Н. В. Дубовицкий

Ультранормальность

Гештальт-роман

«Я давно хотел опубликовать свой самый первый опыт в романе, но не находил для этого подходящего повода. Поэтому познакомиться с моей работой читателю придется слишком поздно… Однако, учитывая возвратно-поступательное понимание времени в нашей политической культуре, в то же время – и очень рано. Возможно, именно поэтому некоторые найдут несвоевременную актуальность в том, чем закончится роман. Мы снова вплотную подходим к тому классу проблем, для которых не предусмотрено никаких механизмов отмены и снятия. Вероятно, именно сейчас кажется, что мне и вам необходимо закрыть этот старый гештальт».

Из интервью с Н. Дубовицким

Глава А. Взуважение

Если бы не шпиц по кличке Кнопа, ничего бы этого не случилось.

Маленький белоснежный комочек, воспитанный здоровенными алабаями, со сбитыми инстинктами, и раньше втыкал своё кинжальное зубьё туда, до куда допрыгнет. Маленький изверг с остервенением кидался на все, что двигалось, и потому, когда в последний день лета Стрельцов оспортинивался на корте, тот впился ему бедро и стиснул челюсти с такой неимоверной силой, словно это были гидравлические тиски.

Тварь еще долго преследовала его на своих культях даже когда Федор, окровавленный и охромевший, изо всех сил бежал к забору. Когда же Стрельцов перемахнул через ржавую ограду, эта зверотушка протиснула между прутьями свою пушистую головку и продолжала остервенело лаять, рыть землю и разбрызгивать вокруг белую пену слюны. Глядя со стороны на такую картину, каждый подумает в первую очередь о бешенстве, о том самом rabies virus, от которого раньше делалось сорок уколов в концептуальное место.

Подумал о нем и Федор Стрельцов. И именно поэтому он вскоре оказался в окрестностях Инфекционной клинической больницы № 3, чтобы избавить себя от лишних рисков, связанных со здоровьем.

Меж тем 2024 год был богат на события. Мы заняли второе место в летних Олимпийских играх в Новом Орлеане, на Луну отправилась первая пилотируемая миссия, население Земли достигло восьми миллиардов, Казахстан готовился к переходу на латиницу, а наша страна начала сборку сверхзвуковых пассажирских авиалайнеров.

А еще мы готовились выбирать президента. Вместе со старым лидером уходила целая эпоха достижений, провалов и недостигнутых новых горизонтов. Уже никто не помнил его приход во власть, не добропамятовал в каком состоянии находилась страна и с чем приходилось бороться. Жизнь наладилась как бы сама собой, это как бы «случилось», и такому реликту как нынешний президент в ней не находилось никакого места.

Президентская кампания еще не началась, но листовки и баннеры, формирующие общественное мнение, разукрашивали каждый угол. Казалось, если бы их не печатали, а деньги направили в экономику, можно было бы еще разок удвоить ВВП. Стрельцову хватало этих лиц и лозунгов в вузе, где агитаторы пытались заманивать его и других студентов в разные сообщества, клубы, молодежные движения и партии. Но он все равно продолжал переразглядывать яркую печатную продукцию, так как до последнего гнал от себя мысли о грядущих беседах с врачом и, конечно же, уколах.

«Умному человеку делать в политике нечего» – говорил его отец. Эта боевая мантра стала и его принципом, хотя объяснить самому себе что такого нехорошего в этой самой политике он не мог и не хотел. Разбираться в «грязных делах» должны специалисты по грязным делам. Как и в вопросах работы канализации должны разбираться специально подготовленные люди, считал Стрельцов, так и политика – профессиональная среда, где любителю делать нечего. По незнанию заляпаться легко. Косвенно в правоте этой позиции его убеждали и агитаторы в вузе, которые неоднократно высмеивали его не такие уж наивняцкие суждения о власти и о том, как должна быть устроена их страна.

Дом культуры – старое советское здание, протиснувшееся аккуратно между четырехэтажным бизнес-центром и жилой девятиэтажкой – единственное, на котором не было рекламы. Ни продаж товаров, ни кандидатов, ни громких вывесок о дешевых серебряных побрякушках в подарок любимой. Словно поля в тетради, он позволял отдохнуть глазу. Только сбоку кто-то приписал аэрозольной краской: «Я не гей, все геи сидят в Кремле. Никита Воротилов».

Как и многие бюджетные строения, дом выглядел неприбранным и неопрятным, но все же передавал какую-то внутреннюю теплоту давно внушенной неизбежной заботы государства о простых гражданах, плохо помнивших дни той заботы.

Вход, единственное обновление ДК, выполненный из пластика, окружали небольшие бетонные клумбы. Рядом дворник подметал разбросанные по земле листки о продаже башкирского меда и окурки. Рядом стояли два человека средних лет, явные провинциалы, которые бросали фильтры от сигарет прямо на асфальт.

Вывеска все же нашлась. Стрельцов подошел ближе и всмотрелся. На дверном стекле, с обратной его стороны, висел небольшой белый листок формата A4. На нем от руки синими чернилами выведены слова: «Разговоры о языке. Сегодня в 12.00, 14.00 и 16.00. Вверх по лестнице и направо до конца».

Разговоры о языке? Кто так пишет анонсы? Идет ли речь о русском языке, или это беседа торговцев из соседнего мясного рынка, и речь о коровьих языках? У работников Дома культуры не нашлось слов, чтобы правильно выразить свою мысль?

Федор и так целые сутки оттягивал поход к врачу, да и сейчас всеми этими случайными остановками подсознательно прокрастинировал. А надо было бы контркрастинировать. Подумав об этом, он уже было повернулся обратно лицом к проспекту, как услышал, что дверь у него за спиной открылась, из ДК вышло несколько человек. Они ничего не сказали, только произносили какие-то неконтролируемые звуки, какие обычно испускает человек от восхищения или удивления.

Он повернулся. Гостей столицы оказалось всего трое. Двое одеты современно и в целом походили на местную диаспору. Третий постарше, одет в народный костюм южных регионов. Он размахивал руками, но не мог ничего произнести из-за переполнявших его чувств.

– Вот шайтан! Ну и что эта была такое? – наконец произнес он.

Его спутники пожали плечами.

– Кудэсник! – продолжал южанин. – Точно гаварю – кудэсник! Ничиго падобного нэ видел, мамой клянусь!

Получилось похоже на анекдот, или на то, как они видят нас, как мы видим их. Путаница пропозиций.

Двое местных, что стояли поодаль у клумб, переглянулись. Тихо выдавив из себя какое-то расхожее народное ругательство, они побросали окурки на высаженные цветы и направились неторопливо в сторону метро. Южане же отошли в сторону и продолжали недоуменно переглядываться и делать руками вопросительные жесты, не имея слов обсудить случившееся.

Это настолько контрастировало с недавно прочитанным, что Федор сделал несколько шагов вперед, даже поднялся на первые две ступеньки на пятиступенчатом крыльце, и снова пробежался глазами по листку. Сомнений не оставалось: сейчас без десяти четыре, и эта троица явно вышла после очередного «разговора о языке».

Находясь в легком смятении, Стрельцов ненавязчиво приблизился ко входной двери и, повернувшись лицом к зданию, сделал шаг в сторону южан чтобы лучше расслышать их триолог. Потрясенные чем-то увиденным, они высказывали только восхищение, а когда повисала пауза, смеялись и делали неопределенные импульсивные жесты руками.

Что такое русский язык он знал не понаслышке, как и любая жертва средней общеобразовательной школы в этой стране. Нудные зубрежки правил, домашние задания, слова-исключения, наречия, прилагательные, вопросы по ЕГЭ, безударные гласные и бессмысленные экзамены. Даже думать не хотелось, как обходились в прошлом люди без широко распространенных сегодня текстовых редакторов и синтезаторов текста с голоса. Если добавить суда престарелую учительницу Марию Никитичну, которой самое место в сумасшедшем доме, и разговоры возбужденной общественности о величестве и могуществе русского языка в блогах, полные орфографических ошибок, становится понятно, какие чувства испытывает среднестатистический школьник или студент, когда звучит словосочетание «русский язык».

Решив, что русскому человеку не надо рассказывать про его родной язык, он и так все знает, и то, что лекции по русскому языкознанию могут удивлять только отсталых кавказцев, Стрельцов отвернулся от стеклянной двери и афиши. Он уже сделал первые шаги вниз по лестницы, как дверные петли снова скрипнули, и из глубин оскверненного храма культуры вышел на свет вполне успешный человек в дорогом пиджаке, часами «Montblanc» на запястье, играющий ключами от автомобиля. Этот знаковый язык Федор понимал намного лучше, чем язык межнациональных отношений.

– Вот засранец, а, – произнес он насмешливо вслух, глянув мельком на Федора.

Он подбросил ключи, ловко поймал их, послал сигнал куда-то влево, откуда ему откликнулась припаркованная машина, и с возбужденным видом покинул площадку перед ДК.

Что-то изменилось с появлением конвенционного образца успешности в этом гиблом месте. У Стрельцова, не желавшего идти к врачу-инфекционисту, появилась слабая надежда потратить время на что-то бесполезное, чего ему так не хватало в жизни.

Он решил, что, если и следующий, кто выйдет через парадный вход Дома культуры, зауважительствует себя своим успешным и деловым видом, он все же отправится внутрь и посмотрит что там происходит. А к врачу – после лекции. Но если выйдут те, кто ничего не добился в жизни и выглядит дешево, он возьмет себя в руки и все же покажется инфекционисту.

Переложив принятие решения на слепой случай, Стрельцов отошел от двери, присел на край клумбы, достал старенький десятилетней давности смартфон и вышел в Интернет, где его ожидали десятки нелепых, нудных, рекламных и ненужных сообщений, среди которых только одно имело смысл – от брата.

«Наша сборная в Лондоне. Передай родителям, чтобы не волновался. Долетели нормально».

Недели обучения отца пользоваться Интернетом не принесли никаких плодов. Детский контроль не состоялся. Что до, что после приходилось работать посредником. А на Ивана не было никакой надежды, так как он целыми днями пропадал на партийных пьянках или даже митингах, после которых еще несколько суток сидел в «обезьяннике», а придя домой пил и хулиганил.

Кавказцы уже ушли, по улице то туда, то сюда сновали люди, которым до происходящего не было никакого дела. Изредка кто-то заходил в ДК, но оттуда никто не выныривал.

Федор уже подумал двигаться в сторону поликлиники, так как оставалось без двух минут шестнадцать, как дверь снова привычно скрипнула, и на пороге показался Денис Мешков. Одногруппник, насколько это слово вообще применимо к человеку, который посещает только те лекции и семинары, которые ты систематически прогуливаешь.

С виду, как всегда, одет безупречно: темно-синий свитер и джинсы, подчеркивающий его чуть выше среднего рост, утонченные очки и, чтобы совсем не потеряться среди коренных – нелепый браслет, обиндивидуаливающий его с ног до головы – как есть.

– Федя? Так вот ты где пропадаешь…

– Да не.

– Там начинается уже все!

– Да погоди ты, – остановил его Федор. – Твои-то как дела?

– Если не считать того, что бросил Свету, все нормально. Потом как-нибудь расскажу. Иди давай, а то не успеешь.

Федор поднялся с клумбы и в несколько прыжков оказался на одной с Денисом ступени. Не то чтобы Стрельцов рассматривал его как успешного в жизни яппи, но то, что он встретил знакомого, уже само по себе было отчетливым знаком счастливого случая, на который он понадеялся.

– Это что-то стоящее? – напоследок уточнил Федор.

– Ты дурак что ли? Этот мусор, что нам толкают на факультете, вообще ни в какое сравнение…

В спешке попрощавшись, Стрельцов направился внутрь. Сперва длинный коридор, увешанный афишами звезд эстрады муниципального масштаба, послушать которых ходят престарелые и слабопомнящие. Среди них и образцовый оркестр ФСБ. Затем с плакатов смотрят местные юмористы, популярные еще в нулевые, проплаченные районной ячейкой партией власти. Поворот на лестницу, а затем, на втором этаже, туда, куда указывала нарисованная той же шариковой ручкой стрелка – на малоприметное помещение. Это даже не актовый зал, а скорее переоборудованное в таковой подсобка, ранее служившая складом.

Внутри находилась небольшая полукруглая сцена, вокруг которой стояли рядами стулья разных размеров, изготовленные то из пластика, то из древесины, иные основательно шатались. Свет притушили, поэтому помещение казалось больше по размерам, чем есть на самом деле. Одинокий прожектор с потолка светил в центр сцены. На сцене стоял табурет и доска для рисования. Такие часто в офисах вешают – чтобы задачи и штрафные очки сотрудникам прописывать.

Солнечный свет пробивался над-через старыми дырявыми, но очень плотными шторами. Это позволяло разглядеть ждунов. Из примерно сорока мест они занимали только пятнадцать. За редким исключением все сидели по одному, никто не разговаривал. Впрочем, чего стоило ожидать от такой убогой вывески? Наверняка случайные люди, коротающие время, как и он сам. Лиц не видно. Да и какая разница кто из них кто?

Стрельцов пробрался на ощупь в первый ряд и сел с краю, в трех стульях от грузного мужчины, который шумно дышал носом. Руки на его животе не сходились, и он раз за разом делал попытки сцепить их вместе. Контакт пальцами еще более-менее удавался.

Началось все минут через пять, чуть позже запланированного времени. На полусцену вышел человек средних лет. Самый обыкновенный: в невзрачных брюках и простой темной рубашке, без колец, браслетов и цепочек, непривлекательной повседневной внешности – и будничным жестом начертил на доске маркером схематическую фигуру человечка.

Он не поприветствовал собравшихся, не представился, не объявлял никому благодарностей за то, что это мероприятие состоялось. Просто вышел и начал свой «разговор о языке».

– У аборигенов Австралии нет такого понятия как «дерево». С деревьями они сталкиваются каждый день, но дерево как явление для них отсутствует, потому что у них нет подходящего слова, обозначающего дерево. Если спросить аборигена о том, сколько деревьев растет на холме, он приглядится и скажет: «Там растет три кауры, один эвкалипт и две секвойи». Но вместе они не составляют единства. Когда же начинаешь говорить, что каура, эвкалипты и секвойи – это все деревья, он вас не поймет. Для него смешивать разные породы деревьев в одном понятии «дерево» это все равно, что найти общее слово, которое для нас обозначало бы здание и реку. Существуют языки, которые используют разные числительные для предметов разной формы, есть языки, в которых нет глаголов или таких понятий как «мать» и «отец», существуют языки, в которых нет большинства известных нам цветов, а у белого или черного цвета могут быть десятки оттенков. Это было бы простым занимательным фактом с точки зрения эрудиции, если бы не то обстоятельство, что человек на самом деле мыслит словами, а не идеями. Для него существует то, что названо, и отсутствует то, что не имеет названия.

Выпалив скороговоркой заготовленную речь, он расслабленно сел на табурет и вытянул вперед руку, которая сжимала маркер.

– Вы знаете, что это за предмет, потому что у него есть название, – продолжил он. – И вы знаете все предметы, которые вас окружают в течение дня, потому что человек раздал им всем соответствующие названия. Но названия даются на разных языках, в одних что-то есть, в других что-то отсутствует. Если у русскоговорящего человека болит рука, он говорит, что это болит МЫШЦА или КОСТЬ, и что проблема в них, что надо принять ТАБЛЕТКУ. Но когда болит рука у китайца, он говорит, что все дело в том, что поток энергии ЦИ изменил свое течение, и что надо применять искусство ЧЖЕНЬ-ЦЗЮ, основанное на нумерологии, мифологии, астрологии и зодиакальной системы ГАНЬЧЖИ. И чаще всего именно оно лечит болезнь, а не пачка «Пенталгина». Человек с удочкой не может наловить рыбы и объясняет это МЕТЕОРОЛОГИЕЙ, а также тем, что у рыб есть определенный КАЛЕНДАРЬ ПИТАНИЯ. Но на то же место приходит коренной обитатель севера. Он точно знает, что неулов – дело рук демонов ЛОЗОВ. И зная повадки этих «лозов», облавливает приезжих, какими бы дорогими удочками и приспособлениями они не были оснащены. Для него европеец глуп: он говорит о каких угодно причинах неудачи, только не о настоящих. Таким образом, люди, говорящие на других языках, находящиеся в других знаковых системах, кажутся нам дикарями, верящими в разную чушь, а мы кажемся дикарями им.

Человек повернулся к доске, и некоторое время смотрел на схематичного человечка.

– В разных языках предусмотрены разные понятия, и они не всегда соотносятся друг с другом. Умело манипулируя понятиями, можно напрямую заставить человека видеть то, что он до сих пор не замечал, и скрывать от него то, что вы хотите скрыть. Это не обман, не НЛП и не гипноз. Я называю это недокументированными возможностями языка. – Он повернулся к грузному мужчине. – Вы думаете, что видите все, что видит ваш глаз?

– Да, – ответил неуверенно тот.

– А приходилось ли вам, прочитав книгу, поймать себя на мысли, что вы только что услышали такую простую и гениальную идею, что, если бы напряглись, сами бы до нее дошли – и без прочтения этой книги? Что она как бы лежала на поверхности? Что гениальное вообще – это просто!

– Да! – Человек активно закивал головой.

– А не означает ли это, что вы получили те слова, без которых вы эту идею не видели? Так стоит ли удивляться, что полтора века назад правительство Японии отправляло населявшим леса мифическим демонами-тэнгу официальное прошение освободить провинции, через которые проезжал правитель? То, что существует в языке, существует и в реальности, а никак не наоборот!

Человек поднялся с табуретки и указал маркером на дальний конец зала, где в углу сидела некая женщина.

– Вы! Знаете ли вы, что такое жизнь?

– Наверное, – ответила женщина в летах и еще одна девушка, которая решила, что обращаются к ней.

– И вы уверены, что можете отличить нечто живое от чего-то неживого?

– Конечно! – ответила на этот раз одна лишь женщина в углу.

– А вы знаете, что нет никакой жизни? Это случайный феномен языка. За всю историю человечества было выдвинуто несколько десятков теорий, которые должны были объяснить феномен жизни, все они провалились. Нет никакой жизненной энергии, жизненной силы. А на молекулярном уровне живое от неживого вообще ничем не отличается. Углерод, водород, кислород. Или так скажем: липиды, вирусы – это живое или неживое? Где заканчивается живое, а где начинается неживое? Все вещества, которые человек считал исключительно принадлежащими живым, в конце концов, были синтезированы, и даже животных клонировать научились.

– А как же бессмертная душа? – возмутилась женщина.

– Никакой души нет. Нет ничего, что можно было бы выделить, взвесить и описать как душу. Это слово, за которым в природе ничего не стоит. Точно такой же фантом в нашем языке, как и «жизнь».

Женщина нарочито громко вскочила со стула, случайно или умышленно уронив его, схватила сумку и со словами «бесовское ты отродье» покинула зал.

– Есть и более наглядные примеры. Кто-нибудь знает, что такое «раса»?

Стрельцов знал о расах не понаслышке. Иван, как расово озабоченный сторонник превосходства русских, постоянно пытался приобщить своего брата-близнеца к очевидным для него ценностям спасения цивилизации, чистоты крови и корректного распределения рабочих мест среди коренных русских. Поэтому, когда в зале зашелестели рукава поднимаемых рук, к этому звуку добавились и ноты, издаваемые толстовкой Федора.

– Вы уверены? – уточнил человек.

Половина рук в этот момент опустилось.

– Понятие «расы» существует только в европейских языках. Оно выведено из латыни, хотя сама латынь никогда не знала, что такое «раса». Само слово придумал Иммануил Кант. Одни исследователи полагают следом за Жозефом Артюром де Гобино, что расы всего три, другие говорят о десятках рас. Для кого-то кавказец – белая раса, а для кого-то отдельная – кавказиотская. Другие китайцев называют желтой расой, хотя если сделать поправку на загар, их цвет кожи не отличается от кожи представителей белой расы. Четвертые говорят, будто русские – потомки арийцев, но арийцы – выходцы из Индии и Ирана. Их кожа землянистого цвета, глаза карие, а волосы темные. При всем при этом в других культурах нет ничего, что можно было соотнести с понятием «раса». Не является ли раса тем, что отсутствует в природе и присутствует только в человеческом воображении?

– Как это нет расы? – громко, практически на автомате, возмутился Стрельцов.

Своей реакции он удивился, так как точь-в-точь отреагировал как собственный брат.

Словно брат возмутился через него, хотя никакого брата тут не было, да и его взгляды Федор никогда не разделял.

– Понятие расы придумано во время великих географических открытий, введено в широкое употребление благодаря лоббизму работорговцев, чтобы обеспечивать трудовыми ресурсами колонии в Новом мире. Для определения различия в расах выбраны совершенно случайные признаки – цвет кожи, форма черепа. Такими же случайными признаками вполне могли быть цвет глаз или длина указательного пальца. Тогда расы делились бы по-другому, мы бы имели бы дело не с желтой, черной или белой расой, а с карей, голубой и серой, а в случае с пальцами – короткой, средней и длинной.

– Но расы же существуют. – неуверенно произнес грузный мужчина.

– Да, они реальны для нас. Также как для японцев реальны птицы-демоны тэнгу. – Он сделал паузу. – Или вот еще. Все мы практически одинаково реагируем на оскорбление, и вроде бы мы едины в этом. Но вот в языке одного из народов Конго есть слово «илунга». Это человек, который легко прощает оскорбление в первый раз, с трудом прощает во второй и никогда не прощает в третий. Теперь, когда мы можем с помощью этого слова выделить определенных людей, то можем уже определять ее как отдельную социальную группу и делать с ними все, что заблагорассудится. Например, подвергнуть дискриминации, начать выявлять их и отказывать им в каких-то правах, можем сказать, что это результат дегенерации, и они подлежат лечению, теорию под это подвести, а потом из мест лечения отправлять на исправительные или терапевтические трудовые работы. Они будут, конечно, недовольны, начнут объединяться и отстаивать свои права, лезть в политику, доказывать, что они тоже такие же. Будет происходить абсолютно то же самое, что и с расовыми группами. Разве нет? Да что я говорю? Разве не так пролезли в политику такие группы как вегетарианцы, экологи и недавно легализованные в Европе педофилы? То есть группы, никогда не имевшие никакого отношения к политике.

На продолжительное время воцарилось молчание. Человек, довольный собой, отошел обратно к табурету, сел в него и принял расслабленную позу.

– Или вот слово «патриотизм», – добавил он. – В русском языке нет слова «патриотизм», и нет ничего, что можно было бы назвать «патриотизмом». Отсюда произрастают казусы. Например, почему «патриотизм», а не «матриотизм», ведь родина – мать. Это слово женского рода. Другими словами, «патриотизм» – слово исключительно романских языков. В других языках и культурах нет ничего подобного. Везде, где это понятие есть, оно заимствовано. И заимствовано не потому что наши предки были глупы и не знали такой вещи как «патриотизм». Нет. Оно заимствовано вместе с европейской формой национального государства, невозможной без патриотизма. И потому патриотизм – не светлое чувство любви к Родине, а всего лишь идеология, как и всякий другой «-изм» в политике.

– Но патриотизм же существует объективно! – неуверенно воскликнула девушка в третьем ряду.

– Да, конечно, – послышалось тихо справа в темноте.

Человек на сцене усмехнулся.

– Теперь вы понимаете, что нет никакой объективной реальности, – произнес он. – Объективная реальность – лишь религиозная доктрина, которая говорит, что объективная реальность есть – и все тут. И мы не можем с ней соприкасаться. Нам мешают посредники в виде слов. Мы не можем мыслить мыслями. Мы мыслим только словами. Другими способами мы ничего не можем выразить. А если слова первичны по отношению к реальности, то реальность подчиняется словам, а не наоборот.

Он снова поднялся, взял в руки маркер и подошел к доске.

– Если давать человеку новые слова, он может начинать видеть то, что ими называется. Поэтому только человек видит богомолов, хамелеонов или камуфляжную сеть. У него есть для этих явлений слова. У животных слов нет, поэтому многое для них не существует. Но если отбирать у человека слова, вещи будут пропадать из его восприятия, находясь на виду. Например, вы знаете, кто такая «братаниха»?

Воцарилось молчание.

– Братаниха – жена двоюродного брата, – не затягивая тишину произнес человек. – Но в какой-то момент слово исчезло, а вместе с ним исчез и феномен родства. Теперь для вас человек, который является братанихой – просто чужой человек. А ведь раньше забыть об этом считалось серьезным оскорблением. Точно также исчезли «уйки», «примаки», «ятровки». Такое сложно забыть, это понятие может исчезнуть только с утратой языка.

– А есть что-то такое, что есть в других языках, а в нашем нет? – уточнил кто-то из зала.

– Полно! Есть такое португальское слово «саудади», – после некоторой паузы ответил человек на сцене. – Примечательно оно тем, что его практически нельзя перевести ни на какой другой язык мира. Не только словом или словосочетанием, но даже пересказом передать его смысл сложно. Португальцы говорят, что «саудади» можно только пережить. Я бы предложил такой перевод: «любовь, которая остаётся, когда предмет любви уходит». Когда португалец говорит «я саудади тебя», это нельзя передать банальным «я скучаю по тебе», но только «без тебя я ощущаю пустоту и грусть, потому что люблю». «Саудади» может быть направлено не только в прошлое, но и в будущее и даже в настоящее. Именно поэтому отпадает такой вариант как «ностальгия», ведь ностальгия – это грусть о прошлом, о невозможности вернуть прошедшие события или вернуться в прежние места. Иногда говорят, что «саудади» это и «ностальгия по будущему». Только подумайте! Ностальгия по тому, чего нет здесь, но, быть может, пребывает где-то или ещё однажды случится. Когда кто-то или что-то. событие, место, обстоятельство, человек. важные для вас сейчас, или в прошлом, или значимые для вас в будущем, отсутствуют теперь, в эту минуту, и вы переживаете это отсутствие как пустоту утраты, но переживаете не болезненно, а горестно и сладко – с надеждой на то, что утрачены они не навсегда и могут вернуться, повториться – это оно и есть!

Конечно же, Стрельцов, как и все в зале предприняли попытку почувствовать саудади, но ни у кого не вышло. И у Стрельцова тоже. Доказательство что надо!

Лектор обошел вокруг доски и снова взглянул на схематичного человечка.

– Теперь я покажу вам фокусы. Начнем с легких. – Он резким движением сорвал с маркера колпачок. – Сейчас этот человечек исчезнет! Вы когда-нибудь видели, как исчезают люди? Да ладно вам! В жизни каждого человека исчезают люди, как только вы забываете их имя! Да-да. Сперва исчезает имя, потом лицо в вашей памяти, а потом вы едете в метро в одном вагоне и не помните друг друга.

Он приложил маркер к доске и внес в рисунок несколько изменений: соединил руку человечка ломаной линией с тазом, ноги между собой вогнутой кверху дугой, провел еще пару линий, – и Федор мог поклясться, что рисунок стал чем-то самостоятельным. Ничего из того, что было на доске, уже не напоминало о том, что там когда-то был нарисован человечек. Даже линии его прежней фигуры оказалось сложно опознать.

– Что это? – спросил ведущий.

– Абракадабра какая-то. – произнес подвыпивший старичок в дальнем углу комнаты. Кто-то рассмеялся.

На доске действительно было начертано что-то странное, ни на что не похожее. Стрельцов постарался вглядеться пристальнее, но не мог ничего разглядеть в нагромождении линий. Он даже поймал себя на мысли, что пытается снова «воскресить» рисунок человечка.

– А что если я скажу, что это птичка?

Федор снова бросил взгляд на доску. Это же очевидно! Треугольник плечо-кисть-таз превратилось в крыло, соединенные ноги в хвост. В его сознании проступили перья, клюв и все остальное, что наличествует у птиц. В какой-то момент он даже забыл, что ничего не мог разглядеть на доске.

– Могу поклясться, что еще секунду назад вы не видели здесь никакой птицы. – насмешливо произнес человек.

От этого простого фокуса сердце Стрельцова заколотилось сильнее. Невозможно так точно знать, о чем думает человек! Что-то внутри него сопротивлялось, хотелось встать, назвать все это жульничеством и покинуть зал, но что-то останавливало его сделать это. Сознание подсказывало, что дальше будет что-то совсем невероятное, выходящее за рамки понимания и разума, что-то что. докажет его собственную ничтожность? Нет такого слова для определения состояния, когда ты порываешься уйти, но останавливаешь себя, потому что ожидаешь получить невероятный опыт!

– Я знаю, вы сейчас выбираете между тем, чтобы уйти и тем, что остаться, верно? – снова пошутил человек.

Федор почувствовал, как болят зубы. Он сам не заметил, как стиснул их изо всех сил. Делая значительное усилие, он разжал челюсти и попробовал расслабиться. Ему удалось сделать это с некоторым трудом.

– Теперь вам должно быть понятно, с чем сталкивались простые люди, не посвященные в истинные возможности языка, когда видели, как колдуны прошлого убивали словом, вылечивали ими тяжелые болезни, разрушали горы и поджигали города. Заклинание – это иносказание для такого мастерского владения формами слова, что она превращается в форму мысли. И это очень опасный инструмент. Произнеси я что-то не так, и у вас может умереть кто-то из родственников. – Он озорно прищурился. – Конечно же, это шутка. хотя.

Кто-то в третьем ряду похлопал тихо в ладоши, кто-то облегченно вздохнул. В целом же те немногие пятнадцать человек, что представляли аудиторию, зачарованно смотрели на него, затаив дыхание. Это явно большее, чем то, что они хотели найти, следуя незатейливому указателю на двери ДК.

– Это чудо, – пробормотала девица, что сидела у самого окна.

– Неееет, – произнес человек, надев на маркер колпачок и отложив его в сторону, – Сейчас я покажу вам самые настоящие чудеса, которые вы никогда не забудете.

Федор никогда не был суеверным и дремучим, какими он считал большинство населения планеты. Но когда все закончилось, он был абсолютно уверен, что видел, как человек левитировал, заставлял предметы исчезать и появляться, превращал неблагородные металлы в благородные, угадывал прошлое и предсказывал судьбу, фактически не вставая со своего табурета.

Когда Стрельцов покидал зал, он пытался отобъясниться от увиденного, избавиться путем объяснения. Он внушал себе, что увиденное объясняется ботулизмом от съеденной утром сгущенки, потом проявившимся бешенством после укуса Кнопы, а затем и коллективным помешательством. Причем версии о природе их помешательства казались одна другой нелепее. Это оставалось фактом: сознание бунтовало против того, для чего не находилось подходящего объяснения, или, как сказал бы тот человек, для которого не было подходящего слова. «Магия», «жульничество», «квантовая реальность» – слова, что он перебирал в голове, казались в высшей мере неубедительными, нагруженными дополнительными ненужными смыслами и вульгарными для того тонкого и изящного искусства, которое продемонстрировал этот. кудесник?

Только это слово, случайно оброненное два часа назад кавказцами, было не обременено всякой похабщиной, искажающей смысл чудесного.

Размышляя об увиденном, Стрельцов даже не почувствовал сигнал смартфона. Не торопясь, словно его сознание обрабатывало подобно двуядерному процессору большой объем невидимой информации, он достал трубку и взглянул на монитор. На нем красовалась бородавчатая физиономия соседки Зои Николаевны, улыбающаяся полупустым ртом.

Он нажал на кнопку и поднес смартфон к уху.

– Здравствуйте, Зоя Николаевна.

– Добрый день, – послышался незнакомый мужской голос, – с вами говорит врач бригады скорой помощи. Ваша мать. сожалею. она умерла.

На заднем фоне слышались причитания соседки, плавно переходящие по тональности в помехи на линии.

Перегруженный мозг Федора плохо соображал, что происходит. Он разглядывал собственные ботинки и пытался разобраться в своих ощущениях, найти в себе какие-то эмоции, но не находил их. Это казалось очень странным, ведь обычно что-то заставляет людей рыдать, паниковать. Или это всего-лишь ритуалы? Но подсказки для этих ритуалов не разбросаны по асфальту. Расшатанное лекцией сознание концентрировалось на каких-то мелочах: пыли на земле, сжатом в руке мокром от пота смартфоне, прохладном ветре, обдувающем лицо. Оно настойчиво избегало думать о главных вещах.

В какой-то момент его затрясло, инстинктивно, судорожно, а в голове вспыхнули слова человека со сцены. Он вспомнил их словно слышит их сейчас, словно именно в эту секунду звучит его хрипловатый голос: «Произнеси я что-то не так, и у вас может умереть кто-то из родственников».

Не разобравшись в себе, не выяснив для себя то, что он испытывает на самом деле, он сунул смартфон в карман и бегом направился назад: дом культуры, коридор, лестница, поворот. Та же комната, только светлая, с обшарпанными стенами, одернутыми шторами и стульями, суматошно приставленными к стенкам, среди которых паслась полная женщина с ведром и шваброй. Или не та? Ничего общего! Словно магия и законы другого мира покинули это место, погрузив все в грустную обыденность и симуляцию. Храм без богов.

– Чего забыл, окаянный?

Стрельцов зашел на территорию сцены. Табурет и доску уже унесли, зато вокруг блестели лужи, в которых отражался верхний свет от люстр-кнопок.

Оглянувшись, он увидел второй выход, ведущий в другой, узкий коридорчик, где не горело лампочек, но можно разглядеть приставленные к стенкам афиши, плакаты, стенды для других выступлений и мероприятий.

Впадая то в отчаяние, то в гнев, то в восторг, Федор рванул к черному выходу, но оттуда в ту же секунду, словно из мрака подземелий, вынырнул низкорослый, физически развитый охранник в синей униформе и бородой. Этот гном косым взглядом окинул Стрельцова и перегородил проход в узкий коридор.

– Куда направляемся? – гаркнул он по-военному резко и отрезвляюще.

– Мне нужен тот человек.

– Какой еще человек? Нет тут никакого человека!

– Тот, что здесь выступал!

– Молодой человек, что вы мне голову морочите? – рявкнул охранник. – Идите домой, проспитесь! Пьяный вон, шатаешься.

Федор попытался оттолкнуть охранника и войти в коридор, но тот оказался гораздо проворнее, и не только не уступил Федору, но и вытолкал его за границы сцены, в зал, который еще пятнадцать минут назад был темным – для «разговоров о языке».

– Да ты что, не понимаешь, псина! У меня мать умерла! – Еще до того, как произнести эту фразу, он подумал, что она не является аргументом ни для чего, но остановиться уже не мог.

– Это-то здесь причем?..

В ту же секунду в голове у Федора Стрельцова словно сработал какой-то аварийный механизм. Руки его перестали слушаться, все сознание, помутившееся туманом и мороком, перестало различать где право, а где лево. Не то он заорал, не то заплакал, не то потерял сознание. Но он уже ничего не соображал. Защемило сердце, острая боль, словно от удара молотом по грудине, отразилась в руке, затем в спине. И не находилось никакого выхода из этого страшного неконтролируемого состояния.

Он понял, что пребывает в сознании лишь тогда, когда отнял от лица мокрые руки. Пальцы тряслись и плохо слушались. Сжать в кулак у него с первого раза не получилось. Звенящая пустота в голове. Нет, кое-что он помнил: про мать, про лекцию, даже про то, что должен был сделать уколы от бешенства. Но все это казалось сном или даже бредом, не имеющим никакого отношения к его теперешнему состоянию. Так же как компьютерная игра не имеет отношения к действительности.

Он находился на ступеньках Дома культуры. Ровно там, где и услышал от врачей о смерти матери.

– …да ты пойми, не я это решаю! – продолжал охранник, находящийся поблизости. – Это не я решаю, кто куда может пройти. Выступления организует местная ячейка КПЦ. Это тебе не кот начхал. Не лезь в это дело, а то хуже будет. Сам я ничего не решаю, просто послушай дельного совета. Если туда сунешься со своими претензиями, упекут с концами и все.

Собравшись с силами, Стрельцов отмахнулся от охранника и направился было в сторону метро, как услышал новый звук. Он шел из-за угла ДК. Забыв о своей цели, он с интересом заглянул за угол и нашел там ту самую девушку из третьего ряда, которая всхлипывала, сидя на грязном бетонном блоке, оставшемуся, видимо, послеремонченным от Дома культуры.

С виду она выглядела весьма мило: темные длинные кудри, миловидное личико. По возрасту – может, чуть младше Стрельцова. Она долгое время плакала, оттого ее глаза припухли, и руки тряслись. Почти как у него самого.

Она не сразу заметила его приближения и продолжала что-то бессвязно говорить, продолжая давно начатый диалог с самой собой. Лишь когда он приблизился достаточно, чтобы взять ее руку в свои, она подняла на него глаза и долго смотрела, словно чуть в сторону, как бы заглядывая за спину, а потом сфокусировала взгляд на нем и одернула руку.

– Кто вы?

– Все в порядке. Я был на встрече. Что-то случилось?

– Папа. – тихо произнесла она.

Не надо долго расспрашивать, чтобы понять. Видимо, ее отец тоже скончался во время мероприятия, и она узнала об этом только сейчас.

– И у меня, мать. – произнес он.

Разум продолжал бороться с ощущением иллюзии происходящего. Мозгом он понимал, что матери больше нет, но где-то там, в другой половине мозга, хранилась надежда на то, что это какая-то зловещая шутка, прикол, бесчеловечная месть Зои Николаевны за то, что он пнул кота, которого та прикармливала во дворе.

Он вынул из кармана смартфон и набрал номер соседки, но та не взяла трубку. Он сбросил, попробовал еще. И в этот раз никто не ответил.

– Как тебя зовут? – неожиданно для себя спросил Федор.

– Елена.

– Елена?

– Серебренникова.

Представившись, Стрельцов продолжал на автомате задавать вопросы о ее профессии, любимой музыке, любимых способах убить свободное время, есть ли сестры и братья, где учится, кем работает, что делает в субботу. Она отвечала уклончиво и пыталась отвязаться от него, но Федор вел себя достаточно напористо, выуживая фактологическую информацию.

Он всегда так делал, когда знакомился с девушкой. Отработанный годами конвенционный механизм типовых знакомств. И сейчас, в ситуации настолько неподходящей для этого, он спасал его от тяжких мыслей.

Планы пошли насмарку. Ни больницы, ни уколов, ни возвращения домой, хотя именно сейчас ситуация требовала его присутствия. Он попал в какую-то сказку, полную загадок, но гусеница, пыхающая кальяном, еще не показала себя. Сознание требовало от него определить все неизвестные, а тело подсказывало – беги. Но бежать уже слишком поздно.

– Нам надо разобраться с этим, – произнес он успокаивающе. – Помнишь, что он сказал? Что родственники могут погибнуть. Он все знал. Он все предвидел наперед.

Она послушно кивала головой, а руки прижимала к груди.

– Это не совпадение.

– Нет, – прошептала она.

– Охранник говорил что-то про партию. Что их местное отделение проводит такие мероприятия. И если кто-то знает этого человека, то мы найдем его там.

Она кивнула в знак согласия.

– Хватит сидеть на камнях!

Она медленно сползла с плиты, и они вместе направились в сторону, противоположную Инфекционной клинической больнице № 3.

Глава Б. Партийность бытия

Когда все разошлись, стало не так душно.

Федор расстегнул верхнюю пуговицу и потянул воротник. Хотя семья уже освободилась от основной массы похоронных хлопот и полным ходом проводила поминки, мысли Федора о том, кого он винил в произошедшем, никак не выголавливались наружу. Он считал это странным, так как сам он был ближе всех к матери, но именно сейчас не чувствовал внутри себя абсолютно ничего. Ни боли утраты, ни сожаления, ни скорби по ушедшей. Называя это переутомлением, он как бы даже оправдывал себя.

Отец, до сих пор общительный и разговорчивый, замкнулся в себе. Даже сейчас, когда ушли последние гости, он сидел в углу и продолжал выжимать бутылку коньяка, не торопясь наполняя и опустошая крохотную рюмочку. Иван сидел напротив Федора, одетый не по случаю в широкую куртку-бомбер, синие грязные джинсы и клетчатую рубашку с блямбой малоизвестной английской фирмы на кармане. На его лице отражалась динамика мысли, хотя и не сказать, что богатая. Глаз украшал здоровенный фиолетовый синяк, о котором гости не расспрашивали разве что из чувства такта.

– А это откуда? – Федор поводил рукой в воздухе напротив своего левого глаза.

– Фингал что ли? – уточнил брат-близнец. – Да за герцогиню на забиве впряглись с ультрасами из динамиков. Одна падла аргументом приложила, до сих пор челюсть хрустит.

Иван отложил в сторону вилку из столового серебра, потянулся к бутылке водки, полной только наполовину, и не наливая в стакан, отхлебнул прямо из горла.

– А ты какую-то бабу нашел?

– Откуда ты это?..

– Вчера приходила. Сначала на шею кинулась, потом начала молоть что-то про акабов, что надо телегу писать, ехать в ментовку. В общем, я ей доступно объяснил, что она попутала, и что по мусарням шататься русской бабе немазёво.

– Лапал опять?

Иван допил залпом оставшееся содержимое бутылки, а потом приставил ее к подбитому глазу как подзорную трубу, и посмотрел через нее на Федора.

– Ага.

– Охренеть.

Несмотря на то, что поминки тянулись практически весь день, Федор так и не прикоснулся к еде. Только сейчас, разглядывая салат, он понял насколько устал за ту неделю, что прошла после печальных известий. Но еда все равно не лезла в рот. Шутки ради можно даже человека нанять, чтобы доел все салаты после застолья. Триста рублей за тарелку. А что?

Инфаркт – нередкое явление для пятидесятидвухлетней женщины, но смерть от инфаркта просто не укладывалась у него в голове. Особенно после таких случайных и пугающих пророчеств, с которыми он столкнулся в ДК. Для всей родни смерть Ирины Стрельцовой оказалась громом среди ясного неба, но только не для него. И только для него она виделась не только чем-то немыслимым, но и неизбежным.

Он достал из кармана небольшой планшетик, не многим крупнее смартфона, на котором помимо серебряного яблока отображалась надпись «iSecretary». Их еще называли «ай-секами». Нейронная сеть с характером и свойствами друга, которая не подведет. Так их позиционировали, когда выпустили на рынок. Хотел сперва спросить устройство насчет этого, а потом тут же убрал в карман.

– Карманный секретарь, который от швабры остался? – уточнил брат.

– Да. Больше мне ничего не надо.

– А больше ничего и нет, – добавил брат. – Еще книга была – «Кризис реализма». На нее кот насрал. Лежит сейчас в ванной, на змеевике сохнет.

Иван одобряюще и понимающе кивнул. Он-то никогда не интересовался гаджетами, так как в драках разбил не один телефон. В том числе и об чей-то жбан.

– Я знаю кто ее убил. – произнес Федор тихо, чтобы слышал только брат-близнец.

– Это инфаркт был, дубина!

– Да нет же. Я тут встретил одного человека. Он делал невероятные вещи.

Иван положил бутылку на бок на стол, а сверху расправленную ладонь, и, несколько скучая, принялся катать ее туда-сюда по столу.

– Матрёна говорила, что, когда мы родились, все мозги достались тебе, а мускулы мне. Теперь чего-то я начал сомневаться. – Иван поставил бутылку на донышко и отодвинул подальше от себя. – Я тебе как русский человек русскому человеку говорю. Русским языком опять же. Инфаркт это был. Это когда в натуре никто не виноват. Бывает, короче. Это когда основа мутки на пересечении устраивает, там бывают сходняки с говном, и, если кого постелят, во тогда да, есть чувак, которому мусора руки крутят и – в обезьянник. Это я понимаю. Но тут-то долбаный инфаркт, Федя!

Федор пожал плечами. Обсуждать что-то далее Иван явно не настроился. С братом он давно утратил общий язык, и их непродолжительные раунды общения ограничивались домашними посиделками и какими-то церемониальными случаями вроде дня рождения или подобного траура. В остальные дни они жили в разных комнатах за закрытыми дверями, не делились никакими новостями, покидали и возвращались домой в разное время.

– Чего с колтуном делать будем? – Иван кивнул в сторону отца.

Тот после очередного приема вглядывался в полупрозрачную муть стекла, пытаясь определить на глаз оставшийся объем. После последней победы над зеленым змеем прошло больше трех лет, и теперь все труды снова оказались насмарку.

– Предлагаю вызвать скорую помощь, – подал голос iSec.

Федор отмахнулся и от устройства и от брата с его вопросами, встал из-за стола и направился через коридор мимо комнаты брата в ванную. Включив воду похолоднее, он набрал побольше в ладони и поднес к лицу. Обмякшее от водки лицо плохо ощущало температуру.

– А вам не помешает яблочный сок, – добавило устройство.

– Новости лучше скачай.

– Сегодня опять по всем каналам сообщение о троллях, которые сорвали передачу на «Первом канале». Хотите посмотреть?

– Не сейчас.

Вскоре ощущения вернулись, а в голове немного прояснилось.

Когда он отнял руки от лица, то увидел свое отражение в банном зеркале. Никаких сомнений не оставалось, это лицо жертвы из второсортных голливудских фильмов в духе survival horror. «Вот что они с нами делают, твари!» – пронеслось в голове Федора. Как бы соглашаясь со своей первой мыслью, рожденной подсознанием, он грустно улыбнулся и ткнул указательным пальцем в свое отражение в зеркальном серебре.

– Ну уж нет. – произнес он вслух. – Так дело не пойдет! Страну развалили, и за нас взялись!..

В нагрудном кармане телефона не оказалось. Сопротивляясь опьянению, Стрельцов напряг память и вспомнил-таки, что забыл смартфон на кухонном столе, когда готовил салаты и закуски. Превозмогая расслабленность и лень, он направился вдоль стены на кухню, где нашел коммуникатор в уже почти разряженном состоянии. Со второй попытки он нашел телефон Елены и позвонил.

Девушки никогда не любили, когда он звонил им пьяным, но это был не тот случай, когда стоило соблюдать видимую трезвость.

– Алло. – послушалось тихо на том конце.

– Лена, привет. Это Федор.

– Привет, Федя.

– Я за прошедшую неделю все обстоятельно взвесил и решил действовать. Это все случилось не просто так, во всем есть план. Я думаю найти этого человека со сцены и выбить из него все. Если не сам, то брат поможет. Он тогда говорил об этом, что родственники могут умереть. Не просто так он, короче, это сказал, я знаю! – На какой-то момент ему показалось, что он много болтает, но остановиться оказалось уже не в его силах. – С этим надо разобраться. Мне охранник говорил, что за все платила партия. Я пойду в их отделение, пораспрашиваю, прикинусь шлангом. Они же не могут не знать где он и что.

– Федя! – оборвала его Елена. – Это чушь. Никто не может убить человека, которого даже и в глаза не видел. Ты послушай себя. Ты пьян что ли? Что это за пьяный бред? Куда ты пойдешь в таком состоянии?

– Но ты же брату совсем другое говорила! Что надо заявление в милицию писать!

– А, этой обезьяне? Я была не в себе, поддалась чувствам, так же как ты сейчас. Теперь головой думаю. Ерунда это все какая-то.

– Какая-то?!

– Стечение обстоятельств, – пробубнила она, словно сама не верила в то, что говорила. – Так не бывает, как ты описываешь. Да и зачем ему это делать, сам подумай! Он же тебя не ограбил, да и вряд ли против твоей матери имел что-то личное.

Федор отнял нагревшуюся трубку от покрасневшего уха и приложил ее к другому.

– Послушай, это могло быть. как они называют?.. «Убийство по неосторожности»! Да ты сама все видела, эти люди все что угодно могут. Черт знает, что они могли задумать!

Елена несколько секунд молчала прежде чем ответить.

– Прости. Я совсем не в настроении обсуждать твои фантазии.

Она положила трубку. Они всегда так делают, когда говоришь им лишнее.

– Еще начался сбор подписей за выдвижение Никиты Воротилова в президенты. Я в закладки положу, потом посмотрите, – добавил не в тему iSec.

– Давай на «ты»? – предложил Федор.

– Полностью согласен.

– Тогда заткнись!

Федор вышел со своего смартфона в Интернет и принялся искать на официальном сайте Консервативной партии Центра список первичных ячеек, связанных с Домом культуры. Вскоре ему это удалось: на домашней странице одного из местных отделений выпал целый список проектов и мероприятий, где адресом указывался ДК. Никаких «разговоров о языке», он там, правда, не нашел, как, впрочем, и любых других мероприятий в тот самый день и в то самое время. Но это оказалась та самая ячейка, и приемный день у нее – понедельник.

– Завтра.

Не успел Стрельцов выйти из Интернета, как его прервал звонок Дениса.

– Тебя в универе все потеряли, ты где пропадаешь? – начал Мешков без приветствий и подготовки.

– Слышь, у меня мать вообще-то умерла, ничё, а?!

Денис на секунду смолк, а потом, кашлянув, переменился в голосе.

– Соболезную. Ну, то есть на самом деле соболезную. Я не знал. Да и никто не знал. Мог бы в известность поставить. А то тут уже тебя в список на отчисление поставили. Я поговорил со старостой, она попробует решить вопрос, пока ты там делами всеми этими занят.

– Да все нормально. Тут другое. Есть кое-что, что я хотел бы с тобой обсудить, но со всеми этими делами забыл совсем.

– Валяй!

– Что ты знаешь про «разговоры»?

– Какие еще разговоры?

– «Разговоры о языке», там, где мы с тобой последний раз пересеклись. Ты знаешь кто это проводит, как его зовут, где он работает? Мне тема кажется очень интересной, хотел бы узнать поподробнее.

Денис сдержанно рассмеялся, но вскоре смолк, понимая, что это не по случаю.

– А что такое? – уточнил он. – Металлургия тебя больше не привлекает?

– Да как сказать. Я думал, что знаю из чего устроен этот мир, но теперь понимаю, что наш МИСиС нихрена не подготовил меня к тому, как жить. Я после лекции понял, что вообще ничего не знаю. Ну ты понимаешь? Об обществе, о людях.

– А-а-а-а. Произвел он на тебя впечатление, – лукаво, насколько это было прилично, произнес Мешков. – Да, я тоже с открытым ртом слушал.

– Ну так что?

– Я был на встречах всего три раза. Подготовительные, как я понял, раз в месяц проходят. Для тех, кому интересно, попадают в небольшие группы по десять-пятнадцать человек. Я попал в одну, там много говорили о том, какие проблемы у современного русского языка, что-то про лингвистические развалины, знак и значение, и что надо делать, чтобы вернуть языку былое могущество, ну и страну возродить. Я так это понял. А на вторую встречу в этой группе я не попал, мать тяжело заболела, пришлось по врачам ее таскать. Ну и меня исключили, восстанавливался. – В голосе Мешкова чувствовалось изрядное, почти нарочитое сожаление. – И вот я решил снова записаться с нуля в новую группу. Но в принципе можем попросить, чтобы нас в одну зачислили.

Федор, чтобы не забыть, взял на столе авторучку и салфетку, и быстро, пока еще помнил, параллельно записал адрес местного отделения КПЦ. Ждать – это слишком долго, но о конспирации он решил пока не задумываться и попробовать раскрутить все дело нахрапом – без какого-либо плана и подготовки.

– Ты знаешь, я думаю сам на него выйти. Наверняка оценит инициативу.

– В смысле?

– Да завтра пойду в партию и разузнаю поподробнее где он преподает, чего делает, чем занимается, как зовут. Я ведь так поражен был, что даже имени не спросил.

– Кстати, я тоже. странно.

– Вот именно! И тебе предлагаю пойти со мной. Есть завтра время часа в четыре?

Из трубки донесся еле слышный шорох ежедневника. Мешков считался наиболее пунктуальным из всех его знакомых, и очень гордился этим своим качеством. Именно поэтому если он начинал дело, то решительно выделял под это соответствующее время, а если собирался на встречу, то в заранее отведенный и запланированный час. Должно быть, именно поэтому его никто не мог вытащить на случайные посиделки с пивом и девушками, а сам Стрельцов с многочисленными оговорками относил его к списку своих друзей.

– Думаю, это реально, – наконец-то произнес Денис.

– Отлично! А я уже и адрес узнал!

Обменявшись с приятелем традиционными прощаниями, Федор положил трубку и направился уже уверенной походкой обратно в комнату, где остались брат и отец.

Над траурным столом никаких изменений за время его отсутствия не произошло. Брат сидел все в той же расслабленной позе, покачиваясь на задних ножках стула, ставя на ребро пробку из-под водки и легким щелчком пальцев заставляя ее вращаться, а отец, отложив в сторону пустую бутылку, развалился на диване, закинув ноги на спинку.

– Ты в универ-то ходить начнешь? – спросил Иван, лишь только Федор переступил порог комнаты. – Бакланишь уже полмесяца.

– Я хоть до четвертого курса доучился.

Иван поступал вместе с Федором на тот же факультет, а по ЕГЭ даже набрал больше баллов, чем близнец, но бросил на первом же курсе, когда следовало начать писать курсовую по металлургическому легированию. Впрочем, то, что он бросит вуз стало понятно еще когда преподаватель начал рассказывать про сталь Гарфилда и современную линейку быстрорежущих сталей.

– Да забей, чувак. Все, что мне надо знать по жизни о металле, – Иван сжал кулак, а потом оттопырил большой, указательный палец и мизинец, – я уже знаю!

Федор пожал плечами, стараясь избежать ответа. Он подошел к столу, поднял тарелку с небольшими бутербродами, какие мама очень любила делать, и принялся есть их по одному. Благо гости почти к ним не притронулись.

В этот момент в себя пришел отец. Он оторвал взлохмаченную голову от ручки дивана, огляделся, словно обнаружил себя в неизвестном ему доселе месте, и, сфокусировав взгляд то на одном своем сыне, то на другом, шумно опустил голову обратно на мягкую диванную ручку.

– Чет у меня в глазах двоится.

– Так нас двое, йопт! – ответил ему Иван.

Александр Емельянович пропустил это мимо ушей.

– Я вам рассказывал, как мы с семьей уезжали из Тарту, когда в девяностых страна развалилась? – произнес он медленно, так как знал свою способность коверкать до неузнаваемости слова в нетрезвом состоянии.

– Тысячу раз рассказывал, – ответил Федор. – Может уже хватит тебе?..

– Да забей, – перебил его Иван. – Пусть болтает, сопли наматывает. Ему от этого легче становится. – Он повернулся к отцу. – Давай-давай, трынди.

Александр Емельянович неловко повернулся на бок, задев рукой ровно стоящую бутылку из-под коньяка и свесившись с дивана, от чего еще долго не мог обрести равновесие. Потом он все же приложился ухом к диванной ручке, крепко вцепился в нее руками, словно на мгновение вспомнил те дни, распад Советского Союза, русские погромы в Эстонии, спешку, с которой приходилось собираться, уезжать в чужую страну. А потом облегченно выдохнул и тут же следом рыгнул.

– Все началось в восемьдесят восьмом, – затянул он свою старую пластинку, – Мне тогда было как вам сейчас – двадцать два года. Ну, я уже отдельно тогда жил, учился на кафедре русской литературы Тартуского университета. Заканчивал учиться. Они тогда создавали Народный фронт. В то время все это делали – и на Украине, и в других странах. Они говорили, что отделяться не собираются, и что только поддерживают перестройку. Это я теперь понимаю, что они никогда не хотели быть вместе в одном Союзе. – Отец слегка сполз с дивана, но от окончательного падения его удерживала подушка и упор рукой, который он как-то подсознательно принял. – Уже через полгода в Таллинне началась «Поющая революция».

Мне тогда родители из Таллина позвонили и сказали, что молодежь объединяется вокруг нацистских символов и готовится выдворять из страны русских. Они их называли «оккупантами». Да и мне тогда тоже было нелегко, по вузам и общежитиям ходили патрули, как сейчас агитаторы ходят перед выборами. Еще звучали разговоры о том, что Эстония станет независимой, а нашу кафедру закроют, так как мы пропагандируем язык оккупантов.

После провокации в девяностом, когда русские Эстонии ворвались на территорию Верховного Совета, стало понятно, что мы вне закона. Нас очень быстро сделали врагами нации. Я уже два года как вуз закончил, работал преподавателем, готовился на третий поступать в аспирантуру. Уже тогда нельзя было найти нормальной работы для русских, не то что по моей специальности. Это случилось в мае. Я гостил у родителей в столице. Отец тогда во время обеда поднялся из-за стола, подумал немного, и говорит: «Все, дальше тут житья не будет, надо уезжать». В тот же вечер мы собрали вещи, кое-какие деньги – и переехали в дом наших родственников под Самарой. А через год Эстония стала независимой.

– История очень кстати, – проворчал Федор.

Александр Емельянович утратил остатки сил и окончательно съехал на красный выцветший ковер, постеленный на полу, где уже лежала пустая бутылка, тапки и белый длинношерстый кот по прозвищу Ельцин. Такой толстый, с морбидным ожирением, словно дважды кастрированный.

Федор, неожиданно ощутивший всю усталость, скопившуюся за день – с утра, когда готовились к отправке гроба в крематорий, до последнего гостя – и сам захотел бы свалиться где-нибудь в углу и проспать сутки. Но сил не оставалось. Он продолжал сидеть за столом, поставив на стол кулак на кулак и упершись в них лбом. Иван же продолжал беспорядочно двигать по столу тарелки и графины, думая о чем-то своем, как всегда подозрительно бессмысленном. И это отражалось на его лице.

Отделение партии располагалось в том же здании, что и районная приемная, участковая избирательная комиссия и муниципальное образование. Впрочем, сращивание власти на всех уровнях с партийной структурой, этакий постсоветский раритет, – обычное явление в этой стране. Некоторые видели в этом даже решение по ТРИЗ с точки зрения оптимизации управления государством.

Отдельный вход со двора, выложенный плиткой. После шестой ступеньки крыльца небольшая площадка и массивная деревянная дверь, вокруг которой висело шесть разного размера табличек, самая крупнейшая из которых гласила: «Консервативная партия Центра (КПЦ), приемный пункт по работе с жалобами и обращениями населения». Все это выглядело красиво и контрастировало со вторым этажом здания, которое давно не подвергалось косметическому ремонту. Справа от входа газон, обнесенный предупреждающей краснобелой полиэтиленовой пленкой: с крыши регулярно падали обломки кирпича, чьи куски валялись тут во множестве.

На стене – панель для районной газеты. На выцветших листах обсуждалось сколько район собрал гуманитарной помощи для жителей непризнанной республики Черноруссия, сколько оппозиционеры из «Наблюдателя» украли, когда Воротилов был советником губернатора, да о том, что вашингтонские ястребы виноваты в кризисе на Шри-Ланке. Излюбленные темы эпохи нового застоя.

Стрельцов и Мешков переглянулись. Денис пожал плечами, хотя Федор хотел сделать это первым.

Идея искать лектора из ДК здесь уже не выглядела так заманчиво, как два дня назад. Но если идти до конца, то начинать этот сложный путь необходимо в этом месте.

Стрельцов отворил дверь и шагнул внутрь. Вскоре они вдвоем оказались внутри просторного, хорошо отремонтированного и чистого помещения, которое к тому же охлаждали кондиционеры. Приемная находилась прямо по коридору, и возле заветной двери уже сидело шестеро просителей пенсионного и постпенсионного возраста. Двери справа, как понял Федор, принадлежали муниципальному объединению, а слева отданы под офисные нужды КПЦ. Из дверей справа постоянно выходили какие-то люди, они заходили в двери слева, чтобы в скором времени снова вернуться в правые двери – бесконечным потоком перекабинечиваясь туда-сюда. Все они выглядели по-деловому. Когда же открывались эти двери, можно было уловить то шум клавиатуры, то печать принтеров, а то и вырванные из контекста фразы вроде: «Семенову передайте в УИК чтобы оформил протокол до вечера, а то потом неудобно будет перед проверяющим из территориальной.» или «Объясните, как эта процедура увязывается с новым ФЗ? А, понял, там министр отдельный подзаконный акт подписывал. Все, понял.».

В одном из кабинетов, дверь которого приоткрылась, играло радио. Передавали какое-то ток-шоу, одно из тех «новых форматов», которые расплодились как раз перед выборами. Все знали, что так обходят учет средств, выделенных на предвыборную кампанию. Особенно сейчас, за два месяца до официального старта предвыборной кампании. Помимо официальных трат многие кандидаты предпочитают приплачивать участие в ток-шоу, чтобы те доносили его позицию. Это не считалось политической рекламой, хотя и являлось ею. Ну а ведущие и продюсеры всегда рады заработать на лживой популярности кандидатов.

Выступал как раз один из них. Вроде бы он хотел внести изменения в конституцию, так как считался оппозиционером и выступал против власти, чья мощь держалась на ее незыблемости. Видимо, он считал остроумным шатать основы власти в надежде получить свои полтора процента узнаваемости.

– …а мы снова в студии «Серебряного дождя» обсуждаем назревающую конституционную реформу, – произнес широко известный ведущих Владимир Петухов. – С нами вместе кандидат в президенты Михаил Порохов и председатель недавно созванного Конституционного собрания, бывший депутат Государственной думы от партии КПЦ, Игорь Травин. И, кстати, у нас есть звонок. Слушаем.

Раздалось тихое шипение.

– Здравствуйте, меня зовут Иван, я из Хабаровска. Я простой парень, мой папа – милиционер. Скажите, вот вы собираетесь менять конституцию, а что для вас вообще конституция? Это как «constanta» – незыблемое состояние чего-то, причина для всего остального, или как «конституция человека» – то, что оценивается по факту? Но тогда это последствие, а не причина, и первичен сговор, который конституция уже конституирует, закрепляет.

Звонящий, судя по интонации, хотел развить свою мысль дальше, но его, видимо, специально оборвали.

– Да, спасибо Иван, – продолжил ведущий. – Странные вопросы задают нам последнее время наши граждане. Да, и все же: конституция, по-вашему, это причина или следствие? Отсюда и понятно, можно и стоит ли ее менять.

Следующий, кто вышел из кабинета, закрыл за собой дверь, и звуки радио стихли.

Не особо торопясь, Федор и Денис направились в сторону приемной. В какой-то момент из двери справа вышла женщина средних лет в темном костюме поверх легкой кофты и стянутым на затылке пучком волос. Когда они поравнялись, она неожиданно развернулась и тронула Федора за плечо.

– Это вы в сто седьмой? – уточнила она.

Видимо, они настолько не походили на обычных просителей, что у сотрудницы и в голову не могло прийти, что Федор и Денис сейчас примкнут к этой скромной очереди.

– Не, не совсем. – замешкался Денис.

– Мы по поводу встреч, которые КПЦ проводит в Доме культуры, – пояснил Федор.

– В нашем что ли? А, это вам к Михаилу Афанасьевичу.

– А кто это?

– По связям с общественными и бюджетными организациями. – Женщина указала пальцем дальше по коридору, а потом изогнула палец крючком, намекая, что им – во вторую дверь справа.

Кивком поблагодарив ее, Федор направился к партийному функционеру. Денис на секунду замешкался, а потом проследовал за ним.

Михаил Афанасьевич оказался невысоким грузным человеком с тонкой полоской усов и длинными ладонями, каких обычно не показывают по телевизору. В тот момент, когда Федор и Денис попали в его кабинет, он что-то набирал на компьютере, тыкая двумя указательными пальцами в клавиатуру и разглядывая экран после каждой напечатанной буквы. Глаза его живо скользили по экрану, словно он каждый раз терял то место, где находился курсор, а когда они находили пульсирующую вертикальную черточку, радовался как ребенок, широко улыбаясь, почти смеясь.

Не обращая внимания на посетителей, он жестом пригласил их сесть на стулья и еще некоторое время продолжал что-то набирать. Когда он закончил, с облегчением отпил кофе из кружки, что стояла возле клавиатуры, и повернулся к гостям.

– Вы из «младоцентрят»? Да-да, мне звонили из центрального комитета, просили помочь с грантами в обход конкурса.

Михаил Афанасьевич отставил в сторону кружку и повернулся на своем вращающемся офисном кресле к небольшому комоду, где располагались стойки с бумагами, и принялся выискивать в них что-то, что обещал активистам молодежной организации при правящей партии.

– Нет-нет, вы нас неправильно поняли, – поспешил исправить недоразумение Федор. – Мы просто живем здесь, в этом районе. Хотели бы узнать подробнее о встречах, которые проводит партия.

– Встречи? – Партийный функционер поморщился. – Я вас не очень понимаю.

– Встречи в ДК. По поводу русского языка.

– «Разговоры о языке», по вторникам с полудня до шести, – добавил Денис.

Михаил Афанасьевич снова нахмурился, но в его глазах читалось не недопонимание, а что-то другое.

– Да, к нам часто обращаются различные организации с предложениями проводить определенные мероприятия. Мы предоставляем им для этого площадку: Дом национальностей, Дом культуры, Дом молодежи или что-то еще. Если вы чем-то недовольны, напишите заявление, и мы попробуем разобраться в этом.

– Нет-нет, – снова заговорил Федор, – мы всем довольны. Просто хотелось бы узнать подробнее: кто эти встречи проводит и как выйти на лектора.

– Я вас не совсем понимаю.

– Нам очень понравились лекции! – донес основную мысль Денис. – Хотим узнать больше.

Партиец отнял руки от подставок с одними бумагами и принялся рыться в других. Через некоторое время он вынул пару листков, внимательно просмотрел их несколько раз, а после задумчиво взглянул сперва на Федора, потом на Дениса.

– Понравились лекции? – уточнил он.

– Да, очень интересные, – подтвердил Стрельцов.

– Мда-а-а-аа. – протянул Михаил Афанасьевич, – Не понимаю. не понимаю.

Он снова вернулся к бумагам и еще несколько раз пробежался по тексту.

– Может с этими встречами что-то не так? – риторически поинтересовался Федор у Дениса.

– Да кто его знает.

Через полминуты партийный потряс в воздухе бумагами и повернулся снова лицом к ребятам.

– Да, вот. Действительно в ДК проводились лекции по русскому языку, но в договоре почему-то не указано кто проводил. Это очень странно. Обычно в договоре пишется, кто проводит встречи. Это нам надо для отчетности.

Он положил бумаги перед Федором. В графе «исполнитель» красовалось пустое поле, хотя все остальные пункты – от номера договора до даты и подписи – все было аккуратно заполнено.

– Наверное, это кто-то из своих, кому мы доверяем. Попробуем подробнее узнать.

Михаил Афанасьевич неторопливо взял трубку настольного телефона, на память набрал номер и несколько секунд сидел в молчаливой сосредоточенности. Лишь когда ему ответили на том конце, он заметно оживился.

– Николаич, да я это. Тут у нас черт знает, что с договорами. Мог бы помочь уточнить кое-что?.. Ну да, по сто семнадцать. – Он утвердительно кивнул головой. Скорее для себя, так как на том конце провода его никто не мог видеть. – Двухнедельной давности договор. Лекции какие-то по русскому языку. Да! Да! По линии культуры – твое же?

Из брошенных слов, вырванных из контекста, сложно понять, разрешилась проблема или нет. Партийный функционер сперва в деловом тоне обсуждал текущую проблему, потом плавно перешел на грядущий в пятницу корпоратив, потом обсудил с «Николаичем» дела в округе и не забыл передать привет сестре и дочери. И только спустя минут пять он положил на базу запотевшую трубку и снова сделал задумчивое лицо.

– Похоже, этот договор нам сверху спустили, – многозначительно произнес он. – Такое бывает иногда, когда свои что-то проводят, а документы задним числом оформляют. Ну вы понимаете.

– Не совсем, – вставил Денис.

– Ну, как вам объяснить, – На лбу Михаила Афанасьевича чуть ли не моментально выступил обильный пот, а щеки заметно покраснели. – Партия в районные ячейки выделяет бюджеты на работу с населением, но подрядчика редко удается найти. Особенно толкового. И потому возле партии всегда образуется множество различных групп, готовых проводить круглые столы, конференции, субботники, лекции по антитеррору, по всяким государственным темам вроде русского языка или истории. просвещение, так сказать. И они всегда на расстоянии вытянутой руки. Получили бюджет – сразу есть кому освоить, не надо никаких тендеров устраивать как при госзакупках.

Он снова посмотрел сперва на Федора, потом на Дениса – исключительно ради того, чтобы убедиться, что его понимают.

– Вот. И поэтому часто бумагооборот не поспевает за реальными делами. Мы ведь прогрессивная партия. И у нас. так бывает, что мероприятия распланированы, а кто их будет осуществлять до конца не понятно. Какая из групп успевает, та и делает, а мы потом в готовые шаблоны документов – уже с печатями, подписями – просто дописываем исполнителя.

– И что же теперь делать?

– Думаю, вам надо поговорить с Новиковой из префектуры. Она занимается вопросами культуры и образования. Без ее согласия ничего не происходит. Так что если кто-то и знает о лекциях, то это она. – Михаил Афанасьевич откинулся в кресле, приняв расслабленную позу. – Смело идите к ней, она вас примет. Скажете, что от меня.

Федор, так и не получив никаких вразумительных ответов, поднялся, настороженно поблагодарил за уделенное время и вышел из кабинета. Вскоре его догнал Денис.

– Надо было «спасибо» что ли сказать.

– За что? – удивился Федор. – Он нам ничего не дал. Послал нахрен к какой-то Новиковой. Черт знает что! Пилят деньги напропалую, непонятно кто непонятно на что средства сливают, проводят лекции, и не найти ни заказчиков, ни исполнителей. И так везде в нашей стране.

– Да ладно тебе, они же свои деньги пилят, а не бюджетные. Свои могут на что угодно тратить.

– Свои? Это же КПЦ. Они эти свои деньги тоже получают в госбюджете, неужели не понятно?

Когда они вдвоем вышли из помещения, и когда красивая деревянная дверь за ними захлопнулась, Денис остановил жестом Федора и указал на ближайшую скамейку, стоявшую сразу же за огороженным газоном. Когда они подошли к ней, Денис сразу же плюхнулся на деревянные бруски, вынул из кармана пачку сигарет и раскурил одну. Федор продолжал находиться рядом, хотя и не любил, чтобы возле него кто-то курил.

Пока Денис молчал и наслаждался запахом ментола, Федор достал смартфон и быстро разыскал в Интернете Энгельсину Новикову. Она оказалась заместителем префекта. Новостной агрегатор тут же вывалил большое количество гиперссылок на ее интервью и новости с ее участием.

Она оказалась очень популярной в СМИ. Даже казалось, что Федор видел ее в новостях. Большинство сообщений о Новиковой касались скандала двухгодовой давности, когда она сказала, что русские люди должны сперва выучить русский язык, прежде чем что-то на нем требовать у префектуры Южного административного округа. Отсюда большинство сообщений в духе «Когда же Новикова оставит свой пост?» или «Русские националисты митингуют у входа в префектуру, требуя отставки „русофобки Энгельсины“».

В этот момент Федор вспомнил, откуда про нее слышал. Иван тоже был на том митинге, и мать с ног сбилась, пока вытаскивала его из отделения полиции.

Теперь все складывалось.

Тут же в Интернете он записался к ней на прием. В лучших традициях «цифрового правительства» сайт трижды не желал принимать заявку от Стрельцова, постоянно сообщая то о том, что проверочный код введен неверно, то о том, что произошла «ошибка при заполнении формы № 11». После того как форма наконец-то ушла, вывалилось сообщение: «Пожалуйста, запомните или запишите ваш приемный номер – 03115».

– Прикинь, уже все перешли на цифру, и все равно прием в префектуре по талонам, – насмешливо произнес Федор. – Скоро будем в онлайне узнавать график отключений горячей воды!

– Ты и туда собрался?

– На завтра записали.

– Завтра я не смогу, – задумчиво произнес Денис. Не то он придумывал какой-нибудь повод не идти, не то вспоминал какие у него на следующий день дела. – Надо в универе появиться. Я из-за Светы уже несколько дней пропускаю. Не хотел бы, чтоб отчислили снова.

– Так вы расстались или нет?

– Да как тебе сказать, – замялся Мешков. – Сперва все шло хорошо. Встречались, весело было. Потом понаехала родня, приперла меня к стенке и давай выяснять, когда свадьба, требовать, чтобы не меньше полумиллиона стоила. Я им говорю, знаете, мол, свадьба, особенно такая показушная, нужна женщинам чтобы объявить всему миру что она не лохушка. Женщины же не равны с мужчинами. Для мужчин есть слово «женат», а есть равнозначное «холост». А у женщин только «замужем».

– «Не замужем».

– Это производное от «замужем». А «не замужем» это как бы «недозамужем». Или «холостячка» – это как «холостяк-немужчина». Нет, короче, такого слова – «запарнем». Поэтому они все играют в эту игру, потому что знаю, что незамужняя женщина – не женщина, даже если лауреатка нобелевская. Я им сказал, что они все испортили, и я теперь вижу, что не хочу иметь дел с таким семейством. А она как бы наладить все сейчас пытается. но скучно уже!

Некоторое время Федор соображал идти или нет, а Денис докуривал сигарету. Когда он сделал последнюю затяжку, Стрельцов уже принял решение.

– Нет, надо идти к Новиковой. Я сам тогда схожу. В конце концов, это важное дело.

– Что-то ты недоговариваешь.

– Да не, все нормально. И к тому же мне есть с кем пойти. – Параллельно Федор порылся в телефонной книге и выудил из ее недр телефон Лены, с которой познакомился на лекции в ДК. Некоторое время он сомневался звонить или нет, и спустя пару секунд отключил смартфон. – Я тебе потом расскажу, как все прошло.

Денис кивнул в знак одобрения.

Вместе они направились вдоль Киришского шоссе в сторону метро «Домодедовская». Денис жил в Вешняках, самом иммигрантском районе города, Федор – в Царицыно. Не так далеко от управы. При желании можно и пешком дойти.

Если не считать дежурных прощаний и разговоров о погоде, они, по существу, больше не общались.

Расставшись с Денисом у станции метро, Федор направился в сторону дома, решив, что давно не ходил пешком, и прогулка длиной в четыре остановки раз в полгода не только отвлечет его от дурных мыслей, но и пойдет на пользу здоровью. В частности, ногам, которые уже много лет не напрягались как следует, хотя он и обещал сам себе регулярно заниматься бегом по утрам.

Не то разрядки ради, или от компенсации общения, Федор пообщался с «ай-секом» по поводу актуальных новостей, расспросил про кандидатов в президенты и пролистал последние жалобы телекомпаний на звездкий троллинг, который стал модным в прямом эфире последнее время. Даже закон предложили – против злоупотребления интерактивом на телевидении.

После встречи с партийным работником вооружиться оптимизмом не получилось, но и то недопонимание, которое между ними возникло, и которое он пытался сам себе объяснить, не находя подходящих слов, постепенно его отпускало. По Ореховскому бульвару он прошел до кладбища. Здесь шумный город постепенно успокаивался, уступая место шелесту деревьев ближайшего Бирюлевского парка.

В какой-то момент его ноги с непривычки устали, он сошел с тротуара на траву, скинул кроссовки и погрузил пальцы ног в сочную сентябрьскую траву. И в этот момент он вспомнил себя, когда играл со своей матерью в парке на Воробьевых горах в 2004 году, будучи двух лет отроду. Возможно, это было самое первое, что он помнил о себе. Нет, не та память, какая бывает у людей, когда они знают истории, которые когда-то произошли с ними, и насчет которых они чувствуют, что помнят эти моменты. Нет. Он вспомнил это сам, увидел своими глазами все то, что видел тогда. Воспоминания пронеслись так ярко, как если бы он сейчас находился там.

И в этот момент он понял насколько любил свою мать, и ощутил всю ту боль утраты, которую сдерживал и недопонимал до сих пор. Словно тот, не замученный бытовыми делами и не заюзанный повседневностью Федор Стрельцов выпрыгнул из клетчатых шортов и впрыгнул в него, опустевшую оболочку, которая ходит по городу и ищет объяснения тому, почему он не скорбит по смерти самого близкого человека на свете.

Не помня, как он оказался на земле, Федор обнял свои колени и никого не стесняясь, даже не контролируя себя, заплакал, уткнувшись лбом в правое плечо и закусив рукав. Все тело трясло, словно при лихорадке, даже температура тела, казалось, подскочила. Слезы текли по руке, капая с локтя прямо на траву, которой сегодня так не хватало дождя.

Глава В. Пробезднение

Елена ждала его в центре зала, где встречаются все местные. Когда он вышел из вагона на «Автозаводской», сразу же ее увидел. Серебренникова стояла в темном непромокаемом плаще, с непривычно стянутыми на затылке волосами и книгой Дейла Карнеги в мягкой обложке, которую она мяла, не находя в себе силы открыть и читать.

– У тебя запланировано на завтра появиться в вузе, – неуместно напомнил iSec.

– Сейчас у меня запланировано встретиться с девушкой.

– Заказать цветы?

– Мы не в таком состоянии, чтобы дарить друг другу цветы. Пока еще.

– Заказать цветы на попозже?

– Не будем торопиться!

Он неторопливо подошел к ней и, не привлекая внимания, дождался, когда она сама повернется и увидит его.

– Привет. Как ты?

– Вторую неделю не могу в себя прийти, – тихим шуршащим голосом произнесла она. – Как похоронили папу, места себе не нахожу.

Федор понимающе кивнул.

– Ничего, мы найдем и раздавим эту гадину.

– Слушай, я думала об этом.

Федор схватил ее за плечи, и Серебренникова замолчала, не решаясь поделиться плодами своих мыслей.

– Я знаю, что ты скажешь, – предугадал Федор. – Что это какая-то бессмыслица, и что совпадения есть всего лишь совпадения. Еще ты скажешь, что я просто дурак, который ищет систему в хаосе, и что не бывает такого, чтобы от чьей-то шутки люди умирали. Но поверь, чем больше я разбираюсь в этом, тем больше мне становится понятен общий план.

Елена открыла было рот, чтобы автоматически возразить, как это делают все люди, но Стрельцов не позволил ей этого сделать. Он слегка встряхнул ее и продолжил:

– Возможно, так и есть. Возможно, я просто дурак, зацикленный на этом лекторе и не готовый смириться со смертью. И, возможно, ты права. Но послушай, – его голос стал тише, – я прошу от тебя только одного. Давай сходим в префектуру и наведем справки. Если ничего интересного не появится – никакого случайного совпадения, никакой зацепки, ничего такого – я сотру твой телефон и больше никогда не позвоню. Да, это может звучать дико, но мне кажется, я что-то нашел, и мне нужна твоя поддержка.

Несколько секунд они так и стояли возле красно-синего стенда информации, а потом Елена еле заметно кивнула в знак согласия, и Федор отпустил ее плечи.

Вскоре они уже поднялись по эскалатору, и вышли на оживленную в этот день Автозаводскую улицу. Разразившийся кризис начал постепенно проявляться не только в магазинах, но и на улицах. Все хотели свалить Дракона – и не только изнутри, но и снаружи, усугубив санкции. Вчерашний мусор, собранный, однако в пакеты, не вывезли. А стекло у разбитой автобусной остановке так никто и не подмел.

– Знаешь, у нас есть еще полчаса. – произнес Федор, когда, оказавшись на свежем воздухе, Елена по-деловому направилась в сторону префектуры, расположенной неподалеку. – Так что предлагаю не торопиться.

Она сбавила темп. И Федор решил поделиться с ней своими последними наблюдениями.

– Ты знаешь, на самом деле это очень интересная теория, о которой нам тогда рассказывал человек в ДК. Может быть, даже мы сможем освоить некоторые приемы, когда с ним разберемся.

– Какая еще теория?

– Теория о том, что человек не может подумать ни о чем, для чего в языке нет слова, и о том, что все, для чего есть слова, неожиданно оказывается реальностью, даже если доказать, что на самом деле в природе этого нет.

– И что же?

– Я нашел несколько психолингвистических форумов в Интернете. На форуме Национальной комиссии по русскому языку меня сразу забанили, а на других я попытался сформулировать эту теорию своими словами. У меня это плохо получилось, но некоторые пользователи вроде поняли меня правильно. Они начали называть слова из других языков, и я, слушая их значения, начал понимать, что многие вещи для них были реальностью, а мы этого просто не замечаем. Ну вот смотри. – Федор на секунду остановился и зажмурился, чтобы вспомнить первое из них. – В японском языке есть такие слова как. «баккушан». «кайакумама» и. «тсудоку». Первое – девушка, которая выглядит сзади шикарно, но оказывается страшненькой спереди. Второе – мама, которая неустанно толкает своих детей к успеваемости. А третье – купить книгу, но не дочитать её до конца. Представляешь? Я никогда не обращал внимания на эти явления, но, когда эти слова названы, я понимаю, что не все страшненькие девушки – страшненькие. Есть градация. Часть из них – баккушаночки. И не все книги хлам. Некоторые из них – тсудочные – выглядят интересно, а хлам у них только внутри.

Елена не особо проявляла интереса к этой теме. Оставалось только догадываться, что вообще прибудило ее пойти в тот день в Дом культуры. Так же и сейчас она молча и неторопливо шла вдоль Автозаводской к пешеходному переходу, совершенно не проявляя никаких эмоций по поводу услышанного.

– Что думаешь?

– Ничего не думаю. Сейчас для этого не время, – меланхолично произнесла она. – К тому же теория ничего не объясняет.

– Ты погоди, это первый этап. Я много думал на эту тему прошлой ночью. Смотри: он говорил, что также можно показывать вещи, называя их определенными словами, а можно прятать, скрывая названия.

– Заставлять людей слава забывать, что ли?

– Ну почти. Во-первых, да, можно извлекать слова из словарей и из обихода. Я тут вспомнил лекцию по истории металлургии. Наш препод говорил, что, когда коммунисты сто лет назад пришли к власти, они принялись строить промышленную индустрию по всему СССР. А общество тогда было аграрным, связанным с землей и способами его обработки. Это значит много детей, ведь дети – это новые рабочие руки, больше земли надо обработать. Ну и немобильность. Ты же к земле привязан – сиди и паши, никуда не ходи. Коммунистам потребовались новые люди, которые женятся поздно, рожают мало, а сами способны ездить по всей стране по всяким этим. «стройкам века», короче. Ну и новый образ жизни не включал в себя всякие развитые родственные связи. Это то, о чем тот лектор и говорил: мы утратили большую часть родственников, просто забыв, как они называются.

Серебренникова тяжело вздохнула:

– Сложновато как-то, не находишь?

– Смотря какая цель. Ради некоторых целей и не на такое пойдешь.

– А во-вторых?

– А во-вторых, – Федор надолго задумался, вспоминая свою первую мысль, возникшую прошлой ночью. – Во-вторых, скрыть можно не только что-то спрятав, но и замаскировав под что-то другое. Основы камуфляжа. Все, что мы делаем или говорим, на самом деле это не совсем то же самое, что мы на самом деле делаем или говорим. Это как бы политкорректность. Чтобы не обидеть человека. Я сам вчера до этого дошел. Ко мне вечером подошел пьяница и говорит: «Дай десять рублей на лекарства». Он же не лекарства хотел купить. Он хотел купить выпить. И знак подал соответствующий, чтобы выглядеть лицеприятно. А я ему ответил, что не подаю по средам. Тоже как бы знак подал, что на водку не дам. И вот все общение между людьми происходит в виде знаков. Девушка говорит: «Я с тобой в кино не пойду». Это значит, что не переспит с ним. Работник говорит: «Чтобы выполнить эту работу, надо сперва провести комплексную оценку ресурсов». Это значит, что делать эту работу лень, и смысла никакого в ней нет. Мама говорит: «Дочь, не пора ли тебе замуж?». Это значит: «Дочь, может хватит сидеть на моей шее, найди работу и конуру, где будешь жить».

– Да, мама так говорит, – рассмеялась Елена. Даже прикрыла ладошкой рот, чтобы соблюсти приличия.

– Но если человек не подает знак, то он ничего не хочет сказать. И то, что он мог бы назвать словом, перестает существовать для собеседника только потому, что на это нет никакой ссылки. Никакого знака, который должен был бы прозвучать, но не прозвучал. Понимаешь?

– Нет! – твердо ответила Серебренникова.

А потом показала пальцем на светло-бежевое трехэтажное здание с полукруглым фасадом, спрятанное среди голубых елей. От пешеходной зоны его отделял чугунный забор, стилизованный под ряд из копей с серебряными наконечниками. За забором прогуливалось два человека в деловых костюмах, а в ворота въезжал автомобиль серии «УАЗ-Трофи» с правительственными номерами – недавно запущенная в серийное производство тачка для чиновников. Как раз знак того, что у Новиковой, возможно, есть проблемы посерьезнее, чем два болтливых и неуемно любопытных студента с нелепой просьбой.

Федор и Лена молча перешли дорогу и оказались между автобусной остановкой, за которой виднелся новенький жилой дом, и забором префектуры.

– Им не до нас, похоже, – наконец-то произнесла Елена.

– Да плевать, – ответил Федор, хотя подсознательно понимал, что она права. – Мы записались на прием, значит примут. Ну, может в коридоре проторчим на полчаса дольше. Но должны принять!

Девушка только фыркнула, а потом уверенно направилась ко входу. Федор замешкался. На одной из балок забора висел рекламный листок, один из тех, что нищие и начинающие фирмы лепят куда ни попадя – на столбы, остановки, стены жилых домов – чтобы привлечь хоть какого-то клиента. Какое-то немыслимое отчаяние и экономическое бедствие заставило расклейщика метить ей административное здание. Надпись гласила: «Твоя жизнь изменится в сентябре! Горячие путевки на Шри-Ланку». Знаком чего была эта реклама, Федор тогда не понял.

Вскоре он догнал девушку, и они вместе прошли сперва за забор, а затем и в здание префектуры. Пройдя все формальности и получив пропуск после названного порядкового номера, они оказались за кулисами. Становилось веселее.

Кабинет Энгельсины Новиковой располагался на втором этаже, недалеко от лестницы. Похоже, прием у нее – дело непопулярное, поэтому и скамеек возле двери никто не предусмотрел. Но, похоже, Елена и не собиралась ничего и никого ждать, она направилась прямо к двери, и Федор успел остановить ее в последний момент.

– Погоди.

– Ну чего еще?

Стрельцов и Серебренникова встали у стены напротив.

– Наша задача – выяснить фамилию лектора, который тогда выступал. Потому что, если что, это единственное, что у нас на него есть. Без фамилии мы ничего не найдем. А я, если честно, уже даже не помню, как он выглядел.

– Мы разве не за фамилией и пришли?

– Да, за ней, – согласился Федор. – Но я не уверен, что Новикова не с ним за одно. Если кто-то из нас проговорится зачем он нам нужен, у нас будут большие проблемы. Надо больше деликатности.

– Ага, то есть это уже не просто убийство по неосторожности. Это уже правительственный заговор? Мне тоже тяжело, Федя, но это уже все попахивает изрядным бредом!

– Тише, тише!

Федор попытался успокоить ее как мог. Даже за руку взял. Но Елена одернула руку, освобождаясь от его прикосновения.

– Я ничего у тебя не прошу, Леночка! Только узнаем фамилию, и все!

– Ладно.

Над кабинетом не висело никаких мигающих светильников с надписью «следующий посетитель» или «входите». Поэтому сразу не догадаешься, ждут их за дверью или нет.

Собравшись с духом, Федор взялся за серебряную ручку двери, сжал ее и повернул. И вот сперва он, а затем и его знакомая оказались в просторном кабинете, обрамленном книжными шкафами, посреди которого стоял большой дубовый стол. Во главе стола сидела невысокая хрупкая женщина, которая даже не обратила на них внимания. Она продолжала перебирать бумаги в тонких папках даже тогда, когда Федор сделал пару осторожных шагов в ее сторону.

Лишь когда он нарочито кашлянул, она оторвала взгляд от строчек отчетов и справок, и бегло осмотрела посетителей с ног до головы.

– Да садитесь, чего стоите? – бросила она, и снова углубилась в документы.

С виду Энгельсине Никоноровне можно было дать лет тридцать, хотя фактически ей наверняка уже грозило сорок. С виду не отягощенная бременем своего положения и возраста, она играючи перебрасывала папки с одной на другую, словно так и не растратила свою роковитость на государственной службе, и создавалось впечатление, словно в поисках адреналина выволочки от начальства ей было уже мало.

Кабинет украшали многочисленные грамоты, иные в дорогих рамках, благодарственные письма и плакаты с проведенных мероприятий. Глядя на них, становилось понятно, что скандал 2022 года – не более чем ширма, внешняя видимая часть всего того айсберга, который уходил корнями в карьерное прошлое Новиковой.

Федор и Елена сели напротив нее, ожидая, когда чиновница освободится и уделит им время. Когда та закончила с папками, она поправила прическу и повернулась к посетителям.

– Добрый день, – тихим и полным достоинства голосом произнесла она.

– Здравствуйте! – встрепенулась Елена. – Нас к вам из партии послали. Мы хотели бы узнать по поводу одного мероприятия.

– Слушаю.

– В ДК на Домодедовской почти две недели назад проходили встречи, посвященные русскому языку, – взял в свои руки инициативу Стрельцов. – Нам очень понравилось это мероприятие, и мы хотели бы узнать побольше о том, кто его проводит, кто лектор, где он работает. Ну вы понимаете? Хотим больше времени посвятить изучению русского языка, его возможностей.

– …сохранить национальную культуру, – вставила Елена.

– Да. Но там так получилось, что в Доме культуры нас направили в партию. Сказали, что это КПЦ все организовало. А в КПЦ нам сказали, что там у них какая-то неразбериха с документами, и что это, скорее всего, проводил встречи кто-то из тех, кто работал по какому-то заказу от префектуры, и что там в договоре не вписано, кто это конкретно. И мы бы хотели узнать у вас подробности, вот.

Энгельсина Никоновна снова посмотрела сперва на Федора, потом на девушку.

– Вы из «младоцентрят»?

– Нет, – среагировала Елена.

– Я вас не очень понимаю. Какой у вас интерес к этим встречам?

– Они нам понравились! – повторил Федор.

– Понравились?

– Да.

Женщина поднялась со своего места, поправила пиджачок и подошла к шкафчику. Когда она открыла дверку, из его недр пахнуло дорогим кофе и сладостями. Находясь в некотором замешательстве, она предложила посетителям по чашечке кофе, и те согласились. И вот уже они трое пили кофе, находясь в состоянии некоторой недосказанности.

– Честно говоря, я впервые с этим сталкиваюсь, – призналась Новикова. – Обычно мы проводим мероприятия, на которых бывает по пять человек, старушек разных. Они на все подряд ходят. У нас такой бюджет, что ничего интересного не провести. А молодежь нынче требовательная, у нее свои стандарты. Ну что я вам рассказываю, вы и сами все знаете лучше меня, сами ведь молодые. Вашего брата на муниципальные мероприятия не затащишь. Кино только да клубы интересны. А тут русский язык! Сами недавно из-за парты, осточертел поди?

– Есть немного, – сознался Федор. – Но эти встречи действительно интересны. Мы думали. мы хотели.

– Мы хотели организовать общество любителей русского языка! – вмешалась Серебренникова. – И на первую встречу пригласить того филолога, который был на Домодедовской. Но мы совершенно не знаем где его искать. Так получилось, что мы даже имени его не спросили!

– Какая жалость, – задумчиво произнесла чиновница.

– Увы, – вставил Федор.

– А кто вас ко мне послал?

Елена взглянула на Федора, но тот не растерялся. Хотя он и сам не всегда помнил имена и фамилии всяких должностных лиц, это имя и отчество того самого полного партийца он все-таки запомнил.

– Михаил Афанасьевич.

– А это кто вообще?

– Какой-то ответственный за связи с общественными организациями в нашей местной приемной. приемной партии.

Энгельсина Никоноровна понимающе покачала головой. Потом она снова поднялась со своего места и направилась к дальнему шкафу, стоящему у восточной стены кабинета, аккурат между двумя большими окнами, занавешенными тяжелыми кремовыми шторами.

Не торопясь, она достала с верхних полок большую черную папку-кейс, откуда извлекла несколько папок поменьше – гибких и синих. В одной из них после длительного изучения, она нашла что искала.

– Да, я так и полагала.

Она вернулась за дубовый стол и положила синюю папку между своей кружкой и клавиатурой компьютера.

– Договор был подписан два года назад между Национальной комиссией по русскому языку и городской администрацией. так. объект договора – предоставление услуг в виде научно-популярных лекций о русском языке. на базе помещений, предоставляемых префектурами города. – Она перевернула несколько листов. – Вот! В договоре выявлены нарушения. Какие-то разночтения в значении слов. Поэтому там началось какое-то разбирательство, и лекции прекратились. Но комиссия, видимо, посчитала, что лекции должны продолжаться, так как боялась обвинений в неустойке.

– И они вели лекции дальше?

– Из документов не понятно кто вел лекции, – задумчиво произнесла она, – да и это странно. Комиссия не является некоммерческой организацией, она не могла получать деньги из городского бюджета на такие лекции. Впрочем, я тут такие видела схемы распила бюджетных денег, что это не кажется чем-то совсем уж необычным.

– Не могли же люди с улицы прийти, выдать себя за людей из этой комиссии, и вести просто так лекции, верно? – не то возмутилась, не то уточнила Елена.

Новикова оторвалась от папки и прильнула к монитору компьютера. Несколько минут она что-то искала в Интернете, а когда повернулась к посетителям, на лицее нее отображалась улыбка, смешанная с недоумением.

– Тут написано, что комиссия с мэрией до сих пор судятся, хотя после расторжения полтора года прошло. Шестую лингвистическую экспертизу на днях назначили.

Федор взял в руки чашку, отпил немного кофе и поставил ее обратно на блюдечко.

Словно кто-то заметал следы, реализуя хитрый и дьявольски бестолковый план, у которого оказались случайные жертвы. Вся ситуация выглядела настолько нелепой, что не укладывалась в голове. Он посмеялся бы над ней если бы мог, и на следующий день выбросил бы из головы, если бы не смерть матери. Но и это выглядело как дурное стечение обстоятельств, если бы не смерть отца у Елены. Находясь где-то между истерикой и бешенством, в состоянии некоторой одосадованности, Федор не мог определиться в какое состояние впадать, и это держало его на плаву всю оставшуюся неделю. Впрочем, он был близок к срыву, так как единственная ниточка, связывающая его с этим странным человеком, оборвалась в эту минуту.

– Это хорошо, что вы обратили внимание на эти наши недочеты, – продолжала слегка разочарованно Энгельсина Никоноровна. – Сейчас время такое. Дракон, как вы знаете, уходит. Отпрезидентствовался. Ну и элиты на разных уровнях готовятся, кадровая ротация, смена лиц. Наш префект как раз скоро уходит, а нам надо дела в порядок привести. И здесь тоже хвосты подчистить. Перед выборами будет не до этого.

– Я и не думал, что это такая проблема, – находясь в некоторой прострации, произнес Федор. – Президенты же и так постоянно меняются – через выборы.

– Выборы-то конечно выборы. Но не все так просто. Когда Дракон пришел к власти в двухтысячном, была настоящая разруха. Вы и не родились тогда еще. Да и сейчас мало кто об этом что помнит, а еще больше народу не хочет об этом никогда вспоминать. С тех пор он многое изменил: прекратил войну на Кавказе, присоединил Крым, поднял экономику. Страна стала настоящим произведением искусства. Но он не может дать нам никакой другой цели. Особенно сейчас, когда он стал стар. Многое продолжает держаться на его слове, личных договоренностях. Приди к власти другой президент, Порохов, например, начни он проводить свои реформы и прочие перемены, и те, кто с Драконом договаривался, разбегутся. Вон, в Чечне заявят, что порядок в республике только потому, что Кадыров с Драконом в дветысячи-лохматом году по рукам ударили. Нет Дракона, нет и мира в Чечне. Ну и во всем так: от внешней политики до мира внутри государства.

– Так может другой президент придет и даст новую национальную идею?

– Нет никакой национальной идеи. Это миф. Теоретики Великой французской революции, когда придумали такое понятие как «нация», определили ей только одну идею – всеми силами повышать образ жизни. Так что нет никакой цели. И не будет. И Дракон ее дать не в состоянии. Национальная идея может быть сформирована на том национальном языке, который может обеспечить мировое господство, а русский язык так зареформировали, что он ничего не может. Мы живем на руинах языка. В нем слова расходятся с понятиями, другие слова никто не понимает правильно. Например, все уже забыли, что дверь нельзя открыть. «Открыть» можно только крышку. А дверь – это створа. Ее можно только отворить. И так сплошь и рядом. Чему удивляться, что у нас остался один только Дракон. А цель дракона. – Женщина вопросительно подняла глаза на Елену.

– Охранять золото! – выпалила та.

– Да-да, охранять золото, – констатировала чиновница. – Вот он и охраняется золото, пока никто не разворовал. Мыши всякие подворовывают, конечно, помаленьку. Но стратегические запасы – не только денег, но и инфраструктуры, «Первый» телеканал, сотовая компания «Старший брат», нефтяной и газовый бизнес, идейные активы – не разворованы. И как только Дракон уйдет, тут-то они все и накинутся, тут-то они все и повылазят на свет Божий.

Энгельсина Никоноровна задумчиво развела руками, показывая всей своей фигурой ту глубокую безысходность ситуации, в которой оказалась и она, и ее посетители, и вся страна вместе с самим Драконом.

– Но разве у Дракона недостаточно власти чтобы что-то сделать? – Федор оглянулся инстинктивно по сторонам, словно шпионы Дракона могли следить и за этой комнатой. Подсознание говорило, что не стоило болтать лишнего, но сознание требовало прямые ответы. – Ну, я там не знаю. Выборы подкрутить – чтобы к власти пришли правильные люди, которые ничего не испортят, все сделают правильно. Приемник какой-нибудь. Как в восьмом году.

– А что такое власть? – неожиданно спросила чиновница.

Пока Федор соображал, Елена чуть привстала на своем кресле и выпалила:

– Когда побеждаешь на выборах и можешь делать все, что считаешь нужным. Когда общество дает тебе право решать его судьбу – по Конституции.

– Власть дает Конституция?

Неожиданно вспомнился обрывок радиопередачи, посвященной изменению конституции и о том, как конкретно ее стоит понимать – как что-то незыблемое или как что-то, отражающее процессы и изменения, происходящие в обществе. Сам Федор был далек от этого, но шоу заставило его задуматься.

– Да, – пояснила девушка. – Конституция делает власть человека официальной. а Дракон – гарант того, что Конституция работает.

– Но ведь конституция – это лишь бумага, исписана буквами. Она ничего не может делать с властью и человеком.

Елена несколько сникла. Слова опытного человека расходились с тем, что она слышала в вузе и по телевизору.

– А что дает человеку власть?

– Победа на выборах. – неуверенно ответила она.

– То есть ты считаешь, что власть приходит к человеку после того, как он набьет исписанной бумагой деревянный ящик?

– Но как же.

Энгельсина Никоноровна несколько обреченно пожала плечами.

– Я боюсь, все эти разговоры о демократии, священном институте выборов, процедурности и легитимности – лишь разводки для среднего класса, для людей, которые не задумывались о природе власти, и которые не считают нужным разбираться в этом вопросе. Дракон пребывает во власти уже почти четверть века, и он не дает нам об этом забыть. Он создал власть. а власть можно только создать. Ее нельзя ни украсть, ни присвоить, ни обменять на резаную цветную бумагу. и власть Дракона никем не ставится под сомнение, пока жив Дракон. Но пока жив Дракон, жива и его власть. А написана власть может быть только на определенном языке. Поэтому то, с чем вы ко мне пришли, намного важнее того, насколько вы это себе представляете.

– То есть это не распил бюджета, а что-то другое? – уточнил Федор.

– Есть еще кто-то, кто не проявил себя. И он не хочет, чтобы его дела оказались замечены. Поэтому он пользуется правовой неразберихой чтобы делать свои дела и, в конечном счете, построить необходимый язык, на котором будет написана власть. Ваше открытие интересно, но оно очень не вовремя.

Женщина повернулась в своем кресле к шкафу, что стоял сразу за ней, открыла нижние дверцы и там, раздвинув в разные стороны сменную обувь и старые коробки из-под картриджей для принтера, достала увесистую папку с бумагами – белыми и желтоватыми.

– Вы кажетесь разумным человеком. – настороженно произнесла она. – Я это по глазам вашим поняла. И ваша цель не в том, чтобы организовать кружок русской словесности. Кто знает, может именно у вас что-то и получится.

Федор хотел возразить и скрыть свои истинные мотивы, но решил, что уже слишком поздно. Толстая папка неопределенно цвета легла ему в руки.

– Что это?

– Приостановленные контракты с различными НКО по госзакупкам. Попробуйте найти похожие случаи, и, может быть, сможете раскрутить цепочку.

– А вы? – спросила Елена.

– Завтра уволят Вихалевского, а значит подходит и мой черед. Префектуру возглавят новые люди. Пока будут делить власть, никто не хватится папки. Так что желаю удачи.

– Мда-а-а-а-а, – протянул Федор после минутной паузы и двух-трех глотков кофе. – Похоже, не получится у нас ничего с нашим клубом любителей русской словесности.

Он все же решил играть до конца свою роль.

– Ну, почем знать? – Она допила остатки кофе и постучала ложкой по краю чашки. Получилось мелодично и несколько грустно. – Вполне возможно, что вы разберетесь во всей этой странной истории. Может и я чем смогу помочь, пока на своем месте еще нахожусь. Вы держите меня в курсе ваших поисков. – Она достала из нагрудного кармана пять или шесть визиток, две отдала Федору и Елене, а остальные положила на клавиатуру, аккурат ребром между рядов клавиш. – Буду за вами присматривать. Мне самой интересно, что это за заговор такой любопытный у нас за спиной происходит.

Спустя некоторое время они попрощались. Федор и Елена вышли из кабинета, каждый по-своему рассматривая визитку Новиковой. Они спустились на первый этаж и там столкнулись с небольшой группой людей, столпившихся на выходе из префектуры.

Один из них, невысокого роста и полный, в темно-синем костюме с красным галстуком и белой рубашкой находился в центре. Его окружали двое женщин в серых костюмах попроще, а чуть поодаль держался телохранитель с поцарапанной челюстью в похоронно-черном прикиде. Далее находились еще двое – мужчина и женщина. Они, видимо, являлись работниками префектуры, что спорили с полным человеком. Несколько особняком стоял основательно седеющий интеллигентного вида мужчина в вельветовых простых брюках и светлом свитере в элегантную полоску, шею которого украшал элегантный красносеребристый платок. Он беседовал с уставшим на вид человеком средних лет, который нехотя отвечал на его вопросы. Они явно не имели никакого интереса к склоке у выхода и говорили не спеша. Тот, что в свитере, держал в руках книгу редкого фиолетового цвета.

Когда Федор, а следом и Елена направились к выходу, телохранитель выступил вперед и преградил путь, ожидая, когда его начальник решит все вопросы с работниками префектуры. Спор касался накладок в исполнении госконтрактов, и они раздражали чиновника.

Телохранитель занял внушительную позу между группой сотрудников госаппарата и двумя студентами. Он казался даже несколько грозным, хотя ничего такого нарочито не предпринимал, чтобы таким казаться. Глядя на его работодателя, становилось ясно, кому принадлежала въехавшая в ворота машина с правительственными номерами.

Когда спорщики покинули здание и переместились на улицу, телохранитель сделал несколько шагов назад и оказался у двери, преграждая выход наружу. Федор, Елена, человек в свитере и уставший остались внутри помещения. В этот момент удалось подслушать, о чем они разговаривали.

– Именно вам будет интересно познакомиться с философией Улафа Кенига, этого нового норвежского довольно оригинально мыслящего интеллектуала. Я как раз в том месяце выступал с лекцией на эту тему – «Ультранормальность и бесконечное множество». В каком-то смысле он маргинален. Маргинален и в смысле «непопулярен» относительно идейного европейского мейнстрима, и в смысле «прогрессивен». Ну, вы понимаете, – произнес человек в светлом свитере. – Опыт, которым вы располагаете, настолько бесценен, что должен найти какое-то отражение в современности a realibus ad realiora. Я сейчас не вижу, как это можно сделать. Но, в конце концов, это вопрос социального дизайна, не более того.

– Для того, чтобы находиться в истории, момент выбран не очень удачно. Мне проще говорить. Суммарный опыт позволяет мне не отвлекаться на модные течения. Но новая эпоха будет находиться от истории еще дальше, чем годы перед ней. Мудрые люди отличаются от обычных тем, что видят процессы в истории. И таких все меньше. Вы, Коллинз, может еще несколько человек. Поэтому я доверяю вам это, – произнес задумчиво уставший человек.

Образ его был весьма необычным. Обветренная кожа, совершенно нехарактерная для жителей города, серые, впалые глаза, развитые надбровные дуги, несколько скошенный большой лоб. Если бы добавить к этому еще тридцать килограмм мышц, получился бы вылитый Николай Валуев или иной какой боксер-супертяж.

– Ваша метафизика мудрости в этом плане весьма интересна. Хотя это и absurdum in adjecto, но я бы добавил, что именно вам следовало бы отказаться от идеи мудрости вообще. в конце концов, кому как не вам?

– Да я и не признаю никакую мудрость, – ответил тот. – Единственная разница между мудрыми и дремучими в том, что одни видят с чего все начиналось и куда все идет, а другие думают, что ничего не меняется. Обладание историческим мышлением. Мудрые знают, что тоже были молодыми и хулиганили напропалую, а недалекие думают, что и в двадцать лет были старыми и высоконравственными, и что молодежь – это дегенерация человечества. Глупый человек живет здесь и сейчас. Нынешняя жизнь кажется ему венцом мироздания. Позади – кромешная тьма, впереди – то же самое, что сегодня. Для глупого человека сегодняшняя власть вечна и ничем не заменима. Завтрашняя – будет такой же вечной и безальтернативной. Те, кто глуп, думают, что православие – великое учение, и истинная вера, а исламисты покушаются на этот порядок. Те же, кто помудрее, знают, что две тысячи лет назад христиане были сектой, гадили в храмах Юпитера и совершали теракты, неоднократно поджигали Рим. Но чтобы получить это видение, надо выйти за рамки. А зачем мне выходить за рамки? Я получил все то же самое, только другими путями. я живу, наблюдаю и вижу многое. надоело уже.

Человек в белом рассмеялся.

Затем он протянул своему собеседнику книгу, которую держал в руках. Видимо, это и была та самая книга Кенига. Уставший человек взял ее, осмотрел торец, обложку, пролистал страницы.

– Вы знаете, что фиолетовый цвет в Европе – это цвет смерти? – поинтересовался он.

– Серьезно?

– Да. Отсюда выражение «мне все фиолетово».

Охранник незаметно вышел через парадный вход. Вскоре послушался шум движка, скрип открывающихся ворот и шелест шин по мокрому асфальту. Федор глянул через прозрачную дверь. Пока они были на приеме у Новиковой, начался и закончился дождь.

– А вы, простите, знакомы с Натаном Григорьевичем? – послушалось сзади.

Федор повернулся и увидел, что взгляд человека в светлом свитере обращено к нему. Сначала он даже не понял кто именно из всех людей, почтивших своим визитом коридор, является «Натаном Григорьевичем». Потому многозначно пожал плечами.

– Нет, мы тут из-за языка, – вмешалась Елена.

– Языка?! – изумился тот. – Крайне интересно!! Крайне!

Уставший человек кивнул в знак прощания сперва своему визави, потом студентами, а затем направился к выходу, зажав подмышкой фиолетовую книгу.

– В нашем местном ДК проходили лекции о русском языке, которые проводил человек, который не представился. Мы хотели его найти, ходили сперва в КПЦ, а оттуда нас направили сюда, но мы и тут ничего особого не узнали, – выпалил Федор, хотя и понимал, что говорить о своих проблемах, тем более такого порядка, первому встречному не следовало бы.

– Ну что же, – после некоторой паузы ответил ему человек в светлом свитере. – Хоть что-то происходит на переломе эпох! Воистину ecce spectaculum dignum, ad quod respiciat intentus operi suo dues.

Федор снова пожал плечами, так как из латыни он знал только название химических элементов и немного расхожих фраз, которые иногда в шутку употреблял отец.

– Не переживайте, – резюмировал человек, – язык это такое удивительное архитектурное сооружение, что, сколько бы вы ни старались избежать неизбежного, никогда не сможете это сделать! Дважды два это всегда четыре. Это аксиома языка, если вместо цифр использовать буквы. Почти что алгебра, написанная в счетной системе, где тридцать три цифры, а не десять, как в арабском счете. Так и будущее можно предсказывать. Вы не пробовали? Мда. Такие дела!

– Спасибо вам, – вмешалась Елена.

– Да не за что. – настолько сухо, насколько это было возможно, ответил человек в свитере.

И это «настолько» сильно проконстрастировало с его прежней миролюбивой и спокойной интонацией, что показалось, будто тот в одну секунду утратил весь прежний интерес, перегорел, растратив последнюю энергию.

Не выясняя причин, Федор и Елена покинули префектуру и направились прогулочным шагом на юг. На часах отражалось около шести, и солнце еще продолжало печь. Хорошая погода, мало людей вокруг – самое то, чтобы потратить остаток дня для общения и души.

Вскоре они пересекли Трофимовскую эстакаду и Кожуховский пруд, и направились вдоль проспекта в сторону Царицыно, предусмотрительно перейдя на ту сторону, где располагался Нагатинский парк, а не унылая и грустная промзона вперемежку с полуразорившимися ныне автомагазинами и автосервисами.

– Что теперь делать, ума не приложу – наконец-то произнес Федор, лишь они вошли на территорию парка.

– Ты не переживай.

– Да я и не переживаю. Попробуем разобраться с бумагами. Может, там что есть? – он потряс папкой, которую ему дала Новикова. – Не хочешь потратить время с пользой?

Елена улыбнулась.

– Хочешь напрячь меня перебирать листочки?

– Скорее, просто заинтересовать.

Девушка взглянула сперва на неопределенного цвета пластик обложки, потом на его руки, а потом на забавную челку, свисавшую на лоб, которую Федор обычно зачесывал набок, но в этот раз забыл.

– У тебя есть парень? – неожиданно выпалил он.

Она молчала.

Глава Г. Неворобеистость

В день, когда все пошло насмарку, выдалось дождливым. Федор с самого утра ничего не делал: он сидел у окна прямо с той минуты, как проснулся, и смотрел на крупные уже по-настоящему осенние капли дождя, укутавшись в одеяло. Под окнами, выходящими на проспект, туда-сюда сновали частые машины, а дворник-гастарбайтер убирал улицу будничного дня от вчерашнего и сегодняшнего мусора, разбросанного по тротуару.

Часы показывали без трех минут одиннадцать, а в комнату так никто и не постучался – ни отец, ни брат. Впрочем, брата он не видел со вчерашнего обеда. Возможно, он ушел на свою «базу», где с другими футбольными болельщиками обсуждал вчерашний матч. Так он обычно оправдывал свое отсутствие. И наличие ссадин, синяков и ушибов, что появлялись на его теле под утро, обычно ни его, ни отца не волновало.

Федор взял в руки будильник, сделанный в форме бомбы, и переставил на нем время звонка на полдень. Каждый раз, когда срабатывал будильник, надо было быстро соединить провода с гнездами, а то раздавался громкий взрыв. Пока попадаешь штекерами в гнезда – уже и спать расхочется. Хитрое устройство.

Сегодня на кафедре много занятий: металлургия благородных металлов, теория пиро-металлургических процессов, коррозия и защита металлов, основы производства углеграфитовых материалов и изделий, метрология, стандартизация и сертификация, методы количественного и фазового анализа на цветные и редкие металлы, современные проблемы металлургии и материаловедения. Завтра ничуть не лучше. И к ним готовиться надо уже сегодня, но и на это он тоже не находил никаких сил. Чего стоил один только предмет «Современные направления в развитии технологии производства цветных металлов». А ведь это его любимый предмет, именно из-за него он решил стать специалистом по производству серебра.

– Отчислят нахрен, и правы будут, – тихо подумал он вслух. Хотя до конца и не верил в такой исход.

Его собственное серебро – блестящие капли дождя, падали на подоконник и убаюкивающее шелестели при ударах по пластику стеклопакета.

Рядом с кроватью, на столе, лежала папка, которую он позавчера получил от чиновницы в префектуре. Он честно пытался разобраться в договорах, но ему не хватило знаний делопроизводства чтобы понять кто и что нарушил, выполняя государственный заказ. Возможно, тут помог бы специалист по бизнесу или юрист, но где такого найти? Среди друзей Федора числились одни металлурги, дизайнеры и всякого рода бездельники, которые ничего не понимали в продвижении товаров, но гордо называли себя «пиарщиками», хотя знаний их хватало только на то, чтобы ставить гиперссылки в блогах.

Он потянулся и взял синюю папку в руки, попробовал ее на вес и открыл на случайной странице. Этот договор он уже видел. Он назывался пафосно: «Комплекс мероприятий по углублению и развитию отечественного социально-культурного кода, упрочению духовных скреп и привитию национальной гражданской идентичности среди граждан страны». Если бы перед ним стояла задача перевести на нормальный русский язык эту фразу из расхожего чиновничьего волапюка, он вряд ли бы справился. То есть, ему было понятно, что речь идет об укреплении единства граждан страны, но обилие слов и устойчивые обороты в названии, которые он и так слышал ранее по телевизору, наводили на мысль, что одно только «единство» – недостаточный перевод для этого госконтракта, и что в нем содержится что-то еще, недоступное человеку со стороны.

На несколько минут дождь стих, и то, что его звуки маскировали от Федора, проявилось в виде отдельных фраз, мелодий и щелчков. Отец смотрел телевизор на кухне. В те редкие часы, когда он не пил, он смотрел новостные каналы или развлекательные передачи, а потом, снова вспоминая жену, уходил в очередной запой. Так он и жил последние недели – изредка приходя в сознание и заглушая это сознание передачами, шоу, новостями, не касающимися его лично, а также подозрительными напитками мутными по содержанию и янтарными по цвету.

Федор поднялся с кровати и, не одеваясь, в одеяле, накинутом не только поверх тела, но и поверх головы на манер капюшона, вышел из комнаты и направился на кухню. Отец сидел в черной майке и шортах на столовом диване, закинув одну ногу на спинку, а другую на ручку дивана, а в руках давил уже истлевшую сигарету, пепел с которой уже давно покрыл пол и тапки.

На столе стояла пустая бутылка из-под алкоголя, а рядом на тарелке с отколотым краешком лежал палегг. Так по-норвежски назывался сэндвич, который сделан из всего того, что было найдено в холодильнике. Еще одно новое слово, которое Федор добавил бы в русский язык, так как феномен такого сэндвича есть, а слова для него до сих пор не придумано.

По телевизору шло очередное шоу «Два на два», где люди из разных сфер обсуждали вопросы современности. Прежде всего, их интересовали новые веяния в культурной жизни страны, но иногда затрагивали и политические вопросы. Ни Федор, ни его отец такие шоу никогда не смотрели и не любили их как жанр. Но иногда бывало, краем уха послушают, что говорят люди. Чисто ради того, чтобы не отстать от жизни.

– Чего обсуждают, – спросил он отца скорее из дежурного любопытства.

Отец убавил громкость сразу на семь делений, практически выключив звук, и повернулся лицом к сыну.

– А, Ваня. Да тут такое дело. Они говорят о троллинге. Оказывается, есть такое дело – разводить других на злость и презрение безобидными замечаниями и вроде того.

Федора с братом не путала разве только мать и близкие друзья, которые знали их поодиночке, хотя ему самому казалось, что разница между ними очевидна каждому. Но Федор делать отцу замечание не стал. Просто пропустил мимо ушей.

– Знаю я что такое троллинг.

– Да, это из Интернета что-то. – Отец взял со стола бутерброд, надкусил его и положил обратно. – Вот. А сейчас, говорят, пошла мода названивать на разные передачи и докапываться до значений слов. Иногда десятками названивают и говорят что-то вроде «Что значит „наказать“ чиновника? Чиновнику можно только ЧТО-ТО „наказать“. „Наказывать кого-то“ – это вообще не по-русски. Заимствованное. Нет у нас такой словоформы». Говорят, уже какая-то субкультура сложилась – звонить и докапываться. Вот уже и первый прецедент – в прямом эфире сорвали передачу «Кто есть кто».

Федор понимающе кивнул.

– Ну да, слышал. Сам недавно с этим столкнулся.

– Ну вот. Это и обсуждают. Вон те справа это какой-то депутат и замминистра по культуре. Они считают, что надо ужесточать политику в отношении языка, убрать у слов лишние значения там, например, или заменить иностранные слова русскими аналогами. А слева такие, они умеренные. Это из национальной комиссии по русскому языку и еще один из КПЦ. Они считают, что язык живой, что он развивается, и что это нормальное, когда молодежь интересуется проблемами русского языка. Пусть даже и в такой форме. И, мол, достаточно просто лучше фильтровать звонящих на передачу, а не делать из этого политическую проблему.

– Фигня какая-то.

– Ну, там еще спорт показывают и какую-то сопливую мелодраму. Что еще смотреть? – оправдался отец.

Федор не стал даже поворачиваться лицом к телевизору. Он обошел стол, приблизился к холодильнику и, открыв металлическую дверцу, ознакомился с остатками былой роскоши. Несмотря на то, что времени прошло предостаточно, с поминок еще сохранились кое-какие ингредиенты.

Недолго думая, он соорудил из всего, что нашел, небольшой палегг.

Осмотрев внимательно то, что у него получилось, и решив, что сэндвич не уступает лучшим западным образцам, он направился обратно в комнату, где надеялся предаться удовольствию поедания в постели. Однако и этим его планам не дано было случиться. В дверь позвонили ровно в тот момент, когда он проходил мимо прихожей.

Решив, что вернулся Иван, Федор решил не одеваться и, не особо стесняясь, подошел к двери замотанным с ног до головы в одеяло. Когда он повернул ключ и отворил входную дверь, выяснилось, насколько он ошибся. На лестничной площадке стояло шесть человек – парней и девушек его возраста – одетых в одинаковые белые футболки с большим красным крестом на груди и небезобидной надписью «Продли себе будущее».

Он и раньше видел таких активистов. Они раздавали листовки у метро, призывая поучаствовать в судьбе страны. Все выглядело как призывы принять участие в социальных программах партии КПЦ, хотя на самом деле это была часть предвыборной кампании, которая официально еще не началась. Один из тех грязных способов накрутить популярность своего кандидата без формального нарушения предвыборного законодательства, о чем много говорили в той же передаче «Два на два» на прошлой неделе. И тут сомнений не оставалось: три здоровенных детины, один щуплый очкарик и две девицы блядского вида никто иные как «младоцентрята» – члены так называемой «Белой гвардии» Консервативной партии Центра. Ее молодежного крыла.

Продлевать себе такое будущее Федору совсем не хотелось. Поэтому он инстинктивно вжался глубже в одеяло и хотел было и дверь закрыть, но «младоцентрята» не позволили. Один из них рванул дверь на себя, а второй сделал шаг вперед так, что уже и дверь не закроешь, он помешает этому своим телом.

– Дракон уходит! – выпалил третий заученную речь. – Стране грозит хаос и разорение. НКО – иностранные агенты опутали своими сетями интеллигенцию, работников культуры, учебные заведения.

– Даже проникли на телеканалы, – вставила одна из девиц.

– …и чтобы предотвратить революцию и развал страны на семь независимых государств, каждый свободный человек должен сделать свой выбор!

Почему семь государств, а не шесть или восемь, Федор не знал и не хотел знать. Равно как и то, как спасать страну «от хаоса и разорения». Он потянулся к дверной ручке в последней наивной надежде, что активисты отступят и дадут ему закрыть дверь, но те не только не позволили, но и не дали ему дотянуться до ручки, заслонив собой открытую наружу дверь квартиры.

– …госдеп США проплатил оппозицию, по периметру наших соседей горят огнем цветные революции, – продолжал один из них. – Черноруссия в огне! Пидоры из оппозиции расшатывают наши духовные скрепы. Вражеский режим преследует борцов за свободу и евразийскую интеграцию, переодетые наймиты под видом полицейских расстреливают мирных демонстрантов. Вы такого будущего хотите для нашей страны? Для своего народа?

В тот миг Федор готов был поклясться, что почувствовал, что в случае неправильного ответа его бы убили прямо на месте.

– Да вы знаете, я приезжий. – попытался он отбрехаться.

Не получилось. Активист продолжал свою агитацию. И стало ясно, что вопросы это были риторические.

– Только одно может спасти наш народ от гибели и всепожирающего огня революции! Участие в молодежных трудовых бригадах волонтеров Игоря Петрова!

Телевизор называл Петрова преемником Дракона, но все больше телеголов ставило этот факт под сомнение. Он не шел ни в какое сравнение со своим предшественником и к тому же был замечен в некоторых коррупционных скандалах. Лично у Федора Петров не вызывал никакого уважения ни своей полной фигурой и отекшими глазами, ни своей невнятной речью, которая ни разу не походила на острословие и точные фразы действующего политического лидера. Впрочем, другие кандидаты были и того хуже. Иные из олигархов, другие настолько прочно присиделись в своих депутатских креслах, что надоели до омерзения.

– Волонтерство меня не интересует. Я учусь.

– Это не страшно! Можно бросить вуз и помочь бригадам Игоря Петрова отстоять независимость нашей страны после выборов. Нам угрожают со всех сторон. Только современная молодежь может защитить суверенитет нашей страны!

– Но я не собираюсь бросать вуз!

– Я не понял, вы что-то имеете против правительства? – вмешался второй здоровяк. – Ждешь, когда Дракон уйдет с президентского поста чтобы по-тихому шакалить у иностранных посольств и разворовывать нашу державу?!

Федор снова попытался дотянуться до ручки, чтобы закрыть дверь, но активисты подступили ближе к нему и встали плотным забором. В зазоры межу ними невозможно было ни просунуть руку, ни разглядеть где вообще находится ручка двери. Тем не менее, в квартиру они не проходили, столпились от косяка до косяка крепкой и плотной стенкой. Разве что за руки не сцепились.

– Слушайте, вы сейчас очень не вовремя! – попытался отболтаться Стрельцов. – Я понял вашу идею. Да, я приду голосовать за Петрова на выборах. Но мне сейчас некогда в этом участвовать, у меня учеба и.

– Какая еще учеба? – снова заговорил самый высокий, видимо, бригадир. – Страна разваливается, а он о своей заднице думает! Скоро тебе вообще учиться не придется, все растащат.

– Кто растащит?

– Силы зла! Госдеп США, конечно. Что еще ждать от их чокнутого президента? И его прихвостни в Европе. Кто же еще! Ты глаза открой!

– Я с прихвостнями как-нибудь договорюсь. И насчет выборов я все понял. Мне идти надо.

– А че он такой борзый? – вмешался третий качок. – Он что, оппозиционер что ли? Слышь ты! – Он повернулся к Федору. – Ты че, правозащитник что ли?

– Нет.

– А вот чето не верится!

Бригадир жестом отогнал своего подручного от двери и повернулся к Федору спиной, где такими же красными буквами по белому красовалась надпись «Выборы 2025 года – Освободим свободу вместе!».

– Да погоди ты, Гена, – произнес он, – какой же он правозащитник? Просто запутавшийся аполитичный гражданин. Сейчас мы ему все объясним, и он примет сознательное решение помочь своей стране и Игорю Петрову.

Он повернулся обратно лицом к Федору.

Одна из девиц подала ему через плечо втрое сложенный листок бумаги с цветными картинками – агитационный листок молодежных трудовых бригад. Долго не думая, здоровяк всунул его в руки Стрельцова.

С виду это был обычный проспект, рассказывающий о выдающихся трудовых подвигах волонтеров, освобождающих будущее от завалов настоящего. Так они называли свой бессмысленный и бессовестный труд. На нем, как на триптихе, изображались веселые анимешные люди в белых футболках с крестом, которые с подозрительной улыбкой снимали кота с дерева, переводили детей через дорогу и вскапывали поле в сельской местности. Как это предотвращало цветную революцию в стране, Федор так и не понял.

– Принимая участие в волонтерских проектах Игоря Петрова, вы делаете страну великой, – произнес бригадир с гордым и надменным видом.

– Как именно?

– Что как именно?

– Как именно делает страну великой то, что я буду вскапывать огороды вместо того чтобы получать образование и становиться профессионалом?

Активисты переглянулись. Вперед вышел очкарик.

– Ну, как же? Ваше образование стране не нужно. Ей нужны люди действия, которые готовы взять на себя ответственность за страну! Вы кто по образованию? Очередной юрист или экономист?

– Металлург, – произнес в ответ Стрельцов.

Такого ответа они, скорее всего не ожидали, потому переглянулись снова.

– Да эта падла в гробу нас видела! – возмутился тот, кого назвали Геной.

– То есть ты не хочешь вступать в молодежные трудовые бригады, верно? – уточнил бригадир.

– Не хочу.

– И в префектуру не для этого приходил? – спросил очкарик. Но его быстро одернули.

И в этот самый момент двери лифта открылись, и на лестничную площадку ввалился пьяный Иван с перемотанными бинтами кулаками, как это делают боксеры, распахнутой кожаной куртке, кое-где порезанной острыми предметами и оторванным погоном. Предплечье правой руки у него было обмотано разомкнутой велосипедной цепью. Джинсы, у которых в лучших традициях великой китайской текстильной промышленности одна штанина была на пять сантиметров короче другой, местами покрывала какая-то жидкость – не то пиво, не то брызги от дворовых луж.

– Эт еще что за маевка? С дороги! – выпалил он.

При виде брата-близнеца активисты расступились.

– Что бы вы ни предлагали, мне это не интересно, – резюмировал Федор и, слегка оттолкнув очкарика, дотянулся до ручки двери.

– Разговор не окончен! – произнес угрожающе бригадир.

– Брысь, котла! – рявкнул брат.

И бригадир отскочил на два шага вправо, уступая дорогу.

– Мы тебя запомнили! – пригрозил напоследок активист Гена, когда дверь перед его носом уже захлопнулась. – Мы запомнили тебя и где ты живешь! Когда мы придем к власти, ты у нас в Сибирь поедешь, козел!

Но Федору было уже не до этого. Иван повалился на него, и ему пришлось приложить немалые усилия для того, чтобы усадить его на полку платяного шкафа.

– Ты где пил?

– Да с бичетой из конской основы на крайнеке забились. Сегодня всю ночь бухали. Резво по кайфу подсели, потом от мусоров убегали. Шиша даже их тачку заблевать успел. На редкость по мазе.

Подробности и достижения его компании Федора никогда не интересовали, так как не отличались разнообразием. Но терпеть в семье второго алкоголика он уже не мог. Лишь только он открыл рот и хотел было поучить непутевого братца уму-разуму, как в дверь снова позвонили.

Иван автоматически скинул с предплечья цепь и протянул ее Федору. Даже в подпитии он различал ситуации, грозящие мордобоем.

– Да что им опять надо? – Федор взял цепь за один конец и, не глядя в глазок, открыл дверь.

К его большому удивлению, перед ним стоял крупный парень лет двадцати восьми с несколькими пакетами в руках, которые он быстро поставил на пол, а из одного из них натренированным движением достал зеленую коробку.

– Здравствуйте! Я представляю отдел «Все для дома», который открылся в вашем магазине. Вы знаете про этот отдел? Ну конечно знаете! Я обхожу жильцов и информирую о том, что у нас начался сезон специальных предложений. В качестве ознакомления я готов предложить вам эту вещицу! – Он сунул коробку в руки Федору и продолжил свою экзальтированную песню: – Вы пользуетесь ножами в хозяйстве? Ну конечно пользуетесь. Это легендарные немецкие титановые ножи самой популярной фирмы на Западе. Титан! Ну, вы понимаете! Их даже не надо затачивать, они затачиваются в процессе резки! Посмотрите на это радужное лезвие! Как вы думаете, сколько такие ножи могут стоить на рынке?

Федор вгляделся. У коробки одна сторона представляла собой прозрачную пластиковую вставку, через которую отчетливо виднелось четыре ножа.

– Это не титан.

– А что же это? – удивился продавец.

Федор наклонил коробку сперва вправо, затем влево, чтобы свет электрической лампочки выдал оттенки цвета и фактуру кухонного изделия.

– Скорее всего, это какая-то мартенсито-ферритная сталь. Покрытие из сплава с ванадием и молибденом. Для ножей подходит, но уступает кованым. По твердости в единицах Роквелла ну может быть сорок пять – пятьдесят. Ни с каким титаном не сравнить. Мягкая. А, ну вот на рукоятке и маркировка. Видите?

Он указал пальцем в то место, где на самом стыке лезвия и пластиковой ручки виднелась ничего не говорящая непосвященному надпись «30Х13».

Продавец долго вглядывался в маркировку. За это время вся его корпоративная доброжелательность куда-то улетучилась, ее место заняла глубокая сосредоточенность и даже некоторый страх за свою карьеру и доброе имя. Нельзя сказать, что совсем не оправданный.

– Самый умный что ли? – рявкнул он на Федора, который от такого обращения опешил.

– Да пошел ты нахрен со своими ножами!

Федор замахнулся и швырнул коробку прямо в живот торговцу, а потом захлопнул за ним дверь.

Поправив на себе одеяло, он направился в сторону своей комнаты, так как негатива с утра оказалось достаточно, и хотелось расслабиться и отдохнуть. Но пока он шел мимо кухни, его окликнул отец. Нехотя, замотавшись в одеяло поглубже, Федор свернул в едальню.

– Сынок, а что там на улице происходит? – спросил отец, валяясь в той же позе, что и раньше.

С улицы доносились ругательства и крики.

Федор осторожно подошел к окну и выглянул в него. Внизу столпилась молодежь из двух бригад. Одна из них – та, что агитировала его вступать в молодежные трудовые отряды. Белые футболки, красные кресты. Сторонники партии КПЦ – «младоцентрята». Другая группа, очевидно, вышла из дома напротив. По численности она немного превосходила «младоцентрят», но зато там не было таких здоровых парней, да и девушек там числилось значительно больше. Вели, впрочем, они себя куда агрессивнее. Их фирменный стиль – красные яркие футболки с большими серебряными кругами на животе и спине. Говорили, что это новое молодежное движение, возникшее в левом, социальном крыле партии КПЦ, под названием «Круговая порука». У них на спинах, насколько мог разглядеть Федор, красовалась надпись: «Кругом! В будущее шагом марш!».

– Вы че сюда пришли?! Мы тут электорат окучиваем! – вопил Гена.

– Вы тут что, выродки, дома все купили что ли? Где хотим, там и агитируем! – отвечал бригадир красных.

Слышался звон бутылок. Молодые активисты готовились выяснять правду с помощью «розочек» и кусков арматуры, которые, как выяснилось, тайно носили с собой.

Федор медленно отполз от окна.

– Забудь, там алкаши какие-то разбираются между собой, – ответил он отцу.

– Ты на кого намекаешь, тварь? – послышалось из коридора.

Впрочем, Иван ненадолго пришел в себя. Послышался легкий заливистый храп. Судя по всему, он уснул прямо сидя в шкафу.

Оставив отца на кухне одного, Федор направился к себе в комнату. Там, схватив, лежащий на столе телефон, он принялся набирать номер Елены и слушать протяжные гудки. Она не брала трубку уже второй день. «Может, что-то случилось?» – задавал он себе вопрос. И каждый раз отвечал на него, давая ответы один мрачнее другого.

Промучившись еще полтора часа, Стрельцов все-таки накинул на себя теплую толстовку, раскрашенную видами звездного неба, натянул джинсы, а затем вышел в Интернет, чтобы разыскать в переписке в социальных сетях ее адрес.

Не адрес, а так, название улицы и вид с балкона, который Серебренникова присылала ему на той неделе, жалуясь, что береза под окнами засыхает и какие-то уроды серебряной краской политические лозунги на доме напротив нарисовали. В каком-то смысле он хранил иллюзию, будто по виду из окна определит и дом, и подъезд, и этаж на той улице, где она проживала. Однажды он уже так делал, так что задача не казалась ему чем-то совсем невыполнимым. Кроме того, на улице прекрасная погода, и прогуляться по дворам на столичной окраине не выглядит зря потраченным временем.

Не прощаясь, он захватил с собой папку с договорами и вышел из квартиры, в задумчивости спустился на лифте на первый этаж и, выйдя из подъезда, сразу же свернул в подворотню, которая вела на Луганскую улицу, а там – и к метро «Царицыно». Тут-то его и встретили.

Сперва на выходе из подворотни, где красовалась надпись «Gay mover» нарисовались три подозрительных молодчика в косых рубахах и черных футболках, а затем и сзади донеслись звуки шагов.

– Рекомендую бежать, – буднично произнес iSec.

Солнце светило в лицо, поэтому Федор не сразу опознал ватагу.

– Думал уйти от нас?

– Вы еще что за упыри?

– Он издевается! – Голос показался ему знакомым.

Тот, кто шел впереди всех, самый высокий и накачанный, вынул своими растатуированными руками из-под рубахи обрезок водопроводной трупы.

– Да не, Гена, он не издевается. Он просто тупой.

Стрельцов резко развернулся и рванул обратно к подъезду, но получил в глаз прямым ударом кулака. От неожиданности, а также из-за того, что не имел никаких особых навыков рукопашного боя кроме того, что получил на переменах в школе, он упал на землю. На него сразу налетели со всех сторон.

Били его не особо сильно, даже несколько щадяще. Пинали по почкам, но не так, чтобы серьезно. Да и не столько пинали, сколько толкали ступнями. Трубой лупили по спине, цепью по рукам. Несколько увесистых ударов пришлось по голове, от чего он перестал ориентироваться в пространстве, и только смог сгруппироваться, чтобы жизненно важные органы не повредили. Кажется, среди нападавших было даже несколько отмороженных девиц, потому что побои сопровождались визгами и истеричным гоготом.

– Вот тебе, сука! – время от времени выкрикивал кто-то из нападавших, словно Федор нанес ему какое-то личное очень тяжкое оскорбление.

– Мочи ему по печени! – подбадривал следующий.

– В жбан ему! В жбан! – призывал третий.

«Младоцентрята» продолжали бить его даже тогда, когда вмешался кто-то из прохожих, и начал отшвыривать их по одному от валяющегося на земле тела Федора Стрельцова.

– Надо было продлевать себе будущее! – резюмировал главный, когда побои закончились. – Дракона он не любит! В следующий раз будешь знать, когда свой проклятый рот раззявишь!

– Мы еще с тобой не рассчитались. В подворотнях оглядываться будешь! – завопил Гена, охваченный азартом расправы.

Остальное Федор практически не помнил. Какой-то свет, люди, что носились туда-сюда, сигнальные проблесковые огни, потом – что его несут на руках. Или, может, это были носилки. Дорога. Проблесковые огни «скорой помощи» сменяются проблесковыми огнями чередующихся ламп накаливания в травматологии. Пятна, на которых сложно и больно фокусироваться, мерцающее сознание, вырывающее обрывками образы окружающей действительности, плавно переходящей в пустоту. И адская боль по всему телу, с которой, в принципе, можно было примириться.

– …осудил решение Индии вмешаться в гражданский конфликт на Шри-Ланке. Несмотря на это лидер «Детей Серендипа» Абдул Вараппан, говорящий от лица тамильского меньшинства на острове, заявил, что не сядет за стол переговоров с ланкийским правительством, как он выразился, из-за того, что «разумные аргументы закончились десять тысяч пуль назад».

Между тем лидеры США и Ирана на днях провели встречу за закрытыми дверями, детали которой не разглашались. Это позволило предположить, что операция «Свобода в рассрочку», которую разрабатывали в Пентагоне, может начаться уже на этой неделе. Косвенно это подтверждает переброска полутора тысяч морских пехотинцев США на архипелаг Чагос в центре Индийского океана, где расположена британская военно-морская база.

Эта операция, если она состоится, станет первым опытом военного сотрудничества США и Исламской республики после споров о судьбе иранской ядерной программы двадцатилетней давности. Военные эксперты полагают, что такое тесное военное сотрудничество положительно скажется на безопасности в регионе, и оно как минимум означает, что официальные Вашингтон и Тебриз спустя сорок пять лет после исламской революции 1978– 79 годов наконец нашли общий политический язык.

К другим новостям. Массовое увлечение молодежи срывом популярных телепрограмм достигло внушительных размеров. Этому была посвящена специальная сессия комитета Госдумы по информационной политике, информационным технологиям и связи, прошедшая вчера.

Когда Стрельцов открыл глаза, в белой комнате никого не было. С виду – обычная больничная палата с шестью кроватями, застеленными в ожидании новых пациентов, с задернутыми шторами и тумбочками у изголовья и рамками для подвешенных капельниц. И никакого запаха, какие обычно присутствуют в больничных помещениях.

В ту минуту Федор даже и не подумал, что помещение может быть пустым. Ведь чаще врачи жалуются на перенаселенку. Он это и по телевизору слышал, и от родственников, лечившихся стационарно от вирусного гепатита.

Голова раскалывалась от боли. Он смутно помнил события недавнего прошлого, но удары по голове арматурой забыть не мог. Слишком уж ощутимый вред здоровью, никакая краткосрочная амнезия, казалось, не сотрет.

Стрельцов потер ушибленное место и нащупал бинтовую повязку. А может, это руки стали ватными, плохо чувствующими текстуру поверхности.

– Тут кто-нибудь есть?

В коридоре, откуда и так не доносилось никаких звуков, продолжалось зловещее молчание.

Федор мог поклясться, что еще минуту назад, находясь в забытие, отчетливо слышал новостную радиопередачу, но в ту же минуту это перестало его волновать, и он словно забыл о том, что слышал голос диктора, привязывающего его к реальности. Вскоре и сам голос стал чем-то призрачным, словно часть какого-то оборванного на середине сна или даже отголоском прежней жизни.

Федор попытался сесть. Со второй попытки он принял сидячее положение, свесил ноги и принялся сидеть на краю кровати покачиваясь, оперевшись на нее широко расставленными руками и сильно пригнувшись – чтобы голова не кружилась.

Неизвестно сколько Федор так просидел, но когда он поднял голову чтобы взглянуть на дверь из палаты, то никакой двери не обнаружил. А на том месте, где некоторое время назад стоял чей-то стакан с водой и зубным протезом, сидел воробей – маленькая озорная птичка, резко вращающая головой из стороны в сторону и тихо чирикая.

– Ты еще откуда взялся? – спросил Федор птичку, особо не рассчитывая на ответ.

Слова прозвучали дико и непривычно.

«Слово не воробей» – пронеслось в голове.

– Строго говоря, вообще ничто не воробей, если не считать какой-то конкретной живой птицы перед глазами. «Воробей», таким образом, просто суммарное имя для различных не связанных общностью единиц, – послышалось из-за спины.

Стрельцов повернулся.

На соседней кровати лежал, закинув руки за голову и ногу на ногу, человек средних лет.

Впрочем, «средние лета» – это ведь тоже социальный конструкт тех времен, когда время было цикличным, банальной аграрной чередой зимы, весны, лета и осени, спаянных в круговорот бытия. Время как бы не текло, его нельзя было измерить, все повторяется. Что было в середине нулевых, повторялось в середине двадцатых, и наверняка повториться в сороковых. Ну и события прошлого как бы сплющиваются в сознании: словно все, что было, произошло чуть ли не в один день – от Рождества Христова до смерти бабушки. Возраст человека при этом даже не отсчитывали. Отсюда такие анахронизмы как «человек средних лет», «преклоненный возраст» «молодежь». Это сейчас, в нашем линейном времени есть только одна форма оценки возраста – цифрой прожитых лет. Поэтому никто сейчас не может определить, кого считать молодежью – людей в четырнадцать лет или в тридцать пять. Так же и со «средними летами».

Видом своим больной смутно напоминал кого-то из родственников, даже чем-то похож на отца и дедушку, насколько Федор мог их помнить.

Федор еще секунду назад был потрясен тем, что на пустой кровати появился человек, но через некоторое время он вспомнил, что тот и правда лежал там, просто он сам по какой-то причине забыл про своего соседа. Словно сперва забыл слово, а потом его вспомнил – и проявил его на кровати в ходе какого-то замысловатого мысленного эксперимента.

– Они все дают клятву Гиппократа, а сами не могут даже принести какие-нибудь таблетки от головы, – продолжал сосед. – Но и это тоже, кстати, интересно. «Гипо» – это греческий корень недостаточности. Как гипоксия или гиподинамия. Ну а «-кратос» это, конечно власть. И что врачи думают? Если власти недостаточно, можно ли что-то изменить в человеке, в его голове? Может быть, стоит лучше давать клятву Гиперкрата?

В тот момент Федор не обратил внимания на подмену корня, и замечание его не смутило.

– Тема языка весьма опасна, – попытался Стрельцов поддержать разговор. – Вот так вот ввяжешься в разговор о языке и выяснишь для себя, что сам глуповат.

Человек не обратил на его реплику никакого внимания.

– Мы ведь об этом даже не задумываемся. Брякнем какое-то слово, и думаем, что сказали что-то. А на самом деле мы задействуем огромные структуры, которые привели к появлению каждого конкретного слова. Где все эти семиотические архитекторы? Где эти строители зиккуратов, благодаря которым мы отличаем мыслимое от немыслимого, объективное от иллюзий, несущественное от существующего? Только потому, что нас приучили к действию посредством языка, мы можем менять реальность или констатировать, что реальность вокруг нас изменилась. Ничего, что есть вокруг, не заслуживает того, чтобы быть предельно определенным. Поэтому воробей – это неопределенно. И, в своем пределе, вообще ничто. Просто маркер для удобства конструирования реальности, которой нет, в голове, полной иллюзий.

Федор не стал дослушивать. Он поднялся с кровати и, хватаясь за нее, направился к выходу из палаты. На какое-то мгновение он повернул голову и увидел, что воробей исчез, и сосед вместе с ним, но и это его перестало волновать в следующую же секунду. Опустошенный он приблизился к двери и поднес руку к серебряной шайбе ручки, отворяющей дверь. Что-то останавливало его. И это тягостное и мрачное ощущение, симфоничное больнице в целом, почему-то продолжало усиливаться. Словно над Федором довлело некое незаконченное дело.

«Довлело» в смысле «нависало», а не в исходном значении – «являлось достаточным». Но почему он подумал об этом?

Дрожащей рукой он схватился за ручку, преодолевая усталость и отбрасывая последние сомнения. Замок скрипнул. и вот острая боль сознания растекается по всему телу, отражаясь в каждом нерве по всей поверхности тела. С трудом он открыл глаза и нашел себя в совсем другом месте, в больничной палате с желтыми стенами, куда более грязноватой и перенаселенной, чем до этого в своих видениях.

Напротив двое играли в карты, один, постарше, с перевязанной головой, другой, молодой совсем, с гипсом на руке и на ноге. Правее гастарбайтер с разбитым лицом, слева – пустая койка, а сразу за ней паренек в одних шортах и перемотанным телом, бинтами, скрывающими ситуацию куда худшую, чем случилась с ним самим.

– О, крикун проснулся! – проговорил молодой картежник. – С тебя пузырь на по-рещему проставу накнокаешь? Буля накатим за свиданьичко.

– «О», кстати, самая древняя буква в мире, – добавил старый, вынимая из своего веера трефового вольта, – она осталась неизменной в том же виде, в каком она была принята в финикийском алфавите более тысячи лет до нашей эры! Эта буква, правда, у финикийцев обозначала другой звук, согласный, но современная «о» произошла именно от неё.

– Да ладно тебе, кандидат, голову парню морочить, вонялку защими – гаркнул перемотанный, – Вон у него поди болит все после побоев-то. Малого голимым контрабасом не закидывать, колбасеры долбанные, или Машкой зашибу! Не надо нам тут пастушатничать пока регистры не склеели!

Федор попробовал привстать или повернуться на бок, но острая боль – остаточная после битья, отдавалась по всему телу.

Старый раскрыл все брошенные ему карты и уже принялся было принимать из колоды, как старый поймал его за руку.

– Слышь, хмырь, откуда большую подушку насосал? У меня фартовый, во! – Молодой сунул под самый нос какую-то карту.

Старый хотел оправдаться, но тут же получил размашистый удар в глаз, от чего свалился с кровати.

Превозмогая боль, Федор все-таки отвернулся и от этой сцены, и от дальнобойщика в шортах. Вроде все говорили на одном языке, но он сам уже никого и ничего не понимал.

– Слышь, а буль када? – уточнил молодой.

Стрельцов приложил все усилия, чтобы сделать вид, будто не услышал. В ту же секунду он вспомнил о том, что мучило его последние минуты. С ним не было той неопределенного цвета папки, с которой он вышел из дома. Зато iSec не отобрали.

Достаточно приключений для одного дня.

Глава Д. Рассоциализация

Спустя семь дней, несмотря на то, что врачи предписали постельный режим и домашнее долечивание, Федор уже стоял перед зданием на Ленинском проспекте. Московский институт стали и сплавов, выполненный в стиле советского конструктивизма и совершенно не в тему украшенный белыми коробками кондиционеров на фасаде, ничуть не изменился за тот месяц, что Стрельцов прогуливал занятия. В лучших традициях всех административных зданий, на этом тоже висело большое полотно с лицом кандидата в президенты от партии КПЦ Игоря Петрова. Конечно же и слоган – «Освободим свободу вместе!».

Строго говоря, Стрельцов учился в этом году только первые три дня. Неделю он прогуливал, надеясь насладиться раннеосенним солнцем, потом смерть матери, траур, похороны, поиски виновных, избиение, неделя в больнице. Федор надеялся, что руководство факультета войдет в его положение, и вся эта совокупность проблем окажется уважительной причиной для такого продолжительного прогула. Но когда он поставил ногу на первую ступеньку, ведущую в главный корпус, все его иллюзии на этот счет принялись потихоньку испаряться.

Он неторопливо добрался до своего факультета. Расписание висело на стене, так что понять, где сейчас его группа, оказалось не сложно. Но лишь он отошел от расписания, из-за угла вывалила большая ватага «младоцентрят», которая прошла двадцать метров в его сторону, свернула к скамейкам и развалилась – кто на окно забрался, кто сел на пол. Всего около двадцати человек.

Появление политических активистов в вузе явление не редкое. Уже полгода, несмотря на пассивные протесты руководства вуза, они ходят по корпусам, втюхивают свои листовки, кепки и шарфы, рассказывая, как хорошо будет при новом президенте. Те, что ходили в белом, агитировали за Игоря Петрова, в красном – за Андрея Могилевского, в желтом – за Михаила Порохова, в сером – за Степаниду Перунову. За остальных работали либо ленивые активисты, которые агитировали в крупнейших вузах, а до таких средненьких как МИСиС не доходили, либо рассчитывали получить голоса стариков и рабочих, как это делали коммунисты. Потому и не ходили по вузам.

Неожиданно и непроизвольно под бинтами заболели те места, куда восьмого дня прикладывались арматурой. Федор осмотрелся по сторонам. Довольно людная и шумная лестница, выход в противоположное крыло. Тут неподалеку туалет! Осененный неожиданной мыслью, он направился туда.

Потребовалось время, чтобы успокоиться.

Федор выждал минут пятнадцать, и выглянул в коридор. Бригада белых с красными крестами не расходилась. А пройти на факультет просто необходимо.

– Как думаешь, что сделать, чтобы незамеченным пройти на факультет? – спросил он тихо у карманного секретаря.

– Проходу мешает опасность?

– Да, вооруженные люди.

– Ты готов принести жертву языческим богам?

– Зачем это? – поинтересовался Стрельцов, изрядно пораженный вопросом.

– Решение инвариантной мультиплицирующей идентичности, умноженной на имплицитно понимаемую множественность в вероятностном будущем, – ответил без задержки iSec.

Стрельцов не стал с ним спорить. Собравшись, что потребовало серьезных внутренних ресурсов и некоторого времени, Стрельцов открыл кран, набрал полные ладони воды и смочил волосы. Те не были густыми и жесткими как у его старшего брата – Емельяна. В кои-то веки генетика оказала ему любезность: волосы укладывались легко и послушно, и даже не требовали геля-укладки, как и у его матери, второй жены отца. Он не придумал ничего умнее, чем просто зачесать волосы на другую сторону. И в этот момент он смог лицезреть себя таким, каким его видели окружающие: настолько непривычным, не отраженным в зеркале, а таким, какой он есть. Или вернее был минуту назад.

Отойдя от первого впечатления, он понял воротник куртки, закинул на плечи рюкзак с тетрадками и ноутбуком, вышел из «нулевого кабинета» и направился прямо по коридору в сторону факультета, стараясь не выдать волнения и нервозности, хотя руки изрядно тряслись.

Поравнявшись с «младоцентрятами», он приложил все усилия, чтобы не посмотреть в их сторону. Но это оказалось напрасным. Кое-кто вскочил со своего места и уставился на него. Невзирая на это, Федор тем же размеренным шагом продолжил свой путь. Внутренней концентрации хватило, чтобы не выдать себя ни каким малейшим жестом или сбоем в дыхании или шаге. Только рюкзак, заброшенный на одно плечо, несколько неудачно съехал в сторону. Лишь свернув за угол, он поправил его.

– Зырь, это же он. – произнес кто-то.

– Кто?

– Стрельцов.

– Да ну ты чего, опух? Не похож нифига.

Повернув за угол, откуда недавно вышли партийцы, Федор направился дальше по белосерому коридору. До аудитории оставалось шагов тридцать или около того. Где-то на пол-пути его остановила декан факультета Нина Арсентьевна. В отличие от всех прочих ее зрение сильно сдало последнее время, но носить очки или линзы она по какой-то причине отказывалась.

– Ты же Стрельцов?

– Да, – настороженно ответил он.

– Пройдем в мой кабинет. Есть серьезный разговор.

Вскоре они оказались в деканате, а оттуда прошли в кабинет Нины Арсентьевны. Она обошла свой стол и села на свое белое кожаное кресло, подаренное спонсорами, а Федор на скромненьком, гостевом, напротив нее.

Декан достала бумагу из правого ящика стола и положила ее на стол, хлопнув по бумаге расправленной ладонью.

– Это копия приказа о твоем отчислении! Какова бы ни была причина, такое поведение недопустимо, – произнесла она железным голосом.

– Поймите, Нина Арсентьевна.

– Не понимаю!

– У меня погибла мать. Хоронили. Потом еще бандиты напали. Я неделю лечился. Вот! – Он расстегнул две верхние пуговицы рубашки, показывая бинты. – Мне еще лечиться положено, а я все равно пришел!

– А, так ты еще и драки затеваешь!

– Меня ограбили!

Нина Арсентьевна подтолкнула листок ближе к Федору, чтобы он мог получше его разглядеть, а сама приняла расслабленную позу и скрестила руки на груди, надменно наблюдая за тем, как уже бывший студент скользит глазами по черным стройкам документа.

– Но это нечестно, – произнес, наконец, Стрельцов, дочитав до конца. – Какое еще «поведение, противоречащее уставу», если у меня родитель умер? Вы вообще, по-моему, не понимаете, что я испытываю!

– Шляться по подворотням и домам культуры – это уважительная причина?! Здесь на факультете никто так не считает.

– Откуда вы.

И только в этот момент взгляд Стрельцова упал на лацкан пиджака Нины Арсентьевны, где на кремовой ткани красовался небольшой серебристый кружок, наполненный внутри белой эмалью с нарисованным поверх специфическим красным крестом. Как он раньше не обращал внимания на этот явный признак партийной принадлежности и политико-корпоративной этики, перед которыми отступает любое человеческое отношение?

– Думаешь, я не знаю, кто чем у меня на факультете занимается? – продолжала она. – Я не могу позволить, чтобы у меня учились экстремисты. Забирай копию и уходи. Я передала справку в Центр «Э». Вряд ли с такой характеристикой тебя вообще возьмут в какой-либо вуз. В следующий раз будешь думать, прежде чем расшатывать конституционный строй и наносить вред духовным скрепам нашего общества.

– Вы не можете меня так отчислить!

– Уже отчислила!

– Я подам в суд!

– Подавай куда хочешь, флаг тебе в руки.

Федор вскочил со стула, сперва метнулся к выходу, потом вернулся, схватил копию, и только после этого окончательно покинул деканат. На тот момент он еще не оценил всю тяжесть возникшей проблемы. Быстрой походкой он направился в противоположную сторону крыла, чтобы не сталкиваться с «младоцентрятами» и все подробно обдумать, когда буря эмоций утихнет.

Его путь пролегал мимо небольшого коридорного ответвления, которое прежние поколения выпускников, воспитанные свободой курения, использовали в качестве нелегальной курилки. В настоящее время оно только сохранило это название: теперь уже никто не курил в стенах вуза, а молодежь использовала его для сборищ между парами.

Хотя занятия по материаловедению и технологиям конструкционных материалов еще не закончилась, в коридорном ответвлении находились люди. Стрельцов приблизился, надеясь найти кого-нибудь из своей группы, и ему повезло. На окне сидели две девицы из параллельной группы, а у стены напротив, прислонившись лопатками к двери в подсобное помещение, стоял Денис Мешков.

– Прогуливаем? – поинтересовался Стрельцов.

– Нам вместо материалов пару Занозыча поставили, – равнодушно ответила одна из девиц. – Ты же знаешь, какой он нудный!

Старый преподаватель, что вел лекции по коррозии, действительно не пользовался особой популярностью и уважением. Возможно, именно потому, что его занятия, как и неблагородные металлы, постоянно подвергались этой самой коррозии. Начинал он всегда с чего-то конкретного, но постепенно сползал на второстепенные темы, не закончив основную мысль, а иной раз и вовсе ударялся в размышления о политическом строе и каком-то «третьем пути» для страны, который никто не понимал и понимать не хотел. А после и вовсе предал свои русофильские взгляды, чуть ли не прямо агитируя за Воротилова. Разумеется, в рамках, дозволенных руководством факультета, теперь уже, как выяснилось, принадлежащего душой и телом к КПЦ.

– Привет. А ты чего такой кислый? – поинтересовался Мешков.

– Отчислили. А ты как?

– Зуб болит. А насчет вуза. Вряд ли ты на что-то другое рассчитывал.

– Да ты сам знаешь, какая у меня ситуация! Какой вуз-то? Ну?

Денис утвердительно кивнул.

– Эта сучка, Нина Арсентьевна, тоже работает на партию. Конечно, они меня отчислят! Не хотят, чтобы я в этом деле копался. Что теперь делать?

– Успокойся, у тебя паранойя.

– Ограбили, избили, отчислили. Успокоишься тут!

– Могло быть хуже.

– Хуже быть не может. Все случилось так, как случилось. По-другому ничего случиться и не могло. У меня теперь нет ничего: ждать помощи неоткуда, подсказок нет, все, кто был втянут в эту историю, постепенно от меня отворачиваются. Надо найти кого-то, кто.

– Кого-то? – недоверчиво уточнил друг.

– Кто знал бы все, но при этом не был вовлечен в эту похабную историю.

Федор быстро перебрал в своей голове все знакомства, свежие и давние, кто мог бы ему помочь открыть нужные двери или хотя бы указать направление поисков. Старший сводный брат Емельян, параолимпиец, получал благодарность из рук Дракона. Наверняка у него были какие-то выходы на важных людей. Но он тренировался и жил в Лондоне, и потому вряд ли чем-то мог быстро помочь. Еще двоюродный дядя, говорят, состоял в отделении КПЦ в Смоленске. Едва ли он смог бы помочь ему разобраться в местном столичном гадюшнике, даже если и хотел бы.

Он вспомнил Энгельсину Новикову, и то, что успел записать номер телефона с ее визитки в смартфон. Он нашел запись в телефоне и набрал, но к телефону долго время никто не подходил. Наверняка ее уволили вместе с корпоративным телефоном.

Единственный, кто остался – человек в белом свитере. Но где искать?

– А та чиновница, к которой вы ходили со своей новой подругой?

– Она не отвечает. Да и по тому, как она прошлый раз говорила, понятно, что она нам уже не помощник. Все, что она могла сделать, она сделала. Теперь у меня нет ни ее, ни той папки, что она дала.

– С девицей-то когда познакомишь?

Федор пожал плечами.

– Сейчас правда не до этого. Ты вообще, кажется, не понял. Меня же из вуза отчислили!

Денис выпрямился, потер затекшую поясницу и, развернув Федора, направился с ним в общий коридор по направлению к собравшимся «младоцентрятам», явно намекая на то, что стоит поговорить с глазу на глаз.

– Слушай, люди живут и без образования. Помнишь Оксану? Да-да, ту, что выперли после второго курса. Она не была ни умницей, ни красавицей. И ничего, устроилась на телеканал «Серебряный Дождь», митинги освещает. Ничего страшного. И ты устроишься. Просто сейчас лучше ни во что не лезть. В стране очень нервная обстановка.

Федор вынул из внутреннего кармана скомканный листок приказа об отчислении. Денис мельком пробежался по нему взглядом, но остановился только на последних строчках.

– В экстремистских организациях?.. Твой брат состоит в экстремистских организациях, но даже его выгнали, написав, что по неуспеваемости!

Федор забрал листок обратно и взглянул на последние слова. Действительно, одной из причин отчисления значилось состояние в экстремистских организациях. Но каких?

– Что за бред? – пробормотал Стрельцов. – Пойду, разберусь с этой дурой.

– Успокойся!

– Что это значит?

– За тобой уже приходили на пару какие-то перцы. Все в партийной символике с ног до головы, и взгляд, знаешь, такой недобрый и недвусмысленный. Будет лучше, если ты заляжешь где-нибудь. А то нарвешься на неприятности.

– А что спрашивали?

– Тебя искали.

Федор медленно сложил листок вчетверо и положил обратно во внутренний карман куртки. Мысли беспорядочно бегали в голове, словно шары с номерами в лотерейном барабане, и он не мог выбрать какой-то один, чтобы дать ответ самому себе. К счастью, приятель оказался куда сообразительнее.

– Ох и втянул ты нас в историю с этими лекциями по русскому языку.

– А ты считаешь, чего это партия из-за них так окрысилась?

– Ну, – задумался Мешков, – или может ты камень в правительственный кортеж бросил. Они это редко прощают. И если кто-то решил выслужиться, он тебе жизнь крепко поломает.

Камни в автомобили со спецномерами Федор точно не кидал.

– Но почему они так все взъелись-то?

Теперь настала очередь Мешкова пожимать плечами и молчать. Очевидный ответ их обоих не устраивал, а для более развернутого и непростого нужна информация. И поделиться ей никто из их окружения не мог.

– У нас в следующий четверг должно проходить собеседование на вступление в группы первой ступени. Их на той неделе отменили, но я могу прикинуться шлангом и спросить по емейлу. Наверняка они перенесли встречи куда-то в безопасное место. Я могу списаться, если получится, и попробовать разузнать в чем дело, – предложил Денис. – В самом крайнем случае, могу разыскать тех, кто был со мной в группе. Они наверняка не утратили связь с лектором, и знают где его искать. Хотя из-за того ажиотажа, что ты поднял, вряд ли кто-то нам руку теперь протянет.

Федор остановился как раз перед тем углом, откуда вынырнули в прошлый раз молодые партийцы. Теперь он скрывал его самого от того места, где те расположились. Судя по общему уровню шума, они все еще находились там и продолжали галдеть как чайки на утесе. Гадить, впрочем, тоже. От партийцев всегда оставались кучи мусора по коридорам и окурки, так как курили они везде, чувствуя свою безнаказанность.

– Даже если я чего-то добьюсь, – произнес Стрельцов, повернувшись к своему приятелю, – это ничего не будет значить, так как меня все равно отчислили. Пиррова победа какая-то получается.

– Да не драматизируй. Может, поговорить с ректором, объяснить ситуацию. Проблем с тобой все эти четыре года не было, так что может быть пойдет на встречу.

– Думаешь, имеет смысл?

– Конечно! – Денис достал из кармана смартфон, вылез в Интернет и быстренько проверил расписание приемов. – Он и по четвергам, кстати, принимает. Как раз во второй половине дня.

Воодушевленный, Стрельцов по-свойски хлопнул Дениса по плечу и повернул за угол, где «младоцентрята» принялись распевать гимн Евразийского союза. Как и в первый раз, он прошел мимо них, и те не смогли опознать в нем свою жертву. Хотя сам Федор узнал в этих белофутболочниках тех мерзавцев, что преградили ему проход под аркой. Он узнал даже бригадира, самого отмороженного из них, с жилистыми длинными руками и признаками вырождения на лице.

Не привлекая внимания резкими движениями, Стрельцов спустился на первый этаж, и, открывая входную дверь, нос к носу столкнулся с Геной. Тем самым активистом, что особо нетерпимо относился ко всем, кто недолюбливал Дракона, или, по крайней мере, которому это так казалось.

– Твою мать! – выпалил Гена, хватая своей раскрашенной в христианском стиле лапой за отворот толстовки Стрельцова.

С предплечья ангел со злобной гримасой очень не по-доброму смотрел на Федора.

– Ты!

– В нос винты! – передразнил его Федор старой детской присказкой, а потом выхватил из кармана смартфон, сжал его посильнее, чтобы создать подходящую ударную массу, и со всего размаху залепил ему кулаком в переносицу.

Гена отлетел от двери метра на два. Все, кто шел за ним следом и уже образовал пробку на входе, расступились. Брызги крови и соплей взметнулись верх и в стороны, а тело «младоцентренка» упало на край крыльца и принялось медленно сползать по ступенькам. Активист хватался за сломанный нос, из которого в три ручья стекала кровь, а ногами инстинктивно дергал и размахивал в разные стороны, словно его атаковала стая бездомных, обезумевших шпицов.

– Ты что, офонарел совсем? – крикнул кто-то из толпы.

– Эта сука мою курсовую сперла!

Толпа, что скопилась у входа, пришла в возбуждение, послушались даже одобрительные возгласы. В системе образования, либерализованной до ручки, где вопрос личного успеха ничем не сдерживался традиционными представлениями о порядочности, кража чужих работ и выдача их за свои казалась тяжким преступлением.

Кое-кто с младших курсов даже подошел к Гене и изо всех сил пнул его по почке.

Пользуясь случаем, Федор выскользнул из окружения разъяренных студентов и бегом направился к административному корпусу, новому, перестроенному и покрашенному настолько изящно и красиво, насколько никогда не будет окрашен и отмыт ни один учебный корпус. Правда, и там местные умники, судя по свежей краске, не далее, чем позавчера пририсовали баллончиком случайно оброненную в пылу дебатов Никитой Воротиловым фразу: «Я не гей, все геи сидят в Кремле!». И снизу, мельче: «Великие мысли оппозиционеров».

Только на подходе к зданию он почувствовал острую боль в руке. От удара корпус смартфона треснул, и его осколки вошли достаточно глубоко под кожу, чтобы причинять страдание. В азарте разборок он даже не почувствовал этого, но сейчас, когда адреналин в крови начал спадать, он ощутил, как пластик в прямом смысле этого слова щекочет нервы.

– Ну что ж. Первое испытание я прошел, – произнес Федор, успокаивая сам себя.

Он присел на ступенях и принялся извлекать из-под кожи черные опилки корпуса и металлическую стружку смартфоновской начинки. В этот момент ему представилась возможность оглядеться по сторонам. Толпа у входа на факультет рассосалась, да и Гена куда-то делся, проходы между зданиями опустели из-за того, что началась следующая пара. Единственное, что находилось не на месте – черный «Мерседес» – внедорожник последней марки, припаркованный криво на том самом месте, где обычно никогда не ставят автомобили. Он располагался справа от крыльца между двумя клумбами и задевал одну из них своим противоударным бампером-решеткой.

Не придавая появлению дорого автомобиля никакого значения, Федор потянулся и, почувствовав, как по позвоночнику от самого копчика до основания черепа пробежала искра бодрости, распахнул дверь в административный корпус и направился к лестнице.

Не успел он добежать, перепрыгивая через ступеньку, до второго этажа, как сверху послышались оживленные разговоры. Люди явно спускались вниз неторопливой и спокойной походкой, обсуждая дела. Видимо, речь шла о недавнем разговоре, еще чувствовалось оживление, да и нотки их речи показались Стрельцову знакомыми.

– Мы опережающее предупреждали его через использование информации в личных целях среди дурных, – послышался один из голосов. – Цепь есть регулируема на то, что находилось в вашем видении. И вот уже каждый, кто определяет движимость, будет использован как наша преграда.

– Я точно знаю, он не повлияет на грядущие события.

– «Грядущие события»? События – это то бытие, которое уже было совершенно. Для несовершенных явлений сейчас у нас нет нужного нам утверждения.

Федор припал к стенке, так и не ступив на второй этаж. Все те разговоры и размышления, что породили в нем лекции неизвестного языковеда в Доме культуры, что он сам считал чем-то ненормальным, оказались неслучайными. Человек говорил на смешном и необычном языке, в котором фразы складывались в чудные конструкции, но он понимал в них логику. Возможно, даже глубже, чем сам мог бы изложить. И язык этот, без всякого сомнения, был русским. Альтернативным русским, те же слова, но на другом, серьезном порядке, к пониманию которого у Стрельцова пока что не нашлось никакого ключа.

– А что студент? – не унимался второй.

– Его понимание произошедшего недостаточно. Им будем использована эта недостаточность, и будет действующей цепь для низкого давления потом. Если нет дверей, есть ли необходимость видеть выход? Будете предупреждены кого-нибудь, чтобы ни одна дверь не раскрывалась.

Стрельцов, прислонившись и держать за стену, медленно спустился шаг за шагом на первый этаж, слыша, как приближаются два далеких голоса. Сомнений не оставалось, что они шли от ректора, а речь касалась его, хотя такие сомнения его посещали. И хотя объективно речь могла идти о ком-то другом, мысли такие просто не помещались в тот момент у него в голове.

Выйдя на улицу, он, не упуская из поля зрения дверь в корпус, скрылся за черным «Мерседесом», продолжая выглядывать из-за его багажника.

Вскоре появились и те двое, что разговаривали на лестнице. Один невысокий, в черном пиджаке с красным галстуком и белой рубашкой, не лысый и не волосатый, не толстый и не худой, не грустный и не веселый – человек-загадка из русской сказки. В нем Стрельцов сразу узнал того чиновника, что приезжал в префектуру, когда он ходил туда с Еленой. Кажется, Натан Григорьевич? Почему он тогда решил, что он чиновник? Почему ему это не кажется сейчас? Контекст? Роль, удачно сыгранная для всех?

Второй попроще и поопределеннее. Серый костюм свободного покроя, темный с большими залысинами и несколько скошенным черепом. Можно было сказать, что он выполнял функции связного или посредника. Когда же неопределенный человек сел на заднее правое сиденье автомобиля, а тот за руль, показалось, что функции его намного шире, чем привиделось после первого впечатления.

Когда же Стрельцов уже решил, что ему не повезло, пассажир открыл стекло и высунул кисть руки, словно пытался пощупать воздух за бортом.

– План через выполнено если Столетов проявит результат. Вечность не есть дрёмность. Наблюдатель движется во втором времени, и мы, чтобы сохранить двусмысленность ситуации необходимы избегать метапозиции. Определеннность это провал.

Двигатель глухо заревел, и автомобиль медленно покатился к выходу из внутреннего двора в сторону массивных центральных ворот и Ленинского проспекта. Чтобы не выдать себя, Стрельцов в последний момент умудрился скрыться за одну из клумб, откуда с досадой наблюдал за уезжающим автомобилем.

Одна напасть быстро сменила другую, лишь только автомобиль миновал центральный въезд и скрылся за поворотом. Из дверей факультета выскочило семеро «младоцентрят» с тем, что додумались взять в руки: ножками от кресел, обрезками теплопроводных труб, шланг для подачи воздуха в отбойный молоток. Одни в состоянии помешательства кинулись туда, куда глаза глядели, но те, что поспокойнее, осмотрелись по сторонам.

– Вон эта тварь, что на Гену напала!

Тело не подвело Стрельцова. Кровь моментально прихлынула к ногам, чтобы быстрее бежать. Похолодевшими руками он взялся за край клумбы, поднялся, выпрямился и рванул в сторону, противоположную факультету.

– Лови! Лови!! – доносилось сзади.

Но Федор не слушал, только кровь пульсировала в ушах, задавая ритм движения. С каждым ударом сердца он делал два прыжка, равномерно распределяя силы для большой пробежки. Толпа не унималась. Слышалось то озорное улюлюканье, то удары кресельных ножек и цепей по водосточным трубам, то разъяренные крики тех, кто отстал. Они громче всех кричали «мочи!» или «убей!», останавливаясь и прислоняясь к стенам других корпусов, переводя дыхания и хлопая себя в грудь, чтобы продохнуть.

Хотя по логике Стрельцову следовало бежать в метро «Октябрьская», ноги несли его совсем в другую сторону. Сперва он обогнул четвертое строение, затем здание дочернего Института экотехнологий и инжиниринга, а потом резко повернул в сторону парка имени Горького, рассчитывая, что на прямой дистанции он лихо одолеет толпу, которая бежит скопом и мешает друг другу, постоянно локтеваясь.

Удивляясь своей прыти, он с лихвой преодолел два двухметровых забора, проломив один из них своим телом, затем обогнул здание заброшенных гаражей, похожее на шестеренку, и углубился в парк, полный редких деревьев и множества людей, рассчитывающих, что в эти первые октябрьские денечки не случится дождя. В какой-то момент он нашел достаточные заросли кустарника, в которых прятались щебечущие воробьи, упал на четвереньки и заполз по мокрой земле под-внутрь покрова яркой серебряной листвы, скрывшей его от глаз преследователей.

– Куда делась эта гнида?

– Туда побежал, походу!

– За мной!!!

Казалось, такое бывает только в кино. Иной раз не понятно: побегать им хочется или все же настигнуть свою цель? Выждав минут двадцать, Стрельцов вылез из укрытия и сел на край бордюра, ожидая, что его преследователи, хотя уставшие и изможденные, нападут на него с любой стороны. Но «младоцентрят» и след простыл.

Он достал из кармана обломки своего старенького смартфона. Именно сейчас он был бы очень кстати. Похлопав себя по карманам, Федор нашел гелиевую ручку. За неимением лучшего варианта, он расстегнул рубашку и прямо на теле написал фамилию, которую услышал от людей, вышедших из ректорской: «Столетов». Доверять карманному секретарю такую информацию он не стал – его ГЛОНАССом отслеживали. А следом номер машины, на которой они уехали – верный ровно настолько, насколько запомнил.

На ум не приходило ничего, что могло бы помочь, но фамилию Столетова он точно где-то слышал. Если этот человек участник некоторых событий, частью которых оказался лектор-фокусник в Доме культуры, все это смахивало на какой-то заговор, в который отказывался верить рассудок. Слишком путанным, нереальным и безвыигрышным он казался со стороны. Одна из тех историй, которую рассказывали агитаторы Могилевского, когда приходили в институт: всемирная паутина зла нависла над страной и готова воплотить свой зловещий план по порабощению, обнищанию и уничтожению народа, жертвой которой частным образом оказалась его мать, не интересовавшаяся политикой, не бедствующая и не замышлявшая зла.

– Столетов. Столетов. – повторял он тихо вслух.

В таком состоянии он и застал себя, когда сознание к нему вернулось.

Меж тем после всех этих испытаний необходимо было решать главные проблемы. А сидение на холодном мокром камне, который к тому же не указывал никаких направлений, не решало ровным счетом ничего.

Стрельцов уже поднялся на ноги и собрался идти в сторону метро, как к нему подошли парень и девушка немного младше него, разодетые в фирменные сине-серебряные футболки и брюки. В руках они несли несколько коробок.

– Здравствуйте! Не хотите узнать о том, как защитить свое здоровье с помощью нового фильтра с ионами серебра? – поинтересовалась девушка.

Что-то внутри, посаженное родителями в детстве где-то глубоко-глубоко вместе с воспитанием и понятиями о порядочности, изо всех сил заставляло его казаться вежливым и выслушать их спич. Что-то другое подсказывало, что отвечать отказом на такую вежливость даже неприлично и в какой-то мере стыдно. А третье говорило, что выслушать их проще, чем ответить внешне немотивированным отказом и мучаться угрызениями совести за то, что обидел вполне доброжелательных людей. Но он все равно отказался, хотя это вышло и непросто.

Эта парочка, словно деталь от какого-то невидимого механизма, который он сломал своим резким «нет», продолжала вращать зубами-зубцами, не цепляясь за такие же зубцы в его душе. Они еще шли за ним какое-то время, расписывая и удобную ручку, и долговечность, хотя Федор не только их не слушал, но и всячески им это демонстрировал. Все, что заполняло его голову в этот момент, сводилось к тому, что он выпал из механизма. Правда он не мог понять когда: когда выпал из цепочки «детсад-школа-вуз-работа-пенсия» или когда узнал о том, что кроличья нора намного глубже, чем казалась. И эта нора – вовсе не серебряный рудник, а нечто другое, более зловещее.

Домой он пришел уставший и совершенно выбившийся из сил. Но это не помешало ему плюхнуться в свое любимое кресло, включить компьютер и начать искать человека в светлом свитере по ключевым словам «август», «ультранормальность» и «лекция». Общий поиск ничего путного не показал, но в разделе поиска по новостям выпало несколько сообщений, относящихся к теме.

Как следовало из новостей, размещенных на непопулярных и сомнительных Интернет-газетах, о которых Федор даже не слышал, лекция «Ультранормальность и бесконечное множество» действительно проводилась. Ее читали в нескольких вузах с интервалом в один день, и посвящена она была ныне покойному европейскому философу Улафу Кенигу, о котором Стрельцов тоже раньше не слышал. Вел лекции Аркадий Горчаков, но он ли является человеком в светлом свитере, Федор не мог определить точно, так как на фотографиях, приложенных к новостям, изображался только переполненный зал, который, возможно, тоже взят из клипарта и не имеет никакого отношения к реальным лекциям.

Дальнейший поиск в Интернете по словам «Аркадий Горчаков» вывел его на серию фотографий, на которых отображался тот самый человек, с которым он мельком общался в префектуре, но выглядел он намного моложе и свежее. Тут же ссылки на биографию, из которой Федор почерпнул только то, что он известен в определенных политологических и философских кругах и имеет некоторое отношение к тому, что строится в стране последние тридцать три года. Что-то вроде гуманитарной инженерии, дизайна человека. Настолько далеки были планеты, с которых они пришли – он, московский студент в отставке из средней ныне неполной семьи хронически безработных, и Горчаков, человек, который разбирается в том, как утроена машина человеческого сознания, появившийся словно какой-нибудь масон из далекого Нового времени, затерянного в глубинах истории. Достаточно темного, чтобы не раскрывать свои тайны.

В тот момент, когда он сохранял картинки в отдельную папку на рабочем столе, в комнату без стука вошел брат-близнец. Он плюхнулся на кровать, и Федор боковым зрением увидел, что тот прижимает к правому виску компресс из мокрого кухонного полотенца, а левой потирает ушибленные ребра с левой стороны. Почему-то ему не хотелось знать, откуда у Ивана новые ушибы.

– Короче, когда менты берут, ты главное пасть не полощи. Вообще! – Брат попытался учить Федора тому, что ему вряд ли пригодилось бы, явно продолжая внутренний прерванный диалог с самим собой. – У них там телеги есть как личность в мусарнях устанавливать! А если преступление шишовое, а личность с ходу не установить, то они помурыжат и отвалят, разбираться по понятиям не будут. Ширата запашут и – в гноево.

– Мне последнее время кажется, что мы находимся в одной большой западне, сплетенной из слов. – произнес отвлеченно Федор.

Иван повернул голову и уставился на брата, но тот все еще смотрел в монитор, продолжая постить картинки из сообщества в социальных сетях к себе на стену, словно ничего в этом мире его не касается.

– Я пытался подумать о том, для чего нет слов, но не смог. Мои мысли ползут по нейронам только там, где есть дорога из слов. Это как поехать в другую страну, о которой ты никогда не слышал, куда нет дороги, куда не ведут указатели, о которой не напечатаны брошюры туроператорами, и вообще не знаешь, есть она или нет. Я пытался представить себе абстрактное дерево, но вспоминал какое угодно, только не абстрактное. Сперва я вспомнил дерево с дачи, потом из книжки по биологии за пятый класс, потом логотип «Ecosystems». Может мы и правда живем в какой-то сети, из которой нельзя выбраться, так как ее невозможно даже осознать. Ловушка таких масштабов, что ее немыслимо охватить разумом. И делаем, соответственно, только то, что можно сделать, хотя нам и кажется, что есть выбор. Если бы пришельцы посмотрели на нас из космоса, они наверняка решили бы, что мы – неживая материя, а не живые существа – просто потому что мы действуем по программе, подчиняясь законам природы так же как камни или ветер.

Брат-близнец отнял от головы компресс и приподнялся на локтях над кроватью.

– Что за дурь ты сегодня курил?

– Да ничего я не курил, – печально ответил Федор, – просто мы говорим с тобой на конкретном языке. Мы называем его русским или даже национальным. Но что такое русский национальный язык? Я тут зашел в Интернет и собрал кое-какую информацию. Русский язык – это то, что считает русским языком Национальный комитет по русскому языку. По большому счету, это один из русских диалектов, который описали, расписали правила, внесли в кодекс языка, отбросили все лишние смыслы у разных слов. И вот, не что-то живое, а вполне себе мертвый механизм, с помощью которого мы вполне конкретно выражаем точные мысли. Но кто решает, что подразумевать под каждым словом? Отнимая у нас дополнительные значения слов, эти люди крадут у нас возможность мыслить в других направлениях.

– Ты спятил что ли? Русский язык развивался тысячелетиями! Это великое наследие нашей нации!

– Если бы он «развивался», – Федор согнул пальцы «кавычками», – то почему он так изменился? Ты пробовал читать что-то на древнерусском? Я попробовал сегодня. Ничего не получилось! Во-первых, раньше каждая буква была как иероглиф: «аз», «буки», «веди». Не буква, а слово и образ! Сейчас весь алфавит стандартизирован до простых знаков, не означающих ничего, кроме самих себя. Многозначность утрачена в пользу точности передачи сообщения. Во-вторых, в языке появилось много того, чего никогда не было. Например, глаголы! Это руины языка. Мне говорили, но только сейчас я понимаю значения этих слов. То, что означает только само себя – мертво.

Иван поднялся с кровати и зашел за спину Федору, глянул, что такое он рассматривает в мониторе, и остался нависать над ним, упершись руками в бока.

– Походу это какая-то западная пропаганда.

– Пропаганда? – уточнил Федор.

– Чтобы развалить русскую нацию и испортить наш великий язык. Ты себя-то слышишь? Как вообще тебе в голову эта чушь могла прийти? Тебе мозги что ли где-то промыли? Когда национальное сознание русских пробудилось перед революцией, жиды то же самое говорили, чтобы уничтожить и споить русских!

– Ничего мне не промывали. Сам подумай! – продолжил Федор. – Когда я говорю какое-нибудь диалектическое слово, мне ставят двойку в школе. Это санкция. За что? За то, что я говорю на другом русском языке? Да. Нации не нужно, чтобы я вносил разносмыслицу в сказанное, и она меня наказывает. Но я ведь говорю по-русски! Можно ли вообще говорить неправильно? Если я что-то говорю, и если меня понимают, значит, коммуникация работает, я все сделал правильно, говорил правильно. А если так, то имеет ли кто-то право учить меня как говорить?

– Коверкая русский язык, ты предаешь свой народ!

– Можно ли предать народ? Допускает ли русский язык такую конструкцию? «Предать» это однокоренное слово слову «дать», «продать» и «отдать». А совершить эти действия можно только с вещественно-конкретным предметом. А народ предать нельзя. Это воображаемый объект.

Федор не видел Ивана, но спиной чувствовал, что у того нет никаких весомых аргументов, и он очень злится. Даже участилось дыхание, и стало весьма шумным, как перед нападением.

– Нация – не воображаемый объект!

Федор открыл одну из закладок в браузере. На странице Интернет-магазина висела книга Бенедикта Андерсена «Воображаемые сообщества».

– Я думал об этом, искал, и нашел эту книгу. Вот автор считает, что нация как воображаемый объект. И национальный язык – воображаемый объект. И национальная культура. И национальная история. И что до восемнадцатого века вообще не было никаких наций! Но было придумано слово, и нация появилась, и все вокруг как с ума посходили. Они убедили себя, что нации были всегда, чуть ли не с каменного века, что нация определяется по крови, что очередность углерода и кислорода в молекуле уже само по себе определяет какой ты нации. И все вокруг уверены, что так будет вечно. Ты хоть представляешь себе, какую власть получает человек, который может создавать и разрушать такие вещи? Он может щелчком пальцев отменить и нацию, и язык, и историю, и культуру. И ничего не будет!

– Да пошел ты нахер! – брякнул Иван.

Он не сильно толкнул Федора в затылок, развернулся и вышел из комнаты, оставив своего близнеца один на один с компьютером и невыносимой болью, симптомом того, что он не может поделиться этим ни с кем другим.

Выждав некоторое время, Федор вынул из стола старый сотовый телефон, настолько древний, что еще с кнопками, вставил туда свою sim-карту из смартфона и поставил на зарядку. Несколько минут хватило, чтобы трубка отображала готовый к набору номера интерфейс. Открыв другую закладку браузера – с нелегальной адресной базой – он быстро нашел адрес и телефон Аркадия Горчакова.

Сперва никто не поднимал трубку, потом послышался щелчок, и знакомый голос человека в светлом свитере произнес приветливое «Слушаю.». Стрельцов сбросил звонок.

Когда восторг от находки его отпустил, он снова включил сотовый телефон, открыл адресную книжку и нашел в ней номер Елены. Перед ним открылись новые возможности, которые он не хотел упускать.

Глава Е. Серендень

Карманный секретарь, подключившись к социальным базам и проведя кое-какую аналитику, предложил наиболее приемлемый вариант знакомства. Аркадий Горчаков оказался известен не только как предприниматель и глава попечительского совета фонда, разрабатывающего политические сценарии для Евразийского союза, но также и как частный благотворитель, помогающий детям, страдающим расстройствами речи.

Скачав с Интернета типовой план развития для небольших благотворительных проектов, в обилие расплодившихся под покровительством КПЦ, и переделав его на свой лад, Стрельцов созвонился с Горчаковым и договорился о встрече. На удивление Горчаков согласился его принять после своего приезда из Брюсселя, куда он в скором времени планировал отбыть. Это показалось странным, так как люди, настолько занятые своим делом, обычно весьма организованы, и не имеют лишней возможности лично встречаться со всеми вопрошающими и просящими.

Прошли еще три недели, прежде чем наступил тот заветный день, когда Горчаков должен был вернуться из Европы. Позвонив ему, Федор попал на его управляющую, которая долго и подробно расспрашивал его о целях предстоящего визита. И лишь троекратное упоминание о том, что подробности встречи уже давно оговорены с самим Горчаковым, и что вопрос касается только времени этой встречи, убедило управляющую назначить определенный день и час.

Все это время Стрельцов продолжал ходить по кабинетам с прошением восстановить его на курсе, но ректор и декан избегали встречи, а когда все-таки удавалось поймать их на рабочем месте, прикрывались новыми делами и заставляли его снова и снова переписывать свои заявления, нести копии различных документов и справок. Почему-то все дела, которые происходят по взаимному согласию, протекают быстро и без стопки бумаг. Здесь же восстановиться на факультете оказалось так же сложно, как и похоронить мать.

Отец продолжать пить, а Иван – постоянно выезжать в Петербург на дружеские матчи, после которых приезжал весь разбитый – и морально, и физически – залепленный если не пластырем, то скотчем. Ни одному, ни другому не было никакого дела до того, продолжает Федор учиться в вузе или отчислен. В этом смысле он оказался предоставлен сам себе: готовил себе еду настолько, насколько умел, а дни проводил в непрекращающейся борьбе с вузовской администрацией и встречах с Еленой, которые постепенно начали перерастать во что-то большее.

К тому моменту, когда настал день визита к Горчакову, Стрельцов уже подзабыл, зачем и почему он решился с ним встретиться. Это показалось странным, так как еще полмесяца назад Федор считал ситуацию крайне запутанной, и лишь вовлеченные и знающие люди, такие как Горчаков, достаточно беспристрастные и серьезные, смогли бы этот клубок распутать. Сейчас же, по прошествии некоторого времени, проблема не казалась очевидной и острой, а жизнь вроде даже как наладилась. И под этим «наладилась» он глубоко прочувствовал, что не только смирился со смертью матери, но и даже вроде как простил человека, которого до сих пор обвинял в ее смерти, а саму связь между его словесной эквилибристикой, больше похожей на колдовство, и ее смертью теперь считал чем-то несущественным, малозначащим и надуманным, как и предупреждал его Денис.

Лишь только голос управляющей на том конце провода стих и послышался обрыв связи, Федор отложил свой старый телефон на стол, а затем обхватил голову руками и потряс ее, надеясь привести себя в чувство.

Казалось, словно что-то перещелкнуло в голове, и это уже был не он, а другой Федор Стрельцов, и словно таких в голове было несколько – много! Одни давали обещания, других их не выполняли, третьи терпели боль утраты, а четвертые закрывали глаза на эту боль и делали вид, что ничего не произошло, пятые хотели Елену, а шестые уверяли, что она для них слишком красива и самостоятельна. И весь этот сменяющийся хоровод субличностей, пляшущий у него в голове, продолжал его метания, делая важным постоянно что-то другое, отвлекая от ранее стоящих целей, заставляя грустить о чем-то утраченном, проданном в хороводе теней, который он до сих пор считал собой, своей волей и своим решением.

Невыносимое чувство собственной лживости, которое он ощутил остро и пронзительно, нахлынуло на него вместе с бесконечной тоской по матери. Оно было таким сильным, что Федор в тот день залез в отцовские запасы и достал оттуда бутылку с самым крепким и самым темным алкоголем, какой там только хранился. Он напился так крепко и так неистово, что практически не помнил, как оказался на следующий день перед дверьми квартиры Горчакова с папкой проекта в руках. Возможно, еще одна субличность, растворенная где-то в глубине его мозга, которая никогда не теряла контроль над ситуацией, подняла его обмякшее тело и заставила идти на встречу.

Квартира Горчакова – огромный пентхаус классического здания, в котором ныне располагалась не очень популярная историческая библиотека. Связь Горчакова с библиотекой вызывала у Федора живой интерес. Не то сам Горчаков оказался таким эрудированным и образованным лишь из-за того, что проживал в здании библиотеки и постоянно пользовался ее услугами, или потому испытывал тягу к книжным переплетам, потому что знал истинную цену книге. Сам же Стрельцов бумажную книгу в руках уже давно не держал, и плохо помнил, чем она выгодно отличается от электронного планшета, содержащего объем всей этой библиотеки, но влезающий в самый малый карман рюкзака.

Перед тем как позвонить, он еще раз осмотрел себя с ног до головы и пролистал страницы в серебристой папке с распечатанным проектом. Конечно же, он не планировал запускать никакие благотворительные проекты, но вряд ли какой-то другой повод мог бы заинтересовать человека в светлом свитере. И уж точно не деятельность вредителей языка, о постоянном троллинге телепередач которых твердили в новостях с утра до вечера.

Сверить время можно просто глянув на экран сотового телефона, но по какой-то непонятной причине Стрельцов достал электронного секретаря.

– Мы вовремя?

– До мероприятия осталось шестнадцать минут, – уверенно произнесло устройство.

– А если мы не найдем у него ответа?

– Обратитесь в вашу службу технической поддержки.

Стрельцов фыркнул.

– Я же не робот!

– Если вы считаете, что проблема не решаема, возможно, вы недостаточно внимательно изучили лицензионное соглашение и инструкцию по применению, – невпопад констатировал iSecretary.

Стрельцов спрятал устройство в карман куртки и после некоторого промедления нажал на дверной звонок. Пространство за темной дубовой старинной дверью заполнилось щебетом летных птиц.

Шаги послышались только через полминуты, когда Стрельцов уже собирался уходить, убедив себя, что ошибся не только с дверью, но и с человеком, и с путем решения своих проблем, и, возможно, ошибся даже с собственными убеждениями. Это оказалась девушка лет двадцати пяти в деловом костюме и с необычной короткой стрижкой, окрашенной ассиметрично и даже несколько вызывающе.

– Добрый день, вы к Аркадию Борисовичу?

– Да, я по поводу моего проекта.

– Проходите, раздевайтесь, присаживайтесь. Вас пригласят.

За порогом начинался широкий коридор, ведущий в южную часть квартиры. Здесь было темно, и чтобы компенсировать этот недостаток, стояла светлая мебель – диван, стойка с цветами и небольшой гостевой шкафчик с набором вешалок. А под самым потолком висела плазменная панель ста тридцати дюймов по диагонали, показывающая новостной канал со всеми его атрибутами – от говорящей головы до бегущей строки котировок и информера погоды.

Переобувшись в гостевые тапочки, Федор сел в кресло.

– …после того, как правительственные войска перешли в наступление. – Диктор как на зло сделал паузу и что-то открутил мышкой на своем компьютере-суфлере. – Согласно военным экспертам, официальный Коломбо ставил целью военной операции разделить территорию, которую контролируют «Дети Серендипа», на две части – восток острова со столицей в Баттикалоа и север со столицей в Джафне, и таким образом нарушить снабжение сепаратистов.

Ситуация вокруг неудачного штурма Тринкомале, предпринятого правительственными войсками осложняется еще и тем, что этот город является столицей торговли серебром. Основные игроки на рынке драгоценных металлов поддерживают не только мятежные провинции и тамильских вождей, но и ряд просингальских партий. По некоторым данным и нынешний ланкийский президент – Васагама Перера – ставленник торговцев серебром. По этой причине этнический конфликт становится и остро политическим внутри сингальской правящей элиты.

Диктор исчез, а на экране появилась заставка, скомпонованная из кадров последней недели.

– Далее в программе, – прозвучал уверенный голос за кадром, – хаос и разрушение или культура? Пресс-служба ФСБ поделилась информацией о недавнем штурме call-центра, занимавшегося дозвонами в эфир и срывами теле- и радиопрограмм. Задержанные ими «тролли» не смогли объяснить, кто их нанял и какова цель темных организаторов.

Меж тем звонки не прекращаются. Есть и первые жертвы. На юге столицы пожарные не смогли потушить дом, сомневаясь в значении некоторых русских слов. Погибло тринадцать человек…

Новый сверхзвуковой авиалайнер Ту-244 рейса «Новосибирск-Пекин» разбился под Иркутском. В настоящий момент найден один из бортовых самописцев. Специально созданная лингвистическая экспертиза приступила к расшифровке сообщений. Нам стало известно, что капитан экипажа последние полчаса отдавал распоряжения матом.

Хотя численность населения Земли и достигло восьми миллиардов, его качество падает, считают сотрудники Евразийского института демографии, миграции и регионального развития. За последние сто лет количество народов сократилось на пятьсот и составило около трех тысяч семисот пятидесяти, а количество языков сократилось до двух тысяч. «Что это, если не этноцид и не лингвоцид?» – центральный вопрос традиционного доклада, который институт ежегодно готовит для парламентских слушаний, которые пройдут в конце недели.

Голос за кадром и далее продолжал перечислять новости экономики, политики и религии, но Федор с помощью найденного в складках дивана пульта убавил громкость до критического нуля.

Вскоре появилась и управляющая, маяться от безделья не пришлось.

– Проходите, Аркадий Борисович вас ждет.

Стрельцов поднялся и направился следом за девушкой сперва по темному коридору, поворачивающему вправо, затем через светлый зал с большим деревянным столом, покрытом скатертью и оборудованным фарфоровыми тарелками и серебряными приборами на восемь или десять персон. После приемной они прошли в домашнюю библиотеку – большую и просторную комнату, в которой рядами стояли металлические шкафы с автоматическими замками и стеклянными дверцами. Все они были одного размера и достигали в высоту метров трех. С северной стороны помещения, где находилось просторное задернутое плотными шторами окно, стояла клетка с зеленым попугаем таких размеров, каких Федор никогда не видел. Птица молчала, водя из стороны в сторону клювом, разглядывая гостя попеременно то одним глазом, то другим, и даже как бы несколько насмехаясь над тем, кто находился тут совершенно ни к месту.

Выше начинался следующий этаж, представленный в виде балкона, опоясывающего домашнюю библиотеку по периметру. Его украшали темные деревянные перила с узорами в виде львов, а за ними виднелись портреты размером едва ли меньше, чем плазма в коридоре. На них – вдающиеся и приметные лица не то дворянских родственников, не то исторических персонажей, но вполне возможно, что это были одни и те же люди, потому что сам Горчаков не казался простым человеком, случайно нашедшем свое место в истории каких-нибудь десять лет назад.

– Мне сказали, что вы хотели показать какой-то благотворительный проект, так как у вас нет некого causa sine qua non чтобы действовать. В каком-то смысле санкция. Вы с кем-то уже работали? – послышалось из-за книжных шкафов.

Федор скрутил папку в трубочку и решительно направился через стальные книжные ряды, чтобы увидеть благодетеля. Вскоре он нашел его в дальней половине библиотеки, где шкафы уже не стояли рядами, а образовывали вогнутый полукруг метров десять в диаметре. Горчаков стоял на высокой, выше человеческого роста, стремянке и перекладывал увесистые тома с полки на полку, словно выкладывал ими какой-то магический знак. На нем все так же был светлый свитер, хотя в квартире температура находилась на уровне двадцати двух. На шее уже не было того красно-серебристого платка, что Федор видел в префектуре.

Когда Стрельцов открыл рот, хозяин даже не повернулся к нему лицом, продолжая свое занятие.

– Как ваши дела?

– У меня нет дел. В обычном человеке много личностей, и у каждой личности свое дело. Поэтому дел много, и все они идут в разных направлениях. Поэтому мы и говорим: «Как дела». У меня дело одно, и все подчинено этому делу. И оно в порядке. Вы кажетесь мне знакомым.

– Мы виделись с вами в префектуре.

– Едва ли это важно, но я вас помню. Ваша деятельность неординарна в обоих смыслах – и как неорганизованна, и как выдающаяся. Ну, вы меня понимаете? Я правильно полагаю, что благотворительность тут ни при чем?

Федор опустил глаза.

– По тому, как вы держите папку можно догадаться, – продолжил Горчаков.

– То, о чем мы говорили. У меня проблема, но я не знаю, как начать.

– Вербализуйте как-нибудь.

Стрельцов огляделся. Рядом стоял один из тех стульев, что стояли вокруг гостиного стола в предыдущей комнате, а на нем – несколько книг по нарративологии. Он аккуратно спустил книги на пол, и сам аккуратно сел на него, стараясь не привлекать внимание излишним шумом.

– Аркадий Борисович, – Тут он понял, как удачно девушка повторяла раз за разом его имя и отчество в коридоре. – Я подозреваю, что есть люди, которые что-то делают с русским языком. И. они пытаются с его помощью чего-то добиться. Буквально сейчас в новостях я слышал, что они снимают целые call-центры чтобы названивать на разные передачи. И еще я видел в Интернете что они делают. И все это выглядит сперва как шутка, но у этой шутки есть последствия. и в моей семье есть последствия. И меня еще из вуза прогнали за то, что я пытался разобраться, кто это все организует.

Горчаков повернул голову, и их глаза наконец-то пересеклись.

– Я так понимаю, молодой человек, у вас не хватает возможностей, чтобы передать вашу мысль? А у ваших друзей слова были.

– Это непросто. А вы знаете моих друзей?

– Некоторых уже знаю, – произнес он тихо. А потом вернулся к основной теме: – Создаваемый ими язык устроен так, чтобы вы не могли разрушить его силами их собственного языка. В каком-то смысле это шедеврально. Clari viri, с которыми вам приходится находиться в контрагенции, весьма изящны в своем творении. Так же как Марксу не удалось убедительно критиковать Иммануила Канта в его трансценденциях лишь из-за того, что язык Канта не предназначен для критики языка Канта.

– Так вы их знаете?

– Лично мы не встречались, но их деятельность мне знакома и понятна, – несколько обреченно произнес Горчаков, продолжив расставлять книги.

– И вы знаете, как им помешать?

– Вы полагаете, им стоит мешать?

– Но ведь гибнут люди! У них есть мужья, жены, дети. сыновья.

– Если бороться со смертью, вы не добьетесь особого успеха, уверяю. – Горчаков поставил тяжелый том на полку, пригляделся, и переставил его правее. – Cessante causa, cessat effectus. Необходимо искать причины, чтобы не было негативных эффектов. А причины вы не поймете, потому что не понимаете до конца механику их машины, той самой, что они строят. Я могу вам сказать, что конечная цель это власть, но для вас это окажется непонятным. Дело ведь не в президентстве или министрах. Все эти должности ничего не значат, если машина, которую они все собирают и строят, в определенном смысле, гниет в гараже истории.

Федор заерзал на стуле, хотя тут же поймал себя на мысли, что это нервное.

– Боюсь, я не совсем понимаю. Разве захват власти не является самоцелью?

– Случайная власть ненормальна, и она быстро уходит из рук, если ты живешь в современности. Те, кто заинтересован остаться в истории на века и передать свою власть не случайному неподготовленному к этому сыну, а продлить владение ею через поколения, тот должен покончить с современностью в себе и вернуться в историю, приступить к историческому творчеству и ставить загоризонтные цели, которые переживут и его, и его детей, и внуков. Сейчас у нас нет никакой цели. Дракон четверть века собирал ресурсы для мобилизации и прорыва, но так и не предложил никакой цели для страны как архитектурного сооружения и для нас как для общества. Разумеется, nil inultum remanebit, и мы будем наказаны за ошибки и нерасторопность Дракона. Но это же и разумная возможность предложить выход. Ну вы знаете, хак. Так же как слово «хакер», но в изначальном значении. Найти вероломное и прямое решение для сложной инженерной проблемы. В нашем случае – социально-инженерной.

– А причем тут русский язык? Лекции? И эти дозвоны?

– А сами вы что считаете?

Стрельцов сперва инстинктивно пожал плечами, словно встал в защитную стойку, но спустя секунду уже решил, что это лишнее, автоматика. Ведь он думал об этом последние месяцы и даже самонадеянно посчитал, что знает ответ.

– Я не уверен, но у меня есть версия.

– Какая?

– Недавно мне в руки попал iSec моей матери. Там с ним что-то не в порядке. И он постоянно делает вид, словно я такое же устройство. Машина, если хотите.

– Очень хорошо.

– Мне, конечно, плевать какой ерундой его прошили, но это навело меня на мысли. Нехорошие, – Федор сделал паузу, чтобы перевести дух. Он чувствовал, что если не выскажет то, что скопилось у него в голове, он навсегда утратит плоды своих размышлений. Словно иллюзия, случайный морок слов перестанет иметь значение, как только он забудет порядок этих самых слов. – Словно мы все думаем, что мы живые люди, и что у нас есть своя воля. Но на самом деле это обман. Это может странным показаться. Но человек это автомат. И если бы были какие-то разумные существа, и если бы они взглянули на нас сверху вниз, то увидели бы, что мы, словно камни, подчиняемся каким-то законам природы, а сами по себе ничего не решаем. И даже решили бы, что на Земле нет разумной жизни.

– А язык? – уточнил Горчаков, перекладывая двухтомник поздних публикаций Абрагама ибн-Изра.

– А если человек машина, то язык – его программный код. Как в компьютере. Нельзя вставить какой-нибудь тэг в блог, которого не существует в компьютерном языке. Компьютеры его просто не поймут и сочтут мусором. Так же и человек, как машина, может понимать только коды языка. И если в языке нет каких-то слов, то и понятий, которые они скрывают, не существуют. А если в языке есть коды явлений, которых нет в природе, они все равно существуют у человека в голове.

Горчаков второй раз повернулся к нему лицом, но ничего не ответил. Только пристально посмотрел ему в глаза и улыбнулся неожиданной и несколько снисходительной улыбкой.

Федор не знал что говорить, но потом он почувствовал в себе силы и продолжил проговаривать все, что в нем накипело, и чем он не мог поделиться ни с кем из своей родни. Даже с отцом, хотя тот и был по образованию лингвистом.

– А если у человека все равно, что в голове – реальность ли, иллюзия ли – он все равно может действовать только теми каналами, которые проложены его языком, а то, о чем не сказано ни слова, он мыслить не может. – Федор оторвал глаза от пола и поднял их на Горчакова, который уже перестал складывать книги и, казалось, весьма вдумчиво разглядывал его. – И эти люди создают новые каналы в наших головах, а может даже и вычеркивают те, которые им не нужны, чтобы мы думали так, а не этак.

– Чтобы что-то забылось, потребуется целое поколение.

– Да, может так показаться. Но когда началась революция в Черноруссии, мы как-то очень быстро забыли, что мы и чернорусы – братские народы. Достаточно новости посмотреть: разгром, гражданская война, русские националисты едут воевать против их лидера, другие говорят, что он истинный националист, а против него ведет войну Запад. Мой брат даже собирался ехать воевать. Герилья. националистический интернационал. Да и то, что мы братские народы, возможно, тоже. социальный конструкт.

– И что?

– Я думаю как в потоке внешних раздражителей, среди которых обычно воспринимается лишь те, что укладываются в уже имеющихся у меня или у вас путях слов; не потерять остальную информацию. Ту, что обычно бессознательно отбрасывают. Я думал, что достаточно прозорлив, чтобы мной не могли так безбожно манипулировать, а меня огрели самым бессовестным способом, еще и убив родных. Я в тупике. Не знаю куда идти. Кого спрашивать.

Аркадий Борисович неторопливо спустился по лестнице вниз, взял ее за поручни и потянул вправо. Сперва это казалось незаметным, но лестница крепилась к рельсам внизу и наверху полукруглого книжного стеллажа, которые позволяли перекатывать ее по всей площади получать доступ практически к каждой из полок и каждой из книг.

Передвинув ее на два метра по кругу, Горчаков снова взобрался на нее еще выше обычного и, после непродолжительных поисков, вынул небольшой коричневый томик, который отдал Стрельцову.

– У тебя есть редкое свойство, которое я не наблюдал довольно давно, – по-отечески тихо и спокойно произнес он. – Да, на восприятие влияют привычные структурные клише, установки, оценки, чувства и конформизм по отношению к общепринятым взглядам и мнениям. Но для того чтобы видеть plus ultra. ну то есть дальше предела. нужно нечто большее, чем просто наблюдательность.

– Дедукция?

– Едва ли это дедуктивность. Не думаю, что наша цель в reductio ad absurdum. – Горчаков снова спустился, передвинул лестницу и взобрался по ней на самый верх, почти до самого балкона второго этажа. – Дедуктивность основана на том, что частное положение логическим путём выводится из общего. А то, о чем мы говорим. Некоторые считают, что это серендипность. Умение по частностям восстанавливать общую картину путем откровения. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

Стрельцов сперва на автомате отрицательно покачал головой, и лишь пару секунд спустя почувствовал, что начинает постепенно улавливать смысл. Во всяком случае, то странное чувство, словно звон в голове, которое появлялось у него накануне странных даже для него самого заключений, уже не казался причудой психики или даже ненормальностью. И Горчаков оказался единственным человеком, с которым можно было обсудить все это, хотя едва ли его можно назвать доброжелателем, не то что другом или сторонником.

– …хотя я не очень люблю термин «серендипность». Будем считать это моим частным предрассудком. Sic volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas. Хотя для моей позиции есть достаточное основание, основанное на заключениях, обсуждать которые нет ни смысла, ни времени. Если бы вам было интересно, как я бы назвал этот, как вы говорите, «путь слов», то я назвал бы его «ультранормальностью». Возвышающе-предельной нормальностью, если с латыни. И этот принцип действует в обе стороны, если вы понимаете.

– Се-рен-дип-ность, – произнес вслух Федор Стрельцов. – Никогда не сталкивался, хотя отец водил меня как-то к психотерапевту.

Аркадий Борисович рассмеялся.

– Психотерапия ни при чем! – Человек в светлом свитере кивнул в сторону книги, что Федор продолжал держать в руках, даже не удосужившись разглядеть.

Она представляла собой средних размеров печатное издание с непривлекательной обложкой без картинки и крупным невыразительным заглавием «Шарле Нодье. Вопросы литературной законности», выполненном подозрительно неаккуратным топорным шрифтом, каким часто делали заголовки в советское время. Во всяком случае, именно такие книги заполняли шкафы в кабинете его отца, и казалось странным, что он вообще проявляет к ним какой-то нерыночный интерес.

Открыв по закладке, он натолкнулся на притчу о трех принцах из Серендипа, в которых не то по какой-то программе, внедренной родителями и отложившейся у него в голове, не то по своему наитию узнал себя и своих братьев.

«Три принца, покинувшие пределы своих владений, прибыли в государство, которым правил могущественный император по имени Бехрам. На пути в столицу империи они встретили погонщика, который потерял одного из своих верблюдов; погонщик спросил принцев, не видели ли они случайно пропавшее животное? Юные принцы, которым попадались на дороге следы, похожие на верблюжьи, отвечали, что видели, причем для вящей убедительности старший из принцев поинтересовался, не кривой ли тот верблюд, второй, перебив брата, сказал, что у верблюда не хватает одного зуба, а младший добавил, что верблюд хром. Погонщик узнал своего верблюда, поблагодарил принцев и, обрадованный их словами, отправился на поиски по дороге, которую они ему указали. Он проехал целых двадцать миль, но верблюда не нашел. Опечаленный, двинулся он в обратный путь и назавтра снова повстречал принцев; они отдыхали под чинарой близ живописного источника. Погонщик пожаловался, что долго искал, но так и не нашел потерянного верблюда. „И хотя вы назвали мне все его приметы, – сказал он, – я не могу отделаться от мысли, что вы посмеялись надо мной“. Старший из принцев отвечал ему: „По названным приметам вы сами можете судить, собирались ли мы смеяться, над вами, а чтобы у вас не осталось сомнений, я спрошу у вас, не гружен ли ваш верблюд маслом и медом?“ – „А я, – вступил в разговор второй брат, – скажу вам, что на вашем верблюде ехала женщина“. – „И что женщина эта в тягости, – добавил третий брат, – судите же сами, обманываем мы вас или нет“. Услыхав эти речи, погонщик подумал, что принцы украли его верблюда.

Он решил обратиться за помощью к судье и, как только принцы въехали в столицу, обвинил их в краже. Судья приказал взять их под стражу и начал разбирательство. Император, узнав, что обвиняемые – юноши благородной наружности и, судя по всему, знатного происхождения, повелел привести их к себе; призвал он также и погонщика, чтобы услышать от него, как было дело. Погонщик рассказал все, что знал, и император, сочтя принцев виновными, обратился к ним с такой речью: „Вы заслуживаете казни, но я милосерден и подарю вам жизнь, если вы вернете украденного верблюда, если же вы этого не сделаете, вас ждет позорная смерть“. – „Государь, – отвечали принцы, – мы странствуем по свету, дабы узнать обычаи и нравы разных народов; мы начали с вашей страны и на дороге встретили погонщика, который спросил нас, не видали ли мы случайно верблюда, которого он потерял. Хотя мы не видели верблюда, мы в шутку ответили, что видели, а чтобы погонщик поверил, перечислили ему приметы потерянного животного. Не найдя верблюда, погонщик решил, что мы его украли, и потому мы оказались в тюрьме. Вот, государь, как было дело, и если это ложь, мы готовы умереть самой позорной смертью“. Император, не в силах поверить, что принцы могли так точно угадать приметы верблюда, сказал: „Вы не колдуны, и раз вы так точно назвали шесть примет верблюда, значит, вы его украли; выбирайте одно из двух: либо вы вернете верблюда, либо умрете“. Сказав это, он приказал отвести принцев в тюрьму и закончить разбирательство.

Тем временем сосед погонщика нашел заблудившегося верблюда и привел его к хозяину. Погонщик очень обрадовался верблюду, но устыдился, что юноши страдают без вины из-за его навета; он бросился к императору и стал умолять его отпустить пленников. Император тотчас отдал приказ об их освобождении; призвав принцев во дворец, он сказал, что рад убедиться в их невиновности и очень сожалеет, что обошелся с ними так сурово. Затем он пожелал узнать, как удалось принцам так точно описать животное, которого они никогда не видели. Старший сказал: „Я понял, государь, что верблюд крив, потому что скверная трава по одну сторону дороги, которой он шел незадолго до нас, была вся выщипана, а гораздо более густая и сочная трава по другую сторону дороги осталась нетронутой; вот я и решил, что у верблюда только один глаз, иначе он никогда не променял бы хорошую траву на дурную“. Средний принц прервал его. „Я, государь, – сказал он, – понял, что у верблюда не хватает одного зуба, потому что он на каждом шагу оставлял непережеванные пучки травы, по длине совпадающие с зубом этого животного“. „А я, – сказал третий брат, – понял, что верблюд хром, потому что следы от одного из копыт не такие глубокие, как от остальных“. Ответы принцев пришлись императору по душе; ему стало любопытно узнать продолжение истории. Старший принц сказал: „Я понял, государь, что верблюд гружен маслом и медом, потому что справа вдоль дороги сновало множество муравьев, лакомых до жира, а слева летали тучи мух, обожающих мед“. Средний продолжал:' „Я, государь, понял, что на верблюде ехала женщина, потому что в том месте, где верблюд опустился на колени, остался след женской туфельки и маленькая лужица; по резкому неприятному запаху женской мочи я догадался, откуда она“. „А я, – сказал младший, – решил, что женщина эта в тягости, потому что заметил на песке отпечатки ее ладоней – только очень располневшая женщина будет, вставая, опираться на руки“. Император обласкал принцев, пригласил их погостить в его стране подольше, поселил их во дворце и всякий день виделся и беседовал с ними».

Стрельцов заложил страницу с притчей, закрыл книгу и отложил ее в кучу с другими, расположенным рядом с тем стулом, на котором он сидел. Серендипность? Ультранормальность? Философия Улафа Кёнига? Все это ему, человеку с металлургическими наклонностями, казалось далеким и непривычным, а по большому счету, и ничего не говорящим. Больше всего его волновали люди, которые могли использовать в своих утилитарных целях то, о чем он только догадывался, а его собеседник только насмехался.

Федор взглянул на Горчакова. Тот продолжал перекладывать книги с полки на полку, меняя их порядок по одному ему известной схеме. Впрочем, теперь книги стояли плотнее и выглядели весьма изящно.

– Аркадий Борисович, а что с теми людьми?

– А вы сами как думаете? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Я думаю, что они скрываются.

– Очень хорошо!

– Но не просто скрываются, – продолжил Стрельцов. – Они скрываются у всех на виду. Потому что.

– Почему?

– Потому что нет слова, чтобы назвать их одним сообществом!

От неожиданной догадки Федор даже подскочил на своем стуле, а потом инстинктивно закрыл рот руками чтобы, видимо, не сказать лишнего, чего он сам еще не успел додумать.

– То есть сообщество существует, если его можно назвать. «Секта», «масоны», «корпорация», «партия». Но если названия нет, то ни они сами, ни кто-то другой не могут назвать их одним словом, и потому они как бы даже не существуют. Словно никто не может дать на них ссылку – как в Интернете. Никто не подает знак, а значит, никакой знак не может быть истолкован так, словно они существуют как сообщество, у которого есть состав, язык, цели, планы и ресурсы. и они не индексируются коллективным сознанием, как не индексируются в Интернете сайты, на которые никто не ссылается!

– Можно же назвать любым произвольным словом тогда? – провокационно заметил Горчаков, отрывая от пола «Критику чистого разума».

– Нельзя. Потому что. Потому что новое слово будет ничем не лучше других, а потому ничего не будет значить.

От некой туманности в рассуждениях Аркадий Борисович сморщился, а потом, после некоторых раздумий, просто пожал плечами и поставил книгу на одну из полок.

– Твое выдающееся свойство позволило тебе понять главное, – после некоторой паузы произнес Горчаков. – Язык это первоструктура. И человек видит только то, о чем может сказать, а, как известно, описать неописуемое нельзя. И оно не существует в пределах этого мира. Разве что в виде какого-нибудь чуда. Tertium non datur. А чудо есть не что иное, как проявление законов другого мира в пределах нашего. Реальная власть – это взаимодействие с первоструктурой. За каждым измененным словом идет целая волна изменений, затрагивающих самые разные стороны нашего общества. И потому тот, кто обладает реальной властью, не может не владеть какими-то инструментами работы с первоструктурой.

Человек в свитере поднес руку к одной из книг, помедлил немного, а потом толкнул ее указательным пальцем, после чего она наклонилась и толкнула другую книгу, а та следующую, приводя в движение огромный механизм, который раньше не замечал Федор. Книги толкали следующие, словно костяшки домино, принимая другое положение – где-то горизонтальное, где-то наклонное – сохраняя и передавая импульс движения. Когда последняя книга повалилась на бок, оказалось, что так, в состоянии хаоса и беспорядка полки с книгами выглядят намного внушительнее и сокровеннее, чем когда они находились в порядке.

– Люди, с которыми ты столкнулся, нашли возможность получить в руки очень мощный инструмент. Не думаю, что кто-то еще в нашей стране владеет чем-то подобным. И заметь, это не армия и не флот, не космические войска, не террористы-фанатики, не группа известных политиков и не интеллигенция. Они вообще никто. – Горчаков спустился по лестнице на уровень пола, а потом скрестил руки на груди и прислонился спиной к алюминиевым ступенькам. – Я не знаю, как они его получили. Можно сказать, этот инструмент sui generis. Этакий диск из Небры или даже антикитерский механизм. Набрели они на него случайно или получили от тех, кто потратил всю свою жизнь в тайных поисках истины – мне не ведомо. Неизвестно мне и то, можно ли противопоставить что-то их усилиям или нет. Но если ты считаешь, что их необходимо привести к ответу за нечто, я помогу тебе.

– А зачем тогда все это? – Федор развел руками, но правой указал все же в сторону коридора, откуда еще доносились сообщения новостного канала. – Зачем названивать по телеканалам и срывать передачи?

– Возможно, они считают, что строить параллельный язык и «пересаживать» на него людей слишком долго, – Горчаков заложил руки в карманы, словно пытался нащупать там новые идеи и догадки. – Электоральный цикл подходит к концу. Проще разрушить уже имеющийся язык, а потом предложить им новый, который все примут как спасение. Ведь стоящего на месте проще обогнать, чем бегущего. Вот они и останавливают. Зато когда Дракон уйдет вместе со старым языком, новый язык позволит создать новую политическую реальность, где не будет этих старых советских пережитков вроде «решить вопрос», «подготовить предложение», «согласовать с общественностью». Сейчас мы живем на обломках старого советского языка. Новый не написан, потому мы не видим будущего – не можем им это будущее выразить. И это понятно. Сказка заканчивается только сейчас.

– Они должны ответить! Надо их как-то разоблачить.

– Можешь попробовать, но у меня нет языка для их разоблачения. Уверен, и у вас его тоже нету. Да и для начала их надо как-то назвать. А назвать их можно только после того, как концептуализировать. Это интересная задача. Выборы-то через три месяца. Потом они обретут власть над всем, включая и политический дискурс. После этого ваши разговоры о заговорах никому не будут интересны, так как о заговоре и так все узнают. И даже не станут считать таковым. Как вы сами заметили, человек это машина, а язык – программный код. Поэтому нормально это то, что функционирует согласно предписанному коду, даже если это какое-то социальное извращение. Начнете поднимать вопрос не вовремя и без цели, окажетесь в лучшем случае в дурдоме. Хотя, если человека машина, вряд ли ему нужен психолог, скорее тогда уж инженер. А для починки языка необходим техник.

– Но должны же быть слабые места! Если они не называют себя никак, как же они называют друг друга?

Горчаков рассмеялся.

– Кстати, они эту проблему решили очень изящно. Вы правы, самоназвание важно чтобы сохранять идентичность, но как сохранить идентичность, не выдав себя самоназванием? Они начали называть друг друга «мы», и используют это слово только в этом значении. Когда им необходимо подчеркнуть связь себя с кем-то не из их круга, они говорят «я и вы». Таким образом соблюдается идентичность, но произнесенное ими «мы» для постороннего человека ничего нового не скажет, и уж тем более – об их криптоединстве. Но это всего лишь causa privata, а не преступление. Ничто не может быть решено.

– Но вы понимаете, что это неправильно?

– Это правильно настолько, насколько и неправильно. Просто таково положение вещей. Их дело я понимаю, и их мотивы мне понятны, но оно противоречит моим целям, поэтому я вам помогу, – решительно произнес Горчаков. – Вы ведь за этим пришли? За помощью. А я, так уж получилось, знаю как вам помочь.

– Я всего лишь безродный натурал. Едва ли я смогу справиться один.

– Подчеркивая это, вы лишь показываете, что понимаете вашу основную проблему. У вас нет влиятельных родственников, то есть вы не принадлежите к какой-то политической или экономической корпорации, а то, что вы натурал, означает, что неродственными связями вы с этими корпорациями тоже не связаны. И это понятно. Человеку, не вовлеченному в определенные среды, тяжело обрести общий язык с теми, кто мыслит другими, как вы говорите, «путями языка». Я свяжу вас с нужными корпорациями, дав вам язык. Ну не язык, так, парочку заклинаний.

Он отошел от лестницы, передвинул пару книжек и извлек из глубины шкафа небольшой планшетный компьютер. Он быстрыми движениями открыл его, ввел код и ловко застучал пальцами по планшету, набирая короткие предложения. Федор так и не решился подойти и заглянуть на экран, но внутренне он чувствовал, что хотя бы полдела сделано: двери, которые казались наглухо запечатанными, теперь заскрипели.

– Во-первых, я пришлю вам ключевые фразы того языка, на котором вы сможете говорить с теми, кто знает о происходящем больше нас с вами. Как только почувствуете, что утрачиваете понимание, вставляйте ситуативно одну из них, и восстановите презумционное единство.

– Спасибо.

– Своими каналами мы распространим информацию о том, что вы внебрачный сын замминистра Сивцова. Это Минкульт.

– Его в новостях часто показывают.

– Думаю, эта иллюзия поможет вам хотя бы примкнуть к определенным кругам. Но не упорствуйте. Если обман раскроется, последствия будут печальны. Поэтому все должны быть заинтересованы, чтобы воспринимать status quo, а не рыться в грязном белье. Если начнете избегать разговоров об отце, остальное сыграет вам на руку. Вы даже не представляете, сколько дверей открывает «Хава нагила» на рингтоне. Так что держитесь уверенно и дайте мне ваш идентификатор.

Стрельцов вынул из внутреннего кармана куртки электронный секретарь, включил его и ввел адрес с клавиатуры. Горчаков переписал номер и утвердительно кивнул головой.

Буквально через секунду на экране секретаря появились заветные десять фраз, которые, по словам Горчакова, дадут ему язык для разговора не только с партийными боссами и префектами, но и даже самим Столетовым:

Без комментариев.

Это вопрос перераспределения полномочий между федеральным центром и регионами.

Это неотъемлемая часть нашей культуры.

Решим вопрос согласно установленной процедуре.

Мы действуем строго в правовом поле.

Это вызовет недовольство определенных кругов.

Мы подготовим публичное заявление.

Не может не вызывать озабоченность.

Заниматься политическим шантажом.

Мы призываем к диалогу.

Глава Ж. Переличие участников

Когда Федор проснулся на следующий день, все произошедшее вчера показалось ему сном, лишенным своего содержания и хотя бы элементарного смысла. Еще месяца четыре назад, если ему кто сказал бы, что одиннадцать фраз, сотканных из распространенных политических клише, смогут открыть ему двери в кабинет Столетова, он поднял бы его на смех. Вчера же он словно погрузился в другую реальность, где все могло оказаться равно возможным и доступным, старые страхи отступили, и перед ним открывались разные пути, для путешествия по которым наличие или отсутствие формального образования не играли особой роли. И даже больше, само образование – роль. Словно он вышел за заборы, нагроможденные языком.

А сейчас наступало похмелье.

Карманный секретарь лежал на столе аккурат в изголовье его кровати, но Стрельцову не хватало сил подняться и протянуть руку. Общая усталость, под которой он подозревал депрессию после гибели матери и исключения из вуза, накатывалась с самого утра и отпускала его только ближе к вечеру, когда снова приходилось ложиться спать.

В этом смысле Горчаков совершил чудо: он словно применил законы одного мира в другом – так, как и описывал чудеса. Энергия, захлестнувшая Федора после их встречи, еще теплилась где-то в потайных карманах его сознания и в глубине его мышц, но он продолжал беречь ее, опасаясь растратить по пустякам.

– Мне необходимо встретиться со Столетовым, – произнес Стрельцов настолько громко, насколько необходимо для iSec. – Доступ к Столетову ограничен определенным уровнем общественной значимости, которую я сейчас не смогу достичь. Любые мои попытки связаться с ним напрямую потерпят неудачу. Как мне лучше поступить?

– Согласен ли ты потерять два пальца? – уточнил электронный секретарь.

– Конечно же нет!

– Имеется ли у тебя в наличие автомобиль ВАЗ 2106 цвета мокрого асфальта 1979 года выпуска?

– Что за бред? Какой еще мокрый асфальт? Конечно же нету!

Устройство стихло на несколько секунд, а потом выплюнуло:

– Добейся встречи с объектом в контексте, который допускает и ваш и его уровень общественной значимости.

Стрельцов неторопливо поднялся с кровати, медленно переваривая услышанное. Не то чтобы оно было каким-то откровением или сложным расчетом, просто Федор сам от себя не ожидал, что не сможет придумать такое простое и очевидное решение. Словно часть мозга, которой он и сам дошел бы до этой несложной мысли, он ампутировал и поместил в металлическую коробочку с электроникой, которая начала думать за него. Но даже и разочаровав сам себя, он не включил голову, а предпочел снова спросить у безмозглого механизма.

– Что же это может быть?

– Люди с различным уровнем общественной значимости время от времени принимают участие в мероприятиях, чью общественную значимость необходимо поднять в целях достижения определенных целей. Происходит своего рода делегация общественной значимости от субъекта объекту. Некоторые из этих мероприятий могут предполагать участников, связанных узкопрофессиональной средой или определенным родом деятельности, вообще не обладающих общественной значимостью.

Федор, по своему обыкновению закутавшись с ног до головы в одеяло, включил компьютер. Вскоре загорелись огоньки беспроводной связи и небольшой диод карманного секретаря замигал, означая, что получил выход в Интернет. В этот момент включился и экран большого компьютера.

– Найди мне что-нибудь похожее.

На рабочем столе Windows Prana открылся браузер, а в нем несколько вкладок с сайтами, усыпанными баннерами и ссылками на элементы электронного правительства и даже на персональный сайт Дракона. Одна из вкладок привлекла его внимание. На белом фоне сайта, выполненного в стиле вычурного минимализма, красовался анонс круглого стола благотворительных организаций о перспективах поддержки людей с ограниченными возможностями. Встреча должна состояться сегодня, и в описании не было ограничений на то, до какого времени можно регистрироваться.

Взгляд Федора скользнул вправо, туда, где лежала металлическая пластинка iSec, и тут он увидел, что устройство придавливает вчерашнюю папку, которую он носил Горчакову, чтобы выдать себя за участника благотворительного движения.

– Связанные определенным родом занятий, говоришь? – произнес Федор риторический вопрос вслух. – Заполни мне форму участия в круглом столе и распечатай как туда доехать.

В углу комнаты медленно зашелестел принтер, а карманный секретарь одобрительно запищал.

Мероприятие проходило в одном из корпусов Государственного социального университета к югу от Сада Будущего и Яузы. Хотя оно не казалось ни знаковым, ни политическим, вход в корпус окружала плотная толпа народу с плакатами «Долой Дракона» или «Вернем образование народу», чаще всего вырванные из контекста, а потому бессмысленные и понятные только их квакерам лозунги. Всего около двухсот человек, недовольных не то круглым столом, не то действиями руководства вуза. А вот плакат «Game over» бросался в глаза не сразу. Теперь ясно кто все организовал.

За последние два месяца протестов стало больше. Кое-кто сравнивал их с протестами двенадцатилетней давности, когда Дракон пошел на третий срок. Мало кто уже помнил события тех дней, да и у человека всегда очень короткая политическая память. Лишь только сейчас на улицах стало слишком много либералов, забывших гражданскую войну на Украине, Черноруссии или какой-нибудь далекой Шри-Ланке, якшающихся с националистами и радикалами, торгующими политической свободой.

Один из протестующих даже всучил Стрельцову листовку с призывами, из которой он так и не понял, что конкретно не достает собравшимся, и чем они конкретно недовольны по жизни.

На входе в потрепанный и полуразрушенный корпус охранник сразу сориентировал куда идти: круглый стол проходил на втором этаже в одной из штатных аудиторий.

Когда он оказался у дверей, еще ничего не началось. Участники толпились на пункте регистрации. Часть из них, по-видимому местные студенты, образовав достаточно плотный и многочисленный круг, обсуждали появится ли Столетов, или, как это принято среди крупных чиновников и важных людей, просто продекларировал свое намерение посетить мероприятие столь некрасивым образом.

Большинство собравшихся едва ли закончили вуз, но Федор не торопился делать выводы о том, почему они здесь. Кого-то, видимо, нагнали «младоцентрята», как они делали это на партийных мероприятиях у него в МИСиС – и среди тех, кто толпился в коридоре, действительно было много тех, кто носил белые футболки с крестами. Другие, судя по всему, сами учатся в РГСУ, и просто не хотели бы упустить возможность промелькнуть перед глазами Столетова и уместно заданным вопросом не выпросить себе карьерное будущее.

Очередь Стрельцова подошла не быстро. Когда женщина в темно-синем костюме и прокуренным лицом, разложившая на столе бумаги, подняла глаза и посмотрела на Федора через толстенные очки, ему показалось, что та видит его насквозь, и никакие «пути слов», папки с наспех распечатанными проектами и увещевания Горчакова не смогут обмануть этот упорный взгляд. Впрочем, он как-то умудрился открыть рот и пробормотать:

– Я сегодня регистрировался.

– Если сегодня, то извините, – грубовато ответила она прокуренным голосом. – Регистрацию закончили еще вчера. Следующий.

Кто-то сзади напирал на него, но Стрельцов отстранил его рукой и немного склонился над столом, чтобы меньше ушей слышало его, как ему казалось, очевидную ложь.

– Понимаете, мне надо присутствовать на мероприятии. Это. – Он судорожно вспоминал хотя бы одну фразу из списка Горчакова, и параллельно злился на себя за то, что не выучил их до автоматизма. – Это вызовет недовольство в определенных кругах!

Женщина моментально переменилась в лице.

– Простите?

– Понимаете. – Стрельцов замешкался, пораженный неожиданным успехом. – Вам известна фамилия замминистра Сивцова?

– Вы хотите сказать. – протянула она, значительно смягчив голос и поправив очки.

– Да. я.

– Ну что же вы сразу не сказали!? Сейчас! – Она взяла один из листков со списками зарегистрировавшихся. – Запишем. Сивцов. эээ.

– Напишите «Стрельцов». «Федор Стрельцов».

Женщина понимающе кивнула, протянула Федору пакет с блокнотом, ручкой и папкой с презентацией круглого стола и ненавязчиво указала направление, куда Стрельцов должен пройти, чтобы попасть на мероприятие.

– Шифруется. – донеслось позади Федора.

Но он сделал все, чтобы не подавать виду.

Мероприятие началось со значительным опозданием и не представляло для Стрельцова никакого интереса. Лишь только когда на тридцатой минуте в помещении показался Александр Столетов в сопровождении многочисленной свиты, у Федора появился интерес к происходящему за столом, который не казался круглым – ни по форме столешницы, ни по характеру мероприятия.

Он сразу вспомнил Столетова, хотя до сих пор при упоминании его фамилии в голове рождались только неясные воспоминания и обрывки новостных лент. Стрельцов взял в руки пакет, достал оттуда папку и вынул из нее листок со списком выступающих. Написанная в списке должность «советник президента по вопросам государственного строительства и гражданского общества» Федору ни о чем не говорила. Зато говорили незначительные детали, которые он смог припомнить.

Самая главная из них вызвала недоумение у его отца, хотя он относился к политике предвзято, и на многое по этой причине закрывал глаза. Речь шла об одном из заседаний правительства, штатных и непримечательных, на котором Александр Столетов с неизменной важностью и достоинством сидел на подоконнике за спинами министров в то время, как те смотрели в рот выступающему Дракону, когда тот ставил им очередные задачи.

Многие считали его конформистом, верным прихвостнем Дракона, но сейчас Стрельцов не был в этом уверен. Может ли быть конформистом человек, который носит черножелтый галстук?

В какой-то момент Федор поймал себя на мысли, что не может уважать Столетова по одной простой причине – уважение это ритуал, призванный делать что-то важным более, чем оно является. А Столетов не мог казаться более важным, чем являлся на самом деле.

Если знать – это класс людей, которые что-то знают, то он считался несомненной ее частью, хотя формально и не состоял ни в каких дворянских клубах и аристократических сборищах, ностальгирующих по прошловековой империи. В каком-то смысле он казался одним из тех nouveau riches, которые сделали свое состояние в 90-е, но он не походил на человека, получившего все случайно. Нечто, вставленное во все его существо металлическим стержнем, скрепляло его фактический социальный и политический статус с некой духовной силой, не проявленной и даже в каком-то смысле давно забытой для большинства простых смертных.

Повинуясь собственным внутренним ощущениям, Федор вышел из аудитории сразу же после того, как Столетов взял слово. Через дверь доносилась его речь. Он упомянул и о том, что благотворительность является основой духовной жизни граждан страны, и о том, что необходимо укреплять духовные скрепы, а помощь ближнему есть не что иное, как дна из таковых, что русский культурный код подразумевает бережное отношение к людям с ограниченными возможностями. Ивану бы понравилось это выступление, так как каждое слово словно штекер аккуратно подходило к соответствующему гнезду в голове его брата-близнеца, но на Федора речь особого впечатления не произвела.

Странным казалось то, что, несмотря на такой высокий уровень приглашенных, не было ни одной камеры, ни одного тележурналиста или фотографа. Может, это одно из тех событий, о котором рассказывают post factum, не привлекая лишних глаз? Всегда можно сказать лишнее, а пресс-служба аккуратно все подправит и разошлет в новостные агентства. Правильные слова формируют правильные потоки новостей, а потоки новостей – потоки мыслей.

Минут через пять вышел здоровый лысый мужчина в черном пиджаке, белой рубашке и черном галстуке без узора. Он хотел было встать на место Федора, но, сделав первый шаг, передумал, и отошел немного подальше – к стене напротив выхода из кабинета. Должно быть охрана. Значит, Столетов сразу же после речи покинет университет.

Так и оказалось. Лишь только речь, доносившаяся с круглого стола, стихла, послышались аплодисменты, и следом за ними дверь распахнулась, и из помещения вышли Столетов с несколькими ассистентами, а затем охрана и женщина, которая записывала все подряд в блокнот. Не успел тот повернуть к лестнице, Федор помахал ему рукой, привлекая внимание.

– Александр Григорьевич, – крикнул он до того, как его заслонил охранник, что вышел из аудитории первым. – Я хотел бы с вами поговорить!

Столетов махнул рукой, приглашая идти за ним следом. Тут же к советнику подбежала женщина и подсунула ему вырванную из блокнота бумажку с какой-то короткой справкой.

Процессия двигалась быстрым шагом, Стрельцову удалось догнать Столетова уже у лестницы, а потом потребовалось еще некоторое время, чтобы протиснуться между сопровождающими. Поравнялись они уже на первом этаже.

– Александр Григорьевич.

– Мне сказали, вы сын Сивцова, – лаконично бросил чиновник.

– Это сейчас не важно! Я знаю, кто стоит за всеми этими дозвонами и акцией по срыву телеэфира, от которых всю страну трясет.

Столетов, оказавшись уже у выхода из корпуса, остановился, подумал секунду и повернулся к Федору. На его лице отразилось не то сочувствие, не то уважение. Но как человек, постоянно проигрывающий в покер, Стрельцов не мог бы поручиться, что правильно понял это выражение лица.

– Серьезно? – уточнил Столетов.

– Я знаю, к чему все идет.

– Это интересно. Нам надо подумать, когда нам лучше это обсудить. Какая же цель у всей этой кампании?

– Я считаю. думаю. это вопрос перераспределения полномочий между федеральным центром и регионами.

Столетов пристально посмотрел в глаза Федора, а потом тихо и непродолжительно рассмеявшись, вышел из корпуса и подошел к черному автомобилю с правительственными номерами, который только что подогнали.

– Я на все это с такой точки зрения еще не смотрел. – Столетов снова рассмеялся. – Через три дня я буду выступать на Межведомственной комиссии по русскому языку. Подъезжайте на Тверскую с паспортом. К четырем?

– К трем, – поправила его женщина-секретарь.

– К трем. Там в минкульте вам пропуск сделают. После собрания комиссии мы с вами все обсудим.

Сперва в автомобиль сел Столетов, за ним женщина и один из охранников. Когда автомобиль тронулся, его место у крыльца занял второй, поскромнее и подешевле. Туда погрузились все остальные. Когда кортеж скрылся за поворотом, Федор еще стоял у крыльца, крепко стиснув края свой куртки.

– Они же сразу просекут все, когда я паспорт достану.

– Очень часто система управления в подобных заведениях сломана, – вмешался карманный секретарь. – Вполне вероятно, что ваш воображаемый статус имеет значение только на том уровне, на котором вы только что присутствовали, и не играет никакой роли на том, на котором осуществляется проход в здание министерства.

В тот же день Стрельцов позвонил своему другу Денису и договорился о встрече в Кусковском парке. Мешков, разумеется, опоздал. Он не опаздывал только тогда, когда встреча назначалась далеко от дома. Когда же от дома всего одна-две остановки, он опаздывал всегда и часто – намного. И это выглядело единственным изъяном его пунктуальности.

Федор чувствовал, что нуждается в поддержке, так как ступил на тропу, где нет ничего определенного, никаких опор, ориентиров или поручней. Словно идет по канату неизвестно как высоко натянутому от земли. И во всем этом мраке путешествия лишь только одногруппник казался чем-то стоящим и видимым в перспективе этого словесного смога, что окружал Стрельцова вокруг.

В этот день Денис оказался весьма бодр и весел. Он шел со стороны Рязанского проспекта в желтой куртке – под цвет опадающих листьев – и пил кофе, которое продавали на входе в парк. Федор уже около получаса ждал его на скамейке, на которой они постоянно встречались, и уже порядком подзамерз.

– Привет! Как дела?

– Дела!? – Федор рассмеялся, но не пояснил почему. Слова Горчакова о делах еще не сложились у него в голове в единую картину мира и находились пока в некой «виртуальной памяти» – той части мозга, где работает критический взгляд на все входящее.

– Я видел твою девку.

– Какую?

– Алена? Елена? Ну в общем та, про которую ты рассказывал. Ну ты помнишь! У которой тоже кто-то умер.

– Где?

– Приходила вчера к нам на занятия, искала тебя, – ответил Денис, делая торопливые частые глотки черного напитка. – Говорит, телефон потеряла, и не может тебя найти в соцсетях. Не знает фамилии. Я сказал, что тебя отчислили, но при встрече передам.

– Она же мой адрес знает.

– Может, твой брат так ее напугал, что она больше не хочет встречаться на твоей территории?

– А что не дал мой телефон?

– Может, ты ее видеть больше не хочешь? Откуда я знаю? – Денис присел на край скамейки. – Хотя я бы с ней замутил на твоем месте. Она суккуб.

И слово незнакомое, и логика Дениса не понятна.

– Это еще что такое? – уточнил Федор.

– Есть такое понятие в демонологии. Считалось, что существуют такие девушки, от которых совсем голову теряешь. Любовницы что надо, совместимость зашкаливает, ну и в остальном. Все эти безумные фанатики напридумывали, будто они – демоницы – и устраивали время от времени на них охоту. Рассказывали, будто у них одно только на уме – с кем-нибудь переспать.

– По-моему, это то, что нам и надо, – усмехнулся Федор.

– А я о чем! – подтвердил Денис.

Мешков допил кофе, отставил бумажный стаканчик на край скамейки и потянулся. Казалось, он хотел затронуть какую-то неудобную тему, но все никак не решался это сделать. Федор понаблюдал какое-то время за его колебаниями, а потом сделал первый шаг.

– Ну чего ты?

Денис шумно выдохнул воздух ноздрями, который перед этим задержал.

– Мне не нравится то, во что ты влезаешь. Это все дурно выглядит. Мне самому было интересно какое-то время посещать эти лекции, и я многое вынес из них для себя. Но то, что происходит с тобой, едва ли меня радует. Сам посмотри, ты гоняешься за людьми, которые якобы прикончили твою мать. Орудие преступления – слова, мотивы – никаких, обстоятельства – нелепые. И при этом ты не знаешь ни их имен, ни рода деятельности, ничего. Тебе не кажется, что ты ловишь воздух?

Федор как всегда, сперва пожал плечами, показывая незнание или сомнение, а потом уже включил голову и подумал над сказанным.

– У меня на той неделе состоялся интересный разговор, – ответил Федор. – Знающие люди сказали, что у меня есть какое-то свойство. Но я забыл, как оно называется. В общем, оно заключается в моей способности по незначительной части угадывать всю картинку. Примерно как по одному листику узнать «Утро в сосновом бору» или по одной капле «Девятый вал» Айвазовского. Точно так же я могу что-то предвидеть, хотя и не всегда могу это предсказать. И сейчас я чувствую, что напал на след чего-то значительного, с чем никогда не сталкивался. Оно ходит среди нас, незамеченное, немыслимое, и буквально жрет других людей. И никто ничего не может сделать, так как никто ничего не понимает.

– Почему не понимает?

– Потому что не может назвать. Назвать так же как ты назвал Лену суккубом. – Федор закрыл глаза, наклонился немного вперед и опершись локтями в колени, обхватил голову пальцами, пытаясь сосредоточиться. – Представь, что есть город, и в нем живут люди. Они занимаются своими делами, все работает в автоматическом режиме, и все счастливы. Ну, или делают вид, что счастливы. И тут в один прекрасный момент.

– Автоматика ломается? – прервал Федора его одногруппник.

– Можно и так сказать. Умирает человек. Никто не обращает внимание. Потом еще один, а потом еще. Со временем количество смертей становится заметно. Если не на индивидуальном уровне, то хотя бы в статистике.

– Как средняя температура по больнице! – восхищенно вмешался Мешков. – Ей не предаешь значение, когда жар у тебя, но когда общая температура по больнице начинает резко расти, то главврач узнает, что началась эпидемия!

– Ну да! И никто не знает от чего умирают люди, начинается паника. Кто-то запасает лекарства, кто-то патроны и соль, кто-то усиленнее молится, кто-то бежит из города, и никто не знает что делать, пока не прозвучит одно слово.

– Маньяк?

– Маньяк. Эпидемия. Врачи-убийцы. Все, что угодно. Но когда это слово названо, все неожиданно понимают, что надо делать, чтобы не стать следующим. Бежать из города или запирать все двери, объединяться в группы или сторониться людей, чтобы не заразиться, в полицию звонить в случае чего или в СЭС. И когда слово названо, сразу становится ясно кто враг и какие у него признаки. А мы сейчас в ситуации, когда враг не назван, и ни у кого нет такого слова, чтобы назвать врага. Никто ничего не может сделать.

– Ты хочешь назвать врага?

– Я думаю, что у меня получится. Я хотя бы знаю, что он есть.

– Похоже на бред.

Стрельцов ощупал карманы своей куртки и нашел в одном из них недоеденную плитку шоколада, давно раскрошившуюся и непривлекательную на глаз. Нисколько не медлив, он отломил от нее кусок, закинул себе в рот и откинулся на спинку скамейки, холодной даже сквозь три слоя одежды.

– Да не бери в голову, – произнес он, несколько повеселев. – Это и есть бред.

Светлое семиэтажное здание Министерства культуры в Малом Гнездниковском переулке превращали в нечто темное. Вопреки основным правилам косметического ремонта и реставрационной этики серенький фасад превращался в коричневый. Это происходило одновременно на всех семи этажах, докуда доходили леса ремонтников. Стрельцов подошел к трем часам: аккурат к тому времени, к которому и пригласил его Столетов. Даже несколько заранее. И в эти рабочие часы на лесах не было никого.

В иные годы гастарбайтеры делали свою работу по пятнадцать часов в сутки без перерыва на обед и отдых. После введения новых миграционных правил, вокруг которых стояло столько шума, а потом и разразившегося кризиса новый пролетарский класс рабочих из провинций, которых вечно оказывалось мало, а услуги которых стоили недешево, постоянно пропадал в соседних от строек кабаках. Весь центр столицы наводнил новый декоративный фасадный стиль – грязные деревянные настилы на стальных трубках-ножках, оплетенные зеленой строительной сеткой.

Чтобы не ударить в грязь лицом, Федор предварительно просветился, зайдя на официальный сайт Минкульта и узнав не только то, как выглядит его названный отец замминистра Сивцов, но и что министром культуры является некая Нина Решетилова, и чем занимается межведомственная комиссия по русскому языку кроме одобрения справочников.

На входе в здание его встретил охранник Федеральной службы охраны. Он попросил показать содержимое рюкзака, в котором у Федора находились только бутылка с колой и книжка, а потом направил на пункт выдачи пропусков.

Федор не знал, что сказать в пункте. Он не мог ни признаться, что не имеет никакого родства с представителями политических элит, ни объяснить интерес Столетова случайно проявленной филантропией. Поэтому он просто просунул паспорт в окно и сделал выражение лица попроще, словно ходить по таким высоким заведениям для него в порядке вещей.

– На вас пропуск не заказан, – донеслось из окошка.

– Меня вчера пригласил Александр Григорьевич Столетов. Мне необходимо обсудить с ним. некоторые проекты.

– Вашей фамилии нет в списке, молодой человек.

– Может, стоит связаться с кем-нибудь из его помощников?

– С кем, например?

– Уверен, вы сможете мне помочь.

Руки Федора тряслись. Сохранять спокойствие оказалось не легко, хотя он сам не понимал до конца почему. Не то всеобщая убежденность, распространенная в его социальной среде о том, что с власть имущими лучше не шутить, не то семейные истории о том, что режиму всегда проще замести кого-нибудь без суда и следствия под ковер, чем разбираться по существу возникающей проблемы. А может, просто дурные подборки ныне укокошенных троллями передач и нехорошие новости убедили его когда-то, что лучше вообще не связываться с теми, кто обладает хоть какими-то рычагами воздействия на простых людей, к которым, как безродный натурал, принадлежал и сам Федор.

Ожидая, что ему сейчас откажут, Федор склонился над окошком и, ненавязчиво привлекши внимание работника, тихо произнес фразу из списка:

– Вы знаете, это не может не вызывать озабоченность.

Сотрудник некоторое время смотрел на Федора в упор, а потом, не задавая лишних вопросов, набрал один из номеров в списке, который лежал перед его глазами и после нескольких минут разговора снова вернулся к Федору.

– Мне сказали, что Столетов действительно ожидает человека, но фамилию не указали. Так это вы?

– Да.

– Простите. Обычно если не указывают фамилию, то это кто-то из президентской администрации. Подождите пару минут.

Пропуск оказался у Федора на руках уже через две минуты. Довольный затейливым успехом, он прошел мимо рамки металлоискателя, предъявив пропуск, а затем поднялся на третий этаж, где и должна состояться сессия комиссии по русскому языку.

Когда к конференц-залу начали стягиваться мужчины и женщины в деловых костюмах, Стрельцов хотел проникнуть в помещение вместе с ними, но ему доступно объяснили, что встреча носит рабочий характер, и допускаются в помещение только члены комиссии и их помощники. Ни прессе, ни наблюдателям со стороны делать на сессии нечего. И это ярче всего указывало на то, что происходить будет что-то интересное.

Одного из присутствующих он узнал. Им оказался человек из той телепередачи, которую смотрел отец больше месяца назад. Как раз тогда массовый троллинг телешоу только начинали обсуждать, и он выступал вместе с депутатами из КПЦ и замминистром по культуре – Сивцовым как раз. Именно он говорил о том, что русский язык развивается, что он живой, и что любое вновь появившееся или ставшее актуальным старое значение слова должно быть немедленно вписано в нормы национального языка. Держался он уверенно и статно, настолько, чтобы показать свое явное моральное превосходство.

Когда двери конференц-зала закрылись, за бортом оказался не только Стрельцов, но и еще несколько человек. Парень лет двадцати восьми сперва брезгливо посмотрел на Федора и удалился по коридору в сторону буфета, а девушка, что на пару лет старше Федора, осталась стоять напротив массивных дубовых дверей, оставшихся тут еще с советских времен.

– Где бы я ни была, везде в административных зданиях стоят эти здоровенные двери, – произнесла она, чуть ли не слово в слово угадав мысли Федора. – Дубовые двери на Петровке, дубовые двери в Госдуме, дубовые двери на Старой площади. Наверное, их специально делали под три метра в высоту, чтобы приходящие люди чувствовали свою ничтожность. В Древнем Египте ступени, ведущие к ногам фараона, делались больше, чем того требовалось, чтобы подавить посетителей масштабом исторического проекта и фараона как личности. Наверное, тут что-то подобное.

– Наверное, и лепнина с серпами и молотами внутри сохранена, а фасад чуть ли не каждые три года обновляют, – произнес в такт Стрельцов, хотя он точно и не знал, как часто делался косметический ремонт в здании Минкульта.

– Вы кого-то сопровождаете?

– Можно сказать и так.

– Ясно.

Классовое разделение чувствовалось, хотя ни он, ни она не сказали ничего лишнего. Моментально, прямо на глазах, утратив интерес к беседе, девушка сверила что-то в своем планшетном компьютере и отправилась следом за манерным пареньком, сотрудником кого-то из комиссии. И Федор остался один.

Все еще сохранялась неясность будущего. Столетов лично пригласил его на мероприятие, намекая, что до, в процессе или после него обсудит проблему всеобщего увлечения троллингом и call-центров, открывшихся по стране, чтобы срывать ток-шоу, а по сути – разрушить политическое диалоговое поле. Разорвать связь с общественностью. Но сам он не появился, поприсутствовать на сессии Федора не пустили, и ничего, что можно было бы считать прогрессом в этом деле, не наблюдалось.

Рассчитывая, что самое интересное начнется после сессии, Стрельцов сверился с планом эвакуации и, найдя на нем мужской туалет, смело направился по южному коридору в сторону «нулевого кабинета».

Внутри уборная мало чем отличалась от общественных заведений в торговых центрах или сетей быстрого питания, хотя раньше он не бывал в таких местах, и считал, что они выглядят попривелегированней.

Он зашел в одну из кабинок, и тут-то все и началось. Сперва в туалет зашел один человек: не то помыть руки, не то что-то перепрятать из пиджака в дипломат. Затем следом еще один, явно расстроенный. Это чувствовалось в его неосторожных запинаниях и столкновениях с дверьми, косяками и раковинами, а также в шумном прерывистом дыхании. И более того, третьей в мужской туалет вошла женщина!

– Я не могу так, ты знаешь, – закричал запыхавшийся. – Это последняя возможность, и из-за нас у меня ее больше нет! Поговорите с ними, пусть разрешат мне вернуться. У меня есть новые цели, и я могу многое компенсировать!

В какой-то момент Стрельцов узнал голос. Вряд ли он спутал бы его с каким-то другим, звучи он увереннее и властнее. Но сейчас запыхавшийся, несколько истеричный, он не походил на самого себя – лектор из Дома культуры.

– Никаких нас нет, – ответил его собеседник, от которого, судя по всему, зависело какое-то важное решение. – Ты был покинувшим наше сообщество после разговора с Решетиловой. Сейчас все суть произошедшим без твоего участия. Мы не давшие тебе никаких надежд на то, что будешь вернувшийся. Мы и ты разорвавшие старый контракт. Прощай!

– Но он же делал за вас вашу работу! – вмешалась женщина. – После того как контракт состоялся, он провел больше лекций, чем кто-либо в этом городе, в стране! И он подготовил ту площадку для изменений, которым еще предстоит произойти! Неужели это не стоит никакого внимания?!

– Мы не посчитавшие это необходимым!

– А кто вообще что считает?! – снова завопил лектор.

– Подожди, – снова оборвала его женщина. – У нас был уговор.

– У нас и вас был договор, – поправил ее уравновешенный человек.

– Это не важно, – продолжила женщина. – Если вы не вернете его обратно, то и мои планы окажутся под угрозой. А я покрывала вас все эти годы, хлопотала перед Столетовым и сейчас рассчитываю на некоторую компенсацию!

– Вы – прошлая лингвистическая эпоха, – сухо констатировал сдержанный человек. – Вы были думавшими, что для вас есть место в новом порядке. Но в нем нельзя оказаться, будучи пройденным с черного входа. Воровавшиеся, обманывающиеся, доверяющиеся только деньгам. Это время будет пройдено с годом Дракона. В новом году – только новый закон!

Между дверью и перегородкой щели почти не было, а в высоту перегородка достигала почти двух метров. Федор тихо и аккуратно наступил на унитаз, дотянулся до верхнего края двери, подтянулся и увидел говорящих. Спиной к нему и лицом к зеркалу стоял очень выразительный персонаж, которого он имел честь наблюдать из-за багажника его собственной машины во внутреннем дворе университета в день своего отчисления, и раньше – в префектуре. Второй – лектор. Правда, он изрядно посмирнел и уже не обладал той всепоглощающей харизмой, которой он потряс аудиторию на той своей лекции, куда занесло Федора. Третья – Энгельсина Новикова, ранее ответственная за реализацию культурной национальной политики в префектуре, а теперь, судя по всему, безработная.

– Как вы можете такое говорить? – возмутилась она.

– Только я и есть говорящий это. – оборвал ее первый.

– Не много ли на себя берете?! – возмутился лектор.

– Вы все знавшие, что на слова можно быть купившим серебро. Но вы не знавшие, что на молчание можно быть купившим золото. Слишком часто вы открывавшие рот и говорившие разное. И потому вам нет места в нашем решении.

Различные побудительные мотивы, словно мотыльки вокруг раскаленной лампы, сталкивались в голове Стрельцова, пытаясь взять верх. И вряд ли бы это была храбрость и решительность, если б в уборную не вошел еще один человек, случайный, не имеющий никакого отношения ни к комиссии, ни к данному кругу, и потому вынудивший всех троих прервать спор.

В этот момент Федор решил действовать. Он спрыгнул с унитаза, пинком открыл дверь и вышел из своего сомнительного убежища.

– Ты-ы-ы-ы? – изумилась Новикова.

– Студент слишком много знавший! – без всякого удивления констатировал спокойный человек.

Федору наконец-то удалось разглядеть его получше. Невысокий, нестатный, лишенный всяческих эмоций, словно годами вытравливал их из себя всеми доступными способами. А может и родившийся таковым. Но, как известно, рыба с поврежденным мозгом так же успешно ведет косяк, что и здоровая. Он не выглядел лидером ни для кого. Более того, возможно, Федор не обратил бы на него никакого внимания, если б увидел на улице, потому что сегодня внешне он был серым во всех смыслах этого слова: от костюма и дипломата до цвета волос и общего впечатления. Сегодня он так маскировался у всех на виду.

Человек не стал размениваться на вопросы и ответы, а просто взял в руки свой дипломат, что лежал до этого на раковине, захлопнул замки и направился к выходу. Стрельцов попытался его преследовать, но путь ему преградил бывший лектор.

– Ты убил мою мать! – выпалил Федор.

– Идиот!

Тот размахнулся и залепил Стрельцову между глаз, сложив в кулак всю силу. На словах он оказался намного крепче, чем на кулаках. Федор отшатнулся на несколько шагов, а потом снова обрел равновесие.

– Ты убил мою мать, гнида!!

– Ты несешь какую-то ерунду. Он никого не убивал. Просто ты оказался не на своем месте! – поспешила вмешаться Новикова.

– А ты соучастница!

– Все не так…

Федор снова попытался выйти из туалета, но лектор не сдавался. Первым делом он попробовал нанести очередной удар, но Стрельцов не дал ему повторить пройденный успех, уклонившись в сторону. Тогда цели настиг второй удар, от которого Федор оказался на полу, но не так чтобы сильно ударившись.

– Я вам всем отомщу, уроды! Я. я. я вас разоблачу! Всех троих! Завтра же вся страна узнает, чем вы занимаетесь, гниды.

Мужчина рассмеялся. Его заливистый смех распространился по всей уборной. Тот случайный прохожий, что посетил «нулевой кабинет», и до сих пор сидел в одной из кабинок, срочно выскочил и покинул это место, явно не желая становиться свидетелем чего бы то ни было.

– Ты ничего не сделаешь!

– Увидим!!

– Послушай! – Новикова вышла на первый план. – Никто не убивал твою мать, она умерла сама, уверяю. Ни я, ни этот порядочный человек тут ни при чем. Ты вмешался в дела, в которых ничего не понимаешь. Даже не думай.

Федора переполнял гнев, с которым он не мог совладать. Единственное, что он мог – это совершить некий ритуал, взрывающий ситуацию, нечто неожиданное. А помнил он только десять фраз-ключей, впившихся ему в мозг. Разумеется, он выбрал самую бестолковую.

– Вы ответите, поверьте! Мы действуем строго в правовом поле!

– «Мы»? – уточнила женщина.

– Группа!! – подхватил мужчина. – Стоило догадаться, что этот неудачник не сам по себе! Это Столетов! Это точно его человек. Не зря они на днях встречались в РГСУ!!

На лице женщине мелькнул испуг, но профессиональные навыки владения собой заставили их скрыться как возраст от инъекций ботокса.

– Да не мог он, – тихо произнесла она. – Мы же со Столетовым со школьной скамьи.

– Передай ему, у вас ничего не выйдет! – добавил лектор. – Все уже начинается!

Стрельцов в третий раз попытался выйти из туалета, но лектор оттолкнул его, хотя больше и не бил. Они с Энгельсиной Новиковой вышли сами, оставив его один на один с собственным отражением в панорамном зеркале.

Стрельцов не последовал за своими обидчиками, напротив, остался у раковин и сушилок для рук, давая им возможность уйти. Потом включил теплую воду, умылся, приводя себя скорее в чувство, нежели утирая пот и сопли, и достал из внутреннего кармана куртки сотовый телефон. Единственный номер, который хранился на sim-карте, оказался единственным из тех, что нужен именно сейчас.

– Добрый день, Аркадий Борисович. Вы не могли бы мне помочь? Я никогда этого раньше не делал. мне надо провести пресс-конференцию.

Глава З. Приступ непересказильности

– Я рад, что ты нашлась. В какой-то момент я начал переживать, ты пропала надолго, – взволнованно произнес Федор, когда она наконец-то разомкнула свои объятья.

– Нашлась?! Сам-то где пропадал? Я тебя искала в вузе, искала в интернете. В социальных сетях молчишь.

– Может, отметим встречу?

Елена слегка стукнула его по ключице, а потом обняла снова.

– Мерзавец.

Она проживала в достаточно престижном доме для этого микрорайона, хотя и говорила, что приехала учиться из Пятигорска. Для дочери военного и секретарши она оказалась слишком уж состоятельна.

– А у меня вот что есть! – Федор вынул из внутреннего кармана бутылку вина.

Так себе вино, с нижних полок, но этикетка, выполненная добротно, скрывала этот маленький недостаток.

Серебренникова втащила его в квартиру и отобрала бутылку.

– Переобувайся, а я открою.

Она исчезла на кухне и, почему-то, даже закрыла за собой дверь, оставив Стрельцова один на один с самим собой.

Сняв кроссовки и надев первые же попавшиеся на глаза тапочки, которые оказались на два размера меньше, чем нужно, он прошел по коридору в сторону большой комнаты – в противоположную от кухни.

– Одна живешь?

– Ну что ты, нет. Мы с подружкой снимаем. – донеслось из кухни.

– А она где?

– Сейчас в универе. С друзьями часто задерживается. Иногда даже по ночам приходит. Представляешь, даже стучалась как-то к соседям. Дверь перепутала!

Федор рассмеялся, но скорее из вежливости.

Он прошел в большую комнату и обнаружил, что из нее двери ведут еще в две комнаты. В каждой, судя по всему, жила одна из девушек, а эту использовали вместе. Достаточно расточительно по современным меркам: хозяева часто сдают каждую комнату отдельно, чтобы получить максимум выигрыша от счастливой случайности оказаться владельцем жилплощади в столице.

Девушки знают некоторые легкие способы заработать много денег чтобы жить в столице и не испытывать никаких тревог, но Серебренникова не походила на них, и казалась уважающей себя. Впрочем, все они так хорошо маскируются, что их грязные тайны становятся известны очень нескоро, Федор и по себе это знал.

– А за жилье много платите?

– Что?

– Платите много? – повторил Федор громче.

Елена немного помолчала, а потом приоткрыла дверь с кухни.

– А, это интересно получилось. Мы давно сняли квартиру, когда у нас еще третья была подруга. И вот уже пять лет снимаем. А хозяйка у нас экономически безграмотная. Что такое инфляция вообще не знает. Так что мы еще по старым ценам платим – как за двушку – и подруга давно от нас съехала. Какого-то взрослого мужика подцепила, у него теперь живет.

Сделав петлю по центру комнаты, Федор развернулся и направился неторопливым шагом в сторону кухни.

– Ты где? Чего не проходишь?

– Иду, иду.

На кухне недавно сделали ремонт, и все еще пахло свежей штукатуркой и затиркой для керамики. В центре просторного помещения стоял круглый стол, окруженный по сторонам тремя стульями из разных комплектов, а на столе – салат, миска с круглыми маленькими свежими булочками и откупоренная бутылка вина, распространяющая вокруг себя запах винограда. Ароматизатор, во всяком случае.

Он взял бутылку и разлил по бокалам.

– За что выпьем, красотка?

– Даже не знаю.

– Все-таки за встречу? Или может за тебя?

– Можно и за меня, – Елена рассмеялась. – но лучше за то, что мы с тобой встретились. Даже не знаю, как бы я это все вынесла в одиночку. Папа всегда любил говорить, что скука – первый симптом безделья, но сейчас у меня другая скука. По нему. Он всегда веселый был.

Не чокаясь, она выпила половину бокала и приложила свою кисть к губам, словно пыталась и отереть губки и укусить себя, приводя в чувство.

– Я видел его.

– Кого?

– Того человека из ДК. Мы столкнулись с ним в минкульте.

– И ты молчал?

– Я молчал, чтобы ты не волновалась, – неуверенно произнес Федор. – Но дальше я молчать не намерен. Я расскажу всему миру кто он такой, что они такое. И они все будут наказаны. Это группа, и их цель – захват власти. Но я им не позволю! Я соберу большую пресс-конференцию. И расскажу все про их деятельность. Все, что узнал за последний месяц. И они больше не смогут прятаться в тени! Всех их настигнет какое-нибудь правосудие. Я знаю.

Федор поднес к губам свой бокал и сделал пару глотков, воодушевленный в своей справедливости и грядущем успехе.

Не останавливаясь на достигнутом, он подлил и себе и Елене еще немного вина.

– А какой будет информационный повод? – уточнила Елена.

– Что, прости?

– Пресс-конференцию нельзя собрать просто так. Нужен какой-то информационный повод, интересная тема. Если ты заявишь в пресс-релизе, что хочешь разоблачить тайное общество, вряд ли кто-нибудь придет тебя послушать. В Интернете этой теорией заговора все блоги забиты, а под выборы так вообще – лавина! Ты не думал над поводом?

– Честно говоря, я плохо представляю себе, что такое пресс-конференция и как она проводится.

– Я же на журналистику учусь.

– Серьезно?

– Ну надо же, – наигранно воскликнула Серебренникова. – Ты в гостях у девушки, и даже не знаешь, чем она занимается?! Что за нравы пошли! Я бы к себе домой не пустила парня, если до конца не уверена в нем.

Федор рассмеялся.

– Я же будущий металлург. а людей привлекает все, что блестит. Так что справлюсь я как-нибудь и с этим твоим «информационным поводом».

Елена хихикнула и протянула бокал, он поднял свой.

– Чин-чин! – произнесла она звонко.

Немного помедлив, Федор ответил:

– Gesundheit!

От соприкосновения стекла со стеклом родился тонкий, но мелодичный звон, моментально наполнивший всю кухню и даже отразившийся в воздуховоде и дренажной трубе раковины.

Они отпили немного и почти синхронно поставили бокалы на пол. Стрельцов взял одну из ароматных булочек, что лежали в миске, подкинул вверх на полметра, поймал и, не мешкая, надкусил.

– Расскажи мне о своей маме. – неожиданно произнесла она.

– У нее были рыжие волосы и очень добрые глаза, – произнес Федор. Это первое, что он о ней вспомнил. – А еще, она практически всегда знала наперед, будет ли дождь в этот день или нет. Сейчас бы она сказала, чтобы я зонт взял.

Первые серебряные капли упали на подоконник, но из-за стеклопакета их шелест слышался приглушенным и ненавязчивым. Вот уже и горизонтальные царапины расчертили окно от угла к углу, и город, что виднелся за стеклом, медленно терял свои очертания.

– А мне тут историю интересную рассказали, – невпопад произнесла Елена, перебив Стрельцова, словно почувствовала, что задела очень больное место совершенно некстати, не в той атмосферы и совершенно без всякого умысла или цели. – У моих друзей большой зеленый попугай. Как-то он отравился лаком, когда стол лакировали. И они вызвали орнитолога. Представляешь, приходит такой весь из себя такой Мистер Бутово-2023, в куртке «Адидас», в штанишках «Адидас» с лампасами, туфлях с длинным носком, такими свинцовыми гайками, покрашенными под золото, с изображенными черепами птиц. Вытащил попугая из клетки, положил на пол. А птичка не шевелится. Он садится рядом на корточки и говорит такой: «Семки есть?». Ты представляешь, а у попугая как раз целая миска семак стоит!

Приличия диктовали Стрельцову смеяться над ее шутками, хотя ему самому они не казались остроумными. В компании Мешкова он, скорее всего, не стал бы делать ничего подобного, но явный интерес девушек часто заставлял его совершать и не такие глупости. К тому же это отвлекало его от смерти матери, трагедии, которая висела над ним все эти дни и обострила и без того сильное чувство вины, что он был ей дурным сыном за двоих – за себя и за бестолкового брата-близнеца.

– Я лучше историю расскажу.

– Тебе не понравилась моя?

– Не в этом дело, – несколько раздраженно произнес он. – Мы как-то с Денисом шли по улице. Это друг мой. ну ты его видела. а нам навстречу какой-то кавказец. Говорит: «Новым ай-секом не интересуетесь?» – и нам показывает такой же, как у меня. Я хотел пошутить, сказать, что, мол, о, это же мой! Но потом решил, что еще свинорезом в ребро ткнет – и поминай, как звали.

– Не очень весело, – констатировала она.

– Зато это натолкнуло меня на некоторые мысли, – продолжил Федор. – Например, на то, что город – это автомат. И все вокруг – словно транзисторы одной большой материнской платы. А мы лишь программы, написанные определенным кодовым языком, выполняем в нем разные функции. Все эти гипермаркеты, дороги, транспорт, системы образования, здравоохранения, развлечения – все это автоматика, которая возит тебя, лечит, кормит, развлекает, не приводя в сознание. Как-то я попробовал проверить свою гипотезу. Стоял на Сухаревской. Подошел к краю Садового кольца, и тут же ко мне подъехал человек и спросил: «Куда едем?». Я сказал, что никуда не едем, я просто дышу воздухом и любуюсь видами. Он разозлился и уехал. Я отошел от края, а через пять минут снова подошел. Снова подрулил какой-то Nissan, выглянул чувак и спрашивает: «Куда едем, командир?». Я ему: «Я тут просто воздухом дышу». Он ляпнул что-то вроде: «Понаехали тут козлы» – и уехал тоже. Я и третий, и четвертый и пятый раз подходил к проезжей части. Постоянно кто-то останавливался и злился, когда я нарушал автоматику города.

– Как-то у тебя все заморочено, – протянула Елена, едва улыбнувшись захмелевшей улыбкой.

– Дальше хуже. Смотри. Ты выходишь из дома, и тут же какой-то гастарбайтер метет улицу. Как к человеку у тебя нет к нему претензий. Ты готов даже мириться с ним, если он будет жить там у себя в Чуркестане. Но тут он для тебя не человек, а машина по уборке улицы. Когда русские националисты бунтуют, это никого не волнует, они свои права, якобы, защищают. А бунт мигрантов это страшно. Это фактически восстание машин, технокалипсис какой-то. Они не имеют морального права бунтовать. Мне как-то так брат прямо и сказал. Почему не могут? Люди же? Нет. Не могут. Потому что они – часть городского автомата. Мы довольны тем, как вычищены улицы, но презираем их как людей. Для нас они должны просто сделать свое дело и спрятаться в бокс на подзарядку. А если они шляются по городу и портят своим видом наши среднерусские красоты, то всё, это сбой автоматики, самое время злится, негодовать, вопить, ругать правительство и что-то там требовать. А требовать не получится. Машина работает на правильно написанном программном коде и на топливе, а не на заклинаниях и оппозиционных зикрах на площадях.

– И в чем проблема?

– Проблема в том, что мы написаны на испорченном коде. Поэтому вся наша страна-автомат работает в полуавтоматическом режиме, иногда скатываясь на ручной. И она никогда не станет полноценным автоматом. что думаешь?

– Думаю, что уже поздно! – воскликнула она, наливая по третьему бокалу вина. – Тебе стоит остаться, а то на улице тебя убьют злые роботы-гастарбайтеры.

– Шутишь все?

– Нет, – вполне серьезно ответила она. – Сегодня ты останешься.

Федор немного выждал, чтобы услышать легкий смех неудачной шутки, но не дождался его. Чтобы сбросить наваждение, а может, чтобы наоборот, нагнать его на себя, он отпил еще немного из бокала и едва заметно кивнул в ответ.

Здание, где располагалось информационное агентство, находилось на Тверской, неподалеку от пересечения с Садовым кольцом. Медиа-холдинг владел только последним, шестым этажом старого советского завода, белого и ребристого, словно фигурно склеенного SD-принтером кубика из термосмолы. На его крыше стояли железными клетками рекламные конструкции, которые в былые дни светились красочным неоном, а теперь, из-за кризиса, мрачно сгрудились черными балками индустриальной паутины, среди которой уже не разглядеть товар, который они предлагали.

Подобраться к зданию оказалось не таким уж простым делом, так как вокруг него столпился двухтысячный митинг, который, словно блатант, на разные голоса выкрикивал свои требования. Здесь кучковались и левые в красных куртках движения «Время вперед», и радикалы со знакомыми черными пауками на белых флагах, среди которых его брат видел истинных русских богатырей и освободителей нации от коррумпированной власти, и даже «Свидетели Иеговы».

Все пространство вокруг здания оцепляли отряды полиции, поэтому Стрельцову пришлось приложить немало усилий, чтобы попасть за ограждение, убедив охранников правопорядка, что он не очередной демократ или неравнодушный представитель гражданского общества, которых в такие времена плодится немало, а участник пресс-конференции в здании напротив митинга.

Единственные, кто казались здесь не к месту – трое людей в строительной спецодежде, которые замазывали высказывание Никиты Воротилова, известного последнее время оппозиционера, выполненное в виде граффити там же – на здании информагентства. «Я не гей, все геи сидят в Кремле!»

Внутри помещение больше соответствовало современности: новая мебель, стеклянная полупрозрачная стойка ресепшн, выполненная в виде логотипа агентства, многочисленные фотографии участников мероприятий, развешанные в креативном порядке на неотремонтированных стенах, удобные кожаные кресла и диваны по периметру основного, достаточно просторного коридора, чтобы в нем могли без стеснения разместиться пятнадцать или даже двадцать человек.

Над входом в большой конференц-зал висела бегущая строка, отражающая заголовки новостей, что висели на сайте агентства. «Кандидат в президенты Михаил Порохов: „Митинги в столице – это проявление гражданского самосознания, а не оплаченное Западом хулиганьё“: „Филологический троллинг становится национальным бедствием. Спор вокруг слова „воз-вращаться“ стал причиной крушения самолета под Брянском“: „Наши главные приоритеты в культуре, социальной политике и защите традиционных христианских ценностей – председатель партии КПЦ Арсентий Зубцов“: „Военные готовы к любым беспорядкам, которые ожидаются перед выборами. Некоторые части передислоцированы поближе к столице – заявил министр обороны“. Была среди них и новость об их мероприятии: „Пресс-конференция: какие силы стоят за выборами президента и участившими случаями медиа-вандализма“». Так себе тема, но лучше Елена ничего не могла придумать.

Федор опустил глаза с бегущей строки и огляделся, ища знакомые лица. Мешков не пришел, да и не обещал, «младоцентрят» тоже не было, хотя в пресс-релизе написано, что один из участников пресс-конференции будет таковым, и, по идее, им следовало бы искать его именно здесь и сейчас. Особенно Гене, у которого к нему были, видимо, личные счеты.

Вокруг ресепшена толпился народ: заправские журналисты. Даже две камеры приехало: одна съемочная группа с Первого канала, другая с радиостанции «Серебряный дождь». Теперь и радио выкладывает на сайте видеоролики, стерлась грань между телевидением, радио, газетой и сетевым новостным порталом.

Горчаков появился не сразу, спустя минут пять или семь. Он вышел вместе с женщиной важного вида из комнаты, на которой висела серебряная табличка с черными травлеными буквами «Редакторская». На нем был замшевый пиджак поверх клетчатой рубашки, которая смотрелась на нем, тем не менее, солидно и нисколько не безвкусно, нос украшали продолговатые очки.

В отличие от Федора, он не сразу заметил своего протеже. Окинув толпу пришедших безразличным взглядом поверх очков, он направился к стойке сразу же за ресепшенем, на котором стояли большой чайник для кофе-брейков, лежали печенья, расфасованные по тарелочкам и бутерброды, подойти к которой сам Стрельцов с непривычки постеснялся.

– Аркадий Борисович! – позвал он Горчакова.

Тот поднял глаза на стену прямо перед глазами, постоял так немного, словно прислушиваясь, но не поворачивая головы, а потом снова вернулся к пластиковой кружки, куда насыпал растворимый кофе, но еще не положил сахар.

Федор подошел ближе и повторил Горчакова по имени. Тот повернулся и еще некоторое время смотрел на Стрельцова отсутствующим взглядом.

– А, это вы. – произнес тот наконец, словно ожидал прихода кого-то другого.

– Спасибо, что смогли все это организовать.

– Да, стоило все это не дешево, feci quod potui. К редактору подходили?

– Да, мне сказали ждать. Еще пятнадцать минут до начала. И еще какие-то участники ожидаются.

– Я решил, что ваш голос надо усилить, позвал кое-каких политологов. Давай куда-нибудь отойдем?

Федор утвердительно кивнул.

Вскоре они оказались за кулисами: их пропустили в редакторскую, где стояло два стула, множество монтажных компьютеров и рабочий стол, покрытый бумагами и компакт-дисками.

– Вы должны понимать, какая на вас ложиться ответственность, – начал разговор Горчаков, сев на край рабочего стола редактора.

Федор пристроился на табурете у монтажного стола.

– Если вы неправильно рассчитали силы и не все взвесили, то все ваши усилия окажутся напрасными.

– А что я мог не рассчитать?

– Вы новичок во всей этой теме, поэтому вряд ли осознаете, что вы уже усвоили, а что еще нет. Здесь плавает очень крупная и очень опасная рыба, и они никогда не простят вам, если вы испортите их magnum opus, великий труд, главное дело. И вы со своей sancta simplicitas, неведением, основанным на вере, можете очень легко поскользнуться, а то и свернуть шею. Поэтому я спрошу прямо. Все ли вы взвесили и все ли рассчитали?

Еще находясь дома, в своей постели, проснувшись с утра, Федор сомневался о том, стоит ли продолжать это дело, но потом вспомнил материны блинчики. Ради блинчиков можно было кинуться в пропасть, очертя голову. В общих чертах он представлял, о чем будет говорить, но конкретного плана не заготовил, надеясь на свою способность к импровизации.

– Я начну с того, что расскажу свою историю, а потом про русский язык. – попробовал Стрельцов выстроить какую-то конструкцию.

– Продумайте каждое слово. Вы не владеете русским языком, и это de facto делает вашу позицию уязвимой.

– В смысле – не владею?

Горчаков покачал головой.

– На базовом уровне все владеют русским языком. И вы, и ваша родня, и миллионы таких же граждан. Но здесь нужен особый, продвинутый курс, чтобы выйти за пределы ограничений, которые язык накладывает на ваше мышление и на ваше выражение собственных мыслей. Эти ограничения были введены специально, и их не так легко обойти, пользуя столько выхолощенный и ненадежный инструментарий, как конвенционный язык.

– Я думал, кроме группы никто не стал бы вредить язык. Кто мог наложить эти ограничения? – уточнил Стрельцов.

Горчаков задумался, рассчитывая как лучше подступиться к этой теме.

– Кому принадлежит язык?

– Нам всем.

– Кому всем?

– Людям.

– Язык такая же форма собственности, как и магазин, квартира или машина, – продолжил Горчаков. – И у него тоже есть хозяин, который обладает всеми правами на язык. Это касается и русского языка. Возможно, в будущем право пользования языком будут лицензировать, как сейчас сертифицируют уровень его владения. Но пока что язык находится в широком употреблении не вопреки, а при попустительстве его владельца. Вы пользуетесь языком quantum satis, я им пользуюсь – все мы используем то, что принадлежит не нам. И я уверен, что владелец русского языка тебе известен.

Федор хотел было автоматически пожать плечами не подумав, но вовремя спохватился и задумался.

– Президент? – неуверенно произнес он.

– Ну конечно же нет.

– Нация?

– Нация! – кивнул Аркадий Борисович. – Национальное правительство действует от имени нации, чтобы управлять языком, внося туда новые значения и выбрасывая старые в интересах оптимизации управления. Я как-то хотел рассказать вам про одно интересное слово – «мир». То, что пишется через «и» с точкой. Русский народ, каким мы знаем его сейчас, это недавний конструкт, которому едва ли будет сто пятьдесят лет. Во времена Российской империи он представлял собой кучу разнородных общин, отличающихся друг от друга иной раз больше, чем москвичи от чеченцев. Но и слово «община» они тоже не использовали. Это слово – поздний креатив историков. Сами члены общины использовали в отношении себя слово «мир».

– Через «и» с точкой?

– Да. Отсюда такие выражения как «на миру и смерть красна», «с миру по нитки», и тому подобное. И этот «мир» ограничивался самыми дальними землями, какие община может вспахивать в течение дня. Каждый такой мир обладал огромной автономией – либо формальной, либо неформальной – и даже имел право на самооборону. Ubi bene, ibi patria. Разумеется, эти миры как единицы самоуправления всегда представляли опасность для централизованной империи. Государство всегда с ними боролось, но победить смогло только ближе к двадцатому веку и не без помощи языка. Реформы Витте и Столыпина по облегченному выходу из общины и введения права частной собственности на землю стали самой удачной операцией против общины. Они ее окончательно подорвали. Помочь стереть ее из истории им помог новый инструмент – возможность выкинуть слово «мир» через «и» с точкой через реформу языка, ибо silentium est aurum. Мир с тех пор означает ойкумену – неведомую и абсурдную бесконечность, то, что означало слово «мир», превратилось в безликое «община», под которое подпадает все, что угодно, включая колхоз, который никакой автономии не имеет вообще. И родина – она тоже превратилась из узколокального ландшафта в анонимную протяженность всей страны, которая неожиданно вся стала для каждого родина. Что чушь полнейшая и с исторической, и с онтологической точки зрения. Но очень удобная в управлении людьми, потому что некоторым не хватает возможностей выйти за пределы понятия «родина» и отказаться за нее умирать.

– И что это может означать? – уточнил Федор. – Они не могут действовать по указке правительства. Не думаю, что у правительства есть такая цель – устроить в стране бардак. Это только мой брат думает, что кругом масоны, и что министров хлебом не корми – дай над собственным гражданами поиздеваться. Явно группа действует против интересов большинства. Но почему тогда им такое позволяют? Почему эти ограничения, о которых вы говорите, сомнут меня, а их не тронут?

– Не уверен, что в правительстве вообще есть кто-то, кто понимает то, о чем мы говорим, – рассмеялся Горчаков. – Нет, они все – части одного механизма, который вращает жернова истории. Им не надо приходить в сознание, чтобы чинить вам лично какие-то препятствия. Даже больше скажу, vice versa, они не знают вас, и никогда не узнают. Когда вы начали стучаться во все двери, не понимая, как работает система, вы привлекли слишком много внимания, и теперь вся система настраивается так, чтобы исключить из нее все ваши усилия. Они делают то же самое. Но они в тени, а вы – на свету. И сейчас, когда сядете за стол, вас увидит вся страна.

– Думаете, они захотят от меня избавиться?

– От вас избавятся не они. От вас избавится механизм. Если кто-то и причинит вам вред, то это будет последний мент или последний алкаш, который даже не поймет что натворил.

Вскоре в дверь постучали, а потом и открыли. Это была та самая женщина, с которой Аркадий Борисович вышел из редакторской в прошлый раз. Планшетный компьютер в ее руках сверкал различными цветами, словно она не работала, а играла в какую-то аркадную игру, но в глазах отражалась нервозность и напряжение.

– Вас повсюду ищут, Федор Александрович! Что это такое? – возмутилась она.

Стрельцов поднялся со своего табурета у монтажного стола и направился за ней следом в зал для пресс-конференций, оставив Горчакова в помещении одного.

В коридоре оставалось только двое политологов – мужчина и женщина – о которых говорил Горчаков, да один представитель партии КПЦ, но не «младоцентренок», а гораздо серьезнее и опытнее. Журналистов уже попросили пройти в зал, и их веселые шутки и гул доносившиеся оттуда, нисколько не успокаивали взвинченного Стрельцова.

Федор быстро растерял всю уверенность в своих силах, пока шел от редакторской до конференц-зала. Сразу вспомнились и страх выступать перед аудиториями, даже скромными, в пять-шесть человек, вывалились из головы все заготовленные фразы, никак не приходило то, с чего следовало бы начать свое выступление, а руки охватил легкий тремор, который Федор иногда видел у Ивана после ночных запоев с друзьями.

Помещение вмещало около пятидесяти посадочных мест, но заполненными оказались чуть меньше половины. На первых рядах и вокруг прохода между двумя рядами разместилась основная масса журналистов – видимо, кто поопытнее и посмелее. Подальше – в основном студенты и практиканты одного с Федором возраста. Во главе всего – большой стол, выполненный, как и стойка ресепшн, в виде логотипа информагентства, на ней – пять или шесть микрофонов, расставленных вперемешку с бутылками негазированной воды. Позади – большой щит, на котором размещались название агентства и его адрес в Интернете.

– Прошу, проходите. – Редактор указала жестом на места для выступающих.

Федор нашел свое место, напротив которого красовалась табличка с его именем. Другие заняли свои места, а редактор – сбоку от стола, на специальном месте.

Несколько секунд она сверялась с планом выступления, а потом включила микрофон и нарочито кашлянула, как часто делают перед выступлением.

– Добрый день, дамы и господа, – произнесла она уже другим, более деловым голосом. – Перед выборами кандидаты очень часто применяют так называемые «грязные» технологии, выступают с различными сомнительными предложениями и пользуются услугами PR-агентств с дурной репутацией. Гражданские активисты, изучая архивы Интернета, нередко находят на них компромат, порочащие высказывания и фотографии. Каждый раз выборы превращаются в битву компроматов, и каждый раз звучат заявления, что это были самые грязные выборы за всю историю нашей страны. Сегодня мы обсуждаем тему «Выборы и честность». Есть ли перспективы на честные выборы после ухода Дракона? Может ли кандидат быть честным, и всегда ли на него найдется компромат? Кандидаты: марионетки или личности? Кто дергает за нитки? Все эти вопросы мы обсудим с нашими гостями, политиками, экспертами, гражданскими активистами.

Сперва их представили по статусу, Федора назвали последним, сделав ошибку в отчестве. Нарекли активистом благотворительных проектов, что совсем, на взгляд Стрельцова, не соответствовало теме пресс-конференции и выглядело нелепо. Но никто не обратил на это внимания. Потом начались выступления.

Первым слово взял самый статный, седой политолог. Конечно же он не являлся никаким политологом, просто имел свое мнение о политике, а сам преподавал в одном из крупнейших вузов страны политическую историю Отечества. То, что сам он влез не в свою шкуру и прекрасно это понимал, Федор догадался по той еле заметной улыбки, которая появлялась на его губах, лишь только его называли политологом.

Выступал он много и содержательно, используя много специальных слов. Рядом с его словарным запасом те одиннадцать фраз Горчакова, что позволяли Федору сидеть за этим столом с этими людьми, выглядели младенческим бормотанием. Его сосед же использовал все богатство языка для того, чтобы убедить остальных, что он в этой теме свой, и что ничем другим свою компетенцию ему доказывать не надо.

Сперва он начал рассуждать о выборах, что наступает новый электоральный цикл, и что теперь все станет по-новому. Больше свободы он не обещал, но то, что будет передел собственности и заказных убийств, подчеркнул отдельно. После он поделился предположениями, что партия КПЦ, которая до сих пор исправно обслуживала интересы Дракона, уже будет не нужна, на улицах власть в свои руки возьмет протестное движение, которое возглавит какой-нибудь Никита Воротилов – с либеральными взглядами и подозрительной сексуальной ориентацией, появится какой-нибудь охранитель наследия Дракона, но он будет слаб и невнушителен, и быстро растратит все материальные и идейные активы Дракона, проиграв демократической оппозиции в стратегической борьбе за власть в государстве.

Следом выступала женщина. Ее Федор узнал сразу, так как она не сходила с экранов телевизоров за все время выборов. Представили женщину как директора гражданского комитета «Наблюдатель», но для верности добавили, что она к тому же тоже – политолог.

Ее тема выступления касалась грязных технологий. Стрельцов никогда не слышал о таких формах накрутки голосов за того или иного избирателя. И если бы не постоянные возгласы в духе: «Да как же народ будет верить после этого Дракону?!» – можно сказать, что оно получилось содержательным.

Третьим взял слово человек из КПЦ. Первым делом он начал критиковать и первого, и второго выступающего, обвиняя их то в продажности, то в необразованности, то в некомпетентности, то в получении денег от Запада. Иногда переходил на крепкие выражения, хотя и в рамках приличия. На его табличке красовалась гордая фамилия «Зубцов». Это Олег Арсентьевич, сын председателя правления партии КПЦ, также член ее правления, как и его младший брат и сестра, и возможный преемник.

Их семейную историю Федор, как безродный натурал, знал хорошо, в отличие от остальных тонкостей политической сферы страны, так как именно ее приводил в пример, оправдывая существование надпиленных карьерных лестниц, по которым ему никогда не достичь успеха. Об этом седой политолог тоже говорил, когда прогнозировал превращение классических политических партий в частное дело или даже семейный подряд.

Федору досталось выступать последним. Когда редактор передала ему слово, он уже кое-что накидал в блокноте в виде тезисов, хотя, как начать свое заявление он так и не придумал.

– Добрый день, дамы и господа, – начал он традиционно. – Это первые выборы президента, на которых я буду голосовать. потому что мне двадцать три. но я уже ходил на выборы с отцом, когда был маленьким, и он часто мне рассказывал как все происходит. и я даже за него ставил галочку один раз – за Дракона.

В зале прозвучал сдавленный смешок, а кто-то нетерпеливо кашлянул.

– И в этот раз все по-другому. Наверное, потому что Дракон уходит. И я столкнулся с тем, что есть люди, которые угрожают нашей стране. Вы знаете, что сейчас идут какие-то. – Федор попробовал подобрать подходящее определение, и ему это удалось, – вандальные дозвоны. И что спецслужбы уже накрыли два call-центра. В общем, я столкнулся с тем, кто их нанимает и все организует.

Федор стих, чтобы перевести дыхание. Зал напряженно слушал.

– Есть группа людей, которая разрушает язык, чтобы люди не могли нормально общаться. Уже есть первые жертвы.

– Я вижу, – сказал кто-то из зала. Его поддержал легкий смешок кого-то с задних рядов.

– Нет, я не про себя. хотя.

Федор чувствовал, как в нем пробуждается злоба на то, что он не может простые идеи выразить простым языком. В каком-то смысле он злился и на себя, на свою ограниченность, на самонадеянность, на то, что переоценил свои силы и на то, что не тренировал речь у зеркала. Глянув в блокнот и вспомнив главное, он продолжил.

– Есть группа людей, которая никак себя не называет. Они поставили цель разрушить русский язык и русскую цивилизацию, потому что цивилизация – это язык. И только языки с высокой долей абстракции способны быть пригодными для того, чтобы строить империи. И они делают все, чтобы уничтожить нашу цивилизацию.

Один из журналистов захлопнул свой планшетный компьютер, встал и тихо вышел из зала, двое других начали собираться. Еще один спросил, не поднимая руки:

– План Даллеса что ли?

Об этой известной советской подделке Федор слышал от своего брата, который, крайне уверенный в ее истинности, даже вывешивал цитаты о планах уничтожения русских даже на кухне и в туалете, за что мать его всегда ругала. Мать, всполохом загоревшаяся в его памяти, спутала все мысли, и Стрельцов снова уперся носом в блокнот, чтобы изъят из него свое сообщение.

– Нет, не план Даллеса. Они прячутся, так как не хотят быть обнаруженными. Для этого не используют никаких имен, никаких знаков, и даже никак себя не называют, пока ты не будешь посвящен в их круг.

– Масоны что ли? – спросил с легкой издевкой журналистка справа.

– Да нет же. Они, – он снова принялся перебирать слова, чтобы хоть как-то определить их род деятельности.

– Тогда может быть блоггеры Пентагона? – поддержал кто-то еще.

– Скорее вежливые люди, – добавила сидящая рядом с ними девушка, вспомнив эпизод десятилетней давности.

– Не совсем. – произнес Федор, – они. – Он не придумал ничего лучше, чем сказать самое близкое, что пришло в голову: – Лингвисты.

Раздался нескрываемый дружный смех. Еще двое, хватаясь за животы, покинули пресс-конференцию. Смеялись уже и те, кто сидел с Федором за одним столом. Женщина даже наклонилась к седому политологу и тихо, но недостаточно тихо, чтобы не услышал Стрельцов, спросила: «Надо будет спросить Горчакова, зачем он нас пригасил в этот цирк».

Стрельцов терял контроль уже не над залом – зал он сразу потерял как открыл рот – он терял контроль над собой. Не видя никакого выхода из глупого положения, он уже собирался встать и бежать из зала, забыть все как дурной сон и никогда не лезть в политику, простить убийцу и выкинуть из головы все слова Горчакова, самого Горчакова, Столетова, всю эту шайку лингвистов-радикалов, а может быть даже и Елену с ее покойным отцом, за которого он тоже неосмотрительно пообещал отомстить. Но что-то приковывало его к стулу, и бежать он не мог, мог только бормотать нечто маловразумительное.

– Нет-нет, вы не понимаете. Это все очень серьезно. Они занимаются политическим шантажом!

Девятая фраза из списка Горчакова снова привлекла всеобщее внимание и временно остановила массовую эмиграцию из зала. Кое-кто сел обратно на свое место, кто-то, уже значительно продвинувшись в сторону выхода – на чужое.

– Я вам расскажу, как они узнают друг друга! – не сдавался Федор. – Они используют слово «мы» только в отношении членов своей группы, а со всеми остальными говорят «я и ты».

Смех в очередной раз заглушил его неуместных монолог.

Федор Стрельцов так и не закончил свое импровизированное выступление. Журналисты сперва уходили по одному, а потом этот процесс превратился в лавинообразный. И вот уже не только они, но и приглашенные гости, отягощенные явной маргинализацией своей миссии, и даже редактор покинули зал, оставив его одного за пустым столом в пустом помещении.

Он сложил блокнот, iSec и кое-какие заметки в рюкзак и медленно, пораженный и подавленный, двинулся на выход. Там его попробовал задержать Горчаков.

– Ничего страшного, – произнес он, – просто они не могли не назвать то, что не может быть определено. А слова для этого не существует. И смех – это просто аварийная программа, с помощью которой они могли выйти из этого кризиса.

В какую-то секунду Горчакова даже хотелось предать дефенестрации, но благоразумие не отпускало Стрельцова, как разгневанный дух, вселившийся в тело и овладевший им. Стрельцов его просто не слушал. Даже не повернулся в его сторону. Просто прибавил шаг, – и вот уже бежал вниз по ступеням очертя голову, стараясь навсегда покинуть это место и забыть все, что произошло за последние два часа.

В тот день Федор так и не решился идти домой. Он купил бутылку водки, забрел в случайный двор где-то между Петровкой и Большой Дмитровкой. Сел в тени опадающего каштана и в одиночку принялся злоупотерблять. Возникали у него мысли наведаться к Лене, посетить Дениса или даже позвонить Горчакову и высказать про него все, что думает. Но Елена едва ли оценит его состояние и расстроится, Денис может и поддержит, но начнет ныть, что он его предупреждал, а Горчаков. Горчаков найдет объяснение и этому. Так он всегда делает.

Солнце только перед самым закатом выглянуло из-за туч и осветило верхние этажи соседнего здания. Его стекла в лучах света засверкали золотом, словно его молчание, словно молчание всех, кто в этот день для Федора умер. В одиночестве, оторванный от средств коммуникации, Интернета или телевидения, он воображал, что сейчас, в этот миг показывают его пресс-конференцию, и вся страна выливает на него звонкое серебро смеха.

Глава И. Выдомашнивание

На крыльце своего подъезда Стрельцов оказался только утром. С вечера он впал в тяжелое депрессивное состояние, усиленное возлияниями, и в таком виде пересек пешком весь город, скрываясь то от полиции, то от случайных групп с недобрыми намерениями, которые с виду походили на политических активистов, но фактически оказывались мародерами и бандитами, обмотанными партийными флагами и футболками.

Когда живешь в шаговой доступности от метро, кажется, что все в порядке. Но стоит пересечь пешком ночной город, сталкиваешься с его потаенной скрытой мордой, которая рычит и огрызается на твои вопросы. Разговоры об экономическом кризисе, которые шли по телевизору недели три подряд, только сейчас обрели свое зримое выражение. На улицах половина фонарей не горело, а ветер поднимал в воздух и кружил оброненный за день мусор. Все началось с серии сорванных международных контрактов между ведущими корпорациями, деятельность которых контролировал лично Дракон. Теперь эти малозаметные события привели к каскадному обрушению значительной части экономики.

На одной из улиц Федор увидел, как бомжи жарят кошку. Спасаясь от этого безумия, он свернул в подворотню, где застал небольшой картонный городок, в котором гастарбайтеры, что больше не выходил мести улицы, но и не смогли уехать на родину, шили из случайного тряпья одежды. Увидев Стрельцова, один из них что-то крикнул, и Федору пришлось бежать наутек и скрываться в темноте одного из подъездов сквота.

– Мы правильно движимся? Далеко еще до дома? – уточнял он у iSec.

– Военные отключили гражданские службы ГЛОНАСС, – ответило устройство. – Сегодня распространили официальное заявление. Считается, что так они смогут контролировать перемещение оппозиционных групп по городу. Местоположение определить не удается. Предлагаю ориентироваться по аналоговым табличкам на зданиях.

Практически паникуя, Стрельцов забрался на последний этаж, и перепрыгнул на крышу соседней пятиэтажки, спустился по пожарной лестнице во двор и, просочившись через ржавую ограду, оказался на одной из улиц, которую не найдешь на Яндекс-картах. Вскоре уже и путешествие по крышам начало казаться ему игрой воображения, иллюзией. А реальностью стали всполохи костра, разведенного посреди проезжей части, заваленной ржавыми автомобилями без покрышек и дверей. Огненные протуберанцы чертили на стенах домов узоры из хохломы.

Он хотел погреться, но злые языки пламени начали облизывать его руки нестерпимой жгучей любовью, и Стрельцову пришлось бежать во мрак, раскинувший свои нежные холодные объятья. Временами ему казалось, что Елена то появляется, то исчезает в темноте. Ему хотелось бежать за ней, догнать и слиться с ней прямо здесь, прижав к одной из стен мертвого города, чтобы она запустила ему под футболку свои руки и своими вечно красными коготками впилась куда-нибудь в области лопаток. И двойным криком разогнать тьму и зло вокруг.

Но когда он добегал до угла, ее уже не было. И ветер продолжал кружить вихри мусора, причудливо сплетая их в сюрреалистический узор.

Одна из улиц выглядела кривой, словно она обходила дома, наставленные здесь в случайном порядке. И хотя все это могло оказаться только у него в голове, Федор принял правила игры и направился прямо по ней, по разделительной полосе, строго ставя ноги на белое пластиковое покрытие двойной сплошной.

Иногда мимо проносились автомобили с погашенными фарами – словно призраки, устроившие вихрь и скрывающиеся от преследования. Иные сигналили, и Стрельцов шарахался от них в случайном направлении, не переживая собьют его или пощадят.

В какой-то миг стая собак, вышедшая из подворотни, учуяла его запах. Вожак с горящими красными глазами заревел и кинулся на Федора, согнав его с дороги на глухую темную поросшую кустами обочину. Не помня себя от страха, Стрельцов бежал по прямой дворами, перепрыгивая через скамейки, и собачья стая – десятки горящих глаз, дым из пастей и даже местами всполохи огненных язычков, вырывающихся из ноздрей – мчалась за ним, наперебой заливаясь лаям.

Охотничий азарт адского племени поубавился, когда Федор промчался под одной из арок и оказался на проезжей части, на которой шаталась неприкаянная пьяная компания. Судя по одежде – молодняк «младоцентрят», разодетый в партийные обноски. На груди надписи: «Продли себе будущее!». Но когда Федор пригляделся получше, увидел, что это самые настоящие орки из тех фильмов двадцатилетней давности, которые так нахваливал отец, но которые не представляли никакого интереса ни своими спецэффектами, ни игрой актеров. Спасаясь от них, Федор нырнул в кусты, переждал, пока те скроются из виду и рванул в противоположную сторону. Красноглазые твари еще преследовали его какое-то время, шныря вдоль обочины, но потом отстали.

Не то влекомый автопилотом, не то чутьем, обостренным алкоголем, а может и сверяя путь по звездам своей серендипностью, Стрельцов вскоре оказался в знакомых местах. А когда запели петухи, которых разводил на балконе сосед Ибрагим, недавно переехавший из своего аула в Дагестане и еще не приобщившийся к городскому образу жизни, Стрельцов уже стоял на пороге своего подъезда. Он безумно таращился на таблицу квартир, распределенных по этажам, соображая, что седьмая квартира в доме отсутствует.

Он стоял так и когда большой огненный шар выплыл из-за дома и медленно перебрался на свое утреннее место – в кронах двух тополей у дома напротив, на которых уже лежал первый легкий снег. А его незатейливые легкие пушинки, опадавшие с неба и очень похожие на тополиные, ложился на голову и плечи Стрельцова.

Медленно приходя в себя и разгоняя тьму вокруг, Федор понял, что ноги не могли привести его ни в какое другое место, кроме как домой.

Стрельцов поднялся на свой этаж, открыл дверь и прошел внутрь, в темный неосвещенный коридор, который он хорошо знал и на ощупь. Но лишь только он прикрыл за собой дверь, свет в коридоре вспыхнул, и он увидел Ивана, стоящего напротив, прислонившегося плечом к косяку своей комнаты.

– Ты где шлялся?

– Это обычно моя реплика.

– Прекрати юлить! Я все знаю!

Федор пожал плечами, неискренне изображая искреннее удивление.

– Мать всегда говорила, что мозги при рождении достались мне. Поэтому если кто-то что-то и знает, то я. А тебе неплохо бы было присосаться обратно к своей соске, – он кивнул в сторону дальнего угла коридора, где традиционно стояли пустые бутылки из-под алкоголя, предназначенные на выброс, – пока мозги окончательно не проветрились. А то глядишь, еще думать начнешь.

Иван вынул из кармана, словно заранее заготовленную распечатку, подошел ближе и чуть ли не ткнул Федору в лицо. На бумаге, обильно украшенной по краям баннерной рекламой, застывшей на тех кадрах, на каких застала их команда печати принтера, виднелись сообщения с Интернет-форума одного из националистических сайтов. Участники с аватарами, имитирующими свастику во всех своих возможных вариациях, обсуждали его вчерашнюю пресс-конференцию.

– Ну и что?

– Ты еще и придуриваться будешь! – завопил Иван. – И долго ты думал скрывать от меня правду?!

– Какую?

– Мой собственный родной брат – жидяра! – крикнул он, вложив в свой вопль все возможное отчаяние.

Для человека националистических взглядов, не осилившего «Войну и мир», не было более страшного разочарования.

– Ты это серьезно что ли? – уточнил он, не веря своим ушам.

– Пока наша страна разваливается, и орды жидоамериканцев столпились у наших границ, мой собственный брат оказался пархатым! Как я, десятник, мог допустить гниду в собственной семье?! – продолжал тот какой-то свой внутренний диалог словами неизвестного манифеста.

– Хватит пороть горячку!!

Но Иван его не слушал. Он продолжал фонтанировать агитматериалами, навечно впечатанными в его мозг годами посещения партийных съездов и попоек. Какое-то время еще казалось, что это все какой-то дурной розыгрыш или игра, но чем больше заводился близнец, тем больше казалось, что это все взаправду и на полном серьезе.

– Собственный брат – жид! Гребаный пейсатый масон! Им мало захватить экономику, мало развалить армию, так они еще и в наши семьи проникли!

– Как я могу быть евреем, если я твой.

Федор не успел закончить. Сперва Иван приложил листок с перепиской к лицу Федора и толкнул его так, что тот отступил на пару шагов и закачался, а потом, как только тот отнял распечатку от лица, заехал ему кулаком между глаз, не жалея ни сил, ни отчаяния.

Федор упал на пол возле шкафа, там, где обычно аккуратными рядами стояла уличная обувь.

– Мать твою. – вывалилось из него, лишь только спина соприкоснулась с армейскими ботинками брата.

– Ты мою мать не трогай, жиденок! – брякнул Иван, а потом, после секундного замешательства, изо всех сил залепил пинком по правому подреберью Федора. Ровно туда, куда били его «младоцентрята».

Корчась от боли, а заодно примечаясь как бы спастись, Федор дождался, пока Иван изойдется в исступлении, цитируя одновременно и выдержки из публичных выступлений своего партийного лидера, и что-то гитлеровское о необходимости решить вопрос с евреями, быстро вскочил на ноги и рванул из квартиры. Благо он так и не закрыл на замок за собой дверь, когда вошел внутрь.

Сзади еще доносились проклятья, русские национальные ругательства и что-то про «обрезанных паразитов», но по звукам Федор понял, что его не преследуют. Место, где он вырос, стало одновременно чужим и опасным, словно квартиру обволокло какое-то проклятье безумия, поразившее не только отца, но и собственного брата.

Примиряясь с этим, Федор решил для себя, что семья для него временно не существует. И это не только сняло тяжелый камень с его плеч, но и дало определенную свободу и облегчение. Уже на первом этаже он решил, что как минимум теперь нет никого, перед кем он должен оправдываться за свой провал на пресс-конференции.

Лишь только металлическая дверь подъезда захлопнулась за его спиной, из-за угла вынырнули два здоровенных лба в темных плотных куртках, один мускулистый и подтянутый, другой полноватый и несколько низкорослый, которые быстро окружили Федора и прижали к металлической двери подъезда. Система отторгала неконтролируемый знак: Стрельцов сразу почувствовал себя трупом – как тот, которому надо дать объяснение, чтобы город-автомат смог его встроить и тем устранить угрозу целостности.

– Федор Стрельцов?

– А… не… я его брат Иван, – проблеял Федор, выжимая из уставшей белой губки мозга остатки сообразительности.

– А Федор где?

– Ну он спустится щас. Шнурки не может никак завязать.

– Пил что ли?

– Ну да, мы вместе бухали. Да нормально! А вы к нему по делу?

Один из этих подозрительных типов, полноватый, положил свою массивную руку на плечо Федору и, развернув, оттолкнул от двери. Другой приложил магнитный ключ к двери – такой, который открывает все магнитные замки – и, распахнув дверь, скрылся в чреве подъезда. Второй нырнул за ним.

Лишь только преследователи скрылись, Стрельцов направился в сторону метро, постоянно ускоряя шаг. Под арку он не пошел, слишком свежи были его воспоминания о начале всего этого занятного приключения, длинной в два с половиной месяца. Предпочел обойти дом. Когда он оказался у самого угла, из подъезда выскочили те двое в куртках. Федор успел спрятаться за кирпичную преграду прежде, чем те оглянулись по сторонам. Один из них указал на арку как на самый вероятный путь Стрельцова, и они оба наперегонки ломанулись в нее.

– Здесь живет Том. И это его дурдом. – процитировал Стрельцов тэглайн вышедшей на днях мэшап-картины «Том Сойер и невидимое психовторжение».

Во всем этом мире оставалось не так много мест, куда можно было бы направиться и попросить убежища, даже если оно не было политическим.

Стрельцов вынул из кармана телефон, набрал номер Дениса и столкнулся с продолжительными долгими гудками, после чего женский голос попросил оставить сообщение на голосовой почте после сигнала.

Не играя в эти игры, Федор раскопал в старой переписке iSec адрес Мешкова и направился прямо к нему домой, не используя городской транспорт и держась подальше от крупных проспектов и улиц.

Путь из Царицыно в Новогиреево предстоял долгий, и когда ноги его в районе Москвы-реки устали, он просто поймал машину поскромнее, договорился о цене и доехал до самого дома однокурсника – настолько, насколько позволяли перекопанные дороги и трубоукладчики, неожиданно ставшие частью предвыборной кампании.

Федор никогда не бывал у него в гостях, да и адрес узнал чисто случайно, когда Денис вместе с друзьями мимоходом позвал его на какую-то из своих сезонных пьянок, посвященных отечественной металлургии – то есть которые проводились без особых поводов. Он не особо одобрял такие мероприятия, потому деликатно отказался, сославшись не то на занятость, не то на отъезд. В очередной раз соврал, как делал всегда и везде. Но сейчас это силовое поле общепринятой договорной лжи давило на него, и заставлял опускать руки там, где необходимо идти вперед.

Он не решился звонить в домофон, дождался, когда из подъезда выйдет кто-либо из его жильцов. Прошмыгнув внутрь, он поднялся на четвертый этаж и замер перед дверью Мешкова, воображая как тот, насмотревшись его по телевизору, упрекнет в провале и еще раз скажет, что оказался прав.

Собравшись с духом, он нажал на кнопку звонка и подождал, пока откроется дверь.

Перед ним предстала женщина лет сорока пяти со впалыми щеками и мутным взглядом, волосами, сухими как трава в ближайшем Кусковском парке, еще не покрытая редким снегом, и руками жилистыми, с выпирающими венами и суставами, какие бывают у людей трудовых профессий.

– Здравствуйте.

– Нина Викторовна, – представилась она.

– Нина Викторовна, я хотел бы видеть Дениса.

Женщина опустила глаза и еле заметно показала головой, словно отвечала на внутренний, прерванный звонком, диалог с самой собой. Она мельком кинула взгляд на лестницу, потом на лифтовую дверь. Жестом она пригласила войти Федора, и сама первая вернулась в квартиру. Стрельцов последовал за ней.

В небольшой угловом коридоре свет казался тусклым, словно притушенным. Дверь прямо напротив входа закрыта, а следующая за ней дверь – за углом по коридору налево – открыта настежь. Посреди комнаты стоял большой стол, а на нем гроб, обшитый черной тряпкой, явно старый, словно запасенный заранее. Но и так, судя по обстановке в комнате, казалось очевидным, что у семьи нет больших денег чтобы купить стоящее последнее прибежище для покойного. Нина Викторовна сидела на краю дивана, на самом уголке, приложив платочек ко рту.

– Матерь божья. – вырвалось у Федора.

– Повесился окаянный! – прошептала мать.

Из ее сухих глаз еле-еле вышла одна слезинка, словно все они уже вытекли из них за последние сутки.

– Что случилось-то?

– Да позвонили на телефон, – она кивнула в сторону стационарного, старого, еще с дисковым барабаном, без встроенной памяти, повторного набора и даже экрана устройства, – сынок мой о чем-то долго разговаривал, а потом пошел и повесился, мерзавец!

Оцепенев, Федор продолжал смотреть на закрытый гроб. Едва ли кто-то захочет увидеть на похоронах жуткие странгуляционные полосы на шее Мешкова. Он бы этого точно не хотел. Сколько не замазывай, не чини и не закрашивай, все равно синие поперечные синяки проступят под любой косметикой.

– И когда?..

– Послезавтра хороним. – промычала женщина, закрыв глаза и рот платком.

– Еще позавчера общались. он веселый был. Что могло случиться? Что такое ему могли сказать, что он покончил с собой? – Федор судорожно ухватился за белый косяк, покрытый потрескавшейся краской. – Я же знал его! Не было ничего такого, чем ему могли бы угрожать! И он не боялся ничего!

Женщина отрицательно покачала головой.

– Вам уйти лучше.

– Да, я. да.

Оставив мать Дениса на том месте, где она и присела, Стрельцов прошел по коридору обратно, в сторону открытой входной двери, отжал на замке рычаг и, прикрыв дверь, захлопнул ее.

Утратив всякую осторожность, Стрельцов спустился по лестнице вниз и вышел из подъезда, задумавшись о том, куда дальше идти и что делать. Лишь пройдя пятьдесят метров, он спохватился, осмотрелся по сторонам и сошел с пешеходной дорожки на скрытую за кустами тропинку, идущую вплотную к дому, прямо под окнами первого этажа.

Уже свернув за угол и обустроившись на пне, скрытом от посторонних обильной придомовой растительностью, он вынул из кармана iSec, включил его и задумывался, правильно составляя вопрос.

– В моем доме меня поджидают плохие люди, мой друг покончил с собой. Как мне скрыться от преследования так, чтобы не нарушать социальных стандартов моего прежнего образа жизни?

Электронное устройство молчало дольше обычного.

– Вы готовы отказаться от дыхания? – задало оно традиционно нелепый вопрос.

– Нет, разумеется!

– Готовы ли вы принять участие в программе по реабилитации жертв среди мирного населения Чернорусии?

– Да что за вопросы! Нет! Ты что, сломался?

– Вы можете сменить знаковую систему, в которой существуете?

– Да иди ты.

Стрельцов не закончил фразу, остановившись на полуслове. Этот вопрос не казался таким уж однозначным в свете последнего опыта, который ему пришлось пережить.

Рука непроизвольно потянулась к челке, которую он перекинул на другую сторону, а потом вернул на прежнее место.

– Сменить знаковую систему? – уточнил Федор.

– Используя характерную для вас систему знаков, вы обозначаете свое присутствие в социальном пространстве. Изменив знаковую систему, вы перестаете реагировать на традиционные транзакции, принятые в вашем окружении, включая анонимные социальные группы, к которым принадлежите. Это затрудняет идентификацию вашей личности и, в силу системной административной инерции, приводит к накоплению ошибок при опознании, которые люди предпочитают игнорировать в интересах оптимизации процесса управления.

– Забывают.

– В качестве постоянной базы предлагаю использовать пространство лица противоположного пола, известного как Елена Серебренникова.

– Я так и собирался.

– …хотя ваш недостаточный социальный капитал в ее распоряжении не позволит вам использовать это пространство продолжительное время. Предлагаю увеличить его доступными вам средствами или использовать общие помещения без дополнительной защиты для ведения кочевого образа жизни.

Стрельцов представил, что компьютер мог иметь ввиду под «помещениями без дополнительной защиты». Бомжевать на вокзале ему совершенно не хотелось, а использовать какой-нибудь хостел не хватало денег.

– Ладно, разберемся, – проворчал он, складывая компьютер во внутренний карман куртки.

Путь его лежал к ее дому. Хочет она его видеть или не очень – у Федора не оставалось другого выбора. Останавливало лишь то, что девушка тоже могла быть в черном списке, и уйти из его жизни следом за матерью и Денисом, оставив один на один с нациствующим братом и отцом-алкоголиком.

Елена приняла его крайне холодно, словно что-то, над чем она работала всю свою жизнь, рассыпалось в прах, и виноват был в этом именно Федор, но доказательств этого у нее не было. Впрочем, эти фантазии быстро развеялись, когда она пригласила его попить чай с ванилиновыми сушками.

– Не в настроении? – уточнил он.

– Да не получается ничего, – грустно пояснила она. – Работала тут над одним проектом, но пока никаких особых перспектив. К тому же с подругой поругалась. Этой сучке не нравилось, что я посуду мою в конце дня, а не каждый раз после еды!

– Помиритесь еще.

– Конечно! – увереннее произнесла она. – Ведь наши с ней скандалы – единственное, что скрашивает ее серые будни!

Серебренникова улыбнулась, в ответ ей улыбнулся и Федор. Но только ради приличия.

– А мои проблемы с твоими даже не сравнить, – пожаловался Стрельцов. – Представляешь, Ваня назвал меня евреем и залепил между глаз.

– А я смотрю, у тебя нос какой припухший. Думала, по пьяни.

– И это тоже.

Тут только до нее дошло.

– Но как ты можешь быть евреем, если вы близнецы?

– Какие-то придурки с форума решили, что могу. У меня тут просто день был неудачный, пресс-конференцию давали.

– Да я слышала.

Объяснять ничего не пришлось, Федор кивнул в знак того, что не хотел бы снова переживать это унижение, хотя в этот раз всего лишь на словах.

Он не знал как подойти к самой деликатной теме.

– И еще друг повесился.

– Да ты что?!

– Денис. Ты его должна помнить, – у Федора вырвался глубокий вздох. – Ну, не то чтобы друг. Но мы очень сблизились последнее время на этой теме с лекциями по русскому языку. Так-то у меня практически нет друзей. Я иногда думаю, что я вообще никому не друг.

– Ты мне друг! – поддержала его Елена, явно повеселев.

– Всего лишь?

– Не наглей! В наших отношениях пока что ничего толком не ясно.

Федор изобразил на лице нарочито грустную мину, а потом, понимая всю нелепость ситуации, слегка хохотнул. Девушка, несмотря на свой общий минорный фон настроения, тоже рассмеялась, но сдержанно и несколько смущенно.

– Как представлю снова этот гроб перед глазами, самому жить не хочется.

– А почему так произошло?

– Его мать сказала мне, что его довели до самоубийства. Позвонил кто-то, они долго разговаривали, а потом он влез в петлю, ничего никому не объясняя.

– А так можно?

– Довести до самоубийства? Можно, наверное. После того проклятого вечера в ДК я уже ни в чем не уверен.

Ненавязчиво похлопав Федора по плечу, девушка поднялась со своей табуретки и ушла в комнату. Она вернулась спустя три минуты. В руках она держала старый ноутбук – еще с клавиатурой и большим монитором, какие были популярны в начале нулевых годов. Семейное предание гласило, что и сам Федор, будучи совсем маленьким, срыгнул на один из таких, закоротив какой-то механизм и уничтожив несколько месяцев работы отца. Но предание на то и предание, чтобы стать социально одобряемым развлечением в перерывах между вторым блюдом и десертом.

– Давай найдем его в социальных сетях?

– Я не очень люблю социальные сети, – признался Стрельцов. – По сути это огромные цифровые кладбища. Мой старший брат еще знакомился в них с девушками, следил за событиями, назначал встречи. Но сейчас это огромные могильники. На аналоговых кладбищах тебе дают только камень, на котором вмещается дата и пара фраз, а тут целый слепок с жизни. Заходишь на аккаунт, а там все: что делал, куда ходил, каких кривозубых котят постил. Ну и блуждаешь так среди призраков как по Валгалле. Очень депрессивная среда.

Елена, не вникая в размышления и признания Федора. Открыла ноутбук, дождалась, когда загрузится архаичная операционная система, и открыла браузер. Вскоре программа отображала аккаунт Дениса Мешкова в социальной сети «GraveBook», недавно купленный у рыжего миллиардера и ребрендированный крупной китайской компанией.

Несмотря на то, что прошли лишь сутки с последней записи покойного, вся стена была усыпана надписями «Помним и скорбим» или «R.I.P.». При этом народу было значительно больше, чем числилось в друзьях. Словно есть какая-то субкультура, которая шляется по аккаунтам незнакомых людей и оставляет множественные прощальные сообщения.

– Они, наверное, специально ставят везде подряд «любим и скорбим» чтобы убедить родственников, что их сына при жизни любили многие, – произнесла Елена задумчиво. – Большинство и рады обманываться, но те, кто трезво оценивал место их сына или дочери в обществе, вряд ли великодушно примут такой посмертный спам. Для них он больше похож на насмехательство, чем на благотворительность.

– Родителям вообще лучше в сеть не вылазить, – добавил Федор, наливая себе вторую кружку чая. – И вообще нужен детский надзор. Приглядывать куда родители ходят и где чего пишут. А то опасности на каждом углу. Написал что-то с виду безобидное, и тут же в мем превратился.

Серебренникова сдержанно рассмеялась, словно находилась на настоящем кладбище, а не всего лишь на странице в социальных сетях, а потом открыла последние фотографии Дениса, полные жизни, цветущие и красочные. В голове не укладывалось, что такое могло сподвигнуть его примерить плетеный галстук прямо у себя в квартире.

– А он симпатяга, – задумчиво произнесла она.

– Популярностью у девушек почему-то не пользовался.

– Серьезно?

– Да все не те попадались, – пояснил Федор. – Однажды рассказал, как пришел на свидание, купил букет роз, все такое. И тут девушка появляется. Берет его букет и раз – по щщам. Он ничего не понимает, а она ему: «Ты же своим друзьям-мужчинам цветы при встрече не даришь? Почему мне даришь? Это оскорбление!». Короче, феминисткой оказалась.

– Ужас какой!

– Я у него думал остановиться после того как мне уже нет ходу домой. – произнес наконец Федор.

Елена пристально посмотрела на него, а потом, слегка наклонив голову вправо, улыбнулась кончиками губ.

– Можешь у меня остановиться, пока моя подруга где-то шляется. Дня три есть, а там видно будет.

Поужинав, они вдвоем переместились в большую комнату, где по разным углам валялись неглаженные вещи. У девушек в принципе вещей много, но здесь они располагались во всем своем многообразии. Что-то даже не по сезону: летние футболки, шорты, платья.

– Ты извини, что у меня такой хаос!

– Да что там, вот Иван однажды мотоцикл в квартире разобрал. Так он разобранный и простоял несколько лет. Весь паркет мазутом залил. Вот это был хаос. А у тебя еще все в пределах нормы, – ухмыльнулся Стрельцов.

Федор уже направился в комнату Лениной подруги чтобы посмотреть на какой кровати ему придется спать, как взгляд его привлек небольшой красный платок с серебряной вышивкой, похороненный в куче под толщей полотенец и постельного белья.

Он потянул за угол и освободил забавную тряпицу. На вид – точную копию той, что была повязана вокруг шеи Горчакова, когда сам он был у мецената-затворника в префектуре. Однако здесь, среди женских вещей она казалась настолько ни к месту, что и вообразить невозможно. Словно вставить в предложение из русских слов какое-нибудь «advanced».

– У твоей подруги есть парень?

– Нет, насколько я знаю, – незамедлительно ответила Серебренникова.

– У тебя? – несколько расстроенно уточнил он.

– Нет у меня никого, ты же знаешь.

Федор протянул ей шейный платок. Елена взяла его и пристально рассмотрела, проводя тонкими пальчиками по выпуклым «волшебным огурцам», обшитым серебряной нитью.

– Не знаю чье это. – через несколько секунд пояснила она.

– Я такой уже видел.

– Наверное, это к Наташе наша третья подруга заходила. Ну та, что у взрослого мужика живет. Ее, похоже, вещь. Не бери в голову!

Но Федор, которого сама жизнь научила брать в голову все, что попадалось ему на глаза последнее время, не мог так просто забыть это. Он взял платок обратно и принялся пристально изучать его, как это делала Елена в поисках каких-то указателей или зацепок.

– Может, это знак? – уточнила она.

– Знак чего?

– Знак меня! – решительно произнесла девушка.

Она выхватила у него из рук платок и попыталась повязать ему на шее, но Федор ловко выскользнул и отстранился.

– Что?

– Безродные натуралы такое не носят.

– Да-да, только родные «пративные».

Елена приблизилась снова, но на этот раз принялась прикручивать платок не к шее, а к руке Стрельцова. Несмотря на разновкусицу в одежде, оказалось, что он смотрится на Федоре весьма элегантно, а в определенном смысле даже и стильно.

Когда она закончила, то попыталась сделать шаг назад, но Федор поймал ее за талию и демонстративно подтянул к себе. Она не сопротивлялась. Только схватила с гладильной доски, стоявшей посреди комнаты, пульт от телевизора и нажала большую красную кнопку, означавшую начало всего последующего шоу. Потеряв равновесие, Федор упал на спину на диван, а сверху на него повалилась Елена.

Пульт упал рядом, и, отскочив от мягкого ковра, закатился под диван.

Звук новостной заставки телеканала «Серебряный Дождь» оказался достаточно громким, чтобы заглушить все другие звуки в комнате.

– …комитет распространил заявление о том, что Консервативная партия Центра в своем нынешнем виде исчерпала свои возможности, и что новые времена, завершающий тридцатилетний период перехода нашей страны к демократии требуют новые политические решения. Председатель партии КПЦ Арсентий Зубцов, выступая от имени центрального комитета, заявил, что стране нужна двухпартийная система, и что наиболее удачным решением всегда считалось разделение партии власти на две равномерные части, которые и составят основу политического лидерства в нашей стране.

«После того как Дракон покинет президентский пост, возникнет проблема сохранения его наследия, – заявил Арсентий Зубцов на специально созванной пресс-конференции. – Чтобы не растерять завоевания более чем тридцатилетнего периода реформ, мы сейчас должны позаботится о том, чтобы создать устойчивую партийную систему, созвучную идеям демократии и свободы, которая не окажется связанной с именем одного человека, сколь бы талантливым и дальновидным он не был. Структурные изменения, которые мы инициировали в Консервативной партии – наш вклад в будущее этой страны и наших потомков».

Однако политологи не разделяют оптимизма партийных лидеров относительно будущего страны. Некоторые из них считают, что преобразование партии КПЦ в две новые партии – Православную партию Центра и «Единение» – только усугубит ситуацию в политической элите. Причиной тому называется имущественный вопрос.

Так, Елена Фелектистова, политолог, директор гражданского комитета «Наблюдатель», считает, что крупные финансовые круги поддерживали партию КПЦ в надежде на стабильность и безопасность их капиталов. «Разделение партии спровоцирует передел имущества, так как все крупнейшие капиталы страны тесно связаны с прежним руководством партии, а их сохранность и неприкосновенность гарантировал лично Дракон, – произнесла женщина с телеэкрана, которую Федор увидел краем глаза, и в которой узнал женщину справа от себя на той злосчастной пресс-конференции. – Теперь, когда Дракон и Партия становятся достоянием истории, у многих развязываются руки. И в случае с телекоммуникационной компанией „Старший брат“ мы видим признаки начала такого предела собственности».

Елена стащила с Федора футболку, а потом повалила его на пол, оказавшись сверху. Словно покойный Мешков был прав, она и правда суккуб. Но Стрельцов не знал, чего желать еще больше, чем этого.

– Конфликт вокруг отечественной телекоммуникационной компании «Старший брат» продолжает накаляться. Сегодня в обед полиция стянула к головному офису компании дополнительные силы ОМОНа. Командование распространило заявление, в котором требовало конфликтующим сторонам сесть за стол переговоров и обсудить сложившуюся ситуацию.

Напомним, крупнейший оператор местной и дальней телефонной связи, широкополосного доступа в Интернет, цифрового телевидения и сотовой связи, услугами которого пользуется более ста миллионов жителей нашей страны, подвергся рейдерскому захвату со стороны Национальной ассоциации телеоператоров. Согласно их позиции, «Старший брат» грубо нарушил условия соглашения о сотрудничестве, изменив правила на рынке телекоммуникаций и поставив других игроков в невыгодное положение, заставив нести потери и убытки.

Согласно правилам соглашения, «Старший брат» должен возместить убытки компаний за счет уплаты штрафов и компенсаций, однако новые трактовки в определениях, внесенные на днях Межведомственной комиссией по русскому языку, позволяют по-новому взглянуть на содержание соглашений и освободить «Старшего брата» от уплаты штрафов. Эта ситуация вынудила сотовых и Интернет-операторов сперва обратиться в суд, а затем использовать и внеправовые инструменты для возмещения своих расходов, включая захват здания и продажи части активов компании с нарушениями национального законодательства.

Согласно непроверенной информации, компания «Старший брат» находится под стратегическим контролем Дракона. Конфликт вокруг нее инспирирован силовой частью политической элиты, которая в преддверии выборов вступает в борьбу за власть и контроль над политическими активами, включая СМИ. Куратором компании, по нашей информации, является советник президента по вопросам государственного строительства и гражданского общества Александр Столетов, которого политологи относят к другой, старостоличной элите.

Глава К. Десемиозис

Звонок раздался посреди ночи, вырвав Федора из забытья и ночных кошмаров. Еще мгновение назад он разговаривал с призраком Горчакова, который рассказывал безумные истории о конце его вечности, разрушении языка и закате человечества, и вот уже он на полу в ее квартире, прикрытый одеялом, взятым из неглаженной кучи белья, в обнимку с обнаженной Еленой. Не хватало только яблока, чтобы развязать войну.

– Подруга пришла? – тревожно спросил он.

– Какая еще подруга?

– Твоя.

Елена повернулась и пристально посмотрела в глаза Стрельцову, медленно возвращаясь в реальность из каких-то ее, других, отличных и по-своему интересных снов.

– А. наверное.

– Откроешь? – уточнил Федор. – А то будет странно, если ее впустит в ее же квартиру какой-то подозрительный и незнакомый парень.

Серебренникова утвердительно кивнула, поднялась, накинула на себя один из халатов, что висели на гладильной доске неподалеку, и неторопливо направилась в коридор.

Соображая, что это странно, когда на полу лежит незнакомый человек без одежды и укрытый одеялом, и что перебраться на кровать соседки не получится, Стрельцов поднялся и, нащупав свою одежду на диване, быстро оделся. Вскоре, накинув на себя все, что нашел, Федор выглянул в коридор. Елена о чем-то разговаривала через дверь и искала глазами ключи.

– Кто это?

– Сейчас познакомлю.

Федор улыбнулся и, отвернувшись в сторону комнаты, неожиданно почувствовал какую-то необычную тревогу, словно резонансом сотрясшую все его тело. Будто вся вода в его теле неожиданно отозвалась на какой-то невидимый, незримый сигнал, ультразвук. Или что-то в ее голосе вызвало эту тревогу, или так составленные слова, усиленные характерной несколько надменной интонацией.

До полного комплекта не хватало только обуви.

– Ключи я последний раз видел на кухне, – соврал Федор.

Когда девушка скрылась в темноте коридора, он схватил гладильную доску, скинул с нее все тряпки и одежду и, нырнув следом за ней, быстро достиг двери на кухню, которую захлопнул и подпер доской. Поняв, что это все какая-то уловка, Елена кинулась к дверному проему и принялась молотить в тот кусок дерева, украшенный календарем и всяческими блесками, который отделял ее от Федора.

Ничего не объясняя, Стрельцов вернулся обратно к входной двери. Любопытство заставляло его заглянуть в дверной глазок, но он почему-то инстинктивно знал, кого там увидит. Нечто древнее, что-то вроде похищения души или страх заклятья, отворотило его от грубого стального листа входной двери. Он быстро схватил свою куртку и кроссовки, надел их, не зашнуровывая, и бегом направился в общую комнату, где находился выход на балкон.

Федор не знал что делать после того, как откроет стеклопакет. Но ему повезло. Рядом с балконом проходила пожарная лестница – рудимент старой советской архитектуры, уродующей фасад любого жилого здания. Он закрыл глаза и потянулся к ржавой металлической арматуре, сплетенной в спасительный выход.

Вскоре он уже находился внизу, с обратной стороны от подъезда, куда входил, когда шел к ней в гости. Если это те, кто посреди ночи явились именно за ним, скорее всего, их машина стояла с той стороны здания.

В голове все так же не укладывалась мысль, что именно она, Елена Серебренникова, человек, которому он сейчас доверял больше всего на свете, могла вызвать тех, кто решит все ее проблемы и оборвет все его поиски.

Федор бегом направился в соседний двор, но сообразив, что тут его и будут искать, направился дальше, и дальше, пока не забился в какой-то угол между котельной и гаражами, где валялся старый и грязный стул, выброшенный совсем недавно. Он сел на него и ощупал карманы, выкладывая то, что находилось в них. Практически все, что он принес в ее дом, он забрал вместе с собой: ключи от своей квартиры, паспорт, кошелек, телефон, уже разрядившийся карманный секретарь, отцовскую авторучку с надписью «VII Международный съезд лингвистов и филологов», блокнот, банка энергетика, антипохмельные таблетки и список Горчакова с десятью фразами, половину из которых он уже успешно употребил в дело. Даже красно-серебряный платок, который Елена с вечера повязывала ему на плечо, он каким-то чудом утащил в кармане джинсов.

Во двор въехала полицейская машина, и Стрельцов, вскочив со стула, углубился дальше в проем между стеной котельной и гаражом, прячась в глубокой тени. Если его тут обнаружат, бежать было бы некуда. Слишком тесный проход, кончающийся тупиком, ловушка по форме, западня по содержанию. Но машина миновала двор и скрылась в зазоре между девятиэтажками так же быстро, как и появилась. Его ли искали стражи правопорядка, или кого-то другого – теперь не имело никакого значения.

– Сменить знаковую систему. – произнес Федор вслух последнее предложение iSeca.

Сперва предложения казались странными, но только сейчас Стрельцов начал понимать значение этих слов. Он даже вспомнил свои первые наблюдения, которые он сделал, впервые столкнувшись с человеком из ДК. Скрыть можно либо утратив обозначение для чего-то, либо перестав подавать знак для существования. В этот момент у него и родился план скрываться. Но скрываться у всех на виду.

Стрельцов разложил на земле горчаковский платок, сложил в него паспорт, ручку и все предметы, что могли указать на его принадлежность к чему бы то ни было. Замотав вещи тканью, он спрятал этот куль в куче мусора в самом дальнем конце тупика, где никто не должен искать ничего ценного. Деньги он тоже зарыл вместе с документами и блокнотом. Если уж скрываться, то стоит быть последовательным в этом деле.

Сопротивляясь холоду, Федор снял с себя куртку, свитер, джинсы и последовательно, но быстро оторвал все ярлыки фирмы-производителя. Если избавляться от знаков, то на нем не должно остаться ни одного из них. И если такой подход верен, то удастся использовать оружие анонимной группы против них же самих – оставаясь не названным и невыделяемым из толпы. Тепловая смерть Стрельцова.

Расправившись с ярлыками и закопав свои вещи, Федор вылез из укрытия и пешком направился на юг, слабо представляя, где именно он найдет ночлег в этот раз. Минуя следующий двор, он снова перекинул челку слева направо, как делал это несколько месяцев назад в вузе, скрываясь от «младоцентрят».

Оставалось решить вопрос как выжить в большом городе без документов, средств к существованию и, в конечном счете, без языка. Но ведь город – автомат. Он просто не должен дать ему возможности умереть, все в городе нацелено на сохранение жизни до определенного предела, и любая случайная смерть ужасна, невероятна, скандальна и только увеличивает нагрузку на инфраструктуру.

В третьем дворе Стрельцова настигла полицейская машина, вынырнувшая из подворотни. Возможно, та же самая, что прочесывала дворы севернее. Полицейский вышел из автомобиля, посветил фонариком в лицо – в лучших традициях профессии – и окликнул его, назвав нейтральным и весьма знаковым: «гражданин».

Федор решил не произносить ни звука, следуя своей логике не демонстрировать никаких знаков вообще. Он не подал знака ни мимикой, ни руками.

Полицейский подошел ближе и посветил прямо в глаза.

– Вроде не пьяный, – крикнул он своему напарнику, что сидел в машине.

– Может наркоман?

Полицейский с фонарем схватил Стрельцова за руку, рванул рукав, обнажая локтевой изгиб. Но и там он не увидел никаких соответствующих знаков.

– Вены чистые.

– Ну его нахрен, – послышалось из машины. – Это все равно по ориентировке не проходит, чего возиться?..

После того как полицейские оставили его в покое и уехали, Федор направился дальше. Он вышел на одну из незнакомых улиц, дошел до ближайшей автобусной остановки и, укутавшись поплотнее, взобрался на скамейку с ногами. Усталость, разогнанная адреналином, возвращалась, но осенний холод и редкие снежинки, опускавшиеся на землю, не давали сомкнуть глаз. Настоящие бомжи, должно быть, спят и не в такую погоду, но Стрельцов не был бомжом восемьдесят первого левела, он не был никакого, так как только что зарегистрировался в этой игре. А инструкцию как выживать в таких условиях, ему не дали. Это все в прошлой жизни.

Пребывая в долгих размышлениях о своей дальнейшей судьбе, он так и не выкинул из головы надежду поквитаться с лектором. Хотя череда событий, которая случилась после встречи в ДК должна была доказать любому разумному человеку, что все эти построения в голове – это песчаные замки, что вскоре смоет приливом. Ветер носил по земле листовки с кандидатом в президенты Андреем Могилевским на фоне огромного флага недавно образованной партии ППЦ, прилив приближался.

Стрельцов не заметил как наступило утро, и редкие однообразные машины, вечно спешащие куда-то с выключенными или тусклыми фарами сменились серебристыми авто и даже троллейбусами, что искрили своими рогами, скребя провода над проезжей частью. Первые признаки приближающегося дня. Вскоре появились и первые маршрутки – автобусы китайской сборки «Желтый дракон». Со смешными дверями и зеркалами заднего вида, словно усики жука.

Хотя Федор не имел ни денег, ни документов, он все же поднялся в салон, минуя водителя и контролершу, что сидела в соседнем с ним кресле у лобового стекла, и направился в конец салона. На передних сидениях располагались две женщины с тяжелыми сумками, поодаль справа мужчина с ребенком, еще женщина преклонных лет – всего человек десять или около того. Федор миновал их всех и расположился на задних сидениях, где пахло бензином, и никого больше не было.

Когда автобус тронулся, контролерша поднялась со своего места и принялась обходить пассажиров, принимая с них плату за проезд. Когда деньги последнего, сидящего на два ряда впереди Федора, опустились в руку контролерши, Стрельцов меланхолично повернулся к окну и принялся разглядывать проезжавшие мимо автомобили.

Она подошла к нему тихо, как словно охотящийся хищник подкрадывался к своей смотрящей не туда, куда надо, добыче.

– Оплачиваем проезд.

Федор уже прокрутил в голове эти слова – точь-в-точь эти же самые. Словно кодовую фразу города-автомата, как часть того самого языка, на котором написан город, в котором есть эти «маладые люди», «кто последний в очереди?», «как дела?», «хочешь заработать?», «телефон интересует?» или «ты с какого района?». И, конечно же, он не отреагировал, даже не дернулся на знакомую каждому фразу, на которую его, как и каждого из нас, научили дергаться и реагировать.

Контролерша еще некоторое время постояла возле него, а потом, когда автобус крепко качнуло, наконец-то развернулась и ушла. «Может, я все же оставил какие-то незамеченные знаки, раз она меня не проигнорировала, а увидела?» – подумал про себя Стрельцов. Он оглядел себя целиком, но вид у него сегодня обычный, и никаких таких лишних знаков на одежде не виднелось.

Он вышел на седьмой остановке, плохо понимая, куда едет и зачем. Просто увидел из окна многочисленные скопления народа, в столь ранний час заполонившие всю Тверскую площадь, и решил смешаться с толпой, пока не стало поздно. И лишь он спустился с последней ступеньки последней двери автобуса, в переднюю дверь вошли двое. Один высокий, мускулистый, в черной кожаной куртке и темно-синих джинсах с многочисленными – часто декоративными – кармашками, – модных в нулевые годы. Другой попроще, в длинном сером плаще не по сезону поверх делового костюма, и несколько полноват. Те самые, что поджидали его дома, и от которых пришлось бежать.

Они показали водителю какое-то удостоверение, после чего у водителя проснулись модели поведения его далеких предков из Бухарского царства, и он принялся что-то объяснять, приняв подчиненную позу и начал интенсивно кивать головой, словно извиняясь за сам факт своего существования.

Другой человек, высокий, показал ему фотографию, распечатку на цветном принтере.

– Он ехал в вашем автобусе?

Водитель принялся рассматривать фотографию, а жестом одновременно подзывать контролершу.

– Не помню, не помню, – повторял он, обильно кивая головой.

Вскоре подошел и кондукторша. Повернувшись к ней, водитель переменился в лице и принял величественную, повелевающую позу, словно в один миг у него в голове перещелкнул набор ролей – социальных костюмов – которые он «одевал» перед разными людьми. И словно это уже другой человек, не напакостивший ребенок, а величественный взрослый, по отношению к которому напакостивший ребенок – кондукторша.

– Зина, – пробурчал он уверенным басом, – видела этого юношу в салоне?

Та взглянула на фото, потом зажмурилась, отерла глаза и снова взглянула.

– Нет вроде.

На фото красовалась фотография Федора Стрельцова из социальных сетей.

– Мы знаем, что он ехал в этом автобусе. Свидетели дали номер. Где он вышел? – произнес полноватый.

– Нет, не помню, – упорствовала Зина.

Тот, что в кожаной куртке, прошел вглубь салона и, вернувшись ко второму ряду сидений, указал на места рядом с теми, где сидели две женщины с чемоданами.

– Тут он ехал? – уточнил высокий.

Водитель отрицательно покачал головой.

– Когда уже поедем?! – крикнул кто-то с дальних мест.

Народ уже начал собираться и покидать автобус.

Высокий прошел дальше, Зина направилась следом за ним.

– Здесь?

– Нет, тут высокий молодой человек сидел. спал. Блондин, совсем не похож.

– А там?

– Там старушка какая-то. Я ее пожалела, даже денег не взяла. С моей матерью одного возраста.

– А на тех местах, над колесами?

– Мать с ребенком. уставшая.

– И в конце никого?

– Да в конце бомжи какие-то вроде были. не помню.

Смутно в голове у Зинаиды всплыло что-то вроде того, будто бомжи были не во множественном числе, да и вроде бы не такой уж и бомж, но она благоразумно промолчала, так как не смогла поверить, будто не запомнила пассажира – с ее-то профессиональной памятью на лица!

– Точно не видели? – уточнил снова полный человек.

– Мамой клянусь, не было его! – повторил водитель, интенсивно кивая головой.

Вся Тверская площадь представляла собой один большой палаточный лагерь. Однотипные квадратики палаток, растворенные в людской массе, сверху покрасили золотой краской. Золото – концептуальный цвет протеста. Он виднелся нынче повсюду: на транспарантах, настенных граффити «Воротилов – наш президент», на телеэкранах и листовках. Словно насмешкой при этом звучали слова оппозиционеров о том, будто страна нищая, и народу в ней живется еще хуже, чем до Дракона.

Федор неторопливо прошелся вокруг лагеря по периметру, насколько это позволял нескончаемый людской поток, движущийся по Тверской площади и помимо протестующих. На одном из входов в лагерь он замешкался, и группа оппозиционеров, раскрашенных в золоте, втолкнула его за периметр, оттеснив к одной из палаток и небольшой импровизированной сцене из алкогольной тары с настилом. На сцене стоял человек в пальто, явно не из числа протестующих.

– Так, вы, слева, не околачиваемся, – выкрикнул он группе молодых протестующих, – мы не сможем дать людям свободу и нормальную конституцию, если все будут такими индивидуалистами!

Чем-то организатор удивительно походил на Гошу из КПЦ, что приходил к нему с «младоцентрятами» на дом. Только повыше и меньше подзаборных манер.

– Подходим, подходим!

Стрельцов хотел было развернуться и направиться к выходу, как ворвавшаяся на территорию лагеря вторая порция оппозиционеров подтолкнула его еще ближе к сцене и к организатору.

Люди рангом пониже подтащили три коробки, до верху набитые желтыми куртками, на которых красовались проклеенные золотом лозунги вроде «Воротилов не гей, все геи сидят в Кремле» и «Game over». Они принялись ходить между оппозиционными группами и раздавать куртки, указывая, кто и где будет находиться, что есть и что говорить, пока носят эти куртки.

Один из подручных лет тридцати пяти прошел мимо Стрельцова, словно его не заметив, а потом через несколько секунд вернулся, пристально вгляделся в его лицо и протянул куртку с лозунгом «Мы долго молчали!».

– Черт, и где набирают такую серость! – возмутился он прямо в лицо Федору. – Раньше в оппозиции были настоящие бойцы, каждый десятерых стоил.

Стрельцов молча взял куртку.

Исполнитель явно ждал какой-то реакции на свою колкость, но когда не дождался, изрядно повеселел и показал рукой в направлении севера.

– Ты будешь приписан к седьмой палатке. Будешь там жить. Днем у нас протесты, но это не по моей части, это как организаторы скажут. А с вечера до утра чтобы находился на территории лагеря. Мы – участники голодовки, и требуем, чтобы власть ушла сама. Но сама она не уйдет. А если уйдет, то не скоро. Поэтому обживайся, утепляйся, знакомься с людьми. Вещи первой необходимости и еду на два ближайших дня найдешь в палатке.

– Голодовка? – уточнила девушка, стоящая за плечом у Стрельцова. – Но нас в штабе не предупреждали, что будет голодовка.

– Все согласовано с вашим председателем! – успокоил ее исполнитель, вручив куртку не по размеру с лозунгом «Game over». – Вещи первой необходимости и еду найдешь в палатке. вы приписаны к девятой. Помните, когда власть несменяема, она невменяема.

Он скрылся со своими куртками в толпе так же быстро, как и проявился из нее. И вот уже очередная волна протестующих хлынула в проход и спутала все, словно напор воды. Подхваченный людским течением, Стрельцов оказался в другом конце лагеря с курткой в руках. Ни девушки-оппозиционерки, ни организатора, ни одного знакомого лица в округе. Ничто так не отображало логику его нового действия.

Он надел куртку, примерив чужой знак, и направился к ближайшему костру.

Ребята, что сидели вокруг огня, едва ли походили на тех отморозков, что избили Стрельцова в подворотне. Чем-то они казались ему родственными: такие же студенты, смутно представляющие как жить после того, как закончат вуз, и плохо ориентирующиеся в современной политике. Так же как и Федор, они чувствовали, что с их страной что-то не так. И они выражали эти свои наблюдения и опасения открыто, жаря на костре корки хлеба.

Федор присел рядом на ржавую бочку. Сейчас никого не волновало, что протестующие жгут костры в черте города. И уж точно никого не беспокоило, что мусор не вывозится. Медленно разрастающийся экономический кризис, словно подогнанный под выборы, принимал лавинообразный ход. Если еще три месяца назад скорый уход Дракона всего лишь поколебал «голубые фишки», а из магазинов пропали любимые котлеты, то теперь общий разлад системы управления приводил к печальным последствиям. И Федор понимал причину всего происходящего, а девочки и мальчики, греющие руки в языках пламени, нет.

– Ничего, вот сбросим Дракона, жизнь наладится, – продолжал один из оппозиционеров. – Настанет в стране свобода, честные выборы и экономика тоже наладится.

– Да нет, надо конституцию переписать! – возразила девушка напротив. – Если конституция останется в таком вид, мы никогда не войдем в круг развитых и демократических стран, потому что конституция у нас – это рудимент советской. Вот уже прошло тридцать три года, а мы все никак не попрощаемся с совком!

– Да, совок это детище Сатаны! – поддержал ее сидящий рядом парень с большим серебряным крестом на груди.

– Ну, я не знаю, сатаны ли или там бога, но только всеобщая смена власти поможет нам установить в стране обязательные демократические процедуры, – продолжал первый. – А процедуры это самое главное. Потому что если нет процедур, то элита не может рекрутироваться, а если она не может рекрутироваться, значит, она начинает чувствовать себя безнаказанно и совершать должностные преступления. А в нашем случае нужна не только смена власти, но и люстрации. Это чтобы продажная элита была окончательно отстранена от управления страной, а их место заняли новые, способные кадры.

– Да! Да! Это то, о чем я и говорю! – поддержал его парень с крестом. – Чтобы спасти страну от происков Сатаны, нам необходима новая сильная власть, которая защищает истинно православные ценности от греха и юродства. И чтобы эта новая власть в духе византийской симфонии поддерживала русское народное самосознание, и оказало отпор враждебному духу западному, чуждом у нам культурному коду!

– Точно! Конечно! – Сидящие вокруг в знак поддержки закачали головами.

Тот, что говорил о либеральных ценностях в самом начале, едва ли его понял, но тоже в знак согласия кивнул. А может это был уже другой он? Тоже притаившийся там, внутри его черепушки? Такое часто бывает, что одной половиной мозга мы верим в демократические ценности, а другой его половиной, не узнавая себя, защищаем нечто другое, плохо сочетающееся, а то и вовсе конфликтующее с ранее сказанным.

– Что-то не похожее, что вы об одном и том же говорите. – произнес Федор, нарушая идиллию всеобщего согласия. – Один о русском национализме, другой о свободе и демократии.

– А ты еще кто такой? – выпалила девушка напротив.

В словах ее прозвучало некоторое отчаяние, словно кольцо, по которому кружила ее простая одномерная мысль, неожиданно разомкнулось, вынуждая думать своей головой, а не по уже заложенной схеме. А думать даже физиологически больно, да и это всегда затраты энергии. Она же до сих пор находилась в энергосберегающем режиме.

– Я? – переспросил Стрельцов, смутно представляя, какой знак на себя надеть. – Ну. Я так, студент. недовольный.

– Иди отсюда, недовольный, – несколько мрачно произнес парень с крестом.

Сообразив, что все эти потоки мыслей, изливаемые у костра не более чем ритуал, призванный ощутить некоторое единство людей с разными взглядами, а вовсе не осмысленная беседа о судьбах страны, Федор улыбнулся и вышел за пределы их круга. Несогласные оказались на редкость нетерпимы к несогласию с ними.

«Живут, не приходя в сознание», – подумал он. И направился в центр лагеря, откуда доносился громкий прерывистый смех и музыка.

Пока он добирался до центральной сцены, пошел снег. Обильный, хлопьями, который с утра не предсказала ни одна метеорологическая служба. Мощным зарядом он накрыл лагерь, обильно положив на сиденья, палатки, навесы и асфальт обильные кучи воздушного серебра. Стрельцов поднял глаза к небу. Облака висели так низко над городом, что казалось, будто достать до них – это лишь вопрос того, где достать хорошую лестницу.

Федор укутался в свою новую куртку и ускорил шаг, чтобы как можно скорее добраться до ближайшего костра в центре лагеря. Вскоре он оказался возле одного из них. Там не происходило ничего принципиально нового.

– Вот вы говорите, что президента надо сменить, а я так не считаю, – зычно произнес молодящийся активист в золотой куртке с надписью «Вор должен сидеть в тюрьме» лет тридцати пяти-сорока. – Вот свергнем Дракона, немного осталось. А дальше что? Займет его место какой-нибудь драконыш. И по новой все. А нам это надо?

Небольшой круг замерзших оппозиционеров, толпящихся возле него, отрицательно закачали головами.

– Надо менять форму правления. Парламентская республика! Пусть депутаты решают. Чем больше людей принимает участие в порядке управления, тем лучше!

– А президент?

– А президента будет назначать парламент. Будет такая техническая фигура, которая решает какие-то острые ежедневные вопросы, а не управляет государством в целом.

Стрельцов прислушался к этой группе протестующих, и остался бы с ними, если б его взгляд не привлекла девушка и парень, соревнующиеся в армрестлинге на бочке из-под нефти, объемом в один баррель. Федор подошел ближе и увидел, что у обоих руки раскрашены татуировками. Символы, выведенные зеленой краской, казались удивительно знакомыми. Здесь и «ярило», и «коловрат», и некие руны, которые Иван зачем-то называл «славянскими», хотя их разработал какой-то лингвист-самоучка пару лет назад.

Девушка постепенно взяла верх над парнем, и тот сдался, не дожидаясь того момента, когда она положит его руку на стол. Когда это произошло, столпившиеся вокруг крепкие ребята легко рассмеялись и похлопали по плечам и его, и ее.

– Привет всем, а вы откуда? – спросил Федор.

– Здрав будешь! – ответила девица, повернувшись.

– Мы тусуемся у горнила Сварога, – пояснил один из зрителей, показав пальцем на одну из палаток.

Помимо обычного золотого цвета, на ней черной краской нарисовали славянские рисунки и узоры, удивительно похожие на свастику, призванные внушить наблюдателю особо трепетное отношение к ее обитателям. В лучших традициях субкультуры, палатка числилась за номером 14, а неизвестный и неоцененный мастер пририсовал к стандартному номеру через слэш две восьмерки.

– Вы из «Черных волков»?

– Не, футбольё живет отдельно. Их на территорию лагеря не пустили, драка была. Теперь часть живет в семнадцатой и девятнадцатой, а остальные разбираются за забором возле метро. Кое-кто упаковался в переходе, ждет разрешения. А ты из них?

– Нет, я думаю, там мой брат.

– Найдешь брата, не переживай. Сам-то ты как? Долихоцефал?

– Я думаю, я гидроцефал.

Националист на несколько секунд задумался, вспоминая, есть ли среди расовых терминов такой вид лицевого индекса как гидроцефалия. Затем он, стараясь не думать лишнего, заулыбался и брякнул что-то вроде: «А, ну так тоже можно». И после традиционной зиги удалился по своим делам.

Часть лагеря, населенная националистами, отличалась от той, где провозглашали свободу и демократию. С одной стороны, они все вместе носили желто-золотые куртки, с другой как бы насмехались друг над другом. Высказывание Никиты Воротилова «Я не гей, все геи сидят в Кремле» красовалось и на стене возле палаток националистов, но кто-то из них приписал ниже «Скоро и я буду среди них». А листовки и литература, которую раздавали активисты в лагере, лежали тут никому не нужные стопками, словно до антидраконовской пропаганды тут не было никому никакого дела.

Вместо этого радетели за русскую нацию ходили по лагерю с накинутыми на головы волчьими шкурами, стреляли из самодельного лука по импровизированным мишеням, а некоторые даже устраивали некое подобие русского национального рукопашного боя, сильно смахивающего на дзюдо.

Стрельцов поднял одну из листовок, сваленных в кучу возле костра. Обрезки похожих бумажек виднелись в обилие вокруг почерневших раскаленных углей.

«Бюро Центрального Совета общественного движения „Наблюдатель“ отмечает, что ход избирательной кампании по выборам президента подтвердил оценку и прогноз, данные последним съездом движения: выборы превращены в политический фарс.

Мы считаем невозможным участвовать в очередной имитации демократических процедур. Мы исходим из того, что люди видят нарастающую в стране несвободу, неравноправие участников псевдодемократических выборов, несостоятельность и даже комичность кандидатур. Мы полагаем, что в этих условиях для людей демократических убеждений естественной формой протеста будет неучастие в выборах президента.

Движение „Наблюдатель“ продолжит работу по созданию широкой демократической коалиции, участию в региональных и местных выборах, считая важнейшей задачей создание ячеек политического влияния в региональных и местных законодательных и исполнительных органах власти для продвижения к действительно свободному и демократическому обществу».

Федор перевернул листовку. На другой ее стороне красовался крупный, даже излишне крупный портрет Никиты Воротилова, подпирающий головой надпись «Воротилова – в президенты страны!», что перечеркивало все то, что содержалось на обратной стороне.

Слегка рассмеявшись очевидному казусу, Стрельцов направился дальше, ближе к центральной сцене, где протестующие устроили самый настоящий Гайд-парк. В центре стоял микрофон, подключенный к двум здоровенным колонкам, к которому мог подойти любой желающий и высказать все, что считает нужным. Надписи над сценой предлагали сделать это каждому.

В настоящий момент у микрофона находилась девушка школьного возраста, которая предлагала жесткие меры, которые должны помочь спасти. замерзающих котят! Ей внимала значительная толпа, переминаясь с ноги на ногу от холода, потирая ладоши и кивая десятками голов.

Федор переспросил у стоящих рядом. Да, речь действительно шла о спасении замерзающих котят, и это была не метафора.

– Пока Дракон находится у власти, ни один котенок не может быть спасен! – продолжала девушка высказывать очевидную для Стрельцова ахинею.

Но толпа реагировала доброжелательно, словно верила в то, что котята не могут находиться в тепле и не могут быть окружены заботой и любовью пока Дракон находится у власти в стране.

Когда она закончила, из толпы вынырнул модератор, схватил микрофон и обратился к желтозолотым с призывом:

– Ну! Кто еще хочет выступить?

Он артистично развернулся в сторону Федора, оглядел собравшихся и ткнул пальцем в Стрельцова.

– Вы, молодой товарищ! Я вижу как горят ваши глаза! У вас точно есть что сказать!

– Я? – удивился Федор.

Но модератор уже его не слушал. Он спустился со сцены, подхватил его за рукав и буквально втащил на подмостки, вложив в руки орудие производства протеста – серебряный микрофон с черной сеточкой приемника звука.

– Прошу! – произнес он.

Толпа захлопала в ладони.

– Я. я обнаружил заговор против нашего народа, – нерешительно произнес Стрельцов.

Кто-то присвистнул.

– Я тебя видел по телеку! – крикнул кто-то из дальних рядов.

– Это группа людей, которая задумала разрушить наше государство с помощью языка. сейчас объясню. Я заметил, что в основе власти лежит возможность и способность манипулировать языком. и они. разрушают язык, чтобы никто ни с кем не мог договориться! Как эти две части партии КПЦ, которые разбежались. А у них самих язык есть. и они устроили заговор с целью дестабилизировать власть в нашей стране.

– Кто они? – крикнула девушка в первом ряду.

– Они здесь? На площади? – уточнил парень рядом.

Стрельцов кашлянул. Скорее нарочито, чтобы голос появился, чем от холода.

– Их задача, чтобы не было Дракона. Но это первая часть. Вторая часть – чтобы не было преемника. А потом и все государство скатилось в анархию! Понимаете?

– Ура! – крикнуло существо в балахоне черного цвета с большой буквой «А» в круге.

Его поддержали приветственными возгласами как его друзья-анархисты, так и либералы, националисты, зеленые, панки, хиппи – представители всех возможных политических направлений, находившиеся на импровизированном Гайд-парке.

– Их задача в том, чтобы мы перестали существовать как государство.

– Ура!!!

Стрельцов некоторое время собирался чтобы произнести нечто ценное и важное, что он обдумывал несколько последних дней, но понял, что и тут аудитория далека от понимания истинной природы этого опасного и сложного процесса.

– Да пошли вы все нахер! – Федор кинул микрофон модератору.

Под бурные аплодисменты и крики «ура!» и «долой Дракона!» он покинул сцену и направился к своей палатке, стараясь не привлекать внимание. Свое новое место жительства он нашел быстро: возле палатки торчало «дерево» – обрубок деревянного столба, к которому крепились удлинители, запитанные от дизельного генератора. Оппозиционеры с обилием электронных устройств толпились вокруг него и заряжали свои телефоны, планшетные компьютеры, ай-секи и электронные книги.

Когда он откинул входную занавеску, сделанную из двойной синтетической ткани и сетки от комаров, ныне совершенно непригодной, он обнаружил, что его поселили с девушкой. Такой же студенткой, высокой, темненькой и достаточно привлекательной, насколько он смог разглядеть ее в темноте и под спальным мешком. Она нисколько не походила на Елену, но в данный момент это оказалось совершенно не важно. Елену надо было забыть, выкинуть из головы, стереть как файлы на жестком диске, потому что то, что мы не можем выбросить из своей жизни – это знаки, которые имеют над нами власть. И хотя Федор никогда не считал себя полностью свободным человеком, ее власть над собой он стерпеть никак не мог и не хотел. Тогда секзорцизм?

– Привет, я Федя.

– Алена. – произнесла она тихим и мелодичным голосом. – Ты из «Наблюдателя»?

Стрельцов пожал плечами так, словно хотел сказать и «да» и «нет» одновременно, но девушка правильно его поняла.

– А ты откуда?

– Друг привел. Сказал, что надо требовать честные выборы, чтобы жизнь улучшилась.

– И где он? Друг.

– Как видишь, я не хочу, чтобы он тут был.

– А он?

– А он хочет.

Федор залез внутрь, скинул куртку, распаковал свой спальник и постелил его криво и неумело, насколько мог сделать это впотьмах и давно не ходив ни в какие походы.

– Он ведь нам не помешает? – Федор улыбнулся.

– Надеюсь, что помешает. тогда от него окончательно избавлюсь!

К вечеру поднялся ветер.

На утро палаточный лагерь замело наполовину снегом, но протест не закончился. Все только начиналось.

Глава Л. Конфлюктуация

Автомобиль ехал медленно из-за того, что вся Тверская-Ямская была завалена мусором, криво припаркованными автомобилями, часть из которых сожгли протестующие, а в самом центре проезжей части особо озабоченные борцы с режимом разобрали дорожное покрытие, чтобы кидаться кусками асфальта в ОМОН.

К обеду, когда «Мерседес» застрял в пробке возле Тверского бульвара, оказалось, что полиция начала разгон несанкционированного митинга, начавшегося на отрезке между Большой Бронной и бульваром. Несмотря на то, что на улице стоял мороз, они подкатили водометы, но использовать их не решались. Зато «космонавты», бойцы ОМОНа в полимерных щитках и черной форме, прорежали людскую массу, разбивая ее на островки и группки. Тех, кто проповедовал мирный протест, они выдавливали поликарбонатными щитами на обочину, а особо буйных награждали ударами резиновой палкой по голове. В тот день буйных водилось много.

Последние дни протесты вспыхивали то тут, то там. Стихийные митинги разгоняли, но они возникали снова – в другом месте, но с теми же участниками. Чем ближе становился день президентских выборов, тем ожесточеннее выступали протестующие, нетерпимее становились их речи, а количество недовольных, принявших участие в протесте, буквально за две недели возросло с нескольких тысяч до четверти миллиона.

Ожесточилась и борьба кандидатов за высший пост в стране. В ход шли и компромат, и запугивания, а на Могилевского даже совершили покушение, которое кое-кто называл инсценированным. Никиту Воротилова даже не зарегистрировали. И в тот день, когда ему отказали в регистрации, по стране прокатилась волна протестов: недовольные жгли автомобили, кидали в полицейских горящие фальшфейеры и куски мостовой, превратив всю прелесть развитой демократичности в неуправляемый хаотический фарс.

Чтобы автомобиль не перевернули вместе с толпой митингующих, водитель остановился в десяти метрах от границы митинга и частично загнал машину на пешеходную дорожку. Горчаков, сидевший на заднем сидении, опустил стекло и принялся безучастно наблюдать за кипением желто-золотой массы. Его не впечатляло происходившее, так как он знал и причину этих событий, и их печальное последствие.

Лишь когда толпа пришла в движение, Горчаков похлопал по плечу своего водителя. Необходимо было выбираться с площади, чтобы не оказаться посреди моря людей. А последние недели это море ни на секунду не становилось спокойным.

В этот момент из толпы вынырнул Стрельцов и припал к задней двери автомобиля, столкнувшись с меценатом-затворником нос к носу.

– Аркадий Борисович, вы меня узнали?

– Невероятно! – неожиданно воскликнул тот. – In propria persona! Безродный натурал! Я уже отчаялся снова вас увидеть. В нашей стране люди часто пропадают, а ненужные пропадают и того чаще!

Жестом Горчаков пригласил Федора сесть в машину, а сам переместился на дальнее сидение, освобождая место для Стрельцова. Тот скинул с себя желто-золотую куртку, открыл дверь и прыгнул внутрь.

В этот момент ОМОН усилил свой натиск, послышались первые крики, и первые люди повалились на выщербленный асфальт, закрывая голову руками, чтобы не оказаться раздавленными и затоптанными насмерть.

Водитель подал назад и, зацепив крылом другой автомобиль, вырулил на проезжую часть, и дал задний ход пока опасность толпы не миновала.

– Вы стали случайной, но критической частью драмы, которая разыгралась nolens volens благодаря вашему вмешательству в их план, – наконец произнес Горчаков, когда автомобиль миновал станцию метро «Чернорусская» и направился дальше в сторону третьего транспортного кольца. – Наши люди решили, что вы совсем сгинули.

– Я не понимаю.

– Я тоже не в курсе как это вышло. Или наша пресс-конференция возымела такой эффект, или вы что-то еще провернули, но группа проявилась, – с нескрываемым восхищением произнес Горчаков. – Выяснилось, что они работали по заказу телекоммуникационных и ресурсодобывающих корпораций. Находящихся под контролем, разумеется, негласным, Столетова. Вам известно кто это такой?

– Да, я его знаю.

– Так вот, что-то случилось, и группа отказалась выполнять заказ, и открыто поддержала противников Столетова. – Горчаков кивнул в сторону окна, где собирался второй митинг, помельче и несуразнее того, что разгоняли на Тверской площади. – То, что ты видишь за стеклом – это так, инфраструктура. Главное происходит не здесь. Элиты пришли в движение, начался передел собственности, рейдерские захваты, а сегодня распустили первый телеканал. Якобы банкротство. Ни у кого нет власти что-то контролировать.

– А Дракон?

– Дракон – это очень тяжелая гиря. Но это гиря изо льда. Она очень быстро тает, теряет свой вес. Весы, которые четверть века склонялись в его сторону, quod erat demonstrandum, возвращаются в первоначальное положение.

Федор повернулся к окну. Мимо неспешной чередой двигались автомобили и люди, которые прямо по проезжей части спешили к новому месту сбора. Все они находились на третьем кольце, и, казалось, они пребывали на нем целую вечность, не имея возможности разорвать кольцо, не имея возможности вырваться из того ускорителя частиц, что Швеция построила в Лунде в прошлом году. Вечно кружась по календарному кругу, они даже пропустили Новый год со всеми этими протестами и драконоборчеством. Словно и он сам, Федор Стрельцов, кружится по часовой стрелке, бегая от одного определения к другому, не имея никакой возможности выйти за пределы языка.

Прямо перед ними лежал упавший пару дней назад фонарный столб. Старые власти никогда бы этого не допустили, но сейчас, когда человек Дракона больше не мэр, а новый исполнитель обязанностей ничего не делает, осознавая великую силу приписки «врио» возле своей фамилии, в городе началась разруха. Прямое следствие экономического кризиса, хотя и не разраставшегося ни в 1998, ни в 2008 до таких масштабов.

«Мерседес» не без труда объехал препятствие и направился дальше по кольцу.

– А комиссия по языку? – уточнил Стрельцов.

– Вчера министр распустил. То, что они делали, откровенный саботаж. Aeterna historia. Набрали непонятно кого. Комиссия должна понимать главное: язык это первоструктура власти. Если нет языка, то власть принадлежит непонятно кому. Вот как сейчас – на улице.

– Вы уже говорили это. Но я не совсем вас понял.

Горчаков по-отечески улыбнулся.

– Смотрите, Федор, – Он сцепил пальцы и слегка потянулся перед рассказом. – Некогда в римской первоструктуре – латыни – было слово «natio». Это нечто, связанное с природой. Отсюда такие слова как «натура» или «наивность». Это нечто природное. Но появились французы, устроили свою революцию, и сказали: «Есть хорошее слово „natio“. Давайте приспособим ее под наши нужды?». Появилась концепция естественных – то есть природных – прав человека. Изменилось понимание суверенитета, его отобрали у суверена и отдали простым людям, всем гражданам страны. А потом назвали их нацией – совокупность граждан, наделенных суверенитетом. К природе это уже не имело никакого отношения. Да и само понятие «естественные права» – оксюморон, так как права это конструкт, а не фикус. естественный.

– Нация от «natio»?

– С тех пор под нацией понимались все граждане страны, даже если они говорили на разных языках, верили в разных богов и жили в разных местах. Но так продолжалось недолго. Вскоре, случился конец XIX века, дело Дрейфуса. И вот уже появляются люди, которые говорят, что «нация» – это не сообщество граждан, а группы граждан, объединенных языком, происхождением, расой и местом обитания. А те, кого больше, те титульная нация. И вот они уже у власти, так как их спекуляции с языком позволили мобилизовать тех, кого они убедили в том, что они – титульная нация. Потом пришли другие и сказали: «Что вы? Какая природа? Какая культура? Нация – это раса!». Так они обосновали политические цели в Персии и свой экспансионистский размах в Европе, так или иначе разделяющей наследие, как они всех убедили, арийской расы. Дальнейшим развитием этой темы будет заявление о том, что нацией не рождаются, и что нацию можно придумать. Появится нация эльфов, которая будет претендовать на признание и суверенитет.

– Высший суверенитет?

– Нация – высший носитель суверенитета. Если кого-то назвали нацией, то он закончит провозглашением своей независимости. Другой логики первоструктура не признает. И то, что мы сейчас существуем как многонациональное государство, говорит о том, что скоро все закончится развалом страны. Или от наций надо отказаться. Furtum manifestum, все всё знают. И то, что мы до сих пор живем в единых границах, это заслуга Дракона. Его предшественник раздавал суверенитет направо и налево – в логике того языка, какой существовал на тот момент!

Стрельцов открыл окно, морозный воздух столицы, полный выхлопов и смога, ворвался внутрь салона, сделав бесполезной работу кондиционера.

– Я думаю, настало время снова вмешаться, – неожиданно произнес Горчаков, выдержав значительную паузу. – Если уж заканчивать наш с вами проект, то сейчас самое время. Появляются новые игроки, новые силы, которые стоят за Пороховым, Воротиловым, Могилевским. Они предлагают свой гуманитарный проект, но вряд ли в свете всего увиденного, вы сочтете, что сейчас предпочтительнее такое amabilis insania как второй Дракон и отсрочка ответа на главный цивилизационный вопрос.

– Оппозиция разве не может дать такой ответ? Толпы людей на площадях бывают весьма убедительными.

– Проблема с оппозицией в том, что для них важна не цель, а процесс. Баланс белого. Неспроста среди них полно хипстеров, состоящих в сексуальной связи со своими «зеркалками». – Горчаков слегка погрустнел и задумался, словно что-то вспоминая. – Я помню в каких муках и с каким криком рождалась эта страна. Но они не помнят об этом. Если ты ориентируешься на баланс белого, то любой другой цвет будет грязнее него. Ira furor brevis est. Но я ориентируюсь на баланс черного. Для меня все хорошо по сравнению с ним. И те, кто по-настоящему готов работать в интересах страны, тоже разделяют эту позицию. Поэтому конструктивной оппозиции не бывает, бывает лишь вечное заклинание благ, и магия идеала, которая никогда не свершится, потому что нет в мире никакого белого. Белое – это то, что глаз признает как белое.

– То есть?

– Невольники, которые долго плывут в трюме и видят только кусок неба в отверстии в потолке, утрачивают возможность видеть голубое. Глаз принимает небо за белый цвет и настраивается под него. Люди на площадях – невольники в трюме истории. Их глаз настроен на золото. И мало кто хотел бы строить страну, а не тянуть ее за уши к несостоятельным и лживым идеалам.

– Я хотел бы, – задумчиво произнес Федор, – но у меня нет сил.

– Каких именно сил?

– Мой брат считает меня сионистом и врагом народа. Моя девушка сдала меня каким-то уродам. Не знаю. полиция, спецслужбы, волонтеры избирательного штаба. а товарищ повесился. Я понятия не имею что наделал и что делать дальше. Меня все ищут, и я могу только скрываться – пока вся эта история не закончится.

– Товарищ?

– Денис Мешков. Вы вряд ли его знаете.

– Товарищ – это тот, с кем ты грабишь товар, – неторопливо произнес Горчаков. – Об этом часто забывают.

– Он вряд ли бы стал со мной что-то грабить, – весело прокомментировал Стрельцов.

– Кто знает? Дракон еще не умер.

Автомобиль выбрался из пробки, выехав на Рижскую площадь. На углу кольца и проспекта Мира стояли кордоны полиции: проходил еще один митинг. На взгляд собралось человек так тысяч двадцать. Автомобили пропускали мимо толпы по одному, разряжая движение.

«Мерседес» оказался на углу считанные минуты, но и их хватило, чтобы увидеть главное. Мегафон доносил звуки голоса за полторы сотни метров от главной сцены.

– Да, я считаю, что заговорщики в Кремле, обманом получившие власть и собравшие в своих руках все финансовые потоки, плетут сети обмана и лжи вокруг всех свободных людей в нашей стране! – решительно произнес Никита Воротилов, не такой высокий и не такой важный, каким его рисовала оппозиционная пропаганда. – Поэтому распространяют про меня клевету, будто я гей! Нет, я уважительно отношусь с геям, но сам я не гей! Все геи – в Кремле!

Раздался взрыв аплодисментов, который усилил утренний мороз.

– И сейчас самое время ответить лжецам и провокаторам из Кремля! – Голос Воротилова сорвался. – Вот! Смотрите! Это моя невеста! И она тоже пришла сюда сказать вам, что вашей власти, основанной на вранье и лицемерии приходит конец!

На сцену чуть ли не на руках внесли девушку, которую Федор узнал не сразу. Другая одежда, макияж, даже челка в другую сторону. Если бы она не открыла рот, он бы даже не обратил никакого внимания на этот дешевый политический прием. Не хватало разве что Мешкова. Он бы дал подлинно христианский глубокий эврестический анализ этой иронии. Или плана?

– Вот сучка! – вырвалось у Стрельцова. – И еще светится вся. как при эффекте Вавилова – Черенкова.

Что произносила в этот момент Елена Серебренникова, держа замерзающими пальцами микрофон, он не слушал. Только стекло опустил до одной пятой, чтобы лучше разглядеть без посредников ее продажный образ.

– Ради этого мы сюда и ехали, – пояснил Горчаков.

– Вы ее знали?

– Да, приходила ко мне незадолго до тебя. Правда, с другими целями.

Стрельцов рванул ручку двери, и когда замок щелкнул, не торопясь приоткрыл дверь салона.

– Что вы будете делать?

– Решу в процессе.

– Не натворите глупостей, – предупредил Горчаков.

– Постараюсь.

Федор ждал каких-то слов в ответ, но ничего не услышал. Оторвав взгляд от сцены, он вернулся своим вниманием к человеку в светлом свитере. Тот улыбался краем губ, насмешливо разглядывая толпу, что собралась в этот морозный день, а потом ехидно перевел взгляд на Стрельцова и сделал такое выражение лица, словно они вдвоем знали что-то такое, чего не знал никто другой, и оба это понимали.

– «Постараюсь» – лишь специальное слово, которое означает то, что в нашем языке нельзя контролировать реальность, – прокомментировал Горчаков. – Отсюда всякие «попробую», «как получится», «собираюсь». Все происходит само собой, а вы вроде как и ни при чем. Пока вы находитесь в этой ловушке языка, вам никогда не выбраться на те уровни, на которых реальность меняется. A fortiori на те уровни, где действуют они, – он кивнул куда-то в сторону, явно намекая на лингвистов-радикалов, хотя и в той стороне тоже толпились юные воротиловцы в желто-золотых куртках.

Не отвечая, Федор вылез из автомобиля, кивнул на прощание и захлопнул дверцу.

Он понятия не имел что делать, но решил, что самое умное сейчас – пробиться к сцене и прекратить весь этот цирк. Если не получилось на пресс-конференции, то тут точно должно что-то путное выйти. Где-то в глубине его сознания еще маячила преграда в виде идеи о городе-автомате, который не простит ему такое вмешательство, но он прилагал героические усилия по самообману, чтобы заставить внутренний голос стихнуть.

Неторопливо, раздвигая руками толпы собравшихся, он просочился к центру людской массы и уже было оказался на том расстоянии, на каком его заметит Серебренникова, как кто-то дернул его за рукав и настойчиво потянул обратно.

– Ты привлекаешь слишком много внимания! – послышался знакомый голос.

Стрельцов повернулся. Перед ним в желто-золотой куртке стоял Денис Мешков.

Не зомби, не мертвый, и вполне себе даже живой. В одной руке он держал синюю папку с бумагами, в другой – вторую куртку с надписью «Game over».

– ТЫ??

– Внешность очень заметная. – Мешков жестом показал на темный свитер Стрельцова. – Надень это. – Он протянул Федору золотую куртку.

Тот быстро надел ее, не задавая лишних вопросов.

После этого Мешков переложил папку из замерзшей руки в другую, и, развернувшись, направился обратно из толпы, в сторону, откуда пришел Стрельцов. Судя по одышке казалось, он преследовал Федора от самой машины, и поймал только на подступах к сцене.

– Но почему гроб?.. А мать твоя?.. – спрашивал Федор, пока они выбирались из митингующей массы.

Но Мешков хранил молчание.

Лишь когда они оказались на открытом пространстве, и последние лица митингующих миновали у них за спиной, он повернулся и вложил в руки Стрельцова ту пластиковую папку, что таскал с собой.

– Что это?

– Она никогда не была той, за кого себя выдавала!

Желто-золотое море взорвалось возгласами и криком, когда Серебренникова закончила очередную тираду по поводу нарушений прав человека в стране, кризиса, до которого довел страну Дракон и прочего ужаса, существующего в их головах. Почему он раньше не замечал этого? Ведь были же знаки. Ведь она как-то показывала, что неслучайный человек во всей этой истории? Или нет? Или просто девочка из провинции увидела возможность, воспользовалась местным лохом, чтобы сесть в карьерный лифт?

И уже поздно подпиливать тросы. Она уже вышла на верхних этажах социального здания, у которого уже рушатся стены.

– Давай трезво рассуждать, – собравшись с духом произнес Федор. – Я познакомился с ней у Дома культуры. У нее тоже умер отец.

– У нее никогда не было отца, – прервал его Денис. И щелкнул пальцами по синей папке.

Стрельцов перевернул обложку. Внутри находились выписки из баз данных полиции, многочисленные справки, переписки в Интернете, фотографии. Много фотографий из социальных сетей. Среди прочих и Серебренникова в компании сомнительных личностей.

– Кто же она?

– Какой-то проект Столетова по контролю отколовшихся групп лингвотеррористов. Лектор в ДК был одним из ренегатов. Когда она тебя встретила, решила, что нашла лоха, который начнет копать и разроет весь этот чертов гадюшник. И ты справился на «отлично». Для этого достаточно было просто рассказать тебе сопливую историю про папу.

– Теперь ясно почему она не хотела идти в префектуру. Тот чиновник, который там ошивался, которого я видел в вузе, потом в минкульте, мог ее узнать.

– Да, он часть той силы. – дополнил Мешков. – Теперь понятно почему пропал лектор. Он не тебя испугался, и не твоей истории про маму. Он увидел ее, и понял, что за ним следят, и что его встречи не пройдут безнаказанно.

– И поэтому приходил в Минкульт!

– Но и это не вся история. Я копал своими каналами, вышел на встречи любителей русского языка, что проводились для продвинутых. Ну, помнишь, я тебе рассказывал? Докладчик не пришел, и группа два часа развлекалась, обсуждая на своем обывательском уровне кто что понимает из уже полученной информации. Они так много говорили о лингвистической инженерии, что я решил узнать, кто же в стране на полном серьезе занимался этим.

– Кто-то интересный?

– Так я вышел на Горчакова. Несколько лет назад он выступал с рождественскими лекциями на эту тему. Я позвонил ему, представился молодым волонтером и встретился. Буквально за день до тебя.

Федор поглубже укутался в свою «геймоверскую» куртку.

– Горчаков – интересный персонаж. Мой отец тоже лингвист, но, глядя на Аркадия Борисовича, понимаю, что такие люди как папа безнадежно устарели.

– В любом случае он знает их.

– Я знаю, что он знает. Он же мне помог! Мы пресс-конференцию давали. Неудачно, правда.

– Слышал, – несколько удрученно произнес Мешков. – Хотя мне скрываться приходилось. Они прошарили, что я был у Горчакова, звонили и недвусмысленно угрожали. И знаешь, эти их приемы. Они умели убеждать. Пошли разговоры о случайных жертвах, о матери, о том, что не надо совать нос не в те щели. На меня навалилась такая беспросветная тоска. И я решил, пусть думаю, что они достигли цели. Я выпал из системы, но и освободил кучу времени, мог беспрепятственно собирать информацию. Знак работал на меня. Как Горчаков говорит, sub specie mortis!

– И что он тебе еще сказал?

Мешков грустно вздохнул.

– Не важно, что он мне сказал. Важно, что я пришел к нему вторым после твоей подруги. Она уже была у него. И он направил ее другим путем, ей пришлось оставить Столетова и втираться в доверие к Воротилову.

– Зачем?

– Затем, чтобы пустить в расход, когда все закрутится по-настоящему. Кто как не подруга Воротилова – главный носитель компромата? Ну или перехват управления. Принцесса революции лучше, чем король-гей.

Холодный ветер, временами усиливаясь, гонял по площади снежные бураны. Иногда он поддувал под куртку, и становилось неоправданно холодно. Снежные волны разбивались о группы митингующих, которые из однородной массы превращались в небольшие группки близких знакомых, старающихся как пингвины, согреться, сбившись в кучки.

Федор и Денис отошли к одному из домов на площади. На углу висел телевизор, который показывал новости. Но сегодня там транслировали синий экран. Call-центры не остановились на троллинге ток-шоу. Их можно было игнорировать, отменив дозвон в прямой эфир, так все и поступали. Но люди начали названивать на рабочие телефоны, обрывая связь. Всеобщий информационный спам вывел из строя основные новостные каналы, а банкротство «Первого канала», что провернули крупные собственники и силовые элиты за спиной Столетова, закончило дело.

– Горчаков дал мне десять фраз, – продолжал Денис, – и они открыли мне все двери. Но я все равно чувствовал, что бегаю по зданию, у которого отваливаются целые комнаты и этажи. И тогда я понял о чем ты говорил в начале. Мы не можем выйти за границы и что-то сделать, потому что язык устроен так, что мы видим, что ничто от нас не зависит. Все, что мы делаем с тех пор, как встретились с тобой у ДК, так только суетимся и носимся туда-сюда, попадая в неприятности!

– Получается! – добавил Федор.

– Что получается?

– Когда мы напортачили, мы не говорим: «Я облажался», – мы говорим: «Так получилось». Словно само собой может что-то получиться. Или говорим: «Не вышло». Как будто успех предприятия откуда-то может куда-то выходить. Словно он где-то прячется и только и ждет, когда его обнаружат. А мы не можем его обнаружить, и говорим: «Не сложилось». Как же оно сложится, если сложность, выводимая из простого, нарушает второй закон термодинамики? А вот нет, «не сложилось», не стало сложным по нашему желанию. Не посчастливилось. Не было счастья вокруг, а значит, и не получилось. Само собой не было получено.

– Само собой не было получено что?

– Само собой ничего не было получено. Мы там же где и были. Открывали многие двери, но в активе ничего. Так же как на Шри-Ланке. Вон позавчера закончилась гражданская война. Правительство и сепаратисты подписали мирный договор и остались при своем. Сколько народу поубивали, сколько городов разрушили, сколько денег спустили, сколько сожгли техники. А в результате каждый что имел, то за ним и осталось.

Несмотря на холод, толпа продолжала кучковаться и реветь, хотя и не так громко. Елена все еще выступала. Казалось, ее речь значительно длиннее, чем у Никиты Воротилова.

– Двадцать шестого января пройдут выборы, а двадцать восьмого наступает новый год по китайскому календарю. Год зеленого дракона заканчивается. Начинается год змеи. И это символично! Дракон пришел к власти в двухтысячном – в год дракона, потом вернулся к власти в двенадцатом, в год дракона. Вместе с выборами мы прощаемся с Драконом. Мы требуем оставить наследие Дракона в этом году, и войти в год змеи с новыми надеждами на честность, свободу и демократический выбор!

Судя по крикам в толпе, метафору никто не оценил.

– А девка-то в плюсе! – проронил Денис. – Поднялась из самых низов. Занималась махинациями с кредитами, проституцией, снимает квартиру в обмен на секс и делает карьеру за наш счет и по нашим правилам.

– Боюсь, мы даже не можем ее обвинить и осудить, – ответил Федор. – Потому что наши попытки ее осудить – это тоже всего лишь формы речи, возможные через поврежденные слова, которые мы используем.

Свет в подвальном кафе «Бессеребренник» на Старой площади приглушили, чтобы создать атмосферу мистерии и тайны, но в нашем гиперреальном мире этот простом прием уже не действовал. Кругом висели бумажные снежинки, пахло хвоей и мандаринами, хотя ни елки, ни мандаринов в помещении нет. Симуляция запаха, симуляция ощущения, симуляция праздника. Потому не приходилось удивляться, что мало кто заражался праздничным настроением. Тех же, кто помнил, что это изначально за праздник, и того меньше. А ведь это Рождество, важный праздник для страны, которая еще помнила, что считалась православной.

Горчаков снял пальто и передал ассистентке. Из рукава выпала визитная карточка, словно заготовленная карта из рукава неосторожного шулера. Работник кафе с табличкой «Алексей» на грудном кармане поднял ее, но не смог разобрать: ни фамилии, ни имени, ни номера телефона. Только компьютерный код, который считывает смартфон.

– Простите, ваше. ваша визитка.

Он замешкался на последнем слове, словно весь прежний опыт подсказывал ему, что картонки пять на девять сантиметров это пренепременно визитки, но опыт современности, этой минуты, сомневался, что визитки могут выглядеть именно так.

Горчаков взял из его рук карточку и, правильно поняв природу его сомнений, деликатно качнул головой.

– Знаете, я пару месяцев назад слышал от одного молодого человека теорию города-автомата. Не мог не оценить иронию. Визитка, по сути, сейчас носитель контактных данных, – меланхолично произносил он, – и предназначена не для человека, а для его машины. – Он потряс перед глазами Алексея своим серым винтажным смартфоном. – Человек лишь посредник между визиткой и машиной. А значит, почему бы не исключить человека, предоставив возможность обратиться прямо к его машине?

Соображая, о чем идет речь, Алексей вынул из кармана свой смартфон.

– Возьмите себе, – Горчаков протянул визитку обратно.

Работник навел камеру смартфона на кодовый квадрат, его телефон пикнул, и записал фамилию, имя, телефон и электронный ящик Горчакова прямо в память, не спрашивая у Алексея никакого разрешения. Зачем он это сделал? Видимо, у машины свои правила, как и у всех частей города-автомата.

Ассистентка, удалившаяся с пальто в подсобное помещение и вскоре, вернувшись, встала между Горчаковым и Алексеем, прервав их затейливый разговор.

– Пожалуйста, отметьте всех, кто приходит. И надо брать у них контактные телефоны. И нас тоже помечайте. Аркадий Горчаков и Маргарита Решетилова. Вместе с нами должно быть человек тридцать пять-тридцать семь.

Горчаков уже прошел в основное помещение, где администрация предварительно поставила стулья тройным полукругом. Сперва он прошел к стойке бара, купил кофе, а после вернулся к проходу, где уединился вместе с подошедшей ассистенткой.

– Как там поживает Нина Валентиновна? Сейчас весь Минкульт трясет, mea culpa.

– Тетя в порядке, – уверенно ответила девушка. – Вчера весь день люди Могилевского осаждали министерство. Еще выборы не выиграны, а они уже места делят. А, и серебряную свадьбу тут справляли. Правда, из-за кризиса скромно. Дядя Саня даже специально банку с хреном на стол поставил, и говорит: «Вот, а то будете рассказывать, что на столе нихрена не было».

Горчаков покачал головой.

Народ медленно подтягивался. Те, что числились завсегдатаями встреч с Горчаковым, садились на первые места. Новенькие – на задние, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

– А сама как?

– Я поговорила с хозяином. Ленку из квартиры выгнали.

– Это было необходимо?

– Я сперва мирилась с тем, что она разбрасывает всюду свои вещи, – на секунду Маргарита ностальгически смолкла. – Но когда они превратили квартиру в оппозиционный штаб, разложили всюду свои листовки, куртки, плакаты, выгнала к чертям. Сказала, что раз у нее парень там какой-то есть, пусть к нему валит. Агитацию везде разбросали. Не могу я уже смотреть на эти воротиловские морды. Они и на кухне, и в спальне, и под кроватью, и в туалете.

На часах секундная стрелка отмерила последние деления. Кворум собрался, но до прежней заполненности оставалось еще далеко.

– Приступим, наверное? – уточнил Горчаков.

Решетилова утвердительно кивнула.

Аркадий Борисович взобрался на центральную площадку, где в былые дни выступали местные музыкальные банды, сел на приготовленный стул и, заложив ногу за ногу, нацепил на нос аккуратные тонкие интеллигентские очки.

– Добрый вечер, дамы и господа, – произнес он. – Приветствую вас на наших традиционных рождественских встречах. Сперва хочу поздравить с Новым годом и Рождеством. Я помню те времена, когда от двадцать первого века ждали многого. Вот уже прошла четверть, и мы могли бы уже догадаться, куда попали.

Раздался сдавленный смех в середине зала.

– Несколько месяцев назад ко мне в дверь постучались три принца из Серендипа. Хотя, конечно, технически, одна из них оказалась принцесса.

Смех повторился, но еще более сдержанно и тихо.

– …это навело меня на размышления о том, почему в нашей стране незаслуженно забыто такое великое гуманитарное направление как психолингвистика. На Западе психолингвистические исследования пытаются продавать то под видом НЛП, то под видом магии и колдовства. Этот путь нам еще только предстоит пройти. Только в силу информационно-технологического сжатия человечества мы рано или поздно столкнемся с тем, как под видом магии или НЛП нам будут продавать обломки психолингвистических исследований и создавать на этом капиталы.

Зачем надо изучать психолингвистику? Это наука о том, как действует человеческая психика под влиянием слов. А слова – программный код, на котором написан человек. Если вы думаете, что человек это его душа или его тело – то ошибаетесь. И душа, и тело – выраженные в лингвистическом коде концепты, невозможные без этого кода.

Что есть слова? Слова – вероятностные структуры, отделяющие нас от реальности. Nomen est omen. Ведь мы, по сути, нигде не соприкасаемся с реальностью. Куртка отделяет нас от непогоды, кастрюля, приправы, плита отделяют наш желудок от пищи, картина или фотография отделяют нас от изначального объекта. Мы даже не ходим, а левитируем, – Горчаков топнул несколько раз ногой по полу. – Электромагнетизм отделяет нас от поверхности, по которой мы ходим. Мы чувствуем не давление пола на ступню, а силу отталкивания электронов.

Мне предстоит затронуть лишь главное, так как мы ограничены временем. Multa paucis. Слова – главный посредник между нами и реальностью. И мы не можем познавать реальность, не вовлекая в этот процесс слова. А поскольку слова специфичны, окрашены и семантически нагружены, мы не можем воспринимать реальность как есть. Через слова к нам в голову входит чужая воля, которая выкручивает некоторые лампочки наших нейронов, а некоторые ввинчивает. И наше зрение, таким образом, становится калиброванным.

Применяя функцию Бейеса к вероятностному значению слов, мы убеждаемся, что любое значение знака. а слово это знак. имеет пик, сходящий по краям подобно холму к минимуму значений и, в конечном счете, переходит в сингулярность, так называемые «хвостовые значения», вероятность которых для слушающего минимальна. Например, «собака». Пик значения какой?

В зале послышалось гудение. Один, потом еще двое подняли руки.

– Да?

– Животное?

– Совершенно верно. Пиковое значение слова «собака» – это животное. С хвостом, мокрым носом. Еще?

– Значок в Интернете!

– Эробас, правильно. Еще?

– Созвездие.

– Созвездие? Уточните, пожалуйста.

– Ну там, Большой Пес. Созвездие такое. И китайский календарь к тому же.

– Начальник может быть собакой! – выпалил еще кто-то из зала.

Раздался дружный смех. Горчаков одобряюще кивнул.

– Хорошо, с пиковыми значениями разобрались. Теперь с хвостовыми, – Горчаков пересел поудобнее. – Может ли означать слово «собака» электричку?

После непродолжительного молчания, он сам же и ответил на свой вопрос:

– Футбольные фанаты так называют электрички. А может ли словом «собака» называть деталь замка или механизма оружия? Смотрите, даже человека можно назвать собакой и, как вы уже сказали, в уничижительном смысле, «начальник – собака», и в возвышающем. Преданный, как собака. А «преданный» – и как человек, который предан, и как человек, которого предали. Другими словами, мы уходит в область маловероятностных значений, где, при значительной доле случайности и специфичности любое слово может означать абсолютно любое понятие, даже прямо противоположное пиковым значениям.

Так появляются эвфемизмы – перемещением маловероятностных значений из хвоста функции в ее пик. Мы говорим «ликвидация» в значении «убийство», и уже забыли, что прежним пиковым значением было «liquidus» – жидкий, текучий, переходящий из одной формы в другую, способный к капитализации. Или мы говорим слово «свобода», забыв, что оно произошло от греческого слова «схолэ», откуда такие слова как «школа», «схоластика». Нельзя находиться в поле свободы, не имея за собой школы, потому что школа это свобода. Потому там на площадях свободой не занимаются. Там производят протест и практикуют массовый ритуал. Свободой занимаемся мы, тут.

Но использование боевых мантр в стратегиях, особенно политических, это расхожий modus operandi. Мы же говорим о настоящем будущем для нашей страны, потому нам никак нельзя впадать транс и увещевать себя подобными заклинаниями. Там, где используются слова, мы имеем дело с заговором и заколдованностью. И мы не можем выйти за их пределы. Но можем так сменить парадигму, чтобы дать альтернативный язык. И мне известны некоторые люди и проекты, которые сейчас, пока мы тут собираемся, воплощают этот план!

В кабинете Столетова накануне новогодних отпусков всегда царил порядок: бумаги собраны в папки и хранились в шкафах, канцелярские принадлежности и гаджеты убраны по ящикам стола, задернуты занавески. Картина серебряного века в стиле авангарда, фотография жены и двух дочерей, правительственные благодарности, фото с Драконом, вырезанный из редких пород дерева герб страны находились в строгой геометрии относительно друг друга и как бы символически переговаривались через все помещение кабинета.

Он нажал кнопку коммуникатора.

– Света, где эти господа?

– Поднимаются, Александр Григорьевич.

Гости не заставили себя долго ждать. Сперва в помещение без стука вошел полноватый член совета безопасности и бывший министр внутренних дел Максим Короленко, а следом Андрей Зубцов, вице-премьер. Без лишних церемоний они расселись вокруг рабочего стола Столетова и приняли расслабленные позы, хотя именно сейчас особых поводов расслабляться не было.

– Лёжки за границей уже себе приготовили? – уточнил насмешливо Столетов.

– Не до шуток, Александр Григорьевич, – печально ответил Зубцов. – Вы видели что на Манежной творится? Самые массовые митинги после нулевых. И это серьезно. Антиправительственное движение будет только расширяться. Нам надо принимать какие-то меры.

– А вы что думаете? – обратился Столетов к Короленко.

Один из немногих членов Совбеза, близких к группе Столетова, всегда имел репутацию сдержанного и осторожного деятеля. За это он и лишился в двадцать первом поста министра. Сейчас же он проявлял ту же предусмотрительность в оценках, и выражалась это в неторопливых осторожных жестах, с помощью которых он как бы вел внутренний диалог с самим собой.

– Знаете, тут нужна некоторая деликатность. – наконец произнес он. – Силу протеста нельзя переоценивать так же, как и силу массовой инертности в целом по стране.

Столетов скривился в ухмылке, а потом произнес:

– Господа, я консультировался с разными людьми по поводу этого дела, а ответ неожиданно нашел в учебники физике за пятый класс. Ну вы знаете, у меня младшая дочь в пятом классе. Подходит вчера вечером, просит, реши, мол, задачку. И вот смотрю в учебник и понимаю главную угрозу для страны. Неожиданно так.

– Слушайте, Аркадий Григорьевич, это романтично все, конечно, – вмешался Зубцов, – но система больше не работает. А если в систему проникают новые знаки, которые она не может ассимилировать, это будет означать только ее крах. Митинги вот как раз этот знак. Здоровый такой значище нам всем. Мол, уходить пора. Мы не можем контролировать этот протест, и он сожрет все, что в стране понастроено, потому что на знак нет никакого значения и ответа.

– Тогда это просто вопрос ассимиляции!

– Мы пробовали, – добавил Короленко. – Выступали с заявлением.

– Слышал я что вы там заявляли. Требование разойтись это не заявление, – ответил ему Зубцов. А потом повернулся к Столетову: – Как же это можно ассимилировать-то?

– Флуктуация, – произнес Столетов.

Повисла некоторая пауза.

– Смотрите сами, – пояснил он. – Город как большой автомат работал в должном режиме. Но вот в какой-то момент куча народу отказывается выполнять свои социально-экономические функции и сваливает себя подобно отходам огромными кучами в разных местах города. Инфраструктура такую нагрузку не выдерживает: мостовые все разворотили, машинам и общественному транспорту не проехать, собственно мусор не вывозится, правопорядок соблюдать не удается, больные и раненые не лечатся. Но мы говорим: «Нормально. Это флуктуация». Как в физике. Случайные отклонения от среднего значения физических величин. Квантовомеханический эффект нашей политики после Дракона. И все всё правильно поймут – угрозу назвали. Пусть протестуют там себе пока ноги не отморозят: они и сами уже будут знать, что они лишь флуктуация, и их миссия конечна по чисто физическим причинам, не зависящим ни от лозунгов, ни от желаний.

Короленко широко улубнулся. «Флу-кту-ация» – произнес он по слогам малознакомое слово сам для себя, словно пробуя слово языком, на вкус, раскладывая на деликатные составляющие. Страшный блатант протеста неожиданно в его голове превратился в короткую линейную функцию.

– А вы хороши, – добавил Зубцов.

Столетов пожал плечами.

Глава М. Перегром

Погромы уже более ста лет не считались русской национальной забавой. Поэтому, когда Федора разбудили крики, звуки разбитого стекла, вопли пострадавших и приказной тон, льющийся из полицейского матюгальника, стало очевидно, что страна сменила цивилизационную парадигму. В каком-нибудь Лондоне погромы – часть народного хобби, игра по правилам. Все застраховано, иди и круши, собственник получит возмещение убытков. Экономика и законодательство работают и после отставок правительства. Наш бунт, бессмысленный и беспощадный, отменяет не только правительство, но и экономику, и даже человечность.

Стрельцов, открыв глаза, еще некоторое время лежал, укутавшись в спальник, и до конца не верил, что звуки эти часть реального мира, а не сновиденческого. Хотя по поводу снов, что он видел секунду назад, тоже было бы о чем поговорить со стариной Зигмундом.

Звуки же доносились из-под окон. Проспект Свободы, который еще вчера казался тихим спальным районом, превратился в поле битвы между политически неустойчивыми активистами, новогиреевскими палаточными торговцами и полицией, все больше теряющей управляемость и превращающейся в еще одно бандформирование.

От окна его отделяла большая кровать с выломанными в спинке рейками, на которой спал Денис. Этого не волновал ни шум, ни грохот. Разборки между водителями такси, не поделившими с утра места стоянок, с применением травматов, а то и боевого оружия тут не казалось чем-то экзотическим. А крики продавцов, зазывающих в дни кризиса покупателей, и подавно.

Федор слегка толкнул Дениса в плечо. Тот перевернулся на другой бок, протяжно произнеся: «Я не храпел».

– Очнись, что-то происходит!

Мешков открыл сперва один глаз, затем другой, и после продолжительного колебания привстал с кровати на локтях и буднично-безучастно глянул в окно.

– Ну и что?

– Кажется, там сейчас ларьки громят.

Денис отер один глаз одной рукой, потом перевалился с локтя на локоть, отер другой глаз – другой.

– Позавчера тоже громили. И что?

– Не безопасно.

– Они сюда ничего не докинут. Четвертый этаж же!

Стрельцов повернулся. Возле его спального мешка стоял табурет, а на нем джинсы, футболка, свитер – вещи, что он носил, и которые уже давно стоило постирать. Он стащил с него футболку, надел задом наперед, потом переодел, вылез из спальника и на цыпочках, поскольку пол оказался поутру холодным, направился в ванную.

– Надо из города сваливать, – крикнул он уже оттуда.

– С ума что ли сошел? Куда сваливать?

– У моего старшего брата есть дом в области. Он живет и тренируется в Лондоне, и дом стоит пустой. Можно там отсидеться.

– Тренируется?

– Да, он параолимпиец. А тут никаких условий для тренировок нету. А погромы вон, ты посмотри что делается. До выборов все разнесут, и нас еще замочат. Потом никто даже не хватится. А за кольцом спокойно. Там не бесчинствуют, если что. Можем отсидеться пару месяцев. Я отца вывезу. Матери твоей есть куда залечь?

Мешков неохотно слез с кровати, оделся и прошел на кухню. Окно на кухне оказалось треснутым. Видимо, что-то сюда все-таки долетало. Теперь понятно, откуда был тот шум ночью, который разбудил их ненадолго в три часа.

– Дача есть в трехстах километрах. Я ей скажу, чтобы туда ехала.

Мешков поставил кипятиться чайник, а сам направился во вторую комнату, где на столе продолжал стоять пустой гроб, которым он имитировал свою собственную смерть.

– А дом-то где? – уточнил он. – Только, ради Бога, скажи, что на курском направлении!

– На чернорусском, – донеслось из ванной.

– Ну, конечно же!

Самый дальний вокзал от дома Мешкова. И ехать через центр, где еще вчера начался самый настоящий зомби-апокалипсис.

Когда Стрельцов вышел из ванной, умывшись на скорую руку, чай уже вскипел. Его место перед умывальником сразу же занял Денис. Тот засел в комнате надолго, Федор успел уже разлить воду по чашкам, насыпать заварки и положить по две ложки сахара. Он и отпил треть кружки, прежде чем Мешков показался на кухне.

Погромы на площади у торговых центров прекратились, переместившись куда-то по Зеленому проспекту в сторону Перово. Можно было воспользоваться метро, чтобы добраться до вокзала, но из-за возгораний на нескольких подстанциях часть линий не работала, ток отключали веерно, с интервалами до пяти часов, сложно сказать какие из линий метро работали, а какие нет.

– Если бы сейчас Ленин вылез бы из Мавзолея, он бы распорядился захватывать твиттеры, фейсбуки, инстаграммы. – меланхолично произнес Денис после того, как подхватил свою кружку и уставился на вид из окна, больше напоминающий мамаево побоище, чем спальный район столицы.

Федор грустно рассмеялся. В этот момент его тревожили совсем другие мысли.

Он взял трубку стационарного телефона, прикрепленного над кухонным столом, и набрал домашний номер. Тональный набор отгудел прежде, чем Стрельцов понял, что номер отключен. Крупнейшая телефонная сеть «Большой брат» престала работать еще вчера. Свой собственный смартфон он зарыл между гаражами, пока бежал от Елены и ее друзей.

– Переживаешь за брата и отца? – прозорливо догадался Денис.

– Даже не знаю, что делать.

– Наверняка они уже выбрались из города.

Хотелось верить.

Наспех позавтракав холодными бутербродами с маслом, они выдвинулись в сторону метро. К тому времени стало уже очевидно, что толпа не вернется, и продавцы складывали в кучу уничтоженные палатки, побитый товар, сломанные прилавки, и разводили из них большой костер, окончательно перечеркивая показатели микроэкономики. Чуть поодаль один из радикалов в кожаной куртке «Ярусский» выблевывал из себя остатки жидкости, которую он хлебнул из бутылки. Что водку для укрепления боевого духа, что коктейли Молотова подвозили в закрытых коробках без этикеток. Можно легко перепутать, так и происходило.

У подземного спуска кто-то из жертв ЕГЭ написал традиционный лозунг осени-зимы-2024, но с ошибкой: «gome over», – что следовало бы перевести скорее как «перейди меня». А если как транслитерацию, то и по-другому.

Цены на проезд подскочили в полтора раза, но Денис все равно взял карту на десять поездок. Вместе они сели на поезд в центр, но смогли доехать только до «Третьяковской». Пересадки на кольцо и Таганско-Краснопресненскую линию не работали.

Когда они поднялись на поверхность возле галереи, то обнаружили, как сильно изменилась площадь вокруг нее. Большую Ордынку насколько хватало глаз перекрывали случайные мусорные кучи, сваленные в виде баррикад. Дальше к мосту лежали горами автомобильные шины, которые подожгли, скорее всего, радикалы-воротиловцы. Посреди Клементьевского переулка валялся труп, который никого не волновал. Только обезумевшие кошки дрались за серебристый рыбий хвост. В Ордынском тупике трое раздевали прохожего, вытаскивали у него кошелек, iSec, забирали шапку.

То тут, то там пробегали ушлые боевики националистических и либеральных организаций. Кто выносил из ближайшего магазина телевизор, кто тащил связку флагов, кто спасался бегством от двух-трех боевиков Могилевского в красных футболках с серебряными кругами поверх курток и надписями «Кругом! В будущее шагом марш!».

– Через Красную площадь? – поинтересовался Мешков.

В такие дни в центр лучше вообще не соваться, но других вариантов просто не было.

– Почему нас прежде всего интересуют психолингвистические исследования? Потому что это вопрос власти, – продолжил Аркадий Горчаков свое выступление. – В тех презумпциях, в которых мы находимся с рождения, мы обречены делить пространство на право и лево, вперед и назад, делить время на прошедшее, настоящее и будущее, делить объекты на цельные и композитные, различать бесконечные и локализованные. Но ведь это все не дано нам в реальности наблюдения! У атмосферы нет конца, она бесконечна. Просто на высоте Альфы Центавра она составляет один атом кислорода на световой год в кубе, а здесь, на Земле, ее столько, чтобы создать одноименное давление, равное в единицу. Будущее – это не линейка времени с пунктом назначения, куда мы стремимся. Китайцы не знали такого понятия как будущее время, пока не встретили европейцев. Личность человека не единая структура, а набор различных структур, которые попеременно сменяют друг друга, и потому мы помним одно, и не помним другое, как если бы это произошло не с нами.

Манипулируя нашими предструктурами языка, мы создаем другую реальность и получаем власть. А что такое власть? Это способность непосредственно контролировать процесс. Изымая слова-посредники, набитые как вата в трещину, между нами и объектом нашей власти, мы непосредственно ее производим, осуществляя экономию символического обмена.

Что есть символический обмен? Это производство и швыряние знаками друг в друга. Чем больше мы швыряемся знаками, тем у нас меньше власти. Когда человек вместо камня кинул слово, как нас учит Ницше, человек сделал первый шаг на пути эволюции. Но и первый шаг к утрате власти! Когда кто-то вместо того чтобы уволить кричит, что уволит, он никого не уволит! Он уже кинулся знаком, зачем ему еще что-то делать? Когда кто-то перед сном говорит: «Я завтра начну бегать пятикилометровку» – Он никуда не побежит. Знак сделан, зачем усиливать его бегом? Когда кто-то демонстративно молотит стенку кулаками или носит толстовку «Mix fight», он никого бить не будет. Он неуверен в своих силах, и показывает, что готов вас избить, но бить никого не станет. Так мы поточно производим знаки, которые требует от нас город-автомат, растрачивая свою власть и превращая страну в то, чем она стала к этому моменту.

Но когда кто-то встает на путь политической экономии знака, он бросает вызов реальности, равномерно распределенной между головами всех ее участников. Действует не называя, совершает, не предупреждая, обретает власть, нарушая символический обмен. В нашем случае, изымая из оборота слова, на котором может быть построен такой символический обмен. И получает беспредельные возможности для реализации своего плана! Как можно изъять слова из оборота? Уничтожить кривую Бейеса, где пиковых и хвостовых значений нет, есть только выровненная прямая. Так исчезает слово. Именно этим и занимались call-центры последние пять месяцев.

Пока символический обмен испытывает страшную инфляцию, и ничто не может быть конвертировано во власть, тот, кто сохраняет ее символическую полноту, обретает власть именно постольку, поскольку другие ее растрачивают. И так же быстро!

Горчаков встал на сцене, приподнял штатив микрофона так, чтобы можно было пользоваться им в полный рост, и, слегка поправив прическу, на некоторое время задумался.

– А какой план? – послышалось из глубины зала.

– Какой может быть план у людей, обладающих реальной властью? Стать формальной властью.

Миновать Большой Москворецкий мост удалось не без труда. Со всех сторон города на Красную площадь стягивались группы молодых активистов недораспущенной КПЦ, новообразованной ППЦ и других партий, прошедших в Государственную Думу в двадцать первом году. Здесь виднелись и белые футболки с красными крестами, и красные с серебром, и так называемая «Гвардия Михаила Порохова», которые скромно называли себя «Гражданами», и писали самоназвание с большой буквы.

ОМОН перегородил все подступы к главной сцене страны, на которой развернется основное политическое действие. Сетевые организации раскинули свои митинги по всему городу, как и следует поступать сетевым организациям, но ядерные организации находились все здесь. Миллион малых площадей ничто по сравнению с одной главной, поэтому логика оппозиционеров неминуемо влекла их к Кремлю. Если где-то и будет выкована новая политика после Дракона, то здесь. И все этого терпеливо ждали. Может сгореть десяток административных зданий, остановиться оборонные предприятия, забастовать врачи, может несколько миллионов покинуть страну, сгореть рынки, но если центральные символы остались нетронутыми, это не имеет никакого значения.

Воротиловцы и все, кого координационный совет оппозиции смог мобилизовать к выборам, конечно же, считали себя героями. Но героями были те, кто несмотря на явное расстройство системы сводили символическую и политическую реальность воедино, и говорили, что выборы пройдут в любом случае, даже если небеса начнут рушиться. И для этого делалось все.

Федора и Дениса остановили на Васильевском спуске. Дальше без футболок не пускали, а те, кто проходил, должны были миновать рамки металлоискателя, два ряда заграждений и молодежные добровольные дружины, у которых из-под курток виднелись биты и перцовые баллончики для разгона толпы.

Обойти это действо не получалось, Москворецкая и Кремлевская набережные ощетинились противотанковыми ежами. Либо делать большой крюк по Большому Каменному мосту, либо напрямик.

– Вот, глянь! – Денис кивнул вправо.

Возле церкви святой Варвары, виднелся забор, за которым велись не по сезону ремонтные работы, успешно достраивающие сооружения ОМОНа в едином антиоппозиционном фронте. А за ним неподалеку стояли автобусы с характерными бело-красными флагами, закрепленными на крышах, из которых выходили молодые люди и девушки лет двадцати-двадцати пяти. Кто-то из них нес такие же флаги, стянутые пучком, кто-то – связки футболок без обертки. Партийных.

Вскоре два приятеля оказались возле них. На номерах автобусов красовались новенькие номера с кодом «254». Сложно было припомнить, что это за регион, но очевидно, что актив стягивался очень издалека.

Рядом мгновенно образовалась очередь из «младоцентрят», ведущая за автобус. С другой стороны выходили по одному или по двое активисты уже с партийными футболками поверх курток. А иные с флагами и шариками партийных цветов.

– Вы куда прете? – произнес грозно появившийся моментально возле них активист. На молодого он совсем не походил – лет эдак на сорок. – Не видите, здесь Новосибирск? С какого региона?

– Мы с Волгограда! – не растерявшись брякнул Денис.

– Волгоград еще не приехал.

– Мы своим ходом, – добавил Федор.

Партиец задумчиво осмотрел их с ног до головы, соображая, что ответить.

– У меня на вас футболок нет. Ждите, когда ваши привезут.

– Может найдется? – не сдавался Денис. – Когда они там приедут. А нас на площадь не пускают. А че мы тут торчать будем?

Мужик покачал головой, потом глянул на ряд металлоискателей, потом на массовку за забором собора, и снова на двух неудачников из, якобы, Волгограда.

– Ладно, найду я вам парочку. – произнес он, задумчиво. И тут же брякнул, чтобы его не поняли неправильно: – Две тысячи!

Заплатив за футболки, проданные налево, Федор и Денис надели их, благополучно миновали ОМОН и боевиков партии КПЦ, и углубились в массовку, заполнившую почти всю площадь. Мешков шел первым. Чтобы не потеряться в давке, Стрельцов схватил его за рукав и тащился следом шаг в шаг, чтобы диффузная масса своим броуновским движением не разорвала их хрупкую молекулярную связь.

Вскоре они благополучно миновали елку и уже приближались к Историческому музею, как впереди раздались сдавленные вопли, которые постепенно сменили звуки ликования. Солнце, проступившее из-за туч, осветила желто-золотые куртки просачивающихся на площадь по Кремлевскому проезду и через Воскресенские ворота воротиловцев.

Там тоже стояли заграждения, но они не спасали от толпы, нахлынувшей как прилив. Послышались крики полицейских и даже стрельба в воздух, но на них ответили градом кирпичей и кусков мостовой. Заблестели в воздухе даже коктейли Молотова. Полиция подняла в воздух металлические и плексигласовые щиты, но они не спасли от людской массы: первые оппозиционеры получили по голове дубинками, но вторые, смело перешагнув через упавших товарищей, перепрыгивали заграждения, расталкивали полицию и ломились на площадь, словно подстегиваемые каким-то безумием.

Толпа, что собралась в этой части Красной площади, пришла в движение. Перестроившись, отодвинув девушек ближе к елке, стоявшей в центре площади, парни развернули свой порядок и сцепились локтями. Федор и Денис оказались сразу за первыми тремя рядами, их в порядки не включили, а оттолкнули куда-то влево, ближе к кремлевской стене, на которой уже написал кто-то из митингующих: «Я не гей, все геи сидят в Кремле». Воспользовавшись случаем, они просочились как можно ближе к ней. Но и там активисты были на взводе, вытаскивали из-под курток обрезки труб, биты и куски дерева, делились подручным оружием и словно заправские берсерки доводили себя до неистовства, выкрикивая партийные лозунге.

– Ну все, я за страну спокоен, – пошутил Мешков.

Стало очевидно, что и оппозиция тоже готовилась к выборам, учтя опыт десятых годов. Они уже не смахивали на интеллигенцию, хипстеров и импотентствующую либерастию. Их ударной силой были националисты. На подходе к порядкам первые делали ступени, переплетая пальцы рук, а бегущие за ними на них становились, прыгали и накрывали порядки «младоцентрят» словно ковром накрывают ряды колючей проволоки. Падающие порядки открывали путь для третьей волны, которая бежала по своим и по чужим, пробиваясь в самое ядро митингующих. Ее участники устроили страшную давку уже ближе к елке. Посыпался отборный мат, в воздух взвились дубинки и обрезки труб, посыпавшиеся на головы радикалов.

– А где военные? Где спецслужбы? – крикнул Федор Денису.

Но тот уже изрядно оторвался от него, попытался перемахнуть через ограждения на территорию мавзолея, но повалился вместе с ним. Об него уже кто-то запнулся – без куртки и без символики, но со здоровенным «знаком Сварога» на горбу, выложенным серебряным скотчем.

Неподалеку распылили перцовый баллончик, потому дышать сразу стало трудно, а глаза защипало от едкой смеси в воздухе.

– Если не вырвемся, нас тут перетопчут, – крикнул Мешков. – Сюда давай!

Стрельцов изо всех сил рванул в его сторону, но столкнулся со здоровым детиной из ППЦ, которому забыли сказать кого бить – белофутболочников или желтокурточников – и он бил наотмашь всех подряд, раздавая отвесистые оплеухи и тем и другим. Он и Стрельцову заехал бы между глаз, если бы тот не крикнул что было сил: «Сзади!», от чего тот повернулся. И это дало Федору возможность протиснутся между ним и двумя хлипкими очкариками в куртках «Game over» и «Воротилова в президенты», сильно смахивающими, как и он с братом, на близнецов.

Когда до Мешкова оставалось метров пять, Стрельцова кто-то схватил за шиворот, и чуть было не повалил на землю: стиснувшиеся ряды справа и слева так зажали Федора, что тот физически не смог упасть. Но голову повернуть смог.

– Вот ты где, сучара! – произнес тот, кто держал его за воротник.

Федор сразу же узнал расписанные татуировками предплечья Гены, «младоцентренка», приходившего к нему агитировать за КПЦ. Давно, чуть ли не в прошлой жизни, месяца за три до наличной здесь феерии. На нем была футболка его политических недругов из ППЦ, но сейчас это ничего между ними не меняло.

Стрельцов вовремя сообразил что происходит и уже было замахнулся чтобы заехать изо всех сил прямо в логотип ППЦ, пришитый к вязаной шапочке, и находящийся аккурат промеж глаз, но тут приливной поток желтых навалился слева и повалил Стрельцова на холодную мостовую площади, утыканную аккуратными квадратными булыжниками, словно активной броней.

– Вот тебе, падла! – Гена замахнулся и залепил ногой в живот. Как тогда, под аркой в его дворе.

Второй раз ударить ему не посчастливилось. Сперва налетевший поток разлучил их, отнеся Гену метров на пять в сторону елки. В лучших традициях «черной пятницы», когда ноги пожимаешь, и море людей само заносит тебя в гипермаркет. А потом кто-то из своих, размахивая дубиной с торчащим из нее гвоздем, заехал ему по голове. Правда, не той стороной.

– Ты че разлегся? – послышалось сзади сверху.

Мешков схватил его за руку и попытался вытащить из толпы. Стрельцов сгруппировался, пытаясь не получить ни по голове, ни по животу. Обрел-таки новую компетенцию. Но толпа оказалась яростнее. Нахлынув очередным приливом, она вырвала Федора из рук Мешкова и раскидала их в разные стороны. Впрочем, тут же вокруг Федора образовалась небольшая лакуна, и ему посчастливилось встать.

В море лиц он не смог разглядеть своего приятеля, Гену тоже. Однако, когда снова начался приступ желтых, прямо перед ним во весь рост возник Иван. Какое-то злосчастное провидение свело их всех вместе в этот час в этом месте. Но чему удивляться, если в этот час мало кто мог быть безучастным к происходящему?

– Ты?! – выронил близнец, одновременно выпуская из рук свою любимую металлическую цепь, которая кольцо за кольцом соскакивала с его руки, вокруг которой была обмотана.

– Кота покормил? – спросил Федор настолько громко, чтобы превозмочь царящий вокруг вой.

– Я?!

– Ну а кто, блять, еще?!

В растерянности Иван стоял как вкопанный. Налетающие оппозиционеры обтекали его словно неприступный камень в фарватере реки.

– Забыл?.. – промямлил удивленно Иван.

Он еще долго смотрел вслед Федору. Который уличил момент, чтобы как можно быстрее слинять с линии наступления. Вместе с потоком красно-серебряных Стрельцов протиснулся ближе к Мавзолею, где и должен был находиться Денис. Но его и там не оказалось.

Когда же Гена снова оказался в том месте, где успел схлестнуться с Федором, на его месте стоял уже Иван.

– А, переоделся уже, сука!

Он уже видел брата Федора, но вспомнил об этом крайне поздно. Цепь упала ему на плечо, проломив ключицу, а замок, застегнутый на самом ее окончании, звезданул по макушке.

– На, йоп твою, аргумент с говном! – процедил Иван. – Кота я забыл покормить. Ага!

А потом перешагнул через распластавшееся тело «младоцентренка».

Поднесли чай. Горчаков отпил немного, а потом поставил кружку на край подиума, а сам вернулся к микрофону.

Многое из того, что он говорил, уже звучало из его уст раньше, на публичных встречах со студентами и политическими активистами. Не хотелось повторяться. Но с другой стороны, он делал то же самое, что делали его копии в надежде заработать деньги, уже забыв о том, какое оружие дал он им в свое время. И тот лектор в ДК, о котором рассказывал Стрельцов, и подобные проекты по всей стране.

Каждый человек в равной степени аватар другого человека, в какой делает что-то за них двоих. А у Горчакова было множество аватаров, таких как Стрельцов, как лектор, как Решетилова, как тот сброд Столетова, окруживший себя полупроницаемой тайной. Но здесь сидели не аватары. Договор с ними содержал в себе другую природу. Язык, который подходил для тех, не подходил для этих.

– Человек никогда ничего не контролирует полностью, а реальна лишь власть, а не ее символизм. Поэтому в какой-то сфере каждый из нас имеет часть власти и молчит об этом, а также части неподконтрольности. И он говорит, производя символический обмен, симулирующий власть. Народная мудрость говорит в таких случаях: «Делай, что обещал» или «Держи слово». То есть приводи властную сферу в соответствие со знаковой системой. Обобщенно принцип их выглядит так: «Или не делай, или не говори», – породолжил он. – Но, распознавая это, мы можем идти дальше и воздерживаться от излишнего производства знаков – потому что знаем, что власть разменивает себя на свои символы. Не производя символы, мы сохраняем власть или создаем симуляцию следующего уровня. Пока люди разменивают свою власть на символы, мы не производим лишних символов, и все чувствуют, что это власть, так как не получают символов чтобы успокоиться. Тогда принцип должен звучать так: «Если не делаешь, не говори, если делаешь, говорить уже не нужно». Сэкономленные знаки идут в копилку власти или ее присутствия.

В мире, где все договорились структурировать общество с помощью теоретического насилия, все возлагают большие надежды на президента, как на главного носителя теоретического насилия, и очень боятся террористов, как на носителей реального насилия, не приемлющих символизм. Иногда президент бывает носителем реального насилия, это называется – государственный террор.

Проявленное насилие. в самом широком смысле – как власть. подстраивает под себя знаковую систему, а не спрашивает у знаковой системы дозволения. Поэтому судят не тех, кто на самом деле преступил закон, а тех, кто не смог подвести под преступление убедительной знаковой системы. Те, кто в знаковой системе наделен властью и правом на насилие, как правило, на это насилие не способен и законодательно зарегулирован.

Когда мы контролируем нашу безопасность, мы не производим знаки, а скрываем их. Поэтому для человека немыслимо причинить вред другому, у кого нет знаков, так как знак – это предлагаемый формат обмена информацией, драка. Человек, озабоченный деньгами или вниманием, демонстрирует знаки власти над деньгами или вниманием, но это лишь предложение формата обмена информацией, а не власть.

Меня привлекали к одному проекту по созданию новых типов общественной связанности. И хотя наши взгляды на будущее проекта разошлись, я понимаю глубокий смысл тех, кто решил инвестировать в этот проект. Когда уйдет Дракон, не сумевший за двадцать пять лет превратить свою реальную власть в символическую, возникнет вакуум власти, а потом схлопывание. Так действует вакуумное оружие – сперва взрыв создает вакуумное пространство, а потом хлынувший со всех сторон воздух уничтожает все постройки. Когда лопнет реальная власть Дракона, вакуум власти заполнится случайными символическими построениями, и наступит уже не экономический, а политический кризис, потому что все они не интегрированы одна в другую. А то, что есть, разрушила сеть call-центров, которую организовали где-то на уровне Совбеза. Скорее всего, люди Короленко. На те деньги, что Столетов тайком выводил из бюджета разными серыми схемами.

Силовики рассчитывают на нарастание насилия, потому что это развяжет им руки. Они делают ставку на то, что Дракон объявит чрезвычайное положение. В случае чрезвычайного положения вся власть переход в руки МЧС, действие конституции приостанавливается. Но на насилие рассчитывают и люди, объединившиеся вокруг Столетова. В определенный день и час Столетов войдет в кабинет Дракона и предложит сделать цивилизационный выбор – уступить власть держателям самой надежной и прочной из всех знаковых систем в стране, силовикам, вернуть самое мрачное, что было в СССР, или передать власть тому, кто сможет предложить стране радикальную альтернативу. Тот, кто хочет сорвать эту операцию, должен будет находиться в кабинете с Драконом в тот момент, когда Столетов постучит в дверь.

– А если кто-то поймет что происходит, попробует вмешаться? – уточнила одна из слушательниц.

Горчаков улыбнулся.

– Время от времени появляется какой-то ложный герой, который всех водит за нос и убеждает всех, что только он что-то понимает в этой жизни. Мы даже иногда симпатизируем этому безродному натуралу, помогаем как волшебные помощники, даем всякие чудодейственные средства. Но чтобы он нас не разочаровал, мы должны сами для себя уяснить: герой – это тот, кто хватает оголенный провод чтобы доказать, что здесь безопасно. А когда он не может этого сделать, бегает, пишет кровью нелепую историю о несправедливости, обижается на воображаемых врагов и, убедив всех, требует еще к тому же и мести, то история его просто сожрет. Он живет не в том типе текста, чтобы можно было обманывать сколь-либо долго.

Протиснувшись на Манежную площадь, где еще митинговала часть оппозиции, не участвующая в массовых драках, Федор скинул футболку и направился прямиком к полусфере с зодиаком и гербом столицы, полагая, что если Мешков и будет его ждать, то только там.

Толпа подавила все газоны, местами повалила скамейки, все изрядно замусорила и заблевала. Кое-где валялись коробки из-под не то водки, не то коктейлей Молотова, листовки от организации «Наблюдатель», где Воротилова не то выдвигали в президенты, не то заявляли протест и неучастие в президентской кампании. То там, то здесь из-под снега торчали банки «Яги» и презервативы, а возле зодиакального фонтана возвышался черенок, на котором маркером некто приписал «Тут был Вова, который видел, что игра и вправду закончена». Рядом с древком коробка с агитматериалами, раскуроченная, из которой ветер вырывал листовки и разбрасывал по всей Манежной, кружа над головами воротиловцев, неонацистов и либералов, столпившихся в полосе от нулевого километра до Госдумы.

Вокруг зодиакального фонтана народу находилось не много, и все они группировались кучками, как пингвины.

Стрельцов сел на обломок скамейки, еще не перевернутой протестом, накинул на голову капюшон и понял: все это какой-то кошмарный бред, помутнение рассудка, охватившее его в сентябре и заканчивающееся здесь, на площади, что он как сомнамбула придумал себе цель, и двигался к ней, то приближаясь, то удаляясь, но с маниакальной настойчивостью, даже не отдавая себе отчет в том, что это полная чушь. И даже больше, он понял, что все, что сейчас происходит на площадях – все эти координационные советы оппозиции, «младоцентрята», мордобой, дележка власти без реальной власти, все эти лекторы, игры в политику – все это безумие вылили на них те, кто набирал кнопки на своих телефонах в call-центрах. Это как квантовая лингвистика: пространственно-дискретные события превращались в пространственно-непрерывные. И весь этот большой спектакль, вовлекающий сторонних людей под нелепыми предлогами и с нелепыми желаниями – все это бесконечная психолингвистическая драма дорог, по которым ты можешь бесконечно ездить, но никогда не сможешь сойти на обочину.

Мимо ветер проносил не только политическую агитацию, но и рекламу. Туры на Шри-Ланку не продавались, поэтому их втюхивали даже тут, во время митинга. «Посетите страну звездного лотоса!». На обратной стороне счастливые лица местных аборигенов, которых, скорее всего, убило в гражданской войне. Шизофренические продажи – неотъемлемая часть нашей культуры.

Мимо безучастно проходили полицейские. Хотя драка на Красной площади перешла в решающую стадию, этим было уже все равно. Словно уже нет начальства, нет приказов и нет никаких долгов.

По привычке один из них свернул к Стрельцову.

– Распиваем?

Федор не ответил. Полицейский не стал задерживаться, и прошел мимо, не срубив пару тысяч на карман.

– Бутылочку не отдадите? – Следом за полицией подошел бомж.

Обознался. Почему он решил, что Стрельцов пьет? Услышал от ментов? Они так сформировали привычными словами новую реальность, что выйти из нее у бездомного сразу не получилось.

– А вы еще и не пьете! – крикнул бомж, замахиваясь. Правда, чисто демонстративно, производя не действие, но лишь знак. – Совсем до ручки страну довели!

Федор ждал, что из кучек людей, разбросанных по площади, в паноптикум впишется еще один персонаж, третий, как обычно бывает в русских сказках. Но такой не появился.

Прислушавшись, можно было уловить те невероятные слухи, которые часто рождаются в толпе, когда ее уровень образования и критического мышления падает до самой тупой овцы. Двое впереди и правее обсуждали на полном серьезе как по Ленинградскому шоссе в центр едут танки и системы «Град» для расстрела оппозиционеров. Слева одна у другой спрашивала, выплатит ли ей правительство компенсацию за испорченный маникюр и даст ли ей оппозиция справку, что она не просто так прогуляла вуз.

Вой на Красной площади разрастался постепенно, но в какой-то момент начал усиливаться по нарастающей. Возбужденные битвой за судьбу страны, в интуитивном ощущении «решающего часа» многие, кто не ломанулся с националистами на главную площадь страны, решили исправить это упущение. Очкарики, что обсуждали танки, подскочили к Стрельцову и принялись отламывать доски от той половины скамейки, что оказалась разрушенной, выламывать их из спинки. Даже девицы с макияжем направились на подмогу сварого-поклонникам.

– Друг, ты с нами? – крикнул длинноволосый хипстер в желтой куртке поверх блейзера и пуловера.

Вот и третий из паноптикума.

Стрельцов отмахнулся, зазывающий исчез в людской толпе.

Почувствовав, как неимоверный холод зимы столкнулся с безудержным жаром отчаяния, рожденного где-то глубоко в душе, Федор поднялся на ноги. Он чувствовал, что все это – до последних мелочей – запрограммированная драма, дополнительный автомат, прикрученный к огромной машине города, который тоже работает без сбоев и провисаний.

– Бах! – тихо произнес он.

Стоило ему произнести это и опустить глаза на мятый серый снег, как с Красной площади донеслись отчетливые выстрелы. Нет, не те хлопки петард, что молодежные активисты кидали друг в друга, и не выстрелы из травматов, которые слышались все время, пока они с Мешковым пробивались от Васильевского спуска к Кремлевскому проезду. Нет. Самые настоящие выстрелы – винтовочные. Работали снайперы.

Одни расскажут, что полиция убивала беззащитных граждан, другие – что это провокация оппозиционеров, расстреливающих своих, как это случалось уже на Украине и в Черноруссии. Но это лишь разновидности правды, которые лягут в основу дальнейших повествований и только этим одним окажутся состоятельными. Никаких истин, одна сплошная симуляция всего.

– А-а-а-а-а-а-а, – еле слышно промычал Стрельцов, точно предсказывая ход дальнейших событий.

Его маленькую сценку дополнил аналогичный вой с площади. Стоны усиливались и эхом отражались от зданий Госдумы и «Националя».

Стрельцов побрел по Манежной улице до Воздвиженки, так и не дождавшись Мешкова. Вырвавшаяся с площади толпа разбегалась кто куда, но преимущественно в сторону Тверской. Первый раунд. Но он мало кого когда учит. Обычно все решается в третьем.

В округе имелся только одно кафе, которое Стрельцов уважал – «Бессеребренник». Но чтобы не пробиваться через толпу, он решил идти до Библиотеки имени Ленина и по Воздвиженке добраться до кафе «Цейлон», где подавали вкусный чай и, словно в противовес, отвратительный кофе.

В помещении оказалось людно. Накачанные ребята в темных куртках или костюмах сидели по четверо вокруг круглых столов, распивая чай и слушая выступающих на небольшой импровизированной сцене.

– Наш вечер ведомственного юмора продолжается, и сейчас выступит Сергей Михайлович из пятого отдела, наш ветеран госбезопасности, гроза террористов, которого все вы хорошо знаете, – произнес ведущий.

На сцене его сменил рослый и матерый ФСБшник в годах с обширными бровями как у Брежнева и в темном костюме. Он пристально посмотрел на собравшихся взглядом, от которого пронимал понос, а потом неторопливо поднял микрофон к губам.

– Был тут один. Я его по десятнадцатой статье УК РФ посадил, – произнес он тихо и грозно.

Раздался дружный протяженный смех.

Федор нашел столик вдалеке, за которым сидели двое – один высокий в кожаной куртке и накачанный, а другой в плаще, полный.

– Простите, можно я присяду.

– Да, конечно, – ответил полный.

Они его не узнали. Да и в целом практически всем в этом зале было плевать на то, что происходило за стенами кафе «Цейлон».

Глава XIII. Дракон и золото

Из Сенатского дворца Московского Кремля, этакого первого корпуса Кремля, вид на волнующееся море людей на Красной площади открывался обширный. Архитектор Матвей Казаков строил здание, выполняя указ Екатерины II прославить нашу великую державу. Но в эти дни об этом никто не вспоминал, так как прославлять было нечего. Наступали самые позорные дни современной истории, при упоминании которой потомки будут опускать глаза и отводить их в сторону.

Президентские окна выходили во внутренний двор, к тому же изрядно звукоизолированы, чтобы не мешать работе главы государства. А вот из делового крыла в северной части здания вид на побоище открывался вопиющий. Казалось даже по отдельности можно разглядеть боевиков как от «младоцентрят», так и от «воротиловцев». Даже окололибералы, тусующиеся у ГУМа, различались. Они то дрались, пытаясь захватить площадь, то вытаскивали из карманов телефоны – получать инструкции, снимать видео и тут же постить в блогах. Демократия, по их мнению, нынче так должна была делаться.

Столетов, упершись руками в подоконник, еще некоторое время смотрел за тем, что происходило на главной площади страны, а потом сделал два шага назад, в глубь помещения, и, развернувшись, направился в самый центр деловой части здания, где находился кабинет Дракона.

Президент знал, что он идет, поэтому Столетов без стука и предупреждения открыл дверь в помещение номер один и оказался в небольшом и удобном для работы кабинете. То, что страна и вся архитектура власти, которую выстраивали тридцать лет, рушится на глазах, не повлияло на его внутреннее убранство. Стены, как и прежде, обиты безукоризненно подогнанными друг к другу шлифованными панелями из мореного дуба. Удобная и рациональная мебель, изготовленная из того же материала, стояла по углам, вдоль стен высились книжные шкафы, заполненные уникальными книгами и справочными изданиями. Он был декорирован заново во время комплексной реставрации и реконструкции Сенатского дворца в девяностые. Стены над деревянными панелями светились глубоким золотистым оттенком, а потолок украшал строгий орнамент. Это придавало рабочему месту Президента особую парадность и торжественность.

Дракон, человек невысокого роста и невыдающейся внешности, скромно сидел за своим рабочим столом, не намериваясь покидать Кремль. Рабочий стол его украшает письменный прибор, изготовленный современными мастерами из уральского малахита. Над столом – герб. Справа и слева от президентского стола – государственный флаг и штандарт президента. Ближе к окну – стол для переговоров. На его рабочем столе стоят ноутбук и два компьютера, подключенных к ситуационному центру, расположенному в этом же здании. Вся необходимая информация о том, что делается в стране, поступала в режиме реального времени. На столе также – телефоны и коммутатор. На пульте управления – имена председателя правительства и его замов, министров, председателей обеих палат парламента. Эти люди имеют право позвонить президенту напрямую. На столе Президента за правительственными телефонами стоял кустистый цветок.

За двадцать четыре года рабочее место высшего лица государства стало образцом для подражания. Телевизионные репортажи, в которых президент принимает «один на один» министров и высших чиновников за брифинг-приставкой в своем рабочем кабинете, задали в стране моду на брифинги. Эта мода появилась и прижилась именно при Драконе, когда информация о деятельности Президента стала подаваться именно в таком формате. Брифинг-приставка уже фактически стала деталью национального кабинета. Не на это рассчитывал Столетов, когда впервые предложил так организовать новостное пространство вокруг главы государства, но это выглядело как занятный эпифеномен, случайный эффект, многократно умноженный фрактальной структурой общества, которым правил Дракон.

Президент неторопливо поднялся со своего кресла, медленно опустил крышку ноутбука и, выйдя из-за стола, подошел к окну, за которым на внутренний двор корпуса падал хлопьями мягкий снег.

– Мы с вами, Александр Григорьевич, работаем уже двадцать четыре года, – произнес Дракон, заложив руки за спину в прочный замок. – Бывало разное. Подводные лодки, Кавказ, Крым. Хорошо поработали! По-настоящему славные были времена. Но я никогда не думал, что оставлю дела в таком состоянии.

Столетов подошел поближе, остановился в двух метрах от рабочего стола президента.

– Есть разные решения.

– Мне тут вспомнилась одна сказка, я ее своей внучке читал на днях, – неожиданно перебил его Дракон. – Царевна-лягушка называется. Ну, вы знаете. Удивительное дело эти сказки, если подумать. Они как бы дают сразу ребенку коды для типовых ситуаций. Почитаешь ребенку на ночь «Репку», а он потом вырастает, и не может свои проблемы решить. Думает, что раз беда, надо всех звать на помощь, в блогах рассказывать, созывать пресс-конференцию, письмо писать президенту. Вы знаете, сколько писем мне присылают в администрацию, когда у людей лампочка в подъезде не горит? Я уточнял тут на днях у Горшевского. В день по сто двадцать приходит, за все время миллион, наверное. А «Царевна-лягушка». как вы думаете, о чем эта сказка?

Столетов задумался ненадолго.

– Взросление. Может, наследование?

– Там самый интересный персонаж не Иван-царевич. Там очень интересный персонаж царь.

Дракон отошел от окна и сел на ту сторону брифинг-панели, с которой он обычно принимает подчиненных. Столетов хотел сесть на противоположную, но для этого время было не подходящим. Тогда он подошел к ближайшему из шкафов, пододвинул один из стульев и сел на него.

– В некотором государстве царь утрачивает власть, и разрабатывает операцию по передаче власти одному из своих детей. То есть это как операция «преемник». Как в двухтысячном и в восьмом году. Сказка говорит, что царь указал всем жениться. И нам рассказывали, что это какое-то царское помешательство, что так поступать нельзя. Но в этом есть свой смысл. Получив указ, дети начинают решать свои проблемы. Они ведь стреляли не кто куда, они ведь прицельно стреляли. Старшего давно уже купили бояре, он метил во двор боярской дочке. Под среднего сына бизнес тоже дочку подложил. Это их ставка. Так царь понял из кого надо делать героя и кому передавать власть, потому что если бы он отдал власть старшему или среднему.

– …страну разорвал бы гражданский конфликт, – закончил Столетов.

– Вы отлично все понимаете, – продолжил Дракон. – Не многим в нашей стране понятно в каком состоянии нахожусь я. Военные, силовики, центристы, правоцентристы, аппаратчики, контрэлиты, эти сумасшедшие на площади. Все они ждут, когда я уйду, чтобы начать рвать то, что я создавал столько лет. Возможно, это самая главная битва для нашей страны – решится, станем мы самостоятельным цивилизационным проектом или так и будем тащиться в обозе – а у меня не осталось ресурсов, чтобы вести войну, ни сил, чтобы все контролировать.

Он пригласил Столетова сесть поближе, и тот переместился на левую сторону брифинг-панели, если смотреть со стороны рабочего стола.

Зазвонил телефон, но Дракон не снял трубку, зато положил рядом с телефоном часы, которые отстегнул от запястья, и которые неизменно носил на левой руке.

– Второй день. Завтра я подпишу указ о введении чрезвычайного положения.

Даже если бы он этого не сделал, чрезвычайное положение вводится автоматически на третий день ситуации, которую правительство не может контролировать. Власть перейдет к МЧС, а значит к совету безопасности страны, вступят в действие протоколы о чрезвычайном положении. Силовики разберутся с ситуацией и установят тот порядок, какой сочтут наиболее прибыльным. А как иначе?

– Мы можем поступить иначе, – произнес Столетов.

– Конкретное предложение?

Александр Григорьевич еле заметно кивнул.

– Я сюда не без боя прорвался, – пояснил он. – Многие не хотели, чтобы этот разговор состоялся. И его смысл в том, что можно все исправить. Мы несколько лет готовили группу, которая должна была перенастроить поле диалога в нашей стране. Мы разрушали дискурс, который выстраивали экономический блок и силовики. Сейчас у них нет аргументов кроме насилия. То, что на улице происходит – это не переворот, это отчаяние. На той неделе рейдеры закрыли второй телеканал в стране, еще раньше прибрали к рукам автозавод. Они не бьются, они готовятся к хаосу, который их ожидают. Они боятся. Сидят и ждут, когда их указом обяжут успокоиться. Но у нас есть фигура, которая не запятнала себя этой возней. Мы его подготовили как раз для этого случая. Стоящие за ним силы пронизывают разные социальные слои, но они аполитичны. И если по тем структурам, что мы создавали на основе нового языка, пойдет политический сигнал, его воспримут как.

Он хотел сказать, как самого Дракона, но промолчал. Да это и так было понятно в этой ситуации.

– За двадцать дней? – уточнил Дракон.

– Да, до выборов двадцать дней, – согласился Столетов. – Но это если выборы проводить штатно. Если вы сложите с себя полномочия досрочно, выборы будут досрочными. в другой день.

– «Досрочными» – это «до срока».

– Это всего лишь фигура речи, – пояснил Столетов. – Мы еще контролируем Конституционный суд, а он постановит назначить «досрочные» выборы на май, и мы все успеем. Постановит считать майские выборы досрочными. Все, что надо сделать – назначить премьер-министра из числа его замов. Максимова снять. Я против него ничего не имею, но он староват уже для всех этих игр и политически нестабен. Предлагаю Зубцова, это наш человек, я с ним это уже обсуждал.

Дракон откинулся на спинку кресла.

– «Считать» – занятное слово, – произнес Дракон. – Когда одно не является другим, мы «считаем» – и проблема решена. Второй президентский срок можно «посчитать» первым, ошибку в назначении можно «посчитать» антиконституционной. беспорядки, которые разрушили весь центр города можно «посчитать» «флуктуацией», верно?

Столетов улыбнулся уголками губ.

– Не вовремя все это, – произнес Дракон. А потом добавил: – К вечеру все подготовьте, я сделаю официальное заявление.

Когда за Столетовым закрылась дверь, ведущая в президентский кабинет, агенты ФСО встали по обе стороны от президентского кабинета. Из силовиков – самая непредвзятая служба, но и ее главу пытались совратить силы, проникшие в спецслужбы, совет безопасности и военные ведомства. Все зная наперед, они не стали обыскивать советника, даже не смотрели в его сторону.

Недолго думая, Столетов направился к ближайшей лестнице, где в это время его уже должна была ждать служебная машина. По ходу дела он включил свой смартфон и набрал номер редактора телеканала «Серебряный Дождь». Сотовая связь не работала, но через Интернет дозвониться пока что не представляло проблемы, особенно если провайдер правительственный.

Первый канал был бы предпочтительнее, чем оппозиционный, у него охват и покрытие больше, но в войне редко что можно получить без потерь. Его закрыли люди из Следственного комитета, ударная сила питерских силовиков, которые уже выходили из тени Дракона и играли в свою игру.

– Антон Ефремович, – уточнил Столетов, лишь только на том конце провода ответили. – Отлично. Вы на месте? Время пришло. Запускайте сюжет про метеорит.

Уже на выходе он столкнулся с Могилевским, ставленником силовиков для плана «А» – мирной победы на выборах. Тот еле заметно кивнул головой в знак приветствия, а его свита ломанулась за ним следом в Сенатский дворец, не узнав Столетова и даже случайно толкнув его. Время таких как он тоже подходило к концу, вместе с эпохой Дракона.

После того как работа основных телеканалов оказалась расстроена, а телекоммуникационная компания «Большой брат» оказалась в затруднительном положении и испытывала большие сложности с обслуживанием клиентов, воцарилось молчание, за которое обществу пришлось платить золотом. Даже случилось немыслимое – спорадически отключали сектора Интернета. Никто ни с кем не мог договориться, а если кто-то и мог предложить модель дружественного будущего, у него не находилось средств донести ее до остальных.

Позже это назвали «кульминационной точкой протеста». На второй день царящего насилия, когда оппозиция уже поняла, что быстрой победы нахрапом не получится, «младоцентрята» не разбегутся, а на большее они сами не способны, в определенный час и минуту по телеканалу «Серебряный Дождь» передали репортаж, словно в области упал метеорит из алмазов.

Все организовали на высшем уровне. Сперва видео, снятое на автомобильный регистратор, деталями походящее на то, что снимали лет двенадцать назад в Челябинске. Потом показали местного аборигена с пропитым лицом, который тряс в руках куски прозрачного минерала и радовался, что ему буквально с неба упал повод вечером напиться. Чем-то он смахивал на одного из тех, кто в прошлом месяце принимал участие в программе «Поле чудес», и потом мелькал в «Хочу стать миллионером». Потом выступил астроном. Он не говорил ничего прямо, рассказал, что да, есть такая теория, исследователь Принстонского университета астроном Марк Кучнер выдвигал ранее теорию о том, что в космосе могут находиться алмазные астероиды. Правда, он не настолько видел небо в алмазах, чтобы признать их существование в нашей конкретной солнечной системе. Но если известные нам астероиды, включая те, что падают на Землю, это осколки некоторой существовавшей в прошлом планеты между Марсом и Юпитером, и если каменные метеориты это осколки ее коры, а железные – ранее жидкого металлического ядра, то, мол, запросто могут быть и алмазные метеориты, так как в земной коре на огромной глубине под большим давлением и без доступа кислорода углерод может принимать форму алмазов, причем достаточно больших.

Не растрачивая запала, воротиловцы в частном и организованном порядке двинулись на Чернорусский вокзал. «Младоцентрята» направились следом. Еще несколько часов назад выяснявшие отношения с помощью подручных средств молодежные активисты уже вместе пели песни, делили участки для поисков и формировали поисковые отряды по пять-шесть человек.

Лагеря, разбитые для протеста, находились в запустении, штаб оппозиции пытался донести до своих бойцов, что это все одна большая разводка, но тогда их никто не слушал, да и возвращаться на площади, судьба которых уже предрешена, никто не хотел. Кульминационная точка уже пройдена. Побеждать надо было раньше и по-другому. Это герой предпочитает алмазам восстанавливать символическую справедливость, прикрывая своим телом ошибки и просчеты руководства, как это делал Матросов и все его последователи. В нашу постгероическую эпоху героев уже не сыщешь, а алмазы есть всегда.

Кто-то добирался на редких электричках, кто-то своим ходом, иные даже двинулись большой колонной пешком, но такие колонны рассасывались не доходя до северо-западной границы города – кто-то уставал, у кого-то включалась голова, кто-то отставал или отбивался от общей группы.

Конечно же никто не нашел ни метеорита, ни алмазной крошки, разбросанной в округе предполагаемого места падения, ни даже очевидцев. А тот мужик с алмазами и бутылкой и вовсе оказался внештатным актером Первого канала.

Но это все потом вскрылось. Уже через два месяца никто не верил, что можно так легко внушить человеку что угодно. А потом, когда вспоминаешь, что скорость эскадры зависит от самого медленного корабля, а в толпе уровень критического восприятия падает до самого бестолкового ее члена, соображаешь, что и не такое прокатывает.

Все это выглядело бы как исторический фокус, смешной, трогательный и технологически верный, если бы за ним не последовали другие шаги. Сразу же после того, как улеглась истерия по поводу алмазного метеорита, за две недели до выборов, Дракон выступил с обращением к народу и объявил о своем досрочном уходе. Над тем, что «досрочный» – это перед выборами, и за полтора месяца перед официальной отставкой и инаугурацией следующего президента, смеялись долго, но на то и был, видимо, расчет. Пока все смеялись, государство de facto возглавил новый премьер-министр, дядя главы партии КПЦ, ныне пребывающей в развалившемся и скорбном состоянии, как и все основные партии страны, испытывающие в разной степени кризис.

Он-то и представил стране нового человека, вынырнувшего неожиданно из глубин бюрократии, как по волшебству. Раньше нами правил президент-предатель, правил президент-алкоголик, еще был властный авторитарный президент, и даже президент-посмешище, но еще ни разу страну не возглавлял президент-пророк. Ну или хотя бы выглядевший как таковой.

Его полюбили сразу, хотя никто не мог объяснить человеческим языком почему именно. Почему-то всем нам он показался ультранормальнее всех остальных. Словно не из этого мира. Словно чудо, о котором говорил Горчаков – проявление иных законов в этом мире, где они не должны были действовать. Его харизма лежала далеко за пределами естественных возможностей языка, потому что была написана не на языке. Новый язык, который вытекал из его уст и звучал непривычно, оказался его даром всем нам, так как на нем мы смогли прийти к соглашениям, вернувшим страну в мирное русло межпрезидентствия и остановившим затянувшуюся флуктуацию.

Новые выборы назначили на начало мая. Когда они прошли, не без бардака, конечно же, мы вступили в новое пространство и время, словно перешагнули непреодолимый квантоволингвистический барьер, и нам разрешили существовать. Так закончилась великая эпоха Дракона, и теперь страной управлял Змей.

На фоне этих событий как-то незаметно прошли аресты некоторых генералов, коррупционное дело против Воротилова и роспуск КПЦ, место которой заняла уже другая «партия власти», структура которой оказалась написана другим языком, не имеющим никакого отношения к советским пережиткам.

И вот уже в лето двадцать пятого года о былом кризисе напоминали только кое-где облупленные стены, неровный асфальт и незамазанные надписи «Я не гей, все геи сидят в Кремле», написанные сторонниками одного из видных оппозиционеров-неудачников прошлого, чья нетрадиционная ориентация уже не ставилась никем под сомнение.

Куалункуизмо – так итальянцы называют состояние, когда ты настолько устал от того, что происходит в политике и обществе, что тебе уже нет ни до чего дела – стало всеобщим. Это и была цель. Люди часто путают ее с намерениями.

* * *

Когда я снова встретил Федора Стрельцова, он казался потрепанным и уставшим. Это случилось в конце двадцать пятого, где-то в сентябре, ровно год спустя после тех событий у Дома Культуры. Он меня не узнал. Только спустя минут пять, когда мы уже обменялись дежурными приветствиями и рукопожатиями, он неожиданно тихо, словно испугавшись самого себя, произнес: «А, Мешков, да-да.».

Я не видел его с тех пор, как толпа разлучила нас на Красной площади. А потом начался такой бардак, что не до него стало. Сперва выборы, потом закрыли вуз, кризис, надо было искать работу. Так и разлетелись как планеты в космосе.

– Чем занимаешься? – спросил он, когда мы застряли с ним в дверях гипермаркета.

– Я в троллинговой компании работаю, – отвечаю. – Платят полторы тысячи за писучий час. Два дня через два. Ну знаешь, регистрируюсь на разных форумах и довожу людей до белого каления.

– И что, такую муру заказывают?

– Эти события, call-центры, помнишь. Они поменяли правила. Если раньше троллингом занимались в частном порядке, то теперь все поняли, что это хороший бизнес, а срыв выборов – лучшая реклама. Кому-то что-то не понравилось, нанимают троллей – и давай засорять форумы, сайты, доски объявлений, стены в социальных сетях. Если троллей больше, чем модераторов, и ПО получше, можно реально бизнес обвалить или информационный портал. В конкурентных войнах вещь незаменимая, ну или там если кто-то кому-то отомстить решил.

– А я пытался перевестись в другой вуз, но и там отказ. Сейчас по новой пытался поступить, но нормальных факультетов нет, одни экономисты.

– Думал, тебя шальной пулей убило!

– Ага, серебряной.

Он рассказал мне, что случилось с ним после того, как ему удалось вырваться с Красной площади, когда меня отнесло толпой к елке.

Оказавшись на Манежной, он направился в обход до Чернорусского вокзала, сел там на одну из «собак» и добрался до дома, что построил его брат. Правда, отсиживаться пришлось не долго – вскоре в те места наведались толпы искателей алмазов, вломились в дом, обокрали, избили, вынесли все ценное. А Емельян был призером параолимпиады, было что красть. Выставить удалось только фразой «Мы призываем вас к диалогу» – побили еще сильнее, но и из дома ушли.

Потом лечился от бешенства в местной областной больнице, жил полгода там же, на руинах братского дома, побирался чем мог и зарабатывал тем, что готовил сомнительные химические реактивы для сомнительных людей.

Я спросил, общался ли он с кем-нибудь из участников тех событий, но Стрельцов ответил, что нет. Ни Елены, ни Горчакова – никого не видел. И брат тоже пропал. Отец говорил, что получал от него письма, но из них не понятно где он, как поживает и чем занимается.

Елену, кстати, видел я. Она стала известной ведущей на телеканале «Серебряный Дождь», который резко сменил редакционную политику, перестал считаться оппозиционным и стал развлекательным. Там она ведет передачи об отношениях и сексе, и уже не похожа на ту дурочку, какой прикидывалась.

Когда же речь зашла о матери, он изрядно напрягся. Вся эта история про ее неслучайную смерть казалась мне каким-то немыслимым диким совпадениям, и во время моих поисков это ощущение только усугублялась. Вообще можно было подумать, что тот лектор, который тогда произвел на меня неизгладимое впечатление, но сейчас кажется милым и посредственным жуликом, история Елены и ее якобы мертвого отца, опыт Горчакова – это части одного большого заговора против Стрельцова. Но мы-то знаем, как изощренно мозг структурирует предметное поле по трем случайным точкам – словно по трем точкам по формуле Гаусса можно определить полет небесного тела.

Но несмотря на всю очевидность заблуждения Федор не собирался сдаваться. А прошел уже год.

Он рассказал, как целыми днями пишет в разные инстанции, чтобы добиться возбуждения уголовного дела, получает отказ за отказом. Он все равно продолжает писать, собирает деньги на эксгумацию и независимую экспертизу. Рассказывал, как его гонял охранник кладбища, когда он пришел туда с лопатой в полночь. И что во всем этот деле, где он как рыцарь с драконом сошелся в неравном поединке с бюрократией, наблюдается даже некоторый еле заметный прогресс.

Когда мы расстались, у меня осталось о нем весьма грустное впечатление. Он походил на тех, кто потерял смысл своей жизни, и никак не может понять, что все вокруг поменялось, а он застрял в своих мыслях и своем прошлом, и никак не может из них выбраться. Словно гнев был в нем главным мотивом, а лектор – случайной жертвой, для травли которого смерть матери, явно случайная – оказалась изумительным и удачным поводом. Неудачник.

У меня же все наладилось! Особенно после того, как я снова встретил того лектора, что читал лекции в ДК. Правда, теперь он изрядно поменял амплуа и выступал на закрытых вечерах, на частных квартирах. Он считал, что приход к власти Змея это чудовищная историческая ошибка, которую поздно исправлять, но ей можно противопоставить мощный духовный проект, который снова сделает нашу страну религиозным центром человеческой цивилизации.

Основу его нового учения составляли представления о человеческом теле как о связанных между собой энергетических центрах, которые мы можем понять только в свете определенных лингвистических конструкций. И если эти центры не освободить от застойных энергий, человек не может выйти за пределы языковых и мировоззренческих ограничений.

Я посещал его встречи несколько месяцев, а потом у нас появились общие дела, которые мы назвали «дизайном человека». Он открывал таким как я чакры, учил превращать золото в свинец и левитировать, а мы создавали ему инфраструктуру его нового Энергетического Университета. В какой-то момент, когда моя мать переселилась на рязанщину, на свою историческую родину, я даже продал квартиру, чтобы вложиться в бизнес, который проходил под патронатом Университета и управлялся людьми лектора. Пока денег не приносит, но я неплохо зарабатываю троллингом, и жду, когда дело пойдет в гору. Не скажу, что все шло гладко, но я доволен.

Скоро открываем экопоселение для духовно одаренных людей, прошедших наши университетские курсы. Мне обещали несколько соток и небольшой сруб в третьем круге, там, где будут жить люди, у которых аура желтая, а не оранжевая. Обещают дать группу – преподавать дизайн человека. Вот это реальная помощь людям, а не те тридцать серебряников, которыми расплачивался со мной Федор Стрельцов в былые дни.

1 марта 2005

Content

Н. В. Дубовицкий
Ультранормальность
Гештальт-роман

Глава А. Взуважение

Глава Б. Партийность бытия

Глава В. Пробезднение

Глава Г. Неворобеистость

Глава Д. Рассоциализация

Глава Е. Серендень

Глава Ж. Переличие участников

Глава З. Приступ непересказильности

Глава И. Выдомашнивание

Глава К. Десемиозис

Глава Л. Конфлюктуация

Глава М. Перегром

Глава XIII. Дракон и золото