадался Кропоткин и, присев к столику, быстро настрочил записку Любе Корниловой. Она вчера, должно быть, вернулась из Москвы и сегодня вечером встретится со своим давним жандармским знакомцем.

Голоненко очень скоро вернулся, взял записку, скатал ее в тугую трубочку и засунул за голенище сапога.

— Все будет честь по чести, — подмигнул он арестанту.

Кропоткин, оставшись один, услышал вдруг легкий стук в стены с обеих сторон. Это соседи хотят поговорить с новичком, подумал он. Он знал, что существует стуковая азбука, изобретенная декабристом Бестужевым. Слышал об этой азбуке, а вот разузнать о ней подробнее, изучить ее не удосужился. Будешь теперь сидеть в каземате крепости немым. Бестужев подарил всем узникам язык, но ты не сможешь им пользоваться. А может быть, Голоненко пособит сообщиться с соседями и перенять у них азбуку?..

С жандармом Голоненко ему, к сожалению, не удалось больше увидеться.

В полдень его привели в знакомую комнату Третьего отделения. За красным столом сидели тут товарищ прокурора, майор и писарь.

— Садитесь к столу, — сказал Масловский. — Извольте вот посмотреть. — Торжествуя, сияя улыбкой, он подал Кропоткину конверт и маленькую записку. — Это найдено у господина Полякова.

— Все-таки нагрянули к нему с обыском, — сказал Кропоткин. — Не дали ему спокойно сдать экзамен.

— Не беспокойтесь, экзамен он сдаст, — сказал Масловский. — Теперь, князь, его судьба в ваших руках. Если скажете мне, кто такой В. Е., мы сейчас же освободим господина Полякова, в противном случае будем держать его, пока он не назовет упомянутого лица.

Кропоткин прочитал свою давнюю записку Полякову. «Пожалуйста, передайте этот пакет В. Е. и попросите хранить, покуда его потребуют установленным образом».

— Почерк свой признаете? — спросил Масловский.

— Да, почерк мой, — сказал Кропоткин. — Но эта записка не имеет никакого отношения к этому конверту. Она написана простым карандашом, а надпись на конверте — тушевальным. Записку я писал другому лицу, открыть которое не желаю. Вы же видите, что в ней нет обращения к Полякову. Вы ее нашли отдельно и вложили в этот конверт. И теперь хотите меня уверить, что это — одно целое.

— Поляков, однако, сознался, что ваша записка была к нему.

Кропоткин понял, что Масловский лжет. Поляков не мог выдать друга, скорее согласился бы пойти на каторгу за укрывательство.

— Нет, милостивый государь, — сказал Кропоткин, в упор смотря в озлобленные глаза Масловского, — Поляков никогда не говорил вам ничего подобного.

Масловский багрово покраснел, вскочил:

— Вы что, сударь, полагаете, что я говорю неправду?

— Да, неправду. И вы сами это отлично знаете.

— Хорошо, — сказал Масловский, — посидите здесь несколько минут, я принесу вам письменное показание господина Полякова.

— С удовольствием посижу, буду ждать, сколько вам угодно, — сказал Кропоткин. Он пересел на диван к стене, откинулся на спинку, вынул из кармана сюртука коробку «Пушек» и закурил.

Он выкурил одну папиросу, другую, третью, но Масловский не возвращался.

— У меня есть к вам, князь, два вопроса, — сказал Оноприенко. — Я должен их задать.

— Задавайте, — сказал Кропоткин.

— Почему ваша записка, если она не назначалась Полякову, оказалась на его квартире?

— Вероятно, я писал ее там, забыл взять и передать по назначению. Или просто обронил ее. Не припомню.

— Запишите, — сказал майор писарю. — И еще один вопрос к вам, князь. У нас есть свидетельство, что ваша борода несколько времени назад была светлее.

Ага, это, конечно, показание Тарасова, подумал Кропоткин. Но почему ему борода казалась когда-то более светлой?

— Может быть, ваш свидетель путает меня с кем-то другим? — сказал он. — Что, если вы арестовали не того, кого искали?

— Нет, в этом у нас нет никакого сомнения, — сказал Оноприенко.

— Тогда у вашего свидетеля меняется зрение, цвет же моей бороды никогда не менялся. Красить ее у меня не было нужды.

— Запишите, — сказал майор писарю. — И заканчивайте протокол.

Масловский не возвращался. Кропоткина отвели во флигель.

А через час товарищ прокурора пожаловал к нему в камеру. В сопровождении майора.

— Ваш допрос теперь кончен, — сказал Масловский. — Вас повезут в другое место. — И он быстро вышел, так что Кропоткин не успел его спросить, где же показания Полякова.

— Собирайтесь, вас ждут, — сказал Оноприенко.

Кропоткин, раздевшийся в теплой комнате до рубашки и разувшийся, стал неспешно одеваться. Голоненко сменился, больше с ним не встретиться, думал он. Связь с товарищами оборвалась. Хорошо, что удалось послать хоть одну записку.

— Жаль, господин майор, покидать такую удобную комнату, — сказал он.

— Найдете удобства и на новом месте, — сказал Оноприенко.

— А куда меня повезут?

Майор не ответил. Он молча провел арестованного к арочным въездным воротам, где стояла синяя, под цвет жандармских мундиров, карета. Возле открытой ее двери стоял офицер, толстый кавказец с пышными усами.

Арестант поднялся в карету. Офицер сел с ним рядом, притиснув его к окну. Кропоткин с трудом выдернул из-под толстяка полу своей шубы.

Карета выехала на набережную Фонтанки, свернула на Цепной мост, миновала его и покатилась вдоль Мойки, мимо Летнего сада, мимо Марсова поля. В Литовский замок, вероятно, везут, думал Кропоткин. Именно в этой огромной пересыльной тюрьме, переполненной уголовными преступниками, сидели некоторые наши товарищи. Чарушин и до сих пор там томится. С начала января.

— Мы едем в Литовский замок? — спросил он.

Кавказец молчал.

Карета свернула вправо, пересекла Миллионную, выехала на Дворцовую набережную и покатилась к Дворцовому мосту. Ага, везут все-таки в Петропавловку, понял Кропоткин. Значит, надолго запрут. На годы.

Сияло под закатным солнцем водное раздолье у стрелки Васильевского острова. Арестант смотрел на Неву с тоскливым очарованием, зная, что не скоро ее увидит. Он хотел глянуть на дворец, но противоположное окно кареты наглухо было заслонено тушей толстяка-кавказца. Только на мосту Кропоткин оглянулся и увидел колоннадное здание Зимнего. Увидел Петровский бархатно-малиновый зал и себя, стоявшего в ряду юных офицеров перед императором. «Князь Кропоткин?! Так ты едешь в Сибирь?»

Да, ваше величество, опять туда. Под конвоем. Скоро ли отправите? Через год? Через два?

ГЛАВА 21

Он долго стоял, озираясь, посреди каземата, оглушенный страшной тишиной, — она рухнула на него, как только захлопнулась тяжелая дубовая дверь. Стоял в больших желтых туфлях и длинном зеленом халате, чужой сам себе. Он всегда ненавидел халаты и туфли, и вот его облачили.

Он сел на табурет, скинул туфли, стащил отвратительные толстенные плотные чулки. Встал, начал обследовать свое мрачное жилище. Поднялся на табурет и дотянулся до широкого полукруглого окна с двумя железными рамами и решеткой. Подтянувшись еще повыше, он смог просунуть несколько голову в глубину амбразуры. В левой стороне поодаль увидел высокую трубу Монетного двора. Значит, окно выходит к Неве, догадался он. Да, к Неве. Но ни с реки, ни из города сюда, в это внутреннее здание Трубецкого бастиона, не доносится никакой звук.

Он спрыгнул с табурета и проплелся по каземату. Войлок, устилавший пол, оказался сырым, почти мокрым. Босыми ногами ступать по нему было неприятно. Пришлось все-таки надеть туфли-бахилы.

Он подошел к стене, провел ладонью по обоям. Они тоже были сыры. На обоях он заметил прорванную кем-то дырку. Просунул в нее палец, нащупал полотно, под полотном — проволочную сетку, под сеткой — войлок, под ним — камень стены. Вот так закупорка! Не проникнуть сюда ни единому звуку. Стены двухаршинной толщины и кругом войлок. Себя-то хоть можно здесь услышать?

И он запел во всю силу голоса арию Бориславы.

— «Ужели мне во цвете лет любви сказать: прости навек», — пропел он и прислушался.

Открылось дверное окошко.

— Господин, петь нельзя, — сказал часовой.

— Я хочу петь, — сказал арестант.

— Петь не позволяется.

— А я все-таки буду.

Часовой захлопнул окошко и побежал куда-то по коридору, глухо скрипя сапогами в войлочных калошах.

Минут через десять в каземат вошел маленький усатый смотритель, который давеча привел сюда арестанта.

— Петь здесь запрещено, — сказал он. — Порядок установлен не нами. О нарушении его я обязан докладывать коменданту крепости. Не делайте себе хуже.

— Но у меня совсем пропадет голос, если я буду тут месяцами молчать, — сказал Кропоткин. — Я не могу сидеть молча.

— А как мне быть? — развел руками смотритель. — Послушайте, пойте уж лучше вполголоса, про себя. Прошу вас, не подводите меня.

— Хорошо, буду петь вполголоса, — согласился Кропоткин, пожалев растерявшегося смотрителя.

Но не прошло еще двух суток, и арестант вовсе перестал петь. Надо было иначе сопротивляться обстоятельствам. Надо было спасать свои силы.

И он заставил себя ежедневно дважды заниматься гимнастикой и отшагивать не меньше семи верст. Чтоб выполнить свой дневной урок ходьбы, он должен был 1050 раз пройти по длинному (10 шагов) каземату. Не загружая голову счетом, он каждый раз, минуя стол, на котором лежали заранее сосчитанные папиросы, машинально отодвигал одну из них от кучки. Голова же его оставалась свободной, и он мог сочинять повести на сюжеты русской истории, как сочинял свои «Тайны народа» Евгений Сю. Сложение повестей отвлекало от мрачных дум, но зато сильно изнуряло мысль — невероятно трудно было запоминать предыдущие фабульные нагромождения и связывать их с последующими. Но это была все-таки работа, хотя и похожая на сизифов труд.

Утром, когда безмолвный крепостной солдат приносил чай и французскую булку, арестант, уже отшагав две версты и сочинив половину новой исторической повести, садился завтракать, затем брался за книги. Книги звали его к другой работе, далеко не сизифовой. За две недели он прочел всю «Историю 18 века» Шлоссера, и ему захотелось полнее изучить Великую французскую революцию, ее главную силу — народную. Но для такого глубокого изучения нужны были источники — огромный фактический материал, чего в крепости найти невозможно. От Шлоссера он перешел к Беляеву и Сергеевичу. «Крестьяне на Руси», «Вече и князь» увлекли его в древние и средние века России. У обоих исследователей он находил много вновь открытых исторических фактов, на которые мог опираться, развивая свои мысли о народном самоуправлении, о будущем безгосударственном социальном строе, о русской общине, этой многовековой колыбели грядущего социализма. Углубляя и расширяя мысли, изложенные в его программной записке, он мог бы теперь написать большую книгу, но для этого нужны были бумага и перо (или карандаш), что не в силах было предоставить крепостное начальство без позволения императора, а к нему бывший паж его величества обращаться с просьбой не хотел. От сочинения повестей он отказывался и все более увлеченно обдумывал замыслы своих будущих исторических и научно-социальных книг. Эта работа не оставляла его даже на прогулках. За час до полуденного выстрела крепостной пушки арестанту безмолвно приносили шляпу, сюртук, панталоны и сапоги и безмолвно выводили его во внутренний дворик пятиугольного двухэтажного тюремного здания. Вместо четырех темных стен и сводчатого потолка каземата здесь он видел пять стен с глубокими зарешеченными окнами, каменную баньку, а за бастионом — дымящую трубу Монетного двора, а дальше — золотого надсоборного ангела, который летел то в ту, то в другую сторону, иногда благостно сиял под солнцем, но чаще всего тускло и мрачно желтел под низкими тучами, однако в любую погоду арестанту, шагающему по узкому тротуару вдоль пяти стен, отраднее было смотреть на ангела, чем на все остальное, что он мог видеть. Во двор временами прилетала маленькая стайка воробышков, а раз как-то к этой компанийке спустились два голубя. Воробьишки нашли на булыжном настиле кусочек хлеба (из окна кто-то бросил) и суетливо клевали. Голуби же тоже намеревались полакомиться, но ожидающе ходили вокруг малых пташек, не разгоняя их. Арестант остановился и смотрел на трогательную сценку птичьей жизни. Где же тут беспощадная борьба за существование?.. Еще в Сибири, прочитав только что дошедшее туда «Происхождение видов» великого Дарвина, Кропоткин стал пристально наблюдать в путешествиях за жизнью животных. Да, в живой природе он всюду видел борьбу за существование, но не находил ее внутри каждого вида. Больше того, нередко он замечал дружное и межвидовое сожительство. И вот эти голуби. Что им стоило разогнать мелких пташек, но нет, они терпеливо ждали, великодушно позволяя им насытиться. В чем тут дело? Не действует ли в природе рядом с законом Дарвина еще какой-то закон, может быть, противостоящий дарвинскому, уравновешивающий? Не таит ли в себе животный мир какой-то зачаток нравственности?.. Да, еще в Сибири он хотел написать статью о своих биологических наблюдениях, но тогда не хватало для этого времени, а теперь… Трое охранников настороженно смотрят на остановившегося арестанта, и один из них, унтер, безмолвно подает ему знак — кончилась прогулка, пожалуйте в каземат… Но что такое? Унтер не ведет его на второй этаж, останавливает внизу, у двери кордегардии. Из кордегардии выходит маленький усатый смотритель Богородский. «Вам позволено свидание», — говорит он и заводит арестанта в соседнюю комнату, и Кропоткин видит за двумя решетками, между которыми прохаживается жандарм, сестру и племянницу. «Боже мой, боже мой! — тихо стонет Лена. — Петя, как ты себя чувствуешь?» — «Хорошо, Леночка, хорошо, — отвечает он, — вот если бы еще работать. Сходи, сестрица, в Географическое общество, не смогут ли там похлопотать, чтоб мне работать». — «Схожу, Петя. Я видела Ивана Семеновича, его выпустили, продержали только несколько дней, он сказал…» — «Об этом нельзя! — обрывает жандарм. — О деле — ни слова!» — «Не говори, Леночка, о моем деле, мне здесь неплохо — книги, ходьба, прогулки». — «Я буду жить вблизи, переехала в Петербург, пока в гостинице, подыскиваю квартиру», — говорит Лена. Мелово-бледная, без кровинки в былом розовом лице, измученная, она едва держится, не плачет, а Катя жмется к ней в ужасе и беззвучно рыдает, то и дело утирая ладонью мокрое лицо. «Каточек, успокойся, — просит ее дядя, — милая, родная, успокойся, в жизни ничего страшного, читай Вагнера, всегда помни Волчка и Макса… Леночка, не горюй, дело мое честное, я не преступник…» — «Прекратить! — приказывает жандарм. — Свидание кончено».

И арестанта уводят в каземат. Он раздевается, отдает свою одежду унтеру, надевает халат и туфли и шагает во тьме каземата. Что это было? Видение? Невозможно поверить в реальность встречи, такой неожиданной и мимолетной. Бедная Лена, как ей тяжело! Зачем она взяла с собой Катю! Девочка потрясена ужасом тюрьмы. Но не быть же ей до зрелых лет в неведении. Это первое ее испытание. Перепугается или загорится гневом к насилию. На какую дорогу она выйдет? Что за поколение идет на смену?.. Полякова, значит, выпустили, ничего у него не вытянув. Если он проговорился бы насчет пакета, меня давно бы вызвали на допрос. Где арестованные друзья? Вероятно, сидят в этом же бастионе, а я ничего о них не знаю. Из соседних казематов никто не стучит, да и стучали бы, я все равно не смог бы поговорить, немой человек, надолго обрекший себя на безмолвие, не удосужившись на воле ознакомиться с азбукой декабристов… Странно, арестант отказался отвечать, и следователи должны были терзать и терзать его допросами, а они отступились, точно совсем о нем забыли. Ах, если дали бы возможность работать! Может быть, сестра упросит географов вступить в ходатайство?

Работать без бумаги и карандаша он, конечно, не мог. Мог только читать и думать. Он вспоминал обсуждение его программной записки, вспоминал споры о социальном идеале и все искал в истории и природе доказательства того, что идея безгосударственного социального строя реальна. Природа не знает иерархии, размышлял он, отшагивая свои урочные версты. Во Вселенной нет центра, нет единой силы, исходящей от одного источника и определяющей движение всех тел. Все существует во взаимодействии. Существовало немало и человеческих обществ, обходившихся без центрального управления. Жили древние племена, не знавшие государства и его законов. Жизнь европейских средневековых общин определялась не государственными законами, а свободными договорами. На Руси, как свидетельствуют исследования Беляева и Сергеевича, успешно действовало общинное и вечевое самоуправление. Так почему же народ, уничтожив власть поработителей и получив свободу, не сможет жить без управления сверху? Вполне сможет, уверял он друзей, представляя, что они вновь собрались на сходку и слушают его. Безгосударственное общество, основанное на принципах свободы, полного равенства всех людей и взаимной помощи, раскроет все силы человека — физические, интеллектуальные и нравственные. Это доказывают и факты современной жизни, скованной бесправием. Там, где эта жизнь вырывается из-под пресса царской администрации, люди крепче объединяются, становятся более сильными в делах и обретают истинное душевное удовлетворение. Почему, например, такой успешной оказалась Олекминско-Витимская экспедиция? Потому, что люди шли через гибельную тайгу без всякого принуждения. Их объединяла взаимная помощь в общем желанном деле. А наше общество, этот маленький социализм, как его именует Митя Клеменц, почему оно было таким идейно и нравственно сплоченным? Да потому, что никто никем не командовал, все жили и действовали совершенно свободно. Это вы, дорогие друзья, хорошо понимаете, а вот в идеале безгосударственного социального строя многие из нас усомнились. Отсутствие единого управления приведет, мол, к беспорядку. Нет, убеждал он себя, анархия, если правильно ее понимать, — не беспорядок, а высший порядок, основанный на общественном сознании народа, на полном раскрытии природной человеческой нравственности. Преступления и безнравственные поступки исчезнут, как только устранено будет насилие. Пора, друзья мои, поверить в человека. Почему вас пугает анархия? Может быть, на нее бросил тень индивидуалист Штирнер, проповедующий безграничное право личности? Но безумие штирнеровской философии, помещающей в центр мироздания «Я» отдельного человека, совершенно очевидно. Истинно анархическое общество может быть построено только на коммунистических началах. Анархический коммунизм — вот общество будущего, горячо уверял он и оппонентов, и себя самого, уже не допуская мысли об ошибке (суждено ли ему когда-нибудь осознать зарождающуюся ошибку в его зарождающейся социальной теории?). Свобода, равенство и довольство для всех, а не для отдельных каких бы то ни было лиц и групп. Разве не этого вы хотите, родные мои друзья? Так почему же усомнились в анархическом идеале? Может быть, вас смутил яростный Бакунин, не совсем разборчивый в средствах борьбы? Но ведь то, к чему он призывает ныне, он не переносит в будущее… Трудно вас убеждать, когда мы разделены тюремными стенами. Написать бы капитальную книгу, доказать реальность идеи. Это пока невыполнимо. Как тяжко без работы! Мрак и убийственная тишина. Чередуются, мало чем отличаясь друг от друга, дни и ночи, проходят недели и месяцы. Никуда не вызывают, не везут. Что, если совсем забудут об арестанте?

…Нет, о нем не забыли. В середине лета, в один ясный день (солнечные лучи, никогда не проникая в каземат, и на сей раз не могли пробиться сквозь глубокую, в два аршина, амбразуру, но арестант видел за решеткой синий клетчатый полукруг неба) унтер принес ему одежду, потом явился смотритель Богородский, вывел узника за ворота бастиона, оттуда два унтера повели его через площадь в сторону собора (о, как сиял в этот день ангел!). Привели его, однако, не в собор, а к дому коменданта, где стояла синяя карета, а у ее открытой двери — знакомый толстый пышноусый жандармской офицер. На этот раз кавказец не притиснул его к стенке. Наоборот, отодвинулся и уткнулся головой в угол. И стал дремать. Или притворился? «Куда едем?» — спросил арестант, и офицер, конечно, не ответил. Карета выехала по Введенской улице на Большой проспект и покатилась к Тучкову мосту… Едучи по Васильевскому острову, по Дворцовому мосту, потом по Невскому проспекту (по Невскому!), Кропоткин смотрел на потоки пешеходов и экипажей, надеясь увидеть хоть одно знакомое лицо и безумно мечтая о побеге. Вот если бы оставшиеся на воле друзья знали, что его сегодня повезут по городу, подослали бы барышню на рысаках (Ларису Синегуб), и он, пока дремлет кавказец, тихонько открыл бы дверцу, выскочил бы из кареты, впрыгнул к барышне в пролетку и — поминай как звали. Но карета свернула с Невского на Малую Садовую. Значит, к Цепному мосту везут, понял Кропоткин. В Третье отделение. На допрос.

Однако в комнате, в которую его ввели, он увидел не Масловского и Оноприенко, а брата Сашу и невестку Веру! Они кинулись к нему, но жандармский офицер, вдруг выросший посреди комнаты, объятья запретил. Он посадил арестанта к стене, его родственников — к другой. Он смял, раздавил радость встречи. Вера заплакала… Комната была длинная, но узкая, и братья сидели довольно близко, могли бы даже дотянуться руками. Но они сидели неподвижно, с полминуты молча смотрели друг на друга. «Приехали?» — сказал Петр. «А как могли мы остаться в Швейцарии, когда с тобой такое?» — сказал Александр. «Да, вы не смогли остаться, понимаю, — сказал Петр, — Верочка, ты здорова?» — «Да, климат Швейцарии мне помог оправиться». — «Как сыночек?» — «Слава богу, здоров». — «Как сам-то ты, Петя? — спросил Александр. — Держишься?» — «Держусь, чувствую себя неплохо. Много читаю. Очень хочется работать. Обратись, Саша, в Географическое общество, пускай походатайствуют, мне необходимо закончить ледниковую работу, нужны рукописи, книги…» — «Но где твои рукописи? — вдруг вспыхнул Александр. — У тебя все забрали, все, понимаешь, все! Черт знает что! Беззаконие! Брали бы то, что им нужно, зачем же хватают научные рукописи! Нет, это нельзя так оставить, это грабеж! В твоей квартире я не нашел никаких бумаг». — «Успокойся, бумаги в надежном месте», — сказал по-английски Петр. — «Нет-нет, я подниму бучу, — все кричал Александр, — они не имеют права брать неположенное!» — «Успокойся, бумаги у надежных людей, сходи к Полякову, он все знает», — сказал уже по-французски Петр, подумав, что брат не понял английских слов. «Говорить по-русски», — приказал офицер. «Хорошо, хорошо, будем только по-русски, — смиренно сказал арестант, опасаясь, что свидание может прерваться. — Саша, надо в Географическое общество, туда надо обращаться, к вице-председателю Семенову, к Полякову, понимаешь, к Полякову. Общество должно помочь, оно заинтересовано». — «Ладно, Петя, я приложу все силы, буду добиваться», — уже спокойно сказал Александр. И свидание не прервалось. Оно длилось еще с полчаса.

В каземат арестант вернулся, как в склеп. Каземат показался ему более страшным, чем тогда, когда он вошел в него впервые. Сегодня блеснула молния. Блеснула и погасла в вечной тьме. Какой-то час ослепительно яркой жизни, и опять могильный мрак. Надежды на работу нет. Император не даст позволения. Чернышевский сидел в крепости задолго до каракозовского выстрела, и царь дозволил ему писать роман. Теперь другие времена. Но может быть, все-таки…

Походив несколько минут по каземату, он стал отчетливее видеть свое жилище — желтые стены, дубовую дверь с окошком и глазком, парашу, узкую железную кровать… Он поднял голову, посмотрел на серый сводчатый потолок и погрозил ему кулаком.

— Врешь, ты меня не задавишь! Я буду работать.

В коридоре глухо заскрипели сапоги в войлочных калошах. Открылся наблюдательный глазок. Арестант подошел к двери и увидел испуганный глаз часового.

— Не бойся, дружок, я не сошел с ума, — сказал арестант. — Говорю вполне здраво. Я буду работать.

Глаз исчез, глазок закрылся. Арестант отошел от двери и зашагал по каземату. Нет, император не позволит работать, думал он. Если и позволит, то не скоро. Сколько ждать? Месяц? Два? Год?

Время ожидания стало для него истинной мукой. Сверкнувшая призрачная надежда вышибла его из накатанной тюремной колеи. Дадут ему работать или не дадут? Жить здесь или постепенно умирать? Быть или не быть? День за днем шагал он по каземату с одной этой думой, не в состоянии больше ни мыслить, ни читать. Шагал он теперь непрерывно с утра до вечера, и уж не для того, чтоб не ослабить организм, но просто чтоб утомиться и на всю ночь уснуть. И не семь верст проходил ежедневно, а чуть ли не втрое больше — около двадцати. Со дня свидания он прошел, наверное, больше трехсот верст, когда к нему вошел Богородский с бумагой, чернильницей и пером.

— Вам разрешено писать какой-то научный отчет, — сказал смотритель.

— Это уже жизнь! — возликовал арестант, едва сдержавшись, чтоб не обнять этого доброго маленького усатого тюремщика.

— Писать будете только до заката солнца, — сказал Богородский. — Так повелел государь. Составьте список книг, какие вам нужны.

Кропоткин тут же сел к столику и начал писать.

К вечеру смотритель зашел за списком.

— Батюшки! — вскрикнул он, глянув на исписанные листы. — Тут полсотни книг! Не разрешат. Поверьте мне — не разрешат. Выпишите немного, потом еще, еще, еще. Все это будет проходить через прокурора и коменданта крепости. Не пугайте их.

Что ж, пришлось выписать только десять книг.

И опять он стал ждать. Но это было иное ожидание. Он снова взялся за книги, а во время ходьбы уже обдумывал предстоящую работу. Если Географическое общество вступило в рискованное ходатайство и добилось своего, значит, оно намерено опубликовать ледниковое исследование, пока автора не сослали на каторгу. Надо, стало быть, поскорее закончить финляндский отчет. Этот отчет составит первый том исследования, а все остальное — второй. Да, надо размахнуться на два тома. Колоссальная работа! Черт с вами, господа прокуроры и следователи, держите теперь арестанта здесь хоть два года. Отсюда, из крепости, он нанесет сокрушительные удары по устаревшей, но еще живучей теории дрифта.

Неделя возбужденного ожидания пролетела незаметно, и вот вваливаются в каземат смотритель с охапкой папок и унтер со связкой книг. Богородский, пьяненький, да, пьяненький, почтительно кладет папки на стол.

— Вот вам целое делопроизводство, князь, пожалуйста, работайте, дай бог вам здоровья, — говорит он и, растроганный своим великодушием, смигивает слезы. — Пойдем, дружок, не будем мешать господину ученому. — И он подталкивает к двери унтера, остолбенелого, удивленного небывалым тюремным событием.

Кропоткин с лихорадочной торопливостью открывает и просматривает папки. Кажется, все, что он передал в большом портфеле Полякову, в целости и сохранности. Он нетерпеливо, разрывая бечевку, развязывает книги. Их больше десяти! Больше, чем выписано. Вот одна из Академии наук, вот из университета, вот из Пулковской обсерватории. Значит, брат взбудоражил не только географов общества, но и других ученых. Никто другой такого чуда не совершил бы.

Он принялся разбирать бумаги, развертывать карты и планы финляндских местностей, просматривать зарисовки валунов и скальных обточенных выступов со шрамами, разрезы долинок и морен. И вновь открылись для него все следы ледникового движения, какие он видел в своих путешествиях. И раздвинулись стены и потолок его каземата. Совсем исчезли. Он вырвался на просторы, ничем не ограниченные, бесконечные.

Он был теперь совершенно свободен, уйдя целиком в работу. Он жил вполне свободно. Ничто ему не мешало. Даже тюремные служители, подававшие ему в дверное окошко пищу, вытаскивавшие парашу, выводившие арестанта на прогулки, не вносили в его жизнь никаких помех: всю эту бытовую процедуру он воспринимал как течение времени, не останавливающее работу мысли. Досаден был лишь тот момент, когда при закате солнца, то есть с наступлением сумерек, ему приносили лампу, а перо, чернила и карандаши забирали. Но и к этому он мало-помалу привык. Как только его обезоруживали, он пускался в быструю ходьбу и, отшагав последние три версты из семи, принимался читать. Неделя от недели один угол его каземата все больше заполнялся книгами, комплектами разнообразных карт и геологических съемок. Финляндский отчет с обоснованием ледниковой гипотезы он закончил и отправил его в Географическое общество, и через десяток дней к нему в бастион явился редактор первого тома — Александр Кропоткин! Он же, оказалось, и приносил связки книг коменданту крепости, а теперь, воспользовавшись положением редактора, добился периодических свиданий с автором «Исследования о ледниковом периоде».

Им разрешалось встречаться раз в месяц. Свидания проходили в особой тюремной комнате без решетчатых перегородок, в присутствии смотрителя. Они говорили о работе. По-русски. Но Саша частенько ухитрялся ввернуть в деловой разговор несколько английских слов и сообщить какую-нибудь тайную новость. Он познакомился через доктора Веймара с некоторыми уцелевшими «чайковцами» — с Эндауровым, Любой Корниловой и Ларисой Синегуб (она, скрываясь, нашла в его квартире убежище). Саша рисковал. У него побывали Клеменц и Кравчинский, вернувшиеся из деревень.

Братьям иногда удавалось обменяться шифрованными записками.

С противоречивыми мыслями оставался арестант после этих свиданий. Вести о друзьях и радовали, и печалили. Хорошо, что Дмитрий и Сергей спаслись от арестов и скроются на время за границей. Хорошо, что Соню Перовскую отец взял на поруки (дрогнула суровая душа) и она уехала на юг — ей путь в революцию не закрыт. Хорошо, что некоторые петербургские «чайковцы» остаются на воле, пытаются возродить общество и не прерывают связи с рабочими. Но многие товарищи попали под косу жандармерии. Москва выкошена начисто. Кружки погибли, типография Мышкина уничтожена, сам он удачно скрылся. Войнаральский схвачен, арестована величавая красавица Олимпиада Алексеевна, и ей уж не быть ни истинной революционеркой, ни жирондистской госпожой Ролан, каковой она вообразилась ему в московском салоне в своем бархатном бордовом платье… Да, многих забрали. Но все-таки, все-таки!.. Весенний поход состоялся. Сотни и сотни народников ушли в деревни. Они что-то посеяли, а некоторые еще продолжают сеять. На смену погибшим сеятелям придут другие — сверстники Кати. Нет, господа косцы, революции вам не предотвратить. Чем усерднее вы косите, тем гуще будут расти поколения революционеров. Рухнет ваше государство, эта чудовищная махина насилия, и народ в конце концов обретет выстраданную свободу — не ту, которую он потерял в веках, постепенно покоряясь нарастающей власти избранных, а ту высшую, полную свободу, какой и достойно человечество, достигающее вершин разума.

Прошагав версты две в раздумьях о современных и будущих человеческих судьбах, он возвращался к древним ледникам. Не уходил ли он в сторону от социальных проблем, описывая трагедию планеты далеких тысячелетий? Нет, не уходил. Он верил, что его исследование ледниковых и озерных отложений поможет географам тщательно изучить как глубинные пласты земной поверхности, так и почвы, а это пойдет уже непосредственно на блага освободившегося народа — истинного хозяина всех сокровищ природы. Природу и человека он не разъединял.

Он описывал движение ледников и продолжал заполнять карту, покрывая ими те места, на которых обнаруживал (по отчетам других исследователей) эрратические валуны. Картина вырисовывалась все яснее. Белая холодная лава двигалась с северных архипелагов, Скандинавии и Финляндии по всей Северной Европе, «заливала» ее центр, ползла все дальше на юг и двумя огромными языками тянулась к Черному и Каспийскому морям.

Перед ним проходили великие длительные процессы: надвигались на пространства северного полушария мощные ледники, исчезала на их пути вся жизнь, уходил от гибели беспомощный дикий человек, ледниковую эру сменяла озерная, а с высыханием болот и уменьшением озер вновь поднимались травы и леса, возвращались на возродившиеся земли животные, возвратился и человек, уже менее дикий, обработанный многовековой борьбой за свое существование, несущий зачатки будущей цивилизации, — пращур славян, кельтов и германцев, племена которых потом заселили почти всю Европу.

Погружаясь в далекие века, арестант совсем не воспринимал знаков текущего времени — меланхоличного перезвона крепостных курантов, полуденного пушечного выстрела, подачи пищи в дверное окошко. Но вот приносили ему лампу, забирали рабочий инструмент, и тут только он с досадой замечал, как быстро промелькнул куцый зимний день.

В день именин, в самый короткий декабрьский день, его навестили брат и сестра. Лена принесла традиционный семейный курник. Богородский дал им часовое свидание в особой комнате. Комната была довольно светлая, не с амбразурой, а с обыкновенным окном, правда, зарешеченным. Но на решетку они не глядели, сидели за столом, трапезничали, шутили, смеялись. Прощаясь, братья обменялись тайком записками.

За этот счастливый час арестант заплатил потом двумя днями тяжелейшей тоски. Да, два дня он шагал непрерывно по каземату, не в состоянии приняться за работу. Свидания растравляют заживающие душевные раны узников. Чем радостнее свидание, тем сильнее и дольше болит после него открывшаяся рана. Лишь на третий день арестант-исследователь вернулся к своим ледникам. В каземат внесли очередную партию книг и научных журналов, давно доставленных Сашей, но только что, вероятно, просмотренных прокурором. Кропоткин набросился на свежие издания и вскоре нашел описание замечательных опытов Пфаффа. Нашел, прочитал и захлопал в ладоши. Прекрасно! Значит, он, Кропоткин, был вполне прав, полагая, что лед под большим давлением пластичен и текуч. Упорно стоял на своем, хотя опыты авторитетнейших ученых (Гельмгольца, Тиндаля, Треска, Филлипса, Мозли) не оправдывали его предположения. У этих ученых лед внутренне не изменялся, растрескивался, но они подвергали его давлению на короткое время, А теперь вот геолог Фридрих Пфафф доказывает, что цилиндры, стоящие на льду, с течением времени вдавливаются в него. Это похоже на то, как стальной стержень в опытах Треска вдавливается в полужидкую глину. Не остается ни малейшего сомнения в том, что большая ледяная толща, пластичная в нижних слоях под собственным давлением, двигалась, подобно оползню влажных глин, с горных мест. Двигалась, захватывая скальные обломки, сгребая их в морены и разнося по равнинам валуны. Спасибо тебе, Фридрих Пфафф. Ты помогаешь утверждать ледниковую гипотезу. Жаль, что результат твоих опытов не удалось вклинить в первый том «Исследования» — он уже печатается. Но еще не поздно дать небольшое дополнение.

И Кропоткин написал примечание к первому тому, уже не первое и, конечно, не последнее.

На пятый день после свидания Саша должен был сообщить запиской, как идет дело с печатанием первого тома. Пятый день этот прошел, прошли еще сутки, а никакой вести от Саши не было. Арестант встревожился. Почуял что-то страшное. Но от работы, однако, не отступился, воли пугающему воображению не давал, успокаивал себя, как мог. Просто Саша приболел, не сходил еще на Васильевский остров, не побывал в типографии Стасюлевича, потому и не написал. Или вскапризничал прокурор, приостановил деловую переписку. Саша добьется, опять поднимет на ноги географов, и те обратятся через своего августейшего председателя к императору, император осадит прокурора. А что, если сам царь запретил переписку и свидания?.. Нет, тогда он не позволил бы арестанту и работать. Подождем еще денек-два, записка придет.

Записка действительно вскоре пришла, но не от брата, а от Ивана Семеновича, который уведомлял, что отныне корректуру читать будет он, Поляков. Это короткое сообщение убило арестанта. Все! Предчувствие не обмануло. Совершилось самое страшное. Сашу, конечно, арестовали. И это ты вверг его в беду, ты, любящий братец! Из-за тебя он вернулся в Россию и вступил в связь с твоими друзьями.

Работа оборвалась. День за днем арестант шагал по темному каземату, и смятенное его воображение лихорадочно живописало беды брата, сестры и племянницы. Ужасные картины одна за другой выступали из мрака. А он все сновал и сновал из угла в угол, мучимый болезненными видениями. Чтобы хоть на минуту избавиться от них, однажды он решил подсчитать, сколько верст прошел он по этому грязному войлоку в этих больших, хлябающих туфлях-бахилах. 315 дней, прожитых в крепости, он помножил на 7 верст и получил внушительную цифру — 2205. Но это еще не все. Ведь больше месяца он шагал с утра до вечера и проходил за день верст тридцать. 30 x 35 = 1050. 2205 + 1050 = 3255. Три тысячи двести пятьдесят пять верст. Порядочно. А по сравнению с его экспедиционными маршрутами — пустяк. В путешествиях пройдено больше семидесяти тысяч верст. Однако там он передвигался не только пешком, но и на перекладных, верхом, на таратайках, в лодках, на пароходах, паузках и плотах. Там окружали его верные товарищи по трудным походам и живая природа, а не крепостные стоны и не безмолвные часовые, крадущиеся к двери, заглядывающие в каземат. Вот опять открылся дверной глазок. О господи! Невыносимо. Что с братом? Может быть, он сидит уже здесь в каком-нибудь каземате? В чем его обвиняют? О, как он, должно быть, бушевал при аресте и обыске, горячий, дерзкий с начальством, нетерпимый к бесправию. Что у него нашли? Он ведь писал редактору журнала «Вперед», своему швейцарскому другу Петру Лаврову. Писал, не называя имен, о русских революционерах, с которыми сблизился в Петербурге. Не удержался нейтральным, начал действовать, не дождавшись «настоящей битвы», каковая только и могла, как он раньше думал, заставить его драться на стороне «честных и бескорыстных дурачков, не понимающих, что историю творят не умные головы, а тупые башки». Бесконечно далеко ушел в прошлое тот прощальный вечер с разговором о будущем. Где ты, Саша, сию минуту? Где ты, милый талантливый философ и астроном? Откликнись. Убийственное безмолвие.

Арестант подбежал к боковой стене и принялся стучать по ней кулаком. Глухие звуки, наверное, не проникали в соседний каземат через толстую стену, обтянутую с обеих сторон обоями, полотном, проволочной сеткой и войлоком.

Он отошел от стены и стал сильно бить ногой в пол. Бил долго, отчаянно. Потом остановился, прислушался. Никакого ответного звука. Могильная тишина. И глазок почему-то не открывается. В коридоре мертво. Может быть, и часовых вовсе нет на свете? Существует ли вообще какая-нибудь действительность? Что, если эта дубовая дверь с глазком и все, что видишь, — только твое воображение, твое представление? Полно, сам-то ты существуешь ли?.. Ну, раз мыслишь, значит, существуешь. Да и действительность никуда не пропала. Вон слышатся где-то в коридоре шаги. Приближаются. До чего дошел! Усомнился в собственном бытии. Так можно сойти с ума. Бездействие — гибель. Шаги все приближаются. Останавливаются у двери. Смотритель, конечно. Будет вразумлять — стучать не позволено. Нет, входит унтер с одеждой. Прогулка.

Он шагал с гулким скрипом по утоптанному снегу тротуарчика и поглядывал через стены бастиона в сторону соборного шпиля, но ни шпиля, ни золотого ангела увидеть в морозном тумане не мог. Смотреть было не на что. Он опустил голову и приостановился, увидев подле тротуарчика знакомую стайку воробышек. Маленькая летом, теперь она еще уменьшилась. В ней осталось всего пять птичек. Две или три погибли. Воробышки бодренько попрыгивали по жесткому промерзшему снегу и клевали что-то невидимое, может быть, обманывались, принимая мелкие частицы осевшей сажи за семена трав. Голодают. В следующий раз надо принести им хлеба. Глядишь, и голуби прилетят. Те не обидят этих пташек. Меж многими видами борьбы за существование нет. Надо проверить сибирские наблюдения. Вот закончить с ледниками да перейти к биологическим исследованиям, а от биологических — к общественным. Взять бы, например, социальный идеал, бегло начертанный в программной записке, и исследовать возможности его осуществления, опираясь на исторические факты и на законы природы, открытые современной наукой. Или взяться бы за серьезное изучение истории Великой французской революции, выявить причины ее побед и поражений, раскрыть народную силу, совершенно неведомую французским историкам, ибо они старательно описывают лишь то, что происходило в верхах, — борьбу вождей и партий, не видя бурных низовых потоков… Слишком многого хочешь, арестант. Одолеть бы хоть ледники! Отступился от них. Пришибла беда брата и его семью… Веру, хорошо поправившуюся в Швейцарии, опять сразит ее страшная болезнь. Не упустила бы сыночка. Все кончится, кажется, ужасным несчастьем… Но не пророчь, не пророчь. Бездействуешь — вот и лезут в голову всякие ужасы. Надо возвращаться к жизни. Работать.

Двое часовых и унтер настороженно смотрели на него, остановившегося перед стайкой воробышек, которые все попрыгивали, суетились на одном месте, что-то выклевывая из плотного промерзшего снега. Арестант пошел по тротуарчику, сделал один круг вдоль стен пятиугольного здания, поверстался с унтером, и тот подал ему знак рукой — кончилась прогулка.

В этот день он все-таки взялся за работу.

Спустя две недели он получил от Полякова записку. Иван Семенович сообщал, что примечания к первому тому он получил, что типография отпечатала почти половину текста — страниц триста пятьдесят. Он сообщил также одну потрясающую новость: австрийская экспедиция нашла в Северном океане гипотетически открытый Кропоткиным архипелаг и назвала его Землей Франца-Иосифа.

— Эх, прозевала Россия! — простонал открыватель.

Земля Франца-Иосифа. Нелепость! Русской она была бы, если бы направили по его проекту экспедицию. И он, наверное, до сих пор не вернулся бы с севера, исследуя в подробностях открытый архипелаг. И не сидел бы сейчас в крепости. Да, но тюрьмы все равно не избежал бы, только позднее. Дорога, по которой пришел сюда, давно предначертана. Он приближался к ней еще в ранней юности, в Пажеском корпусе, когда выпускал крамольную рукописную газету. Приближался, может быть, в детстве. Во всяком случае, совесть-то восстала в крепостном доме батюшки. Впервые она встрепенулась в день наказания Макара. Отец был жесток, но иногда и справедлив. А другие его собратья-крепостники? А многочисленные их прежние поколения? Многовековая вина высших сословий неискупима. И она, эта наследственная вина, будет лежать и на нас, перешедших «в стан погибающих». Будет лежать до тех пор, пока мы не поможем народу перестроить человеческий мир, пока не отдадим этому делу всю нашу жизнь до последнего вздоха. Тогда народ скажет: «Ныне вам отпущается». Кто из нас пройдет через все испытания и будет иметь счастье положить хоть один кирпич в стены нового здания?

ГЛАВА 22

Весной его привезли в Третье отделение, но не к Масловскому и Оноприенко, а к прокурору Шубину, карлику с огромной головой, с бледным лицом развратника (ничего противнее невозможно представить), и к подполковнику Новицкому, приятному на вид человеку, ясноглазому, располагающему к откровенному разговору.

— Ну, Кропоткин, больше года сидите, пора открыться, — сказал Шубин, гадко усмехаясь. — Вот следы вашего преступления. — Он показал пальцем на бумаги, лежавшие перед Новицким. — Вот оно, ваше сочиненьице. Когда и где оно написано?

— Я говорить с вами не желаю, — сказал Кропоткин.

— Господин прокурор, позвольте нам на полчасика остаться одним, — попросил Новицкий, сразу поняв, что этот представитель судебной палаты, слизняк, вызывает у арестанта-аристократа чувство брезгливости, что допрос может не состояться. Прокурор пожал плечами и вышел: подполковник был для него, вероятно, непререкаемым авторитетом в следственных делах.

Новицкий протянул через стол портсигар арестанту, но Кропоткин достал из кармана сюртука свои папиросы.

— Посмотрите вот вашу «Пугачевщину», — сказал подполковник и подал тетрадь — рукопись Тихомирова.

— Рукопись не моя, — сказал Кропоткин, перелистывая знакомые страницы.

— Вижу, что не вами написана, но конец, занимающий почти треть сочинения, — ваш.

— Не мой, только мною списан.

— С чего же списан?

— С какой-то книжки. Не помню. Где ее взял, тоже не помню.

— Не помните, значит? Допустим. А вот брошюра, напечатанная с рукописи в Цюрихе.

— Уже напечатана! — обрадовался Кропоткин. — Интересно глянуть. Покажите, пожалуйста… О, издана прекрасно. Великолепный шрифт. Отлично кто-то работает.

— Вы в печать эту вещь не посылали?

— Нет, я прочитал ее, дополнил списанным с чего-то текстом. Потерял, а вот кто-то нашел и издал.

— Ладно, князь, я вас допрашивать больше не стану, хотя и не верю вашему показанию. Давайте сверим тексты. Следите по брошюре.

Подполковник взял тетрадь и стал читать страницы, увенчивающие тихомировскую повесть о пугачевщине описанием будущего безгосударственного общества. Читал Новицкий превосходно и все больше увлекался, искренне заинтересовываясь кропоткинским изображением социализма, а когда прочел последнюю страницу, откинулся на спинку кресла и захохотал.

— Да неужели верите, князь, что такое возможно в нашей темной России? Все это прекрасно, чудно, но ведь на это надо двести лет.

— А хоть бы и триста, — сказал Кропоткин. — Рано или поздно, а народ обретет полную свободу.

— Весьма и весьма сомневаюсь. Дай-то бог… Итак, вы признаете, что это ваши страницы?

— Конечно.

Подполковник быстро написал коротенький протокол. Кропоткин подписал его.

— Что-то долго нет нашего прокурора, — сказал подполковник. — Ладно, потом подпишет. Мечты ваши, князь, прекрасны, чудны. У меня больше нет к вам вопросов. Можете вернуться.

— Да, все прекрасно, великолепно, а пока — пожалуйста в крепость, — сказал Кропоткин, поднявшись.

Подполковник смущенно усмехнулся и вышел из-за стола проводить арестанта.

— Ах, князь, — сказал он, — я уважаю вас, глубоко уважаю за отказ давать показания. Но если бы вы только знали, какой вред вы себе делаете. Я не смею предсказывать, но одно говорю — конец будет ужасный.

Кропоткин не этого боялся. Вернувшись в каземат, он сразу взялся за работу, чтоб не дать воли воображению, навлекающему несчастье за несчастьем на брата и его семью.

Арестант опять сидел над ледниками, но не забывал и свои урочные версты. Он прошел по войлочному ковру, уже около четырех тысяч верст, когда узнал, что брат сослан административным порядком в Сибирь, сыночек его умер, а Вера собирается туда же, куда загнали мужа, — в Минусинск. Убийственная весть не убила, однако, Кропоткина: он пережил все заранее. Его воображение превосходило даже то, что случилось. Саша оказался все-таки не на каторге, а Веру не сразила страшная болезнь, которая когда-то постигла ее после смерти двух сыновей-младенцев.

Арестант продолжал работать, правда, не с той энергией, с какой он работал, видясь раз в месяц с братом. Зато он больше читал.

Однажды он читал «Историю средних веков» Стасюлевича и вдруг услышал легкие, частые и отчетливые женские шаги. Услышал и вздрогнул. Кто это? Не она ли? Да, она. Та, с кем предназначена судьбою встреча. Ее сопровождал смотритель (шаги его хорошо изучены). Он подвел женщину к соседнему каземату. К соседнему!.. Дверь открылась… Закрылась.

Кропоткин шагал по каземату, заметно посветлевшему: пробились сквозь стену лучи от соседки. Соседка тоже ходила взад-вперед, осматриваясь. Он не слышал ее, но явственно видел, потому что она много лет виделась ему в мечтах, когда случалось о ней мечтать. Теперь она явилась, и он мгновенно ее узнал, узнал по шагам, по току, который от нее исходил, проникая через каменные толщи тюрьмы.

Час спустя соседка постучала ему чем-то легким, кажется палочкой. Удары были тихие, но отчетливые, и слышались они как раз в том месте, где он когда-то обнаружил на стене дырку, проходящую сквозь обои, полотно, проволочную сетку и войлок. Он схватил со стола карандаш и постучал торцом его в стену через дырку. И сразу получил ответ — радостные частые удары. Стал слушать. Соседка долго стучала двойными ударами: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Потом перешла на тройные удары с паузами: тук-пауза-тук-тук, тук-пауза-тук-тук. Он долго слушал, долго разгадывал, что значат эти звуки, и наконец понял, что она знакомит его с азбукой декабристов и отбивает две первые буквы. Минут пять послушав, он разгадал секрет бестужевского телеграфа. Он подбежал к столику и написал на клочке бумаги все буквы алфавита, разместив их рядами, по пять букв в каждом. Вернулся к стене. Итак, начнем с вопроса «Кто вы?». «К» находится во втором ряду на пятом месте. Значит, надо ударить два раза, помедлить и сделать пять ударов. Волнуешься? А как же, это ведь первый разговор с ней. Ничего, смелее. Стучи.

И он начал стучать, поглядывая на алфавитную таблицу, как ребенком когда-то поглядывал на строки нот, впервые посаженный матерью к роялю.

Ему понадобилось, наверное, больше двух минут, чтоб отстучать вопрос из двух коротких слов. Она, понимая, как трудно ему читать звуки, очень медленно простучала ответ: «Платонова». И так же медленно спросила: «А вы кто?» Он долго, ошибаясь и начиная снова, отстукивал свою фамилию. Потом долго слушал, записывая отбиваемые ею буквы. Наконец прочел: «Много о вас слышала, рада была бы видеть».

Назавтра они перестукивались успешнее, быстрее. Платонова, революционерка-одиночка, как она себя аттестовала, не входила ни в какие кружки, но знала многих из тех, кого называли теперь народниками. Тысячи молодых людей и девушек, сообщала она, ушли позапрошлой весной в деревни (неужто тысячи?!). Их второй год вылавливают, но всех выловить не могут.

Платонова передала секрет бестужевского телеграфа не только Кропоткину, но и другому боковому соседу, и нижнему. И ожили окрестные казематы. Со всех сторон доносился перестук. Часовые то и дело открывали дверные форточки и кричали: «Не стучать!», «Прекратить!» Но арестанты не унимались, стучали в стены, в пол, стучали ногами, кулаками, не прибегая почему-то к способу Платоновой, хотя войлок можно было продырявить и стучать чем-нибудь по стенному камню, например, узким концом ложки. Карандашей-то, конечно, никто из арестантов, кроме Кропоткина, не имел. Платонова пользовалась палочкой, которую она ухитрилась как-то пронести в каземат.

Ее поймали на перестукивании в первый же день. Часовой несколько раз кричал на нее через дверное окошко, потом доложил начальству. Прибежал, звеня шпорами, офицер. Открыл ее дверь и начал отчитывать нарушительницу порядка. «Я вовсе не перестукивалась, — сказала она, и Кропоткин услышал ее голос, спокойный, приятный, исполненный женственности. — Я просила позвать унтер-офицера, — продолжала она, — а часовой отказался, тогда я стала тихонько стучать, чтоб он подошел». Офицер закрыл ее дверь и отчитал часового, приказав ему не вызывать по пустякам начальство.

На Платонову больше не кричали, и она продолжала неутомимо стучать, как дятел.

Кропоткин перестукивался с ней и все успешнее совершенствовался в технике декабристского телеграфа. Он уже не пользовался алфавитной таблицей. Месяц спустя он, как и она, стучал и слушал, не считая ударов, а воспринимая ритмический образ каждой буквы. Их стуковой разговор приближался по темпу к обычному, голосовому. Прожив почти полтора года в безмолвии, Кропоткин готов был говорить с ней с утра до ночи, но она однажды сказала, что запрещает себе отнимать у него много времени и будет говорить с ним один час в сутки, пока он не закончит свой труд, имеющий такое большое научное значение. Вот как! Его ограничивали. Однако он не обиделся, поняв, что Платонова ценит его труд, как может ценить только близкая женщина — сестра или жена. До сих пор его подогревали в работе лишь деловые записки Полякова, а теперь явилась подруга, которая искренне интересуется его «Исследованием» и наблюдает, как оно движется. И он стал работать с утра до заката солнца, прерываясь только на время еды, прогулки и часового разговора. Он забыл потом даже свои версты. Тогда Платонова (она почему-то не называла своего имени) забеспокоилась и стала просить, чтоб он поберег свое здоровье, пощадил зрение, поменьше писал и читал во мгле каземата. «Хорошо, — согласился он, — я опять буду ходить семь верст в день». — «И побольше говорите со мной, — попросила она, — мне легче будет коротать время, от чтения я устала». Кропоткин рад был облегчить ее тюремную жизнь, но он успел так втянуться в работу, что с трудом от нее отрывался. И все-таки частенько покидал столик, подходил к стене и принимался стучать.

Иногда он стучался в соседний каземат, однако в том пребывал какой-то замкнутый арестант, в разговор не вступающий, но однажды там объявился (о чудо!) Анатолий Сердюков. И Кропоткин надолго прильнул к стене друга. Дня три он почти непрерывно перестукивался с Анатолием, совсем отступившись от работы и лишь на несколько минут подходя к стене соседки. Платонова стала ревновать его, а когда он рассказал о былых делах Сердюкова и объяснил, что теперь тот в тяжелом душевном состоянии, она встревожилась и даже прогнала собеседника от своей стены. «Идите к другу, успокаивайте его, передайте мой дружеский поцелуй».

Анатолий несколько раз попадал в тюрьму, однако выходил и с пущим рвением брался за дело, то и дело повторяя излюбленное: «Наши войска наступают!» Ныне же, просидев полтора года в могильных казематах, он почувствовал, что ему, человеку кипуче-деятельному, к делам больше не вернуться. Впал в смертельную тоску и отчаяние. Но, перестукиваясь с другом, а через него общаясь с Платоновой, он постепенно приходил в себя. И постепенно все уравновешивалось. Кропоткин с одинаковым радушием говорил с Анатолием и Платоновой, умеренно работал, находил время для чтения и проходил ежедневно семь верст, к чему побуждал и соседей.

Так они прожили осень и зиму. Но в марте их разлучили. Дело выловленных народных пропагандистов подходило, видимо, к суду. Из крепости многих перевезли на Шпалерную улицу, в огромный квадратный (со внутренним двором) дом предварительного заключения, выстроенный по образцам французских тюрем. Предварилка примыкала к зданию окружного суда, соединяясь с ним подземным ходом.

Кропоткина ввели в один из боковых коридоров, и он увидел четыре яруса железных балконов, а за их перилами — ряды дверей. Его провели по железной лестнице во второй ярус и заперли в камере. Он осмотрелся. Камера узка и коротка, четыре шага по диагонали. Не расшагаешься. Потолок низок. Теснота. Но цивилизация. Водопровод, умывальная и клозетная раковины. «Мебель» навечно прикреплена к стенам. Железная кровать — откидная, столик и сиденье — на кронштейнах. Паровая печка-труба. Жара, духота. Он снял сюртук (здесь его оставили в своей одежде), прошелся несколько раз из угла в угол, и соседи, как только услышали его шаги, начали стучать ему со всех сторон — сверху, снизу и в боковые стены. Он вступил в разговор с ними, и его засыпали новостями.

Он говорил до позднего вечера и лег спать на откидную кровать с надеждой на лучшую жизнь. Но ведь надвигается суд, вдруг вспомнил он. Что ждет впереди? Ясно, каторга. Рабочие на допросах держались, оказывается, мужественно, учителей не выдавали. Только Тарасов предал. Ну, еще двое-трое проболтались — без умысла, по слабости. А вот студент Низовкин выдал всех, всех, кого знал в обществе. Не обошел и Бородина — Кропоткина. Нет, от обвинения в «преступной пропаганде» не уйти. Но главное — программная записка. Хотя на допросе он отказался от авторства, заявил, что списал с какого-то эмигрантского сочинения, но никто этому не поверит. Что ж, на каторгу так на каторгу. На Кару, куда посылают политических. Видел эту обитель кандальников путешественником, теперь пойдет туда каторжником. Занимаясь в Чите реформой карательных учреждений, не думал, что старался улучшить и свое будущее положение. Напрасны были старания: читинские проекты мертво лежат где-то в архивных пластах… Послали бы в ссылку, удалось бы, может быть, встретиться с братом. Нет, ссылкой не отделаться, с Сашей не встретиться. Саша, родной, любимый, помнишь ли, о чем мечтали мы в те летние ночи, сидя в обнимку за столом в людской?

Александр не мог не помнить те ночи. Когда младший брат поступил в Пажеский корпус, старший, московский кадет, стал ему помогать в постижении наук. Они почти ежедневно писали друг другу. Математика и физика, философия Канта и Спенсера, политэкономия Сея, теория биологической эволюции Рулье, поэзия Лермонтова и Некрасова, проза Тургенева, Герцена и Чернышевского — таковы были темы их эпистолярных дискуссий. Писали они и о своем будущем — служении народу. Потом Петр приехал на каникулы, и Александр, нарушая строжайшее запрещение начальства и отца отлучаться из Кадетского корпуса, прибегал ночами из Лефортова в Старую Конюшенную. Батюшка каждый вечер принимал в доме гостей. Братья тайно встречались в людской и до рассвета сидели в закутке под бдительной охраной сочувствующих слуг. Разговор мог длиться бесконечно. Тиран второй год лежал в Петропавловском соборе, царствовал его сын, и братья Кропоткины ждали от него освобождения крестьян и великой социальной реформы. Мечта открывала им широкий путь деятельности. И вот один — в ссылке, другой ждет каторгу, временно пребывая в предварилке.

…Предварилка жила шумно. На железных балконах непрестанно гремели шаги. В камерах ни на минуту не прекращался гулкий перестук. Арестанты перекликались через раковины и канализационные трубы. То одного заключенного, то другого вызывали на свидания. Жить тут можно было легче, чем в крепости. Но Кропоткин стал быстро сникать. Именно здесь и теперь, с наступлением весны, на него навалилась всей тяжестью цинга, в течение двух лет крадучись к нему подбиравшаяся в темном и мрачном каземате. День ото дня он терял силы, а с потерей сил падал и духом. Тосковал по Платоновой и Анатолию, с которыми его разлучили. Угнетали его и вести о следственном деле. Оказывается, готовился грандиозный Большой процесс, объединяющий всех арестованных народных пропагандистов. К дознанию привлечено уже больше тысячи свидетелей и не меньше четырехсот обвиняемых. За два года многие арестанты умерли или сошли с ума. Умер в тюремной больнице Гриша Крылов, схваченный в Нижнем Новгороде. Не далась ему судьба Шовеля, не дожил он до Учредительного собрания.

Кропоткин все меньше шагал по тесной камере — кружилась голова, слабели ноги.

Сестра пришла в ужас, увидев его в комнате свиданий. «Боже мой, что от тебя осталось, Петя! Тень. Погибаешь ведь. Нет, я не дам тебя погубить. Выхлопочу, чтоб тебя отпустили по болезни на поруки».

Через неделю она пришла на свидание в слезах. Была у прокурора Шубина, умоляла, просила, но тот с гадкой своей усмешкой сказал ей: «Достаньте свидетельство от врача, что брат ваш на днях умрет, тогда я выпущу его».

Лена продолжала хлопотать, к ней присоединились Сашины свояченицы — Соня Лаврова (как с неба упала!) и Людмила, жена адвоката. Они хлопотали, а Кропоткин терял последние силы. Он уже едва поднимался по железной лестнице, возвращаясь с тюремного двора, с прогулок. Приходилось несколько раз отдыхать, добираясь до второго балконного яруса.

Лена и ее помощницы добились разрешения приносить ему домашнюю пищу (тюремные щи и кашу его желудок вовсе теперь не принимал). Потом Лена упросила начальство, чтоб позволили знакомому ей доктору осмотреть больного. Явился врач, ассистент Сеченова. Освидетельствовал. «Все, что вам нужно, — это воздух, — заключил он. — Впрочем, что там толковать! Вы не можете оставаться здесь. Доложу, может быть, переведут куда-нибудь».

Дней десять спустя Кропоткина увезли в Николаевский госпиталь, вернее, в госпитальную тюрьму, в которой лежали больные офицеры и солдаты, находившиеся под следствием.

Его поместили в нижнем этаже, в просторной комнате с огромным зарешеченным окном.

Окно это, выходящее на юг, днем не закрывалось, и арестант, два года живший во мраке и духоте, теперь мог купаться в солнечных лучах, дышать чистейшим воздухом, видеть перед собой зеленые липы госпитального бульварчика и слышать нежный шелест молодой листвы. Как много человеку дано!

Но его не обделили и охраной. Мало того, что поселили у самой караульни, так еще поставили перед его дверью особого часового — по указанию, конечно, прокурора и Третьего отделения. Перед окном, чуть в стороне, стояла полосатая будка, и около нее шагал взад и вперед солдат, вооруженный винтовкой со штыком.

На прогулку его не выводили. Пищу давали почти такую же, какой кормили в предварилке. Но он несколько дней совсем ничего не мог есть. Тогда по просьбе доктора смотритель позволил родным больного приносить ему обеды.

Обеды приносили Лена, Соня и Людмила — поочередно. Видеться с ними арестанту не разрешали, и он, опростав домашнюю посуду, отдавал ее часовому, подходил к окну и смотрел, как уходили по дорожке бульварчика его родные попечительницы. Лена и Людмила, уходя, не оглядывались, а Соня Лаврова, бывшая верховодка цюрихской эмигрантской молодежи, ныне земская акушерка, народница, удалялась от часового, скрывалась от него за толстым стволом липы и, глядя на окно арестанта, пыталась с ним поговорить жестами рук. Сперва он ее не понимал, потом разгадал, что его друзья предлагают ему побег. Значит, еще живет общество! — возликовал он. Товарищи действуют!.. Да, хорошо было бы вырваться из этой тюрьмы, но отсюда ведь никак не сбежишь.

Немного оправившись, он взялся за работу. Книги и рукописи у него не отнимали ни в предварилке, ни здесь. Стало быть, ученые, продолжая ходатайствовать, ждали его «Исследование». Понимая, что суд положит конец работе, он решил изложить содержание второго тома кратко, в тезисах. Вскоре работа его увлекла, как в былые дни.

Один из часовых, стоявших у двери, проникся уважением и сочувствием к пишущему арестанту. Однажды он открыл дверное окошко и сказал шепотом: «Господин, при вашей умственной работе надобен отдых, проситесь на прогулки через доктора».

И арестант поговорил с доктором. Тот согласился передать просьбу смотрителю. «Знаете, у нас главный врач весьма строг. Придется обратиться к полковнику. Он, кажется, тайно к вам благоволит».

Назавтра Кропоткина вывели на прогулку, но не на бульварчик, где иногда сиживали на скамейках больные, а в другую сторону, во двор арестантского отделения. Он спустился с крылечка и затрепетал, увидев открытые ворота, а за ними — улицу!

Двор, поросший густой низкой травой, был довольно просторный. Но гулять пришлось вдоль тюремного здания, в обоих концах которого стояли полосатые будки и прохаживались вооруженные солдаты. Кропоткин, заложив руки за спину, силясь не выдать своего волнения, медленно шагал в длинном халате по тропе, протоптанной военными арестантами. Шагал и украдкой поглядывал на ворота. Почему они открыты?.. Ага, вот въезжают подводы с дровами. Идет заготовка дров на зиму. Долго будут возить, поленница у забора еще совсем мала, только что заложена. Есть ли там, на улице, часовой? Наверное, стоит, раз ворота не закрываются. Прошла мимо ворот дама с розовым зонтиком. Проехала извозчичья пролетка. Надо немедленно передать друзьям записку. Но как передать? Сегодня обед принесет Соня. Дежурит у двери этот славный сочувствующий солдатик. Он не станет заглядывать в опорожненную домашнюю посуду. Рискнуть? Но ведь можно лишиться прогулок. Ничего, игра стоит свеч. Надо сейчас же написать записку. Успеешь ли? Соня придет в пять дня. Скорее бы кончилась эта прогулка.

Прогулка кончилась. Арестант едва сдержал себя, чтоб не сорваться на быстрый шаг. Медленно взошел на крыльцо, медленно, как тяжелобольной, пробрел по коридору, медленно вошел в камеру и тут кинулся к столу.

Рука его дрожала, перо просто прыгало по бумаге. Лихорадочно трепеща, он набрасывал план побега. «К воротам двора подъезжает дама в открытой пролетке. Она выходит, идет в госпиталь, а экипаж остается на улице. Меня выведут гулять в четыре часа, я буду держать шляпу в руках, этим даю знать, что в тюрьме все благополучно. Вы должны мне ответить сигналом: „Улица свободна“. Сигнал можно подать звуком или светом. Лучше, если кто-нибудь будет петь, покуда улица свободна. Если вам удастся снять серенькую дачу, которую я вижу со двора, тогда можно подать сигнал из окна. На улице я прыгну в пролетку, и мы помчимся во весь опор».

Он начал было переводить записку на шифр, но в этот момент часовой подал ему в дверное окошко обед. Кропоткин принял закрытую супницу, пару яиц и теплую сдобную булочку. Суп он перелил в тюремную миску. Записку смял в крохотный комочек, облепил его мякишем хлеба и положил в супницу. Отдав домашнюю посуду часовому, он подошел к окну. Соня вышла с ивовой корзинкой на бульвар. На этот раз она не пошла за толстый ствол липы, только оглянулась и махнула рукой — все в порядке. И ее зеленое платье растворилось в листве садовых деревьев.

Арестанту теперь оставалось лишь ждать вести от друзей. Чтоб не терзать себя ожиданием, он принялся за свои тезисы. В три дня он закончил их и попросил смотрителя передать Географическому обществу. Работу над вторым томом прекратил. Кипа рукописей попадет в архивы Третьего отделения. Печально. Прощай, многолетний труд! Когда-нибудь монах трудолюбивый… Ждать ответа друзей, не работая, было мучительно. Но вскоре он получил шифрованную записку. План побега друзья приняли, а сигнал они решили подать красным детским шаром, который поднимется над улицей за тюремным забором. Побег назначался на завтра. На день Петра и Павла. Знаменательно!

Надо было спешно готовиться. Прежде всего, научиться моментально сбрасывать с себя длиннущий халат. Арестант стал упражняться. Это забавляло его и отвлекало от тревожных дум. Покончив с халатом, он принялся бегать в чулках (чтоб не стучать) по своей просторной камере. Да, в госпитале он хорошо поправился и бегал теперь легко, не задыхался. Пулей пролетит завтра по двору.

Двадцать девятого июня, в день Петра и Павла, в чудный солнечный день, он спустился с крыльца в расстегнутом халате. Медленно, как настоящий больной, он дошагал до одного часового, повернулся и пошел в обратную сторону, к другому часовому. Дойдя до середины тропы, снял шляпу. Вскоре услышал, как ко двору подкатил легкий экипаж.

Но красного шара над улицей не было. Арестант уже несколько раз прошелся вдоль длинной тюрьмы, а шар не поднимался. Провалился побег! Что, если друзей раскрыли и арестовали? Но чей же экипаж подкатил почти к самым воротам? Может быть, все-таки наш? А вдруг жандармский, подстерегающий?

Вернувшись с прогулки, он заметался в тревоге по камере, пытаясь разгадать, что случилось у друзей. Он шагал взад и вперед до позднего вечера, шагал и назавтра с утра до полудня. Потом бросился на кровать, закинул руки за голову и тупо уперся взглядом в потолок, не в состоянии больше гадать и тревожиться.

Вдруг открылось дверное окошко, надзиратель протянул в камеру руку. Арестант встал, взял поданные ему серебряные часы. Как только дверная форточка захлопнулась, он подбежал к окну. На бульварчик вышла Соня, Безумная! Пришла в неурочное время. С обедом приходить разрешено. Но принести часы?

Соня обернулась.

— А вы часы-то проверьте! — крикнула она. — Проверьте, ходят ли они.

Кропоткин открыл часы и нашел в них мизерный квадратик тонкой бумажки, сложенный вчетверо. Друзья сообщали: все повторяется сегодня, но сигнал будет подан скрипкой со второго этажа серенькой дачи. Ага, вчера с сигналом не вышло, догадался он. Итак, все решится сегодня. Смерть или свобода. Пуля в спину или спасительная пролетка. Два часа неизвестности. Через два часа ты рухнешь на шелковую муравушку двора или впрыгнешь в коляску. Спокойнее, спокойнее, Петенька. И не шагай так быстро, береги силы на бег. В день Петра и Павла друзьям не удалось тебя вызволить, так сегодня, может быть, удастся. Спокойнее. Думай о чем-нибудь другом. О ледниках, например. Нет, они не идут в голову. Но надо как-то отвлечься. Представь себе, что ты в Цюрихе. Нет, в Цюрихе появляться нельзя. Сцапают и передадут России. Скрыться где-нибудь в Поволжье? До Волги не добраться, разыщут. Но ты опять о побеге. Отвлекись. Отвлекись. Рукописи останутся в камере. Лягут в жандармский архив… Что сейчас делает сестра? Если тебя убьют, убьют и ее. И Катю. Нет, Катя тогда определенно пойдет по пути Сони Перовской. Соня теперь на юге. Не дремлет, конечно… Он вынул из кармана часы. Ага, стрелки заметно передвинулись.

В четыре дня он вышел во двор, как вчера, в расстегнутом халате. Прошелся вдоль тюрьмы и на обратном пути услышал, как подкатил ко двору экипаж. Арестант снял шляпу. Дойдя до другого конца здания, он обернулся, глянул на серый дом и услышал звуки скрипки. Но он не кинулся в бег, потому что не отошел еще подальше от часового, а когда удалился от него, скрипка смолкла. Что случилось? Опять помеха? Или окончательный провал? Может, подъехавшие друзья уже арестованы?

Во двор въехали подводы с дровами. А, вот в чем дело. Именно этот громоздкий обоз, появившись на улице, прервал звуки сигнала. Подводы сгрудились у бокового забора, освободив улицу и центр двора. Из открытых окон серого дома понеслась весело-шальная мазурка Контского, хорошо знакомая Кропоткину. Но он опять сдержал себя, не рванулся в бег. Медленно дошел до того места тропы, откуда было ближе к воротам. Он приблизился шагов на пять к часовому. Солдат смотрел в другую сторону. Теперь или никогда! Арестант рывком сбросил халат и кинулся бежать. Он не оглядывался, но уже слышал топот многих ног позади и крик в стороне: «Держи его, держи!» Ближе всех бежал за ним, чуялось, часовой. Он не стрелял, надеясь достать беглеца штыком. Его топот слышался совсем близко, шагах в трех. Ему не хватало лишь одного прыжка, чтобы всадить штык в спину арестанта. Но Кропоткин уже выскочил за ворота, бросился к стоявшей в тени забора пролетке. И тут опешил, увидев в экипаже офицера в фуражке с красным околышем, с револьвером в руке. Офицер выругался, схватил его за руку, дернул к себе. Тогда Кропоткин, узнав доктора Веймара, впрыгнул в пролетку. Пролетка рванулась и понеслась по улице. «Держите их, держите!» — слышалось сзади. Веймар сунул беглецу сюртук и цилиндр. Кропоткин надел шляпу, начал поспешно натягивать сюртук и чуть не слетел с сиденья: экипаж на повороте в переулок сильно накренился, покатившись на двух колесах.

Вороной поджарый рысак мчался со скоростью паровоза. Пролетка неслась уже по длинной Слоновой улице, обгоняя попутные экипажи и распугивая встречных. «Кто так лихо кучерит?» — спросил Кропоткин. «Марк, оглянись!» — крикнул доктор. Кучер на секунду обернулся, и Кропоткин увидел знакомое смуглое лицо с добролюбовской бородкой — лицо Натансона, основателя общества «чайковцев». Ну, этот теперь развернет дело, подумал Кропоткин. Вырвался из ссылки.

Экипаж свернул вправо, потом влево, пронесся по Знаменской площади, стрелой влетел в Гончарную улицу и резко остановился у подъезда каменного дома. «Гони на дачу», — сказал доктор кучеру и выскочил из пролетки. Кропоткин тоже спрыгнул. «За мной!» — скомандовал Веймар. Он бегом кинулся в дом, взбежал по гранитной лестнице на второй этаж, распахнул дверь чьей-то квартиры и втолкнул в нее беглеца. И Кропоткин оказался в объятьях Сони Лавровой. «Без нежностей! — прикрикнул Веймар. — Дайте ему фрак, панталоны, сорочку, галстук». Хозяйка квартиры (Люба Корнилова!) подала беглецу приготовленную одежду.

Веймар снял военный мундир, фуражку. Надел фрак, цилиндр, взял трость. Окинул взглядом переодевшегося друга. «Ну, двинемся», — сказал он.

Они вышли из дома не на Гончарную, а на Невский, где их ждала карета.

Через полчаса они были в дальнем конце Крестовского острова. На Батарейной дороге нашли захолустную цирюльню, и Кропоткин остался без знаменитой своей бороды. Поехали на Елагин остров, с Елагина — на Каменный. Колесили и по другим островам. «Нас заприметят», — сказал беглец. На дачу Веймара можно было ехать только ночью, а теперь лишь чуть смеркалось. «Вот что, друг мой, — сказал доктор, — закатимся в моднейший и респектабельнейший ресторан. Там нас искать не будут. Верно?» — «Да, пожалуй». — «На Мойку, к Донону!» — приказал Веймар кучеру.

Через залы, ослепительно залитые светом, через гул пирующих, через рев скрипок и гром рояля они прошли в дальнее помещение, поднялись на второй этаж и заняли кабинет, весь обитый и обвешанный темно-красным бархатом. Их объяла мягкая тишина. Бесшумно вошел изящный лакей. Он браво поклонился, приветствуя и молча ожидая, что они изволят. «На твое усмотрение, братец, — сказал Веймар. — Лучшее из лучшего».

Лакей мгновенно оснастил стол.

— Ну что, друг? За удачное предприятие, за твою свободу? — сказал Веймар.

— За тебя, освободитель.

— Не один я освобождал. Двадцать человек участвовало. На всем пути стояли наши постовые. Ты их не заметил, новые товарищи.

— Я видел, как два жандарма у трактира отдали честь твоей фуражке.

— Все сработано отлично. А Варвар как несся, а?

— Какой Варвар?

— Наш призовой рысак. Птицей летел. Не зря мы отдали за него две тысячи пятьсот. Еще кого-нибудь спасет. Да, блестящий побег. Он войдет в историю революции. Все действовали решительно, слаженно.

— А моя заминка у самой пролетки?

— Ну, тут какая-то секунда… Нет, все действовали артистически. Мария Лешерн в один день успела договориться о квартире, купить мебель, поселиться в нужном доме да еще пристроить к себе двух товарищей, чтоб вместе следить за тюремным двором и улицей.

— Кто играл мазурку?

— Мой брат, Эдуард.

— Прекрасно играл. А был ли у ворот часовой?

— Стоял, но его отвлек наш человек.

— Посадят солдата, — сказал Кропоткин и задумался, опустив голову.

— Что, жалко? — сказал доктор. — И мне жалко, но революция сомнет много и невинных, кто будет крутиться под ногами. Да такой ли он невинный, этот солдат? На конвойную службу подбирают злых. Будь он на месте, всадил бы в тебя штык или пулю. Не пожалел бы.

— Да, всадил бы, спасая свою жизнь… До сих пор я как-то не подумал, что мой побег может обернуться тюрьмой для солдат.

— Нет, друг мой, ты к революции еще не готов. С такой жалостью тяжко будет. Придется ведь стрелять в людей.

— А где твой револьвер, Орест Эдуардович?

— Оставил у Корниловых.

— Это из тех, что лежали у тебя на зеленом сукне?

— Нет, купил еще один. По случаю твоего побега. Те ждут решительных рук. Впрочем, твое место, Петр Алексеевич, не на баррикадах, а в науке. Я понял это, когда послушал твой доклад о ледниковом периоде. И уж совсем убедился, узнав, что нашли землю, которую ты открыл теоретически. Ты революционер в науке. Поезжай-ка за границу и займись всецело исследованием природы. Только не в Швейцарии, не во Франции. Там ты кинешься в толпы, к тому же туда пошлют по твоим следам шпионов. Поезжай в Англию — это страна, где пока что не вылавливают эмигрантов.

— Нет, я хочу оставаться в России. На нелегальном, конечно, положении. А если уж придется потом сбежать, так лучше махнуть во Францию — в страну революций.

— Митинговать?

— Не только митинговать. Издание революционной газеты — разве не дело?

— Друг мой, пока ты сидел, Мак-Магон прибрал Францию к рукам. Он ведет республику прямехонько к монархии. Свобода задавлена насмерть.

— Ничего, французский народ еще поднимется и вырвет свободу.

— Возможно, и поднимется, но теперь там немыслима никакая революционная газета.

— Газету можно издавать в Швейцарии. И наезжать во Францию. Очень хочется порыться в архивах. Изучить Великую революцию по источникам.

— И написать ее историю?

— Да, хотелось бы выяснить роль народа. Ведь главной силой этой революции было крестьянство и рабочее население Парижа.

— Что ж, принимайся за новый труд. За исторический. Но французские архивные хранилища от тебя никуда не уйдут. Можешь наезжать из Англии. Нет-нет, тебе надо в Англию. И немедленно!

— Придется выехать, если здесь не дадут жить. Но покамест останусь все-таки в России.

По-кошачьи мягко вошел лакей.

— Какой-то господин просит позволения войти к вам.

Друзья переглянулись.

— Изволите принять? — спросил лакей.

Веймар надменно откинулся на спинку кресла.

— Любезнейший, мы где находимся? У Донона или в присутственном месте? Разве это кабинет для приема?

Лакей поклонился и вышел.

— Спокойно, князь, — сказал доктор. — Я пойду гляну, что за господин.

Через минуту он ввел человека в черном фраке и цилиндре, смуглолицего, с добролюбовской бородой.

— Вот кто осмелился нас обеспокоить, — сказал доктор, подставляя гостю темно-красное бархатное кресло.

Натансон сел, взял ломоть хлеба, намазал его икрой.

— Голоден как пес, — сказал он, — Замотался. От меня, господа, вам не скрыться. Знал, что вы сюда нырнете. Чуял даже, что именно в этом кабинете засядете. Однажды тоже здесь скрывался. Страж хорошо вышколен. К двери никак не допускает.

— Как же, в кабинетах только высокие чины отдыхают, — сказал Веймар. — Хвала Донону. Как там наши обитатели серого дома? Выбрались благополучно?

— Вышли да еще потолкались в толпе у госпиталя, поахали вместе с другими, поудивлялись, как такое могло случиться средь бела дня. У Корниловых жандармы уже побывали. Ничего подозрительного не обнаружили. Квартира вам, князь, приготовлена. Весьма надежная. Паспорт дает наш человек — Левашев. Будете жить под сей фамилией.

— Он должен выехать в Англию, — сказал доктор. — Побудет сутки-другие у меня на даче, отвезем его в Финляндию, там доберется до какого-нибудь дальнего порта, переправится в Скандинавию, а оттуда — прямо в Эдинбург.

— Хорош план, — усмехнулся Марк. — Кропоткин останется в России, — отрезал он.

— В России его схватят через несколько дней.

— Так скоро не схватят. А схватят, что ж поделаешь. Надо рисковать до конца. Кропоткин нужен нам здесь.

— Он нужен науке.

— Наука обойдется и без него. Нам теперь не до науки. Кропоткин отдал себя революции. Назвался груздем — полезай в кузов. России грозит затишье. Мы этого не можем допустить. Пока вы сидели, Кропоткин, москвичи сколотили было Всероссийскую социально-революционную организацию, но она уже успела погибнуть. Разгромлено и наше общество. Образовалась пустота. Надо немедленно создать новое общество. Не общество, а партию. Нужны стойкие борцы. В Петербурге уцелели некоторые старые наши товарищи, появились новые. Я выманил из Швейцарии Веру Фигнер. Не хотела покидать университет, а вот покинула. Вернутся из-за границы Кравчинский, Клеменц, приедет с юга Перовская. А вы собираетесь в Англию. В канун нового большого дела.

— Я никуда не собираюсь, Марк Андреевич, — сказал Кропоткин. — Остаюсь в России.

— И прекрасно. Надо создавать сильную партию, иначе мы окажемся позади рабочих. Слышали? В Петербурге зарождается столичный рабочий союз. Вроде одесского «Южнороссийского союза рабочих».

— Рабочие союзы?! — загорелся Кропоткин. — Южный и северный? Знаменательно! Как у декабристов. Но эти союзы пойдут гораздо дальше. В Петербурге и в Одессе! Как раз там, где у нас была наиболее тесная связь с рабочими.

— Да, рабочие могут основать свою всероссийскую организацию, и нам стыдно было бы плестись позади них. Мы должны создать истинно народную партию, а для таковой партии нужна серьезная программа. Так что оставайтесь, Кропоткин. Дел у нас много.

— Нет, он должен все-таки выехать, — сказал Веймар. — Хотя бы на полгода. Впрочем, не будем спорить. Едем на дачу. Через два-три дня вы сами убедитесь, что оставаться в России Кропоткину невозможно.

Доктор был прав. Через два дня вся огромная машина сыска была пущена в полный ход. Сотни тайных агентов, жандармов, полицейских и дворников шныряли по городу, высматривая в толпах невысокого человека с темно-русой бородой и голубыми глазами, фотокарточки которого, спешно размноженные, были розданы всем ищущим. Вокруг дома, где товарищи хотели укрыть беглеца, уже сновали шпионы. В пограничные города и ближайшие губернии летели циркуляры Третьего отделения. Всей столице стал известен приказ царя — разыскать опасного преступника во что бы то ни стало.

Преступник отсиживался на даче Веймара, в глухом саду, в стеклянной беседке, сплошь заросшей кустарником и плющом. Ночами его навещали поочередно друзья. С родственниками он видеться, конечно, не мог. И не мог без боли думать о судьбе Лены и Кати. Соня Лаврова, внезапно появившаяся весной в столице, сразу же куда-то исчезла, как только обняла освобожденного узника.

Вечерами на дачу возвращался доктор. С ним приезжал Натансон. Но однажды Марк появился в беседке ранним утром, когда Кропоткин, успев лишь выпить чашку кофе, присел на плетеный диванчик просмотреть свежие газеты. Мрачный и злой, Марк несколько минут молча шагал из угла в угол. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, яркими пятнами скользили по его рыжей распахнутой епанче, напоминавшей пеструю барсовую шкуру.

— Что, неприятная новость? — спросил Кропоткин.

— Собирайтесь, вас ждет во дворе карета, — сказал Натансон, еще пуще хмурясь. — Поедете в Финляндию. Так решено. Здесь оставаться больше невозможно.

— В пограничных городах Финляндии меня ждут сыщики, — сказал Кропоткин. — Я только что прочел об этом в шведской газете.

— Надо миновать эти города. Доктор верно советовал — пробирайтесь дальше на север, там переправитесь через Ботнический залив, а в Швеции вас уж не возьмут.

— Что ж, двинемся, раз так решено. Да, придется ехать окольными путями.

— В карете вас ждет сопровождающий. Надежный товарищ. Хорошо знает тамошние дороги.

— Ну, Финляндия и мне достаточно знакома.

— Тем лучше. Проскочите. Вот вам небольшое пособие. — Натансон вынул из кармана бумажник. — От общества. До Англии хватит вам, а там заработаете.

— Жаль, с друзьями не пришлось проститься.

— Ладно, не на век уезжаете. Вернетесь, как поиск затихнет.

Кропоткин надел фрак и цилиндр. Натансон покачал головой.

— Не дорожное одеяние, — сказал он и, сняв с себя епанчу, накинул ее на отъезжающего.

Они вышли из тенистого сада во двор, залитый солнцем. У кареты Натансон торопливо обнял товарища и подтолкнул его к открытой дверце. Он не расчувствовался, не взгрустнул на прощанье, этот суровый Марк.

Кропоткин сел в двухместный экипаж, пожал руку сопровождающему и повернулся к оконцу, приотдернув занавеску. Натансон махнул рукой кучеру — погоняй, погоняй!

Карета миновала дачные усадьбы, пересекла заросший тальником овраг с речушкой, поднялась на взгорок и мягко покатилась по серой пыльной дороге через овсяное поле. В белесой зелени поодаль Кропоткин увидел бурый горбатый валун и грустно улыбнулся. Едем, братец, в твои родные горные места. Твое подледное невольное странствие закончилось десятки тысяч лет назад, а наше только начинается. Другие ледники гонят нас в чужие далекие страны. Россию постигло социальное оледенение. Да, после кратковременного обманчивого потепления шестидесятых годов наступили снова холода и к началу семидесятых надвинулись еще более мощные льды. Только революция может растопить эти вековые ледяные толщи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Я не думал пробыть за границей более чем несколько недель или месяцев; ровно столько, сколько нужно, чтобы дать улечься суматохе, поднятой моим побегом…

Случилось, однако, так, что я уже не возвратился в Россию. Меня скоро захватила волна анархического движения, которая как раз к тому времени шла на прибыль в Западной Европе.

П. А. Кропоткин. 1899 г.

«Случилось, однако, так, что я уже не возвратился в Россию». Нет, он вернулся. Через сорок лет после побега. Так долго не возвращался он не только оттого, что подхватила европейская волна, но и потому, что непроходимыми оказались для него ледники, сковавшие Россию. Революция семнадцатого растопила льды империи. И в бушующие потоки бросились былые изгнанники, покинувшие западные убежища, вырвавшиеся из тюрем, ссылки и каторги. Поспешил вернуться и Петр Кропоткин. Он попал в самые мощные и грозные водовороты — в петроградский, потом в московский. Но почему же год спустя, в мае восемнадцатого, он оказался в заводи? Почему в то именно время, когда противоборствующие силы всемирной битвы напряглись до последнего предела, когда революция должна была победить или погибнуть, он, Кропоткин, всему свету известный революционер, выехал из столицы осажденной республики и приютился в уездном Дмитрове, в опустевшем доме бывшего предводителя дворянства? Укрылся от этой великой битвы? Но не он ли так неутолимо жаждал ее десятки лет? Не он ли в годы эмиграции так яростно громил своими взрывными газетными статьями капиталистический государственный строй? Не его ли негромкий вибрирующий голос, призывающий к революции, набатно звучал на митингах и собраниях в Швейцарии, во Франции, потом в Англии? Не его ли пламенные «Записки революционера» распаляли борцов многих стран? Да только ли «Записки»? А «Речи мятежника», а «Завоевание хлеба», а «Великая Французская революция», а многое другое… Что же теперь славный ратник удалился от бури? Его ведь так ждали! На Финляндском вокзале июньской ночью прошлого года его встретила многотысячная пестрая толпа — от солдат и рабочих до министров Временного правительства и лидеров разных партий. Борьба партий за власть не могла увлечь глашатая безвластия. Это понятно. Но почему же он, ныне главный теоретик анархического коммунизма, не возглавил анархическое движение в дни революции? Устал? Да, он пережил долгие годы преследования, годы русских и французских тюрем, десятилетия сверхчеловеческого труда. Пережил тяжелейшие утраты — самоубийство ссыльного брата, смерть сестры, гибель многих братски близких людей. Ему семьдесят пять лет, но этот невысокий обаятельный старик, ясноглазый, с белой, широкой, на всю грудь, бородой, еще легок, быстр и горяч. Лета не охладили его кипящей мысли, не остудили пыла души. Он мог бы сражаться в центре сокрушительной битвы. Однако вот оставил одну столицу, затем другую и поселился в тихом Дмитрове, известном лишь древними потрясениями. Почему?..

Московские друзья помогли ему перебраться, помогли привести в порядок запущенное жилье и уехали. Уехала и дочь Саша, уехал ее муж Борис. Петр Алексеевич остался с женой.

— Вот оно, наше пристанище, милый друг, — сказала Софья Григорьевна, когда они, проводив шумную компанию, вернулись с вокзала в деревянный четырехкомнатный дом, вновь опустевший после двухдневной сутолоки устройства. — Исколесил ты, родной мой, весь мир и попал в этот захолустный городок.

— Что ж, Соня, это эпилог нашей жизни, — сказал Петр Алексеевич. Он стоял у окна и смотрел в огород, захламленный остатками какого-то разрушенного строения — обломками бетона и кирпичами, еще не скрытыми пустырной травой, едва пробившейся.

— Я чувствую, отсюда нам никуда не выбраться, — вздохнула Софья Григорьевна и опустилась на корточки перед грудой еще не разобранных книг.

— Знаешь, Соня, дом и усадьба напоминают мне наше первое английское жилище в Гарроу.

— Никакого сравнения. Тут взбаламученное захолустье, там покой, тишина и рядом Лондон. Уютный коттеджик, культурный огород, который доставлял мне истинное удовольствие.

— Огород и здесь мы с тобой возделаем. — Петр Алексеевич отошел от окна, тоже присел на корточки и стал разбирать книги. — Возделаем огород, засадим его картошкой, капустой, помидорами. С конца июля сможем жить на овощах. Да и с хлебом здесь, наверное, полегче — кругом деревни, и не такие уж разоренные, как под самой Москвой. Не будем стоять в очередях за четвертушками и восьмушками. Отдохнем годик и вернемся в Москву.

— Нет, я не хочу в хаос… И по такой адской дороге…

— Но хаос, Соня, не вечен.

— Мне кажется, ему не будет конца. — Софья Григорьевна поднялась, взяла стопу книг, отнесла ее в кабинет мужа, вернулась в гостиную и села боком к роялю, облокотившись на клавиатурную крышку. — Я смертельно устала, дорогой мой, — сказала она, опершись щекой на ладонь. — Ехала в революционную Россию, полная сил и надежд, и вот за год все во мне рухнуло. Прости мое отчаянье, родной. В Петрограде я еще жила надеждами, в Москве крепилась, поддерживала тебя, твою работу, а сейчас увидела со стороны все пережитое в столицах и поняла… Нет, ничего я не поняла. Ничего понять в таком хаосе невозможно. Куда мы попали? Мы здесь лишние…

Петр Алексеевич смотрел на жену с нестерпимой жалостью. Никогда она не бывала такой беспросветно печальной, такой подавленной. Никогда не выглядела такой старой. Что осталось от той румяной черноокой девушки, приехавшей из Сибири в Европу постигать естественные науки? Он встретился с ней на третий год заграничной жизни. В Женеве, в университетской библиотеке. Встретился и по открытому доброму ее взгляду мгновенно узнал, что это она — та, за которую он когда-то принял Платонову, — по легким частым шагам в тюремном коридоре. С Платоновой он потом свиделся в Цюрихе, но она уже была с эмигрантом-кавказцем, а он — с Соней. В тихой, задумчивой сибирячке он сразу увидел верную подругу, готовую делить с мужем все, что ни преподнесет ему жизнь. И он не ошибся. С первых же дней она легко вошла в круг его интересов и трудов. Выехав потом с ней из Женевы в горный тихий Кларан, он написал там множество лучших и наиболее горячих статей для своей газеты «Бунтовщик». Там же он за год одолел большой научный труд — описание Азиатской России, которое заняло два тома во «Всеобщей географии» Элизе Реклю. Там, в Кларане, в общении с друзьями-анархистами и местными рабочими, он вынашивал свою целостную социальную теорию. Прекрасно жилось и работалось в горах рядом с любимой и любящей женой, по соседству с Реклю, истинным другом, ученым, великим человеком, бывшим гвардейцем Парижской коммуны. Да, хорош и плодотворен был этот год! И если бы не преследования… Европейские правительства уже готовы были накинуть узду на ярого врага буржуазных государств. Но более серьезно грозило другое. В России один за другим прогремели взрывы народовольцев, и последний из них громыхнул на Екатерининском канале, под ногами императора. После смерти отца его наследник, повесив цареубийц, повелел начисто истребить «Народную волю». Правительство, полагая, что рука террора тянется из-за границы, сочло, видимо, самым опасным преступником легендарного беглеца, который не только укрылся в Европе от кары, но и возымел наглость кричать там, защищая русских революционеров и осуждая жестокую расправу над ними. Да, и в своих многочисленных речах, и в газетных статьях он считал своею святою обязанностью нести ответственность за их действия, хотя террор как средство революционной борьбы отрицал. Швейцарский федеральный совет, избегая гнева грозной русской монархии, изгнал опасного эмигранта из страны. Изгнанник должен был немедленно покинуть горное побережье Лемана и друзей. Соне тогда надо было готовиться к последнему университетскому экзамену на степень бакалавра естественных наук, но она не поехала в Женеву, а пошла с мужем пешком через горы во Францию. Она приняла это изгнание весело. Дорогой все смеялась, представляя себя, шагающую с котомкой, протопопицей Марковной, бредущей с Аввакумом по Сибири. «Добро, Петрович, ино еще побредем», — говорила она каждый раз, отдохнув на обочине горной тропы и трогаясь дальше в путь. Поселились тогда во французском городке Тононе, на побережье того же Лемана, чтобы Соне ближе было ездить в Женеву сдавать экзамен. Но не успела она его сдать, как в Тонон пришла весть из России (по цепочке: отставной властелин Лорис-Меликов — Салтыкову-Щедрину, тот за границу — Тургеневу, Тургенев — Лаврову), что «Священная дружина», взявшаяся охранять нового царя и его трон, вынесла опасному преступнику смертный приговор и послала за границу особого агента. «Преступник» не кинулся в бегство. Он объявил о заговоре «Дружины» в своей газете, сообщил о нем женевскому корреспонденту «Times» и продолжал работать, считая, что разоблачил заговорщиков. Но Соня на сей раз не на шутку встревожилась и упросила мужа уехать на время в Англию. Третий раз он ушел от ловушки в Европе. Четыре года назад его, тогда еще Левашева, едва не сцапала полиция в Бельгии. Он возвращался с заседания Всемирного социалистического конгресса в гостиницу. На крыльце его перехватили бельгийские и юрские друзья. «Ты раскрыт, немедленно уезжай». — «Не могу выехать, я же выбран секретарем», — сказал он и шагнул к двери, но тут Гильом, самый близкий юрский друг, схватил его за руку и потащил на площадь. Анархисту, не признающему никакого подчинения, пришлось, однако, подчиниться товарищу, тоже анархисту, не имеющему права подчинять. На площади, освещенной со стороны гостиницы и темной в глубине, их окружила толпа рабочих. Рабочие днем слушали на митинге приезжего оратора и теперь, прослышав, что ему грозит опасность, собрались его спасать. Они увели его ночевать на окраину города. Утром он выехал в Лондон, где мог на время укрыться и засесть в Британском музее за историю Великой французской революции. Музей имел огромные залежи европейских архивов, но начинающий историк не мог долго сидеть в тихом хранилище давно отшумевших событий. Вскоре он рванулся к живому революционному делу — примчался в Париж, чтобы объединиться со знакомыми товарищами и помочь возродиться рабочему движению, которое только начинало дышать после давнего разгрома Парижской коммуны. С рабочими приходилось встречаться сперва в кабачках и кафе, а потом они стали собираться на митинги. Однако правительство поспешило затушить едва пробившееся пламя — арестовало самых опасных агитаторов. Полиция усиленно искала Левашева, но он успел уже превратиться в Кропоткина, прописавшись под своей фамилией. Потом переехал в Швейцарию и три года жил почти вне опасности, пока не изгнали оттуда. Затем этот смертный приговор. Тут уж грозила прямая гибель, Соня спасла. Около года прожили в Лондоне и вернулись в Тонон, поселились у прежней доброй хозяйки. И вокруг ее дачного дома сразу закишели русские шпионы. Не оставила без внимания этот скромный домик и французская полиция, которой надо было непременно знать, чем занимается опасный квартирант. А он опять редактировал газету и писал. Писал не только для своего «Бунтовщика» и других газет. Писал научные обозрения для английского журнала «Девятнадцатое столетие». Писал статьи о России для Британской энциклопедии.

Во Франции волновались углекопы и лионские ткачи, читатели «Бунтовщика». Нарастало анархическое движение. И когда в Лионе взорвались динамитные патроны в богатом кафе и в рекрутском присутствии, полиция забрала шестьдесят анархистов. Редактор «Бунтовщика», давнишний противник всякого террора, не призывал ни к каким взрывам, однако схватили и его. Арестовали как раз в ту ночь, когда умер от туберкулеза Сонин юный брат. Полицейские не разрешили ему похоронить шурина, увезли перед рассветом в Лион. Соня осталась с покойником одна. Спасибо, примчался извещенный телеграммой Реклю, примчались другие друзья и помогли ей в беде. Вскоре она приехала в Лион на свидание с мужем. И потом он дважды в неделю видел ее в кричащей и плачущей толпе за тремя решетками. Им тоже приходилось кричать во весь голос, но они не плакали, успокаивая друг друга. Лионский суд приговорил его к пятилетнему тюремному заключению. Заступились левые депутаты парламента, заступились знаменитые ученые, писатели, поэты — Спенсер, Фламмарион, Ренан, Гюго, Суинберн, но французское правительство не вняло никакому протесту. Осужденного увезли в центральную тюрьму Клерво. В России сидел он в крепости, здесь — в бывшем монастыре. В Петропавловке он работал, в Клерво ему тоже в этом не отказали. Тогда, восемь лет назад, работу выхлопотали петербургские географы, теперь — сотрудники Британской энциклопедии. Соня училась в Париже, посылала оттуда и привозила книги из академии и от Эрнста Ренана. Жилось узнику не так уж плохо. Но не зря основатель древнего монастыря, построив его в лесной и болотистой глуши, назвал это место Долиной Горечи. Только потом, когда монахи высушили болота, аббатство обрело новое имя — Клерво. Однако древние болота еще не совсем, вероятно, высохли, еще дышали, казалось, какой-то заразой, и обитатели Клерво часто болели. Соне разрешали свидания с мужем, и однажды она увидела его сраженным малярией и цингой. Она не вернулась в Париж, где готовилась к экзаменам на степень доктора естественных наук, а поселилась в деревушке у монастырской, то бишь тюремной, стены. Добившись ежедневных свиданий с больным, она приносила ему обеды и лечила его. Вскоре он оправился и снова принялся за работу, но она так и не уехала в столицу Франции, оставшись ждать освобождения мужа. Она писала о его положении Лаврову в Лондон. Петр Лаврович нажал на все доступные ему пружины европейской прессы, и сочувствующая печать пошла в наступление за освобождение Петра Кропоткина и Луизы Мишель, сторонницы его идей, революционерки, известной со времен Парижской коммуны. Этот бой длился около двух лет. И Соня наконец дождалась того часа, когда она последний раз вышла за ворота Клерво — под руку с мужем. В Париже он снова взялся было за пропаганду, но прочитал в рабочем квартале только одну лекцию: русская верноподданническая пресса, недовольная освобождением опасного бунтаря, требовала его изгнания, и ему пришлось покинуть Францию, чтоб не попасть в лапы ее властей.

В Англии, куда он бежал из России и где дважды спасался от европейского преследования, на него свалились новые беды. Соня заболела тифом, а едва она оправилась, пришла весть о смерти брата, застрелившегося в Томске. Это горе, ни с чем не сравнимое, облегчило только рождение дочери Саши, которую назвали именем дяди.

Англия соединила Кропоткина со старым петербургским другом Кравчинским, а потом и с недавней соузницей Луизой Мишель, перебравшейся в Лондон. Митинги и рабочие собрания сблизили его с Бернардом Шоу, Уильямом Моррисом, художником и писателем-социалистом, с младшей дочерью Маркса Элеонорой. Нашлись помощники задуманного им нового издания, и он основал с ними газету «Свобода». Он продолжал писать и для бывшей своей газеты, посылая статьи во Францию. Раньше статьями «Бунтовщика» он больше громил ненавистный капиталистический мир, теперь же, не ограничиваясь критикой, писал о будущем анархическом коммунизме — разрабатывал свою давнюю идею, опираясь на факты истории, на законы природы, открытые наукой. Он закладывал основы книги, которую обдумывал еще в Петропавловской крепости, вспоминая свою программную записку. Сотрудничая в журнале «Девятнадцатое столетие» и в Британской энциклопедии, он все больше переходил от устной пропаганды в теорию революции, в историю, в науку. Его жизнь становилась все устойчивее, безопаснее. И Соня была весьма и весьма этим довольна. Но когда он, заслышав первый гром первой русской грозы, стал рваться в Россию, жена не только не уговаривала его, но и сама торопилась с выездом. Тогда не удалось им приехать, а нынешнюю великую битву они застали в самом разгаре. Битва бушует второй год, и не известно, когда и как кончится, и Соня вот впала в отчаянье, не видя конца «хаоса». В Москве все переносила мужественно. Зимой, когда перебирались с десятками ящиков книг с одной тесной холодной квартиры на другую такую же, из одного конфискованного частного дома в другой, тоже подлежащий национализации, она добродушно посмеивалась: «Что ж, друг мой, осуществляются идеи твоего „Завоевания хлеба“. Ты еще двадцать лет тому проектировал экспроприацию частных владений. Предупреждал, чтоб революция не остановилась в этом на полпути. Она, как видишь, не останавливается, так что примем все как должное». Нет, принять все как должное она не смогла. Возмутилась, отчаялась. Выбилась из сил, бедная. Не по летам ей такие тяжелые переживания.

Он подошел к ней, поцеловал ее в голову, в пробор волос, поредевших, поблекших, когда-то иссиня-черных.

— Прости, Соня, это я вовлек тебя, — сказал он. — Конечно, мы могли бы остаться в благодатном приморском Брайтоне.

— Нет, в Брайтоне остаться мы не могли, — вздохнула она.

— В том-то и дело, что могли бы, но не смогли. Невозможно было остаться в стороне от таких величайших событий. — Он зашагал по неприбранной, с грудами книг у стен гостиной. — Да, Соня, ты права — в России хаос. Но в этом хаосе рождается новый мир. Роды мучительны. Разруха, голод, интервенты, белые армии. Всюду гуляет смерть — бои, расстрелы, тиф. Но революции не бывают легкими. Я одну пережил, когда писал ее историю. Реально пережил, не только в воображении, ты это знаешь. Поверь, она была не менее сурова. А ведь наша революция шагнула далеко за пределы, до каких дошла Великая французская. Да, большевики отвергали и отвергают наш общественный идеал, но они делают главное — до основания разрушают отживший социальный строй. Остается главная задача революции — созидание нового. И тут, Соня, мы не лишни. Знаешь, я решил написать книгу, за которую несколько раз брался в Англии.

— «Этику»?

— Да, еще в Москве хотелось вернуться к ней, но там, ты видела, было не до этого. Теперь освободился от митингов, от корректур и можно взяться за первостепенное дело, завершающее. Еще одно последнее сказанье…

— Кому нужны сейчас этические сочинения? Основа твоей «Этики» — взаимная помощь, а здесь идут взаимные смертельные раздоры.

— Именно теперь-то и надо положить начало новой этике. Она так необходима людям, которым предстоит строить жизнь на новых нравственных началах. После таких всемирных потрясений человек должен задуматься, как ему дальше жить. Нет, я должен написать «Этику». Должен! Во что бы то ни стало!

Софья Григорьевна покачала головой.

— Неуемная ты душа, Петруша. Все такой же, хоть и бел как лунь. Переиздаются твои старые книги, посмотрел бы, как воспримут их теперь в России, а тогда уж брался бы за новую.

— Нет, с «Этикой» тянуть нельзя, это же будет итог всего, что я написал. Завершение всей моей работы. Только бы успеть. Завтра засяду.

— А огород? — улыбнулась жена.

— Одно другому не помешает. Возделаем и огород. Помогу.

— Ладно уж, обойдусь без твоей помощи, садись за свою «Этику».

Назавтра он принялся за свое главное теперь дело. Половина библиотеки оставалась еще в гостиной, и он уже во время работы отыскивал в грудах нужные книги, переносил их охапками к себе и расставлял по полкам. Через неделю плотные ряды книг, поднявшиеся от пола до потолка, заняли все стены его комнаты (Брокгауз не вместился), осталось лишь место для небольшого сафьянового дивана. Софья Григорьевна за эту неделю нашла прислугу, очистила с ней усадебную землю от завала бетонных и кирпичных обломков, нашла потом человека с лошадкой и плужком, и тот вспахал и помог засадить картошкой огород, занимавший центр старого липового сада. Петр Алексеевич, стыдившийся в первые дни, что не принимает участия в обработке земли, мог теперь без угрызения совести сидеть над «Этикой».

Да, эта книга должна была явиться итогом его многих трудов, а непосредственной ее предшественницей была «Взаимная помощь как фактор эволюции». Над той он размышлял и работал годами, изучая факты взаимной помощи последовательно — в животном мире, среди дикарей, среди варваров, в средневековом городе и, наконец, в современном обществе. Мысли о природном происхождении нравственности начали у него проклевываться еще во время сибирских путешествий, когда он, познакомившись с открытиями Дарвина, только что обнародованными, наблюдал за жизнью диких животных. Эти мысли не оставляли его и в Петропавловской крепости, и в Клерво, куда он попал, уже прочитав в «Трудах Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей» доклад зоолога Кесслера, в котором впервые было высказано предположение, что в природе рядом с законом борьбы за существование действует и закон взаимной помощи. Голос Кесслера тогда мало кто услышал: шумно торжествовали разноголосые дарвинисты. Однобокие последователи Дарвина, скорее мальтузианцы и ницшеанцы, переносили закон борьбы за существование в социальную среду («гибель слабых целесообразна»). И когда серьезный английский ученый Гексли, опираясь на этот закон, выступил со своей жестокой статьей, направленной против идей социализма, Петр Алексеевич, вооруженный изученными фактами и подготовленными доводами, пошел в наступление на социальный дарвинизм, оправдывающий классовую иерархию. Чтобы доказать, что взаимная помощь в природе и в человеческом обществе является другой стороной естественного отбора и не менее существенным фактором эволюции, он с жаром принялся за давно задуманную книгу. Работая над ней, он уже прокладывал путь к «Этике», которой и предстояло теперь завершить труды всей его жизни. Только бы успеть ему управиться! Здоровье, как ни бодрись, заметно падает. Впервые взбунтовалось сердце почти два десятилетия назад. Тогда оно долго отказывалось нормально работать, и в конце концов пришлось выехать из Бромли, лондонского пригорода, на берег Ла-Манша. Брайтонский климат успокоил сердце, но в нынешнее тяжелое время оно в любой момент может забастовать. Соня всегда настороже, особенно теперь. Не позволяет перегружаться, ограничивает в работе, прогоняет на прогулки.

Гулять молодцеватый старичок выходил в элегантном английском костюме, в светлой фетровой шляпе, с черной тростью. Прямой, легкий, как-то особенно чистый, он выходил из сада, за углом забора поворачивал на Сергиевскую улицу и поднимался по ней к старинному парку. Тут останавливался отдышаться (никак не мог приучить себя к тихой ходьбе). Потом надолго погружался в прохладные недра тучного березово-липового леса. И в свои мысли. Иногда он отправлялся гулять по другому пути. Не сворачивал на Сергиевскую, а шел прямо к зеленому крепостному валу, поднимался на него и ходил вокруг древнего кремля, который в двенадцатом веке был начисто сожжен Святославом Черниговским, а в тринадцатом дважды до основания разрушался ханскими ордами. Воинствующая знать разрушала, а изнуренный люд продолжал строить и строить. Двадцатое столетие, разразившееся такой небывалой народной бурей, должно положить конец этому неравному состязанию разрушителей и строителей, думал Петр Алексеевич. Он ходил кругами по валу, обозревая кремлевские церкви и дома, живописный городок, тонущий в зелени, окрестные леса и поля, деревеньки и отлогую долину Яхромы, обращающуюся вверху в широкую пойму.

К людям города он присматривался еще со стороны, не торопясь вступать в тесные сношения с ними, чтобы не отвлекаться от начатой работы, пока по-настоящему в ней не укрепился. Некоторые горожане, узнав, видимо, кто такой этот красивый старик с белой бородой во всю грудь, уже здоровались с ним, и он поспешно и радушно им кланялся, снимая шляпу.

Однажды, проходя по улице мимо деревянного зелененького дома, он увидел через открытые окна столы с камнями и молодых женщин, разбирающих на полу древесные ветки. Он замедлил шаги, потом, глянув на открытую калитку, завернул во двор и вошел в помещение, просторное, с двумя рядами столов вдоль стен и огромной печью посреди. Женщины торопливо встали.

— Простите, я отвлек вас от занятия, — сказал он, сняв шляпу. — Захотелось посмотреть, что вы тут созидаете. Кажется, музей?

— Да, это будет музей, — сказала девушка, похожая на петербургскую курсистку далеких семидесятых годов. — Проходите, пожалуйста, посмотрите.

Он пошел осматривать все то, что помещалось на столах, — камни, горшки с землей, папки с растениями, кучки мха, пласты дерна и торфа… Женщины тихо двигались за ним, а «курсистка» рассказывала ему о союзе кооператоров, который имеет отдел культуры, библиотеку, типографию, а теперь вот создает музей краеведения.

— Очень хорошо, что вы зашли, Петр Алексеевич, — говорила «курсистка». — Я слышала, что в прошлом вы занимались географией и геологией. Хотела просить вас, чтоб помогли разобраться.

— Рад помочь, — сказал он. — Прекрасное дело начинаете. Люди труда становятся теперь хозяевами своего края, и они должны знать его природу. Страна окружена белыми армиями и войсками интервентов, всюду гремят бои, а вы уже закладываете основу новой культуры. Прекрасное начало. — Он подошел к мамонтовым бивням, лежащим на длинном столе.

— Загадочные диковинки, — сказала девушка. — Наши ученики часто находят их в северной части уезда.

— Загадка простая. Широкая долина Яхромы в северной стороне — это ведь ложе бывшего послеледникового озера. Мамонты гибли в болотных топях. Вот я вижу тут пласты торфа — это тоже памятники древних болот. Ваш музей может заняться исследованием торфа. Как с научной целью, так и с практической.

— А кооператоры уже начинают хозяйственное освоение торфа.

— Уже теперь, в такое тяжелое время?

— Да, теперь.

— Весьма знаменательно! Люди почувствовали себя хозяевами земли и берутся за важнейшие общие дела, не ожидая указания сверху. Это свободный почин.

Он долго и дотошно расспрашивал о новой жизни уезда. Аня (так назвалась «курсистка») была работницей культурно-просветительного отдела кооператоров и готовно обо всем рассказывала, рассказывали и другие молодые женщины (дмитровские учительницы), обступившие юношески любознательного старичка.

Расставшись с ними, он не пошел гулять, поспешно вернулся домой и, возбужденный, радостный, обрушил на Софью Григорьевну свои новые впечатления и обновленные мысли о кооперации — главной носительнице его социалистических идей.

— Вот он, Соня, вот истинный путь преодоления хаоса и разрухи, — говорил он, рассказав о жизни местных кооператоров. — Народ, именно сам народ наведет порядок, не ожидая указаний правительства. Правительство республики свое сделало. Большевики передали землю крестьянам, а крестьяне сумеют распорядиться ею по-хозяйски — крестьяне, объединенные кооперацией. Кооперация — верный путь к коммунизму.

— Ну, вскочил на своего конька, понесся — не остановить, — сказала с улыбкой Софья Григорьевна. — Не резвись, побереги сердце. Мечешься, как молоденький.

Он действительно метался по столовой вокруг стола, приготовленного к обеду, — ожидали пустые тарелки, открытая парящая кастрюля и три крохотных ломтика черного хлеба на блюдце.

— Садись, ретивый, остынь.

Прислуга, Марья Филипповна, разлила овсяный суп, который и составлял весь обед.

— Не взыщите, мяса и сегодня не могла достать, — сказала она. — Рынок пустой, продавали двое говядину — одни кости. И те нарасхват. Сто двадцать рублей фунт. Я не решилась взять.

— Ничего, старикам можно обойтись без мяса, — сказал Петр Алексеевич. — Скоро огород будет кормить.

— Купить бы вам корову. С молоком легче жить. Хозяин-то продает ведь скотину. Вам, поди, по сходной цене уступит. — Марья Филипповна говорила о владельце усадьбы Олсуфьеве.

Последнее время в Москве Кропоткины жили в национализированном доме князя Евгения Трубецкого, где частенько бывал Дмитрий Адамович Олсуфьев, который и предложил им поселиться на его «дмитровском пепелище, пока оно не реквизировано большевиками», и старики без сожаления оставили свое временное жилище, холодное, тесное и такое шумное (кругом непрестанный топот и гвалт вселяющихся и выселяемых), что работать можно было только глубокой ночью, когда затихали окрестные комнаты и коридоры.

— Разве Олсуфьев еще имеет скот? — спросил Петр Алексеевич.

— Осталась корова с телкой. Они в его имении содержатся, в Обольянове. И он продает их. Я от бывшего скотника слышала, ему и велено продать. Купите. Перегоним корову и телочку сюда, я буду пасти за городом. А осенью можно сена купить, сено еще привозят на рынок.

— Может быть, и вправду обзавестись нам хозяйством? — сказала Софья Григорьевна.

— Боюсь, мы перейдем в класс собственников, — рассмеялся Петр Алексеевич. — Впрочем, есть выход — вступим в кооператив. Покупай, Соня. Ничего страшного.

— Хорошо, я куплю, — серьезно сказала жена. — А как с деньгами? Сытинских нам едва хватит до зимы. И с хозяином за мебель надо расплатиться.

— Сытин нам должен еще за одну книгу, она скоро выйдет, так что к осени получим… Марья Филипповна, как вы смотрите на дмитровских кооператоров?

— Толковые люди, хозяйство ведут умеючи. Только их почему-то в совдепе недолюбливают, косо на них смотрят.

— Косо? — удивился Петр Алексеевич. — Наверное, еще не понимают значения кооперации, этой великой силы. Она зарождалась еще в недрах старого строя, Пробивала и тогда себе дорогу. Помнишь, Соня, наших заочных курганских знакомых? Кстати, надо им написать… — Он встал и вышел из столовой в кабинет.

Курганцы когда-то часто писали ему в Лондон о своих кооперативных делах. Присылали свою «Народную газету», в которой однажды прочел он их смелое заявление, что сибирские кооператоры возьмут в будущем на себя все, что тогда делало земство.

Теперь он обращался через курганцев ко всем сибирским кооператорам.

«Вы знаете, — писал он, — в каком ужасном положении находится теперь Европейская Россия в тисках немецкого нашествия. Я уверен, его отразит русский народ, но, чтобы залечить глубоко нанесенные раны, потребуется не один десяток лет, и потому-то вы — жители Сибири — сможете во многом и очень многом помочь вашей Родине материально в виде жертв, а также развивая свое собственное благосостояние, разрабатывая непочатые богатства Сибири и помогая России возродиться в виде молодой федерации Соединенных Штатов. Только возьмитесь дружно за работу…»

Итак, он и в Дмитрове не остался в стороне от текущей жизни. Познакомившись вскоре с кооператорами, он обсуждал с ними пути развития кооперативного хозяйства. В доме будущего музея он помогал приводить в систему собранные материалы. И уже подбирал молодых учительниц и любознательных учеников в комиссию для исследования северной части уезда, то есть широкой речной долины — места послеледникового озера, где за многие тысячелетия скопились залежи торфа. Общение с людьми помогало ему в работе над «Этикой». После каждой встречи он садился за письменный стол с обновленными мыслями и подъемом настроения. Омрачало его и зачастую выбивало из равновесия лишь одно — вести с фронтов. Осадное окружение республики все опаснее сужалось. Гражданская война прорвалась теперь и в Сибирь. Продвинул туда ее Чехословацкий корпус, поднявший на пути эвакуации мятеж (происки интервентов, конечно). Эшелоны с войсками корпуса тянулись по великой магистрали от Волги до Японского моря. Белочехи и спешно сколоченные белогвардейские отряды за каких-то две недели захватили восемь городов. Но больше всего тревожила и злила Петра Алексеевича Германия. Она хозяйничала, как когда-то во Франции, на землях Украины, Польши, Литвы, Курляндии, Лифляндии, Эстляндии… Уже после Брестского договора, презрев его, она захватила Крым, взяла Ростов и теперь помогала генералу Краснову истреблять революцию на Дону и устанавливать там власть Всевеликого войска донского.

Германскую империю он ненавидел со времени осады Парижа, особенно с трагических дней падения Парижской коммуны. Десятилетиями, следя за ростом ее мрачной силы, он с тревогой ждал другого немецкого нашествия на Францию — страну его революционных надежд. А с девятьсот пятого года, разразившегося народной бурей в России, он с нетерпением ждал второй и уже победной революции на родине. В конце тринадцатого года Германия послала военную миссию в Турцию для обучения армии, и тут он убедился, что эта империя нападет не только на Францию, но и на Россию — другую страну надежд. И вот надвинулось лето четырнадцатого. Англичане и французы, съехавшиеся на брайтонский берег Ла-Манша отдыхать, беспечно купались в спокойных волнах, блаженствовали на песке под нежными лучами солнца, не чуя приближения всемирной катастрофы. Кропоткин седьмой год жил в Брайтоне, с того времени, когда врачи заставили его покинуть лондонский пригород и поселиться на этом курортном берегу Ла-Манша, в тиши уединения. Но его небольшой двухэтажный дом с фруктовым садиком недолго оставался тихим. Скоро и сюда, как в пригородный Бромли, стали один за другим приезжать русские эмигранты, французские и швейцарские товарищи, итальянцы, испанцы, ученые разных стран, путешественники, журналисты. В то лето, в воскресные дни, когда он отрывался от работы, в его гостиной собиралось до десятка весьма разных собеседников. И он всем, горячась, доказывал неизбежность всемирных бедствий.

— Война с каждым днем приближается. Ужасная, всесветная! Не видят этого только близорукие. Взгляните на газетные сообщения. — Он вскакивал и убегал вверх, в свой кабинет, через минуту с дробным топотом и треском сбегал по деревянной крутой лестнице и бросал на стол кипу газет. — Читайте, читайте! Разве не пахнут все известия пороховым дымом? Германия в любой час готова двинуть войска. Союзным странам надо немедленно объединить все силы, встретить врага сокрушительными ударами и в конце концов разгромить его. Нельзя медлить ни часа. Война вот-вот разразится.

…И она разразилась, эта всемирная война. И Кропоткин бросился в «бой». Враг всяких правительств, он кинулся на помощь правительствам России, Франции и Англии. Он принялся писать статьи для «Русских ведомостей», разоблачая захватническую наглость Германии и призывая всех, «кому дорого то, что было лучшего в европейской цивилизации, и то, за что боролся Интернационал», помочь «Европе раздавить врага самых дорогих нам заветов: немецкий милитаризм и немецкий завоевательный империализм». Его воинственно-патриотические статьи, публиковавшиеся в «Русских ведомостях», вызывали резкую критику большевиков, выступавших за поражение царского правительства в империалистической войне. Ленин уличил его, как и Плеханова, в «содействии благородному делу умножения снарядов», а в одной публикации насмешливо зачислил его в «рыцари шовинистической битвы». Кропоткин, однако, продолжал призывать к полному разгрому ненавистной кайзеровской Германии.

Он и теперь считал Германскую империю главным врагом революции. Жажда видеть это чудовище полностью раздавленным привела его, противника всякого государства, на Государственное совещание, созванное в августе семнадцатого года Временным правительством. Керенский настойчиво обхаживал революционера, вернувшегося с европейской славой. Встретив его на Финляндском вокзале, он потом не раз приезжал к нему на Каменный остров в роскошном темно-синем «Паккарде», а когда поднялся уже до премьерства, предложил ему, отрицателю власти, пост министра в своем «революционном правительстве». Петр Алексеевич круто осадил его. А вот поехать в Москву на совещание не отказался. Тогда, до этого совещания, он еще надеялся, что революция избежит гражданской войны, и решил обратиться ко всем партиям — объединить силы, разбить Германию, спасти революцию и довести ее до конца, до построения социализма. Решил также потребовать от Временного правительства провозглашения республики, пока не объявился диктатор.

В Москве Кропоткина поместили в Кремле, в Малом дворце, где родился Александр Второй, кумир его ранней юности, впоследствии враг и преследователь. Царь погиб, не успел покарать. Но его смерть должна была повлечь за собой и смерть «первейшего государственного преступника», как решила «Дружина». «Преступник», однако, остался жив. Он смотрел из окна дворцовой комнаты и видел на краю Ивановской площади, на линии фигурной решетки, золоченую галерею памятника, а под ее сенью — бронзового императора. Не удалось тебе, государь, остановить русское революционное движение, думал он. А ведь мог бы надолго его задержать, если бы дал полный ход начатым реформам и закончил их принятием конституции. Когда сама жизнь требует социального преобразования, а правители не идут на коренные реформы, они обрекают их желанный государственный строй на гибель. Эволюция, наталкиваясь на непреодолимые препятствия, прибегает к помощи революции. Вот чего ты не понимал, государь. А может быть, и понимал, но, колеблясь, не решался на смелые шаги. Тебя погубили государственные ретрограды. Ты слушал их, усиливал репрессии и заставил народников взяться за револьверы и бомбы. Революция надвигалась неотвратимо, и ты, государь, особенно твои преемники, сын и внук (где он теперь, кажется, в Тобольске?), невольно ее приближали, герметически закупоривая пары свободы, каковые и взорвали империю. Конец трехвековой романовской монархии. Теперь решается судьба новой России. Государственное совещание не решит ее, конечно. Но оно выявит, каково состояние революции.

Накануне совещания он узнал, что рабочие Москвы, протестуя против этого «сборища», начинают всеобщую стачку и готовы толпами выйти на улицы.

«Мы призываем товарищей воздержаться в этот день от уличных демонстраций и митингов, — обращалась к рабочим газета „Социал-демократ“. — Никаких манифестаций, никаких поводов к тому, чтобы гг. участники совещания могли преждевременно по частям пустить кровь рабочим… Да здравствует всеобщая стачка, наше первое грозное предупреждение, предостережение пролетариата гг. контрреволюционерам и их пособникам!.. Пусть не работает ни один завод, пусть станет трамвай, пусть погаснет электричество, пусть, окруженное тьмой, будет заседать собрание мракобесов контрреволюции».

Вот как! Он, Кропоткин, начав свою революционную жизнь среди рабочих и не прервав с ними связи за все долгие годы эмиграции, теперь попадал в «сборище» их врагов! Изволь порадоваться, ты — мракобес контрреволюции, думал он бессонной ночью в дворцовой комнате, где спокойно спали трое других делегатов — петроградские цикисты-меньшевики. Но ты же не представитель какой-либо партии, успокаивал он себя. Ты приехал на совещание как частное лицо. Независимое. Рабочие ни в чем не могут тебя упрекнуть. Большевики ведь тоже хотели выступить на совещании, но их не допустили, побоявшись какого-то разоблачения. Какого? Вот и надо посмотреть, что оно таит в себе, это «сборище».

Он вошел в зал Большого театра в три часа дня, как раз перед самым открытием совещания. «Пусть погаснет электричество», — вспомнил он. Нет, оно не погасло. Зал сиял торжественно и царственно. На сцене, за длинным бархатно-красным столом, сидело правительство с министром-председателем во главе. Ярусы и партер были уже заполнены. Продвигаясь по среднему проходу, Петр Алексеевич заметил, что проход этот разделяет делегатов на правых (солидных) и левых (разношерстных). На левой стороне он видел там и сям знакомые лица. Его заметила Брешко-Брешковская, народница семидесятых годов, многолетняя каторжанка, бабушка революции, как ее именовали ныне сопартийцы эсеры. Она закивала головой и показала ему на свободное кресло рядом с собой. Он прошел к ней и сел.

В зале еще стоял гул негромкого говора, и правительство не открывало заседания, ожидая полной тишины. Керенский, положив на бархат сцепленные руки, по-хозяйски оглядывал свое грандиозное собрание. За его креслом стояли, парадно вытянувшись, два гвардейских офицера — его адъютанты.

— Да, полновластие развращает не только царей, — сказал Петр Алексеевич. — Какое напускное величие.

— Александру Федоровичу можно это простить, — сказала Брешковская. — Правительство должно сегодня выглядеть внушительно. Посмотрите, как надменно смотрят на него генералы.

Генералы сидели около самой сцены, в бывшей императорской ложе.

Гул говора затих, и Керенский поднялся на трибуну. Водопадом хлынул шум овации. Правая сторона партера рукоплескала бурно, левая — потише, как и верхние ярусы. Хлопали и генералы в ложе, но как-то вынужденно, снисходительно. Керенский с величавой неподвижностью стоял за пюпитром трибуны, заложив пальцы за борт темно-серого френча. И вот он резко выдвинул руку, повелевая прекратить овацию.

— Временное правительство, — заговорил он медленно, с паузами, — созвало вас сюда, граждане… не для обсуждения программных вопросов…

— Но для чего же? — спросил Петр Алексеевич, повернувшись к Брешковской.

Та пожала плечами.

А с трибуны артиллерийскими снарядами падали слова угрозы, предупреждающие, заверяющие, что всякое выступление против власти будет подавлено железом и остановлено кровью.

Премьер (он же военный и морской министр) говорил о голодающих городах, о хозяйственной разрухе, о расстройстве транспорта, о падении производительности заводов и (уже яростно, быстро, захлебываясь гневом) о позоре русских войск, отступающих от линии фронта.

И опять угрозы, опять уверения в том, что у Временного правительства хватит сил установить такой порядок, чтоб русская армия стала «образцом дисциплинированности и подчинения младших старшим, а всех — власти верховной…».

После Керенского на трибуну один за другим поднимались его министры. Все они говорили о разрухе и о том, что только укрепление правительственной власти может спасти Россию от полного государственного развала и военного разгрома.

— Вот так, Екатерина Константиновна, — сказал Петр Алексеевич старой каторжанке. — Таковы речи «революционных» министров. Укрепление государственности, усиление власти, и ни слова о земле и воле. Где же забота о народе?

— И все-таки правительство надо поддержать, — отвечала «бабушка русской революции». — Если совещание его не поддержит, к власти придут генералы. Или большевики.

Одиноким и подавленным вышел Петр Алексеевич из театра. У колонн подъезда, где стояли вооруженные юнкера, охраняющие совещание, было светло, а дальше весь центр Москвы тонул во мгле. Значит, электричество все-таки погасло. Откуда же идет ток в театр? Предусмотрело правительство, нашло, вероятно, какую-то запасную электростанцию.

Трамваи по улицам не ходили. Бастовали четыреста тысяч рабочих, протестуя против заседающих. Рестораны, оставшиеся без прислуги, были закрыты. Даже повара и официанты присоединились к рабочим, бойкотирующим «сборище контрреволюционеров». Петр Алексеевич чувствовал себя отвратительно. Не появляться бы ему больше на этом одиозном совещании, но он хотел, однако, узнать, чем оно кончится. К тому же он должен был все-таки выступить с речью, с призывом к народному самоуправлению и к объединению всех сил в борьбе с Германией, заклятым врагом революции, с требованием провозглашения республики.

Перед открытием второго заседания он опять сидел в левой стороне партера, но не с Брешковской рядом, а с Плехановым, с которым он познакомился в Берне сорок лет назад, в годовщину Парижской коммуны, на демонстрации, когда тому и другому пришлось кулаками отбивать у полиции красное знамя… Да, тогда они могли сражаться и физически, а теперь… Завтра им предоставят слово, а сегодня они должны только слушать. Зал гудит гигантским ульем. Зал ожидает появления правительства. Но вдруг правая сторона поднимается и разражается бурей овации. Нет, появился не Керенский со своей свитой. Это вошел в бывшую императорскую ложу маленький сухой человек, смуглый, азиатского облика, в генеральском мундире с серебряным аксельбантом.

— Вот кого надо опасаться, а не Керенского, Петр Алексеевич, — сказал Плеханов. — Это главнокомандующий. Корнилов.

— Догадываюсь, — сказал Кропоткин. — Вероятно, правительство его вызвало? Тоже для угрозы?

— Не думаю. Должно быть, сам приехал. Правительству он здесь не нужен. Ни здесь, ни в Петербурге. Пусть воюет с Германией. Правительство ждет его фронтовых побед.

Корнилов стоял среди генералов, опершись руками на барьер ложи. Буря правой половины партера не утихала, а левая сторона, где сидели представители солдат, крестьян и рабочих, не поднималась и не рукоплескала.

— Солдаты, встать! — кричали правые. — Позор! Позор!

Но тут на сцене появилось правительство, и левая сторона поднялась с громовой приветственной овацией, а правая сразу села, оборвав рукоплескание, — значит, Керенский и другие министры не убедили вчера правых, не заставили их поверить в силу правительства, а Корнилов встревожил своим приездом левых, и они, вчера жиденько и вяло рукоплескавшие временной власти, сегодня вот дружно изъявляли готовность встать под ее защиту.

На трибуну поднялся точеный аристократ Набоков, депутат Первой Государственной думы, либерал, кадет, потомственный юрист (Кропоткин когда-то знавал его отца — сенатора-правоведа), ныне заправляющий делами Временного правительства. Он сразу заговорил, как и министры вчера, о необходимости сильной власти, единой, ни от кого не зависимой.

Набокова сменил на трибуне другой думский депутат, а того — третий.

Потом Керенский объявил, что Временное правительство сочло нужным вызвать верховного главнокомандующего, дабы он изложил перед собранием положение фронта и состояние армии.

Корнилов перешел из ложи на трибуну. Правая сторона зала встала, неистово аплодируя.

— Солдаты, встать! — опять кричали правые. — Позор! Холопы!

Корнилов, хмуро морщась, заговорил сердито, отрывисто, как перед военным строем. Он говорил о поражении на фронтах и требовал восстановления строжайшей дисциплины в армии.

— Требования довольно умеренные, — сказал Плеханов Кропоткину. — Я с опасением ждал, что он призовет к военной диктатуре, чтобы самому ее и возглавить.

Говоря о все понижающейся производительности военных заводов, Корнилов намекнул, что, если в тылу не будет применена суровая мера дисциплины, Россия скоро может потерять Ригу, а беспорядок транспорта заставит уступить врагу Молдавию и Бессарабию. Под суровой мерой он разумел, конечно, смертную казнь, но произнести эти слова верховный не рискнул. И правая сторона проводила его с трибуны весьма жидкими аплодисментами. Зато она бурно приветствовала поднявшегося на трибуну генерала Каледина, ожидая от него того, что недосказал Корнилов. И правые не ошиблись в ожиданиях. Каледин потребовал полного запрещения митингов и собраний, упразднения в армии всех советов и комитетов… Его слова потонули в таком шуме, какого, вероятно, не знавал еще зал Большого театра. Правая сторона ошалело рукоплескала, а левая ревела, кричала сотнями голосов:

— Контрреволюция!

— Не пройдет!

— Долой генералов!

Каледин терпеливо пережидал бурю и снова говорил, требуя самых решительных дисциплинарных мер в армии.

— И смертную казнь?! — крикнули с левой стороны.

— Да, — сказал Каледин.

Ревом и выкриками проводили его с трибуны солдатские, крестьянские и профсоюзные делегаты, а среди них ведь не было представителей рабочих, вовсе не признающих этого совещания, протестующих против него. Петр Алексеевич теперь вполне убедился, что революции не избежать большой гражданской войны, что начало ее таится сейчас в зале театра, в бывшей императорской ложе. И все-таки назавтра, когда уже отгремели речи таких тузов правой стороны, как Гучков, Родзянко и Шульгин, когда отговорили и многие представители разных организаций, когда дали слово никого не представлявшим Брешко-Брешковской, Плеханову и ему, Кропоткину, он не отказался, поднялся на трибуну.

Теперь, почти год спустя, после всего того, что за этот год произошло, ему смешно и стыдно вспоминать ту речь, не имевшую никакого практического смысла. Ему ли, автору истории Великой французской революции, вскрывшему ее глубокие противоречия, подробно описавшему столкновения французского народа с буржуазией, ему ли не понять было, что русская дворянско-буржуазная знать не пойдет с революцией до конца. Не прошло после того совещания и недели, как верховный сдал Ригу, а затем двинул войска на Петроград. Стало быть, для Корнилова и его сообщников более необходимой была не война с немецким нашествием, за которую ратовали все участники совещания, а война с революцией.

Ныне эта война со всех сторон огнем охватывала Центральную Россию, врывалась в ее внутренние пределы, даже в столицу республики, и быстро продвигалась по Сибири, и железнодорожная магистраль, занятая эшелонами Чехословацкого корпуса, являла собой бикфордов шнур, на всем протяжении которого один за другим вспыхивали мятежи. Недавно мятежники и белогвардейские отряды разгромили Советы в восьми городах, а теперь они захватили Симбирск, Уфу, Златоуст, Екатеринбург, Красноярск и Владивосток.

С тревогой Петр Алексеевич следил за Восточным фронтом. Гражданская война бушевала в Сибири, в стране его юношеских познаний, в стране его заочных друзей-кооператоров, на которых он возлагал надежды в помощи России, зажатой в тисках.

Однажды под вечер, просматривая только что полученные газеты, он вдруг ударил кулаком по столу, пулей вылетел из кабинета, выбежал из дома в огород, где жена полола гряды.

— Соня, — вскричал он, — белочехи захватили Казань и золотой запас! Весь золотой запас России!

— Золотой запас? — переспросила Софья Григорьевна, разогнувшись. — А как он попал в Казань?

— Увезли его из Петрограда, когда подступали немцы. Весь золотой запас! Россия может потерять его навсегда. Сибирь наши в конце концов отвоюют, но золото мятежники увезут во Владивосток, а оттуда — за океан. Как же не успели вывезти?! Ведь ясно же было, что белые дойдут до Казани, раз они взяли Самару, Симбирск и Уфу. Проворонили! Черт знает что! — Петр Алексеевич с досадой пнул башмаком жестяную пустую лейку, стоявшую на грядке, и лейка, пролетев по воздуху метров пять, упала в картофельную ботву.

— Ну что мне с тобой делать? — сказала Софья Григорьевна. — Дорогой, мильон раз твержу — нельзя тебе так волноваться. Ведь знаешь свое сердце, и все-таки… Побереги себя хоть для своей «Этики», если для меня не хочешь. Торопишься оставить меня одну?.. Каждый день страшные вести, так что же теперь — биться головой о стены? Неужто не в силах держаться спокойнее?

— Хорошо, хорошо, Соня, буду держаться. Не ворчи. Уже успокоился. Проживем как-нибудь без золота.

— То-то же, — улыбнулась она. — Посмотри, как цветут огурцы.

Он подошел к огуречной гряде, сплошь покрытой цветками, ярко-желтой под лучами предзакатного солнца. Опустился на корточки и раздвинул сплетение крупных шершавых листьев.

— О, появились уже крохотные плодики, — сказал он. — Дружное цветение. Пчелки слетелись. Копошатся, добывают для семьи пищу и огурцам помогают распложаться. Урожайное лето. Говорят, хлеба хорошие поднялись. Природа работает неостановимо. Создает блага, а люди никак не могут их справедливо поделить. Воюют.

Все могли бы жить в довольстве, думал он, смолкнув. Чего не хватало этой проклятой Германии?.. Нет, не избежать ей возмездия. Возмездие — такой же закон природы, как взаимная помощь и как борьба за существование. Возмездие поднимает все живое на отмщение. На отмщение и самопожертвование. Пчела погибает, повинуясь этому закону. Ужалит и погибает. В человеческом обществе воля к возмездию зреет иногда целое столетие. Народ долго может терпеть несправедливость, подавление свободы, но в конце концов разом поднимается и беспощадно рушит все, что на него давило долгими десятилетиями. Классический пример тому — Россия, где возмездие всегда было чисто народным, где мощные социальные взрывы следовали один за другим приблизительно через столетние промежутки. Болотниковцы, разинцы, пугачевцы и, наконец, подряд две революции. Вечное народное рвение к справедливости и свободе никто и ничто не в силах погасить, его можно только на время притушить, но впоследствии оно разгорается с большей силой… Человеческое понятие справедливости развилось из понятия возмездия и награды, присущих самой природе. С этой мыслью он оставил грядку с пчелами на цветках и поспешил в кабинет, к своим рукописям.

Работа над «Этикой» подвигалась медленно, За два последних десятилетия он собрал огромный материал, на основе которого теперь должен был создать двухтомный труд. В первом томе следовало исследовать происхождение нравственности, а также изложить историю этических учений от пифагорейцев и Сократа до позитивистов и социалистов.

До второго тома, до обоснования и разработки новой этики автору было еще далеко, но главные ее принципы он уже выявил, исследовав природное происхождение нравственности и развитие таковой в человеческих обществах. Теперь оставалось дать исторический обзор нравственных учений. Это была огромная работа, и Петр Алексеевич спешил с ней, чтоб через год-полтора закончить ее и приступить ко второму тому. Он знал, что жить ему остается недолго, и напрягал все силы, а в творческом напряжении он всегда чувствовал себя гораздо лучше, чем в праздной расслабленности.

Однажды его позвали к обеду как раз в ту минуту, когда он закончил главу о древнегреческих этических учениях. Он вышел из кабинета, радуясь, улыбаясь, потирая руки от удовольствия. А в столовой на него повеяло запахом огурцов, только что снятых с грядки и разрезанных на дольки.

— Батюшки, какая благодать! — изумился он. — Первый подарок нашего огорода. Теперь живем, Соня!

— Да, голод пережили, — сказала она. — Скоро картошку можно будет подкапывать. И молоко есть. Коровка наша оказалась удойливой.

— Коровка покамест еще не наша. Не выкуплена. Надо послать Олсуфьеву деньги.

— Он сам собирается навестить нас. Приедет, тогда за все и расплатимся.

Марья Филипповна сидела за столом молча, о чем-то задумавшись, и Петр Алексеевич спросил ее, почему она сегодня грустна.

— Душа не на месте, — сказала она.

— Какая-нибудь неприятность?

— Боюсь вас расстроить, а не сказать тоже нехорошо… Слышала, вас хотят из дома выселить.

— Кто?! — вскинулась Софья Григорьевна. — Кто это хочет выселить?

— Уисполком. Сюда из Москвы едут латышские стрелки, их и задумали поместить в доме. Хозяина-то считают здесь врагом. Да и о вас нехорошо говорят. О Петре Алексеевиче.

— Что же о нем говорят?

— Ну, князь, мол… Приютился, мол, у Олсуфьева, а мы этого дворянского предводителя до сих пор не прижали, усадьбу за ним оставляем, а он, может, в Москве в заговоре против Советской власти участвует… От племяша слышала, он в исполкоме служит.

— Зачем же латышские стрелки сюда едут? — спросил Петр Алексеевич.

— В уезде бунт.

— Бунт?! Где, в деревнях?

— В Рогачеве. Это большое торговое село. Много купцов. Исполком налог потребовал с них, они и подняли бунт. Послали туда красноармейцев, их перебили, один только сумел вырваться.

— Значит, настоящий вооруженный бунт?

— Должно быть, вооруженный, раз стрелков из Москвы запросили. О бунте-то в союзе кооператоров, поди, хорошо знают, туда только что рогачевский крестьянин приехал.

Петр Алексеевич вышел из-за стола.

— Пойду разузнаю, И здесь война. Нашей доченьке уезд показался тихой заводью. Заводей в России теперь нет. Война идет не только на фронтах, но и в каждом уезде. Чем дальше идет революция, тем отчаяннее сопротивление.

— Надо позвонить в исполком, объяснить, какой ты князь, — сказала Софья Григорьевна.

— Я звонить не буду.

— Тогда позвоню я. — Софья Григорьевна встала и пошла в гостиную к телефону.

— Соня, прошу тебя, не звони, — остановил ее Петр Алексеевич.

— Господи, неужели позволят выпихнуть стариков на улицу? — сказала Марья Филипповна. — Может, все-таки не станут выселять. Один член исполкома крепко за вас заступался. Говорил, что вы знакомы с Лениным.

— Вот что, я дам телеграмму Бонч-Бруевичу, — сказала Софья Григорьевна.

— Соня, Соня, никакой телеграммы. Как же мы, пропагандируя безвластный социализм, можем обращаться за помощью к власти?

Он не шутил. Верный своим идеям, он неуклонно следовал их принципам и в личной своей жизни, доходя в этом до какого-то ребяческого ригоризма, над которым посмеивались его друзья. Бонч-Бруевич, давний близкий знакомый, не раз гостил у него в Англии, а теперь он был управляющим делами Совнаркома, но Петр Алексеевич не захотел обращаться к власти даже в те трудные московские дни, когда его дважды выселяли из национализированных домов. Дочь Саша, однако, разыскала в Кремле старого знакомого отца и рассказала ему о предстоящем втором выселении. Бонч-Бруевич тотчас же сообщил об этом Председателю Совнаркома, и Ленин распорядился выдать охранную грамоту, запрещающую выселять не только Кропоткина и его жену, но и хозяина конфискованного дома — Евгения Трубецкого, доктора философии. Управляющий делами Совнаркома вскоре навестил Петра Алексеевича и долго расспрашивал, как ему живется, не нужна ли какая-нибудь помощь. И конечно, сейчас стоило бы только дать ему телеграмму, как решение уисполкома, если таковое уже есть, немедленно было бы отменено.

— Выселят — переедем в Москву, — сказал Петр Алексеевич.

— Друг мой, в Москве тебе никогда не закончить «Этику».

— Бог с ней, с «Этикой». Такое тяжелое время. Республика стиснута со всех сторон вражескими войсками, а внутри — мятежи, бунты. Романовской монархии теперь, конечно, не ожить, но ведь к власти может прийти какой-нибудь диктатор. Или какая-нибудь буржуазная директория. Революция надолго определит судьбу человечества. Сумеем построить истинно свободное социалистическое общество — за нами пойдут многие другие народы, не сумеем — на другую такую великую революцию народы смогут подняться разве что через столетие, а то и через два. Выселят нас из этого домика или не выселят — какое это имеет значение?

— Значит, опять упаковывать книги и перебираться в Москву по такой адской дороге?

— Посмотрим, Соня, посмотрим. Я сбегаю в союз кооператоров, узнаю, что это за бунт.

В конторе союза уже известны были подробности. Рогачевские купцы, мясники-заводчики и владельцы роговых мастерских должны были уплатить налог в один миллион рублей. Они разложили этот налог на все население, собрали деньги и закупили в Рыбинске керосин, затеяв крупный спекулятивный оборот. Но рыбинские чекисты конфисковали бочки с керосином, погруженные на баржи. Тогда рогачевские торговцы объявили населению, что налог выплачен, однако из Дмитрова едут комиссары, чтобы силой оружия взять еще один миллион рублей. И вот собралась в селе огромная толпа с дубинами и топорами, которая и растерзала прибывших красноармейцев, упустив живым лишь одного.

И теперь уезд ждал латышских стрелков, и потому исполком решает выселить Кропоткиных. Странное стечение обстоятельств: разгром контрреволюционного бунта должен был ударить и по человеку, который полвека своей жизни отдал революции. Но это не удручало Петра Алексеевича. Он только жалел Софью Григорьевну, так старательно возделавшую усадебную землю, чтобы покинуть ее как раз в то время, когда она начала давать плоды. Правда, и самому ему страшно не хотелось переезжать с библиотекой из дома, где так хорошо пошла работа над «Этикой». И все-таки он не мог пересилить себя и обратиться к власти с просьбой или протестом. А против чего, собственно, он стал бы протестовать? Не он ли всегда неустанно предупреждал будущую революцию, что первое дело ее — экспроприация всех дворянских и буржуазных владений. Стало быть, теперь ему надо было спокойно ждать выселения.

Но прошел день, прошел второй, а никто от уездного исполкома в олсуфьевском доме не появлялся. Прибыли латышские стрелки. Прямо с вокзала выехали в Рогачево. Вскоре оттуда были привезены тела погибших во время бунта красноармейцев.

Красноармейцев хоронили в центре города, в сосновом сквере. Вся площадь, жаркая, солнечная, была забита народом. Петр Алексеевич и Софья Григорьевна не могли протиснуться к могиле, куда только что пронесли на плечах шесть красных гробов.

От сквера доносилась речь председателя уисполкома, стоявшего в матросской блузе на каком-то возвышении. Голос его звучал громко и грозно:

— Смерть врагам революции! Рогачевские буржуи подняли бунт против Советской власти. Мятежники готовились к восстанию. Собор своего села они превратили в крепость. На колокольне они запасли много винтовок и обрезов, затащили туда даже пулемет. Мятеж подавлен, контрреволюционеры разоружены и арестованы, а главари по решению чрезвычайной комиссии расстреляны в Рогачеве у пожарного сарая. Так будет со всеми врагами революции. Кто поднимет оружие на Советскую власть, погибнет от оружия сам. Ни буржуям, ни помещикам, ни графам, ни князьям не вернуть прошлого, не вернуть награбленного ими богатства…

— Слышишь, князь? — спросила Софья Григорьевна. — Тебе не вернуть награбленного богатства. Наверное, этот человек в матроске и предлагал выселить нас. Надо все-таки объяснить ему, что от княжества ты отказался еще в юности.

— Да? — нехорошо усмехнулся Петр Алексеевич. — Может быть, сейчас, у раскрытой братской могилы, и объясниться?

— Зачем же так язвить?

Это была уже их ссора.

Они возвращались с похорон не в духе, печальные, расстроенные, утомленные жарой и теснотой толпы.

В саду их встретила Марья Филипповна, поспешно выбежавшая из дома.

— Хозяин приехал, — сказала она, — ждет вас, привез всякой всячины, сам и стол накрыл. — В стеклянной крыльцовой террасе она попридержала Петра Алексеевича. — Хоть бы он поскорее уехал, а то опять вам неприятность.

— Голубушка, мне незачем скрывать свои знакомства, — сказал Петр Алексеевич. — Я живу и буду жить совершенно открыто.

В столовой был накрыт стол — две бутылки мадеры, ветчина, красная рыба, фрукты. И целая горка нарезанного белого хлеба!

— Он там, — сказала шепотом Марья Филипповна, показав на закрытую дверь гостиной, — Вздремнул, кажется.

Но тут дверь распахнулась, и в столовую вошел хозяин в оранжевом шелковом халате.

— Мир дому сему. — Олсуфьев поцеловал руку Софье Григорьевне, слегка обнял Петра Алексеевича. — Прошу к столу. Я спешу. Вот-вот за мной подкатит коляска из Обольяново. Известил телеграммой. Решил еще раз побывать в именье. Попрощаться. Переезжаю в Киев.

— Но там же немцы, — сказал Петр Алексеевич.

— А что, разве они хуже большевиков? — Олсуфьев налил в бокалы вина. — Лучше немцы, чем комиссары. Кстати, поклон вам от князя Евгения Трубецкого. Он уезжает в Добровольческую армию. За ваше благополучие, уважаемые социалисты… Что, в уезде тоже гражданская война?

— Да, в Рогачеве был мятеж.

— Нет, не удержаться Советской власти. К зиме поднимется вся деревенская Русь. Разверстка поднимет. Большевикам в России не царствовать. Никакого социализма вы не дождетесь, Петр Алексеевич. Русский народ его не примет. Наш народ рожден для монархии. Демократия ему чужда по его природе. Любую демократию какой-нибудь диктатор легко превратит в единовластие. Если французы это позволили, то русские — поготово. Русский человек шагу не может ступить без указания свыше. А уж ваш безгосударственный социализм, Петр Алексеевич, тотчас же обратился бы в хаос.

— Дмитрий Адамович, вы ведь спешите, не будем затевать затяжную дискуссию.

— Не будем, Петр Алексеевич. Я слишком вас уважаю, чтоб грубо вторгаться в ваши убеждения. Угощайтесь, угощайтесь, дорогие. Оробели, что ли? Вижу, вы тут голодаете. В кухонном шкафу — шаром покати. Москва тоже голодна. Но еще не все запасы выгребли большевики… Дом этот еще не конфискован?

— Пока не извещают нас, — сказала Софья Григорьевна.

— Вас не тронут. Дочь ваша на днях была в Совнаркоме. Говорила, кажется, с управляющим делами.

— Не утерпела все-таки, — качнул головой Петр Алексеевич.

Софья Григорьевна улыбнулась.

— Это же Саша! — сказала она. — Надо с вами рассчитаться, Дмитрий Адамович. За мебель, за корову.

— А, это все равно пропало бы, — отмахнулся Олсуфьев. — Я больше сюда не приеду. Именье, конечно, конфискуют. Не желаете ли побывать в Обольянове? Давайте прокатимся. К вечеру вас привезут сюда. Проедемся?

— Мы плохо себя чувствуем, — сказал Петр Алексеевич, — такая жара.

— Не хотите, значит. А напрасно. Обольяново — живописнейший уголок русской земли. Очаровательный, благотворный. Лев Николаевич, бывало, не раз приезжал лечить душевные раны. Покидал Москву и приезжал отдохнуть от борьбы с Софьей Андреевной. — Олсуфьев сходил в гостиную, принес коробку с сигарами, протянул ее Кропоткину.

— Спасибо, я уж лет десять не курю, — сказал Петр Алексеевич.

— Да, прекрасное было время, — продолжал Олсуфьев, закурив. — Эх, Обольяново, Обольяново! Запустела наша чудная обитель. Лев Николаевич сразу там духовно выздоравливал. Хорошо ему работалось у нас. За неделю однажды написал половину повести. «Ходите в свете, пока есть свет»… И вот уж нет этого света. Есть ад. Всероссийский ад.

В столовую вошла Марья Филипповна.

— Прибыла коляска, Дмитрий Адамович, — сказала она.

Олсуфьев встал.

— Прошу прощения, дорогие мои постояльцы. Вынужден вас оставить.

Он поспешил в гостиную и вскоре вышел оттуда в сюртуке и шляпе, с большим саквояжем.

— Прощайте, Петр Алексеевич. Прощайте, Софья Григорьевна. Теперь уж навсегда.

— Позвольте с вами расплатиться, — сказала Софья Григорьевна.

— А, что там…

— Нет-нет, я расплачусь. Присядьте, прикиньте, сколько мы должны уплатить.

Олсуфьев сел к столу, не сняв шляпы.

— Хорошо, подсчитаю, раз уж вы настаиваете на расчете. Что тут остается? Ну, мебель и вся посуда. Сколько это теперь стоит? Скажем, тысячи три. Рояль — две тысячи. Вы ведь музицируете, Петр Алексеевич. Пожалуйста, играйте. Что еще?

— Корова и телочка.

— Три тысячи.

— Несгораемый денежный шкаф. Может быть, вы его сейчас увезете? Нам он не нужен.

— И мне теперь не нужен. Дайте, пожалуйста, бумаги. Напишу расписку.

Софья Григорьевна тотчас принесла лист бумаги, чернила и перо. Олсуфьев торопливо начеркал расписку.

— Пожалуйста, Софья Григорьевна. За все — двенадцать тысяч семьсот рублей. Не дорого?

— Что вы, Дмитрий Адамович! При теперешней дороговизне это просто подарок.

Она принесла из своей комнаты целую кучу денежных пачек и положила их на стол. Олсуфьев смел деньги в саквояж.

Он уехал. Петр Алексеевич остался сконфуженным и недовольным этим барским визитом, разговором, щедрым угощением в голодное время, покупкой имущества у человека, убегающего к немцам, в гетманский Киев. А Софья Григорьевна, узнав о Сашином посещении Бонч-Бруевича и убедившись, что выселение теперь не грозит, была очень довольна и визитом, и дешевым приобретением добротного имущества, но она, хорошо зная мужа, стыдилась выказать свое довольство, однако он видел ее насквозь. И они натянуто молчали. Никогда еще не бывало между ними такого душевного разлада. Петр Алексеевич ушел в кабинет и лег на диван, чувствуя себя усталым, разбитым. На душе у него было мутно. Русское дворянство разбегается, думал он. Одни — к немцам в Киев, другие в Добровольческую армию, к Деникину, Краснову. Неужели Трубецкой, философ, не мог подняться выше классовых интересов? Не мог. Дом его конфисковали. Самого оставили в трех комнатах, но эта снисходительность, наверное, его шокировала. А ведь вел он себя лояльно, говорил осторожно. Вот кого надо бояться, товарищи исполкомовцы, — того, кто помалкивает, хитрит. А вы подозреваете в чем-то бывшего князя Кропоткина. Кропоткину незачем таиться. Кто искренне болеет за судьбу родины, тот говорит открыто, не скрывая своих мыслей, если они и расходятся со взглядами руководителей. Молчание — порок общества, ведущий к его застою… Да, разбегаются русские дворяне. Бегут от революции. А в прошлом веке, в семидесятых годах, молодое поколение шло в революционные кружки и общества. Шло, конечно, не все дворянское поколение, а те, чьи души пронзила совесть, кого охватила жажда искупления — искупления многовековой вины их тунеядствовавших предков. «Чайковцы» в большинстве своем были дворяне. Но с какой искренностью они отдавались революционному делу! Душевная чистота, истинное бескорыстие, готовность к самопожертвованию — вот чем жило все юное общество, эта дружная веселая община, противопоставившая себя мрачной нечаевщине. Дорогие друзья, братья, самоотверженные сестры, где вы? Отзовитесь. Нет, они не могут откликнуться. Соня Перовская повешена. Миша Куприянов, гениальный юнец, умер в Петропавловской крепости. Анатолий Сердюков, кому Клеменц предрекал судьбу великого революционера, сошел в тюрьме с ума и, высланный в Тверь под надзор, застрелился. Сергей Синегуб, голубоглазый красавец, революционный поэт, отбыл девять лет каторги и умер на поселении. Лариса Чемоданова, освобожденная им от домашнего заключения, стала его женой и повсюду добровольно следовала за мужем. Николай Чарушин тоже прошел по долгим годам каторги и поселения вместе с Анной Кувшинской, обвенчавшейся с ним в тюрьме. Где они теперь? Живы ли? Сергей Кравчинский, бесстрашный богатырь, революционный воин, повстанец, совершивший столько героических подвигов, написавший такие жаркие книги, был приговорен за участие в вооруженном восстании итальянских крестьян к смертной казни, но, амнистированный, нелепо погиб много лет спустя в Лондоне, попав под поезд. Его друг, артиллерист-поручик Рогачев, силач, разгибавший подковы и державший двухпудовые гири в вытянутых руках, умер на каторге. На каторге погиб и Орест Эдуардович Веймар, твой спаситель, друг многих тайных кружков, так и не вступавший ни в какую организацию, чтобы всегда оставаться абсолютно свободным. Его осудили за участие в покушениях, в которых он не участвовал. Револьверы, долго лежавшие в его кабинете на зеленом сукне, в конце концов попали в «решительные руки». Один оказался в руках Соловьева, и тот стрелял из него в Александра Второго. Купленный доктором вороной Варвар, умчавший тебя из тюрьмы Николаевского госпиталя, умчал через два года и Сергея Кравчинского, заколовшего кинжалом шефа жандармов Мезенцева. Кравчинский скрылся, а доктора Веймара упекли на каторгу, откуда он не вернулся. Сергей несколько раз уходил от прямой смерти, а погиб совершенно случайно. Из всех «чайковцев» только его одного пришлось хоронить, остальные гибли вдалеке. Нет, в Петербурге всем обществом хоронили Веру Корнилову, умершую от чахотки. Где ее сестры? Любы, говорят, нет в живых. Многих нет. Нет Дмитрия Клеменца, смешного, добрейшего Митеньки. Этот скрылся от следствия и Большого процесса. Полгода бродил с Сергеем по деревням, потом — Европа, сотрудничество в журналах «Вперед» и «Община». Вернувшись в Россию, редактировал «Землю и волю», за что и сослали в Сибирь. Полтора десятка лет путешествовал по Сибири и Центральной Азии как геолог и археолог. Завершил свою жизнь в Петербурге этнографом и антропологом. Три года не дожил до революции. Как бы он ее принял? Как бы ее приняли другие «чайковцы», если бы дожили? Чайковский, имя которого почему-то привилось обществу, февральскую принял, а от большевистской Октябрьской сбежал. Возглавил ныне в Архангельске контрреволюционное правительство. Каков зигзаг! Он вообще жил зигзагами, покладистый, всегда улыбчивый Николай Васильевич. От народничества кинулся в «богочеловечество», в Лондоне увлекся «Фондом Вольной русской прессы», потом примкнул к эсерам, потом отошел от всякой политики, а теперь с врагами. Во вражеский стан перебежал и Лев Тихомиров. В этом всегда боролись два совершенно противоположных чувства — жажда опасности и страх. Пропагандист, затем народоволец, член Исполнительного комитета, он полтора десятилетия жил под угрозой гибели и в конце концов не выдержал: спустя семь лет после казни главных народовольцев, будучи за границей, подал царю прошение о помиловании. Раскаялся. Вернувшись в Россию, объединился с Катковым и стал журналистом-монархистом. Что может быть вероломнее?

В кабинет вошла Софья Григорьевна, бледная, встревоженная.

— Телеграмма от Екатерины Николаевны, — сказала она, подавая синюю бумажку.

Петр Алексеевич вскочил с дивана, прочел телеграмму.

— Этого и следовало ожидать, — сказал он. — Конфискация была неизбежна.

— Бедная Катя! — вздохнула Софья Григорьевна. — Имущество конфисковано, семья разрушилась. Одиночество. Почему она не заехала к нам? Прямо в свою Борисовку. Конфискуют же и этот ее хутор.

— Не хутор ей нужен. Там ее кружевная артель. Все-таки дело. Я ее понимаю, хочет успокоиться в работе.

— Здесь бы лучше успокоилась. У нее ведь нет более близких людей, чем мы. И вот не заехала. Прямо в Рязанскую губернию. Нет, я напишу ей, пускай немедленно едет сюда.

— Не поедет. Зачем? Поплакать на груди? Катя не такова.

— Нет, я дам ей телеграмму, позову.

— Хорошо, Соня, позови. Может быть, и приедет.

Софья Григорьевна вышла. Он остался наедине с Катей. Он видел ее совершенно явственно, видел такой, какой она в прошлом году встретила его, возвратившегося в Россию, на станции Белоостров. Только тогда она вся сияла, радуясь долгожданной встрече, а сейчас предстала печальной. Ну что, Каточек, что, милая, тебе тяжело? Конфисковали имущество? Черт с ним, с этим имуществом. Разрыв с дочерью и сыном — это пострашнее. Осталась под старость одна. Ни детей, ни близких друзей. Да, неладно сложилась твоя жизнь. Когда-то думалось, что ты пойдешь по пути Сони Перовской, по пути девушек, отдавших жизнь революции. Нет, тебе выпала иная судьба. Дядя возбудил твою мысль и душу сказками Вагнера и «Эгмонтом», но к тому времени, когда нужно было помочь тебе выбрать дорогу, он оказался на чужбине.

По окончании гимназии Катя писала в Швейцарию тревожные письма. Она рвалась к какой-то высокой цели, к служению народу, но не знала, чему учиться, что делать. Он звал ее к себе, звал настойчиво, она все собиралась, готовилась к выезду и вдруг вышла замуж за действительного статского советника, переехала от матери в Аничков дворец, поскольку ее муж был высоким чиновником кабинета его императорского величества. Дядя не стал ей больше писать, тогда замолчала и она. Их размолвка длилась много лет. В конце прошлого века Катя взмолилась, попросила дядю приехать на свидание в Голландию, в страну, наименее для него опасную. Но он выехал из Англии в Америку читать лекции о русской литературе. На свидание поехала Софья Григорьевна с дочкой Сашей. Однако в следующем году встретились наконец и дядя с племянницей, встретились в той же Голландии, в заросшем платанами Арнеме. Трое суток они провели в тихом уютном отеле, и тут он узнал, какое смятение чувств пережила она перед замужеством. Она уже сблизилась со студентами, вступающими в борьбу, как вдруг на нее обрушилась неодолимая любовь, любовь к человеку, который сочувствовал радикалам, но никак не мог отойти от дел его императорского величества. Ей стыдно было укрыться во дворце от человеческих страданий. «Милый дядюшка, — рассказывала она, — знал бы ты, в каком чаду я жила последние дни перед свадьбой! Головокружительное ожидание счастья и гнетущее чувство вины. Я вспоминала ту ночь в нашем доме, когда ты дрожащим голосом читал сказку о Максе и Волчке. Именно в те минуты в моей душе вспыхнул огонек. Потом я непрестанно думала о новой жизни. И вот как раз в то время, когда почти вышла на дорогу, встретился он, с кем мне суждено было соединить жизнь. Я готовилась к переезду в Аничков дворец и чувствовала себя предательницей. И все же не могла отказаться от любимого человека».

Через несколько лет муж привез ее на лето в Рязанскую губернию, в свое именье, на хутор. И тут она столкнулась с голодом и нуждой местных крестьян. Здесь и нашла она дело, которое должно было искупить ее вину — праздную петербургскую жизнь. Она сколотила артель кружевниц. Закупала в городе нитки, раздавала их крестьянам, те приносили ей изготовленные кружева, кружева она продавала в городе и привозила артельщицам деньги или ржаную муку. В особенно голодные годы она открыла на хуторе столовую для окрестных деревень. Средства для всех этих предприятий доставлял ей сочувствующий муж — не без помощи, конечно, разных благотворительных обществ. Но муж давно уже умер, оставив весьма тощенькое наследство, и с тех пор она с трудом сводит концы с концами, живет на грани разорения, однако кружевниц своих не оставляет. Она видит в артели зачаток кустарного кооператива — объединения крестьянок. Идеи кооперации как основы будущего социализма Катю заинтересовали лет двадцать назад, когда до нее стали доходить книги дяди.

Теперь, покинув Петроград, она целиком отдастся своей артели, думал Петр Алексеевич. Что ж, это поддержит ее жизнь. Ничего другого у нее не осталось. Дети навсегда разошлись с ней. Сына унесло какое-то течение в Сибирь. Дочь, презрев устаревшие взгляды матери, ушла от нее, вступила в какую-то партию, враждующую с большевиками. Сколько расплодилось этих партий и групп! И каждая считает себя «истинно революционной». Революция расщепила старые объединения. Чем ближе она надвигалась, тем больше расщепляла былые организации, союзы, общества. Народники семидесятых годов шли, можно сказать, единым фронтом. Потом появились землевольцы, народовольцы и народники-либералы, потом — социал-демократы, потом — эсеры. Социал-демократы раскололись на большевиков и меньшевиков, эсеры — на правых и левых. А уж теперь, когда по всей стране катится девятый вал революции, всюду кишат разные партии, группы, организации и просто заговорщицкие компании, и все они хотят остановить это движение. А где анархисты, где сторонники твоих социалистических идеалов? Разбрелись в разные стороны, творят что кому вздумается, безобразничают. Предали идею, попрали принципы анархической нравственности, о великом значении которой ты писал в своих книгах. Молодые анархисты третируют своих предшественников, старых борцов. «Все позволено» — вот как понимает свободу эта молодежь. В Москве появились десятки анархических групп и коммун, но между ними нет никакого согласия, никакого единодушия, все идут вразброд, и объединяющая их федерация бессильна навести какой-либо порядок. Тебе предлагали возглавить борьбу. Какую борьбу? Против кого? Никто из молодых не понимает истинных целей анархического движения. Отвергается всякая созидательная работа, признается лишь разрушение. Ты всегда разъяснял в речах своих и книгах, что революция — не только разрушение, но и строительство, что анархия — это не беспорядок, а высший порядок, основанный на безукоризненной нравственности. Теперь это забыто. Под знаменем анархии действуют и преступники, именующие грабеж экспроприацией. В коммуны и группы проникло много уголовников, и федерация не может очистить от этого сброда свои организации. Горстка честных идейных анархистов остается бездейственной в таком хаосе. Нет, в Москве тебе нечего делать. Хорошо, что подвернулся случай выехать оттуда. Сейчас главное твое дело — «Этика».

Да, «Этика» была его главным делом, но он не отстранялся и от другой работы. В музее он помогал создавать отдел геологии, классифицировал собранные в уезде минералы, знакомил с ними сотрудников и учеников. Он подобрал небольшую группу наиболее любознательных ребят и учил их топографической съемке (для чего по его совету кооператоры раздобыли в Москве мензулу и буссоль), чтобы следующим летом эти ребята смогли приступить к исследованию широкой поймы Яхромы — дна послеледникового озера. Собственно, он уже готовил будущих географов и геологов для новой России.

В конце августа его пригласили на уездный съезд учителей, собравшийся в бывшей мужской гимназии. Едва вошел он в актовый зал, учителя встали и целую минуту приветствовали его овацией. Поклонившись, он стоял у двери со шляпой в руке. Потом подошел к ближнему ряду и сел на крайнее свободное место. Но председательствующая женщина, молодая, подстриженная, в мужской рубашке, с портупеей через плечо, с красным бантом на груди, сразу предоставила ему слово.

— Петр Алексеевич, — сказала она, — мы не хотим отнимать у вас много времени. Желали бы только выслушать вас, узнать ваше мнение о новой системе образования.

Он легко взбежал по ступенькам на помост и подошел к кафедре. Как всегда, он написал свою речь, но, как всегда, читать ее не собирался.

— Товарищи и друзья! — начал он негромко. — Позвольте прежде всего поблагодарить вас за любезное приглашение. Ваш съезд, посвященный новой системе народного образования, имеет ныне огромное значение, и я с удовольствием выскажу некоторые свои соображения. Во-первых, я от всей души приветствую реформу школы. Гимназия, зародившаяся еще в Древней Греции и просуществовавшая много веков, отныне в нашей республике упраздняется. Она служила привилегированным классам, но революция положила конец всякой классовой привилегированности. Перед вами, товарищи учителя, встает величайшая задача — воспитание растущего поколения, то есть формирование нового, свободного человека, и от вас будет зависеть его любовь к родине, свободе и труду, его нетерпимость к слепой покорности, несправедливости, ко всяческой лжи. Революция открывает перед вами работу, важнее которой, пожалуй, и не сыскать. Мы все много читали о прошлых революциях, хорошо знаем их драматические события, подробно описанные историками. Но мы почти не знакомы с революционной работой прошлого. Борьба на улицах скоро заканчивается. Но именно после победы народа и даже во время его битв начинается длительная революционная работа, определяющая судьбу народа, совершившего революцию. Вам, учителям, предстоит перестроить народное образование на новых началах — самую суть образования и его приемы. За перестройку преподавания естественных наук опасаться, пожалуй, нечего. В этом есть опыт. Есть и новые начинания. Как разумно отнеслись к своему делу сотрудницы нашего местного музея, в какой интересной и поучительной форме они сумели представить собранный материал! Такие музеи у нас появятся во всех городах, и они будут неоценимым подспорьем для преподавания истории земли и растительного мира. Но вот где начнутся ваши трудности — в преподавании истории человеческих обществ. Вам придется заново изучать развитие этих обществ от каменного века до нашей революции. Заново, потому что учебники, которыми пользовались гимназии и училища, оказались страшно далеки от современной науки, от новых открытий и разработок в антропологии, социологии и истории. Вам придется вырабатывать в себе творческое отношение к наукам. Строить жизнь надо снизу, а если все будем надеяться на указания сверху, неизбежно окоченеем в бюрократии.

И тут Петр Алексеевич «вскочил на своего конька», как сказала бы Софья Григорьевна. Он заговорил о личном почине, об этом главном двигателе новой социалистической жизни. Говорил горячо и долго. Если в обществе открывается простор личному почину, оно будет развиваться и совершенствоваться, но если личной инициативе станет тесно, никакого развития нельзя ожидать.

— Мне вспомнилась чья-то замечательная мысль, — говорил он. — «Если творчеству тягостно в вашем здании, значит, допущена ошибка в построении. Перекладывайте стены, пока созидательный дух не обретет свободу». Это сказано о творчестве, а личный свободный почин и есть творчество. Как бы скромно ни было свободно начатое вами дело, будь то изучение местного промысла, или геологическое исследование родного края, или агрономическое освоение учениками участка земли, оно, это дело, принесет свои плоды, если в него будут вложены добрые намерения, настойчивость и, главное, творческое горение.

На этом он и закончил свою речь, и зал опять поднялся, разразившись громом овации.

— Петр Алексеевич, разрешите отпечатать ваше выступление в кооперативной типографии, — сказала, встав за столом, председательствующая.

Он подал ей тетрадку.

— Пожалуйста, но этот текст не совсем совпадает с тем, что я тут говорил.

— Тем лучше, — сказала председательствующая, — текст дополнит вашу речь.

Петр Алексеевич спустился в зал и сел в первый ряд, на место, к которому его пригласил молодой человек в красноармейской гимнастерке.

Один за другим учителя поднимались на помост к кафедре. Петр Алексеевич слушал их с радостной заинтересованностью, убеждаясь, что почти все они, за исключением старых педагогов, неохотно расстающихся с гимназической системой образования, удивительно верно понимают задачи новой школы. Он думал о том, что именно молодые учителя, так решительно идущие в новую жизнь, хорошо воспримут и поймут его «Этику», что именно они могут знакомить с ней растущее поколение, кому принадлежит строительство социализма.

После съезда он сел за «Этику» с новым приливом сил. Три дня он работал с утра до позднего вечера, выходя лишь на один час погулять в городском парке. И вдруг его ошеломили два опаснейших события — покушение на Ленина в Москве и убийство Урицкого в Петрограде. Ленина Петр Алексеевич знал лично. Он видел его десяток раз в девятьсот седьмом году в Лондоне, в церкви Братства, где проходил съезд РСДРП, на который были приглашены как гости Горький и он, Кропоткин. Еще тогда, слушая Ленина, с разящей силой полемизирующего с меньшевиками, он признал в нем великого революционера и лучшего вождя из социал-демократических лидеров. И ныне он, глашатай безвластия, считал, что, пока Ленин стоит во главе правительства, большевики доведут революцию до конца, не допустив захвата власти какой-либо узкой политической группой. Именно на Ленина он в этом надеялся. И этого человека заговорщики вывели из строя!

Тревожило Петра Алексеевича и другое. Два покушения в один день явно давали понять, что эсеры (вероятно, это их дело, как и июньское убийство Володарского) переходят к открытому контрреволюционному террору, который, конечно, не мог остаться без ответных мер Советской власти. Автор «Великой Французской революции», хорошо знающий, к чему в это время привел террор, серьезно опасался, как бы и большевики не повторили ошибок прошлого. Надо поговорить с Лениным.

И он стал ждать выздоровления Председателя Совнаркома.

Ждал десять дней. Вечером семнадцатого сентября, торопливо просматривая «Известия», он нашел ожидаемые строки. Очень короткие. «Нам сообщают, что здоровье товарища Ленина настолько улучшилось, что вчера, 18 сентября, Владимир Ильич впервые принял участие в заседании ЦК РКП».

Он тут же, отложив газету, написал Владимиру Ильичу письмо. Сам отнес его на почту, не доверяя жене (Софья Григорьевна не хотела, чтоб он вмешивался в государственные дела). Он даже не сказал ей, что отправил свое послание.

У него не хватало терпения ждать. Страшно медленно шли мокрые осенние дни. Он коротал их с трудом. Садился писать, но мысли его уносились в Москву. Вставал и ходил из комнаты в комнату в раздумье. Вызовет ли его Председатель Совнаркома? Примет ли? Трудно Ленину урвать время для разговора. Но отказать он не должен. Да, он резко критикует анархические идеи. Да, он не раз нападал на твой шовинизм, усмотренный им в статьях, публиковавшихся в «Русских ведомостях». Ладно, пускай отношение Кропоткина к войне с Германией было ошибочным. Допустим, что Кропоткин ошибался и во многом другом. Но разве он не внес свой вклад в революцию? Неужто все забыто?

И однажды он спросил жену:

— Соня… допускаешь ли ты, что все мое прошлое теперь в России зачеркнуто? Я послал в Совнарком письмо. Ленину. Как полагаешь, вызовет?

— Петруша, милый, ты-то ведь знаешь свои революционные заслуги. Зачем тебе беспокоиться о том, что о тебе думают в Совнаркоме?

— Я не о себе, Соня. Мне нужна встреча с Лениным. Хочу о многом поговорить.

— Лучше поговори о том, как к тебе относится дмитровская власть…

В первый морозный осенний день Петр Алексеевич получил приглашение Совнаркома.

Софья Григорьевна проводила его до платформы вокзала. Она видела, как его стиснула хлынувшая к вагону многолюдная суматошная толпа, как он, невысокий, сразу затерялся в ней, как из нее вынырнул, взбираясь на подножки, как потом появился у окна, притиснутый к нему той же толпой. Она видела широкую белую бороду, прижатую к стеклу, видела грустно улыбающееся лицо, и ее пронзила жалость к этому милому, бесконечно родному старичку, едущему в такой ужасной тесноте к суровым большевикам, к их вождю, сраженному недавно вражеской пулей, от которой, вероятно, еще не совсем зажила его рана.

Три тяжких дня и три бессонных ночи с непрестанной ноющей болью в сердце ждала она мужа.

Он вернулся таким, каким никогда ниоткуда не возвращался, — неприступно задумчивым, необычно молчаливым. Жена догадывалась, что он, всегда откровенный, пылкий, вступил, наверное, в спор с Лениным и потерпел поражение, о чем рассказывать не хочет.

Ей пришлось просто вытягивать из него слова.

— Так о чем ты все-таки говорил?

— О том, о чем и хотел.

— И тебя, конечно, не очень-то слушали? Какой ответ ты получил? Чем кончился ваш разговор?

— Владимир Ильич посоветовал мне прочитать мою «Великую Французскую революцию». Там, мол, найдете верный ответ на теперешний ваш вопрос.

— Что же он имел в виду?

— Вероятно, мое осуждение нерешительности Конвента в борьбе с контрреволюцией. Может быть, и то, что я одобрял Марата, предложившего объявить короля заложником.

— Не надо было ездить, — сказала она. — Ладно, дорогой, успокойся. Не вмешивайся, пиши «Этику».

Назавтра он весь день сновал по комнатам в раздумье, не в состоянии сесть за работу. После ясных морозных дней опять надвинулась мокрая хмарь, за окнами серели низкие тучи, сад тонул в нежно-дождевом сумраке. В доме было холодно и неприютно. Затопить камин или печь нечем. Марья Филипповна дежурит на рынке, ждет, не привезет ли кто дров или сена, но едва ли чего-нибудь дождется.

— Без тебя, Петруша, тут у нас произошло столкновение с комбедом, — говорит Софья Григорьевна, кутаясь в белую пуховую шаль. — Хотела телку отдать на прокорм в деревню. Марья Филипповна погнала, а на дороге ее встретил председатель комбеда и вернул. Продавать, спрашивает, погнали? Не имеете права без разрешения исполкома. Я позвонила в комбед, позвонила в исполком, поругалась — никакого толку. Что за надзор? Видно, подозревают нас в какой-то тайной связи с Олсуфьевым. И не нравится им наша дружба с кооператорами.

— Не понимаю, почему кооператоров-то притесняют?

— Потому что у них довольно крепкое хозяйство. — Софья Григорьевна вдруг бросилась к окну. — Господи, дрова! Марья Филипповна купила дров!

К бывшему каретному кирпичному сараю подъезжала телега, громоздко нагруженная березовыми поленьями. На возу сидел маленький мужичок в сермяжном зипуне.

— Бедняжка, он весь промок, — сказала Софья Григорьевна. — Как это ему вздумалось ехать на рынок в такую непогодь? Нужда, конечно, заставила. Спасибо тебе, добрый человек.

Через час была затоплена большая печь, стоящая в центре дома и обогревающая своими кафельными стенами все четыре комнаты. В гостиной к этой печи примыкал камин, и он тоже был затоплен. В доме сразу стало уютнее и веселее. Какая же это благодать — тепло!

Спустя два дня, когда дом хорошо прогрелся, приехали (точно этого тепла и ждали) гости — дочь Саша и ее муж Борис. Они привезли обитателям олсуфьевского дома охранную грамоту, выданную Совнаркомом по распоряжению Ленина.

«Занимаемый старым революционером Петром Алексеевичем Кропоткиным дом по Советской улице (бывшая Дворянская) не подлежит никаким реквизициям, ни уплотнению, и как имущество его, так и покой старого заслуженного революционера должны пользоваться исключительным покровительством Советских властей».

За вечерним застольным разговором, длившимся почти до полночи, Саша рассказала, что Совнарком послал Дмитровскому уисполкому бумагу, и в ней тоже распоряжение — не вмешиваться в жизнь старого революционера и оберегать его покой.

— Что это они старость мою выпячивают? — рассмеялся Петр Алексеевич. — И больно уж о покое моем заботятся. Не потому ли, чтоб я погрузился в этот покой и ни во что не вмешивался? А, Сашенька? Это ведь ты все хлопочешь. Не так ли?

— Нет, папа, я никого ни о чем не просила после того разговора с Бонч-Бруевичем, когда тебя хотели выселить из дома Трубецкого. Правда, еще два раза была у Владимира Дмитриевича, но без всякой просьбы. Он спрашивал, как вы тут обосновались, я рассказывала — вот и все. Никакой жалобы. Знаю ведь, как щепетилен мой папенька.

— А давно послано предписание нашим исполкомовцам? — спросила Софья Григорьевна.

— На днях. Наверное, уже получено.

— Ну довольно об этом, — сказал Петр Алексеевич. — Борис, сыграл бы что-нибудь. Я, как выехал из Москвы, с тех пор не слышал ни звука музыки. «Блютнер» стоит, а сесть за него некому.

— Что же сами-то не садитесь, Петр Алексеевич?

— Не тянет меня к инструменту. Постарел, должно быть. Да и время не то. Переживаем все наедине друг с другом. Спасибо, что навестили. Дом сразу ожил. Поиграй, дружок.

Перешли все из столовой в гостиную. Тут приветливо пылал камин. Петр Алексеевич сел к огню, стал слушать. И шуманские «Фантастические отрывки» (Борис знал, что играть) мгновенно унесли старика в Петербург, в город его молодости, в дом на Екатерининском канале, в квартиру, где он жил с братом Сашей и его женой Верой, к которой каждый вечер приходили ее сестры Людмила и Соня Лаврова, так любившие домашние концерты. Братья играли попеременно. И пели попеременно. Саша пел хуже, зато играл гораздо лучше. Как он понимал Шумана, как вдохновенно раскрывал его! Милый Саша, друг мой незаменимый, талантливейший ученый, философ, зачем ты наложил на себя руки? Расстались мы с тобой в тюремной комнате свиданий и больше не свиделись. Из-за меня ты попал в Сибирь. Втянулся в дело, в которое долго не верил, и на первых же шагах попал в капкан. Надо было научить тебя конспирации, такого открытого, бурно возмущающегося. Братец не смог подготовить тебя к тайному опасному делу. Прости, родной.

Саша заметила слезы в глазах отца, быстро подсела к нему, обняла, прижалась.

— Папочка, что с тобой?

— Вспомнил человека, имя кого ты носишь, доченька, — улыбнулся он, превозмогая грусть. — Ничего, не тревожься, милая. Борис, играй, играй. Что ты остановился?

Борис, чтобы развеять грусть Петра Алексеевича, сыграл «Марсельезу», завершив этим вечер.

Саша и Борис гостили целую неделю, и как раз в эти дни Петр Алексеевич переживал самую большую радость со времени его приезда в Россию: потерпела полное поражение империя, десятилетиями стоявшая чудовищным военным гигантом на пути европейского революционного движения и вот наконец рухнувшая под ударом революции. Восстал немецкий флот, восстали берлинские рабочие. Советская республика аннулировала Брестский договор.

— Величайшие события! — торжествовал Петр Алексеевич. — Зверь немецкой военщины ранен наповал, ранен смертельно. Человечество не позволит ему подняться, не допустит другой мировой войны. Не должно допустить. Европа вздохнет теперь свободнее, особенно Франция.

О падении Германской империи, о возможностях европейской революции, о любимой им революционной Франции Петр Алексеевич говорил без умолку, выходя из кабинета к семейному столу. Но вот гости уехали в Москву, и он опять остался наедине с Софьей Григорьевной.

Однако не успел он остыть от разговоров с Сашей и Борисом, как приехала Вера Фигнер — ближайший и любимейший друг. С Верочкой, снежно-седой, но удивительно молодой душой, он мог говорить сутки напролет. Они вспоминали прошлое и размышляли о судьбах былых товарищей. Она знала друзей его революционной молодости, избежавших Большого процесса и вернувшихся к народническому делу. Она оставила Цюрихский университет и возвратилась в Россию за шесть месяцев до его побега. Натансон «выманил» Фигнер из Швейцарии, а Кропоткина проводил за границу. Кропоткина захватила волна европейского революционного анархизма, а Фигнер кинулась в русское народничество. От пропагандистской работы в деревне она потом перешла к прямой борьбе с правительством и царем. Двадцать лет просидела в одиночной камере Шлиссельбургской крепости. В девятьсот шестом году выехала за границу и встретилась с человеком, о знаменитом побеге которого в России ходили легенды, одна другой фантастичнее.

Да, с Верой Петр Алексеевич мог говорить сутками, но она, зная, что он пишет книгу, завершающую труд всей его жизни, частенько гнала его от себя:

— Ладно, поболтали и довольно. Марш в свою нору!

И он, прирожденный артист, смешно съеживался и семенящей трусцой убегал в кабинет, точно дворовый мальчик, перепуганный сердитым приказанием барыни.

Приезд Веры Николаевны как бы открыл путь в Дмитров другим друзьям и знакомым Кропоткина. Кажется, ни на один из зимних дней олсуфьевский дом не оставался без какого-нибудь гостя или визитера. Приезжали товарищи по эмиграции и люди, познакомившиеся с Петром Алексеевичем в Петрограде и в Москве. Приезжали и просто пристрастные читатели его книг. Появлялись также корреспонденты, советские и даже иностранные, интересующиеся революцией и тем, как относится к ней всемирно известный теоретик анархического коммунизма.

В начале февраля приехал бывший военный министр Временного правительства Верховский, числившийся еще недавно в рядах врагов. Он нагрянул в час домашнего концерта: в гостиной пела русские песни артистка Евдокия Денисова (она познакомилась с Кропоткиным в Лондоне во время своих английских гастролей). Петр Алексеевич принял неожиданного посетителя в кабинете.

— Чем могу служить?

— Хочу с вами посоветоваться, Петр Алексеевич. Я недавно вышел из тюрьмы. Сидел не за то, что был военным министром. Я ушел в отставку за несколько дней до свержения правительства. Арестовали меня только в июне минувшего года за участие в эсеровском заговоре. Да, я состоял в эсеровской заговорческой организации. Но меня, военного, скрытая борьба не увлекала. И я сомневался, нужна ли эта борьба. Она тяготила меня. Я был на распутье. И знаете, арест принял даже с некоторым облегчением. Сказал себе: «Ныне отпущаеши». Дзержинский долго со мной говорил, потом предложил мне помочь строить Красную армию. Я, конечно, не мог тут же согласиться. В тюрьме много думал. Недавно дал согласие.

— Так о чем же вы хотите посоветоваться?

— Меня что-то смущает. Не то, что я, бывший офицер русской армии, поступаю в Красную армию, а то, что вступаю после тюрьмы. Не выглядит ли это так, что я спасаю свою личную жизнь?

— Почему вы решили поговорить об этом именно со мной?

— Я ведь тоже был камер-пажом, Петр Алексеевич. После кровавого события девятого января меня выгнали. За возмущение. Выгнали и заклеймили вашим именем. Я остался горд этим проклятием, потому что перед тем познакомился с одной из ваших книг на английском. А в тюрьме ныне прочел «Великую Французскую революцию». Знаете, она сильно меня встряхнула.

Петр Алексеевич внимательно всмотрелся в лицо Верховского, еще совсем молодое, с пушистыми офицерскими усиками.

— Я вас видел, кажется, на Государственном совещании. Вы были в военном мундире. Сидели в ложе. Да?

— Да, в ложе, только не в той, где сидели Корнилов и Каледин, не в императорской, а под ней. Я тогда командовал Московским округом и с Корниловым в сговоре не был.

— Да разве я вас подозреваю? — улыбнулся Петр Алексеевич.

— Я предупреждал Корнилова, когда он приехал на совещание. Вы, должно быть, знаете, как его встречали в Москве?

— Не видел, не имел чести.

— Встреча была прямо-таки царская. Оркестр, строй георгиевских кавалеров, рота юнкеров, рота женского батальона, толпа дам с цветами. Я задержал верховного на перроне, предложил вернуться в вагон и там сказал ему, что при малейшей попытке переворота дам приказ войскам Московского округа выступить против мятежа. После совещания я ездил в ставку и еще раз предупредил Корнилова. Предотвратить мятеж, однако, не удалось.

— Александр Иванович, пусть вас не смущает, что идете в Красную армию из тюрьмы, — сказал Петр Алексеевич. — Решение верное и честное. Что я мог бы посоветовать? Всеми силами и помыслами защищать революцию. Она и только она борется за великую мечту народа, за его свободу. — И он заговорил о том, какое значение имеет пролетарская революция для человечества, которое рано или поздно, но непременно придет к безгосударственному коммунистическому строю.

Верховский слушал его, смотрел на этого белого старца, чистого, светлого, душевно насквозь открытого, и думал, что и в самом деле, если бы все люди были такие, как он, можно было бы уже завтра упразднить государство.

Петр Алексеевич пригласил Александра Ивановича в гостиную, но тот вдруг заспешил, сказав, что должен успеть к поезду, отправляющемуся в Москву…

А через два дня Петр Алексеевич беседовал с человеком, приехавшим от Ленина, — работником Наркомата внешней торговли Мильнером.

— Владимир Ильич предлагает издать четыре тома ваших сочинений.

— Четыре тома? Весьма и весьма интересно. Что же он выбрал?

— «Великую Французскую революцию», «Записки революционера», «Поля, фабрики и мастерские» и… — Мильнер вынул из кармана записную книжку, — и «Взаимную помощь как фактор эволюции».

— Я рад, что Ленин находит нужным опубликовать эти вещи, но согласиться на предложение не могу. Издание-то государственное, а я «безгосударственник». Вот если бы нашлось кооперативное издательство.

— Не знаю, есть ли таковое… Петр Алексеевич, а не смогли бы вы приехать в Москву?

— Хочется. Мне надо посидеть в Румянцевской библиотеке, но очень уж тяжела ныне дорога. Для нас, стариков.

Толковали, толковали, как быть, и договорились, что Мильнер поговорит с Владимиром Ильичем и затем известит Петра Алексеевича письмом.

Письмо вскоре пришло, но в нем не оказалось ни слова о кооперативном издании. Это, однако, не огорчило Петра Алексеевича. Его занимала сейчас новая книга, а не переиздание старых. Раз в Советской России интересуются «Взаимной помощью», значит, найдет хороший прием и «Этика», думал он.

Хотя в доме по-прежнему гостили друзья и знакомые, Петр Алексеевич отдавался разговорам лишь тогда, когда выходил из кабинета в столовую. Позавтракав или пообедав, он тут же уходил работать. Но однажды, встав с рабочего стула, он вдруг покачнулся, схватился, чтоб не упасть, за книжную полку и долго стоял, ничего не видя, кроме мелькающих во тьме искр. Переждав, пока в кабинете не посветлело, он опустился на диван. И тут ощутил острую боль в беспорядочно бьющемся сердце. Нет, «Этику» не закончить, подумал он.

Об этом серьезном предупреждении своего сердца он ничего не сказал Софье Григорьевне, чтоб ее не тревожить и чтоб она не отлучила его на время от работы. Он втайне начал писать наставление, как распорядиться его рукописью. Пусть он не закончит книгу, но, может быть, найдется кто-нибудь из его близких друзей, кому удастся разобраться в рукописи и продолжить работу. Если труд останется незавершенным, он пригодится кому-нибудь как материал для разработки новой реальной этики, свободной от религии и от всякой абстракции (наподобие кантовского нравственного императива), твердо основанной на природном законе взаимной помощи.

Сердце, однако, больше не давало о себе знать, и Петр Алексеевич опять обрел надежду на завершение своего труда, а наставление все-таки продолжал понемногу писать.

В конце апреля пришло письмо от Бонч-Бруевича.

«Дорогой Петр Алексеевич,

Я слышал от тов. Мильнера, что Вы собираетесь приехать в Москву. Как бы это было хорошо! Владимир Ильич, который шлет Вам привет, говорил мне, что очень был бы рад с Вами повидаться. Если соберетесь в Москву, телеграфируйте, чтобы знать, когда Вы приедете, — мне тоже хотелось бы с Вами повидаться».

— А что, Соня, надо мне поехать, — сказал Петр Алексеевич.

— И я с тобой, — сказала Софья Григорьевна.

Они послали телеграмму в Москву. Бонч-Бруевич вскоре сообщил, что Владимир Ильич распорядился предоставить им отдельное купе в вагоне первого класса. И через три дня они ехали в Москву, как не езжали, кажется, даже в Европе. Поезд на станциях осаждали яростные толпы, как орды крепость. Петр Алексеевич смотрел в окно, болезненно морщился. «Стыдно сидеть вдвоем в таком купе, когда вон что творится, — говорил он. — Отрицатели власти, а едем под покровительством таковой». — «Дорогой мой, не будь слишком щепетильным, — успокаивала жена. — С такой щепетильностью не выживешь в нынешнем хаосе». — «Я не хочу никакой привилегии». — «Это не привилегия. Просто оберегают старика, чтоб живым привезти в Совнарком». — «Нет, я не могу. Приведу людей из другого вагона, хоть немного разряжу там тесноту. — Он вскочил и вышел в коридор. Но минут через пять вернулся один, разгневанный. — Это не кондуктор, а столб! Не прошибешь. Приказано, видишь ли, никого не впускать в купе. Вот она, власть. Ни шагу в сторону. Приказано — и все тут». — Он сел, насупился и до самой Москвы молчал. И не глядел в окно.

В Москве они остановились в Леонтьевском переулке, в маленькой, чистенькой квартире Раи Выдриной, близкой знакомой. Петр Алексеевич сразу известил по телефону Бонч-Бруевича, и тот сейчас же приехал повидаться с «дмитровским отшельником». Петр Алексеевич видел его год назад. За этот тяжелый год заметно постарел и сдал Владимир Дмитриевич. Глаза, прежде такие искристые, смотрели из-под очков устало. Бородка, раньше такая ухоженная, выглядела как-то растрепанно. Он расспросил Петра Алексеевича о его дмитровской жизни, о работе над «Этикой».

— Книга ваша просто необходима, — сказал он. — Сейчас такая сумятица в этических воззрениях. Многие блуждают, особенно те молодые революционеры, которые не успели хорошо ознакомиться с коммунистическими учениями. Появляются какие-то неонигилисты. Отвергают любовь, благородство, родственную привязанность. Это все, мол, старье. Замахиваются на искусство прошлого… Я знаю вашу «Взаимную помощь» и с нетерпением жду продолжение — «Этику». Пишите. Если есть трудности — поможем.

— Спасибо.

— Вам спасибо. Работаете, во многом нас поддерживаете, в отличие от ваших ложных идейных единомышленников. Владимир Ильич очень хочет с вами встретиться. Как вы?

— Да-да, мне надо с ним поговорить. Много времени не отниму. Знаю, как он занят. Слышал, он написал прекрасную книгу о государстве. Говорят, он ставит прогноз, что государственная власть в конце концов отомрет.

— Да, отомрет, пишет Ильич, — сказал Бонч-Бруевич. — Не отменится, а отомрет, — добавил он, не сказав, однако, что Ленин, критикуя анархическую отмену государства, довольно саркастически отозвался и о нем, о Кропоткине.

— Это огромный прогресс в марксистской мысли, — говорил Петр Алексеевич. — До такого интересного и определенного вывода никто из социал-демократов до сего времени не доходил. Владимир Ильич одним этим смелым раскрытием учения Маркса заслуживает самого глубокого уважения и внимания, и всемирный пролетариат никогда ему этого не забудет. Я рассматриваю Октябрьскую революцию как попытку довести до логического завершения Великую французскую с переходом к коммунизму и федерализму.

— Кстати, Владимир Ильич очень высоко ценит вашу «Великую Французскую революцию», — сказал Бонч-Бруевич. — Считает ее классическим исследованием, впервые вскрывшим роль народа в тогдашнем революционном движении. Настаивает издать ее стотысячным тиражом и бесплатно распространить по всем библиотекам. Но об этом он, вероятно, сам поговорит с вами. Я сообщу, когда он может вас принять. Позвоню.

Назавтра в четыре часа дня раздался телефонный звонок, слишком резкий и громкий. И послышался мягкий голос Бонч-Бруевича.

— Петр Алексеевич, Владимир Ильич примет вас в пять. В Кремле, в моей квартире. В четыре сорок к вам подъедет автомобиль.

Петр Алексеевич зашагал по комнате, волнуясь.

— Спокойнее, дорогой, — сказала Софья Григорьевна. — Не горячись там. Помни о своем сердце… Не горячись, не обостряй отношений.

В четыре сорок он вышел в Леонтьевский переулок, и как раз в эту минуту к дому подъехал старенький английский «роллс-ройс». Какая точность!

Автомобиль выехал из переулка, пронесся по Тверской, по Красной площади и подкатил к подъезду кремлевского здания.

На лестнице Петра Алексеевича встретил Бонч-Бруевич. Он провел его в коридор. И тут Кропоткин увидел Ленина. Владимир Ильич быстрыми и легкими шагами шел навстречу, радушно улыбаясь.

— Здравствуйте, дорогой Петр Алексеевич, здравствуйте!

— Очень рад вас видеть, Владимир Ильич, — сказал Петр Алексеевич.

Ленин взял его под руку и повел в квартиру.

— Мне так необходимо с вами поговорить, — говорил Петр Алексеевич. — Наши взгляды на ближайшее общественное устройство расходятся, но цели у нас одинаковы.

Владимир Ильич провел его в кабинет, посадил в кресло, сам сел на стул по другую сторону стола. Владимир Дмитриевич сел сбоку.

— Да, цели у нас одни, — продолжал Петр Алексеевич, — и то, что делаете вы и ваши товарищи во имя коммунизма, мне очень близко и радует мое стареющее сердце.

— Ну, раз цели одни, то нас уже многое сближает в нашей борьбе, — сказал Владимир Ильич с искренней радостью. — Конечно, к одной и той же цели можно идти разными путями, но я думаю, что и пути наши во многом должны бы сойтись.

— Да, должны были бы, — сказал Петр Алексеевич, — но вот вы оттесняете кооперативное движение, а я всей душой за кооперацию.

— И мы — за! — нетерпеливо воскликнул Владимир Ильич. — Но мы против той кооперации, в которой скрываются кулаки, купцы и вообще частный капитал. Мы хотим снять маску с ложной кооперации и дать возможность широчайшим массам населения вступить в действительную кооперацию.

— Да, я с вами согласен, — сказал Петр Алексеевич. — Если под личиной кооперации скрывается буржуазия, против такого явления надо бороться всеми силами. Но вот в Дмитрове преследуют кооператоров, ничего общего не имеющих с теми, о которых вы говорите. Происходит это потому, что местные власти, может быть вчерашние революционеры, успели обюрократиться, сейчас же превратились в чиновников.

— Мы против чиновников всегда и везде, — сказал Владимир Ильич, — мы против бюрократизма и бюрократов. Это старье мы должны вырвать с корнями, но вы же прекрасно знаете, Петр Алексеевич, что людей переделывать очень трудно. Как говорил Маркс, самая ужасная и самая неприступная крепость — это человеческий череп! Мы принимаем все и всяческие меры в борьбе с тем, что нам мешает строить новую жизнь. Наша некультурность, наша безграмотность, конечно, всюду дают о себе знать, однако никто не может нам приписать как партии, как государственной власти то, что делается неправильного в аппаратах этой власти, тем более там, в глубине страны, в отдалении от центров, при теперешней оторванности.

— Однако от этого не легче тем, кто подвергается влиянию этой непросвещенной власти, которая уже сама по себе, как всякая власть, является отравой для тех, кто ее берет на себя.

— Но в белых перчатках революции не сделать! — сказал Ленин. — Мы прекрасно знаем, что сделали и еще много сделаем ошибок, что зачастую допускали невольно несправедливости, что многие пострадали совершенно зря, но все, что можно исправить, — исправляем, сознаемся в своих ошибках и даже в прямой глупости. Но не делать ошибок во время революции нельзя. Если не делать их, значит отказаться от жизни и вообще ничего не делать. Мы хотим делать и будем делать и доведем нашу социалистическую революцию до самого последнего и обязательного победного конца… А вы помогайте нам, сообщайте нам о всех неправильностях и будьте уверены, что каждый из нас отнесется к вашим сообщениям самым внимательным образом.

— Это хорошо, — сказал Петр Алексеевич. — Ни я, ни кто-либо другой не откажется вам помогать. — И он вдруг завел разговор о кооперации в капиталистических странах, о западном кооперативном движении как о поступательном общественном движении к социализму. Владимир Ильич слушал внимательно, но в его прищуренном взгляде теперь поблескивала насмешливая улыбка.

— Да неужели вы думаете, что капиталистический мир уступит дорогу кооперативному движению? — перебил он уважаемого гостя и, поднявшись из-за стола, стремительно прошелся по комнате. — Капитал постарается всеми мерами и всеми способами забрать кооперацию в свои руки. И эта безвластная кооперативная кучка английских рабочих будет им самым беспощадным образом задавлена и превращена в слуг капитала, который тысячами нитей, как паутиной, оплетет зарождающееся столь симпатичное вам кооперативное направление. Простите меня, но это все пустяки! Нам нужны прямые действия масс, революционные действия, те действия, которые схватят за горло капиталистический мир и повергнут его, а пока этих действий нет, — нечего говорить ни о федерализме, ни о коммунизме, ни о социальной революции. Борьба, прямая и открытая борьба — вот что нам нужно.

Петр Алексеевич как-то поник под напором разящих слов пролетарского вождя.

— Конечно, вы правы, — сказал он, — без борьбы дело не обойдется ни в одной стране, без борьбы самой отчаянной.

— Но только массовой! — поправил Ленин. — Нам не нужна борьба отдельных лиц, и это давно пора понять анархистам и перестать разбрасывать революционную энергию на ненужные дела. Только массы, только через массы и с массами. Только такая борьба может увенчаться успехом. Все остальные способы, в том числе и анархические, сданы историей в архив, они никому не нужны, они никуда не годятся, никого не привлекают и только разлагают тех, кто так или иначе вовлекается на этот старый, избитый путь. — Владимир Ильич остановился и озабоченно посмотрел на уставшего седого-преседого революционера. — Простите, я, кажется, увлекся, но вот такие мы все, большевики, это наш вопрос, и он так нам близок, что мы не можем говорить об этом спокойно.

— Нет-нет, — оживился Петр Алексеевич, — я с необычайным интересом вас слушал. Если вы и все ваши товарищи так думают, если они не опьяняются властью, то они делают много. Революция тогда действительно в надежных руках.

— Будем стараться, чтобы никто из нас не зазнался и не закомчванился. Это болезнь ужасная. Но у нас есть прекрасное лечение, таких наших товарищей мы отправляем к станку, в массы.

— Вот это правильно! — радостно воскликнул Петр Алексеевич. — Вот это прекрасно! Никогда не надо отрываться от рабочих масс. Всегда быть с ними вместе и неустанно их просвещать.

— Да, нам нужны просвещенные массы, и как бы хотелось, чтоб некоторые ваши книги, например, «Великая Французская революция» была издана немедленно в самом большом количестве экземпляров. Ведь она так полезна для всех.

— Но где издать, в каком издательстве?

— Нет-нет, конечно, не в Госиздате, — улыбнулся Владимир Ильич, глянув на Бонч-Бруевича. — Найдем кооперативное издательство.

— Что ж, если вы считаете книгу интересной и нужной, если найдется кооперативное издательство…

— Найдется, найдется. — Владимир Ильич вынул из кармана жилета часы. — Простите, Петр Алексеевич, я должен пойти подготовиться к заседанию Совнаркома, Желаю вам плодотворной работы. Приезжайте, не забывайте нас. Ездить вам по теперешней дороге, конечно, нелегко, но сообщайте вот Владимиру Дмитриевичу — поможем. И пишите нам, помогайте исправлять ошибки.

Бонч-Бруевич проводил Петра Алексеевича до автомобиля, ожидавшего у подъезда.

Домой Кропоткин вернулся, однако, с прежней верой в кооперацию, коей должно заменить государство.

Он не пропускал ни одного заседания союза кооператоров, частенько заходил в исполком. Наблюдая за жизнью уезда и, если замечал проявление бюрократии, ошибки местной власти или их неспособность к самостоятельной деятельности, писал об этом в Совнарком, а чаще — лично Ленину. Писал запальчиво, резко критикуя и центральную власть, призывая к «строительству снизу», к «личному почину» народных масс. Настаивал на скорейшем переходе от государственного управления к кооперации. Ленин читал все его письма, отвечал на них или поручал отвечать другим, незамедлительно принимал меры по устранению неполадиц в работе властей. Но стратегические социальные предложения дмитровского теоретика вызывали у пролетарского вождя неприятие и досаду. «Как отстал наш ветеран! — говорил он Бонч-Бруевичу. — Живет в стране, где все поднято на борьбу, где все кипит революцией, а ничего другого придумать не может, как говорить о кооперативном движении. Вот бедность идей анархистов!.. А как писал, какие прекрасные книги, как свежо и молодо чувствовал и думал, и все в прошлом и ничего теперь… Правда, он очень стар, и о нем нужно заботиться, помогать ему всем, чем только можно. И помогать деликатнейшим образом. Мы возглавляем новую власть, а он не признает никакой…»

Республику по-прежнему, даже еще яростнее, напрягая последние силы, осаждали белые армии и войска интервентов. К Петрограду рвался Юденич, с юга напирал Деникин, возглавлявший поход на Москву. По советским тылам, прорвав фронт, носился конный корпус Мамонтова, разрушавший железнодорожные узлы и врывавшийся в безоружные селения. В Сибири властвовал Колчак, владелец всего золотого запаса России. Но главная угроза революции, считал Кропоткин, отпала — Германская империя, так люто им ненавидимая, больше не существовала. Скоро должна была рухнуть и колчаковская власть, ибо леса Сибири полнились партизанскими отрядами, а красные войска Восточного фронта отнимали у верховного правителя один за другим города, приближаясь к его столице — Омску. К тому же от него откололся Чехословацкий корпус, отказавшийся воевать с Красной армией и требовавший эвакуации.

В победе революции Петр Алексеевич не сомневался и гневно спорил с теми, кто не хотел большевистской победы, а у него иногда появлялись и такие визитеры.

Как-то осенним морозным днем, когда дом опять остыл из-за недостатка дров, заявился нагловатый человек с ало пылающим лицом, с запорожскими усами, очень странно одетый — в белой кавказской папахе, в красном башлыке и солдатской шинели. Раздевшись и пройдя в гостиную, он протянул Петру Алексеевичу руку:

— Беркут. Я приехал с Гуляй-Поля, от Махно.

— Немцы ушли, с кем теперь он воюет?

— С деникинцами, с петлюровцами, с красными.

— Какая неразбериха!

— Никакой неразберихи. Он воюет со всеми государственниками. Неужели вы за большевиков?

— Я за их нынешнее дело. Только они могут довести революцию до конца.

— Какая же это революция? Свалили одну власть, но вместо нее воцаряется другая.

— Но свергнута не только монархическая власть, повержены имущие классы, земля и фабрики передаются народу, а при таких обстоятельствах легче перейти к социализму, к полной свободе.

— Нет, уважаемый, начинается третья революция. За ней, может быть, грядет четвертая. Вечная борьба.

— Борьба ради борьбы?

— Да, только в борьбе человек обретает свободу. Преодолеть все, подняться выше своих человеческих сил, испытывать свою сверхчеловеческую мощь — вот в чем свобода и наслаждение свободой.

— Ну, это уж ницшеанство.

— Ницше — величайший гений. Он открыл источник беспредельных сил человека. Эти силы — в наших страстях. Страсти рождают борьбу, а борьба и есть подлинный смысл человеческой жизни.

— Заблуждаетесь. Борьба человека с человеком — вынужденное явление, порожденное социальным неравенством. Истинная суть человеческой жизни — взаимная помощь и труд на благо всех.

— Да, не напрасно один французский писатель назвал ваш анархизм «лирическим», в противоположность бакунинскому — «фанатическому». Фанатизм — великая сила. Вы поселились в Европе, Петр Алексеевич, после смерти Бакунина и увели анархизм в сторону от вооруженной борьбы. Вы отрицали политический террор, когда народовольцы, ваши сверстники и друзья, воевали с царизмом динамитом, револьверами и кинжалами. Вот были герои!

Беркут расшагивал по гостиной, скрестив на груди руки. Софья Григорьевна тревожно смотрела на мужа, недоумевая, почему он спокойно сидит и слушает этого дерзкого критика, отчитывающего человека, вдвое его старше, известного всему миру.

— Я уверен, что Желябов шел на смерть с наслаждением, — продолжал Беркут. — Знаете, я сидел три года в одесской тюрьме. И торжествовал! Часто вспоминал слова Монтеня о состоянии человека, презирающего смерть. «Вот где подлинная и ничем не стесненная свобода, дающая нам возможность презирать насилие и произвол и смеяться над тюрьмами и оковами». Да, я за вечную борьбу.

— Но Монтень вовсе не ратовал за борьбу. Кстати, там же, откуда взяли вы эти слова, он пишет, что желает, чтоб смерть застала его за посадкой капусты. Нет, господин Беркут, вечен труд человеческий, а борьба людей друг с другом сразу же прекратится, как только общество, построенное на принципах равенства и справедливости, достигнет совершенства.

— Такое совершенство привело бы к смерти всего общества. Раз нечего достигать, не за что бороться, зачем жить? И ваша идеальная всемирная взаимная помощь тоже привела бы человечество к расслабленности, к разнеженности и гибели.

— Гибнут как раз те общества, в которых нарушается природный закон взаимной помощи. Племена, убивавшие беспомощных стариков, не выжили, потому что вместе со стариками они убивали не только опыт и мудрость, но и самое нравственность, то есть то, что только и скрепляет общество, без чего оно начинает разваливаться, распадаться и в конце концов гибнет.

— Далась вам эта нравственность! Единственная ценность жизни — свобода. Моя личная свобода. И только такая, если она обращается в силу, в мою силу. Я для самого себя — все. И я делаю все лишь для себя.

— Но это же самый жалкий эгоизм! — вдруг вспыхнул Петр Алексеевич и встал. — Человек, делая для других, делает и для себя. Только этим он обогащает свою жизнь. Ваш эгоизм — это душевная нищета. И у меня нет желания продолжать наш разговор.

Софья Григорьевна опять тревожно смотрела на мужа, теперь уже опасаясь, что он выбежит, оставив сконфуженным и оскорбленным гостя, нагловатого, но все-таки гостя, преодолевшего тысячу верст адской дороги, чтобы повидаться с теоретиком анархизма, хотя и для него, индивидуалиста, неприемлемого.

— Я прошу к столу, — сказала Софья Григорьевна. — Пойдемте, Марья Филипповна уже подает обед.

За обедом (которому только гость и придал вид обеда, выложив из баульчика копченую азовскую осетрину и яблоки) Беркут к теоретическому разговору не возвращался, а рассказывал о гуляйпольской жизни, не скрывая моральной разнузданности махновцев. Добродушно посмеивался над Нестором Ивановичем, который считает себя великим пролетарским полководцем, претворяющим идею анархизма в жизнь. Петр Алексеевич молчал, хмурился, но гость как бы не замечал нерасположения хозяина и все рассказывал, рассказывал о жизни гуляйпольской вольницы.

Наконец он уехал, этот Беркут. Улетел.

— Черт знает, что у них за клички! — сказал Петр Алексеевич. — Бонапарт, Барон, Мрачный. И разве это анархизм? В голове у этого Беркута какая-то смесь из нахватанного у Ницше и Штирнера. Зачем он ко мне ехал? Должен был знать, что штирнеровский индивидуалистический анархизм не имеет ничего общего с анархическим коммунизмом. Как исказили наши идеи!

— Но не все же анархисты такие, как эти махновцы, — сказала Софья Григорьевна.

— Нет, Соня, идея анархизма погублена. — Петр Алексеевич ушел в кабинет и лег на диван, расстроенный, утомленный ужасной болтовней Беркута. Он почувствовал себя страшно одиноким среди русских «единомышленников».

Русские анархисты стали объединяться в группы накануне первой революции. Они признавали Кропоткина выдающимся теоретиком анархизма, но в делах своих с ним не считались. Первая группа возникла в Женеве, начав издавать журнал «Хлеб и воля». Название журнала, как и самой группы, было подсказано, вероятно, книгой Кропоткина «Хлеб и воля». Он обрадовался изданию и решил всеми силами его поддерживать, полагая, что журнал, близкий ему по направлению, будет трибуной анархии в дни революции. Находясь в Лондоне, он поспешил связаться с женевскими издателями, чтобы помочь им. Но вскоре увидел, что они проповедуют террор как главный способ борьбы. Потом стали доходить вести о делах анархистов в России — о захватах имуществ, убийствах городовых и прочих «героических подвигах». Петр Алексеевич пытался воздействовать на «хлебовольцев», а через них — на русское анархическое движение, но молодое поколение анархистов не слушало его. И вот еще тогда, в Англии, в пригородном Бромли, он почувствовал себя одиноким, не понятым его «единоверцами». Не нашел он их понимания и в России. В Петрограде анархисты захватывали помещичьи дачи и селились коммунами, похожими на шайки разбойников. Такие же коммуны бесчинствовали и в Москве. Петр Алексеевич, общаясь с немногими идейными анархистами, сохранившими верность нравственным принципам, избегал встреч с молодчиками из разгульных вольниц, но иногда все-таки сталкивался с ними, и они отравляли его душу. В Дмитрове таковые не появлялись и не досаждали ему. Но сегодня этот Беркут омрачил его своим разговором и рассказами о махновщине. Как можно так превратно понимать свободу! Плохо мы пропагандировали, не подготовили своих сторонников, не донесли своих идеалов до народа. Зато большевики хорошо подготовились, увлекли массы и стеной идут к цели, расчищают дорогу для будущего социального строя. И тут открывается великая работа для нас, истинных анархистов. Мирная строительная работа. А все портят эти беркуты, бароны, бонапарты…

Он встал, подошел к окну, увидел густо летящие хлопья первого снега и побелевшие крыши домов. Вот и зима. Время летит. Жизнь подходит к концу. Закончит ли он «Этику»? Одолеть бы за зиму первый том.

Зимой хорошо работалось. Посидев полдня за письменным столом, он обувал валенки (Софья Григорьевна заставила носить их), надевал шубу, шапку-ушанку и уходил в городской парк — в этот пышно-заснеженный, целительно-чистый лес. Возвращался в дом с порозовевшим лицом, с лохматым инеем на бороде. Обедал и опять садился за работу.

Но первый том в эту зиму он все-таки не закончил. Дошел в историческом обзоре этических учений до Спенсера и остановился: занемог с наступлением весны. В постель не слег, а работа застопорилась. Весна выдалась тяжелая, хмурая, мокрая. По Московской губернии расползался тиф. Москвичи не посещали теперь Кропоткиных. Зато чаще стали заходить кооператоры, сотрудники музея, учителя. Вечерами хозяева подолгу засиживались с гостями за чаем в столовой, освещенной электрической люстрой. Эту люстру соорудил из каркаса висячей керосиновой лампы телефонист Петя Золотин. В Дмитрове заработала электростанция, и связист Золотин пришел подключить дом к сети и наладить освещение. Управившись со своим делом, он, приглашенный к чаю, остался поговорить, и тут Петр Алексеевич расспросил его о жизни связистов. Оказалось, что служащие почты и телеграфа живут на окладах в две-три тысячи рублей (на что можно купить лишь восемь — десять фунтов муки) и не получают ничего из продовольствия. «Вот что, дорогой товарищ, — сказал Петр Алексеевич, — соберите-ка свой рабочий комитет, если такой у вас есть, и напишите мне о своей жизни». Через день Золотин принес три листа «докладной записки», и Петр Алексеевич, прочитав ее, написал письмо Владимиру Ильичу. Спустя две недели в Дмитров пришло распоряжение наркомпрода Цюрупы, и связисты стали получать муку, пшено, сахар и растительное масло по общим нормам. А люстра в столовой была для Петра Алексеевича особенно приятна, потому что она помогла улучшить жизнь дмитровских почтово-телеграфных служащих, да, наверное, не только дмитровских.

Иссякла, наконец, весенняя сырость. Засияли солнечные дни, такие благодатные, такие миротворные! Казалось, нет места в этом сияющем мире кровавым схваткам. А гражданская война еще свирепствовала на Украине, в Крыму и на Дальнем Востоке, закончившись в Сибири разгромом Колчака, не успевшего вывезти из страны золотой запас России. Петр Алексеевич поправился и начал работать.

Разгоралось ясное лето. В зеленый Дмитров, слывший когда-то дачным, потянулись москвичи, которые знали его таковым, но забыли в бедственные годы о нем, вспомнили только теперь, на исходе войны. Потянулись сюда и близкие Кропоткиных, и олсуфьевский дом становился все более людным, веселым, вечерами в нем звучал рояль, звучали песни, романсы. Часто приезжали Саша, ее муж Борис, актриса Евдокия Денисова. Перебралась из Борисовки Катя, покинувшая свою кружевную артель, поскольку хутор ее конфисковали. Надолго приехала Вера Фигнер.

В конце июня в один из знойных дней (солнечная благодать уже грозила обернуться засухой) прибыла английская рабочая делегация, возглавляемая лейбористкой Сарой Ливингстон. Петр Алексеевич принял англичан в саду, в тени раскидистых лип, меж могучих стволов которых стоял длинный тесовый стол. Посидели за чаем, поговорили, и делегаты захотели встретиться с жителями города. Саша побежала в исполком и через час сообщила оттуда по телефону, что люди уже собрались в клубе.

Небольшое помещение было битком набито. Сидели на тесно составленных скамьях, стояли у стен, сплошь оклеенных яркими, броскими плакатами. Плакаты кричали, призывали, приказывали — дать по зубам Антанте, разгромить белополяков, раздавить Врангеля, добить белогвардейских генералов, смести с дальневосточной земли японских интервентов, остановить разруху…

Делегаты сидели на помосте за красным столом (сбоку — переводчица Саша). Сара Ливингстон приветствовала с трибуны, обтянутой кумачом, русскую революцию. Прерываясь после каждой фразы (чтобы Саша могла перевести), она каждый раз утирала платочком лицо, заливающееся потом (впервые, наверное, переживала такую нестерпимую жару). Когда она села за стол, делегаты стали расспрашивать дмитровчан о новой их жизни. Каждый вопрос поднимал в рядах три-четыре человека. Отвечали все бодро, не скрывая, однако, ни голода, ни нужды. Грозили Антанте, грозили мировому капитализму. Поднялся сухонький седенький старик и спросил английских рабочих, будет ли у них революция. «Будет, но не скоро», — отвечали делегаты. «Посмотрим, как у вас пойдут дела, — сказал англичанин в белом костюме, совсем молодой, с едва пробившимися усиками. — Вы — пример для всего мира…»

Петр Алексеевич, сидевший в задних рядах, поднялся и тихонько, пригибаясь, вышел из клуба. Он вернулся домой, вошел в кабинет и начал писать по-английски обращение к рабочим западных стран.

«Трудящиеся культурных стран и их друзья из других классов должны прежде всего заставить свои правительства отказаться от мысли о вооруженном вмешательстве в дела России, как открытом, так и замаскированном, в форме ли вооруженной помощи или в виде субсидий разным державам.

Россия в настоящий момент переживает революцию, какую пережили Англия в 1639—48 гг. и Франция в 1789—94 гг., и все нации должны отказаться от позорной роли, какую во время Французской революции играли Англия, Пруссия, Австрия и Россия.

Надо иметь в виду то, что, пытаясь создать строй, в котором весь продукт соединенных усилий труда, техники и научного знания будет принадлежать обществу в его целом, русская революция не является простым эпизодом в борьбе партий. Эта революция подготовлялась с эпохи Роберта Оуэна, Сен-Симона и Фурье почти целым столетием коммунистической и социалистической пропаганды…»

Когда Саша привела делегацию в дом, Петр Алексеевич вошел в гостиную и отдал свое обращение Саре Ливингстон.

— О, это прекрасно! — сказала она. — Вас знает вся Европа, и письмо к рабочим Запада будет иметь огромное значение. Мы постараемся распубликовать его в европейских газетах.

— Буду очень признателен, — обрадовался Петр Алексеевич.

Делегация уехала, пообещав всеми мерами содействовать рабочему движению в защиту Советской республики.

А дни шли все более знойные. Свирепствовала засуха. Рынок умирал, и бешеная дороговизна была его предсмертным бредом: мера картофеля — 6000 рублей, фунт квашеной капусты — 200, четверть молока — 1900, десяток яиц — 2000, одна луковица — 75, мясо в рыночных рядах вовсе не появлялось. Редко кто заходил в эти опустевшие ряды. Город вообще казался пустыней в такую жару. Люди, потные, разморенные, двигались по улицам медленно, вяло. Если Петр Алексеевич выходил из дома, горожане здоровались с ним без всякого радушия, как бы по обязанности. Гулять было тяжко даже в тени деревьев. В воздухе висело сизое марево дыма. Где-то горели леса, и почти ежедневно (а иногда и ночью) раздавался набатный звон колокола. Гости Кропоткина, почти все старые, не могли, конечно, бежать на призыв колокола. Они отсиживались в усадьбе. Теперь тут не звучал вечерами «Блютнер», не пела Денисова. А днями дом совсем затихал. Повздыхав утром, поговорив о грозной засухе, все разбредались по углам. Вера Фигнер уходила под навес тучных липовых ветвей и читала за тесовым столом книги Петра Алексеевича, которые ей прочесть раньше почему-либо не удалось. А он запирался в кабинете. Софья Григорьевна шла поливать огород, чтоб спасти урожай от гибели. Катя садилась в затененной половине терраски, что-нибудь переписывала или выписывала для дяди, для его «Этики». Об этой последней его работе она непременно заводила разговор вечерами, когда все выходили из укрытий и собирались в столовой.

— И все-таки я с тобой не согласна, милый дядюшка, — говорила она. — Все верно, все прекрасно в твоей книге, но одного никак не могу принять. Нельзя в этике обойтись без религии. Ты заменил веру в бога верой в человека. Ты слишком любишь народ, слишком веришь в его доброту, в его непогрешимость.

— Слышите? — улыбался Петр Алексеевич. — Верочка, что ты на это скажешь? Оказывается, зря мы верили в народ.

— Нет, мы надеялись, что народ совершит революцию, и он совершил ее, — говорила Фигнер. — Но твой народ, Петр Алексеевич, действительно слишком добр и свят. В «Великой Французской революции» ты затушевываешь жестокость народа. А зачем? Его жестокость была вызвана гнетом.

— Нет, Верочка, я ничего не затушевывал. Я опирался на документы. На полицейские доклады, на частные письма и дневники, на мемуары, на газеты времен революции. И нигде лишней жестокости не находил. Народ великодушен.

— Милый, милый дядюшка! Ты потому так светло смотришь на народ, что сам-то слишком уж светлый. Прошел через тюрьмы, через людские подлости, а остался поразительно чистым. Помню, актриса Полевицкая, когда приехала из Англии, рассказывала о встрече с тобой, Сашей и Бернардом Шоу. Шоу, говорила, сыпал свои остроты, Саша переводила, а дядюшка ваш был такой тихий и светлый, как прозрачный ручеек, в котором видно все дно с разноцветными камушками.

— Тихий, как ручеек? — рассмеялся Петр Алексеевич. — Вот так революционер! Незавидная похвала.

— А что, разве революционер должен быть свирепым? Ты не террорист. Когда я встретилась в Петербурге с Тургеневым и разговорилась с ним, он сказал, что ты никогда не сможешь совершить террористический акт. Он хорошо тебя знал, не ошибался. По душе ты истинный христианин, а христианство вот отвергаешь.

— Христианство, Катенька, действительно имело нравственную силу, когда, на заре своей, было религией бедных. Христиане вместо страха перед мстительным Иеговой проповедовали любовь к жертве насилия. Их нравственным учителем был не жрец, не мстительное божество, а человек высокой духовной красоты. Христиане создали прекрасный идеал личности, идеал человеческой жизни. Это не спокойная жизнь греческого мудреца, не римский герой военных подвигов, а проповедник, готовый идти на смерть за свою проповедь, проповедь любви к ближним, равноправия и прощения обид. Но ныне этот идеал мертв, и убила его сама церковь, воюющая за свое господство над людьми. Нет, ни религиозный идеал, ни кантовский условный императив нравственности не могут быть основой этики. Нужны другие опоры, реальные. Новую этику нужно строить на принципах социальной справедливости и взаимной помощи, на законах природы и развития человеческого общества.

— Нет, дорогой дядюшка, этика без религии будет тоже мертва, — сказала Катя.

— Ну, милая, придется мне отказаться от твоей помощи, раз ты меня не понимаешь, — серьезно и с какой-то детской обидой сказал Петр Алексеевич. И тут, чтоб не допустить размолвки, вмешалась Вера Николаевна.

— Петр Алексеевич, разреши мне прочесть твою рукопись, — сказала она.

— С превеликим удовольствием. Буду рад выслушать твои замечания.

— Вот дочитаю «Идеалы и действительность в русской литературе» и возьмусь за рукопись.

— И как? Что-нибудь стоят эти «Идеалы»?

— Я просто поражаюсь, как ты сумел в Лондоне, где не вдруг достанешь нужную русскую книгу, написать целую историю русской литературы. От былин и «Слова о полку Игореве» до Толстого и Достоевского. Никто из писателей, даже самых скромных, не остался забытым. Не забыл и писателей-народников, с такой трогательной теплотой писал о них.

— А как же, они наши.

— И такой серьезный разбор произведений, особенно Толстого и Достоевского, хотя на автора «Бесов» ты должен был бы сердиться.

— Нет, отчего же? «Бесов» породила нечаевщина, это страшное явление времен нашей молодости. Спасибо, Верочка, за похвалу. Не ожидал высокой оценки. Это ведь мои американские лекции. Я читал их и публиковал, чтобы познакомить Америку и Европу с великой русской литературой, тогда еще мало там известной. Очень рад, что книгу находят интересной и соотечественники…

Жара вечерами спадала, но накаленная земля не успевала за ночь остывать, утра были без туманов и рос. Сохли леса, грибов совсем не было. Засуха губила хлеба.

В конце августа выпало, казалось, прохладное утро. Повеивал северный ветерок, небо затягивали тучки, правда тощенькие, бледно-серые, не несущие влаги, но все-таки сулившие какую-то перемену погоды.

За утренним чаем высказывались надежды на лучшее. Софья Григорьевна вышла из-за стола, высунулась в открытое окно и оглядела небо.

— Нет, дождя не будет, — сказала она. — Пойду поливать огород. А ты, Петруша, вижу, намерился нырнуть в кабинет? Нет, дружок, погуляй, пока жара не разъярилась.

— В самом деле, дядюшка, надо погулять, — подхватила Катя. — Пойдемте. И куда-нибудь подальше, за город.

— А как Вера Николаевна? — спросил Кропоткин.

— С удовольствием присоединюсь, — ответила Фигнер.

— Ну что ж, двинемся, коль так, — сказал он.

По улицам он всегда гулял в своем сером английском костюме, в светлой фетровой шляпе, а сегодня, раз собрались за город, надел белую полотняную куртку и старенькое канотье, оставшееся от какого-то прежнего обитателя дома.

Они поднялись по Сергиевской улице к городскому парку и пошли по главной его дорожке. Шли молча и печально смотрели на жухлую, вянущую, преждевременно пожелтевшую листву лип и берез. Все трое думали о засухе, но не говорили о ней, потому что ежедневные разговоры о еще большем голоде, грозящем народу, становились уже нестерпимо тяжелыми. Зачем омрачать друг друга лишними словами?

Через парк они вышли к деревне, а оттуда проселочная дорога повела их к полям.

Северный ветерок, слабенько подувавший ранним утром, теперь совсем выдохся, иссяк. Исчезли куда-то давешние тучки, и в небе, чуть замутненном дымкой от какого-то дальнего лесного пожара, неукротимо пылало белое косматое солнце.

— Вот вам и перемена погоды, — сказала Вера Николаевна.

— Да, — вздохнула Катя, — этому пеклу не будет конца.

Петр Алексеевич молчал, задумавшись.

По дороге, устланной мягким слоем горячей пыли, они дошли до полей. Остановились у первой полоски. Чахлая, низкая, редкая пшеница едва прикрывала землю. На тоненьких стебельках виднелись крохотные уродливые колоски, почти черные. Петр Алексеевич сорвал один колосок и вышелушил из него всего семь зерен, щупленьких и тусклых.

— Погиб урожай, — покачал он головой. — Сколько возьмут мужички с этих полосок? Ничтожно мало. И что за мука получится из такого зерна? Непонятно, почему не косят. Все-таки кое-что ведь можно собрать. Еще ждут дождей? Поздно. Теперь уж никакие дожди не помогут оправиться хлебам.

— Пекло и есть пекло, — сказала Катя, опахиваясь сорванным лопухом. — И все это в наказание за человеческие грехи. Неужели люди и после таких бедствий не обратятся с истинной верой к господу богу?

— Не к богу надо обращаться, а к самим себе, — сказал Петр Алексеевич. — И войны, и засухи человек может устранить. О борьбе с естественным послеозерным осушением я писал еще полвека назад. Но в ледниковую теорию тогда мало кто верил, а ныне она признана всеми. И оказала большое влияние на почвенные исследования Докучаева, который так глубоко проник в тайны русского чернозема. Человек, освободившись от уродливого социального устройства, может во всей полноте изучить земную природу и спасти ее даже от космических стихий.

— Да, дядюшка, твой человек все может. Твой, тот, кого ты знаешь по себе и по немногим другим, живущим высокими идеями. Но ведь таких людей — горстка по сравнению с огромными миллионами, а этим миллионам чужды человеческие идеи, пускай и прекрасные. Их может вразумить только кто-то свыше.

— Да, да, бог, конечно, бог, — усмехнулся Петр Алексеевич.

Фигнер поняла, что сейчас они поссорятся, коль коснулись того единственного вопроса, который только и приводит их к резкому разногласию, а частенько и к размолвкам.

— Пойдемте вон в лес, — сказала она, — до него не так уж далеко. Там легче дышать, посидим в тени.

Они пошли дальше по дороге, пересекающей здесь полоски с худосочными хлебами. Вере Николаевне не удалось, однако, увести дядюшку с племянницей от спора.

— Да, дядюшка, — продолжала Катя, — эти миллионы не воспримут прекрасные идеи твоей «Этики», если и прочитают книгу. Ты ушел от религии…

— Ладно, Катенька, оставим этот бессмысленный разговор, — перебил ее Петр Алексеевич, начиная уже сердиться.

— Нет, родимый, выслушай меня хоть один раз до конца, наберись терпения. Надо помочь людям понять, откуда и за что насылаются на землю нашу кары.

— Что ж, помогай им в этом, а меня уволь, пожалуйста. Ты ведь хорошо знаешь, что кары насылает бог за грехи человеческие.

— Да, я в этом убеждена.

— А за что же бог тебя-то карает, тебя, верующую?

— Значит, были какие-то грехи.

— Нет, дорогая племянница, был просто неверный шаг в твоей юности. И наказала тебя сама жизнь.

Катя остановилась, потом повернулась и быстро пошла в обратную сторону, как-то странно ссутулившись. Сгорбленная, с понуренной головой, повязанной по-бабьи белым, с цветочками, платком, она показалась Петру Алексеевичу худенькой старушкой. Его больно пронзила жалость к несчастной племяннице. Он понял, как глупо и жестоко обидел ее. Никогда он не допускал такой бестактности, никогда и ни единым словом не упрекнул, не осудил ее за неверный шаг. А тут вот сорвалось…

Он кинулся догонять ее. Вера Николаевна, ничего не поняв, тоже заторопилась за ним, но скоро отстала, потому что с нее слетела широкополая соломенная шляпа.

Петр Алексеевич остановил племянницу.

— Катенька, родная, прости, — заговорил он торопливо, задыхаясь и отнимая ее ладони от лица. — Прости, голубушка, это я сгоряча ляпнул, от глупого раздражения.

— Дядя Петя, — сказала она, плача и обращаясь к нему так, как обращалась в детстве, — дядя Петя, ты же простил мне этот неверный шаг еще до нашего свидания в Голландии… Да, я пошла во дворец, когда ты проклял все дворцы. Да, я не пошла по пути девушек вашего тайного общества. Не смогла, полюбила… Но я хотела служить народу. И пыталась, долго пыталась. В мыслях я всегда была с вами, социалистами. Не отнимайте у меня веру. Куда же я без нее? Совершенно одинока, даже родные дети покинули. Дядюшка, милый, не покушайтесь на мою веру.

— Катя, родная, — заговорил он, отдышавшись, — никто не должен насиловать чувства и веру человека, тем более в социалистическом обществе. Я вовсе не покушаюсь на твою веру.

Вера Николаевна, чтоб не мешать их разговору, стояла поодаль и, не прикрывая от палящего солнца седую голову, все трясла и трясла поднятую с дороги широкополую соломенную шляпу, хотя на ней, конечно, давно уж не осталось ни пылинки.

— Еще раз прошу — прости, Катя, — говорил Петр Алексеевич. — Нельзя же придавать такое значение случайно сорвавшимся словам. Успокойся.

— Я уже успокоилась, — сказала Катя, утирая лицо платочком.

Тут подошла Вера Николаевна. Она ни о чем не спросила Катю и Петра Алексеевича.

— Жара становится невыносимой, — сказала она. — Надо идти домой.

Дома Петр Алексеевич старался не думать о вспыхнувшей, но улаженной ссоре. Он говорил без умолку, забавляя женщин шутками и остротами. Однако в душе у него скреблись тревожные чувства.

После обеда он заперся в кабинете, чтобы разобраться в самом себе.

Отчего мне так нехорошо? Обидел Катю? Но она ведь успокоилась. Поняла, что я действительно ни в чем ее не упрекаю, ни за что не осуждаю. Расхождения во взглядах на религию? Ничего не поделаешь. Мы прошли по разным путям жизни.

Однако как странно, что этические идеи мои она считает прекрасными, но все-таки решительно заявляет, что народ их не воспримет. А, вот в чем дело! Вот откуда тревога-то. Катя все же заронила сомнение в мои надежды. В самом деле, найдет ли «Этика» признание в народе, если даже Катя, в мыслях социалистка, не принимает ее за истину. Допустим, ей помешали понять ведущую идею религиозные чувства, но я ведь должен был их поколебать. Книга-то пишется не для одних лишь единомыслящих. Если я могу убедить только тех, кто не расходится со мной в воззрении, то какая же сила моих идей? В миллионных народных массах они окажутся совершенно бессильными. Ах, какую печальную судьбу пророчишь ты, Катя, моей книге! Страшно подумать, что окажешься права. Может, действительно я взялся за непосильное дело? Мало предвидеть гармонию будущего человечества, мало горячо верить в эту гармонию, мало самому быть готовым к жизни в таком совершенном обществе. Надо, раз взялся писать об этом, увлечь людей строительством нового мира. Неужели мой завершающий труд окажется совсем бесполезным?.. Нет, не должно это случиться. Вера Николаевна вот понимает и принимает мои этические идеи. Или она просто не хочет ни в чем мне возражать? Полно, Верочка не такова. Как мы спорили с ней за границей, расходясь во взглядах на террор! И теперь она не умолчала бы, если бы в чем-то не соглашалась… И все-таки надо подумать, проверить, не слабы ли основания моей этики. Может быть, упустил что-то важное, а то и главное.

И он принялся перечитывать всю рукопись.

Читал несколько дней и находил, что главная идея «Этики» прочно держится на тех основаниях, которые были хорошо разработаны еще в книге «Взаимная помощь как фактор эволюции».

Он попросил Веру Николаевну еще раз прочитать всю рукопись. Она прочла, поговорила с ним и укрепила веру в успех его последнего труда.

Однажды зашли к нему дмитровские ребята, будущие, как он надеялся, географы и геологи новой России. Они принесли в сумках камни, собранные в ровных долинах и оврагах. Развернули на столе в гостиной карту уезда, составленную им по их топографическим съемкам. Они окружили стол и отмечали на этой карте места, на которых были найдены образцы пород.

Он сейчас не вмешивался в работу ребят, чтобы приучить их к самостоятельным исследованиям. Сидел в сторонке и наблюдал. Среди них особенно выделялся Митя Сазонов, двенадцатилетний смышленый мальчик, самый младший, неказистый, конопатый, курносый, но несомненно талантливый. Он и возглавлял этот кружок юных исследователей. Сейчас он стоял около стола, брал подаваемые ребятами камни, рассматривал их и определял породы. Петр Алексеевич пристально смотрел на него. Будь он лет на пять постарше, предложил бы ему прочесть «Этику».

Ребята закончили работу. Сложили в сумки камни, чтоб отнести их в музей. Петр Алексеевич поговорил с прилежными своими учениками и вышел из дома проводить их. Улица просто пылала, залитая отвесными солнечными лучами.

— Сахара, — сказал Митя.

— А ты задумывался, дружок, почему бывают засухи? — спросил Петр Алексеевич.

— Задумывался, только разгадать не мог, — ответил паренек.

— Вот вырастете, станете настоящими исследователями, тогда не только разгадаете эту страшную загадку, но и найдете средства предотвращать природные бедствия.

Он простился с ребятами у калитки.

Когда же, в самом деле, кончится это пекло, думал он, возвращаясь в дом по дорожке сада.

Даже на этой дорожке, под сенью липовой листвы, довольно густой и сочной (Софья Григорьевна поливала не только огород, но и эти ближние липы), было жарко и душно.

С одиннадцатого сентября пошли дожди. С таким опозданием! Потянулись осенние дни, мокрые и холодные. Гости Кропоткиных стали разъезжаться. Уехала в Петроград Катя, надеясь вернуть расположение к ней дочери. Нет, разрыва с детьми ей не устранить, ибо они совсем на других путях. Осталась совершенно одинокой. Никаких надежд на лучшее будущее. Что это? Возмездие? Возмездие за неверный шаг в молодости? За жизнь в Аничковом дворце?

Уехала Вера Николаевна. В начале зимы дочь Саша собиралась за границу, чтоб начать в Англии, где хорошо знали ее отца, агитацию за помощь голодающим детям России. Она подала просьбу Ленину и получила заграничный паспорт. Теперь ей оставалось лишь купить билет и сесть в поезд. Но едва она успела доехать до Москвы, как слег в постель отец. Мать задержала дочь телеграммой.

Еще в середине ноября, выступая на юбилее Союза кооператоров, он почувствовал такую острую боль в сердце, что вынужден был сократить речь и покинуть собрание. Дома об этом приступе ничего не сказал ни жене, ни дочери, опасаясь, что они запретят работать. Крепился, крепился и вот слег. Он лежал в своем кабинете на диване. Лежал не пластом. Не сдавался, сопротивлялся болезни. Почувствовав малейшее облегчение, поднимался, садился за письменный стол и начинал рыться в папках, приводя в порядок материал для второго тома «Этики» — свои опубликованные статьи о нравственности, наброски глав, планы, выписки, записи мыслей. Первый том он закончил, но эта работа была посвящена происхождению нравственности, ее природным законам, истории и критике этических учений прошлого. Именно во втором томе предстояло изложить основы новой этики.

Софья Григорьевна ежедневно звонила в Москву дочери, извещая ее о состоянии здоровья отца.

Утрами он чувствовал себя почти здоровым. Надевал свежую белую рубашку, лучший свой английский костюм (серый, с черными крапинами) и садился за рукописи второго тома. Но часа через два его начинало знобить. Он раздевался, разбирал на диване только что прибранную постель и ложился. Согреваясь, отдавался течению дум, а они, как он ни старался проникнуть в будущее, уносили его в далекое прошлое. В эти дни он часто видел перед собой высеченного поддворецкого Макара, который то стоял у стола с мелово-бледным лицом, испятнанным красными оспинками, то, отдернув от плачущего мальчика руку, уходил по коридору с жалко и укоризненно сгорбленной спиной. «Оставь меня, вырастешь — такой же будешь». Много лет спустя дряхлый старик умилялся — «не такими вы выросли». Нет, Макар Иванович, вырасти не таким — мало, мало, ничтожно мало. Надо, главное, что-то сделать для построения такого человеческого мира, в каком не будет не только высеченных, но и как-либо наказанных, униженных и голодных. Мальчик, когда-то кинувшийся к тебе со слезами, со временем, не остался в стороне от великого дела. Пожалуй, ты первый распалил его совесть, совесть же разожгла ищущую правды мысль, а мысль вывела на путь революции. Да, мы, те, кто бесповоротно перешел в стан погибающих, чтобы спасти их, что-то для этого все же сделали, виноватыми перед народом не остались. Идет генеральная перестройка мира, и в это вложены и наши усилия… Созидание новой, истинно высокой, нравственности — вот главная проблема послереволюционного времени. Ах, если бы закончить «Этику»! Не надо от нее отступаться.

И он не отступался. Каждое утро часа на два садился за письменный стол.

В последние дни двадцатого года он получил присланный Сашей берлинский журнал «Синдикалист». В нем было опубликовано воззвание о помощи бедствующему Кропоткину, угнетенному большевиками, лишенному права выезда из России. Петр Алексеевич выскочил с журналом из кабинета.

— Прочти, Соня, прочти, что пишут немецкие мои заступники. Не о Кропоткине они пекутся. Я понадобился им, чтобы поднять еще одну шумиху о жестокости большевиков. Это уже подлость!

Он вернулся в кабинет и написал гневный ответ авторам воззвания, заявив, что ни в какой помощи не нуждается, что ныне всюду много врагов революции, готовых воспользоваться любым предлогом, чтобы выступить против большевистского правительства.

Погорячился и сразу получил такой удар в сердце, что потемнело в глазах. Поднялся, оперся рукой на угол стола, шагнул к дивану и лег. И тут почувствовал, что конец его жизни уж совсем близко. С прощальной тоской посмотрел на стол, на стопы осиротевших рукописей. Потом перевел взгляд на ту полку, где стоял длинный, метра в полтора, — ряд его книг и брошюр. Их составила в одно место дочь, недавно решившая собирать все сочинения отца для будущего полного собрания. Да, немало он написал за всю свою жизнь. Тут далеко не все, что опубликовано в зарубежной и русской прессе, в известиях и записках Географического общества, в Британской энциклопедии, во «Всеобщей географии» Элизе Реклю, в «Девятнадцатом столетии». На той же полке, поверх книг и брошюр, лежит пузатая папка с рукописью второго, неопубликованного тома «Исследования о ледниковом периоде». Рукопись, пролежавшая два десятилетия в жандармском архиве, была разыскана Русским географическим обществом и отправлена автору в Лондон. Она ведь осталась в госпитальной тюрьме, откуда он бежал почти сорок пять лет назад. Он сошел тогда с парохода в Гулле, переехал в Эдинбург, поселился временно в тихом предместье, в мансарде укромного дома, и стал писать для «Nature» и «Times» заметки о русских и норвежских экспедициях, уже успев в дороге добыть о них сведения. Надо было заработать сколько-то денег, чтобы выехать в Лондон, а затем — в Швейцарию, к юрским друзьям революционерам. Получив первый гонорар, он приехал в Лондон и посетил редакцию журнала «Nature». «О, господин Левашов! — обрадовался юркий приветливый редактор и выскочил из-за стола пожать руку россиянину. — Нам очень понравились ваши корреспонденции. Пишите и дальше о русских исследованиях. Вот к нам поступил весьма интересный труд господина Кропоткина. Кстати, не родственник ли он тому Кропоткину, о побеге которого так шумели газеты? Вам, наверное, известен этот княжеский род?» — «Нет, не известен», — сказал Левашев, страшно смутившись. «Жаль. Интересно было бы кое-что знать об авторе смелой гипотезы. — Редактор достал из шкафа толстенный фолиант „Исследования“, опубликованного в те дни, когда автор его сидел в Петропавловской крепости. — Знаете, совершенно новый взгляд на историю Земли, — продолжал редактор. — Напишите рецензию». Левашев совсем растерялся, но все-таки принял поданный ему том и положил его в саквояж. Но через неделю признался редактору, что не может ни хвалить, ни ругать свой труд. Редактор понял, что перед ним не только автор «Исследования», но и «автор» знаменитого побега. Понял и поздравляюще пожал ему руку. «Вам вовсе не надо хвалить или ругать труд, — сказал он. — Просто изложите содержание. Вот вам комната, садитесь и пишите». Левашев не сел сразу за рецензию. Пошел к Лаврову, переселившемуся из Цюриха в Лондон. Полагая, что за редактором журнала «Вперед» следят русские шпионы, беглец все это время не позволял себе встречаться с Лавровым в его окружении. Но на этот раз не утерпел, решил повидаться с Петром Лавровичем, понадеявшись, что в солидном господине в цилиндре и фраке, без бороды, никто не признает Кропоткина. Лондон гремел потоками экипажей, кругом кишели чуждые толпы, и в этом чуждом людском водовороте беглец чувствовал себя в безопасности, но у Лаврова он, конечно, должен был встретить кого-нибудь из русских. Однако ветеран революционной эмиграции принял его в маленькой пустой гостиной, и визитер, увидев бородатого седеющего человека, спокойного в каждом движении, с умными, надежными глазами, сразу понял, что тут можно не таиться, и назвался своим именем. «А я догадался бы, кто вы такой, — сказал Лавров, садясь рядом с гостем на диванчик. — Вы очень похожи на вашего брата, с которым я имел честь сдружиться в Швейцарии. Думаете остановиться в Англии?» — «Нет, здесь как-то уж слишком спокойно. Намереваюсь поехать в Швейцарию, поработать в Юрской федерации, а потом — в Россию, как поиск утихнет». — «Резонно. В Англии покамест действительно спокойно, деятельным революционерам скучновато. Я тоже перебрался бы куда-нибудь, где пожарче, но здесь издавать запретное легче, да и стареем мы для жарких-то дел. Вот Бакунина уже нет. Спорили мы с ним, сердито спорили, а вот ушел он, и грустно стало. Поклонитесь его могиле и за меня. Да, поезжайте в Швейцарию. Там горячее заживете…» Верно предсказал тогда Петр Лаврович. В Швейцарии, среди прежних юрских друзей, с Элизе Реклю, с бывшими парижскими коммунарами, началась действительно горячая жизнь. Боже, сколько жарких битв предстояло тогда впереди! Бернская демонстрация, кулачный бой с полицией за красное знамя — это было начало европейской жизни русского изгнанника. Потом сорок лет (минус три года Клервской тюрьмы) непрерывной борьбы с мировым капитализмом и гневных разоблачений российского деспотизма, петлей и каторгой расправлявшегося с революционерами. Да, сорок лет он воевал с гнетущими силами, призывая народы к революции — речами, газетами, брошюрами и книгами. Теперь все позади. Осталась одна борьба — борьба со смертью. Отвоевать бы хоть несколько месяцев, чтоб закончить «Этику» — заложить основу новой, коммунистической нравственности.

Болезнь не отступала, он уже не садился за письменный стол, не рылся в папках, не брался за перо. Только читал и думал. Лежа. Читал свою программную записку «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя». Она (копия, снятая писарем Третьего отделения) вынырнула, как привидение, из архивов охранки. Ее прислала редакция «Былого». Он должен был просмотреть ее и отослать для печати. Просмотрел еще весной, а отправить забыл. На днях обнаружил ее в одной из папок и прочел. Теперь захотелось еще раз внимательнее перечитать, подумать, поговорить с собой, молодым, только что ступившим на путь в революцию, поговорить и с тогдашними друзьями. Записка вобрала ведь не только его мысли, но и настроение, устремление и надежды всего общества «чайковцев», даже всей русской революционной молодежи тех лет. Ею потом воспользовалась «Земля и воля»… Да, как нетерпеливы мы были! Победную революцию ждали через пять — десять лет. А она, победная-то, разразилась только через четыре с лишним десятилетия! И не так, как тогда думалось. Не крестьянство явилось главной силой. И многое за минувшие десятилетия произошло не так. Может быть, история движется совершенно независимо от всех нас, ломая наши планы и идеалы? Что, если мы вносим в мир только помехи, вмешиваясь в события, пытаясь их планировать? Неужели безгосударственный строй неосуществим?.. Анархисты остались в стороне от решающих событий революции, попрали принципы коммунистической анархии. Трагедия идеи? Того ли мы хотели, отдавая великому делу всю свою жизнь? На тот ли алтарь я принес ее?.. На тот, все-таки на тот. На алтарь революции и науки. Горят, рушатся вековые стены, разделяющие человечество на сословия, и в этом всесветном пламени есть и моя доля огня. Да, революция покамест не упразднила государства, но это не значит, что оно вечно. Ничем еще не доказано, что безгосударственный коммунизм неосуществим… Всем и каждому должно быть понятно, что абсолютно свободным человек быть не может. Он должен избавиться от принуждения и страха наказания в своих поступках и сознательно направлять все помыслы и действия на благо общества. В этом весь смысл истинной свободы. Анархисты-индивидуалисты никак не поймут, что безвластие — это не беспорядок. Это высший порядок. А что такое естественный порядок? Это свободное равновесие всех сил, действующих на одну и ту же точку. Такое равновесие возможно лишь в свободной созидающей жизни всего народа. Так помогайте народу созидать, берите на себя больше дел, чтоб их все меньше оставалось в руках государства. Действуйте творчески, не «геройствуйте», как воинствующий Беркут. Где он теперь? Может, еще прилетит критиковать? «Лирический анархизм»… В чем он, этот лиризм? В том, что я отвергаю террор? Что отстаиваю великий принцип нравственности? Что призываю ныне, в дни битв, к мирной строительной работе? Что вижу в будущем торжество природного закона взаимной помощи? Это, что ли, вы презрительно называете лиризмом? А в чем фанатизм Бакунина? Разве что в его способе борьбы, в характере этого человека. Да, в самой натуре его бушевала неукротимая сила. Он был могучим, грозным и стихийным, как пугачевский бунт. Как жаль, что не удалось с ним свидеться. В Сибири его не застал, не застал в горах Юры, не застал в Европе и тогда, когда попал туда надолго. Он умер за несколько дней до моего побега. Не довелось услышать от него ни единого напутственного слова.

Хлопнула входная дверь, послышался разговор в столовой, за дверью кабинета. Это Софья Григорьевна и Мария Филипповна вернулись с рынка, куда ходили с санками за картошкой. Картошка в своем огороде минувшим засушливым летом не уродилась, приходится покупать. «Двадцать тысяч мешок — с ума сойти!» — возмущалась за дверью Мария Филипповна.

Софья Григорьевна вошла в кабинет:

— Ну, как себя чувствуешь, Петруша? Зачем сбросил одеяло?

— Жарко, Соня. Утром знобило, а сейчас вот…

Жена подошла, приложила руку к его лбу.

— Батюшки, ты просто пылаешь! — Она взяла с письменного стола термометр, вложила его под мышку. Села на стул к дивану. — И еще читаешь в таком жару?

— Не читаю, все просматриваю свою записку. Свидетельство давней молодости. Отправь, Соня, это в редакцию «Былого». Там хотят опубликовать. Пригодится, когда будут писать историю русской революции. Помнишь, как я радовался, когда находил в Британском музее достоверные документы?.. До национального архива Франции так и не удалось добраться. А книга все-таки удалась. Владимир Ильич считает ее классическим исследованием. Обещал подыскать кооперативное издательство. Я не подготовил «Великую» к новому изданию. И «Этику» не успел закончить. Досадно. Материал для второго тома подобран, написано несколько глав. Пригодится, если кто-нибудь возьмется разработать основы новой этики. Я написал наставление. Вот тут оно, в папке, в правом ящике стола.

— Какое наставление?

— Как поступить с рукописями «Этики».

— Закончишь сам. Вот поправишься… — Софья Григорьевна вынула термометр, глянула на него и побледнела. Ничего не сказала, положила градусник на стол и быстро вышла.

Он слышал, как она выбежала из столовой в прихожую, как хлопнула входная дверь. Побежала за доктором, догадался он.

Он приподнялся, дотянулся рукой до стола и взял термометр — ровно сорок градусов!.. В чем дело? Вчера донимала боль сердца, мучило удушье, но температура так не поднималась. Сегодня никакой боли, а сорок градусов.

Через час пришел доктор Ивановский, очень опытный, бывший земский уездный врач. Он осмотрел, выстукал, выслушал больного.

— Картина вполне ясная, Петр Алексеевич, — сказал он. — У вас воспаление легких. Придется круто менять лечение. Взяться за легкие и поддерживать сердце. Положение весьма опасное.

Ну, теперь конец, подумал Петр Алексеевич. Воспаление легких. Где он мог простудиться, если уж две недели не выходит из дома? Неужели в тот раз его прихватило, когда сидел у рояля перед открытой форточкой? Захотелось сыграть этюд Рахманинова, присланный в конверте Евдокией Денисовой. Вот и расплачивайся за удовольствие. Но ведь посидел-то перед форточкой всего минут десять — прогнала Соня. Ладно, не отчаивайся, одолеешь, возможно, и это. Температура спадет.

Но прошли сутки, а температура не понижалась. Софья Григорьевна послала телеграмму в Москву Саше. Доктор Ивановский почти не выходил из дома.

Прошла еще одна ночь — температура не падала. Тело горело огнем. Нет, это конец, думал Петр Алексеевич. Прощай «Этика». Рукописи и наставление надо передать Саше. Соне будет не до бумаг. Страшно представить, что с ней станется. Хорошо, что дочь задержалась в Москве. Скоро приедет. Наверное, сейчас уже едет.

Да, дочь уже ехала в одном из двух вагонов специального поезда. Она сообщила о тяжелой болезни отца Бонч-Бруевичу, тот уведомил Ленина, и Владимир Ильич распорядился немедленно отправить в Дмитров экстренный поезд с лучшими врачами столицы.

В поезде ехали управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич, нарком здравоохранения Семашко, профессора Кончаловский, Плетнев, доктор Щуровский, врачи Кремлевской больницы Левин и Канель, медицинская сестра Екатерина Линд, близкая знакомая Кропоткиных, приглашенная Сашей.

На дмитровском вокзале эту когорту спасителей ожидали трое саней — распорядился уисполком, предупрежденный Совнаркомом.

Медики, войдя к больному, едва вместились в маленьком кабинете, загроможденном книгами. Бонч-Бруевич представил Петру Алексеевичу прибывших. Больной взволновался, быстро привстал.

— Вот ведь сколько доставил хлопот!

Врачи долго и внимательно осматривали больного, подробно расспрашивали его о прошлых днях болезни.

— Да, у вас воспаление легких, — сказал Щуровский. — Ограниченное. Сердце работает довольно исправно, наполнение пульса хорошее. Можно надеяться на благополучный исход. Организм ваш сильный — справится.

— Это было бы прекрасно! — засиял больной. — Хочется еще поработать.

— И поработаете, — сказал Плетнев. — Только не рвитесь раньше времени. Сейчас вам необходим полный покой. Установим режим лечения, и вы постарайтесь неукоснительно его соблюдать. Выздоравливайте.

Врачи ушли в гостиную совещаться. Больной устало откинулся на горку подушек. Бонч-Бруевич остался в кабинете.

— Комната мала, и окно на север, — сказал он. — Не переместиться ли вам в другую, Петр Алексеевич?

— Нет, мне здесь лучше, — сказал больной. — Тут рабочая обстановка, не чувствуешь себя отрешенным.

— Петр Алексеевич, лечение поручается местному врачу. Он получит обстоятельную консультацию. Ежедневно будет сноситься с нами. Я хотел бы знать, чем можно помочь вам и вашей семье? Владимир Ильич просил подробнейшим образом выяснить, в чем вы нуждаетесь.

— Я теперь ни в чем не нуждаюсь. Бульон и чай — вся моя потребность. Семья получает, кажется, все, что положено. Спросите Софью Григорьевну.

— Хорошо, я поговорю с ней. Что ж, сердечно желаю вам скорого выздоровления, дорогой друг.

Петр Алексеевич приподнялся, взял Бонч-Бруевича за руку, притянул его к себе и поцеловал.

— Спасибо за все, Владимир Дмитриевич. Передайте Владимиру Ильичу мою искреннюю благодарность и товарищеский привет. Желаю вам полной победы. Мужайтесь в борьбе, но никогда не забывайте справедливости, благородства. И не будьте мстительны — пролетариат выше мщения.

Бонч-Бруевич вышел. Петр Алексеевич опустился на подушки. Напряг слух, силясь расслышать, что говорят совещающиеся врачи. Может быть, Щуровский только успокаивал, заверяя, что организм справится?.. Из гостиной доносились голоса, но слов не разобрать было.

Когда комиссия, выйдя из гостиной, проходила по столовой мимо дверей кабинета, послышался отрывок фразы: «…не столько сильный организм, сколько могучий революционный дух». Кто-то, очевидно, все-таки говорил о сильном организме, раз последовали эти добавочные слова.

Медики уехали, но в доме не стало пусто. Осталась Саша, осталась медицинская сестра Катя Линд. А назавтра пришел дежурить член исполкома. В метельный февральский день приехала актриса Евдокия Денисова, приехал близкий знакомый врач Атабекян — редактор «Почина». Врач Ивановский и дежурный исполкома два раза в день посылали телеграммы в Совнарком. Бонч-Бруевич составлял бюллетени для «Известий» и лично для Ленина. Владимир Ильич прочитывал их и отдавал распоряжения о помощи больному и его семье. Кремлевский посыльный привез лекарства, продукты, спички и керосин (как раз в эти дни лихорадила электростанция, свет постоянно гас).

Больного не оставляли одного в кабинете.

— Напрасная тревога, — говорил он. — Я уже поправляюсь.

Да, Щуровский был, кажется, прав. Организм довольно успешно справлялся с болезнью. Температура понижалась, появлялся аппетит. Петр Алексеевич все чаще приподнимался на диване. А однажды, оставшись на какое-то время один, сел за письменный стол. Порылся в бумагах несколько минут и вдруг почувствовал, как его закачало, закружило на стуле. Держась за кромку стола, он с трудом перебрался на диван и лег. И больше не поднимался. Лежал круглосуточно. Лежал, горел и работал. Работать теперь никто не мог ему запретить. Он хотел во что бы то ни стало написать еще один абзац «Этики» — выразить главную мысль о взаимной помощи, ведущей человечество по пути общественного развития и нравственного совершенствования. Абзац должен был уместиться на маленьком листе бумаги. О, как мучительно трудно выразить эту главную мысль! Десятки раз ложится она на голубенький линованный лист, совсем уж, кажется, отчетливо сформулированной, но достаточно прочесть написанный абзац, как суть ее исчезает, а когда он открывает глаза, исчезает и голубенький линованный лист. На стуле у стола сидит Катя Линд. Больной рад ее видеть: с ней можно поговорить (другие сдерживают), поговорить и отдохнуть от изнурительной работы.

— Катенька, вы напоминаете мне другую Катеньку, — говорит он. — Я оставил ее девочкой, а встретила она меня в Голландии вот такой же, как вы в ваши цветущие годы. Не по той дороге пошла и оказалась под старость печально одинокой… За что же я вас-то мучаю, Катенька? Болезнь тем особенно досадна, что тяготишь других. Дайте, голубушка, попить.

Катя берет со стола термос и наливает в стакан чаю.

— Спасибо, милая. А знаете, Катюша, кто изобрел термос? Бывший парижский коммунар. Он жил в изгнании в Англии, где пребывала и Луиза Мишель. Она очень любила кофе, пила его почти ежечасно, и коммунар, друг ее, изобрел для нее термос, чтоб она всегда имела горячий любимый напиток.

— С Луизой Мишель вы, наверное, выступали на митингах?

— Да, выступал. Я со многими, Катенька, выступал. С Бернардом Шоу, Уильямом Моррисом, с Элеонорой Маркс, с Элизе Реклю.

Он смолкает, увидев, как идут к нему из далеких минувших лет названные друзья, как за ними появляются другие заграничные его товарищи — Петр Лаврович Лавров, Жан Грав, Эмиль Готье, Джемс Гильом, спасший его в Бельгии от ареста… А вот он сидит уже за столом с Верой Фигнер и Германом Лопатиным, а напротив — толстый сладострастник Азеф, чудовище порока, представшее перед третейским судом за предательство и провокацию, за подлость, какой еще свет не знал. Отвратительная наглая усмешка, кривящиеся мокрые красные губы. Прочь, прочь, нечисть!

— Катя, выведите его, уберите!

— Кого, Петр Алексеевич?

— Да вот он… Фу, исчез, слава богу. Спасибо, Катя. Помогли избавиться. Заговорили, и он убрался. Предстал один мерзавец. Мы с Верой и Германом судили когда-то провокатора. Теперь уж нет его в живых. Подло жил, нелепо умер. Дайте, голубушка, попить.

— Может быть, поедите что-нибудь? Есть свежая рыба, посыльный Совнаркома привез. Приготовить?

— Рыба? Рыбы, пожалуй, поел бы. Тургенев в Париже славно когда-то меня угощал. С каким-то особым соусом. Такой поел бы.

Катя вышла и через несколько минут привела Софью Григорьевну, оживленную и радостную.

— Петруша, дорогой, ты захотел рыбы? Как тебе приготовить? Какой соус был у Тургенева?

— Нет, Соня, так вам не приготовить. И я уже не хочу рыбы. Жажда.

Софья Григорьевна поникла, потемнела.

— Ну хорошо, хорошо, сварите уху, — поспешил он успокоить ее. — Ухи, пожалуй, поем. Соня, родная, мне больно на тебя смотреть. Зачем так убиваться? Сколько раз тяжело болел — выкарабкивался. Выкарабкаюсь и теперь.

— Я верю, друг мой, поправишься. Пойду варить уху.

Петр Алексеевич проводил ее взглядом, закрыл глаза и сразу, увидев голубенький лист бумаги, начал писать. Надо же было все-таки справиться с главной мыслью, облечь ее в ясную, единственно подходящую ей словесную форму. Он быстро написал абзац. Прочитал его — бессмыслица. О, какая мука!

— Петр Алексеевич, вам тяжело? Вы стонете. Примите, пожалуйста, укол.

— Как все-таки тяжел процесс умирания! — вздохнул он.

— Вы не умрете, Петр Алексеевич.

— Я уже умираю, голубушка… Странно — никакого страха. Жаль только, что не закончил последнюю книгу. Зато дожил до революции и убедился, что мир будет перестроен, о чем всю жизнь говорил и писал. Да, мир будет перестроен. Что-то удалось и мне для этого сделать, как и моим давним друзьям, погибшим в пути. Ничего не сделали бы, остались бы виноватыми перед народом. Ныне нам отпускается. Я умираю свободным на родине. Боже, как я рвался, когда появилась первая возможность вернуться не в тюрьму!.. Катенька, повремените с уколом. Мне уже легче. Совсем легко. В голове так ясно… Да, возможность-то появилась, но оказалась обманчивой. Скоро друзья стали писать — ни в коем случае не возвращаться. А мы уже книги упаковывали.

И он увидел себя, Соню и Сашу в Бромли, в лондонском пригороде, в маленьком двухэтажном доме, в котором сразу, как только дошли вести о московских баррикадах пятого года, рухнул весь уют, устоявшийся за долгие годы. В комнатах беспорядочно громоздились дощатые ящики, валялись выброшенные из шкафов ненужные вещички, клочья бумаг. Опустели книжные полки. Оборвалась работа над «Этикой», тогда только что начатая. В домик один за другим забегали возбужденные друзья, кипели, спорили. Одни видели в нарастающих событиях России начало великого переворота, который опрокинет вековую деспотию. Другие не верили в силу восстающих рабочих и крестьян, предсказывали неизбежный разгром всего русского революционного движения. Одни эмигранты готовились к выезду, другие хотели сначала хорошо разузнать, какова будет в действительности амнистия, объявленная перепуганным императором.

Он рвался на родину, но вынужденно задерживался в Лондоне. Он хотел перед отъездом возобновить связь (после недавней размолвки) с женевскими издателями «Хлеба и воли» и склонить этих товарищей к тому, чтоб они в дни революции призывали русских анархистов к организованной борьбе, а не к террору, не к частным захватам имуществ. Главная сила революции, разъяснял он, не в материальных средствах, а в ее нравственном величии, в величии ее цели — завоевании свободы и жизненных благ для народа. Он написал и опубликовал статью о русской революции, выявив замечательную ее черту — пробуждение народных масс, ведущую роль пролетариата. Он пытался обратить «Хлеб и волю» в такую газету, которая помогла бы русским анархистским группам объединиться в истинно революционную партию. Но женевские «хлебовольцы» не спешили делом ответить на его настойчивые горячие призывы. А друзья из России уже писали о поражениях революции, о правительственной расправе, о повальных арестах. Они настаивали — не появляться в России. Книги Кропоткина, писали они, прорвались, но сам он немедленно будет схвачен, как только пересечет границу. Соня Лаврова категорически запретила возвращаться. «Черт с ним, с таким отечеством!» — заключила она одно из своих писем. «Папа, ты не поедешь, — заявила юная Саша, — поеду я, разведаю». И она поехала. Но даже и дочь не впустили в Россию. Отцу пришлось отказаться от выезда из Лондона. Он опубликовал статью «Террор в России», полную гнева к русскому правительству и боли за жертвы расправы. Потом он выехал в Париж, чтоб наладить выпуск листков «Хлеба и воли» (газета бесславно скончалась) и поддержать революционный дух французских рабочих.

И вот он в доме Всеобщей федерации труда. Входит в большой зал, битком набитый. Люди встают, гремит овация, несутся крики: «Вив Кропоткин!» Кто-то берет его под руку и ведет на эстраду, где в табачном дыму стоят и рукоплещут трое — юрский друг Джемс Гильом, парижский соратник Жан Грав и поэт Эмиль Пуже, редактор «Голоса труда». Они обнимают его. И Грав обращается к залу: «Товарищи, мы собрались сегодня встретить всемирно известного революционера, друга трудового народа, которого двадцать лет назад власти изгнали из Франции…» Говорил Грав взволнованно, горячо. Гость смигивал слезы. Но вот он вышел из-за стола, выдвинул стул и оперся обеими руками на гнутую спинку. И услышал свой дрожащий, вибрирующий голос. «Дорогие товарищи, друзья! Европа ускоренным ходом идет к революции. Революционное движение захватывает все новые страны, распространяется все дальше на восток. Не надо бояться поражения русской революции, она вновь разгорится через несколько лет. Да, разгорится, явит несокрушимые силы и потрясет весь мир!»

— Петруша, что с тобой? — Прохладная рука прикоснулась к его горячему лбу. Он увидел над собой склоненную жену.

— Что ты встревожилась? — сказал он.

— Ты кричал, что-то говорил. Приснилось что-нибудь?

— Нет, я вспоминал. Ты прервала разговор с французскими рабочими. Где сестра Катя?

— В столовой пьет чай. Ты не хочешь, чтоб я с тобой сидела?

— Хочу, Соня. Хочу, родная. Но тебя тревожит всякий пустяк.

— Хорошо, я не буду тревожиться. Ухи принесла. Поешь.

Она покормила его и ушла. Пришла Катя.

— Как с уколом, Петр Алексеевич? Еще повременить?

— Да, повремените, голубушка. Мне хорошо. В голове опять так ясно, светло.

Его голубые глаза, заметила Катя, были сейчас тоже необыкновенно ясны. И весь он со своей белой серебрящейся бородой был ясен и светел.

— Значит, дело идет на поправку, раз хорошо себя чувствуете, — сказала Катя.

— Едва ли, — сказал он. — Говорят, перед смертью становится так легко. Что это за книга у вас?

— Ваша «Мораль анархии».

— Ну почитайте, почитайте, а я подумаю. Пройдусь еще по дороге, по которой шел к этому одру.

И он опять перенесся в Париж. Но увидел уже не большой людный зал, а маленькую комнату бистро. Дружеское скромное застолье. Фрукты, дешевое крестьянское бордосское вино. Пылающий камин. Оживленный разговор с итальянскими и французскими рабочими. Как задушевны были эти разговоры! Вечера он проводил с рабочими, а днями готовил с товарищами-анархистами издание листков «Хлеба и воли». Издание было налажено, и он вернулся в Англию. В Лондоне собрался съездик русских анархистов. Собралось всего несколько человек. Он пытался оживить русское анархическое движение, нравственно оздоровить его, отвести от террористических актов и мелких экспроприаций, повернуть к народным массам. Однако он видел тщету своих речей и чувствовал себя одиноким среди «единомышленников». Вскоре его пригласили в церковь Братства гостем на съезд русских социал-демократов. Он послушал жаркие споры Ленина и его сторонников с меньшевиками и понял, что в будущей революции главной силой станут большевики. Ни с ними, ни с другими партиями полемики он не затевал, чтоб не вносить разобщения в общую борьбу. Горько было ему сознавать, что он так и оставался в стороне от практических революционных дел России. И как раз в это время ему начало отказывать сердце. Врачи предписали берег Ла-Манша. Он поселился в курортном Брайтоне и взялся за книгу, которая должна была завершить его теорию анархии и внести ясность в воззрения тех ее сторонников, в чьих умах она так неузнаваемо искажалась. Он хорошо знал учения предшественников от Зенона до Бакунина и продолжал развивать свою идею анархического коммунизма (в противовес индивидуалистическому анархизму). Исследуя природные и общественные явления, он рассматривал анархию не просто как свободу человеческих действий и не только как идеал свободного (безгосударственного) социального строя, но и как мировоззрение, как философию природы и общества. Он писал «Современную науку и анархию». До этой книги им столько было уже написано газетных и энциклопедических статей, столько научных обозрений, очерков и трудов, что, если бы издать их все вместе, собрание сочинений заняло бы, пожалуй, с полсотни томов. Его прошлые исследования, географические, геологические, биологические, генетические, исторические и социологические, позволяли ему привлекать самые разнообразные научные доводы в работе над этой книгой и в подготовке следующей — «Этики». Сосредоточить все силы на теории ему, однако, не удавалось. В его маленький уютный двухэтажный дом постоянно приезжали и приходили люди. Он мог бы, конечно, запираться от них в кабинете, но ведь его самого, человека общительного, тянуло к ним неудержимо. С одинаковым радушием он принимал европейского ученого и русского интеллигента-революционера, лондонского рабочего и курортника, какого-нибудь крестьянина из соседнего поселка… Иерархическое отношение к людям ему по природе было чуждо. Перед обедом он стремительно сбегал по крутой лесенке к посетителям и с ходу врезался в разговор. Революция и грядущее свободное человечество — об этом мог говорить беспредельно много и долго. Только поздним вечером он возвращался к своим рукописям. Книга разрасталась, сокращалась, дополнялась, исправлялась, переписывалась. Несколько лет он отдал этому капитальному труду. И закончил его накануне войны. А дальше? Дальше — всесветная катастрофа. Война, обрушенная на мир Германской империей. И он, «рыцарь шовинистической битвы», пошел с пером и трибунными речами в наступление на «европейских гуннов». В защиту Франции, от которой он ждал новой революции. За Россию, где должно было повториться то, что грянуло в девятьсот пятом. В годы войны совсем оборвалась его связь с революционным движением родины. Пока кайзеровская Германия не будет сокрушена, русская революция не повторится, считал он. И ошибся. Но ошибка оказалась для него никак не досадной, когда ее вскрыла действительность. Однажды, прочитав наиболее полное сообщение о февральско-мартовских петроградских событиях, он сбежал с шальным топотом и треском по деревянной лесенке в гостиную, где жена сидела за столом с двумя русскими эмигрантами.

— Друзья! — крикнул он, потрясая газетой. — В России — революция! Конец монархии. Теперь уже конец. И не только монархии. Эта революция сметет капитал, сметет и дворянство. Рухнула империя. Соня, едем в Россию. Дорога наконец открылась. Едем!

…И началась упаковка книг. Купили пятьдесят дощатых ящиков. Упаковывали трое — он, жена и прислуга. Саша была уже в России. Вторая ее попытка уехать, задуманная через полтора года после первой, удалась. Прожив несколько лет в Петербурге — Петрограде, дочь лишь незадолго до революции разузнала и сообщила, что амнистия девятьсот пятого года действительно не коснулась опаснейшего преступника Кропоткина, что его ждет на родине сто вторая статья уголовного уложения.

— Не дождалась, — сказал больной, улыбнувшись.

— О ком вы, Петр Алексеевич? — спросила Катя.

— О сто второй статье. Ждала меня и не дождалась. Сама сгинула вместе со всеми законами империи. Придет время, когда не будет ни государства, ни его законов.

Кто-то стукнул в стекло окна. Больной, чуть приподняв с подушек и повернув голову, увидел галку, севшую на наружную сторону подоконника. Птица тут же улетела. Зачем она заглянула в комнату? Кого-то ищет? Может, знакомых грачей, давно улетевших?.. Он вспомнил, как осенью галки провожали грачей. Огромная стая (тысячи птиц) кружила в синей высоте, и небо казалось морским водоворотом, захватившим множество каких-то черных хлопьев. Грачи парили молча, а галки возбужденно вскрикивали, точно напутствовали своих сородичей перед их трудным и опасным перелетом. То было прощальное единение пернатых, подтверждающее природный закон взаимной помощи.

— Читаю вот и думаю, когда придет такое время? — спросила Катя.

— А это теперь будет зависеть только от народа, — сказал Петр Алексеевич. — Считаю, государство можно отменить уже теперь. Советы — это прекрасно. Они созданы самим народом. Это начало самоуправления. Народ скоро раскроет свои творческие силы. Ах, как не хочется уходить! — Он рывком поднялся, но тут же упал на подушки, потеряв сознание.

И в следующие сутки он не раз терял сознание, лишался речи, однако вновь обретал то и другое. Однажды ночью, под утро, он попросил куриного бульона и выпил полную чашку. Потом лег навзничь, сомкнул на груди руки. Задумался, что-то вспоминая.

— Что, гражданская война кончилась? — спросил он.

— Нет, остался Дальний Восток, — сказала Софья Григорьевна.

— Ну, это уже полная победа… Но я почему-то не радуюсь. Вернее, радуюсь, но только умом. Странное равнодушие. Ко всему. Чувства ушли. Природа мудра, избавляет… Соня, не плачь… Я пойду. Где он? Пускай подождет. Иду, иду. — Он повернулся к спинке дивана и закрыл глаза. И сразу увидел голубенький линованный листок. А, вот он. Надо дописать, выразить. Сейчас, сейчас. Но голубенькая бумажка куда-то исчезает. А является рабочий Игнатий Бачин в нагольном полушубке и заячьей шапке. «Идем, Бородин». — «Куда?» — «В нашу общину». И Бачин ведет в зеленые поля с редкими крапинами желтой сурепки. За хлебами открываются черные пары. «Вот здесь будешь работать, — говорит Бачин. — Четыре часа в день, как всем предлагал. Или не хочешь? Вернешься в Петербург читать лекции?» — «Нет, я в ту жизнь вернуться не могу. Остаюсь. А где ваши люди?» — «Еще отдыхают». — Бачин показывает рукой вдаль. Там виднеется большое село. Красные черепичные крыши освещены солнцем, только что выкатившимся из-за холма, но еще затянутым багровой облачной пеленой. Перед селом — огромный пруд, и по розовой воде движутся белые вереницы гусей. Солнце высвобождается из пелены и заливает все таким ослепительным светом, что в нем мгновенно растворяется весь мир. Не видно уж ни зеленых полей, ни черных паров, ни розового пруда с белыми гусями. Один сияющий свет. Свет во всей вселенной.

Таруса, 1981–1984 гг.

Content

АЛЕКСЕЙ ШЕМЕТОВ
ИСКУПЛЕНИЕ
Повесть о Петре Кропоткине

СЛУЖЕБНЫЙ АТТЕСТАТ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ЧАСТЬ ВТОРАЯ