Корнуэлл Бернард

Хроники Артура

Бернард Корнуэлл

ХРОНИКИ АРТУРА

I. Король зимы

(пер. Л. Яхнин)

Джуди с любовью

Агрикола — гвентский полководец, который служит королю Тевдрику.

Амхар — незаконный сын Артура.

Анна — сестра Артура, замужем за королем Вудиком Броселиандским.

Артур — незаконный сын Утера и защитник Мордреда.

Бализ — древний друид Думнонии.

Ван — король Беноика, отец Ланселота и Галахада.

Бедвин — епископ Думнонии, главный советник короля.

Блайддиг — вождь Беноика.

Борс — защитник Беноика.

Брохваэль — король Повиса в послеартуровское время.

Валерин — вождь Повиса, помолвленный с Гвиневерой.

Галахад — принц Беноика, брат Ланселота.

Гвендолен — изгнанная жена Мерлина.

Гвилиддин — плотник Инис Видрина.

Гвиневера — принцесса Хенис Вирена.

Герайнт — зависимый принц Думнонии, Хозяин Камней.

Горфиддид — король Повиса, отец Кунегласа и Кайнвин.

Гриффид an Аннан — капитан войска Овейна.

Гудован — писец Мерлина.

Гундлеус — король Силурии.

Дафидд an Груффуд — переводчик истории Дерфеля.

Дерфель Кадарн — рассказчик, сакс, опекаемый Мерлином, воин Артура.

Диурнах — ирландский король Ллейна. (Эта страна раньше называлась Хенис Вирен.)

Друидан — карлик, начальник стражи Мерлина.

Игрейна — королева Повиса, жена Брохваэля.

Игрейна Гвинеддская — мать Артура, а также Морганы, Анны и Моргаузы.

Иорвет — друид из Повиса.

Леса — один из копьеносцев Дерфеля.

Кадваллон — король Гвинедда.

Кадви — зависимый король Думнонии, охраняющий границу с Керновом.

Кай — друг детства Артура, теперь один из его воинов.

Кайнвин — принцесса Повиса, сестра Кунегласа, дочь Горфиддида.

Каледдин — давно умерший друид, рукопись которого ищет Мерлин.

Кельвин — священник, работающий в библиотеке Инис Требса.

Кердик — король саксов.

Кулух — двоюродный брат Артура, один из его воинов.

Кунеглас — наследный принц Повиса, сын Горфиддида.

Кэван — заместитель Дерфеля.

Ланваль — заместитель Артура, начальник телохранителей Гвиневеры.

Ланселот — наследный принц Беноика, сын короля Бана.

Леодеган — пленный король Хенис Вирена, отец Гвиневеры.

Ливеллин — служащий в сокровищнице Думнонии.

Лигессак — первый начальник телохранителей Мордреда, который служит Гундлеусу.

Линет — любовница Дерфеля, позднее служанка Гвиневеры.

Лливарх — второй начальник телохранителей Мордреда.

Лохолът — незаконный сын Артура, близнец Амхара.

Лэдвис — любовница Гундлеуса.

Маэльгвин — монах в Динневраке.

Марк — король Кернова, отец Тристана.

Мелвас — король Белга, зависим от Думнонии.

Мерлин — правитель Авалона, друид.

Моргана — сестра Артура, одна из жриц Мерлина.

Моргауза — сестра Артура, жена Лота Лотианского.

Мордред — король-ребенок Думнонии, «Король Зимы».

Морфанс — один из воинов Артура, прозванный Уродливым.

Мэуриг — наследный принц Гвента, сын Тевдрика.

Набур — христианский судья в Дурноварии, узаконенный охранник Мордреда.

Нимуэ — любовница Мерлина, жрица.

Норвенна — невестка Утера, мать Мордреда.

Овейн — великий воин Утера, военачальник Думнонии.

Пеллинор — сумасшедший король Инис Видрина.

Ралла женаГвилиддина, кормилица Мордреда.

Саграмор — нумидиец, командир войска Артура.

Сарлинна — девочка, выжившая во время резни в Дартмуре.

Себила — сакская рабыня Морганы.

Сэнсам — христианский священник и епископ, настоятель монастыря в Динневраке.

Танабурс — друид Силурии.

Тевдрик — король Гвента.

Тристан — наследный принц Кернова.

Тудвал — монах-послушник в Динневраке.

Утер — король Думнонии, верховный король Британии, пендрагон*.

Хеллед — принцесса Элмета, жена Кунегласа.

Хигвидд — слуга Артура.

Хъюэл — управляющий Мерлина.

Эйллеанн — любовница Артура, мать его сыновей-близнецов Амхара и Лохольта.

Элейна — королева Беноика, мать Ланселота.

Элла — король саксов.

Энгус Макайрем — ирландский король Деметии, король Черных Щитов.

* Это слово обычно употребляется как имя собственное Короля Утера, но на самом деле это титул («главный дракон») ряда кельтских королей.

Место действия

Абона* — Эйвонмут, Эйвон.

Аква Сулис* — Бат, Эйвон.

Браногениум* — римская крепость, Лейнтвардин, Херефорд и Вустер.

Бурриум* — столица Тевдрика. Уск, Гвент.

Вента* — Винчестер, Гемпшир.

Глевум* — Глостер.

Динневрак — монастырь в Повисе.

Дурновария* — Дорчестер, Дорсет.

Дурокобривис* — Данстейбл, Бедфордшир.

Инис Веир* — остров Ланди.

Инис Видрин* — Гластонбери, Сомерсет.

Инис Мон* — Англси.

Инис Требс* — столица Беноика, Мон-Сен-Мишель, Франция.

* Названия мест, отмеченные звездочкой, упоминаются в исторических хрониках.

Иска* — Эксетер, Девон.

Кар Долфорвин* — королевский холм Повиса около Ньютона, Повис.

Кар Кадарн — королевский холм Думнонии, Саут-КэдбериХилл, Сомерсет.

Кар Луд — Ладлоу, Шропшир.

Кар Маэс — Уайтшит-Хилл, Мер, Уилтшир.

Кар Свое* — столица Горфиддида, Карсвос, Повис.

Каляева* — приграничная крепость, Силчестер, Гемпшир.

Камни* — Стоунхендж.

Кориниум* — Сайренчестер, Глостершир.

Коэл Хилл* — холм Коэла, Херефорд и Вустер.

Кунето* — Милденхолл, Уилтшир.

Линдинис* — римский город, Илчестер, Сомерсет.

Луге Вейл* — Мортимер Кросс, Херефорд и Вустер.

Магнис* — римский форт, Кенчестер, Херефорд и Вустер.

Май Дан* — Мейден-Касл, Дорчестер, Дорсет.

Остров Смерти* — Портланд-Билл, Дорсет.

Ратэ* — Лестер.

Часть первая

Дитя зимы

Глава 1

И было это в стране, которая звалась Британия. Епископ Сэнсам, благословенный среди всех святых, живых и почивших, твердит, что сии воспоминания должны быть низринуты в бездонную яму со всеми остальными мерзостями падшего человечества, ибо повествование это о канунах того несчастного времени, когда великая тьма затмила свет нашего Господа Иисуса Христа. Но это жизнь той земли, которую мы называем Ллогр, что означает Потерянные Земли, история той страны, которая когда-то была нашей, но которую ныне наши враги называют Англией. Это повесть об Артуре, Полководце, Короле, которого Никогда Не Было, Враге Бога и, да простят меня Всевышний и епископ Сэнсам, о лучшем из всех, кого я знал в своей жизни. И о том, как мне пришлось оплакивать Артура.

Сегодня холодно. Над мертвенно-бледными холмами нависают сизые облака. Еще до наступления темноты пойдет снег, но Сэнсам наверняка откажет нам в благословенном тепле. Умерщвление плоти — удел святых. Я, конечно, стар теперь, однако Сэнсам — пусть Господь продлит его дни — все же старше, поэтому я не могу, ссылаясь на свой почтенный возраст, без позволения отпереть дровяной амбар. Я знаю, Сэнсам скажет, что наши страдания лишь малая толика тех, что претерпел Господь, и потому мы, шестеро братьев, вынуждены будем спать вполглаза и дрожать от холода, а к утру колодец замерзнет, и брату Маэльгвину придется спускаться в сруб по цепи и разбивать ледяную корку камнем, и только после этого мы сможем напиться.

И все же холод не самая худшая напасть в эту зиму — обледенелые тропы не позволят Игрейне добраться до монастыря. Игрейна — наша королева, супруга короля Брохваэля. Она смуглая и хрупкая, очень юная и такая неуловимо быстрая, словно солнечный луч в зимний день. Игрейна приходит сюда молиться о том, чтобы ей был дарован сын, но больше времени отдает беседам со мной, чем молитвам, обращенным к Божией Матери и ее благословенному Сыну. Она разговаривает со мной, потому что любит слушать истории об Артуре, и прошлым летом я поведал ей все, что мог вспомнить, а когда не сумел припомнить больше ничего, она принесла мне стопку пергаментных листов, сделанную из рога чернильницу и пучок гусиных перьев. На шлеме Артура тоже были гусиные перья. Эти перья для письма не так велики, не так белы, но вчера я вознес пучок перьев к зимнему небу и на какое-то восхитительно-кощунственное мгновение мне показалось, что под этим венцом из перьев я вижу его лицо. И в то же мгновение дракон и медведь рыком своим потрясли Британию, дабы ужаснуть безбожников с их языческими видениями, а я чихнул и увидел лишь зажатые в кулаке жалкие, едва пригодные для письма перья в ржавых пятнах засохшего гусиного помета. Чернила столь же плохи: просто черная жижа, смесь ламповой сажи и смолы яблони. Правда, пергаменты получше. Они выделаны из шкур ягнят еще древними римлянами и когда-то были покрыты письменами, которые никто из нас прочесть не мог, а женщины Игрейны отлично отскоблили эти шкуры и сделали их снова чистыми и годными для письма. Сэнсам ворчит, мол, было бы лучше, если бы из них сшили башмаки, но выскобленные древние шкуры слишком тонки, их нельзя тачать и латать, к тому же Сэнсам не осмелится обижать Игрейну, ибо таким образом он может потерять дружбу короля Брохваэля. Этот монастырь находится в полудне ходьбы от вражеских копьеносцев, и даже наша жалкая твердыня может соблазнить этих супостатов, понудить их перейти Черную реку, двинуться вверх к холмам и легко достичь долины Динневрак, если только воинам Брохваэля не будет приказано защищать нас. И все же мне кажется, даже желанная благосклонность Брохваэля не сможет примирить Сэнсама с мыслью, что брат Дерфель пишет жизнь Артура, Божьего Врага, и потому нам с Игрейной приходится лгать благословенному святому и толковать ему, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса Христа на язык саксов. Благословенный святой не говорит на языке врагов и читать на нем тоже не умеет, поэтому мы сможем обманывать его достаточно долго, столько, сколько потребуется, чтобы написать эту историю.

А изворачиваться придется, и не раз, ибо не прошло и немного времени с тех пор, как я начал писать на этих шкурах, а святой Сэнсам наведался ко мне в келью. Он встал у окна, вглядываясь в бледное небо и потирая свои иссохшие руки.

— Люблю холод, — сказал он, зная, что я-то холода не выношу.

— Больше всего он дает себя знать моей потерянной руке, — ответил я кротко.

У меня нет кисти левой руки, и вместо запястья лишь узловатый обрубок, которым я расправляю и прижимаю пергаментный свиток во время писания.

— Любая боль — лишь благое напоминание о крестных муках нашего дорогого Господа.

Других слов от епископа я и не ожидал, а он склонился над столом, взирая на то, что я пишу.

— Скажи мне, что говорят эти значки, Дерфель, — потребовал он.

— Я пишу историю рождения младенца Христа, — тут же солгал я.

Он подозрительно уставился на пергамент, затем ткнул грязным ногтем в свое собственное имя. Некоторые буквы он все же мог разобрать, а его имя, должно быть, бросалось в глаза, как черный ворон на белом снегу. Потом он тоненько захихикал, будто злобный мальчишка, и намотал клок моих седых волос на палец.

— Я не присутствовал при рождении нашего Господа, Дерфель, и все же это мое имя здесь. Ты творишь ересь, исчадие ада?

— Господин, — смиренно пробубнил я, пока он тыкал лицом моим в мое писание, — я начал запись Евангелия с того, что милостью нашего Господа Иисуса Христа и с позволения одного из Его самых праведных святых, благословенного Сэнсама, — и тут я постепенно стал продвигать палец к его имени, — смог я занести на пергамент добрую весть о явлении в наш мир Сына Божьего.

Он потянул палец, выдрал несколько волосков из моей головы и снова отошел к окну.

— Ты — отродье саксонской блудницы, — сказал он, уходя, — а ни одному саксу никогда нельзя доверять. Будь осторожен, сакс, не раздражай меня.

— Милостивый господин, — ответствовал я ему.

Но он даже не остановился, чтобы выслушать меня. А было время, когда он предо мной преклонял колено и целовал мой меч. Но теперь он святой, а я — ничто, всего-навсего самый жалкий из всех грешников. К тому же продрогший грешник, потому что света за нашими стенами мало, кругом серо и мрачно. Очень скоро выпадет первый снег.

И был снег, когда началась история Артура. Это было целую жизнь назад, в последний год правления верховного короля Утера. Этот год, по исчислению римлян, считался 1233-м со дня основания их города, хотя мы в Британии обычно ведем начало лет от Черного Года, того самого, когда римляне порубили друидов на Инис Мон. По этому исчислению история Артура начинается в 420 году. Правда, Сэнсам, пусть Бог благословит его, числит наше время от мига рождения нашего Господа Иисуса Христа, которое, считает он, произошло за 480 зим до того, как приключилось все, о чем я поведаю. Но как бы ни считать годы, случилось это давно, в незапамятные времена, на земле, которая звалась Британией, я был там в то время. И вот как это было.

* * *

История началась с рождения.

Холодная ночь. Королевство застыло в неверном свете бледной луны.

В зале кричала Норвенна.

Кричала и кричала.

Пробило полночь. Небо было ясным, сухим и блестящим от звезд. Земля промерзла и казалась крепче железа, реки ее были намертво схвачены льдом. Бледная луна — плохое предзнаменование, в ее зловещем свете протяженные западные земли словно обмерли в холодном мерцании. И три дня свет не струился с мрачного неба, не было и оттепели, весь мир лежал в белом безмолвии, кроме деревьев, с которых ветер сдул снег, — они зловеще чернели на фоне укрытой белым саваном земли. Наше дыхание превращалось в пар, но не отрывалось от уст, не отлетало в сторону, потому что безветрие стояло в ту ясную полночь. Земля казалась мертвой, застывшей и неподвижной, будто оставлена была Беленосом, богом солнца, и обречена вечно плыть в бесконечной холодной пустоте между мирами. И был холод, пронизывающий, мертвящий холод. Длинные сосульки свисали с карнизов большого зала Кар Кадарна и с выгнутых аркой ворот, в которые днем, преодолевая нанесенные зимой высокие сугробы, свита верховного короля доставила принцессу — в это святилище наших правителей. Кар Кадарн стоял на том месте, где хранился королевский камень; и это вместилище шумных собраний должно было по настоянию верховного короля, стать тем единственным местом, где родится его наследник.

Норвенна закричала вновь.

Я никогда не видел рождения ребенка и никогда уже по воле Бога не увижу. Мне довелось видеть жеребенка, появившегося из чрева кобылы. Я наблюдал, как выскальзывают на свет телята, слышал тихий скулеж щенящейся суки и присутствовал при корчах рожающей кошки, но не дано мне было видеть кровь и слизь, которые неизбежно сопровождают предродовые крики женщины. А как кричала Норвенна! Хотя и старалась сдерживаться, как утверждали после женщины. Иногда пронзительные вопли умолкали, и тишина зависала над всей твердыней, и верховный король высвобождал свою тяжелую голову из густого меха и прислушивался так внимательно, словно он затаился в зарослях, а саксы совсем близко. На самом деле он вслушивался в безмолвие и надеялся, что внезапная тишина означает момент рождения и королевство вновь получит желанного наследника. Он прислушивался, и мы улавливали тяжелые хрипы, прерывистое дыхание его невестки, а потом донеслось слабое жалобное похныкивание, и верховный король оживился, будто собрался сказать что-то, но крики снова разорвали тишину, и голова его вновь утонула в меху, лишь глаза беспокойно сверкали из-под надвинутого капюшона.

— Вы не должны быть здесь, на крепостном валу, верховный владыка, — сказал епископ Бедвин.

Утер махнул рукой в перчатке, будто позволяя Бедвину спуститься во внутренний двор, туда, где пылают костры, но сам он, верховный король, Утер, пендрагон Британии, не двинется с места. Он желал оставаться на крепостном валу Кар Кадарна, откуда мог бы взирать на закованную льдом землю и вглядываться в серое туманное пространство, где таятся демоны, и все же Бедвин прав: верховный король не должен стоять на часах, охраняя твердыню от демонов в эту тяжкую ночь. Утер был старым и больным, однако, несмотря ни на что, безопасность королевства зависела от этого обрюзгшего, немощного тела, от его медленного, угасающего разума. Всего лишь шесть месяцев назад он был крепким и бодрым, но вдруг обрушилось на него известие о смерти наследника. Мордред — самый любимый из его сыновей и единственный, кто испытывал настоящее чувство к невестке короля, своей нареченной, был сражен широким саксонским топориком и истек кровью под холмом Белой Лошади. Эта смерть оставила королевство без наследника. А королевство без наследника — проклятое королевство, но этой ночью по воле Бога вдова Мордреда родит наследника королю Утеру. Только бы это не была девочка, тогда все страдания и боль окажутся напрасными, а королевство будет обречено.

Большая голова Утера вновь высунулась из капюшона, покрытого коркой льда там, где дыхание короля касалось меха.

— Сделано все, что должно, Бедвин? — спросил Утер.

— Все, верховный владыка, все, — сказал епископ Бедвин. Он был самым доверенным советником короля и так же, как принцесса Норвенна, — христианином. Норвенна, протестуя против того, что забирают ее из теплой римской виллы в соседнем Линдинисе, кричала в лицо свекру, что отправится в Кар Кадарн только в том случае, если он пообещает близко не подпускать к ней ведьм, что поклоняются старым богам. Она настояла на христианских родах, и Утер, отчаянно жаждавший наследника, согласился. Теперь священники Бедвина пели свои молитвы в комнате рядом с залом, где была разбрызгана святая вода, над кроватью Норвенны висел крест, а другой положили под роженицу.

— Мы молимся благословенной Деве Марии, — объяснил Бедвин, — которая, не опорочив своего девственного тела соитием, стала святой матерью Христа и...

— Довольно! — прорычал Утер.

Верховный король не был христианином и не терпел тех, кто пытался обратить его в эту веру, хотя допускал, что христианский Бог может быть не менее могучим, чем большинство других божеств. Однако события этой ночи подвергли его терпимость непосильным испытаниям.

Именно поэтому я и находился здесь. Тогда я был почти ребенком, отроком на пороге возмужания, безбородым мальчишкой на посылках. Я весь продрог и припал к земле рядом с креслом короля на крепостном валу Кар Кадарна. Я прибыл из Инис Видрина, усадьбы Мерлина, что лежала у северного горизонта. Мне было поручено, коли прикажут, пойти и привести Моргану и ее помощниц, ожидавших в грязной лачуге свинопаса у подножия западного вала Кар Кадарна. Принцесса Норвенна могла призвать хоть Деву Марию в повивальные бабки, это ее дело, но Утер готов был обратиться к помощи своих, старых богов, если этот новый обманет его ожидания.

И христианский Бог оказался бессилен. Крики Норвенны утихали, зато стоны и бессильный плач становились все продолжительнее, пока наконец из зала не вышла жена епископа Бедвина и, дрожа, опустилась на колени пред стулом верховного короля. Младенец, пролепетала Эллин, не появляется, а мать, опасается она, умирает. Утер отмахнулся от последних ее слов. Мать — ничто, важен был только ребенок, и лишь в том случае, если это мальчик.

— Верховный владыка... — прошептала Эллин, но Утер больше не слушал.

Он постучал по моей голове.

— Ступай, мальчик, — сказал он, и я, отделившись от его тени, скакнул вниз, по ту сторону крепостной стены, и помчался через залитое лунным светом пространство между постройками.

Стражники на западных воротах проводили меня глазами, а я уже скользил и падал на покатом ледяном склоне у западной стены. Скатываясь вниз, я порвал свой плащ о березовый пень и прямиком влетел в торчащий из сугроба куст ежевики. Я ничего не почувствовал, кроме весомой тяжести королевского поручения, лежавшего на моих юных плечах.

— Леди Моргана! — закричал я, приблизившись к лачуге. — Леди Моргана!

Должно быть, она ждала, потому что дверь хижины немедленно распахнулась и лицо Морганы в золотой маске засияло при свете луны.

— Иди! — пронзительно крикнула она. — Иди!

И я повернулся и помчался назад вверх по склону холма, а следом за мной неслась по снегу стайка сирот Мерлина. Они тащили кухонные горшки, которые громыхали при каждом их шаге, а когда склон стал уж очень крутым, им пришлось бросать эти горшки вперед и карабкаться вверх следом за ними. Моргана медленно следовала позади в сопровождении своей рабыни Себилы, несшей амулеты и травы.

— Пусть запалят огонь, Дерфель! — прокричала мне Моргана.

— Огонь! — завопил я, едва, запыхавшийся, ворвался в ворота. — Огонь на крепостные валы! Огонь!

Епископ Бедвин запротестовал, не желая допускать Моргану, но верховный король устремил на своего советника яростный взгляд, и епископ смиренно покорился вере предков. Его священникам и монахам приказали уйти и распорядились втаскивать на крепостные валы обгорелые поленья, подсовывать горящие головни под поленницы дров и хворост, надерганный из плетней, огораживавших лепившиеся к северной стене хижины. Костры поначалу тлели и трещали, а потом полыхнули в ночи яркими языками пламени, и дым повис в воздухе, плотным пологом укрывая внутренность крепости от злых духов, сбивая их с толку и преграждая путь к тому месту, где умирали принцесса и ее нерожденное дитя. Мы, молодые, носились вдоль крепостных валов, с грохотом колотя в горшки, поднимая жуткий шум, который мог отпугнуть, пожалуй, не только злых духов.

— Кричите! — приказал я детям из Инис Видрина, и они выбегали из каждой лачуги, добавляя свои вопли к нашим.

Стражники били древками копий по щитам, монахи без передышки подкладывали дрова в пылающие священные костры, а мы, все остальные, не умолкая выкрикивали громкие проклятия злым духам смерти, которые под покровом ночи пытались проскользнуть к умиравшей в родовых муках Норвенне.

Моргана, Себила, Нимуэ и с ними девочка вошли в зал. Норвенна издала истошный вопль, а мы так и не поняли, был ли это крик протеста, направленный против вошедших женщин Мерлина, или же крик боли, которую причинял упрямый младенец, разрывавший ее тело надвое. Крики усилились, когда Моргана принялась выгонять остававшихся внутри христианских служителей. Она вышвырнула на снег оба креста и кинула в огонь пригоршню магической женской травы. Позднее Нимуэ рассказала мне, что они положили во влажную постель железные самородки, чтобы напугать и изгнать уже поселившихся здесь злых духов, и разложили вокруг головы корчившейся от боли женщины семь орлиных камней, чтобы призвать добрых духов, посланцев богов.

Себила, рабыня Морганы, положила в дверях березовую ветку, а другой размахивала над извивавшимся в конвульсиях телом принцессы. Нимуэ припала к земле у двери и мочилась на порог, отгоняя злых фей, потом она налила немного своей мочи в чашку, поднесла к кровати Норвенны и опрыскала ею солому, чтобы злыдни не смогли унести душу ребенка в момент рождения. Моргана, чья золотая маска сверкала в отблесках костра, развела руки Норвенны в стороны и с силой втиснула между грудями принцессы амулет из редкого камня — янтаря. Маленькая девочка, одна из сирот, пригретых Мерлином, в ужасе замерла у изножия кровати.

Дым от костров застилал звезды. В окрестных лесах выли звери, разбуженные шумом и криками людей, а верховный король тем временем воздевал очи к умиравшей луне и молил богов простить ему, что призвал Моргану слишком поздно. Моргана была родной дочерью Утера, первой из четырех внебрачных детей, которых верховный король прижил от Игрейны Гвинеддской. Утер желал бы, чтобы здесь сейчас был Мерлин, но тот исчез уже несколько месяцев назад, ушел в никуда, пропал, казалось, навсегда, и Моргана, научившаяся у него своим искусствам, заменила Мерлина этой холодной ночью, в которой мы грохотали горшками, стукая их друг о друга, кричали до хрипоты, дабы выгнать злобных духов из Кар Кадарна. Даже дряхлый Утер включился в эту суматоху, хотя глухой звук ударов его посоха о каменный выступ крепостного вала тонул в какофонии шума, грохота и криков. Епископ Бедвин стоял на коленях, истово бормоча молитвы, а его жена, изгнанная из комнаты роженицы, в голос плакала, выла и призывала милостивого христианского Бога простить языческих ведьм.

Но как раз ведьмовство и помогло: ребенок родился, вышел на свет живым.

Крик Норвенны в момент рождения был страшнее всех предыдущих. Пронзительный визг животного, отданного на заклание; стенание, которое могло заставить рыдать небо. Позже Нимуэ рассказала мне, что Моргана, не обращая внимания на вопившую от боли роженицу, сунула руку в родильный канал и силой вытянула ребенка на свет. Ребенок вышел из обессилевшей от мучений матери окровавленным, и Моргана приказала испуганной девочке поднять дитя вверх и держать, пока Нимуэ перевязывала и перекусывала пуповину.

По поверию, новорожденного в первый момент должна была держать девственница, потому и взяли сюда эту маленькую девочку. Но она была так испугана, что не хотела приближаться к влажной от крови соломе, на которой теперь тяжело дышала Норвенна и лежал окровавленный, неподвижный, словно неживой комок.

— Подними его! — властно крикнула Моргана.

Но девочка разразилась слезами, и Нимуэ пришлось самой сдернуть младенца с кровати и прочистить ему рот, чтобы в грудь новорожденного вошел первый живительный вдох.

А предзнаменования были дурными. Луна, окруженная бледным ореолом, таяла, и девственница отшатнулась от ребенка, который наконец издал громкий крик. Утер услышал этот крик, и я близко видел его устремленные в небо глаза, когда он молился богам, чтобы даровали ему младенца-мальчика.

— Мне пойти? — нерешительно спросил епископ Бедвин.

— Иди, — резко ответил Утер.

И грузный епископ, подхватив подол своего длинного одеяния, пополз вниз по приставной деревянной лестнице, а потом долго бежал по утоптанному снегу внутреннего двора к дверям зала. Но не вошел, а постоял несколько секунд и побежал назад к крепостному валу, суматошно размахивая руками.

— Добрые известия, верховный владыка, добрые вести! — выкрикивал Бедвин, неуклюже карабкаясь вверх по лестнице. — Благие вести!

— Мальчик, — догадался Утер, словно выдохнув это долгожданное слово.

— Мальчик! — радостно подтвердил Бедвин. — Прекрасный мальчик!

Я распластался у ног верховного короля и видел, как слезы показались в его устремленных в небо глазах.

— Наследник, — удивленно проговорил Утер, будто все еще не осмеливаясь поверить, что боги были к нему благосклонны. Он смахнул слезы рукой в меховой перчатке. — Королевство спасено, Бедвин, — глухо сказал он.

— Хвала Господу, верховный владыка, оно в безопасности, — молитвенно произнес епископ.

— Мальчик, — сказал Утер, и вдруг его огромное тело сотряслось от ужасного кашля. Справившись с приступом, он еще долго тяжело дышал. — Мальчик, — повторил он, выравнивая дыхание.

Спустя некоторое время явилась Моргана. Она ловко взобралась по приставной лестнице, с размаху упала ничком и распростерла свое плотное короткое тело перед верховным королем. Золотая маска ее поблескивала и чуть скособочилась, словно скривилась от страха и ужаса. Утер дотронулся до плеча женщины кончиком посоха.

— Встань, Моргана, — сказал он и запустил руку под свой плащ в поисках золотой броши, которой собирался наградить ее.

Но Моргана не двинулась.

— Мальчик искалечен, — зловеще произнесла она. — У него кривая нога.

Я заметил, как Бедвин испуганно начертал в воздухе крест, потому что принц-калека явился самым страшным несчастьем этой холодной, полной худших предзнаменований ночи.

— Насколько крива? — спросил Утер.

— Только ступня, — ответила Моргана резким голосом. — Вся нога не повреждена, великий владыка, но принц никогда не будет бегать.

Из глубины просторного мехового плаща послышалось мелкое хихиканье.

— Короли не бегают, Моргана, они шествуют, они восседают на троне, они ездят верхом, и они вознаграждают своих преданных и честных слуг. Возьми золото.

Он протянул ей брошь. Это был весомый, тускло поблескивавший талисман Утера — золотой дракон.

Но Моргана все еще не решалась принять дар.

— Этот мальчик — последний ребенок, которого может выносить Норвенна, верховный владыка, — предупредила она. — Мы сожгли послед и ни звука не услышали.

Послед всегда кидали в огонь, чтобы по отрывистому хлопку сгорающей плоти определить, сколько еще детей родит мать.

— Я внимательно слушала, — сказала Моргана, — он был безгласен.

— Боги желают, чтобы он молчал, — хмуро проговорил Утер. — Мой сын мертв, — мрачно продолжал он, — так кто же может дать Норвенне другого младенца?

Моргана немного помолчала.

— Вы, верховный владыка? — наконец произнесла она. Этот полувопрос вызвал у короля смешок, он захихикал, потом зашелся смехом, который сменился мучительным приступом кашля, заставившим Утера согнуться от сильной боли в легких. Кашель утих, но тело его содрогнулось, когда он покачал головой.

— Единственной обязанностью Норвенны было разродиться младенцем-мальчиком, Моргана, и это она совершила. Наша обязанность — защитить его.

— Всей мощью Думнонии, — с жаром добавил Бедвин.

— Новорожденные легко умирают, — предупредила Моргана, охолаживая мрачным тоном обоих мужчин.

— Только не этот! — свирепо выдохнул Утер. — Не этот. Он прибудет к тебе в Инис Видрин, и ты, Моргана, соберешь все свое умение, чтобы он жил. Возьми брошь.

Наконец Моргана приняла золотого дракона. Калека-младенец все еще плакал, его мать протяжно стонала, но вдоль крепостных валов Кар Кадарна уже ликовали мальчишкиколотилыцики и костровые, радуясь тому, что в нашем королевстве опять есть наследник. В Думнонии появился наследный принц, а рождение наследного принца означает великий пир и щедрые дары. Напитанную кровью солому с кровати роженицы вынесли из зала и кинули в пылающий костер, и огненные языки взметнулись высоко в небо. Ребенок родился; все, что ему теперь нужно, — это имя. Сомнений, какое будет имя, не было. Никаких. Утер поднялся с кресла и высился на стене Кар Кадарна — огромный и суровый, готовый произнести имя своего новорожденного внука, имя наследника, имя наследного принца королевства. Рожденный зимой младенец будет назван именем своего отца.

Звать его будут Мордред.

Глава 2

Норвенну и младенца привезли к нам в Инис Видрин в телеге, запряженной быком. Стоя на подветренной стороне Тора, я наблюдал, как больную мать и ее ребенка-калеку понесли на холщовой подстилке вверх по тропинке к частоколу. Морозный воздух леденил легкие, и Норвенна, которую вместе со спеленатым ребенком проносили через ворота Инис Видрина, тихо хныкала.

Вот так Мордред, наследный принц Думнонии, прибыл в королевство Мерлина.

Инис Видрин, что значит Стеклянный Остров, был не островом, а скорее выдававшимся в море высокогорным мысом, окруженным мелкими бухтами, заросшими ивами, осокой и камышом. Дичи и рыбы водилось достаточно. А в береговых карьерах добывались глина и известняк. На илистых приливных берегах были проложены деревянные колеи, на которых неосторожные путники нередко тонули, застигнутые западным ветром, гнавшим приливную волну. На западе, за протяженными зелеными полями, начинались яблоневые сады, а на севере, в заливных лугах, окаймленных холмами, паслись стада коров и овец. И сердцем этой обильной земли был Инис Видрин.

Звалась эта страна Авалон, и правил ею Мерлин, а прежде — его отец и отец его отца. И каждый житель, будь то крепостной или раб, работал на Мерлина, давая ему богатство и свободу по-прежнему оставаться друидом. Когда-то Британия была землей друидов, но римляне истребили почти всех, и даже теперь, когда взросло два поколения без римского владычества, осталась лишь горстка старых жрецов. Христианство затопило старую веру, как несомая ветром волна укрывает прибрежный камыш, топя его на дне — прибежище демонов.

Среди скопления поросших травой пологих холмов Тор возвышался своей скалистой короной, на которой и был построен дом Мерлина. Вокруг него теснились мелкие строения, окруженные деревянным частоколом. По древним террасам, устроенным еще до прихода римлян, вилась узкая тропинка, своими сложными извивами сбивая с толку злых духов и приводя к Мерлину тех из людей, кто стремился на вершину Тора в поисках исцеления или пророчества. Зато две другие тропинки открыто сбегали по склонам Тора на восток к земляной насыпи и на запад, в сторону морских ворот, к населенной рыбаками, корзинщиками и пастухами деревеньке, что притулилась у подножия холма. Эти две тропы защищались от злых духов ежедневными молитвами и колдовскими амулетами.

Моргана предпочитала западную тропу, потому что она вела не только в деревню, но и к христианскому храму. Христиане пришли в Инис Видрин вместе с римлянами еще при прадедушке Мерлина, и с тех пор никто и ничто не могло их выжить отсюда. Мы, дети, поощряемые взрослыми, кидались в монахов камнями, швыряли комья навоза через частокол монастыря, насмехались над пилигримами, что торопливо проскальзывали в плетеные ворота к каменной церкви, построенной еще римлянами. Они поклонялись какому-то колючему кусту. Мерлин как-то высадил на Торе подобный куст, и мы, кривляясь, пели и плясали вокруг него. Христиане грозили, что нас поразит их Бог, но ничего так и не произошло. В конце концов мы сожгли наш терновник и пепел его подмешали в поросячью еду. И снова христианский Бог нас не тронул. Христиане твердили, что их терновник принес в Инис Видрин чужеземец, который видел самого христианского Бога, прибитого гвоздями к дереву. В те далекие дни я тоже, да простит меня Господь, насмехался над подобными россказнями. Да и теперь я знаю, что наш терновый куст вовсе не тот священный терновник, который вырос из посоха Иосифа Аримафейского, потому что еще в детстве видел, как однажды ночью монахи выкапывали засохший куст и заменяли его новым, росшим у ограды. Этот несчастный терновник постоянно сох, отягощенный тряпочками, привязанными к нему пилигримами. И благодаря священному кусту монахи здорово обогащались, жирея от щедрых даров паломников.

Пользуясь благосклонностью Норвенны, монахи все чаще проникали за наш частокол и даже притаскивали своих молящихся в самое сердце твердыни Мерлина. Сама принцесса Норвенна оставалась яростной христианкой, несмотря на то что Дева Мария так и не помогла ей благополучно разрешиться от бремени. Мерлин наверняка не позволил бы вводить монахов в ограду, но его к тому времени уже больше года не было в Инис Видрине, и жизнь наша текла без него.

Странная это была жизнь. Мерлин окружил себя целой толпой калек, уродов и бесноватых. Распоряжался его домашним хозяйством карлик Друидан, который был одновременно и начальником стражи. Ростом с пятилетнего ребенка, этот карлик свирепостью превосходил всякого и рядился в ножные латы, шлем, воинский плащ и обвешивался оружием. Он исходил злобой, но мстил не судьбе, что сыграла с ним такую шутку, а тем, кто был еще слабее, — сиротам, которых Мерлин привечал. Карлик преследовал девушек, но, когда попытался затащить в постель Нимуэ, получил хорошую трепку от Мерлина, который порвал ему уши, рассек губу и подбил оба глаза. Стражники, отданные под начало Друидану, были или хромыми, или слепыми, или просто сумасшедшими. Но никто не был настолько безумен, чтобы любить карлика.

Нимуэ, подружка и спутница моего детства, была ирландкой. А ирландцы никогда не жили под игом римлян и оттого считали себя лучшими из бриттов и позволяли себе грабить и порабощать остальных обитателей нашей суши. Кабы не ужасные саксы, мы могли бы считать ирландцев худшим племенем. Нимуэ похитили во время набега Утера на ирландское поселение в Деметии, что за морем. Когда корабль с пленниками уже возвращался в Думнонию, налетел великий ураган, и погибли все, кроме Нимуэ. Говорили, что она даже вышла из моря совершенно сухой. По словам Мерлина, это был знак, что ее любит Манавидан, бог моря, хотя сама Нимуэ твердила, будто ее спасла могущественная богиня Дона. Своенравная и любознательная Нимуэ всегда поступала по-своему. Но когда минуло тринадцать лет со дня ее появления и Мерлин приказал ей лечь к нему в постель, она вдруг легко покорилась, будто всегда знала, что именно эта судьба ей уготована. Так она стала второй среди важных персон в Инис Видрине.

Впрочем, Моргана не собиралась уступать ей первенство. Из всех странных существ, окружавших Мерлина, Моргана слыла самой уродливой. Вдова в тридцать лет, Моргана была рождения самого высокого — первая из четырех детей верховного короля Утера и Игрейны Гвинеддской. Сам Артур приходился ей братом, а при таком родстве любой мужчина готов был сразиться с силами потустороннего мира ради руки могущественной вдовы. Но, к несчастью, дом, в котором Моргана проводила свою первую брачную ночь, был охвачен пожаром. Молодой муж сгорел, а ее саму пламя изуродовало — сожрало левое ухо, выжгло левый глаз, съело волосы с левой стороны головы, искалечило левые руку и ногу. Как говорила мне Нимуэ, вся левая половина тела Морганы скукожилась, будто сгнившее яблоко. И все же эта пришелица из ночных кошмаров для Мерлина оставалась высокородной леди. Он посвятил ее в тайны предсказаний и приказал златокузнецу верховного короля выковать для нее золотую маску. В этой маске, сделанной наподобие шлема, гравированного изображениями драконов и лика рогатого бога Цернунна, покровителя Мерлина, было оставлено отверстие для ее единственного глаза и щель для искривленного рта. Златоликая Моргана, постоянно закутанная в черный плащ, в черной перчатке на левой иссохшей руке, слыла великой целительницей, обладавшей к тому же и даром предсказания. Но ко всему прочему она обладала самым ужасным характером.

Себила, рабыня Морганы, была, напротив, девушкой редкой красоты с копной светло-золотых вьющихся волос. Ее, уроженку племени саксов, захватили в плен при одном из набегов и целый сезон насиловали всем военным отрядом. В Инис Видрине она появилась полоумной, невнятно бормочущей нищенкой, и Моргана излечила ее, вернув девушке разум. Однако так и не смогла излечить ее от страха и покорности. Бедняжка ложилась с любым, кто грозил ей, и потому рожала год за годом златовласых младенцев, редкие из которых выживали. Впрочем, выживших Мерлин продавал в рабство.

Я тоже был саксом и мог говорить с Себилой на языке моей матери. Мне, как и ей, была уготована судьба раба. Когда я был малышом, ростом меньше карлика Друидана, отряд бриттов под водительством короля Гундлеуса Силурского захватил наше селение. Мать мою изнасиловали, а меня потащили к яме смерти, где друид Силурии Танабурс должен был принести в жертву богу Белу дюжину пленников. О, как мне памятна эта ночь: языки пламени, дикие вопли, пьяные выкрики и пляски и тот страшный миг, когда Танабурс швырнул меня в черную бездонную яму. Я вышел из ямы смерти так же легко, как Нимуэ из морской пучины, и Мерлин, нашедший меня, посчитал, будто я дитя Бела, взял в свой дом и дал мне имя Дерфель, позволив расти свободным.

В Торе было немало детей, подобно мне спасенных богами. Мерлин хотел вырастить из нас друидов и жриц, которые помогут ему возродить подлинную религию в испорченной римлянами Британии. Но времени на наше обучение у него никогда не оказывалось, и, вырастая, мальчики становились крестьянами и рыбаками, а девочки — просто женами. Лишь Нимуэ, казалось, была отмечена богами и обещала стать настоящей жрицей. Я же мечтал о судьбе воина.

Пеллинор, самый любимый из питомцев Мерлина, вложил в меня эту мечту. Он был королем, но саксы похитили его земли, отняли у него глаза, а боги взяли разум. Его бы отправили на Остров Смерти, прибежище всех бесноватых, но Мерлин оставил Пеллинора на Торе, приказав поселить в загоне со свиньями Друидана. Голый, с длинными, доходящими до колен белыми волосами и пустыми, постоянно слезящимися глазницами, несчастный громко выкрикивал бессвязные слова, жалуясь вселенной на свою горькую долю, а Мерлин вышелушивал из его сумасшедшего бреда послания богов. Все страшились неукротимо дикого и бешеного Пеллинора, который однажды зажарил и сожрал одного из детей Себилы, но меня по странности он любил и часто рассказывал вполне связно истории о битвах и диких охотах. Мне он вовсе не казался сумасшедшим и никогда не причинял вреда, как, кстати, и моей подружке Нимуэ. Мерлин объяснял это тем, что мы были детьми, которых особенно возлюбил Бел.

Зато Гвендолен, старая и беззубая Мерлина, нас ненавидела. Как и Моргана, она была чародейкой, знала волшебные травы и умела ворожить, но лицо ее было обезображено болезнью. Мерлин покинул Гвендолен задолго до моего появления в Торе, в те времена, которые называли дурными, ибо именно тогда Мерлин вернулся из северного похода почти лишившимся разума и твердости духа. Он поселил ее в маленькой хижине у самого частокола, где она и проводила дни, проклиная мужа и творя против него злобные заклинания. Она ненавидела всех, но больше всего Друидана, на которого нередко нападала с раскаленным вертелом, а он, бедняга, улепетывал, петляя между хижинами. А мы, жестокие дети, подстрекали старуху криками, требуя крови карлика. Из моего описания место, куда прибыла Норвенна с наследником, может показаться ужасным, однако Инис Видрин, наш Стеклянный Остров, был отличным убежищем, где под покровительством Мерлина мы росли свободными детьми, мало работали и много веселились.

Норвенна явилась зимой, когда болота Авалона поблескивали подо льдом. В Инис Видрине жил плотник Гвилиддин, у которого был мальчик-младенец, и его жена Ралла стала кормилицей Мордреда. Несмотря на увечную ногу, принц рос на ее молоке сильным и здоровым. Да и Норвенна поправилась, как только холода ослабли, и с наступлением священной весны у подножия Тора зацвели подснежники. Моргана и Гвендолен поили ее заговорными отварами, монахи молились, и болезнь наконец отступила. Каждую неделю к верховному королю отправляли вестника с новостями о здоровье наследного принца, и каждая новость награждалась золотым слитком, рогом соли или флягой вина, которую Друидан неизменно воровал.

Мерлин все не появлялся, и Тор без него казался пустынным, хотя жизнь и продолжалась. Надо было наполнять кладовые, уничтожать крыс, заготавливать дрова и трижды в день таскать воду из источника у подножия холма. Хьюэл, управляющий, объезжал поместья, собирая подати с каждой семьи, а писец Гудован подсчитывал доходы. Именно Гудован научил меня писать и читать, хотя я поначалу сопротивлялся, считая это дело неподходящим для воина. Но Нимуэ настояла:

— Ты остался без отца и должен будешь сам прокладывать себе дорогу.

— Я хочу быть солдатом.

— Ты и станешь им, — обещала она, — но прежде выучись писать и читать.

И такова была ее власть надо мной, что я покорился.

Зато управляющий Хьюэл обучал меня драке. Он орудовал обыкновенной палкой, но удар этой крестьянской дубинки не уступал мечу и копью воина. Хьюэл, который до того, как лишился ноги от топора сакса, был знаменитым воином в отряде Утера, заставлял меня упражняться, пока руки мои не стали достаточно сильными, чтобы владеть тяжелым мечом так же споро, как палкой. Большинство воинов, говорил Хьюэл, полагаются лишь на грубую силу и бодрящий медовый напиток и могут единым ударом свалить быка, но человек с головой всегда имеет в запасе хитрый удар, который сразит безмозглую скотину.

— Я был пьян, — признался он, — когда Охтха-сакс отсек мне ногу. А ты, парень, давай работай! Быстрее! Твой меч должен слепить как молния. Еще быстрее!

Первыми плоды его уроков вкусили сыновья монахов из нижнего селения Инис Видрин. Они завидовали нам, свободным детям Тора, которые бездельничали, в то время как те трудились дотемна, ненавидели нас и при случае пытались побить. Как-то я своей палкой измочалил до крови троих христиан. Эту победу я приписал благосклонности богов, которые дали мне силу, но Хьюэл высек меня, приговаривая, что никогда не надо нападать на того, кто ниже и слабее тебя, хотя, я думаю, он все же был доволен, потому что на следующий день взял меня с собой на охоту, и я убил своего первого кабана настоящим мужским копьем. Это случилось в туманной чаще у реки Кэм, и было мне тогда всего двенадцать лет от роду.

Хьюэл измазал мне лицо кабаньей кровью и дал клыки для ожерелья, а тушу отнес в храм бога солнца Митры, где устроил пир в честь этого покровителя воинов. Как-нибудь, пообещал Хьюэл, когда я отращу бороду и убью в бою первого сакса, меня тоже допустят на пир. И три года спустя я все еще мечтал убить сакса. Может удивить, что я, юноша сакс, был столь ревностным бриттом, но с самого раннего детства я воспитывался среди бриттов, и мои друзья, любовь, все слышанные истории, мечты и даже сны были бриттскими.

С прибытием Мордреда и его матери на Торе стало многолюдно. Норвенна привела не только служанок, но и целую когорту воинов, которые должны были охранять наследника. Мы спали вповалку, по четверо-пятеро в хижине. Во внутренние комнаты Мерлина позволено было входить лишь Нимуэ. Норвенна и ее прислужницы жили в самом доме, который был наполнен дымом от двух костров, горевших день и ночь. Дом был прочный, на дубовых сваях, с оштукатуренными плетеными стенами и тростниковой крышей. Комнаты Мерлина отделялись ивовой оштукатуренной перегородкой с единственной маленькой дверью. Над домом возвышалась деревянная башня Мерлина, самая высокая на Торе. То, что происходило в башне, знали лишь сам Мерлин, Моргана и Нимуэ. Поговаривали, что башня Мерлина битком набита сокровищами, добытыми из курганов Древних Людей.

Начальником стражи Мордреда был христианин Лигессак, высокий, худой, прожорливый человек, умевший на расстоянии пятидесяти шагов расщепить стрелой веточку. Он учил меня кое-чему, когда был трезв, но чаще любил играть в азартные игры с другими взрослыми. Он-то и поведал мне историю смерти принца Мордреда и причину гнева верховного короля, который проклял Артура.

— Вины Артура здесь не было, — сказал Лигессак, кидая на доску игральные кости. — Шестерка!

— Удваиваю, — вступил в игру другой стражник принца, Менв, с грохотом кидая камень.

Лигессак проиграл и послал Менва за своим кошельком, а сам продолжал рассказывать о том, как Утер вызвал Артура из Арморики на помощь — сражаться против огромной армии саксов, вторгшихся в наши земли.

— У Артура не оказалось достаточного количества кораблей, чтобы погрузить на них людей с лошадьми, но это его не остановило. Он заманил этих ублюдков-саксов в ловушку в долине Белой Лошади, — толковал Лигессак. — Но Мордред решил, что справится и без Артура. Не желал делиться почестями и добычей. — Лигессак понизил голос. — Мордред был пьян, а его люди бахвалились, что каждый голыми руками положит десяток саксов. Мы должны были ждать Артура, но принц приказал атаковать.

— Ты там был! — с восторгом воскликнул я.

— Вместе с Мордредом, — кивнул он. — Бог мой, как они сражались! Их воины кромсали нас мечами и топорами. Их барабаны грохотали, их колдуны завывали. У меня кончились стрелы, и я работал копьем. Осталось нас не более двадцати из пяти десятков. Наше знамя с драконом досталось врагу. Мордред истекал кровью. И тут появились люди Артура. — Он печально покачал головой. — Барды теперь поют, что Мордред залил землю кровью саксов. Не верь, парень. Это был Артур. Он вернул знамя, перебил колдунов, сжег военные барабаны и преследовал оставшихся в живых до самого заката. И это он при свете луны убил их военачальника Эдви. Саксы теперь притихли не потому, что их побил Мордред. Они думают, мальчик, что Артур вернулся в Британию.

— Но он не вернулся, — сказал я мрачно.

— Верховный король не желает. — Лигессак огляделся, опасаясь, что его услышат. — Верховный король считает, что Артур хотел смерти Мордреда, чтобы стать королем. Но это неправда, Артур не такой.

— А какой он? — спросил я.

Лигессак увидел возвращавшегося Менва и предупредил меня:

— Тшш! Ни слова, мальчик.

Об этом болтали много, но Лигессак был первым, кто утверждал, будто сам был при битве в долине Белой Лошади. Много позже я решил, что он наплел мне все это, чтобы поразить воображение доверчивого мальчика. Но в одном он не соврал. Мордред и впрямь был пьяным дураком. Победителем был Артур, но Утер все равно отослал его за море. Они оба были сыновьями Утера. Только Мордред — любимчик и подлинный наследник, а Артур — выскочка бастард. Но для жителей Думнонии этот бастард оставался надеждой страны и тем молодым воином, который спасет нас от саксов и возвратит Утерянные Земли Ллогр.

Вторая половина зимы была мягкой. Волков видели только за земляной стеной, но ни один не подошел близко к Тору. Вскоре мы начали готовиться к большому весеннему празднику Бельтен с его пылающими кострами и полуночными пирами. Но вдруг сильное волнение потрясло Тор.

Прибыл Гундлеус Силурский.

Первым появился епископ Бедвин, доверенное лицо Утера. Из дома выдворили служанок Норвенны, а полы устлали ткаными коврами. Поначалу мы решили, что приедет сам Утер, но на земляном валу появилось знамя, и на нем был вышит не дракон Утера, а лиса Гундлеуса. Ранним утром у подножия Тора спешились всадники. Ветер трепал их плащи и обтрепанные знамена с ненавистной мне лисьей маской.

— Что это? — спросила стоявшая рядом со мной на восточной сторожевой платформе Нимуэ.

— Знамя Гундлеуса, — ответил я и увидел удивление в глазах Нимуэ, потому что Гундлеус был королем Силурии и союзником Горфиддида Повисского, заклятого врага Думнонии. — Он взял мою мать, а его друид швырнул меня в яму смерти.

Я плюнул в сторону дюжины поднимавшихся на Тор мужчин. Среди них был Танабурс, друид Гундлеуса и мой злой дух. Этот высокий старик с заплетенной в косички белой бородой и длинными белыми волосами, сбритыми на лбу, как это делали друиды и христианские священники, вдруг на середине склона скинул плащ и начал охранный танец на тот случай, если Мерлин заклял ворота. Нимуэ, глядя на скачущего старика, тоже сплюнула и побежала к дому Мерлина. Она что-то крикнула о грозящей нам опасности.

Никакой опасности я не видел. Бедвин приказал распахнуть ворота и радушно встречал гостей на вершине Тора. Моргана с утра удалилась, но Друидан и Лигессак уже выстраивали своих стражников, голый Пеллинор выл на облака, Гвендолен выплевывала беззубым ртом проклятия на голову Бедвина, а дети с любопытством глазели на пришельцев. Линует, ирландский найденыш, открыл загон со свиньями Друидана, и Танабурс был встречен неистовым визгом.

Но друида этим не испугать. Танабурс в грязном сером платье, вышитом зайцами и полумесяцами, три раза поднял к солнцу посох с навершием-луной и завыл на башню Мерлина. Он выл долго и монотонно, отгоняя от Тора невидимых врагов.

Потом несколько секунд была тишина, только шелестели знамена и слышалось тяжкое дыхание воинов, карабкавшихся по крутому склону.

— Кто это? — спросил подошедший ко мне писец Мерлина Гудован. Зябнувшие руки его были замотаны в испачканные чернилами тряпицы.

Ответом на вой Танабурса был пронзительный визг, долетавший из дома Мерлина. Я знал, что это Нимуэ. Танабурс залаял лисицей, коснулся своих гениталий, сотворив знак зла, и принялся скакать к дому на одной ноге. Через пять шагов он снова завыл. Ответа не последовало. Тогда, встав на обе ноги, он позвал своего хозяина:

— Опасности нет, мой повелитель! Идите, король!

— Король, — хихикнул Гудован.

Я удивился и спросил, с чего это Гундлеус, тайный враг Мерлина, появился здесь. Писец почесал спину и пожал плечами.

— Политика, мой мальчик, политика.

— Объясни, — попросил я.

Гудован вздохнул, поглядел на меня как на последнего тупицу, потом заговорил:

— Норвенне надо выходить замуж. Мордред еще младенец, которого нужно опекать, а кто лучше короля сделает это? И почему бы не превратить вражеского короля в друга Думнонии? Вот и ответ. Если бы ты дал себе труд подумать, не отнимал бы у меня время. — Он дал мне легкий подзатыльник. — А разве ты не должен сейчас заниматься подсчетами для Хьюэла?

Я отмолчался и продолжал наблюдать, как Гундлеус и его стражники скользят на жидкой грязи, пропуская в ворота короля. Силурский король, этот высокий, крепко сбитый человек, был совсем молодым, когда его всадники схватили мою мать, а меня кинули в яму смерти. Но дюжина лет, прошедших с тех пор, не состарили его: король по-прежнему был красив, с длинными черными волосами и густой бородой. На нем был лисий плащ, доходившие до колен сапоги, красно-коричневая туника и меч в красных ножнах. Его могучие воины возвышались над жалким сборищем искалеченных копьеносцев Друидана. Силуры были с мечами, но без копий и щитов, показывая тем, что они пришли с миром.

Когда Танабурс проходил мимо, я отпрянул, хотя вряд ли он мог узнать во мне того колченогого младенца, которого кинул в яму смерти. Надо мной мелькнули мутные голубые глаза силурского друида, его вислый нос и слюнявый рот. Он шаркал впереди своего короля, и сухо постукивали вплетенные в его волосы маленькие косточки. Рядом с Гундлеусом вышагивал епископ Бед вин, взахлеб твердивший о той чести, какой удостоился Тор. Двое силурских стражников несли тяжелый короб с подарками Норвенне.

Процессия втянулась в дом. Люди Лигессака преграждали путь всем остальным, но те, кто вырос на Торе, знали, как пробраться в дом Мерлина. Я вскарабкался на кучу бревен с южной стороны, отвернул одну из кожаных занавесок на окне, свалился на пол и затаился за плетеным сундуком с праздничными одеждами.

Норвенна сидела на деревянном стуле в центре зала. Красивой вдовая принцесса не была, но какое значение имело то, что лицо у нее было круглым, как луна, глазки — поросячьи, узкий рот — с кисло опущенными уголками губ, а кожа изрыта оспинами? Великие люди женятся на принцессах не из-за личика, а ради той власти, которую получают в приданое. И все же Норвенна приготовилась к визиту. Ее обрядили в бледно-голубой шерстяной плащ, падавший на пол складками, в темные волосы вплели цветущий терн и косы обернули вокруг головы. На шее Норвенны поблескивал золотой торквес, запястье тяжелили три золотых браслета, а между грудей свисал простой деревянный крест. Одной рукой она нервно теребила крест, в другой лежал запеленутый в золотистый плащ наследник Думнонии принц Мордред.

Король Гундлеус едва взглянул на Норвенну и развалился на стуле с таким видом, будто ему давно наскучила вся эта суета. Танабурс носился от колонны к колонне и бормотал заклинания, брызгая слюной. Трещали зажженные в двух концах зала костры, дым клубился под крышей. Нимуэ нигде не было видно.

Гостям подали вино, копченую рыбу и овсяные лепешки. Епископ Бедвин произнес речь. Он объяснил Норвенне, что Гундлеус, король Силурии, направляясь с миссией дружбы к верховному королю, проезжал мимо Инис Видрина и соизволил нанести визит принцу Мордреду и его матери. Король привез дары, сказал Бедвин, и тут же по взмаху руки Гундлеуса два стражника поднесли к ногам принцессы короб. Дары выложили на ковер. Норвенна не произнесла ни слова. Она с сомнением глядела на подарки, которые, по правде говоря, не впечатляли. Из шкуры оленя можно было бы сделать пару перчаток, и только; шкурки выдр были хороши, но у Норвенны в плетеных корзинах лежали и получше, а торквес вокруг ее шеи был раза в четыре тяжелее того, что преподнес король. Гундлеус ждал. Епископ Бедвин лучезарно улыбался. Танабурс старательно оплевывал колонну защитной слюной.

Неловкую тишину нарушил Бедвин:

— Подарки великолепные! Редкие, по-настоящему щедрые, король-повелитель.

Норвенна кивала. Ребенок заплакал, и Ралла, кормилица, унесла его в угол, где успокоила грудью.

— Наследный принц здоров? — впервые заговорил Гундлеус.

— Хвала Господу и Его святым, — ответила Норвенна.

— Его левая нога выправилась? — бесцеремонно спросил Гундлеус.

— Он сможет ездить верхом, владеть мечом и сидеть на троне, — твердо проговорила Норвенна.

— Конечно, конечно.

Гундлеус мельком глянул на сосущего младенца, улыбнулся, потом раскинул длинные руки и оглядел зал. О женитьбе ничего не было сказано. Да и не здесь и не у Норвенны спрашивать. На то есть Утер.

— Вот оно какое логово лорда Мерлина, — протянул Гундлеус. — А где он сам?

Никто не ответил. Я заметил, что Танабурс, пыхтя, закапывает амулет в земляной пол под одним из ковров. После я отыскал там маленького костяного кабана и кинул его в огонь, который яростно выплюнул синие языки пламени. Нимуэ сказала, что я сделал верно.

— Лорд Мерлин, думаем, в Ирландии, — наконец ответил епископ Бедвин. — Или, может быть, в северных просторах, — туманно добавил он.

— Или, может быть, мертв? — предположил Гундлеус.

— Молюсь, чтобы этого не случилось, — пылко воскликнул Бедвин.

— Вы? — Гундлеус перегнулся на стуле, чтобы заглянуть в глаза Бедвину. — Вы одобряете Мерлина, епископ?

— Он наш друг, — миролюбиво ответил Бедвин.

— Лорд Мерлин — друид и ненавидит христиан!

— Сейчас в Британии много христиан и мало друидов, — спокойно ответил епископ. — Думаю, нам, людям истинной веры, нечего бояться.

— Ты слышал, Танабурс? — обратился король к своему друиду. — Епископ не боится тебя!

Танабурс не ответил. Он замер перед двумя черепами у двери в комнаты Мерлина. Только друид мог бы пересечь эту призрачную границу, но и друид не посмел бы переступить через черту, проведенную Мерлином.

— Вы остаетесь на ночь? — попытался перевести разговор епископ.

— Нет, — грубо рявкнул Гундлеус, поднимаясь.

Я было подумал, что он собирается уходить, но король уставился на маленькую черную, охраняемую черепами дверь, перед которой застыл Танабурс, похожий сейчас на охотничьего пса, учуявшего кабана.

— Что за дверью? — спросил Гундлеус.

— Покои моего повелителя Мерлина, — склонил голову Бедвин.

— Хранилище тайн? — свирепо рявкнул Гундлеус.

— Спальни, ничего более, — старался скрыть страх Бедвин.

Танабурс дрожащей рукой направил увенчанный луной посох в сторону двери. Король Гундлеус хмуро наблюдал за своим друидом, потом одним глотком осушил полный вина рог и швырнул его на пол.

— Может, я и стану там спать, но сначала гляну, что там такое.

Он жестом приказал друиду идти первым, но тот не двинулся с места. Мерлин слыл самым великим друидом в Британии, и его боялись все за Ирландским морем. Тайны, скрытые за дверью, могли сделать Танабурса столь же могущественным.

— Открой дверь! — приказал король.

Лунное навершие посоха зависло над одним из черепов, потом коснулось пожелтевшего костяного купола. Ничего не произошло. Танабурс плюнул на череп, перевернул его и быстро отдернул посох. И снова ничего. Тогда друид смело протянул руку к деревянной задвижке.

И в ужасе замер. Жуткий вой ворвался в задымленную полутьму зала. Мучительный женский крик. Норвенна задрожала от страха и принялась мелко креститься. Младенец Мордред заплакал. Вой оборвался, и Гундлеус грубо захохотал.

— Воина не испугать женским визгом, — громогласно произнес он и двинулся к двери.

Раздался треск, и почерневшую от дыма дубовую дверь пронзил изнутри серебряный наконечник копья. Какая же нечеловеческая сила нужна для такого удара! Даже Гундлеус приостановился, но гордость не позволила ему отступить. Он плюнул на наконечник копья, толкнул дверь и в ужасе отшатнулся. Я видел этот немой ужас в его глазах. Танабурс махал посохом. Бедвин молился. Норвенна застыла на стуле. В дверях показалась Нимуэ. Даже я задрожал, увидев свою подружку.

Нимуэ была обнаженной, ее худенькое белое тело алело от крови, которая капала с волос, струилась между маленьких грудей, текла по бедрам. Голову девушки увенчивала маска смерти. Это была выдубленная кожа с лица принесенного в жертву человека. Сухая, желтая человеческая кожа свободно свисала со спины Нимуэ, которая, запинаясь, мелкими шажками наступала на силурского короля. На ее окровавленном лице сверкали белки глаз. Выкрикивая грязные солдатские ругательства, она вытягивала вперед руки с извивающимися гадюками.

Гундлеус отпрянул, но сжал рукоять меча. И тогда Нимуэ дернула головой, маска смерти соскользнула, и тут мы увидели в ее сбитых колтуном волосах летучую мышь! Мерзкая тварь расправила черные складчатые крылья и запищала, разинув красную пасть.

Норвенна сорвалась с места и кинулась к ребенку. Все остальные в ужасе уставились на чудище, запутавшееся в ловушке волос Нимуэ. Оно дергалось, хлопало крыльями, верещало, пытаясь высвободиться. Змеи в кулачках Нимуэ извивались. И неожиданно зал опустел. Все, даже король, неслись к распахнутой восточной двери, в которую пробивался утренний свет.

Нимуэ подошла к огню и спокойно швырнула змей в объятия жадных языков пламени. Потом она выпутала из волос летучую мышь, которая взвилась к стропилам, и содрала с себя жухлую кожу мертвеца. Выбрав из привезенных Гундлеусом даров изящный римский сосуд, она несколько мгновений смотрела на него, а затем, изогнув гибкое тело, швырнула драгоценный подарок в дубовый столб, и сосуд разлетелся дождем бледно-зеленых осколков.

— Дерфель! Я знаю, ты здесь!

Голос ее гулко разнесся по замершему в тишине залу.

— Нимуэ? — испуганно произнес я, появляясь из-за своего укрытия.

Я был в ужасе. Змеиный жир шипел в огне, летучие мыши били крыльями под стропилами крыши. Нимуэ улыбнулась мне:

— Принеси воды, Дерфель.

— Воды? — глупо переспросил я.

— Мне нужно смыть куриную кровь, — объяснила Нимуэ.

— Куриную?

— Воды, — вновь приказала она. — Кувшин стоит у двери. Принеси его.

— Туда? — удивленно спросил я, так как понял по ее жесту, что должен принести воду в комнаты Мерлина.

— Почему бы и нет? — сказала она, проходя через дверь, в которой все еще торчало огромное копье, с каким обычно ходили на кабана.

Я поднял тяжелый кувшин и последовал за ней. Нимуэ стояла перед листом полированной бронзы, в котором отражалось ее обнаженное тело. Она не смутилась, потому что детьми мы бегали вместе голышом, но я в замешательстве осознал, что мы больше не дети. Я поставил кувшин на пол и отступил к двери.

— Пожалуйста, останься, — сказала она. — И закрой дверь. Я с трудом вытащил копье из двери и только потом смог закрыть ее. Я не стал спрашивать у Нимуэ, как ей удалось пробить дуб. Она явно была не в настроении отвечать, поэтому я молча высвобождал оружие, пока Нимуэ смывала кровь и заворачивалась в черный плащ.

— Иди сюда, — сказала она наконец.

Я покорно подошел к застеленному шерстяными одеялами и мехами низкому деревянному ложу, на котором Нимуэ, видимо, проводила ночи. Сев на ложе, я заключил ее в объятия, чувствуя сквозь мягкую ткань плаща ее ребра. Нимуэ плакала. Я не понимал почему и просто обнимал ее, оглядывая обиталище Мерлина.

Помещение было заставлено бесчисленным множеством сундуков и плетеных корзин, среди которых бродили несколько исхудалых котят. Пыль лежала везде. Запах сырости, кошачьей мочи, плесени, гниющих трав, пучками свисавших с балок, был невыносим. Беспорядочная гора свернувшихся и потрескавшихся пергаментов высилась на столе. На пыльной полке рядами стояли черепа животных. На стене висел меч, из глиняного кувшина торчал пучок стрел, а из груды выцветших щитов высовывался сноп почерневших копий. Дымящаяся жаровня стояла на россыпи серого пепла. Рядом с большим медным зеркалом я, к своему удивлению, увидел обвитый омелой христианский крест с прибитым к нему телом их мертвого Христа. В странной каменной урне была навалена беспорядочная куча из орлиных перьев, кочанов капусты фей, эльфовых затворов, змеиных и ведьминских камней, морских раковин и сосновых шишек. Какие же тайны хранились за другой дверью башни Мерлина?

Нимуэ перестала плакать.

— Он ничего не выбрасывает, — сказала она, словно угадав мои мысли.

За дверью послышались голоса, но никто не решался потревожить нас. Нимуэ встала и, пошарив среди чаш, горшков и ковшей, нашла нож, высеченный из черного камня и украшенный белой костью. Она опустилась на колени и посмотрела мне прямо в глаза. Долгое время она молчала, и я слышал биение своего сердца. Казалось, Нимуэ решается на что-то зловеще важное, что изменит течение моей жизни. Черные волосы, обрамлявшие ее клинообразное лицо с широким и высоким лбом, растрепались, глаза потемнели, в них горели разум и знание; Нимуэ родилась знающей, или же боги дали ей это знание. Теперь, в отсутствие Мерлина, она стала совсем взрослой, словно ответственность, возложенная на ее плечи, меняла прежнюю резвую и озорную девчонку прямо на глазах. Я менялся тоже, превращаясь из худого, щуплого ребенка в высокого молодого человека. Но ложе и сон, которые Нимуэ делила с Мерлином, возвысили ее, сделали твердой и неумолимой. Она предпочла бы скорее увидеть умершую в ледяном холоде землю, чем отказаться от своего видения Британии, осененной покровительством собственных британских богов. И теперь, стоя передо мной на коленях, она, наверное, решала, достоин ли и я быть частью этой пылкой мечты.

— Дай мне свою левую руку, — приказала она, решившись.

Нимуэ крепко держала мою ладонь, произнося заклинания. Среди непонятных слов я разобрал имена Камулоса, бога войны, Мананнана, сына Ллира, собственного бога Нимуэ, Агроны, богини кровопролития, и Аранхрод Золотой, богини рассвета. Неожиданно Нимуэ резанула ножом по моей ладони. Брызнула кровь. Я вскрикнул. Она шикнула на меня и тем же резким движением рассекла свою ладонь. Потом соединила разрезы наших ладоней и крепко обернула их полой своего черного плаща.

— Дерфель, — тихо сказала она, — пока остаются на наших руках эти шрамы, мы одно целое. Согласен?

Я взглянул ей в глаза и понял, что это не просто игра, не детская клятва, но то, что свяжет нас в этом мире, а может, и в следующем.

— Согласен, — прошептал я.

— И пока у тебя есть шрам, Дерфель, твоя жизнь принадлежит мне, а моя жизнь — твоя, — сказала Нимуэ. — Когда-нибудь я позову тебя, и, если ты не придешь, этот шрам будет свидетельством для богов, что ты неверный друг, предатель и враг.

— Да, — сказал я.

Все еще не выпуская мою руку, она скользнула под ворох мехов и одеял и затихла. Я лежал без сна, смущенный и наполненный благоговейным страхом. Рука моя занемела.

Проснулась Нимуэ в середине дня.

— Гундлеус ушел, — уверенно сказала она. Непонятно, как ей удалось это узнать.

Затем Нимуэ резко отдернула полу плаща от наших спеленатых ладоней, и засохшие струпья болезненно оторвались от раны. Она приложила к моей кровоточащей ладони легкий пучок паутины.

— Скоро заживет. Ты голоден?

Мы разделили кусок сухого хлеба и обкусанный мышами сыр.

— Это была прирученная летучая мышь? — вспомнил я вчерашний ужас.

— Старый трюк, — рассеянно ответила Нимуэ. — Этому научил меня Мерлин. Ты привязываешь к лапам летучей мыши соколиные путы и легко отпускаешь ее. — Она провела рукой по волосам и рассмеялась. — И это напугало Танабурса! А он ведь друид!

Мне смешно не было. Я хотел верить в волшебство.

— А змеи? — спросил я.

— Мерлин держит их в корзине. — Она заметила мое огорчение. — Что-то не так?

— Все это обман? — разочарованно проговорил я.

Она нахмурилась. На долгое время повисла тишина. Наконец Нимуэ заговорила:

— Волшебство происходит, когда жизни богов и людей соприкасаются, но такие мгновения не управляются людьми. Я не могу щелкнуть пальцами и наполнить комнату туманом, но видела, как такое происходит. Я не могу поднять мертвого, хотя Мерлин говорит, что видел подобное. Я не могу приказать молнии ударить в Гундлеуса, хотя жажду научиться тому, что могут делать боги. Но было время, Дерфель, когда мы жили с богами и могли использовать их силу, чтобы хранить Британию. Но пришли римляне и разрушили наше единение.

— Но почему? — нетерпеливо перебил я.

Мерлин рассказывал нам, как Рим разорвал узы между Британией и ее богами, но никогда не объяснял, как это могло случиться, если у богов такая сила.

— Потому что боги хотели этого. Некоторые боги злые, Дерфель. Или, может быть, наши предки нарушили договор и боги наказали их, послав римлян? Но римляне ушли, и теперь мы можем восстановить Британию. — Голос ее был тихим и напряженным. — Мы должны вновь создать старую Британию, настоящую Британию, землю богов и людей.

— Но ты действовала обманом! — воскликнул я. Плечи Нимуэ опустились.

— А кто выиграл? Король с его друидом и могучими воинами или я, маленькая, слабая девочка?

— Ты.

— Значит, это все же была сила богов! Верь, Дерфель, посвяти этому всю жизнь. — Теперь она говорила страстно и уверенно. — Каждую минуту, каждое мгновение дня и ночи ты должен быть открыт богам, и они явятся тебе. — Она дотронулась рукой до моего лица. — Ты хороший, честный и такой же неколебимый, как башня Мерлина, и будешь великим воином, Дерфель.

— Но ты хочешь следовать за Мерлином!

Я был уязвлен тем, что она не посвятит себя мне. Она глубоко вздохнула и подняла глаза к темным стропилам задымленного потолка.

— Иногда я мечтаю выйти замуж, иметь детей, стать старой и умереть спокойно, — проговорила она задумчиво. — Но прежде я должна претерпеть Три Раны Мудрости. Должна, Дерфель!

— Три Раны? — Никогда ничего подобного я не слыхал.

— Рану Тела. Рану Гордости. — Тут она дотронулась до чего-то у себя между ног. — И Рану Разума, что означает безумие. — Она умолкла, и ужас исказил ее лицо. — Мерлин вытерпел все три, и потому он такой мудрый. Я не перенесла еще ни одной, но я должна! — Она говорила горячо. — Должна, потому что избрана.

— А почему я не избран? — спросил я. Она покачала головой.

— Ты не понимаешь, Дерфель. Я сама себя выбрала. И ты сам должен сделать свой выбор. Это может случиться с любым из нас. Вот почему Мерлин собирает найденышей. Он верит, что сироты могут обладать особой силой.

— И у тебя они есть?

— Я вижу богов везде. И они видят меня, — просто сказала Нимуэ. — И ты увидишь, Дерфель, если станешь думать о Британии, — проговорила она убежденно. — Представь себе, что страна наша обвита лентами истончающегося тумана. Эти невидимые нити — боги. Если мы сумеем сгустить этот туман, он защитит нас и нашу землю от того, что лежит снаружи. Мерлин знает, что здесь, на Торе, священный туман самый густой, потому что боги любят это место. Но мы должны распространить туман повсюду.

— И Мерлин делает это? Она улыбнулась.

— Сейчас Мерлин спит. И я хочу спать. Разве у тебя нет никакой работы?

— Надо считать полученную дань, — смущенно сказал я. Кладовые были забиты копченой рыбой, кувшинами с солью, свинцовыми слитками, лоханями с каменным углем, кусками редкого янтаря и агата. Всю эту зимнюю плату к празднованиям Бельтена требовалось записать на бирках и затем отделить часть Мерлина от доли сборщиков налогов верховного короля.

— Тогда иди и считай, — сказала Нимуэ, будто ничего особенного между нами и не произошло.

И я спотыкаясь вышел из комнаты Мерлина под любопытными взглядами вернувшихся служанок Норвенны.

Пришло равноденствие. Христиане отмечали день смерти их Бога, а мы зажигали костры Бельтена. Гундлеус Силурский больше не появлялся. Гудован считал, что предложение замужества кончилось ничем, и мрачно предсказывал новую войну против северных королевств.

Мерлин не возвращался.

У наследника Мордреда прорезались зубки, и он до крови кусал грудь кормилицы Раллы. Шрамы на наших с Нимуэ ладонях превратились в тонкие белые черточки. Нимуэ никогда о них не вспоминала.

Наследника повезли в Кар Кадарн к деду, верховному королю. Утер, должно быть, остался доволен младенцем. Весенние предзнаменования были благоприятными. Мы знали, что будущее королевства, Норвенны и Мордреда должно решаться на Высоком совете Британии, первом за последние шестьдесят лет.

Была весна, зеленели листья, и освежающаяся земля рождала светлые надежды.

Глава 3

Высокий совет собирался в Глевуме, римском городе, что лежал у реки Северн сразу же за северной границей Думнонии с Гвентом. Утер ехал туда в телеге, запряженной четырьмя быками, укрытыми зелеными попонами. Верховный король, наверное, чувствовал, что это его последняя поездка по Британии перед тем, как он пройдет сквозь Пещеру Круахана и через Мост Меча к Потустороннему миру, и потому наслаждался очарованием раннего лета, проплывающими мимо белыми кустами боярышника, затуманенными лесами, вспыхивавшими среди пшеницы алыми пятнами маков. Он часто останавливался в селениях, где осматривал земли крестьян, купался в горячих источниках и даже с удовольствием прошел целую милю пешком за устланной мехом подводой. Короля сопровождали барды, советники, доктора, хористы, свита слуг и эскорт воинов под командой начальника стражи Овейна. Одежда воинов была украшена цветами, щиты они держали перевернутыми, что означало их мирные намерения. И все же осторожный Утер знал, что острия боевых копий отточены.

Утер взял с собой и Моргану, хотя на Высокий совет женщин не приглашали. Но Мерлин отсутствовал, и король призвал Моргану. Она была его родной дочерью, и к тому же, как любил говорить Утер, в ее укрытой золотом голове больше разума, чем во всех черепах его советников. Вдобавок решалась судьба Норвенны, а Моргана отвечала за ее здоровье. Сама Норвенна осталась в Инис Видрине, а с Морганой в Глевум отправились рабыня Себила и Нимуэ, которая твердо заявила, что берет меня.

Мне очень хотелось пойти в Глевум и увидеть рыцарский турнир, услышать бардов, но больше всего я радовался, что буду рядом с Нимуэ.

Мы вышли на три дня раньше, потому что хромая Моргана была плохим ходоком. Она шагала впереди, опираясь на посох, в поблескивающей на летнем солнце золотой маске. Отставая на два шага, сутулясь под грузом узлов, пучков сухих трав и горшков, робко поспешала Себила, рабыня из саксов. Нимуэ и я, босые, с непокрытыми головами, шли следом. На Нимуэ был накинутый на простое белое платье черный плащ, повязанный веревкой, черные волосы ее скрепляла простая булавка. Зато Моргана выглядела великолепно. Шею ее тяжелил золотой торквес, а серовато-коричневый плащ застегивался на груди двумя золотыми брошами в виде трехрогого оленя и дракона.

Солнце светило. Ровная римская дорога делала наше путешествие легким и приятным. Редкие путешественники расступались перед сверкающей золотом Морганой. Солдаты Утера уже прочесали все леса и холмы, и мы не опасались лихих людей, грабивших купцов на пустынных дорогах. Крепостные и рабы, которые нам попадались в пути, падали на колени перед Морганой, купцы сторонились, и лишь один путник осмелился не проявить почтения. Это был христианский священник со свирепо топорщившейся бородой, его окружали облаченные в лохмотья женщины. Они танцевали посреди дороги, восхваляя своего пригвожденного Бога. Священник, увидев золотую маску, закрывающую лицо Морганы, трехрогого оленя и дракона на ее брошах, попытался осыпать уродливую хромоножку градом насмешек, называя отродьем дьявола. Но что значил для дочери Игрейны и сестры Артура какой-то жалкий странствующий проповедник? Она свалила его с ног ударом посоха и продолжила свой путь, едва глянув на барахтавшегося в заросшей крапивой канаве старца и его вопящих и плюющихся женщин.

Я хотел взять с собой меч, чтобы выглядеть взрослым, но Хьюэл сказал, что мужчиной становятся не по прихоти, а по делам. Он дал мне бронзовый торквес с изображением рогатого бога Мерлина. Никто, успокоил он меня, не осмелится бросить вызов Мерлину. И все же, безоружный, я чувствовал себя бесполезным и спросил Нимуэ, почему она взяла меня с собой.

— Потому что ты мой клятвенный друг, малыш, — ответила Нимуэ.

Я был уже выше ее ростом, но в словах девушки не услышал насмешки, а только любовь.

— И потому, — добавила она, — что мы оба избранники Бела, а если он выбрал нас, то и мы должны выбрать друг друга. Таково и желание Мерлина.

— А он там будет? — оживился я.

Без Мерлина для меня и Инис Видрин был как небо без солнца.

— Нет, — тихо ответила Нимуэ, хотя непонятно, откуда она это знала.

Глевум, как только я привык к невыносимой вони нечистот, показался мне восхитительным. Это было мое первое путешествие в настоящий римский город, и я, как новорожденный цыпленок, на все взирал с изумлением. Все девять улиц были вымощены плотно утрамбованными камнями и походили на каменные русла рек в сухой сезон. Мы с Нимуэ сбивали о камни ноги, будто неподкованные лошади. Здания выглядели так же странно, как и улицы. Наши усадьбы и дома строились из дерева, соломы, тростника и известки, а римские жилища под надежными крышами плотно лепились одно к другому и сложены были из странных узких кирпичей, которые, правда, за долгие годы осыпались, и между домами зияли щели. Окруженный стеной, город стоял у самой переправы через Северн, на границе между двумя королевствами и потому был знаменитым торговым центром. Во дворах работали гончары, над столами, прямо на виду у всех, сгибались златокузнецы, на скотобойном дворе за рынком мычали телята, крестьяне продавали масло, орехи, кожу, копченую рыбу, мед, крашеные ткани. Но особенно меня поразили солдаты короля Тевдрика. Нимуэ сказала, что они то ли римляне, то ли бритты, выученные на римский манер. Все как один с коротко остриженными бородами, в крепких кожаных башмаках, шерстяных рейтузах под короткими кожаными юбками, красно-коричневых плащах и кожаных шлемах с гребнем на макушке, а иногда и с пучком крашеных перьев. У старших по званию поблескивали нашитые на юбки бронзовые пластины, при каждом шаге звеневшие, как коровьи колокольцы. Вооружены солдаты были короткими мечами с широкими лезвиями, длинными копьями и деревянными щитами, обтянутыми кожей, — с непременным символом Тевдрика — быком. Поначалу эти одинаковые солдаты с одинаковыми копьями и мечами, шагавшие ровными рядами в ногу, смешили меня, но после я привык.

В центре города, где на широкой площади встречались четыре улицы, шедшие от четырех ворот, меня поразило грандиозное сооружение. Даже Нимуэ открыла рот, потому что, безусловно, ни один из живущих не мог бы построить такого высокого, такого белого и с такими странными углами дома. Между коньком высокой крыши, поддерживаемой колоннами, образовалось треугольное каменное пространство с фантастической каменной картиной: каменные мужчины в каменных шлемах повергали своих врагов, лошади с парящими каменными гривами топтали их копытами. От морозов некоторые куски картины потрескались, раскололись и обвалились, но все это, несмотря ни на что, было для меня необыкновенным чудом, хотя Нимуэ, поглядев на каменную красоту, с отвращением плюнула.

— Римляне пытались быть богами, — сказала она, — вот почему боги покорили их. Совет не должен был собираться здесь.

И все же судьба королевства Утера решалась здесь, в Глевуме, и Нимуэ не могла изменить этого. К тому времени, когда мы добрались до города, верховный король уже прибыл и разместился в другом высоком доме напротив удивительного здания с колоннами. Он выделил для всех нас одну-единственную комнату в задней части дома, где дымили кухни и громко пререкались рабы. Солдаты нашего короля рядом с местными блестящими людьми выглядели толпой длинноволосых, бородатых бродяг в обтрепанных плащах, с длинными мечами, толстыми древками копий и круглыми щитами, на которых был грубо намалеван символ Утера — дракон, не идущий в сравнение с аккуратно нарисованными быками Тевдрика.

В честь приезда верховного короля за стенами города была устроена ненастоящая битва между Овейном, Защитником Утера, и двумя лучшими людьми короля Тевдрика. Летнее солнце играло на длинном мече непобедимого героя Думнонии, громадного человека с татуированными руками, голой волосатой грудью, спутанными волосами и щетинистой бородой, в которой поблескивали воинские кольца, выкованные из оружия поверженных врагов. Оба героя Гвента нападали на него с такой яростью, будто битва была настоящей, а не притворной. Звон мечей долетал, должно быть, до дальнего Повиса, а толпа, собравшаяся со всей округи, ревела, как стая диких зверей, побуждая сражающихся на кровавую резню. Видя такую страсть, Тевдрик швырнул на землю свой посох, чтобы закончить битву.

— Помните, мы друзья! — сказал он, и Утер, как и подобает верховному королю, важно кивнул.

Утера принесли сюда на носилках, и он, завернутый в широкий шерстяной плащ, сидел на троне отекший и больной. Тело его вспухло от жидкости, лицо пожелтело. Утер выглядел вялым и тяжело, трудно дышал. Король Тевдрик, одетый, как римлянин, в белую тогу (дед его и в самом деле был римлянином), выглядел совсем юным, хотя печальный, мудрый взгляд делал молодого короля гораздо старше. Безбородый, с коротко остриженными волосами, высокий, худой и изящный в движениях, он сидел подле своей жены — королевы Энид, волосы которой были заплетены в странную спираль и столь ненадежно, что двигалась она осторожно и неуклюже, как новорожденный жеребенок. Лицо королевы, густо намазанное белой краской, выражало безучастность и растерянную скуку. Ее сын Мэуриг, наследник Гвента, суетливый мальчишка лет десяти, сидел у ног матери и ковырял в носу, за что получал подзатыльники от отца.

После боя соревновались арфисты и барды. Цинитр, бард Гвента, пел о великой истории победы Утера над саксами в Кар Идерне. Верховный король улыбался и кивал. Цинитр декламировал стихи о победе Овейна над тысячами саксов и женским голоском изображал мольбы саксов о пощаде, бегая по полю и трусливо припадая к земле, будто прячась. Толпа ревела и хохотала. Мне даже показалось, что я воочию вижу ненавистных саксов, слышу хлопанье крыльев воронов, прилетевших поесть их плоти. Вдруг бард выпрямился во весь рост и распростерся перед троном Утера.

Верховный король порылся в складках своего плаща и, вытащив торквес из желтого золота, кинул его Цинитру. После бардов, когда солнце уже садилось за темную линию западных холмов, процессия девушек поднесла цветы королеве Энид. Девушки, державшие цветы для дамы Утера, стояли в растерянности, и тогда верховный король указал на Моргану, перед которой и положили ирисы и орхидеи.

— Она похожа на печеное яблоко, украшенное петрушкой, — прошипела Нимуэ мне в левое ухо.

Вечером, накануне Высокого совета, в большом зале огромного дома, в самом центре города была христианская служба. Тевдрик, бывший восторженным христианином, и его люди столпились в зале, где после дождя пахло мокрой шерстью, потом и сырыми дровами. Мы с Нимуэ облюбовали пустой пьедестал, на остальных высились статуи. Я поначалу больше глядел не на христианское действо, а с интересом озирал громадный зал, который даже воробьям, угнездившимся под изогнутым потолком, казался, наверное, не римским домом, а целым большим миром. На приземистых кирпичных колоннах, покрытых когда-то белой известкой, еще сохранились остатки картин, на которых я разглядел красный контур бегущего оленя, морское чудовище с рогами и двух женщин, державших чашу.

Утера в зале не было, но епископ Бедвин помогал в церемонии.

— А что такое епископ? — спросил я у Нимуэ.

— Что-то вроде друида, — сказала она и добавила со смешком: — Только они ничего не знают.

Тут было много мужчин, входивших, выходивших, раскачивавшихся вокруг огня в дальнем конце зала.

— У них нет жриц? — снова спросил я.

— В их религии, — презрительно проговорила Нимуэ, — женщины должны подчиняться мужчинам.

Она сплюнула, и несколько стоявших рядом воинов неодобрительно покосились в нашу сторону. Нимуэ даже не шелохнулась. Она сидела, завернувшись в черный плащ и сцепив руки на коленях, подтянутых близко к груди. По ее худому лицу скользили огненные тени, а глаза блестели. Моргана нам запретила посещать христианские церемонии, но Нимуэ больше не подчинялась Моргане.

Странные жрецы произносили нараспев слова на греческом языке, который ничего не значил для нас. Они кланялись, и вся толпа вслед за ними ныряла вниз, и сотни мечей в ножнах со звоном клацали о кафельный пол. Некоторые женщины, стоявшие за хрупкой белолицей королевой Энид, начали визжать и дрожать в экстазе, а священники продолжали петь. На столе лежал простой крест, которому они кланялись и на который Нимуэ посылала знаки зла, бормоча при этом защитное заклинание. Однако вскоре мы заскучали, и я захотел улизнуть, чтобы занять хорошие места на пиру, который будет дан после церемонии в доме Утера. Но тут к толпе обратился с речью молодой священник Сэнсам, и это была моя первая встреча с будущим святым.

Тогда Сэнсам был очень юным, гораздо моложе епископов, но уже считался надеждой христианского мира. Он стоял — худой, невысокий, с острым бритым подбородком и покатым лбом, над которым, словно колючая изгородь, торчали вокруг гладко выстриженной тонзуры жесткие черные волосы, пучками высовываясь из-за оттопыренных ушей.

— Вылитый Лугтигерн, — хихикнула Нимуэ.

Я рассмеялся, потому что Лугтигерн — это Мышиный Король из детской сказки, существо хвастливое, но трусливо улепетывающее при виде кошки. И все же этот Мышиный Король умел говорить. Никогда до этого я не слышал святое Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, и теперь еще вздрагиваю, вспоминая, как дурно воспринял ту первую проповедь. Сэнсам стоял на столе, чтобы его могли видеть все, и я с нетерпением ждал, когда, увлекшись, он подойдет к самому краю и грохнется.

Священник вознес благодарность Богу за присутствие великих королей и могущественных принцев, пришедших послушать Евангелие, а потом сразу же начал проповедь, которая, как я осознал много позже, была самой настоящей ересью.

Остров Британия, говорил Сэнсам, любим Господом. Он опоясан благословенным морем, охраняющим нашу землю от других земель, чумы, ересей и врагов. И все же в последнее время на остров совершают набеги чужестранцы, и поля наши, амбары и деревни истреблены. Язычники-саксы захватывают земли наших предков, оскверняют могилы наших отцов, насилуют наших жен и убивают наших детей. Отчего же Бог поворачивается спиной к своим возлюбленным чадам? Потому, гремел Сэнсам, что эти дети отказываются слышать Его святое послание, они до сих пор поклоняются дереву и камню, могилы их омыты жертвенной кровью. Да, в Британии осталось всего лишь несколько друидов, но в каждой долине, в каждой усадьбе есть люди, которые подобно друидам приносят в жертву мертвым камням живых существ, морочат людей заклинаниями и амулетами. До тех пор, пока христиане, тут Сэнсам нахмурился, будут идти со своими болезнями к языческим ведьмам и толкователям снов, Бог будет проклинать Британию, отдавая ее насильникам и убийцам-саксам. Он умолк, переводя дыхание, а я незаметно дотронулся до своего торквеса, потому что знал: громоподобная речь Мышиного Короля обращена и на моего хозяина Мерлина, и на мою подругу Нимуэ. Мы согрешили! И, словно услышав мои мысли, Сэнсам внезапно раскинул руки и закричал, раскачиваясь на краю стола. Короли Британии, заходился он, должны любить Христа и Его благословенную Мать. Когда вся британская раса соединится в Боге, тогда и Бог объединит Британию. И возопила толпа, требуя смерти друидов и моля Бога о снисхождении. Мне стало страшно.

— Пошли, — прошептала Нимуэ, — с меня достаточно. Мы соскользнули с пьедестала и протиснулись сквозь толпу, заполнявшую вестибюль. Едва поспевая за Нимуэ, я опасливо прикрывал воротом плаща свой торквес. Вся площадь была залита бушующим пламенем факелов. Накрапывал мелкий дождичек. Застыли неподвижно стражи Тевдрика. Нимуэ остановилась в самом центре площади и вдруг начала смеяться. Смех ее, поначалу тихий, заклокотал в горле яростью, потом перешел в дикий вой, вознесшийся над крышами Глевума, и превратился в пронзительный визг, словно предсмертный крик загнанного в угол зверя. Ни один солдат не шевельнулся. Некоторые христиане гневно глядели на нас, но никто не вмешался. Даже христиане узнавали того, кто отмечен богами, и не осмеливались поднять руку на Нимуэ.

Она умолкла так же неожиданно и опустилась на камни. Крошечная сжавшаяся фигурка под черным плащом.

— О малыш, — пролепетала она слабым голосом, — о мой маленький.

Но меня, должен сознаться, больше занимал запах жарящейся свинины, что шел от дома Утера. Нимуэ протянула руку, и я поднял ее на ноги.

— Мы должны бороться, — тихо сказала она, — иначе боги покинут нас, а те дураки, Мышиный Король и его последователи, превратят нас в скотов. Но их так много, а нас так мало.

Я не знал, что ответить. Хоть я и был найденыш Мерлина и дитя Бела, умения управляться с миром духов у меня не было.

— Бел нам поможет. Ведь он любит нас? — с надеждой спросил я.

— Любит? — Она отдернула руку. — Боги не обязаны любить нас! И что ты знаешь о любви, Дерфель, сын сакса?

— Я знаю, что люблю тебя!

Я выпалил эти слова и вспыхнул.

— Знаю, — улыбнулась Нимуэ. — А теперь идем, нас ждет пир.

Сейчас, когда на исходе жизни в монастыре на холмах Повиса я пишу все это, Нимуэ встает перед моим взором не той, какой она стала потом, а полной огня, быстрой и смелой. Я обрел Христа, но потерял то, что потеряли все мы. А мы потеряли все.

Пир был прекрасным.

* * *

Высокий совет начался поздним утром в большом зале, освещенном факелами. Лучи весеннего солнца не могли проникнуть в маленькие, высоко расположенные окошки, которые скорее походили на отверстия для выхода дыма.

Утер, верховный король, восседал на возвышении. Тевдрик Гвентский, хозяин Совета, сидел ниже Утера, по обеим сторонам его трона, на стульях, укрытых попонами, расселись дюжина королей и принцев, плативших дань Утеру или Тевдрику. Подле них находились щиты с эмблемами собственных королевств. Принц Кадви из Иски был тут, и король Мелиас из Белга, и принц Герайнт, Хозяин Камней, а Кернов, дикое королевство на далеком западном мысу Британии, прислало своего наследного принца Тристана, который сидел в отдалении, завернувшись в волчий мех.

Было время, когда у королевского помоста стояли тридцать три щита, но сейчас одни племена Британии воевали друг с другом, другие погибли в Ллогре от клинков саксов. Не появились на Совете посланцы Повиса и Силурии, враждебных к Думнонии и Гвенту.

Перед королями, прямо на полу, подстелив одеяла, сидели судьи и советники. За ними стояли вооруженные воины, некоторые с охотничьими собаками. Я жался к ним. Бронзовый торквес с головой Цернунн служил мне пропуском в Совет.

Здесь же были, вопреки недовольному ворчанию мужчин, две, только две женщины. Перед Утером разместилась Моргана. Нимуэ, невозмутимо прошедшая сквозь толпу стоящих и сидящих мужчин, уверенно села рядом с ней, но Моргана сделала вид, что не замечает своей молодой соперницы.

Высокий совет начался, как и принято, с молитвы. Будь здесь Мерлин, он бы призвал богов. Но епископ Конрад Гвентский вознес молитву христианскому Богу. Сэнсам, сидевший в рядах советников Гвента, кинул свирепый взгляд на женщин, даже не склонивших головы во время молитвы. Он знал, что они посланницы Мерлина.

После молитвы шаг вперед сделал Защитник Думнонии, звероподобный Овейн, победивший два дня назад пару лучших людей Тевдрика. Выхватив меч и передернув могучими плечами под плащом из волчьей шкуры, он прорычал:

— Кто-нибудь оспаривает право Утера на высокий трон? К его огорчению, никто не откликнулся. Тогда, вложив меч в ножны, Овейн грузно опустился на пол.

Новости Британии от имени верховного короля сообщил епископ Бедвин. Угроза саксов с востока Думнонии уменьшилась, но досталось это очень высокой ценой. Принц Мордред в час победы был убит. Имени Артура епископ не упомянул, хотя именно Артур вырвал почти упущенную Мордредом победу. Саксы, пришедшие с земель племени катувеллаунов, согласились платить дань золотом, пшеницей, быками.

— Будем молить Господа, — вмешался король Тевдрик, — чтобы саксы и вовсе были изгнаны с этих земель!

В ответ на его слова воины ударили копьями о мозаичный пол. Собаки завыли.

— На севере Думнонии, — спокойно продолжал Бедвин, — благоденственный мир благодаря многомудрому договору о дружбе между великим верховным королем и благородным королем Тевдриком. На западе, — Бедвин с улыбкой обернулся к молодому принцу из Кернова Тристану, — тоже мир. Впрочем, мы понимаем, что Марка, короля Кернова, сейчас занимает его последняя жена, — поспешно добавил Бедвин, вызвав в толпе смешки.

— Какая это жена? Четвертая или пятая? — насупился Утер.

— Думаю, мой отец и сам сбился со счета, великий повелитель, — смущенно пробормотал Тристан, и зал взорвался от хохота.

Следующим говорил военачальник Тевдрика, старый Агрикола. Этот стриженый воин с чисто выбритым, испещренным шрамами суровым лицом, в короткой алой тунике и серебряных латах славился не только своим римским именем, но и верностью римским обычаям. Агрикола предупредил, что у саксов появился новый военачальник по имени Элла. Мы даже не представляли себе, как часто это имя будет преследовать нас.

— Бритты, Горфиддид Повисский и Гундлеус Силурский, собираются напасть на нас.

Тут Агрикола показал на два пустующих стула и заявил, что придется, наверное, идти войной на этих северных соседей, если не будет с ними мира. Утер кивнул, давая согласие.

— Также я слышал, — продолжал Агрикола, — что западным границам Повиса и Силурии грозят ирландские захватчики.

— О Силурии буду говорить я, и больше никто!

Все головы повернулись к двери, откуда донесся этот звучный, уверенный голос. В зал вошел силурский король Гундлеус. Он нисколько не был смущен и держался героем, хотя его воины совершали набеги на землю Тевдрика и не давали покоя стране Утера, угрожая со стороны моря Северн. За спиной Гундлеуса шаркал сгорбленный друид Танабурс, и сухие свинячьи хвостики, вплетенные в его длинные волосы, сухо постукивали. Я весь сжался и постарался спрятаться, вспомнив о яме смерти.

За Танабурсом вышагивала свита Гундлеуса с длинными, вложенными в ножны мечами, тела их были туго обернуты алой материей. Эти высокие длиннобородые воины с заплетенными в косички волосами и кончиками усов потеснили остальных стражей и стали плечом к плечу, будто пришли не на Высокий совет, а вклинились в стан врагов. Танабурс, подобрав свой грязно-серый плащ, вышитый полумесяцами и бегущими зайцами, втиснулся между советниками.

— Подойди, Гундлеус ап Мейлир, король Силурии, — приказал Утер.

Поднявшись на помост, Гундлеус поцеловал протянутую руку верховного короля, поставил подле других щитов свой с гербом — маской лисицы, и сел, весело и вызывающе оглядывая зал, приветливо кивая, улыбаясь, бросая короткие слова приветствия. На самом деле все, к кому он обращался, были здесь его врагами. Заметив двух женщин, Гундлеус удивленно поднял брови, и мне показалось даже, что в глазах его мелькнула угроза, когда он смотрел на Нимуэ. В ответ на просьбу Тевдрика поведать о делах его королевства Гундлеус улыбнулся и сказал, что в Силурии все спокойно.

Всех дел этого дня не перечислить. Споры были длинными, разбирательства запутанными, но постепенно разногласия улеглись, вспыхнувшие ссоры были погашены, и все разрешилось миром. Советом руководил Тевдрик, но он каждый раз кидал взгляд на Утера, ожидая его решения, ловя его чуть заметный жест.

Утер, которому при каждом приступе кашля раб подносил сделанный Морганой из копыта жеребенка и меда напиток, сохранял остатки сил для самого важного дела этого дня, которое должно было начаться после заката. Наконец сумерки сгустились. По крыше застучал сильный дождь, и струи воды, проникая сквозь прорехи кровли, потекли по сырым, грубо отесанным каменным стенам. Стало холодно. Слуги Тевдрика внесли в зал горящие факелы. Железная корзина, полная пылающих дров, не могла дать много тепла, и жаровню эту переместили поближе к ногам Утера. Едкий дым крутился под потолком, ища выход наружу.

Наконец Утер с трудом встал, опираясь на огромное кабанье копье. Дым струился вокруг него, размывая очертания грузной фигуры, и казалось, что это душа его, ставшая уже тенью, уплывает в Иной мир.

— Я стар, — сказал Утер, — и не проживу долго. А если падет от руки саксов Думнония, падет и вся Британия. Саксы разделят ее земли, а разделенные земли выжить не смогут. — Он устало замолчал. Потом снова поднял голову и заговорил твердым голосом: — Саксы не должны достигнуть моря Северн! Иначе они отделят Думнонию от Гвента. Мужчины Гвента самые великие наши воины, — Утер кивнул в знак уважения Агриколе, — но Гвент живет на хлебе Думнонии, и потому, если не выживет Думнония, Британия будет потеряна. Когда я умру, всем королевством должен править мой внук Мордред!

Сверкнув глазами, он стукнул копьем по платформе.

Все поняли, что королевство не уйдет из рода Утера. Оставалось решить, кто будет править, пока ребенок-калека не станет взрослым. Начался спор. Претендентов на руку Норвенны было много. Предлагали и Мэурига ап Тевдрик, наследного принца Гвента, и Кунегласа, наследного принца Повиса, и принца Кернова Тристана, и даже принца Мериадока, властителя наполовину завоеванного саксами королевства Стронг Гор. Но разве мог человек, не удержавший свои земли, сохранить другое государство?

Гундлеус? Все обернулись к нему, ожидая услышать это имя. Но тут Агрикола назвал того, кого почти каждый в зале втайне желал видеть на троне Думнонии.

— Артур, — сказал Агрикола. — Я предлагаю Артура.

И радостным стуком древков копий по полу откликнулись воины Думнонии, познавшие в битвах цену Артура. Но Утер Пендрагон, верховный король Британии, опустил свое копье. Наступила мгновенная тишина.

— Артур ап Неб, — сказал Утер.

Вздох испуганного удивления прошелестел по залу, потому что Неб означало «ничей». Утер отказывал Артуру в своем отцовстве, а если в нем нет королевской крови, то и не может он жениться на Норвенне.

Опять встал епископ Бедвин.

— Гундлеус Силурский, — мягко сказал он, — заключил мир с верховным королем, и теперь Утер был бы доволен, если бы Гундлеус женился на Норвенне и стал защитником королевства Мордреда. А следующим утром Гундлеус обещал публично креститься в реке Северн.

Присутствующие христиане закричали: «Аллилуйя!» А злобный старец друид Танабурс, за которым я внимательно наблюдал, даже не шелохнулся при известии о том, что его хозяин публично отрекается от своей религии.

Однако Утер не был таким глупцом, чтобы до конца поверить прежнему врагу, и постарался защитить будущее своего внука.

— Пока Мордред не достигнет того возраста, когда сможет поднять меч, — провозгласил Утер, — он будет иметь трех защитников, отвечающих за жизнь мальчика своей собственной жизнью.

Король Тевдрик Гвентский был объявлен одним из них, вторым назван Овейн, и Мерлин, правитель Авалона, стал третьим.

Мерлин. Люди ждали этого имени, как жаждали имени Артура. Но Мерлина уже много месяцев не видели в Думнонии. Может, он мертв? И тогда Утер в первый раз посмотрел на Моргану. Здесь она была не дочерью Утера, хоть и незаконной, а доверенной жрицей Мерлина. И потому после того, как Тевдрик и Овейн поклялись смертной клятвой, эта одноглазая, изувеченная женщина должна была принять на себя высокую ответственность. Она этого не сделала. Ответ ее был неясным:

— Моему господину Мерлину оказана честь таким предложением, верховный король.

И тут Нимуэ закричала так жутко и так внезапно, что воины вздрогнули, а шерсть на загривках собак встала дыбом. Пронесшимся вихрем закрутило дым, и он потянулся в прорехи крыши, откуда струйками сочился дождь и стучал по мозаичному полу. Глухой шум ночной бури разразился резким ударом грома.

Христиане перекрестились. Даже они не сомневались, что это Таранис, бог грома, явился на Высокий совет по зову маленькой девочки, одетой, несмотря на холод, лишь в легкое белое платье, перетянутое ремешком рабыни.

Все замерли. Здесь больше не было ни королей, ни воинов, ни священников, ни старых мудрых людей, а только испуганная толпа, в благоговейном страхе взиравшая на юную девушку. Вынув заколку из волос, рассыпавшихся черной волной по ее худенькой белой спине, Нимуэ двинулась к ораторскому месту рядом с жаровней. И каждый мог видеть ее лицо — маску ужаса. Глаза ее были белыми, язык вывалился из искривленного рта. Она вертелась, словно ввинчиваясь в расступавшуюся толпу, и казалось, вот-вот упадет в бурлящее пламя жаровни. Но Нимуэ завизжала и рухнула на мозаичный пол, потом ловко, будто зверек, встала на четвереньки и поползла между щитами. Вдруг перед щитом Гундлеуса она взвилась змеей и плюнула, угодив прямо в герб — ощерившуюся лисью морду.

Разгневанного Гундлеуса жестом остановил Тевдрик. А Нимуэ задрожала, глаза ее с вывороченными белками снова закатились, из горла вырвался пронзительный визг. И почти тут же она обмякла, мы снова увидели ее карие зрачки. Девушка замерла, будто одеревенела, и это значило, что боги говорят с ней, а через нее — с нами.

— Мерлин жив? — тихо спросил Тевдрик.

— Жив.

Нимуэ отвечала королю, как простому смертному, потому что сейчас она была с богами.

— Где он?

— Ушел искать Знание Британии.

— Что есть Знание Британии? — спросил верховный король.

Нимуэ отвечала идущим изнутри поющим голосом:

— Знание Британии — закон наших предков, дары богов. Мерлин соберет Тринадцать Частей Тринадцати Сокровищ, и они дадут силу связать воедино эту землю. — Нимуэ смотрела прямо в маленькие злые глаза Сэнсама. — И если повелителю Мерлину не удастся сделать это, — она повернулась к верховному королю, — мы все умрем.

Сэнсам и христиане возроптали, но христианский король Тевдрик мановением руки утихомирил их.

— Это слова Мерлина? — недоверчиво спросил он. Нимуэ пожала плечами. Утер склонил вперед свое тяжелое тело. Он знал, что этот ребенок не может говорить от себя.

— Спроси Мерлина, станет ли он давать клятву? Спроси, станет ли он охранять моего внука?

Нимуэ помедлила, будто собиралась скрыть больше, чем сказать.

— Мерлин обещает, мой повелитель, — наконец произнесла она. — Он дает смертную клятву защищать твоего внука.

Вдруг закопошилась Моргана. Она нависла над Нимуэ. Свет факелов скользил по ее золотому шлему.

— Пока! — выкрикнула она, покачиваясь, будто и с ней говорят боги. — Пока Артур будет делить с ним эту клятву. Артур и его люди должны быть защитниками твоего внука. Так говорит Мерлин.

Слова жрицы, привыкшей быть оракулом, заставили Гундлеуса вскочить с места.

— Нет! — закричал он.

Но в этот момент Тевдрик сошел с помоста и встал рядом с Морганой. И всем стало ясно, что королю Тевдрику Гвентскому сегодня важнее старые боги, чем его христианский Бог.

— Артур ап Неб и его воины, — сказал Тевдрик, — будут лучшей защитой, чем любая клятва.

Утер все еще колебался. Три — счастливое число, и добавление четвертого могло навлечь недовольство богов. Но Тевдрик в угоду Утеру отверг притязания Артура на руку Норвенны, и теперь надо было вернуть долг.

— Пусть Артур даст клятву, — согласился Утер, и только боги знали, как трудно было ему принять человека, которого он считал виновником гибели своего любимого сына.

Зал одобрительно загудел. Молчал один Гундлеус Силурский.

Так закончился Великий совет, и Артур, ничей сын, был выбран одним из клятвенных защитников Мордреда.

Глава 4

Через две недели после Высокого совета в христианском храме Абона Норвенна и Гундлеус поженились. В тот же самый вечер Норвенна вернулась в Инис Видрин. Никто из нас, живущих там, на церемонию не пошел, хотя принцессу сопровождал целый отряд монахов. Вернулась она к нам уже как королева Норвенна Силурская, но высокая честь эта не добавила ей служанок и не увеличила охраны.

Наша жизнь на Торе почти не изменилась от того, что среди нас была королева. Мы резали солому, стригли овец, замачивали лен в прудах. Все женщины, кроме королевы, Морганы и Нимуэ, сидели за веретенами и прялками. Друидан кастрировал свиней. Пеллинор командовал воображаемыми армиями, а управляющий Хьюэл строгал длинные палочки, чтобы считать летний оброк. Мерлин так и не вернулся и не прислал о себе никаких вестей. Утер оставался в своем дворце в Дурноварии, а его наследник Мордред рос под опекой Морганы и Гвендолен.

Артур оставался в Арморике, выполняя свои обязательства перед Баном, королем Беноика.

Никто из Инис Видрина никогда не переплывал моря, не бывал в этом королевстве, и потому оно было для нас тайной. Король Беноика и его жена, королева Элейна, по слухам, создали удивительное государство, где правосудие вершилось быстро и справедливо и где самый бедный человек был накормлен в зимнее голодное время из королевских складов. Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой, хотя впоследствии, посетив островную крепость Инис Требс, столицу Беноика, я обнаружил, что восторженные рассказы путешественников вовсе не были преувеличением.

Артур со своими воинами помогал Бану держать врага далеко от стен города, и потому король не желал отпускать его в Британию. Или, может быть, Артур и сам не желал появляться в Думнонии, пока Утер был жив.

В Думнонии то лето было блаженным. Сжатые рожь и ячмень стеганым одеялом укутывали поля между болотами Авалона и Кар Кадарном. В восточных садах ветки яблонь ломились от плодов. Угорь и щука жирели в заливах. Не было ни чумы, ни волков, и саксы появлялись чрезвычайно редко. Даже соседний Повис был спокойным. Все говорили, что Артур просто умрет от скуки, если приведет своих славных всадников в Думнонию.

И все же этим летом, этим спокойным летом случилось самое страшное. Утер, верховный король и пендрагон Британии, умер. Мы знали, что он болен, что приготовился к смерти, и все же надеялись, что этот момент никогда не настанет. Утер был королем бесконечно долго, при нем Думнония расцвела, и все рухнуло разом, когда перед самым сбором урожая он умер. Бедвин предпочел бы устроить верховному королю христианские похороны, но остальная часть Совета воспротивилась такому кощунству. Разбухшее тело Утера предали огню на вершине Кар Маэса. Его меч расплавили и струйкой вылили в озеро, чтобы Гофаннон, бог-кузнец Потустороннего мира, смог выковать новый меч для возрожденной души Утера.

Епископ Бедвин послал своих самых быстрых вестников на юг Арморики, чтобы призвать Артура, а медленных посланцев отправил на север, в Силурию, — рассказать Гундлеусу, что королевство его приемного сына нуждается в защитнике, и напомнить о данной Утеру клятве.

Костер Утера горел три ночи. И только после этого пламени позволили угаснуть. Но огненные языки еще долго лизали пепелище, потому что с Западного моря налетела мощная буря и ветер раздувал и раздувал костер. Густые облака заволокли небо. Молнии боронили землю, и сильные струи дождя косили едва возросшие колосья. Все мы в Инис Видрине попрятались в хижины и со страхом слушали рычание грома и барабанную дробь дождя по тростниковым крышам.

Невзирая на ураганный ветер, бурю и ливень, в знак того, что Мордред стал теперь королем Думнонии, над его домом водрузили знамя королевства с драконом, вышитым красной шерстью по белому полотну. Квадратное знамя это было растянуто на ивовых прутьях и прикреплено к длинной палке из вяза. На самом деле Мордред не был еще настоящим королем и не мог стать им, пока его не отвезут в Кар Кадарн, а там мечом и приветственными криками не коронуют над королевским камнем.

Первые дурные вести пришли с севера. Горфиддид Повисский, прослышав о смерти верховного короля, послал своих копьеносцев напасть на Гвент. Люди Повиса жгли, грабили и захватывали пленников в сердце земли Тевдрика. Агрикола по мере сил отражал атаки, но в союз с Горфиддидом вступили саксы и тоже привели свои военные отряды в Гвент. Овейн, который должен был сопровождать Норвенну и младенца на юг, в Дурноварию, вместо этого повел своих воинов на север помогать королю Тевдрику. А Лигессак, бывший начальник стражи Мордреда, настоял, чтобы Норвенна осталась на Торе, в защищенном земляным валом Инис Видрине.

Гундлеус Силурский заявил, что берет сторону Тевдрика и придет на юг, чтобы защитить свою молодую жену и королевского сына. Мы ждали. День и ночь люди следили за дальними холмами, не зная, чьи сигнальные огни они увидят — спасителей или врагов? Норвенна, хотя и вынуждена была оставаться на языческом Торе, казалась спокойной и веселой: ее сын — король, и пока ему ничего не угрожает. Рыжеволосый малыш Мордред был мрачным, упрямым ребенком, но в те тихие летние дни тоже выглядел довольным и счастливым. Он ползал голышом на солнце, и все могли видеть, как искалечена его левая ступня, напоминавшая сжатый кулак. Но в остальном он был сильным и здоровым, взращиваемый на молоке кормилицы Раллы и любви своей матери.

Пришли известия, что Гундлеус Силурский уже на пути к нам и готов забрать свою молодую жену и ее драгоценного сына. Настало время, будто бы сказал Гундлеус, провозгласить Мордред а королем в Кар Кадарне.

— Скажи Бедвину, — приказала гонцу обрадованная Норвенна, — что мы провозгласим Мордреда до сбора урожая. И пусть Бог ускорит бег твоего коня.

Она властно запретила Моргане и Нимуэ ехать в Кар Кадарн, потому что, заявила королева, Думнония будет христианским королевством и языческих ведьм станут теперь держать вдали от трона и ее властительного сына. Обе женщины восприняли запрет на удивление спокойно. Моргана просто пожала плечами. Но этим же вечером на закате она принесла в комнату Мерлина бронзовый котел и там уединилась вместе с Нимуэ. Они не любили друг друга и все же теперь заперлись вместе. Я подозревал, что только дело страшной важности могло быть причиной такого примирения. А Норвенна была безмятежно счастливой. Мы никогда не видели ее столь радостной, эту христианку в сердце языческого дома Мерлина.

Но явились Моргана и Нимуэ. Они с надлежащей скромностью преклонили колена перед сидящей Норвенной. Потом Моргана заявила, что гонец Гундлеуса лгал. Она и Нимуэ, сказала Моргана, заглядывали в котел и видели правду, отраженную в водяном зеркале. Победы на севере не было, и все должны быть готовы покинуть Тор, как только начнет светать, — надо искать спасения на юге, в глубине Думнонии. Норвенна молча слушала мрачное пророчество и вдруг начала плакать, бурные слезы неожиданно вызвали взрыв гнева.

— Ты просто уродливая, изувеченная ведьма! — завопила она на Моргану. — Хочешь, чтобы твой брат-бастард, безродный Артур, был королем! Не будет этого! Мой ребенок — король!

— Высокородная леди... — попыталась вмешаться Нимуэ.

— Ты — никто! — дико вскричала Норвенна. — Уходите! Обе!

Она буквально выплескивала свою ненависть на Нимуэ и Моргану, истерически стуча по столу кулаком.

На следующее утро как бы подтвердилась правота Норвенны. На северных склонах не было никаких сигнальных огней, предупреждающих об опасности. И этот день был особенно красив. Земля была отяжелена рожденными ею плодами. Холмы затуманены дремотным теплом, а небо почти безоблачно. В зарослях колючих кустарников у подножия Тора цвели маки и васильки, а в теплых воздушных потоках парили белые бабочки.

Норвенна пела утренние молитвы с приходящими монахами, а потом объявила, что уезжает с Тора и будет ждать своего мужа в кельях пилигримов в храме священного терновника.

— Я слишком долго жила среди грешников, — заявила она. И тогда-то с восточной стены раздался предупреждающий крик стражника:

— Всадники!

Норвенна побежала к забору — там уже собралась толпа, глазевшая на отряд всадников, скакавших по земляному мосту, который вел с римской дороги к зеленеющим холмам Инис Видрина. Лигессак, начальник стражи Мордреда, казалось, заранее знал, кто приближается к нашим стенам, и потому не раздумывая приказал своим людям пропустить подъезжавший отряд. Всадники пришпорили коней. Они приближались к нам под знаменем с ярко-алой мордой лисы. Это был сам Гундлеус, и Норвенна, увидев своего мужа, радостно засмеялась.

— Ты видишь? — обернулась она к Моргане. — Твой котел лгал.

Мордред, взбудораженный этой суматохой, начал плакать, и Норвенна резко приказала Ралле взять его на руки. Затем она потребовала, чтобы принесли ее лучший плащ, а на голову надели золотой обруч. Теперь, принаряженная, королева ждала своего короля перед дверьми дома Мерлина.

Лигессак открыл ворота в земляном валу Тора. Слабосильная стража Друидана кое-как выстроилась в неровную линию, а бедный безумный Пеллинор пронзительно кричал и метался в своей клетке. Нимуэ побежала к комнатам Мерлина, а я отправился за Хьюэлом, управляющим Мерлина, который спешил поприветствовать короля. Этот одноногий старик с огромным мечом на боку всматривался в приближавшихся всадников и вдруг нахмурился, увидав в их рядах друида Танабурса.

— Я думал, Гундлеус отказался от старой веры, — пробурчал он.

— А я думал, он отказался от Лэдвис! — хихикнул писец Гудован. Он кивнул в сторону силуров, карабкавшихся по крутой, узкой тропе Тора. — Видите?

Я действительно разглядел среди мужчин в кожаных доспехах женщину. Она была в мужском наряде и даже с мечом в руке, но на ветру свободно развевались ее длинные черные волосы. Гудован снова хихикнул.

— Нашей маленькой королеве придется как следует постараться, чтобы перебороть это отродье сатаны.

— Кто сатана? — наивно спросил я и тут же получил здоровенный пинок от Гудована.

Хьюэл все еще хмурился, глядя на силурских воинов, преодолевавших последние каменные ступени, и рука его сжимала рукоять меча. Вдруг, будто какая-то неведомая сила толкнула его, он подался вперед и закричал:

— Лигессак! Закрой ворота! Закрой! Сейчас же! Лигессак приложил руку к уху, будто не расслышал слова Хьюэла, и вопросительно взглянул на Норвенну.

— Это мой муж, — проговорила королева. — Муж, а не враг. Оставь ворота открытыми, — властно приказала она Лигессаку.

Тот почтительно поклонился.

Хьюэл с проклятиями, постукивая костылем, заковылял к хижине Морганы, а я остался на месте и с любопытством глазел на эти залитые солнцем ворота. Хьюэл исчез в хижине Морганы, а оттуда выбежала Себила с завернутым в золотое покрывало Мордредом на руках и встала рядом с Норвенной. Молодая королева была озадачена тем, что ребенка держит сакская рабыня, а не Ралла, но времени выспрашивать у нее не было. Король уже находился рядом.

Гундлеус, взбиравшийся на крутой Тор в тяжелых военных доспехах, вспотел и слегка задыхался. На нем была кожаная нагрудная пластина, подбитые мягкой материей брюки, высокие башмаки, железный шлем, увенчанный лисьим хвостом, и плотный красный плащ с закинутой на плечи длинной полой. Щит его с гербом-лисицей висел на левом боку, меч был у правого бедра, а в руке сверкало наконечником тяжелое боевое копье. Норвенна подняла полные руки, чтобы встретить и обнять своего повелителя, и Гундлеус шагнул вперед.

— Я вручаю тебе мой меч, дорогая королева, — сказал он звенящим голосом, и лицо Норвенны озарилось улыбкой.

Гундлеус отшвырнул копье и вытащил меч, но вместо того, чтобы протянуть его Норвенне рукоятью, направил острие к ее лицу.

— Я радуюсь твоему возвращению, мой дорогой повелитель, — произнесла она обязательное приветствие и опустилась перед ним на колени, как того требовал обычай.

— Поцелуй меч, который будет защищать королевство твоего сына, — приказал Гундлеус.

Норвенна подалась вперед, чтобы дотронуться губами до сверкающей стали, как вдруг Гундлеус с силой вонзил ей в горло острие клинка. Он смеялся, убивая свою молодую жену, смеялся, когда широкое лезвие мягко вошло в ее горло, и продолжал смеяться, когда ее окровавленное тело корчилось на земле. Кровь сочилась с лезвия меча, кровь окропила траву, кровь проступила на голубом плаще королевы.

Себила, державшая на руках ребенка, уронила его и с криками умчалась прочь. Мордред заплакал, но меч Гундлеуса мгновенно вонзился в крохотное тельце, и золотая ткань окрасилась алым цветом.

Всадники Гундлеуса с копьями наперевес рассыпались по городу, и Лигессак неожиданно для всех присоединился к силурам и помогал копьеносцам убивать своих соотечественников. Силурские солдаты сделали кровавую работу быстро и ловко. Стражники Мордреда и несчастные воины Друидана были перебиты. Впервые в жизни я видел людей, умиравших на копьях, и слышал ужасные крики несчастных, чьи души отлетали в Потусторонний мир.

Норвенна и Мордред были мертвы. Враги устремились к башне Мерлина. Моргана, подскакивая, бежала в сторону морских ворот. Толпа женщин, детей и рабов устремилась следом за Морганой. Ралла, Себила и те из уродцев Друидана, что сумели увернуться от разящих мечей силуров, рассыпались по Тору. Пеллинор, голый, радостно и бессмысленно вопивший, подпрыгивал в своей клетке. Хромой Хьюэл храбро обнажил меч.

Я спрыгнул с крепостного вала и побежал к дому. Смелым я не был, но просто любил Нимуэ и хотел убедиться, что она в безопасности. Вдруг маленькая рука схватила меня и с поразительной силой потащила в укрытие за корзинами с праздничными нарядами.

— Ты не можешь помочь ей, дурень, — раздался у меня над ухом тоненький голосок Друидана. — Замри!

Гундлеус и Танабурс вошли в дом. Через распахнутые двери я видел, как король, его друид и еще трое мужчин в шлемах решительно шагали к дверям комнаты Мерлина. Танабурс ногой открыл небольшую дверцу, и они с копьеносцами исчезли внутри.

Я слышал, как смеялся Гундлеус, как силуры, раскидывая вещи, рылись в корзинах и коробах. И вдруг закричала Нимуэ. Это был дикий крик боли и тоски.

— Это отучит тебя плевать на мой щит, — послышался сквозь рыдания Нимуэ грубый голос Гундлеуса.

И новый вопль Нимуэ.

— Они ею попользовались, — хихикнул Друидан.

Только боги знали, что они сделали с Нимуэ, потому что она так никогда и не рассказала об этом. Но никаких рассказов и не требовалось. Они сделали то, что обычно творили солдаты с пленными женщинами, и оставили ее истекающей кровью и полупомешанной. А когда они обнаружили, что сокровищница Мерлина набита заплесневелой чепухой, а не золотом, ткнули головешку из костра в разоренные корзины. Из двери повалил дым. Я закутал голову полой куртки и ринулся сквозь удушающий дым в комнату Мерлина. Нимуэ лежала ничком, обхватив руками голову. Кровь заливала ее обнаженные ноги. Дым перехватывал дыхание, языки пламени плясали над коробками, пронзительно кричали кошки, со свистом хлопая крыльями, носились под потолком летучие мыши.

— Пойдем! — отчаянно вскричал я.

Нимуэ не двигалась.

Я подбежал к двери, ведущей в башню Мерлина, надеясь отыскать хоть какой-нибудь выход. Но, открыв дверь, обнаружил, что она ведет в замкнутую, без единого выхода, комнату. Мельком я успел заметить, что башня была совсем пуста, ничего, хоть отдаленно напоминающего таинственную сокровищницу. Голый земляной пол, четыре деревянные стены и дыра в кровле. Это была комната, открытая небесам, однако сквозь сгущающуюся пелену дыма я увидел на полпути к дымовому отверстию деревянную площадку, к которой вела прочная лестница. Сидя на этой площадке, Мерлин слушал шепот богов. Какое-то мгновение я смотрел на это священное место, но дым все усиливался, и это заставило меня действовать. Я бегом вернулся к Нимуэ, схватил с лежанки черный плащ и завернул в него мою подругу, словно больное животное. Вскинув на плечи узел с ее легким телом, я стал пробираться к двери. Огонь теперь ревел, и красные языки пламени жадно лизали сухое дерево стен. Из глаз моих лились слезы, легкие разрывало от дыма, повисшего в проеме двери. Я выломал кусок штукатурки, отогнул ивовый каркас, ударом ноги проделал в трухлявой стене дыру и протиснулся наружу. Свежий воздух, казалось, оживил Нимуэ. Она соскользнула с моего плеча и отняла руки от лица. Увидев, что сотворил с нею Гундлеус, я понял, почему так страшен был ее последний крик. Вместо глаза на ее лице зияла пустая впадина, заполненная кровью. Нимуэ снова закрыла рану окровавленной ладонью. Я схватил ее за свободную руку и потянул к ближайшей хижине.

Один из людей Гундлеуса увидел нас — разъяренный предводитель силурских воинов закричал, что ведьму надо взять живьем и кинуть в огонь. Началась погоня. Добежав до ближайшего пролома в частоколе, я обнаружил мертвого Хьюэла, добряка Хьюэла, он лежал рядом со сломанным костылем и с обнаженным мечом в руке. Я выхватил из его безжизненной руки меч и потащил Нимуэ вперед.

Мы домчались до крутого южного склона и съехали по скользкой траве. Нимуэ ошалела от боли, а я был вне себя от страха. Оказавшись у подножия Тора, мы, спотыкаясь, протащились мимо святого колодца, миновали сад христиан и через ольховую рощу сбежали вниз к тому месту, где рядом с рыбачьей хижиной стояла болотная лодка Хьюэла. Я толкнул Нимуэ в легкую, сделанную из связанных пучков тростника лодочку, оттолкнулся от деревянной пристани ясеневой палкой и направил лодку к расширяющемуся руслу реки. Люди Гундлеуса бежали вдоль деревянного помоста, пытаясь настичь нас, но я повернул лодку в сторону притока. Лигессак выпустил стрелу, однако мы были уже далеко, и стрела бесшумно погрузилась в темную воду. Позади нас виднелась вершина Тора — языки пламени плясали над крышами хижин, жадно пожирая соломенные кровли, черный дым курился над домом и башней Мерлина, поднимаясь в голубое небо.

Нимуэ свернулась калачиком на носу лодки, прикрывая одной рукой пустую глазницу.

— Я претерпела две Раны Мудрости, Дерфель, — прохрипела она. — Рану Тела и Рану Гордости. Осталось столкнуться с Безумием, и я стану такой же мудрой, как Мерлин.

Дикая улыбка исказила ее лицо, и мне показалось, что она уже заклята безумием.

— Мордред мертв, — сказал я, — мертвы Норвенна и Хьюэл.

Нимуэ, казалось, не слышала. По-моему, ее охватил восторг оттого, что удалось пройти две ступени на пути к мудрости.

Я повернул лодку в озеро Лиссы, огромное черное озеро на южной окраине болот. Там был Замок Эрмида, как называлось небольшое деревянное селение, усадьба вождя племени Эрмида. Его люди, надеялся я, помогут нам. Затем мы будем пробираться на юг, пока нас не скроет ночь или не встретятся друзья.

Наша тростниковая лодка скользила вдоль затененного деревьями причала Эрмида, когда я увидел других беглецов с Тора. Тут были и Моргана с Себилой, и Ралла с плачущим ребенком на руках. Была тут и Линет, ирландская девушка, которая рванулась к берегу, чтобы помочь Нимуэ. Никто не знал, что произошло с беднягой Пеллинором и Друиданом. Невдалеке столпились три плачущие служанки Норвенны, дюжина испуганных найденышей Мерлина и горстка изувеченных солдат Друидана.

— Нам нельзя оставаться здесь, — сказал я Моргане, — они ищут Нимуэ.

— Они ищут не Нимуэ, дурачок, — резко ответила Моргана. — Им нужен Мордред!

— Мордред мертв! — воскликнул я.

Моргана выхватила из рук Раллы ребенка и сдернула с него лоскут грубой коричневой материи. Я увидел ногу с изуродованной ступней.

Онемевший, я уставился на Раллу и ее мужа Гвилиддина, не понимая, как они могли позволить своему собственному сыну умереть вместо другого.

— Он король, — просто объяснил Гвилиддин, указывая на Мордреда, — а наш мальчик был просто сыном плотника.

— Но Гундлеус скоро увидит, что у младенца, которого он убил, обе ноги здоровые, — сурово проговорила Моргана. — Тогда они все кинутся нас искать. Идем на юг.

Мы вышли до полудня, углубившись в зеленые заросли. Один из охотников Эрмида вел нас узенькими тропками и тайными дорогами. Впереди шагал Гвилиддин с несколькими идиотами Друидана, от которых было бы мало пользы в случае нападения. Я, никогда не дравшийся, шел в арьергарде с заткнутым за веревочный пояс мечом Хьюэла и тяжелым силурским военным копьем в правой руке. От Замка Эрмида до Кар Кадарна было не менее четырех часов ходу, а мы шли кружным путем, плутая тайными тропами.

Моргана, которой было видимо и ведомо мировое зло, проницательно заметила, что силурский король задумал эту войну еще со времени Высокого совета и просто ждал смерти Утера, дабы кинуться в атаку в союзе с Горфиддидом. Нас всех одурачили. Но прежде, чем Гундлеус будет уверен в победе, ему надо найти нас и убить Мордреда.

Огромный лес поглотил нас. Изредка в густой листве слышалось гортанное бормотание голубя, возникал дробный стук дятла. Один раз в кустах раздался громкий треск, и мы замерли, боясь появления всадника-силура, но это был всего лишь клыкастый кабан. Нимуэ молча, не жалуясь, хромала впереди меня. Рядом со мной шла худая темноволосая девушка Линет.

— Что теперь будет с нами, Дерфель? — спросила она.

— Не знаю.

— Мерлин придет?

— Надеюсь, — сказал я. — Или явится Артур.

Мы уже вышли из лесу, когда вдруг на опушку выскочил олень.

— Ложитесь! — прошипел охотник, и все рухнули в траву. Из-за деревьев выехал вспугнувший оленя всадник. Он был так близко, что я смог разглядеть маску лисы на его круглом щите. У него были длинное копье и рог, в который он затрубил. Вдалеке послышался ответный звук рога. И наступила тишина.

Текли долгие минуты. У речки над пастбищем жужжали пчелы. Мы затаились, не отрывая глаз от стены деревьев перед опушкой и опасаясь увидеть новых всадников. Но никто не появился, и проводник прошептал, что надо ползти к речке, перейти ее вброд и добраться до зарослей на том берегу. Мы ползли долго и трудно. Особенно мучительно было Моргане с ее изуродованной левой ногой.

К середине дня мы пересекли другую, более широкую и глубокую реку, где мне было почти по грудь. Я старательно оберегал от воды свой меч. Это был прекрасный клинок, выкованный прославленными кузнецами Гвента. Рукоять была вырезана из яблони, с круглой, как шар, головкой эфеса.

Другой берег реки продолжался просторным пастбищем. Едва мы пересекли его и вошли в лес, как я услышал позади глухой стук копыт. Послав сигнал вперед, я сжал в руках меч, а тяжелое копье отдал подошедшему Гвилиддину. Он прислушался к звуку шагов и удовлетворенно кивнул сам себе.

— Их только двое, — спокойно сказал Гвилиддин. — Они спешились. Я займусь первым, а ты удерживай второго, пока я не расправлюсь со своим. Ложись! — вдруг приказал он свистящим шепотом. — Прячься!

Я припал к земле, охваченный внезапно нахлынувшим страхом. Ладони мои взмокли, правая нога дергалась, во рту пересохло, к горлу подступила тошнота. Хьюэл преподал мне уроки боя, но я никогда еще не встречался с человеком, готовым убить меня.

— Спокойствие, мальчик, спокойствие, — тихо сказал Гвилиддин. Он бился рядом с Утером, он стоял лицом к лицу с саксами, а теперь на родной земле с длинным копьем в жилистой руке, широко расставив ноги, он с полуусмешкой ждал приближения врага. — Это месть за моего ребенка, — мрачно добавил Гвилиддин. — Боги на нашей стороне.

Я съежился за кустами ежевики. Мое укромное место было безопаснее, чем почти открытое пространство под деревом, где стоял Гвилиддин. И все же я почувствовал себя выставленным напоказ, когда оба наших преследователя вынырнули из чащи всего в дюжине шагов от нас.

Это были два молодых копьеносца с кожаными нагрудными пластинами и в длинных плащах из грубой красновато-коричневой материи. Их заплетенные в косички длинные бороды падали на грудь, темные волосы были стянуты на затылке кожаными ремешками. Лицо ближайшего ко мне мужчины было испещрено боевыми шрамами, рот полуоткрыт, виднелись ощеренные желтые зубы. Меня обуяло непреодолимое желание умчаться подальше, но на левой ладони засвербил, запульсировал играм, оставленный Нимуэ, и это теплое биение неожиданно прибавило мне смелости.

— Мы слышали оленя, — сказал второй мужчина.

— Мы слышали плач младенца, — возразил первый.

— Ублюдки исчезли, — откликнулся его товарищ.

Я все время повторял про себя имя Бела, моля бога сделать меня мужчиной. Лес вокруг нас дышал мирным теплом. Враги были уже в шести шагах, когда Гвилиддин выпрыгнул из своего укрытия и с воинственным кличем ринулся вперед.

Я побежал следом, и внезапно страх сменился впервые ощущаемой, богом данной бешеной радостью боя. Пусть Господь и Его ангелы простят меня, но в тот день я познал счастье битвы и долго еще потом с такой же страстью желал ощутить ее снова, как томимый жаждой путник, мечтающий о глотке воды.

Не успел я опомниться, как один из силуров уже корчился на земле, а Гвилиддин вколачивал острый наконечник копья сквозь кожаные латы в его грудь. Второй воин напрягся, выставив вперед копье. Я прыгнул на него и, уклонившись от блестевшего на солнце острия, ударом клинка сшиб копье, едва коснувшееся моего правого бока.

«Крепче держи запястье, мальчик», — словно бы услышал я голос Хьюэла и, выкрикнув его имя, с силой опустил меч на шею силура. Стальное лезвие легко углубилось в тело врага, как топор в труху гнилого дерева. Я вырвал меч и ударил во второй раз. Кровь забулькала в горле умирающего и полилась по его груди. Он медленно и тяжело опустился на покрытую опавшей листвой землю.

Я стоял рядом, дрожа и еле сдерживая подступавшие рыдания. Высоко в листве пронзительно закричала птица. Я не мог двинуться. Тут плечи мои охватила сильная рука Гвилиддина, и слезы хлынули у меня из глаз.

— Ты хороший парень, Дерфель, — сказал Гвилиддин, и я приник к нему, как ребенок к отцу. — Все хорошо, — повторял он снова и снова. — Отлично сработано, мальчик. — Он гладил меня, пока не унялась моя дрожь и не высохли слезы. — Теперь идем.

Я еще содрогался от недавних рыданий, от ужасной мысли, что убил человека. Вдруг я понял, что в смертельной схватке защитил короля — и бредовая радость охватила меня.

— Вы наделали столько шума, что вскоре все силуры явятся сюда и будут наступать нам на пятки, — прорычала Моргана. — Идем! Двигайтесь быстрее!

Нимуэ отнеслась к моей победе с видимым равнодушием. Зато Линет жаждала услышать каждую подробность, и я, рассказывая, преувеличивал и силу врага, и свою храбрость, а восхищенные восклицания и испуганные вздохи Линет толкали меня на еще большее хвастовство. Ее рука оказалась в моей. Я не отрываясь глядел в ее большие темные глаза и поражался, почему никогда по-настоящему не замечал, как она красива. Мы шли весь долгий день, пока наконец не свернули в сторону холмов, на которых, как неподвижный страж, высился Кар Кадарн.

Еще через час мы стояли на опушке леса у подножия холма. Солнце висело высоко в небе, и его нежный свет обливал западные крепостные валы Кар Кадарна. Ни одного стражника не было на стенах крепости, ни единого дымка не поднималось над крышами скрытого за валами поселка. Мирная тишина подтолкнула Моргану к решению пересечь открытое пространство и взобраться по западной тропе к королевской крепости.

Мы вышли на пастбище, и перед нами вытянулись длинные тени. Нимуэ, которая до сих пор, казалось, была отрешенной от всего, скинула башмаки и пошла босой. Над нашими головами медленно плыл ястреб; испуганный шумом, откуда-то стремительно выскочил заяц и ошалело понесся, скрываясь в высокой траве. Цель была уже близка, и люди повеселели. Мы преодолели все и принесли Мордреда к месту его рождения — на королевский холм Думнонии. Но не успели мы пройти и половины пути к спасительному убежищу, как за нашими спинами появился враг — военный отряд Гундлеуса.

Если бы Гундлеус даже не собирался преследовать короля-младенца, он все равно должен был бы прийти сюда, в Кар Кадарн, священное место думнонийских королей. Ведь ему нужно было никак не меньше, чем корона Думнонии. А как гласит старая поговорка, тот, кто владеет Кар Кадарном, тот обладает и Думнонией, кто владеет Думнонией, тот правит Британией.

Силурские всадники неслись впереди копьеносцев. Было ясно, что через несколько минут они нас настигнут. Всадники вытянулись в длинную линию. Их плащи прикрывали крупы лошадей, ножны свисали сбоку, а солнце сверкало на кончиках копий, и лучи его скользили по развевавшемуся знамени с изображением лисьей морды. Гундлеус в блестящем стальном шлеме с гребнем из лисьего хвоста скакал под знаменем. Лэдвис с обнаженным мечом в руке находилась рядом с ним, а Танабурс в свободном, хлопающем на ветру платье трусил на серой лошадке по другую сторону от короля.

Я уже во второй раз готовился умереть, когда вдруг распахнулись ворота Кар Кадарна и наружу стремительно вытекла людская река. Одетые так же, как и всадники Гундлеуса, конники несли щиты с драконом, знаком Мордреда.

Мы побежали им навстречу.

— Пятьдесят копий, — пробормотал Гвилиддин. Он пересчитывал наших спасителей. — Слишком мало.

Гундлеус решил отрезать нам путь к отступлению. Раз уж его враги собрались в одном месте, он намеревался уничтожить всех разом. Числом его отряд превосходил думнонийцев, но, спустившись вниз с холма и отдалившись от крепости, они лишились единственного своего преимущества.

Конники Думнонии с грохотом пронеслись мимо нас. Это были не легендарные всадники Артура, которые на скаку могли срубать крыши с домов, а всего лишь легкая кавалерия вооруженных разведчиков. Но они все же образовали защитную стену между нами и силурскими копьеносцами. Мы увидели, что командует спасительным отрядом сам Овейн, могучий Овейн, лучший воин короля и величайший борец всей Британии. Мы были уверены, что Овейн сейчас далеко на севере сражается бок о бок с мужчинами Гвента в горах Повиса, и вот он тут, в Кар Кадарне!

До сумерек оставалось еще часа два и не менее четырех часов — до полной тьмы. Солнце светило достаточно ярко, и это давало Гундлеусу возможность закончить резню засветло. Но сначала он попытался убедить нас не силой, а словом. Блистающий и роскошный, он выехал вперед с перевернутым в знак мира щитом.

— Люди Думнонии, — прокричал он, — отдайте мне ребенка, и я уйду!

Никто не ответил. Овейн был скрыт щитами своих воинов, и потому Гундлеус не видел его. Он обращался ко всем нам.

— Это искалеченный ребенок! — выкрикнул король Силурии, — Проклятый богами. Неужто вы надеетесь, что удача посетит страну, которой правит король-урод? Вы хотите, чтобы саксы стали хозяевами этой земли? Что еще может принести увечный король, кроме несчастий и горя?

И снова никто не ответил, хотя, Бог свидетель, в наших рядах было немало людей, которые опасались, что Гундлеус говорит правду.

Гундлеус снял шлем и снисходительно заулыбался.

— Вы можете сохранить себе жизнь, — пообещал он, — если отдадите мне ребенка. — Он ждал ответа, которого не последовало. — Кто командует вами? — наконец спросил он.

— Я! — Овейн протиснулся сквозь ряды воинов, чтобы занять свое настоящее место перед линией щитов.

— Овейн. — Гундлеус узнал силача, и я увидел искорку страха в его глазах. — Лорд Овейн, — поправился Гундлеус, назвав надлежащий титул, — сын Эйлинона и внук Кулваса, я приветствую тебя! — Король поднял к солнцу острие копья. — Не забывай, у тебя есть сын, лорд Овейн.

— У многих мужчин есть сыновья, — спокойно ответил Овейн, — тебе-то какое дело?

— Ты хотел бы, чтобы твой сын оказался без отца? — спросил Гундлеус. — Ты хочешь, чтобы ваши земли превратились в пустыню, ваши дома были спалены, а твоя жена стала игрушкой моих людей?

— Моя жена, — сказал Овейн, — сама может победить в бою всех твоих мужчин и тебя тоже, Гундлеус! Возвращайся к своей шлюхе, — он кивнул в сторону Лэдвис, — и поделись ею со своими людьми.

Мужественное спокойствие Овейна приободрило нас. Он выглядел непобедимым со своим массивным копьем, длинным мечом и обитым железными пластинами щитом. Неукротимый боец всегда дрался с обнаженной головой, презирая опасность, а его мускулистые руки были сплошь татуированы драконами Думнонии и его собственным символом — клыкастым кабаном.

— Отдай мне ребенка. — Гундлеус старался не обращать внимания на насмешки. — Отдай мне короля-калеку.

— Отдай мне свою шлюху, Гундлеус, — возразил Овейн. — Ты не тот мужчина, что нужен ей. Отдай ее мне и можешь убираться с миром.

Гундлеус плюнул, пожал плечами и повернул лошадь назад. Свой щит он тоже перевернул, давая знать, что готов к бою.

Это была моя первая битва.

Думнонийские всадники встали стеной и ощерились копьями, скрыв за этой живой оградой женщин и детей. Наши враги выстроились в боевом порядке. В рядах силуров был и предатель Лигессак. А Танабурс начал ритуальный танец, прыгая перед стеной щитов на одной ноге, с поднятой рукой и прищуренным глазом. Из силурских рядов полетели в нашу сторону оскорбительные выкрики. Копьеносцы Гундлеуса хвастали, что перережут нас, как свиней. При этом они медленно продвигались вперед, но, пройдя шагов пятьдесят, остановились.

Две линии бойцов застыли одна против другой. Требовалась невероятная смелость, чтобы первым решиться атаковать плотный ряд щитов с выставленными вперед стальными жалами копий. Впоследствии я видел армии, стоящие друг против друга часами, прежде чем собирались с мужеством для начала атаки. Чем старше был воин, тем больше ему требовалось смелости. Только молодые не понимали, какой неприступной может быть стена щитов, и, кидаясь в атаку, погибали.

Силуры, не двигаясь, принялись стучать древками копий о щиты. Беспорядочный грохот должен был вывести нас из равновесия и толкнуть на копья противника. Наши ряды не дрогнули.

— Сначала будет несколько ложных атак, парень, — успокоил меня стоявший рядом солдат.

И верно, не успел он договорить, как несколько силуров выскочили вперед и метнули в нас копья. Нашей люди сдвинули щиты, и длинные копья вонзились в них. Одновременно силуры, не ломая линию, сделали несколько шагов нам навстречу. Овейн приказал немедленно двинуться вперед. Вражеская стена тут же замерла.

— Отойдите назад! — приказал нам Овейн.

Сам он выехал перед линией своих воинов и вызвал Гундлеуса биться один на один.

— Неужто ты баба, Гундлеус? — кричал самый могучий воин нашего короля. — Где потерял храбрость? Или хлебнул маловато хмельного меду? Отправляйся, трусливая женщина, к своему ткацкому станку! Возвращайся к вышиванию! Кидай меч и возьми в руки веретено!

Мы, послушные приказу предводителя, медленно отступали. Но внезапная атака врагов заставила нас снова замереть на месте и поднять щиты. Засвистели копья. Одно пролетело прямо над моей головой, обдав холодным порывом смертоносного ветерка. Овейн с презрительной улыбкой отражал щитом летевшие в него копья и не уставал засыпать нападавших градом насмешек.

— Кто учил вас кидать копья? Ваши матери? — Он смачно плюнул в сторону врагов. — Выходи, Гундлеус! Сразись со мной! Покажи своим трусам, что ты король, а не мышь!

Силуры, стараясь заглушить насмешки Овейна, колотили древками копий по щитам. Он повернулся к ним спиной, словно желая выказать полное презрение, и вполголоса приказал нам:

— Назад!

Вдруг два молодых силура отбросили щиты и копья, сорвали с себя одежду и полуобнаженные выскочили вперед.

— Вот теперь и начнется! — мрачно шепнул мой сосед.

Голые воины, наверное, были пьяны или возбуждены заклинаниями Танабурса и считали, что их тела защищены от вражеских клинков. Я слыхал о таких безумцах и знал, что их самоубийственный пример становился обычно сигналом для начала настоящей атаки. Сжав свой меч, я попытался дать себе обет умереть достойно, но на самом деле мог только оплакивать себя и свою жизнь. Только сегодня я стал мужчиной и вот теперь должен был умереть. Я присоединюсь к Утеру и Хьюэлу в Потустороннем мире и буду там многие годы бродить бестелесной тенью в ожидании того дня, когда моя душа найдет другое человеческое тело, в котором сможет вернуться в этот теплый, зеленый мир.

А те двое распустили волосы, подняли копья и мечи и совершили воинственный танец перед строем силуров. Они выли, ввергая себя в боевое неистовство, и, танцуя, все приближались и приближались к Овейну с обеих сторон. Их мечи и наконечники копий кроваво мерцали в лучах заходящего солнца. Гигант подбросил в руке копье, будто прикидывая его вес, и приготовился к стычке, которая могла стать началом атаки замершей вражеской армии.

И тут протрубил рог.

Воздух пронзил такой ясный и холодный звук, какого я никогда раньше не слышал. Рог протрубил один раз, другой. Эти чистые, холодные ноты отрезвили даже двоих полуголых храбрецов. Они замерли, повернув головы на восток, откуда прилетели звуки рога.

Я тоже оглянулся. И был ослеплен.

Казалось, на смену умирающему солнцу поднялось новое, сверкающее. Свет переливался по пастбищу, ослепляя нас, но потом лучи скользнули вбок, и я понял, что это только отражение настоящего солнца, сияющего на щите, начищенном словно зеркало. Этот щит держал человек, какого прежде я не видел. Величественный, высоко сидящий на огромном коне воин в окружении таких же необыкновенных людей, мужчин с плюмажами, мужчин в латах, словно бы вышедших из легенды богов, спустившихся на это поле сражения. Над высоко поднятыми головами, над шлемами с развевающимися плюмажами полыхало знамя, которое я стал любить больше всех знамен на всей земле Господа. Это было знамя с изображением медведя.

Рог протрубил в третий раз, и я внезапно осознал, что не умру. Я плакал от радости, и все наши копьеносцы плакали и кричали, а земля дрожала под копытами коней. И сидели на них похожие на богов люди, которые спешили спасти нас.

Подоспел сам Артур.

Часть вторая

Принцесса-невеста

Глава 5

Игрейна требует от меня рассказов о детстве Артура. Она слышала о мече в камне и хочет, чтобы я написал об этом. Артур, считает она, был зачат духом, снизошедшим на королеву, и в день его появления на свет небеса наполнились громом. Может, небеса и впрямь были в ту ночь сотрясаемы громом, но все, у кого я об этом спрашивал, спали и ничего не слышали. А что касается меча и камня, тут я не спорю — был и камень, и меч, но о них речь впереди. Меч назывался Каледфолх, что означает «разящая молния». Игрейна называет его по-другому — Экскалибур. Что ж, и я впредь стану его так называть, тем более что самому Артуру было все равно, какое имя носит его длинный меч. Наплевать ему было и на свое детство.

Но ради самой прекрасной и благородной моей защитницы я готов записать и то малое, что мне удалось узнать. Артур, хоть и отказался от него Утер в Глевуме, был все же сыном верховного короля, но выиграл от этого не многое, потому что Утер наплодил незаконнорожденных отпрысков не меньше, чем бродячий кот. Мать Артура, как и мою дорогую королеву, звали Игрейна. Она прибыла из Кар Гая в Гвинедд. Поговаривали, будто она — дочь Кунедда, правителя Гвинедда, что был верховным королем до Утера. Артур говорил, что мать его была самой удивительной, умной и красивой женщиной, но от других слышал я, будто красота ее была омрачена злобным умом. В год рождения Артура Утер отказался от четырех прижитых с нею детей, и этого она никогда не прощала своему сыну. Игрейна почему-то верила, что как раз Артур стал тем лишним незаконнорожденным ребенком, из-за которого Утер отверг ее, свою любовницу.

Из всех рожденных Игрейной детей выжили лишь Артур и три девочки. Артур обожал мать, всегда защищал ее и рыдал безутешно, когда она умерла от лихорадки. В то время ему было тринадцать лет, и Эктор, его покровитель, обратился к Утеру с просьбой помочь четырем впавшим в нищету сиротам. И Утер разрешил привезти их в Кар Кадарн. Артура взяли ко двору верховного короля, где он научился владеть мечом и копьем. Там же он встретился и с Мерлином. Но, потеряв всякую надежду на благосклонность Утера, Артур последовал за своей старшей сестрой Анной в Бретань. Там, в воинственной Галлии, он стал великим солдатом, а Анна, всегда ценившая воинские таланты брата, не упускала возможности дать знать о его подвигах Утеру. Именно поэтому Утер призвал Артура обратно в Британию, когда затеялась война, приведшая к смерти его сына. Остальное вам ведомо.

Вот и рассказал я Игрейне все, что сам знал о детстве Артура, а уж в том, что она расцветит мой сухой рассказ легендами, не сомневаюсь. Среди простого народа об Артуре ходит немало подобных историй. А мне свою историю иногда хочется записать на языке бриттов, но я не осмеливаюсь, ибо епископ Сэнсам, которого Господь возвышает над всеми святыми, и так с подозрением поглядывает на мои писания. Временами он даже пытается прекратить эту работу, а то и приказывает исчадьям ада помешать мне. Как-то я обнаружил, что исчезли перья для письма, а в другой раз в роге для чернил оказалась моча. Но Игрейна возместила мне все потери, а Сэнсам, пока он не овладеет языком саксов, не сможет утвердиться в своих подозрениях и ни за что не догадается, что пишу я вовсе не Евангелие для саксов.

Игрейна просила меня выкладывать всю правду об Артуре, но гневалась, если эта правда не сходилась с волшебными сказками, которые ей плетут кухарки или служанки в гардеробной. Но я не могу придумывать и писать о том, чего не видел. Бог простит меня, если я изменил кое-какие мелочи, но ничего важного никогда не скрывал и не измышлял. Итак, когда Артур спас нас в битве перед стенами Кар Кадарна, я догадался, что он появился там задолго до нашего появления. Овейн и его люди знали, что Артур и его всадники, прибыв из Бретани, прятались в лесах севернее Кар Кадарна. Запалив Тор, Гундлеус совершил ошибку, ибо высокие столбы дыма от пожарищ послужили сигналом разведчикам Овейна и они следили за людьми Гундлеуса уже с середины дня. Овейн, помогавший Агриколе отражать нападение Горфиддида, поспешил на север навстречу Артуру. Не знай Овейн, что Артур где-то поблизости, он наверняка отослал бы младенца Мордреда со своим самым быстрым гонцом в безопасное место. Впрочем, для затейливости моей истории я совершу небольшой грех и приберегу известие о приезде Артура для самой последней минуты. Этому я научился у бардов, которые знали, как завлечь слушателя.

У нас в Динневраке все еще продолжается зима. Холод ужасный, но после того, как найден был замерзшим в своей келье брат Арон, король Брохваэль приказал Сэнсаму зажечь костры. Святой медлил, пока сам король не прислал наконец из своего двора дров на растопку, и поэтому у нас сейчас горят костры. Пусть они небольшие, но все-таки огонь дает толику тепла и писать намного легче. Мне надо благодарить Господа за дарование огня и за силу продолжать историю об Артуре, короле, которого никогда не было, великом воине врага Бога.

* * *

Не стану утомлять вас подробным описанием той битвы перед Кар Кадарном. Да это была вовсе и не битва, а бойня, полный разгром. Спастись смогла лишь горстка силуров. Сбежал и предатель Лигессак, но большая часть людей Гундлеуса попала в плен. Самого Гундлеуса, Лэдвис и Танабурса взяли живыми. Я никого не убил. Даже не задел кончиком меча.

Я мало что помню из той кровавой резни, потому что смотрел только на Артура.

Он сидел верхом на Лламрей, своей огромной черной кобыле с лохматыми щетками над толстыми бабками ног, с плоскими железными подковами, с привязанными к копытам кожаными ремешками. Все люди Артура восседали на таких же больших лошадях, у которых ноздри были вырезаны, чтобы им легче было дышать. Грудь животных защищали от ударов копий щиты из твердой кожи. Артур держал в руке длинное тяжелое копье, звавшееся Ронгоминиадом, а его щит Винебгортихэр был сделан из ивовых пластин, покрытых листом кованого серебра, сверкавшего в лучах солнца. У его бедра висел нож под названием Карнвернхау и знаменитый меч Экскалибур в черных ножнах, оплетенных золотой нитью.

Сначала я не видел лица Артура, потому что голова его была закрыта железным полированным шлемом с прорезями для глаз и темной дырой для рта. Над изукрашенным серебряными узорами шлемом развевался высокий плюмаж из белых гусиных перьев. Плащ его, как и плюмаж, был белым и свисал с плеч, прикрывая от горячих лучей солнца длинную чешуйчатую кольчугу. Все доспехи были римскими, выкованными из сотен пластин-чешуек, которые перекрывали одна другую так, что наконечник копья всегда натыкался на двойной слой железа. Когда Артур двигался, доспехи звенели и поблескивали, и казалось, будто играют сразу сотни солнышек. Всего лишь несколько кузнецов умели ковать такие доспехи, и очень немногие могли их купить. Артур снял эти доспехи с франкского вождя, которого убил в Арморике. Военный наряд дополняли кожаные башмаки, кожаные перчатки и кожаный пояс с черными посеребренными ножнами, в которых покоился Экскалибур, защищавший своего хозяина от всех бед.

Мне, ослепленному его появлением, Артур показался белым сияющим богом, сошедшим с небес на землю. Я не мог отвести от него глаз.

Артур обнял Овейна, и я услышал, как двое мужчин рассмеялись. Овейн был просто высоченным, и все же Артур, не так крепко сбитый и коренастый, умудрялся смотреть ему прямо в глаза. Овейн, казалось, весь состоял из бычьих мускулов, Артур же, напротив, был худым и жилистым. Гигант гулко хлопнул Артура по спине, и тот незамедлительно вернул ему дружеский удар, а потом оба, обнявшись, направились к тому месту, где стояла Ралла с Мордредом на руках.

Артур упал на колени перед своим королем и с удивительной грацией для закованного в латы воина поднял руку в перчатке, чтобы дотронуться до края платья ребенка. Он отвел в стороны прикрепленные ремешками пластины шлема и поцеловал кончик платья короля. Мордред вопил и отбрыкивался.

Артур встал и протянул руки к Моргане. Она была старше брата, которому минуло всего лишь двадцать пять или двадцать шесть лет, но когда он обнял ее, из-под золотой маски брызнули слезы.

— Дорогая Моргана, — услышал я его звучный голос, — дорогая, милая Моргана.

До того самого момента, когда я увидел Моргану плачущей в объятиях брата, мне и в голову не приходило, насколько она одинока.

Артур нежно высвободился из ее рук и снял с головы свой серебристо-серый шлем.

— У меня есть для тебя подарок, — сказал он Моргане. — Эй, Хигвидд!

Слуга Хигвидд выбежал вперед и протянул ожерелье из медвежьих зубов, вправленных в золотые звенья цепи. Артур надел цепь на шею сестры и принялся выспрашивать, кто такая Ралла. Услыхав о смерти ее ребенка, он обратил на нее такой сочувственный взгляд, что Ралла не удержалась и расплакалась. Затем ему был представлен Гвилиддин, который поведал о том, как я, защищая Мордреда, убил силура, и Артур обернулся, чтобы поблагодарить меня.

Впервые я мог по-настоящему разглядеть Артура.

Лицо его лучилось добротой. Это мое первое впечатление осталось навсегда. Артур внушал доверие всем своим видом. Женщины всегда любили Артура, хотя красавчиком его никак не назовешь, но он всегда смотрел на тебя с таким неподдельным интересом и открытой доброжелательностью, что сразу располагал к себе. У него было энергичное костистое лицо, обрамленное густыми темно-коричневыми волосами, которые тогда взмокли под шлемом и прилипли к голове. Самым заметным на лице были не горящие карие глаза, не длинный хрящеватый нос и не тяжелый, гладко выбритый подбородок, а неестественно большой рот, полный отличных зубов. Артур очень гордился своими зубами и каждый день чистил их солью, а если ее не было, просто полоскал водой. Да, это было крупное и сильное лицо, но больше всего меня в нем поразило выражение доброты и проказливого лукавства в глазах. Я замечал, как при нем мужчины и женщины становились веселее, а после его ухода воцарялись скука и уныние, хотя Артур вовсе не был ни острословом, ни хорошим рассказчиком. Он — Артур, и этим все сказано. Артур был человеком, заражавшим уверенностью, одержимым неукротимой волей и бесшабашной решительностью. Сначала вы не замечали этой твердости, да и сам Артур не выставлял напоказ своего жесткого характера, но подтверждением тому были многочисленные могилы его врагов.

— Гвилиддин говорит, что ты сакс! — поддразнил он меня.

— Повелитель! — только и мог произнести я и пал на колени.

Он наклонился и поднял меня, взяв за плечи. Я почувствовал твердость его рук.

— Я не король, Дерфель, — сказал он, — и ты не обязан опускаться передо мной на колени. Зато я должен преклонить перед тобой колени за то, что ради спасения короля ты рисковал жизнью.

Он улыбнулся, и в этот момент я уже обожал его.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Думаю, пятнадцать.

— А выглядишь на все двадцать, — снова улыбнулся он. — Кто научил тебя драться?

— Хьюэл, — ответил я, — управляющий Мерлина.

— А! Самый лучший учитель! Он и меня учил. А как он поживает?

— Хьюэл умер, — ответила за меня Моргана. — Убит Гундлеусом.

Она плюнула сквозь узкую щель в маске в сторону плененного короля, которого держали в нескольких шагах от нас.

— Хьюэл мертв?

Артур поглядел мне прямо в глаза, и я кивнул, сдерживая слезы. Артур обнял меня.

— Ты хороший человек, Дерфель, — сказал он, — и я должен наградить тебя за спасение жизни короля. — Чего ты хочешь?

— Быть воином, лорд, — сказал я.

Артур улыбнулся.

— Лорд Овейн, — повернулся он к покрытому татуировкой гиганту, — ты можешь взять этого хорошего воина-сакса?

— Я могу взять его, — тут же откликнулся Овейн.

— Тогда вот он, бери, — сказал Артур, но, должно быть, заметил мое разочарование, потому что быстро повернулся ко мне и положил руку на плечо. — Сейчас, Дерфель, — мягко проговорил он, — в моем отряде нет копьеносцев, только всадники. А лучше Овейна никто не научит тебя солдатскому ремеслу.

Он сжал мое плечо рукой в перчатке и отвернулся.

Подле взятого в плен короля, который стоял под знаменами победителей, собралась большая толпа. Артур теперь смотрел в лицо Гундлеусу.

Гундлеус гордо распрямился. У него не было оружия, но пленник даже не вздрогнул, когда к нему приблизился Артур.

Толпа затаила дыхание. На Гундлеуса падала тень штандарта Артура с медведем на белом поле. А на поверженное к ногам Гундлеуса его собственное знамя с изображением лисицы плевали и мочились торжествующие победители. Гундлеус пристально следил за тем, как Артур медленно вытаскивал Экскалибур из ножен. Голубоватая сталь его клинка сверкала так же, как и до блеска начищенные чешуйчатая кольчуга, шлем и щит.

Мы, замерев, ожидали рокового удара, но вместо этого Артур пал на одно колено и протянул Экскалибур рукоятью Гундлеусу.

— Лорд король, — сказал он смиренно, и по толпе, ожидавшей смерти пленника, пронесся вздох.

Не дольше одного удара сердца колебался Гундлеус, а затем протянул руку и дотронулся до рукояти меча. Он не вымолвил ни слова. Наверное, слишком был изумлен, чтобы сказать хоть что-нибудь.

Артур встал и вложил меч в ножны.

— Я поклялся защищать моего короля, — проговорил он, — а не убивать других королей. Что станется с тобой, Гундлеус ап Мейлир, решать не мне, но тебя будут держать в плену, пока не примут решение.

— И кто принимает это решение? — надменно спросил Гундлеус.

Многие наши воины закричали, требуя смерти Гундлеуса. Моргана толкала брата отомстить за Норвенну. А Нимуэ пронзительно вопила, чтобы пленного короля отдали ей. Но Артур покачал головой. Глядя на освещенного заходящим солнцем Гундлеуса, он тихо, но твердо заявил, что судьба высокородного пленника в руках думнонийского совета.

— А что будет с Лэдвис? — спросил Гундлеус, указывая на высокую бледнолицую женщину, стоявшую за его спиной с расширенными от ужаса глазами. — Я прошу, чтобы ей было позволено остаться со мной, — добавил он.

— Шлюха моя! — хрипло сказал Овейн.

Лэдвис вжала голову в плечи и приникла к Гундлеусу. Артур был явно смущен и озабочен таким поворотом дела, но, хоть он и был назван защитником Мордреда и одним из военачальников королевства, положение его в Думнонии оставалось неясным. В битве с силурами и их разгроме Артур главенствовал, но сейчас, требуя Лэдвис себе в рабыни, Овейн напомнил, что у них равная власть. Артур колебался недолго. Он решился пожертвовать Лэдвис единству Думнонии.

— Овейн решил дело, — сказал он Гундлеусу и отвернулся. Лэдвис, когда один из людей Овейна потащил ее в сторону, закричала, потом затихла.

Танабурс, видя унижение и горе Лэдвис, засмеялся. Никто не смел причинить друиду и малейшего вреда. Он не считался пленником и мог свободно уйти, но должен был покинуть поле боя без еды, благословения и спутников. Однако после того, что произошло со мной за эти дни, я настолько осмелел, что решился остановить друида, уходившего по усеянному мертвыми силурами мосту.

— Танабурс! — окликнул я его.

Друид обернулся и увидел, как я вытаскиваю меч.

— Осторожней, мальчик, — спокойно сказал он, поднимая свой увенчанный луной посох.

В другое время я почувствовал бы страх, но еще не остывший воинственный пыл толкнул меня вперед. Острие моего меча коснулось его спутанной седой бороды. От холодного прикосновения стали голова друида непроизвольно дернулась назад, и желтые косточки, вплетенные в его волосы, глухо застучали. Его морщинистое, прыщавое лицо исказилось, глаза налились кровью, искривленный нос хищно заострился.

— Я должен убить тебя, — сказал я.

Он расхохотался.

— Убей, и проклятие Британии падет на тебя. Твоя душа никогда не доберется до Потустороннего мира. Неизведанные и неисчислимые мучения станут преследовать тебя, и я буду их причиной.

Он плюнул в мою сторону и попытался отклонить наставленный мною клинок, но я лишь крепче сжал рукоять. Ощутив мою силу, он задрожал. Однако у меня вовсе не было намерения убивать старика. Я просто хотел напугать его.

— Десять или больше лет назад, — сказал я, — ты пришел во владения Мадога.

Мадог был тем самым человеком, что взял в рабыни мою мать и на чью усадьбу совершил набег молодой Гундлеус.

Танабурс кивнул, вспоминая.

— Именно так, именно так. Прекрасный тогда выдался денек! Мы взяли много золота, — хихикнул он, — и много рабов.

— И ты вырыл яму смерти, — сказал я.

— Ну и что? — Он пожал плечами, затем хитро и злобно глянул на меня. — Богов надо благодарить за удачу.

Я улыбнулся и пощекотал острием меча его тощее горло.

— И вот я выжил, друид. Я выжил.

Танабурсу потребовалось несколько секунд; чтобы осознать то, что я сказал. И тут он побелел и задрожал, потому что понял: я единственный во всей Британии обладаю правом и властью убить его. Он пронзительно закричал от ужаса, ожидая, что мой клинок вот-вот проткнет его глотку. Но я отвел стальное острие от его всклокоченной бороды и засмеялся, торжествуя. А он повернулся и, шатаясь, поплелся через поле. Внезапно старый друид обернулся и наставил на меня костистую руку.

— Твоя мать жива, мальчик! — прокричал Танабурс. — Она жива!

И он исчез.

Я стоял, разинув рот и зажав в опущенной руке меч. Как мог Танабурс помнить одну из многих рабынь? Он просто врал, чтобы насолить мне, вывести из себя. Поэтому я вложил меч в ножны и медленно пошел обратно к крепости.

Гундлеус был помещен под стражу в дальней комнате большого зала Кар Кадарна. Этим вечером устроили нечто вроде пира, хотя в крепости было столько людей, что каждому досталась лишь крохотная порция мяса. Большую часть ночи старые друзья провели в обмене новостями о Британии и Бретани, потому что многие воины Артура были родом из Думнонии или из других королевств бриттов. Со временем имена людей Артура стали такими знакомыми, но в ту ночь они ничего для меня не значили. Дагонет, Аглован, Кай, Ланваль, братья Балан и Балин, Гавейн и Агравейн, Блэз, Иллтид, Эйддилиг, Бедвир. Сразу я заметил, пожалуй, Морфанса, потому что он был самым уродливым из всех, кого я когда-либо встречал. Выпяченная зобом шея, заячья губа, уродливая челюсть. Обратил я внимание и на черного Саграмора. Поверить бы не мог, что бывают такие чернокожие люди.

И конечно, я заметил Эйллеанн, худенькую черноволосую женщину несколькими годами старше Артура. Ее печальное и нежное лицо излучало мудрость. Тем вечером она была одета в пышное королевское платье с длинными свободными рукавами, опушенными мехом выдры, подпоясанное тяжелой серебряной цепью. Ее длинную шею охватывал тяжелый золотой торквес, запястья сжимали золотые браслеты, а на груди сверкала покрытая эмалью брошь с изображением медведя — символа Артура. Эйллеанн двигалась грациозно, говорила мало и покровительственно поглядывала на Артура. Я решил, что она должна быть королевой или по меньшей мере принцессой. Но эта царственная женщина почему-то разносила чаши с едой и фляги с медом, как обычная служанка.

— Эйллеанн — рабыня, парнишка, — сказал Морфанс Уродливый, сидевший на корточках напротив меня.

— Чья рабыня? — не понял я.

— Артура, — сказал он, швырнув одной из собак обглоданную кость. — И его любовница. Рабыня и любовница. — Он рыгнул и сделал большой глоток из рога. — Ее дал ему шурин, король Будик. А вон там ее дети-близнецы.

Он дернул сальной бородой в сторону дальнего угла зала, где сидели на корточках с мисками еды два угрюмых мальчика лет девяти.

— Сыновья Артура? — спросил я.

— А чьи же? — хмыкнул Морфанс. — Амхар и Лохольт, так они зовутся. Отец их обожает. Ничего не жалеет для этих маленьких бастардов, а они именно бастарды, парнишка. Настоящие никчемные маленькие бастарды.

В его голосе вдруг заклокотала настоящая ненависть.

Я оглянулся на Эйллеанн.

— Они женаты?

Морфанс грубо захохотал.

— Конечно нет! Но все эти десять лет он счастлив с нею. Однако запомни, придет тот день, когда он отошлет ее, как это сделал отец с его матерью. Артур женится на особе королевской крови. Так приходится поступать мужчинам, подобным Артуру. Они должны хорошо жениться. Не то что я или ты, парень. Мы можем жениться на ком заблагорассудится, если только это не королева.

За стенами зала в ночи пронзительно закричала женщина. Кажется, Лэдвис обучали ее новым обязанностям. Овейн усмехнулся и вышел из зала. Из всех сидевших в зале только Нимуэ, по-моему, услышала в крике Лэдвис страдание. Ее замкнутое, горестное лицо с тугой повязкой на глазу вдруг осветилось злорадной улыбкой. Она словно представляла, какие мучения приносит этот вопль Гундлеусу. Ни капли жалости и прощения не было в Нимуэ. Она уже просила у Артура и Овейна разрешения убить Гундлеуса своими руками, но ей было отказано. И все же, пока жива Нимуэ, страх будет преследовать Гундлеуса.

На следующий день Артур с отрядом всадников отправился в Инис Видрин и вечером, по возвращении, рассказал, что поселение Мерлина было сожжено дотла. Всадники привели с собой безумного Пеллинора и Друидана, который сумел хорошо укрыться в служебных пристройках у монахов священного терновника. Артур объявил намерение восстановить дом Мерлина. Гвилиддин был назначен королевским строителем Мордреда, и ему поручили валить деревья на восстановление строений Тора. Пеллинора заперли в пустом каменном складе рядом с римской виллой в Линдинисе, самом ближнем к Кар Кадарну поселении. Все организовывал Артур. Он всегда был неугомонным, ненавидел праздность и в эти дни работал с рассвета до полной темноты. Однажды утром я застал его борющимся с огромным листом свинца.

— Ну-ка помоги мне, Дерфель! — позвал он.

Я был польщен, что он запомнил мое имя, и поспешил помочь ему справиться с непосильной тяжестью.

— Редкая вещь! — весело произнес Артур.

Он был обнажен до пояса, кожа его покрылась темными пятнами от прикосновений свинца. Артур собирался разрезать лист на полосы и выложить ими каменный водосточный желоб, по которому когда-то вода из источника текла во внутренние покои виллы.

— Римляне, уходя, забрали с собой весь свинец, — пояснил он, — и поэтому водопроводы разрушены. Нам надо вновь наладить работу в рудниках, заново возвести мосты, прорыть шлюзы и сообразить, как заставить саксов убраться назад, к себе домой. Работы здесь на всю человеческую жизнь, как ты думаешь?

— Да, лорд, — смущенно буркнул я и осторожно поинтересовался, зачем военачальнику заниматься починкой водопроводов. Днем должен был собраться совет, и я думал, что у Артура хватает забот с государственными делами, а он, казалось, больше всего на свете озабочен возней со свинцовым листом.

— Ты когда-нибудь резал свинец ножом? — спросил он. — Я хочу научиться этому. Знал ли ты, например, что ствол дерева, если его используешь как колонну, всегда нужно ставить толстым концом вверх?

— Нет, лорд.

— Видишь ли, в таком случае сырость не поднимается по колонне вверх и она не гниет. Вот такое знание мне по душе. Хорошее знание. От него мир начинает работать. — Он подмигнул мне и неожиданно спросил: — А как тебе нравится Овейн?

— Он хорош для меня, лорд, — сказал я, смущенный таким прямым вопросом.

— Он должен быть хорош с тобой, — нажал на последнее слово Артур. — Каждый военачальник зависит от того, какие у него люди.

— Но я предпочел бы служить тебе, лорд, — выпалил я с юношеской неосмотрительностью.

Он улыбнулся.

— Будешь, Дерфель, будешь. Со временем.

Он опять склонился над листом. Вдруг из убогого строения неподалеку донесся дикий вой. Это выл запертый Пеллинор. Артур выпрямился.

— Овейн говорит, что надо отослать беднягу Пелла на Остров Смерти. — Артур имел в виду остров, на который отсылали буйных сумасшедших. — Что ты думаешь об этом?

Запинаясь, я сказал, что Мерлин любил Пеллинора и хотел, чтобы тот оставался среди живых, а желания Мерлина, считал я, надо уважать. Артур слушал серьезно и даже, казалось, был благодарен мне за совет.

— Что ж, тогда Пеллинор может остаться здесь, — сказал он. — А теперь берись за другой конец. Поднимай!

На следующий день Линдинис опустел. Моргана и Нимуэ вернулись в Инис Видрин, намереваясь заняться восстановлением Тора. Однако Нимуэ желала теперь только одного — мести Гундлеусу, возмездия, в котором ей было отказано. Артур со своими всадниками отправился на север, чтобы усилить войско Тевдрика на границе Гвента, а я оставался с Овейном, который расположился в большом зале Кар Кадарна.

Я отныне считался воином, но этим плодоносным летом гораздо важнее было собрать урожай, поэтому на некоторое время пришлось отложить меч и идти на королевские поля помогать крестьянам жать рожь, ячмень и пшеницу. Работать нужно было серпом, его приходилось постоянно точить о брусок — деревянную чурку, которую сначала погружали в растопленное свиное сало, а потом обваливали в тонком песке, только после этого он делал грани острыми. Я был здоровым парнем, но постоянные наклоны и резкие движения руками и плечами поселили в спине постоянную ноющую боль. На Торе мне никогда не приходилось так много работать, но теперь я был уже не под крылышком Мерлина — я стал частью отряда сурового Овейна.

Мы собирали провеянное зерно и везли его на телегах с поля в Кар Кадарн и Линдинис. Солома шла на починку крыш и набивку матрасов. За время работы я отрастил первую редкую бородку, эдакую золотистую клочковатую поросль, которой, однако, был очень горд. Все дни мы проводили в изнурительной работе на полях, а я еще должен был выкраивать два часа вечером на обучение военному делу. Хьюэл выучил меня хорошо, но Овейну этого было мало. Он хотел лучшего.

— Ставлю месячное жалованье на дохлую мышь, что того силура ты рассек мечом, — сказал мне Овейн в один из тех вечеров, когда я исходил потом на крепостном валу Кар Кадарна после схватки на палках с воином по имени Мэпон. — Просто саданул сплеча.

Я подтвердил, что и на самом деле рубанул мечом, как топором. Овейн рассмеялся и вытащил свой меч.

— Используй всегда только острие, мой мальчик. Оно убивает быстрей, — сказал он и сделал выпад в мою сторону.

Я отчаянно отбивался.

— Почему, скажи мне, у римлян короткие мечи? — спросил Овейн.

— Не знаю, лорд.

— Потому что короткий меч вонзается лучше, чем длинный.

Овейн отпрянул назад и внезапно сделал выпад, готовый вонзить меч мне в грудь. Я кое-как успел отбить его клинок палкой. Овейн усмехнулся.

— Ты быстрый. Это хорошо. Тебе все будет удаваться, малыш, если будешь чуть осмотрительнее. — Он вложил меч в ножны. — Итак, что ты думаешь об Артуре, парень? — неожиданно спросил Овейн.

— Мне он нравится.

Я был так же смущен, как и тогда, отвечая на подобный вопрос Артура.

Огромная косматая голова Овейна повернулась ко мне.

— Ага, он неплох, — пробормотал он. — Артур мне всегда нравился. Все любят Артура, но только боги ведают, знает ли кто-нибудь его до донышка. Разве что Мерлин. Ты думаешь, Мерлин жив?

— Я знаю, что он жив! — порывисто воскликнул я, ничего на самом деле не зная.

— Хорошо, — кивнул Овейн.

Я прибыл с Тора, и Овейн полагал, что у меня есть волшебное знание, недоступное другим людям. Вдобавок среди его воинов распространилась весть о том, что я избежал ямы смерти друида, и это убеждало их, будто я нахожусь под покровительством богов.

— Мне нравится Мерлин, — продолжал Овейн, — хотя он и отдал этот меч Артуру.

— Каледфолх? — спросил я, назвав Экскалибур правильным именем.

— Ты не знал? — изумленно поднял брови Овейн.

Он явно расслышал в моем голосе удивление, ибо и на самом деле Мерлин никогда не говорил мне, что сделал Артуру такой щедрый подарок. Он иногда толковал об Артуре, но знал его лишь то короткое время, которое тот провел при дворе Утера. Мерлин всегда говорил чуть снисходительно, как будто Артур был прилежным, но слишком медлительным и непонятливым учеником, чьи будущие великие подвиги превышали все ожидания. Но известие о том, что Мерлин дал Артуру знаменитый меч, вдруг высветило совсем иное его отношение к своему питомцу.

— Каледвулх, — поправил меня Овейн, — был выкован в Потустороннем мире Гофанноном. — Гофаннон был богом кузнечного дела. — Мерлин нашел его в Ирландии, — продолжал Овейн, — где меч назывался Кадалхольг. Он выиграл его у друида в состязании толкования снов. Ирландские друиды утверждают, будто тот, кто обладает Кадалхольгом, оказавшись в беде, может ткнуть меч в землю, тогда Гофаннон покинет Потусторонний мир и придет ему на помощь. — Он с почтительным изумлением покачал головой. — Скажи мне, почему Мерлин сделал такой подарок именно Артуру?

— А почему бы и нет? — осторожно спросил я, потому что уловил в голосе Овейна затаенную ревность.

— Потому что Артур не верит в богов, — уверенно проговорил Овейн. — Он не верит даже в этого непонятного Бога, которому поклоняются христиане. Насколько я могу судить, Артур не верит ни во что, кроме своих больших лошадей. А лошади, малыш, на войне не нужны. Разве только разведчикам.

— Но почему?.. — начал было я.

— Потому, — Овейн словно угадал, о чем я хочу спросить, — что лошади нужны лишь для того, чтобы сломать вражескую стену щитов. Но если враг стоит твердо, лошадь только помеха. Боги станут помогать Артуру, коли он попытается побиться пешим, одетым в эти чешуйчатые рыбьи доспехи. Единственный металл, который нужен воину, — это меч и кусок железа на конце копья. Остальное — просто лишний груз, малыш. — Он глянул вниз на огороженное пространство форта, где к забору, окружавшему тюрьму Гундлеуса, была прикована Лэдвис. — Артур не останется здесь надолго, — уверенно проговорил он. — Одна неудача — и он поспешит убраться в Арморику, где только и можно удивить большими лошадьми, тяжелыми латами и волшебными мечами.

Он вдруг ожесточенно сплюнул, и я с огорчением понял, насколько далеко зашло соперничество между этими людьми. Я любил обоих. Овейн улыбался, глядя на страдания Лэдвис.

— Она верная сука, тут не поспоришь, — хмыкнул гигант. — Но я ее все же сломаю. Это твоя женщина?

Овейн кивнул в сторону Линет, которая как раз проносила мимо кожаный мешок с водой.

— Да, — сказал я и покраснел от этого признания. Линет, как и моя пробившаяся борода, была моим знаком возмужания, и оба эти достоинства меня еще смущали. Линет решила остаться со мной, а не возвращаться в Инис Видрин вместе с Нимуэ. Я все еще не мог освоиться с новым своим положением, а для Линет все было ясно. Она вошла в мою хижину, подмела, заслонила вход ивовым плетнем и как ни в чем не бывало завела доверительный разговор о нашем совместном будущем. С Нимуэ, правда, жить было невозможно. После того как ее изнасиловали, Нимуэ ни с кем не разговаривала, любую попытку начать беседу встречала враждебной замкнутостью. Моргана залечила кровоточащую глазницу, а тот же самый кузнец, что ковал маску для Морганы, предложил взамен вырванного глаза сделать золотой шарик. Линет, как и все остальные, стала побаиваться эту новую, злобную и угрюмую Нимуэ.

— Хорошенькая девочка, — пробормотал Овейн. Он порылся в кармане куртки и вынул маленькое золотое колечко. — Отдай ей.

Я, запинаясь, поблагодарил его. Считалось, что военачальники должны одаривать своих воинов, но для меня, которому еще предстояло драться и доказать свое умение, золотое колечко было слишком щедрым подарком. Некоторые мужчины не гнушались украшений и носили золотые кольца, но я страстно желал получить простой железный обод, какие заслуженные воины выковывали из наконечников копий поверженных врагов. Овейн носил в бороде множество таких колец, а его пальцы тяжелили почерневшие от времени трофеи. Артур, как я заметил, колец вообще не носил.

Свой собственный урожай вокруг Кар Кадарна мы убрали и отправились кружить по всей Думнонии, собирая налоги и оброк. Мы наведывались к зависимым королям и вождям в сопровождении чиновника из сокровищницы Мордреда, который подсчитывал доходы.

Меня удивляло, что Овейн, этот неукротимый боец, всегда рвавшийся в битву, не пошел на Дурокобривис, не вернулся в Гвент, а вместо этого занялся скучной работой по сбору налогов. Однако, как я узнал позднее, налог для Овейна был гораздо важней любого убитого или взятого в плен сакса. Для мужчин, которые не желали заниматься черным трудом, налоги становились самым лучшим и верным источником дохода.

В каждой усадьбе толковали о плохом урожае и старались снизить налог. Овейн набивал свой собственный кошелек взятками, полученными в обмен на подложные документы. Он был настолько незамысловат, что и не старался скрывать это.

— Утер не позволил бы проделывать подобные штуки, — сказал мне Овейн, когда мы шли вдоль южного берега в сторону римского города Иска. — Старый бастард был хитрецом и всегда точно знал, что ему причитается. Но что знает Мордред, этот младенец?

Он посмотрел налево. Мы двигались по плоской голой вершине большого холма, на юге мерцало пустынное море, и сильный ветер гнал по свинцовым волнам белые полосы. На востоке, где тянулся узкий галечный берег, темной стеной вздымался каменный мыс, о него разбивались, превращаясь в пенистый кружевной воротник, высокие волны. Мыс соединялся с материком лишь узкой дамбой, возведенной из обломков камней и гальки.

— Знаешь, что это? — спросил меня Овейн, дернув подбородком в сторону мыса.

— Нет, лорд.

— Остров Смерти, — сказал он и сплюнул на всякий случай, чтобы отвратить напасть, а я остановился и уставился на ужасное место, вместилище думнонийских кошмаров.

Мыс был островом безумцев, подобных Пеллинору, необузданных сумасшедших с яростными душами, они считались мертвецами с того момента, как пересекали охраняемую дамбу. Остров был под опекой Кром Даба, темного хромого бога, и поговаривали, что Пещера Круахана, вход в Потусторонний мир, находилась как раз в конце Острова. Застыв, я с ужасом глядел на него, пока Овейн не хлопнул меня по спине.

— Не бойся, малыш, Остров Смерти тебе не грозит, — сказал он. — У тебя редкая голова на плечах. — Овейн повернулся и зашагал на запад. — Где мы остановимся сегодня вечером? — прокричал он Ливеллину, чиновнику сокровищницы, чей мул был нагружен пачками подложных документов.

— У принца Кадви в Иске! — ответил Ливеллин.

— А, Кадви! Мне нравится Кадви. Что мы взяли в прошлом году у этого уродливого плута?

Ливеллину не надо было справляться в своих записях-зарубках на деревянных бирках. Он выпалил на память весь длинный перечень шкур, мешков овечьей шерсти, рабов, слитков олова, сушеной рыбы, соли и молотой кукурузы.

— Хотя большую часть он заплатил золотом, — добавил прощелыга-чиновник.

— Он мне еще больше нравится! — хохотнул Овейн.

Усадьба принца Кадви оказалась построенным еще римлянами просторным домом с портиком и колоннами. Дом был повернут в сторону лесистой долины с широким руслом впадающей в море реки Экс. Кадви был принцем думнониев, племени, которое дало название всей нашей стране. Одновременно Кадви был и вождем расползавшегося во все стороны племени, что населяло землю между Иской и Керновом. Было время, когда все племена Британии считались отдельными, и человек из Катувеллани нисколько не был похож на жителя Белги, но римляне всех перемешали. Лишь некоторые племена, вроде племени Кадви, сохранили свой особый облик. Это племя считало себя самым главным среди бриттов, и люди его татуировали лица символами своего клана. В каждой долине обитал отдельный клан, обычно состоявший из дюжины семей. Соперничество между кланами было жестоким, но ничто не могло сравниться с враждой и соперничеством между всем племенем принца Кадви и остальной Британией. Столица племени Иска, римский город с крепкими стенами и каменными строениями, своей роскошью и великолепием могла поспорить с лучшими городами Гвента. Однако Кадви предпочитал жить вне города в собственном поместье.

Земли Кадви были богатыми, но принц желал сделать свои владения еще богаче.

Тем вечером мы сидели на открытой площадке под портиком, смотревшей прямо на обширные угодья Кадви. Вечер был мягким, и ужин подали отличный.

— Бывал на торфяниках? — спросил принц у Овейна.

— Никогда, — сказал Овейн.

Кадви хрюкнул. Я видел его на Высоком совете Утера, но сейчас мог хорошенько разглядеть этого человека, чьей обязанностью и честью было охранять Думнонию от набегов со стороны Кернова или из далекой Ирландии. Принц был низеньким, лысым человечком средних лет, крепко сбитым, с голубыми племенными отметинами на щеках, ногах и руках. Он носил одежду бриттов, но обожал свою римскую виллу с мощеными дорожками, колоннами и водопроводной водой, которая бежала по каменному желобу через весь внутренний двор прямо к портику, где образовывала небольшой пруд для мытья ног. Кадви, решил я, живет хорошей жизнью. У него богатые урожаи, его овцы шерстисты, а коровы тучны, его многочисленные жены веселы и счастливы. Саксы не угрожают его владениям. И все же ему явно этого было мало.

— На торфянике есть деньги, — хвастливо проговорил Кадви. Он был здорово пьян, его люди, сидевшие вокруг стола, тоже отяжелели от вина и еды. — Олово. И золото. Может быть. Но олова много.

Ужин кончился. Кадви раздал девушек-рабынь воинам, и теперь они с Овейном, оставшись наедине, просто болтали. Я сидел так тихо и неподвижно, что они меня, наверное, и не замечали.

— Хочешь олова? — спросил Кадви. — Олово хотят многие люди. Без олова нельзя сделать бронзу, и потому в Арморике, не говоря уж о наших землях, за него дают большую цену. — Он повел расслабленной рукой, словно охватывая всю Думнонию, потом рыгнул, удивленно потряс головой и попытался успокоить свой желудок добрым глотком вина. Затем нахмурился, явно стараясь припомнить, о чем говорил. — Олово, — наконец произнес он, вспомнив.

— Ну, расскажи мне о нем, — наклонился к принцу Овейн. Он косил взглядом на одного из своих людей, который раздел донага девушку-рабыню и лил ей на живот масло.

— Это не мое олово, — сказал Кадви.

— Значит, чье-то, — набычился Овейн. — Хочешь, спрошу у Ливеллина? Он умный пройдоха, когда дело касается денег и владений.

В этот момент весельчак, ливший на девушку масло, принялся с размаху шлепать ее по животу, и тяжелые желтые капли летели на хохочущих зрителей.

— Беда в том, — повысил голос Кадви, пытаясь отвлечь внимание Овейна от голой девицы, — что Утер позволил людям из Кернова прийти и разрабатывать заброшенные римские рудники. Эти прохвосты должны, отметь себе, посылать дань в вашу сокровищницу, но негодяи отвозят олово назад в Кернов. Это я знаю точно.

Овейн насторожился.

— Кернов?

— Они добывают деньги прямо из нашей земли. Нашей земли! — раздраженно воскликнул Кадви.

Кернов был отдельным государством, таинственной землей в самой отдаленной части западного полуострова Думнонии, землей, которой никогда не правили римляне. Большую часть времени эти люди жили с нами в мире, но иногда король Марк вдруг вылезал из кровати своей последней жены и посылал отряд грабителей за реку Тамар.

— Что делают тут люди из Кернова? — разъярился Овейн.

— Я же толкую! Крадут наши деньги. И не только это. Эти рудокопы не платят всего, что должны. Но ты никогда этого не докажешь. Никогда, даже если твой умный парень Ливеллин сунется в ту торфяную дыру и сумеет подсчитать, сколько олова они добывают в год. — Кадви отмахнулся от назойливого мотылька и мрачно покачал головой. — Они под охраной закона. Утер им потакал, вот они и думают, что им все нипочем.

Овейн рассеянно пожал плечами. Он увлеченно следил за полудюжиной пьяных солдат, которые гонялись за девушкой, чье обнаженное тело, покрытое масляной пленкой, блестело при свете факелов. Девушка была увертливой и скользкой от масла, и обессилевшие от хохота охотники никак не могли ее схватить. Я еле сдерживался, чтобы не захихикать. Овейн резко повернулся к принцу.

— Тогда пойди туда и убей нескольких бастардов, — сказал он так, будто предлагал съесть кусок жареного мяса.

— Я не могу, — покачал головой Кадви.

— Почему?

— Утер дал им защиту. Если я нападу на них, они пожалуются Совету и королю Марку и заставят меня заплатить за каждого убитого рудокопа. — Жизнь раба была дешевой, а хороший рудокоп стоил так высоко, что даже богатому принцу вроде Кадви заплатить королевскую пошлину было разорительно.

— Но как они узнают, что напал на них именно ты? — жестко усмехнулся Овейн.

Вместо ответа Кадви ткнул пальцем в щеку. Голубые татуировки могли выдать его людей с головой.

Овейн серьезно кивнул. Натертую маслом девушку наконец удалось повалить и пригвоздить к полу. Она лежала в кустах, росших на нижней террасе в окружении своих гогочущих преследователей. Овейн раскрошил кусок хлеба, хмыкнул и снова поднял взгляд на Кадви.

— Итак?

— Итак, — коварно улыбнулся Кадви, — дело могло бы сладиться, найди я людей, которые сумели бы немного порастрясти бродяг-рудокопов. Это заставит их искать у меня защиты, понимаешь? А расплатой будет олово, которое они сейчас посылают королю Марку. А твоя доля... — он помолчал, испытующе глядя на Овейна, — твоя доля — половина стоимости олова.

— Сколько? — быстро спросил Овейн.

Они говорили теперь так тихо, что мне пришлось напрягаться, чтобы сквозь хохот и веселые выкрики солдат расслышать хоть слово.

— Пятьдесят золотых слитков в год. Вот таких. Кадви вытащил из кошелька слиток золота размером с рукоять меча и покатил его по столу в сторону Овейна.

— Такой большой? — Даже Овейн был ошарашен.

— Торфяник — богатое место, — мрачно проговорил Кадви. — Очень богатое.

Овейн перевел взгляд на раскинувшуюся внизу долину Кадви, где в неподвижной, серебряной, как клинок меча, реке лежало плоское отражение торфяника. — Сколько там рудокопов? — деловито спросил он.

— В ближайшем поселении, — Кадви на мгновение задумался, — семьдесят или восемьдесят человек. И конечно же без счету рабов и женщин.

— А как много таких поселений?

— Три, но остальные два чуть в стороне. Меня интересует ближнее.

— Нас только два десятка, — осторожно сказал Овейн.

— А ночь на что? — усмехнулся Кадви. — На них никогда никто не нападал, потому и посты не будут выставлены.

Овейн отхлебнул вина из рога.

— Семьдесят золотых слитков, — сказал он твердо. — Не пятьдесят, а семьдесят.

Принц Кадви секунду подумал, потом согласно кивнул. Овейн усмехнулся.

— Почему бы нет, а? — гоготнул он и погладил широкой ладонью золотой слиток, затем вдруг быстро, как змея, обернулся и впился в меня острым взглядом.

Я не двинулся, делая вид, что весь поглощен созерцанием голой девушки, которая плотно приникла всем телом к одному из татуированных воинов Кадви.

— Ты не заснул, Дерфель? — резко спросил Овейн. Я испуганно подпрыгнул, будто от неожиданности.

— Лорд? — И растерянно захлопал глазами, притворяясь, что последние несколько минут мои мысли бродили где-то далеко.

— Отличный парень, — сказал Овейн, довольный, что я ничего не слышал. — Хочешь одну из этих девочек, а?

Я вспыхнул.

— Нет, лорд.

Овейн расхохотался.

— Этот юнец только что раздобыл себе хорошенькую маленькую ирландочку, — подмигнул он Кадви, — потому пока остается ей верен. Но он научится. Когда попадешь в Потусторонний мир, малыш, — он опять повернулся ко мне, — ты не станешь печалиться о мужчинах, которых не убил, но здорово пожалеешь о женщинах, мимо которых прошел.

Гигант говорил мягко и даже нежно, почти ворковал. В первые дни моей службы я побаивался Овейна, а он любил меня и хорошо со мной обращался. Теперь он снова уставился на Кадви.

— Завтра вечером, — тихо сказал он. — Завтра вечером.

Мое почти мгновенное перемещение из Тора Мерлина в отряд Овейна было похоже на прыжок из этого привычного мира в иной. Я глядел на луну и думал о длинноволосых людях Гундлеуса, перебивших защитников Тора, а перед моим мысленным взором стояли люди на торфянике, которые окажутся перед звериным лицом той же жестокой опасности уже этой ночью. Я понимал, что ничего не смогу сделать, чтобы остановить это, хотя твердо знал, что это надо остановить, но судьба, как твердил нам Мерлин, неумолима. Жизнь — шутка богов, любил повторять он, и тут нет справедливости. Нужно научиться смеяться, сказал мне как-то Мерлин, иначе нахнычешь себе смерть.

Наши щиты были густо вымазаны дегтем, взятым у лодочников, чтобы они походили на черные щиты ирландских всадников Энгуса Макайрема. Их длинные остроносые лодки привозили воинов, чтобы совершать набеги на северное побережье Думнонии. Данный Кадви проводник с татуированными щеками весь день вел нас через зеленую тенистую долину, медленно поднимавшуюся к неясно манящему торфянику, он изредка проглядывал сквозь прорехи в густой листве высоких деревьев. Это был приятный лес, в котором то и дело мелькали олени и лопотали быстрые холодные ручьи, сбегавшие к морю с торфяника.

К вечеру мы уже были на окраине торфяника, а с наступлением темноты взбирались по козлиной тропе к вершине. Место это было таинственным. Древние люди, жившие здесь, оставили в долинах свои священные, окруженные камнями круги, а вершина была увенчана непонятной кучей серых камней, наваленных в беспорядке. Через топкие, коварные низины проводник провел нас быстро и уверенно.

Овейн сказал нам, что люди на торфянике восстали против короля Мордреда, а их вера велит бояться пришельцев с черными щитами. Это было ловко придумано. Я и сам поверил бы этой сказке, не подслушай вчера его разговор с принцем Кадви. Вдобавок Овейн пообещал нам кучу золота, если мы все сделаем как надо, но предупредил, что этот ночной набег должен остаться в тайне, ибо у нас нет приказания Совета вершить суд. По дороге к торфянику в самой гуще леса мы наткнулись на старое святилище, возведенное под дубами, и Овейн заставил каждого из нас поклясться смертным словом, что впредь мы будем держать язык за зубами. Из заросших мхом ниш в полуразрушенных стенах на нас строго взирали пустыми глазницами ветхие черепа. В Британии повсюду попадались подобные древние, скрытые в чащах святилища — явные свидетельства того, как накануне появления римлян в религии страны безраздельно властвовали друиды. Но и теперь еще сельские жители тянулись к своим богам и приходили сюда с мольбами о помощи. И мы тоже в тот час среди древних дубов, с которых свисали бурые клочья лишайника, опустились на колени перед черепами, и каждый коснулся рукояти меча Овейна. А те избранные, кто был посвящен в тайны Митры, удостоились поцелуя Овейна. Затем, получив благословение богов и поклявшись убивать, мы двинулись навстречу ночи.

Первое же место, куда мы попали, оказалось ужасно грязным. Огромные плавильные костры плевались искрами и чернили небеса жирными клубами дыма. Между кострами теснились приземистые хижины. Над всем высились огромные слежавшиеся угольные кучи, похожие на мрачные черные склепы. В горле першило от едкого горького запаха. Эта горная деревушка скорее походила на королевство Аровна, властителя Потустороннего мира, чем на человеческое поселение.

Как только мы приблизились, залаяли собаки, но ни один из жителей деревушки даже не проснулся. Никто здесь не позаботился даже о малой защите — ни забора, ни земляного вала. Возле телег стояли привязанные к колу приземистые лошадки — пони. Завидев нас, они беспокойно заржали, но и тогда никто не вышел, чтобы выяснить причину шума. Деревушка спала. Все хижины были круглыми, сложены были из камня и крыты торфяными плитами. Лишь в центре поселения различались силуэты двух старых римских зданий, квадратных, высоких и мощных.

— На каждого из нас выйдет по два человека, если не больше, — прошипел Овейн, — и это не считая рабов и женщин. Нападайте стремительно, убивайте быстро и не оставляйте без прикрытия спину. Держитесь вместе!

Мы разделились на два отряда. Я оказался рядом с Овейном. Железные кольца в его бороде грозно поблескивали в свете костров. Собаки лаяли, кони ржали, наконец, подал голос молодой петушок. И только тогда из хижины выполз какой-то мужчина, пожелавший узнать, с чего бы всполошилась скотина. Но было уже слишком поздно. Бойня началась.

Потом я видел множество подобных кровавых расправ. В деревнях саксов мы, прежде чем начать резню, поджигали хижины, но этот грубый камень и сырые торфяные плиты не горели. Мы выхватывали из костров горящие головни, совали их внутрь хижин и врывались с копьями и занесенными мечами. Иногда пламя было таким сильным, что обитатели хижины сами выскакивали наружу, где их уже поджидали безжалостные клинки, рубившие, как топоры мясников. Если же огонь не выгонял на улицу всю семью, Овейн приказывал врываться сразу двоим, в то время как остальные подстерегали у входа. Я знал, что очередь совершать кровавую работу дойдет и до меня. Я страшно боялся, понимая, что не осмелюсь ослушаться приказа. Я был повязан ужасной клятвой, и отказ означал смерть.

Ночь наполнилась воплями. Первые несколько хижин дались нам достаточно легко, потому что люди спали или только-только проснулись. Но по мере нашего продвижения в глубь деревушки сопротивление становилось более яростным. Два человека напали на нас с топорами, однако с ними быстро справились наши копьеносцы. Женщины с детьми на руках разбегались в разные стороны. На Овейна прыгнул разъяренный пес, но тут же, повизгивая, рухнул на землю с переломанным хребтом. Я увидел, как женщина, прижимая младенца к груди и таща за собой окровавленного ребенка постарше, пыталась скрыться от разящих мечей и копий, и внезапно вспомнил последний выкрик Танабурса о том, что моя мать жива. В этот момент я с ужасом осознал, что старый друид, наверное, проклял меня за покушение на его жизнь. До сих пор счастливая судьба оберегала меня, но теперь я чувствовал, как зло окутывает, окружает, словно невидимый лютый враг. Я дотронулся до шрама на левой ладони и стал молиться Белу, чтобы он отвратил проклятие Танабурса.

— Дерфель! Лисат! Ваша хижина! — прокричал Овейн, и я, не успев опомниться, подчинился приказу.

Отбросив меч, я метнул горящую головешку в дверь и буквально вполз в низкий проем. Дети заверещали. Полуобнаженный человек прыгнул на меня с ножом. Я с трудом увернулся, споткнулся, упал на девочку и нанес удар копьем ее отцу. Острие скользнуло по ребру, мужчина начал валиться на меня. Вот-вот его нож вонзится мне в горло! Но Лисат подоспел вовремя и ударил его копьем. Человек согнулся пополам, прижал руки к животу. Лисат выхватил нож и устремился к вопящим детям. Я поскорее вынырнул наружу. Наконечник моего копья был окровавлен. Овейну я сказал, что в хижине был лишь один мужчина.

— Пошли! — крикнул Овейн. — Деметия! Деметия!

Мы все выкрикивали этот ложный пароль, название ирландского королевства Энгуса Макайрема, что к западу от Силурии.

Хижины опустели, и мы начали преследовать рудокопов, метавшихся в темных закоулках деревни. Одни из них пытались убежать, другие вдруг останавливались и кидались в драку. Несколько человек даже выстроились в неровную боевую линию и с копьями, пиками и топорами атаковали нас. Но люди Овейна легко и даже с некоторым презрением отражали удары черными щитами, а потом сами пустили в ход мечи и копья. И я был среди этих умелых убийц. Пусть Господь простит меня, но этой ночью я убил второго в моей жизни человека, а может, даже и третьего. Первого я поразил ударом копья в горло, второго — в пах. Меч этой ночью я в ход не пускал, потому что считал, что для такого грязного дела клинок Хьюэла не подходит.

Все закончилось быстро. Деревня внезапно опустела и затихла. Нам попадались лишь мертвые и не успевшие убежать женщины и дети. Мы убили всех, кого нашли. Мы убили их животных. Мы сожгли их телеги для перевозки угля. Мы подожгли торфяные крыши их хижин. Мы потоптали их огороды. И наконец стали рыскать повсюду в поисках сокровищ. Откуда-то из темноты прилетело несколько стрел, но никто из нас не был даже ранен.

В хижине вождя отыскались горстка римских монет, золотые слитки и серебряные бруски. Это была самая большая хижина, шагов двадцать в поперечнике. Неровное пламя горящих головешек, заменявших нам факелы, освещало раскинувшееся на полу тело мертвого вождя, его пожелтевшее лицо и разрезанный, развороченный живот. Рядом в луже крови валялись убитые женщина и двое детей. Третий ребенок, девочка, лежал под промокшей от крови шкурой, и мне показалось, что ее рука дернулась, когда один из наших споткнулся о нее. Но я притворился, будто ничего не заметил. В темном углу заверещал еще один ребенок и был тут же зарублен.

Бог и его ангелы милосердны. Да простит Господь мои прегрешения. Только перед одним человеком открылся я, но она не священник и не может отпустить мне мой смертный грех. В чистилище, а может, и в аду мне еще встретятся эти убиенные младенцы. Их отцы и матери получат мою душу взамен отнятых детей. Кара постигнет меня.

Но оставался ли у меня выбор? Я был молод, я хотел жить, я дал клятву, я, в конце концов, следовал приказам своего командира. И я убивал только тех, кто на меня нападал. Но разве это может служить оправданием столь великого греха? Моим спутникам грехом это и вовсе не казалось. Они просто убивали людей из другого племени, как бы существ другой породы. Но я воспитывался на Торе, куда стекались люди всех рас и всех племен, и хотя Мерлин сам был племенным вождем и превыше всего превозносил звание бритта, он никогда не возбуждал в нас ненависти к другим племенам. И я, его ученик, не мог убивать людей только за то, что они из иного племени.

И все же смог! Убил. И пусть Господь простит мне этот грех и другие грехи, слишком многочисленные, чтобы все их припомнить.

Мы ушли перед рассветом. Долина дымилась горячей кровью. Торфяник источал смердящий запах смерти и оглашался воплями вдов и сирот. Овейн дал мне золотой слиток, два серебряных бруска и горсть монет, и, да простит меня Бог, я оставил их себе.

Глава 6

Осень плодоносит битвами и сражениями. Всю весну и лето саксы на лодках переправляются на наш восточный берег, а осенью пытаются вновь обрести свои отобранные земли. Это последний всплеск войны, перед тем как зима скует воду и землю.

Именно осенью в год смерти Утера я впервые сразился с саксами. Не успели мы вернуться с запада после сбора налогов, как услыхали о набеге саксов на восточное побережье. Овейн отдал нас под командование своего капитана, звавшегося Гриффид ап Аннан, и послал на помощь Мелвасу, королю Белга, данника Думнонии. Мелвас должен был оборонять наш южный берег от вторжения саксов, которые в тот мрачный год после погребального костра Утера воспрянули и война вновь всколыхнулась. Овейн остался в Кар Кадарне, потому что в Королевском совете затеялся острый спор о том, кто будет отвечать за воспитание Мордреда. Епископ Бедвин желал растить короля в своем доме, но тех, кто не поклонялся Христу, в совете было большинство, и они воспротивились тому, чтобы Мордреда воспитывали христиане. Бедвин и его партия восставали против того, чтобы король-ребенок воспитывался язычником. Овейн, который бахвалился, что поклоняется всем богам одинаково, брался всех рассудить.

— Вовсе не важно, в какого бога верит король, — толковал он нам перед походом, — потому как король должен уметь драться, а не молиться.

Он остался доказывать другим свою правоту, а мы ушли убивать саксов.

Гриффид ап Аннан, наш капитан, был тощим, угрюмым человеком. Насупившись, он бурчал, что Овейн просто не хочет допустить Артура к воспитанию Мордреда.

— Не то чтобы Овейн не любит Артура, — поспешно добавлял он, — но коли власть над королем принадлежит Артуру, то и вся Думнония принадлежит ему.

— Разве это так плохо? — спросил я.

— Для меня и для тебя, мальчик, лучше, чтобы земля наша принадлежала Овейну.

Гриффид коснулся пальцем одного из золотых торквесов на шее, давая мне понять, что Овейн — это богатство.

Все они называли меня парнишкой или мальчиком потому, что я был не только самым юным в войске, но и не освященным кровью в настоящей битве. Из-за того, что мне однажды удалось избежать ямы смерти друида, они верили, будто я могу приносить удачу. Все люди Овейна, как и любой солдат, были ужасно суеверными. Они пытались разгадать тайный смысл каждого предзнаменования, толковали его и обсуждали с особым трепетом. Всякий из них носил с собой заячью лапу или камень, в который ударила молния, и уж никто не стал бы надевать правый башмак прежде левого или точить копье в своей собственной тени. В наших рядах была горсточка христиан, и мне казалось, что они-то должны были выказывать меньше страха перед богами, духами и призраками, но эти были столь же суеверными, как и все остальные.

Столица короля Мелваса, Вента, была бедным приграничным городком. Ремесленные мастерские давно позакрывались, а на стенах больших римских строений темнели следы пожарищ, оставшиеся со времени последнего набега саксов. Король Мелвас опасался нового набега. У саксов, твердил он, появился новый полководец, жадный до добычи и неистовый в сражении.

— Почему не прибыл Овейн? — спросил он с раздражением. — Или Артур? Может, они хотят моего падения? — Мелвас был обрюзгшим, подозрительным человеком со смрадным дыханием и всегда оставался лишь властителем племени, а не всей страны, что делало его королем второго ранга. А по виду он и вовсе напоминал крестьянина, причем самого захудалого. — Вас ведь совсем мало, а, Гриффид? — ныл он. — Хорошо еще, что я собрал ополчение.

Ополчение считалось городской армией Мелваса, и каждый здоровый мужчина племени белгов обязан был служить. Хороших, обученных воинов было мало, а большинство богатых людей племени взамен себя посылали рабов. И все же Мелвас при случае мог собрать немалую силу — сотни три человек, каждый из которых приносил свое собственное оружие и запас еды. Некоторые прежде были воинами и приходили в отличных доспехах, с прекрасными боевыми копьями и заботливо сохраненными щитами. Правда, у большинства не было ничего, кроме дубинки или острой мотыги. Ополчение сопровождал целый обоз женщин со скарбом и детьми. Оставаться дома без мужчин в ожидании нападения саксов никто не желал.

Мелвас настоял на том, чтобы обученные воины из его ополчения засели за стенами Венты и обороняли город от нападения, а это означало, что под команду Гриффиду отдавались неумелые новобранцы, с которыми он должен был выйти навстречу врагу. Мелвас понятия не имел, откуда появятся саксы, поэтому Гриффиду с отрядом приходилось вслепую блуждать в непроходимых лесах к востоку от Венты. Мы были похожи скорее на беспорядочный сброд, чем на военный отряд. Случайно мелькнувшего оленя все скопом начинали преследовать с таким гиканьем и свистом, что насторожило бы любого врага, будь он хоть за дюжину миль отсюда. К тому же такая охота кончалась тем, что ополченцы разбредались по всему лесу и то ли терялись в чаще и отправлялись домой, то ли попадали в руки затаившихся саксов. Таким образом мы потеряли человек пятьдесят.

Эти леса просто кишели саксами, хотя поначалу мы не видели ни одного. Иногда нам попадались их лагерные стоянки с еще теплыми кострищами, а один раз даже наткнулись на небольшое поселение белгов, которое было сожжено и разграблено саксами. Повсюду валялись трупы мужчин и стариков, а молодых людей и женщин, наверное, увели и превратили в рабов. Вид смерти и разрушения привел ополченцев в чувство, все наконец поняли, что вышли вовсе не на увеселительную прогулку, и теперь Гриффид вел сплоченный отряд суровых, насупленных людей. Мы шли на восток.

Первую шайку саксов мы случайно обнаружили в широкой речной долине, где они устраивали небольшое поселение. К моменту, когда мы появились, саксы уже возвели половину деревянного частокола и поставили опорные столбы главного дома. Однако наше неожиданное появление на опушке леса заставило их побросать инструменты и взяться за колья. Мы превосходили их числом примерно в три раза, но и при таком превосходстве Гриффид не мог понудить нас атаковать плотную стену их щитов с шипами острых кольев. Мы были молоды и задиристы и как дурачки кривлялись и насмешничали на расстоянии, но саксы не обращали никакого внимания на наши насмешки, а те люди Гриффида, кто был постарше, лишь злились на нас и, не желая ввязываться в драку, попивали мед. Мне, отчаянно мечтавшему добыть кольцо воина, выкованное из железа саксов, не терпелось кинуться в атаку. Но я, еще не испытавший ужаса сшибки двух стен ощерившихся щитов, не знал, как тяжело столкнуть с места живую массу тел и втянуть их в эту кровавую работу. Гриффид предпринял несколько вялых попыток воодушевить отряд на атаку, а потом и сам отхлебнул меда и принялся издали поносить саксов. Так мы и стояли лицом к лицу с врагом часа три или больше, не сделав ни шага вперед.

Нерешительность Гриффида позволила мне наконец-то рассмотреть саксов, которые, как оказалось, не очень от нас отличались. Волосы их были светлее, кожа смуглее нашей, а глаза бледно-голубые. Они любили напяливать на себя побольше мехов, но в основном их одежда была сходной с нашей. Оружие тоже не особенно разнилось с нашим, разве что длинные ножи, которыми трудно было орудовать в стычке, да огромные топоры с широкими лезвиями, разрубавшие щит с одного удара. Некоторые из наших людей, испытавшие на себе силу их топоров, и сами обзавелись такими же, но Овейн, как и Артур, с презрением отзывался о топорах саксов, считая их слишком неудобными и тяжелыми.

— Топором, — говорил Овейн, — ты никогда не сможешь отбить удар врага, а оружие, которое не защищает, никуда не годится.

Жрецы саксов здорово отличались от наших святых людей, ибо эти иноземные колдуны обряжались в шкуры животных и натирали волосы коровьим навозом так, что, высыхая, они торчали на голове иглами во все стороны. На наших глазах один из таких жрецов принес в жертву козла, желая выяснить, стоит ли им с нами драться. Сначала жрец сломал заднюю ногу бедному животному, потом ударил его в спину ножом и отпустил бежать окровавленного с волочащейся ногой. Животное, шатаясь, истекая кровью, с душераздирающим криком тащилось вдоль боевой линии саксов, затем повернулось в нашу сторону и замертво рухнуло на траву, что, очевидно, было дурным предзнаменованием, потому что линия вражеских щитов вдруг дрогнула и саксы быстро отступили за недостроенную ограду. В спешке подхватив женщин, детей и рабов, погоняя перед собой стадо свиней и коров, они скрылись за деревьями. Мы посчитали это своей победой, съели козла и снесли их частокол. Однако никакой добычи не оказалось.

Нас уже начал преследовать голод, потому что безмозглые и нетерпеливые ополченцы в первые же несколько дней съели весь запас еды и теперь питались лишь лесными орехами. Без провизии не оставалось ничего другого, как возвращаться назад. Голодные ополченцы, страстно желавшие поскорей оказаться дома, шли впереди, а мы, воины, лениво тащились следом, здорово отставая. Гриффид, возвращавшийся без золота и рабов, был мрачен, хотя, говоря по совести, такая же судьба уготована была любому военному отряду, рыскавшему вслепую по ничейным землям. Но когда мы почти уже вышли к знакомым местам, нам повстречался отряд саксов, возвращавшихся по другой дороге. Они, должно быть, наткнулись на наше ушедшее вперед ополчение, потому что были нагружены захваченным оружием и гнали с собой пленных женщин.

Встреча была неожиданной для обеих сторон. Я находился в хвосте колонны Гриффида и ничего не видел, я лишь услышал шум начавшейся битвы, когда наш авангард вышел из-за деревьев и обнаружил полдюжины саксов, переходивших реку. Наши люди не мешкая ринулись на них. Подоспевшие копьеносцы напали на растерянных саксов с двух сторон. На этот раз не было никакой стены щитов, а просто на самом мелководье затеялась беспорядочная кровавая драка. И вновь, как в тот день, когда я убил своего первого врага в лесах к югу от Инис Видрина, меня обуяла радость битвы. Это было, полагал я, сравнимо лишь с тем чувством, которое испытывала Нимуэ, когда боги посещали ее. «Как будто у тебя вырастают крылья и несут к блаженству», — как-то призналась она. Именно это я и ощущал тем осенним утром. С копьем наперевес я настиг своего первого в этом бою сакса и, видя его налитые страхом глаза, знал, что он уже мертв. Копье молниеносно вонзилось ему в живот, а я выхватил меч Хьюэла, который теперь называл Хьюэлбейн — Возмездие Хьюэла, — и прикончил врага ударом в бок. Затем я вошел в реку и убил еще двоих. Я дико, словно злой дух, вопил на языке саксов, вызывая их приблизиться и найти свою смерть, и на мой призыв вдруг откликнулся огромный воин. Он набросился на меня, размахивая страшным топором. Но его топор был настолько тяжел, что, замахнувшись им, уже нельзя было остановить движение руки, и я, легко увернувшись, уложил громилу на спину прямым ударом, который наверняка порадовал бы Овейна. Только у этого махавшего топором воина я взял три золотых торквеса, четыре броши и нож, украшенный драгоценными камнями. Топор я тоже прихватил, чтобы после сделать из него вожделенные боевые кольца.

Саксы бежали, оставив восемь мертвецов и столько же раненых. Я убил не меньше четырех — подвиг, не оставшийся незамеченным. В этот день я наслаждался уважением моих спутников, но позднее, став старше и мудрее, понял, что лишь глупость молодости могла толкнуть меня на столь рискованный подвиг, ибо туда, куда молодой понесется сломя голову, мудрый отправится ровным шагом. Мы потеряли троих, и одним из них был Ликат, спасший мне жизнь на торфянике. Я выдернул копье из тела первого поверженного мною сакса, прихватил еще два серебряных торквеса у тех, которых убил в реке, а затем спокойно смотрел, как раненые враги один за другим отправляются в Потусторонний мир, где они должны были стать рабами наших умерших бойцов. За деревьями мы обнаружили шестерых пленных бритток — женщин, сопровождавших наших ополченцев на войну и захваченных в плен саксами. Одна из этих женщин обнаружила в прибрежном куманике единственного уцелевшего вражеского воина. Увидев его, она закричала и хотела ударить ножом, но он проворно отполз в реку, где я и схватил его. Это был безбородый юнец, примерно моих лет, он весь дрожал от страха.

— Как тебя зовут? — спросил я, приставив ему к горлу окровавленный наконечник своего копья.

Он так и сидел в воде, не смея шевельнуться.

— Вленка, — ответил сакс, а затем рассказал мне, что попал в Британию всего лишь несколько недель назад, но вразумительно объяснить, откуда он явился, парень не смог, а лишь твердил, что пришел из дома. Его язык чуть отличался от моего, но разница была настолько невелика, что я все понимал. Король его народа, сказал этот сакс, был великим военачальником и звался Кердик. Он сумел взять земли на южном берегу Британии. Кердик, толковал парень, собирался основать новую колонию, а для этого ему нужно было побить Эска, короля саксов, который теперь правил землями Кентиша. И тут я впервые понял, что саксы воюют между собой, прямо как и мы, бритты. Кажется, тот самый Кердик выиграл войну против Эска и теперь сунулся в Думнонию.

Женщина, обнаружившая Вленку, сидела поблизости на корточках и смотрела на него с ненавистью и угрожающе шипела, но остальные женщины заявили, что Вленка не участвовал в изнасиловании пленниц. Гриффид, обрадовавшись, что привезет домой хоть какую-нибудь добычу, даровал Вленке жизнь. Его раздели догола и под охраной женщин отправили на запад в рабство.

Это была последняя наша вылазка в том году, и, хотя мы объявили ее большой победой, она выглядела жалкой по сравнению с подвигами Артура. Он не только изгнал саксов Эллы с севера Гвента, но и сокрушил армию Повиса, а вдобавок ухитрился отрубить закрытую щитом руку короля Горфиддида. Вражеский король спасся, но все равно это была великая победа, и весь Гвент, и вся Думнония гудели от восторженных похвал Артуру. Овейну эти славословия радости не доставляли.

А Линет совсем обезумела. Я принес столько золота и серебра, что она смогла носить зимой бобровую шкуру и взять себе рабыню, девочку из Кернова, которую выкупила из дома Овейна. Девочка работала от рассвета до заката, а по ночам плакала в углу хижины, которую мы теперь называли своим домом. Если бедняжка плакала слишком громко, Линет колотила ее, а когда я пытался заступиться, била и меня. Все мужчины Овейна перебрались из тесных воинских домов Кар Кадарна в уютное поселение в Линдинисе, где за невысоким земляным валом, возведенным еще римлянами, притулилась крытая соломой и выбеленная известкой наша с Линет хижина. Кар Кадарн был в шести милях отсюда, и туда все устремлялись лишь в тех случаях, когда враг подходил слишком близко или в дни больших королевских праздников. Такой повод был у нас зимой, когда Мордреду стукнул год. Тот день совпал и с нежданной бедой, свалившейся на Думнонию. Впрочем, вряд ли это было случайное совпадение — над Мордредом просто тяготело дурное предзнаменование, и его шумное коронование самой судьбой было омрачено трагедией.

Церемония состоялась сразу после праздника Зимнего солнцестояния. Мордреда должны были провозгласить королем, и на это торжество в Кар Кадарне собрались все великие мужи Думнонии. Нимуэ прибыла на день раньше и зашла к нам в хижину, которую Линет по-праздничному украсила остролистом и плющом. Нимуэ перешагнула через порог, разрисованный узорами, охранявшими хижину от пришествия злых духов, затем села у нашего очага и откинула капюшон плаща.

Я улыбнулся, увидев ее золотой глаз.

— Мне он нравится, — сказал я.

— Он пустой, — проговорила она и смущенно постучала по глазу ногтем.

Линет заорала на рабыню, у которой сгорела похлебка из проросших зерен ячменя, и Нимуэ вздрогнула от этого проявления необузданного гнева.

— Ты несчастлив, — сказала она мне.

— Я счастлив, — уперся я, потому что юность не любит признаваться в ошибках.

Нимуэ оглядела неприбранную и почерневшую от дыма хижину и будто сразу все поняла о жизни обитателей.

— Линет не для тебя, — спокойно сказала она, поднимая с выстланного соломой пола половинку яичной скорлупы и с хрустом ее раздавливая, чтобы злой дух не смог укрыться в ней. — Твоя голова, Дерфель, устремляется в облака, а Линет привязана к земле. Она хочет быть богатой, а ты стремишься стать уважаемым. Это несоединимо.

Она пожала плечами, как бы давая понять, что сказанное ею не так уж и важно, и тут же принялась выкладывать новости из Инис Видрина. Мерлин не вернулся, и никто не знал, где он, зато Артур прислал на восстановление Тора деньги, взятые у поверженного короля Горфиддида, а Гвилиддин надзирает за постройкой нового, более величественного замка. Пеллинор жив, как Друидан и Гудован-писец. Норвенна, продолжала Нимуэ, похоронена под алтарем монастырского храма Священного Терновника, где ее теперь чтят как святую.

— Что такое святой? — спросил я.

— Мертвый христианин, — быстро ответила она. — Их всех надо сделать святыми.

— А ты? — продолжал спрашивать я.

— Я жива, — тихо проговорила она.

— Ты счастлива?

— Ты всегда задаешь глупые вопросы, Дерфель. Если бы я хотела быть счастливой, то была бы тут с тобой, выпекала хлеб и следила, чтобы постель твоя была чистой.

— Что делает тебя несчастной?

Она плюнула в огонь, чтобы оградиться от моей глупости.

— Гундлеус жив, — жестко сказала она.

— Пленный и в Кориниуме, — заметил я, будто она и сама не знала, где ее враг.

— Я закляла его имя на камне, — сказала она и сверкнула на меня золотым глазом. — Он обрюхатил меня тогда, но я убила скверный плод при помощи спорыньи. Спорынья — это черный болезненный нарост на ржи, и женщины его используют, когда хотят вытравить из себя нежеланного ребенка. Мерлину спорынья помогала войти в сонное состояние, чтобы вести разговор с богами. Я как-то попробовала этого варева и болела несколько дней.

Линет настояла на том, чтобы показать Нимуэ все свои новые приобретения: таган, котел, сито, драгоценные камни, плащ, тонкую льняную сорочку и помятый серебряный кувшин, на одной стороне которого был изображен голый римский всадник, охотящийся на оленя. Нимуэ терпеливо все осмотрела, не очень искусно притворяясь, будто это ей интересно, а потом попросила меня проводить ее до Кар Кадарна, где она собиралась провести ночь.

— Линет глупа, — сказала мне Нимуэ.

Мы шли вдоль узкой речушки, впадавшей в реку Кэм. Коричневые, хрупкие от мороза листья хрустели под ногами. День был ужасно холодным. Нимуэ хмурилась и от этого казалась еще красивее. Суровость шла ей, и она это знала.

— Ты мужаешь, — сказала она, покосившись на железные воинские кольца на моей левой руке.

Их было уже четыре. На правую я кольца не надевал, чтобы не мешали сжимать меч или копье.

— Удача, — скромно сказал я.

— Нет, не удача. — Она раскрыла левую ладонь, чтобы я мог видеть шрам. — Когда ты бьешься, Дерфель, я дерусь вместе с тобой. Ты собираешься стать великим воином и станешь им.

— Стану?

Она напряглась. Небо, серое, тяжелое, словно плохо отполированный клинок, на западе, у самого горизонта, становилось желтоватым. Деревья по-зимнему чернели, в грязных проплешинах темнела увядшая прошлогодняя трава, дым от костров цеплялся за землю, будто боялся холодного, пустого неба.

— Ты знаешь, почему Мерлин покинул Инис Видрин? — неожиданно спросила Нимуэ, ошарашив меня этим вопросом.

— Чтобы найти Знание Британии, — заученно ответил я, повторяя те слова, которые она произнесла на Высоком совете в Гленуме.

— Но почему сейчас? Почему не десять лет назад? — настойчиво спросила Нимуэ и сама же ответила: — Он ушел сейчас, Дерфель, потому, что настают дурные времена. Все хорошее станет плохим, все плохое будет еще хуже. Повсюду в Британии копятся силы. Все чувствуют, что скоро грянет великая битва. Иногда я думаю, что боги играют с нами. Они выкидывают все игральные кости разом, чтобы увидеть, чем все закончится. Саксы становятся сильнее и сильнее, и скоро они уже нахлынут целыми ордами, а не мелкими отрядами. Христиане, — она плюнула в речку, чтобы отвратить зло, — говорят, что скоро минет ровно пять сотен зим, как родился их несчастный Бог, и уверены, будто настает час их победы. — Она снова плюнула. — А мы, бритты? Мы деремся друг с другом, обкрадываем один другого, беспечно строим новые пиршественные залы, вместо того чтобы ковать мечи и острить копья. Нас ждут испытания, Дерфель, и поэтому, именно поэтому Мерлин должен упросить богов прийти нам на помощь.

Нимуэ остановилась около небольшой запруды и уставилась в неподвижную черную воду, готовую вот-вот застыть подо льдом. Следы копыт прошедшего по илистому берегу стада уже покрылись тонкой хрустящей корочкой.

— А Артур? — спросил я. — Он нас не спасет? Она улыбнулась краешком губ.

— Артур для Мерлина то же, что ты для меня. Артур — меч Мерлина, но вы оба сами по себе. Мы даем вам силу, — она положила левую ладонь с ниточкой шрама на рукоять моего меча, — а потом позволяем идти своей дорогой. Мы должны доверять вам, верить, что вы не оступитесь и не отступитесь.

— Мне ты можешь верить! — воскликнул я.

Она лишь печально вздохнула, как это делала всегда в ответ на мои пылкие заявления, затем покачала головой.

— Никто из нас не знает, Дерфель, насколько сильным окажется наш меч, когда придет Испытание Британии, а оно придет. — Нимуэ повернулась и устремила взор на крепостные валы Кар Кадарна, расцвеченные знаменами всех королей и вождей, явившихся к назначенной на завтрашнее утро коронации Мордреда. — Глупцы, — горько произнесла она. — О глупцы!

Артур прибыл на рассвете следующего дня. Он появился вместе с Морганой, которую прихватил в Инис Видрине. Его сопровождали всего лишь два воина. Все трое восседали на больших боевых лошадях, были вооружены мечами и копьями, но без доспехов и щитов. Даже знамени своего Артур не взял. Он выглядел рассеянным и вел себя так, будто и на церемонию прибыл из простого любопытства. Агрикола, римский военачальник Тевдрика, явился вместо своего хозяина, который простудился. Величественный посланец Тевдрика тоже старался быть в стороне. Зато все остальные в Кар Кадарне пребывали в волнении и опасались дурных предзнаменований. Был тут и принц Кадви из Иски с голубеющими от татуировки щеками, и принц Герайнт, правитель Камней, что на самой границе с саксами, и король Мелвас, оставивший полуразрушенную Венту. Все благородные персоны Думнонии, более ста человек, собрались в тот день в форте. Ночью валил мокрый снег, и к утру в Кар Кадарне было скользко и грязно, но подул бодрящий западный ветер, и к тому моменту, когда Овейн вышел из замка с младенцем королевской крови на руках, солнце уже поднялось над холмами, окружавшими восточные подступы к Кар Кадарну.

Моргана назначила час церемонии, предсказав его по гаданиям на огне, воде и земле. Само собой, это должно было произойти утром, ибо время захода солнца ничего хорошего не сулит. Толпа терпеливо ждала, пока Моргана объявит миг начала торжества. Она суетливо копошилась в центре окаймленного камнями круга, устроенного на возвышенной части Кар Кадарна. Надо было поймать момент, когда слабый луч бледного солнца коснется королевского камня Думнонии. Это был плоский серый валун, похожий на тысячи других, но на нем, как нам втолковывали, бог Бел помазал человеческое дитя Бели Мавра, предка королей Думнонии. Как только Моргана закончила свои вычисления, в центр круга ввели Бализа. Он был самым древним друидом, обитавшим в западном от Кар Кадарна лесу, и в отсутствие Мерлина должен был взывать к милости богов. Именно этот жалкий, согбенный, завшивевший старик в грязных лохмотьях, покрытых облезлой козлиной шкурой, которая была как бы продолжением его спутанной сивой бороды, когда-то, как мне говорили, обучил Мерлина всем его искусствам. Старый друид поднял свой посох к зыбкому водянистому диску солнца, пробормотал несколько молитв, поплевал вокруг, крутясь по часовой стрелке, и вдруг зашелся в кашле. Еле волоча ноги, он дотащился до стула у края круга и плюхнулся на него, тяжело дыша, а его спутница, старуха, такая же дряхлая и грязная, как сам Бализ, принялась слабыми руками растирать ему спину.

Епископ Бедвин произнес молитву христианскому Богу, а затем король-младенец был выставлен напоказ, и его пронесли вдоль внешнего обвода каменного круга. Мордред, завернутый в мех, лежал на военном щите. Все воины, вожди и принцы, мимо которых проносили короля, падали на колени, свидетельствуя свое почтение венценосному младенцу. Взрослый король конечно же сам бы шел по кругу, но Мордреда поневоле несли на руках два думнонийских воина. Следом, черкая по земле кончиком длинного меча, вышагивал Овейн, защитник короля. Мордреда несли против хода солнца, и это был единственный миг в жизни короля, когда он мог идти наперекор законам природы. Этим показывали, что король, посланник богов, имеет право свершить то, за что обычные люди могут подвергнуться жестокой каре неба.

Наконец Мордреда, лежавшего на щите, опустили на центральный камень, и началось подношение подарков. Ребенок положил перед ним краюху хлеба как символ обязанности короля кормить свой народ. Другой принес плеть, чтобы показать, что он должен быть судьей своей страны. И уже после этого к ногам Мордреда положили меч защитника Думнонии. Все это время Мордред кричал, дергался и лягался так, что чуть было не скатился со щита. Край меха откинулся, и обнажилась его искалеченная нога. Я подумал, что это плохое предзнаменование, но великие мужи Думнонии, словно и не замечая уродства короля, подходили один за другим и складывали свои подарки. Они несли золото и серебро, драгоценные камни, монеты, агаты и янтарь. Артур подарил золотую фигурку ястреба, красота которой вызвала в толпе вздох восхищения. Но самый дорогой подарок принес Агрикола. К ногам ребенка он положил военный наряд короля Горфиддида Повисского. Эти золоченые доспехи Артур захватил в лагере Горфиддида и преподнес королю Тевдрику, который через своего посланца возвратил теперь этот драгоценный трофей Думнонии.

Раздраженного шумной церемонией ребенка наконец подняли с камня и отдали новой няне, рабыне из дома Овейна. И наступила очередь самого Овейна. Все, спасаясь от утреннего холода, закутались в плащи и меха, но Овейн был обнажен до пояса, выставляя на всеобщее обозрение могучие руки и волосатую татуированную грудь. Он вытащил из ножен меч и положил его на королевский камень. Медленно, с презрительным выражением на лице гигант прошел вдоль внешнего обвода круга, посылая плевки в сторону всех стоявших вокруг. Это был вызов. Если кто-либо считал, что Мордред не должен стать королем, он обязан был шагнуть вперед и поднять меч с камня. И тогда ему предстояло биться с Овейном. Криво усмехаясь, Овейн приглашал бросить ему вызов, но никто не двинулся с места. Он медленно сделал еще два полных круга, подошел к камню и поднял свой меч.

И радостные крики встретили это великое событие — в Думнонии опять был король. Воины, стоявшие на крепостных валах, принялись колотить древками копий о щиты.

Но должен был свершиться еще один, последний ритуал. Епископ Бедвин пытался запретить его, но Совет настоял на своем. Артур, как я заметил, удалился, зато все остальные и даже епископ Бедвин остались и напряженно наблюдали, как к королевскому камню вели голого и испуганного пленника. Это был Вленка, молоденький сакс, которого я взял в плен. Не думаю, чтобы он в точности знал, что произойдет, но, должно быть, ожидал самого худшего.

Моргана попыталась поднять Бализа, но дряхлый друид был слишком слаб, чтобы выполнить свою роль, поэтому Моргана сама направилась к дрожащему Вленке. Сакс не был связан и мог бы попытаться убежать, хотя лишь богам известно, как можно прорваться сквозь плотную вооруженную толпу. Вленка замер на месте, не спуская глаз с приближающейся Морганы. Казалось, сам вид этой ковыляющей женщины в непроницаемой золотой маске лишал его воли. Она тем временем опустила искалеченную руку в перчатке в чашу и, мгновение помедлив, коснулась его обнаженного живота. Вленка вздрогнул и в ужасе отшатнулся, но затем снова застыл. Моргана раз за разом окунала руку в чашу со свежей козлиной кровью и делала влажные алые отметины на тощем, бледном животе Вленки.

Совершив это, Моргана отошла. Толпа, охваченная трепетом, замерла, понимая, что наступил таинственный миг, когда боги собираются говорить с Думнонией.

В круг вошел Овейн. Теперь он держал в руке военное копье с черным древком. Гигант не сводил глаз с испуганного маленького сакса. Парнишка, наверное, молился сейчас своим собственным богам, но в Кар Кадарне они не имели власти.

Овейн двигался медленно. Лишь на секунду он отвел взгляд от лица Вленки, неуловимым движением приставил острие копья к засыхающей алой отметке на животе сакса и снова впился глазами в расширенные зрачки пленника. Оба они снова замерли. В глазах Вленки стояли слезы, и он едва заметно качал головой в немой просьбе о помиловании. Но Овейн не обращал внимания на беззвучную мольбу. Он подождал, пока Вленка опять не застынет. Кончик копья уперся в самый центр кровавой отметины. Ветер шевелил волосы двух напряженно молчавших людей, развевал полы плащей затаивших дыхание зрителей.

Овейн почти незаметно напряг мышцы руки, и копье глубоко вонзилось в тело Вленки. Выдернув широкий наконечник из раны, Овейн отскочил назад. Истекающий кровью сакс остался один в королевском кругу.

Вленка кричал. Рана была ужасной. Умелый Овейн крутанул острие копья так, чтобы продлить предсмертные конвульсии жертвы. Ведь именно по агонии умирающего человека такие проницательные предсказатели, как Бализ или Моргана, могли прозреть будущее королевства. Бализ, выйдя из оцепенения, зашевелился. Он зорко наблюдал за саксом, который, судорожно прижав руку к кровоточащему животу, согнулся от нестерпимой боли. Нимуэ всем телом тянулась вперед. Она впервые была свидетельницей самого великого предсказания и хотела постигнуть его тайны. Мое лицо исказила гримаса ужаса, но вовсе не из-за самой жестокости ритуала, а просто потому, что Вленка мне нравился. Глядя в эти расширенные голубые глаза, я с содроганием вдруг представил себя на его месте. Однако меня утешила мысль, что принесенный в жертву Вленка заслужит место воина в Потустороннем мире, где однажды он и я повстречаемся вновь.

Между тем крики Вленки перешли в протяжный хрип. Лицо его пожелтело, он дрожал, но каким-то чудом все еще держался на ногах и мелкими неверными шажками двигался к краю каменного круга. Раненый уперся в каменную преграду, и на какую-то секунду показалось, что он сейчас рухнет наземь. Но вспышка боли пронзила его, заставила выгнуться дугой и откинула назад. Он дико завертелся, разбрызгивая кровь, сделал несколько шагов и наконец упал. Умирающий дергался в агонии, и каждый спазм, перекручивавший его тело, что-то означал для впившихся в него глазами Морганы и Бализа. Моргана подошла поближе, чтобы не упустить ни одного движения, ни единой конвульсии. Несколько секунд ноги умирающего дергались, потом кишки вывалились из разверстой раны, голова запрокинулась и в горле послышался булькающий хрип. Волна крови с силой плеснула из раскрытого рта и хлынула к ногам Морганы. Сакс умер.

Что-то в позе Морганы, во всем ее облике предвещало плохое. Это ощущение сразу же охватило всю толпу, которая ожидала самого ужасного приговора. Моргана отошла назад и встала рядом с Бализом, который хрипло, вызывающе закудахтал. Нимуэ встала с места и наклонилась над застывающей кровью, затем внимательно осмотрела лежащее тело и присоединилась к Моргане и Бализу. Толпа ждала.

Наконец Моргана опять двинулась к распростертому на земле саксу, остановилась и заговорила. Она обращалась к Овейну, защитнику короля, который стоял рядом с венценосным младенцем, но вся толпа разом подалась вперед, боясь упустить хоть слово.

— У короля Мордреда, — провозгласила прорицательница, — будет долгая жизнь. Он станет предводителем в битве и познает победу.

Вздох облегчения прошел по толпе. Предсказание можно было считать благоприятным, хотя, думаю, каждый понимал, как много осталось невысказанным, а несколько присутствовавших могли припомнить и церемонию провозглашения королем Утера, когда кровавый след умирающей жертвы и такая же агония обескровленного тела верно предсказывали славное правление. И пусть предсказание, сделанное по смерти Вленки, не сулило славы, но все же некоторую надежду оно вселяло.

Эта смерть явилась последним испытанием. Мордреда провозгласили королем. Бедная Норвенна, похороненная под алтарем храма терновника Инис Видриного, наверняка попыталась бы совершить всю эту церемонию по-иному. Но соберись здесь тысяча епископов и мириады христианских святых, чтобы молиться за Мордреда на троне, ничто не изменило бы предсказания.

* * *

Тристан из Кернова прибыл днем. Мы были на пиру в честь Мордреда. Весельем это торжество не отличалось, и с появлением Тристана его не прибавилось. Никто даже и не заметил приезда принца, пока он не протиснулся к большому очагу — и огненные блики заиграли на его кожаных нагрудных пластинах и железном шлеме. Тристана знали как друга Думнонии, и епископ Бедвин приветствовал его именно так, но тот в ответ обнажил меч.

Такой жест всех насторожил, потому что ни один человек не должен был входить в пиршественный зал с оружием, тем более в день празднования провозглашения короля. Многие в зале уже были пьяны и шумели, но и они умолкли, воззрившись на юного темноволосого принца.

Бедвин сделал вид, что не замечает сверкнувшего клинка.

— Ты спешил на провозглашение, принц? Без сомнения, тебя задержали? Путешествие зимой не из легких. Входи. Желаешь сесть тут, рядом с Агриколой Гвентским? Вот жареная оленина.

— Я пришел с ссорой, — громко сказал Тристан.

За открытыми дверьми зала, где пелена холодного снега пополам с дождем заслоняла дальние холмы, стояли шестеро его стражников. Это были угрюмые люди в мокрых плащах и набухших от сырости доспехах, щиты их были повернуты вверх, военные копья остро отточены.

— Ссора! — оживился Бедвин, будто это слово его обрадовало. — Только не сейчас, не в этот благословенный день.

В зале раздались выкрики. Некоторые воины, достаточно пьяные, чтобы обрадоваться возможности подраться, пожелали принять вызов. Но Тристан не обратил на них никакого внимания.

— Кто будет говорить со мной от имени Думнонии? — сурово проговорил он.

Последовало минутное замешательство. Овейн, Артур, Герайнт и Бедвин — все они обладали властью, но ни один не мог считать себя главным. Принц Герайнт, который никогда не стремился к главенству, пожал плечами, как бы отстраняясь. Овейн мрачно глядел на Тристана, а Артур уважительно отступил чуть назад, уступая место Бедвину, который очень робко пробормотал, что как главный советник королевства он может говорить лишь от имени короля Мордреда.

— Тогда скажи королю Мордреду, — продолжал Тристан, — что между моей и его страной будет кровь, если я не получу справедливости.

Бедвин был растерян, руки его дрожали. Он лихорадочно соображал, что ответить, но ничего путного ему в голову не приходило. Ответил Овейн.

— Скажи то, что должен сказать, — спокойно потребовал он.

— Люди моего отца, — начал Тристан, — были под защитой верховного короля Утера. Они и прибыли в эту страну по его просьбе, чтобы работать на рудниках и жить в мире со своими соседями. Но прошлым летом некоторые из соседей пришли к их рудникам и принесли с собой меч, огонь и смерть. Пятьдесят восемь мертвецов. Скажи своему королю, что ценой за их жизни будет выкуп и жизнь того человека, кто приказал убивать. В ином случае мы придем с нашими мечами и щитами, чтобы силой взять то, что требуем отдать миром.

Раздался громоподобный смех Овейна.

— О, малютка Кернов! Мы так напуганы!

Отовсюду неслись презрительные и оскорбительные пьяные выкрики. Кернов действительно была маленькой страной и никак не могла сравниться по силе с Думнонией. Епископ Бедвин попытался прекратить шум, но зал был полон пьяных хвастливых мужчин, и они не унимались, пока сам Овейн не потребовал тишины.

— Я слышал, принц, — сказал Овейн, — что на торфяник напали ирландские Черные Щиты Энгуса Макайрема.

Тристан плюнул в пол.

— Для того, чтобы это сделать, — процедил он, — им пришлось бы перелететь через всю страну по небу, потому что никто не видел их. Они здесь не были и даже яйца не украли ни у одного думнонийца.

— Это потому, что они боятся нашей Думнонии, а не твоего Кернова, — хохотнул Овейн, и весь зал снова разразился глумливым смехом.

Артур подождал, пока утихнет смех, и любезно спросил:

— Ты знаешь кого-нибудь другого, кроме Энгуса Макайрема, кто мог бы напасть на твоих людей?

Тристан резко повернулся и стал разглядывать сидевших на корточках людей. Он увидел лысую голову принца Кадви из Иски и указал на него своим мечом.

— Спроси его. Или еще лучше, — он возвысил голос, чтобы перекрыть насмешливые выкрики, — расспроси свидетеля, который стоит на улице.

Кадви уже был на ногах и требовал, чтобы принесли его меч, а татуированные копьеносцы принялись выкрикивать оскорбления и грозить резней всему Кернову.

Артур хлопнул рукой по высокому столу. Гулкий звук эхом разлетелся по залу и принес с собой тишину. Агрикола Гвентский, сидя рядом с Артуром, не поднимал глаз, давая понять, что эта ссора не его дело, но я сомневаюсь, чтобы хоть одно слово пролетело мимо этих чутких ушей.

— Если хоть один человек посмеет пустить кровь сегодня вечером, — отчеканил Артур, — он мой враг. — Подождав, пока Кадви и его люди успокоятся, он опять обратился к Тристану: — Веди своего свидетеля, лорд.

— Разве это суд? — возразил Овейн.

— Пусть свидетель войдет! — настаивал Артур.

— Это пир! — протестовал Овейн.

— Пусть свидетель войдет, пусть он войдет, — вторил епископ Бедвин.

Он жаждал, чтобы это неприятное дело разъяснилось и закончилось, и надеялся, что Артур сумеет все уладить.

Люди непроизвольно придвинулись к центру зала. Но как только появился свидетель Тристана, раздались смешки, потому что это была маленькая, лет девяти, девочка, которая спокойно вошла и, упрямо вскинув подбородок, встала рядом с принцем, положившим руку ей на плечо.

— Сарлинна ферх Эдейн, — громко произнес он имя девочки и сжал ей плечо, желая придать смелости. — Говори.

Сарлинна облизала губы. Она обращалась прямо к Артуру, возможно оттого, что из всех сидящих за столом у него было самое доброе лицо.

— Мой отец был убит, моя мать была убита, мои братья и сестры были убиты... — Она говорила так, будто все давно затвердила слово в слово, и все же никто ни на секунду не усомнился в том, что все это правда. — Моя новорожденная сестричка была убита, — продолжала она ровным голосом, — и мой котенок был убит, — первая слеза созрела в ее глазах, — и я видела, как это делалось.

Артур сочувственно качал головой. Агрикола Гвентский провел ладонью по коротко стриженным седым волосам, потом стал разглядывать почерневшие от копоти стропила. Овейн откинулся на спинку стула и пил из костяного кубка, а епископ Бедвин озабоченно хмурился.

— Ты и в самом деле видела убийц? — спросил девочку епископ.

— Да, лорд.

Теперь, закончив заученный рассказ, Сарлинна явно занервничала.

— Но, дитя, ведь была ночь, — возразил Бедвин. — Разве набег был не ночью, лорд принц? обратился он к Тристану.

Правители Думнонии уже знали о набеге, но Овейн заверил их, что резня была делом рук ирландских Черных Щитов Энгуса. — Как может ребенок видеть ночью? — настаивал Бедвин.

Тристан подбодрил девочку, потрепав ее по плечу.

— Расскажи лорду епископу, что произошло, — велел он.

— Люди кидали огонь в нашу хижину, лорд, — тихо произнесла Сарлинна.

— Выходит, маловато было огонька! — выкрикнул кто-то из полутьмы.

Зал разразился хохотом.

— Как же ты осталась живой, Сарлинна? — мягко спросил Артур, подождав, пока смех утихнет.

— Я спряталась под шкурой, лорд.

Артур улыбнулся.

— Ты хорошо сделала. Но скажи, ты разглядела человека, который убил твоих отца и мать? — Он помолчал. — И твоего котенка?

Девочка кивнула. Ее глаза, наполненные слезами, сверкали в неверном пламени большого очага.

— Я видела его, лорд, — прошептала она.

— Расскажи нам о нем, — попросил Артур.

Сарлинна подняла худенькие руки и откинула широкие рукава черного шерстяного плаща.

— На руках мужчины были картинки, лорд. Дракон. И кабан. Вот тут. — Она провела ладошкой по бледной коже, показывая места татуировки. Потом подняла глаза на Овейна. — А в его бороде были кольца, — добавила девочка и умолкла.

Но больше ничего говорить и не нужно было. Только один человек носил воинские кольца в бороде, и каждый видел обнаженные руки Овейна, вонзавшие копье в живот Вленки нынешним утром. Любой знал, что руки эти были разрисованы драконом Думнонии и собственным символом Овейна клыкастым кабаном.

Наступила гробовая тишина. Слышно было, как трещит в очаге бревно, расшвыривая огненные искры и выбрасывая к прокопченным стропилам клубы черного дыма. Порывы ветра колебали пламя факелов, а крупный дождь барабанил по толстому слою соломы на крыше. Агрикола внимательно разглядывал серебряную ручку своего рога для вина, будто видел ее впервые. В глубине зала кто-то громко рыгнул, и, казалось, этот неожиданный звук пробудил насупившегося Овейна. Он поднял лохматую голову и пристально глянул на девочку.

— Она врет, — хрипло сказал он, — а детей, которые лгут, надо бить до крови.

Сарлинна заплакала и уткнулась лицом в мокрые складки плаща Тристана. Епископ Бедвин нахмурился.

— Правда ли, Овейн, что ты поздним летом посещал принца Кадви?

— Ну и что? — ощерился Овейн. — Ну и что из того? — Он проревел эти слова, будто кидая вызов всему собранию. — Вот мои воины! — Он указал на нас, сидевших вместе по правую сторону от него. — Спросите их! Спросите их! Ребенок врет! Клянусь, она врет!

Зал разразился диким, угрожающим ревом. Волна злобы покатилась на Тристана. Сарлинна уже захлебывалась в плаче. Тристан поднял ее и держал на руках, словно защищая от разъяренных мужчин. Бедвин пытался утихомирить зал.

— Если Овейн дал клятву, — кричал епископ, — тогда девочка лжет.

Одобрительный гул был ему ответом.

Артур пристально смотрел на меня. Я опустил глаза, уставившись в деревянную чашу с олениной.

Епископ Бедвин уже раскаивался, что разрешил впустить в зал ребенка. Он растерянно дергал бороду, устало покачивая головой.

— Слово ребенка по закону не имеет силы, — наконец проговорил он. — Ребенок не упомянут среди Говорящих.

Говорящими считались девять свидетелей, чье слово становилось весомым в суде: лорд, друид, священник, отец, свидетельствующий от имени ребенка, судья, даритель, представляющий свой дар, девушка, доказывающая свою невинность, пастух, защищающий своих животных, и приговоренный, произносящий последнее слово. В этом строгом списке не было никакого упоминания о ребенке, говорящем об убитых родственниках.

— Лорд Овейн, — продолжал Бедвин, — по закону Говорящий.

Тристан побледнел, но сдаваться вовсе не собирался.

— Я верю ребенку, — твердо сказал он, — и завтра после восхода приду за ответом Думнонии. Если вы не найдете справедливости для Кернова, то мой отец сам свершит эту справедливость.

— А что сталось с твоим отцом? — усмехнулся Овейн. — Потерял интерес к последней жене и ищет утешения в битве? Хочет покончить с жизнью?

Тристан развернулся и вышел, сопровождаемый смехом, который становился все громче и заразительнее, когда сидевшие в зале пытались вообразить себе крошечный Кернов, объявляющий войну грозной Думнонии. Я не смеялся и, доев свою похлебку, подобрал плащ, копье, меч, шлем и вышел на улицу. Холодный дождь прекратился. Быстро убегали облака, обнажая яркий полумесяц и крупные звезды на черном небе. Где-то на западе над морем Северн копились тучи. Я шагал по крепостному валу, сотрясаемый крупной дрожью.

Здесь меня и нашел Артур.

Я знал, что он появится, хотел этого и все же, увидев приближающегося принца, почувствовал, как меня охватывает страх. Артур медленно взбирался по деревянным ступеням, ведущим на укрепленный валунами земляной вал. В первый момент он не вымолвил ни слова, а лишь оперся о деревянный частокол и устремил взгляд на далекий костер, освещавший силуэт Инис Видрина. На нем был накинут белый плащ, подол которого, чтобы не испачкать в грязи, он подобрал и связал узлом на поясе, над рукоятью меча.

— Я не собираюсь спрашивать тебя, — наконец заговорил он, и дыхание его отлетало туманными облачками в ночном воздухе, — не собираюсь выпытывать, что произошло на торфянике, потому что не хочу заставлять никого, а тем более того, кто мне нравится, нарушать смертную клятву.

— Да, лорд, — сказал я, изумляясь, откуда ему было знать, что той ночью нас связала смертная клятва.

— Потому вместо разговора давай просто пройдемся. — Он улыбнулся мне и зашагал вдоль крепостного вала. — Я слышал, ты хороший солдат.

— Я стараюсь, лорд.

— И слышал я, что дела твои идут неплохо.

Он замолчал, пережидая, пока мы пройдем мимо одного из моих товарищей, свернувшегося калачиком около частокола. Лежавший поднял голову и проводил нас тревожным, подозрительным взглядом. Артур откинул с лица капюшон плаща. Шаг у принца был твердый, широкий, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним.

— Как ты думаешь, Дерфель, что обязан делать солдат? — спросил он так проникновенно, что можно было подумать, будто я единственный в мире человек, чьего мнения ему не хватает.

— Драться в битвах, лорд, — сказал я.

Он покачал головой.

— Не просто драться, Дерфель, — поправил он меня, — а биться ради людей, которые не могут сами защитить себя. Я научился этому в Бретани. Этот несчастный мир полон слабых людей, беспомощных людей, голодных людей, обездоленных и печальных людей, бесправных людей, больных людей. И самая легкая вещь в мире — презирать слабых, в особенности если ты вооружен. Если ты воин и хочешь чью-то дочь, ты просто берешь ее; ты хочешь землю, принадлежащую другому человеку, — так ты просто убиваешь его; ты же солдат, и у тебя есть копье и меч, а он всего лишь слабый человек с жалким плугом и больным телом. И что тебя может остановить?

Он не ждал ответа, не остановился. Мы дошли до западных ворот. Выщербленные деревянные ступени вели на платформу над воротами, побеленными мелкой изморозью. Бок о бок, шаг в шаг мы поднялись наверх.

— Но правда в том, Дерфель, — продолжил Артур, когда мы добрели до середины платформы, — что мы только солдаты, и делает нас солдатами именно этот слабый человек. Он выращивает зерно, которое кормит нас, он дубит кожу, которая защищает нас, он тешет и строгает ясеневые жерди, из которых сделано древко нашего копья. Мы обязаны служить ему.

— Да, лорд, — пробормотал я, следя за его взглядом и озирая плоские просторы раскинувшейся внизу земли.

Было не так холодно, как в ту ночь, когда родился Мордред, но все равно зябко, а свистящий в ночи ветер еще сильнее холодил его.

— Всему есть причина, — сказал Артур, — даже тому, чтобы становиться солдатом.

Он улыбнулся мне, будто извиняясь за длинную речь, но ему не нужно было извиняться, потому что я пил его слова взахлеб. Я мечтал стать солдатом, знаменитым воином. К тому же мне всегда казалось, что лучше носить копье, чем грабли, и, кроме этих высоких помыслов и низких желаний, я ни о чем больше не задумывался. Артур видел гораздо дальше меня и понимал, куда может завести упование на меч и копье.

— Мы можем сделать Думнонию страной, где каждый служит своему народу. — Артур облокотился о высокую крепостную стену. — Не в наших силах сделать людей счастливыми, не можем мы даровать им богатый урожай, но я знаю, что мы можем защитить их. А если человек уверен в том, что его дети вырастут в безопасности, не станут рабами, а жена и дочь не будут изнасилованы, он скорее будет счастлив, чем тот, кто живет под вечной угрозой войны и смерти. Ты согласен?

— Да, лорд, — сказал я.

Артур потер руку о руку, согреваясь. Он был в перчатках, а мои обернутые тряпками руки с трудом удерживали копье. Позади нас в пиршественном зале раздался взрыв грубого мужского хохота. Еда на пиру, как всегда зимой, была скудной, но зато вина и меда хватало всем с избытком. Артур, как и я, был совершенно трезв. Он вглядывался в густеющие на западе облака, а я разглядывал его профиль. Лунные тени четко обрисовывали лицо Артура и делали его еще более жестким, чем обычно.

— Я ненавижу войну, — неожиданно сказал Артур.

— Ты? — поразился я, ведь тогда я был еще слишком молод и не успел насладиться азартом битвы.

— Конечно! — Он улыбнулся. — Да, мне сопутствует удача, и я умею воевать, как и ты когда-нибудь научишься, но мы должны пользоваться этим осторожно и с мудростью. Знаешь, что случилось прошлым летом в Гвенте?

— Ты ранил Горфиддида, — кивнул я. — Отрубил ему руку.

— Да, это сделал я, — словно бы удивляясь, произнес Артур. — В такой холмистой стране, как Гвент, мои крупные лошади бесполезны и уж совсем становятся помехой в лесистых местах, поэтому я отвел их на север в равнинные земли Повиса. Горфиддид штурмовал крепостные стены Тевдрика, поэтому я принялся жечь его зернохранилища, стога сена на полях, дома и деревни на равнинах. Мы жгли, мы убивали. Но делалось это не ради кровавой наживы. Мы должны были вынудить Горфиддида уйти от стен Тевдрика и повернуть свои отряды на равнинные земли, где мои лошади могли сокрушить его. Мы напали на него на рассвете. Он бился хорошо, но проиграл, выпустил победу из рук, лишился ее, как своей левой руки. После этого убивать уже не было нужды. И кровь перестала литься. Мы добились своей цели, Дерфель, убедили Повис, что для них лучше быть в мире с Думнонией, чем воевать с ней. И теперь там наступит мир.

— Наступит? — с сомнением спросил я.

Большинство из наших считало, что с весенней оттепелью надо ожидать нападения озлобленного и жаждущего мести короля Горфиддида из Повиса.

— Сын Горфиддида — человек разумный, — сказал Артур. — Его зовут Кунеглас. Он хочет мира, а мы должны дать ему время убедить отца в том, что он потеряет больше, чем руку, если пойдет на нас войной. А как только Горфиддид поймет, что мир лучше войны, он созовет совет, и мы все отправимся туда. В конце концов, Дерфель, я женюсь на дочери Горфиддида Кайнвин. — Он бросил на меня быстрый и какой-то смущенный взгляд. — Серен, зовут они ее, звезда! Звезда Повиса. Говорят, она очень красивая.

Я уловил радость в его голосе, и это почему-то кольнуло меня.

— Надеюсь, она и впрямь так красива, — продолжал Артур. — Но хороша она или нет, я женюсь на ней, и мы восстановим мир в Силурии. Тогда саксам придется столкнуться с единой Британией. Повис, Гвент, Думнония и Силурия, живущие в мире и стоящие вместе против одного врага.

Я засмеялся, но не над ним, а от удовольствия слышать столь приятные предсказания.

— Но откуда ты знаешь, что все получится? — спросил я.

— Сам Кунеглас предложил мир. Но, Дерфель, пока никому ни слова. Даже отец его, король Горфиддид, еще ничего не знает. Пусть это будет наша с тобой тайна.

— Да, лорд, — сказал я, чувствуя себя превознесенным до небес тем, что мне доверили такой важный секрет.

Впрочем, Артур неспроста посвятил меня в свою тайну. Он всегда умел привлекать людей, завораживать их своей открытостью. Особенно это ему удавалось с людьми молодыми, восторженными.

— Ну какой толк в том, что мы деремся друг с другом? — обратился ко мне Артур. — Наша цель — передать Мордреду богатое мирное королевство. А для этого оно должно быть настоящим королевством, крепким и единым. — Теперь он смотрел на меня пристально и говорил серьезно и проникновенно глубоким, мягким голосом. — Мир не наступит, если мы сами будем нарушать свои договоры. А позволение людям Кернова добывать из рудников наше олово было неплохим договором. Я не сомневаюсь, что они обманывали нас. Всякий старается хитрить, когда приходится отдавать свои деньги королю. Но разве это причина, чтобы убивать этих людей, их детей и котят тех детей? Если мы не покончим с этим делом сейчас, Дерфель, следующей весной вместо мира получим войну. Король Марк нападет непременно. Он не выиграет битву но гордость его насытится нашими убитыми крестьянами, а нам придется послать военный отряд в Кернов. И хотя в этой стране трудно воевать, очень трудно, мы в конце концов победим, но какой ценой? Три сотни мертвых крестьян? Стада убитых коров? А если Горфиддид увидит, что мы ведем войну на наших западных границах, у него возникнет соблазн извлечь из этого выгоду и напасть с севера. Мы можем достигнуть мира, Дерфель, только показав свою силу. Если же мы будем слабыми и разрозненными, наши враги ястребами слетятся на поживу. А кто знает, сколько саксов придет к нашим границам завтра, в будущем году? Можем ли мы рисковать нашими людьми только для того, чтобы убить нескольких крестьян в Кернове?

— Лорд, — начал я, готовый уже выложить всю правду о торфянике, когда Артур оборвал меня.

Из зала доносилась распеваемая в десятки глоток военная песня Бели Мавра, раздавался глухой стук ног о земляной пол, долетали призывы затеять великое убийство, устроить настоящую бойню в Кернове.

— Ты не должен говорить ни слова о том, что произошло на торфянике, — предупредил меня Артур. — Клятва священна, даже если сами боги ужасаются скрытыми ею деяниями. Давай просто согласимся, Дерфель, что маленькая девочка, приведенная Тристаном, говорила правду. Ты понимаешь, что это означает.

Я вглядывался в стылую ночь.

— Война с Керновом, — проговорил я мрачно.

— Нет, — возразил Артур. — Это означает, что завтра утром, когда Тристан вернется, он должен бросить вызов тому, кого обвиняет. Только так выясняется правда. Как считают люди, в таких поединках боги всегда благосклонны к тем, кто прав.

Я знал, о чем он говорит, и с сомнением покачал головой.

— Тристан не станет вызывать Овейна, — сказал я.

— Надеюсь, у него хватит на это ума, — согласился Артур. — Даже богам будет трудно заставить меч Овейна покориться Тристану. И если мы хотим мира, если нам дорого все то хорошее, что сулит мир, кто-то другой должен стать защитником чести Тристана. Разве это не справедливо?

Я посмотрел на Артура, испугавшись, что он угадал мои мысли.

— Ты? — наконец решился я.

Он пожал плечами.

— Не уверен, что это сделает кто-то другой, — тихо произнес Артур. — Но мне, Дерфель, нужна и твоя помощь.

— Все, что пожелаешь, лорд, — воскликнул я. — Все...

В этот момент я готов был ради него сразиться с самим Овейном.

— Человек, бросающий смертельный вызов, — осторожно начал Артур, — должен знать, что его дело правое. Может быть, ирландские Черные Щиты действительно просочились, никем не замеченные? Или все-таки боги ведают, что дело, за которое я буду завтра драться, чистое и честное? Что скажешь, Дерфель?

Он говорил так спокойно и равнодушно, будто спрашивал о погоде. Подавленный, отчаянно желая, чтобы он избежал завтрашнего столкновения с лучшим бойцом Думнонии, я молчал.

— Ну? — поторопил он меня.

— Боги... — пролепетал я и осекся.

Трудно было свидетельствовать против Овейна. Ведь он был добр ко мне. Я, конечно, поостерегся бы назвать гиганта честным человеком, но разве много честных людей я встречал за свою жизнь? Их можно было пересчитать по пальцам. Я любил Овейна, несмотря на его гадкий поступок. И все же стоявшего передо мной человека высокой чести я любил гораздо сильней. Долгие несколько минут я размышлял, можно ли считать мои слова нарушением клятвы, и решился.

— Боги поддержат тебя, лорд, — выпалил я наконец.

Он печально улыбнулся.

— Спасибо, Дерфель.

— Но почему?.. — начал я.

Он вздохнул и посмотрел вдаль, на облитую холодным лунным светом землю.

— Когда Утер умер, — проговорил он через некоторое время, — в землях наших начался хаос. Это обычно случается со страной без короля, а у нас сейчас, по существу, нет короля. Мордред еще ребенок, и потому, пока он не вырастет, кто-то должен властвовать. И не два, не три человека, не десять, а один. Мне бы этого не хотелось. Всем сердцем, поверь мне, я желал бы оставить все как есть и остаться лучшим другом Овейна, но это невозможно. Власть нужно сохранить для Мордреда и передать ее чистой и справедливой. Свары и перебранки между теми, кто рвется к королевской власти, только ослабляют ее. При короле-младенце должен быть один человек, обладающий королевской властью и готовый уступить ее законному королю, когда тот станет взрослым. И это долг солдата. А помнишь, что делает настоящий солдат? Он дерется за тех, кто слишком слаб, чтобы отстоять себя. — Он улыбнулся. — И еще. Солдат всегда берет то, что отвоюет. Завтра я кое-что отберу у Овейна. Его честь. — Он пожал плечами. — Я буду драться за Мордреда и ту маленькую девочку. А ты, Дерфель, — Артур ткнул меня в грудь кулаком, — найдешь ей котенка. — Он потопал ногами, чтобы согреться, потом снова устремил взгляд на запад. — Как ты думаешь, эти тучи несут дождь или снег?

— Не знаю, лорд.

— Лучше бы дождь. А вот слышал я, что ты толковал с тем несчастным саксом, перед тем как они убили его ради прорицания будущего. Расскажи-ка мне все, что узнал. Чем больше мы знаем о своих врагах, тем лучше.

Провожая меня обратно на пост, он внимательно выслушал мой рассказ о Кердике, новом вожде южных саксов, а потом, распрощавшись, отправился спать. Казалось, его совсем не волнует то, что должно произойти завтра утром. Но я очень боялся за него, вспоминая, как Овейн расправился сразу с двумя силачами Тевдрика. Я попытался вознести молитву к звездам, на которых обитают боги, но слезы застилали глаза, мешая видеть небо.

Ночь выдалась очень холодной и казалась бесконечной. И все же я хотел бы, чтобы рассвет и вовсе никогда не наступал.

* * *

Желание Артура сбылось: на рассвете пошел дождь. Вскоре он превратился в сплошной ливень, отделивший Кар Кадарн от лежавшего далеко в долине Инис Видрина серой крутящейся завесой. Рвы переполнились пенящейся водой, широкие потоки лились с крепостных валов, под навесами усадьбы образовались глубокие лужи. Сквозь набухшие влагой соломенные крыши просачивался дым очагов. Часовые ежились под намокшими плащами.

Тристан, проведший ночь в маленькой деревушке у стен Кар Кадарна, с трудом поднимался по тропинке, ведущей к форту. Шестеро охранников, сопровождавших его, и осиротевшая девочка скользили по грязи, цепляясь руками за клочки травы, росшей по обочинам тропинки. Ворота были открыты, и ни один часовой не шелохнулся, чтобы остановить принца Кернова, шествовавшего прямиком к дверям замка.

Никто не встретил его. Большой зал напоминал походный привал, где в духоте влажных испарений среди объедков, пожираемых собаками, серой золы и замерзшей разноцветными пятнами рвоты вповалку лежали на полу скованные сном и обессиленные вчерашней пьянкой мужчины. Тристан брезгливо толкнул ногой одного из спящих, разбудил его и приказал разыскать епископа Бедвина или еще кого-нибудь из уважаемых людей.

— Если кто-то еще заслуживает уважения в этой стране, — крикнул он вслед посланному.

Бедвин, закутанный в мокрый, забрызганный жидкой грязью плащ, появился довольно скоро.

— Мои извинения, лорд принц, — хрипло выдохнул он, ввалившись в зал, это ненадежное укрытие от бурлящего на улице ливня. — Не ожидал увидеть вас так рано. Мерзкая погодка, верно? — Он отряхнулся, как собака. — И все же лучше дождь, чем снег, а?

Тристан ничего не ответил.

Бедвина смутило молчание гостя.

— Немного хлеба, может быть? — неловко суетился он. — И теплого вина? По-моему, готова овсяная каша. — Он огляделся вокруг, намереваясь послать кого-нибудь на кухню, но увидел лишь мертвецки пьяных храпящих мужчин. — Малышка! — склонился он к девочке. — Ты, должно быть, голодна, бедняжка!

— Мы пришли за справедливостью, а не за едой, — резко оборвал его Тристан.

— А, да. Конечно, конечно. — Бедвин откинул капюшон, обнажив тонзуру, окаймленную пушком седых волос, и поскреб бороду. — Справедливость, — пробормотал он и деловито кивнул. — Я тут поразмыслил, лорд принц, и додумался, что война — штука нежелательная. Ты не согласен?

Он подождал ответа, но ни один мускул на лице Тристана не дрогнул.

— Просто пустая трата времени, — лепетал Бедвин, — а я пока так и не уверен, что мой лорд Овейн виновен. Но при этом должен признать, что и мы не сумели должным образом выполнить свою обязанность по защите ваших людей на торфянике. Да, тут ничего не скажешь. Печально, но надо признать свою вину. И потому, лорд принц, если это успокоит твоего отца, мы, конечно, заплатим за все. Хотя, — Бедвин хихикнул, — за котенка платы не будет.

Тристан поморщился.

— Как насчет человека, который устроил кровавую бойню? Бедвин пожал плечами.

— Какого человека? Я не знаю, о ком ты говоришь.

— Овейн, — коротко бросил Тристан. — Тот, кто почти наверняка получил от Кадви золото.

Бедвин покачал головой.

— Нет. Нет. Нет, — быстро забормотал он. — Этого быть не может. Нет. Клянусь, лорд принц, я не знаю виновного. — Он умоляюще посмотрел на Тристана. — Мой лорд принц, меня глубоко ранит сама мысль о войне между нашими странами. Я предложил то, что мог предложить, и обещаю помолиться за ваших мертвецов, но не смею сомневаться в клятве человека, свидетельствующего свою невиновность.

— Я смею, — громко сказал Артур, появляясь из-за кухонной ширмы в дальнем конце зала.

Я стоял рядом с ним. Белый плащ Артура светился в сырой полутьме.

Бедвин зло сощурился.

— Лорд Артур?

Артур твердо шагал между шевелившимися, постанывавшими телами.

— Если человек, убивший рудокопов Кернова, не будет наказан, он снова совершит убийство. Ты не согласен, Бедвин?

Епископ растерянно пожал плечами, развел руки в стороны и снова пожал плечами. Тристан хмурился, не понимая, куда клонит Артур.

Артур остановился у одной из центральных колонн зала.

— С какой стати королевство должно расплачиваться, если оно не причастно к убийству? — требовательно спросил он. — Кто сказал, что сокровищницу моего лорда Мордреда можно истощать ради того, чтобы покрывать преступление?

Бедвин сделал предупреждающий жест Артуру, прося его замолчать.

— Мы не знаем убийцу! — воскликнул он.

— Тогда мы должны определить его, — просто сказал Артур.

— Но этого нельзя сделать! — раздраженно воскликнул Бедвин. — Девочка не Говорящая! А лорд Овейн, если ты имеешь в виду его, дал клятву, что не виновен. Он — Говорящий, и его слова достаточно!

— В словесном споре, — отпарировал Артур, — но есть еще спор клинков. И своим мечом, Бедвин, — тут он выхватил из ножен длинный Экскалибур, молнией сверкнула в темноте слепящая сталь, — своим мечом я намерен доказать, что Овейн, один из защитников Думнонии, причинил нашим соседям из Кернова непоправимый вред и что он, и никто иной, должен заплатить за это.

Он с размаху ткнул острие клинка Экскалибура в покрытый грязным тростником пол, и выпущенный из руки меч долго еще дрожал, тихо позванивая. В ту секунду мне показалось, что вот-вот появятся боги Потустороннего мира и станут за спиной Артура. Но лишь завывал ветер, шумел за стенами зала дождь, да слышалось сдерживаемое дыхание только что проснувшихся людей.

Бедвин запыхтел. Несколько секунд он молчал.

— Ты... — наконец смог он выдавить из себя и осекся.

Тристан покачал головой. Лицо его бледнело в полутьме.

— Если кто-нибудь и должен отстаивать правду мечом, — обратился он к Артуру, — то пусть это буду я.

Артур улыбнулся.

— Я вызвался первым, Тристан, — просто сказал он.

— Нет! — Бедвин наконец обрел дар слова. — Этого не будет!

Артур кивнул на воткнутый в пол меч.

— Ты хочешь выдернуть его, Бедвин?

— Нет!

Бедвин метался, словно загнанный в угол. Он страдал, опасаясь неминуемой смерти одного из лучших людей, надежды королевства. Но не успел он произнести и слова, как в дверь зала ввалился сам Овейн. Его длинные волосы и густая борода были мокрыми, а обнаженная грудь блестела от дождевых струй.

Овейн медленно переводил взгляд от Бедвина к Артуру и Тристану, потом покосился на воткнутый в землю меч и, кажется, обо всем догадался.

— Ты свихнулся? — грубо спросил он Артура.

— Мой меч, — мягко проговорил Артур, — должен доказать твою вину в споре между Керновом и Думнонией.

— Он сошел с ума, — кинул Овейн своим воинам, толпившимся у него за спиной. Гигант выглядел усталым, с покрасневшими от бессонницы глазами. Большую часть ночи он пил и так и не смог уснуть. Но брошенный ему вызов, казалось, придал Овейну новые силы. Он плюнул в сторону Артура. — Я возвращаюсь в постель этой силурской суки, — прохрипел он, — а когда продеру глаза, все это, надеюсь, окажется просто дурным сном.

Он повернулся и хотел уйти.

— Ты трус, убийца и лжец, — спокойно сказал Артур в спину Овейну.

Эти слова вырвали у всех присутствовавших единый вздох изумления.

Овейн развернулся.

— Щенок! — рявкнул он, подошел к Экскалибуру и вышиб его ногой из земли, что означало принятие вызова. — Значит, твоя смерть, щенок, будет частью моего сна. На улицу!

Он дернул головой в сторону двери. Драться в пиршественном зале запрещалось.

Многие люди, жившие в Линдинисе, той ночью оставались ночевать в Кар Кадарне, и все огороженное пространство крепости зашевелилось, когда разнесся слух о предстоящей схватке. Тут были и Линет, и Нимуэ, и Моргана. Весь Кар Кадарн, казалось, собрался здесь, чтобы поглазеть на бой, который по традиции должен был произойти в королевском каменном круге. Между Бедвином и принцем Герайнтом стоял в своем красном плаще, накинутом на ослепительные римские доспехи, Агрикола. Король Мелвас с расширенными от любопытства глазами затесался в толпу стражников, в руке он держал большой ломоть хлеба. Тристан стоял отдельно от всех по другую сторону круга. Там же пристроился и я. Овейн заметил меня рядом с Тристаном и заподозрил, что именно я предал его. Он проревел, что отправит меня в Потусторонний мир следом за Артуром. Но Артур спокойно заметил, что моя жизнь находится под его защитой.

— Он нарушил клятву! — закричал Овейн, тыкая в меня пальцем.

— Клянусь, — сказал Артур, — он ничего не нарушал.

Сняв свой белый плащ, он аккуратно сложил его на одном из камней круга и остался в тонкой кожаной куртке, надетой на нижнюю шерстяную рубашку, кожаных штанах и крепких башмаках. Овейн стоял с обнаженной грудью. Штанины его брюк были крест-накрест перетянуты кожаными ремешками, а массивные башмаки подбиты крупными железными гвоздями. Артур сел на камень и скинул башмаки, предпочитая биться босиком. Он легко поднялся и вынул из ножен Экскалибур.

— Прибегаешь к защите волшебного меча, Артур? — усмехнулся Овейн. — Оружием простых смертных биться боишься?

Артур вложил Экскалибур в ножны.

— Дерфель, — повернулся он ко мне, — это у тебя меч Хьюэла?

— Да, лорд.

— Не дашь ли его мне? — спросил он. — Обещаю вернуть.

— Постарайся остаться живым, лорд, чтобы сдержать свое обещание, — тихо сказал я, вытаскивая Хьюэлбейн из ножен и подавая его Артуру рукоятью вперед.

Он крепко схватил меч и попросил меня сбегать в зал и принести пригоршню пепла пополам с песком. Принесенную горсть смеси Артур тщательно втер в смазанную жиром кожу рукояти. И только после этого повернулся к Овейну.

— Если, лорд Овейн, ты прежде хочешь отдохнуть, — любезно проговорил он, — я могу подождать.

— Щенок! — сплюнул Овейн. — Может быть, напялишь еще свои рыбьи доспехи?

— Они на дожде ржавеют, — очень спокойно ответил Артур.

— Прекрасная погода для солдата, — усмехнулся Овейн и раза два для разминки резко взмахнул своим длинным мечом, со свистом разрубив воздух. В сражении он предпочитал короткий меч, но сейчас, размахивая тяжелым мечом с необыкновенно длинным клинком, гигант выглядел устрашающе. — Я готов, щенок, — рявкнул он.

Бедвин сделал последнюю бесполезную попытку остановить схватку. Никто не сомневался в том, кому достанется победа. Артур был высоким, но выглядел слишком легким и поджарым по сравнению с мощным, мускулистым Овейном, еще не случалось, чтобы кто-нибудь превзошел гиганта в драке. И все же Артур казался удивительно спокойным. Оба бойца стояли по разные стороны каменного круга лицом к лицу.

— Признаете ли вы справедливость суда мечей и подчинитесь ли ему? — спросил Бедвин, и противники согласно кивнули. — Пусть благословит вас Бог и дарует победу справедливости, — торжественно произнес Бедвин, начертал в воздухе крест и с мрачным, сразу постаревшим лицом вышел из круга.

Овейн, как и ожидали, стремительно ринулся на Артура, но посредине круга прямо у королевского камня вдруг поскользнулся и на мгновение потерял равновесие. Артур не упустил момента и насел на Овейна. Я думал, что Артур, которому преподал свое искусство сам Хьюэл, будет биться спокойно, но этим утром в струях беспрерывного дождя я увидел совсем другого Артура. Он стал злым и нервным, стремился одним мощным ударом покончить с Овейном и упорно наступал, тесня гиганта беспорядочными частыми взмахами меча. Звенели клинки. Артур бешено плевался, выкрикивал ругательства, проклинал Овейна, издевался над ним и рубил снова и снова, не давая противнику опомниться.

Овейн дрался хорошо. Ни один человек, думаю, не выдержал бы такой убийственной молниеносной атаки. Башмаки гиганта скользили по грязи, и не раз ему приходилось отбиваться от наседавшего Артура с колена, но каким-то образом он успевал подняться и принять боевую стойку. Когда Овейн поскользнулся в четвертый раз, я вдруг понял хитрый замысел Артура. Земля от дождя разбухла, а Овейн еще не оправился после вчерашней попойки и не так твердо стоял на ногах. И все же сломить Овейна, пробить его глухую защиту никак не удавалось. Артур уже потеснил покрывшегося потом гиганта к тому месту, где запеклась еще не смытая дождем кровь Вленки.

И тут, на кровавом жидком месиве, удача вдруг улыбнулась Овейну. Теперь уже Артур поскользнулся. Овейн рубанул мечом со всего плеча, как плетью. Артур чуть отклонил удар, но меч Овейна все же прошел сквозь кожаную куртку, и на боку Артура сквозь ткань выступило, расплываясь, темно-красное пятно, первая кровь, пролитая в этой битве. Теперь уже Артур отступал, отражая градом сыпавшиеся на него удары, которые могли свалить и быка. Люди Овейна ревели, подбадривая своего предводителя, и он, чувствуя близкую победу, старался навалиться всем своим громадным телом и кинуть в грязь более легкого Артура. Однако Артур был готов к такому маневру, ловко вспрыгнул на королевский камень и неожиданно нанес сопернику сверху страшный удар по голове. Из раны брызнула кровь. Окрашивая волосы гиганта в красно-бурый цвет, струя крови текла по лицу, смешиваясь с дождевыми струями. Люди Овейна примолкли.

Не теряя времени, Артур спрыгнул с камня и снова атаковал. Овейну пришлось защищаться. Оба бойца тяжело дышали, оба были забрызганы грязью и залиты кровью, и оба страшно устали, чтобы бросать в лицо противнику оскорбительные выкрики. Бились молча. Артур широкими взмахами рубил направо и налево с той же быстротой, что и в начале схватки. Удары сыпались так часто, что Овейн едва успевал отражать их. Я вспомнил, как гигант с презрением говорил, что Артур безоглядно машет мечом, будто глупый крестьянин косой на лугу. Борода Овейна развевалась, глухо звеня вплетенными в нее воинскими кольцами. Один, всего один только раз Артур промахнулся, и острие клинка, к несчастью, ткнулось в скопление железных колец. Овейн откинул в сторону свой меч и навалился на Артура, стараясь увлечь его на землю. Артур каким-то образом выскользнул из тисков обхватившего его гиганта и вскочил на ноги.

Теперь он спокойно поджидал, когда поднимется с колен и Овейн. Оба соперника, хрипло дыша, несколько секунд с ненавистью глядели друг на друга. Затем все началось сначала. Артур, размахивая мечом, наступал, Овейн отражал удары. И вдруг Артур во второй раз поскользнулся. Падая, он испуганно вскрикнул, и Овейн ответил победным, торжествующим ревом. Он двумя руками поднял над головой меч, чтобы с ужасающей силой опустить его на поверженного врага. И наверное, в это мгновение Овейн понял свою роковую ошибку. Артур обманул его, заставил открыться и нанес удар. Овейн стоял спиной ко мне, и я, замерев, уже ждал смерти Артура, как вдруг увидел сияющее острие Хьюэлбейна, показавшееся из мгновенно окрасившейся кровью спины Овейна. Удар Артура был так силен, что меч пронзил насквозь могучее тело гиганта. Овейн, казалось, окаменел с поднятым над головой мечом, но в следующее мгновение руки его разжались, меч плюхнулся в вязкую грязь.

Один миг, один вдох, один удар сердца — и меч Артура с хлюпаньем повернулся в теле Овейна. Огромным усилием, всем напряжением мышц Артур выдернул Хьюэлбейн. Из горла принца вырвался дикий крик, а из развороченного живота гиганта брызнула кровь, окрашивая красным глину внутри круга. На застывшем лице Овейна отразилось недоумение, и он медленно, будто нехотя, упал в грязь.

И тут Хьюэлбейн обрушился на шею поверженного гиганта.

Шум битвы сменила тишина.

Артур отошел от неподвижного тела, затем резко повернулся на пятках, озирая столпившихся вокруг людей. Лицо победителя было каменно-застывшим. Ни следа той мягкости, доброты, которые так привлекали в Артуре. Лицо бойца, победившего в ожесточенной схватке. Жесткая ухмылка, сузившиеся в ненависти глаза. Мы были ошеломлены этими изменениями в облике принца.

— Кто-нибудь хочет оспорить справедливость суда? — выкрикнул он громовым голосом.

Никто не шелохнулся. Частые струи дождя разжижали, смывали кровь Овейна. Артур повернулся и пристально поглядел в лица копьеносцев Овейна.

— Ваше право мстить за своего лорда, — бросил он им. — Иначе все идете под мою руку.

Солдаты отвели глаза, и он с презрением отвернулся от них, переступил через их мертвого военачальника и подошел вплотную к Тристану.

— Примет ли Кернов суд справедливости, лорд принц?

Побледневший Тристан молча кивнул.

— Да, лорд.

— Долг будет выплачен из имущества Овейна, — провозгласил Артур. Он снова скользнул суровым взглядом по рядам воинов. — Кто теперь командует людьми Овейна?

Вперед поспешно шагнул Гриффид ап Аннан.

— Я командую, лорд.

— Явишься ко мне за приказом через час. Если хоть один из твоих людей дотронется до Дерфеля, моего друга, все вы сгорите в огненной яме.

Они опустили головы, боясь встретиться глазами с горящим взглядом их нового повелителя.

Артур зачерпнул пригоршню грязи и счистил кровь с клинка, потом протянул меч мне.

— Почисти его как следует, Дерфель.

— Да, лорд.

— И спасибо тебе. Хороший меч. — Он поднял голову и закрыл глаза. — Бог помог мне, и я благодарю его. Я свое дело свершил, — глаза его снова глядели пристально и сурово, — теперь твоя очередь.

— Моя? — опешил я.

— Котенок, — спокойно сказал он. — Котенок для Сарлинны.

— У меня есть один, лорд, — пролепетал я.

— Тогда пойди и принеси его, — приказал он, — и приходи в зал на завтрак. У тебя есть женщина?

— Да, лорд.

— Скажи ей, что мы уходим завтра, как только закончится Совет.

Я уставился на него, едва веря в свою удачу.

— Ты хочешь сказать... — неуверенно начал я.

— Да, хочу, — он выделил это слово, — хочу, чтобы теперь ты служил мне.

— Да, лорд! — воскликнул я. — Да, лорд!

Он поднял свой меч, плащ и башмаки, взял Сарлинну за руку и, не оглядываясь на валявшееся в грязи тело соперника, пошел прочь.

А я отныне обрел своего лорда.

Глава 7

Линет отказалась идти на север, в Кориниум, где Артур намеревался зимовать со своим войском. Она не желала оставлять дом и покидать друзей. А кроме того, Линет добавила словно бы между прочим, что она беременна. Я встретил это неожиданное заявление недоверчивым молчанием.

— Ты слышишь меня? — резко окликнула она. — Беременна! Я не могу идти с тобой. И зачем вообще нам надо трогаться с места? Мы были счастливы здесь. Овейн был хорошим лордом, но тебе непременно нужно было все испортить. А коли так, почему бы тебе не отправиться одному? — Она сидела на корточках около очага в нашей хижине, пытаясь впитать в себя остатки тепла от угасающего пламени. — Я ненавижу тебя, — прошипела она и с остервенением стала срывать с пальца наше кольцо любви.

— Беременна? — снова переспросил я.

— Да! Но, может, и не от тебя! — завопила Линет.

Она отчаялась стащить кольцо с разбухшего пальца и вдруг швырнула в меня поленом.

Наша рабыня тоненько завыла в углу хижины, и Линет, чтобы заставить ее замолчать, запустила в нее другим поленом.

— Но я должен, — упрямо проговорил я, — должен идти с Артуром.

— И покинуть меня? — завизжала она. — Ты хочешь, чтобы я стала шлюхой? Так?

В меня полетело новое полено, после чего я молча вышел.

Это случилось на следующий день после битвы Артура с Овейном. Мы все собрались в Линдинисе, где Артур созвал совет Думнонии, происходивший на его римской вилле. Сюда стянулись сторонники Артура, просители, родственники и просто друзья. Эти страстно желавшие и ожидавшие чего-то люди толклись у самых ворот. Позади виллы находились ряды военных складов и амбаров, построенных на месте бывших огородов. Кучка воинов, служивших прежде Овейну, затаилась в тени этих строений, в густой заросли остролиста. Линет продолжала визжать мне вслед, пока я удалялся от дома по узкой извилистой тропинке. Она называла меня предателем и трусом.

— Женщина права, сакс, она раскусила тебя, — сказал Гриффид ап Аннан и плюнул мне под ноги.

Его люди заступили тропинку. Здесь были все мои старые товарищи, дюжина копьеносцев, но теперь они глядели на меня угрюмо, враждебно. Артур взял меня под защиту, но тут, на задворках виллы, никто и не узнает, как я закончил свою жизнь, окровавленный и в грязи.

— Ты нарушил клятву, — бросил мне в лицо Гриффид.

— Я не нарушал.

Майнак, старый воин, чью шею и запястья тяжелили золотые украшения, подаренные Овейном, занес над головой копье.

— О своей девчонке можешь не беспокоиться, — гнусно хохотнул он, — тут полно тех, кто знает, как позаботиться о молодых вдовушках.

Я выхватил Хьюэлбейн. За моей спиной столпились вышедшие из хижин женщины, желая поглядеть, как их мужчины мстят за смерть своего лорда. Линет была среди них и вместе с остальными зло насмехалась надо мной.

— Мы приняли новую клятву, — проговорил Майнак, — и в отличие от тебя верны своим клятвам.

Он двинулся по тропинке ко мне. Гриффид шел рядом. Остальные копьеносцы сгрудились позади своих начальников. Сзади меня теснили женщины. Они оставили прялки и веретена, чтобы забросать меня камнями или толкнуть на острие копья Гриффида. Я прикинул в руке тяжесть Хьюэлбейна, клинок которого еще хранил зазубрины после битвы Артура с Овейном. Едва шевеля губами, я молил богов дать мне достойную смерть.

— Сакс, — презрительно процедил Гриффид, для которого это было самым худшим оскорблением. Он приближался очень осторожно, зная, как я умею управляться с мечом. — Сакс — предатель, — начал было он и вдруг отшатнулся.

Тяжелый камень плюхнулся на тропинку между нами, разбрызгивая грязь. Гриффид смотрел мимо меня, и я видел, как глаза его расширяются от страха. Наконечник копья, только что устремленный мне в грудь, опустился.

— Ваши имена, — раздался за моей спиной шипящий голос Нимуэ, — уже врезаны в камень. Гриффид ап Аннан, Мэлон ап Эллхид, Майнак ап Каддан...

Она произносила имена копьеносцев одно за другим и каждый раз плевала на заклятый камень, который кинула к их ногам. Копья опустились.

Я отступил в сторону, пропуская Нимуэ вперед. На ней был привычный черный плащ с капюшоном, затенявшим ее лицо, лишь золотой глаз поблескивал угрожающе. Нимуэ остановилась рядом со мной и вдруг резко обернулась, ткнув увитым веточкой омелы посохом в сторону кидавших камни женщин.

— Вы хотите, чтобы ваши дети были превращены i крыс? — крикнула Нимуэ. — Вы хотите, чтобы у вас высох ло молоко, а моча ваша жгла чрево огнем?

Женщины подхватили своих детей и опрометью кинулись по хижинам.

Гриффид знал, что Нимуэ была возлюбленной Мерлина и обладала силой друида. Он весь дрожал от страха перед ее проклятием.

— Прошу тебя, — проблеял он, когда Нимуэ воззрилась на него.

Она проскользнула мимо опущенного к земле копья и с размаху ударила Гриффида посохом.

— Лечь! — тихо, но грозно произнесла она. — Все! Лицом вниз! — Она ударила Майнака. — Ложись!

Они покорно плюхнулись в грязь. Нимуэ прошла по лежащим телам, как по настилу. Поступь ее была легка, но проклятие давило сильнее камня.

— Ваши жизни — мои, — говорила она, шагая по затаившим дыхание мужчинам. — Ваши смерти в моей руке. Ваши души — мои игральные кости. И каждое утро, проснувшись живыми, вы станете благодарить меня за это, как за благодеяние. И каждый вечер вы будете молиться, чтобы я не увидела ваши грязные хари во сне. Гриффид ап Аннан, поклянись в верности Дерфелю. Поцелуй его меч. На колени, собака! На колени!

Я попытался возразить, что эти люди не должны присягать мне на верность, но Нимуэ ожгла меня гневным взглядом и приказала обнажить меч. Один за другим с искаженными страхом, испачканными в грязи лицами мои старые товарищи становились на колени, чтобы поцеловать кончик клинка Хьюэлбейна. Клятва не делала меня предводителем этих людей, но ограждала от их мести. Нимуэ пригрозила, что стоит им нарушить клятву, как душа каждого из них будет обречена на вечное скитание в Потустороннем мире и никогда не найдет нового тела, чтобы вновь появиться на этой зеленеющей, залитой солнцем земле. Один из копьеносцев, христианин, попытался перечить Нимуэ, выкрикивая, что клятва эта ничего не значит, но пыл его угас тут же, стоило ей вытащить из глазницы и протянуть ему с проклятиями свой золотой глаз. В ужасе он упал на колени и вслед за остальными поцеловал мой меч. Как только последний из них произнес свою клятву, Нимуэ приказала всем вновь лечь на землю. Она вставила золотой шарик в пустую глазницу, и мы ушли, оставив униженных мужчин валяться ничком в грязи. Как только мы скрылись за амбарами, Нимуэ начала смеяться.

— Мне это здорово понравилось! — В ее голосе послышались давно забытые озорные нотки. — Очень понравилось! Я так ненавижу мужчин, Дерфель!

— Всех мужчин?

— Мужчин в кожаных латах и с копьями. — Ее передернуло. — Не тебя. Но остальных я ненавижу. — Она обернулась и плюнула позади себя на тропинку. — Как, должно быть, смеются боги над этими гордо вышагивающими мужчинами! — Она откинула капюшон и посмотрела на меня. — Ты хочешь, чтобы Линет пошла с тобой в Кориниум?

— Я поклялся защищать ее, — глухо произнес я. — И она утверждает, что беременна.

— Значит, ты все же хочешь, чтобы она оставалась с тобой?

— Да, — пробормотал я, желая на самом деле ответить «нет».

— Ты глуп, Дерфель, — сказала Нимуэ. — Но знай, если ты не оставишь Линет сейчас, она бросит тебя, когда ей это будет нужно.

Мы уже подошли совсем близко к портику виллы, где скопилась толпа просителей, поджидавших Артура. Нимуэ придержала меня за рукав.

— Ты слышал, — спросила она тихим голосом, — что Артур подумывает отпустить Гундлеуса?

— Нет.

Я был просто ошеломлен этой новостью.

— Да. Он считает, что теперь Гундлеус не решится нарушить мир, и полагает, будто Гундлеус единственный, кто по-настоящему может управлять Силурией. Артур не осмелится освободить его без согласия Тевдрика, потому этого пока и не произошло, но случится непременно.

Она говорила горячо, с напором, а я думал о том, как возбуждение и ярость преображают ее, давая красоту, которой обделила природа. Нимуэ смотрела вдаль на едва видневшийся в холодном, мокром воздухе холм Кар Кадарна.

— Артур, — продолжала она, — мечтает о мире, но здесь никогда мира не будет. Никогда! Британия — котел, Дерфель, и Артур взболтает его.

— Ты не права, — попытался я защитить Артура.

Нимуэ лишь насмешливо покривилась в ответ и, не произнеся больше ни слова, повернулась и решительно направилась назад по тропинке к хижинам воинов.

Я протиснулся сквозь толпу просителей и вошел на виллу. Артур мельком взглянул на меня, приветственно махнул рукой и снова повернулся к человеку, который пришел с жалобой на соседа, тайно переместившего межевые камни на границе их владений. Рядом с Артуром за столом сидели Бедвин и Герайнт. По бокам от него, наподобие стражников, стояли Агрикола и Тристан. На полу вокруг стола сидели королевские советники и судьи. А пол виллы был утеплен римским способом — подпол наполняли воздухом из печи. Тонкие змейки дыма просачивались сквозь отверстия в мозаичном полу.

Один за другим представали перед Артуром просители, и правосудие вершилось тут же, на глазах у всех. Почти все споры могли бы решиться и в суде Линдиниса, который помещался всего в сотне шагов от виллы, но многие люди, особенно жители языческих деревень, верили, что решение, принятое на Королевском совете, крепче и надежнее, чем суд, устроенный римлянами, поэтому они копили свои беды и обиды до той поры, пока в их краях соберется очередной Совет. Артур, представлявший в Совете маленького Мордреда, терпеливо выслушивал каждого, но все же облегченно вздохнул, когда поток просителей иссяк и пришло время разбора самого главного дела дня. Надо было завершить то, что началось со ссоры и закончилось вчерашней битвой и смертью Овейна. Воинов Овейна отдали под начало принца Герайнта с приказанием разбросать их по разным военным отрядам. Лливарх, один из капитанов Герайнта, был назначен вместо Овейна на должность командира королевской стражи. Затем суду было поручено сосчитать богатство Овейна и часть его отослать в Кернов. Я видел, с какой твердостью Артур отдавал приказания, внимательно выслушивал каждого, но при этом умел унять спорщиков и не дать Королевскому совету перерасти в шумную и бесполезную перепалку. Заметил я, что и Герайнт и Бедвин быстро признали первенство Артура. Бедвин связывал будущее Думнонии с крепкой рукой Артура, а Герайнт, хоть и был племянником Утера, вовсе не стремился взвалить на себя всю тяжесть правления страной и с радостью предоставил бы это Артуру. В Думнонии теперь появился новый защитник короля, Артур ап Утер, и всем это было по душе.

Принцу Кадви из Иски было приказано выделить из своего имущества четвертую часть для уплаты долга Кернову. Он попытался возражать против этого решения, но струсил и смешался под гневным взглядом Артура. Артур мог бы наверняка и строже наказать Кадви, но доказательств его участия в нападении на торфяник не было. Меня, единственного свидетеля сговора с Овейном, Артур пощадил и не заставил нарушать клятву. Принц Тристан молча одобрил решение Артура кивком головы.

Следующим важным делом было устройство будущего нашего короля. До нынешнего дня Мордред жил в доме Овейна, теперь ему требовалось новое жилище. Бедвин предложил дом Набура, главного судьи Думнонии. Другой советник тут же возразил, заявив, что Набур христианин.

Артур стукнул кулаком по столу, прекращая уже разгоравшийся спор.

— Набур здесь? — требовательно спросил он.

Из дальнего угла комнаты выступил высокий человек.

— Я Набур. — Он был молод, узкое надменное лицо было чисто выбрито, и, если бы не римская тога, его можно было бы принять за друида. — Набур ап Лвид, — сухо представился он.

— У тебя есть дети, Набур? — спросил Артур.

— Трое из тех, кто выжил, лорд. Два мальчика и девочка, ровесница нашего короля Мордреда.

— А есть ли в Дурноварии друид или бард?

— Бард Дерелла, лорд.

Артур перебросился несколькими тихими словами с Бедвином, тот согласно кивнул, и Артур благосклонно улыбнулся Набуру.

— Возьмешь ли ты под свою опеку короля?

— С удовольствием, лорд.

— Ты можешь учить его своей религии, Набур ап Лвид, но только в присутствии Дереллы. А когда мальчику минет пять лет, бард Дерелла должен стать его наставником. Ты получишь из сокровищницы половину королевского содержания, к тому же будут оплачиваться и двадцать стражников, обязанных постоянно быть около нашего лорда Мордреда. За его жизнь в ответе и ты, и вся твоя семья. Согласен?

Набур побледнел, услышав, что в случае смерти Мордреда умрут его жена и дети, но медленно кивнул в знак согласия. Конечно, риск того стоил, ибо, становясь опекуном и стражником короля, Набур попадал в самый центр власти Думнонии.

— Я согласен, лорд, — сказал он.

Теперь оставалось решить судьбу Лэдвис, любовницы Гундлеуса и рабыни Овейна. Женщину привели в зал, и она стояла перед Артуром, вызывающе глядя на своих судей.

— Сегодня, — проговорил Артур, — я отправляюсь в Кориниум, где в плену содержится твой муж. Ты хочешь поехать с нами?

— Чтобы вы могли унижать меня и дальше? — гневно выкрикнула она.

Ни издевательства, ни грубость Овейна не смогли сломить эту гордую женщину.

Артуру явно не понравился ее враждебный тон, но он сдержался и лишь нахмурился.

— Чтобы ты могла быть с ним, леди, — мягко ответил он. — Твой муж, конечно, пленник, но у него есть дом не хуже этого, хотя он и под охраной. Ты сможешь жить с ним уединенно и спокойно, если захочешь этого.

Глаза Лэдвис наполнились слезами.

— Он может не захотеть меня, опоганенную.

Артур пожал плечами.

— Решать за Гундлеуса я не могу. Слово за тобой. Если пожелаешь остаться здесь, никто не станет препятствовать. Смерть Овейна означает, что ты свободна.

Лэдвис, казалось, была смущена и обескуражена великодушием Артура. Судорога перехватила ей горло. Справившись с волнением, Лэдвис кивнула.

— Я поеду, лорд.

— Хорошо! — Артур встал и отнес свой стул к дальней стене, предложив Лэдвис сесть. Потом он повернулся к собравшимся советникам, копьеносцам и вождям. — Мне осталось сказать вам совсем немного. Но то, что услышите, вы должны повторить своим людям, своим семьям, своим племенам и родам. Наш король — Мордред, и никто иной, и только Мордреду принадлежат наша жизнь, наша преданность и наши мечи. Но если в эти годы королевство окажется перед лицом врага, появится нужда в сильных решениях, всегда найдутся люди, которые станут нашептывать, что я желаю узурпировать королевскую власть. Вас даже попытаются убедить, что я хочу заменить короля. Поэтому сейчас перед вами и перед нашими друзьями из Гвента и Кернова, — Артур сделал любезный поклон в сторону Агриколы и Тристана, — позвольте поклясться, что я буду использовать власть, которую вы мне вручили, только до того дня, когда Мордред достигнет нужного возраста и примет из моих рук королевство. Клянусь!

Он умолк.

В зале возникло легкое движение. До сего момента никто еще до конца так и не понял, что Артур взял власть в Думнонии в свои руки. Пока он сидел за столом вместе с Бедвином и Герайнтом, всем казалось, что все трое равны. Но теперь, после неожиданной речи Артура, стало ясно, что с молчаливого согласия Бедвина и Герайнта он стал единственным властителем. Само собой получилось, что Бед вину остается править внутри страны, Герайнт будет охранять границу с саксами, а Артур двинется на север навстречу войску Повиса. Я уже знал, а может, это было известно и Бедвину, что Артур собирается в скором будущем прийти к миру с королевством Горфиддида, но пока будет продолжать войну.

Днем на север двинулся огромный отряд. Артур в сопровождении двух воинов и неизменного своего слуги Хигвидда ехал впереди с Агриколой и его людьми. Моргана, Лэдвис и Линет тряслись в телеге, а я вместе с Нимуэ шагал пешком. Ночь мы провели на Торе, где Гвилиддин успел кое-что поправить и восстановить: высился новый частокол, а на основании старой башни возвели другую. Ралла была вновь беременна. Пеллинор не узнал меня, он метался в своей клетке, полагая, что находится в карауле, и выкрикивал приказы воображаемым копьеносцам. Друидан заигрывал с Лэдвис. А Гудован повел меня на северный склон Тора и показал могилу Хьюэла, а потом повел Артура к храму Священного Терновника, где рядом с чудесным деревом была похоронена святая Норвенна.

На следующее утро я распрощался с Морганой и Нимуэ. Небо снова очистилось, дул освежающий холодный ветер. Я направлялся вместе с Артуром на север.

* * *

Весной у меня родился сын. Через три дня он умер, но еще много дней после этого мне виделось маленькое сморщенное личико. И при этом воспоминании слезы навертывались мне на глаза. Он родился здоровеньким. Но однажды утром, войдя на кухню, — его люлька из простыни висела высоко над полом, чтобы малыша не съели свиньи или собаки, — я увидел, что сын мертв. Линет горевала не меньше, чем я, но в смерти ребенка обвиняла меня, утверждая, что воздух в Кориниуме чумной, хотя сам город пришелся ей по душе. Ей нравились чистые римские здания и ее собственный маленький кирпичный домик, глядевший на вымощенную камнем улицу. Она каким-то образом сошлась и подружилась с Эйллеанн, любовницей Артура, и с двумя их сыновьями Амхаром и Лохольтом. Мне тоже нравилась Эйллеанн, но мальчишки были просто демонами. Артур баловал их, чувствуя свою вину в том, что они, как и он сам, были не настоящими сыновьями, не наследниками, а бастардами, которым придется самим прокладывать себе дорогу в этом суровом мире. Ни разу я не видел, чтобы их наказывали. Впрочем, когда они пытались выяснить, как устроены глаза у щенка, орудуя при этом кухонным ножом, я дал им хорошего тумака. Щенок ослеп, и я, жалеючи его, поскорей прикончил собачонку. Артур тоже пожалел щенка, но твердо сказал, что не мое дело наказывать его мальчиков. Однако Эйллеанн, по-моему, не сердилась.

Она была постоянно печальна, понимая, что дни ее совместной жизни с Артуром сочтены. Ее любимый мужчина стал правителем самого сильного королевства в Британии, и ему пристало жениться на той, что достойна его высокого положения. Я знал, что в невесты Артуру прочат Кайнвин, прекрасную принцессу Повиса, подозревал, что и Эйллеанн это известно. Она хотела вернуться в Беноик, но Артур не позволил своим сыновьям покидать страну. Эйллеанн знала, что Артур не бросит ее на произвол судьбы, но и не станет унижать королевскую жену, держа при себе любовницу. И печаль ее углублялась, хотя светлая весна уже раздала деревьям листья, расцветила землю.

Весной и напали саксы. Но Артур не тронулся с места. Южные границы защищал король Мелвас, вышедший из своей столицы Венты, а принц Герайнт с военным отрядом отплыл от Дурокобривиса навстречу саксам короля Эллы, которого боялись все. Труднее всего было именно Герайнту, и потому Артур послал ему подкрепление — Саграмора с тридцатью всадниками. И это решило дело. Саксы Эллы верили, что черное лицо Саграмора не что иное, как страшная рожа монстра, посланца Короля Ночи, которому не страшны ни заклятие колдуна, ни удар меча. Нумидиец потеснил людей Эллы так далеко, что новая граница оказалась на расстоянии целого дня ходьбы от прежней, а границу эту Саграмор отметил отрезанными головами саксов. Он углубился далеко в Ллогр и даже дошел до Лондона, прежде бывшего самым великим городом в римской Британии, а сейчас гнившего за разрушенными стенами. Бритты, влачившие здесь жалкое существование, молили Саграмора только о том, чтобы он не нарушал хрупкого мира, который установился с победившими их саксами.

От Мерлина не было никаких вестей.

В Гвенте ожидали нападения Горфиддида из Повиса, но пока все было тихо. Зато в Кар Свосе появился вестник из столицы Горфиддида, и через две недели на встречу с властительным врагом отправился Артур. В его небольшом отряде из двенадцати вооруженных воинов был и я. Мы шли с миром, и Артур надеялся на успех. С собой мы взяли и Гундлеуса Силурского. Тевдрик присоединился к нам в своей столице Бурриуме, римском городе, обнесенном высокой стеной, с бесчисленными военными складами и смердящими дымом кузницами. Агрикола в это время защищал от саксов границу Гвента. Тевдрик, в подражание Артуру, взял с собой лишь горстку стражников, но при нем все же были трое священников, среди них Сэнсам, злобный, маленький, с тонзурой в черных волосах человечек, которого Нимуэ прозвала Лугтигерн, Мышиный Король.

Наш цветастый отряд представлял довольно красочное зрелище. Люди короля Тевдрика ехали в красных плащах, накинутых на блестящие римские доспехи. Воины Артура были закутаны в зеленые плащи. Над нами развевались четыре знамени. Одно с думнонийским драконом Мордреда, другое с медведем Артура, третье с быком Тевдрика, четвертое с лисой Гундлеуса. С пленным королем ехала и Лэдвис, единственная женщина в нашем отряде. Она была счастлива, да и Гундлеус тоже казался довольным. Несмотря на то что король Силурии все еще считался пленником, он опять носил у пояса меч и занимал почетное место рядом с Артуром и Тевдриком. Правда, Тевдрик не очень доверял Гундлеусу, зато Артур обращался с ним как со старым другом. Гундлеус был частью задуманного Артуром плана объединения бриттов, что позволило бы повернуть мечи и копья против саксов.

На границе с Повисом нас встретила стража, прибывшая оказать Артуру великие почести. Дорога была выложена тростником, и бард спел торжественную песню о подвигах Артура и его победе над саксами в долине Белой Лошади. Сам король Горфиддид не прибыл, но выслал вместо себя Леодегана, короля Хенис Вирена, чьи земли захватили ирландцы. Теперь он был в изгнании и обретался при дворе Горфиддида. Леодеган слыл дураком, но по своему королевскому званию достоин был чести представлять Горфиддида. Этот тощий дылда с длинной шеей, слюнявым ртом и всклокоченными волосами беспрерывно дергался, подмигивал, почесывался и кривлялся.

— Король с вами, — выкрикивал он, — но не тут, а там. Вы понимаете? Но все равно Горфиддид приветствует вас!

Он с завистью смотрел, как Тевдрик награждает барда золотом. С тех пор как Диурнах, ирландский завоеватель, захватил земли Леодегана, тот влачил жалкое существование, мечтая когда-нибудь вернуть свое утраченное богатство.

— Двинулись дальше? Там есть где приткнуться, у... — Леодеган запнулся. — У... Будь я проклят, забыл! Но капитан стражи знает. Где он? Ага, вот. Как же его зовут?.. Ладно, и так доберемся.

К нашим знаменам теперь присоединились флаг с орлом Повиса и сова на штандарте безземельного Леодегана. Мы шли по прямой, как копье, римской дороге, что пролегла по той стране, которую прошлой осенью разорил и опустошил Артур. Только глупцу Леодегану могло прийти в голову упомянуть о том жестоком нашествии.

— Ты, конечно, был тут раньше, — прокричал он Артуру, поравнявшись с ним (у Леодегана не было лошади, и он вынужден был поспешать за королевским отрядом пешком).

Артур нахмурился.

— Не уверен, что эта земля мне знакома, — уклончиво проговорил он.

— Знакома, знакома! Видишь? Сожженная усадьба. Твоя работа! — Леодеган радостно улыбался Артуру. — Они не знали тебя, верно? Я так и говорил Горфиддиду, прямо в лицо сказал. Молодой Артур хорош, сказал я, но Горфиддид никогда не умел понимать умные речи. Боец? О да! Но мыслитель? Не-ет! Сын его, я думаю, получше. Кунеглас наверняка умнее отца. Я даже согласен был, чтобы Кунеглас женился на одной из моих дочерей, но Горфиддид ни в какую! И слышать этого не хочет. Ладно.

Он споткнулся, зацепившись ногой о пучок травы.

Дорога, как и Фосс Вей, около Инис Видрина, была устроена так, что вода стекала в рвы, прорытые по сторонам, а середина оставалась сухой. Но с годами рвы затянулись илом, были засыпаны камнями и землей, поросли густой травой и тростником. Леодеган тащился по обочине дороги и продолжал упорно обращать внимание Артура на разоренные им места. Но, получая в ответ мрачное молчание, он наконец отстал от Артура и зашагал позади, в рядах стражников, следовавших за тремя священниками Тевдрика. Неугомонный Леодеган пытался заговорить с Агравейном, капитаном стражи Артура, но, наткнувшись и здесь на молчаливый отпор, решил, что из всей свиты Артура я самый подходящий собеседник, и стал с жаром выспрашивать меня о родовитых людях Думнонии. Больше всего его интересовало, кто из высоких чинов был женат, а кто холост.

— Ну а принц Герайнт? Он как? Как он-то?

— Да, лорд, — бормотал я.

— А она здорова?

— Насколько мне известно, лорд.

— Тогда король Мелвас! У него есть королева?

— Она умерла, лорд.

— Ах! — Он мгновенно просветлел. — У меня есть дочери, понимаешь? — объяснял он очень серьезно. — Две дочери. А дочерей надо отдавать замуж. А почему бы нет? Незамужние дочери только обуза, никакой пользы ни человеку, ни зверю, так? Скажу тебе честно, одна из двух моих красоток собирается выйти замуж. Я толкую о Гвиневере. Хочу ее выдать за Валерина. Ты конечно же слыхал о Валерине?

— Нет, лорд.

— Прекрасный человек, прекрасный, пре-крас-ный, но... — Он замолчал, подыскивая верное слово. — Небогат! Нет, понимаешь ли, земель. То есть где-то на западе, говорят, имеется пустынная, поросшая колючим кустарником земля. Но денег никаких! Кто станет платить аренду за пустырь? А чего стоит мужчина без золота и аренды? А Гвиневера как-никак принцесса! Но есть еще и Гвенвивах, ее сестрица, а вот у нее никаких надежд на замужество, ну совсем никаких! Она только и знает, что проживать деньги из моего кошелька, а только богам известно, насколько он худ. Значит, ты говоришь, что постель Медваса пустует, а? Вот это мысль! Хотя и Кунегласа жаль.

— Почему, лорд?

— Кажется, он и вовсе не желает жениться. Ни на одной из девушек! — раздраженно проговорил Леодеган. — Я предлагал это его отцу. Хорошая партия, сказал я, идеальное объединение двух королевств. Но нет, Кунеглас, видишь ли, нацелился на Хеллед из Элмета, а Артур, по слухам, собирается жениться на Кайнвин.

— Ничего не слышал об этом, лорд, — невинно сказал я.

— Кайнвин прехорошенькая девушка. О да! Но и моя Гвиневера хороша. Только эта дурочка непременно хочет замуж за Валерина. Какая глупость! Ни арендной дани, ни золота, ничего, кроме какого-то затоптанного пастбища и горстки тощих коров. Ей это наверняка не понравится! Моя Гвиневера любит удобства, но Валерин и понятия не имеет, что такое удобство. Живет чуть ли не в свинарнике. Зато он вождь. Запомни, чем глубже в Повис, тем больше вождей. — Леодеган вздохнул. — Но она-то принцесса! Я надеялся, что один из сынков Кадваллона из Гвинедда женится на ней, но этот Кадваллон — странный человек. Я ему, видишь ли, не нравлюсь. И когда на нас напали ирландцы, не помог мне.

Он замолчал, вероятно размышляя над этой великой несправедливостью. Мы уже забрались довольно глубоко на север, и все здесь — земля и люди — было незнакомо. В Думнонии мы толковали о соседних Гвентоне, Силурии, Кернове и саксах. Но здесь люди говорят о Гвинедде и Элмете, о Ллейне и Инис Моне. Ллейн когда-то был королевством Леодегана, ему же принадлежал и остров Мона с Инис Моном. Теперь там правил Диурнах, один из заморских ирландских лордов, которые отгрызли куски земли от Британии и устроили там свои королевства. И Леодеган был, по-моему, самой легкой добычей для такого жестокого и свирепого правителя, как Диурнах. Даже до Думнонии дошли слухи о том, что он окрашивал щиты своих воинов кровью врагов, убитых в сражении. Лучше уж драться с саксами, говорили у нас, чем воевать против Диурнаха.

Но мы шли в Кар Свое с миром, а не с войной. Кар Свое оказался маленьким грязным городком, окруженным серовато-коричневым римским валом. Расположен он был в широкой, плоской долине у мелкого брода через реку Северн, которую здесь называли Хафрен. Настоящей столицей Повиса считался Кар Долфорвин, расположенный на прекрасном холме, увенчанном королевским камнем. Но здесь, как и в Кар Кадарне, всегда был недостаток воды и пространства для размещения королевского суда, сокровищницы, военных складов, кухни и амбаров для зерна, и подобно тому, как повседневное управление в Думнонии велось из Линдиниса, так и власти Повиса правили из Кар Своса и только в момент опасности или в дни высоких королевских празднеств двор Горфиддида переправлялся по реке на вершину Кар Долфорвина.

Римские строения в Кар Свосе давно разрушились и исчезли. Но свой пиршественный зал Горфиддид возвел на старом римском основании, а недавно дополнил его двумя новыми пристройками, сооруженными специально для Тевдрика и Артура. Горфиддид встретил нас в собственном доме. Сразу же бросился в глаза левый его рукав, опустевший после прикосновения Экскалибура. Повисский король, крепко сбитый человек средних лет с подозрительным взглядом маленьких холодных глаз, угрюмо прорычал невнятное приветствие и неохотно обнял единственной рукой короля Тевдрика. Артур, не бывший королем, опустился перед Горфиддидом на одно колено, а тот лишь молча ожег его взглядом. Стоявшие позади Горфиддид а вожди и воины с длинными, заплетенными в косички усами были неподвижны, с их тяжелых плащей стекали дождевые струи. Зал пропах мокрой псиной. Женщин не было, не считая двух рабынь, державших кувшины, из которых Горфиддид то и дело зачерпывал рогом хмельной медовый напиток. Позже мы узнали, что король впал в беспробудное пьянство, после того как Экскалибур лишил его руки. Все эти несколько недель его трепала смертельная лихорадка, и мало кто верил, что он выживет. Густой и крепкий мед отягчал и одурманивал голову Горфиддида настолько, что все заботы о Повисе легли на плечи его сына, наследного принца Кунегласа.

Кунеглас, круглолицый молодой человек, был умен, смешлив и дружелюбен. Сразу стало ясно, что они с Артуром — сходные души. Три дня Кунеглас и Артур не разлучались, проводя время на оленьей охоте, пируя и слушая бардов по вечерам. В Повисе было мало христиан, но как только Кунеглас узнал, что Тевдрик — христианин, он велел устроить в одном из зерновых складов церковь и позвал священников. Кунеглас и сам посетил одну из молитвенных церемоний, хотя потом покачивал головой и говорил, что все же предпочитает молиться своим собственным богам. Король Горфиддид плевался на церковь, но не запретил сыну потворствовать Тевдрику и доставлять ему подобное удовольствие. Однако повисский король позаботился о том, чтобы его друид окружил временную церковь кольцом заклятий.

— Горфиддид не очень-то верит, что мы хотим мира, — сказал нам на второй же вечер Артур, — но Кунеглас старается убедить его. Поэтому, ради всех богов, будьте трезвы, не вынимайте из ножен мечи и не затевайте ссор. Одна искра воспламенит тлеющий огонь недоверия, и Горфиддид вышвырнет нас отсюда и опять затеет войну.

На четвертый день в замке собрался совет Повиса. Главным было заключение мира, и, несмотря на хмурое молчание Горфиддида, все сладилось быстро. Повисский король, ссутулившись в своем кресле, неприязненно наблюдал, как его сын громогласно объявлял об этом решении.

— Повис, Гвент и Думнония отныне союзники, — сказал Кунеглас, — и отплатят кровью за кровь другого, а нападение на одно из трех государств будет считаться нападением на любое из них.

Горфиддид мрачно кивнул в знак согласия.

— Кроме того, — продолжал Кунеглас, — поскольку мой брак с Хеллед Элметской решен, то и Элмет присоединится к этому договору. В результате саксы окажутся в окружении объединенных кровным соглашением королевств бриттов.

Скрепленный четырьмя королевствами союз позволял Горфиддиду безбоязненно вступить в войну с саксами, а его согласие на заключение этого мира было вознаграждено тем, что Повис признавался главным в будущей схватке.

— Он хочет быть верховным королем! — проревел из задних рядов Аргавейн.

Но Горфиддид на том не остановился и потребовал освободить и восстановить на троне своего родственника Гундлеуса Силурского. Тевдрик, который больше других страдал от набегов силуров, противился этому. Мы, думнонийцы, не могли простить Гундлеусу убийство Норвенны, а я ненавидел этого человека за то, что он сотворил с Нимуэ. Но Артур убедил нас, что свобода Гундлеуса не такая уж большая цена за мир, и коварный убийца был прощен.

Горфиддид, который поначалу неохотно шел на примирение, быстро понял те преимущества, которые за это получает, и даже позволил своей дочери Кайнвин, названной Звездой Повиса, выйти замуж за Артура. Горфиддид был мрачным, подозрительным и грубым человеком, но он искренне любил свою семнадцатилетнюю дочь и отдавал ей те крохи нежности и доброты, которые еще сохранились в его жестокой душе. А то, что он согласился отдать ее за Артура, который не только не был королем, но даже не обладал титулом принца, доказывало его решимость прекратить наконец распри между собратьями-бриттами. Этой помолвкой Горфиддид и его сын Кунеглас как бы признавали, что Артур стал подлинным властителем Думнонии. Артур и Кайнвин были помолвлены сразу после окончания совета.

Церемония помолвки считалась настолько важной частью договора, скрепляющего мир, что все собравшиеся тут же снялись с места и отправились из Кар Своса в более подходящий для торжественного пиршества Кар Долфорвин. Там, у подножия холма, раскинулся просторный луг с благоприятным для такого случая названием — Девичий. Мы прибыли туда на закате. Вершина холма была скрыта завесой дыма от высоких костров, на которых жарились оленина и свинина. Далеко под нами, в долине, кружила серебристая лента Северна, а к северу, в сторону темнеющего Гвинедда, волнами уходили туманные хребты холмов. Поговаривали, что в ясный день с вершины Кар Долфорвина можно увидеть Кадейр Идрис, но в тот вечер все скрывала густая сетка дождя. Склоны холма поросли огромными раскидистыми дубами, над которыми парили два коршуна, казавшиеся в заходящих лучах солнца кроваво-багровыми. Видение двух птиц, летящих вдогонку умирающему дню, считалось хорошим предзнаменованием. Из замка доносились песни бардов, воспевавших Хафрен, девушку, которая дала имя Девичьему лугу и, утопленная мачехой в реке у подножия холма, стала богиней. Барды не умолкали до самого захода солнца.

Помолвка должна была состояться ночью, под благословение богини Луны. Артур исчез из зала на час раньше остальных и к моменту помолвки явился во всем своем великолепии. Даже огрубевшие в походах и битвах воины разинули рты, когда увидели Артура в богатых доспехах. Чешуя золотых и серебряных нагрудных пластин блестела и переливалась в свете костров. Гусиные перья на высоком серебряном шлеме, изображавшем маску смерти, касались стропил. Артур гордо шествовал по центральному проходу. Мерцали отделанные серебром ножны, а полы белого плаща мели пол. Обычно мужчины не входили в пиршественный зал с оружием, но сегодня был особенный день, и Артур позволил себе прицепить к поясу Экскалибур. Вооруженный, в боевом наряде, он шагал к высокому столу как победитель, дающий мир. Даже Горфиддид Повисский замер, когда прежний его враг приблизился к подиуму. До сих пор Артур играл роль мягкого и покладистого миротворца, но нынче он решил напомнить будущему тестю о своей властной силе.

Кайнвин вошла в зал спустя несколько мгновений. С момента нашего прибытия в Кар Свое и до сего часа она оставалась на женской половине дома, и тем большее впечатление произвело на всех неожиданное появление доселе скрываемой дочери Горфиддида. Сознаюсь, многие из нас, наслышанные о необыкновенной красоте Звезды Повиса, были готовы разочароваться в ней, но она и вправду могла затмить любую звезду. Кайнвин явилась в сопровождении служанок, и при виде прекрасной принцессы у многих мужчин перехватило дыхание. Я тоже обомлел. На принцессе было тонкое льняное желто-золотистое платье, пропитанное восковой краской пчелиных сот и вышитое по подолу и у ворота белыми звездами. Белокурые волосы ее казались почти прозрачными и серебрились в отсветах пламени, как и доспехи Артура. Выглядела она такой хрупкой и стройной, что сидевший рядом со мной на полу Агравейн засомневался, сможет ли она рожать детей.

— Любой выходящий из нее ребенок умрет, пытаясь протиснуться сквозь эти узкие бедра, — пробурчал он.

А я, глядя на прелестную девушку, с жалостью подумал об Эйллеанн, которая надеялась, что жена Артура станет лишь необходимым придатком к его государственным делам.

Кайнвин медленно, смущенно потупившись, приближалась к Артуру, а высоко в небе, будто сопровождая ее, плыла луна. В руках невеста держала веревочную петлю — символ власти, который она несла в дар будущему супругу как знак покорности. Артур пробормотал что-то невразумительное и чуть не уронил веревку, что все сочли плохим предзнаменованием, но, стараясь скрыть это, весело рассмеялись, и даже Горфиддид изобразил на лице кривую улыбку. А затем Иорвет, друид Повиса, совершил обряд помолвки. В мерцании факелов их руки соединили узловатой косицей, сплетенной из трав. Лицо Артура скрывало серебристо-серое забрало шлема, зато Кайнвин просто светилась от радости. Друид благословил их, возвестив, что отныне посвященные им божества — бог света Гвидион и богиня рассвета — Золотая Аранхрод. После этого Иорвет благословил и мир, пришедший в Британию. Арфисты прошлись по струнам, мужчины били в ладоши, а Кайнвин, милая среброкудрая Кайнвин, плакала и смеялась от счастья. Этой ночью я отдал свое сердце Кайнвин. Она выглядела необыкновенно счастливой, и это неудивительно. Принцесс обычно берут замуж не по велению их сердца, а по сговору, где обладание землями и властью важнее всего. Высокородная принцесса должна ложиться в постель с любым вонючим, обрюзгшим животным, старым козлом, если союз с ним укрепит границы государства. Но Кайнвин получила Артура, воплощение молодости, доброты и благородства.

Король-изгнанник Леодеган запоздал и ворвался в зал в самый разгар церемонии. Накануне он отправился в свой собственный дом, что стоял к северу от Кар Своса. Теперь же, надеясь получить часть щедрых даров, всегда расточаемых в дни подобных торжеств, Леодеган толкался в гудящей толпе жаждущих урвать толику раздаваемого Артуром золота и серебра. Артур добился разрешения совета Думнонии привезти с собой дорогие военные доспехи Горфиддида, но это сокровище было возвращено владельцу ранее и тайно, чтобы никому не напоминать лишний раз о поражении Повиса.

Раздав все подарки, Артур снял шлем и сел рядом с Кайнвин. Он что-то говорил, по своему обыкновению доверительно склоняясь к ней, словно давая понять, что она сейчас для него самое главное существо под небом Британии. Многие явно завидовали столь чистой и открыто проявляемой любви, и даже Горфиддид, который должен бы чувствовать горечь оттого, что отдает любимую дочь искалечившему его человеку, казалось, радовался счастью Кайнвин.

Никто из нас не знал тогда, что мир, который принес в Британию Артур, он же и разрушит той же ночью.

А пока все шло своим чередом. За раздачей даров последовало пиршественное питье и пение. Мы смотрели фокусы, мы слушали королевского барда и, заглушая его, ревели собственные песни. Один из наших вопреки запрещению Артура затеял драку с повисским воином, а двух пьяных пришлось вытаскивать на улицу и обливать водой, и уже через полчаса они приятельски похлопывали друг друга по плечу и клялись в дружбе до гроба. Костры разгорелись и с нарастающим гулом выбрасывали пламя почти до потолка. Хмельное вино лилось рекой. Вдруг я заметил, что Артур пристально смотрит в дальний угол зала.

Я с любопытством проследил за его взглядом и увидел молодую женщину, такую высокую, что ее голова возвышалась над толпой. Она не отводила глаз и смотрела прямо и вызывающе. Если ты сможешь владеть мною, говорил этот взгляд, то способен и овладеть всем, что сулит нам этот жестокий мир. Она стояла, окруженная шотландскими борзыми, такая же поджарая, как они, стройная и стремительная, с таким же чутким заостренным носом. Ее зеленые глаза были словно прозрачные виноградины с твердыми косточками внутри. И лицо этой женщины, как и ее тело, было лишено мягкости, округлости. Вся она казалась созданием четко прочерченных линий. Скуластое лицо женщины было красивым именно этой четкостью и твердостью. Прямая, как копье, она поражала гордой осанкой, а каскад рыжих волос, обрамлявших лицо и смягчавших слишком жесткие черты, и переливчатый смех опутывали мужчин, как сеть-ловушка, затягивающая глупого лосося. С тех пор как мир вышел из младенчества, много прошло по земле красивых женщин и тысячи из них наверняка были прекраснее ее, но едва ли нашлась бы среди них столь незабываемая, как Гвиневера, старшая дочь Леодегана, короля-изгнанника из Хенис Вирена.

И было бы лучше, как говаривал Мерлин, чтобы ее утопили при рождении.

* * *

На следующий день королевский отряд выехал на оленью охоту. Борзые Гвиневеры затравили годовалого безрогого оленя, но, слыша безудержные похвалы Артура, можно было подумать, что завалили самого Дикого Оленя, легендарного Самца Дифеда.

Барды пели о любви, вызывая неизбывное томление у мужчин и женщин, потому что никто не знает, что есть любовь, пока она не пронзит, как неожиданно вылетевшее из темноты копье. Артур не мог отвести взгляда от Гвиневеры, хотя боги знают, как он противился этому. Все прошедшие после помолвки дни он не отходил от Кайнвин, но не мог дождаться, когда вновь увидит Гвиневеру. И она, точно зная, в какую игру играет, мучила его. Ее нареченный, Валерии, был как раз при дворе, и она ходила с ним рука об руку, зазывно смеясь и бросая вдруг неожиданный призывный взгляд на Артура, для которого мир внезапно останавливался, а земля уходила из-под ног. Он просто сгорал от одного мимолетного взгляда Гвиневеры.

Изменилось бы что-либо, будь здесь Бедвин? Сомневаюсь. Даже Мерлин не сумел бы предотвратить то, что должно было случиться. С тем же успехом можно было просить дождь вернуться в облака или приказать реке течь к своим истокам.

На второй вечер после пира Гвиневера сама под покровом темноты пришла в дом к Артуру, и я, стоявший на страже, слышал рассыпчатый перезвон ее смеха и их бессвязное бормотание. Они проговорили всю ночь, а может, сотворили и большее, чем только разговоры, знать этого я не могу, но, стоя на посту у дверей его комнаты, я не мог удержаться, чтобы не подслушать их полушепот. Иногда разговор был слишком тих, и нельзя было разобрать ни слова, но время от времени я улавливал мольбы и просьбы Артура, слышал, как он убеждает, объясняет, настаивает. Должно быть, они говорили и о любви, но я-то расслышал лишь речи Артура о Британии и о мечте, которая привела его сюда через море из Арморики. Он говорил о саксах, об этой чуме, поразившей земли Британии. Он напористо толковал о войне, о кипучей радости врезаться на боевом коне в гущу битвы. И голос его звучал так же, как в разговоре со мной на продуваемом ледяным ветром крепостном валу Кар Кадарна, когда Артур рисовал перед юным воином картину мирного народа, не боящегося неожиданного появления смертоносных копьеносцев. Он говорил страстно, настойчиво, и Гвиневера слушала его с жадным вниманием, словно его мечты воодушевляли и ее. Артур ткал из своей мечты счастливое будущее, а Гвиневера становилась нитью, вплетаемой в эту ткань. Бедняжка Кайнвин обладала лишь молодостью и красотой, а Гвиневера своим острым умом узрела одинокую душу Артура и уверила его в том, что она сама и есть исцеляющее лекарство. Гвиневера ушла перед рассветом, и во тьме мелькнула ее гибкая тень, плывущая через Кар Свое с серпом луны, запутавшемся в пышных волосах.

На следующий день Артур, полный угрызений совести, гулял с Кайнвин и ее братом. На шее Гвиневеры красовался тяжелый золотой торквес, какого еще вчера у нее не было, и некоторые из нас сочувственно поглядывали на Кайнвин, но она была всего лишь ребенком по сравнению с Гвиневерой, зрелой и притягательной женщиной. Артур оказался беспомощным перед ее чарами.

Эта любовь была настоящим сумасшествием. Безумной, как Пеллинор, и потому грозящей увлечь Артура на Остров Смерти. Все для него исчезло: Британия, саксы, новый союз, вся великая, продуманная и аккуратно выстроенная идея мира, ради которой он самозабвенно трудился с того дня, как приплыл из Арморики. Все это закрутилось в разрушительном вихре только во имя обладания этой нищей, безземельной огненноволосой принцессой. Он понимал, что творит, но остановиться не умел, как не мог остановить восходящее солнце. Он был просто одержим, он думал о ней, говорил о ней, мечтал о ней, жить не мог без нее. И, уже не владея собой, продолжал бессмысленно цепляться за помолвку с Кайнвин. Делались приготовления к свадьбе. Как вклад короля Тевдрика в мирный договор, свадьбу решили праздновать в Глевуме, и Артур должен был приехать туда первым и сделать все распоряжения. Луна убывала, а свадьба могла состояться лишь в дни нового рождения луны. Никто не стал бы рисковать, зная, что умирающая луна — плохое предзнаменование для начала любого важного дела. Но через две недели наступит благоприятное время, и тогда прибудет Кайнвин с вплетенными в волосы цветами.

Но Артур носил вокруг шеи прядь волос Гвиневеры. Это была тонкая рыжая косичка, которую он тщательно прятал под воротником, но я успел заметить, когда утром приносил ему воду для умывания. Артур был обнажен по пояс и точил бритвенный нож о камень. Он лишь пожал плечами, когда понял, что я видел косичку.

— Ты полагаешь, Дерфель, что рыжие волосы приносят несчастье? — с усмешкой спросил он.

— Все так говорят, лорд.

— Но разве всегда правы все? — спросил он, обращаясь к бронзовому зеркалу. — Слышал ли ты, Дерфель, что твердость лезвию меча придает закалка его не в воде, а в моче рыжего мальчика? Вот она где, удача. И что из того, что рыжие волосы считаются несчастливыми? — Он помолчал, плюнул на камень и стал быстро водить ножом туда-сюда. — Мы должны изменять вещи, Дерфель, а не ждать, пока они нас изменят. Почему бы не сделать рыжие волосы приносящими удачу?

— Ты можешь делать все, что пожелаешь, лорд, — промолвил я с покорной верностью.

Он вздохнул.

— Надеюсь, так оно и есть, Дерфель. Надеюсь на это. — Он всмотрелся в бронзовую зеркальную поверхность, прикоснулся острым лезвием к щеке. — Мир в стране — больше, чем какая-то свадьба. Он должен быть! Нельзя воевать из-за невесты. Если мир такой желанный, а он желанный, Дерфель, то не стоит его разрушать из-за того, что свадьба не состоится, верно?

— Не знаю, лорд, — сказал я.

Знал я только то, что мой лорд твердит эти слова, повторяет их снова и снова, убеждая самого себя. И, кажется, уже поверил в их правдивость. Он обезумел от любви настолько, что север мог ему показаться югом, а жар — холодом. Такого Артура я прежде не видел. Он был поглощен страстью и, смею сказать, обуян эгоизмом. Артур возвысился слишком быстро. В жилах его не текла королевская кровь, ему не досталось наследство, и потому он решил, что все, чего добился, принадлежит только ему. Гордость подсказывала, что и знает он все лучше остальных, кроме, может быть, Мерлина. Нынешние его устремления казались ему даже благородными и вполне дальновидными, но они вдруг натолкнулись на противодействие тех, кто желал совсем обратного.

Я оставил его добриваться и вышел на залитую солнцем улицу, где Агравейн точил наконечник копья перед охотой на кабана.

— Ну? — спросил он.

— Он не собирается жениться на Кайнвин, — выдавил я. Из дома нас не было слышно, но, даже будь мы у Артура под самым носом, он нас не услышал бы. Он пел. Агравейн сплюнул.

— Он женится на той, на которой ему велят жениться. Он воткнул копье тупым концом в торф и зашагал к дому Тевдрика.

Не могу сказать, знали или нет Горфиддид и Кунеглас о том, что происходит, они ведь не были постоянно при Артуре, как мы. Если у Горфиддида и возникали подозрения, то он наверняка считал, что все это не имеет значения. Он не сомневался в разумности Артура, который конечно же возьмет Кайнвин в жены, а Гвиневеру — в любовницы. Такой расклад вовсе не смущал Горфиддида Повисского. Он, как и всякий король, считал нормальным, что жена — для создания династии, а любовница — для удовольствия. Целая череда девушек-рабынь прошла через его постель, согревая ее в отсутствие жены. Безземельная Гвиневера была для него не выше рабыни, а потому и не могла угрожать счастью его любимой дочери. Кунеглас казался проницательнее отца, и потому, уверен, он должен был предчувствовать беду. Но он слишком много сил отдал построению мира и, должно быть, убедил себя в том, что безумие Артура, его внезапная бешеная страсть мимолетна, как летняя гроза. А может, ни Горфиддид, ни Кунеглас ничего и не подозревали? Иначе наверняка отослали бы Гвиневеру из Кар Своса, хотя только боги знают, удалось бы этим развеять собиравшуюся грозу. Агравейн был уверен, что безумие Артура скоро пройдет. Он поведал мне, что уже случалось нечто подобное.

— Это была девушка в Инис Требсе, — рассказывал Агравейн, — не могу припомнить ее имени. Мелла? Месса? что-то в этом роде. Хорошенькая штучка. Артур был просто одурманен, мотался за ней, как собака за телегой с коровьей тушей. Но заметь, тогда он был молодым, юнцом, можно сказать. Отец просто-напросто увез его Меллу-Мессу в Броселианд и отдал в жены судье, который был старше ее лет на пятьдесят. Она умерла от родов, но к тому времени Артур и думать о ней забыл. И нынешняя дурь пройдет, Дерфель. Тевдрик вправит Артуру мозги, вот увидишь.

Тевдрик и впрямь заперся с Артуром и все утро, думаю, занимался тем, что вправлял ему мозги и выбивал дурь. Во всяком случае, в тот день Артур ни разу и не взглянул на Гвиневеру, не отходил от Кайнвин и даже в угоду Тевдрику прослушал вместе с ней вечернюю проповедь Сэнсама в маленькой, устроенной наспех церкви. Мне показалось, что Артур остался доволен речами Сэнсама, потому что после пригласил этого Мышиного Короля к себе и, запершись, беседовал с ним ночь напролет.

На следующее утро Артур явился перед нами с каменным, неподвижным лицом и объявил, что мы все уезжаем тотчас же. Мы-то намеревались пробыть здесь еще пару деньков, да и Горфиддид с Кунегласом и Кайнвин были сильно удивлены. Но Артур убедил их, что ему нужно время для приготовления к свадьбе, и Горфиддид принял извинения довольно спокойно. Кунеглас, может, и догадался, что Артур просто-напросто бежит от искушения, но именно поэтому и не возражал и даже приказал собрать нам в дорогу побольше хлеба, сыра и хмельного меда. Кайнвин, хорошенькая Кайнвин пролепетала слова прощания, адресованные и нам, стражникам. Мы все были в нее влюблены и втайне осуждали безумие Артура, хотя ясно, что наше осуждение и негодование никого не трогало. Кайнвин дала каждому небольшую безделушку на память. Мне досталась сплетенная из тонких золотых нитей брошь. Я попытался сунуть ей обратно этот подарок, протянув на ладони брошь, но Кайнвин только улыбнулась и сложила мои пальцы в кулак.

— Будь верен своему лорду, — серьезно сказала она.

— И тебе, леди! — пылко воскликнул я.

Она улыбнулась и шагнула к Артуру, протянув ему цветущую ветку боярышника, которая, считалось, сулит быстрое и безопасное путешествие. Артур прикрепил цветок к поясу у меча, поцеловал руку своей нареченной и легко вскочил на широкую спину Лламрей. Кунеглас хотел дать нам в сопровождение воинов, но Артур решительно отклонил эту честь.

— Позволь нам поскорее отправиться в путь, принц, — сказал он, — я спешу устроить наше счастье.

Кайнвин явно понравились слова Артура, и Кунеглас, добродушно улыбаясь, приказал открыть ворота. Артур, словно вырвавшаяся из клетки птица, гикнул и пустил Лламрей в дикий галоп за стены Кар Своса, через неглубокий брод реки Северн. Мы, стражники, еле поспевали за ним. На том берегу реки валялась помятая веточка боярышника. Агравейн поднял ветку, чтобы она не попалась на глаза Кайнвин.

Сэнсам ехал с нами. Это было странно, однако Агравейн предположил, что Тевдрик приставил к Артуру священника, чтобы тот увещевал его и остерегал от безумных порывов. Мы все молили богов, чтобы ослепление Артура прошло, но, кажется, все было напрасно. Артур потерял голову и волю в тот самый момент, когда бросил взгляд в дальний угол пиршественного зала Горфиддида и увидел рыжие волосы Гвиневеры. Саграмор как-то поведал нам древнюю историю о долгой битве в огромном городе с башнями, дворцами и храмами.

Вся эта печальная история произошла из-за женщины, за обладание которой легли прахом десять тысяч одетых в бронзу воинов.

Но, кажется, сама эта древняя история не стала прахом.

Через два часа бешеной скачки мы въехали в безлюдный лес, где деревья взбирались на холмы, а с крутых склонов сбегали быстрые ручьи. У самой дороги поджидал Леодеган из Хенис Вирена. Не вымолвив ни слова, он повел нас по тропинке, кружившей между корнями огромных дубов, и вывел на полянку с небольшим прудом, который устроили бобры, перегородив плотиной широкий ручей. Поляна заросла отцветающими ландышами, дикими гиацинтами и еще какими-то дрожащими в тени деревьев цветками. Солнечные лучи попадали в самый центр поляны, где полыхали и буйствовали примулы, горицветы, фиалки и где ярче любого цветка слепила глаза Гвиневера в облегающем кремовом платье и накинутом на плечи шерстяном сиреневом плаще. В ее рыжие волосы были вплетены цветы, на запястьях позванивали серебряные браслеты, а на шее сиял золотой торквес Артура. Одного вида этой женщины было достаточно, чтобы у любого перехватило дыхание. Агравейн тихо выругался.

Артур спрыгнул с лошади и устремился к Гвиневере. Он сжал ее в объятиях и закружил. До нас долетал счастливый гортанный смех женщины.

— Мои цветы! — кричала она, придерживая ладонью развевающиеся волосы.

Артур нежно опустил Гвиневеру на землю и сам опустился рядом, преклонив колено и целуя край ее платья.

Затем он резко поднялся и повернулся к нам.

— Сэнсам!

— Лорд?

— Ты можешь повенчать нас сейчас?

Сэнсам наотрез отказался. Он сложил руки на покрытом черной засаленной рясой животе и вскинул вверх упрямое мышиное личико.

— Ты помолвлен, лорд, — смело возразил он.

Поначалу я даже восхитился благородством Сэнсама, но уже вскоре понял, что он знал заранее обо всем и поехал с нами не по приказу Тевдрика, а по уговору с Артуром, но в последний момент вдруг заупрямился. Артур побагровел от гнева.

— Мы же договорились! — рявкнул Артур, но Сэнсам лишь покачал головой, блеснув тонзурой. Артур угрожающе дотронулся до рукояти Экскалибура. — Я могу снести с плеч твою жалкую черепушку, священник!

— Мучеников создают тираны, лорд, — проговорил Сэнсам, падая коленями в пышную траву. Он покорно склонил голову и обнажил шею. — Я иду к тебе, о Боже, — выкрикивал он в землю. — Твой слуга! Осени меня Своей славой! Я вижу отверстые небесные врата! Я вижу ангелов, ждущих меня! Встречай меня, Господь Иисус! Я отдохну на Твоей благословенной груди! Иду! Иду!

— Успокойся и встань, — устало произнес Артур.

Сэнсам скосил на Артура показавшийся мне лукавым глаз.

— Ты не подаришь мне блаженство небес, лорд?

— Прошлой ночью, — спокойно сказал Артур, — ты согласился поженить нас. Почему сейчас отказываешься?

Сэнсам пожал плечами.

— Я боролся со своей совестью, лорд.

Артур понял и облегченно вздохнул.

— И какова же цена твоей совести, священник?

— Сан епископа, — быстро ответил Сэнсам, с трудом поднимаясь на ноги.

— Я полагал, сан епископа дарует ваш Папа, — сказал Артур. — Симплиций? Или как там его?

— Благороднейший и святейший Симплиций! Пусть живет он во здравии, — торжественно произнес Сэнсам и тут же добавил: — Но дай мне церковь, лорд, и трон церкви, и люди станут звать меня епископом.

— Церковь и стул в ней? — спросил Артур. — И ничего больше?

— И назначение священником короля Мордреда. Это необходимо. Согласись, его душе нужен отдельный священник! И еще позволение содержать на средства из сокровищницы управляющего, швейцара, повара и свечника. — Он смахнул мятые травинки с сутаны. — И прачку, — поспешно выпалил лукавец.

— Это все? — нетерпеливо переспросил Артур.

— Место в думнонийском совете, — как бы между прочим заметил Сэнсам. — И все.

— Получишь, — легкомысленно пообещал Артур. — Итак, что нам делать, чтобы стать мужем и женой?

Пока велась эта гнусная торговля, я наблюдал за Гвиневерой. Она откровенно торжествовала. Еще бы! Ей удалось превзойти самые смелые надежды своего бедного отца. А тот, алчно кривя слюнявый рот, со страхом и боязливой надеждой следил за перепалкой между Сэнсамом и Артуром, опасаясь, что священник так и не согласится. За спиной Леодегана стояла малорослая девочка, на которой, кажется, лежала обязанность смотреть за четырьмя шотландскими борзыми Гвиневеры и небольшим багажом, составлявшим все имущество изгнанной королевской семьи. Девочку, как после выяснилось, звали Гвенвивах, это была младшая сестра Гвиневеры. У них был еще и брат, но он давно уже ушел жить в монастырь на диком берегу Страт Клота, где христианские отшельники занимались тем, что отращивали волосы, жевали сушеные ягоды и читали проповеди о спасении души бессловесным тюленям.

Церемония венчания оказалась на удивление короткой. Артур стоял рядом с Гвиневерой под своим боевым знаменем, а Сэнсам, воздев к небу руки, произнес несколько молитв по-гречески. Затем Леодеган вытащил меч, дотронулся до спины своей дочери кончиком клинка и передал оружие Артуру в знак того, что Гвиневера переходит из-под власти отца под покровительство мужа. После всего этого Сэнсам зачерпнул немного воды из ручья и окропил ею Артура и Гвиневеру, вещая, что очищает их от греха и принимает в лоно Святой Церкви, которая, в свою очередь, признает их союз как единое и неразделимое целое, священное перед Богом, и благословляет рождение их детей. Затем он поочередно оглядел нас, стражников, и потребовал, чтобы мы признали себя свидетелями сотворенной по всем правилам церемонии. Мы подтвердили, и Артур был так счастлив, что даже не уловил угрюмых нот в наших голосах. Но Гвиневера, от которой, казалось, ничего не ускользало, явно приметила наше неодобрение.

— Вот, — сказал Сэнсам, когда весь ничтожный ритуал завершился, — теперь ты женат, лорд.

Гвиневера рассмеялась. Артур поцеловал ее. Она была под стать ему, такая же высокая и даже, может быть, на толщину пальца повыше. Должен признать, что они были великолепной парой. Даже более того, потому что Гвиневера оказалась поистине поразительной женщиной. Кайнвин была, конечно, красива, но Гвиневера своим присутствием затмевала солнце. Мы, простые солдаты, были обескуражены поспешностью всего свершившегося и тем, что не могли, не имели права остановить это безумие. Наш лорд был человеком действия, и быстрого действия, но скорость принятия такого решения казалась нам почти непристойной. А Леодеган ликовал. Он восторженно втолковывал своей младшей дочери, как здорово улучшатся их семейные дела и как чуть ли не завтра воины Артура выметут ирландского узурпатора Диурнаха из Хенис Вирена. Артур, заслышав эти хвастливые речи, резко обернулся.

— Сомневаюсь, что это возможно, отец, — осторожно заметил он.

— Возможно! Ты все можешь! — вмешалась Гвиневера. — Возвращение королевства моего дорогого родителя будет твоим свадебным подарком.

Агравейн зло плюнул. Гвиневера сделала вид, что ничего не заметила, и пошла вдоль строя стражников, каждого одаряя первоцветом из диадемы, украшавшей ее волосы. А затем, как воры, убегающие с места преступления, мы поспешили на юг из пределов королевства Повис, прежде чем последует возмездие разъяренного Горфиддида.

Судьба, как любил повторять Мерлин, неумолима. Многое изменила эта тайная и краткая церемония, что свершилась на цветущей поляне у ручья. Многое умерло. И было так много крови и слез, что они могли бы наполнить большую реку. Но со временем эта боль смешалась с новой болью, слились потоки слез нынешних и грядущих, люди забыли, с чего все началось. Всходило солнце славы, и набегали тучи черного горя. Но Артур поплатился и пострадал больше всех.

А в тот день он был счастлив. Мы спешили домой.

* * *

Известие о свадьбе прозвенело по всей Британии, как Божье копье, ударившее в щит. Звук этот оглушил всех, и пока притихшие люди пытались понять, что произошло и чем это кончится, прибыло посольство из Повиса. Среди прибывших был и Валерин, вождь, помолвленный с Гвиневерой. Он вызвал Артура на поединок, но тот отказался, а когда раздосадованный Валерин все же выхватил меч, мы, стражники, попросту вышвырнули его из города. Валерин был горячим малым. Высокий, черноволосый, с густой бородой, глубоко посаженными глазами и перебитым носом, он буйствовал, ярился, боль его действительно была ужасна, а неотмщенная обида жгла.

Главой повисского посольства, отправленного к нам Кунегласом, был назначен друид Иорвет. Горфиддид даже слышать не хотел о каких-то переговорах с Артуром. Властитель Повиса был вне себя от ярости и не в себе от беспробудного пьянства. А сын его все же надеялся спасти хрупкий мир. Друид Иорвет производил впечатление мрачного, но разумного человека. Они с Артуром вели долгий и тяжкий разговор. Свадьба, совершенная христианским священником, твердил друид, недействительна, потому что боги Британии отвергают новую религию.

— Возьми Гвиневеру в любовницы, — убеждал Иорвет Артура, — а Кайнвин — в жены.

— Моя жена — Гвиневера! — так громко прокричал Артур, что мы, находившиеся снаружи, вздрогнули.

Епископ Бедвин взял сторону Иорвета, но переломить Артура им не удалось. Даже угроза войны не могла поколебать его. Иорвет пытался сгустить тучи, говоря, что Думнония оскорбила Повис и это оскорбление можно смыть только кровью. Тевдрик Гвентский послал к Артуру епископа Конрада с мольбой ради мира и спокойствия отказаться от Гвиневеры и жениться на Кайнвин. Конрад угрожал, что в противном случае Тевдрик пойдет на сговор с Повисом.

— Мой лорд, конечно, не станет воевать с Думнонией. — Эти слова донеслись до меня, когда посланец Тевдрика толковал с епископом Бедвином, прохаживаясь туда и обратно по террасе перед виллой в Лидинисе. — Но, — добавил Конрад, — он не станет и воевать за эту шлюху из Хенис Вирена.

— Шлюху? — переспросил Бедвин, недовольно поморщившись.

— Ну, может, и нет, — смягчился Конрад. — Но поверь, брат мой, Гвиневеру и кнутом не согнешь.

Бедвин покачал головой. Оба они куда-то удалились, ответа я не слышал. На следующий день и епископ Конрад, и повисское посольство отправились по домам с неутешительными вестями.

Но Артур был убежден, что удача не покинет его. Войны не будет, настаивал он, Горфиддид, потеряв одну руку, не станет рисковать другой. У Кунегласа, рассуждал Артур дальше, хватит ума не нарушать мир. Да, конечно, продолжал он, на некоторое время воцарится недоверие и недовольство, но все это пройдет. Артуру все еще казалось, что свет его счастья прольется на весь мир.

Наняли рабочих, чтобы расширить и отремонтировать виллу в Линдинисе и превратить ее во дворец, достойный принцессы. Артур отправил посланца к Бану в Беноик с просьбой прислать каменщиков и штукатуров, которые знают, как восстанавливать разрушенные римские постройки. Он хотел иметь просторный сад, хотел пруд с рыбами, хотел чаны с подогреваемой водой, он хотел внутренний дворик, где играли бы арфисты. Артур хотел рая на земле для своей молодой жены. Но другие-то жаждали мести! Тевдрик Гвентский, не теряя времени, встретился с Кунегласом и подписал с ним мирный договор, по которому армии Повиса могли свободно продвигаться по римским дорогам, пересекающим Гвент. А дороги эти вели как раз в Думнонию.

Но лето минуло, и все было тихо, ни одной серьезной стычки. Саграмор сдерживал саксов Эллы у бухты, в то время как Артур купался в любви. Я состоял в его страже и не отлучался ни на день. Моей обязанностью было носить за ним меч, щит и копье, а иногда вдобавок и фляги с вином, и большие корзины с едой. Гвиневера обожала устраивать маленькие пирушки на скрытых полянках и у незаметных ручейков, и нас, копьеносцев, заставляли таскать серебряные тарелки, винные роги, пищу и питье. Она собрала вокруг себя тесный кружок дам и сделала их своими придворными. С моей помощью и Линет попала в их компанию. Поначалу Линет недовольно ворчала, что покинула свой чудесный кирпичный дом в Кориниуме, но очень быстро поняла, что при Гвиневере ее ожидает неплохое будущее. Линет все же была красивой женщиной, а Гвиневера заявила, что впредь станет окружать себя только красивыми людьми и вещами. Как бы в подтверждение этого она и ее придворные дамы наряжались в платья из тончайшего льна, украшали себя серебром и золотом, черным янтарем и агатом. Она наняла арфистов, певцов, танцоров, развлекавших всю компанию с утра до вечера. Гвиневера и ее придворные дамы порхали в лесу, играли, веселились, прятались и охотились друг за другом, а если нарушали шуточные правила, придуманные Гвиневерой, то платили нешуточный штраф. Деньги для этих игр, как и плата за ремонт римских вилл, шли через Леодегана, который был назначен казначеем дома Артура. Леодеган клялся, что все расходы восполняются притоком налогов и дани за аренду, чему Артур, может, и верил, но мы-то все видели, как опустошается сокровищница Мордреда, а пустоты заполняются никчемными обещаниями Леодегана. Артур, казалось, ослеп и ничего не замечал. Это лето ему виделось началом прочного мира, пришедшего в Британию, но многие, очень многие понимали, что мы живем как бы в несуществующем раю для дураков.

В Линдинис привезли Амхара и Лохольта, однако мать их Эйллеанн даже не позвали. Близнецов представили Гвиневере, и Артур, я думаю, надеялся, что они будут жить во дворце с колоннами, который вырастал рядом со старой виллой. Гвиневера терпела мальчиков лишь один день, а потом сказала, что их присутствие утомляет ее. Они не забавны, они не красивы, заявила Гвиневера, и уж если ее некрасивая сестра Гвенвивах удалена от двора, то уж тем более не место при ней этим чужим детям. Они из той, прежней жизни Артура, которая закончилась. Гвиневера не просто отвергла близнецов, но сделала это прилюдно, никого не стесняясь. Она погладила Артура по щеке и пропела:

— Если мы хотим детей, мой принц, то сделаем своих собственных.

Гвиневера упорно называла Артура принцем, хотя он поначалу противился. Однако Гвиневера напомнила, что Артур все же сын Утера и потому в нем течет королевская кровь. Вскоре Артур так привык к этому лестному титулу, что и всем остальным было приказано называть его не иначе как принцем. Приказ этот, конечно, исходил от Гвиневеры.

Гвиневера в конце концов настояла и на том, чтобы Амхар и Лохольт были отосланы назад в Кориниум к матери. Будто в наказание за все эти прегрешения урожай в том году оказался скудным. Из-за поздних дождей колосья пожухли, а зерно почернело. До нас доходили слухи, что у саксов урожай был намного лучше, потому что в их землях выпало намного меньше дождей. Артур, намереваясь захватить зерновые амбары саксов, повел на восток за Дурокобривис военный отряд. Мне кажется, сделал он это и потому, что мечтал сбежать от ежедневных празднеств, танцев, песен, устраиваемых Гвиневерой. А мы радовались, что вновь держим в руках копья, а над головой развевается знамя Артура, а не пиршественная скатерть. Набег оказался успешным. Мы наполнили закрома Думнонии захваченным зерном, казну — награбленным золотом и вдобавок пригнали толпу рабов-саксов. Леодегану, который теперь был членом совета Думнонии, была доверена бесплатная раздача зерна самым бедным частям королевства. Но, по слухам, он большую часть этого зерна продал, а полученное золото утекло в его собственный дом, который Леодеган возвел напротив побеленного известкой дворца Гвиневеры.

И все же безумие иногда отпускает страдальца. Так говорят боги. Впрочем, все лето безумной любви счастлив был не только Артур, но и мы, потому что он превратился в особенно внимательного, щедрого и снисходительного лорда по отношению к своим слугам. Но с наступлением осени, метущей землю колючим ветром, побивающей жухлую траву бесконечными ливнями и срывающей с деревьев золотую листву, Артур словно бы пробудился ото сна. Нет, он не перестал любить Гвиневеру, но вдруг увидел развал и разруху, которые обрушились на Британию. Вместо мира было лишь угрюмое зыбкое примирение, и Артур понял, что долго так продолжаться не может.

Мы срубали молодые ясеневые деревца на древки для копий, хижины кузнецов сотрясались от ударов молотов по наковальням. От границы с саксами был отозван Саграмор, который теперь нужен был здесь, в самом сердце королевства. Артур отправил посланца к Горфиддиду с просьбой о прощении за все то горе, которое он причинил королю и его дочери, и мольбой сохранить мир в Британии. Он послал в дар Кайнвин жемчужное ожерелье, но Горфиддид вернул его, обернув вокруг отрубленной головы посланца. Мы слыхали, что Горфиддид перестал пить и снова перенял из рук своего сына Кунегласа бразды правления королевством. Все это убеждало, что мира не будет, пока за оскорбление, нанесенное Кайнвин, не отомстят с помощью длинных копий Повиса.

Путники отовсюду приносили вести о волнениях. Заморские лорды наполняли свои прибрежные королевства ирландскими воинами. На границах Британии скапливались военные отряды франков. Как только урожай Повиса был заложен в склады и амбары, крестьяне сменили серпы на копья. Кунеглас женился на Хелледд Элметской, и люди этой северной страны влились в армию Повиса. Гундлеус, восстановленный на троне Силурии, приказал тайно ковать мечи и копья на укрытых горами равнинах. На востоке все чаще стали появляться лодки саксов.

Артур облачился в свои чешуйчатые доспехи. Это произошло в третий раз с тех пор, как он прибыл в Британию. В сопровождении четырех десятков вооруженных всадников он проехал по всей Думнонии, надеясь, что торговцы, разъезжавшие от границы к границе со своими товарами, разнесут весть о его силе, власти и готовности отразить любое нападение.

Первая беда грянула осенью в Венте, где разразилась чума, косившая людей короля Мелваса, а Кердик, новый предводитель саксов, разбил военный отряд Белги и захватил земли у реки. Король Мелвас молил о подкреплении, но Артура меньше всего беспокоил Кердик. Военные барабаны саксов Уже гремели по всем управляемым ими землям, во всех северных королевствах бриттов, и ни одного копья в помощь Мелвасу Артур выделить не мог. Кроме того, Кердик был по уши занят обустройством на вновь захваченных землях и больше не угрожал Думнонии. Артур решил до поры до времени не тревожить саксов.

— Мы еще сможем удержать мир, — сказал Артур на Совете.

Но мира уже не было.

Поздней осенью, когда воины обычно заняты смазкой оружия и убирают его на зимние месяцы, армия Повиса выступила в поход.

Британия окунулась в войну.

Часть третья

Возвращение Мерлина

Глава 8

Игрейна говорит со мной о любви. Здесь, в Динневраке, весна, и солнце заливает монастырь золотистым светом, ласкает своим еще слабым теплом. На южных склонах беспечно пасутся ягнята, хотя еще вчера волк загрыз троих и оставил на траве длинный кровавый след. У ворот в ожидании подачки собираются попрошайки, и, когда Игрейна идет ко мне в гости, они тянут к ней покрытые язвами руки. Один из нищих украл у налетевших на падаль воронов остатки кишащего червями скелета ягненка и с жадностью обгладывал обрывки шкуры, не обращая внимания на проходившую мимо Игрейну.

Была ли Гвиневера по-настоящему красивой, спрашивает она меня. Нет, говорю я, но многие женщины променяли бы свою красоту на один пламенный взгляд Гвиневеры. Игрейна, конечно, тут же пожелала знать, красива ли она сама, и я горячо уверил ее в этом, но она посетовала, что зеркала у них дома старые, потертые и как следует разглядеть себя в них трудно.

— Как было бы чудесно видеть себя такой, какая ты есть на самом деле, — сказала она.

— Бог видит нас такими, — ответил я, — и только Он. Она, наморщив лоб, внимательно посмотрела на меня.

— Ненавижу, когда ты говоришь со мной таким проповедническим тоном, Дерфель. Тебе это не подходит. Но если Гвиневера не была красавицей, почему же Артур так в нее влюбился?

— Любят не только красивых, — наставительно произнес я.

— Разве я это говорила? — раздраженно перебила Игрейна. — Но ты сказал, что Гвиневера околдовала Артура в первое же мгновение, и если не красотой, то чем же?

— Всем своим существом, — туманно ответил я. — Его кровь вскипела и задымилась.

Игрейне это понравилось. Она улыбнулась.

— Значит, она все же была красивой?

— Гвиневера бросила ему вызов, — объяснил я, — и он решил, что не будет мужчиной, если не сумеет пленить ее. А может, боги просто морочили нас? — Я пожал плечами, не в состоянии найти причину. — Но дело не в красоте, — добавил я, — Гвиневера была больше чем просто красавица. Женщин, подобных ей, я никогда не видел.

— Включая и меня? — ревниво воскликнула моя королева.

— Увы, — тихо сказал я, — мои глаза с годами стали плохо видеть.

Она засмеялась моей ловкой увертке.

— А Гвиневера любила Артура? — допытывалась Игрейна.

— Она любила его устремленность, — сказал я. — Она любила его власть над Думнонией. Но она любила его и таким, каким он впервые явился перед ней. Он был в своих сверкающих доспехах, великий Артур, блестящий, неподражаемый военачальник, пред кем трепетали и меча которого боялись во всей Британии и Арморике.

Королева играла кистями пояса своего белого платья. Некоторое время она молчала.

— Как ты думаешь, я превратила кровь Брохваэля в дым? — вдруг спросила она.

— Превращаешь еженощно, — сказал я.

— О Дерфель, — вздохнула она, соскользнула с подоконника и подошла к двери, откуда можно было обозреть весь наш короткий коридор. — А ты когда-нибудь любил так? — неожиданно спросила она.

— Да, — признался я.

— Кто она? — мгновенно обернулась Игрейна.

— Не важно, — уклончиво ответил я.

— Нет, важно! Я требую! Это была Нимуэ?

— Нет, это не была Нимуэ, — твердо сказал я. — С Нимуэ было по-другому. Я любил ее, но не сходил с ума от желания. Я просто считал ее... — Я умолк, подыскивая подходящее слово. — Восхитительной, — смущенно проговорил я, пряча глаза, чтобы Игрейна не увидела моих слез.

Она немного подождала.

— И кого же ты любил? Линет?

— Нет! Нет!

— Тогда кого? — упорствовала она.

— Со временем появится и эта история, — сказал я. — Если доживу.

— Конечно доживешь! Мы пришлем тебе хорошей еды из Кара.

— Еды, которую мой лорд Сэнсам отберет. — Я не желал, чтобы ее добрые усилия пропадали даром. — Отберет как пищу, не подобающую простому брату.

— Тогда поехали жить в Кар! — пылко воскликнула она. — Пожалуйста!

Я улыбнулся.

— С радостью бы, леди, но, увы, я поклялся остаться тут.

— Бедный Дерфель.

Она вернулась к окну и принялась наблюдать, как копает в саду брат Маэльгвин. Вместе с ним был оставшийся в живых послушник, брат Тудвал. Второй послушник умер от лихорадки в конце зимы. Тудвал пока еще здравствовал и делил келью со святым. Святой хотел, чтобы мальчик научил его буквам, желая, вероятно, выяснить, на самом ли деле я перевожу Евангелие на язык саксов. Но парнишка, по-моему, был не очень смышлен и годился скорее для копания земли, чем для чтения. Пришло, кажется, время заиметь в Динневраке несколько настоящих ученых. Эта хилая весна снова оживила наши обычные споры о дне Пасхи, и мира у нас не будет, пока эти споры не разрешатся.

— Сэнсам на самом деле поженил Артура и Гвиневеру? — перебила мои мрачные мысли Игрейна.

— Да, — сказал я.

— И произошло это не в настоящей большой церкви, с песнопениями, трубными звуками и дождем золотых украшений?

— Это случилось на поляне у ручья, — сказал я, — при лягушачьем кваканье и под сыплющимися за бобровой плотиной золотыми ивовыми сережками.

— А нас поженили в пиршественном зале, — усмехнулась Игрейна, — и дым до слез разъедал мне глаза. — Она пожала плечами. — И какую же историю ты придумал в оправдание?

Я покачал головой.

— Никакой.

— А на провозглашении Мордреда королем, — она пристально посмотрела на меня, — меч не воткнули, а всего лишь положили на камень? Ты уверен?

— Он просто лежал на нем. Клянусь, — я перекрестился, — клянусь кровью Христа, моя леди.

Она пожала плечами.

— Дафидд ап Груффуд переведет твою историю так, как я пожелаю, а мне хочется, чтобы меч был воткнут в камень. Мне нравится, что ты по-доброму описываешь Кунегласа.

— Он и вправду был хорошим человеком, — сказал я, помня, что Кунеглас — дед мужа Игрейны.

— А Кайнвин и на самом деле была красивой? — продолжала выспрашивать Игрейна.

Я кивнул.

— На самом деле. У нее были голубые глаза.

— Голубые глаза! — Игрейна поморщилась. Она наверняка подумала о том, что голубоглазыми чаще всего бывают саксы. — А что сталось с брошью, которую она дала тебе?

— Не помню, — соврал я.

Брошь преспокойно лежала в моей келье, надежно спрятанная от соглядатаев Сэнсама. Святой, кого Господь безусловно превознес над всеми людьми, живущими и умершими, не позволяет нам владеть даже малыми сокровищами. Все наши вещи должны быть сданы ему на хранение. Это правило незыблемо, и я сдал Сэнсаму все, включая и Хьюэлбейн. Но, да простит меня Бог, брошь Кайнвин я оставил у себя. С годами золото стерлось до гладкости, и все же, когда я по ночам вытаскиваю брошь из тайника и разглядываю ее при лунном свете, в еле заметных линиях узора мне видится лицо Кайнвин. Иногда я дерзаю дотронуться до нее губами. Каким же стал я глупым стариком! Возможно, я позже отдам брошь Игрейне, потому что, знаю, она это оценит, но пока эта капля золота для меня как царапинка солнечного света в холодном сером сумраке. Конечно, когда Игрейна прочтет эти мои слова, она узнает, что брошь не пропала, но, коли моя королева так же добра, как я думаю о ней, она позволит мне сохранить это невинное напоминание о давней греховной жизни.

— Мне не нравится Гвиневера, — сказала Игрейна.

— Значит, мне не удалось убедить тебя, — вздохнул я.

— По твоим словам, она рисуется жесткой и злобной женщиной, — сказала Игрейна.

Некоторое время я молчал, прислушиваясь к блеянию овец за окном.

— Она могла быть по-настоящему доброй, — медленно проговорил я. — Умела печального развеселить, несчастного сделать счастливым. Но у нее было отвращение ко всему привычному, обычному. В ее мире как бы не существовало калек, некрасивых или скучных вещей. Она страстно желала исключить из своей жизни все, что причиняло ей неудобства. В мире Артура, наоборот, находилось место и для уродливых, и для бедных. Он всем хотел помочь.

— И мечтал весь мир превратить в Камелот, — мягко улыбнулась Игрейна.

— Мы называли этот мир просто Думнонией, — жестко произнес я.

— Ты пытаешься все лишить красок, принизить, Дерфель! — резко сказала Игрейна, хотя по-настоящему она никогда на меня не сердилась. — Я представляю Камелот сказочной страной, воспетой поэтами: изумрудная трава, высокие башни, нарядные дамы и благородные воины, усыпающие их следы цветами. Я хочу менестрелей и смеха! Разве не могло быть такого?

— Что-то я не припомню усыпанных цветами тропинок, — усмехнулся я. — Твердо помню окровавленных воинов, выживших в смертельных схватках. Одни хромали, другие ползли, вопя от боли, третьи валялись в пыли с распоротыми животами.

— Прекрати! — вскричала Игрейна. — Почему же тогда барды называют это место легендарным Камелотом?

— Потому что поэты всегда были глупцами, — сказал я, — иначе разве стали бы они поэтами?

— Нет, Дерфель! Все же было в Камелоте что-то необычное. Расскажи мне об этом, — потребовала Игрейна.

— Необычным это место было потому, — ответил я, — что Артур дал той земле справедливость.

Игрейна нахмурилась.

— И это все?

— Это, дитя мое, — сказал я, — намного больше того, о чем мечтали многие правители, не говоря уж о том, что они сумели сделать.

Она передернула плечами, отбрасывая эту неприятную ей тему, словно плащ.

— А Гвиневера была умной? — спросила она.

— Очень, — сказал я.

Она поигрывала крестом, который носила на шее.

— Расскажи мне о Ланселоте.

— Погоди.

— Когда прибыл Мерлин? — забрасывала меня вопросами Игрейна.

— Вскоре.

— Ты боишься святого Сэнсама?

— На попечении святого наши бессмертные души. Он делает то, что должен делать.

— Но он и вправду упал на колени и молил о мученической смерти, перед тем как согласился обвенчать Артура с Гвиневерой?

— Да.

Я не смог сдержать улыбки при этом воспоминании. Игрейна засмеялась.

— Я попрошу Брохваэля сделать Мышиного Короля настоящим мучеником, — вдруг сказала она. — Тогда ты, Дерфель, станешь настоятелем Динневрака. Тебе хочется этого, брат Дерфель?

— Я бы не хотел, чтобы мое повествование привело к раздорам. Мир и понимание, вот к чему я стремлюсь, — насупился я.

— А дальше, что же было дальше? — теребила меня Игрейна.

Потом была Арморика. Заморская страна. Красивый Инис Требс, король Бан, Ланселот, Галахад и Мерлин. Бог мой, что это были за люди, какие времена, какие битвы и какое разочарование! И все это случилось в Арморике.

* * *

Позже, гораздо позже, оглядываясь назад, мы называли те времена дурными, но редко возвращались в разговорах к тем давним дням. Артур терпеть не мог, чтобы ему напоминал и о том отрезке его жизни, когда бешеная страсть к Гвиневере повергла Думнонию в хаос. Его помолвка с Кайнвин была похожа на брошь, скрепляющую сплетенное из паутины платье. Стоило убрать брошь, как все это хрупкое одеяние расползалось. Артур обвинял во всем себя и не любил говорить о тех ужасных годах.

Тевдрик поначалу отказывался воевать на той или другой стороне. Он обвинял Артура в нарушении мира и потому позволил Горфиддиду и Гундлеусу провести свои военные отряды в Думнонию через Гвент. Саксы напирали с востока, ирландцы совершали набеги от берегов Западного моря, и, будто мало нам было этих врагов, восстал принц Кадви из Иски. Тевдрик пытался не вмешиваться, но, когда саксы Эллы подступили к его границам, думнонийцы оказались единственными друзьями, которых он мог призвать на помощь. И в конце концов он тоже был втянут в войну на стороне Артура, но к тому времени копьеносцы Повиса и Силурии уже успели воспользоваться дорогами его страны и заняли высокие холмы к северу от Инис Видрина, а когда Тевдрик стал союзником Думнонии, они захватили и Глевум.

За эти годы я возмужал и уже потерял счет убитым мною и воинским кольцам, которые я выковал из их мечей. Я получил прозвище Кадарн, что означает «крепкий». Дерфель Кадарн, неудержимый в битве с разящим, как молния, мечом. Артур предлагал мне даже стать одним из его всадников, но я предпочитал твердо стоять на земле и оставался копьеносцем. Я внимательно наблюдал за Артуром и начал понимать, почему он слыл таким великим воином. Главным в нем была вовсе не храбрость, хотя в смелости ему не откажешь, но непревзойденное умение перехитрить врага. Наши армии были ужасно неуклюжими, медленными на марше и неповоротливыми при всяком изменении маршрута. Но Артур сбил небольшой отряд настоящих мужчин, которые научились быстро двигаться и легко перестраиваться. Эти воины, одни пешие, другие конные, вдруг возникали в тылу вражеских армий и нападали, когда их ждали меньше всего. Мы любили атаковать на рассвете, когда противник еще не успевал опомниться после сна или ночной попойки. Особенно нам нравилось одурачивать врага, делая вид, что отступаем, а потом ударить по незащищенному флангу. Спустя год, когда нам удалось в конце концов вытеснить армии Горфиддида и Гундлеуса из Глевума и северной части Думнонии, Артур сделал меня капитаном, и теперь уже я сам раздавал захваченное золото своим сподвижникам. А через два года мне предложили совершить обряд посвящения в воинское братство. Но пришло это предложение от Лигессака, командира охраны Норвенны, того самого предателя. Он заговорил со мной о братстве в храме Митры, где жизнь его была под защитой алтаря, и посулил мне богатство, если я, как и он, стану служить Гундлеусу. Я отказался. Благодарение Господу, я всегда оставался верен Артуру.

Верным был и Саграмор. И его предложение начать служение Митре я принял. Митра — бог, которого римляне принесли на своих знаменах в Британию, и он прижился в наших краях. Митра был богом-покровителем воинов и потому на мистерии, празднества в его честь, женщин не пускали. Мое посвящение происходило поздней зимой, когда у солдат наступает свободная пора. Все должно было свершиться среди холмов. А до этого Саграмор повел меня в ущелье, такое глубокое, что даже в разгар дня лучи солнца сюда не проникали, а под ногами хрустела схваченная утренним инеем трава. Мы остановились у входа в пещеру, где Саграмор велел мне оставить оружие и раздеться донага. Я стоял, дрожа, пока нумидиец завязывал мне глаза плотным лоскутом и наставлял беспрекословно подчиняться каждому приказу, ибо, стоит хоть раз ослушаться или заговорить, меня тут же отправят назад, к выходу из пещеры, и отошлют отсюда.

Посвящение — это испытание выдержки. Чтобы выжить в любой переделке, воин должен помнить только одно: подчинение приказу. Сражение — это тоже испытание выдержки. Страх, словно туман, застит твой разум, но выдержка, как прочная нить, выводит из этого хаоса смерти. Впоследствии я и сам посвящал многих мужчин служению Митре и хорошо узнал и усвоил все тонкости, но тогда, столкнувшись с этим впервые, понятия не имел, что меня ожидает. Как только я вошел в пещеру, Саграмор, а может, и кто-то другой принялся вертеть меня на месте, да с такой силой и так быстро, что голова у меня пошла кругом. Не дав опомниться, мне приказали идти вперед. Я задыхался от дыма, но продолжал вслепую спускаться по наклонному каменному полу пещеры. Чей-то голос приказал мне остановиться, и тут же другой рявкнул в ухо, велев повернуться, третий потребовал опуститься на колени. Мне сунули в рот что-то отвратительное, в нос ударил гадкий гнилостный запах, вызвавший позыв тошноты. «Ешь!» — резко произнес первый голос. Я готов был уже выплюнуть отвратную жвачку, когда понял, что это сушеная рыба. Мне дали выпить какую-то вонючую жидкость, от которой голова вдруг стала легкой, будто опустела. Вероятно, это был сок дурмана, смешанный с мандрагорой или порошком мухомора, потому что, хоть глаза мои и были завязаны, перед взором поплыли яркие видения чудовищ с узкими крыльями, терзавших мое тело острыми клювами. Языки пламени лизали мою воспаленную кожу, сжигая волосы на ногах и груди. Мне снова было приказано двигаться вперед, потом остановиться, я услышал, как швыряют в костер поленья, и почувствовал хлынувшую в лицо волну невыносимого жара. Огонь ревел, языки пламени, казалось, обдирали пузырящуюся кожу, а голос приказывал идти вперед, в огонь, и я подчинился. Мои ноги погрузились в ледяную воду, а мне почудилось, что я окунулся в чан с расплавленным металлом. Я вскрикнул.

Острие меча коснулось моей мужской плоти, а мне было вновь приказано двигаться вперед. Только я сделал первый шаг, как холодящий душу клинок пропал. Все это, конечно, было бы не так страшно, если бы не питье из одурманивающих трав и грибов, отравившее разум. Продолжая идти по невидимому мною извилистому и чреватому неожиданными опасностями пути, я попал в наполненную дымом и гулким эхом комнату. Меня подвели к камню высотой со стол и вложили в правую руку нож, а левую прижали к чьему-то обнаженному животу.

— Под рукой у тебя ребенок, жалкая жаба, — зловеще произнес голос, а чужая рука двигала мою с зажатым в ней ножом выше и выше, пока лезвие не уткнулось в нежное, пульсирующее горло. — Невинный ребенок, который никому не причинил вреда, — продолжал голос, — ребенок, не имеющий ничего, кроме жизни. И ты убьешь его! Бей!

Ребенок громко закричал, когда я погрузил в его тельце нож. Теплая кровь густой струей полилась по моему запястью. Живот под моей левой рукой сжался в беззвучном спазме и опал. Огонь ревел в моих ушах, дым забивал ноздри.

Меня заставили встать на колени и выпить теплую тошнотворную жидкость, которая била струей в горло, горячей болью наполняла желудок. Только после того, как был опустошен рог со свежей кровью, сняли с моих глаз повязку, и я увидел, что убил новорожденного ягненка с гладко выбритым брюхом. Меня окружали и друзья и враги, отовсюду сыпались поздравления с тем, что я вступил во служение воинскому богу, стал членом тайного общества, распространившегося не только по римскому миру, но и за его пределами, общества мужчин, которые в сражениях выказали себя не просто солдатами, но настоящими воинами. Принять посвящение богу Митре считалось великой честью. Теперь я, как и любой служитель тайного культа, мог воспрепятствовать своим словом принятию в общество нового человека. Некоторые высокие военачальники, командовавшие армиями, так никогда и не были избраны, а другие никогда не поднимались выше простой солдатской шеренги, но были почитаемыми членами общества.

Теперь, когда испытание закончилось и я стал одним из избранных, мне принесли мою одежду и оружие и поведали тайный пароль, по которому можно было узнать своих сотоварищей даже в суматохе битвы. Если я обнаруживал, что столкнулся в бою с таким же посвященным богу Митре, то должен был убить его быстро, не причиняя долгих страданий, а если такой человек становился моим пленником, я обязан был относиться к нему с должным почтением. Наконец ритуал был окончен, и мы перешли во вторую пещеру, освещенную дымными факелами и пламенем большого костра, на котором жарилась туша быка. Встретила меня шеренга воинов, воздавших высокие почести вновь принятому брату. Ради Дерфеля Кадарна в эту остуженную зимним холодом пещеру явились самые могущественные особы. Рядом стояли Агрикола Гвентский и оба его врага из Силурии — Лигессак и копьеносец по имени Насиенс, бывший в то время высоким защитником Гундлеуса. Здесь присутствовали дюжина воинов Артура, несколько моих людей и даже епископ Бедвин, советник Артура, странно выглядевший в покрытых ржавыми пятнами нагрудных латах, опоясанный мечом и в воинском плаще.

— Когда-то и я был воином, — объяснил он, — и тоже посвящен, но когда? О, лет тридцать назад! Конечно, задолго до того, как я стал христианином.

— А это, — я кивнул в ту сторону пещеры, где уже была поднята на трех копьях отрубленная бычья голова, с которой капала на пол кровь, — это не запрещено твоей религией?

Бед вин пожал плечами.

— Конечно запрещено, — спокойно сказал он, — но иначе я лишусь многих друзей. — Он склонился ко мне и понизил голос до шепота. — Я верю, что ты не расскажешь епископу Сэнсаму, что видел меня здесь.

Меня рассмешила сама мысль о том, что я когда-нибудь стану поверять секреты несносному Сэнсаму, который, словно голодная пчела, только и зудел о гибнущей, разоренной войной Думнонии. Он презирал врагов и отталкивал от себя друзей.

— Молодой господин Сэнсам, — невнятно бубнил Бед вин, у которого рот был набит говядиной, а с бороды капал густой жир, — хочет занять мое место, и, думаю, ему это удастся.

— Удастся? — ужаснулся я.

— Да. Потому что он страстно желает этого, — сказал Бедвин. — И усиленно добивается своей цели. Бог мой, чего только не делает этот человек! Ты знаешь, что я позавчера обнаружил? Он не умеет читать! Ни словечка! А сейчас, чтобы стать высшим сановником церкви, надо это уметь. И что же делает Сэнсам? У него есть раб, который читает ему вслух, чтобы хозяин выучил все наизусть. — Бедвин слегка толкнул меня локтем, чтобы удостовериться, что я внял его словам. — Какая невероятная память! Наизусть! Псалмы, молитвы, литургии, писания отцов церкви — все наизусть! Бог мой, — он покачал головой. — Ты ведь не христианин, парень?

— Нет.

— Поразмысли и приходи к нашей вере. Мы, может, не обещаем много земных радостей, но своей жизнью заслуживаем радость и покой после смерти. Я никогда не мог убедить Утера в этом, но Артур, надеюсь, поймет в конце концов.

Я медленно оглядел пирующих.

— Артура нет, — разочарованно произнес я, печалясь, что мой лорд не посвящен в общество.

— Он был посвящен, — словно угадал мою мысль Бедвин.

— Но Артур не верит в богов, — сказал я, припомнив слова Овейна.

Бедвин покачал головой.

— Артур верит. Как же человек может не верить в Бога или на худой конец в богов? Ты полагаешь, что Артур думает, будто люди сами себя создали? Или считает, что мир появился случайно? Артур не так глуп, Дерфель Кадарн. Артур верит, но молчит о своей вере. Поэтому христиане держат его за своего, а язычники не сомневаются, что он их веры, а в результате и те и другие беззаветно служат ему. И запомни, Дерфель, Артур любим Мерлином, а Мерлин, поверь мне, не любит неверующих.

— Мне не хватает Мерлина.

— Нам всем не хватает Мерлина, — сказал Бедвин. — Но его отсутствие прибавляет всем нам спокойствия. Если бы Думнонии угрожала гибель, Мерлин уже был бы здесь. Он явится тогда, когда будет необходим.

— Ты думаешь, пока он не нужен? — кисло пробормотал я. Бедвин вытер бороду рукавом куртки, отпил вина.

— Кое-кто толкует, — снова понизил он голос, — что нам лучше было бы и без Артура. Что без него здесь был бы мир, но, если не будет Артура, кто станет защищать Мордреда? Я? — Ему самому эта мысль показалась смешной, и он улыбнулся. — Герайнт? Он хороший человек, но не умен и нерешителен, к тому же вовсе не стремится править Думнонией. Нет, Дерфель, или Артур, или никто. А вернее, либо Артур, либо Горфиддид. Но война еще не проиграна. Наши враги боятся Артура, и до тех пор, пока он жив, Думнония в безопасности. А потому я думаю, что Мерлин сейчас здесь не нужен.

Предатель Лигессак, еще один христианин, который не постеснялся соединить свою веру с тайными ритуалами Митры, взял меня за локоть и отозвал в темный угол пещеры.

— Артур проиграет. И ты это знаешь тоже, — сказал он.

— Нет. — Я глядел на него исподлобья, враждебно. Лигессак поковырялся в своих редких зубах.

— В войну вступят и люди из Элмета, — проговорил он. — Повис, Элмет и Силурия, — он старательно загибал пальцы, — объединятся против Гвента и Думнонии. И Горфиддид станет новым пендрагоном. Сначала мы потесним саксов к востоку от Ратэ, потом двинемся на юг и покончим с Думнонией. Два года — и конец!

— Хмель ударил тебе в голову, Лигессак, — усмехнулся я.

— А мой лорд хорошо заплатит за службу такому человеку, как ты. — Лигессак наверняка выполнял поручение своего хозяина. — Мой лорд король Гундлеус щедр, Дерфель, очень щедр.

— Передай своему лорду королю, — сказал я, — что Нимуэ из Инис Видрина сделает из его черепа чашу для питья, а я постараюсь добыть для нее голову Гундлеуса.

Я решительно повернулся и ушел.

Этой весной война вспыхнула снова. Но Артур хорошо заплатил Энгусу Макайрему, ирландскому королю из Деметии, чтобы тот напал на Повис и Силурию с запада. Этим он отвлек врагов от наших северных границ. Артур во главе военного отряда двинулся на запад Думнонии усмирять Кадви, который провозгласил свои племенные земли независимым государством. Но пока он был там, саксы Эллы атаковали владения Герайнта. Горфиддид, как мы позже узнали, заплатил им, но, наверное, побольше, чем мы ирландцам, потому что саксы ринулись нескончаемым потоком. Такой поворот событий заставил Артура поспешить назад, оставив вместо себя Кая, друга детства, который должен был сдерживать татуированных соплеменников Кадви.

Теперь саксы Эллы угрожали Дурокобривису, силы Гвента были втянуты в войну против Повиса, поддерживаемого северными саксами, а неподавленное восстание Кадви подкрепило выступление короля Марка из Кернова. И вот в этот трудный момент пришло известие от Бана из Беноика.

Все мы знали, что король Бан позволил Артуру отбыть в Думнонию на том условии, что при первой же опасности, грозящей Беноику, он тотчас вернется в Арморику. Ныне, утверждал посланец Бана, тот час наступил, и король Бан требует, чтобы Артур выполнил клятву и немедленно возвратился.

Мы в то время находились в Дурокобривисе. Город этот когда-то был процветающим римским поселением с множеством бань, мраморным зданием суда и просторной рыночной площадью, но теперь превратился в обедневший приграничный форт. По ту сторону от земляной городской стены все дома были сожжены во время набегов саксов Эллы, а внутри лежали в руинах огромные римские здания. Посланца Бана приняли в развалинах бывшей римской бани, полуразрушенном арочном зале. Была ночь, и в яме, оставшейся от старого, утопленного в землю чана, горел огонь, дым взвихривался к высокому потолку и медленно улетал через крохотное окошко. Мы сидели кружком на холодном полу за вечерней трапезой. Артур ввел гонца Бана в наш круг и по тонкому слою грязи стал наспех чертить карту Думнонии, а потом раскидал тут и там осколки красной и белой мозаики, отмечая расположение наших и вражеских армий. И везде красный цвет Думнонии оказывался теснимым белым цветом противника. В тот день мы уже побывали в кровавой драке. Правая щека Артура была распорота копьем сакса. Рана не опасная, но глубокая, из нее сочилась кровь. Артур бился без шлема, утверждая, что лучше видит, когда голова не закована в железо. Но попади сакс на какой-то дюйм выше, и лезвие копья прошло бы прямо в мозг. Как обычно, Артур дрался пешим, сохраняя своих огромных, тяжелых коней для самой главной битвы. В его отряде было полдюжины всадников, но большая часть редких, дорогих военных лошадей содержалась в глубоком тылу Думнонии, куда не могли проникнуть вражеские отряды. Мы разметали шеренгу саксов, убили их вождя и остатки разбитого отряда отогнали назад, на восток, но то, что Артур едва не погиб, здорово подпортило нам настроение. А посланец короля Бана, вождь по имени Блайддиг, окончательно расстроил нас.

— Теперь видишь, — сказал Артур Блайддигу, — почему я не могу уехать отсюда?

И он обвел рукой красно-белую мозаику осколков.

— Клятва есть клятва, — упрямо настаивал Блайддиг.

— Если Артур покинет Думнонию, — вмешался принц Герайнт, — она падет.

Герайнт был тугодумом, но прямым и честным человеком. Как племянник Утера, он мог претендовать на трон Думнонии, но никогда к этому не стремился и оставался верен Артуру, своему незаконнорожденному брату.

— Пусть лучше падет Думнония, чем Беноик, — проговорил Блайддиг, не обращая внимания на гневный ропот, который был ответом на его слова.

— Я дал клятву защищать Мордреда, — сказал Артур.

— Но прежде ты дал клятву защищать Беноик, — упорствовал Блайддиг. — Возьми ребенка с собой.

— Я должен сохранить Мордреду его королевство, — не сдавался Артур. — Если он уедет, королевство потеряет своего короля, лишится сердца, дающего жизнь. Мордред останется тут.

— А кто стремится отнять у него королевство? — сердито спросил Блайддиг. Этот вождь был крупным мужчиной, конечно, не таким, как Овейн, но с той же грубой, напористой силой. — Ты! — Он презрительно указал на Артура. — Если бы ты женился на Кайнвин, не было бы и войны. Если бы ты женился на Кайнвин, тогда не только Думнония, но Гвент и Повис могли бы послать армии на помощь моему королю!

Вокруг раздались негодующие крики, люди повскакивали, вытаскивая мечи, но Артур гаркнул, и наступила тишина. Из едва затянувшейся раны по щеке Артура потекла струйка густой крови.

— Сколько времени сможет продержаться Беноик? — спросил он Блайддига.

Вождь нахмурился. Ясно было, что точного ответа у него нет.

— Месяцев шесть, — предположил он, — а может, и год. Франки, — продолжал Блайддиг, — напирают с востока, и у короля Бана нет сил отбиваться сразу от всех.

Его собственная армия под предводительством королевского военачальника Борса удерживала северную границу, а люди Артура, оставленные им перед отъездом, под предводительством Кулуха обороняли страну с юга.

Артур разглядывал свою карту с вкраплением красных и белых осколков.

— Три месяца, — произнес он, — три месяца, и я приеду. Если смогу. А пока, Блайддиг, я отправлю к вам отряд опытных, хороших воинов.

Блайддиг принялся было спорить, напирая на то, что клятва Артура означает его личное присутствие в Арморике, но Артур был тверд. Три месяца, сказал он, или вообще никогда. И Блайддигу пришлось согласиться.

Артур жестом приказал мне следовать за ним в прилегавший к залу крытый колоннадный дворик. Там стояли громадные чаны, вонявшие, как отхожее место, но Артур, казалось, не замечал этого зловония.

— Бог знает, Дерфель, — сказал он и осекся, заметив на моем лице изумление. Из того, что Артур по ошибке произнес имя христианского Бога, я понял, как он напряжен. — Боги знают, — тут же поправился Артур, — как я не хочу расставаться с тобой. Но я должен послать того, кто сумеет сломать стену щитов. Я вынужден выбрать тебя.

— Лорд принц... — начал я.

— Не называй меня принцем, — сердито перебил он. — Я не принц. И не спорь со мной. Все нынче спорят со мной. Все, кроме меня, знают, как выиграть войну. Мелвас крикливо просит людей, Тевдрик тянет меня на север, Кай твердит, что ему нужна еще сотня копий, а теперь и Бан требует меня к себе! Если бы он тратил больше денег на свою армию и поменьше на поэтов, то не оказался бы сейчас в беде!

— Поэты?

— Инис Требс — рай для поэтов. — Он произнес название островной столицы Бана так, будто говорил о какой-то клоаке. — Поэты! Нам нужны копьеносцы, а не поэты! — Он умолк и прислонился к колонне. Вид у него был очень усталый. — Я ничего не могу сделать, пока мы разделены войной. Если бы мне удалось поговорить с Кунегласом с глазу на глаз, все могло бы устроиться.

— Но Горфиддид... — робко заметил я.

— Да, пока жив Горфиддид, ничего не получится, — задумчиво произнес Артур и умолк.

Я знал, что он сейчас думает о Кайнвин и Гвиневере. Лунный луч скользнул сквозь прореху в крыше колоннады и посеребрил его жесткое костистое лицо. Артур закрыл глаза. Сейчас он наверняка корил себя за все, что сделано и чего переделать уже невозможно, за опрометчивый поступок, приведший к войне. Надо было заново строить разрушенный мир, и существовал только один человек, способный привести Британию к миру. Этим человеком был Артур. Он открыл глаза и поморщился.

— Что за странный запах? — наконец-то почувствовал он.

— Здесь отбеливают одежду, лорд, — объяснил я и показал на деревянные кадки, наполненные мочой и цыплячьим пометом: в этой жиже вымачивали полотно, чтобы получить тот белоснежный материал для плащей, которые так любил носить Артур.

В другое время Артур обрадовался бы тому, что в этом разрушенном Дурокобривисе идет живая работа, но сейчас он лишь пожал плечами и потрогал сочащуюся из раны на щеке тонкую струйку крови.

— Еще один шрам, — мрачно произнес он. — У меня их скоро будет столько же, сколько у тебя, Дерфель.

— Ты должен носить шлем, лорд, — заботливо сказал я.

— В шлеме головы не повернешь, — небрежно возразил он, потом оттолкнулся от колонны и привычным жестом велел мне следовать за ним. Мы двинулись вдоль колоннады. — Теперь слушай внимательно, Дерфель. Биться с франками то же, что драться с саксами. И те и другие — германцы, разве что франки обожают метать дротики. Поэтому, как только они начнут атаковать, пригибай голову. А все остальное как обычно — стена щитов против стены щитов. Они сильные бойцы, но слишком много пьют, и оттого их нетрудно перехитрить. Вот почему я посылаю тебя. Ты молод, но уже умеешь думать, а это редкость среди наших вояк. У них все просто: пей побольше и руби покрепче. Но так никто войн не выигрывает. — Он утомленно потряс головой и постарался скрыть зевок. — Прости меня, Дерфель, устал. Я знаю, что на самом деле Бану никакая опасность не грозит. Бан слишком легко впадает в панику, — Артур кисло улыбнулся, — но потеря Инис Требса будет для него действительно страшным ударом. Это разобьет его сердце, и я вечно буду жить с этой виной, лежащей на мне. Ты можешь смело доверять Кулуху, он хороший парень. И Борс способный.

— Но вероломный, — раздался из полутьмы голос Саграмора, который не отлучался от Артура, охраняя его.

— Ты несправедлив, — сказал Артур.

— Вероломный, — настаивал Саграмор, — потому что он человек Ланселота.

Артур пожал плечами.

— Ланселот и вправду человек не легкий, — признал он. — Будучи наследником Бана, он норовит все сделать так, как ему нравится. Но ведь и я тоже это люблю. — Он улыбнулся и глянул на меня. — Ты, кажется, умеешь писать, Дерфель?

— Да, лорд, — сказал я.

Мы прошли мимо Саграмора, который стоял в тени, не шелохнувшись и не сводя глаз с Артура. Из-под ног нырнула кошка, летучие мыши кружили над задымленным фронтоном большого дома. Я попытался представить это зловонное, грязное место наполненным чванными римлянами и освещенным масляными лампами, но не смог.

— Ты должен будешь подробно писать мне обо всем, что происходит, — приказал Артур, — иначе мне придется полагаться на слишком живое воображение Бана. А как твоя женщина?

— Моя женщина? — Я опешил. В первый момент мне показалось, что он спрашивает о Канне, сакской рабыне, которая жила у меня и чей говор чуть отличался от языка саксов, родной речи моей матери, но тут же сообразил, что Артур имеет в виду Линет. — Я не слыхал о ней, лорд.

— И даже не желаешь ничего узнать?

Он метнул в мою сторону мимолетную насмешливую улыбку, а потом вздохнул. Линет была при Гвиневере, которая отправилась в далекую Дурноварию, чтобы поселиться в старом зимнем замке Утера. Гвиневере вовсе не хотелось покидать уютный новый дворец рядом с Кар Кадарном, но Артур настоял, желая укрыть ее подальше от частых и опасных набегов вражеских отрядов.

— Сэнсам говорил мне, что Гвиневера и ее дамы поклоняются Исиде, — как бы между прочим заметил Артур.

— Кому? — переспросил я.

— Справедливый вопрос, — улыбнулся Артур. — Исида — чужеземная богиня, Дерфель, требующая своих обрядов и мистерий. Мне кажется, что это имеет какую-то связь с луной. По крайней мере, так утверждает Сэнсам. Я не думаю, что он знает это наверняка, но без конца твердит, что я обязан запретить этот культ, покончить с ним. Он считает, что таинства Исиды вредны, но, когда я спросил, в чем состоит этот вред, он так и не смог объяснить. Или не захотел. Ты ничего не слыхал?

— Ничего, лорд.

— Конечно, если Гвиневера находит утешение в Исиде, — задумчиво произнес Артур, — то, уверен, в этом культе нет ничего плохого. Но не Исида волнует меня, Дерфель. Я много обещал Гвиневере и ничего пока не сделал. Хотел вернуть трон ее отцу, но оказалось, что на это нужно больше времени и сил, чем я думал.

— Ты не хочешь воевать с Диурнахом? — спросил я осторожно.

— Он всего лишь человек, Дерфель, и тоже может быть убит. Когда-нибудь мы сделаем это. — Он зашагал к дому. — Ты пойдешь на юг. Я не могу дать тебе больше шестидесяти человек. Знаю, этого недостаточно, но, если Бан на самом деле в беде, ты присоединишься к Кулуху и станешь под его руку. Может, ты сможешь пройти через Дурноварию? Пришли тогда весточку о моей дорогой Гвиневере.

— Да, лорд, — сказал я.

— Я дам тебе подарок для нее. Вот хотя бы это ожерелье с драгоценными камнями, что носил сакс-военачальник. Ты думаешь, оно понравится ей?

Он с тревогой смотрел на меня.

— Любой женщине понравится, — уверенно ответил я.

Ожерелье было тяжелое, грубой работы, но все же красивое, кованное из массивных золотых пластин, усеянных играющими на солнце камнями.

— Отлично! Отнесешь его в Дурноварию вместо меня, Дерфель, а затем отправляйся в Беноик и выручи Бана.

— Если смогу, — мрачно сказал я.

— Если сможешь, — эхом откликнулся Артур. — Успокой мою совесть, — тихо добавил он и отбросил ногой осколок мозаики, который напугал кошку, выгнувшую спину и злобно зашипевшую. — Три года назад, — промолвил он грустно, — все казалось таким простым и ясным. Но вот появилась Гвиневера... — Артур не договорил.

На следующий день с шестьюдесятью воинами я отправился на юг.

* * *

— Он отправил тебя шпионить за мной? — спросила Гвиневера со змеиной улыбкой.

— Нет, леди.

— Наш дорогой Дерфель, — насмешливо произнесла она, — так похож на моего мужа.

Это меня удивило.

— Да?

— Да, Дерфель, именно так. Только он гораздо умнее. Тебе нравится это место?

Она небрежно махнула рукой в сторону внутреннего двора.

— Красиво, — сказал я.

Вилла в Дурноварии, конечно, была выстроена римлянами, но приспособлена под зимний дворец Утера. Гвиневера привела старый полуразрушенный дом в порядок, и он приобрел почти прежний блеск. Внутренний двор, как и в Дурокобривисе, окружала колоннада, но здесь в крыше не было ни единой щели, а колонны аккуратно побелены известью. На стенах повторялся рисунок родового символа Гвиневеры — в округлых медальонах бежал олень-самец, увенчанный полумесяцем. Олень был королевским символом ее отца, а уж она добавила к нему серебряный полумесяц. Между грядками с белыми розами в узких мозаичных желобках бежали пузырящиеся ручейки. На жердях сидели два охотничьих сокола, и их головы в кожаных чехлах медленно поворачивались за нами, идущими вдоль колоннады. Между колоннами стояли статуи обнаженных мужчин и женщин, а на цоколях покоились бронзовые головы, увитые гирляндами цветов. Тяжелое ожерелье вождя саксов, дар Артура, висело на шее одной из статуй. Гвиневера перебрала пальцами звенья ожерелья и нахмурилась.

— Грубая работа, верно? — обратилась она ко мне.

— Принц Артур считает, что оно красивое, леди, и достойно тебя.

— Милый Артур, — легкомысленно улыбнулась она и, сняв со статуи ожерелье, накинула его на бронзовую голову. — Ему идет. Назову его Горфиддидом. Похож он на Горфиддида, как ты думаешь?

— Похож, леди, — кивнул я.

Бюст и впрямь напоминал суровое, застывшее лицо Горфиддида.

— Горфиддид — скотина! — с ненавистью произнесла Гвиневера. — Он пытался взять мою невинность.

— Вот как? — Меня смутила такая откровенность.

— Пытался, да не удалось, — твердо сказала она. — Он был пьян. Всю меня обслюнявил. Даже здесь все слиплось.

Она провела ладонью по грудям. На ней была белая полотняная сорочка, ниспадавшая с плеч до щиколоток крупными прямыми складками. Полотно было настолько тонким, что я мучительно отводил глаза, чтобы не пялиться на ее почти обнаженное тело. На шее Гвиневеры поблескивала золотая фигурка увенчанного полумесяцем оленя, в ушах мерцали янтарные капли, утопленные в золото, левую руку тяжелило массивное золотое кольцо с вырезанным символом Артура — медведем.

— Слюни, одни только слюни, — брезгливо скривилась она. — А потом, когда Горфиддид отстал, точнее сказать, оставил свои попытки, он разнюнился и обещал сделать меня королевой, самой богатой королевой в Британии. В ответ я пошла к Иорвету и просила его заклясть меня от нежеланного любовника. Конечно же, я не сказала друиду, что это был король, хотя он и так сделал бы для меня все за одну только улыбку. Друид дал мне амулет, я зарыла его и заставила своего отца открыть Горфиддиду, что это смертельный амулет против дочери человека, который попытается изнасиловать меня. Горфиддид сразу понял, кого я имела в виду. Он до безумия любил свою вялую малышку Кайнвин, потому теперь бежал от меня, как от огня. — Она рассмеялась. — Мужчины такие дураки!

— Но только не принц Артур, — поспешно заметил я, сознательно назвав своего повелителя принцем, как требовала Гвиневера.

— Когда дело касается драгоценностей, он так же глуп, как и остальные, — едко усмехнулась Гвиневера и спросила, не послал ли меня Артур приглядывать за ней.

Мы были одни. Начальник стражи принцессы Ланваль хотел было расставить во внутреннем дворе своих людей, но Гвиневера прогнала всех.

— Пусть почешут языки насчет нас, — весело рассмеялась она, но тут же нахмурилась. — Иногда мне кажется, что Ланвалю приказано шпионить за мной.

— Ланваль просто охраняет тебя, леди, — сказал я, — ведь твоя безопасность — это счастье и спокойствие Артура, а от него зависит спокойствие королевства.

— Очень мило, Дерфель. Мне это нравится, — произнесла она чуть насмешливо.

Мы все еще продолжали прогуливаться вдоль колоннады. Чаши с мокнущими в воде лепестками роз распространяли свежий аромат, приятная тень скрывала нас от палящих лучей солнца.

— Хочешь увидеть Линет? — вдруг спросила принцесса.

— Не уверен, что она захочет видеть меня.

— Может, и нет. Но ты ведь не женат, верно?

— Нет, леди, мы никогда не женимся.

— Тогда это не важно, правда?

Я не понял ее туманных слов, но переспросить не решился.

— А я хотела видеть тебя, Дерфель, — серьезно сказала Гвиневера.

— Ты льстишь мне, леди, — смутился я.

— Ты становишься все милее и забавнее! — Она даже захлопала в ладоши, потом наморщила носик. — Скажи мне, Дерфель, ты когда-нибудь моешься?

Я вспыхнул.

— Да, леди.

— Ты воняешь кожей, кровью, потом и дорожной пылью. Это, должно быть, считается приятным запахом, но только не сейчас. Слишком жарко. Хочешь, мои дамы приготовят тебе все для купания? Мы делаем это так, как когда-то римляне. Здорово потеешь и сильно скоблишься. Довольно утомительное занятие.

Я осторожно отступил на шаг.

— Может, я схожу на речку, леди?

— Но я хочу видеть тебя! — сказала она, шагнула ко мне и даже взяла меня за руку. — Расскажи о Нимуэ.

— Нимуэ? — Я растерялся.

— Она на самом деле умеет творить волшебство? — с жадным любопытством проговорила Гвиневера.

Принцесса была одного роста со мной, и ее лицо, красивое, скуластое, оказалось совсем рядом. Эта близость к Гвиневере вызывала смятение чувств, возбуждала, как пьянящее питье Митры. Ее рыжие волосы пахли духами, а пугающие зеленые глаза были подведены смолой и от этого казались еще больше.

— Так умеет она творить волшебство? — настойчиво спрашивала принцесса.

— Думаю, да.

— Думаешь! — Она разочарованно отпрянула от меня. — Только думаешь?

Шрам на моей левой руке начал пульсировать, и я только растерянно моргал.

Гвиневера расхохоталась.

— Скажи мне правду, Дерфель. Я хочу знать! — Она опять вложила свою руку в мою и повлекла меня в густую тень под аркадой. — Этот ужасный Сэнсам пытается сделать нас христианами, но я не желаю! Он хочет, чтобы мы все время чувствовали себя виноватыми, а я твержу ему, что мне не за что виниться. Но христиане набирают силу. Они уже строят здесь церковь! И это еще не все. Пошли! — Она резко повернулась и хлопнула в ладоши. Во внутренний двор вбежали рабы, и Гвиневера приказала принести ей плащ и привести собак. — Я кое-что покажу тебе, Дерфель, чтобы ты своими глазами увидел, что делает с нашим королевством этот скверный маленький епископ.

Она накинула на тонкую полотняную сорочку розовато-лиловый шерстяной плащ, взяла в руку связанные узлом поводки шотландских борзых, вываливших между острыми зубами длинные, дышащие паром языки. Ворота виллы были широко открыты, и в сопровождении двух рабов и окружающих нас стражников мы двинулись по главной улице Дурноварии, вымощенной широкими каменными плитами. По сточным канавкам вдоль улицы в бегущую за городом реку текли быстрые дождевые воды. Лавки с распахнутыми широкими окнами ломились от товаров — обуви, мясных туш, соли, гончарной утвари. Некоторые дома лежали в развалинах, но большая часть была отремонтирована, может быть, из-за присутствия в городе Мордреда, а может, и Гвиневера принесла сюда жажду нового расцвета. К нам сползались на жутких обрубках нищие, которые, рискуя получить удар тупым концом копья, жадно расхватывали кидаемые рабами Гвиневеры медные монетки. Сама Гвиневера с переливающимися на солнце, развевающимися рыжими волосами стремительно шагала по склону холма, словно и не замечая взволнованной суеты, которую вызывало ее появление.

— Видишь тот дом? — Гвиневера указала на красивое двухэтажное здание на северной стороне улицы. — Там живет Набур и испражняется наш маленький король. — Она презрительно повела плечами. — Мордред ужасно неприятный ребенок. Он хромает и ни на секунду не умолкает. Вот. Слышишь?

Я и в самом деле услышал детские вопли, но не уверен, был ли это Мордред.

— Теперь идем туда.

Гвиневера стала продираться сквозь густую толпу людей, стоявших по обе стороны улицы и жадно глазевших на нее. А она уже перебралась через наваленную у самого дома Набура кучу битого кирпича.

Я последовал за нею и оказался около разрушенного здания, вернее, перед вновь возводимым на этих руинах домом. Развалины когда-то были римским храмом.

— Здесь люди поклонялись Меркурию, — сказала Гвиневера, — а теперь у нас будет на этом месте святилище мертвого плотника. Но, скажи мне, как сможет мертвый плотник даровать нам хороший урожай?

Эти последние слова, обращенные как бы ко мне, были сказаны достаточно громко, чтобы их услышала дюжина христиан, трудившихся над возведением новой церкви. Одни из них укладывали камни, другие обтесывали дверные косяки, остальные разбирали старые стены на строительный материал для возводимого здания.

— Если вам так уж надо устроить лачугу для вашего плотника, — повысила голос Гвиневера, — почему бы просто не вселиться в старое здание? Этот же вопрос я задала Сэнсаму, но он твердит, что его драгоценные христиане, видишь ли, не могут дышать тем же воздухом, какой вдыхали язычники. И ради этого они рушат изысканное старое и возводят новое уродливое здание из обломков! — Она плюнула в пыль, чтобы отвратить от себя зло. — Он говорит, что церковь строят для Мордреда! Ты можешь в это поверить? Он намеревается из калеки-ребенка сделать нытика-христианина и сооружает это уродство, чтобы здесь совершить свое гнусное дело.

— Дорогая леди! — Епископ Сэнсам неожиданно появился из-за возводимой стены, которая и впрямь была сложена кое-как и выглядела уродливой по сравнению с аккуратной кладкой римского храма. Сэнсам был в черном одеянии, которое, как и его волосы, стало белым от каменной пыли. — Ты оказываешь нам великую честь своим милостивым присутствием, высокородная леди, — говорил он, низко кланяясь.

— Ни милости, ни чести, червь! — надменно произнесла Гвиневера. — Я пришла показать Дерфелю, какое разорение ты здесь устроил. Как ты смеешь строить это здесь? — Она метнула руку в сторону возводимой церкви. — Ваша постройка не краше коровьего навеса!

— Наш возлюбленный Господь явился на свет в хлеву, леди, и я рад, что наша скромная церковь напоминает вам его.

Он опять поклонился ей. Несколько каменщиков собрались поодаль и затянули одну из своих святых песен, желая очиститься от гибельной близости с язычниками.

— И песни ваши звучат как скотское мычание, — брезгливо поморщилась Гвиневера. Она оттолкнула священника и прошла мимо него к деревянной хижине, притулившейся у каменной стены дома Набура. Собак принцесса спустила с поводка, и они засновали по стройке. — Где та статуя, Сэнсам? — кинула она через плечо, открывая ногой скрипучую дверь хижины.

— Я пытался сохранить статую для тебя, милостивая леди, но, увы, Господь повелел расплавить ее. На нужды бедных.

Она гневно развернулась и уставилась на епископа.

— Бронза? Какая польза бедным от бронзы? Они ее едят? — Гвиневера посмотрела на меня. — Статуя Меркурия, Дерфель, размером с высокого человека и великолепно исполненная. Красивая! Римская работа, а не рукоделие бриттов. Но теперь она исчезла навсегда, расплавленная в христианской печи, потому что твои люди, — она с отвращением поглядела на Сэнсама, — твои люди не выносят красоты. Вы боитесь ее. Вы подобны бессмысленным личинкам, подтачивающим дерево и даже не понимающим, что творят.

Она нырнула в хижину, куда Сэнсам, наверное, сваливал все ценное, что находил в римском храме. Гвиневера вновь возникла в двери с маленькой каменной статуэткой, которую сунула в руки одному из стражников.

— Немного, — разочарованно произнесла она, — но, по крайней мере, хоть это спасено от личинки-плотника, рожденного под коровьим навесом.

Сэнсам, продолжавший, несмотря на все ее оскорбления, улыбаться, принялся выспрашивать у меня, как идут бои на севере.

— Мы выигрываем. Медленно, но выигрываем, — сказал я.

— Передай моему лорду, принцу Артуру, что я молюсь за него.

— Молись за его врагов, жаба, — зло прошипела Гвиневера, — и, может быть, мы победим быстрее. — Она взглянула на двух своих собак, которые мочились на стены новой церкви. — В прошлом месяце Кадви совершил набег на наши земли, — сказала она мне, — и подошел совсем близко.

— Благодарение Богу, нас пощадили, — вмешался епископ Сэнсам.

— Но не благодаря тебе, жалкий червь, — гневно произнесла Гвиневера. — Христиане разбежались. Подхватили полы своих плащей и умчались подальше на восток. А Ланваль с оставшимися, слава богам, отбросил Кадви. — Она плюнула в сторону новой церкви. — Придет время, Дерфель, — уверенно сказала она, — и мы избавимся от всех врагов. А когда это произойдет, я снесу этот коровий навес и построю храм, подходящий для настоящего бога.

— Для Исиды? — ехидно спросил Сэнсам.

— Остерегись, жаба, — предупредила его Гвиневера, — потому что моя богиня как-нибудь ночью может взять твою душу себе на потеху. Хотя вряд ли твоя жалкая душонка кому-нибудь и на что-нибудь сгодится. Идем, Дерфель.

Она подхватила поводки своих шотландских борзых, и мы зашагали назад вверх по холму. Гвиневера тряслась от гнева.

— Ты видел, что он делает? Разрушает старое! Почему? Да только тогда он и сможет подсунуть нам свою уродливую, некрасивую веру. Почему он не может оставить в покое все прежнее? Нам ведь все равно, если какие-то дуралеи хотят поклоняться плотнику, тогда почему его заботит, кому поклоняемся мы? Чем больше богов, тем лучше, вот что я тебе скажу. Зачем оскорблять одних богов, чтобы возвеличивать других, своих собственных? Нет в этом никакого смысла.

— Кто такая Исида? — спросил я, когда мы подошли к воротам ее виллы.

Она метнула на меня лукавый взгляд.

— Я, кажется, слышу голос своего дорогого мужа?

— Да, — кивнул я.

Она засмеялась.

— Отлично, Дерфель. Правда всегда приятна. Значит, Артур беспокоится из-за моей богини?

— Он беспокоится, — сказал я, — потому что Сэнсам тревожит его историями о неких таинствах.

Едва заметным движением плеч она скинула на пол внутреннего двора плащ, который поспешно подобрали рабы.

— Передай Артуру, — сказала она, — что ему не о чем беспокоиться. Он сомневается в моей любви?

— Он обожает тебя, — мягко сказал я.

— А я его. — Она улыбнулась мне. — Скажи ему это, Дерфель.

— Скажу, леди.

— И попроси не волноваться насчет Исиды. — Она нервно схватила меня за руку. — Пошли. — И, перепрыгивая через канавки с водой, она потащила меня к маленькой двери в дальнем конце аркады. — Это, — Гвиневера резким толчком распахнула дверь, — святилище Исиды, которая так беспокоит моего дорогого лорда.

Я колебался.

— Мужчинам дозволяется входить?

— Днем — да. Ночью — нет.

Она проскользнула в дверь и приподняла шерстяную занавеску. Я последовал за ней и оказался в темной комнате.

— Стой там, где стоишь, — остановила она меня.

Я уже подумал, что начал исполнять какие-то ритуалы поклонения богине Исиде, но, как только мои глаза привыкли к темноте, обнаружил, что стою на краешке утопленного в пол бассейна с водой и Гвиневера просто остерегла меня от падения. Единственный свет проникал в святилище через полуоткрытую дверь, но тут я увидел, как Гвиневера сдергивает со стен небольшие черные полотнища. За ними оказались плотно притворенные ставни. Гвиневера рывком распахнула их, и на нас буквально обрушился головокружительный поток света.

— Здесь, — сказала она, встав спиной к большому арочному окну, — и спрятаны таинства!

Она конечно же насмехалась над россказнями Сэнсама, но комната, сплошь черная, и впрямь казалась таинственной.

Пол был выложен черным камнем, стены и арочный потолок выкрашены черной краской. В центре черного пола застыл мелкий бассейн с черной водой, а за ним высился черный каменный трон.

— Ну, что ты об этом думаешь, Дерфель? — спросила меня Гвиневера.

— Я не вижу никакой богини, — пробормотал я, ища глазами статую Исиды.

— Она приходит вместе с луной, — глухо сказала Гвиневера, и я попытался вообразить полную луну, проникающую сквозь окно, ныряющую в бассейн и дрожащую на черных стенах. — Расскажи мне о Нимуэ, — приказала Гвиневера, — а я расскажу тебе об Исиде.

— Нимуэ — жрица Мерлина, — сказал я, и голос мой усилила гулкая пустота. — Она изучает и перенимает его секреты.

— Какие секреты?

— Секреты древних богов, леди.

Она нахмурилась.

— Но как он открывает эти секреты? Я думала, что прежние друиды ничего не записывали. Им было запрещено писать, верно?

— Именно так, леди, но Мерлин все равно ищет их забытые знания.

Гвиневера кивнула.

— Я слыхала, что мы утеряли какое-то главное знание. И Мерлин собирается его найти? Прекрасно! Это, может быть, поставит на место жуткую жабу Сэнсама.

Она повернулась к окну и смотрела теперь поверх черепичных и тростниковых крыш Дурноварии, широкого полукруга амфитеатра, крепостного вала, покрытого дерном, в сторону высившихся на горизонте массивных земляных стен Май Дана. Там, вдали, в голубом небе собирались белые купы облаков. Но меня заставил замереть, перехватил дыхание солнечный свет, лившийся сквозь прозрачную сорочку Гвиневеры и словно бы обнажавший неподвижную супругу моего лорда, эту принцессу Хенис Вирена. Кровь шумела у меня в ушах, и в этот момент я люто завидовал, нет, ревновал ее к своему повелителю. Осознавала ли Гвиневера коварство солнечного света? Вряд ли, но, может, я и ошибался. Она стояла спиной ко мне и вдруг резко полуобернулась.

— Линет волшебница?

— Нет, леди, — хрипло сказал я.

— Но она ведь училась вместе с Нимуэ?

— Нет, — помотал я головой. — Ей никогда не было позволено входить в комнаты Мерлина. Да ей это было и неинтересно.

— Но ты-то бывал в комнатах Мерлина?

— Только два раза, — сказал я.

Мне видны были ее груди, и я опустил глаза, но взгляд мой упал в черную воду бассейна, которая зеркально отражала ее всю и добавляла какой-то глянец знойной тайны этому гибкому, длинному телу. Наступила тяжкая тишина. Мне вдруг пришло в голову, что Линет могла уверять Гвиневеру, что знает какое-то волшебство Мерлина, и я невольно разоблачил ее.

— Может быть, — пробормотал я, — Линет знает больше, чем говорила мне?

Гвиневера пожала плечами и отвернулась. Я опять поднял взгляд.

— Но ты считаешь, что Нимуэ искуснее Линет? — спросила она.

— Без сомнения, леди.

— Я дважды просила Нимуэ прийти сюда, — недовольно проговорила Гвиневера, — и дважды она отказывалась. Как мне заставить ее прийти?

— Лучший способ заставить Нимуэ что-то сделать — запретить ей делать это, — сказал я.

В комнате опять повисла тишина, и звуки города показались особенно громкими. Доносились крики разносчиков, слышался стук тележных колес по каменным мостовым, раздавался лай собак, гремели в соседней кухне горшки. Но это как бы не нарушало возникшей тишины.

— Когда-нибудь, — нарушила молчание Гвиневера, — я выстрою тут храм Исиды. — Она указала на крепостные валы Май Дана, которые врезались в небо далеко на юге. — Это священное место?

— Очень.

— Хорошо. — Она вновь повернулась ко мне. Солнце плавало в ее рыжих волосах, матово блестело на ее гладкой коже под белой сорочкой. — Я не собираюсь заниматься детскими играми, Дерфель, пытаясь предугадать действия Нимуэ. Хочу, чтобы она была тут. Мне нужна могущественная жрица. Мне необходима наследница древних богов, если я собираюсь бороться с этой личинкой Сэнсамом. Мне нужна Нимуэ, Дерфель. Поэтому ради любви, которую ты питаешь к Артуру, открой мне, чем можно привлечь ее сюда? Расскажи мне это, и я поведаю тебе, почему поклоняюсь Исиде.

Я помолчал, прикидывая, чем можно завлечь Нимуэ.

— Пообещай, — наконец вымолвил я, — что Артур отдаст ей Гундлеуса, если она подчинится тебе. Но прежде удостоверься, что он сдержит свое слово, — осторожно добавил я.

— Спасибо, Дерфель. — Она улыбнулась, отошла от окна и уселась на черный каменный трон. — Исида, — начала она, — богиня женщин, а трон — ее символ. Мужчина может сидеть даже на королевском троне, но Исида сумеет разглядеть, что он за мужчина. Поэтому я поклоняюсь ей.

Я почувствовал неясный намек на измену в ее словах.

— Трон этого королевства, леди, — повторил я частое высказывание Артура, — уже занят Мордредом.

Гвиневера словно бы отбросила это утверждение презрительной усмешкой.

— Мордред не может усидеть и на ночном горшке! Мордред — калека! Мордред — капризный ребенок, который уже почуял власть, как похотливый боров чует борозду, оставленную свиньей. — Ее голос звучал как удар плети. — И с каких это пор, Дерфель, трон передается от отца к сыну? Никогда прежде этого не было! Власть брал лучший мужчина племени, именно так должно быть и в наши дни. — Она умолкла и закрыла глаза, будто пожалела о своей вспышке. — Ты друг моего мужа? — спросила она через некоторое время, широко раскрыв глаза.

— Ты это знаешь, леди.

— Тогда ты и я — друзья, Дерфель. Мы заодно, потому что оба любим Артура. И разве ты на самом деле думаешь, Дерфель Кадарн, что Мордред станет лучшим королем, чем Артур?

Я колебался, потому что Гвиневера склоняла меня к измене, но в этом священном для нее месте она могла требовать честного ответа, и я сказал правду:

— Принц Артур был бы лучшим королем, леди.

— Отлично! — Она улыбнулась мне. — Поэтому скажи Артуру, что ему нечего опасаться, он только выиграет от моего поклонения Исиде. Скажи ему, что я делаю это ради его будущего, и, что бы ни происходило в этой комнате, повредить это ему не может. Достаточно ясно?

— Я скажу ему, леди.

Она долгое время глядела мне прямо в глаза. Я стоял по-солдатски прямо, полы моего плаща касались черного пола, Хьюэлбейн замер на боку, а моя борода золотилась в солнечных лучах, заливавших святилище.

— Мы выиграем войну? — спросила Гвиневера.

— Да, леди.

Она улыбнулась моей уверенности.

— Объясни.

— Гвент, как скала, стоит на севере Думнонии, — начал я. — Саксы, как и мы, бритты, воюют между собой, потому они никогда не смогут объединиться против нас. Гундлеус Силурский нерешителен. Он боится еще одного поражения. Кадви — слизняк, которого мы раздавим, как только развяжемся с остальными. Горфиддид умеет воевать, но не способен командовать армиями. И наконец, леди, у нас есть принц Артур.

— Хорошо, — опять сказала она и снова встала так, что солнце пронзило ее тонкую сорочку. — Тебе надо идти, Дерфель. Ты видел достаточно.

Я вспыхнул, а она рассмеялась.

— И заверни на речку! — прокричала она, когда я откинул занавеску и взялся за ручку двери. — Ты воняешь, как сакс!

Я отыскал речку, помылся, а затем повел своих людей на юг к морю.

* * *

Не люблю море. Оно холодное и коварное, его серые перекатывающиеся холмы бесконечно бегут к нам с далекого запада, где каждый день умирает солнце. Где-то за пустынным горизонтом, рассказывали мне моряки, лежит сказочная страна Лионесс, но никто не видел ее или, по крайней мере, никто оттуда не возвращался, поэтому всем несчастным морякам она кажется благословенным раем. Земля земных радостей, где нет войны, голода, нет этих бугорчатых валов с белыми шапками пены, которые так безжалостно кидают и переворачивают наши утлые деревянные суденышки. Берег Думнонии был таким зеленым! Я и не представлял, как сильно люблю эти места, пока не покинул их в первый раз.

Мы плыли на трех кораблях, на веслах сидели рабы. Но стоило выйти из устья реки, как налетел западный ветер. Рабы подняли весла, и рваные паруса понесли по воде наши неуклюжие суда, оставляющие позади витые белые буруны. Многих из моих людей мутило. Они были молоды, гораздо моложе меня, потому что война — все же игра для мальчишек. Однако были в нашем отряде и те, что постарше. Кавану, моему помощнику, было лет сорок. Этот мрачный ирландец с седеющей бородой и иссеченным шрамами лицом служил у короля Утера, а сейчас не находил ничего странного, что находится под командой человека, раза в два моложе его. Он называл меня лордом, веря, что я наследник Мерлина, коли прибыл с Тора. Артур приставил ко мне Кавана на всякий случай, если вдруг мой авторитет среди воинов окажется таким же небольшим, как мои года. Но, не лукавя, могу утверждать, что у меня никогда не было особенных затруднений в командовании людьми. Говоришь солдатам, что они должны делать, и сам делаешь то же самое; наказываешь, если они не исполняют приказа, а в случае победы хорошо награждаешь. Мои копьеносцы, все как один, были добровольцами. Они отправились в Беноик не потому, что очень хотели служить мне, а скорее потому, что надеялись на большую добычу и славу. Мы путешествовали без женщин, слуг и лошадей. Я даровал Канне свободу и отослал на Тор, рассчитывая, что Нимуэ позаботится о ней, но сомневался, что когда-нибудь вновь увижу мою маленькую рабыню. Она довольно скоро найдет себе мужа, а я тем временем обрету свою новую Британию — далекую Бретань — и увижу сказочную красоту Инис Требса.

Блайддиг, вождь, посланный Баном, шел с нами. Он ворчал что-то по поводу моей молодости, но после того, как Каван рявкнул, что я убил больше людей, чем сам Блайддиг, вождь держал свое недовольство при себе. Он, правда, продолжал жаловаться, что нас слишком мало. Франки, твердил он, жадны до новых земель, хорошо вооружены и многочисленны. Две сотни людей, утверждал Блайддиг, еще могли бы что-то значить, но шесть десятков — просто насмешка.

В первую же ночь мы встали на якорь в островной бухте. Морские волны ревели и проносились мимо узкого устья бухты, а на берегу несколько оборванцев что-то угрожающе кричали нам и пускали стрелы, но они не долетали до кораблей. Капитан нашего корабля опасался, что приближается шторм, и принес в жертву козленка, которого взяли на борт именно на этот случай. Он окропил кровью умирающего животного палубу корабля, и к утру ветер утих, хотя взамен на море опустился густой туман. Ни один капитан корабля не стал бы выходить в море при таком тумане, поэтому мы ждали еще сутки и лишь на следующее утро, когда небо прояснилось, поплыли на юг. Это был длинный день. Мы миновали несколько гряд ужасных камней, на которых виднелись скелеты разбитых кораблей, и только к вечеру благодаря небольшому ветру и приливу, помогавшим нашим усталым гребцам, заскользили по ровной глади к широкой реке. Сопровождаемые сулящими удачу лебедями, мы вытянули наше судно на берег. Неподалеку был форт. На берег вышли вооруженные люди, они окликнули нас. Блайддиг прокричал, что мы друзья. Люди в ответ приветствовали нас на языке бриттов. Заходящее солнце золотило речные перекаты. Здесь пахло рыбой, солью и дегтем. Рядом с перевернутыми рыбачьими лодками на кольях висели черные сети. Под огромными сковородами с солью пылали костры. Собаки, опасливо отскакивая от набегавших волн, облаивали нас. Дети кучками собирались около хижин и глазели, как мы шлепаем по воде к берегу.

Я шел первым, неся перевернутый щит с символом Артура — медведем. Когда я достиг линии прибрежных тростников, то воткнул копье тупым концом в вязкий ил и произнес молитву Белу, моему покровителю, и богу моря Манавидану, чтобы они когда-нибудь привели меня из Арморики обратно к моему лорду Артуру в благословенную Британию.

А потом мы отправились на войну.

Глава 9

Слыхал я, будто ни один город, даже Рим или Иерусалим, не был так красив, как Инис Требс. И может быть, это на самом деле правда, потому что, хотя я и не видел тех, других городов, зато видел Инис Требс. О, это чудесный, удивительный город, самое красивое место, какое я когда-либо знал. Он был построен на круглом гранитном острове, плавающем в широком и мелком заливе. Когда вокруг бушевал ветер, вспенивая воду, в Инис Требсе было тихо и спокойно. Летом воздух в заливе дрожал от жара, но в столице Беноика стояла постоянная прохлада. Гвиневера наверняка полюбила бы Инис Требс, потому что здесь ценилось и сохранялось все старое и не было позволено уродливому торжествовать над прекрасным.

Римляне конечно же побывали в Инис Требсе, но они построили здесь всего лишь две-три виллы на вершине холма. Виллы все еще стояли. Король Бан и королева Элейна достроили их, соединили воедино и, привезя с материка остатки других римских строений — колонны, подиумы, мозаику и статуи, — превратили странное строение в грандиозный дворец, венчавший вершину острова. Он стоял, полный света, с белыми занавесками, вспухающими от малейшего дуновения прилетевшего с моря ветра.

Легче всего на остров можно было подплыть на лодке. Была здесь и насыпная дорога, но она при каждом высоком приливе исчезала под водой, а во время отлива становилась коварной из-за сыпучих песков. Насыпную дорогу выделяли ряды ивовых кольев, однако приливы постоянно смывали эти отметины. Только глупец отваживался пройти здесь без помощи местного жителя, умеющего провести через вязкие, всасывающиеся в землю пески и неожиданно возникающие трещины. При отливах Инис Требс словно рождался из моря, возвышаясь над диким пространством рябых, изрезанных оврагами и испещренных неровными лужами песков. А когда начинался прилив и налетал сильный западный ветер, город походил на гигантский корабль, неустрашимо несущийся по бушующему морю.

Ниже дворца к гранитным склонам лепились, будто гнезда морских птиц, храмы, лавки, церкви, дома. Все они были сложены из камня, побелены известью и украшены резьбой; фасадами повернуты к вымощенной плитами дороге, а она, кружась, ступенями взбиралась к королевскому дворцу. По восточной стороне острова тянулась небольшая набережная, недалеко от нее находилась пристань для лодок, которые могли причаливать лишь в самую тишайшую погоду, поэтому мы высадились с наших кораблей западнее, в безопасном месте, откуда было не более одного дня ходьбы от города. За набережной открывалась небольшая гавань, скорее напоминавшая обширный бассейн, заполнявшийся приливной водой и отгороженный песчаными насыпями. Остров защищали и естественные обрывы гранитных скал, и возведенные каменные укрепления. За стенами Инис Требса, в открытом мире, были несчастья, враги, кровь, бедность и болезни, а здесь — знания, музыка, поэзия и красота.

Мне не пришлось жить в самой островной столице короля Бана. Мы охраняли Инис Требс с материка, отражали набеги франков на крестьянские земли Беноика. Но Блайддиг настоял, чтобы я встретился с королем, и меня провели по насыпной дороге через городские ворота, украшенные фигурой водяного с трезубцем, потом — вверх по крутой тропе к стоящему на вершине дворцу. Мои люди остались на материке, и я очень жалел, что они не смогут полюбоваться на все эти чудеса — резные ворота, крутые каменные ступени, ведущие то вверх, то вниз мимо храмов и торговых лавок, домов с балконами, на которых стоят вазы с цветами, статуй, источников с льющейся в мраморные чаши чистой водой. Блайддиг, идя рядом, беспрестанно ворчал, что устройство городских красот пожирает большие деньги, которые следовало бы потратить на прибрежную защиту, но я его не слушал, а с восхищением разглядывал открывавшиеся мне чудеса, за которые, уверен, стоило драться.

Блайддиг провел меня через последние, украшенные водяным ворота, и мы оказались во внутреннем дворе. Дворцовые сооружения, увитые плющом, занимали три стороны двора, а с четвертой сквозь череду белых арок открывался вид на море. У каждой двери стояли стражники в белых плащах, древки их копий были отполированы, а начищенные наконечники блестели на солнце.

— Они совсем беспомощны и бесполезны, — пробормотал Блайддиг, — и щенка не одолеют, только вид красивый.

Придворный в белой тоге встретил нас у двери дворца и повел сквозь длинный ряд комнат, каждая из которых казалась хранилищем сокровищ. Тут стояли алебастровые статуи и золотые чаши, один из залов был просто увешан зеркалами, и я обомлел, увидев себя умноженным в бесконечной дали. Бородатый, в грязном красновато-коричневом плаще, повторенный множество раз, я становился все меньше и меньше в гранящихся плоскостях зеркал. В следующей комнате, выкрашенной в белый цвет и наполненной ароматами цветов, играла на арфе прекрасная девушка. На ней была только короткая туника. Когда мы проходили мимо, она улыбнулась и продолжала играть. Груди ее золотились в солнечных лучах, короткие волосы были тоже пронизаны солнцем, а легкая улыбка казалась светлым бликом на лице.

— Не дворец, а прибежище шлюх, — бубнил Блайддиг. — Если бы еще в открытую, хоть какая-то польза была бы.

Одетый в тогу придворный распахнул створки последней двери и с поклоном ввел нас в просторный зал, окна которого открывались на сверкающее море.

— Лорд король, — склонился он перед единственным в зале человеком, — вот вождь Блайддиг и Дерфель, капитан из Думнонии.

Высокий худой человек с редеющими волосами и нервным лицом встал из-за стола, где он что-то писал на пергаменте. Легкий сквозняк шевелил листы, ворошил лежавшие в беспорядке перья, хозяин прижал кипу исписанных пергаментов рогом с чернилами и зеленым змеиным камнем.

— А, Блайддиг! — воскликнул король, двигаясь нам навстречу. — Ты, я вижу, вернулся. Хорошо, хорошо. Некоторые предпочитают не возвращаться. И корабли исчезают. Мы должны это обдумать. Может, нужны более крупные корабли, как ты считаешь? Или мы неправильно их строим? Я не уверен, что у нас есть настоящие мастера корабельного дела, хотя наши рыбаки уверяют, будто все отлично. Однако и некоторые из них пропадают. Загадка. — Король Бан приостановился и потер висок, оставив на нем чернильные пятна. — Не могу найти никакого решения, — задумчиво произнес он и уставился на меня. — Драйвель, так, кажется?

— Дерфель, лорд король, — сказал я, опускаясь на одно колено.

— Дерфель! — с неподдельным интересом произнес он. — Дерфель! Дайте подумать. Дерфель... Полагаю, что это имя что-то означает... А-а-а, вот что: «принадлежащий друиду». Так ты из друидов, Дерфель?

— Я воспитывался Мерлином, лорд.

— Да? В самом деле? Замечательно! Мы непременно должны поговорить. Как поживает мой дорогой Мерлин?

— Его никто не видел последние пять лет, лорд.

— Значит, он невидим! Ха! Я всегда полагал, что это одна из его удивительных шуток. И полезная, кстати. Надо попросить моих мудрецов обдумать это. Поднимись, поднимись. Не люблю, когда люди стоят передо мной на коленях. Я не Бог, во всяком случае, мне так кажется. — Король пристально разглядывал меня, пока я поднимался с колен. Лицо его постепенно омрачалось. — Ты похож на франка! — озадаченно произнес он.

— Я думнониец, лорд король, — гордо сказал я.

— Надеюсь, что это именно так. И ты тот думнониец, за которым следует сюда Артур, ведь так? — оживился он.

— Нет, лорд, — сказал я, — Артур окружен врагами. Он бьется за сохранение нашего королевства и поэтому дослал меня с небольшим отрядом. Это все, что он может сейчас сделать, а я должен сообщать ему обо всем происходящем здесь, о том, чего нам не хватает и что требуется.

— Не хватает людей! — Голос Бана сорвался на визг. — Бог мой, это единственное, что требуется! Значит, ты привел всего лишь небольшой отряд? Точнее, сколько?

— Шестьдесят солдат, лорд.

Король Бан резко опустился на стул, выложенный слоновой костью.

— Шестьдесят! Я надеялся хотя бы на три сотни! И на самого Артура во главе их! Ты выглядишь слишком молодым для опытного воина и тем более капитана. — Он с сомнением поглядел на меня, и вдруг взгляд его просветлел. — Я правильно понял, что ты воспитанник Мерлина? Значит, умеешь писать?

— Да, лорд.

— И читать? — допытывался он.

— Да, лорд король.

— Видишь, Блайддиг! — торжествующе вскричал король, вскакивая со стула. — Некоторые воины умеют читать и писать! Это не унижает их, не низводит до положения писцов, женщин и поэтов, которых ты считаешь ничтожными. Ха! Грамотный воин. А ты, случаем, не пишешь стихов? — спросил он меня.

— Нет, лорд.

— Как печально. Мы — сообщество поэтов. Мы — братство! Мы называем себя fili, а поэзия — наша страстная любовница. Могу сказать больше: она наше, священное предназначение. Может быть, и ты вдохновишься? Иди за мной, грамотный Дерфель.

Бан, забыв обо всех бедах и отсутствующем Артуре, ринулся в другой конец зала. Мы снова прошли через ряд дверей, минуя еще одну маленькую комнату, где сидела другая полуобнаженная арфистка, такая же красивая и легко касавшаяся струн тонкими пальцами, и очутились в просторной библиотеке.

Никогда раньше я не видел настоящей библиотеки, и король Бан с интересом наблюдал за мной, явно довольный моей восторженной растерянностью. Я просто раскрыл рот от удивления. Вдоль стен одна на другой, словно ячейки в открытых сотах, стояли коробки с торчащими из них перевязанными лентами свитками. Тут были сотни таких ячеек, и на каждой болтался ярлычок с аккуратно сделанной чернилами надписью.

— На каких языках ты говоришь, Дерфель? — спросил Бан.

— На языке саксов, лорд, и на языке бриттов.

— Ах! — Он был явно разочарован. — Только на этих грубых языках? У меня есть люди, говорящие на латыни, греческом, британском, конечно, но даже и на арабском. А отец Кельвин знает в десять раз больше языков. Разве не так, Кельвин?

Король обращался к оказавшемуся в библиотеке белобородому священнику с уродливым горбом, который не скрывала и просторная монашеская мантия с откинутым капюшоном. Священник, его звали Кельвином, в подтверждение лишь поднял худую руку, но ни на секунду не оторвал взгляда от лежавших перед ним на столе свитков. В первое мгновение мне показалось, что капюшон его черного одеяния оторочен серым мехом, но, приглядевшись, обнаружил, что это кошка, — она подняла голову, поглядела на меня прищуренным зеленым глазом и снова задремала. Король Бан не обратил никакого внимания на непочтительный жест священника и потащил меня вдоль полок с коробками, возбужденно рассказывая о собранных сокровищах.

— Здесь хранится то, что оставили римляне, — гордо говорил он, — кое-что додумались прислать мне друзья. Некоторые из манускриптов слишком древние, лишний раз к ним и прикоснуться нельзя, поэтому мы их переписываем. Посмотрим, что это? А, да, одна из двенадцати пьес Аристофана. Разумеется, у меня есть все. Эта называется «Вавилоняне». Комедия, написанная на греческом, молодой человек.

— И вовсе не смешная, — откликнулся Кельвин, не поднимая головы.

— Но ужасно забавная, — сказал король Бан, снова не заметив своеволия своего библиотекаря, к которому, очевидно, давно привык. — Может быть, мы, fili, должны построить театр и поставить эту пьесу? — задумчиво спросил он, словно обращаясь к самому себе. — А, вот это тебе понравится! «Поэтическое искусство» Горация. Я сам переписал.

— Неудивительно, что в рукописи ничего не разберешь, — вставил священник.

— Я заставил всех fili изучить постулаты Горация, — похвастал король.

— Вот почему они такие отвратительные поэты, — буркнул священник.

— Ах, Тертуллиан! — Король вытащил из коробки свиток и сдул с него пыль. — Копия его «Защиты от язычников»!

— Все вздор! — проворчал Кельвин. — Пустая трата драгоценных чернил.

— Само красноречие! — восторженно воскликнул король Бан. — Я не христианин, Дерфель, но некоторые христианские писания содержат достойную мораль.

— Не замечал, — хмыкнул священник.

— А эту работу ты должен знать, — проговорил король, вытаскивая еще одну рукопись. — «Наедине с собой» Марка Аврелия. Бесподобный путеводитель, мой дорогой Дерфель, по жизни для каждого человека.

— Чепуха на дурном греческом, написанная скучным римлянином, — не преминул вмешаться священник.

— Величайшая из написанных книг, — мечтательно проговорил король, бережно возвращая свиток Марка Аврелия на место и вытаскивая следующую рукопись. — А это редчайшая вещь. Великий трактат Аристарха из Самоса. Уверен, ты его знаешь.

— Нет, лорд, — признался я.

— Наверное, его трактат не входит в читательский список каждого, — печально вздохнул король, — но в нем есть много привлекательного. Аристарх утверждает, и не в шутку, что Земля вращается вокруг Солнца, а не Солнце вокруг Земли. — Король даже изобразил это глупое изречение, прочертив в воздухе длинными руками большой круг. — Понимаешь, все наоборот?

— По мне, так вполне разумно, — заметил Кельвин, все еще не отрывая глаз от своей работы.

— А, Силий Италик! — Король метнулся к целой горе пчелиных сот, заполненных свитками. — Бесценный Силий Италик! У меня все восемнадцать томов его истории Второй Пунической войны. И все, разумеется, в стихах. Какое сокровище!

— Вторая паническая война, — хихикнул священник.

— Вот такая у меня библиотека, — со скромной гордостью сказал Бан, выходя вместе со мной из комнаты. — Слава Инис Требсу и его поэтам! Простите, что потревожили вас, отец.

— Может кузнечик потревожить верблюда? — огрызнулся отец Кельвин нам вслед.

Дверь захлопнулась, и я последовал за королем мимо гологрудой арфистки обратно, туда, где ждал нас Блайддиг.

— Отец Кельвин производит изыскания о размахе крыльев ангелов, — гордо провозгласил Бан. — Может, у него стоит спросить о невидимости? Кажется, он знает все. Но теперь-то ты понимаешь, Дерфель, почему так важно, чтобы Инис Требс не пал? На этом маленьком острове, дорогой мой товарищ, собрана мудрость всего мира. Спасенная от гибели, она здесь под надежной опекой. Интересно, а что такое верблюд? Ты знаешь, что за штука верблюд, Блайддиг?

— Какая-то разновидность угля, лорд. Кузнецы используют его при изготовлении стали.

— В самом деле? Как интересно! Тогда понятно, почему его не может потревожить кузнечик. Но к чему повторять очевидные вещи? Здесь что-то кроется. Надо будет спросить у отца Кельвина, когда у него появится настроение отвечать на вопросы, хотя, увы, это происходит нечасто. Теперь, молодой человек, я верю, что ты пришел спасти мое королевство, стремишься поскорей свершить это, но сначала тебе придется остаться у нас на ужин. Мои сыновья тоже тут, оба они воины! Я надеялся, что они посвятят свои жизни поэзии и науке, но нынешние времена требуют воинов, я прав? И все же мой дорогой Ланселот ценит fili так же высоко, как и я сам, поэтому есть надежда на лучшее будущее. — Он сморщил нос, принюхался и вдруг добродушно улыбнулся мне. — Ты, я думаю, мечтаешь искупаться?

— Можно?

— Да, — решительно сказал Бан. — Леанор проведет тебя в твою комнату, приготовит все для купания и даст одежду.

Он хлопнул в ладоши, и в дверь вошла первая арфистка. Вероятно, это и была Леанор.

Я находился во дворце, полном света и красоты, где все время звучала музыка, где со священным трепетом относились к поэзии, я был очарован его обитателями. Мне казалось, что эти люди — посланцы другого мира и явились из иного времени.

Вскоре я встретил Ланселота.

* * *

— Ты еще мальчишка, — сказал мне Ланселот.

— Это правда, лорд, — охотно согласился я, занятый омаром, пропитанным растопленным маслом. Не думаю, чтобы до или после мне приходилось пробовать нечто подобное.

— Артур оскорбляет нас, посылая мальчишку, — продолжал Ланселот.

— Это неправда, лорд, — сказал я, вытирая замасленные губы.

— Ты утверждаешь, что я лжец? — нахмурился Ланселот, наследный принц Беноика.

— Я утверждаю, лорд, что ты ошибаешься.

— Шестьдесят человек! — фыркнул он. — Это все, что Артур мог прислать?

— Да, лорд, — спокойно ответил я.

— Шестьдесят человек под предводительством мальчишки, — презрительно скривился Ланселот.

Он был всего лишь на год или два старше меня, но напускал на себя вид утомленного и умудренного жизнью взрослого человека. Высокий, хорошо сложенный, узколицый и темноглазый, принц был очень красив. Его неотразимая мужественность чем-то напоминала женственную притягательность Гвиневеры, но в остром взгляде Ланселота ощущалось что-то змеиное. В его густых черных кудрях, щедро намасленных, матово поблескивали золотые гребни, а тщательно расчесанные и аккуратно подстриженные борода и усы источали запах лаванды. Таких красавцев я еще не видел, и, что хуже, он знал, что необыкновенно хорош, и я проникся к нему неприязнью с первого взгляда. Мы встретились в пиршественном зале Бана. Здешняя роскошь поразила меня. Мраморные колонны, белые занавески, сквозь которые туманно просвечивало сверкающее море, гладкие, выбеленные известью стены, на которых были изображены боги, богини и сказочные животные. Вдоль стен стояли стражники и слуги. Зал был освещен мириадами маленьких бронзовых чаш, где плавали утопленные в жир фитили, а толстые, пчелиного воска свечи ярко пылали на длинных столах, покрытых белой материей. Я запятнал одну из них капающим с мяса маслом, пролил его и на непривычную тогу, надетую на меня по прихоти короля Бана.

Еда мне пришлась по вкусу, но собравшиеся за столом не нравились. Я бы, пожалуй, поговорил с отцом Кельвином, однако он хмурился, раздражаясь на одного из трех поэтов, сидящих рядом. Все они были членами устроенного Баном кружка fill. Меня посадили в конце стола неподалеку от Ланселота. Королева Элейна, сидевшая по правую руку от мужа, пыталась защитить поэтов от едких нападок отца Кельвина. Наблюдать за их перепалкой было гораздо забавнее, чем вести мучительную беседу с надменным Ланселотом.

— Артур оскорбил нас, — продолжал напирать Ланселот.

— Мне жаль, что ты так думаешь, лорд, — ответил я.

— Ты хочешь поспорить, мальчишка? — встрепенулся он. Я посмотрел в его ясные, жесткие глаза.

— Мне кажется, неумно воинам спорить на пиру, лорд принц, — миролюбиво ответил я.

— Ты такой робкий мальчик! — ухмыльнулся он. Я вздохнул и тихо спросил:

— Ты и вправду желаешь затеять спор, лорд принц? — Мое терпение почти иссякло. — Если ты еще раз назовешь меня мальчишкой, я размозжу тебе череп, — пообещал я, изобразив на лице любезную улыбку.

— Мальчишка! — тут же откликнулся он.

Я внимательно посмотрел на него, не понимая, играет ли он в игру, о правилах которой я не догадываюсь, но если это даже и была игра, то смертельно опасная.

— Четвертая часть черного меча, — отчетливо произнес я.

— Что? — нахмурился принц. Он не знал заклинания Митры, а значит, не был моим братом. — Ты спятил? — спросил он и тут же усмехнулся. — Обезумел от страха, робкий мальчик?

Я ударил его. Не следовало бы проявлять свой норов, но гнев лишил меня разума и осторожности. Я угодил ему локтем в нос, рассек губу и опрокинул вместе со стулом. Он растянулся на полу и попытался ударить меня стулом, но не успел и размахнуться, как я отшвырнул стул ногой, рывком поднял принца, оттащил от стола и принялся бить головой о каменную колонну, упершись коленом ему в пах. Мать его закричала, а король Бан и его поэтические гости просто смотрели на меня, разинув рты. Первым опомнился стражник в белом плаще. Он приставил мне к горлу острие своего копья.

— Убери, — сквозь зубы прошипел я стражнику, — или ты — мертвец.

Он отдернул копье.

— Кто я, лорд принц? — спросил я Ланселота.

— Мальчишка! — выкрикнул он.

Я сжал его горло согнутой рукой, почти придушив. Он брыкался, вертелся, но высвободиться не мог.

— Кто я, лорд принц? — спросил я снова.

— Мальчишка, — прохрипел он.

На плечо мне легла чья-то рука. Я обернулся и увидел белокурого человека, моего ровесника, улыбавшегося мне. Он сидел на противоположном конце стола, и я решил, что это один из поэтов, но, вероятно, ошибся.

— У меня давно чесались руки сделать то, на что решился ты, — сказал молодой человек, — но если хочешь, чтобы мой брат перестал оскорблять тебя, придется его убить, и тогда во имя чести семьи мне придется убить тебя, а я бы этого не желал.

Я убрал руку с горла Ланселота. Несколько секунд он стоял, пытаясь продышаться, затем помотал головой, плюнул в меня и медленно пошел к столу. Из носа у него текла кровь, губы вспухли, а тщательно уложенные напомаженные волосы висели лохмами. Его брат, казалось, получил удовольствие от нашей драки.

— Я — Галахад, — сказал он, — и рад встрече с Дерфелем Кадарном.

Я поблагодарил его, заставил себя пересечь зал, подойти к стулу короля Бана и, несмотря на его нелюбовь к принятому при дворах королей изъявлению почтения, опустился на колени.

— За оскорбление твоего дома, лорд король, — сказал я, — винюсь, прошу прощения и готов нести наказание.

— Наказание? — поднял брови Бан. — Не говори глупостей. Это просто вино. Слишком много вина. Следует разбавлять вино водой, как это делали римляне, так, отец Кельвин?

— Странный обычай, — пробормотал старый священник.

— И речи нет о наказании, Дерфель, — сказал Бан. — Встань. Терпеть не могу, когда передо мной стоят на коленях. И что за обида? Подумаешь! Просто ты вспыльчивый, любишь поспорить. И я люблю спор, правда, отец Кельвин? Ужин без спора — как день без поэзии. — Король не обратил внимания на ехидное замечание священника, что такой день был бы благословенным. — И мой сын Ланселот тоже несдержанный. У него сердце воина, но душа поэта, а это, скажу тебе, горючая смесь. Садись и ешь.

Король Бан был щедрым повелителем, однако, заметил я, королева Элейна была не очень-то довольна его решением. Обычно гладкое моложавое лицо этой седовласой женщины хранило безмятежное спокойствие, но сейчас королева хмуро посмотрела на меня и сердито спросила:

— Неужто все думнонийские воины так дурно воспитаны?

— А ты бы хотела, чтобы воины были придворными шаркунами? — резко возразил Кельвин. — Может быть, пошлешь своих драгоценных поэтов убивать франков? Никто же не считает, что они должны этим заниматься, хотя, по-моему, меч мечтам не помеха.

Он усмехнулся, а три сидевших рядом поэта презрительно пожали плечами. Кельвин каким-то образом умудрялся обойти запрет в Инис Требсе на все неказистое и некрасивое. Без просторного плаща и скрывавшего лицо капюшона священник оказался на удивление уродливым. Единственный глаз светился острым, пронзительным огнем, другой скрывала засаленная повязка. Узкогубый рот постоянно кривился презрением и недовольством. Длинные нечесаные волосы обрамляли неровно выбритую тонзуру, из-под грязной всклокоченной бороды на впалой груди едва виднелся грубо вырезанный деревянный крест. Тело Кельвина было словно перекручено и обезображено вздыбившимся горбом. Серая кошка, которая в библиотеке висела у него на шее, сейчас свернулась клубком на коленях и хрустела объедками омара.

— Сядешь рядом со мной на другом конце стола, — сказал Галахад. — И не вини себя.

— Но я и впрямь виноват. Мне надо было сдержаться.

— Мой брат, — проговорил Галахад, когда мы наконец уселись за стол, — вернее, мой почти брат обожает доводить людей до бешенства. Это его развлекает, тем более что не каждый решится дать ему отпор, потому что он наследник и когда-нибудь, заняв королевский трон, станет владеть жизнью и смертью своих подданных. Но ты дал ему достойный отпор.

— Но вел себя недостойно.

— Ладно, не будем спорить. Но сегодня вечером я провожу тебя на берег.

— Вечером? — удивился я.

— Мой брат не прощает обид, — тихо проговорил Галахад. — Не желаешь ли получить во сне нож под ребро? Если бы я был на твоем месте, Дерфель, то переночевал бы на берегу среди своих.

Я кинул взгляд на противоположный край стола, где мать утешала мрачного красавца Ланселота, прикладывая к его окровавленной щеке смоченную в вине салфетку.

— Но почему почти брат? — спросил я Галахада.

— Я был рожден любовницей короля, а не его женой. — Галахад склонился ко мне и шепотом добавил: — Но отец благосклонен ко мне и велит называть меня принцем.

А король Бан уже толковал с отцом Кельвином о каком-то неясном месте в христианском писании. Бан говорил с мягкой любезностью, а Кельвин с ядовитой ухмылкой так и выплевывал оскорбления, но при этом и тот и другой получали явное удовольствие.

— Твой отец утверждал, что ты и Ланселот — оба воины, — заметил я, желая сделать Галахаду приятное.

— Оба? — рассмеялся он. — Мой дорогой брат нанимает поэтов и бардов петь ему хвалу как величайшему воину Арморики, но я еще ни разу не видел его в линии щитов.

— Зато я должен биться за его будущее наследство, — кисло улыбнулся я.

— Королевство уже потеряно, — неожиданно легко признался Галахад. — Отец тратил деньги на всевозможные постройки, покупку манускриптов, но не на солдат. Кроме того, мы здесь на острове так отделены от всей страны, что наши люди скорее отступят к Броселианду, чем позовут нас на помощь. Франки везде берут верх. Так что твоя забота, Дерфель, поберечься и живым добраться домой.

— Ты считаешь, что нам не надо биться с франками? — тихо спросил я.

— Я считаю, что война проиграна, но ты ведь поклялся Артуру биться до конца. Мне же сдается, что время жизни Инис Требса не дольше мгновенной вспышки света в темноте. Я пытался уговорить отца отослать библиотеку в Британию, но он скорее даст отсечь себе голову. И все же, думаю, ему это придется сделать. А теперь, — он отодвинул свой позолоченный стул, — нам пора уходить. Прежде, — шепнул он, — чем эти fill начнут декламировать. Если, конечно, тебя не привлекают стишки о лунном луче, скользящем по краешку тростниковой кровати.

Я встал и стукнул по столу рукояткой специального ножа для еды, которые король Бан велел положить перед каждым гостем. Теперь эти гости глазели на меня с явным беспокойством.

— Должен извиниться, — сказал я, — не только перед всеми вами, но и перед лордом Ланселотом. Такой великий воин, как он, заслуживает лучшей компании за ужином. А теперь я, простите меня, иду спать.

Ланселот ничего не ответил. Король Бан благосклонно улыбнулся, а королева Элейна смотрела с откровенной неприязнью. Галахад торопливо повел меня сначала в ту комнату, где лежали моя одежда и оружие, а затем по освещенной кострами набережной зашагал к ждавшей меня лодке. Он швырнул в лодку мешок, который нес на плече. В мешке что-то звякнуло.

— Что это? — спросил я.

— Мое оружие и доспехи, — ответил Галахад. Он отвязал носовой фал лодки и легко вскочил в нее. — Я еду с тобой.

Лодка под надувшимся парусом неслышно скользила по воде, удаляясь от набережной. Тихая вода рябила у носа нашего суденышка, а когда мы вышли из бухты, гуляющие по морю волны начали бить в борта, раскачивая его. Галахад скинул тогу и приладил на себе военные доспехи, а я не отрывал глаз от парящего на вершине холма дворца. Он висел в небе, как небесный корабль, плывущий в облаках, или, может быть, сошедшая на землю звезда. Волшебный город, где правят прекрасные король и королева, где поют поэты, где старики могут спокойно рассуждать о размахе крыльев ангелов. Он был так красив, Инис Требс, так невероятно красив!

И обречен на гибель, если мы его не спасем.

* * *

Два года мы бились. Два года стойкости вопреки всем раздорам и сварам. Два года блеска и мерзости. Два года убийств, пиров, сломанных мечей и раздробленных щитов, побед и смертей. И за все эти долгие месяцы, во всех этих жарких битвах, когда смельчаки захлебывались кровью, а самые обычные люди свершали то, о чем и помыслить не могли, я ни разу не видел Ланселота. Но вопреки всему поэты воспевали его, называя героем Беноика, воином из воинов, храбрецом из храбрецов. Льстецы повсюду твердили, что защита Беноика — дело рук Ланселота. Не я, оказывается, бился насмерть, не Галахад, не Кулух, а именно Ланселот. А он на самом деле проводил все время, валяясь в кровати и требуя, чтобы мать приносила ему вина и меда.

Впрочем, иногда Ланселот появлялся, но далеко позади, чтобы в случае успеха первым вернуться в Инис Требс с вестью о победе. Он ловко умел разодрать плащ, притупить о камень клинок, растрепать свои напомаженные волосы и даже расцарапать щеку, чтобы притащиться домой героем битвы, а уж мать не забывала созвать fill и приказывала им сочинять новую хвалебную песню. Торговцы и моряки разносили очередную песнь о Ланселоте по Британии и даже в далеком Регеде, к северу от Элмета, люди верили, что Ланселот — это новый Артур. Саксы боялись одного его имени, а сам Артур прислал ему в подарок расшитый пояс для меча с богатой эмалированной пряжкой.

— Ты считаешь, что все в этой жизни справедливо? — спросил меня Кулух, когда я посетовал на этот обидный для меня дар Артура.

— Нет, лорд, — ответил я.

— Тогда не трать на Ланселота и глотка воздуха, — сказал Кулух.

Он был двоюродным братом Артура, который, отправляясь в Британию, назначил его начальником кавалерии Арморики. Кулух нисколько не напоминал Артура, он был плотным, приземистым, с дико топорщащейся бородой. Скандалист, длиннорукий драчун, Кулух ничего в жизни не желал, кроме врагов, пиров и женщин. Под его командованием вначале были тридцать всадников, но лошади перемерли, а половина людей была перебита, вот почему сам Кулух бился пешим. Я отдал своих людей ему и сам стал под его команду. Он дождаться не мог, когда кончится война в Беноике, чтобы опять присоединиться к Артуру и драться с ним бок о бок. Кулух обожал Артура.

Мы вели странную войну. Когда Артур был в Арморике, франки боялись приближаться к ней и рассеивались по плоской и голой равнине, где открывался простор для всадников, но теперь враг приблизился и углубился в леса, которые плотным зеленым плащом покрывали холмы Беноика. Король Бан, как и Тевдрик Гвентский, надеялся на свои укрепленные города, однако, если в каменистом Гвенте неприступные форты с массивными стенами и служили надежной защитой, то густые леса Беноика позволяли врагу пробираться незаметными тропами, легко обходя стоящие на вершинах холмов укрепления с бесполезными гарнизонами, приходившими в уныние от собственного бездействия. Наш подвижный отряд, используя тактику Артура, делал длинные кружные переходы и ошеломлял врага неожиданными атаками. Лесистые холмы Беноика были словно специально созданы для таких летучих атак, а наши люди — неутомимы и свирепы. На свете есть не много радостей, сравнимых с упоением быстротечной битвы, когда стремительная вылазка после долгой, терпеливой засады застает врасплох противника, не успевшего даже вытащить меч из ножен. На моем остром Хьюэлбейне появлялись все новые и новые зазубрины.

Франки боялись нас и окрестили «лесными волками». Мы не обижались, а, наоборот, сделали это прозвище своим символом и носили на шлемах серые волчьи хвосты. Пугая врагов, мы выли и не давали им уснуть ночи напролет, преследовали, крались за ними по нескольку дней и вылетали из засады в тот момент, когда они никак не ожидали и не были готовы к этому. И все же врагов было слишком много, а нас ничтожно мало, и месяц за месяцем становилось все меньше и меньше.

Галахад дрался вместе с нами. Он был великим бойцом, но одновременно оставался ученым человеком, который с детства рылся в библиотеке своего отца и ночи напролет мог толковать о старых богах, новых религиях, неведомых странах и знаменитых людях. Особенно мне запомнилась одна ночь, когда мы расположились лагерем в разрушенной вилле. Всего неделю назад это было цветущее поселение с работающей мельницей, гончарной мастерской и сыроварней, но прошли здесь франки — и осталась лишь полусожженная вилла, дымящиеся руины, окропленные кровью, и отравленный трупами женщин и детей источник. Наши часовые охраняли все подходы к лагерю и лесные тропы, а потому мы могли позволить себе роскошь развести высокий костер и поджарить на нем парочку зайцев и козленка. Вместо вина мы пили простую воду, но она казалась нам хмельным напитком.

— Фалернское, — мечтательно проговорил Галахад, вознеся к звездам свою глиняную чашу, будто это был золотой кубок.

— Это еще кто такой? — недоуменно переспросил Кулух.

— Фалернское, друг мой, — это вино, самое приятное римское вино.

— Никогда не любил вина, — широко зевнул Кулух. — Бабское питье. Не то что эль проклятых саксов! Вот это напиток!

Через минуту он уже храпел.

Галахаду не спалось. Огонь почти угас, и на небе засветились крупные звезды. Одна упала, прочертив в небе белую дорожку, и Галахад перекрестился. Он был христианином, а они считали падающую звезду летящим демоном, вышвырнутым из рая.

— Он был когда-то на земле, — сказал он задумчиво.

— Кто? — не понял я.

— Рай. — Он откинулся на траву, подложив руки под голову. — Благословенный рай.

— Ты, наверное, имеешь в виду Инис Требс?

— Нет-нет, Дерфель. Именно рай. Когда Господь создал человека, Он даровал нам рай, но мне сдается, что с тех самых пор мы постепенно, дюйм за дюймом, теряем его. И вскоре, полагаю, он и вовсе исчезнет из нашей жизни. Опускается тьма. — Он помолчал немного, затем резко приподнялся и с напором проговорил: — Ты только подумай, Дерфель, не прошло и ста лет мирной жизни, а уже все пошло прахом. Люди строили большие дома. Мы не умеем строить, как они. Да, отец выстроил прекрасный дворец, но это всего лишь осколки, обломки старых дворцов, слепленные и залатанные плохо обтесанными камнями. Нам далеко до римлян. Мы не можем создавать такие же высокие и красивые дома. Мы не можем прокладывать дороги и каналы, мы не умеем возводить акведуки...

Я и слыхом не слыхал, что такое акведуки, но помалкивал, а Кулух, тот и подавно храпел в свое удовольствие.

— Римляне строили целые города, — продолжал Галахад, — и такие просторные, Дерфель, что из одного конца в другой и до полудня не пройти, и на каждом шагу под ногой только обработанный камень. Ты мог идти неделями, а вокруг все еще земля, принадлежащая Риму, или живущая по законам Рима, или же знающая язык Рима. А теперь взгляни на это. — Широким взмахом руки он словно попытался разогнать окружавшую нас ночь. — Только тьма. И она расползается, Дерфель. Темнота вползает в Арморику. Беноик исчезнет, за Беноиком — Броселианд, а после Броселианда — вся Британия. Нет больше законов, нет больше книг, нет больше музыки, нет больше справедливости. Только мерзкие люди, сидящие вокруг дымных костров и прикидывающие, кого они убьют на следующее утро.

— Этого не случится, пока жив Артур, — упрямо проговорил я.

— Один человек против всеобщей тьмы? — недоверчиво спросил он.

— Но твой Христос, не восстал ли он один против тьмы? — возразил я.

Галахад помолчал, глядя на костер. Тени огня скользили по его жестко очерченному лицу.

— Христос, — наконец заговорил он, — нагла последняя надежда. Он велел нам любить друг друга, делать добро, давать милостыню бедным, пищу голодным, плащи голым. Поэтому люди убили Его. — Галахад обернулся ко мне. — Я думаю, Христос провидел грядущее и потому обещал, что живущие так же, как Он, окажутся вместе с Ним в раю. Не на земле, Дерфель, но в раю, там, наверху. — Он указал на звезды. — И все потому, Дерфель, что Он знал: земля погибла. Мы присутствуем при ее последних днях. Даже ваши боги покинули нас. Разве не об этом ты рассказывал? Ваш Мерлин обшаривает неведомые земли в поисках старых богов, но какая же польза в его скитаниях? Твоя религия умерла давным-давно, когда римляне опустошили Инис Мон и вам остались лишь обрывки древних знаний. Твои боги ушли.

— Нет, — горячо запротестовал я, думая о Нимуэ, которая чувствовала присутствие богов.

Для меня боги всегда казались далекими, как бы скрытыми туманом. Бел представлялся мне неописуемо огромным и таинственным, живущим где-то далеко на севере, а Манавидан, виделось мне, должен был жить на западе среди нескончаемо текущей и падающей воды.

— Старые боги ушли, — настаивал Галахад. — Они покинули нас, потому что мы не достойны их помощи.

— Артур достоин, — насупился я. — И ты тоже.

Он покачал головой.

— Я мерзкий грешник, Дерфель, и достоин участи раба.

Его униженный тон рассмешил меня.

— Ерунда, — сказал я.

— Я убиваю, я вожделею, я завидую.

Он и впрямь выглядел униженным, несчастным. Но по мне Галахад, как и Артур, просто-напросто был человеком, который всегда судит и осуждает свою душу. Впрочем, я не встречал человека, который бы долго был счастлив.

— Ты убиваешь только тех людей, которые убили бы тебя, — попытался я оправдать его.

— Но, да простит меня Бог, мне нравится это.

Он истово перекрестился.

— Ладно, — согласился я, — а что же у тебя неладно с вожделением?

— Оно мутит мой разум.

— Ты разумен, Галахад, — сказал я.

— Но я вожделею, Дерфель, о, как я вожделею! В Инис Требсе есть девушка, одна из арфисток моего отца.

Он безнадежно покачал головой.

— Ты все же побеждаешь свое вожделение, — не унимался я, — и можешь гордиться этим.

— Я и горжусь, но гордыня — еще один грех.

Меня уже утомила безнадежность этого спора, но я сделал последнюю попытку.

— И кому же ты завидуешь?

— Ланселоту.

— Ланселоту? — ахнул я. — Но почему?

— Потому что наследник он, а не я. Потому что он берет то, что хочет, когда хочет, и нисколько не сомневается в своей правоте. Арфистка? Он взял ее. Она кричала, дралась, но никто не осмелился остановить его, потому что он Ланселот.

— И даже ты?

— Я убил бы его, но в тот момент был далеко от города.

— И твой отец не остановил его?

— Отец был со своими книгами. Он, наверное, думал, что слышит не крики девушки, а перекличку чайки с морским ветром или спор двух fili о метафоре.

Я плюнул в костер.

— Ланселот — червь, — выпалил я.

— Нет, — возразил Галахад, — он просто Ланселот. Он получает то, что пожелает, и тратит все дни напролет, придумывая, как получить это. Он может быть обворожительным, очень естественным и даже сумеет стать великим королем.

— Никогда, — твердо сказал я.

— Так оно и есть. Если власть именно то, что он хочет, а он жаждет власти, то он получит ее и сможет ею распорядиться себе в удовольствие. Он хочет, чтобы его любили.

— Но добивается этого странным способом, — сказал я, вспомнив, как Ланселот насмехался надо мной за королевским ужином.

— Он с самого начала знал, что ты его не полюбишь, и потому бросил тебе вызов первым. Сделав из тебя врага, он теперь может объяснить себе, почему ты его не любишь. Но с людьми, которые не становятся ему поперек дороги, он умеет быть добрым. Он может стать великим королем!

— Он слаб, — презрительно сказал я.

Галахад улыбнулся.

— Сильный Дерфель. Дерфель Неколебимый. Ты, должно быть, считаешь, что все мы слабы.

— Нет, — ответил я, — но думаю, что все мы устали, а завтра нам снова надо будет убивать франков, поэтому я посплю.

И на следующий день мы убивали франков, а после отдыхали в одном из фортов Бана на вершине холма. Перевязав раны и наточив зазубренные в схватке мечи, мы снова углубились в леса. И все же неделя за неделей, месяц за месяцем мы постепенно отступали, приближаясь к Инис Требсу. Король Бан призвал на подмогу своего соседа Будика Броселиандского, но тот укреплял собственную границу и отказался давать людей на проигранное дело. Бан снова обратился к Артуру — тот прислал суденышко с небольшим отрядом, но сам так и не прибыл. Он был по горло занят борьбой с саксами. Известия из Британии приходили редко и были слишком туманными, но мы все же знали, что на границы Думнонии накатывались все новые и новые орды саксов. Когда я уезжал, Горфиддид казался самой большой угрозой, но, ослабленный поразившей его землю чумой, присмирел. Случайные путники говорили нам, что сам Горфиддид болен и вряд ли дотянет до конца года. Эта же ужасная болезнь убила принца из Регеда, нареченного Кайнвин. То, что она опять была помолвлена, для меня оказалось новостью, и мне даже доставило какое-то злорадное удовольствие сознание того, что мертвый регедский принц уже не сможет жениться на Звезде Повиса. О Гвиневере, Нимуэ или Мерлине я не слыхал ничего. Королевство Бана рассыпалось. В этот последний год некому было собирать урожай, и мы, укрывшись в крепости на южной границе королевства, всю зиму питались олениной, корнями, ягодами и дичью. Мы еще продолжали делать редкие случайные вылазки на франкские позиции, но теперь походили на ос, пытающихся умертвить быка своими жалкими укусами. Франки теперь были повсюду. Их топоры звенели в зимних лесах, когда они расчищали места для ферм, и отполированные колья их только что возведенных частоколов сияли в лучах бледного зимнего солнца.

Ранней весной нам пришлось снова отступить под напором франкских армий. Они пришли к подножию крепости с барабанным боем, а вместо знамен поднимали на шестах крутые бычьи рога. Я видел неприступную стену из двухсот щитов и понимал, что оставшиеся в живых пятьдесят наших воинов никогда не смогут ее пробить. Поэтому мы вместе с Кулухом и Галахадом отступили. Франки улюлюкали нам вслед и осыпали дротиками.

Королевство Беноик почти опустело. Мужчины шли в Броселианд, где им за военную службу обещали земли. Старые римские поселения были опустошены, а поля заросли, затянулись ползучим пореем. Мы, думнонийцы, брели, волоча копья, на север, чтобы защитить последнюю крепость королевства, его столицу Инис Требс.

Островной город был переполнен беженцами. В каждом доме ютились по двадцать человек. Дети плакали, семьи ссорились между собой. Некоторые из беженцев спешили переправиться в рыбацких лодках на запад, в Броселианд, или на север, в Британию. Но лодок не хватало, и, когда на берегу, вблизи острова, появились франки, Бан приказал оставшимся лодкам встать на якорь в крохотной неудобной гавани Инис Требса. Он хотел, чтобы во время осады они могли снабжать гарнизон пищей, но хозяева судов — народ непокорный, неуправляемый, и, узнав о приказе, они подняли паруса и дали деру, устремившись на север порожняком. Осталась лишь горстка утлых лодчонок.

Ланселота назначили градоначальником, и, когда он обходил город, женщины выстраивались вдоль дороги и выкрикивали восторженные приветствия. Все теперь наладится, думали горожане, потому что командует гарнизоном величайший из воинов. Он благосклонно принимал лесть и произносил громкие речи, обещая построить из черепов франков новую насыпную дорогу в Инис Требс. Принц играл в героя, он носил богатые доспехи, каждая пластина которых ослепительно блестела на солнце. Ланселот хвастал, будто доспехи принадлежали Агамемнону, великому воину Древней Греции, хотя Галахад с усмешкой заметил, что все снаряжение недавней римской работы. Башмаки Ланселота были сшиты из красной кожи, плащ — темно-синий, а на бедре, с вышитого пояса, подаренного Артуром, свисал длинный меч Танлладвир, или «Кровавый убийца». На голове нашего героя красовался черный шлем, увенчанный распростертыми крыльями морского орла.

— Чтобы при случае можно было улететь, — зло пробурчал Каван, мой мрачный ирландец.

В просторном зале, рядом с библиотекой Бана, Ланселот собрал военный совет. Ветер гудел за окнами и бился в стены. Был отлив, и море отхлынуло с песчаных берегов бухты, где суетились франки, пытаясь отыскать прямую дорожку к острову. Галахад насадил по всей бухте лозу, надеясь обмануть врагов и завести их в сыпучие пески или на те участки берега, которые первыми будут отрезаны от суши во время прилива. Ланселот, стоя спиной к противнику, объяснял нам задуманный им план. Отец сидел по одну его руку, а мать — по другую, и оба доверчиво кивали, впитывая мудрые слова любимого сына.

— Защитить Инис Требс просто, — заявил Ланселот. — Все, что нам надо делать, так это оборонять островные стены. И больше ничего. У франков мало лодок, летать они не умеют, поэтому добраться до Инис Требса могут только при отливе, да и то после того, как сумеют найти безопасный путь по заливной песчаной косе. Но, добравшись наконец до города, они так измотаются, что никогда не смогут перебраться через каменные стены города. Обороняйте стены, — закончил Ланселот, — и вас не одолеют. Лодки могут поддержать нас с моря. Инис Требс никогда не падет!

— Верно! Верно! — подхватил король Бан, радуясь уверенности сына.

— Сколько у нас еды? — мрачно спросил Кулух.

Ланселот снисходительно глянул на него.

— Море, — весело сказал он, — полно рыбы. Это такие серебристые штучки, лорд Кулух, с хвостами и плавниками. Вы их ели, по-моему, не раз.

— Не замечал, — невозмутимо ответил Кулух. — Слишком был занят дракой с франками.

Тихий смех, похожий на ропот, пробежал по рядам воинов, собравшихся здесь. Не больше дюжины из них дрались вместе с нами на материке, но остальные были близкими друзьями принца Ланселота и только что на случай осады произведены в капитаны. Борс, двоюродный брат Ланселота, значился главенствующим воином Беноика и командиром дворцовой стражи. Он, по крайней мере, участвовал в нескольких стычках и снискал репутацию бойца. Сейчас Борс сидел развалясь и вытянув длинные ноги. В римской тунике, с черными, намасленными, как у Ланселота, волосами, он должен был выглядеть браво, но лицо его посерело от усталости.

— Сколько у нас копий? — спросил я.

До сих пор Ланселот словно и не замечал меня. Я знал, что принц не забыл нашей встречи два года назад, но он спокойно улыбнулся на мой вопрос.

— У нас на службе четыреста двадцать человек, и у каждого из них есть копье. Я все ясно объяснил?

Вернув ему любезную улыбку, я кивнул.

— Но копья ломаются, лорд принц, — настаивал я, — к тому же люди, защищающие стены, вынуждены метать свои копья, как дротики. Когда четыре сотни и двадцать копий будут брошены, что мы будем кидать потом?

— Поэтов, — буркнул Кулух, к счастью, не очень громко, и Бан его не услышал.

— Копья найдутся, — легкомысленно отмахнулся Ланселот. — Да хотя бы те копья, которые франки станут метать в нас.

— Куда ни кинь, попадешь в поэта, — не унимался Кулух.

— Что ты сказал, лорд Кулух? — спросил Ланселот.

— Я рыгнул, лорд принц. Но раз уж ты обратил на меня свое благосклонное внимание, позволь спросить: есть ли у нас стрелки из лука?

— Несколько.

— Сколько?

— Десять.

— Боги нам помогут, — сказал Кулух и поерзал на стуле: он терпеть не мог стульев.

Потом заговорила Элейна. Королева напомнила нам, что остров стал убежищем для женщин, детей и самых великих в мире поэтов.

— Безопасность fill в ваших руках, — провозгласила она, обращаясь к нам, — а вы знаете, что с нами произойдет, если не удастся удержать город.

Я незаметно лягнул Кулуха, который так и норовил вылезти со своим ядовитым замечанием. Поднялся Бан и протянул руку в сторону библиотеки.

— Там хранится семь тысяч восемьсот сорок три свитка, — проникновенно произнес он, — копившиеся веками сокровища человеческого знания. Падение города будет означать упадок цивилизации. — Затем он поведал нам древнюю историю о герое, отправившемся в лабиринт, чтобы убить монстра. За ним тянулась шерстяная нить, при помощи которой он мог отыскать обратный путь во тьме. — Моя библиотека, — сказал он, объясняя смысл длинной истории, — та самая нить. Потеряете ее, друзья, и мы останемся в вечной тьме. Поэтому я прошу вас, прошу, бейтесь! — Он помолчал, улыбаясь. — К тому же я разослал письма с мольбой о помощи. Одни ушли в Броселианд, другие — к Артуру. Думаю, уже близок тот день, когда горизонт забелеет от дружеских парусов! Ведь вы помните, Артур поклялся помочь нам!

— Артур, — вмешался Кулух, — завяз в битвах с саксами.

— Но клятва есть клятва! — с упреком поглядел на него Бан.

Галахад поинтересовался, собираемся ли мы совершать набеги на лагеря саксов, разбитые у берега. Нам нетрудно было бы добраться туда на лодках, сказал он, и незаметно высадиться восточнее или западнее расположения их отрядов. Но Ланселот категорически отверг эту идею.

— Если мы выйдем за стены, — сказал он, — то умрем. Это так очевидно.

— Никаких вылазок? — разочарованно спросил Кулух.

— Стоит нам выйти за стены, как мы погибнем, — повторил Ланселот. — Я вам приказываю оставаться за стенами города.

Он провозгласил, что лучшие воины Беноика, сотня ветеранов войны на материке, будут охранять главные ворота. Мы, пятьдесят думнонийцев, получили под свою опеку западную часть стены, а городские ополченцы вместе с материковыми беженцами должны были помогать защитникам там, где потребуется. Сам Ланселот со своими приближенными и дворцовыми стражниками, наряженными в белые плащи, останутся в резерве, будут наблюдать за битвой из дворца и вмешаются, когда потребуется их помощь.

— С таким же успехом можно ждать помощи от фей, — прорычал Кулух.

— Опять рыгнул? — насмешливо спросил Ланселот.

— Это все из-за рыбы, которой я объелся, лорд принц, — огрызнулся Кулух.

Король Бан пригласил нас перед уходом осмотреть его библиотеку, вероятно надеясь дать нам понять, какие бесценные сокровища мы будем защищать. Шумные мужчины, шаркая ногами, вошли в библиотеку и с разинутыми ртами глядели на свитки в пчелиных сотах полок, а потом повалили в другую комнату поглазеть на гологрудую арфистку. Галахад и я подольше задержались среди книг, где над столом невозмутимо склонился горбатый отец Кельвин. Сейчас он, казалось, весь был поглощен борьбой с серой кошкой, которая играла с его пером.

— Продолжаете выяснять размах крыльев ангела, отец? — громко спросил я.

— Кто-то должен это делать, — ответил он и хмуро покосился на меня одним глазом. — Кто ты?

— Дерфель, отец. Я из Думнонии. Мы встречались два года назад. Удивлен, что вы еще тут.

— Твое удивление мне безразлично, Дерфель Думнонийский. А кроме того, я на некоторое время отлучался. Ходил в Рим. Грязное место. Я думал, что вандалы основательно почистили его, но там по-прежнему полно жрецов и их пухлых мальчиков, поэтому я снова вернулся сюда. — Он исподлобья неприязненно глянул на меня. — А ты, Дерфель Думнонийский, заботишься о моей безопасности?

Мне, если честно, было все равно, но я не показал виду.

— Моя работа — защищать жизни людей, — высокопарно произнес я, — и твою тоже, отец.

— Тогда вверяю тебе мою жизнь, Дерфель Думнонийский, — просто сказал отец Кельвин и снова повернул уродливое лицо к своим манускриптам. Отпихнув кошку, он отнял у нее перо и вдруг добавил: — Порукой мне — твои честь и совесть, Дерфель Думнонийский. А теперь иди драться и оставь меня заниматься моим не менее полезным делом.

Я попытался было порасспросить священника о Риме, но он только отмахнулся, и я отправился в амбар у западной стены, превратившийся в наш дом на время осады. Галахад, ставший, можно сказать, почетным думнонийцем, жил с нами. Мы с ним принялись подсчитывать франков, которые после очередной попытки отыскать в песках дорогу к острову откатывались назад. Барды, воспевая оборону Инис Требса: утверждают, что франков было больше, чем песчинок в бух те. На самом деле их было не так много, но и не мало. Любой военный отряд франков в Западной Галлии намного превосходил ряды защитников крепости, и все они стремились ворваться туда первыми, надеясь поживиться несметными сокровищами, хранившимися здесь, по ходившим среди них слухам, со времен падения Римской империи. Галахад насчитал приблизительно три тысячи франков. По-моему, их было не больше двух тысяч. А Ланселот уверял всех, что перед нами десять тысяч врагов. Но в любом случае их было слишком много.

Первые атаки франкам не удались. Они нащупали дорогу через пески и кинулись на штурм главных ворот, но были отброшены. На следующий день они уже атаковали нашу часть стены и получили достойный отпор. Однако на этот раз они не успели убраться до начала прилива, и большая часть их отряда была отрезана от берега. Одни пытались спастись вплавь и утонули, а другие, прижимаясь к стенам крепости, старались пройти по оставшейся узкой полоске песка. И здесь их настигли и всех до одного перебили копьеносцы Блайддига, вождя, который привел меня в Беноик. Теперь он был поставлен начальником над воинами-ветеранами. Вылазка Блайддига считалась прямым нарушением приказа Ланселота, запрещавшего выход за городскую стену, но убитых франков было так много, что Ланселот сделал вид, будто сам послал Блайддига, а позже, после гибели Блайддига, и вовсе присвоил себе этот подвиг. Fili немедленно сочинили песню о том, как Ланселот запрудил бухту мертвыми телами франков, хотя на самом деле он в тот момент отсиживался во дворце. А тела франкских воинов еще долго после этого плескались вокруг острова, и на эту падаль слетались тучи морских чаек.

Поняв, что с ходу крепость не взять, франки принялись строить хорошую насыпную дорогу. Они срубили сотни деревьев и уложили их в песок, затем придавили ряды бревен камнями, принесенными на берег рабами. Приливы в широкой бухте Инис Требса были бурными и стремительными, и новая насыпная дорога размывалась, во время отлива вода уносила бревна. Но франки каждый раз заделывали промоины в дороге новыми бревнами и грудами камней. У них были тысячи рабов, и никто не ценил жизнь этих несчастных, которые надрывались, тонули и умирали при постройке дороги. Насыпная дорога становилась все длиннее, а запасы пищи в нашей крепости уменьшались. Несколько оставшихся у нас лодок использовались для ловли рыбы, другие возили зерно из Броселианда. Франки спустили на воду свои судна, и после того, как две наши рыбацкие лодки были захвачены врагом, а их команды перебиты, остальные моряки наотрез отказались выходить в море. Поэты и придворные, засевшие во дворце на вершине холма и расхаживавшие с новенькими копьями, имели всего вдоволь, опустошая неисчерпаемые запасы королевских складов, а мы, воины, соскребали ракушки со скал, ели мидий, выковыривая этих моллюсков из острых как бритва створок, даже тушили крыс, которых ловили в амбарах, набитых несъедобными шкурами, солью и бочками с гвоздями. Нет, мы не умирали с голоду, мы навострились плести из ивовых прутьев ловушки, опускали их со скал в воду, и почти всегда там оказывалось несколько рыбешек. Правда, пользуясь приливами, франки посылали специальные летучие отряды, которые постоянно разрушали с таким трудом сделанные ловушки.

Лодки франков так и кружили вокруг стен, где бухта была достаточно мелководной, и развлекались, протыкая кольями наши ивовые ловушки. Одна такая лодка наскочила намель и застряла примерно в четверти мили от острова. Кулух приказал захватить ее. Нас было человек тридцать. Выбравшись наружу по спущенной со стены старой рыбацкой сети, мы быстро добрались до франкского суденышка. Все двенадцать человек из их команды тут же разбежались. В лодке оказались две бочки соленой рыбы и два черствых каравая хлеба, все это мы с торжеством притащили к своим. А когда наступил прилив, мы пригнали к стенам крепости и лодку Ланселот, узнав о нашем своеволии, снова никак не показал неудовольствия, зато королева Элейна прислала строгую записку, требуя отчета о доставшейся нам добыче. Мы отправили немного сушеной рыбы на холм, но наш дар был истолкован как оскорбление. Ланселот заявил, что мы пируем, когда Инис Требс голодает. Возмущенный, я отправился ко дворцу, чтобы потребовать извинений. Я тщетно вызывал Ланселота, который укрылся со своими поэтами за запертой дверью. Плюнув, я вернулся назад.

Галахад, несмотря на наше отчаянное положение, просто светился от счастья. И все оттого, что с ним теперь была Леанор, арфистка, которую я впервые увидел два года назад и в тяге к которой мне признался Галахад. Это была та самая изнасилованная Ланселотом девушка. Они с Галахадом ютились в углу склада. С каждым из нас жили женщины. Все мы понимали безнадежность своего положения, тяготились этим и потому в ожидании неминуемой смерти спешили взять от жизни все, что могли. Женщины наравне с нами стояли в карауле, зашвыривали камнями франков, когда те пытались разрушить наши жалкие ловушки для рыб. У нас давно остались лишь те копья, что мы принесли с собой в Беноик и берегли для последней, главной битвы. Наши лучники не имели даже стрел и довольствовались залетавшими к нам метательными снарядами и дротиками франков, но, по мере того как насыпная дорога приближалась к стенам города и франки могли стрелять почти беспрестанно, запас вражеских стрел увеличивался. У самого края своей дороги франки устроили передвижную защитную стену, и их лучники не давали теперь высунуться защитникам главных ворот. Дорога дошла уже до постоянно сухой отмели, и мы со дня на день ожидали штурма.

Было начало лета. Полнолуние увеличивало силу приливов, и большую часть времени насыпная дорога франков оставалась под водой, но отливы обнажали обширную песчаную равнину, окружавшую Инис Требс, и франки беспрепятственно подходили под самые стены. Их барабаны теперь звучали беспрестанно, а уши наши были забиты угрозами и руганью обнаглевших врагов. Однажды они устроили прямо на виду у нас безобразную оргию. На берегу разожгли большие костры, пригнали к насыпной дороге целую колонну рабов и одного за другим всех пленников обезглавили. Рабы были бриттами, у некоторых в Инис Требсе оставались родственники, наблюдавшие за этим варварством с городских стен. Горевшие жаждой мщения, они рвались за пределы города в тщетной надежде освободить несчастных женщин и детей, франки ожидали нападения и выстроили неприступный заслон из щитов, но люди Инис Требса, обезумевшие от гнева, кинулись в атаку. Среди них был и Блайддиг. Он погиб, сраженный франкским копьем. Мы, думнонийцы, наблюдали, как горстка оставшихся в живых мчалась под защиту городских стен. А что нам оставалось делать? Добавить свои тела к горе мертвецов? С трупа Блайддига содрали кожу, выпотрошили его и насадили на кол, воткнутый у края насыпной дороги, и мы вынуждены были смотреть на этот ужас до начала прилива. Но и на следующее утро, когда вода отхлынула, мы снова увидели просоленные морем останки несчастного Блайддига, разрываемые жадными чайками.

— Мы должны были пойти вместе с Блайддигом, — с досадой сказал Галахад.

— Нет.

— Лучше умереть как мужчина, сражаясь щитом к щиту, чем умирать с голоду.

— У тебя еще будет возможность ринуться на стену щитов, — пообещал я ему.

Но пока я занимался укреплением наших позиций. Мы завалили ведущие к нашей части стены дороги на тот случай, если франки ворвутся в город. Таким образом мы могли бы удерживать их до тех пор, пока всех наших женщин и детей уведут по вьющейся между каменными уступами узкого ущелья тропинке к спрятанному на северо-западной стороне острова кораблю. Мы навалили на днище судна камни, и оно дважды в день во время прилива скрывалось под водой, благодаря чему приливная волна не могла разбить его о прибрежные скалы. Я предвидел, что франки атакуют в момент отлива, и потому велел двоим нашим раненым бойцам быть наготове и, как только начнется сражение, спуститься к кораблю и освободить его от камней. Утлое суденышко было нашей последней надеждой.

На помощь нам не приплыл ни один корабль. Как-то утром на горизонте вспыхнул белый парус, и по городу разнесся слух, что плывет сам Артур, но парус удалялся и совсем скрылся в сизой дымке. Мы были предоставлены сами себе. По ночам мы тихо пели и рассказывали друг другу всяческие истории, а днем с тревогой наблюдали, как скапливаются на берегу военные отряды франков.

Атака началась днем на отливе. Они валили огромной толпой, в кожаных доспехах, железных шлемах, с высоко поднятыми деревянными щитами. Насыпная дорога кончалась почти под самой стеной. Франки пересекли небольшую песчаную косу и оказались перед главными воротами. Впереди нападающие несли огромное таранное бревно, заостренный конец которого был оправлен в бычью кожу, следом тащили длинные лестницы. В мгновение ока лестницы оказались приставленными к городской стене.

— Дайте им взобраться! — проревел Кулух.

Как только на одной из лестниц оказалось пять человек, он швырнул вниз огромный валун. Франки завопили, хватаясь за перекладины рушившейся лестницы. Когда Кулух поднял над головой второй валун, о его шлем звякнула стрела. И в ту же секунду стрелы засвистели над нашими головами, зазвенели о каменные стены метательные дротики. Франки волнами бились у подножия стены, накатывались и снова отступали. Мы швыряли камни, лили горячую воду. Каван втащил вверх одну из лестниц. Мы тут же разломали ее и закидали обломками карабкающихся наверх франков. Четверо наших женщин, сражавшихся бок о бок с нами на крепостном валу, с трудом подняли обломок каменной колонны и спустили вниз по дождевому желобу. Криками радости встретили мы вопли придавленных колонной врагов.

— Вот она, грядущая тьма! — крикнул мне Галахад. Он ликовал: пришел час последней битвы, и этот сильный человек плевал в глаза смерти. Галахад подождал, пока франк добрался до верхней перекладины лестницы, и с силой рубанул мечом. Голова врага отлетела и покатилась вниз, в песок, а обезглавленное тело так и торчало на верху лестницы, преграждая путь взбиравшимся следом франкам. Мы разбирали каменную кладку амбара, превращая обломки камней в боевые снаряды. Франки уже не осмеливались взбираться на стену и с угрожающими криками толпились внизу. Кажется, эта битва осталась за нами. Мы насмехались над врагами, выкрикивая, что их побили женщины, а уж в следующий раз, если они осмелятся приблизиться, в бой вступят наши воины. Не уверен, что они в панике могли расслышать эти насмешки, но, испуганные нашей дружной обороной, отступили. Однако главные их силы все еще ломились в ворота, и грохот тарана смешивался с беспрестанным барабанным боем.

Заходящее солнце удлинило тени, и они протянулись по песку вдоль западной оконечности мыса. Розовые облака покрыли небо. Чайки спрятались в каменных щелях. Двое наших раненых отправились проверить спрятанный корабль и освободить его от камней. Я все же хотел, чтобы он был наготове. Наступал вечер, и начинающийся прилив должен был оттеснить франков от стен. Мы уже готовились праздновать победу.

Но тут с противоположной стороны донеслись торжествующие крики, и мы увидели, что отброшенные от нашей стены франки устремились туда, откуда слышались звуки боя. Мы поняли, что город потерян. Позже, по рассказам уцелевших людей, нам стало ясно, как это произошло. Франкам удалось взобраться на низкую каменную ограду гавани, и они легко проникли в город.

Мы с Галахадом взяли двадцать солдат и повели их напрямик через сооруженные жителями города баррикады, Кулух остался охранять и защищать наш участок стены. Первые клубы дыма поднимались над поверженным городом.

Мы вместе с защитниками главных ворот бежали к центру. За первым же поворотом на каменных ступенях мы увидели врагов, карабкавшихся, как крысы, на крышу амбара. Сотни вражеских копьеносцев нескончаемым потоком захлестывали набережную и устремлялись к вершине городского холма. Их штандарты из бычьих рогов торчали уже повсюду, барабаны гудели непрестанно, и уже слышались в домах визг и вопли захваченных в плен женщин. Слева от нас, там, где франки укреплялись за парапетом набережной, внезапно возникли копьеносцы в белых плащах. Руководил ими Борс, кузен Ланселота и начальник дворцовой стражи. На какое-то мгновение мне показалось, что его появление решит исход битвы и ему удастся отбросить вторгшихся в город франков. Но вместо атаки он повернул своих воинов, и они стремительно понеслись по широким каменным ступеням, ведущим вниз к морю, там на причале стояли маленькие лодки. Отряд Ворса спасался бегством. Среди них я заметил Ланселота, поддерживавшего под руку мать, и спешащих за ним следом перепуганных придворных. Fili в панике покидали обреченный город.

Галахад сразил двух франков, пытавшихся преградить нам дорогу, но позади них улица темнела от черных вражеских плащей.

— Назад! — крикнул я и поволок Галахада в сторону.

— Дай мне драться!

Он пытался вырваться и обернуться лицом к двум другим воинам, бегущим к нам по узким каменным ступеням.

— Глупо умирать!

Я отпихнул его и, сделав ложный замах копьем, вонзил его острие в лицо одного из нападавших. Выпустив древко, я принял удар вражеского копья щитом и поспешил выхватить из ножен Хьюэлбейн. Удар меча пришелся по краю щита франка, и тот, не удержавшись, покатился вниз по ступеням.

— Только ты знаешь, как пробраться через город к нашей бухточке! — прокричал я Галахаду.

Над ступенями крутой лестницы одна за другой возникали фигуры обезумевших от кровавой битвы врагов. На просторной площадке у лестницы была гончарная лавка, изделия хозяина все еще стояли на полках и на столах под навесом аккуратными рядами. Я опрокинул стол, уставленный кувшинами и вазами, под ноги напиравшим врагам, швырнул им в лица подпорки навеса.

— Веди нас! — крикнул я.

Теперь нас могли спасти только тайные тропы. Переплетение аллей и садовых дорожек мог знать лишь давний житель Инис Требса.

Вторгшиеся в город через главные ворота враги отрезали нас от Кулуха и его людей. Галахад вел наш небольшой отряд вверх по холму, свернул налево в тоннель, который тянулся под храмом, затем пересек сад и вывел к стене, на которой стоял бак для сбора дождевой воды. Под нами расстилался разоренный город. Разъяренные франки ломали все на своем пути, желая отомстить за своих мертвых, оставшихся на песке бухты. Плачущих детей усмиряли мечами. Я видел, как один франк, громадный воин в рогатом шлеме, сразил топором прижатых к стене четверых защитников. Дым валил уже из всех домов. Город был построен из камня, но мебель, деревянные крыши и просмоленные лодки горели отменно. Внизу, в море, взбаламученном начинающимся приливом, я заметил крылатый шлем Ланселота на одной из трех улепетывавших лодок, а надо мной в ожидании своего последнего часа розовел в лучах заходящего солнца великолепный дворец. Вечерний ветерок развеивал серый дымок и вздувал белые занавески на дворцовых окнах.

— Туда! — прокричал Галахад, указывая на узкую тропинку. — Идите по ней прямиком и уткнетесь в спрятанную лодку.

Наши люди стремглав понеслись вниз по тропинке.

— Давай, Дерфель! — позвал меня Галахад.

Но я не двигался. Я глядел на вершину холма.

— Скорей, Дерфель! — торопил меня Галахад.

Я не слышал его. В голове моей звучал голос старика. Сухой, ироничный и недружелюбный голос, который словно приковал меня к месту.

— Пошли, Дерфель! — заорал мне в самое ухо Галахад.

«Вверяю тебе мою жизнь, — отдавались в мозгу слова старика. — Порукой твоя честь и совесть, Дерфель Думнонийский».

— Как мне добраться до дворца? — прокричал я Галахаду.

— До дворца?

— Говори как! — гневно крикнул я.

— Сюда, — сказал он, — сюда.

И мы полезли наверх.

Глава 10

Барды поют о любви, восхищаются кровавой бойней, превозносят королей, льстят королевам, но будь я поэтом, то восхвалял бы только дружбу. В друзьях я был счастлив. Одним из них считал я Артура, но из всех моих друзей едва ли не лучшим оставался Галахад. Мы понимали друг друга без слов, но могли часами говорить не умолкая. Мы делили все, кроме женщин. Не сосчитать, сколько раз мы стояли плечом к плечу в стене щитов и сколько раз делили последний кусок хлеба. Люди принимали нас за братьев, да и мы думали так же.

И в тот страшный вечер, когда город под нами полыхал огнем, Галахад понял, что меня невозможно заставить бежать к спасительной лодке, что я нахожусь во власти неодолимого и таинственного зова богов, который заставил меня карабкаться вверх, к плывущему на фоне дымного неба и венчающего Инис Требс дворцу. За нами по пятам поднимался ужас смерти, но пока еще мы опережали его, несясь по крыше церкви, спрыгивая в узкую улочку, протискиваясь сквозь толпу беженцев, которые верили, что церковь — их спасительное убежище. Мы, не останавливаясь, перемахивали один пролет лестницы за другим и наконец оказались на главной улице, охватывающей холм Инис Требс. Франки бежали со всех сторон, стараясь обогнать нас и первыми оказаться во дворце Бана, но мы все же опередили их и вместе с жалкой кучкой людей, уцелевших в этой резне, метались по переходам и площадям.

Стражники уже ушли из внутреннего двора. Дворцовые двери были распахнуты. Внутри жались к стенам испуганные женщины и дети. Занавески шевелились на ветру.

Я пробежал вереницу уставленных богатой мебелью комнат, миновал зеркальный зал, мельком заметив валявшуюся на полу арфу Леанор, и ворвался в просторную комнату, где Бан впервые принимал меня. Король был еще здесь. Он стоял у стола в белой тоге и с пером в руке.

— Слишком поздно, — сказал он, когда я остановился в дверях с обнаженным мечом. — Артур обманул мои ожидания.

В коридорах дворца раздавались крики, плач и вопли. Арочные окна были затянуты дымом.

— Пойдем с нами, отец, — позвал Галахад.

— Мне еще надо кое-что сделать, — недовольно откликнулся Бан. Он обмакнул перо в роговую чернильницу и начал писать. — Ты разве не видишь, что я занят?

Я распахнул дверь, ведущую в библиотеку, пересек пустую переднюю и увидел горбатого священника, стоявшего у полок со свитками. Полированный деревянный пол был устлан раскрытыми и развернутыми манускриптами.

— Ты поручил свою жизнь мне, — взъярился я, негодуя, что должен спасать какого-то уродливого старца, когда в городе так много беззащитных, — и потому обязан идти со мной! Сейчас же!

Священник не обратил на меня никакого внимания. Он лихорадочно выхватывал из полок свитки, разрывал ленточки, ломал печати, просматривал первые строки, мял, рвал и отшвыривал в сторону, хватая следующие пергаменты.

— Пошли! — проревел я.

— Погоди, — спокойно ответствовал Кельвин, вытаскивая очередной свиток. Он отбросил и этот и потянулся за другим. — Еще не время.

В дальних залах дворца послышался грохот и треск, раздались торжествующие крики, потонувшие в пронзительном визге и душераздирающих воплях. Галахад стоял у выхода из библиотеки, умоляя своего отца пойти с нами, но Бан только с досадой махнул сыну, прогоняя его. Затем дверь распахнулась настежь, и трое потных франкских воинов ворвались внутрь. Галахад рванулся им навстречу, но не успел добежать, как один из франков рубанул мечом по голове Бана. Мне показалось, что король умер от разрыва сердца за секунду до того, как вражеский клинок коснулся его. Франк собирался уже отрубить королю голову, как в него вонзилось копье Галахада. Второго нападавшего сразил мой Хьюэлбейн. Я отшвырнул тело убитого к двери, чтобы преградить путь третьему, рвавшемуся в комнату. Коридор заполнился дымом. Теперь Галахад стоял рядом со мной, его копье нацелилось на третьего франка, перепрыгнувшего через труп своего товарища. За его спиной послышался топот приближающихся врагов. Я поднял меч и отступил в проем библиотеки.

— Пошли, старый дурак! — в отчаянии крикнул я через плечо упрямому священнику.

— Старый, да, Дерфель, но дурак? Никогда!

Священник засмеялся, и что-то знакомое в этом клокочущем смехе заставило меня обернуться. Я увидел, как, словно во сне, распрямилась спина священника, исчез горб, и передо мной явился высокий стройный человек. Вдруг показалось, что он вовсе не уродлив, а, наоборот, величествен и прекрасен. От него исходила такая сила и мудрость, что я даже здесь, в окружении огня и смерти, почувствовал себя в большей безопасности, чем когда-либо. А он смеялся, довольный, что ему так долго удавалось обманывать меня.

— Мерлин! — ахнул я, и, должен сознаться, в глазах моих стояли слезы.

— Дай мне несколько минут, — сказал он, — придержи их. — Он продолжал выхватывать свитки, срывал с них печати и после мимолетного пытливого взгляда швырял на пол. Повязку с глаза он сорвал, и теперь было понятно, что это была лишь часть ловкого маскарада. — Сдержи их, — повторил он, устремляясь к следующей полке. — Я слышал, ты набил руку в битвах, так постарайся еще немного.

Галахад перенес арфу и стул арфистки к дверному проему, и мы приготовились охранять вход в библиотеку копьем, мечом и щитами.

— Ты знал, что это был он? — спросил я.

— Кто? — откликнулся Галахад, нанося удар копьем в круглый франкский щит.

— Мерлин.

— Это Мерлин? — Галахад был ошеломлен. — Я не знал. Франк с завитыми в колечки волосами и окровавленной бородой с диким воплем замахнулся на меня копьем. Я перехватил его за наконечник у самой своей головы и притянул к себе, буквально насадив на острие Хьюэлбейна. Другое копье вонзилось в притолоку рядом со мной. Один из нападавших споткнулся об арфу, струны жалобно застонали, а франк грохнулся на пол, где его достал тяжелый ботинок Галахада. Нас теснили. Я прикрывался щитом, отбивал мечом направленные прямо в грудь удары. Дворец гудел от криков, наполнялся едким дымом. На наше счастье, франки, жаждавшие добычи, не видели ничего интересного для себя в библиотеке и кинулись в другие комнаты, надеясь пограбить там без помех.

— Мерлин тут? — снова недоверчиво спросил Галахад.

— Взгляни сам.

Галахад повернулся и с сомнением оглядел высокую фигуру старика, шарившего по полкам полуразоренной библиотеки Бана.

— Это и есть Мерлин?

— Да.

— Откуда ты узнал, что он здесь?

— Я не знал, — сказал я. — Ну-ка иди сюда, собака!

Эти слова были обращены к здоровенному франку, закованному в кожаные доспехи и размахивавшему военным топором с обоюдоострым лезвием. Воображая себя непобедимым героем, он орал воинственную песню. Пронзенный копьем Галахада, гигант выплюнул последние слова песни вместе с кровью. Топор его воткнулся в доски пола.

— Нашел! Нашел! — внезапно закричал Мерлин позади нас. — Конечно же Силий Италик! У него никогда не было восемнадцати книг о Второй Пунической войне! Всего только семнадцать! Как я мог поверить в такую глупость? Ты прав, Дерфель, я — старый дурак! Последний дурак! Восемнадцать книг о Второй Пунической войне! Ха-ха! Любой ребенок знает, что их было только семнадцать! Я нашел ее! Пошли, Дерфель, не будем терять времени. Не торчать же нам здесь всю ночь!

Мы с Галахадом вбежали в разоренную библиотеку. Я перевернул большой рабочий стол и припер им дверь, а Галахад рывком открыл окно, выходившее на запад. В библиотеку уже ломились франки. Мерлин сорвал с шеи деревянный крест и швырнул его в дверь. И тут же к потолку взметнулся сполох пламени. Мне показалось, что обрушилась стена и пламя вылетело из перевернувшейся печки, но Мерлин расхохотался. Он заявил, что все это натворил кинутый им крест.

— Иногда и негодные вещи могут сгодиться, — сказал он, взирая на корчащихся в огне вспыхнувшего креста врагов. — Жарьтесь, черви, жарьтесь! — Мерлин поспешно запихивал драгоценный свиток за пазуху. — Ты когда-нибудь читал Силия Италика? — спросил он.

— Никогда и не слыхал о нем, лорд, — бормотал я, увлекая его к открытому окну.

— Он писал эпические стихи. Да, дорогой мой Дерфель, эпические! — Мерлин вырвался и положил руку мне на плечо. — Позволь дать тебе один совет. — Он говорил серьезно. — Остерегайся эпических стихов. Поверь моему опыту.

Мне неожиданно захотелось расплакаться, как ребенку. Таким облегчением было снова глядеть в его мудрые, суровые глаза. Словно отец глядит на меня из далекого детства.

— Я так скучал по тебе, лорд, — выпалил я.

— Не время распускать нюни! — вдруг рявкнул Мерлин и сам помчался к окну, когда к нам сквозь огонь рванулся обезумевший от боли и злобы франк с поднятым копьем. Волосы его дымились, рот исказился в крике.

Я отбил щитом направленное мне в грудь острие копья и свалил врага ударом меча.

— Сюда! — кричал Галахад, успевший выпрыгнуть в сад. Я добил умиравшего франка и, обернувшись, увидел, что Мерлин вновь устремился к столу.

— Скорей, лорд! — завопил я.

— Кошка! — откликнулся Мерлин. — Не могу же я бросить кошку!

— Ради всех богов, лорд! — взмолился я, но Мерлин уже протискивался под стол, вытягивая за лапу испуганную серую кошку.

С кошкой на руках он наконец перелез через подоконник в сад, отделенный от бухты живой изгородью кустов. Заходившее солнце заливало небо и дрожащую воду бухты потоками кровавого света. Мы продрались сквозь кусты и устремились вслед за Галахадом вниз по каменным ступеням, мимо хижины садовника, свернули на узкую опасную тропу, что огибала гранитный пик. С одной стороны над нами взметнулась к небу гладкая каменная стена, а с другой — зияла пропасть. Но Галахад с детства знал каждый поворот тропы и уверенно вел нас вниз к темной воде.

В море плавали тела убитых. Наша лодка, забитая беглецами и ушедшая в воду почти до краев, чудом держалась на поверхности примерно в четверти мили от берега. Гребцы налегали на весла, стараясь уплыть как можно дальше. Я рупором сложил ладони у рта и прокричал:

— Кулух!

Скала эхом усилила мой голос, но он потерялся в криках и воплях, несущихся из гибнущего Инис Требса.

— Пусть плывут, — спокойно сказал Мерлин, затем пошарил под замызганным монашеским одеянием. — Подержи ее.

Он сунул мне в руки кошку, продолжая копаться за пазухой. Наконец вытащил маленький серебряный рог, приложил его к губам и дунул. Раздался протяжный мелодичный звук.

Почти мгновенно из-за поворота выскользнула маленькая парусная барка. Сидевший в ней человек ловко правил прикрепленным к корме веслом. В пузатом суденышке с высоко задранным острым носом как раз хватило места для всех, а на дне его лежал небольшой сундучок, запечатанный знаком Мерлина, изображением бога Цернунна.

— Я все приготовил заранее, — просто сказал Мерлин, — как только стало ясно, что бедняга Бан не понимает, какое богатство эти свитки. Немало пришлось потратить сил, чтобы разобраться в путанице на полках. Хоть на свитках и были нацеплены ярлыки, но бестолковые fili без конца все путали, не говоря уж о том, что правили тексты, желая их улучшить. А иногда и просто крали, желая выдать стихи древних писателей за свои собственные. Один негодяй целых полгода мусолил рукопись Катулла, а потом положил не на ту полку, да еще и под именем Платона. Приветствую тебя, дорогой мой Каддиг! — помахал он рукой лодочнику. — Все в порядке?

— Да, если не считать умирающего города, — прохрипел Каддиг.

— Но ты сохранил мою коробку, — Мерлин кивнул на запечатанный сундучок, — а это самое главное.

Крутобокий парусник был когда-то дворцовой прогулочной лодкой, на которой перевозили пассажиров на корабли, стоявшие поодаль на якоре. Теперь на ее борт ступили мы. Мрачный Каддиг резко развернул суденышко и направил его в открытое море. Никто не заметил нашего отплытия, только позади почти беззвучно булькнуло в воду случайно пущенное со скалы копье. Мерлин взял у меня из рук кошку и уютно устроился на носу лодки, а мы с Галахадом не отрывали глаз от погибавшего в огне острова.

Дым стелился по воде. День умирал вместе с прекрасным городом, отпеваемый криками обреченных. В опускавшейся ночной тьме мы еще могли различить фигуры последних франков, прыгавших с насыпной дороги и устремлявшихся к разрушенным стенам павшей крепости. Солнце ушло за мыс, и над всем теперь властвовал багровый отсвет пожара. Высоким костром пылал вознесенный на вершину холма чудо-дворец. Тучи невесомого пепла осыпались в море. Ярче всего горела библиотека. Вспыхивали один за другим сухие свитки, и всполохи пламени выстреливали в небо из недр дворца, словно из преисподней. Это был погребальный костер короля Бана, освещавший последним отблеском тьму кровавой ночи.

Галахад плакал. Он опустился на колени и, опершись на копье, смотрел, как его родной дом превращается в пепелище. Молчаливой молитвой провожал Галахад душу своего отца в Потусторонний мир. Море, благосклонное к нам, было спокойно. Красные блики плясали на черных волнах, будто цвет крови и смерти, принесенной нашими врагами в покоренный и разрушенный ими город. Инис Требс так и не был восстановлен. Стены превратились в оплывшие груды камней, сквозь которые пробивались буйные заросли сорняков, а в развалинах нашли прибежище морские птицы. Франкские рыбаки избегают остров, превратившийся в могилу многих сотен людей. Они больше не называют его Инис Требс, ему дали новое имя, звучащее на их гортанном языке как Гора Смерти. И до сих пор, сказывают моряки, по ночам, когда пустынный остров поднимается черным силуэтом над обсидиановой водой, можно слышать женские стенания и детский плач.

Мы причалили к пустынному берегу в западной части бухты. Покинув лодку, мы понесли запечатанный сундучок Мерлина вверх по скалистому обрыву, заросшему искореженным бурей боярышником. Пала глухая ночь, когда мы наконец достигли вершины мыса. В последний раз я обернулся, чтобы посмотреть на Инис Требс, тлеющий как уголек во тьме, а затем, отягощенный грузом вины и печали, ступил на длинную дорогу, ведущую домой, где Артур волен был судить меня. Инис Требс погиб безвозвратно.

* * *

В устье той самой реки, где я когда-то молился Белу и Манавидану о благополучном возвращении, мы сели на корабль, державший путь в Британию. Здесь же, на реке, мы нашли и Кулуха. Его перегруженная лодка наскочила на мель и застряла в иле. Леанор и большинство наших людей были живы. Корабль, на котором мы пустились в плаванье, давно стоял у берега. Его капитан в надежде хорошо заработать на несчастье других поджидал здесь спасавшихся беженцев. Но Кулух приставил свой меч к горлу этого алчного человека и заставил его везти нас бесплатно. Мы переждали ночь, освещенную пылающим Инис Требсом, а утром подняли якорь и поплыли на север.

Мерлин задумчиво смотрел на удалявшийся берег, а я глядел на него, не веря еще по-настоящему, что старец вернулся к нам. Он был высоким, костистым человеком с длинными белыми волосами, которые теперь, когда не надо было выдавать себя за неопрятного, взлохмаченного Кельвина, он расчесал и собрал на затылке, туго перетянув черной лентой. Гладко обтянутое кожей лицо Мерлина было матовым, цвета старого полированного дерева, зеленые глаза молодо блестели, тонкие ноздри заостренного носа нервно подрагивали. Размышляя, он привычно крутил заплетенные в мелкие косички длинные усы и бороду. Никто не знал, сколько ему лет, но я наверняка не встречал такого старого и в то же время словно лишенного возраста человека. Разве что друид Бализ мог сравниться с ним по прожитым годам. Но Мерлин выглядел намного крепче и моложе. У него сохранились зубы все до последнего, а резвостью он мог бы поспорить с юными воинами, хотя обожал притворяться слабым и беспомощным стариком. Одевался Мерлин всегда во все черное и обычно носил в руке черный посох, хотя сейчас, покидая негостеприимную Арморику, он держал в руке не этот символ власти, а серую ободранную кошку.

Неодолимая властная сила исходила от Мерлина, и не были этому причиной ни его высокий рост, ни высокое положение. Как и Артур, он обладал способностью господствовать над толпой, и, когда уходил, создавалось впечатление невыносимой пустоты. Однако Артур всюду привносил ощущение светлой радости и покойной уверенности, а Мерлина словно окружало облако тревоги и беспокойства. Когда он смотрел на тебя, казалось, что его глаза видят насквозь, проникая в самые глубинные тайники твоей души, и, главное, это явно забавляло его. Мерлин был непоседливым, нетерпеливым, подвижным, и в то же время каждое его движение, любое слово будто дышали великой мудростью. Он словно бы презирал все на свете, свысока смотрел на всех и любил всего лишь нескольких людей. Одним из них был Артур, другой — Нимуэ, а третьим, надеюсь, я, хотя по-настоящему никогда не мог сказать этого наверняка, потому что Мерлин вечно притворялся, скрывая свои подлинные чувства и привязанности.

— Что ты смотришь на меня, Дерфель? — спросил Мерлин, стоявший на корме спиной ко мне.

— Боюсь снова потерять тебя, лорд.

— Какой же ты восторженный глупец, Дерфель. — Он повернулся и хмуро посмотрел на меня. — Нет, мне определенно надо было швырнуть тебя обратно в яму Танабурса. Отнеси сундучок в мою каюту.

Мерлин занял каюту капитана корабля, куда я и отнес сундучок. Следом за мной нырнул в низкую дверь и Мерлин. Он переворошил капитанские подушки, устраивая для себя уютное местечко, и уселся с протяжным блаженным вздохом. Серая кошка прыгнула ему на колени, а я по его требованию развернул на грубо сколоченном, усеянном рыбьей чешуей столе толстый свиток, из-за которого он рисковал жизнью.

— Что это? — спросил я.

— Одно из самых больших сокровищ, которыми владел Бан, — сказал Мерлин. — Остальное всего-навсего греческий и римский хлам, среди которого, может, и нашлось бы несколько достойных вещей.

— И что же это? — повторил я.

— Свиток, дорогой Дерфель, — проговорил он так, будто я уж совсем был дураком и задал глупейший вопрос. Мерлин приник к круглому корабельному окошку, глядя на вздувшийся парус сквозь сизую пелену дыма, поднимающегося над островом. — Хороший ветер! — весело сказал он. — К вечеру будем дома. Я скучал по Британии. — Он перевел взгляд на свиток. — А Нимуэ? Как там мое дорогое дитя? — спросил он, проглядывая первые строки свитка.

— Она была изнасилована и потеряла глаз, — тихо сказал я.

— Такое случается, — легкомысленно заметил Мерлин. Его бессердечность ошеломила меня. Я помолчал, потом снова спросил, что же такое важное скрыто в этом свитке.

Он вздохнул.

— Ты невыносимо назойлив, Дерфель. Ладно, потешу тебя. — Он отпустил край манускрипта, и тот снова свернулся в рулон. Откинувшись на влажные капитанские подушки, Мерлин спросил: — Ты, конечно, знаешь, кто был Каледдин?

— Нет, лорд.

Он воздел руки к низкому потолку каюты.

— И ты не стыдишься своего невежества, Дерфель? — возмущенно воскликнул он. — Каледдин был друидом Ордовикии. Ужасное племя, поверь мне. Одна из моих жен была ордовиканкой, а одного такого существа достаточно, чтобы испортить дюжину жизней. Больше такого со мной никогда не случится. — Он поежился от неприятного воспоминания, затем пристально поглядел на меня. — Нимуэ изнасиловал Гундлеус, верно?

— Да, — подтвердил я, недоумевая, откуда ему это известно.

— Глупец! Вот глупец! — Казалось, Мерлин вовсе и не расстроен несчастьем своей любовницы. — Как же он будет страдать! Нимуэ сердится?

— Она в ярости.

— Хорошо. Ярость очень полезна, а дорогая Нимуэ в этом талантлива. Одной вещи я не терплю в христианах — их кротости. Как можно считать кротость добродетелью? Кротость! Ты можешь вообразить себе рай, напичканный кротостью? Какая мерзость! Еда простынет, пока все уступают друг другу миску. Кротость — это гадость, Дерфель. Гнев и эгоизм — вот что движет людьми и двигает мир. — Он засмеялся. — Теперь о Каледдине. Для ордовика он считался прекрасным друидом, не таким, как я, конечно, но и у него случались удачи. Мне понравился твой порыв убить Ланселота. Жаль, между прочим, что ты не довел дело до конца. Я полагаю, он успел сбежать из города?

— Да. Как только понял, что Инис Требс обречен.

— Моряки говорят, что крысы первыми бегут с тонущего корабля. Бедняга Бан. Он был добряк, но глупец.

— Он не знал, кто ты? — спросил я.

— Конечно знал, — пожал плечами Мерлин. — Нельзя обманывать того, кто приютил тебя. Но он больше никому не сказал. Иначе эти надоеды поэты замучили бы меня, требуя волшебным способом омолодить их. Но с мелочным волшебством, Дерфель, больше хлопот, чем с большим. Кто я, знали Бан и еще Каддиг. Он мой слуга. Значит, бедняга Хьюэл мертв?

— Если знаешь, зачем спрашиваешь? — удивился я.

— Я просто беседую, — возразил он. — Беседа — одно из важных искусств, Дерфель. Невозможно шагать по жизни только с мечом, копьем и щитом да дикими воинственными воплями. Человек этим не кончается, запомни, Дерфель.

Он чихнул.

— Откуда ты узнал, что Хьюэл мертв? — спросил я.

— Бедвин написал.

— Бедвин писал тебе все эти годы? — ахнул я.

— Конечно! Он нуждался в моих советах. А ты считал, что я исчез?

— Ты действительно исчез, — обиженно ответил я.

— Чепуха. Ты просто не знал, где меня искать. Но Бедвин не во всем со мной советовался. И такую путаницу устроил! Мордред жив! Настоящая глупость. Ребенка надо было удавить его же пуповиной, но разве можно было убедить в этом Утера? Он, бедняга, считал, что жизнь передается через жизнь. Глупость! Ребенок как теленок. Если животное рождается калекой, ты бьешь его по черепу и тем оказываешь услугу корове. Она родит другого. Для того боги и сделали сотворение ребенка таким приятным, чтобы не жалеть умерших. Конечно, женщинам приходится рожать в муках, но кто-то должен страдать. И спасибо богам, что страдать должны они, а не мы.

— У тебя когда-нибудь были дети? — спросил я, поражаясь, почему не догадался спросить об этом раньше.

— Странный вопрос! Конечно были. — Он, казалось, не ожидал от меня такой глупости. — Но я никогда особенно и не любил ни одного из них, и, к счастью, большинство умерло. Остальных я просто не признал. Один, по-моему, даже стал христианином. — Мерлин пожал плечами. — Я предпочитаю окружать себя чужими детьми. Они благодарнее родных. Так о чем же мы толковали? А, да, о Каледдине. Ужасный человек.

Он неодобрительно покачал головой.

— Этот свиток он написал? — спросил я.

— Не будь глупцом, Дерфель! — вспылил он. — Друидам ничего не позволено записывать. Это против правил. Ты должен знать. Как только что-нибудь запишешь, оно закрепится и станет неизменным навсегда. Люди спорят, ссылаются на записанное, старые тексты порождают новые, эти, в свою очередь, рождают власть, люди превращаются в рабов манускриптов, спорят так рьяно, что наконец начинают убивать друг друга. Если ты никогда ничего не записываешь, никто точно не знает, что ты сказал, потому что это всегда можно изменить. Неужто мне нужно объяснять тебе такие простые вещи?

— А что написано в свитке, ты можешь объяснить? — смиренно произнес я.

— Именно это я и делаю! Но ты все время перебиваешь меня и уводишь разговор в сторону. Какое невежество! И только подумать, что ты воспитывался на Торе! Нужно было пороть тебя почаще. Я слышал, Гвилиддин восстанавливает мой дом?

— Да.

— Хороший, честный человек Гвилиддин. Мне бы самому заняться домом, но он молодец.

— Свиток, — напомнил я ему.

— Знаю! Знаю! Как я уже сказал, Каледдин был друидом. Ордовиком. И это говорил. Ужасные существа эти ордовики. Ладно, поверни свои мысли назад к Черному году и спроси себя, откуда Светонию было ведомо все о нашей религии? Ты, полагаю, знаешь, кем был Светоний?

Вопрос был обидным, потому что все бритты знали и поносили имя Светония Паулина, правителя, назначенного императором Нероном, того, кто за четыре сотни лет до нашего времени, в год, названный Черным, практически уничтожил нашу религию. Каждый бритт с детства помнил страшную историю о том, как два легиона Светония разрушили святилище на Инис Моне. Как и Инис Требс, Инис Мон был островом, величайшим святилищем наших богов, но римляне однажды пересекли проливы и убили всех друидов, бардов и жриц. Они порубили священные рощи и осквернили святое озеро. Сохранилась лишь тень прежней великой религии, а наши друиды, подобные Танабурсу и Иорвету, были всего лишь жалким эхом той древней славы.

— Я знаю, кто такой Светоний, — твердо сказал я.

— Был и другой Светоний, — проговорил Мерлин, словно забавляясь. — Римский писатель, и довольно хороший. У Бана хранилось его произведение «О блистательных мужах», большая часть которого посвящалась жизни поэтов. Особенно любил Светоний поболтать о Вергилии. Просто невероятно, чего только не тянут к себе в постель поэты. По большей части, правда, друг друга. Жаль, что эта работа сгорела, потому что нигде я не нашел ни одной копии, а теперь от всего остался лишь пепел. Вергилий может быть спокоен. Но дело в том, что Светоний Паулин, прежде чем нападать на Инис Мон, желал разузнать все о нашей религии. Он хотел быть уверенным, что мы не сумеем превратить его в жабу или поэта. Потому он отыскал предателя, друида Каледдина. И Каледдин надиктовал все, что знал, римскому писцу, который превратил наши знания в отвратительную латынь. Гадкая она или нет, но это единственная запись, хранящая секреты нашей древней религии. Все ее тайны, все ритуалы, все символы и всю ее силу. И это, дитя мое, именно она, та самая рукопись.

Он так резко ткнул рукой в манускрипт, что смахнул его со стола.

Я нагнулся и вытащил из-под койки капитана закатившийся туда свиток.

— А мне-то казалось, — пробормотал я, — что ты христианин, который пытается вычислить размах крыльев ангела.

— Не кощунствуй, Дерфель! Что же касается размаха ангельских крыльев, то это просто: он зависит от роста и веса ангела. — Он опять развернул свиток и углубился в чтение. — Я искал это сокровище повсюду. Даже в Риме! А свиток все это время лежал в библиотеке старого дурня Бана под биркой восемнадцатого тома Силия Италика. Это только доказывает, что глупец не читал эту вещь, хотя и твердил, что она прекрасна. И все же я думаю, что кто-нибудь прочитал ее. Но как им это удалось? — Он пожал плечами.

— Неудивительно, что ты потратил целых пять лет, чтобы отыскать рукопись, — проговорил я, думая о том, как много людей тосковали о Мерлине все это время.

— Ерунда. Я узнал о существовании свитка только год назад. До того я искал другие вещи: Рог Бран Галеда, Нож Лауфродедда, Доску для игры в кости Гвенддолау, Кольцо Элюнед. Сокровища Британии, Дерфель... — Он замолчал, глядя на запечатанный сундук, затем опять поднял взгляд на меня. — Сокровища — ключи от власти, Дерфель, но без секретов, скрытых в этом свитке, они просто обычные мертвые предметы.

В его голосе послышалось редкое для него благоговение, и неудивительно, потому что Тринадцать Сокровищ были самыми таинственными и священными талисманами Британии. Как-то ночью в Беноике, когда мы дрожали во тьме, прячась от франков за деревьями, Галахад позволил себе усомниться в самом существовании Сокровищ, не веря, что они могли пережить годы долгого римского правления. Но Мерлин всегда твердил, что старые друиды, предвидя поражение, спрятали их так глубоко, чтобы ни один римлянин не смог отыскать. Собирание этих Тринадцати Сокровищ стало целью всей его жизни. Он мечтал о том вызывающем благоговение дне, когда они, собранные вместе, станут действовать. Как это сделать, и было, оказывается, описано в свитке Каледдина.

— Но все же что говорит нам свиток? — спросил я нетерпеливо.

— Откуда мне знать? Ты не даешь мне времени почитать. Почему бы тебе не уйти и не заняться полезным делом? Помахать веслами или чем там занимаются обычно моряки? — Он подождал, пока я дойду до двери. — Да, и еще одна вещь, — добавил он задумчиво.

Я обернулся и увидел, что он опять уткнулся в густо исписанный свиток.

— Лорд? — окликнул я его.

— Я просто хотел поблагодарить тебя, Дерфель, — рассеянно проговорил он. — Спасибо. Я знал, что ты когда-нибудь пригодишься.

Передо мной снова возник пылающий Инис Требс и мертвый Бан.

— Я обманул ожидания Артура, — горько сказал я.

— Все обманули ожидания Артура. Слишком многого он ждет от других. А теперь иди.

* * *

Я предполагал, что Ланселот и его мать Элейна поплывут на запад, в Броселианд, и там присоединятся к толпе беженцев из королевства Бана, но они вместо этого направились на север, в Британию, а точнее — в Думнонию.

Из Думнонии они двинулись в Дурноварию и добрались до города за два дня до того, как высадились на берег мы с Мерлином и Галахадом.

Королевский отряд Беноика плыл на трех быстрых кораблях. Каждый из них заранее, задолго до падения Инис Требса, был загружен запасами продовольствия, а трюмы до отказа забиты золотом и серебром, за которыми безуспешно охотились франки. Как только отряд королевы Элейны добрался до Дурноварии, сокровища были спрятаны. Длинной вереницей тянулись беженцы, босоногие, в окровавленных лохмотьях, со спутанными и хрустящими от морской соли волосами, но с зажатыми в руках копьями и мечами. Элейна, королева Беноика, и Ланселот, теперь король Потерянного королевства, тащились по главной улице, чтобы, как нищие, вымаливать милостыню у ворот дворца Гвиневеры. За ними брели потрепанные стражники, оборванные поэты и помятые придворные, которые, как жалостливо причитала Элейна, были единственными, кто выжил в этой резне.

— Если бы только Артур сдержал свое слово, — рыдала она, обращаясь к Гвиневере, — если бы он сделал лишь половину из того, что обещал!

— Мама! Мама! — пытался урезонить ее Ланселот.

— Единственное, что я хочу, — это умереть, дорогой мой, — всхлипнула Элейна.

Гвиневера не осталась равнодушной. Она велела принести одежду, приготовить баню и накрыть стол. Несчастным налили вина, перевязали раны, призвали Артура и с вниманием выслушали их истории.

А истории были удивительными. Они распространились по городу и к тому времени, когда мы прибыли в Дурноварию, долетели до каждого уголка Думнонии и даже перепорхнули через границы страны, пересказанные в бессчетных бриттских и ирландских пиршественных залах. Это была настоящая легенда о великих героях. О том, как Ланселот и Борс удерживали Ворота Водяного и как покрыли ковром из мертвых франков прибрежные пески и насытили трупами врагов морских чаек. Франки, говорилось в этой легенде, молили о пощаде, опасаясь вспышек клинка Танлладвира в беспощадной руке Ланселота. Но вопреки мужеству Ланселота за его спиной трусливые защитники крепости сдали ее врагам. Франки оказались внутри города, и если за пределами городских стен сражение было страшным, то здесь оно превратилось в ужасающее побоище. Один за другим падали враги, запруживая узкие улицы, но даже самые великие герои древности не могли бы сдержать столь многочисленных захватчиков в железных шлемах, которые возникали из окружавшего остров моря, как демоны, рожденные кошмаром Манавидана. Отступили герои, которых враг превосходил в числе. Оставляя позади себя груды вражеских трупов, они пятились к дворцу, где Бан, их добрый король Бан, стоя на высокой террасе, всматривался в морскую даль, ожидая кораблей Артура. «Они появятся! — шептал Бан. — Артур сдержит свое обещание!»

Король, толковала легенда, не хотел покидать террасу. Как же так, рассуждал он, появится Артур, а его, короля, не будет на месте? Что скажут люди? Поцеловав руку верной жены, обняв своего наследника, пожелав им счастливого ветра : по дороге в Британию, он остался дожидаться Артура. Король стоял неподвижно, обратив взор к морю, которое так и не принесло на своих волнах спасения.

Это была волнующая история. Пока еще думали, что ни один корабль не вырвался из Арморики, рассказывалось и об отряде из Думнонии, людях, ведомых Кулухом и Дерфелем. Именно они позволили врагу войти в Инис Требс.

— Они дрались, — благородно уверял Гвиневеру Ланселот, — но не могли сдержать врага.

Артур, который сражался против саксов Кердика, с трудом вырвался в Дурноварию, чтобы приветствовать гостей. Он прибыл всего лишь несколькими часами раньше нашей печальной процессии, которая тащилась по дороге, тянувшейся от моря мимо высоких травянистых валов Мей Дана. Один из стражников у южных ворот города узнал меня и впустил нас.

— Вы поспели как раз вовремя, — сказал он.

— К чему? — спросил я недоуменно.

— Артур здесь. Они собираются рассказывать ему историю Инис Требса.

— Прямо сейчас? — Я глянул в сторону маячившего на западном холме дворца. — Мне бы хотелось послушать.

И мы поспешили войти в город. Меня подгоняло еще и нетерпение увидеть церковь Сэнсама, которую он построил для Мордреда. Но в центре, к моему удивлению, не оказалось ни церкви, ни храма, лишь пустырь, заросший сорняком.

— Нимуэ, — усмехнулся я.

— Что? — переспросил Мерлин.

Желая остаться неузнанным, он по самые брови закрылся капюшоном.

— Некий человечек, — сказал я, — задумал построить на этом месте церковь. Гвиневера призвала Нимуэ, чтобы остановить его.

— Значит, Гвиневера не так уж неразумна? — спросил Мерлин.

— А разве я говорил это?

— Нет, дорогой Дерфель, не говорил. Пошли?

Мы свернули в сторону дворца. Наступил вечер, и дворцовые слуги зажигали факелы вдоль всего внутреннего двора, где уже собиралась густая толпа, безжалостно топтавшая розы Гвиневеры. Все жаждали посмотреть на Ланселота и Артура. Нас никто не узнал. Мерлина скрывал капюшон, а мы с Галахадом были в шлемах с волчьими хвостами, скрывавших лица. Стиснутые в дальней аркаде, мы вместе с Кулухом и еще дюжиной наших людей затерялись в толпе.

И тут, в ночной полутьме, мы услышали историю падения Инис Требса.

Ланселот, Гвиневера, Элейна, Артур, Борс и Бедвин стояли на противоположном конце внутреннего двора, где мостовая поднималась на несколько футов над остальной частью пространства, создавая как бы естественную сцену, что подчеркивалось и чередой пылавших факелов, уходивших вниз ступенями. Я искал Нимуэ, но не видел ее. Епископа Сэнсама тоже не было здесь. Епископ Бедвин произнес молитву, и христиане в толпе, бормоча, крестились. Наступила тишина, все приготовились слушать ужасную историю падения Инис Требса. Рассказывал Борс. Он вышел вперед и, стоя на верхней ступени подиума, громким голосом повествовал о войне Беноика, и замершие люди слушали разинув рты. Они встречали вздохами слова об ужасах осады и отвечали приветственными криками на рассказ о героизме Ланселота. А тот, как бы пытаясь унять вспышки восторга, поднимал обмотанную бинтами руку и смущенно покачивал головой, будто стеснялся принимать на свой счет безудержную хвалу толпы. Элейна, задрапированная в черное, стояла рядом со своим сыном и плакала. Борс не стал нажимать на вину Артура, не явившегося на помощь и не поддержавшего обреченный гарнизон; он просто сказал, что Ланселот, конечно же, все понимал и оправдывал Артура, бившегося в этот момент в Британии, но король Бан, этот добрый и наивный человек, питал несбыточные надежды. Артур согласно кивал головой и, казалось, тоже готов был вот-вот прослезиться. Особенно растрогался он, когда Борс рисовал слащавую картину прощания короля Бана с женой и сыном. Мои глаза тоже щекотали наворачивавшиеся слезы, но не ложь Борса вызывала их, а явная радость снова видеть Артура. Он не изменился. То же костистое, суровое лицо и внимательные, полные сочувствия глаза.

Бедвин спросил, что сталось с людьми Думнонии, и Борс с видимой неохотой выдавил из себя короткий рассказ о нашей печальной смерти. Толпа издала стон, когда выяснилось с его слов, что это мы, люди Думнонии, сдали врагу городскую стену. Борс поднял руку в перчатке.

— Они бились хорошо! — сказал он, но толпа была безутешна.

Мерлин, казалось, не обращал никакого внимания на болтовню Борса. Он как ни в чем не бывало перешептывался с каким-то человеком в толпе. Потом шаркающей походкой подошел и тронул меня за локоть.

— Мне надо пописать, дорогой мальчик, — прошамкал он голосом Кельвина. — Мочевой пузырь старика слаб. Ты займись этими дураками, а я скоро вернусь.

— Ваши люди дрались хорошо! — крикнул толпе Борс. — Пусть они были повержены, но умерли как мужчины!

— И теперь, будто призраки, они вернулись из Потустороннего мира! — крикнул я и стукнул щитом о колонну, подняв известковое белое облачко. С этими словами я шагнул в свет факелов. — Ты лжешь, Борс!

Кулух выступил вперед и встал рядом со мной.

— Я тоже утверждаю: ты лжешь! — проревел он.

— И я говорю это! — присоединился к нам Галахад.

Я вытащил Хьюэлбейн. Звук стали, скользящей вдоль деревянного горла ножен, заставил толпу отхлынуть назад, образовав узкий коридор. Прямой линией через потоптанные розы протянулся этот живой коридор до самого подиума. И мы трое, утомленные в битвах, измотанные дорогой, запыленные, в шлемах и доспехах двинулись вперед. Мы шли медленным, размеренным шагом, и ни Борс, ни Ланселот, приковав свои взгляды к развевающимся волчьим хвостам, не осмелились произнести ни слова. Я остановился посреди двора и вонзил Хьюэлбейн в клумбу с розами.

— Мой меч говорит, что ты лжешь! — прокричал я. — Дерфель, сын раба, утверждает, что Ланселот ап Бан, король Беноика, лжет!

— Кулух ап Галайд говорит то же самое! — И Кулух воткнул свой выщербленный клинок рядом с моим.

— И Галахад ап Бан, принц Беноика, тоже! — Меч Галахада мягко вошел в землю.

— Никто не смог взять защищаемую нами стену, — сказал я, снимая шлем, чтобы Ланселот мог взглянуть мне прямо в глаза. — Ни один франк не появился на гребне стены, зато у ее подножия была гора мертвецов.

— А рядом с нашим отцом, — Галахад тоже снял шлем, — в последний час был не ты, брат, а я!

— И на тебе, Ланселот, — закричал я, — не было бинтов, когда ты улепетывал из Инис Требса. Что же случилось? Может, занозил палец, карабкаясь на борт бегущего корабля?

Негодующий рев взлетел к небу. Стражники Борса, стоявшие сбоку, выхватили мечи и принялись выкрикивать оскорбления, но Каван с горсткой наших людей протолкались сквозь толпу с воинственно поднятыми копьями.

— Ни один из вас, трусливые ублюдки, не поднял меча в битве за крепость, — рявкнул Каван, — осмельтесь подраться сейчас!

Ланваль, командир стражи Гвиневеры, приказал своим лучникам выстраиваться в ряд на террасе. Элейна побелела, Ланселот и Борс, стоявшие по обе стороны от нее, казалось, дрожали. Епископ Бедвин визгливо требовал, чтобы Артур восстановил порядок. Артур вытащил Экскалибур и звякнул им о щит. Ланселот и Борс попытались затесаться за спины стоявших на террасе, но Артур махнул рукой, требуя, чтобы они вышли вперед. Затем он повернулся к нам, троим воинам, высившимся посреди двора. Толпа смолкла, и лучники опустили луки с вложенными в тетиву стрелами.

— В битве, — не повышая голоса, проговорил Артур, словно призывая всех прислушаться к его словам, — все перемешивается. Люди редко могут видеть все, что происходит во время боя. Так много вокруг шума, так много хаоса, так много ужаса и смертей. Наши друзья из Инис Требса, — и он полуобнял Ланселота рукой с обнаженным мечом, — ошиблись, но это была нечаянная ошибка. Наверняка какой-то несчастный, ошеломленный битвой человек поведал им историю о вашей гибели, и они этому поверили. Но теперь, к счастью, все разъяснилось. Не надо ссориться. В битве за Инис Требс было достаточно славных дел, чтобы хватило на всех. Разве я не прав?

Артур обернулся со своим вопросом к Ланселоту, но ответил Борс.

— Я ошибся, — смиренно сказал он, — и рад, что это была ошибка.

— Я тоже, — звучным голосом произнес Ланселот.

— Вот и хорошо! — обрадовался Артур и с улыбкой поглядел на нас троих. — Теперь, друзья мои, вложите ваши мечи в ножны. Здесь у нас не будет никакой вражды. Вы все герои, все!

Он подождал, но никто из нас не двинулся. Пламя факелов играло на наших шлемах, скользило по клинкам обнаженных мечей, готовых к схватке во имя правды. Улыбка стерлась с лица Артура, он словно распрямился, вытянулся во весь рост.

— Я приказываю вам! — сурово произнес он. — Это мой дом. Ты, Кулух, и ты, Дерфель, вы давали мне клятву. Хотите ее нарушить?

— Я защищаю свою честь, лорд, — твердо сказал Кулух.

— Твоя честь у меня на службе, — резко отпарировал Артур, и металла в его голосе было достаточно для того, чтобы заставить меня вздрогнуть. Доброта Артура часто заставляла забывать, что он стал военачальником вовсе не по мягкости характера. Он много говорил о мире и примирении, но в битве его душа освобождалась от миролюбия и с ожесточением предавалась убийству. Теперь он угрожал убийством нам, положив руку на рукоять Экскалибура. — Вложите ваши мечи, — приказал он, — если не хотите, чтобы я вынул свой.

Не могли же мы биться со своим лордом! Оставалось подчиниться. Галахад, свободный от клятвы, последовал, однако, нашему примеру. Мы покорились, чувствуя, что нас обманули, но Артур, восстановив мир в своем доме, опять улыбнулся. Он раскрыл объятия и шагнул к нам. Радость его была столь искренней, что обида моя тут же улетучилась. Он обнял своего кузена Кулуха, затем заключил в объятия меня, и я ощутил на щеке горячую слезу своего лорда.

— Дерфель, — сказал он, — Дерфель Кадарн. Это в самом деле ты?

— И никто иной, лорд.

— Ты выглядишь старше, — сказал он с улыбкой.

— А ты нет.

Лоб его пересекла горькая морщина.

— Я не был в Инис Требсе. Жаль, что меня там не было. — Он обернулся к Галахаду. — Я наслышан о твоей храбрости, лорд принц, и приветствую тебя.

— Но не оскорбляй меня, лорд, веря моему брату, — насупился Галахад.

— Нет! — горячо возразил Артур. — Я не стану спорить. Мы будем друзьями. Я настаиваю на этом. — Он взял меня под руку и повел нас троих вверх по ступеням террасы, он потребовал, чтобы мы обнялись с Ворсом и Ланселотом. — Достаточно было бед, — тихо сказал он, когда я отпрянул, — и без этого.

Я покорно шагнул вперед и развел руки. Ланселот поколебался, потом сделал шаг мне навстречу. Его напомаженные волосы пахли фиалками.

— Мальчишечка, — шепнул он мне на ухо, целуя в щеку.

— Трус, — прошептал я в ответ, и мы разошлись, улыбаясь друг другу.

У епископа Бедвина, когда он обнимал меня, в глазах стояли слезы.

— Дорогой Дерфель!

— У меня есть для тебя новость и получше, — прошептал я. — Мерлин здесь.

— Мерлин? — Бедвин ошалело уставился на меня, не осмеливаясь поверить моим словам. — Мерлин тут? Мерлин!

Новость мгновенно распространилась в толпе. Мерлин вернулся! Великий Мерлин возвратился! Христиане крестились, но даже они понимали важность этой новости. Мерлин пришел в Думнонию, и внезапно беды королевства, казалось, уменьшились.

— Но где же он? — требовательно спросил Артур.

— Он отлучился, — туманно произнес я, указывая на распахнутые ворота.

— Мерлин! — громко позвал Артур. — Мерлин!

Никто не откликнулся. Стражники кинулись искать его, но не нашли. Позже часовые у западных ворот сказали, что старый горбатый священник с повязкой на глазу и серой кошкой на шее действительно покинул город, но никакого седобородого мудреца они не видели.

— Ты был в водовороте ужасающей битвы, Дерфель, — сказал мне Артур, сидя рядом в пиршественном зале, где нам подавали свинину, хлеб и хмельной мед. — У людей, претерпевших такое, иногда бывают странные видения.

— Нет, лорд, — настаивал я, — Мерлин был тут. Спроси у принца Галахада.

— Спрошу, — успокоил он меня, — конечно спрошу. — Он оглядел длинный стол, на мгновение остановил взгляд на Гвиневере, которая, опершись на локоть, внимательно слушала Ланселота. — Вы все много претерпели.

— Но я не оправдал твоих ожиданий, лорд, — признал я, — и за это прошу прощения.

— Нет, Дерфель, нет! Это я не оправдал надежд Бана. Но что я мог поделать? Здесь так много врагов. — Он помолчал и, услышав громкий смех Гвиневеры, улыбнулся. — Рад, что, по крайней мере, счастлива она.

Потом он встал и отошел к Кулуху, который сосредоточенно расправлялся с жареным поросенком.

Здесь же в зале оказалась и Линет. Волосы ее были заплетены в косы, уложены вокруг головы и увиты цветами. На Линет было платье из красного полотна, и вся она была увешана торквесами, брошами и браслетами. Линет улыбнулась мне, смахнула пыль с моего рукава и поморщилась, вдохнув застоялый запах мужского тела.

— Шрамы идут тебе, Дерфель, — сказала она, легонько касаясь пальцами моего лица, — но ты слишком рискуешь.

— Я воин.

— Я не о воинском риске, а о выдуманной истории с Мерлином. Ты просто ошарашил меня. А твое объявление себя сыном раба? Неужто тебе в голову не пришло, как это неприятно мне? Я знаю, мы больше не вместе, но люди помнят об этом, и думаешь, мне доставило удовольствие напоминание о том, что я была связана с человеком, рожденным рабом? Ты должен бы иногда думать и о других, Дерфель.

Я заметил, что она больше не носит наше кольцо, что и понятно: она давно нашла мужчин, которые могли позволить себе быть щедрее меня.

— В Инис Требсе ты, по-моему, слегка порастерял разум, — продолжала она. — Иначе отчего же ты вдруг решился вызвать на бой Ланселота? Я знаю, Дерфель, ты хорошо управляешься с мечом, но он — Ланселот, а не какой-нибудь простой воин. — Она повернулась и посмотрела туда, где король сидел рядом с Гвиневерой. — Разве он не прекрасен? — спросила она меня.

— Бесподобный, — кисло пробормотал я.

— И не женат, я слыхала? — кокетливо промяукала Линет.

Я склонился к ее уху и таинственно прошептал:

— Он предпочитает мальчиков.

Она хлопнула меня ладошкой по руке.

— Дурак. Любому видно, что это не так. Смотри, как он глядит на Гвиневеру. — Теперь Линет приникла к моему уху. — Никому не говори, — хрипло прошептала она, — но она беременна.

— Ну и хорошо, — пожал я плечами.

— Ничего хорошего. Она не рада. Ей не хочется становиться глыбой, понимаешь? И я ее не виню. Ненавижу быть беременной. Ах, вон кое-кто, кого я давно хотела видеть. Люблю новые лица при дворе. О, и вон еще! — Она сладко улыбнулась и на ходу бросила мне: — Помойся, Дерфель.

Она пересекла зал, спеша поприветствовать одного из поэтов королевы Элейны.

— Старое вновь оживает? — подмигнул мне подошедший епископ Бедвин.

— Удивляюсь, что Линет еще помнит меня, — мрачно ответил я.

Бедвин понимающе улыбнулся и поманил за собой в опустевший внутренний двор.

— Мерлин был с тобой? — полуутвердительно спросил он.

— Да, лорд.

И я рассказал ему, как Мерлин в суматохе отлучился, по его словам, всего на несколько минут и исчез.

Бедвин согласно кивнул.

— Он любит такие игры, — сказал он огорченно. — Рассказывай все.

Я поведал ему все, что знал. Мы ходили туда и обратно по верхней террасе, щурясь от дыма оплывающих факелов, и я говорил об отце Кельвине и о библиотеке Бана, открывал правду об осаде и Ланселоте и закончил описанием свитка Каледдина, который Мерлин унес из горящего города.

— Он утверждает, — сказал я Бедвину, — что в манускрипте сокрыто Знание Британии.

— Молю Бога, чтобы это было так, да простит меня Господь, — пробормотал Бедвин. — Кто-то должен помочь нам.

— Все так плохо?

Бедвин пожал плечами. Он выглядел постаревшим и усталым. Волосы его стали клочковатыми, борода поредела, а лицо было изможденным.

— Бывает и хуже, — вздохнул он, — но печально, что не становится лучше. С тех пор как ты покинул нас, здесь все очень изменилось. К тому же Элла так усилился, что дерзает называть себя бретвалдой. — Бедвин снова пожал плечами, словно поражаясь наглости варвара. Ведь бретвалда — это титул саксов, равнозначный званию правителя Британии. — Он захватил всю землю между Дурокобривисом и Кориниумом, — продолжал Бедвин, — и наверняка покорил бы обе эти крепости, если бы мы не купили мир последним нашим золотом. С юга грозит Кердик, а он более жесток и непримирим, чем Элла.

— Элла не напал на Повис? — спросил я.

— Горфиддид, как и мы, заплатил ему золотом.

— Я думал, Горфиддид болен.

— Чума минула, как и всякая напасть. Он поправился и теперь вместе с армией Повиса ведет и людей Элмета. Он сейчас даже сильнее, чем мы опасались, — мрачно проговорил Бедвин. — Не пьет, как раньше, и поклялся в отмщение за потерянную руку взять голову Артура. И даже хуже того, Дерфель, он делает то, что надеялся сделать Артур: объединяет племена, но, увы, объединяет их против нас, а не против саксов. Он заплатил силурам Гундлеуса и ирландским Черным Щитам, чтобы те совершали набеги на наше побережье. Он подкупил короля Марка, чтобы тот помогал Кадви, и, подозреваю, собирает деньги, задумав подкупить Эллу и побудить его нарушить перемирие. Горфиддид возвышается, а мы падаем. Теперь в Повисе называют Горфиддида верховным королем. И наследником у него — могучий Кунеглас, а у нас маленький хромой Мордред. Горфиддид собрал армию, а у нас лишь военные отряды. И как только будет собран урожай, поверь, Дерфель, на наших южных границах покажется Горфиддид со своими людьми из Повиса и Элмета. Поговаривают, что это будет величайшая армия за все время существования Британии. — Он понизил голос. — И уже появились люди, которые считают, что мы должны заключить мир на условиях Горфиддида.

— И что же это за условия?

— Всего одно — смерть Артура. Горфиддид никогда не простит Артуру того, что он пренебрег Кайнвин. Ты можешь винить его за это? — Бедвин пожал плечами и несколько шагов вдоль террасы проделал в молчании. — Настоящая беда, — продолжал он, — грянет тогда, когда Горфиддид найдет деньги на подкуп Эллы и вовлечет его в войну. Мы не в состоянии заплатить саксам больше, чем он. Сокровищница пуста. Кто же станет платить налоги и дань умирающему государству? Мы не можем даже набрать достаточное количество копьеносцев, чтобы послать их выбивать налоги.

— Тут полно золота, — кивнул я в сторону гудящего громкими голосами пиршественного зала. — На одной только Линет нацеплено больше чем достаточно.

— Нечего и ожидать, что дамы принцессы Гвиневеры дадут хоть одно колечко на нужды войны, — горько произнес Бедвин. — Даже если бы они и сделали это, сомневаюсь, что золота хватит на подкуп Эллы. А стоит ему напасть этой осенью, Дерфель, и люди, жаждущие смерти Артура, перестанут шептаться по углам, а примутся выкрикивать свои призывы с крепостных валов. Артур, конечно, может просто уехать. Отправиться, к примеру, в Броселианд и оставить Мордреда на попечение Горфиддида, а мы превратимся в зависимое королевство, которым правят из Повиса.

Я шагал молча. Мне и в голову не приходило, что все так безнадежно плохо.

Бедвин печально улыбался.

— Вот так и получилось, молодой человек, что из кипящего котла ты прыгнул в бушующее пламя. Тут найдется работа для твоего меча, Дерфель, и, будь уверен, очень скоро.

— Я бы хотел выбрать время посетить Инис Видрин, — сказал я.

— Поискать Мерлина?

— Найти Нимуэ. Он остановился.

— Разве ты не слыхал?

По сердцу мне полоснуло холодом.

— Ничего не слыхал. Мне казалось, она должна быть тут, в Дурноварии.

— Она была здесь, — сказал Бедвин. — Принцесса Гвиневера попросила привести ее. К моему удивлению, она действительно явилась. Ты должен понять, Дерфель, что Гвиневера и епископ Сэнсам... помнишь его? Впрочем, как ты мог бы забыть?.. Он и принцесса не ладят друг с другом. Нимуэ была оружием Гвиневеры. Только Господь ведает, что было в силах Нимуэ, но Сэнсам не стал ждать, чтобы выяснить это. Он повсюду проповедовал, что Нимуэ — ведьма. Есть, к сожалению, христиане, которым неведомы доброта и всепрощение. А Сэнсам призывал побить Нимуэ камнями.

— Нет! — непроизвольно вскрикнул я.

— Нет, нет. — Он выставил ладонь, успокаивая меня. — Она не сдалась и привела толпу язычников из ближних деревень. Они разграбили новую церковь Сэнсама, и в потасовке было убито около дюжины человек. Но ни она, ни Сэнсам не получили и царапины. Королевская стража, опасаясь нападения на Мордреда, пустила в ход копья. Затем Набур, судья при королевском дворе, арестовал Нимуэ и обвинил ее в организации бунта. Епископ Бедвин как христианин должен был потребовать ее смерти, а принцесса Гвиневера настаивала, чтобы Нимуэ освободили. — Бедвин замолчал, и я понял по его лицу, что худшее еще впереди. — Она сошла с ума, Дерфель, — наконец выговорил епископ. — Билась о решетку, как посаженный в клетку сокол. Никто не мог ее успокоить.

Я уже понял, что может последовать за этими словами, и в ужасе затряс головой.

— Нет, нет, нет!

— Остров Смерти, — подтвердил мою страшную догадку Бедвин. — Что еще они могли сделать?

— Нет! — в бессмысленном и бесполезном протесте вое кликнул я снова, представив себе Нимуэ, затерянную среди сломленных существ. Эта мысль была для меня невыносима. — Это ее Третья Рана, — прошептал я.

— Что? — Бедвин поднес ладонь к уху.

— Ничего, — сказал я. — Она жива?

— Кто знает? Никто из живых туда не вхож, а кто попадает, уже не возвращается.

— Вот, значит, куда отправился Мерлин! — воскликнул я с облегчением.

Без сомнения, Мерлин узнал обо всем от человека, с которым шептался в толпе на заднем дворе, и только он мог осмелиться на то, на что не решились бы ни один мужчина, ни одна женщина. Только для Мерлина Остров Смерти не был страшен. Что же еще могло заставить его исчезнуть так стремительно? Через день или два, полагал я, он вернется в Дурноварию с Нимуэ, спасенной и вылеченной. Так должно быть!

— Молись Богу, чтобы это случилось, — проговорил Бедвин, — молись о ней.

— А что же произошло с Сэнсамом? — спросил я, страстно желая услышать самое худшее.

— Официально он наказан не был, — сказал Бедвин, — но Гвиневера убедила Артура убрать его с места королевского священника при Мордреде, а затем умер старик, состоявший при храме Священного Терновника в Инис Видрине, и я смог убедить нашего новоиспеченного епископа отправиться туда. Он согласился с неохотой, но прекрасно понимал, что нажил себе в Дурноварии слишком много врагов. — Бедвин был явно рад падению и удалению Сэнсама. — Он потерял здесь свое влияние и вряд ли когда-нибудь вновь обретет его. Если только он не хитрее, чем я о нем думаю. Он как раз из тех, кто нашептывает, что Артура надо принести в жертву во имя спасения Думнонии. В нашем королевстве, Дерфель, есть тайная группка людей, которые считают, что ради спасения головы Артура воевать не стоит.

Я старательно обошел лежавшего в луже собственной рвоты солдата. Пьяный застонал, попытался поднять голову и снова плюхнулся в вонючую жижу.

— Кто же, кроме Артура, может, по их мнению, править Думнонией? — спросил я, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы пьяный нас не мог услышать.

— Хороший вопрос, Дерфель. Кто же? Горфиддид, конечно, или его сын Кунеглас. Некоторые произносят имя Герайнта, но он сам этого не желает. Набур даже предложил мне. Нет, ничего определенного он не говорил, только намеки. — Бедвин хихикнул. — Но разве могу я быть острасткой для наших недругов? Нам нужен Артур. Никто другой не сможет сдержать это сжимающееся кольцо врагов, Дерфель, но народ этого не понимает. Все винят его в хаосе, но, будь у власти кто-нибудь другой, неразберихи было бы больше. Мы — королевство без настоящего короля, поэтому каждый честолюбивый негодяй косится на трон Мордреда.

Я остановился рядом с бронзовым бюстом, чем-то похожим на Горфиддид а.

— Если бы Артур просто женился на Кайнвин... — начал я.

Бедвин перебил меня.

— Если бы да кабы, Дерфель, — усмехнулся он. — Если бы отец Мордреда был жив, если бы Артур отсек Горфиддиду голову, а не руку, все было бы по-другому. История, к сожалению, не делается по слову «если». Но, возможно, ты прав. Женись Артур на Кайнвин, жили бы мы теперь в мире и благоденствии, а голова Эллы торчала бы на острие копья в Кар Кадарне. И все же как долго, по-твоему, Горфиддид терпел бы триумф Артура? Подумай, почему Горфиддид дал согласие на этот брак?

— Ради мира? — предположил я.

— Ничего подобного. Горфиддид позволил Кайнвин обручиться, потому что надеялся, что ее сын, а его внук в будущем станет править Думнонией вместо Мордреда. Мне казалось, это так очевидно.

— Но не для меня, — пожал я плечами, ведь в Кар Свосе, когда Артур обезумел от любви, я был простым копьеносцем в его страже, а не капитаном, имевшим право судить о мотивах действий королей и принцев.

— Нам нужен Артур, — повторил Бедвин, глядя мне прямо в глаза. — И если Артуру нужна Гвиневера, пусть будет так. — Он снова двинулся вперед, кружа по двору. — Я бы предпочел в качестве его жены Кайнвин, но не мне делать выбор. Теперь ей, бедняжке, придется выйти замуж за Гундлеуса.

— За Гундлеуса! — Я выкрикнул это имя слишком громко, испугав пьяного солдата. — Кайнвин выходит замуж за Гундлеуса?

— Церемония их помолвки состоится через две недели, — спокойно сказал Бедвин, — во время Лугназада. — Лугназад был посвящен богу света Ллеу и считался летним праздником плодородия, поэтому помолвка, совершенная в дни празднования, сулила счастье. — Они поженятся поздней осенью, после войны. — Бедвин осекся, сообразив, что последние его слова как бы предрешают победу Горфиддида и Гундлеуса, а свадьба, таким образом, одновременно станет и празднованием их победы. — Горфиддид поклялся преподнести Гундлеусу в качестве свадебного подарка голову Артура, — тихо добавил Бедвин.

— Но Гундлеус уже женат! — возразил я, удивляясь собственной горячности.

Может, все из-за того, что перед моим взором стояла хрупкая в своей красоте Кайнвин? Я все еще носил под нагрудной пластиной подаренную ею брошь. Но, убеждал я себя, Кайнвин здесь ни при чем, а раздражение вызывал во мне Гундлеус, которого я ненавидел.

— То, что он был женат на Лэдвис, не остановило его от женитьбы на Норвенне, — напомнил мне Бедвин. — Он просто раза три обойдет вокруг священного камня, затем поцелует волшебную поганку или сотворит еще что-нибудь, что делаете вы, язычники, желая развестись. Кстати, он больше не христианин. Совершит языческий развод, женится на Кайнвин, заделает ей наследника, а потом преспокойно отправится в постель к Лэдвис. Так, кажется, делается в наше время. — Он замолчал, прислушиваясь к взрывам смеха, долетавшим из зала. — Хотя, может быть, — продолжал епископ, — в будущем мы станем вспоминать эти дни как конец золотых времен.

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться.

— Мы обречены? — спросил я.

— Если Элла не нарушит перемирие, мы, может быть, протянем еще год, но только сокрушив при этом Горфиддида. А если нет? Тогда остается молить Мерлина подарить нам вторую жизнь.

Он улыбнулся, но глаза его оставались печальными.

Он, может, и не был хорошим христианином, епископ Бедвин, но оставался хорошим человеком. Теперь Сэнсам говорит мне, что все человеческие достоинства Бедвина не спасут его от адской сковородки. Но тем летом, по возвращении из Беноика, нам всем казалось, что наши души обречены на погибель. Поля едва начали колоситься, но как только урожай будет собран, нагрянет армия Горфиддида.

Часть четвертая

Остров смерти

Глава 11

Игрейна пожелала взглянуть на брошь Кайнвин. Она поднесла ее к окну и принялась вертеть в руках, разглядывая золотые узоры. Я заметил в ее глазах жадное желание обладать этой вещицей.

— У тебя есть броши и получше этой, — мягко сказал я.

— Но ни одной, несущей в себе очарование истории, — ответила она, прикладывая брошь к груди.

— Моей истории, дорогая королева, — проворчал я, — а не твоей.

Она улыбнулась.

— Ты неспроста написал, что коли я такая добрая, как кажусь, то непременно разрешу тебе оставить брошь у себя, верно?

— Разве я такое писал? — слукавил я.

— Конечно. Знал, что это сработает. О, ты хитрый старик, брат Дерфель. — Она протянула мне на ладони брошь, но не успел я протянуть руку, как Игрейна сжала пальцы. — Но когда-нибудь она будет моей?

— И больше ничьей, дорогая леди. Обещаю.

Она все еще не отдавала брошь.

— И ты не позволишь епископу Сэнсаму взять ее у тебя?

— Никогда, — пылко ответил я.

Она разжала пальцы и уронила брошь мне на ладонь.

— Ты и в самом деле носил ее под нагрудной пластиной?

— Всегда, — сказал я, запихивая брошь поглубже под одежду.

— Несчастный Инис Требс.

Она устроилась на своем обычном месте — на подоконнике, откуда могла видеть раскинувшуюся внизу долину Динневрака, вздувшуюся от дождей реку. Может, сейчас она представляла себе вторгшихся в долину франков, которые несметными толпами взбираются вверх по склону?

— Что случилось с Леанор? — неожиданно спросила она.

— С арфисткой? Она умерла.

— Но ты, кажется, говорил, что она спаслась из Инис Требса?

Я кивнул.

— Она убежала, но всю зиму проболела и умерла. Просто умерла.

— А твоя женщина?

— Моя?

— В Инис Требсе. Ты рассказывал, что у Галахада была Леанор, и у всех остальных были женщины. Так кто был у тебя? И что с ней произошло?

— Я не знаю.

— Ох, Дерфель! Она же не призрак!

Я вздохнул.

— Она была дочерью рыбака. Звали ее Пеллкин, а все называли ласково Пусси. Муж ее утонул за год до того, как мы встретились. У нее была маленькая дочка, и, когда мы, спасаясь, бежали за Кулухом к лодке, Пусси сорвалась с крутой тропинки. Она прижимала к себе ребенка и не могла держаться за выступы скалы. Была паника, каждый думал о себе. Винить некого.

Хотя, представлялось мне, будь я там, Пеллкин осталась бы жива. Она была крепкой, ясноглазой девушкой, смешливой и с неистощимым рвением в работе. Хорошая женщина. Но если бы я тогда спас жизнь ей, погиб бы Мерлин. Судьба решает за нас.

Мысли Игрейны, должно быть, повернулись в ту же сторону.

— Хотелось бы мне повстречать Мерлина, — задумчиво проговорила она.

— Ты понравилась бы ему, — сказал я. — Он любил только хорошеньких женщин.

— А Ланселот? — быстро спросила она.

— О, тоже!

— Выходит, не мальчиков?

— Не мальчиков.

Игрейна засмеялась. В тот день на ней было голубое платье с вышивкой, которое так шло к ее светлой коже и темным волосам. Два золотых торквеса охватывали ее шею, а на тонком запястье позвякивали браслеты. От нее шел неприятный запах человеческих испражнений, из чего я понял, что она использует древнее средство от бесплодия. Бедная Игрейна!

— Ты ненавидел Ланселота? — резко спросила она.

— Безумно!

— Это несправедливо! — Она спрыгнула с подоконника и принялась шагать по тесной комнатке туда и обратно. — Жизнь людей не должны описывать их враги. Представь, что Нвилл станет описывать мою.

— Кто такая Нвилл?

— Ты ее не знаешь, — сказала она, нахмурившись, и я догадался, что Нвилл была любовницей ее мужа. — Это нечестно, — с напором говорила Игрейна, — ведь каждому известно, что Ланселот был величайшим воином Артура! Каж-до-му!

— Мне это неизвестно.

— Но он наверняка был смелым!

Я глядел в окно, пытаясь быть беспристрастным, найти в своем худшем враге хоть что-нибудь, достойное похвалы.

— Он, пожалуй, мог бы оказаться смельчаком, но предпочел избегать тех случаев, когда приходится выказывать храбрость, — осторожно сказал я. — Иногда он дрался, но не в бою. Видишь ли, он очень дорожил своим лицом и не желал портить его шрамами. Он гордился своей внешностью и даже собирал римские зеркала. Комната Ланселота во дворце Беноика так и называлась: Зеркальная. Он мог, не поворачиваясь, любоваться собой каждую минуту.

— Не верю, что он был так плох, как ты стараешься изобразить его, — с жаром возразила Игрейна.

— Думаю, он был еще хуже, — сказал я. Мне вовсе не хотелось писать о Ланселоте, потому что даже воспоминание о нем ложилось на душу тяжелым камнем. — Кроме всего прочего, — я смотрел Игрейне прямо в глаза, — он был бесчестным. Лгал напропалую, желая скрыть правду и заставить людей любить себя. А уж он мог и рыбу очаровать, моя дорогая леди.

Она чуть ли не всхлипнула, так ее расстроили мои слова. Не сомневаюсь, когда Дафидд ап Груффуд станет переводить мои записи, Ланселот предстанет таким, каким бы он сам желал себя видеть. Блестящий Ланселот! Честнейший Ланселот! Красивый, изящный, остроумный, улыбчивый, непревзойденный Ланселот! Он был Безземельным Королем и Лордом Вранья, но если Игрейна настоит на своем, он будет сиять сквозь века настоящим образцом величественного воина.

Игрейна смотрела в окно: Сэнсам отгонял от ворот сбившихся в стайку прокаженных. Святой швырял в них комья земли, злобно кричал, чтобы они отправлялись к дьяволу, и призывал остальных наших братьев на помощь. Послушник Тудвал, который наглел с каждым днем, суетился рядом со своим покровителем и поддакивал ему. Стражники Игрейны, лениво наблюдавшие за всем от порога кухни, наконец подняли копья и погнали больных попрошаек от ворот монастыря.

— Сэнсам и впрямь хотел принести Артура в жертву? — спросила Игрейна.

— Так сказал мне Бед вин. Игрейна лукаво взглянула на меня.

— Сэнсам любит мальчиков, Дерфель?

— Святой любит всех, дорогая королева, даже молодых женщин, которые задают неуместные вопросы.

Она мило улыбнулась и состроила гримаску.

— Я уверена, что он не любит женщин. Почему он не позволяет ни одному из вас жениться? В других монастырях монахи женятся.

— Благочестивый и возлюбленный Сэнсам, — объяснил я, — считает, что женщины отвлекают нас от нашей главной обязанности — служения Богу. Как ты сейчас отвлекаешь меня от моего праведного труда.

Она расхохоталась, затем внезапно посерьезнела, вспомнив о своем деле.

— В последних твоих пергаментах, Дерфель, есть два слова, которые Дафидд не понимает. Одно — «катамит»...

— Скажи, чтобы он спросил у кого-нибудь еще.

— Ладно, попытаюсь узнать у кого-нибудь другого, — раздраженно сказала Игрейна. — А что такое верблюд? Он считает, что это уголь.

— Верблюд — мифическое животное, леди, чешуйчатое, рогатое, с крыльями, раздвоенным хвостом и огненным дыханием.

— По описанию похоже на Нвилл, — хмыкнула Игрейна.

— О! Переписчики Евангелия за работой! Два старательных евангелиста! — В комнату боком протиснулся Сэнсам, растопырив испачканные землей пальцы. Он недоверчиво глянул на исписанный пергамент и поморщился. — Чем здесь так дурно пахнет?

Я смутился и мельком взглянул на Игрейну.

— Пахнет бобами, что варят на завтрак, лорд епископ, — поспешил я ответить. — Простите.

— Я удивляюсь, как ты можешь терпеть его общество, — обратился Сэнсам к Игрейне. — И разве не должна ты быть в церкви, моя леди? Молиться о даровании младенца? Твое ли дело впустую толковать с монахом?

— Но уж не твое дело указывать мне, — резко ответила Игрейна. — Если же ты хочешь знать, мой лорд епископ, мы обсуждали притчи нашего Спасителя. Разве не ты проповедовал как-то о верблюде и игольном ушке?

Сэнсам по обыкновению хрюкнул и заглянул через мое плечо в листы пергамента.

— А как, нечестивый брат Дерфель, будет на языке саксов слово «верблюд»?

— Нвилл, — сказал я.

Игрейна рассмеялась, и Сэнсам покосился на нее.

— Моя леди находит слова нашего благословенного Господа забавными?

— Просто я счастлива находиться тут, — смиренно произнесла Игрейна, — но мне хотелось бы знать, что такое верблюд.

— Любой знает! — фыркнул Сэнсам. — Верблюд — это рыба, большая рыба! Не похожая, — хитро добавил он, — на лосося, которого твой муж изредка присылает в дар нам, бедным монахам.

— Я попрошу его присылать побольше и почаще, — сказала Игрейна. — Со следующей же партией выделанных шкур для Дерфеля. Это будет совсем скоро, потому что королю не терпится иметь Евангелие, писанное на языке саксов.

— Да? — подозрительно сощурился Сэнсам.

— Ему это очень важно, мой лорд епископ, — подтвердила Игрейна.

Она умная девочка и вдобавок красивая. Король Брохваэль просто болван, что завел себе еще и любовницу, но мужчины всегда жадны до женщин. Вернее, некоторые мужчины, и самым, пожалуй, неуемным среди них был Артур. Дорогой Артур, мой лорд, мой великодушный даритель, самый щедрый из всех, о ком здесь рассказывается.

* * *

Странно было оказаться дома, когда дома-то как раз у меня и не было. У меня оставалось несколько золотых торквесов и горстка драгоценных камней, но все, кроме броши Кайнвин, я продал, чтобы у моих людей была еда хотя бы в первые дни после возвращения в Британию. Все остальное мое имущество осталось в Инис Требсе и теперь, наверное, стало собственностью какого-нибудь франка. Я был беден, бездомен, мне нечего было дать моим людям, даже какого-нибудь захудалого зала, где они могли бы попировать, не мог найти, но они прощали мне это. Они были отличными парнями и поклялись служить мне. Как и я, они все бросили, уходя из покоренного Инис Требса, и все же никто из них не жаловался. А Каван, тот просто приговаривал, что солдат к потерям должен относиться так же легко, как и к добыче. Исса, крестьянский юноша и отличный копьеносец, попытался вернуть мне золотой торквес, который я дал ему в награду. Простой копьеносец, сказал он, не должен носить такую ценность, когда капитан бедствует, но я отказался, и тогда Исса отдал торквес девушке, которую он привез из Беноика, а та на следующий день сбежала с бродячим священником и сворой его шлюх. Округа была полна такими бродячими христианами, сами себя они называли миссионерами и почти все окружали себя женщинами, которые помогали христианину исполнять его ритуалы, но на самом деле, по слухам, совращали людей, чтобы обратить их в новую религию.

Артур дал мне дом к северу от Дурноварии. Дом не был моей собственностью, а принадлежал девочке по имени Гиллад, но поскольку она была еще маленькой и к тому же сиротой, Артур назначил меня ее опекуном и защитником. Обычно такое опекунство кончалось разорением безответного ребенка и обогащением его защитника. Гиллад уже исполнилось восемь лет, и я мог жениться на ней, если бы хотел распоряжаться ее имуществом, а мог бы продать это право другому мужчине, готовому купить невесту вместе с поместьем, но не стал делать ни того ни другого, а просто жил на ренту Гиллад, позволяя ей расти на воле. Однако ее родственники все-таки возражали против моего опекунства. Я находился в доме Гиллад всего два дня, а ее дядя, христианин, уже подал жалобу Набуру, христианскому судье Дурноварии, утверждая, что перед смертью отец Гиллад завещал ему опеку над своей малолетней дочерью. В ответ я просто выставил по всему двору охрану из моих копьеносцев. Они были в полном боевом одеянии, наконечники копий угрожающе сверкали, и это вынудило дядю и его сторонников отступиться. Однако они все же призвали городскую стражу, но один взгляд на моих ветеранов убедил стражников, что у них есть дела поважнее и совсем в другом месте. Набур попытался обвинить меня и моих солдат в незаконном захвате дома и грабеже, но, так и не дождавшись появления в суде жалобщиков, вынужден был прекратить дело. Я назначил одного из моих людей, Ллистана, потерявшего ногу в сражении за Беноик, управляющим имением Гиллад, и он, как, впрочем, и наследница, процветал.

Артур призвал меня на следующей неделе. Я застал его в зале дворца за дневной трапезой вместе с Гвиневерой. Он приказал и для меня внести кушетку и подать еду. На улице, во внутреннем дворе и перед дверьми дворца толпились просители.

— Бедный Артур, — посетовала Гвиневера, — стоит ему появиться, как каждый начинает жаловаться на своего соседа, требовать уменьшения налога или увеличения ренты. Почему они не обращаются к судьям?

— Потому что они недостаточно богаты, чтобы дать взятку, — усмехнулся Артур.

— Или недостаточно сильны, чтобы окружить свой дом мужчинами в железных шлемах? — весело заметила Гвиневера, показывая, что одобряет мои действия.

Она ненавидела Набура, который объединял вокруг себя всех христиан королевства.

— Никто им не приказывал. Просто добрая воля моих людей, — простодушно произнес я, и Артур расхохотался.

Это был редкий счастливый момент. Я нечасто оказывался наедине с Артуром и Гвиневерой, но каждый раз замечал, насколько мягче и спокойней становился он рядом с ней. У нее был острый, даже колючий ум, чего ему не хватало, и она ловко пользовалась своим преимуществом, подделываясь при этом под мягкий нрав Артура. Она ему льстила, вкрадчиво внушая свое мнение. Артур всегда готов был видеть в людях только лучшее, и злой ум Гвиневеры помогал чуть умерить его благодушие. С тех пор как я видел ее в последний раз, она совсем не изменилась, разве что в зеленых глазах охотницы появилась еще большая жесткость. Ее беременность была совсем незаметна: бледно-зеленое платье не топорщилось на животе, а плетеный пояс с золотыми кистями свободно обвивал талию. На шее у Гвиневеры сверкал ее родовой символ — увенчанный полумесяцем олень и тяжелое сакское ожерелье, которое прислал ей из Дурокобривиса Артур. Когда я передавал ей это ожерелье, она, помню, презрительно фыркнула, а теперь с гордостью носила его.

Разговор во время этой полуденной трапезы по большей части был легким и ненавязчивым. Артур интересовался, почему черные дрозды перестают петь летом, спрашивал, куда улетают городские и сельские ласточки на зиму. Мерлин когда-то рассказывал мне, что они прячутся в огромной пещере где-то на диком севере и спят там до весны, зарывшись в перья. Гвиневера тут же стала расспрашивать меня о Мерлине, и я поклялся жизнью, что друид и в самом деле вернулся в Британию.

— Он отправился на Остров Смерти, — сказал я.

— Куда? — ужаснулся Артур.

Я упомянул Нимуэ и не забыл поблагодарить Гвиневеру за ее старания спасти мою подругу от мести Сэнсама.

— Бедняжка Нимуэ, — вздохнула Гвиневера. — Но она такая неукротимая. Мне она нравится, но не думаю, чтобы мы ей нравились. Слишком мы, по ее меркам, легкомысленны, И мне не удалось сделать Нимуэ приверженкой Исиды. Она заявила, что Исида чужестранная богиня, а потом фыркнула, как рассерженный котенок, плюнула и принялась бормотать молитву Манавидану.

Артур спокойно отнесся к разговору об Исиде, и я подумал, что он постепенно привыкает к этой странной богине.

— Жаль, что я не узнал Нимуэ получше, — сказал он.

— Узнаешь, — откликнулся я, — когда Мерлин вернет ее из страны мертвых.

— Если сможет, — с сомнением проговорил Артур. — Никто еще никогда не возвращался с Острова.

— Нимуэ вернется, — настаивал я.

— Она необыкновенная, — вмешалась Гвиневера, — и уж коли кто-нибудь сможет выжить на Острове, то это она.

— С помощью Мерлина, — добавил я.

Только в конце трапезы наш разговор вернулся к Инис Требсу, но даже и тогда Артур был настороже и ни разу не упомянул имени Ланселота. Он только посетовал, что нет у него подарка, которым он мог бы достойно вознаградить меня за все мои усилия.

— Оказаться дома — уже достаточная награда, лорд принц, — сказал я, желая упоминанием этого титула доставить удовольствие Гвиневере.

— Зато я могу поименовать тебя лордом, — нашелся Артур. — Итак, с этого момента ты, Дерфель, лорд. Лорд Дерфель.

Я рассмеялся. Но не потому, что осмелился быть неблагодарным, а просто мне показалось слишком уж великой честью носить высокий титул военачальника. И все же я был горд: лордом называли короля, принца, вождя и очень редко человека, который заслужил это своим мечом. Я суеверно коснулся рукояти Хьюэлбейна, чтобы удача не улетучилась, убоявшись моего тщеславия. Гвиневера, глядя на меня, весело расхохоталась, и Артур, который так любил видеть людей счастливыми, был явно доволен за нас обоих. Он и сам был счастлив в этот день, но радость свою Артур умел выражать не так бурно, как остальные. С того момента, как он вернулся в Британию, я ни разу не видел его ни пьяным, ни хвастающим своими успехами. Он никогда не терял самообладания, разве что во время битвы. Он был всегда ровен и спокоен, что выводило из равновесия других людей, ибо им казалось, что он читает в их душах. На самом деле, думаю, своим ровным обращением он хотел завоевать обожание и преданность окружающих и за это с удовольствием и щедро одаривал.

Шум теснившихся снаружи просителей не утихал, и Артур тяжко вздохнул, вспомнив о своих обязанностях. Он отодвинул от себя чашу с вином и взглянул на меня, как бы извиняясь.

— Ты заслужил отдых, лорд, — сказал он, с нажимом произнеся мой новый титул. — Но, увы, очень скоро я попрошу тебя устремить свои копья на север.

— Мои копья — твои, лорд, — почтительно произнес я.

Он очертил пальцем круг на мраморной столешнице.

— Мы окружены врагами, — сказал он, — но настоящая опасность — это Повис. Горфиддид собирает невиданную в Британии армию. Она скоро явится на юге, а король Тевдрик, опасаюсь, не очень-то рвется в бой. Сохранить верность Тевдрика можно, лишь наводнив Гвент нашими копьями. Кай сумеет удержать Кадви, Мелвас будет сражаться против Кердика, а все остальные должны отправиться в Гвент.

— А Элла? — напомнила Гвиневера.

— Он не нарушит мир, — уверенно произнес Артур.

— Всякому миру есть цена, — сказала Гвиневера, — и Горфиддид постарается ее превысить.

Артур пожал плечами.

— Я не могу одновременно бороться против Горфиддида и биться с Эллой. Чтобы сдерживать Эллу, потребуется три сотни копий, не сокрушить, заметь, а только сдерживать. Но отсутствие этих трехсот копий будет означать поражение в Гвенте.

— Что Горфиддид прекрасно понимает, — заметила Гвиневера.

— И что же ты предлагаешь, моя любовь? — серьезно спросил Артур.

Но у Гвиневеры не было ответа. Она не могла предложить ничего лучше, чем просто согласиться с Артуром: нужно всеми силами пытаться сохранять хрупкий, ненадежный мир с Эллой. Короля саксов купили телегой, груженной золотом, и больше в королевстве не оставалось ни крупицы драгоценного металла.

— Нам остается только надеяться, что Герайнт сможет сдержать его, — проговорил Артур, — пока мы будем громить Горфиддида. — Он отодвинул свою кушетку от стола и улыбнулся мне. — Отдыхай до Лугназада, лорд Дерфель. Мы выступим после сбора урожая.

Он хлопнул в ладоши, призывая слуг убрать остатки трапезы, и велел впустить просителей. Гвиневера кивнула мне.

— Мы можем поговорить? — спросила она.

— С удовольствием, леди.

Она сняла тяжелое ожерелье, протянула его служанке и повела меня за собой вверх по каменным ступеням к открытой в сад двери, где ее с нетерпением ждали две шотландские борзые. Над плодами, сбитыми ветром фруктами, гудели осы, и Гвиневера приказала слугам собрать гниющие фрукты, завалившие садовые дорожки. Она покормила собак кусочками курицы, оставшимися от трапезы, а служанки, собрав упавшие плоды в подолы своих платьев, отмахиваясь от обозленных ос, убежали. Мы остались вдвоем. Повсюду в саду стояли плетеные рамы, которые к Лугназаду должны быть увиты гирляндами цветов.

— Красиво здесь, — сказала Гвиневера, оглядывая сад, — но мне бы хотелось, чтобы все это было в Линдинисе.

— В будущем году, леди, — пообещал я.

— К тому времени он будет в руинах, — нахмурилась она. — Ты не слыхал? Поговаривают, что Гундлеус совершал набеги на Линдинис. Ему не удалось захватить Кар Кадарн, но разрушить мой дворец он успел. Это было год назад. — Она поджала губы. — Надеюсь, Кайнвин устроит ему хорошенькую жизнь, хотя у нее вряд ли это получится. Скучная она, бесцветная. — Пробивавшиеся сквозь густую листву солнечные лучи воспламеняли ее огненно-рыжие волосы и бросали прозрачные тени на смуглое лицо. — Иногда я жалею, что не родилась мужчиной, — вдруг, к моему удивлению, сказала она.

— Да?

— Ты не знаешь, как трудно сидеть и ждать вестей! — страстно проговорила она. — Через две или три недели вы все отправитесь на север, а я вынуждена буду просто ждать. Ждать и ждать. Ждать известий о том, не нарушил ли свое слово Элла, ждать сведений о величине армий Горфиддида. — Она помолчала. — А чего Горфиддид выжидает? Почему он не нападает прямо сейчас?

— Его ополченцы собирают урожай, — объяснил я. — Все откладывается на время сбора урожая. Прежде чем идти отнимать наш урожай, его люди хотят убедиться, что их урожай в закромах.

— Мы сможем их остановить? — резко спросила она.

— Война, леди, — сказал я, — такое дело, где чаще важно не что можешь сделать, а что должен. Мы должны остановить их.

«Или умереть», — мрачно добавил я про себя. Она молча прошла несколько шагов, раздраженно отпихивая ластившихся к ней собак.

— Ты знаешь, что люди говорят об Артуре? — вдруг спросила она.

Я кивнул.

— Говорят, что лучше бы он убрался в Броселианд и отдал королевство Горфиддиду. Все равно, болтают они, война проиграна.

Гвиневера посмотрела на меня, наводя смятение взглядом своих огромных глаз. В этот момент рядом с ней в пустынном саду, вдыхая тонкий аромат ее тела, я по-настоящему понял, почему Артур рисковал миром и благополучием королевства ради этой женщины.

— Но ты будешь сражаться за Артура? — спросила она.

— До конца, леди, — ответил я и смущенно добавил: — И за тебя тоже.

Она улыбнулась.

— Спасибо.

Мы повернули к небольшому источнику, бившему из устроенной в римской стене каменной ниши. Струя воды орошала сад, а из расселин между покрытыми мхом камнями свисали засунутые кем-то обетные ленты. Переходя через ручеек, Гвиневера приподняла край своего зеленого, цвета неспелого яблока, платья.

— В королевстве есть тайная партия Мордреда, — сказала она, словно повторяя слова епископа Бедвина, произнесенные им в ночь моего возвращения. — По большей части они христиане и молятся своему Богу о поражении Артура. Не понимают, что, если он будет повержен, им придется лебезить перед Горфиддидом. Впрочем, я заметила, для христиан это обычное дело. Будь я мужчиной, Дерфель Кадарн, мой меч снес бы три головы: Сэнсама, Набура и Мордреда.

Я ни секунды не сомневался в ее словах.

— Но если Сэнсам и Набур — лучшие из тех, кого могут выставить приверженцы Мордреда, леди, — сказал я, — то Артуру не о чем беспокоиться.

— Король Мелвас, подозреваю, тоже из них, — проговорила сквозь зубы Гвиневера, — и кто знает, сколько таких? Почти каждый странствующий священник в королевстве смущает людей вопросом: зачем им умирать за Артура? Я бы всем им снесла головы, но предатели не любят выползать на свет. Они таятся во тьме и бьют, когда ты повернулся к ним спиной. Но если Артур сокрушит Горфиддида, все они станут петь ему хвалу и притворяться, что всегда были его приверженцами. — Она плюнула, отгоняя зло, и резко повернула ко мне голову. — Расскажи мне о короле Ланселоте.

Мне показалось, что мы наконец добрались до главной причины этой уединенной прогулки под яблонями и грушами.

— Я не знаю его по-настоящему, — уклонился я от прямого ответа.

— Он хорошо говорил о тебе прошлой ночью, — сказала она.

— Да? — ухмыльнулся я.

Мне было известно, что Ланселот и его спутники все еще жили в доме Артура, и я, не желая встречи с ним, был очень рад, что он отсутствовал на обеде.

— Он говорил, что ты великий боец, — сказала Гвиневера.

— Приятно слышать, — кисло ответил я, — что иногда он не гнушается правды.

Я решил, что Ланселот правит по ветру, пытаясь обрести благосклонность Артура, и потому рассыпает хвалы человеку, который слывет его другом.

— Может быть, — задумчиво проговорила Гвиневера, — воины, пережившие такое ужасное поражение, как падение Инис Требса, всегда заканчивают перебранкой, взаимными обидами и обвинениями?

— Пережившие? — хрипло вскричал я. — Я видел, леди, как он бежал из Беноика, но что-то не заметил на его лице переживаний. Не припомню и перебинтованной руки, которую после он выставлял напоказ.

— Он не трус, — живо возразила она. — Левая рука его унизана воинскими кольцами, лорд Дерфель.

— Воинские кольца! — хмыкнул я, запустил руку в кошелек у себя на поясе и вытащил целую горсть таких штуковин. У меня их было теперь столько, что я без сожаления расшвырял всю горсть по траве, испугав шотландских борзых, которые боязливо жались к своей хозяйке. — Любой может набрать полные карманы воинских колец, леди.

Гвиневера некоторое время смотрела на тускло поблескивавшие в траве железные кольца, потом отбросила одно из них ногой.

— Мне нравится король Ланселот, — сказала она вызывающе, и это охладило меня и заставило умолкнуть. — И мы должны заботиться о нем. Артур чувствует, что мы все виноваты в падении Беноика, и самое меньшее, что можно сделать, это обращаться достойно и с честью с теми, кто выжил. Я прошу тебя быть добрым с Ланселотом. Ради меня, лорд Дерфель.

— Да, леди, — сказал я кротко.

— Надо найти ему богатую жену, — увлеченно продолжала Гвиневера. — У него должны быть земли и люди под его командой. Думнонии повезло, что он прибыл к нашим берегам. Нам нужны хорошие солдаты.

— Ты права, леди, очень нужны, — согласился я.

Она уловила в моем тоне легкую насмешку и поморщилась, но не отступилась.

— Король Ланселот, — сказала она, — стремится стать поклонником Митры, и мы с Артуром не будем ему в этом препятствовать.

Я вскипел от гнева. Слишком уж легкой и доступной казалась им моя религия.

— Митра, леди, — холодно проговорил я, — религия для смелых.

— Даже тебе, Дерфель Кадарн, я бы не советовала увеличивать количество врагов, — так же холодно отвечала Гвиневера, открыто давая понять, что она превратится в моего непримиримого врага, посмей только я встать на пути Ланселота, и уж наверняка сметет любого, кто захочет помешать Ланселоту пройти испытания в мистерии Митры.

— До зимы, леди, все равно ничего не будет происходить, — уклончиво ответил я.

— Но пусть это произойдет, — с нажимом сказала она и открыла дверь, ведущую в дом. — Спасибо, лорд Дерфель.

— И тебе спасибо, леди, — пробормотал я, поворачиваясь к выходу из сада и сбегая со ступеней.

Десять дней! Всего десять дней, думал я, понадобилось Ланселоту, чтобы превратить Гвиневеру в свою горячую защитницу. Я проклинал все на свете, клялся, что скорее превращусь в ничтожного христианина, чем увижу Ланселота пирующим в пещере над окровавленной головой быка. Я трижды ломал стену щитов саксов, несчетно погружал Хьюэлбейн по рукоять в грудь врагов моей страны, прежде чем был избран на службу Митре, а Ланселот только хвастал и принимал воинственные позы.

Я вошел в зал и увидел сидящих рядом Бедвина и Артура. Они выслушивали бесконечные жалобы толпившихся вокруг просителей. При моем появлении Бедвин сошел с помоста и отвел меня в сторонку.

— Я слыхал, что ты теперь лорд, — сказал он. — Мои поздравления.

— Лорд без земли, — горько усмехнулся я, все еще во власти неприятного разговора с Гвиневерой.

— Земли достаются с победой, — сказал Бедвин, — а победа достается в битве, лорд Дерфель, а боев у тебя скоро будет предостаточно.

Тут резко распахнулась дверь, и Бедвин умолк. В зал стремительно вошел Ланселот в сопровождении своих приверженцев. Бедвин поклонился ему, а я лишь кивнул. Король Беноика мельком глянул на меня, удивляясь моему присутствию в высоком собрании, но ничего не сказал и направился к Артуру, который тут же приказал внести на помост третий стул.

— Разве Ланселот уже член Совета? — сердито спросил я у Бедвина.

— Он король, — спокойно пояснил Бедвин. — Не станешь же ты требовать, чтобы он стоял, пока мы сидим.

Я заметил, что у короля Беноика все еще была забинтована правая рука.

— Полагаю, рана короля настолько серьезна, что он не сможет идти в поход вместе с нами? — едко спросил я.

Мне в этот момент так хотелось рассказать Бедвину о требовании Гвиневеры принять Ланселота в ряды поклонников Митры, но я решил подождать.

— Ланселот не пойдет с нами, — подтвердил Бедвин. — Он останется здесь и будет командовать гарнизоном Дурноварии.

— Он? Командовать? — громко переспросил я.

На мой сердитый вскрик обернулся Артур.

— Если люди короля Ланселота будут охранять Гвиневеру и Мордреда, — устало проговорил Бедвин, — это позволит высвободить отряды Ланваля и Лливарха на борьбу против Горфиддида. — Он положил свою легкую руку мне на плечо. — Мне еще кое-что надо сказать тебе, лорд Дерфель. — Голос его был тих и мягок. — На прошлой неделе Мерлина видели в Инис Видрине.

— С Нимуэ? — встрепенулся я.

Бедвин покачал головой.

— Он не был на Острове Смерти, а отправился в другую сторону — на север. Но почему и зачем, никто не знает.

Шрам на моей левой ладони горячо запульсировал.

— А Нимуэ? — прошептал я, боясь услышать ответ.

— На Острове, если еще жива. — Он помолчал. — Прости.

Я невидящим взглядом скользил по залу, набитому людьми. Разве Мерлин не знал о судьбе Нимуэ? Или он предпочел оставить ее среди мертвых? Я крепко любил Мерлина и все же иногда ужасался тому, что он может быть так жесток. Если он был в Инис Видрине, то не мог не знать, где томится Нимуэ. И все же ничего не сделал для ее освобождения! Он оставил ее с мертвецами. Я почувствовал, как внутри меня словно оживают крики и стоны умирающих детей Инис Требса. Мне сдавило горло, и несколько секунд я не мог ни двинуться, ни выдавить из себя слова, но, преодолев это, хрипло проговорил:

— Бедвин, если я не вернусь, пусть Галахад поведет моих людей.

— Дерфель! — Он сжал мне руку. — Никто не возвращается с Острова Смерти! Никто!

— Да что мне до этого? — взорвался я.

Пусть даже пропадет вся Думнония, что мне до того? Нимуэ была жива! Я твердо знал это, потому что жил и пульсировал шрам на моей левой руке. И если Мерлин не озаботился спасением Нимуэ, позабочусь о ней я. Меня уже не волновали ни Горфиддид, ни Элла, ни Ланселот с его желанием проникнуть в тайную общину Митры. Я любил Нимуэ. Пусть она никогда не полюбит меня, но я поклялся быть ее защитником, и живой, горячий шрам на ладони являлся тому порукой.

Это означало, что я должен был пойти туда, куда не пожелал отправиться Мерлин, — на Остров Смерти.

* * *

Остров был вовсе не далеко, в десяти милях от Дурноварии, на расстоянии неспешной утренней прогулки. И все же до него было так же далеко, как до Луны.

Я знал, что это не остров — скорее полуостров, словно вытесанный целиком из бледного кремня, уходивший в море от узкой насыпной дороги. Когда-то римляне добывали здесь камень для своих строений, а потом мы стали разбирать их дома на камни. Поэтому каменоломни за ненадобностью были заброшены, и пустынный полуостров превратился в Остров Смерти. Он стал тюрьмой. Воздвигли три высокие стены, отделявшие каменное узилище от дороги, выставили стражников и стали отсылать на Остров тех, кто совершил преступление. Туда же направлялись и лишившиеся разума, но не все, а лишь буйно помешанные, которым не было места среди нас. Со временем Остров превратился в королевство сумасшедших, пристанище существ, чьими душами завладел дьявол. Друиды твердили, что Остров — владение Кром Даба, темного бога-калеки, а христиане утверждали, будто он стал прибежищем дьявола на земле, но все соглашались в одном: мужчины и женщины, отгороженные от мира людей высокими стенами, считались потерянными душами. Они были мертвы, хотя тела их продолжали жить. А когда умирали тела, демоны и духи, заключенные в них, как в ловушку, навеки оставались на Острове и не могли уже посещать живущих. Родичи провожали своих безумных на Остров и здесь, у третьей стены, расставались с ними, отдавая несчастных в когтистые лапы таинственных ужасов. А вернувшись обратно на материк, устраивали поминальный пир смерти. Но не все сумасшедшие посылались на Остров. Некоторых из них коснулись боги, сделав священным их безумие. Были такие, которые держали своих лишенных разума родичей взаперти, как, например, Мерлин, который запер несчастного Пеллинора в клетке. Но когда боги осеняли безумца злой волей, Остров становился тем местом, куда заточались их души.

Море окружало Остров белой полосой прибоя. У входа в Пещеру Круахана, ведущую в Иной мир, даже в самую спокойную погоду вода бурлила, гудела и крутилась гибельными водоворотами. Фонтаны брызг били в воздух, волны захлестывали темное жерло пещеры. Ни один рыбак не решался приближаться к этому месту, опасаясь, что обезумевшее море проглотит его утлую лодчонку, а душа утопшего станет бесприютной тенью в Ином мире.

В тот день, когда я отправился на Остров, солнце сияло ослепительно. Из всего военного снаряжения я взял с собой только Хьюэлбейн, поскольку ни щит, ни нагрудная пластина и вообще ничто, сделанное руками человека, не может защитить от духов и змей Острова. В дорогу я прихватил бычий мешок, наполненный свежей водой, и торбу с овсяными лепешками, а защитным талисманом против демонов Острова мне служили брошь Кайнвин и росток чеснока, прикрепленный к моему зеленому плащу.

Я миновал просторный сарай, в котором обычно устраивали пиры смерти. По обочинам дороги валялись человеческие черепа и кости животных, словно предупреждая неосторожных путников, что они приближаются к Королевству Мертвых Душ. Теперь море было слева от меня, а справа — поросшее кустарником темное зловонное болото, где ни одна птица не совьет гнезда. За болотом начинался изгибавшийся дугой и покрытый крупной галькой берег, из которого вытягивалась ровной нитью насыпная дорога, соединявшая Остров с материком. Идти к Острову дугообразным берегом значило делать большой крюк и потому приходилось шагать по окаймленной черепами жуткой дороге, которая вела к прогнившему деревянному причалу, оттуда отправлялся паром. По обе стороны причала жались друг к другу выкрашенные известью домики стражи. Сами стражники неустанно бродили туда-сюда вдоль берега.

Это были старики или искалеченные ветераны, жившие здесь со своими семьями. Они внимательно следили за моим приближением и преградили путь скрещенными ржавыми копьями.

— Меня зовут лорд Дерфель, — сказал я. — Требую пропустить.

Командир стражи, старый человек в обтрепанной одежде, с древней железной нагрудной пластиной, в покрытом пятнами плесени кожаном шлеме, поклонился мне.

— Я не властен преградить тебе дорогу, лорд Дерфель, — проскрипел он, — но вернуться позволить не смогу.

Его люди, пораженные, что кто-то по своей воле стремится на Остров, смотрели на меня разинув рты.

— Тогда я пройду, — решительно сказал я, и копьеносцы отступили.

Командир приказал им пригнать маленький паром.

— Немногие, верно, просятся пройти туда? — спросил я командира.

— Немногие, — подтвердил он. — Некоторые устали жить. Другие жаждут власти и надеются, что сумеют править островом безумцев. Есть среди них и такие, кто, раскаявшись, молят меня выпустить их обратно.

— И ты позволяешь им? — спросил я.

— Нет, — любезно улыбнулся он, наблюдая, как выносят из хижины весла. Потом хмуро повернулся ко мне. — Ты уверен, лорд?

— Уверен.

Его терзало любопытство, но спросить меня, зачем я туда отправляюсь, старик не посмел. Он помог мне сойти вниз по скользким ступенькам причала и попасть в просмоленную лодку.

— Гребцы провезут тебя через первые ворота, — сказал он. — Потом ты пойдешь по насыпной дороге до второй стены. Дорога упирается в третью, последнюю стену. Ни во второй, ни в третьей стенах нет ворот. Нужно просто перелезать через них. Скорее всего, между стенами ты не встретишь ни одной мертвой души, но дальше... Только боги знают, что там. Ты не раздумал?

— А ты никогда не хотел полюбопытствовать, что там дальше? — спросил я.

— Нам разрешено носить еду и переправлять мертвые души только до третьей стены, а проникать дальше у меня нет никакого желания, — мрачно сказал он. — В свое время я рискнул дойти до Моста Мечей, ведущего в Иной мир. — Он кивнул в сторону уходящей в море насыпной дороги. Только глупцы и отчаянные люди, лорд, ищут смерти до отмеренного богами срока.

— У меня есть причины стремиться туда, — твердо сказал я. — И мы еще встретимся в мире живых.

— Не встретимся, если пересечешь границу, лорд.

Я устремил взгляд на зеленый склон Острова, очерченный четкой белой линией прибоя.

— Один раз я уже побывал в яме смерти, — сказал я командиру стражи, — и мне удалось выползти из нее. Отсюда тоже вырвусь. — Я пошарил в торбе, отыскал монетку и протянул ему. — Мы обсудим все, когда вернусь.

— Ты станешь мертвецом, лорд, — предупредил он меня в последний раз, — в тот самый момент, как пересечешь этот пролив.

— Смерть еще не нашла ко мне тропинки, — с глупым бахвальством откликнулся я и приказал гребцам опустить весла в воду.

Всего лишь несколько взмахов, и лодка причалила к отлогому глинистому берегу. Оскальзываясь, мы вскарабкались к арочному проходу в первой стене. Два гребца подняли решетку, раздвинули ворота и отстранились, позволяя мне пройти. Этот мир от следующего отделял черный порог — почерневшая от воды и времени деревянная плита, переступив которую я стану считаться мертвецом. Секунду я колебался, потом переборол страх и перешагнул роковой порог. Ворота со скрипом закрылись за моей спиной. Дрожь пронизала меня.

Я обернулся, чтобы разглядеть нависшую позади стену. Она была десять футов высотой, сложена из гладких каменных квадратов. Эти вытесанные римлянами камни были так чисто притерты один к другому, что не осталось ни малейшей щелочки. Стену завершал холм из черепов, преграждавший мертвым душам путь в мир живых.

Я произнес молитву богам. Одну — Белу, моему защитнику" другую — Манавидану, морскому богу, который когда-то спас Нимуэ. Я двинулся по насыпной дороге ко второй стене. Эту стену образовывала высокая насыпь из обкатанных морем камней, тоже увенчанная человеческими черепами. Я поднялся по ступенчатому валу и спустился по ту сторону второй стены. Справа от меня, на западе, грохотали, перекатывая гальку, огромные волны, а слева рябила спокойной водой мелководная бухта. В отдалении, боясь приближаться к пересекающей бухту насыпной дороге, покачивались на волнах рыбацкие лодки. Передо мной возвышалась третья стена. Надо мной парили чайки, их тоскливые крики, относимые ветром, наводили ужас. По обе стороны насыпной дороги темнели прибитые волнами гниющие водоросли.

Мне стало не по себе. За последние годы, с момента возвращения Артура в Британию, я не раз стоял перед стеной вражеских щитов, бросался в гущу битвы, но ни в одном сражении, даже в горящем Беноике, не ощущал я такого страха, как тот, что сейчас холодными тисками сжимал мне сердце. Я остановился и обернулся, окидывая взглядом мягкие изгибы зеленых холмов Думнонии и крохотную рыбацкую деревушку, приткнувшуюся к пологому восточному берегу бухты. «Возвращайся сейчас, — шептал я себе, — возвращайся!» Нимуэ была здесь уже целый год, и сомневаюсь, что хоть одна живая душа может так долго выжить на Острове Смерти, если только не обладает она дикой и могущественной силой и властью. И даже если я разыщу Нимуэ, она может оказаться безумной и не покинет свою тюрьму. — Возвращайся, — убеждал я себя, — возвращайся!" Но вдруг горячо запульсировал шрам на руке, и я сказал себе, что Нимуэ жива.

Истошный кудахтающий вопль заставил меня вздрогнуть. Я обернулся и увидел скачущую на макушке третьей стены черную фигуру, закутанную в лохмотья. В мгновение ока привидение пропало, а я вознес молитву богам, чтобы они укрепили мой дух. Нимуэ всегда знала, что ей уготованы судьбой Три Раны, и шрам на моей левой руке был порукой тому, что я приду к ней на помощь. Я двинулся вперед.

Взобравшись на третью стену, которая оказалась просто насыпью из серых осколков камня, я увидел ведущие вниз к Острову грубо выложенные ступени. У подножия этой лестницы валялось несколько пустых корзин. Вероятно, в них с воли приносили хлеб и соленое мясо. Позади неровным холмом высилась стена, к западной оконечности Острова вела каменистая дорога, окаймленная разлохмаченными кустами куманики. Там виднелись какие-то полуразрушенные строения. Остров теперь казался мне огромным. Дорога от третьей стены до южного края Острова, где кипело взбаламученное море, требовала не менее двух часов, еще столько же нужно было, чтобы достичь скалы, отделявшей западное побережье Острова от восточного.

Я пошел по дороге. За кустами куманики слышалось шуршание ветра, пробегавшего по прибрежным тростникам. Пронзительно закричала чайка и взвилась на белых крыльях, сверкнув в ослепительных лучах солнца. Дорога повернула к видневшимся вдали развалинам древнего римского города. Но он вовсе не был похож на Глевум или Дурноварию. Это была жалкая кучка приземистых каменных домов, где когда-то жили рабы, трудившиеся в каменоломнях. Домики были крыты сухими морскими водорослями и прибитыми к берегу обломками деревьев. Жалкие убежища даже для обитателей Острова мертвецов. Боязнь того, что встретит меня в городе, заставляла умерить шаг. Я спотыкался, ослабевшие от страха ноги заплетались. Неожиданно раздался хриплый предупреждающий крик, и из растущих на склоне холма кустов мимо меня просвистел камень. На этот крик и стук камня по мощеной дороге из хижин выползли уродливые существа в грязных лохмотьях. Толпа глазевших на меня обитателей селения состояла из мужчин и женщин нищенского вида, однако некоторые из них приближались ко мне с важностью величественных монархов. Их волосы были украшены венками из водорослей. Некоторые из этих мужчин держали копья, остальные были вооружены камнями. В толпе мелькали совершенно голые люди и сновали дети, злобные и оскаленные, словно маленькие зверьки. Одни взрослые гримасничали и тряслись, другие корчились в конвульсиях. И все пожирали меня голодными глазами.

— Меч! — прорычал огромный мужчина. — Теперь у меня будет меч!

Приволакивая ногу и покачиваясь, он двинулся ко мне. Позади тащились его босоногие сотоварищи. Женщина кинула камень, и это подействовало на толпу как сигнал. Они завыли, завизжали, радостно предвкушая добычу.

Я выхватил Хьюэлбейн, но ни один мужчина, ни женщина, ни ребенок не остановились при виде сверкнувшего на солнце клинка. Тогда я побежал. На воина, спасающегося от безумной толпы, не падает ни позор, ни бесчестье. Я несся назад к дороге, а вокруг сыпался град камней. Какая-то собака с рычанием вцепилась в край моего зеленого плаща, и я отбросил ее ударом меча. Добежав до поворота дороги, я бросился направо в гущу кустов куманики, стремясь поскорей добраться до склона холма. Неожиданно передо мной возникло голое существо с человеческим лицом и волосатым, заляпанным грязью телом. Из его единственного глаза текла густая струйка гноя, отверстый рот с голыми синюшными деснами был похож на зловонную пещеру. Существо пыталось вцепиться в меня крючковатыми пальцами с длинными, похожими на когти ногтями. Сверкнул клинок Хьюэлбейна. Я вопил от страха, уверенный, что столкнулся лицом к лицу с одним из демонов Острова. Меч мой, словно вознесшийся по собственной воле, рубанул по волосатой руке и по черепу человекоподобного животного. Я перепрыгнул через него и стал карабкаться на холм, чувствуя за собой хриплое дыхание орды голых безумцев. Один камень ударил меня в спину, другой стукнулся о скалу рядом с моей головой, но я полз не останавливаясь и цепляясь за обломки римских колонн, за выступы скалы. Только потом я сообразил, что это был откос старой каменоломни. Наконец нога моя ступила на твердую тропинку, вившуюся вокруг холма, как дорожки в Инис Требсе.

Почувствовав уверенность, я утвердился на узкой тропинке и обернулся лицом к своим преследователям с поднятым над головой мечом. Теперь, устрашенные моим видом, они остановились. Огромный детина, желавший отобрать меч, сверлил меня злобным и хитрым взглядом.

— Милый человек, — позвал он льстивым голосом, — спустись, милый человек. — Он протянул на ладони чаячье яйцо, соблазнить меня едой. — Подойди и съешь!

Мерзкая старуха вдруг задрала юбки и повела бедрами.

— Подойди ко мне, мой любовничек! Подойди ко мне, дорогой. Я знаю, что ты придешь!

Она бесстыдно расставила ноги и принялась мочиться. Стоявший рядом ребенок захохотал и швырнул в меня камень.

Я повернулся и пошел прочь. Несколько оборванцев последовали за мной по тропе, но вскоре отстали и вернулись назад, к своему жалкому поселению.

Узкая тропинка вилась вдоль скалы между небом и морем. То и дело она резко спускалась в ущелье заброшенной римской каменоломни, там на скалах были видны отметины железных зубил. Пробежав по дну каменоломни, тропинка снова вела наверх и продолжала нырять в заросли боярышника и разросшегося тимьяна. Мне казалось, что я здесь один, как вдруг раздался чей-то голос.

— Ты не похож на сумасшедшего, — с недоверием произнес невидимый незнакомец.

Я резко обернулся с поднятым мечом и увидел вполне опрятного человека в темном плаще. Он осторожно выглядывал из тьмы небольшой пещеры. Увидев мою воинственную позу, человек успокаивающе поднял руку.

— Пожалуйста! Никакого оружия. Меня зовут Маллдин, и я приветствую тебя, странник, если ты пришел с миром, а нет, так прошу пройти мимо нас.

Я отер с клинка почти уже засохшую кровь и сунул меч в ножны.

— Я пришел с миром, — сказал я.

— Ты только что прибыл на Остров? — спросил он, смело приближаясь ко мне.

У него было приятное, но печальное лицо, испещренное глубокими морщинами, он чем-то напомнил мне епископа Бедвина.

— Да, только что, — ответил я.

— И, без сомнения, подвергся нападению голодного сброда у ворот. Позволь извиниться за них, хотя боги свидетели, я не в ответе за этих вурдалаков. Они забирают поставляемый каждую неделю хлеб и заставляют нас всех платить им за каждый кусок. Разве не забавно, что даже здесь, в обители потерянных душ, мы умудрились устроить подобие государства? Тут есть свои правители. Есть сильные и слабые. Некоторые считают, что здесь рай, потому что мы живем без всяких законов, но, полагаю, любое место, свободное от оков закона, скорее напоминает не рай, а остров безумных. Я не имею удовольствия знать твое имя.

— Дерфель.

— Дерфель? — Он нахмурился. — Слуга друидов?

— Был. Теперь я воин.

— Нет, ошибаешься, — поправил он меня, — теперь ты мертвец. Ты пришел на Остров Смерти. Пожалуйста, входи и садись. Здесь не так просторно, но это мой дом.

Он указал на пещеру, где столом и стулом служили два полуотесанных каменных блока. Старый кусок материи, вероятно прибитый морской волной обрывок паруса, прикрывал часть пещеры, где я заметил постель, сделанную из охапки высушенных водорослей. Он усадил меня на небольшой каменный блок в углу пещеры.

— Могу предложить тебе попить дождевой воды, — сказал он, — и съесть немного черствого хлеба.

Я выложил на стол овсяную лепешку. Маллдин поглядел на нее голодными глазами, но сдержался. Вместо этого он вытащил маленький нож с почти сточенным лезвием, превратившимся в узкую металлическую полоску, и разделил им овсяную лепешку пополам.

— Рискуя показаться неблагодарным, — сказал он, — замечу, что и прежде лепешки не были моим любимым кушаньем. Я предпочитаю мясо, свежее мясо, но я все равно благодарен тебе, Дерфель. — Он стоял на коленях напротив меня, и как только лепешка была съедена, а крошки все до единой аккуратно собраны с голого камня, он встал и привалился к стене пещеры. — Моя мать тоже делала овсяные лепешки, — проговорил он, — но у нее они выходили намного жестче. Думаю, овес был недостаточно хорошо очищен. Эта лепешка показалась мне очень вкусной, и я, пожалуй, пересмотрю свои взгляды на подобную пищу. Спасибо еще раз.

Он поклонился.

— Ты не кажешься безумным, — сказал я.

Он улыбнулся. Маллдин был средних лет, с приятным запоминающимся лицом, умными глазами и старательно подрезанной белой бородой. Его пещера была чисто подметена стоявшей в углу метелкой из стянутых жилистым стеблем сухих веток.

— Сюда посылают не только сумасшедших, Дерфель, — грустно усмехнулся он. — Заключение на Острове служит иногда наказанием для совершенно здоровых. Увы, я обидел Утера. — Он помолчал, печально вздыхая. — Я был советником, — продолжал он, — очень влиятельным человеком, но когда осмелился сказать Утеру, что его сын Мордред глуп, тут же оказался здесь. Ноя все же был прав. Мордред был глуп, даже в десять лет это скрыть невозможно.

— Ты так долго находишься тут? — изумился я.

— Увы, да.

— Как тебе удается выжить?

Он пожал плечами.

— Вурдалаки, охраняющие ворота, считают, что я могу творить волшебство. Я угрожаю вернуть им разум, если они посмеют обидеть меня. Поверь мне, они гораздо счастливее в своем безумии. Любой человек, оказавшийся на Острове в здравом уме, будет молиться, чтобы боги отняли у него разум. А могу ли я спросить, друг Дерфель, что привело сюда тебя?

— Я ищу женщину.

— О! Тут их полно, и большинство не очень-то скромны. Некоторые считают, что рай как раз и есть прибежище подобных женщин. Но я сомневаюсь. Они неприятны, грязны, их разговор скучен, а получаемое от них удовольствие столь же мгновенно, как и постыдно. Если ты ищешь подобную женщину, Дерфель, то найдешь их здесь в изобилии.

— Я ищу женщину по имени Нимуэ, — сказал я.

— Нимуэ, — медленно проговорил он, явно пытаясь припомнить. — Нимуэ! Да, теперь вспоминаю! Одноглазая девушка с черными волосами. Она ушла к морскому народу.

— Утонула? — испуганно спросил я.

— Нет-нет! — Он покачал головой. — Ты должен знать, что на Острове есть свои сообщества. Ты уже познакомился с вурдалаками, живущими у ворот. Тут в каменоломнях ютятся отшельники, маленькая группка людей, предпочитающих одиночество. Мы заняли пещеры на этой стороне Острова. В дальней его части живут звери. Можешь себе вообразить, каковы они. А на южной оконечности поселился морской народ. Они рыбачат шпагатами, сплетенными из человеческих волос, а крючками им служат колючки. Здесь, на Острове, никто не может похвастать радушием, но морской народ, пожалуй, самый мирный. Друг с другом они, конечно, сцепляются, что тоже не очень-то отличает нас от Земли Живых, не так ли? Кроме религии, хотя один или два здешних обитателя считают себя богами. И кто же станет им в том препятствовать?

— Ты никогда не пытался уйти отсюда?

— Пытался, — печально сказал он. — Давно. Один раз рискнул переплыть бухту, но меня заметили, и, не желая получить удар по голове тупым концом копья, я повернул назад. Большинство из тех, кто пытался бежать таким способом, утонули. Кое-кто решался пробраться по насыпной дороге, и если им удавалось проскользнуть мимо вурдалаков, то они миновали ворота. Но за стенами их поджидали береговые стражники. Ты видел черепа, усеивающие стены Острова? Это все женщины и мужчины, которые пытались убежать. Несчастные.

Маллдин замолчал, и мне даже показалось, что он вот-вот заплачет. Он оттолкнулся от стены и выпрямился.

— О, я совсем заговорил тебя! Прости! Мне следовало предложить тебе воды. Видишь? Мой резервуар!

Он с гордостью указал на деревянную бочку, стоявшую у входа в пещеру. В нее во время дождя с нависшего склона каменоломни должен был литься поток дождевой воды. Хозяин пещеры взял деревянный черпак и наполнил им две выдолбленные из дерева чаши.

— Бочку и черпак я выудил из воды после крушения рыбацкой лодки... Дай-ка подумать, когда это случилось?.. Два года назад. Несчастные люди! Три мужчины и два мальчика. Один мужчина попытался уплыть и утонул, двое других были побиты камнями, а мальчиков уволокли. Можешь вообразить, что их ждало! Женщин тут, как видел, хватает, а вот нежный чистенький рыбачок — редкое угощение на этом Острове. — Он поставил передо мной чашу с водой и покачал головой. — Это ужасное место, друг мой, и ты глупо поступил, придя сюда. Или тебя послали?

— Я пришел сам.

— Тогда тебе здесь и место, потому что только безумный может прийти сюда по собственной воле. — Он залпом выпил воду из своей чаши. — Поведай мне, — попросил он, — новости из Британии.

Я начал рассказывать. Маллдин уже слыхал о смерти Утера и появлении Артура, но больше ничего не знал. Он нахмурился, когда услышал, что король Мордред — калека, но обрадовался тому, что Бедвин еще жив.

— Мне нравится Бедвин, — сказал он. — Вернее, нравился. Нам приходится тут обо всем говорить как о далеком прошлом, привыкать к тому, что мы мертвецы. Он, должно быть, стар?

— Не так стар, как Мерлин.

— Мерлин жив? — с удивлением спросил он.

— Жив.

— О боги! Значит, Мерлин жив! — Он казался обрадованным. — Я однажды дал ему орлиный камень, и он был так благодарен! У меня тут где-то есть еще один. Где же? — Он порылся в кучке камней и кусочков дерева, наваленных у входа в пещеру. — Может, тут? — Он кивнул в сторону занавески. — Ну-ка погляди.

Я повернулся, намереваясь поискать драгоценный камень в полутьме пещеры, и в тот же момент Маллдин вспрыгнул мне на спину и попытался вонзить мне в горло свой зазубренный ножик.

— Я съем тебя! — взревел он.

Мне удалось извернуться, перехватить его руку с ножом и отвести лезвие от горла. Он свалил меня на землю и норовил откусить ухо. Изо рта у него текла слюна, он сопел, возбуждаясь от близости свежей человеческой плоти, аппетит его разгорался. Я ударил этого человека, в единый миг превратившегося в кровожадного зверя. Я вывернулся, снова ударил, но он проявил недюжинную силу. На шум из соседних пещер сбежались еще несколько человек. У меня были считанные секунды, чтобы вырваться до того, как остальные людоеды придут на помощь своему сотрапезнику. В отчаянии я рванулся, ударил Маллдина головой о пол и отшвырнул его. Отбросив ногой поверженного врага, я попятился к занавеске и повернулся лицом к нападавшим. Теперь у меня появилась возможность выхватить Хьюэлбейн. Сверкнул стальной клинок. Отшельники отпрянули.

Маллдин с окровавленным лицом лежал в углу пещеры.

— Хоть кусочек свежей печенки! — стенал он. — Хоть ломтик! Пожалуйста!

Я выскочил из пещеры. Отшельники боязливо хватали меня за полу плаща, но ни один не решился остановить. Я быстро удалялся по каменистому дну каменоломни.

— Тебе придется вернуться! — злобно выкрикнул мне вслед кто-то из них. — Но тогда мы проголодаемся еще сильнее!

— Слопайте Маллдина! — сердито откликнулся я.

Взобравшись наверх по крутому откосу, я оказался на поросшей мелким дроком ровной площадке. Теперь мне было отчетливо видно, что гористая часть Острова резко кончается у его южной оконечности и продолжается обширной равниной, причудливо пересеченной хитросплетением древних каменных стен. Из этого можно было заключить, что в прошлом на Острове жили обычные крестьяне, прилежно обрабатывавшие каменистое плато, которое полого спускалось к морю. На плато все еще виднелись остатки поселений, дома, в которых, как я предполагал, и селился морской народ Острова. Действительно, из круглых хижин, скопившихся у подножия холма, выползали эти пропащие души и с любопытством наблюдали за мной. На всякий случай я решил не спускаться вниз до наступления темноты. В ранние утренние часы самый крепкий сон, потому солдаты любят атаковать врага при первых лучах света, потому и я собирался отправиться на поиски Нимуэ, когда безумные обитатели Острова еще будут объяты сном.

Это была тяжелая ночь. Надо мной катились звезды, эти яркие окна небесных домов, откуда смотрят на сонную землю витающие там духи. Я молился Белу, прося его дать мне силу. Иногда задремывал, но любой шорох в траве, постукивание катящегося вниз камешка заставляли укрыться в узкой расселине скалы, чтобы исключить неожиданное нападение со спины или сбоку. Защитить себя я бы смог, но только Белу известно, как мне удастся выбраться с Острова. Да и вообще, смогу ли я отыскать Нимуэ?

Я выполз из каменной ниши перед самым рассветом. Над морем повис туман, тяжело скопившийся у входа в Пещеру Круахана. Слабый серый свет пробивавшихся сквозь завесу тумана утренних лучей съедал неровности и превращал Остров в плоскую и холодную равнину. Медленно и осторожно спускаясь вниз, я никого не встретил. Солнце еще не поднялось, когда я вошел в крохотную деревеньку, состоявшую из нескольких грубо выстроенных хижин. Вчера я был слишком мягок с обитателями Острова, сегодня стану обращаться с ними как с отребьем и падалью, чем они, в сущности, и были.

Меня окружали небрежно покрашенные известью и крытые пучками высохшей травы приземистые хижины. Я толкнул ногой ветхую дверь одной из них, вошел внутрь и схватил первого же попавшегося под руку сонного ее обитателя. Вытаскивая это существо наружу, я попутно лягнул метнувшуюся ко мне тень и взмахом Хьюэлбейна прорубил дыру в крыше хижины. Существа, которые когда-то были людьми, уползали и ускользали от меня. Я еще раз пнул пойманного обитателя хижины, ударил его по голове плоской стороной Хьюэлбейна, швырнул на землю, поставил ему на грудь ногу и уперся острием клинка в горло.

— Я ищу женщину по имени Нимуэ, — прорычал я.

Он стал что-то невнятно бормотать. Кажется, он просто забыл человеческий язык. Я оставил его и кинулся вслед за женщиной, неуклюже ковылявшей в сторону кустов. Она пронзительно закричала, когда я схватил ее, а почувствовав на теле холод стали, издала безумный протяжный вопль.

— Ты знаешь женщину по имени Нимуэ?

Она была слишком испугана, чтобы вымолвить хоть слово, зато с уродливой беззубой улыбкой покорно приподняла свои грязные юбки. Я коротко ударил ее по лицу.

— Нимуэ! — крикнул я. — Одноглазая девушка по имени Нимуэ! Ты знаешь ее?

Женщина все еще не могла говорить, а лишь тыкала дрожащей рукой в сторону морского побережья Острова. Я убрал меч и ногой опустил подол юбки, прикрывая обнаженные бедра женщины. Она начала карабкаться вверх, к зарослям боярышника. Пока я шел по тропинке в сторону грохотавшего о скалы моря, меня провожали настороженные безумные глаза, сверкавшие из дверей хижин.

Я миновал еще два крошечных поселения, но никто не осмелился меня остановить. Теперь я стал одним из кошмаров, преследовавших беспомощных жителей Острова, карающим монстром с убивающей сталью. Пересекая луг, поросший бледной травой с проблесками голубых цветов молочая и редких темно-красных пик орхидей, я твердил себе, что Нимуэ, поклонница Манавидана, постарается отыскать себе убежище у самого моря.

Южный берег Острова оказался безжизненной грядой камней, усеивавших подножие гранитного утеса. Огромные волны с грохотом расшибались о его стену, скрывая эту глыбу под облаком пенистых брызг, с шипением всасывались в расселины и, укрощенные, нехотя откатывались назад. Казалось, что в глубине моря кипит на неугасимом огне гигантский котел. Это летнее утро было солнечным, но море оставалось серым, как потускневший металл, а холодный порывистый ветер разносил повсюду громкие крики чаек.

Я перепрыгивал с камня на камень, спускаясь к этому ярившемуся, как загнанный зверь, морю. Полы моего изодранного в клочья плаща бились на ветру. Обойдя толстую колонну, высеченную из каменного монолита, я заметил пещеру, вход в которую виднелся сквозь нанесенные приливом водоросли. К пещере вела узкая тропка, вившаяся по самому краю уступа и заваленная выбеленными солнцем костями птиц и животных. Приглядевшись внимательнее, я понял, что это не беспорядочные кучи костей, а выложенные человеческой рукой аккуратные горки, увенчанные черепами. Я замер, охваченный порывом страха. Это убежище, нависшее над бушующим морем, казалось, было самым подходящим местом для отверженных душ.

— Нимуэ! — позвал я, набравшись наконец мужества подойти к самому краю выступа. — Нимуэ!

Я добрался до нижней платформы и двинулся по тропинке, осторожно обходя горки костей.

— Нимуэ! — снова позвал я.

Волны подо мной ревели и тянули вверх хищные пенистые лапы. Они накатывались одна на другую, и каждая следующая словно бы старалась встать на спину обессилевшей подруги, чтобы дотянуться до меня и унести в бездонные глубины. Пещера тоже обнажила свою пасть, отвечая на мои призывы мрачным молчанием.

— Нимуэ... — Голос мой дрогнул.

Вход в пещеру охраняли два человеческих черепа, утопленные в неглубоких нишах и улыбавшиеся мне жутким оскалом.

— Нимуэ!

Ответа не было, лишь ветер, причитания птиц и протяжный вой моря.

Я вошел внутрь. В пещере было холодно. Бледный, неверный свет, отраженный от серого моря, скользил по влажным стенам. Усыпанный крупной галькой пол пещеры уходил вверх. Давили своей тяжестью неясные очертания нависшего потолка. Я с опаской сделал еще один шаг. Пещера сужалась, образовавшийся коридор резко сворачивал налево. Поворот тоже охранял пожелтевший человеческий череп. Подождав, пока глаза привыкнут к темноте, я протиснулся вперед мимо стража-черепа и увидел, что пещера замыкается узким каменным горлом.

И здесь, в темном тупике пещеры, лежала она. Моя Нимуэ.

Сначала я подумал, что она мертва. Голое тело ее, скрюченное, с подтянутыми к груди тонкими ногами, лежало на боку, лицо было скрыто под грязными, свалявшимися волосами, а руки крепко ухватили колени. В такой позе мы обычно находили скелеты людей, захороненных в высоких травянистых курганах.

— Нимуэ? — Мне пришлось встать на четвереньки, чтобы проползти последние несколько футов к неподвижному телу. — Нимуэ!

Имя ее застряло у меня в горле, потому что я теперь окончательно уверился, что она мертва. Но вдруг я увидел, как ребра ее едва заметно поднимаются и опускаются. Она дышала, но оставалась неподвижной. Я положил на землю Хьюэлбейн, протянул руку и коснулся ее ледяного белого плеча.

— Нимуэ?

Она прыгнула на меня, шипя по-змеиному, оскалив зубы. Пустая глазница зияла багровой раной, а единственный глаз закатился так, что виден был лишь вывороченный белок. Она попыталась укусить меня, расцарапать лицо когтями, осыпала невнятными проклятиями и в бессилии рвалась и плевалась.

— Нимуэ! — завопил я.

Она билась у меня в руках, щелкала зубами, как хищный зверек.

— Нимуэ!

Она вскрикнула и вцепилась когтистой рукой мне в горло с невероятной силой безумного человека. Пальцы ее сомкнулись, я стал задыхаться, и тут в моем воспаленном мозгу мелькнула спасительная мысль. Не обращая внимания на боль, я схватил ее левую руку, прижал свой шрам к шраму на ладони Нимуэ и замер не двигаясь.

Медленно, медленно ослабевала хватка на моем горле. Медленно, медленно выскальзывал зрачок ее здорового глаза из-под воспаленного века. И сквозь этот осмысленный взгляд ко мне устремилась ее чистая, так любимая мною душа. Нимуэ обмякла и заплакала.

— Нимуэ, — тихо сказал я.

Она обвила мою шею руками и прижалась всем телом. Теперь она плакала навзрыд, задыхаясь, всхлипывая и вздымая худенькие ребра. Я гладил Нимуэ и шептал ее имя.

Рыдания постепенно утихли, но еще долго она не могла разжать руки и буквально висела на моей шее. Потом я почувствовал, как она отстранилась.

— Где Мерлин? — спросила Нимуэ тоненьким детским голоском.

— Он в Британии, — ответил я.

— Тогда нам надо идти. — Она расцепила руки и уселась на корточки, глядя мне в лицо. — Я мечтала о том, чтобы ты пришел, — прошептала она.

— Я люблю тебя.

Слова эти вырвались сами собой, и это была правда.

— Вот почему ты пришел, — протянула она.

— У тебя есть одежда? — спросил я.

— Твой плащ. Больше мне ничего и не надо.

Я выполз из пещеры, вложил в ножны Хьюэлбейн и обернул своим плащом ее слабое, дрожащее тело. Она просунула руки сквозь прорехи в толстой шерстяной ткани, и мы, рука в руке, двинулись мимо костей и черепов и взобрались на холм, где стояли и глазели на нас издали существа морского народа. Они расступились, и мы стали спускаться по восточному склону. Нимуэ молчала. Ее безумие улетучилось в тот самый момент, когда наши шрамы соприкоснулись, но она все еще была ужасно слаба. Я поддерживал ее на крутых спусках и поворотах тропинки. Мы прошли мимо пещер отшельников, но никто не выполз наружу. Возможно, они спали, или боги наслали на Остров оцепенение, пока мы шли по дороге на север, удаляясь от скопища несчастных мертвых душ.

Солнце поднялось. Теперь я мог хорошенько разглядеть спутанные, грязные, кишащие вшами волосы Нимуэ, ее заскорузлую кожу и ужасную пустую глазницу. Золотой глаз она потеряла. Она была такой слабой, что едва передвигала ноги, и, когда мы спустились с холма к насыпной дороге, я взял ее на руки. Она была легче малого ребенка.

— Ты слаба, — сказал я.

— Я родилась слабой, Дерфель, — промолвила она, — но жизнь понуждала меня притворяться сильной.

— Тебе надо немного отдохнуть, — сказал я.

— Знаю.

Она приникла головой к моей груди и, кажется, единственный раз в жизни открыто позволяла заботиться о себе.

Я понес ее по насыпной дороге к первой стене. Слева от нас море билось о скалы, а дальше блестела на солнце спокойная вода закрытой бухты. Я не думал сейчас, как мы пробьемся через заслон стражников, а только знал, что должен вынести Нимуэ с Острова, потому что так распорядилась судьба, и я был посланцем и орудием этой судьбы. Боги помогут мне, когда я достигну последней черты.

Я пронес Нимуэ сквозь среднюю стену с ее рядами черепов и направился в сторону освещенных утренним солнцем зеленых холмов Думнонии. Над последней гладко отесанной стеной высился одинокий силуэт копьеносца, и я предположил, что остальные уже гребут к Острову через пролив, чтобы преградить мне путь с моря. Потом я разглядел еще несколько стражников, скопившихся на прибрежной галечной отмели, поджидая меня со стороны суши. «Если мне придется убивать, — ожесточенно думал я, — что ж, стану убивать. Меня ведет воля богов, и Хьюэлбейн будет карать тех, кто посмеет остановить нас».

Я еще не успел дойти до последней стены с легкой живой ношей на руках, как ворота, отделявшие жизнь от смерти, стали медленно, со скрипом открываться. Я уже ожидал увидеть капитана стражников с его ржавым копьем, но вместо него появились Галахад и Каван. Они ждали меня с обнаженными мечами и боевыми щитами в руках.

— Мы шли за тобой, — сказал Галахад.

— Бедвин послал нас, — добавил Каван.

Я прикрыл встрепанные волосы Нимуэ полой плаща, чтобы мои друзья не видели, во что она превратилась. Нимуэ прижалась ко мне, пытаясь спрятаться от их взглядов. Галахад и Каван привели моих людей, которые заняли паром и, подняв копья, удерживали стражников Острова в отдалении.

— Мы бы отправились сегодня искать тебя там, — сказал Галахад и перекрестился, боязливо глядя на уходившую в глубь Острова насыпную дорогу. Потом он внимательно вгляделся в меня, будто опасался, что я вернулся оттуда другим человеком.

— Я должен был догадаться, что ты придешь, — сказал я.

— Да, — кивнул Галахад, — должен был.

В его глазах стояли слезы, светлые слезы радости.

Мы переплыли пролив, и я понес Нимуэ вдоль дороги черепов к пиршественному залу, где увидел человека, нагружавшего солью телегу и собиравшегося отправиться в Дурноварию. Положив Нимуэ на прикрытый полотнищем груз, я пошел за скрипящей телегой, которая не спеша катилась на север в сторону города. Я вынес Нимуэ с Острова Смерти сюда, на землю войны.

Глава 12

Я отвел Нимуэ на отдаленную ферму Гиллад, но заняли мы не большой дом, а заброшенную пастушью хижину, где нас никто не мог потревожить. Прежде чем накормить несчастную горячим бульоном и молоком, я вымыл ее всю с ног до головы, отскоблил каждый дюйм худенького тела. Вымытые волосы я старательно и осторожно расчесал костяным гребнем. Они были так спутаны, что пришлось отрезать некоторые пряди. Теперь из прямых влажных волос нетрудно было вычесать вшей, а после этого я ополоснул Нимуэ чистой водой и завернул в большое шерстяное одеяло. Она терпела всю эту долгую процедуру, как маленький послушный ребенок. Сняв с огня кипевший бульон, я заставил ее поесть, пока сам мылся и вылавливал вшей, которых набрался от нее.

К тому времени, когда все было закончено, наступил вечер, и Нимуэ быстро уснула на постели из срезанных мною стеблей папоротника. Она проспала всю ночь, а утром съела шесть яиц, которые я поджарил на сковородке прямо над огнем. После завтрака она снова впала в сон. Я взял кусок кожи и вырезал повязку для ее глаза, потом приказал одному из рабов Гиллада принести одежду и послал Иссу в город разузнать новости. Он был умным и приветливым парнишкой, и даже случайные путники с легкостью доверялись ему в разговоре где-нибудь в придорожной таверне.

— Полгорода открыто говорит, что война уже проиграна, лорд, — доложил он, возвратившись.

Нимуэ спала, и мы толковали, сидя на берегу ручья неподалеку от хижины.

— А другая половина? — спросил я.

Он ухмыльнулся.

— Ждет с нетерпением Лугназада, лорд. Они и думать не думают ни о чем другом. Думают только христиане. — Он презрительно сплюнул. — Они постоянно рассуждают о том, что Лугназад — злой праздник и что король Горфиддид идет покарать нас за наши грехи.

— И в угоду им приходится признать, что мы действительно грешны и заслужили самое суровое наказание, — усмехнулся я.

Иссу рассмеялся.

— Поговаривают, — продолжал он, — будто Артур не осмелится отлучиться из города на праздник, опасаясь, что в его отсутствие люди взбунтуются.

Я покачал головой.

— Он непременно захочет на время празднования Лугназада быть вместе с Гвиневерой.

— Кто бы не захотел? — тихо произнес Иссу.

— Ты видел златокузнеца? — спросил я. Он кивнул.

— Кузнец говорит, что не может сделать глаз раньше, чем через две недели. Он никогда прежде такого не делал и собирается вырезать глаз из мертвеца, чтобы точно угадать величину.

Я заметил, что лучше бы это был глаз ребенка, ибо леди не так уж велика.

— Ты сказал ему, что глаз должен быть полым? — напомнил я.

— Сказал, лорд.

— И хорошо сделал. А теперь, по-моему, собираешься заняться плохим делом — попраздновать Лугназад?

Он весело рассмеялся:

— Да, лорд. Лугназад считался праздником сбора урожая, но для молодежи он был днем плодородия, и безудержные пиры начинались еще накануне ночью.

— Тогда иди. Я побуду тут.

Оставшись один, я занялся устройством шалаша для празднования Лугназада. Мне хотелось чем-нибудь порадовать Нимуэ, хотя пока ей было не до веселья. Первым делом я нарезал ивовой лозы и сплел на берегу ручья нечто вроде большого капюшона, украсив его васильками, маками, цветками воловьих глаз, наперстянки, и все это перевил длинными плетями розовых вьюнков. Такие шалаши делались к празднику по всей Британии, а потом, уже весной, по всей Британии рождались сотни младенцев, зачатых в Лугназад. Весна считалась хорошим временем для рождения ребенка, который приходит в мир накануне летнего изобилия. Впрочем, урожай будущего года напрямую зависел от сражений, которые могли начаться уже после сбора урожая нынешнего.

Нимуэ появилась из хижины как раз в тот момент, когда я вплетал последние цветы в ивовый костяк шалаша.

— Уже Лугназад? — удивилась она.

— Завтра.

Она смущенно засмеялась.

— Никто никогда не сплетал мне шалаша.

— Ты никогда этого и не хотела.

— А теперь хочу, — тихо проговорила она и опустилась на траву с таким радостным лицом, что сердце у меня затрепетало.

Нимуэ прикрыла пустую глазницу кожаной повязкой и надела одно из принесенных служанкой Гиллад платьев. Это было простое коричневое платье рабыни, но ей всегда шли простые вещи. Худая, бледная, она все же сияла чистотой, а на щеках играл легкий румянец.

— Куда девался золотой глаз, не знаю, — печально сказала она, дотрагиваясь до новой повязки.

— Я попросил сделать новый, — успокоил я ее, умолчав о том, что отдал кузнецу последние монетки.

Мне до зарезу нужна была новая схватка, чтобы пополнить отощавший кошелек.

— Есть хочу! — сказала Нимуэ с тем озорством, которое так нравилось мне в ней прежде.

Я кинул несколько березовых веточек на дно горшка, чтобы бульон стал прозрачнее, и поставил его на огонь. Она съела все до капли и блаженно растянулась в шалаше, задумчиво глядя на тихо журчавший ручей. На поверхности воды появилась цепочка пузырей — это проплыла выдра. Я видел ее раньше, эту матерую хищницу, вся шкура которой была испещрена следами когтей и проплешинами шрамов от копий неудачливых охотников. Нимуэ следила за бежавшей дорожкой пузырьков, пока те не исчезли под низко склоненными ветвями ивы, и заговорила.

Она всегда любила долгие, неторопливые беседы, но в тот вечер была просто ненасытна. Нимуэ жаждала новостей, и я вывалил все подряд, но она потребовала подробностей и деталей, как можно больше мелких и на первый взгляд пустячных деталей. Она ловко прилаживала каждую подробность, заполняя ею пустоты в моих рассказах, и выстраивала всю историю на свой лад. Все, что произошло за последний год, Нимуэ собрала и выложила, словно мозаику на полу огромного зала. В отдельности каждая ячейка могла показаться ничтожной, но, соединяясь с соседней, вдруг приобретала важный смысл и становилась непременной частью целого, черточкой в осмысленном и понятном рисунке. Больше всего Нимуэ заинтересовалась свитком, который Мерлин вынес из сгоревшей библиотеки Бана.

— Ты не читал его? — спросила она.

— Нет.

— Я прочту! — пылко воскликнула она.

Немного поколебавшись, я наконец решился высказать давно мучившую меня мысль.

— Я думал, что Мерлин отправился за тобой на Остров. Этим я рисковал обидеть ее вдвойне. Во-первых, тем, что сомневался в Мерлине, а во-вторых, напоминанием об Острове Смерти, который она старалась забыть. Но она осталась невозмутимой.

— Мерлин верил, что я сама смогу позаботиться о себе, — спокойно сказала она и вдруг улыбнулась. — Кроме того, он знает, что у меня есть ты.

Стемнело, и ручей покрылся серебряной чешуей лунного света, предвещавшего наступление ночи Лугназада. Я хотел задать ей еще множество вопросов и не осмеливался, но Нимуэ неожиданно сама заговорила о том, чего спросить я не решился. Она говорила об Острове, вернее, о том, как оставшаяся незамутненной крошечная часть ее души наполнялась ужасом от чувства покинутости и обреченности.

— Я думала, что безумие подобно смерти, — тихо проговорила Нимуэ, — и что я уже не вырвусь из его лап. Это похоже на то, как будто ты запрятан в глубины своего беспомощного тела и не можешь выбраться оттуда. Но ты верил. Ты смог.

Она умолкла, и вдруг я увидел слезы в ее единственном глазу.

— Не надо, — попросил я, не имея сил слышать все это.

— А иногда, — продолжала Нимуэ, не слушая меня, — я сидела на скале и глядела в море. В этот момент я не чувствовала себя безумной и понимала, что служу какой-то цели.

— Никакой цели и быть не могло, — сердито перебил я.

— Ох, Дерфель, дорогой мой Дерфель, разума в тебе не больше, чем в камне, упавшем со скалы. — Она улыбнулась. — Цель — отыскать список Каледдина, чем и занялся Мерлин. Как же ты не понимаешь? Боги щедры на дары, но и требуют жертв. Безумие — та цена, которую я должна была заплатить за бесценный дар, попавший в руки Мерлина.

Она говорила страстно, вся подалась вперед, а я вдруг почувствовал, как скулы мне раздвигает протяжный, сладостный зевок. Нимуэ заметила мои усилия скрыть усталость.

— Тебе надо поспать, — мягко сказала она.

— Нет, — встрепенулся я.

— Ты спал прошлой ночью?

— Немного.

На самом деле я всю ночь просидел у двери хижины, преодолевая дрему и прислушиваясь к мышиному шороху на тростниковой крыше.

— Тогда отправляйся в постель немедленно, — твердо сказала она, — и оставь меня одну поразмышлять.

Я был таким усталым, что едва мог раздеться, но наконец свалился на папоротниковую подстилку и заснул мертвым сном. Это был действительно глубокий и сильный сон, какой бывает после победного сражения, когда не тревожат кошмары и не мучают видения смертей, кровавых ударов мечей и копий. Я спал крепко, и, когда Нимуэ пришла ко мне посреди ночи, я поначалу думал, что это сон, но, пробудившись, почувствовал прохладную кожу ее прижавшегося ко мне обнаженного тела.

— Все хорошо, Дерфель, — прошептала она, — засыпай. И я опять погрузился в сон, сжимая ее худенькое тело. Нас разбудило прекрасное утро Лугназада. В моей жизни изредка случались мгновения чистого счастья, и это был именно такой день. Бывают времена, когда любовь сливается с жизнью, когда боги желают сделать нас наивными до глупости, и нет ничего слаще наивной простоты Лугназада. Солнечные лучи пробивались сквозь сплетения цветов нашего шалаша, а мы любили друг друга и после горячего слияния играли, как дети, плескались в ручье, а я нырял, пускал пузыри и с радостью слышал беззаботный смех Нимуэ. Между ивами мелькал многоцветный, как радужный сон, зимородок. Кругом было безлюдно, лишь проехали по ту сторону ручья два всадника с соколами на запястьях. Нас они не заметили, потому что мы лежали тихо и видели, как один из охотничьих соколов сбил с ног цаплю, что считается добрым знаком. Весь этот прекрасный день Нимуэ и я провели в любви, но ни словом не обмолвились о будущем. Мы не могли его разделить, ибо судьба наша с Нимуэ была раздельной. Ее будущее шло по тропам богов, а меня боги не наделили этим даром.

Был момент, когда Нимуэ порывалась уйти с этой тропы. Вечером, на исходе Лугназада, когда длинные тени деревьев легли на западные склоны, она лежала, свернувшись в моих руках, под кровлей шалаша и без умолку говорила о том, что могло бы у нас быть. О маленьком домике, клочке земли, о детях и небольшом стаде.

— Мы можем отправиться в Кернов, — мечтательно проговорила она. — Мерлин всегда утверждал, что Кернов — благословенное место. Саксы туда не доберутся.

— Ирландия, — сказал я, — еще дальше.

Я почувствовал, как она, отклонившись от моей груди, покачала головой.

— Ирландия проклята.

— Почему? — спросил я.

— Они владели Сокровищами Британии, — ответила она, — и не уберегли их.

Мне не хотелось сейчас говорить ни о Сокровищах Британии, ни о богах, ни о чем другом, что могло бы испортить ощущение счастья, украсть радость этих мгновений.

— Тогда отправляемся в Кернов, — согласился я.

— Маленький домик, — медленно проговорила она и стала перечислять все, что должно быть в нем: — Кувшины, сковородки, вертела, тонкие ткани для просеивания зерна, кадки из тиса, серпы для жатвы, жнейки, веретено, моталки для пряжи, сеть для ловли лосося, бочка, очаг, кровать.

Интересно, мечтала ли она об этих вещах в той сырой, холодной пещере на Острове?

— И никаких саксов, — продолжала она, — и христиан тоже. Может быть, нам направиться на острова в Западном море? На острова за Керновом? В Лионесс? — Она словно бы ласкала голосом любимое название. — Любить и лениться в Лионессе, — добавила она, рассмеявшись.

— Ты смеешься?

Она лежала некоторое время молча, потом пожала плечами.

— Да, Лионесс — для другой жизни.

Нимуэ вдруг помрачнела, и мне даже померещился в гуще листвы издевательский смешок Мерлина. Мечта угасла, как слабый проблеск солнца в сумрачный день. Мы застыли в неподвижности, созерцая густеющие тени. Два лебедя летели над долиной, устремляясь к высеченному в известняковом склоне холма изображению бога Сукеллоса, повернутого лицом к северу от земли Гиллад. Сэнсам хотел уничтожить этого бесстыдного идола мужской оплодотворяющей силы, но Гвиневера не позволила, хотя и не противилась постройке маленького святилища у подножия этого холма. У меня была тайная мечта, разбогатев, купить эту землю, чтобы остановить христиан, защитить от них прекрасное изображение божества.

— Где Сэнсам? — спросила Нимуэ, которая, казалось, читала мои мысли.

— Он теперь покровитель священного терновника.

— Пусть в него воткнется ядовитый шип, — мстительно процедила Нимуэ. Она вывернулась из моих рук и села, подтягивая одеяло к шее. — У Гундлеуса сегодня помолвка?

— Да.

— Не жить ему, не радовать невесту, — гневно сказала она скорее с надеждой, чем с уверенностью.

— Он будет жить, если Артур не сможет разбить его армию, — тихо проговорил я.

И на следующий день, казалось, растаяли навсегда все надежды на нашу победу. Я готовился к работе в поле. Гкллад вострил серпы и прибивал гвоздями деревянные молотильные цепы к кожаным петлям, когда в Дурноварию прибыл гонец из Дурокобривиса. Из города вести принес Исса, и новости его были ужасными. Элла нарушил договор. Накануне Лугназада орды саксов осадили крепость Герайнта и взяли ее штурмом. Принц Герайнт был мертв, Дурокобривис пал, а младший союзник Думнонии, принц Мериадок из Стронг Гора, бежал, и его владения стали частью Ллогра. Теперь, имея перед собой армию Горфиддида, Артур вынужден был обороняться и от саксов. Думнония была обречена.

Нимуэ с высокомерным презрением отнеслась к моим страхам.

— Боги не позволят этой игре закончиться так бесславно и быстро, — уверенно заявила она.

— В таком случае пусть боги наполнят нашу сокровищницу, — резко ответил я. — Нам не устоять против Горфиддида и Эллы одновременно. Остается или купить, или погибнуть.

— Неразумные пекутся о деньгах, — фыркнула Нимуэ.

— Тогда молись богам за неразумных, — рассердился я, потому что именно о деньгах и беспокоился.

— В Думнонии есть деньги, если они так уж тебе нужны, — беспечно ответила Нимуэ.

— Деньги Гвиневеры? — Я с сомнением покачал головой. — Их Артур трогать не станет.

В то время никто из нас и не представлял, каким огромным было сокровище, вывезенное Ланселотом из Инис Требса. Этих богатств могло с избытком хватить на подкуп Эллы, но король-изгнанник Беноика их хорошо припрятал.

— Нет, не золото Гвиневеры, — сказала Нимуэ и поведала мне, где можно добыть ту кровавую плату, что мы должны отдать за мир с саксами.

Почему я не подумал об этом раньше? Стоило попробовать, хотя слишком уж велика была цена Эллы. Время у нас было: людям Эллы потребуется не меньше недели, чтобы протрезветь после грабежей и попоек в Дурокобривисе.

Я повел Нимуэ к Артуру. Лионесс так и остался мечтой. Не будет ни ткани для просеивания зерна, ни мирной кровати у моря. Мерлин отправился на север спасать Британию. Теперь настала очередь Нимуэ явить свою волшебную силу здесь, на юге. Нам предстояло купить мир с саксами. Позади лопотал летний ручей и увядали цветы Лугназада.

* * *

Артур со своим отрядом двинулся на север в сторону Фосс Вей. Шестьдесят всадников, закованных в кожу и железо, отправлялись на войну. С ними были и шестеро моих копьеносцев. Остальными предводительствовал Ланваль, бывший начальник стражи Гвиневеры, которая вдруг оказалась в полной власти Ланселота: он стал считаться защитником всех высокородных жителей Дурноварии. Галахад с основным моим отрядом двинулся в Гвент. Нужно было торопиться, чтобы уйти от Эллы до сбора урожая. Я шел с Артуром и Нимуэ. Она была еще слишком слаба для такого похода, но удержать ее я не смог. Прошло два дня после Лугназада, а мы все шли и шли, и тревожным предзнаменованием висело над нами затянутое тяжелыми тучами небо.

Всадники со своими конюшими и нагруженными оружием и припасами мулами, копьеносцы Ланваля ждали нас в Фосс Вейе. Артур двинулся через земляную насыпь к Инис Видрину. Нимуэ и я пошли с ним в сопровождении моих шестерых копьеносцев. Странно было вновь оказаться под сенью вершины Тора, где Гвилиддин заново отстроил дом Мерлина, и корона Тора выглядела так, будто и не было того страшного дня, когда мы с Нимуэ спасались от ярости Гундлеуса. Даже башня высилась, как и прежде. Мне было интересно узнать, есть ли в ней та самая комната снов и мечтаний, где неслышный шепот богов наполнял душу спящего волшебника.

Но мы устремлялись не на Тор, а к храму Священного Терновника. Пятеро моих людей остались за воротами святилища, а Артур, Нимуэ и я вошли в огороженное пространство. Лицо Нимуэ было скрыто глубоко надвинутым капюшоном. Сэнсам поспешил встретить нас. Для человека, который оказался в немилости после поднятого им в Дурноварии бунта, он выглядел прекрасно. Сэнсам растолстел, был облачен в новую черную сутану, наполовину скрытую щедро вышитой золотыми крестами и серебряными веточками терновника мантией. На груди у него висел тяжелый золотой крест на массивной золотой цепи, а шею украшал литой золотой торквес. Его мышиное личико с ежиком волос вокруг сиявшей тонзуры все превратилось в подобие улыбки.

— Какая честь для нас! — закричал он и раскинул руки, словно желая заключить всех нас в объятия. — Честь! Осмелюсь ли я надеяться, что лорд Артур пришел поклониться нашему дорогому Господу? Это Его священный терновник! Память о шипах, которые терзали Его чело, когда Он принимал страдания за наши грехи.

Сэнсам простер руку в сторону увядающего дерева с жалкими листочками. Группа пилигримов, топтавшихся около дерева, во исполнение своих обетов понавешали на него всевозможные приношения. Увидев нас, пилигримы боязливо сгрудились. Они и не подозревали, что затесавшийся среди них бедно одетый крестьянский мальчик был одним из моих людей. Я заранее послал Иссу с горстью монет — жертвенным подношением на алтарь.

— Немного вина, может быть? — Сэнсам теперь обращался к нам, стоявшим рядом с Артуром. — Или поесть? У нас есть холодный лосось, свежеиспеченный хлеб и даже немного клубники.

— Хорошо живешь, Сэнсам, — сказал Артур, рассматривая алтарь.

С тех пор как я в последний раз был в Инис Видрине, все здесь преобразилось. Каменная церковь расширилась, выросли два новых дома: один — для монахов, другой — для самого Сэнсама. Оба здания были сложены из камня и крыты черепицей, снятой с полуразрушенных римских вилл.

Сэнсам возвел глаза к небу, отяжеленному грозными тучами.

— Мы просто смиренные слуги великого Бога, лорд, и наша жизнь на земле зависит от Его милости и Провидения. Твоя высокородная жена в добром здравии, лорд? Я надеюсь на это и молюсь за нее.

— Да, спасибо.

— Эти вести даруют нам радость, лорд, — слукавил Сэнсам. — А наш король, он тоже здоров?

— Мальчик растет, Сэнсам.

— И в правильной вере, надеюсь? — Сэнсам пятился, отступая перед нами. — Итак, что же привело тебя в наше скромное поселение, лорд?

Артур улыбнулся.

— Надобность, епископ, надобность.

— В духовной милости? — притворно расплылся Сэнсам.

— В деньгах.

Сэнсам воздел руки к небу.

— Станет ли человек ловить рыбу на вершине горы? Или путник, мучимый жаждой, отправится за водой в пустыню? Зачем приходить к нам, лорд Артур? Мои братья дали обет жить в бедности, а те скудные крохи, что нам посылает наш Господь, мы отдаем бедным.

Он молитвенно сложил руки.

— Тогда я пришел, дорогой Сэнсам, — проговорил Артур, — чтобы убедиться, что вы и впрямь выполняете свой обет бедности. Война тянется и требует денег, сокровищница пуста. Тебе предоставляется честь дать заем своему королю.

Нимуэ, которая скромно стояла у нас за спиной, словно служанка в неброском плаще с надвинутым капюшоном, со злорадным удовольствием напомнила Артуру о личном богатстве Сэнсама. Она, кажется, наслаждалась его замешательством.

— Никто не имеет права требовать от церкви принудительных займов. — Последние слова Сэнсам произнес с особенным нажимом. — Верховный король Утер, пусть его душа покоится в мире, освободил церковь от всех подобных вымогательств. Ранее от того же были греховно и постыдно освобождены и языческие святилища.

Он перекрестился.

— Совет короля Мордреда, — твердо сказал Артур, — отменил это освобождение, а твоя церковь, епископ, известна как богатейшая в Думнонии.

Сэнсам снова закатил глаза.

— Владей мы хоть одной золотой монеткой, лорд, я и ее с радостью отдал бы тебе. Но, увы, мы бедны. Советую поискать свой заем на горе. — Он указал рукой на Тор. — Язычники, лорд, копили золото веками!

— На Тор, — вмешался я, — напал Гундлеус, убивший Норвенну. А малая толика золота, хранившегося там, была украдена.

Сэнсам притворился, что только сейчас заметил меня.

— Неужто это Дерфель? И верно, он! Добро пожаловать домой, Дерфель!

— Лорд Дерфель, — поправил его Артур. Глазки Сэнсама широко раскрылись.

— Хвала Господу! Хвала Ему, милостивому! Ты возвышен в миру, лорд Дерфель! Какую радость приносит это мне, смиренному церковнику, который теперь может похваляться, что знал тебя, когда ты был простым копьеносцем. А сейчас лорд, верно? Какая честь для нас твое присутствие в этой обители! Но ведь тебе должно быть известно, мой дорогой лорд Дерфель, что король Гундлеус, напав на Тор, обрушился и на бедных монахов! Увы, какое разорение он тут устроил! Алтарь пострадал за Христа, да так никогда и не восстановился.

— Гундлеус первым делом набросился на Тор, — возразил я. — Кому, как не мне, бывшему там, знать это. А за то время монахи успели припрятать свои сокровища.

— Чего только не выдумываете вы, язычники, о нас, христианах! Ведь вы до сих пор утверждаете, что мы едим младенцев? — рассмеялся Сэнсам.

Артур вздохнул.

— Дорогой епископ Сэнсам, — сказал он, — я знаю, что моя просьба тяжела для тебя. Знаю я и то, что твоя забота — сохранить богатство церкви, чтобы оно могло расти и приумножаться во славу Господа. Все это мне известно, но я также знаю: если у нас не будет денег, чтобы поразить наших врагов, они придут сюда, и не будет здесь ни церкви, ни священного терновника, а епископ святого алтаря, — он ткнул пальцем Сэнсаму под ребро, — превратится в горку сухих костей, дочиста обклеванных воронами.

— Есть другой способ не пустить врага к нашим воротам, — хитро сощурился Сэнсам, откровенно намекая на то, что причиной войны был сам Артур и, если он покинет Думнонию, Горфиддид успокоится.

Артур не рассердился. Он просто улыбнулся.

— Твоя сокровищница нужнее Думнонии, чем тебе, епископ.

— У нас нет сокровищницы, нет! — Сэнсам истово перекрестился. — Бог свидетель, лорд, мы не имеем ничего.

Я направился к терновнику.

— Монахи из Ивиниума, — сказал я, имея в виду монастырь, находящийся в нескольких милях к югу, — лучшие садовники, чем ты, епископ. — Я вытащил Хьюэлбейн и сунул острие клинка в землю с засыхающим деревом. — Может быть, нам вырыть священный терновник и отнести его в Ивиниум, чтобы там позаботились о нем? Уверен, что тамошние монахи хорошо заплатят за такую привилегию.

— И терновник будет укрыт подальше от саксов, — поддержал меня Артур. — Ты наверняка будешь благодарен нам, епископ, за такую заботу.

Сэнсам отчаянно замахал руками.

— Монахи в Ивиниуме — невежественные олухи, лорд, дураки, бессмысленно бормочущие молитвы. Если ваша светлость подождет в церкви, я, может быть, смогу отыскать немного монет.

— Ищи, — спокойно сказал Артур.

Мы втроем вошли в церковь. Это было пустое и мрачное место. Лишь каменный пол, каменные стены и низкие брусья перекрытия. Слабый свет проникал сквозь крошечные окошки, прорезанные под самым потолком. В узких проемах, заросших желтофиолями, ссорились воробьи. У дальней стены церкви мы увидели каменный стол, на котором стояло распятие. Нимуэ, отбросив с головы капюшон, плюнула в сторону распятия. Артур направился к столу.

— Мне все это неприятно, Дерфель, — тихо сказал он.

— А почему тебе должно быть приятно, лорд?

— Нельзя обижать богов, — мрачно проговорил Артур.

— Этот бог, — фыркнула Нимуэ, — по их поверьям, всепрощающий. Лучше уж обижать такого, чем других.

Артур улыбнулся. На нем была простая одежда воина — куртка, брюки, ботинки, плащ и ни единого золотого украшения, но повелительные жесты и спокойная уверенность в разговоре выдавали в нем человека высокого положения. Но сейчас Артуру было явно не по себе. Он присел на край стола и обеспокоенно молчал. Нимуэ ускользнула в пристройку и с любопытством обшаривала задние комнаты. Мы с Артуром остались наедине.

— Может быть, мне покинуть Британию? — произнес, как бы раздумывая, Артур.

— И уступить Думнонию Горфиддиду?

— Горфиддид со временем возведет на трон Мордреда, — сказал Артур, — а только это и важно.

— Он это говорит? — спросил я.

— Да.

— А что еще он говорит? — Меня испугало даже то, что мой лорд позволяет себе размышлять об изгнании. — Но что бы он ни говорил, Мордред будет зависим от него. Так что же заставит Горфиддида возводить на трон бесправного короля? Почему бы тогда не отдать власть одному из своих родственников? Почему бы не сделать королем своего сына Кунегласа?

— Кунеглас — благородный человек, — возразил Артур.

— Кунеглас будет делать все, что прикажет ему отец, — презрительно сказал я, — а Горфиддид хочет быть верховным королем. Вот почему он не допустит, чтобы подлинный наследник верховного короля стал его соперником. Кроме того, неужели ты думаешь, что друиды Горфиддида оставят жизнь королю-калеке? Если ты уйдешь, лорд, дни Мордреда сочтены.

Артур не ответил. Он сидел, опершись ладонями о край стола и опустив голову, словно изучая каменные плиты пола. Он знал, что я прав, как и знал то, что лишь он из всех военачальников Британии дерется за честь Мордреда. Остальные хотели видеть на троне Думнонии своего человека, а Гвиневера жаждала, чтобы это был сам Артур. Он медленно поднял голову, устремив на меня свой спокойный, проницательный взгляд.

— А Гвиневера... — начал он.

— Да, — перебил я холодно.

Мне-то казалось, что он подхватил мои мысли и говорит о тщеславии Гвиневеры, ее желании возвести его на трон Думнонии, но на самом деле Артур думал совсем о другом.

Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад и вперед.

— Я понимаю твои чувства по отношению к Ланселоту, — удивил он меня таким началом, — но подумай хорошенько, Дерфель. Представь, что Беноик был твоим королевством и ты верил, что я спасу его, ведь я и в самом деле давал клятву оберегать трон Бана, но не спас его. И Беноик был разрушен. Ожесточило бы это тебя? Не стал бы ты подозрительным и недоверчивым ко мне? Король Ланселот много претерпел, и его страдания на моей совести. На моей! И я хочу, если сумею, хоть немного возместить его потери. Я не могу отвоевать Беноик, но в моих силах дать ему другое королевство.

— Какое? — опешил я.

Артур хитро улыбнулся. Он наверняка давно уже обдумал свой план, и ему доставляло удовольствие поведать его мне, слушавшему с открытым ртом.

— Силурию! — выпалил он. — Давай предположим, что мы сумеем разбить Горфиддида, а с ним и Гундлеуса. У Гундлеуса нет наследника, Дерфель, и с его гибелью трон становится свободным. У нас есть король без трона, у них будет трон без короля. Более того, у нас есть неженатый король! Предложи мы Ланселота в мужья Кайнвин, и у Горфиддида будет дочь-королева, а у нас — друг и союзник на силурском троне. Мир, Дерфель! — Он говорил с присущим ему подъемом, восторженно рисуя словами выдуманную радужную картину. — Союз! Брачный союз, который разрушил я. Но теперь мы можем его восстановить. Ланселот и Кайнвин! Чтобы достичь этого, нам нужно убить только одного человека. Всего лишь одного.

И многих других, которые должны будут умереть в бою, подумал я, но промолчал. Где-то далеко на севере прогрохотал гром. Бог Таранис слышал нас и, как я надеялся, был на нашей стороне. Небо чернело сквозь крошечные окошечки под потолком.

— Ну? — теребил меня Артур.

Я не мог выдавить из себя ни слова, потому что даже мысль о том, что Ланселот может жениться на Кайнвин, наполняла меня горечью. Усилием воли я заставил себя говорить.

— Сначала нам надо подкупить саксов и разбить Горфиддида, — пробормотал я.

— Но если нам это удастся? — нетерпеливо спросил он, как будто мои возражения были пустяковым и раздражающим препятствием.

Я пожал плечами, показывая, что не мне судить о планах Артура.

— Ланселоту нравится моя идея, — сказал Артур, — и его матери тоже. И Гвиневера одобрила, впрочем, это она и придумала женить Ланселота на Кайнвин. Она умная девочка. Очень умная.

Он улыбнулся, как делал это всегда, вспоминая о своей жене.

— Но даже твоя умная жена, лорд, — осмелился возразить я, — не может диктовать свою волю слугам Митры.

Он дернулся, будто я ударил его.

— Митра! — гневно произнес он. — Почему Ланселот не может войти под своды его святилища?

— Потому что он трус, — прорычал я, не в состоянии больше скрывать свой гнев.

— Борс утверждает, что это не так. И многие другие тоже, — неуверенно проговорил Артур.

— Спроси Галахада, — сказал я, — или своего кузена Кулуха.

Неожиданно по крыше застучал дождь, а еще через мгновение с высоких подоконников стали падать крупные капли, равномерно ударяясь о каменной пол. В невысоком арочном проеме двери показалась Нимуэ. Она уже успела снова натянуть на голову капюшон.

— Если Ланселот покажет себя, ты смягчишься? — спросил, помолчав, Артур.

— Если Ланселот покажет себя как боец, лорд, я смягчусь. Но он, кажется, остался стражем твоего дворца?

— Он пожелал остаться в Думнонии, пока не заживет рана на руке, — объяснил Артур. — Но если он будет драться, Дерфель, ты введешь его в круг Митры?

— Да. Если он будет хорошо сражаться, — неохотно пообещал я, хотя был совершенно уверен, что даю обещание, которое, к счастью, никогда не придется исполнять.

— Хорошо, — сказал Артур, довольный, что сумел достигнуть соглашения.

Дверь церкви неожиданно с грохотом распахнулась, и с порывом ветра внутрь влетел Сэнсам. За ним следовали два монаха с кожаными сумками. Очень маленькими кожаными сумками.

Сэнсам стряхнул со своего плаща капли воды и поспешил к нам.

— Мы искали, лорд, — выговорил он, переводя дыхание, — мы клевали по зернышку, мы срывали по листику, и мы собрали то крохотное достояние, которым владеет наш ничтожный дом, и эти сокровища мы сейчас в смирении выкладываем перед тобой. — Он печально склонил голову. — Из-за своей щедрости мы будем голодать в эту зиму. Но когда властвует меч, нам, простым слугам Господа, остается покориться.

Его монахи высыпали содержимое двух сумок на каменные плиты. Одна монетка покатилась по полу, и я наступил на нее ногой.

— Золото императора Адриана! — ткнул пальцем в придавленную монетку Сэнсам.

Я поднял ее. Это был медный сестерций с выбитой на одной стороне головой императора Адриана, на другой виднелось изображение Британии со щитом и трезубцем. Двумя пальцами, указательным и большим, я легко согнул монетку и швырнул ее Сэнсаму.

— Золото дурака, епископ, — процедил я.

Остальные сокровища были не намного лучше. Истертые монеты, в основном медные с примесью серебра, железные бруски, которые иногда заменяли деньги, брошь из плохого золота и несколько тоненьких золотых колечек от разорванной цепи. Вся эта кучка стоила, наверное, не больше дюжины золотых монет.

— Это все? — спросил Артур.

— Мы подаем бедным, лорд! — надменно сказал Сэнсам. — Но если вы в такой крайности, я могу добавить вот это. — Он снял с шеи золотой крест. Тяжелый крест и массивная золотая цепь наверняка потянули бы на сорок, а то и все пятьдесят золотых слитков. Епископ неохотно протянул свой дар Артуру. — Мой личный вклад в твою войну, лорд, — вздохнул он.

Артур протянул руку к цепи, но Сэнсам мгновенно отдернул ее назад.

— Лорд, — он понизил голос так, что только я и Артур могли его слышать, — меня несправедливо обидели в прошлом году. За эту цепь, — он потряс ее так, что звенья глухо звякнули, — я потребую, чтобы вспомнили о том, что я назначен священником короля Мордреда. Мое место около короля, лорд, а не в этом чумном болоте.

Артур не успел ответить, как дверь распахнулась и Исса, промокший насквозь Исса ввалился в церковь. Сэнсам в ярости повернулся к вошедшему.

— Церковь не для пилигримов! — рявкнул епископ. — Выйди сейчас же! Вон!

Исса отбросил от лица мокрые волосы, усмехнулся и обратился ко мне:

— Они прячут все свои богатства у пруда за большим домом, лорд, под камнями. Я подглядел, как они складывали туда сегодняшние приношения.

Артур выдернул тяжелую цепь из руки Сэнсама.

— Ты можешь оставить себе остальные сокровища, — он указал на убогую кучку колечек и монет, — чтобы кормиться зимой, епископ. Оставь и торквес как напоминание о хрупкости твоей шеи.

Он резко повернулся и зашагал к двери.

— Лорд! — закричал Сэнсам. — Я молю тебя...

— Моли, — оборвала его Нимуэ, откидывая капюшон. — Моли, собака. — Она плюнула на распятие, на пол церкви, третий плевок полетел в лицо Сэнсаму. — Моли, кусок грязи! — пронзительно кричала она.

— Господь милосердный!

Сэнсам побледнел. Он отшатнулся, быстро и мелко крестя свою грудь. От испуга он на какое-то мгновение потерял дар речи. Сэнсам, конечно же, был уверен, что Нимуэ навечно погребена на Острове Смерти. И вот она здесь, и ее горячий плевок жжет его щеку. Он перекрестился снова и вдруг завопил вслед Артуру:

— Ты осмелился привести ведьму в дом Господа! Это кощунство! О возлюбленный Христос! — Он упал на колени и закинул голову, глядя вверх, на стропила. — Извергни огонь с небес! Извергни сейчас же!

Не обращая внимания на крики епископа, Артур вышел наружу, в дождь, превративший ленточки пилигримов на ветвях священного терновника в жалкие повисшие лоскутки.

— Позови сюда остальных копьеносцев, — приказал Артур Иссе.

Мои люди ждали на улице на тот случай, если Сэнсам попытается вынести свои сокровища и спрятать за церковной стеной. Теперь они вошли в ограду, чтобы оттащить неистовых монахов от кучи камней, под которыми была скрыта тайная сокровищница. При неожиданном появлении Нимуэ некоторые монахи упали на колени.

Сэнсам выбежал из церкви и повалился на камни, истерически выкрикивая, что готов принести в жертву свою жизнь во имя сохранения имени Господня. Артур печально покачал головой.

— Ты готов к такой жертве, епископ?

— Милосердный Господь! — верещал Сэнсам. — Твой слуга идет к Тебе, убиенный злыми людьми и их грязной ведьмой! Я всего лишь следовал Твоему слову. Встречай меня, Господь! Встречай своего смиренного слугу!

Он сорвался на визг, когда почувствовал на своей шее руку смерти. На самом деле это был всего лишь Исса, оттаскивавший размякшего епископа за шиворот от груды камней у пруда. Он бросил Сэнсама в грязную жижу.

— Я тону, Господь! — сипел Сэнсам. — Брошен в глубокие воды, как Иона в океан! Мученик за Христа! Я иду к Тебе, как и замученные Павел и Петр!

Он захлебнулся пузырями, но никто, как и его Бог, не обращал на него внимания, поэтому Сэнсам умолк, медленно выполз из вязкой грязи и поднялся, выплевывая воду и посылая проклятия моим людям, которые усердно раскидывали камни.

Под грудой камней оказался настил из толстых досок. Когда их подняли, открылся каменный колодец, куда были втиснуты кожаные мешки, набитые золотом: тяжелые золотые монеты, золотые статуэтки, золотые торквесы, золотые броши, золотые браслеты, золотые булавки — золото, привезенное сюда сотнями пилигримов, жаждавших благословения Господня. Артур заставлял монахов учитывать и тщательно взвешивать каждую драгоценную вещицу, чтобы все до последней монетки было зафиксировано в расписке, которую он даст монастырю. Он оставил моих людей наблюдать за ведением счета, а сам повел мокрого и бессильно протестующего Сэнсама к священному терновнику.

— Прежде чем совать нос в дела королей, лорд епископ, научись выращивать и выхаживать терновник, — сказал Артур. — Ты не будешь возвращен на должность королевского священника, а останешься тут и научишься как следует вести домашнее хозяйство.

— Покрой почву торфом, — посоветовал я ему. — Пусть корни живут во влаге, пока дерево приживется. И не делай из него садовый цветок, епископ, дерево этого не любит. Потому и умирали те терновники, которые ты сажал. Ты выкапывал их в неправильное время. Приноси деревья из леса зимой и рой им хорошую яму, положив в нее навоз и солому, и у тебя вырастет настоящее чудо.

— Прости их, Господи! — провозгласил Сэнсам, падая на колени и возводя глаза к слезившимся небесам.

Артур собирался взойти на Тор, но сначала постоял у могилы Норвенны, ставшей местом паломничества христиан.

— Эта женщина не заслужила таких страданий, — сказал он.

— Все женщины страдают незаслуженно, — вставила Нимуэ, которая последовала за нами к могиле, устроенной вблизи священного терновника.

— Нет, — возразил Артур. — Страданий не заслужил никто из людей. Не только женщины, но и мужчины. Но эта женщина особенно, и за нее надо отомстить.

— У тебя была возможность отомстить, — резко сказала Нимуэ, — а ты оставил Гундлеусу жизнь.

— Потому что надеялся на мир, — проговорил Артур. — Но в другой раз он умрет.

— Твоя жена, — процедила Нимуэ, — обещала его мне. Артур вздрогнул, зная, как жестоко ненавидит своего врага Нимуэ, но молча кивнул.

— Он твой, — сказал Артур, — обещаю.

Он повернулся и под проливным дождем повел нас на вершину Тора. Нимуэ и я возвращались домой. Артур — навестить Моргану.

Войдя в замок, он обнял свою сестру. Золотая маска Морганы тускло вспыхивала в свете молний, ее шею обвивало ожерелье из медвежьих когтей, привезенное Артуром в прошлый раз из Беноика. Моргана прижалась к нему и счастливо замерла. Я оставил их одних. Нимуэ, будто никогда и не покидала Тор, привычно нырнула в маленькую дверь заново отстроенных комнат Мерлина, а я по дождю побежал к хижине Гудована. Старик сидел у своего рабочего стола, но руки его были неподвижны. Он был слеп, хотя и утверждал, что все еще может отличить свет от тьмы.

— А теперь тьмы все больше и больше, — печально сказал он, затем улыбнулся. — Ты, наверное, уже слишком могуч, Дерфель, чтобы помериться со мной силой?

— Можешь попробовать, Гудован, — рассмеялся я, — но ничего хорошего не жди.

— А разве прежде было по-другому? — хихикнул он. — Мерлин говорил о тебе, когда приходил сюда на прошлой неделе. Он пришел, поговорил с нами, оставил нам еще одну кошку, как будто у нас их недостаточно, и ушел. Так спешил, что даже на ночь не остался.

— Ты знаешь, куда он направился? — спросил я.

— Он ведь не скажет. Но как ты думаешь, куда? — Гудован оживился. — Искать Нимуэ! Во всяком случае, я так считаю, хотя, по правде, с чего это он должен броситься искать какую-то глупую девчонку? Взял бы рабыню, вот и все.

Старик замолчал, и внезапно мне показалось, что он вот-вот расплачется.

— Ты знаешь, что умерла Себила? — продолжал он. — Несчастная женщина. Ее убили, Дерфель! Убили! Перерезали горло. Никто не знает, чьих это рук дело. Какой-то случайный прохожий. Мир становится собачьим дерьмом, Дерфель! Собачьим! — Он запнулся и умолк, забыв, казалось, о чем говорил, но потом снова подхватил утерянную нить своей мысли. — Мерлин должен взять рабыню. Их, благодарных и за мелкую монетку, тут в городе полно. Я, помню, хаживал в дом у старой мастерской Гвилиддина. Там есть милая женщина, хотя сейчас мне сподручней болтать, чем подпрыгивать на кровати. Старею, Дерфель.

— Ты не выглядишь старым. А Мерлин не ищет Нимуэ. Она здесь.

Громыхнул гром, и рука Гудована потянулась к кусочку железа, который он сжал, защищаясь от зла.

— Нимуэ тут? — с изумлением воскликнул он. — Но мы слышали, что она на Острове!

Он снова коснулся железного бруска.

— Была, — спокойно сказал я. — Но теперь ее там нет.

— Нимуэ... — Он произнес это имя неуверенно. — Она останется здесь?

— Нет, сегодня же мы все отправляемся на восток.

— И оставляете нас одних? — обидчиво протянул он. — Мне не хватает Хьюэла.

— И мне тоже.

Он вздохнул.

— Времена меняются, Дерфель. Тор уже не тот, каким был раньше. Мы все теперь старые, а детей здесь не осталось. Мне недостает их, и бедняге Друидану не за кем гоняться. Пеллинор бормочет что-то несуразно напыщенное, а Моргана становится жестче и непреклоннее.

— Разве она не всегда была такой? — наивно спросил я.

— Она утеряла свою силу, — объяснил он. — Не ту, что помогает ей разгадывать сны или лечить больных, но силу радости, которую давало присутствие Мерлина на Торе, а Утера — на троне. Это ее ожесточило, Дерфель. И на Нимуэ она обижена. — Он помолчал, раздумывая. — Особенно она обозлилась, когда Гвиневера призвала Нимуэ, чтобы бороться с Сэнсамом, возводившим церковь в Дурноварии. Моргана считала, что надо было позвать ее, но, по слухам, леди Гвиневера не терпит около себя уродов. Представь себе рядом с ней Моргану! — Он хихикнул. — Но она все еще сильная женщина, Дерфель, и честолюбива не меньше, чем ее брат. Вот почему она недовольна, что вынуждена оставаться здесь, выслушивая сны крестьян и размалывая лечебные травы. Она устала! Так устала, что снисходит до игры в кости с этим ужасным епископом Сэнсамом. Зачем они выслали его в Инис Видрин?

— Потому что не хотят, чтобы он был в Дурноварии. А он и в самом деле поднимается сюда, чтобы играть в кости с Морганой?

Гудован кивнул.

— Он твердит, что ему надоели дураки, а Моргана самая умная в Инис Видрине. И, осмелюсь предположить, он прав. Он втолковывает ей, конечно, полную ерунду о девственнице, ощенившейся Богом, которого пригвоздили к кресту, но Моргана пропускает эту чушь мимо ушей. По крайней мере, я на это надеюсь.

Он отпил из рога хмельного меда, в котором отчаянно билась тонувшая оса. Когда Гудован положил рог на стол, я выловил осу и раздавил ее.

— Христиан прибавляется, Дерфель, — продолжал Гудован. — Даже жена Гвилиддина, эта милая женщина Ралла, перешла в другую веру, а это означает, что Гвилиддин и двое их детей последуют за нею. Мне-то все равно, но почему они так много поют?

— Ты не любишь пение? — поддразнил я его.

— Никто не любит хорошую песню больше, чем я! — рассердился он. — Боевая песнь Утера или грозное песнопение Тараниса — вот что я называю песней, а не этот вой и стенания грешников, вымаливающих милость Божью. — Он вздохнул и покачал головой. — Я слышал, ты был в Инис Требсе?

Я поведал ему историю падения города. Эта печальная история как нельзя лучше звучала под унылый шум дождя и в час, когда мрак опускался над всей Думнонией. Я умолк, а Гудован еще долго не отрывал невидящих глаз от полуоткрытой двери. Мне показалось, что он уснул, но когда я поднялся со стула, он сердито махнул рукой, приказывая сесть.

— Все действительно так плохо, как толкует Сэнсам? — спросил он.

— Дела плохи, друг мой, — признался я.

— Выкладывай.

Я рассказал ему, как люди из Ирландии и Крниша совершали набеги на западные земли, где Кадви все еще хорохорился, делая вид, что правит независимым государством. Тристан честно старался удержать солдат своего отца, но Марк не устоял, стремясь обогатиться за счет слабеющей Думнонии. Я поведал Будовану о том, как сакс Элла нарушил договор, но добавил, что главную угрозу таит армия Горфиддида.

— Он собрал людей из Элмета, Повиса и Силурии, — сказал я, — и, как только будет убран урожай, он их всех поведет на юг.

— Разве Элла не сражается против Горфиддида? — спросил старик.

— Горфиддид купил мир с Эллой.

— Значит, Горфиддид выиграет битву? — тихо спросил Гудован.

Долгое время я молчал.

— Нет, — наконец проговорил я, не будучи ни в чем уверен, но мне не хотелось волновать старого друга. Пусть последней вспышкой в его слепых глазах не будет сверкнувший клинок врага. — С ними будет биться Артур, — сказал я, — а его еще надо победить.

— Ты тоже будешь сражаться?

— Это теперь моя работа, Гудован.

— Ты мог бы стать хорошим писцом, — печально проговорил он, — а это чтимая и полезная профессия, хотя лордами эти люди не становятся.

Я думал, что он не знает о моем вновь приобретенном титуле, и внезапно мне стало ужасно стыдно, что я так этим гордился. Гудован ощупью нашел рог и еще раз отхлебнул меду.

— Если увидишь Мерлина, — сказал он, — передай ему, чтобы возвращался. Тор мертв без него.

— Я скажу ему.

— До свидания, Дерфель, — буркнул Гудован, и я почувствовал, что он не надеется встретиться со мной в этом мире.

Я попытался обнять старика, но он отмахнулся, опасаясь не удержаться от слез.

Артур ждал у морских ворот. Он неотрывно глядел на запад, где бесконечные болота были затянуты серой сеткой дождя.

— Не лучшая погода для урожая, — мрачно проговорил он.

Над морем Северн сверкнула молния.

— После смерти Утера была такая же гроза, — сказал я.

Артур плотнее закутался в плащ.

— Был бы жив сын Утера...

Он замолчал, не договорив. Его хмурый вид был под стать погоде.

— Сын Утера не смог бы побить Горфиддида, лорд, — сказал я. — И Эллу тоже.

— И с Кадви он бы не сладил, — добавил он с горечью. — И с Кердиком. Так много врагов, Дерфель.

— Тогда радуйся, что у тебя есть друзья, лорд.

Он ответил мне улыбкой, потом повернулся и посмотрел в другую сторону.

— Я беспокоюсь об одном друге, — тихо проговорил он. — Опасаюсь, что Тевдрик не станет драться. Он устал от войны, и я не могу винить его за это. Гвент пострадал гораздо больше Думнонии. — Он обернулся ко мне. В глазах его стояли слезы, а может, это были капли дождя? — Я хотел свершить великие дела, Дерфель, — сказал он. — По-настоящему великие. А в конце концов именно я их и предал.

— Нет, лорд, — твердо ответил я.

— Друзья должны говорить правду, — укоризненно проговорил он.

— Тебе нужна была Гвиневера, — решился я, смущенный тем, что говорю ему такое, — и тебе суждено было соединиться с ней. Сами боги привели ее тогда в пиршественный зал. Не нам, лорд, читать мысли богов, надо просто проживать свою судьбу.

Он поморщился, ибо всегда считал, что сам хозяин своей судьбы. Но спросил о другом:

— Ты кого-нибудь любишь, Дерфель?

— Единственная женщина, которую я люблю, лорд, увы, не для меня.

— Бедный Дерфель, — тихо проговорил он.

Что-то в тоне его голоса заставило меня посмотреть на него. Я вспыхнул. Неужели он решил, что я говорил о Гвиневере? Но Артур уже отвернулся и смотрел на выходящую из дома Нимуэ.

— Ты должен будешь рассказать мне об Острове Смерти.

— После твоей победы, лорд, — откликнулся я, — когда нужно будет развеять скуку в долгие зимние вечера.

— Да, после нашей победы.

Он сказал это без всякой надежды. Слишком велика была армия Горфиддида, и так мала наша.

Но прежде чем сразиться с Горфиддидом, нам надо было купить мир с саксами. И мы двинулись в сторону Ллогра.

* * *

Запах Дурокобривиса мы почувствовали задолго до того, как приблизились к городу. Западный ветер принес кислый дым смерти и горькие дымы опустошенных полей.

Впереди нашей молчаливой колонны ехали всадники Артура в доспехах, с копьями и мечами, но с перевернутыми в знак мира щитами и привязанными к наконечникам копий зелеными ветками. Следом шли копьеносцы Ланваля, а уж за ними тащились четыре десятка мулов, груженных золотом Сэнсама и тяжелыми кожаными доспехами огромных лошадей Артура. Замыкал шествие небольшой отряд всадников. Сам Артур шел сразу же за знаменосцем вместе с моими солдатами, на чьих шлемах развевались волчьи хвосты. Лламрей, черную кобылу Артура, вел под уздцы его слуга Хигвидд, а с ним шел какой-то незнакомец, которого я тоже принял за слугу. Нимуэ шла с нами и, как Артур, пыталась выучить хоть несколько сакских слов, но ей скоро надоел этот грубый язык. Артуру, правда, удалось запомнить пять-шесть слов: мир, земля, копье, еда, мать, отец. Но все же переводчиком предстояло быть мне.

Мы встретили врага в полдень, когда спустились с длинного пологого холма, поросшего высокими деревьями. Неожиданно между стволами мелькнула стрела и воткнулась в торф прямо перед шедшим впереди Саграмором. Он поднял руку, и Артур приказал остановиться.

— Не вынимайте мечей! Просто ждите! — прокричал он. Навстречу нам вышел небольшой, человек шестьдесят или семьдесят, военный отряд саксов. Их широкогрудый предводитель шествовал под стягом вождя, украшенным оленьими рогами с лоскутьями порыжелой человеческой кожи.

Вместо доспехов саксы окутывали себя мехами, в густой поросли которых мог застрять и самый тяжелый меч. Вождь намотал вокруг шеи черный меховой воротник, а плечи и бедра облачил в продубленную кожу и полоски меха. На талии у него висел длинный меч, а в руке сверкало излюбленное оружие саксов — топор с широким лезвием.

— Вы заблудились? — рыкнул он. — Или устали от жизни?

Саксы в железных и кожаных шлемах с топорами в руках стояли полукругом, ощерившись стеной щитов. Некоторые держали на поводке огромных собак, похожих на волков. Этих свирепых псов боялись больше, чем самих саксов.

Мы с Артуром остановились в нескольких шагах от воинственного сакса. У нас не было ни копья, ни щита, а мечи покоились в ножнах.

— Мой лорд Артур, защитник Думнонии, пришел к вам с миром, — сказал я по-сакски.

Вождь, на которого произвело впечатление имя Артура, с любопытством разглядывал его, потом обратился ко мне:

— Ты сакс?

— Родился саксом. Но я бритт.

— Может ли волк быть жабой? — криво ухмыльнулся вождь. — Почему бы тебе опять не стать саксом?

— Потому что я поклялся служить Артуру, — ответил я.

— Для жабы, — рявкнул вождь, — ты неплохо квакаешь. Я — Фердиг.

Я никогда о нем не слышал, но не преминул сказать:

— Слава о тебе заставляет наших детей видеть ночные кошмары.

Он довольно рассмеялся.

— Отлично сказано, жаба. А кто наш король, знаешь?

— Элла, — сказал я.

— Не слышу тебя, жаба!

Я вздохнул.

— Бретвалда Элла.

— Правильно сказал, жаба.

Фердиг был явно доволен.

Мы, бритты, не признавали титула бретвалда, но я хотел смягчить вождя саксов.

— Бретвалда, — продолжал Фердиг, — в нескольких часах отсюда. Ответь, жаба, зачем я должен беспокоить его?

— Мы принесли бретвалде больше золота, Фердиг, чем ты можешь мечтать, — сказал я. — Золото для твоих людей, для ваших жен, для ваших дочерей, хватит даже вашим рабам.

— Покажи, жаба.

Открыться саксам было большим риском, но Артур подвел Фердига и его людей к мулам и показал набитые до отказа мешки. Вид наших всадников на огромных лошадях был настолько устрашающим, что Фердиг, не вымолвив ни слова, взял три золотые монеты и пообещал рассказать о нас бретвалде.

— Вы будете ждать у Камней, — приказал он. — Придите туда к вечеру, и мой король придет к вам утром.

Это значило, что Элла уже знал о нашем присутствии и догадался, с чем мы явились.

— Ждите с миром, — сказал Фердиг, — пока бретвалда не решит вашу судьбу.

К вечеру мы добрались до Камней, и я впервые увидел огромное кольцо. Мерлин часто говорил о нем, а Нимуэ слыхала о силе Камней, но никто не знал, кто их сделал и почему огромные отесанные валуны были поставлены широким кругом. Нимуэ, уверенная, что только боги могли выстроить такую громадину, без передышки пела молитвы перед безмолвными серыми монолитами, чьи вечерние тени длинными темными полосами тянулись по бледному лугу. Каменные колонны, окруженные рвом, были перекрыты массивными глыбами, а внутри этой тяжеловесной аркады, перед плитой алтаря, словно на страже, стояли широкие плиты. В Британии было немало подобных каменных кругов, но ни один из них не был так величав и таинствен.

Мы с изумлением бродили среди этих густо поросших лишайником камней, многие из которых наклонились или даже упали, а на остальных еще можно было прочесть выбитые римские имена и цифры.

Каменный круг окружали леса, и мы привезли на мулах дрова для костров. За восточным горизонтом поднимался дым дальних огней, и мы понимали, что это саксы. Наш костер горел ярко, словно на праздник Бельтен, но тени от языков пламени, метавшиеся по каменным колоннам, рождали в нас тревогу. Наши часовые, вцепившись в древки копий, реагировали на каждый шорох, на каждый порыв ветра со стороны могильных курганов. Но ни человек, ни собака, ни вурдалак не беспокоили спящих.

Артур не спал. Он поднял меня, и мы вместе медленно и молча шагали вдоль внешнего крута больших камней.

— Я уже был тут однажды, — внезапно нарушил он молчание.

— Когда, лорд? — спросил я.

— Десять лет назад, а может, одиннадцать. — Он пожал плечами. — Меня привел сюда Мерлин. — Он указал на плиту алтаря. — Здесь, Дерфель, Мерлин дал мне Каледвулх.

Я непроизвольно глянул на ножны, прорезанные узором крест-накрест.

— Благородный подарок, лорд, — сказал я.

— Тяжкая ноша, — вздохнул Артур. — Мерлин взамен потребовал от меня делать то, что он прикажет. И я подчинился. Отправился в Беноик и там, глядя на Бана, понял, что король равен самому беднейшему своему подданному. Бан был очень мудрым, но совсем не практичным. — Артур улыбнулся. — Я должен был научиться стать и тем и другим.

— Королем?

— Правителем, — твердо сказал Артур. Он снова умолк и долго смотрел на спящих под плащами солдат и каменную плиту в центре круга. — Мерлин заставил меня раздеться и простоять на этом камне всю долгую ночь. Шел дождь, дул холодный ветер; он не умолкая пел заклинания, а меня заставил все это время держать меч на вытянутой руке. Сначала рука горела как огонь, а потом просто онемела, но он не позволял мне уронить или даже опустить Каледвулх. Я держал, пока он призывал мертвых быть свидетелями его дара. И они пришли, Дерфель, шеренги мертвецов с пустыми глазницами в ржавых шлемах, мертвые воины, явившиеся из Иного мира, чтобы увидеть данный мне меч. — Он покачал головой. — А может, мне приснились эти изъеденные червями тени. Я был молод, ночь долгая, а Мерлин умел наполнить видениями молодую душу, вселить в нее страх перед богами. Зато он научил меня тому, как вести за собой людей, как внушать им уважение к власти полководца и как драться в битвах. Он поведал мне о моем предназначении, Дерфель. — Артур снова умолк, его вытянутое лицо мрачно светилось в сиянии луны. Затем он печально улыбнулся. — Все это чепуха.

Последние слова он произнес так тихо, что я еле расслышал.

— Чепуха? — удивленно переспросил я.

— Я должен отдать Британию, вернуть ее богам.

— Ты не сделаешь этого, лорд! — вскричал я. Он пожал плечами.

— Мерлин хотел, чтобы меч был в сильной руке, но чего хотят боги? — Он развел руками. — Этого я не знаю, Дерфель. Если они хотят Британию, то зачем нужен я? Или Мерлин? Разве богам нужны люди? Не станем же мы уподобляться собакам, лающим на своих хозяев.

— Мы не собаки, — обиженно проговорил я. — Мы божьи создания. Они направляют нас.

— Да? А может, мы их просто смешим?

— Мерлин говорит, что мы просто потеряли связь с богами, — возразил я.

— Точно так же, как Мерлин потерял связь с нами, — твердо сказал Артур. — Мерлин занят другим, Дерфель. Он ищет Сокровища Британии, и то, что происходит в Думнонии, для него не имеет никакого значения. Мерлин ждет только того мгновения, когда мы снова услышим богов, и тогда он отберет у меня Каледвулх. Это было его второе условие. Я беру меч богов, сказал он, до тех пор, пока он им не потребуется.

В его словах слышалась легкая насмешка.

— Ты не веришь Мерлину? — спросил я.

— Я верю, что Мерлин самый умный человек в Британии, — серьезно сказал Артур. — Знаю я и то, что моя судьба сплетена с его судьбой, так же как твоя переплелась с судьбой Нимуэ. Но, боюсь, придется возвращать Каледвулх именно в тот момент, когда он будет больше всего нужен.

— И что же ты станешь делать?

— Понятия не имею. Никакого. — Казалось, это его веселит. Он улыбнулся и положил руку мне на плечо. — Иди и поспи, Дерфель.

Я покинул его и сумел ухватить несколько часов сна, успев поудивляться тому, что Мерлин выбрал Артура. Теперь мне казалось, что они были такими разными, Мерлин считал, что победить хаос можно лишь с помощью тайных и темных сил, а Артур просто верил в силу людей. Я проснулся от прикосновения солнечного луча, бившего из-за каменной колонны.

Мы попили воды, поели черствого хлеба, прицепили к поясам наши мечи и расставили мешки с золотом на влажной от росы траве рядом с алтарным камнем.

Вскоре в предутреннем тумане с востока появились саксы. Они растянулись по всему горизонту, громко ударяя в свои барабаны, выставив готовые к бою копья, которые, однако, были увиты зелеными ветвями, означавшими, что нам не угрожают немедленной дракой. Вел их Элла. Он был высоким человеком с жестким, плоским лицом и темными глазами, в которых нельзя было прочесть ни единой его мысли. Борода короля саксов была черной, щеки испещрены боевыми шрамами, на правой руке не хватало двух пальцев. Он скинул с плеч тяжелый плащ из медвежьей шкуры и остался в черной куртке, подпоясанной широкой кожаной лентой, в железном шлеме с бычьими рогами и в высоких кожаных башмаках. Знаменем ему служил поднятый на древко копья окровавленный бычий череп.

За спиной Эллы застыли его воины, человек двести, некоторые со свирепыми псами на кожаных ремешках, а позади отряда толпились женщины, дети и рабы. Теперь саксов было достаточно, чтобы раскидать нас, но пока нам был обещан мир, и воины не выказывали никакой враждебности. Их шеренга остановилась за окружавшим Камни рвом, а король Элла, его переводчик и два колдуна двинулись навстречу Артуру. Волосы колдунов, намазанные навозом, висели сосульками, изорванные плащи из волчьих шкур испускали зловоние. Когда колдуны крутились и подпрыгивали, выкрикивая заклинания, волчьи хвосты и лапы развевались, открывая грязные раскрашенные тела. Нимуэ сжалась за нами и выпевала свои собственные заклинания.

Двое военачальников стояли друг против друга. Артур был выше. Элла шире. Лицо Артура было спокойным, Элла выглядел устрашающе. Это было лицо ожесточенного человека, пришедшего из-за моря, чтобы на крови создать здесь свое королевство.

— Я убью тебя сейчас, Артур, — прорычал Элла, — и мне останется уничтожить на одного врага меньше.

Колдуны в съеденных молью шкурах съежились позади него. Один жевал беззубым ртом землю, другой закатывал глаза, а Нимуэ, выкатив единственный свой глаз, угрожающе шипела на них. Два военачальника не обращали никакого внимания на схватку-свару между Нимуэ и колдунами.

— Придет время, Элла, — сказал Артур, — и мы, может быть, встретимся в бою. Но сейчас я предлагаю тебе мир.

— Почему? — грубо спросил Элла.

Он, как и все саксы, не в пример бриттам, был немногословен. Я давно заметил, что речь бриттов похожа на витую раковину, а слова саксов так же тяжелы и грубы, как их простые золотые броши и толстые цепи на шее.

Артур как бы не слышал вопроса Эллы.

— Я думал, у нас давний мир, скрепленный золотом.

На лице Эллы не дрогнула ни одна жила. Он просто пожал плечами, будто нарушенное им соглашение было ничего не значившим пустяком.

— Если один договор не удался, зачем покупать другой? — ухмыльнулся он.

— У меня спор с Горфиддидом, — в тон саксу проговорил Артур, — и я ищу твоей помощи в этой ссоре.

Элла кивнул.

— Но если я помогу тебе разбить Горфиддида, то сделаю тебя сильнее. Зачем мне делать это?

— Если ты этого не сделаешь, Горфиддид победит меня, и тогда он станет сильнее.

Элла засмеялся, показывая гнилые зубы.

— Разве собака заботится о том, какую из двух крыс убьет? — спросил он.

Я перевел, заменив все же крысу на оленя.

— Ошибаешься, Элла, — возразил Артур. — Я, победив, всего лишь сохраню Думнонию и, может быть, сделаю своими союзниками Повис и Силурию. Но если выиграет Горфиддид, он объединит против тебя Элмет, Регед, Повис, Силурию и Думнонию.

— Но на твоей стороне и Гвент, — хитро сощурился Элла.

— Правильно, но у Горфиддида будет и он, если дело дойдет до войны между бриттами и саксами.

Элла хмыкнул. Ему была выгодна война между бриттами, но он знал, что в конце концов эти распри прекратятся. Еще недавно казалось, что Горфиддид победит легко и быстро, но появление Артура сулило саксам желанное затягивание войны.

— Что ты хочешь от меня? — спросил Элла.

Его колдуны прыгали на четвереньках, как кузнечики, а Нимуэ выкладывала на земле узор из гальки, что очень злило и подзадоривало колдунов, которые стали визжать и тявкать. Элла не обращал на них никакого внимания.

— Я хочу, чтобы ты дал Думнонии и Гвенту три луны мира, — сказал Артур.

— Ты собираешься заплатить за мир золотом? — гаркнул Элла, и даже Нимуэ вздрогнула от неожиданности. Элла выкинул руку в перчатке в сторону своих людей. — Что армия делает во время мира? Скажи мне это! Я обещал им больше, чем золото. Я обещал им землю! Я обещал им рабов! Я обещал им кровь бриттов! А ты даешь мне мир? — Он яростно сплюнул. — Во имя Тора, Артур, я дам тебе мир, но этот мир будет на твоих костях, а мои люди будут по очереди с твоей женой. Вот мой мир! — Он устремил на меня налитые кровью глаза. — Скажи своему хозяину, собака, что мои люди не успели собрать урожай, им нечем будет кормить свои семьи зимой. Мы не можем есть золото. Если мы не возьмем землю и зерно, то все умрем от голода. Какая польза от золота человеку, умирающему с голоду?

Какая-то тайная мысль заставила Артура поморщиться, как от боли. Элла посчитал это слабостью и презрительно бросил:

— Я дам тебе два часа, трус, а затем стану преследовать, как зверя. — Он резко повернулся и собрался уходить.

— Ратэ, — вдруг выпалил Артур, даже не дожидаясь, пока я переведу слова Эллы.

Сакс быстро обернулся. Он ничего не сказал, просто глядел в глаза Артура. Вонь, шедшая от его одежды, была невыносима: смесь пота, навоза и жира. Он ждал.

— Ратэ, — повторил Артур. — Скажи ему, Дерфель, что его можно взять, что он полон богатств и обширны охраняемые им земли.

Ратэ был крепостью, которая защищала восточную границу между землями Горфиддида и саксами. Если Горфиддид потеряет эту крепость, саксы смогут продвинуться сразу на двадцать миль к сердцу Повиса.

Я перевел и долго объяснял Элле, что такое Ратэ. Наконец он понял, но не очень обрадовался, потому что Ратэ был почти неприступной римской крепостью, которую Горфиддид еще и усилил широкой земляной стеной.

Артур добавил, что Горфиддид, надеясь на перекупленный мир с Эллой, увел из гарнизона крепости лучших копьеносцев. Кроме того, продолжал Артур, христианская община в Ратэ построила за крепостной стеной монастырь и проделала скрытые проходы в город, которыми можно воспользоваться.

— Откуда он знает? — недоверчиво спросил Элла.

— Скажи ему, что со мной человек из Ратэ, который знает дорогу к монастырю и хочет служить проводником. Скажи ему, что я прошу сохранить этому человеку жизнь.

Тут я сообразил, что за чужеземец шел с Хигвиддом. Понял я и то, что Артур заранее решил пожертвовать Ратэ, еще до того как покинул Думнонию.

Элла подозрительно выспрашивал о будущем проводнике, и Артур рассказал, что жена этого человека ушла от него с одним из вождей Горфиддида и он жаждет мести.

Элла поговорил со своим советом. Они долго торговались с Артуром и наконец согласились отправиться к Ратэ и принять золото. Кроме того, Элла потребовал и двух заложников, которых обещал отпустить, если крепость Ратэ не окажется заранее приготовленной ловушкой, которую сговорились устроить саксам Горфиддид и Артур. Он ткнул наугад и выбрал двух воинов Артура — Балина и Ланваля.

В ту ночь мы ели вместе с саксами. Мне интересно было поближе познакомиться с этими людьми, бывшими мне братьями по крови. Я даже немного побаивался, что проникнусь чувством родства с ними, но слишком уж они были грубыми, неотесанными, а их закутанные в шкуры тела издавали такой отвратительный запах, что меня просто выворачивало. Элла позвал людей Артура разделить с ним вечернюю трапезу, и мы хватали прямо руками в перчатках огромные куски жареного мяса, вгрызались в обжигающую плоть, и кровавый сок капал с наших бород. Мы угостили их хмельным медом, а они дали нам эль. Затеялось несколько пьяных драк, но никто не был убит. Артур и Элла оставались трезвыми. Зато оба колдуна бретвалды здорово напились и уснули прямо в собственной блевотине. Элла объяснил, что они безумные и потому напрямую связаны с богами и обладают особой силой.

— Мы привели их, боясь, что вы придете с Мерлином, — сказал он.

— Мерлин сам себе хозяин, — ответил Артур, — но вот его жрица.

Он указал на Нимуэ, которая сверлила сакса своим единственным горящим глазом.

Элла сделал странный жест — наверное, желал отвратить зло. Он боялся Нимуэ, потому что она была близка к Мерлину. Это я заметил и запомнил.

— Но Мерлин в Британии? — осторожно спросил Элла.

— Кто знает, — поспешил я ответить за Артура. — Может, он сейчас там, во тьме.

И я кивнул в сторону ночной темноты, сгустившейся за пределами освещенного кострами каменного круга.

Элла древком копья ткнул одного из своих безумных колдунов. Тот жалобно взвыл, и Элла, кажется, поверил, что этот крик отвратит любое зло. Саксы уже успели разделить привезенное нами золото. Сам Элла повесил себе на грудь крест Сэнсама, остальные его воины расхватали тяжелые золотые торквесы из Инис Видрина. Позже, ночью, когда опьяневшие саксы храпели, один из рабов рассказал нам историю падения Дурокобривиса. Принца Герайнта взяли живым и замучили до смерти. Артур плакал. Никто из нас не знал близко Герайнта, но было известно, что он человек скромный, не честолюбивый, он, не жалея сил, пытался сдержать катящиеся орды саксов. Некоторые рабы просили нас взять их с собой, но Артур не решился гневить хозяев.

— Когда-нибудь мы придем за вами, — пообещал он. — Непременно придем.

Саксы ушли на следующий день. Элла настоял, чтобы мы пробыли у Камней еще одну ночь. Он хотел быть уверенным, что мы не станем его преследовать. Заложников и проводника он взял с собой. Нимуэ молилась об их жизни, но Артуру прошипела зловеще:

— Кровь Ратэ на твоих руках.

Мы собрали вещи и приготовились к походу, который должен был начаться на рассвете следующего дня. С наступлением вечера Артур позвал меня и Саграмора сопровождать его в прогулке до темневшего на юге леса. Некоторое время мы, казалось, просто бесцельно бродили, но наконец Артур остановился под огромным дубом, обросшим длинными бородами лишайника.

— Я чувствую себя отвратительно грязным существом, — проговорил он. — Сначала не сдержал клятву, данную Беноику, а теперь покупаю мир жизнями сотен бриттов.

— Ты не мог бы спасти Беноик, — возразил я.

— Королевство, которое покупает поэтов вместо копьеносцев, не заслуживает спасения, — добавил Саграмор.

— Мог я его спасти или нет, — пробормотал Артур, — значения не имеет. Я поклялся Бану и не сдержал клятвы.

— Человек, чей дом горит, не обязан носить воду в костер соседа, — сказал Саграмор.

Его черное лицо, такое же непроницаемое, как у Эллы, пришлось по нраву саксам. Многие сталкивались с ним в бою и считали, что он какой-то демон, призванный Мерлином.

— Боги, может, и простят мне, — продолжал Артур, — но я себя не прощу. А теперь я еще плачу саксам, чтобы они убивали бриттов. — Его передернуло от самой этой мысли. — Прошлой ночью я жаждал появления Мерлина, чтобы услышать его одобрение того, что мы творим.

— Он одобрит, — сказал я.

Нимуэ осудила Артура, принесшего в жертву Ратэ, но она всегда была чище и совестливее Мерлина. Платить золотом — на это она могла согласиться, но невозможно расплачиваться кровью бриттов, далее если они твои враги.

— Не важно, что думает Мерлин, — сердито сказал Артур. — Нимуэ права. Я буду в ответе за все смерти в Ратэ.

— Но что еще ты мог сделать? — спросил я.

— Ты не понимаешь, Дерфель, — с горечью проговорил Артур. — Я знал, что Элла потребует чего-то большего, чем золото. Это саксы! Они не хотят мира, им нужны земли. Я знал и потому взял с собой этого несчастного человека из Ратэ. Элла еще не попросил, а я уже готов был отдать. Сколько же человек умрет из-за моей проницательности? Три сотни? Смерть, рабство, разорение. И за что? Чтобы доказать, что я лучший воин, чем Горфиддид? Разве моя жизнь стоит стольких загубленных душ?

— Эти души, — сказал я, — сохранят трон Мордреду.

— Еще одна клятва! — тяжело вздохнул Артур. — Как мы опутаны этими клятвами! Я связан данной Утеру клятвой возвести его внука на трон, связан клятвой Леодегану вернуть ему Хенис Вирен.

Он резко замолчал. Саграмор встревоженно посмотрел на меня, ибо мы оба впервые услышали о клятве драться с Диурнахом, ужасным ирландским королем, захватившим землю Леодегана.

— И все же, — печально произнес Артур, — я чаще, чем кто-либо, нарушаю свои клятвы. Я нарушил клятву, данную Бану, нарушил клятву, данную Кайнвин. Бедняжка Кайнвин.

И это мы слышали впервые. Прежде Артур не выказывал так открыто сожаление о разорванной помолвке.

— Может, стоит предупредить их? — тихо проговорил Артур.

— И потерять наших заложников? — жестко спросил Саграмор.

Артур покачал головой.

— Я поменяюсь с Балином и Ланвалем.

Раскаяние Артура, метание его души между совестью и долгом было так велико, что он готов был решить этот спор ценой собственной жизни.

— Мерлин бы посмеялся надо мной, — сказал он.

— Да, — согласился я, — посмеялся бы.

Совесть Мерлина, если она вообще существовала, была лишь шуткой богов. Совесть Артура была его тяжкой ношей.

Сейчас, стоя в тени дуба, он скользил взглядом по мшистой лужайке. День съедали сумерки, и казалось, разум Артура погружался во мрак сомнений. Неужто он действительно собирался все бросить? Отправиться к Элле и заплатить своей жизнью за жизни людей из Ратэ? Так, в молчании, протекли долгие мгновения. Потом волна честолюбия захлестнула отчаяние, словно прилив, скрывающий бледные пески Инис Требса.

— Сотни лет назад, — медленно проговорил он, — на этой земле был мир. Была на ней и справедливость. Человек мог расчищать землю, твердо зная, что его внуки будут жить и возделывать ее. Но эти внуки мертвы, убиты саксами или своими же сородичами. Если мы ничего не сделаем, хаос и смерть будут шириться, пока не останется никого, кроме обнаглевших саксов и их грязных колдунов. Горфиддид, стоит ему победить, разорит Думнонию, но, если будет наш верх, я обниму Повис как брата. Мне ненавистно то, что мы творим, но это единственный путь остановить безумие. — Он поднял взгляд. — Мы все трое посвящены Митре, поэтому я при вас даю клятву Митре идти до конца.

Мы молчали. Артур, только что с ненавистью говоривший об опутавших его клятвенных сетях, связывал себя новой клятвой.

— Возьми камень, Дерфель, — приказал он.

Я ногой выковырнул из мягкой земли камень, обтер его и под диктовку Артура острием клинка выцарапал на нем имя Эллы. Артур своим мечом вырыл глубокую яму у подножия дуба.

— Клянусь, — отчетливо произнес он, — если выживу в битве с Горфиддидом, отомстить за невинные души, которые я осудил на смерть, отдав Элле Ратэ. Я убью Эллу. Я уничтожу его людей. Я скормлю их воронам и отдам все награбленные ими богатства детям из Ратэ. Вы двое — мои свидетели и, если я не сдержу своей клятвы, оба свободны от всего, что связывает вас со мной, от всего, в чем вы поклялись мне.

Он бросил камень в яму, и мы все вместе ногами притоптали землю.

— Пусть боги простят меня, — сказал Артур, — за смерти, которые я только что накликал.

И мы отправились за новыми смертями.

Глава 13

Мы шли в Гвент через Кориниум. Здесь до сих пор жила Эйллеанн. Артур не преминул повидать своих сыновей, но с Эйллеанн встретиться не захотел, опасаясь, что слухи об этом дойдут до Гвиневеры. Однако меня послал к ней с подарками. Эйллеанн приняла меня благосклонно, но раздраженно пожала плечами, увидев скромный дар Артура — маленькую серебряную брошь, изображавшую зверя, очень похожего на зайца, только с более короткими задними лапами и ушами. Брошь Артур взял из сокровищ Сэнсама, честно возместив ее стоимость монетами из собственного кошелька.

— Он сожалеет, что ничего лучше не мог тебе послать, — сказал я, — но, увы, нам пришлось отдать саксам все наши драгоценности.

— Было время, — горько возразила она, — когда его подарки шли от любви, а не от чувства вины. — Эйллеанн все еще оставалась поразительной женщиной, хотя волосы ее уже тронула седина, а глаза затуманились смирением. Она вертела в руках странного серебряного зверька. — Как ты думаешь, что это? — спросила она. — Заяц? Кошка?

— Саграмор говорит, что зверь называется кроликом. Он видел их в некой земле Каппадокии.

— Не стоит верить всему, что рассказывает Саграмор, — усмехнулась Эйллеанн, прикалывая брошь к платью. — Драгоценностей у меня не меньше, чем у королевы, — добавила она, ведя меня в небольшой внутренний двор своего римского дома, — но я все еще рабыня.

— Артур не освободил тебя? — удивился я.

— Он опасается, что я тут же отправлюсь назад, в Арморику. Или в Ирландию. И увезу с собой близнецов. — Она пожала плечами. — В тот день, когда мальчики станут совершеннолетними, Артур даст мне свободу. И знаешь, что я сделаю? Останусь здесь.

Мы сели в тени виноградных лоз.

— Ты стал совсем взрослым, — сказала она, наливая мне из плетеной фляги светлое, цвета соломы, вино. — Я слышала, Линет покинула тебя? — как бы невзначай спросила она, протягивая мне наполненный вином рог.

— Скорее мы оба покинули друг друга.

— До меня дошло, что она сейчас жрица Исиды, — насмешливо проговорила Эйллеанн. — О Дурноварии говорят такое, что я боюсь поверить и половине из того, что слышу.

— Например, чему? — спросил я.

— Если ты не знаешь, Дерфель, то лучше тебе и впредь оставаться в неведении. — Она отхлебнула вина и скривилась от его кислоты. — И Артуру тоже. Не любит он плохих новостей, ему подавай только хорошие. Он даже умудряется в своих близнецах находить что-то хорошее.

Мне было странно слышать от матери такие слова о собственных детях.

— Уверен, что они хорошие ребята, — сказал я.

Она посмотрела на меня с насмешкой.

— Мальчики, Дерфель, не стали лучше, а хорошими они никогда не были. Они злятся на своего отца. Им хочется быть принцами, они и ведут себя как принцы. Нет ни одной злой выходки, которая обошлась бы без их участия. А когда я пытаюсь их остановить, они называют меня шлюхой. — Она раскрошила кусочек печенья и кинула горсть крошек воробьям. Потом стала расспрашивать о наших военных делах и неожиданно выпалила: — Ты не можешь взять Амхара и Лохольта с собой? Может быть, из них получатся неплохие солдаты?

— Артур, по-моему, так не думает. Он считает, что они еще малы, — сказал я.

— Он вообще о них не думает. Только деньги посылает. Да вот это. — Она дотронулась до броши. — Христиане в городе поговаривают, что Артур обречен.

— Еще нет, леди.

— Его недооценивают, Дерфель. Люди слышат его речи о справедливости, внимают его добрым словам, но никто, даже ты, не знает, какой огонь пылает внутри его.

— И какой?

— Честолюбие, — просто сказала она. — Его душа как повозка, в которую впряжены две лошади — честолюбие и совесть, и каждая тянет в свою сторону. Но он сильный и умный, Дерфель. — Она печально улыбнулась. — Когда ся, что он обречен, когда все мрачно и безнадежно, тут он всех вас и удивит. Я видела такое раньше. Он выиграет, но потом лошадь-совесть потянет назад, и Артур совершит свою обычную ошибку — простит врагов.

— Это плохо?

— Мы, ирландцы, знаем одно: прощенный враг остается врагом, с которым придется сражаться вновь и вновь. Артур верит, что в людях, даже самых худших из них, пусть глубоко, но запрятано добро. Вот почему он никогда не достигнет мира. Да, он жаждет мира, он только и говорит о мире, но его доверчивая душа — причина того, что у него всегда будут враги. Разве что Гвиневера сможет добавить кремня в его размягченную душу. А она может. Ты знаешь, кого она мне напоминает?

— Не знал, что ты с ней встречалась, — поразился я.

— Мало того, я никогда не видела и той, кого она мне напомнила. Зато я кое-что слыхала и очень хорошо знаю Артура. Она похожа на его мать. Такая же сильная и упорная. И Артур сделает для нее все.

— Даже поступившись своей совестью?

Эйллеанн улыбнулась.

— Запомни, Дерфель, есть женщины, которые требуют от мужчины непомерных жертв. Чем больше мужчина платит за ее любовь, тем выше ценит себя женщина. А Гвиневера, подозреваю, дама, которая ценит себя очень высоко. Так и должно быть. Все мы должны ценить себя. — Она вдруг опечалилась и поднялась со скамейки. — Скажи ему о моей любви, Дерфель, — тихо проговорила она, направляясь назад, в дом. — И пожалуйста, попроси взять сыновей на войну.

Но Артур не стал даже толковать об этом.

— Дадим им еще один год, — ответил он, когда мы встретились следующим утром. Накануне он обедал с близнецами и оделил их небольшими подарками, но все заметили, какой неприязнью Амхар и Лохольт отвечали на любовь своего отца. Артур тоже заметил это и был необычно строг и сух. — У детей, рожденных от матери, на которой не женились, — заговорил он после длительного молчания, — разорванные души.

— А твоя душа, лорд? — мягко спросил я.

— Я латаю ее каждое утро, Дерфель, лоскут за лоскутом. — Он вздохнул. — Надо дать время Амхару и Лохольту обрести ясность и спокойствие, но только боги знают, хватит ли у меня души и на них. Через четыре или пять месяцев я снова стану отцом. Если доживу, — мрачно добавил он.

Значит, Линет говорила правду и Гвиневера действительно беременна!

— Счастлив за тебя, лорд, — сказал я, хотя, памятуя слова Линет, не был уверен, что Гвиневера так же счастлива.

— А я счастлив и за Гвиневеру, — радостно рассмеялся Артур, чье мрачное настроение в одно мгновение улетучилось. — Через десять лет Мордред сможет занять свой трон, а мы с Гвиневерой удалимся в какое-нибудь уединенное местечко, чтобы спокойно выращивать скот, пестовать детей и свиней. Вот тогда я буду по-настоящему счастлив! Запрягу Лламрея в крестьянскую телегу, а Экскалибуром стану погонять волов, тянущих плуг.

Я попытался представить Гвиневеру женой сельского жителя, пусть даже очень богатого, и не смог.

Из Кориниума мы направились в Гвент. Переправились через Северн и оказались в самом сердце гвентской земли. Вид у нас был боевой. Артур намеренно ехал с развернутыми знаменами, а всадники были облачены в военные доспехи. Цель такой демонстрации силы была одна — вселить в людей уверенность, которая убывала с каждым днем. Все считали, что победит Горфиддид, и даже в самый разгар сбора урожая все вокруг было угрюмо и пусто. Проходя мимо гумна, мы вместо радостной, в ритме молотильного цепа песни услышали тоскливое Стенание Эссилта. Заметили мы и то, что каждый дом, хижина или вилла выглядели почти пустыми. Все самое ценное было припрятано, зарыто, вывезено. Люди опасались грабежей, которые устроят солдаты Горфиддида.

— Кроты нынче богатеют, — кисло улыбнулся Артур.

Он единственный из всех ехал в своем обычном скромном облачении. Я спросил, почему он не надел запасную кольчугу. Ответ Артура был неожиданным.

— Мои чешуйчатые доспехи у Морфанса, — сказал он.

Морфанс был тем изуродованным воином, который поддержал меня на пиру в день приезда Артура в Кар Кадарн. Это было уже несколько лет тому назад.

— Морфанс? — изумленно переспросил я. — Ты подарил их ему?

— Нет, Дерфель, Морфанс просто нарядился в мои доспехи и всю прошлую неделю изо дня в день маячил на виду у воинов Горфиддида. Они решили, что я все еще там, и, может быть, именно поэтому мы имеем эту небольшую передышку. Во всяком случае, до сих пор не слышно ни о каком нападении.

Я расхохотался при мысли, что под защечными пластинами шлема Артура скрывается уродливое лицо Морфанса. Обман этот наверняка сработал, потому что, когда мы присоединились к королю Тевдрику в римской крепости Магнис, враг, засевший за холмами Повиса, так и не сделал ни одной вылазки.

Тевдрик, облаченный в богатые римские доспехи, выглядел почти стариком. Он ссутулился, волосы его поседели. Услышав о нашем сговоре с Эллой, он недовольно заворчал, но постарался не показывать неодобрения.

— Хорошие новости, — сказал он любезно. — Но, по правде, Горфиддид никогда не нуждался в помощи саксов. У него достаточно и своих сил, чтобы побить нас.

Римская крепость бурлила. Оружейные мастера ковали наконечники копий, а каждый ясень на мили вокруг был ободран на древки. Ежечасно прибывали телеги, груженные плодами полей и садов, а печи булочников раскалились не меньше, чем кузнечные горны. Дым висел над частоколами. И все же, несмотря на убранный урожай, собиравшаяся армия оставалась голодной. Большая часть копьеносцев встала лагерем за стенами города, а некоторые и в нескольких милях отсюда. Одним недоставало хлеба и сухих бобов, другие жаловались на грязную воду, которую мутили те, кто расположился выше по реке. Начались болезни и дезертирство. Трудно было Артуру и Тевдрику управлять такой большой армией.

— Если мы не очень справляемся, — замечал Артур, — то что же происходит у Горфиддида?

— Я бы предпочел его трудности, а не мои, — мрачно пробормотал Тевдрик.

Мои копьеносцы, бывшие все еще под командой Галахада, стояли лагерем в восьми милях к северу от Магниса, где командующий Тевдрика Агрикола наблюдал за холмами на границе между Гвентом и Повисом. Вновь увидев шлемы с развевающимися волчьими хвостами, я ощутил прилив счастья. Хорошо было знать, что есть люди, которых не так-то легко устрашить. Нимуэ отправилась со мной, и мои люди окружили ее, прося дотронуться до наконечников копий, клинков мечей, чтобы придать им силу. Даже христиане, как я заметил, жаждали ее языческого благословения. Она как бы заменяла Мерлина, а то, что она вырвалась с Острова Смерти, делало ее такой же могущественной, как и великий друид. Агрикола принял меня в палатке. Я впервые видел такой прекрасный шатер с высоким центральным шестом, поддерживавшим полотняный полог, сквозь который проникал смягченный солнечный свет, придававший седым волосам Агриколы странный желтоватый оттенок. Сидя за столом в своих римских доспехах, он что-то писал на куске пергамента. Агрикола сдержанно поприветствовал меня, но при этом любезно похвалил моих людей.

— Они храбры. Но враги тоже не трусы, а их гораздо больше, чем нас.

— Сколько их? — спросил я.

Агриколе, казалось, не понравилось мое вмешательство, но теперь я был уже не тот мальчик, каким впервые встретился с военачальником Гвента. Я стал лордом, командиром отряда копьеносцев и имел право знать, с кем могли столкнуться мои люди. Агрикола, смирив себя, хмуро ответил на мой прямой вопрос.

— По донесениям моих разведчиков, — сказал он, — Повис только в своей земле набрал шесть сотен копьеносцев. Гундлеус привел еще две сотни и пятьдесят человек, а может, и больше, из Силурии. Ганваль из Элмета прислал двести воинов, и только боги знают, сколько пришлых людей встало под знамена Горфиддида ради добычи.

Пришлые люди были обычными изгнанниками, грабителями, убийцами и дикарями, которые всегда объявлялись в надежде на богатые трофеи. Им нечего было терять, зато они готовы были брать все и везде. Артур и Тевдрик не терпели в своей армии этого разношерстного сброда, хотя многие лучшие всадники Артура в прошлом как раз и были такими лихими людьми. Воины вроде Саграмора дрались в рядах римских армий, но после вторжения язычников в Италию разлетелись в разные стороны, и Артур сумел сбить этих наемников в крепкий послушный отряд.

— Более того, — продолжал Агрикола, — до нас дошло, что Энгус Макайрем из Деметии привел свой отряд Черных Щитов, человек сто, не меньше. Из других донесений известно, что к Горфиддиду присоединились и люди из Гвинедда.

— Ополченцы? — спросил я.

Агрикола пожал плечами.

— Зато их пять или шесть сотен. Может, и тысяча. Но они не возьмут оружие, пока не будет собран урожай. А нас, после того как прибыл Артур, — он помолчал, — семь сотен копий.

Неудивительно, подумал я, что люди из Гвента и Думнонии прятали свои богатства и желали, чтобы Артур покинул Британию. На нас двигалась орда.

Агрикола встал и снял с шеста свой короткий римский меч, затем приостановился у выхода из палатки и мрачным взглядом обвел дальние холмы, откуда грозил нам враг.

— Люди говорят, что ты друг Мерлина.

— Да, лорд.

— Он прибудет?

— Не знаю, лорд.

Агрикола нахмурился.

— Молюсь, чтобы он явился. Кто-то должен возродить дух надежды в наших воинах. Вечером все командиры созываются в Магнис на военный совет. — Он тяжко вздохнул, будто знал, что совет сулит споры и вражду. — Будь там к закату.

Галахад отправился со мной. Нимуэ осталась с моими людьми, ибо ее присутствие вселяло в них уверенность. Совет открылся молитвой епископа Конрада из Гвента. Он молил своего Бога дать нам силу. Галахад, распростерши руки в молитвенной христианской позе, бормотал вслед за епископом, а язычники ворчали, что мы должны просить у богов не силу, а победу. Среди нас не было друидов, потому что Тевдрик, сам христианин, не пожелал призвать ни одного, а Бализ, старик, провозгласивший Мордреда королем, умер следующей зимой в Беноике. Прав был Агрикола, надеявшийся на прибытие Мерлина, потому что армия без друидов становилась беспомощной перед врагом.

На совет собралось человек сорок — пятьдесят вождей или военачальников. Мы встретились в просторном каменном зале бывших бань Магниса, напомнивших мне церковь Инис Видрина. Король Тевдрик, Артур, Агрикола и сын Тевдрика, наследный принц Меуриг, сидели за столом, установленным на каменном помосте. Юный Меуриг, бледный, тощий паренек, выглядел цыпленком, римские доспехи были ему явно велики. Он был уже достаточно взрослым, чтобы драться наравне с закаленными воинами, но казался слишком нервным и вертлявым для серьезного бойца. Принц постоянно щурился, будто только что вышел на яркий солнечный свет из темной комнаты, и теребил тяжелый золотой крест, висевший у него на шее. Артур, единственный из всех командиров, был в простой крестьянской одежде, словно сельский житель на отдыхе.

Король Тевдрик громогласно сообщил, что саксы отброшены от восточной границы страны. Воины приветствовали его слова гулом и дробным стуком древков копий о каменный пол. Но это были последние радостные крики в ту ночь. Следом за Тевдриком поднялся Агрикола и напрямую выложил все, что знал о вражеской армии. Он не стал перечислять мелкие отряды противника, но даже и без этого было ясно, что армия Горфиддида превосходит нашу вдвое.

— Мы просто должны убивать в два раза быстрее! — выкрикнул Морфанс.

Агрикола не обратил внимания на одинокий возглас, заявив, что урожай соберут через неделю, а значит, к нам присоединятся ополченцы Гвента. Впрочем, никого, казалось, эта новость не обрадовала.

Король Тевдрик предложил ждать Горфиддида под стенами Магниса и здесь дать ему бой.

— Дайте мне неделю, — сказал он, — и я настолько увеличу запасы из нового урожая, что Горфиддид никогда не сможет уморить нас, засевших за стенами города. Будем сражаться здесь, — он простер руки к дверям зала, за которыми притихла ночная тьма улиц, — и их копья застрянут в частоколе валов.

Тевдрик всегда предпочитал осадную войну, с успехом используя крепостные сооружения давно умерших римских строителей. Одобрительными возгласами было встречено и сообщение Тевдрика о том, что Элла, кажется собирается напасть на Ратэ.

— Пусть Горфиддид застрянет здесь, у стен Магниса, — сказал он, — и стоит ему услышать, что Элла заходит ему в тыл, он поспешит убраться назад, на север.

— На Эллу надеяться не стоит, — заговорил Артур.

Он повернулся к Тевдрику и, смущенно улыбаясь, спросил, где копятся силы врага. Ответ он знал и сам, но, как всегда, хотел, чтобы услышали это и все остальные.

Вместо Тевдрика ответил Агрикола.

— Их передовые отряды растянулись между Холмом Козла и Кар Ладом, — сказал он, — а основная армия собирается в Браногениуме. К ним движутся и люди из Кар Своса.

— Значит, их копья повсюду между нами и Браногениумом? — заметил Артур.

— В каждом ущелье, — подтвердил Агрикола, — на вершине каждого холма.

— Сколько людей в Лугг Бейле? — продолжал выспрашивать Артур.

— По крайней мере две сотни их лучших копьеносцев. Они не такие глупцы, лорд, — скривился Агрикола.

Артур встал. На советах он обычно был в ударе и легко умел управлять возбужденной толпой.

— Христианам будет понятнее то, что я сейчас скажу, — начал он льстивым обращением к тем, кто, скорее всего, был настроен против него. — Вообразите христианский крест. Здесь, в Магнисе, мы как бы у основания креста. Ось креста — римская дорога, ведущая из Магниса на север, в Браногениум. А поперечина креста — это холмы, в которые упирается эта дорога. Холм Коэла слева от поперечины, Кар Лад — справа, а Лугг Вейл — в самом центре креста. Там, где идет дорога и течет река, холмы расступаются, открывая широкую долину.

Он вышел из-за стола и уселся на край каменной платформы, чтобы быть ближе к слушателям.

— Я хочу, чтобы вы кое о чем подумали. — Отсветы факелов лизали его удлиненное лицо, зажигались искрами в глазах. — Всем ясно, что эту битву нам не выиграть. Слишком неравны силы. Мы не нападаем, а покорно ждем здесь, пока сам Горфиддид придет и навалится всей силой. Бездействие приносит уныние. Некоторые и вовсе уносят свои копья, отправляясь по домам. Другие расслабляются и болеют. И все мы только и думаем о той огромной армии, что копится в чаше холмов вокруг Браногениума. Мы пытаемся отогнать страшное видение того, как враги с флангов окружают нашу зыбкую линию щитов, как они сжимают нас с трех сторон. Но враг тоже выжидает, скажете вы. Да, и при этом становится сильнее. К ним идут люди из Корновии, из Элмета, из Деметрии, из Гвинедда. Безземельные — в надежде получить землю, бродяги — желая поживиться богатой добычей. Они уверены, что выиграют, они знают, что мы ждем, как мыши, окруженные целой стаей котов.

Он улыбнулся и встал.

— Но мы не мыши. У нас есть еще величайшие воины. Мы еще можем держать копье! — В ответ раздались приветственные крики. — Мы можем раскидать котов! И мы сумеем содрать с них шкуру! Но, — это короткое слово резко оборвало победный гул в зале, — но, — продолжал Артур, — все это случится, если мы не станем сидеть здесь, за стенами Магниса, и ждать, пока на нас нападут. Враг обойдет нас. Наши дома, наши жены, наши дети, наши земли, наши стада и наш урожай станут их добычей, а мы наверняка превратимся в мышей, попавших в ловушку. Мы должны атаковать, и атаковать скорее.

Агрикола подождал, пока утихнут радостные крики думнонийцев.

— И где же мы ударим? — хмыкнул он.

— Там, где они меньше всего ожидают, лорд, в самом защищенном месте. Лугг Вейл. В перекрестие! В самое сердце! — Он поднял руку, требуя тишины. — Долина узкая. Там ни одну стену щитов нельзя обойти с флангов. Дорога переходит вброд через реку на севере долины. Мы поставим людей на западных холмах, чтобы не позволить их лучникам осыпать нас дождем стрел. А как только окажемся в долине, клянусь богами, нас нельзя будет сдвинуть с места.

Агрикола вскочил.

— Да, — согласился он, — мы можем там удержаться, но как пробиться туда? У них две сотни копьеносцев, а может, и больше, но даже сотня воинов сможет удерживать эту долину целый день. К тому времени Горфиддид успеет привести всю свою орду из Браногениума. И хуже того, ирландские Черные Щиты, которые сейчас стоят лагерем на холме Коэла, могут обойти нас с юга и ударить в тыл. Нас, может быть, и не сдвинуть, лорд, но зато можно перебить там, где мы будем стоять.

— Ирландцев с холма Коэла не стоит принимать в расчет, — беззаботно отмахнулся Артур. Он возбужденно шагал по платформе из конца в конец. — Подумай, прошу тебя, лорд король, — обращался он к Тевдрику, — что случится, если мы останемся здесь. Враг придет, мы должны будем укрыться за неприступными стенами, а они примутся совершать набеги на наши земли. К середине зимы мы еще будем живы, но останется ли хоть одна живая душа в Гвенте и Думнонии? Нет. Холмы на юге Браногениума — стены Горфиддида. Если нам удастся пробить брешь в этих стенах, ему придется сражаться с нами, а уже коли мы вынудим его драться в Лугг Бейле, он человек конченый.

— У него в Лугг Бейле двести солдат, — возразил Агрикола.

— Они растают, как туман, — уверенно проговорил Артур. — Эти двести храбрецов никогда не сталкивались с лошадьми в военных доспехах.

Агрикола покачал головой.

— Долина защищена укреплениями из поваленных деревьев. Лошади не пройдут.

Он с яростью ударил кулаком по ладони. Наступила тишина. За банями, где в кузнечных горнах ни на день не угасал огонь, слышно было даже шипение только что выкованного клинка, который сунули в воду.

— Может быть, мне будет позволено сказать? — неожиданно раздался высокий голос Меурига, сына Тевдрика. — Зачем мы вообще сражаемся?

Он быстро смущенно заморгал. Ответом ему было изумленное молчание.

— Разрешите мне объяснить. — Меуриг был юн, но говорил с уверенностью настоящего принца. — Мы деремся с Горфиддидом, который долгое время был в союзе с Думнонией. Поправьте меня, если это не так. Но, как мне кажется, Горфиддид не претендует на трон Думнонии.

Думнонийцы заворчали, но Артур поднял руку, призывая к тишине, и жестом попросил Меурига продолжать. Тот близоруко сощурился и потер свой крест.

— Мне просто интересно, зачем мы деремся? — простодушно повторил он.

— У этих бастардов тонкие щиты, Дерфель, — шепнул мне Кулух, — вот они и прячутся за слова.

Артур снова вышел вперед и любезно обратился к Меуригу:

— Причина войны, лорд принц, в клятве твоего отца сохранить трон короля Мордреда и несомненное желание короля Горфиддида отобрать этот трон у моего короля.

Меуриг пожал плечами.

— Но... поправь меня, пожалуйста... но, насколько я понимаю, Горфиддид вовсе и не собирается сбрасывать с трона короля Мордреда.

— Ты знаешь наверняка? — выкрикнул Кулух.

— Это видно, — неуверенно пробормотал Меуриг.

— Они сносятся с врагом, — прохрипел мне на ухо Кулух. — Тебе когда-нибудь совали нож в спину, Дерфель? Кажется, это грозит Артуру.

Но Артур оставался спокойным.

— Откуда видно? — спросил он.

Меуриг промолчал. Вместо него вступил в разговор Тевдрик, и сразу стало понятно, что принц говорил с его ведома. Теперь настал черед Тевдрика взять власть над залом в свои руки.

— Нет никаких подтверждений этому, лорд. И тем не менее я убежден, что нет нужды распалять войну с Повисом. — Тевдрик с таким напором произнес эти слова, что ни у кого не осталось сомнения, что Артур проиграл спор. — Давайте прикинем, сможем ли мы сохранить мир. — Он замолчал, а потом медленно и осторожно, чтобы не разгневать Артура, продолжал: — Горфиддид поднялся из-за оскорбления, нанесенного его семье.

Артур был спокоен. Он никогда не уходил от прямого ответа.

— А мы, — снова заговорил Тевдрик, — бьемся, чтобы сохранить верность клятве, данной верховному королю Утеру. И я не собираюсь нарушать эту клятву.

— Я тоже! — громко сказал Артур.

— Но что, если король Горфиддид и впрямь не имеет намерений отбирать трон у Мордреда? — спросил Тевдрик. — Если он тоже признает Мордреда королем, зачем тогда нам драться?

Зал взревел. Мы, думнонийцы, уловили запах предательства. Люди Гвента, наоборот, почувствовали возможность избежать войны. Мы выкрикивали друг другу оскорбления и угрозы, пока Артур вдруг не грохнул кулаком по столу. Воцарилось молчание.

— Вместо последнего гонца, которого я послал к Горфиддиду, — сказал Артур, — ко мне вернулась его голова в мешке. Ты предлагаешь послать следующего?

Тевдрик покачал головой.

— Горфиддид отказывается принимать и моих посланцев. Их поворачивают назад уже на границе. Но если мы станем ждать здесь и измотаем его армию у стен города, он, думаю, будет более покладистым.

Послышались одобрительные возгласы гвентцев.

Артур попытался еще раз переубедить Тевдрика, рисуя картины разоренных земель и сожженных домов, но ничего не помогало. Люди Гвента видели лишь обходившие их с фланга вражеские орды и горы трупов, если они осмелятся выйти за стены Магниса. План Тевдрика им нравился больше. Я видел боль в лице Артура. Он прекрасно понимал, что проиграл. Если он станет ждать Горфиддид а здесь, тот потребует его голову. Если же убежит в Арморику, то предаст не только Мордреда, но и свою мечту о справедливом мире в объединенной Британии. Шум в зале становился все громче, и в этот момент встал Галахад. Перекрывая все голоса, он потребовал, чтобы его выслушали.

— Я — Галахад, принц Беноика, — обратился тот к Тевдрику. — Король Горфиддид не хочет принимать посланцев Гвента или Думнонии, но, уверен, он не откажется встретиться с посланником Арморики. Позволь мне поехать, лорд король, в Кар Свос и спросить, что Горфиддид намеревается сделать с Мордредом. И если я добьюсь ответа, примешь ли ты, лорд король, мои слова на веру?

Тевдрик с радостью согласился. Он готов был принять любое предложение, предотвращающее войну. И все же он желал получить согласие Артура.

— Предположим, что Горфиддид обещает Мордреду жизнь и безопасность, — обратился он к Артуру, — что тогда ты станешь делать?

Артур уставился в стол. Он терял почву под ногами, но не умел лгать.

— В таком случае, лорд король, — сказал он с тихой улыбкой, — я покину Британию и доверю Мордреда тебе.

Думнонийцы снова возроптали, но Тевдрик усмирил нас.

— Мы не знаем, какой ответ привезет принц Галахад, — сказал он, — но вот что я обещаю: если трон Мордреда окажется под угрозой, я, король Тевдрик, буду драться. Если же нет, причины воевать не вижу.

И этим обещанием он завершил совет. Война, как камень, зависший на склоне горы, готова была сорваться на наши головы от малейшего дуновения. Все зависело от ответа Горфиддида. На следующее утро Галахад поехал выяснять это. Он направлялся на север.

* * *

Я поехал с Галахадом. Он не желал брать меня, утверждая, что моей жизни там угрожает опасность. Но я все же настоял. Артура я убедил тем, что в посольстве должен быть хоть один думнониец, чтобы своими ушами услышать ответ Горфиддида. В конце концов Галахад смягчился, но настоял, чтобы я путешествовал под видом его слуги, а на моем щите был начертан его символ.

— Но у тебя никогда не было никакого символа! — возразил я.

— Теперь будет, — усмехнулся он и приказал нарисовать на наших щитах кресты. — А почему бы нет? — усмехнулся он. — Я христианин.

— По-моему, он не совсем настоящий, — засомневался я: мне привычнее были щиты, украшенные воинственными символами — быками, орлами, драконами и оленями.

— А мне нравится, — засмеялся Галахад. — И кроме того, ты мой смиренный слуга, Дерфель, а потому не смеешь возражать.

Он весело увернулся от моего кулака.

Мне пришлось ехать в Кар Свое верхом. За все годы служения Артуру я так и не смог привыкнуть к седлу. Мне не удавалось обхватить широкие бока лошади ногами и приходилось смещаться поближе к шее, но тогда мои ноги болтались где-то в воздухе. Наконец я приспособился подсовывать ногу под седельную подпругу, что давало мне возможность сидеть прочнее.

Мы ехали в Кар Лад, главную крепость Горфиддида, стоявшую у приграничных холмов. Город и сам находился на холме в излучине реки, и мы решили, что их охранники будут не такими настороженными, как те, что стоят на римской дороге в Лугг Бейле. И все же мы поостереглись открывать цель нашей поездки в Повис, а представились безземельными людьми из Арморики, которые ищут доступ в земли Горфиддида. Стражники, узнав, что Галахад — высокородный принц, настояли на том, чтобы сопровождать его к градоначальнику. Они повели нас через город, наполненный вооруженными людьми, чьи копья стояли прислоненными у каждой двери, а шлемы горами лежали под лавкой в каждой таверне. Градоначальник был усталым человеком, которому явно не нравилось управлять таким неестественно огромным гарнизоном, разбухшим в ожидании близкой войны.

— Я догадался, что вы из далекой Арморики, как только увидел ваши щиты, лорд принц, — сказал он Галахаду. — Диковинный, признаюсь, символ.

— Но дорогой нам, — важно произнес Галахад, стараясь не встречаться взглядом со мной.

— Несомненно, несомненно, — пробормотал градоначальник. Его звали Халсид. — И конечно, добро пожаловать, лорд принц. Наш верховный король оказывает сердечный прием всем... — Он смущенно осекся. У него чуть не сорвалось с языка, что Горфиддид с радостью встречает безземельных воинов, но такое можно было бы посчитать оскорблением принцу, согнанному с его собственной земли. — Всем смелым людям, — нашелся градоначальник. — Вы, случаем, не собираетесь остаться у нас?

Он был явно обеспокоен тем, что мы окажемся еще двумя голодными ртами вдобавок к прожорливому гарнизону.

— Я поеду в Кар Свое с моим слугой, — ответил Галахад, указав на меня.

— Пусть боги хранят тебя в пути, лорд принц.

И мы ступили на землю врага. Нас встретила неожиданно мирная, спокойная жизнь. Мы ехали через тихие долины, где раскинулись золотившиеся созревшими колосьями поля. Сады изнемогали под тяжестью плодов. Земляная дорога вилась среди зеленых холмов, а на следующий день углубилась в частый сырой лес и кружила среди высоких деревьев. Наконец мы поднялись по длинному склону, оставив внизу темневшие купы деревьев, и каменистым ущельем вышли к столице Горфиддида. Увидев крутые земляные валы Кар Своса, я почувствовал нервную дрожь. Основная армия Горфиддида стояла примерно в сорока милях отсюда, в Браногениуме, но и здесь, вокруг Кар Своса, роились солдаты. Они спешно возводили укрытия из грубо отесанного камня вдоль городских стен, на которых развевались знамена восьми королевств, вставших под руку Горфиддида.

— Восемь? — пересчитал знамена Галахад и принялся перечислять. — Повис, Силурия, Элмет... кто же еще?

— Корновия, Деметия, Гвинедд, Регед и Черные Щиты из Деметии, — закончил я этот мрачный перечень.

— Неудивительно, что Тевдрик хочет мира, — тихо сказал Галахад, исподволь оглядывая военные лагеря, раскинувшиеся по обоим берегам реки, которая бежала под стенами вражеской столицы.

Мы двинулись в гущу этого гремевшего железом, гудевшего улья. Никто не окликал нас, и только у ворот Кар Своса нам преградила путь стража Горфиддида, скрестившая сверкающие наконечники копий.

— Я — Галахад, принц Беноика, — величественно провозгласил мой спутник, — пришел повидаться с моим родственником верховным королем.

— Он твой родич? — прошептал я.

— Так мы, люди королевской крови, называем друг друга, — шепнул он в ответ.

Нас пропустили. Лошадей наших забрали слуги, а после того, как некий придворный расспросил Галахада и убедился, что он именно тот, за кого себя выдает, нас ввели в огромный пиршественный зал. Привратник принял от нас мечи, щиты и копья и присоединил их к горе оружия, принадлежавшего собравшимся в замке Горфиддида.

Около сотни человек толпились между толстыми приземистыми колоннами, увешанными человеческими черепами. Это означало, что страна находится в состоянии войны. На возвышении у дальней стены выстроился ряд тронов. Под своим королевским символом распростершего крылья орла сидел Горфиддид, чуть ниже расположился Гундлеус. При одном виде силурского короля шрам на моей левой руке засвербил. У подножия трона Гундлеуса на корточках примостился Танабурс, а справа от Горфиддида маячил его друид Иорвет. Кунеглас, наследник Повиса, занимал третий трон, а по обеим сторонам от него расположились неизвестные мне короли. Здесь не было ни одной женщины, а мужчины были облачены в кольчуги и кожаные доспехи. Мы, без сомнения, попали на военный совет.

Галахад, беззвучно шевеля губами, возносил молитву своему Богу, а я разглядывал зал. Огромный волкодав с оторванным ухом и шрамами на морде и задних лапах шумно понюхал наши башмаки и отскочил к хозяину, который топтался рядом с другими воинами на покрытом тростниковыми матами земляном полу. В дальнем углу бард тянул свою тихую военную песнь. Его никто не слушал. Все взгляды были устремлены на Гундлеуса, повествовавшего о подкреплениях, которые он ожидает из Деметии. Один из вождей, которому, вероятно, здорово когда-то досталось от ирландцев, выкрикнул, что Повис обойдется и без Черных Щитов. Но его мгновенно утихомирил безмолвный жест Горфиддида. Я думал, что нам придется ждать окончания совета, но не прошло и минуты, как нас вывели в центр зала и поставили на открытом пространстве перед троном Горфиддида. Искоса я глянул на Гундлеуса и Танабурса, но, кажется, ни один из них меня не узнал.

Мы упали на колени.

— Поднимитесь, — приказал Горфиддид.

Мы подчинились, и я вновь взглянул в его жесткое лицо. Оно мало изменилось за прошедшие годы и было таким же одутловатым и неприветливым. Однако время не пощадило Горфиддида, выбелило его волосы и редкую бороду, которая не могла скрыть уродливый зоб. Горфиддид глядел на нас с подозрительным беспокойством.

— Галахад, принц из Беноика? — прохрипел он. — Мы слышали о твоем брате Ланселоте, но не о тебе. Так ты, как и твой брат, один из прихвостней Артура?

— Я никому не давал клятвы служения, лорд король, — произнес Галахад, — кроме моего отца, чьи кости попирают враги. Я безземельный.

Горфиддид заерзал на троне, его пустой рукав колыхнулся, словно бы напоминая о ненавистном враге — короле Артуре.

— Значит, ты пришел ко мне за землей, Галахад Беноикский? — спросил он. — Многие пришли за тем же. — Он кивнул на толпу, наполнявшую зал. — Хочу тебя успокоить: в Думнонии земли хватит на всех.

— Я пришел к тебе, лорд король, с приветствием от короля Тевдрика из Гвента.

В зале возник легкий шум. Стоявшие позади не могли все расслышать и переспрашивали тех, что были ближе к помосту. Сын Горфиддида Кунеглас резко повернулся к Галахаду. Его круглое лицо с длинными усами выражало предельное внимание. Он, как и Артур, страстно желал мира, но после того, как была отвергнута Кайнвин, ему, наследнику Повиса, ничего не оставалось, как следом за своим отцом ввязываться в войну, которая грозила опустошить все южные королевства.

— Наши враги, кажется, теряют аппетит к хорошей драке, — усмехнулся Горфиддид. — С какой это стати Тевдрик шлет мне приветствия?

— Король Тевдрик никого не страшится, верховный король, но ему страшно разрушить мир на наших землях.

Галахад очень удачно вставил в свою речь присвоенный Горфиддидом высший королевский титул.

Горфиддид надулся, побагровел, и я уж думал, что его сейчас стошнит, но оказалось, что он смеется.

— Мы, короли, любим мир тогда, когда война становится для нас неудобной, — проговорил Горфиддид. — Это собрание, Галахад Беноикский, — он обвел рукой толпу вождей и принцев, — только так и может объяснить неожиданную любовь Тевдрика к миру. До сих пор я отказывался принимать вестников Тевдрика. Да и зачем они мне? Разве орел слушает ягненка, блеющего о милосердии? Но раз уж ты, Галахад Беноикский, прибыл так издалека, можешь развлечь меня. Так что же предлагает Тевдрик?

— Мир, лорд король, просто мир.

Горфиддид сплюнул.

— Ты не только безземельный, Галахад, но и безголовый. Неужели Тевдрик полагает, что мир можно просить? Неужели он думает, что я просто так потратил все золото королевства на армию? Неужто он считает меня дураком?

— Он думает, лорд король, что кровь бриттов, пущенная бриттами, проливается впустую.

— Ты говоришь как женщина, Галахад Беноикский! На громкий возглас Горфиддида зал откликнулся оскорбительным смехом и насмешками.

— И все же, — продолжал он, когда смех поутих, — ты должен вернуться к гвентскому королю с каким-то ответом. — Горфиддид помолчал, собираясь с мыслями. — Скажи Тевдрику, что он ягненок, сосущий сухое вымя Думнонии. Скажи ему, что моя ссора не с ним, а с Артуром. Передай ему, что мир у нас может быть на двух условиях. Первое: он позволяет моей армии без помех пройти по его земле. Второе: он дает мне достаточно зерна, чтобы кормить тысячу человек десять дней.

Зал затих, потому что это действительно были умные и благородные условия. Если Тевдрик примет их, он спасет свою страну от разграбления, а Горфиддид сможет быстро и легко вторгнуться в Думнонию.

— А ты уполномочен, Галахад Беноикский, принять эти условия?

— Нет, лорд король, только узнать, каковы они, и спросить, что ты намереваешься сделать с Мордредом, королем Думнонии, которого Тевдрик поклялся защищать.

Горфиддид изобразил на лице обиду.

— Разве я похож на человека, воюющего с детьми? — Он встал и подошел к краю помоста. — У меня ссора с Артуром, который предпочел моей дочери шлюху из Хенис Вирена. Могу я оставить такое оскорбление неотмщенным?

Зал взревел.

— Артур — выскочка, — уже орал Горфиддид, — которым ощенилась мать-шлюха, к шлюхе он и возвратился! До тех пор, пока Гвент охраняет любовника шлюхи, он наш враг. До тех пор, пока Думнония сражается за любовника шлюхи, она наш враг. И наш враг доставит нам золото, пищу, земли, женщин и славу! Артура мы убьем, а его шлюху заставим работать в казармах. — Он подождал, пока стихнут радостные крики, и злым взглядом уперся в Галахада. — Скажи все это Тевдрику, Галахад Беноикский, и не забудь повторить Артуру.

— Артуру может сказать это Дерфель.

Я повернулся на долетевший из зала голос и увидел Лигессака, коварного Лигессака, бывшего начальника стражи Норвенны, а теперь предателя на службе у Гундлеуса. Он указывал на меня.

— Этот человек принял присягу Артуру, верховный король. Клянусь головой.

Зал вскипел яростным гулом. Меня называли шпионом и требовали моей смерти. Танабурс сверлил меня взглядом, пытаясь разглядеть лицо сквозь пушистую белокурую бороду и густые усы. Наконец узнал и завопил:

— Убейте его! Убейте его!

Стражники Горфиддида, единственные вооруженные люди в пиршественном зале, ринулись ко мне. Горфиддид остановил их поднятой рукой. Шум утих.

— Ты давал клятву любовнику шлюхи? — грозно спросил меня король.

— Дерфель на службе у меня, верховный король, — вмешался Галахад.

Горфиддид ткнул в меня пальцем.

— Будет отвечать он! Ты давал клятву Артуру?

Лгать я не мог.

— Да, лорд король, — признал я.

Горфиддид тяжело шагнул с возвышения.

— Ты знаешь, собака, что мы сделали с последним вестником Артура?

— Ты убил его, лорд король, — сказал я.

— Я послал его червивую голову твоему хозяину, любовнику шлюхи! Иди сюда! Быстро! — гаркнул он стражнику, протягивая руку.

Тот вложил в раскрытую ладонь короля рукоять своего меча.

— Лорд король!

Галахад шагнул вперед, но Горфиддид резко взмахнул мечом, и клинок просвистел у самых глаз принца.

— Будь осмотрительнее, Галахад Беноикский! Ты находишься в моем замке! — рявкнул Горфиддид.

— Я молю за жизнь Дерфеля, — спокойно сказал Галахад. — Он не шпион, а посланец мира.

— Не желаю мира! — закричал Горфиддид. — Мир мне противен! Хочу видеть, как плачет Артур, тот, кто заставил плакать мою дочь! Хочу видеть, как он пресмыкается, хочу видеть его мертвым, хочу видеть его шлюху, услаждающую моих солдат. Нет сюда ходу ни одному просителю Артура! Он знает это! И ты знал!

Он устремил острие меча мне в грудь.

— Убей его! Убей его! — вопил Танабурс и, подобрав полы своего обтрепанного плаща, прыгал так, что косточки, вплетенные в его волосы, гремели как горошины в сухом стручке.

— Коснись его, Горфиддид, и я возьму твою жизнь, — раздался звучный голос. — Я утоплю ее в навозной куче Кар Идиона и созову собак помочиться на нее. Я отдам твою душу детям духов на потеху. Я продержу тебя во тьме до самого твоего последнего дня и стану плевать на тебя до скончания века, и даже тогда, лорд король, твои мучения не кончатся.

Напряжение и страх отхлынули от сердца, как вода на отливе. Только один человек на свете мог осмелиться так говорить с верховным королем. Это был Мерлин. Мерлин! Мерлин, который сейчас медленно шел по залу, возвышаясь над всеми. Мерлин, который миновал меня и жестом более королевским, чем у самого Горфиддида, своим черным посохом отстранил наставленный на меня клинок. Мерлин, шепнувший на ухо Танабурсу что-то такое, что тот заверещал и вихрем вылетел из зала.

Это был Мерлин, умевший менять свой облик так, как никто другой. Он мог быть резким, озорным, терпеливым и высокомерным, но на этот раз появился, окруженный холодным облаком величия. На его темном лице не было и тени улыбки, а взгляд пронзал такой надменной властностью, что люди, находившиеся вблизи него, непроизвольно опускались на колени, и даже король Горфиддид, который за мгновение до того готов был вонзить в меня клинок, покорно опустил меч.

— Ты берешь под защиту этого человека, лорд Мерлин? — растерянно спросил Горфиддид.

— Ты глухой, Горфиддид? — возвысил голос Мерлин. — Дерфель Кадарн будет жить. Он твой почитаемый гость и будет есть твою еду, пить твое вино, спать на твоих кроватях и возьмет, если пожелает, любую из твоих рабынь. Дерфель Кадарн и Галахад Беноикский под моей защитой. — Он окинул взглядом зал, словно бросая вызов любому, кто посмеет возразить ему. — Они под моей защитой! — повторил он и поднял свой посох, а по залу почти ощутимо пробежала дрожь страха и почтения. — Без Дерфеля Кадарна и Галахада Беноикского не было бы Знания Британии. Я был бы мертв, а вы все обречены на рабство под властью саксов. — Он смотрел прямо в глаза Горфиддиду, но вдруг ровным голосом, не оборачиваясь, произнес: — Перестань пялиться на меня, Дерфель.

Я действительно глядел на него во все глаза, обрадованный и одновременно изумленный его внезапным появлением. Что мог делать Мерлин в сердце вражеской земли? Друиды, конечно, могли свободно путешествовать повсюду, но все же не все люди Горфиддида были настолько напуганы, чтобы не выражать свое недовольство вмешательством Мерлина в их дела. За его спиной слышалось роптание.

Он повернулся к залу.

— Я забочусь и о ваших душах, — сказал он тихим голосом, который, однако, тут же оборвал робкие перешептывания. — Если же я позабочусь о том, чтобы окунуть ваши души в страдание, то вы пожалеете, что ваши матери произвели вас на свет. Глупцы!

Последнее слово он произнес громко и отчетливо и единым взмахом посоха заставил людей в тяжелых доспехах опуститься на колени. Ни один из королей не посмел возразить Мерлину, я в наступившей тишине все услышали, как раскололся, словно орех, висевший на колонне череп.

— Вы молитесь о победе? — повысил голос Мерлин. — Над вашими родичами? Ваши враги — саксы! Многие годы мы страдали под римским правлением, но боги наконец убрали с нашей земли завоевателей-римлян. И что же мы делаем теперь? Деремся друг с другом, а новому врагу позволяем захватывать наши земли, насиловать наших женщин и собирать зерно с наших полей! Что ж, воюйте друг с другом, глупцы, убивайте и выигрывайте битвы, но победы у вас никогда не будет!

— Но моя дочь будет отомщена, — упрямо проговорил Горфиддид из-за спины Мерлина.

— Твоя дочь, Горфиддид, — повернулся к нему Мерлин, — сама отомстит за свою обиду. Хочешь знать ее судьбу? — Он смотрел на короля насмешливо, но голос его звучал пророчески. — Она никогда не поднимется высоко, но никогда и не падет низко. Она будет счастлива. Ее душа, Горфиддид, благословенна, и если у тебя есть хотя бы разум блохи, ты удовольствуешься этим.

— Я удовольствуюсь черепом Артура, — прошипел Горфиддид.

— Тогда иди и возьми его, — презрительно проговорил Мерлин и, отвернувшись от короля, взял меня за локоть. — Пойдем, Дерфель. Насладись гостеприимством своего врага.

Он невозмутимо прошел сквозь расступавшиеся ряды обтянутых кожей врагов и повел нас в гостевые комнаты Горфиддида, где, вероятно, располагался и сам.

— Значит, Тевдрик хочет мира? — спросил он.

— Да, лорд, — ответил я.

— Тевдрик христианин и думает, что видит будущее лучше богов.

— А ты знаешь мысли богов, лорд? — спросил Галахад.

— Я знаю, что они ненавидят скуку, поэтому изо всех сил стараюсь развеселить их. Вот почему они улыбаются мне. Твой Бог, — усмехнулся Мерлин, — презирает развлечения, требуя лишь слезливого поклонения. Он похож на Горфиддида, такой же подозрительный, вздорный и готовый покарать любого, кто не преклонит перед ним колени. Разве вам обоим не повезло, что я оказался здесь?

Лицо его осветилось озорной улыбкой, и я понял, как он рад тому, что при всех унизил Горфиддида. Мерлин, в отличие от других друидов, любил поразить ловко разыгранным представлением, очаровать или, наоборот, унизить гордого короля, напугать или неожиданно обласкать.

— А Кайнвин на самом деле благословенна? — робко спросил я.

Он был, кажется, изумлен неожиданным вопросом.

— Почему это тебя волнует? Впрочем, она хорошенькая девочка, должен признать, очень хорошенькая. А хорошенькие девочки — моя слабость, потому я сплету для нее заклинание блаженства. То же самое я сделал и для тебя, Дерфель, хотя ты и не был хорошеньким. — Он засмеялся, но тут же напустил на себя важный вид и измерил взглядом длину тени. — Скоро мне надо будет отправляться в путь.

— Что же привело тебя сюда, лорд? — спросил Галахад.

— Мне надо было поговорить с Иорветом, — ответил Мерлин, собирая свои пожитки. — Он, конечно, гундосый глупец, но обладает ценными крохами знаний, которые у меня выпали из памяти. Оказалось, что он знает кое-что о Кольце Элюнед. Оно где-то здесь у меня. — Мерлин похлопал по карманам, вшитым в подкладку одежды. — Ну, ладно, потом найду, — беспечно проговорил он, хотя я понимал, что эта показная беспечность была просто лукавством.

— Что такое Кольцо Элюнед? — спросил Галахад.

Мерлин нахмурился, но снизошел до того, чтобы просветить моего несведущего друга.

— Кольцо Элюнед, — торжественно провозгласил он, — одно из Тринадцати Сокровищ Британии. Мы всегда знали о Сокровищах, но не ведали об их настоящей силе.

— И свиток рассказал тебе? — спросил я.

Мерлин недовольно хмыкнул.

— Многое я и сам знал, но кое-что извлек. Ах, вот оно!

Во все время разговора он продолжал шарить по карманам и наконец выудил кольцо. Оно показалось мне похожим на обычное воинское железное кольцо, но Мерлин держал его в двух пальцах как самую великую драгоценность.

— Кольцо Элюнед, — сказал он, — выковано в Ином мире в начале времен. На вид ничего особенного, просто кусок железа.

Он кинул кольцо мне, и я судорожно схватил его.

— Само по себе кольцо не имеет силы, — продолжал Мерлин, — как и любое из Сокровищ. Мантия Невидимости не сделает тебя невидимкой, и Рог Бран Галеда не звучнее охотничьего. Кстати, Дерфель, ты привел Нимуэ? — как всегда неожиданно спросил Мерлин.

— Да.

— Прекрасно. Я был уверен, что у тебя получится. Интересное место Остров Смерти, верно? Я наведываюсь туда, когда мне хочется потолковать с необычными собеседниками. О чем это я? Ах да, о Сокровищах. Сущий хлам. Даже нищий не стал бы носить Плащ Падарна, а ведь это одно из величайших Сокровищ.

— Так какая же от них польза? — недоуменно спросил Галахад. Он повертел в руках Кольцо и протянул его друиду.

— Повторяю, сами по себе они ничто, — резко ответил Мерлин. — Но сложи их вместе, и боги станут прыгать как лягушки. Сокровища распоряжаются богами. Конечно, нужно совершить парочку ритуалов, — поспешно добавил он. — Но кто знает, что случится, когда они проявят свою силу? Никто и никогда не пробовал. Нимуэ хорошо себя чувствует? — серьезно спросил он.

— Сейчас да, — буркнул я.

— Ты недоволен? Считаешь, я должен был пойти вызволять ее? Мой дорогой Дерфель, я и так был занят, чтобы еще носиться по Британии в поисках Нимуэ.

— Она могла умереть, — мрачно проговорил я, вспоминая вурдалаков и пожирателей людей на Острове.

— Конечно могла! Но какая польза от испытания, если оно не таит смертельной опасности? — Мерлин укоризненно покачал головой и вдруг расхохотался, глядя, как Галахад недоуменно вертит в пальцах Кольцо. — Я же говорил вам, что в Сокровищах нет ничего необыкновенного!

— Сколько у тебя Сокровищ? — спросил Галахад.

— Несколько, — уклончиво ответил Мерлин. — Но будь у меня даже двенадцать из тринадцати, я ничего не смог бы сделать без последнего. Это Котел Клиддно Эйддина. Без него мы погибли.

— Мы и так уже погибли, — горько усмехнулся я.

Мерлин смерил меня презрительным взглядом.

— Война? — помолчав, спросил он. — Вот почему вы пришли сюда! Молить о мире! Какие же вы оба глупцы! Горфиддид не хочет мира. Это кровожадный зверь. Скотина. У него и мозги вола, да вдобавок не очень умного. Он желает быть верховным королем и править Думнонией.

— Он обещает оставить Мордреда на троне, — неуверенно проговорил Галахад.

— Почему бы не пообещать? — фыркнул Мерлин. — Но в ту минуту, когда его рука дотянется до шеи ребенка, он свернет эту шею, как цыпленку. Никакого мира не ждите.

— Не хочешь же ты, чтобы Горфиддид выиграл? — изумился я.

— Дерфель, Дерфель, — вздохнул Мерлин, — ты так похож на Артура. Считаешь, что мир прост. Добро есть добро, а зло — зло, верх — это верх, а низ — это низ. Ты спрашиваешь, чего я хочу? Скажу. Я хочу найти все Тринадцать Сокровищ, чтобы вернуть богов в Британию, чтобы она стала такой, какой была до римлян. Без христиан, — он ткнул пальцем в Галахада, — и без митраистов, — Мерлин кивнул на меня, — только люди богов в стране богов. Вот, Дерфель, чего я хочу.

— Тогда чего же хочет Артур? — не унимался я.

— Судьба непреодолима, Дерфель. — Мерлин словно бы отвечал на свои мысли. — И если судьбе угодно, чтобы Артур выиграл войну, самая великая армия не поможет Горфиддиду. И моей помощи не понадобится. Да и не могу я одновременно выиграть войну Артура, залечить разум Нимуэ и найти Сокровища. Конечно, если от спасения жизни Артура будет зависеть поиск Сокровищ, будь уверен, я вмешаюсь. Но в ином случае... — Он пожал плечами, будто война его вовсе и не касалась. — Вы останетесь посмотреть церемонию?

— Это нужно? — спросил я.

— А почему бы и нет, коли Горфиддид позволяет. Любое знание полезно, даже самое отвратительное. Вы тут в безопасности. Я превращу Горфиддида в слизняка, если он коснется волоска на ваших глупых головах. А теперь мне надо идти. Иорвет говорит, что на границе с Деметией живет старая женщина, которая может помнить что-то важное. Если она жива, конечно, и не лишилась памяти. Скажи Нимуэ, что я жду встречи с ней!

С этими словами он вышел.

Днем небо затянули облака, и до самого вечера сеял нудный серый дождичек. К нам зашел друид Иорвет и, смущаясь, посоветовал не ходить на вечерний пир, чтобы не раздражать Горфиддида. Мы заверили его, что у нас нет никакого желания еще раз встречаться с королем. Друид благодарно улыбнулся и присел на скамью у двери.

— Вы друзья Мерлина? — спросил он.

— Лорд Дерфель его друг, — сказал Галахад.

Иорвет устало потер глаза.

— Мне кажется, — осторожно начал он, — что мой брат Мерлин слишком многого ожидает от богов. Он верит, что мир можно создать заново, а историю стереть, как рисунок на песке. Но это не так. — Он почесал бороду и взглянул на Галахада, у которого висел на груди крест. — Я завидую вашему христианскому Богу. Он один, и его три. Он мертв, и Он жив. Он везде, и Он нигде. Между тем и другим всегда есть пустота, и человек может верить во все или в ничто. Но не так с нашими богами. Они, как короли, непостоянные и властные, и если хотят забыть нас, то делают это с легкостью. Они слышат наши заклинания, только когда желают услышать. Мерлин думает по-другому. Ему кажется, если мы будем кричать погромче, то они нас услышат. Но скажите, что делают с ребенком, который кричит?

— Обращают на него внимание, — наивно ответил я.

— Бьют его, лорд, — жестко сказал Иорвет. — Бьют, пока не успокоится. Боюсь, Мерлину придется кричать слишком громко и слишком долго. — Он встал и взял свой посох. — Прошу прощения, что вы не сможете сегодня вечером пировать с воинами, но принцесса Хелледд говорит, что вас с радостью примут в ее доме.

Хелледд Элметская была женой Кунегласа, и ее приглашение могло быть оскорбительной выдумкой Горфиддида, намекавшего, что нам место за столом с женщинами и детьми. Но Галахад сказал, что принцесса оказывает нам честь, принимая в своем доме.

Там оказалась и Кайнвин. Сознаюсь, что я вызвался сопровождать Галахада в Повис в основном из-за Кайнвин. Мне вновь хотелось увидеть ее, и теперь в мерцающем свете тростниковых ламп я жадно вглядывался в знакомое лицо.

Годы нисколько не изменили ее. Улыбка была по-прежнему мила, движения мягкие и застенчивые, волосы такие же блестящие. Когда мы вошли в комнату, она безуспешно пыталась накормить кусочками яблока маленького мальчика, сына Кунегласа по имени Преддель.

Хелледд Элметская, мать Предделя, была высокой женщиной с тяжелой челюстью и бледными, невыразительными глазами. Она сияла радушием. Приказав служанке налить гостям хмельного меда, она представила нас своим теткам Тонвин и Элсель, которые, в отличие от хозяйки, не выразили никакого восторга от нашего появления. Вероятно, мы прервали какой-то их, женский, разговор.

— Вы знаете принцессу Кайнвин? — любезно спросила Хелледд.

Галахад поклонился принцессе и тут же уселся на корточки перед Предделем. Он всегда любил детей, и те платили ему полным доверием. Не прошло и минуты, как оба принца, большой и маленький, уже самозабвенно играли с яблочными ломтиками, которые были лисицами. Рот Предделя был норой, пальцы Галахада — охотниками, и ломтики-лисы мгновенно исчезали в раскрытом рту ребенка.

— И почему я до этого не додумалась? — расстроилась Кайнвин.

— Потому что тебя воспитала не мать Галахада, леди, — улыбнулся я. — Она его только так и кормила, и бедняга до сих пор не может куска проглотить, пока кто-нибудь не подудит в охотничий рог.

Она засмеялась и вдруг заметила брошь, которую я не снимал никогда. У нее перехватило дыхание, она покраснела, а я смутился. Но принцесса быстро взяла себя в руки.

— Я должна бы помнить тебя, лорд Дерфель?

— Нет, леди. Я был тогда очень молод.

— И ты сохранил брошь? — Кайнвин была изумлена, что кто-то так дорожит ее подарком.

— Я хранил ее, леди, даже когда потерял все. Принцесса Хелледд вмешалась, спросив, что привело нас в Кар Свое. Она наверняка это знала, но я спокойно ответил, что нас послали узнать, можно ли остановить войну.

— И? — напряглась принцесса, муж которой утром уже должен был выступить в поход.

— Печально, леди, — сказал я, — но, кажется, война неизбежна.

— Все это по вине Артура! — нахмурилась Хелледд, и тетки согласно закивали.

— Артур, как и ты, сожалеет, леди, — проговорил я.

— Тогда почему же он сражается с нами?

— Потому что поклялся сохранить трон Мордреду, леди.

— Но мой свекор никогда не лишит трона наследника Утера, — сердито сказала Хелледд.

— Нынче утром лорд Дерфель чуть головы не лишился за подобные разговоры, — подзадорила Кайнвин.

— Лорда Дерфеля любят его боги, — заметил Галахад, оторвавшись от игры с ребенком.

— Но не твои, лорд принц? — резко спросила Хелледд.

— Мой Бог любит всех, леди.

— Ты хочешь сказать, что он неразборчив? — засмеялась она.

Мы ели гуся, цыпленка, зайца, оленину. Нам подавали вино, которое, должно быть, долго выдерживали, прежде чем привезти в Британию. После еды мы переместились на мягкие кушетки с подушками. Арфистка тронула струны. Мне было непривычно и неудобно сидеть на низенькой дамской штучке, но рядом была Кайнвин, и это делало меня счастливым. Поначалу я застыл с прямой спиной, но вскоре расслабился и оперся на локоть, склонившись к моей прекрасной собеседнице. Мы тихо разговаривали. Я поздравил ее с помолвкой.

— Мой лорд Гундлеус, — тихо сказала она, — потребовал моей руки как плату за присоединение к нашим армиям.

— Тогда его армия, леди, — сказал я, — самая ценная в Британии.

Она не улыбнулась моему лестному замечанию и тихо спросила:

— Это правда, что он убил Норвенну?

От неожиданности я растерялся.

— А сам он что говорит? — ушел я от прямого ответа.

— Он говорит... — голос ее упал до еле слышного шепота, — что на его людей напали и в этой суматохе ее случайно убили.

Я украдкой оглядел комнату. Тетки пристально смотрели на нас, но Хелледд, казалось, не обращала внимания на то, что мы уединились. Арфистка перебирала струны. Галахад, обнимая своего нового дружка Предделя, слушал музыку.

— Я был на Торе в тот день, леди, — сказал я, снова поворачиваясь к Кайнвин.

— Ну? — выдохнула она.

Я решился.

— Норвенна опустилась на колени, приветствуя его, и он пронзил ее горло своим мечом. Я видел, как это произошло.

Лицо Кайнвин на мгновение окаменело. В отсветах тростниковых светильников ее бледная кожа розовела, а легкие тени придавали жесткость мягким чертам лица. Она тихо вздохнула.

— Я боялась услышать эту правду, — сказала она, отводя взгляд, потом резко повернулась ко мне. — Мой отец говорит, что эта война затеяна в защиту моей чести.

— Для него, леди, это так, но Артур, я знаю, сожалеет о той боли, которую он тебе причинил.

Кайнвин слегка поморщилась. Предательство Артура резко и печально изменило ее жизнь, когда он сам теперь купался в семейном счастье.

— Ты понимаешь его? — помолчав, спросила она.

— Тогда я не понимал его, леди, думал, что он просто глуп.

— А теперь?

Она не отрывала от меня своих больших голубых глаз.

Несколько секунд я размышлял.

— Мне кажется, Артур впервые в жизни был обуян безумием.

— Любовью?

Это слово резануло меня. Я постарался убедить себя, что не люблю ее, а брошь просто случайный талисман. Она принцесса, твердил я себе, а я сын рабыни.

— Да, леди, — сказал я.

— Тебе понятно это безумие?

Я ничего не видел в комнате, кроме Кайнвин. Были только ее огромные печальные глаза и мое бешено колотившееся сердце.

— Я понимаю, что можно смотреть в чьи-то глаза, — услышал я как бы издалека свой собственный голос, — и внезапно осознать, что жизнь без них невозможна. Знать, что лишь звук этого голоса может заставить сердце замереть и что просто быть рядом с этим человеком и есть счастье, а без него душа кажется пустой, потерянной и мертвой.

Некоторое время она не произносила ни слова, а лишь удивленно смотрела на меня.

— Такое когда-нибудь происходило с тобой, Дерфель? — наконец спросила она.

Я колебался. В моей душе зрели те слова, которые я не имел права произнести. Но скромность не красит воина, сказал я себе, и позволил душе править разумом.

— Такого никогда не случалось до этого момента, леди, — выпалил я. На это мне потребовалось гораздо больше смелости, чем кинуться на стену щитов.

Она отвела глаза и выпрямилась. А я уже проклинал себя, что посмел открыться и обидел ее своим глупым, неуклюжим признанием. Лицо мое горело, а душа сжалась в смятении. Кайнвин как ни в чем не бывало похлопала арфистке и кинула несколько серебряных монеток на ковер к ногам девушки. Потом спокойно попросила, чтобы та сыграла Песню Рианнон.

— Я думала, ты не слушаешь музыку, Кайнвин, — ехидно заметила одна из теток.

— Слушаю, Тонвин, слушаю, и мне доставляет огромное удовольствие все, что я слышу, — ответила Кайнвин, и я внезапно почувствовал то, что чувствует человек, когда рушится, казалось, неприступная стена вражеских щитов. Я страстно желал и не смел до конца понять смысл ее слов. Любовь в единую секунду кидает вас от восторга к отчаянию.

Музыка полилась снова, к ней отдаленным гулом примешивались веселые голоса из замка, где воины горячили себя в предвкушении будущей битвы. А я так и не мог решить, относились ли слова Кайнвин к музыке или к нашему разговору. Кайнвин снова откинулась на спинку кушетки и повернулась ко мне.

— Я не хочу, чтобы из-за меня началась война, — сказала она.

— Кажется, этого уже не остановить, леди.

— Мой брат согласен со мной.

— Но правит Повисом твой отец, леди.

— Это так, — согласилась она и, нахмурившись, посмотрела мне в глаза. — Если Артур выиграет, за кого он пожелает выдать меня замуж?

Меня снова удивила ее прямота.

— Он хочет, чтобы ты была королевой Силурии, леди, — честно ответил я.

Она вздрогнула и тревожно спросила:

— И при этом женой Гундлеуса?

— Нет, женой Ланселота Беноикского, леди, — выдал я тайную мысль Артура.

Она не отрывала от меня пытливого взгляда, пытаясь понять, правду ли я сказал.

— Говорят, что Ланселот — великий воин, — небрежно бросила она, согревая мне сердце этим равнодушным тоном.

— Поговаривают, леди, — пожал я плечами. Кайнвин опять замолчала. Опершись на локоть, она смотрела на мелькающие руки арфистки, а я глядел на нее.

— Скажи Артуру, — проговорила она не оборачиваясь, — что я не держу на него зла. И передай еще кое-что.

Она внезапно осеклась.

— Да, леди? — подбодрил я ее.

— Если он выиграет, — медленно проговорила Кайнвин, повернулась вдруг ко мне и худеньким пальцем слегка тронула мою руку, словно показывая, как важно то, что она скажет, — если он выиграет, — повторила она, — я стану просить его защиты.

— Я передам ему, леди, — сказал я и перевел дыхание, потому что мое сердце билось где-то в горле. — И клянусь, ты будешь и под моей защитой.

Ее прикосновение было легким, как дыхание феи.

— Я могу положиться на твою клятву, Дерфель? — спросила она, глядя мне в глаза.

— До скончания времен, леди.

Она улыбнулась, убрала руку и села прямо.

Эту ночь я не спал, объятый смущением, надеждой, дурными предчувствиями, страхом и безумной радостью. Потому что, подобно Артуру, здесь, в Кар Свосе, оказался во власти внезапной, как удар, безумной болезни любви.

Часть пятая

Стена щитов

Глава 14

— Значит, это была она! — оживилась Игрейна. — Вот кто заставлял кипеть твою кровь, брат Дерфель. Принцесса Кайнвин.

— Да, леди, — признался я.

В глазах моих стояли слезы. Но, может, они слезились от холодного ветра, порывами врывавшегося в открытое окно? В Динневрак пришла осень, и я должен буду прервать свои писания. Нам предстояло загружать амбары запасами пищи, заготавливать березовые поленья, которые благословенный святой Сэнсам конечно же не даст жечь, чтобы мы могли разделить страдания нашего возлюбленного Спасителя.

— Теперь понятно, почему ты так сильно ненавидишь Ланселота! — сказала Игрейна. — Вы были соперниками. Он знал о твоих чувствах к Кайнвин?

— Со временем узнал, — проговорил я.

— И что же произошло? — насторожилась Игрейна.

— Почему бы не дать истории течь своим чередом, леди?

— Потому что я этого не хочу!

— А я хочу. Рассказчик я, а не ты!

— Если бы я не любила тебя так сильно, брат Дерфель, то давно снесла бы тебе голову, а тело скормила собакам. — Она закусила губку. Игрейна сегодня была очень привлекательной в своем сером плаще, отороченном мехом выдры. Она все еще не беременна, выходит, не помогло зелье из мочи младенца. Или Брохваэль все время проводит с Нвилл? — В семье моего мужа часто толкуют о каком-то скандале, связанном с нашей двоюродной бабкой Кайнвин. Но что все же произошло?

— Не знаю человека, который бы так мало был окружен скандалами, как Кайнвин, — сурово сказал я.

— Но Кайнвин так никогда и не вышла замуж, — заметила Игрейна.

Я натянул рукав на обрубок руки, очень чувствительный к холоду.

— История Кайнвин слишком длинна, — уклончиво ответил я и наотрез отказался говорить о ней сейчас, несмотря на приставания Игрейны.

— Хорошо, а Мерлин нашел Котел? — перевела разговор моя королева.

— И до этого дойдем в свое время, — заупрямился я.

Она воздела руки к потолку.

— Ты приводишь меня в ярость, Дерфель. Если бы я вела себя как настоящая королева, мне должно было бы взять твою жизнь.

— Если бы я не был древним и хилым монахом, леди, то отдал бы ее тебе с радостью.

Она расхохоталась и, отвернувшись, стала смотреть в окно. Листья на маленьких дубках, посаженных братом Маелгвином, слишком рано пожухли, а леса в низине были полны ягод. Это предвещало суровую зиму. Саграмор как-то рассказал мне, что есть места, куда никогда не приходит зима. Очередная его выдумка вроде существования каких-то кроликов. Раньше я считал, что в раю тепло, но святой Сэнсам утверждает, будто рай должен быть холодным, потому что ад горячий. Наверное, он прав. У меня уже не осталось никаких надежд и желаний. Игрейна вдруг повернулась ко мне.

— Никто и никогда не устраивал мне шалаш для Лугназада, — тоскливо проговорила она.

— Но у тебя он есть каждый год! — возразил я.

— Его делают рабы по принуждению. Я говорю о шалаше, сплетенном руками любимого из ивы и украшенном скромными цветами наперстянки. Мерлин сердился, что ты с Нимуэ занимался любовью?

— Он не был ревнивым. Не то что остальные. Артур или я. Но к концу жизни понимаешь, что это не так уж важно. Мы стареем, а молодые смотрят на нас и не могут вообразить, что мы способны были целые королевства кинуть к ногам возлюбленной, словно кольцо любви.

Игрейна озорно сверкнула глазами.

— Горфиддид называл Гвиневеру шлюхой. Она и была ею?

— Ты никогда не должна произносить таких слов.

— Хорошо, не стану оскорблять твой невинный слух. Была ли Гвиневера той, кем называл ее Горфиддид?

— Нет, — твердо сказал я.

— Но она была верна Артуру?

— Узнаешь, — насупился я.

Она показала мне язык.

— Ланселот стал митраистом? — зашла она с другого боку.

— Погоди, и узнаешь, — не сдавался я.

— Я ненавижу тебя!

— А я твой самый верный слуга, прекрасная леди, — сказал я, — но твой слуга устал, а чернила замерзли. Обещаю тебе написать продолжение истории.

— Если Сэнсам позволит, — хмыкнула Игрейна.

— Позволит, — уверенно ответил я.

Святой в последнее время увлечен послушником, которого сделал священником и нарек святым. Святой Тудвал, как мы теперь должны его называть, пытается научиться читать. Боюсь, он сможет тогда разобраться в моих писаниях, если, конечно, сумеет одолеть грамоту. А пока, во имя Господа и потакая нетерпеливому любопытству возлюбленной королевы Игрейны, я продолжу историю Артура, моего дорогого лорда, моего друга, моего военачальника.

* * *

На следующий день мы с Галахадом оказались нежеланными гостями Горфиддида. Пока друид Иорвет, желая умилостивить богов, разбрасывал семена одуванчика, воины короля убили быка, потом привязали трех пленников к шестам и задушили их. Четвертого предсказатели закололи копьем и долго плясали вокруг мертвых тел, а короли, принцы и вожди опускали наконечники своих копий в кровь, слизывали ее и размазывали по щекам. Галахад крестился, а я думал о Кайнвин. Она не явилась на церемонию. Впрочем, здесь не было ни одной женщины. Авгуры, толковал мне Галахад, видят добрые предзнаменования для Горфиддида, но мне было все равно. Я вспоминал блаженное, серебристо-легкое касание пальчика Кайнвин.

Нам привели лошадей, принесли наше оружие и щиты, и сам Горфиддид проводил нас до ворот Кар Своса. Пришел и его сын Кунеглас.

— Передайте любовнику шлюхи, — рявкнул Горфиддид, — что войны можно избежать только одним способом. Пусть Артур предстанет в Лугг Бейле перед моим судом, и я вынесу приговор, который смоет пятно с чести моей дочери.

— Я передам ему, лорд король, — ответил Галахад.

— У Артура все еще нет бороды? — с оскорбительной ухмылкой спросил Горфиддид.

— Да, лорд король, — спокойно сказал Галахад.

— Раз я не смогу сплести поводок пленника из его бороды, скажи, чтобы он отрезал рыжие волосы своей шлюхи и сам сплел себе поводок.

Кунеглас был явно смущен грубостью отца, но молчал.

— Скажи ему это, Галахад Беноикский, — продолжал Горфиддид, — и обещай, что, если он выполнит мои условия, я позволю его обритой шлюхе свободно покинуть Британию.

— Принцесса Гвиневера будет свободна, — эхом повторил Галахад.

— Шлюха! — закричал Горфиддид. — Я столько раз ложился с нею, что могу это утверждать. Так и передай Артуру! — Он буквально выплюнул эти слова в лицо Галахаду. — Скажи, скажи ему, что она сама приходила в мою постель. И в другие тоже!

— Я скажу, — тихо проговорил Галахад, пытаясь оборвать поток грязных слов. — А что, лорд король, передать ему насчет Мордреда?

— Без Артура, — несколько остыл Горфиддид, — Мордреду потребуется новый защитник. Я возьму на себя тяжесть ответственности за будущее Мордреда. А теперь идите.

Мы поклонились, оседлали лошадей и двинулись в путь. Я оглянулся, надеясь увидеть Кайнвин, но на крепостных валах Кар Своса маячила лишь военная стража.

Галахад был мрачен, но я не мог скрыть своего счастья и, как только мы миновали военные лагеря Горфиддида, запел Песнь Рианнон.

— Что с тобой? — раздраженно спросил Галахад.

— Ничего! Ничего! Ничего! — завопил я от восторга и так пришпорил лошадь, что она рванулась в сторону и скинула меня в крапиву. — Совсем ничего, — бормотал я, садясь на пойманную Галахадом лошадь. — Совсем-совсем.

— Ты свихнулся, друг мой.

— Верно, — радостно согласился я. На меня действительно нашло какое-то безумие, но посвящать Галахада в причину этого я не собирался и попытался взять себя в руки. — Что мы скажем Артуру?

— О Гвиневере, во всяком случае, ничего, — твердо сказал Галахад. — К тому же Горфиддид врет. Бог мой! Как он смеет нести такое о Гвиневере?

— Хочет нас позлить, — сказал я. — А что сказать ему о Мордреде?

— Правду. Мордред в безопасности.

— Но если Горфиддид наврал о Гвиневере, почему бы ему не солгать о Мордреде? Мерлин ему не верит.

— Нас посылали не к Мерлину, — жестко проговорил Галахад.

— Нас послали узнать правду, друг мой, и мы услышали ее от Мерлина.

— Но Тевдрик поверит Горфиддиду.

— И это означает, что Артур проиграл, — мрачно сказал я.

Но говорить о будущем поражении мне сейчас не хотелось, и я спросил Галахада, что он думает о Кайнвин. На меня снова нашло, и хотелось, чтобы Галахад вознес ее до небес, но он просто пожал плечами.

— Аккуратненькая девочка, — беспечно проговорил он, — и довольно хорошенькая, если тебе нравятся такие худышки. — Он помолчал, раздумывая. — Ланселоту она понравится, — продолжал он. — Ты знаешь, что Артур хочет их поженить? Впрочем, не думаю, что это случится скоро. Трон Гундлеуса стоит прочно, и Ланселоту придется поискать жену в другом месте.

Больше о Кайнвин я с ним не говорил. Мы добрались до Магниса через два дни. Как и говорил Галахад, Тевдрик поверил Горфиддиду. Но Артур склонялся верить Мерлину. Горфиддид, сообразил я, очень ловко использовал нас, чтобы разъединить Тевдрика и Артура, и, кажется, это ему удалось. Из услышанного нами спора стало ясно, что король Гвента воевать не собирается. Мы с Галахадом пошли взглянуть на крепостные валы Магниса. Высокую земляную стену, окруженную рвом с водой, венчал крепкий частокол.

— Тевдрик настоит на своем. Он не верит Артуру, — мрачно проговорил Галахад.

— Нет, верит, — возразил я.

Галахад покачал головой.

— В честности Артура он не сомневается, — согласился он. — Но ведь Артур безземельный и защищает свою честь, а не собственность. Он стал защитником Мордреда вовсе не по рождению, но для того, чтобы сохранить свое высокое положение, и потому должен быть смелее всех. А Тевдрику ничего не надо защищать, ему просто-напросто надо сохранить свои земли. Он примет предложение Горфиддида. — Галахад помолчал. — Может быть, нам уготована судьба странствующих воинов, лишенных земли и теснимых врагами к Западному морю.

Я поежился и плотнее натянул плащ. Ночное небо заволакивало облаками, которые нес с собой западный ветер, собирался дождь.

— Ты считаешь, что Тевдрик бросит нас?

— Он уже это сделал, — уверенно проговорил Галахад. — Теперь ему важно похитрее отделаться от Артура. Тевдрику есть что терять, и рисковать он не станет.

— Эй, вы! — раздался позади нас громкий голос.

Мы повернулись и увидели Кулуха, спешившего к нам по крепостному валу.

— Артур зовет.

— Зачем? — спросил Галахад.

— А как ты думаешь, лорд принц? Может, для игры в кости? — гоготнул Кулух. — У этих ублюдков, — он кивнул в сторону форта, где толпились люди Тевдрика в аккуратных римских доспехах, — нет нужды подставлять брюхо под копье, а у нас резон есть. Кажется, мы собираемся ввязаться в драку. — Увидев наше изумление, он расхохотался. — Вы слыхали, что толковал лорд Агрикола прошлой ночью? Лугг Вей л могут удержать две сотни копьеносцев против целой армии. У нас как раз двести бойцов, а у Горфиддида армия. Так зачем нам гвентская подмога? Пришло время кормить воронов! — мрачно добавил Кулух.

Первые крупные капли дождя зашипели в кострах кузнецов, и мне показалось, что это змеиное жало самой войны и смерти.

* * *

Иногда я думаю, что это было самое смелое решение Артура. Он попадал и в более отчаянные положения, но никогда не был слабее, чем в ту дождливую ночь в Магнисе, когда Тевдрик спокойно отзывал свои отряды и готовился к договору между Гвентом и его врагами.

Артур собрал нас пятерых в домике, притулившемся у городской стены. Дождь хлестал по крыше. Солома в костре дымилась, а пробивавшиеся языки пламени озаряли все зловещим светом. Самый приближенный к Артуру военачальник Саграмор сидел рядом с Морфансом на низенькой скамье. Кулух, Галахад и я расположились прямо на полу. Артур заговорил.

Не отвергни он Кайнвин, честно признал Артур, не случилось бы вражды между Повисом и Думнонией. Гвент, застарелый враг Повиса и постоянный друг Думнонии, присоединился к нам, но вести войну им невыгодно.

— Если бы я не пришел в Британию, — сказал Артур, — королю Тевдрику не угрожало бы никакое нападение. Это моя война. Я начал ее и обязан довести до конца. — Он помолчал. — Завтра отправляюсь в Лугг Вейл. — Я с ужасом подумал, что Артур готов отдаться на суд Горфиддида, но он вдруг широко улыбнулся. — Неплохо было бы, чтобы и вы присоединились ко мне, но у меня нет права требовать это.

В воздухе повисла тишина.

— У тебя есть такое право, — заговорил Кулух, — потому что мы поклялись служить тебе.

— Я освобождаю вас от клятвы, — сказал Артур, — но завещаю защищать Мордреда.

Опять наступила тишина. Мы и не собирались отступаться от Артура, но не знали, как это выразить словами. И тогда сказал Галахад:

— Я не давал тебе клятвы, но теперь клянусь. Где бы ты ни дрался, лорд, я буду драться рядом. Твой враг — мой враг. Твой друг — мой друг. Клянусь драгоценной кровью Христа. — Он припал на колено, взял руку Артура и поцеловал. — И пусть я поплачусь жизнью, если нарушу свое слово.

— Может, ты и отпустил меня, лорд, — проговорил Кулух, — но я от тебя не отступлюсь.

— И я тоже, лорд, — добавил я.

— Я твой человек, лорд, — просто сказал Саграмор, — твой, и больше ничей.

— У меня руки чешутся подраться, — хмыкнул уродливый Морфанс.

В глазах Артура стояли слезы. Он отвернулся и молча стал ворошить поленом огонь, разбрасывая пучки искр и дымные косицы.

— Ваши люди, — хрипло проговорил он, — не связаны клятвой. Завтра в Лугг Вейл должен пойти со мной только тот, кто сам пожелает.

— Завтра? К чему такая спешка? Надо подготовиться, — удивился Кулух.

Артур покачал головой.

— Горфиддиду донесут, что Тевдрик отступился и принял его условия. Медлить нельзя. Атакуем завтра на рассвете. — Он обернулся ко мне. — Ты выступишь первым, лорд Дерфель, поэтому сегодня же поговори со своими людьми. Если они согласятся, Морфанс расскажет тебе, что делать.

Морфанс взял из горшка пригоршню зерна и высыпал на разложенный плащ.

— Это, — указал он на россыпь зерен, — долина Лугг Вейла. Она невелика, но кончается крутым спуском. Здесь они перегородили путь поваленными деревьями. Лошади не пройдут, придется растаскивать завал. Но как раз здесь-то их слабое место. — Он собрал кучку зернышек, изобразив западный холм. — Склон крутой, но, если ночью незаметно взобраться на холм, на рассвете можно, быстро разобрав заслон и проторив дорогу для лошадей, ударить по ним, еще сонным.

— Твои люди привыкли двигаться ночью, — сказал мне Артур, — поэтому завтра именно вы разберете завалы, спуститесь в долину и будете удерживать врага, пока не подоспеют наши конники. За ними пойдут копьеносцы Саграмора. Я с пятьюдесятью всадниками атакую Браногениум.

— Пятьдесят всадников против всей армии Горфиддида? — с сомнением проговорил Галахад.

— Мы не станем захватывать Браногениум, — пояснил Артур. — Даже близко не подойдем. Просто постараемся выманить их за стены и заставить преследовать нас. Приведем наших преследователей в долину, а здесь Саграмор, перешедший реку вброд, ударит с севера. — Артур пытливо посмотрел на нас, желая удостовериться, что мы ухватили его замысел. — Когда они нападут на вас, вы отступите. Отступление, — повторил он, — все время отступление. Дайте им увериться, что они побеждают! А когда вы увлечете их в глубь долины, я атакую.

— Откуда? — спросил я.

— С тыла, конечно! — Артур, возбужденный предстоящей битвой, снова был самим собой. — Отступая, мы ускользнем от врага, затаимся в северной лесистой части долины и окажемся у них за спиной.

Саграмор разглядывал пятна зерен, рассыпанных на плаще.

— Ирландские Черные Щиты на холме Коэла, — проговорил он, как обычно коверкая язык. — Они могут выйти с юга к нам в тыл. — Ты думаешь, мы сумеем удержаться между армией Горфиддида и войском напирающих сзади Черных Щитов?

— Теперь ты понимаешь, — с улыбкой спросил Артур, — почему я освободил вас от клятвы? Но, уверен, как только Тевдрик услышит, что мы выстроились в боевой порядок, он не выдержит и придет нам на помощь.

— А если нет? — мрачно спросил Саграмор.

— Тогда, скорее всего, мы проиграли, — спокойно признался Артур. — Мою голову отошлют Кайнвин как свадебный подарок, а вы, мои друзья, будете пировать в Ином мире, где, надеюсь, прибережете местечко и для меня.

И вновь наступила тишина. Мне казалось, что Артур ошибается и Тевдрик предпочтет его гибель, тем самым освободившись от своих обязательств. Но сейчас я должен был не рассуждать, а действовать. Меня беспокоил план Саграмора. Если мы додумались атаковать с западного склона, то и враг мог сделать то же самое.

— Они обойдут нас с флангов, — высказал я свое опасение. Артур покачал головой.

— Холм слишком крут для человека в доспехах. Самое худшее, что они могут сделать, так это послать легких лучников. Поставь там горстку людей, Дерфель, и молись, чтобы поскорей пришел Тевдрик. — Он резко повернулся к Галахаду. — Тебя, лорд принц, я прошу отправиться посланцем к Тевдрику. Ты лучше всех сможешь растолковать ему выгоды моей победы.

Галахад нахмурился.

— Я предпочел бы сражаться, лорд.

— А я, — улыбнулся Артур, — предпочел бы выиграть, а не проиграть. Вот для этого мне и нужно, чтобы люди Тевдрика явились до исхода дня. Ты, лорд принц, единственный, кого станет слушать обиженный король. Убеди его, что завтра мы можем выиграть войну или она продлится до конца наших дней.

Галахад нехотя согласился.

— Нас немного, — снова заговорил Артур, — а их целая орда, но мечты сами по себе не становятся явью. Завтра мы можем принести мир бриттам. — Он умолк. Артур всем сердцем желал мира, но хотел сам выковать его. — Каким бы богам вы ни молились, — тихо проговорил он, — призовите их завтра.

Я поспешил отправиться к своим людям. Раза три упал. Не ушибся, но отметил, что это плохое предзнаменование. Артур ехал со мной и остановил свою лошадь на расстоянии полета стрелы от нашего лагеря. Сквозь густую сетку дождя мерцали костры.

— Сделай для меня завтра то, что прошу, Дерфель, — напутствовал меня Артур, — и послезавтра ты сможешь нести свое собственное знамя и рисовать свой символ на щите.

«В Ином мире», — мрачно подумал я, но вслух не сказал, боясь разгневать богов.

* * *

Ни один из моих людей не уклонился от клятвы, и потому уже в полночь мы выступили всем отрядом. Нимуэ увязалась за нами. Она взялась творить заклинание, уверяя, что после этого мы станем невидимы для врага. Из росших во рву кустов она выволокла череп овцы, зарезанной волком, и распласталась перед ним на земле. Так она лежала долго, вдыхая отвратительную вонь разлагающейся твари, затем встала и откинула череп в сторону. Теперь, заявила она, враг станет смотреть в сторону, даже если вы пройдете совсем рядом. Артур обнял меня на прощанье.

— Я перед тобой в долгу, Дерфель.

— Ты ничем мне не обязан, лорд.

— Хорошо, но благодарю хотя бы за то, что ты принес мне весточку от Кайнвин. — Артур искренне радовался тому, что она его простила. — Увидимся на рассвете.

Он похлопал меня по плечу и долго смотрел вслед нашему отряду, цепочкой уходящему во тьму.

В непроглядной тьме мы тащились через травянистые луга и убранные поля, утопая в разжиженной земле и сжимаясь под холодными струями дождя. Зябкая сырость напитала наши куртки, проникая до самого тела. Темнота заставляла нас держаться за полы плащей друг друга, копья мешали идти, щиты погромыхивали, люди спотыкались. Я остановил отряд и выстроил всех в две цепочки. Каждому приказал повесить щит на спину, затем схватиться за копье впереди идущего. Кавана я поставил сзади, и он следил, чтобы никто не отстал, не потерялся. Нимуэ и я шли впереди. Она крепко держала меня за руку, но сблизила нас не любовь, а чернота ночи. Лугназад теперь казался давним, забытым сном. Для Нимуэ и дни, проведенные в уединенном шалаше, и месяцы на Острове Смерти были лишь мгновениями на пути к ее цели.

Нам предстояло спускаться по крутому скользкому склону, поросшему деревьями, и я уже начал опасаться, что мои пятьдесят солдат растворятся, растеряются в ужасной черноте, но тут Нимуэ начала тихонько петь. Люди, ухватившись за тонкий звук ее песенки, как за невидимую нить, потекли вниз, и вскоре все мы оказались на лугу. Каван и я пересчитали людей, а Нимуэ, шипя и пришепетывая, сотворила вокруг нас защитное заклинание.

У меня не было ни малейшего представления, где мы находимся и куда следует двигаться. На затянутом тучами небе не видно было ни звезд, ни луны.

Нимуэ словно почувствовала мою растерянность и принялась решительно распоряжаться.

— Впереди открытое пастбище, — обратилась она к моим людям, — но овец уже увели, поэтому ни собак, ни пастухов мы не встретим. Надо все время идти вверх по склону холма, крепко держась друг за друга. Пройдем пастбище и окажемся в лесу, где и подождем рассвета. Мы все вымокли и продрогли, но завтра согреемся у костров наших врагов.

Голос ее звучал ровно и уверенно.

Вряд ли я смог бы без Нимуэ провести этих усталых, измученных людей сквозь ночь. Мы добрели до леса и упали на мокрую землю. Рассвета я дожидаться не стал. Лишь только на востоке забрезжила серая, стальная полоска, я разбудил спящих вповалку солдат и повел их вниз к опушке. Мы притаились под склоном, крутизной не уступавшим обрывистому боку Тора. К моей левой руке был накрепко прикручен веревкой щит, в правой я зажал древко копья, а бедро холодил Хьюэлбейн. Над перерезавшей долину рекой поднимался легкий туман. Низко между деревьями пролетела белая сова, что было плохим предзнаменованием. Но почти тотчас же в кустах заурчал дикий кот, и Нимуэ успокоила нас, сказав, что кот снимает угрозу, принесенную на крыльях совы. Я вознес молитву Митре и для поднятия воинского духа уверил своих людей, что франки были гораздо свирепее, чем жалкие повисцы, наверняка пропьянствовавшие всю ночь. Иссё и еще одному воину я приказал оставаться рядом с Нимуэ и беречь ее, ибо с ее смертью уверенность моих людей растает, как утренний туман.

Дождь не утихал, и травянистый склон становился скользким. Дальний край неба постепенно светлел, по холмам бежали летучие тени облаков, а в долине пока лежал черный мрак. Вражеские костры все еще полыхали, но часовых мы не увидели.

— Спускаемся, но тихо, — приказал я.

Склон оказался слишком крутым, но зато отсюда мы могли рассмотреть всю долину. Темной тенью рисовалась вдали река, а прямо под нами тянулась между крытых соломой хижин римская дорога. В тех хижинах, наверное, и укрывался враг. Я разглядел четверых. Двое лежали возле костра, третий сидел на крыше хижины, а четвертый прохаживался между деревьями. Небо на востоке заалело, и пришло время выпускать моих копьеносцев с волчьими хвостами.

— Боги будут вашими щитами, — сказал я, — и убивайте хорошо.

Мы бросились вниз. Одни заскользили на задницах, другие бежали, почти падая вперед. Мы, волки Беноика, несли в холмы Повиса смерть, и предвкушение битвы окрыляло нас, наполняло радостью ожесточенные души. Я влетел в кусты малины, отшвырнул попавшуюся под ноги пустую бадью и увидел вышедшего из ближайшей хижины человека. Он щурился от утреннего света и не успел ахнуть, как умер от моего вонзившегося ему в живот копья. Я выл по-волчьи, вызывая моих врагов.

Копье застряло в кишках убитого, и я выхватил Хьюэлбейн. Из соседней хижины выглянул еще один человек, и я полоснул его по лицу, отбросив назад. Мои люди с воем и гиканьем носились между хижинами. Один из часовых метнулся к реке, но пал под двумя ударами копья. Остальные разбежались. Кто-то из моих копьеносцев сунул горящую головешку в соломенную крышу. Изнутри раздался женский крик. Крыша обвалилась. Нимуэ выхватила меч из руки убитого и добила другого упавшего врага. Она испустила протяжный вопль, прорезавший ужасом серый холодный рассвет.

Каван гаркнул, чтобы люди начали разбирать завал. Я кинулся помогать им. Заслон был устроен из двух дюжин поваленных сосен, и на каждое дерево требовались усилия сразу нескольких мужчин. Мы проделали проход шириной в сорок футов, когда Исса издал предупреждающий крик.

Убитые нами в долине воины были всего лишь пикетом, который охранял завал, а теперь сквозь редкий туман в долине показался разбуженный шумом стычки главный гарнизон.

— Стена щитов! — прокричал я. — Стена щитов!

Мы выстроили железную линию перед горящими хижинами. Я вытащил из тела убитого свое копье, вложил меч в ножны и встал в ряд с остальными, ощетинившимися остриями копий впереди плотной стены щитов. Нимуэ под защитой шестерых солдат я оставил в тылу.

И мы медленно, не нарушая боевого порядка, двинулись навстречу врагу. Рассеянный слабый свет, пробиваясь сквозь густые облака, серебрил вершины холмов на западе. Дождь наконец прекратился, но порывы холодного ветра не стихали. Долина впереди повышалась, и вдали мерцали костры, освещавшие небольшую деревню с каменным римским домом в центре.

Между кострами мелькали тени людей, слышалось ржание лошадей. Сквозь рассеивающийся туман я увидел плотную стену щитов. Тесно, плечом к плечу стояло около двух сотен вражеских воинов.

— Держитесь! — крикнул я своим людям, разглядывая поблескивавшие острия копий, наставленных на нас.

Это была отборная стража Горфиддида, оставленная для охраны и удержания долины.

Дорога бежала вдоль холмов, а справа расстилался широкий луг, где враг легко мог обойти нас. И я, памятуя приказ Артура, велел моим людям отходить.

— Медленно назад! — прокричал я. — Отступаем к завалу! Мы могли защитить проделанный в заслоне узкий проход, но пока враги не перелезли через оставшиеся деревья и не окружили нас.

— Медленно назад! — снова крикнул я, а сам выпрямился и остался на месте, потому что видел, как из рядов наступавших отделился всадник и, пришпорив лошадь, понесся в нашу сторону.

Вражеский посланец был высок ростом и отлично держался в седле. Он был в железном шлеме, увенчанном лебедиными перьями, с пикой и мечом, но без щита. Седлом ему служила овечья шкура, а на груди поблескивала защитная пластина. Темнобородый, с темными глазами, он выглядел внушительно и чем-то показался знакомым. Он натянул поводья лошади прямо передо мной, и тогда я его узнал. Это оказался Валерии, вождь, с которым была помолвлена Гвиневера. Он вперился в меня долгим взглядом, потом медленно поднял копье и острием его коснулся моего горла.

— Я надеялся, — проговорил он, — что на твоем месте увижу Артура.

— Мой лорд посылает тебе приветствия, лорд Валерии, — сказал я.

Валерии плюнул на мой щит с символом Артура — медведем.

— Верни мои приветствия ему и шлюхе, на которой он женился. — Вождь поднял конец копья и нацелил его мне в лицо. — Ты убежал слишком далеко от дома, малыш, — презрительно сказал он, — тебя мама заругает.

— Моя мать, — жестко ответил я, — кипятит в котле воду для твоих костей, лорд Валерии. Нам нужен клей, а лучший, как известно, получается из бараньих костей.

— Вас мало, — проговорил он, не отвечая на мой выпад. — Хотите сдаться сразу?

— Вас много, — сказал я, — и мои люди смогут хорошо порезвиться.

Считалось, что военачальник должен уметь выкрикивать оскорбления врагу перед битвой. Я любил это делать, Артур не умел и не желал, всегда надеясь на примирение с противником.

Валерии развернул лошадь и спросил через плечо:

— Твое имя?

— Лорд Дерфель Кадарн, — гордо сказал я.

Он пришпорил коня и ускакал.

«Если Артур не появится, — думал я, возвращаясь к своим, — все мы мертвецы». Но у завала я вдруг увидел Кулуха, ехавшего рядом с Артуром.

— Мы неподалеку, Дерфель, — успокоил меня Кулух, — и когда эти наглецы атакуют, бегите. Понял? Заставь их преследовать себя. А как только увидишь, что появились мы, убирайся с дороги. — Он заключил меня в свои медвежьи объятия. — Несколько мгновений будьте трусами! — прокричал Кулух моим людям, помахал мне рукой и, хлестнув лошадь, полетел прочь.

Я объяснил моим копьеносцам, что означали слова Кулуха, и занял свое место в центре стены щитов. Нимуэ стояла за моей спиной, все еще сжимая в руках окровавленный меч.

— Когда они ринутся на нас, притворимся, что охвачены паникой, — сказал я.

Мы ждали. Я вглядывался в ту сторону, где в четверти мили к югу от нас за деревьями должны были скрываться люди Артура, но ничего не увидел. Невдалеке по темным водам реки скользили два лебедя. Цапля шагала вдоль берега, выискивая рыбу. Вдруг она снялась и, расправив крылья, полетела к северу. Нимуэ посчитала это добрым предзнаменованием, потому что птица, сулившая беду, уносила ее на крыльях в сторону врагов.

Копьеносцы Валерина медленно приближались. Некоторые были с непокрытой головой, и я догадался, что их подняли с соломенных подстилок в спешке, даже не дав времени облачиться в доспехи. С ними не было и друидов, и нам не грозили никакие заклинания, но все же мы быстро творили молитвы. Я обращал свои мольбы к Митре и Белу. Нимуэ призывала Андрасту, богиню Кровопролития, а Каван просил своих богов дать силу его копью. Я увидел, что Валерин спешился. Слуга вел его лошадь следом.

Тяжелые порывы влажного ветра раздували дым от горящих хижин, почти скрывая вражескую шеренгу. Когда дым чуть рассеялся, мы увидели, что противник ускорил шаг, слышны стали оскорбительные выкрики и ругательства. Мы ждали молча. Серый свет сочился сквозь тучи, затянувшие низкое утреннее небо.

Вражеские копьеносцы остановились в пятидесяти шагах от нас. На щитах у них красовались повисские орлы, а значит, в этом отряде не было ни одного человека из Силурии или других армий, собранных Горфиддидом.

Из шеренги Валерина выскочили двое и швырнули копья, которые пролетели высоко над нашими головами и зарылись в торфе где-то сзади. Мои люди принялись издеваться над неудачливыми метателями, а некоторые даже опустили щиты, будто приглашая врага попробовать снова. Я поблагодарил Митру, что у Валерина не было лучников.

Еще два человека швырнули копья. Одно ударилось о щит и застряло в нем, а другое вновь пролетело выше наших голов. Валерин наблюдал за нами, стараясь объяснить себе нашу нерешительность, и подумал, что мы уже сломлены. Он поднял руку, ударил копьем о щит и отдал приказ идти в атаку. Слуга подвел к нему коня, и он легко вспрыгнул в седло.

Враги с ревом кинулись вперед, а мы, памятуя наказ Артура, дрогнули и побежали. В первую секунду в наших рядах началась неразбериха, потому что люди, стоявшие плотно в линии щитов, мешали друг другу. Но затем мы рассыпались и, громко топая, понеслись назад по дороге. Нимуэ в ее летящем черном плаще бежала впереди всех. Враги с громкими победными кликами неслись следом за нами.

Намокшие плащи, копья и щиты замедляли наш бег. Я задыхался и слышал близкий топот преследовавших нас врагов. Оглянувшись, я увидел рыжего здоровяка, который пытался настигнуть и схватить меня. Он был свежее и быстрее, и я хотел было остановиться, чтобы встретить врага лицом к лицу, когда услышал сладкий звук боевого рога Артура. Он протрубил дважды, и словно зашевелилась темная масса деревьев.

Сначала появился Артур в блестящих доспехах и со сверкающим, как зеркало, щитом. Колыхался белый плюмаж на шлеме, плащ белыми крыльями распростерся за его спиной. Следом на огромных лошадях вылетели пятьдесят его всадников в тяжелых доспехах и железных шлемах. Над ними парили знамена с драконом и медведем, а под копытами их лошадей дрожала земля. Мои люди разбежались в стороны, давая дорогу всадникам. Мы быстро сплотились в защитные линии со щитами — один к одному — и выставленными вперед рядами копий. Копьеносцы Валерина отчаянно, но безуспешно пытались наскоро выстроить стену щитов. Валерин кричал, чтобы они отходили к заслону. Но было поздно. Наша ловушка захлопнулась, и защитники Лугг Вейла были обречены.

Артур с грохотом проскакал мимо меня на своей любимой кобыле Лламрей. Один из убегавших швырнул копье, и оно со звоном отскочило от нагрудных доспехов лошади. Артур метнул во вражеского солдата копье и выхватил Экскалибур. Люди Валерина с пронзительными криками погибали под копытами огромных лошадей. Мечи рубили, летели копья, валились на землю окровавленные тела. Воины Повиса, ошеломленные молниеносным натиском, уже не пытались сопротивляться. Они могли только спасаться бегством, и Валерии, видя, что отряд его разгромлен, повернул свою легкую лошадь и галопом поскакал на север.

Следом устремились некоторые его копьеносцы. Но пешему не уйти от конного, и все они были потоптаны лошадьми Артура. Некоторые кинулись к реке и холмам, мы бросились преследовать их. Одни тут же побросали копья и щиты и подняли руки. Этих мы оставили в живых, а тех, кто попытался сопротивляться, окружили, как кабанов, загнали в кустарник и перебили. Лошадь Артура проделала в рядах врагов ужасающую просеку, по краям которой валялись кучи раздавленных и обезглавленных трупов, Нимуэ в самом центре побоища издавала исступленные, пронзительные победные вопли.

Мы взяли в плен почти пятьдесят человек. Столько же было убито или смертельно ранено. Несколько вражеских солдат спаслись, скрывшись в холмах, многие, пытаясь переплыть Лугг, утонули.

Люди Саграмора, сто пятьдесят отборных копьеносцев, появились, когда мы добивали последних истекавших кровью солдат Валерина.

— Мы не можем выделить людей, чтобы сторожить пленных, — сказал Саграмор.

— Знаю.

— Тогда убей их, — приказал он мне, и Нимуэ эхом повторила его слова.

— Нет, — сопротивлялся я.

Саграмор был сегодня моим командиром, и я не имел права ему перечить, но Артур стремился принести мир бриттам, а убийство беззащитных пленников не лучший способ обратить Повис к миру. А кроме того, они взяты в плен моими людьми, и я волен был решать их судьбу. Пленников раздели донага и по очереди подвели к огромному валуну, где их поджидал Каван с тяжелым камнем в руках. Каждому из них он безжалостно размозжил два пальца на руке, державшей копье. Теперь они долго не смогут взяться за оружие. Вдобавок мы пригрозили, что, попадись они нам еще раз, пощады не будет. Саграмор осмеял меня за мягкотелость, но приказа отменять не стал. Мои люди взяли лучшую одежду и обувь врага, разобрали оружие.

Артур преследовал беглецов до самого брода и вернулся в деревню. Толпа женщин, теснимых стражниками, с детьми и пожитками жалась у полуразрушенного римского дома. Артур сказал, что, вероятно, раньше это была гостиница для путников, направлявшихся в северные холмы.

— Твоим врагом был Валерин, — сказал я Артуру.

Несколько секунд он сосредоточенно припоминал это имя, потом улыбнулся.

— Бедный Валерин, дважды проигравший, — проговорил он. Потом обнял меня и поблагодарил всех. — Ночь была такой темной, — сказал он. — Я опасался, что ты заблудишься.

— Я и заблудился. Дорогу нашла Нимуэ.

— Тогда я должен благодарить тебя, — обратился он к Нимуэ.

— Принеси мне в благодарность победу, — ответила она.

— С помощью богов принесу. — Он обернулся и взглянул на Галахада. — Поезжай на юг, лорд принц, передай Тевдрику мои приветствия и добейся, чтобы копья его людей были на нашей стороне. Пусть Бог даст тебе нужные слова.

Галахад молча пришпорил коня и поехал назад через вспаханную битвой долину.

Артур разглядывал вершину холма в миле к северу от брода. Там виднелся старый земляной вал, сооруженный еще древними людьми и давно уже всеми оставленный.

— Будет плохо, если нас обнаружат, — задумчиво произнес Артур.

Он прикидывал, где бы припрятать тяжелые конские доспехи, чтобы налегке отправиться к лагерю Горфиддида в Браногениуме.

— Нимуэ сделает защитное заклинание, — сказал я.

— Сделаешь, леди? — серьезно спросил он.

Нимуэ кивнула и пошла искать череп. Артур вновь пожал мне руку, затем подозвал своего слугу Хигвидда и попросил помочь ему освободиться от массивных чешуйчатых доспехов.

— Наденешь? — неожиданно спросил он меня.

— Я?

— Если враги не увидят здесь меня, они насторожатся, опасаясь угодить в ловушку, — пояснил он и улыбнулся. — Я бы попросил Саграмора, но его черное лицо намного заметнее твоего, Дерфель. Однако тебе придется обрезать свои длинные волосы и, может быть, немного укоротить бороду.

Я взял из рук Хигвидда доспехи и поразился их тяжести.

— Это большая честь для меня, — сказал я.

— Они тяжеловаты, — усмехнулся Артур. — Тебе будет жарко, а шлем помешает видеть то, что творится по сторонам. Потому тебе потребуются два человека, охраняющие с боков. — Он заметил мою неуверенность. — Может, попросить надеть их кого-нибудь другого?

— Нет-нет, лорд, — поспешил я возразить. — Я буду носить твои доспехи.

— Это опасно, — предупредил Артур.

— Я не бегу от опасности, лорд, — ответил я.

— Оставлю тебе и знамена, — продолжал Артур. — Горфиддид должен убедиться, что все его враги в одном месте. Это будет тяжелый бой, Дерфель.

— Галахад приведет подмогу, — уверил я его.

Он передал мне свой щит, накинул на плечи белый плащ и взял под уздцы Лламрей.

— Враг появится здесь днем, — говорил он, взбираясь в седло, затем подозвал Саграмора и продолжал: — Готовьтесь и бейтесь до конца. Встретимся, если победим. Если же нет, буду ждать встречи в Ином мире.

Он приказал своим людям седлать лошадей и двинулся на север.

А мы остались ждать великого сражения.

* * *

Чешуйчатые доспехи обременяли плечи, как коромысла, на которых женщины носили ведра с водой. Трудно было даже поднять руку с мечом.

Нимуэ обкорнала мои длинные волосы ножом и сожгла состриженные клочки, чтобы никто не смог через них наслать на меня зло и несчастья. Сам я, глядясь в щит Артура, как в зеркало, коротко подстриг бороду. Теперь шлем скрывал мою голову, будто раковина. Голос под забралом звучал глухо и отдавался в ушах. Нимуэ помогла привязать к руке щит и застегнуть ремни плаща. Я попробовал биться с Иссу древком копья и обнаружил, что стал ужасно неповоротливым.

— Страх придаст тебе ловкости, лорд, — сказал Исса, в десятый раз бухнув древком по гулкому шлему.

— Не сбей с макушки перья, — буркнул я.

— Зато выглядишь ты великолепно, лорд, — восхищался моим облачением Исса.

— Я буду великолепно выглядящим трупом, если ты не защитишь меня сбоку. — Я стянул с головы шлем и почувствовал облегчение. — Когда-то я мечтал об этих доспехах, — усмехнулся я. — Теперь отдал бы их за простую кожаную нагрудную пластину.

Работы предстояло много. Мы отвели подальше женщин и детей, укрепили завал, вырыли перед ним ров. Он был не так глубок, но заставил бы нападающих копьеносцев сбиться с шага и расстроил бы их ряды. Мы могли отступить за поваленные деревья, но здесь уже должны были стоять насмерть. Саграмор приказал воткнуть в землю между стволами деревьев захваченные копья воинов Валерина так, чтобы наконечники их, спрятанные среди ветвей, неожиданно жалили врага.

Меня беспокоил крутой открытый склон холма, с которого мы вчера обрушились на передовой отряд Горфиддида. Теперь он и сам мог, обойдя нас слева, оказаться над нами. У нас было сил удерживать высоту. Правда, Нимуэ утверждала, что в этом нет надобности. Она с помощью моих людей отрезала головы у мертвых копьеносцев Валерина, насадила их на захваченные копья, вогнала древки в землю и навесила пучки заговоренной травы, а потом разбросала между страшных шестов ветви тисового дерева. Это был частокол привидений — людей-пугал, заговоренных страшными заклятиями, которые мог бы преодолеть только друид. Потом Нимуэ принесла с холма маленькие пурпурные цветки вербены — защиту от ран — и раздала их копьеносцам. Целую ветку она сунула мне под доспехи.

Христиане возносили свои молитвы, а мы, язычники, просили помощи у наших богов. Кто-то кидал в реку монетку и, вытащив ее из воды, нес Нимуэ: ее касание превращало монетки в талисманы. Другие протягивали ей заячьи лапки, цветные змеиные камни или крошечные кремневые наконечники стрел — молнии эльфов. Я что есть силы нажимал на чешуйчатые доспехи, пока не ощутил впившуюся в грудь брошь Кайнвин. Потом опустился на колени и поцеловал землю, моля Митру даровать мне силу, смелость или достойную смерть. Некоторые из наших людей тянули хмельной мед, добытый ими в деревне. Я же не пил ничего, кроме воды. Затем мы проверили и заточили наши копья, мечи и стали ждать. Саграмор поймал прячущегося в лесу пастуха и, расспросив его, выяснил, что вверх по реке есть еще один брод, по которому враг может обойти нас с фланга.

Я напряженно ждал предстоящей битвы, но Нимуэ была спокойна.

— Мне нечего бояться, — сказала она. — Я претерпела Три Раны, и ничего страшного со мной уже не может случиться.

Мы сидели у реки неподалеку от мелкого брода. Отсюда, отступая к заслону из поваленных деревьев, мы начнем заманивать врага в долину, где его поджидает Артур.

— Кроме того, — добавила Нимуэ, — я под защитой Мерлина.

— Он знает, что мы здесь? — спросил я.

Она помолчала, затем кивнула.

— Знает.

— И придет?

Она нахмурилась, будто я ляпнул заведомую глупость.

— Он будет делать то, — медленно проговорила она, — что посчитает нужным.

— Тогда он придет! — с надеждой воскликнул я.

Нимуэ раздраженно передернула плечами.

— Мерлина интересует только Британия. Он считает, что Артур поможет ему отыскать Знание Британии, но если решит, что Горфиддид сделает это лучше, то, поверь, Дерфель, Мерлин встанет на сторону Горфиддида.

— А ты? — спросил я.

— У меня своя ноша, — тихо проговорила она. — Только сбросив ее, я могу пойти за Мерлином.

— Гундлеус?

Она кивнула.

— Отдай мне Гундлеуса живым, Дерфель. — Нимуэ впилась в меня единственным глазом. — Живым, только живым, молю тебя.

Она дотронулась до кожаной повязки на пустой глазнице. Лицо ее, обрамленное прямыми черными волосами, казал ось белым, как омытая водой кость. Ни следа той нежности и мягкости, которая была подарена мне во время Лугназада. Видя лишь холодную мрачность на ее лице, я подумал, что никогда не смогу понять Нимуэ. Я любил ее, но не так, как Кайнвин. Мне чудилась в ней дикая кошка, прекрасная, но непостижимая в своих желаниях и поступках.

— Я заставлю душу Гундлеуса пронзительно вопить, — с угрозой проговорила она. — Я пошлю ее сквозь бездну в небытие, но никогда, даже в Ином мире, он не обретет покоя.

Я вздрогнул, представив себе ужасную участь Гундлеуса.

В этот момент раздался крик, заставивший меня повернуться к реке. В нашу сторону галопом неслись шестеро всадников. Мгновенно выстроилась наша стена щитов. Но тут я разглядел, что впереди всадников скачет Морфанс. Он мчался, резкими ударами подгоняя свою усталую, покрытую белой пеной лошадь, и я испугался, что эти шестеро воинов — все, что осталось от войска Артура.

Лошади, разбрасывая фонтаны брызг, миновали брод. Я и Саграмор вышли им навстречу. Морфанс притормозил лошадь уже на берегу.

— Артур послал нас вам в помощь, — задыхаясь, прохрипел он. — Враг в двух милях отсюда. Боги, сколько же их, этих ублюдков! Сотни! — Он отер пот со лба и усмехнулся. — Зато добычи хватит на всех.

Морфанс тяжело спрыгнул с лошади, и я увидел у него на поясе серебряный рог. Значит, в нужный момент он подаст Артуру сигнал.

— Где Артур? — спросил Саграмор.

— В надежном укрытии, — заверил нас Морфанс. Потом глянул на мои доспехи, и уродливое его лицо расплылось в кривобокой усмешке. — Тяжелы доспехи?

— Как он вообще сражается в них? — пробурчал я.

— Отлично, Дерфель. И ты тоже сумеешь. — Он хлопнул меня по плечу. — Есть новости от Галахада?

— Никаких.

— Агрикола не оставит нас, как бы ни противились этот христианский король и его безмозглый сын, — уверенно проговорил Морфанс и повлек своих пятерых спутников сквозь нашу стену щитов. — Пусть лошади немного передохнут, — сказал он.

Саграмор нахлобучил шлем. На нумидийце были кольчуга, черный плащ и высокие ботинки. Густо намазанный дегтем островерхий железный шлем придавал ему необычный вид. На этот раз Саграмор собирался драться пешим, что нисколько его не тревожило. Он уверенно вышагивал вдоль шеренги щитов и громоподобным голосом подбадривал своих людей.

Я тоже надвинул шлем поглубже на голову, застегнул ремни под подбородком и, облаченный в военный наряд моего лорда, направился к моим копьеносцам. Вдруг навстречу мне из сомкнутого ряда вышел один из солдат.

— Помнишь меня, лорд? — спросил он.

В первое мгновение я подумал, что он спутал меня с Артуром, и откинул кожаное забрало, чтобы он мог видеть мое лицо. И тут я узнал его. Это был Гриффид, капитан Овейна и тот самый человек, который пытался убить меня в Линдинисе.

— Гриффид ап Аннан, — приветствовал я его.

— Между нами стояла кровная вражда, лорд. — Он упал на колени. — Прости меня.

Я поднял его на ноги и обнял. Борода его поседела, но он был тем же долговязым, тощим и угрюмым человеком, которого я знал прежде.

— Моя душа открыта тебе, — сказал я.

— И моя, лорд, — горячо откликнулся Гриффид.

— Майнак! — узнал я другого моего товарища. — Ты простил меня?

— А надо ли что-нибудь прощать, лорд? — смущенно помялся он.

— Верно, прощать нечего, — согласился я. — Никакая клятва и не была нарушена.

Майнак шагнул вперед и обнял меня.

— Как ты жил? — спросил я Гриффида.

— Много дрался, лорд. По большей части с саксами Кердика. Посмотрим сегодня, каковы нынешние ублюдки. Только вот одно... — Он замялся.

— Ну? — подтолкнул я его.

— Она отпустит наши души, лорд? — спросил Гриффид, косясь на Нимуэ. Он не мог забыть ужасного проклятия, наложенного ею.

— Конечно отпустит, — успокоил я его и подозвал Нимуэ.

Она дотронулась кончиками пальцев до лбов всех тех, кто угрожал мне тогда в Линдинисе. Воины с благодарностью кинулись целовать ей руки. Я опять обнял Гриффида и, повысив голос, чтобы слышали все, сказал:

— Сегодня, друг, мы насытим бардов песнями на тысячу лет. И станем несметно богатыми!

Люди в шеренге ответили радостными криками. У многих в глазах блестели слезы радости. Теперь-то я знаю, что нет большего счастья, чем служение Иисусу Христу, но как же тоскую по воинскому братству! В то утро между нами не было различий. Только великая, возвышающая душу любовь друг к другу. Мы были братьями и чувствовали себя непобедимыми. Даже у сурового Саграмора в глазах стояли слезы. Один из копьеносцев затянул Военную Песнь Бели Мавра, величайшую боевую песню Британии. И сильные мужские голоса взлетели над шеренгой. Вот уже некоторые кинулись в пляс, неуклюже подпрыгивая в тяжелых доспехах, а другие ударяли древками копий по щитам, выбивая воинственный ритм.

Мы все еще пели о том, что без жалости прольем кровь ненавистных врагов, как эти враги вдруг появились. Один за другим возникали и растекались по дальним полям отряды копьеносцев под ярко вспыхивавшими в рассеянном свете дня знаменами. А мы продолжали петь, выказывая презрение к армии Горфиддида. И я пел со всеми, жаждая вступить в битву с отцом женщины, которую любил. И дрался я не только за Артура. Я понимал, что лишь победа может вновь привести меня в Кар Свое и позволит хотя бы еще раз увидеться с Кайнвин.

Всего час понадобился этой громоздкой орде, чтобы выстроить боевую шеренгу на дальнем берегу реки. Но переправиться через реку можно было лишь на мелководье. И этот брод мы собирались защищать до того момента, когда решим быстро отступить. Но пока враг должен был считать, что мы готовы стоять здесь насмерть. Горфиддид поставил в центре шеренги, напротив брода, лучших своих людей и сам ими предводительствовал. Красная краска на его знамени потекла от дождя, и казалось, что оно уже вымочено в нашей крови. Знамена Артура, черный медведь и красный дракон, развевались над нашими головами. Саграмор стоял рядом со мной, примечая и подсчитывая вражеские стяги. Тут кроме орла Горфиддида были лиса Гундлеуса, красная лошадь Элмета и еще какие-то незнакомые нам знамена.

— Сотен шесть, — подсчитал врагов Саграмор.

— И прибывают все новые и новые, — откликнулся я.

— Похоже на то. — Он плюнул в сторону брода. — И они наверняка заметили, что среди наших символов нет быка Тевдрика. — Саграмор ухмыльнулся. — Эту драчку мы еще будем вспоминать, Дерфель.

— Рад биться с тобой рядом, лорд! — пылко воскликнул я.

И впрямь не было воина более великого, чем Саграмор. Даже Артур не наводил такого ужаса на врагов, как бесстрастное лицо нумидийца и его зловещий меч.

От шеренги Горфиддида отделились два друида. У нас была только Нимуэ, и она смело двинулась навстречу двум мужчинам, скакавшим с одной поднятой рукой и одним зажмуренным глазом. Это были друид Горфиддида Иорвет и Танабурс в своем длинном платье, расшитом лунами и зайцами.

Они приблизились к Нимуэ, обменялись с ней поцелуями и разошлись. Вернувшись к нам, Нимуэ с презрительной усмешкой проговорила:

— Они хотят, чтобы мы сдались. Я предложила им сделать то же самое.

— Прекрасно! — прорычал Саграмор.

Иорвет неуклюже подпрыгивал по ту сторону брода.

— Боги приветствуют вас! — прокричал он.

Никто ему не ответил, а я надвинул шлем поглубже, чтобы меня не узнали. Иорвет поднял свой посох над головой.

— Мой повелитель король Повиса и верховный король Британии Горфиддид ап Кадвелл ап Брихан ап Лаганис ап Коэл ап Бели Мавр подарит вашим смелым душам путешествие в Иной мир. Для этого вы должны совершить одно — отдать нам Артура!

Он ткнул посохом в мою сторону, и Нимуэ тут же прошипела защитную молитву и швырнула две горсти земли в воздух.

Я не шелохнулся, и это было моим ответом. Иорвет покрутил посох и три раза плюнул в нашу сторону. Танабурс вторил ему, проклиная нас. За друидами наблюдали король Горфиддид с сыном Кунегласом и союзником Гундлеусом, и те старались, неистовствуя. Они отдали нашу кровь дьяволам, плоть — зверям, а кости — тлению. Они прокляли наших женщин, наших детей, наши поля и наш домашний скот. Несмотря на то что Нимуэ отводила заклинания, наши люди ежились. Христиане кричали, что бояться нечего, однако, слыша несшиеся через реку проклятия, даже они крестились.

Друиды трудились целый час и напугали нас не на шутку. Нимуэ шла вдоль рядов, касаясь наконечников копий и снимая этим проклятия. А вражеская шеренга начала приближаться.

— Щиты вверх! — хрипло прокричал Саграмор. — Копья вверх!

Враг остановился в пятидесяти шагах от реки. Вперед вышел воин со щитом и копьем и направился к нам. Это был Валерин, вождь, которого мы еще на рассвете с позором выгнали из долины. Теперь он грубостью хотел вернуть себе утерянную честь.

— Артур! — крикнул он мне. — Ты женился на шлюхе!

— Молчи, Дерфель, — предупредил меня Саграмор.

— Шлюха! — надрывался Валерии. — Она уже была ею, когда пришла ко мне. Часа не хватит, чтобы перечислить ее любовников! А с кем путается она сейчас, когда ты, Артур, дожидаешься смерти? Думаешь, она ждет тебя? Да она сплетает свои ноги с одним, а то и с двумя мужчинами разом! — Валерии непристойным жестом вызвал хохот в своих рядах. — Шлюха! — вопил он. — Истрепанная, использованная шлюха! Защищай свою шлюху, Артур, сражайся за нее, червь! — Он ступил в реку, перешел ее вброд и остановился в дюжине шагов от меня. Его взгляд проникал в темные глазницы моего шлема. — Шлюха, Артур, — повторил он, — твоя жена — шлюха. — И плюнул. Он стоял в мокром плаще с непокрытой головой, ветки защитной омелы были вплетены в его длинные черные волосы. Тускло поблескивала нагрудная пластина, и на щите распростер крылья символ Горфиддида — орел. Валерии совсем осмелел и кидал моим воинам жестокие, насмешливые слова. — Ваш лорд не станет биться за свою шлюху, так зачем же вам погибать за него?

Саграмор прорычал сквозь зубы, чтобы я не отвечал на оскорбления, но насмешки Валерина уже возбудили моих людей. Я сделал шаг вперед и ткнул в него копьем. Но чешуйчатые доспехи Артура так непривычно стесняли меня, что острие копья лишь скользнуло по щиту. Копье вырвалось из руки и плюхнулось в воду.

— Шлюха! Шлюха! Шлюха! — завопил он и кинулся ко мне с поднятым копьем.

Я схватился за рукоять Хьюэлбейна, но не успел выхватить его, как копье Валерина ударило меня в грудь.

Я упал на одно колено и поднял полированный щит, отклоняя острие нацеленного в голову копья. У моего лица высились ноги Валерина, в уши бил яростный рев врага. Я чуть отклонил щит, выкинул вперед руку с клинком и почувствовал, как тяжелое тело Валерина ударилось о мой щит. Теперь он уже не ревел, а пронзительно вопил. Падая, он сам насадился на вонзившийся в его тело клинок, и теперь безжалостная сталь разрывала податливое тело. Кровь хлынула мне на голову, и я, рывком скинув умирающего со щита, поднялся на ноги. Валерин лежал на земле, истекая кровью и дергаясь от ужасной боли. Я наступил ему на грудь и выдернул меч. Лицо его желтело, а глаза туманились приближающейся смертью.

— Гвиневера — леди, — сказал я, — и я выпущу твою душу на волю, если станешь упорствовать и отрицать это.

— Она — шлюха, — прохрипел он и, задыхаясь, сумел добавить: — Бык охраняет меня.

Это значило, что он тоже из посвященных Митре. И я с силой вонзил клинок в горло своего собрата по вере, стремясь прекратить его страдания. Кровь брызнула фонтаном. Наверное, Валерин так никогда и не узнал, что не Артур послал его душу в Иной мир.

Наши люди издали торжествующий вопль. Напуганные заклинаниями друидов и ошеломленные потоком грязных оскорблений Валерина, после моей победы они воспрянули духом. Я подошел к самой воде и, совершив ритуальный танец победителя, показал врагам окровавленный клинок Хьюэлбейна. Горфиддид, Кунеглас и Гундлеус молча повернули коней, а мои люди осыпали их насмешками.

Когда я вернулся в строй наших копий, Саграмор молча кивнул, что в его понимании означало похвалу.

— Что ты желаешь с ним сделать? — указал он на мертвое тело Валерина.

Я приказал Иссё снять с поверженного врага драгоценности, а затем двое воинов скинули тело в реку. Я молился, чтобы духи воды приняли моего собрата-митраиста. Исса принес оружие Валерина, его золотой торквес, две броши и кольцо.

— Это твое, лорд, — проговорил он, протягивая мне в одной руке добычу, а в другой — вытащенное из реки мое копье.

Я взял копье и оружие Валерина.

— Золото твое, Исса, — сказал я.

— Только не это, лорд.

И он показал мне тяжелое золотое кольцо Валерина с изображением бегущего оленя и полумесяца вместо рогов. Это был символ Гвиневеры, обручальное кольцо любви.

Я взял кольцо. Валерин, подумал я, все эти годы носил его, мучаясь бессильной злобой или в надежде на будущую месть. Вырезанный на внутренней стороне крест должен был намекать, что Валерин ВСс Же был любовником Гвиневеры. Так ли это, или несчастный сам выскреб этот символ?

— Артур никогда не должен узнать о нем, — предупредил я Иссу и швырнул кольцо в реку.

— Что это было? — спросил Саграмор, когда я вновь присоединился к нему.

— Ничего, — пожал я плечами. — Просто амулет, который может принести несчастье.

Но тут за рекой протрубил военный рог, и у меня уже не было времени вспоминать о злополучном кольце.

Враг наступал.

Глава 15

Барды до сих пор воспевают то сражение, хотя только боги знают, откуда они берут узоры, которыми вышивают полотна своих историй, потому что, судя по их песням, никто из нас не вышел живым из битвы в Лугг Бейле. А сражение и впрямь было отчаянным.

Копьеносцы Горфиддида с воем кинулись через реку вброд. Саграмор приказал нам идти навстречу врагу, и обе волны наступавших столкнулись в воде. Стук щитов и мечей громом обрушился на долину. Враг превосходил нас числом, но узкий брод вынуждал воинов Горфиддида течь ручьем, и мы, не опасаясь нападения с флангов, всей мощью ударили в центре.

Первый ряд наших людей грудь в грудь столкнулся с врагом и тут же съежился за щитами, а из второго ряда над нашими головами полетели копья. Звон клинков, грохот щитов, треск копий были оглушительными, но убитых оказалось совсем мало, потому что трудно в такой толкучке развернуться, с маху ударить. Щиты со скрипом терлись один о другой, враги хватали наконечники наших копий, и трудно было выдернуть их, град ударов клинков, топоров без разбору обрушивался на шлемы и щиты, но самыми опасными и коварными оказались тычки из-под щитов, снизу. Такие удары калечили людей, но не убивали. Раненые отступали назад, мешали остальным, и битва превращалась в беспорядочную резню. Мы потеснили врага, потому что Морфанс вовремя бросил вперед шестерых своих всадников с длинными копьями, и те сверху, из-за наших спин поражали первую линию противника.

— Щиты! Щиты! — раздался громкий крик Морфанса, и наши люди подняли свои щиты, чтобы защитить больших военных коней от дождя вражеских стрел и копий. Мы, припав к земле, приканчивали тех, кто упал под копытами лошадей. Я прикрылся полированным щитом Артура и вонзал Хьюэлбейн в малейшую щель между щитами. Два мощных удара обрушились мне на голову, но шлем спас, хотя еще целый час в ушах звенело. Одно копье ударилось о чешуйчатые доспехи, но проткнуть их не смогло. И вот враги, не выдержав натиска, побежали, разбрызгивая воду. Они успели подхватить лишь некоторых из своих раненых, а тех, кто остался у берега, мы добили. Двое из наших людей отправились в Иной мир, многие были ранены.

— Ты не должен идти в первом ряду, — сказал мне Саграмор. — Они увидят, что ты не Артур.

— Они увидят, что в отличие от Горфиддида и Гундлеуса Артур сражается, — возразил я. Вражеские короли не ввязывались в битву.

Иорвет и Танабурс вопили, подбадривая людей Горфиддида, обещая им награду богов. А Горфиддид сбил небольшой отряд из тридцати человек и кинул их вперед. Это были безземельные и бездомные бродяги, которые надеялись бесшабашной смелостью завоевать богатство и место при короле. Они были пьяны или ослеплены огнем битвы, потому что числом в тридцать человек кидаться на целую армию — настоящее безумие. Бродяги были отличными вояками, умелыми копьеносцами, обвешанными боевыми кольцами, но каждый из них оказался лицом к лицу с тремя, а то и с четырьмя противниками. Вся эта толпа понеслась ко мне, привлеченная моим белым плащом и блестящими доспехами. Но их встретил Саграмор со своими всадниками. Первого же громилу с тяжелым сакским топором нумидиец уложил одним ударом кривой сабли и, выхватив из рук умирающего топор, швырнул его в другого копьеносца. И все это время он не умолкая распевал странную боевую песнь на родном языке. Последний враг пал от моего меча. Сначала я отражал его косой удар щитом Артура, потом разрубил щит нападавшего клинком Хьюэлбейна и ногой ударил в пах. Он согнулся пополам, а Исса вонзил умирающему копье в шею. Мы сняли с мертвых доспехи, оружие и драгоценные украшения и оставили тела на берегу, превратив в преграду для следующей волны атакующих.

Ждать новой атаки долго не пришлось. Как и первая, эта третья волна накатилась на наш берег плотной толпой копьеносцев. Но теперь враги спотыкались о гору наваленных тел, и ряды их сразу же расстроились. Мы с торжествующими криками кинулись вперед, потрясая красными древками копий. Опять с треском столкнулись щиты, раздались стоны раненых и умирающих, мечи громко звенели, будто наковальни в Магнисе. Я опять сражался в первой линии и так плотно сходился с врагом, что мог чувствовать хмельной дух, вырывавшийся из их глоток. Кто-то попытался сорвать с меня шлем, но лишился дерзновенной руки. Снова началась давка, и враг теснил нас напором облаченных в тяжелые доспехи солдат, но Морфанс опять бросил в бой всадников на мощных лошадях. В который раз полетели копья и стрелы, все они застряли в наших щитах. Вновь враг откатился назад. Барды поют, что кровь текла рекой, но это выдумки, хотя ручейки и струйки крови растекались и растворялись во взбаламученной воде.

— Мы сможем удерживать здесь этих ублюдков до ночи, — распалился Морфанс.

Я покачал головой.

— Выше по течению есть еще один брод, — охладил я его. — И очень скоро их копьеносцы окажутся там.

Враги обошли нас даже раньше, чем я предполагал. Буквально десять минут спустя донесся предупреждающий крик с нашего левого фланга. Вражеский отряд пересек реку на западе и теперь двигался по берегу, приближаясь к нам.

— Время отступать, — проговорил Саграмор. Его безбородое черное лицо было в подтеках крови и пота, но глаза сверкали радостью битвы, которой не описать привычными словами, битвы, которую люди будут долго вспоминать зимними вечерами в дымных пиршественных залах, битвы, которая принесет ее павшим бойцам великую честь и в Ином мире. — Время заманить их сюда, — сказал Саграмор и громко приказал отступать.

Наша армия, медленно разворачиваясь, начала отходить за деревню, посреди которой виднелось римское строение, остановилась в сотне шагов на задворках и растянулась длинной прерывистой шеренгой. Наш левый фланг занимал западный крутой склон долины, а правый упирался в болотистую прибрежную полосу. Теперь мы стали очень уязвимы, потому что стена щитов оказалась такой тонкой, что прорвать ее можно было в любом месте.

Горфиддиду потребовался целый час, чтобы переправить всех своих людей через реку и уже на этом берегу выстроить линию щитов. Только сейчас я заметил, что уже наступил день, и оглянулся, надеясь увидеть людей Галахада или подоспевшего Тевдрика, но надежды мои были напрасными. Нимуэ защитным заклинанием создала призрачный заслон на западном склоне холма. Однако вряд ли Горфиддид стал бы обходить нас сбоку, ибо армия его была такой огромной, что он, не опасаясь, мог ударить нам в лоб. А к нему прибывали все новые и новые подкрепления из Браногениума, и его военачальники впихивали вновь прибывших в тесную стену щитов. Мы видели, как командиры длинными древками копий выравнивают боевую шеренгу, и понимали, что на место одного убитого нами врага явились десять.

— Нам никогда не удастся удержать их здесь, — сказал Саграмор, наблюдая за разбуханием вражеских рядов. — Надо отходить к завалу.

Но не успел он отдать приказ об отступлении, как вперед выехал Горфиддид, готовый бросить нам вызов. Он был один, даже без сына, меч вложен в ножны, а в единственной руке копье. Щит ему уже не в чем было держать. Знаменитый шлем Горфиддида, который Артур вернул ему в день помолвки с Кайнвин, был увенчан золотым орлом с распростертыми крыльями, а черный плащ короля укрывал круп его лошади. Саграмор тихо прорычал, чтобы я не двигался с места, и пошел навстречу королю.

Горфиддид, не трогая поводьев, что-то сказал своей лошади, и та покорно остановилась в двух шагах от Саграмора. Горфиддид воткнул в землю тупой конец копья и освободившейся рукой рванул подкрылки шлема, полностью обнажая жестокое лицо с рыхлыми щеками.

— Ты — черный демон Артура, — зло прошипел он и плюнул в сторону Саграмора, — а твой лорд, любовник шлюхи, прячется за твоим мечом. — Горфиддид плюнул теперь в мою сторону. — Почему ты сам не говоришь со мной, Артур? — прокричал он. — Языка лишился?

— Мой лорд Артур, — ответил Саграмор на языке бриттов, но сильно коверкая слова, — бережет дыхание, чтобы во весь голос спеть победную песню.

Горфиддид вырвал из земли копье и словно попробовал его на вес.

— Я однорукий, — прокричал он, — но буду драться с тобой!

Я ничего не ответил и не двинулся с места. Артур наверняка не стал бы биться один на один с калекой, но не преминул бы ответить Горфиддиду, предложив мир.

Мира Горфиддид не желал. Он жаждал кровавой резни. Понукая лошадь, он двинулся вдоль нашей шеренги, выкрикивая оскорбления.

— Вы умираете за страсть вашего лорда к недостойной шлюхе! Вы умираете за невоздержанную суку! За суку с неистребимым жаром в бедрах! Ваши души будут прокляты! Мои мертвые уже празднуют в Ином мире, а ваши души станут для них игральными костями. Зачем же вам умирать, защищая рыжеволосую шлюху?

Он выставил копье и подъехал ко мне почти вплотную. Я сделал шаг назад, чтобы он не опознал меня, а мои копьеносцы тут же выстроили передо мной защитную стену. Горфиддид захохотал, посчитав мое отступление трусостью. Он гарцевал так близко, что мои люди могли дотянуться до него копьем, но Горфиддид не выказывал ни малейшего страха и даже плюнул в меня.

— Баба! — выкрикнул он и, тронув лошадь пяткой, развернулся и галопом поскакал к своей армии.

Саграмор обернулся к нам и поднял руки.

— Назад! — крикнул он. — Назад к завалу! Быстро! Назад!

Мы повернулись к врагу спинами и стали отходить. Дикий крик вырвался из вражеских глоток. Они решили, что мы просто бежим, и понеслись за нами, разрушив стройную линию щитов. Но мы успели протиснуться сквозь узкий зазор между наваленными деревьями и быстро развернулись ощетинившейся копьями шеренгой. Я занял подобающее Артуру место в центре, там, где оставался проход и куда, надеялись мы, ринутся воины Горфиддида, поневоле сузив фронт атаки. Подняв знамя Артура, я приготовился к бою.

Горфиддид собирал своих разлетевшихся копьеносцев, приказывая выстроить новую стену щитов. Король Гундлеус командовал правым флангом армии, а принц Кунеглас — левым. Это построение означало, что Горфиддид не поддался на нашу хитрость и собирается атаковать широким фронтом.

— Вы остаетесь тут! — крикнул Саграмор нашим копьеносцам. — Докажите, что вы настоящие воины! Не сходите с места, убивайте и победите!

Морфанс направил свою раненую лошадь вверх по западному склону холма и оттуда осматривал долину, чтобы уловить момент, когда надо будет трубить в рог, призывая Артура. Но вражеские подкрепления все еще тянулись вброд через реку, и он вернулся назад, так и не приложив серебряного устья рога к губам.

Вместо этого зазвучал рог Горфиддида. Это было жалкое блеяние бараньего рога, и оно двинуло на нас не армию, а толкнуло лишь небольшую горстку полуголых безумцев. Такие люди опьяняли свои тела хмельным медом, соком дурмана, мандрагоры или белладонны, а души отдавали на волю богов. Это отнимало разум, но и избавляло от страха и делало их опасными. С пеной у рта и поднятыми копьями они кинулись в самую гущу наших рядов.

Мои копьеносцы с волчьими хвостами на шлемах выдвинулись вперед. Голые безумцы, будто и не помышляя о смерти, ринулись прямо на острия наших копий. Один из моих людей отступил, и обнаженный зверь вцепился когтями ему в лицо, изрыгая ругательства и плевки. Исса заколол этого неистового, как злой дух, хищника, но другой оборванец убил одного из лучших моих людей и, ослепленный победой, пронзительно завопил, широко расставив ноги и воздев вверх руки с окровавленным копьем. Этот колдовской танец полуголого безумца навел было ужас на наших людей, но Саграмор не растерялся и вспорол ему живот кривой саблей, а потом резким взмахом отсек голову. Плюнув на обезглавленное выпотрошенное тело, Саграмор послал плевок и в сторону вражеской шеренги. Они не выдержали и устремились в атаку.

Наши разорванные в центре ряды сомкнулись перед обрушившейся с шумом ордой копьеносцев. Тонкая шеренга защитников выгнулась дугой, словно молодое деревце, но мы все же выстояли и выдержали первый удар. Подбадривая друг друга, призывая богов, мы кололи и рубили без передышки. Морфанс и его всадники метались от одного края шеренги к другому и кидались в битву там, где враг, казалось, мог прорваться сквозь стену щитов. Я был захвачен яростным кружением битвы. Потеряв в стычке с врагом копье, я выхватил Хьюэлбейн. Щит нападавшего с треском смялся о полированный металл щита Артура, и я вонзил Хьюэлбейн в податливое тело. Человек упал к моим ногам и тем самым как бы защитил меня на время от своих сотоварищей. Исса сражался рядом. Удар копья обагрил его руку кровью. Я упрямо прорубался сквозь стену щитов и уже видел Горфиддида, который, сидя на лошади, сверху вглядывался в мою сторону и жестом направлял своих людей ко мне. С яростными криками я отбивался от нападавших, а те настойчиво стремились вперед, надеясь убить мнимого Артура и стать строкой в песне, а становились безжизненными телами. Клинок Хьюэлбейна казался алым от сочившейся по нему крови, липкие ее потоки тяжелили рукав, окрашивали чешуйчатые доспехи, но это была не моя кровь.

Центр нашей шеренги, не защищенный ветвистым завалом, в какой-то момент чуть было не дрогнул. Но два всадника Морфанса своими громадными лошадьми закрыли брешь. Одно из животных, пронзенное копьем, в судорогах, с протяжным ржанием упало поперек дороги. Но мы успели снова выстроить непроницаемую стену щитов и отшвырнули врага. Между двумя нашими рядами лежала гора тяжело раненных, стонавших людей, и вперемежку с ними находились неподвижные тела умерших. Нимуэ, закрытая нашими щитами, вопила, визжала и посылала проклятия врагам.

Нападавшие отошли назад и дали нам небольшую передышку. Окровавленные, заляпанные грязью, наши воины тяжело дышали, но ни на миг не выпускали из рук копий и мечей. Подсчитывали убитых товарищей. Майнак был убит. Кто-то ранен, другой умирал. Здоровые перевязывали раненых и клялись стоять насмерть. Я ослабил ремни тяжелых доспехов Артура, которые натерли плечи до волдырей.

Враг теперь был осторожен. Нападавшие отведали наших мечей и уже не были столь наглыми и уверенными в легкой победе. И все же они снова кинулись в атаку. На этот раз двинулась королевская стража Гундлеуса. Мы встретили их у окровавленной кучи мертвых тел, и этот страшный барьер спас нас от первого удара. Вражеские копьеносцы, взбираясь на гору мертвых тел, становились беззащитными, и мы подрубали им лодыжки, накалывали на копья, валили в груду мертвецов и тем самым увеличивали преграду. Черные вороны, распластав рваные крылья на фоне серовато-коричневого неба, кружили над бродом. В толпе наступавших я увидел Лигессака, предателя, кинувшего Норвенну на меч Гундлеуса, и попытался прорубить к нему дорогу, но волна битвы откатила меня в сторону. Затем враг снова отошел, и я прохрипел приказ принести из реки воды в сшитых шкурах. Мы все страдали от жажды, пот, смешивавшийся с кровью, заливал глаза. Я отделался лишь небольшой царапиной на правой руке. После того как я выбрался из ямы смерти, мне сопутствовала удача в бою.

Враги вновь начали скапливать войска на своей передней линии. Над отрядами реяли знамена с орлом Кунегласа, лисицей Гундлеуса и совсем неизвестными нам символами. Позади нас вдруг послышались радостные крики, и я обернулся, ожидая приближения облаченных в римские доспехи людей Тевдрика, но увидел лишь Галахада, запыленного, верхом на взмокшей лошади. Он осадил свою кобылу у передней шеренги и тяжело спрыгнул на землю.

— Думал, что опоздаю, — выдохнул он.

— Они едут следом? — спросил я с надеждой.

Он еще не сказал ни слова в ответ, а я уже понял, что нас бросили на произвол судьбы.

— Нет, — наконец произнес Галахад.

Я выругался в сердцах и поглядел в сторону скапливавшегося врага. Только боги спасали нас до сих пор, и лишь богам было известно, сколько мы сможем еще продержаться.

— Так никто и не явится? — с горечью спросил я.

— Тевдрик считает, что мы обречены, — тихим голосом проговорил Галахад. — Агрикола стоит за то, чтобы прийти к нам на помощь, а Меуриг, наоборот, предлагает оставить нас умирать. Но Тевдрик заявил, что отпускает любого, кто желает умирать вместе с нами. Может, кто-нибудь из наших сторонников уже в пути?

Я мог лишь помолиться, чтобы это случилось, потому что войска Горфиддида копились и на западном склоне холма. Правда, никто из этой разношерстной орды пока не осмеливался пересечь призрачную преграду, выстроенную заклинаниями Нимуэ. Мы могли бы продержаться еще часа два, подумал я, а потом, если не появится Артур, обречены на гибель.

— Ирландских Черных Щитов ты не видел? — спросил я Галахада.

— Нет, слава Богу, — ответил он, и это было, пожалуй, единственной радостной новостью за весь этот безрадостный день.

Впрочем, через полчаса после появления Галахада мы все же получили подкрепление. Семь человек в военном облачении с копьями и мечами приблизились к нам. На их щитах был изображен ястреб, символ Кернова, нашего врага. И все же эти люди не были нашими противниками. Шестерых закаленных бойцов, отмеченных шрамами, вел их наследный принц Тристан.

— Артур однажды дрался за меня, — сказал он, когда утих шум приветствий, — и я давно хотел заплатить этот долг.

— Своей жизнью? — мрачно пошутил Саграмор.

— Он тоже рисковал своей, — просто сказал Тристан.

Я помнил этого молодого человека высоким и красивым юношей. Он и теперь приятно поражал красотой, но годы наложили на его мужественное лицо печать усталости и настороженности, будто принц претерпел за это время немало разочарований.

— Мой отец, — печально добавил он, — наверное, никогда не простит мне того, что я пришел к вам, но я бы ни за что не простил себе, если бы остался в стороне.

— Как поживает Сарлинна? — спросил я.

— Сарлинна? — Ему потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить маленькую девочку, которая пришла в Кар Кадарн, чтобы смело обвинить Овейна. — Ах, Сарлинна! Она замужем. За рыбаком. — Он улыбнулся. — Ты ведь подарил ей котенка?

Мы оказали Тристану и его людям самую высокую честь, поставив их в центр линии щитов, но на этот раз враг атаковал с флангов. Поначалу спутанные ветви поваленных деревьев и вырытый нами накануне ров задержали нападавших и немного расстроили их ряды, но они очень скоро научились использовать завал как собственную защиту, а в некоторых местах преодолели преграду и потеснили наших копьеносцев. Однако мы вновь сумели их сдержать. Гриффид, капитан войска Овейна, мой прежний враг, совершил подвиг, сразив Назиенса, приближенного силача самого Гундлеуса.

Треск сшибавшихся щитов был оглушительным. Копья ломались. Клинки разлетались на части. На вершине холма все еще неподвижно стояли вражеские отряды, не решавшиеся преодолеть невидимую преграду, созданную Нимуэ. А Морфанс, въехав на противоположный холм по крутому склону, внимательно смотрел в сторону севера. Мы молились, чтобы он поскорей затрубил в серебряный рог. Морфанс долго всматривался в даль, словно прикидывая, насколько глубоко втянулись войска Горфиддида в долину. Наконец он, должно быть, решил, что ловушке пора захлопнуться, приложил рог к губам и, перекрывая шум битвы, протрубил благословенный призыв.

Никогда еще звук рога не был встречен с таким восторгом. Вся наша шеренга подалась вперед, и мечи засверкали и засвистели с новой силой. Голос серебряного рога, такой чистый и ясный, возносился к небу снова и снова. Он, словно охотничий призыв, возвещал о начале настоящей резни. И с каждым новым вознесшимся ввысь звуком серебряного рога наши люди кидались вперед, кололи, резали, рубили, а опешившие враги испуганно оглядывались по сторонам, подозревая какое-то роковое коварство. Горфиддид громко призывал своих людей поскорее покончить с нами, и его королевская стража кинулась в проход между поваленными деревьями. Люди из Кернова, верные своему принцу, бились с ожесточением. Нимуэ оказалась в самой гуще битвы. Она держала меч двумя руками и, обуянная жаждой крови, дралась как злой дух. Я кричал, чтобы она убиралась назад, но тщетно. Правда, враги, зная, что Нимуэ — говорящая с богами, боялись приближаться к ней, но я все же был рад, когда Галахад уволок ее силой за стену наших щитов. Галахад, появившийся среди нас намного позже, дрался с такой яростью и диким ликованием, что вскоре был почти завален горой мертвых и умиравших в конвульсиях врагов.

Рог прозвучал в последний раз. И Артур наконец вылетел из засады.

Его копьеносцы появились на северном берегу реки, и их тяжелые лошади, разбрызгивая воду, неслись через брод. Они проскакали по мертвым телам и неожиданной грозой ворвались в задние ряды врагов, устрашающе поблескивая стальными наконечниками копий. Люди разлетались в стороны, как разносимая ветром солома, а грохот подкованных железом копыт эхом отдавался в долине. Люди Артура разделились на две группы и прорезали глубокие борозды в рядах солдат Горфиддида. Они вонзали копья в человеческие тела, выхватывали мечи и с маху рубили головы.

В одно мгновение, в одно славное мгновение мне показалось, что враг поддается, но затем Горфиддид приказал своим людям выстроить новую стену щитов, обращенную к северу, откуда налетели всадники Артура. И эта новая шеренга, ощерившаяся остриями копий, выстояла. Овейн был прав, когда еще много лет назад утверждал, что даже лошади Артура не смогут пробить плотную, хорошо организованную стену щитов. Так и случилось. Артур навел панику и уничтожил почти треть армии Кунегласа, но остальные стойко держались против, как оказалось, небольшой горстки конников.

Враг все еще превосходил нас в числе. Наша шеренга в глубину была не больше двух копьеносцев, а кое-где защитную линию держал ряд стоявших плечом к плечу людей. Артуру не удалось прорваться к нам, и Горфиддид знал, что, не пробившись с ходу, конники Артура не смогут долго драться против организованной стены щитов. Защитив себя с тыла, он снова кинул основную часть армии на отряд Саграмора. Горфиддид разгадал замысел Артура и тем почти победил его. Теперь он направил основной удар на наш левый фланг.

Наши люди держались стойко. Они убивали и умирали сами, но не устояли, когда силуры Гундлеуса, не убоявшись защитного заговора Нимуэ, по пологому склону холма обошли нас сзади. Сшибка была яростной. Линия наших копьеносцев дрогнула. Уцелевшие всадники Морфанса кинулись на силуров. Нимуэ изрыгала проклятия, а шестеро воинов Тристана бились так, будто они были бессмертны. Но будь у нас даже вдвое больше людей, мы и тогда не смогли бы остановить врага, и вся наш стена щитов, словно извивавшаяся в предсмертных судорогах змея, прижалась к берегу реки, где мы образовали последний защитный заслон вокруг двух знамен и нескольких раненых. Это был самый страшный миг. Я видел, как рухнул наш неколебимый монолит, как враг преследовал и убивал разбегающихся бойцов, а затем я и сам понесся в толпе уцелевших к реке. Мы успели выстроить круговую стену щитов и недвижно стояли, наблюдая, как воины Горфиддида преследуют и добивают наших людей. Тристан спасся. Выжили Галахад и Саграмор. Но это было небольшим утешением, потому что мы проиграли битву, и оставалось лишь геройски умереть. В северной оконечности долины напор Артура все еще сдерживала вражеская стена щитов, а на юге наша армия, сопротивлявшаяся врагу весь день, была рассеяна и разбита, а остатки ее окружены. Из двух сотен крепких воинов, начавших эту битву, нас осталось не больше сотни. Принц Кунеглас выехал вперед и предложил нам сдаться. Его отец король Повиса тем временем со своими людьми противостоял Артуру и с удовольствием доверил разгром копьеносцев Саграмора своему сыну и королю Гундлеусу. Благородный Кунеглас не стал оскорблять наших людей. Он усмирил лошадь в дюжине шагов от нас и поднял правую руку с раскрытой ладонью, желая показать, что прибыл с миром.

— Люди Думнонии! — прокричал Кунеглас. — Вы хорошо сражались, но драться дальше — значит умереть. Я предлагаю вам жизнь.

— Прежде чем просить нас сдаться, испытай свой меч в последний раз, — выкрикнул я.

— Боишься драться? — насмешливо гаркнул Саграмор, намекая на то, что ни один из нас еще не видел в первой линии ни Горфиддида, ни Кунегласа, ни Гундлеуса.

Король Гундлеус гарцевал на своей лошади в нескольких шагах позади принца Кунегласа. Нимуэ плевалась в него проклятиями, но нельзя было понять, узнал он ее или нет. Да если даже и узнал, то мог не беспокоиться, потому что мы теперь были обречены.

— Сразись со мной! — крикнул я Кунегласу. — Как мужчина с мужчиной, если осмелишься!

Кунеглас снисходительно глянул на меня. Я был покрыт грязью, в пятнах крови и синяках, а он, свежий и уверенный, сверкал чешуйчатыми доспехами, его шлем сиял, увенчанный орлиными перьями. Принц чуть улыбнулся.

— Я знаю, что ты не Артур, — сказал он. — Его я видел верхом на лошади. Но кто бы ты ни был, признаю, дрался с честью. Предлагаю тебе жизнь.

Я стянул с головы шлем и швырнул его на землю.

— Ты знаешь меня, лорд принц, — сказал я.

— Дерфель. — Он назвал мое имя и поправился, желая оказать почет побежденному. — Лорд Дерфель Кадарн. — Помолчав, он спросил: — Если я стану поручителем за твою жизнь и жизнь твоих людей, вы сдадитесь?

— Лорд принц, — ответил я, — не я здесь командую. Ты должен обращаться к лорду Саграмору.

Саграмор встал рядом со мной и снял свой черный островерхий шлем, проткнутый копьем. Обнажились кучерявые волосы нумидийца, слипшиеся от крови.

— Лорд принц, — начал он.

— Я предлагаю вам жизнь, — перебил его Кунеглас. — Жизнь, если сдадитесь.

Саграмор указал своей кривой саблей туда, где бились всадники Артура.

— Мой лорд не сдался, — ответил он, — поэтому и я не могу. Но при этом, — он возвысил голос, — освобождаю от клятвы моих людей.

— Я тоже, — эхом прокричал я.

Уверен, что некоторые хотели бы преклонить меч, но устыдились остальных своих товарищей, которые с рычанием еще плотнее сомкнули ряды. Принц Кунеглас подождал несколько секунд, затем вытащил из мешочка на поясе два тонких золотых торквеса.

— Приветствую твою смелость, лорд Саграмор. Приветствую и тебя, храбрый лорд Дерфель.

Он кинул извивающиеся золотые цепи к нашим ногам. Я поднял один из торквесов и надел его на шею.

— И еще одно дело, Дерфель Кадарн, — улыбнулся мне Кунеглас.

— Слушаю, лорд принц.

— Моя сестра попросила, чтобы я приветствовал тебя. Что и исполняю.

Душа моя, уже померкшая в ожидании смерти, радостно воспрянула.

— Передай ей и мое приветствие, лорд принц, — ответил я, — и скажи, что я буду всегда ждать с ней встречи в Ином мире.

Мысль о том, что не увидеть мне Кайнвин в этом мире, омрачила мою радость, и я готов был разрыдаться.

Кунеглас заметил печаль в моих глазах.

— Тебе не надо умирать, лорд Дерфель, — мягко проговорил он. — Я же предлагаю тебе жизнь и буду твоим поручителем. Предлагаю и свою дружбу, если ты примешь ее.

— Почту за великую честь, лорд принц, — сказал я. — Но пока сражается мой лорд, буду биться и я.

Саграмор снова натянул свой шлем, поморщившись от соприкосновения железа с раной на голове.

— Благодарю тебя, лорд принц, — сказал он Кунегласу, — и выбираю бой.

Кунеглас резко повернул лошадь. Я оглядел свой меч с выщербленным и покрытым засыхающей пленкой крови клинком, затем окинул взглядом наших уцелевших товарищей.

— Если мы и не победили, — тихо сказал я, — то хотя бы задержали армию Горфиддида на ее пути в Думнонию. А может быть, и вовсе остановили его! Кто захочет еще раз сразиться с такими людьми, как вы?

— Ирландские Черные Щиты, — прорычал Саграмор и кивнул в сторону защищенного заклинанием Нимуэ склона холма.

Позади утыканных черепами шестов скапливались воины с круглыми черными щитами и длинными хищными ирландскими копьями. Это был военный отряд с холма Коэла, знаменитые Черные Щиты Энгуса Макайрема, который явился на кровавый пир.

* * *

Артур все еще сражался. Он превратил треть вражеской армии в кровавое месиво, но не сломил ее. Вновь и вновь кидался он в атаку на непроницаемую стену щитов, и все же ни одна, пусть самая могучая, лошадь не могла бы прорваться сквозь плотно сдвинутые щиты, оскалившиеся железными зубьями копий. Даже Лламрей это не удавалось. Единственное, что еще осталось, думал я, это воткнуть глубоко в землю окровавленный клинок Экскалибура в надежде разбудить бога Гофаннона и вызвать его на помощь из темнейшей бездны Иного мира.

Но бог не явился из-под земли, и не подоспел ни один человек из Магниса. Позже мы узнали, что все же небольшой отряд спешил нам на помощь, но прибыли они слишком поздно.

А на холме недвижно стояло повисское ополчение. Люди все еще не решались переступить невидимую линию защитного заклинания. Но сотня ирландских воинов уже двинулась на юг, в обход, намереваясь миновать страшный призрачный заслон. Через полчаса, прикинул я, ирландские Черные Щиты присоединятся к Кунегласу, и тогда положение наше станет безнадежным.

— Бросайся в реку! — крикнул я Нимуэ. — Ты ведь умеешь плавать?

Она повернула ко мне ладонь со шрамом.

— Если ты умрешь здесь, Дерфель, — спокойно сказала она, — то и я умру с тобой.

— Ты должна...

— Попридержи язык, — резко оборвала она и, встав на цыпочки, вдруг поцеловала меня в губы. — Прежде чем умрешь, убей Гундлеуса.

Один из наших копьеносцев затянул Песнь Смерти Верлинна, и все один за другим подхватили медленную печальную мелодию. Каван в почерневшем от крови плаще ожесточенно молотил камнем по углублению в наконечнике копья, стараясь покрепче насадить его на древко.

— Никогда не думал дожить до такого, — сказал я.

— И я, лорд, — буркнул он, на мгновение отрываясь от работы. Овечий хвост, украшавший его помятый шлем, набух от крови, проступала кровь и сквозь тряпицу на левой руке.

— Всегда думал, что я удачлив, — проговорил я. — Впрочем, наверное, каждому так кажется.

— Не каждый человек, лорд, так считает, но уж лучшие полководцы наверняка.

Я благодарно улыбнулся.

— Мне бы хотелось увидеть, как явью станет мечта Артура, — сказал я.

— Коли это случится, — проворчал Каван, — для нас, воинов, не останется никакой работы. Превратимся в чиновников и крестьян. Нет уж, пусть все остается как есть. Последний короткий бой, а потом долгое путешествие в Иной мир. Мы там будем неплохо жить, лорд. Толстушки, сражения, хороший хмельной мед, золото без счету. И так вечно.

— Буду рад встретиться там с тобой, — сказал я, но на самом деле радости не испытывал.

Мне еще не хотелось отправляться в Иной мир, во всяком случае до тех пор, пока в этом мире оставалась Кайнвин. Я прижал нагрудную пластину, чтобы снова почувствовать спрятанную под одеждой маленькую брошь, и подумал, что уже никогда не придется мне испытать безумие любви. Я произнес ее имя вслух, чем озадачил Кавана. Да, я умру, так и не дотронувшись до руки возлюбленной, не увидев ее лица.

Но вскоре ирландские Черные Щиты заставили меня забыть о Кайнвин. Они не стали обходить защитный частокол, а рискнули и двинулись напрямик. Смелость их объяснялась просто. На холме появился друид, который мог провести людей через невидимую линию духов. Нимуэ подошла и встала рядом со мной. Она устремила взгляд на вершину холма, где, вышагивая на длинных ногах, спускалась по крутому склону высокая фигура в белом одеянии. Ирландцы тянулись за своим друидом, а следом за черными щитами и длинными копьями двигалось повисское ополчение, пестревшее луками, мотыгами, топорами, кольями, вилами и даже палками.

Наша песня оборвалась. Мои люди сжали древки копий и коснулись друг друга краями щитов, выстраивая сплошную боевую линию. Уже готовый атаковать противник медлил, поджидая спускавшееся с холма подкрепление и разглядывая друида, который вел ирландцев вниз, в долину. Иорвет и Танабурс кинулись встречать его, но высокий друид взмахнул длинным посохом, отстраняя их со своего пути, а затем быстрым движением откинул капюшон, и мы увидели заплетенную в косы седую бороду и свободно развевающиеся пряди волос. Это был Мерлин!

Нимуэ радостно закричала и побежала навстречу Мерлину. Вражеские ряды раздвинулись, пропуская ее и старика друида. Даже на поле боя любой друид мог пройти там, где хотел, а этот был самым знаменитым и могущественным на земле. Мерлин раскинул руки, принимая в свои объятия плачущую Нимуэ. Она, счастливая оттого, что наконец нашла своего наставника, обхватила его тонкими белыми руками. Волна радости захлестнула и меня.

Мерлин направился к нам, положив руку на плечо Нимуэ. Горфиддид, увидев друида, галопом поскакал в нашу сторону. Мерлин поднял посох, приветствуя короля, но даже не посмотрел на него. Ирландский военный отряд застыл у подножия холма, не нарушая, однако, мрачной черной стены щитов.

Мерлин двинулся ко мне. Как и в тот день, когда он спас мою жизнь в Кар Свосе, друид источал холодное величие. На его темном лице не было улыбки, в глубоком пронизывающем взгляде — ни намека на радость, а только такой свирепый гнев, что я непроизвольно опустился на колени и склонил голову, когда он приблизился вплотную. Саграмор сделал то же, а через несколько секунд уже весь наш отряд стоял перед друидом на коленях.

Концом своего черного посоха Мерлин коснулся сначала плеча Саграмора, затем и моего.

— Встаньте, — проговорил он тихим твердым голосом, а потом повернулся к нашим врагам.

Убрав руку с плеча Нимуэ, друид обеими руками поднял тяжелый посох над головой. Он долго и неотрывно глядел на армию Горфиддида, затем медленно опустил посох, и такая властная сила исходила от этого продолговатого древнего гневного лица, и такая угроза таилась в замедленном уверенном жесте, что и враги пали перед ним на колени. Остались стоять только два друида, да несколько всадников продолжали недвижно сидеть в своих седлах.

— Семь лет, — звучно проговорил Мерлин, и голос его разнесся по долине так далеко, что даже Артур и его люди могли слышать его, — семь лет я искал Знание Британии. Я искал силу наших предков, которую мы потеряли, когда пришли римляне. Я искал те великие Сокровища, которые восстановят эту землю, и она будет по праву принадлежать богам, создавшим нас. И тогда боги вернутся, чтобы помочь нам. — Он говорил медленно и просто, чтобы каждый человек мог услышать и понять. — Теперь, — продолжал Мерлин, — мне нужна помощь. Мне нужны люди с мечами, люди с копьями, люди с бесстрашными сердцами, готовые отправиться со мной в гиблые места, чтобы отыскать последнее Сокровище Британии. Я ищу Котел Клиддно Эйддина. Котел — наша сила, наша утерянная сила, наша последняя надежда воссоздать Британию, сделать ее островом богов. Я вам ничего не обещаю, кроме лишений. Я не дам вам никакой награды, кроме смерти. Я не смогу накормить вас ничем, кроме горечи. Я сумею напоить вас лишь желчью. Но в обмен попрошу ваши мечи и ваши жизни. Кто пойдет со мной искать Котел?

Вопрос его был внезапен. Мы ожидали, что он будет говорить о потоках крови, которые превратили зеленую долину в красную реку, но Мерлин ни словом не обмолвился о битве, будто и не заметил враждующих армий, будто не он только что шагал сквозь ряды вооруженных и окровавленных людей.

— Кто? — с напором повторил он.

— Лорд Мерлин! — закричал Горфиддид, прежде чем кто-либо успел ответить. Вражеский король пустил свою лошадь между стоявшими на коленях копьеносцами. — Лорд Мерлин!

Голос его звучал гневно, а глаза ожесточенно сузились.

— Горфиддид? — произнес Мерлин, как будто только что заметив короля.

— Не мог бы ты отложить поиск Котла на часок? — ехидно спросил Горфиддид.

— Мог бы отложить и на год, Горфиддид ап Кадвелл. Мог бы отложить и на пять лет. Мог бы отложить навсегда, но сделать этого не могу.

Горфиддид направил лошадь в центр свободной площадки между двумя стенами щитов. Он видел, что неминуемая великая победа ускользает от него, а почти завоеванный трон верховного короля колеблется по милости друида, поэтому Горфиддид резко развернул лошадь к рядам своих воинов, раздвинул защечные пластины крылатого шлема и возвысил голос.

— Настанет еще время отдавать свои копья на поиск Котла! — прокричал он. — Но только после того, как вы накажете любовника шлюхи и погрузите копья в души его людей. Вы дали клятву, которую обязаны исполнить, и я не позволю ни одному человеку, даже благословенному лорду Мерлину, помешать тому, что должно свершиться. Не может быть никакого мира, никакого Котла, пока жив любовник шлюхи! — Он повернул голову и уставился на друида. — Ты хочешь спасти любовника шлюхи своим словом?

— Мне безразлично, Горфиддид ап Кадвелл, — спокойно сказал Мерлин, — что случится с армией Артура и твоей. Пусть даже земля разверзнется и поглотит вас всех.

— Тогда мы будем драться, — закричал Горфиддид и выхватил меч из ножен. — Эти люди, — указал он в нашу сторону, — ваши. Их жены и дочери станут вашими шлюхами. Вы дрались за это насмерть, неужто теперь позволите им уйти? Котел не уйдет от вас, но ваша победа исчезнет, если мы не докончим того, ради чего пришли сюда. Мы сражаемся!

Тишина тянулась не дольше одного удара сердца. Затем люди Горфиддида поднялись с колен и начали бить древками копий по щитам. Горфиддид надменно глянул на Мерлина, хлестнул лошадь и рванулся в гущу рядов своих вопивших воинов.

Мерлин обернулся к Саграмору и ко мне.

— Ирландские Черные Щиты, — как бы между прочим бросил он, — на вашей стороне. Я говорил с ними. Они нападут на людей Горфиддида. Вас ждет великая победа. Пусть боги дадут вам силы.

Он опять повернулся, положил руку на плечо Нимуэ и двинулся в обратный путь сквозь вражеские ряды, которые расступались, давая ему дорогу.

— Это была ловкая попытка! — прокричал Гундлеус Мерлину.

Король Повиса чувствовал себя на пороге скорой удачи, и головокружительная близость победы наполняла его уверенностью, что он может проявить безнаказанное неуважение к друиду. Но Мерлин словно и не заметил оскорбления и удалился в сопровождении Иорвета и Танабурса.

Исса подал мне шлем Артура. Я натянул его на голову, порадовавшись этой малой защите в последний миг перед боем.

Враг перестроился, образовав стену щитов. Оскорбительные выкрики почти прекратились, все угрюмо настраивались на кровавую резню, которая должна была вот-вот свершиться на берегу реки. Горфиддид в первый раз за весь день спешился и занял свое место в сплоченных рядах войска. У него не было щита, но он, смело выпрямившись, стоял среди сверкающих копий в самом центре защитной стены. Подняв меч, он несколько мгновений держал его неподвижно над головой, затем резко опустил.

Враг ринулся в атаку.

Мы выставили щиты с обнаженными мечами между ними. И две стены столкнулись с ужасающим грохотом. Горфиддид пытался просунуть свой меч поверх щита Артура, но я парировал удар и сам рубанул Хьюэлбейном. Клинок отскочил от его шлема, отрубив крыло орла. И тут же мы были притиснуты один к другому напиравшими сзади людьми.

— Давите их! — прокричал Горфиддид и плюнул в меня. — Твой любовник шлюхи, — рычал он, перекрывая шум битвы, — прячется, пока ты сражаешься за него!

— Она не шлюха, лорд король, — ответил я и попытался высвободить Хьюэлбейн, чтобы ударить его, но меч застрял между телами и щитами окружавших нас бойцов.

— Она получила от меня много золота, — прохрипел Горфиддид, — а я не плачу женщинам, чьи ноги не разведены.

Разъяренный, я сделал выпад, желая поразить Горфиддида, но меч лишь скользнул по краю доспехов. Король расхохотался, снова плюнул в меня и быстро оглянулся, услышав ужасающий боевой клич.

Это началась атака ирландцев. Черные Щиты Энгуса Макайрема, кидаясь в бой, всегда издавали пронзительный улюлюкающий вопль, словно предвкушая почти нечеловеческое удовольствие от предстоящей резни. И Горфиддид, предполагая, что Черные Щиты идут ему на помощь, воинственным жестом кинул на нашу крошечную стену щитов всю мощь своей армии. Несколько секунд люди из Повиса и Силурии напирали, ожидая подмоги от ирландцев, но вдруг из их задних рядов раздались короткие крики и протяжные стоны. Длинные черные копья ирландцев с легкостью протыкали тела, как бурдюки с водой. Не защищенные со спины люди Горфиддид а валились один за другим.

Я увидел, как перекосилось от испуга и ярости лицо Горфиддида.

— Сдавайся, лорд король! — крикнул я, но его телохранители выступили вперед и принялись наотмашь рубить мечами, со свистом рассекая воздух.

Мне пришлось отчаянно защищаться, и было уже не до короля. Горфиддид исчез. Впрочем, Исса утверждал, что он был ранен. Галахад, стоя рядом со мной, отражал и сам наносил удары. И вдруг враги, как по волшебству, ослабили натиск, а потом и побежали. Наши люди, смешавшись с Черными Щитами, кинулись их преследовать. Мы гнали воинов Повиса и Силурии, как стадо овец, к тому месту, где поджидали их всадники Артура. Я искал Гундлеуса и мельком заметил его, окровавленного, заляпанного грязью, в толпе убегавших и тут же потерял из виду.

Много смертей видела долина в тот день, но сейчас здесь происходила настоящая резня. Артур попытался остановить кровавое пиршество, но ничто уже не могло противостоять выплеснувшейся наружу безудержной дикости. Его всадники носились в гуще обезумевшей толпы, как мстившие боги, а мы преследовали и рубили метавшихся и уже не помышлявших о защите врагов. Многие из них успели добежать до реки и пытались переправиться вброд, но остальные укрылись в деревне, где сумели снова выстроить стену щитов. Теперь уже наши осажденные враги оказались в окружении. Зловещий вечерний свет разлился по долине, последние солнечные лучи желтили верхушки деревьев. Кончался долгий кровавый день. Мы тяжело дышали, клинки наших мечей и наконечники копий были густо покрыты засыхавшей кровью.

Артур с мечом, таким же окровавленным, как и мой, устало соскользнул со спины Лламрей. Черная кобыла была белой от пены, ее бледные глаза широко раскрылись, а сам Артур казался обессиленным этим жутким сражением. Прорываясь к нам, он, по словам его товарищей, сражался как человек, в которого вселились боги. Но сейчас он как бы и не чувствовал себя победителем и, обнимая меня и Саграмора, с горечью произнес:

— Я обманул твои ожидания, Дерфель.

— Ты ошибаешься, лорд, мы выиграли.

И я указал мечом на горстку людей Горфиддида, которые сгрудились под знаменем с орлом вокруг их пойманного в ловушку короля. Здесь виднелось и поникшее знамя с изображением лисы Гундлеуса. Но ни одного из двух королей мне разглядеть не удалось.

— И все же я обманул ваши ожидания, — не успокаивался Артур. — Я не смог пробиться вовремя. Их было слишком много.

Эта неудача не давала ему покоя, потому что он знал, как близки мы были к поражению. Не имея сил пробиться сквозь плотную стену вражеских воинов, Артур вынужден был с отчаянием наблюдать, как нас безжалостно уничтожали. Помог не он, а ирландцы. И все же он был не прав. Победа принадлежала ему, потому что Артур, единственный в Думнонии и Гвенте, решился дать бой. Да, все пошло не так, как он задумал. Тевдрик не пришел на помощь, а тяжелые военные лошади Артура завязли в неколебимой стене щитов Гундлеуса. Но смелость и напор всадников Артура все же решили исход битвы в нашу пользу. Конечно, вмешался и Мерлин, но его целью вовсе не была наша победа. К победе стремился именно Артур. Пусть он обвинял себя, считая такую победу неудачей. Но это был Лугг Вейл, та победа, которая сделала его подлинным правителем Британии, победа, воспетая поэтами. Она сотворила Артура — песенного героя, на которого в эти темные годы молились. Его, которого возвеличила наша кровавая битва.

Сегодня уже забыли, сколь трудной и зыбкой была победа, но история сглаживает неудачи победителей, делая их великими героями, а тогда власть Артура вовсе не была такой прочной и несомненной. Он правил Думнонией благодаря смерти Овейна и поддержке Бедвина, но с каждым годом появлялось все больше и больше претендентов на властвование страной, мечтавших удалить Артура. У Горфиддида были сторонники в Думнонии, и, да простит меня Господь, о поражении Артура молились многие христиане. Артура вынудили воевать, он должен был добыть победу или потерять все и выиграл.

Артур подошел к Тристану и обнял его, потом приветствовал Энгуса Макайрема, ирландского короля Деметии, чьи воины решили исход битвы. Артур, как всегда, опустился перед королем на колени, но Энгус поднял его и заключил в медвежьи объятия. Я отошел и окинул взглядом долину. Все вокруг было завалено мертвыми телами, умиравшими лошадьми, исковерканными щитами, сломанными копьями. Пахло кровью. Кричали раненые. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким усталым. Оборванцы из ополчения Горфиддида прокрались на поле битвы и принялись грабить убитых и раненых, и я послал Кавана с копьеносцами отогнать негодяев. Черная туча воронов тянулась через реку, первые птицы уже рвали жадными клювами внутренности мертвецов. Хижины, которые мы подожгли утром, все еще дымились. Неожиданно предо мной возник образ Кайнвин, и посреди всего этого ужаса душа моя возликовала, вознеслась к небу, будто обрела невесомые белые крылья.

Я обернулся и увидел, как обнимаются Артур и Мерлин. Артур, казалось, расслабился и обмяк в объятиях друида, но Мерлин твердой рукой поддержал его и похлопал по спине. И они вдвоем направились в сторону вражеской стены щитов.

Навстречу им вышли Иорвет и Кунеглас. Принц был с копьем, но без щита. Экскалибур Артура покоился в ножнах. Опередив Мерлина, он приблизился к Кунегласу, пал на колени и склонил голову.

— Лорд принц... — начал он.

— Мой отец умирает, — не дал ему договорить Кунеглас. — Удар копья в спину сразил его.

Казалось, он обвинял Артура в коварстве, но ведь каждому известно, что бегущие люди часто умирают от ударов в спину.

Артур стоял на одном колене. В первое мгновение он словно бы не знал, что ответить Кунегласу, но потом поднял на него спокойный взгляд.

— Можно мне увидеть короля? — спросил он. — Я обидел твой дом, принц, оскорбил вашу честь и, хотя никому не желал зла, готов просить прощения у твоего отца.

Теперь настала очередь Кунегласа смутиться. Он поколебался, потом пожал плечами и указал на свою стену щитов. Артур поднялся и бок о бок с принцем двинулся к умиравшему королю Горфиддиду.

Я хотел остеречь Артура от опрометчивого шага, но прежде чем успел крикнуть, моего лорда уже поглотила темная гуща врагов. Я пытался представить разговор Горфиддида с Артуром и понимал, что поверженный король выплюнет ему в лицо те самые оскорбления, которые бросал мне. Горфиддид был не из тех, кто хотя бы на смертном одре прощает своих врагов. Он не упустит последнего удовольствия уязвить Артура. Саграмор соглашался со мной, и мы оба с болью и мукой наблюдали, как Артур вышел из вражеского окружения с таким же темным и мрачным лицом, как зев Пещеры Круахана. Саграмор шагнул ему навстречу.

— Он врал, лорд, — тихо произнес нумидиец. — Он всегда врал.

— Знаю, что он врал, — ответил Артур, и лицо его перекосилось. — Но даже ложь иногда трудно слушать и невозможно забыть. — Вдруг гнев захлестнул его, он выхватил Экскалибур и с дикой яростью вперился в ряды окруженных врагов. — Кто-нибудь желает драться, защищая ложь своего короля? — прокричал он и принялся вышагивать взад и вперед вдоль шеренги. — Есть среди вас такой смельчак? Всего лишь один, с чьей смертью умрет и эта ложь? Или я прокляну душу вашего короля и он будет вечно блуждать в бесконечной тьме! Выходите и деритесь! — Он в бешенстве начал молотить Экскалибуром по выставленным щитам. — Деритесь! Трусы! — Его ярость была ужасной. — Именем богов, — кричал он, — провозглашаю вашего короля вруном, ублюдком, существом без чести!

Он плевал в них, неистовствовал, а потом судорожно стал расстегивать ремни нагрудной пластины. Ему удалось содрать пряжки на плечах, но разорвать прочные завязки на талии не получалось, и кожаная защитная пластина нелепо повисла впереди, будто фартук кузнеца.

— Я дерусь без доспехов! Без щита! Выходите и сражайтесь со мной! Докажите, что ваш ублюдочный король, торговец шлюхами, говорит правду! Никто не готов? — Ярость владела им, туманила разум. Из него, казалось, выплескивался гнев богов, и мир готов был сжаться от страха. Он снова плюнул. — Вы — жалкие шлюхи!

Из глубины вражеских рядов выдвинулся Кунеглас. Артур воспрянул.

— Ты, щенок? — Он устремил острие Экскалибура на Кунегласа. — Ты будешь драться за эту мерзкую кучу подыхающей грязи?

Кунеглас, как и все вокруг, был явно ошеломлен этой неудержимой яростью, но из стены щитов он вышел безоружным и в трех шагах от Артура опустился на колени.

— Мы в твоей милости, Артур, — проговорил он.

Артур замер. Тело его было напряжено, вся тяжесть сражения и только что пережитой ярости кипели внутри этого человека, и на какую-то долю секунды я испугался, что вот-вот засвистит Экскалибур и покатится срубленная голова Кунегласа. Принц посмотрел на Артура.

— Теперь я король Повиса, лорд Артур, но отдаюсь на твою милость.

Артур закрыл глаза и слепым движением сунул Экскалибур в ножны. Отвернувшись от Кунегласа, он открыл глаза, медленно обвел взглядом ряды своих копьеносцев, и я увидел, что безумие покинуло его. Гнев все еще сотрясал Артура, но ему удалось взять себя в руки, и уже спокойным голосом он попросил Кунегласа встать. Затем Артур призвал своих знаменосцев, и слова его зазвучали под величавой сенью дракона и медведя.

— Вот мои условия, — сказал он, в тишине голос его донесся до каждого. — Я требую голову короля Гундлеуса. Он слишком долго носит ее, а убийца матери моего короля должен быть отдан правосудию. Получив это, я прошу только о мире между королем Кунегласом, моим королем и королем Гевдриком. Я желаю мира между всеми бриттами.

Ответом ему была оглушительная тишина. Артур стоял на этом усеянном трупами поле победителем. Его воины убили вражеского короля и пленили наследника Повиса, и он имел право потребовать королевский выкуп за жизнь Кунегласа. Но Артур ничего, кроме мира, не просил.

Кунеглас нахмурился.

— А как же мой трон? — выдавил он.

— Твой трон принадлежит тебе, лорд король, — просто сказал Артур. — Чьим же еще он может быть? Прими мои условия, лорд король, — и ты свободен. Займи свой трон по праву.

— А трон Гундлеуса? — не унимался Кунеглас, полагая, что Артур намерен взять себе Силурию.

— Он ни твой, ни мой, — твердо проговорил Артур. — Мы вместе выберем того, кто достоин согревать его. Как только Гундлеус умрет, — зловеще добавил победитель. — Где он?

Кунеглас указал в сторону деревни.

— В одном из строений, лорд.

Артур обратился к поверженным копьеносцам Повиса.

— Эта война не должна была начаться! — прокричал он. — Она велась по моей вине, я признаю это и заплачу не золотом, а своей жизнью. Принцесса Кайнвин может требовать от меня любую плату. Но теперь я прошу только одного — будем союзниками! Каждый день являются все новые орды саксов, чтобы захватывать нашу землю, уводить наших женщин. Мы должны сражаться против них, а не биться друг с другом. Я прошу вашей дружбы и в знак моей искренности оставляю вам ваши земли, ваше оружие и ваше золото. Это ни моя победа, ни ваше поражение. — Он обвел рукой дымящееся пространство долины. — Это мир. Я прошу мира и только одну жизнь. Жизнь Гундлеуса. — Он повернулся к Кунегласу и понизил голос: — Жду твоего решения, лорд король.

Друид Иорвет подскочил к Кунегласу, и они стали о чем-то оживленно переговариваться. Никто, казалось, не поверил миролюбивой речи Артура, потому что обычно победившие полководцы не были столь великодушны. Выигравшие битву требовали выкупа, золота, земли, рабов. Артур не требовал ничего. Он просил только дружбы.

— А как же Гвент? — спросил Кунеглас. — Чего захочет Тевдрик?

Артур изобразил человека, внимательно озирающего долину.

— Я не вижу ни одного посланца Гвента. Ни единого воина, лорд король. Если человек не принимал участия в битве, он не может принимать участие и в соглашении после нее. Но я готов подтвердить тебе, лорд король, что Гвент страстно желает мира. Король Тевдрик не станет просить ничего, кроме твоей дружбы и дружбы моего короля. Дружбы, которую мы оба обязуемся не нарушать.

— И я смогу свободно уйти, если торжественно поклянусь в этом? — недоверчиво спросил Кунеглас.

— Когда пожелаешь, лорд король, хотя я попрошу твоего разрешения прибыть к вам в Кар Свое для дальнейших переговоров.

— И мои люди могут уйти? — все еще не верил до конца Кунеглас.

— Со своим оружием, своим золотом, своими жизнями и с моей дружбой, — ответил Артур.

Он и в самом деле считал, что эта битва — последняя, в которой бритты сражались между собой. Однако, заметил я, он очень умело и осторожно избегал упоминания о Ратэ. Это могло и подождать.

Кунегласу предложение Артура все еще казалось слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Но вдруг, вспомнив, вероятно, свою былую дружбу с Артуром, он улыбнулся.

— Ты получишь мир, лорд Артур.

— На одном последнем условии, — неожиданно резко, но так, чтобы слышали его только стоявшие рядом, произнес Артур. Кунеглас обеспокоенно ждал. — Подтверди мне, лорд король, — сказал Артур, — клятвенно и своей честью, что перед смертью твой отец лгал мне.

Мир зависел от ответа Кунегласа. Он побелел и отшатнулся, словно раненый зверь. Затем заговорил:

— Моего отца никогда не заботила правда, лорд Артур, ему были важны лишь те слова, которые помогали достичь цели. Мой отец был лгуном, клянусь.

— Тогда у нас мир! — воскликнул Артур.

Только единожды я видел его более счастливым, чем в то мгновение. Это было тогда, когда он женился на Гвиневере. Но сейчас, окутанный чадом и дымом только что выигранной битвы, он выглядел почти таким же радостным, как на той цветочной поляне у реки. Он получил то, чего так страстно желал, — мир.

* * *

На север и на юг, в Кар Свое и в Дурноварию, в Магнис и Силурию — во все стороны полетели вестники. Лугг Вей л пропах кровью и дымом. Многие раненые умирали там, где их сразил меч или копье. Всю ночь слышались жалобные стоны умиравших, а живые жались к кострам и толковали о волках, кравшихся с холмов на ужасное пиршество.

Артур выглядел немного смущенным грандиозной победой. Теперь он, боясь даже себе признаться, превратился в правителя всей южной Британии, ибо не нашлось никого, кто посмел бы выступить против его пусть потрепанной в ужасной битве, но все еще грозной армии. Заботы одолевали его. Надо было переговорить с Тевдриком, послать копьеносцев на границу с саксами, и отчаянно хотелось поскорей донести добрую весть до Гвиневеры. И все это время его окружали просители, клянчившие благосклонности, земель, золота, чинов. Кроме того, Мерлин напоминал ему о Котле, Кунеглас толковал о саксах Эллы, а сам Артур стремился поговорить о Ланселоте и Кайнвин, в то время как Энгус Макайрем требовал своей доли — земель, женщин, золота и рабов из Силурии.

Я просил этой ночью только об одном, и Артур исполнил мое желание.

Он отдал мне Гундлеуса.

Король Силурии укрылся в маленьком приделе большого храма, построенного римлянами. Храм был возведен из камня, и, кроме грубого отверстия над фронтоном для выхода дыма да единственной двери, ведущей во двор конюшни, в нем не было ни одной даже малейшей щели или окошка. Гундлеус попытался ускакать, но его лошадь сразил один из всадников Артура, и теперь, забившись в каменный склеп, словно крыса в нору, король ожидал своей участи. Горстка верных ему силурских копьеносцев охраняла вход в храм, но и они убежали, как только из темноты возникли мои воины.

Только Танабурс еще стоял на страже освещенного пламенем костра храма, он сотворил небольшую призрачную преграду, воткнув две только что отрубленные головы на торчавшие по обе стороны двери шесты. Как только в полутьме засверкали наконечники наших копий, друид поднял посох, увенчанный полумесяцем, и принялся выкрикивать проклятия. Он призывал богов на наши души, и вдруг вопли его оборвались.

Друид онемел, когда услыхал, как Хьюэлбейн с угрожающим царапаньем выдвигается из ножен. При этом звуке он стал вглядываться во тьму и, когда в приближающихся фигурах узнал меня и Нимуэ, заверещал как заяц, попавший в когти дикой кошки. Он знал, что я имею право завладеть его душой, и трусливо юркнул в двери храма. Нимуэ ногой презрительно отбросила шесты с отрубленными головами и вошла вместе со мной внутрь. Она держала обеими руками меч. Мои люди остались ждать снаружи.

Храм когда-то был посвящен некоему римскому богу, но теперь здесь обитали боги бриттов, во имя которых и были сложены у стен горы черепов. Темные провалы мертвых глазниц слепо глядели на два костра, освещавших высокий узкий зал, посреди которого Танабурс сотворил защитный круг из желтых костей. Теперь он стоял в этом кругу, распевая заклинания. Позади него, на фоне дальней стены, в глубине низкого, закапанного почерневшей кровью алтаря стоял с обнаженным мечом Гундлеус.

Танабурс в вышитом одеянии, заляпанном грязью и кровью, выпрямился во весь рост и, потрясая посохом, швырял мне в лицо проклятия. Он проклинал меня водой и огнем, землей и воздухом, камнем и плотью, росой и лунным светом, жизнью и смертью, но ни одно из заклятий не могло преградить мне путь. Я медленно приближался к нему, сопровождаемый Нимуэ, облаченной в когда-то белое, а теперь посеревшее от пыли платье. Танабурс выплюнул последнее проклятие и остервенело сунул посох мне прямо в лицо.

— Твоя мать жива, сакс! — завопил он. — Твоя мать жива, и ее жизнь принадлежит мне. Ты слышишь меня, сакс? — Древнее его лицо, освещенное языками пламени от двух костров, было искривлено зловещей улыбкой, а глаза, в которых играли огненные блики, казались красными и дикими. — Ты слышишь меня? — опять крикнул он. — Душа твоей матери принадлежит мне! Я спаривался с ней, чтобы завладеть ее душой! Мы становились двуспинным зверем, и я пускал ей кровь, чтобы присвоить ее душу. Дотронься до меня, сакс, и душа твоей матери отправится к огнедышащим драконам. Ее раздавит земля, она сгорит в воздухе, захлебнется водой и навсегда будет проклята болью. И не только ее душа, сакс, но и душа каждого живого существа, исторгнутого чреслами этой женщины! Я вылил ее кровь на землю, сакс, и вложил свою силу ей в живот. — Он жутко захохотал и поднял посох к почерневшим балкам потолка. — Дотронься до меня, сакс, и проклятие отнимет у нее жизнь, а вместе с ее жизнью и твою. — Он опустил посох и вновь устремил его острие в меня. — Но стоит тебе отпустить меня, ты и она будете жить.

Я остановился. Черепа не сливались в единый круг заклятия, и все равно от них исходила неведомая пугающая сила. Я ощущал эту отторгающую меня силу, будто чьи-то невидимые крылья взмахами отгоняли меня прочь. Никак не решался я переступить линию круга черепов, ступить во владения богов, разрушить то, чего не в силах был вообразить и понять. Танабурс почувствовал мою неуверенность и торжествующе улыбнулся.

— Твоя мать принадлежит мне, сакс, — уже успокоенно промурлыкал он. — Ее душа, кровь и тело — мои, и это делает и тебя моим, потому что ты был рожден из крови и боли моего тела. — Он взмахнул посохом и рогом полумесяца коснулся моей груди. — Отвести тебя к ней, сакс? Она знает, что ты жив, и лишь два дня пути разделяют вас. — Он зло усмехнулся. — Ты принадлежишь мне, — снова завопил он, — весь мой! Я твоя мать и твой отец, твоя душа и твоя жизнь. Я стянул заклятием чрево твоей матери, и теперь ты мой сын! Спроси ее! — Он махнул посохом в сторону Нимуэ. — Она знает это заклинание.

Нимуэ не вымолвила ни слова. В то время, когда я замер, вперившись в пылающие глаза друида, она не отрывала мрачного взгляда от Гундлеуса. Я не мог заставить себя перешагнуть линию круга, завороженный потоком проклятий, угроз и заклинаний, но вдруг меня захлестнула волна болезненных воспоминаний о той давней и страшной ночи, будто все это произошло только вчера. Я вспомнил крики матери, во мне зазвучали слова ее обращенной к солдатам мольбы пощадить малолетнего сына. Я вспомнил, как смеялись копьеносцы, жестоко избивая ее древками копий, и передо мной возникла фигура хихикающего друида с зайцами и полумесяцем на платье, и в ушах моих загремели косточки, вплетенные в его волосы. Я вспомнил, как он поднял меня и приласкал, сказав, что этот младенец станет прекрасным подарком богам. Снова я переживал то, что чувствовал и видел тогда. Я звал свою мать, которая ничем не могла мне помочь, а меня несли сквозь две линии костров, где приплясывали воины и стонали женщины. Как бы со стороны я видел сейчас Танабурса, державшего меня высоко над головой и медленным шагом приближавшегося к краю ямы — черной пропасти, окруженной кострами, пламя которых высвечивало вымазанное кровью острие палки, торчавшей из тьмы ямы. Воспоминания змеями вползали в душу, и вновь и вновь вставали перед моим взором клочья плоти и кожи, свисавшие с палки, корчившиеся в мучительной агонии тела жертв, брошенных в эту яму смерти. И я вспомнил, как в отчаянии взывал к матери, когда Танабурс поднял мое слабое тельце к звездам и приготовился отдать в жертву своим богам.

— К Гофаннону! — прокричал он.

И завопила моя насилуемая солдатами мать, и в смертельном ужасе завизжал я.

— К Ллеуллау! — кричал Танабурс. — К Цернунну, к Таранису, к Суцеллосу, к Белу!

И, произнеся это последнее великое имя, он швырнул меня вниз, на острие роковой палки.

И промахнулся.

Моя мать пронзительно кричала, и я из глубины ямы слышал ее вопли, извиваясь, карабкаясь, перекатываясь через гору черепов Танабурса... и вдруг предсмертные крики матери превратились в заячий визг друида, услышавшего мой суровый возглас:

— К Белу!

Просвистел клинок Хьюэлбейна. Я не промахнулся. Хьюэлбейн рассек Танабурса наискось от плеча до пояса. И так была ожесточена моя душа, что Хьюэлбейн прошел дальше через его тощий живот, вывалив наружу смердящие кишки, и тело друида распалось надвое, как трухлявый пень, и все это время из меня вырывался какой-то невероятный пронзительный детский визг, протяжный вопль ребенка, падающего в яму смерти.

Круг из черепов наполнился кровью, а мои глаза были полны слез, когда я вперил ненавидящий взгляд в короля, который убил ребенка Раллы и мать Мордреда, короля, изнасиловавшего Нимуэ и забравшего у нее глаз. Вспомнив и эту боль, я сжал рукоять Хьюэлбейна обеими руками, стряхнул с клинка ошметки зловонных кишок и перешагнул через тело друида, неся смерть Гундлеусу.

— Он мой! — крикнула мне Нимуэ. Она сорвала повязку с глаза, пустая глазница злобно алела в свете языков пламени. Улыбаясь, она прошла мимо меня. — Ты мой, — почти ласково мяукнула она, — весь мой.

И Гундлеус истошно завопил.

Наверное, в Ином мире услышала этот вопль Норвенна. Теперь она знала, что ее сын, ее малютка, рожденный суровой зимой, все еще остается королем.

Послесловие

Неудивительно, что артуровский период в британской истории считается Темными веками, ибо мы ничего не знаем о тех событиях и живших в те годы людях. Мы даже не можем быть уверены в самом существовании Артура, хотя ради справедливости надо заметить, что некий великий герой Британии, которого звали Артур (или Артуриус), действительно сдерживал натиск саксов в начале шестого века нашей эры. Подобная история была описана в вышедшем около 540 года труде Гилдаса «De Excidio et Conquesti Britanniae» — «О погибели Британии», и мы могли бы признать, что подобная работа — вполне авторитетный источник, но, увы, Гилдас даже не упоминает Артура, и этот факт радует тех, кто оспаривает само существование легендарного короля.

И все же есть несколько ранних свидетельств реальности существования Артура. Где-то в середине шестого века, как раз в то время, когда Гилдас писал свою историю, согласно сохранившимся записям, появилось удивительно много мужчин по имени Артур. Это позволяет предположить, что возникла повальная мода называть сыновей в честь известного и могущественного человека. Такое свидетельство не менее интересно, чем самое раннее упоминание об Артуре в литературных источниках, как, например, несколько строк в великой эпической поэме «Y Gododdin» — «Гододдин», созданной около 600 года нашей эры в ознаменование битвы между северными бриттами («вспоенной хмельным медом орде») и саксами. Впрочем, многие ученые считают, что упоминание об Артуре — гораздо более поздняя вставка.

После этого сомнительного упоминание «Y Gododdin» нам пришлось ждать еще две сотни лет, пока не появилось новое историческое свидетельство в пользу версии о существовании Артура. Правда, брешь в два столетия слегка ослабила эффект достоверности. И тем не менее следует упомянуть Ненния, который написал историю бриттов конца восьмого века, уделив при этом значительное место Артуру. Знаменательно, что Ненний ни разу не назвал его королем, а скорее описывает Артура как Dux Bellorum, то есть Вождя Битв, — титул, который проще перевести словом «военачальник». Ненний безусловно использовал древние народные сказания, которые служили богатым источником для всех историй об Артуре. Эти сказания достигли своего апогея в двенадцатом веке, когда два писателя в разных странах одновременно сотворили из Артура героя всех времен. В Британии Гальфрид Монмутский написал восхитительную и таинственную «Historia Regum Britanniae» — «Историю британских королей», а во Франции поэт Кретьен де Труа воспел Ланселота и Камелот. Камелот может быть и чистым вымыслом (или же искаженным римским названием Колчестера — Камулодиум), но при этом Кретьен де Труа явно пересказывает мифы бриттов, которые, как и уэльские народные сказки, напитавшие историю Гальфрида, могли сохранить подлинные воспоминания о древнем герое. Затем, уже в пятнадцатом веке, сэр Томас Мэлори написал «Смерть Артура», эта книга и стала основой яркой легенды об Артуре со Священным Граалем, круглым столом, проворными служанками, могущественными колдунами и волшебными мечами.

Вряд ли возможно распутать до конца эту закосневшую в традиции великолепную легенду и выудить из нее правду об Артуре, но многие пытались и, без сомнения, будут пытаться снова и снова. Одни считают, что Артур был родом из северной Британии, другие представляют его жителем Эссекса, а третьи утверждают, что он был уроженцем сельских мест на Западе. В одной из недавних работ Артура уверенно отождествляют с уэльским правителем шестого века по имени Овейн Ддантгвин, но, как тут же отмечают авторы, «нет никаких сведений об Овейне Ддантгвине», а потому их предположения остаются беспочвенными.

Камелот помещали всюду — в Карлисле, Винчестере, в Южном Кэдбери, Колчестере и в дюжине других мест. Мой выбор конечно же произволен, но держится на том, что все равно ни одного достоверного ответа не существует. Я дал Камелоту вымышленное название Кар Кадарн и расположил его в Южном Кэдбери, в Сомерсете не потому, что полагаю, будто это именно то место (хоть и не утверждаю обратного), но потому, что знаю и люблю эту часть Британии. Каждый из нас, из любопытства роясь в архивах, может наткнуться на свидетельства о том, что человек по имени Артур жил примерно в пятом или шестом веке, был великим полководцем, никогда не имел королевского титула и сражался против ненавистных саксов.

Мы мало знаем о самом Артуре, но можем почерпнуть немало сведений о тех временах, когда он, по нашему предположению, жил. Британия пятого-шестого веков была, наверное, ужасным местом. Защищавшие Британию римляне ушли в начале пятого века, и латинизированные бритты оказались в кольце врагов-варваров. С запада наступали близкие кельтские родственники бриттов — дикие ирландцы, которые захватывали земли и рабов. С севера угрожали странные обитатели Шотландского высокогорья, всегда готовые к разрушительным набегам. Но ни одного из этих врагов бритты так не боялись, как саксов, которые не просто грабили захваченные земли, но и оседали на них. Так они захватили восточную Британию, а впоследствии внедрились в сердце Британии и переименовали ее в Англию.

Бритты, встретившись с таким грозным врагом, оказались слишком разрозненными. Отдельные королевства тратили на борьбу друг с другом столько же сил, сколько и на противостояние вторгшимся ордам саксов. Кроме того, бритты были разделены и идеологически. Римляне оставили крепкое наследство в виде законов, ремесел, науки и религии, но этому противостояло множество мелких местных традиций, во время римской оккупации жестоко подавлявшихся, однако так полностью и не исчезнувших. И главным среди этих традиций и верований был друидизм. Римляне пытались уничтожить его из-за британского (а значит, антиримского) национализма и насадить вместо него запутанный клубок из других религий, в том числе, естественно, и христианство. Христианство, согласно мнению ученых, было широко распространено в постримской Британии (хотя это не было христианством в нашем понимании); наряду с ним существовало и язычество, в особенности в сельской местности (слово «язычник» происходит от латинского «сельский житель»). И когда Римское государство рухнуло, мужчины и женщины должны были вновь собирать старую веру по соломинке.

Один из современных ученых предположил, что христианство было лояльно по отношению к остаткам друидизма и что две веры мирно уживались. Однако терпимость никогда не была сильной стороной церкви, и я сомневаюсь в безоблачном сосуществовании двух верований. Мое мнение таково: артуровскую Британию столь же яростно терзали религиозные, политические разногласия, как и вторжения на ее землю вражеских орд. Со временем, конечно, в историях об Артуре стала преобладать христианская точка зрения, выразившаяся и в одержимости идеей Святого Грааля, хотя, по чести говоря, сильно сомневаюсь, что Артуру была известна некая чаша для причастия. И все же легенды о поисках Грааля не могли быть лишь поздними фальсификациями, ибо они обладают разительным сходством с популярными кельтскими народными сказками о воинах, ищущих волшебные котлы. На эти языческие истории, как и на все легенды об Артуре, поздние христианские авторы нанесли свой собственный благочестивый лоск, погребая таким образом более раннюю артуровскую традицию, которая теперь проглядывает лишь в некоторых очень древних и темных житиях кельтских святых. Эта традиция, что удивительно, рисует Артура разбойником и врагом христианства. Кельтская церковь, кажется, не любила Артура, и жития святых объясняют это тем, что он изъял деньги церкви, чтобы оплатить ими свои военные затеи. Вот почему Гилдас, церковник и самый близкий по времени к Артуру историк, отказывается признать его заслуги в британских победах, которые на какой-то период отсрочили завоевание Британии саксами.

В существование священного терновника в Инис Видрине (Гластонбери) можно поверить, если согласиться с легендой о том, что Иосиф Аримафейский принес Святой Грааль в Гластонбери в 63 году нашей эры, хотя эта история возникла только в двенадцатом веке, а потому я сознаюсь, что включение терновника в сюжетную канву «Короля Зимы» — всего лишь одно из многих преднамеренных допущений. Начиная эту книгу, я был полон решимости исключить любые домыслы, в том числе и красоты Кретьена де Труа, но такая принципиальная стерильность предполагала и исключение Ланселота, Галахада, Экскалибура и Камелота, не говоря уже о таких фигурах, как Мерлин, Моргана и Нимуэ.

Существовал ли Мерлин? Свидетельства о его жизни еще менее определенны, чем о жизни Артура, и уж совсем неправдоподобно, чтобы оба эти человека жили в одно время, и все же они неразделимы, и мне показалось невозможным обойтись в повествовании без Мерлина. Многих допущений, конечно, нетрудно было бы избежать, но тогда у Артура в пятом веке не могло быть посеребренных доспехов и средневековой пики. У него не было бы круглого стола, хотя его воины (рыцари) часто на кельтский манер пировали, усевшись кругом. Его замки были бы возведены из земли и дерева, а не из камня, и я сомневаюсь, увы, что какая-нибудь таинственная и прекрасная ручка в белой парче вдруг высунулась из морской пучины, подхватила его меч и унесла в вечность, хотя почти наверняка существовал обычай кидать в озеро как приношение богам оружие умершего великого полководца.

Большинство имен действующих в книге лиц выужены из летописей пятого и шестого веков. Но о людях с этими именами мы не знаем ничего, как и совсем немного знаем о послеримских королевствах Британии, вплоть до того, что современная история не может достоверно подтвердить их количество да и сами названия. Думнония существовала, Повис — тоже, а наш повествователь Дерфель (так произносится на уэльский манер имя Дервель) отождествляется в некоторых древних хрониках с одним из воинов Артура, ставшим впоследствии монахом, однако ничего больше мы о нем не знаем. Другие, например епископ Сэнсам, несомненно, существовали и сегодня почитаются как святые, хотя, кажется, от этих ранних святых требовалось совсем немного добродетели.

«Король Зимы» — история о Темных веках, в которой легенда и воображение возмещают недостаток подлинных исторических сведений. Только в одном мы можем быть совершенно уверены — в широком историческом фоне: Британия, в которой все еще остаются римские города, римские дороги, римские виллы и некоторые римские обычаи, но в то же время Британия, разваливающаяся от внешних вторжений и внутренних гражданских усобиц. Некоторые бритты уже забыли о сражениях и осели в Арморике, Бретани, что и объясняет постоянное перенесение артуровских историй именно в ту часть Франции. Но для тех бриттов, что остались на своем родном острове, это были годы отчаянных поисков спасения — и духовного, и светского военного. В эти несчастные земли пришел человек, который пусть на время, но отразил вражеское нашествие. Этот человек — мой Артур, великий полководец и герой, который сражался против превосходящего его силами врага с таким успехом, что и пятнадцать столетий спустя даже враги чтят его память и благоговеют перед его именем.

II. Враг Божий

(пер. Е. Доброхотова-Майкова)

Предисловие

"Враг Божий" – второй роман трилогии. Он рассказывает о событиях, следующих непосредственно за описанными в "Короле Зимы". В первой книге умирает Утер, король Думнонии и верховный правитель Британии. Ему наследует малолетний внук Мордред. Артур, незаконный сын Утера, назначенный одним из опекунов Мордреда, со временем становится главным регентом. Артур намерен выполнить данную Утеру клятву, чтобы Мордред, достигнув совершеннолетия, занял трон Думнонии.

Артур также намерен принести мир воюющим королевствам бриттов. Главный враг Думнонии – Повис, но когда Артуру предлагают в жены Кайнвин, дочь повисского короля, возникает надежда на примирение. Однако Артур убегает с бесприданницей Гвиневерой. Оскорбление, нанесенное Кайнвин, приводит к многолетней войне. Артур кладет ей конец, разбив повисского короля Горфиддида в битве при Лугг Вейле. Трон Повиса переходит к Кунегласу, брату Кайнвин, который, как и Артур, хочет примирить бриттов, чтобы вместе сражаться против захватчиков-саксов.

В "Короле Зимы", как и во "Враге Божьем", рассказ идет от лица Дерфеля, раба-сакса, воспитанного в доме Мерлина и ставшего одним из воинов Артура. Артур отправляет Дерфеля в Арморику (нынешняя Бретань), где тот ведет безнадежную войну, защищая Беноик от завоевателей-франков. Вместе с другими из Беноика в Британию бежит Ланселот, сын Беноикского короля. Артур хочет женить его на Кайнвин и посадить на трон Силурии. В Кайнвин влюблен Дерфель.

Еще Дерфель любит Нимуэ, подругу своих детских игр, а ныне – помощницу и возлюбленную Мерлина. Мерлин – друид и возглавляет тех бриттов, которые мечтают возродить в Британии старую религию. Ради этого он ищет волшебный котел, одно из Тринадцати Сокровищ Британии. В глазах Мерлина и Нимуэ найти котел куда важнее, чем защитить земли от врагов. Мерлину противостоят христиане; один из их предводителей – епископ Сэнсам, который утратил немалую часть своего влияния, выступив против Гвиневеры. Теперь опальный Сэнсам – настоятель монастыря святого Терния на острове Инис Видрин (Гластонбери).

"Король Зимы" заканчивается победой, которую Артур одерживает в Лугг Вейле. Власти Мордреда ничто не угрожает, все королевства южной Британии заодно, и Артур, пусть сам и не король, их бесспорный вождь.

Действующие лица

Агрикола – гвентский полководец, который служит королю Тевдрику

Ада – возлюбленная Ланселота

Амхар – незаконнорожденный сын Артура

Артур – думнонский полководец и защитник Мордреда

Балин – один из воинов Артура

Бан – бывший король Беноика (королевства в Бретани), отец Ланселота и Галахада

Бедвин – епископ Думнонии, главный советник короля

Биртиг – наследный принц, позже король Гвинедда

Борс – двоюродный брат Ланселота, его первый воин

Брохваэль – король Повиса в послеартуровское время

Галахад – принц Беноика, брат Ланселота

Гвенвивах – сестра Гвиневеры, принцесса Хенис Вирена

Гвидр – сын Артура и Гвиневеры

Гвилиддин – слуга Мерлина

Гвиневера – жена Артура

Горфиддид – король Повиса, убитый в Лугг Вейле, отец Кунегласа и Кайнвин

Гундлеус – король Силурии, убитый в Лугг Вейле

Дерфель Кадарн – рассказчик, сакс, воин Артура, впоследствии монах

Диан – младшая дочь Дерфеля

Динас – силурийский друид, брат-близнец Лавайна

Диурнах – ирландский король Ллейна (эта страна раньше называлась Хенис Вирен)

Игрейна – королева Повиса после смерти Артура, супруга Брохваэля

Изольда – королева Кернова, супруга Марка

Порвет – друид из Повиса

Исса – один из копьеносцев Дерфеля, впоследствии его заместитель

Кадваллон – король Гвинедда

Кадви – мятежный правитель Иски

Кадок – христианский епископ, почитаемый святым, отшельник

Кай – друг детства Артура, теперь один из его воинов

Кайнвин – повисская принцесса, сестра Кунегласа, дочь Горфиддида

Каллин – первый воин Кернова

Кердик – король саксов

Китрин – думнонийский судья и советник

Кулух – двоюродный брат Артура, один из его воинов

Кунеглас – король Повиса, сын Горфиддида

Каван – заместитель Дерфеля

Лавайн – силурийский друид, брат-близнец Динаса

Ланвалъ – один из воинов Артура

Ланселот – изгнанный король Беноика

Леодеган – изгнанный король Хенис Вирена, отец Гвиневеры и Гвенвивах

Лигессак – бывший начальник телохранителей Мордреда, ныне в изгнании

Линет – бывшая любовница Дерфеля, ныне служанка Гвиневеры

Лохольт – незаконный сын Артура, близнец Амхара

Малейн – повисский друид

Малла – жена Саграмора, саксонка

Марк – король Кернова, отец Тристана

Маэльгвин – монах в Динневраке

Мелвас – король белгов в изгнании

Мерлин – верховный друид Думнонии

Морвенна – старшая дочь Дерфеля

Моргана – старшая сестра Артура, одна из главных жриц Мерлина

Мордред – король Думнонии, сын Норвенны

Морфанс – один из воинов Артура, прозванный Уродливым

Мэуриг – наследный принц, впоследствии король Гвента

Набур – христианский судья в Дурноварии

Нимуэ – главная жрица и возлюбленная Мерлина

Норвенна – мать Мордреда, убитая Гундлеусом

Передур – сын Ланселота и Ады

Пирлиг – бард Дерфеля

Ралла – служанка Мерлина, жена Гвилиддина

Саграмор – нумидиец, военачальник Артура, хозяин Камней

Серена – вторая дочь Дерфеля

Скарах – жена Иссы

Сэнсам – епископ в Думнонии, впоследствии настоятель монастыря в Динневраке, где живет Дерфель

Танабурс – силурийский друид, убитый Дерфелем после битвы в Лугг Вейле

Тевдрик – король Гвента, отец Мэурига, впоследствии – отшельник

Тристан – наследный принц Кернова, сын Марка

Тудвал – монах-послушник в Динневраке

Утер – покойный верховный король Думнонии, дед Мордреда

Хелледд – супруга Кунегласа, королева Повиса

Хигвидд – слуга Артура

Эахерн – один из копейщиков Дерфеля

Эйлеанн – бывшая возлюбленная Артура, мать его сыновей-близнецов Амхара и Лохольта

Элейна – мать Ланселота, вдова Бана

Элла – король саксов

Эмрис – епископ Думнонии, преемник Бедвина

Энгус Макайрем – ирладский король Деметии, земли, прежде называемой Дифед

Эрке – мать Дерфеля, также называемая Энна

Место действия

Абона*[1]– Эйвонмут, Эйвон

Аква Сулис* – Бат, Эйвон

Беноик* – захваченное франками королевство в Бретани (Арморике)

Бодуэн* – Гарн Бодуэн, Гвинедд

Броселианд* – последнее королевство бриттов в Арморике

Бурриум* – столица Гвента. Уск, Гвент Вента* – Винчестер, Гемпшир

Виндокладия* – римская крепость возле Уимборн-минстер, Дорсет, Англси

Глевум* – Глостер

Динневрак – монастырь в Повисе

Долфорвин* – возле Ньютауна, Поуис

Дом Эрмида* – возле Стрита, Сомерсет

Дун Кейнах – Харсфилд Бикон, возле Глостера

Дунум* – Ход-хилл, Дорсет

Дурновария* – Дорчестер, Дорсет

Инис Видрин* – Гластонбери, Сомерсет

Инис Вит* – остров Уайт

Инис Требс – утраченная столица Беноика, гора Сен-Мишель, Бретань

Иска Думнонийская* – Экстер, Девон

Иска Силурийская* – Карлеон, Сомерсет

Кар Амбра – Эмсбери, Уилтшир

Кар Гей – столица Гвинедда. Северный Уэльс

Кар Кадарн – Саут-Кедбери, Сомерсет

Кар Свос* – столица Повиса. Карсус, Поуис

Каляева* – приграничная крепость, Силчестер, Гемпшир

Камни* – Стоунхендж

Ком Исаф* – возле Ньютауна, Поуис

Кориниум* – Сайренсчестер, Глостершир

Ллин Керриг Бах* – Озеро маленьких камней, ныне аэродром на о. Англси

Ллогр* – часть Британии, захваченная саксами, буквально «утраченные земли». На современном валлийском «Ллогр» означает «Англия».

Луге Вейл* – Мортимерс-кросс, Херефорд и Вустер

Магнис* – римский форт Кенчестер, Херефорд и Вустер

Нидум* – Нит, Гламорган

Понт* – Стейнс, Суррей

Ратэ* – Лестер

Тор* – Гластонбери Тор, Сомерсет

Хальком* – Солком, Девон

Часть первая

Темная дорога

Глава 1

Сегодня я вспоминаю умерших.

Наступил последний день старого года. Папоротник на холме побурел и пожух, вязы в долине облетели, начался забой скота. Нынче ночью – канун Самайна.

Нынче ночью завеса между живыми и мертвыми затрепещет, поредеет и наконец исчезнет. Нынче ночью покойники пройдут по мосту-мечу. Нынче ночью они явятся из Иного мира сюда, но мы их не увидим. Они будут здесь, но мы различим лишь тени во тьме, услышим лишь шепоток ветра в безбурной ночи.

Епископ Сэнсам, святой, настоятель нашей монашеской обители, смеется над этими верованиями. У покойников, говорит он, нет призрачных тел, они не могут пройти по мосту-мечу; покойники лежат в холодных могилах и ждут второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа. Он говорит, усопших надо помнить и молиться за их души, однако тела их истлели. Глаза вытекли, глазницы зияют черными дырами, внутренности стали добычей червей, кости заросли плесенью. Святой уверяет, что мертвые не тревожат живых в ночь на Самайн. И все-таки даже он, уходя спать, словно бы ненароком забудет у монастырского очага хлеб и кувшин с водой.

Я оставлю больше. Чашу с медом и кусок лососины. Скромные подношения – все, что в моих силах. Я оставлю их у очага, уйду в свою келью и буду ждать мертвых, которые посетят нынче ночью холодный дом на голом холме.

Я буду называть их имена. Кайнвин, Гвиневера, Нимуэ, Мерлин, Ланселот, Галахад, Диан, Саграмор – список занял бы два пергамента. Их шаги не потревожат камыш на полу, не спугнут мышей, обитающих в соломенной кровле, но даже епископ Сэнсам знает, что наши кошки будут выгибать спины и шипеть из кухонных углов на тени, которые и не тени вовсе, когда те подступят к очагу принять дары, оставленные, чтобы их задобрить.

Итак, сегодня я вспоминаю умерших.

Теперь я стар, как когда-то Мерлин, хотя далеко не так мудр. Наверное, только мы с епископом Сэнсамом еще помним те славные времена, и я один храню о них добрую память. Быть может, уцелел кто-нибудь еще, в Ирландии или в пустынных землях к северу от Лотиана. Мне о них ничего не ведомо. Знаю одно: если они живы, то, подобно мне, ежатся от подступающей тьмы, словно кошки, которые подбираются, завидев ночные тени. Все, что мы любили, разрушено, все, что построили, уничтожено, все, посеянное нами, пожали саксы. Мы, бритты, цепляемся за гористые западные земли и твердим о мести, но нет меча, способного одолеть великую тьму. Часто, слишком часто я мечтаю оказаться среди мертвых. Епископ Сэнсам одобряет это желание; хорошо, мол, стремиться на небеса. Впрочем, я не думаю, что попаду в рай и вместе со святыми займу место одесную Отца. Я много грешил и потому страшусь ада, и все же, вопреки своей нынешней вере, надеюсь попасть в Иной мир. Там, под яблонями четырехбашенного Аннуина, ломится от яств стол, за которым собрались мои друзья. Мерлин улещивает, поучает, ворчит и насмешничает. Галахад рвется вставить словцо. Кулух, прискучив бесконечными разговорами, стянул себе лишнюю порцию мяса и думает, будто никто не заметил. И там же Кайнвин, милая Кайнвин, улаживает раздоры, посеянные Нимуэ.

Однако я вынужден влачить земное существование. Я живу, в то время как друзья мои пируют, и, пока дышу, буду писать повесть об Артуре. Я составляю ее по просьбе королевы Игрейны, молодой супруги короля Брохваэля Повисского, покровителя нашего маленького монастыря. Игрейна хочет знать все, что я помню об Артуре. Вот почему я пишу эту повесть, хотя епископ Сэнсам не одобряет мой труд. Он говорит, что Артур был враг Божий, дьяволово семя, посему я пишу на родном саксонском, которого святой не понимает. Мы с Игрейной лжем, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса Христа на язык врагов, и епископ то ли нам верит, то ли выжидает время, чтобы разоблачить меня и покарать.

Я пишу каждый день. Игрейна часто приходит в монастырь помолиться Богу, чтобы Он даровал ей дитя, потом забирает пергаменты и отдает писарю Брохваэля, а тот перекладывает их на язык бриттов. Думаю, она многое меняет, подгоняя Артура под образ, который ей более по душе, но что мне за печаль? Никто не будет этого читать. Я подобен человеку, строящему плотину из глины и прутьев для защиты от грядущего наводнения. Близится тьма, в которой не останется грамотных людей. Одни саксы.

Итак, я пишу об умерших, коротая время в ожидании встречи, когда смиренный инок брат Дерфель вновь станет лордом Дерфелем Кадарном, Дерфелем Могучим, первым воином Думнонии, лучшим другом Артура. Однако сейчас я всего лишь старый продрогший монах и пишу воспоминания единственной уцелевшей рукой. Нынче ночью канун Самайна, завтра – первый день нового года. Близится зима. У оград намело кучи опавших листьев, по стерне бродят дрозды, чайки перебрались на сушу, и дятлы собираются при полной луне. Самое время, говорит мне Игрейна, писать о былом. Она принесла новую стопку телячьих кож, бутылочку свежеприготовленных чернил и пучок перьев. Расскажи мне об Артуре, просит она, о нашей лучшей и последней надежде, о короле, который никогда не был королем, о враге Божьем и биче саксов. Расскажи об Артуре.

* * *

Ужасен вид поля после сражения.

Мы победили, однако в наших сердцах не было буйной радости. Мы дрожали у костров, стараясь не думать о нечисти, что бродит средь павших в Лугг Вейле. Кое-кто спал, но беспокойно – им снилась битва. Я пробудился средь ночи от воспоминания о копье, едва не вспоровшем мне живот. Исса спас меня, отбив вражеский удар краем щита, но мысль о том, что могло случиться, не отпускала. Я попытался снова заснуть и не смог, так явственно представлялось мне это копье, поэтому, усталый и замерзший, встал и закутался в плащ. Долину освещали гаснущие костры, во тьме меж огнями клубились дым и речной туман. Что-то двигалось в дыму – люди или духи, я различить не мог.

– Не спится, Дерфель? – раздался тихий голос из дверей римского здания, где лежало тело короля Горфиддида.

Я повернулся и увидел Артура. Он смотрел на меня.

– Да, господин, – признал я.

Артур двинулся между спящими воинами. Длинный белый плащ из тех, что он так любил, как будто светился во тьме. На нем не было ни грязи, ни крови; я сообразил, что Артур заранее прихватил его с собой, чтобы переодеться. Нам, остальным, было все равно, в чем мы окажемся после боя – да хоть нагишом, лишь бы живыми. Однако Артур всегда отличался чистоплотностью. Он был с непокрытой головой, волосы по-прежнему примяты там, где их сдавливал шлем.

– Мне всегда плохо спится после сражения, по крайней мере неделю. Потом приходит блаженное забытье. – Он улыбнулся. – Я – твой должник.

– Нет, господин, – возразил я, хотя Артур сказал правду. Мы с Саграмором весь день удерживали Лугг Вейл против несметного полчища врагов, и Артур не пришел нам на выручку. Позже подоспела помощь, а с ней и победа, но из всех его битв эта была ближе всего к поражению. Если не считать последней.

– Я, во всяком случае, не забуду твоей услуги, – ласково проговорил Артур, – даже если ты сам о ней не помнишь. Пришло время обогатить тебя, Дерфель, тебя и твоих людей.

Он улыбнулся и, взяв меня под локоть, повел туда, где наш разговор не беспокоил бы тревожный сон воинов, лежащих ближе к кострам. Земля была влажная, дождь заполнил водой вмятины от копыт Артуровой конницы. Интересно, подумалось мне, снится ли лошадям сражение? И еще: вздрагивают ли убитые, бредущие сейчас по мосту-мечу, от воспоминаний об ударе копьем, отправившем их души в Иной мир?

– Гундлеус убит? – перебил мои мысли Артур.

– Да, господин. – Король Силурии испустил дух еще до темноты, но я не видел Артура с тех пор, как Нимуэ покончила со своим врагом.

– Я слышал его крики, – сдержанно проговорил Артур.

– Вся Британия, наверное, их слышала, – так же сухо отвечал я. Нимуэ вырывала черную душу короля по кускам и пела, празднуя отмщение человеку, который отдал ее на поругание воинам и ослепил на один глаз.

– Значит, Силурии нужен король, – продолжал Артур. Он поглядел в долину, туда, где в дымном мареве метались черные тени. Отблески пламени ложились на свежевыбритое лицо, подчеркивая заострившиеся черты. Не красавец и не урод, Артур обладал тем, что правильнее всего было бы назвать необычной внешностью. Лицо, длинное и скуластое, в минуты задумчивости казалось печальным, а во время разговора оживлялось внутренним пылом и быстрой улыбкой. Он был молод – всего тридцать лет; в коротко стриженных волосах еще не начала пробиваться седина.

– Идем. – Он тронул меня за плечо и указал в долину.

– Ты хочешь идти средь мертвых? – Я в ужасе попятился. По мне, лучше было переждать у костров, пока рассвет не прогонит нечисть.

– Мы их убили, Дерфель, ты и я, – отвечал Артур, – так кто кого должен бояться?

Он был совершенно чужд суевериям. Мы носили при себе амулеты и во всем видели дурные знаки; Артур двигался сквозь мир духов, как слепец.

– Идем, – повторил он, снова трогая меня за плечо.

Мы углубились во мрак. Не все, лежащие в тумане, были мертвы, некоторые жалобно молили о помощи, но Артур, обычно добрейший из людей, оставался глух к их стонам. Он думал о Британии.

– Завтра я поеду на юг, – сказал он, – на встречу с Тевдриком.

Гвентский король Тевдрик, наш союзник, отказался послать своих воинов в Лугг Вейл, ибо не верил в победу. Теперь он наш должник – мы выиграли для него войну, однако Артур, как обычно, не помнил зла.

– Я попрошу Тевдрика послать людей на восток, против саксов, и отправлю с ними Саграмора. Они должны удержать границу до конца зимы. Твои люди, – он быстро улыбнулся, – заслужили отдых.

По его улыбке я понял, что отдыха не будет, и отвечал покорно:

– Они отправятся, куда велишь.

Я шел с опаской, страшась зыбких теней и правой рукой делая знаки от дурных сил. Порою души, разлученные с телом, не находят дороги в Иной мир и бродят по земле, разыскивая свои прежние тела и мстя убийцам. Той ночью в Лугг Вейле было много таких душ, и я их боялся; однако Артур шагал среди мертвецов беспечно, одной рукой придерживая полу плаща над мокрой травой и грязью.

– Твои люди нужны мне в Силурии, – решительно сказал он. – Энгус Макайрем захочет ее разграбить. Его надо остановить.

Энгус – ирландский король Деметии – во время битвы перешел на сторону Артура и тем обеспечил ему победу. За это ирландцу обещали пленников и долю богатств Силурийского королевства.

– Пусть возьмет сто невольников, – объявил Артур, – и треть силурийской казны. Так мы договорились, хотя он все равно попытается нас обмануть.

– Я прослежу, чтобы не обманул, господин.

– Нет, не ты. Позволишь Галахаду повести твоих людей?

Я кивнул, пряча удивление, потом спросил:

– А что делать мне?

– Силурия меня беспокоит, – продолжал Артур, словно не слыша вопроса. Он нахмурился. – Ею дурно управляли, Дерфель, очень дурно.

Сказано это было с глубоким отвращением. Для всех нас дурное правление так же естественно, как снег зимою или цветы по весне, однако Артур искренне ему ужасался. Мы помним Артура легендарным воином в сияющих доспехах и с острым мечом в руке, он же хотел остаться в памяти людей добрым, честным и справедливым правителем. Меч давал ему власть, а он уступал эту власть закону.

– Королевство незначительное, но, если не навести там порядок, хлопот с ним не оберешься. – Он думал вслух, пытаясь предугадать все препятствия, отделяющие эту ночь после боя от его мечты о мирной объединенной Британии. – Идеальным решением было бы разделить Силурию между Гвентом и Повисом.

– А что мешает? – спросил я.

– Я обещал ее Ланселоту, – отвечал Артур тоном, не допускающим возражений.

Я промолчал, только тронул рукоять Хьюэлбейна, чтобы сталь защитила мою душу от порчи. Я смотрел на груды мертвых тел перед лесом, который мои люди защищали весь долгий вчерашний день.

Много храбрецов отличилось в том бою, только не Ланселот. За все те годы, что я служил под началом Артура, за все годы знакомства с Ланселотом я никогда не видел его в боевом строю. Видел, как он преследует разбитого врага, как ведет пленных перед ликующей толпой, но никогда – в жаркой стычке двух сошедшихся щитами воинств. Изгнанный король Беноика, свергнутый прихлынувшей из Галлии ордой франков, он ни разу, насколько я знал, не обратил копье против захватчиков. И все же барды по всей Британии воспевали его доблесть. Ланселот, король без королевства, герой сотни сражений, меч бриттов, прекрасный и скорбный воитель... И всю славу добыли ему песни, не меч. Мы были врагами, и оба – друзья Артуру, поэтому жили в состоянии напряженного перемирия.

Артур знал, как я отношусь к Ланселоту. Он тронул меня за локоть, и мы вместе двинулись на юг, к грудам мертвых тел.

– Ланселот – союзник Думнонии. Если Ланселот будет править Силурией, мы сможем ее не опасаться. А если Ланселот женится на Кайнвин, то и Повис его поддержит.

Как только прозвучали эти слова, моя ненависть вспыхнула с новой силой, и все же я промолчал. Что возразить? Я сын раба-сакса, молодой воин с отрядом бойцов, но без земли, а Кайнвин – принцесса Повиса. Ее называли "серена", звезда, и она сияла над блеклой землей, словно искорка солнца в грязи. Ее обещали Артуру, а он предпочел Гвиневеру, что стало причиной войны, закончившейся вчера бойней в Лугг Вейле. Теперь, чтобы наступил мир, Кайнвин должна была выйти за Ланселота, моего врага, в то время как я, ничтожный, ее любил. Я носил ее брошь на одежде и ее образ в душе. Я даже поклялся защищать ее, и она не отвергла мою клятву. Тогда я поверил, что моя любовь не безнадежна. Тщетное обольщение! Кайнвин – принцесса и выйдет за короля, а я рожден в рабстве и должен искать жену попроще.

Итак, я промолчал о своей любви к Кайнвин, и Артур, решавший судьбу Британии в ночь после победы, ничего не заподозрил. Да и как иначе? Признайся я, что люблю Кайнвин, он воспринял бы это как честолюбивое желание петуха из навозной кучи сочетаться браком с орлицей.

– Ты ведь знаешь Кайнвин? – спросил Артур.

– Да, господин.

– И она хорошо к тебе относится, – полувопросительно, полуутвердительно продолжал он.

– Смею надеяться, – честно отвечал я, вспоминая серебристую красу Кайнвин и замирая при мысли, что она достанется Ланселоту. – Настолько хорошо, что даже призналась: она не хочет этого брака.

– А с какой стати ей хотеть? – спросил Артур. – Она никогда не видела Ланселота. Мне не нужно ее желание, Дерфель, мне нужна лишь покорность.

Я замялся. Перед сражением, когда Тевдрик всеми силами стремился покончить с войной, разорявшей ого земли, меня отправили к Горфиддиду, чтобы склонить его к миру. Из посольства ничего не вышло, однако я поговорил с Кайнвин и рассказал, что Артур надеется на ее брак с Ланселотом. Она не отказалась, но и не обрадовалась. Разумеется, тогда никто не верил, что Артур разобьет отца Кайнвин в бою; тем не менее она предполагала такую возможность и попросила меня в случае победы ходатайствовать за нее перед Артуром. Она взывала к его заступничеству, и я, сжигаемый любовью, перевел эту просьбу в мольбу не выдавать ее замуж против воли. Сейчас я сказал Артуру, что она просит его защиты.

– Ее слишком многим обещали в жены, господин, – добавил я. – Думаю, после стольких разочарований она хочет, чтобы ее на время оставили в покое.

– На время! – рассмеялся Артур. – У нее нет времени, Дерфель. Ей почти двадцать! Не может она оставаться в девках, как кошка, что никак не поймает мышь. И за кого еще ей выйти? – Он прошел несколько шагов. – В покровительстве своем я ей не отказываю, но что защитит ее лучше, чем брак с Ланселотом? А как насчет тебя? – внезапно спросил он.

– Меня, господин? – Сердце замерло от радости – на мгновение я подумал, что Артур предлагает мне жениться на Кайнвин.

– Тебе почти тридцать, – сказал он, – самое время для женитьбы. Об этом я позабочусь, когда вернемся в Думнонию, а сейчас я отправляю тебя в Повис.

– Меня, господин? В Повис? – Мы только что разбили войско Повиса; вряд ли кто-то обрадовался бы там сейчас вражескому воину.

Артур стиснул мой локоть.

– В следующие несколько недель главное – чтобы Кунегласа признали королем Повиса. Он считает, что соперников не будет, но я не хочу рисковать. Отправляйся в Кар Свос, пусть все видят, что мы с ним друзья. Ничего более. Пусть любой соперник знает: ему придется сражаться не только с Кунегласом, но и со мной. Если ты будешь там, рядом с ним, все это поймут.

– Так почему не послать сотню воинов? – спросил я.

– Не хочу, чтобы это выглядело так, будто мы посадили Кунегласа на трон. Мне нужна его дружба, и не годится, чтобы он вернулся в Повис побежденным. И потом... – Артур улыбнулся. – Ты сам стоишь сотни воинов, Дерфель. Вчера ты это доказал.

Я скривился, поскольку не любил чрезмерной хвалы. Впрочем, если слова эти означали, что я достоин быть Артуровым посланцем в Повисе, то и хорошо – я снова окажусь рядом с Кайнвин. Я хранил память о прикосновении ее руки так же бережно, как брошь, подаренную мне много лет назад. Она еще не вышла за Ланселота, напомнил я себе, значит, надежда, пусть и безумная, пока есть.

– А что мне делать, когда Кунеглас вступит на престол?

– Дожидаться меня, – отвечал Артур. – Я приеду в Повис, как только смогу. Заключив мир и совершив помолвку Ланселота, мы вернемся домой. А на следующий год, мой друг, мы поведем воинства Британии против саксов.

Он редко с такой радостью говорил о войне. Отличный воин, Артур любил битвы за то упоение, которое обретал в бою, отбросив всегдашнюю осторожность, но никогда не искал войны, если мог решить дело миром. Победа и поражение слишком непредсказуемы, и Артуру было не по душе отказываться от заведенного порядка и тщательной дипломатии ради превратностей войны. Однако дипломатия и такт не остановили бы захватчиков-саксов, надвигающихся с запада, как зараза. Артур мечтал о мирной Британии, в которой царили бы закон и порядок. Саксам не было места в этой мечте.

– Выступим весной? – спросил я.

– Как только проклюнутся листья.

– Тогда я попрошу тебя об одной милости.

– Говори, – отвечал Артур, радуясь, что сможет вознаградить меня за помощь в бою.

– Я хотел бы отправиться с Мерлином, господин.

Он некоторое время молча смотрел на сырую землю, где валялся согнутый почти вдвое меч. В темноте кто-то застонал, вскрикнул и умолк.

– Котел, – хрипло проговорил Артур.

– Да, господин.

Мерлин вышел к нам во время сражения и молил обе стороны прекратить войну и отправиться с ним за Котлом Клиддно Эйддина. Котел – величайшее из сокровищ Британии, волшебный дар старых богов – был утерян столетия назад. Мерлин посвятил жизнь поиску сокровища. Он уверял, что если найдет Котел, то сможет вернуть Британию ее законным богам.

Артур покачал головой.

– Ты и впрямь думаешь, что Котел Клиддно Эйддина уцелел за все годы римского владычества? Его увезли в Рим, Дерфель, и переплавили на пряжки и монеты. Нет никакого Котла!

– Мерлин уверяет, что есть, – не сдавался я.

– Мерлин наслушался бабьих сказок, – сердито проговорил Артур. – Знаешь, сколько людей он хочет взять на поиски" Котла?

– Нет, господин.

– Восемьдесят, сказал он мне. Или сто. А лучше двести. Он даже не говорит, где Котел, только требует войско, чтобы повести его в какие-то дикие края. В Ирландию или куда еще... Нет! – Артур пнул согнутый меч, потом пальцем уперся мне в плечо. – Послушай, Дерфель, на следующий год мне нужен будет каждый человек, способный держать копье. Мы покончим с саксами раз и навсегда, и я не могу отправить восемьдесят или сто человек искать посудину, пропавшую почти пятьсот лет назад. Вот разобьем саксов Эллы, и отправляйтесь куда хотите. Но я говорю тебе – это чушь. Нет никакого Котла.

Он повернулся и пошел назад к кострам. Я двинулся следом. Мне его не переубедить. Артур и впрямь нуждался в каждом человеке, способном держать копье, чтобы одолеть саксов, и ни за что не согласился бы ослабить свое войско.

Он улыбнулся, словно желая сгладить резкость отказа.

– Если Котел и впрямь существует, то благополучно пролежит еще лет двести. А пока, Дерфель, я намерен тебя обогатить. Мы женим тебя на деньгах. – Он хлопнул меня по спине. – Одна кампания, мой дорогой Дерфель, одна последняя великая бойня, и наступит мир. Настоящий мир. Тогда нам не потребуются никакие котлы.

Он говорил с воодушевлением. В ту ночь, среди убитых на поле боя, он и впрямь видел приближение мира.

Мы шли к кострам, разложенным вокруг римского дома, в котором лежало тело Горфиддида, отца Кайнвин. Артур радовался в ту ночь, радовался искренне, видя близкое осуществление своей мечты. Все казалось так просто. Одна война, затем вечный мир. Артур был наш военачальник, лучший воин Британии, однако в ту ночь после сражения, средь дыма, в котором кружили души погибших, он хотел лишь мира. Наследник Горфиддида, Кунеглас, разделял Артуровы мечты. Тевдрик Гвентский был нашим союзником, Ланселоту предстояло получить Силурию. Вместе с думнонийским войском Артура объединенные королевства Британии разобьют захватчиков-саксов. Мордред под защитой Артура вырастет и займет трон Думнонии. Тогда Артур сможет уйти на покой и наслаждаться миром и процветанием, которые принес Британии его меч.

Так Артур видел золотое будущее.

Однако он не принял в расчет Мерлина. Мерлин был старее, мудрее и хитрее Артура, и он проведал про Котел. Когда он найдет, что ищет, его власть распространится по всей Англии, как отрава.

Ибо Котел Клиддно Эйддина разрушает людские мечты.

Артур же, при всей свой практичности, был мечтателем.

* * *

В Кар Свосе деревья стояли, одетые последней пышностью летней поры.

Я отправился на север с Кунегласом и его побежденным войском, поэтому единственным из думнонийцев видел, как тело короля Горфиддида предали огню на вершине Долфорвина. На моих глазах пламя погребального костра высоко взметнулось в ночи; душа короля прошла по мосту из мечей в Иной мир, дабы соединиться со своим призрачным телом. Костер окружало двойное кольцо повисских копейщиков. Они держали горящие факелы и, раскачиваясь, тянули Плач Бели Маура. Пели они долго, голоса нездешним эхом отражались от ближних холмов. В Кар Свосе царила скорбь. Многие в том краю потеряли отцов и мужей; наутро после тризны, когда дым погребального костра еще плыл к северным горам, пришла весть о падении Ратэ, крепости на северной границе Повиса. Артур сдал ее саксам, чтобы купить себе перемирие на время решающего сражения с Горфиддидом. Никто в Повисе еще не знал о коварном поступке Артура, и я ничего о нем не сказал.

Первые три дня я Кайнвин не видел: был траур по Горфиддиду, и женщин к погребальному костру не допускали. Все они, одетые в черные шерстяные платья, сидели взаперти. Музыка в женских покоях не играла; туда приносили лишь воду, сухой хлеб и жидкую овсяную кашу. Все воины Повиса собрались перед королевскими палатами, чтобы провозгласить нового короля. Я, помня наказ Артура, смотрел, не оспорит ли кто-нибудь право Кунегласа на престол, однако в толпе не слышно было ропота.

Под конец третьего дня дверь женских покоев распахнулась. Вышла служанка, посыпала порог и ступени рутой, а через мгновение в дверной проем повалил дым: женщины жгли брачную постель старого короля. Дым шел и из окон; только когда он рассеялся, Хелледд, новая королева Повиса, сошла по ступеням и опустилась на колени перед своим мужем, королем Кунегласом Повисским. Когда король ее поднял, стало видно, что белое льняное платье испачкалось там, где колени соприкасались с землей. Кунеглас поцеловал супругу и повел в дом. Иорвет, верховный друид королевства, в черном одеянии, вслед за королем вошел в женские покои. Снаружи, у бревенчатых стен, дожидались уцелевшие воины Повиса.

Они ждали, покуда детский хор исполнял любовный дуэт Гвидиона и Арианрод, песнь Рианнон и даже длинное стихотворное сказание о походе Гофаннона на Кар Идион; лишь когда отзвучали последние слова, Иорвет, на сей раз в белом одеянии с черным, увитым омелой жезлом в руке, вышел и объявил, что дни траура окончены. Воины разразились громкими возгласами и, смешав ряды, направились к своим женам. Назавтра Кунегласа должны были провозгласить королем, и любой мог оспорить его право на трон. Тогда же мне впервые после битвы предстояло увидеть Кайнвин.

На следующий день я наблюдал, как Иорвет и Кайнвин выполняют обряд коронации. Она стояла рядом с братом, а я смотрел на нее и дивился, что женщина может быть так хороша. Сейчас я стар, и, возможно, моя память преувеличивает красоту Кайнвин. Впрочем, нет. Не зря же ее называли "сереной", звездой. Она была среднего роста, но очень стройная, что создавало впечатление хрупкости – ложное, как я убедился потом, ибо Кайнвин обладала железной волей. Волосы у нас были почти одного цвета, однако мои походили на грязную солому, а ее отливали золотом. В тот день на ней было синее льняное платье, отороченное по краю серебристым, в черную крапинку зимним горностаем – то самое, в котором она тронула меня за руку и выслушала мою клятву. Раз мы встретились глазами, и Кайнвин печально улыбнулась; клянусь, сердце на миг замерло у меня в груди.

Ритуал вступления на престол у повисцев иной, чем у нас. Кунегласа провели вокруг каменного кольца на Долфорвине и вручили ему символы власти. Затем воин провозгласил его королем и спросил, посмеет ли кто-нибудь выступить против. Все молчали. Угли погребального костра еще дымились, но тишина вокруг камней означала, что воцарился новый король. Следом Кунегласу поднесли дары. Я знал, что Артур привезет собственное великолепное подношение; мне он отдал найденный на поле битвы меч Горфиддида, и теперь я вручил его Горфиддидову сыну в знак мира между Думнонией и Повисом.

Потом был пир в одиноком доме на вершине Долфорвина, довольно скудный: меда и пива припасли больше, чем еды. Однако на этом пиру Кунеглас мог рассказать воинам о своих чаяниях.

Сперва он заговорил о прошедшей войне. Перечислил павших в Лугг Вейле и сказал, что они погибли не зря. "Ибо они завоевали мир. Мир между Повисом и Думнонией". Воины зароптали, но Кунеглас поднял руку, призывая к молчанию. "Наш враг, – неожиданно окрепшим голосом произнес он, – не Думнония. Наши враги – саксы!" Он помолчал, и на этот раз ропота было не слышно. Воины молча смотрели на своего нового короля – не великого воителя, сказать по правде, но человека честного и доброго. Достоинства эти ясно читались на круглом и гладком юношеском лице, которому он тщетно пытался придать солидности длинными усами (заплетенные в косички, они доходили ему до груди). Сам не воин, он был умен и понимал, что должен предложить своим людям возможность повоевать – единственный способ добыть богатство и славу. Он пообещал освободить Ратэ и покарать саксов за зверства, учиненные над тамошними жителями. Ллогр, сказал он, будет отбит, а Повис, некогда величайшее из королевств Британии, вновь протянется от гор до Германского моря. Римские города и укрепления восстанут из руин, дороги починят. Каждый повисский воин получит землю, долю военной добычи и невольников-саксов. Воины захлопали: Кунеглас предложил разочарованным военачальникам то, что такие люди всегда ждут от короля. Однако он вновь поднял руку, требуя тишины, и продолжил, что богатства Ллогра отвоюет не один Повис.

– На сей раз, – объявил он, – мы пойдем вместе с гвентцами и копейщиками Думнонии. Они были врагами моего отца, но мне они друзья, и вот почему лорд Дерфель сейчас здесь. – Он улыбнулся мне и продолжал: – И вот почему в следующее полнолуние моя дорогая сестра обручится с Ланселотом. Она станет королевой Силурии, и воины этой страны выступят вместе со мной, Артуром и Тевдриком против нашего общего врага. Мы разобьем его! Мы уничтожим саксов!

Грянули ликующие крики. Кунеглас покорил сердца воинов, пообещав им богатство и мощь древней Британии. Они били в ладоши и топали ногами в знак одобрения. Король помолчал, чтобы дать им накричаться и нахлопаться, потом просто сел и улыбнулся мне, словно говоря: "Артур был бы мною доволен".

Я не остался бражничать до утра, а пошел в Кар Свос за воловьими упряжками, в которых ехали королева Хелледд, две ее тетки и Кайнвин. Дамы хотели засветло поспеть в Кар Свос, и я отправился с ними – не потому, что чувствовал враждебность со стороны воинов Кунегласа, а потому, что так и не сумел еще поговорить с Кайнвин. Словно шалый телок, брел я с небольшим отрядом копейщиков, охранявших повозки. Желая произвести благоприятное впечатление на Кайнвин, я тщательно оделся, начистил доспехи, стряхнул грязь с плаща и сапог, а длинные волосы заплел в косу. На плаще у меня была ее брошь – знак моей клятвы.

Я уже потерял всякую надежду, поскольку всю дорогу до Кар Своса Кайнвин не смотрела в мою сторону, но когда впереди показались городские стены, она обернулась, спрыгнула с повозки и остановилась, дожидаясь меня. Копейщики расступились, и мы с ней пошли рядом. Кайнвин улыбнулась, увидев брошь, однако заговорила о другом.

– Мы гадали, что привело тебя сюда, лорд Дерфель, – сказала она.

– Артур хотел, чтобы кто-нибудь из Думнонии присутствовал при вступлении твоего брата на престол, госпожа.

– Или хотел удостовериться, что все пройдет без помех? – проницательно заметила Кайнвин.

– И это тоже, – признал я.

Она пожала плечами.

– Никто другой не стал бы королем. Отец об этом позаботился. Один из вождей, Валерии, мог бы посоперничать с Кунегласом, но мы слышали, что Балерин пал в бою.

– Да, госпожа, – отвечал я, не добавив, что сам сразил Балерина в единоборстве у брода в Лугг Вейле. – Он был отважный воин, и твой отец тоже. Прими соболезнования.

Кайнвин в молчании прошла несколько шагов. Хелледд, королева Повиса, настороженно наблюдала за нами с повозки.

– Мой отец, – сказала наконец Кайнвин, – был очень тяжелый человек, но я видела от него только хорошее. – Она говорила с горечью, хотя и без слез. Все слезы были выплаканы, теперь ее брат стал королем, и Кайнвин ждало новое будущее. Она подобрала подол, чтобы перейти через грязь. Ночью шел дождь, облака обещали новую непогоду.

– Так Артур приедет? – спросила она.

– Со дня на день, госпожа.

– И привезет Ланселота?

– Думаю, да.

Она скривилась.

– Когда мы последний раз виделись, лорд Дерфель, я должна была выйти за Гундлеуса. Теперь за Ланселота. Один король за другим.

– Да, госпожа.

Ответ был неуместный, даже глупый, однако любовь сковывала мне язык. Я хотел одного: быть с Кайнвин, однако, очутившись подле нее, не смел выразить то, что у меня душе.

– И я стану королевой Силурии, – без всякой радости проговорила Кайнвин. Она остановилась и указала на широкую долину Северна. – Сразу за Долфорвином лежит укромная лощина, в которой стоит домик и растут яблони. В детстве я думала, что Иной мир – такой же: уютное, безопасное место, где я смогу жить счастливо и растить детей. – Она рассмеялась над собой и тронулась дальше. – Каждая вторая девушка Британии мечтает выйти за Ланселота и стать королевой, а мне нужна лишь маленькая яблоневая лощина.

– Госпожа, – начал я, собираясь с духом, чтобы открыть ей свое сердце, однако Кайнвин тронула меня за руку, удерживая от ненужных слов – видимо, угадала мои мысли.

– Я должна исполнить свой долг, лорд Дерфель.

– Моя клятва нерушима, – выпалил я. Для меня это было почти признание в любви – яснее выразиться я не решался.

– Знаю, – отвечала Кайнвин. – Мы ведь друзья, правда?

Я хотел быть ей больше чем другом...

– Да, госпожа.

– Тогда я скажу тебе то же, что сказала брату. – Она взглянула на меня серьезными синими глазами. – Не знаю, хочу ли я выйти за Ланселота. Однако я пообещала Кунегласу с ним встретиться, прежде чем ответить "да" или "нет". Что обещала, выполню, а вот дам ли согласие, не знаю. – Она молча прошла несколько шагов, видимо решая, говорить ли дальше, и наконец сочла, что мне можно доверять. – После того как мы виделись в последний раз, я побывала у жрицы в Маэствире. Та отвела меня в пещеру сновидений и усыпила на ложе из черепов. Я хотела узнать свою судьбу, но не запомнила никаких снов. Когда я проснулась, жрица сказала, что первый, кто захочет взять меня в жены, возьмет в жены смерть. – Она взглянула на меня. – Ты что-нибудь понял?

– Нет, госпожа. – Я тронул рукоять Хьюэлбейна. Предостерегала ли меня Кайнвин? Я не говорил ей о своей любви, но она наверняка разгадала мои чувства.

– Вот и я не поняла, поэтому спросила Иорвета, что означает пророчество. Он посоветовал не тревожиться; жрица, мол, потому и говорит загадками, что не может сказать ничего внятного. Думаю, пророчество означает, что мне не следует выходить замуж, и наверняка знаю одно: я трижды подумаю, прежде чем вступить в брак.

– Вы знаете и другое, госпожа, – сказал я. – Моя клятва крепка.

– Да. Я рада, что ты здесь, лорд Дерфель. – С этими словами она припустила вперед и забралась на повозку, а я остался раздумывать над пророчеством. Никакой утешительной разгадки в голову не приходило.

* * *

Артур приехал в Кар Свос через три дня с двадцатью всадниками, сотней копейщиков, бардами и арфистами. Он привез Мерлина и Нимуэ, привез дары – золото, снятое с убитых в Лугг Вейле. А еще – Твиневеру и Ланселота.

При виде Гвиневеры я застонал.

Мы одержали победу и заключили мир, и все равно мне казалось жестокостью со стороны Артура привезти сюда женщину, ради которой он отверг Кайнвин. Однако Гвиневера настояла и прибыла в Кар Свос на повозке, убранной мехами, обтянутой цветными полотном и украшенной зелеными ветвями в знак мира. Королева Элейна, мать Ланселота, была в той же повозке, но все смотрели только на Гвиневеру. Стоя, въехала она в ворота Кар Своса и продолжала стоять, пока волы не остановились перед воротами королевского дома, где она когда-то жила как бедная родственница, и куда теперь вернулась победительницей.

На ней было льняное, выкрашенное в золотистый цвет платье, золото на шее и на запястьях, пышные рыжие волосы венчал золотой обруч. Она носила под сердцем дитя, но драгоценная золотая ткань скрывала живот. Она походила на богиню.

Если Гвиневера выглядела богиней, то Ланселот въехал в Кар Свос подобно богу. Многие приняли его за Артура, так великолепно он смотрелся на белом коне под светлой, расшитой золотыми звездами попоной. Доспех из украшенных белой эмалью пластин покрывал белый, с алой каймой плащ; ножны тоже сверкали белизной. Смуглое красивое лицо обрамлял золоченый шлем; крылья орлана, украшавшие его на Инис Требсе, сменились лебяжьими.

Народ ахал; я слышал, как по толпе пробежал шепоток: Ланселот, трагический король утраченного королевства Беноик, будущий супруг их принцессы... У меня упало сердце; я испугался, что его великолепие ослепит Кайнвин. Толпа едва заметила Артура, одетого в белый плащ поверх короткой кожаной безрукавки и явно смущенного своим возвращением в Кар Свос.

Кунеглас дал в честь гостей пир. Сомневаюсь, что приезд Гвиневеры его обрадовал, однако он был человек спокойный и, в отличие от отца, не чувствовал себя оскорбленным по любому поводу, поэтому обходился с Гвиневерой, как с королевой: наливал вино, накладывал еду, наклонялся к ней, чтобы поговорить. Артур, сидевший по другую руку от Гвиневеры, так и сиял. Рядом с ней он всегда выглядел счастливым; наверняка ему приятно было видеть, как ее чествуют в том самом зале, где она когда-то стояла в толпе людей низкого звания.

Артур старался особенно угождать Кайнвин. Все знали, что он разорвал помолвку с Кайнвин, чтобы жениться на бесприданнице Гвиневере; многие повисцы поклялись не забыть Артуру обиду, но Кайнвин его простила и всем своим видом это показывала. Она улыбалась, трогала его за локоть, наклонялась к нему; когда же мед растопил последние остатки враждебности, король Кунеглас соединил руки своей сестры и Артура в знак примирения. Пирующие разразились одобрительными криками. Старые счеты остались в прошлом.

Потом Артур встал, взял Кайнвин за руку и так же символично подвел ее к пустому месту рядом с Ланселотом. Снова грянули радостные возгласы. Я с каменным лицом смотрел, как Ланселот встает, приветствуя Кайнвин, затем садится и наливает ей вина. Он снял с запястья тяжелый золотой браслет; Кайнвин сделала вид, будто отказывается от щедрого подарка, но Ланселот надел браслет ей на руку. Золото блеснуло в свете тростниковых лучин. Воины пожелали увидеть дар Ланселота; Кайнвин робко подняла руку, показывая тяжелое золотое украшение. Все снова радостно закричали – все, кроме меня. Вокруг гремели голоса, ливень стучал по крыше. Она ослеплена, думал я, она ослеплена. Звезда Повиса пала перед утонченной красотой Ланселота.

Я бы ушел от тоски под проливной дождь, если в не Мерлин. В начале пира он сидел на возвышении с королями, потом перебрался к воинам. Он ходил по зале, останавливаясь, чтобы послушать разговор или перекинуться с кем-нибудь парой слов. Седые волосы он зачесал от тонзуры назад, заплел в косы и перевязал черными лентами, как и бороду. Длинное морщинистое лицо, темное, словно римские каштаны, которые так любят в Думнонии, лучилось хитрым весельем. Он явно замыслил какую-то проделку. Я съежился, опасаясь подвоха с его стороны. Мерлина я любил, как отца, но загадок мне и так хватало с головой. Хотелось одного: очутиться так далеко от Кайнвин и Ланселота, как только позволят боги.

Выждав, пока Мерлин (как мне думалось) окажется в другом конце пиршественного зала, я уже собрался тихонько выскользнуть наружу, и в тот же миг у самого моего уха раздался его голос.

– Где ты от меня прятался, Дерфель? – спросил Мерлин, с наигранным стоном опускаясь подле меня. Ему нравилось притворяться дряхлым и немощным, поэтому он для начала картинно потер колени, постанывая от боли в суставах, потом забрал у меня рог и в один прием осушил.

– Гляди, как девственная принцесса... – Мерлин указал рогом на Кайнвин, – грядет навстречу своей неприглядной участи. – Он почесал разделенную на косы бороду, словно обдумывая следующие слова. – Полмесяца до помолвки? Свадьба неделю-другую спустя, а там еще несколько месяцев, прежде чем ребенок ее убьет. Младенец не пройдет между этими узкими бедрами, он разорвет ее пополам. – Старик рассмеялся. – Все равно что кошке разродиться бычком.

Он вперил в меня взгляд, радуясь моему смущению.

– Мне казалось, – сухо отвечал я, – что ты сплел ей заклинание счастья.

– Сплел, – глумливо отвечал он, – и что с того? Женщинам нравится рожать детей. Если счастье Кайнвин в том, чтобы первенец разорвал ее на две кровавые половинки, значит, мое заклятие сработало, верно?

Он ухмыльнулся.

– "Она никогда не поднимется высоко, но никогда и не падет низко. Она будет счастлива", – процитировал я пророчество, которое Мерлин изрек в этом самом зале меньше месяца назад.

– Ну и память у тебя на всякие пустяки! Отвратительная баранина! Полусырая! И к тому же остывшая! Терпеть не могу холодное мясо. – (Впрочем, это не помещало ему стащить кусок из моей тарелки.) – Ты считаешь, что стать королевой Силурии значит подняться высоко?

– А разве нет? – кисло отвечал я.

– О боги, разумеется, нет! Силурия – самая жалкая дыра на земле. Чахлые долины, каменистые пляжи и уродливый народ – ничего больше. – Мерлин поежился. – Они топят углем вместо дров и оттого черны, как Саграмор. А уж про мытье, сдается, там и слыхом не слыхивали. – Он вытащил застрявший в зубах кусок мяса и бросил одному из псов, промышлявших среди гостей. – Ланселоту быстро прискучит Силурия! Не поверю, что наш красавчик долго усидит среди прокопченного мужичья. Бедная маленькая Кайнвин, если она переживет роды, в чем я сильно сомневаюсь, останется одна с грудой угля и орущим младенцем. На том ее жизнь и кончится, – с явным удовольствием продолжал Мерлин. – Случалось тебе, Дерфель, залюбоваться девушкой в расцвете красоты, чей лик затмевает самые звезды, а через год, взглянув на нее же, провонявшую молоком и детскими какашками, подивиться, что ты в ней прежде находил? Вот что дети делают с женщинами!.. Смотри на нее, Дерфель, смотри сейчас, она никогда не будет снова так хороша.

Кайнвин впрямь была хороша и, что хуже, казалась счастливой. В тот вечер она надела белое платье и серебряную цепь со звездой. Золотистые волосы покрывала серебряная сетка, в ушах блестели серебряные капельки. Ланселот ничуть ей не уступал. Его называли первым красавцем Британии, и справедливо, если считать красивым смуглое, узкое, почти змеиное лицо. На нем была черная, с белой полосой куртка, золотая гривна на шее и золотой обруч на длинных черных волосах, густо намасленных и прилизанных. Острая бородка тоже лоснилась от масла.

– Она сказала мне, что, может, и не выйдет за Ланселота. – Говоря это, я чувствовал, что напрасно обнажаю сердце перед недобрым стариком.

– Ну конечно, – беспечно отвечал Мерлин, знаком подзывая раба, который нес к почетному столу блюдо со свининой. Он сгреб пригоршню ребрышек на колени грязного белого одеяния и тут же впился в одно из них зубами. – Кайнвин, – объявил старик, обглодав ребрышко почти дочиста, – романтическая дура. Она вообразила, что выйдет замуж по любви. Одни боги ведают, как девке могла прийти в голову подобная блажь! Теперь, разумеется, – продолжал он с набитым ртом, – все изменилось. Она увидела Ланселота и потеряла голову. Может, она и свадьбы дожидаться не станет? Сегодня же ночью, у себя в спальне, с ним и спознается? А может, и нет. Она такая правильная. – Это прозвучало осуждающе. – Возьми ребрышко. Тебе пора жениться.

– Ни одна девушка мне не нравится, – мрачно отвечал я. За исключением Кайнвин, конечно, но кто я такой, чтобы тягаться с Ланселотом?

– А жена и не должна нравиться, – презрительно отвечал Мерлин. – Артур думал иначе, вот и выставил себя дураком. Мужчине, Дерфель, нужна смазливая девка в постели, но только болван не видит, что девка и жена – разные вещи. Артур считает, что тебе надо жениться на Гвенвивах.

– Гвенвивах! – повторил я чересчур громко. Гвиневера терпеть не могла младшую толстуху-сестру. Я не испытывал к Гвенвивах особой неприязни, но и помыслить не мог, чтобы жениться на этой бесчувственной дурнушке.

– А почему нет? – в притворном возмущении проговорил Мерлин. – Отличный брак, Дерфель! Ты – сын саксонского раба, а Гвенвивах как-никак принцесса. Нищая, разумеется, и страшна, как дикая свинья, зато как она будет признательна! – Он осклабился. – А вспомни ее бедра, Дерфель! Вот кому не составит труда разродиться! Будет выплевывать щенят, как косточки!

Интересно, думал я, кто предложил этот брак: Артур или Гвиневера? Скорее всего, Гвиневера. Она сидела, вся в золоте, рядом с Кунегласом, и на лице ее явно читалось торжество. В тот вечер невероятная красота Гвиневеры была еще ослепительней. Возможно, ей шла беременность, однако другое объяснение представляется мне более вероятным: Гвиневера упивалась торжеством над людьми, некогда презиравшими ее, нищую изгнанницу. Теперь, благодаря Артурову мечу, она могла распоряжаться ими, как Артур распорядился их королевством. Именно Гвиневера изо всех сил поддерживала Ланселота, она убедила Артура пообещать ему трон Силурии. Идея женить его на Кайнвин тоже принадлежала ей. Теперь, по всей видимости, она решила наказать меня за враждебность к Ланселоту, повесив мне на шею свою невзрачную сестру.

– Что-то я не вижу счастья на твоем лице, – заметил Мерлин.

Я не поддался на провокацию и спросил:

– А ты, господин? Ты счастлив?

– Тебе-то что? – беспечно проговорил он.

– Я люблю тебя как отца, – отвечал я.

Мерлин загоготал так, что чуть не подавился куском свинины, но даже это не умерило его веселья.

– Как отца!.. Ну, Дерфель, какой же ты сентиментальный болван. Я вырастил тебя лишь потому, что считал избранником богов. Может, я и не ошибся. Порою боги выбирают себе самых нелепых любимчиков. Ну-ка скажи, преданный сын, готов ли ты оказать мне услугу?

– Какую, господин? – спросил я, заранее зная ответ. Ему нужны были спутники в походе за Котлом.

Мерлин понизил голос и наклонился к моему уху, хотя вряд ли кто-нибудь слушал наш разговор в разгар пьяной пирушки.

– Британия, – сказал он, – страдает от двух хворей, однако Артур и Гвиневера видят только одну.

– Саксов.

Мерлин кивнул.

– Если изгнать саксов, Британия все равно останется недужной, ибо мы рискуем утратить своих богов. Христианство распространяется быстрее, чем саксы, а для богов христиане ненавистнее любого захватчика. Если новую веру не остановить, боги покинут нас навсегда, а что Британия без них? Однако если мы обуздаем богов и вернем их в Британию, и саксы, и христиане рассеются сами собой. Мы боремся не с той болезнью, Дерфель.

Я взглянул на Артура, который внимательно слушал Кунегласа. Артур был религиозен, но не фанатичен, и терпимо относился к тем, кто верит в других богов. Я понимал, что ему не понравятся слова Мерлина о борьбе с христианами.

– И никто не желает слушать тебя, господин?

– Есть такие, кто слушает, да их мало, – проворчал он. – Артур считает, что я выжил из ума. А ты, Дерфель, тоже так думаешь?

– Нет, господин.

– И ты веришь в магию?

– Да, господин. – Я видел успехи магии, как видел и ее неудачи. Магия не всегда удается, но я в нее верил.

Мерлин наклонился еще ниже к моему уху.

– Тогда приходи сегодня ночью на Долфорвин, – прошептал он, – и я исполню твое заветное желание.

Арфист тронул струну, призывая бардов начать пение. Порыв холодного ветра ворвался в открытую дверь. Задрожало пламя сальных свечей и тростниковых светильников. Голоса пирующих смолкли.

– Заветное желание, – снова прошептал Мерлин.

Когда я обернулся, его уже рядом не было.

Гроза бушевала всю ночь. Боги ярились, а меня призвали на Долфорвин.

* * *

Я ушел с пира до раздачи даров, до пения бардов, до того, как воины пьяными голосами затянули Песнь Нуифре. Я слышал ее у себя за спиной, идя мимо того места, где Кайнвин рассказала мне о сне на ложе из черепов и непонятном пророчестве.

Я был в доспехах, но без щита. На боку висел мой меч, Хьюэлбейн, на плечах – привычный зеленый плащ. Ночью всякий выходит с опаской, ибо ночь принадлежит злым духам, однако меня призвал Мерлин, и я знал: ничто мне не грозит.

Идти было легко: от городских стен на восток к горному кряжу, у южного основания которого лежал Долфорвин, вела дорога. Впрочем, путь неблизкий – четыре часа в кромешной тьме под проливным дождем. Наверное, меня вели боги, поскольку я не заплутал во мраке и не встретил в ночи опасности.

Я знал, что Мерлин где-то впереди, но, несмотря на молодость, не мог ни догнать его, ни хотя бы услышать. Слух различал лишь отзвуки далекого пения, а когда они стихли, остались плеск реки по камням, стук дождя по листьям, визг пойманного лаской зайца да крик барсучихи, зовущей своего самца. Я миновал два поселения: в отверстия из-под крытых папоротником крыш сочился свет догорающих очагов. Из одной лачуги меня неприветливо окликнули; я ответил, что иду мимо с миром, и селянин успокоил лающего пса.

Я сошел с дороги, чтобы отыскать тропу, ведущую на Долфорвин, и наверняка заблудился бы в густой дубраве, но тут грозовые облака разошлись, и лунный свет, пробившись через мокрые листья, лег на каменистую тропку, вьющуюся посолонь вкруг царского холма. Никто здесь не жил. Меня окружали дубы, камень и загадка.

Тропа вела от деревьев на широкую голую вершину, где высилось пиршественное здание. Здесь, в кругу стоячих камней, Кунегласа недавно провозгласили королем. То было самое святое место Повиса, однако приходили сюда лишь несколько раз в году, для празднеств и тризн. Сейчас здание одиноко чернело в тусклом свете луны; вершина казалась пустой.

Я помедлил на краю рощи. Мимо пролетела белая сова, едва не задев короткими крыльями волчий хвост на гребне моего шлема. Сова – к чему-то, только я не мог вспомнить, хорошая это примета или дурная, поэтому вдруг испугался. Любопытство привело меня на Долфорвин, но теперь я чувствовал опасность. Мерлин не пообещал бы исполнить мое заветное желание ни за что ни про что; очевидно, мне предстояло сделать выбор, надо полагать, неприятный. Я так испугался, что едва не повернул в дубраву, но тут на левой ладони запульсировал шрам.

Его оставила Нимуэ; всякий раз, как он начинал пульсировать, я знал, что сейчас свершится судьба. Я дал клятву Нимуэ. Мне нельзя отступать.

Ливень закончился, облака разошлись. Холодный ветер гнул вершины деревьев, однако дождя не было. Утро близилось, но заря не окрасила розовым верхушки восточных холмов, лишь серебрились в зыбком лунном свете стоячие камни Долфорвинского королевского круга.

Я шел к камням. Казалось, сердце в груди стучит громче, чем тяжелая обувь по земле. Никто не появлялся, и я уже подумал было, что Мерлин надо мной пошутил, когда в центре круга, где лежал камень – символ королевской власти Повиса, – что-то сверкнуло ярче, чем лунный отблеск на мокрой скальной поверхности.

Я подошел ближе, чувствуя, как колотится сердце, шагнул в просвет между камнями и увидел, что блестит кубок. Маленький серебряный кубок. Приблизившись, я понял, что он наполнен темной жидкостью.

– Пей, Дерфель, – прошелестел голос Нимуэ, едва различимый за шумом ветра в дубовых кронах. – Пей.

Я обернулся, ища ее глазами, но никого не увидел. Ветер раздул плащ, зашуршал соломенной кровлей пиршественного дома.

– Пей, Дерфель, – повторил голос Нимуэ. – Пей.

Я поднял глаза к небу и вознес мольбу Ллеу Ллау, чтобы тот меня сохранил. Левая рука, пульсирующая от мучительной боли, крепко стиснула рукоять Хьюэлбейна. Я знал, что безопаснее всего – вернуться в тепло Артуровой дружбы, однако тоска, пригнавшая меня на голый холодный холм, и воспоминание о руке Ланселота на тонком запястье Кайнвин заставляли глядеть на чашу.

Я поднял ее и, помедлив, осушил.

Напиток был таким горьким, что меня передернуло. Во рту остался неприятный привкус. Я осторожно поставил чашу на камень.

– Нимуэ? – Крикнув, я услышал лишь шум ветра.

– Нимуэ! – снова крикнул я. Голова кружилась. Черные тучи стремительно неслись в небе, лунный свет, пробиваясь в рваные дыры, неровными отсветами ложился на мятущиеся ивы вдоль серебристого лезвия реки.

– Нимуэ! – простонал я. Ноги подломились, в сознание хлынул водоворот ярких видений. Я стоял на коленях перед королевским камнем, внезапно выросшим до размеров горы. В следующий миг я тяжело рухнул ничком, в падении сбросив на землю пустую чашу. Меня мутило, в голове вопили призраки ночи. Я кричал, обливаясь потом, и бился в судорогах.

Чьи-то руки обхватили мою голову, стащили шлем, чей-то лоб – холодный и бледный – коснулся моего лба. Жуткие видения исчезли. Вместо них возникла бледная нагая фигура, узкобедрая, с маленькими грудями.

– Спи, Дерфель, – ласково проговорила Нимуэ, гладя мои волосы. – Спи, милый.

Я беспомощно плакал. Я, воин, лорд Думнонии, возлюбленный друг Артура, которого тот в благодарность за одержанную победу готов осыпать несметными богатствами, рыдал, как осиротевшее дитя. Кайнвин, моя любовь, мое единственное заветное желание, ослеплена Ланселотом, и мне никогда не узнать счастья.

– Спи, милый, – шептала Нимуэ.

Наверное, она накрыла нас обоих черным плащом, потому что серая ночь исчезла, остались мрак и безмолвие. Нимуэ обнимала меня за шею, наши лица соприкасались. Мы стояли на коленях, щека к щеке, мои руки на ее нагих бедрах сводила судорога. Я привалился к ней бьющимся телом, и здесь, в ее объятиях, рыдания прекратились, спазм отпустил, и пришло спокойствие. Меня больше не мутило, боль в ногах утихла, по жилам разлилось тепло – такое сильное, что пот хлынул ручьями. Я не двигался, желая одного – сдаться на милость сна.

Сперва мне снилось, что я на орлиных крыльях лечу высоко над незнакомой местностью. Причем местность эта ужасна – рассечена бездонными ущельями и высокими зазубренными хребтами, с которых в темные торфянистые озера сбегают белые водопады. Казалось, не будет ни конца горам, ни приюта: мчась на крыльях сна, я не видел ни жилья, ни полей, ни стад, ни пастухов – вообще ни души, только волк пробирался средь скал, да оленьи кости лежали в зарослях. Небо надо мной было серо, как меч, горы внизу – темны, как запекшаяся кровь, воздух под крыльями – холоден, как приставленный к ребрам кинжал.

– Спи, милый, – прошептала Нимуэ, и во сне, снизившись на крыльях, я увидел дорогу меж черных холмов. Неровная, каменистая, она неумолимо змеилась из долины в долину, порою взбираясь на бесприютный перевал, прежде чем нырнуть к голым камням следующего речного ложа. Дорога огибала черные озера, перекидывалась через мглистые ущелья, вилась у подножия снежных пиков, но упрямо вела на север. Не знаю, как я понял, что именно на север, во сне объяснения не нужны.

Крылья опустили меня на дорогу, и внезапно я осознал, что уже не лечу, а взбираюсь на перевал. Черные сланцевые уступы по обеим сторонам сочились водой, но почему-то я знал, что сразу за перевалом – конец пути. Надо лишь переставлять усталые ноги, и за хребтом я обрету свое заветное желание.

Я задыхался, воздух с хрипом вырывался из легких. Последний отрезок пути, и здесь, на вершине, мне предстали свет, тепло и яркие краски.

За перевалом лежали леса и поля, за ними – море, в море – остров, а на острове под внезапно выглянувшим солнцем блестело озеро.

– Вот оно! – громко сказал я, ибо понял, что озеро и есть моя цель.

Силы вернулись, я хотел уже пробежать последние несколько миль и нырнуть в залитое солнцем море, однако путь мне преградил упырь. Он был черен, в черных доспехах, пасть изрыгала черную слизь, черная когтистая лапа сжимала черный меч в два раза длиннее Хьюэлбейна. "Стой!" – прорычал демон.

Я вскрикнул, и тело мое в объятиях Нимуэ напряглось и застыло.

Она стиснула мои плечи.

– Ты видел Темную дорогу, Дерфель, ты видел Темную дорогу.

В следующий миг Нимуэ отпрянула и сорвала с моей головы черный плащ. Я рухнул на мокрую траву Долфорвина. Вокруг свистел ледяной ветер.

Я лежал долго. Видения ушли, и я гадал, как Темная дорога связана с моим заветным желанием. Тут меня стошнило, и в голове прояснилось. Я увидел пустой серебряный кубок, поднял его и сел на корточки. Из-за королевского камня на меня смотрел Мерлин. Нимуэ, его возлюбленная и жрица, стояла рядом: тело закутано в черный плащ, черные волосы перехвачены лентой. Золотой глаз сверкал в лунном свете. Глаза ее лишил Гундлеус, за что и заплатил тысячекратно.

Оба молчали. Я сплюнул остатки рвоты, утер губы, потряс головой и попытался встать. То ли слабость еще не прошла, то ли головокружение одолело, так или иначе подняться я не смог и остался стоять на коленях, упершись в камень локтями. По телу время от времени пробегала слабая судорога.

– Чем вы меня напоили? – спросил я, ставя чашу обратно на камень.

– Ничем тебя не поили, – отвечал Мерлин. – Ты выпил по своей собственной воле, Дерфель, как по своей воле пришел сюда. – Голос его звучал холодно и отдаленно. – Что ты видел?

– Темную дорогу, – покорно отвечал я.

– Она здесь. – Мерлин указал на север, в ночную тьму.

– А демон? – спросил я.

– Диурнах.

Я закрыл глаза, ибо понял, чего он от меня хочет.

– А остров, – спросил я, вновь открывая глаза, – Инис Мон?

– Да, – отвечал Мерлин. – Благословенный остров.

До прихода римлян, когда о саксах никто еще и не слышал, Британией правили боги. Они обращались к нам с Инис Мона. Потом римляне захватили остров, вырубили дубы, осквернили священные рощи, убили друидов-хранителей. Это произошло более четырехсот лет назад, но для друидов, которые, подобно Мерлину, пытались вернуть Британию ее богам, Инис Мон был по-прежнему свят. Теперь благословенный остров принадлежал королевству Ллейн, а Ллейном повелевал Диурнах, самый страшный из ирландских владык, отхвативших кусок британской земли. Говорили, что он красит щиты человеческой кровью. Не было в Британии более жестокого короля; лишь горы на границах королевства да недостаток воинов мешали ему распространить свою чудовищную власть на Гвинедд. Диурнах – зверь, которого не убьешь, угроза, затаившаяся в темном углу Британии. Все считали, что с ним лучше не связываться.

– Ты зовешь меня идти с тобою на Инис Мон? – спросил я.

– Я зову тебя идти на Инис Мон с нами, – Мерлин указал на Нимуэ, – и девственным существом.

– С кем? – переспросил я.

– Лишь девственное существо способно отыскать Котел Клиддно Эйддина. А никто из нас, полагаю, не подходит под это определение, – ехидно заметил Мерлин.

– А Котел, – медленно проговорил я, – на Инис Моне.

Мерлин кивнул, и меня передернуло при мысли о таком путешествии. Котел Клиддно Эйддина – одно из тринадцати сокровищ Британии – исчез, когда римляне разорили Инис Мон. Мерлин посвятил всю свою жизнь возвращению сокровищ, из которых главным считал Котел. При помощи Котла, считал он, можно будет подчинить себе богов и уничтожить христиан. Вот почему я стоял сейчас на коленях в круге священных камней, с резью в животе и горьким вкусом во рту.

– Мое дело, – сказал я, – биться против саксов.

– Глупец! – рявкнул Мерлин. – Война против саксов проиграна, если мы не вернем сокровища.

– Артур думает иначе.

– Значит, Артур не умнее тебя. Что саксы по сравнению с утратой наших богов?

– Я поклялся служить Артуру.

– Мне ты тоже поклялся. – Нимуэ подняла ладонь, показывая такой же, как у меня, шрам.

– Я никого не возьму против его воли, – сказал Мерлин. – Выбирай, с кем ты, Дерфель. Я помогу тебе сделать выбор.

Он смахнул кубок на землю и высыпал на его место пригоршню свиных ребер, которые прихватил из пиршественного зала, потом опустился на колени и положил в центре камня одну косточку.

– Вот Артур, – сказал Мерлин, – а вот... – он взял еще косточку, – Кунеглас. Об этом, – он положил третью косточку так, что получился треугольник, – мы поговорим позже. – Вот Тевдрик Гвентский... – Четвертая косточка легла на один из углов. – Это – Артуров союз с Тевдриком, а это – его союз с Кунегласом. – Теперь на первом треугольнике лежал второй; вместе они образовали грубое подобие шестиконечной звезды. – Вот Элмет... – Мерлин принялся выкладывать третий слой параллельно первому, – вот Силурия, а это... – он положил последнее ребрышко... – союз всех королевств. – Старик откинулся назад и указал на шаткую башенку из костей. – Перед тобой, Дерфель, тщательно составленный план Артура, только поверь мне, без сокровищ Британии он рассыплется на куски.

Мерлин замолчал. Я ошарашенно смотрел на девять косточек. Все они, за исключением таинственной третьей, хранили следы мяса и хрящей; лишь одна была обглодана добела. Я тронул ее пальцем – осторожно, чтобы не разрушить шаткую постройку.

– Так что означает третья кость? – спросил я.

Мерлин ухмыльнулся.

– Третья кость – брак между Ланселотом и Кайнвин. – Он помолчал. – Вытащи ее, Дерфель.

Я не шелохнулся. Вытащить третью кость значило обрушить хрупкую систему союзов, с помощью которой Артур только и мог победить саксов.

Мерлин осклабился, взялся за третью кость, однако вытаскивать ее не стал.

– Боги ненавидят порядок. Порядок губит богов, значит, они должны погубить порядок. – Он вытащил кость, и башня рухнула хаотичной грудой. – Если Артур хочет мира в Британии, он должен возвратить богов.

Мерлин протянул мне кость.

Я замер.

– Перед тобой всего лишь груда костей, – сказал Мерлин, – но эта косточка, Дерфель, – твое заветное желание. – Он протянул мне белое ребрышко. – Эта косточка – брак между Ланселотом и Кайнвин. Сломай ее, и свадьбы не будет. Оставь целой – и твой враг будет тешиться с твоей женщиной. – Старик снова сунул мне ребрышко, и я снова его не взял. – Думаешь, любовь к Кайнвин не написана на твоей физиономии? – язвительно продолжал он. – Бери! Я, Мерлин Авалонский, дарую тебе власть этой кости.

Я взял ее. Да простят меня боги, я ее взял. Что мне оставалось? Я умирал от любви, поэтому я взял обглоданную кость и положил в сумку.

– Если не сломать ее, проку не будет, – насмешливо проговорил Мерлин.

– А может, проку не будет, даже если сломать, – проговорил я, обнаруживая наконец, что способен стоять на ногах.

– Ты глупец, Дерфель, – сказал Мерлин, – ты глупец, ловкий в обращении с мечом, и потому нужен мне на Темной дороге. – Он выпрямился. – Выбор за тобой. Вот тебе мое слово: сломай кость, и Кайнвин будет твоей, но в таком случае ты даешь клятву идти за Котлом. Или женись на Гвенвивах и молоти по саксонским щитам, покуда христиане подминают под себя Думнонию. Выбирай сам. А теперь закрой глаза.

Я послушался и довольно долго стоял зажмурившись. Новых указаний не последовало, и я, подождав еще немного, открыл глаза.

Вершина была пуста. Неслышно для меня Мерлин, Нимуэ, восемь костей и чаша исчезли. На востоке брезжил рассвет, лес полнился птичьим пением, в сумке у меня лежала обглоданная добела кость.

Я спустился к дороге, идущей по берегу реки, но перед глазами стояла другая дорога – та, что вела к логову Диурнаха. Мне было страшно.

Глава 2

В то утро мы охотились на вепря. Едва вышли из Кар Своса, Артур обратился ко мне:

– Ты рано вчера ушел с пира.

– Живот прихватило, господин. – Я не хотел говорить, что был с Мерлином – стало бы ясно, что я не оставил мысли отправиться за Котлом. Уж лучше солгать.

– Не знаю, почему мы зовем это пирами, – рассмеялся Артур. – Повод напиться, не более того.

Он остановился подождать Гвиневеру. Она любила охоту и была сегодня в башмаках и клетчатых штанах, плотно пришнурованных к ногам. Кожаная куртка и зеленый плащ скрывали беременность. Гвиневера привезла с собой любимых гончих и сейчас вручила мне поводки, чтобы Артур перенес ее через брод у подножия старой крепости. Ланселот предложил перенести Кайнвин – та восхищенно ахнула, когда он подхватил ее на руки. Кайнвин тоже оделась по-мужски, но не так изящно, как Гвиневера, – видимо, просто одолжила у брата лишний охотничий наряд. В мешковатой, не по размеру, одежде она смахивала на мальчишку и казалась куда моложе утонченно-изысканной Гвиневеры. Обе были без копий, хотя Борс, двоюродный брат и защитник Ланселота, нес запасное копье на случай, если Кайнвин захочет поразить добычу. Артур настоял, чтобы Гвиневера копья не брала.

– Тебе надо себя поберечь, – сказал он, опуская ее на землю за бродом.

– Ты слишком обо мне беспокоишься. – Она забрала у меня поводки и взъерошила пышную рыжую гриву, прежде чем повернуться к Кайнвин. – Стоит забеременеть, и мужчины начинают думать, будто ты стеклянная.

Она нагнала Ланселота, Кайнвин и Кунегласа, предоставив Артуру идти рядом со мной. Впереди лежала зеленая лощина, в которой охотники Кунегласа видели много дичи. Нас было человек пятьдесят, по большей части воины, хотя разрешили пойти и нескольким женщинам; шествие замыкали десятка два слуг. Один из челядинцев затрубил в рог, чтобы загонщики в дальнем конце долины гнали дичь к реке. Мы, потрясая длинными тяжелыми копьями, рассыпались в цепь. День выдался холодным, изо рта поднимался морозный пар, но дождь перестал, и солнце сияло над полями, одетыми легкой кружевной дымкой.

Артур был в отличном настроении. Его радовало все: и красота дня, и собственная молодость, и азарт предстоящей охоты.

– Еще один пир, – сказал он, – и можно ехать домой.

– Еще пир? – переспросил я, туго соображая после бессонной ночи и неведомого снадобья, которым Мерлин и Нимуэ угостили меня на вершине Долфорвина.

Артур похлопал меня по плечу.

– Сговор Ланселота, Дерфель. А потом назад, в Думнонию, и за работу.

Он с жаром принялся рассказывать о своих планах на будущую зиму: починить четыре рухнувших римских моста, потом отправить каменщиков в Линдинис – восстанавливать королевский дворец. В Линдинисе – римском городе неподалеку от Кар Кадарна – некогда провозглашали королей, и Артур намеревался перенести туда столицу.

– В Дурноварии слишком много христиан, – сказал он и тут же поспешил добавить, что ничего против христиан не имеет.

– Вот только они имеют кое-что против вас, господин, – сухо заметил я.

– Некоторые – да, – признал он.

Перед Лугг Вейлом, когда казалось, что дело Артура проиграно, его противники в Думнонии подняли голову. Возглавляли эту партию христиане – те самые, что опекали Мордреда. Злились они главным образом из-за того, что Артур вынудил церковь одолжить ему денег на кампанию, закончившуюся битвой в Лугг Вейле. Как странно, подумалось мне: церковь, проповедующая бедность, никогда не прощает должников.

– Я хотел поговорить с тобой о Мордреде, – сказал Артур, объясняя, почему искал разговора со мной. – Через десять лет он достаточно подрастет, чтобы занять трон. Срок недолгий, совсем недолгий, и в эти десять лет его надо правильно воспитать. Научить письму, обращению с мечом и ответственности.

Я кивнул, но без особого жара. Разумеется, пятилетний Мордред выучится всему, чего захочет Артур, только я-то здесь ни при чем. Артур, впрочем, думал иначе.

– Я хочу, чтобы ты стал его наставником, – огорошил он меня.

– Что?!

– Набур более занят собой, нежели воспитанием питомца. – (Набур был христианский магистрат и нынешний опекун Мордреда. Он-то больше других и строил козни против Артура. Он и, разумеется, Сэнсам.) – К тому же Набур – не воин. Я мечтаю, чтобы правление Мордреда было мирным, однако ему необходимо овладеть и воинским искусством, и я не могу придумать лучшего наставника, чем ты.

– Я слишком молод, чтобы учить!

Артур рассмеялся.

– Молодежь должны воспитывать молодые.

Прозвучал рог, означавший, что дичь гонят к нам. Мы вошли в лес, переступая через густой вереск и поросшие древесными грибами мертвые стволы. Каждый прислушивался, ожидая, как захрустит подлесок под бегущим кабаном.

– И потом, – продолжал я, – мое место – рядом с тобой в строю, а не в детской Мордреда.

– Ты останешься в строю. Думаешь, я отпущу тебя насовсем, Дерфель? – Артур широко улыбнулся. – Я не хочу привязывать тебя к Мордреду. Пусть просто живет в твоем доме. Главное, чтобы его воспитывал честный человек.

Я пожал плечами, сочтя эти слова обычным комплиментом, и тут же со стыдом вспомнил про кость в сумке. Честно ли воспользоваться магией, чтобы изменить решение Кайнвин? Я взглянул на нее. Она ответила мне взглядом и робкой улыбкой.

– У меня нет дома, – сказал я Артуру.

– Будет, и очень скоро, – проговорил он и тут же поднял руку, призывая к молчанию.

Я прислушался. Впереди хрустел сучьями кто-то очень крупный. Мы пригнулись, держа копья в нескольких дюймах над землей, но вместо кабана из леса выбежал красавец олень с короной золотистых рогов и пронесся мимо. Мы выпрямились.

– Может быть, поохотимся на него завтра, – сказал Артур, провожая оленя глазами. – Заодно собаки твои побегают! – крикнул он Гвиневере.

Та, смеясь, сбежала с пригорка навстречу нам. Псы рвались с поводков.

– С радостью! – Глаза ее сверкали, лицо раскраснелось от мороза. – Охота здесь лучше, чем в Думнонии.

– А земля хуже, – обратился Артур ко мне. – К северу от Дурноварии есть поместье, которое принадлежит Мордреду. Я хочу поручить его тебе. Ты получишь и другие земли, в полную собственность, а поселиться сможешь на земле Мордреда и там его воспитывать.

– Я знаю это поместье, – вставила Гвиневера. – Оно лежит к северу от владений Гиллада.

– Мне оно тоже известно. – Там были хорошие низинные земли для посевов и холмистые луга для овец. – Я не уверен, что смогу воспитать ребенка.

Впереди затрубили рога, залаяли псы. Справа разнеслись торжествующие крики – кто-то добыл зверя, однако наша часть леса оставалась пустой. Слева бежал ручеек, справа уходил вверх лесистый склон. Камни и корявые древесные корни густо покрывал мох.

Артур не желал слышать о моих сомнениях.

– Тебе не придется воспитывать Мордреда. Пусть просто растет в твоем доме, среди твоих слуг. И чтобы рядом был ты, со своими принципами и суждениями.

– И твоя жена, – добавила Гвиневера.

Хрустнула ветка, и я поднял взгляд. Чуть выше по склону стояли перед Кайнвин Ланселот и его двоюродный брат Борс. Ланселот, в сапогах и плаще из мягкой кожи, держал выкрашенное белым копье. Я снова взглянул на Артура.

– Про жену, господин, я слышу впервые.

Артур, позабыв про охоту, стиснул мне локоть.

– Я намереваюсь сделать тебя защитником Думнонии, – сказал он.

– Честь эта слишком для меня высока, – отвечал я. – И к тому же защитник Мордреда – ты.

– Принц Артур, – вмешалась Гвиневера (ей нравилось называть его принцем, хотя на самом деле он был незаконным сыном короля), – и без того глава совета. Не может же он взвалить на себя все!

– Истинная правда, госпожа. – Мне льстила предложенная честь, пусть и связанная с определенными обязательствами. В бою она означала единоборство с защитниками противной стороны, в мирное время – почет и богатство. Я носил титул лорда, дающий право рисовать свой знак на щитах воинов, однако эту привилегию делили со мной четыре десятка думнонийских военачальников. Назначить человека королевским защитником значило объявить его первым воином Думнонии; я не представлял, кто вправе претендовать на этот титул, пока жив Артур. И Саграмор.

– Саграмор, – осторожно сказал я, – превосходит меня на поле брани, о принц.

В присутствии Гвиневеры я должен был хотя бы изредка называть Артура принцем, хотя сам он этого не любил.

У Артура был готов ответ.

– Я сделаю Саграмора Хозяином Камней; ничего другого ему не нужно.

Это означало, что Саграмор будет стеречь саксонскую границу; я охотно верил, что чернокожий воин удовольствуется таким поручением.

– А ты, Дерфель, – Артур ткнул меня в грудь, – будешь защитником.

– И кто же, – сухо спросил я, – будет женой защитника?

– Моя сестра Гвенвивах, – отвечала Гвиневера, не спуская с меня пристального взгляда.

Я порадовался, что Мерлин меня предупредил, и отвечал вежливо:

– Это слишком большая честь, госпожа.

Гвиневера довольно улыбнулась, приняв мои слова за выражение согласия.

– Думал ли ты когда-нибудь, что женишься на принцессе, а, Дерфель?

– Нет, госпожа, – отвечал я.

Гвенвивах, как и Гвиневера, действительно была принцессой Хенис Вирена, хотя самого Хенис Вирена больше не существовало. Теперь это скорбное королевство звалось Ллейн, и правил им жестокий ирландский захватчик, король Диурнах.

Гвиневера дернула поводки, чтобы сдержать беснующихся собак.

– Сговор можно устроить сразу, как вернемся в Думнонию, – сказала она. – Гвенвивах согласна.

– Есть одно препятствие, господин, – сказал я Артуру.

Гвиневера снова дернула за поводки, без всякой необходимости. Она терпеть не могла, когда ей перечат, поэтому направила свой гнев на собак. В то время она не питала ко мне особой неприязни, как, впрочем, и любви. Ей, разумеется, не нравилось мое отношение к Ланселоту, но Гвиневера и не принимала меня всерьез: один из мужниных полководцев, неотесанный мужлан.

– Какое препятствие? – угрожающе переспросила она.

– О принц... – Я тщательно подчеркивал, что обращаюсь к Артуру, а не к его жене. – Я дал клятву даме. – Мне вспомнилась кость в сумке. – Она не дала мне в ответ обещаний, но если она того потребует, я должен повиноваться.

– Кто она? – тут же спросила Гвиневера.

– Не могу ответить, госпожа.

– Кто? – требовательно повторила Гвиневера.

– Дерфель вправе не отвечать, – с улыбкой вступился за меня Артур. – И сколько еще ты будешь под властью этой дамы?

– Недолго, господин, – сказал я. – Осталось несколько дней.

Как только Кайнвин обручится с Ланселотом, я смогу считать себя свободным от клятвы.

– Отлично, – с жаром произнес Артур и улыбнулся Гвиневере, словно приглашая разделить свою радость, однако Гвиневера лишь злобно оскалилась. Она презирала скучную дурнушку Гвенвивах и больше всего на свете хотела поскорее сбыть ее с рук.

– Если все будет хорошо, – сказал Артур, – поженитесь в Глевуме в тот же день, что и Ланселот с Кайнвин.

– Или эти несколько дней тебе нужны, чтобы выдумать повод не жениться на моей сестре? – ехидно осведомилась Гвиневера.

– Госпожа, – пылко отвечал я, – жениться на Гвенвивах – большая честь.

Тут я не кривил душой; Гвенвивах, без сомнения, стала бы верной супругой. Другой вопрос, стал бы я хорошим мужем, если бы женился на Гвенвивах ради ее высокого титула и приданого, из-за которых, собственно, мужчины, как правило, и женятся. И если Кайнвин не будет моей, какая разница, кого взять в жены? Мерлин советовал не путать женитьбу с любовью и, при всем своем цинизме, был прав. От меня не требовали полюбить Гвенвивах – только жениться на ней, получив ее приданое и титул как награду за долгий кровавый бой в Лугг Вейле. Пусть к дару прилагается насмешка Гвиневеры – это не умаляет его ценности.

– Я охотно женюсь на твоей сестре, если дама, которой я дал клятву, не воспрепятствует.

– Хорошо бы так, – с улыбкой произнес Артур и тут же стремительно развернулся: выше по склону раздались крики.

Боре пригнулся, держа копье почти у самой земли. Ланселот был рядом с ним, но смотрел в нашу сторону, возможно, опасаясь, что кабан проскочит там, где никого нет. Артур мягко отодвинул Гвиневеру и махнул рукой, приказывая мне занять место на склоне.

– Их двое! – крикнул Ланселот.

– Значит, с ним матка, – отозвался Артур и пробежал несколько шагов вдоль ручья, прежде чем тоже начать подъем. – Где?

Ланселот указал копьем. Я ничего не заметил в густом подлеске.

– Вон они! – раздраженно повторил Ланселот, тыча копьем в направлении кустов.

Мы с Артуром пробежали еще несколько футов и наконец увидели кабана. Это был старый секач с желтыми клыками, маленькими глазками и могучими мышцами под темной, покрытой шрамами шкурой. Кабаны невероятно проворны, а их острые клыки способны в мгновение ока нанести смертельную рану; особенно опасен самец, защищающий самку. Легче всего уложить зверя на открытом месте, когда тот сам мчится на твое копье. Да, от охотника требуется умение и выдержка, но еще больше выдержки надо, чтобы самому атаковать дикую свинью.

– Кто первым его заметил? – спросил Артур.

– Мой государь, – Боре указал на Ланселота.

– Тогда он твой, – произнес Артур, щедро уступая Ланселоту добычу.

– Я дарю его тебе, – отвечал Ланселот.

Кайнвин стояла позади него, закусив нижнюю губу, глаза у нее расширились. Она забрала у Борса копье – не для того, чтобы пустить в ход, а чтобы избавить королевского защитника от лишнего груза, и сейчас судорожно сжимала древко.

– Спустим на него собак! – крикнула, подходя, Гвиневера. Ее глаза сверкали, лицо раскраснелась. Полагаю, она скучала в пышных дворцах Думнонии и радовалась охоте как случаю пощекотать нервы.

– Потеряешь обоих, – предостерег Артур. – Этот секач – старый боец.

Он осторожно двинулся вперед, думая, как лучше выманить кабана из укрытия, потом резко шагнул к кустам и пригнул их копьем, словно приглашая зверя выйти наружу. Кабан засопел, но не шелохнулся даже тогда, когда наконечник копья мелькнул в нескольких дюймах от его рыла. Матка жалась за секачом.

– Это не первая его встреча с охотниками, – весело объявил Артур.

– Позвольте мне, господин. – Я внезапно за него испугался.

– Думаешь, я разучился? – улыбнулся Артур. Он снова ударил по кустам, однако кабан словно прирос к месту. – Да благословят тебя боги! – крикнул Артур кабану и прыгнул в кусты. Приземлившись сбоку от примятых веток, он нацелил копье в левый бок зверя, перед самой лопаткой.

Кабан чуть заметно мотнул головой, и копье, отскочив от клыка, прочертило кровавый, но неопасный след по его боку. В следующий миг зверь бросился на Артура. Кабану ничего не стоит с места перейти в атаку, опустив голову и подняв клыки, Артур же, как назло, запутался в ветках.

Я закричал, отвлекая зверя, и всадил наконечник копья ему в брюхо. Артур лежал на спине, уронив копье, кабан навис над ним, собаки надрывались лаем, Гвиневера кричала, чтобы кто-нибудь помог ее мужу. Мое копье глубоко ушло в звериное брюхо, из раны мне на руки хлестала кровь; действуя древком как рычагом, я попытался опрокинуть кабана на бок. Он весил как два мешка с зерном, а мышцы у него были, словно стальные канаты. Я надавил сильнее... И тут вперед бросилась матка и сбила меня с ног.

Артур двумя руками ухватил кабана за клыки и давил изо всех сил, пытаясь его оттолкнуть. Матка убежала вниз, к ручью. "Убей его!" – со смехом кричал Артур. Он был на волосок от гибели, но все равно смеялся, захваченный азартом. "Убей его!" Зверь брыкался, его слюна капала Артуру на лицо, кровь заливала одежду.

Я лежал на спине, лицо было изодрано о колючки. Покуда я вставал и тянулся к копью, все еще торчащему из звериного брюха, Боре кинжалом ударил кабана в шею. Зверь начал слабеть. Артур сумел наконец оторвать его окровавленную голову от своей груди. Я ухватился за копье и провернул наконечник в могучем брюхе. Боре ударил во второй раз. Кабан выпустил на Артура струю мочи, дернулся и обмяк. Артур, весь в крови и моче, оказался наполовину придавлен тушей.

Он осторожно выпустил кабаньи клыки и зашелся беспомощным смехом. Мы с Ворсом рывком стащили тушу с Артура. Один из клыков разодрал ему куртку. Бросив тушу, мы помогли Артуру подняться, и теперь все трое стояли, широко улыбаясь, грязные, ободранные, в листьях, сучках и кабаньей крови.

– У меня здесь синячище, – сказал Артур, хлопая себя по груди, и повернулся к Ланселоту, который во время схватки словно прирос к месту. Наступила неловкая пауза, затем Артур слегка поклонился.

– Ты сделал мне славный подарок, а я принял его в высшей степени бесславно. – Он вытер глаза. – И все равно спасибо за потеху. Этого кабана мы съедим на пиру в честь твоего обручения.

Артур взглянул на Гвиневеру – она была очень бледна и дрожала – и тут же шагнул к ней.

– Тебе дурно?

– Нет, нет. – Гвиневера обхватила Артура за шею и припала лицом к его окровавленной груди. Она плакала. Я впервые видел ее в слезах.

Артур похлопал жену по спине.

– Никакой опасности не было, милая, – сказал он. – Никакой опасности. Просто я сплоховал.

– Ты ранен? – спросила Гвиневера, отстраняясь от него и рукавом вытирая слезы.

– Только царапины.

Лицо и руки у него были изодраны колючками, но в остальном Артур не пострадал, если не считать синяка на груди. Он отошел от жены, поднял копье и рассмеялся.

– Меня положили на лопатки впервые за десять лет!

Подбежал встревоженный Кунеглас, потом подошли охотники, чтобы освежевать и унести тушу. Все наверняка приметили контраст между нами и Ланселотом, но никто не сказал ни слова. Мы все были возбуждены и торопились рассказать другим о том, как Артур удержал кабана за клыки. История распространялась быстро; вскоре весь лес огласился мужским хохотом. Не смеялся один Ланселот.

– Теперь надо отыскать кабана тебе, господин, – сказал я.

Мы стояли в нескольких шагах от толпы, обступившей убитого зверя. Один из загонщиков как раз вытаскивал внутренности, чтобы отдать их Гвиневериным псам.

Ланселот искоса поглядел на меня. Хотя нас связывала обоюдная ненависть, внезапно он улыбнулся.

– Полагаю, кабан все же лучше свиньи.

– Свиньи? – переспросил я, чуя оскорбление.

– Дикой свиньи, что на тебя напала. – Ланселот невинно поднял брови. – Ты же не подумал, что я о твоей женитьбе? – Он отвесил ироничный поклон. – Поздравляю тебя, Дерфель! Жениться на Гвенвивах!..

Я поборол ярость и заставил себя взглянуть в узкое насмешливое лицо, обрамленное бородкой и черными как смоль, прилизанными волосами.

– И я поздравляю тебя с невестой.

– Серена, звезда Повиса. – Ланселот взглянул на Кайнвин. Та стояла, закрыв лицо руками, чтобы не смотреть, как охотники вытаскивают из кабана кишки, и выглядела необычно юной. – Ну разве не красавица? – промурлыкал он. – Такая нежная. Я не верил рассказам о ее красоте, ибо кто ожидал найти такое сокровище в доме Горфиддида? Однако она прекрасна, и я – счастливец.

– Да, господин.

Ланселот со смехом отвернулся. Король и счастливый жених, он оставался моим злейшим врагом. Однако у меня в сумке лежала кость. Я проверил, не сломалась ли она во время схватки с кабаном. Кость была цела и по-прежнему дожидалась моего решения.

* * *

Каван, мой заместитель, приехал в Кар Свос накануне помолвки Кайнвин и привез с собой сорок копейщиков. Галахад отослал их назад, решив, что в Силурии ему хватит оставшихся двадцати. Силуры, судя по всему, смирились с поражением, гибелью короля и поборами, которыми обложили их победители. Каван рассказал, что Энгус Деметийский, ирландский король, обеспечивший Артуру победу в Лугг Вейле, забрал условленную долю рабов и сокровищ, еще столько же взял без спроса и отбыл восвояси. Силуры от души радовались, что их королем станет прославленный Ланселот.

– Они его ждут не дождутся, сукина сына, – объявил Каван, разыскав меня в доме Кунегласа. Он почесал блошиный укус под бородой. – Ну и дыра же эта Силурия.

– Воины у них что надо, – заметил я.

– Ну да, готовы драться как львы, лишь бы подальше от дома. – Он фыркнул. – Кто тебя расцарапал, господин?

– Колючки. Мы охотились на кабана.

– А я думал, ты тут без меня женился, и жена раскорябала тебе физиономию в первую же брачную ночь.

– Я и впрямь скоро женюсь.

Мы вышли из дома на солнечную улицу Кар Своса. Я рассказал, что Артур предложил мне стать его свояком и защитником Мордреда. Каван порадовался вести, что я скоро разбогатею. Он перебрался в наши края из Ирландии в надежде добыть богатство копьем и мечом, но золото в его руках не задерживалось из-за страсти к игре. Каван был в два раза старше меня, приземистый, широкоплечий, седобородый; руки его сплошь покрывали браслеты, которые мы выковывали из оружия побежденных врагов.

По поводу невесты, которая должна была принести мне дорогое приданое, он высказался тактично:

– Не красавица, как ее сестра.

– Верно, – признал я.

– А ежели честно, – продолжал Каван, забыв про такт, – то страшна, как мешок жаб.

– Дурнушка, – согласился я.

– Однако из дурнушек выходят самые хорошие жены, господин, – объявил Каван. Сам он ни разу не женился, хотя женщины у него были всегда. – И она принесет богатство нам всем, – довольно заключил он.

Ради этого я и собирался жениться на бедняжке Гвенвивах. Здравый смысл советовал не полагаться на свиное ребрышко, долг же требовал вознаградить моих воинов. Они лишились почти всего имущества при падении Инис Требса и отважно сражались против Горфиддида в Лугг Вейле. Видят боги, они заслужили большей благодарности от своего предводителя!

Я приветствовал воинов, ожидавших, когда их разместят на ночлег, и порадовался, увидев среди них Иссу, лучшего из моих копейщиков; этот жизнерадостный деревенский силач в бою защищал меня справа. Я обнял его, потом выразил сожаление, что не приготовил подарков.

– Наша награда близка, – добавил я и оглядел десятка два девушек, которых мои бойцы вывезли из Силурии, – хотя, как я погляжу, кое-кто из вас уже обзавелся наградой.

Они рассмеялись. Подруга Иссы была смазливая темноволосая девчушка лет, наверное, четырнадцати. Он с гордостью представил ее мне.

– Скарах, господин.

– Ирландка? – спросил я.

Скарах кивнула.

– Я была рабыней у Лэдвис, господин. – Она говорила на ирландском, языке, похожем на наш, но, как и имя, сразу выдающем ее происхождение. Я догадался, что люди Гундлеуса захватили ее во время набега на земли короля Энгуса. Большая часть рабов-ирландцев была из таких же поселений на западном берегу Британии, хотя, полагаю, никому еще не удалось добыть невольников в Ллейне. Лишь безумец решился бы сунуться во владения Диурнаха.

– Лэдвис! – воскликнул я. – Что с ней?

Смуглая и рослая Лэдвис была тайной женою Гундлеуса, от которой тот отрекся, когда Горфиддид предложим ему руку Кайнвин.

– Мы убили ее, господин, – радостно объявила Скарах. – Убили в кухне. Я сама проткнула ей живот вертелом.

– Славная девочка! – с жаром произнес Исса.

– Вот и береги ее, – сказал я. Предыдущая подруга ушла от Иссы к бродячим христианским миссионерам. Впрочем, отважная Скарах такой глупости не совершит.

Ближе к вечеру, воспользовавшись известью из Кунегласовых запасов, мои люди нарисовали на щитах новую эмблему. Право это Артур даровал мне накануне битвы при Лугг Вейле, однако мы не успели перекрасить щиты, и на них по-прежнему красовался Артуров медведь. Мои люди ждали, что нашим символом станет волчья морда – память о волчьих хвостах, которые мы нацепили на шлемы в Беноике, но я велел каждому нарисовать пятиконечную звезду. "Звезду", – недовольно ворчал Каван. Он предпочел бы что-нибудь грозное, клыкастого и когтистого зверя, но я твердо стоял на своем.

– Серена, – сказал я, – ибо мы – звезды в строю воинов.

Объяснение всем понравилось, и никто не заподозрил меня в безнадежном романтизме. Сначала мы покрасили круглые, обтянутые кожей щиты дегтем, потом нарисовали звезды, прикладывая ножны, чтобы провести прямые линии, а когда известь высохла, наложили глянец из сосновой смолы и яичного белка, чтобы эмблемы не смывало дождем.

– Оригинально, – нехотя признал Каван, когда мы любовались раскрашенными щитами.

– Великолепно, – сказал я.

Вечером, когда я обедал в кругу воинов, евших на полу в зале, Исса стоял у меня за спиной в качестве щитоносца. Лак еще не застыл, но от этого звезда только ярче блестела. Прислуживала мне Скарах. Нас кормили жидкой ячменной кашей. Ничего лучше поварни Кар Своса приготовить не могли – там шла подготовка к завтрашнему грандиозному пиру. Повсюду царила суета. Зал украсили ветками бука, пол вымели и посыпали свежим камышом, из женских покоев доходили слухи о необычайных вышитых нарядах. По меньшей мере четыреста воинов собрались сейчас в Кар Свосе. Жили они в шалашах за крепостным валом. Внутри укрепления не было прохода от их собак, женщин и детей. Половина воинов принадлежали Кунегласу, половина пришли из Думнонии. Ссор и стычек не было, даже когда стало известно, что саксонские орды Эллы захватили Ратэ не без помощи Артура. Кунеглас, видимо, подозревал, что союз с Эллой куплен каким-то подобным способом, и принял клятву Артура отомстить за повисцев, погибших в захваченной крепости.

Я не видел ни Мерлина, ни Нимуэ с ночи на Долфорвине. Мерлин покинул Кар Свос, а про Нимуэ говорили, будто она живет здесь в женских покоях и проводит время с принцессой Кайнвин. Мне в это не верилось, уж больно они разные. Черноволосая Нимуэ, на несколько лет старше Кайнвин, постоянно балансировала между яростью и безумием; белокурая Кайнвин отличалась мягким нравом и тем, что Мерлин назвал "правильностью". Я не мог вообразить, чтобы у них нашлись общие темы для разговора, и потому рассудил, что молва лжет, а на самом деле Нимуэ отправилась вместе с Мерлином, который, по моим предположениям, искал сейчас воинов для похода за Котлом через проклятые земли Диурнаха.

Идти ли мне с ним? Утром перед помолвкой Кайнвин я отправился на север, в дубовый лес, обрамляющий широкую долину Кар Своса. Кунеглас объяснил, где найти то, что я ищу. Исса, верный Исса, отправился со мной, хоть и не знал, что нужно мне в вековой дубраве.

Эти края, сердце Повиса, оказались почти не затронуты римским влиянием. Римляне построили здесь крепости, такие, как Кар Свос, проложили несколько дорог вдоль речных долин, но не оставили городов или вилл вроде тех, что придавали Думнонии лоск утраченной цивилизации. Не много здесь было и христиан; старая вера существовала без той озлобленности, что в землях Мордреда, где христиане и язычники соперничали за королевские милости и право воздвигать свои храмы в святых местах. Римляне разрушили некоторые капища, но многие сохранились; в одно из таких древних святых мест под зеленым лиственным пологом и вошли мы сейчас с Иссой.

То было капище друидов, дубрава в глубине дремучей лесной чащи. Листья еще не тронула желтизна, но вскоре им предстояло облететь на землю внутри полукруглой каменной стены. В стене были устроены две ниши, и в каждой лежало по человеческому черепу. Некогда в Думнонии было немало таких мест, и многие восстановили после ухода римлян, однако часто христиане приходили, разбивали черепа, ломали стены и рубили дубы, а вот это капище простояло в лесной глуши, быть может, тысячу лет. Меж камнями торчали клочки шерсти, оставленные в качестве приношений теми, кто молился в роще.

Под дубами стояла тишина. Исса из-за деревьев смотрел, как я вошел в центр полукруга и снял с пояса Хьюэлбейн.

Я положил меч на плоский камень посередине капища и достал из сумки обглоданную белую кость, дававшую мне власть над браком Ланселота. Ее я положил рядом с мечом; ее и золотую брошь, подаренную Кайнвин. Потом лег на прошлогоднюю листву.

Я заснул в надежде, что сон подскажет мне, как быть. Увы, я ничего не увидел. Может, следовало принести в жертву птицу или животное, чтобы боги дали мне желанный ответ. Во всяком случае, сновидений не было, одна тишина. Я вручил меч и кость богам, Белу и Манавидану, Таранису и Ллеу Ллау, но они презрели мои дары. Слышались лишь завывания ветра в дубовых кронах, цокот беличьих коготков по ветвям да редкая дробь дятла.

Пробудившись, я остался лежать, не шевелясь. Боги не послали мне сновидения, но я знал, чего хочу: взять кость и переломить ее пополам. Если за это мне придется отправиться по Темной дороге в земли Диурнаха, значит, так тому и быть. Еще я хотел, чтобы в Британии царили мир, добро и справедливость, а у моих людей было вдоволь золота, земли и невольников. Хотел очистить Ллогр от саксов, слышать звуки боевых рогов и крики бегущего неприятеля. Хотел дойти во главе звездных щитов до восточных низин, куда уже много десятилетий не ступала нога свободного бритта.

Я сел. Подошел Исса. Наверное, он гадал, чего я так уставился на кость, однако ничего не спросил.

Я вспомнил Мерлинову башню из костей, символизирующую мечту Артура, и задумался: правда ли эта мечта рухнет, если Кайнвин не выйдет за Ланселота? Ясно, что их брак – не главное связующее звено в планах Артура, а лишь средство посадить Ланселота на трон и связать узами родства с повисским правящим домом. Если свадьба расстроится, войска Думнонии, Гвента, Повиса и Элмета все равно выступят против саксов. И тем не менее я чувствовал, что кость способна как-то нарушить планы Артура. Сломав ее пополам, я должен буду отправиться с Мерлином на поиски Котла, что неизбежно приведет к раздору между язычниками и христианами в Думнонии.

– Гвиневера, – внезапно проговорил я вслух.

– Господин? – озадаченно переспросил Исса.

Я мотнул головой. Сейчас я внезапно понял, что сломать кость – значит не только поддержать борьбу Мерлина против христиан, но и нажить себе врага в лице Гвиневеры. Я закрыл глаза. Возненавидит ли она меня? А если возненавидит, то что с того? Артур по-прежнему будет меня любить, а мои копья и звездные щиты ему дороже всей славы Ланселота.

Я встал и поднял брошь, меч и кость. Исса наблюдал, как я выдергиваю из плаща зеленую шерстяную нить и засовываю ее между камней.

– Тебя не было в Кар Свосе, когда Артур разорвал помолвку с Кайнвин? – спросил я.

– Не было, господин, я знаю об этом только понаслышке.

– Все случилось на пиру, вроде того, что предстоит сегодня. Артур сидел рядом с Кайнвин, когда увидел Гвиневеру в дальнем конце зала. Она стояла, одетая в ветхий плащ, вместе со своими собаками, и как только взгляд Артура остановился на ней, все переменилось. Одни боги ведают, сколько людей погибло из-за того, что он заметил ее рыжеволосую голову. – Я повернулся к низкой каменной стене и увидел в одном из замшелых черепов брошенное птичье гнездо. – Мерлин говорит, что боги любят хаос.

– Мерлин любит хаос, – беспечно произнес Исса, не сознавая, что изрек истину.

– Да, – согласился я, – а мы, в большинстве своем, хаоса боимся и потому стараемся навести порядок. – Мне вспомнилась аккуратная пирамидка из костей. – Если у тебя есть порядок, ты не нуждаешься в богах. Когда все упорядоченно и послушно правилам, можно не бояться неожиданностей. Если ты понимаешь все, – осторожно продолжал я, – магия ни к чему. Только когда ты растерян и напуган, ты взываешь к богам, а они любят, чтобы к ним взывали. Тогда они чувствуют свою силу и потому-то хотят, чтобы мы жили в хаосе. – Я повторял урок, слышанный в детстве. – Теперь у нас есть выбор: жить в упорядоченной Британии Артура или пойти за Мерлином в хаос.

– Я отправлюсь с тобой, господин, куда бы ты ни пошел, – объявил Исса. Вряд ли он понял мои слова; он готов был следовать за мной слепо.

– Если б я знал, что делать! – вырвалось у меня. Как было бы хорошо, если бы боги, как встарь, жили в Британии. Мы бы их видели, слышали, могли бы к ним обращаться, а не тыкаться вслепую подобно человеку, что с завязанными глазами ищет булавку в колючих зарослях.

Я прицепил меч на место и сунул кость в сумку.

– Передай нашим мои слова, – сказал я Иссе. – Не Кавану – с ним я поговорю сам. Скажи им: если в эту ночь случится что-нибудь странное, я освобождаю их от клятвы.

Исса нахмурился.

– От клятвы? – переспросил он и замотал головой. – Освобождайте кого хотите, только не меня.

Я поднял руку.

– И скажи им: если произойдет что-нибудь странное, то оставшиеся со мной должны будут выступить против Диурнаха.

– Против Диурнаха! – Исса сплюнул и правой рукой сделал знак от дурных сил.

– Передай им это, Исса.

– Что случится ночью? – встревоженно спросил он.

– Может быть, ничего, – отвечал я. – Может быть, ровным счетом ничего.

Боги не дали мне знака в священной роще, и я по-прежнему не знал, что выберу. Порядок или хаос. А может быть, ни то ни другое. Что если кость – обычный кухонный мусор, и, сломав ее, я лишь символически изображу крушение своей любви к Кайнвин? Был один способ проверить – сломать кость. Если посмею.

На пиру в честь помолвки Кайнвин.

* * *

Из всех пиршеств в конце того лета торжество в честь помолвки Кайнвин и Ланселота получилось самым пышным. Казалось, сами боги ему благоволили, ибо полная луна сияла на ясном небе, что всегда считалось добрым знаком для обручения. Она встала вскоре после захода солнца – огромный серебряный диск над пиками за Долфорвином. Я думал, что пир будет на священном холме, но Кунеглас, видя, сколько народа придется кормить, решил устроить праздник в Кар Свосе.

Гостей собралось столько, что в дом пустили лишь избранных, остальные пировали снаружи, благодаря богов за погожую ночь. Земля еще не просохла после недавних дождей, однако соломы, чтобы сидеть, хватило на всех. Пропитанные смолой факелы привязали к кольям и, едва взошла луна, зажгли, так что весь королевский двор озарился пляшущим пламенем. Свадьбы справляли днем, чтобы Гвидион, бог света, и Беленос, бог солнца, благословили новобрачных, помолвки же происходили при луне. То и дело искры от факелов воспламеняли солому; огонь тут же гасили под дружный хохот воинов, визг детей и истошный собачий лай.

Более ста человек собрались в зале. Горели свечи и тростниковые светильники, тени плясали на высоком потолке, где к охапкам буковых листьев добавили ягоды падуба. Единственный стол стоял на помосте под рядом щитов; перед каждым щитом горела свеча, озаряя нарисованную на коже эмблему. Посередине располагался королевский щит Кунегласа с распростершим крылья орлом, по одну сторону от него – черный медведь Артура, по другую – красный дракон Думнонии. Рядом с медведем поместили эмблему Гвиневеры – оленя, увенчанного луной; рядом с драконом летел Ланселотов орлан, зажав в клюве рыбу. Из Гвента никого не было, но Артур распорядился повесить черного быка – эмблему Тевдрика, а также элметского рыжего быка и силурийскую лисью морду. Королевские знаки символизировали великий союз: стену щитов, что оттеснит саксов к морю.

Иорвет, верховный друид Повиса, объявил, что последние лучи заходящего солнца скрылись в Ирландском море, и почетные гости заняли места на возвышении. Остальные уже сидели на полу и требовали крепкого повисского меда, сваренного специально к празднику. Почетных гостей приветствовали криками и рукоплесканиями.

Первой вышла королева Элейна. Мать Ланселота была в синем платье с золотой гривной на шее и золотой цепью на седых волосах. Дружным ревом встретили Кунегласа и королеву Хелледд – они появились следующими. Круглое лицо короля светилось предвкушением праздника, в честь которого он перевязал свисающие усы белыми ленточками. Артур выступил скромно, во всем черном, Гвиневера – в бледно-золотистом платье, скроенном так, чтобы драгоценная ткань плотно облегала высокую стройную фигуру. Живот был еле заметен, а благодаря нашитым на платье золотым чешуйкам все тело переливалось, покуда она медленно шла вслед за Артуром. Мужчины загудели, восхищенные ее красотой. Гвиневера улыбнулась, понимая, что зажгла похоть в сердце каждого из присутствующих; в ту ночь она намеревалась затмить Кайнвин в любом из ее нарядов. Пышные рыжие волосы удерживал золотой обруч, на поясе блестела золотая цепь, на шее – золотая брошь в форме орлана, которую Гвиневера надела в честь Ланселота. Она поцеловала королеву Элейну в обе щеки, Кунегласа – в одну, кивнула его супруге и села по правую руку от Кунегласа, в то время как Артур опустился рядом с королевой Хелледд.

Оставались два места, но прежде чем вошли те, кому предстояло их занять, Кунеглас встал и стукнул кулаком по столу. Наступила тишина. Кунеглас молча указал на дары, разложенные на помосте перед свисающей со стола скатертью.

То были дары, которые Ланселот привез Кайнвин. Их богатство вызвало бурю восторженных криков. Мы все должны были оценить дары, и я с горечью слушал, как воины превозносят щедрость беноикского короля. Здесь лежали гривны – золотые, серебряные и из сплава золота с серебром; столько гривн, что они служили лишь основанием для еще более дорогих даров: римских металлических зеркал и стеклянных сосудов, драгоценных брошей, ожерелий, булавок и пряжек. И все эти несметные сокровища – золото, серебро, эмаль, кораллы и самоцветы – Ланселот вывез из горящего Инис Требса, когда, испугавшись обратить меч против франков, бежал от них на первом же корабле.

Воины еще рукоплескали дарам, когда вошел Ланселот во всем своем великолепии. Как и Артур, он облачился в черное, однако его наряд окаймляла драгоценная золотая тесьма. Черные волосы, намасленные и зачесанные назад, прилегали к узкой голове и ниспадали на спину. На пальцах правой руки сверкали золотые кольца, на левой тускло поблескивали воинские, ни одно из которых, полагаю, не было добыто в бою. Тяжелую золотую гривну украшали дорогие каменья, а на грудь, в честь Кайнвин, он надел ее фамильный символ – распростершего крылья орла. В королевские палаты запрещалось входить с оружием, но на Ланселоте была роскошная перевязь – подарок Артура. Он поднял руку, приветствуя ликующих воинов, поцеловал мать в щеку, приложился в Гвиневериной руке, поклонился Хелледд и сел.

Единственное место оставалось пустым. Арфистка начала играть, заунывную мелодию перекрывал гул голосов. В зал вплыл аромат жареного мяса, девушки-рабыни разносили мед. Иорвет бегал туда-сюда, расчищая проход меж сидящих на полу воинов. Когда ему удалось их растолкать, он поклонился королю и воздел посох, призывая к молчанию.

Снаружи донеслись восхищенные крики.

Почетные гости входили через заднюю дверь и попадали на помост сразу из ночной тьмы, но Кайнвин предстояло вступить через парадный вход и на пути из женских покоев миновать освещенный факелами двор. Толпа на улице приветствовала ее криками, мы же ожидали в молчании. Даже арфистка сняла пальцы со струн и повернулась к двери.

Первой показалась девочка в белом платье. Она пятилась по расчищенному Иорветом проходу и бросала на камыш сухие цветочные лепестки. Все, затаив дыхание, глядели на дверь; все, кроме меня. Я смотрел на помост. Взгляд Ланселота был устремлен на вход, губы кривила едва заметная улыбка. Кунеглас утирал слезы радости. Миротворец Артур лучился от счастья. Одна Гвиневера не улыбалась. Она торжествовала: в этом самом зале, где ей когда-то помыкали, она распоряжается судьбой королевской дочери.

Не спуская глаз с Гвиневеры, я вытащил из сумки кость. Исса, стоя у меня за спиной со щитом, наверное, гадал, зачем мне этот кухонный отброс на празднестве золота и огня.

Я взглянул на дверь в тот самый миг, когда вошла Кайнвин и все ахнули. Грянули восхищенные возгласы. Все золото Британии, все королевы древности не затмили бы Кайнвин в ту ночь. Можно было не смотреть на Гвиневеру, чтобы понять: она разбита на голову.

Я знал, что это четвертая помолвка Кайнвин. Первый раз она входила сюда ради Артура, который предпочел Гвиневеру. Затем она обручилась с принцем из далекого Регеда, но тот умер от лихорадки. Не так давно праздновали ее помолвку с Гундлеусом Силурийским, но и тот испустил дух под ножом Нимуэ, и теперь она в четвертый раз несла брачный недоуздок нареченному. Ланселот привез груду сокровищ, однако обычай требовал, чтобы невеста вручила жениху воловий недоуздок в знак того, что отныне покоряется его власти.

Когда Кайнвин вошла, Ланселот встал. Легкая полуулыбка сменилась выражением радости, и немудрено, ибо красота ее ослепляла. На прежних помолвках она выступала в серебре, золоте и драгоценных каменьях, как пристало принцессе, а сегодня надела простое белое платье, подпоясанное голубым шнуром с длинными кисточками на концах. На голове ее не было серебра, на шее – золота, на груди – самоцветных камней, лишь белое платье и, на белокурых волосах, – венок из лесных фиалок. Обуви Кайнвин не надела и босиком ступала по лепесткам. Она пренебрегла всеми знаками богатства и знатности, пришла одетая как простая крестьянская девушка и тем покорила всех. Не удивительно, что воины ахнули, что громко кричали от восторга, пока она медленно и робко шла между гостями. Кунеглас плакал от радости, Артур хлопал в ладоши, Ланселот пригладил намасленные волосы, его мать расплылась в улыбке. Какой-то миг выражение Гвиневериного лица было не прочесть, потом она улыбнулась с нескрываемым торжеством. Пусть Кайнвин затмила ее красотой, все равно то была победа: бывшая соперница обручалась с человеком, которого Гвиневера для нее выбрала.

Я увидел торжествующую ухмылку Гвиневеры, и, возможно, именно ее самодовольство и толкнуло меня к решению. А может, ненависть к Ланселоту или любовь к Кайнвин, или просто Мерлин был прав и боги любят хаос. Так или иначе, я двумя руками крепко сжал кость. Я не думал о том, куда заведет магия Мерлина, о его ненависти к христианам, о верной гибели в землях Диурнаха, не думал о порядке, который мечтает установить Артур. Я сознавал лишь, что Кайнвин отдают ненавистному Ланселоту. Как и прочие гости, я стоял, глядя на нее меж головами воинов. Она дошла до центрального столба. Зал неистовствовал. Молчал я один. Не спуская глаз с Кайнвин, я уперся большими пальцами в кость и надавил. Ну, Мерлин, ну, старый негодяй, посмотрим, на что годится твоя магия.

Я переломил кость. Треск утонул в реве голосов.

Я сунул сломанную кость в сумку и, не дыша, смотрел на принцессу Повиса, которая вошла из ночной тьмы с цветами на волосах.

Внезапно она остановилась. У самой колонны, украшенной ягодами и листьями.

С появления в зале Кайнвин не отрываясь смотрела на Ланселота. Все так же улыбаясь и глядя ему в лицо, она застыла, и зал умолк, не зная, как это понимать. Девочка, рассыпавшая лепестки, вопросительно смотрела на Кайнвин. Та не двигалась.

Артур, решив, что она остановилась от волнения, ласково поманил ее рукой. Недоуздок в руках Кайнвин дрожал. Арфистка неуверенно тронула струну и тут же отдернула пальцы. Из толпы за колонной выступила фигура в черном плаще.

То была Нимуэ. Ее золотой глаз сверкал посреди ошеломленного зала.

Кайнвин перевела взгляд с Ланселота на Нимуэ и медленно протянула руку. Та, взяв предложенную ладонь, испытующе посмотрела в глаза принцессы. Кайнвин на мгновение замерла, потом еле заметно кивнула. И тут весь зал загудел: Кайнвин отвернулась от помоста и вслед за Нимуэ шагнула в толпу.

Голоса умолкли; никто не мог объяснить странное поведение невесты. Ланселоту на помосте оставалось лишь наблюдать за происходящим. У Артура отвисла челюсть. Кунеглас, полупривстав, изумленно смотрел, как его сестра идет через толпу, расступающуюся перед яростным оскалом Нимуэ. У Гвиневеры был такой вид, словно она готова убить Кайнвин на месте.

Нимуэ поймала мой взгляд и улыбнулась. Сердце у меня затрепетало, словно пойманный зверь. Больше я на Нимуэ не смотрел, потому что Кайнвин, милая Кайнвин, приближалась ко мне с недоуздком в руках. Воины расступались, а я словно окаменел и не мог ни двинуться, ни заговорить. Слезы бежали по ее щекам. Она подошла и молча протянула мне недоуздок. Вокруг нарастал обескураженный гул, но я, не видя и не слыша ничего вокруг, упал на колени, взял недоуздок и, поймав руки Кайнвин, прижал их к своему лицу, тоже мокрому от слез.

Зал взорвался негодующими криками, но Исса встал надо мною со щитом. Все в королевских палатах были безоружны, однако Исса держал щит с пятиконечной звездой, словно готовясь отбить любое нападение. Нимуэ, по другую сторону от меня, шипела проклятия. Казалось, она выцарапает глаза всякому, кто посмеет оспорить выбор принцессы.

Кайнвин тоже опустилась на колени, так что ее лицо оказалось рядом с моим.

– Ты поклялся защищать меня, господин, – прошептала она.

– Да, госпожа.

– Коли хочешь, я освобождаю тебя от клятвы.

– Нет, никогда, – проговорил я.

Кайнвин слегка отстранилась.

– Я не выйду замуж ни за кого, Дерфель, – промолвила она, глядя мне в глаза. – Обещаю тебе все, кроме брака.

– О большем я не смею и мечтать, госпожа. – В горле у меня стоял комок, взор застилали слезы счастья. Я протянул ей недоуздок. – Он твой.

Она с улыбкой бросила недоуздок на солому и поцеловала меня в щеку.

– Думаю, на этом пиру сумеют обойтись и без нас.

Мы встали и, рука в руке, не обращая внимания на вопросы, протесты и даже редкие ободряющие возгласы, вышли в лунную ночь. Позади были смятение и ярость, впереди – растерянная толпа, через которую мы шли.

– Домик под Долфорвином ждет нас, – сказала Кайнвин.

– Тот, что с яблонями? – спросил я, вспомнив ее рассказ о детской мечте.

– Тот самый, – отвечала Кайнвин.

Мы миновали толпу и приближались к освещенным факелами воротам Кар Своса. Исса догнал меня (он прихватил наши мечи и копья), Нимуэ шла рядом с Кайнвин. Вскоре к нам присоединились три принцессиных служанки и десятка два моих воинов.

– Ты уверена, что поступаешь правильно? – спросил я Кайнвин, как будто она может повернуть время вспять и вручить недоуздок Ланселоту.

– Как никогда в жизни, – отвечала она спокойно и даже весело. – Ты когда-нибудь сомневался во мне, Дерфель?

– Я сомневался в себе.

Она сжала мою руку.

– Я не принадлежу никому, кроме самой себя, – сказала она, потом со смехом выпустила мою руку и припустила бегом. Фиалки сыпались с ее волос. Я побежал следом. Из дверей королевского дома Артур звал нас возвратиться.

Однако мы бежали прочь. Навстречу хаосу.

Глава 3

На следующий день я острым ножом загладил концы двух половинок сломанной кости и вырезал две ложбинки на деревянной рукояти Хьюэлбейна. Исса сходил в Кар Свос за клеем, который мы разогрели на костре, и вклеили косточки в рукоять. Потом стерли остатки клея и перевязали рукоять бараньими жилами.

– Прям как слоновая кость, – восхитился Исса.

– Свинячье ребро, – отмахнулся я, хотя вставки и впрямь походили на слоновую кость; рукоять Хьюэлбейна выглядела теперь гораздо богаче. Меч получил имя по первому владельцу, Мерлинову слуге Хьюэлу, учившему меня владеть оружием.

– Оно заколдовано? – озабоченно спросил Исса.

– Заколдовано Мерлином, – отвечал я, но в подробности пускаться не стал.

В полдень пришел Каван. Он встал на колени и опустил голову, но ничего не сказал. В этом не было надобности – я без того знал, зачем он здесь.

– Ты волен идти, – объявил я. – Освобождаю тебя от клятвы.

Он поднял глаза, по-прежнему не в силах говорить. Я улыбнулся.

– Ты немолод, Каван. Тебе нужен господин, который обеспечит тебе золото и покой на старости лет, а не Темную дорогу и неопределенность.

Он наконец обрел голос.

– Я решил умереть в Ирландии.

– Среди близких?

– Да, господин. Но я не могу вернуться с пустыми руками. Мне нужно золото.

– Тогда сожги игральную доску, – пошутил я.

Он хохотнул, потом поцеловал рукоять Хьюэлбейна.

– Не держите на меня обиды, господин?

– Ничуть, – отвечал я. – И если тебе понадобится моя помощь, только дай знать.

Мы обнялись. Он уходил к Артуру и уводил половину моих воинов; со мной оставались только двадцать. Те, что ушли с Каваном, боялись Диурнаха или мечтали о богатстве, и я их не виню. На службе у меня они стяжали славу, воинские кольца и волчьи хвосты на шлемах, но очень мало золота. Я позволил им сохранить волчьи хвосты, заслуженные в кровавых боях на землях Беноика, а вот звезды велел закрасить.

Звезды на щитах были теперь лишь у двадцати, оставшихся со мной – самых молодых, сильных и отважных из моих копьеносцев. Их молодости, силе и отваге предстояло трудное испытание, ибо, видят боги, переломив кость, я обрек соратников на путешествие по Темной дороге.

Я не знал, когда Мерлин нас призовет, поэтому ждал в домике, куда Кайнвин привела меня ночью. Он стоял на северо-востоке от Долфорвина в узкой лощине с такими крутыми склонами, что солнце заглядывало в нее, лишь проделав половину утреннего пути. Склоны эти заросли дубами, и только возле самого дома прилепился клочок возделанной земли, на которой росли десятка два яблонь. У дома не было имени, как не было его у лощины, которая звалась просто Кум Исаф – нижний лог. И здесь мы обрели пристанище.

Мои люди построили хибарки между деревьями на южном склоне. Я не знал, как обеспечить пропитанием двадцать человек с семьями. Маленькое хозяйство Кум Исафа не прокормило бы полевую мышь, куда уж там воинский отряд. Однако у Кайнвин было золото, к тому же она заверила меня, что ее брат не даст нам умереть с голода. Дом, сказала она, принадлежал ее отцу – один из многих земельных наделов, поддерживающих богатство Горфиддида. Двоюродный брат городского свечника, живший здесь прежде, умер до битвы при Лугг Вейле, и замену ему еще не нашли. Сам домик представлял собой жалкую каменную лачугу под худой соломенной крышей. В главной комнате прежде размешался скот – ее мы вымели и прибрали. Остались две спальни – для меня и для Кайнвин.

– Я обещала Мерлину, – сказала она в первую же ночь, объясняя, почему мы должны спать порознь.

У меня по коже пробежал холодок.

– Что обещала?

Наверное, она покраснела, но луна не заглядывала в узкую лощину, и я не видел лица любимой, только ощутил ее рукопожатие.

– Обещала ему, – медленно проговорила она, – хранить девственность, пока не найдется Котел.

До меня начало доходить все коварство Мерлина. Он нуждался в воине, чтобы охранять его по пути через Ллейн, и в девственнице, чтобы найти Котел, и вертел нами обоими.

– Нет! – вырвалось у меня. – Ты не пойдешь в Ллейн!

– Только целомудренное существо отыщет Котел, – прошипела из темноты Нимуэ. – Нам что, ребенка с собой брать, а, Дерфель?

– Кайнвин не может идти в Ллейн, – упорствовал я.

– Я дала обещание. Клятву.

– Ты знаешь, что такое Ллейн? Что творит Диурнах?

– Я знаю, что этот путь – плата за то, чтобы быть с тобой. Я обещала Мерлину, – повторила она. – Дала клятву.

Итак, в ту ночь я спал один. Утром, после того, как мы разделили скудный завтрак с воинами и служанками, но до того, как я вставил косточки в рукоять Хьюэлбейна, Кайнвин вышла прогуляться со мной вдоль ручья. Она выслушала мои страстные доводы, почему ей нельзя вступать на Темную дорогу, и беспечно возразила:

– Если с нами Мерлин, кто в силах нам помешать?

– Диурнах, – мрачно отвечал я.

– Ты ведь идешь с Мерлином?

– Да.

– Тогда не отговаривай меня. Мы будем вместе. – Кайнвин не желала ничего слушать. Она сама себе хозяйка и уже приняла решение.

Тут, разумеется, мы заговорили о событиях последних нескольких дней, и слова хлынули потоком. Мы ошалели от любви, как когда-то Артур ошалел от любви к Гвиневере, и каждый готов был без устали слушать, что другой передумал и перечувствовал. Я показал Кайнвин сломанное свиное ребрышко, и она рассмеялась, узнав, что я до последнего мгновения не решался его переломить.

– Я правда не знала, сумею ли отвернуться от Ланселота, – призналась Кайнвин. – Про кость я, разумеется, не ведала. Мне казалось, что мой выбор определила Гвиневера.

– Гвиневера? – изумленно переспросил я.

– Я не могла снести ее самодовольства. Ужасно, да? Я почувствовала себя ее котенком и не стерпела.

Некоторое время мы шли в молчании. Листья, облетавшие с деревьев, по большей части еще не начали желтеть. Утром своего первого дня в Кум Исафе я видел, как с крыши слетела ласточка. Она не вернулась, и я понял, что больше мы ласточек до весны не увидим. Мы брели, держась за руки, Кайнвин босиком ступала по берегу ручья.

– Я все думала о пророчестве на ложе из черепов, – призналась она, – и решила, что мне не судьба выйти замуж. Я трижды обручалась, Дерфель, трижды! И трижды теряла жениха. Если это не знак богов, то что?

– Твоими устами говорит Нимуэ, – заметил я.

Кайнвин рассмеялась.

– Она мне нравится.

– Я и вообразить не мог, что вы сойдетесь, – признал я.

– А что? Мне нравится ее злость. В жизни надо идти напролом, а не покоряться. Я всю жизнь делала, что говорят. Я всегда была хорошей, – последнее слово она произнесла с ироничным нажимом. – Всегда была покладистой девочкой, почтительной дочерью. Мне это, разумеется, не составляло труда. Отец во мне души не чаял. Вообще-то он мало кого любил, но я получала все, что желала. Взамен от меня требовалось одно: быть милой и послушной. И я была очень послушной.

– И милой.

Она укоризненно ткнула меня в бок. Из тумана над ручьем вылетела стайка трясогузок.

– Я была очень послушной, – горько повторила Кайнвин. – Я знала, что должна буду выйти за того, кого мне выберут, и не огорчалась, потому что таков удел всех королевских дочерей. Помню, как я была счастлива, когда познакомилась с Артуром. Думала, моя жизнь так и будет безоблачной. Мне пообещали в мужья хорошего человека, а он исчез.

– Меня ты тогда даже не заметила.

Когда Артур приехал в Кар Свос, чтобы обручиться с Кайнвин, я был младшим копьеносцем в его отряде. Тогда-то она и подарила мне брошь, которую я с тех пор носил не снимая. Принцесса оделила подарками всех спутников Артура, но не знала, какой огонь зажгла в моей душе.

– Разве можно было не заметить такого нескладного белобрысого верзилу? – Кайнвин рассмеялась и протянула руку, чтобы я помог ей перебраться через поваленный дуб. Она была в том же льняном платье, что и вчера вечером, хотя подол уже успел испачкаться о землю и мох. – Потом я обручилась с Каэлвином и уже не считала себя такой счастливицей. Он был грубый скот, зато пообещал отцу сто копейщиков и золото в качестве выкупа за невесту. Я убеждала себя, что мне будет хорошо и в Регеде, но Каэлвин умер от лихорадки. Потом был Гундлеус. – Она нахмурилась при воспоминании. – Я поняла, что становлюсь пешкой в военной игре. Отец любил меня – и все равно был готов отдать Гундлеусу за лишние копья в войне против Артура. Тогда я впервые осознала, что не буду счастливой, если сама не построю свое счастье. Затем приехали вы с Галахадом. Помнишь?

– Помню. – Я сопровождал Галахада в его неудачной попытке заключить мир, и Гордфиддид в качестве оскорбления отправил нас обедать в женские покои. Горели свечи, играла арфистка. Я поговорил с Кайнвин и дал клятву ее защищать.

– Тебе было не безразлично мое счастье.

– Я влюбился в тебя. Я был как пес, воющий на звезду.

Она улыбнулась.

– И тут приехал Ланселот. Обворожительный Ланселот. Красавчик Ланселот. Все твердили, что я – счастливейшая девушка в Британии... А знаешь, что я почувствовала? Что стану для Ланселота еще одной вещью, а у него их и без того много. Однако я по-прежнему не знала, как поступить, и тут появился Мерлин. Он поговорил со мной и уехал, оставив Нимуэ. Она убеждала меня и убеждала, а я уже и без того поняла, что не хочу никому принадлежать. Всю жизнь мною распоряжались. Поэтому мы с Нимуэ принесли клятву Дон. Я пообещала, что если богиня даст мне силы отвоевать свободу, то я никогда не выйду замуж. Я буду любить тебя, – пообещала она, глядя мне в лицо, – но не буду ничьей собственностью.

И все же и она, и я были пешками Мерлина. Он изрядно потрудился, он и Нимуэ, но я не стал говорить ни об этом, ни о Темной дороге, только предупредил:

– Отныне вы с Гвиневерой – враги.

– Да, но так было всегда, с той минуты, как она решила увести Артура. Тогда я по молодости не знала, как с ней бороться. Прошлой ночью я нанесла ответный удар, а впредь предпочту держаться от нее подальше. – Кайнвин улыбнулась. – А ты должен был жениться на Гвенвивах?

– Да.

– Бедняжка Гвенвивах. Когда они здесь жили, она всегда была очень ласкова со мной, но выбегала из комнаты при виде сестры. Казалось, она – толстая, неуклюжая мышь, а Гвиневера – кошка.

Днем пришел Артур. Клей на рукояти Хьюэлбейна еще не высох, когда между деревьями на склоне появились его воины. Они не собирались нам угрожать, просто заглянули перед долгим переходом в родную Думнонию. Ланселота и Гвиневеры с ними не было. Артур перешел через ручей, не захватив с собой ни меча, ни щита.

Мы встретили его на пороге. Артур поклонился Кайнвин.

– Любезная госпожа, – с улыбкой проговорил он.

– Ты на меня сердишься, господин? – встревоженно спросила она.

Артур скорчил гримасу.

– Жена моя думает, что сержусь, но это не так. На что мне сердиться? Ты поступила так же, как в свое время я, и тебе хватило благородства сделать это до обручения. – Он снова улыбнулся. – Ты причинила мне неудобство, так и поделом. Можно мне поговорить с Дерфелем?

Мы пошли по той же тропке, где я утром гулял с Кайнвин. Как только нас стало не видно, Артур положил мне руку на плечо.

– Молодец, Дерфель, – тихо сказал он.

– Прости, если обидел тебя, господин.

– Брось! Ты поступил в точности, как я в свое время. Даже завидую: для тебя еще все так свежо. Это кое-что изменило, не более того. Неудобство, как я уже сказал.

– Яне стану защитником Мордреда.

– Станет кто-нибудь другой. Будь моя воля, я бы взял вас обоих с собой, назначил тебя защитником и наградил, как обещал...

– Ты хочешь сказать, – без обиняков спросил я, – что принцесса Гвиневера меня не простит?

– Да, – мрачно отвечал Артур. – И Ланселот тоже. – Он вздохнул. – Что мне делать с Ланселотом?

– Жени его на Гвенвивах и отправь обоих в Силурию.

Он рассмеялся.

– Если в я мог!.. Само собой, я отправлю его в Силурию, но сомневаюсь, что он долго там просидит. Его честолюбие не удовлетворится маленьким королевством. Я надеялся, что Кайнвин удержит его здесь, а теперь? – Артур пожал плечами. – Лучше бы я отдал Силурию тебе. – Он обнял меня за плечи и развернул к себе. – Я не освобождаю тебя от клятвы, лорд Дерфель Кадарн. Ты по-прежнему мой воин, и, когда я призову, ты явишься.

– Да, господин.

– Это будет весной. Я заключил с саксами перемирие на три месяца и не нарушу клятву, а когда три месяца пройдут, наступит зима. А вот с весной мы выступим, и мне нужны будут твои люди.

– Они придут, господин, – пообещал я.

Он положил руки мне на плечи и заглянул в глаза.

– Мерлину ты тоже поклялся?

– Да, господин, – признал я.

– Отправишься на поиски несуществующего Котла?

– Я буду искать Котел, да.

Артур закрыл глаза.

– Какая глупость! – Он уронил руки и открыл глаза. – Я верю в богов, но верят ли боги в Британию? Старой Британии нет, – с жаром продолжал он. – Может быть, когда-то мы и были единым племенем, но теперь? Римляне привезли людей со всех концов света! Сарматов, ливийцев, галлов, нумидийцев, греков! Их кровь смешалась с нашей, как и кровь римлян, даже саксов. Мы те, кто мы есть, Дерфель, а не те, кто были раньше. У нас теперь сотня богов, не только старые. Нельзя обратить время вспять даже при помощи Котла и всех прочих Сокровищ Британии.

– Мерлин думает иначе.

– И Мерлин хочет, чтобы мы истребили христиан ради возвращения старых богов? Нет, я на это не пойду, – гневно проговорил Артур. – Можете искать свой воображаемый Котел, только пусть Мерлин не думает, что я стану в угоду ему преследовать христиан.

– Мерлин, – отвечал я, – предоставит богам решать участь христиан.

– А кто мы, как не орудия богов? – спросил Артур. – И все же я не стану враждовать с другими бриттами из-за того, что они поклоняются другому богу. И ты тоже, Дерфель, покуда связан клятвой верности.

– Да, господин.

Артур вздохнул.

– Ненавижу распри из-за богов!.. Правда, Гвиневера вечно твердит, что я слеп к богам. И это единственный мой недостаток. – Он улыбнулся. – Ты дал клятву Мерлину, следовательно, должен идти с ним. Куда он тебя тащит?

– На Инис Мон, господин.

Артур несколько мгновений молча смотрел на меня, затем поежился.

– Ты отправляешься в Ллейн? – недоверчиво переспросил он. – Оттуда никто живым не возвращался.

– Я вернусь.

– Уж постарайся, Дерфель, уж постарайся. – Несмотря на мои хвастливые уверения, голос Артура звучал мрачно. – Мне нужна твоя помощь, чтобы разбить саксов. А там, глядишь, тебе удастся вернуться в Думнонию. Гвиневера не из тех, кто долго помнит обиды. – ("Как бы не так", – подумал я.) – Значит, посылаю за тобой, как только придет весна, – продолжал Артур, – и молюсь, чтобы ты живым вернулся из Ллейна. – Он взял меня под руку, и мы пошли назад к дому. – А на случай, если кто спросит, я строго тебя отчитал. Осыпал бранью и даже ударил.

Я рассмеялся.

– Прощаю тебе удар, господин.

– Считай, что получил взбучку, – сказал Артур. – И еще считай, что ты второй счастливейший человек в Британии.

Счастливейший в мире, подумал я. Ибо мое заветное желание исполнилось.

Вернее, исполнится, когда Мерлин осуществит свое. Если боги позволят нам дожить до этого дня.

Я стоял, провожая взглядом отряд. Знамя Артура мелькнуло между деревьями. Он помахал рукой, вскочил на коня и умчался прочь.

Мы остались одни.

* * *

Вот так получилось, что я не видел, как Артур вернулся в Думнонию. А жаль, на это стоило посмотреть: он с победой возвращался в страну, где его еще недавно считали обреченным и готовились заменить на полное ничтожество.

Еды было мало, ибо война опустошила землю, но голода не случилось, а люди Артура собирали справедливые подати. На первый взгляд, не велика важность – однако резонанс был огромен. Только богачи платили налоги в казну, некоторые – золотом, большая часть – зерном, кожей холстами, солью, шерстью и вяленой рыбой, которую, в свою очередь, собирали с крестьян. В последние несколько лет богатые мало платили королю, а бедняков обирали нещадно. Артур отправил копейщиков выяснить у селян, какой податью те обложены. Исходя из ответов, он решал сколько брать с богатых. Треть собранного он отдал церквям и магистратам, чтобы те зимой кормили нуждающихся. Вся Думнония поняла, что настали новые порядки, и, хотя богачи роптали, никто не посмел восстать на Артура с оружием в руках. Он был первый военачальник королевства, победитель при Лугг Вейле, гроза королей, и противники его страшились.

Мордред перешел под опеку Артурова двоюродного брата Кулуха, грубого и честного вояки, который не особенно пекся о судьбе увечного ребенка. Ему хватало своих забот: надо было подавить мятеж, который Кадви из Иски поднял на западе страны. Я слышал, что Кулух стремительно продвинулся со своими копейщиками через великие пустоши, затем на юг через дикие земли вдоль побережья. Он разорил родные края мятежника и осадил его самого в старой римской крепости Иска. Стены ее обветшали от времени; закаленные бойцы, прошедшие Лугг Вейл, взяли крепость штурмом и перебили бунтовщиков на улицах города. Кадви разыскали в римском храме и разрубили на куски. Артур приказал, чтобы его руки и ноги выставили в городах Думнонии, а голову с узнаваемыми синими татуировками на щеках отправил в Кернов королю Марку, подстрекателю мятежа. Марк в ответ прислал оловянные слитки, бочку копченой рыбы, три отполированных черепашьих панциря, выброшенных на берег его дикой земли, и заверения, что ни сном ни духом не знал о замыслах Кадви.

В захваченной крепости Кулух нашел несколько писем и тут же переправил Артуру. Письма эти, от христианской партии в Думнонии, были написаны до Лугг Вейла и полностью изобличали противников Артура. Христиане ненавидели его с тех самых пор, как он отменил указ покойного Утера об освобождении церкви от всех налогов и сборов, и свято верили, что их бог предает его в руки Горфиддида. Письма, написанные ими в ожидании его неминуемой гибели, попали теперь к Артуру.

Из них явствовало, что христиане, желая Артуру смерти, в то же время страшились копейщиков Горфиддида. Ради того чтобы спасти себя и свои богатства, они готовы были пожертвовать Мордредом и призывали Кадви в отсутствие Артура захватить Дурноварию, убить Мордреда и передать верховную власть Горфиддиду. Христиане обещали ему помощь в надежде на защиту от язычников.

Они просчитались. Мелваса, зависимого короля белгов, взявшего сторону христиан против Артура, отправили править землями Кадви. Сомнительная награда – Мелвас оказался вдали от своих людей в краях, где Артур легко мог за ним присматривать. Набура, христианского магистрата, который был опекуном Мордреда и злоупотребил своим положением, чтобы сколотить партию против Артура (это он в письме предлагал убить своего подопечного), прибили к кресту в римском амфитеатре Дурноварии. Теперь, разумеется, его называют святым и мучеником, я же помню Набура лишь как льстивого, корыстного лжеца. Казнили и еще нескольких заговорщиков: двух священников, магистрата и землевладельца. Остался Сэнсам, которому хватило ума не поставить своего имени ни под одним из писем. Это да странная дружба с язычницей Морганой, сестрой Артура, спасло ему жизнь. Он присягнул на верность Артуру, поклялся на распятии, что никогда не злоумышлял против Мордреда, и остался блюстителем храма Святого Терния в Инис Видрине. Сэнсама можно было заковать в железо, поднести меч к его горлу, а он бы все равно вывернулся...

Моргана, постоянно скрывавшая изуродованное огнем лицо под золотой маской, а изувеченное тело – под черными одеяниями, была самой доверенной жрицей Мерлина, пока ее не потеснила Нимуэ. В отсутствие Мерлина и Нимуэ ставшая единоличной правительницей Авалона, она завершила восстановление Мерлинового жилища на Торе и организовала сбор податей в северной части страны. Артур всецело ей доверял и, когда той же осенью скончался от лихорадки епископ Бедвин, предложил ввести ее в королевский совет. До сих пор ни одна женщина не удостаивалась такой чести; Моргана могла бы стать первой, если бы не противодействие Гвиневеры. Та не допускала и мысли, что какая-то женщина – не она сама! – станет вершить дела королевства. Кроме того, Гвиневера ненавидела все уродливое, а, видят боги, даже золотая маска не могла скрыть Морганиного безобразия. Итак, Моргана осталась в Инис Видрине, а Гвиневера занялась строительством нового дворца в Линдинисе.

Дворец получился невероятно пышным. Старую римскую виллу, сожженную Гундлеусом, восстановили и расширили. Теперь ее флигели охватывали огромные дворы, где в мраморных желобах журчала вода. Линдинису, расположенному неподалеку от королевского холма Кар Кадарна, предстояло стать новой столицей Думнонии, хотя Гвиневера позаботилась, чтобы хромого Мордреда и близко к нему не подпускали. Только прекрасному было место в Линдинисе; окруженные аркадами дворы Гвиневера наполнила статуями из вилл и храмов Думнонии. Христианской церкви там не было, но Гвиневера отвела большой темный зал женской богине Изиде. Отдельные покои предназначались Ланселоту, чтобы тому было где остановиться, приезжая из Силурии. В них поселилась Элейна, мать Ланселота, некогда украсившая Инис Требс; теперь она помогала Гвиневере превратить Линдинис в истинное святилище красоты.

Артур редко бывал в Линдинисе. Он готовился к войне с саксами: восстанавливал крепости в южной Думнонии. Даже Кар Кадарн, расположенный куда севернее, упрочили и на стенах установили новые деревянные платформы, однако основные усилия Артур направил на Кар Амбру в получасе ходьбы от Камней – главный оплот в предстоящей войне. В древности здесь был форт; всю осень и зиму рабы досыпали земляные валы, вбивали новые частоколы, сооружали деревянные платформы. Многие форты к югу от Кар Амбры укрепили для защиты от Кердика, который неизбежно должен был напасть, как только Артур двинется против Эллы. Полагаю, с римских времен в Британии не выкапывали столько земли и не валили столько леса; справедливых податей, собранных Артуром, не хватило на то, чтобы оплатить и половину работ. Посему он обложил дополнительным налогом богатые христианские церкви южной Британии – те самые, что поддержали Набура и Сэнсама в их кознях. Средства пошли на то, чтобы защитить самих же христиан от язычников-саксов, но те не простили Артура, как и не заметили, что ту же подать пришлось заплатить нескольким языческим храмам, еще сохранившим долю былых богатств.

Не все христиане ненавидели Артура. Последователи Христа, составлявшие не менее трети его копейщиков, были так же верны своему предводителю, как и язычники. Многие простые христиане одобряли его порядки, а вот церковники, движимые алчностью, ополчились против него как один. Они верили, что их бог однажды вернется на землю и будет ходить среди нас, как простой смертный, но лишь когда все язычники обратятся в Его веру. Артур, не обращая внимания на проклятия, без устали разъезжал по южной Британии. Сегодня он с Саграмором объезжал границу, за которой стояли войска Эллы, назавтра сражался с отрядами Кердика, пробравшимися по речным долинам на юге, а на следующий день скакал через Думнонию и Гвент в Иску – спорить с местными вождями о том, сколько копейщиков можно собрать в западном Гвенте или восточной Силурии. После Лугг Вейла он был уже не просто военачальник и опекун Мордреда; все признали в нем безусловного предводителя, и ни один король не смел, да и не хотел ему отказать.

И ничего этого я не видел, потому что был в Кар Свосе с Кайнвин, которую любил до беспамятства.

И ждал Мерлина.

* * *

Мерлин и Нимуэ приехали в Кум Исаф перед самым зимним солнцеворотом. Низкие тучи цеплялись за голые ветви дубов на гористых кряжах. Ручей почти заледенел, палая листва хрустела под ногами, земля стала тверда как камень. Мы жгли огонь в большой комнате, так что в доме было тепло, хотя и трудно дышать: дым клубился под нестругаными балками, прежде чем выбраться через крошечное отверстие в кровле. Другие дымки поднимались из лачуг, которые мои копьеносцы поставили на склоне долины: стены из камня и земли, крытые бревнами и папоротником. Мы пристроили к дому хлев, в котором теперь жили бык, две коровы, три свиньи, хряк, десяток овец и два десятка кур. Днем их выпускали, а на ночь запирали от волков, чей вой постоянно слышали на закате. Иногда по ночам волки скреблись у самого хлева. Овцы испуганно блеяли, куры заполошенно квохтали; тогда Исса, или кто в тот вечер стоял на страже, кричал и бросал головню в сторону лесной опушки, и волки разбегались. Как-то утром, пойдя за водой к ручью, я столкнулся нос к носу со старым волчарой. Он пил, но, когда я выступил из-за кустов, поднял серую морду и уставился на меня, словно приветствуя, прежде чем бесшумно исчезнуть в лесу. Я счел это добрым знаком; в ожидании Мерлина мы были особенно внимательны к предзнаменованиям.

Мы охотились на волков с собаками. Кунеглас подарил нам три пары псов – куда больше и косматее знаменитых повисских борзых, которых Гвиневера держала в Думнонии. Охота помогала моим людям взбодриться, и даже Кайнвин нравились эти долгие холодные дни в лесах. Она надевала кожаные штаны, сапоги и кожаную куртку, заплетала волосы в узел, а на грудь вешала длинный охотничий нож. Она карабкалась по камням и через поваленные деревья, увлекаемая парой собак на длинных поводках. На волков проще всего охотиться с луком и стрелами, однако мало кто из нас владел этим искусством, и мы обходились собаками, боевыми копьями и ножами. К возвращению Мерлина в кладовой Кунегласа скопилась целая кипа волчьих шкур. Король звал нас обратно в Кар Свос, но мы с Кайнвин были счастливы в нашей маленькой долине, хоть и считали дни в ожидании Мерлина.

Да, мы были счастливы в Кум Исафе. Кайнвин с увлечением занялась домашними обязанностями, которые прежде выполняли за нее слуги, хотя – удивительное дело – не могла свернуть шею цыпленку и всегда смешила меня тем, как убивает кур. Разумеется, кур могли бы резать служанки, да и мои копьеносцы охотно выполнили бы любую просьбу Кайнвин, но она считала, что должна работать наравне со всеми. Когда дело доходило до того, чтобы убить курицу, утку или гуся, она клала бедную птицу на землю, прижимала ее шею маленькой ножкой и, зажмурившись, решительно дергала – умора, да и только.

Куда лучше она управлялась с веретеном. Каждая британская женщина, вне зависимости от достатка, не расставалась с веретеном и пряслом, ибо превращение руна в нить – та работа, которая не кончится, пока Солнце ходит вокруг Земли. Не успевали перепрясть прошлогоднюю шерсть, как появлялась новая; женщины набирали ее в фартуки, мыли, расчесывали и снова принимались сучить нитку. Они пряли на ходу, пряли за разговором, пряли всякий раз, как выдавалась свободная минутка. Работа, монотонная и бездумная, тем не менее требовала изрядной сноровки. Поначалу у Кайнвин получались лишь жалкие шерстяные ошметки, потом она научилась прясть, хоть и не так споро, как те, кто практиковался сызмальства. По вечерам она пересказывала мне события дня, вращая левой рукой рогульку с надетым на нее руном, а правой опуская веретено, чтобы вытягивать и сучить нитку. Когда веретено доходило до пола, нить наматывали на него, закрепляли костяной защепкой и начинали все по новой. Шерсть, которую Кайнвин напряла в ту зиму, была неровной и быстро рвалась, однако я честно носил рубашку ее работы, покуда ткань не расползлась на куски.

Кунеглас часто нас навещал, а вот его жена, Хелледд, не показалась ни разу. Королева строго блюла приличия и осуждала Кайнвин за самоволие. "Хелледд считает, что Кайнвин опозорила нашу семью", – со смехом сообщил Кунеглас. Он, как и Артур с Галахадом, стал мне ближайшим другом. Наверное, ему было одиноко в Кар Свосе; за исключением Иорвета и нескольких молодых друидов, там не с кем было поговорить о чем-либо, кроме охоты и войны. Я заменил ему погибших братьев. Старший сын Горфиддида, которого прочили в короли, насмерть расшибся, упав с лошади, другой брат Кунегласа умер от лихорадки, самый младший пал в бою под мечами саксов. Кунегласу, как и мне, очень не хотелось, чтобы Кайнвин отправлялась с Мерлином, однако он сказал, что остановить ее можно, только связав.

– Все считают ее кроткой и мягкосердечной, – объяснил он, – а на самом деле она упряма и несгибаема.

– Курицу убить не может.

– Куда ей! – рассмеялся Кунеглас. – Тем не менее она счастлива, Дерфель, – спасибо тебе.

То была счастливая пора, самая счастливая из всех, но на ней постоянно лежала тень – мы знали, что Мерлин придет и потребует исполнить клятву.

Он пришел морозным вечером. Я перед домом колол саксонским топором дрова, которым предстояло наполнить дымом наше жилище, Кайнвин улаживала очередную ссору между своими служанками и яростной Скарах, когда по долине прокатился звук рога – сигнал моих копейщиков, что подходит чужак. Я опустил топор и увидел за деревьями Мерлина. С ним была Нимуэ. После помолвки Ланселота она пробыла с нами неделю, потом, не сказав ни слова, выскользнула темной ночью, а сейчас вернулась – вся в черном рядом со своим одетым в белое повелителем.

Кайнвин вышла из дома. Лицо у нее было в золе, руки – в крови от зайца.

– Я думала, он приведет с собою боевую дружину, – сказала она, устремив на Мерлина взгляд голубых глаз. Так говорила нам Нимуэ: Мерлин, мол, собирает войско, которое защитит нас на Темной дороге.

– Может быть, его спутники остались у реки? – предположил я.

Кайнвин отбросила с лица прядь, размазывая кровь вместе с золой.

– Не замерз? – спросила она. (Я рубил дрова, голый по пояс.)

– Пока нет, – отвечал я, но рубаху надел. Мерлин как раз перепрыгивал через ручей. Мои воины заинтересованно вышли из лачуг, но, когда старик шагнул под низкую притолоку, все они остались снаружи.

Мерлин, не здороваясь, прошел мимо нас в дом. Нимуэ следовала за ним. К тому времени, как мы с Кайнвин вошли, они уже сидели на корточках у огня. Мерлин протянул тощие ладони к пламени и вздохнул. Он молчал, а мы с Кайнвин не решались спросить, какие новости. Я тоже опустился рядом с очагом. Кайнвин сложила недоразделанного зайца в миску и вытерла с рук кровь, затем жестом отпустила служанок и села рядом со мной.

Мерлин сперва дрожал, потом вроде согрелся. Он долго сидел, сгорбившись и закрыв глаза. Борода поблескивала белизной, на смуглом лице пролегли глубокие морщины. Как все друиды, он выбривал переднюю половину головы, но сейчас тонзуру покрывал короткий белый пушок – очевидно, он долго был в дороге без бритвы и бронзового зеркальца. Мерлин выглядел старше обычного, а ссутуленные плечи создавали впечатление слабости.

Нимуэ молча сидела напротив. Она встала только один раз: чтобы снять Хьюэлбейн с гвоздя в потолочной балке. Когда она узнала косточки в рукояти, то улыбнулась. Нимуэ вытащила меч из ножен, подержала над дымящим очагом и, когда сталь закоптилась, соломинкой начертила на ней какие-то письмена. Не те, какими пользуемся и мы, и саксы, а древние магические черточки, которые знали лишь друиды и колдуны. Она прислонила ножны к стене и убрала меч на место, но что написала и зачем – не объяснила. Мерлин как будто ничего не замечал.

Внезапно он открыл глаза, и всякое впечатление слабости пропало.

– Проклинаю тебя, Силурия. – Он указал пальцем на огонь, и над поленьями взвился язык более яркого пламени. – Чтоб твоим посевам сгореть от засухи, а мечам – притупиться. Пусть скот твой будет неплодным, а дети – увечными.

Для него это было относительно мягкое проклятие.

– А тебя, Гвент, да настигнут летние заморозки, да подохнет твой скот и да высохнет утроба твоих женщин. – Он плюнул в огонь. – В Элмете слезы сольются в озера, мор будет косить людей, а крысы поселятся в их домах. – Он снова плюнул. – Сколько людей ты возьмешь с собою, Дерфель?

– Всех, что у меня есть. – Я замялся, не желая признаваться, как мало у меня воинов, однако деваться было некуда. – Двадцать щитов.

– А из тех, что с Галахадом? – Мерлин быстро взглянул на меня из-под кустистых белых бровей. – Сколько из них?

– У меня нет от них вестей, господин. Он фыркнул.

– Теперь это дворцовая стража Ланселота. Так он распорядился. Сделал своего брата привратником. – (Галахад был единокровным братом Ланселота, но отличался от него решительно всем.) – Все-таки хорошо, госпожа, – Мерлин поднял глаза на Кайнвин, – что ты не вышла за Ланселота.

Она улыбнулась.

– Я тоже так считаю.

– Ланселот тяготится Силурией. Он постарается вернуться в Думнонию и станет змеей на груди Артура. – Мерлин усмехнулся. – Все думали, госпожа, что ты на время его отвлечешь.

– Я предпочитаю быть здесь. – Кайнвин обвела рукой грубые каменные стены и черный от копоти потолок.

– Он попытается тебе отомстить, – предупредил Мерлин. – Его честолюбие парит выше, чем орел Ллеу Ллау, госпожа, и Гвиневера осыпает тебя проклятиями. Она убила собаку в храме Изиды и натянула ее шкуру на хромую суку, которую назвала твоим именем.

Кайнвин побледнела, осенила себя знаком от дурного глаза и плюнула в огонь.

Мерлин передернул плечами.

– Я отвел проклятие, госпожа. – Он вытянул длинные руки и опустил голову, так что заплетенные в косицы волосы коснулись камыша на полу. – Изида – чужеземная богиня, и власть ее в этой стране невелика. – Он снова поднял голову и потер глаза. – Я пришел с пустыми руками. Никто из Элмета не вызвался идти со мной, и из других королевств тоже. Все говорят, что их копья предназначены для саксов. Я не сулил им золота, не сулил серебра, только битву за наших богов. В ответ они обещали молиться обо мне. Наслушались бабьих разговоров о детях, очаге, земле и скотине. Восемьдесят человек! Столько я хотел взять. Диурнах может собрать двести, может, чуть больше, но восьмидесяти бы мне хватило. Однако не будет и их. Все вожди присягнули Артуру. Котел, говорят они, может подождать, пока мы вернем себе Ллогр. Они грезят о саксонской земле и о саксонском золоте, а я предлагаю им холод и кровь на Темной дороге.

Наступила тишина. Полено рассыпалось в очаге, взметнув к прокопченному потолку созвездие искр.

– Никто не вызвался идти с тобой? – в ужасе переспросил я.

– Вызвались несколько человек, – отвечал Мерлин, – ненадежные. Ни один из тех, кто достоин идти за Котлом. – Он замолк и вновь показался очень усталым. – Я сражаюсь против соблазнов саксонского золота и против Морганы. Она мне препятствует.

– Моргана! – Я не мог скрыть изумления. Моргана, старшая сестра Артура, была ближайшей сподвижницей Мерлина, пока ее не потеснила Нимуэ. Я знал, что Моргана ненавидит Нимуэ, однако не подозревал, что ненависть эта распространяется и на Мерлина.

– Моргана, – без всякого выражения повторил он, – распространяет слухи, будто боги против меня, будто я погибну, и со мною – все мои спутники. Ей привиделось это во сне, а народ верит ее снам. Я стар, говорит она, слаб и выжил из ума.

– Она говорит, – тихо добавила Нимуэ, – что тебя убьет женщина, а не Диурнах.

Мерлин пожал плечами.

– Моргана ведет свою игру, которую я пока не могу разгадать. – Он порылся в кармане и вытащил пригоршню сушеных травинок. Каждая была завязана узлом. На мой взгляд, все выглядели одинаково, но Мерлин перебрал их, вытащил одну и протянул Кайнвин. – Я освобождаю тебя от клятвы, госпожа.

Кайнвин взглянула на меня, потом снова на завязанную травинку.

– Ты все равно отправишься Темной дорогой, господин? – спросила она Мерлина.

– Да.

– А как же ты отыщешь Котел, если я с вами не пойду?

Он молча пожал плечами.

– Как ты его отыщешь, даже если Кайнвин с нами пойдет? – спросил я, по-прежнему не понимая, почему Котел может найти лишь девственница и почему этой девственницей должна быть Кайнвин.

Мерлин снова пожал плечами.

– Котел, – сказал он, – всегда находится под защитой целомудренного существа. Некто девственный охраняет его сейчас, если сновидения меня не обманывают, и девственница укажет место, где он укрыт. Ты увидишь его во сне, – обратился он к Кайнвин, – если решишь пойти с нами.

– Я пойду, господин, – промолвила Кайнвин, – как обещала.

Мерлин убрал травинку обратно в карман и потер лицо длинными тощими руками.

– Выходим через два дня, – объявил он. – Напеките хлеба, упакуйте вяленое мясо и рыбу, заточите мечи и позаботьтесь, чтобы у всех была меховая одежда. – Он взглянул на Нимуэ. – Ночевать будем в Кар Свосе. Идем.

– Можете остаться здесь, – предложил я.

– Мне надо поговорить с Иорветом. – Он встал, почти упираясь головой в потолочные балки. – Освобождаю вас обоих от клятвы, но все равно прошу идти со мной. Путешествие будет труднее, чем вы думаете, таким трудным, что вам и не снилось, ибо я решил отдать жизнь ради Котла. – Лицо его стало неимоверно печальным. – В день, когда мы вступим на Темную дорогу, я начну умирать, ибо такова моя клятва. Не знаю, принесет ли она мне успех, но если поиски будут тщетными, я умру, а вы останетесь одни в Ллейне.

– С нами будет Нимуэ, – сказала Кайнвин.

– Да, и никого больше, – мрачно отвечал Мерлин. Он, пригнувшись, вышел из дома. Нимуэ последовала за ним.

Мы сидели молча. Я подбросил в огонь еще полешко. Оно было зеленое – нам приходилось топить невысушенным деревом, потому-то оно так и дымило. Некоторое время я смотрел, как дым сгущается и клубится под потолком, затем взял Кайнвин за руку.

– Хочешь погибнуть в Ллейне?

– Нет, – отвечала она. – Хочу увидеть Котел.

Я уставился в огонь.

– Мерлин наполнит его кровью, – тихо проговорил я. Кайнвин погладила мою руку.

– В детстве я слышала рассказы о старой Британии, о том, как боги жили среди нас и все были счастливы. Не было ни голода, ни болезней, только мы, боги и мир. Я хочу вернуть эту Британию, Дерфель.

– Артур говорит, ее не вернешь. Мы те, кто мы есть, а не те, кто были когда-то.

– А кому ты веришь? – спросила она. – Артуру или Мерлину.

Я надолго задумался.

– Мерлину. – Может быть, я ответил так потому, что хотел верить в его Британию, в которой все наши горести исчезнут словно по волшебству. Британия Артура тоже мне нравилась, но чтобы ее достичь, надо было воевать, и тяжело трудиться, и верить, что люди, с которыми хорошо обращаются, будут вести себя хорошо. Грезы Мерлина требовали меньше и обещали больше.

– Тогда мы идем с Мерлином. – Кайнвин замялась, внимательно глядя на меня. – Тебя тревожит пророчество Морганы?

Я покачал головой.

– Нет. Хотя она сильна, она не может увидеть будущее, как Мерлин и Нимуэ.

Оба они были уязвлены тремя ранами мудрости, Моргана же претерпела рану телесную, но не ума и гордости. Впрочем, я не мог легко отмахнуться от ее пророчества, ибо Мерлин в некотором смысле бросил вызов богам. Он хотел подчинить себе их прихоти, а взамен подарить им целую землю, где не служили бы никакому иному богу. Желают ли боги покоряться? Может быть, они избрали Моргану как орудие против Мерлина, иначе откуда бы взяться такой враждебности? А может, Моргана, как и Артур, не верит в возможность вернуть Британию, исчезнувшую с высадкой римских легионов. Для Артура существовала только одна борьба – против захватчиков-саксов; он охотно поддержал бы слухи, распускаемые сестрой, ради того, чтобы ни одно британское копье не было растрачено в Ллейне. Возможно, он сам и убедил Моргану пустить этот слух, чтобы спасти жизнь нескольким думнонийцам. Но не мне, не моим людям и не моей возлюбленной Кайнвин. Ибо мы дали клятву.

Правда, Мерлин нас от нее освободил... Я снова принялся убеждать Кайнвин остаться в Повисе. Говорил, что Артур не верит в существование Котла, что римляне наверняка увезли его к себе и перелили на гребни, пряжки или монеты.

Когда я закончил, она улыбнулась и снова спросила, кому я верю – Мерлину или Артуру.

– Мерлину, – повторил я.

– И я тоже, – сказала Кайнвин. – Поэтому отправляюсь с вами.

Мы испекли хлеб, уложили еду и наточили оружие. А на следующую ночь, накануне нашего выступления, выпал первый снег.

* * *

Кунеглас дал нам двух пони. Мы нагрузили их едой и шкурами, повесили за спины украшенные звездами щиты и двинулись на север. Иорвет благословил нас, а королевские копейщики проводили до замерзшего болота за холмами к северу от Кар Своса. Здесь они повернули назад, и мы остались одни. Я пообещал Кунегласу защищать его сестру даже ценой собственной жизни. Он обнял меня на прощание и шепотом попросил:

– Если что, убей ее, Дерфель, только не отдавай Диурнаху.

В глазах его стояли слезы, и я заколебался.

– Если ты велишь ей остаться, о король, может быть, она послушается.

– Нет, – отвечал Кунеглас, – однако она счастлива, как никогда. И потом, Иорвет сказал мне, что она вернется. Вперед, мой друг.

Он отступил на шаг. Его прощальный дар – мешочек с золотыми слитками – мы тоже погрузили на пони.

Заснеженная дорога вела на север в Гвинедд. Я никогда прежде не бывал в этом королевстве, и оно показалось мне дикой глушью. Римляне сюда добрались лишь ради добычи золота и свинца. Они не оставили следов своего пребывания и не установили здесь свой закон. Люди жили в приземистых темных лачугах за круглыми каменными валами, из-за которых на нас рычали собаки. Укрепления охраняли от злых духов насаженные на шесты волчьи или медвежьи черепа. На вершинах холмов были сложены каменные пирамидки – каирны, а через каждые несколько миль попадался кол, с которого свисали человеческие кости и обрывки тряпья. Деревья росли редко, ручьи замерзли, некоторые перевалы занесло снегом. Мы ночевали в тесных лачугах, платя за тепло серебром или золотом, отбитым от Кунегласовых слитков.

Кайнвин и я, а также мои люди заворачивались в кишащие блохами волчьи или оленьи шкуры. У Мерлина была медвежья шуба, у Нимуэ – из выдры, куда более легкая, чем наши волчьи, однако жрица словно не замечала холода. Она одна шла безоружной. Мерлин не расставался с черным посохом – страшным оружием в бою; мои воины взяли с собою мечи и копья, даже Кайнвин несла легкое копье и охотничий нож на поясе. Она не надела золотых украшений, и люди, дававшие нам кров, не догадывались о ее высоком происхождении. Правда, они замечали светлые волосы Кайнвин и думали, что она, как и Нимуэ, служительница Мерлина. Его местные жители принимали с радостью, ибо были о нем наслышаны; даже приносили больных детей, чтобы он возложил на них руки.

Через шесть дней мы достигли Кар Гея, где проводил зиму гвинеддский король Кадваллон. Само поселение представляло собой крепость на холме, рядом в глубокой лесистой лощине стоял деревянный частокол, а за ним – бревенчатые королевские палаты, службы и десятка два лачуг. С занесенных снегом крыш свисали длинные сосульки. Кадваллон оказался угрюмым стариком, а его палаты были втрое меньше Кунегласовых и сплошь заняты лежанками воинов. Те нехотя потеснились, впуская нас; для Нимуэ и Кайнвин отгородили местечко в углу. В тот вечер Кадваллон устроил для нас пир – довольно скудный, из солонины с тушеной морковью, но для него и это было роскошью. Он предложил избавить нас от лишней обузы – взять Кайнвин себе восьмой женой, однако не обиделся и не огорчился, услышав ее отказ. Семь нынешних жен жили вместе в круглой лачуге и постоянно ссорились.

Жалкое это было место, Кар Гей. С трудом верилось, что отец Кадваллона, Кунедда, был до Утера верховным королем Думнонии. С тех славных времен Гвинедд пришел в упадок. Точно так же не верилось, что здесь, под высокими, блестящими от снега пиками, вырос Артур. Я пошел посмотреть дом, где он жил с матерью после того, как Утер ее прогнал. Земляная лачуга размером с наш дом в Кум Исафе стояла среди заснеженных елей и смотрела на север, на Темную дорогу. Теперь в ней обитали трое копейщиков с семьями и скотом. Мать Артура была единокровной сестрой Кадваллона, который, соответственно, доводился ему дядей. Незаконный сын Утера не мог рассчитывать на особую родственную поддержку со стороны Гвинеддского короля. И впрямь, перед Лугг Вейлом Кадваллон отправил своих воинов против Артура, правда, скорее для сохранения дружбы с Повисом, чем из ненависти к Думнонии. Почти все копья Кадваллона были обращены на север, в сторону Ллейна.

Король призвал на пир наследного принца Биртига, чтобы тот рассказал нам о Ллейне. Биртиг был коренастый бородач со сломанным носом и шрамом от левого виска до подбородка. У него сохранилось всего три зуба, поэтому мясо он жевал долго и некрасиво: отщипывал единственным передним зубом маленькие кусочки и запивал их медом, пачкая бороду. Кадваллон предложил выдать Кайнвин за Биртига и вновь ничуть не опечалился отказом.

Диурнах, сообщил Биртиг, живет в Бодуэне – крепости на западе Ллейнского полуострова. Сам он – один из ирландских владык, но, в отличие от Энгуса Деметийского, составил свою дружину не из какого-нибудь одного племени.

– Он берет беженцев из-за моря и тем с большей охотой, чем они кровожаднее, – сказал Биртиг. – Ирландцы сплавляют ему всех, кто не хочет жить по тамошнему закону, а таких в последнее время прибавилось.

– Христиане, – проворчал Кадваллон и сплюнул.

– Ллейн – христианская страна? – изумился я.

– Нет! – воскликнул Кадваллон. – Однако Ирландия склонилась перед христианским богом. Те, кому это не по нутру, бегут в Ллейн. – Король вытащил изо рта осколок кости и внимательно его осмотрел. – Скоро нам предстоит с ними воевать.

– У Диурнаха стало больше людей? – спросил Мерлин.

– Так говорят, хотя оттуда мало чего слышно. – Кадваллон поднял голову на звук: с согревшейся кровли соскользнул подтаявший снег, прошуршал по соломе и мягко шлепнулся в сугроб.

– Диурнах, – беззубо прошамкал Биртиг, – хочет одного: чтобы ему не мешали. Если его не трогать, он лишь изредка тревожит наши земли. Порой он угоняет в рабство крестьян, однако на севере у нас почти никто не живет, а далеко ирландцы не суются. А вот если его дружина увеличится настолько, что Ллейн не сможет ее прокормить, Диурнах попытается завоевать новые земли.

– Инис Мон славится плодородием, – заметил Мерлин.

Инис Моном звался большой остров у северного побережья Ллейна.

– Инис Мон мог бы прокормить тысячу человек, – согласился Кадваллон, – если в было кому пахать и жать... увы, все тамошние жители перебиты. Большая часть бриттов бежала из Ллейна годы назад, а те, что остались, живут в постоянном страхе. Да и вы бы испугались, приди Диурнах за тем, что ему требуется.

– А что ему требуется? – спросил я.

Кадваллон взглянул на меня, помолчал и, пожав плечами, ответил:

– Рабы.

– И рабами, – вкрадчиво спросил Мерлин, – вы платите ему дань?

– Невысокая цена за то, чтобы жить в мире, – оправдываясь, заявил Кадваллон.

– Сколько человек вы ему отдаете?

– Сорок в год, – признал наконец Кадваллон. – По большей части осиротевших детей, иногда пленных. Впрочем, Диурнах предпочитает девушек. – Король мрачно покосился на Кайнвин. – Очень он до них жаден.

– Как и многие другие, – сухо заметила Кайнвин.

– У Диурнаха жадность особенная, – предупредил Кадваллон. – Чародеи сказали ему, что человек, обтянувший свой щит кожей девственницы, становится неуязвим в бою. – Он пожал плечами. – Не знаю, сам не пробовал.

– И вы отдаете ему детей? – укоризненно спросила Кайнвин.

– А кто еще девственен? – отвечал Кадваллон.

– Мы считаем, что к нему прикоснулись сами боги, – проговорил Биртиг, словно это объясняло страсть Диурнаха к девственницам, – ибо он как безумный. Один глаз красный. Обтягивает щиты человечьей кожей и красит кровью. Его воины так себя и зовут – Кровавые щиты.

Кадваллон осенил себя знаком от дурных сил. Биртиг продолжал:

– А иные говорят, будто он питается мясом девушек. Кто его знает? Кто ведает, на что способен безумец?

– Безумцы ближе всего к богам, – проворчал Кадваллон, вновь осеняя себя знаком от дурного глаза. Он явно трепетал перед северным соседом, что нисколько меня не удивляло.

– Некоторые безумцы – ближе, – поправил Мерлин, – но не все.

– Диурнах точно ближе, – объявил Кадваллон. – Делает что хочет и как хочет, и боги его хранят.

Я осенил себя знаком для защиты от порчи. Внезапно мне захотелось оказаться в далекой Думнонии, где есть суды, дворцы и римские дороги.

– У вас две сотни копий, – сказал Мерлин. – Вы могли бы изгнать Диурнаха из Ллейна. Сбросить его в море.

– Мы пытались, – отвечал Кадваллон. – Пятьдесят наших воинов умерли от кровавого поноса в одну неделю, еще пятьдесят дрожали от холода, сидя в собственном дерьме, а воины Диурнаха, на пони, с воплями кружили близ нашего лагеря и нападали по ночам. Мы подошли к Бодуэну и увидели стену, утыканную крюками. На них висели умирающие, которые корчились, кричали и исходили кровью. Мои воины оробели и не смогли по ней взобраться. Я тоже. А если бы мы и взяли крепость, что с того? Диурнах бежал бы на Инис Мон, и где бы я взял корабли, чтобы его преследовать? У меня нет возможностей, чтобы сбросить Диурнаха в море, и потому я отдаю ему детей. Так дешевле. – Он велел рабыне принести еще меда, потом угрюмо взглянул на Кайнвин. – Отдайте ему ее, и он, возможно, отдаст вам Котел.

– Я ничего не дам Диурнаху за Котел, – буркнул Мерлин, – про который он к тому же не знает.

– Знает, – вставил Биртиг. – Всей Британии ведомо, зачем ты идешь на север. Думаешь, его колдуны не хотят отыскать Котел?

Мерлин улыбнулся.

– Отправь со мной своих воинов, о король, и мы вдобавок к Котлу освободим Ллейн.

Кадваллон только фыркнул.

– Диурнах приучил меня быть хорошим соседом. Я разрешу тебе пройти через мои земли, ибо боюсь, что в противном случае ты меня проклянешь, но не отправлю с тобой и одного воина, а когда твои кости засыплет ллейнский песок, скажу Диурнаху, что знать тебя не знал.

– Сообщишь ли ты ему, какой дорогой мы пойдем? – спросил Мерлин.

У нас был выбор: идти вдоль побережья либо по Темной дороге. Считалось, что зимой она непроходима. Мерлин надеялся, что мы пройдем по Темной дороге неведомо для Диурнаха и успеем вернуться с Инис Мона раньше, чем он о нас прослышит.

Кадваллон улыбнулся – впервые за вечер.

– Диурнах уже знает. – Он взглянул на Кайнвин, чьи белокурые волосы словно озаряли дымный полутемный зал. – И, без сомнения, ждет вас.

Знал ли Диурнах, что мы собрались идти Темной дорогой? Или Кадваллон лишь строил догадки? На всякий случай я все-таки сплюнул. Приближался солнцеворот, самая длинная ночь в году, когда жизнь замирает, надежда гаснет, и демоны владычествуют в воздухе. Нам предстояло провести эту ночь на Темной дороге.

* * *

На следующее утро сияло солнце, ослепительная белизна снежных шапок резала глаза. Небо почти расчистилось, сильный ветер гнал поземку по заснеженной равнине, вздымая искристые белые облачка. Мы сели на пони, приняли прощальный дар Кадваллона – овчины, которые он вручил нам с большой неохотой, и двинулись к Темной дороге, берущей начало от северной стены Кар Гея. Вдоль нее не было ни лачуг, ни скотных дворов, вообще никакого пристанища; она вилась меж дикими горами, ограждающими земли Кадваллона от Диурнаха. Начало ее отмечали два шеста, увенчанных человеческими черепами. С тряпья, которыми были обвязаны черепа, свисали звеневшие на ветру сосульки, пустые глазницы смотрели на север. То были обереги, призванные защитить город от угрозы со стороны гор. Когда мы проходили между ними, Мерлин коснулся железного амулета на груди, и я вспомнил страшные слова о том, что он начнет умирать с первого шага по Темной дороге. Сейчас, скрипя подошвами по нетронутому снегу, я вглядывался в его лицо и не видел никаких тревожных признаков, однако знал, что пророчество начало сбываться. Мы шли весь день, взбирались на холмы, скользили по обледеневшему снегу, брели, окутанные морозным дыханием. Заночевали в брошенной пастушьей лачуге, под худой крышей из старых бревен и подгнившей соломы. Огонь, который мы развели внутри, бросал слабые отблески в темную снежную ночь.

На следующее утро не прошли мы и четверти мили, как сзади донеслись звуки рога. Мы обернулись и, глядя из-под ладони, увидели цепочку людей на седловине холма, которую только что оставили позади. Их было пятнадцать, с копьями, мечами и щитами; поняв, что мы их заметили, они побежали вперед, скользя по склону и взметая фонтаны снега.

Мои люди, не дожидаясь приказа, выстроились в цепочку, сняли щиты и опустили копья, образовав заслон поперек дороги. Обязанности Кавана я поручил Иссе; сейчас он велел воинам встать поровнее, но не успели отзвучать его слова, как я узнал рисунок на одном из приближающихся щитов. Крест. Лишь один из тех, кого я знал, носил на щите христианский символ – Галахад.

– Свои! – крикнул я Иссе и побежал. Теперь я отчетливо видел приближающихся людей: то были мои воины, которых отправили в Силурию и принудили служить дворцовой стражей у Ланселота. На щитах у них был Артуров медведь, но впереди бежал Галахад с крестом на щите. Он размахивал руками и кричал, я тоже, так что мы друг друга не слышали, пока не встретились и не обнялись.

– О принц! – приветствовал я его и вновь заключил в объятия, ибо из всех друзей он был мне самым близким.

Галахад, белокурый и широколицый, являл полную противоположность своему единокровному брату Ланселоту. Как и Артур, он с первого взгляда внушал доверие. Будь все христиане такими, я бы крестился уже тогда.

– Мы провели ночь за хребтом, – он указал назад, – и чуть не окоченели. А вы небось ночевали там? – Галахад махнул в сторону дымка, еще поднимавшегося над нашим временным пристанищем.

– В сухости и тепле, – отвечал я.

Новоприбывшие бурно приветствовали старых товарищей. Я обнял каждого и назвал их имена Кайнвин. Один за другим они преклонили колени и поклялись ей в верности. Все знали, что она сбежала ко мне с помолвки, и теперь протягивали ей мечи, чтобы она коснулась их своими королевскими пальчиками.

– А где остальные? – спросил я Галахада.

– Отправились к Артуру. – Он скривился. – Увы, из христиан не пришел ни один. Кроме меня.

– Думаешь, языческий Котел стоит таких испытаний? – спросил я, указывая на холодную дорогу.

– Там, впереди, Диурнах, – сказал Галахад, – а я слышал, что он – самое гнусное из дьяволовых отродий. Долг христианина – бороться со злом, потому я здесь.

Галахад приветствовал Мерлина и Нимуэ, затем, по праву равного, обнял Кайнвин – ведь он был принц, а она – принцесса.

– Ты счастливица, – шепнул он ей на ухо.

Она с улыбкой поцеловала его в щеку.

– Тем большая, что теперь с нами ты, о принц.

Галахад отступил на шаг и посмотрел сперва на меня, потом на Кайнвин.

– Так и есть. Вся Британия только о вас и говорит.

– Всей Британии больше делать нечего, как языком чесать, – буркнул Мерлин во внезапном приступе сварливости. – А нам надо трогаться в путь, как только вы закончите точить лясы.

Старик сильно осунулся за последние два дня и сделался раздражительным. Я пытался списать это на тяготы пути и не думать, что его страшные слова начали сбываться.

Путь через горы занял еще два дня. Темная дорога была не длинной, но трудной. Она взбиралась на крутые склоны и змеилась по узким ущельям, в которых каждый звук глухим эхом отдавался от обледенелых стен. Вторую ночь мы провели в брошенном поселении: несколько круглых каменных лачуг прятались за стеной в рост человека, на которую поставили трех дозорных. Дров здесь было не сыскать, поэтому мы сидели, плотно прижавшись друг к дружке, рассказывали истории, пели и старались не думать о Кровавых щитах. Галахад поведал нам, что творится в Силурии. Его брат не захотел обосноваться в столице Гундлеуса Нидуме, поскольку это слишком далеко от Думнонии, а самое роскошное здание там – обветшалые римские казармы. Он перебрался в Иску – старую римскую крепость на берегу реки Уск. Это самая граница Силурии, всего на расстоянии броска камня от Гвента, и ближе всего к Думнонии.

– Ланселоту нравятся мозаичные полы и мраморные стены, – сказал Галахад, – а в Иске такого добра предостаточно. Он собрал там всех друидов Силурии.

– В Силурии нет друидов, – проворчал Мерлин. – Во всяком случае, дельных.

– Тех, кто зовет себя друидами, – терпеливо продолжал Галахад. – Двух он особенно ценит и платит им за проклятия.

– Проклятия мне? – спросил я, трогая стальную рукоять Хьюэлбейна.

– В числе прочих. – Галахад взглянул на Кайнвин и перекрестился, потом, желая нас успокоить, добавил: – Со временем он забудет.

– В могиле он забудет, вот когда, – заметил Мерлин, – да и тогда пронесет свою злобу через мост из мечей. – Старик поежился, но не от страха перед Ланселотом, а от холода. – Кто эти "друиды", которых он так ценит?

– Внуки Танабурса, – отвечал Галахад.

Как будто ледяная рука стиснула мне сердце. Я убил Танабурса, и его предсмертное проклятие по-прежнему тяготело надо мной.

На следующий день мы продвигались медленно, из-за Мерлина. Он уверял, что здоров, и отказывался от помощи, хотя часто спотыкался и тяжело, с усилием дышал, а лицо его пожелтело и осунулось. Мы надеялись засветло миновать последний перевал, однако уже начало смеркаться, а мы еще продолжали подъем. Весь вечер Темная дорога взбиралась вверх; впрочем, язык с трудом поворачивается назвать дорогой каменистую тропку, прыгающую туда-сюда через замерзший ручей с наростами льда на месте многочисленных водопадов. Пони то и дело спотыкались, а порою и вовсе отказывались идти; казалось, мы не столько ведем их, сколько подталкиваем. Наконец, когда на западе гас последний свет дня, мы выбрались на перевал. Все было так, как привиделось мне на вершине Долфорвина – так же блекло и холодно, хотя черный демон и не преграждал нам путь. Темная дорога круто спускалась к предгорьям и побережью.

А дальше лежал Инис Мон.

Я никогда не видел священный остров. Слышал о нем с детства, знал о его могуществе, оплакивал его разорение римлянами в Черный год, но ни разу не видел, кроме как во сне. Сейчас, в морозных сумерках, он ничуть не походил на прекрасное видение. Под нависшими тучами большой остров выглядел мрачным и устрашающим, тусклый блеск темных озер лишь усиливал зловещее впечатление. Снега там почти не было, только утесы над серым бесприютным морем слегка присыпало белым. При виде острова я бухнулся на колени, как и все мы за исключением Галахада. Даже он, постояв немного, из уважения преклонил одно колено. Как все христиане, он мечтал совершить паломничество в Рим или даже в далекий Иерусалим, если такой город и впрямь существует, однако Инис Мон был нашим Римом и нашим Иерусалимом, и теперь мы видели его святой берег.

А еще мы были в Ллейне. Неотмеченная граница осталась позади, и редкие поселения внизу принадлежали уже Диурнаху. Над крышами среди припорошенных снегом полей поднимались дымки, однако ни одна живая душа не двигалась на темной равнине. Остальные, наверное, подобно мне, задумались, как мы попадем на остров.

– Там есть перевозчики, – сказал Мерлин, читая наши мысли. Из нас всех он один побывал на острове – давным-давно, еще до того как узнал о существовании Котла. Тогда этими землями правил Леодеган, отец Гвиневеры. Потом из Ирландии приплыл Диурнах и выбросил Леодегана вместе с дочерьми из их королевства.

– Утром, – продолжал Мерлин, – мы спустимся на берег и договоримся с перевозчиками. К тому времени, как Диурнах узнает, что мы достигли его земель, нас здесь уже не будет.

– Он последует за нами на берег, – встревоженно заметил Галахад.

– А нас и там уже не будет. – Мерлин чихнул. Он выглядел ужасно простуженным: лицо бледное, из носа течет. Временами его бил озноб, но он вытащил из кожаной сумки пригоршню пыльных трав, проглотил их с растопленным снегом и объявил, что вылечился.

На следующее утро он выглядел еще хуже. Мы переночевали в расщелине между скал, страшась разводить огонь, хотя Нимуэ и навела на нас заклятие невидимости при помощи кошачьего черепа на шесте, который мы отыскали выше в горах. Наши дозорные вглядывались в прибрежную равнину, где поблескивали огнями три деревушки, а мы сидели в расщелине, прижавшись друг к другу, проклинали холод и ждали утра. Наконец забрезжил слабый, мертвенный свет, в котором далекий остров показался еще более зловещим. Однако чары Нимуэ, по всей видимости, действовали – Темную дорогу не сторожил ни один воин.

Мерлин весь трясся и от слабости не мог даже идти. Четверо моих воинов уложили его на носилки из копий и плащей, и мы двинулись вниз к кривым низкорослым деревцам. Дорога – разбитая, в замерзших колдобинах – вилась между искореженными дубами, чахлыми остролистами и маленькими заброшенными полями. Мерлин стонал и трясся. Исса спросил, не повернуть ли нам назад.

– Еще один переход через горы точно его убьет, – ответила Нимуэ. – Так что идем дальше.

Мы добрались до развилки и увидели первый след Диур-наха на этой земле: человеческий скелет. Связанный веревками из конского волоса, он болтался на шесте, и сухие кости стучали под резкими порывами ветра. Под человечьими костями к шесту были прибиты три дохлые вороны; Нимуэ обнюхала их, чтобы понять, какая магия тут задействована.

– Мочись! Мочись! – выговорил Мерлин с носилок. – Скорее, девонька! Мочись!

Он надсадно закашлялся и, приподняв голову, сплюнул мокроту.

– Я не умру, – сказал он себе. – Не умру!

Потом откинулся на носилки. Нимуэ тем временем присела на корточки под шестом.

– Он знает, что мы здесь, – предупредил меня Мерлин.

– Он здесь? – спросил я, наклоняясь к носилкам.

– Кто-то здесь точно есть. Будь начеку, Дерфель.

Мерлин закрыл глаза и вздохнул.

– Я так стар, – тихо проговорил он, – так ужасно стар. А здесь повсюду разлито зло. – Он потряс головой. – Доставьте меня на остров. Больше ничего не надо. Котел все исцелит.

Нимуэ закончила справлять нужду, и мы подождали, чтобы увидеть, в какую сторону поплывет пар от ее мочи. Ветер понес его вправо, и мы сочли это знаком. Прежде чем тронуться дальше, Нимуэ подошла к одному из пони, вытащила из седельной сумы пригоршню чертовых пальцев и орлиных камней и раздала их воинам.

– Защита, – объяснила она, кладя бурый каменный желвак в носилки Мерлину. – А теперь – вперед.

Мы шли все утро, медленно, из-за необходимости нести носилки. Местность как вымерла, и безлюдье внушало страх. Мы видели рябину и красные ягоды остролиста, дроздов и малиновок на ветвях, но не было ни коров, ни овец, ни людей.

И все же в этом мертвом краю обитали люди. Мы поняли это, когда остановились на привал в ложбинке, у ручья, бегущего между обледенелыми берегами под низкорослым кривым дубняком. Заиндевелые ветки сплетались в причудливый полог; под ним мы и сидели, покуда меня не окликнул Гвилим, один из копейщиков, поставленный нести дозор.

Я подошел к опушке дубняка и увидел, что в предгорьях горит костер. Самого пламени было не разглядеть, но по ветру стлался густой серый дым. Гвилим указал на него копьем и сплюнул, чтобы отвратить дурное.

Галахад подошел и встал рядом со мной.

– Сигнал? – спросил он.

– Вероятно.

– Так они знают, что мы здесь? – Он перекрестился.

– Да. – К нам присоединилась Нимуэ. Она несла тяжелый посох Мерлина и единственная из всех бурлила энергией. Мерлина подкосила болезнь, нас обуревали страхи, и только Нимуэ с каждым шагом в глубь Диурнаховых земель все больше воодушевлялась, как будто близость Котла распаляла ее внутренний огонь. – Они за нами наблюдают.

– Можешь нас спрятать? – спросил я, имея в виду заклятие невидимости.

Она мотнула головой.

– Это их земля, Дерфель, и здесь сильны их боги. – Она оскалилась, видя, что Галахад вновь осеняет себя крестом. – Твой пригвожденный бог не одолеет Кром Даба.

– Он здесь? – со страхом переспросил я.

– Или кто-то ему подобный, – отвечала Нимуэ.

Кром Даб, увечное и злобное божество, внушало неизреченный ужас. Говорили, что остальные боги его сторонятся. Значит, на их защиту рассчитывать не приходилось.

– Так мы обречены, – промолвил Гвилим.

– Глупец! – зашипела на него Нимуэ. – Мы обречены, только если не сумеем отыскать Котел. А тогда мы в любом случае обречены. Собираешься все утро пялиться на дым? спросила она меня.

Мы двинулись дальше. Мерлин уже не мог говорить и постоянно клацал зубами, хоть и завернулся в меха.

– Он умирает, – спокойно сказала мне Нимуэ.

– Надо разыскать укрытие и развести огонь, – предложил я.

– Чтобы не замерзнуть, пока воины Диурнаха будут нас убивать? – фыркнула она. – Мерлин умирает, потому что близок к исполнению своей мечты и потому что заключил сделку с богами.

– Жизнь в обмен на Котел? – спросила Кайнвин.

– Не совсем так, – признала Нимуэ. – Покуда вы двое вили себе гнездышко, мы посетили Кадер Идрис. Принесли жертву, как встарь, и Мерлин предложил свою жизнь в уплату не за Котел, а за путешествие. Если мы найдем Котел, он останется жив, а если не найдем, то умрет, и душа принесенного в жертву получит власть над его душой.

Я знал, какие жертвы приносили встарь, хотя не слыхал, чтобы такое происходило в наше время.

– Кого вы убили? – спросил я.

– Ты его не знаешь. Просто человека, – решительно отрезала Нимуэ. – Его тень здесь, следит за нами и желает нам поражения. Она хочет, чтобы Мерлин умер.

– Что, если Мерлин все равно умрет? – спросил я.

– Типун тебе на язык! Не умрет, если мы отыщем Котел.

– Я его отыщу, – дрожащим голосом произнесла Кайнвин.

– Отыщешь, – уверенно ответила Нимуэ.

– Как?

– Тебе приснится сон, который приведет нас к Котлу, – пообещала Нимуэ.

А Диурнах, как понял я, когда мы дошли до пролива, отделяющего остров от материка, хочет, чтобы мы отыскали свое сокровище. Судя по сигнальному костру, его люди за нами наблюдали, но не пытались нас остановить. Это означало, что Диурнах знает о цели нашего путешествия и рассчитывает захватить Котел, когда мы двинемся обратно. Иначе он не позволил бы нам добраться до острова.

Пролив был неширокий, но опасный. Серая вода бурлила и пенилась, завивалась в стремительные водовороты и взмывала брызгами на незримых подводных камнях. И все же море не так пугало, как дальний берег – пустой, черный и бесприютный, он словно стремился высосать из нас душу. Я поежился, глядя на поросшие травой склоны, и невольно подумал о Черном дне. Тогда римские легионеры стояли на этом же каменистом побережье, а друиды, столпившись напротив, призывали на головы чужеземцев кару богов. Проклятия не возымели успеха, римляне переправились через пролив и уничтожили друидов. Теперь мы пришли на то же самое место, движимые отчаянной надеждой обратить время вспять, вычеркнуть столетия горя и лишений и вернуть Британию блаженной доримской поры. То была бы Британия Мерлина, Британия под покровительством богов, Британия без саксов, полная золота, пиршественных зал и чудес.

Мы прошли на восток к самой узкой части пролива и здесь, за скалистым мысом, под земляным валом полуразрушенной крепости увидели две вытащенные на гальку лодки. Человек десять местных сидели у лодок, словно поджидая нас.

– Перевозчики? – спросила меня Кайнвин.

– Лодочники Диурнаха, – сказал я и коснулся стальной рукояти Хьюэлбейна. – Он хочет, чтобы мы переправились. – Мне стало не по себе от мысли, что король облегчает нам переправу.

Лодочники ничуть нас не испугались. Они были коренастые, обветренные; в бородах и на толстой шерстяной одежде блестела засохшая рыбья чешуя. Оружия я не заметил, если не считать острог и ножей для разделки рыбы. Галахад спросил, не видели ли они воинов Диурнаха. Лодочники лишь пожали плечами, не понимая его слов. Нимуэ обратилась к ним на своем родном ирландском. Лодочники уверили ее, что Кровавых щитов не видели, но объявили, что придется ждать прилива – только тогда переправа станет безопасной.

Мы уложили Мерлина в одну из лодок, затем я, прихватив с собой Иссу, поднялся на стену заброшенной крепости и огляделся. Над рощицей низкорослых дубов поднимался второй столб дыма, однако в остальном ничто не изменилось и врагов было не видать. Впрочем, и не видя окрашенных кровью щитов, мы знали, что они здесь. Исса тронул наконечник копья.

– Сдается мне, господин, – сказал он, – что на Инис Моне и умереть не жаль.

Я улыбнулся.

– Все-таки лучше остаться на нем в живых.

– Ведь если мы умрем на святой земле, нашим душам будет хорошо? – озабоченно спросил он.

– Да, – отвечал я, – и мы с тобой вместе пройдем по мосту из мечей.

А Кайнвин, пообещал я, будет идти впереди нас, ибо я убью ее, но не отдам в руки Диурнаха. Я вытащил Хьюэлбейн, все так же покрытый копотью, на которой Нимуэ начертала свое заклятье, и указал на Иссу острием.

– Дай мне клятву, – приказал я.

Исса опустился на одно колено.

– Говори, господин.

– Если я погибну, а Кайнвин будет жива, убей ее, но не отдавай людям Диурнаха.

Он поцеловал острие меча.

– Клянусь, господин.

С приливом водовороты исчезли, море стало спокойнее. Волны подняли лодки с галечного берега. Мы погрузили пони, потом уселись сами. Лодки были длинные и узкие; как только мы устроились между склизкими сетями, перевозчики знаками велели нам вычерпывать воду, сочащуюся в щели осмоленных бортов. Мы принялись шлемами выливать холодную влагу обратно за борт. Я молился Манавидану, морскому божеству, чтобы тот нас уберег. Лодочники вставили весла в уключины. Мерлина колотило. Лицо его, и без того бледное, от качки стало изжелта-белым. Он что-то невнятно бормотал в бреду.

Лодочники, взявшись за весла, затянули песню, но на середине пролива умолкли и перестали грести. По одному человеку в каждой лодке указали назад.

Мы обернулись. Сперва я увидел лишь темную кромку берега под припорошенными снегом горами, затем различил рваное черное пятно. Оно приближалось, и я понял, что это стяг, вернее даже – привязанные на палку, плещущие на ветру обрывки ткани. И сразу за ним на каменистом берегу показалась цепочка воинов. Они смеялись над нами, холодный ветер доносил их гогот сквозь плеск волн. Все сидели на косматых пони и были одеты в какие-то черные лохмотья, наподобие длинных лент, которые хлопали на ветру, как вымпелы. Каждый держал в руках щит и длинное ирландское копье, но меня испугало другое – что-то в самом их облике, в длинных, развеваемых ветром космах. А может, меня бросило в холод не от страха, а от промозглого косого дождя, покрывшего рябью серые волны.

Черные косматые всадники смотрели, как наши лодки достигли острова. Гребцы помогли нам выгрузить на берег Мерлина и пони, после чего повернули обратно в море.

– Разве нам не надо было их задержать? – спросил меня Галахад.

– Пришлось бы разделиться: кому-то остаться здесь и стеречь лодочников, а кому-то идти с Кайнвин и Нимуэ.

– Как же мы выберемся с острова? – не отставал Галахад.

– С Котлом, – объявил я, подражая уверенности Нимуэ, – возможно все.

Другого ответа я дать не мог, а правду сказать не решался. На самом деле я считал, что мы обречены. Мне чудилось, что проклятия древних друидов сгущаются вокруг нас.

Мы двинулись на север от берега. Чайки, пронзительно крича, носились над нашими головами. Мы взобрались по камням на серое вересковье, усеянное редкими каменными выступами. В старые дни, до того, как сюда пришли римляне, Инис Мон покрывали священные дубы, под которыми свершались величайшие мистерии Британии. Вести об этих обрядах управляли временами года в Британии, Ирландии, даже в Галлии, ибо здесь боги сошли на землю, и здесь связь между ними и человеком была сильнее всего, покуда римляне не разрубили ее своими короткими мечами. Земля эта оставалась священной, но какой же труднопроходимой она стала! Примерно через час мы вышли к болоту и двинулись вдоль него в надежде отыскать дорогу. Увы. Смеркалось, близилась ночь. Прощупывая путь древками копий, мы начали пробираться по поросшим жесткой травой кочкам. Ноги засасывала подмерзшая жижа, дождь заливал под меховую одежду. Один из пони увяз, остальные запаниковали; пришлось их бросить, а груз взвалить на себя.

Несколько раз мы отдыхали, уложив круглые щиты, как лодочки, на зыбкую болотную почву, пока жижа, затекая внутрь, не понуждала нас вновь подняться. Дождь усилился, ветер гнул болотную траву и пробирал до костей. Мерлин выкрикивал непонятные слова и мотал головой из стороны в сторону. Некоторые мои люди ослабели от холода и явной враждебности богов, правящих этой загубленной землей.

Нимуэ первой выбралась на край болота. Она прыгала с кочки на кочку, выбирая для нас путь, потом достигла твердой почвы и на минуту застыла, прежде чем указать Мерлиновым посохом туда, откуда мы пришли.

Мы обернулись и увидели черных воинов, только теперь их стало куда больше: целая орда Кровавых щитов смотрела на нас с другой стороны болота. Три изодранных стяга колыхались на ветру; один качнулся в глумливом приветствии, после чего всадники повернули на восток.

– Мне не следовало тебя сюда брать, – сказал я Кайнвин.

– Это не ты меня взял, – отвечала она. – Я пошла сама. – Она рукавичкой коснулась моего лица. – И мы вернемся отсюда так же, как и пришли, милый.

Мы выбрались из болота и обнаружили за перегибом склона зажатые между неровной возвышенностью и скальными выступами поля. Надо было где-то укрыться на ночь. Мы разыскали восемь каменных хижин, обнесенных стеной в высоту копья. Здесь явно жили люди: хижины были чисто выметены, зола в очагах еще не остыла, однако хозяева куда-то подевались. Сняв дерн с одной из крыш, мы порубили перекрытие на дрова и развели огонь для Мерлина, который трясся в ознобе и бредил. Поставили дозорных, потом, раздевшись, принялись сушить одежду и обувь.

Когда почти совсем стемнело, я выбрался на стену и огляделся. Местность казалась совершенно безлюдной. Вместе с тремя воинами я стоял на часах первую половину ночи, затем нас сменили Галахад и трое других копьеносцев. Из дождливой тьмы доносились лишь завывания ветра да потрескивание огня в хижинах. Мы ничего не видели, ничего не слышали, однако, едва забрезжил рассвет, обнаружили на стене истекающую кровью баранью голову.

Нимуэ со злостью столкнула ее вниз и, вскинув голову к небесам, издала пронзительно-грозный крик. Она взяла мешочек серого порошка, присыпала им свежую кровь, постучала по стене Мерлиновым посохом и сказала нам, что отвела зло. Мы поверили ей, потому что хотели верить – как и в то, что Мерлин не умрет. Он был смертельно бледен, еле дышал и не издавал ни звука. Мы попытались накормить его последними крошками хлеба, но он их выплюнул.

– Котел надо отыскать сегодня, – спокойно объявила Нимуэ, – пока Мерлин еще жив.

Мы распределили груз, забросили щиты за спину, взяли копья и двинулись на север.

Нимуэ шла впереди. Мерлин рассказал ей все, что знал о святом острове; она вела нас, следуя его указаниям. Вскоре после того, как мы покинули убежище, показались Кровавые щиты. Чем ближе мы были к цели, тем меньше они таились; не менее двадцати всадников постоянно гарцевали у нас на виду, а порою их число достигало пятидесяти-шестидесяти. Они держались поодаль, опасаясь наших копий. Дождь к рассвету перестал, лишь пронизывающий сырой ветер забирался под одежду и трепал черные изорванные стяги наших преследователей.

Сразу после полудня мы вышли к месту, которое Нимуэ назвала Ллин Керриг Бах – озеро маленьких камней. Здесь, у черного озерца в окружении болот, как объяснила Нимуэ, бритты совершали главные свои церемонии, и здесь, в этой неприглядной низине, нам предстояло отыскать величайшее из сокровищ Британии. На западе лежал узкий проливчик, за которым виднелся еще один остров, на севере и на юге – луга и скальные выступы, а на востоке поднимался вверх крутой склон холма, увенчанного серыми глыбами, не отличимыми от множества других, виденных нами по всему острову.

Мерлин лежал как мертвый. Я встал рядом на колени, приблизил ухо к его лицу и различил слабое хриплое дыхание. Коснулся лба – он был холоден. Я поцеловал его в щеку и прошептал:

– Живи, господин. Живи.

Нимуэ велела одному из моих людей воткнуть в землю копье. Он вогнал острие в жесткую почву, Нимуэ набросила на древко несколько плащей и, придавив края камнями, получила некое подобие шатра. Темные всадники взяли нас в кольцо, но держались поодаль.

Нимуэ, порывшись в своей одежде, вытащила серебряный кубок, из которого я пил на Долфорвине, и запечатанную воском бутылочку. Потом юркнула в палатку и жестом позвала Кайнвин за собой.

Я стоял и ждал. Ветер гнал по озеру темную рябь. Внезапно Кайнвин вскрикнула, как от боли. Потом снова. Я рванулся в палатке, но Исса с копьем в руке преградил мне путь. Галахад, которому, как христианину, не полагалось ни во что такое верить, встал рядом с Иссой и пожал плечами.

– Мы забрались в такую даль, – сказал он, – поздно отступать.

Кайнвин снова вскрикнула, и на этот раз Мерлин отозвался глухим жалобным стоном. Я встал рядом на колени и погладил его лоб, стараясь не думать об ужасах, которые видит Кайнвин в темной палатке.

– Господин! – окликнул меня Исса.

Я обернулся и увидел, что он смотрит на юг. К кольцу Кровавых щитов присоединились новые всадники. Почти все они были на пони, и только один восседал на тощем вороном коне. Я понял, что это Диурнах. Позади колыхался его стяг: шест с перекладиной, на которой болтались два черепа и пук черных лент. Сам король был в черном плаще, вороного коня покрывала черная попона. Подняв черное копье острием к небу, Диурнах медленно ехал к нам – один, его спутники дожидались в отдалении. В нескольких шагах от нас он повернул щит, показывая, что не хочет сражения.

Я двинулся ему навстречу. В палатке, которую мои люди окружили защитным кольцом, стонала и вскрикивала Кайнвин.

Король был в плаще поверх черных кожаных доспехов и без шлема. Щит его покрывала короста запекшейся крови; я догадался, что кожа, которой он обтянут, содрана с девственной рабыни. Диурнах повесил свой жуткий щит рядом с длинными черными ножнами, остановил коня и упер копье в землю.

– Я – Диурнах, – сказал он.

Я склонил голову.

– А мое имя – Дерфель, о король.

Диурнах ухмыльнулся.

– Добро пожаловать на Инис Мон, лорд Дерфель Кадарн.

Очевидно, он думал изумить меня тем, что знает мое имя и титул, но меня куда больше поразила его неожиданно приятная наружность. Я рассчитывал увидеть упыря с крючковатым носом, кошмарное чудище, а передо мной стоял средних лет человек с высоким лбом, крупными губами и черной бородкой, подчеркивающей мужественную линию подбородка. Правда, один глаз у него и впрямь был пугающе красный. Диурнах упер копье в лошадиный бок и вытащил из сумки овсяную лепешку.

– У тебя голодный вид, лорд Дерфель.

– Зима – голодное время, о король.

– Ты ведь не отринешь мой дар? – Он разломил лепешку и бросил мне половину. – Ешь.

Я поймал половинку лепешки и внезапно замялся.

– Я дал клятву не есть, о король, пока не достигну цели.

– Цели! – поддразнил Диурнах и медленно положил в рот свою половинку лепешки. – Она не отравлена, – сказал он, проглотив.

– А с чего бы ей быть отравленной, о король?

– С того, что я – Диурнах и убиваю врагов многими способами. – Он снова улыбнулся. – Расскажи, какова твоя цель.

– Я пришел помолиться, о король.

– А-а-а! – протянул он, как будто мои слова полностью прояснили загадку. – Неужто молитвы, принесенные в Думнонии, не исполняются?

– Это святая земля, о король.

– К тому же она моя, лорд Дерфель Кадарн, и чужеземцам следует спрашивать дозволения, прежде чем гадить на моей земле и мочиться на ее стены.

– Если мы обидели тебя, о король, – сказал я, – то приносим извинения.

– Поздно, – спокойным голосом отвечал Диурнах. – Вы здесь, лорд Дерфель, и мне в нос шибает вашим дерьмом. Поздно. Что мне с вами сделать? – Он говорил мягко, почти вкрадчиво, словно показывая, что его легко убедить.

Я промолчал. Кольцо темных всадников оставалось неподвижным, небо набрякло тучами, стоны Кайнвин перешли в тихие всхлипывания.

Король поднял щит – не угрожающе, а просто потому, что тот давил ему на ногу. Я ужаснул, увидев, что снизу болтается человеческая рука – точнее, снятая с нее кожа. Ветер шевелил ее толстые пальцы. Диурнах улыбнулся моему испугу.

– Это была моя племянница, – сказал он и посмотрел мне за спину. На его лице снова проступила улыбка. – Девица-то вышла из укрытия, лорд Дерфель.

Я обернулся и увидел Кайнвин. Она сбросила волчьи шкуры и была теперь в том же белом платье, что и на помолвке. На подоле с той самой ночи остались следы грязи. Кайнвин шла босая, распустив белокурые волосы. Мне показалось, что она в трансе.

– Принцесса Кайнвин, я полагаю, – сказал Диурнах.

– Ты прав, о король.

– По-прежнему девственница, как я слышал?

Я промолчал.

Диурнах подался вперед и ласково потрепал лошадь по ушам.

– Вежливость требовала от нее приветствовать меня, вступив в эти земли, не так ли?

– Ей тоже надо помолиться, о король.

– Будем надеяться, что ее молитвы услышат. – Диурнах рассмеялся. – Отдай ее мне, лорд Дерфель, не то умрешь самой медленной смертью, какую только можно вообразить. У меня есть люди, которые способны содрать с человека кожу дюйм за дюймом, так что останется лишь кровавое мясо, и все равно он сможет стоять. Даже идти!

Король рукой в черной перчатке похлопал лошадь по шее и снова улыбнулся.

– Я душил людей их собственным дерьмом, лорд Дерфель, выпускал на них ядовитых змей, давил их камнями, жег, закапывал заживо, топил, замаривал голодом и даже пугал до смерти. Есть множество занятных способов, но если ты отдашь мне принцессу Кайнвин, то умрешь быстрее, чем падает метеор.

Кайнвин двинулась на запад. Мои люди, подхватив носилки с Мерлином, плащи, оружие и груз, последовали за ней. Я поглядел на Диурнаха.

– Когда-нибудь, о король, я засуну твою голову в выгребную яму и забросаю невольничьим дерьмом.

Я развернулся и пошел прочь.

Он рассмеялся и крикнул мне вслед:

– Кровь, лорд Дерфель! Кровь! Вот чем кормятся боги! Твоя будет знатным пойлом! Я заставлю принцессу Кайнвин выпить ее на моем ложе!

С этими словами он пришпорил лошадь и поворотил ее к своим людям.

– Их семьдесят четыре, – сказал Галахад, когда я наконец его нагнал. – Семьдесят четыре копья. У нас тридцать шесть копий, один умирающий и две женщины.

– Пока они не нападут, – заверил я. – Будут ждать, когда мы найдем Котел.

Кайнвин должна была мерзнуть, босая, в тонком платье, однако она вспотела, как в летний полдень. Она пошатывалась и вздрагивала, как я на Долфорвине после снадобья из серебряного кубка; Нимуэ ее поддерживала и, что странно, тащила в сторону. Темные всадники Диурнаха не отставали; их рассыпанное кольцо вместе с нами продвигалось в глубь острова.

Кайнвин, несмотря на транс, почти бежала, бормоча слова, которые я не мог разобрать. Глаза ее были пусты. Нимуэ постоянно тянула ее в сторону, заставляя держаться овечьей тропы, идущей под склоном увенчанного серыми камнями холма. Чем ближе мы к нему подходили, тем сильнее Кайнвин упиралась, так что под конец Нимуэ пришлось изо всех сил удерживать ее на тропе. Кайнвин причитала и сетовала, потом принялась отбиваться от Нимуэ, но та упрямо тащила ее дальше. И все время люди Диурнаха двигались вместе с нами.

Нимуэ выждала, когда тропка выведет нас почти к самому каменистому гребню, и тут наконец отпустила Кайнвин.

– К камням! – завопила она. – Все! Бегите к камням!

Мы побежали. Только тут я разгадал замысел Нимуэ. Диурнах не решался нас тронуть, пока не поймет, куда мы направляемся. Если бы он увидел, что Кайнвин идет к холму, он послал бы туда десяток своих людей, а остальным велел захватить нас. Теперь, благодаря предусмотрительности Нимуэ, мы оказались под защитой каменных глыб – тех самых, которые, если Кайнвин не ошиблась, четыре с половиной столетия оберегали Котел Клиддно Эйддина.

– Бегом! – кричала Нимуэ.

Вокруг всадники подхлестывали пони, чтобы перерезать нам путь.

– Бегом! – снова заорала Нимуэ.

Я подхватил носилки Мерлина. Кайнвин уже карабкалась по камням, Галахад кричал воинам, чтобы те заняли позицию среди глыб. Исса держался рядом со мной, готовый сразить любого всадника, который посмеет сунуться слишком близко. Гвилим и еще трое моих людей подхватили носилки с Мерлином и взбежали к подножию камней, как раз когда нас настигли первые два всадника. Они кричали и гнали пони вверх. Длинное копье нацелилось в меня, но я отбил его щитом и тут же взмахнул своим. Стальной наконечник, словно палица, ударил пони по голове. Тот заржал и завалился набок. Исса копьем пронзил первому всаднику живот, я замахнулся на второго. Древки столкнулись. Всадник едва не прорвался мимо меня, но я схватил его за черные клочья лент и сдернул с низкорослого скакуна. Он вкинул руки и упал. Я ногой придавил его горло, поднял копье и вогнал наконечник в самое сердце. Острие пробило и плащ, и кожаные латы; через мгновение на черную бороду ирландца выплеснулась кровавая пена.

– Отступайте! – крикнул Галахад.

Мы с Иссой перебросили щиты и копья тем, кто уже укрылся за камнями, и сами полезли вверх. Черное копье ударилось о камень позади; в следующий миг сильная рука ухватила мое запястье и потянула вверх. Мерлина также втащили на вершину и бесцеремонно бросили на макушке, образующей подобие каменной чаши. Посреди, как собака, рылась Кайнвин. Ее вырвало, руки непроизвольно подергивались, разгребая месиво из рвоты и мелких камешков.

Холм идеально подходил для обороны. Противник мог карабкаться только на четвереньках, мы же стояли на вершине. Редким смельчакам, отважившимся взобраться наверх, доставался удар острием в лицо. В нас летел град копий, но мы высоко держали щиты и оставались невредимы. Я поставил шестерых воинов в центральной котловине, чтобы они щитами закрывали Мерлина, Кайнвин и Нимуэ, а остальных распределил среди глыб. Кровавые щиты, бросив пони, снова пошли в атаку; несколько минут мы лихорадочно орудовали копьями. Наши не пострадали, лишь одному из моих людей распороли руку, неприятель же унес к подножию холма четверых убитых и шестерых раненых.

– Так-то помогают им щиты, обтянутые кожей девственниц, – заметил я.

Мы ждали новой атаки. Вместо этого Диурнах в одиночку въехал на склон.

– Лорд Дерфель! – позвал он своим обманчиво-приятным голосом и, когда я выглянул из-за камней, наградил меня безмятежной улыбкой.

– Моя цена выросла, – сказал король. – Теперь за быструю смерть ты должен будешь отдать мне и принцессу Кайнвин, и Котел. Ведь вы за ним пришли, разве нет так?

– Котел принадлежит всей Британии, о король, – отвечал я.

– А ты считаешь, что я недостоин стать его хранителем? – Он печально покачал головой. – Лорд Дерфель, ты легко бросаешься оскорблениями. Как ты сказал? Моя голова в выгребной яме? Какая же робкая у тебя фантазия! Моя побогаче будет, я сам порою удивляюсь. – Он помолчал и взглянул на небо, словно гадая, долго ли еще до темноты. – У меня мало воинов, лорд Дерфель, – продолжал он все тем же рассудительным тоном, – и я не хочу, чтобы они погибали на ваших копьях. Однако рано или поздно вам придется выйти из-за камней. Я подожду, а тем временем моя фантазия достигнет новых высот. Кланяйся от меня принцессе Кайнвин и скажи, что я жду не дождусь более близкого знакомства.

Он глумливо отсалютовал копьем и отъехал к всадникам, которые теперь кольцом окружали холм.

Я спустился в котловину и понял, что никакие наши находки уже не помогут Мерлину. На его лице лежала печать смерти, челюсть отвисла, глаза были пусты, как пространство между мирами. Зубы клацали, показывая, что он еще жив, однако тоненькая ниточка, на которой держалась его жизнь, могла оборваться в любую минуту. Нимуэ, забрав у Кайнвин нож, ковыряла мелкие камешки в центре котловины, сама же Кайнвин, совершенно выжатая, смотрела на нее, прислонясь к камню и дрожа мелкой дрожью. Транс прошел. Я помог ей отчистить руки и набросил на нее одежду из волчьей шкуры.

Кайнвин натянула перчатки.

– Мне приснился сон, – сказала она, – и я видела гибель.

– Нашу? – с тревогой спросил я.

Она мотнула головой.

– Гибель Инис Мона. Я видела ряды солдат, Дерфель, в римских нагрудниках и бронзовых шлемах. У каждого правая рука была в крови по самое плечо, потому что они просто убивали и убивали. Шли через лес шеренгой и убивали. Клинки вздымались и падали, женщины и дети бежали прочь, но бежать было некуда, солдаты догоняли их и рубили. Маленьких детей, Дерфель!

– А друиды?

– Все погибли. За исключением трех, и они принесли Котел сюда. Яму выкопали заранее, до того, как римляне переправились через пролив, и положили его здесь, а потом забросали камнями из озера. Посыпали все пеплом и развели огонь, чтобы римляне ничего не заподозрили. А закончив, с пением пошли в лес умирать.

Нимуэ встревоженно зашипела. Я обернулся и увидел, что она выкопала детский скелет. Нимуэ извлекла из-под одежды кожаный мешочек, из которого вытащила два сухих растения с острыми листьями и увядшими желтыми цветочками. Асфодели, догадался я, чтобы задобрить душу умершего ребенка.

– Здесь зарыли девочку, – объяснила Кайнвин, – хранительницу Котла и дочь одного из трех друидов. У нее были короткие волосы и браслет из лисьего меха на руке. Ее закопали живьем, чтобы она хранила Котел, пока мы его не отыщем.

Нимуэ, умиротворив душу девочки асфоделями, вытащила косточки и принялась углублять яму ножом.

– Копай мечом, Дерфель! – приказала она мне.

Я послушно вонзил меч в каменистую почву.

И мы нашли Котел.

Сперва нам предстал лишь тусклый блеск грязного золота, затем Нимуэ обвела рукой массивный золотой обод. Котел был куда больше ямы, которую мы выкопали, поэтому я приказал Иссе и другому воину ее расширить. Мы выгребали камни шлемами, торопясь, пока душа Мерлина еще держится в старческом теле. Нимуэ, плача и задыхаясь, раскапывала слежавшиеся камешки, принесенные на вершину из священного озера Ллин Керриг Бах.

– Он умер! – вскричала Кайнвин.

Она стояла на коленях подле Мерлина.

– Нет! – прорычала сквозь зубы Нимуэ, потом двумя руками схватила золотой обод и потянула что было сил. Я присоединился к ней. Казалось, невозможно вытащить из ямы золотой сосуд, все еще наполненный камнями, но с помощью богов мы справились.

И подняли Котел Клиддно Эйддина на свет.

Он был огромен – в размах человеческих рук шириной, а глубиною – с охотничий кинжал, сам серебряный, на трех коротких золотых ножках, и украшен золотом. Три золотые ручки были закреплены на ободе, чтобы вешать его над огнем. Величайшее сокровище Британии показалось из ямы, и я увидел, что золотые накладки изображают людей, богов и оленей. Однако времени любоваться Котлом не было; Нимуэ лихорадочно вытряхнула последние камни и вновь опустила его в яму, потом подбежала к Мерлину и отбросила в сторону черные меха. "Помогите мне!" – выкрикнула она. Вместе мы закатили старика в яму и внутрь огромной серебряной чаши. Нимуэ затолкала его ноги под золотой обод и накрыла сверху плащом. Лишь после этого она прислонилась спиной к серой глыбе. Камень был холоден, но лицо Нимуэ блестело от пота.

– Он умер, – тихо, испуганно проговорила Кайнвин.

– Нет, – устало возразила Нимуэ. – Нет, нет, нет.

– Он был холодный! – упорствовала Кайнвин. – Холодный и не дышал. – Она повисла у меня на шее и тихо заплакала. – Он умер.

– Он жив, – огрызнулась Нимуэ.

Снова пошел дождь. Мелкие капли стекали по камням и окровавленным наконечникам наших копий. Мерлин неподвижно лежал в яме, укрытый плащом, мои люди из-за камней смотрели на черное кольцо всадников, а я силился понять, какое безумие погнало нас в это мерзкое место на темном холодном краю Британии.

– И что мы будем делать? – спросил Галахад.

– Ждать, – буркнула Нимуэ. – Просто ждать.

* * *

Никогда не забуду тот холод. Иней узорами застывал на камнях, и, если коснуться наконечника копья, кожа примерзала к стали. Адский холод. На закате дождь сменился снегом, потом перестал, ветер улегся, тучи разошлись, и над морем засияла огромная полная луна; разбухший серебряный шар в зыбкой облачной дымке над черными волнами явно сулил беду. Звезды никогда не казались такими яркими. Огромная колесница Бела сияла над нами, вечно преследуя созвездие, которое мы называем Форелью. Боги обитали меж звезд, и я возносил молитвы в надежде, что мои слова сквозь морозный воздух достигнут далеких ярких огней.

Некоторые из нас дремали, но то был тревожный, рваный сон измотанных, продрогших и перепуганных людей. Наши враги, окружившие холм кольцом копий, развели костры – они привезли дрова на своих пони. Пламя вздымалось высоко, рассыпаясь искрами в чистом небе.

Ничто не двигалось в яме, где лежал укрытый плащом Мерлин. Даже лунный свет не попадал туда – его закрывал высокий каменный уступ, с которого мы по очереди вглядывались в силуэты ирландцев на фоне костров. Порою из ночи со свистом возникало длинное копье и, блеснув наконечником в свете луны, ударялось о камень.

– И что теперь делать с Котлом? – спросил я Нимуэ.

– До Самайна – ничего, – устало отвечала жрица. Она лежала рядом с грудой мешков, ногами на камешках, которые мы в спешке выгребли из ямы. – Все будет хорошо, Дерфель. Нужна полная луна, правильная погода и все Тринадцать Сокровищ.

– Расскажи мне о Сокровищах, – подал голос Галахад.

Нимуэ сплюнула.

– Хочешь посмеяться над нами, христианин?

Галахад улыбнулся.

– Тысячи смеются над вами, Нимуэ. Они говорят, что боги умерли и надо рассчитывать только на людей. Они считают, что мы должны идти за Артуром, а все ваши котлы, плащи, ножи и рога – чепуха, умершая вместе с Инис Моном. Сколько королей Британии отправили с вами своих людей? – Он зашевелился, пытаясь устроиться поудобнее. – Ни один, Нимуэ, ни один, потому что они смеются над вами. Поздно, говорят они. Римляне изменили все, и разумные люди уверены, что ваш Котел так же мертв, как Инис Требс. Христиане утверждают, что вы служите бесам, но вот этот христианин, Нимуэ, дошел с вами досюда и посему, любезная госпожа, достоин хотя бы вежливости.

Нимуэ не привыкла к попрекам, разве что со стороны Мерлина, и поначалу вся напряглась от мягкой укоризны Галахада, потом все же смягчилась.

– Сокровища, – начала она, – оставили нам боги, давным-давно, когда Британия была одна в мире. Не существовало других земель, только Британия и бескрайнее море, покрытое плотным туманом. В Британии было тогда двенадцать племен, двенадцать королей, двенадцать пиршественных палат и двенадцать богов. Боги эти ходили среди нас по земле, и один из них, Бел, даже взял в жены смертную; наша госпожа... – она указала на Кайнвин, слушавшую так же внимательно, как любой из моих воинов, – происходит от этого брака.

От кольца огней донесся крик, и Нимуэ замолчала, выжидая. Когда вновь наступила тишина, она продолжила:

– Другие боги позавидовали двенадцати, сошли со звезд и попытались захватить Британию. Битвы наносили племенам огромный урон. Каждый бог одним ударом копья убивал сто человек, и ни один щит не мог устоять перед божественным мечом. Тогда двенадцать богов, любя Британию, вручили двенадцати племенам двенадцать сокровищ. Каждое надлежало хранить в королевских палатах, и присутствие сокровищ оберегало и сами палаты, и все племя от божественных копий. То были самые обычные вещи. Если бы боги дали нам что-то особенное, другие боги догадались бы о назначении сокровищ и похитили их. Итак, двенадцать племен получили меч, корзину, рог, колесницу, недоуздок, кинжал, точило, куртку, плащ, миску, игральную доску и кольцо воина. Двенадцать заурядных вещей, и боги требовали лишь, чтобы мы берегли двенадцать сокровищ и воздавали им почести. Взамен сокровища не только оберегали племена, но давали им возможность вызвать своего бога. Всего раз в год, однако и это было огромным подспорьем в разорительной войне богов.

Она помолчала и плотнее закутала мехом худые плечи.

– Итак, племена получили свои сокровища, но Бел, из любви к смертной девушке, подарил ей тринадцатое сокровище – Котел. Состарившись, она должна была наполнить Котел водой, окунуться в него и снова помолодеть. Так она всегда была бы рядом с Белом, юная и прекрасная. А Котел, как вы видели, великолепен: золотой и серебряный, краше, чем все, что может изготовить человек. Остальные племена увидели его и позавидовали; так в Британии начались войны. Боги сражались в воздухе, племена на земле; одно за другим сокровища попадали в руки врагов или выменивались на воинов, и боги, разгневавшись, отказали бриттам в покровительстве. Котел похитили, возлюбленная Бела состарилась и умерла, и Бел наложил на нас проклятие. Проклятие это – существование других земель и других народов, но Бел пообещал, что если на Самайн мы вновь соберем двенадцать сокровищ, совершим положенные обряды и наполним тринадцатое водой, которую ни один человек не пьет, но без которой ни один жить не может, то двенадцать богов, как встарь, придут нам на помощь.

Она замолчала, передернула плечами и взглянула на Галахада.

– Вот, христианин, почему ты здесь.

Наступила долгая тишина. Лунный свет подбирался к яме, в которой лежал укрытый плащом Мерлин.

– И у вас есть все двенадцать сокровищ? – спросила Кайнвин.

– Почти, – уклончиво отвечала Нимуэ. – Однако даже без двенадцати Котел невероятно могуществен. У него больше силы, чем у всех остальных сокровищ, вместе взятых. – Она злобно зыркнула на Галахада. – Что будешь делать, христианин, когда увидишь его силу?

Галахад улыбнулся.

– Напомню, что помог его отыскать.

– Как и все мы. Воины Котла, – прошептал Исса. Я не ждал от него такой поэтичности. Остальные копьеносцы заулыбались. Бороды их заиндевели, руки были завернуты в тряпье и мех, глаза ввалились от усталости, но эти люди нашли Котел и были преисполнены гордости, даже если на рассвете им предстояло схватиться с Кровавыми щитами и осознать свою обреченность.

Мы с Кайнвин лежали под одним плащом. Выждав, когда Нимуэ заснет, она потерлась щекой о мою щеку.

– Мерлин умер, – скорбно прошептала она.

– Знаю, – отвечал я, ибо из ямы не доносилось ни звука.

– Я ощупала его руки и лицо. Они холодны как лед. Я поднесла кинжал к его рту, и сталь не запотела. Он умер.

Я промолчал. Я любил Мерлина, заменившего мне отца, и не мог поверить, что он умер в самый миг своего торжества, как не смел надеяться, что увижу его живым.

– Придется похоронить его здесь, – тихо проговорила Кайнвин, – в Котле.

Я снова промолчал. Она отыскала под шкурой мою руку.

– Что мы будем делать?

"Умрем", – подумал я, но вслух ничего не сказал.

– Ты не дашь им меня захватить? – прошептала Кайнвин.

– Ни за что, – отвечал я.

– День, когда мы с тобою встретились, лорд Дерфель Кадарн, – сказала она, – был счастливейшим в моей жизни.

У меня увлажнились глаза – не знаю, от радости или от скорби по тому, что мне предстояло утратить на рассвете.

Я задремал. Мне приснилось, будто я увяз в болоте и окружен черными всадниками, которые чудесным образом не проваливаются в трясину. Я попытался поднять щит и понял, что не в силах двинуть рукой. Вражеский меч опускался на мое правое плечо...

Я проснулся, схватился за копье и увидел, что это Гвилим, вставая, чтобы заступить на стражу, нечаянно коснулся моего плеча.

– Извини, господин, – прошептал он.

Кайнвин спала у меня на руке, с другой стороны притулилась Нимуэ. Галахад тихо посапывал, его светлая борода блестела от инея. Остальные воины либо спали, либо лежали в холодном оцепенении. Луна висела почти над нами, озаряя звезды на щитах моих воинов и край ямы, которую мы вырыли накануне. Бледное марево, туманившее распухший лик луны, когда она висела над морем, исчезло; над нами сиял серебряный диск, четкий и яркий, как свежеотчеканенная монета. Смутно припомнилась мать: она говорила мне, как зовут человека на луне, но я не сумел удержать воспоминание. Мать моя была саксонка и носила меня под сердцем, когда ее захватили думнонийцы. Мне говорили, что она по-прежнему живет в Силурии, однако мы не виделись с тех пор, как друид Танабурс вырвал меня из ее рук, чтобы убить. Мерлин спас меня, воспитал, я стал бриттом, другом Артура, и увел звезду Повиса из дома ее брата. Какая странная нить судьбы, подумалось мне, и как жаль, что она оборвется на святом острове бриттов!

– Полагаю, – сказал Мерлин, – сыра ни у кого нет?

Я вытаращился на него, уверенный, что вижу сон.

– Светлого, Дерфель, – продолжал он, – который крошится. Не плотного желтого. Терпеть не могу плотный желтый сыр.

Он стоял в яме, набросив на плечи плащ, которым был прежде укрыт, и пристально смотрел на меня.

– Господин? – тихо промямлил я.

– Сыр, Дерфель. Ты меня слышишь? Сыра хочу. У нас был кусочек. В тряпице. А где мой посох? Стоило человеку ненадолго прикорнуть, как у него тут же стащили посох. И где у людей совесть? Что за мир! Ни сыра, ни совести, ни посоха.

– Господин!

– Не ори на меня, Дерфель, я не оглох, я голоден.

– О господин!

– Ну вот, теперь нюни распустил! Ненавижу слезы. Я всего-то попросил кусочек сыра, а ты расхныкался, как маленький. А, вот и мой посох. Славненько.

Он выхватил у Нимуэ посох и, упершись им в землю, выбрался из Котла. Остальные копейщики проснулись и теперь смотрели на него, открыв рот. Нимуэ зашевелилась во сне, рядом негромко ахнула Кайнвин.

– Полагаю, Дерфель, – начал Мерлин, разворачивая наши тюки в поисках сыра, – что ты завел нас в безвыходное положение? Мы ведь окружены?

– Да, господин.

– И врагов много больше, чем нас?

– Да, господин.

– Ай-ай-ай, Дерфель, и ты зовешь себя полководцем?.. Сыр! Вот! Я же знал, что он у нас есть. Отлично.

Я дрожащим пальцем указал в яму.

– Котел, господин.

Я хотел спросить, Котел ли совершил чудо, но от изумления и радости не мог говорить связно.

– И преотличный! Вместительный, глубокий, всем котлам котел. – Мерлин откусил сыра. – Как же я проголодался. – Он откусил еще и, довольный, привалился спиной к каменной глыбе. – Окружены превосходящими силами противника! Ну, ну! Чем еще порадуешь? – Он затолкал в рот последний кусок сыра и стряхнул крошки, потом улыбнулся Кайнвин и притянул к себе Нимуэ. – Все хорошо?

– Да, – спокойно отвечала та, приникая к нему. Из всех нас она одна ничуть не удивилась его чудесному выздоровлению.

– За исключением того, что мы окружены превосходящими силами противника! – ехидно проговорил Мерлин. – Что делать? Обычно лучшее средство – принести кого-нибудь в жертву. – Он внимательно оглядел растерянных воинов. Вместе с румянцем к нему вернулось обычная язвительность. – Может, Дерфеля?

– Господин! – вскричала Кайнвин.

– Нет, госпожа! Только не тебя. Ты и без того много сделала.

– Не надо приносить жертвы, – взмолилась Кайнвин. Мерлин улыбнулся. Нимуэ задремала в его объятиях, но больше никто не мог спать. Внизу звякнуло копье. Услышав этот звук, Мерлин протянул мне посох.

– Выбирайся наверх, Дерфель, и направь мой посох на запад. На запад, запомни, не на восток. Попытайся раз в жизни не напутать. Разумеется, лучше бы мне все сделать самому, чтоб наверняка, да не хочется будить Нимуэ. Вперед!

Я взобрался на самую высокую глыбу и, следуя указаниям Мерлина, направил посох на далекое море.

– Не тычь им! – крикнул снизу Мерлин. – Указывай! Ощути его силу! Это не стрекало, чтобы подгонять волов, а посох друида!

Я держал посох. Всадники Диурнаха, должно быть, почуяли магию, ибо колдуны внезапно завыли, а воины принялись метать в меня копья.

– А теперь, – крикнул Мерлин, когда наконечники зазвенели о камни, – вложи в него силу, Дерфель, вложи в него силу!

Я сосредоточился на посохе, но ничего не почувствовал, хотя Мерлин, по всей видимости, остался доволен.

– Слезай, – крикнул он, – и отдохни. У нас впереди долгий путь. Сыра не осталось? Я бы целый мешок съел!

Мы лежали и мерзли. Мерлин не говорил ни о Котле, ни о своей болезни, однако я чувствовал, как изменилось общее настроение. Внезапно проснулась надежда, и первой на нее указала Кайнвин. Она ткнула меня в бок и подняла палец к луне. Я увидел, что еще недавно четкий диск окружен зыбким сиянием. Казалось, лунный венец составляют мириады крошечных самоцветов, так ярко они искрились.

Мерлин не смотрел на луну, он по-прежнему говорил о сыре.

– Одна женщина в Дун Сейло делала потрясающий мягкий сыр. Как сейчас помню, заматывала его в листья крапивы, клала в деревянную миску и на полгода ставила в баранью мочу. В баранью мочу! Странные бывают суеверия, но сыр у нее был отменный. – Он хохотнул. – Заставляла беднягу-мужа собирать мочу. И как он с этим справлялся? Хватал барана за рога и щекотал? А может, приносил жене свою собственную и говорил, что баранья? Я бы так и поступил. Теплее стало, правда?

Искристый венец вокруг луны растаял, его сменила влажная мгла, колеблемая легким западным ветром, который и впрямь стал заметно теплее. Яркие звезды подернулись дымкой, иней на камнях таял, мы перестали дрожать. Наконечников снова можно было коснуться. Собирался туман.

– Думнонийцы, разумеется, уверяют, будто их сыр лучший в Британии, – с жаром объявил Мерлин, словно нам всем больше нечего делать, кроме как слушать лекцию о сыре. – Да, их сыр неплох, но часто бывает твердоват. Помню, Утер как-то сломал зуб о сыр из-под Линдиниса. Прям-таки пополам! Несколько недель маялся зубной болью. Боялся вырывать зубы. Требовал, чтобы я его заколдовал, но – странное дело – зубы магия не лечит. Глаза, да, живот – пожалуйста, даже мозги иногда, хотя их в Британии почти не осталось. А зубы? Никогда. Надо будет на досуге этим заняться. Учтите, я обожаю вырывать зубы. – Он широко улыбнулся, показывая безупречный оскал. Таким же редким счастливчиком был Артур, а вот мы все время от времени мучились зубной болью.

Я поднял глаза и увидел, что верхушки глыб скрыл туман, густевший с каждой минутой. То был колдовской туман, он клубился под луной и покрывал весь Инис Мон плотным белым плащом.

– В Силурии, – продолжал Мерлин, – наливают в миску кислые подонки и зовут это сыром. Мерзость такая, что ее даже мыши не едят! Впрочем, чего еще ждать от Силурии! Ты что-то хочешь мне сказать, Дерфель? Чуть на месте не прыгаешь.

– Туман, господин.

– Какой же ты у нас наблюдательный, – восхищенно проговорил он. – Так, может быть, вытащишь Котел из ямы? Время уходить, Дерфель, время уходить.

Так мы и поступили.

Часть вторая

Война

Глава 4

– Нет! – возмутилась Игрейна, дочитав последний пергамент в стопке.

– В чем дело? – вежливо полюбопытствовал я.

– Нельзя так обрывать историю! Что было дальше?

– Мы ушли, разумеется.

– Ох, Дерфель! – Она бросила пергамент. – Последняя судомойка и то рассказывает истории лучше тебя. Говори, что было дальше, я требую!

И я рассказал.

Близился рассвет. Туман был густой, как овечье руно. Спустившись с камней, мы бы потеряли друг друга, если бы разошлись хоть на шаг. Мерлин выстроил нас в цепочку: каждый держался за плащ идущего впереди. Так, вереницей, мы и двинулись вперед. Котел был привязан у меня за спиной. Мерлин, выставив посох, провел нас через кольцо Кровавых щитов, и ни один из них ничего не заметил. Я слышал, как Диурнах приказывает своим воинам распределиться вокруг холма, но ирландцы знали, что туман – колдовской, и предпочитали держаться поближе к кострам.

– Однако говорят, будто вы исчезли! – упорствовала моя королева. – Люди Диурнаха утверждали, что вы улетели с острова. Это знаменитая история, мне рассказывала ее мать. Не уверяй меня, будто вы просто ушли.

– Так и было.

– Дерфель! – укоризненно воскликнула она.

– Мы не исчезли, – терпеливо отвечал я, – и не улетели, что бы ни рассказывала тебе мать.

– Так как же это случилось? – спросила она, по-прежнему разочарованная моей версией событий.

Мы шли несколько часов, ведомые Нимуэ. У нее был сверхъестественный дар отыскивать путь в темноте или в тумане. Она указывала дорогу моей дружине в ночь перед Лугг Вейлом, а теперь, в густом зимнем тумане на Инис Моне, вывела нас к поросшему травою кургану из тех, что сооружал Древний народ. Мерлин знал это место, даже ночевал здесь несколько лет назад. Он приказал отвалить камни, загораживающие вход между двумя земляными выступами, изогнутыми наподобие рогов. Один за другим, на четвереньках, мы забрались в темное нутро кургана.

То был могильник. Огромные валуны образовывали центральный проход, от которого отходили шесть помещений поменьше. Некогда древние люди сложили эти стены, потом накрыли коридор и боковые помещения каменными плитами и засыпали землей. Они не жгли своих покойников, как мы, не зарывали в сырую землю, как христиане, а укладывали в каменные склепы; там те и лежали вместе со своими сокровищами – кубками, оленьими рогами, каменными наконечниками копий, кремневыми ножами, бронзовыми мисками и ожерельями из гагатовых бусин на полусгнивших оленьих жилах. Мерлин велел не беспокоить мертвецов – хозяев кургана, и мы расположились в тесном коридоре. Пели, рассказывали истории. Мерлин поведал, что древние были хранителями Британии до того, как появились бритты. Есть места, сказал он, где они обитают по сию пору. Он бывал в этих укромных долинах и перенял у древних часть их магии. По его словам, они берут первого ягненка, рожденного весной, заплетают прутьями и закапывают на пастбище, чтобы остальные ягнята родились крепкими и здоровыми.

– Мы и сейчас так делаем, – заметил Исса.

– Потому что твои предки научились этому у Древнего народа, – наставительно произнес Мерлин.

– В Беноике, – вставил Галахад, – мы сдирали шкуру с первого ягненка и прибивали ее к дереву.

– Тоже помогает. – Голос Мерлина гулко отдавался в каменном коридоре.

– Бедные ягнятки, – сказала Кайнвин, и все рассмеялись.

Туман рассеялся, но мы в кургане не знали, день сейчас или ночь, если только не раздвигали камни, чтобы выбраться наружу. Делать это время от времени приходилось, иначе мы бы утонули в собственных нечистотах. Днем, выползая наружу, мы прятались между земляными выступами и наблюдали за черными всадниками, которые обыскивали поля, пещеры, пустоши, лачуги и рощицы кривых деревьев. Они рыскали вокруг пять дней кряду. Мы тем временем доедали последние крошки еды, запивая их водой, которая просачивалась в курган. В конце концов Диурнах решил, что наша магия сильнее, и бросил поиски. Мы выждали еще два дня на случай, если он просто выманивает нас из укрытия, и лишь тогда выбрались на свет. Оставили мертвецам золото в уплату за постой, задвинули камни на место и под зимним солнцем двинулись на восток.

На берегу мы при помощи мечей реквизировали две рыбачьи лодки и отплыли со священного острова. До конца дней не забуду, как сияли на солнце золотые украшения и серебряное днище Котла, покуда изодранные паруса влекли нас к безопасности. Мы пели Песнь Котла; ее иногда поют и сейчас, хоть она не идет в сравнение с песнями бардов. Высадились в Корновии и пешком прошли через Элмет в дружественный Повис.

– Потому-то, госпожа, – заключил я, – все и рассказывают, будто Мерлин исчез.

– Разве черные всадники не осматривали курган?

– Осматривали. Дважды, – отвечал я. – Однако они не знали, что камни можно отвалить, а может, боялись прогневить покойников. Ну и конечно, Мерлин наложил на нас заклятие невидимости.

– Лучше в вы улетели, – проворчала Игрейна, – так было бы куда интереснее. – Она вздохнула. – Но ведь история Котла на этом не закончилась?

– Увы, да.

– И...

– И я доскажу ее в свое время.

Королева надула губки. Сегодня она была в сером плаще, отороченном мехом выдры, который так ей шел. И по-прежнему не беременна. Я подумал, что либо ей не суждено иметь детей, либо ее муж, король Брохваэль, слишком много сил растрачивает со своею любовницей Нвилле. День выдался холодный, ветер задувал в окно и колыхал языки пламени в очаге, в котором можно было развести огонь вдесятеро жарче, чем разрешал мне Сэнсам. Я слышал, как епископ во дворе распекает брата Аруна, монастырского трапезария. Утром похлебка была слишком горячей, и святой Тудвал обжег язык. Малолетний Тудвал очень близок к епископу. В прошлом году Сэнсам объявил его святым. Дьявол расставляет много силков на пути спасения.

– Так значит, ты и Кайнвин... – укорила меня Игрейна.

– Что я и Кайнвин?

– Стали любовниками.

– По гроб жизни, – признался я.

– Но так и не поженились?

– Да. Она ведь дала клятву.

– И ребенок не разорвал ее пополам, – продолжала Игрейна.

– Третьи роды едва не стоили ей жизни, – сказал я. – Остальные были куда легче.

Игрейна склонилась к огню и протянула бледные ладони к жалким языкам пламени.

– Счастливец ты, Дерфель.

– О чем ты, госпожа?

– Испытать такую любовь.

В голосе Игрейны сквозила зависть. Королева была не старше Кайнвин в день нашей первой встречи и так же прекрасна. Подобная красота заслуживает любви, которую воспевали бы барды.

– Да, – признал я.

За окном брат Маэльгвин колол дрова и пел о любви Риддерха и Мораг. Это значило, что святой Сэнсам устроит ему выволочку, как только закончит унижать брата Аруна. Все мы братья во Христе, говорит святой, единые в любви.

– А Кунеглас не сердился, что его сестра убежала с тобой? – спросила Игрейна.

– Ни чуточки, – отвечал я. – Он хотел, чтобы мы переехали в Кар Свос, но нам обоим пришелся по сердцу Кум Исаф. А Кайнвин никогда не любила невестку. Хелледд все время ворчала; живущие с ней тетки, старые брюзги, постоянно осуждали Кайнвин, от них и пошли пересуды. – Я помолчал, вспоминая старое. – По большей части люди были очень добры к нам. В Повисе многие не могли забыть Лугг Вейл. Они потеряли отцов, мужей, братьев, и дерзкий поступок Кайнвин стал для них своего рода местью. Они радовались, что Артура с Ланселотом унизили.

– А Ланселот не вызвал тебя на поединок? – возмутилась Игрейна.

– Нет, а жаль, – сухо отвечал я. – Охотно бы с ним сразился.

– Неужели Кайнвин просто все сама для себя решила?

Игрейна никак не могла свыкнуться с мыслью, что женщина поступила сообразно своей воле. Она встала, подошла к окну и некоторое время слушала пение Маэльгвина, потом вдруг сказала:

– Бедняжка Гвенвивах. Ты описал ее некрасивой скучной толстухой.

– Увы, такой она и была.

– Не всем же быть хорошенькими, – заметила Игрейна с уверенностью признанной красавицы.

– Да, – согласился я, – но ты ведь не хочешь, чтобы я писал о заурядном. Ты жаждешь, чтобы Британия Артура бурлила страстями, а я не питал страсти к Гвенвивах. Любви не прикажешь, госпожа, она повинуется лишь красоте и чувственному влечению. Ты желаешь, чтобы мир был справедливым? Тогда вообрази себе землю без королей и королев, без страстей и магии. Хотелось бы тебе жить в таком скучном мире?

– Это никак не связано с красотой! – вознегодовала Игрейна.

– С красотой-то как раз все и связано. Что твоя родовитость, как не случайность рождения? И что такое красота, как не другая случайность? Желай боги... желай Бог, – поправился я, – чтобы мы были равными, Он бы сделал нас равными, а будь мы все одинаковы, кого воспевали бы барды?

Игрейна не стала спорить и попыталась подловить меня на другом.

– Ты веришь в магию, брат Дерфель?

Я задумался.

– Да. Даже как христиане мы вправе в нее верить. Что такое чудеса, как не магия?

– И Мерлин вправду наслал туман?

Я нахмурился.

– Все, что делал Мерлин, можно объяснить иначе. С моря часто наплывает туман, потерянные вещи находятся каждый день.

– И мертвые воскресают?

– Лазарь воскрес, – сказал я. – Воскрес и наш Спаситель.

Я перекрестился.

Игрейна тоже осенила себя крестным знамением.

– Так Мерлин правда воскрес?

– Я не знаю наверняка, что он был мертв.

– Тем не менее так считала Кайнвин.

– До смертного часа, госпожа. Игрейна потеребила пояс платья.

– Разве Котел не был волшебным? Не оживлял людей?

– Так нам говорили.

– Но уж точно Кайнвин нашла его при помощи волшебства!

– Возможно, – отвечал я, – а возможно, нет. Мерлин месяцами собирал все, что люди помнили про Инис Мон. Он знал, где у друидов было главное святилище – возле озера Ллин Керриг Бах, и Кайнвин просто вывела нас к ближайшему месту, где могли спрятать Котел. Правда, сон она и впрямь видела.

– И ты тоже, – сказала Игрейна. – На Долфорвине. Что Мерлин дал тебе выпить?

– То же, что Нимуэ дала Кайнвин рядом с Ллин Керриг Бах. Скорее всего, настойку мухоморов.

– Мухоморов! – ужаснулась Игрейна.

Я кивнул.

– Потому-то я дергался и не стоял на ногах.

– Ты мог умереть! – возмутилась она.

Я помотал головой.

– Люди не так часто умирают от мухоморов. К тому же Нимуэ была искусна в составлении снадобий.

Я решил не говорить, что самый безопасный напиток из мухоморов получается, если колдун сам съест гриб, а сновидцу даст выпить свою мочу.

– А может, она использовала спорынью, – сказал я. – И все-таки, думаю, это был мухомор.

Игрейна нахмурилась, услышав, как святой Сэнсам приказывает брату Маэльгвину прекратить языческую песню. Епископ в последнее время стал раздражительнее обычного; Его мучит боль при мочеиспускании, возможно – из-за камня. Мы все о нем молимся.

– И что было потом? – спросила королева, не слушая возмущенные крики Сэнсама.

– Мы вернулись домой, – отвечал я. – В Повис.

– И к Артуру? – с жаром воскликнула она.

– К Артуру тоже, – отвечал я, ибо это повесть о нем; повесть о нашем любимом вожде, нашем законоположнике, нашем Артуре.

* * *

Весна в Кум Исафе выдалась краше обычного, а может, когда влюблен, все кажется богаче и ярче. Я никогда не видел такого изобилия примул, пролески, фиалок и колокольчиков, таких пышных зарослей купыря. Голубые мотыльки порхали над лугом, где мы выдирали пырей из-под осыпанных розовым цветом яблонь. У нас народились пять здоровых, ненасытных телят с огромными влажными глазами, и Кайнвин была беременна.

По возвращении с Инис Мона я изготовил нам обоим любовные перстни с крестом, правда, не христианским – такие надевают девушки, когда становятся женщинами. Многие просто берут у милого соломинку и втыкают в одежду; возлюбленные копейщиков носят воинские кольца с нацарапанным крестом, а вот знатные дамы любовных перстней не признают, считая их вульгарными. Случается, их надевают и мужчины; такое любовное кольцо с крестом было на Балерине, когда я убил его в Лугг Вейле. Балерин считался женихом Гвиневеры до того, как она встретила Артура.

Оба кольца были изготовлены из саксонского топора, но перед тем, как расстаться с Мерлином, направлявшимся в Инис Видрин, я тайком отщипнул кусочек от одной из золотых накладок Котла – крошечное копье. Я спрятал его в сумке, а добравшись до Кар Своса, отнес вместе с двумя кольцами кузнецу. Он отлил из золота два крестика, которые и вплавил в сталь. Я стоял и смотрел, чтобы он не подменил золото другим, потом отдал одно кольцо Кайнвин, второе надел сам. Кайнвин при виде кольца только рассмеялась.

– Сошла бы и соломинка, Дерфель, – сказала она.

– Золото Котла куда лучше, – отвечал я.

Мы носили их, не снимая, к большой досаде королевы Хелледд.

Артур пришел той чудесной весной. Я, голый по пояс, полол сорняки – работа такая же нескончаемая, как прядение шерсти. Он окликнул меня от ручья и двинулся вверх по склону – в серой льняной рубахе и темных штанах, без меча.

– Люблю смотреть, как люди работают, – поддразнил меня Артур.

– Вырывать пырей труднее, чем сражаться, – посетовал я, растирая копчик. – Пришел пособить?

– Я пришел увидеться с Кунегласом, – сказал он, усаживаясь на валун под одной из яблонь.

– Война? – спросил я, как будто Артура могло привести в Повис что-то другое.

Он кивнул.

– Время созывать копейщиков. Особенно – воинов Котла.

Артур улыбнулся и потребовал рассказать ему всю историю, хотя наверняка слышал ее добрый десяток раз, а выслушав, извинился за свое былое неверие. Я не сомневался, что Артур по-прежнему считает весь поход чепухой, даже опасной чепухой, ибо наш успех разозлил думнонийских христиан – они, по словам Галахада, считали, будто мы служим бесам. Мерлин доставил бесценный Котел в Инис Видрин и поместил в башню. Со временем он обещал пробудить мощь Котла, но уже то, что сокровище в Думнонии, несмотря на всю ненависть христиан, внушало стране веру в свои силы.

– Впрочем, сознаюсь, – сказал мне Артур, – я бы предпочел видеть всех воинов. Кунеглас обещал выступить на следующей неделе, силуры Ланселота собираются в Иске, люди Тевдрика готовы двинуться в путь. А год будет сухой. Хороший год для войны.

Я согласился. Вязы позеленели раньше дубов, что обещало сухое лето.

– И где ты хочешь, чтобы были мои люди? – спросил я.

– Со мной, разумеется. – Он помолчал и робко улыбнулся. – Я думал, ты поздравишь меня, Дерфель.

– Тебя, господин? – Я нарочно разыграл неведение, чтобы он сам сообщил мне новость.

Улыбка его стала еще шире.

– Гвиневера месяц назад родила. Мальчишку!

– Господин! – в притворном изумлении вскричал я, хотя новость о рождении мальчика дошла до нас неделю назад.

– Крепыш, и как ест! Добрый знак. – Артур был очевидно счастлив; его всегда радовали обычные житейские вещи. Он мечтал о крепкой семье в прочном, добротном доме, окруженном ухоженными полями.

– Мы зовем его Гвидр, – сказал он и с нежностью повторил: – Гвидр.

– Хорошее имя, господин, – отвечал я и сообщил, что Кайнвин беременна.

Артур немедленно объявил, что она родит девочку, которая со временем выйдет за его Гвидра. Он обнял меня за плечи и повел к дому, где Кайнвин снимала с молока пенки. Артур ласково ее обнял, потом велел оставить работу служанкам и выйти на солнышко поговорить.

Мы сели на скамейку, которую Исса соорудил под яблоней у самого входа в дом. Кайнвин спросила, легкие ли роды были у Гвиневеры.

– Да. – Артур тронул стальной амулет на шее. – Легкие, и она уже совсем оправилась. – Он скривился. – Боялась, что после родов будет выглядеть старухой, но это чепуха. Моя мать никогда не выглядела старухой. А Гвиневере рождение ребенка пойдет на пользу.

Артур улыбнулся, воображая, что Гвиневера будет любить сына не меньше его. Гвидр, разумеется, не был его первенцем. Ирландка Эйлеанн родила ему близнецов Амхара и Лохольта, которые уже достаточно подросли, чтобы занять место в строю. Впрочем, Артур не стремился видеть их подле себя.

– Они меня не любят, – сказал он на мой вопрос о близнецах, – зато очень привязаны к нашему старому другу Ланселоту.

При упоминании этого имени Артур виновато улыбнулся и добавил:

– И будут сражаться рядом с его людьми.

– Сражаться? – озабоченно спросила Кайнвин.

Артур ласково улыбнулся.

– Я намереваюсь забрать у тебя Дерфеля, госпожа.

– Главное, чтобы ты его вернул, – только и смогла выговорить Кайнвин.

– Вместе с богатством, на которое можно будет купить королевство.

Он окинул взглядом низкие стены Кум Исафа, соломенную кровлю и навозную кучу под навесом. В Думнонии крестьянские дома были побольше, по меркам же Повиса такое хозяйство считалось вполне зажиточным, и мы его любили. Я ждал, что Артур сравнит мою нынешнюю скудную обстановку с грядущим богатством, и приготовился вступиться за Кум Исаф, однако наш друг внезапно погрустнел.

– Завидую твоему дому, Дерфель.

– Мы уступим его тебе, только скажи, – искренне отвечал я.

– Мой горький удел – высокие своды и мраморные колонны. – Он несколько запоздало хохотнул и продолжил: – Я уйду завтра. Кунеглас выступит через десять дней. Отправляйся с ним, а если сможешь, то раньше.

– Куда? – спросил я.

– В Кориниум.

Артур встал и взглянул на лощину.

– Пару слов на прощание? – спросил он.

– Пойду прослежу, чтобы Скарах не упустила молоко, – сказала Кайнвин, разгадав его прозрачный намек. – Желаю тебе победы, – обратилась она к Артуру и в последний раз его обняла.

Мы пошли по лощине. Артур одобрил новые плетни, подстриженные яблони, запруду для рыбы, которую мы устроили на ручье.

– Не слишком привязывайся к этой земле, Дерфель, – сказал он. – Я надеюсь, что ты вернешься в Думнонию.

– Очень хотелось бы, – отвечал я, зная, что не Артур препятствует моему возвращению на родину, а Гвиневера и Ланселот.

Артур улыбнулся и сменил тему.

– Кайнвин, похоже, очень счастлива, – заметил он.

– Да. Мы оба очень счастливы.

Он помолчал, затем проговорил с уверенностью молодого отца:

– Беременность может сделать ее взбалмошной.

– Пока не замечаю. Правда, у нее сроку всего несколько недель.

– Тебе с ней повезло, – тихо промолвил Артур.

Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда впервые услышал от него некое подобие упрека в сторону Гвиневеры.

– Роды – трудное время, – поспешно объяснил он, – и приготовления к войне осложняют дело. Я не могу бывать дома столько, сколько хотел бы.

Артур остановился перед старым дубом, в который некогда ударила молния; почерневший ствол был расколот надвое, из него пробивались новые зеленые побеги.

– Позволь попросить тебя об одной услуге.

– Все, что скажешь, господин.

– Не торопись, Дерфель, ты еще не знаешь, о чем речь.

Он замолчал, и я понял, что услуга будет непростой. Мгновение или два Артур не решался выговорить свою просьбу, а только смотрел на дальний берег лощины и что-то бормотал про оленей и колокольчики.

– Колокольчики? – переспросил я, думая, что ослышался.

– Интересно, почему олени никогда не едят колокольчики, – сказал он. – Все остальное едят.

– Не знаю, господин.

– Я объявил в Кориниуме сбор посвященных Митры.

Я понял наконец, к чему он клонит, и внутренне напрягся. Война принесла мне много наград, но больше всего я гордился принадлежностью к культу Митры – римского бога войны, оставшегося в Британии после ухода легионов. К мистериям допускались лишь те, кого избрали другие посвященные. Они могли быть из разных королевств и сражались друг с другом не реже, чем друг за друга, однако в митреуме встречались, как братья; только они могли избрать в свое число храбрейших из храбрых. Это означало признание лучших воинов Британии; честь, к которой я относился весьма ревниво. Разумеется, к священнодействию допускали только мужчин; более того, женщина, увидевшая ритуал, подлежала смерти.

– Я объявил сбор, – продолжал Артур, – чтобы мы приняли Ланселота в число посвященных.

Я знал, что к этому идет. Гвиневера обратилась ко мне с такой просьбой год назад. Я думал, что она отказалась от своей затеи, но теперь, перед началом войны, тема всплыла снова.

Я отвечал вежливо:

– Не лучше ли подождать, пока мы разобьем саксов? За это время, не сомневаюсь, у нас будет случай увидеть Ланселота в бою.

До сих пор никто из нас не наблюдал его в схватке, и я, честно говоря, не рассчитывал, что летом он примет участие в сражениях. Мне просто хотелось на несколько месяцев оттянуть разговор.

Артур поморщился.

– Есть причина, заставляющая нас спешить.

– Что за причина?

– Его мать нездорова.

Я рассмеялся.

– Ну, это не повод принимать человека в посвященные.

Артур скривился, чувствуя, что его доводы неубедительны.

– Он – король и ведет войско в нашей войне. Ему не нравится Силурия, и трудно его винить. Он тоскует по арфистам, поэтам и золоту Инис Требса, который утратил, поскольку я не сдержал клятву и не привел войско на помощь его отцу. Мы перед ним в долгу.

– Я – нет, господин.

– Мы перед ним в долгу, – повторил Артур.

– И все равно он может подождать, – твердо отвечал я. – Если ты предложишь избрать его, господин, то наверняка получишь отказ.

Артур, видимо, ждал такого ответа и все-таки продолжал настаивать.

– Ты мой друг, – он отмахнулся, не давая мне вставить слово, – и мне бы хотелось, чтобы моего товарища в Думнонии чтили так же, как и в Повисе. – Говоря, он смотрел на расщепленный дуб, теперь поднял взгляд на меня. – Я хочу, чтобы ты жил в Линдинисе, и если на сборе посвященных ты назовешь имя Ланселота, его наверняка изберут.

Артур подразумевал больше, чем сказал вслух. Он намекал, что Ланселота поддерживает Гвиневера и что она меня простит, если я исполню ее желание. После избрания Ланселота в число посвященных я смогу перевезти Кайнвин в Думнонию, стать защитником Мордреда и получить все сопутствующие богатства и почести.

С холма спускались несколько моих воинов. Один из них нес на руках ягненка. Я догадался, что это сиротка, которого Кайнвин придется выкармливать из своих рук. Дело непростое: малышу надо было давать смоченную в молоке тряпицу. Частенько они все равно умирали, но Кайнвин упорно старалась их выходить. Она категорически запретила закапывать ягнят в плетушках или прибивать их шкуру к дереву, но вроде бы здоровье приплода ничуть от этого не пострадало.

Я вздохнул.

– Так в Кориниуме ты предложишь выбрать Ланселота?

– Нет, не я. Боре. Он видел Ланселота в бою.

– Что ж, будем надеяться, что у Борса золотые уста.

Артур улыбнулся.

– Так ты дашь мне ответ?

– Такого, как ты хочешь услышать, – не дам.

Артур пожал плечами, взял меня под руку и повел к дому.

– Как же я ненавижу тайные общества! – сказал он, и я вспомнил, что никогда не видел Артура на мистериях, хотя его избрали в число посвященных годы назад. – Культы вроде этого должны объединять людей, а на самом деле только сеют раздоры. Порождают зависть. Однако иногда надо побеждать одно зло другим. Я подумываю создать новую гильдию воинов. Из всех, кто выступит против саксов. Это будет самая чтимая дружина в Британии.

– И самая большая, надеюсь, – заметил я.

– В нее не войдут ополченцы, – добавил Артур, исключая из числа избранников тех, для кого война – повинность. – Люди предпочтут мою гильдию любым тайным мистериям.

– И как ты ее назовешь? – спросил я.

– Не знаю. Воины Британии? Други? Копья Кадарна?

Он говорил полушутя, но за его словами угадывалась серьезность.

– И ты думаешь, что принадлежность к Воинам Британии, – сказал я, подхватывая одно из предложенных названий, – смягчит Ланселоту отказ принять его в посвященные Митры?

– Возможно, – отвечал Артур. – Главная цель у меня иная. Я свяжу воинов обетом. Вступая в гильдию, они должны будут поклясться на крови, что никогда не станут сражаться друг с другом. – Он улыбнулся. – Пусть британские короли ссорятся – я сделаю так, чтобы их воины не могли сражаться против своих товарищей.

– Сомневаюсь, – буркнул я. – Клятва на верность королю превыше всех других, даже принесенных на крови.

– Тогда я сделаю так, чтобы им трудно было сражаться друг с другом, – упорствовал Артур, – потому что я добьюсь мира, Дерфель. Добьюсь. И ты, друг мой, будешь жить вместе со мной в мирной Думнонии.

– Надеюсь, господин.

– Увидимся в Кориниуме.

Он обнял меня, взмахом руки приветствовал моих копейщиков и вновь повернулся ко мне.

– Подумай о Ланселоте, Дерфель. И о том, что ради мира надо иногда чуточку поступиться гордостью.

С этими словами Артур зашагал прочь, а я отправился предупредить людей, что крестьянским заботам пришел конец. Надо было точить копья и мечи, перетягивать и заново красить щиты. Мы возвращались на войну.

* * *

Мы вышли за два дня до Кунегласа, ждавшего, когда из горной части Повиса придут со своими косматыми воинами его вожди. Он попросил сказать Артуру, что повисцы будут в Кориниуме через неделю, потом обнял меня и жизнью поручился, что с Кайнвин все будет хорошо. Она вернулась в Кар Свос, где небольшому отряду воинов предстояло охранять семью Кунегласа во время его отсутствия. Кайнвин не хотела покидать Кум Исаф и перебираться в женские покои, где командовали Хелледд и ее тетки, но я помнил слова Мерлина про убитую собаку, чью шкуру натянули на увечную суку в Гвиневерином храме Изиды, поэтому так долго уговаривал Кайнвин перебраться в безопасность, что она наконец сдалась.

Я добавил шесть своих людей к дворцовой гвардии Кунегласа, а остальные – все Воины Котла – двинулись на юг. Каждый нес щит с пятиконечной звездой, по два копья, меч и большие тюки с твердым сыром, сухарями, вяленой рыбой и солониной. Приятно было снова оказаться в пути, пусть даже дорога проходила через Лугг Вейл, где кабаны выкопали из земли мертвецов, так что все поле было усеяно костями. Я подумал, что это зрелище напомнит людям Кунегласа о поражении, и поэтому мы полдня провели, закапывая убитых. Всем им еще до первого погребения отрубили одну ступню. Не всех покойников удается сжигать по нашему обычаю, поэтому многих хоронят в земле, предварительно отрубив одну стопу, чтобы душа не могла ходить. Теперь мы заново зарывали одноногих мертвецов, но даже полдня работы не могли скрыть следов бойни. Я ненадолго оставил своих людей, чтобы посетить римский храм, где мой меч оборвал жизнь друида Танабурса и где Нимуэ предала Гундлеуса медленной мучительной смерти. На полу, так и не отмытом от их крови, среди затянутых паутиной черепов я простерся ниц и молил, чтобы боги вернули меня к Кайнвин живым и невредимым.

Следующую ночь мы провели в Магнисе – городе, бесконечно далеком от окутанных туманом котлов и волшебных сказок о Тринадцати Сокровищах Британии. То был Гвент, христианский край, и сейчас он готовился к войне. Кузнецы ковали наконечники для копий, дубильщики готовили кожи на щиты, ножны, пояса и обувь, женщины пекли плотные тонкие хлебы, которые хранятся неделями. Воины Тевдрика были экипированы на римский манер – в бронзовые нагрудники, кожаные юбочки и длинные плащи. Сто из них уже выступили в Кориниум, вскоре должны были последовать еще две сотни, хоть и не под началом своего короля. Тевдрик болел. Номинально войском командовал Мэуриг, принц Гвентский, фактически – Агрикола. Годы не согнули его спину, покрытая шрамами рука все так же крепко держала меч. Говорили, что он больше римлянин, чем сами римляне.

Я всегда побаивался сурового полководца, однако тем весенним днем на окраине Магниса он принял меня как равного. Сперва из-под полога палатки высунулась седая, коротко остриженная голова, следом показался и сам Агрикола, одетый на римский манер. К моему изумлению, он прошел несколько шагов и заключил меня в объятия.

Старик оглядел моих копейщиков. Все тридцать четыре выглядели дикарями по сравнению с его чисто выбритыми воинами, однако Агрикола одобрил их оружие и особенно припасы.

– Много лет, – пророкотал он, – я учу, что нет смысла отправлять воина в поход без мешка с едой, а что выкинул Ланселот Силурийский? Прислал мне сто копейщиков без ломтя хлеба.

Он пригласил меня в шатер и угостил бледным кислым вином.

– Должен принести тебе извинения, лорд Дерфель.

– Полноте, господин.

Меня смутили такие слова из уст прославленного воителя, годного мне в деды. Он отмахнулся.

– Мы должны были быть в Лугг Вейле.

– Битва казалась безнадежной, – отвечал я. – У нас не было иного выхода. У вас был.

– Но ведь вы победили? – Агрикола обернулся к столу, с которого ветер пытался сдуть щепку – одну из многих, содержащих списки людей и боеприпасов. Он придавил щепку роговой чернильницей и снова взглянул на меня. – Я слышал, нам предстоит встреча с быком.

– В Кориниуме, – подтвердил я.

Агрикола, в отличие от Тевдрика, был язычником, хотя и не признавал британских богов – только Митру.

– Чтобы избрать Ланселота, – недовольно продолжил Агрикола. Он послушал, как десятник выкрикивает приказы, не услышал ничего, требующего вмешательства, и поднял взгляд на меня. – Много ли ты знаешь о Ланселоте?

– Довольно, – отвечал я, – чтобы выступить против него.

– Оскорбишь Артура? – удивился он.

– Я оскорблю либо Артура, либо Митру, – произнес я с горечью и осенил себя знаком против зла. – А Митра – божество.

– Артур говорил со мной по пути из Повиса, – сказал Агрикола, – и убеждал, что избрание Ланселота поможет объединить Британию. Он намекнул, что таким образом я погашу должок за то, что мы не пришли в Лугг Вейл.

Артур, похоже, собирал голоса, где только мог.

– Так проголосуй, как он хочет, господин. Достанет и одного голоса против – моего.

– Я не лгу Митре, – резко отвечал Агрикола, – и не люблю короля Ланселота. Он был здесь два месяца назад, покупал зеркала.

Я поневоле рассмеялся. Ланселот всегда собирал зеркала, в просторных отцовских палатах у него была целая комната, сплошь завешанная римскими зеркалами. Должно быть, они расплавились в огне, когда франки захватили дворец, и теперь Ланселот восстанавливал свою коллекцию.

– Тевдрик продал ему отличное зеркало из электрума, – поведал Агрикола. – Большое, как щит, и такое гладкое, что в него смотришься, будто в черное озеро. Недешево продал, надо сказать.

Я не удивился – зеркала из электрума, сплава золота с серебром, и впрямь ценились очень высоко.

– Ему бы в Силурии порядок наводить, а не зеркала покупать, – проворчал Агрикола.

В городе дважды протрубил рог. Агрикола, узнав сигнал, схватил меч и шлем.

– Принц, – пророкотал он и вывел меня на солнце. Со стороны римских укреплений и впрямь приближался Мэуриг.

– Я встал лагерем здесь, – заметил Агрикола, наблюдая, как почетный караул выстраивается в два ряда, – чтобы быть подальше от его попов.

Мэуриг прибыл в сопровождении четырех христианских монахов, которые бегом поспевали за его лошадью. Принц – низкорослый и худосочный – был очень юн (первый раз, совсем недавно, я видел его еще ребенком) и, чтобы казаться старше, держался вызывающе и заносчиво. Все знали его докучную мелочность, любовь к судебным разбирательствам и церковным дрязгам. Он славился образованностью и мог в пух и прах разнести пелагианскую ересь, разъедавшую христианскую церковь в Британии, знал назубок восемнадцать положений британского племенного закона, способен был без запинки повторить генеалогию десяти британских королей до двадцатого колена, а также родословные вождей. И это, говорили его поклонники, только начало. Принца считали юным гением и лучшим оратором Британии, мне же казалось, что Мэуриг унаследовал отцовскую память, но не его мудрость. Именно Мэуриг убедил гвентцев не поддержать Артура при Лугг Вейле.

Я его не любил, тем не менее должным образом встал на одно колено при появлении принца.

– Дерфель, – произнес он своим необычно писклявым голосом. – Помню тебя.

Он не предложил мне встать, просто прошел в шатер.

Агрикола позвал меня внутрь, чтобы избавить от общества трех запыхавшихся монахов, которым делать было нечего, кроме как повсюду следовать за принцем. Сам Мэуриг, одетый в тогу, с тяжелым деревянным крестом на серебряной цепи, явно не обрадовался моему обществу. Он скорчил мину, потом принялся что-то нудно втолковывать Агрико-ле. Говорил он на латыни, я понятия не имел, о чем речь. Мэуриг размахивал перед носом у Агриколы пергаментным свитком, однако старик хранил стоическое спокойствие.

Мэуриг наконец выдохся, скатал пергамент и спрятал его под тогу, после чего соизволил обратиться ко мне.

– Ты ведь не ждешь, – сказал он, переходя на язык бриттов, – что мы станем кормить твоих людей?

– Мы принесли свою еду, о принц, – отвечал я, затем осведомился о здоровье его отца.

– У короля свищ в паху, – объяснил визгливым голосом Мэуриг. – Ему делают припарки, и врачи регулярно пускают кровь, но Господу, видать, неугодно, чтобы отец выздоровел.

– Пошлите за Мерлином, – предложил я.

Мэуриг заморгал. Он был очень близорук; наверное, именно слабые глаза придавали его лицу постоянное выражение досады. Принц ехидно хохотнул.

– Ах да, конечно, ты же из тех глупцов, что отправились в края Диурнаха за старым тазом. Это был таз, да?

– Котел, о принц.

Тонкие губы Мэурига раздвинулись в улыбке.

– Ты не думаешь, лорд Дерфель, что наши кузнецы за неделю выковали бы тебе десяток котлов?

– Теперь буду знать, к кому следующий раз обращаться за кастрюльками, о принц.

Мэуриг резко выпрямился от такого оскорбления, но Агрикола улыбнулся.

– Что-нибудь понял? – спросил меня старик, когда Мэуриг ушел.

– Я не знаю латыни, господин.

– Он жаловался, что один из вождей не заплатил подать. Бедолага должен нам тридцать копченых лососей и двадцать телег дров. Рыбины до сих пор не прислал ни одной, а дров – только пять телег. Чего Мэуриг не может понять, так это что прошлой зимой в селениях Киллига был мор, рыбу в реке Уай давно всю выловили, и тем не менее Киллиг обещал мне два десятка копейщиков. – Агрикола возмущенно сплюнул. – Десять раз на дню!.. Десять раз на дню принц является сюда с вопросом, который любой придурковатый писарь разрешил бы в мгновение ока. Если в только его отец препоясал чресла и вернулся на трон!

– Насколько болен Тевдрик?

Агрикола пожал плечами.

– Тевдрик не болен, а устал. Мечтает отдать трон, выбрить себе голову и стать монахом. – Он снова сплюнул на пол палатки. – Однако я с принцем управлюсь. Позабочусь, чтобы его красотки отправились на войну.

– Красотки? – удивился я.

– Он хоть и слеп как крот, а на любую смазливую девчонку кидается, как ястреб на мышь. Их у него много. А почему бы и нет? На то он и принц. – Старик отцепил ножны и повесил их на гвоздь, вбитый в центральный кол шатра. – Завтра выступаешь?

– Да, господин.

– Пообедай сегодня со мной. – Он знаком поманил меня из шатра и сощурился на небо. – Сухое будет лето, лорд Дерфель. Самое лето, чтобы убивать саксов.

– Об этом лете сложат множестве песен, – с жаром воскликнул я.

– Иногда я думаю, что в этом-то наша беда, – мрачно заметил Агрикола. – Мы слишком много поем и слишком мало убиваем саксов.

– Сейчас будет иначе, – пообещал я.

То был год Артура, год предстоящей великой победы.

* * *

Из Магниса мы двинулись по римской дороге, соединяющей внутренние области Британии. Шагали быстро, до Кориниума добрались за два дня. Славно было вновь оказаться в Думнонии. Пятиконечная звезда на наших щитах удивляла встречных, но, заслышав мое имя, селяне опускались на колени и просили благословения у Дерфеля Кадарна, победителя при Лугг Вейле и Воина Котла. Судя по всему, слава моя гремела по всему родному краю – по крайней мере, среди язычников. В городах и больших селах, где преобладали христиане, нас встречали проповедями: хорошо, мол, что вы идете воевать с саксами, это дело Божье, однако если вы погибнете в бою, не отрекшись от старых богов, ваши души попадут в ад.

Я страшился саксов больше, чем христианского ада. Они были сильным противником – голодным, остервенелым и многочисленным. В Кориниуме нас достигли слухи о ладьях, которые каждый день доставляют к берегам Британии диких воинов вместе с оголодавшими семьями. Захватчикам нужна была земля; они готовились выставить против нас сотни копий, мечей и боевых топоров, но мы по-прежнему не сомневались в победе. Глупцы, мы с легким сердцем шли на эту войну – наверное, после кровавой бойни в Лугг Вейле вообразили себя непобедимыми. Мы были молоды, могучи, нас любили боги и вел Артур.

В Кориниуме я встретил Галахада. После расставания в Повисе он помог Мерлину доставить Котел в Инис Видрин, а весну провел в Кар Амбре, вместе с Саграмором совершая набеги далеко в глубь Ллогра. Саксы, предупредил он, ждут нападения и сложили на каждом холме дрова для сигнальных костров. Галахад прибыл в Кориниум на великий военный совет, который созвал Артур. Он привел с собой Кавана и тех из моих людей, кто отказался пойти в Ллейн. Каван опустился на одно колено и попросил, чтобы я разрешил им вновь принести клятву.

– Мы не присягали никому, кроме Артура, – сказал он, – и тот позволил нам идти под твое начало, если ты согласишься.

– Я думал, ты уже разбогател и вернулся в Ирландию, – заметил я.

Он улыбнулся.

– Игральная доска по-прежнему при мне, господин.

Я приветствовал его у себя на службе. Он поцеловал клинок Хьюэлбейна, потом спросил, можно ли ему и его людям нарисовать на щитах звезды.

– Можно, – отвечал я, – только четырехконечные.

– Четырех? – Каван взглянул на мой щит. – У твоей пять лучей.

– Пятый луч, – сказал я, – означает Воинов Котла.

Он огорчился, но спорить не стал.

Я знал, что Артур меня не одобрит, слишком явно пятый луч подчеркивал превосходство одних воинов над другими, однако те, кто прошел Темную дорогу, заслужили такое отличие.

Я пошел поздороваться с воинами, которых привел Каван. Они встали лагерем возле реки Чурн, протекающей на востоке от Кориниума. Не менее сотни людей расположились на берегу речушки, ибо за римскими стенами места уже не осталось – столько народа собралось в городе. Основное войско стекалось к Кар Амбре, но вожди, прибывшие на совет, захватили с собой свиту, и в итоге на берегу Чурна раскинулся целый воинский стан. Выставленные у палаток щиты доказывали успех Артуровой стратегии: я видел черного гвентского быка, красного думнонийского дракона, силурийского лиса, Артурова медведя и символы вождей, которые, подобно мне, имели право на собственный знак: звезды, соколов, орлов, вепрей, Саграморов череп и одинокий христианский крест Галахада.

Кулух, двоюродный брат Артура, расположился вместе со своими копейщиками, но теперь поспешил мне навстречу. Мы бок о бок сражались в Беноике, и я полюбил его как брата. Кулух был громогласный, нетерпимый, грубый и неотесанный, и никогда я не встречал лучше соратника в бою.

– Говорят, ты забросил свой хлеб в принцессину печку, – сказал он, заключая меня в объятия. – Счастливчик. Тебе что, Мерлин заклятие сплел?

– Тысячу.

Кулух рассмеялся.

– Я тоже не жалуюсь. У меня три женщины, каждая готова выцарапать другим глаза, и все три брюхаты. – Он ухмыльнулся и почесал в паху. – Вши. Никак от них не избавлюсь. Одна радость – теперь они кусают и этого гаденыша Мордреда.

– Нашего короля? – поддразнил я.

– Гаденыша, – с ненавистью повторил Кулух. – Бью его смертным боем, а все равно не учится, поганец. – Он сплюнул. – Так ты завтра выступишь против Ланселота?

– Откуда ты знаешь?

Я сказал о своем решении только Агриколе, однако новость каким-то образом опередила меня. А может, мое отношение к силурийскому королю было и без того хорошо известно.

– Все знают, – сказал Кулух, – и все тебя поддерживают. – Он глянул мне за спину и сплюнул. – Воронье.

Я обернулся и увидел процессию монахов, идущих по другому берегу реки. Их было человек десять, бородатых, в черных рясах, распевающих какой-то свой гимн. За монахами ехали десятка два всадников; на их щитах, к моему изумлению, красовались силурийский лис и орлан Ланселота.

– Мне казалось, обряды назначены на послезавтра, – сказал я подошедшему Галахаду.

– Так и есть, – отвечал тот. Целью обрядов было призвать на наше войско благословение богов – в них должны были принять участие и друиды, и христианские священники. – Больше похоже на крещение, – добавил Галахад.

– Что такое крещение, Бел меня разрази? – осведомился Кулух.

– Внешний знак, мой дорогой Кулух, что Божья благодать смывает человеческие грехи.

Кулух загоготал, вызвав недовольный взгляд монаха, который, подоткнув рясу, вошел в мелкую речушку. Он неуклюже тыкал шестом, пытаясь отыскать достаточно глубокое место. Забавное зрелище привлекло к берегу немалое количество скучающих воинов.

Некоторое время ничего не происходило. Силурийские воины восседали на конях в некотором смущении. Монахи пели, их одинокий товарищ тыкал в дно шестом, который венчал серебряный крест.

– Так форель не поймаешь! – крикнул Кулух. – Возьми лучше острогу!

Копейщики на нашем берегу громко расхохотались, монахи злобно оскалились, не прекращая заунывного пения. К ним присоединились несколько женщин из города.

– Бабья религия, – презрительно бросил Кулух.

– Это и моя религия, дорогой Кулух, – тихо заметил Галахад. Они с Кулухом пререкались так всю долгую войну в Беноике; этому спору, как и их дружбе, не было конца.

Монах нашел-таки глубокое место, где вода доходила ему до пояса, и попытался установить крест, однако мешало течение. Каждая новая неудача вызывала взрыв смеха со стороны воинов. Среди них были и христиане, но они не старались унять товарищей.

Монах установил наконец крест, хотя и не особо прочно, и выбрался из реки. Воины засвистели и заулюлюкали, увидев тощие бледные ноги, которые монах торопливо прикрыл подолом рясы.

Тут показалась вторая процессия, и при виде ее наш берег погрузился в почтительное молчание. Десяток копейщиков сопровождал запряженную волами повозку, обтянутую белым полотном. В ней сидели две женщины и священник. Я узнал Гвиневеру и королеву Элейну, мать Ланселота, но больше всего изумил меня священник. Это был епископ Сэнсам в полном облачении – ворох пестрого тряпья и расшитых платков. На груди у него болтался золотой крест. Багровела обгоревшая на солнце тонзура, а над ней мышиными ушками торчали черные волосы. Лугтигерн, мышиный король, называла его Нимуэ.

– Мне казалось, Гвиневера его на дух не выносит, – заметил я, ибо Гвиневера и Сэнсам всегда были злейшими врагами. И вот тебе на: мышиный король едет в ее повозке. – Разве он не в опале? – продолжал я.

– Дерьмо иногда всплывает, – проворчал Кулух.

– А Гвиневера даже не христианка, – возмутился я.

– Зато любит дерьмо. – Кулух указал на шестерых всадников, ехавших за повозкой. Их возглавлял Ланселот, на вороном коне, в обычных штанах и белой рубахе. По бокам от него ехали Артуровы сыновья-близнецы, Амхар и Лохольт, в полном боевом облачении – украшенных перьями шлемах, кольчугах и сапогах. Замыкали процессию еще три всадника: один в латах, два других в белых одеяниях друидов.

– Друиды? – изумился я. – На крещении?

Галахад пожал плечами, тоже не понимая, что происходит. Оба друида были молодые, мускулистые, с красивыми смуглыми лицами, густыми черными бородами и длинными черными волосами, зачесанными назад от узких тонзур. У обоих в руках были посохи, увитые омелой, и, вопреки обычаю друидов, мечи на бедре. Ехавший с ними воин оказался не мужчиной, а женщиной, высокой и осанистой. Рыжие волосы пышной гривой ниспадали от шлема и доходили до спины лошади.

– Ее зовут Ада, – сказал Кулух.

– Кто она?

– А ты как думаешь? Младшая кухарка? Она греет ему постель. – Кулух ухмыльнулся. – Никого тебе не напоминает?

Она напомнила мне Лэдвис, наложницу Гундлеуса. Неужто это рок силурийских королей, чтобы их любовницы скакали на коне и орудовали мечом, как мужчины? У Ады был длинный меч на бедре, копье в руке и щит с изображением орлана на плече.

– Любовницу Гундлеуса, – сказал я Кулуху.

– С такими-то рыжими волосами? – возмутил он.

– Гвиневеру, – угадал я. И впрямь, сходство между Адой и высокомерной Гвиневерой, сидевшей в повозке рядом с королевой Элейной, бросалось в глаза. Элейна выглядела бледной, но никаких других следов якобы убивавшей ее болезни я не заметил. Гвиневера ничуть не подурнела от родов. Ребенка она с собой не взяла, да я этого и не ждал. Очевидно, Гвидр в Линдинисе, на руках у кормилицы – достаточно далеко, чтобы его ор не мешал Гвиневере спать.

Артуровы близнецы спешились позади Ланселота. Оба были еще очень юны – только-только доросли до того, чтобы занять место в строю воинов. Я несколько раз их видел и, признаюсь, не жаловал. Они не унаследовали и капли отцовской разумности. Оба были избалованы с детства и выросли жадными, эгоистичными, вспыльчивыми юнцами. Они презирали мать и мстили за свое незаконное происхождение людям, не смевшим поднять руку на сыновей Артура.

Два друида соскочили с коней и стали возле повозки.

Кулух первым понял, что задумал Ланселот.

– Если он крестится, то не сможет участвовать в мистериях Митры, верно?

– Бедвину это не помешало, – заметил я, – хоть он и был епископом.

– Дражайший Бедвин, – объяснил Кулух, – играл с обеих сторон доски. Когда он умер, мы нашли у него в доме изображение Бела, и вдова сказала, что старикан приносил ему жертвы... А, понял. Ты прав. Таким образом он сделает вид, что сам не захотел вступать в число посвященных.

– Может быть, к нему прикоснулся Господь, – возразил Галахад.

– В таком случае твой Господь замарал себе руку, – отвечал Кулух, – уж не взыщи, что я так про твоего брата.

– Не родного брата, – сказал Галахад, стараясь дистанцироваться от Ланселота.

Повозка остановилась у самой воды. Сэнсам выбрался на землю. Даже не подоткнув пышное одеяние, он раздвинул камыши и вошел в воду. Ланселот спешился и теперь ждал на берегу, пока епископ доберется до воткнутой в дно палки. Сэнсам не вышел ростом, и вода доходила до золотого креста на его узкой груди. Он повернулся к нам, своим невольным слушателям, и зычно возгласил:

– Через неделю вы двинетесь на врага. Да поможет вам Бог! А сегодня, сейчас вы увидите зримый знак Божественной силы!

Христиане на берегу перекрестились, язычники, такие как я и Кулух, сплюнули, чтобы отвратить порчу.

– Перед вами лорд Ланселот! – пробасил Сэнсам, указывая на Ланселота, словно мы сами его не узнали. – Герой Беноика, король Силурии и повелитель орлов!

– Чего-чего повелитель? – переспросил Кулух.

– На этой самой неделе, – продолжал Сэнсам, – его должны были принять в гнусное сообщество Митры, лживого бога крови и гнева.

– Никто бы его не принял, – прорычал Кулух под возмущенный ропот других митраистов.

– Однако вчера, – возглашал Сэнсам, перекрывая недовольный гул с нашего берега, – сему благородному королю было видение. Видение! Не тошнотный кошмар пьяного колдуна, а чистый сон, ниспосланный на золотых крылах с высоких небес. Святое видение!

– Ада задрала юбку, – пробормотал Кулух.

– Святая Матерь Божия посетила короля Ланселота, – кричал Сэнсам. – Сама Дева Мария, непорочно родившая нашего Господа, Спасителя рода человеческого! Вчера она явилась Ланселоту в облаке сияющих звезд и прикоснулась к Танлладвиру!

Он снова указал назад, и Ада торжественно подняла меч Ланселота, называемый Танлладвир, что значит "Сверкающий убийца". Она подняла меч над головой, и меня на мгновение ослепил отблеск солнца на стали.

– Матерь Божия, – кричал Сэнсам, – обещала Ланселоту, что своим мечом он стяжает Британии победу! Отныне клинок этот наречется Христовым, ибо он свят!

Справедливости ради надо признать, что Ланселота – человека гордого и весьма ранимого во всем, что касалось его достоинства, – изрядно смутила проповедь. И все равно он рассудил, что лучше окунуться в реку, чем снести публичное бесчестье, когда его откажутся принять в число посвященных Митры. Видимо, неизбежность позора и заставила его отринуть языческих богов. Гвиневера, как я заметил, избегала смотреть в сторону реки и созерцала знамена на земляных и деревянных укреплениях Кориниума. Она была язычница и поклонялась Изиде, все знали о ее ненависти к христианам. Тем не менее она согласилась почтить своим присутствием крещение, дабы избавить Ланселота от прилюдного унижения в храме Митры. Два друида что-то ей говорили, надо думать, забавное – она то и дело смеялась.

Сэнсам повернулся к Ланселоту.

– О король! – возгласил он так громко, что услышали мы на другом берегу. – Вступи в воду жизни, вступи, как малое дитя, дабы принять крещение единого истинного Бога!

Гвиневера медленно обернулась, чтобы увидеть, как Ланселот входит в воду. Галахад перекрестился. Монахи на дальнем берегу молитвенно воздели руки, горожанки упали на колени и восторженно смотрели, как красавчик король подходит к Сэнсаму. Солнце блестело на воде, играло бликами на золотом кресте епископа. Ланселот шел, не поднимая глаз, словно не хотел видеть свидетелей унизительного обряда. Сэнсам возложил руку на его голову и прокричал громко, чтобы слышали все:

– Принимаешь ли ты единственную истинную веру, веру во Христа, умершего за наши грехи?

Ланселот, видимо, сказал "да", хотя никто из нас не слышал его ответа.

Сэнсам еще возвысил голос.

– Отрекаешься ли ты от всех других богов и других вер, от всех нечистых духов, идолов и бесов, вводящих в заблуждение мир сей?

Ланселот кивнул и что-то пробормотал.

– Готов ли ты, – с облегчением продолжал Сэнсам, – отвергнуть служение Митре и признать его гнусным порождением Сатаны?

– Да, – явственно донесся до нас голос Ланселота.

– Тогда во имя Отца, – прокричал Сэнсам, – и Сына, и Святого Духа, объявляю тебя христианином. – Он так сильно надавил на прилизанную макушку Ланселота, что король с головой ушел под холодную воду. Сэнсам держал Ланселота под водой так долго, что я думал, тот захлебнется. Наконец епископ отпустил руку. Покуда Ланселот отфыркивался и отплевывался, Сэнсам закончил: – И провозглашаю тебя благословенным. Отныне ты ратник святого Христова воинства.

Гвиневера, не зная, как быть, вежливо захлопала. Женщины и монахи затянули новый гимн, для христианской мелодии на редкость бодрый.

– И кто такой, Бел меня дери, этот ваш святой дух? – спросил Кулух Галахада.

Галахад не слушал. От радости, что брат крестился, он бросился в холодную воду и вышел из реки вместе с пунцовым от стыда Ланселотом. Тот не ожидал увидеть единокровного брата и в первый миг напрягся, без сомнения подумав о его дружбе со мной, потом вспомнил о своем новом долге христианской любви и дал Галахаду себя обнять.

– Нам тоже поцеловать стервеца? – с ухмылкой спросил меня Кулух.

– Что-то не тянет.

Ланселот меня не видел, а я не считал нужным обнаруживать свое присутствие, но в этот миг Сэнсам, который вышел из воды и пытался отжать влагу из длинных одежд, остановил на мне взгляд. Мышиный король никогда не упускал случая поддеть врага, не упустил и сейчас.

– Лорд Дерфель! – крикнул он.

Я сделал вид, будто ничего не заметил. Гвиневера, услышав мое имя, вскинула голову. Она говорила с Ланселотом и Галахадом, но теперь что-то резко приказала погонщику. Тот ткнул волов стрекалом, и повозка тронулась с места. Ланселот торопливо запрыгнул к дамам, оставив своих спутников у реки. Ада последовала за повозкой, ведя его коня под уздцы.

– Лорд Дерфель! – снова крикнул Сэнсам.

Я нехотя оглянулся.

– Епископ?

– Призываю тебя вслед за Ланселотом вступить в исцеляющую воду!

– Я мылся в прошлое полнолуние!

Мой ответ вызвал смех у воинов на нашем берегу.

Сэнсам перекрестился.

– Тебе надо омыться в святой крови Агнца Божия, – крикнул он, – дабы очиститься от скверны Митры! Ты грешник, Дерфель, идолопоклонник, дьяволово семя, саксонское отродье, распутник, живущий с блудницей!

Последнее оскорбление взбесило меня. Предыдущие были просто словами, но Сэнсам никогда не умел вовремя остановиться и сейчас перегнул палку. Я ринулся в воду под крики воинов, которые стали еще громче, когда Сэнсам, испугавшись, обратился в бегство. Мне надо было преодолеть реку, а он был юркий и жилистый, однако мокрые ризы путались в ногах, так что я довольно быстро его догнал и копьем сбил с ног. Он рухнул на примулы и маргаритки. Я вытащил Хьюэлбейн и приставил к его горлу.

– Что-то я плохо расслышал твое последнее слово, епископ.

Сэнсам молча глядел на четырех спутников Ланселота, которые тоже подошли к нам. Амхар и Лохольт вытащили мечи, друиды – нет, только созерцали меня с непроницаемым выражением. Однако к тому времени Кулух тоже перебрался через реку и встал рядом со мной, как и Галахад. Копейщики Ланселота опасливо поглядывали на нас издали.

– Что за слово ты употребил, епископ? – спросил я, щекоча его горло острием.

– Блудница Вавилонская! – в отчаянии забормотал он. – Все язычники ей поклоняются! Зверь! Антихрист!

Я улыбнулся.

– А мне показалось, что ты оскорбил принцессу Кайнвин.

– Нет, господин, нет! – Он жалобно стиснул руки. – Никогда!

– Клянешься? – спросил я.

– Клянусь, господин! Христом Богом клянусь!

– Не знаю твоего бога, епископ, – сказал я, вдавливая острие Хьюэлбейна в его кадык. – Клянись на моем мече. Поцелуй его, и я тебе поверю.

Как же он разозлился! Прежде он меня недолюбливал, а теперь возненавидел по-настоящему, тем не менее прикоснулся губами к Хьюэлбейну и поцеловал сталь.

– Я не хотел оскорблять принцессу Кайнвин, – сказал он.

Я еще на миг задержал Хьюэлбейн у его губ, потом убрал меч. Сэнсам поднялся.

– Мне казалось, епископ, – сказал я, – что у тебя есть дело в Инис Видрине – беречь святое Терние.

Он отряхнул травинки с мокрых одеяний.

– Господь указал мне более высокое призвание.

– Какое же?

Глаза Сэнсама горели ненавистью, но страх был сильнее.

– Господь повелел мне находиться рядом с королем Ланселотом и своей милостью смягчил сердце принцессы Гвиневеры. Я надеюсь, она еще увидит свет Истины.

Я расхохотался.

– Она видит свет Изиды, епископ, и ты это отлично знаешь. И ненавидит тебя, гнида. Так чем ты ее подкупил?

– Подкупил?! – неискренне возмутился Сэнсам. – Да где мне подкупить принцессу! Я бедный служитель Божий, у меня ничего нет.

– Гад ты, Сэнсам, – сказал я, убирая Хьюэлбейн в ножны. – Грязь под моими подошвами. – Я сплюнул, чтобы отвратить порчу. По всему выходило, что именно Сэнсам предложил окрестить Ланселота, дабы избавить его от унижения в храме Митры, но едва ли это одно могло примирить Гвиневеру с епископом и его религией. Он явно ей что-то дал или пообещал, хотя определенно не собирался признаваться мне что.

Я снова сплюнул. Сэнсам, сочтя мой плевок знаком, что разговор окончен, засеменил к городу.

– Приятное зрелище, – ехидно произнес один из друидов.

– А лорд Дерфель Кадарн, – подхватил другой, – редко радует людей приятными зрелищами.

Поймав мой взгляд, он кивнул и представился:

– Динас.

– А я – Лавайн, – добавил его спутник.

Оба были молодые, рослые, сложенные, как воины, оба с суровыми уверенными лицами. Длинные одежды сияли белизной, черные, тщательно расчесанные волосы свидетельствовали об аккуратности, которая, вкупе с их сдержанностью, немного пугала. Так же невозмутим бывал Саграмор.

Артур – нет, мешала его природная живость, а вот Саграмор, как некоторые другие великие воины, в бою сохранял пугающее спокойствие. Я не боюсь шумных противников; самый опасный враг – хладнокровный. Именно такими были два друида. И еще бросалось в глаза их сходство. Я решил, что они братья.

– Мы близнецы, – сказал Динас, словно угадав мои мысли.

– Как Амхар и Лохольт, – добавил Лавайн, указывая на Артуровых сыновей, которые по-прежнему стояли с обнаженными мечами. – Однако нас можно отличить вот по этому шраму. – Он указал на правую щеку, где в густой бороде и впрямь прятался белый шрам.

– Который брат получил при Лугг Вейле, – подхватил Динас. У него, как и Лавайна, был сиплый, очень низкий голос, совершенно не вязавшийся с юношеской внешностью.

– Я видел там Иорвета и Танабурса, – сказал я, – но не припоминаю других друидов в армии Горфиддида.

Динас улыбнулся.

– В Лугг Вейле мы сражались, как воины.

– И убили свою долю думнонийцев, – сказал Лавайн.

– А лбы выбрили после битвы, – пояснил Динас. У него был тяжелый, немигающий взгляд. – Теперь мы служим королю Ланселоту.

– Его клятвы – наши клятвы. – В голосе Лавайна угадывалась скрытая угроза.

– Как друиды могут служить христианину? – с вызовом спросил я.

– Соединяя древнюю магию с магией христиан, разумеется, – отвечал Лавайн.

– А колдовать мы умеем, лорд Дерфель. – Динас протянул пустую ладонь, сжал ее в кулак, повернул, раскрыл руку – на ней лежало яйцо дрозда. Он беспечно отбросил яйцо прочь. – Мы служим королю Ланселоту по собственному выбору. Его друзья – наши друзья.

– А его враги – наши враги, – закончил Лавайн.

– А ты, – не удержался Артуров сын Лохольт, – враг нашего короля.

Я оглядел младших близнецов. Оба были нескладные юнцы, страдающие избытком гордости и недостатком ума. Оба унаследовали отцовское скуластое лицо, но правильные черты портили упрямство и злоба.

– И в чем же я враг твоего короля, Лохольт? – спросил я.

Он не нашелся, что ответить, а другие не подсказали. Динас и Лавайн понимали, что сейчас не время затевать потасовку: на их стороне были копейщики Ланселота, на моей – Кулух, Галахад и несколько десятков воинов по другую сторону мелкой речушки. Лохольт побагровел.

Я Хьюэлбейном отвел в сторону его клинок и подошел вплотную.

– Позволь дать тебе совет, – мягко сказал я. – Выбирай врагов разумнее, чем друзей. Я с тобою не ссорился и не хочу, но если ты ищешь ссоры, то знай: ни любовь к твоему отцу, ни дружба с твоей матерью не помешают мне пронзить тебя Хьюэлбейном и закопать в навоз.

Я убрал меч.

– А теперь убирайся.

Лохольт заморгал, однако в драку лезть не решился и пошел к лошади. Амхар двинулся за ним. Динас и Лавайн рассмеялись, а Динас даже поклонился мне.

– Твоя взяла! – зааплодировал он.

– Где уж нам тягаться с Воином Котла! – насмешливо произнес Лавайн.

– И убийцей друидов, – добавил Динас, уже отнюдь не шутливо.

– Нашего деда Танабурса, – подхватил Лавайн, и я вспомнил, как Галахад на Темной дороге предостерегал меня против этих двоих.

– Считается неразумным, – просипел Лавайн, – убивать друидов.

– Особенно нашего деда, – продолжил Динас, – заменившего нам отца.

– После того, как тот умер, – сказал Лавайн.

– Когда мы были еще маленькими.

– От плохой болезни, – пояснил Лавайн.

– Он тоже был друид, – объявил Динас, – и научил нас заклинаниям. Мы можем губить посевы.

– Вызвать у женщин стоны, – сказал Лавайн.

– Сделать так, чтобы молоко скисло.

– Еще в груди. – С этими словами Лавайн повернулся и на удивление ловко запрыгнул в седло.

Брат его тоже вскочил на лошадь и взялся за поводья.

– Однако мы умеем не только сквашивать молоко. – Динас обжег меня злобным взглядом, затем, как прошлый раз, протянул пустую ладонь, сжал в кулак, повернул и раскрыл руку. На ней лежал кусочек пергамента в форме пятиконечной звезды. Динас порвал пергамент в клочки и бросил на землю.

– Мы умеем гасить звезды, – и с этими словами он дал лошади шенкелей.

Друиды унеслись прочь.

Я сплюнул. Кулух поднял и протянул мне уроненное копье.

– Это еще кто? – спросил он.

– Внуки Танабурса. – Я снова сплюнул для защиты от дурных сил. – Отродье злого друида.

– Они и правда в силах погасить звезды? – недоверчиво спросил Кулух.

– Одну звезду.

Я провожал всадников взглядом и думал, что сейчас, в доме брата, Кайнвин ничего не угрожает. Однако я знал и другое: чтобы ей ничто не угрожало и впредь, я должен убить двух силурийских друидов. Проклятие Танабурса по-прежнему тяготело надо мной; оно звалось Динас и Лавайн. Я третий раз сплюнул и коснулся рукояти Хьюэлбейна, призывая сталь даровать мне удачу.

– Надо нам было убить твоего брата в Беноике, – мрачно сказал Кулух Галахаду.

– Да простит меня Бог, – отвечал Галахад, – но ты прав.

Через два дня прибыл Кунеглас. Вечером состоялся военный совет, а после, при свете полной луны и горящих факелов, – ритуал освящения оружия для грядущей войны против саксов. Мы, воины Митры, погрузили наконечники копий в бычью кровь, но не стали выбирать новых посвященных. В этом не было надобности. Ланселот, крестившись, избежал унизительного отказа. Впрочем, как христианин может держать у себя на службе друидов, оставалось загадкой, которую никто не сумел мне разъяснить.

Мерлин пришел в тот же день и совершил языческие обряды. Ему помогал Иорвет; Динас и Лавайн не появлялись. Мы спели боевую песнь Бели Маура, омочили наши копья в крови, поклялись истребить всех саксов до последнего и на следующий день выступили в поход.

Глава 5

В Ллогре были два главных саксонских предводителя. Как и у нас, у саксов есть вожди и вассальные короли, есть множество племен – некоторые даже зовут себя не саксами, а ютами или англами, – но мы называли всех саксами и знали, что у них есть два главных короля: Элла и Кердик. Они враждовали между собой.

Тогда больше славился Элла. Он объявил себя "бретвальдой", что на саксонском означает "правитель Британии", и его власть простиралась от южного берега Темзы до границы далекого Элмета. Земли его соперника граничили с владениями самого Эллы и с Думнонией. Из двух королей Элла был старше, богаче землей и воинами. Его мы считали главным своим врагом. Если разбить Эллу, полагали мы, то вскоре падет и Кердик.

Принц Мэуриг Гвентский, в тоге и нелепом бронзовом венке на жидких светлых волосах, предложил иную стратегию. Обратившись к военному совету в своей обычной мнимо смиренной манере, он предложил объединиться с Кердиком.

– Пусть нападет на Эллу с юга, когда мы ударим с запада. Я, разумеется, не великий стратег... – Он сделал паузу, ожидая возражений, но мы как воды в рот набрали, – однако мне кажется, даже скудоумному понятно, что сражаться с одним врагом проще, нежели с двумя.

– Однако у нас два врага, – ответил Артур.

– Да, и я это прекрасно понимаю, лорд Артур, поэтому хочу, чтобы ты в свою очередь понял: я предлагаю сделать одного врага нашим другом. – Он сцепил руки и добавил на случай, если до Артура так и не дошло. – Союзником.

– Кердик, – пророкотал Саграмор на своем чудовищном бриттском, – не знает чести. Он разобьет клятву, как сорока – воробьиное яйцо. Я не стану заключать с ним мир.

– Ты никак не поймешь!.. – возмутился Мэуриг.

– Я не стану заключать с ним мир, – повторил Саграмор медленно и раздельно, будто обращался к ребенку.

Мэуриг побагровел и замолчал. Принц Гвентский не зря побаивался высокого нумидийца: о Саграморе шла слава такая же грозная, как его внешность. Хозяин Камней отличался ростом, худобой и проворством. Волосы и борода его были черны как смоль, но за постоянным оскалом на длинном, иссеченном шрамами лице таился веселый и щедрый нрав. Саграмор хоть и плохо владел нашим языком, мог часами рассказывать у походного костра о далеких землях; тем не менее большинство знало его лишь как самого яростного из Артуровых воинов, грозного в бою и сурового во дни мира. Нас с ним связывала обоюдная приязнь: именно Саграмор посвятил меня в священные ритуалы Митры и плечом к плечу со мной сражался в Лугг Вейле.

– Он завел себе саксонку, – прошептал мне на ухо Кулух. – Высоченная, как дерево, а волосы – что копна сена. То-то исхудал.

– Ты при своих трех женах только вширь раздаешься, – поддел я его.

– Я их выбираю не за красоту, а за умение стряпать.

– Хочешь что-то сказать, лорд Кулух? – спросил Артур.

– Ничего, братец! – весело отозвался Кулух.

– Тогда продолжим. – Артур спросил Саграмора, возможно ли, чтобы Кердик напал на Эллу. Нумидиец, всю зиму охранявший саксонскую границу, пожал плечами и ответил, что от Кердика можно ждать чего угодно. По слухам, два саксонских короля встретились и обменялись дарами, однако неизвестно, заключили ли они при этом военный союз. Саграмор полагал, что Кердик обрадуется ослаблению Эллы и, пока думнонийская армия будет сражаться с его соперником, постарается захватить Дурноварию.

– Если мы заключим с ним мир... – снова встрял Мэуриг.

– Этому не бывать, – отрезал Кунеглас. Он был единственным королем на совете, и Мэуриг сразу стушевался.

– И еще одно, – предупредил Саграмор. – У саксов теперь псы. Большие псы.

Он развел руки, показывая размер саксонских боевых собак. Мы все были о них наслышаны. Говорили, что саксы спускают псов за мгновения до сшибки, и те валят противников, а в образовавшиеся бреши устремляются копейщики.

– Псов предоставьте мне, – сказал Мерлин. Это были его единственные слова на совете, но спокойный, уверенный тон старого друида всех несколько успокоил. Неожиданное присутствие Мерлина само по себе ободряло; раздобыв Котел, он изрядно вырос в глазах воинов, даже некоторых христиан. Немногие понимали, зачем нужен Котел, однако все радовались, что старик выразил готовность идти с войском. Если Артур нас ведет, а Мерлин сопровождает, мы наверняка победим!

Артур изложил диспозицию. Ланселот с копейщиками-силурами и отрядом думнонийцев будет охранять южную границу от Кердика. Остальные соберутся в Кар Амбре и двинутся на восток вдоль Темзы. Ланселот для вида поломался, уверяя, что хотел бы со всеми сражаться против Эллы, Кулух же, услышав приказы, изумленно затряс головой.

– Ему снова не придется взяться за меч! – шепнул он мне.

– Придется, если Кердик на него нападет, – отвечал я.

Кулух взглянул на Ланселота, сидевшего между близнецами Амхаром и Лохольтом.

– Выходит, он остается рядом с покровительницей? – сказал Кулух. – Боится на шаг отойти от Гвиневеры, чтобы не пришлось стоять на своих ногах!

Мне было все равно. Меня радовало, что Ланселот и его люди не идут с основным войском. Довольно будет и саксов, не хватало только опасаться еще Танабурсовых внуков или силурийского ножа в спину.

И мы выступили. Наше разношерстое войско составляли дружины трех королевств Британии; некоторые далекие союзники еще не подоспели. Нам обещали воинов из Элмета и даже из Кернова; им предстояло нагнать нас на римской дороге, которая идет на юго-восток от Кориниума и поворачивает на восток, к Лондону.

Лондон. Римляне звали его Лондиния, а до того он носил имя Лондо, что, по словам Мерлина, означает "дикое место". Теперь наш путь лежал к этому городу, некогда величайшему в Римской Британии, а ныне прозябающему средь захваченных Эллой земель. Саграмор совершил на него прославленный набег и видел тамошних обитателей-бриттов, стонущих под иноземным игом. Теперь мы надеялись их освободить. Надежда эта распространялась внутри войска, как лесной пожар. Артур всячески старался ее угасить. Наша цель, объяснял он, разгромить саксов в бою, а не лезть в развалины мертвого города. Мерлин, впрочем, считал иначе.

– Я иду не для того, чтобы смотреть на убитых саксов, – объявил он. – Какая от меня польза на поле боя?

– Огромная, господин, – отвечал я. – Твоя магия пугает врагов.

– Не пори чепуху, Дерфель. Любой дурак может прыгать перед войском, корчить рожи и сыпать проклятиями. Пугать саксов – дело нехитрое. Даже Ланселотовы горе-друиды с ним справятся. Хоть они и не настоящие друиды.

– Не настоящие?

– Разумеется! Чтобы стать настоящим друидом, надо учиться. Пройти испытания. Показать остальным друидам, что знаешь свое дело. А я не слышал, чтобы какие-то друиды испытывали Динаса и Лавайна. Разве что Танабурс, а какой он был друид? Ясно, что никудышный, иначе бы ты не дожил до сего дня. Презираю неумех.

– Они умеют колдовать, господин, – сказал я.

– Колдовать! – фыркнул Мерлин. – Тебе показали яйцо дрозда, а ты и рот разинул? Эка невидаль! Дрозды кладут их каждый год без всякого колдовства. Вот если бы он показал овечье яйцо, я бы удивился.

– Он наколдовал еще и звезду, господин!

– Дерфель! Как же ты легковерен! Наколдовал при помощи ножниц и пергамента? Не тревожься, я слышал про эту звезду. Твоя бесценная Кайнвин вне опасности. Мы с Нимуэ об этом позаботились, закопав три черепа. Подробности тебя не касаются; знай: если эти мошенники приблизятся к Кайнвин, они обратятся в ужей. Смогут класть яйца до конца жизни.

Я поблагодарил Мерлина и спросил, зачем он идет с войском, если не хочет сражаться против Эллы.

– Из-за свитка, разумеется, – отвечал он и похлопал по карману грязного черного одеяния, показывая, что документ на месте.

– Свиток Каледдина? – спросил я.

Свиток Мерлин привез из Инис Требса и ценил не меньше всех сокровищ Британии, что немудрено: древний документ рассказывал о секрете этих сокровищ. Друидам запрещалось что-либо записывать. Считалось, что записанное заклинание теряет силу, поэтому ритуалы и знания передавались изустно. Однако римляне, до того как напасть на Инис Мон, из страха перед религией бриттов подкупили некоего друида по имени Каледдин, и тот надиктовал все, что знал, римскому писцу. Таким образом, предательский свиток Каледдина сохранил древнее знание, которое в последующие столетия было почти утрачено, ибо римляне жестоко истребляли друидов. Теперь Мерлин надеялся при помощи свитка вернуть утраченное могущество.

– И в списке, – догадался я, – упоминается Лондон?

– До чего же ты любопытен, – поддразнил меня Мерлин, потом (может быть, оттого, что погода была хорошая и сам он – в отличном настроении) смилостивился. – Последнее сокровище Британии – в Лондоне. Точнее, его там спрятали. Я дал бы тебе лопату и поручил его выкопать, но ты обязательно напортачишь. Вспомни только Инис Мон! Завел нас в кольцо врагов!.. Посему я решил отправиться сам. Сперва надо будет найти, где оно зарыто, а это непросто.

– Для того, господин, ты и взял собак? – спросил я. Мерлин и Нимуэ собрали разношерстую свору брехучих дворняг, которая теперь шла вместе с войском.

Мерлин вздохнул.

– Позволь дать тебе совет, Дерфель. Купил собаку – не лай сам. Я знаю, зачем нужна свора, и Нимуэ знает, а ты – нет. Так установили боги. Еще вопросы есть? Или теперь я могу отдохнуть?

Он зашагал шире, ударяя в землю большим черным посохом.

Сразу за Каляевой показался дым сигнальных костров – знак, что нас заметили. Саксы, увидев этот дым, уходили, забирая зерно и скот и сжигая дома. Элла отводил свое войско – он постоянно был в дне перехода от нас, и мы, преследуя его, углублялись все дальше в разоренный край. Везде, где дорога проходила через лес, она была завалена срубленными деревьями; покуда мы растаскивали стволы, копье или стрела, вылетев из зарослей, отнимали жизнь одного из наших товарищей, а порой огромный саксонский пес выпрыгивал из подлеска и загрызал кого-то на месте. Элла ни разу не дал нам бой. Он отступал, мы шли вперед, и каждый день вражеские копья и псы сокращали наше число.

Однако куда больший урон наносили болезни. Еще перед Лугг Вейлом мы поняли, что на всякое многолюдное войско боги насылают мор. Больные сильно замедляли продвижение: если они не могли идти, их приходилось укладывать в безопасном месте и оставлять рядом копейщиков для защиты от саксов, рыскавших вдоль наших флангов. Днем мы видели вдалеке их отряды, каждую ночь на горизонте мерцали костры. Однако нас замедляли не столько болезни, сколько самая наша численность. Для меня загадка, почему тридцать копейщиков без труда проходят двадцать миль в день, а шесть сотен, даже выбиваясь из сил, едва покрывают восемь или девять. Через некоторое время я перестал смотреть на римские камни, отмечавшие число миль до Лондона, – не хотелось видеть, как мало мы прошли.

Замедляли нас и воловьи упряжки. Позади войска ехали сорок вместительных телег с провиантом и запасным оружием. Обоз поручили охранять Мэуригу; он постоянно суетился, пересчитывал телеги и сетовал, что копейщики впереди идут слишком быстро.

Возглавляли войско прославленные конники Артура. Их было теперь пятьдесят, в кольчугах, на косматых, рослых конях, каких разводят в Думнонии. Другие всадники, не входившие в Артурову конницу, ехали впереди в качестве разведчиков. Иногда они не возвращались; позже мы находили на дороге их отрубленные головы.

Основной костяк войска составляли пятьсот копейщиков. Артур решил не брать с собой ополченцев – у деревенщины редко бывает достойное оружие. Итак, мы все были дружинники, каждый имел при себе щит и копье, а большинство и меч. Артур разослал по всей Думнонии приказ: всякий, у кого есть меч, должен его отдать, если только сам не идет на войну. Собранные таким образом восемьдесят клинков раздали воинам. Некоторые – очень немногие – несли трофейные саксонские обоюдоострые топоры; хотя большинство (и я в том числе) считали их несподручными.

И чем за все это платить? За мечи, за новые копья и щиты, телеги, волов, муку, обувь, знамена, сбрую, котелки, шлемы, плащи, кинжалы, подковы и солонину? Артур, когда я его спросил, лишь рассмеялся.

– Благодари христиан, Дерфель.

– Еще дали? – удивился я. – Мне казалось, это вымя выдоено насухо.

– Теперь – да, – мрачно отвечал он, – но удивительно, сколько их храмы согласились отдать, когда мы предложили монахам мученический венец, и еще удивительнее, сколько золота мы обещали вернуть со временем.

– Мы хоть что-нибудь вернули Сэнсаму? – спросил я. На золото, отнятое у его монастыря, мы купили перемирие с Эллой на время осенней кампании, которая закончилась сражением в Лугг Вейле.

Артур помотал головой.

– И он постоянно мне об этом напоминает.

– Похоже, – осторожно проговорил я, – епископ завел себе новых друзей.

Артур только рассмеялся над моей осторожностью.

– Он – капеллан Ланселота. Наш дорогой епископ, как яблоко в бочке с водой: придавишь – снова выскочит.

– И он помирился с твоей женой, – заметил я.

– Мне нравится, когда люди забывают ссоры, однако епископ Сэнсам и впрямь странный союзник. Гвиневера готова его терпеть, Ланселот его возвышает, Моргана – защищает. Кто бы мог подумать?! Моргана!

Артур любил сестру и горевал, что она отдалилась от Мерлина. Моргана с головой ушла в управление Инис Видрином, словно желала доказать старому друиду, что годится ему в спутницы куда лучше Нимуэ. Увы, она давно проиграла битву за место верховной жрицы. Как объяснил Артур, Мерлин ценил Моргану, она же хотела любви, а кто способен полюбить женщину, так изуродованную огнем? "Мерлин никогда не был ее любовником, – сказал Артур, – как бы она ни старалась всех в этом уверить. Мерлину нравится, когда его считают чудным, но, по правде сказать, он не может видеть Моргану без маски. Ей очень одиноко, Дерфель". Посему неудивительно, что Артура радовала дружба его сестры с Сэнсамом. Я не мог взять в толк одного: как самый рьяный защитник христианства в Думнонии может дружить с могущественной языческой жрицей? Да, подумал я, мышиный король подобен пауку, плетущему очень странную паутину. Не так давно он силился поймать в нее Артура; какую ловчую сеть он мастерит теперь?

Последние вести из Думнонии принесли догнавшие нас в дороге союзники, новых ждать не приходилось: мы были отрезаны, окружены саксами. По крайней мере, старые вести обнадеживали. Кердик пока не напал на Ланселота; предполагали, что он двинулся на помощь Элле. Последней нас нагнала дружина из Кернова под предводительством старого друга, который галопом устремился ко мне, спрыгнул с лошади, оступился и упал прямо передо мной. Это был Тристан, принц Кернова. Он поднялся, отряхнул с плаща пыль и обнял меня.

– Не тревожься, Дерфель, – сказал он, – воины Кернова прибыли. Все будет хорошо.

Я рассмеялся.

– Отлично выглядишь, о принц.

Надо сказать, слова мои соответствовали истине.

– Сбежал от отца. Он выпустил меня из клетки – надеется, что какой-нибудь сакс раскроит мне голову топором.

Принц комично изобразил, как умирает. Я сплюнул, чтобы отвратить зло.

Тристан был темноволосый красавец с длинными усами и раздвоенной бородой. Бледное лицо часто бывало печальным, но сегодня оно лучилось весельем. Год назад он ослушался отца и привел дружину в Лугг Вейл. Говорили, что за это отец заточил его на всю зиму в далекую крепость на северном побережье. Теперь король Марк смилостивился и отпустил сына на войну.

– У нас в семье прибавление, – сказал Тристан.

– Прибавление?

– Мой дорогой батюшка, – ехидно объяснил он, – взял себе новую жену. Иалле из Броселианда.

Броселианд был последним королевством бриттов в Арморике. Им правил Будик ап Камран, женатый на Артуровой сестре Анне, следовательно, Иалле приходилась Артуру племянницей.

– И какая же это у тебя мачеха? – спросил я. – Шестая?

– Седьмая, – поправил Тристан. – Ей только пятнадцать зим, а отцу не меньше пятидесяти. Мне почти тридцать! – мрачно присовокупил он.

– И ты до сих пор холост?

– Пока да. Отец женится и за меня тоже. Бедняжка Иалле! Годика через четыре умрет и она. Однако сейчас отец счастлив. Доканывает ее, как доконал прежних. – Он обнял меня за плечи. – А я слышал, ты женился?

– Не женился, но в семейной упряжке.

– С легендарной Кайнвин! – Он рассмеялся. – Молодцом, дружище! Когда-нибудь я тоже найду свою Кайнвин.

– Поскорее бы уж, мой принц.

– Непременно! Я старею! Дряхлею! Третьего дня нашел в бороде седой волос. – Он ткнул себя в подбородок и встревоженно спросил: – Видишь?

– Этот? – поддразнил я. – Ты похож на барсука.

В бороде у него и впрямь поблескивали два или три седых волоса, но не более того.

Тристан рассмеялся, потом взглянул на раба, который бежал по дороге с дюжиной собак на сворке.

– Запасной провиант? – спросил он.

– Магия Мерлина, и он не говорит мне, для чего они нужны.

Собаки доставляли уйму хлопот: требовали еды, которой нам самим было мало, выли по ночам, не давая спать, и отчаянно дрались с псами наших воинов.

В день, когда к нам присоединился Тристан, мы дошли до Понта, где дорога пересекала Темзу по удивительному каменному мосту, выстроенному римлянами. Мы думали, что он давно рухнул, однако разведчики сообщили, что мост по-прежнему стоит. Дойдя до реки, мы, к своему изумлению, обнаружили, что так оно и есть.

То был самый жаркий день перехода. Артур не разрешал воинам вступать на мост, пока не подтянется обоз, поэтому наши люди растянулись вдоль реки и стали ждать. У моста было одиннадцать пролетов, по два на каждом берегу и семь над водой. Древесные стволы и плавучий мусор, прибитые течением к опорам, образовали подобие плотины. Западнее нее река была шире и глубже; вода, бурля и пенясь, стремительно неслась под мостом. На другом берегу сохранилось римское поселение: несколько каменных домов за полуразрушенным земляным валом. С нашей стороны мост охраняла башня. На просевшей арке уцелела римская надпись. Артур мне ее перевел. Оказалось, что мост выстроен по приказу императора Адриана.

– "Император", – повторил я, пялясь на каменную табличку. – Это больше короля?

– Император – повелитель королей, – сказал Артур. Вид моста чем-то его расстроил. Он взобрался на первый пролет, дошел до башни, погладил камни и снова прочел надпись. – Положим, мы с тобой решили бы воздвигнуть такой мост – как бы мы это сделали?

Я пожал плечами.

– Построили бы его из дерева, господин. Опоры – из вяза, остальное – из дуба.

Артур скривился.

– И достоял бы он до наших праправнуков?

– Пусть строят собственные мосты, – отвечал я.

Артур снова погладил камень.

– У нас нет таких каменотесов. Никто не помнит, как установить каменную опору в реке. Мы подобны людям, сидящим на груде сокровищ: с каждым днем она убывает, а мы не знаем, как ее восполнить и приумножить.

Он обернулся и увидел первую из Мэуриговых телег. Наши разведчики прочесали лес по обе стороны дороги и сообщили, что саксами там даже не пахнет. И все же Артур осторожничал.

– Я бы на их месте пропустил войско по мосту и атаковал обоз, – сказал он.

Артур решил выслать сперва передовой отряд, завезти телеги за полуразрушенный земляной вал римского поселения и только затем переправить остальное войско.

Передовой отряд состоял из моих людей. Лес на другой стороне был не такой густой, и все равно в нем могло бы укрыться небольшое войско, однако никто на нас не напал. Единственным знаком, что здесь побывали саксы, оказалась отрубленная лошадиная голова на середине моста. Мы подождали, пока Нимуэ выйдет вперед и отведет порчу. Она сказала, что саксонское колдовство слабое, поэтому просто плюнула на конскую голову, после чего мы с Иссой копьями перебросили падаль через парапет.

Мои люди охраняли земляной вал, покуда телеги и сопровождающие их копейщики переправлялись по мосту. Мы с Галахадом пошли осмотреть селение. Саксы почему-то избегают селиться в римских домах, предпочитая собственные, бревенчатые, крытые соломой. Здесь, впрочем, люди жили совсем недавно: в очагах сохранилась зола, некоторые дома были чисто выметены.

– Может, это наши, – предположил Галахад. Многие бритты жили среди саксов, по большей части в качестве рабов, хотя встречались и свободные, смирившиеся с иноземным владычеством.

Видимо, прежде здесь располагались казармы, но были и два дома получше, а так же то, что я поначалу принял за житницу. Когда мы открыли перекошенную дверь, то поняли, что это хлев, куда скот загоняли на ночь для защиты от волков. Пол покрывало месиво из навоза и соломы, а вонь стояла такая, что я бы сразу выскочил на улицу, если бы Галахад не заметил что-то в дальнем углу. Пришлось мне последовать за ним.

В дальнем конце помещения мы обнаружили полукруглую нишу. На грязной штукатурке под слоем многолетней пыли с трудом угадывался символ: что-то вроде большого "X", наложенного на "Р". Галахад взглянул на него и перекрестился.

– Здесь была церковь, – изумленно проговорил он.

– Ну и вонища, – заметил я.

Он благоговейно смотрел на символ.

– Здесь жили христиане.

– Больше не живут.

Я морщился от вони и отбивался от мух, жужжащих вокруг головы.

Галахад, не обращая внимания на вонь, принялся копьем разгребать слежавшуюся гнилую солому пополам с навозом. Наконец он сумел расчистить кусочек пола, что только придало ему рвения. Через некоторое время из-под грязи показалось мозаичное изображение человека с нимбом на голове. Он был в одеяниях вроде епископских, а на ладони держал поджарого зверька с косматой головой.

– Святой Марк и его лев, – объяснил Галахад.

– Я думал, львы – огромные, – разочарованно протянул я, вглядываясь в измазанную навозом мозаику. – Саграмор говорит, они больше коней и злее медведей. А этот – просто котенок.

– Это символический лев. – Галахад попытался расчистить побольше мозаики, но застарелая грязь слежалась слишком плотно. – Когда-нибудь, – сказал он, – я построю такую же большую церковь, в которой целый народ сможет собираться, чтобы служить Богу.

– А когда ты умрешь, – я потащил его к выходу, – какой-нибудь гад загонит туда на зиму стадо и скажет тебе спасибо.

Галахад попросил разрешения побыть в церкви еще чуть-чуть и, покуда я держал его щит и меч, вознес молитву.

– Это знак Божий! Знак победы! – взволнованно проговорил он, выходя наконец за мною из темного помещения. – Мы восстановим христианство в Ллогре!

Может быть, это и было знаком победы для Галахада, однако старая церковь едва не явилась причиной нашего поражения. На следующий день, когда мы выступили к Лондону, до которого было уже рукой подать, принц Мэуриг задержался в Понте. Обоз с большей частью сопровождения он отослал вперед, а пятьдесят человек оставил расчищать церковь. На Мэурига, как и на Галахада, старая церковь произвела огромное впечатление. Он решил заново освятить ее, поэтому его люди отложили оружие и принялись разгребать навоз и солому, чтобы священники, сопровождавшие принца, могли прочесть какие уж там положено молитвы от осквернения.

И покуда арьергард ковырялся в навозе, следовавшие за нами саксы прошли по мосту.

Мэуриг спасся, поскольку был на коне, а почти все его люди и оба священника погибли. Затем саксы нагнали обоз. Остатки арьергарда дали бой, но саксы смяли их, обошли с фланга и начали рубить волов. Одна за другой телеги попали в руки врага.

Мы услышали шум, войско остановилось, и Артуровы конники поскакали на звуки битвы. Все они были без доспехов – слишком жарко ехать в кольчуге целый день, – однако само их появление спугнуло саксов. Увы, поздно. Восемнадцать телег из сорока лишились волов, их оставалось только бросить. Почти все эти восемнадцать были разграблены, бочки, в которых мы везли муку, разрублены топорами, сама мука высыпалась на дорогу. Мы собрали, сколько могли, в плащи; теперь нам предстояло есть хлеб пополам с песком и веточками. Рационы сократили еще раньше, чтобы хватило на двухнедельный переход туда и обратно; выходит, поворачивать назад придется через неделю, и то мы еле-еле дотянем на оставшемся провианте до Каллевы или Кар Амбры.

– В реке есть рыба, – заметил Мэуриг.

– О нет, ради всех богов, только не рыба, – простонал Кулух, вспоминая последние дни Инис Требса.

– Рыбы не хватит, чтобы прокормить целое войско, – сердито отвечал Артур. Ему явно хотелось наорать на Мэурига, но он не считал себя вправе унижать принца. Если бы я или Кулух разделили арьергард и потеряли обоз, Артур вышел бы из себя. Мэурига защищал титул.

Мы устроили военный совет к северу от дороги, идущей через плоскую зеленую равнину, утыканную купами деревьев, зарослями утесника и боярышника. Присутствовали все начальствующие; десятки простых воинов толклись рядом и слышали каждое слово. Мэуриг, разумеется, не признавал за собой вины. Будь у него больше людей, утверждал он, ничего бы не случилось.

– К тому же, простите, что напоминаю очевидное, но не добьется победы войско, забывшее Бога.

– Что ж тогда твой бог нас забыл? – спросил Саграмор.

– Что было, то прошло, – успокоил его Артур. – Надо думать о том, что будет.

Однако будущее зависело не столько от нас, сколько от Эллы. Он одержал первую победу, хотя, возможно, и не осознавал ее масштабов. Мы были на его территории; нас ждала голодная смерть, если мы не разобьем саксов и не прорвемся туда, где остались зерно и скот. Разведчики добывали оленей, один раз нам попались коровы и овцы, но мяса этого было мало, и мы остро ощущали нехватку хлеба.

– Он ведь будет защищать Лондон? – спросил Кунеглас.

Саграмор мотнул головой.

– Лондон населен бриттами. Он отдаст нам Лондон.

– И там будет еда, – заметил Кунеглас.

– Надолго ли ее хватит, о король? – спросил Артур. – И если мы захватим ее с собой, что делать дальше? Идти и идти – в надежде, что Элла нападет?

Он мрачно уставился в землю. Мы уже поняли, что Элла хочет заманить нас в глубь страны, не оставляя на пути и крошки провианта, а когда мы вконец оголодаем и падем духом, напасть сразу со всех сторон.

– Мы должны навязать ему бой, – сказал Артур.

Мэуриг заморгал, как будто Артур сморозил глупость.

Сопровождавшие нас друиды – Мерлин, Иорвет и еще двое из Повиса – сидели рядом. Мерлин, удобно устроившийся на муравейнике, поднял посох, требуя всеобщего внимания.

– Что вы делаете, – мягко спросил он, – когда хотите заполучить что-то ценное?

– Беру это, – прорычал Агравейн. Он командовал тяжелой конницей Артура.

– А что вы делаете, – переформулировал вопрос Мерлин, – когда хотите получить что-то ценное от богов?

Агравейн пожал плечами. Остальные тоже не нашлись с ответом.

Мерлин встал во весь свой немалый рост.

– Если чего-то хотите, – сказал он просто, словно обращаясь к ученикам, – надо что-то предложить взамен. Принести жертву. Более всего на свете я хотел заполучить Котел, поэтому предложил взамен свою жизнь, и мое желание исполнилось. А не предложил бы – остался бы ни с чем. Мы должны принести какую-то жертву.

Мэуриг, оскорбленный в своих христианских чувствах, решил поддразнить друида.

– Может быть, принесем в жертву тебя, о Мерлин? Прошлый раз помогло.

Он захохотал и поглядел на уцелевших монахов, предлагая им повеселиться.

Смех стих, когда Мерлин черным посохом указал на Мэурига. Он держал посох неподвижно, в нескольких дюймах от лица принца. Тот давно перестал смеяться, а Мерлин все не опускал посох, растягивая невыносимое молчание. Агрикола, чувствуя, что должен вступиться за своего повелителя, прочистил горло, но быстрое движение посоха заставило его прикусить язык. Мэуриг будто онемел. Он покраснел, лицо его дергалось. Артур нахмурился и все же рта не раскрывал. Нимуэ улыбалась, мы молча смотрели, некоторые боязливо ежились. Мерлин по-прежнему не двигался. Наконец Мэуриг не выдержал.

– Я пошутил! – в отчаянии вскричал он. – Я не хотел тебя обидеть!

– Ты что-то сказал, о принц? – озабоченно спросил Мерлин, как будто панический выкрик Мэурига вывел его из задумчивости. Он опустил посох. – Простите, замечтался... О чем бишь я говорил? Ах да, жертва. Что у нас самое ценное, Артур?

Артур задумался.

– У нас есть золото, серебро, мои доспехи.

– Побрякушки, – презрительно отвечал Мерлин.

Некоторое время все молчали, потом стоящие вокруг воины начали снимать гривны и размахивать ими в воздухе. Другие предлагали оружие, кто-то даже назвал Артуров меч Экскалибур. Один повисец посоветовал принести в жертву христианина. Послышались одобрительные возгласы. Мэуриг снова покраснел.

– Порою я думаю, – промолвил Мерлин, – что обречен жить среди дурачья. Неужто весь мир, кроме меня, безумен? Неужели никто из вас, болванов, не понимает, что у нас самое ценное? Никто?

– Еда, – сказал я.

– О! – довольно вскричал Мерлин. – Додумался-таки, дурачок! Еда, болваны! Планы Эллы построены на том, что у нас мало еды, так убедим его в обратном. Мы должны расточать провиант, как христиане расточают молитвы, подбрасывать к пустым небесам, расшвыривать его... – Он помолчал, чтобы придать веса последним словам. – Приносить в жертву.

Никто не посмел возразить, и Мерлин обратился к Артуру:

– Выбери место, где хотел бы дать бой, не слишком для себя выгодное. Помни, ты выманиваешь Эллу на битву – пусть думает, что сумеет тебя разбить. Сколько ему потребуется, чтобы собрать силы?

– Три дня. – Артур считал, что люди Эллы окружают нас широким редким кольцом. Саксам потребуется два дня, чтобы стянуть это кольцо в компактное войско, и еще день, чтобы приготовиться к битве.

– Мне понадобятся два дня, – сказал Мерлин. – Итак, прикажи напечь столько хлеба, чтобы продержаться пять дней. Продержаться впроголодь, ибо наша жертва должна быть настоящей. Потом найди место для битвы. Остальное я возьму на себя. Мне потребуются Дерфель и человек десять его воинов в качестве работников. А есть ли у нас здесь... – он возвысил голос, чтобы слышала толпа, – искусные резчики по дереву?

Он взял шестерых. Двое были из Повиса, один из Кернова, еще двое из Думнонии. Им выдали ножи и топоры и велели ждать, пока Артур найдет место для боя.

Артур выбрал широкую вересковую пустошь на склоне пологого холма, увенчанного рощицей рябины и тиса. Возле нее поставил свои знамена, и мы, нарубив в роще молодых стволов, соорудили вокруг ограду, за которой должны были встать копейщики. Здесь мы надеялись дождаться Эллу. Тем временем в земляных печах пекли хлеб, на котором нам предстояло продержаться до той поры.

Мерлин выбрал место к северу от вересковья – луг с густой травой и несколькими чахлыми осинами на берегу ручья, бегущего на юг к Темзе. Моим людям велели повалить три дуба, стесать ветки и кору, а потом вырыть три ямы, в которые стволы можно поставить, как колонны. Однако прежде Мерлин велел резчикам превратить стволы в трех мерзких идолов. Ему и Нимуэ помогал Иорвет. Все трое с большим удовольствием принялись изобретать самых гнусных, самых страшных истуканов, не похожих ни на одного известного мне бога. Как объяснил Мерлин, они предназначались не для нас, а для саксов. Под его руководством резчики изготовили три страшилища со звериными мордами, женскими грудями и мужскими гениталиями, после чего мои люди установили их в ямы и утрамбовали вокруг землю. "Отец, сын и святой дух!" – со смехом объявил Мерлин.

Мои люди сложили перед идолами огромные груды дров, и на них мы высыпали оставшийся провиант. Закололи последних волов, взгромоздили истекающие кровью туши поверх поленьев, а сверху навалили все, что они везли: вяленое мясо и рыбу, сыр, яблоки, зерно и бобы, а в придачу – двух только что убитых оленей и барана. Баранью голову с закрученными рогами прибили на центральный столб.

Саксы наблюдали за нашей работой из-за ручья. В первый день их копья раз или два просвистели над водой и упали, не долетев до нас. Затем враги оставили тщетные попытки помешать нашим занятиям и только с любопытством смотрели, что же мы такое странное затеваем. Я чувствовал, что их становится все больше. Поначалу я различал за деревьями лишь несколько десятков саксов; под вечер второго дня за лиственным пологом зажглись не меньше двадцати костров.

– А теперь, – сказал в тот вечер Мерлин, – устроим для них зрелище.

Мы в котелках принесли угли из очага на холме и засунули их под груду дров. Дерево было свежее, но мы натолкали вниз сухой травы и веток, так что к полуночи костер уже полыхал вовсю. Пламя озаряло чудовищные морды идолов, дым огромными клубами плыл в сторону Лондона, запах жаркого дразнил наших изголодавшихся товарищей на холме. Пламя трещало, вздымалось и опадало, разбрасывая фонтаны брызг. Туши животных корчились и сжимались по мере того, как жаркие языки пожирали их мускулы. Растопленный жир скворчал на огне, потом вспыхивал ослепительным белым пламенем. Черные тени плясали на трех мерзостных истуканах. Всю ночь полыхал костер, сжигая нашу последнюю надежду на отступление, а наутро враги вышли осмотреть его дымящиеся угли.

Теперь оставалось только ждать. Правда, мы не бездействовали. Всадники выехали разведать лондонскую дорогу и сообщили, что видели саксонские отряды на марше. Другие рубили деревья и начали строить в рощице на холме большой дом. Не то чтобы он был нам нужен; Артур хотел создать впечатление, будто возводит в Ллогре оплот, из которого намерен совершать набеги на земли Эллы. Если бы тот поверил, то наверняка бы на нас напал. Мы пытались насыпать земляной вал, но без нужных инструментов работа продвигалась плохо – тоже больше для видимости.

Несмотря на то что все были заняты, в войске произошел раскол. Некоторые, как Мэуриг, считали, что мы с самого начала избрали неверную стратегию. Лучше было бы, говорил Мэуриг, отправить несколько больших отрядов и захватить саксонские крепости на границе, а вместе этого мы сами заманили себя в ловушку и сдохнем в ней от голода.

– И, возможно, он прав, – сказал мне на третье утро Артур.

– Нет, господин.

В подтверждение своих слов я указал на север, за ручей, где дымки костров выдавали присутствие большого саксонского войска.

Артур покачал головой.

– Войско Эллы, конечно, здесь, – сказал он, – но он не обязательно нападет. Будет наблюдать за нами, однако, если у него есть хоть капля ума, не тронется с места.

– Так нападем на него сами, – предложил я.

Артур снова мотнул головой.

– Вести войско через лес и ручей – верное поражение. Это наш последний оплот, Дерфель. Молись, чтобы Элла напал сегодня.

Он не напал. Истекал пятый день с тех пор, как саксы уничтожили наши припасы. Завтра нам предстояло доесть последние крохи, послезавтра – ощутить настоящий голод, а еще через день – осознать свое полное и окончательное поражение. Артур делал вид, будто не слышит недовольных голосов, предрекающих нам погибель. В тот вечер, когда солнце опускалось над далекой Думнонией, он предложил мне подняться на стену недостроенного дома. Я вскарабкался по бревнам и вылез наверх.

– Смотри, – сказал Артур, указывая на восток.

На горизонте с трудом различались серые дымки, а под ними – озаренные закатным солнцем дома. Никогда еще я не видел такого большого города. Он был больше Глевума и Кориниума, больше даже, чем Аква Сулис.

– Лондон, – проговорил Артур. – Думал ли ты когда-нибудь его увидеть?

– Да, господин.

Он улыбнулся.

– Мой неунывающий Дерфель Кадарн.

Он сидел на стене, держась за неструганный столб и пристально глядя на город. Позади нас, в недостроенном доме, стояли лошади, уже изрядно оголодавшие; травы на сухой вересковой пустоши было мало, а фуража мы не захватили.

– Странно, правда? – сказал Артур, по-прежнему глядя на Лондон. – Быть может, Ланселот и Кердик уже сразились, а мы ничего об этом не узнаем.

– Молись, чтобы Ланселот победил, – отвечал я.

– Молюсь, Дерфель, молюсь. – Он ударил пятками по бревенчатой стене. – Какая возможность представилась Элле! Уничтожить цвет британского воинства! К концу года, Дерфель, его люди будут пировать в наших домах! Дойдут до Северна! Вся Британия падет, если только Элла выберет правильную стратегию! – Казалось, мысль эта Артура забавляет. Затем он развернулся и поглядел на лошадей. – Тоже провиант. На их мясе можно будет продержаться неделю-другую.

– Господин! – возмутился я его упадническим настроением.

– Не тревожься, Дерфель, – рассмеялся Артур. – Я послал нашему друге Элле весточку.

– Как?!

– С женщиной Саграмора, Маллой. Странные у саксов имена. Ты ее знаешь?

– Видел, господин.

Малла была высокая, плечистая, с длинными сильными ногами. Саграмор захватил ее во время набега на исходе прошлого года, и она смирилась со своей участью – покорность судьбе явственно читалась на широком невыразительном лице, обрамленном светло-русой копной. Ничем красивым, кроме волос, она не выделялась, и все же было что-то притягательное в этой рослой, жилистой, медлительной женщине, такой же спокойной и молчаливой, как ее любовник-нумидиец.

– Она сделала вид, что убежала от нас, – объяснил Артур, – и сейчас должна рассказывать Элле, будто мы намерены здесь перезимовать. Ланселот, мол, идет к нам с тремя сотнями копий. Его вызвали на подмогу, потому что наше войско ослаблено болезнями, а вот припасов у нас – хоть отбавляй. – Он улыбнулся. – Морочит ему голову, во всяком случае, так я надеюсь.

– А может, рассказывает ему правду, – мрачно заметил я.

– Может, – беспечно отвечал Артур. Он глядел, как наши воины бурдюками таскают воду из ручейка, бегущего по южному склону. – Однако Саграмор ей доверяет. А я давно привык полагаться на Саграмора.

Я осенил себя знаком от дурных сил.

– Опасно посылать женщину во вражеский лагерь.

– Она сама вызвалась. Говорит, никто не причинит ей зла. Ее отец – один из саксонских вождей.

– Надеюсь, она любит его меньше, чем Саграмора.

Артур пожал плечами. Выбор сделан, и опасность не уменьшится оттого, что ее обсуждают. Он переменил тему.

– Ты понадобишься мне в Думнонии, когда все будет позади.

– С радостью, господин, если ты поручишься за безопасность Кайнвин, – отвечал я и, когда он попытался отмахнуться от моих страхов, продолжил: – Я слышал о собаке, которую убили, а ее окровавленную шкуру натянули на увечную суку.

Артур резко перебросил ноги через стену и спрыгнул во временную конюшню. Он отодвинул лошадь и знаком предложил мне спуститься сюда, где никто нас не увидит и не услышит.

– Ну-ка расскажи еще раз, что ты слышал, – потребовал он.

– Что собаку убили, – повторил я, спрыгнув на землю, – и ее окровавленную шкуру натянули на хромую суку.

– И кто это сделал?

– Некто, состоящий в дружбе с Ланселотом, – отвечал я, не желая называть имя его жены.

Артур ударил кулаком по стене, так что ближайшая лошадь в страхе прянула ушами.

– С королем Ланселотом, – сказал он, – дружит моя жена.

Я молчал.

– И я тоже, – с вызовом продолжал Артур. Когда я вновь не ответил, он проговорил холодно: – Да, Ланселот – человек гордый. Он потерял отцовское королевство, поскольку я не сдержал клятву. Я у него в долгу.

Я отвечал с такой же холодностью:

– Говорят, что хромую суку назвали Кайнвин.

– Довольно! – Артур снова ударил по стене. – Россказни! Пустые россказни! Никто не спорит, она действительно обижена на Кайнвин и на тебя, Дерфель, но я не желаю, чтобы ты пересказывал мне враки! На Гвиневеру многое наговаривают. Ее не любят, потому что она красива, умна, независима во взглядах и не боится высказывать свое мнение. Ты говоришь, она станет наводить порчу на Кайнвин? Убивать собак и сдирать с них шкуру? Ты в это веришь?

– Хотел бы не верить, – отвечал я.

– Гвиневера – моя жена. – Артур понизил голос, в его словах по-прежнему сквозила горечь. – У меня нет других жен, и я не хочу заводить наложниц-рабынь. Мы с ней едины, Дерфель, и я не желаю ничего против нее слышать. Ничего!

Последнее слово он прокричал. Я подумал, не вспомнил ли он гнусные оскорбления Горфиддида в Лугг Вейле. Король уверял, будто спал с Гвиневерой, и не только он, но и целый легион других мужчин. Мне вспомнилось любовное кольцо Балерина с крестом и символом Гвиневеры... Отогнав эти мысли, я сказал только:

– Господин, я ни разу не назвал имени твоей жены.

На миг показалось, что Артур меня ударит. Потом он мотнул головой.

– У нее сложный характер, Дерфель. Порою мне хочется, чтобы она была не такой заносчивой, но я не могу без ее советов. – Он помолчал и горестно улыбнулся. – Я не могу без нее жить. Она не убивала никаких собак, Дерфель, поверь. Ее богиня, Изида, не требует жертв. Во всяком случае, не требует приносить ей в жертву живое. Золото – это да. – Он внезапно повеселел. – Золота ей нужно много.

– Я верю тебе, господин, и все-таки Кайнвин в опасности. Динас и Лавайн ей угрожали.

Артур покачал головой.

– Ты оскорбил Ланселота, Дерфель. Я тебя не виню, но, подумай, можно ли осуждать его нелюбовь к тебе? А Динас и Лавайн служат Ланселоту, им положено разделять чувства своего господина. – Он помолчал. – Когда война закончится, я всех помирю. Всех! Когда мои воины станут побратимами, мы все помиримся. Ты, Ланселот и все остальные. А до тех пор, Дерфель, я ручаюсь за безопасность Кайнвин. Жизнью, если захочешь. Требуй любой клятвы. Могу поручиться своей жизнью, даже жизнью сына, поскольку нуждаюсь в тебе. И не только я, но и Думнония. Кулух – славный малый, но он не справляется с Мордредом.

– А я справлюсь?

– Мордред своеволен, – продолжал Артур, не отвечая на мой вопрос. – Он – внук Утера, в его жилах течет королевская кровь. Мы не хотим, чтобы он рос тихоней, однако ему нужна дисциплина. Твердое руководство. Кулух считает, что достаточно его бить, но от этого Мордред только становится упрямее. Я хочу, чтобы его воспитывали ты и Кайнвин.

Я пожал плечами.

– Радужная перспектива.

Его разозлило мое легкомыслие.

– Не забывай, Дерфель, что мы поклялись посадить Мордреда на престол. За этим я и вернулся в Британию. Таков мой главный долг, и все, кто клялись в верности мне, должны его исполнять. Через девять лет мы провозгласим Мордреда королем. В тот день мы все освободимся от клятвы, и молю всех богов, которые меня слышат, чтобы я смог повесить Экскалибур на стену и больше никогда не сражаться. Однако до того дня мы должны исполнять клятву. Понимаешь?

– Да, господин, – смиренно отвечал я.

– Вот и отлично. – Артур отодвинул лошадь. – Элла нападет завтра, – уверенно произнес он, выходя из конюшни, – так что спи спокойно.

Солнце село над Думнонией, затопив ее алым огнем. На севере враги распевали боевые песни, наши воины у костров пели о доме. Часовые всматривались во тьму, лошади оглашали лагерь жалобным ржанием, Мерлиновы собаки выли, и некоторые из нас спали.

* * *

Наутро мы увидели, что за ночь истуканов повалили. Саксонский колдун с волосами, густо намазанными навозом и торчащими наподобие шипов, в изодранной волчьей шкуре на голое тело, кружился в пляске на их месте. Зрелище это убедило Артура, что Элла намерен сегодня на нас напасть.

Мы нарочно не показывали, что готовы к сражению. Дозорные стояли на часах, копейщики лежали или сидели на склоне, как будто рассчитывали провести в праздности еще день, но за ними, меж уцелевших тисов и рябин и внутри недостроенного дома, основная часть воинства готовилась к битве.

Мы подтянули ремни щитов, подточили и без того острые мечи, прочнее закрепили наконечники на древках. Мы коснулись амулетов, обнялись, доели последние крошки хлеба и вознесли молитвы богам – уж кто в каких верил. Мерлин, Иорвет и Нимуэ ходили между нами, благословляли оружие и раздавали пучки сушеной вербены в качестве оберегов.

Я облачился в боевой наряд: кожаные сапоги до колен с нашитыми стальными полосками для защиты икр от копья, соскользнувшего с края щита. Затем рубаху из грубой, спряденной Кайнвин шерсти, а поверх нее – кожаную куртку, на которую прицепил золотую брошь Кайнвин – мой талисман на протяжении многих лет. Сверху я натянул кольчугу, драгоценный трофей, снятый в Лугг Вейле с мертвого повисского вождя. Старая, римской работы – у нас таких делать не умеют. Я часто думал о тех, кто носил ее до меня. Повисский вождь пал, облаченный в эту кольчугу, – я разрубил ему голову Хьюэлбейном, – но по меньшей мере еще один ее прежний обладатель погиб в сражении: стальная рубаха была порвана на груди и затем грубо залатана звеньями железной цепи.

На левой руке у меня были воинские кольца – они защищают пальцы, на правой – нет, чтобы не мешали держать меч или копье. К рукам я пристегнул кожаные налокотники. Шлем у меня стальной, в форме миски, подбитый кожей и тканью. Шею защищал клапан из свиной кожи, а весной я поручил карсвосскому кузнецу приклепать сбоку стальные нащечники. Шлем венчался стальным гребнем, с которого свисал волчий хвост, добытый в чащах Беноика. Я прицепил на пояс Хьюэлбейн, продел левую руку в ремни щита и поднял боевое копье. Оно было выше человеческого роста, древко – толщиною с запястье Кайнвин – заканчивалось тяжелым листовидным наконечником, заточенным как бритва с одного конца и скругленным с другого, чтобы не застревать во вражеском теле или доспехах. Плаща я не надел, день выдался жаркий.

Каван, тоже облаченный в доспехи, подошел ко мне и преклонил колено.

– Если я буду хорошо сражаться, господин, ты позволишь мне пририсовать звезде пятый луч?

– Моим воинам положено хорошо сражаться. Зачем награждать их за то, что они и так обязаны делать?

– Так добыть тебе трофей, господин? Топор вождя? Золото?

– Добудь мне саксонского предводителя, Каван, – отвечал я, – и можешь нарисовать своей звезде тысячу лучей.

– Достанет и пяти, господин, – сказал он.

Утро тянулось бесконечно. Те из нас, кто были в стальных доспехах, обливались потом на жаре. Из-за реки, где прятались в лесу саксы, должно было казаться, будто наш лагерь спит или почти все воины недвижны от болезни, – и все равно саксы не нападали. Солнце поднималось выше. Наши разведчики, легкие конники, вооруженные лишь связками метательных копий, выехали из лагеря. Им не было места в сшибке пехотинцев, поэтому они отвели лошадей на юг, к Темзе, чтобы вступить в бой позже, либо, если нас разгромят, скакать с горестной вестью в далекую Думнонию. Конники Артура облачились в тяжелые доспехи и привесили коням на грудь неуклюжие кожаные щиты.

Артур, укрытый вместе со своими воинами в недостроенном доме, надел римские латы из тысяч стальных пластин, нашитых на кожаную безрукавку и находящих одна на другую, словно рыбья чешуя. Некоторые пластины были серебряные, так что латы переливались на солнце. На нем был белый плащ, на левом бедре – Экскалибур в чудесных узорчатых ножнах, защищающих своего обладателя от ран. Слуга Артура, Хигвидд, держал его длинное копье, шлем с плюмажем из гусиных перьев и крупный, блестящий, как зеркало, посеребренный щит. В мирной жизни Артур одевался скромно, на войне – со всей пышностью. Он хотел верить, что известен честным правлением, но сияющие доспехи и начищенный щит показывали, что он знает истинный источник своей славы.

Кулух прежде был одним из тяжелых конников Артура, а сейчас, подобно мне, возглавлял собственный отряд копейщиков. В полдень он разыскал меня и плюхнулся в тени дернового укрытия. Он был в стальном нагруднике, кожаной куртке без рукавов и бронзовых римских поножах на голых икрах.

– Этот скот, что, не собирается нападать? – проворчал он.

– Может, завтра? – предположил я.

Кулух возмущенно фыркнул, потом испытующе взглянул на меня.

– Знаю, что ты ответишь, Дерфель, но все равно спрошу. А ты, прежде чем говорить, подумай. Кто сражался рядом с тобой в Беноике? Кто стоял плечом к плечу с тобой в Инис Требсе? Кто делился с тобой элем и даже позволил тебе соблазнить рыбачку? Кто поддержал тебя в Лугг Вейле? Я. Помни об этом, когда будешь отвечать. Так что из еды ты припрятал?

Я улыбнулся.

– Ничего.

– Бессмысленный саксонский мешок с потрохами, вот ты кто! – Кулух взглянул на Галахада, отдыхавшего вместе с моими людьми. – У тебя осталась еда, о принц?

– Я отдал последние крошки Тристану, – отвечал тот.

– Это по-христиански, да? – скривился Кулух.

– Надеюсь, – отвечал Галахад.

– Вот почему я остаюсь язычником, – объявил Кулух. – Люблю пожрать вволю. Не могу рубить саксов на голодный желудок. – Он оглядел моих воинов, но никто не предложил ему поесть, поскольку у них у самих ничего не осталось. – Так значит, мне удастся сбыть тебе этого гаденыша Мордреда? – спросил Кулух, поняв, что еды ему не перепадет.

– Так хочет Артур.

– Я тоже. Будь у меня еда, я бы отдал ее до последней крошки в награду за услугу. Забирай стервеца. Пусть теперь тебе отравляет жизнь, а не мне, но учти, что ты измочалишь ремень о его гнусную шкуру.

– Не знаю, разумно ли бить нашего будущего короля, – осторожно заметил я.

– Неразумно, зато приятно. Сопливый ублюдок. – Он обернулся. – И что с саксами? Хотят они сражаться или нет?

Ответ на его вопрос пришел почти мгновенно. Скорбно, низко пропел рог, и лес огласился грохотом боевого саксонского барабана. Мы вскочили на ноги. Из-за деревьев на дальней стороне ручья показалось войско. Там, где секунду назад была лишь залитая солнцем листва, словно из-под земли выросли сотни саксов – сотни одетых в шкуры и закованных в сталь воинов с топорами, собаками, копьями и щитами. Вместо знамен у них были бычьи черепа, насаженные на палки и обвешанные тряпьем. Авангард составляли колдуны с всклокоченными, вымазанными навозом волосами, которые выплясывали перед строем сомкнутых щитов и призывали на нас проклятие богов.

Колдунам противостояли Мерлин и остальные друиды. По древнему обычаю они не шли, а прыгали на одной ноге, поддерживая себя посохом и размахивая в воздухе свободной рукой. Остановившись в сотне шагов от колдунов-саксов, они обрушили на них собственные проклятия. Тем временем на холме христианские священники, воздев руки, призывали на помощь своего бога.

Наше войско выстроилось в линию. Агрикола с его одетыми на римский манер латниками занял место на левом фланге, мы все – в центре. Артурова конница, до поры до времени спрятанная в недостроенном доме, должна была защитить правый фланг. Артур надел шлем, взобрался на свою кобылу Лламрей, расправил белый плащ на лошадином крупе и взял у Хигвидда тяжелое копье вместе с сияющим щитом.

Саграмор, Кунеглас и Агрикола возглавляли пехотинцев. Сейчас мои люди были крайние справа, и я видел, что саксонский строй куда длиннее нашего. Враг превосходил нас числом. Барды вам скажут, что саксов было несколько тысяч, но, полагаю, Элла привел не более шестисот человек. Разумеется, саксонский король располагал куда большим числом воинов, однако, как и мы, вынужден был оставить гарнизоны для защиты крепостей. Впрочем, и шесть сотен копейщиков – очень большое войско. А за строем дожидались еще не меньше шести сотен женщин и детей, которые не собирались принимать участие в битве, но, без сомнения, надеялись поживиться в случае победы – уж точно они бы обобрали наши трупы до нитки.

Друиды с усилием пропрыгали вверх, на холм. Пот стекал по лицу Мерлина на заплетенную в косицы бороду.

– Никакой магии, – объявил он. – Их колдуны не знают настоящей магии. Вам ничто не грозит.

Он протиснулся между сомкнутыми щитами и пошел искать Нимуэ. Саксы медленно надвигались. Их колдуны брызгали слюной и вопили, передовые бойцы осыпали нас бранью либо кричали задним, чтобы те держали строй.

Зазвучали рога, и наши ряды огласились пением. Мы на правом фланге орали боевую песнь Бели Маура – торжествующий рев, от которого огонь пробегает по жилам. Двое моих воинов плясали перед строем, перепрыгивая через свои сложенные на земле мечи. Я позвал их обратно, поскольку саксы двигались прямо на нас, вверх по пологому склону. Однако сшибки не произошло. Саксы остановились в ста шагах от нашего строя и сомкнули щиты, образовав сплошную стену обтянутого кожей дерева. Они молча стояли, пока их колдуны мочились в нашу сторону. Огромные псы лаяли и рвались с поводков, барабаны гремели, то и дело слышались скорбные завывания рога, но сами противники молчали, только ударяли копьями по щитам в такт мерному рокоту барабанов.

– Первые саксы, которых я вижу. – Тристан подошел ко мне и остановился, глядя на саксонских воинов, шкуры, обоюдоострые топоры, собак и копья.

– Их не так и трудно убивать, – успокоил я.

– Не нравятся мне эти топоры, – признался он, касаясь стального обода на щите, чтобы призвать удачу.

– Они тяжелые и несподручные, – заметил я. – Задерживаешь его щитом и колешь мечом пониже. Всегда срабатывает.

"Или почти всегда", – подумал я.

Саксонские барабаны внезапно смолкли, вражеский строй расступился, и вышел сам Элла. Несколько мгновений король смотрел на нас, потом плюнул и решительно бросил оружие на землю, показывая, что хочет поговорить. Он зашагал к нам, рослый, плечистый, темноволосый, в черной медвежьей шкуре. С ним были два колдуна и тощий плешивый человек – толмач, предположил я.

Кунеглас, Мэуриг, Агрикола, Мерлин и Саграмор вышли навстречу Элле. Артур решил остаться с конниками. Поскольку Кунеглас был единственным королем с нашей стороны, ему и пристало говорить с вражеским предводителем, однако он пригласил еще четверых и меня в качестве переводчика. Так я во второй раз увидел Эллу. Он был высокий, широкогрудый, с плоским суровым лицом и темными глазами. Иссеченные шрамами щеки обрамляла густая черная борода. Нос был сломан, на правой руке недоставало двух пальцев. Голову короля венчал шлем с двумя бычьими рогами, ноги облегали кожаные сапоги, длинная кольчуга свисала ниже колен. На горле и на запястьях блестело британское золото. Наверняка он обливался потом под медвежьей шкурой, наброшенной поверх кольчуги, однако в бою такой густой мех защищает от меча не хуже стальных лат.

– Помню тебя, червь, – сказал он мне. – Изменник сакс.

Я чуть кивнул.

– Приветствую тебя, о король.

Он плюнул.

– Думаешь, если ты учтив, смерть твоя будет легкой?

– Моя смерть тебя не касается, о король, а вот я намереваюсь рассказывать о твоей своим внукам.

Он рассмеялся, затем насмешливо оглядел наших предводителей.

– Пятеро на одного! А где Артур? Никак его от страха понос прихватил?

Я представил наших вождей Элле, затем Кунеглас повел речь, которую я переводил. Как обычно, он потребовал, чтобы саксонский король немедленно сдался. Мы будем милостивы, пообещал Кунеглас – потребуем жизнь Эллы, его сокровища, все его оружие, женщин и рабов, однако воины смогут уйти свободными – мы всего лишь отрубим каждому правую руку.

Элла осклабился, показав полный рот гнилых желтых зубов.

– Неужто Артур думает, будто спрятался от меня и я не знаю, что он здесь со своей конницей? Скажи ему, червь, что сегодня ночью его труп будет служить мне подушкой. Скажи, что, натешившись с его женой, я отдам ее моим рабам. Усатому дурню, – он указал на Кунегласа, – скажи, что к полуночи это место будет зваться "Могила бриттов". Еще скажи, что я вырву ему усы и сделаю из них игрушку для дочкиных котят. Скажи, что я изготовлю из его черепа кубок, а внутренности скормлю псам. Демону, – он ткнул бородой в сторону Саграмора, – скажи, что сегодня же его черная душа узрит все ужасы Тора и будет вечно корчиться в кольце змей. Что до этого... – Элла повернулся к Агриколе, – я давно желаю его смерти и буду с удовольствием вспоминать о ней долгими зимними ночами. А недоноска, – он плюнул в сторону Мэурига, – я оскоплю и сделаю своим виночерпием. Скажи им это все, червь.

– Он говорит "нет", – перевел я.

– Но ведь он явно сказал что-то еще? – педантично полюбопытствовал Мэуриг, которого пригласили на переговоры только из-за его ранга.

– Это неважно, – устало отвечал Саграмор.

– Всякое знание важно, – возразил Мэуриг.

– Что они говорят, червь? – спросил меня Элла, не обращая внимания на собственного толмача.

– Спорят, кому достанется удовольствие тебя убить, о король, – отвечал я.

Элла сплюнул.

– Скажи Мерлину, – саксонский король взглянул в сторону друида, – что его я не оскорблял.

– Он и так знает, о король, – сказал я, – ибо говорит на твоем языке.

Саксы боялись Мерлина и даже сейчас не хотели с ним ссориться. Два саксонских колдуна изрыгали в его сторону проклятия, но то была их обязанность, и Мерлин не обижался. Он вообще не проявлял интереса к переговорам, просто высокомерно смотрел вдаль, однако при последних словах удостоил саксонского короля легкой улыбки.

Элла несколько мгновений смотрел на меня, потом спросил:

– Из какого ты племени?

– Из Думнонии, о король.

– По рождению, болван!

– Из твоего, господин, – отвечал я. – Из народа Эллы.

– Кто твой отец?

– Я не знал его, господин. Утер захватил мою мать, когда я был у нее во чреве.

– А ее как зовут?

Мне пришлось на мгновение задуматься.

– Эрке, о король, – вспомнил я наконец.

Элла неожиданно улыбнулся.

– Доброе саксонское имя! Эрке, богиня Земли и наша общая матерь. Как здоровье твоей Эрке?

– Я не видел ее с младенчества, о король, но мне говорили, она жива.

Элла мрачно уставился на меня. Мэуриг визгливо требовал, чтобы ему перевели, потом, ничего не добившись, замолчал.

– Нехорошо человеку забывать свою матерь, – сказал наконец Элла. – Как твое имя?

– Дерфель, о король.

Он плюнул на мою кольчугу.

– Позор тебе, Дерфель, что забыл свою мать. Будешь сегодня сражаться вместе с нами? С народом своей матери?

Я улыбнулся.

– Нет, о король, но благодарю за честь.

– Да будет легкой твоя смерть, о Дерфель. А вот этим гнидам скажи... – он кивнул на четырех вооруженных вождей, – что я приду съесть их сердца.

Элла последний раз плюнул, повернулся и зашагал к своим воинам.

– Так что он сказал? – взвизгнул Мэуриг.

– Он говорил со мной о моей матери, о принц, – отвечал я, – и напомнил про мои грехи.

Да простит меня Бог, в тот день я зауважал Эллу.

* * *

Мы выиграли сражение.

Игрейна захочет узнать больше. Ей нравится читать про храбрецов, и они были, как были и трусы, и те, кто со страху наложил в штаны, но остался стоять в строю. Были те, кто никого не сразили, лишь отчаянно защищались, и те, для чьих подвигов бардам пришлось изыскивать новые слова. Короче, бой мало отличался от любого другого. Друзья гибли, среди них Каван, друзья получали раны, как Кулух, друзья оставались невредимы – в их числе Галахад, Тристан и Артур. Меня рубанули топором по левому плечу, и хотя кольчуга смягчила удар, рана затягивалась несколько недель, и алый шрам на ее месте до сих пор болит в холодную погоду.

Важна не битва, а то, что случилось после, однако моя дорогая королева Игрейна хочет знать о героических подвигах, которые свершил дед ее мужа, король Кунеглас, поэтому вкратце расскажу о сражении.

Саксы напали. Элле понадобился час, чтобы сдвинуть их с места, и все это время всклокоченные колдуны вопили, барабаны рокотали, а саксы поочередно прикладывались к бурдюкам с элем. Мы пили мед, ибо, хотя съестное у нас кончилось, брагой воинство Британии не оскудевает никогда. Не меньше половины бойцов в тот день были пьяны, как в любом сражении, ибо ничто лучше браги не подбадривает людей перед самым пугающим маневром: лобовой атакой на сплошную стену щитов. Я не пил, потому что никогда не пью перед боем, однако искушение приложиться к бурдюку было велико. Некоторые саксы, без шлемов и щитов, подбегали к самому нашему строю, надеясь, что мы не выдержим и в беспорядке набросимся на них, однако наградой им были лишь несколько копий, никого, правда, не задевших. В нас тоже летели копья, по большей части попадавшие в щиты. Двое голых саксов, обезумевших от эля или магии, напали на нас. Первого уложил Кулух, второго Тристан. Мы одобрительными возгласами приветствовали обе победы. Саксы в ответ принялись осыпать нас бранью.

Когда Элла наконец напал, у него все пошло не по задуманному. Саксы рассчитывали, что собаки прорвут нагл строй, однако Мерлин и Нимуэ держали наготове наших, только не кобелей, как у саксов, а сук. У многих была течка, и саксонские псы ополоумели. Вместо того чтобы атаковать наш строй, они ринулись к сукам. Лай, рычание, драки и визг – через мгновение по всему полю справлялись собачьи свадьбы. Те кобели, которым не хватило сук, пытались оттолкнуть счастливчиков... главное, ни один не тронул бриттов. Саксы, готовые устремиться в бой, опешили. Элла, боясь, что сейчас мы нападем, криком послал их атаку, но двинулись они не сплошным строем, а в беспорядке.

Саксы бежали к нам, наступая на спаривающихся собак. Лай и визг стали еще громче. Через мгновение щиты сшиблись с глухим стуком, эхо которого остается в памяти на долгие годы. Звуки битвы: вой боевых рогов, крики, оглушительный грохот щитов, ударяющих о щиты, и затем вопли тех, кого настигли копье или топор. Однако в тот день саксы несли больший урон, чем мы. Из-за собак их ровный строй рассыпался, и наши копейщики несколькими клиньями сомкнутых щитов вошли в бреши. Кунеглас, возглавивший один из таких клиньев, едва не пробился к самому Элле. Я не видел Кунегласа в том сражении, зато слышал рассказы бардов о его подвигах – по скромному признанию самого короля, они лишь самую малость преувеличили.

В начале боя меня ранили. Щит принял на себя основную силу удара, но топор соскользнул на левое плечо. Рука тут же онемела, что не помешало мне вонзить копье в горло нападавшему. Тут началась такая давка, что орудовать копьем стало невозможно. Я выхватил Хьюэлбейн и принялся рубить и колоть сплошную напиравшую массу. Бой превратился в состязание кто кого оттеснит. Таков всякий бой до того, как одна сторона начнет брать верх: потная, жаркая, кровавая толчея.

В тот день дело осложнялось тем, что саксонский строй, состоящий примерно из пяти рядов, был длиннее нашего. Чтобы нас не обошли, мы изогнули свой строй на концах, так что там образовались еще две короткие стены из щитов. Поначалу саксы на флангах медлили – видимо, рассчитывали, что прорыв произойдет в центре. Затем один из вражеских вождей обрушился на мой отрезок строя. Он выбежал вперед, сбил щитом двух копейщиков и врубился в наши ряды там, где строй щитов заворачивал. Каван пал, пронзенный его мечом. Вид смельчака, в одиночку прорвавшего наш фланг, заставил саксов с дружными воплями устремиться вслед за вождем.

Тут-то Артур и вылетел во главе своей конницы из недостроенного дома. Я не видел атаки; я ее слышал. Барды уверяют, что удары конских копыт сотрясали самое мироздание; и впрямь, земля дрожала под железными подковами тяжелых боевых скакунов. Кавалерия ударила в оголенный фланг саксов, и на этом бой фактически закончился. Элла рассчитывал, что его люди прорвутся вслед за собаками, а задние ряды сдержат нашу конницу щитами и копьями; он знал, что конным не пробиться через сплошную стену ощетинившихся копьями щитов, и наверняка слышал, что так копейщики Горфиддида задержали Артура в Лугг Вейле. Однако Артур точно рассчитал время атаки. Увидев, что саксонский фланг рассыпался в беспорядке, он не стал ждать, пока его люди выстроятся, просто вылетел из дома во весь опор, крича остальным, чтобы скакали следом, и обрушился на саксов там, где их оборона была слабее всего.

Я плевался в бородатого беззубого сакса, осыпавшего меня бранью над нашими сведенными щитам, когда появился Артур. Его белый плащ развевался по ветру, белый плюмаж реял в вышине. Сверкающим щитом он сбил стяг саксонского вождя – окрашенный кровью бычий череп. Удар – и сакс рухнул, пронзенный копьем в живот. Выпустив бесполезное древко, Артур выхватил Экскалибур и принялся разить направо и налево, все глубже пробиваясь в гущу врагов. Следом в ряды саксов врезался Агравейн, за ним – Ланваль и остальные.

Саксы дрогнули и побежали. Все сражение – с того мига, когда саксы спустили псов, и до появления конницы – не заняло, наверное, и десяти минут, хотя бойня длилась еще не менее часа. Легкая кавалерия с копьями наперевес вылетела навстречу бегущему врагу, тяжелые конники настигали саксов, обративших к ним спины, копейщики спешили принять участие в преследовании, и все они убивали, убивали, убивали.

Саксы мчались, как лани, бросая плащи, оружие и доспехи. Элла пытался остановить бегство, затем, поняв, что это бесполезно, сбросил медвежью шкуру и устремился вслед за другими. Он скрылся в лесу за мгновение до того, как его настигли бы наши легкие конники.

Я остался с убитыми и ранеными. Искалеченные собаки выли от боли. Кулух стоял, пошатываясь, кровь стекала по его бедру, однако я видел, что он будет жить, поэтому присел на корточки рядом с Каваном. Впервые я видел, как тот плачет, так ужасна была боль: меч саксонского вождя вспорол ему живот. Я взял его за руки и сказал, что он ответным ударом сразил противника. Правда ли так было, я не знал и не хотел знать, лишь желал уверить в этом Кавана и потому обещал, что он пересечет мост из мечей с пятиконечной звездой на щите.

– Ты первым из нас вступишь в Иной мир, – сказал я, – так что уж приготовь нам местечко.

– Обещаю, господин.

– И мы к тебе придем.

Он стиснул зубы и выгнул спину, пытаясь сдержать крик. Я обнял шею товарища и прижался щекой к его щеке. По моему лицу катились слезы.

– Скажи там, в Ином мире, – прошептал я ему на ухо, – что Дерфель Кадарн назвал тебя храбрецом.

– Котел... – прохрипел он. – Я должен был...

– Нет, – перебил я, – нет.

И тут, с пронзительным всхлипом, он испустил дух.

Я опустился на землю и принялся раскачиваться взад-вперед от горя и боли в плече. Слезы струились по моему лицу. Исса встал у меня за спиной, не зная, что сказать.

– Он всегда хотел вернуться в Ирландию, – проговорил я, – чтобы умереть на родине.

А после этой битвы он мог бы возвратиться домой с богатством и славой.

– Господин, – позвал Исса.

Я думал, он хочет меня утешить, и не желал слушать. Смерть храбреца достойна слез, поэтому я, не обращая внимания на Иссу, держал руку Кавана, покуда его душа вступала на путь, ведущий к мосту из мечей за пещерой Круахана.

– Господин! – повторил Исса.

Что-то в его голосе заставило меня поднять глаза.

Он указывал в сторону Лондона. Я обернулся, но ничего не увидел – слезы застилали глаза. Я сердито смахнул их рукавом.

К нам двигалось еще одно войско. Еще одно войско одетых в шкуры людей под черепами на палках. Еще одно войско с собаками и топорами. Еще одно саксонское полчище.

Ибо пришел Кердик.

Глава 6

Позднее я осознал, что мы напрасно пытались провести Эллу хитроумными уловками, напрасно жгли провиант. Бретвальда знал, что сюда идет Кердик – на помощь нам, а не своим соплеменникам. Кердик и впрямь решил присоединиться к Артуру, и Элла рассудил, что противников будет легче разбить поодиночке.

Он просчитался. Артурова конница обратила в бегство его войско, и Кердик опоздал к сражению. Не сомневаюсь, что в какой-то миг вероломный сакс подумывал напасть на Артура. Он сокрушил бы нас одной быстрой атакой, а за следующую неделю нагнал бы и добил рассеянное воинство Эллы, после чего остался бы правителем всей южной Британии. Наверняка эта мысль пронеслась в его голове. И все же он не решился напасть. Его трехсот воинов хватило бы, чтобы одолеть оставшихся на холме бриттов, но по сигналу Артурова серебряного рога из леса появилась конница. Кердику никогда не приходилось иметь дело с тяжелой кавалерией. Он замешкался. За это время Саграмор, Агрикола и Кунеглас выстроили наших людей на холме. Увы, их было слишком мало: многие преследовали беглецов или грабили лагерь Эллы в поисках продовольствия.

Те, кто остались на холме, сомкнули щиты и приготовились к бою, который не сулил ничего хорошего, ибо войско Кердика значительно превосходило нас численно. Тогда мы, разумеется, не знали, что это Кердик, и думали, что на помощь Элле прибыло запоздалое подкрепление. Стяг – красный волчий череп с болтающейся под ним человечьей кожей – был нам незнаком. Обычно перед Кердиком несли бедренную кость, горизонтально закрепленную на шесте и украшенную двумя конскими хвостами. Новое знамя, которое перед самым походом придумали его колдуны, временно сбило нас с толку. Те, кто преследовали беглецов, постепенно возвращались в строй; вернулся и Артур с конниками. Он рысью промчался вдоль наших рядов – помню его залитый кровью белый плащ, – сжимая окровавленный Экскалибур и крича:

– Они погибнут так же, как остальные! Они погибнут так же, как остальные!

Затем, в точности как прежде армия Эллы, воинство саксов расступилось, и вперед выступили предводители. Трое шли, шестеро ехали, сдерживая коней, чтобы не опережать спутников. Один из пеших нес шест с жутким волчьим черепом. И тут один из пехотинцев поднял второе знамя. Вздох изумления прокатился по нашим рядам. Услышав его, Артур поворотил коня и остолбенел.

Ибо на втором знамени реял орлан с рыбой в когтях. Теперь я различил среди всадников и самого Ланселота. Он был в белых доспехах и шлеме с лебяжьими крылами. По бокам от него ехали Артуровы сыновья – Амхар и Лохольт, сзади – Динас и Лавайн в белых одеяниях друидов. Знамя силурийского короля держала рыжеволосая возлюбленная Ланселота – Ада.

Саграмор подошел и взглянул на меня, словно желая убедиться, что мы видим одно и то же, потом сплюнул.

– Малла вернулась? – спросил я.

– Живая и невредимая, – отвечал он, довольный, что я о ней не забыл. И снова взглянул на Ланселота. – Ты понимаешь, что происходит?

– Нет.

Никто из нас не понимал.

Артур вложил Экскалибур в ножны.

– Дерфель! – позвал он меня в качестве толмача, потом сделал знак остальным вождям.

Тем временем Ланселот отделился от своих спутников и, пришпорив коня, поскакал к нам.

– Союзники! – закричал он, указывая на саксов. – Союзники!

Артур молчал и не двигался с места.

– Союзники! – в третий раз прокричал король силуров. – Это Кердик!

Он указал на саксонского короля, медленно идущего к нам.

– Что ты наделал? – тихо произнес Артур.

– Привел тебе союзников! – захлебывался Ланселот. Он взглянул на меня. – У Кердика есть свой толмач.

– Дерфель останется здесь! – рявкнул Артур с неожиданной и пугающей злобой. Тут он вспомнил, что Ланселот – король, вздохнул и повторил тихо: – Что ты наделал, о король?

Динас, присоединившийся к нам, имел глупость ответить за Ланселота.

– Мы заключили мир! – басовито выкрикнул он.

– Прочь! – взревел Артур, ошеломив обоих друидов своим гневом.

Они привыкли видеть Артура спокойным, терпеливым миротворцем и не подозревали, что он может так рассвирепеть. Ярость его была куда меньше, чем в Лугг Вейле, когда умирающий Горфиддид обозвал Гвиневеру потаскухой, и все равно внушала страх.

– Прочь! – крикнул Артур внукам Танабурса. – Это встреча владык! И вы тоже, – он указал на своих сыновей, – прочь!

Дождавшись, когда спутники Ланселота отъедут, он вновь обратился к силурийскому королю и в третий раз с горечью вопросил:

– Что ты наделал?

Ланселот обиженно подобрался.

– Я заключил мир. Не дал Кердику на вас напасть. Помог вам, насколько было в моих силах.

– Ты помог Кердику выиграть битву. – Артур говорил со злостью, но так тихо, что никто из приближающихся саксов его не слышал. – Мы наполовину разбили Эллу. Теперь Кердик стал в два раза сильнее!

Он бросил поводья Ланселоту, что было в некой степени оскорбительно, спрыгнул с лошади, одернул окровавленный плащ и бесстрашно устремил взор на саксов.

Тогда я впервые увидел Кердика. Барды рисуют его демоном со змеиным жалом и раздвоенными копытами, однако в жизни это был невысокий поджарый человек с редкими светлыми волосами, которые он зачесывал назад и завязывал на затылке. Внешность малопримечательная: очень бледная кожа, высокий лоб, чисто выбритый подбородок. Рот – тонкогубый, нос – острый, глаза – бесцветные, словно утренний туман. У Эллы все чувства были написаны на лице; глядя на Кердика, я подумал, что этот человек никогда не показывает своих мыслей. Он выглядел опрятным и педантичным; собственно, если бы не золото на запястьях и на горле, я бы принял его за писца. Вот только глаза его не были глазами безобидного грамотея: они ничего не пропускали и ничего не выдавали.

– Я – Кердик, – негромко проговорил он.

Артур отступил в сторону, чтобы Кунеглас мог представиться, после чего вперед пролез Мэуриг. Кердик скользнул глазами по королю и принцу, счел их недостойными внимания и вновь перевел взгляд на Артура.

– Я привез тебе дар, – объявил саксонский предводитель и протянул руку сопровождавшему его вождю. Тот достал кинжал с золотой рукоятью, который Кердик и протянул Артуру.

– Дар, – перевел я Артуровы слова, – следует вручить королю Кунегласу.

Кердик вложил обнаженный клинок в левую ладонь и сжал пальцы. Не сводя глаз с Артура, он разжал кулак – на лезвии алела кровь.

– Дар – Артуру, – повторил он.

Артур принял подарок с необычной для себя нервозностью – то ли боялся магии, заключенной в окровавленном клинке, то ли не хотел пробуждать в Кердике ложные надежды.

– Скажи королю, – обратился он ко мне, – что у меня нет для него дара.

Кердик холодно улыбнулся, и я подумал, что таким предстает волк отбившемуся от стада ягненку.

– Скажи Артуру, что он подарил мне мир.

– А что, если я изберу войну? – с вызовом спросил Артур. – Здесь и сейчас?

Он указал на холм, к которому подтягивались все новые наши воины – теперь их было не меньше, чем саксов.

– Скажи ему, – потребовал Кердик, – что это не все мои люди. – Он указал на строй щитов позади себя. – И еще скажи, что Ланселот заключил со мной мир от имени Артура.

Я перевел. У Артура дернулась щека, однако он переборол гнев.

– Встретимся через два дня в Лондоне. – Это прозвучало приказом, не предложением. – Там и поговорим о мире.

Он засунул окровавленный кинжал за пояс и, как только я закончил переводить, двинулся прочь, сделав мне знак следовать за собой. Только когда мы отошли туда, где нас не могли слышать ни свои, ни чужие, Артур заметил, что плечо у меня в крови.

– Рана глубокая?

– Заживет, – отвечал я.

Артур остановился, закрыл глаза, набрал в грудь воздуха, затем, открыв глаза, произнес:

– Кердик хочет править всем Ллогром. Если мы это допустим, то получим одного сильного врага вместо двух слабых. – Он в молчании прошел несколько шагов, переступая через тела убитых в недавнем сражении, потом с горечью продолжил: – До войны Элла был силен, Кердик слаб. Разбив Эллу, мы могли бы разделаться с Кердиком. Теперь все наоборот. Элла ослабел, Кердик силен.

– Так сразимся с ним, – предложил я.

Артур поднял на меня усталые карие глаза.

– Скажи честно, без похвальбы – выиграем ли мы это сражение?

Я окинул взглядом воинство Кердика. Саксы были готовы к бою, наши люди – усталы и голодны. Однако Кердик никогда не сталкивался с Артуровой конницей.

– Думаю, да, господин, – честно отвечал я.

– Согласен, – кивнул Артур, – но бой будет тяжелым, и после него нам придется нести на себе не менее сотни раненых. Тем временем саксы соберут все свои гарнизоны. Мы разгромим Кердика, но не доберемся живыми до дома. Мы слишком глубоко в Ллогре. – Он скривился. – И если мы ослабим себя в сражении с Кердиком, думаешь, Элла не подстережет нас по дороге? – Его внезапно затрясло от ярости. – И о чем только думал Ланселот? Мне не нужен Кердик в качестве союзника! Он завоюет пол-Британии, нарушит слово, и у нас будет противник-сакс вдвое страшнее прежнего.

Артур выругался, что с ним случалось редко, и, не снимая боевой рукавицы, потер лицо.

– Ладно, кто бы ни заварил кашу, придется ее расхлебывать. Единственный выход – оставить Элле столько сил, чтобы он по-прежнему был угрозой для Кердика. Разыщи его, Дерфель, вручи ему эту дрянь... – Он бросил мне окровавленный кинжал, добавив со злостью: – Только прежде вытри клинок. Можешь отвезти и медвежью шкуру – Агравейн ее нашел. Отдай ему оба подарка и скажи, чтобы приходил в Лондон. Скажи, что я ручаюсь за его безопасность и что другого способа сохранить хоть какие-нибудь земли не будет. Даю тебе два дня.

Я колебался – не потому, что был не согласен, просто не понимал, зачем Элла нужен в Лондоне.

– Потому, – устало отвечал Артур, – что я не могу оставаться в Лондоне, пока Элла неизвестно где. Хотя его армия разбита, из гарнизонов можно собрать новую, и, пока мы разберемся с Кердиком, Элла разорит пол-Думнонии.

Он со злостью посмотрел на Ланселота и Кердика.

– Я заключу мир, Дерфель. Видят боги, не такого мира я хотел, но уж какой получается. А теперь вперед, мой друг.

Я задержался ровно настолько, чтобы оставить Иссе поручение: сжечь тело Кавана и бросить его меч в озеро – после чего отправился вслед за разгромленной армией.

Артур же не солоно хлебавши двинулся к Лондону.

* * *

Я давно мечтал повидать Лондон, однако реальность превзошла все мои домыслы. Я думал, он будет вроде Глевума, может, побольше, но все равно: высокие дома вокруг центральной площади, узкие улочки за ними и опоясывающий город земляной вал. В Лондоне площадей оказалось шесть, и на каждой – храмы и дворцы с колоннадами. Обычные дома в Глевуме или Дурноварии низкие, крытые соломой; здесь дома поднимались на два-три этажа, у иных сохранились даже черепичные крыши. Некоторые здания рухнули, на другие до сих пор можно было подняться по крутым деревянным лестницам. Наши люди по большей части никогда не видели лестниц внутри дома и весь первый день, как дети, носились с этажа на этаж, чтобы посмотреть из верхних окон. Наконец в одном из домов ветхие ступени проломились под тяжестью воинов, и Артур запретил эту забаву.

Лондонская цитадель была больше Кар Своса – а ведь она представляла собою всего лишь северо-западный бастион городской стены. Здесь стояли десятки казарм, сложенных из красного кирпича, каждая – больше обычных пиршественных палат. Рядом располагались амфитеатр, храм и одна из десяти городских бань. В других городах такое тоже встречалось, но здесь все было куда шире и выше. Заросший травой цирк в Дурноварии всегда изумлял меня своей огромностью, на здешней же арене поместилось бы пять таких. Стены – не земляные, а каменные! – частично обрушились, но по-прежнему впечатляли. Увы, теперь по ним с торжествующим видом расхаживали саксы. Кердик занял город и, судя по волчьим черепам на стенах, не собирался кому-либо его уступать.

Вдоль реки тоже тянулась каменная стена, выстроенная в древности для защиты от саксонских пиратов. Просветы в ней вели к пристаням. В одном месте стену разрезал канал, а на его берегу, посреди сада, высился дворец. Внутри сохранились мраморные бюсты и статуи, длинные коридоры и огромный зал с мозаичным полом, где, как я заключил, некогда держали совет римские правители. Теперь по старинным фрескам стекала дождевая вода, плиты потрескались, сад зарос сорняками, однако на запустении по-прежнему лежала тень былой славы. Собственно, весь город был тенью своего великого прошлого. Ни одна из бань не работала. Водоемы растрескались и высохли, печи остыли, мозаичные полы рассыпались от зимних морозов и проросли травой. Мощеные улицы превратились в узкие полоски грязи, и все равно город поражал своим величием. Я задумался, каков же в таком случае Рим. Галахад сказал, что Лондон по сравнению с Римом – жалкая деревушка, что в римском цирке поместились бы двадцать лондонских, однако я не мог в это поверить. Я в Лондон-то с трудом верил, даже глядя на него собственными глазами. Казалось, город выстроили великаны.

Элла его не любил и никогда в нем не жил, так что все население Лондона составляли немногочисленные саксы и бритты, смирившиеся с иноземным владычеством. Некоторые из наших соплеменников по-прежнему процветали. По большей части то были купцы, торговавшие с Галлией и расположившиеся в больших домах у реки; их склады охраняли собственные отряды копейщиков. Только здесь, на небольшой полоске земли, еще теплилась какая-то жизнь. Город, некогда носивший гордый титул "Augusta" – великолепный – умирал. Некогда над рекой густым лесом теснились мачты галер; теперь в брошенных домах обитали только крысы и приведения.

Элла прибыл в Лондон вместе со мной. Я разыскал его в дне пути к северу от города. Он укрылся в римском форте, где пытался собрать остатки своей армии. Поначалу саксонский король отнесся к моим словам с подозрением. Он кричал, что мы одержали победу с помощью колдовства, затем пообещал убить меня и моих спутников, однако мне хватило ума дождаться, пока он перестанет бушевать. Кинжал Элла возмущенно отбросил прочь, а вот возвращенному медвежьему плащу обрадовался. Не думаю, что моей жизни угрожала опасность; я чувствовал, что нравлюсь саксонскому вождю. И впрямь, выплеснув свой гнев, он огромной ручищей обнял меня за плечи и повел прогуляться по укреплениям.

– Чего хочет Артур? – спросил бретвальда.

– Мира, о король.

Его тяжелая рука больно давила на раненое плечо, но я не решался об этом сказать.

– Мира! – Элла выплюнул ненавистное слово, будто кусок тухлятины, однако без той заносчивости, с которой отверг перемирие перед Лугг Вейлом. Тогда он был силен и мог требовать более высокую цену, сейчас роли поменялись.

– Мы, саксы, не созданы для мира. Мы кормимся зерном своих врагов, одеваемся в их платье, тешимся с их женщинами. Что даст нам мир?

– Время восстановить силы, о король, иначе Кердик будет кормиться вашим зерном и одеваться в ваше платье.

Элла ухмыльнулся.

– До женщин он тоже охоч. – Сняв руку с моего плеча, король устремил взор на лежащие к северу поля и проговорил: – Мне придется уступить часть земли.

– Однако, коли ты изберешь войну, о король, цена будет еще выше. Сражаясь против Артура и Кердика, ты рискуешь остаться совсем без земли, кроме той, что засыплет твою могилу.

Элла обернулся и пристально поглядел на меня.

– Артур хочет замириться со мной для того, чтобы стравить меня с Кердиком?

– Разумеется, о король, – отвечал я.

Он рассмеялся моей честности.

– А если я не приду в Лондон, вы будете преследовать меня, как пса.

– Как огромного вепря, о король, чьи клыки по-прежнему остры.

– Ты говоришь, как сражаешься, лорд Дерфель. Хорошо.

Он велел колдунам изготовить припарку из мха и паутины для моей раны, а сам удалился на совет. Впрочем, совещался Элла недолго – он знал, что выбора практически нет. Итак, на следующий день мы с ним шли по римской дороге в город. Бретвальда настоял, чтобы его сопровождали шестьдесят копейщиков.

– Верьте Кердику, коли хотите, – сказал он, – но не было еще клятвы, которую тот не нарушил. Передай Артуру.

– Сам ему скажи, о король.

Элла и Артур тайно встретились ночью накануне переговоров с Кердиком и заключили негласный сепаратный мир. Элла уступил большую полосу земли на западной границе своих владений и пообещал вернуть Артуру все золото, полученное от него в прошлом году, и еще много в придачу. За это Артур пообещал ему год мира и свою поддержку на завтрашних переговорах с Кердиком. Заключив мир, они обнялись. Позже, когда мы шли к нашему стану, разбитому у восточной стены города, Артур печально покачал головой.

– Не стоит встречаться с противником лицом к лицу, если знаешь, что когда-нибудь вынужден будешь его уничтожить, – сказал он. – Если только саксы не покорятся нам, а этого не будет. Не будет.

– Может, и будет.

Он снова покачал головой.

– Саксам и бриттам не жить вместе.

– Я-то живу.

Артур рассмеялся.

– Если бы твою мать не угнали в полон, ты бы вырос среди саксов и воевал бы сейчас под знаменем Эллы. Ты был бы нашим врагом. Ты поклонялся бы саксонским богам и мечтал захватить наши земли. Саксам нужно много земли.

Так или иначе, мы загнали Эллу в угол и на следующий день в большом дворце у реки встретились к Кердиком. Солнце сияло над каналом, где некогда останавливалась у пристани галера римского наместника Британии, блики плясали на мутной воде, однако ничто не могло заглушить вонь нечистот.

Кердик совещался со своими людьми. Мы, бритты, тем временем собрались в комнате, окна которой выходили на реку, так что на потолке, расписанном странными существами – полуженщинами-полурыбами, – играли солнечные зайчики. Все окна и двери охраняли копейщики, чтобы никто не мог подслушать наши слова.

Ланселоту позволили привести с собой Динаса и Лавайна. Все трое утверждали, что союз с Кердиком нам на пользу, однако соглашался с ними только Мэуриг, а остальные открыто негодовали. Артур послушал наши возмущенные возгласы, потом объявил, что спорами дело не поправишь.

– Что сделано, то сделано, однако кое-что я должен знать наверняка. – Он повернулся к Ланселоту. – Поклянись, что не дал Кердику никаких обещаний.

– Я заключил с ним мир, – отвечал Ланселот, – и предложил вместе сражаться против Эллы. Больше ничего.

Мерлин сидел у окна, выходящего на реку, и гладил одну из диких дворцовых кошек, которую неведомо как успел приручить.

– Чего хотел Кердик? – смиренно вопросил он.

– Одолеть Эллу.

– И все? – с нескрываемым недоверием полюбопытствовал Мерлин.

– И все, – повторил Ланселот.

Мы в молчании не спускали с него глаз: Артур, Мерлин, Кунеглас, Мэуриг, Агрикола, Саграмор, Галахад, Кулух и я.

– Ничего больше! – воскликнул Ланселот. Мне показалось, что он похож на маленького ребенка, упорствующего в заведомой лжи.

– Только диву даешься, что есть на свете король, столь умеренный в своих желаниях, – вкрадчиво проговорил Мерлин. Он принялся дразнить кошку, поводя рядом с ее лапкой кончиком своей бороды. – А чего хотел ты? – так же мирно осведомился старик.

– Победы Артуру, – объявил Ланселот.

– Поскольку не верил, что Артур сумеет одержать ее в одиночку? – предположил Мерлин, продолжая играть с кошкой.

– Я старался ее упрочить! – вскричал Ланселот. – Я старался помочь! – Он обвел взглядом комнату, ища союзников, и не нашел поддержки ни в ком, кроме юнца Мэурига. – Если не хотите мира с Кердиком, почему не сразитесь с ним сейчас?

– Потому, о король, что ты заключил мир от моего имени, – спокойно проговорил Артур, – и потому, что наше войско во многих днях перехода от дома, а на обратном пути подстерегают саксы. Если бы ты не заключил мир, – все так же учтиво продолжал он, – половина Кердикова войска стерегла бы вас на границе, и я мог бы атаковать другую половину. – Он пожал плечами. – Что сегодня Кердик от нас потребует?

– Землю, – твердо объявил Агрикола. – Чего всегда хотят саксы. Землю, землю и еще землю. Они не успокоятся, пока не завоюют весь свет, и тогда отправятся на поиски нового.

– Пусть удовольствуется той землей, которую отнял у Эллы, – сказал Артур. – От нас он ничего не получит.

– Мы должны потребовать от него те земли, которые он захватил в прошлом году, – первый раз подал голос я, имея в виду плодородную область на нашей южной границе, через которую проходил торговый путь от центральных возвышенностей к морю. Земля принадлежала Мелвасу, вассальному королю белгов, которого Артур сослал в Иску. Мы остро ощущали ее утрату – закрепившись там, Кердик оказался очень близко от богатых поместий в окрестностях Дурноварии, а его корабли могли беспрепятственно подходить к Инис Биту, большому острову, который римляне называли Векта. Весь год саксы Кердика безжалостно грабили остров, и тамошние жители просили Артура о защите.

– Да, эти земли надо потребовать назад, – поддержал меня Саграмор. Накануне он возблагодарил Митру за благополучное возвращение своей саксонской возлюбленной – положил в лондонском храме захваченный в бою меч.

– Вряд ли Кердик заключил мир для того, чтобы уступать землю, – вмешался Мэуриг.

– Но и мы шли на войну не для того, чтобы делиться землей, – раздраженно отвечал Артур.

– Прости, мне показалось... – не сдавался Мэуриг (когда мы поняли, что он намерен упорствовать, по комнате прокатился тихий стон), – будто ты сказал, что не можешь воевать так далеко от дома. А теперь ты готов поставить всех нас под удар ради клочка земли? Надеюсь, я не глуп... – Он хохотнул, давая понять, что отпустил шутку, – но я не понимаю, чего ради рисковать.

– О принц, – мягко отвечал Артур, – позиция наша слаба, но если мы покажем ее слабость, то наверняка расстанемся с жизнью. Мы пойдем к Кердику не с уступками, а с требованиями.

– А если он откажет? – возмутился Мэуриг.

– В таком случае нам довольно сложно будет выпутаться, – спокойно признал Артур. Он выглянул в окно, выходившее на двор. – Сдается, враги готовы с нами встретиться. Идем?

Мерлин столкнул кошку с колен и, опираясь на посох, встал.

– Ничего, если я не пойду с вами? Стар я для целого дня переговоров. Столько бахвальства и злобы. – Он стряхнул с одеяния кошачьи волосы и резко повернулся к Динасу и Лавайну. – С каких пор друиды носят мечи и служат королям-христианам?

– С тех пор, как мы так решили, – отвечал Динас.

Близнецы почти достигали Мерлина ростом и значительно превосходили шириной плеч. Оба, не мигая, с вызовом смотрели на старика.

– Кто сделал вас друидами? – спросил Мерлин.

– Та же сила, что и тебя, – ответил Лавайн.

– И что же это за сила? – полюбопытствовал Мерлин и, когда близнецы не ответили, ухмыльнулся. – Во всяком случае, вы умеете нести птичьи яйца. Полагаю, на христиан такие фокусы производят большое впечатление. И что еще вы делаете? Обращаете им вино в кровь и хлеб в плоть?

– Мы используем и свою магию, – объявил Динас, – и христианскую. Нет больше старой Британии, есть новая, и у нее новые боги. Мы соединяем их магию с древней. Поучился бы ты у нас, о Мерлин.

Мерлин плюнул, показывая, что думает об этом совете, и молча вышел из комнаты. Динас и Лавайн нисколько не смутились. Казалось, ничто не силах поколебать их самообладание.

Мы вслед за Артуром вышли в огромный зал со множеством колонн, где, как и предсказывал Мерлин, до конца дня бахвалились и злились, орали и хитрили. Сперва больше всех шумели Элла и Кердик, Артур же выступал в роли посредника, но даже он не мог помешать Кердику поживиться за счет земель Эллы. Кердик получил Лондон, долину Темзы и плодородные угодья к северу от реки. Королевство Эллы уменьшилось на четверть, но и за то, что осталось, следовало сказать спасибо Артуру. Впрочем, бретвальда не стал рассыпаться в благодарностях – едва переговоры закончились, он вышел из дворца и в тот же день покинул Лондон, словно раненый вепрь, уползающий в свое логово.

Элла ушел сильно за полдень, после чего Артур, используя меня в качестве переводчика, завел разговор о землях белгов, которые Кердик захватил год назад. Он продолжал разговор долго после того, как любой из нас уже отступился бы, – не грозил, а просто повторял и повторял свое требование. Кулух уснул, Агрикола зевал, я утомился смягчать все новые отказы Кердика, Артур же по-прежнему упорствовал. Он чувствовал, что Кердику понадобится время на сплочение отнятых у Эллы земель, и отказывался заключать мир, если тот не уступит спорную область. Кердик в ответ грозился напасть на нас прямо в Лондоне, но Артур в конце концов объявил, что в таком случае призовет на помощь Эллу. Кердик знал, что оба войска ему не одолеть.

Уже начало смеркаться, когда Кердик наконец сдался – вернее, нехотя пообещал обсудить этот вопрос со своими приближенными. Мы разбудили Кулуха и вышли во двор, а оттуда, через калитку в стене, на пристань, где остановились, глядя на темные струи Темзы. Почти все молчали, только Мэуриг принялся с досадой отчитывать Артура – тот-де впустую тратит время на неисполнимые требования. Артур не отвечал, и принц потихоньку унялся. Саграмор сидел, прислонясь к стене, и точил меч. Ланселот и силурийские друиды стояли особняком – все трое красивые, рослые, напыжившиеся от гордости. Динас смотрел на темные деревья за рекой, его брат искоса поглядывал на меня.

Мы прождали час, и наконец Кердик вышел к реке.

– Скажи Артуру, – без всяких вступлений обратился он ко мне, – что я никому из вас не верю и охотно убил бы всех, но уступлю земли белгов при одном условии: что королем их будет Ланселот. Не вассальным королем, – добавил он, – а полновластным и независимым.

Я смотрел в серо-голубые глаза сакса, не в силах произнести ни слова. Внезапно все прояснилось. Они с Ланселотом давно обо всем условились, и Кердик с самого начала держал в голове их сговор. У меня не было доказательств; я утвердился в своей догадке, взглянув на Ланселота: он не говорил по-саксонски, но, судя по лицу, в точности знал, о чем идет речь.

– Скажи ему! – приказал Кердик.

Я перевел. Агрикола и Саграмор сплюнули от досады, Кулух зло хохотнул, однако Артур лишь несколько долгих мгновений смотрел мне в глаза, прежде чем ответить:

– Согласен.

– Мы уйдем отсюда на заре, – коротко объявил Кердик.

– Мы выступим через два дня, – отвечал я, даже не спросив Артура.

– Хорошо, – отвечал Кердик и пошел прочь.

Так мы заключили мир с саксами.

* * *

Не такого мира хотел Артур. Он надеялся ослабить саксов настолько, чтобы через Германское море перестали прибывать новые корабли, а еще через год-два и вовсе очистить от них Британию.

– Рок неумолим, – сказал мне на следующее утро Мерлин. Я нашел его в римском амфитеатре. Друид задумчиво оглядывал уходящие вверх ряды каменных скамей. Накануне он попросил отправить с ним четырех моих копейщиков; сейчас воины сидели и смотрели на Мерлина, не зная, что им предстоит делать.

– Все ищешь последнее сокровище? – спросил я.

– Нравится мне это место, – отвечал старик, пропуская мимо ушей вопрос и по-прежнему оглядывая арену. – Очень нравится.

– Мне казалось, ты ненавидишь римлян.

– Я? Римлян?! – в притворном возмущении переспросил Мерлин. – Как я мечтаю, Дерфель, чтобы мое учение не перешло к потомкам через то дырявое сито, которое ты называешь головой. Я люблю весь род человеческий! – велеречиво объявил он, – и даже римлян готов терпеть, когда они сидят в своем Риме. Я тебе рассказывал, что как-то там побывал? Много попов и смазливых мальчиков, Сэнсаму бы понравилось. Нет, Дерфель, вина римлян в том, что они пришли в Британию и все тут испортили. Однако кое за что я могу их только похвалить.

– Они оставили нам это. – Я указал на двенадцать ярусов скамей и балкон, с которого смотрели на представление римские патриции.

– Ой, только не уподобляйся Артуру и не говори мне про дороги, мосты и порядок. – Последнее слово он произнес с явной издевкой. – Что такое законы, дороги и форты, как не хомут? Римляне приручили нас, Дерфель. Сделали податным людом, да так умно, что мы еще готовы благодарить! Мы говорили с богами, мы были свободны, а потом склонили свои тупые головы под римское ярмо и стали законопослушными данниками!

– Так чего же римляне делали хорошего? – терпеливо спросил я.

Мерлин хищно ухмыльнулся.

– Загоняли сюда христиан и спускали на них собак. В Риме, учти, поступали еще правильнее: христиан скармливали львам. Однако в конечном счете львы проиграли.

– Мне довелось увидеть изображения льва, – гордо объявил я.

– Ой, надо же! – Мерлин не удосужился подавить зевок. – Что ж ты раньше не говорил? – Заткнув мне рот, он улыбнулся. – А я как-то видел настоящего льва. Жалкое облезлое существо. Наверное, его неправильно кормили. Может, давали ему митраистов вместо христиан? Это было в Риме, разумеется. Я ткнул льва посохом, а он только зевнул и почесался. Еще я видел крокодила, правда, дохлого.

– А кто такой крокодил?

– Тварь вроде Ланселота.

– Короля белгов, – желчно добавил я.

Мерлин рассмеялся.

– Он умен, не правда ли? Возненавидел Силурию, и кто его в этом обвинит? Жалкий сброд в скучных долинах – не для Ланселота. А вот в землях белгов ему понравится. Солнечно, много римских вилл и, главное, совсем недалеко от дражайшей Гвиневеры.

– Это так важно?

– Пораскинь мозгами, Дерфель.

– Я не понимаю, о чем ты.

– О мой невежественный воитель, Ланселот ведет себя с Артуром, как пожелает! Берет что хочет, поступает как хочет, а все потому, что у Артура есть смехотворное качество, называемое "совесть". Очень по-христиански. Как можно понять религию, которая требует от человека постоянного раскаяния? Нелепость, конечно, однако из Артура получился бы очень хороший христианин. Он верит, что поклялся спасти Беноик и подвел Ланселота, и покуда Артура грызет чувство вины, Ланселот может безнаказанно вытворять что угодно.

– И с Гвиневерой тоже? – спросил я, вспомнив его прежнее упоминание об их дружбе, явно намекающее на какой-то скабрезный слух.

– Я никогда не объясняю того, чего не знаю, – важно отвечал Мерлин. – Полагаю, Гвиневере прискучил Артур, и что тут удивительного? Она умна и любит умных людей, Артур же, при всех его замечательных качествах, несколько простоват. Он стремится к таким немудреным вещам, как порядок, закон, справедливость, чистота. Хочет, чтобы все были счастливы, а это невозможно. Ты, разумеется, такой же простак.

Пропустив оскорбление мимо ушей, я спросил:

– Так чего хочет Гвиневера?

– Чтобы Артур стал королем Думнонии, а сама она, правя им, правила всей Британией. В ожидании этой поры, Дерфель, наша Гвиневера забавляется как может. – В глазах Мерлина сверкнула озорная мысль. – Вот увидишь, когда Ланселот станет королем белгов, Гвиневера решит, что ей все-таки не нужен новый дворец в Линдинисе. Найдет другой, куда ближе к Венте. – Старик хохотнул и восхищенно добавил: – Они оба очень умны.

– Гвиневера и Ланселот?

– Не будь тупицей, Дерфель! Кто говорит о Гвиневере? Меня возмущает твоя страсть к сплетням. Разумеется, я говорил о Ланселоте и Кердике. Какая ловкая дипломатия! Артур сражается, Элла уступает половину своих земель, Ланселот получает королевство себе по вкусу, Кердик удваивает собственное могущество и приобретает в соседи Ланселота вместо Артура. Как процветают нечестивые! Просто душа радуется! – Он улыбнулся.

В этот миг из туннеля под зрительными рядами вышла Нимуэ и с взволнованным видом поспешила к нам по заросшей сорняками арене. Ее золотой глаз, так пугавший саксов, сверкал в утреннем свете.

– Дерфель! – вскричала она. – Что вы делаете с бычьей кровью?

– Не смущай его, – сказал Мерлин, – сегодня утром он тупее обычного.

– В храме Митры, – возбужденно проговорила Нимуэ, – что вы там делаете с кровью?

– Ничего, – отвечал я.

– Смешивают с овсом и жиром, – объявил Мерлин, – и готовят пудинг.

– Скажи мне! – требовала Нимуэ.

– Это тайна, – с трудом выговорил я.

Мерлин загоготал.

– Тайна! Тайна! "О великий Митра! – Голос его эхом отдавался в каменном амфитеатре. – Чей меч заточен на горных пиках, наконечник копья выкован в океанских глубинах, а щит затмевает ярчайшие звезды, услышь нас!" Продолжать?

Старик цитировал слова, которыми мы начинали наши собрания, часть ритуала, ведомого лишь посвященным, – по крайней мере, так мы полагали.

– У них есть яма, – объяснил Мерлин, обращаясь к Нимуэ, – закрытая железной решеткой. Несчастного быка забивают, они окунают копья в кровь, напиваются допьяна и полагают, будто совершили нечто значительное.

– Так я и думала, – сказала Нимуэ, потом улыбнулась. – Нет там ямы.

– Ах ты моя милая! – восхищенно вскричал Мерлин. – Моя милая! За работу.

И он быстро пошел прочь.

– Куда ты? – крикнул я вслед.

Он только помахал рукой и, кликнув моих копейщиков, устремился дальше. Я тем не менее двинулся следом. Мерлин не возражал. Мы прошли через туннель на улицу и мимо высоких домов направились к северо-западному бастиону. Здесь, у самой городской стены, располагался храм.

Я вслед за Мерлином вошел внутрь.

Здание было очень красивое: длинное, темное и узкое; высокий расписной потолок поддерживали два ряда по семь колонн. Храм явно служил складом: в боковом нефе громоздились тюки с шерстью и кипы выделанных кож. Тем не менее кто-то по-прежнему заходил сюда помолиться: в дальнем конце стояла большая статуя Митры, а рядом с колонной – изображения других богов, поменьше. Я решил, что в храм ходят потомки римских поселенцев, оставшихся после ухода легионов. Они не очень-то чтили отеческих богов: только перед тремя я увидел тростниковые светильники и скромное приношение из цветов и еды. Два бога были римские, искусно вырезанные из мрамора, третий – британский идол, гладкий фаллический камень с грубым подобием лица. Только его одного покрывала запекшаяся кровь. Перед статуей Митры лежал единственный дар – меч, оставленный Саграмором в благодарность за возвращение Маллы. День был солнечный, однако в храм свет попадал лишь через дыру в черепичной крыше. В святилище Митры должна царить темнота, ибо он родился в пещере, и мы поклонялись ему в пещерной тьме.

Мерлин простучал посохом в каменные плиты и выбрал одну перед самой статуей Митры.

– Сюда вы окунали копья, Дерфель? – спросил он.

Я шагнул в боковой неф, где лежали шкуры и мешки с шерстью.

– Нет, сюда. – Я указал на неглубокую яму, едва видимую за грудой добра.

– Не дури! – рявкнул Мерлин. – Ее явно устроили позже! Не думаешь же ты и впрямь защитить тайны своей жалкой религии?

Он снова постучал по полу перед статуей, отошел на два шага в сторону, постучал снова и, решив, что звук разный, снова ударил посохом о плиту, у самых ног Митры.

– Копайте здесь! – приказал он моим воинам.

Меня передернуло от такого святотатства.

– Ей не следует здесь быть, господин, – сказал я, указывая на Нимуэ.

– Еще слово, Дерфель, и я превращу тебя в колченогого ежа. Поднимайте камни! – крикнул Мерлин моим людям. – Работайте копьями как рычагами, болваны! Ну же! За работу!

Я сел рядом с британским идолом, закрыл глаза и стал молиться Митре, чтобы он простил мне святотатство, потом – чтобы с Кайнвин все было хорошо и ребенок в ее чреве возрастал благополучно. Я все еще молился за свое нерожденное дитя, когда дверь со скрипом отворилась и по камням застучали тяжелые подошвы. Я открыл глаза, повернул голову и увидел, что в храм вошел Кердик.

Он привел с собою двадцать воинов, толмача и, что уж совсем странно, Динаса и Лавайна.

Я вскочил на ноги и коснулся косточки на рукояти Хьюэлбейна. Саксонский король медленно шел по нефу.

– Это мой город, – спокойно объявил он, – и все в его стенах принадлежит мне.

Кердик посмотрел на Мерлина и Нимуэ, потом на меня.

– Скажи им, пусть объяснят, что здесь делают.

– Передай этому болвану, чтобы он пошел и окунул голову в ведро! – Мерлин хорошо говорил по-саксонски, но предпочитал это скрывать.

– Вот его переводчик, господин, – предупредил я Мерлина, указывая на человека, стоящего рядом с Кердиком.

– Тогда пусть он скажет своему королю, чтобы тот окунул голову в воду.

Толмач перевел. На лице Кердика мелькнула опасная улыбка.

– О король, – произнес я, пытаясь спасти положение, – Мерлин пытается восстановить храм.

Кердик обдумал мои слова, потом оглядел то, что уже сделано. Мои воины выворотили несколько плит, под которыми оказался слежавшийся песок вперемешку с мелкими камнями, и теперь расчищали низкую платформу просмоленного дерева. Король заглянул в яму, потом махнул моим копейщикам, чтобы те продолжали работу.

– Если найдете золото, – сказал он, – то оно мое.

Я начал переводить Мерлину, но Кердик остановил меня взмахом руки.

– Он говорит по-нашему. Они мне сказали. – Король кивнул на Динаса и Лавайна.

Я взглянул на зловещих близнецов, потом снова на Кердика.

– Странные у тебя спутники, о король.

– Не страннее, чем у тебя, – отвечал Кердик, глядя на золотой глаз Нимуэ. Та пальцем вынула его на ладонь и обратила к саксонскому королю жуткую пустую глазницу, однако Кердик, нимало не испугавшись, принялся расспрашивать меня о разных богах в храме. Я отвечал, как мог, но чувствовал, что его занимает нечто другое. Наконец Кердик перебил меня и снова обратился к Мерлину:

– Где твой Котел?

Мерлин наградил силурийских близнецов убийственным взглядом и сплюнул на пол.

– Спрятан.

Кердик удивился. Он прошел мимо заметно углубившейся ямы, взял саксонский меч – дар Саграмора Митре – на пробу взмахнул им в воздухе и явно остался удовлетворен.

– Этот Котел, – обратился король к Мерлину, – обладает большой силой?

Мерлин молчал, и я ответил вместо него:

– Так говорят, о король.

Кердик устремил на меня взгляд своих светлых глаз.

– Силой, которая может изгнать из Британии нас, саксов?

– На это мы надеемся, о король, – отвечал я.

Он улыбнулся и снова повернулся к Мерлину.

– Что возьмешь за Котел, старик?

Мерлин сверкнул глазами.

– Твою печенку, Кердик.

Король подошел ближе и посмотрел друиду прямо в глаза. Без всякого страха. Кердик не признавал британских богов. Элла боялся Мерлина, но Кердик, не испытавший на себе магии друидов, считал его просто старым британским жрецом с непомерно раздутой репутацией. Он быстрым движением схватил Мерлина за одну из косиц на бороде.

– Я предлагаю тебе много золота, старик.

– Я назвал свою цену. – Мерлин попытался отступить на шаг, но Кердик крепко держал его за бороду.

– Столько золота, сколько ты сам весишь.

– Твою печенку, – повторил Мерлин.

Кердик взмахнул саксонским мечом и одним стремительным движением перерубил косицу, потом шагнул назад и отбросил клинок прочь.

– Тешься со своим Котлом, Мерлин Авалонский, – сказал он. – Однажды я сварю в нем твою печенку и скормлю ее псам.

Нимуэ, побелев, смотрела на короля. Мерлин не мог ни двинуться, ни заговорить, мои люди стояли, разинув рот.

– Нечего пялиться! – рявкнул я. – За работу.

Я был раздавлен, смят. Ни разу я не видел Мерлина униженным; самая мысль, что такое возможно, не приходила мне в голову.

Мерлин потер бороду, поредевшую на одну косицу.

– Когда-нибудь, о король, – тихо проговорил он, – я тебе отомщу.

Кердик презрительно пожал плечами и вернулся к своим людям. Отрезанную косицу он отдал Динасу, который отвечал ему благодарным поклоном. Я сплюнул, понимая, сколько зла сможет теперь натворить силурийская парочка. Отрезанные волосы или ногти – мощное средство для магии, вот почему мы всегда старательно их сжигаем. Даже ребенок, заполучив прядь волос, способен причинить вред их обладателю.

– Отбить у них косицу, господин? – спросил я.

– Не валяй дурака. – Мерлин устало кивнул на двадцать саксонских копейщиков. – Уж не думаешь ли ты со всеми справиться? – Старик покачал головой и улыбнулся Нимуэ. – Видишь, как далеки мы от наших богов? – проговорил он, пытаясь объяснить собственную беспомощность.

– Копайте! – прикрикнула Нимуэ на людей, хотя копать уже было нечего и они пытались поднять огромные доски. Кердик, явно пришедший в храм потому, что Динас и Лавайн рассказали ему о сокровище, которое ищет Мерлин, приказал трем своим копейщикам спрыгнуть в яму. Они копьями поддели и медленно-медленно приподняли доску, так что мои люди смогли вытащить ее наружу.

Взглядам открылась яма, где некогда кровь умирающего быка уходила в землю-мать. Ее старательно закрыли досками и песком.

– Это сделали, когда ушли римляне, – сказал Мерлин тихо, чтобы не слышали люди Кердика, и снова потер бороду.

– Господин, – проговорил я, скорбя о его унижении.

– Не тревожься, Дерфель. – Он успокаивающе тронул меня за плечо. – Считаешь, я должен призвать божественный огонь? Приказать, чтобы земля разверзлась и поглотила нечестивца? Напустить на него потустороннего змея?

– Да, господин, – жалобно проговорил я.

Мерлин заговорил еще тише.

– Магию не вызывают, ее используют, а использовать-то и нечего. Вот почему нам нужны сокровища. В Самайн, Дерфель, я соберу их и достану Котел. Мы зажжем костры и совершим заклинания, от которых небо вскрикнет и застонет земля. Обещаю. Всю жизнь я жил ради мига, когда магия вернется в Британию. – Он оперся о колонну и погладил то место, где прежде была косица. – Наши силурийские друзья, – продолжал старик, глядя на чернобородых близнецов, – думают мне навредить... Ха! Один клок из моей бороды – ничто по сравнению с мощью Котла. Одна прядка волос не причинит зла никому, кроме меня, но Котел, Дерфель, Котел заставит всю Британию содрогнуться. Эти два самозванца еще приползут ко мне на карачках, прося пощады. А до тех пор придется смотреть, как торжествует враг. Боги все дальше и дальше от нас. Они слабеют, и мы, любящие их, тоже слабеем, но это не навсегда. Мы призовем их назад, и магия, которая в Британии почти повывелась, сгустится, как туман на Инис Моне. – Старик снова коснулся моего раненого плеча. – Верь мне.

Кердик наших слов не слышал, однако на его узком лице играла довольная улыбка.

– Он заберет то, что в яме, – прошептал я.

– Надеюсь, он не знает цены нашей находке, – тихо проговорил Мерлин.

– Они знают, господин. – Я поглядел на двух друидов в белых одеяниях.

– Они предатели и гады ползучие, – тихо прошипел Мерлин, не сводя глаз с Динаса и Лавайна, которые подошли ближе к яме, – но даже если они заберут то, что мы нашли здесь, у меня все равно останутся одиннадцать из тринадцати сокровищ, Дерфель, и я знаю, где отыскать недостающее. Тысячу лет никто в Британии не соединял в одних руках такой мощи. – Он оперся на посох. – Кердик ответит, не сомневайся.

Последнюю доску бросили в кучу на полу. Кердик и силурийские друиды медленно подошли и заглянули в яму. Кердик смотрел долго, потом начал смеяться. Он хохотал, и смех его гулко отдавался под высоким расписным потолком. Копейщики-саксы, глядя на своего повелителя, тоже принялись хохотать.

– Мне нравится враг, который верит в такую чушь. – Кердик локтями отодвинул своих воинов и рукою поманил нас. – Глянь, что ты откопал, Мерлин Авалонский.

Мы пошли к краю ямы. Там лежала груда темных сырых деревяшек, по виду – самых обычных дров. Половина сгнила из-за воды, стекавшей по кирпичным стенкам, остальные были настолько старые и трухлявые, что вспыхнули бы и сгорели в одно мгновение.

– Что это? – спросил я Мерлина.

– Сдается, – отвечал тот по-саксонски, – мы искали не в том месте. Идем. – Старик снова перешел на бриттский и тронул меня за плечо. – Мы зря потратили время.

– А мы – нет, – хрипло проговорил Динас.

– Я вижу колесо, – добавил Лавайн.

Мерлин медленно обернулся. Он пытался провести Кердика и близнецов, но обман провалился.

– Два колеса, – сказал Динас.

– И ось, – присовокупил Лавайн, – разломленную на три части.

Я снова вгляделся в груду деревяшек и поначалу увидел только кучу бесполезных дров, потом различил фрагменты ободьев и спицы. Там же лежала ось, толщиною с мою руку и такая длинная, что ее пришлось разломить на три части, чтобы засунуть в яму. Перед нами лежали останки древней боевой колесницы.

– Колесница Модрон, – почтительно произнес Динас.

– Матери богов, – подхватил Лавайн.

– И Мерлину она не нужна, – скорбно заметил Динас.

– Тогда ее возьмем мы, – подхватил Лавайн.

Толмач Кердика изо всех сил пытался объяснить своему повелителю, что происходит, однако жалкая груда старых деревяшек не впечатлила саксонского короля. Тем не менее он велел воинам сложить обломки в плащ. Лавайн забрал тюк. Нимуэ сыпала проклятиями, однако Лавайн только расхохотался.

– Хочешь сразиться с нами на этой колеснице? – спросил он, указывая на копейщиков Кердика.

– Нельзя вечно прятаться за спинами саксов, – сказал я, – наступит время, когда вам не уклониться от боя.

Динас сплюнул в пустую яму.

– Мы друиды, Дерфель, и ты не можешь нас убить, если не хочешь обречь свою душу и души всех, кого любишь, нескончаемому ужасу.

– Я могу вас убить! – выкрикнула Нимуэ.

Динас посмотрел на нее и выставил кулак. Нимуэ плюнула на него, чтобы отвратить зло, однако Динас перевернул руку, раскрыл ладонь и показал яйцо дрозда. Потом бросил его жрице.

– Вставь себе в глазницу, женщина, – посоветовал он, развернулся и вместе с братом и Кердиком вышел из храма.

– Прости меня, господин, – сказал я, когда мы остались одни.

– За что, Дерфель? Думаешь, что мог одолеть двадцать копейщиков? – Он вздохнул и потер пострадавшую бороду. – Видишь, как противится нам сила новых богов? Но пока у нас Котел, мы могущественнее. Идем. – Он протянул руку к Нимуэ, не для того, чтобы ее поддержать, а потому что сам нуждался в опоре. Сразу стало видно, какой он старый и усталый. Они вместе двинулись к выходу.

– Что нам делать, господин? – спросил один из моих воинов.

– Собираться в дорогу, – отвечал я, провожая взглядом согбенную спину Мерлина. Мне подумалось, что утрата части бороды для старика куда большая беда, чем он отваживается признать. Впрочем, я утешал себя тем, что Котел Клиддно Эйддина по-прежнему у него. – Собираться в дорогу.

На следующий день мы выступили. Еды снова было в обрез, но мы возвращались домой, заключив какой-никакой мир.

* * *

К северу от руин Каллевы, на земле, которая прежде принадлежала Элле, а теперь снова вернулась к нам, нас ждала дань. Элла сдержал слово.

Никто не охранял сложенные на дороге огромные груды золота: кубки, кресты, цепи, гривны и слитки. Взвесить золото мы не могли, и Артур с Кунегласом заподозрили, что выплачено не все. Впрочем, и это было настоящее богатство.

Мы положили золото в плащи, погрузили тяжелые тюки на боевых коней и двинулись дальше. Артур шел с нами, веселея по мере приближения к дому, хотя горечь по-прежнему оставалась.

– Помнишь клятву, которую я принес неподалеку отсюда? – спросил он вскоре после того, как мы забрали золото Эллы.

– Помню, господин.

В прошлом году мы передали Элле практически это самое золото, чтобы он отошел от наших границ и напал на повисскую крепость Ратэ. В ту ночь Артур поклялся, что убьет Эллу.

– А теперь я его защищаю, – скорбно проговорил Артур.

– Кунеглас получил обратно Ратэ.

– Однако клятва не исполнена. Столько нарушенных клятв. – Он вгляделся в пустельгу, скользившую на фоне огромного белого облака. – Я предложил Кунегласу и Мэуригу разделить Силурию, и Кунеглас сказал, что готов поставить тебя королем своей части.

Я от изумления не сразу обрел дар речи.

– Если ты этого хочешь, господин.

– Нет. Ты нужен мне в качестве опекуна при Мордреде. Некоторое время я шел молча, силясь преодолеть разочарование.

– Возможно, силуры не пожелают делиться, – проговорил я.

– Силуры сделают, что им скажут, – твердо отвечал Артур, – а вы с Кайнвин поселитесь во дворце Мордреда в Думнонии.

– Как велишь, господин. – Внезапно мне расхотелось покидать немудреный уют Кум Исафа.

– Веселее, Дерфель! – сказал Артур. – Я не король, с какой стати тебе становиться королем?

– Я горюю не об утрате королевства, а о том, что придется воспитывать короля.

– Ты справишься с ним, Дерфель, ты со всем справляешься.

На следующий день мы разделились. Саграмор, прихватив своих воинов, еще раньше ушел охранять новую границу с Кердиком. Теперь Артур, Мерлин, Тристан и Ланселот отправились на юг, Кунеглас и Мэуриг – на запад, в свои земли. Я обнялся с Артуром и Тристаном, потом встал на колени перед Мерлином, чтобы получить его благословение. За время перехода старик немного ободрился, но не мог скрыть, что тяжело переживает унижение в храме Митры. Он по-прежнему владел Котлом, однако враги получили прядь его волос, и требовались все силы, чтобы отразить их заклятия. Мы обнялись, я поцеловал Нимуэ и вместе с Кунегласом двинулся на запад. Я шел в Повис к своей Кайнвин, нагруженный долей полученного от Эллы золота, но победителем себя не чувствовал. Разбили Эллу и заключили мир мы, а выиграли в итоге Кердик и Ланселот.

На ночлег остановились в Кориниуме. Я спал во дворе, и в полночь меня разбудила гроза. Она бушевала далеко на юге, но гром рокотал так, что я проснулся. Двор озаряли яростные вспышки молний. Эйлеанн, бывшая возлюбленная Артура, мать его сыновей-близнецов, вышла из опочивальни. Лицо у нее было встревоженное. Я закутался в плащ и вместе с ней поднялся на городскую стену. Здесь уже собрались многие мои люди. Кунеглас и Агрикола тоже стояли на укреплениях, только Мэуриг остался во дворце – он не верил в природные предзнаменования.

В отличие от него, мы твердо знали, что бури – послания богов. На Кориниум не упало ни капли дождя, ветер не рвал наши плащи, но далеко на юге, в Думнонии, боги яростно бичевали землю. Молнии рвали черное небо и зазубренными кинжалами вонзались в холмы. Гром рокотал беспрестанно, и с каждым раскатом в ночи вспыхивало гневное пламя молний.

Исса стоял рядом со мной, его честное лицо озаряли трепещущие отблески.

– Кто-то умер?

– Как знать.

– Мы прокляты, господин? – спросил он.

– Нет, – отвечал я с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

– Однако я слышал, у Мерлина отрезали бороду?

– Несколько волосков, – отмахнулся я.

– Если Мерлин утратил силу, господин, то кто же нас защитит?

– Мерлин все так же силен, – пытался успокоить я. Да и сам я чувствовал себя человеком значительным: скоро мне предстояло взять на воспитание Мордреда. Я сформирую характер ребенка, Артур упрочит его королевство.

И все же меня смутила гроза. Знай я, чем она вызвана, я бы встревожился еще больше. Ибо в ту ночь случилось несчастье. Лишь три дня спустя мы узнали, из-за чего грохотал гром и блистали молнии.

Одна из них поразила Тор, башню Мерлина, в которой вечно стонал ветер. В самый час нашей победы деревянная башня загорелась; пламя, взметнувшееся в небесах, ревело всю ночь, и к утру, когда дождь затушил уголья, в Инис Видрине не осталось ни одного сокровища. В золе не было Котла, лишь зияющая пустота в обугленном сердце Думнонии.

Новые боги не хотели отступить без боя, а может, силурийские близнецы сотворили над отрезанной косицей могущественное заклятие, ибо Котел исчез и сокровища сгинули без следа.

А я отправился на север, к Кайнвин.

Часть третья

Камелот

Глава 7

– Все сокровища сгорели? – спросила Игрейна.

– Все сокровища, – ответил я, – исчезли.

– Бедный Мерлин. – Она, как всегда, сидела у меня на подоконнике, кутаясь в теплый бобровый плащ. И не удивительно: день выдался на редкость морозный. Утром шел снег, небо на западе затянули зловещие свинцовые тучи. "Я не смогу пробыть долго, – сказала королева утром, берясь за пергаменты, – боюсь, что снова пойдет снег".

– Пойдет. Ягоды уродились, значит, зима будет суровая.

– Старики каждый год так говорят, – заметила Игрейна.

– В старости все зимы суровые, – отвечал я.

– Сколько лет было Мерлину?

– Когда он нашел Котел? Под восемьдесят. Однако он прожил еще очень долго.

– Но так и не отстроил заново свою башню снов? – спросила Игрейна.

– Нет, не отстроил.

Королева вздохнула и плотнее закуталась в богатый плащ.

– Хотела бы я иметь башню снов.

– Так построй, – сказал я. – Ты – королева. Прикажи, потребуй. Все очень просто: четырехгранная башня без крыши, и посреди – платформа. После того как она построена, никто другой не должен туда заходить. Надо спать там и ждать, пока боги пошлют сновидение. Мерлин всегда жаловался, что зимою в башне ужасно холодно.

– И Котел был спрятан на платформе? – догадалась Игрейна.

– Да.

– Он ведь не сгорел, правда, брат Дерфель?

– История Котла не закончилась, – признал я, – но я не стану сейчас ее продолжать.

Игрейна со злости показала мне язык. Сегодня она была удивительно хороша. Может быть, щеки ее так раскраснелись и глаза так сверкали от мороза, однако я заподозрил, что она беременна. Я всегда видел, если Кайнвин не порожняя – она вот так же расцветала жизнью. Впрочем, Игрейна ничего не сказала, и я не стал спрашивать. Видит Бог, она упорно молилась о ребенке, и, может быть, наш христианский Бог и впрямь внемлет молитвам. Другой надежды у нас нет, ибо наши собственные боги умерли, бежали или забыли о нас.

– Барды... – начала Игрейна, и я понял, что сейчас она уличит меня в очередном упущении, – говорят, что бой под Лондоном был ужасен и что Артур сражался весь день.

– Десять минут, – твердо отвечал я.

– А еще они утверждают, что Ланселот спас Артура, подоспев с сотней копейщиков.

– Эти песни сочинили поэты, состоявшие у Ланселота на жалованье.

Королева печально покачала головой.

– Если это... – она похлопала по кожаной сумке, в которую сложила пергаменты, чтобы забрать их с собой, – единственный правдивый рассказ о Ланселоте, то что подумают люди? Что поэты лгут?

– Какая разница, что подумают люди? – раздраженно проговорил я. – Поэты всегда лгут. За это им и платят. Ты просишь меня рассказать правду, а когда я рассказываю, обижаешься.

– "Бойцы Ланселотовы, – процитировала она, – саксов разители, в битве бесстрашные, злата дарители..."

– Не надо, – перебил я, – пожалуйста! Я услышал эту песню через неделю после того, как ее сочинили!

– Но если песни лгали, то почему Артур их не опроверг?

– Он не задумывался о песнях. Да и зачем? Он был воин, не бард. Поют люди перед боем, и хорошо. К тому же Артур сам пел ужасно. Кайнвин говорила, что он воет, как корова, которая мается животом.

Игрейна нахмурилась.

– Все равно не понимаю, чем был плох мир, который заключил Ланселот.

– Объяснить несложно.

Я встал с табурета, подошел к очагу и палкой вытащил на каменный пол несколько горящих углей. Шесть я положил в ряд, потом отодвинул два.

– Четыре угля – силы Эллы. Два – Кердика. Мы никогда не разбили бы саксов, будь они заодно. Мы не могли бы одолеть все шесть угольков, а четыре – могли. Артур рассчитывал победить их, затем обратиться против двух. Так бы мы очистили Британию от саксов. Однако, заключив мир, Ланселот усилил Кердика. – Я добавил к трем уголькам еще один, потом сбил пламя с палки. – Мы ослабили Эллу, но и себя, ибо с нами уже не было трехсот копейщиков Ланселота, связанных мирным договором. Это еще больше усилило Кердика. – Я передвинул два уголька от Эллы к Кердику, теперь у первого их было два, у второго – пять. – Вот что мы сделали: ослабили Эллу и усилили Кердика. И этого добился Ланселот, когда заключил мир.

– Ты учишь нашу королеву считать? – Сэнсам с подозрительной миной проскользнул в комнату и вкрадчиво добавил: – А я думал, ты переводишь Евангелие.

– Пять хлебов и две рыбы, – быстро сказала Игрейна. – Брат Дерфель считает, что это рыб было пять, а хлебов два, но ведь права я, а не он?

– Госпожа совершенно права, – объявил Сэнсам. – А брат Дерфель – плохой христианин. Как может такой невежда писать Евангелие для саксов?

– Лишь с твоей заботливой помощью, – отвечала Игрейна, – и, разумеется, с поддержкой моего супруга. Или мне сказать королю, что ты противишься ему?

– В таком случае вы скажете ему величайшую ложь, – слукавил Сэнсам, которому ловкий маневр Игрейны не оставил пути к отступлению. – Ваши копейщики просят вас поторопиться. Небо темнеет, скоро пойдет снег.

Королева взяла сумку с пергаментами и улыбнулась мне.

– Буду ждать, пока снег перестанет, брат Дерфель.

– Буду молиться, чтобы он перестал скорее.

Она снова улыбнулась и прошла мимо святого, который склонился в полупоклоне, пропуская ее к двери, тут же выпрямился и пристально посмотрел на меня. Вихры над ушами, из-за которых его прозвали мышиным королем, давно поседели, однако годы не смягчили епископа. Он по-прежнему был в любую минуту готов разразиться бранью, а постоянная боль при мочеиспускании еще больше испортила его характер.

– Лжецам, брат Дерфель, – прошептал он, – уготовано отдельное местечко в аду.

– Буду молиться об этих несчастных. – Я отвернулся от Сэнсама и окунул перо в чернильницу, чтобы продолжить рассказ об Артуре, моем предводителе, миротворце и друге.

Настали чудесные годы. Игрейна, которая слишком много слушает поэтов, называет их временем Камелота. Мы – не называли. То были лучшие годы Артурова правления, когда он преобразовывал страну, как считал нужным, и когда Думнония более всего отвечала его идеалу народа, живущего в мире с соседями и с собой. Вот только в воспоминаниях эти годы предстают много лучше, чем на самом деле, потому что следующие были намного хуже. Послушать истории, которые рассказывают вечерами у очага, и может показаться, будто мы создали в Британии совершенно новую страну, назвали Камелотом и населили лучезарными героями. На самом деле мы просто правили Думнонией как могли, правили справедливо и никогда не называли ее Камелотом. Я само слово-то впервые услышал два года назад. Камелот существует только в фантазии поэтов; в нашей Думнонии даже в те золотые годы случался недород, свирепствовали моровые поветрия и вспыхивали войны.

Мы с Кайнвин перебрались в Думнонию, и в Линдинисе родился наш первый ребенок. Мы назвали дочку Морвенной в честь матери Кайнвин. Морвенна появилась на свет с темными волосами, потом посветлела и стала как мать. Златокудрая красавица Морвенна.

Мерлин не ошибся. Как только Ланселот обосновался в Венте, Гвиневера объявила, что ей наскучил новый дворец в Линдинисе. Там слишком сыро, объявила она, слишком холодно зимой, а с болот у Инис Видрина постоянно дует промозглый ветер. Она сразу собралась и переехала в Зимний дворец Утера, что в Дурноварии. Однако Дурновария почти так же далеко от Венты, как и Линдинис. Гвиневера убедила Артура, что надо готовить дворец к тем далеким дням, когда Мордред займет престол и по праву короля потребует назад свое достояние. Артур предоставил выбор ей. Сам он мечтал об основательном доме с частоколом, хлевами и житницами, однако Гвиневера предпочла римскую виллу к югу от Виндокладии – как и предсказывал Мерлин, на самой границе Думнонии с землями белгов, новыми владениями Ланселота. Вилла стояла на холме над заливом, и Гвиневера назвала ее Морским дворцом. Она нагнала толпы каменщиков, чтобы восстановить виллу, и наполнила ее статуями, ранее украшавшими дворец в Линдинисе, даже мозаичный пол оттуда перевезла. Сперва Артур тревожился, что Морской дворец расположен слишком близко к владениям Кердика, но Гвиневера уверяла, что мир, заключенный в Лондоне, будет прочным. В конце концов Артур, видя, как нравится ей вилла, сдался. Ему было все равно, где жить, поскольку он редко наведывался домой. Он постоянно был в седле, объезжал дальние уголки Мордредова королевства.

Сам Мордред переехал в разоренный Линдинисский дворец. Мы с Кайнвин – его опекуны – поселились там же, и с нами шестьдесят копейщиков, десять конных гонцов, шестнадцать служанок и двадцать восемь рабов. У нас были кастелян, мажордом, бард, два егеря, медовар, сокольничий, привратник, свечник и шесть поваров, каждый со своими рабами; кроме этих домашних рабов были и другие, которые обрабатывали поля, подстригали деревья и чистили канавы, – целая армия. Вокруг дворца вырос городок, населенный горшечниками, башмачниками и кузнецами – ремесленниками, живущими трудами своих рук.

Как все это не походило на Кум Исаф! Мы спали под черепичной крышей в комнате с белеными стенами и колоннами у дверей; стол нам накрывали в пиршественной зале, способной вместить сто человек. Впрочем, мы частенько предпочитали есть в комнатке рядом с кухней – я терпеть не могу остывшую еду. Если шел дождь, мы могли прогуливаться по крытой аркаде внешнего двора, летом, когда воздух под черепичной крышей невыносимо накалялся, купались в водоеме посередине внутреннего дворика. Разумеется, все это было не наше: дворец и обширные угодья вокруг принадлежали королю, шестилетнему Мордреду.

Кайнвин привыкла к роскоши, пусть и не к такой, во всяком случае, постоянное присутствие рабов и служанок не смущало ее, как меня; она умело и без суеты руководила большим хозяйством. Кайнвин управлялась со слугами, давала распоряжение поварам и вела счета, но я знал, что она скучает по Кум Исафу. По вечерам моя любимая порой садилась с куделью и пряла, покуда мы разговаривали.

Очень часто речь у нас заходила о Мордреде. Мы надеялись, что слухи о его дурном характере сильно преувеличены. Увы, все оказалось чистой правдой. Если был на свете несносный ребенок, то это Мордред. Он начал пакостить в тот же день, когда его привезли от Кулуха и сняли с телеги. Я возненавидел его всей душой, да простит меня Бог, возненавидел ребенка!

Король был всегда мал для своего возраста, но, если не считать увечной ноги, крепко сбит и мускулист. Круглое личико портил уродливый нос картошкой, темно-русые волосы от природы курчавились и торчали в две стороны от пробора так, что другие ребятишки за глаза называли его Щеткой. У него были странно взрослые глаза, уже в шесть лет настороженные и подозрительные, и с годами их взгляд ничуть не смягчился. Хотя мальчик отличался острым умом, учиться он не желал. Наш бард, молодой и рьяный Пирлиг, должен был наставлять его в грамоте, счете, пении, игре на арфе, умении перечислить имена богов и собственную королевскую генеалогию, однако Мордред вскоре исчерпал терпение учителя. "Ничего не хочет делать! – жаловался мне Пирлиг. – Даю ему пергамент – рвет, даю перо – ломает. Бью его – кусается. Вот, посмотри!" Бард показал худое, искусанное блохами запястье с красными воспаленными следами королевских зубов.

Я поручил Эахерну, крепкому воину-ирландцу, следить за порядком на занятиях. Это помогло. Первая же трепка убедила Мордреда, что против силы не попрешь, и он нехотя подчинился дисциплине, хотя учиться все равно не стал. Можно заставить ребенка сидеть смирно, но нельзя принудить его к учебе. Мордред пытался запугать Эахерна, говорил, что станет королем и отплатит за побои. Эахерн снова хорошенько его вздул и сказал, что к тому времени переберется в Ирландию. "Захочешь мне отомстить, о король, – объявил Эахерн, сопровождая свои слова очередной затрещиной, – приезжай в Ирландию с войском, и я всыплю тебе по-взрослому".

Мордред был не просто шкодливым мальчишкой – с этим мы справились бы. Нет, он старался причинить боль, даже убить. Раз, когда ему было десять лет, мы нашли пять гадюк в темном подвале, где держали бочонки с медом. Никто, кроме Мордреда не мог их туда запустить. Он явно рассчитывал, что змея укусит слугу или раба. В холодном погребе змеи стали снулые, и мы легко их убили, а вот через месяц служанка и впрямь умерла, поев грибов, которые оказались поганками. Мы не знали, кто подменил грибы; все думали, что Мордред. Кайнвин как-то заметила, что в этом щуплом детском теле таится расчетливый взрослый ум. Она, как и я, не любила Мордреда, но старалась быть с ним ласковой и считала, что мы напрасно его бьем.

– Он только озлобляется.

– Да, наверное, – признал я.

– Так зачем вы его бьете?

Я пожал плечами.

– Потому что он не понимает хорошего обращения.

Когда Мордреда только привезли в Линдинис, я дал себе слово, что не стану его бить. Благие намерения испарились в первые же дни, а к концу года при одном взгляде на мерзкую недовольную рожу, нос картошкой и щетинистые волосы мне хотелось уложить мальчишку поперек колен и отхлестать до крови.

Даже Кайнвин в конце концов подняла на него руку. Я через весь дом услышал ее крик. Мордред нашел иголку и тыкал ею Морвенне в голову. Он как раз собирался проверить, что будет, если воткнуть иголку в глаз, когда на детский плач прибежала Кайнвин. Она так двинула Мордреда, что тот волчком отлетел через полкомнаты. С тех пор мы никогда не оставляли детей без присмотра служанок, а Мордред добавил Кайнвин к списку своих врагов.

– В нем злой дух, – объяснил Мерлин. – Помнишь ночь, когда он родился?

– Еще бы! – воскликнул я, ибо, в отличие от него, был тогда рядом.

– Помогать при родах пригласили христиан, ведь так? А Моргану позвали, когда уже случилась беда. Какие меры предосторожности приняли христиане?

Я пожал плечами.

– Они молились. Помню распятие.

Разумеется, я не присутствовал при самом рождении – мужчин к роженицам не допускают, – но смотрел за всем со стен Кар Кадарна.

– Не удивительно, что все плохо кончилось, – объявил Мерлин. – Молитвы!.. Разве молитвы помогут от злого духа? Надо было помочиться на порог, положить железо в постель, бросить полынь в очаг. – Он печально покачал головой. – Злой дух вошел в мальчика до того, как Моргана сумела этому помешать, и потому у Мордреда такая нога. Наверное, дух спрятался в ступню, когда почувствовал приближение Морганы.

– И как его изгнать? – спросил я.

– Мечом, который пронзит сердце негодного мальчишки. – Мерлин с улыбкой откинулся в кресле.

– Прошу, господин, скажи, как? – взмолился я.

Мерлин пожал плечами.

– Старый Бализ советовал уложить одержимого в постель с двумя девственницами. Разумеется, все трое должны быть голые. – Он хохотнул. – Бедный старина Бализ. Хороший был друид, но почти все его чары требовали раздевать девушек. Идея в том, что дух захочет перейти в девственницу, но не будет знать, в какую. Он выйдет из безумца и замешкается, выбирая между двумя девицами, – тут-то и надо вытащить всех троих из постели и бросить туда горящую головню. Дух и сгорит. Я никогда не верил в этот способ, хотя, признаюсь, как-то раз попробовал его применить. Пытался исцелить старого дурачка по имени Маллдин и в итоге получил одного полоумного и двух перепуганных рабынь с легкими ожогами. – Он вздохнул. – Маллдина отправили на Остров Смерти. Самое для него место. Может, и Мордреда туда же?

На Остров Смерти мы отправляли опасных безумцев. Нимуэ как-то оказалась там, и я с трудом ее вытащил.

– Артур такого не допустит, – сказал я.

– Да, наверное. Попробую сплести тебе заклятие, хотя обещать ничего не могу.

Мерлин теперь жил с нами. Даже не жил, а доживал последние дни – во всяком случае, так нам казалось. Пламя, уничтожившее Тор, опустошило его душу – осталась лишь дряхлая оболочка, лишенная воли к жизни. Летом он часами сидел на припеке, зимою, сгорбившись, грелся у очага. Переднюю часть головы он по-прежнему выбривал, как принято у друидов, но бороду больше не заплетал, и она висела седыми космами. Всегда готов был поговорить, только не о Динасе с Лавайном и не о том ужасном случае, когда Кердик отсек ему косицу от бороды. Я подозревал, что это происшествие не в меньшей степени, чем пожар на Торе, подкосило Мерлина. Впрочем, старик хранил некоторую искру надежды, ибо считал, что Котел не сгорел, а украден. Вскоре после нашего переезда в Линдинис он мне это доказал: сложил в саду игрушечную башню из поленьев, поставил внутрь золотой кубок и велел принести с кухни огня.

В тот вечер даже Мордред вел себя хорошо. Пламя всегда завораживало короля: широко раскрытыми глазами он смотрел, как полыхает башня из деревяшек. Поленья рушились, огонь взметался все выше и выше. Уже стемнело, когда Мерлин граблями разворошил уголья и вытащил кубок – сплющенный, оплавленный, но по-прежнему золотой.

– Наутро после пожара, – сказал он, – я обыскал все. Приказал вручную разобрать обгорелые бревна, просеял золу, разгреб пепел... Я не нашел золота. Ни капли. Котел похитили, а башню подожгли. Думаю, тогда же украли и остальные сокровища – они все хранились там, за исключением колесницы и еще одного.

– Какого?

Я подумал, что он не ответит, однако старик только пожал плечами, будто ничто теперь не имеет значения.

– Остался еще меч Риддерха. Ты знаешь его под именем Каледволх.

Он говорил об Артуровом мече, Экскалибуре.

– Ты отдал ему одно из сокровищ? – изумился я.

– А почему бы нет? Артур поклялся вернуть мне меч по первому требованию. Он не знает, что это меч Риддерха, и ты ему не говори. Обещаешь? Если он проведает, то сделает какую-нибудь глупость – например, расплавит меч в доказательство, что не боится гнева богов. Артур бывает неимоверно туп, но он лучший из всех наших правителей, и я решил тайно добавить ему магической силы. Он бы рассмеялся, если в узнал, но однажды меч обратится в пламя, и тогда уж всем будет не до смеха.

Как ни расспрашивал я про меч, Мерлин отказывался говорить.

– Теперь неважно. Все кончено. Сокровища пропали. Нимуэ, наверное, будет их искать, а я слишком стар, слишком стар.

Мне больно было слышать эти слова. После стольких усилий, потраченных на поиск сокровищ, Мерлин, казалось, выкинул их из головы. Даже Котел, ради которого мы претерпели столько лишений, его больше не занимал.

– Если сокровища по-прежнему целы, господин, – не отставал я, – их можно найти.

Старик снисходительно улыбнулся.

– Они найдутся. Конечно, они найдутся.

– Тогда почему мы их не ищем?

Мерлин вздохнул, словно мои расспросы его допекли.

– Потому что они спрятаны, Дерфель, и тайник окружен заклятием невидимости. Это я знаю. Чувствую. Значит, придется ждать, пока кто-нибудь не попытается воспользоваться Котлом. Когда это случится, мы поймем, ибо лишь мне ведомо, как правильно использовать Котел, – любой другой, попытавшись прибегнуть к его мощи, выпустит в Британию неизреченный ужас. – Он пожал плечами. – Дождемся этого времени. Тогда мы отправимся в самое средоточие ужаса и там отыщем Котел.

– Так кто, по-твоему, его похитил? – упорствовал я.

Мерлин развел руками, изображая полнейшее неведение.

– Люди Ланселота? Наверное, для Кердика. Или для силурийских близнецов. Я их немного недооценил, правда? Впрочем, теперь неважно. Время покажет, кто его похитил, время покажет. Дождемся ужаса и все отыщем.

Казалось, старик ничуть не тяготится ожиданием: он рассказывал старые истории, выслушивал новые. Иногда, шаркая, выходил во двор и творил заклинания, обычно ради Морвенны. Он по-прежнему предсказывал будущее: насыпал на каменные плиты во дворе слой золы и пускал по нему ужа, а потом толковал, что сулит след. Однако я подметил, что предсказывает он в основном хорошее и без всякого удовольствия. Кое-какое могущество старик все-таки сохранил: когда Морвенна сильно заболела, он изготовил талисман из шерсти и скорлупы букового ореха, а потом дал девочке попить отвара из давленых мокриц, от которого жар сразу прошел. А вот когда болел Мордред, Мерлин колдовал, чтобы недуг усилился, но король все равно каждый раз поправлялся. "Его защищает демон, – объяснял Мерлин, – а я слишком слаб, чтобы сражаться с молодыми демонами". Он откидывался на подушки и сажал на колени какого-нибудь из наших котов. Кошек старик любил, а в Линдинисе их было хоть отбавляй. Мерлину во дворце нравилось. Он искренне привязался к Кайнвин и нашим дочерям. Приглядывали за стариком Гвилиддин, Ралла и Каддог, его старые слуги с Тора. Дети Гвилиддина и Раллы росли вместе с нашими и все вместе враждовали с Мордредом. К тому времени как Мордреду исполнилось двенадцать, Кайнвин успела выносить пятерых. Все три девочки выжили, а оба мальчика умерли, едва появившись на свет. Кайнвин винила демона, живущего в Мордреде.

– Он не хочет, чтобы во дворце были другие мальчики, – горько вздыхала она.

– Мордред скоро уедет, – утешал я, ибо считал дни до его пятнадцатилетия, когда королю предстояло занять престол.

Артур тоже считал дни, хоть и с некоторым страхом: он боялся, что Мордред загубит его начинания. В те дни Артур часто наезжал в Линдинис. Во дворе слышался цокот конских копыт, дверь распахивалась, и зычный голос оглашал огромные полупустые комнаты: "Морвенна! Серена! Диан!" Три златовласые девочки бежали или ковыляли на маленьких ножках к Артуру, который подхватывал их на руки и всегда баловал подарками: медом в сотах, брошками или красивой витой раковиной. Потом, обвешанный моими дочерями, отыскивал нас с Кайнвин и делился последними новостями: удалось восстановить мост, учредить суд, найти честного магистрата, казнить грабителя. Иногда он рассказывал о всяких чудесах: у берега видели морского змея, в одной деревне родился теленок с пятью ногами, вроде бы где-то появился фокусник, который умеет глотать огонь.

– Как король? – спрашивал он, покончив с рассказом.

– Растет, – говорила Кайнвин, и Артур довольствовался этим ответом.

Он сообщал новости о Гвиневере, всегда только хорошие, хотя мы с Кайнвин подозревали, что между ними не все ладно. Артур так и не нашел в ней родственную душу и, даже на людях, постоянно чувствовал свое одиночество. Гвиневера, некогда интересовавшаяся делами правления не меньше него, теперь со всей страстью отдалась служению Изиде. Артур, никогда не понимавший истовой религиозности, делал вид, что интересуется богиней, на самом же деле, полагаю, считал, что Гвиневера попусту тратит время в поисках несуществующей силы, как мы, когда искали Котел.

Гвиневера родила ему только одного сына. Кайнвин утверждала, что либо они спят порознь, либо Гвиневера пользуется женской магией, чтобы избежать зачатия. В каждой деревне есть старуха, которая знает, какие травы помогают не забеременеть, как и те, что вызывают выкидыш или лечат болезни. Артур наверняка хотел бы иметь много детей – он их обожал и особенно радовался, когда приезжал к нам вместе с Гвидром. Артур и его сын веселились с дикой ватагой оборванных, лохматых ребятишек, которые беспечно шныряли по Линдинису, избегая только злобного, вечно недовольного Мордреда. Гвидр возился с нашими тремя дочерьми, тремя Раллиными и двумя десятками детей слуг и рабов. Они разыгрывали сражения либо вешали выпрошенные у взрослых плащи на большую грушу в саду и устраивали там дворец со своими интригами и ритуалами – все как у взрослых. У Мордреда была своя компания, постарше – сплошь мальчишки, сыновья рабов, – и другие забавы. До нас доходили слухи об их бесчинствах – где-то украли серп, где-то подпалили стог или соломенную кровлю, порвали сеть или повалили новую изгородь. Позже стали жаловаться, что они бесчестят крестьянских девушек. Артур слушал, ужасался, шел поговорить с королем, но ничего добиться не мог.

Гвиневера редко бывала в Линдинисе, хотя я, разъезжая по Артуровым делам, нередко оказывался в Зимнем дворце и там частенько ее встречал. Гвиневера держалась со мной учтиво, как, впрочем, мы все в то время, когда Артур создавал свое братство. Этой мыслью он впервые поделился со мной в Кум Исафе, а теперь, в мирные годы после битвы под Лондоном, начал претворять замысел в жизнь.

Даже и сейчас при упоминании Круглого стола некоторые старики еще вспоминают ту давнюю попытку положить конец раздорам и смеются. "Круглый стол", разумеется, было не официальное наименование, а что-то вроде прозвища. Сам Артур хотел наречь лигу "Братством Британии", что звучало гораздо громче, однако название не прижилось. Помнят (если помнят) Круглый стол и наверняка забывают, что его целью было всеобщее примирение. Бедный Артур. Он на самом деле верил в братство, и если бы объятия и поцелуи могли принести мир, тысячи убитых были бы сейчас живы. Артур и впрямь хотел изменить мир при помощи любви.

Братство Британии собирались провозгласить в Дурноварии, в Зимнем дворце, на следующий год после того, как Леодеган, отец Гвиневеры, изгнанный король Хенис Вирена, скончался от морового поветрия. Однако тем летом в Дурноварию снова пришла чума, и Артур перенес общий сбор в недавно отделанный Морской дворец. Куда удобнее было бы собраться в Линдинисе, в тамошнем вместительном дворце, но Гвиневере, видимо, захотелось похвастаться своим новым жилищем. Без сомнения, ей приятно было видеть, как неотесанные волосатые воины бродят по тенистым римским аркадам и богато отделанным комнатам. Она словно говорила: "Эту красоту вы призваны защищать", хотя и предпочла разместить в заново отделанной вилле как можно меньше народа. Мы встали лагерем снаружи и, сказать по правде, чувствовали себя там намного лучше.

Кайнвин приехала со мной. Она была еще очень слаба после третьих, тяжелых родов и смерти новорожденного мальчика, однако Артур настоял на ее приезде. Он мечтал собрать всех британских правителей, и хотя от Гвинедда, Элмета и других северных королевств никто не явился, многие влиятельные люди не испугались долгого пути. Прибыли Кунеглас Повисский, Мэуриг Гвентский, принц Тристан из Кернова и, разумеется, Ланселот. Каждый король привез с собой приближенных, друидов, епископов и военачальников, так что на холме у дворца раскинулся обширный стан. Девятилетний Мордред приехал с нами, и Гвиневере скрепя сердце пришлось разместить его во дворце вместе с другими королями. Мерлин остался дома: сказал, что слишком стар для такой чепухи. Галахад был назначен герольдмейстером братства; подобно Артуру, он свято верил в эту затею.

Я, конечно, не говорил Артуру, что с самого начала сомневался в успехе его начинания. Он считал, что мы поклянемся друг другу в мире, вражда уляжется, и ни один из членов Братства больше не поднимет на другого копье. Увы, сами боги, казалось, насмехались над его усилиями: в день торжества небо с рассвета хмурилось, хотя дождь так и не пошел, и Артур в своем ребяческом оптимизме объявил это добрым предзнаменованием.

Церемония проходила в большом саду между двумя недавно выстроенными аркадами, на зеленом, обращенном к заливу склоне. Аркады завесили знаменами, и два хора исполняли торжественный напев для создания соответствующего духа. В северном конце сада, ближе к большой сводчатой двери во дворец, поставили стол. Он был круглый, но никто не предавал этому символического значения – просто его легче всего было вынести на улицу. Стол был не очень большой, примерно в размах рук, но, как сейчас помню, очень красивый – римский, разумеется, из полупрозрачного камня, с искусно вырезанным изображением крылатого коня. Одно крыло рассекала трещина; тем не менее мы все восхищались столом и дивились крылатому коню. Саграмор сказал, что сам ни разу таких не видел, но крылатые кони действительно водятся в далеких краях за песчаным морем – уж не знаю, можно ли ему верить. Саграмор женился на своей рослой саксонке Малле, и у них подрастали двое сыновей.

Всем, кроме королей и принцев, оружие пришлось оставить в лагере. Меч Мордреда лежал на столе, а поперек него покоились клинки Ланселота, Мэурига, Кунегласа, Галахада и Тристана. Один за другим мы выходили вперед – короли, принцы, вожди и военачальники – возлагали руку на мечи и клялись в мире и вечной дружбе. Кайнвин одела девятилетнего Мордреда во все новое, подстригла и расчесала его жесткие волосы, чтоб не торчали щеткой, но он все равно выглядел несуразно, когда ковылял к столу, чтобы произнести клятву. Впрочем, должен признать, что, кладя руку на мечи, я вполне проникся торжественностью минуты; как и большинство собравшихся, я намеревался держать данное слово. Разумеется, клятву приносили только мужчины; женщины наблюдали за церемонией с террасы над сводчатой дверью. Присяга растянулась надолго. Первоначально Артур собирался принимать в братство только тех, кто воевал против саксов, но потом расширил круг избранных и включил в него всех, кого смог заманить. Сам он присягнул последним, после чего произнес речь о священности нашего обета и о том, что, если кто-нибудь преступит клятву, общим долгом будет покарать нарушителя. Потом велел всем обняться, а следом, конечно, начался пир.

Впрочем, на этом основная часть церемонии не закончилась. Артур внимательно следил, кто с кем не обнялся, после чего начал вызывать уклонившихся в большой зал для примирения. Сам он подал пример, обнявшись с Сэнсамом и Мелвасом, бывшим королем белгов, которого сослал в Иску. Мелвас неуклюже расцеловался с Артуром, а через месяц умер, отравившись испорченными устрицами. Рок, как любил говаривать Мерлин, неотвратим.

Все эти примирения задерживали пир, который должен был начаться в большом зале, куда Артур приглашал бывших недругов. Тем временем мед выносили в сад, где усталые воины гадали, кого затребуют следующим. Я знал, что меня вызовут точно, потому что во время всей церемонии упорно сторонился Ланселота. И впрямь, Артуров слуга Хигвидд разыскал меня и позвал в большой зал. Мои опасения оправдались: Ланселот и его присные были уже там. Артур пригласил и Кайнвин, а чтобы ей было спокойнее – Кунегласа. Мы трое стояли в одном конце зала, Ланселот и его люди – в другом. Артур, Галахад и Гвиневера восседали на помосте, где уже стоял пиршественный стол. Артур широко улыбнулся.

– Я собрал в этой комнате самых близких моих друзей, – объявил он. – Короля Кунегласа, лучшего из союзников в войне или в мире, короля Ланселота, которому я поклялся быть братом, лорда Дерфеля Кадарна, отважного из отважных, и милую принцессу Кайнвин.

Я стоял, как пугало на гороховом поле. Кайнвин учтиво улыбалась, Кунеглас смотрел в расписной потолок, Ланселот кривился, Амхар и Лохольт заносчиво вскинули головы, лица Динаса и Лавайна не выражали ничего, кроме презрения. Гвиневера глядела на нас бесстрастно, хотя, подозреваю, не меньше Динаса и Лавайна тяготилась церемонией, которую затеял ее муж. Артур всей душою желал мира, и кроме него один Галахад не испытывал неловкости.

Когда никто из нас не сказал ни слова, Артур сошел с помоста.

– Я требую, – объявил он, – чтобы вы уладили вражду сейчас и забыли о ней навсегда.

Он снова подождал. Я переминался с ноги на ногу, Кунеглас тянул себя за усы.

– Пожалуйста, – сказал Артур.

Кайнвин еле заметно пожала плечами.

– Я сожалею, что причинила обиду королю Ланселоту, – проговорила она.

Артур, довольный таким началом, улыбнулся королю белгов.

– Простишь ли ты ее, о король?

Ланселот – сегодня он был одет во все белое – поглядел на Кайнвин и поклонился.

– Это прощение? – прорычал я.

Ланселот побагровел, но не посмел обмануть ожидания Артура.

– Я не держу обиды на принцессу Кайнвин, – выдавил он.

– Итак! – Артур поднял руки, приглашая обоих выступить вперед. – Обнимитесь! Да будет между нами мир!

Ланселот и Кайнвин шагнули вперед, поцеловали друг друга в щеку и тут же отступили назад. Примирение было таким же теплым, как звездная ночь на камнях у Керриг Баха, но Артур остался доволен.

– Дерфель, – обратился он ко мне, – разве ты не обнимешься с королем?

Я собрался с духом.

– Обнимусь, господин. Когда друиды заберут назад угрозы против принцессы Кайнвин.

Наступила тишина. Гвиневера вздохнула и постучала ножкой по мозаичному полу – тому самому, что привезла из Линдиниса. Выглядела она, как всегда, великолепно. По такому торжественному поводу на ней было черное платье, расшитое маленькими серебряными полумесяцами. Непокорные рыжие волосы она заплела в косы, уложила вокруг головы и закрепила двумя золотыми заколками в форме драконов. Шею украшало грубое саксонское ожерелье – подарок Артура после давнишнего сражения с Эллой. Гвиневера говорила мне, что не любит это украшение, но оно очень ей шло. Как бы ни раздражало Гвиневеру все происходящее, она изо всех сил старалась помочь мужу.

– Какие угрозы? – холодно спросила она.

– Они знают. – Я поглядел на близнецов.

– Мы никому не угрожали, – объявил Лавайн.

– Но вы умеет уничтожать звезды, – напомнил я.

На жестоком красивом лице Динаса мелькнула улыбка.

– Маленькую бумажную звездочку? – притворно изумился он. – Это ты меня так оскорбляешь, лорд Дерфель?

– Это ты так угрожал Кайнвин.

– Господин! – воззвал Динас к Артуру. – То был детский фокус. Он ничего не значил!

Артур смотрел то на меня, то на друидов.

– Клянешься? – спросил он.

– Жизнью брата! – отвечал Динас.

– И бородою Мерлина? – не отступал я. – Она по-прежнему у вас?

Гвиневера вздохнула, словно показывая, что я становлюсь докучным. Галахад нахмурился. С улицы доносились хмельные голоса воинов.

Лавайн взглянул на Артура.

– Да, господин, – учтиво произнес он, – у нас и впрямь была прядь Мерлиновой бороды, которую король Кердик отсек у него в ответ на оскорбление. Однако, клянусь жизнью, господин, мы ее сожгли.

– Мы не воюем со стариками, – пробасил Динас, потом взглянул на Кайнвин. – И с женщинами.

Артур радостно улыбнулся.

– Ну же, Дерфель, – сказал он, – обними Ланселота. Пусть между моими лучшими друзьями наступит мир.

Я по-прежнему колебался, но Кайнвин и ее брат вытолкнули меня вперед, так что второй и последний раз в жизни я обнял Ланселота. На этот раз мы не шептали друг другу оскорблений, просто молча расцеловались и отступили назад.

– Клянитесь, что будете жить в мире, – потребовал Артур.

– Клянусь, – выдавил я.

– Я не держу обиды, – так же сдержанно процедил Ланселот.

Артуру пришлось удовольствоваться этим детским примирением. Он облегченно вздохнул, как будто самое трудное позади, обнял нас всех и настоял, чтобы Гвиневера, Галахад, Кайнвин и Кунеглас тоже обменялись поцелуями.

Для нас испытание закончилось. Последними жертвами Артура были его жена и Мордред. Я не хотел на это смотреть и вытащил Кайнвин за порог. Ее брат по просьбе Артура остался в комнате.

– Извини, – сказал я.

Кайнвин пожала плечами.

– Понятно.

– Я все равно не доверяю этому ублюдку, – мстительно проговорил я.

Она улыбнулась.

– Ты – Дерфель Кадарн, великий воитель, а он – Ланселот. Боится ли волк зайца?

– Он боится змеи, – мрачно отвечал я.

Не хотелось идти к друзьям и рассказывать им о примирении с Ланселотом, поэтому я повел Кайнвин по красиво убранным комнатам мимо колонн и бронзовых лампад, свисающих с расписанных охотничьими сценами потолков. Кайнвин нашла дворец великолепным, но очень холодным.

– Как сами римляне, – сказала она.

– Как Гвиневера, – отозвался я.

Мы отыскали лестницу в кухню и через черную дверь вышли в сад, где на ровных грядах росла зелень.

– Вряд ли от этого братства будет толк, – заметил я, когда мы оказались на свежем воздухе.

– Будет, – возразила она, – если все или хотя бы почти все станут блюсти клятву.

– Возможно. – Я замер в смущении, ибо прямо впереди над грядкой с петрушкой склонилась младшая сестра Гвиневеры Гвенвивах.

Кайнвин радостно ее приветствовала. Я и забыл, что они дружили, когда Гвиневера и Гвенвивах жили в Повисе. Женщины поцеловались, и Кайнвин подвела подругу ко мне. Я думал, она сердится, что я предпочел жениться на другой, но Гвенвивах заговорила без всякой обиды.

– Я теперь у сестры огородница, – сказала она.

– Не может быть, госпожа! – воскликнул я.

– Официально никто не поручал мне следить за огородом, – сухо отвечала Гвенвивах, – как и за сестриными собаками, но кто-то должен этим заниматься, а Гвиневера пообещала умирающему отцу, что будет обо мне заботиться.

– Нам очень жаль твоего отца, – сказала Кайнвин.

Гвенвивах пожала плечами.

– Он все худел и худел, а потом его не стало.

Сама Гвенвивах ничуть не похудела; толстая, как квашня, с грубыми красными щеками, в испачканном землей платье, она больше походила на жену селянина, чем на принцессу.

– Я живу здесь. – Она указала на деревянный домик шагах в ста от дворца. – Сестра разрешает мне каждый день работать на огороде, а вечером я должна убираться с глаз долой. Ничто не должно уродовать Морской дворец.

– Госпожа! – возмутился я.

Гвенвивах движением руки попросила меня не продолжать.

– Мне хорошо, – невесело объявила она. – Я подолгу гуляю с собаками и разговариваю с пчелами.

– Приезжай в Линдинис, – сказала Кайнвин.

– Кто же мне позволит?! – притворно ужаснулась Гвенвивах.

– А что? – удивилась Кайнвин. – У нас вдоволь свободного места. Приезжай, мы будем очень рады.

Гвенвивах робко улыбнулась.

– Я слишком много знаю, Кайнвин. Знаю, кто приходит, кто остается, и что они делают.

Мы промолчали, не имея ни малейшего желания выяснять, на что она намекает, однако Гвенвивах явно чувствовала потребность выговориться. Она страдала от одиночества, а Кайнвин была ее старой подругой.

Гвенвивах внезапно бросила срезанную петрушку на грядку и повела нас к дворцу.

– Давайте покажу, – сказала она.

– Уверена, нам не стоит на это смотреть, – заметила Кайнвин, страшась того, что может увидеть.

– Тебе можно, – отвечала Гвенвивах. – Дерфелю нельзя. Считается, что мужчина не может входить в храм.

Несколько кирпичных ступеней вели вниз, к маленькой дверце. Гвенвивах открыла ее, и мы оказались в большом сводчатом подвале.

– Здесь держат вино. – Гвенвивах указала на полки с кувшинами и бурдюками. Дверь она не закрыла, и в темное хитросплетение арок и колонн проникало немного света.

– Сюда, – сказала Гвенвивах и исчезла между колоннами справа.

Мы двинулись следом, медленно, на ощупь, тем осторожнее, чем темнее становилось по мере удаления от двери. Впереди щелкнул засов, заскрипела тяжелая дверь, и на нас дохнуло холодом.

– Это храм Изиды? – спросил я.

– Ты о нем слышал? – разочарованно протянула Гвенвивах.

– Несколько лет назад Гвиневера показывала мне свой храм в Дурноварии.

– Этот бы не показала, – загадочно проговорила Гвенвивах и отдернула черный тяжелый занавес, чтобы мы с Кайнвин могли заглянуть в тайное святилище Гвиневеры. Меня она, опасаясь сестриного гнева, дальше занавеса не впустила, а Кайнвин провела по двум каменным ступенькам в комнату с черным каменным полом. Стены и сводчатый потолок были выкрашены смолой, на черном помосте высился черный трон, а за ним висел занавес цвета воронова крыла. Перед помостом располагался неглубокий бассейн – я знал, что на время церемоний его наполняют водой. Храм почти полностью повторял тот, что Гвиневера показывала мне много лет назад, и очень напоминал заброшенное святилище, которое мы обнаружили в Линдинисском дворце, только был шире и ниже. А еще в него проникал свет – через дыру в потолке, устроенную прямо над бассейном.

– Там стена, – прошептала Гвенвивах, указывая вверх, – выше человеческого роста. Луна в колодец заглядывает, а больше никто. Хитро придумано, правда?

Я предположил, что колодец открывается в сад, и Гвенвивах подтвердила мою догадку.

– Раньше тут был вход, – она указала на замазанную смолой кирпичную кладку, – чтобы припасы заносить прямо в погреб, но Гвиневера приказала его заложить, видите?

Ничего чересчур зловещего в храме не наблюдалось, если не считать черноты, – ни идола, ни жертвенного огня, ни алтаря. Я был скорее разочарован: в сравнении с великолепием самого дворца сводчатый подвал выглядел очень жалко. Римляне наверняка сумели бы устроить покои, достойные богини, Гвиневера же лишь превратила погреб в черную пещеру. Впрочем, трон – черный, высеченный из цельного камня – производил сильное впечатление. Я почти не сомневался, что именно его видел в Дурноварии.

Гвенвивах обогнула трон, приподняла занавес и пригласила Кайнвин зайти дальше. Они пробыли там довольно долго, но когда мы вышли на свет, Кайнвин сказала, что смотреть было особенно не на что.

– Просто маленькая черная комната, а в ней – большое ложе и много мышиного помета.

– Ложе? – с подозрением переспросил я.

– Ложе снов, – твердо отвечала Кайнвин, – как было у Мерлина в башне.

– И все? – не отступал я.

Кайнвин пожала плечами.

– Гвенвивах пыталась намекнуть, что оно используется и для других целей, – неодобрительно молвила она, – но доказать не смогла и признала, что ее сестра ложится там, чтобы получить откровение во сне. Похоже, бедняжка Гвенвивах повредилась умом, – с грустной улыбкой продолжала Кайнвин. – Считает, что Ланселот когда-нибудь к ней посватается.

– Что?! – изумился я.

– Несчастная в него влюблена, – отвечала Кайнвин.

Перед этим мы уговаривали Гвенвивах вместе с нами присоединиться к пирующим, но она отказалась наотрез, сказав, что ей там будут не рады, и убежала, опасливо озираясь по сторонам.

– Бедняжка Гвенвивах! – повторила Кайнвин и рассмеялась. – Очень в духе Гвиневеры, правда?

– Что?

– Принять такую экзотическую религию! Почему бы не поклоняться британским богам, как мы? Нет, ей нужно что-то особенное! – Кайнвин вздохнула и взяла меня под руку. – Нам обязательно идти на пир?

Она не до конца оправилась от последних родов и была еще очень слабенькой.

– Артур поймет, если мы не придем, – сказал я.

– А Гвиневера – не поймет, так что придется терпеть, – вздохнула Кайнвин.

Мы обошли длинное западное крыло дворца, миновали высокую бревенчатую ограду храмового лунного колодца и оказались перед длинной аркадой. Перед поворотом я остановился.

– Кайнвин Повисская, – сказал я, кладя руки ей на плечи и заглядывая в милое изумленное лицо, – я тебя люблю.

– Знаю. – Она встала на цыпочки, поцеловала меня и повела дальше, к тому месту, с которого мы могли видеть большой сад Морского дворца. – Вот оно – Артурово Братство Британии!

Сад был полон пьяными. Пир так долго не начинался, что теперь все воины горячо обнимались и цветисто клялись друг другу в вечной дружбе. Пламенные объятия переходили в борцовские поединки, и сцепившиеся пары яростно катались по ухоженным цветочным клумбам. Торжественное пение давно смолкло, и некоторые женщины из хора присоединились к бражникам. Разумеется, не все гости перепились, но трезвые ушли на террасу, чтобы защитить женщин, по большей части прислужниц Гвиневеры, среди которых была и моя первая любовь Линет. Гвиневера тоже была на террасе и с ужасом наблюдала, во что превращается ее сад; впрочем, она сама допустила ошибку, приказав подать гостям особо крепкую медовую брагу. В саду буянили не меньше пятидесяти человек. Некоторые повыдергивали цветочные подпорки и теперь фехтовали на них, как на мечах. По меньшей мере одному раскровенили физиономию, другому выбили зуб, и сейчас он грязно ругался на ударившего его побратима, которому полчаса назад клялся в нерушимой дружбе. Кто-то наблевал на круглый стол.

Я помог Кайнвин подняться на террасу, а внизу члены нового братства ругались, дрались и напивались до бесчувствия.

И так, хотя Игрейна никогда мне не поверит, началось Артурово Братство Британии, которое невежды до сих пор называют Круглым столом.

* * *

Хотел бы я написать, что весть о клятве Круглого стола распространилась по королевству и вызвала всеобщее ликование, но, честно говоря, простой люд по большей части о ней слыхом не слыхивал. Селяне не знали и не хотели знать, чем заняты правители, лишь бы не трогали их поля и близких. Артур, разумеется, возлагал на новое братство большие надежды. Как часто говаривала Кайнвин, для человека, который, по собственным словам, ненавидит клятвы, он слишком любил их приносить.

И все же то были годы мирного процветания. Элла и Кердик сражались за власть над Ллогром и не трогали бриттов. Ирландские короли на западе постоянно испытывали крепость британских щитов, но то были мелкие пограничные стычки, в самой же стране царил мир. Королевский совет, в который вошел и я, мог заняться податями, законами и земельными спорами, а не тревожиться о врагах.

Председательствовал на собраниях Артур, хотя место во главе стола никогда не занимал – пустой трон дожидался, когда Мордред достигнет совершеннолетия. Мерлин числился главным королевским советником; впрочем, в Дурноварию он не ездил, а когда собирались в Линдинисе, говорил мало и редко. Воины – их в совете было человек пять или шесть – обычно отсутствовали. Еще в число советников входили два барда, знатоки законов и генеалогии, два магистрата, купец и два христианских епископа: суровый старик по имени Эмрис, сменивший Бедвина в Дурноварии, и Сэнсам.

Мышиный король некогда участвовал в заговоре против Артура, и, когда измена вскрылась, все считали, что не сносить ему головы, однако епископ загадочным образом выкрутился. Он так и не выучился грамоте, зато обладал умом и безграничным честолюбием. Происходил Сэнсам из Гвента, где его отец занимался кожевенным ремеслом, некоторое время подвизался в качестве священника при Тевдрике, но настоящее восхождение к власти начал после того, как поженил бежавших из Кар Своса Артура и Гвиневеру. За это его сделали епископом Думнонии и капелланом Мордреда. Последней должности он лишился за участие в заговоре Набура и Мелваса и затем несколько лет прозябал в монастыре Святого Терния.

Однако Сэнсам не желал влачить жалкое существование в далекой обители. Он спас Ланселота от унижения в храме Митры, чем заслужил благодарность Гвиневеры. Тем не менее дружбы с Ланселотом и перемирия с Гвиневерой было недостаточно, чтобы получить место в королевском совете. Эту почесть принесла ему женитьба на старшей сестре Артура – Моргане, жрице Мерлина и участнице языческих таинств. Брак смыл с мышиного короля последние следы былого позора и вознес его на вершину власти. Теперь Сэнсам заседал в совете, стал епископом Линдиниса и вернул себе должность капеллана при Мордреде, хотя, по счастью, молодой король не пожелал видеть его во дворце. Сэнсам теперь управлял всеми церквями северной Думнонии, Эмрис – южной. Короче, Сэнсам сделал блестящую партию, а мы все только дивились.

Венчались молодые в церкви Святого Терния в Инис Видрине. Артур и Гвиневера гостили тогда в Линдинисе, и на торжество мы отправились вместе. Началось все с крещения Морганы. Она сменила золотую маску с изображением рогатого Цернунноса на новую, украшенную христианским крестом, а черное платье – на белую рубаху. Артур плакал от счастья, когда его сестра ковыляла через камыши в озеро, где Сэнсам с явной нежностью окунул ее в воду. Хор пел "Аллилуйя". Мы подождали, пока Моргана высушится и наденет новое белое платье, после чего епископ Эмрис перед алтарем сочетал ее и Сэнсама узами брака.

Я удивлялся не меньше, чем если бы сам Мерлин отринул старых богов и принял крещение. Для Сэнсама это было двойное торжество: он не просто женился на сестре Артура и получил место в совете, но и нанес тяжелый удар язычеству, обратив одну из самых влиятельных жриц. Некоторые упрекали его в корыстных мотивах, но я со всей искренностью уверен, что он по-своему любил Моргану, она же совершенно точно не чаяла в нем души. Этих двух умных людей соединила обида на судьбу. Сэнсам считал, что обладает недостаточной властью, Моргана так и не смирилась с тем, что огонь превратил ее из красавицы в страшилище и калеку. Она ненавидела Нимуэ, потеснившую ее с места верховной жрицы, и в отместку стала самой ревностной христианкой. Теперь она так же истово служила Христу, как прежде – старым богам, и, став женою Сэнсама, направила всю свою неукротимую волю на его миссионерскую кампанию.

Мерлин на свадьбе не был, но изрядно веселился по поводу молодых.

– Она одинока, – сказал он, когда впервые услышал новость, – а мышиный король – какое-никакое общество. Ты же не думаешь, что он с ней спит? О боги, Дерфель, да если Моргана разденется перед Сэнсамом, его стошнит! К тому же и не умеет он любиться, по крайней мере, с женщинами.

Брак не смягчил Моргану. В Сэнсаме она нашла человека, которого могла теперь продвигать со всей своей неукротимой энергией, но все остальные по-прежнему видели в ней холодную рассудочную женщину за непроницаемой золотой маской. Она жила все так же в Инис Видрине, только перебралась с Мерлинова Тора в епископский дом, из которого могла смотреть на обгорелый Тор – обитель ненавистной Нимуэ.

Помощница Мерлина, лишенная его руководства, вбила себе в голову, будто именно Моргана похитила сокровища Британии. Я не видел для этого убеждения никаких других резонов, кроме лютой ненависти к сестре Артура, которую Нимуэ считала величайшей предательницей в Британии. Как-никак Моргана, жрица Мерлина, отреклась от старых богов и стала христианкой; Нимуэ при виде ее начинала плеваться и сыпать языческими проклятиями, Моргана в ответ сулила былой сопернице адские муки. Разговаривать без оскорблений они не могли. Однажды по настоянию Нимуэ я спросил Моргану о пропаже Котла. Это было на втором году ее замужества, и я, к тому времени лорд и один из богатейших людей Думнонии, не без трепета подступил к Моргане. В моем детстве она внушала ужас всему Тору и всегда была готова проучить нас своим посохом. Я давно вырос, но по-прежнему немного ее побаивался.

Мы встретились в одном из новых зданий, выстроенных Сэнсамом в Инис Видрине. Самое большое было размером с королевские пиршественные палаты; здесь располагалась семинария, в которой обучались десятки священников – будущих миссионеров. Их брали в учебу шестилетними, а в шестнадцать объявляли святыми и отправляли на дороги Британии обращать язычников в христианскую веру. Ходили они по двое, с посохом и сумой, нередко в сопровождении женщин, которых почему-то неудержимо тянуло к бродячим проповедникам. Каждый раз, встречая меня на дороге, священники пытались завязать спор. Я всегда вежливо признавал существование их бога, но говорил, что мои тоже существуют, за что неизменно получал изрядную порцию поношений, а женщины принимались вопить и осыпать меня бранью. Раз такие фанатики напугали моих дочерей, и я проучил их копейным древком – быть может, чересчур сильно, поскольку к концу урока один череп оказался проломлен и одно запястье сломано, и то и другое не у меня. Артур, желая показать, что перед законом все равны, потребовал, чтобы я предстал перед судом, и христианский магистрат в Линдинисе присудил мне пеню в половину моего веса серебром.

– Тебя следовало бы высечь. – Моргана явно помнила тот случай и при виде меня немедленно изрекла собственный вердикт. – Прилюдно и до крови!

– Боюсь, теперь даже тебе нелегко было бы это сделать, госпожа, – смиренно отвечал я.

– Господь дал бы мне силы, – прорычала Моргана из-за новой золотой маски, украшенной христианским крестом. На столе перед ней валялись пергаментные свитки и стружки с множеством чернильных пометок. Супруга епископа не только управляла семинарией, но и ведала имуществом всех церквей и монастырей в северной Думнонии. Впрочем, больше всего она гордилась другим своим достижением: созданием женской общины, которая молилась и пела в особых покоях, куда мужчин не допускали. Вот и сейчас из-за стены доносилось мелодичное женское пение. Моргана тем временем оглядела меня с головы до пят и явно осталась недовольна увиденным. Если ты пришел за деньгами, то ничего не получишь. По крайней мере, пока Артур не вернет прежних долгов.

– Не знаю ни про какие прежние долги, – все так же смиренно отвечал я.

– Чепуха. – Моргана вытащила одну из стружек и зачитала вымышленный список неоплаченных долгов.

Я выслушал до конца, потом мягко сказал, что совет не собирается просить денег у церкви.

– А если б собрался, – добавил я, – муж бы наверняка тебе сказал.

– Убеждена, что вы, язычники, плетете в совете интриги за спиной святого, – фыркнула она. – Как мой брат?

– Весь в делах.

– И ему недосуг меня навестить.

– А тебе некогда к нему съездить, – учтиво отвечал я.

– Мне? Ехать в Дурноварию? И встречаться с этой ведьмой Гвиневерой? – Моргана перекрестилась, опустила руку в чашу с водой и перекрестилась снова. – Да я лучше войду в ад и встречусь с самим Сатаной... – она чуть было не осенила себя знаком от порчи, потом опомнилась и снова перекрестилась, – чем стану якшаться с этой Изидиной ведьмой! Знаешь, в чем заключаются их обряды?

– Нет, госпожа, – отвечал я.

– В непотребстве, Дерфель, в непотребстве! Изида – распутница! Блудница Вавилонская! Это дьявольская вера, Дерфель. Они ложатся вместе, мужчина и женщина. – Ее передернуло. – Чистое непотребство.

– Мужчин не пускают в их храм, – попытался я заступиться за Гвиневеру, – как и в ваши женские покои.

– Не пускают! – засмеялась Моргана. – Они приходят по ночам, глупец, и поклоняются своей гнусной богине голые. Думаешь, я не знаю? Я, бывшая некогда такой грешницей? Неужто я меньше твоего знаю про языческие верования? Они валяются вместе в собственном поту, мужчина и женщина, оба голые. Изида и Озирис, мужчина и женщина, и женщина дает мужчине жизнь, и как, по-твоему, она это делает, глупец? В гнусном акте соития, вот как! – Она снова опустила пальцы в чашу и перекрестилась – на маске остались капли святой воды. – Ты невежественный, легковерный глупец!

Я не стал спорить. Представители разных вер всегда друг друга оскорбляют. Многие язычники говорят, что христиане занимаются тем же самым на "вечерях любви", и сельские жители верят, что христиане крадут, убивают и едят младенцев.

– Артур тоже глупец, что верит жене, – прорычала Моргана, зло глядя на меня единственным глазом. – Так чего ты от меня хочешь, Дерфель, если не денег?

– Хочу знать, госпожа, что случилось в ночь, когда исчез Котел.

Она рассмеялась. То был отголосок ее старого смеха, злого, некогда предвещавшего неприятности на Торе.

– Жалкий глупец, ты напрасно отнимаешь у меня время. – Моргана снова повернулась к рабочему столу и, делая вид, будто не замечает меня, принялась ставить пометки на счетных палочках или на полях пергаментных свитков. Я терпеливо ждал.

– Все еще здесь, глупец? – через некоторое время спросила она.

– Да, госпожа, – отвечал я.

Моргана повернулась на табурете.

– Зачем ты спрашиваешь? Тебя сучка с холма подослала? – Она махнула рукой на Тор.

– Меня попросил Мерлин, госпожа, – солгал я. – Он хочет знать прошлое, но память часто заводит его не туда.

– Скоро грехи заведут его в ад, – мстительно проговорила Моргана, потом задумалась над моим первым вопросом и наконец пожала плечами. – Я скажу тебе, что случилось в ту ночь, – объявила она, помолчав. – Скажу один раз, и больше не смей спрашивать.

– Мне вполне хватит одного раза, госпожа.

Моргана проковыляла к окну, из которого открывался вид на Тор.

– Господь Всемогущий, – сказала она, – единственный истинный Бог, наш общий отец, послал с небес пламя. Я была там и знаю, что случилось. Молния Господня ударила в крышу, и солома воспламенилась. Я закричала, ибо у меня есть причина бояться огня. Я знаю огонь. Я – его дитя. Огонь разбил мою жизнь, но то был другой огонь. Божье очистительное пламя, спалившее мой грех. Оно охватило башню и сожгло все. Я смотрела на пожар и погибла бы в нем, если бы блаженный епископ Сэнсам не вывел меня в безопасное место. – Она осенила себя крестом и снова повернулась ко мне. – Вот что случилось, глупец!

Значит, Сэнсам был в ту ночь на Торе? Занятно. Впрочем, я не подал виду, что заинтересовался, только сказал мягко:

– Пожар не уничтожил Котел, госпожа. Мерлин пришел на следующее утро, разобрал угли и не нашел золота.

– Глупец! – крикнула в отверстие маски Моргана. – Думаешь, Божье пламя такое же, как слабое человеческое? Котел был сосудом диавольским, величайшей мерзостью Британии! Самый дьявол в него испражнялся, и Господь уничтожил непотребную посудину! Я видела все вот этим собственным глазом! – Она постучала под прорезью маски. – Видела, как он горел. В самом сердце пожара огнь полыхал, как в кузнечном горне, как в геенне, и бесы вопили от муки, когда их Котел обращался в дым. Господь спалил его! Спалил и отправил в ад, к князю бесовскому! – Она замолкла, и я почувствовал, что обожженные губы под маской складываются в улыбку.

– Нет его, Дерфель, – уже тише проговорила Моргана. – А теперь уходи.

Я ушел, поднялся на Тор и отодвинул висящую на одной веревочной петле сломанную створку ворот. Пепелище на месте дома и башни уже начало зарастать травой; вокруг притулился десяток грязных лачуг, в которых жили те, кого Нимуэ называла "своими людьми": нищие и калеки, бездомные и полусумасшедшие. Кормились они тем, что мы с Кайнвин присылали из Линдиниса. Нимуэ уверяла, будто "ее люди" говорят с богами, но я слышал от них только стоны или безумный смех.

– Моргана все отрицает, – сказал я Нимуэ.

– Разумеется.

– Говорит, ее бог спалил все без остатка.

– Ее бог не может сварить яйца всмятку, – мстительно проговорила Нимуэ. За годы, прошедшие с утраты Котла, она изменилась еще сильнее Мерлина. Тот просто одряхлел, Нимуэ же была тощая, грязная и почти такая же безумная, как когда я вытаскивал ее с Острова Смерти. Жрицу била мелкая дрожь, лицо сводила непроизвольная судорога. Золотой глаз она давно то ли потеряла, то ли продала и теперь носила черную кожаную повязку. Былая своеобразная красота исчезла под слоем грязи, коросты и черными спутанными волосами; даже селяне, приходившие за исцелением или пророчеством, с трудом выносили ее вонь. И не только селяне; я, некогда любивший Нимуэ, еле-еле мог находиться с ней рядом.

– Котел по-прежнему жив, – сказала мне Нимуэ в тот день.

– Так говорит Мерлин.

И он тоже жив. – Нимуэ положила на мой локоть грязную руку с обгрызенными ногтями. – Он просто копит силы и ждет.

Ждет погребального костра, подумал я.

Нимуэ повернулась от востока на запад, чтобы оглядеть весь горизонт.

Где-то там, Дерфель, спрятан Котел. И кто-то готовится пустить его в ход. А когда это случится, Дерфель, ты увидишь, как вся страна окрасится кровью. – Она обратила ко мне единственный глаз и зашипела: – Кровь! В тот день мир изблюет кровь, и Мерлин восстанет ото сна.

Может быть, подумал я, но солнце светило ярко, и в Думнонии царил мир. Мир, который Артур завоевал мечом, поддерживал законами и скрепил Братством Британии. Все это казалось бесконечно далеким от Котла и утраченных сокровищ, хотя Нимуэ по-прежнему верила в их силу. Я не смел в глаза сказать ей о своих сомнениях; в тот погожий день мне казалось, что Британия идет от мрака к свету, от хаоса к порядку, от варварства к закону. То были свершения Артура. То был Камелот.

Однако Нимуэ говорила правду. Котел не пропал, и она, подобно Мерлину, ждала грядущих ужасов.

Глава 8

Главной нашей заботой в те годы было подготовить Мордреда к управлению страной. Королем его провозгласили еще в младенчестве, но Артур решил провести церемонию повторно, как только Мордред достигнет совершеннолетия. Думаю, Артур надеялся, что торжественный ритуал магическим образом наделит мальчика мудростью и ответственностью – другими средствами его было не исправить. Мы пытались, видят боги, мы пытались, а Мордред оставался все таким же злым, мстительным и неуправляемым. Не испытывая к нему любви, Артур сознательно закрывал глаза на главные недостатки своевольного юнца, ибо свято верил в божественность королевской власти. Близилось время, когда Артуру предстояло узнать и принять горькую правду о Мордреде, но в ту пору на все сомнения, которые высказывались в совете, он отвечал одно. Да, Мордред не сахар, однако все мы видели, как из несносных сорванцов вырастают достойные мужи; торжественное вступление на престол и ответственность, налагаемая властью, наверняка заставят мальчика взяться за ум. "Я сам не был образцовым ребенком, – любил говорить Артур, – а с годами вроде бы образумился. Верьте в него, – и с улыбкой добавлял: – К тому же Мордредом будет руководить мудрый и опытный совет". На наши возражения: "Он назначит собственный" – Артур только отмахивался. Все, беспечно заверял он, будет хорошо.

Гвиневера, в отличие от мужа, не тешила себя обольщениями. Более того, в годы после клятвы Круглого стола мысли о дальнейшей судьбе Мордреда занимали ее чуть ли не постоянно. Как женщина, она не могла присутствовать на совете, но, подозреваю, когда заседания проходили в Дурноварии, подслушивала из-за портьеры. По большей части наши разговоры должны были утомлять Гвиневеру: мы часами спорили, укладывать ли новые камни для брода или потратиться на постройку моста, берет ли некий магистрат взятки или кому поручить опеку над осиротевшим наследником или наследницей. Такие вопросы отнимали почти все наше время и наверняка казались Гвиневере ужасно скучными, однако воображаю, с каким интересом она ловила все, что говорили о Мордреде.

Гвиневера почти его не знала, но люто ненавидела за то, что король он, а не Артур, и всячески старалась склонить на свою сторону членов королевского совета. Даже меня обхаживала – видимо, подозревала, что я тайно с ней согласен. Как-то после заседания она взяла меня под руку и повела по сводчатой галерее. Чума только-только отступила, и повсюду жгли целебные травы, чтобы не допустить ее возвращения. Может быть, голова у меня закружилась от густого дыма курений, но скорее все-таки от близости Гвиневеры. Она сильно умащалась ароматами, рыжие волосы были пышны и непокорны, тело – упруго и статно, идеально очерченное лицо горело решимостью. Я выразил ей соболезнования в связи со смертью отца.

– Бедный папа, – сказала она. – Он всегда мечтал об одном – вернуться в Хенис Вирен.

Гвиневера замолчала, и я подумал, что она, наверное, упрекает Артура за нежелание воевать с Диурнахом. Вряд ли ей хотелось уехать на дикое побережье Хенис Вирена, но старик Леодеган до последнего часа грезил о возвращении наследственных земель.

– Ты никогда не рассказывал мне о путешествии в Хенис Вирен, – упрекнула меня Гвиневера. – Говорят, ты видел Диурнаха?

– И надеюсь никогда больше его не увидеть, госпожа, – отвечал я.

Она пожала плечами.

– Порою королю полезно слыть жестоким.

Она принялась расспрашивать меня о Хенис Вирене, но я чувствовал, что ответы мои ее не занимают, особенно когда разговор перешел на Кайнвин.

– Спасибо, хорошо, – отвечал я на вопрос о здоровье моей супруги.

– И снова беременна? – полюбопытствовала Гвиневера.

– Мы так полагаем, госпожа.

– Вы времени даром не теряете, – с легкой иронией проговорила она. Ее неприязнь к Кайнвин с годами прошла, хотя подругами они не стали. Гвиневера сорвала лист с лаврового дерева, росшего в римской урне, украшенной обнаженными нимфами, и растерла в пальцах. – А что наш король?

– Доставляет неприятности, госпожа.

– Годится ли он в короли?

Вопрос был вполне в духе Гвиневеры – прямой и жесткий.

– Он рожден для трона, госпожа, – отвечал я, – и мы ему присягнули.

Она презрительно хохотнула. Сандалии, подвязанные золотым шнуром, хлопали по плитам двора, золотая, украшенная жемчугом цепь позвякивала на шее.

– Много лет назад, – заметила Гвиневера, – мы с тобой об этом говорили, и ты сказал, что во всей Думнонии никто больше Артура не годится в короли.

– Да, сказал.

– А теперь считаешь, что Мордред – лучше?

– Нет, госпожа.

– И что?

Она повернулась и посмотрела на меня. Мало кто из женщин мог смотреть мне прямо в глаза. Гвиневера могла.

– И что? – снова спросила она.

– Я принес клятву, госпожа, как и твой муж.

– Клятвы! – зло повторила Гвиневера, выпуская мою руку. – Артур поклялся убить Эллу, а тот все еще жив. Поклялся освободить Хенис Вирен, а там по-прежнему правит Диурнах. Клятвы! Вы прячетесь за клятвами, как нерадивые слуги – за своей глупостью, и забываете о них, едва они становятся неудобными. Думаешь, о клятве Утеру невозможно забыть?

– Я клялся принцу Артуру, – отвечал я, как всегда в присутствии Гвиневеры старательно называя Артура принцем. – Ты хочешь, чтобы я забыл эту клятву?

– Я хочу, чтобы ты его вразумил. Тебя он послушает.

– Он слушает тебя, госпожа.

– В том, что касается Мордреда – нет, – отвечала Гвиневера. – Во всем остальном, возможно, но только не в этом. – Она поежилась, возможно, вспомнив, как вынуждена была обнять Мордреда в Морском дворце, потом сердито смяла и бросила на пол лавровый лист. Я знал, что через несколько минут служанка незаметно его подметет. В Зимнем дворце Дурноварии всегда царила безупречная чистота, не то что у нас в Линдинисе, где слуги не успевали убирать за оравой детей, а в крыле Мордреда и вовсе был настоящий хлев.

– Артур, – устало проворила Гвиневера, – старший сын Утера. Он и должен быть королем.

Я мысленно согласился. Впрочем, все мы поклялись возвести на трон Мордреда, и при Лугг Вейле много храбрецов полегло во исполнение этой клятвы. Временами, да простят меня боги, я желал Мордреду смерти, ставшей бы для всех нас избавлением, но, если не считать увечной ноги и мрачных знамений при рождении, он обладал завидным здоровьем.

– Помню, госпожа, – осторожно произнес я, глядя в зеленые глаза Гвиневеры, – много лет назад ты провела меня в эту дверь... – я указал на низкую арку, – и показала мне храм Изиды.

– Ну да. А что? – резко отвечала Гвиневера, быть может, жалея о своей тогдашней откровенности. В тот далекий день она пыталась заручиться моей поддержкой в том же самом вопросе, что и сегодня: хотела устранить Мордреда, чтобы королем стал Артур.

– Ты показала мне трон Изиды, – сказал я, из предосторожности не упомянув, что видел его снова в Морском дворце, – и объяснила, что богиня Изида решает, кому из людей сидеть на троне королевства. Я не путаю?

– Да, это тоже в ее власти, – беспечно отвечала Гвиневера.

– Так молись ей, госпожа, – сказал я.

– Думаешь, я не молюсь? Думаешь, не прожужжала ей все уши своими молитвами? Я хочу, чтобы королем был Артур, а после него – Гвидр, но человека нельзя силком усадить на трон. Изида не сможет помочь Артуру, пока он сам не захочет взять власть.

Мне такое возражение показалось неубедительным. Если Изида не может переубедить Артура, то куда уж нам, смертным? Мы частенько пытались его урезонить, а он просто обрывал разговор, как Гвиневера в тот день, когда поняла, что я не стану ее поддерживать.

Я хотел, чтобы Артур стал королем, но за все эти годы только раз сумел вызвать его на серьезную беседу, и то лишь через пять лет после клятвы Круглого стола. На следующее лето Мордреда должны были провозгласить королем, и недовольный шепот давно перерос в крики возмущения. Только христиане ратовали за Мордреда, и то без особого пыла. Они знали, что его мать была христианкой и что ребенка крестили в младенчестве, поэтому надеялись на его поддержку. Вся остальная Думнония видела в Артуре единственного своего избавителя, но тот ничего не желал слышать. То было лето четыреста девяносто пятое от рождения Христа – жаркое и солнечное. Артур находился на вершине власти, Мерлин грелся у нас в саду, три мои дочери поминутно требовали от него сказок, Кайнвин радовалась, глядя, как они подрастают, Гвиневера гордилась Морским дворцом с его аркадами, галереями и темным подземным храмом, Ланселот вроде бы удовольствовался новым приморским королевством, саксы воевали друг с другом, и в Думнонии царил мир. И еще, как я помню, то было лето большой скорби.

Лето Тристана и Изольды.

* * *

Кернов – дикое королевство, торчащее, подобно когтю, на западной оконечности Думнонии. Римляне не осели в этом бесприютном краю, а керновцы словно и не заметили прихода завоевателей. Они по-прежнему возделывают крохотные поля, ловят рыбу в бурном море, добывают драгоценное олово. Посетить Кернов – значит увидеть Британию до римского владычества. Впрочем, я там ни разу не бывал, да и Артур тоже.

Сколько себя помню, Керновом правил король Марк. Он редко тревожил наши рубежи, хотя время от времени – обычно когда Думнония вступала в схватку с мощным противником на востоке – решал расширить свои владения за счет наших западных областей, и керновские рыбачьи лодки совершали жестокие набеги на прибрежные области королевства. В этих приграничных войнах мы всегда брали верх, да и как иначе? Кернов был мал, Думнония – велика; после каждого такого случая Марк через послов объявлял, что произошло досадное недоразумение. В начале Артурова правления, когда Кадви поднял мятеж против остальной Думнонии, Марку удалось отхватить изрядный кусок нашей земли. После того как Кулух подавил восстание и Артур отправил Марку отрубленную голову Кадви, керновские воины тихо отступили в свои крепости.

Впрочем, столкновения эти были редки, ибо король Марк предпочитал проявлять удаль на брачном ложе. Он славился числом жен, но если другие сластолюбцы брали за себя несколько девушек сразу, Марк женился на них последовательно. Все королевы умирали с пугающей регулярностью, обычно через четыре года после того, как керновские друиды совершали свадебные обряды. У Марка всегда находилось объяснение: лихорадка, несчастный случай или тяжелые роды, но мы подозревали, что очередная жена просто ему прискучила. Седьмым на погребальный костер возложили тело Артуровой племянницы Иалле. Марк прислал послов с горестным рассказом о грибах, поганках и ненасытном аппетите Иалле. Послы привели с собой мула, нагруженного оловянными слитками и китовым усом, чтобы дарами отвести возможный Артуров гнев.

Печальная участь королевских жен не отпугивала других заморских принцесс. Наверное, лучше хоть немного пожить королевой в Кернове, чем томиться в ожидании женихов, которые могут и не прийти. К тому же Марк всегда правдоподобно объяснял смерть своих жен.

После Иалле он долго не женился. Марк старел, и все уже решили, что он охладел к брачным забавам, однако в то чудесное лето накануне вступления Мордреда на престол дряхлеющий король взял себе новую жену – дочь нашего союзника, Энгуса Макайрема. Энгус, ирландский король Деметии, принес нам победу при Лугг Вейле, и за это Артур прощал ему постоянные набеги на земли Кунегласа. Черные щиты Энгуса не оставляли в покое Повис и бывшую Силурию; все эти годы Кунегласу приходилось держать на западной границе большую дружину, что обходилось ему недешево. Энгус всячески отрицал свою причастность к набегам, сваливал все на непокорность вождей и божился, что не сносить им головы. Однако головы оставались на плечах, и каждый год, как наступало время урожая, голодные ирландцы возвращались в Повис. Артур отправлял туда молодых воинов – набраться опыта. Такие стычки давали нам возможность обучить зеленых новичков, а ветеранам – не растерять навык. Кунеглас хотел бы разделаться с Деметией раз и навсегда, но Артур питал к Энгусу расположение и настаивал, что закалка, которую получают наши копейщики, искупает нанесенный ущерб. Так что Черным щитам позволили жить.

Брак стареющего короля Марка с юной принцессой из Деметии означал союз двух маленьких королевств, никому особо не докучавших. Кроме того, никто не думал, что Марк женится из политического расчета – стариком явно двигало сластолюбие. Ему было почти шестьдесят, Тристану – под сорок, а Изольде, новой королеве, только-только исполнилось пятнадцать.

Несчастья начались, когда Кулух известил в письме, что Тристан бежал в Иску с юной женой своего отца. После того как Мелвас умер, объевшись устрицами, Кулуха назначили наместником западных провинций Думнонии. Бегство любовников скорее его позабавило; подобно мне, он сражался бок о бок с Тристаном в Лугг Вейле и под Лондоном, поэтому питал к принцу самые дружеские чувства. "По крайней мере, эта королева проживет дольше остальных, – писал под диктовку Кулуха писец, – чему я очень рад. Я подарил им старый дворец и дал отряд копейщиков для охраны". Дальше письмо сообщало о набеге ирландских пиратов и заканчивалось обычной просьбой снизить налоги – виды-де на урожай очень плохие. Короче, послание ничем не встревожило совет; мы знали, что виды на урожай превосходные и Кулух просто готовится к очередному торгу из-за подати. Что до Тристана с Изольдой, мы только посмеялись и ничуть не встревожились. Писцы отложили письмо в соответствующую стопку, а мы перешли к обсуждению просьбы епископа Сэнсама: выстроить огромную церковь в честь пятисотлетия рождества Христова. Я возражал, епископ с пеной у рта доказывал, что церковь необходима, чтобы мир не погиб под властью дьявола, и эти препирательства занимали совет до полуденной трапезы.

Заседание происходило в Дурноварии. Как обычно, Гвиневера приехала из Морского дворца и теперь присоединилась к нам за трапезой. Она сидела рядом с Артуром, и тот, как всегда в ее обществе, сиял от счастья. Он так ею гордился! Быть может, брак и принес ему разочарование, особенно в том, что касается детей, но Артур явно с прежней силой любил жену. В каждом его взгляде читалось изумление, что такая женщина вышла за него замуж. Артуру никогда не приходило в голову, что сам он – способный правитель и хороший человек, брак с которым любая должна почитать за счастье. Он боготворил Гвиневеру, и в тот день, когда мы ели плоды, хлеб и сыр в залитом солнцем дворе, было ясно видно за что. Гвиневера умела быть резкой и остроумной, умной и занимательной, а внешность ее по-прежнему завораживала. Казалось, годы не властны над этой женщиной. Ее кожа была чиста, как снятое молоко, в уголках глаз не легли, как у Кайнвин, мелкие морщинки; она словно ничуть не переменилась с того дня, когда Артур впервые заметил ее в толпе на пиру у Горфиддида. Наверное, возвращаясь из долгого путешествия по землям Мордреда, он каждый раз видит Гвиневеру с тем же замиранием сердца, что и в первую встречу. А Гвиневера умела поддерживать в нем страсть, все время оставаясь на шаг впереди и маня его за собой. Таков рецепт любви.

В тот день Мордред был с нами. Артур настоял, чтобы король начал посещать заседания совета перед тем, как полностью вступить во власть, и всячески уговаривал Мордреда принять участие в обсуждении, однако тот сидел, выковыривая грязь из-под ногтей, и зевал от длинных занудных споров. Артур надеялся, что король на совете научится ответственности, но, боюсь, он учился лишь пропускать мимо ушей подробности государственных дел. В тот день он восседал во главе пиршественного стола и даже не пытался делать вид, будто слушает рассказ епископа Эмриса об источнике, чудесном образом забившем из холма, который благословил священник.

– Где этот источник? – вмешалась Гвиневера. – Уж не в холмах ли к северу от Дунума?

– Именно там, госпожа! – вскричал Эмрис, радуясь, что кто-то откликнулся на его слова. – Ты слышала о чуде?

– Задолго до твоего священника, – отвечала Гвиневера. – Родник появляется и пропадает в зависимости от дождей. А эта зима, как ты помнишь, была особенно дождливой.

Она торжествующе улыбнулось. Ее неприязнь к церкви хоть и несколько смягчилась, но отнюдь не прошла.

– Родник новый! – настаивал Эмрис. – Местные жители говорят, что раньше его не было! – Он снова повернулся к Мордреду. – Ты должен обязательно посетить источник, о король. Это истинное чудо.

Мордред зевнул, разглядывая голубей на дальней крыше за окном. Его куртка была залита медом, в курчавой бородке застряли крошки.

– Мы закончили с делами? – внезапно спросил он.

– О нет, какое там! – с жаром отвечал Эмрис. – Мы еще не пришли к решению о строительстве новой церкви, а потом надо будет утвердить трех магистратов. Насколько я понимаю, кандидаты уже тут? – спросил он Артура.

– Да, – подтвердил тот.

– Работы на целый день! – радостно воскликнул Эмрис.

– Только не для меня. Я отправляюсь на охоту, – объявил Мордред.

– Но, государь... – начал было Эмрис.

– На охоту, – перебил его Мордред. Он встал из-за низкого стола и заковылял через двор.

В комнате воцарилась тишина. Каждый знал, о чем думают другие, и никто не смел высказать это вслух. Наконец я попытался ободрить собравшихся.

– Король очень внимателен к своему оружию.

– Потому что ему нравится убивать, – ледяным тоном заметила Гвиневера.

– Если бы он хоть что-нибудь иногда говорил! – посетовал Эмрис. – Просто сидит надувшись и ковыряется в ногтях.

– Спасибо, хоть не в носу, – съязвила Гвиневера и тут же подняла голову, заметив, что во двор провели незнакомца. Хигвидд, слуга Артура, представил гостя Каллином, защитником Кернова. Тот и впрямь выглядел королевским защитником – черноволосый бородатый верзила с вытатуированным на лбу изображением топора. Каллин поклонился Гвиневере и положил на пол – острием к Артуру – варварского вида меч. Это означало, что между нашими королевствами возникли трения.

– Садись, Каллин. – Артур махнул на освободившееся место Мордреда. – Вот сыр и вино. Хлеб только что из печи.

Каллин снял стальной шлем, увенчанный оскаленной мордой дикой кошки.

– Господин, – пророкотал он, – я пришел с жалобой...

– Полагаю, ты проголодался с дороги, – перебил его Артур. – Садись! Твоих спутников покормят на кухне. И меч подбери.

Каллин сдался на дружеское обращение Артура. Он разломил хлеб пополам и отсек большой ломоть сыра. "Тристан", – коротко ответил он на вопрос Артура, что его сюда привело. Говорил Каллин с набитым ртом, заставляя Гвиневеру содрогаться от возмущения.

– Принц бежал в твою страну, господин, – продолжал защитник Кернова, – и увез с собой королеву. – Он потянулся за вином и осушил целый рог. – Король Марк требует их назад.

Артур молчал, только барабанил по столу пальцами.

Каллин напихал в рот еще хлеба и сыра, снова запил их вином и, громко рыгнув, продолжал:

– Мало того что принц... – Он взглянул на Гвиневеру и закончил фразу иначе, чем собирался: – Что принц бежал вместе с мачехой...

Гвиневера, не поведя бровью, вставила слово, которое Каллин побоялся произнести в ее присутствии. Тот кивнул, покраснел и продолжил:

– Да, госпожа. Нехорошо жить со своей мачехой. Но он еще увез и половину отцовской казны. Он нарушил две клятвы, господин: клятву отцу и клятву королеве. А теперь, по слухам, ему дали убежище в Иске.

– Да, я слышал, что принц в Думнонии, – мягко отвечал Артур.

– Король требует его назад. Требует вернуть их обоих. – И Каллин, передав требование короля Марка, снова накинулся на сыр.

Совет собрался вновь, оставив Каллина загорать на солнышке. Трем будущим магистратам велели подождать, вопрос о церкви отодвинули на потом и стали решать, что ответить королю Марку.

– Тристан, – сказал я, – всегда был другом нашей страны и сражался за нас, даже когда другие отступились. Он привел своих людей в Лугг Вейл. Был с нами в Лондоне. Он заслуживает помощи.

– Он нарушил клятву, данную королю, – озабоченно проговорил Артур.

– Языческую клятву, – вставил Сэнсам, как будто это уменьшает вину Тристана.

– Однако он украл деньги, – напомнил епископ Эмрис.

– Которые так и так рано или поздно к нему перейдут, – попытался я вступиться за боевого товарища.

– Именно этого и опасается король Марк, – сказал Артур. – Поставь себя на его место – чего бы ты боялся больше всего?

– Что принцесса умрет? – пошутил я.

Артур скривился, недовольный моим легкомыслием.

– Он боится, что Тристан поведет копейщиков на Кернов. Боится междоусобной войны. Боится, что сын устал ждать его смерти.

Я мотнул головой.

– Тристан не расчетлив. Он действует под влиянием порыва. Он влюбился в юную мачеху, а про трон и не думает.

– Сейчас не думает, – мрачно сказал Артур, – потом задумается.

– Если мы укроем Тристана, то что сделает король Марк? – спросил Сэнсам.

– Будет совершать набеги, – сказал Артур. – Жечь поселения, угонять скот. Или пошлет воинов, чтобы захватили Тристана живым. Его корабельщики с этим справятся.

Жители Кернова были лучшими в Британии моряками; саксы давно научились страшиться их копий и ладей.

– Мы ввяжемся в нескончаемую пограничную войну, – продолжал Артур. – Каждый месяц она будет уносить жизнь десятков селян. Нам придется держать на западном рубеже не меньше сотни копейщиков.

– Дорого, – заметил Сэнсам.

– Очень дорого, – мрачно подтвердил Артур.

– Деньги королю Марку точно надо вернуть, – заметил Эмрис.

– И королеву, возможно, тоже, – вставил Китрин, один из заседавших в совете магистратов. – Вряд ли гордость позволит королю Марку оставить без отмщения такое бесчестие.

– Что будет с королевой, если ее вернуть? – спросил Эмрис.

– Это решать королю Марку, не нам, – твердо отвечал Артур. Он обеими руками потер худое лицо и проговорил устало: – Наверное, стоит хорошенько все обдумать. – Он улыбнулся. – Давненько я не бывал в тех краях. Сдается мне, пора снова их навестить. Поедешь со мной, Дерфель? Тристан – твой друг. Может, он тебя послушает.

– Охотно, господин, – согласился я.

Совет согласился дать Артуру время на раздумья, Каллина отправили в Кернов с заверениями, что Артур лично этим вопросом занялся, и мы, в сопровождении десятка моих копейщиков, отправились на запад – отыскивать беглых любовников.

Ехали с легким сердцем, хотя в конце пути и предстояло распутывать сложный клубок. За девять лет мира страна расцвела, словно за нескончаемое лето, и, несмотря на мрачные пророчества Кулуха, урожай в тот год обещал быть хорошим. Артур с искренней радостью смотрел на ухоженные поля и новые житницы. Его тепло встречали в каждом городе и каждой деревне. Дети пели хором в его честь, селяне приносили подарки: кукол, сплетенных из колосьев нового урожая, корзины с фруктами, лисьи шкуры. В ответ он одаривал местных жителей золотом и расспрашивал об их заботах, беседовал с местным магистратом, после чего мы ехали дальше. Настроение портила только враждебность христиан: в каждой деревне они собирались кучкой и поносили Артура, пока соседи не затыкали им рот. Новые церкви были повсюду, обычно в священных языческих рощах или у чтимых издревле родников. Воздвигались они усилиями Сэнсамовых миссионеров, и я дивился, почему язычники не отправляют в деревни собственных проповедников. Сами церкви не стоили доброго слова – мазанки с крестом наверху, но число их множилось с каждым днем, и священники все яростней обличали Артура за приверженность язычеству, а Гвиневеру – за поклонение Изиде. Гвиневере было плевать, как к ней относятся, а вот Артур очень горевал из-за религиозной розни. По пути в Иску он часто останавливался поговорить с христианами, плевавшими в его сторону, но все тщетно. Они не желали знать, что этот человек подарил им мир и процветание, и помнили только, что он – язычник.

– Они как саксы, – невесело сказал Артур, когда мы оставили позади очередную кучку хулителей, – не успокоятся, пока не захватят все.

– Так поступим с ними, как с саксами, – предложил я. – Натравим одних на других.

– Они уже и так воюют между собой, – заметил он. – Ты понимаешь их спор о пелагианстве?

– Даже и не хочу понимать, – беспечно отвечал я, хотя, по правде сказать, спор между двумя группами христиан достиг невероятного ожесточения, и каждая призывала на голову другой все земные и небесные кары. – А ты?

– Да, наверное. Пелагий не верил в изначальную испорченность человека, а такие, как Сэнсам и Эмрис, считают, что мы рождаемся дурными. – Он помолчал и продолжил: – Наверное, будь я христианином, я бы склонялся к пелагианству.

Я вспомнил Мордреда и подумал, что человечество, вполне может быть, и впрямь испорчено изначально, однако вслух ничего говорить не стал.

– Я верю в человечество больше, чем в любого бога, – закончил Артур.

Я сплюнул на обочину, чтобы отвратить возможный вред от его слов, и сменил тему.

– Интересно, как бы все изменилось, если бы Котел остался у Мерлина?

– Ты про ту старую посудину? – рассмеялся Артур. – Я о ней давно позабыл! – Он улыбнулся давним воспоминаниям. – Ничто бы не изменилось, Дерфель. Я иногда думаю, что Мерлин потратил жизнь на поиски сокровищ, а собрав все, остался не у дел. Он не решался испробовать их магию, поскольку подозревал, что ничего не произойдет.

Я покосился на меч, висевший у него на поясе, одно из тринадцати сокровищ Британии, но ничего не сказал, помня, что обещал Мерлину не говорить Артуру об истинной мощи Экскалибура.

– Думаешь, Мерлин сам сжег свою башню? – спросил я.

– Закрадывается такая мысль, – признал он.

– Нет, – твердо объявил я. – Он верил в сокровища. И, мне кажется, порою верит, что сумеет снова их отыскать.

– Тогда пусть ищет быстрее, у него мало времени в запасе, – отрезал Артур.

Тем вечером мы остановились в бывшем дворце римского наместника в Иске. Кулух был расстроен, но не из-за Тристана, а из-за того, что город превратился в рассадник христианского фанатизма. Всего неделю назад молодые христиане захватили языческие храмы, повалили статуи богов и вымазали стены калом. Воины Кулуха захватили нескольких осквернителей и бросили их в тюрьму, но он боялся, что дальше будет хуже.

– Если не раздавить их сейчас, – сказал Кулух, – они пойдут воевать за своего бога.

– Чепуха, – отмахнулся Артур.

Кулух покачал головой.

– Они хотят короля-христианина.

– Через год они получат Мордреда, – отвечал Артур.

– Он христианин? – спросил Кулух.

– Во всяком случае, не язычник, – отвечал я.

– Но христианам нужен не он, – мрачно произнес Кулух.

– А кто же? – Намеки двоюродного брата наконец заинтриговали Артура.

Кулух помялся, затем пожал плечами.

– Ланселот.

– Ланселот? – весело переспросил Артур. – Они что, не знают, что он не закрывает языческие храмы?

– Они ничего о нем не знают, – сказал Кулух. – Им этого не надо. К нему относятся так же, как относились к тебе перед смертью Утера. Видят в нем избавителя.

– Избавителя от чего? – полюбопытствовал я.

– От язычников, разумеется, – отвечал Кулух. – Ланселот, мол, христианский король, который поведет их на небеса. А знаешь почему? Из-за орлана на щите. У него ведь рыба в когтях, помнишь? А рыба – христианский символ. – Он сплюнул от отвращения. – Христиане ничего о нем не знают, но видят рыбу и думают, что это символ их бога.

– Рыба? – не поверил Артур.

– Рыба, – подтвердил Кулух. – Может, они молятся форели? Откуда мне знать? Если они поклоняются святому духу, деве и плотнику, почему бы не поклоняться еще и рыбе? С сумасшедших и не то станется.

– Они не сумасшедшие, – сказал Артур, – просто немного экзальтированные.

– А ты видел их ритуалы в последнее время? – спросил Кулух.

– Со свадьбы Морганы – нет.

– Так пойди и посмотри, – сказал Кулух.

Уже давно свечерело, и мы закончили ужинать, но он настоял, чтобы мы надели темные плащи и вышли через одну из боковых дверей дворца. Кулух провел нас неосвещенной улицей на форум, где христиане устроили церковь в старом римском храме, прежде посвященном Аполлону, а ныне побеленном и очищенном от всяких следов язычества. Мы вошли через западный вход и, найдя темную нишу, встали на колени, чтобы не отличаться от толпы молящихся.

Кулух сказал, что христиане собираются тут каждый вечер, и каждый вечер одно и то же исступление воцаряется после того, как священник раздает им хлеб и вино. Хлеб и вино магические – считается, что это тело и кровь их бога. Мы смотрели, как молящиеся потянулись к алтарю. По меньшей мере половину из них составляли женщины, и, получив от священника хлеб, они впадали в экстаз. Мне это было не в новинку – языческие ритуалы Мерлина тоже частенько заканчивались тем, что женщины принимались с криками плясать вокруг костров. Здешние христианки вели себя очень похоже. Они танцевали с закрытыми глазами, воздев руки к беленому потолку, под которым клубился густой дым от факелов и кадильниц. Некоторые выкрикивали странные слова, другие застывали в трансе перед статуей матери своего бога, третьи извивались на полу, но основная часть просто танцевала под монотонное пение трех священников. Мужчины все больше наблюдали, но несколько человек присоединились к танцующим. Они-то и начали первыми раздеваться до пояса, хватать плетки и стегать себя по спине. Я изумился, потому что ничего подобного прежде не видывал, однако изумление переросло в ужас, когда женщины, присоединившись к мужчинам, с исступленными выкриками принялись до крови бичевать себя по голым грудям и спине.

– Безумие! Чистое безумие! – растерянно прошептал Артур.

– Оно распространяется, – мрачно предупредил Кулух.

Одна из женщин хлестала себя по спине ржавой железной цепью. Ее дикие вопли отдавались под каменными сводами, кровь брызгала на мощеный пол.

– И так каждый вечер, – сказал Кулух.

Молящиеся обступили исступленных танцоров кольцом, и мы трое остались одни в неосвещенной нише. Священник, увидев это, метнулся к нам.

– Вкусили вы тела Христова? – спросил он.

– Мы ужинали жареным гусем, – вежливо отвечал Артур, поднимаясь с колен.

Священник выпучил на нас глаза, узнал Кулуха и плюнул ему в лицо.

– Язычник! Идолопоклонник! Ты смеешь осквернять своим присутствием храм Божий!

Он ударил Кулуха, что было ошибкой – тот отвечал такой затрещиной, что священник с размаху грохнулся спиной на каменный пол. Впрочем, стычка привлекла внимание мужчин, до того смотревших на самобичевание танцоров. Послышался угрожающий рев.

– Пора уходить, – сказал Артур, и мы ретировались на форум, где стояли копейщики Кулуха.

Христиане высыпали из церкви, но воины сдвинули щиты и опустили копья, а штурмовать дворец наши преследователи не решились.

– Сегодня они, может, и не нападут, – заметил Кулух, – но с каждым днем эти людишки становятся все храбрее.

Артур смотрел из дворцового окна на беснующуюся толпу христиан.

– Чего они хотят? – изумленно спросил он. В религии ему нравилась чинность. Приезжая в Линдинис, он по утрам всегда вместе со мной и с Кайнвин преклонял колени перед нашими домашними богами, клал перед ними кусок хлеба и молился о благополучном исполнении дневных дел. Такую религию Артур понимал; то, что происходило ночью в церкви, ставило его в тупик.

– Они верят, – начал объяснять Кулух, – будто их бог через пять лет вернется на землю, и считают, что должны приготовить землю к его приходу. Священники говорят, для этого надо уничтожить язычников, и проповедуют, что Думнонии нужен король-христианин.

– У них будет Мордред, – мрачно проговорил Артур.

– Тогда замени рыбой дракона на его щите, – посоветовал Кулух, – ибо, поверь, они распаляются с каждым днем. Беспорядков не избежать.

– Мы их умиротворим, – сказал Артур. – Объявим, что Мордред – христианин, и, может быть, они успокоятся. И, наверное, стоит построить им церковь, о которой просит Сэнсам.

– Если это предотвратит беспорядки, то почему бы нет? – отвечал я.

Наутро мы в сопровождении Кулуха и десятка его людей выехали из Иски, пересекли реку по римскому мосту и свернули на юг, к побережью. Артур больше не упоминал о вчерашних фанатиках, но был странно молчалив, и я догадывался, что он сильно опечален. Ему не нравились любые формы религиозного экстаза, лишающие людей разума, и он, видимо, боялся, что это заразное безумие пошатнет установленный в стране мир.

Однако сейчас нас беспокоили не думнонийские христиане, а Тристан. Кулух выслал вперед гонца с известием о нашем приезде, и принц выехал встречать дорогих гостей. Он галопом подскакал к нам, радостно крича, но сразу сник от холодной сдержанности Артура. Сдержанность эта проистекала не от того, что Артур питал к принцу неприязнь – напротив, он любил Тристана, но сознавал, что приехал не посредником в споре друга с отцом, а строгим судьей.

– У него много забот, – попытался я успокоить принца.

Я вел лошадь в поводу, поскольку предпочитаю ходить пешком; Тристан, поприветствовав Кулуха, тоже спрыгнул на землю и пошел со мной рядом. Я рассказал о массовом умопомешательстве христиан и попытался приписать холодность Артура его тревоге за порядок в королевстве, но Тристан ни о чем не желал слышать. Он был влюблен и, как все влюбленные, хотел говорить только о своей милой.

– Алмаз, Дерфель, – сказал он. – Настоящий ирландский алмаз!

Принц шел рядом, обняв меня за плечи и широко шагая длинными ногами, в его черных косицах позвякивали воинские кольца. В бороде уже гуще пробивалась седина, но он был по-прежнему красив: горбоносый, с темными, пылающими страстью глазами.

– Ее зовут Изольда, – блаженно произнес принц.

– Мы слышали, – сухо отвечал я.

– Дитя Деметии, – продолжал он, – дочь Энгуса Макайрема, мой друг. Принцесса Уи Лиатаина. – Каждый слог звучал в его устах, словно выкованный из чистого золота. – Изольда из Уи Лиатаина, – повторил он. – Пятнадцати весен от роду и прекрасна, как летняя ночь.

Я вспомнил неукротимую страсть Артура к Гвиневере и свои собственные чувства к Кайнвин. Сердце мое сжалось от сострадания. Тристан был ослеплен любовным безумием. Он всегда легко переходил от черных глубин отчаяния к заоблачным высям счастья, но впервые я видел его застигнутым любовною бурей.

– Твой отец, – осторожно предупредил я, – требует Изольду обратно.

– Отец стар, – беспечно отмахнулся Тристан. – Когда он умрет, я приплыву с моей принцессой Уи Лиатаина к чугунным вратам Тинтагиля и выстрою ей дворец из серебряных башен до самых звезд. – Он сам рассмеялся цветистости своих слов. – Вот увидишь, она обворожит тебя, Дерфель.

Я замолчал и позволил Тристану выговориться. Его не интересовали новости, не занимало, что у меня три дочери или что саксы пока воюют между собой; в его вселенной не осталось места ни для кого, кроме Изольды.

– Вот погоди, ты ее увидишь! – восклицал Тристан снова и снова, все больше воодушевляясь по мере того, как мы приближались к их убежищу. Наконец, не в силах больше переносить разлуку с любимой, он вскочил на коня и галопом устремился вперед. Артур вопросительно посмотрел на меня. Я скривился и сказал: "Он влюблен", как будто тут требовались пояснения.

– Весь в отца, – мрачно заметил Артур, – тот тоже любит маленьких девочек.

– Мы с тобою знаем, что такое любовь, господин, – возразил я, – и должны быть к нему снисходительны.

Убежище Тристана и Изольды располагалось в чудесном уголке – может быть, самом красивом, какой мне довелось видеть. Невысокие холмы поросли густым лесом, полноводные реки бежали в море, высокие обрывы оглашались криками чаек. Место дикое, но прекрасное – идеальный приют для любовного безумия.

И здесь, в маленьком темном лесу посреди чащи, я встретил возлюбленную Тристана.

Маленькой и темнокудрой, сказочной и хрупкой запомнилась мне Изольда. Почти девочка, слишком рано ставшая женой, робкая и худенькая, она не сводила огромных черных глаз с Тристана, пока тот не напомнил, что надо с нами поздороваться. Изольда склонилась перед Артуром.

– Не кланяйся мне, – сказал он, – ибо ты – королева, – и, опустившись на одно колено, поцеловал ее хрупкую ручонку.

Голос Изольды был тих, как шелестение ветра в кронах, как шепоток призрака. Чтобы казаться старше, она уложила толстую черную косу вкруг головы и надела на себя множество драгоценностей, которые носила неумело, напоминая мне Морвенну, вырядившуюся в материнское платье. Изольда смотрела на нас с боязнью – видимо, она раньше Тристана почувствовала, что прибыли не друзья, а судьи.

Жилище, которое отдал любовникам Кулух, раньше принадлежало местному вождю; он поддержал мятеж Кадви, за что и лишился головы. Дом – бревенчатый, крытый соломой, но прочный и удобный – вместе с несколькими лачугами и сараями прятался от морских ветров за частоколом в лесистой ложбине. Здесь, с шестью верными копейщиками и грудой украденных сокровищ, Тристан и Изольда надеялись превратить свою любовь в нескончаемую песнь.

Артур порвал их музыку в клочья.

– Сокровища, – сказал он принцу в тот вечер, – надо вернуть твоему отцу.

– Да пожалуйста! – объявил Тристан. – Я взял их только для того, чтобы не жить у тебя из милости, господин.

– Покуда вы на нашей земле, о принц, – мрачно проговорил Артур, – вы – наши гости.

– И надолго, господин? – спросил Тристан.

Артур, нахмурясь, посмотрел на темные потолочные балки.

– Дождь, что ли? Давно его не было.

Тристан повторил вопрос, и Артур снова отказался отвечать. Изольда взяла своего принца за руку. Тристан напомнил Артуру про Лугг Вейл.

– Я пришел на помощь, когда все другие тебе отказали, – напомнил он.

– Да, о принц, – согласился Артур.

– И когда ты сражался с Овейном, я был рядом с тобой.

– Да.

– Я привел моих бойцов в Лондон.

– Да, и они храбро сражались под его стенами.

– Я принес клятву Круглого стола, – сказал Тристан.

Никто больше не говорил о Братстве Британии.

– Да, – печально подтвердил Артур.

– Так разве я не заслужил твою помощь? – взмолился Тристан.

– Ты заслужил многое, о принц, – отвечал Артур, – и я это помню.

Ответ был уклончивый, но другого Тристан в тот вечер не получил.

Мы оставили любовников в доме, а сами легли на соломе в сарае. Дождь за ночь прекратился, утро выдалось теплое и солнечное. Я проснулся поздно и увидел, что Тристан с Изольдой уже ушли.

– Будь у них хоть капля здравого смысла, – пробормотал Кулух, – они бы бежали отсюда без оглядки.

– Ты думаешь, они убегут? – спросил я.

– Нет у них здравого смысла, они – влюбленные и думают, что мир существует ради них. – Кулух слегка прихрамывал – сказывалась рана, полученная в бою с Эллой. – Они ушли к морю, – объяснил он, – молиться Манавидану.

Мы с Кулухом вслед за влюбленными выбрались из лесистой лощины на открытый всем ветрам холм, круто обрывавшийся в море. Здесь кружили чайки, океанские валы ударяли о камни и разбивались снопами брызг. Мы стояли на вершине обрыва, над бухточкой, где шли по песку Тристан и Изольда. Вечером, глядя на робкую маленькую королеву, я не мог понять, из-за чего потерял голову Тристан. Тем ветреным утром понял.

Пока мы смотрели, Изольда оторвалась от Тристана и побежала вперед, поскальзываясь, оборачиваясь и смеясь над медлительным возлюбленным. На ней было свободное белое платье, распущенные черные волосы струились на соленом ветру. Она казалась бесплотным духом, одной из тех нимф, что резвились в Британии до прихода римлян. И тут, то ли желая подразнить Тристана, то ли чтобы быть ближе к Манавидану, морскому божеству, Изольда бросилась в ревущий прибой. Волна накрыла ее, а Тристан остался стоять на песке, ошалело глядя в белую пену. В следующий миг Изольда вынырнула, будто выдра, помахала рукой, немного проплыла и побрела к берегу. Намокшее платье облекало худенькую фигурку; я невольно залюбовался на длинные стройные ноги и маленькую девичью грудь, но тут Тристан закрыл Изольду большим черным плащом, положил руку ей на бедро и прижался щекой к мокрым от соленой воды волосам. Мы с Кулухом отступили от края обрыва, оставив любовников наедине с ветром, дующим со стороны легендарного Лионесса.

– Он не может отослать их назад, – пророкотал Кулух.

– Этого делать нельзя, – согласился я. Мы глядели на нескончаемо катящиеся валы.

– Тогда почему он их не успокоит? – сердито спросил Кулух.

– Не знаю.

– Я бы отправил их в Броселианд, – сказал Кулух. Ветер раздувал его плащ. Мы шли на запад по холмам над бухтой. С вершины нам открылся вид на большую гавань, где море, войдя в речное устье, образовало цепочку широких соленых озер.

– Залив называется Халкум, – объяснил Кулух. – А дым – от солеварен.

Он указал на серую дымку по другую сторону озер.

– Там должны быть моряки, которые могли бы отвезти их в Броселианд, – заметил я, ибо в заливе покачивались на якорях не менее десятка ладей.

– Тристан не поедет, – мрачно отвечал Кулух. – Я советовал, но он считает, что Артур ему друг. Ждет не дождется смерти отца и обещает, что тогда все копья Кернова будут служить Артуру.

– Почему же он просто не убил Марка? – с горечью спросил я.

– Потому же, почему никто из нас не убил этого гаденыша Мордреда, – отвечал Кулух. – Нешуточное дело – убить короля.

Вечером мы снова ужинали в доме, и снова Тристан просил Артура сказать, сколько им с Изольдой можно оставаться в Думнонии, однако Артур опять уклонился от ответа.

– Завтра, о принц, – пообещал он, – завтра мы решим все.

Однако на следующее утро в Халкум вошли два темных корабля с высокими мачтами и резными носами в форме ястребиных голов. Как только вблизи берега истрепанные паруса обвисли, моряки взялись за весла и подвели ладьи к берегу. Рядом с кормчими, налегающими на тяжелые кормила, торчали связки копий. Ястребиные головы украшали зеленые ветви – знак, что ладьи пришли с миром.

Я не знал, кто в них, но легко догадывался. Из Кернова прибыл король Марк.

* * *

Король Марк своим дородством напомнил мне Утера на склоне лет. Из-за толщины он даже не смог самостоятельно подняться от гавани, и четырем копейщикам пришлось нести его в носилках, сделанных из кресла. Еще сорок воинов выступали вслед за Каллином, королевским защитником. Кресло, неуклюже раскачиваясь, приближалось к лесистой лощине, которую Тристан и Изольда считали своим убежищем.

Изольда при виде пришельцев вскрикнула и бросилась бежать от мужа, однако у частокола был только один вход, и его загородило кресло короля Марка. Изольда кинулась в дом к возлюбленному. Двери охраняли воины Кулуха; они отказались впустить в дом Каллина и его людей. Мы слышали, как Изольда плачет, Тристан кричит, а Артур пытается увещевать их обоих. Король Марк велел поставить свое кресло напротив двери. Артур, с бледным напряженным лицом, вышел и преклонил перед ним колено.

У короля Кернова было одутловатое лицо с красными лопнувшими жилками и редкая седая бороденка. Маленькие глазки слезились, дыхание с хрипом вырывалось из жирной глотки. Он сделал Артуру знак встать с колен, с усилием оторвал себя от носилок и, тяжело ступая раздутыми ногами, заковылял вслед за ним к ближайшей лачуге. День стоял жаркий, но грузное тело Марка было закутано в тюленью шкуру, словно от холода. Он оперся на руку Артура, чтобы дойти до лачуги, где уже поставили два кресла.

Кулух стоял в дверях с обнаженным мечом и, кривясь от омерзения, провожал взглядом спину короля Марка. Я встал рядом. Позади нас, в доме, плакала черноволосая Изольда.

Артур пробыл в лачуге целый час, потом вышел наружу, взглянул на нас с Кулухом и, вздохнув, прошествовал в дом. Мы не слышали, что он сказал, но Изольда вскрикнула.

Кулух оглядел керновских копейщиков, словно приглашая самых храбрых вызвать его на бой, но никто не шелохнулся. Каллин неподвижно стоял у ворот, сжимая длинный меч и боевое копье.

Изольда вскрикнула снова. Артур появился на пороге и дернул меня за руку.

– Идем, Дерфель!

– А мне что делать? – резко спросил Кулух.

– Охраняй их, – отвечал Артур, – чтоб никто не вошел в дом.

Он двинулся прочь, я – за ним.

Артур молчал всю дорогу на холм, молчал, пока мы шли по тропе, молчал, когда подходили к краю обрыва. Впереди в море вдавался мыс; волны с яростью бросались на камни, взметая ввысь белые брызги; ветер ревел не умолкая. Над нами сияло солнце, но над морем висела черная туча, и Артур смотрел, как дождь хлещет по бесприютным волнам. Ветер морщил рябью его плащ.

– Ты знаешь легенду об Экскалибуре? – спросил Артур. "Лучше тебя", – подумал я, но не стал говорить, что этот меч – одно из сокровищ Британии, и сказал только:

– Да, господин. Мерлин выиграл его в состязании с ирландским друидом и отдал тебе в Камнях.

– С уверениями, что в час беды довольно будет вонзить меч в землю, и Гофаннон придет из Иного мира мне на подмогу. Верно?

– Да, господин.

– Ну же, Гофаннон! – закричал Артур ветру, вытаскивая из ножен клинок. – Приди! – И с этими словами вонзил меч в землю.

Чайка кричала на ветру, море ударяло о камни и откатывало назад, соленый ветер раздувал наши плащи, но ни один бог не пришел на зов.

– Да простят меня боги, – выговорил наконец Артур, глядя на качающийся меч. – Как же мне хотелось убить это жирное чудище!

– Так почему ты этого не сделал? – хрипло спросил я.

Артур некоторое время молчал. По его худому лицу текли слезы.

– Я предложил им смерть, Дерфель. Быструю и безболезненную. – Он вытер рукавом щеки, потом во внезапной ярости пнул меч. – Боги! – Он плюнул на дрожащий клинок. – Какие боги?!

Я вытащил Экскалибур из земли и счистил с него грязь. Артур не желал забирать меч, и я с почтением уложил клинок на серый валун.

– Что с ними будет, господин? – спросил я.

Артур опустился на соседний камень. Некоторое время он не отвечал, только смотрел на дождь над далеким морем, и слезы струились по его щекам.

– Я прожил жизнь, следуя клятвам, – сказал он наконец. – Я не умею иначе. Я ненавижу клятвы, как всякий человек: они связывают нас, ограничивают нашу свободу, а кто не хочет быть вольным? Но отринуть клятвы – значит отринуть руководство. Мы впадем в хаос. Станем не лучше скотов.

Он зарыдал, не в силах говорить дальше.

Я смотрел на серые вздымающиеся валы и думал: "Интересно, где их начало и где конец?", потом спросил:

– Что, если сама клятва была ошибкой?

– Ошибкой? – Артур посмотрел на меня, потом снова на океан. – Иногда, – с тоскою проговорил он, – клятву не удается сдержать. Я не сумел спасти королевство Бана, хотя, видят боги, старался изо всех сил. Я не сдержал клятву и за это плачу, но я не нарушил ее сознательно. Я еще не убил Эллу, но клятва не нарушена, просто ее исполнение отложено на будущее. Я обещал освободить Хенис Вирен от Диурнаха, и освобожу. Возможно, эта клятва была ошибкой, но я ее дал. Вот ответ на твой вопрос. Если клятва была ошибкой, ее все равно надо исполнить. – Он вытер щеку. – Поэтому да, когда-нибудь я поведу своих воинов против Диурнаха.

– Ты не клялся Марку, – горько заметил я.

– Да, – согласился он. – Но Изольда и Тристан клялись.

– Есть ли нам дело до их клятв?

Он уставился на свой меч. В сером клинке с узорной насечкой: драконьи головы, высунувшие длинные языки, в обрамлении причудливых завитков отражались черные тучи.

– Меч и камень, – тихо проговорил Артур, думая, возможно, о том времени, когда Мордред станет королем. Он резко вскочил и, повернувшись спиной к мечу, устремил взгляд на далекие холмы.

– Предположим, две клятвы входят в противоречие. Скажем, я клялся сражаться за тебя и за твоего врага. Какую из них я должен исполнить?

– Первую по времени, – отвечал я, ибо знал закон не хуже его.

– А если обе даны одновременно?

– Представить дело на суд короля.

– Почему короля? – пытал Артур, как будто я – молодой воин, наставляемый в законах Думнонии.

– Потому что клятва королю, – без запинки отвечал я, – превыше всех других клятв.

– Значит, король – хранитель всех наших обетов, – проговорил Артур, – и без него останется лишь путаница противоречивых клятв. Без короля – хаос. Все наши клятвы ведут к королю, Дерфель, все наши законы – в его руках. Если мы восстаем против короля, мы восстаем против порядка. Мы можем сражаться с другими королями, даже убивать их, но лишь когда они угрожают нашему королю. Король – это народ, и мы – в его власти. Что бы мы с тобой ни делали, мы должны поддерживать короля.

Я понимал, что он говорит не про Тристана и Марка. Он думал о Мордреде, и я решился высказать вслух то, о чем с тревогой думала вся Думнония.

– Многие говорят, о господин, что королем должен быть ты.

– Нет! – выкрикнул Артур навстречу ветру. – Нет, – уже тише повторил он, глядя на меня.

Я обратил взгляд к лежащему на камне мечу.

– Почему?

– Потому что я клялся Утеру.

– Мордред, – сказал я, – не годится в короли. И ты это знаешь.

Он снова повернулся к морю.

– Мордред – наш король, и это все, что нам с тобой положено знать. Мы ему присягали. Мы не вправе его судить, он будет судить нас. Если мы двое решим, что королем должен быть кто-то другой, что станет с порядком? Если одному можно самовольно захватить трон, то можно любому. Если я свергну Мордреда, почему бы другому человеку не свергнуть меня? Весь порядок разрушится. Наступит хаос.

– Думаешь, Мордред стремится к порядку? – горько спросил я.

– Мордред еще не вступил на престол, – отвечал Артур. – Он может перемениться, осознав всю меру своей ответственности. Думаю, что это вряд ли произойдет, но прежде всего, Дерфель, он – наш король, и мы должны повиноваться ему, поскольку таков наш долг. Во всем мире... – Он внезапно схватил Экскалибур и обвел острием весь горизонт, – во всем мире есть одна безусловная правда – правда короля. Не богов. Они из Британии ушли. Мерлин пытался их вернуть – но погляди сейчас на Мерлина. Сэнсам говорит, что его бог могуществен. Может быть, так и есть, но не для меня. Я вижу лишь королей; в королях соединяются наши клятвы и наш долг. Без них мы превратимся в ораву дерущихся скотов. – Он резким движением убрал Экскалибур в ножны. – Я должен поддерживать королей, ибо без них наступит хаос. Поэтому я сказал Тристану и Изольде, что они предстанут перед судом.

– Перед судом! – воскликнул я и сплюнул в прибой.

Артур гневно посмотрел на меня.

– Их обвиняют в краже. В клятвопреступлении. В прелюбодействе.

Последнее слово он, кривясь, бросил в сторону моря.

– Они любят друг друга! – закричал я и, не услышав ответа, швырнул ему в лицо упрек: – Предстал ли ты перед судом, Артур ап Утер, за нарушение клятвы? Не Бану, нет, а той клятвы, которую ты принес Кайнвин при обручении? Ты преступил клятву, но никто не поволок тебя к магистратам!

Артур в ярости обернулся. На миг показалось, что сейчас он выхватит Экскалибур и бросится на меня. Его трясло, однако он остался стоять, только в глазах снова блеснули слезы. Артур молчал долго, потом кивнул.

– Да, я нарушил клятву. Думаешь, я об этом не сожалел?

– И ты не простишь Тристану нарушение клятвы?

– Он – вор! – в ярости выкрикнул Артур. – Ты хочешь, чтобы мы обрекли себя на многолетнюю пограничную войну из-за вора, осквернившего ложе своего отца? Ты будешь говорить родичам убитых селян, что их близкие полегли во имя Тристановой любви? Считаешь, что женщины и дети должны гибнуть из-за того, что принц влюбился? Такова твоя справедливость?

– Тристан – наш друг, – сказал я и, когда Артур не ответил, плюнул ему под ноги. – Это ты послал за Марком?

Он кивнул.

– Да. Я отправил гонца из Иски.

– Тристан – наш друг! – заорал я.

Артур закрыл глаза.

– Он украл у короля золото, жену и честь. Он нарушил клятву. Его отец требует справедливости, а я клялся блюсти справедливость.

– Он – твой друг, – не отступал я. – И мой!

Артур открыл глаза и посмотрел мне прямо в лицо.

– Ко мне пришел король и требует справедливости. Отрину ли я Марка за то, что он старый, жирный и безобразный? Неужто молодость и красоту надо судить по другим законам? За что я сражался все эти годы, если не за одинаковую справедливость для всех? – Голос его стал почти умоляющим. – Когда мы ехали через все эти города и веси, неужели люди выбегали нам навстречу оттого, что видели наши мечи? Нет! А почему? Потому что в королевстве Мордреда царит правда. По-твоему, надо отбросить эту правду, как докучную обузу, ради человека, блудящего с собственной мачехой?

– Надо, – сказал я, – потому что он – наш друг и потому что на суде их признают виновными. У них нет шанса на оправдание, – горько продолжал я, – ибо голос Марка непререкаем. Марк – Говорящий.

Артур печально улыбнулся, показывая, что помнит случай, на который я намекал. Наша первая встреча с Тристаном произошла, когда тот явился требовать правосудия, как сейчас требовал его отец. Тогда чуть не случилась большая несправедливость, ибо обвиняемый был Говорящим. По нашему закону тысяча человек может клясться в обратном, но никто не в силах опровергнуть Говорящего: лорда, друида, священника, отца, свидетельствующего о детях, судью, дарителя в вопросе о его даре, деву, доказывающую свою невинность, пастуха, защищающего своих животных, и приговоренного, произносящего последнее слово. А Марк был королем, и его свидетельство перевешивало любые заверения принца и королевы. Ни один суд Британии не оправдал бы Тристана с Изольдой, и Артур это знал. Однако он поклялся защищать закон.

Впрочем, в тот день, когда Овейн чуть не добился несправедливого решения, прибегнув к привилегии Говорящего лгать людям в лицо, Артур потребовал, чтобы спорщиков рассудил поединок. Он сам сразился против Овейна на стороне Тристана и победил.

– Тристан, – сказал я, – может потребовать, чтобы их рассудил меч.

– Это его право, – отвечал Артур.

– И я, как друг, могу за него сразиться.

Артур вытаращился на меня, как будто только сейчас осознал полную меру моего с ним несогласия.

– Ты, Дерфель?!

– Я буду сражаться за Тристана, – холодно объявил я, – ибо он – мой друг. Как был когда-то твоим.

Несколько мгновений Артур молчал.

– Это твое право, – сказал он наконец, – но я исполнил свой долг.

Артур пошел прочь; я двинулся следом, отставая от него шагов на десять. Когда он замедлял шаг, я тоже начинал идти медленнее, когда он оборачивался, я отводил взгляд. Я твердо решил сразиться за друга.

* * *

Артур коротко приказал копейщикам Кулуха доставить Тристана и Изольду в Иску. Здесь, постановил он, состоится суд. Один судья будет от короля Марка, другой – от Думнонии.

Король молча сидел в кресле. Сперва он потребовал, чтобы суд состоялся в Кернове, но, наверное, сам понимал, что это неважно. Тристан не пойдет на суд. Он потребует поединка.

Принц вышел из дома и увидел отца. На лице Марка не дрогнул ни один мускул. Тристан был бледен. Артур стоял, опустив голову, чтобы не смотреть на обоих.

Тристан был в рубахе и штанах, с мечом на поясе, но без щита и доспехов. Черные волосы с воинскими кольцами он зачесал назад и подвязал белой полоской ткани, наверное, оторванной от платья Изольды. Пройдя половину расстояния, отделявшего его от отца, принц остановился, вытащил меч и под неумолимым взором Марка вонзил острие в землю.

– Я требую суда мечей, – объявил он.

Марк пожал плечами и вяло шевельнул правой рукой. По этому знаку вперед выступил Каллин. Черная борода доходила ему до пояса. Тристан, явно нервничая, смотрел, как керновский богатырь снимает плащ. Каллин отвел со лба черную прядь, обнажив татуировку в форме топора, и надел стальной шлем, затем поплевал на ладони, шагнул вперед и сбил Тристанов меч. Это значило, что он принимает вызов.

Я вытащил Хьюэлбейн.

– Я буду сражаться за Тристана, – прозвучал в ушах мой голос. Мне было не по себе, и не только от предстоящего боя. В моей жизни разверзлась бездна, отделившая меня от Артура.

– Я сражусь за Тристана, – объявил Кулух. Он подошел, встал рядом со мной и сказал тихо: – У тебя дочери, болван.

– У тебя тоже.

– Но я разделаюсь с этой бородатой жабой быстрее тебя, саксонский мешок с потрохами, – проговорил Кулух.

Тристан встал между нами и принялся говорить, что сам сразится с Каллином, что это его поединок и ничей еще, но Кулух зарычал, чтобы принц убирался в дом.

– Я убивал людей вдвое крепче этого бородатого тюфяка, – сказал он.

Каллин вытащил меч и рубанул воздух.

– Один из вас, – равнодушно объявил он. – Мне все равно который.

– Нет! – внезапно выкрикнул Марк. Он подозвал к себе Каллина и двух других своих воинов. Все трое встали перед королем на колени, и он принялся что-то тихо им говорить.

Мы с Кулухом решили, что Марк приказывает им сразиться против нас троих.

– Я беру на себя бородатого с грязным лбом, – решил Кулух, – ты, Дерфель, – рыжего ублюдка, а принц может разделаться с лысым. Делов на две минуты.

Изольда робко выглянула из дома. Она явно боялась Марка, но подошла обнять меня и Кулуха. Кулух сгреб ее в охапку, я встал на колени и поцеловал худую бледную руку. "Спасибо", – прошелестела Изольда своим призрачным голосом. Глаза ее были красны от слез. Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать Тристана, потом, со страхом взглянув на мужа, убежала в дом.

Марк поднял тяжелую голову от тюленьего воротника.

– Суд мечей, – сипло проговорил он, – требует сражаться один на один. Так было всегда.

– Так шли своих сосунков по одному, – крикнул Кулух, – а я их буду по одному убивать.

Марк помотал головой.

– Один человек, один меч, – сказал он. – Мой сын потребовал поединка, пусть он и сражается.

– О король, – возразил я, – по обычаю за человека может сразиться его друг. Я, Дерфель Кадарн, хочу сразиться за твоего сына.

– Я не знаю такого обычая, – солгал Марк.

– Артур знает, – резко возразил я. – Он сражался за твоего сына на суде мечей, а сегодня сражусь я.

Марк поднял мутные глаза на Артура, но тот лишь мотнул головой, показывая, что не станет участвовать в споре. Марк снова взглянул на меня.

– Мой сын виновен в гнусных преступлениях, – сказал он, – и никто не должен его защищать.

– Я буду его защищать! – воскликнул я.

Кулух выступил вперед с теми же словами. Марк лишь взглянул на нас и устало махнул правой рукой.

По сигналу короля керновские воины, руководимые рыжим и лысым копейщиками, выстроились стеной. Она состояла из двух рядов: передние бойцы сомкнули щиты, задние своими щитами защищали их головы. Потом, по сигналу рыжего предводителя, все разом бросили копья на землю.

– Ублюдки, – проговорил Кулух, поняв, что сейчас будет. – Ну что, лорд Дерфель, будем прорываться?

– Будем, – со злобой отвечал я.

Их было сорок, нас трое. Сорок керновских воинов медленно надвигались, сорок пар глаз смотрели из-под стальных шишаков. Эти люди не собирались нас убивать, только сдержать – при них не было ни мечей, ни копий.

Мы с Кулухом ринулись в атаку. Мне много лет не приходилось прорывать стену щитов, но в жилах вскипела прежняя безумная удаль. Я выкрикнул имя Бела, потом – имя Кайнвин, я направил меч в глаза ближайшему воину и, когда тот отклонился вбок, саданул плечом между щитами его и соседнего бойца.

Щиты разошлись; я с ликующим криком рукоятью меча ударил одного из керновцев по затылку и тут же ринулся в брешь между ним и соседом, чтобы ее расширить. В бою за мной следом прорывались бы мои люди, орошая землю вражеской кровью, но сейчас позади меня не было никого, и ни меч, ни копье не противостояли мне, только щиты, щиты и щиты. Я вертелся волчком, рассекая мечом воздух, но они надвигались неумолимо. Я не решался рубить врагов – это было бы нечестно после того, как они бросили оружие – только силился нагнать страху. Однако они знали, что я их не трону, поэтому кольцо щитов все сжималось. Наконец один из керновцев бляхой на щите защемил Хьюэлбейн, и тут же меня стиснули со всех сторон.

Артур резко выкрикнул какой-то приказ; видимо, мои и Кулуха воины хотели ринуться нам на помощь, Артур же велел им стоять. Он не хотел кровавого боя: Кернов против Думнонии. Он хотел лишь скорее покончить с тягостным делом.

Кулуха зажали, как и меня. Он поливал врагов бранью, обзывал их бабами, псами и молокососами, но керновцы исполняли приказ. Ни меня, ни Кулуха не тронули пальцем, просто сдавили щитами. Мы могли лишь наблюдать, как защитник Кернова вышел вперед и поклонился принцу.

Тристан знал, что погибнет. Ленту с волос он еще раньше повязал на клинок и теперь поцеловал белую полоску ткани. Потом поднял меч, коснулся лезвием Каллинова клинка и сделал выпад.

Каллин отразил удар. Звон стали о сталь дважды прокатился внутри частокола; второй удар Тристан нанес сверху, но так же безрезультатно – Каллин парировал легко, почти лениво. Еще дважды Тристан наступал на противника; он рубил, размахивая мечом со всей быстротой, на какую был способен, в надежде утомить Каллина, но только вымотался сам, и в тот миг, когда принц отступил на шаг, чтобы перевести дыхание, защитник Кернова сделал выпад.

Выпад был хорош. Даже красив, если оценивать умение обращаться с мечом. Можно сказать, это был милосердный выпад. Душа Тристана отлетела от тела в один миг. Принц не успел даже обернуться к возлюбленной, стоящей в дверях дома. Он только смотрел на своего убийцу, а кровь хлестала из рассеченного горла на белую рубаху, потом выронил меч, захрипел и рухнул на землю.

– Правосудие свершилось, о король, – бесцветным голосом проговорил Каллин, вложил меч в ножны и пошел прочь.

Керновские копейщики, не поднимая на меня глаз, расступились. Я поднял Хьюэлбейн и едва увидел серый клинок за пеленою слез. Я слышал, как кричала Изольда, пока воины ее мужа убивали шестерых копейщиков Тристана, вставших на защиту своей госпожи. Я закрыл глаза.

Я не мог смотреть на Артура. Не хотел с ним говорить. Я пошел на мыс и там молился богам, призывая их вернуться в Британию, а пока я молился, керновцы отвели Изольду к заливу, где стояли две темные ладьи. Однако ее не отвезли назад в Кернов. Принцессу Уи Лиатаина, пятнадцати весен от роду, ступавшую босиком по волнам, девочку с голосом, призрачным, как шепот погибших корабельщиков, чьи души носятся над морем, не обретая покоя, привязали к столбу и навалили вокруг плавника, что в изобилии валяется на берегу Халькома, и здесь, под непрощающим взором мужа, сожгли живьем. Тело ее возлюбленного уложили на тот же костер.

Я не хотел ехать с Артуром. Не мог с ним говорить. Он отбыл, а я остался ночевать в темном пустом доме, где еще вчера спали влюбленные. Потом вернулся в Линдинис и рассказал Кайнвин о давней бойне на вересковой пустоши, когда во исполнение клятвы пролил невинную кровь. Я рассказал, как сожгли Изольду. Как она горела и кричала, а король Марк смотрел.

Кайнвин обняла меня.

– Ты знал за Артуром эту суровость? – тихо спросила она.

– Нет.

– Он один защищает нас от ужасов хаоса, – сказала Кайнвин. – Как ему не быть суровым?

Даже сейчас, закрывая глаза, я иногда вижу эту девочку, выбегающую из моря, белое платье, прилипшее к худенькому телу, улыбку, руки, протянутые к возлюбленному. Я не могу услышать чаячьи крики, чтобы не увидеть Изольду; ее образ будет преследовать меня до смертного часа, и там, куда моя душа отправится после смерти, она будет со мной: дитя, убитое ради короля, по закону, в Камелоте.

Глава 9

Много лет после клятвы Круглого стола я не видел ни Ланселота, ни его прихлебателей. Близнецы Амхар и Лохольт, сыновья Артура, жили в Венте и возглавляли отряды копейщиков, но если и сражались, то лишь в кабаках. Динас и Лавайн тоже вместе с Ланселотом перебрались в Венту, где получили в свое распоряжение храм римского бога Меркурия; их церемонии соперничали по пышности с теми, что происходили в Ланселотовой дворцовой церкви, освященной Сэнсамом. Епископ часто бывал в Венте и сообщал, что белги довольны новым королем; это значило, что они хотя бы не бунтуют в открытую.

Ланселот и его свита нередко бывали в Думнонии, обычно в Морском дворце, но порою в Дурноварии, на каком-нибудь большом пиру. Я не шел на празднество, если знал, что они там будут, и ни Артур, ни Гвиневера не настаивали на моем присутствии. Не позвали меня и на торжественные похороны Ланселотовой матери Элейны.

Честно говоря, Ланселот оказался неплохим правителем. В отличие от Артура он не забивал себе голову правосудием, справедливостью в сборе податей и состоянием дорог; ничем таким он попросту не занимался, но поскольку этим не занимались и его предшественники, никто не заметил разницы. Ланселот, как и Гвиневера, думал только о собственном удобстве и, подобно ей, выстроил великолепный дворец со статуями и яркими фресками. Здесь по стенам он развесил зеркала, чтобы любоваться своими бесконечными отражениями. Деньги на всю эту роскошь брались из налогов, но народ, освобожденный от саксонских набегов, не роптал на тяжелые подати. Кердик, как ни странно, хранил верность обещанию, и ни один саксонский копейщик не вторгся в изобильные хлебом и скотом владения Ланселота.

В этом не было нужды: Ланселот сам пригласил саксов в свое королевство. Оно обезлюдело за долгие годы войны, некогда плодородные пашни заросли лесом, и Ланселот предложил соплеменникам Кердика заселить пустующие земли. Саксы присягали ему на верность, вырубали леса, строили новые деревни, платили подать и даже вступали в его дружину. Мы слышали, что теперь дворец Ланселота охраняют исключительно саксы. "Саксонская гвардия", называл он их и отбирал по росту и цвету волос. Я их видел – правда, не тогда, а позже; все они были высокие, белокурые, с топорами, начищенными до зеркального блеска. Поговаривали, будто Ланселот платит Кердику дань, но Артур на совете с гневом опровергал этот слух. Артур не одобрял появление на Британской земле саксонских переселенцев, но считал, что тут Ланселот в своем праве, и главное, что в стране царит мир. В его глазах мир искупал все.

Ланселот даже хвалился, что обратил своих саксонских воинов в христианство. По всему выходило, что его крещение было не показным; во всяком случае, так уверял Галахад, частенько навещавший меня в Линдинисе. Он описывал церковь, которую Сэнсам выстроил в Венте, рассказывал, что там каждый день поет хор и священники совершают христианские таинства. "Так красиво", – говорил Галахад. Я тогда еще не видел безумия христиан в Иске, поэтому не полюбопытствовал, происходит ли подобное в Венте и поощряет ли его брат думнонийских христиан смотреть на себя как на избавителя.

– Изменило ли христианство твоего брата? – спросила Кайнвин.

Галахад смотрел, как мелькают ее пальцы, вытягивая и ссучивая кудель.

– Нет, – признал он. – Ланселот считает, что можно помолиться с утра и весь день вести себя как вздумается. Увы, многие христиане такие же.

– И как же он себя ведет? – спросила Кайнвин.

– Дурно.

– Хочешь, я выйду из комнаты, чтобы ты мог, не стесняясь, все рассказать Дерфелю? – вкрадчиво спросила она. – А он мне все перескажет, когда мы уйдем спать.

Галахад рассмеялся.

– Ланселоту скучно, госпожа, и он ищет способы развеять скуку. Охотится.

– Мы с Дерфелем тоже охотимся. Тут нет ничего дурного.

– Он охотится на девушек, – грустно сказал Галахад. – Не то чтобы он их принуждал, но особого выбора у них тоже нет. Некоторым даже нравится роль королевских любовниц.

– Большинство королей так поступает, – сухо заметила Кайнвин. – И это все, чем он занимается?

– Он проводит часы с этими двумя гнусными друидами, – сказал Галахад, – и никто не понимает, что общего может быть у христианского короля с идолослужителями. Ланселот говорит – просто дружба. Еще он покровительствует поэтам, собирает зеркала и ездит к Гвиневере в Морской дворец.

– Зачем? – спросил я.

– Уверяет, что для бесед. – Галахад пожал плечами. – Вроде бы они разговаривают о вере. Точнее, спорят. Гвиневера с головой ушла в религию.

– В служение Изиде, – неодобрительно уточнила Кайнвин. Мы все слышали, что за годы, прошедшие с клятвы Круглого стола, Гвиневера превратила Морской дворец в одно огромное святилище Изиды, а своих прислужниц, отобранных за изящество и красоту, – в жриц великой богини.

Галахад перекрестился, чтобы отвратить от себя языческое зло.

– Гвиневера верит, что великая богиня обладает огромной силой и может вмешиваться в людские дела. Вряд ли Артуру это по душе.

– Ему это страшно надоело, – сказала Кайнвин, допрядая остатки кудели и сматывая нитку на веретено. – Бедняга только и жалуется, что Гвиневера не желает говорить ни о чем, кроме религии.

Разговор происходил задолго до того, как Тристан с Изольдой бежали в Думнонию. Тогда Артур еще был в нашем доме желанным гостем.

– Мой брат уверяет, что ему интересны ее взгляды, – сказал Галахад. – Наверное, так оно и есть. Он считает ее самой умной женщиной Британии и говорит, что не женится, пока не найдет такую же.

Кайнвин рассмеялась.

– В таком случае хорошо, что я за него не вышла. Сколько ему сейчас?

– Тридцать три, кажется.

– Старик! – Кайнвин улыбнулась мне (я был всего на год моложе). – А что сталось с Адой?

– Она умерла родами. Остался сын.

– Какой ужас! – воскликнула Кайнвин. Она всегда расстраивалась, узнав о смерти в родах. – Так значит, у Ланселота сын?

– Незаконный, – с осуждением сообщил Галахад. – Зовут Передур. Ему уже четыре. Славный мальчуган. Мне нравится.

– А кто из детей тебе не нравится? – сухо заметил я.

– Щетка, – сказал Галахад и улыбнулся старому прозвищу.

– Только подумать, у Ланселота сын! – воскликнула Кайнвин с тем изумлением, с каким женщины обычно принимают подобные вести. По мне, в существовании еще одного незаконного королевского отпрыска не было ничего примечательного. Но, как я заметил, мужчины и женщины воспринимают такие вещи по-разному.

Галахад, подобно брату, так и не женился. Земли у него тоже не было, но он вполне довольствовался ролью Артурова посланника. Он пытался вдохнуть жизнь в угасающее Братство Британии, разъезжал по британским королевствам, доставлял послания, улаживал споры и на правах королевского сына разрешал конфликты между Думнонией и соседними государствами. Именно Галахада отправляли к Энгусу Макайрему с жалобами на пограничные набеги; он же после смерти Тристана повез весть о смерти Изольды ее отцу. После этого мы много месяцев не виделись.

Артура я тоже старался избегать – не отвечал на письма, не появлялся в совете. За месяц после смерти Тристана он дважды приезжал к нам; оба раза я держался с холодной вежливостью и при первой возможности уходил спать. Артур подолгу разговаривал с Кайнвин. Она пыталась нас примирить, но сожженная девочка не шла у меня из головы.

Впрочем, совсем не видеться с Артуром я не мог. Через месяц должно было состояться повторное провозглашение Мордреда, и приготовления уже начались. Местом церемонии выбрали Кар Кадарн, рядом с Линдинисом, и часть хлопот легла на нас с Кайнвин. Даже Мордред заинтересовался – видимо, понял, что после официального вступления во власть сможет уже и вовсе никого не слушаться.

– Ты должен решить, кто тебя провозгласит, – сказал я ему однажды.

– Артур, наверное, – лениво отозвался он.

– Обычно это делает друид, – отвечал я, – но если ты хочешь, чтобы церемония была христианская, надо выбрать между Эмрисом и Сэнсамом.

Мордред пожал плечами.

– Пусть будет Сэнсам.

– Тогда надо с ним договориться, – сказал я.

День стоял морозный. У меня были в Инис Видрине и другие дела, но прежде мы с Мордредом подъехали к христианской церкви. Священник сообщил, что епископ Сэнсам служит обедню и придется подождать.

– Он знает, что король здесь? – спросил я.

– Сейчас скажу ему, господин, – отвечал священник и торопливо засеменил по промерзшей земле.

Мордред отошел к могиле своей матери, возле которой, несмотря на мороз, коленопреклоненно молились несколько паломников. Могила была совсем простая – холмик и скромный каменный крест, казавшийся еще меньше рядом с урной для пожертвований, которую поставил Сэнсам.

– Епископ скоро освободится, – сказал я. – Подождем его в церкви?

Мордред молча покачал головой и нахмурился, глядя на могильный холмик.

– Ее следовало похоронить лучше, – сказал он.

– Да, наверное, – отвечал я, дивясь, что он вообще заговорил. – Ты можешь это сделать.

– Было бы правильней, – со злостью проговорил Мордред, – если бы другие воздали ей эту почесть.

– О король, – сказал я, – в заботах о жизни Норвенниного сына нам недосуг было печься о ее костях. Но ты прав, это наше упущение.

Он раздраженно пнул урну, потом заглянул внутрь, где лежали скромные паломнические приношения. Молящиеся отступили от могилы – не из страха перед Мордредом, которого вряд ли узнали, но из-за железного амулета у меня на шее, выдававшего во мне язычника.

– Почему ее закопали в землю? – внезапно спросил Мордред. – Почему не сожгли?

– Потому что она была христианка, – отвечал я, стараясь не показать, как меня ужаснуло его невежество. Христиане, объяснял я, верят, что их души вернутся в тела после второго пришествия Христа, мы же, язычники, обретаем в Ином мире новые тела-тени и не нуждаемся в старых, которые по возможности сжигаем, чтобы наши призраки не бродили по земле. Если не удается устроить погребальный костер, мы сжигаем волосы покойника или отрубаем ему ступню.

– Я построю гробницу, – сказал Мордред, выслушав мои теологические объяснения. Он спросил, как умерла его мать, и я рассказал все: как Гундлеус Силурийский обманом женился на Норвенне и убил ее, когда она стояла перед ним на коленях. Поведал я и том, как Нимуэ отомстила Гундлеусу.

– Одноглазая ведьма, – проговорил Мордред.

Он боялся Нимуэ, и неудивительно: день ото дня она становилась все более безумной, худой и грязной. Жила она одна, в том, что осталось от владений Мерлина, зажигала своим богам огонь, пела заклинания и почти никого не видела, хотя иногда, без предупреждения, заявлялась в Линдинис, чтобы посоветоваться с Мерлином. Дети всякий раз бросались от нее врассыпную, я старался хоть немного ее подкормить, после чего она уходила прочь, бормоча себе под нос и безумно сверкая единственным глазом, грязная и всклокоченная. Из своей одинокой лачуги на Торе Нимуэ видела, как растет и богатеет христианская церковь. Старые боги быстро приходили в забвение. Сэнсам, разумеется, с нетерпением ждал смерти Мерлина, чтобы выстроить на обгорелой вершине Тора христианское святилище. Ему было невдомек, что земли Мерлина завещаны мне.

Стоя перед могилой своей матери, Мордред спросил, почему ее имя так сходно с именем моей дочери. Я объяснил, что Норвенна была родственницей Кайнвин.

– Морвенна и Норвенна – старые повисские имена.

– Она меня любила? – спросил Мордред.

Я даже не сразу ответил – так удивило меня это слово в его устах. Мне подумалось, что, может быть, Артур прав и Мордред еще дорастет до ответственности. Во всяком случае, за все годы знакомства я еще не слышал от него таких взрослых речей.

– Очень любила, – честно отвечал я. – Самой счастливой я ее видел, когда она была с тобой. Вон там. – Я указал на черное выгоревшее пятно, оставшееся от дома Мерлина и башни снов. Здесь убили Норвенну, а Мордреда разлучили с матерью. Он был еще младенец – даже младше, чем я, когда меня вырвали из рук моей матери, Эрке. Жива ли она? Я так и не попытался ее разыскать, и меня постоянно грызло чувство вины. Я тронул железный амулет.

– Когда я умру, – сказал Мордред, – пусть меня положат в ту же гробницу. Я сам ее выстрою. Каменный склеп, – продолжал он, – в котором наши тела будут лежать на пьедесталах.

– Можешь поговорить с епископом, он охотно тебе поможет.

Во всяком случае, подумал я про себя, если ему не придется самому тратиться на строительство склепа.

Я обернулся и увидел, что епископ спешит к нам. Он поклонился Мордреду и поздоровался со мной.

– Полагаю, ты пришел сюда за истиной, лорд Дерфель?

– У меня дело в храме, – сказал я, указывая на Тор, – а королю надо с тобой поговорить.

Я оставил их вдвоем и, ведя лошадь в поводу, двинулся к холму. По дороге мне пришлось миновать группу христиан, которые день и ночь молились у его подножия об изгнании язычников. Стараясь не обращать внимания на их проклятия, я поднялся на Тор и обнаружил, что калитка, висевшая на одной петле, теперь упала окончательно. Я привязал коня к остаткам частокола и взял тюк с теплой одеждой, который приготовила Кайнвин, чтобы живущие с Нимуэ бедняки не умерли от холода. Нимуэ, не глядя, бросила тюк на землю и, схватив меня за рукав, потащила в лачугу, выстроенную точно на месте Мерлиновой башни. Внутри стояло такое зловоние, что я чуть не задохнулся, однако Нимуэ словно ничего не замечала. Снаружи сеял мелкий ледяной дождь, но я предпочел бы мерзнуть на холоде, чем задыхаться в смрадной лачуге.

– Смотри.

Она с гордостью показала мне котел – не волшебный, а самый обычный, стальной, и к тому же явно не новый. Котел свешивался с потолочной балки и был наполнен какой-то темной жидкостью. Ветки омелы, крылья летучей мыши, змеиная кожа, сломанный олений рог и пучки травы висели так низко, что мне, входя в лачугу, пришлось сильно нагнуться. Дым ел глаза. В углу на соломе лежал голый человек – при моем появлении он недовольно заворчал.

– Тихо, – рявкнула на него Нимуэ и, взяв палку, принялась шерудить в котле, который тихо исходил паром над дымным очагом. Пошарив палкой, Нимуэ выудила что-то из темной жидкости. Это оказался человеческий череп.

– Помнишь Бализа? – спросила она.

– Ну конечно, – отвечал я. Друид Бализ был глубоким стариком в моей юности и, разумеется, давным-давно умер.

– Его тело сожгли, – сказала Нимуэ, – а голову – нет. Голова друида обладает огромной властью. Один человек хранил ее в бочонке с воском, а теперь принес мне. Я ее купила.

Это означало, что голову купил я. Нимуэ вечно приобретала какие-то культовые предметы: сорочку с мертворожденного ребенка, драконий зуб, христианский магический хлеб, чертовы пальцы, а теперь вот голову мертвеца. Она приходила во дворец и клянчила деньги на эти глупости, и я понял, что легче от нее откупиться, даже если золото пойдет на всякую ерунду. Раз она отдала целый золотой слиток за трупик двухголового ягненка, который потом прибила к частоколу со стороны христианской церкви и оставила гнить. Мне не хотелось спрашивать, сколько она заплатила за бочонок с воском, в котором сохранялась голова.

– Воск я вытопила, а голову выварила, – сказала Нимуэ.

По крайней мере это объясняло стоящую в лачуге невыносимую вонь.

– Ничто не обладает такой предсказательной силой, как голова друида, вываренная в моче с десятью травами Кром Дубха, – продолжала Нимуэ, поблескивая в полумраке единственным глазом. Она отпустила череп, и он снова погрузился в темную жидкость. – А теперь жди.

Голова у меня кружилась от дыма и вони, но я покорно ждал, пока темная поверхность успокоится и станет гладкой как зеркало, подернутое легкой дымкой пара. Нимуэ наклонилась над котлом и задержала дыхание. Я знал, что она ждет видений. Человек на соломе зашелся в надсадном кашле, потом потянулся за ветхим одеялом, чтобы прикрыть наготу. "Есть хочу", – простонал он. Нимуэ как будто ничего не слышала.

Я ждал.

– Я на тебя в обиде, Дерфель, – внезапно сказала Нимуэ. От ее дыхания жидкость в котле пошла мелкой рябью.

– За что?

– Вижу, как на морском берегу сожгли королеву, а ты не привез мне ее пепел, – укоризненно проговорила Нимуэ. – Мог бы догадаться.

Она замолчала. Я ничего не ответил. Жидкость снова успокоилась и уже не всколыхнулась, когда Нимуэ заговорила снова – странным, низким голосом.

– Два короля придут в Кадарн, – сказала она, – но воцарится не король. Покойница вступит в брак, утраченное явится на свет, меч ляжет на шею ребенка.

Тут она закричала так страшно, что голый человек забился в дальний угол лачуги и накрыл голову руками.

– Скажи это Мерлину, – произнесла Нимуэ обычным своим голосом. – Он поймет.

– Хорошо, – пообещал я.

– И еще скажи, – с лихорадочной настойчивостью потребовала она, грязными исхудалыми пальцами стискивая мой локоть, – что я видела Котел. Скоро, скоро его попытаются использовать. Скажи Мерлину!

– Хорошо, – повторил я и, не в силах больше выносить смрад, вырвался от Нимуэ и шагнул под ледяную морось.

Она выбежала следом и накрылась от дождя полой моего плаща. Мы дошли до калитки. Нимуэ была странно весела.

– Все думают, что мы проигрываем, Дерфель, что эти мерзкие христиане захватывают землю, – сказала она. – Но все не так. Котел скоро будет найден, Мерлин вернется, и мощь его вырвется на волю.

Я остановился у частокола и посмотрел на христиан, которые, как всегда, молились у подножия холма. Сэнсам и Моргана в надежде отвратить язычников от обгорелой вершины Тора устроили так, чтобы молитвы эти не прекращались ни днем, ни ночью. Нимуэ с презрением смотрела на христиан. Некоторые из них, узнав ее, осенили себя крестным знамением.

– Думаешь, христианство побеждает? – спросила она.

– Боюсь, что так, – сказал я, слушая гневный рев, несущийся от подножия Тора. Мне вспомнилось исступленное самобичевание в Иске. Я не знал, как долго мы сможем сдерживать это безумие, поэтому с горечью повторил: – Боюсь, что так.

– Христианство не побеждает, – презрительно объявила Нимуэ. – Смотри.

Она вынырнула из-под моего плаща и задрала грязное платье, явив христианам свою жалкую наготу, потом непристойно выпятила живот, взвыла и снова опустила подол. Некоторые христиане перекрестились, но многие, я заметил, по привычке осенили себя языческим знаком от порчи и сплюнули на землю.

– Видишь? – с улыбкой проговорила Нимуэ. – Они по-прежнему верят в старых богов. И вскоре, Дерфель, их вера подкрепится. Скажи это Мерлину.

Я выполнил ее просьбу: пересказал Мерлину, что два короля придут на Кадарн, но воцарится не король, что покойница вступит в брак, утраченное выйдет на свет и меч ляжет на шею ребенка.

– Повтори-ка еще раз, – сказал старик, щурясь и гладя пеструю кошку, лежащую у него на коленях.

Я торжественно повторил, затем передал слова Нимуэ, что Котел вскоре найдется и ужас его надвигается неминуемо. Мерлин рассмеялся и покачал головой, потом рассмеялся снова. Кошка насторожила уши, и он успокаивающе погладил ее по спине.

– Говоришь, Нимуэ раздобыла голову друида?

– Голову Бализа, господин.

Он почесал кошку под подбородком.

– Голову Бализа сожгли, Дерфель, много лет назад. Сожгли, а потом растерли в порошок. Я знаю, потому что сам это сделал.

Он закрыл глаза и заснул.

* * *

На следующий год, в канун полнолуния, когда деревья у подножия Кар Кадарна оделись пышной листвой и повсюду цвели ломонос, переступень, кипрей и вьюнки, ясным солнечным утром мы провозгласили Мордреда королем.

Старая крепость пустовала большую часть года, но холм по-прежнему оставался символом королевской власти, местом проведения торжественных ритуалов в самом сердце Думнонии. Древние валы стояли нерушимо, однако внутри царило запустение; старые лачуги догнивали вкруг пиршественных палат, ставших приютом летучих мышей и птиц. Палаты располагались в нижней части вершины; выше, на западе, замшелые валуны кольцом опоясывали серый плоский камень – древний знак королевской власти. Здесь великий Бел провозгласил своего сына, полубога Бели Маура, первым из наших королей, и с тех пор, даже во времена римского владычества, здесь проходила церемония возведения на престол. Мордред родился на этом холме и здесь во младенчестве был провозглашен, хотя ритуал стал лишь знаком его королевского достоинства и не возложил на ребенка никаких обязанностей. Теперь он вступал в пору зрелости и с этого дня должен был стать королем не только по названию. Артур во исполнение клятвы передавал ему всю полноту Уте-ровой власти.

Толпа начала собираться рано. Пиршественный зал вымели, украсили знаменами и зелеными ветками. Бочонки с медом и элем поставили на траве; дым поднимался над огромными кострами, на которых жарили для пира оленей, свиней и целых быков. Покрытые татуировкой уроженцы Иски вместе с завернутыми в тоги гражданами Кориниума и Дурноварии слушали одетых в белое бардов, которые воспевали достоинства Мордреда и предсказывали ему славное правление. Бардам никогда нельзя верить.

Я был защитником Мордреда и потому единственный из всех лордов явился на холм в полном боевом облачении – не в тех латаных-перелатаных доспехах, в каких сражался под Лондоном, а в новых, дорогих, отвечающих моему нынешнему высокому положению. Моя римская кольчуга была теперь отделана золотыми кольцами по низу, по вороту и по краю рукавов. Сапоги блестели бронзовыми полосками, руки защищали длинные, до локтей, перчатки с нашитыми стальными бляшками, голову венчал посеребренный шлем с нащечниками и закрывавшей шею кольчужной сеткой. С золотого навершия свисал тщательно расчесанный волчий хвост. Наряд мой довершали зеленый плащ, Хьюэлбейн на боку и щит, украшенный ради сегодняшнего дня не белой звездой, а красным драконом Мордреда.

Из Иски приехал Кулух. Мы обнялись.

– Это фарс, Дерфель, – проворчал он.

– Великий и счастливый день, лорд Кулух, – отвечал я без тени улыбки.

Кулух не рассмеялся, только мрачно оглядел собравшуюся толпу.

– Христиане, – презрительно бросил он.

– Да, их и впрямь вроде много.

– Мерлин здесь?

– Говорит, что устал, – сказал я.

– Это значит, что ему хватило ума не прийти. Так кто будет проводить церемонию?

– Епископ Сэнсам.

Кулух сплюнул. За последние несколько месяцев борода его совсем поседела, былая подвижность исчезла, хотя он был по-прежнему силен.

– С Артуром говорил?

– Мы разговариваем по мере необходимости, – отвечал я.

– Он нуждается в твоей дружбе, – сказал Кулух.

– Странно он поступает с друзьями, – сдержанно заметил я.

– Ему нужны друзья.

– Что ж, ему повезло – у него есть ты, – отвечал я.

Тут наш разговор прервал звук рога. Воины щитами и древками копий раздвинули толпу и встали, образовав коридор, по которому теперь медленно двигались лорды, священники и магистраты. Я занял место в процессии рядом с Кайнвин и дочерьми.

Те, кто прибыл на церемонию, явились не столько ради Мордреда, сколько из уважения к Артуру; здесь были все его союзники. Из Повиса приехал Кунеглас с десятком лордов и своим наследником Пирддилом – красивым круглолицым мальчиком, унаследовавшим отцовскую живость. Сильно постаревший Агрикола сопровождал короля Мэурига (оба явились в тогах). Отец Мэурига, Тевдрик, был еще жив, но принял постриг и удалился в монастырь, где кропотливо собирал христианские тексты, предоставив управлять страной своему сыну-педанту. Биртиг, у которого осталось всего два зуба, сменил отца на престоле Гвинедда; всю церемонию он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, дожидаясь, когда закончится официальная часть и можно будет приступить к бочонкам с медом. Энгус Макайрем, отец Изольды и король Деметии, прибыл в сопровождении Черных щитов; свиту Ланселота Силурийского составляли великаны-саксы, зловещие близнецы Динас и Лавайн, а также Амхар с Лохольтом.

Артур с Энгусом сердечно обнялись – видимо, ирландец не держал обиды за страшную смерть дочери. Артур был в коричневом плаще – видимо, не хотел белым одеянием затмевать героя дня. Гвиневера великолепно выглядела в платье цвета опавших листьев, отделанном серебром. Вышивка на платье изображала оленя с полумесяцем вместо рогов. Саграмор (во всем черном) привез с собою беременную Маллу и двух сыновей. От Кернова никто не явился.

Знамена королей, вождей и лордов украшали крепостную стену, на которой выстроились копейщики – у каждого на щите сверкал яркими красками свеженамалеванный дракон. Снова заунывно протрубил рог, и Мордред в сопровождении двадцати воинов подошел к каменному кругу, где его пятнадцать лет назад в первый раз провозгласили королем. Тогда шла война: маленького Мордреда, закутанного в мех, несли на перевернутом щите. Церемонией руководила Моргана, и на камнях убили пленного сакса; нынешнему обряду предстояло быть чисто христианским. Христиане, мрачно подумал я, победили, что бы ни говорила Нимуэ. На холме не было других друидов, кроме Динаса и Лавайна, и оба не играли никакой роли в торжестве, Мерлин спал в линдинисском саду, Нимуэ осталась на вершине Тора, и никто не собирался закалывать пленных, чтобы узнать, каким будет правление нового короля. На первом провозглашении Мордреда мы убили пленного сакса – пронзили его копьем в живот, чтобы смерть была долгой и мучительной. Моргана наблюдала за каждым движением умирающего, за каждой струйкой крови, силясь прочесть в них будущее. Предзнаменования были дурные, хотя и обещали Мордреду долгое правление. Я попытался вспомнить, как звали бедного сакса, но в памяти осталось только его перепуганное лицо. Внезапно имя всплыло, спустя все эти годы. Вленка! Бедный трясущийся Вленка. Моргана потребовала его смерти, но сегодня она присутствовала лишь в качестве Сэнсамовой жены и участвовала в ритуале.

Мордреда приветствовали негромкие возгласы. Христиане аплодировали, мы, язычники, только свели ладони. Король явился на церемонию во всем черном: черная рубаха, черные штаны, черный плащ, черные сапоги, один из которых был сделан точно по его увечной ноге. На шее у Мордреда болталось золотое распятие, на круглом некрасивом лице, которое жидкая бороденка отнюдь не красила, застыла неприятная ухмылка; впрочем, возможно, так всего лишь проявлялась его нервозность. Мордред вступил в круг и занял место возле королевского камня.

Сэнсам, в великолепном белом с золотом облачении, торопливо подошел к королю, воздел руки и без предисловий начал молиться. Его зычный голос прокатился над толпой, теснившейся позади лордов, до самых крепостных стен.

– Господи Боже! – прокричал епископ. – Излей благодать Твою на сына Твоего Мордреда, на сего благословенного короля, светоча Британии, на монарха, что поведет Твое королевство Думнонию к новой блаженной жизни.

Признаюсь, молитву я отчасти сочинил, потому что не особо слушал в тот день разглагольствования Сэнсама. Его речи всегда были цветисты, но невероятно похожи одна на другую: слишком длинные, переполненные хвалами христианству и насмешками над язычеством. Вместо того чтобы внимать епископу, я разглядывал толпу: многие ли молитвенно воздели руки и закрыли глаза. Оказалось, многие. Артур, всегда готовый выказать уважение любой религии, просто стоял, склонив голову. Он держал за руку сына. По другую сторону от Гвидра Гвиневера загадочно улыбалась, подняв к небу красивое лицо. Амхар и Лохольт, сыновья Артура от Эйлеанн, молились вместе с христианами, Динас и Лохольт, скрестив руки на груди, смотрели на Кайнвин, которая, как в день бегства с помолвки, не надела ни золота, ни серебра. Волосы ее были по-прежнему светлы и шелковисты; мне подумалось, что красивее никого на земле нет, не было и не будет. Ее брат, король Кунеглас, стоял рядом и, когда Сэнсам вознесся к очередным умопомрачительным высотам красноречия, перехватил мой взгляд и невесело улыбнулся. Мордред, молитвенно вскинув руки, с кривой ухмылкой смотрел на нас.

Закончив молитву, Сэнсам взял короля за руку и подвел к Артуру. Тот, как регент, должен был представить народу нового правителя. Артур улыбкой подбодрил Мордреда и повел его вокруг каменного кольца. Когда они проходили мимо, все, кроме королей, падали на колени. Я, как защитник Мордреда, шагал сзади с обнаженным мечом. Мы шли не посолонь, а против хода солнца, единственный случай, когда идут так. Это означало, что новый король – потомок Бели Маура и может попирать естественный порядок всего живого, хотя епископ Сэнсам и поспешил объявить, что хождение противосолонь знаменует смерть языческих суеверий. Кулух, как я заметил, успел спрятаться, чтобы не вставать на колени.

Совершив два полных круга, Артур подвел Мордреда к центру кольца и помог ему взобраться на камень. Диан, моя младшая дочь, с васильками в волосах, детскими шажочками подошла к камню и возложила к ногам Мордреда хлеб – символ того, что он должен кормить свой народ. Женщины в толпе восторженно загудели, ибо Диан, подобно сестрам, унаследовала материнскую красоту. Она опустила хлеб на камень, огляделась, пытаясь сообразить, что делать дальше, потом взглянула Мордреду в лицо и ударилась в слезы. Женщины испустили дружный вздох, когда плачущая девочка подбежала к Кайнвин и та подхватила ее на руки. Затем сын Артура Гвидр принес к ногам короля кожаную плеть – знак, что тот должен вершить правосудие, а я вложил в правую руку Мордреда новый, выкованный в Гвенте королевский меч – его кожаная рукоять была обтянута черной кожей и обмотана золотой проволокой. "О король, – сказал я, глядя ему в глаза, – сие есть знак, что ты должен защищать свой народ". Мордред больше не ухмылялся. Он смотрел с холодным достоинством, и мне подумалось, что Артур прав: быть может, торжественность ритуала и впрямь даст Мордреду силы стать хорошим королем.

Один за другим мы поднесли королю дары: я – шлем с золотым ободом и красным эмалевым драконом, Артур – кольчугу, копье и шкатулку слоновой кости, наполненную золотыми монетами. Кунеглас привез золотые самородки из повисских рудников, Ланселот – тяжелое золотое распятие и оправленное золотом зеркальце из электрума. Энгус Макайрем положил к ногам Мордреда две густые медвежьи шкуры, Саграмор добавил к груде сокровищ золотую бычью голову саксонской работы. Сэнсам презентовал королю кусочек креста, на котором, по громким уверениям епископа, был распят Христос. Темная щепка лежала в запечатанном золотом римском стеклянном флаконе. Только Кулух ничего не вручил Мордреду. Более того, когда с дарами было покончено и лорды начали один за другим вставать на колени, чтобы принести королю присягу на верность, Кулух куда-то запропастился. Я вторым – сразу после Артура – преклонил колени рядом с грудой сверкающего золота, приложился губами к новому королевскому мечу и поклялся верой и правдой служить моему повелителю. То был торжественный миг, ибо клятва королю важнее всех остальных клятв.

Было и еще одно новшество, которое придумал Артур, дабы поддержать мир, который с таким трудом выстраивал и берег все это время. Новая церемония должна была укрепить Братство Британии, ибо Артур убедил королей – по крайней мере, присутствующих – обменяться с Мордредом поцелуями и поклясться, что они никогда не будут воевать друг против друга. Мордред, Мэуриг, Кунеглас, Биртиг, Энгус и Ланселот обнялись, соединили клинки и принесли клятву хранить мир. Артур сиял от счастья. Энгус Макайрем, старый негодяй, украдкой подмигнул мне. Уж я-то знал: как только соберут урожай, его люди начнут грабить повисские житницы, невзирая ни на какие клятвы.

После присяги осталось выполнить последнюю часть ритуала. Сперва я помог Мордреду спуститься, затем отвел его к северному краю кольца, а королевский меч возложил на центральный камень. Он лежал там, сверкая, меч на камне, истинный символ короля, а я, в качестве королевского защитника, двинулся по кругу, плюя в толпу и вызывая на бой всякого, кто оспорит право Мордреда ап Мордреда ап Утера править этой землей. Дочерям я подмигнул; проходя мимо Сэнсама, постарался, чтобы плевок попал на его сияющее облачение, и так же внимательно проследил, чтобы ни капли слюны не брызнуло на вышитое платье Гвиневеры.

– Объявляю Мордреда ап Мордреда ап Утера королем! – кричал я снова и снова, сжимая в руках обнаженный Хьюэлбейн, – и если кто не согласен с этим, пусть сразится со мной сейчас!

Я почти завершил круг, когда рядом заскрежетал вынимаемый из ножен меч.

– Я против! – раздался голос.

Толпа испуганно ахнула. Кайнвин побледнела, а наши дочери, и без того напуганные моим непривычным видом, зарылись лицом в ее платье.

Я медленно обернулся и увидел Кулуха: он стоял передо мной с обнаженным клинком в руке.

– Нет! – крикнул я ему. – Не надо!

Кулух решительно подошел к камню и схватил украшенный золотом меч.

– Я утверждаю, что Мордред ап Мордред ап Утер не может быть королем! – торжественно возгласил он и бросил королевский меч на траву.

– Убей его! – завопил Мордред со своего места рядом с Артуром. – Исполни свой долг, лорд Дерфель!

– Он не годен в короли! – закричал Кулух собравшимся. Ветер колыхал знамена на стенах, развевал золотистые волосы Кайнвин.

– Я приказываю убить его! – визжал Мордред.

Я вошел в круг и встал напротив Кулуха. Долг обязывал меня принять бой, и я знал, чем все кончится: если я паду от руки Кулуха, выберут нового защитника, и эта глупость будет продолжаться, пока мой друг не истечет кровью на вершине Кар Кадарна; или, что более вероятно, поединок перерастет в настоящий бой между сторонниками Мордреда и теми, кто откликнется на зов Кулуха.

Я снял шлем, повесил его на ножны и, продолжая сжимать Хьюэлбейн, заключил Кулуха в объятия.

– Не надо, – шепнул я ему на ухо. – Я не могу тебя убить, друг, так что тебе придется убить меня.

– Он гад ползучий, а не король, – тихо проговорил Кулух.

– Не надо. Я не могу тебя убить, и ты это знаешь.

Кулух крепко меня обнял.

– Помирись с Артуром, дружище, – прошептал он и, отступив на шаг, убрал меч в ножны. Затем поднял Мордредов меч с травы и, мрачно покосившись на короля, положил обратно на камень.

– Я отказываюсь от поединка! – крикнул Кулух, так что услышали все, собравшиеся на вершине, потом шагнул к Кунегласу и встал перед ним на колени. – Примешь ли ты мою клятву, о король?

Вопрос ставил Кунегласа в неловкое положение: согласившись, он принимал под свое покровительство Мордредова врага – недружественный шаг со стороны Повиса по отношению к новому правителю Думнонии. Однако Кунеглас без колебаний протянул Кулуху меч для поцелуя.

– Охотно, лорд Кулух, – сказал он. – Охотно.

Кулух поцеловал Кунегласов меч, встал и пошел к западным воротам. Его копейщики последовали за ним. Теперь можно было считать, что Мордред вступил на трон. После недолго молчания Сэнсам издал ликующий возглас, и все христиане вслед за ним разразились криками в честь нового короля. Лорды сгрудились вокруг Мордреда и принялись его поздравлять. Артур остался один в сторонке. Он посмотрел на меня и улыбнулся, но я отвел взгляд, после чего убрал Хьюэлбейн в ножны, сел на корточки рядом с перепуганными дочерьми и объяснил им, что бояться нечего. Морвенне я дал подержать свой шлем и показал, как двигаются на-щечные пластины.

– Не сломай! – предупредил я.

– Бедный волчок, – проговорила Серена, гладя волчий хвост.

– Он убил много ягнят.

– И за это ты убил волчка?

– Ну конечно.

– Лорд Дерфель! – внезапно позвал Мордред.

Я выпрямился и увидел, что король, отделившись от восторженной толпы, направляется ко мне.

Я шагнул ему навстречу и склонил голову.

– О король.

Христиане собрались спиной у Мордреда. Они чувствовали себя хозяевами, и это было ясно написано на их лицах.

– Ты клялся, что будешь мне повиноваться, лорд Дерфель, – сказал Мордред.

– Да, о король.

– Однако Кулух по-прежнему жив, – озадаченно проговорил он. – Ведь жив же?

– Да, о король, – отвечал я.

Мордред ухмыльнулся.

– Нарушение клятвы должно быть наказано. Не так ли ты меня учил, лорд Дерфель?

– Так, о король.

– И ты клялся своей жизнью?

– Да, о король.

Он почесал бороденку.

– Однако твои дочери красавицы, и мне бы не хотелось тебя лишиться. Я прощаю тебе, что Кулух жив.

– Спасибо, о король, – сказал я, перебарывая желание влепить ему затрещину.

– Однако нарушение клятвы все-таки должно быть наказано, – возбужденно продолжал Мордред.

– Да, о король, – согласился я.

Мордред мгновение помедлил, а потом ударил меня по лицу кожаной плетью правосудия. Он захохотал и остался так доволен моим изумленным выражением, что ударил во второй раз.

– Справедливость восстановлена, лорд Дерфель, – сказал Мордред и отвернулся. Толпа смеялась и аплодировала.

Мы не остались на пир, не стали смотреть борцовские поединки, потешные бои, жонглеров, ученого медведя и состязания бардов. Вместо этого мы, всей семьей, пешком отправились в Линдинис. Мы шли вдоль ручья, где склонялись над водой ивы и цвел дербенник. Мы возвращались домой.

* * *

Кунеглас приехал в Линдинис часом позже. Он собирался провести у нас неделю, потом вернуться в Повис.

– Едем со мной, – предложил он.

– Я присягнул на верность Мордреду, о король!

– Ой, Дерфель, Дерфель! – Кунеглас обнял меня за плечи и повел во двор. – Мой дорогой Дерфель, ты ничуть не лучше Артура! Думаешь, Мордреду есть дело до того, сохранишь ли ты верность клятве?

– Надеюсь, он не хочет получить в моем лице врага.

– Кто знает, чего он хочет? – проговорил Кунеглас. – Наверное, женщин, быстроногих коней, обильной дичи и крепкого меда. Возвращайся домой! Там будет Кулух.

– Мне его будет не хватать.

Я надеялся, что Кулух дождется нас в Линдинисе, но он, не теряя времени, ускакал на север, спасаясь от копейщиков, которых Мордред вышлет ему вдогонку.

Кунеглас понял, что убеждать меня бесполезно.

– Что здесь делает этот негодяй Энгус? – с обидой проговорил он. – Еще и клянется соблюдать мир!

– Энгус знает, что стоит ему потерять расположение Артура, как твои копейщики вторгнутся в его земли.

– Так и есть, – мрачно заметил Кунеглас. – Может быть, поручу это Кулуху. Сохранит ли Артур хоть какую-нибудь власть?

– Это зависит от Мордреда.

– Хочется верить, что Мордред не полный болван. Не могу представить себе Думнонию без Артура.

Он обернулся. Судя по крикам у ворот, к нам пожаловали еще гости. Я почти ожидал увидеть щиты с драконами и Мордредовых воинов, высланных на поиски Кулуха, но это оказались Артур и Энгус Макайрем в сопровождении двух десятков копейщиков. Артур замялся в воротах.

– Мне можно войти? – крикнул он.

– Разумеется, господин, – отвечал я, хоть и без теплоты.

Мои дочери в окно заметили Артура и с визгом бросились его встречать. Кунеглас присоединился к ним, демонстративно избегая Энгуса Макайрема, который подошел ко мне. Я поклонился, но он толкнул меня в грудь, заставив выпрямиться, и заключил в объятия. От его мехового воротника пахло потом и застарелым жиром.

– Артур говорит, ты десять лет не бывал в серьезном сражении, – с улыбкой проговорил Энгус.

– Что-то около того, господин.

– Так и разучиться недолго. В первом же настоящем бою какой-нибудь сопляк выпустит тебе кишки на корм псам. А сам-то как?

– Не молодею, господин. Но по-прежнему здоров. А ты?

– Живу помаленьку. – Он глянул на Кунегласа. – Сдается, король Повиса не хочет со мной поздороваться?

– Ему кажется, о король, что твои копейщики слишком рьяно хозяйничают на границе.

Энгус рассмеялся.

– Воинов надо держать при деле, сам знаешь, иначе мороки не оберешься. Да и многовато их у меня развелось. Бегут сюда, потому как в Ирландии от христиан совсем прохода не стало! – Он сплюнул. – Какой-то назойливый бритт по имени Патрик превратил их в баб. Вы не смогли завоевать нас мечами и копьями, поэтому отправили нам это дерьмо собачье. Теперь настоящие мужчины бегут из Ирландии в Британию, спасаясь от христиан. Этот Патрик проповедовал, держа в руке лист клевера! Можешь себе представить! Завоевать Ирландию с помощью клеверного листа! Немудрено, что стоящие воины бегут ко мне, но куда мне их девать?

– Отправить в Ирландию – пусть убьют Патрика, – предложил я.

– Да он уже умер, только последователи его живы-живехоньки. – Энгус потащил меня в угол двора, остановился и посмотрел мне в лицо. – Слышал, ты пытался спасти мою дочь.

– Да, господин.

Кайнвин вышла из дворца, чтобы обнять Артура. Говоря, они продолжали держать друг друга за плечи, и Кайнвин укоризненно поглядывала в мою сторону. Я снова повернулся к Энгусу.

– Я обнажил за нее меч, о король.

– Молодец, Дерфель, молодец, но не так это и важно. У меня дочерей много. Даже не помню, которая из них была Изольда. Маленькая худышка?

– Прекрасная дева, о король.

Он рассмеялся.

– Когда стар, все молодое и грудастое кажется прекрасным. Среди моих дочерей есть настоящая красавица, Агранте зовут, она еще не одно сердце разобьет. Небось ваш новый король подыскивает себе жену?

– Да, наверное.

– Агранте бы ему подошла, – сказал Энгус. Он предлагал в жены Мордреду красавицу дочь не из уважения к достоинствам нового короля, а в надежде, что Думнония защитит Деметию от повисских копий. – Может, привезу ее сюда. – Он бросил тему возможной женитьбы Мордреда и сильно ткнул меня в грудь могучей, иссеченной шрамами лапищей. – Слушай, друг, не стоило ссориться с Артуром ради Изольды. Помирились бы уж.

– Затем он тебя сюда и привел? – с подозрением спросил я.

– Ну разумеется, болван ты этакий! – весело отвечал Энгус. – И еще потому, что я не смог вынести такую толпу христиан. Помирись с ним, Дерфель. Британия не так велика, чтобы достойным людям плевать друг в друга. Я слышал, Мерлин живет здесь?

– Ты можешь найти его вон там. – Я указал на арку, ведущую в сад, где цвели любимые розы Кайнвин. – Вернее, то, что от него осталось.

– Пойду его потрясу. Может, расскажет, чего такого особенного в клеверном листе. И попрошу талисман, чтобы делать новых дочерей. – Он со смехом пошел прочь. – Старею, Дерфель, старею!

Артур велел моим трем дочерям оставаться с Кайнвин и дядей Кунегласом, а сам пошел ко мне. Я замялся, потом указал на ворота, вышел наружу и остановился, глядя сквозь ветки на увешанные знаменами крепостные валы.

Артур догнал меня.

– Мы познакомились с Тристаном на первом провозглашении Мордреда, – тихо проговорил он. – Помнишь?

Я не обернулся.

– Да, господин.

– Я больше тебе не господин, Дерфель, – сказал он. – Наша клятва Утеру исполнена, все позади. Я тебе не господин, но хочу быть твоим другом. – Он помолчал. – А о том, что случилось, сожалею.

Я не обернулся – не из гордости, нет, но потому что глаза мои застилали слезы.

– Я тоже, – только и удалось выговорить мне.

– Простишь ли ты меня? – смиренно спросил Артур. – Будем ли мы друзьями?

Я смотрел на Кар Кадарн и думал обо всех своих проступках. Вспомнил тела на вересковой пустоши. Я был молод, но юность – не оправдание. Не мне прощать Артура за то, что он сотворил. Он должен сам с собой примириться.

– Мы будем друзьями до самой смерти, – сказал я и обернулся.

Мы обнялись. Наша клятва Утеру была исполнена. Мордред стал королем.

Часть четвертая

Мистерии Изиды

Глава 10

– Была ли Изольда прекрасна? – спросила меня Игрейна.

Несколько мгновений я думал.

– Она была молода, и, как сказал ее отец...

– Я прочла, что сказал ее отец, – перебила меня Игрейна. Когда она приходит в Динневрак, то всегда садится за стол и прочитывает готовые пергаменты, прежде чем устроиться на подоконнике и завести беседу со мной. Сегодня окно занавешено кожаной занавеской, чтобы не впускать холод в келью, освещенную лишь двумя тростниковыми светильниками на столе и дымную, потому что ветер дует с севера и дым не выходит через отверстие в потолке.

– Это было давно, и я видел ее в течение дня и двух вечеров. Я помню ее прекрасной, но, возможно, такими запоминаются все, кто умерли молодыми.

– В песнях ее называют красавицей, – задумчиво проговорила Игрейна.

– Я заплатил бардам за эти песни, – ответил я. Как заплатил за то, чтобы прах Тристана доставили в Кернов. Я считал, что он имеет право покоиться в родной земле, поэтому смешал его кости с костями Изольды, его пепел с ее пеплом (без сомнения, прихватив изрядную долю обычной древесной золы) и положил в сосуд, найденный в доме, где прежде жили влюбленные. Я был тогда богат – влиятельный лорд, повелитель рабов, слуг и копьеносцев. Я мог заказать десяток песен о Тристане и Изольде – их и поныне поют на пирах. И я позаботился, чтобы барды возложили вину на Артура.

– Но почему Артур так поступил? – спросила Игрейна.

Я потер лицо.

– Артур боготворил порядок. Не думаю, что он по-настоящему верил в богов. Да, он был не дурак и признавал, что они существуют, но считал, что они давно о нас позабыли. Помню, он как-то со смехом сказал, что большая самонадеянность – думать, будто богам нет другого дела, кроме как о нас печься. Мы же не ворочаемся по ночам, переживая за мышей в соломенной кровле, так с какой стати богам заботиться о нас? Не веря в богов, он мог верить только в порядок, а порядок держится на законе, и клятвы – единственное, что заставляет сильных подчиниться закону. Все очень просто. – Я пожал плечами. – Разумеется, он был прав. Он всегда бывал прав.

– Он мог бы сохранить им жизнь, – настаивала Игрейна.

– Он подчинялся закону.

Как часто я жалел, что позволил бардам винить Артура! Сам он, впрочем, меня простил.

– Изольду сожгли заживо? – Игрейна поежилась. – И Артур это допустил?

– Он мог быть очень суровым, – признал я. – И, видит Бог, он должен был быть жестким, чтобы мы, все остальные, могли быть мягкими.

– Он мог бы их пощадить, – не унималась Игрейна.

– И не было бы ни песен, ни легенд, – отвечал я. – Они бы растолстели и состарились, а потом умерли. Или Тристан вернулся бы в Кернов после смерти отца и взял себе других жен. Кто знает?

– Сколько прожил Марк? – спросила Игрейна.

– Еще год. Он умер от задержки мочи.

– Разве от этого умирают?

– Да, госпожа. Ужасная болезнь. Я слышал, с женщинами такого не случается.

Игрейна поморщилась.

– А ты помнишь, как Изольда выходила из моря, потому что на ней было мокрое платье, – укоризненно сказала она.

Я улыбнулся.

– Как сейчас, госпожа.

– Море Галилейское, – бодро проговорила Игрейна, потому что в келью внезапно вошел святой Тудвал. Ему сейчас лет десять-одиннадцать, темными волосами и худым лицом он напоминает мне Кердика. Крысиное лицо. Он делит с Сэнсамом и келью, и власть. Нам повезло, что в нашей маленькой общине двое святых.

– Святой просит тебя прочесть эти пергаменты, – произнес Тудвал, кладя их на стол. С Игрейной он даже не поздоровался. По-видимому, святым можно неучтиво обращаться с королевами.

– Откуда они? – спросил я.

– Торговец принес на продажу. Говорит, что псалмы, но святой плохо видит и не может их разобрать.

– Хорошо, сейчас прочту, – отвечал я.

На самом деле Сэнсам вовсе не умеет читать, а Тудвал по лености не хочет учиться, хотя и притворяется, будто умеет. Я аккуратно развернул хрупкие древние пергаменты. Они были на латыни, которую я понимаю с трудом, но мне удалось разобрать слово "Christus".

– Это не псалмы, – сказал я, – но тексты христианские. Наверное, отрывки из Евангелий.

– Торговец просит четыре золотые монеты.

– Две, – сказал я, хоть мне и было все равно, купим ли мы пергаменты. Я свернул их обратно в свитки. – Он говорит, где их раздобыл?

Тудвал пожал плечами.

– У саксов.

– Мы непременно должны их сберечь, – сказал я, возвращая пергаменты Тудвалу. – Им место в сокровищнице. – Там же, подумал я, где хранится Хьюэлбейн и некоторые другие ценные вещицы из моей прежней жизни. Все, за исключением золотой броши Кайнвин, которую я храню в тайне от старого святого. Я смиренно поблагодарил юного святого за то, что со мной сочли нужным посоветоваться, и склонил голову, когда тот повернулся, чтобы уйти.

– Вот гаденыш, – сказала Игрейна, когда Тудвал вышел, и плюнула в сторону очага. – Ты христианин, Дерфель?

– Ну разумеется! – возмутился я. – Что за вопрос!

Она загадочно нахмурилась.

– Я спросила, потому что мне кажется, будто ты меньше христианин сегодня, чем когда начинал записывать свой рассказ.

Умное наблюдение, подумал я. И верное. Однако я не решился признать это вслух: Сэнсаму только дай повод обвинить меня в ереси и сжечь на костре. Уж тут-то он на поленья не поскупится, хотя дров для очага у него не допросишься.

– Вы заставляете меня вспоминать прошлое, госпожа, вот и все, – с улыбкой отвечал я, хотя это было далеко не все. Чем больше я вспоминаю былое, тем больше оно ко мне возвращается. Я тронул железный гвоздь на столе, чтобы отвратить от себя зло Сэнсамовой ненависти. – Я давным-давно отринул язычество.

– Хотела бы я быть язычницей, – проговорила Игрейна, кутаясь в бобровый плащ. Глаза ее все так же сияли, лицо было преисполнено жизнью, и я уже не сомневался, что она беременна. – Не передавай святым моих слов, – торопливо добавила королева, потом спросила: – А Мордред был христианином?

– Нет. Но он опирался на думнонийских христиан и старался их задабривать. Позволил Сэнсаму выстроить большой храм.

– Где?

– На Кар Кадарне. – Я улыбнулся воспоминанию. – Ее так и не достроили, но планировалась огромная церковь в форме креста. Сэнсам говорил, что в ней христиане встретят второе пришествие Христа, поэтому снес почти все пиршественные палаты, а бревна пустил на постройку стен. Камни, слагавшие круг, пошли на фундамент церкви. Впрочем, королевской камень Сэнсам, разумеется, оставил. Потом прибрал к рукам половину земель, принадлежащих Линдинисскому дворцу, чтобы с них кормить монахов Кар Кадарна.

– Твои земли?

Я мотнул головой.

– Они никогда не были моими. Земли Мордреда. И, разумеется, Мордред хотел выставить нас из Линдиниса.

– Чтобы поселиться во дворце?

– Чтобы поселить туда Сэнсама. Мордред переехал в Зимний дворец Утера, там ему больше нравилось.

– А куда перебрались вы?

– Нашли дом, – сказал я.

Это был старый дом Эрмида к югу от озера Иссы. Разумеется, оно звалось не в честь моего Иссы, а в честь древнего вождя, от которого Эрмид вел свой род. Эрмид умер, а мы купили эту землю и переехали туда после того, как Сэнсам с Морганой захватили Линдинис. Девочки горевали по длинным коридорам и гулким залам дворца, но мне дом Эрмида нравился. Он был старый, под соломенной крышей, и стоял в тени высоких деревьев. Внутри во множестве водились пауки. Морвенна их страшно боялась, и ради старшей дочери я стал лордом Дерфелем Кадарном, истребителем пауков.

– Убил бы ты Кулуха? – спросила Игрейна.

– Разумеется нет.

– Ненавижу Мордреда! – воскликнула она.

– Вы не одиноки в этом чувстве, госпожа.

Некоторое время она смотрела в огонь.

– А его обязательно было делать королем?

– Поскольку это решал Артур – да. Будь моя воля, я бы убил его Хьюэлбейном даже в нарушение клятвы. Он был дурной мальчишка.

– Вообще в твоем рассказе все так плохо, – вздохнула Игрейна.

– Хорошего тоже было много, – сказал я. – И в те годы, и даже позже.

Я и сейчас помню отзвуки детского смеха в коридорах Линдиниса, топот маленьких ножек, волнение девочек от новой игры или неожиданного открытия. Кайнвин всему радовалась – у нее был к этому дар – и заражала своей радостью окружающих. И вся Думнония, наверное, была счастлива. Она процветала, и работящий люд богател. Христиане исходили злобой, но все равно то была счастливая пора, мирные годы, время Артура.

Игрейна зашуршала пергаментами и нашла один конкретный отрывок.

– Про Круглый стол, – начала она.

– Пожалуйста, не надо, – взмолился я, подняв единственную руку.

– Дерфель! – строго сказала королева. – Каждый знает, что это было очень серьезно, очень важно. Лучшие воины Британии присягнули Артуру на верность!

– Это был треснутый каменный стол, а к концу дня он треснул еще больше и был запачкан рвотой. Все перепились.

Игрейна вздохнула.

– Мне кажется, ты запамятовал, как все было на самом деле.

Мне подумалось, что Дафидд, писарь, переводящий мои слова на язык бриттов, расскажет что-нибудь более в ее вкусе. Я даже слышал недавно, будто стол был деревянный и такой огромный, что за ним торжественно восседало все Братство Британии. Не было такого стола, и не могло быть – разве что мы вырубили бы на его строительство половину лесов Думнонии.

– Из Братства Британии, – терпеливо объяснил я, – ничего не вышло. И не могло выйти. Присяга королю оставалась важнее, чем клятва Круглого стола, к тому же никто, кроме Артура и Галахада, не принимал ее всерьез. Под конец многие даже смущались, если кто-нибудь о ней вспоминал.

– Ну конечно, ты прав, – сказала Игрейна, давая понять, что решительно мне не верит. – И еще я хочу знать, что сталось с Мерлином.

– Расскажу. Обещаю.

– Нет, расскажи сейчас! Он так и умер в забвении?

– Нет, – отвечал я, – его время еще пришло. Нимуэ не ошиблась. В Линдинисе он просто ждал. Помнишь, я рассказывал, что он любил прикидываться дряхлым и умирающим, хотя внутри, незримо для нас, по-прежнему жила сила. Только он и впрямь был стар, и ему приходилось эту силу копить. Он дожидался, когда Котел явится на свет, ибо знал, что тогда его сила и понадобится, а до тех пор позволял Нимуэ поддерживать огонь.

– Так что случилось? – взволнованно спросила Игрейна.

Я закатал рукав на культяшке.

– Если Господь даст мне дожить до тех пор, госпожа, ты все узнаешь, – сказал я и наотрез отказался говорить дальше. Слезы наворачивались на глаза при воспоминании о последней ужасной вспышке Мерлиновой силы. Впрочем, мое повествование еще нескоро до нее доберется. Это случилось много после того, как исполнилось пророчество Нимуэ о королях на Кар Кадарне.

– Если не расскажешь, – объявила Игрейна, – то я не сообщу тебе мою новость.

– Ты беременна, и я очень за тебя рад.

– Какой ты гадкий, Дерфель! – возмутилась она. – Я думала тебя удивить.

– Ты молилась об этом, госпожа, и я за тебя молился. Разве мог Господь не услышать наши молитвы?

Королева поморщилась.

– Господь послал Нвилле оспу, вот что Господь сделал. Она вся покрылась язвами, стала мочиться гноем, и король ее отослал.

– Я очень рад.

Она погладила живот.

– Надеюсь, он вырастет и станет королем.

– Он? – спросил я.

– Он, – твердо отвечала Игрейна.

– Буду молиться за вас обоих, – набожно отвечал я, хотя и не знал, обращу ли молитвы к богу Сэнсама или к древним богам Британии. Столько молитв было произнесено за мою жизнь, и что они мне принесли? Сырую келью на холме, в то время как враги распевают песни в наших древних пиршественных палатах. Однако нынешний финал еще наступит не скоро, история Артура далека от завершения. В каком-то смысле она только началась, ибо, когда он передал власть Мордреду, наступило время испытаний, время суровой проверки для Артура, блюстителя клятв, моего сурового господина и друга до самой смерти.

* * *

Сперва ничто не изменилось. Мы затаили дыхание, ожидая худшего, но ничего не произошло.

Сперва был сенокос, потом жали и укладывали в мочила лен, так что неделю по всем деревням стояла страшная вонь.

Убрали рожь, ячмень и пшеницу, потом слушали, как рабы с пением молотят зерно и бесконечно вращают жернова. Солома пошла на починку крыш, и некоторое время на кровлях золотом сияли новые заплаты. Ели ежевику и орехи, выкуривали пчел из ульев, заливали мед в бурдюки и вешали их перед очагами, где оставляли пищу для мертвых в канун Самайна.

Саксы оставались в Ллогре, суды вершили правосудие, девушек выдавали замуж, дети рождались, дети умирали. Наступила осень с туманами и первыми заморозками. Начали забивать скот, и вонь мочильных ям сменилась смрадом дубильных чанов. Только что сотканные холсты вымачивали в смеси золы, дождевой воды и мочи, которую собирали весь год. Заплатили зимнюю подать, и в день солнцеворота мы, митраисты, забили быка на ежегодной мистерии в честь солнца, а христиане отпраздновали рождение своего бога. На Имболк, главное зимнее торжество, мы накормили у себя в доме двести человек, не забыв положить на стол три ножа для невидимых богов, и принесли жертвы, чтобы следующий год выдался урожайным. Первым знаком пробуждающейся весны стали новорожденные ягнята, потом пришло время пахать и сеять, а деревья оделись зеленью. То был первый год Мордредова правления.

Кое-что все-таки изменилось. Что Мордред потребует себе дедов дворец, мы ждали, но я очень удивился, когда Сэнсам заявил претензии на Линдинис – там-де можно будет разместить и школу, и Морганину женскую общину, да и самому епископу надо жить рядом с церковью, которую он возводит на Кар Кадарне. Дело происходило на совете, и Мордред махнул рукой в знак согласия, так что пришлось нам с Кайнвин освобождать дворец. Дом Эрмида пустовал, и мы переехали в сырые места у озера. Артур не хотел уступать Линдинис Сэнсаму, как не хотел платить из казны за восстановление ущерба, который, по словам Сэнсама, причинила дворцу "толпа дурно воспитанных детей". Однако Мордред настоял на своем. То был единственный случай, когда он вмешался в дела правления. Артур, хоть уже и не был регентом, по-прежнему возглавлял совет, куда король приходил редко, предпочитая охоту. Впрочем, преследовал он не только волков и оленей; мы с Артуром уже привыкли носить крестьянам золото в уплату за поруганную честь жены или невинность дочери. Обязанность была неприятная, но случалось это нечасто, и счастливо королевство, где такое не происходит никогда.

В то лето заболела Диан, наша младшая дочь. Лихорадка не проходила, вернее, проходила и возвращалась снова, да так, что трижды нам казалось, будто Диан умерла. Все три раза Мерлиновы снадобья возвращали ее к жизни, тем не менее старику никак не удавалось окончательно прогнать хворь. Диан была самой бойкой из наших девочек. Морвенна, старшая, росла серьезной и рассудительной. Она любила нянчиться с младшими сестренками и чуть ли не с рождения интересовалась хозяйством: кухней, дубильными ямами, белением холстов. Серена, звезда, была нашей красавицей – она унаследовала материнские черты и прибавила к ним задумчивый, мечтательный нрав. Она часами слушала бардов, запоминала их песни, училась играть на арфе. А вот Диан, как всегда говорила Кайнвин, была отцовская дочка. Диан не ведала страха. Она стреляла из лука, ездила на лошади и уже в шесть лет управлялась с челном не хуже живущих на озере рыбаков. Заболела она на седьмом году, и, наверное, если бы не ее лихорадка, мы бы всей семьей отправились в Повис. Это было за месяц до первой годовщины Мордредова правления, когда король внезапно потребовал, чтобы мы с Артуром ехали в королевство Кунегласа.

Мордред в кои-то веки решил посетить совет, и неожиданность его требования нас удивила, как и самая цель поездки, однако молодой король был непреклонен. Разумеется, существовал и тайный мотив, но мы с Артуром его не знали, как не знал и никто в совете, кроме Сэнсама, который все и затеял. Очень не скоро выяснилось, что подвигло мышиного короля завести этот разговор. Тогда мы ничего не заподозрили, ибо предлог был вполне правдоподобный, и мы с Артуром не понимали одного: зачем отправлять в Повис нас обоих.

Предысторией были давние, давние события. Норвенну, мать Мордреда, убил Гундлеус, король Силурии, и хотя сам убийца понес кару, предавший Норвенну сумел избежать смерти. Звали его Лигессак, и он возглавлял охрану Мордреда, когда тот был еще младенцем. Подкупленный Гундлеусом Лигессак отворил ворота Мерлинова Тора силурийскому королю. Мордреда спасли и переправили к Моргане, но мать его погибла. Лигессак, ставший причиной ее смерти, пережил и последовавшую за убийством войну, и битву при Лугг Вейле.

Мордред, разумеется, знал, как погибла Норвенна, посему не удивительно, что судьба Лигессака его занимала, но именно Сэнсам раздул этот интерес в одержимость. Епископ каким-то образом выяснил, что Лигессак скрывается у христианских отшельников в горной части северной Силурии, которая теперь находилась под властью Кунегласа.

– Мне больно выдавать единоверца, – лицемерно объявил мышиный король на совете, – но еще больнее, что христианин совершил столь гнусное предательство. Лигессак по-прежнему жив, – продолжал он, обращаясь к Мордреду, – и его следует доставить на твой суд.

Артур предложил обратиться к Кунегласу – пусть тот возьмет беглеца под стражу и доставит в Думнонию. Однако Сэнсам покачал головой и сказал, что негоже обращаться к другому королю в деле, столь близко затрагивающем честь Мордреда.

– Это дело Думнонии, – настаивал Сэнсам, – и думнонийцы, о король, должны довести его до счастливого завершения.

Мордред согласно закивал и тут же потребовал, чтобы мы с Артуром вместе ехали за предателем. Артур очень удивился, как всегда, когда Мордред высказывался в совете. Зачем, спросил он, двум лордам ехать по делу, с которым легко справится десяток копейщиков.

Мордред нехорошо усмехнулся.

– Думаешь, лорд Артур, что без тебя и Дерфеля Думнония развалится на куски?

– Нет, о король, – отвечал Артур, – но Лигессак, должно быть, стар, и, чтобы его схватить, не надобны две дружины.

Король грохнул по столу кулаком.

– После того как убили мою мать, ты упустил Лигессака. В Лугг Вейле, лорд Артур, ты упустил его снова. За тобой должок.

Артур в первый миг подобрался, затем склонил голову, признавая справедливость упрека.

– Однако Дерфелевой вины, – заметил он, – тут нет.

Мордред взглянул на меня. Король так и не забыл мне побои, полученные в детстве, но я надеялся, что, прогнав нас из Линдиниса, он удовлетворил свою жажду мести.

– Лорд Дерфель, – сказал Мордред, с издевкой выговаривая слово "лорд", – знаком с предателем. Кто еще узнает его в лицо? Я требую, чтобы ехали вы оба. И не обязательно брать целые дружины, – вернулся он к прежним возражениям Артура, – достанет и нескольких воинов.

Наверное, Мордред почувствовал, что негоже ему поучать Артура в военных делах; конец фразы он договорил неуверенно и некоторое время оглядывал собравшихся, силясь вернуть себе какое-никакое самообладание.

– Я требую, чтобы Лигессака доставили сюда к Самайну, – объявил он, – и непременно живым.

Когда король требует, подданные повинуются, так что мы с Артуром поехали на север, прихватив по тридцать копейщиков каждый. Мы не думали, что потребуется такой большой отряд, просто наши люди застоялись без дела, и мы решили дать им шанс размяться. Второй половине моих копейщиков я поручил охранять Кайнвин; воины Артура, за исключением тех тридцати, которых он взял с собой, частью остались в Дурноварии, частью отправились на подмогу Саграмору, охранявшему северную границу. Даже в эти мирные годы саксонские дружины то и дело вторгались в наши пределы, угоняли людей и скот. Мы совершали такие же набеги, но обе стороны старались, чтобы пограничные стычки не переросли в настоящую войну. Худой мир, заключенный в Лондоне, оказался на удивление прочным, хотя между собой Элла и Кердик воевали постоянно. Занятые собственными распрями, они не трогали нас. Мы даже привыкли к миру.

Мои люди шли пешком, Артуровы – ехали либо вели лошадей в поводу по хорошим римским дорогам. Наш путь лежал через королевство Гвент. Король Мэуриг вынужден был дать пир, на котором священников оказалось больше, чем наших воинов. Затем мы сделали крюк, чтобы навестить старого Тевдрика. Он жил в крохотной, крытой соломой лачуге – вдвое меньше, чем дом, в котором хранил свое собрание христианских пергаментов. Его жена, королева Энид, сетовала, что ее заставили променять дворец в Гвенте на эту мышиного нору, однако старый король был счастлив. Он принял монашеский постриг и не обращал внимания на попреки жены. Он угостил нас бобами, хлебом и водой и очень обрадовался, узнав, что христиан в Думнонии становится все больше. Мы спросили его о пророчествах, которые обещают пришествие Христа через четыре года. Тевдрик сказал, что молится об этом, но есть основания полагать, что Христос придет во славе только через тысячу лет.

– Впрочем, кто знает? – сказал он. – Быть может, Он и впрямь придет через четыре года. О, если бы так!

– Мне бы хотелось только, чтобы твои единоверцы ждали спокойно, – сказал Артур.

– Они должны приготовить землю к Его приходу, – сурово отвечал Тевдрик. – Надо обратить неверных, лорд Артур, и очистить землю от греха.

– Они ввяжутся в войну между собой и с нами, остальными, – проворчал Артур. Он рассказал о беспорядках, которые происходят во всех городах Думнонии – христиане пытаются разрушить или осквернить языческие храмы. То, что мы видели в Иске, было только началом – брожение расширялось, и первым знаком грядущих бесчинств становилось изображение рыбы, две пересекающиеся изогнутые линии, которые христиане рисовали на стенах языческих храмов или вырезали на деревьях в священных рощах. Кулух не ошибся: рыба была христианским символом.

– Дело в том, что рыба по-гречески ichtus, – объяснил Тевдрик, – и это же слово получается, если сложить первые буквы Iesous Christos, Theou Uios, Soter. Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель. Очень, очень красиво. – Он рассмеялся, довольный объяснением; сейчас было ясно видно, от кого унаследовал Мэуриг свою досадную педантичность. – Разумеется, будь я по-прежнему правителем, меня бы тревожили народные возмущения, но как христианин я могу их только приветствовать. Святые отцы учат, что в последние дни явится множество знамений, лорд Артур, и беспорядки – лишь одно из них. Так что, может быть, конец близок?

Артур раскрошил в миску кусок хлеба.

– Ты и впрямь приветствуешь эти беспорядки? – спросил он. – Одобряешь нападения на язычников? Поджоги храмов?

Тевдрик взглянул сквозь открытую дверь на зеленые леса, подступавшие к самому монастырю.

– Наверное, другим нелегко такое понять, – сказал он, уходя от прямого ответа на вопрос. – Для тебя, лорд Артур, беспорядки – знак брожения умов, а не Господней милости. – Тевдрик осенил себя крестом и улыбнулся. – Наша вера – религия любви. Сын Божий смирился, дабы спасти нас от наших грехов, и мы стремимся подражать Ему во всех мыслях и поступках. Мы должны любить врагов и платить добром за зло, однако заповеди эти трудны, даже слишком трудны для большинства. И не забудь, что мы горячо молимся о возвращении на землю Господа нашего Иисуса Христа. – Он снова перекрестился. – Люди молятся о Его втором пришествии и боятся, что Он не придет, если миром по-прежнему будут править язычники. Поэтому они считают, что обязаны уничтожить идолопоклонство.

– Религии, которая проповедует любовь, не пристало уничтожать язычество, – резко заметил Артур.

– Уничтожение язычества есть деяние, исполненное любви, – упорствовал Тевдрик. – Если вы, язычники, отказываетесь принимать Христа, то обязательно попадете в ад. Даже если вы вели праведную жизнь, то все равно будете гореть в огне. Мы, христиане, обязаны спасти вас от вечной гибели. Разве это не проявление любви?

– Нет, если я не хочу спасаться, – сказал Артур.

– Тогда терпи враждебность тех, кто тебя любит, по крайней мере, пока беспорядки не прекратятся. А они прекратятся. Такие настроения быстро проходят, и, если Господь не придет через четыре года, они улягутся по меньшей мере на тысячу лет. – Тевдрик снова взглянул на лес и с волнением в голосе произнес: – Как бы мне хотелось дожить до того, чтобы увидеть моего Спасителя в Британии! – Он снова повернулся к Артуру. – Боюсь, знамения Его пришествия будут устрашающи. Без сомнения, саксы возобновят свои нападения. Сильно они вам сейчас досаждают?

– Пока нет, – ответил Артур, – но число их с каждым годом растет. Я не надеюсь, что они долго будут оставаться мирными.

– Буду молиться, чтобы Христос пришел раньше саксов, – сказал Тевдрик. – Сердце кровью обливается при мысли, что они снова будут захватывать наши земли. Впрочем, меня это больше не касается, – поспешно добавил он. – Все государственные дела я передал Мэуригу.

Из ближайшей часовни донеслись звуки рога, и Тевдрик встал.

– Время молитвы! – радостно объявил он. – Может быть, помолитесь с нами?

Мы вежливо отказались и на следующее утро направились в холмы, отделяющие монастырь от Повиса. Еще через два дня мы были в Кар Свосе, где встретили Кулуха и убедились, что он отлично устроился на новом месте. В ту ночь все выпили слишком много меда, и наутро, когда мы с Кунегласом ехали в Кум Исаф, у меня болела голова. Выяснилось, что король сохранил наш домик в неприкосновенности.

– Не знаю, когда уж он вам понадобится, – сказал он.

– Возможно, скоро, – мрачно признал я.

– Скоро? Надеюсь, что так.

Я пожал плечами.

– В Думнонии мы нежеланные гости. Мордред меня ненавидит.

– Так попроси, чтобы он освободил тебя от клятвы.

– Я просил, и он отказал. Это было после провозглашения, когда во мне кипел стыд от ударов плетью. Через полгода я повторил просьбу и вновь получил отказ. Видимо, Мордреду хватает ума понять, что служба у него – лучшее для меня наказание.

– Может быть, ему нужны твои копейщики? – спросил Кунеглас, усаживаясь на скамью под яблоней у входа в дом.

– Нет, только моя подневольная верность, – отвечал я. – Он не хочет воевать.

– Что ж, значит он не полный глупец, – сухо заметил Кунеглас.

Потом мы заговорили о Кайнвин и девочках, и Кунеглас предложил отправить к Диан своего нового верховного друида, Малейна.

– Он замечательно лечит травами, – сказал король. – Лучше Иорвета. Ты знаешь, что старик умер?

– Слышал. И буду очень признателен, если ты сможешь отпустить к нам Малейна.

– Он отправится завтра. Не хочу, чтобы мои племянницы болели. А Нимуэ не смогла помочь?

– Как и Мерлин, она не может исцелить болезнь до конца. – Я тронул старый серп, торчащий из яблоневого ствола, чтобы прикосновением к железу отогнать грозящее Диан зло. – Старые боги совсем забыли Думнонию.

Кунеглас улыбнулся.

– Большая ошибка, Дерфель, недооценивать богов. Они еще себя покажут. – Он помолчал. – Христиане называют себя овцами, ведь так? Услышишь, как они заблеют, когда появятся волки.

– Какие волки?

– Саксы. Мы получили десять лет мира, но саксы по-прежнему прибывают из-за моря, и я чувствую, как растет их сила. Если они на нас нападут, то твои христиане будут рады защите языческих мечей. – Он встал и положил руку мне на плечо. – Война с саксами не окончилась, Дерфель, еще как не окончилась.

В ту ночь он задал в нашу честь пир, а наутро мы с проводником, которого дал нам Кунеглас, отправились в бесприютные холмы за бывшей границей Силурии.

Мы ехали в отдаленную христианскую общину. Последователей новой веры в Повисе было немного, поскольку Кунеглас безжалостно изгонял Сэнсамовых миссионеров, но все же христиане в королевстве встречались, особенно в бывшей Силурии. Та община, в которую мы держали путь, славилась исключительной святостью: ее члены жили в крайней бедности, избрав для своих подвигов суровый и дикий край. Лигессак укрылся среди этих фанатиков, которые, как объяснил нам Тевдрик, умерщвляли свою плоть: состязались в том, кто будет влачить более жалкое существование. Одни жили в пещерах, другие и вовсе под открытым небом, третьи ели только сырые овощи или ходили нагишом. Иные из них носили терновые венцы или власяницы, в которые вплетали колючие ветки ежевики; были и такие, кто изо дня в день бичевал себя до крови, как те безумцы, которых мы видели в Иске. По мне, так лучшим наказанием Лигессаку было бы оставить его в этой общине. Однако нам приказали доставить беглеца в Думнонию, что означало неизбежное столкновение с неким Кадоком, епископом, который славился своим крутым и воинственным нравом.

Мы были наслышаны о Кадоке, поэтому на подъезде к его обители надели доспехи. Не самые лучшие, разумеется, – что проку красоваться перед толпой полоумных святош – но все же мы облачились в шлемы, кольчуги или кожаные латы и взяли в руки щиты. По крайней мере, доспехи должны были напугать монахов; провожатый заверил нас, что их у Кадока не более двух десятков.

– Все явно тронутые, – сказал проводник. – Один стоит неподвижно целый год. Говорят, за все время не двинул и единым мускулом. Стоит, как столб, ему с одного конца запихивают пищу, с другого убирают дерьмо. Чудной у них бог, коли ему такое нравится.

Дорога к обители была вытоптана до земли ногами паломников; она вилась по склонам голых холмов, средь которых нам попадались только козы и овцы. И хотя пастухов мы не видели, они-то наверняка за нами наблюдали.

– Если у Лигессака есть хоть капля ума, он давно сбежал, – заметил Артур. – Наверняка нас уже заметили.

– И что мы скажем Мордреду?

– Правду, разумеется, – мрачно отвечал Артур. Самый обычный шлем и простой кожаный нагрудник смотрелись на нем чисто и аккуратно. Его тщеславие никогда не было всепоглощающим, как у Ланселота, тем не менее он гордился своей опрятностью, и вся эта поездка в дикий горный край каким-то образом оскорбляла его представления о чистоте и пристойности. Погода была под стать местности, сырая и пасмурная; то и дело налетал ветер с дождем.

Если Артур был не в духе, то наши люди, напротив, пребывали в самом бодром настроении. Они шутили, что будут штурмовать крепость короля Кадока, бахвалились золотом, воинскими кольцами и рабами, которых добудут в этом походе. Еще больше они развеселились, когда мы перевалили последний холм и увидели долину, в которой укрылся Лигессак. Место было воистину жалкое: средь моря грязи торчала каменная церквушка, вокруг нее притулился десяток круглых каменных лачуг. Даже частокола не было – только чахлые огороды, темный пруд и каменные загоны для коз.

Единственной защитой поселения служил большой каменный крест, украшенный изображением христианского бога на троне, в обрамлении причудливой каменной резьбы. Крест этот, и впрямь изумительной работы, стоял в седловине, за которой начинались земли Кадока. Здесь, на виду у всего поселения, лежавшего не более чем в десяти бросках копья, Артур остановил наш отряд.

– Мы не войдем без разрешения, пока есть возможность договориться, – кротко сказал он.

Артур упер древко копья в землю рядом с передней ногой своего коня и стал ждать.

Внутри поселения было человек двадцать; при виде нас они бросились в церковь. Через несколько мгновений оттуда вышел исполинского роста человек. Он был не ниже Мерлина, широкогрудый, с большими ухватистыми руками. К немытому лицу и бурой рясе пристала земля, волосы, такие же грязные, как и ряса, выглядели так, будто их не стригли никогда в жизни. На продубленном солнцем лице выделялись большой рот, выпуклый лоб и злые глаза. В правой руке великан держал посох, на левом бедре болтался огромный ржавый меч без ножен. Мне подумалось, что человек этот был прежде умелым воином, да и сейчас способен нанести удар-другой.

– Вам нет сюда хода, – прокричал он, – если только вы не пришли вручить Богу свои жалкие души.

– Мы уже вручили свои души другим богам, – учтиво отвечал Артур.

– Язычники! – закричал великан. (Я догадался, что это и есть прославленный Кадок.) – Вы подступили с оружием к обители, где дети Христовы играют с Агнцем Божьим?

– Мы пришли с миром, – твердо сказал Артур. Епископ плюнул желтой мокротой в сторону Артуровой лошади.

– Ты – Артур ап Утер ап Диавол, – прогремел он, – и твоя душа – грязное рубище.

– А ты, полагаю, епископ Кадок, – все так же учтиво сказал Артур.

Епископ встал возле креста и посохом провел по земле черту.

– Только верным и кающимся дозволено пройти за эту черту на святую землю Божью, – объявил он.

Артур некоторое время смотрел на грязную деревушку впереди, потом серьезно улыбнулся строптивому Кадоку.

– Я не хочу вступать на землю твоего бога, епископ, – сказал он, – но миром прошу привести сюда человека по имени Лигессак.

– Лигессак, – прогремел Кадок, словно обращаясь к тысячной пастве, – святое дитя Божье. Он получил здесь убежище, в которое тебе не дозволено вторгаться.

Артур улыбнулся.

– Здесь правит король, а не твой бог. Только Кунеглас может предоставить убежище беглецу, а он этого не делал.

– Мой король, – гордо ответствовал Кадок, – Царь царей, и Он повелевает мне преградить вам вход.

– Ты будешь мне противиться? – вежливо изумился Артур.

– До последнего вздоха!

Артур печально покачал головой.

– Я не христианин, епископ, – кротко проговорил он, – но разве вы не учите, что Потусторонний мир – место бесконечного блаженства?

Кадок не ответил, и Артур пожал плечами.

– Так значит, я окажу тебе любезность, если помогу быстрее туда попасть? – Он вытащил Экскалибур.

Епископ посохом углубил канавку, проведенную на грязной дороге.

– Запрещаю тебе преступать эту черту! – крикнул он. – Запрещаю во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Кадок поднял посох и указал на Артура, подержал мгновение, потом обвел посохом всех нас. Признаюсь, мне стало жутко. Кадок был не Мерлин, и его бог в моих глазах не мог тягаться с Мерлиновыми богами, и все-таки, когда посох указал на меня, я боязливо поежился, коснулся стальной кольчуги и плюнул на дорогу.

– Я ухожу молиться, – сказал Кадок, – а ты, если хочешь жить, поворачивай отсюда, ибо если ты пройдешь мимо этого креста, то, клянусь сладчайшей кровью нашего Спасителя, душа твоя будет гореть в огне. Ты пойдешь в муку вечную. Ты будешь проклят от начала веков до их скончания, от свода небесного до нижних глубин ада.

Он снова плюнул, повернулся и пошел прочь.

Артур полой плаща стер с Экскалибура капли дождя и убрал меч в ножны.

– Сдается мне, нам тут не рады, – весело проговорил он, затем подозвал Балина, старшего из своих конников.

– Бери верховых, – приказал Артур, – и езжайте за деревню. Смотрите, чтобы никто не ускользнул. Как только займете позицию, мы с Дерфелем начнем обыскивать дома. И учтите! – Он возвысил голос так, чтобы слышали все воины. – Эти люди будут оказывать сопротивление. Они начнут драться и браниться, но мы не хотим ссоры. Враг у нас тут один – Лигессак. Ничего не крадите и не портите без надобности имущество. Помните: вы – воины, они – нет. О6ходитесь с ними уважительно, на брань не отвечайте. – Артур говорил строго. Убедившись, что все его слышали, он улыбнулся и жестом велел Балину приступать.

Тридцать вооруженных всадников съехали с дороги и галопом устремились к деревне. Кадок, еще не дошедший до церкви, взглянул на них, но тревоги не выказал.

– Интересно, – сказал Артур, – как он меня узнал?

– Ты знаменит, господин. – Я по-прежнему называл его господином, и тогда, и позже, до самого конца.

– Известно, может быть, мое имя, но не лицо, и уж во всяком случае, не здесь. – Артур пожал плечами, выбрасывая загадку из головы. – Лигессак всегда был христианином?

– Сколько я его знаю. Но не скажу, что добрым.

Артур улыбнулся.

– С годами легче становится вести праведную жизнь. По крайней мере, мне так кажется.

Он смотрел, как всадники скачут мимо деревни, выбивая копытами брызги из мокрой травы, потом поднял копье и обернулся к моим людям.

– Помните! Ничего не красть!

Я еще подивился, что можно украсть в таком убогом селении, но Артур отлично знал: воины всегда найдут, что прикарманить.

– Мне не нужна стычка, – сказал он. – Мы найдем нужного человека и уедем.

Он дал Лламрей шенкелей, и вороная кобыла послушно устремилась вперед. Мы двинулись следом, стирая подошвами черту, которую провел Кадок рядом с причудливо вырезанным крестом. Молния не ударила в нас с небес.

Епископ как раз дошел до церкви и обернулся у входа. Он увидел нас и торопливо шагнул внутрь.

– Они знали о нашем приезде, – сказал Артур, – так что Лигессака мы не найдем. Боюсь, Дерфель, мы даром потратим время.

Хромая овца вышла на дорогу, и Артур придержал коня, давая ей пройти. Его передернуло от омерзения, и немудрено: в деревне было почти так же грязно, как у Нимуэ на Торе.

Кадок вышел из церкви, когда нас отделяло от нее шагов сто. Наши всадники заняли позицию позади деревни, но епископ на них даже не обернулся. Он поднес к губам огромный бараний рог, и гул эхом прокатился между холмов. Кадок перевел дыхание и протрубил снова.

И тут мы поняли, что нам предстоит бой.

О нашем приезде действительно знали и сумели подготовиться заранее. Наверное, защищать Кадока собрались все христиане Повиса и Силурии. Теперь они бежали с холмов, а другие торопились отрезать нам дорогу назад. У некоторых были копья или щиты, у большинства – только серпы и вилы, но держались все очень уверенно. Многие, видимо, служили в ополчении, и это придавало христианам смелости вдобавок к тому, что они верили в своего бога и насчитывали не меньше двухсот душ.

– Дурачье! – в сердцах выкрикнул Артур. Он ненавидел бессмысленное кровопролитие, которого теперь было не избежать. Конечно, он знал, что мы возьмем верх, ибо только фанатики могут поверить, будто бог дарует им победу над шестьюдесятью лучшими воинами Думнонии.

– Дурачье! – повторил Артур и взглянул на деревню: из домов тоже выбегали вооруженные люди. – Оставайся здесь, Дерфель. Постарайся сдержать их до моего возвращения.

Он пришпорил лошадь и в одиночку поскакал вокруг деревни к своим конникам.

– В кольцо, – тихо приказал я.

Нас было всего тридцать, и наше двойное кольцо, наверное, казалось совсем маленьким орде христиан, бегущих с холмов и от деревни, чтобы нас уничтожить. Кольцо щитов никогда не было популярным боевым построением, поскольку выставленные наружу копья расходятся в стороны тем дальше, чем меньше само кольцо. Однако мои люди были хорошо вымуштрованы. Те, что в первом ряду, встали на колени, соединили щиты и уперли древки копий в землю за спиной. Мы во втором ряду поставили свои щиты поверх щитов первого ряда, так что теперь перед нападающими была сплошная стена обтянутого кожей дерева. Каждый из нас стоял над коленопреклоненным товарищем, держа копье над его головой. Нашим делом было защищать передовых, от них требовалось стоять насмерть. Работа кровавая и нелегкая, но пока передовые крепко держат щиты и упираются копьями, а задние их защищают, кольцо почти невозможно прорвать. Я напомнил бойцам в первом ряду, что они – лишь заслон и расправу с врагом должны предоставить задним.

– С нами Бел! – крикнул я.

– И Артур! – подхватил Исса.

Сегодня расправляться с врагом предстояло именно Артуру. Мы были приманкой, он – мясником, и люди Кадока заглотили приманку, как голодный лосось – муху. Сам Кадок возглавил атаку со стороны деревни. Он сжимал ржавый меч и большой круглый щит с черным крестом, под которым угадывался плохо закрашенный силурийский лис; очевидно, прежде епископ служил копейщиком у Гундлеуса.

Христианский отряд надвигался не стеной из щитов. Такое построение могло бы принести им победу, но они действовали по старинке, способом, от которого нас отучили римляне. Когда те только появились в Британии, племена бросались на них ревущей, опьяненной медом толпой. Такая атака устрашает, но дисциплинированное войско легко может ее отбить, а мои бойцы были вымуштрованы не хуже римских.

Страшно было даже мне, ибо трудно не испугаться разъяренной толпы. Недисциплинированное войско такая атака и впрямь может обратить в паническое бегство, и я видел ее впервые. Фанатики бежали, как будто состязаясь, кто первый напорется на наши копья. Они вопили и выкрикивали проклятия, словно каждый из них вознамерился стать героем или мучеником. Женщины размахивали деревянными дубинками и разделочными ножами; я различал в ревущей толпе даже детей.

– Бел! – выкрикнул я, когда первый из нападавших попытался перепрыгнуть через бойца, закрывавшего меня щитом. Я насадил фанатика на копье, как зайца на вертел, и отбросил вместе с копьем под ноги другим нападающим. Следующего сразил Хьюэлбейн. Мои товарищи с грозным пением рубили, разили и кололи. Мы были так сноровисты, так молниеносны, так хорошо обучены. В кольцо щитов было вложено немало часов скучной муштры, и хотя никто из нас долгие годы не участвовал в настоящем бою, навык не притупился и реакция оставалась такой же быстрой. Это и спасло нас в тот день. Вопящие фанатики напирали и пытались достать нас копьями, но передовой заслон стоял крепко, а груда мертвых тел перед нами росла так быстро, что вскоре превратилась в преграду для атакующих. Первые минуту-две, пока трупов еще не было и враги могли подобраться близко, нам пришлось попотеть, но по мере того, как гора росла, подбираться к нам становилась все сложнее. На это решались лишь самые отчаянные смельчаки, которых мы, пятнадцать человек, стоящих во внутреннем круге, легко уничтожали поодиночке. Мы разили быстро, подбадривали друг друга и убивали без жалости.

Кадок напал на нас в числе первых. Он так размахивал ржавым мечом, что клинок со свистом рассекал воздух. Боевое искусство епископ знал и попытался зарубить одного из бойцов в первом ряду, понимая, что, как только кольцо будет прорвано, нападающие быстро перебьют всех. Я отбил удар Хьюэлбейном и тут же нанес ответный, но меч задел лишь грязную копну волос. Тут Эахерн, низкорослый ирландский крепыш, оставшийся служить у меня несмотря на угрозы Мордреда, древком копья ударил епископа в лоб. Наконечника он лишился в самом начале боя, но удар стальным основанием древка оказался достаточно силен. Глаза у епископа сошлись к переносице, рот раскрылся, обнажив гнилые зубы. В следующее мгновение Кадок осел на землю.

Последней наше кольцо попыталась прорвать всклокоченная женщина, которая вскарабкалась на груду мертвых тел и с воплем прыгнула через передового бойца. Я поймал ее за волосы, позволил затупить разделочный нож о мою кольчугу и бросил фанатичку в круг, где Исса со всей силы наступил ей на голову. И тут подоспел Артур.

Тридцать всадников с длинными копьями наперевес врезались в толпу христиан. Подозреваю, что нам пришлось обороняться минуты три от силы, но с появлением Артура все закончилось в мгновение ока. Всадники неслись во весь опор, выставив копья; я видел, как брызнула кровь, когда одно из них вонзилось в ближайшего фанатика. В следующий миг враги уже бежали без оглядки; Артур, отбросив копье и потрясая сверкающим Экскалибуром, кричал своим людям, чтоб они перестали убивать.

– Просто гоните их прочь! – кричал он. – Гоните их прочь!

Всадники, разбившись на небольшие группы, быстро рассеяли врага.

Мои люди могли теперь отдохнуть. Исса по-прежнему сидел на всклокоченной женщине, Эахерн искал отрубленный наконечник. Двое из бойцов первого ряда получили серьезные раны, одному во втором ряду сломали челюсть, но в остальном все были целы, в то время как вокруг громоздились двадцать три трупа и десятка три тяжелораненых. Кадока, живого, хоть и шалого после удара копьем, мы связали по рукам и ногам, а потом, несмотря на приказ Артура относиться к противнику уважительно, остригли ему волосы и бороду. Он плевался и ругался, но мы заткнули ему рот клочьями сальной бороды и повели его обратно в деревню.

Здесь я и обнаружил Лигессака. Он не сбежал, а просто дожидался возле алтаря в церкви. Теперь это был старик, седой и тощий; он не противился, даже когда мы отрезали ему бороду, а сплетенную из нее веревку накинули на шею. Казалось, он даже рад увидеть меня через столько лет.

– Я сказал, что им не победить Дерфеля Кадарна, – проговорил Лигессак.

– Они знали, что мы приедем? – спросил я.

– По меньшей мере за неделю. – Он протянул руки, чтобы Исса смог замотать веревкой его запястья. – Мы с нетерпением ждали вашего прихода. Надеялись избавить Британию от Артура.

– Зачем?

– Потому что Артур – враг христиан.

– Неправда, – горько возразил я.

– Где тебе понять! – воскликнул Лигессак. – Мы готовим Британию к пришествию Христа и должны истребить язычество! – Последнюю фразу он произнес дерзко, с вызовом, затем пожал плечами и улыбнулся. – Но я сказал им, что Артура с Дерфелем не убьешь. Так и сказал Кадоку. – Он встал и вслед за Иссой вышел из церкви, а в дверях обернулся ко мне. – Я умру сейчас?

– В Думнонии, – отвечал я.

Он пожал плечами.

– Я увижу Господа лицом к лицу, так чего страшиться?

Я вслед за ним вышел наружу. Артур вытащил епископу кляп изо рта, и теперь Кадок бранился на чем свет стоит. Я пощекотал Хьюэлбейном его обритый подбородок.

– Он знал о нашем приезде, – сказал я Артуру, – и собирался нас убить.

– Ему это не удалось. – Артур резко дернул головой, уворачиваясь от епископского плевка. – Убери меч.

– Ты не хочешь, чтобы я его убил?

– Пусть живет здесь, а не на небе, – отвечал Артур. – Это и будет его наказание.

Мы забрали Лигессака и отправились домой, не особо задумываясь о его недавних словах. Лигессак сказал, что они знали о нашем приезде за неделю, однако неделю назад мы были в Думнонии, не в Повисе, и, значит, кто-то отправил сюда гонца. Засада была продумана заранее. Впрочем, нам не пришло в голову связать кого-то в Думнонии с кровавой бойней в диких горах; мы списали все на христианский фанатизм, не на предательство.

Сейчас, разумеется, христиане рассказывают совершенно другую историю: будто бы Артур напал на обитель Кадока, обесчестил женщин, убил мужчин, похитил сокровища. Однако я не видел, чтобы хоть одну женщину обесчестили, убивали мы только тех, кто на нас напал, а никаких сокровищ в обители не было, и даже если в и были, Артур не разрешил бы их взять. Близилось время, когда Артуру предстояло пролить много невинной крови, но не христианской, а языческой; тем не менее христиане считали его своим врагом, и история с Кадоком только подлила масла в огонь. Кадока еще при жизни объявили святым, Артура примерно тогда же стали называть врагом Божьим. Злая кличка прилипла к нему до конца дней.

Разумеется, дело было не в том, что он раскроил головы нескольким христианам в обители Кадока; Артура ненавидели за терпимость к язычеству в пору его правления Думнонией. Обиженным христианам не приходило в голову, что Артур – язычник и терпит их веру. Их возмущало, что он мог уничтожить, но не уничтожил язычество. За этот грех его объявили врагом Божьим. Разумеется, вспоминали ему и то, что он отменил Утеров указ об освобождении церкви от налогов.

Не все христиане его ненавидели. По меньшей мере двадцать копейщиков из числа сражавшихся вместе с нами в тот день были христиане. Галахад любил Артура, и многие другие тоже, например, епископ Эмрис, всегда поддерживавший его в совете. Увы, в беспокойные годы на исходе пятисотлетия от рождения Христа церковь не желала слушать тихих достойных людей; она слушала фанатиков, кричавших, что к пришествию их бога мир надо очистить от язычников. Сейчас я, разумеется, знаю, что вера Христова – единственная истинная и никакие другие религии не могут существовать в свете ее правды, но тогда меня удивляло, да и сейчас удивляет, что Артура, справедливейшего из правителей, объявили врагом Божьим.

Итак, мы обеспечили Кадока головной болью, накинули Лигессаку на шею петлю, сплетенную из его собственных волос, и отбыли восвояси.

* * *

Мы с Артуром расстались у каменного креста на въезде в долину. Он должен был доставить Лигессака в Думнонию, а я решил отправиться вглубь Силурии на поиски матери. С собою я взял Иссу и еще четверых копейщиков; остальные мои воины присоединились к Артуру.

Мы шестеро обогнули долину Кадока, где побитые, окровавленные христиане возносили молитвы над убитыми, потом двинулись через голые холмы и дальше узкими зелеными долинами к устью Северна. Я не знал, где живет Эрке, но рассудил, что найти ее будет несложно. Танабурс, друид, убитый мною в Лугг Вейле, наложил на нее страшное заклятие. Уж конечно, многие должны были слышать о саксонке, которую проклял друид. Так и оказалось.

Я нашел ее в крохотной деревушке, где мужчины ловили рыбу, а женщины варили соль. Селяне испуганно шарахались от незнакомых щитов, но я заглянул в одну из лачуг, и ребенок без страха указал мне домик саксонки на высоком обрывистом берегу. Собственно, это был даже не дом, а грубая хибара из выброшенного морем дерева, крытая соломой и водорослями. Перед нею горел огонь, над которым коптилась рыба; еще более едкий угольный дым плыл от костров у основания обрыва; здесь в больших сковородах выпаривался соляной раствор. Оставив копье и щит внизу, я поднялся по узкой тропинке и заглянул в хибарку. Из темноты на меня, оскалившись, зашипела кошка.

– Эрке? – позвал я. – Эрке?

Что-то заворочалось в темноте. Грузная темная фигура высунулась из-под груды тряпья и шкур.

Чего я ждал? Я не видел мать двадцать пять лет, с того дня, как воины Гундлеуса вырвали меня из ее рук и отдали Танабурсу для жертвоприношения в яме смерти. Эрке страшно кричала, потом ее угнали в новое рабство, в Силурию. Она считала меня погибшим, пока Танабурс не открыл ей, что я жив. Идя на юг по Силурии, я лихорадочно предвкушал объятия, слезы, прощение и счастье.

Вместо этого из-под одеял и шкур выползла, опасливо моргая, громадная женщина с давно уже не белокурыми, а грязно-сивыми волосами. Она была очень толста – целая гора дряблой старческой плоти, лицо круглое, как щит, глаза маленькие, злые и налитые кровью.

– Когда-то меня звали Эрке, – хрипло отвечала она.

Я попятился от запаха мочи и гнили. Женщина на четвереньках выбралась из лачуги и заморгала от солнца. Она была одета в лохмотья.

– Ты Эрке? – спросил я.

– Была когда-то. – Женщина зевнула, обнажив беззубые десны. – Давно. Теперь меня зовут Энна. – Она помолчала. – Безумная Энна, – горько добавила она, затем, вглядевшись в мой богатый наряд, спросила: – Кто ты, господин?

– Дерфель Кадарн, – отвечал я, – лорд Думнонии. – Имя ничего ей не сказало, и я добавил: – Я – твой сын.

Она никак не отозвалась на мои слова, только привалилась к ветхой хибарке, которая покосилась под ее весом. Женщина сунула руку под лохмотья и почесала грудь.

– Все мои сыновья умерли.

– Танабурс забрал меня, – напомнил я, – и бросил в яму смерти.

Казалось, мои слова для нее – пустой звук. Женщина лежала, привалясь к стене, огромное тело тяжело вздымалось от каждого натужного вдоха. Она гладила кошку и смотрела через залив, туда, где под низкими тучами чернел берег Думнонии.

– Когда-то у меня был сын, которого отдали богам в яме смерти, – сказала женщина наконец. – Вигга. Его звали Виг-га. Хорошенький мальчуган.

Вигга? Вигга! Имя было настолько грубое и безобразное, что я на несколько мгновений опешил, потом, давясь от отвращения к нему, выговорил:

– Я – Вигга. Меня назвали по-новому, когда вытащили из ямы.

Мы говорили на саксонском, которым я теперь владел лучше, чем моя мать, не слыхавшая его много лет.

– О нет, – сказала она, нахмурившись. По волосам ее ползла вошь. – Нет. Вигга был маленький мальчик. Совсем маленький. Мой первенец, и его у меня отняли.

– Я жив, мама, – проговорил я. Она притягивала меня и отталкивала; я жалел, что решил ее отыскать. – Я выжил в яме и помню тебя.

Я и впрямь помнил, только в моей памяти она была гибкая и стройная, как Кайнвин.

– Маленький мальчик, – протянула Эрке. Она закрыла глаза, и мне подумалось, что она спит, но она справляла нужду – желтая струйка вытекла из-под рубища и закапала по камням вниз, к жалкому костерку.

– Расскажи мне о Вигге, – попросил я.

– Я его носила, когда меня захватил Утер. Большой воин, Утер, с большим драконом на щите. – Она почесала укус; вошь спряталась в волосах. – Он отдал меня Мадогу, и в доме Мадога родился Вигга. У Мадога нам было хорошо. Он был добрый хозяин, жалел рабов, но пришел Гундлеус, и Виггу убили.

– Нет, – убеждал я. – Нет. Разве Танабурс тебе не говорил?

При упоминании друида Эрке поежилась и плотнее закутала грузные плечи в рваный платок. Она долго молчала, потом в глазах ее блеснули слезы.

По тропе к нам поднималась женщина, с опаской поглядывая на меня. Она бочком выбралась на каменный уступ, затем, обогнув меня, подошла к Эрке и присела рядом на корточки.

– Меня зовут Дерфель Кадарн, – сказал я, – а раньше звали Вигга.

– Я – Линна, – отвечала женщина на языке бриттов.

Она была моложе меня, однако тяжелая жизнь состарила лицо и сгорбила плечи; кожа почернела от угля, который надо было постоянно подкладывать в костры для выварки соли.

– Ты – дочь Эрке? – догадался я.

– Дочь Энны, – поправила она меня.

– Значит, я твой брат, – сказал я.

Вряд ли она мне поверила, да и с какой стати? Никто не возвращается живым из ямы смерти. Я выжил, поэтому Мерлин счел меня избранником богов и взял на воспитание, но как было объяснить это двум замученным женщинам?

– Танабурс! – внезапно воскликнула Эрке и подняла обе руки, чтобы защититься от зла. – Он забрал Виггиного отца! – Она завыла и закачалась из стороны в сторону. – Вошел в меня и забрал Виггиного отца. Он проклял меня, и Виггу, и мое лоно!

Она зарыдала. Линна, укоризненно поглядывая на меня, обняла мать.

– Танабурс, – сказал я, – не властен над Виггой. Вигга его убил, потому что Вигга сильнее. Танабурс не мог забрать Виггиного отца.

Мать если и услышала мои слова, то не поверила. Она раскачивалась в объятиях дочери, вспоминая полузабытое проклятие Танабурса, и слезы текли по изрытым оспой грязным щекам.

– Вигга убьет своего отца. Вот какое проклятие: сын убьет отца.

– Значит, Вигга жив, – сказал я.

Эрке внезапно перестала раскачиваться и мотнула головой.

– Мертвые возвращаются, чтобы убить. Мертвые детки. Я вижу их вон там, господин. – Она указала на море. – Все мои умершие детки идут, чтобы отомстить. – Она снова начала раскачиваться в объятиях у дочери. – И Вигга убьет своего отца. – Теперь она рыдала навзрыд. – Отец Вигги был такой красавчик! Такой большой и сильный. А Танабурс его проклял.

Эрке шмыгнула носом и минуту-другую пела колыбельную, прежде чем заговорить о моем отце: как его народ приплыл в Британию из-за моря и как он оружием добыл себе прекрасный дом. Как я понял, моя мать была служанкой в этом доме; саксонский вождь сделал ее своей наложницей и подарил мне жизнь, которую не сумел отнять Танабурс.

– Он был такой пригожий, такой красавчик. Все его боялись, но со мной он был ласковый. Мы вместе смеялись.

– Как его звали? – спросил я и, кажется, угадал ответ до того, как он прозвучал.

– Элла, – прошептала она. – Пригожий красавчик Элла.

Элла. Дым заклубился у меня в голове; на миг сознание помутилось, как и у моей матери. Элла? Я – сын Эллы?

– Элла, – мечтательно повторила Эрке. – Пригожий красавчик Элла.

У меня больше не было вопросов. Я заставил себя встать на колени и обнять мать. Я расцеловал ее в обе щеки и сжал крепко-крепко, словно пытаясь вернуть часть жизни, которой был ей обязан. Она не вырывалась, но и сына во мне не признала. Я принялся выбирать вшей из ее головы.

Потом я догнал Линну и выяснил, что она замужем за местным рыбаком и у нее шестеро живых детей. Я дал ей золото – больше золота, чем она рассчитывала увидеть за всю жизнь. Вряд ли она догадывалась, что в мире вообще есть столько золота. Линна смотрела на слитки, не веря своим глазам.

– Наша мать по-прежнему рабыня? – спросил я.

– Мы все здесь рабы. – Линна обвела рукой крохотную деревушку.

– Здесь довольно, чтобы выкупить вас на волю, – сказал я, указывая на золото.

Она пожала плечами, давая понять, что их жизнь это мало изменит. Можно было отыскать хозяина и выкупить их самому, но я рассудил, что он наверняка живет далеко, а золото сможет облегчить жизнь даже рабам. И еще я дал себе клятву вернуться и сделать для них больше.

– Приглядывай за нашей матерью, – сказал я Линне.

– Хорошо, господин, – отвечала она, так, видимо, мне и не поверив.

– Не называй брата господином, – сказал я, но ничего добиться не смог.

Я спустился на берег, где ждали мои воины.

– Все, трогаемся, – объявил я. Было утро. Впереди лежал долгий путь. Дорога домой.

Домой к Кайнвин. К дочерям, в которых кровь британских королей соединилась с кровью их саксонских врагов. Ибо я – сын Эллы. Я стоял на зеленом холме над морем, дивился причудливому сплетению судеб и не мог уяснить, каков его смысл. Я сын Эллы, и что? Это ничего не объясняет и ничего от меня не требует. Рок неумолим. Я возвращался домой.

Глава 11

Первым дым приметил Исса. Он всегда отличался орлиным зрением и, пока я стоял на обрыве, силясь уяснить то, что сказала мать, различил над морем далекий дым.

– Господин, – позвал Исса.

В первый раз я не ответил – слишком был ошарашен. Я убью отца? И этот отец – Элла?

– Господин! – уже настойчивей повторил Исса. – Посмотри, господин, там что-то горит.

Он указывал в сторону Думнонии. Поначалу я думал, что Исса принял за дым полоску белых облаков среди дождевых туч, но два других копейщика подтвердили его правоту.

– А вот еще, – сказал один из них, указывая на запад, где на фоне серых облаков тоже что-то белело.

Один дымок мог оказаться случайностью: загорелся дом или выжигают старую траву на поле. Только в такой сырой день трава не стала бы гореть, и я никогда не видел, чтобы два дома вспыхнули одновременно, если только их не подпалили враги.

– Господин, – повторил Исса, у которого, как и у меня, в Думнонии осталась жена.

– Назад в деревню, – приказал я. – Скорее.

Муж Линны согласился переправить нас на другую сторону. Путешествие было недолгим, ибо ширина залива всего около восьми миль, однако мы, как все копейщики, обычно предпочитали долгий сухопутный путь короткому морскому. Переправа была ужасна: мы вымокли и продрогли до костей. Налетевший с запада ветер принес дождь, море заволновалось, волны начали перехлестывать через низкий борт. Мы как сумасшедшие вычерпывали воду, рваные паруса раздувались, хлопали и влекли нас на юг. Кормщик – мой шурин Балиг – объявил, что нет большей радости, чем идти на хорошей лодке под свежим ветром. Он благодарил Манавидана, пославшего нам такую погоду, однако Исса блевал, как собака, а меня мутило, но не рвало, что было еще хуже. Мы были очень рады, когда Балиг высадил нас на думнонийском берегу в трех-четырех часа ходьбы от дома.

Я расплатился с Балигом, и мы двинулись по низменной сырой местности. Недалеко от берега стояла деревенька. Местные жители уже приметили дым и, приняв нас за вражеский отряд, в страхе попрятались по домам. Была здесь и церквушка – крытая соломой лачуга с прибитым к коньку крестом, однако все христиане куда-то подевались. Один из оставшихся в деревне язычников сообщил, что они ушли на восток.

– Их увел священник, – сказал он.

– Зачем? – спросил я. – Куда?

– Не знаю, господин. – Селянин взглянул на далекий дым. – Это саксы?

– Нет, – заверил его я, надеясь, что не ошибся. До редеющего дымка было миль шесть-семь; я не верил, что Кердик или Элла проникли так далеко в наши земли. Это означало бы гибель всей Британии.

Мы поспешили дальше. Каждый торопился узнать, что с его близкими; затем можно было уже выяснять, что вообще произошло. К дому Эрмида вели две дороги: в обход пришлось бы добираться часа четыре, если не все пять, по большей части в темноте. Короткий путь лежал через болота Аваллона – предательские омуты, окруженные ивами трясины, заросшие осокой низины. Порою в прилив западный ветер нагонял туда море, губя неосторожных путников. Тропы и даже деревянные гати вели в те части болота, где росли ветлы и местные жители ставили ловушки на угрей, но мы их не знали. Тем не менее решили идти напрямик, как быстрее.

К сумеркам удалось найти проводника. Подобно большинству болотных жителей, он был язычником и, узнав, кто я, с радостью согласился помочь. Посреди болота, черный в свете уходящего дня, высился Тор. Провожатый объяснил, что надо сперва добраться дотуда, затем найти перевозчиков, которые в легких тростниковых лодочках переправят нас через мелководье Иссы.

Когда мы покидали деревушку, дождь еще шел, капли падали на камыш и оставляли круги на лужах, но через час он перестал, и вскоре за несущимися с запада облаками засияла мглистая полная луна.

Мы шли по деревянным мосткам через черные канавы, мимо искусно сплетенных из лозы ловушек для угрей, перебирались по кочкарникам и моховинам. Наш проводник шептал заклинания от болотных духов; в иные ночи, рассказал он, здесь появляются голубые огоньки – души сгинувших в лабиринте воды и осоки. Вспугнутые нашими шагами болотные птицы взмывали ввысь, разрывая темными крыльями пасмурное ночное небо. Провожатый рассказывал мне о драконах, спящих под болотом, о чудищах, что таятся в илистых протоках. На шее у него было ожерелье из позвонков утопленника – мощный талисман против болотной нежити.

Нам казалось, будто Тор не приближается, но то говорило наше нетерпение. Шаг за шагом, протока за протокой, холм вставал все выше на фоне мятущихся облаков, и наконец мы увидели зарево у его подножия. Сперва нам подумалось, что пылает обитель святого Терния, потом я догадался, что горят костры: может быть, христиане проводят какой-то обряд, призванный уберечь храм от беды. Каждый из нас осенил себя знаком от порчи, и наконец мы выбрались на дамбу, ведущую от болота к Инис Видрину.

Наш проводник решил повернуть назад, предпочитая опасности болота освещенному кострами подножию Тора. Он преклонил колено, я наградил его остатками золота, поднял на ноги и поблагодарил.

Мы шестеро прошли через селение, где жили рыбаки и плетельщики корзин. Дома стояли темные, на улицах не попадалось никого, кроме собак и кошек. Мы направлялись к частоколу, окружавшему святилище. Виден был только подсвеченный пламенем дым, все остальное заслоняла бревенчатая ограда. Подойдя ближе к главным воротам, я увидел, что их охраняют два копьеносца. Отблески пламени из открытых ворот озаряли щиты с эмблемой, которую я меньше всего ожидал здесь увидеть. Это был Ланселотов орлан с рыбой в когтях.

Щиты у нас висели за спиной, и белые звезды были не видны. Стражники, сочтя нас за своих (волчьих хвостов на шлемах они поначалу не заметили), посторонились, давая проход. Только когда я уже почти миновал ворота, любопытствуя, какую роль играет Ланселот в странных событиях этой ночи, стражи осознали свою ошибку. Один копьем преградил мне дорогу.

– Кто ты? – спросил он.

Я оттолкнул копье и, не дожидаясь, пока стражник поднимет тревогу, вытащил его из ворот; Исса схватил второго. За частоколом собралась огромная толпа, но все стояли к нам спиной и никто не заметил происшествия у ворот. Слышать они тоже ничего не могли, поскольку громкое пение толпы заглушило шум. Я отволок моего пленника в тень у дороги и встал рядом на колени. Копье я бросил, когда тащил стражника, поэтому сейчас вытащил из-за пояса кинжал.

– Ты – воин Ланселота? – спросил я.

– Да, – прошипел стражник.

– Что ты тут делаешь? Это страна Мордреда.

– Король Мордред убит, – проговорил он, страшась приставленного к горлу кинжала.

Я от изумления утратил дар речи.

Пленник решил, что мое молчание – предвестие его смерти, и завопил:

– Все убиты!

– Кто?

– Мордред, Артур, все.

На миг мне почудилось, что мир перевернулся. Пленник задергался и тут же замер, когда я сильнее прижал к его горлу кинжал.

– Как это случилось? – прошипел я.

– Не знаю.

– Как? – громче повторил я.

– Мы не знаем! – уверял он. – Мордред погиб до того, как мы сюда пришли, и говорят, что Артура убили в Повисе.

Я жестом велел одному из моих копейщиков сторожить пленных, а сам принялся считать, как давно не видел Артура. Прошло только два дня с тех пор, как мы расстались у каменного креста в долине Кадока. Путь ему предстоял более долгий, чем мне; если бы он погиб, весть о его смерти никак не могла меня опередить.

– Твой король здесь? – спросил я пленника.

– Да.

– Зачем?

Ответ прозвучал еле слышным шепотом:

– Чтобы занять престол, господин.

Мы разрезали плащи стражников на полосы, связали обоих по рукам и ногам, а в рот затолкали шерстяные кляпы, потом бросили пленников в канаву и велели им лежать смирно. Затем я со своими людьми вернулся к воротам. В мои намерения входило выяснить, что здесь происходит, а потом уж ехать домой.

– Накройте шлемы плащами, – приказал я, – а щиты разверните звездами к себе.

Мы спрятали волчьи хвосты под плащами, развернули щиты и цепочкою тихо проскользнули в неохраняемое святилище. Продвигаясь во тьме, за спинами взбудораженной толпы, мы добрались до каменного основания гробницы, которую Мордред начал возводить для своей матери. Отсюда, с недостроенного фундамента, мы над головами собравшихся смогли увидеть то, что происходило между двумя рядами костров.

Сперва я подумал, что это христианское действо, вроде того, что мы наблюдали в Иске. Пространство между кострами было заполнено танцующими женщинами, раскачивающимися мужчинами и поющими священниками. Какофония криков, визгов и воя оглушала. Монахи бичевали исступленных танцоров по голым спинам, и каждый удар кожаной плети вызывал новые крики экстатического восторга. Одна из женщин стояла на коленях перед святым тернием. "Приди, Господи Иисусе! – взывала она. – Приди!" Монах осатанело лупил ее плетью, так что спина женщины превратилась в кровавое месиво, но та с каждым ударом молилась все истовей.

Я собрался уже спрыгнуть с фундамента и вернуться к воротам, когда из церкви показались копейщики. Они принялись грубо расталкивать верующих, освобождая место вокруг озаренного светом терновника. Вопящую женщину оттащили прочь. Появились еще воины. Двое из них несли носилки, следом вышагивал Сэнсам в сопровождении пышно разодетых священников. С ними были Ланселот и его свита: Борс, Амхар и Лохольт. Недоставало лишь зловещих близнецов Динаса и Лавайна.

При виде Ланселота толпа закричала еще громче. Люди тянули к нему руки и даже падали на колени, когда он проходил мимо. Король белгов был в доспехе из белых эмалевых пластин, который, по его уверениям, принадлежал некогда древнему герою Агамемнону. Голову венчал черный шлем с лебяжьими крылами. Длинные, намасленные до блеска черные волосы ниспадали из-под шлема на алый плащ. Христов клинок висел на боку, ноги были обуты в красные кожаные сапоги. Сзади выступала саксонская гвардия – великаны в серебряных кольчугах, с обоюдоострыми топорами, в которых отражалось пламя костров. Морганы я не видел, но ее женщины в белых одеждах пытались своим пением перекрыть крики и завывания возбужденной толпы.

Один из копейщиков принес столб и водрузил его в яму, заранее выкопанную рядом со святым тернием. На мгновение я испугался, что сейчас какого-нибудь несчастного язычника сожгут на костре, и сплюнул, чтобы отвратить зло. Жертву несли на носилках; воины доставили свою ношу к святому тернию и стали привязывать несчастного к столбу. Только когда они отошли в сторону, стало ясно, что это не пленник и никто не собирается его жечь. К столбу был привязан не язычник, а христианка, и нам предстояло стать свидетелями не казни, а бракосочетания.

Я вспомнил странное пророчество Нимуэ. Покойница вступит в брак.

Ланселот был женихом и стоял рядом с привязанной к столбу невестой, бывшей принцессой Повиса, затем Думнонии и, наконец, королевой Силурии. То была Норвенна, сноха верховного короля Утера, мать Мордреда, пролежавшая в могиле четырнадцать лет. Теперь ее выкопали и привязали к столбу рядом с обвешанным приношениями святым тернием.

Некоторое время я в ужасе таращил глаза, затем сотворил знак от порчи и коснулся стальной кольчуги. Исса тронул меня за руку, словно желая убедиться, что это не страшный сон.

От королевы остался почти один скелет. Наброшенная на плечи белая шаль не могла скрыть отвратительных клочьев кожи и белых шматов мяса, по-прежнему висящих на костях. Голова, поддерживаемая веревками, была наполовину обтянута желтой кожей, челюсть отвалилась и съехала набок, пустые глазницы зияли чернотой. Один из стражей возложил венок из маков на голову, с которой на белую шаль сыпались пряди полуистлевших волос.

– Что тут происходит? – еле слышно спросил Исса.

– Ланселот заявляет права на Думнонию, – прошептал я. – Женясь на Норвенне, он становится членом королевской семьи.

Других объяснений быть не могло. Ланселот решил узурпировать трон, и мерзкая церемония у костра давала ему псевдозаконное основание для захвата власти. Он женился на покойнице, чтобы стать наследником Утера.

Сэнсам жестом потребовал внимания. Монахи с плетками принялись покрикивать на толпу. Постепенно она успокоилась, исступление улеглось. Время от времени какая-нибудь женщина вскрикивала, и по толпе пробегала нервная дрожь, но в целом было относительно тихо. Хор замолк. Сэнсам, воздев руки, стал молиться, чтобы Всевышний благословил союз этих мужчины и женщины, короля и королевы, потом велел жениху взять невесту за руку. Ланселот пальцами в перчатке приподнял пожелтелые кости. Нащечники шлема были подняты, и я видел, что негодяй улыбается. Толпа закричала от радости, и я вспомнил слова Тевдрика о знамениях и предвестиях. Видимо, в этой мерзостной свадьбе христиане видели знак скорого пришествия своего бога.

– Властью, полученной мной от церкви, и благодатью Святого Духа объявляю вас мужем и женой! – прокричал Сэнсам.

– Где наш король? – спросил Исса.

– Кто знает? – отвечал я. – Наверное, убит.

Ланселот поднял желтую кисть скелета и сделал вид, будто ее целует. Один из пальцев отвалился, и Ланселот выпустил мертвую руку.

Сэнсам, никогда не упускавший случая сказать проповедь, принялся вещать, обращаясь к толпе. Тут-то меня и заприметила Моргана. Я не видел, как она подошла; кто-то потянул меня за рукав, и я, обернувшись, увидел поблескивающую в свете костров золотую маску.

– Когда хватятся стражей у ворот, – прошептала Моргана, – начнут прочесывать двор, и тогда вам конец. Идите за мной, глупцы.

Мы торопливо вскочили и вслед за ней пробрались через толпу к церкви. Здесь Моргана остановилась и пристально посмотрела мне в лицо.

– Сказали, что ты погиб, – проговорила она. – Убит вместе с Артуром в монастыре Кадока.

– Я жив, госпожа.

– И Артур тоже?

– Был жив три дня назад, госпожа, – отвечал я. – Никто из нас не погиб в обители Кадока.

– Слава Богу, – выдохнула она. – Слава Богу, – потом стиснула мой плащ и притянула меня к самой своей маске. – Послушай, у моего мужа не было выбора.

– Как скажешь, госпожа.

Я не поверил ей и на одно мгновение, но понимал, почему Моргана пытается заигрывать с обеими сторонами. Ланселот захватил трон и как-то устроил так, чтобы Артура в это время здесь не было. Хуже того, сообразил я, кто-то отправил нас с Артуром к Кадоку и приготовил засаду. Кто-то хотел нашей смерти, и уж очень многое указывало на Сэнсама: он первый объявил, где скрывается Лигессак, он возразил, что негоже посылать за беглецом Кунегласа, и он стоял сейчас рядом с Ланселотом и покойницей в желтом свете ночных костров. За всем происходящим явственно угадывалась рука мышиного короля, однако я сомневался, что Моргана заранее знала о его планах. Она была слишком умна, чтобы впасть в религиозную истерию, и теперь пыталась отыскать безопасную дорожку среди громоздящихся ужасов.

– Скажи, что Артур жив! – взмолилась она.

– Он не погиб в долине Кадока, – отвечал я. – Вот все, что я могу тебе сказать.

Моргана замолчала, и мне подумалось, что она плачет.

– Передай Артуру, что у нас не было выбора.

– Передам, – пообещал я. – А что с Мордредом?

– Он погиб на охоте, – прошептала Моргана.

– Но если о смерти Артура лгут, – сказал я, – то, может быть, Мордред тоже жив?

– Кто знает? – Моргана снова перекрестилась и дернула меня за плащ. – Идем, – коротко сказала она и повела нас мимо церкви к деревянной лачуге.

Там кто-то был заперт и стучал кулаками по двери, накрепко завязанной кожаным ремнем.

– Поспеши к своей женщине, Дерфель, – сказала Моргана, единственной здоровой рукой пытаясь развязать узел. – Динас и Лавайн выехали к твоему дому на закате. Они взяли с собой копейщиков.

Охваченный невыносимым ужасом, я наконечником копья рассек кожаный ремень. В тот же миг дверь распахнулась, и наружу вылетела Нимуэ, держа скрюченные пальцы, как когти. Узнав меня, она рухнула мне на грудь и плюнула в Моргану.

– Иди, дурочка, – рявкнула та, – и помни, что это я сегодня спасла тебе жизнь.

Я взял Моргану за обе руки, здоровую и обожженную, и прижал их к губам.

– За то, что ты сегодня сделала, госпожа, я – твой должник.

Мы побежали задворками церкви, мимо сараев, рабских лачуг и амбаров, к калитке, за которой рыбаки держали свои лодочки. Мы взяли две и принялись отталкиваться копьями, как шестами. Мне вспомнился день убийства Норвенны, когда мы с Нимуэ вот так же бежали с Инис Видрина. Тогда, как и сейчас, мы направлялись к дому Эрмида. Как и сейчас, мы были преследуемыми беглецами в захваченной врагом стране.

Нимуэ мало что знала о событиях в Думнонии. Она рассказала, что Ланселот пришел и объявил себя королем, но по поводу Мордреда могла лишь повторить то, что я уже слышал от Морганы: якобы он погиб на охоте. Нимуэ поведала, как копейщики пришли на Тор и как Моргана посадила ее под замок. Потом христиане поднялись на Тор, перебили всех, кто там был, разрушили лачуги, а из их бревен начали возводить церковь.

– Моргана спасла тебе жизнь, – напомнил я.

– Ей нужны мои знания, – отвечала Нимуэ. – Кто еще объяснит, что делать с Котлом? Затем-то Динас и Лавайн и отправились к тебе. Чтобы найти Мерлина. – Она плюнула в озеро. – Как я и предупреждала, они достали Котел на свет и теперь не могут с ним совладать. Два короля пришли на Кадарн. Мордред первый и Ланселот второй. А сегодня покойница вступила в брак.

– И еще ты сказала, что меч ляжет на шею ребенка, – с горечью проговорил я и уперся копьем в дно, торопясь к дому Эрмида, где остались мои дети. И Кайнвин. К дому, куда силурийские друиды выехали меньше чем три часа назад.

* * *

Зарево освещало наш путь домой. Не отблески костров на Ланселотовой свадьбе с покойницей, но алое пламя, взметнувшееся над домом Эрмида. Мы были на середине озера, когда на черной воде заплясало отражение далекого пожара.

Я молился Гофаннону, Ллеу Ллау, Цернунносу, всем богам, где бы они ни были, чтобы хоть один склонился из мира звезд и спас моих близких. Пламя взвивалось все выше, ветер нес над несчастной Думнонией искры от горящей соломы.

После того как Нимуэ закончила свой рассказ, мы больше не произнесли ни слова. У Иссы в глазах стояли слезы. Он тревожился о Скарах, своей юной жене-ирландке, и, подобно мне, гадал, что сталось с нашими копейщиками. Уж наверняка их должно было хватить, чтобы отбиться от Динаса с Лавайном? Однако пламя над домом говорило об ином. Мы упирались копьям в дно, заставляя лодочки двигаться все быстрее.

Ближе к берегу стали слышны крики. Нас было всего шестеро, но я без колебаний направил лодочки прямо к устью ручья у частокола. Здесь, рядом с крохотным челночком, который сделал Диан Мерлинов слуга Гвилиддин, мы спрыгнули на берег.

Позже я смог восстановить события той ночи. Гвилим, командир оставленных в доме копейщиков, увидел на востоке дым и понял, что случилась беда. Он выставил дозорных и предложил Кайнвин сесть на лодки и спрятаться в болотах за озером. Кайнвин отказалась. Малейн, друид ее брата, только что дал Диан отвар, который снял жар, но девочка была все еще слаба. К тому же никто не знал, что горит. Кайнвин отправила двух воинов на восток узнать, что происходит, и стала ждать за бревенчатой оградой.

К ночи воины не вернулись, но Кайнвин на время успокоилась: пешие отряды редко продвигаются в темноте. Из-за частокола она видела зарево над Инис Видрином и гадала, что там происходит, но никто не слышал, как всадники Динаса и Лавайна въехали в ближайший лес. Задолго до дома они спешились, привязали коней к деревьям и под бледной мглистой луной прокрались к ограде. Только когда они начали штурмовать ворота, Гвилим понял, что на дом напал враг. Двое его разведчиков не вернулись, в лесу дозорных не было, и тревогу подняли, когда атакующие уже подходили. Первые из них, сбросив доспехи, перелезли через невысокие – всего в рост человека – ворота раньше, чем сбежались защитники дома. Стражи у ворот сражались и уложили нескольких врагов, но другие успели отодвинуть засов, и во двор хлынули тяжело вооруженные копейщики Динаса и Лавайна. Десять из них были Ланселотовы саксы, остальные – дружинники-белги.

Люди Гвилима оборонялись как могли. Самый яростный бой шел у входа в дом. Здесь полег сам Гвилим с шестью воинами. Еще шестеро лежали во дворе перед пылающим сараем – этот-то огонь мы и видели, когда плыли по озеру. И сейчас, когда мы добежали до открытых ворот, в его свете нам предстало жуткое зрелище.

Бой еще не кончился. Динас и Лавайн хорошо спланировали свое коварное нападение, но они так и не сумели пробиться в дом, который охраняли мои уцелевшие воины. Я видел щиты и копья в проеме двери, еще одно копье высовывалось из дымового окошка под кровлей. Из этого же окошка два моих егеря стреляли из луков по нападающим, не давая им поджечь крышу. Кайнвин, Морвенна и Серена были в доме, а с ними – Мерлин, Малейн и почти все остальные женщины и дети, однако враги окружили их и, что самое страшное, захватили Диан.

Девочка ночевала в одной из лачуг, у нянюшки, которая вышла замуж за моего кузнеца. Может быть, Диан выдали золотистые волосы, может быть, она сама плюнула во врагов и сказала, что ее отец им отомстит.

И вот сейчас Динас, весь в черном, держал мою Диан поперек живота. Ее маленькие ножки торчали из-под белого платьишка, и она отчаянно вырывалась, но Лавайн левой рукой крепко прижимал мою дочь, а правой приложил к ее горлу обнаженный клинок.

Исса стиснул мою руку, чтобы я не бросился на воинов перед осажденным домом. Динаса я не видел – вероятно, он вместе с другими копейщиками занял позицию позади дома, чтобы отрезать тем, кто внутри, путь к отступлению.

– Кайнвин! – пробасил Лавайн. – Выходи! Тебя требует мой король!

Я положил копье на землю и вытащил Хьюэлбейн. Клинок тихо прошуршал о ножны.

– Выходи! – снова крикнул Лавайн.

Я коснулся свиной косточки на рукояти и попросил богов даровать мне силы.

– Хочешь, чтоб твоя сучонка умерла? – прогремел Лавайн, и Диан вскрикнула, потому что лезвие меча приблизилось к ее горлу. – Твой муж убит! Погиб в Повисе вместе с Артуром и не придет на помощь!

Он сильнее прижал меч, и Диан вскрикнула снова.

Исса положил мне руку на локоть.

– Подожди, господин, – прошептал он. – Не сейчас.

Щиты разошлись, и из дома выступила Кайнвин в темном, застегнутом на шее плаще.

– Отпусти ребенка, – спокойно сказала она.

– Ребенка отпустят, когда ты ко мне подойдешь, – объявил Лавайн. – Мой король требует тебя к себе.

– Твой король? – переспросила Кайнвин. – Что за король?

Она прекрасно знала, чьи люди вторглись в наш дом, но старалась тянуть время.

– Король Ланселот, – отвечал Лавайн. – Король белгов, король Думнонии.

Кайнвин плотнее закуталась в плащ.

– Так чего король Ланселот от меня хочет? – спросила она.

За ее спиной, позади дома, на пространстве, тускло освещенном заревом горящего сарая, я различил остальных вражеских копейщиков. Они вывели из конюшни моих лошадей и теперь смотрели на Кайнвин и Лавайна.

– Сегодня ночью, – объяснил Лавайн, – мой король женился.

Кайнвин пожала плечами.

– Коли так, я ему не нужна.

– Супруга короля такова, что не может даровать ему утех первой брачной ночи, посему ее заменишь ты, госпожа, в исполнение давнего долга чести. К тому же, – добавил Лавайн, – теперь ты вдова, и тебе нужен новый мужчина.

Исса вновь коснулся моей руки, молча предлагая дождаться, пока стоящий рядом с Лавайном сакс потеряет бдительность.

Кайнвин на миг опустила голову, потом вновь поглядела на Лавайна.

– Если я пойду с тобой, – безжизненным голосом проговорила она, – моя дочь останется жива?

– Да, – пообещал Лавайн.

– И они все тоже? – спросила Кайнвин, указывая на дом.

– Да, – отвечал Лавайн.

– Тогда отпусти мою дочь.

– Прежде подойди ближе, – возразил Лавайн, – и Мерлин пусть тоже выйдет.

Диан лягнула его голой пяткой, но он надавил на меч, и девочка застыла. Кровля сарая рухнула, взметнувшись снопом искр. Некоторые из них упали на крышу дома и теперь тлели. Мокрая от дождя солома пока еще не загорелась, но я понимал, что это лишь вопрос времени.

Я напружинился, готовясь ринуться в атаку, однако тут за спиной Кайнвин появился сам Мерлин. Борода его снова была заплетена в косицы, в руке он держал посох. Уже много лет я не видел его таким грозным – даже плечи расправились, как встарь. Мерлин положил руку Кайнвин на плечо.

– Отпусти ребенка, – сказал он Лавайну.

Тот лишь мотнул головой.

– У нас есть клок твоей бороды, и ты над нами не властен. Сегодня мы хотим потешиться беседой с тобой, пока наш король будет тешиться с принцессой Кайнвин. Подойдите, вы оба.

Мерлин поднял посох и указал на Лавайна.

– В следующее полнолуние, – проговорил он, – ты умрешь на берегу моря. Ты и твой брат. Ваши вопли будут носиться над волнами до скончания времен. Отпусти ребенка.

Нимуэ тихо зашипела. Она вцепилась в мое копье и приподняла кожаную повязку с жуткой пустой глазницы.

Пророчество Мерлина не испугало силурийского друида.

– В следующее полнолуние, – объявил он, – мы сварим обрезки твоей бороды в бычьей крови и скормим твою душу змею Аннуина. Подойдите сюда, вы оба.

– Отпусти мою дочь, – потребовала Кайнвин.

– Вот подойдешь, и отпущу, – отвечал Лавайн.

Некоторое время Мерлин и Кайнвин тихо переговаривались. В доме заплакала Морвенна, и Кайнвин, обернувшись, заговорила с дочерью, потом "взяла Мерлина за руку и пошла к Лавайну.

– Не так, госпожа, – крикнул друид. – Мой господин Ланселот требует, чтобы ты явилась к нему нагая. Чтобы ты нагая шла через всю местность и через город. Ты унизила его, госпожа, и должна заплатить сторицей.

Кайнвин застыла. Лавайн прижал меч к шее Диан, и девочка вскрикнула от боли. Кайнвин рванула пряжку на шее, плащ упал на землю. Под плащом было белое платье.

– Снимай платье, госпожа, – хрипло потребовал Лавайн. – Снимай, или твоя дочь умрет.

Как безумный, я ринулся вперед, призывая на помощь Бела. Мои люди бежали за мной, другие, завидев белые звезды на щитах и волчьи хвосты на шлемах, выскакивали из дома. Нимуэ визжала и выла, не отставая от нас. Вражеские бойцы в ужасе оглянулись. Я мчался прямо на Лавайна. Друид увидел меня, узнал и застыл как громом пораженный. Он переоделся в христианского священника и нацепил крест, ибо сейчас было не время разъезжать по Думнонии в одежде друида. Выкрикивая имя Бела, я бросился на мерзавца.

Передо мною вырос, размахивая топором, сакс. Лезвие сверкало в дрожащих отблесках пламени. Я закрылся щитом, и мощный удар болью отдался в левой руке. Я вонзил Хьюэлбейн в живот нападавшему, провернул и выдернул меч вместе с грудой саксонских кишок. Исса тем временем сразил другого сакса. Скарах, его жена-ирландка, выскочила из дома, чтобы добить раненого охотничьим копьем. Нимуэ вонзила наконечник в живот еще одному противнику.

Я отбил новый удар, зарубил нападавшего Хьюэлбейном и в отчаянии огляделся, высматривая Лавайна. Он бежал с Диан на руках, пытаясь добраться до брата, но копейщики хлынули ему наперерез. Лавайн взглянул на меня и метнулся к воротам. Диан он держал, как щит.

– Взять его живым! – заревел я и бросился через освещенный огнем хаос.

Еще один сакс наступал на меня, призывая своего бога; я Хьюэлбейном рассек ему горло. Исса предостерегающе крикнул. Я услышал топот копыт и увидел, что враги, стоявшие за домом, верхом скачут на выручку товарищам. Динас, одетый, как и его брат, в черную монашескую рясу, с обнаженным мечом в руках возглавлял атаку.

– Остановите их! – закричал я.

Диан визжала. Враги были в панике. Они превосходили нас числом, но внезапное появление копейщиков из черной ночи напугало их до полусмерти, а вопящая одноглазая Нимуэ с окровавленным копьем должна была казаться жутким полночным духом, явившимся уволочь их на тот свет. Они бежали, как зайцы. Лавайн ждал брата возле горящего сарая, держа меч у горла Диан. Скарах, шипя, как Нимуэ, наступала на него с копьем, но не решалась рискнуть жизнью моей дочери. Враги лезли через частокол, некоторым удалось выбежать в ворота вместе с перепуганными лошадьми, остальных добивали между лачугами.

Динас мчался прямо на меня. Я поднял щит и, потрясая Хьюэлбейном, издал боевой клич, но в этот самый миг друид поворотил коня, взмахнул мечом над моей головой и поскакал к брату. Поравнявшись с Лавайном, он свесился с седла и протянул руку. Скарах еле успела отскочить в сторону, чтобы не попасть под копыта. Лавайн отбросил Диан и запрыгнул к лошади на спину. Я устремился за ними. Лавайн отчаянно цеплялся за брата, а тот изо всех сил сжимал луку седла. Я кричал, чтобы они остановились и приняли бой, но близнецы во весь опор неслись к темным деревьями, за которыми укрылись их уцелевшие товарищи. Я клял обоих на чем свет стоит. Стоял в воротах и обзывал их гнидами, трусами и поганью.

– Дерфель! – крикнула сзади Кайнвин. – Это ты?

Я бросил ругаться и обернулся к ней.

– Я жив. Я жив.

– Ой, Дерфель! – завыла Кайнвин.

Тут я увидел, что она держит Диан и что платье на Кайнвин уже не белое, а красное.

Я бросился к ним. Диан лежала у матери на руках. Я отшвырнул меч, сорвал с головы шлем и упал перед ними на колени.

– Диан, – прошептал я. – Диан, милая.

Искорка жизни мелькнула в ее глазах. Она увидела меня – правда увидела – и мать. Мгновение девочка смотрела на нас, затем ее душа отлетела тихо, как ночной ветерок, как пламя свечи, задутое сквозняком. Лавайн полоснул ее по горлу, прежде чем вскочить к брату в седло, и теперь маленькое сердце Диан остановилось. Однако она успела меня увидеть, это я знаю точно. Она увидела меня и умерла. Я обнял их обеих – ее и Кайнвин – и заплакал, как дитя.

Я рыдал над моей милой нежной Диан.

* * *

Мы взяли четырех пленных: одного сакса и трех белгов. После того как Мерлин закончил их допрашивать, я порубил всех четырех на куски. В ярости, с рыданиями, не ощущая ничего, кроме веса Хьюэлбейна в руке и бессмысленного удовольствия от того, как сталь рассекает мясо. Одного за другим, перед моими людьми, перед Кайнвин, перед Морвенной и Сереной, я, как мясник, забил всех четверых. Хьюэлбейн был уже по рукоять в крови, а я продолжал кромсать безжизненные тела. Руки стали алые и липкие, ярость моя могла заполнить весь мир, но все равно не вернула бы к жизни маленькую Диан.

Мне хотелось убивать еще, однако раненых врагов давно прикончили. Больше вымещать гнев было не на ком. Я подошел к перепуганным дочерям и стиснул их крепко-крепко – так, словно от этого зависела моя жизнь. Потом отнес обеих туда, где Кайнвин по-прежнему прижимала к груди мертвую Диан. Я мягко положил руки Кайнвин на плечи ее живых дочерей, потом отнес маленькое тело Диан к горящему сараю. Мерлин пошел со мной. Он коснулся посохом лба Диан и кивнул мне. Кивок означал, что ее душе пора отправляться по мосту из мечей, но прежде я ее поцеловал, опустил на землю, кинжалом отсек прядь золотистых волос и бережно убрал в сумку на поясе. Покончив с этим, я поднял дочь, последний раз поцеловал и бросил в огонь. Волосы и белое платьице вспыхнули сразу.

– Еще дров! – крикнул моим людям Мерлин. – Еще дров!

Они разобрали ближайшую лачугу и обратили пламя в огненное горнило, испепеляющее тело Диан. Душа моей девочки уже шла по тропе к призрачному телу в Ином мире, теперь ее погребальный костер ревел в ночи, а я с опустошенным сердцем стоял рядом на коленях.

Мерлин меня поднял.

– Надо идти, Дерфель.

– Знаю.

Он обнял меня крепко, как отец.

– Если бы только я мог ее спасти, – тихо проговорил он.

– Ты пытался, – отвечал я, проклиная себя за то, что замешкался в Инис Видрине.

– Идем, – сказал Мерлин, – нам надо до рассвета проделать большой путь.

Мы собрали то немногое, что могли унести с собой. Я сбросил окровавленные доспехи и взял отделанную золотом кольчугу. Серена несла трех котят в лукошке, Морвенна – веретено и кое-какую одежду, Кайнвин – мешок с едой. Всего нас было восемьдесят человек – копейщики, их семьи, рабы и слуги. Каждый бросил в погребальный костер какое-нибудь приношение: по большей части хлеб. Гвилиддин, слуга Мерлина, кинул в огонь крохотный челнок Диан, чтобы девочка могла кататься на нем по озерам и рекам Иного мира.

Кайнвин, идя рядом с Мерлином и Малейном, друидом своего брата, спросила, что делают дети в Ином мире.

– Играют, – веско и твердо отвечал Мерлин. – Играют под яблонями и ждут вас.

– Ей там будет хорошо, – заверил Малейн. Это был высокий, худой, сутулый молодой человек. В руке он держал старый посох Иорвета. Малейн еще не оправился от страшных событий ночи и опаской поглядывал на Нимуэ в ее грязном, забрызганном кровью платье. Повязку она потеряла, спутанные волосы висели отвратительными космами.

Кайнвин, узнав про грядущую участь Диан, догнала меня. Я по-прежнему корил себя за то, что остался смотреть бракосочетание Ланселота, но она уже немного успокоилась.

– Значит, так Диан было написано на роду, – молвила Кайнвин, – и теперь ей хорошо. – Она взяла меня под руку. – И ты жив. Нам сказали, что ты погиб. Ты и Артур.

– Он жив, – отвечал я.

Некоторое время мы в молчании шли за двумя одетыми в белое друидами.

– Однажды, – проговорил я наконец, – я отыщу Динаса с Лавайном, и смерть их будет ужасна.

Кайнвин сжала мой локоть.

– Мы были так счастливы, – выговорила она и снова начала плакать.

Я пытался найти слова утешения, но не понимал, зачем боги похитили у нас Диан. Позади, на фоне ночного неба, клубился дым и бушевало пламя. Соломенная крыша все-таки вспыхнула, и наша старая жизнь сгорала дотла.

Мы шли по извилистой дороге вдоль озера. Луна, выглядывая из-за туч, бросала серебристые отблески на камыши, ивы и тронутые рябью волны мелкого озера. Мы шли к морю, хотя я плохо представлял, что делать, когда мы туда дойдем. Ясно было одно: Ланселот вышлет за нами воинов, и надо искать убежище.

Мерлин допросил пленных до того, как я их зарубил, и теперь рассказал нам с Кайнвин все, что сумел выяснить. Мордреда якобы убили на охоте; по уверениям одного из пленников, убийца мстил за изнасилованную дочь. Артур, по слухам, тоже погиб, и Ланселот объявил себя королем Думнонии. Христиане поддержали его, видя в Ланселоте нового Иоанна Крестителя, предтечу второго пришествия Христа.

– Артур не погиб, – сказал я. – Нас отправили в ловушку, но просчитались. А каким образом Ланселот мог так быстро узнать о его смерти, если мы с Артуром расстались лишь три дня назад?

– Ничего он не знал, – спокойно отвечал Мерлин. – Просто рассчитывал, что Артура убьют.

Я сплюнул и произнес со злостью:

– Это все Сэнсам и Ланселот. Ланселот, вероятно, подстроил убийство Мордреда, Сэнсам пытался подстроить наше. Теперь оба получили то, что хотели: Сэнсам – короля-христианина, а Ланселот – Думнонию.

– Только ты жив, – тихо промолвила Кайнвин.

– И Артур тоже, – сказал я. – Коли Мордред погиб, трон переходит к Артуру.

– Если он разобьет Ланселота, – сухо напомнил Мерлин.

– Конечно, разобьет.

– Артур ослаблен, – мягко напомнил Мерлин. – Десятки его людей убиты. Вся охрана Мордреда и копейщики с Кар Кадарна. Кай и его люди погибли в Иске, а если не погибли, то бежали. Христиане восстали, Дерфель. Я слышал, они помечают свои дома знаком рыбы и убивают всех, на чьих домах этого знака нет. – Некоторое время он шагал в мрачной задумчивости. – Очищают Британию к приходу своего бога.

– Однако Саграмора Ланселот не убил, – сказал я, надеясь, что не ошибся, – и у Саграмора есть войско.

– Саграмор жив, – заверил меня Мерлин и тут же сообщил самую страшную новость: – На него напал Кердик. Мне думается, – продолжал он, – что Ланселот и Кердик сговорились разделить Думнонию между собой. Кердику достанутся приграничные земли, Ланселоту – все остальное.

Я не знал, что ответить. Услышанное не укладывалось в голове. Кердик напал на Думнонию? Христиане восстали, чтобы объявить Ланселота своим королем? Все произошло так стремительно, за несколько дней. Когда я покидал Думнонию, ничто не предвещало таких бедствий.

– Были предвестия, – сказал Мерлин, читая мои мысли. – Были, только никто из нас не принимал их всерьез. Кого занимало, что христиане рисуют на своих домах рыбу? Кто обращал внимание на то, как они беснуются? Мы так привыкли к проклятиям священников, что перестали их замечать. И кто из нас верит, что их бог через четыре года придет в Британию? Знамения повсюду, Дерфель, но мы к ним слепы. Однако ужас породило не это.

– Его породили Ланселот и Сэнсам, – сказал я.

– Все из-за Котла, – возразил Мерлин. – Кто-то им воспользовался, и его мощь вырвалась на волю. Полагаю, это сделали Динас и Лавайн, но они не в силах управлять Котлом, и ужас выплеснулся наружу.

Некоторое время я шел молча. Впереди был виден залив, серебристо-черный под садящейся луной. Кайнвин тихо плакала, и я взял ее за руку.

– Я узнал, кто мой отец, – сказал я, пытаясь отвлечь милую от ее горя. – Только вчера выяснил.

– Твой отец – Элла, – спокойно объявил Мерлин.

Я вытаращил глаза.

– Откуда ты знаешь?

– По твоему лицу, Дерфель, по твоему лицу. Сегодня, когда ты появился в воротах, тебе не хватало только медвежьей шкуры. – Он улыбнулся. – Помню тебя смышленым мальчонкой, любознательным и обидчивым... сегодня ты явился как грозный воин богов.

– Это правда? – спросила Кайнвин.

– Да, – отвечал я, боясь, что она от меня отшатнется.

Мой страх был напрасен.

– Значит, Элла – воистину великий муж, о принц, – с печальной улыбкой проговорила Кайнвин.

Мы добрались до залива и повернули на север. Идти нам было некуда, кроме как в Гвент или Повис, еще не охваченные общим безумием. Однако дорога наша закончилась там, где начавшийся прилив хлопьями пены разбегался по илистому мелководью. Слева лежало море, справа – болота Аваллона, и мне казалось, что мы в ловушке, однако Мерлин велел не волноваться.

– Отдыхайте, – сказал он. – Скоро придет помощь.

Старик повернулся к востоку, где над холмами за болотом брезжила утренняя заря.

– Светает. С восходом солнца придет помощь.

Он сел и принялся играть с Сереной и ее котятами. Остальные лежали на песке рядом со скудным скарбом. Пирлиг, наш бард, пел любовную песнь Рианнон, которую так любила слушать Диан. Кайнвин, обняв Морвенну, плакала. Я глядел на серое море и грезил о мести.

Встало солнце, обещая очередной погожий летний денек, только по Думнонии уже должны были скакать высланные за нами всадники. Котел достали на свет, христиане стекались под знамена Ланселота, ужас выплеснулся наружу, и все, сделанное Артуром, висело на волоске.

* * *

Не только Ланселотовы люди искали нас в то утро. Жители болотной деревушки услышали о том, что произошло с домом Эрмида и что мерзостная церемония в Инис Видрине была христианской свадьбой. Всякий враг христиан был другом здешних жителей, так что рыбаки и охотники отправились нас разыскивать.

Они нашли нас через два часа после восхода и отвели на север болотными тропами, на которые ни один враг не отважился бы вступить. К ночи, миновав болота, мы были у города Абоны, откуда отплывали в Силурию корабли с зерном, горшками, оловом и свинцом. Старые римские доки охраняли Ланселотовы воины, числом не более двадцати и мертвецки пьяные. Мы перебили их всех. Смерть уже пришла в Абону: у реки валялись тела десятка убитых язычников. Фанатики-христиане, повинные в их смерти, ушли, чтобы присоединиться к воинству Ланселота; оставшиеся жители города дрожали от страха. Они рассказали нам о недавних событиях, заверили, что не принимали участия в убийствах, и заперлись в домах, на каждом из которых была нарисована рыба. На следующее утро с приливом мы отплыли в Иску Силурийскую, где жил Ланселот в пору своего недолгого правления Силурией.

Кайнвин сидела в ладье рядом со мной.

– Удивительно, – сказала она, – как войны приходят и уходят вместе с королями.

– В каком смысле? – спросил я.

Кайнвин пожала плечами.

– После смерти Утера были постоянные войны, пока Артур не убил моего отца. Потом наступил мир. Теперь Мордред вступил на престол, и снова начались войны. Словно времена года. Войны приходят и уходят. – Она положила голову мне на плечо. – И что будет дальше?

– Ты с девочками отправишься в Кар Свос, а я останусь и буду воевать.

– Думаешь, Артур станет сражаться?

– Если Гвиневеру убили, – сказал я, – он не сложит оружие, пока в живых остается хоть один враг.

Мы ничего не знали о Гвиневере, но понимали, что вряд ли христиане ее пощадят.

– Бедная Гвиневера, – вздохнула Кайнвин. – И бедный Гвидр.

Она была очень привязана к Артурову сыну.

Мы высадились на берегу реки Уск и пешком двинулись в столицу Гвента Бурриум. Здесь, во владениях короля Мэурига, мы были в безопасности: христианский Гвент не заразился безумием от соседней Думнонии. Гвентом и так правил христианин – может быть, поэтому здешний народ сохранял спокойствие. Мэуриг во всем винил Артура.

– Это потому, что он не уничтожил язычество, – сказал король Гвента.

– Да Артур сам язычник, с какой стати ему уничтожать язычество! – возразил я.

– Мне кажется, что истинность христианства самоочевидна, – отвечал Мэуриг. – Если человек не видит, куда идет история, ему некого винить, кроме самого себя. Христианство – эту будущее, лорд Дерфель, язычество – прошлое.

– Ничего себе будущее, – горько заметил я, – если через четыре года все кончится.

– Не кончится, а начнется! – вскричал Мэуриг. – После второго пришествия Христа наступит благословенное время! Мы все станем королями, все будем счастливы.

– Кроме нас, язычников.

– Разумеется, кто-то должен гореть в аду. Однако у вас есть время принять истинную веру.

Мы с Кайнвин отклонили предложение креститься. На следующее утро она отправилась в Повис вместе с Сереной, Морвенной, а также остальными женщинами и детьми. Мои копейщики обняли своих близких. Мэуриг дал в сопровождение нашим семьям отряд воинов; я добавил к ним несколько копейщиков с наказом вернуться, как только они доставят женщин к Кунегласу. Повисский друид Малейн отправился вместе с ними, а Мерлин и Нимуэ пошли с нами – теперь, как и на Темной дороге, все их мысли были устремлены к Котлу.

Король Мэуриг вместе с нами выехал в Глевум. Город располагался в Думнонии, но на самой границе с Гвентом, так что его земляные валы и частокол защищали владения Мэурига. Он предусмотрительно разместил там своих копейщиков, чтобы беспорядки в Думнонии не перекинулись на Гвент. До Глевума мы добрались за полдня, и здесь, в римском дворце, где собирался последний верховный совет Утера, я нашел основную часть своего отряда, Артуровых воинов и самого Артура.

При моем появлении лицо его вспыхнуло такой радостью, что я невольно прослезился. Мои копейщики, остававшиеся с Артуром, когда я сам отправился на поиски матери, разразились ликующими криками. Последовали объятия и обмен новостями. Я поведал, что случилось в доме Эрмида, назвал имена погибших, заверил своих товарищей, что их жены и дети живы, потом повернулся к Артуру.

– Враги убили Диан, – сказал я.

– Диан? – В первый миг он мне не поверил.

– Диан, – повторил я, и на глаза вновь навернулись слезы.

Артур обнял меня за плечи и вывел на стены Глевума, где стояли одетые в красные плащи копейщики Мэурига. Он заставил меня заново повторить всю скорбную повесть с нашего расставания и до погрузки на корабли в Абоне.

– Динас и Лавайн, – с ненавистью повторил Артур, потом вытащил Экскалибур и поцеловал сталь. – Твоя месть – моя месть, – поклялся он и убрал клинок в ножны.

Некоторое время мы ничего не говорили, только смотрели на широкую долину к югу от Глевума. Она выглядела удивительно мирной, в полях пшеницы алели маки.

– О Гвиневере что-нибудь известно? – нарушил тишину Артур, и я различил в его голосе нотки отчаяния.

– Нет, господин.

Артур вздрогнул, потом взял себя в руки.

– Христиане ее ненавидят, – тихо проговорил он и, как ни мало это было ему свойственно, тронул стальную рукоять Экскалибура, чтобы отвести зло.

– Господин, – попытался успокоить его я, – у нее есть охрана. И дворец стоит на берегу моря. Возможно, ей удалось бежать.

– Куда? В Броселианд? А если Кердик отправит вдогонку корабли? – Он на несколько мгновений закрыл глаза, потом мотнул головой. – Остается лишь ждать вестей.

А спросил о Мордреде, но Артур знал о нем столько же, сколько и мы.

– Полагаю, он погиб, – сказал Артур, – не то бы уже добрался до нас.

Зато он слышал новости о Саграморе, и новости эти были дурные.

– Кердик наступает стремительно. Кар Амбра и Каллева пали, Кориниум осажден. Еще несколько дней он продержится, ибо Саграмор успел добавить к тамошнему гарнизону двести копейщиков, но припасы скоро закончатся. Да, снова война. – Он коротко, хрипло хохотнул. – Ты был прав насчет Ланселота, а я слеп. Считал его другом.

Я промолчал, только взглянул на Артура и, к своему удивлению, увидел седину на его висках. Мне он по-прежнему казался молодым, однако человек малознакомый назвал бы его мужем в возрасте.

– Как мог Ланселот призвать Кердика, – в сердцах воскликнул Артур, – и поднять христиан на бунт?

– Потому что он хочет быть королем Думнонии, – отвечал я, – и нуждается в их копьях. А Сэнсам хочет быть его главным советником и казначеем.

Артур поежился.

– Думаешь, Сэнсам и впрямь подстроил, чтобы нас убили в монастыре Кадока?

– А кто еще?

Сэнсам, как мне помнилось, первым связал символ на щите Ланселота с именем Христа, Сэнсам довел христиан до безумия, вознесшего Ланселота на трон. Вряд ли епископ верил в скорое пришествие Христа, просто хотел сосредоточить в своих руках как можно больше власти, и Ланселот его в этом смысле устраивал. Если Ланселот закрепится на престоле, бразды правления перейдут мышиному королю.

– Мерзавец, – с ненавистью произнес я. – Надо было убить его десять лет назад.

– Бедная Моргана, – вздохнул Артур. Потом скривился. – Что мы сделали не так?

– Мы? – возмутился я. – Мы все делали правильно.

– Мы так и не поняли, чего хотят христиане. Впрочем, что толку, если бы даже поняли? Их не удовлетворит ничего, кроме окончательной победы.

– Дело не в нас, – сказал я, – дело в календаре. Они взбесились от того, что близится пятисотый год.

– Я надеялся, – тихо проговорил Артур, – что мы спасаем Думнонию от безумия.

– Ты дал людям мир, – сказал я, – и вместе с миром – возможность растравлять свое безумие. Если бы мы все это время сражались с саксами, их силы уходили бы на войну и на выживание, а так мы дали им возможность впасть в полный идиотизм.

Он пожал плечами.

– Что делать теперь?

– Теперь? – переспросил я. – Сражаться!

– Как? – горько спросил Артур. – Саграмор воюет с Кердиком. Кунеглас даст нам воинов, а Мэуриг – нет.

– Не даст? – встревожился я. – Он же принес клятву Круглого стола!

Артур печально улыбнулся.

– Эти клятвы, Дерфель, как они нас преследуют. А в наше скорбное время люди стали легко к ним относиться. Ланселот ведь тоже принес клятву, разве не так? Мэуриг заявил, что если Мордред мертв, то отсутствует и casus belli[2]. – Он горько процитировал латынь; я вспомнил, как Мэуриг говорил те же самые слова перед Лугг Вейлом и как Кулух передразнивал его, превратив мудреное выражение в «козу съели».

– Кулух придет к нам на помощь, – сказал я.

– Сражаться за земли Мордреда? Сомневаюсь.

– Сражаться за тебя, господин, – отвечал я. – Ибо если Мордред убит, то король ты.

Артур горько улыбнулся.

– Король чего? Глевума? – Он хохотнул. – У меня есть ты, Саграмор, те воины, которых даст Кунеглас, а у Ланселота – Думнония и Кердик.

Некоторое время он шел в молчании, потом улыбнулся кривой улыбкой.

– Некогда у нас был союзник, хоть и совсем не друг. Элла воспользовался отсутствием Кердика, чтобы снова захватить Лондон. Может быть, они с Кердиком друг друга поубивают?

– Эллу, – сказал я, – убьет не Кердик, а собственный сын.

Артур непонимающе взглянул на меня.

– Какой сын?

– Я – сын Эллы.

Артур остановился и поглядел мне в лицо, словно проверяя, не пошутил ли я.

– Ты?

– Да, господин.

– Правда?

– Честью клянусь, я – сын твоего недруга.

Артур некоторое время смотрел на меня, потом расхохотался. Смеялся он долго, искренне, до слез, наконец вытер глаза рукавом и сказал весело:

– Ах, Дерфель! Если в Утер и Элла знали!

Утер и Элла, заклятые враги, чьи сыновья стали друзьями. Рок неумолим.

– Возможно, Элла знает. – Я вспомнил, как мягко он меня укорял за небрежение к Эрке.

– Теперь он наш союзник, – сказал Артур, – хотим мы того, или нет. Разве что мы предпочтем не сражаться.

– Не сражаться? – в ужасе переспросил я.

– Порою, – тихо молвил Артур, – мне хочется одного: отыскать Гвиневеру и Гвидра, увезти их в крохотный домик и жить там в мире. Меня так и тянет принести обет: пусть только боги вернут мне близких, а я поклянусь их больше не беспокоить. Найду себе домик вроде того, что был у тебя в Повисе, помнишь?

– Кум Исаф, – отвечал я, дивясь, как Артур верит, будто Гвиневера сможет быть счастлива в таком домике.

– Вроде Кум Исафа, – мечтательно повторил Артур. – Плуг, поле, подрастающий сын, король, которого я буду чтить, песни вечером у очага...

Он снова поглядел на юг. К западу от долины вздымались зеленые холмы, а недалеко за ними было воинство Кердика.

– Я так устал. – На мгновение мне показалось, что сейчас Артур заплачет. – Подумай о том, чего мы достигли, о дорогах и мостах, о спорах, которые мы уладили, о процветании, которого мы добились, – и все обращено в прах религией! Религией! – Он сплюнул. – Стоит ли Думнония того, чтобы за нее сражаться?

– Душа Диан – стоит, – отвечал я. – И покуда живы Динас с Лавайном, я не успокоюсь. Молю богов, чтобы у тебя не было таких же причин для мести, и все равно ты должен сражаться. Если Мордред погиб, ты – король, если он жив, то наши клятвы в силе.

– Клятвы, – горько повторил Артур. Мне подумалось, что он вспоминает те же слова, произнесенные над морем, у которого предстояло принять смерть Изольде. – Наши клятвы.

Однако лишь клятвы у нас и остались, ибо они – вожатые во дни хаоса, а хаос теперь охватил всю Думнонию. Кто-то выпустил наружу мощь Котла, и бедствия грозили поглотить нас всех.

Глава 12

Думнония в то лето была подобна огромной игральной доске, и Ланселот умело расставил фигуры, в первый же ход захватив половину поля. Он отдал саксам долину Темзы, но заполучил всю остальную страну благодаря христианам, готовым сражаться за нового короля потому, что на щите у него изображена рыба. Сомневаюсь, что Ланселот был более христианином, нежели Мордред, но Сэнсамовы миссионеры разнесли этот бред про рыбу по всей Думнонии, и для бедных обманутых христиан Ланселот стал предтечей Христа.

Нельзя сказать, что он выиграл по всем пунктам. Ловушка, подстроенная Артуру, не сработала, и живой Артур представлял для Ланселота опасность. Однако в тот день, когда я прибыл в Глевум, самозваный король попытался одним махом сбросить с доски все вражеские фигуры.

Он прислал гонца с перевернутым щитом и веткою омелы на копье. Тот доставил послание, призывающее Артура в Дун Кейнах, древнюю крепость, чьи земляные валы вздымались в нескольких милях от укреплений Глевума. Ланселот требовал, чтобы Артур явился туда сегодня же, и клятвенно обещал ему безопасность; Артуру разрешалось взять столько копейщиков, сколько тот пожелает. На такое дерзкое письмо можно было бы ответить только отказом, если бы не заключительные слова, в которых Артуру сулили вести о Гвиневере. Ланселот знал, что такое обещание наверняка выманит Артура из Глевума.

Он выехал через час. Я возглавлял его отряд – двадцать воинов в полном боевом облачении. Палило солнце. Белые облака плыли над холмами, круто встающими к востоку от широкой долины Северна. Мы могли бы проехать через эти холмы но, опасаясь засады, двинулись по старой римской дороге в самой долине, между полями ржи и ячменя, в которых алели маки. Через час мы свернули на восток и проскакали мимо цветущего боярышника, по лугу, который так и просился под серп, к крутому зеленому склону, увенчанному древней крепостью. Овцы разбегались, когда мы преодолевали подъем, такой крутой, что я предпочел спешиться и вести лошадь в поводу. В траве розовел ятрышник.

Мы остановились в ста шагах от вершины, и я поднялся в одиночку – проверить, не притаились ли враги за поросшим травой валом. Я вспотел и запыхался, пока выбирался наверх, но засады не обнаружил. Крепость была пуста, только два зайца брызнули у меня из-под ног. Тишина настораживала, однако вскоре под низкими деревьями в северной стороне крепости показался одинокий всадник. Копье он держал наконечником вниз. Всадник спешился. Еще человек десять конных показались из-за деревьев. Все они бросили копья, давая понять, что явились с миром.

Я помахал Артуру. Отряд поднялся на холм, и мы вдвоем двинулись вперед. Артур был в лучших своих доспехах. Он явился не просителем, а воином в увенчанном белым плюмажем шлеме и посеребренных доспехах.

Навстречу нам вышли двое. Я ожидал увидеть самого Ланселота, но он выслал вместо себя своего двоюродного брата и защитника. Боре был высокий, плечистый, черноволосый бородач и отличный воин. Если Ланселот всю жизнь юлил, как змея, то Боре пер, как бык. Мы не питали друг к другу неприязни, но обстоятельства сделали нас противниками.

Боре учтиво кивнул. Сам он был в доспехах, его спутник – в священническом облачении. Я с удивлением узнал Сэнсама. Обычно он не показывал явно, чью сторону занял. Коль скоро мышиный король открыто выступает сторонником Ланселота, значит, он не сомневается в победе. Артур, наградив его уничижительным взглядом, обратился к Борсу.

– У тебя есть вести о моей жене, – коротко сказал он.

– Она жива и в безопасности, – отвечал Боре. – И твой сын тоже.

Артур закрыл глаза. Он не мог скрыть облегчения; прошло несколько мгновений, прежде чем к нему вернулся дар речи.

– Где они? – спросил он, когда наконец сумел взять себя в руки.

– В Морском дворце, – отвечал Боре, – под охраной.

– Вы берете женщин в плен? – презрительно спросил я.

– Она под охраной, – в тон мне отвечал Боре, – потому что думнонийские христиане убивают врагов. А христиане, лорд Артур, не любят твою жену. Мой повелитель, король Ланселот, взял твоих жену и сына под свою защиту.

– В таком случае твой повелитель, король Ланселот, – отвечал Артур с еле заметной долей сарказма, – мог бы доставить их сюда под охраной.

– Нет, – отрезал Боре. Он был с непокрытой головой; от жаркого солнца на широком, покрытом шрамами лице выступил пот.

– Нет? – переспросил Артур тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

– Мне поручено передать тебе следующее, – с вызовом проговорил Боре. – Мой король дарует тебе право жить в Думнонии вместе с женой, в почете и уважении, если ты присягнешь ему на верность.

Он помолчал и взглянул на небо. Был один из тех вещих дней, когда луна видна на небе вместе с солнцем. Боре указал на луну – она была во второй четверти – и объявил:

– До полнолуния ты должен явиться к моему повелителю в Кар Кадарн не более чем с десятью людьми. Ты принесешь клятву и получишь разрешение жить мирно в его владениях.

Я плюнул, показывая, что думаю об этих посулах, однако Артур жестом попросил меня сдержать гнев.

– А если я не приду? – спросил он.

Другой постыдился бы передавать такие слова, но Боре даже не покраснел.

– Если ты не придешь, – сказал он, – мой король сочтет это объявлением войны, и в таком случае ему потребуются все его воины. Даже те, что сейчас охраняют твоих жену и ребенка.

– Вы отдадите их на растерзание христианам? – Артур кивнул на Сэнсама.

– Она всегда может креститься! – вставил Сэнсам. Он стиснул висевшее на шее распятие. – Если она примет крещение, клянусь, ничего дурного с ней не случится.

Артур несколько мгновений смотрел на Сэнсама, потом плюнул ему в лицо. Епископ отпрянул. Борса зрелище явно порадовало; я заключил, что капеллан и защитник самозваного короля не ладят между собой. Артур снова взглянул на Борса.

– Расскажи мне о Мордреде, – потребовал он.

Боре удивился.

– Рассказывать нечего. Он мертв.

– Ты видел его тело? – спросил Артур.

Боре замялся, потом мотнул головой.

– Он пал от руки человека, чью дочь обесчестил. Больше я ничего не знаю. Мой повелитель прибыл в Думнонию, чтобы подавить беспорядки, вспыхнувшие после убийства. – Он помолчал, давая Артуру возможность вставить слово, однако ответа не дождался и снова поглядел на луну. – У тебя есть время до полнолуния, – и с этими словами повернул прочь.

– Погоди! – крикнул я ему в спину. – А как насчет меня?

Боре обернулся. Его безжалостный взгляд встретился с моим.

– Насчет тебя? – презрительно переспросил защитник Ланселота.

– Требует ли убийца моей дочери присяги и от меня?

– Моему королю ничего от тебя не нужно, – отвечал Боре.

– Тогда передай, что мне кое-чего от него нужно, – сказал я. – Души Динаса и Лавайна, и я их добуду во что бы то ни стало.

Боре пожал плечами, показывая, что ему ничуть не жалко Динаса и Лавайна, потом вновь взглянул на Артура.

– Будем ждать тебя в Кар Кадарне, – объявил он и пошел прочь.

Сэнсам остался. Он принялся кричать, что Христос грядет во славе и что к этому счастливому дню землю надо очистить от грешников и язычников. Я плюнул в него и пошел за Артуром. Сэнсам трусил следом, крича нам вдогонку, потом внезапно окликнул меня по имени. Я не обернулся.

– Лорд Дерфель! – крикнул он снова. – Сожитель блудницы!

Он знал, что это оскорбление заставит меня обернуться в гневе; однако ему не нужен был мой гнев, только мое внимание.

– Я не хотел никого задеть, – торопливо сказал он, когда я обернулся. – Мне надо с тобой поговорить. – Он поглядел назад, убеждаясь, что Боре нас не слышит, снова громко потребовал от меня покаяния и шепотом добавил: – Я думал, вы с Артуром погибли.

– Ты отправил нас в западню, – сказал я.

Сэнсам побелел.

– Душой клянусь, нет! Нет, Дерфель! – Он перекрестился. – Пусть ангелы вырвут мне язык и скормят дьяволу, если я лгу! Всемогущим Богом клянусь, Дерфель, я ничего не знал! – Он быстро огляделся и снова обратился ко мне: – Динас и Лавайн стерегут Гвиневеру в Морском дворце. Не забудь, господин, что это я тебе сказал.

Я улыбнулся.

– Не хочешь, чтобы Боре узнал о твоих словах?

– Не говори ему, господин, умоляю!

– Что ж, вот это убедит его в твоей невиновности. – И я влепил мышиному королю такую затрещину, что в голове у него должен был раздаться звон, как от большого монастырского колокола.

Сэнсам отлетел на траву и остался лежать, выкрикивая проклятия, а я пошел прочь. Теперь мне было ясно, зачем епископ пришел в заросшую травой крепость. Он ясно видел в Артуре угрозу Ланселоту и не решался возлагать все надежды на человека, которому противостоит Артур. Подобно своей жене, епископ торопился заручиться моей благодарностью.

– Что там произошло? – спросил Артур, когда я его нагнал.

– Сэнсам говорит, что Динас и Лавайн стерегут Гвиневеру в Морском дворце.

Артур засопел и взглянул на бледную луну.

– Сколько дней до полнолуния?

– Пять? – предположил я. – Шесть? Мерлин скажет.

– Шесть дней на раздумья. – Он остановился. – Осмелятся ли они ее убить?

– Нет, господин, – отвечал я, надеясь, что не ошибся. – Они не посмеют так тебя ожесточить. Им надо, чтобы ты присягнул Ланселоту, тогда-то тебя и убьют. И ее, возможно, тоже.

– А если я не приду, – тихо проговорил он, – ее будут держать в заложницах. А покуда она в руках Ланселота, я бессилен.

– У тебя есть меч, щит и копье. Никто не назовет тебя бессильным.

Боре и его люди, сев на коней, умчались прочь. Мы немного постояли на крепостном валу, глядя с высоты птичьего полета на запад, туда, где за Северном расстилалась далекая Силурия. Это один из красивейших видов в Британии. Все было таким солнечным и прекрасным. За такую землю стоило сражаться.

Оставалось шесть ночей до полнолуния.

* * *

– Семь, – сказал Мерлин.

– Ты уверен? – спросил Артур.

– Может, шесть, – допустил Мерлин. – Ты же не ждешь, что я займусь расчетами. Такое нудное занятие. Я часто высчитывал полнолуния для Утера и почти всегда неправильно. Шесть или семь. Может, восемь.

– Малейн посчитает, – сказал Кунеглас.

Вернувшись с Дун Кейнаха, мы застали повисского короля в Глевуме. С собой он привез Малейна, которого встретил по дороге, – тот сопровождал наших жен и детей на север. Кунеглас обнял меня и поклялся отомстить Динасу и Лавайну. С ним прибыли шестьдесят копейщиков, еще сто уже выступили из Кар Своса. Вскорости должны были подоспеть и остальные; Кунеглас твердо решил сражаться и щедро пообещал предоставить нам всех своих воинов.

Сейчас шестьдесят его бойцов вместе с Артуровыми сидели под стенам большого зала в Глевуме, покуда их вожди совещались за центральным столом. Недоставало только Саграмора – он сражался с Кердиком под Кориниумом. Мэуриг не мог скрыть раздражения от того, что Мерлин занял большое кресло во главе стола. Кунеглас с Артуром сидели по правую и по левую руку от Мерлина, Мэуриг – напротив, мы с Кулухом разместились на оставшихся местах. Кулух прибыл в Глевум вместе с Кунегласом, и при его появлении в дымном зале словно повеяло свежим воздухом. Кулуху не терпелось ринуться в бой. Он объявил, что, раз Мордред мертв, то Артур – король Думнонии, и готов был не щадя живота защищать его трон. Мы с Кунегласом разделяли его настрой, Мэуриг что-то вякал про осторожность, Артур молчал, Мерлин притворялся спящим. На губах его играла легкая улыбка, однако глаза были закрыты: он делал вид, будто пребывает в блаженном неведении касательно наших споров.

Кулух поднял угрозы Борса на смех. Он утверждал, что Ланселот ни за что не убьет Гвиневеру. Артур, говорил Кулух, должен немедля скакать на юг во главе вооруженных людей и захватить трон.

– Завтра! – требовал Кулух. – Завтра выезжаем. Дня за два управимся.

Кунеглас был не столь нетерпелив. Он советовал дождаться его повисских копейщиков, а тогда уже объявлять войну.

– Сколько у Ланселота людей? – спросил он.

Артур пожал плечами.

– Не считая Кердиковых? Около трехсот!

– Пустяки! – взревел Кулух. – За полдня перебьем!

– И еще множество христианских фанатиков, – напомнил Артур.

Кулух высказался о христианах так, что христианин Мэуриг захлебнулся возмущением. Артур успокоил молодого короля.

– Вы все забываете одно, – кротко проговорил он. – Я никогда не хотел быть королем. Не хочу и сейчас.

За столом наступила тишина. Воины у стены недовольно зароптали.

– Хочешь ты или не хочешь – уже неважно, – объявил Кулух. – Боги все решили за тебя.

– Если бы они хотели сделать меня королем, – возразил Артур, – то устроили бы так, чтобы Утер женился на моей матери.

– Так чего ты хочешь? – в ярости взвыл Кулух.

– Я хочу вернуть Гвидра и Гвиневеру, – тихо сказал Артур. – И разбить Кердика, – добавил он, прежде чем опустить глаза к исцарапанному столу. – Я хочу жить, как обычный человек. С женой, сыном, домом и хозяйством. Хочу мира. – Впервые он говорил не о Британии, а только о себе самом. – Не желаю быть опутанным клятвами, не хочу разбираться с чужими честолюбивыми устремлениями и вершить судьбы других людей. Хочу поступить, как Тевдрик. Отыскать тихое зеленое местечко и поселиться там.

– И гнить? – очнулся от притворного сна Мерлин.

Артур улыбнулся.

– Столько всего можно узнать. Почему человек делает два меча из одного металла на одном огне, и первый служит верой и правдой, а второй гнется в первом же бою? Столько всего можно изведать.

– Он хочет быть кузнецом, – сказал Мерлин Кулуху.

– Я хочу лишь вернуть Гвиневеру и Гвидра, – твердо повторил Артур.

– В таком случае присягни Ланселоту, – посоветовал Мэуриг.

– Если он приедет в Кар Кадарн, – горько произнес Кулух, – его встретят с сотней вооруженных людей и убьют, как собаку.

– Если я приеду с королями – нет, – мягко возразил Артур.

Мы вытаращили глаза. Артур с удивлением смотрел на наши недоуменные лица.

– С какими королями? – нарушил молчание Кулух.

Артур улыбнулся.

– Если король Кунеглас и король Мэуриг поедут со мною в Кар Кадарн, то Ланселот едва ли посмеет меня убить. Перед лицом королей Британии он вынужден будет вступить в переговоры и прийти к какому-нибудь соглашению. Он страшится меня, но когда поймет, что угрозы нет, успокоится и сохранит жизнь мне и моей семье.

Снова наступила тишина – мы переваривали услышанное. Наконец Кулух негодующе взревел:

– И ты оставишь этого ублюдка Ланселота королем?

Копейщики у стены согласно загудели.

– Братец, братец! – попытался успокоить его Артур. – Ланселот – не злодей, просто слабый человек. Он не умеет заглядывать вперед, у него нет далеко идущих планов, только жадные глаза и загребущие руки. Он хватает, что видит, подгребает под себя и ждет, когда появится что-нибудь еще. Сейчас Ланселот хочет моей смерти из страха передо мной. Когда он поймет, что цена будет слишком велика, то успокоится.

– Ланселот успокоится только после твоей смерти, глупец! – Кулух грохнул по столу кулаком. – Он наплетет тебе с три короба, пообещает вечную дружбу и вонзит меч между ребер, как только твои короли уедут домой.

– Он будет мне лгать, – согласился Артур. – Все короли лгут. Ни одно королевство не устоит без лжи, ибо на ней держится наша слава. Мы платим бардам, чтобы они превратили мелкую стычку в великое сражение, и сами порою верим их лжи. Ланселот хотел бы верить тому, что поют барды, но на самом деле он слаб и отчаянно нуждается в сильных друзьях. Сейчас он меня боится, потому что считает врагом. Узнав, что я ему не враг, он поймет, что я ему нужен, дабы избавить Думнонию от Кердика.

– А кто позвал Кердика в Думнонию? – возмутился Кулух. – Ланселот и позвал!

– О чем скоро пожалеет, – печально отвечал Артур. – Кердик – опасный союзник.

– Ты будешь сражаться за Ланселота? – ужаснулся я.

– Я буду сражаться за Британию, – печально отвечал Артур. – Я не могу просить людей проливать кровь за то, чтобы сделать меня королем, но я позову их сражаться за дома, жен и детей. За это я борюсь сейчас. За Гвиневеру. И за то, чтобы победить Кердика. А когда он будет разбит, не все ли равно, кто останется королем? Стране нужен монарх, и думаю, Ланселот будет править получше Мордреда.

Вновь наступила тишина. В углу завыла собака, один из воинов чихнул. Артур оглядел наши лица и понял, что мало кого убедил.

– Если я объявлю войну Ланселоту, – сказал он, – мы вернемся к Британии до Лугг Вейла. К Британии, где каждый воевал с соседом, вместо того чтобы вместе сражаться против саксов. Есть лишь один принцип: завет Утера не подпускать саксов к Северну. А сейчас они ближе к нему, чем когда-либо прежде. Если я буду сражаться за трон, которого не хочу, Кердик захватит Кориниум, потом этот город. А коли он возьмет Глевум, то разрежет Британию надвое. Если я буду воевать с Ланселотом, то все достанется саксам. Они покорят Думнонию, Гвент, а затем пойдут на Повис.

– Вот именно. – Мэуриг зааплодировал Артуру.

– Я не буду сражаться за Ланселота, – со злостью отвечал я, и Кулух зааплодировал мне.

Артур улыбнулся.

– Мой дорогой Дерфель, я не призываю тебя сражаться за Ланселота, но мне нужны твои люди, чтобы воевать против Кердика. За помощь в войне с саксами я потребую от Ланселота, чтобы он выдал тебе Динаса и Лавайна.

Я вытаращил глаза. До этого мига я и не подозревал, насколько далеко Артур все продумал. Мы все видели лишь предательство Ланселота, однако Артур думал только о Британии, о том, что саксов нельзя подпускать к Северну. Он помирится с Ланселотом, поможет мне отомстить и продолжит свое главное дело: разгром саксов.

– А христиане? – язвительно полюбопытствовал Кулух. – Так они и пустят тебя в Думнонию! Думаешь, не приготовят тебе костер?

Муэриг снова завякал, но Артур остановил его движением руки.

– Волнения среди христиан скоро улягутся, – сказал он. – Это как безумие – когда оно себя исчерпает, они вернутся по домам и начнут мало-помалу восстанавливать свою жизнь. А как только мы разобьем Кердика, Ланселот сможет навести порядок в Думнонии. Я буду просто жить со своей семьей – ничего другого мне не надо.

Кунеглас, откинувшись в кресле, разглядывал остатки римской росписи на потолке. Сейчас он выпрямился и поглядел на Артура.

– Повтори еще раз, чего ты хочешь, – тихо попросил он.

– Чтобы бритты жили в мире, – спокойно отвечал Артур. – Хочу разбить Кердика и вернуть свою семью.

Кунеглас повернулся к Мерлину.

– Что ты на это скажешь?

Мерлин завязывал косицы на бороде в узел. Сейчас он слегка вздрогнул, словно от изумления, и поспешно распутал пряди.

– Вряд ли боги хотят того же, что и Артур, – сказал он. – Ты забыл про Котел.

– Котел тут ни при чем, – твердо ответил Артур.

– Котел тут при всем, – с неожиданной резкостью проговорил Мерлин, – и Котел несет хаос! Ты желаешь порядка и думаешь, будто Ланселот прислушается к доводам разума, а Кердик склонится перед твоим мечом, но твой разумный порядок как не работал раньше, так не сработает и сейчас. Ты правда считаешь, что люди благодарны тебе за то, что ты принес им мир? Им просто прискучила мирная жизнь, и они начали беспорядки, чтобы прогнать скуку. Люди не хотят мира, Артур, они не терпят обыденности, а ты тянешься к ней, как жаждущий к меду. Твой рассудочный ход мыслей не победит богов, они уж об этом позаботятся. Думаешь, ты сможешь уползти в глухую деревню и разыгрывать там кузнеца? Нет. – Мерлин недобро улыбнулся и поднял длинный черный посох. – В этот самый миг боги готовят тебе напасть. – Он указал посохом на вход в зал. – Взгляни на свое злосчастье, Артур ап Утер.

Мы все обернулись и увидели в дверях Галахада. Его доспехи были по пояс заляпаны грязью. А подле него стоял жалкий колченогий уродец с жидкой бороденкой, носом-картошкой и курчавой щеткой на голове.

Ибо Мордред был жив.

* * *

Наступила изумленная тишина. Мордред проковылял вперед, и в его маленьких глазках вспыхнула обида на то, что ему здесь не рады. Артур смотрел на своего повелителя и мысленно прощался с тщательно выстроенными планами, которые нам только что изложил. Раз жив монарх, которому он присягал, никакого мира с Ланселотом быть не может. В Думнонии есть король, и это не Ланселот. Это Мордред, и Артур клялся ему в верности.

Тишина нарушилась, когда все обступили короля, чтобы узнать последние вести. Галахад шагнул ко мне.

– Славу богу, ты жив! – воскликнул он с искренним облегчением в голосе, заключая меня в объятия.

Я улыбнулся.

– Ждешь благодарности за то, что спас жизнь моему королю?

– Кто-то должен сказать мне "спасибо", раз этот неблагодарный гаденыш не сказал. Уж не знаю, почему Бог пощадил его, когда столько достойных людей погибло. Лливарх, Бедвир, Дагонет, Блез. – Он перечислял Артуровых воинов, павших в Дурноварии. Про некоторых я уже знал, про других услышал только сейчас. Галахад рассказал подробности их гибели. Он был в Дурноварии, когда весть об убийстве Мордреда подняла христиан на бунт, и утверждал, что среди мятежников были копьеносцы. Он считал, что люди Ланселота проникли в город под видом паломников, идущих в Инис Видрин, – они-то и начали резню.

– Почти все люди Артура были в питейных домах, – сказал Галахад, – их перебили почти всех, а где уцелевшие, ведомо только Богу. – Он перекрестился. – Знаешь, Дерфель, не Христово это дело, а происки дьявола. – Он с болью, почти со страхом взглянул на меня. – Насчет Диан – правда?

– Правда.

Галахад молча меня обнял. Он так и не женился и не завел собственных детей, но искренне привязался к моим дочкам.

– Ее убили Динас с Лавайном, – сказал я, – и они еще живы.

– Мой меч – твой, – промолвил Галахад.

– Знаю.

– Будь это Христово дело, – с жаром воскликнул он, – Динас и Лавайн не служили бы Ланселоту.

– Я не виню твоего бога, – отвечал я, – и вообще не виню богов.

Я обернулся. Народ толпился вокруг Мордреда, Артур кричал, требуя тишины и порядка, слуг отправили принести еду и приличествующую королю одежду, остальные пытались расслышать, что он говорит.

– Потребовал ли Ланселот, чтобы ты ему присягнул? – спросил я.

– Он не знал, что я в Дурноварии. Я остановился у епископа Эмриса, и он дал мне монашеское облачение, чтобы скрыть это... – Галахад похлопал по своим доспехам. – Бедный Эмрис в отчаянии. Считает, что его христиане помешались, и я с ним согласен. Наверное, мне следовало остаться и принять бой, но я сбежал. Мне сказали, что вы с Артуром погибли, но я не поверил и решил вас разыскать, а вместо этого нашел короля.

Он рассказал, что Мордред охотился на кабана к северу от Дурноварии. Видимо, Ланселот отправил своих людей, чтобы они перехватили короля на обратной дороге, но тому приглянулась какая-то деревенская девушка. К тому времени, как Мордред и его товарищи с ней натешились, уже стемнело, и он, заняв самый большой дом в деревне, потребовал еды. Убийцы ждали у северных ворот города, в то время как король пировал в десяти милях от них. В итоге люди Ланселота начали резню в Дурноварии, хотя Мордред каким-то образом избежал западни. Они распространили слух о его смерти, и Ланселот под этим предлогом захватил трон.

Мордред узнал о беспорядках от беженцев из города. Почти все товарищи сразу его покинули, селяне собирались с духом, чтобы убить короля, который надругался над их девушкой, да еще и потребовал еды. Мордред струхнул. Вместе с несколькими оставшимися спутниками он бежал на север, переодевшись в крестьянское платье.

– Они пытались добраться до Кар Кадарна, – сказал Галахад, – в надежде отыскать там верных копейщиков, а встретили меня. Я собирался к тебе домой, но узнал, что вы бежали, и вместе с королем отправился сюда.

– Вы видели саксов?

Галахад мотнул головой.

– Они в долине Темзы. Мы ее обогнули. – Он взглянул на теснящуюся вокруг Мордреда толпу. – И что дальше?

Мордред был настроен решительно. Одетый в чужой плащ, король восседал во главе стола и уписывал хлеб с солониной. Он потребовал, чтобы Артур немедленно выступил с войском на юг. Всякий раз, как Артур пытался вставить слово, король стучал по столу и повторял свое требование.

– Ты что, отрекаешься от клятвы? – заорал он наконец, роняя изо рта недожеванный хлеб.

– Лорд Артур, – холодно заметил Кунеглас, – пытается спасти своих жену и ребенка.

Мордред тупо уставился на повисского короля.

– В ущерб моему королевству?

– Если Артур выступит против Ланселота, – объяснил Кунеглас, – Гвиневера и Гвидр погибнут.

– Так мы будем сидеть сложа руки? – в истерике завизжал Мордред.

– Мы будем думать, – грустно отвечал Артур.

– Думать?! – Мордред вскочил. – Думать, пока этот ублюдок правит моей страной?! Ты присягал? – закричал он на Артура. – И что проку от всех этих людей, если ты не будешь сражаться?! – Он махнул на копейщиков, кольцом окруживших стол. – Ты должен сражаться за меня! Этого требует твоя клятва! Сражаться! – Он снова хлопнул по столу. – Сражаться, а не думать!

Я не выдержал. Может быть, в тот миг меня коснулась душа дочери; почти не размышляя, я шагнул вперед и расстегнул пояс. Снял ножны, отбросил их вместе с мечом и сложил кожаный ремень пополам. Король что-то бормотал, заикаясь, но никто меня не остановил.

Я встал перед Мордредом и хлестнул его по лицу сложенным вдвое ремнем.

– Это, – сказал я, – не за те удары, что ты мне нанес, а за мою дочь, а это... – я ударил его снова, еще сильнее, – за то, что не сдержал клятву беречь королевство.

Воины одобрительно закричали. У Мордреда дрожала нижняя губа, как когда я бил его в детстве. На щеках багровели полосы от удара, из ссадины под глазом показалась кровь. Он тронул ее пальцем, потом плюнул мне в лицо не-дожеванным мясом и хлебом.

– За это ты умрешь, – процедил Мордред, потом, распаляясь все больше, попытался дать мне пощечину. – Как мог я защищать королевство! – закричал он. – Тебя не было! Артура не было!

Он снова занес руку, но я перехватил ее и поднял ремень для третьего удара.

Артур оттащил меня прочь. Мордред бежал сзади, молотя меня кулаками, но тут черный посох с силой обрушился на его руку. Король в ярости обернулся.

Над ним возвышался Мерлин.

– Ударь меня, Мордред, – тихо проговорил друид, – чтобы я превратил тебя в жабу и скормил змеям Аннуина.

Мордред молча смотрел на друида. Он попытался оттолкнуть посох, но Мерлин, продолжая давить, заставил его вернуться в кресло.

– Скажи мне, Мордред, – обратился к нему Мерлин, – зачем ты отправил Артура и Дерфеля так далеко?

Мордред затряс головой. Его пугал этот новый, статный и словно подросший Мерлин. Король привык видеть друида ветхим стариком, дремлющим на солнце в Линдинисском саду. Окрепший Мерлин с косицами и лентами в бороде внушал ему ужас.

Мерлин грохнул посохом об стол.

– Зачем? – тихо повторил он, когда отзвучало эхо удара.

– Привезти Лигессака, – прошептал Мордред.

– Мерзкий лгунишка! – сказал Мерлин. – Привезти Лигессака мог бы ребенок. Зачем ты отправил Дерфеля и Артура?

Мордред только тряс головой.

Мерлин вздохнул.

– Давненько, юный Мордред, я не колдовал всерьез и многое подзабыл, но думаю, что с помощью Нимуэ смогу превратить твою мочу в черный гной, который будет жалить, словно осы, всякий раз, как ты пойдешь до ветра. Могу створожить твои куриные мозги, могу сделать так, чтобы твое мужество, – посох внезапно задрожал на уровне Мордредова паха, – сжалось до размеров сушеного боба. Все это я могу и сделаю, если ты не скажешь правду. – Друид улыбнулся, и в улыбке этой было больше угрозы, чем в указующем жезле. – Скажи, мой мальчик, зачем ты отправил Артура с Дерфелем в поселок Кадока?

У Мордреда дрожала нижняя губа.

– Мне Сэнсам сказал.

– Мышиный король! – в притворном удивлении вскричал Мерлин. Он снова улыбнулся, во всяком случае, обнажил зубы. – У меня есть еще вопрос, Мордред, и если ты не ответишь правдиво, то будешь испражняться жабами и слизью, в животе у тебя поселятся черви, и желчь их подступит к твоему горлу. Я нашлю на тебя колотун, и будешь ты до конца своих дней трястись в трясучке, ходить под себя жабами и рыгать желчью. Я, – он помолчал и понизил голос, – сделаю тебя еще страшнее, чем сделала мать. Итак, скажи, Мордред, что пообещал тебе Сэнсам, если ты отошлешь Артура с Дерфелем?

Мордред в ужасе смотрел на друида.

Мерлин ждал. Когда ответа так и не последовало, он воздел посох к потолку.

– Именем Бела, – звучно начал друид, – и Каллика, пастуха его жаб, именем Суккелоса, и Горфаеля, смотрителя его червей...

– Что их убьют! – в отчаянии выкрикнул Мордред.

Посох опустился и теперь снова указывал на него.

– Значит, это он тебе обещал, мой дорогой мальчик? – спросил Мерлин.

Мордред заерзал в кресле, но от посоха было не укрыться. Король сглотнул и огляделся по сторонам, однако никто не пришел ему на помощь.

– Да, что их убьют христиане, – признал Мордред.

– И зачем тебе это понадобилось? – спросил Мерлин.

Мордред колебался, но друид снова поднял посох, и юнец выпалил:

– Потому что, пока он жив, я не король!

– Ты думал, что со смертью Артура сможешь вести себя, как заблагорассудится?

– Да!

– И поверил, что Сэнсам тебе друг?

– Да!

– И тебе в голову не пришло, что Сэнсам может желать твоей смерти? – Мерлин покачал головой. – Вот глупый мальчишка. Разве ты не знаешь, что христиане все делают неправильно? Самого первого из них распяли на кресте. Где уж ждать помощи от бога, который сам себе не помог? Спасибо за беседу, Мордред. – Старик улыбнулся, пожал плечами и зашагал прочь. Проходя мимо Артура, он обронил: – Я всего лишь пытаюсь помочь.

Мордреда трясло так, будто Мерлин и впрямь наложил на него проклятие. Он вцепился в подлокотники кресла, глаза от пережитого унижения наполнились слезами. Пытаясь собрать остатки растоптанной гордости, король потребовал, чтобы Артур взял меня под стражу.

– Не дури! – с досадой обернулся к нему Артур. – Думаешь, без Дерфелевых людей мы сможем вернуть тебе трон?

Мордред не ответил, и его упрямое молчание вызвало у Артура приступ ярости наподобие той, что заставила меня отхлестать короля по щекам.

– Вот без тебя можно обойтись! – рявкнул он. – Будешь сидеть здесь, под стражей!

Мордред раскрыл рот; слезы покатились по его щекам, мешаясь со струйкой крови.

– Не в качестве пленника, о король, – устало объяснил Артур, – но чтобы уберечь твою жизнь от сотен разгневанных людей, которые с большой охотой бы ее отняли.

– А что ты будешь делать? – жалобно прохныкал Мордред.

– Как я уже сказал, – с горечью произнес Артур, – буду думать.

* * *

Планы Ланселота вырисовывались все четче. Сэнсам подготовил убийство Артура, Ланселот отправил людей, чтобы убить Мордреда, и выступил вместе с войском в убеждении, что все преграды устранены, распаленные сэнсамовыми миссионерами христиане перебьют оставшихся врагов, а Кердик отвлечет на себя армию Саграмора.

Однако Артур уцелел, и Мордред тоже. Артур вынужден был держать клятву, а следовательно, нам предстояло воевать. Неважно, что начать войну значило отдать саксам долину Северна. Мы были связаны клятвой.

Мэуриг отказался выставить копейщиков против Ланселота – они-де нужны ему для охраны границ от возможных нападений Кердика или Эллы. Все уговоры были тщетны. Он, правда, согласился оставить своих людей в Глевуме, чтобы тамошний гарнизон смог присоединиться к войску Артура, но больше ни в чем не уступил.

– Гад ползучий, – ворчал Кулух.

– Разумный юноша, – возразил Артур. – Его цель – сберечь собственное королевство.

Он говорил с нами, своими военачальниками, в римских термах Глевума. В центральном зале сохранились мощеный пол и сводчатый потолок с полуосыпавшейся росписью: фавн, преследующий голых нимф в вихре цветов и листьев.

Кунеглас щедро согласился отправить копейщиков, которых привел из Кар Своса, на помощь Саграмору. Отряд возглавил Кулух. Он поклялся, что и пальцем не шевельнет для возвращения Мордреда на трон, но был не прочь сразиться с саксами. Получив подкрепление, Саграмор мог двинуться на юг и отрезать саксов, осаждавших Кориниум, чтобы те не пришли на выручку Ланселоту. Кунеглас обещал всю возможную помощь, но ему требовалось не менее двух недель, чтобы собрать воинов и привести их в Глевум.

У Артура было очень мало людей: те тридцать, что отправились с ним на север за Лигессаком (который теперь лежал в цепях в Глевуме), мои воины и семьдесят копейщиков думнонийского гарнизона. Правда, число это с каждым днем увеличивалось за счет беженцев из Думнонии. Некоторые язычники, спасаясь от разъяренных христиан, укрылись в старых земляных крепостях, другие ушли в леса, третьи сумели добраться до Глевума, среди них Морфанс, прозванный Уродливым, – он уцелел во время резни в питейных заведениях Дурноварии. Артур поручил ему глевумских воинов и велел идти на юг, к Аква Сулис. С этим же отрядом он отправил и Галахада.

– В бой не вступайте, – предупредил обоих Артур, – просто держите противника в напряжении. Оставайтесь в холмах и будьте постоянной угрозой. Когда подойдет король, – (он имел в виду Кунегласа), – идите с ним вместе к Кар Кадарну.

Сам Артур объявил, что не присоединится ни к Саграмору, ни к Морфансу, а отправится к Элле просить о помощи в войне с Кердиком. Многие глевумские христиане считали его врагом Божьим и видели в Ланселоте предтечу второго пришествия Христа; Артур рассчитывал, что они в своих посланиях на юг сообщат о его решении не выступать с войском и что эти послания так или иначе дойдут до Ланселота. Таким образом он надеялся обезопасить Гвиневеру.

– Дерфель пойдет со мной, – сказал Артур.

Я не хотел с ним идти. Есть другие толмачи, возразил я, и мне лучше отправиться на юг с Морфансом. Я не хотел встречаться со своим отцом, Эллой, и предпочел бы сражаться – не для того, чтобы снова посадить Мордреда на трон, но чтобы свергнуть Ланселота и разыскать Динаса с Лавайном.

Артур не согласился.

– Отправишься со мной, – твердо сказал он. – Возьмем сорок человек.

– Сорок? – возмутился Морфанс. Ему не хотелось отрывать от своего отряда такое большое число воинов.

Артур пожал плечами.

– Я не хочу являться к Элле жалким просителем, – сказал он. – Я в и больше людей взял, но, надеюсь, хватит и сорока. – Он помолчал, потом заговорил мрачным, напряженным голосом, так что воины, направившиеся было к выходу, сразу остановились. – Многие из вас не хотят сражаться за Мордреда. Кулух уже покинул Думнонию, Дерфель после окончания войны наверняка последует его примеру, да и, скорее всего, многие из вас. Для Думнонии это будет слишком большая утрата.

Он снова замолк. Снаружи пошел дождь, и сквозь трещины в потолке закапала вода.

– Я поговорил с Кунегласом, – Артур кивнул в сторону повисского короля, – и с Мерлином. Мы беседовали о древних установлениях и обычаях нашего народа. Я во всем следую закону и не могу избавить вас от Мордреда, ибо этого не дозволяет моя клятва. – Рука его машинально легла на рукоять Экскалибура. – Однако, – продолжал он, – закон дозволяет одно. Если король не может править страной, его может заменить совет, лишь бы король пользовался всеми почестями и привилегиями своего ранга. Так говорит Мерлин, и король Кунеглас подтверждает, что таким образом поступили в правление его прадеда Брихана.

– Когда тот на старости лет впал в детство! – весело вставил Кулух.

Артур слегка улыбнулся, но тут же снова нахмурился, собираясь с мыслями.

– Совсем не этого я хотел, – его слова гулко отдавались в большом зале, мешаясь со стуком дождевых капель, – но предлагаю, чтобы вместо Мордреда правил совет Думнонии.

– Верно! – закричал Кулух.

Артур знаком попросил его замолчать.

– Я надеялся, что Мордред научится ответственности, однако этого не случилось. Меня заботит не то, что он желал мне смерти, а то, что он не удержал королевство. Мордред нарушил клятву, данную при вступлении на престол, и сомневаюсь, что сдержит ее в дальнейшем.

Он замолчал, и многие из нас подумали, сколько же времени понадобилось Артуру, чтобы признать очевидное. Долгие годы он упрямо отказывался верить, что король из Мордреда никакой. Теперь Мордред потерял трон и, что в глазах Артура было еще хуже, не смог защитить своих подданных. Дальше обманывать себя было уже нельзя. Артур стоял с непокрытой головой, с потолка капала вода, но он словно ничего не замечал.

– Мерлин сказал мне, – с горечью продолжал он, – что Мордред одержим злым духом. Я в этом плохо разбираюсь, но готов поверить. Если совет согласится, я предложил бы, чтобы, восстановив Мордреда на престоле, мы сохранили за ним все почести, какие положены королю. Пусть живет в Зимнем дворце, охотится, ест, как король, и в пределах закона удовлетворяет прочие свои аппетиты. Однако править он не будет. Предлагаю оставить ему привилегии, но не обязанности короля.

Мы разразились одобрительными возгласами. Как же мы кричали! Теперь нам было за что сражаться. Не за гнусного змееныша Мордреда, а за Артура. Сколько бы он ни говорил про правление совета, мы понимали: Артур будет королем Думнонии во всем, кроме официального титула, и ради этого стоило воевать. Теперь мы знали, за что проливать кровь. За Артура.

* * *

Собираясь с посольством к Элле, Артур выбрал двадцать лучших своих конников и велел мне взять двадцать самых сильных и рослых моих людей.

– Надо произвести впечатление на твоего отца, – сказал он, – и негоже приходить с малосильными стариками.

Еще Артур настоял, чтобы с нами шла Нимуэ. Он предпочел бы Мерлина, но друид сказал, что слишком стар для такого долгого пути, и предложил взамен свою жрицу.

Мордреда мы оставили под охраной копейщиков Мэурига. Он знал о решении Артура, но в Глевуме у него не было союзников, а в жалкой душонке не нашлось сил для борьбы. Правда, он с большим удовольствием наблюдал, как Лигессака удавили на глевумском форуме, а потом произнес косноязычную речь о том, что так будет со всеми остальными предателями, после чего удалился в свои покои, мы же вслед за Кулухом отправились на восток. Кулух присоединился к Саграмору, и теперь появилась надежда, что они не дадут Кердику взять Кориниум.

Мы с Артуром двигались по щедрой и плодородной местности – восточной провинции Гвента. Почти все ее богатство зиждилось на овцах, которые паслись по зеленым пологим холмам. Мы шли под двумя стягами – Артуровым медведем и моей звездой – и старались держаться подальше от границ Думнонии, чтобы Ланселот не усомнился в намерениях Артура. С нами шла Нимуэ. Мерлин как-то убедил ее помыться и переодеться в чистое, потом, отчаявшись расчесать колтуны в ее волосах, обрезал их и сжег грязные лохмы. Короткая прическа оказалась Нимуэ к лицу, она снова надела повязку и шла босиком, с посохом, хоть и без всякой поклажи. С нами она отправилась против воли, по настоянию Мерлина, и теперь ворчала, что понапрасну теряет время.

– Любой дурак может справиться с саксонским колдуном, – сказала она Артуру в конце первого дня. – Просто плюнь на него, закати глаза и помаши куриной косточкой. Вот и вся недолга.

– Мы не увидим саксонских колдунов, – спокойно отвечал Артур. Мы были сейчас в чистом поле, вдали от селений и вилл. Он остановил коня, поднял руку и подождал, пока все воины соберутся вокруг. – Мы не увидим никаких колдунов, потому что не едем к Элле. Наш путь лежит на юг. Далеко на юг.

– К морю? – догадался я.

Артур улыбнулся и положил руки на луку седла.

– К морю. Нас мало, а Ланселотовы люди многочисленны, но Нимуэ может укрыть наш отряд заклятием невидимости. Идти будем ночью. – Он снова улыбнулся и пожал плечами. – Я бессилен что-либо сделать, пока мои жена и сын в заложниках, но как только они будут освобождены, я тоже получу свободу. И тогда я буду сражаться против Ланселота, но помните: мы окажемся глубоко в Думнонии, захваченной нашим врагом. Как мы будем выбираться, освободив Гвиневеру и Гвидра, не знаю, но Нимуэ нам поможет. Боги на нашей стороне, но если кто боится, пусть повернет назад.

Никто не повернул, на что Артур наверняка и рассчитывал. Эти сорок человек были лучшими нашими воинами, и любой из них пошел бы за Артуром в змеиный ров. Он, разумеется, не сказал о своих планах никому, кроме Мерлина, чтобы ни малейший слух не достиг ушей Ланселота. Сейчас Артур виновато обнял меня и попросил прощения за обман, хотя явно догадывался, как я рад отправиться туда, где укрылись убийцы Диан.

– Сегодня будем идти без отдыха до рассвета, – сказал он. – К утру я рассчитываю быть в холмах за Темзой.

Мы спрятали оружие под плащами, обмотали конские копыта тряпками и в сгущающейся тьме выступили на юг. Артуровы люди вели лошадей в поводу, а возглавляла отряд Нимуэ, пользуясь своим даром в темноте отыскивать дорогу через незнакомую местность.

Под покровом мрака мы вступили в Думнонию и, спустившись с холмов в долину Темзы, увидели в небе бледные отсветы: саксы жгли костры вокруг осажденного Кориниума. Временами идти приходилось через темные деревушки; собаки лаяли, но никто не показывался из домов; жители либо были перебиты, либо принимали нас за саксов. Подобно отряду призраков, мы оставляли позади одно селение за другим. Один из Артуровых конников оказался местным уроженцем; он знал брод, где река доходила нам до груди. Держа над головой оружие и мешки с хлебом, мы преодолели быстрое течение и выбрались на противоположный берег, где Нимуэ прошипела заклятие невидимости в сторону ближайшей деревни. К рассвету добрались до холмов и укрылись в одной из земляных крепостей, выстроенных Древним народом.

День проспали, с темнотой снова двинулись на юг. Наш путь лежал через богатые земли, куда еще не ступала нога сакса, но никто из селян не приставал к нам с расспросами; только глупец посмеет окликнуть вооруженных людей, идущих ночью по охваченной беспорядками стране. К восходу мы выбрались на равнину; на бледной траве лежали длинные тени от могильных курганов, насыпанных Древними. В иных под охраной призраков и сейчас таились сокровища; их мы старались обходить стороной, ища зеленую ложбинку, где лошади могли бы пощипать траву, а мы – спокойно поспать.

В следующую ночь миновали Камни, загадочное кольцо, где Мерлин некогда вручил Артуру меч и где много лет назад мы оставили Элле золото перед Лугг Вейлом. Нимуэ прошла мимо каменных столпов, прикасаясь к каждому посохом, затем встала посередине и обратила взор к звездам. В свете почти полной луны казалось, что камни слегка лучатся.

– Осталась в них колдовская сила? – спросил я Нимуэ, когда она нас нагнала.

– Немного. Однако она уходит, Дерфель. Вся наша магия уходит. Нам нужен Котел. – Она улыбнулась в темноте. – Он близко. Я его чую. Он цел, Дерфель. Мы найдем его и вернем Мерлину.

Сейчас в Нимуэ вновь пробудилась та страсть, которая вела ее по Темной дороге. Артур шагал через мрак с мыслью о Гвиневере, я – ради мести, Нимуэ – чтобы призвать богов при помощи Котла, но нас было по-прежнему мало, а врагов – много.

Мы далеко углубились в новые владения Ланселота, но по-прежнему не видели ни его копейщиков, ни воинственных христиан, которые, по слухам, все так же наводили страх на местных язычников. Видимо, Ланселотовы люди охраняли дороги, ведущие из Глевума, а христиане присоединились к его армии в убеждении, что творят божье дело. Итак, мы без всяких помех спустились в низины южной Думнонии. Город Сорвиодунум, от которого тянуло дымом сожженных домов, обошли стороной и, так никем и не остановленные, двинулись дальше. Нас защищали ночь и чары Нимуэ.

К морю выбрались на пятую ночь, обойдя крепость Виндокладию, в которой Ланселот почти наверняка разместил свой гарнизон, и к рассвету спрятались в густом лесу за ручьем, на котором стоял Морской дворец. До него было не более мили, и мы пробрались сюда незамеченными, скользя, словно призраки, по своей собственной земле.

Напасть мы тоже собирались ночью. Ланселот защищался Гвиневерой, как щитом; мы готовились вырвать этот щит и направить свои копья в коварное сердце предателя. Не ради Мордреда, ибо теперь мы сражались за Артура и за счастливое будущее, которое виделось нам после войны.

Как поют теперь барды, мы сражались за Камелот.

* * *

Утром мы с Артуром и Иссой выбрались на опушку леса перед Морским дворцом.

Он был необычайно хорош – белый, каменный, в лучах восходящего солнца. Мы смотрели на его восточную сторону немного снизу. В ней было всего три маленьких окна, так что отсюда дворец напоминал большую белую крепость на зеленом холме. Впрочем, впечатление несколько портил знак рыбы, грубо намалеванный дегтем на побелке. Видимо, он должен был охранять дворец от бродячих христиан. Римские строители разместили все окна на длинном южном фасаде, обращенном к речке и к морю, которое начиналось сразу за песчаным островком у южного берега реки. Службы, жилища рабов, амбары и бревенчатый домик Гвенвивах, напротив, ютились с северной стороны дворца. Там же теперь выросла целая деревушка из крытых соломой хижин – видимо, для копейщиков и их семей. Над крышами поднимался дымок. Дальше шли сад и огороды, а за ними лежали наполовину скошенные луга и лес.

Перед дворцом, как я помнил с того давнего дня, когда по настоянию Артура принес клятву Круглого стола, располагались две крытые аркады. Дворец, залитый утренним солнцем, выглядел поистине великолепно.

– Вернись сейчас римляне, – с гордостью произнес Артур, – они бы не догадались, что он отстроен почти заново.

– Вернись сейчас римляне, – заметил Исса, – мы бы задали им жару.

Я выбрал его за необычайную зоркость: нам надо было выяснить, сколько во дворце Ланселотовых воинов.

В то утро мы насчитали более десяти часовых. Сразу после рассвета двое копейщиков поднялись на деревянный помост, сооруженный на крыше дворца, и стали смотреть на идущую с севера дорогу. Еще четверо расхаживали по ближайшей аркаде, и естественно было предположить, что на западной, невидимой нам, дежурят столько же. Остальные часовые распределились между террасой и ручьем – очевидно, они патрулировали прибрежную дорогу. Исса, оставив шлем и доспехи, пополз вдоль опушки, чтобы разглядеть фасад виллы между двумя аркадами.

Артур пристально смотрел на белое здание. Он явно ощущал душевный подъем перед дерзкой вылазкой, которой предстояло потрясти новое королевство Ланселота. Вообще я редко видел Артура таким счастливым. Проникнув далеко внутрь Думнонии, он отбросил все заботы правления; теперь, как встарь, его будущее зависело только от умения обращаться с мечом.

– Думаешь ли ты о браке, Дерфель? – внезапно спросил он.

– Нет. Кайнвин дала обет не выходить замуж, и я никогда не видел нужды ей в этом перечить. – Я коснулся любовного кольца с вплавленным в него кусочком золота от Котла. – На мой взгляд, мы более муж и жена, чем многие из тех, кого соединил друид или священник.

– Я не о том, – сказал Артур, – думаешь ли ты о браке? – Он сделал нажим на слове "о".

– Нет, господин, – отвечал я. – Не думаю.

– Упрямец Дерфель! – поддразнил меня Артур, потом проговорил задумчиво: – Я бы хотел, чтобы меня после смерти похоронили по-христиански.

– Зачем? – ужаснулся я и коснулся стальной кольчуги, чтобы отвратить зло.

– Чтобы нам с Гвиневерой лежать вместе, в одной могиле.

Я вспомнил клочья кожи на Норвеннином скелете и скривился.

– Ты будешь с ней в Ином мире, господин.

– Наши души, да, – признал он, – и наши тени, но разве не могут и наши земные тела лежать рука об руку?

Я мотнул головой.

– Прикажи, чтоб тебя сожгли, если не хочешь, чтобы твоя душа бродила по Британии.

– Может, ты и прав, – беспечно отвечал Артур. Он лежал на животе, скрытый от виллы зарослями крестовника и васильков. Оба мы были без доспехов – их предстояло надеть в сумерках, перед тем как напасть на воинов Ланселота.

– В чем секрет вашего с Кайнвин счастья? – спросил меня Артур. Он не брился с выхода из Глевума, и щетина на его щеках проблескивала сединой.

– В дружбе, – отвечал я.

Артур нахмурился.

– И все?

Я задумался. Вдалеке рабы выходили на сенокос, их серпы ярко вспыхивали в утреннем свете. Малыши бегали по саду и огороду, отпугивая соек от гороха, крыжовника, смородины и малины; ближе, в заплетенной вьюнками ежевике, шумно ссорились зеленушки. Не верилось, что недавно толпа разъяренных христиан осаждала это место и вообще что в Думнонии идет война.

– У меня по-прежнему при взгляде на нее всякий раз екает сердце, – признал я.

– Вот-вот! – с жаром подхватил Артур. – Сердце замирает, и кровь быстрее бежит по жилам.

– Любовь, – сухо сказал я.

– Мы с тобой счастливцы, – улыбаясь, произнес Артур. – У нас есть любовь, дружба и даже больше – то, что ирландцы зовут "анмхара", душевный друг. С кем еще хотелось бы разговаривать до конца дней? Мне так нравятся вечера, когда мы просто беседуем, а солнце садится, и мотыльки летят на пламя свечей.

– Мы говорим о детях, – сказал я и тут же пожалел о своих словах, – и о склоках между слугами, и не беременна ли снова косоглазая судомойка, кто сломал ухват, надо ли чинить крышу или можно еще годик подождать, что делать со старым псом, у которого лапы подгибаются, под каким предлогом Каделл в этом году ухитрится не заплатить оброк, не пора ли убирать лен и не надо ли натереть коровам вымя жирянкой, чтобы лучше доились.

Артур рассмеялся.

– Мы с Гвиневерой говорим о Думнонии. О Британии. И, разумеется, об Изиде. – На последнем слове он немного сник, затем пожал плечами. – Впрочем, мы редко бываем вместе. Вот почему я надеялся, что Мордред снимет с меня бремя правления и я буду здесь постоянно.

– И говорить о сломанных ухватах вместо Изиды? – поддразнил я.

– Об этом и обо всем остальном, – промолвил Артур. – Когда-нибудь я буду пахать эту землю, а Гвиневера – продолжать свое дело.

– Какое дело?

Артур сухо улыбнулся.

– Служение Изиде. Она говорит, что если только богиня ее услышит, то на мир прольется сила.

Он пожал плечами, как всегда не слишком веря подобным утверждениям. Только Артур мог вонзить Экскалибур в землю и призвать на помощь Гофаннона, ибо на самом деле не верил, что Гофаннон придет. Мы для богов, сказал он как-то мне, что мыши в соломенной кровле, и живы лишь до тех пор, пока нас не замечают. Однако любовь требовала, чтобы он терпимо относился к религиозным взглядам Гвиневеры.

– Хотел бы я больше верить в Изиду, – признался Артур. – Впрочем, мужчин все равно не допускают к ее мистериям. – Он улыбнулся. – Гвиневера даже зовет Гвидра Гором.

– Гором?

– Сыном Изиды, – пояснил Артур. – Некрасивое имя.

– Все лучше, чем Вигга, – сказал я.

– Чем кто? – переспросил Артур и внезапно напрягся. – Смотри! Смотри!

Я поднял голову над цветами и увидел Гвиневеру. Даже за четверть мили ее было ни с кем не спутать – рыжие волосы непокорными волнами рассыпались по длинному голубому платью. Она шла по аркаде к маленькой открытой беседке со стороны моря. Сзади три служанки вели двух ее гончих. Стражи с поклоном расступились. В беседке Гвиневера села за каменный стол, и служанки подали завтрак.

– Она будет есть фрукты, – нежно проговорил Артур. – Летом она не ест по утрам ничего, кроме фруктов. – Он улыбнулся. – Если бы только она знала, что я рядом!

– Сегодня же ночью, – заверил я, – ты будешь с ней.

Он кивнул.

– По крайней мере, с ней хорошо обходятся.

– Ланселот боится тебя, господин, и не посмел бы ее обижать.

Несколько мгновений спустя в аркаде показались Динас с Лавайном в белых одеяниях друидов. При виде их я коснулся рукояти Хьюэлбейна и пообещал душе моей дочери, что крики ее убийц заставят Иной мир содрогнуться от ужаса. Друиды вошли в беседку, поклонились Гвиневере и сели с ней завтракать. Подбежал Гвидр. Гвиневера взъерошила сыну волосы и отправила его к служанкам.

– Славный мальчик, – с нежностью промолвил Артур. – Бесхитростный. Не то что Амхар с Лохольтом. Я не сумел их правильно воспитать.

– Они еще очень молоды, господин.

– Но служат моему врагу, – упавшим голосом произнес Артур. – Что мне с ними делать?

Кулух, без сомнения, посоветовал бы убить обоих, но я только пожал плечами.

– Отправь в изгнание.

Близнецы могли присоединиться к тем несчастным, которые нанимаются на военную службу к разным королям, пока не падут в каком-нибудь безвестном сражении с ирландцами, саксами или скоттами.

В аркаде появились еще женщины: несколько служанок и приближенные Гвиневеры, ее наперсницы и жрицы Изиды. Возможно, среди них была и моя бывшая любовь, Линет.

В какой-то момент меня разморило на солнышке. Я задремал, а когда проснулся, то вместо Артура увидел Иссу.

– Лорд Артур вернулся к воинам, господин, – сказал он.

Я зевнул.

– Что ты видел?

– Еще шестерых. Саксы.

– Ланселотова стража?

Он кивнул.

– Все в большом саду, господин. Их только шестеро. Всего мы видели восемнадцать человек. Наверное, есть еще те, кто несут дозор по ночам, но вряд ли их общее число больше тридцати.

Я подумал, что он прав. Тридцати человек вполне достаточно для охраны дворца – держать тут больше, когда у Ланселота каждое копье на счету, было бы непозволительной роскошью. Я поднял голову. В аркаде оставались лишь четверо стражников, и они явно скучали. Двое сидели, привалившись к колоннам, еще двое болтали на каменной скамье, где недавно завтракала Гвиневера. Копья были прислонены к столу. Морской дворец купался в лучах летнего солнца, и все были убеждены, что на сотню миль вокруг нет ни единого врага.

– Ты сказал Артуру про саксов? – спросил я.

– Да, господин. Он сказал, что это естественно – Ланселот хочет, чтобы Гвиневера была под надежной охраной.

– Иди поспи, а я подежурю.

Он ушел, а я, несмотря на свое обещание, снова заснул. Я шел весь день и очень устал, к тому же лес казался таким безопасным. Разбудил меня лай и прикосновение огромных когтей.

В ужасе открыв глаза, я увидел двух огромных псов: один лаял, другой рычал. Я уже потянулся за кинжалом, но тут раздался женский голос: "Лежать! Друдвин, Гвен, лежать! Тихо". Собаки нехотя улеглись, и я увидел, что на меня смотрит Гвенвивах. На ней было старое коричневое платье, голова повязана платком, в руке – корзина с лесными травами. Лицо принцессы еще больше раздалось вширь, волосы, выбившиеся из-под платка, были грязны и спутанны.

– Спящий лорд Дерфель, – весело проговорила Гвенвивах.

Я поднес палец к губам.

– За мной не смотрят, – отвечала она. – Никому нет до меня дела. К тому же я часто говорю сама с собой. Как многие помешанные.

– Ты не помешанная, госпожа, – отвечал я.

– Хотела бы я помешаться, – сказала Гвенвивах. – Не понимаю, что за радость жить в этом мире с ясным умом.

Она рассмеялась, подобрала платье и тяжело села рядом со мной. Собаки зарычали, и Гвенвивах, обернувшись, увидела, что Артур ползет ко мне. Наверное, он услышал лай.

– На животе, как змея? – спросила Гвенвивах.

Артур, как перед тем я, приложил палец к губам.

– На меня никто не обращает внимания, – сказала Гвенвивах. – Смотрите!

Она что есть силы замахала руками стражам, но те только отвернулись.

– Меня нет – во всяком случае, для них. Я просто сумасшедшая толстуха, которая разговаривает с собаками. – Гвенвивах снова замахала руками, и снова стражи как будто ничего не заметили. – Даже Ланселот меня не видит.

– Он здесь? – спросил Артур.

– Разумеется нет. Он далеко. И ты тоже, как мне говорили. Разве ты сейчас не на переговорах с саксами?

– Я здесь, чтобы забрать Гвиневеру, – отвечал Артур. – И тебя тоже, – галантно добавил он.

– Я не хочу отсюда уезжать, – возразила Гвенвивах. – И Гвиневера не знает, что ты здесь.

– Никто не должен знать, – отвечал Артур.

– Она должна! Гвиневера смотрит в горшок с маслом и говорит, что видит там будущее. Но она не увидела тебя, верно? – Гвенвивах захихикала и взглянула на Артура так, словно его присутствие ее веселит. – Ты здесь, чтобы ее спасти?

– Да.

– Нынче ночью? – догадалась Гвенвивах.

– Да.

– Она тебя не поблагодарит. Во всяком случае, нынче ночью. Видишь, облаков нет? – Гвенвивах указала на почти чистое небо. – Изиде нельзя поклоняться в пасмурную погоду, потому что луна не заглядывает в храм. А сегодня как раз полнолуние. Большая луна, совсем как сыр. – Она взъерошила шерсть одной из собак. – Это Друдвин. Плохой мальчик! А это – Гвен. Хлоп! – неожиданно проговорила Гвенвивах. – Вот так луна появляется – хлоп! – Она снова рассмеялась. – Хлоп! И освещает подвал.

– Гвидр тоже будет в храме? – спросил Артур.

– Гвидр – нет. Мужчин туда не пускают, – с иронией проговорила Гвенвивах и собиралась добавить что-то еще, потом только пожала плечами. – Гвидра уложат спать. – Она поглядела на дворец, и на круглом лице проступила хитроватая улыбка. – Как ты попадешь внутрь, Артур? На дверях много засовов, окна закрыты ставнями.

– Справимся, – отвечал он, – если только ты никому не скажешь, что нас видела.

– Если вы не станете меня отсюда забирать, я не скажу даже пчелам, а я им все говорю. С ними надо говорить, не то мед будет кислый, верно, Гвен? – Она погладила собаку по мохнатым ушам.

– Мы оставим тебя здесь, коли тебе так хочется, – пообещал Артур.

– Мне будет хорошо одной, с собаками и пчелами. Больше ничего мне не надо. Собаки, пчелы, дворец. Луну Гвиневера пусть заберет себе. – Она снова улыбнулась и пухлой рукой ткнула меня в плечо. – Помнишь дверь в подвал, куда я тебя водила?

– Да, – отвечал я.

– Я ее открою. – Гвенвивах снова захихикала, предвкушая потеху. – Спрячусь в подвале, когда все будут ждать луну. Ночью дверь не сторожат, потому что она очень прочная. Все воины будут в домах или перед дворцом. – Она озабоченно взглянула на Артура. – Придешь?

– Обещаю.

– Гвиневера обрадуется. Я тоже. – Гвенвивах со смехом поднялась на ноги. – Сегодня ночью, когда луна выйдет – хлоп! – И толстуха вразвалку заковыляла прочь, приплясывая и посмеиваясь на ходу. – Хлоп! – снова выкрикнула она уже на середине склона. Собаки, резвясь, бегали вокруг нее.

– Она помешанная? – спросил я Артура.

– Боюсь, что да. Но дверь она нам откроет, это точно. – Он проводил взглядом ее круглую неуклюжую фигуру, потом, улыбаясь, сорвал несколько васильков и сложил их в букетик. – Для Гвиневеры.

В сумерках жнецы, покончив с дневными трудами, вернулись с полей, стражи, сидевшие на крыше, спустились по длинной лестнице. В жаровнях на аркаде зажгли дрова, но, полагаю, сделали это, чтобы иллюминировать дворец, а не из страха, что может незаметно подкрасться враг. Чайки летели к своим гнездам, в свете закатного солнца их крылья розовели, как вьюнки в зарослях ежевики.

В лесу Артур надел латы, нацепил Экскалибур и укрыл сверкающие доспехи черным плащом. Он предпочитал белые одежды, но сегодня мы все были в черном. Шлем с высоким плюмажем из гусиных перьев Артур взял в руку и тоже спрятал под плащом.

Десять его всадников должны были оставаться за деревьями и по сигналу Артурова рога обрушиться на дома, чтобы Ланселотовы воины, проснувшись, не бросились за нами в погоню. Артур собирался протрубить в рог, когда мы отыщем Гвидра и Гвиневеру и готовы будем уходить.

Всем нам, кроме этих десяти, предстояло проделать долгий путь к западной стороне дворца и оттуда огородом пробраться к двери в погреб. Если в Гвенвивах не сумела открыть дверь, мы бы обогнули дворец, перебили стражу и сорвали ставни на террасе, а прорвавшись в дом, уничтожили бы всю охрану внутри.

Нимуэ пошла с нами. Когда Артур закончил говорить, она объяснила, что Динас и Лавайн – не настоящие друиды, не такие, как Мерлин или Иорвет, но все же обладают некой странной силой, и нам, возможно, придется столкнуться с их колдовством. Весь вечер она бродила по лесу и сейчас держала под мышкой какой-то сверток – порою казалось, что он дергается, и тогда мои люди опасливо касались наконечников копий.

– У меня здесь кое-что против их чар, – сказала Нимуэ. – Все равно будьте осторожны.

– Динаса и Лавайна брать живыми, – приказал я.

Мы ждали, в доспехах, с оружием в руках, сорок воинов, одетых в кожу и сталь. Ждали, когда небо на западе потемнеет и луна Изиды огромным серебряным шаром встанет из морских вод. Нимуэ творила заклятия, некоторые из нас молились. Артур сидел молча, но видел, как я вытащил из сумки на поясе прядь золотых волос. Я поцеловал локон, на мгновение прижал к щеке и повязал на рукоять меча. Слеза скатилась по лицу, когда я думал о моей крошке; сегодня, с помощью богов, я рассчитывал дать Диан упокоение.

Глава 13

Я надел шлем, застегнул ремешок на подбородке и перебросил волчий хвост через плечо. Мы размяли жесткие кожаные перчатки и продели руки в ремни щитов. Потом вытащили мечи и протянули Нимуэ, чтобы она их коснулась. Мне казалось, будто Артур хочет еще что-то сказать, но он лишь засунул букетик васильков за ворот доспехов и кивнул Нимуэ. Та, в черном плаще и со странным свертком под мышкой, повела нас к югу между деревьями.

За лесом к реке спускался небольшой луг. Мы пересекли его гуськом, по-прежнему невидимые из дворца. Зайцы, щипавшие траву при луне, в страхе разбегались прочь, пока мы ломились через низкие кусты и выбирались по крутому берегу на полосу гальки у ручья. Дальше мы двинулись на восток, скрытые от стражей на аркаде высоким речным берегом. К югу шумело море, заглушая скрип гальки под ногами.

Я разок заглянул за обрыв. Морской дворец огромным белым чудом раскинулся над темной землей. Любуясь им, я вспомнил Инис Требе – сказочный город у моря, разоренный и разрушенный франками. Здесь была та же эфемерная краса: дворец мерцал, словно выстроенный из лунных лучей.

Отойдя достаточно далеко на запад, мы вскарабкались на обрыв, помогая друг другу копьями, и вслед за Нимуэ двинулись дальше на север. Лунный свет сочился сквозь густую листву, озаряя путь, но дозорных мы не встретили. Неумолчный шум моря наполнял ночь. Лишь раз темноту разрезал крик, и мы замерли, но тут же с облегчением вздохнули, поняв, что это ласка убила зайца, и пошли дальше.

Шли долго, и наконец Нимуэ повернула на восток. Мы вслед за ней выбрались на опушку леса и увидели перед собой беленую стену дворца. Мы были недалеко от круглого деревянного колодца, ведущего в подвал. Луна еще не поднялась настолько, чтобы заглянуть в колодец и осветить выкрашенные смолой стены подземного храма.

Покуда мы стояли на опушке, вдали запели – поначалу так тихо, что я решил, будто ветер завывает в кронах дерев. Постепенно звук становился громче, и я понял, что это женский хор выводит нечто очень странное и заунывное. Песня, видимо, долетала до нас через лунный колодец, ибо звучала точно издалека, словно хор мертвецов из Иного мира. Мы не разбирали слов, но понимали, что напев скорбный: он медленно вздымался и опадал, растворяясь в тихом рокоте бьющих о берег волн. Мелодия была прекрасна, но я невольно поежился и тронул наконечник копья.

Если бы мы вышли из леса прямо здесь, то оказались бы на виду у стражников, дежуривших в западной аркаде, поэтому чуть-чуть переместились в сторону. С этого места до дворца можно было добраться в кружевной лунной тени плодового сада. Мы двигались медленно, по одному, и все это время странный заунывный напев становился то тише, то громче, то протяжнее, то надрывнее. Над лунным колодцем дрожал дым, и ночной ветер доносил до нас едко-приторный аромат благовоний.

Мы были в нескольких ярдах от лачуг, в которых спали воины. Залаяла собака, потом другая, но в домах никто не насторожился. Собакам крикнули замолчать, и постепенно их лай затих, остались лишь шелест ветра, стоны волн и пугающе-нездешний напев.

Я шел впереди, потому что единственный из всех бывал в подземном святилище и боялся пропустить дверь-. Впрочем, она нашлась без труда. Я осторожно спустился по каменным ступеням и легонько толкнул. Дверь поддалась не сразу, и в первый миг я испугался, что она заперта, но тут душераздирающе скрипнули петли и на меня хлынул свет.

В подвале горели свечи. Я ошарашенно заморгал и тут же услышал хриплый шепот Гвенвивах:

– Скорее! Скорее!

Мы вошли внутрь: тридцать рослых мужчин в доспехах и шлемах с копьями и мечами. Гвенвивах шикнула, чтобы мы вели себя тише, потом закрыла за нами дверь и опустила тяжелый засов.

– Святилище там, – прошептала она, указывая на коридор, освещенный тростниковыми светильниками.

Гвенвивах была возбуждена, ее пухлое лицо раскраснелось. Унылый напев, заглушенный внутренним занавесом и тяжелой дверью святилища, звучал здесь тише.

– Где Гвидр? – шепотом спросил Артур у Гвенвивах.

– У себя в спальне.

– А стражи?

– Ночью во дворце остаются лишь слуги.

– А Динас с Лавайном здесь? – спросил я.

Гвенвивах улыбнулась.

– Ты их увидишь, не сомневайся. – Она схватила Артура за плащ и потянула к храму. – Идем.

– Прежде я заберу Гвидра, – прошептал Артур, высвобождая плащ, потом тронул шестерых своих людей за плечо. – Все остальные ждите здесь. В храм не заходите. Пусть закончат молитвы.

И он, тихо ступая, повел шестерых воинов через подвальную дверь.

Гвенвивах тихо хихикнула.

– Я молилась Клуд, и она нам поможет.

– Это хорошо, – отвечал я. Клуд – богиня света, и ее помощь в такую ночь была бы нам на руку.

– Гвиневера не любит Клуд, – неодобрительно промолвила Гвенвивах, – как и всех британских богов. Луна поднялась?

– Еще нет.

– Значит, пока не время.

– Не время для чего, госпожа?

– Увидишь! – Она снова захихикала, потом в ужасе сжалась, увидев, что через отряд воинов протискивается Нимуэ. Та сняла кожаную повязку, и пустая съеженная глазница казалась черной дырой. Гвенвивах захныкала от страха.

Нимуэ, не обращая на нее внимания, огляделась и принюхалась, словно гончая, берущая след. Я видел лишь паутину, бурдюки с вином и кувшины с медом, различал только запахи плесени и гнили, а вот Нимуэ учуяла что-то мерзостное. Она зашипела и плюнула в сторону святилища. Сверток в ее руках шевелился.

Мы стояли, боясь шелохнуться. Всех охватил какой-то непонятный страх. Артур ушел, нас никто пока не заметил, но странный напев в безмолвии ночного дворца леденил душу. Может быть, сказывались заклятия Динаса и Лавайна, а может быть – просто необычная обстановка. Мы привыкли к дереву, соломе, земли и траве; каменные полы и сырые кирпичные своды действовали на нас угнетающе. Одного из моих людей била дрожь.

Нимуэ ободряюще погладила его по щеке и босиком заскользила к храмовой двери. Я двинулся следом, стараясь бесшумно ступать тяжелыми сапогами. Артур велел нам дождаться окончания обрядов, но Нимуэ явно рассудила по-своему. Я хотел остановить ее, пока она не переполошила женщин и те визгом не подняли на ноги часовых, но не поспевал за босоногой жрицей, а мой хриплый предостерегающий шепот Нимуэ оставляла без внимания. Она взялась за бронзовую ручку, мгновение помедлила, затем потянула храмовую дверь. Заунывное пение сразу зазвучало громче.

Петли были хорошо смазаны, и дверь распахнулась бесшумно. За ней стоял непроницаемый мрак – в нескольких футах от нас висел плотный черный занавес. Я знаком показал своим людям оставаться на местах и шагнул следом за Нимуэ. Я хотел потянуть ее назад, но она только оттолкнула мою руку и притворила за нами дверь. Пение стало совсем громким. Я ничего не видел. От запаха благовоний кружилась голова.

Нимуэ на ощупь отыскала меня и притянула мое ухо к своим губам.

– Мерзость! – прошептала она.

– Нам сюда нельзя, – так же тихо отвечал я.

Нимуэ, не слушая меня, разыскала и отодвинула край занавеса. Блеснула тонкая полоска света. Я, пригнувшись, заглянул Нимуэ через плечо и поначалу не увидел в узкую щелочку почти ничего. Затем пригляделся и увидел слишком много. Я узрел мистерии Изиды.

Чтобы понять происходившее в ту ночь, надо знать историю Изиды. Я услышал ее позже, а тогда, глядя за приоткрытый занавес над коротко остриженной головой Нимуэ, представления не имел, что означает ритуал. Мне было известно лишь, что Изида – богиня и для многих римлян – верховное божество. Еще я знал, что она – покровительница тронов. И впрямь, в дальнем конце подвала по-прежнему стоял на возвышении черный трон, едва различимый за дымом, который поднимался от жаровен и, завиваясь клубами, устремлялся в лунный колодец. В огонь были добавлены благовонные травы – их-то аромат мы и различили, стоя на краю леса.

Хора я за дымом не видел, а вот молящиеся были прямо передо мной, и в первый миг я не поверил своим глазам. Не захотел поверить.

Их было восемь коленопреклоненных фигур на каменном полу, и все нагие. Они стояли спиной к нам, и тем не менее я видел, что среди молящихся есть мужчины. Немудрено, что Гвенвивах хихикала, предвкушая эту минуту, – она-то давно знала секрет. Гвиневера уверяла, будто мужчин в храм Изиды не допускают, но сегодня они были здесь, и, надо думать, не только сегодня, а всякий раз, как полная луна изливала в колодец свой бледный свет. Дрожащее пламя жаровен бросало отблески на спины коленопреклоненных людей. Все они были нагие. Мужчины и женщины, все нагие, как и предупреждала меня Моргана годы назад.

За исключением двух главных участников торжества. Один из них – Лавайн – стоял подле низкого черного трона. Кровь вскипела у меня в жилах: до убийцы моей дочери было почти что рукой подать. Он возвышался над черным троном, пламя жаровен озаряло шрам на щеке, черные волосы, намасленные, как у Ланселота, ниспадали на спину. Лавайн сменил белое одеяние друида на простую черную рубаху; в руке он держал тонкий жезл, увенчанный маленьким золотым полумесяцем. Динаса я, сколько ни высматривал, найти не смог.

Два пылающих факела, закрепленные по бокам трона, освещали Гвиневеру. Она исполняла роль Изиды. Волосы, уложенные вкруг головы, венчал золотой обруч с двумя рогами. Я никогда таких не видел и позже узнал, что они – из слоновой кости. Больше никаких драгоценностей, кроме тяжелой золотой гривны, на Гвиневере не было; все ее тело окутывал широкий багряный плащ. Пола перед троном я не видел, но знал, что там располагается небольшой бассейн, и догадывался, что все ждут, когда луна, заглянув в колодец, посеребрит темную воду. Занавес, за которым, по словам Кайнвин, стояло ложе, был задернут.

Проблеск света в клубящемся дыму заставил нагих служителей Изиды ахнуть от предвкушения. Бледный серебристый лучик показывал, что луна наконец поднялась высоко в небо и заглянула в колодец. Лавайн выждал, пока луч расширится, и дважды ударил об пол своим жезлом.

– Пора, – хриплым басом проговорил он. – Пора.

Хор умолк.

Ничего не произошло. Все молча ждали, пока дымная серебристая колонна расширится и доползет до бассейна. Мне вспомнилась давняя ночь на вершине холма у озера Ллин Керриг Бах, когда свет луны вот так же подбирался к Мерлину. Сейчас я наблюдал, как ее сияние скользит и ширится в безмолвном храме Изиды. Тишина была исполнена значимости. Одна из коленопреклоненных женщин тихо застонала, потом умолкла. Другая раскачивалась взад-вперед.

Колонна света стала еще шире, ее бледные отблески легли на строгое и прекрасное лицо Гвиневеры. Теперь сияющий столп стоял почти вертикально. Одна из нагих женщин задрожала, но не от холода, а от предвкушения экстаза. Лавайн подался вперед. Луна озаряла его бороду и широкое безжалостное лицо с боевым шрамом на щеке. Несколько мгновений друид смотрел через навершие жезла, затем отступил назад и торжественно тронул Гвиневеру за плечо.

Она встала, так что рога на голове почти коснулись низкого сводчатого потолка. Руки ее оставались под плащом, ниспадавшим с плеч до самого пола. Гвиневера закрыла глаза.

– Кто богиня? – спросила она.

– Изида, Изида, Изида, – тихо пропели женщины. – Изида, Изида, Изида.

Колонна лунного света была теперь шириной почти с самый колодец; столп зыбкого серебристого дыма мерцал посреди погреба. Впервые увидев этот храм, я счел его довольно убогим; сейчас, озаренный белым призрачным светом, он выглядел величественным и таинственным.

– А кто бог? – вопросила Гвиневера, по-прежнему не открывая глаз.

– Озирис, – тихо отозвались нагие мужчины. – Озирис, Озирис, Озирис.

– А кто воссядет на трон? – продолжала Гвиневера.

– Ланселот, – отвечали вместе мужчины и женщины. – Ланселот, Ланселот.

Услышав это имя, я понял, что ничего сегодняшняя ночь не исправит. Она не вернет прежнюю Думнонию, не принесет нам ничего, кроме ужаса. Ибо эта ночь раздавит Артура. Мне хотелось отступить в подвал и вывести Артура на свежий воздух и ясный лунный свет, а потом обратить время вспять, чтобы эта страшная ночь не могла случиться. Однако я не двигался. И Нимуэ тоже. Мы стояли, боясь шелохнуться, ибо Гвиневера потянулась правой рукой, чтобы взять у Лавайна жезл. Край плаща приподнялся, и я увидел, что под ним на Гвиневере ничего нет.

– Изида, Изида, Изида, – шептали женщины.

– Озирис, Озирис, Озирис, – вторили им мужчины.

– Ланселот, Ланселот, Ланселот, – пели все вместе.

Гвиневера взяла увенчанный золотом жезл и подалась вперед, плащ снова прикрыл ее правую грудь. Медленно, очень медленно, исполненным величия жестом Гвиневера коснулась чего-то, что лежало в воде под мерцающим колодцем серебристого света, уходившего теперь прямо в небеса. Все застыли в неподвижности и, казалось, перестали дышать.

– Восстань! – приказала Гвиневера. – Восстань!

И хор снова затянул зловещую протяжную песнь.

– Изида, Изида, Изида, – выводили женщины. За головами молящихся я видел, как кто-то встает из бассейна. Это был Динас. Его крепкое мускулистое тело и длинные черные волосы поблескивали от воды. Он медленно выпрямлялся, а хор все громче взывал к богине. "Изида! Изида! Изида!" – пели женщины. Наконец Динас встал перед Гвиневерой в полный рост, спиной к нам. Он тоже был совершенно голый. Друид шагнул из бассейна. Гвиневера вернула посох Лавайну, расстегнула пряжку, и плащ соскользнул на трон. Она стояла здесь, жена Артура, нагая, раскрыв объятия голому внуку Танабурса.

– Озирис! Озирис! Озирис! – запели женщины. Некоторые из них извивались, как христианские фанатички в Иске, охваченные таким же экстазом. "Озирис! Озирис! Озирис!" – звучало по всему храму. Гвиневера отступила на шаг, Динас повернулся лицом к молящимся и торжественно вскинул руки. Не было никаких сомнений, что это – мужчина, как не было сомнений в том, что он намерен делать с Гвиневерой, чье стройное тело волшебно серебрилось в бледном свете луны. Жена Артура взяла Динаса за руку и повела к черному занавесу за троном. Лавайн пошел с ними. Женщины извивались и раскачивались, выкрикивая имя своей богини: – Изида! Изида! Изида!

Гвиневера отвела край тяжелого занавеса. Я успел увидеть помещение, освещенное ярко, как солнцем. Пение сделалось оглушительным, мужчины хватали женщин, и в этот самый миг дверь у меня за спиной распахнулась. Артур, сияя боевыми доспехами, вступил в преддверие храма.

– Нет, господин, – зашептал я, – не надо, пожалуйста!

– Тебе нельзя здесь быть, – проговорил Артур тихо. В правой руке он держал букетик васильков для Гвиневеры, левой сжимал ладонь Гвидра.

– Выйди отсюда, – сказал он мне, но тут Нимуэ отдернула занавес, и для моего господина начался кошмар.

* * *

Изида – богиня. В Британию ее привезли римляне, но сама она родом не из Рима, а из еще более далекой восточной страны. Митра тоже с востока, но, как я понимаю, из другого государства. Галахад рассказал мне, что половина мировых религий зародилась на Востоке, где люди больше похожи на Саграмора, чем на нас. Христианство – еще одна вера, возникшая в тех далеких землях, где, по уверениям Галахада, в полях не родится ничего, кроме песка, солнце печет так, как нам в Британии не ведомо, а снега не бывает вовсе.

Изида – из тех жарких краев. Ее культ распространился в Риме и оттуда попал в Британию, где остался и после ухода легионов. Он никогда не был так же популярен, как христианство. Если христиане открывали свои двери всем желающим, то к мистериям Изиды, как и к служению Митре, допускали лишь посвященных. Для своих адептов Изида была богиней жизни и смерти, исцеления и, разумеется, земной власти.

Она сочеталась браком с богом по имени Озирис, но в войне богов Озириса убили, тело его разрезали и бросили в реку. Изида любовно собрала все кусочки и возлегла с ними, чтобы вернуть мужу жизнь. Озирис и впрямь восстал, оживленный ее силой. Галахад рассказывал легенду с отвращением, то и дело осеняя себя крестным знаменем. Вот это-то – как женщина своей силой воскрешает мужчину – мы с Нимуэ и видели в дымном черном подвале. Мы наблюдали, как Изида, богиня и мать, свершила чудо, вернувшее к жизни ее супруга. Чудо это даровало ей власть решать, кто из людей будет сидеть на земных тронах. Потому-то Гвиневера и служила Изиде.

Нимуэ отдернула занавес, и подвал наполнился криками.

На мгновение, на одно ужасное мгновение Гвиневера помедлила у дальнего занавеса и обернулась посмотреть, кто нарушил ее обряд. Она стояла, высокая, нагая, ужасная в своей бледной красе, рядом с голым мужчиной. А в дверях погреба, держа за руку сына и сжимая букетик васильков, застыл ее муж. Нащечники шлема были подняты, и я увидел лицо Артура. Казалось, в тот миг душа его разлучилась с телом.

Гвиневера скрылась за занавесом, втащив за собой Динаса и Лавайна. Артур издал чудовищный звук – что-то среднее между боевым кличем и воплем невыносимого страдания. Он оттолкнул Гвидра, уронил цветы и, выхватив Экскалибур, ринулся по телам нагих служителей Изиды, которые с визгом пытались отползти прочь.

– Взять их! Никого не выпускайте! – закричал я воинам и бросился за Артуром. Нимуэ не отставала.

Артур перескочил через бассейн, вспрыгнул на помост и Экскалибуром отвел вбок занавес.

И замер.

Я стоял рядом с ним. Копье я бросил и сейчас сжимал в руке Хьюэлбейн. Нимуэ, окинув взглядом маленькое квадратное помещение, издала победный вопль. Ибо здесь, во внутреннем святилище Изиды, стоял Котел Клиддно Эйддина.

Я тоже первым делом увидел Котел – он стоял на черном пьедестале на уровне моей груди и в сиянии множества свечей ослепительно горел золотом и серебром. Свет был тем ярче, что вся комната была завешана зеркалами. Зеркала на стенах и потолке дробили пламя свечей и отражали наготу Динаса и Гвиневеры, которая в ужасе запрыгнула на ложе у дальней стены и теперь дрожащими пальцами тянула на себя меховое покрывало. Динас рядом с ней прикрывал руками пах, и только Лавайн оставался невозмутим.

Он, едва удостоив Нимуэ взглядом, посмотрел на Артура, затем черным посохом указал на меня. Он знал, что я пришел его убить, и собирался помешать этому с помощью самой действенной магии. Лавайн указывал на меня жезлом, а другой рукой держал заключенную в стекло частицу истинного креста, которую епископ Сэнсам подарил Мордреду при восшествии на престол. Рука друида со стеклянным сосудом нависла над Котлом, наполненным темной ароматической жидкостью.

– Другие твои дочери тоже умрут, – сказал он. – Мне достаточно разжать пальцы.

Артур поднял Экскалибур.

– И твой сын тоже! – прогремел Лавайн.

Мы оба замерли.

– Уходите! – властно потребовал друид. – Вы вторглись в святилище богини. Уходите, не то и вас, и всех, кого вы любите, ждет смерть.

Лавайн ждал. Рядом с ним, между ложем и Котлом, стоял Артуров стол с каменным изображением крылатого коня, и на столе я увидел ветхую старую корзинку, обычный рог, старый недоуздок, зазубренный нож, точило, куртку, плащ, глиняную миску, игральную доску, воинское кольцо и груду гнилушек. Здесь же лежала перевязанная черной лентой косица от Мерлиновой бороды. И ко всей мощи Британии в этой маленькой комнате добавилась сильнейшая магия христианства.

Я поднял Хьюэлбейн. Лавайн сделал движение, как будто хочет бросить сосуд в жидкость. Артур предостерегающе положил руку на мой щит.

– Уходите, – повторил Лавайн.

Гвиневера молчала, только смотрела на нас широко открытыми глазами, подтянув меховое покрывало под самый подбородок.

И тут Нимуэ улыбнулась. Обеими руками она встряхнула свернутый плащ, и его содержимое полетело в Лавайна. Ее страшный крик заглушил визг женщин в комнате за нашими спинами.

В воздух из плаща вылетели змеи – не меньше десятка. Всех их Нимуэ накануне собрала в лесу. Они извивались в полете. Гвиневера завизжала и укрылась одеялом с головой; Лавайн, увидев летящую в него змею, машинально пригнулся. Сосуд с частицей креста отлетел в сторону. Змеи извивались на меховом покрывале и среди сокровищ Британии. Я шагнул к Лавайну и со всей силы ударил его ногой в живот. Он упал и тут же вскрикнул – змея обвилась вокруг его щиколотки.

Динас съежился и тут же застыл, когда сталь Экскалибура коснулась его горла.

Я острием Хьюэлбейна развернул лицо Лавайна к себе и улыбнулся.

Он попытался что-то выговорить, но не смог. Змея соскользнула с его ноги.

Артур смотрел туда, где, полностью скрытая покрывалом, лежала его жена. Потом, почти нежно, Экскалибуром стряхнул с черного меха гадюк и приподнял шкуру, чтобы увидеть лицо Гвиневеры. В ее глазах не было ни капли величавой гордости, только страх.

– У тебя есть здесь какая-нибудь одежда? – тихо спросил Артур.

Она мотнула головой.

– Красный плащ на троне, – сказал я.

– Принеси его, Нимуэ, – попросил Артур.

Нимуэ принесла плащ, и Артур на конце меча протянул его Гвиневере.

– Вот, – очень тихо сказал он. – Надень.

Голая рука высунулась из-под меха и взяла плащ.

– Отвернись, – тихим испуганным голосом попросила меня Гвиневера.

– Отвернись, Дерфель, пожалуйста, – сказал Артур.

– Подожди, еще не все.

– Отвернись, – повторил он, не сводя глаз с жены.

Я взялся за край Котла и сбросил его с пьедестала. Бесценный Котел с грохотом рухнул на пол, черная жидкость хлынула на каменные плиты. Артур наконец оторвал взгляд от Гвиневеры. Я с трудом узнал его лицо – таким оно было суровым, холодным и безжизненным. Однако в ту ночь предстояло открыться еще одной тайне, и раз моему господину предстояло испить горькую чашу ужаса, лучше было сделать это, не откладывая.

Я приставил острие Хьюэлбейна к подбородку Лавайна и спросил:

– Кто богиня?

Он замотал головой. Я сильнее вдавил острие меча в его кадык, так что показалась капелька крови.

– Кто богиня?

– Изида? – прошептал он, сжимая укушенную щиколотку.

– А кто бог? – спросил я.

– Озирис, – в испуге отвечал Лавайн.

– А кто, – спросил я, – воссядет на трон?

Он задрожал, но ничего не ответил.

– Вот, господин, – сказал я, по-прежнему держа меч у горла Лавайна, – слова, которых ты не слышал. Хотя я их слышал, и Нимуэ тоже. Кто воссядет на трон? – снова спросил я.

– Ланселот, – чуть слышно отвечал Лавайн. Однако Артур слышал, как не мог не видеть вышитую белым эмблему на черном ложе в комнате, завешанной зеркалами. То был Ланселотов орлан.

Я плюнул в Лавайна, убрал Хьюэлбейн в ножны и, нагнувшись, схватил друида за длинные черные волосы. Нимуэ уже держала Динаса. Мы вытащили их в основное помещение храма, и я задернул черный занавес, оставив Артура и Гвиневеру наедине. Гвенвивах все видела и сейчас тряслась от хохота. Молящие и хор, все голые, сидели на корточках у стены подвала под охраной Артуровых людей. Перепуганный Гвидр забился в угол у двери.

За нашими спинами Артур выкрикнул единственное слово: "Зачем?"

И я вывел убийц моей дочери в лунную ночь.

* * *

Рассвет застал нас в Морском дворце. Надо было уходить, поскольку некоторые воины сбежали из лачуг, когда по сигналу Артурова рога с холма показались конники, и могли поднять тревогу. Однако Артур был не в состоянии принимать решения.

Когда небо на востоке начало розоветь, он все еще рыдал.

Лавайн и Динас к тому времени уже испустили дух. Они приняли смерть на берегу ручья. Я не считаю себя жестоким человеком, но их прощание с жизнью было страшным и очень долгим. Все устроила Нимуэ, и пока их души расставались с телом, она шептала им имя Диан. Они были уже почти не люди, без языка, и если каждому и оставили по одному глазу, то лишь для того, чтобы они видели приготовления к следующей пытке. Последнее, что им предстало, – светлый локон на рукояти Хьюэлбейна, когда я довершал то, что начала Нимуэ. К тому времени каждый из близнецов превратился в комок крови, боли и ужаса; покончив с ними, я поцеловал локон, отнес его к одной из жаровен на дворцовой аркаде и бросил в уголья, чтобы ни частичка души моей Диан не осталась бродить по земле. Так же поступила Нимуэ с косицей из Мерлиновой бороды. Тела близнецов оставили на берегу, и с восходом чайки принялись рвать длинными клювами их истерзанные трупы.

Нимуэ забрала Котел и сокровища. Динас и Лавайн перед смертью рассказали ей все. Нимуэ оказалась кругом права. Сокровища похитила Моргана и подарила Сэнсаму, чтобы тот на ней женился, а Сэнсам передал Гвиневере. Обещание добыть сокровища и примирило ее с мышиными королем накануне крещения Ланселота. Возможно, если бы я допустил его тогда к мистериям Митры, ничего бы последующего не случилось. Рок неумолим.

Двери святилища стояли на запоре. Оттуда никого не выпустили. После того как Гвиневеру вывели наверх, Артур долго с ней говорил, потом спустился в подвал, один, с Экскалибуром в руке, и оставался там целый час. Когда он вышел, лицо его было холоднее моря и серое, как сталь Экскалибура, только самый клинок стал алым и липким от крови. В одной руке Артур сжимал рогатый золотой обруч, который Гвиневера надевала, изображая Изиду, в другой – меч.

– Все мертвы, – сказал он мне.

– Все?

– Да. – Он говорил со странным безразличием, хотя все на нем было в крови – не только латы, но даже гусиные перья на шлеме.

– И женщины? – спросил я, ибо среди служительниц Изиды была моя бывшая возлюбленная Линет. Я не сохранил к ней никаких чувств, но сейчас ощутил приступ жалости.

– Все, – почти беспечно отвечал Артур.

Он медленно шел по гравийной дорожке сада.

– Сегодня ночью это было не в первый раз, – проговорил он странным, озадаченным тоном. – Они занимались этим часто. Все. Каждое полнолуние. Все со всеми. Кроме Гвиневеры. Она – только с близнецами или с Ланселотом. – Его затрясло – первое проявление чувств с тех пор, как он хладнокровно поднялся из подвала. – Она говорит, что начала все ради меня. Кто воссядет на трон? Артур, Артур, Артур. Но я был неугоден богине. – Он заплакал. – Или я слишком сильно ей противился, и тогда меня заменили на Ланселота. – Артур бессильно взмахнул окровавленным мечом. – Ланселот, – полным муки голосом повторил он. – Долгие годы, Дерфель, она спала с Ланселотом – и все, по ее словам, ради религии! Религии! Он всегда был Озирисом, она – Изидой. Кем еще она могла быть?

Он дошел до террасы и сел на каменную скамью, откуда виден был посеребренный луной ручей.

– Не следовало убивать их всех, – после долгого молчания проговорил Артур.

– Да, господин, – отвечал я. – Не следовало.

– А что мне оставалось? Это непотребство, Дерфель, просто непотребство!

Он вновь зарыдал, затем принялся говорить про позор, про то, что убитые видели позор Гвиневеры и его собственное бесчестье, потом сбился и опять заплакал. Я молчал. Артуру, кажется, было все равно, здесь я или ушел... Я оставался рядом, пока не настало время вывести Динаса и Лавайна к ручью, чтобы Нимуэ клок за клоком вырвала их мерзостные души.

А теперь, в брезжущем свете зари, Артур, опустошенный, сидел у моря. Рогатый обруч валялся у его ног, шлем и обнаженный Экскалибур лежали на скамье. Кровь на клинке ссохлась в бурую корку.

– Надо уходить, – сказал я, когда море стало серым, как наконечник копья.

– Зачем? – горько молвил Артур.

– Чтобы исполнить наши клятвы.

Он плюнул и ничего не сказал. Из леса привели лошадей, Котел и сокровища Британии запаковали в дорогу. Воины смотрели на нас и ждали.

Есть ли клятва, которая не нарушена? – с горечью проговорил Артур. – Хоть одна?

– Надо уходить, господин, – сказал я и, когда он не встал и не ответил, повернулся на каблуках. – Тогда мы уйдем без тебя.

– Дерфель! – с болью голосе позвал Артур.

– Да, господин? – обернулся я.

Он смотрел на свой меч и, казалось, не понимал, откуда на клинке кровь.

– Мои жена и сын в комнате наверху. Забери их, пожалуйста. Они могут ехать на моей лошади. Потом можно трогаться.

Он старался говорить обыденным голосом, самым обыденным, как будто это очередное, ничем не примечательное утро.

– Хорошо, господин, – сказал я.

Артур встал и, так и не вытерев с клинка кровь, загнал Экскалибур в ножны.

– Знаешь что, Дерфель?

– Скажи мне, господин.

– Моя жизнь никогда не будет прежней, ведь правда?

– Не знаю, господин, – отвечал я. – Не знаю.

Слезы покатились по его худым щекам.

– Я буду любить ее до самой смерти. Каждый день я буду думать о ней. Каждую ночь, засыпая, я буду ее видеть и каждое утро не находить рядом. Каждый день, каждую ночь и каждое утро, пока не умру.

Он взял шлем с окровавленным плюмажем, оставил рогатый обруч лежать и пошел со мной. Я вывел Гвиневеру и Гвидра из спальни, и мы уехали.

Морской дворец достался Гвенвивах. Она жила в нем одна, в окружении собак и ветшающих сокровищ. Смотрела в окно, не едет ли Ланселот, ибо верила, что однажды он приедет и поселится с ней у моря во дворце сестры, но ее желанный так и не приехал, сокровища разворовали, дворец рухнул, а Гвенвивах умерла, по крайней мере, так говорили. А может, она до сих пор жива и ждет человека, который никогда не придет.

Мы уехали прочь. А на берегу речки чайки клевали падаль.

* * *

Гвиневера, в темно-зеленом плаще поверх длинного черного платья, с черной лентой в зачесанных назад рыжих волосах, ехала на Артуровой кобыле Лламрей. Она сидела боком, правой рукой вцепившись в луку седла, а левой придерживая перепуганного заплаканного сына. Гвидр то и дело оборачивался на отца, упрямо шагавшего позади лошади.

– Он хоть мой сын? – зло крикнул Артур один раз.

Гвиневера опустила красные от слез глаза. Ее мотало в седле взад-вперед, и все равно она выглядела величаво.

– Больше ничей, о принц, – сказала она наконец. – Больше ничей.

Дальше Артур шел молча. Он хотел быть наедине со своим горем, и я присоединился к Нимуэ во главе процессии. Следом ехали всадники, затем Гвиневера, замыкали шествие мои воины с Котлом. Нимуэ возвращалась тем же путем, что вывел нас к морю – по дороге между кустами тиса и утесника.

– Значит, Горфиддид был прав, – сказал я некоторое время спустя.

– Горфиддид? – переспросила Нимуэ, дивясь, что я вспомнил имя давно забытого короля.

– В Лугг Вейле, – напомнил я, – он назвал Гвиневеру потаскухой.

– А ты, Дерфель Кадарн, – презрительно отвечала Нимуэ, – хорошо разбираешься в потаскухах?

– А кто же она еще? – горько спросил я.

– Не потаскуха. – Нимуэ указала вперед, там, где поднимающиеся над деревьями дымки указывали, что гарнизон Виндокладии готовит завтрак. – Их надо обойти стороной.

Нимуэ свернула с дороги в лес. Я подозревал, что тамошние воины уже слышали о нападении Артура на Морской дворец и не сочли нужным вмешиваться, но послушно свернул за ней. Остальной отряд последовал нашему примеру.

– Ошибка Артура, – сказала Нимуэ некоторое время спустя, – что он взял в жены не помощницу, а соперницу.

– Соперницу?

– Гвиневера могла бы править Думнонией не хуже любого мужчины, и лучше, чем многие. Она умнее Артура и столь же решительна. Будь она дочерью Утера, а не этого дурачка Леодегана, все сложилось бы иначе. Она стала бы второй Боадицеей, и отсюда до Ирландского моря лежали бы мертвые христиане, а до Германского – саксы.

– Боадицея, – напомнил я, – проиграла войну.

– И Гвиневера тоже, – ответила Нимуэ.

– Не думаю, что она была соперницей Артуру, – помолчав, продолжал я. – Мне кажется, он ни одного решения не принимал, не посоветовавшись с ней.

– Он выступал в совете, куда женщинам вход заказан, – резко сказала Нимуэ. – Поставь себя на место Гвиневеры, Дерфель. Она сообразительнее вас всех вместе взятых, но любую свою мысль должна проводить через скучных, неповоротливых мужчин. Таких, как ты, епископ Эмрис и вонючка Китрин, который притворяется справедливым и широко мыслящим, а потом идет домой, бьет жену и у нее на глазах укладывается в постель с карлицей. Советники! По-твоему в Думнонии что-нибудь бы изменилось, если бы вы все утонули?

– Королю нужен совет, – возмутился я.

– Если он умен, то не нужен, – сказала Нимуэ. – Есть ли у Мерлина совет? Собирает ли Мерлин полную комнату напыщенных глупцов, чтобы принять решение? Совет нужен только для того, чтобы вы чувствовали свою значимость.

– Не только, – возразил я. – Как король узнает, что думает народ, если не будет совета?

– Кому надо знать, что думают глупцы? Позволили им думать своей головой, и половина приняла христианство. – Нимуэ сплюнула. – Так что ты делаешь в совете, Дерфель? Пересказываешь Артуру слова твоих пастухов? А Китрин, надо думать, слова своей карлицы? – Она рассмеялась. – Народ!.. Народ – дурачье, потому-то и есть король, а у короля – воины.

– Артур, – упрямо отвечал я, – правил справедливо и не направлял копья своих воинов на народ.

– И посмотри, что случилось со страной! – воскликнула Нимуэ. Несколько мгновений она молчала, потом вздохнула. – Гвиневера была с самого начала права. Артуру следовало стать королем. Она это знала. Она бы даже этим удовольствовалась, ибо в качестве королевы получила бы желанную власть. Но твой бесценный Артур не желает становиться королем. Какое благородство! Какая верность клятвам! И чего он хочет взамен? Ковыряться в земле! Жить, как ты с Кайнвин: дом – полная чаша, детки, смех... – Последние слова Нимуэ произнесла уничижительно. – Думаешь, Гвиневеру устроила бы такая жизнь? Да ее одна эта мысль вгоняла в тоску! Артур же спал и видел, как бы обратить жену в дойную корову – при ее-то уме! Удивительно ли, что она искала себя в другом.

– В распутстве?

– Не пори чепухи, Дерфель! Распутница ли я оттого, что с тобой спала? Скорее дура.

Мы дошли до леса, и Нимуэ двинулась к северу между ясенями и высокими вязами. Воины послушно свернули за ней; думаю, если бы мы водили их кругами, они бы не пикнули, так ошарашены были всем ужасом пережитой ночи.

– Итак, она нарушила брачные обеты, – продолжала Нимуэ. – Думаешь, она первая? И, по-твоему, это делает ее потаскухой? О нет, Дерфель. Гвиневера сильная женщина, рожденная с умом и красотой. Артуру нравилась ее красота и не нравился ум. Он не позволил ей сделать себя королем, и она ударилась в свою дурацкую религию. Артур же твердил ей, как счастлива она будет, когда он повесит Экскалибур на крюк и начнет разводить скот!.. – Нимуэ рассмеялась. – А поскольку самому Артуру никогда не приходило в голову изменить жене, он ни в чем не подозревал Гвиневеру. Все мы подозревали, только не он! Артур уверял себя, что у них идеальный брак, а как только он уезжал за сотни миль, мужчины слетались на Гвиневерину красу, как мухи на падаль. Красивые, умные мужчины, стремящиеся к власти. Один был особенно красив и более других стремился возвыситься. Гвиневера решила ему помочь. Артур мечтал о хлеве, а Ланселот хотел быть Верховным королем Британии, и Гвиневеру такой вариант устраивал больше, чем перспектива доить коров и подтирать за детьми. А эта идиотская религия давала ей надежду. Подательница тронов! – Нимуэ сплюнула. – Гвиневера спала с Ланселотом не потому, что она потаскуха. Она спала, чтобы сделать своего избранника Верховным королем!

– И как же Динас? – спросил я. – И Лавайн?

– Они – жрецы, они ей помогали. Во многих религиях, Дерфель, мужчины совокупляются с женщинами. Такова часть ритуала, я не вижу тут ничего дурного. – Нимуэ пнула камешек, и он запрыгал по траве. – И поверь мне, Дерфель, они оба были красавцы. Я-то знаю, поскольку уничтожила их красоту, но не за то, что они спали с Гвиневерой. Я сделала это за то, что они оскорбили Мерлина, и за твою дочь. – Она в молчании прошла несколько ярдов. – Не презирай Гвиневеру. Не презирай за то, что ей наскучил Артур. Если хочешь, презирай ее за то, что она похитила Котел, и радуйся, что Динас с Лавайном не сумели им воспользоваться. Гвиневере, правда, Котел помог. Она купалась в нем каждую неделю и не состарилась и на день.

Сзади послышались шаги, Нимуэ обернулась. Нас бегом догонял Артур. Он по-прежнему выглядел потерянным, но в какой-то момент до него, видимо, дошло, что мы свернули с дороги.

– Куда мы идем?

– Хочешь, чтобы гарнизон нас увидел? – спросила Нимуэ, указывая на дымки.

Артур некоторое время смотрел на них, будто впервые увидел нечто подобное. Нимуэ взглянула на меня и пожала плечами.

– Если бы они хотели сражаться, – сказал Артур, – то уже бы нас искали.

Глаза у него были красные и опухшие, и (хотя мне могло просто почудиться) в волосах прибавилось седины.

– Как бы ты поступил на месте врага? – спросил Артур. Он имел в виду не крошечный гарнизон Виндокладии, а Ланселота, чье имя не хотел даже произносить.

– Попытался бы поймать нас в ловушку, господин, – отвечал я.

– Как? Где? – с досадой спросил Артур. – На севере, да? Это наш кратчайший путь к союзникам, там нас и будут подстерегать. Поэтому мы не пойдем на север. – Он взглянул на меня, словно не узнавая. – Нет, мы вцепимся им в самое горло.

– В горло?

– Мы пойдем в Кар Кадарн.

Некоторое время я не отвечал. У Артура явно мутилось в голове от горя и ярости. Я размышлял, как отвратить его от самоубийственного безумия.

– Нас сорок, господин, – тихо сказал я.

– В Кар Кадарн, – повторил он, не слушая моих возражений. – Кто владеет Каром, владеет Думнонией, а кто владеет Думнонией – владеет Британией. Не хочешь идти со мной – ступай своею дорогою. Я иду в Кар Кадарн.

Он отвернулся.

– Господин! – закричал я ему в спину. – У нас впереди Дунум.

Даже небольшого гарнизона этой крепости с лихвой хватило бы, чтобы уничтожить наш отряд.

– Да пусть хоть все крепости Британии стоят на моем пути! – резко отвечал Артур. – Делай что угодно, а я иду в Кар Кадарн.

Он пошел прочь, на ходу крича своим конникам, чтобы поворачивали на запад.

Я закрыл глаза, уверенный, что Артур твердо решил умереть. Он не хотел жить без Гвиневериной любви, он хотел пасть под копьями врагов в сердце страны, за которую так долго сражался. Других объяснений, зачем вести маленький отряд в самое логово мятежников, кроме как из желания пасть рядом с королевским камнем Думнонии, в голову не приходило. Внезапно я кое-что вспомнил и открыл глаза.

– Давным-давно, – сказал я Нимуэ, – мы беседовали с Эйлеанн.

Эйлеанн, рабыня-ирландка, старше Артура, до женитьбы была его преданной возлюбленной. Она-то и родила ему неблагодарных близнецов Амхара и Лохольта. Сейчас, седая и по-прежнему красивая, она должна была находиться в осажденном Кориниуме. Стоя в гибнущей Думнонии, я услышал сквозь годы слова Эйлеанн. "Артур еще себя покажет, – сказала она мне тогда. – В самый черный час, когда ты будешь считать его обреченным, он победит".

Я повторил это Нимуэ и добавил:

– А еще Эйлеанн сказала, что когда он победит, то допустит свою обычную ошибку – простит врагов.

– Только не сейчас, – возразила Нимуэ. – Этот глупец хорошо усвоил урок. Так что ты будешь делать?

– Что всегда, – отвечал я. – Пойду за ним.

В самое логово врага. В Кар Кадарн.

* * *

Артур продвигался вперед с маниакальным упорством, как будто избавление от всех страданий ждало его на вершине Кар Кадарна. Он не пытался спрятать малочисленный отряд и просто вел нас на северо-запад под стягом с изображением медведя. Сам Артур взял у одного из воинов коня и ехал на нем в своих прославленных доспехах – каждый встречный мог его узнать. Продвигались так быстро, как только могли идти мои воины. Когда одна из лошадей повредила копыто, Артур приказал ее бросить. Он торопился к Кару.

Первым у нас на пути лежал Дунум. Древний народ выстроил земляной вал, римляне добавили стену, Артур восстановил укрепления и разместил внутри сильный гарнизон. Воинам этим еще не пришлось повоевать, но если бы Кердик ударил с запада, Дунум стал бы одной из первых серьезных преград на его пути, поэтому, даже в годы долгого мира, Артур не давал крепости прийти в упадок. Над стеной развевалось знамя, и, подойдя ближе, я увидел, что это не Ланселотов орлан, а красный орел Думнонии. Дунум сохранил верность королю.

От гарнизона осталось тридцать человек. Остальные разбежались: христиане перешли на сторону мятежников, многие другие просто дезертировали при вести о смерти Артура и Мордреда. Однако Ланваль, командир гарнизона, держался, надеясь, что слухи окажутся ложными. Завидев Артура, он вывел своих людей из ворот. Артур спешился и обнял старого воина. Теперь нас было не сорок, а семьдесят, и я снова вспомнил слова Эйлеанн: "Когда ты будешь думать, что Артур разбит, он начнет побеждать".

Ланваль, идя рядом со мной, рассказал, как мимо форта прошли копейщики Ланселота.

– Мы не могли их остановить, – с горечью сказал он. – Они не стали на нас нападать, просто предложили мне сдаться. Я ответил, что спущу знамя Мордреда, когда прикажет Артур, и не поверю, что Артур мертв, пока мне не принесут его голову на щите.

Видимо, Артур успел что-то сказать ему про Гвиневеру, ибо Ланваль, хотя и командовал прежде ее стражей, не подошел даже поздороваться. Я коротко сообщил, что случилось в Морском дворце, и старый воин печально покачал головой.

– Они с Ланселотом занимались этим в Дурноварии, – сказал он, – в ее храме.

– Ты знал? – ужаснулся я.

– Нет, – устало отвечал Ланваль, – но слухи доходили, всего лишь слухи, а больше я знать не хотел. – Он сплюнул на обочину. – Я был здесь, когда Ланселот приехал с Инис Требса, и помню, как эти двое не могли оторвать друг от друга глаз. Позже они таились, и Артур ничего не заподозрил. Он ей верил и почти не бывал дома – то объезжал далекие крепости, то заседал в суде.

Ланваль покачал головой.

– Не сомневаюсь, она говорит, что все дело в религии, но я тебе скажу, если эта красотка кого и любит, то Ланселота.

– Мне кажется, она любит Артура, – возразил я.

– Может быть, но он для нее слишком прямолинеен. В Артуре нет загадки, у него все написано на лице, а ей по душе более сложные натуры. Уж поверь, что при виде Ланселота ее сердечко бьется быстрее.

А у Артура, с горечью подумал я, в груди всегда перехватывало при виде Гвиневеры; мне даже не хотелось гадать, что творится с его сердцем сейчас.

Ночь мы провели под открытым небом. Мои люди стерегли Гвиневеру, она занималась Гвидром. Ни слова не было сказано о ее дальнейшей участи, и никто из нас не решался спросить Артура, поэтому мы вели себя с холодной вежливостью. Гвиневера отвечала нам тем же, об одолжениях не просила, Артура старалась избегать. Вечером она рассказывала Гвидру сказки, а когда он уснул, тихо зарыдала, раскачиваясь взад-вперед. Артур тоже это увидел, заплакал и ушел на край холма, чтобы никто не заметил его слез.

С рассветом двинулись дальше. На небе не было ни облачка, вокруг лежали плодородные земли, которые боги сделали такими прекрасными – Думнония, за которую сражался Артур. Деревушки утопали в садах; правда, слишком многие дома уродовал знак рыбы, другие были сожжены, но я заметил, что христиане не оскорбляли Артура, как прежде. Лихорадка, охватившая Думнонию, видимо, шла на спад. Между деревушками дорога вилась среди зарослей ежевики, в полях, пестревших клевером, маком и маргаритками. Пеночки и овсянки, которые последними строят гнезда, несли в клювах соломинки. С высокого дуба снялась птица, которую я сперва принял за сокола, потом сообразил, что это кукушонок, совершающий первый полет. Хороший знак, подумалось мне: Ланселот, подобно кукушонку, только похож на сокола, а на самом деле он всего лишь узурпатор.

За несколько миль от Кар Кадарна мы сделали остановку в маленьком монастыре, выстроенном у священного источника, бьющего в дубовой роще. Некогда здесь было языческое капище, теперь воды охранял христианский бог. Впрочем, бог не сумел противостоять моим воинам, которые, по приказу Артура, вышибли ворота и забрали дюжину монашеских ряс. Епископ отказался взять предложенную плату и проклял Артура. Тот, по-прежнему не в силах сдерживать гнев, прибил обидчика. Мы оставили епископа истекать кровью в священной роще и двинулись на юг. Епископа звали Кранног, и теперь он святой. Иногда мне кажется, Артур сделал больше святых, чем бог.

Мы подошли к Кар Кадарну через Пен-хилл, но остановились, не доходя до вершины, там, где нас не могли видеть из крепости. Артур выбрал дюжину воинов, велел им выбрить лбы на монашеский манер и надеть рясы. Брила их Нимуэ; волосы она собрала в мешочек, чтобы не попали кому не надо. Я хотел быть в числе двенадцати, но Артур не разрешил, сказав, что мое лицо слишком многим известно.

Исса был в числе тех, кому выбрили тонзуру. Он с ухмылкой спросил меня:

– Похож я на христианина?

– Ты похож на своего отца, – отвечал я. – Плешивый и безобразный.

Все двенадцать скрыли мечи под рясами, но копья взять не могли. В качестве оружия мы дали им древки со снятыми наконечниками. Выбритые лбы были светлее лиц, но их скрывали капюшоны.

– Вперед, – приказал Артур.

Кар Кадарн был незначим с военной точки зрения, но как символ королевской власти представлял неизмеримую ценность. Мы знали, что крепость надежно охраняется, и лжемонахам потребуется не только отвага, но и везенье, чтобы убедить стражей открыть ворота. Нимуэ благословила их, и все двенадцать, перевалив через холм, вереницей двинулись к воротам. Может быть, нам помогал Котел, может быть, воинская удача, как всегда, благоволила Артуру, но уловка сработала. Мы с Артуром, лежа в траве, наблюдали, как Исса и его товарищи спустились по склону, пересекли луг и поднялись по крутой дороге к восточным воротам Кар Кадарна. Они сказали, что спасаются от набега Артуровых конников, и уговорили открыть засовы, после чего перебили доверчивых стражей и, схватив их щиты и копья, встали в воротах. Эту уловку христиане Артуру тоже не простили.

Как только путь в крепость был расчищен, Артур вскочил в седло.

– Вперед! – крикнул он, и двадцать всадников взяли с места в карьер. Десять неслись за Артуром, десять – в объезд Кара, чтобы никто из гарнизона не сумел скрыться.

Я со своими воинами тоже последовал за Артуром. Ланваль охранял Гвиневеру и потому двигался медленно; мы, все остальные, опрометью сбежали по склону и стремительно преодолели подъем, в конце которого дожидались Артур и Исса. Гарнизон, увидев, что ворота взяты, сдался без боя. Здесь было всего пятьдесят воинов, по большей части юнцы или увечные старики, однако, не овладей мы воротами, нашему маленькому отряду едва ли удалось бы взять крепость штурмом. Тех, кто пытался бежать, конники догнали и приволокли назад. Тем временем мы с Иссой прошли по стене к западным воротам, сорвали Ланселотов стяг и водрузили Артуров. Нимуэ сожгла сбритые волосы и принялась плеваться в монахов, которые жили в Каре, надзирая за строительством церкви.

В фундамент уложили камни из круга, венчавшего прежде вершину. Пиршественные палаты наполовину разобрали и из бревен начали возводить церковь в форме креста.

– Славно будет гореть! – весело объявил Исса, поглаживая выбритый лоб.

Гвиневере с сыном отвели самый большой дом, выставив оттуда семейство одного из защитников крепости. Она с ужасом оглядела соломенные лежанки и паутину по стенам. Ланваль поставил у двери часового и обернулся посмотреть, как Артуровы воины тащат начальника гарнизона, который тоже попытался сбежать.

Это оказался Лохольт, один из сыновей-близнецов Артура. Оба они презирали мать и ненавидели отца. И вот теперь Лохольта, вставшего на сторону Ланселота, за волосы притащили туда, где дожидался отец.

Лохольт упал на колени. Артур долго на него смотрел, потом развернулся и пошел прочь.

– Отец! – закричал Лохольт, но Артур словно не слышал.

Он прошел вдоль строя пленных. Здесь были те, кто когда-то служил под его началом, другие пришли с Ланселотом из королевства белгов. Чужаков, числом девятнадцать, отвели в недостроенную церковь и предали смерти. Суровая кара, однако Артур не собирался миловать захватчиков. Приговор исполнили мои люди. Монахи пытались нам помешать, жены и дети пленников вопили, пока я не приказал вывести их за ворота и вышвырнуть вон.

Остались думнонийцы, тридцать один человек. Артур выбрал из них шесть: прошел вдоль строя и указал на пятого, десятого, пятнадцатого, двадцатого, двадцать пятого и тридцатого. "Убить их", – холодно повелел он. Я отвел всех шестерых в церковь и добавил их тела к груде окровавленных трупов. Оставшиеся пленники встали на колени и одни за другим поцеловали Артуров меч, возобновляя присягу, но прежде Нимуэ прижгла каждому лоб докрасна раскаленным наконечником копья. Клеймо означало, что эти воины изменили своему повелителю и за малейшую новую провинность будут преданы смерти. Конечно, сейчас, после экзекуции, проку от них было мало, но все равно Артур возглавлял уже восемьдесят человек – небольшую армию.

Лохольт ждал на коленях. Он все еще был очень юн, с детским лицом и жиденькой бороденкой. За нее-то Артур и подтащил его к королевскому камню, оставшемуся от круга.

– Где твой брат? – спросил он.

– С Ланселотом, господин. – Лохольт дрожал, перепуганный запахом паленой кожи.

– Где это?

– На севере, господин. – Лохольт поднял глаза на отца.

– Можешь отправляться к ним, – сказал Артур.

На лице Лохольта проступило явное облегчение.

– Но прежде скажи, – ледяным голосом продолжал Артур, – почему ты поднял руку на отца?

– Мне сказали, что ты погиб.

– Что же ты сделал, сын, дабы отмстить за мою смерть? – спросил Артур и, не дождавшись ответа, задал второй вопрос: – А когда ты узнал, что я жив, почему остался на стороне моего врага?

Лохольт посмотрел в его неумолимые глаза и собрал остатки мужества.

– Ты никогда не был нам отцом, – с горечью произнес он. Лицо Артура свела судорога. Я ждал приступа ярости, однако Артур заговорил необычно спокойным голосом.

– Положи руку на камень.

Лохольт подумал, будто от него требуют присяги, и послушно положил руку на королевский камень. Только когда Артур выхватил Экскалибур, Лохольт понял, что его ждет, и торопливо отдернул руку.

– Нет! – закричал он. – Пожалуйста! Не надо!

– Держи его, Дерфель, – приказал Артур.

Лохольт вырывался, но со мной ему было не совладать. Я влепил юнцу затрещину, потом оголил его правую руку до локтя и прижал к камню. Артур занес меч.

– Нет, отец, умоляю! – кричал Лохольт.

Но Артур в тот день не знал жалости.

– Ты поднял руку на родного отца, Лохольт, и за это лишишься и отца, и руки. Отрекаюсь от тебя.

С этими ужасными словами он опустил меч, и на камень брызнула кровь. Лохольт с криком отпрянул и схватился за обрубок. Он в ужасе смотрел на отрубленную кисть, потом заныл от боли.

– Перевяжи его, – приказал Артур Нимуэ, – и пусть уходит.

Я ногой сбросил на землю отрубленную кисть с двумя жалкими воинскими кольцами. Артур отшвырнул Экскалибур на траву. Я почтительно поднял его и положил на кровавое пятно. Все правильно, подумал я. Нужный меч на нужном камне, и сколько же лет потребовалось, чтобы он здесь оказался.

– Теперь будем ждать этого гада, – сказал Артур.

Он по-прежнему не называл Ланселота по имени.

* * *

Ланселот явился два дня спустя. Мятеж его был близок к поражению, хотя тогда мы этого не знали. Саграмор, получив подкрепление из Повиса, отрезал Кердика у Кориниума, и саксы спаслись лишь ценой отчаянного ночного прорыва. Он потеряли пятьдесят человек. Кердик успел расширить свои владения на запад, но весть, что Артур жив и взял Кар Кадарн, а также угроза со стороны Саграмора заставили коварного сакса обратиться против Ланселота. Кердик отступил и направил своих людей захватить часть королевства белгов. Ему, во всяком случае, мятеж оказался выгоден.

Ланселот подошел к Кар Кадарну с войском, которое составляли его саксонская гвардия, двести белгов и ополченцы-христиане, считавшие, что служат своему богу. Однако их решимость сильно поколебало известие, что Артур захватил Кар, и атаки Морфанса и Галахада к югу от Глевума. Христиане начали дезертировать; впрочем, их по-прежнему было с Ланселотом около двухсот человек, когда он в сумерках подступил к захваченной нами крепости на холме. Достань Ланселоту смелости напасть сразу, он, возможно, и сохранил бы королевство, но он промедлил, а наутро Артур отправил меня в качестве парламентера. Я вышел с перевернутым щитом, привязав на копье дубовую ветвь. Белгский военачальник встретил меня и поклялся соблюдать перемирие, после чего мы отправились в Линдинис, где остановился Ланселот. Я ждал во внутреннем дворе на глазах у деморализованных воинов, а Ланселот решал, встречаться со мной или нет.

Через час он вышел, одетый в белые латы, с золоченым шлемом в одной руке и Христовым клинком в другой. Позади него встали Лохольт с перевязанной рукой, Амхар, десяток предводителей войска и саксонская гвардия, рядом – Боре. От них несло поражением, как от гнилого мяса. Ланселот мог бы окружить крепость, разбить на голову Морфанса и Галахада, вернуться и взять нас измором. Однако он струсил и хотел одного – выжить. Сэнсам куда-то подевался. Мышиный король умел вовремя забиться в нору.

– Вот и довелось встретиться, лорд Дерфель, – приветствовал меня Боре от имени своего господина.

Я, словно не видя его, обратился к королю, но королем его называть не стал.

– Ланселот, – сказал я, – Артур, мой господин, помилует тебя при одном условии.

Говорил я громко, чтобы все во дворе меня слышали. У большинства воинов на щите был намалеван Ланселотов орлан, у остальных – крест или две линии, означающие рыбу.

– Условие таково: мы выставляем воина, и ты с ним сражаешься, один на один. Если останешься жив – можешь уходить и забрать своих людей. Если погибнешь – твои люди будут свободны. Если же ты откажешься сражаться, твоих людей все равно помилуют, кроме тех, кто присягал королю Мордреду. Этих ждет смерть.

Расчет был прост: если Ланселот примет бой, то спасет тех, кто перешел под его знамена, а если откажется, то предаст их на смерть и его репутации будет нанесен непоправимый урон.

Ланселот взглянул на Борса, потом опять на меня. Как же я презирал его в ту минуту! Он должен был воевать, а не переминаться с ноги на ногу перед Линдинисским дворцом, но решимость Артура его смяла. Ланселот не знал, сколько у нас людей, однако видел, что стены Кара ощетинились копьями, и окончательно перетрусил. Он склонился к двоюродному брату, и они обменялись несколькими словами. Выслушав Борса, Ланселот взглянул на меня и усмехнулся.

– Мой защитник Боре, – сказал он, – принимает вызов Артура.

– Артур требует, чтобы ты сражался, а не выдал на заклание своего ручного борова.

Боре зарычал и наполовину обнажил меч, но вождь белгов, ручавшийся за мою жизнь, выступил вперед с копьем, и Боре нехотя отступил.

– А со стороны Артура, – спросил Ланселот, – выступит он сам?

– Нет, – с улыбкой отвечал я. – Эта честь дарована мне по моей просьбе. У меня с тобой свои счеты. Ты хотел провести Кайнвин нагой через Инис Видрин, а я протащу твое голое тело по всей Думнонии. Что до моей дочери, ее смерть уже отмщена. Твои друиды лежат мертвыми, Ланселот. Тела их не сожжены, и души бродят по земле.

Ланселот плюнул к моим ногам.

– Скажи Артуру, что ответ я пришлю в полдень.

Он отвернулся.

– А Гвиневере что-нибудь хочешь передать? – спросил я.

Ланселот снова поворотился ко мне.

– Твоя полюбовница в Каре, – продолжал я. – Хочешь знать, что ее ждет? Артур мне сказал.

Ланселот некоторое время с ненавистью смотрел на меня, потом снова плюнул и зашагал прочь. Я последовал его примеру.

Артура я нашел на стене над западными воротами, где много лет назад он говорил мне о воинском долге. Долг этот, утверждал он – сражаться за тех, кто сам не может себя защитить. Таков был символ его веры. Все эти годы он сражался за малолетнего Мордреда и только теперь – за себя, и, сражаясь, утратил все, чем дорожил. Я передал ответ Ланселота. Артур выслушал, ничего не ответил и жестом показал, что я свободен.

Тем же утром Гвиневера прислала за мной Гвидра. Мальчик выбрался на стену, где я стоял со своими воинами, и потянул меня за плащ.

– Дядя Дерфель? Мама просит тебя прийти.

Он говорил со страхом, в глазах у него стояли слезы.

Я взглянул на Артура – мы его не занимали, поэтому я спустился со стены и пошел с Гвидром. Гвиневере пришлось переступить через свою гордость, но она хотела, чтобы Артуру передали ее слова, и понимала, что никто, кроме меня, этого не сделает. Когда я, пригнувшись, входил в дверь, она встала. Я поклонился. Гвиневера попросила Гвидра побыть с отцом.

Потолок был такой низкий, что Гвиневера чуть не упиралась в него головой. Лицо ее осунулось, однако печаль придала ему некую светлую красоту, которую раньше уничтожала гордость.

– Нимуэ сказала, ты виделся с Ланселотом, – проговорила Гвиневера так тихо, что мне пришлось к ней наклониться.

– Да, госпожа.

Она правой рукой машинально теребила платье.

– Он что-нибудь просил мне передать?

– Нет, госпожа.

Она смотрела на меня огромными зелеными глазами.

– Умоляю тебя, Дерфель.

– Я ему предложил. Он смолчал.

Гвиневера рухнула на грубую скамью. Я смотрел, как паук на паутинке спускается все ниже и ниже к ее волосам, и все не мог решить: смахнуть его или нет.

– Что ты ему сказал?

– Предложил сразиться на поединке, Хьюэлбейн против Христова клинка. И пообещал протащить его голое тело по всей Думнонии.

Гвиневера яростно затрясла головой.

– Сразиться! Вот все, что вы умеете! Животные! – Она на несколько мгновений закрыла глаза, потом проговорила кротко: – Прости, лорд Дерфель, мне не следовало тебя оскорблять, особенно сейчас, когда я хочу попросить, чтобы ты поговорил обо мне с Артуром.

Гвиневера подняла на меня глаза, и я увидел, что она раздавлена не меньше Артура.

– Ты поговоришь?

– О чем, госпожа?

– Попроси Артура, пусть он меня отпустит. Скажи, что я уплыву за море. Скажи, что сын останется у него и что сын – наш общий, а я уеду, и он никогда больше обо мне не услышит.

– Передам, госпожа, – отвечал я.

Гвиневера уловила сомнение в моем голосе и печально посмотрела мне в лицо. Паук исчез в ее густых рыжих волосах.

– Думаешь, откажет? – со страхом проговорила она.

– Госпожа, – сказал я, – он тебя любит. Так любит, что вряд ли отпустит.

Слезы выступили у нее из глаз и покатились по щекам.

– Так что он со мной сделает?

Я молчал.

– Что он со мной сделает, Дерфель? – повторила Гвиневера, и в голосе ее прозвучали остатки былой властности. – Скажи!

– Госпожа, – с усилием проговорил я, – он поместит тебя в какое-нибудь надежное место, под охраной.

И каждый день, подумалось мне, будет о ней думать, каждую ночь видеть ее во сне и каждое утро не находить рядом с собой в постели.

– С тобой будут обращаться хорошо, – мягко заверил я.

– Нет! – завыла Гвиневера. Она ждала смерти, но мысль о заточении испугала ее еще больше. – Скажи, пусть он меня отпустит. Скажи!

– Я попрошу. Хотя не думаю, что он согласится. Вряд ли это в его силах.

Она зарыдала, уронив голову на руки. Я вышел из лачуги. Гвидру было страшно с отцом, и он хотел вернуться к матери, однако я позвал его точить Экскалибур. Мальчик был перепуган, он не понимал, что происходит, а ни Артур, ни Гвиневера не могли ему объяснить.

– Твоя мама очень больна, – сказал я, – а ты знаешь, что больным людям иногда надо побыть в одиночестве, – и с улыбкой добавил: – Может быть, ты поживешь с Морвенной и Сереной.

– Правда?

– Если твои родители согласятся, я буду очень рад... Не три меч! Точи! Длинными широкими движениями, вот так.

В полдень я пошел к воротам и стал ждать посланца. Никто не пришел. Никто. Армия Ланселота просто рассеялась, как песок, смытый с камня дождем. Сам он с маленьким отрядом уехал на юг, гордо неся на шлеме белые лебяжьи крыла, а большая часть его войска пришла к подножию Кар Кадарна, бросила на землю оружие и встала на колени, моля Артура о милости.

– Ты победил, господин, – сказал я.

– Да, Дерфель, – отвечал он, не вставая. – Сдается, что так.

Из-за седой бороды Артур казался старше. Не слабее, просто старше и суровее. Это ему шло. Над нашими головами ветер колыхал знамя с медведем.

Я сел рядом.

– У принцессы Гвиневеры к тебе просьба, – сказал я, глядя, как внизу армия складывает оружие и преклоняет колени.

Он даже не взглянул на меня.

– Она хочет...

– Уехать, – перебил Артур.

– Да, господин.

– Со своим орланом, – горько проговорил он.

– Она этого не сказала, господин.

– Куда еще ей деваться? – спросил Артур, обращая ко мне ледяной взгляд. – Он о ней спрашивал?

– Нет, господин.

Артур рассмеялся горьким, жестоким смехом.

– Бедная Гвиневера. Бедная, бедная Гвиневера. Он ее не любит, верно? Она была для него хорошенькой безделушкой, очередным зеркалом, чтобы любоваться собственной красотой. Как ей, наверное, больно.

– Она молит даровать ей свободу, – повторил я, как и обещал. – Она оставит Гвидра тебе и уедет.

– Не ей выставлять условия, – со злостью отвечал Артур.

– Да, господин.

– Она останется в Думнонии, – объявил Артур.

– Да, господин.

– И ты тоже. Мордред может освободить тебя от клятвы, я – не освобожу. Ты мой воин, Дерфель, и мой советчик, поэтому останешься со мной. С этого дня ты – мой защитник.

Я обернулся к начищенному и заточенному мечу на королевском камне.

– По-прежнему ли я королевский защитник, господин?

– Король у нас уже есть, – сказал Артур. – Я не нарушу клятву, но буду править страной. Я один.

Мне вспомнился мост в Понте, по которому мы проходили перед сражением с Эллой.

– Коли ты не будешь королем, – сказал я, – так будь императором. Повелителем королей.

Он улыбнулся. Впервые с тех пор, как Нимуэ распахнула черный занавес в Морском дворце. Слабо, но улыбнулся. И не отверг мой титул. Император Артур, повелитель королей.

Ланселот сбежал, его войско стояло на коленях, бросив щиты, стяги и копья. Безумие прокатилось по Думнонии, словно гроза, и рассеялось по ветру. Артур победил. Внизу, под палящим летним солнцем, стояла на коленях целая армия. Вот о чем всегда мечтала Гвиневера: Думнония у ног Артура и его меч на королевском камне. Однако она упустила свой шанс. Упустила навсегда.

А для нас, для тех, кто сдержал клятву, наступило долгожданное время: во всем, кроме титула, Артур стал королем.

Послесловие

В кельтских преданиях часто упоминаются котлы, поиски которых заводят персонажей в темные и опасные места. Великий ирландский герой Кухулин якобы похитил котел из неприступной крепости; сходные мотивы есть в валлийских мифах. Теперь уже не выяснить, что послужило их источником, зато можно с большой степенью достоверности утверждать, что популярные средневековые сказания о поисках святого Грааля – просто христианская обработка более древних мифов о котлах. Один из таких мифов повествует о котле Клиддно Эйддина – одном из Тринадцати Сокровищ Британии. Из современных пересказов Артуровской саги эти сокровища выпали, но неизменно присутствуют в ранних ее вариантах. Список сокровищ меняется от источника к источнику, так что я составил вполне представительную выборку, хотя история их появления, которую излагает Нимуэ на с. 139-140, сочинена полностью.

Котлы и магические сокровища указывают, что мы на языческой территории. Тем удивительнее, что поздние артуровские сказания так сильно пронизаны христианством. Был ли Артур "врагом Божьим"? Некоторые ранние легенды наводят на мысль, что кельтская церковь была враждебна к Артуру. Так, в "Житии святого Падарна" Артур похищает красную рубаху святого и соглашается вернуть ее лишь после того, как святой по шею закапывает его в землю. Подобным же образом Артур якобы похитил алтарь святого Краннога и сделал из него обеденный стол. Во многих житиях Артур выступает как жестокий тиран, совладать с которым могут лишь набожность и молитвы святых. Святой Кадок, согласно его житию, неоднократно посрамлял Артура. Особенно гнусна история о том, как Артур, которому беглая парочка помешала играть в кости, попытался изнасиловать девушку. Этот Артур – вор, лжец и насильник – совсем не похож на героя современной легенды. Можно предположить, что Артур чем-то насолил церкви, и самое простое объяснение – что он был язычником.

Мы не можем знать этого наверняка, и уж тем более бессмысленно гадать, каким богам он поклонялся. Исконная британская религия, друидизм, за годы римского правления пришла в полный упадок, хотя, без сомнения, к концу пятого века в сельских районах Британии она еще сохранялась. Самый тяжелый удар по друидизму нанесли в 60 году н. э., когда римляне захватил остров Мона (Англси) и разрушили древний культовый центр. Ллин Керриг Бах (озеро Маленьких камней) существовало на самом деле, и археологи считают, что там совершались важные друидические обряды. К сожалению, озеро и окружающий его ландшафт были уничтожены во время Второй мировой войны при расширении аэродрома.

Римляне завезли на остров свои культы, и некоторое время митраизм представлял серьезную угрозу для христианства; в то же время сохранялось почитание других богов, таких как Меркурий или Изида. Из пришлых учений христианство было самым успешным. Оно захватило даже Ирландию, куда его принес Патрик – британский христианин, который, по легенде, использовал клеверный лист для объяснения догмата о Троице. Саксы уничтожили христианство на покоренных британских землях, и лишь через сто лет святой Августин Кентерберийский вновь завез его в Ллогр (нынешняя Англия). Христианство Августина отличалось от его ранних кельтских форм. Пасха праздновалась в другой день, а монахи перестали, наподобие друидов, выбривать переднюю половину головы; новые христиане стали носить более привычную нам тонзуру на макушке.

Как и в "Короле Зимы", я сознательно ввел ряд анахронизмов. Артуровский цикл чертовски запутан, главным образом потому, что составлен из самых разных сказаний. Некоторые, например история Тристана и Изольды, сначала возникли независимо и лишь потом были включены в общую сагу. Сперва у меня была мысль отбросить поздние добавления, но в таком случае я терял, помимо прочего, Мерлина и Ланселота, поэтому решил пожертвовать педантизмом ради романтики. Сознаюсь, что включение слова "Камелот" – полный нонсенс с исторической точки зрения, ибо оно появилось только в двенадцатом столетии, и Дерфель никак не мог его слышать.

На протяжении столетий некоторые персонажи, такие как Дерфель, Кайнвин, Кулух, Гвенвивах, Гвидр, Амхар, Лохольт, Динас и Лавайн, выпали из мифа, их заменили новые, например Ланселот. Другие менялись: Нимуэ стала Вивианной, Кей – Каем, Передур – Персивалем. Самые древние имена – валлийские и часто трудны в произношении, но кроме Экскалибура (вместо Каледволх) и Гвиневеры (вместо Гвенвифар) я старался использовать их, чтобы сохранить колорит пятого века Британии. Артуровские легенды зародились в Уэльсе, и Артур – предок современных валлийцев, в то время как его враги, такие как Элла и Кердик, принадлежали к народу, который позже стал именоваться английским, поэтому мне казалось важным подчеркнуть валлийское происхождение мифа. Впрочем, моя трилогия не претендует на достоверное историческое описание той эпохи; это даже не попытка такого описания, а просто очередная вариация на тему сложной и фантастической саги, которая дошла до нас с варварских времен, но по-прежнему завораживает, ибо наполнена героикой, романтикой и трагизмом.

III. Экскалибур

(пер. С. Лихачёва)

Джону и Шарон Мартин посвящается

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Агрикола — гвентский полководец.

Амхар — незаконный сын Артура, близнец Лохольта.

Арганте — принцесса Деметии, дочь Энгуса Макайрема.

Артур — незаконный сын Утера, думнонский полководец, опекун Мордреда.

Артур-бах — внук Артура, сын Гвидра и Морвенны.

Балиг — кормщик, шурин Дерфеля.

Бализ — бывший друид Думнонии.

Балин — один из воинов Артура.

Борс — двоюродный брат Ланселота, его первый воин.

Брохваэль — король Повиса в послеартуровское время.

Будик — король Броселианда, женат на Анне, сестре Артура.

Биртиг — король Гвинедда.

Гавейн — принц Броселианда, сын короля Будика.

Галахад — единокровный брат Ланселота, один из воинов Артура.

Гвидр — сын Артура и Гвиневеры.

Гвиневера — жена Артура.

Дафидд — писец, переводит повесть Дерфеля.

Дерфель — рассказчик, один из воинов Артура, впоследствии монах.

Диурнах — король Ллейна.

Игрейна — королева Повиса после смерти Артура, супруга Брохваэля.

Исса — заместитель Дерфеля.

Каддог — лодочник, некогда слуга Мерлина.

Кайнвин — сестра Кунегласа, возлюбленная Дерфеля.

Кердик — король саксов.

Килдидд — магистрат Аква Сулис.

Кулух — двоюродный брат Артура, один из его воинов.

Кунеглас — король Повиса.

Киууилог — некогда любовница Мордреда, служанка Мерлина.

Ланваль — один из воинов Артура.

Ланселот — изгнанный король Беноика, ныне союзник Кердика.

Лиова — первый из воинов Кердика.

Лладарн — епископ Гвентский.

Лохольт — незаконный сын Артура, близнец Амхара.

Мардок — сын Мордреда и Киууилог.

Мерлин — друид Думнонии.

Морвенна — дочь Дерфеля и Кайнвин, замужем за Гвидром.

Моргана — сестра Артура, замужем за Сэнсамом.

Мордред — король Думнонии.

Морфанс — один из воинов Артура, прозванный Уродливым.

Мэуриг — король Гвента, сын Тевдрика.

Нимуэ — жрица Мерлина.

Ниалл — предводитель отряда Черных щитов при Арганте.

Олвен Серебряная — помощница Мерлина и Нимуэ.

Пирддил — сын Кунегласа, впоследствии король Повиса.

Передур — сын Ланселота.

Пирлиг — бард Дерфеля.

Саграмор — предводитель одного из военных отрядов Артура.

Серена (1) — дочь Дерфеля и Кайнвин.

Серена (2) — дочь Гвидра и Морвенны, внучка Артура.

Скарах — жена Иссы.

Сэнсам — епископ в Дурноварии, впоследствии настоятель монастыря в Динневраке.

Талиесин — Сияющее Чело, знаменитый бард.

Тевдрик — некогда король Гвента, теперь — христианин и отшельник.

Тудвал — монах-послушник в Динневраке.

Утер — некогда король Думнонии, дед Мордреда, отец Артура.

Фергал — друид Арганте.

Хигвидд — слуга Артура.

Хлодвиг — король франков.

Эахерн — один из копейщиков Дерфеля.

Эйнион — сын Кулуха.

Элла — король саксов.

Эмрис — епископ Дурноварии, впоследствии епископ Иски Силурийской.

Энгус Макайрем — король Деметии, предводитель Черных щитов.

Эрке — саксонка, мать Дерфеля

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ[3]

Аква Сулис* — Бат, Эйвон.

Беадеван* — Баддоу, Эссекс.

Бурриум* — Уск, Гвент.

Вента* — Винчестер, Гемпшир.

Глевум* — Глостер.

Гобанниум* — Абергавенни, Монмутшир.

Дун Карик — Касл-Кэри, Сомерсет.

Дунум* — Ходхилл, Дорсет.

Дурновария* — Дорчестер, Дорсет.

Инис Вайр* — остров Ланди в Бристольском заливе.

Инис Видрин* — Гластонбери, Сомерсет.

Иска Думнонийская* — Эксетер, Девон.

Иска Силурийская* — Карлеон, Гвент.

Кар Амбра — Эмсбери, Уилтшир.

Кар Кадарн — Саут-Кедбери, Сомерсет.

Камланн * — местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Долиш-Уоррен, Девон.

Келмересфорт * — Челмсфорд, Эссекс.

Цикуциум * — римская крепость близ Сеннибриджа в Повисе.

Кориниум * — Сайренсчестер, Глостершир.

Лактодурум * — Тоустер, Нортгемптоншир.

Леодасхам * — Лиден-Родинг, Эссекс.

Линдинис * — Илчестер, Сомерсет.

Личворд * — Летчуорт, Хартфордшир.

Май Дун * — Девичий замок, Дорсет.

Моридунум * — Кармартен.

Минидд Баддон * — местонахождение с точностью не установлено; в качестве гипотезы предлагается Малый холм Солсбери, близ Бата.

Сорвиодунум * — Олд Сарум, Уилтшир.

Стеортфорд * — Бишопс-Стортфорд, Хартфордшир.

Тунресли * — Тандерсли, Эссекс.

Викфорд * — Уикфорд, Эссекс

Часть первая КОСТРЫ МАЙ ДУНА

ГЛАВА 1

Женщины вторгаются в мою повесть, словно так и надо.

Когда я только начал составлять жизнеописание Артура, я думал, что получится повесть о мужах — хроника мечей и копий, выигранных битв и пересмотренных границ, нарушенных договоров и поверженных владык, ибо не так ли сказывается сама история? Когда мы перечисляем предков наших королей, мы же не называем их матерей и бабушек, но говорим: Мордред ап Мордред ап Утер ап Кустеннин ап Кюннар и так далее, вплоть до великого Бели Маура, а он — отец нам всем. История — это повесть, рассказанная мужами, и творят ее мужи, однако в моей повести об Артуре женщины сияют ярким светом — вот так лосось проблескивает в торфяно-черной воде.

Да, историю творят мужи, и не буду отрицать, что именно мужи Британию погубили. Нас были сотни, все облачены в железо и в кожу, вооружены щитами, мечами и копьями, и думали мы, что Британия в наших руках, ибо мы — воины. Но чтобы погубить Британию, понадобились как мужчина, так и женщина, а из них двоих женщина причинила наибольший вред. Она сотворила проклятие — и уничтожила целое воинство. Так что ныне сказывается ее повесть, ибо она была врагом Артура.

— Кто она? — спросит Игрейна, дочитав до этого места.

Игрейна — моя королева. Она наконец-то беременна, что для нас для всех — великая радость. Ее супруг — король Брохваэль Повисский, а я живу под его рукою, в небольшом монастыре Динневрак и пишу повесть об Артуре. Пишу по повелению королевы Игрейны — сама она слишком юна, чтобы помнить императора. Так мы называем Артура — император, «амхераудр» по-бриттски, хотя сам Артур этим титулом пользовался редко. Пишу на языке саксов, потому что я сакс и еще потому, что епископ Сэнсам, святой и глава нашей маленькой общины в Динневраке, в жизни не позволил бы мне писать об Артуре. Сэнсам ненавидит Артура, порочит его память и зовет его предателем. Мы с Игрейной сказали святому, будто я перевожу Евангелие Господа нашего Иисуса на саксонский, а поскольку Сэнсам по-саксонски не говорит, а читать не умеет вообще ни на каком языке, благодаря нашему обману записки пока что в безопасности.

А повесть между тем становится все мрачнее, рассказывать ее все тяжелее. Иногда, задумавшись о возлюбленном мною Артуре в зените славы, я вижу словно бы солнечный полдень, и однако ж как быстро сгущаются тучи! Позже — до этого мы еще дойдем — тучи расступились, и солнце вновь согрело мягким светом его горизонты, а после наступила ночь — и солнца мы уже не видели.

Не кто иная, как Гвиневера, омрачила полуденное солнце. Это случилось во время мятежа, когда Ланселот, коего Артур почитал другом, попытался захватить трон Думнонии. Ланселота поддержали христиане, одураченные своими вождями и епископом Сэнсамом в том числе: христианам внушили, будто их священный долг — очистить страну от язычников и подготовить остров Британию ко второму пришествию Господа Иисуса Христа в году пятисотом. А еще Ланселоту помог саксонский король Кердик: он обрушился на наши земли и прошел с войском вдоль долины реки Темзы, рассчитывая разделить Британию надвое. Если бы саксы достигли моря Северн, вот тогда северные бриттские королевства и впрямь оказались бы отрезаны от южных, однако ж, милостью богов, мы разгромили не только Ланселота и его христианский сброд, но и Кердика. Правда, в ходе этой войны обнаружилась измена Гвиневеры. Артур застал ее обнаженной в объятиях другого, и словно бы солнце зашло с его небосклона.

— Ничегошеньки не понимаю, — пожаловалась мне однажды Игрейна в конце лета.

— Чего ты не понимаешь, милая госпожа? — спросил я.

— Артур ведь любил Гвиневеру, так?

— Любил.

— Так как же он мог не простить ее? Я же простила Брохваэля за Нвилле. — Нвилле была полюбовницей Брохваэля, однако подцепила какую-то кожную болезнь и лишилась всей своей красоты. Подозреваю — хотя напрямую я не спрашивал, — что Игрейна прибегла к наговору, дабы наслать недуг на соперницу. Моя королева, возможно, и зовет себя христианкой, однако христианство — не та религия, что дарует своим приверженцам сладость мести. Для этого надо пойти к старухам: старухи знают, какие травы собрать и какие заклинания прочесть под убывающей луной.

— Ты простила Брохваэля, — кивнул я, — но простил бы Брохваэль тебя?

Королева поежилась.

— Конечно же нет! Он бы сжег меня заживо: таков закон.

— Артур мог бы сжечь Гвиневеру, — согласился я, — и многие ему это советовали, но он и впрямь любил ее, любил страстно, вот поэтому не смог ни казнить ее, ни простить. Во всяком случае, поначалу.

— Ну и глупец! — отрезала Игрейна. Она совсем юна и судит с блестящей безапелляционностью юности.

— Он был очень горд, — возразил я; вероятно, гордость и делала Артура глупцом, но то же можно сказать о любом из нас. Я помолчал, размышляя. — Он много о чем мечтал. Мечтал о свободной Британии, мечтал разгромить саксов, а в глубине души ему хотелось, чтобы Гвиневера постоянно подтверждала: он — достойный человек. А когда она переспала с Ланселотом, Артур убедился, что уступает Ланселоту как мужчина. Конечно же, правды в том нет — но ему было больно. О, как больно. В жизни не видел, чтобы человек так мучился. Гвиневера истерзала ему сердце.

— И он запер ее в заточении? — гнула свое Игрейна.

— Именно, — кивнул я, вспоминая, как меня против воли заставили отвезти Гвиневеру в храм Святого Терния в Инис Видрине, где тюремщицей ей стала сестра Артура Моргана. Гвиневера и Моргана друг друга терпеть не могли. Одна была язычницей, другая — христианкой; и в тот день, когда я запер за Гвиневерой ворота обители, я видел, как она плачет — едва ли не впервые. «Она останется там до самой смерти», — сказал мне Артур.

— Мужчины ужасно глупые, — объявила Игрейна и глянула на меня искоса. — А ты когда-нибудь изменял Кайнвин?

— Нет, — ответил я и не солгал.

— А хотелось?

— О да. Похоть не исчезает даже в счастье, госпожа. Кроме того, многого ли стоит верность, не прошедшая испытания?

— По-твоему, верность чего-то стоит? — бросила Игрейна, и я задумался про себя, который из молодых красавцев воинов в крепости ее мужа привлек внимание королевы. Сейчас, конечно, беременность не позволит ей натворить глупостей, но я опасался, не случится ли чего потом. Может, и не случится.

Я улыбнулся.

— Мы ждем верности от наших возлюбленных, госпожа, так стоит ли удивляться, что они ждут верности от нас? Верность — наш дар тем, кого мы любим. Артур подарил свою верность Гвиневере, но она не смогла отдарить его тем же. Ей хотелось иного.

— Чего же?

— Славы; а вот у Артура к славе душа не лежала. Он достиг славы, однако наслаждаться ею не умел. А ей был нужен эскорт из тысячи всадников, и чтобы над головой реяли цветные знамена, и чтобы весь остров Британия лежал у ее ног. А он мечтал лишь о справедливости да богатых урожаях.

— И о свободной Британии, и о победе над саксами, — сухо напомнила мне Игрейна.

— Верно, — подтвердил я, — и еще об одной вещи — больше всего прочего, вместе взятого. — Я поулыбался своим воспоминаниям, а потом подумал, что из всех Артуровых устремлений и замыслов этот последний, пожалуй, осуществить оказалось особенно трудно, и мало кто из нас, его друзей, верил, что Артуру всерьез хочется именно этого.

— Продолжай, — молвила Игрейна, решив было, что я начинаю клевать носом.

— Он мечтал всего-то навсего об участке земли, об усадьбе и собственной кузнице, и чтобы скотина рядом паслась. Ему хотелось быть самым обычным человеком. Хотелось, чтобы за Британией приглядывали другие, пока сам он ищет счастья.

— И что, так и не нашел? — не отступалась Игрейна.

— Нашел, — заверил я. — Нашел, но не тем роковым летом сразу после бунта, поднятого Ланселотом. То было кровавое лето, пора воздаяния: в ту пору Артур силой меча заставил мятежную Думнонию покориться.

Ланселот бежал на юг, в принадлежащие ему земли белгов. Артур охотно бросился бы в погоню, но на тот момент Кердиковы саксы представляли собою опасность куда более серьезную. К тому времени как мятеж был подавлен, они продвинулись до самого Кориниума и, чего доброго, захватили бы город, кабы боги не наслали на захватчиков моровое поветрие. Заболевших безостановочно выворачивало наизнанку, рвало кровью, люди слабели, не держались на ногах — а когда недуг распространился по всему лагерю, тут-то на саксов и обрушилось Артурово войско. Кердик попытался привести армию в боевой порядок, но саксы, уверившись, что боги их покинули, обратились в бегство. «Они вернутся, — сказал мне Артур над кровавыми останками разгромленного Кердикова арьергарда. — Вернутся следующей весной». Он вытер Экскалибур о запятнанный кровью плащ и вложил клинок в ножны. В ту пору Артур отпустил бороду — и в бороде серебрилась седина. Так он выглядел старше, куда старше своих лет; боль от предательства Гвиневеры изменила его черты, вытянутое лицо осунулось еще больше; те, кто прежде Артура не знал, ныне отшатывались от него в страхе, а сам он ничего не делал, чтобы смягчить впечатление. Он всегда был человеком терпеливым; теперь же гнев клокотал у самой поверхности: того и гляди прорвется, дайте лишь пустячный повод.

То было кровавое лето, пора воздаяния, и Гвиневере суждено было томиться взаперти в храме Морганы. Артур вынес жене приговор, и похоронил ее заживо, и повелел страже держать ее там вечно. Гвиневера, принцесса Хенис Вирена, исчезла из мира.

«Не глупи, Дерфель, — рявкнул на меня Мерлин неделю спустя, — да она оттуда выйдет, двух лет не пройдет! Или даже года. Если бы Артур всерьез хотел вычеркнуть ее из жизни, он бы послал ее на костер — именно так ему и следовало поступить. Ничто так не укрепляет благонравия женщины, как жаркое пламя, да только что толку объяснять это Артуру! Недоумок в нее влюблен! Недоумок и есть. Ты подумай: Ланселот жив-здоров, и Мордред живехонек, и Кердик жив, и Гвиневера тоже жива! Да-да, у меня все хорошо, спасибо, что спросил».

«Я спросил раньше, — терпеливо напомнил я, — но ты не обратил внимания».

«Да со слухом нелады, Дерфель. Оглох, совсем оглох. — Мерлин хлопнул себя по уху. — Глух как пень. Старость, Дерфель, не радость. Дряхлею на глазах».

Ага, держи карман! Выглядел Мерлин куда лучше, чем в последние годы, слух его небось остротой не уступал зрению — а зрение, при его восьмидесяти с чем-то годах, было что у ястреба. Мерлин не одряхлел, нет, напротив, словно бы обрел новую силу благодаря Сокровищам Британии. Эти тринадцать Сокровищ — древние, как сама Британия, — были утрачены, но спустя много веков Мерлин сумел наконец-то их отыскать. Властью Сокровищ возможно было призвать древних богов обратно в Британию. Никто и никогда не проверял, так ли это, однако теперь, в неспокойный для Думнонии год, Мерлин намеревался воспользоваться Сокровищами, дабы сотворить великую магию.

Я отправился к Мерлину в тот же день, как отвез Гвиневеру в Инис Видрин. Лил проливной дождь; поднявшись на Тор, я почти ожидал застать Мерлина на вершине, но там было уныло и пусто. Некогда Мерлину принадлежал просторный чертог на Торе с пристроенной к нему башней снов, но чертог сгорел. Я стоял среди развалин во власти безысходного отчаяния. Артур, мой друг, ранен в самое сердце. Моя возлюбленная Кайнвин — в далеком Повисе. Две мои дочери, Морвенна и Серена, с матерью, а Диан, младшенькая, в Ином мире: отослана туда одним из Ланселотовых мечников. Все мои друзья либо мертвы, либо далеко. Саксы готовятся дать нам бой по весне, дом мой — зола и пепел, жизнь моя безотрадна. Может, мне просто передалась печаль Гвиневеры, однако ж в то утро, на омытом дождями холме Инис Видрина, я чувствовал себя одиноким как никогда в жизни. Я преклонил колена в грязи на пепелище и помолился Белу, прося о знаке: пусть подтвердит, что богам и впрямь есть до нас дело.

Знак был явлен неделю спустя. Артур отправился с набегом на восток, к саксонской границе, а я остался в Кар Кадарне — дожидался возвращения Кайнвин с дочерьми. На той же неделе Мерлин со своей спутницей Нимуэ отправились в огромный пустой дворец близ Линдиниса. Когда-то я жил там как наставник Мордреда, нашего короля, но когда Мордред достиг совершеннолетия, дворец передали епископу Сэнсаму под монастырь. С тех пор монахов Сэнсама выдворили из гордых римских чертогов восвояси и прогнали взашей мстительные копейщики, и громадный дворец стоял заброшенным.

Местные рассказали нам: друид во дворце. Наперебой толковали о призраках, о чудесных знамениях, о богах, разгуливающих под покровом ночи, так что я поскакал во дворец, но никакого Мерлина там не обнаружил. Две-три сотни людей встали лагерем перед дворцовыми воротами и взволнованно пересказывали байки о ночных видениях. Послушав их, я упал духом. Думнония едва пережила безумие христианского бунта, питаемое ровно такой же суеверной одержимостью, а теперь вот похоже на то, что язычники того и гляди сравняются с сумасшедшими христианами. Я толкнул дворцовые ворота, пересек широкий внутренний двор и прошелся по пустым покоям Линдиниса. Я звал Мерлина по имени, но ответа мне не было. В одной из кухонь я обнаружил еще теплый очаг, а соседнюю комнату вроде бы недавно подметали, но жить там никто не жил, кроме разве мышей и крыс.

Однако весь день напролет в Линдинис стягивался народ. Люди ехали со всех концов Думнонии, и в лицах их читалась трогательная надежда. Люди везли своих калек и недужных и терпеливо ждали до сумерек; с наступлением вечера дворцовые врата распахнулись, и собравшиеся хлынули во внешний двор: кто шел, кто ковылял, кто полз, иных несли на руках. Я готов был поклясться, что еще недавно в громадном здании не было ни души, но кто-то ведь открыл ворота и зажег огромные факелы в сводчатых нишах!

Я смешался с толпой; народу все прибывало. Меня сопровождал Исса, мой заместитель; мы встали у ворот — оба в длинных темных плащах. По моим прикидкам, собрались здесь главным образом селяне. Бедно одетые, лица смуглые, изможденные — так выглядят замученные землепашцы, тяжким трудом добывающие хлеб насущный, однако ж в слепящем свете факелов лица эти дышали надеждой. Артур бы помрачнел: он терпеть не мог дурачить страдающих людей иллюзиями, но как же нужна была надежда этой толпе! Женщины держали на руках недужных младенцев, выталкивали детей-калек в первые ряды, и все жадно слушали байки о чудесных явлениях Мерлина. То была третья ночь чудес, и к тому времени полюбоваться на диво дивное своими глазами хотело столько людей, что все уже во дворе не вмещались. Кое-кто взгромоздился на стену позади меня, другие толклись в воротах, но никто не дерзнул ступить на галерею, окружившую двор с трех сторон: четверо воинов охраняли многоколонный крытый переход, удерживая толпу на расстоянии при помощи длинных копий. То были Черные щиты, ирландские копейщики из Деметии, королевства Энгуса Макайрема. И что, спрашивается, их занесло так далеко от дома?

В небесах погас последний отблеск дня; над факелами порхали летучие мыши; люди устроились поудобнее на плитах и выжидательно глядели на главный дворцовый вход, расположенный напротив внешних врат. То и дело с губ какой-нибудь из женщин слетал протяжный стон. Плакали дети; их унимали. Четверо копейщиков присели на корточки по углам галереи.

Мы ждали. Казалось, прошли часы; мысли мои блуждали, я думал о Кайнвин и о моей погибшей дочери Диан, как вдруг во дворце раздался оглушительный грохот, точно копьем ударили по котлу. Толпа охнула; иные из женщин поднялись с земли. Раскачиваясь из стороны в сторону, они махали руками, взывали к богам, но никаких привидений не появилось, а массивные дворцовые двери оставались закрыты. Я дотронулся до железной рукояти Хьюэлбейна — и приободрился. Толпа балансировала на грани истерии, это слегка пугало, но еще больше тревожила ситуация как таковая: на моей памяти Мерлин, творя магию, не нуждался в зрителях, напротив, всей душой презирал друидов, собиравших целые толпы. «Недоумков-то любой ловкач удивит», — приговаривал он. Сегодня ночью, похоже, удивлять недоумков собрался не кто иной, как он. И ведь добился своего: толпа изнывала от нетерпения, люди стонали, раскачивались, а когда металлический лязг грянул снова, все повскакивали на ноги и принялись громко выкликать имя Мерлина.

И тут дворцовые двери распахнулись, и гомон постепенно затих.

Мгновение-другое дверной проем зиял чернотой, а затем из тьмы выступил юный воин в полном битвенном доспехе — выступил и встал на верхней ступени галереи.

Ничего волшебного в нем не было, если не считать красоты. Другого слова просто не подберешь. В мире параличных рук, увечных ног, зобастых шей, испещренных шрамами лиц и усталых душ этот воин был несказанно прекрасен. Высокий, стройный, златовласый; в безмятежном лице его читалась доброта, иначе и не скажешь… нет, кротость. Глаза его сияли поразительной синевой. Шлема на нем не было, и волосы, длинные, как у девушки, падали ниже плеч. На нем был сверкающий белый нагрудник, белые наголенники; ножны тоже лучились белизной. Доспех не из дешевых; я поневоле задумался, кто этот незнакомец. Мне казалось, я знаю большинство воинов Британии — по крайней мере тех, кто может себе позволить подобное снаряжение, — но этого я не знал. Юноша улыбнулся толпе, а затем воздел руки, жестом призывая толпу преклонить колена.

Мы с Иссой остались стоять. Может, воинская гордость взыграла, а может, просто хотели лучше видеть поверх голов.

Длинноволосый юноша не произнес ни слова, но как только все опустились на колени, он благодарно улыбнулся и прошел вдоль галереи, гася факелы — вытаскивал их из скоб и опускал в бочки с водой, поставленные тут же, наготове. Я понял: это представление, причем тщательно отрепетированное. Двор постепенно погружался во тьму, и вот наконец единственными источниками света остались два факела над массивной дворцовой дверью. Луны почти не было видно, ночь выдалась зябкая и темная.

Белый воин встал под скрещенными факелами.

— Дети Британии, — промолвил он, и голос его оказался под стать красоте — нежный, хватающий за душу, — молитесь богам своим! В этих стенах хранятся Сокровища Британии; скоро, очень скоро сила их вырвется на волю. Ныне же, дабы вы сами убедились в их могуществе, пусть боги говорят с нами.

С этими словами юноша затушил последние два факела — и воцарилась кромешная тьма.

Ничего не произошло. Над толпой поднялся гул, люди взывали к Белу, и Гофаннону, и Гранносу, и Дон, умоляя их явить свою мощь. По спине у меня побежали мурашки, и я судорожно стиснул рукоять Хьюэлбейна. Или это боги нас окружают? Я поднял глаза — туда, где между облаками искрился звездный лоскут, — и вообразил себе, что там, в вышнем небе, парят великие боги. И тут Исса охнул, и я отвел взгляд от звезд.

И в свою очередь задохнулся от изумления.

Из темноты появилась девушка — нет, не девушка, девочка на пороге взросления. Такая нежная, прелестная своей юностью, грациозная в своей прелести, нагая, как новорожденный младенец. Тоненькая и хрупкая, с маленькими упругими грудками и длинными стройными бедрами. В одной руке она несла букет лилий, в другой — узкий клинок.

Я стоял и смотрел во все глаза. Ибо в темноте — в зябкой темноте, воцарившейся, едва загасили факелы, — девушка светилась. В самом деле светилась! Мерцала переливчатым белым светом. Этот неяркий отблеск не слепил глаза, он просто был там, точно звездной пылью припорошив бледную кожу. Распыленное, точно невесомая пудра, сияние коснулось ее тела, и ног, и рук, и волос — но не лица. Мягко светились лилии, блестело и лучилось длинное тонкое лезвие меча.

Мерцающая девушка шла по галерее. Столпившиеся во дворе бедолаги протягивали к ней парализованные руки и ноги и недужных детей; она словно не замечала. Не обращала внимания, словно их и нет, — шла себе и шла легкими изящными шажками вдоль галереи, обратив затемненное лицо к камням. Невесомая как перышко. Она будто погрузилась в себя, затерялась в собственных грезах: люди стонали, взывали к ней… она не поднимала глаз. Просто шла; странный свет мерцал на ее теле, на руках и ногах и на длинных черных волосах, что густым ореолом обрамляли лицо — черную маску на фоне нездешнего сияния; не знаю отчего, интуитивно, наверное, я чувствовал: лицо это прекрасно. Она приблизилась к тому месту, где стояли мы с Иссой, и вдруг подняла голову и обратила непроглядно-черное лицо к нам, поглядела в нашу сторону. Я почуял смутно знакомый запах моря, а затем так же внезапно, как появилась, она скрылась за дверью — и над толпой пронесся вздох.

— Что это было? — шепнул мне Исса.

— Не знаю, — отозвался я. Мне было страшно. Это не безумие, это настоящее, я же сам это видел, но что? Богиня? Откуда тогда запах моря?

— Может, она из сонма духов Манавидана, — шепнул я Иссе. Манавидан — бог моря; уж, верно, его нимфы пахнут солью.

Следующего видения пришлось ждать долго, а когда оно наконец явилось, то оказалось куда менее впечатляющим, нежели сияющая морская нимфа. На крыше дворца возникла тень — черная фигура, медленно обретшая очертания вооруженного, закутанного в плащ воина в чудовищном шлеме, увенчанном рогами могучего оленя. В темноте его с трудом можно было разглядеть, но вот из-за облака проглянула луна, и мы увидели, кто он, и толпа застонала. Он возвышался над нами, простирая руки, а лицо его закрывали широкие нащечные пластины шлема. В руках он держал копье и меч. Постоял так мгновение и тоже исчез, хотя я готов был поклясться, что слышал, как по дальнему своду крыши соскользнула черепица.

И тут, едва он скрылся, вновь возникла нагая девушка, хотя на сей раз ощущение было такое, словно она просто-напросто материализовалась на верхней ступени галереи. Только что там царила тьма, а в следующий миг возникла стройная мерцающая фигурка — недвижная, прямая, сияющая. Лицо ее по-прежнему терялось во мраке и казалось маской тьмы в обрамлении пронизанных светом волос. Девушка постояла неподвижно секунду-другую, а затем начала танцевать — медленно, неспешно, изящно вытягивая носок, двигаясь в прихотливом узоре на одном и том же месте то по кругу, то вперед-назад. Танцуя, она не поднимала головы. Мерцающий нездешний свет словно втирали ей в кожу, ибо где-то он сиял ярче, а где-то — бледнее, но уж, верно, здесь потрудилась не рука человека.

Теперь и мы с Иссой преклонили колена: ведь нам был явлен знак богов, не иначе. Свет во тьме, красота среди упадка. А нимфа все танцевала и танцевала, и сияние ее тела медленно угасало: вот она померкла до неясного видения мерцающей прелести в тени галереи, замерла, широко раскинула руки, развела ноги, бесстрашно поглядела на нас — и растаяла.

Мгновение спустя из дворца вынесли два пылающих факела. Толпа разразилась криками: люди взывали к богам и требовали Мерлина, и наконец он и в самом деле появился из дворцового входа. Белый воин нес один из факелов, а одноглазая Нимуэ — второй.

Мерлин дошел до верхней ступеньки и встал там — высокий и статный, в длинном белом облачении. Толпа бесновалась и кричала, он не вмешивался. Его седая борода, ниспадающая едва ли не до пояса, была заплетена в косицы, перевитые черными лентами, точно так же, как его длинные белые волосы. Выждав немного, Мерлин воздел черный посох, требуя молчания.

— Вы что-либо видели? — ревниво осведомился он.

— Да, да! — надрывалась толпа.

На морщинистом, умном, лукавом лице Мерлина отразилось довольное удивление, как если бы он понятия не имел, что такое произошло во дворе.

Он улыбнулся, шагнул в сторону и призывно взмахнул свободной рукой. Двое детишек, мальчик и девочка, вышли из дворца, неся Котел Клиддно Эйдина. Сокровища Британии были невелики собою и весьма заурядны, а Котел — истинное Сокровище — из всех тринадцати обладал наибольшим могуществом. То была громадная серебряная емкость, украшенная золотыми накладками, изображающими воинов и животных. Дети, с трудом управляясь с этакой тяжестью, водрузили Котел рядом с друидом.

— Сокровища Британии у меня! — возвестил Мерлин, и над толпой пронесся благоговейный вздох. — Скоро, очень скоро, — продолжал он, — могущество Сокровищ явит себя в полной мере. Британия возродится! И враги наши сгинут! — Мерлин помолчал, дожидаясь, чтобы угасло эхо ликующих возгласов. — Нынче ночью вы видели силу богов, но это лишь малая толика, пустяк, ерунда. Скоро вся Британия узрит то же, но, дабы призвать богов, мне нужна ваша помощь.

Толпа взревела, обещая: помощь будет, — и Мерлин одобрительно просиял. Эта благодушная улыбка укрепила мои подозрения, что старик ведет с народом некую сложную игру. Но ведь даже Мерлин, твердил я себе, не может сделать так, чтобы девушка светилась в темноте. Я ее своими глазами видел! Мне отчаянно хотелось верить — и воспоминание о гибкой, мерцающей фигурке убеждало меня: боги нас не оставили.

— Приходите на Май Дун! — сурово велел Мерлин. — Приходите на столько дней, на сколько сможете, и еды не забудьте принести. Если найдется оружие, приходите с оружием. На Май Дуне станем мы трудиться сообща, и труды наши будут долгими и тяжкими, а на Самайн, когда по земле разгуливают мертвые, мы все вместе призовем богов. Вы — и я!

Он помолчал — и направил острие посоха на толпу. Черный посох дрогнул, словно выискивая кого-то, и нацелился на меня.

— Лорд Дерфель Кадарн! — воскликнул Мерлин.

— Господин? — отозвался я, изрядно сконфуженный тем, что меня выделили среди прочих.

— Дерфель, ты останься. Остальные — ступайте. Ступайте по домам, ибо боги не вернутся более вплоть до кануна Самайна. Ступайте домой, займитесь полем и пашней, затем приходите на Май Дун. Приносите топоры и снедь и готовьтесь узреть своих богов в величии славы. А теперь ступайте! Ступайте!

Толпа покорно разошлась. Многие останавливались, чтобы дотронуться до моего плаща, ведь я был в числе воинов, добывших Котел Клиддно Эйдина из тайника на Инис Моне, и это, по крайней мере в глазах язычников, делало меня героем. Прикасались люди и к Иссе, ведь он тоже был Воином Котла; однако, когда двор опустел, Исса остался ждать у врат, а я подошел к Мерлину. Поздоровался с ним, но друид сразу отмел все мои расспросы о его здоровье, а вместо того полюбопытствовал, как мне понравились недавние события.

— Что это было? — осведомился я.

— Что «это»? — невинно переспросил он.

— Девушка в темноте.

Мерлин захлопал глазами в деланном изумлении.

— Ах, она снова здесь была, да? Как интересно! Крылатая девушка — или та, что светится? Светящаяся?.. Нет, Дерфель, я понятия не имею, кто она. Я не в силах разгадать все тайны этого мира. Ты переобщался с Артуром и теперь, подобно ему, веришь, будто все на свете непременно имеет тривиальное объяснение. Увы, боги нечасто изъясняются внятно. Как насчет пособить отнести Котел внутрь?

Я подхватил тяжеленный Котел и перетащил его в многоколонный приемный зал. Когда я заходил туда раньше в тот же день, помещение было пустым; теперь там обнаружилось ложе, и приземистый стол, и четыре железные подставки для масляных светильников. На ложе восседал юный длинноволосый красавец воин в белых доспехах: он улыбнулся, не вставая с места, а Нимуэ в истрепанных черных одеждах поднесла зажженную свечу к фитилям.

— Еще днем зал был пуст, — укоризненно произнес я.

— Тебе, верно, померещилось, — беспечно отмахнулся Мерлин. — Может, мы просто не пожелали тебе показаться. Ты знаком с принцем Гавейном? — Он указал на юношу, тот встал и приветственно поклонился мне. — Гавейн — сын короля Будика Броселиандского, а значит, приходится Артуру племянником.

— Приветствую, принц, — поздоровался я с Гавейном. Я слыхал про Гавейна, а вот встречаться не доводилось. Броселианд, бриттское королевство за морем, в Арморике, с недавних пор осаждали франки, так что гости оттуда у нас бывали нечасто.

— Польщен знакомством, лорд Дерфель, — учтиво произнес Гавейн, — ибо слава твоя распространилась далеко за пределы Британии.

— Не пори чуши, Гавейн, — оборвал его Мерлин. — Слава Дерфеля вот разве что ему в тупую голову ударила, но дальше не пошла. Гавейн приехал помочь мне, — пояснил друид.

— Помочь — в чем?

— Ну, должен же кто-то оберегать Сокровища, сам понимаешь. Он — блестящий копейщик, гроза недругов, по крайней мере, так говорят. Это правда, Гавейн? Ты и впрямь грозен?

Гавейн лишь улыбнулся в ответ. Особо грозным он не выглядел, поскольку был еще очень юн: на вид от силы лет пятнадцать-шестнадцать, и бритва еще не касалась его щек. Длинные светлые локоны придавали ему сходство с девушкой, а белые доспехи, что издалека выглядели такими дорогостоящими, при ближайшем рассмотрении оказались самыми обыкновенными: железо обмазали известковым раствором, вот и все. Если бы не его спокойная уверенность и вдохновенная красота, Гавейн был бы смехотворен.

— Ну, так что ты поделывал со времен нашей последней встречи? — призвал меня к ответу Мерлин. Тогда-то я и рассказал ему о Гвиневере — о том, что королеве суждено пробыть в заточении до самой смерти, — а друид меня безжалостно высмеял. — Артур — бестолочь, — твердил он. — Гвиневера, может, и умница, каких мало, да только ему она незачем. Ему нужна какая-нибудь дуреха попроще, чтоб постель согревала, пока он там разбирается с саксами. — Мерлин присел на ложе и улыбнулся двум детишкам — тем самым, что вытаскивали Котел во двор, а теперь вот принесли ему блюдо с хлебом и сыром и флягу с медом. — Ужин! — радостно воскликнул он. — Присоединяйся ко мне, Дерфель, будь так добр, мы желаем потолковать с тобой. Да садись же! На полу вполне даже удобно, сам убедишься. Садись рядом с Нимуэ.

Я сел. До сих пор Нимуэ меня подчеркнуто не замечала. Пустую глазницу — недостающий глаз был вырван неким королем — прикрывала повязка, а волосы, остриженные совсем коротко перед тем, как мы поехали на юг в Морской дворец Гвиневеры, немного отросли, хотя и не слишком: с виду — как есть мальчишка. Нимуэ, похоже, злилась; впрочем, злилась она всегда. Жизнь ее была посвящена одной-единственной цели: она искала богов и презирала все, что отвлекало ее от поисков, и, верно, считала иронические шуточки Мерлина пустой тратой времени. Мы с Нимуэ выросли вместе, и за многие годы с тех пор, как мы перестали быть детьми, я не раз и не два спасал ей жизнь. Я кормил ее и одевал, однако ж она обращалась со мной как с недоумком.

— Кто правит Британией? — внезапно спросила меня она.

— Неправильный вопрос! — с неожиданной горячностью одернул ее Мерлин. — Неправильный!

— Ну? — настаивала она, не обращая внимания на разъяренного Мерлина.

— Никто не правит Британией, — признал я.

— Ответ верный, — мстительно откликнулся Мерлин. Его дурное настроение изрядно встревожило Гавейна: тот стоял за Мерлиновым ложем и опасливо поглядывал на Нимуэ. Гавейн ее явно боялся, и немудрено. Редкий человек не испугался бы Нимуэ.

— Хорошо, а кто правит Думнонией? — не отступала она.

— Артур правит, — отвечал я.

Нимуэ одарила Мерлина торжествующим взглядом. Друид лишь покачал головой.

— Нужное слово — это rex, — промолвил он, — rex, говорю я, и знай вы хотя бы самые азы латыни, вы бы, верно, понимали, что rex — это король, не император. Император по-латыни — imperator . Или мы рискнем загубить все дело только оттого, что вы невежи необразованные?

— Артур правит Думнонией, — настаивала Нимуэ. Мерлин пропустил ее слова мимо ушей.

— Кто у нас король? — осведомился он у меня.

— Мордред, конечно.

— Конечно, — повторил он. — Мордред! — Мерлин плюнул в сторону Нимуэ. — Мордред!

Она отвернулась, словно соскучившись. Я был в полном замешательстве: я вообще не понимал, о чем они спорят, а спросить не успел: из-за занавешенного дверного проема вновь появились дети, неся еще хлеба и сыра. Они поставили блюда на пол, и я опять уловил слабый запах соли и морских водорослей — смутно повеяло морем, точно так же как при появлении нагой призрачной девушки. Потом дети скрылись за занавеской, и запах исчез вместе с ними.

— Так вот, — промолвил Мерлин с удовлетворенным видом человека, одержавшего верх в споре, — а дети у Мордреда есть?

— Да небось в количестве, — отозвался я. — Учитывая, скольких девиц он изнасиловал.

— Забава королей, — равнодушно бросил Мерлин, — и принцев. Гавейн, а ты девиц насилуешь?

— Нет, господин. — Гавейна такое предположение явно шокировало.

— Мордред насильничал, сколько я его помню, — промолвил Мерлин. — В отца и деда пошел, хотя должен признать, они оба были куда как мягче юного Мордреда. Утер, он в жизни не мог устоять перед смазливой мордашкой. Да и перед страхолюдной, под настроение. А вот Артур, он к насилию не склонен. Вроде тебя, Гавейн.

— Рад слышать, — сдержанно отозвался принц, и Мерлин картинно возвел глаза к небесам.

— Ну и что Артур намерен делать с Мордредом? — осведомился друид.

— Он будет жить в заточении здесь, господин, — отозвался я, обводя рукой дворец.

— В заточении! — Мерлина это явно позабавило. — Гвиневера под замком. Епископ Сэнсам взаперти; если так и дальше пойдет, то все, кто имеет хоть какое-то отношение к Артуру, вскорости угодят в темницу! Всем нам судьба жить на воде и плесневелом хлебе. Что за недоумок наш Артур! Лучше бы вышиб Мордреду мозги!

Мордред унаследовал трон еще ребенком, и, пока мальчик рос, королевством управлял Артур, но, как только Мордред достиг совершеннолетия, Артур, верный клятве, некогда принесенной верховному королю Утеру, передал королевство Мордреду. Мордред использовал власть во зло и даже злоумышлял против жизни Артура: этот-то заговор и позволил Сэнсаму с Ланселотом поднять мятеж. Теперь Мордреду грозило заточение; Артур твердо вознамерился окружить законного короля Думнонии, в жилах которого течет божественная кровь, почетом и роскошью, однако от власти отстранить. Мордреда будут содержать под стражей в этом великолепном дворце, предоставят ему все, что он пожелает, но набедокурить не дадут.

— Ты полагаешь, что у Мордреда есть ублюдки? — гнул свое Мерлин.

— Десятки, надо думать.

— Надо, Дерфель, тебе — надо, — рявкнул Мерлин. — Имя, Дерфель! Имя назови!

Я напряг память. Я знал Мордредовы грешки получше многих, поскольку был наставником мальчика; впрочем, это поручение я исполнял неохотно и из рук вон плохо. Я так и не сумел стать ему отцом, и хотя моя Кайнвин пыталась быть ему матерью, она тоже не преуспела, и треклятый мальчишка вырос угрюмым, злобным выродком.

— Была одна служанка, — припомнил я, — он с ней долгонько хороводился…

— Как ее звали? — осведомился Мерлин, набив рот сыром.

— Киууилог.

— Киууилог! — прыснул друид. — Говоришь, эта Киууилог родила ему ребенка?

— Мальчика, — кивнул я, — если, конечно, малец и впрямь его, а скорее всего, так.

— И где же сейчас наша Киууилог? — продолжал допрашивать меня Мерлин, размахивая ножом.

— Очень может статься, что в здешних краях. Она не переехала в дом Эрмида вместе с нами, а Кайнвин всегда думала, что Мордред дал ей денег.

— Выходит, и впрямь был к ней привязан?

— Думается, да.

— Ну не отрадно ли узнать, что в дрянном мальчишке есть хоть что-то хорошее… Киууилог, говоришь? Гавейн, ты сможешь отыскать ее?

— Попытаюсь, господин, — пылко заверил Гавейн.

— Не просто попытайся. Преуспей! — рявкнул Мерлин. — А как она выглядела, Дерфель, эта, с позволения сказать, Киууилог? Вот ведь имечко, право!

— Невысокая, — стал вспоминать я, — пухленькая, черноволосая.

— Пока что под твое описание подходит любая британская девка младше двадцати лет от роду. Поточнее никак нельзя? Сколько сейчас ребенку?

— Шесть, — отозвался я, — и, если память меня не подводит, волосы у него рыжеватые.

— А сама девица? Я покачал головой.

— Симпатичная, но не из тех, что запомнится.

— Все девушки запоминаются, — торжественно объявил Мерлин, — особенно если зовут их Киууилог. Отыщи ее, Гавейн.

— А на что она тебе? — полюбопытствовал я.

— Я разве в твои дела лезу? — парировал Мерлин. — Или, может, я прихожу и задаю тебе дурацкие вопросы про щиты и копья? Или досаждаю тебе идиотским любопытством на предмет, как именно ты вершишь правосудие? Занимают ли меня твои виды на урожай? Иначе говоря, докучаю ли я тебе, вмешиваюсь ли в твою жизнь, Дерфель?

— Нет, господин.

— Вот и ты о моей жизни не допытывайся. Землеройке орла не понять. Покушай-ка лучше сыра, Дерфель.

Нимуэ к еде так и не притронулась. Она сидела мрачная — злобилась на Мерлина, не пожелавшего признать, что Артур, дескать, истинный правитель Думнонии. Мерлин не обращал на нее никакого внимания и развлекался тем, что поддразнивал Гавейна. О Мордреде он больше не упоминал и ни словом не обмолвился о том, что затевает на Май Дуне, хотя, уже провожая меня к внешним дворцовым вратам, где до сих пор дожидался Исса, завел-таки речь о Сокровищах. Черный посох друида постукивал по камням: мы шли через двор, где еще недавно толпе являлись чудесные видения.

— Мне, понимаешь ли, люди нужны, — сообщил Мерлин. — Чтобы призвать богов, надо здорово потрудиться, мы с Нимуэ одни не справимся. Нам понадобится сотня людей, может, даже больше!

— Зачем?

— Увидишь, увидишь. Как тебе Гавейн?

— Вроде бы послушный мальчик.

— Послушен, верно, но что в том похвального? Собаки тоже куда как послушны. Он мне напоминает Артура в молодости. Хлебом не корми, дай сотворить добро! — Друид расхохотался.

— Господин, — промолвил я, отчаянно нуждаясь в ободрении, — что же все-таки произойдет на Май Дуне?

— Как что? Мы призовем богов. Обряд очень сложный; я могу лишь молиться о том, чтобы все получилось как надо. И страх как боюсь, что не сработает. Нимуэ, как ты, возможно, уже понял, полагает, будто я все делаю не так, ну да мы посмотрим, посмотрим. — Мерлин прошел несколько шагов молча. — Но если мы все сделаем правильно, Дерфель, если все сделаем правильно, о, что за зрелище нас ждет! Боги явятся на землю в мощи своей. Ты только представь себе: Манавидан выходит из моря, блестя влагой, — он великолепен! Таранис раскалывает небеса молнией, Бел совлекает огонь с небес, а Дон рассекает облака огненным копьем. То-то христиане перепугаются, а? — От восторга старик даже в пляс пустился — неуклюже протанцевал пару-тройку шагов. — То-то епископы обмочатся в своих черных рясах, а?

— Ты же сам не уверен, чем все закончится, — возразил я, надеясь про себя, что друид успокоит мои страхи.

— Не глупи, Дерфель. Почему ты вечно ждешь от меня определенности? Все, что я могу, — это совершить обряд и уповать, что не сбился! Ты ведь сегодня кое-что видел, нет? И все еще сомневаешься?

Я помолчал, гадая: ночные видения — не фокус ли это? Но какой хитростью можно заставить девичье тело светиться в темноте?

— А станут ли боги сражаться с саксами? — спросил я.

— Так ради этого мы их и призываем, Дерфель, — терпеливо объяснил Мерлин. — Наша цель — возродить Британию такой, какой она была в добрые старые дни, до того, как лучшую в мире страну испоганили саксы да христиане. — Старик остановился у ворот и долго глядел в темноту. — Я люблю Британию, — промолвил он внезапно севшим голосом. — Я так люблю этот остров, это особенное место… — Он положил руку мне на плечо. — Ланселот спалил твой дом. Так где ты живешь сейчас?

— Мне придется строиться заново, — отозвался я. — И будет это не на месте дома Эрмида, где погибла моя маленькая Диан.

— Дун Карик пустует, — промолвил Мерлин, — и я пущу вас туда жить, но при одном условии: когда труды мои завершатся и боги будут с нами, я, пожалуй, приду под твой кров умирать.

— Ты волен прийти туда жить, господин.

— Умирать, Дерфель, умирать. Я стар. Одно-единственное, последнее дело осталось мне довершить — и я попытаюсь исполнить назначенное на Май Дуне. — Мерлин потрепал меня по плечу. — Или ты думаешь, я не сознаю, каким опасностям подвергаюсь?

Я почувствовал в нем страх.

— Что за опасности, господин?

В темноте прокричала сова; Мерлин, склонив голову набок, прислушался, не повторится ли звук.

— Всю свою жизнь, — проговорил он, помолчав, — я мечтал вернуть богов в Британию, а теперь у меня есть к тому средство, но я не знаю, сработает ли оно. Не знаю, гожусь ли я для свершения обряда. Не знаю даже, доживу ли я до того, чтобы увидеть это своими глазами. — Друид крепко, до боли, стиснул мое плечо. — Ступай, Дерфель, — молвил он. — Ступай. Я должен поспать: завтра отправляюсь на юг. Смотри, приезжай в Дурноварию на Самайн. Приезжай — узришь богов.

— Я буду там, господин.

Улыбнувшись, Мерлин повернулся идти. А я зашагал обратно в крепость — ошеломленный, исполненный надежды, терзаемый страхами, гадая, куда ныне заведет нас магия — и заведет ли куда-либо, кроме как к ногам саксов, а саксы непременно придут по весне. Ибо, если Мерлин не сумеет призвать богов, Британия обречена.

Постепенно — так успокаивается взбаламученный пруд — Британия утихомирилась. Ланселот затаился в Венте, страшась Артуровой мести. Мордред, наш законный король, приехал в Линдинис, где ему предстояло жить в почете и роскоши — но под стражей. Гвиневера оставалась в Инис Видрине, под неумолимым надзором Морганы, в то время как Сэнсам, супруг Морганы, сидел под замком в гостевых покоях Эмриса, епископа Дурноварии. Саксы отступили в пределы своих границ, хотя, как только собрали урожай, с обеих сторон участились яростные набеги. Саграмор, нумидийский военачальник Артура, охранял саксонские рубежи, в то время как Кулух, двоюродный брат Артура и ныне один из его военных вождей, приглядывал за Ланселотовой белгской границей из нашей крепости в Дунуме. Наш союзник король Кунеглас Повисский оставил под началом Артура сотню копейщиков и возвратился в собственное королевство, а по дороге встретился с сестрой, принцессой Кайнвин, что возвращалась в Думнонию. Кайнвин была моей женщиной, а я — ее мужчиной; она же дала клятву никогда не выходить замуж. Она приехала с нашими двумя дочерьми в начале осени, и должен сознаться, что до ее возвращения я ни минуты не был по-настоящему счастлив. Я встретил ее на дороге к югу от Глевума и долго не размыкал объятий: были минуты, когда я думал, что нам уже не суждено свидеться. Красавица она была, моя Кайнвин, златокудрая принцесса. Некогда, давным-давно, она была обручена с Артуром; когда Артур отказался от намеченного брака ради Гвиневеры, руку Кайнвин обещали другим великим принцам, но мы с ней взяли да сбежали вместе, и смею сказать, немало от этого выиграли.

И вот мы обзавелись новым домом в Дун Карике, чуть к северу от Кар Кадарна. Дун Карик означает «холм близ прелестного ручейка», и название замечательно к нему подходило: чудесное то было местечко. Дом на вершине холма был построен из дуба и крыт ржаной соломой, тут же высились с десяток хозяйственных пристроек, обнесенные прогнившим деревянным частоколом. Жители деревушки у подножия холма верили, что в доме водятся призраки, ибо там, с позволения Мерлина, прежде доживал свой век престарелый друид Бализ, но мои копейщики повыкидывали все гнезда, повывели грызунов и прочую дрянь, а затем вынесли весь Бализов ритуальный хлам. Я нимало не сомневался, что селяне, невзирая на свой страх перед старым домом, уже растащили котлы, треноги и все мало-мальски ценное; нам осталось лишь избавиться от змеиных кож, костей и высушенных птичьих тушек, густо затянутых паутиной. Были тут и человечьи кости — груды и груды человечьих костей. Мы захоронили останки в ямах тут и там, чтобы души покойников не срослись вновь и не вернулись бы докучать нам.

Артур прислал ко мне несколько десятков юнцов, чтобы я воспитал из них воинов, так что на протяжении всей осени я обучал их науке обращения с копьем и щитом и раз в неделю, скорее из чувства долга, нежели удовольствия ради, навещал Гвиневеру в соседнем Инис Видрине. Я привозил ей в подарок всякую снедь, а когда похолодало, принес теплый плащ из медвежьей шкуры. Порою я брал с собою ее сына Гвидра, но Гвиневера никогда не чувствовала себя с ним по-настоящему уютно. Мальчик взахлеб рассказывал о том, как ловит рыбу в речушке Дун Карика, как охотится в наших лесах; она скучала. Гвиневера и сама любила охоту, но это развлечение ей больше не дозволялось, так что она разминала ноги, прогуливаясь по территории храма. Красота ее не поблекла; более того, в несчастье ее огромные глаза обрели особую, небывалую прежде яркость; хотя печаль свою королева упрямо скрывала. Скрывала из гордости; я-то видел: она несчастна. Моргана изводила ее как могла, докучала ей христианскими проповедями и то и дело обзывала блудницей вавилонской. Гвиневера терпеливо сносила обиды, и на участь свою пожаловалась один-единственный раз, в начале осени: ночи удлинились, первый иней выбелил лощины, и пленница сказала мне, что в ее покоях слишком холодно. Артур положил этому конец, распорядившись, чтобы дров Гвиневере доставляли столько, сколько ей нужно. Он по-прежнему любил жену, хотя злился, если я упоминал ее имя. Что до Гвиневеры, я понятия не имел, кого она любит. Она всегда расспрашивала меня об Артуре, а вот про Ланселота ни словом не упомянула.

Артур тоже томился в плену — в плену своих собственных терзаний. Домом ему — если у него вообще был дом — служил королевский дворец в Дурноварии, но он предпочитал разъезжать по Думнонии, от крепости к крепости, готовя нас к войне против саксов, что непременно явятся в новом году. Если Артур и задерживался подольше в каком-то одном месте, то это у нас, в Дун Карике. Из нашего дома на вершине холма мы видели: вот он едет, потом раздавалось приветственное пение рога, и Артуровы всадники с плеском перебирались через речушку. Гвидр сломя голову мчался навстречу отцу; Артур, наклонившись в седле, подхватывал мальчика, усаживал его на Лламрей и, пришпорив коня, скакал к воротам. Он был ласков с Гвидром — собственно, как и со всеми детьми, — хотя со взрослыми держался холодно и сдержанно. Прежний Артур, исполненный радостного воодушевления, исчез. Он открывал душу только Кайнвин и всякий раз, приезжая в Дун Карик, разговаривал с ней часами напролет. О Гвиневере — о ком же еще?

— Он до сих пор ее любит, — призналась мне Кайнвин.

— Надо бы ему жениться снова, — отозвался я.

— Как можно?! Он ведь только о ней и думает.

— Что же ты ему присоветовала?

— Конечно, простить ее. Сомневаюсь, что ей снова придет в голову натворить глупостей, а если он может быть счастлив только с этой женщиной, значит, надо принять ее обратно.

— Он слишком горд.

— Вижу, — неодобрительно отозвалась Кайнвин, откладывая веретено и прясло. — Наверное, сперва ему надо убить Ланселота. Полегчает.

Той осенью Артур попытался: он внезапно обрушился на Венту, Ланселотову столицу, но Ланселот прознал о готовящемся набеге и бежал к своему защитнику Кердику, забрав с собой Амхара и Лохольта, сыновей Артура от его любовницы-ирландки, Эйлеанн. Близнецы негодовали на то, что родились бастардами, и неизменно сражались на стороне Артуровых врагов. Ланселота Артур не нашел, зато вернулся с богатой добычей: привез столь необходимое зерно, ведь летние неурядицы повредили урожаю.

В середине осени, за две недели до Самайна и вскорости после набега на Венту, Артур вновь приехал в Дун Карик. Он заметно исхудал, лицо осунулось. Прежде в нем не было ничего пугающего, ныне он сделался отчужден и замкнут; никто знать не знал, что за мысли таятся у него в голове, молчаливость придавала ему ореол таинственности, а сердечное горе ожесточило. В былые дни рассердить Артура было непросто, а теперь он выходил из себя по поводу и без повода. Больше всего он злился на самого себя: два старших сына его предали, брак не сложился, Думнония подвела. Он так надеялся создать идеальное королевство, оплот справедливости, безопасности и мира, а христиане предпочли кровопролитие. Артур винил себя за то, что не распознал вовремя, к чему все идет, и теперь, в минуты затишья после бури, сомневался в собственной прозорливости.

— Ну что ж, займемся делами пустячными, Дерфель, — сказал он мне.

Стоял чудесный осенний день. Небо испещрили облака: солнечные блики скользили наперегонки по желто-бурому пейзажу к западу от нас. Артур в кои-то веки не искал общества Кайнвин, но отвел меня на поросшую травой полянку за отремонтированным частоколом Дун Карика — и угрюмо уставился на Тор, воздвигшийся на фоне неба. Или, скорее, на Инис Видрин, где томилась Гвиневера.

— Пустячными? — переспросил я.

— Надо бы саксов разбить. — Он поморщился, понимая: разбить саксов — никакая это вам не безделица. — Вступать в переговоры они отказываются. Если я пошлю гонцов, саксы их убьют. Так они мне и сказали на прошлой неделе.

— Они? — не понял я.

— Они, — мрачно подтвердил Артур, имея в виду Кердика с Эллой. Два саксонских короля обычно грызлись друг с другом не на жизнь, а на смерть, — мы же такое положение вещей всячески поддерживали щедрым подкупом, — но теперь они, похоже, усвоили урок, что Артур столь убедительно преподал бриттским королевствам: единство — залог победы. Два саксонских правителя объединили силы, дабы сокрушить Думнонию, а решение не принимать послов свидетельствовало о твердости их намерений и являлось мерой самозащиты. Гонцы Артура того и гляди попытаются подкупить вождей, ослабив тем самым армию, и все до единого послы, как бы они ни стремились заключить мир, неизбежно шпионят за врагом. Кердик с Эллой решили не рисковать. Они вознамерились забыть про свои разногласия, сплотиться — и раздавить нас.

— А я-то надеялся, моровое поветрие их ослабило, — промолвил я.

— Пришли новые, Дерфель, — отозвался Артур. — По слухам, их корабли пристают к берегу всякий день, и каждый битком набит изголодавшимися саксами. Они знают, что мы слабы, и на следующий год их явятся тысячи — тысячи тысяч! — Артура эта мрачная перспектива словно бы радовала. — Целая орда! А может, такая гибель нам и суждена — тебе и мне? Два верных друга, щит к щиту, падут под секирами варваров…

— Есть смерть и похуже, господин.

— Есть и получше, — коротко отрезал Артур. Он не сводил глаз с Тора; ну да он всегда, приезжая в Дун Карик, сиживал здесь — на западном склоне, и никогда с восточной стороны, и никогда — с южной, напротив Кар Кадарна, но только здесь и не иначе, — и глядел, глядел через долину. Я знал, о чем Артур думает, и он знал, что я знаю, и все же он ни разу не упомянул ее имени — не хотел признаваться, что каждое утро просыпается с мыслями о ней и каждую ночь молится, чтобы она ему приснилась. Внезапно Артур осознал, что я смотрю на него, и отвернулся, окинул взглядом поля, где Исса воспитывал из мальчишек воинов. В осеннем воздухе слышался сухой и резкий перестук древков копий, а Исса хрипло покрикивал, чтобы острия держали ниже, а щиты — выше.

— Ну, как они? — поинтересовался Артур, кивая на новобранцев.

— Точь-в-точь как мы двадцать лет назад, — отозвался я. — В ту пору старшие говорили, что из нас никогда не выйдет настоящих воинов, а двадцать лет спустя эти мальчишки станут говорить то же самое о своих сыновьях. Хорошие будут бойцы. Закалятся в первой же битве, а после того ничем не уступят любому другому воину Британии.

— В первой же битве… — мрачно повторил Артур. — Возможно, другой и не будет. Когда придут саксы, Дерфель, нас задавят числом. Даже если Повис и Гвент пришлют всех своих ратников, численное превосходство за ними. — В словах этих была горькая правда. — Мерлин говорит, мне не о чем тревожиться, — саркастически добавил Артур. — Дескать, благодаря его трудам на Май Дуне никакая война не понадобится. Ты там был?

— Нет еще.

— Сотни идиотов таскают на холм дрова. Сущее безумие. — Он сплюнул на землю. — Не верю я в Сокровища, Дерфель, я верю в стену щитов и острые копья. И еще одна надежда есть у меня. — Артур помолчал.

— Какая? — подсказал я. Артур обернулся ко мне.

— Если бы нам удалось стравить наших врагов между собою еще один только раз, тогда шанс у нас есть. Коли Кердик придет один, мы с ним справимся, пока с нами Повис и Гвент, но против двух королей — и Кердика, и Эллы — я не выстою. Я, пожалуй, победил бы обоих, будь у меня пять лет на то, чтобы восстановить армию, — но только не этой весной. Наша единственная надежда, Дерфель, — рассорить недругов. — Именно так мы обычно и воевали. Подкупали одного саксонского короля и науськивали его на другого, но, судя по тому, что поведал мне Артур, саксы приняли все меры, чтобы нынешней зимой такого не произошло. — Я предложу Элле мир на веки вечные, — продолжал между тем Артур. — Пусть оставит за собою все свои нынешние земли, а также и ту землю, что сумеет отобрать у Кердика, дабы правили там он и его потомки. Ты меня понял? Я уступаю Элле эту землю в бессрочное владение, если только в грядущей войне он встанет на нашу сторону.

Я долго молчал. Былой Артур, Артур, что был мне другом вплоть до той ночи в храме Изиды, никогда не произнес бы таких слов, ибо правды в них не было. Никто и никогда не уступит бриттскую землю саксам. Артур лгал — в надежде, что Элла поверит этой лжи, а спустя несколько лет Артур нарушит обещание и нападет на Эллу. Я знал это — но опровергать слова короля благоразумно не стал, ибо как тогда притворяться, будто сам я в них верю? Зато я напомнил Артуру о давней клятве, погребенной под камнем у дерева — далеко отсюда.

— Ты ведь клялся убить Эллу. Или клятва позабыта?

— Ныне мне дела нет до клятв, — холодно отрезал Артур и тут же, не сдержавшись, выкрикнул: — И что мне до них? Разве кто-то держит клятвы, данные мне?

— Я держу, господин.

— Тогда повинуйся мне, Дерфель, — коротко бросил он. — Поезжай к Элле.

Я уже понял, что именно этого Артур от меня и потребует. Отозвался я не сразу: постоял немного, наблюдая, как Исса выстраивает малолеток в довольно-таки шаткий щитовой строй. И наконец обернулся к Артуру.

— Я так понял, Элла пообещал казнить твоих послов? Артур отвел глаза и долго смотрел на далекий зеленый холм.

— Старики говорят, зима грядет суровая, — промолвил он. — Мне нужен ответ Эллы до первого снега.

— Да, господин.

Он, верно, расслышал горькую ноту в моем голосе, потому что вновь оглянулся на меня.

— Элла не станет убивать родного сына.

— Будем уповать, что нет, господин, — кротко отозвался я.

— Ну так поезжай к нему, Дерфель, — повторил Артур. Очень может статься, он только что приговорил меня к смерти — однако сожаления он не выказал. Он встал, отряхнул белый плащ от налипших травинок. — Если нам удастся весной одолеть Кердика, мы возродим Британию.

— Да, господин, — кивнул я. Все у него просто: разобьем саксов, а там и Британию возродим. Я задумался про себя: так оно всегда и бывает. Последний рывок, последний великий подвиг, а затем всенепременно — радость и ликование. Отчего-то так никогда не получалось; и все-таки ныне, в отчаянии, цепляясь за наш последний шанс, я должен ехать к отцу.

ГЛАВА 2

Я — сакс. Саксонку Эрке, мою мать — она в ту пору была мною беременна, — Утер захватил и сделал своей рабыней; я родился вскорости после того. Меня отняли у матери совсем мальцом, но я успел выучить саксонский язык. Позже, гораздо позже, накануне Ланселотова мятежа, я отыскал свою мать и узнал, что отец мой — Элла.

Выходит, я чистокровный сакс и, кроме того, наполовину королевской крови, хотя, воспитанный среди бриттов, никакого родства с саксами я не ощущаю. Для меня, так же как и для Артура и для любого свободнорожденного бритта, саксы — чума, занесенная к нам из-за Восточного моря.

Откуда они пришли, никому не ведомо. Саграмор — а уж он-то попутешествовал побольше всех Артуровых вождей, вместе взятых, — рассказывает, будто земля саксов — далекий, одетый туманом край болот и лесов, хотя сам признает, что в жизни там не бывал. Он просто знает: это где-то за морем, а саксы, дескать, уплывают оттуда, потому что британская земля — лучше. А еще я слыхал, будто родину саксов осаждают враги еще более странные, пришельцы с края света. Как бы там ни было, вот уже сотню лет саксы переплывают море и захватывают нашу землю и ныне держат под своей рукою всю восточную Британию. Мы зовем эту украденную территорию Ллогрия, Утраченные земли, и во всей свободной Британии не нашлось бы такого человека, который не мечтал бы их отобрать. Мерлин и Нимуэ верят, что землю могут вернуть только боги, Артур надеется сделать это при помощи меча. А мне поручено рассорить наших врагов между собою, чтобы облегчить задачу либо богам, либо Артуру.

Я пустился в дорогу осенью, когда дубы сделались бронзовыми, буки — алыми, а холод затянул рассветы белым маревом. Я поехал один: если Элла вознаградит посла смертью, лучше сократить потери. Кайнвин уговаривала меня взять с собою боевую дружину, но зачем? Отдельный отряд не выстоит против целого воинства Эллы; и вот, когда ветер обрывал первые желтые листья с вязов, я поскакал на восток. Кайнвин пыталась убедить меня дождаться Самайна, ибо если сработают заклинания Мерлина на Май Дуне, тогда никакое посольство к саксам уже не понадобится, но Артур и думать не желал о задержке. Все свои надежды он возлагал на предательство Эллы и хотел получить ответ от короля саксов. Я отправился в путь, уповая, что как-нибудь да уцелею и вернусь в Думнонию к Самайну. При мне был меч, а на спине висел щит; никакого другого оружия я не взял, равно как и доспехов.

Напрямую на восток скакать не стоило: так я оказался бы в опасной близости от земли Кердика. Вместо того я двинулся на север, в Гвент, а уж оттуда свернул к востоку, в направлении саксонской границы, к владениям Эллы. День и еще полдня я ехал через плодородные угодья Гвента, мимо римских вилл и крестьянских дворов. Над отверстиями в крышах курился дым. Скот, предназначенный для зимнего забоя, согнали в луга; под копытами животных земля превратилась в жидкую грязь; унылое мычание задавало меланхолический тон моему путешествию. В воздухе ощущалось первое дыхание зимы, а поутру разбухшее солнце висело в тумане бледным пятном у самого горизонта. На поля, вспаханные под пар, слетались скворцы.

По мере того как я ехал к востоку, пейзаж менялся. Гвент был христианской страной: сначала по пути мне встречались внушительные, богато украшенные церкви, но на второй день церквушки заметно измельчали, а дворы — обеднели, и вот наконец я оказался в срединных землях — в пустошах, где не правили ни саксы, ни бритты, но и те и другие убивали беспрепятственно. Угодья, где некогда кормились целые семьи, густо поросли молодыми дубками, боярышником, березой и ясенем; тут и там торчали голые, обугленные скелеты домов. Однако кто-то жил и здесь; раз, заслышав в рощице шаги, я схватился за Хьюэлбейн, опасаясь лихих людей, что укрывались в здешних диких долинах. Однако никто не докучал мне вплоть до того вечера, когда дорогу преградил отряд копейщиков. То были гвентцы; как и все воины короля Мэурига, они были экипированы на римский манер: бронзовые нагрудники, шлемы с алым плюмажем из крашеного конского волоса и ржаво-красные плащи. Их предводитель, христианин именем Кариг, пригласил меня к ним в крепость, что стояла на прогалине среди леса на высоком гребне холма. Каригу была доверена охрана границы; он резко осведомился, по какому делу я еду, но, когда я назвался и сообщил, что послан Артуром, далее расспрашивать не стал.

Каригова крепость представляла собою просто-напросто деревянный частокол, в пределах которого соорудили пару-тройку хибар. Внутри густо нависал дым: костры жгли прямо под крышей. Я согрелся; с десяток воинов Карига поджаривали оленью ногу на вертеле, выструганном из захваченного саксонского копья. Таких крепостей за дневной переход встретишь не меньше дюжины, и все они глядят на восток, стерегут на случай, если Элловы головорезы нагрянут с набегом. Те же меры предосторожности принимала и Думнония, при том что мы держали у границ постоянную армию. Расходов такая армия требовала непомерных, к вящей досаде тех, чьи налоги — зерно, кожа, соль и шерсть — шли на содержание войска. Артур старался облегчить поборы и распределить их бремя по справедливости, хотя теперь, после мятежа, безжалостно драл три шкуры с тех богатеев, что пошли за Ланселотом. Этот налог ложился на христиан несоразмерно тяжким гнетом; Мэуриг, христианский король Гвента, выслал протест; Артур его проигнорировал. Кариг, верный слуга короля, обошелся со мной сдержанно, хотя, надо отдать ему должное, сделал все, чтобы предостеречь меня об опасности, поджидающей в саксонских землях.

— Ты ведь знаешь, господин, что саксы никому не позволяют пересекать границу?

— Да, слыхал.

— С неделю назад двое торговцев проехали, — рассказывал Кариг. — Горшки везли, шерсть. Я их упредил, но… — Он помолчал, пожал плечами. — Саксы оставили себе и горшки, и шерсть, а обратно прислали два черепа.

— Если получишь мой череп, отошли его к Артуру, — велел я, глядя, как с оленины в пламя капает жир и, ярко вспыхнув, сгорает. — А что, из Ллогрии тоже никто не едет?

— Вот уж много недель, как никого не было, — отозвался Кариг. — Ну да на будущий год ты, небось, на саксонских копейщиков в Думнонии насмотришься.

— Почему не в Гвенте? — вызывающе парировал я.

— Элла с нами не в ссоре, — твердо отрезал Кариг. Этот ершистый юнец не особо-то радовался своему уязвимому положению на границе Британии, хотя долг исполнял на совесть, а люди его, как я заметил, были неплохо вышколены.

— Вы бритты, Элла сакс, разве одно это уже не повод для ссоры? — отозвался я.

Кариг пожал плечами.

— Думнония слаба, господин, и саксы это знают. Гвент — силен. Саксы нападут на вас, не на нас. — Прозвучало это до отвращения самодовольно.

— Как только саксы расправятся с Думнонией, — сказал я, тронув железную рукоять меча, дабы не накликать несчастья опрометчивым словом, — много ли времени пройдет, прежде чем они явятся на север, в Гвент?

— Христос защитит нас, — набожно произнес Кариг, осеняя себя знаком креста. На стене хижины висело распятие. Один из воинов облизал пальцы, а затем коснулся ступней претерпевающего муки Господа. Я украдкой сплюнул в огонь.

На следующее утро я поскакал на восток. За ночь наползли тучи, и рассвет приветствовал меня промозглой моросью. Римская дорога, ныне разбитая и заросшая сорной травой, уводила в сырой лес, и чем дальше я ехал, тем больше падал духом. Все, что я услышал в пограничном форте Карига, наводило на мысль о том, что Гвент на стороне Артура сражаться не станет. Мэуриг, молодой король Гвента, не отличался воинским рвением. Его отец Тевдрик твердо знал: бриттам должно объединиться против общего врага, но Тевдрик давно отрекся от трона и поселился монахом близ реки Уай, а сын его в военачальники не годится. Без вымуштрованных гвентских войск Думнония обречена — разве что сияющая нагая нимфа и впрямь предвещает некое чудесное вмешательство богов. Или разве что Элла купится на Артуровы байки. Да полно, примет ли меня Элла? Поверит ли он, что я его сын? Саксонский король был ко мне добр в те несколько раз, что судьба сводила нас вместе, но это ровным счетом ничего не значит. Чем дольше я ехал под жалящей моросью между раскидистыми сырыми деревьями, тем сильнее овладевало мною отчаяние. Я уже не сомневался: Артур послал меня на верную смерть, и хуже того — сделал это с бессердечием азартного игрока, который, в последний раз бросая кости, ставит на кон все что есть.

Ближе к полудню лес закончился, и я выехал на широкую прогалину, к речке. Дорога подводила к броду и продолжалась на другом берегу, однако у переправы, над бугром высотой человеку по пояс, торчала сухая елка, вся увешанная приношениями. Такой магии я не знал и понятия не имел, оберегает ли разубранное дерево дорогу, умиротворяет ли водяной поток или здесь просто развлекались дети. Я спешился, пригляделся: на ломких ветвях подрагивали человеческие позвонки. Нет, дети тут ни при чем. Но что же это? Я сплюнул рядом с бугром, чтобы отвести зло, тронул железную рукоять Хьюэлбейна и направил коня через брод.

На другом берегу шагов через тридцать снова начинался лес. Не проехал я и половины этого расстояния, как из полутьмы под сенью ветвей метнули боевой топор — он летел, вращаясь в воздухе, и на лезвии отблескивал пасмурный дневной свет. Бросок был не ахти какой, топор просвистел шагах в четырех от меня. Никто меня не окликнул, но и нового нападения из-за деревьев не последовало.

— Я сакс! — заорал я по-саксонски. Ответа мне не было, зато послышался приглушенный гул голосов и захрустели сучья. — Я сакс! — повторил я, гадая про себя, действительно ли в засаде затаились саксы или, может статься, изгои-бритты, ведь я был в ничьих землях — сюда бежали от правосудия лихие люди всех племен и стран.

Я уже собирался крикнуть по-бриттски, что не замышляю зла, когда из полумрака раздался голос.

— Бросай сюда меч! — приказали мне по-саксонски.

— Подойди и возьми, — предложил я. Повисло молчание.

— Твое имя? — осведомился голос.

— Дерфель, сын Эллы.

Я бросил им имя отца, словно вызов, и, должно быть, это их смутило, потому что снова раздался невнятный гомон, а минуту спустя шестеро воинов, продравшись сквозь заросли ежевики, вышли на прогалину. Все — в шкурах с густым мехом (саксы носят такие вместо доспехов), и все — с копьями. Один — в рогатом шлеме, по всей видимости предводитель, — направился вдоль обочины дороги ко мне.

— Дерфель, — промолвил он, останавливаясь в пяти-шести шагах от меня. — Дерфель, — повторил он. — Слыхал я это имя, да только оно не саксонское.

— Так зовут меня, — отвечал я, — а я сакс.

— Сын Эллы? — подозрительно переспросил он.

— А то.

Мгновение он разглядывал меня. Высоченный, из-под рогатого шлема выбивалась буйная русая грива. Борода доходила чуть не до пояса, а усы свисали до верхнего края кожаного нагрудника, надетого под меховым плащом. Верно, местный вождь, а не то так воин, отвечающий за охрану этой части границы. Он покрутил ус свободной рукой, выпустил — завитки распрямились сами собою.

— Хродгара, сына Эллы, знаю, — задумчиво протянул он. — Кюрнинга, сына Эллы, зову другом. Пенду, Иффе и Сэболда, сынов Эллы, видел в битве, но Дерфель, сын Эллы? — Воин покачал головой.

— Он перед тобой, — отозвался я.

Сакс взвесил на руке копье, отмечая, что щит мой по-прежнему висит у седла.

— Слыхал я о Дерфеле, друге Артура, — обвиняюще проговорил он.

— Он перед тобой, — повторил я. — У него дело к Элле.

— С бриттами Элла никаких дел не имеет, — отрезал воин, и его люди одобрительно заворчали.

— Я сакс, — парировал я.

— Так что у тебя за дело?

— О том услышит отец мой — от меня. Тебя оно не касается.

Воин обернулся и жестом поманил своих людей.

— Нас — касается.

— Твое имя? — резко осведомился я.

Он замялся было, затем решил, что, назвавшись, ничем особенно не рискует.

— Кеолвульф, сын Эадберта.

— Что ж, Кеолвульф, — промолвил я, — уж верно, мой отец вознаградит тебя, когда узнает, что ты задержал меня в пути? Чего ждешь ты от него? Золота? Или смерти?

Я, конечно, блефовал. И блеф сработал. Я понятия не имел, обнимет ли меня Элла или убьет, но Кеолвульф и впрямь страшился королевского гнева — страшился достаточно, чтобы неохотно позволить мне проехать и снабдить эскортом из четырех копейщиков. Они-то и стали моими проводниками в глубь Утраченных земель — все дальше и дальше.

Так ехал я через те края, куда на памяти вот уже целого поколения свободные бритты почитай что и не заглядывали. То было самое сердце враждебной страны: два дня провел я в дороге. На первый взгляд эта местность не слишком-то отличалась от бриттских земель, ибо саксы захватили наши поля и пашни и теперь возделывали их примерно так же, как прежде мы, хотя я отметил, что их скирды сена будут повыше наших и поквадратнее, а дома — покрепче, понадежнее. Римские виллы стояли по большей части заброшенными, хотя тут и там попадались и жилые усадьбы. Христианских церквей не встречалось — собственно говоря, вообще никаких святилищ я не увидел; разве что один-единственный раз попался по дороге бриттский идол, и тут же были оставлены мелкие подношения. Бритты здесь все еще жили, а некоторые даже владели землей; большинство, однако, составляли рабы либо жены саксов. Все здесь переименовали: мои сопровождающие знать не знали, как эти места назывались во времена бриттов. Мы проехали Личворд и Стеортфорд, затем Леодасхам и Келмересфорт: слова — непривычные, саксонские, а деревни между тем процветали. То были не дома и дворы захватчиков и чужаков, нет — то были поселения оседлого народа. От Келмересфорта мы повернули на юг через Беадеван и Викфорд. По пути мои спутники гордо рассказывали мне, что вот эти самые пахотные земли Кердик вернул Элле давешним летом. Этой землей и была куплена верность Эллы в грядущей войне, в ходе которой этот народ пройдет через всю Британию до Западного моря. Мой эскорт нимало не сомневался: саксы победят. Все они слыхали, насколько ослабил Думнонию бунт Ланселота: мятеж-то и подтолкнул саксонских королей к мысли объединиться и захватить всю южную Британию.

Зимовал Элла в местечке, что саксы называли Тунресли. Над глинистыми полями и темными болотами воздвигся холм; с его плоской вершины, если глядеть на юг, за широкую Темзу, глаз различал вдалеке туманные угодья Кердика. На холме высился внушительный чертог: массивное строение из темного дуба. Высокую и крутую щипцовую крышу венчал символ Эллы — выкрашенный кровью бычий череп. Одинокий чертог черной громадой маячил в сумерках — недоброе место, зловещее. Чуть к востоку под кронами деревьев притаилась деревушка: там мерцали мириады костров. Похоже, я прибыл в Тунресли в пору большого сбора: костры обозначали место, где гости встали лагерем.

— Пируют, — сообщил один из моих спутников.

— Пир в честь богов? — полюбопытствовал я.

— В честь Кердика. Он приехал потолковать с нашим королем.

Мои надежды, и без того невеликие, развеялись по ветру. С Эллой у меня еще был какой-никакой шанс уцелеть, но с Кердиком — ни тени шанса. Кердик холоден и жесток, а вот Элла способен на сильные переживания и по-своему даже великодушен.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна и подумал о Кайнвин. Попросил богов — хоть бы мне снова ее увидеть. А между тем мы уже приехали: я соскользнул с усталого коня, расправил плащ, снял щит с луки седла и отправился объясняться с врагами.

Здесь, на промозглой вершине холма, в высоком и длинном чертоге, на устланном тростником полу пировали, должно быть, сотни три воинов. Три сотни громогласных весельчаков, бородатых и краснолицых: эти, в отличие от нас, бриттов, не видели вреда в том, чтобы заявиться в господский пиршественный зал с оружием. В центре пылало три здоровенных костра, а дым нависал так густо, что поначалу я не мог рассмотреть тех, кто сидел за длинным столом в дальнем конце зала. Никто не обратил на меня внимания — ну да при моих-то длинных и светлых волосах и густой бороде я вполне смахивал на саксонского копейщика. Но вот меня провели мимо ревущих костров, какой-то воин разглядел пятиконечную белую звезду на моем щите — и вспомнил знак, с которым сталкивался в битве. В гомон голосов и смеха вплелся глухой рык. Рев распространялся по залу, набирал силу, и вот уже все до одного саксы вопили и выли, а я шел вперед, к почетному столу на возвышении. Орущие воины отставили рога с элем и принялись колотить кулаками по полу или по щитам. Высокая кровля загудела от грозного ритма: в нем звучала сама смерть.

Клинок с грохотом ударился о стол — и шум разом смолк. Это Элла поднялся на ноги — это его меч рубанул по длинному неструганому столу так, что во все стороны полетели щепки. Там, на возвышении, за горой блюд и налитых до края рогов пировали с дюжину воинов. Рядом с Эллой восседал Кердик, а с другой стороны от Кердика — Ланселот. И Ланселот был здесь отнюдь не единственным бриттом. Тут же сгорбился его кузен Борс, а в конце стола пристроились Амхар с Лохольтом, Артуровы сыновья; все — мои заклятые враги. Я тронул рукоять Хьюэлбейна и помолился о хорошей смерти.

Элла неотрывно глядел на меня. Он отлично меня знал — но вот известно ли ему, что я его сын? Ланселот при виде меня явно опешил: залился краской, знаком подозвал толмача, коротко переговорил с ним, и тот наклонился к Кердику и зашептал что-то в монаршье ухо. Кердик тоже меня знал, однако непроницаемое выражение его лица нимало не изменилось: ни при словах Ланселота, ни при виде врага. То было лицо писца — чисто выбритое, с узким подбородком, с широким, высоким лбом. Губы — тонкие, жидкие волосы гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке; ничем не примечательное лицо — если бы не глаза. Светлые, безжалостные — глаза убийцы.

Элла от изумления словно дар речи утратил. Он был куда старше Кердика, ему уже перевалило за пятьдесят — год, а то и два назад; по любому счету — старик, однако он до сих пор выглядел куда как внушительно. Статный, широкогрудый, лицо гладкое, суровое, нос перебит, щеки в шрамах и черная борода лопатой. На нем было роскошное алое платье и массивная золотая гривна на шее; золото блестело и на запястьях, но никакие украшения не могли скрыть того факта, что Элла в первую очередь солдат — саксонский воин, матерый медведище. На его правой руке недоставало двух пальцев — верно, в какой-нибудь давней битве оттяпали, и отомстил он, надо думать, прежестоко. Наконец Элла нарушил молчание.

— Ты посмел приехать сюда?..

— Дабы повидать тебя, о король, — отвечал я, опускаясь на одно колено. Я поклонился Элле, затем Кердику, но Ланселота словно не заметил. Для меня он был ничтожество, пустое место: один из королей-прихлебателей при Кердике, элегантный бритт-изменник. В смуглом лице читалась неприкрытая ненависть ко мне.

Кердик насадил кус мяса на длинный нож, поднес его было ко рту, но замешкался.

— Мы не принимаем послов от Артура, — небрежно обронил он, — а тех, у кого хватает глупости приехать, мы убиваем. — Он положил мясо в рот и отвернулся, словно уже покончил со мною — разобрался с пустяковым делом. Его воины взревели, требуя моей смерти.

Элла вновь заставил зал замолчать, с грохотом ударив мечом по столу.

— Ты приехал от Артура? — призвал он меня к ответу. Я решил, что боги неправду простят.

— Я привез тебе привет, о король, от Эрке, — промолвил я, — вместе с сыновним почтением от сына Эрке, который, к вящей его радости, тако же и твой.

Кердику эти слова ничего не сказали. Ланселот внимательно выслушал перевод, вновь горячо зашептал что-то толмачу, и тот опять обратился к Кердику. Я нимало не сомневался, что следующие слова были подсказаны Кердику Ланселотом.

— Он должен умереть, — потребовал Кердик. Говорил он спокойно, точно моя смерть для него — сущая безделица. — Мы связаны договором, — напомнил он Элле.

— Договор гласит: нам не должно принимать посланцев от наших врагов, — отозвался Элла, по-прежнему неотрывно глядя на меня.

— А это кто, по-твоему? — рявкнул Кердик, в кои-то веки не сдержавшись.

— Это мой сын, — просто сказал Элла, и по битком набитому залу прокатился сдавленный вздох. — Он мой сын, — повторил Элла, — так?

— Так, о король.

— У тебя есть еще сыновья, — равнодушно бросил Кердик и жестом указал на бородатых воинов, сидящих по левую руку от Эллы. Бородачи — надо думать, мои сводные братья? — озадаченно пялились на меня. — Он привез послание от Артура! — настаивал Кердик. — Этот пес, — он ткнул ножом в мою сторону, — всегда служил Артуру.

— Ты привез послание от Артура? — осведомился Элла.

— Слова от сына к отцу, и только, — вновь солгал я.

— Cмерть ему! — коротко отрезал Кердик, и все его сторонники заворчали в знак согласия.

— Я не стану убивать родного сына в моем собственном чертоге, — возразил Элла.

— Я могу помочь, — ехидно отозвался Кердик. — Если к нам приедет бритт, да будет он зарублен на месте. — Эти слова он произнес, обращаясь ко всему залу. — Так договорено меж нами! — настаивал Кердик. Его люди одобрительно взревели и принялись колотить древками копий по щитам. — Эта тварь, — Кердик указал на меня, — сакс, сражающийся под знаменами Артура! Он гад, а тебе ли не знать, что мы делаем с гадами! — Воины оглушительно завопили, требуя моей смерти; завыли и залаяли псы, внося свою лепту в общий гвалт. Ланселот с каменным лицом наблюдал за мной, Амхару с Лохольтом явно не терпелось изрубить меня на куски. Лохольт ненавидел меня лютой ненавистью: это я держал его руку, когда отец отсек ему правую кисть.

Элла дождался, пока шум стихнет.

— В моем чертоге, — произнес он, особо подчеркивая «в моем»: ежели кто забыл, так правит здесь он, а не Кердик, — воин умирает с мечом в руке. Кто захочет убить Дерфеля, пока тот при мече? — И он оглядел зал, приглашая бросить мне вызов. Все промолчали. Элла посмотрел на союзного короля сверху вниз. — Я не нарушу нашего договора, Кердик. Наши копья выступят вместе, и никакие слова моего сына не поставят под угрозу нашу победу.

Кердик поковырял в зубах, извлекая ошметок мяса.

— Из его черепа, — заметил он, указывая на меня, — выйдет недурной битвенный стяг. Я хочу, чтобы он умер.

— Ну так ты его и убей, — презрительно бросил Элла. Союз союзом, но особой любви друг к другу короли не питали. Элла терпеть не мог молодого выскочку Кердика, а Кердик полагал, что старику недостает жестокости.

Кердик улыбнулся подначке краем губ.

— Не я, — кротко отозвался он, — но мой первый воин сделает это. — Кердик оглядел зал, высмотрел нужного человека, указал на него пальцем. — Лиова! Здесь гад. Убей его!

Воины восторженно загомонили. Они заранее предвкушали битву, и, уж конечно, еще до того, как настанет утро, выпитый эль подтолкнет их не к одной кровопролитной стычке, но смертный поединок между защитником короля и сыном короля — развлечение получше, нежели пьяная драка, и, уж верно, позанятнее, чем бренчание двух арфистов по углам залы.

Я обернулся поглядеть на противника, от души надеясь, что тот уже изрядно набрался и Хьюэлбейн играючи с ним управится, но из толпы пирующих вышел человек, менее всего отвечающий моим предположениям. Я-то думал, он окажется здоровяком под стать Элле, но нет: поединщик был сухощав, гибок, на спокойном смышленом лице — ни единого шрама. Он скользнул по мне невозмутимым взглядом, сбросил плащ, извлек из кожаных ножен длинный тонкий клинок. Украшений на воине почти не было, если не считать простой серебряной гривны на шее, а одежда не отличалась броской пышностью, свойственной большинству защитников. Все в нем говорило: вот опытный, уверенный в себе боец, а гладкое, без рубцов и шрамов, лицо свидетельствовало либо о баснословной удаче, либо о непревзойденном мастерстве. Вот он вышел на открытое место перед возвышением и поклонился королям: выглядел он пугающе трезвым.

Элла явно встревожился.

— Цена разговора со мной — выстоять против Лиовы, — объявил он мне. — Либо уезжай прямо сейчас — вернешься домой живым и невредимым. — При этом предложении воины глумливо захохотали.

— Я бы поговорил с тобой, о король, — промолвил я. Элла кивнул и сел. Вид у него был подавленный: я догадался, что репутация у Лиовы грозная. Уж конечно боец он хороший, иначе не стал бы защитником Кердика, но что-то в лице Эллы подсказало мне: Лиова не просто хорош.

Ну что ж, у меня репутация тоже не из последних. Вон и Борс, похоже, встревожился — настойчиво нашептывает что-то на ухо Ланселоту. Ланселот, едва его двоюродный брат закончил, подозвал толмача, а тот, в свою очередь, переговорил с Кердиком. Король выслушал — и угрюмо воззрился на меня.

— Как знать, Элла, что этот твой сын не имеет при себе какого-нибудь Мерлинова амулета? — осведомился он.

Саксы, что всегда страшились Мерлина, при этом предположении гневно заворчали. Элла нахмурился.

— Есть при тебе амулет, Дерфель?

— Нет, о король.

Но убедить Кердика было не так-то просто.

— Эти люди распознают Мерлинову магию, — настаивал он, указывая на Ланселота с Борсом. Кердик переговорил с толмачом, тот передал Борсу его приказ. Борс пожал плечами, встал, обошел стол кругом, спустился с возвышения. Нерешительно приблизился ко мне; я широко развел руки, давая понять, что не замышляю зла. Борс осмотрел мои запястья, — верно, искал сплетенные из трав браслеты либо какой другой талисман, затем распустил шнуровку моей кожаной куртки.

— Остерегайся его, Дерфель, — шепнул он по-бриттски, и, к вящему своему изумлению, я осознал, что Борс, выходит, мне вовсе не враг. Он убедил Ланселота с Кердиком, что меня необходимо обыскать, только того ради, чтобы тайком предостеречь меня. — Ублюдок проворен, как куница, — продолжал между тем Борс, — и сражается что правой рукой, что левой. Притворится, что поскользнулся, — тут-то и берегись! — Между тем Борс углядел маленькую золотую брошь — подарок Кайнвин. — Зачарована? — спросил он.

— Нет.

— Ну да у меня она сохраннее будет, — сказал он, отстегивая брошь и показывая ее залу. Воины негодующе взревели: да как я посмел скрывать на себе талисман!

— И щит мне тоже отдай, — сказал Борс, ибо у Лиовы щита не было.

Я выпростал левую руку из-под ремня и вручил щит Борсу. Борс прислонил его к возвышению, осторожно пристроил брошь Кайнвин на верхний край щита. Обернулся ко мне, словно проверяя, видел ли я, куда он положил украшение, — и я кивнул.

Защитник Кердика рубанул мечом дымный воздух.

— Сорок восемь человек убил я в поединках, — сообщил он мне мягким, скучающим голосом, — а скольких сразил в бою, не скажу: счет потерял. — Он помолчал, провел рукой по лицу. — От всех этих битв у меня ни шрама не осталось. Хочешь умереть быстро, сдавайся сейчас.

— Можешь отдать мне меч, — отвечал я, — тогда обойдется без трепки.

Обмен оскорблениями был чистой воды формальностью. В ответ на мое предложение Лиова лишь пожал плечами — и обернулся к королям. Снова им поклонился, я поступил так же. Мы стояли на расстоянии десяти шагов друг от друга в центре открытого пространства между возвышением и ближайшим из трех громадных очагов, а по обеим сторонам залы теснились возбужденные зрители. Позвякивали монеты: это зрители бились об заклад.

Элла кивнул, давая дозволение начинать. Я извлек из ножен Хьюэлбейн, поднес рукоять к губам и поцеловал осколок свиной косточки, вставленный в рукоять. Эти две костяные пластинки и были для меня настоящим амулетом — куда более могущественным, нежели брошь, ибо некогда были орудиями Мерлиновой магии. Косточки не наделяли меня волшебной неуязвимостью, но я снова поцеловал рукоять и обернулся к Лиове.

Наши мечи тяжелы и неуклюжи, в сражении они быстро тупятся и превращаются в подобие здоровенных железных дубинок: чтобы с такими управляться, нужна недюжинная мощь. Никакой такой утонченности в мечевом бою нет, есть — мастерство. А мастерство подразумевает хитрость: убеждаешь противника, что удар придет слева, а сам внезапно атакуешь справа. Впрочем, мечевые поединки выигрывают, как правило, не такого рода уловками, но грубой силой. Один из бойцов устанет, потеряет бдительность, тут-то победитель и зарубит его насмерть.

Но Лиова сражался иначе. Воистину, ни до того, ни после мне не доводилось иметь дело с таким противником, как этот Лиова. Не успел он приблизиться, а я уже почувствовал разницу, ибо его клинок, длиной не уступающий Хьюэлбейну, был куда тоньше и легче. Он пожертвовал весом ради скорости, и я понял: этот воин и впрямь так проворен и быстр, как предупреждал меня Борс, — быстр как молния; и не успел я толком осознать, что происходит, как он уже атаковал, — вот только вместо того, чтобы широко размахнуться мечом, он сделал стремительный выпад, нацелившись пропороть острием мышцы моей правой руки.

Я шагнул в сторону. В поединке все случается так быстро, что впоследствии, когда пытаешься мысленно восстановить ход событий, невозможно вспомнить каждое движение и каждую контратаку, но я видел, как блеснули его глаза, понял, что меч его способен наносить только колющие удары, и, едва он прянул вперед, я увернулся. Сделал вид, будто ничуть не удивлен выпадом столь стремительным, парировать не стал, просто прошел мимо, — а в следующий миг, рассчитывая, что противник потеряет равновесие, зарычал и рубанул Хьюэлбейном назад — этаким ударом можно быка выпотрошить.

Лиова отпрыгнул — равновесия он терять и не думал! — раскинул руки пошире, так, что мой клинок просвистел в шести дюймах от его живота, не причинив ни малейшего вреда. Он-то думал, я размахнусь снова, но нет: я ждал, что предпримет он. Зрители громко вопили, требуя крови, но я их не слышал. Я неотрывно глядел в спокойные серые глаза Лиовы. Вот он взвесил меч в правой руке, молниеносно подался вперед, легко коснувшись моего лезвия, и с размаху атаковал меня.

Я с легкостью парировал, затем встречным движением отбил круговой удар под ребра — пришедший так же естественно, как день следует за ночью. Лязг стоял оглушительный, но я чувствовал: Лиова бьется не в полную силу. Да, сражался он ровно так, как я и ожидал, но при этом он еще и оценивал меня, подбираясь все ближе и обрушиваясь на меня снова и снова. Я парировал рубящие удары, а они между тем становились все мощнее; и вот, когда я ожидал, что уж теперь-то он мне вломит по-настоящему, Лиова удержал клинок на середине замаха, перебросил меч из правой руки в левую и рубанул прямо, целясь точно мне в голову. Стремительно, как бросок гадюки.

Этот прямой натиск Хьюэлбейн остановил. Сам не знаю, как ему это удалось. Только что я парировал удар сбоку, а в следующий миг меча там почему-то уже не было, а над головой моей нависла смерть, и все же клинок мой каким-то непостижимым образом оказался в нужном месте, и легкое Лиовино лезвие соскользнуло к рукояти Хьюэлбейна, а я попытался перевести отбив в контрвыпад, да только в движении моем не было нужной силы, и противник легко отскочил назад. Теперь уже я продолжал наступать, нанося рубящий удар за ударом, вот только я-то, в отличие от Лиовы, вкладывал в них всю свою мощь, так что любой из них выпустил бы недругу кишки, а натиск мой был столь могуч и стремителен, что у Лиовы не оставалось иного выбора, кроме как отходить. Он отражал мои атаки с той же легкостью, как и я — его, да только сопротивлялся он словно бы не всерьез. Он давал мне замахнуться как следует и, вместо того чтобы обороняться мечом, просто отступал — отступал все дальше, а я впустую растрачивал силы, рассекая клинком воздух, а не кости, мышцы и плоть. На последнем рубящем ударе я остановил клинок в середине замаха и поворотом кисти направил Хьюэлбейн точнехонько противнику в живот.

Меч Лиовы качнулся в сторону выпада — а в следующий миг обрушился на меня в ответном ударе, а сам Лиова отступил чуть в сторону. Я мгновенно повторил его обходной маневр, так что оба выпада не прошли в цель. Вместо того мы сошлись вплотную; я почувствовал его дыхание. Нет, пьян Лиова не был, но слабый запах эля я ощутил. На долю секунды противник мой застыл неподвижно, затем учтиво отвел руку с мечом в сторону и вопросительно посмотрел на меня: дескать, согласен ли я разойтись? Я кивнул, мы оба отступили назад, разведя мечи как можно дальше; толпа взволнованно загомонила. Люди знали: на их долю выпало редкое зрелище. Лиова стяжал среди них великую славу, и смею сказать, что и у меня было имя не из последних, но я понимал: противник будет посильнее меня. Мое мастерство — если тут вообще уместно говорить о мастерстве — было мастерством солдата. Я знал, как проломить щитовой строй, умел сражаться копьем и щитом и мечом и щитом, но Лиова, поединщик Кердика, обладал одним-единственным талантом — биться в поединке один на один с мечом в руках. Он был смертоносен.

Мы разошлись на шесть-семь шагов, Лиова прыгнул вперед — изящно и легко, словно танцуя, — и молниеносно обрушился на меня. Хьюэлбейн жестко парировал рубящий удар; Лиова, явно дрогнув, уклонился от мощного отбива. От моего внимания это не укрылось. Я, верно, оказался проворнее, чем он ожидал, или, может, Лиова сегодня двигался медленнее обычного, ведь даже небольшое количество выпитого эля замедляет движения. Есть на свете воины, что выходят на бой только под куражом, но те, что сражаются на трезвую голову, живут долее прочих.

Я все гадал про себя: что с ним не так? Ранить я противника не ранил — но чем-то явно встревожил. Я снова рубанул наотмашь, он отскочил назад — и я воспользовался очередной паузой, чтобы подумать. Так отчего же Лиова дрогнул? И тут я вспомнил, как слабо он парирует, и понял: он не решается выставлять свой клинок против моего, уж больно тот легкий. Если мне удастся ударить по Лиовиному мечу со всей силы, так я, пожалуй, его и переломлю. Я снова ринулся в атаку, но на сей раз не остановился, а продолжал наступать: я прорывался все ближе — и орал на противника, и проклинал его воздухом, огнем и морем. Я обзывал его бабой, я плевал на его могилу и на сучью могилу, где зарыта его мать, и за все это время противник мой не произнес ни слова, но лишь встречал мой клинок своим и сводил его в сторону — неизменно отступая назад, а светлые глаза пристально наблюдали за мной.

И тут Лиова поскользнулся. Он словно бы оступился на обрывке тростника — и подвернул правую ногу. Опрокинулся на спину, зашарил левой рукой по полу, пытаясь найти опору, а я свирепо взревел и высоко занес Хьюэлбейн.

А затем шагнул в сторону, даже не попытавшись довести до конца смертоносный удар.

Об этом трюке меня и предостерегал Борс: и я его ждал. Смотрелось великолепно, что и говорить: я чуть не позволил себя одурачить, я готов был поклясться, что поскользнулся противник по чистой случайности. Но Лиова был не только мечником, но еще и акробатом, и мнимая потеря равновесия обернулась молниеносным гибким движением, и меч его, описав круг, с размаху пришелся туда, где должны были быть мои ноги. По сей день слышу, как тонкое, легкое лезвие со свистом рассекает воздух в каких-то нескольких дюймах от усыпанного тростником пола. Предполагалось, что удар придется мне по лодыжкам и непременно меня искалечит — да только меня там уже не было.

Я отошел назад и теперь невозмутимо наблюдал за противником. Тот удрученно глядел на меня снизу вверх.

— Вставай, Лиова, — произнес я ровным голосом, давая ему понять, что моя недавняя ярость — не более чем притворство.

Думаю, тогда-то Лиова и понял, что я в самом деле опасен. Он сморгнул раз и другой: верно, использовал на меня все свои лучшие трюки, да только ни один не сработал, и уверенности у него резко поубавилось. Но мастерство осталось: Лиова стремительно прянул ко мне, пытаясь оттеснить меня назад блистательной последовательностью коротких режущих и внезапных круговых ударов и быстрых выпадов. Круговые удары я парировать не пытался, а прочие отводил, как мог, легким касанием меча, пытаясь сбить противника с ритма. Но наконец одна из атак увенчалась успехом: рубящий удар пришелся мне в левое предплечье. Кожаный доспех выдержал, но синяк остался отменный — целый месяц не сходил. Толпа так и охнула. Зрители наблюдали за битвой, затаив дыхание: всем не терпелось увидеть первую кровь. Лиова рывком потянул застрявший в коже меч на себя, пытаясь прорезать доспех насквозь, до кости, но я отдернул руку, сделал выпад Хьюэлбейном и заставил противника отступить.

Лиова ждал, что я продолжу атаковать, но теперь настала моя очередь опробовать трюк-другой. Я намеренно не двинулся ему навстречу, но вместо того опустил меч на несколько дюймов ниже, чем следовало, и тяжело задышал. Встряхнул головой, пытаясь отбросить пропитанные по?том пряди со лба. У огромного очага и впрямь было жарко. Лиова настороженно наблюдал за мной. Он видел, что я выдохся, видел, что меч дрогнул в моей руке, но тот, кто убил сорок восемь воинов, зря не рискует. Лиова обрушил на меня молниеносный рубящий удар, проверяя реакцию. Рубанул с коротким замахом — такой удар требует отбива, но не приходит в цель с сокрушающей силой под стать лезвию топора, что вгрызается в плоть. Парировал я с запозданием — нарочно, конечно! — более того, позволил острию Лиовиного клинка задеть мне плечо, в то время как Хьюэлбейн с лязгом пришелся в наиболее широкую часть меча, у основания гарды. Я крякнул, притворился, что замахиваюсь, Лиова легко и непринужденно уклонился в сторону — и я отвел клинок назад.

Я снова выждал. Лиова сделал выпад. Я резко отбил его меч, но на сей раз даже не попытался перейти к ответной атаке. Зрители смолкли: почуяли, что поединок близится к концу. Лиова снова прянул вперед, я снова парировал. Он предпочитал выпады — так можно заколоть противника, не подвергая опасности драгоценный клинок, но я знал: если я стану отбивать эти быстрые атаки слишком часто, он в конце концов прикончит меня добрым старым способом. Лиова повторил прием еще дважды, первый выпад я неуклюже остановил, от второго ушел, а затем принялся тереть глаза левым рукавом, словно их ел пот.

Тут-то Лиова и ударил наотмашь. В первый раз за весь поединок он пронзительно крикнул, размахнулся как следует высоко над головой — и меч пошел наискось, метя мне в шею. Я легко заблокировал, пошатнулся, но благополучно дал его клинку соскользнуть вниз по лезвию Хьюэлбейна, затем чуть опустил меч — и Лиова сделал ровно то, чего я от него ждал.

Он с силой замахнулся назад. Быстро, умело — но я уже успел оценить его скорость, и я уже вывел Хьюэлбейн вперед и вверх на встречном ударе, ничуть не менее стремительном. Я сжал рукоять обеими руками и всю свою мощь вложил в этот сокрушительный натиск снизу вверх, метя не в Лиову, но в его меч.

Мечи скрестились.

Только на сей раз звона не было. Был резкий треск.

Клинок Лиовы сломался. Верхние две трети отлетели в сторону, на посыпанный тростником пол; в руках у него остался лишь обрубок. В лице Лиовы отразился ужас. В первое мгновение он попробовал было атаковать меня обломком меча, но я быстро рубанул Хьюэлбейном раз, и другой, и оттеснил его назад. Лиова уже понял: я ничуть не устал. Понял, что обречен. И все-таки он попытался парировать Хьюэлбейн, но мой клинок играючи отбил жалкий металлический огрызок и резко пошел вперед.

Я приставил меч к его шее — там, где поблескивала серебряная гривна.

— О король! — крикнул я, по-прежнему глядя на Лиову — глаза в глаза. В чертоге повисла тишина. Все словно онемели: на глазах у саксов их первый воин проиграл поединок. — О король! — повторил я.

— Лорд Дерфель? — откликнулся Элла.

— Ты велел мне сразиться с защитником короля Кердика, но убивать его ты мне не приказывал. Я прошу у тебя его жизнь.

Элла помолчал.

— Его жизнь принадлежит тебе, Дерфель.

— Сдаешься? — спросил я Лиову. Ответил он не сразу. Его гордость все еще не могла смириться с поражением, но пока тот колебался, я перевел острие Хьюэлбейна от его глотки к правой щеке. — Ну? — подсказал я.

— Сдаюсь, — проговорил он и отбросил обломок меча. Я нажал на Хьюэлбейн — несильно, всего лишь содрал кожу со скулы.

— Шрам тебе на память, Лиова, — о том, что ты сражался с лордом Дерфелем Кадарном, сыном Эллы, и проиграл, — промолвил я и отошел.

Лиова остался стоять, порез сочился кровью. Толпа разразилась восторженными воплями. Странные все же существа люди. То они требуют моей смерти, а то громко восхваляют меня за то, что я пощадил их защитника. Я забрал брошь Кайнвин, подхватил щит, обернулся к отцу.

— Я привез тебе привет от Эрке, о король, — промолвил я.

— И я ему рад, лорд Дерфель, — отозвался Элла, — очень рад.

Король жестом указал на место слева от себя — где еще недавно сидел один из его сыновей. Вот так я присоединился к врагам Артура за высоким столом. И попировал всласть.

Когда пир закончился, Элла увел меня в свои собственные покои сразу за возвышением. Комната была просторная, с высокими сводами, посреди нее пылал очаг, а под торцевой стеной возвышалось ложе из шкур. Элла закрыл дверь, загодя выставив в коридоре стражу, затем жестом пригласил меня присесть на деревянный сундук у стены, а сам отошел в дальний конец спальни, приспустил штаны и помочился в сточное отверстие в деревянном полу.

— Лиова быстр, — отметил он, отливая.

— Это верно.

— Я думал, он тебя одолеет.

— Не настолько он быстр, — возразил я, — или, может, выпитый эль на нем сказался. А теперь сплюнь туда.

— Куда сплюнуть? — не понял отец.

— В мочу. Чтобы отвести зло.

— Моим богам дела нет ни до мочи, ни до плевков, Дерфель, — усмехнулся он. Элла пригласил в комнату двоих сыновей, и теперь эти двое, Хротгар и Кюрнинг, с любопытством наблюдали за мной. — Ну так что за послание шлет Артур? — осведомился король.

— А зачем бы ему что-то слать?

— Да потому что иначе ты бы сюда не приехал. Ты что, думаешь, тебя дурень набитый на свет породил? Ну так чего Артуру занадобилось? Нет, не отвечай, дай я сам догадаюсь. — Элла затянул завязки штанов, отошел от дыры и уселся в единственное кресло в комнате — римское, с подлокотниками, из черного дерева, инкрустированного слоновой костью, хотя фрагменты узора по большей части давно осыпались. — Он предложит мне в залог землю, если я нападу на Кердика в будущем году, верно?

— Да, господин.

— Так мой ответ — нет, — проворчал Элла. — Он сулит мне то, что и без того принадлежит мне! И что это за предложение?

— Бессрочный мир, о король, — сказал я. Элла улыбнулся.

— Когда человек обещает что-то на веки вечные, он играет с правдой. Вечного ничего не бывает, мой мальчик, ничего. На будущий год мои копья выступят заодно с Кердиком, так Артуру и скажи. — Он рассмеялся. — Ты даром потратил время, Дерфель, но я рад, что ты приехал. Завтра мы потолкуем об Эрке. Тебе нужна женщина на ночь?

— Нет, о король.

— Твоя принцесса ничего не узнает, — поддразнил он.

— Нет, о король.

— И он еще зовет себя моим сыном! — расхохотался Элла, а вслед за ним засмеялись и его сыновья. Оба высокие, статные; волосы потемнее моих, но, думается, на меня они походили изрядно, а еще подозревал я, что их пригласили в покои не просто так, а в свидетели разговора — дабы они передали остальным саксонским вождям, что от предложения Элла отказался наотрез. — Спать будешь снаружи, у моей двери, — распорядился Элла, жестом выпроваживая сыновей из комнаты, — там ты в безопасности. — Он дождался, чтобы Хротгар и Кюрнинг вышли за порог, и удержал меня. — Завтра, — проговорил отец, понизив голос, — Кердик уберется домой и Ланселота с собой прихватит. Кердик, конечно, заподозрил недоброе: с какой стати я тебя не прикончил? — ну да это я переживу как-нибудь. Мы потолкуем завтра, Дерфель, и для твоего Артура у меня найдется ответ подлиннее. Не тот ответ, которого он ждет, но, может, стерпится — слюбится. Теперь ступай: я жду гостей.

Я прилег на узком пятачке между возвышением и дверью в отцовские покои. Ночью мимо меня к ложу Эллы проскользнула девушка, а в зале воины все пели, и дрались, и пили, и со временем наконец заснули, хотя последний из них захрапел уже с рассветом. Тогда-то я и проснулся: услышал, как перекликаются петухи на холме Тунресли. Я пристегнул Хьюэлбейн, взял плащ и щит, прошел мимо догорающих углей и вышел на обжигающе студеный воздух. Над плоской возвышенностью нависала дымка, загустевая до тумана ниже по склонам — там, где Темза, разлившись, впадает в море. Я отошел от чертога к гребню холма и оттуда долго глядел вниз, на белое марево над рекой.

— Господин мой король приказал мне убить тебя, буде я повстречаю тебя одного, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулся. Передо мной стоял Борс, двоюродный брат и защитник Ланселота.

— Прими мою благодарность, — промолвил я.

— За то, что предостерег тебя насчет Лиовы? — Борс пожал плечами: какие, мол, пустяки. — То-то проворен, шельмец, а? Проворен и смертоносен. — Борс подошел поближе, вгрызся в яблоко, решил, что уж больно мякотное, выбросил. Этот здоровяк воин — один из многих! — этот покрытый шрамами, чернобородый копейщик сражался в щитовом строю невесть сколько раз, и невесть сколько друзей погибло у него на глазах… Борс сыто рыгнул. — Я не прочь подраться, чтобы возвести моего родича на трон Думнонии, — промолвил он, — но биться на стороне сакса? Еще не хватало! Опять же невелика радость — стоять и глядеть, как тебя изрубят на кусочки на забаву Кердику.

— Но на следующий год, лорд, ты выступишь на стороне Кердика.

— Да ну? — иронически протянул Борс. — Вот уж не знаю, Дерфель, что будет в следующем году. Может, поплыву в Лионесс? Говорят, красивее тамошних женщин в целом мире не сыщешь. Волосы — из серебра, тела — из золота, сами — немые. — Он расхохотался, достал из кошеля еще одно яблоко, отполировал его о рукав. — Вот господин мой король, — проговорил он, разумея Ланселота, — он-то станет сражаться на стороне Кердика, ну да что ему остается? От Артура он доброго приема не дождется.

Я наконец понял, к чему клонит Борс.

— Господин мой Артур с тобою не в ссоре, — тщательно подбирая слова, проговорил я.

— Вот и я с ним не в ссоре, — отозвался Борс, хрустя яблоком. — Так что, может статься, мы еще встретимся, лорд Дерфель. Какая жалость, что мне не довелось отыскать тебя нынче утром. Господин мой король щедро заплатил бы мне за твою смерть. — Он широко усмехнулся и зашагал прочь.

Два часа спустя Борс покинул Тунресли вместе с Кердиком: я видел, как они скачут вниз по холму, туда, где тающий туман разодран в клочья алыми кронами дерев. С Кердиком отбыла сотня воинов: едва ли не все они мучились последствиями ночного пира, точно так же как и люди Эллы, посланные им в сопровождение. Я ехал позади Эллы, его коня вели в поводу, а сам он шел рядом с королем Кердиком и Ланселотом. За ними, след в след, шагали двое знаменосцев: один нес забрызганный кровью бычий череп на шесте — стяг Эллы, другой вздымал Кердиков стяг — выкрашенный красным волчий череп, задрапированный человечьей кожей. Ланселот меня игнорировал. Поутру, когда мы нежданно столкнулись друг с другом в пиршественном зале, он просто посмотрел сквозь меня, да и я его словно не заметил. Ланселотовы люди убили мою меньшую дочку, и хотя с убийцами я расправился, но не отказался от мысли отомстить за душу Диан самому Ланселоту, да только Эллин чертог был неподходящим местом. Теперь с поросшего травой гребня над илистыми берегами Темзы я наблюдал, как Ланселот и его немногочисленная свита шагают к кораблям Кердика.

Только близнецы Амхар с Лохольтом дерзнули бросить мне вызов. Эти угрюмые юнцы ненавидели своего отца и презирали мать. Они почитали себя принцами, но Артур титулы ни во что не ставил и в пресловутой чести им отказал, отчего они еще больше озлобились. Братья считали, что их незаконно лишили королевского достоинства, земли, богатства и почестей, и готовы были сражаться под чьими угодно знаменами, лишь бы против Артура, которого они винили во всех своих неприятностях. Культя правой руки Лохольта была оправлена в серебро, и к обрубку крепились два медвежьих когтя. Лохольт-то ко мне и обернулся.

— Увидимся на будущий год.

Я понимал, что он ищет ссоры, но голоса не повысил:

— С нетерпением жду этой встречи.

Лохольт воздел оправленную в серебро культю, напоминая мне, как я некогда держал руку пленника, а его отец нанес удар Экскалибуром.

— Ты должен мне кисть руки, Дерфель.

Я промолчал. Подошел Амхар и встал рядом с братом. Оба унаследовали отцовскую внешность — широкую кость, вытянутую челюсть, — но их черты отравило мрачное недовольство, а от Артуровой силы и следа не осталось. Хитрые лица, недобрые; едва ли не волчьи.

— Ты меня разве не слышал? — осведомился Лохольт.

— Радуйся, что одна рука у тебя осталась, — промолвил я. — Что до моего долга тебе, Лохольт, я заплачу его Хьюэлбейном.

Близнецы замешкались, но, не будучи уверены, поддержит ли их стража Кердика, ежели они обнажат мечи, наконец успокоились на том, что плюнули в мою сторону, развернулись и размашисто зашагали к илистой отмели, где дожидались две Кердиковы ладьи.

Побережье под Тунресли являло собою жалкое зрелище: не то земля, не то море, где река и океан, сойдясь вместе, породили унылый пейзаж — илистые наносы, и мелководья, и прихотливые переплетения заливов. Стонали чайки; копейщики Кердика прошлепали по вязкой береговой полосе, перешли вброд неглубокую бухточку и перебрались через деревянный планшир на баркасы. Я видел, как Ланселот, опасливо обходя вонючую грязь, изящно приподнимает плащ. Лохольт и Амхар шли за ним; добравшись до корабля, они обернулись и указали на меня пальцами — жест этот приносит несчастье. Я их проигнорировал. Паруса уже подняли, но ветер дул слабый, и Кердиковым копейщикам пришлось выводить обе крутогрудые ладьи из узкой мелеющей бухточки, маневрируя с помощью длинных весел. Едва украшенные изображением волков бушприты развернулись в сторону открытого моря, воины-гребцы, задавая ритм, затянули песню. «Так-растак твою милку, и так-растак твою мать, и так-растак твою девку, и так-растак и в кровать». С каждым новым «так-растак» они вопили все громче и с силой налегали на длинные весла; два корабля набирали скорость, пока наконец вокруг их парусов с грубо намалеванными волчьими мордами не заклубился туман. «И так-растак твою милку, — завели гребцы вновь, только теперь голоса тонули в водяной дымке, — и так-растак твою мать, — и низкие корпуса таяли в тумане, пока наконец корабли вовсе не исчезли в белесом мареве, — и так растак твою девку, и так-растак и в кровать». Последний отзвук донесся словно из ниоткуда и угас вместе с плеском весел.

Двое из Эллиных людей подсадили короля на коня.

— Ты выспался? — осведомился он, устраиваясь в седле поудобнее.

— Да, о король.

— У меня-то нашлось занятие получше, — коротко отозвался он. — Теперь следуй за мной. — Элла ударил коня каблуками и направил его вдоль береговой полосы. Был отлив: бухточки мелели на глазах, на воде играла рябь. Тем утром в честь отъезжающих гостей Элла оделся как король-воитель. Плюмаж из черных перьев увенчал железный шлем, отделанный золотом; кожаный нагрудник и высокие сапоги были выкрашены в черный цвет; с широких плеч спадал длинный черный бобровый плащ, на фоне которого низкорослая лошадка казалась и вовсе карлицей. За нами следовала дюжина верховых воинов, один из них нес стяг с бычьим черепом. Элла, как и я, наездник был неважнецкий. — Я знал, что Артур пошлет тебя, — внезапно проговорил он. Я промолчал, и Элла обернулся ко мне.

— Стало быть, ты нашел свою мать?

— Да, о король.

— И как она?

— Постарела, — честно ответил я. — Постарела, обрюзгла, недужна.

Элла удрученно вздохнул.

— Начинают они как юные девушки — такие прекрасные, что разобьют сердце целому воинству, а народят пару детей — и все как одна превращаются в обрюзглых, недужных старух. — Он помолчал, обдумывая эту мысль со всех сторон. — Но отчего-то мне верилось, что с Эрке такого никогда не случится. Уж больно была красива, — грустно заметил он и тут же расплылся в усмешке. — Ну да спасибо богам, в молоденьких никогда недостатка нет, э? — Элла расхохотался и вновь оглянулся на меня. — Когда ты в первый раз назвал мне имя матери, я сразу понял, ты мой сын. — Он помолчал. — Мой первенец.

— Твой первенец и бастард, — отозвался я.

— Что с того? Кровь есть кровь, Дерфель.

— И я горжусь тем, что в моих жилах течет твоя, о король.

— Вот и правильно, мальчик; хотя многие, очень многие скажут о себе то же. Своей кровью я всегда делился щедро. — Элла прыснул, поворотил коня на илистую отмель и, пришпорив, погнал его по скользкому склону туда, где на берегу рассыхалась целая флотилия. — Ты только погляди на них, Дерфель! — велел мне отец, натягивая поводья и указывая на ладьи. — Погляди на них! Сейчас они ни на что не годны, но почитай что все они приплыли не далее как нынче летом, и каждый битком набит народом по самый планшир. — Элла вновь ударил коня каблуками, и мы неспешно поехали вдоль обшарпанной череды вытащенных на берег судов.

На илистой отмели завязло восемь, а то и девять десятков кораблей. Все до одного изящные, с симметричными носом и кормой, и все они разрушались и гнили. Обшивка позеленела от липкой слизи, днища залила вода, шпангоуты почернели и рассыпались трухой. Иные — те, что, верно, простояли тут больше года, — превратились в темные скелеты.

— По шесть десятков человек на каждом судне, Дерфель, — промолвил Элла, — никак не меньше шести десятков, и с каждым приливом приходили все новые. Теперь, когда в открытом море бушуют шторма, никто уже не плывет, зато строятся новые корабли — те, что придут по весне. И не только сюда, Дерфель, но по всему побережью! — Элла широко взмахнул рукой, словно пытаясь охватить весь восточный берег Британии. — Тьмы и тьмы кораблей! И на всех — мои соплеменники, всем им нужен дом, нужна земля! — Последнее слово он яростно выкрикнул и, не дожидаясь ответа, резко поворотил коня. — Едем! — крикнул он, и я последовал за ним через взбаламученную отливом грязь бухточки, вверх по галечной насыпи и через кущи терновника тут и там: мы вновь поднимались на холм, к Эллиному чертогу.

Элла сдержал коня на уступе, подождал меня и, едва я с ним поравнялся, молча указал вниз, на седловину. Там стояла целая армия. Пересчитать копья я бы не сумел, сколько бы ни пытался: столь несметное множество собралось во впадине, и, как я знал, люди эти составляли лишь небольшую часть Эллова воинства. Воины-саксы сбились в огромную толпу; завидев на фоне неба своего короля, они восторженно взревели и принялись колотить древками копий по щитам: оглушительный грохот раскатился по серому небу от края до края. Элла поднял покрытую шрамами правую руку, и шум разом смолк.

— Видал, Дерфель? — спросил он.

— Я вижу то, что ты считаешь нужным показать мне, о король, — уклончиво ответил я, отлично понимая, что именно говорят мне вытащенные на берег ладьи и орда вооруженных воинов.

— Ныне я силен, — промолвил Элла, — а вот Артур слаб. Он хоть пять сотен воинов наберет? Вот уж не думаю. Его поддержат копейщики Повиса, но довольно ли их? Сомневаюсь. У меня тысяча вышколенных копейщиков, Дерфель, и в два раза больше изголодавшихся мужей, готовых топорами отстаивать свое право на ярд земли. А у Кердика людей еще больше, гораздо больше, и в земле он нуждается еще отчаяннее меня. Нам обоим нужна земля, Дерфель, нам нужна земля, а у Артура она есть, и Артур слаб.

— В Гвенте тысяча копейщиков, — напомнил я, — а если вы вторгнетесь в Думнонию, Гвент придет ей на помощь. — Сам я на это не слишком-то надеялся, ну да самоуверенные речи Артурову делу только на пользу. — Гвент, Думнония и Повис — все они станут сражаться, а ведь под Артуровы знамена встанут и другие. Черные щиты станут биться за нас, придут копейщики из Гвинедда и Элмета, из Регеда и Лотиана.

Элла поулыбался моей похвальбе.

— Ты еще не вполне усвоил урок, Дерфель, — промолвил он, — так что едем. — Король вновь пришпорил коня и поскакал вверх по склону, но теперь чуть к востоку, в сторону рощицы. На опушке он спешился, взмахом руки велел эскорту оставаться на месте и повел меня по узкой слякотной тропке к прогалине, где стояли две невысоких деревянных дома. Не столько дома, сколько хижины: с покатыми, крытыми ячменной соломой крышами и приземистыми, сложенными из необструганных древесных стволов стенами. — Видал? — осведомился Элла, указывая на конек ближайшей крыши. Я сплюнул, отводя зло, ибо там, высоко над крышей, красовался деревянный крест. Здесь, в языческой Ллогрии, я меньше всего ожидал увидеть христианскую церковь. Второй дом, чуть пониже, надо думать, служил жилищем священнику: тот как раз выползал из низкого дверного проема своей конуры поприветствовать гостей. Тонзура, черная монашеская ряса, спутанная темно-русая борода — все как положено. Узнав Эллу, он склонился в низком поклоне.

— Христом-богом тебя приветствую, о король! — закричал он на скверном саксонском.

— Откуда ты? — спросил я по-бриттски. Обращению на родном языке священник явно удивился.

— Из Гобанниума, господин, — отвечал он. Жена монаха, замызганная, неопрятная баба с обидой в глазах, выползла из хижины и встала рядом с мужем.

— Что ты тут делаешь? — полюбопытствовал я.

— Владыка Иисус Христос открыл глаза королю Элле, господин, — объяснил монах, — вот король и пригласил нас сюда — нести весть о Христе его народу. Я и мой брат, священник Горфидд, проповедуем Евангелие саксам.

Я оглянулся на Эллу. Тот хитро улыбался.

— Миссионеры из Гвента?

— Жалкие создания, что и говорить, — обронил Элла, жестом отсылая священника с женой обратно в хижину. — Но они думают отвратить нас от поклонения Тунору и Саксноту; по мне, так пусть себе тешатся надеждой. До поры до времени.

— Потому что, — медленно произнес я, — король Мэуриг пообещал тебе соблюдать перемирие, пока ты позволяешь его священникам приходить к твоему народу?

— Дурень он, этот Мэуриг, — расхохотался Элла. — Его больше заботят души моих подданных, нежели безопасность своей земли, а пара священников — невелика цена за то, что тысяча копейщиков Гвента будут сидеть сложа руки, пока мы захватим Думнонию. — Он обнял меня за плечи и повел обратно, туда, где дожидались лошади. — Ну, Дерфель, понял? Гвент не выступит на войну, во всяком случае, пока король Мэуриг верит в возможность насадить свою религию в моем народе.

— И что, получается? — полюбопытствовал я. Элла презрительно фыркнул.

— Разве что среди рабов и женщин, да и тех раз, два — и обчелся: далеко вера не распространится. Уж я о том позабочусь. Видел я, что эта религия сделала с Думнонией, и здесь я такого не допущу. Наши древние боги для нас вполне хороши, Дерфель, так зачем бы нам новые? Отчасти в этом беда бриттов. Они потеряли своих богов.

— Только не Мерлин, — возразил я.

Тут Элле пришлось прикусить язык. Он свернул в тень дерев, и я заметил: в лице его отразилась тревога. Он всегда боялся Мерлина.

— Слыхал я разное, — неуверенно протянул Элла.

— Про Сокровища Британии? — отозвался я.

— А что они вообще такое?

— Да ничего особенного, о король, — сказал я, ничуть не погрешив против истины. — Набор обветшавших древностей. Только два из них обладают подлинной ценностью: меч и котел.

— Ты их видел? — яростно вскинулся он.

— Да.

— А на что они способны? Я пожал плечами.

— Никто не знает. Артур полагает, весь этот хлам ни на что не годен, но Мерлин говорит, Сокровища повелевают богами, и если совершить нужный магический обряд в нужное время, тогда древние боги Британии станут исполнять волю его.

— Тут-то он и натравит на нас своих богов?

— Да, о король, — ответствовал я. И произойдет оно скоро, очень скоро; вот только об этом я отцу не сказал.

Элла нахмурился.

— У нас тоже есть боги.

— Так призови их, о король. Пусть боги сражаются с богами.

— Боги не дураки, мальчик, — проворчал он, — с какой бы стати им сражаться, если люди отлично умеют убивать от их имени? — Элла решительно зашагал дальше. — Я уже стар, — признался он, — но за всю свою жизнь богов ни разу не видел. Мы в них верим, но что им за дело до нас? — Он встревоженно оглянулся на меня. — А ты в эти Сокровища веришь?

— Я верю в могущество Мерлина, о король.

— Чтобы боги да сошли на землю? — Элла призадумался ненадолго, затем помотал головой. — А если ваши боги и впрямь придут, так отчего бы и нашим не подоспеть к нам на помощь? Даже ты, Дерфель, — саркастически хмыкнул он, — вряд ли выстоишь против молота Тунора. — Мы вышли из-за деревьев, и я увидел, что наш эскорт и лошади исчезли.

— Пройдемся, — предложил Элла, — я расскажу тебе про Думнонию все как есть.

— Я все знаю про Думнонию, о король.

— Тогда, Дерфель, ты знаешь и то, что король Думнонии — дурень никчемный, а ее правитель королем быть не хочет, равно как и этим, как бишь вы это называете, — ну кайзером?

— Императором, — поправил я.

— Императором, — повторил он, издевательски коверкая слово, и увлек меня на тропу вдоль опушки леса. Поблизости не было ни души. По левую руку от нас крутой склон уводил к затянутому туманом устью, а к северу тянулся глухой, промозгло-сырой лес. — Эти ваши христиане готовы взбунтоваться, — подвел итог Элла. — Ваш король — увечный калека, а ваш предводитель отказывается украсть трон у дурня. Со временем, Дерфель, и скорее рано, нежели поздно, на трон найдется желающий. Ланселот и тот едва не захватил его, а вскорости попытается кто-нибудь получше Ланселота. — Элла, нахмурившись, помолчал. — И чего Гвиневере стукнуло раздвигать перед ним ноги?

— Потому что Артур не желал стать королем, — уныло отозвался я.

— Олух и есть. А на следующий год будет мертвым олухом, ежели не примет моего предложения.

— Что за предложение, о король? — спросил я, останавливаясь под огненно-алым буком.

Элла тоже остановился и положил ладони мне на плечи.

— Скажи Артуру, пусть отдаст трон тебе, Дерфель.

Я глядел на отца глаза в глаза. На долю мгновения мне померещилось было, что он шутит, но нет: Элла был серьезен как никогда.

— Мне? — потрясенно повторил я.

— Тебе, — кивнул Элла, — а ты поклянешься в верности мне. Мне от тебя потребуется земля, но ты можешь убедить Артура отдать трон тебе и станешь править Думнонией. Мой народ расселится здесь, станет возделывать землю, ты будешь королем над ними — но под моей рукой. Мы заключим союз, ты и я. Отец и сын. Ты правишь Думнонией, я правлю Энгеландом.

— Энгеландом? — переспросил я. Слово было мне внове. Он убрал руки с моих плеч и широким жестом обвел окрестности.

— Вот, здесь! Вы зовете нас саксами, но ты и я — англы. Кердик — сакс, а мы с тобой — англы, англичане, и страна наша — Энгеланд. Вот Энгеланд! — гордо объявил он, окидывая взглядом сырую вершину холма.

— А как же Кердик? — спросил я.

— Мы с тобой убьем Кердика, — с подкупающей прямотой отозвался Элла и, взяв меня под локоть, зашагал дальше, вот только теперь он вел меня к торной дороге, что петляла меж деревьев — там среди свежеопавших листьев рылись свиньи в поисках буковых орешков. — Ты передай Артуру мое предложение, — настаивал Элла. — Скажи ему, что он может взять трон вместо тебя, коли хочет, но кому бы из вас трон ни достался, владеть вы им будете от моего имени.

— Я скажу, о король, — заверил я, хотя знал: Артур с презрением отвергнет такое условие. Думается, Элла тоже это знал, лишь ненависть к Кердику подтолкнула его к подобному предложению. Он понимал: даже если они с Кердиком в самом деле захватят всю Южную Британию, грядет еще одна война, в которой решится, кто из них двоих будет бретвальдой (так саксы называют верховного короля).

— А если, — предположил я, — вместо того вы с Артуром в будущем году нападете на Кердика?

Элла покачал головой.

— Кердик раздал слишком много золота моим вождям. Они не пойдут против него, тем паче пока он сулит им в награду Думнонию. Но если Артур отдаст Думнонию тебе, а ты отдашь ее мне, тогда золото Кердика им ни к чему. Скажи это Артуру.

— Скажу, о король, — повторил я, по-прежнему зная: Артур в жизни не согласится на подобное. Ведь тем самым он нарушил бы клятву, данную Утеру, — Артур некогда пообещал сделать Мордреда королем, и клятва эта легла в основу всей Артуровой жизни. Я был настолько уверен, что клятвы он не нарушит, что, невзирая на свой ответ Элле, очень сомневался, стоит ли вообще заговаривать с Артуром об этом предложении.

Элла между тем привел меня на широкую прогалину, где дожидался мой конь, а при нем — эскорт верховых копейщиков. В центре прогалины высился громадный необтесанный камень высотой в человеческий рост. И хотя он нимало не походил на обработанный песчаник древних храмов Думнонии, равно как и на плоские валуны, на которых мы провозглашали наших королей, было ясно: камень этот — священный. Ведь стоял он особняком в круге травы, и никто из воинов-саксов не дерзнул подойти к нему поближе, хотя рядом в землю вкопали их собственную святыню: гигантский, очищенный от коры древесный ствол, а на нем грубо вырезанное лицо. Элла подвел меня к огромному камню; не дойдя нескольких шагов, остановился и пошарил в поясном кошеле. Вытащил маленький кожаный мешочек, развязал его, вытряхнул что-то на ладонь и показал мне. На ладони лежало крохотное золотое колечко с оправленным в него осколком агата.

— Хотел твоей матери подарить, — промолвил Элла, — да не успел: ее Утер захватил. С тех самых пор и храню. Возьми.

Я взял кольцо. Простенькая, деревенская побрякушка… Не римской работы, нет: римские драгоценности отличаются изысканной утонченностью, и на саксонское не похоже: саксы предпочитают вещи тяжелые, массивные. Это колечко сработал какой-нибудь бедолага бритт, чью жизнь оборвал саксонский клинок. Квадратный зеленый камешек даже вделан был неровно, и все же перстенек заключал в себе некую странную, хрупкую прелесть.

— Матери твоей мне его подарить не случилось, — проговорил Элла, — а теперь, раз уж она так раздалась, стало быть, носить его не сможет. Так что отдай кольцо своей принцессе Повисской. Слыхал я, она достойная женщина.

— Так и есть, о король.

— Отдай ей и скажи: ежели между нашими королевствами и впрямь вспыхнет война, я пощажу женщину с этим кольцом на пальце — ее саму и всю ее семью.

— Спасибо, о король, — отозвался я, убирая кольцо в кошель.

— Есть у меня для тебя еще один дар — последний, — проговорил Элла, обнял меня одной рукою за плечи и подвел к камню. Я чувствовал себя виноватым: я-то ему никаких даров не привез, поездка в Ллогрию внушала мне такой ужас, что мысль о подарках мне даже в голову не пришла. Впрочем, Эллу подобное упущение, похоже, ничуть не трогало. Он подошел к камню вплотную. — Этот камень некогда принадлежал бриттам и почитался священным, — сообщил он. — В нем дыра есть — видишь? Вот здесь, сбоку, мальчик: глянь-ка!

Я подошел к камню сбоку — да, верно: глубокая черная дыра уходила в самое сердце камня.

— Однажды я разговорился со старым рабом-бриттом, — объяснил Элла, — и тот рассказал, что через эту дыру можно перешептываться с мертвыми.

— Но сам ты в это не веришь? — полюбопытствовал я, уловив в его голосе скептическую нотку.

— Мы верим, что через эту дыру можно побеседовать с Тунором, Воденом и Сакснотом, — отозвался Элла, — но что до тебя? Ты, Дерфель, может, и впрямь докричишься до мертвых. — Он улыбнулся. — Мы еще встретимся, мальчик.

— Надеюсь, о король, — ответил я, и тут мне вспомнилось странное пророчество моей матери: дескать, Элла погибнет от руки собственного сына. Я попытался выбросить его из головы, списать на бред сумасшедшей старухи, но боги нередко говорят устами именно таких женщин, и я вдруг словно онемел.

Элла крепко обнял меня, притиснув лицом к воротнику пышного мехового плаща.

— Долго ли твоей матери осталось жить? — спросил он.

— Недолго, о король.

— Похорони ее ногами к северу, — наказал он. — Таков обычай нашего народа. — И Элла обнял меня в последний раз. — Домой ты вернешься благополучно — я пошлю людей тебя проводить, — пообещал он и отступил на шаг. — Чтобы потолковать с мертвыми, — добавил он грубовато, — надо трижды обойти вокруг камня и преклонить колена у дыры. Скажи моей внучке, я ее целую. — Элла улыбнулся, очень довольный, что застал меня врасплох столь глубокими познаниями сокровенных подробностей моей жизни, затем развернулся и зашагал прочь.

Эскорт ждал и наблюдал. Я трижды обошел вокруг камня, опустился на колени и наклонился к дыре. Мне внезапно захотелось разрыдаться, срывающимся голосом я произнес имя дочери.

— Диан? — прошептал я в самое сердце камня. — Диан, радость моя? Ты подожди нас, милая, мы придем к тебе, Диан. — Моя погибшая доченька, моя красавица Диан, жестоко убитая прихвостнями Ланселота. Я сказал ей, мы ее любим. Я передал ей поцелуй Эллы. А затем прижался лбом к холодному камню и представил себе ее крохотную тень — одну-одинешеньку в Ином мире. Правда, Мерлин рассказывал нам, будто в мире смерти дети весело играют под яблонями Аннуина, но я все равно не сдержал слез, вообразив, как она внезапно услыхала мой голос. Подняла ли она взгляд? Плакала ли она — как я?

Я уехал прочь. Обратный путь до Дун Карика занял три дня, и я отдал Кайнвин золотое колечко. Ей всегда нравились простенькие вещицы, и перстенек подошел ей куда лучше замысловатых римских драгоценностей. Кайнвин носила кольцо на мизинце правой руки: ни на какой другой палец оно не лезло.

— Не думаю, впрочем, что перстень спасет мне жизнь, — удрученно заметила она.

— Почему нет? — не понял я.

Кайнвин улыбнулась, залюбовавшись подарком.

— Какой сакс станет приглядываться к какому-то там колечку? Сперва насилуй, затем грабь, разве не такова заповедь копейщика?

— Когда саксы придут, тебя здесь не будет, — отрезал я. — Тебе придется вернуться в Повис.

Кайнвин покачала головой.

— Я останусь. Я не могу убегать к брату всякий раз, когда приключаются неприятности.

Я отложил этот спор до будущих времен и вместо того послал гонцов в Дурноварию и в Кар Кадарн — известить Артура о моем возвращении. Четыре дня спустя Артур прибыл в Дун Карик, и я сообщил ему об отказе Эллы. Артур пожал плечами, словно ничего другого и не ждал.

— Ну, попытка не пытка, — обронил он небрежно. О предложении, сделанном мне Эллой, я ему говорить не стал: в нынешнем его настроении Артур, чего доброго, подумает, что я не прочь согласиться, и перестанет мне доверять. Не упомянул я и о том, что застал в Тунресли Ланселота: мне ли было не знать, что даже звук этого имени Артуру ненавистен. Зато я рассказал про священников из Гвента: от этих известий Артур заметно помрачнел. — Видно, придется наведаться к Мэуригу, — удрученно заметил Артур, пристально глядя на Тор. А затем обернулся ко мне. — А ты знал, что Экскалибур — одно из Сокровищ Британии? — укоризненно осведомился он.

— Да, господин, — признался я. Мерлин рассказал мне об этом давным-давно, но он взял с меня клятву хранить тайну, опасаясь, что Артур, чего доброго, уничтожит меч, дабы показать, насколько он чужд суевериям.

— Мерлин потребовал вернуть Экскалибур, — промолвил Артур. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, с того самого далекого дня, когда Мерлин вручил юному Артуру магический меч.

— И ты отдашь? — встревоженно спросил я. Артур поморщился.

— А если и нет, Дерфель, по-твоему, это положит конец Мерлиновой чепухе?

— Если это и впрямь чепуха, господин, — проговорил я, вспоминая светящуюся нагую девушку и твердя себе, что она — вестница великих чудес.

Артур отстегнул меч вместе с узорчатыми ножнами.

— Вот сам ему меч и вези, Дерфель, — недовольно буркнул он, — сам и вези. — Он всунул драгоценный меч мне в руки. — Но скажи Мерлину, что я хочу получить его назад.

— Скажу, господин, — пообещал я. Ибо если боги не явятся в канун Самайна, тогда Экскалибур придется извлечь из ножен в битве против объединенного воинства саксов.

Но до кануна Самайна было уже рукой подать, а в ночь мертвых боги будут призваны на землю.

Ради этого на следующий же день я повез Экскалибур на юг.

ГЛАВА 3

Май Дун — это громадный холм к югу от Дурноварии; надо думать, некогда то была величайшая из крепостей Британии. Обширная, плавно закругленная, точно купол, вершина протянулась на восток и на запад, а вокруг нее древний народ возвел три стены — три крутых дерновых вала. Никто ведать не ведает, когда крепость была построена и как; иные верят, будто укрепления возвели сами боги, не иначе, ибо тройные стены кажутся неправдоподобно высокими, а рвы небывало глубокими: тут явно поработали не простые смертные. Впрочем, ни высота стен, ни глубина рвов не помешали римлянам захватить крепость и перебить весь гарнизон. С того самого дня Май Дун опустел, если не считать небольшого каменного храма Митры, что победители-римляне возвели в восточном конце плоской возвышенности. Летом старая крепость — чудо что за место: на обрывистых стенах пасутся овцы, над травой, диким тимьяном и орхидеями порхают бабочки, а поздней осенью, когда ночи коротки, а над Думнонией с запада проносятся дожди, холм превращается в промозглую голую высоту, где ветер пробирает до костей.

Главная дорога наверх подводит к лабиринтоподобным западным вратам. Я поднимался по раскисшей, скользкой грязи, неся Экскалибур Мерлину. А вместе со мною к вершине устало брела целая толпа простолюдинов. Одни сгибались под тяжестью громадных вязанок хвороста, другие несли мехи с питьевой водой, кое-кто подгонял волов, а те тащили громадные древесные стволы или волокуши, нагруженные обрубленными сучьями. Бока волов покрылись кровавыми разводами: выбиваясь из сил, животные влекли непосильный груз по крутой, предательской тропе туда, где высоко надо мной на внешнем, поросшем травой крепостном валу дежурили копейщики. Присутствие стражи подтвердило то, что я услышал в Дурноварии: Мерлин закрыл доступ на Май Дун для всех, кроме тех, кто пришел работать.

Ворота охраняли два копейщика. Оба ирландцы: Черные щиты, нанятые от Энгуса Макайрема. Я задумался про себя: а ведь Мерлин целое состояние растратил на подготовку этого заброшенного земляного форта к приходу богов! Стражники сразу поняли, что я не из числа рабочих, и сошли по склону мне навстречу.

— Что у тебя здесь за дело, господин? — почтительно спросил один из них. Я был не в доспехах, зато при Хьюэлбейне, и одни ножны уже выдавали во мне человека не из простых.

— У меня дело к Мерлину, — отвечал я. Но стражник не посторонился.

— Многие приходят сюда, господин, уверяя, будто у них дело к Мерлину, — промолвил он. — Но что за дело господину Мерлину до них?

— Скажи Мерлину, — велел я, — что лорд Дерфель принес ему последнее из Сокровищ. — Я постарался произнести эти слова сколь можно более торжественно, но на Черных щитов впечатления, похоже, не произвел. Тот, что помоложе, ушел наверх сообщить кому следует; тот, что постарше, добродушный рубаха-парень — ну да копейщики Энгуса в большинстве своем таковы! — разговорился со мной. Черные щиты пришли из Деметии, королевства, что Энгус основал на западном побережье Британии, но ирландские копейщики Энгуса, пусть и захватчики, не внушали такой ненависти, как саксы. Ирландцы сражались с нами, воровали наше добро, обращали нас в рабство, они присвоили нашу землю, но они говорили на языке, схожем с нашим, их боги были и нашими богами, и, когда они с нами не воевали, они легко уживались с местными бриттами. Некоторые, вот, например, тот же Энгус, ныне вообще больше смахивали на бриттов, нежели на ирландцев: не его ли родная Ирландия всегда гордилась тем, что римляне ее так и не захватили, а теперь вот приняла религию, принесенную римлянами! Ирландцы обратились в христианство, хотя Владыки-из-за-Моря — ирландские короли вроде Энгуса, захватившие земли в Британии, по-прежнему держались старых богов. Будущей весной, ежели только обряды Мерлина не призовут богов нам на помощь, эти Черные щиты, конечно же, станут сражаться за Британию против саксов, подумал я про себя.

Спустился мне навстречу не кто иной, как юный принц Гавейн. Он гордо прошествовал вниз по тропе в своих выбеленных известкой доспехах, хотя, надо признать, великолепие его малость подпортилось — он поскользнулся в луже и несколько ярдов проехался на заднице.

— Лорд Дерфель! — закричал он, неуклюже поднимаясь на ноги. — Лорд Дерфель! Сюда, сюда! Добро пожаловать! — Я направился к нему — и Гавейн просиял широкой улыбкой. — Ну разве не потрясающе? — спросил он.

— Еще не знаю, о принц.

— Победа! — ликовал он, осторожно обходя слякотное место, на котором поскользнулся прежде. — Великий труд! Помолимся же, чтобы труд этот не пропал втуне.

— Вся Британия о том молится, кроме разве христиан, — проговорил я.

— Спустя три дня, лорд Дерфель, в Британии не останется более христиан, — заверил он меня, — ибо к тому времени все узрят истинных богов. Если, конечно, дождь не пойдет, — встревоженно добавил Гавейн. Он поглядел на небо, на зловещие тучи, и чуть не расплакался.

— Дождь? — не понял я.

— Или, может, это тучи заслонят от нас богов. Дождь или тучи, я толком не понял, а Мерлин злится. Он ничего не объясняет, но думается, это дождь нам враждебен или, может, все-таки туча. — Он помолчал с разнесчастным видом. — Или и то и другое. Я спросил Нимуэ, да только она меня не жалует, — убито признался Гавейн, — так что я не знаю доподлинно, но прошу богов о ясном небе. А последнее время все пасмурно, тучи идут и идут; небось это христиане молятся о дожде. А ты правда привез Экскалибур?

Я развернул ткань, извлек на свет меч в ножнах и повернул его рукоятью к Гавейну. В первое мгновение юноша не решался дотронуться до клинка, затем робко протянул руку и извлек Экскалибур из ножен. Благоговейно полюбовался клинком, коснулся пальцем выгравированных завитков и вырезанных по стали драконов.

— Сделан в Ином мире — самим Гофанноном, — потрясенно выдохнул он.

— Скорее откован в Ирландии, — немилосердно поправил я. При виде юношеского простодушия Гавейна меня отчего-то так и подмывало развеять эту благочестивую наивность.

— Нет, господин, — очень серьезно заверил он, — меч сделан в Ином мире. — И он почтительно вернул мне Экскалибур. — Пойдем, господин, — позвал Гавейн, увлекая меня за собой, но вновь поскользнулся в грязи и отчаянно замахал руками, пытаясь не упасть. Его белый доспех, такой впечатляющий на расстоянии, изрядно облез, и поблек, и заляпался грязью, но сам Гавейн обладал несокрушимой уверенностью в себе: она-то и спасала положение, в противном случае юнец смотрелся бы просто смехотворно. Его длинные золотые волосы, небрежно заплетенные в косу, падали до поясницы. Мы уже вступили во входной коридор, петляющий между высокими земляными валами. Я между делом спросил Гавейна, как он познакомился с Мерлином.

— О, я знаю Мерлина всю жизнь! — радостно заверил принц. — Он, видишь ли, приезжал ко двору моего отца, хотя в последнее время не так уж и часто, но когда я был ребенком, он там жил постоянно. Он был моим наставником.

— Твоим наставником? — изумленно произнес я. Я и впрямь удивился не на шутку: Мерлин ни словом не упоминал при мне ни про какого Гавейна, ну да старик всегда отличался скрытностью.

— Не грамоте, нет, — уточнил Гавейн, — буквам меня женщины учили. Нет, Мерлин научил меня моей судьбе. — Юноша смущенно улыбнулся. — Научил хранить себя в чистоте.

— В чистоте! — Я с любопытством воззрился на него. — Что, никаких женщин?

— Ни одной, господин, — простодушно признался он. — Так велит Мерлин. Во всяком случае, не сейчас; потом-то конечно. — Голос его прервался — и юноша залился краской.

— Вот уж не дивлюсь я, что ты молишься о ясном небе, — хмыкнул я.

— Нет, господин, что ты! — запротестовал Гавейн. — Я молюсь о ясном небе, чтобы боги сошли к нам! А когда они явятся, они приведут с собой Олвен Серебряную. — И он снова вспыхнул до корней волос.

— Олвен Серебряную?

— Ты видел ее, господин, — в Линдинисе. — Его красивое лицо озарилось просто-таки неземным светом. — Ступает она легче, чем дыхание ветерка, кожа ее сияет в темноте, а там, где прошла она, распускаются цветы.

— Она и есть твоя судьба? — спросил я, втайне испытав гадкий укол ревности при мысли о том, что эту лучезарную гибкую нимфу отдадут молодому Гавейну.

— Мне суждено жениться на ней, когда труды наши завершатся, — торжественно произнес принц. — Сейчас мой долг — хранить Сокровища, но через три дня я привечу богов и поведу их против врага. Я стану освободителем Британии. — Он произнес эту вопиющую похвальбу совершенно спокойно, словно речь шла о самом что ни на есть обыденном поручении. Я промолчал — просто шагал себе вслед за ним мимо глубокого рва, что разделяет средний и внутренний валы Май Дуна. Пространство между ними загромождали небольшие, наспех сооруженные шалаши из веток и соломы. — Через два дня мы их снесем и бросим в костры, — пояснил Гавейн, проследив мой взгляд.

— В костры?

— Увидишь, господин, увидишь.

Однако, поднявшись на холм, я не сразу смог понять, что же я такое вижу. Вершина Май Дуна представляет собою вытянутую, травянистую поляну, там в военное время целое племя вместе со всей скотиной укрылось бы, но теперь западный конец холма был крест-накрест исчерчен сложным узором сухих изгородей.

— Вот! — гордо объявил Гавейн, указывая на изгороди, так, словно сам же их и построил.

Селян, нагруженных вязанками хвороста, направляли к одной из ближайших изгородей: там они сбрасывали свою ношу и устало брели прочь — собирать еще. И тут я разглядел, что изгороди на самом-то деле — это гигантские нагромождения сучьев и веток, готовые вспыхнуть костры. Дровяные завалы поднимались выше человеческого роста и протянулись на мили и мили, но только когда мы с Гавейном поднялись на внутренний круг укреплений, я разглядел рисунок изгородей в целом.

Изгороди заполняли всю западную половину возвышенности, а в самом их центре высилось пять костров, образующих круг в середине пустого пространства шестидесяти или семидесяти шагов в диаметре. Это пространство и окружала изгородь, закрученная в форме спирали: она описывала три полных оборота, так что вся спираль, включая центр, в ширину достигала больше ста пятидесяти шагов. Снаружи спираль обрамлял поросший травою круг, в свою очередь опоясанный кольцом из шести двойных спиралей, причем каждая раскручивалась из одного центра и вновь сворачивалась, захватывая следующую, так что в прихотливом внешнем круге располагалось двенадцать опоясанных огнем участков. Двойные спирали соприкасались друг с другом: так вокруг грандиозного узора образуется целый бастион пламени.

— Двенадцать малых кругов — это для тринадцати Сокровищ? — спросил я у Гавейна.

— Котел, господин, будет в центре, — благоговейно пояснил принц.

Сооружение и впрямь вышло внушительное. Сучья и хворост утрамбовали плотно, изгороди получились высокие, куда выше человеческого роста: на вершине холма дров скопилось довольно, чтобы костры Дурноварии пылали девять или даже десять зим. Двойные спирали в западном конце крепости еще только закладывали; на моих глазах люди яростно утаптывали валежник, чтобы дерево прогорело не быстро, но полыхало долго и ярко. Под нагромождением веток и прутьев своей очереди дожидались цельные древесные стволы. Этот костер, подумал я, возвестит конец мира.

Наверное, в определенном смысле именно для этого костер и разложен. Наступит конец привычного нам мира, ибо если Мерлин прав, то сюда, на эту самую возвышенность, явятся боги Британии. Меньшие боги отправятся в малые круги внешнего кольца, в то время как Бел сойдет в огненное сердце Май Дуна, где ждет его Котел. Великий Бел, бог богов, Владыка Британии, явится на крыльях урагана, и звезды покатятся ему вслед, точно осенние листья, подхваченные бурей. А там, где пять отдельных костров отметили средину Мерлиновых огненных кругов, Бел вновь ступит на Инис Придайн, остров Британию. По спине у меня внезапно побежали мурашки. До сих пор я не вполне осознавал всей грандиозности Мерлиновой мечты, а теперь вот был просто ошеломлен. Через три дня — через каких-то три дня! — боги будут здесь.

— Над кострами трудится больше четырех сотен человек, — серьезно поведал мне Гавейн.

— Охотно верю.

— А спирали мы разметили волшебным вервием.

— Чем-чем?

— Вервием, господин, сплетенным из волос девственника, толщиной всего в одну прядь. Нимуэ стояла в центре, я шел по периметру, а господин мой Мерлин отмечал мои шаги «чертовыми пальцами». Спирали должны быть прочерчены безупречно. На это целая неделя ушла, потому что веревка то и дело рвалась, и всякий раз приходилось начинать с начала.

— Так, может, никакая это была не волшебная веревка, о принц? — поддразнил я.

— Конечно волшебная, господин, — заверил меня Гавейн. — Ее ж сплели из моих собственных волос.

— А в канун Самайна, стало быть, вы зажжете костры и станете ждать? — спросил я.

— Трижды три часа должно кострам гореть, господин, а на шестой час мы начнем обряд. А вскорости после того ночь обратится в день, небеса заполнятся огнем, и дымный воздух взбурлит под взмахами божьих крыл.

До сих пор Гавейн вел меня вдоль северной стены форта, а теперь вдруг жестом указал вниз, где, чуть восточнее круговых костров, притулился маленький храм Митры.

— Подожди здесь, господин, — попросил он. — Я приведу Мерлина.

— А он далеко? — спросил я, думая, что Мерлин, верно, в каком-нибудь из временных шалашей, сооруженных в восточном конце возвышенности.

— Я не вполне уверен, где он, — признался Гавейн, — но знаю, что он отправился привести Анбарра, и сдается мне, я догадываюсь, где это.

— Анбарр? — переспросил я. Анбарра я знал лишь по легендам: это волшебный конь, необъезженный жеребец, он якобы скачет стремительным галопом как по земле, так и по воде.

— Я помчусь верхом на Анбарре бок о бок с богами, — гордо объявил Гавейн, — помчусь прямо на врагов, развернув знамя. — Он указал в сторону храма, к низкой черепичной крыше которого был фамильярно прислонен гигантский стяг. — Знамя Британии, — добавил Гавейн, проводил меня вниз к храму и собственноручно развернул полотнище. На гигантском прямоугольнике белого льна красовалась вышивка: грозный алый дракон Думнонии, сплошные когти, хвост да пламя. — Вообще-то это знамя Думнонии, — признался Гавейн, — но, наверное, другие бриттские короли не станут возражать, правда?

— Конечно не станут, если ты сбросишь саксов в море, — заверил я.

— Такова моя миссия, господин, — очень торжественно ответствовал Гавейн. — С помощью богов, разумеется, и еще вот этого. — И он дотронулся до Экскалибура у меня под мышкой.

— Экскалибур! — потрясенно воскликнул я. У меня просто в голове не укладывалось, чтобы кто бы то ни было, кроме Артура, сражался волшебным мечом.

— А как же иначе? — отозвался Гавейн. — Мне суждено, вооружившись Экскалибуром и оседлав Анбарра, выдворить недругов из Британии. — Юноша просиял восторженной улыбкой и жестом указал на скамейку у входа в храм. — Подожди здесь, господин, а я пойду поищу Мерлина.

Храм охраняли шестеро копейщиков из числа Черных щитов, но поскольку я пришел туда вместе с Гавейном, остановить меня не попытались — даже когда я, пригнувшись, прошел сквозь низкий проем внутрь. Меня же потянуло осмотреть строеньице не любопытства ради, но скорее потому, что в те дни Митра был моим главным богом. Митра — тайный бог солдат. В Британию культ Митры принесли римляне, и, хотя ушли они давным-давно, Митра по-прежнему пользовался любовью воинов. Храм был совсем крохотный: две тесные комнатушки без окон, под стать пещере, где Митра родился, — вот и все. Внешнее помещение загромождали деревянные ящики и плетеные корзины: надо думать, с Сокровищами Британии, хотя заглядывать под крышки я не стал. Вместо того я протиснулся сквозь внутреннюю дверцу в темное святилище: там тускло мерцал во мраке гигантский серебряно-золотой Котел Клиддно Эйддина. За Котлом, с трудом различимый в смутном сером свете, что просачивался через две приземистые двери, обнаружился алтарь Митры. Либо Мерлин, либо Нимуэ — оба они нещадно потешались над Митрой — положили на алтарь барсучий череп, дабы отвлечь внимание бога. Я отшвырнул череп прочь, преклонил колена перед Котлом и произнес молитву. Я заклинал Митру пособить нашим прочим богам, я просил, чтобы Митра пришел на Май Дун и умножил ужас в час гибели врагов наших. Я дотронулся рукоятью Экскалибура до его камня и задумался: когда, интересно, здесь в последний раз принесли в жертву быка? Я живо представил себе, как солдаты-римляне заставляют быка опуститься на колени, подпихивают его сзади и тянут за рога и так протаскивают сквозь низкие двери, и вот наконец бык во внутреннем святилище, стоит там и ревет от страха и повсюду вокруг во мраке чует только копейщиков. Здесь, в жуткой тьме, ему перережут подколенные сухожилия. Он снова взревет, рухнет на пол, попытается достать гигантскими рогами почитателей Митры, но они сильнее — они совладают с быком и соберут его кровь, и бык умрет медленной смертью, а храм провоняет навозом и кровью. Тогда воины выпьют бычьей крови в память о Митре, как он нам и заповедал. У христиан, как мне рассказывали, есть похожий обряд; они, правда, уверяют, что при свершении ритуала никого не убивают, но мало кто из язычников в это верит: ведь смерть — это дань, которую мы приносим богам в обмен на подаренную ими жизнь.

Я стоял на коленях в темноте — воин Митры, пришедший в один из забытых храмов, и вот, пока я молился, я почуял тот же морской запах, памятный мне по Линдинису: аромат водорослей с острым привкусом соли, что вдруг защекотал нам ноздри, когда Олвен Серебряная, хрупкая, нежная, прелестная, сходила вниз по галерее. На мгновение мне померещилось, что здесь присутствует кто-то из богов либо что сама Олвен Серебряная явилась в Май Дун, но повсюду царило недвижное безмолвие: ни тебе видений, ни мерцающей нагой кожи, только неуловимый запах морской соли да легкий шепот ветра за пределами храма.

Я вышел обратно через внутреннюю дверь — там, во внешнем помещении, морем запахло еще сильнее. Я подергал крышки ящиков, приподнял мешковину, прикрывающую корзины, и вроде бы нашел источник пряного аромата: две корзины были полны соли, отсыревшей и слипшейся в промозглом осеннем воздухе, — но нет, морской дух шел не от соли, но от третьей корзины, битком набитой влажными бурыми водорослями. Я тронул водоросли, лизнул палец — и почувствовал вкус соленой воды. Рядом с корзиной стоял огромный закупоренный глиняный горшок. Я вытащил пробку: внутри плескалась морская вода, верно, поливать водоросли, чтобы не пересохли. Я пошарил в корзине и сразу под водорослями обнаружил моллюсков. Удлиненные, узкие, изящные двустворчатые ракушки — вроде мидий, но только чуть покрупнее и серовато-белые, а не черные. Я вынул одну, понюхал, подумал было, что это какое-нибудь лакомство для Мерлина. Моллюску мое прикосновение, видать, не понравилось: створки приоткрылись, и в ладонь мне ударила струя жидкости. Я положил ракушку обратно в корзину и прикрыл живых моллюсков водорослями.

Я повернулся уходить, собираясь подождать снаружи, как вдруг взгляд мой упал на руку. Я завороженно уставился на нее: уж не обманывают ли меня глаза? В смутном свете у внешней двери не разберешь, так что я нырнул обратно сквозь внутреннюю дверь туда, где у алтаря ждал великий Котел, и здесь, в самой темной части храма Митры, я поднес правую ладонь к лицу.

И вправду светится!

Я вздрогнул. Я не хотел верить глазам своим — но ведь рука действительно светилась! Не лучилась, не сияла внутренним светом, нет: ладонь словно мазнули какой-то блескучей дрянью. Я провел пальцем по влажному пятну: мерцающую поверхность прочертил темный след. Итак, Олвен Серебряная на самом деле никакая не нимфа и не посланница богов, а самая обыкновенная смертная девушка — ее просто-напросто умастили слизью моллюска. Это не магия богов, это фокусы Мерлина. Так в темном святилище умерли все мои надежды.

Я вытер руку о плащ и вышел наружу, в солнечный свет. Присел на скамейку у храмовой двери, глядя на внутренний вал: там возилась орава детишек — малыши весело съезжали и скатывались кувырком вниз по склону. Отчаяние, истерзавшее меня по дороге в Ллогрию, накатило с новой силой. Мне безумно хотелось верить в богов, и все же меня одолевали сомнения. Ну и что с того, спрашивал я себя, что девочка смертная и что ее нездешнее мерцающее свечение — это Мерлинов трюк? Это не отменяет могущества Сокровищ, но ведь всякий раз, как я задумывался о Сокровищах и чувствовал, что уже не полагаюсь на их силу, я подбадривал себя воспоминанием о мерцающей нагой девушке. А теперь, выходит, никакая она не вестница богов, но просто-напросто очередная иллюзия, сотворенная Мерлином.

— Господин? — В мысли мои ворвался женский голос. — Господин? — Я поднял глаза: передо мной стояла пухленькая темноволосая молодка и смущенно улыбалась мне. В простеньком платье и в плаще, короткие темные кудри перехвачены ленточкой, и за руку держит рыжеволосого мальчугана. — Ты меня совсем не помнишь, господин? — разочарованно протянула она.

— Киууилог, — вспомнил я наконец ее имя. Одна из наших служанок в Линдинисе — там-то ее и соблазнил Мордред. Я встал. — Как поживаешь?

— Да, правду сказать, неплохо, господин, — заверила она, очень довольная, что я ее все-таки вспомнил. — А это малыш Мардок. В отца пошел, верно, детка? — Я пригляделся к мальчику. Круглолицый крепыш лет шести-семи от роду, с жесткими, торчащими во все стороны волосами, ну вылитый Мордред. — Спасибо, нравом удался не в отца, — продолжала Киууилог, — он у нас хороший мальчик, верно? Просто золото, а не мальчуган, господин. Никаких с ним хлопот, вот ни минуточки, верно, мое солнышко? — Она нагнулась и поцеловала Мардока. Мальчуган явно чувствовал себя неловко — что еще за телячьи нежности на людях! — однако ж широко улыбнулся. — Как госпожа Кайнвин? — полюбопытствовала Киууилог.

— Замечательно. Я расскажу ей про тебя, она будет рада.

— Уж она-то всегда была ко мне добра, — отозвалась Киууилог, — я б и переехала в ваш новый дом, господин, да вот мужчину встретила. Замуж вышла, вот оно как.

— И кто же он?

— Идфаэль ап Мерик, господин. Он теперь служит лорду Ланвалю.

Ланваль был начальником стражи, приставленной к Мордреду в его золоченой темнице.

— А мы думали, ты ушла от нас, потому что Мордред дал тебе денег, — признался я.

— Он-то? Денег дал? — рассмеялась Киууилог. — Да раньше звезды с небес посыпятся, господин. Дурочка я была в ту пору, — весело посетовала она. — Понятное дело, я ж не понимала, что за мужчина Мордред, да он тогда и мужчиной-то еще не был, куда ему, ну и куда денешься, вскружил он мне голову, король как-никак и все такое, ну да не я первая, не я последняя, верно? Но обернулось-то все к лучшему. Мой Идфаэль — человек хороший, он не против кукушонка в своем гнезде — малыш Мардок ему что родной. Вот ты кто у нас такой, золотце, — заворковала она, — кукушоночек! — Она наклонилась, стиснула Мардока в объятиях и принялась щекотать его; мальчуган, хохоча, вырывался.

— А тут что ты делаешь? — полюбопытствовал я.

— Лорд Мерлин нас пригласил, — гордо объявила Киууилог. — Малыш Мардок ему уж больно по сердцу пришелся, вот оно как. Совсем парня разбаловал! Вечно сует ему лакомые кусочки, то-то ты у меня растолстеешь, золотце, ужо растолстеешь, что твой поросеночек! — Она снова пощекотала сынишку, тот со смехом отбивался и наконец высвободился. Убежал он, впрочем, недалеко: встал в нескольких шагах и уставился на меня, засунув палец в рот.

— Говоришь, Мерлин тебя пригласил? — переспросил я.

— Ага — сказал, ему повариха нужна, вот оно как, а я ж стряпаю ничуть не хуже любой другой. А уж сколько денег посулил! Мой Идфаэль сказал, чтоб непременно ехала. И ведь не то чтобы господин Мерлин много ел. Вот сыр он обожает, ну да тут стряпуха-то не нужна, верно?

— А моллюсков он ест?

— Сердцевидки любит, да только тут их мало. Нет, ест он по большей части сыр. Сыр и яйца. Не то что ты, господин, тебе-то, бывало, все мясо подавай, уж мне ли не помнить?

— Да я и сейчас от мяса не откажусь, — отозвался я.

— Хорошие были деньки, — вздохнула Киууилог. — Малыш Мардок-то с твоей Диан одногодки. Я все думала, то-то они бы славно играли вместе. Как она?

— Она мертва, Киууилог.

Молодая женщина разом изменилась в лице.

— Ох нет, господин, быть того не может, скажи, что не может!

— Ее убили люди Ланселота. Киууилог сплюнула в траву.

— Негодяи, все до единого. Мне страшно жаль, господин.

— Диан счастлива в Ином мире, — заверил я, — и в один прекрасный день мы все придем к ней.

— Непременно, господин, непременно. А остальные как?

— С Морвенной и Сереной все отлично.

— Вот и хорошо, господин. — Она просияла улыбкой. — Ты ведь останешься до Призывания?

— Призывания? — Это выражение я слышал впервые. — Нет, — покачал головой я. — Меня не приглашали. Думаю, я посмотрю из Дурноварии.

— А посмотреть будет на что, — заверила она. Заулыбалась, поблагодарила меня за то, что поговорил с ней, и бросилась в погоню за Мардоком, понарошку, ясное дело, а тот ну улепетывать, пища от восторга. Я вновь присел на скамью, очень довольный встречей, и задумался, что за игры такие затеял Мерлин. Зачем ему понадобилась Киууилог? И с какой бы стати нанимать стряпуху, если ему отродясь никто не готовил?

Но размышлял я недолго: за земляным валом поднялась суматоха, малышня бросилась врассыпную. Я встал: появились двое мужчин, изо всех сил налегающие на веревку. Мгновение спустя выбежал Гавейн, и тут я увидел, кого ведут — гигантского и свирепого вороного жеребца. Он рвался на волю и едва не сдернул обоих вниз со стены, но те покрепче вцепились в недоуздок и потащили перепуганное животное вперед. Тут конь ринулся вниз по крутому склону внутреннего укрепления, увлекая за собою обоих. Гавейн закричал им, дескать, поосторожнее бы надо, и сам не то скатился кубарем, не то побежал вдогонку за зверюгой. Следом появился Мерлин вместе с Нимуэ: эта маленькая драма его, похоже, нисколько не трогала. Он проследил, как коня отвели к одному из восточных навесов, а затем они с Нимуэ спустились к храму.

— А, Дерфель! — беззаботно приветствовал меня Мерлин. — Экий ты пасмурный. Зубы болят?

— Я привез тебе Экскалибур, — сдержанно промолвил я.

— Сам вижу, не слепой. Да, глуховат порою, что есть, то есть, и мочевой пузырь пошаливает, ну да чего и ждать в мои-то годы? — Он отобрал у меня Экскалибур, на несколько дюймов выдвинул клинок из ножен, поцеловал сталь. — Меч Риддерха, — благоговейно проговорил старик, и на мгновение лицо его просияло словно в экстазе, но он тут же рывком задвинул меч обратно и уступил его Нимуэ. — Итак, ты ездил к отцу, — призвал меня к ответу Мерлин. — Тебе он понравился?

— Да, господин.

— Ты всегда был до смешного впечатлителен, Дерфель, — обронил Мерлин и оглянулся на Нимуэ. Она между тем извлекла Экскалибур из ножен и крепко-накрепко прижимала обнаженный клинок к тощему телу. Бог весть почему, но Мерлина это не порадовало: старик выхватил у нее ножны, а затем попытался отобрать и меч. Она не уступила, и Мерлин, поборовшись с ней мгновение-другое, оставил попытки вернуть клинок. — Я слыхал, ты пощадил Лиову? — спросил он, снова оборачиваясь ко мне. — Это ошибка. Лиова — та еще опасная бестия.

— Откуда ты знаешь, что я его пощадил? Мерлин укоризненно воззрился на меня.

— Что, если я прятался под стропилами Эллиного чертога в обличье совы, Дерфель, или, не ровен час, схоронился в тростнике на полу в образе мыши? — Он резко крутнулся к Нимуэ и на сей раз вырвал-таки меч из ее рук. — Нечего истощать магию, — пробормотал он, неловко заталкивая клинок обратно в ножны. — А что, Артур не возражал уступить меч? — поинтересовался он.

— А с какой бы стати ему возражать, господин?

— Да потому, что Артур склонен к опасному скептицизму, — пояснил Мерлин, пригибаясь и проталкивая Экскалибур в низкий дверной проем. — Он думает, мы отлично обойдемся и без богов.

— Жаль, что он не видел, как Олвен Серебряная сияет во тьме, — саркастически заметил я.

Нимуэ злобно зашипела на меня. Мерлин замешкался, медленно обернулся, выпрямился и кисло глянул на меня.

— Это почему же жаль? — зловеще осведомился он.

— Потому что кабы он ее увидел, господин, так уж в богов всенепременно уверовал бы. Ну, до тех пор пока не обнаружил бы твоих моллюсков.

— Ах, вот в чем дело, — протянул Мерлин. — Ты тут уже пошарил да поразнюхал, так? Ты сунул свой длинный саксонский нос куда не следовало — и нашел моих сверлильщиков!

— Сверлильщиков?

— Моллюсков, дурень, они сверлильщиками прозываются. По крайней мере, в речах простецов.

— И что, они светятся?

— Их слизь и впрямь люминесцирует, — небрежно обронил Мерлин. Я видел: мое открытие его здорово раздосадовало, но он изо всех сил пытается не выказать раздражения. — Об этом явлении еще Плиний упоминает, ну да он столько ерунды понаписал, что не знаешь, чему и верить. По большей части его идеи — сущий вздор. Вся эта чепуха насчет того, что друиды срезают омелу на шестой день новой луны! Еще чего не хватало! На пятый день — пожалуйста, иногда и на седьмой, но на шестой — да ни в жизнь! А еще, как сейчас помню, он советует, ежели голова разболелась, обмотать лоб женской нагрудной повязкой, да только средство это никуда не годится. И с какой бы стати? Магия-то заключена в грудях, а не в повязке, так что понятное дело, ткнуться в грудь больной головой куда как полезнее. Меня это средство ни разу не подводило, уж будь уверен. Дерфель, а ты Плиния читал?

— Нет, господин.

— И верно, я ж так и не обучил тебя латыни! Оплошал, каюсь. Ну так вот, Плиний описывает сверлильщиков и, между прочим, отмечает: у тех, кто этих тварей ел, начинали светиться ладони и губы. Признаюсь, меня это заинтриговало. А кто бы на такое не купился? Мне страх до чего не хотелось разбираться подробнее, я ж невесть сколько времени убил впустую на Плиниевы идеи, куда более правдоподобные, но вот здесь он, как ни странно, не соврал. Помнишь Каддога? Ну, лодочника, который спас нас с Инис Требса? Теперь он добывает для меня сверлильщиков. Эти моллюски живут в отверстиях в скалах — очень нелюбезно с их стороны, но я щедро плачу Каддогу, и он прилежно их выковыривает: а что, раз подрядился в охотники за сверлильщиками, так и терпи! Дерфель, да ты никак разочарован?

— Я думал, господин, — начал было я и тут же прикусил язык, понимая, что сейчас меня обсмеют.

— О! Ты, верно, думал, что девчонка спустилась с небес! — докончил за меня Мерлин и издевательски расхохотался. — Нимуэ, ты слыхала? Великий воин, Дерфель Кадарн, поверил, что наша крошка Олвен — это волшебное видение! — Последнее слово он протянул как-то особенно зловеще.

— Чего от него и ждали, — сухо отрезала Нимуэ.

— Если задуматься, то да, пожалуй, — признал Мерлин. — А неплохой фокус, верно, Дерфель?

— Но всего лишь фокус, господин, — отозвался я, не в силах скрыть разочарования.

Мерлин вздохнул.

— Ты смешон, Дерфель, просто смешон. Фокусы вовсе не подразумевают отсутствие магии, но магия не всегда даруется нам богами. Ты что, вообще ничего не понимаешь? — Последний вопрос прозвучал почти зло.

— Я знаю, что меня провели, господин.

— Провели! Провели! Сколько патетики! Да ты хуже Гавейна! Друид второго дня обучения и тот бы тебя провел! Наша задача не в том, чтобы удовлетворить твое детское любопытство, но исполнить миссию богов, а боги эти, Дерфель, ушли далеко от нас. О, как далеко! Они исчезают, тают во тьме, уходят в бездну Аннуина. Их необходимо призвать, а чтобы призвать богов, мне нужны рабочие руки, а чтобы привлечь рабочие руки, мне следовало поманить простецов надеждой. По-твоему, мы с Нимуэ сложили бы все эти костры в одиночку? Нам требовались люди! Сотни людей! Мы вымазали девчонку слизью моллюсков — и люди пришли к нам, а ты только и умеешь, что хныкать да жаловаться: тебя, дескать, провели! Да кому какое дело до того, что ты там про себя думаешь! Ступай сжуй сверлильщика — глядишь, и обретешь просветление! — И Мерлин наподдал по рукояти Экскалибура, задвигая меч глубже в храм. — Полагаю, этот дурень Гавейн все тебе показал?

— Он показал мне круги костров, господин.

— А ты небось хочешь знать, зачем они?

— Хочу, господин.

— Да любой, кто обладает хоть малой толикой сообразительности, уже давно бы сам все вычислил, — величественно изрек Мерлин. — Боги далеко, это очевидно, иначе они бы нами не пренебрегали, однако много лет назад они дали нам средства призвать их обратно: вручили нам Сокровища. Ныне боги спустились в бездну Аннуина так глубоко, что Сокровища сами по себе бессильны. Надо привлечь внимание богов, а как это сделать? Очень просто! Мы подаем знак — туда, в пропасть, а знак этот — всего-навсего грандиозный огненный узор, и в узор этот мы помещаем Сокровища и проделываем еще кой-чего, ну да это уже не важно, а после того я смогу умереть с миром, вместо того чтобы объяснять простейшие вещи до смешного легковерным недоумкам. Нет-нет, — возразил старик, не успел я и слова вымолвить, не то чтобы задать вопрос, — тебе в канун Самайна здесь делать нечего. Мне нужны только те, кому я могу доверять. А если ты еще раз сюда заявишься, я прикажу страже утыкать копьями твое брюхо.

— А почему бы просто-напросто не обнести холм призрачной оградой? — спросил я. Призрачная ограда — это выложенные в ряд черепа, заклятые друидом: через такую черту никто не дерзнет переступить.

Мерлин вытаращился на меня как на сумасшедшего.

— Призрачная ограда! В канун Самайна! Это ж единственная ночь в году, недоумок, когда призрачные ограды не действуют! Я что, должен тебе азы объяснять? Призрачная ограда, дурень ты набитый, удерживает на привязи души мертвых, дабы отпугнуть живых, но в канун Самайна души мертвых свободны бродить где вздумается, и потому обуздать их невозможно. В канун Самайна от призрачной ограды примерно столько же толку, сколько от твоих мозгов.

Под градом его упреков я и бровью не повел.

— Надеюсь, хоть тучи не придут, — проговорил я в надежде его задобрить.

— Тучи? — фыркнул Мерлин. — Что мне за дело до туч? А, понимаю! Этот идиот Гавейн с тобой разоткровенничался, а у него в голове каша та еще. Если день выдастся облачный, Дерфель, боги все равно увидят наш знак, потому что их взор, в отличие от нашего, пронзает любую завесу, но если будет слишком пасмурно, то, чего доброго, пойдет дождь. — Старик говорил четко, едва ли не по слогам: таким голосом объясняют прописные истины несмышленому ребенку. — А ливень, понимаешь ли, потушит все наши костры. Что, самому догадаться — никак? — Он свирепо зыркнул на меня, отвернулся и обвел взглядом круги костров. Опершись на черный посох, он долго молчал, погруженный в мысли о своем грандиозном творении на вершине Май Дуна. И наконец пожал плечами. — А ты когда-нибудь задумывался, что могло бы произойти, если бы христианам удалось посадить на трон Ланселота? — спросил Мерлин. Гнев его уже схлынул, на смену пришла меланхолия.

— Нет, господин.

— Настал бы их пятисотый год, и все они ожидали бы, что этот их нелепый распятый Бог сойдет на землю во славе своей. — До тех пор Мерлин неотрывно глядел на четкие круги из дров и хвороста, но теперь вдруг обернулся ко мне. — А что, если бы он так и не явился? — озадаченно проговорил старик. — Представь себе: христиане собрались-снарядились, все в парадных плащах, все добела отмытые, чистенькие, дружно молятся — и ничего ровным счетом не происходит?

— Тогда в пятьсот первом году никаких христиан не осталось бы, — отозвался я.

Мерлин покачал головой.

— Сомневаюсь. Это дело священников — объяснять необъяснимое. Святоши вроде Сэнсама измыслили бы причину, а народ им поверил бы: ведь народу позарез хочется верить. Люди не отказываются от надежды из-за пережитого разочарования, Дерфель; нет, они начинают надеяться с удвоенной силой. Какие же мы олухи — все до единого!

— Ты, выходит, боишься, что на Самайн ничего не произойдет? — промолвил я, внезапно почувствовав острую жалость к старику.

— Конечно боюсь, недоумок. А вот Нимуэ не боится. — Он оглянулся на Нимуэ: та угрюмо наблюдала за нами обоими. — Ты-то ни минуты не сомневаешься, малютка моя, верно? — поддразнил ее Мерлин. — Что до меня, Дерфель, хотел бы я, чтобы в обряде не было нужды. Мы ведь даже не знаем, что должно случиться, когда мы зажжем костры. Может, боги и придут, а может, выждут своего часа? — Он свирепо глянул на меня. — Если ничего не происходит, Дерфель, это вовсе не значит, что ничего не произошло. Тебе понятно?

— Думаю, да, господин.

— Вот уж не верю. Вообще в толк не могу взять, зачем я из кожи вон лезу, растолковывая тебе, что да как! Лучше б наставлял быка тонкостям риторики! Чем возиться с этаким бестолковым олухом. Ну, ступай себе, чего ждешь. Экскалибур ты доставил.

— Артур хочет получить его назад, — промолвил я, вспомнив о своем обещании Артуру.

— Да уж небось! Ну, может, и получит, как только Гавейну меч перестанет быть нужен. А может, и нет. Какая, в сущности, разница? Полно докучать мне пустяками, Дерфель. Я сказал, до свидания. — И рассерженный Мерлин направился было прочь, но, не пройдя и нескольких шагов, обернулся и окликнул Нимуэ: — Идем, девочка.

— Я должна убедиться, что Дерфель и впрямь ушел, — отрезала Нимуэ и с этими словами взяла меня под локоть и потянула к внутреннему валу.

— Нимуэ! — заорал Мерлин.

Не обращая на него внимания, Нимуэ потащила меня вверх по травянистому склону, туда, где вдоль вала вела тропа. Я завороженно оглядел прихотливый узор разложенных костров.

— Вы немало потрудились, — неловко выдавил я.

— И все труды пойдут прахом, если мы не совершим должных обрядов, — ядовито отпарировала она. Мерлин на меня злобился, ну да его гнев по большей части — сплошное притворство, сейчас есть, а в следующий миг уже и нет, точно удар молнии, а вот исступленная ярость Нимуэ шла из самых глубин: заостренное лицо побелело и напряглось. Красавицей она никогда не была, а лишившись глаза, выглядела и вовсе жутко, но облик ее, в котором читались свирепость и ум, западал в память, а сейчас, на высокой земляной насыпи под порывами западного ветра, смотрелась она еще внушительнее обычного.

— А что, есть опасность, что обряд не будет проведен так, как надо?

— Мерлин, он вроде тебя, — свирепо буркнула Нимуэ, пропуская мой вопрос мимо ушей. — Слишком уж впечатлителен.

— Чушь, — возразил я.

— Тебе-то откуда знать, Дерфель? — рявкнула она. — Тебе разве приходится терпеть его бахвальство? Или с ним спорить? Или его подбадривать? Или это ты вынужден наблюдать, как он совершает величайшую из ошибок в истории мира? — выплевывала она вопрос за вопросом. — Или это ты стоишь и смотришь, как он вот-вот загубит все наши труды? — Нимуэ махнула костлявой рукой в сторону костров. — Дурень ты, — горько подвела итог она. — Мерлин пернет — а тебе оно что глас самой мудрости. Он стар, Дерфель, и жить ему осталось недолго, и сила его иссякает. А сила, Дерфель, она изнутри идет. — Нимуэ ударила себя между маленьких грудей. К тому времени мы уже дошли до вершины насыпи, там Нимуэ остановилась и обернулась ко мне. Я рослый, дюжий воин, она маленькая и хрупкая, дунь — улетит, и все же она брала надо мною верх. Так было всегда. В Нимуэ бурлила страсть настолько глубокая, темная и могучая, что противостоять ей мало что могло.

— Так почему Мерлинова впечатлительность ставит обряд под угрозу? — не отставал я.

— А вот так! — отрезала Нимуэ, развернулась и пошла дальше.

— Объясни, — потребовал я.

— Ни за что! — огрызнулась она. — Ты дурень набитый. Я побрел за ней.

— Кто такая Олвен Серебряная? — полюбопытствовал я.

— Рабыня, мы ее в Деметии купили. Захватили девчонку в Повисе, а нам она обошлась в шесть золотых монет с лишним, уж больно смазливенькая.

— Это верно, — отозвался я, вспоминая, как она невесомо скользит сквозь притихшую ночь в Линдинисе.

— Вот и Мерлину тоже так кажется, — презрительно бросила Нимуэ. — Как ее увидит, так и затрясется весь. Ну да нынче он уж больно стар, и, кроме того, нам приходится притворяться, что она девственница — ну, ради Гавейна. А он-то нам и верит! Впрочем, этот олух поверит во что угодно! Вот идиот-то!

— И он женится на Олвен, когда все закончится?

Нимуэ расхохоталась.

— Так дурню обещано, хотя как только Гавейн узнает, что девчонка вовсе не из сонма бессмертных духов, а рождена рабыней, он, глядишь, и передумает. Так что, может статься, мы ее перепродадим. Хочешь откупить? — лукаво подмигнула она.

— Нет.

— Все верен своей Кайнвин? — поддразнила Нимуэ. — Как она?

— В добром здравии.

— И она приедет в Дурноварию поглядеть на обряд?

— Нет, — покачал головой я. Нимуэ подозрительно сощурилась.

— А сам-то приедешь?

— Да, я бы посмотрел.

— А Гвидр? Ты ведь его привезешь?

— Да сам-то Гвидр не прочь. Но мне придется сперва спросить дозволения у его отца.

— Скажи Артуру, чтобы отпустил парня. Каждый ребенок в Британии должен своими глазами увидеть приход богов. Такое зрелище, Дерфель, вовеки не забудется.

— Так, значит, все сбудется — сбудется, несмотря на промахи Мерлина? — уточнил я.

— Сбудется — несмотря на Мерлина, — мстительно отрезала Нимуэ. — Сбудется, потому что я сделаю все, что надо. Я дам старому дурню то, что он хочет, — уж по душе ему это или нет. — Она остановилась, развернулась, ухватила мою левую руку, уставилась единственным глазом на шрам у меня на ладони. Этот шрам связал меня клятвой исполнять ее волю, и я почуял: сейчас она от меня чего-то потребует, — но она вдруг передумала: осторожность одержала верх. Нимуэ перевела дух, впилась в меня взглядом и выпустила руку со шрамом. — Отсюда сам дойдешь, — горько бросила она и зашагала прочь.

А я побрел по склону вниз. Навстречу мне, к вершине Май Дуна по-прежнему тащились селяне, нагруженные хворостом. Девять часов должно гореть кострам, объяснял Гавейн. Девять часов на то, чтобы заполнить небеса пламенем и призвать богов на землю. Или может статься, если с обрядами чего-нибудь напутают, костры окажутся ни к чему.

И уже через три ночи мы узнаем, чем все закончится.

Кайнвин охотно съездила бы в Дурноварию посмотреть, как призовут богов, но ночью в канун Самайна на землю приходят мертвые, и ей хотелось самой убедиться, что мы оставили подарки для Диан. Ей подумалось, положить дары надо там, где Диан умерла, так что она отвела наших двух дочерей на развалины дома Эрмида, и там, на пепелище, оставила кувшин с разведенным медом, хлеб с маслом и горстку орехов в меду — любимое лакомство Диан. Сестры положили в золу несколько грецких орехов и сваренных вкрутую яиц, а потом все укрылись в хижине лесника неподалеку, под охраной моих копейщиков. Диан они не увидели — в канун Самайна мертвые не показываются, но сделать вид, что их нет, — значит напрашиваться на неприятности. Позже Кайнвин рассказала мне, что к утру снедь исчезла до крошки и кувшин был пуст.

В Дурноварии ко мне присоединились Исса с Гвидром. Артур разрешил-таки сыну посмотреть на обряд, и Гвидр себя не помнил от восторга. В тот год ему исполнилось одиннадцать, и мальчишка просто-таки бурлил радостью, и жизнью, и любопытством. От отца он унаследовал худощавое сложение, а от Гвиневеры — красоту: длинный точеный нос и дерзкий взгляд. Бедовый был мальчуган, но добрый и славный, и мы с Кайнвин только порадовались бы, кабы пророчество его отца и впрямь сбылось и Гвидр бы женился на нашей Морвенне. Ну да решится это года через два, а то и три, а до тех пор Гвидр будет жить с нами. Он-то надеялся подняться на вершину Май Дуна — и здорово огорчился, когда я объяснил, что туда пускают только участников обряда. Даже селян, которые своими руками сложили гигантские костры, и тех отослали в течение дня. Они, подобно сотням любопытных, съехавшихся со всей Британии, будут наблюдать за обрядом с полей под сенью древнего форта.

Артур прибыл утром в канун Самайна, и я отметил, как он обрадовался при виде Гвидра. В те темные дни мальчуган был для него единственным светом в окошке. Кулух, двоюродный брат Артура, явился из Дунума с полудюжиной копейщиков.

— Вообще-то Артур меня отговаривал, — сообщил он мне с ухмылкой, — ну да я такого зрелища ни за что не пропущу.

Кулух, прихрамывая, подошел поздороваться с Галахадом: тот вот уже несколько месяцев вместе с Саграмором охранял границу от саксов Эллы. Сам Саграмор подчинился приказу Артура и остался на боевом посту, но попросил Галахада съездить в Дурноварию и привезти назад, в гарнизон, вести о событиях великой ночи. Люди уповали на чудо, а сам Артур не на шутку тревожился: опасался, что его сподвижники останутся горько разочарованы, ежели ничего не случится.

А надежда все больше подчиняла себе умы, ибо ближе к вечеру в город въехал король Кунеглас Повисский. Он привез с собой с дюжину воинов и сына Пирддила, неловкого, застенчивого отрока, у которого только-только пробивались первые усики. Мы с Кунегласом крепко обнялись. Он приходился Кайнвин братом, и свет не видывал человека честнее и порядочнее. По пути на юг он завернул к Мэуригу Гвентскому и теперь подтвердил: да, этот правитель биться с саксами не склонен.

— Он верит, что его Бог защитит, — мрачно сообщил Кунеглас.

— В точности как мы, — отозвался я, жестом указав из дворцового окна на нижние склоны Май Дуна. Там уже собралась толпа: что бы ни принесла с собою судьбоносная ночь, люди надеялись оказаться поближе. Многие пытались пробиться на вершину холма, но Черные щиты Мерлина удерживали любопытствующих на расстоянии. На поле к северу от крепости горстка храбрых христиан шумно молилась Богу, прося наслать дождь и помешать языческим обрядам, но их разогнала разъяренная толпа. Какую-то христианку избили до бесчувствия, и Артур выслал своих собственных воинов поддерживать порядок.

— Ну так что же произойдет нынче ночью? — спросил меня Кунеглас.

— Может, и ничего, о король.

— И ради этого я приперся за тридевять земель? — проворчал Кулух. Этого коренастого, задиристого сквернослова я числил среди своих ближайших друзей. Хромал он с тех самых пор, как саксонское лезвие глубоко впилось ему в ногу в битве против саксов Эллы под Лондоном, но на здоровенный рубец он чихать хотел и уверял, что копейщик из него по-прежнему отменный.

— А ты чего тут позабыл? — поддразнил он Галахада. — Я думал, ты христианин.

— Я христианин.

— Стало быть, ты о дожде молишься? — упрекнул его Кулух. Дождь шел и сейчас — ну, не то чтобы дождь, так, легкая морось с запада. Кое-кто верил, что морось сменится ясной погодой, но неизбежно находились пессимисты, предрекающие сущий потоп.

— А если нынче ночью и впрямь хлынет ливень, — подзуживал Галахад, — ты признаешь, что мой Бог сильнее твоего?

— Я тебе тогда глотку перережу, — проворчал Кулух. Не всерьез, конечно: как и я, он дружил с Галахадом сколько себя помнил.

Кунеглас пошел потолковать с Артуром, Кулух удрал проверить, по-прежнему ли в таверне у северных ворот Дурноварии доступна рыжая деваха, а мы с Галахадом и юным Гвидром отправились в город. Там царило веселье: словно большая осенняя ярмарка заполнила улицы и выплеснулась на окрестные луга. Торговцы установили лотки, в тавернах было не протолкнуться, жонглеры изумляли толпу своей ловкостью, а десятка два бардов тянули песни. Дрессированный медведь неуклюже ковылял вверх-вниз по склону городского холма, свирепея на глазах, а ему все подливали меду чашу за чашей. Прямо над нами высился особняк епископа Эмриса. Епископ Сэнсам пялился в окно на зверюгу, но, заметив меня, поспешно отпрянул и задвинул деревянный ставень.

— И долго ему сидеть в темнице? — полюбопытствовал Галахад.

— Пока Артур не простит его, — пожал плечами я, — а в один прекрасный день так оно и будет: Артур всегда прощает врагов.

— Как это по-христиански.

— Как это глупо, — возразил я, сперва убедившись, что Гвидр меня не слышит: мальчуган отошел полюбоваться на медведя. — Вот чего даже вообразить себе не могу, так это чтобы Артур простил твоего единокровного братца, — продолжал я. — Я его тут видел недавно.

— Ланселота? — изумленно охнул Галахад. — И где же?

— При Кердике.

Галахад перекрестился, не обращая внимания на хмурые взгляды прохожих. В Дурноварии, как и в большинстве городов Думнонии, жили главным образом христиане, но сегодня улицы заполонили язычники из окрестных деревень, и у многих руки чесались затеять драку с врагами-христианами.

— Думаешь, Ланселот станет сражаться на стороне Кердика? — спросил меня Галахад.

— А что, он умеет сражаться? — язвительно отозвался я.

— Вообще-то да.

— Тогда, если он и впрямь возьмет в руки оружие, то — на стороне Кердика.

— Тогда молю Господа, чтобы мне предоставилась возможность убить его, — проговорил Галахад и вновь осенил себя крестом.

— Если замысел Мерлина удастся, никакой войны не будет, — сказал я. — Будет резня, и возглавят ее боги.

Галахад улыбнулся.

— Будь со мной честен, Дерфель: замысел удастся?

— Все мы здесь для того, чтобы это узнать, — уклончиво проговорил я. И тут меня осенило: а ведь в городе наверняка найдется десятка два саксонских шпионов, что пришли за тем же самым. Скорее всего, это бритты из свиты Ланселота, они же могут незамеченными смешаться с возбужденной толпой, которая между тем все прибывала и прибывала. Если Мерлин потерпит неудачу, подумал я, саксы воспрянут духом — и тем суровее окажутся весенние битвы.

Дождь припустил сильнее, я окликнул Гвидра, и мы все трое бегом бросились обратно во дворец. Гвидр принялся упрашивать отца: дескать, пусть ему позволят наблюдать за обрядом с поля под самыми укреплениями Май Дуна, но Артур лишь покачал головой.

— Если дождь не прекратится, то в любом случае смотреть будет не на что, — объяснил Артур. — Ты простудишься, и тогда… — И он оборвал себя на полуслове. Он собирался сказать: и тогда твоя мама на меня рассердится.

— И тогда ты заразишь Морвенну и Серену, — докончил я, — а я подхвачу простуду от них, а твой отец — от меня, и когда нагрянут саксы, вся наша армия будет чихать и сморкаться.

Гвидр на секунду задумался, решил, что это была шутка, и вновь потянул отца за рукав.

— Ну пожалуйста! — взмолился он.

— Ты будешь смотреть из верхней залы, вместе со всеми нами, — стоял на своем Артур.

— Папа, а тогда можно, я вернусь поглядеть на медведя? Зверюга уже пьян, на него вот-вот собак спустят. Я встану под навес и не промокну. Честное слово. Папа, ну пожалуйста.

Артур отпустил мальчишку, я послал Иссу присмотреть за ним, и мы с Галахадом поднялись в верхнюю дворцовую залу. Год назад, когда Гвиневера время от времени наезжала во дворец, в нем царили изящество и чистота, но теперь заброшенное здание пребывало в запустении и повсюду лежала пыль. Построили его еще римляне, и Гвиневера пыталась некогда восстановить древнее великолепие чертогов, но Ланселотовы войска разграбили их во времена мятежа, а приводить покои в порядок никто не стал. Люди Кунегласа развели огонь прямо на полу, и миниатюрные плитки трескались от жара. Сам Кунеглас стоял у широкого окна и оттуда мрачно глядел поверх соломенных и черепичных крыш Дурноварии в сторону склонов Май Дуна, едва различимых за пеленой дождя.

— Ведь распогодится, правда? — взмолился он, завидев нас.

— Чего доброго, польет еще сильнее, — заметил Галахад, и при этих словах на севере зарокотал гром и дождь заметно усилился: капли так и отскакивали от крыши на четыре-пять дюймов. Дрова на вершине Май Дуна здорово вымокли, но пока, надо думать, пострадали лишь верхние слои, а в глубине завалов древесина сухая. Собственно, внутрь вода не просочится еще с час или более такого ливня, а сухая растопка в середине очень скоро вытопит влагу из отсыревших веток, однако если дождь затянется до ночи, костры так и не разгорятся толком.

— По крайней мере, под дождем пьяные протрезвеют, — отметил Галахад.

В дверях появился епископ Эмрис в черной, насквозь промокшей и заляпанной грязью рясе. Он опасливо оглянулся на грозных язычников — копейщиков Кунегласа — и поспешно присоединился к нам у окна.

— Артур здесь? — спросил он.

— Он где-то во дворце, — отозвался я и представил Эмриса королю Кунегласу, добавив, что епископ — из числа наших добрых христиан.

— Уповаю, что все мы добры, лорд Дерфель, — проговорил Эмрис, кланяясь королю.

— По мне, так добрые христиане — это те, которые не бунтовали против Артура, — откликнулся я.

— А был ли это бунт? — промолвил Эмрис. — Думается, лорд Дерфель, это было безумие, порожденное благочестивой надеждой, и смею сказать, что сегодня Мерлин делает в точности то же самое. Подозреваю, он останется разочарован, так же как не оправдались надежды моей бедной паствы в прошлом году. Но к чему приведет разочарование нынешней ночи? Вот зачем я здесь.

— Так к чему же оно приведет? — заинтересовался Кунеглас.

Эмрис пожал плечами.

— Если Мерлиновы боги так и не появятся, о король, кого во всем обвинят? Христиан. А кого вырежет толпа? Опять же христиан. — Эмрис осенил себя крестом. — Хочу, чтобы Артур дал слово защитить нас.

— Уверен, он даст — и охотно, — заверил Галахад.

— Ради тебя, епископ, даст, — добавил я. Во времена смуты Эмрис остался верен Артуру: хороший был человек, пусть и осмотрителен в советах столь же, сколь тучен телом. Подобно мне, престарелый епископ входил в королевский совет, что видимости ради наставлял Мордреда в делах правления, хотя теперь, когда король наш был узником в Линдинисе, совет собирался редко. Артур общался с советниками с глазу на глаз, а затем принимал решения сам, но на самом-то деле что-то решать требовалось лишь там, где речь шла о подготовке Думнонии к вторжению саксов, и все мы были рады-радехоньки переложить это бремя на Артуровы плечи.

Промеж серых туч скользнула раздвоенная молния, а мгновение спустя раздался удар грома, да такой оглушительный, что все мы непроизвольно пригнулись. Проливной дождь внезапно усилился еще больше, свирепо забарабанил по крышам, и яростно взбурлили ручьи грязной воды, струящиеся по улицам и переулкам Дурноварии. По полу растеклись лужицы.

— Может, боги не хотят, чтобы их призывали? — угрюмо предположил Кунеглас.

— Мерлин говорит, они далеко, — отозвался я, — так что дождь — не их рук дело.

— Что, несомненно, доказывает: за этим дождем стоит Бог еще более великий, — гнул свое Эмрис.

— Не по твоей ли просьбе? — ядовито осведомился Кунеглас.

— Я не молился о дожде, о король, — отозвался Эмрис. — Воистину, ежели на то твоя воля, так я помолюсь о том, чтобы дождь прекратился. — С этими словами он закрыл глаза, широко развел руки и запрокинул голову в молитве. Торжественность момента слегка подпортила дождевая капля, что просочилась сквозь черепицу крыши и плюхнулась точнехонько на тонзуру, — однако ж епископ закончил молитву и осенил себя крестом.

И — о чудо! — не успела пухлая Эмрисова рука сотворить знак креста на изгвазданной рясе, как дождь начал стихать. С запада еще налетали шквалы брызг, но барабанная дробь по крышам разом прекратилась, и в воздухе между нашим высоким окном и гребнем Май Дуна постепенно прояснилось. Холм по-прежнему темнел мрачной громадой под серыми тучами, и в древней крепости ничего невозможно было разглядеть, кроме разве горстки копейщиков, охраняющих укрепления, да нескольких паломников ниже по склону: эти подобрались к форту так близко, как только посмели. Эмрис сам не знал, радоваться ему или огорчаться действенности своей молитвы, но на всех нас она произвела громадное впечатление, особенно когда тучи на западе расступились и склоны Май Дуна вызеленил косой, водянистый луч солнца.

Рабы принесли нам подогретый мед и холодную оленину, но мне кусок в горло не шел. Я все наблюдал, как день клонится к вечеру и рвутся лоскутья облаков. Небо светлело, на западе, над далеким Лионессом, запылало алое горнило. Солнце садилось, был канун Самайна, и по всей Британии и даже в христианской Ирландии народ оставлял снедь и питье для мертвых, которые вот-вот перейдут пропасть Аннуина по мосту из мечей. В эту ночь призрачная череда теней явится на землю, туда, где они некогда дышали и любили — и умерли. Многие умерли на Май Дуне, так что нынче ночью холм заполонят духи; я же неминуемо представил, как маленькая призрачная Диан бродит на развалинах дома Эрмида.

Пришел Артур, и я подумал, до чего же непривычно он выглядит без Экскалибура в узорчатых ножнах. Видя, что дождь прекратился, он недовольно буркнул и выслушал просьбу епископа Эмриса.

— Я выслал на улицы своих копейщиков, — заверил он епископа, — так что, пока твои люди не задирают язычников, никто их не тронет. — Артур принял из рук раба рог с медом и вновь повернулся к епископу. — Я в любом случае хотел с тобой повидаться, — промолвил он и поделился с епископом своими тревогами насчет короля Мэурига Гвентского. — Если Гвент не выйдет на бой, саксы задавят нас числом, — предостерег он Эмриса.

Епископ побледнел как полотно.

— Да быть того не может — Гвент не допустит, чтобы Думнония пала!

— Епископ, Гвент подкуплен, — сообщил я и в свой черед поведал, как Элла пустил в свои земли Мэуриговых проповедников. — Пока Мэуриг верит, что есть шанс обратить саксов в свою веру, он против них меча не поднимет.

— При мысли об обращении саксов мне должно только радоваться, — благочестиво отозвался Эмрис.

— Зря, — предостерег я. — Как только эти священники перестанут быть нужны, Элла перережет им глотки.

— А потом и нам, — мрачно добавил Кунеглас. Они с Артуром уже сговорились съездить вместе к королю Гвента, и теперь Артур уламывал Эмриса присоединиться к ним.

— Тебя, епископ, он выслушает, — втолковывал Артур, — а если ты сумеешь убедить его, что для христиан Думнонии саксы куда опаснее, нежели я, может статься, он и передумает.

— Я охотно поеду с вами, — заверил Эмрис, — право же, охотно.

— По крайней мере, необходимо уговорить юного Мэурига, чтобы пропустил мою армию через свои земли, — угрюмо буркнул Кунеглас.

Артур заметно встревожился.

— А что, Мэуриг может отказаться?

— Если верить моим шпионам, то да, — отозвался Кунеглас, пожимая плечами. — Но ежели саксы и впрямь нагрянут, так я пройду через его земли, не важно, даст он там разрешение или нет.

— Тут-то и приключится война между Гвентом и Повисом, — раздраженно бросил Артур, — а это на руку одним только саксам, и никому больше. — Он досадливо поморщился. — И зачем Тевдрик отказался от трона? — Тевдрик, отец Мэурига, исповедовал христианство, однако ж всегда сражался против саксов на Артуровой стороне.

На западе погас последний алый отблеск. На несколько мгновений мир завис между светом и тьмой — а затем нас поглотила бездна. Мы стояли в проеме окна, ежась на сыром ветру, и глядели, как сквозь прорехи в облаках проглядывают первые звезды. Растущая луна висела над южным морем совсем низко, и свет ее распылялся по краям облака, заслонившего созвездие змеи — во всяком случае, змеиную голову. Ночь накануне Самайна, мертвые уже близко…

В домах Дурноварии засияли огни, но за пределами города царила тьма — вот разве что лунный луч посеребрит купу деревьев или склон далекого холма. Май Дун смутно маячил во мраке: черное пятно в черном сердце ночи мертвых. А мгла все сгущалась, загорались все новые звезды, и безумная луна летела, не разбирая пути, сквозь клочья облаков. Мертвецы тянулись нескончаемой чередою по мосту мечей: вот они уже здесь, среди нас, и хотя ни видеть ни слышать их нам не дано, но они здесь — во дворце, на улицах, в каждой долине, в каждом городе, в каждом доме Британии, а на полях сражений, где столько душ было вырвано из земных тел, мертвые кишмя кишат, что твои скворцы. Диан бродит себе под сенью дерев у дома Эрмида, а бесплотные призраки все плывут и плывут по мосту мечей, заполоняя остров Британия. Однажды, подумалось мне, я тоже пройду по мосту в такую ночь — посмотреть на моих детей, и на их детей, и на детей их детей. Каждый год, в канун Самайна, скитаться душе моей по земле — до скончания времен.

Ветер стих. Луна снова спряталась за громадной грядой облаков, что нависла над Арморикой, но над нами небеса расчистились. Звезды, жилища богов, ослепительно сияли в пустоте. Кулух уже вернулся во дворец и теперь стоял у окна рядом с нами: мы жались друг к другу, вглядываясь в ночь. Пришел и Гвидр; впрочем, ему очень скоро надоело таращиться в промозглую тьму, и он отправился к приятелям из числа дворцовой стражи.

— Когда начнется обряд? — спросил Артур.

— Не скоро, — предупредил я. — Кострам должно полыхать в течение шести часов, прежде чем приступят к магическому ритуалу.

— А как же Мерлин отсчитывает часы? — полюбопытствовал Кунеглас.

— В уме, о король, — отвечал я.

Мертвые плыли сквозь нас. Ветер совсем улегся, и в наступившем безмолвии в городе завыли собаки. Звезды в обрамлении посеребренных облаков пылали по-нездешнему ярко.

И тут внезапно, из черноты посреди резкой ночной тьмы, на широкой, обнесенной стеной вершине Май Дуна вспыхнул первый костер — и обряд призывания богов начался.

ГЛАВА 4

Миг — и пламя, чистое и яркое, заплясало над укреплениями Май Дуна, а затем огонь растекся по спиралям, и вот уже обширная чаша, образованная травянистыми насыпями крепостных стен, заполнилась тусклым дымным светом. Я словно видел, как люди суют факелы в самую глубину высоких и широких завалов и бегут, бегут с огнем к центральной спирали и вдоль внешних кругов. Поначалу костры занимались медленно, шипящие языки с трудом пробивались сквозь отсыревшие ветки верхнего слоя, но жар постепенно вытопил сырость, дрова разгорались все пуще, и вот наконец-то заполыхал весь сложный, прихотливый узор и свет засиял в ночи победно и яро. Гребень холма превратился в огненный кряж, в бурлящий круговорот пламени; к небесам клубами тянулся подсвеченный алым дым. В Дурноварии замелькали тени — отсветы слепящих костров. На улицах толпились люди, кое-кто даже на крыши взбирался — полюбоваться на далекий пожар.

— Шесть часов? — недоверчиво переспросил Кулух.

— Так мне Мерлин объяснил.

— Шесть часов! — сплюнул Кулух. — Я бы успел к рыжей сбегать.

Однако с места он не стронулся, равно как и никто из нас, все мы завороженно наблюдали за пляской пламени над холмом. То был погребальный костер Британии, финал истории, призывание богов, и мы глядели и ждали в напряженном молчании, словно ожидали увидеть, как, разорвав пелену синевато-багрового дыма, на землю снизойдут боги.

Но тут заговорил Артур — и напряжение схлынуло.

— Поесть бы, — буркнул он. — Если нам тут торчать шесть часов, так неплохо бы и заморить червячка.

За едой говорили мало, по большей части о короле Мэуриге Гвентском и об ужасной вероятности, что он, чего доброго, не пустит своих копейщиков на войну. Если, конечно, война и впрямь начнется, неотвязно думал я, беспрестанно посматривая в окно — туда, где плясало пламя и бурлил дым. Я попытался отслеживать время, но на самом-то деле я понятия не имел, один час прошел или два, прежде чем трапеза закончилась, и вот мы снова столпились у громадного распахнутого окна, неотрывно глядя на Май Дун, где впервые в истории Сокровища Британии были собраны воедино. Была там Корзина Гаранхира — ивовая плетенка, в которой поместились бы хлеб и пара-тройка рыбин, хотя ныне прутья так поизломались, что любая уважающая себя хозяйка давным-давно выкинула бы корзинку в огонь. И Рог Брана Галеда — почерневший от времени бычий рог с выщербленным оловянным ободком по краю. И Колесница Модрон — она давно развалилась на части, и притом была так мала, что ехать на ней смог бы разве что ребенок — если, конечно, ее удалось бы собрать заново. Был там Недоуздок Эйдина — истрепанная веревка с проржавевшими железными кольцами: даже беднейший из крестьян этим воловьим поводом погнушался бы. И Кинжал Лауфродедда — с затупившимся широким лезвием и сломанной деревянной рукоятью; и стертое Точило Тудвала — такого любой ремесленник устыдился бы. И Куртка Падарна — латаные-перелатаные нищенские лохмотья; и все же сохранилась она куда лучше, чем Плащ Регадда: он якобы наделял своего владельца невидимостью, но ныне износился до невесомой паутины. И Миска Ригенидда — плоская деревянная посудина, вся растрескавшаяся и никуда не годная, и Игральная Доска Гвенддолау — старая, покоробленная деревяшка с полустертой разметкой. Кольцо Элунед смахивало на самое обыкновенное кольцо воина: вот такие простенькие металлические ободки копейщики любили мастерить из оружия убитых врагов, но всем нам доводилось выкидывать за ненадобностью кольца куда более приглядные с виду, нежели Кольцо Элунед. Лишь два Сокровища обладали истинной ценностью: Меч Риддерха, Экскалибур, откованный в Ином мире самим Гофанноном, и Котел Клиддно Эйдина. Теперь все они, и никчемный хлам, и роскошные драгоценности, покоились в кругу огня, дабы подать знак далеким богам.

А небеса все прояснялись, хотя над горизонтом на юге по-прежнему громоздились облака: мы все глубже погружались в эту ночь, ночь мертвых, а в тучах между тем замерцали молнии. Молнии — первое предвестие богов, и, устрашившись, я тронул железную рукоять Хьюэлбейна; ну да молнии полыхали далеко, очень далеко, может, над морем или еще дальше, над Арморикой. С час или более молнии беззвучно полосовали южное небо. Раз целое облако словно осветилось изнутри: мы все так и охнули, а епископ Эмрис осенил себя знаком креста.

Но вот далекие молнии померкли, остался лишь гигантский костер в кольце укреплений Май Дуна. Этому сигнальному огню суждено было преодолеть Бездну Аннуина, это сияние изливалось во тьму между мирами. Что, интересно, думают про себя мертвые? — гадал я. Сонмы призрачных душ, верно, уже обступили Май Дун — поглядеть, как станут призывать богов? Я представил себе, как отсветы пламени мерцают на стальных лезвиях моста мечей, а может, озаряют и Иной мир, и не скрою, что испугался. Молнии погасли, ничего нового не происходило: бушевал гигантский костер, и только, но, думается, все мы сознавали, что мир дрожит на грани перемены.

Часы шли, и вот нежданно-негаданно был явлен следующий знак. Первым увидел его Галахад. Он перекрестился, завороженно уставился в окно, словно не веря глазам своим, а затем указал наверх, туда, где гигантский султан дыма застилал звезды.

— Вы видите? — спросил он, и все мы высунулись в окно и поглядели ввысь.

И я увидел: то зажглись огни ночных небес.

Такие огни всем нам доводилось видеть прежде, хотя и нечасто, но появление их в эту ночь нельзя было расценить иначе как знамение. Сперва во тьме замерцала синяя дымка; постепенно дымка густела, разгоралась, и вот уже алая завеса огня слилась с синей и затрепетала среди звезд, точно колеблемое ветром полотнище. Мерлин, помнится, рассказывал мне, что небесные огни нередки на дальнем севере, но эти повисли на юге, а в следующий миг нежданно-негаданно все пространство над нашими головами ярко расцветилось синими, серебряными и малиновыми каскадами. Мы все спустились во двор, чтобы лучше видеть, и оттуда благоговейно взирали на сияющие небеса. Костры Май Дуна оттуда уже не просматривались, но зарево их затопило южные небеса, а над головами у нас роскошной аркой переливались огни потусторонние.

— Ну теперь-то ты веришь, епископ? — спросил Кулух. Эмрис словно утратил дар речи. Но вот он вздрогнул и дотронулся до деревянного креста на шее.

— Существования иных сил мы никогда не отрицали, — тихо отозвался он. — Просто мы верим, что наш Господь — единственный истинный Бог.

— А прочие боги — кто они? — спросил Кунеглас.

Эмрис нахмурился, явно не желая отвечать, но честность заставила.

— Они — силы тьмы, о король.

— Скорее уж, силы света, — благоговейно проговорил Артур, ибо увиденное потрясло даже его. Артур, который предпочел бы, чтобы боги вовсе оставили нас в покое, видел свидетельства их могущества в небесах — и дивился небывалому чуду. — А что будет дальше?

Вопрос свой он обращал ко мне, но ответил епископ Эмрис:

— Смерть, господин.

— Смерть? — переспросил Артур, решив, что ослышался.

Эмрис загодя отошел в тень галереи, словно опасаясь мощи магии, что мерцала и растекалась потоками слепящего света на фоне звезд.

— Все религии используют смерть, господин, — педантично пояснил он, — и даже наша верит в искупительную жертву. Но в христианстве это сам Сын Божий позволил себя убить, дабы никому больше не пришлось ложиться под жертвенный нож на алтаре; я не знаю ни одной религии, в таинствах которой не задействовалась бы смерть. Озирис погиб. — Епископ вдруг осознал, что рассказывает о поклонении Изиде, этом проклятии Артуровой жизни, и торопливо продолжил: — И Митра тоже умер, а в мистериях Митры умерщвляют быков. Все наши боги умирают, господин, — подвел итог Эмрис, — и все религии, кроме христианства, воспроизводят эти смерти как часть культа.

— Мы, христиане, ушли за пределы смерти — к жизни, — произнес Галахад.

— Хвала Господу, это так, — согласился Эмрис, осеняя себя крестом. — Но мы — не Мерлин. — Огни в небесах разгорались все ярче; сквозь гигантские многоцветные завесы, точно нити в гобелене, змеились, переплетаясь и обрываясь, вспышки белого света. — Нет магии могущественнее, чем смерть, — неодобрительно отметил епископ. — Милосердный бог такого не допустит, а наш Господь покончил с нею через смерть собственного Сына.

— Мерлин к смерти не прибегает, — сердито буркнул Кулух.

— Прибегает, — тихо промолвил я. — Перед тем, как нам отправиться за Котлом, он принес человеческую жертву. Он сам мне рассказывал.

— Кого? — встрепенулся Артур.

— Не знаю, господин.

— Небось байки травил, — отозвался Кулух, глядя вверх. — Приврать-то старикан любит.

— Скорее всего, он говорил правду, — возразил Эмрис. — Древняя религия требовала много крови, и как правило — человеческой. Мы, конечно, знаем совсем мало, но я помню, как старый Бализ рассказывал мне, что друиды страх как любили убивать людей. Обычно это были пленники. Некоторых сжигали живьем, других бросали в яму смерти.

— А кое-кому удавалось спастись, — тихо добавил я. Ибо меня самого некогда бросили в друидическую яму смерти, но я сумел выжить, вырваться из этого кошмарного месива умирающей, искалеченной плоти: тогда-то меня и взял на воспитание Мерлин.

Эмрис пропустил мои слова мимо ушей.

— В иных случаях, безусловно, требовалась жертва более значимая, — продолжал он. — В Элмете и Корновии до сих пор говорят о жертве, принесенной в Черный год.

— И что же это была за жертва? — полюбопытствовал Артур.

— Возможно, это просто легенда: слишком давно это было, чтобы полагаться на воспоминания. — Епископ имел в виду Черный год, когда римляне захватили Инис Мон и вырвали самое сердце друидической религии: это страшное событие произошло в далеком прошлом — более четырехсот лет назад. — Но тамошний люд по сей день рассказывает про жертву короля Кефидда, — продолжал Эмрис. — Эту историю я услышал давным-давно; и Бализ всегда почитал ее за чистую правду. Так вот, Кефидду предстояло сразиться с римской армией, и похоже было на то, что ему грозит поражение, так что он принес в жертву самое дорогое из своих сокровищ.

— Какое же? — осведомился Артур. Он напрочь позабыл про огни в небесах и буравил взглядом епископа.

— Своего сына, конечно. Так было всегда, господин. Наш Господь пожертвовал Сына Своего, Иисуса Христа; Он же потребовал, чтобы Авраам убил Исаака, хотя, безусловно, смилостивился в этом своем повелении. А вот друиды Кефидда убедили короля убить сына. Само собою, магия не сработала. В хрониках говорится, что римляне наголову разбили Кефидда и всю его армию, а затем уничтожили рощи друидов на Инис Моне.

Мне показалось, что епископ не прочь присовокупить благодарственное слово-другое по поводу такого исхода, но Эмрис — это вам не Сэнсам, и у него хватило такта восхвалить Господа про себя.

Артур подошел к галерее.

— Что происходит на вершине холма, епископ? — тихо осведомился он.

— Откуда бы мне знать, господин? — возмутился Эмрис.

— Но ты полагаешь, там льется кровь?

— Думаю, такое возможно, господин, — неохотно выговорил Эмрис. — Думаю, скорее всего, так.

— Но чья? — вопросил Артур, да так резко, что все, кто был во дворе, разом позабыли про великолепие ночных небес и во все глаза уставились на него.

— Если это древнее жертвоприношение, господин, если это высшая жертва, — отозвался Эмрис, — тогда это наверняка сын правителя.

— Гавейн, сын Будика, — тихо произнес я. — И Мардок.

— Мардок? — Артур стремительно развернулся ко мне.

— Ребенок Мордреда, — ответил я. Я внезапно понял, зачем Мерлин расспрашивал меня про Киууилог, и почему забрал ее сына в Май Дун, и почему обращался с мальчуганом так ласково. Как же я не догадался раньше? Теперь это казалось самоочевидным.

— Где Гвидр? — внезапно спросил Артур.

В первые мгновения никто не ответил, затем Галахад жестом указал на сторожку у ворот.

— Он оставался с копейщиками, пока мы ужинали. Но Гвидра там уже не было; не было его и в комнате, что служила Артуру спальней, когда он наезжал в Дурноварию. Мальчика не было нигде, и никто не помнил, чтобы его видели после наступления сумерек. Артур, напрочь позабыв о волшебных огнях, обшаривал дворец снизу доверху, от погребов до сада, но сын его исчез бесследно. А я размышлял про себя о словах Нимуэ на Май Дуне, когда она уговаривала меня привезти Гвидра в Дурноварию, и вспоминал ее споры с Мерлином в Линдинисе о том, кто же на самом деле правит Думнонией, и не хотел верить своим подозрениям, но и выбросить их из головы тоже не мог.

— Господин, — поймал я Артура за рукав. — Думается, Гвидра увезли на холм. Только не Мерлин, а Нимуэ.

— Гвидр — не сын короля, — напомнил Эмрис. Ему явно было не по себе.

— Гвидр — сын правителя! — заорал Артур. — Станете отрицать? — Отрицать, понятно, никто и не думал, да что там — никто не смел и слова вымолвить. Артур обернулся к дворцу. — Хигвидд! Меч, копье, щит, Лламрей! Быстро!

— Господин! — вмешался Кулух.

— Молчать! — рявкнул Артур. Он кипел от бешенства и ярость свою выместил не на ком ином, как на мне — ведь это я уговаривал его разрешить Гвидру поехать в Дурноварию. — Ты знал, что произойдет? — призвал он меня к ответу.

— Конечно нет, господин. Я и сейчас ничего не знаю. По-твоему, я причинил бы вред Гвидру?

Артур окинул меня мрачным взглядом, затем отвернулся.

— Вам ехать незачем, — бросил он через плечо, — а я отправляюсь на Май Дун за сыном. — И он зашагал через двор туда, где конюх уже седлал Лламрей: Хигвидд держал кобылу под уздцы. Галахад молча последовал за Артуром.

Признаюсь, что с минуту я не трогался с места. Не хотел, и все. Пусть придут боги. Пусть все наши бедствия сгинут в шуме гигантских крыл, пусть свершится чудо и на землю ступит Бели Маур. Я мечтал о Британии Мерлина.

И тут мне вспомнилась Диан. В самом ли деле моя младшая доченька пришла той ночью во внутренний двор? Ведь душа ее была здесь, на земле, — в канун Самайна, — и внезапно на глаза мои навернулись слезы: я-то знал, что это за мука — потерять дитя. Не мог я стоять столбом посреди двора перед дворцом Дурноварии, пока умирает Гвидр и страдает Мардок. Мне страшно не хотелось ехать на Май Дун, но я понимал, что не смогу посмотреть в лицо Кайнвин, если не помешаю гибели ребенка, — и я пошел за Артуром и Галахадом.

Кулух удержал меня за руку.

— Гвидр — отродье потаскухи, — проворчал он тихо, чтобы не услышал Артур.

Я не стал пререкаться о происхождении Артурова сына.

— Если Артур поедет один, его убьют, — сказал я. — Там, на холме, четыре десятка Черных щитов.

— А если поедем мы, то наживем себе врага в лице Мерлина, — напомнил Кулух.

— А если не поедем, то наживем себе врага в лице Артура. Ко мне подошел Кунеглас, тронул меня за плечо.

— Ну?

— Я еду с Артуром, — отвечал я. Ехать мне не хотелось, но иначе поступить я не мог. — Исса! — крикнул я. — Коня!

— Ну, если едешь ты, так, верно, и мне придется, — пробурчал Кулух. — Надо ж проследить, чтоб ты в беду не ввязался.

И вот уже все мы, перекрикивая друг друга, требовали спешно подать коней, оружие и щиты.

Почему мы поехали? Я часто, очень часто думаю о той ночи. Я по сей день вижу, как мерцающие огни сотрясают небеса, чую дым, струящийся с вершины Май Дуна, и ощущаю тяжкое бремя магии, навалившееся на Британию, — и все-таки мы поехали. Видно, в ту раздираемую пламенем ночь я был сам не свой. Меня гнали в путь сентиментальная щепетильность (как же, ребенок гибнет!), и память о Диан, и угрызения совести — ведь кто, как не я, уговорил Гвидра приехать в Дурноварию! — но превыше всего моя любовь к Артуру. А как же любовь к Мерлину и Нимуэ? Наверное, мне никогда не приходило в голову, что я им зачем-то нужен, но вот Артур во мне нуждался, и в ту ночь, когда Британия оказалась словно в ловушке между огнем и светом, я поскакал на поиски его сына.

Нас было двенадцать. Думнонийцы — Артур, Галахад, Кулух, Дерфель и Исса — и еще Кунеглас и его люди. Сегодня — а эту историю рассказывают и по сей день — детей учат, что тремя погубителями Британии стали Артур, Галахад и я, но той ночью мертвых в путь выехало двенадцать всадников. Доспехов у нас не было, только щиты, и у каждого — копье и меч.

Мы мчались к южным вратам Дурноварии по освещенным улицам; люди испуганно шарахались в стороны. Ворота стояли открытыми — как оно и подобает в канун Самайна, чтобы мертвые входили в город беспрепятственно. Мы, пригнувшись, поднырнули под перекладиной и галопом понеслись на юго-запад через запруженные народом поля: толпы завороженно глядели на бурлящую смесь огня и дыма, что изливалась с вершины холма.

Артур задал ужасающий темп; я намертво вцепился в луку седла, чтобы, чего доброго, не свалиться. Плащи наши развевались за спиной, ножны подпрыгивали вверх-вниз, небеса над головой вскипали дымом и светом. Я почувствовал запах горелой древесины и услышал потрескивание пламени задолго до того, как мы добрались до подножия холма.

Мы погнали коней вверх по склону, остановить нас никто не пытался — вплоть до того момента, как мы достигли головоломного входного лабиринта. Артур хорошо знал крепость: прежде, когда они с Гвиневерой жили в Дурноварии, летом они частенько поднимались на холм. Так что теперь он уверенно провел нас по петляющему коридору, там-то и поджидали трое Черных щитов с копьями. Артур не колебался ни минуты. Он пришпорил коня, нацелил на недругов свое собственное длинное копье — и пустил Лламрей во весь опор. Черные щиты отлетели с дороги и беспомощно завопили: могучие скакуны прогрохотали мимо.

Ночь полнилась шумом и светом. Гудело пламя гигантских костров, и в самом сердце алчных огненных языков с оглушительным треском раскалывались целые древесные стволы. Дым заволакивал небесные огни. Копейщики орали на нас с укреплений, но никто не преградил нам пути, когда мы вырвались за внутреннюю стену на вершину Май Дуна.

Там мы остановились — и не из-за Черных щитов: на нас дохнуло палящим жаром. Лламрей поднялась на дыбы и прянула прочь от пламени; Артур крепко вцепился ей в гриву; в глазах ее полыхнул алый отблеск. Казалось, пышут тысячи кузнечных горнов; вновь налетел ревущий, испепеляющий шквал — мы отшатнулись, поневоле отступили назад. В бушующем пламени я не различал ничего: самое сердце Мерлинова узора заслоняли от нас стены клокочущего огня. Артур, пришпорив Лламрей, отъехал ко мне.

— Куда теперь? — прокричал он. Я, верно, пожал плечами.

— А как Мерлин попал внутрь? — допрашивал меня Артур.

— С противоположной стороны, господин, — предположил я. Храм стоял в восточной части огненного лабиринта, так что во внешних спиралях наверняка оставили проход.

Артур рванул поводья и направил Лламрей вверх по склону внутреннего укрепления, на тропу, что шла вдоль гребня.

Черные щиты разбегались врассыпную, даже не попытавшись задержать чужака. Мы въехали на вал вслед за Артуром, и хотя наши кони в ужасе косились на бушующее пламя справа, они последовали-таки за Лламрей сквозь круговорот искр и дыма. В какой-то момент часть огненной стены с треском обрушилась, пока мы скакали мимо, и моя кобыла прянула из полыхающего ада к внешнему краю вала. Я испугался было, что она того и гляди кубарем скатится в ров, и отчаянно свесился с седла, левой рукой вцепившись в гриву, но каким-то непостижимым образом кобыла удержала равновесие, вернулась на тропу и галопом понеслась дальше.

Миновав северную оконечность гигантских огненных кругов, Артур вновь свернул на плоскую возвышенность. На его белый плащ угодил тлеющий уголек, шерсть уже задымилась, но я поравнялся со всадником и загасил огонь.

— Куда? — крикнул он.

— Туда, господин. — Я указал на спирали огня близ храма. Никакого прохода я там не видел, но, когда мы подъехали ближе, стало ясно: проем тут был, но его заложили дровами, хотя и не так плотно, как в других местах; а еще осталась узкая брешь: повсюду пламя взметнулось на восемь — десять футов в высоту, а здесь пылало не выше пояса. За этим низким проемом зияло открытое пространство между внешними и внутренними спиралями — и там тоже стояли на страже Черные щиты.

Артур неспешно подъехал к бреши. Наклонился вперед, заговорил с Лламрей, словно объясняя ей, что от нее требуется. Напуганная кобыла прижимала уши, переступала на месте мелкими, нервными шажками — но уже не шарахалась прочь от яростных языков пламени, что плясали по обе стороны от единственного прохода к самому сердцу огненного узора. Артур остановил Лламрей в нескольких шагах от проема и принялся ее успокаивать, она же по-прежнему встряхивала головой и дико посверкивала белками глаз. Артур дал кобыле хорошенько рассмотреть проем, затем похлопал ее по шее, вновь поговорил с ней — и повернул прочь.

Он описал трусцою широкий круг, послал кобылу в галоп, пришпорил снова — и направил ее прямиком в проем. Лламрей запрокинула голову — я подумал, вот сейчас заартачится! — но тут она словно бы решилась и ринулась навстречу пламени. Кунеглас с Галахадом поскакали следом. Кулух выругался на чем свет стоит — дескать, зачем так рисковать-то? — а в следующий миг все мы уже гнали коней, поспешая за Лламрей.

Артур припал к шее кобылы; стена огня приближалась. Он позволил Лламрей самой задавать темп, и она вновь замедлила бег. Я решил было, она прянет в сторону, но тут же понял: это она изготовилась к прыжку сквозь брешь. Я закричал, стараясь не выдать страха, Лламрей прыгнула — и исчезла из виду: ветер задернул проем плащом раскаленного дыма. Следующим проехал Галахад, а вот Кунегласов конь метнулся в сторону. Я мчался след в след за Кулухом; в ушах шумело, воздух полнился жаром и гулом огня. Наверное, в глубине души мне хотелось, чтобы кобыла моя заартачилась, но она неслась вперед во весь опор: я зажмурился — и окунулся в пламя и гарь. Почувствовал, как кобыла взвилась в воздух, услышал ржание — и вот уже мы с глухим стуком приземлились внутри внешнего огненного круга, и я облегченно перевел дух и едва сдержал торжествующий вопль.

И тут плащ мне у самого плеча разодрало копье. До сих пор я помышлял лишь о том, чтобы преодолеть стену огня, и не подумал, что ждет нас внутри пылающего круга. Воин из числа Черных щитов атаковал меня, но промахнулся и теперь, выпустив копье, подбежал стащить меня с седла. Он был слишком близко, чтобы я сумел воспользоваться собственным копьем, так что я просто-напросто хватил его по голове древком — и послал коня вперед. Недруг вцепился в мое копье. Я выпустил древко, выхватил Хьюэлбейн и рубанул назад. Краем глаза я видел, как Артур верхом на Лламрей нарезает круги и машет мечом направо и налево, — и сам последовал его примеру. Галахад пнул кого-то ногой в лицо, еще одного проткнул копьем и понесся прочь. Кулух ухватил противника за гребень шлема и тащил бедолагу к костру. Воин, отчаянно пытавшийся развязать ремешки под подбородком, пронзительно заорал — Кулух швырнул его в пламя и повернул вспять.

Между тем сквозь проем уже прорвался Исса, а с ним и Кунеглас и шестеро его спутников. Уцелевшие Черные щиты бежали к центру огненного лабиринта, а мы мчались за ними рысью между двух стен бушующего пламени. Одолженный меч в руке Артура отсвечивал алым. Артур пришпорил Лламрей, она пошла легким галопом, и Черные щиты, видя, что их настигают, метнулись в сторону и бросили копья, давая понять, что больше не сражаются.

На полпути вдоль круга обнаружился проход во внутреннюю спираль. Проем между внешними и внутренними кострами составлял добрых тридцать шагов от края до края — достаточно, чтобы проехать и не изжариться при этом заживо, но вот коридор внутри спирали суживался до десяти шагов в ширину, и здесь пылали самые большие костры, самые яростные. Все мы поневоле замешкались у входа. Что происходит внутри круга, мы по-прежнему не видели. Знает ли Мерлин, что мы здесь? А боги? Я поглядел наверх, опасаясь, что вот-вот с небес прилетит карающее копье, но там лишь трепетала завеса дыма, застилая истерзанное огнем, извергающее потоки света небо.

Так въехали мы в последнюю спираль. Мы мчались во весь опор галопом, а витой проход сквозь ревущий шквал жара все сужался. Плясали языки пламени, дым забивал нам ноздри, зола обжигала щеки, но с каждым новым поворотом мы приближались к самому сердцу мистерии.

В гуле огня наше появление осталось незамеченным. Верно, Мерлин и Нимуэ и думать не думали, что обряд вот-вот прервут, ибо нас они не видели. Первыми нас заметили стражники, поставленные в центре круга: они предостерегающе завопили и бросились к нам, но Артур явился из огня, точно одетый в дым демон. Одежды его струили серое марево: он зычно закричал, вызывая противников на бой, пришпорил Лламрей и с силой врезался в строй Черных щитов, составленный кое-как, наспех. Проломил он щитовую стену просто-напросто за счет скорости и веса; все мы, размахивая мечами, последовали за Артуром, и горстка преданных воинов бросилась врассыпную.

Гвидр был там. Живой и невредимый.

Его крепко держали двое Черных щитов; завидев Артура, они выпустили мальчика. Нимуэ, пронзительно визжа, осыпала нас проклятьями через весь срединный круг из пяти костров; Гвидр, плача, подбежал к отцу. Артур нагнулся, сильной рукой подхватил сына и поднял его в седло. А затем обернулся к Мерлину.

Мерлин невозмутимо глядел на нас, по лицу его струился пот. Он уже поднялся до середины лестницы, прислоненной к виселице. Виселица — два древесных ствола, вкопанных в землю и снабженных перекладиной, — высилась в самом центре пяти костров. Друид был облачен в белое, рукава его одеяния по локоть покраснели от крови. В руке он сжимал длинный нож, но в лице его — я готов поклясться! — на миг отразилось глубокое облегчение.

Мальчишка Мардок был еще жив — хотя жить ему оставалось недолго. Ребенка раздели догола, рот ему завязали тряпкой, чтобы не вопил, и подвесили к перекладине за лодыжки. А рядом с ним, тоже подвешенное за лодыжки, покачивалось бледное тонкое тело — в свете костров оно казалось совсем белым, вот только глотка была перерезана едва ли не до позвоночника, и кровь уже вся вытекла в Котел и однако ж все еще капала с побагровевших концов длинных прямых волос. Таких длинных, что пропитанные кровью пряди болтались ниже золотого обода серебряного Котла Клиддно Эйдина, и лишь по длинным волосам я узнал в подвешенном трупе Гавейна — ибо его красивое лицо было залито кровью, покрыто кровью, замазано кровью.

Мерлин, все еще сжимавший в руке длинный нож — тот самый, убивший Гавейна, — при нашем появлении словно утратил дар речи. Выражение облегчения в лице его исчезло, теперь я ничего не сумел бы в нем прочесть, а вот Нимуэ орала на нас во весь голос. Она воздела левую руку — ту, что со шрамом на ладони, в точности таким, как у меня.

— Убей Артура! — кричала она. — Дерфель! Ты принес мне клятву! Убей его! Нам никак нельзя останавливаться!

У самой моей бороды блеснуло лезвие меча. Меч был в руке Галахада — и Галахад кротко мне улыбался.

— Ни с места, друг, — проговорил он. Он знал силу клятв. Знал он и то, что я не подниму руки на Артура: это он пытался оградить меня от мести Нимуэ. — Если Дерфель двинется, я перережу ему глотку, — крикнул он Нимуэ.

— Режь! — завопила она. — Ныне ночь смерти для королевских сынов!

— Только не для моего сына, — возразил Артур.

— Ты не король, Артур ап Утер, — наконец заговорил Мерлин. — Ты что, думал, я убью Гвидра?

— Тогда зачем он здесь? — осведомился Артур. Одной рукой он обнимал сына, другой сжимал окровавленный меч. — Зачем он здесь? — вновь вопросил Артур гневно.

В кои-то веки Мерлин не нашелся что сказать. За него ответила Нимуэ.

— Он здесь, Артур ап Утер, — издевательски усмехнулась она, — затем, что смерти вот этого жалкого заморыша может оказаться недостаточно. — Она указала на Мардока: тот беспомощно барахтался на виселице. — Он сын короля, но не законный наследник.

— Так что умереть пришлось бы Гвидру? — уточнил Артур.

— Умереть — и вернуться к жизни! — вызывающе парировала Нимуэ. Ей приходилось кричать, перекрывая свирепый треск огня. — Ты разве не знаешь, какой силой обладает Котел? Поместите умерших в чашу Клиддно Эйдина, и покойники оживут, и вдохнут полной грудью, и вновь пойдут по земле. — Она подбиралась к Артуру все ближе; ее единственный глаз светился безумием. — Отдай мне мальчишку, Артур.

— Нет. — Артур дернул поводья, и Лламрей прянула от Нимуэ. Та развернулась к Мерлину. — Убей его! — завизжала она, указывая на Мардока. — Попробуем хотя бы его. Убей его!

— Нет! — закричал я.

— Убей его! — завопила Нимуэ.

Мерлин не двинулся, и она побежала к виселице. Мерлин словно прирос к месту, а вот Артур вновь поворотил Лламрей и отрезал жрице путь — наехал на нее и сбил с ног.

— Пощадите ребенка, — промолвил Артур Мерлину. Нимуэ вцепилась в недруга, Артур отпихнул ее в сторону; когда же она вновь набросилась на него — сплошные зубы да когти, — он крутнул мечом у самой ее головы, и эта угроза ее утихомирила.

Мерлин придвинул блестящее лезвие к самому горлу Мардока. Вид у друида был просто-таки благостный, несмотря на пропитанные кровью рукава и длинный нож в руках.

— Ты полагаешь, Артур ап Утер, что сможешь разбить саксов без помощи богов? — спросил он.

Артур пропустил вопрос мимо ушей.

— Отпусти мальчика, — приказал он.

— Хочешь навлечь на себя проклятие, Артур? — накинулась на него Нимуэ.

— Я уже проклят, — горько ответил он.

— Пусть мальчишка умрет! — прокричал с лестницы Мерлин. — Артур, тебе он никто и ничто! Королевский ублюдок, бастард, рожденный от потаскухи.

— А я, по-твоему, кто? — заорал Артур. — Кто, как не королевский ублюдок и бастард, рожденный от потаскухи?

— Ему должно умереть, — терпеливо объяснял Мерлин, — а смерть его приведет к нам богов; когда же боги окажутся здесь, Артур, мы положим тело в Котел, и к умершему вернется дыхание жизни.

Артур жестом указал на жуткий обескровленный труп своего племянника Гавейна.

— Разве одной смерти недостаточно?

— Одной смерти всегда недостаточно, — отрезала Нимуэ. Она обежала Артурову кобылу кругом, добралась-таки до виселицы и теперь придерживала голову Мардока — так, чтобы Мерлину было удобнее полоснуть ножом по горлу.

Артур шагом двинулся к виселице.

— А если боги не придут и после двух смертей, Мерлин, сколько их еще потребуется? — спросил он.

— Столько, сколько нужно, — отвечала Нимуэ.

— И всякий раз, — Артур говорил громко, так, чтобы мы все его слышали, — всякий раз, как Британия окажется в беде, всякий раз, как нагрянут враги или случится моровое поветрие, всякий раз, как мужи и жены перепугаются насмерть, мы станем приносить в жертву детей?

— Если боги придут, — промолвил Мерлин, — не будет больше ни мора, ни страха, ни войны.

— Да придут ли они? — усомнился Артур.

— Они уже идут! — завизжала Нимуэ. — Гляди! — Свободной рукой она указала вверх. Мы все подняли глаза — небесные огни гасли. Яркие переливы синевы постепенно меркли до фиолетово-черного, алые тона расплывались смутной дымкой, а сквозь тающие завесы проглянули звезды.

— Нет! — застонала Нимуэ. — Нет! — Последний ее вопль сорвался на плач — и казалось, плачу этому длиться бесконечно.

Между тем Артур уже подъехал к виселице вплотную.

— Ты зовешь меня амхераудром Британии, — сказал он Мерлину, — а император должен править, или он перестает быть императором, а я отказываюсь править в Британии, где детей убивают того ради, чтобы спасти жизнь взрослым.

— Не пори чушь! — запротестовал Мерлин. — Это все дурацкая сентиментальность!

— Я хочу, чтобы меня запомнили как человека справедливого, — промолвил Артур, — на руках моих и без того довольно крови.

— Тебя запомнят как предателя, как погубителя страны, как труса! — зашипела на него Нимуэ.

— Только не в роду потомков этого ребенка, — кротко отозвался Артур и с этими словами привстал в седле и рубанул мечом по веревке, стягивающей лодыжки Мардока. Мальчик рухнул вниз; Нимуэ взвизгнула и вновь накинулась на Артура, скрючив пальцы что когти, но Артур просто-напросто ударил ее мечом плашмя по щеке — наотмашь, сильно и резко. Оглушенная, она отлетела в сторону; смачный звук удара на мгновение перекрыл потрескивание пламени. Нимуэ зашаталась, челюсть у нее отвисла, единственный глаз закатился — и она повалилась наземь.

— Эх, вот Гвиневеру бы так! — пробурчал Кулух. Галахад, оставив меня, спешился и освободил Мардока от пут и кляпа. Мальчишка тут же завопил, зовя мать.

— Всегда терпеть не мог шумных детей, — мягко проговорил Мерлин, сдвинул лестницу ближе к веревке, на которой болтался Гавейн, и неспешно двинулся вверх по ступенькам. — Не знаю, пришли боги или нет, — приговаривал он, карабкаясь все выше. — Все вы ждали слишком многого; может, они уже здесь. Как знать? Но мы закончим обряд без крови Мордредова сына. — И с этими словами он принялся неуклюже перепиливать веревку, стягивающую лодыжки Гавейна. Пока он резал, труп раскачивался из стороны в сторону и пропитанные кровью волосы хлестали по краю Котла, но вот наконец волокна поддались и мертвец тяжело плюхнулся вниз — кровь плеснула до обода, окрасив его алым. Мерлин медленно спустился вниз по лестнице и приказал Черным щитам, что наблюдали за столкновением со стороны, нести громадные плетеные корзины с солью, заблаговременно поставленные в нескольких ярдах. Воины высыпали соль в Котел и плотно утрамбовали ее вокруг скорченного нагого тела Гавейна.

— Что теперь? — спросил Артур, убирая меч в ножны.

— Ничего, — отозвался Мерлин. — Все кончено.

— Экскалибур? — потребовал Артур.

— Меч в южной спирали, — указал рукою Мерлин, — только, думается, стоит тебе подождать, чтобы костры прогорели: прямо сейчас ты меч не заберешь.

— Нет! — Нимуэ уже пришла в себя настолько, чтобы возмутиться. Она сплюнула кровь — меч Артура рассек ей щеку. — Сокровища наши!

— Сокровища, — устало пояснил Мерлин, — были собраны и использованы. Теперь они — ничто. Артур волен забрать свой меч. Клинок ему понадобится. — Друид швырнул длинный нож в ближайший костер, затем обернулся поглядеть, как двое Черных щитов заканчивают заполнять Котел. Соль, засыпавшая кошмарный израненный труп, постепенно розовела. — По весне придут саксы, — сообщил Мерлин, — тут-то мы и увидим, много ли магии было здесь нынче ночью.

Нимуэ кричала на нас в бессильном гневе. Она рыдала и бушевала, она плевалась и осыпала нас бранью, она грозила нам смертью, призывая на помощь огонь и воздух, землю и море. Мерлин не обращал на нее внимания, но Нимуэ в жизни не признавала полумер, и в ту ночь она стала заклятым врагом Артура. В ту ночь она начала творить проклятия, дабы отомстить людям, что помешали богам сойти на Май Дун. Она называла нас погубителями Британии и сулила нам всяческие ужасы.

Мы провели на холме всю ночь. Боги так и не пришли, а костры пылали так яростно, что забрать Экскалибур Артуру удалось лишь на следующий день к вечеру. Мардока вернули матери; впоследствии я слыхал, будто мальчик той же зимой умер от лихорадки.

Остальные Сокровища забрали Мерлин с Нимуэ. Котел с его жутким содержимым увезли на запряженной волами телеге. Нимуэ вела, а старый Мерлин покорно следовал за ней. Забрали они и Анбарра, необъезженного вороного жеребца Гавейна, и великое знамя Британии тоже забрали, и куда отправились, никто из нас не ведал: верно, в какую-нибудь глушь на западе, где Нимуэ еще больше навострится по части проклятий под рев зимних бурь.

Пока не пришли саксы.

До чего странно, оглядываясь назад, вспоминать, как в ту пору ненавидели Артура. Летом он разбил надежды христиан, а теперь вот, на исходе осени, развеял мечты язычников. И как всегда, взять не мог в толк, с какой стати он настолько непопулярен.

— А что мне оставалось делать? — спрашивал он у меня. — Отправить под нож родного сына?

— Кефидд так и поступил, — невпопад брякнул я.

— И тем не менее битву Кефидд проиграл! — отрезал Артур.

Мы скакали на север: я возвращался домой, в Дун Карик, а Артур вместе с Кунегласом и епископом Эмрисом ехал дальше, к королю Мэуригу Гвентскому. Только эта встреча Артура и занимала. В то, что боги спасут Британию от саксов, он сроду не верил, но полагал, что восемь-девять сотен хорошо обученных копейщиков Гвента вполне могут склонить чашу весов в нашу пользу. Той зимой голова его чуть не лопалась от чисел. Думнония, по его расчетам, выставит шесть сотен копейщиков, из которых четыреста прошли испытание боем. Четыре сотни приведет Кунеглас, да плюс ирландские Черные щиты — это еще сто пятьдесят; к ним, пожалуй, добавится с сотню неприкаянных изгоев, что, жадные до добычи, придут из Арморики или из северных королевств.

— Ну, допустим, двенадцать сотен, — прикидывал Артур, а затем крутил эту цифру и так и эдак, то прибавляя, то убавляя, в зависимости от настроения, и при оптимистичном раскладе порою осмеливался присовокупить к ней восемь сотен гвентцев, что в общей сумме давало две тысячи воинов, однако даже этого, как утверждал Артур, окажется недостаточно — саксы, надо думать, соберут армию еще бо?льшую. Элла выставит по меньшей мере семь сотен копий, а его королевство — слабейшее из двух. Кердиковы копья мы оценивали в тысячу, а по слухам, Кердик еще и откупал копейщиков у Хлодвига, короля франков. Этим наемникам платили золотом — и обещали еще, когда в руках победителей окажется сокровищница Думнонии. Наши шпионы сообщали также, что саксы намерены дождаться весеннего праздника Эостре, чтобы из-за моря успели приплыть новые корабли.

— У них наберется две с половиной тысячи воинов, — подсчитал Артур. — А у нас — только двенадцать сотен, если Мэуриг и впрямь откажется вступить в бой. Можно, конечно, собрать ополчение, да только никаким поселянам не выстоять против закаленных воинов, а ведь нашим ополченцам — старикам и мальчишкам — грозит саксонский фирд .

— Стало быть, без гвентских копейщиков мы обречены, — мрачно подвел итог я.

Со времен измены Гвиневеры Артур улыбался редко, но сейчас улыбнулся.

— Обречены? Кто сказал: обречены?

— Ты, господин. И цифры.

— Тебе разве не случалось сражаться и одерживать победу при численном превосходстве врага?

— Да, господин, случалось.

— Тогда отчего бы нам не победить и на сей раз?

— Лишь глупец ищет битвы с противником более сильным, господин, — отозвался я.

— Лишь глупец ищет битвы, — решительно отрезал он. — Я так вообще не рвусь сражаться по весне. Это саксы хотят сражаться, а у нас выбора нет. Поверь, Дерфель, численное превосходство врага меня тоже не радует, и я сделаю все, чтобы убедить Мэурига принять бой, но если Гвент не выступит, придется нам разгромить саксов самим. И мы это можем! Поверь, Дерфель, можем!

— Я верил в Сокровища, господин.

Артур издевательски рассмеялся резким, лающим смехом.

— Вот Сокровище, в которое верю я, — проговорил он, поглаживая рукоять Экскалибура. — А ты верь в победу, Дерфель! Если мы выйдем против саксов, заранее смирившись с поражением, они скормят наши кости волкам. Но если мы выступим как победители — то-то они взвоют!

Бравада бравадой, да только в победу все равно не верилось. Думнония оделась во мрак. Мы утратили своих богов, а в народе толковали, что это Артур-де их прогнал. Он был врагом не только христианского Бога: он стал врагом всех богов что ни есть, и поговаривали, будто саксы посланы ему в наказание. Даже погода предвещала несчастье, ибо в то утро, как я расстался с Артуром, полил дождь, и конца ему не предвиделось. Каждый новый день приносил низкие серые тучи, стылый ветер и проливной ливень. Все промокло насквозь. Наша одежда, постели, дрова, устланный тростником пол и даже стены домов сделались липкими и склизкими от сырости. Копья ржавели без дела, запасенное зерно проросло или заплесневело, а безжалостный ветер все гнал да гнал с запада дождь. Мы с Кайнвин делали все, чтобы не дать воде просочиться в Дун Карик. Кунеглас подарил сестре целый ворох волчьих шкур из Повиса, и мы обили ими деревянные стены, но сам воздух под стропилами словно бы отсырел. Огонь разгорался с трудом, шипел, коптил и плевался, нехотя даря нас теплом; дым ел глаза. В начале той зимы обе наши дочери сделались строптивы и неуживчивы. Морвенна, старшая, обычно сама покладистость, превратилась в сущую мегеру, так что даже Кайнвин не выдержала и выдрала несносную девчонку ремнем.

— Она скучает по Гвидру, — позже объяснила мне Кайнвин. Артур распорядился, чтобы сын находился при нем неотлучно, так что Гвидр уехал с отцом на встречу с королем Мэуригом. — Их бы надо поженить на будущий год — это ее исцелит.

— Если Артур вообще позволит Гвидру взять ее в жены, — угрюмо отвечал я. — Ныне он нас не слишком-то жалует. — Я тоже хотел поехать с Артуром в Гвент, но он резко отказал мне. Было время, когда я почитал себя его самым близким другом, но теперь Артур скорее огрызался на меня, нежели бывал мне рад. — Он думает, я поставил под удар жизнь Гвидра, — посетовал я.

— Нет, — покачала головой Кайнвин. — Он отдалился от тебя с той самой ночи, когда узнал об измене Гвиневеры.

— А что это поменяло?

— Дело в том, что ты тогда был с ним, родной, — терпеливо объяснила Кайнвин, — так что с тобой он не может притворяться, будто ничего не произошло. Ты стал свидетелем его позора. Он видит тебя — и вспоминает о ней. А еще он завидует.

— Завидует? Кайнвин улыбнулась.

— Он думает, ты счастлив. И теперь вбил себе в голову, что если бы женился на мне, то тоже был бы счастлив.

— Наверное, и впрямь был бы, — отозвался я.

— Так он даже предлагал, — беззаботно сообщила Кайнвин.

— Предлагал — что? — взорвался я.

— Да не всерьез, Дерфель, не всерьез, — успокоила меня она. — Бедняга нуждается в утешении. Он думает, если одна женщина его отвергла, так, значит, отвергнет любая другая, и поэтому спросил меня.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

— Ты ничего мне не рассказывала.

— А зачем? Рассказывать-то нечего. Он задал бестактный вопрос, а я сказала, что поклялась богам быть с тобой. Сказала очень мягко, а ему потом было ужасно стыдно. А еще я обещала ему, что тебе не скажу, а теперь вот нарушила обещание, и значит, боги меня накажут. — Она пожала плечами, словно давая понять: кара заслужена и потому принимается безропотно. — Ему нужна жена, — невесело усмехнулась она.

— Или просто женщина.

— Нет, — покачала головой Кайнвин. — Артур не из таких. Он не может переспать с женщиной и уйти восвояси как ни в чем не бывало. Он не видит разницы между желанием и любовью. Когда Артур вручает душу, он отдает всего себя — по мелочам он себя не разменивает.

Меня по-прежнему душил гнев.

— Итак, он женился бы на тебе — а от меня он чего ждал при таком раскладе?

— А ты бы правил Думнонией как опекун Мордреда, — отозвалась Кайнвин. — Артур вбил себе в голову дурацкую идею, что я уехала бы с ним в Броселианд и мы бы там жили не тужили, точно дети под солнышком, а ты бы остался здесь и разгромил саксов. — Она рассмеялась.

— И когда же он тебе это предлагал?

— В тот самый день, когда отправил тебя к Элле. Наверное, думал, что я убегу с ним, пока ты в отъезде.

— Или надеялся, что Элла убьет меня, — возмущенно отозвался я, вспоминая об обещании саксов казнить любого посланца.

— Потом ему было очень стыдно, — серьезно заверила меня Кайнвин. — И не вздумай ему проболтаться, что я тебе рассказала. — Она заставила меня дать слово, и обещание я сдержал. — На самом деле это все пустое, — добавила она, заканчивая разговор. — Скажи я «да», то-то он бы опешил. Он задал свой вопрос, Дерфель, потому что ему очень больно, а мужчины, когда им больно, ведут себя безрассудно. Чего ему на самом деле хочется, так это сбежать с Гвиневерой, да только он не может: гордость не позволяет, и, кроме того, он знает, что без него мы саксов не разобьем.

А для этого нам требовались Мэуриговы копейщики, но никаких известий о переговорах Артура с Гвентом к нам не приходило. Текли недели, а с севера по-прежнему ни слуху ни духу. Заезжий проповедник из Гвента рассказал нам, что Артур, Мэуриг, Кунеглас и Эмрис всю неделю совещались в Бурриуме, столице Гвента, но на чем вожди порешили, священник понятия не имел. Этот смуглый, косоглазый коротышка с жиденькой бороденкой, с помощью пчелиного воска уложенной в форму креста, приехал в Дун Карик, дабы основать в деревушке церковь, а то как же без нее! Как оно в обычае у странствующих проповедников, за ним таскалась орава женщин: три жалкие неряхи собственнически льнули к нему. Я впервые узнал о его появлении, как только он принялся проповедовать за кузницей у ручья, и послал Иссу и пару копейщиков прекратить это безобразие и привести его в дом. Мы угостили его кашей-размазней из проросшего ячменя: ел он жадно, ложкой запихивал в рот горячее варево, а потом шипел и плевался, обжигая язык. Комья каши застревали в крестовидной бороде. Женщины есть отказывались до тех пор, пока священник не насытился.

— Артур ныне отбыл на запад — вот и все, что мне известно, господин, — отвечал он на наши нетерпеливые расспросы.

— Куда?

— В Деметию, господин. К Энгусу Макайрему.

— Зачем? Проповедник пожал плечами.

— Не знаю, господин.

— А готовится ли король Мэуриг к войне? — полюбопытствовал я.

— Он готов защищать свои земли, господин.

— А как насчет защитить Думнонию?

— Только если Думнония признает единого Бога, Бога истинного, — промолвил священник, крестясь деревянной ложкой и забрызгивая грязную рясу ячменной кашей. — Наш король ревностно служит кресту и не уступит своих копий язычникам. — Священник поднял глаза на бычий череп, прибитый к стропилам, и вновь осенил себя крестом.

— Если саксы захватят Думнонию, Гвент падет следом, — промолвил я.

— Христос защитит Гвент, — настаивал проповедник. Он передал миску одной из женщин, и та принялась вычищать скудные остатки грязным пальцем. — Христос убережет и тебя, господин, — продолжал он, — если ты смиришься пред Ним. Если ты отречешься от своих богов и примешь крещение, в будущем году ты всенепременно одержишь победу.

— Тогда отчего же Ланселот не одержал победу минувшим летом? — полюбопытствовала Кайнвин.

Священник воззрился на нее здоровым глазом; второй блуждал где-то во мраке.

— Король Ланселот, госпожа, не был Избранным. Избран — король Мэуриг. В нашем Писании сказано, что избранник — лишь один, и, по-видимому, это не Ланселот.

— Избран — к чему? — не отступалась Кайнвин. Священник уставился на нее во все глаза. Моя Кайнвин по сей день была красавицей — златоволосая, безмятежная звезда Повиса.

— Избран, госпожа, объединить все народы Британии под властью Бога Живого. Саксов, и бриттов, и гвентцев, и думнонийцев, и ирландцев, и пиктов, дабы все поклонялись единому истинному Богу и все жили в любви и мире.

— А что, если мы решим не следовать за королем Мэуригом? — спросила Кайнвин.

— Тогда наш Бог уничтожит вас.

— Эту весть ты и пришел проповедовать? — осведомился я.

— Иначе я не могу, господин. Мне так велено.

— Это Мэуриг тебе приказал?

— Нет, Господь.

— Но я владыка земель по обе стороны от ручья, — сообщил я, — а также и к югу до Кар Кадарна, и к северу до Аква Сулис, и без моего дозволения ты здесь проповедовать не будешь.

— Никто из людей не может отменить слова Божьего, господин, — настаивал священник.

— Вот это — может, — возразил я, обнажая Хьюэлбейн. Женщины зашипели. Священник вытаращился на меч, затем сплюнул в очаг.

— Ты навлекаешь на себя гнев Господень.

— Ты навлекаешь на себя мой гнев, — парировал я. — И если завтра к закату ты не уберешься из моих владений, я отдам тебя в рабы своим рабам. Сегодня переночуешь со скотиной, а завтра — чтобы духу твоего здесь не было.

Назавтра священник неохотно убрел восвояси, и, словно мне в наказание, с его уходом выпал первый снег. Выпал рано — предвещая жестокие холода. Поначалу шел он пополам с дождем, но к ночи повалил густо и к рассвету выбелил землю из края в край. На следующей неделе резко похолодало. Под крышей повисли сосульки; началась долгая зимняя битва за тепло. В деревне селяне устраивались на ночлег со скотиной, а мы сражались с морозом, подкидывая все больше дров в очаг: огонь пылал так буйно, что сосульки подтаивали и с кровли срывались капля за каплей. Зимний скот мы поставили в хлева, а остальных животных забили и засыпали мясо солью, в точности как Мерлин засолил обескровленный труп Гавейна. Два дня по деревне эхом прокатывалось отчаянное мычание: быков волокли под топор. Снег испещрили алые брызги, в воздухе смердело кровью, солью и навозом. В доме ревело пламя, да толку от него было чуть. Мы просыпались от холода, мы дрожали под меховыми одеялами и напрасно ждали оттепели. Ручей замерз; чтобы запастись водой на день, приходилось колоть лед.

Наших молодых копейщиков мы по-прежнему муштровали нещадно: гоняли сквозь снегопад, закаляя их мускулы в преддверии драки с саксами. В те дни, когда снег валил густо, а ветер кружил белые хлопья над заиндевелыми коньками деревенских хижин, я заставлял воинов мастерить щиты из ивовых досок и обтягивать их кожей. Я ковал военный отряд, но, глядя на юнцов за работой, я тревожился за них, гадая, многие ли доживут до летнего солнца.

Накануне солнцестояния пришли вести от Артура. В Дун Карике готовились к великому празднеству — пировать полагалось целую неделю после смерти солнца, — и тут нежданно-негаданно нагрянул епископ Эмрис в сопровождении шестерых Артуровых копейщиков. Копыта его коня были заботливо обмотаны кожей. Епископ рассказал нам, как гостил в Гвенте и препирался с Мэуригом, в то время как сам Артур поехал дальше, в Деметию.

— Не то чтобы король Мэуриг наотрез отказал нам в помощи, — сообщил епископ. Он освободил себе местечко у очага, отпихнув двух наших псов, и теперь, ежась, тянул пухлые, покрасневшие, растрескавшиеся руки к самому пламени. — Но боюсь, его условия неприемлемы. — Он чихнул. — Милая госпожа, ты несказанно добра, — поблагодарил он Кайнвин, что принесла ему рог с подогретым медом.

— Что за условия? — спросил я. Эмрис удрученно покачал головой.

— Он требует трон Думнонии, господин.

— Чего-чего он требует? — вознегодовал я.

Эмрис предостерегающе поднял дебелую обветренную руку.

— Он говорит, что Мордред в правители не годится, Артур править не хочет, а Думнонии нужен христианский король. И предлагает себя.

— Ублюдок, — рявкнул я. — Вероломный трусливый ублюдок.

— Артур, конечно же, согласиться не может, — отвечал Эмрис, — он же клялся Утеру. — Епископ отхлебнул меда и блаженно вздохнул. — До чего ж славно снова согреться!

— Стало быть, Мэуриг согласен помочь нам только в обмен на королевство? — возмущенно выпалил я.

— Так он говорит. Он утверждает, что Господь убережет и оградит Гвент и что, если мы не признаем его, Мэурига, королем, так пусть и защищаем Думнонию сами.

Я подошел к двери, отдернул кожаный полог и долго глядел на высокие сугробы вдоль частокола.

— А с его отцом ты говорил? — спросил я Эмриса.

— Да, с Тевдриком я повидался, — отозвался епископ. — Мы к нему съездили вместе с Агриколой, он шлет тебе привет и поклон.

Агрикола некогда был военным вождем короля Тевдрика: этот могучий воин сражался в римских доспехах с яростной беспощадностью. Но теперь Агрикола состарился, а Тевдрик, его господин, отказался от трона, выбрил на затылке священническую тонзуру и уступил власть сыну.

— Как здоровье Агриколы? — спросил я.

— Он стар, но бодр. Он, конечно, на нашей стороне, но… — Эмрис пожал плечами. — Когда Тевдрик отрекся от трона, он сложил с себя власть. Он говорит, что не может переубедить сына.

— Не хочет, — угрюмо поправил я, возвращаясь к огню.

— Пожалуй, что и не хочет, — согласился Эмрис со вздохом. — Мне Тевдрик по душе, но ныне он поглощен иными заботами.

— Какими еще заботами? — вознегодовал я.

— Ему хотелось бы знать, — почтительно проговорил Эмрис, — станем ли мы в небесах питаться подобно смертным или потребность в земной пище отпадет. Иные, понимаешь ли, верят, будто ангелы вообще не едят, более того — избавлены от всех грубых плотских нужд, так что старый король пытается перенять этот образ жизни. Есть он почти не ест: он мне похвастался, что однажды целых три недели продержался, не испражняясь, после чего почувствовал себя куда бо?льшим праведником. — Кайнвин улыбнулась, но промолчала; я, не веря ушам своим, вытаращился на епископа. Эмрис между тем допил мед. — Тевдрик клянется, — с сомнением добавил он, — что заморит себя голодом до состояния благодати. Признаться, меня он не убедил, но в набожности ему и впрямь не откажешь. Нам всем неплохо бы поучиться у него благочестию.

— А что говорит Агрикола? — спросил я.

— Похваляется, что срет часто и смачно. Прости, госпожа.

— То-то эти двое порадовались встрече, — иронически отметила Кайнвин.

— Особой пользы в ней, на первый взгляд, не было, — признал Эмрис. — Я-то надеялся убедить Тевдрика, чтобы приструнил сына, но увы, — он пожал плечами, — теперь нам всем остается только молиться.

— И копья вострить, — убито проговорил я.

— И это тоже, — согласился епископ. Он снова чихнул и осенил себя крестом, отводя зло: всяк знает, чих — он не к добру.

— А позволит ли Мэуриг копейщикам Повиса пройти через его земли? — спросил я.

— Кунеглас объявил Мэуригу, что пройдет в любом случае — разрешат там ему или нет.

Я застонал. Вот только этого нам еще не хватало — чтобы одно бриттское королевство сражалось с другим. На протяжении бессчетных лет эти распри ослабляли Британию, а саксы между тем занимали долину за долиной и город за городом, хотя в последнее время промеж себя дрались саксы, а мы, воспользовавшись их разобщенностью, выигрывали битвы; но Кердик с Эллой наконец-то усвоили урок, что Артур вколотил в головы бриттов: единство — залог победы. И вот теперь саксы объединились, а бритты — разобщены.

— Думаю, Мэуриг даст Кунегласу пройти, — промолвил Эмрис. — Мэуриг ни с кем не хочет воевать. Он хочет только мира.

— Все мы хотим мира, — возразил я. — Но если Думнония падет, следующим под ударом саксонских клинков окажется Гвент.

— Мэуриг уверяет, что нет, — отозвался епископ. — Он предлагает убежище всем христианам Думнонии, что хотели бы избежать войны.

Скверные новости! Теперь любому трусу, у которого духу не хватает сойтись лицом к лицу с Эллой и Кердиком, достаточно всего-то навсего объявить себя христианином — и он сможет укрыться во владениях Мэурига.

— Неужто он вправду верит, что Бог защитит его? — спросил я у Эмриса.

— Надо думать, так, господин, ибо зачем же тогда Бог? Но у Бога, безусловно, могут быть свои представления на этот счет. Читать Его помыслы куда как непросто. — Епископ уже согрелся настолько, чтобы рискнуть стряхнуть с плеч медвежий плащ. Под ним обнаружилась куртка из овчины. Эмрис запустил руку под куртку, я подумал, вошь укусила, но нет: он извлек пергаментный свиток, перевязанный лентой и запечатанный воском. — Артур прислал мне из Деметии, — сказал он, вручая пергамент мне, — и велел, чтобы ты доставил послание принцессе Гвиневере.

— Непременно, — кивнул я, забирая свиток. Должен признаться, у меня руки чесались взломать печать и прочесть письмо, но я стойко выдержал искушение. — Ты знаешь, о чем там идет речь? — спросил я епископа.

— Увы, нет, господин, — ответил Эмрис, отводя глаза. Я немедленно заподозрил, что старикан взломал-таки печать и знал содержание свитка, да только не хотел признаваться в мелком грешке. — Наверняка ничего важного, — заверил епископ, — но Артур особо оговорил, что она должна получить письмо до солнцестояния. То есть до Артурова возвращения.

— А зачем он поехал в Деметию? — полюбопытствовала Кайнвин.

— Не иначе, хотел своими глазами убедиться, что Черные щиты и впрямь выступят весной на войну, — отозвался епископ, но как-то уклончиво. Наверняка в послании содержалась истинная причина поездки Артура к Энгусу Макайрему, но Эмрис секрета не выдал — иначе пришлось бы признаваться, что он взломал-таки печать.

На следующий день я поскакал в Инис Видрин. До обители было рукой подать, но дорога заняла все утро: кое-где мне приходилось спешиваться и вести коня и мула в поводу через сугробы. Мул вез на себе дюжину волчьих шкур — тех самых, что прислал нам Кунеглас, — и они оказались желанным подарком, ибо деревянные стены Гвиневериной темницы пестрели щелями, и в покои со свистом задувал ветер. Когда я вошел, пленница сидела на корточках у очага, пылавшего в центре комнаты. Сообщили о моем прибытии; она встала и отослала обеих прислужниц на кухню.

— Я и то подумываю, а не сделаться ли мне судомойкой, — промолвила она. — В кухне хотя бы тепло, зато от христианских ханжей проходу нет. Эти и яйца не разобьют без того, чтобы не восхвалить своего Бога, будь он неладен. — Гвиневера зябко повела хрупкими плечами и поплотнее закуталась в плащ. — Вот римляне умели поддерживать в доме тепло, а мы, похоже, это искусство утратили.

— Кайнвин шлет тебе подарок, госпожа, — сказал я, сбрасывая шкуры на пол.

— Поблагодари ее от меня, — проговорила Гвиневера и, невзирая на холод, подошла к окну и распахнула ставни, впуская в комнату свет дня. Под порывом студеного ветра пламя заметалось из стороны в сторону, к почерневшим балкам взвились искры. На Гвиневере был плащ из плотной бурой шерсти. Лицо ее заметно побледнело, но надменные черты и зеленые глаза ничуть не утратили былой властности и гордости. — Я ждала тебя раньше, — упрекнула она.

— Времена нынче непростые, госпожа, — отозвался я, оправдываясь за долгое отсутствие.

— Я хочу знать, Дерфель, что произошло на Май Дуне, — потребовала Гвиневера.

— Я расскажу, госпожа, но сперва мне велено вручить тебе вот это.

Из поясного кошеля я извлек Артуров свиток и передал его Гвиневере. Она сорвала ленту, ногтем поддела печать, развернула пергамент. Прочла его в резком отсвете, что отбрасывали в окно снега. Лицо ее напряглось, но другой реакции не последовало. Она вроде бы перечла письмо дважды, затем свернула его и небрежно отшвырнула на деревянный сундук.

— Так расскажи мне про Май Дун, — повторила она.

— А много ли тебе уже известно?

— Я знаю только то, что Моргана считает нужным мне сообщить, а от этой стервы ничего, кроме так называемых откровений ее жалкого Бога, не дождешься. — Говорила Гвиневера достаточно громко — на случай, если нас кто подслушивает.

— Сомневаюсь, что Морганин Бог остался разочарован, — заметил я и поведал ей обо всем, что случилось в канун Самайна, ничего не утаивая. Когда я закончил, она не проронила ни слова — просто глядела в окно на заснеженный двор, где с дюжину закаленных паломников преклоняли колена перед священным тернием. Я подбросил в огонь дров из поленницы у стены.

— Стало быть, Нимуэ увезла Гвидра на вершину холма? — переспросила Гвиневера.

— Она прислала за ним воинов из числа Черных щитов. Они-то мальчика и похитили. Прямо скажем, дело нехитрое.

В городе приезжие кишмя кишели, а во дворец чьи только копейщики не захаживали. — Я замялся. — Не думаю, впрочем, что Гвидру и впрямь угрожала опасность.

— Еще как угрожала! — яростно возразила она. Я просто-таки оторопел.

— Убить собирались совсем другого ребенка — сына Мордреда, — запротестовал я. — Его уже и раздели, и приготовили к жертвоприношению, но не Гвидра, нет.

— А когда смерть другого ребенка ни к чему бы не привела, что бы произошло тогда? — спросила Гвиневера. — По-твоему, Мерлин не подвесил бы Гвидра за пятки?

— Мерлин не поступил бы так с сыном Артура, — сказал я, хотя, надо признаться, особой убежденности в моем голосе не прозвучало.

— А вот Нимуэ поступила бы, — возразила Гвиневера. — Нимуэ перерезала бы всех детей Британии до единого, лишь бы вернуть богов, да и Мерлин соблазну поддался бы. Подойти так близко, — она свела большой и указательный палец на ширину монетки, — и чтобы между Мерлином и возвращением богов стояла только жизнь Гвидра? О нет, Мерлин непременно соблазнился бы. — Гвиневера отступила к очагу и распахнула плащ, впуская тепло под складки одежды. Под плащом на ней было черное платье и ни единого украшения — даже на пальцах ни колечка. — Мерлин, — мягко проговорила она, — возможно, испытал бы укол совести, убивая Гвидра, но не Нимуэ, нет. Она не видит разницы между этим и Иным миром; жив ребенок или мертв — ей все едино. Но важен им сын правителя, Дерфель. Во имя высшей цели отдавать приходится самое ценное, а в Думнонии ценен, уж верно, не какой-то там Мордредов ублюдок. Здесь правит Артур, а не Мордред. Нимуэ хотела смерти Гвидра. И Мерлин знал об этом — просто надеялся, что хватит и меньших смертей. Но Нимуэ все равно. Однажды, Дерфель, она вновь соберет Сокровища, и в тот день кровь Гвидра потечет в Котел.

— Пока жив Артур, этого не произойдет.

— И пока жива я! — свирепо объявила она и тут же, осознав свою беспомощность, пожала плечами. Гвиневера вернулась к окну и уронила с плеч бурый плащ. — Плохая из меня мать, — неожиданно посетовала она. Я не знал, что ответить, и благоразумно промолчал. Я никогда не был близок к Гвиневере; по правде сказать, она относилась ко мне со снисходительной, насмешливой приязнью — так обращаются с бестолковым, но послушным псом, — а вот теперь, потому, верно, что поделиться ей было больше не с кем, она открыла душу мне. — Мне, собственно, и не нравится быть матерью, — призналась она. — Вот эти женщины, — она указала на облаченных в белое Морганиных монахинь, что сновали через заснеженный двор от одного строения к другому, — все они поклоняются материнству, а сами сухи, что шелуха. Они оплакивают эту свою Марию и талдычат мне, что только матери, дескать, дано узнать истинную скорбь, да только кому оно надо-то? — исступленно выкрикнула она. — Пустая трата жизни! — Ее душили горечь и гнев. — Вот коровы — отличные матери, да и из овец кормилицы просто отменные, так велика ли заслуга в материнстве? Да любая дуреха станет матерью как нечего делать! Только на это они в большинстве своем и годятся! Материнство — это никакое не великое свершение, это неизбежность! — Я видел: невзирая на ярость, она того и гляди расплачется. — Однако ж ничего другого Артур от меня и не ждал! Молочная корова, вот кто я для него!

— Нет, госпожа, — возразил я.

Она обожгла меня негодующим взглядом; в глазах ее блестели слезы.

— Да ты никак знаешь об этом лучше меня, Дерфель?

— Он гордился тобой, госпожа, — неловко пробормотал я. — Он упивался твоей красотой.

— Если это все, что ему было нужно, так лучше бы он заказал с меня статую! Статую с молочными трубками, чтобы подвешивать к ним своих младенцев!

— Он любил тебя, — запротестовал я.

Гвиневера неотрывно глядела на меня глаза в глаза; я думал, она того и гляди взорвется испепеляющим гневом. Но она лишь невесело улыбнулась. — Он мне поклонялся, Дерфель, — устало промолвила она, — а это совсем не то же самое, что быть любимой. — Она резко села — чуть ли не рухнула на скамью рядом с деревянным сундуком. — А когда тебе поклоняются, Дерфель, это так утомляет. Впрочем, похоже, он нашел себе другую богиню.

— Он сделал что, госпожа?

— А ты не знал? — удивилась она и подобрала письмо. — Вот, прочти.

Я взял свиток у нее из рук. Даты там не стояло, только адрес: Моридунум; то есть послание составлялось в столице Энгуса Макайрема. Письмо было написано твердым, уверенным Артуровым почерком, и веяло от него холодом — под стать снегу, густо устлавшему подоконник. «Узнай же, госпожа, что ты не жена мне более: я беру ныне в жены Арганте, дочь Энгуса Макайрема. От Гвидра я не отрекаюсь, только от тебя». Вот и все. Даже подписи не было.

— Ты правда ничего не знал? — спросила Гвиневера.

— Нет, госпожа, — подтвердил я. Я был потрясен куда больше Гвиневеры. Я, конечно, слышал, как люди толкуют, что Артуру, дескать, давно пора взять другую жену, да только мне-то он не сказал ни слова, и меня здорово обидело, что он мне не доверился. Досадно мне было и горько. — Я ничего не знал, — повторил я.

— Письмо вскрывали, — насмешливо отметила Гвиневера. — Вот тут, внизу, грязное пятно. Артур бы такого не допустил. — Она откинулась назад, к стене, приминая упругие рыжие кудри. — Зачем он женится? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Мужчине нужна жена, госпожа.

— Чушь. Ты же не думаешь плохо о Галахаде только потому, что он не женат.

— Мужчине нужно… — начал я и замялся.

— Я знаю, что нужно мужчине, — отозвалась Гвиневера, откровенно забавляясь. — Но с какой стати Артур женится именно сейчас? Ты думаешь, он любит эту девочку?

— Я надеюсь, госпожа. Она улыбнулась.

— Он женится, Дерфель, чтобы доказать, что он не любит меня.

Я ей верил, но согласиться с ней вслух не осмелился.

— Я уверен, госпожа, это любовь, — стоял я на своем. Гвиневера расхохоталась.

— Ну и сколько ей, этой Арганте?

— Пятнадцать? — предположил я. — Или только четырнадцать?

Гвиневера свела брови, пытаясь припомнить подробности.

— А мне казалось, она должна была выйти за Мордреда.

— Мне тоже так казалось, — отозвался я. Я-то хорошо помнил, как Энгус предлагал ее в невесты нашему королю.

— Ну да зачем бы Энгусу выдавать свою девочку за полоумного хромца вроде Мордреда, если можно уложить ее в постель к Артуру? — усмехнулась Гвиневера. — Значит, ей всего пятнадцать?

— И то от силы.

— Она хоть хорошенькая?

— Я никогда ее не видел, госпожа, но Энгус уверяет, что да.

— Девушки Уи Лиатаин и впрямь премиленькие, — признала Гвиневера. — А что, сестра ее была красива?

— Изольда? Да, по-своему.

— Этой малютке красота понадобится, — не без иронии отметила Гвиневера. — Иначе Артур на нее и не посмотрит. Он хочет, чтобы все мужчины ему завидовали. Вот чего он требует от своих жен. Они должны быть красивы и уж непременно — благонравны, в отличие от меня. — Она рассмеялась, искоса глянула на меня. — Но даже если она и красива, и благонравна, ничего-то из этого не получится, Дерфель.

— Не получится?

— О, я не сомневаюсь, что девчонка станет ему выплевывать младенца за младенцем, ежели ему так надо, но если она неумна, Артур с ней со скуки помрет. — Гвиневера отвернулась и уставилась в огонь. — Как ты думаешь, зачем он мне написал?

— Затем, что полагает, тебе следует об этом знать, — отозвался я.

Она расхохоталась.

— Мне — следует знать? Да что мне за дело, если Артур и переспит с какой-нибудь ирландской девчушкой? Мне это совершенно неинтересно, а вот ему позарез нужно мне о том сказать. — Гвиневера вновь обернулась ко мне. — И он небось захочет узнать, как я восприняла эти вести?

— Да захочет ли? — неуверенно спросил я.

— Еще как захочет. Так ты передай ему, Дерфель, что я посмеялась. — Она вызывающе вскинула глаза, затем вдруг пожала плечами. — Нет, не надо. Скажи Артуру, я желаю ему счастья. Скажи ему что угодно, но испроси у него одну-единственную милость. — Гвиневера помолчала: я видел — для нее умолять о милости что нож острый. — Дерфель, я не хочу угодить в руки вшивых саксонских насильников: эта смерть не из приятных. Когда по весне нагрянет Кердик с его ордой, уговори Артура перевести меня в темницу более безопасную.

— Думаю, здесь ты в безопасности, госпожа, — возразил я.

— Объясни, почему ты так думаешь? — резко потребовала она.

Я умолк на мгновение, собираясь с мыслями.

— Когда придут саксы, — сказал я, — наступать они будут вдоль долины Темзы. Их цель — добраться до моря Северн, а это кратчайший путь.

Гвиневера покачала головой.

— Армия Эллы и впрямь проследует по Темзе, Дерфель, но Кердик атакует на юге и двинется на север, дабы воссоединиться с Эллой. Он пройдет здесь.

— Артур уверяет, что нет, — настаивал я. — Артур считает, что саксы не доверяют друг другу, так что они будут держаться вместе, остерегаясь предательства.

Гвиневера отрицательно качнула головой, отметая такое предположение.

— Элла с Кердиком не дураки, Дерфель. Они знают: чтобы победить, им придется некоторое время доверять друг другу. После того они могут и перегрызться, но никак не раньше. Сколько людей они приведут?

— По нашим прикидкам, две тысячи, а не то так две с половиной.

Она кивнула.

— Первая атака намечена вверх по Темзе, причем достаточно мощная, чтобы вы решили — это их главный удар. Но как только Артур соберет силы для того, чтобы дать воинству отпор, с юга подойдет Кердик. Подойдет, круша все на своем пути, Дерфель, так что Артуру придется выслать против него часть воинства — тут-то Элла и обрушится на оставшихся.

— Разве что Артур предоставит Кердика самому себе, — возразил я, ни на миг не воспринимая ее слова всерьез.

— И такое возможно, — согласилась Гвиневера, — но тогда Инис Видрин окажется в руках саксов, и не хотелось бы мне находиться здесь, когда это произойдет. Если Артур не пожелает вернуть мне свободу, так упроси его запереть меня в Глевуме.

Я замялся. Я не видел, с какой бы стати не передать ее просьбу Артуру, но мне хотелось убедиться наверняка, что Гвиневера вполне искренна.

— Если Кердик и впрямь придет сюда, госпожа, — осмелился предположить я, — так он, верно, приведет с собою твоих друзей.

Гвиневера одарила меня смертоубийственным взглядом. Выдержала зловещую паузу.

— У меня нет друзей в Ллогрии, — холодно отрезала она наконец.

Я немного поколебался, но затем решил ковать железо, пока горячо.

— Я виделся с Кердиком — с тех пор и двух месяцев не прошло, — и в свите его был Ланселот.

Прежде я никогда не упоминал при ней имени Ланселота. Гвиневера отшатнулась, словно от удара.

— Что ты такое говоришь, Дерфель? — мягко переспросила она.

— Я говорю, госпожа, что весной Ланселот будет здесь. И думается, госпожа, что Кердик поставит его править этой землей.

Гвиневера закрыла глаза, и в первые несколько мгновений я не был уверен, смеется она или плачет. Потом понял: это она от хохота вздрагивает.

— Экий ты дурак, — промолвила она, отсмеявшись. — Ты никак пытаешься помочь мне! По-твоему, я люблю Ланселота?

— Ты хотела, чтобы он стал королем, — напомнил я.

— А любовь-то тут при чем? — издевательски осведомилась она. — Я хотела, чтобы он стал королем, потому что он слаб, а женщина может править в этом мире только через бесхарактерного слабака, и не иначе. Вот Артур ни разу не был слаб — в отличие от Ланселота. — Гвиневера вдохнула поглубже. — Возможно, с приходом саксов Ланселот и впрямь станет здешним правителем, но кто бы ни стоял ныне за Ланселотом, это буду не я и вообще никакая не женщина, это будет Кердик, а я слыхала, в слабости Кердик не замечен. — Она выпрямилась, подошла ко мне, выхватила послание у меня из рук. Развернула, перечла в последний раз и швырнула свиток в огонь. Пергамент почернел, сморщился и наконец вспыхнул пламенем.

— Ступай, — проговорила она, глядя в пламя, — и скажи Артуру, что я расплакалась над его письмом. Он ведь это хочет услышать — ну так и скажи ему. Скажи ему, я плакала.

Я ушел. Следующие несколько дней принесли с собою оттепель, снег растаял, вновь полили дожди, и голые черные деревья стряхивали капли на землю, гниющую в сыром мареве. Близилось солнцестояние, хотя солнце так и не проглянуло. Мир умирал в темном, промозглом отчаянии. Я ждал возвращения Артура, да только он меня так и не позвал. Он отвез молодую жену в Дурноварию и отпраздновал солнцеворот там. Если его и занимало, что думает Гвиневера о его новом браке, меня он не спросил.

В Дун Карике мы встретили зимнее солнцестояние богатым пиршеством — и каждый полагал про себя, что празднует в последний раз. Мы принесли свои дары солнцу середины зимы, зная: когда светило взойдет снова, не жизнь принесет оно земле, но смерть. Принесет саксонские копья, и секиры, и мечи. Мы молились, и пировали, и страшились, что обречены. А дождь все лил да лил.

Часть вторая МИНИДА БАДДОН

ГЛАВА 5

— Кто она? — допытывалась Игрейна, едва дочитав первый из пергаментов в свежей стопке. За последние месяцы королева немножко выучила саксонский язык и очень собою гордится, хотя на самом-то деле варварское то наречие и грубое, не в пример бриттскому.

— В смысле — кто? — эхом откликнулся я.

— Кто та женщина, что довела Британию до гибели? Нимуэ, да?

— Если ты дашь мне время дописать повесть, милая госпожа, все выяснится в свой черед.

— Вот так я и знала, что ответа не дождусь. Сама не понимаю, зачем спросила. — Игрейна устроилась на широком подоконнике, положив одну ладонь на округлившийся живот и наклонив голову, словно к чему-то прислушивалась. Спустя какое-то время лицо ее просияло озорной радостью. — Ребеночек толкается, — сообщила она, — хочешь пощупать?

Я передернулся.

— Нет.

— Почему нет?

— Младенцы никогда меня не занимали.

Королева состроила гримаску.

— Моего ты полюбишь, Дерфель.

— Да ну?

— Он будет таким красавчиком!

— Откуда ты знаешь, что это мальчик? — полюбопытствовал я.

— Да потому, что девочки так не пихаются, вот почему. Гляди-ка! — Моя королева расправила синее платье на животе, натянула ткань потуже — и рассмеялась, видя, как задрожал и задергался гладкий купол. — Расскажи мне про Арганте, — попросила она, выпуская край платья.

— Миниатюрная, темноволосая, хрупкая, хорошенькая. Игрейна наморщила нос: дескать, тоже мне, описание!

— Умная?

Я призадумался.

— Скорее хитрая; так что да, можно сказать, что и ума ей природа сколько-то отпустила. Только ум этот не подкреплялся ученостью.

Моя королева презрительно дернула плечом.

— А ученость так важна?

— Думается, да. Я вот всегда жалел, что так и не выучил латынь.

— Почему? — заинтересовалась Игрейна.

— Да потому, что на языке этом записано столько познаний человеческих, госпожа, а польза учености, помимо всего прочего, еще и в том, что она открывает нам доступ к опыту, и страхам, и мечтам, и свершениям других людей. Если у тебя неприятности, очень полезно обнаружить, что кто-то уже переживал нечто подобное. Начинаешь лучше понимать, что происходит.

— Например? — не отступалась Игрейна. Я пожал плечами.

— Помнится, однажды Гвиневера сказала мне кое-что — на латыни, так что фразы я не понял, но она перевела, и слова эти в точности объяснили мне, в чем дело с Артуром. Я их по сей день не забыл.

— Ну же? Чего ты замолчал?

– «Odi etamo , — медленно выговорил я на незнакомом наречии, — excrucior» .[4]

— И что это значит?

— «Ненавижу и люблю; больно». Это один поэт написал; я забыл кто, но Гвиневера читала все стихотворение, от начала до конца; однажды мы разговорились с нею об Артуре, и она процитировала эту строчку. Гвиневера, видишь ли, знала Артура как свои пять пальцев.

— А Арганте — она Артура понимала?

— О, нет.

— А читать умела?

— Не поручусь. Не помню. Скорее всего, нет.

— А какая она была? Опиши!

— Кожа совсем бледная, — вспоминал я, — потому что на солнце она старалась не выходить. Вот ночь Арганте любила. Волосы — иссиня-черные и блестящие, что вороново крыло.

— И ты говоришь, она была миниатюрной и худенькой? — уточнила Игрейна.

— Совсем худышка, а росту — от горшка два вершка, — отозвался я, — а запомнилось мне главным образом то, что улыбалась она редко. Всегда начеку, все отслеживает, ничего не упустит, и по лицу видно — все просчитывает. Эту расчетливость люди принимали за ум, да только ошибались: ум тут ни при чем. Просто она была младшей из семи-восьми дочерей и вечно тряслась, как бы ее не обошли. Думала только о том, чтобы свой кусок урвать, и все время обижалась, что ей чего-то недодали.

— Просто ходячий ужас какой-то! — поморщилась Игрейна.

— Да — жадная, озлобленная, совсем еще девчонка, — кивнул я, — но при этом еще и красавица. Была в ней какая-то трогательная хрупкость. — Я помолчал и вздохнул. — Бедняга Артур. Плохо он выбирал себе женщин. Если не считать Эйлеанн, конечно; ну да ее-то Артур не сам выбирал. Она ему рабыней досталась.

— А что сталось с Эйлеанн?

— Она умерла — во время саксонской войны.

— Ее убили? — поежилась Игрейна.

— Умерла от морового поветрия, — уточнил я. — Самой что ни на есть обычной смертью.

Христос.

До чего ж странно смотрится это имя на пергаменте! Ну да оставлю его, где есть. Пока мы с Игрейной толковали об Эйлеанн, вошел епископ Сэнсам. Читать наш святой не умеет, а поскольку он не на шутку рассердился бы, прознав, что я пишу повесть об Артуре, мы с Игрейной притворяемся, будто я перевожу Евангелие на язык саксов. То есть читать Сэнсам и впрямь не умеет, но зато способен опознать слово-другое, и Христос — одно из них. Потому-то я его и написал. А Сэнсам увидел — и подозрительно хрюкнул. Он здорово постарел — на вид так развалина развалиной. Волосы почти все вылезли, вот только два седых пучка топорщатся, ни дать ни взять ушки Лугтигерна, мышиного короля. Мочиться ему больно, но к ведуньям он за исцелением ни за что не пойдет: говорит, будто все они язычницы. Святой утверждает, что его уврачует сам Господь, хотя порою, да простит меня Бог, я молюсь, чтобы святой наконец-то помер, ведь тогда наш маленький монастырь получит нового епископа.

— В добром ли здравии госпожа моя? — спросил он Игрейну, покосившись на пергамент.

— В добром, епископ; благодарствую.

Сэнсам прошелся из угла в угол, высматривая, что где не так, хотя чего он рассчитывал найти, не знаю. Обставлена келья совсем скудно: кровать, стол для письма, табуретка, очаг — вот и все. Епископ преохотно бы отчитал меня за огонь в очаге, да только день сегодня выдался погожий, и я приберег впрок то небольшое количество дров, что святой мне уделяет. Он смахнул пылинку, придираться в кои-то веки не стал и вновь воззрился на Игрейну.

— Твой срок уж близок, госпожа?

— Говорят, осталось меньше двух лун, епископ, — отозвалась Игрейна, осеняя себя крестом — прямо по синему платью.

— Тебе, конечно же, ведомо, что наши молитвы за твою милость эхом отзовутся в небесах, — заметил Сэнсам неискренне.

— Помолись еще и о том, чтобы саксы не нагрянули, — попросила Игрейна.

— А они уже на подходе? — встрепенулся Сэнсам.

— Супруг мой слыхал, они готовятся атаковать Ратэ.

— Ратэ далеко, — отмахнулся епископ.

— В полутора днях пути? — отозвалась Игрейна. — А если Ратэ захватят, какая крепость окажется между нами и саксами?

— Господь защитит нас, — промолвил епископ, непроизвольно вторя убежденности давно покойного благочестивого короля Мэурига Гвентского, — так же, как Господь защитит твою милость в час испытания.

Сэнсам замешкался в келье еще минут на пять, хотя на самом-то деле никаких дел у него к нам не было. Скучает нынче наш святой. И навредить-то некому, и скандала-то не раздуешь. Брат Маэлгвин, первый силач монастыря, выполнявший едва ли не всю тяжелую работу, испустил дух несколько недель назад, и с его смертью епископ утратил излюбленную мишень для издевки. Меня ему изводить не в радость: я терпеливо сношу все нападки, и, кроме того, я под защитой Игрейны и ее супруга.

Наконец Сэнсам убрался восвояси. Игрейна состроила гримаску ему вслед.

— Расскажи мне, Дерфель, что мне такого сделать, чтобы роды прошли удачно? — попросила она, как только святой оказался за пределами слышимости.

— Меня-то ты с какой стати спрашиваешь? — изумился я. — Мне, благодарение Богу, про роды ничего не ведомо! Я в жизни не видел, как дети появляются на свет, да и видеть не хочу.

— Но ты же знаешь про всякие древние поверья, — настаивала она, — об этом я и толкую.

— Женщины в твоем каэре наверняка знают куда больше моего, — отозвался я. — Но когда рожала Кайнвин, всякий раз в постель непременно клали железо, порог сбрызгивали женской мочой, в огонь кидали полынь, и, конечно, тут же наготове ждала молодая девственница — чтобы поднять новорожденного с соломы. А самое главное, — строго поучал я, — в комнате не должно быть мужчин. Нет приметы хуже, чем подпустить мужчину к роженице. — Я тронул гвоздь, торчащий в моем столе, дабы отвратить зло — о таких несчастливых обстоятельствах даже упоминать и то нельзя! Мы, христиане, конечно же, не верим, что прикосновением к железу возможно повлиять на судьбу, будь то злую или добрую, да только шляпка гвоздя под моими пальцами отполирована до блеска. — А насчет саксов — это правда? — спросил я.

Игрейна кивнула.

— Дерфель, они все ближе. Я снова взялся за гвоздь.

— Так предупреди мужа, чтобы вострил копья.

— Он в предупреждениях не нуждается, — сурово отрезала королева.

Кончится ли когда-нибудь эта война? Сколько живу на свете, бритты всегда воевали с саксами, и хотя мы однажды одержали над ними великую победу, за последующие годы мы потеряли еще больше земель, а вместе с землями исчезают предания, связанные с долинами и холмами. Ведь история — это не просто сложенная людьми повесть; история крепко-накрепко скреплена с землей. Мы называем холм именем героя, там погибшего, называем реку в честь принцессы, что спасалась от погони вдоль ее берегов, а когда древние имена исчезают, предания уходят вместе с ними, и новые названия уже не несут в себе памяти о прошлом. Саксы захватывают нашу землю и нашу историю. Они распространяются, как зараза, а Артура нет с нами более, и некому защитить нас. Артур, бич саксов, владыка Британии, человек, кого любовь ранила сильнее, нежели меч и копье. Как же мне его недостает!

В день зимнего солнцестояния мы молимся, чтобы боги не оставили землю в великой тьме. В самые холодные и мрачные зимы молитвы наши зачастую звучали стонами отчаяния, а уж тем более в том году, в преддверии атаки саксов, когда мир словно омертвел под панцирем льда и снежного наста. Для тех из нас, кто принадлежал к числу посвященных Митры, солнцеворот заключал в себе двойной смысл: ведь в эту самую пору родился наш бог. После пышного праздничного пиршества в Дун Карике я отвел Иссу в западные пещеры, где мы свершали наши самые торжественные обряды, и там посвятил его в культ Митры. Он с честью выдержал испытания и был принят в отряд избранных воинов, причастных к божественным мистериям. После того мы попировали всласть. В том году быка убил я: сперва подрезал ему поджилки, обездвижив зверя, а затем размахнулся топором в низкой пещере и перерубил ему хребет. У быка, как сейчас помню, печень оказалась сморщенная, ссохшаяся, что считалось дурной приметой, ну да той студеной зимой добрых примет вообще не было.

На священнодействие, невзирая на мороз, съехалось сорок воинов. Артур, давным-давно посвященный в культ, так и не приехал, зато явились Саграмор и Кулух, покинувшие приграничье ради участия в церемонии. По завершении пира, когда большинство воинов уже отсыпались, упившись меду, мы втроем ушли в низкий туннель, где дым нависал не так густо и можно было потолковать наедине.

И Саграмор, и Кулух были уверены, что саксы атакуют напрямую, по долине Темзы.

— Слыхал я, — сообщил нам Саграмор, — будто саксы свозят в Лондон и Понт припасы и продовольствие. — Он замолк: принялся отдирать зубами лоскут мяса с кости. Я не видел Саграмора вот уже много месяцев и теперь в обществе его изрядно приободрился. Нумидиец был самым могучим и грозным из Артуровых военных вождей; его узкое, с резкими чертами лицо дышало отвагой. Он был воплощенная преданность, верный друг и замечательный рассказчик, но в первую очередь он был прирожденным воином — умел перехитрить и одолеть любого врага. Саксы панически боялись Саграмора и считали его темным демоном из Иного мира. А мы — мы радовались, что враги живут в одуряющем страхе, и утешались тем, что, даже при численном превосходстве саксов, на нашей стороне — Саграморов меч и его испытанные копейщики.

— Не нападет ли Кердик с юга? — предположил я. Кулух покачал головой.

— Не похоже. В Венте все тихо.

— Они ж не доверяют друг другу, — подхватил Саграмор, разумея Кердика и Эллу. — Эти двое не рискнут выпустить друг друга из виду. Кердик опасается, мы подкупим Эллу, а Элла страшится, что Кердик обделит его добычей, так что саксонские короли ныне неразлучны, что родные братья.

— Ну а что предпримет Артур? — спросил я.

— Мы надеялись, ты-то нам и расскажешь, — отозвался Кулух.

— Артур со мной нынче не слишком-то откровенничает, — буркнул я, не скрывая обиды.

— Стало быть, нас таких двое, — проворчал Кулух.

— Трое, — откликнулся Саграмор. — Он приходит повидаться, задает вопросы, возглавляет набеги, а потом уезжает восвояси. И ничегошеньки-то не скажет.

— Может, хоть думает, — промолвил я.

— Небось с молодой женой занят, — кисло предположил Кулух.

— А ты ее видел? — полюбопытствовал я.

— Ирландская кошечка. С коготочками, — презрительно бросил Кулух. Как выяснилось, он навестил Артура и его молодую жену по пути на север, едучи на сбор посвященных Митры. — Ну, милашка себе, — нехотя признал он. — Будь она рабыней, пожалуй, ты и впрямь не возражал бы, кабы она задержалась в твоей кухне. Ну, то есть я не возражал бы. Ты-то, Дерфель, как раз вряд ли. — Кулух вечно прохаживался насчет моей верности Кайнвин, хотя ничего такого необычайного в моем постоянстве не было. Саграмор женился на пленной саксонке и, подобно мне, вовеки не изменял своей женщине. — Ну и что проку в быке, ежели обхаживает лишь одну телочку? — фыркнул Кулух, но никто из нас не ответил на колкость.

— Артур напуган, — вместо того промолвил Саграмор. Он помолчал, собираясь с мыслями. Нумидиец неплохо говорил по-бриттски, пусть и с кошмарным акцентом, но язык этот не был для него родным, так что порою он говорил медленно, пытаясь выразить свои мысли как можно точнее. — Он бросил вызов богам, и не только на Май Дуне, но еще и тем, что забрал власть у Мордреда. Христиане его ненавидят, а теперь вот и язычники объявили врагом. Вы понимаете, как он одинок?

— Беда Артура в том, что он не верит в богов, — махнул рукой Кулух.

— Он верит в себя, — возразил Саграмор, — а когда Гвиневера предала его, он принял удар близко к сердцу. Ему стыдно. Гордость его здорово пострадала, а ведь он горд. Он думает, мы все смеемся над ним, и держится от нас подальше.

— Я над ним не смеюсь, — запротестовал я.

— А я — смеюсь, — отрезал Кулух, выпрямляя раненую ногу и морщась от боли. — Ублюдок безмозглый. Ему бы хорошенько отходить Гвиневеру ремнем пониже спины разок-другой. Глядишь, стерва урок и затвердила бы.

— Так вот, — как ни в чем не бывало продолжал Саграмор, пропуская предсказуемое замечание Кулуха мимо ушей, — ныне Артур страшится поражения. Ибо кто он, как не воин? Артуру нравится думать, что он хороший человек и что правит он, поскольку у него все задатки правителя, но это меч проложил ему дорогу к власти. В глубине души он об этом знает, и если он проиграет эту войну, то потеряет самое дорогое, что у него есть: репутацию. Его запомнят как узурпатора, который даже удержать не сумел захваченного. Он панически боится, что от репутации его камня на камне не останется.

— Может, первую из ран исцелит Арганте? — предположил я.

— Очень сомневаюсь, — покачал головой Саграмор. — Если верить Галахаду, Артур на самом-то деле отнюдь не рвался на ней жениться.

— Тогда зачем женился-то? — нахмурился я. Саграмор пожал плечами.

— Чтобы насолить Гвиневере? Доставить удовольствие Энгусу? Показать нам всем, что Гвиневера ему на дух не нужна?

— Перепихнуться с молоденькой милашкой? — предположил Кулух.

— Твоими бы устами, — обронил Саграмор. Кулух потрясенно вытаращился на нумидийца.

— А как же иначе-то!

Саграмор покачал головой.

— А я слыхал, Артур ее не трогает. Разумеется, это только слухи, а когда речь заходит о сношениях мужчины и женщины, молве вообще веры нет. Но сдается мне, эта принцессочка не в Артуровом вкусе — слишком уж юна.

— Тоже мне оправдание, — проворчал Кулух.

Саграмор только плечами пожал. Он был куда проницательнее Кулуха и Артура понимал гораздо лучше: Артур любил прикинуться человеком простым и прямым, что называется, душа нараспашку, да только на самом-то деле душа эта была примерно столь же сложна и запутанна, как хитросплетения спиралей и драконов на лезвии Экскалибура.

Мы распрощались поутру — лезвия наших мечей и копий были все еще алы от крови жертвенного быка. Исса себя не помнил от восторга. Еще несколько лет назад он был самым обычным деревенским парнишкой, а теперь вот он — воин Митры и скоро, как он мне поведал, станет отцом: Скарах, его жена, забеременела. После посвящения Исса заметно воспрял духом и внезапно преисполнился убежденности, что мы разобьем саксов даже без помощи Гвента, но только я его уверенности не разделял. Да, Гвиневеру я никогда не жаловал, но при этом знал: она далеко не дура, и ее предположение, что Кердик, дескать, нападет с юга, меня не на шутку встревожило. Безусловно, и второй вариант развития событий выглядел вполне правдоподобно: Кердик и Элла, союзники поневоле, конечно же, намерены не спускать друг с друга глаз. Всесокрушающая атака вдоль Темзы — это самый быстрый путь до моря Северн, тем самым бриттские королевства окажутся расколоты надвое, а с какой бы стати саксам жертвовать численным превосходством, поделив силы на две небольшие армии, которые Артур сможет разбить одну за другой? И однако ж, если Артур ждал лишь одного удара и только от одного готовился защищаться, нападение с юга сулило немыслимые преимущества. Пока Артур схлестнется с первой саксонской армией в долине Темзы, вторая обогнет его с правого фланга и беспрепятственно выйдет к Северну. Впрочем, Иссу такого рода домыслы не тревожили. Он все воображал себя в щитовом строю: то-то он, осененный благоволением Митры, станет косить саксов — прямо как косарь траву!

После солнцестояния пришли холода. День за днем рассвет брезжил мерзлый и бледный, красноватый диск солнца повисал совсем низко и тонул в южных облаках. Волки забирались глубоко в обжитые угодья — точили зубы на наших овец, запертых в переносных загонах. В один прекрасный день мы затравили шесть серых зверюг и разжились шестью новыми волчьими хвостами на шлемы для моего боевого отряда. Мои люди впервые нацепили такие хвосты на гребни шлемов в глухих лесах Арморики, где мы сражались с франками: поскольку мы трепали их, как хищные звери, франки прозвали нас волками, а мы приняли оскорбление как комплимент. Мы были волчьи хвосты, хотя на щитах наших вместо волчьей морды красовалась пятиконечная звезда в честь Кайнвин.

Кайнвин по-прежнему отказывалась бежать по весне в Повис. Морвенна и Серена пусть едут, а вот она останется. Я разозлился не на шутку.

— Значит, пусть девочки разом потеряют и отца и мать? — упрекнул ее я.

— Если такова воля богов, значит, да, — безмятежно отозвалась Кайнвин и пожала плечами. — Может, я и эгоистка, да только мне так хочется — и все тут.

— Тебе хочется умереть? И это, по-твоему, эгоизм?

— Мне не хочется уезжать так далеко, Дерфель, — возразила она. — Ты знаешь, каково это — жить в чужедальней стране, пока твой любимый сражается? Ты ждешь, обмирая от страха. Ты боишься каждого гонца. Жадно ловишь обрывки слухов. На сей раз я останусь.

— Чтобы дать мне лишнюю причину для беспокойства?

— Не задирай носа, — спокойно отозвалась она. — По-твоему, я не в состоянии сама о себе позаботиться?

— Это твое колечко от саксов тебя не убережет, — проговорил я, указывая на осколок агата у нее на пальце.

— Значит, я уберегусь сама. Не тревожься, Дерфель, я не буду путаться у тебя под ногами и живой в плен не дамся.

На следующий день в овечьем закуте под самым холмом Дун Карика народились первые ягнята. Для окота было еще совсем рано, так что я порадовался доброму знаку от богов. Прежде чем Кайнвин успела вмешаться, первого из новорожденных принесли в жертву, чтобы овцы и дальше ягнились благополучно. Окровавленную шкурку прибили гвоздями к стволу ивы над ручьем, и на следующий же день под ней зацвел аконит — крохотные золотистые лепестки стали первым проблеском ярких красок в новом году. Тогда же я заприметил трех зимородков — слепящей вспышкой у льдистой кромки ручья. Жизнь пробуждалась. На рассвете, разбуженные петушиными криками, мы снова слышали трели дроздов и малиновок, жаворонков, крапивников и воробьев.

Артур послал за нами через две недели после того, как появились на свет первые ягнята. Снег стаял, Артурову гонцу пришлось пробираться к нам в грязи по колено, чтобы сообщить: наше присутствие требуется в Линдинисском дворце. Нас звали туда на Имболк — первое зимнее празднество после солнцеворота, посвященное богине плодородия. На Имболк мы прогоняем новорожденных ягнят через пылающие обручи, а после молодые девушки, улучив минутку, когда никто не смотрит, прыгают сквозь дотлевающие обручи, окунают палец в золу костров и мажут серой пылью себе между бедер. Ребенка, рожденного в ноябре, называют дитя Имболк: зола — мать ему, а огонь — отец. Мы с Кайнвин прибыли в Линдинис вечером в канун Имболка; зимнее солнце роняло длинные тени на блеклые травы. Артуровы копейщики окружили дворец, охраняя правителя от угрюмой враждебности людей, что еще помнили, как Мерлинова магия явила во дворцовом дворе видение мерцающей нимфы.

К вящему моему удивлению, обнаружилось, что во дворе все готово к Имболку. Артур всегда терпеть не мог любого рода священнодействия, и всяческие обряды и ритуалы оставлял главным образом на усмотрение Гвиневеры, она же в жизни не отмечала грубых деревенских праздников вроде Имболка. Но сегодня посреди двора красовался гигантский, сплетенный из соломы обруч, а в переносном загоне к маткам жались новорожденные ягнята. Кулух поприветствовал нас — и лукаво кивнул в сторону обруча.

— Вот тебе случай обзавестись еще младенцем, — поддразнил он Кайнвин.

— Так я ж затем и приехала, — отозвалась она, целуя его. — На твоем-то счету сколько?

— Двадцать один, — гордо объявил Кулух.

— И от скольких же матерей?

— От десяти, — ухмыльнулся он, хлопая меня по спине. — Завтра нам наконец-то сообщат, что от нас требуется.

— Нам — это кому?

— Тебе, мне, Саграмору, Галахаду, Ланвалю, Балину, Морфансу, — Кулух пожал плечами, — ну, словом, всем.

— Арганте здесь? — спросил я.

— А кто, по-твоему, обруч-то установил? — хмыкнул он. — Это все ее задумка. Она и друида из Деметии привезла; нынче вечером мы и за стол-то не сядем, не воздав прежде почестей Нантосуэлте.

— А кто это? — не поняла Кайнвин.

— Да богиня такая, — небрежно пояснил Кулух. Богов и богинь было такое великое множество, что никому, кроме разве друида, не удалось бы запомнить всех имен; ни Кайнвин, ни я в жизни ни про какую Нантосуэлту не слышали.

Артура с Арганте мы увидели лишь после наступления темноты, когда Хигвидд, Артуров слуга, созвал нас всех во двор, подсвеченный просмоленными факелами в железных скобах. Я вспомнил ту, Мерлинову ночь и благоговейную толпу — людей, что поднимали недужных младенцев и калек навстречу Олвен Серебряной. А теперь вот знатные лорды и их жены смущенно переминались с ноги на ногу по обе стороны от плетеного обруча, а на возвышении в западном конце двора стояли три кресла, задрапированных белой тканью. Рядом с обручем ждал друид: надо думать, колдун, привезенный Арганте из отцовского королевства. Невысокий, коренастый, с буйной черной бородой, в которую были вплетены клочья лисьей шерсти и связки мелких косточек.

— Его зовут Фергал, — шепнул мне Галахад. — Христиан он ненавидит лютой ненавистью. Весь вечер закидывал меня заклинаниями, а тут возьми и появись Саграмор — и Фергал чуть в обморок не грохнулся от ужаса. Подумал, это Кром Даб нагрянул собственной персоной. — Галахад расхохотался.

Саграмор и в самом деле сошел бы за темного бога: одет он был в черную кожу, у бедра — меч в черных ножнах. Он приехал в Линдинис со своей дюжей, благодушной женой-саксонкой Маллой; эти двое стояли чуть в стороне в дальнем конце двора. Саграмор поклонялся Митре, а вот бриттских богов оставлял без внимания, но Малла до сих пор молилась саксонским богам — Водену, Эостре, Тунору, Фиру и Сеакснет.

Здесь собрались все Артуровы вожди; хотя, дожидаясь Артура, я размышлял о тех, кого с нами уже не было. Кай, выросший вместе с Артуром в далеком Гвинедде, погиб в Думнонийской Иске во время Ланселотова мятежа. Его убили христиане. Агравейн, что долгие годы командовал Артуровой конницей, умер зимой от лихорадки. Его обязанности принял на себя Балин: этот притащил в Линдинис трех жен и целый выводок крепышей-детишек. Те в ужасе пялились на Морфанса, самого уродливого человека во всей Британии; мы же так к нему привыкли, что уже не замечали ни заячьей губы, ни зобастой шеи, ни перекошенной челюсти. Если не считать Гвидра, еще совсем мальчишки, я, похоже, был здесь самым младшим — и мысль эта потрясла меня до глубины души. Мы нуждались в новых военных вождях, и я тут же мысленно решил, что дам Иссе собственный отряд, как только война с саксами закончится. Если, конечно, Исса останется в живых. Равно как и я сам.

Галахад приглядывал за Гвидром; завидев нас с Кайнвин, оба подошли к нам. Галахад всегда был хорош собою, но теперь, в зрелые годы, красота его обрела особое благородство. Золотые волосы поседели; кроме того, он отрастил небольшую острую бородку. Галахад и я всегда были хорошими друзьями, но в ту трудную зиму он, пожалуй, был ближе к Артуру, нежели к кому другому. При позорной для Артура сцене в морском дворце Галахад не присутствовал; благодаря этому, а также его спокойному сочувствию Артур и терпел его общество. Кайнвин, понизив голос так, чтобы не услышал Гвидр, спросила, как там Артур.

— Вот бы знать бы, — вздохнул Галахад.

— Наверняка он счастлив, — предположила Кайнвин.

— С какой бы стати?

— Как насчет молодой жены? — изогнула бровь Кайнвин. Галахад усмехнулся.

— Когда у путешественника по дороге украдут коня, милая госпожа, частенько случается так, что замену он выбирает наспех.

— И в результате так и не оседлает ни разу? — грубо спросил я.

— А, Дерфель, и ты сплетен наслушался? — отозвался Галахад, не подтверждая моих слов, равно как и не отрицая. Он улыбнулся. — Брак для меня великая тайна есть, — туманно добавил он.

Сам Галахад так и не женился. Собственно, он нигде и не обосновался толком после того, как Инис Требс, его дом, пал под натиском франков. С тех самых пор Галахад обретался в Думнонии, на его глазах выросло и повзрослело целое поколение детей, а он по-прежнему жил как в гостях. В дурноварийском дворце ему отвели собственные покои, да только из обстановки там почти ничего не было, и удобств — никаких. Он разъезжал с Артуровыми поручениями по всей Британии из конца в конец — улаживал споры с соседними королевствами либо сопровождал Саграмора в набегах вдоль саксонской границы, — и казалось, счастлив он лишь тогда, когда занят делом. Мне порою мерещилось, будто он влюблен в Гвиневеру, но Кайнвин всегда высмеивала эту мою догадку. Галахад, уверяла она, влюблен в совершенство: слишком уж он придирчив, чтобы полюбить живую женщину. Он любит саму идею женственности, объясняла Кайнвин, а вот реальность — недуги, и кровь, и боль, — ему претит. В битве он к такого рода вещам никакого отвращения не выказывал, но это потому, утверждала Кайнвин, что в битве кровью истекают мужи и не в лучшем свете предстают они же, а мужчин Галахад в жизни не идеализировал, только женщин. Может, Кайнвин и была права, не знаю. Знаю лишь, что порою мой друг, надо думать, мучился одиночеством, хотя жаловаться не жаловался.

— Артур очень гордится своей Арганте, — мягко промолвил Галахад, но по тону его было ясно: он чего-то недоговаривает.

— Но она — не Гвиневера? — подсказал я.

— Ни разу не Гвиневера, — согласился Галахад, благодарный мне за то, что я озвучил его мысль, — хотя кое в чем они схожи.

— Например? — полюбопытствовала Кайнвин.

— Арганте честолюбива, — с сомнением протянул Галахад. — Она считает, Артур должен уступить Силурию ее отцу.

— Но Силурией Артур распоряжаться не вправе: Силурия не его! — возразил я.

— Не его, — согласился Галахад, — но Арганте думает, Артур сможет ее завоевать.

Я сплюнул. Чтобы завоевать Силурию, Артуру придется биться с Гвентом, мало того — с Повисом: эти два королевства правили Силурией совместно.

— Чистой воды безумие, — возмутился я.

— Честолюбие, пусть и беспочвенное, — поправил меня Галахад.

— А тебе Арганте по душе? — напрямик спросила его Кайнвин.

Отвечать Галахаду не пришлось: дворцовые двери внезапно распахнулись, и появился долгожданный Артур. Как всегда, в белом; лицо его, так осунувшееся за последние месяцы, внезапно показалось совсем старым. Что за жестокая насмешка судьбы: ведь на руку его, облаченная в золото, опиралась молодая жена — на вид совсем еще ребенок.

Такой я впервые увидел Арганте, принцессу Уи Лиатаина и сестру Изольды, и на обреченную Изольду она во многом походила. Хрупкое, трогательное создание, она балансировала между девичеством и женственностью и той ночью в канун Имболка казалась скорее девочкой, нежели взрослой, ибо задрапировалась в пышный плащ из жесткой, несминаемой ткани, что наверняка прежде принадлежал Гвиневере. Плащ был ей непомерно велик; ступала Арганте неуклюже, путаясь в золотых складках. Я вспомнил ее сестру, с ног до головы увешанную драгоценностями, и подумал, что Изольда смотрелась как ребенок, разубранный золотыми украшениями матери; то же самое впечатление производила и Арганте — словно вырядилась для игры и, как дитя, притворяется взрослой: держалась она с сосредоточенной торжественностью, скрывающей отсутствие внутреннего достоинства. Блестящие черные волосы она заплела в длинную косу, обвила ее вокруг головы и закрепила заколкой из черного янтаря, того же цвета, что и щиты грозных воинов ее отца, но взрослый стиль плохо гармонировал с юным личиком, так же как тяжелое золотое ожерелье на шее казалось слишком громоздким для нежной шейки. Артур подвел ее к возвышению и там, поклонившись, усадил в кресло по левую руку, и очень сомневаюсь, что во дворе нашелся бы хоть один человек, будь то гость, друид или стражник, кто не подумал бы: а ведь вылитые отец и дочь! Арганте уселась; повисло неловкое молчание. Так бывает, когда вдруг позабудут какую-то важную часть ритуала, и торжественная церемония того и гляди обернется посмешищем. Но вот в дверях послышалось шарканье, раздался сдавленный смех — и появился Мордред.

Наш король ковылял, подволакивая увечную ногу, с хитрой улыбочкой на лице. Подобно Арганте, он тоже играл роль, но в отличие от нее актерствовал он против воли. Он знал, что все собравшиеся до единого Артуровы люди, все они его, Мордреда, ненавидят, и хотя все они притворяются, будто видят в нем короля, жив он только с их молчаливого согласия. Мордред вскарабкался на возвышение. Артур поклонился; все мы последовали его примеру. Мордред — его жесткие волосы, как всегда, торчали во все стороны, а борода обрамляла круглое лицо уродливой бахромой — коротко кивнул и уселся в центре. Арганте поглядывала на него на удивление дружелюбно. Артур занял последнее из кресел. Так они и сидели: император, король и девочка-новобрачная.

Я не мог избавиться от мысли, что Гвиневера устроила бы все гораздо, гораздо лучше. Гостей потчевали бы подогретым медом, и костров развели бы побольше, чтобы люди не зябли, а неловкие паузы заполняла бы музыка, но в ту ночь, похоже, вообще никто не знал, что к чему. Но вот наконец Арганте прошипела что-то отцовскому друиду. Фергал нервно заозирался, суетливо пробежал через весь двор, выхватил из скобы факел. Поджег им обруч и забормотал невнятные заклинания, пока солома занималась.

Рабы притащили из загона пятерых новорожденных ягнят. Овцы жалобно блеяли, требуя своих отпрысков, а те беспомощно бились в руках рабов. Фергал дождался, пока обруч не превратился в сплошное кольцо огня, а затем велел гнать ягнят сквозь пламя. Поднялась суматоха. Ягнята, понятия не имея, что от их послушания зависит плодородие Думнонии, бросились врассыпную — куда угодно, только не к пылающему обручу; детишки Балина, радостно улюлюкая, присоединились к погоне, умножая неразбериху, но наконец одного за другим ягнят словили, подогнали к обручу и заставили-таки всех пятерых перепрыгнуть через огненный круг, но к тому времени от нарочитой торжественности не осталось и следа. Арганте нахмурилась: она, несомненно, привыкла, что в родной Деметии такие церемонии проводятся куда успешнее, но остальные лишь хохотали да чесали языками. Порядок восстановил Фергал, внезапно огласив двор зловещим воплем, от которого у нас кровь застыла в жилах. Друид запрокинул голову, глядя в небо: в правой руке он сжимал широкий кремневый нож, а левой ухватил вырывающегося ягненка.

— Ох, нет, — запротестовала Кайнвин, отворачиваясь. Гвидр поморщился, и я обнял мальчика за плечи.

Фергал взвыл, бросая вызов ночи, и поднял над головою и ягненка, и нож. Завизжал снова — и яростно обрушился на ягненка: он рубил и кромсал крохотное тельце тупым, неуклюжим лезвием, а ягненок бился все слабее и блеял, зовя мать, та безнадежно отзывалась из загона, а кровь между тем стекала с шерстки и заливала запрокинутое лицо Фергала и растрепанную, украшенную костями и лисьим мехом бороду.

— Радуюсь я, что не живу в Деметии, — шепнул мне на ухо Галахад.

Я оглянулся на Артура. Пока совершался этот вопиющий обряд, в глазах его отражалось глубокое отвращение. Но тут Артур заметил, что я за ним наблюдаю, и лицо его окаменело. Арганте, жадно приоткрыв рот, подалась вперед, чтобы лучше видеть. Мордред широко ухмылялся.

Наконец ягненок испустил дух, и Фергал, к вящему нашему ужасу, принялся расхаживать по двору, встряхивая тушкой и выкрикивая молитвы. Капли крови летели во все стороны. Я прикрыл Кайнвин своим плащом, и вовремя: друид, с залитым кровью лицом, приплясывая, прошел мимо нас. Артур явно понятия не имел, что намечается эта варварская бойня. Он, по всей видимости, полагал, что новобрачная предварит пиршество церемонией куда более чинной, а обряд без его ведома превратился в кровавую оргию. Все пятеро ягнят были безжалостно убиты, а когда черное кремневое лезвие полоснуло по глотке в последний раз, Фергал отступил назад и жестом указал на обруч.

— Нантосуэлта ждет вас, — крикнул он нам, — вот она! Придите к ней! — Друид явно ожидал хоть какого-то отклика, но никто из нас не двинулся с места. Саграмор глядел на луну, Кулух ловил вошь в бороде. По краям обруча плясали язычки пламени, и обрывки горящей соломы, кружась на ветру, опускались туда, где на камнях двора валялись искромсанные окровавленные трупики. И никто из нас так и не пошевелился.

— Придите к Нантосуэлте! — хрипло призывал Фергал.

Арганте встала. Сбросила негнущийся золотой плащ, оставшись в простеньком синем шерстяном платьице: в нем она выглядела совсем по-детски. Бедра у нее были узкие, мальчишеские, ручки — маленькие, и нежное личико — белое, как шерсть ягнят до того, как черный нож забрал их маленькие жизни. Теперь Фергал обращался только к ней.

— Приди, — тянул он нараспев, — приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта призывает тебя, приди к Нантосуэлте, — мурлыкал он, ведя Арганте к ее богине. Словно в трансе, Арганте медленно шла вперед: каждый шаг давался ей с трудом, так что она то и дело останавливалась, а друид все манил и манил ее дальше. — Приди к Нантосуэлте, — твердил свое Фергал, — Нантосуэлта зовет тебя, приди к Нантосуэлте.

Арганте шла с закрытыми глазами. Для нее, по крайней мере, этот миг был исполнен благоговения, хотя все прочие, как мне кажется, чувствовали себя неловко. Артур потрясенно глядел на жену, и неудивительно, ибо по всему выходило, что он просто-напросто обменял Изиду на Нантосуэлту. А вот Мордред, некогда обещанный в мужья Арганте, так и пожирал глазами бредущую вперед девушку.

— Приди к Нантосуэлте, Нантосуэлта зовет тебя, — подгонял ее Фергал, и теперь его голос звучал пародией на женский визг.

Арганте дошла до обруча, жар догорающего пламени дохнул ей в лицо, она открыла глаза — и словно бы удивилась, оказавшись перед огнем богини. Оглянулась на Фергала, проворно нырнула в дымное кольцо — и просияла победной улыбкой. Фергал зааплодировал ей, приглашая всех прочих присоединиться к ликованию. Мы вежливо похлопали — но вот Арганте опустилась на корточки перед мертвыми ягнятами, и вынужденные рукоплескания стихли. В гробовой тишине она погрузила точеный пальчик в одну из ножевых ран. Вытащила, подняла повыше, дабы все убедились: кончик в крови. Повернулась так, чтобы Артуру было лучше видно. Пристально глядя на мужа, открыла рот, обнажив мелкие белые зубки, медленно вложила палец между зубами, сомкнула губы. И обсосала дочиста. Гвидр, не веря глазам своим, таращился на мачеху. Арганте была немногим старше его. Кайнвин передернулась, крепче сжала мою руку.

Но и это было еще не все. Арганте развернулась, снова омочила палец в крови и ткнула им в горячую золу обруча. Не вставая, задрала подол синего платья и умастила кровью и пеплом бедра — чтобы наверняка стать матерью. Она рассчитывала, воспользовавшись могуществом Нантосуэлты, основать собственную династию, и все мы стали свидетелями ее честолюбивых замыслов. Арганте вновь зажмурилась, словно в экстазе, а в следующий миг обряд закончился. Она встала, извлекла руку из-под платья, поманила Артура. Впервые за весь вечер она улыбалась, и я вдруг увидел: она прекрасна, но это жесткая красота, по-своему столь же непреклонная, как у Гвиневеры, но не смягченная буйством золотых Гвиневериных волос.

Арганте вновь поманила Артура: по всей видимости, ритуал требовал, чтобы и Артур тоже прошел через обруч. Мгновение он колебался, затем оглянулся на Гвидра и, не в силах более выносить этот суеверный фанатизм, встал и покачал головой.

— Пора за стол, — хрипло объявил он и смягчил резкость, улыбнувшись гостям.

Я глянул на Арганте: ее бледное личико исказилось от бешенства. На краткий миг мне померещилось: сейчас она накричит на Артура. Ее хрупкое тельце напряглось, кулачки судорожно сжались, но Фергал — похоже, кроме меня только он один заметил ее ярость — шепнул ей что-то на ухо, Арганте вздрогнула — и совладала с собой. Артур так ничего и не понял.

— Внесите свет, — приказал он страже, и те забрали факелы во дворец, в пиршественный зал. — Пойдемте, — пригласил Артур остальных, и мы с облегчением двинулись к дверям. Арганте замешкалась было, но Фергал вновь шепнул ей что-то, и она, не споря, повиновалась Артурову распоряжению. Сам друид остался у дымящегося обруча.

Мы с Кайнвин уходили со двора последними. Повинуясь некоему побуждению, подсказавшему мне задержаться, я тронул Кайнвин за плечо и потянул ее в тень аркады. Оттуда мы увидели: во дворе замешкался еще кое-кто. Теперь, когда там не осталось никого, кроме блеющих маток да залитого кровью друида, этот человек выступил из полумрака. Я узнал Мордреда. Хромая, он прошел мимо возвышения по каменным плитам и остановился у обруча. Мгновение они с друидом глядели друг на друга, затем Мордред неловко указал рукой, словно прося дозволения пройти сквозь тлеющие остатки огненного круга. Фергал замялся, но тут же резко кивнул. Мордред пригнулся и переступил через обруч. Оказавшись по ту сторону, он нагнулся, омочил палец в крови, но я не стал ждать, что будет дальше. Я увел Кайнвин во дворец, где дымное пламя факелов освещало гигантские фрески с изображением римских богов и сцен охоты.

— Если подадут ягнятину, вообще откажусь есть, — отрезала Кайнвин.

Гостей потчевали лососиной, вепревиной и олениной. Играл арфист. Мордред, чье запоздалое появление прошло незамеченным, занял место во главе стола и сидел там с хитрой улыбочкой на тупой физиономии. Он ни с кем не заговаривал, и никто не заговаривал с ним, но он то и дело оглядывался на бледную, миниатюрную Арганте, что одна во всем зале, похоже, не радовалась пиру. Раз она переглянулась с Мордредом, и оба досадливо пожали плечами, словно давая понять, что всех нас презирают. Но если не считать этого одного-единственного обмена взглядами, она просто-напросто дулась, Артуру было за нее стыдно, а мы все делали вид, что не замечаем ее дурного настроения. Мордред, разумеется, радовался ее угрюмости.

На следующее утро мы выехали на охоту. Нас было человек десять, и все — мужчины. Кайнвин охоту любила, но Артур попросил ее провести утро с Арганте, и Кайнвин неохотно согласилась.

Мы прочесывали западные леса, хотя и без особой надежды: здесь частенько охотился Мордред, и егеря сомневались, что мы обнаружим дичь. Гвиневерины борзые, теперь оказавшиеся на попечении Артура, скачками унеслись за черные стволы и подняли-таки лань; славный был гон, да только егеря отозвали собак, заметив, что самка на сносях. Мы с Артуром ехали, забирая чуть в сторону — рассчитывали перехватить добычу на опушке, но, заслышав рога, сдержали коней. Артур оглянулся по сторонам, словно ожидая увидеть еще кого-нибудь, и, убедившись, что мы одни, хмыкнул.

— И начудили же давеча вечером, — неловко выговорил Артур. — Ну да женщинам такие штуки по душе, — пожал плечами он.

— Только не Кайнвин, — возразил я.

Артур вскинул глаза. Надо думать, гадал про себя, рассказала ли она мне о его брачном предложении, но в лице моем не отразилось ничего, и он, верно, решил, что Кайнвин промолчала.

— То так, — согласился он. Снова замялся и деланно рассмеялся. — Арганте полагает, мне тоже следовало пройти сквозь пламя, дабы брак вступил в силу, но я сказал ей, что и без дохлых ягнят знаю, что женат.

— У меня не было случая поздравить тебя с женитьбой, — церемонно произнес я, — потому позволь сделать это теперь. Арганте — настоящая красавица.

Это Артура порадовало.

— Еще какая, — промолвил он и покраснел. — Но еще совсем ребенок.

— Кулух говорит, их всех надо брать молоденькими, господин, — небрежно отшутился я.

Артур пропустил скабрезность мимо ушей.

— Я не собирался жениться, — тихо сказал он. Я промолчал. Артур не смотрел на меня: он сосредоточенно разглядывал поля под паром. — Но мужчине нужна жена, — твердо объявил он, словно пытаясь убедить самого себя.

— Верно, — согласился я.

— А Энгус был в полном восторге. Весной, Дерфель, он приведет всю свою армию. А ведь они отменные бойцы, эти его Черные щиты.

— Лучше не бывает, господин, — согласился я, но подумал про себя, что Энгус все равно привел бы своих воинов, не важно, женился бы Артур на Арганте или нет. На самом-то деле Энгус хотел заполучить Артура в союзники против Кунегласа Повисского, чьи земли копейщики Энгуса грабили испокон веков, но, разумеется, хитрюга ирландец намекнул Артуру, что брак этот станет залогом участия Черных щитов в весенней кампании. О женитьбе явно сговорились наспех, и теперь, столь же самоочевидно, Артур о ней жалел.

— Арганте, конечно же, детей хочет, — промолвил Артур, все еще думая о жутких обрядах, обагривших кровью двор Линдиниса.

— А ты разве не хочешь, господин?

— Пока нет, — коротко отрезал он. — Лучше подождать, пока мы разберемся с саксами.

— Говоря о саксах, — промолвил я, — у меня есть к тебе просьба от госпожи Гвиневеры. — Артур снова резко вскинул на меня глаза, но ничего не сказал. — Гвиневера опасается, что, если саксы атакуют с юга, она окажется под ударом, — продолжал я. — Она просит тебя перенести ее тюрьму в более безопасное место.

Артур нагнулся вперед и потрепал кобылу за ушами. Я ждал, что при упоминании Гвиневеры он рассердится, но никаких признаков раздражения он не выказал.

— Возможно, саксы и впрямь нападут с юга, — мягко проговорил он. — По правде сказать, я даже на это надеюсь, ведь тогда силы их окажутся расколоты надвое, и мы сможем расправиться с каждой из армий по очереди. Вот если они атакуют все вместе вдоль реки Темзы, это, Дерфель, куда опаснее, а я строю планы с расчетом на угрозу не меньшую, а большую.

— По мне, так благоразумно будет убрать все ценное из южной Думнонии, нет? — настаивал я.

Артур обернулся ко мне. Насмешливо сощурился, словно презирая меня за сочувствие к Гвиневере.

— А чего в ней ценного? — спросил он. Я промолчал; Артур отвернулся от меня и долго глядел на белесые поля, где дрозды и рябинники рылись в бороздах в поисках червей.

— А не убить ли мне ее? — внезапно спросил он меня.

— Убить Гвиневеру? — переспросил я, до глубины души потрясенный подобным предложением. И тут же решил, что за этими словами, верно, стоит Арганте. Ей небось досадно, что Гвиневера совершила преступление, за которое ее собственная сестра Изольда поплатилась жизнью, — и до сих пор жива-здорова. — Решать не мне, господин, — проговорил я, — но, право же, если она и заслуживала смерти, казнить ее следовало много месяцев назад. А не теперь. Артур досадливо поморщился.

— А как с ней поступят саксы? — полюбопытствовал он.

— Гвиневера думает, ее изнасилуют. А я подозреваю, ее возведут на трон.

Артур хмуро озирал пасмурный пейзаж. Он понимал: я имел в виду трон Ланселота — и живо представил себе своего заклятого врага правителем Думнонии, рядом с ним Гвиневеру, а правят они под эгидой Кердика. И мысль эта была для него нестерпима.

— Если возникнет опасность, что ее захватят, убей ее, — хрипло приказал он.

Я ушам своим не поверил. Поглядел на него в упор — Артур отвел глаза.

— Не проще ли переправить Гвиневеру в безопасное место? — гнул свое я. — Отчего бы ей не перебраться в Глевум?

— У меня и без того забот по горло, — рявкнул он, — еще не хватало о безопасности предателей беспокоиться! — На мгновение лицо его исказилось от бешенства — настолько рассерженным я Артура в жизни не видел. Затем он встряхнул головой и вздохнул. — Знаешь, кому я завидую? — спросил он.

— Кому, господин?

— Тевдрику.

Я расхохотался.

— Тевдрику! Ты хочешь стать монахом и страдать запором?

— Он счастлив, — твердо объявил Артур, — он живет той жизнью, о которой всегда мечтал. Меня не прельщает тонзура, и мне дела нет до его Бога, но я все равно ему завидую. — Он поморщился. — Я из сил выбиваюсь, готовясь к войне, причем никто, кроме меня, не верит, что мы эту войну выиграем, и кому-кому, а мне это не нужно. Не нужно! Королем должен быть Мордред, мы дали клятву возвести его на трон, и если мы разобьем саксов, Дерфель, я передам ему власть, — вызывающе проговорил он. Я ему, впрочем, не поверил. — Я-то сам всегда мечтал о другом, — продолжал между тем Артур. — Мне бы домик, и немного земли, и скотину, и чтобы урожай созревал в свой срок, а в очаге горели дрова, и тут же — кузня, железо ковать, и ручей с чистой водой. Разве это много? — Артур нечасто позволял себе пожаловаться на судьбу, так что я просто дал ему выговориться и выплеснуть гнев. Он нередко рассказывал о своей мечте — о дворе, обнесенном палисадом, сокрытом от мира среди глухих лесов и бескрайних полей, и чтобы жили в том доме его родные и близкие, но теперь, когда Кердик с Эллой собирали войско, Артур наверняка понимал: мечта эта безнадежна. — Я не могу владеть Думнонией вечно, — подвел итог он, — вот разобьем саксов, и тогда пусть Мордреда обуздывает кто другой. Что до меня, я последую примеру Тевдрика: обрету счастье. — Он натянул поводья. — Сейчас мне не до Гвиневеры, — отрывисто бросил он, — но если она окажется в опасности, ты сам с ней разберись. — И с этими словами он ударил кобылу пятками и понесся прочь.

А я остался на месте, до глубины души потрясенный. Однако если бы я превозмог отвращение и поразмыслил над распоряжением как следует, я бы, конечно же, понял, что у Артура на уме. Он знал, что убивать Гвиневеру я ни за что не стану, и потому мог быть уверен: она в безопасности. При этом, отдавая мне жестокий приказ, он ничем не выдал своих чувств к ней. Odiatamo, excrucior .

В то утро мы ничего не добыли.

Вечером в пиршественном зале собрались воины. Был там и Мордред: он сидел, сгорбившись, в кресле, что служило ему троном. В совете он не участвовал: он был король без королевства, однако ж Артур оказывал ему должные почести. Собственно, Артур и начал с того, что объявил: когда придут саксы, Мордред выедет на бой вместе с ним и все воинство станет сражаться под Мордредовым знаменем с красным драконом. Мордред кивнул в знак согласия — а что ему оставалось? На самом-то деле — и все мы об этом знали — Артур не то чтобы давал Мордреду шанс восстановить свою репутацию в битве; напротив, принимал меры, чтобы тот не учинил какой каверзы. Лучшей возможностью для Мордреда вернуть себе власть было заключить союз с нашими врагами, предложив себя на роль короля-марионетки Кердику. Теперь же Мордред окажется под надзором закаленных Артуровых воинов. Затем Артур подтвердил, что король Мэуриг Гвентский сражаться отказывается. Эту новость, хотя сюрпризом она и не явилась, встретили негодующим ропотом. Но Артур заставил недовольных умолкнуть. Мэуриг убежден, что грядущая война Гвент не затронет, поведал Артур, и тем не менее король скрепя сердце дал разрешение Кунегласу провести повисскую армию на юг через гвентские земли, более того — открыл доступ в свое королевство Энгусовым Черным щитам. Артур ни словом не упомянул о честолюбивом желании Мэурига править Думнонией, возможно потому, что знал: такого рода заявление лишь еще больше настроит нас против гвентского короля, а Артур все еще надеялся как-нибудь переубедить Мэурига и потому не хотел разжигать ненависть между нами и Гвентом. Силы Повиса и Деметии, сообщил Артур, воссоединятся в Кориниуме: этот обнесенный стенами римский город Артур выбрал своим плацдармом, именно туда предстояло свозить все наши припасы и снедь.

— С завтрашнего дня займемся снабжением Кориниума, — объявил Артур. — Хочу битком набить город провиантом, ведь там-то мы и сразимся. — Он помолчал. — Сразимся в великой битве: все их силы — против наших воинов, всех до единого, сколько сумеем собрать.

— Будет осада? — удивился Кулух.

— Нет, — покачал головой Артур. Напротив, он собирался использовать Кориниум в качестве приманки. Очень скоро саксы прослышат, что в городе полным-полно солонины, и вяленой рыбы, и зерна, а у них самих, как у любой другой громадной орды на марше, запасы еды будут на исходе, так что их потянет к Кориниуму, словно лису к утиному пруду: там-то Артур и рассчитывал разгромить врага. — Они осадят город, — объяснял Артур, — а Морфанс станет его защищать. — Морфанс, заранее предупрежденный, покивал в знак согласия. — Но остальные, — продолжал Артур, — займут позиции на холмах к северу от Кориниума. Кердик поймет, что нас необходимо уничтожить, и ради этого снимет осаду. Тут-то мы с ним и сразимся — причем место для битвы выберем сами.

Весь план зависел от того, двинутся ли обе саксонские армии вверх по долине Темзы, а по всем признакам выходило, что намерения саксов именно таковы. Они свозили припасы в Лондон и Понт, а на южной границе никаких приготовлений не велось. Кулух, охранявший южный рубеж, ходил в Ллогрию с набегами, причем забирался довольно далеко, и, по его словам, не обнаружил ни скопления копейщиков, ни каких бы то ни было свидетельств, что Кердик запасает зерно или мясо в Венте или в любом другом приграничном городе. По мнению Артура, все предвещало незамысловатую, грубую, всесокрушающую атаку вверх по Темзе, нацеленную на побережье моря Северн, так что решающая битва и впрямь состоится где-то под Кориниумом. Люди Саграмора уже сложили громадные сигнальные костры на вершинах холмов по обе стороны от долины реки Темзы, а еще — на холмах, протянувшихся на юг и на запад в Думнонию; как только мы завидим дым, нам должно тут же выступить в путь к назначенным позициям.

— До Белтейна саксы не выступят, — уверял Артур. У него были шпионы в чертогах как Эллы, так и Кердика, и все как один сообщали, что саксы намерены дождаться праздника богини Эостре, а его отмечают неделю спустя после Белтейна. Саксы хотят получить благословение богини, пояснял Артур, а еще они рассчитывают, что из-за моря успеют прийти новые корабли, битком набитые изголодавшимися воинами.

А вот после праздника Эостре, продолжал Артур, саксы двинутся в наступление, он же даст им зайти в Думнонию поглубже, безо всякой битвы, хотя, конечно, малость потреплет их по дороге. Саграмор и его закаленные в боях копейщики станут отступать перед саксонской ордой, сопротивляясь по возможности — лишь бы не в щитовом строю, — в то время как Артур соберет в Кориниуме армию союзников.

Мы с Кулухом получили другой приказ. Нам предстояло оборонять холмы к югу от долины Темзы. Вряд ли нам удалось бы противостоять решительному натиску через пресловутые нагорья с юга, но Артур и не ожидал тут атаки. Саксы, повторял он снова и снова, пойдут на запад, прямиком на запад, не сворачивая, вдоль Темзы, но они непременно вышлют отряды в южные холмы в поисках зерна и скота. Наша задача — остановить грабителей, тем самым заставив их свернуть на север. Так саксы пересекут границу Гвента и, возможно, сподвигнут Мэурига к объявлению войны. Невысказанная мысль, в этой дымной комнате понятная всем до единого, заключалась в том, что без гвентских испытанных копейщиков великая битва под Кориниумом обернется для нас поражением.

— Так задайте им жару, — наставлял нас с Кулухом Артур. — Убивайте их фуражиров, пугните саксов хорошенько, только в бой не ввязывайтесь. Изматывайте их и стращайте, но как только они окажутся в пределах дневного перехода от Кориниума, оставьте их в покое. Идите прямиком мне на помощь. — Для великой битвы под Кориниумом Артуру, конечно же, понадобится каждое копье, и Артур явно был уверен, что мы победим, если только займем стратегическую высоту.

В целом план был неплох. Мы заманим саксов в глубину Думнонии и там вынудим атаковать какой-нибудь крутой холм. Вот только успех замысла зависел от того, поступит ли враг в точности так, как желательно Артуру, а мне казалось, Кердик — не самый услужливый из людей. Однако Артур, похоже, верил в удачу, и это по крайней мере утешало.

Все мы разъехались по домам. Я настроил против себя окрестных жителей, обыскав все до единого жилища в моих владениях и конфисковав зерно, солонину и вяленую рыбу. Мы оставили людям ровно столько припасов, чтобы не умереть с голоду, а остальное отправили в Кориниум, в поддержку Артуровой армии. Неприятная это обязанность: ведь крестьяне боятся голода едва ли не больше, чем вражеских копейщиков, и нам приходилось обшаривать тайники, не обращая внимания на вопли женщин, а те упрекали нас в жестокости. Да лучше уж мы, чем саксонские мародеры, втолковывал им я.

А еще мы готовились к битве. Я достал на свет все свое снаряжение; рабы намаслили мне кожаную куртку, надраили кольчугу, расчесали волчий хвост на шлеме и подновили белую звезду на массивном щите. И пришел новый год — вместе с первой песней черного дрозда. Под холмом Дун Карика в ветвях высоких лиственниц перекликались дерябы, а деревенские дети за мелкую монетку-другую бегали с горшками и палками по яблоневому саду, распугивая снегирей, что так и норовили склевать крохотные плодовые почки. Воробьи вили гнезда, в речушке посверкивал чешуей вернувшийся лосось. В сумерках гомонили трясогузки — их слетались целые стаи. Спустя пару недель зацвел орешник, в лесах запестрели дикие фиалки, а бредина украсилась позлащенными сережками. В полях выплясывали зайцы и резвились ягнята. В марте приключилось нашествие жаб; я в страхе гадал, что бы это значило, но спросить было не у кого: Мерлин исчез, равно как и Нимуэ, и, по-видимому, драться нам предстояло без его помощи. Жаворонки пели, хищные сороки охотились на свежеотложенные яйца среди изгородей, что до поры не оделись в зелень.

И вот наконец проклюнулись листья, а с ними пришли вести: из Повиса на юг прибыли первые воины. Воинов было немного, ибо Кунеглас не хотел растрачивать почем зря запасы продовольствия, свозимые в Кориниум, но их прибытие обещало, что после Белтейна Кунеглас приведет на юг армию куда более многочисленную. Народились телята; сбивалось масло; Кайнвин, не покладая рук, отдраивала и вычищала дом после долгой и дымной зимы.

Странные то были дни, горькие и радостные, ибо предвестие войны ощущалось в юной весне, что внезапно заиграла великолепием — осиянными солнцем небесами и ярким цветочным ковром. Христиане предрекают «последние дни», то есть времена, предваряющие конец света, и тогда, может статься, люди почувствуют то же, что ощущали мы той погожей и пленительной весной. Повседневная жизнь казалась чем-то нереальным, и каждое пустячное дело наполнилось особым смыслом. Как знать, может, мы в последний раз жжем зимнюю солому с постелей; может, в последний раз принимаем в мир перемазанного кровью теленка из материнской утробы. Все до последней мелочи вдруг стало бесценным, потому что все оказалось под угрозой.

Понятно было и то, что грядущий Белтейн мы, по всей видимости, отмечаем всей семьей в последний раз, так что мы расстарались, чтобы торжество запомнилось. Белтейн приветствует возрождение нового года к жизни, так что накануне праздника мы дали погаснуть огню по всему Дун Карику. В кухонные очаги, что пылали всю зиму напролет, весь день дров никто не подбрасывал, и к ночи там осталась лишь зола. Мы выгребли пепел и уголья, вымели очаги дочиста и только тогда положили новую растопку, а на холме к востоку от деревни соорудили два громадных костра, один — вокруг священного дерева, на которое указал Пирлиг, наш бард. То была молоденькая лещина: мы срубили ее и торжественно пронесли по всей деревне, через ручей и вверх по холму. Дерево украсили лоскутами ткани, и все дома, равно как и наш чертог, разубрали свежераспустившимися ореховыми веточками.

В ту ночь огонь загасили по всей Британии. В канун Белтейна правит тьма. Пир устроили у нас в чертоге, но огня для стряпни не было, и пламени подсветить высокие стропила — тоже. Света не было нигде, кроме как в христианских городах, где народ вздувал огонь, бросая вызов богам, а вот в деревнях и селах царил мрак. Еще в сумерках мы поднялись на холм — целая толпа селян и копейщиков, и коров и овец тоже пригнали и заперли в плетеных загонах. Дети играли и резвились, с наступлением темноты самые маленькие уснули на траве — крохотные тельца свернулись калачиком там и тут, а все остальные собрались вокруг незажженных костров и затянули Плач Аннуина.

Тогда-то, в самый темный ночной час, мы и запалили новогодний костер. Пирлиг добыл огонь с помощью двух палочек, Исса высыпал лиственничные опилки на искру, и в воздух потянулась тоненькая ниточка дыма. Двое воинов нагнулись к крохотному алому язычку, раздули его, добавили еще щепок, и вот наконец взметнулось мощное пламя, и все мы запели Песнь Беленоса, а Пирлиг отнес новый огонь к двум грудам дров. Задремавшие малыши проснулись, побежали к родителям, и высоко и ярко запылали костры Белтейна.

Как костры разгорелись, в жертву принесли козу. Кайнвин, как всегда, отвернулась; животному перерезали горло, а Пирлиг окропил кровью траву. Он швырнул тушку в огонь, туда, где уже занялась священная лещина, а селяне выпустили из-за заграждения коров и овец и прогнали скотину между двумя стенами пламени. Мы надели на коров плетенные из соломы хомуты и теперь любовались, как молодые девушки танцуют между кострами, призывая благословение богов на свое лоно. Они уже прыгали сквозь огонь на Имболк, но на Белтейн обряд всегда повторяется. В этом году повзрослевшая Морвенна впервые плясала среди пламени вместе с прочими, и, глядя, как кружится в танце моя дочь, я ощутил приступ грусти. Какая она сейчас счастливая! Грезит о замужестве, мечтает о детях, а ведь не пройдет и нескольких недель, как она, чего доброго, окажется в рабстве или погибнет. При этой мысли я задохнулся от ярости, отвернулся от огня и с удивлением заметил вдалеке яркие отсветы — еще костры Белтейна, и еще, и еще. Они пылали по всей Думнонии, приветствуя новый, только что наступивший год.

Мои копейщики загодя притащили на вершину два здоровенных железных котла, мы навалили туда горящих веток и опрометью помчались вниз по холму с двумя вместилищами пламени. В деревне новым огнем поделились со всеми: каждый дом взял малую толику, дабы разжечь загодя сложенные дрова в очаге. Напоследок мы пришли в чертог и внесли новый огонь в кухню. К тому времени почти рассвело, и во двор набилась толпа селян — в ожидании восхода солнца. Едва над восточным горизонтом блеснул первый ослепительно яркий луч света, мы затянули песнь о рождении Луга — ликующий плясовой гимн веселью и радости. Мы глядели на восток, песней приветствуя солнце, а над горизонтом темными струйками тянулся дым Белтейна, растекаясь по бледнеющему небу.

К стряпне приступили, как только запылали очаги. Я надумал задать для деревни пышное пиршество: как знать, может, это наш последний счастливый день на многие годы вперед. Простолюдины мясо ели редко, но в тот Белтейн мы припасли на жарку пять оленьих туш, две кабаньих, три свиньи и шесть овец, а еще несколько бочек свежесваренного меда и десять корзин хлеба, испеченного на прошлогоднем огне. А еще сыр, и орехи в меду, и овсяные лепешки с выжженным сверху крестом Белтейна. Через неделю-другую нагрянут саксы — самое время закатить пир на весь мир, чтобы хоть как-то поддержать людей в грядущих ужасах.

Пока мясо жарилось, селяне затеяли игры. Устроили состязание в беге по улице из конца в конец и борцовые поединки; силачи тягались в поднятии тяжестей. Девушки вплели в волосы цветы, и задолго до начала пира я заметил, как парочки, одна за одной, незаметно ускользают прочь. После полудня мы воздали должное угощению: мы пировали и пили, поэты читали стихи, деревенские барды развлекали нас песнями, а успех их творений оценивался по громкости аплодисментов. Я одаривал золотом всех бардов и поэтов до единого, даже самых бездарных, а таких было великое множество. В большинстве своем поэты были юнцами желторотыми: краснея до ушей, они декламировали неуклюжие строки в честь своих любезных, девушки смущались, а селяне потешались да хохотали, затем требовали, чтобы каждая девица вознаградила своего поэта поцелуем, а если поцелуй оказывался несерьезным, молодых людей ставили лицом к лицу и заставляли целоваться по-настоящему. Занятно, что с количеством выпитого стихи заметно улучшались.

Я здорово надрался. По правде сказать, все мы попировали на славу, а уж напились и того пуще. Помню, первый богатей на деревне вызвал меня на борцовый поединок, и толпа дружно потребовала, чтобы я согласился, так что, уже будучи изрядно навеселе, я схватился с дюжим фермером: он дышал медовухой мне в лицо, и я ему, надо думать, тоже. Он навалился на меня со всей силы, я тоже поднатужился; сдвинуть противника с места не удавалось ни ему, ни мне, и так мы и стояли, сцепившись, точно олени в драке, а толпа потешалась над нашими жалкими потугами. В конце концов я таки опрокинул его наземь, но только потому, что он был пьянее меня. Я хлебнул еще — наверное, пытался забыть о будущем.

К ночи меня замутило. Я отошел к помосту для упражнений, что мы возвели на восточном бастионе, и там, опершись на стену, оглядел темнеющий горизонт. Две струйки дыма вились над холмом, где мы жгли ночные новогодние костры, хотя моему одурманенному медом разуму казалось, будто дымовых столбов по меньшей мере дюжина. На помост поднялась Кайнвин и рассмеялась моему разнесчастному виду.

— Ты пьян, — отметила она.

— Не то слово, как пьян, — согласился я.

— Задрыхнешь как свинья — и захрапишь как свинья, — укорила она.

— Так Белтейн же, — оправдался я и указал на далекие струйки дыма.

Кайнвин оперлась на парапет рядом со мной. В ее золотых волосах белели цветы терна, и красота ее ничуть не поблекла с годами.

— Надо бы поговорить с Артуром насчет Гвидра, — промолвила она.

— Про брак с Морвенной? — уточнил я и помолчал, собираясь с мыслями. — Артур ныне такой неприветливый, — наконец выговорил я, — и как знать, может, он подыскал для Гвидра другую невесту?

— Может, и подыскал, — невозмутимо отозвалась Кайнвин. — В таком случае придется найти для Морвенны кого-то другого.

— Кого же?

— Вот об этом я и прошу тебя подумать, когда протрезвеешь, — откликнулась Кайнвин. — Как насчет кого-нибудь из мальчиков Кулуха? — Она вгляделась в вечерние тени у подножия холма Дун Карик. Там внизу по склону густо росли кусты, и под сенью листвы усердствовала влюбленная парочка.

— Это Морфудд, — опознала Кайнвин.

— Кто?

— Да Морфудд, — повторила Кайнвин, — девчонка с маслобойни. Никак еще один младенец на подходе. Вообще-то ей давно замуж пора. — Она вздохнула, не сводя глаз с горизонта. Надолго замолчала, а затем вдруг нахмурилась. — Тебе не кажется, что в этом году костров больше, чем в прошлом? — спросила она.

Я послушно поглядел вдаль, но, по чести говоря, все эти спирали дыма сейчас сливались для меня в одну.

— Возможно, — уклончиво ответил я. Но Кайнвин по-прежнему хмурилась.

— Может, это вообще не костры Белтейна.

— А что ж, как не костры? — отозвался я с пьяной убежденностью.

— Сигнальные огни, — предположила она. Потребовалось несколько минут, чтобы до меня дошел смысл ее слов — и тут я разом протрезвел. Меня по-прежнему мутило, но хмель развеялся. Я вгляделся в восточном направлении. С десяток дымовых струй пятнали небо, но две из них казались куда толще прочих — чересчур массивные для догорающих костров, зажженных вчера ночью и оставленных затухать на рассвете.

Внезапно к горлу подступила тошнота — я понял: это и впрямь сигнальные огни. Саксы не стали дожидаться праздника Эостре, они пришли на Белтейн. Они знали, что мы сложили сигнальные костры, но знали они и то, что на всех холмах Думнонии заполыхают костры Белтейна, и догадались, что мы, скорее всего, не заметим сигнальных огней промеж ритуальных костров. Враги нас провели. Мы пировали, мы напивались до беспамятства, а саксы между тем атаковали наши земли.

В Думнонию пришла война.

ГЛАВА 6

Я стоял во главе семидесяти испытанных воинов, а еще под моим командованием находилось сто десять юнцов, которых я вымуштровал за зиму. Эти сто восемьдесят человек составляли почти треть всех копейщиков Думнонии, но лишь шестнадцать из них были готовы выступить к рассвету. Остальные были либо мертвецки пьяны, либо так мучились похмельем, что не обращали внимания на мои пинки и проклятия. Мы с Иссой оттащили нескольких страдальцев к ручью и побросали их в ледяную воду, но особой пользы это не принесло. Мне оставалось только ждать, пока, час за часом, все больше воинов приходило в себя. В то утро два десятка трезвых саксов камня на камне от Дун Карика бы не оставили.

А сигнальные огни все пылали, извещая: саксы идут, — и меня терзало чувство вины: как же я подвел Артура! Позже я узнал, что едва ли не каждый воин в Думнонии тем утром был столь же беспомощен; и хотя сто двадцать воинов Саграмора остались трезвы и послушно отступали перед надвигающимися саксонскими полчищами, все остальные не стояли на ногах, их рвало, они хватали ртом воздух и жадно, как псы, глотали воду.

К полудню большинство моих людей приняли вертикальное положение, хотя и не все, но лишь немногие были готовы к долгому переходу. Мои доспехи, щит и боевые копья ехали на вьючной лошади, а десять мулов везли корзины со снедью: Кайнвин в спешке наполняла их все утро. Ей предстояло ждать в Дун Карике — либо победы, либо, скорее всего, послания, приказывающего ей бежать.

А спустя минуту-другую после полудня все разом изменилось.

С юга прискакал всадник на взмыленном коне. То был старший сын Кулуха, Эйнион: он загнал себя и коня чуть не до смерти в отчаянной попытке до нас добраться. Бедняга мешком свалился с седла.

— Господин, — прохрипел он, пошатнулся, удержался на ногах и коротко мне поклонился. Несколько мгновений Эйнион тяжело дышал, не в силах заговорить, а затем слова полились исступленным потоком: он так спешил доставить послание и так предвкушал драматический момент, что теперь нес сущую невнятицу. Понял я только то, что приехал он с юга и что саксы идут сюда.

Я подвел его к скамье перед домом и велел присесть.

— Добро пожаловать в Дун Карик, Эйнион ап Кулух, — официально поприветствовал его я, — а теперь расскажи все с самого начала.

— Саксы атаковали Дунум, господин, — выдохнул он. Итак, Гвиневера была права: саксы атаковали с юга. Они пришли из земли Кердика, что за Вентой, и уже далеко углубились в Думнонию. Дунум, наша крепость близ побережья, пала вчера на рассвете. Кулух, чем пожертвовать сотней воинов, предпочел оставить форт — и теперь отступал перед вражеским натиском. Юный Эйнион — коренастый, весь в отца, — горестно поглядел на меня снизу вверх.

— Их слишком много, господин.

Саксы одурачили нас по всем статьям. Сперва заставили нас поверить, что с юга нападения не предвидится, а потом атаковали нас в ночь празднества, зная: мы примем далекие сигнальные огни за костры Белтейна; и теперь вот они обрушились на наш южный фланг. Элла, надо думать, надвигался по реке Темзе, а войска Кердика предавали огню и мечу побережье. Эйнион не был уверен, сам ли Кердик возглавляет южную атаку, ибо стяга саксонского короля — красного волчьего черепа с болтающейся под ним человечьей кожей — он не видел, зато видел знамя Ланселота: орлана с рыбой в когтях. Кулух полагал, что Ланселот ведет своих собственных сподвижников и в придачу к ним две-три сотни саксов.

— Где они были, когда ты уезжал? — спросил я у Эйниона.

— Все еще южнее Сорвиодунума, господин.

— А твой отец?

— В городе, господин, да только застрять в его стенах, как в ловушке, он не захочет.

Значит, Кулух сдаст крепость Сорвиодунум, лишь бы не оказаться в кольце осады.

— Он хочет, чтобы я присоединился к нему? — осведомился я.

Эйнион покачал головой.

— Он послал известие в Дурноварию, господин, веля всем, кто там есть, идти на север. Он полагает, тебе следует обеспечить беженцам охрану и доставить их в Кориниум.

— А кто сейчас в Дурноварии?

— Принцесса Арганте, господин.

Я тихо чертыхнулся. Новообретенную Артурову жену просто так на произвол судьбы не бросишь, и теперь я понял, что у Кулуха на уме. Он знал, что Ланселота не остановишь, и хотел, чтобы я спас все, что только осталось ценного в самом сердце Думнонии, и отступал на север к Кориниуму, в то время как сам Кулух попытается задержать врага. В результате этой отчаянной, наспех придуманной стратегии мы без боя сдавали бо?льшую часть Думнонии саксам, зато у нас оставался шанс воссоединиться в Кориниуме и сразиться в великой Артуровой битве. Однако ж, выручая Арганте, я отказывался от планов Артура потрепать саксов в холмах к югу от Темзы. Жаль, конечно, ну да война редко идет сообразно плану.

— Артур знает? — спросил я Эйниона.

— К нему скачет мой брат, — заверил Эйнион, а это значило, что вести до Артура еще не дошли. Брат Эйниона доберется до Кориниума, где Артур провел Белтейн, от силы к вечеру. Между тем Кулух затерян где-то южнее великой равнины, в то время как армия Ланселота — где она? Элла, надо думать, по-прежнему идет маршем на запад, и Кердик, верно, при нем, а это значит, что Ланселот либо проследует дальше вдоль берега и захватит Дурноварию, либо свернет на север и двинется вслед за Кулухом к Кар Кадарну и Дун Карику. Но в любом случае, думал я, не пройдет и трех-четырех дней, как округу наводнят саксонские копейщики.

Я дал Эйниону свежего коня и отослал его на север, веля передать Артуру: я привезу Арганте в Кориниум, но неплохо было бы выслать всадников в Аква Сулис нам навстречу, чтобы те побыстрее переправили ее к мужу. Затем я отправил Иссу и пятьдесят лучших моих воинов на юг в Дурноварию. Я велел им идти быстро и налегке, взяв с собою только оружие, и предупредил Иссу, что он, возможно, повстречает Арганте и прочих беженцев из Дурноварии уже на северной дороге. Иссе полагалось сопроводить их всех в Дун Карик.

— Если повезет, ты вернешься завтра к закату, — сказал я.

В свою очередь, и Кайнвин готовилась к отъезду. Не в первый раз приходилось ей бежать от войны, так что Кайнвин отлично знала: она и дочери смогут взять только то, что унесут на себе. Все прочее придется оставить. Так что двое копейщиков вырыли в склоне холма пещерку: там она схоронила наше золото и серебро, а после копейщики засыпали яму и прикрыли ее дерном. Точно так же и селяне прятали горшки для стряпни, лопаты, точильные камни, прялки, решета — словом, все слишком тяжелое, чтобы забрать с собой, и слишком ценное, чтобы потерять. Такого рода добро ныне закапывали в землю по всей Думнонии.

В Дун Карике делать мне было нечего, кроме как дожидаться возвращения Иссы, так что я поскакал на юг в Кар Кадарн и Линдинис. В Кар Кадарне мы держали небольшой гарнизон — не в силу военных нужд, но лишь потому, что холм был королевской резиденцией и его полагалось охранять. Этот гарнизон насчитывал десятка два стариков, по большей части калек, и из двадцати лишь пятеро или шестеро и впрямь пригодились бы в щитовом строю, но я им всем приказал отправляться на север, в Дун Карик, а затем повернул кобылу на запад, к Линдинису.

Мордред уже почуял дурные вести. Слухи в провинции распространяются с немыслимой быстротой, и хотя никаких гонцов во дворец не приезжало, он сразу же догадался, зачем я явился. Я поклонился и учтиво попросил его быть готовым покинуть дворец через час.

— О, никак невозможно! — возразил он. Круглая физиономия просто-таки лучилась восторгом: ведь Думнонии угрожал хаос, а Мордред всегда радовался бедам.

— Невозможно, о король? — переспросил я.

Он обвел рукой тронный зал, загроможденный римской мебелью, — местами изрядно обшарпанная, с осыпавшейся инкрустацией, она и по сей день не утратила былой красоты и великолепия.

— Мне нужно собраться, повидать кой-кого, — пояснил он. — Как насчет завтра?

— Ты выедешь в Кориниум через час, о король, — резко бросил я.

Необходимо было убрать Мордреда с пути саксов, вот почему я и прискакал сюда, а не поспешил на юг навстречу Арганте. Если бы Мордред остался, Элла с Кердиком непременно использовали бы его в своих целях, и Мордред это знал. Он уже готов был заспорить — но отчего-то передумал, приказал мне выйти и крикнул рабу нести доспехи. Я отыскал Ланваля, старого копейщика, поставленного Артуром во главе королевской стражи.

— Забирай из конюшен всех лошадей, что есть, — велел я Ланвалю, — и вези ублюдка в Кориниум. Сдашь его Артуру с рук на руки.

Мордред выехал через час — в полном вооружении, под развевающимся знаменем. Я уже готов был приказать ему свернуть стяг, ибо при виде дракона по селам поползут новые слухи, однако решил, что поднять тревогу и впрямь стоит: людям нужно время, чтобы собраться и попрятать все ценное. Я проводил взглядом королевский отряд — кони процокали за ворота и повернули на север, — а затем вернулся во дворец, где управляющий, хромой копейщик именем Дирриг, орал на рабов, чтобы те тащили поскорее дворцовые сокровища. Подсвечники, горшки и котлы относили в сад за домом и складывали в пересохший колодец; постели, покрывала, столовое белье, одежду грузили на телеги, чтобы увезти и спрятать в лесочке неподалеку.

— Мебель можно бросить, — угрюмо буркнул Дирриг, — пусть саксы подавятся.

Я прошелся по дворцовым комнатам, мысленно представляя себе, как саксы ликующе улюлюкают, перекликаясь между колоннами, крушат хрупкие кресла, откалывают тонкую мозаику. Кто будет жить здесь? — задумался я. Кердик? Ланселот? А ведь пожалуй что и впрямь Ланселот — саксы римскую роскошь не особо-то жалуют. Они же бросили на произвол судьбы такие города, как Линдинис, — бросили разрушаться и гнить, а рядом построили свои собственные чертоги — деревянные, крытые соломой.

Я задержался в тронном зале, пытаясь вообразить себе, что стены снизу доверху завешаны зеркалами, столь милыми сердцу Ланселота. Он жил в мире полированного металла, дабы непрестанно любоваться собственной красотой. Или, может статься, Кердик уничтожит дворец в знак того, что с прежней Британией покончено и настала новая власть — жестокая власть саксов. Мгновение я упивался жалостью к себе, но вот в зал прошаркал, подволакивая искалеченную ногу, Дирриг, и меланхолия развеялась.

— Я спрячу мебель, коли хочешь, — недовольно проворчал он.

— Не надо, — покачал головой я. Дирриг сдернул с постели одеяло.

— Этот сукин сын бросил тут трех девиц, одна брюхата. Думается, надо им золота дать. Этот-то небось ни монетки не дал. Так, а это у нас что такое? — Дирриг остановился за резным креслом, что служило Мордреду троном. Я подошел поближе: в полу зияла дыра.

— Вчера ее не было, — удивился Дирриг.

Я опустился на колени и обнаружил, что целый фрагмент мозаичного пола разобран. Разобран у самой стены: здесь виноградные гроздья каймой обрамляли центральную картину — какой-то бог возлежал в окружении нимф, — и целая гроздь из бордюра была аккуратно вынута. Мелкие кусочки мозаики наклеили на лоскуток кожи, вырезанный по форме виноградной грозди, а под ними некогда был слой узких римских кирпичей, что теперь в беспорядке валялись под креслом. Это был искусно сделанный тайник, открывающий доступ в пустое пространство между двойным полом и к керамическим воздуховодам.

В «подполье» что-то блеснуло. Я нагнулся, пошарил в пыли и мусоре, достал две маленькие золотые застежки, клочок кожи и что-то еще — как выяснилось, мышиный помет. Я поморщился, вытер руки, протянул одну из застежек Дирригу. Пригляделся ко второй: на ней была изображена голова в шлеме: лицо бородатое, воинственное. Грубая работа, но впечатление производит: взгляд уж больно выразительный.

— Саксонская работа, — отметил я.

— И эта тоже, господин, — отозвался Дирриг, показывая мне вторую застежку — точную копию моей. Я снова вгляделся в пустое пространство под полом, но ни украшений, ни монет больше не увидел. Мордред явственно прятал здесь золото, но мыши изгрызли кожаный кошель, так что, когда он забирал сокровище, пара застежек выпала.

— Ну и откуда бы у Мордреда взялось саксонское золото? — спросил я.

— Поди узнай, — буркнул Дирриг, сплевывая в дыру.

Я аккуратно выложил римские кирпичи рядком на низких каменных столбиках, поддерживающих пол, и опустил мозаичный лоскут на место. Я догадывался, откуда у Мордреда золото, и ответ меня не радовал. Артур излагал план военной кампании против саксов в присутствии Мордреда: не потому ли саксам удалось застать нас врасплох? Они заранее знали, что мы сосредоточим свою мощь на Темзе, и все это время водили нас за нос, заставляя поверить, что именно оттуда нападение и последует, а Кердик между тем копил силы на юге, неспешно и втайне. Мордред нас предал. Поручиться я не мог: две золотые застежки — не доказательство, но, как ни досадно, картина выстраивалась убедительная. Мордред хотел вернуть себе власть, и хотя от Кердика всей полноты власти он бы не получил, зато отомстил бы Артуру — а об этом он мечтал денно и нощно.

— А как саксам удалось бы переговорить с Мордредом? — спросил я у Диррига.

— Проще простого, господин. Во дворец кто только не захаживает. Торговцы, барды, жонглеры, девицы…

— Надо было перерезать ему глотку, — горько отметил я, пряча застежку в карман.

— И за чем же дело стало? — фыркнул Дирриг.

— За тем, что он — внук Утера, — отозвался я, — и Артур никогда этого не допустит. — Артур дал клятву защищать Мордреда, и клятва эта связала Артура на всю жизнь. Кроме того, Мордред был истинным королем, и в жилах его текла кровь всех наших королей вплоть до самого Бели Маура, и хотя сам Мордред прогнил насквозь, кровь его была священна, так что Артур оставил его в живых. — От Мордреда требуется одно, — сказал я Дирригу, — жениться на подобающей избраннице и зачать наследника, а уж как только он подарит нам нового короля, пусть благоразумие подскажет ему обзавестись железным воротником.

— Вот уж неудивительно, что он никак не женится, — отозвался Дирриг. — А что, если не женится никогда? Что, если наследника не будет?

— Хороший вопрос, — отозвался я, — но давайте сперва разобьем саксов, а уж потом задумаемся над ответом.

Дирриг остался прикрывать старый пересохший колодец хворостом и ветками. Я мог бы вернуться прямиком в Дун Карик, ибо о самых насущных нуждах я позаботился: Исса мчался навстречу Арганте, дабы обеспечить ей надежный эскорт, Мордреда же я благополучно отправил на север. Однако у меня оставалось еще одно незаконченное дело, и я поскакал в северном направлении по Фосс-Уэй,[5] вдоль кромки трясин и озер, окруживших Инис Видрин. В тростниках пели-заливались пеночки, ласточки с серповидными крылышками деловито набирали полные клювы ила на постройку новых гнезд у нас под застрехами. В ивах и березах по краю болота перекликались кукушки. Над Думнонией сияло солнце, дубы оделись в молодую зелень, луга к востоку от меня пестрели первоцветами и маргаритками. Ехал я не спеша: пустил кобылу легким шагом, до тех пор пока, в нескольких милях севернее Линдиниса, не свернул к западу, на перешеек, что доходил до Инис Видрина. До сих пор я действовал в лучших интересах Артура: обеспечил безопасность Арганте и поместил под стражу Мордреда. А теперь вот я рискнул навлечь на себя его гнев. Или, может статься, сделал именно то, чего он от меня хотел.

По прибытии в обитель Святого Терния я обнаружил, что Моргана готовится уезжать. Никаких определенных вестей к ней не приходило, но слухи сделали свое дело: она понимала, что Инис Видрин — под угрозой. Я рассказал ей то немногое, что знал сам, и, выслушав мои скудные обрывки новостей, она сурово воззрилась на меня из-под золотой маски.

— Итак, где мой муж? — резко осведомилась она.

— Не знаю, госпожа, — отвечал я. По моим представлениям, Сэнсам до сих пор оставался в заточении — в доме епископа Эмриса в Дурноварии.

— Ты не знаешь — и тебе дела нет! — рявкнула Моргана.

— Воистину не знаю, госпожа, — отозвался я. — Но думается, он спасется — отправится на север вместе со всеми.

— Тогда извести его, что мы уехали в Силурию. В Иску. — Моргана, разумеется, вполне подготовилась к нынешней крайности. В преддверии нашествия саксов она загодя упаковала сокровища обители и наняла лодочников — переправить сокровища и христианских женщин через озера Инис Видрина на побережье, где уже ждали другие лодки, дабы перевезти их всех через море Северн — на север, в Силурию. — И скажи Артуру, я молюсь за него, — буркнула Моргана, — пусть он моих молитв и не заслуживает. И еще передай ему, что я пригляжу за его потаскухой.

— Нет, госпожа, — отозвался я, ибо за этим я и приехал в Инис Видрин.

По сей день взять не могу в толк, с какой стати я не отпустил тогда Гвиневеру с Морганой: не иначе, как сами боги меня вразумили. Или, верно, в общей неразберихе и сумятице, когда саксы камня на камне не оставили от наших тщательно продуманных планов, мне вдруг захотелось сделать Гвиневере один-единственный прощальный подарок. Друзьями мы никогда не были, но в памяти я связывал ее со счастливыми временами, и хотя дурные времена навлекло не что иное, как ее безрассудство, я-то видел, что со времен Гвиневериного заката Артур вовсе утратил вкус к жизни. А может статься, я понимал, что в нынешние страшные времена нам необходимы все стойкие души до единой, а поди поищи такую несгибаемую волю, как у принцессы Гвиневеры из Хенис Вирена.

— Она поедет со мной! — настаивала Моргана.

— У меня приказ Артура, — отрезал я, и это решило дело, хотя на самом-то деле распоряжения ее брата были темны и страшны. Если Гвиневера окажется в опасности, наставлял Артур, мне следовало забрать ее из обители или даже убить, и я выбрал первое. Чем отсылать ее в безопасное место за море Северн, я повезу ее навстречу опасности.

— Ни дать ни взять стадо коров, когда волки на подходе, — заметила Гвиневера, когда я вошел в ее комнату. Она стояла у окна, наблюдая, как Морганины женщины бегают туда-сюда между строениями, а за западным частоколом монастыря дожидаются лодки. — Дерфель, что происходит?

— Ты была права, госпожа. Саксы атакуют с юга. — О том, что южную атаку возглавляет Ланселот, я предпочел умолчать.

— Думаешь, они придут сюда? — спросила она.

— Не знаю. Знаю лишь то, что нам под силу защитить только ту крепость, где сейчас находится Артур, а это Кориниум.

— Иными словами, все в смятении? — улыбнулась она. И рассмеялась, почуяв свой шанс. Одета она была в обычные тускло-коричневые одежды, но солнце, что сияло сквозь открытое окно, окружало ее роскошные рыжие волосы золотым ореолом. — Ну и что же Артур собирается со мною делать? — полюбопытствовала она.

Смерть? Нет, решил я, на самом деле Артур смерти ее никогда не желал. А желал того, что его гордая душа не позволяла ему совершить самому.

— Мне приказано забрать тебя, госпожа, — сказал я.

— И куда же, Дерфель?

— Ты вольна уплыть за Северн с Морганой, — сказал я, — либо уехать со мной. Я должен доставить людей на север, в Кориниум; думается, оттуда ты сможешь отправиться дальше, в Глевум. Там ты будешь в безопасности.

Гвиневера отошла от окна и уселась в кресло перед стылым очагом.

— Людей, — повторила она, выбрав из моей фразы одно-единственное слово. — И что же это за люди такие?

Я покраснел до ушей.

— Арганте. И конечно же, Кайнвин. Гвиневера расхохоталась.

— Я не прочь познакомиться с Арганте. Как думаешь, взаимно ли мое желание?

— Очень сомневаюсь, госпожа.

— Вот и я сомневаюсь. Полагаю, она спит и видит, чтоб я сдохла. Итак, я могу поехать с тобой в Кориниум либо отправиться в Силурию вместе с христианскими коровами? Сдается мне, христианских гимнов я наслушалась на всю жизнь — мало не покажется. Кроме того, настоящее приключение ждет в Кориниуме, верно?

— Боюсь, что да, госпожа.

— Боишься? А ты, Дерфель, не бойся. — Гвиневера рассмеялась пьяняще счастливым смехом. — Вы все позабыли, как блистателен Артур, когда все идет наперекосяк. То-то славно будет на него полюбоваться. Ну так когда же мы едем?

— Прямо сейчас, — отозвался я, — как только ты будешь готова.

— Я готова, — радостно заверила Гвиневера. — Я вот уж год как готова убраться из этого змеюшника.

— А твои служанки?

— Другие найдутся, — беспечно отмахнулась она. — Ну, поехали?

Лошадь у меня была только одна, так что из вежливости я уступил ее Гвиневере, а сам пошел пешком рядом с ней. Обитель осталась позади. И нечасто же мне доводилось видеть такие сияющие счастьем лица, как у Гвиневеры в тот день! Многие месяцы провела она под замком в стенах Инис Видрина, а тут вдруг скачет верхом на свежем воздухе, между только что распустившимися березками, под бескрайним небом, не ограниченным с четырех сторон Морганиным частоколом. Мы въехали на перешеек за Тором, и, едва мы оказались на пустынной возвышенности, она рассмеялась и лукаво глянула на меня.

— А что мне помешает ускакать прочь, а, Дерфель?

— Ровным счетом ничего, госпожа.

Всадница восторженно завопила — совсем по-девчоночьи — и ударила лошадь пятками, еще раз, и еще, пуская усталую кобылу в галоп. Ветер трепал Гвиневерины рыжие кудри, а она самозабвенно мчалась сломя голову сквозь луговую траву по широкому кругу, оглашая равнину ликующими криками. Юбки ее развевались, да только плевать она хотела на приличия, она лишь пришпоривала кобылу да носилась вокруг меня все кругами и кругами, пока лошадь не выдохлась окончательно, да и наездница тоже. Только тогда Гвиневера натянула поводья и соскользнула с седла.

— Все мышцы ломит! — радостно сообщила она.

— Ты хорошо ездишь, госпожа, — похвалил я.

— Все эти месяцы я мечтала о том, как снова сяду в седло. Как выеду на охоту. Столько всего себе намечтала. — Гвиневера оправила юбки и с усмешкой глянула на меня. — Так что именно приказал тебе Артур насчет меня?

Я замялся.

— Он не уточнял, госпожа.

— Он ведь приказал убить меня? — догадалась она.

— Нет, госпожа! — деланно возмутился я.

Я вел кобылу в поводу, Гвиневера шла рядом.

— Разумеется, Артур не желает, чтобы я угодила в руки Кердика, — саркастически парировала она. — Я для него досадная обуза! Подозреваю, он поиграл-таки с мыслью перерезать мне глотку. Арганте наверняка этого хочет. Я бы на ее месте хотела. Я размышляла об этом, пока каталась вокруг тебя кругами. А что, прикидывала я, если Дерфелю приказано убить меня? Продолжать ли мне путь или, может, не стоит? А потом я решила, что ты, скорее всего, не стал бы меня убивать, даже если бы тебе и приказали. Ну да кабы Артур и впрямь хотел моей смерти, он бы прислал Кулуха. — Она крякнула и слегка согнула колени, изображая прихрамывающую Кулухову походку. — Кулух полоснул бы меня ножом по горлу, не моргнув и глазом. — Гвиневера вновь расхохоталась; ее новообретенная искрометная радость просто-таки не знала удержу. — Значит, говоришь, Артур был уклончив?

— Да, госпожа.

— Стало быть, на самом деле, Дерфель, это все твоя идея? — Она обвела рукой окрестности.

— Да, госпожа, — сознался я.

— От души надеюсь, Артур тебя одобрит, — откликнулась она, — иначе ты неприятностей не оберешься.

— Неприятностей у меня и без того немало, госпожа, — сознался я. — Старая дружба, похоже, мертва.

Гвиневера, верно, расслышала печаль в моем голосе, ибо внезапно взяла меня под руку.

— Бедный Дерфель. Ему, верно, стыдно?

— Да, госпожа, — смущенно пробормотал я.

— Гадко я себя повела, — сокрушенно отметила она. — Бедняга Артур. А знаешь, что его воскресит? Его самого и вашу дружбу?

— Хотел бы я это знать, госпожа.

Гвиневера отняла руку.

— Изрубить саксов в капусту, Дерфель, — вот что нужно, чтобы Артур стал прежним. Победа! Дайте Артуру победу — и он вернется к нам, добрый старый Артур!

— Саксы, госпожа, уже на полпути к победе, — предупредил я. И рассказал ей все, что знал: что саксы свирепствуют на востоке и юге, что силы наши рассеяны и наша единственная надежда — собрать армию до того, как саксы приблизятся к Кориниуму, где сейчас дожидается лишь маленький боевой отряд Артура — две сотни копейщиков. Я предположил, что Саграмор отступает к Артуру, Кулух идет с юга, а я двинусь на север, как только Исса вернется вместе с Арганте. Кунеглас, несомненно, подоспеет с севера, а Энгус Макайрем поспешит с запада, едва услышав вести, но если саксы доберутся до Кориниума первыми, тогда пиши пропало. Надежда невелика даже и в том случае, если мы выиграем гонку, ибо без копейщиков Гвента мы настолько уступаем врагам в численности, что спасти нас может только чудо.

— Чушь! — отрезала Гвиневера, когда я объяснил ей положение дел. — Артур еще и сражаться-то не начал! Мы выиграем, Дерфель, мы выиграем! — И, огорошив меня дерзким заявлением, она расхохоталась и, позабыв о своем драгоценном достоинстве, прошлась танцующей походкой по обочине. Все дышало предчувствием гибели, но Гвиневера вдруг предстала передо мною воплощением свободы и света — никогда она не была мне так мила, как в тот миг. Внезапно, впервые с тех пор, как я различил в сумерках Белтейна дым сигнальных костров, я почувствовал прилив надежды.

Надежда тут же и угасла, ибо в Дун Карике царили неопределенность и хаос. Исса до сих пор не вернулся; деревушка под холмом была битком набита беженцами, что пустились в путь, напуганные молвой, при том что никто из них в глаза не видел живого сакса. Беженцы пригнали с собой коров, овец, коз и свиней, и все они стекались к Дун Карику — под иллюзорную защиту моих копейщиков. С помощью слуг и рабов я распустил новые слухи: Артур, дескать, будет отступать на запад в области, граничащие с Керновом, а я-де надумал отобрать у беженцев стада и отары, чтобы обеспечить провиантом своих людей. Этих ложных пересудов оказалось достаточно, чтобы большинство семей стронулись с места и зашагали на запад, к далекой границе Кернова. Там, среди бескрайних болот, они окажутся в относительной безопасности, и при этом их коровы и овцы не запрудят дороги к Кориниуму. Если бы я просто-напросто приказал им идти к Кернову, недоверчивые селяне тут же заподозрили бы неладное и задержались проверить, не дурачу ли я их.

Исса не приехал и к ночи. Я не то чтобы забеспокоился — ведь до Дурноварии было неблизко и дорогу наверняка заполонили беженцы. Отужинали мы в доме, и Пирлиг спел нам о великой победе Утера над саксами у Кар Идерна. Как только отзвучали последние слова, я бросил Пирлигу золотую монету и заметил, что слышал некогда, как песню эту поет Кинир Гвентский. Пирлиг был потрясен.

— Кинир был величайшим из бардов, — с легкой завистью промолвил он, — хотя иные говорят, будто Амайгрину Гвинеддскому Кинир уступал. Скорблю я, что не довелось мне услышать ни того ни другого.

— Брат рассказывал, будто в Повисе есть ныне бард еще более великий, — вмешалась Кайнвин. — И тоже еще совсем юн.

— Кто таков? — разом насторожился Пирлиг, почуяв нежеланного соперника.

— Имя ему Талиесин, — откликнулась Кайнвин.

— Талиесин! — повторила Гвиневера. Имя ей явно понравилось. Означало оно «сияющее чело».

— В жизни о нем не слыхивал, — холодно отозвался Пирлиг.

— Вот разобьем саксов и потребуем с этого Талиесина песнь в честь победы, — усмехнулся я. — И от тебя тоже, Пирлиг, — поспешил я добавить.

— Я однажды слыхала, как поет Амайгрин, — промолвила Гвиневера.

— Правда, госпожа? — благоговейно охнул Пирлиг.

— Я еще совсем ребенком была, — рассказала она, — но помню, он умел издавать этакий глухой рокот. Просто мороз по коже. Глаза расширит, наберет в грудь побольше воздуха — и заревет как бык.

— А, старый стиль, — презрительно отмахнулся Пирлиг. — В наши дни, госпожа, мы взыскуем скорее гармонии слов, нежели просто силы звука.

— А важно и то и другое, — резко парировала Гвиневера. — Ни минуты не сомневаюсь, что этот Талиесин — мастер старого стиля, равно как и в стихосложении искушен, но как можно завладеть вниманием слушателей, если ты не в силах предложить ничего, кроме бойкого ритма? Надо, чтобы у людей кровь в жилах стыла, надо заставить их рыдать и смеяться!

— Шум производить любой человек может, госпожа, — вступился за свое ремесло Пирлиг, — но на то, чтобы вдохнуть в слова гармонию, требуется мастер воистину искусный.

— И очень скоро понимать всю прихотливую сложность гармонии смогут лишь другие искусные мастера и никто больше, — возразила Гвиневера, — а тебе, чтобы произвести впечатление на собратьев-поэтов, придется слагать напевы еще более мудреные. Но ты забываешь, что за пределами ремесла никто ни малейшего представления не имеет, что ты такое делаешь. Бард поет барду, а мы все гадаем, о чем весь этот шум. Твоя задача, Пирлиг, сохранить истории людей живыми, а высокопарная утонченность тут неуместна.

— Ты же не ждешь от нас вульгарности, госпожа! — воскликнул Пирлиг и в знак протеста ударил по струнам из конского волоса.

— Я жду, что с вульгарными вы будете грубы и тонки с теми, кто поумнее, — отозвалась Гвиневера, — причем, заметь, одновременно, но если ты умеешь только умничать, тогда люди останутся без историй, а если умеешь только вульгарничать, тогда никакие лорды и леди не одарят тебя золотом.

— Разве что вульгарные лорды, — лукаво подсказала Кайнвин.

Гвиневера обернулась ко мне: ее, конечно, так и тянуло поддеть меня, но она вовремя опомнилась — и рассмеялась.

— Будь у меня золото, Пирлиг, — проговорила она, — я бы вознаградила тебя по достоинству, ибо поешь ты дивно, но, увы, золота у меня нет.

— Твоя похвала — сама по себе высокая награда, о госпожа, — промолвил Пирлиг.

Присутствие Гвиневеры несказанно озадачило моих копейщиков: весь вечер мужчины то и дело сбивались в группки и потрясенно пялились на нее. Она же словно не замечала любопытных взглядов. Кайнвин приветствовала ее, не выказав ни малейшего удивления, а умница Гвиневера не преминула обласкать моих дочерей, так что теперь Морвенна и Серена спали на земле у нее под боком. Высокая рыжеволосая красавица с репутацией под стать внешности завораживала девочек, — равно как и копейщиков. А сама Гвиневера была просто счастлива, что она здесь, с нами. Столов и стульев в доме не было, только устланный тростником пол, да шерстяные ковры, но она, устроившись у очага, играючи подчиняла себе весь зал. В глазах ее пылало яростное неистовство — не подступишься; каскад спутанных рыжих волос ошеломлял — не опомнишься, а заразительная радость освобожденной пленницы передавалась всем вокруг.

— Как долго она пробудет на свободе? — полюбопытствовала у меня Кайнвин тем же вечером. Мы уступили Гвиневере наши супружеские покои и остались в зале вместе с нашими людьми.

— Не знаю.

— Хорошо, а что ты вообще знаешь? — спросила Кайнвин.

— Только одно. Дождемся Иссу — и отбудем на север.

— В Кориниум?

— Я поеду в Кориниум, а тебя и семьи отошлю в Глевум. Ты там будешь достаточно близко к месту сражения, а если произойдет худшее, сможешь отправиться на север, в Гвент.

На следующий день я весь извелся: Исса так и не появился. В мыслях мы наперегонки с саксами мчались к Кориниуму, и чем дольше я задерживался с отъездом, тем меньше у нас оставалось шансов выиграть эту гонку. Если саксы вырежут нас отряд за отрядом, Думнония рухнет, как прогнившее дерево, а мой отряд, один из сильнейших в стране, намертво застрял в Дун Карике, потому что Исса с Арганте куда-то запропастились.

В полдень ожидание сделалось нестерпимым: на фоне восточного и южного неба замаячили первые темные клубы. Никто ни слова не сказал про эти высокие тонкие струйки, но все мы знали: это горят соломенные кровли. Саксы уничтожали на своем пути все, что встретят, и уже подошли настолько близко, чтобы мы заметили дым.

Я послал всадника на юг на поиски Иссы, а мы все прошли две мили через поля к Фосс-Уэй, широкой римской дороге, по которой и должен был приехать Исса. Я рассчитывал дождаться его, а затем двигаться дальше по Фосс-Уэй до Аква Сулис, что лежал в двадцати пяти милях к северу, а затем к Кориниуму, до которого останется еще тридцать миль. Пятьдесят пять миль — путь неблизкий. Трехдневный переход, долгий и тяжкий.

Мы ждали на изрытом кротами поле у дороги. Со мной было более сотни копейщиков и по меньшей мере столько же женщин, детей, рабов и слуг. А еще лошади, мулы и собаки. Серена с Морвенной и другие дети рвали колокольчики в ближайшем леске, а я расхаживал взад и вперед по разбитым камням Фосс-Уэй. То и дело мимо нас проходили беженцы, но никто из них, даже те, кто явился из Дурноварии, ничего не ведал о принцессе Арганте. Какой-то священник вроде бы видел, как в город въезжали Исса и его люди — он узнал их по пятиконечным звездам на щитах у копейщиков, — но он понятия не имел, там ли они или уже уехали. Единственное, в чем сходились все беженцы, так это в том, что саксы уже на подходе к Дурноварии, хотя живого саксонского копейщика не встречал еще никто. Люди наслушались слухов, а слухи, по мере того как текли часы, становились все безумнее. Говорили, будто Артур погиб, а не то так бежал в Регед, в то время как Кердику приписывали огнедыщащих лошадей и волшебные секиры, рассекающие железо что ткань.

Гвиневера одолжила лук у одного из моих егерей и теперь стреляла в сухой вяз на обочине. Стреляла она неплохо, всаживая в прогнивший ствол стрелу за стрелой. Я похвалил ее искусство, она поморщилась.

— Давненько я не упражнялась, — посетовала она. — Прежде, помнится, могла подстрелить бегущего оленя на расстоянии ста шагов, а теперь вот сомневаюсь, попаду ли в стоящего неподвижно с пятидесяти. — Гвиневера повыдергала стрелы из дерева. — Но думается, сакса я завалю — дайте мне только шанс. — Она вернула лук владельцу, тот поклонился и отошел назад. — А ежели саксы уже под Дурноварией, — спросила меня она, — что они предпримут дальше?

— Двинутся прямиком по этой дороге, — отозвался я.

— А почему не дальше на запад?

— Им известны наши планы, — мрачно пояснил я и рассказал ей про золотые застежки с изображением бородатых воинов, обнаруженные мною в покоях Мордреда. — Элла идет маршем к Кориниуму, в то время как остальные опустошают южные земли. А мы тут застряли из-за Арганте.

— Да пропади она пропадом: брось ее, и все, — яростно выругалась Гвиневера, затем пожала плечами. — Да знаю, знаю, что не можешь. А он ее любит?

— Откуда мне знать, госпожа, — отозвался я.

— Кому и знать, как не тебе, — резко парировала Гвиневера. — Артур любит прикидываться, будто во всем следует велениям разума, но ему ужас до чего хочется отдаться на волю страстей. Он мир перевернет ради любви.

— В последнее время что-то не переворачивал, — заметил я.

— Зато однажды перевернул — ради меня, — проговорила она тихо и не без гордости. — Ну и куда ты собрался?

Я подошел к лошади, что пощипывала траву между кротовинами.

— Поскачу на юг.

— Вот только не хватало еще и тебя потерять, — отозвалась Гвиневера.

Она была права, и я это знал, но во мне уже вскипала досада. С какой стати Исса не прислал гонца? Он забрал пятьдесят моих лучших воинов — а теперь их ищи-свищи. Я проклял даром потраченный день, надрал уши ни в чем не повинному мальчишке, что важно расхаживал туда-сюда, изображая копейщика, пнул куст чертополоха.

— Мы можем двинуться на север, — спокойно предложила Кайнвин, указывая на детей и женщин.

— Нет, — отрезал я, — надо держаться вместе.

Я до боли в глазах вглядывался в южном направлении, но того, чего высматривал, не видел: лишь все новые и новые беженцы уныло брели на север. Как правило, целыми семьями, с одной-единственной бесценной коровой и, может, теленком, хотя только что народившиеся телята были в большинстве своем слишком малы, чтобы идти самостоятельно. Телята, брошенные у обочины, жалобно мычали, зовя мать. Кроме беженцев, по дороге проезжали торговцы, пытаясь спасти товар. Один, в запряженной волами телеге, вез корзины с валяльной глиной, другой — кожи, третий — горшки. Проезжая, они пепелили нас взглядами: и о чем мы только себе думаем, почему до сих пор не остановили саксов?

Серене с Морвенной наскучило опустошать колокольчиковые полянки, и теперь девочки нашли на опушке леса под папоротниками и жимолостью выводок зайчат. Они принялись возбужденно звать Гвиневеру — иди сюда скорее, посмотри, что за прелесть! — и робко поглаживали крохотные пушистые комочки, вздрагивающие под их прикосновением. Кайнвин искоса глянула на дочерей.

— Девочки на нее не надышатся, — сказала она мне.

— Равно как и мои копейщики, — отозвался я, ни словом не погрешив против истины. Еще несколько месяцев назад мои люди проклинали Гвиневеру на все лады, звали ее распутницей, а теперь не сводили с нее обожающих глаз. Она задалась целью очаровать их, а уж если Гвиневера решала быть очаровательной, она и впрямь ослепляла. — Непросто будет Артуру вновь упечь ее в темницу, — отметил я.

— Вот потому он, возможно, и предпочел, чтобы ее выпустили, — откликнулась Кайнвин. — Смерти ее он точно не хотел.

— Зато хочет Арганте.

— Вот уж не сомневаюсь, — согласилась Кайнвин и вновь вгляделась на юг вместе со мной, но на длинной и прямой дороге по-прежнему не было и следа копейщиков.

Появился Исса уже к вечеру. Прибыл с пятьюдесятью копейщиками, тридцатью воинами из числа дворцовой стражи Дурноварии и дюжиной Черных щитов — личными телохранителями Арганте, а при них — по меньшей мере две сотни беженцев. Что еще хуже, он привез шесть запряженных волами повозок: эти-то неповоротливые колымаги и стали причиной задержки. Тяжело нагруженная телега, как ни погоняй волов, все равно едет медленнее идущего пешком старика, а эти тащились мешкотным шагом от самой Дурноварии.

— Да что на тебя нашло? — заорал я на Иссу. — У нас нет времени возиться с повозками!

— Знаю, господин, — убито отозвался он.

— Ты что, спятил? — рассердился я не на шутку. Я загодя поскакал ему навстречу и теперь развернул кобылу на обочине. — Столько часов даром потеряно! — негодовал я.

— У меня не было выбора! — запротестовал он.

— У тебя есть копье! — рявкнул я. — А значит, право выбора всегда за тобой.

Он лишь пожал плечами и жестом указал на принцессу Арганте: та восседала сверху на нагруженной до краев первой телеге. Четыре запряженных в повозку вола остановились посреди дороги, низко пригнув головы. Бока их кровоточили: бедолаг весь день нещадно погоняли стрекалом.

— Телеги дальше не поедут! — закричал я ей. — Отсюда ты пойдешь пешком или поедешь верхом!

— Нет! — настаивала Арганте.

Я соскользнул с лошади и подошел к веренице повозок. На одной не было ничего, кроме римских статуй, что украшали дворцовый двор в Дурноварии, другая везла платья и мантии, на третьей ехали кухонные принадлежности, скобы для факелов и бронзовые подсвечники.

— Оттащите их с дороги! — яростно потребовал я.

— Нет! — Арганте соскочила со своего высокого «насеста» и бросилась ко мне. — Артур приказал мне привезти все, что есть.

— Артуру, госпожа, статуи не нужны! — отрезал я, с трудом сдерживая гнев.

— Они едут с нами, — завопила Арганте, — или я останусь здесь!

— Оставайся, госпожа, — свирепо рявкнул я. — Прочь с дороги! — закричал я погонщикам волов. — Сдвигайте телеги! С дороги, говорю! — Я извлек из ножен Хьюэлбейн и шлепнул им плашмя ближайшего вола, отгоняя животину в сторону.

— Не смейте! — с визгом обрушилась на погонщиков Арганте. Она вцепилась в воловий рог и потянула озадаченное животное обратно на дорогу. — Я этого врагу не оставлю, — крикнула она мне.

Гвиневера наблюдала с обочины. В лице ее отражалась холодная ирония, и неудивительно: Арганте вела себя как капризный ребенок. Друид Арганте, Фергал, поспешил принцессе на помощь, твердя, что на одной из повозок едут все его магические котлы и зелья.

— И еще казна, — добавил он запоздало.

— Что за казна? — спросил я.

— Артурова казна, — саркастически отозвалась Арганте, так, словно, сообщив о наличии золота, она раз и навсегда доказала свою правоту. — Сокровище понадобится ему в Кориниуме. — Она подошла ко второй повозке, приподняла тяжелые мантии и постучала по деревянному ящику, спрятанному на самом дне. — Золото Думнонии! Ты отдашь его саксам?

— Лучше отдать золото, чем тебя и себя, госпожа, — отозвался я и, рубанув Хьюэлбейном, рассек воловью упряжь. Арганте пронзительно завизжала: мол, мне это даром не пройдет, и я, дескать, краду ее сокровища, но я между тем перепилил ремни следующей сбруи и рявкнул на погонщиков, чтобы побыстрее распрягали животных.

— Послушай, госпожа, — втолковывал я, — нам необходимо двигаться куда быстрее, чем способны идти волы. — Я указал на далекие струйки дыма. — Это саксы! Через несколько часов они будут здесь.

— Но мы не можем бросить повозки! — вопила Арганте. На глазах у нее выступили слезы. Да, она была дочерью короля, но выросла, почитай что, ничего за душою не имея, а теперь вот, выйдя замуж за правителя Думнонии, внезапно разбогатела — и ни за что не желала выпустить из рук новообретенные сокровища. — Не трожьте упряжь! — заорала она на погонщиков. Те, сбитые с толку, замешкались. Я перепилил еще один кожаный гуж, и Арганте накинулась на меня с кулаками, обзывая вором и своим обидчиком.

Я мягко отстранил ее, но принцесса не унималась, а силу применить я не смел. Она была в истерике: бранила меня последними словами и лупила изо всех своих слабых силенок. Я снова попытался ее отпихнуть, но она лишь плюнула в меня, стукнула меня еще раз и наконец кликнула на помощь своих телохранителей из числа Черных щитов.

Эти двенадцать воинов нерешительно потоптались на месте, но они были воинами ее отца и принесли клятву служить Арганте, так что в конце концов они двинулись на меня с копьями на изготовку. Мои люди тотчас же кинулись мне на подмогу. Численный перевес был за нами, но отступать Черные щиты не собирались. Их друид прыгал и скакал впереди, борода, украшенная лисьим мехом, болталась из стороны в сторону, и сухо пощелкивали гроздья мелких косточек, а он объяснял Черным щитам, что благословение почиет на них и души их отправятся прямиком к золотой награде.

— Убейте его! — заорала Арганте своим телохранителям, тыча в меня пальцем. — Убейте его сейчас же!

— Довольно! — резко прикрикнула Гвиневера. Она неспешно вышла на середину дороги и смерила Черных щитов властным взглядом. — Хватит дурить, а ну опустите копья! Если вам жизнь надоела, прихватите с собой несколько саксов, но не думнонийцев. — Она обернулась к Арганте. — Поди сюда, дитя, — промолвила она, привлекла девушку к себе и уголком своего бурого плаща утерла Арганте слезы. — Ты молодец, что попыталась спасти сокровища, — похвалила она принцессу, — но ведь и Дерфель по-своему прав. Если мы не поторопимся, саксы нас сцапают. — Гвиневера повернулась ко мне. — У нас в самом деле нет возможности увезти золото?

— Ни малейшей, — отрезал я. И ни словом не погрешил против истины. Даже если бы я впряг в телеги копейщиков, все равно продвижение наше здорово бы замедлилось.

— Это мое золото! — завизжала Арганте.

— Теперь оно принадлежит саксам, — отозвался я и крикнул Иссе, чтобы убирал телеги с дороги и освобождал волов.

Арганте в последний раз протестующе взвизгнула, но Гвиневера лишь покрепче прижала ее к себе.

— Недостойно принцессы выказывать гнев на людях, — проворковала она. — Держись загадочно, милая, не давай мужчинам заглянуть к себе в душу. Твое могущество — во мраке, но при свете дня мужики всегда одержат верх.

Арганте понятия не имела, кто эта статная красавица, но позволила Гвиневере себя утешить, а между тем Исса и его люди оттащили телеги к обочине. Я позволил женщинам отобрать себе плащи и платья, какие захотят, а вот котлы, треноги и подсвечники мы бросили. Исса отыскал одно из Артуровых боевых знамен, громадное белое плотнище с вышитым шерстью громадным черным медведем, и мы взяли и его — не оставлять же саксам! — а вот золото забрать мы уже не могли. Мы оттащили ящики с казной к затопленной сточной канаве на поле неподалеку и высыпали монеты в вонючую воду в надежде, что саксы их не найдут.

Арганте безутешно рыдала, глядя, как золото тонет в черной жиже.

— Это мое золото! — запротестовала она в последний раз.

— А когда-то было моим, дитя, — невозмутимо отозвалась Гвиневера. — Я пережила потерю, переживешь и ты.

Арганте резко отпрянула и уставилась на статную даму снизу вверх.

— Твоим?

— Я разве не назвалась, дитя? — осведомилась Гвиневера с утонченной издевкой. — Я — принцесса Гвиневера.

Арганте пронзительно завизжала и опрометью кинулась по дороге туда, где дожидались Черные щиты. Я застонал, убрал в ножны Хьюэлбейн, дождался, пока не утопили все сокровище до последней монетки. Гвиневера нашла один из своих прежних шерстяных плащей — каскад золотистой ткани, отделанный медвежьим мехом, и сбросила старое унылое тряпье, что носила в заточении.

— Ее золото, как бы да не так, — негодующе воззвала она ко мне.

— Похоже, я приобрел нового врага, — промолвил я, наблюдая, как Арганте горячо втолковывает что-то друиду — надо думать, требует наложить на меня проклятие.

— Если враг у нас общий, Дерфель, — с улыбкой обронила Гвиневера, — значит, мы наконец-то стали союзниками. Мне это по душе.

— Благодарю, госпожа, — отозвался я, размышляя, что чары ее подчиняют себе отнюдь не только дочерей моих и копейщиков.

Последние монеты канули в воду, мои люди вернулись на дорогу и подобрали копья и щиты. Солнце огнем полыхнуло над морем Северн, окрасив запад багряным отсветом, а мы наконец-то выступили на север — на войну.

Прошли мы лишь несколько миль, прежде чем темнота согнала нас с дороги на поиски укрытия, но по крайней мере мы добрались до холмов к северу от Инис Видрин. Заночевали мы в заброшенной усадьбе, где подкрепились скудным ужином: сухим хлебом и вяленой рыбой. Арганте сидела в стороне, под защитой своего друида и телохранителей, и, хотя Кайнвин пыталась вовлекать ее в общий разговор, она так и не оттаяла, и мы наконец отступились — да пусть себе дуется, коли охота.

После трапезы я вместе с Кайнвин и Гвиневерой поднялся на небольшой холм за домом, где высились два могильника древнего народа. Я попросил у мертвых прощения и вскарабкался на вершину одного из курганов; Кайнвин и Гвиневера присоединились ко мне. Все втроем мы вгляделись в южном направлении. Прелестная долинка под нами была белым-бела от яблоневого цвета, подсвеченного лунным серебром, но на горизонте мы не различали ничего, кроме тусклого мерцания костров.

— Саксы идут быстро, — горько отметил я. Гвиневера поплотнее закуталась в плащ.

— А Мерлин где? — спросила она.

— Исчез, — отозвался я.

По слухам, Мерлин подался в Ирландию, или, может, в северную глушь, или в пустоши Гвинедда; а иные рассказывали, что Мерлин-де умер, и для его погребального костра Нимуэ вырубила ни много ни мало как целый лес на склоне холма. Это просто пересуды, говорил я себе. Просто пересуды…

— Никто не знает, где Мерлин, — тихо проговорила Кайнвин, — но он-то точно знает, где мы.

— Молю богов, чтобы так оно и было, — горячо проговорила Гвиневера, и я задумался про себя, к какому богу или богине взывает она теперь. По-прежнему к Изиде? Или вернулась к бриттским богам? А вдруг, и при этой мысли я вздрогнул, эти боги и впрямь покинули нас навсегда? Их погребальным костром стало пламя на Май Дуне, и месть их — саксонские отряды, опустошающие ныне Думнонию.

На рассвете мы вновь тронулись в путь. За ночь наползли тучи, с первым светом начало накрапывать. Фосс-Уэй заполонили беженцы, и хотя я отправил вперед десятка два вооруженных воинов с приказом сталкивать с дороги все запряженные волами телеги и стада, продвигались мы по-прежнему вопиюще медленно. Дети в большинстве своем не могли идти так быстро, их пришлось усадить на вьючных животных, что везли наши копья, доспехи и провиант, либо на плечи к копейщикам помоложе. Арганте ехала на моей кобыле, а Гвиневера и Кайнвин шли пешком и по очереди рассказывали детям сказки. Дождь усилился: он проносился над вершинами холмов широкими серыми полосами и побулькивал в неглубоких канавках по обе стороны от римской дороги.

Я надеялся добраться до Аква Сулис в полдень, но в долину, где стоял город, наш грязный, измученный отряд спустился уже ближе к вечеру. Река разлилась, между каменными опорами римского моста набился принесенный течением мусор, образовалась запруда, и в верховьях по обоим берегам затопило поля. Очистка водосливов моста от наносов входила в обязанности городского магистрата, да только никто этим не занимался, равно как и поддержанием в порядке городской стены. Стена начиналась в каких-нибудь ста шагах к северу от моста и особой внушительностью не отличалась никогда — ведь Аква Сулис не был городом-крепостью, — а сейчас от нее осталось и вовсе одно название. Целые куски деревянного частокола над земляными и каменными укреплениями были выломаны на дрова и на строительные нужды, а сам вал настолько осыпался, что саксы преодолели бы городскую стену, даже не сбившись с шага. Тут и там суетились обезумевшие люди, пытаясь заделать бреши в частоколе, но для восстановления укреплений потребовалось бы никак не меньше пятисот человек и целого месяца.

Мы колонной вошли в город через роскошные южные врата, и я увидел, что, хотя у города нет ни сил для поддержания укреплений, ни рабочих рук для очистки моста от плавучего мусора, у кого-то достало времени обезобразить прекрасную лепную голову римской богини Минервы, что некогда украшала арку врат. Вместо лица осталась лишь бесформенная, во вмятинах и сколах, каменная масса, и на ней — топорно вырезанный христианский крест.

— Это христианский город? — спросила Кайнвин.

— Почти все города ныне христианские, — ответила за меня Гвиневера.

Красивый город, подумал я. Или был красив когда-то: хотя с ходом лет черепичные крыши осыпались и были заменены плотными соломенными кровлями, а целые дома обрушились, превратившись в груды битого кирпича и камня, зато улицы были вымощены, а высокие колонны и богато украшенный резьбою цоколь великолепного храма Минервы по-прежнему гордо вздымались над приземистыми строениями. Мой авангард бесцеремонно продирался через запруженные улицы к храму, что высился на ступенчатом цоколе в священном сердце города. Римляне обнесли центральное святилище внутренней стеной, в пределах которой разместились храм Минервы и термы, принесшие городу славу и процветание. Над купальнями римляне возвели крышу, а питал их волшебный горячий источник, но черепица местами провалилась, и над дырами, словно дым, курились струйки пара. Сам храм, с которого поснимали свинцовые водостоки, весь покрылся пятнами дождевой воды и лишайника, а расписанная штукатурка высокого портика облупилась и потемнела. Но невзирая на распад и разруху, стоя в широком мощеном дворе внутреннего городского святилища, нетрудно было вообразить себе мир, в котором люди умели строить такие хоромы и жили, не страшась копий с варварского востока.

Магистрат города, взбудораженный, суетливый человечек средних лет именем Килдидд, облаченный в римскую тогу — атрибут своей власти, выбежал из храма мне навстречу. Я знал его со времен мятежа, когда, сам будучи христианином, он бежал от обезумевших фанатиков, захвативших святилища Аква Сулис. После того как бунт подавили, его восстановили в должности, но, я так понял, особым авторитетом он не пользовался. Он таскал при себе грифельную доску, испещренную пометками, — верно, подсчитывал ополченцев, собравшихся на территории святилища.

— Ремонтные работы идут вовсю! — объявил мне Килдидд вместо приветствия. — Я послал людей рубить лес для починки стен. Точнее, посылал. Вот с наводнением беда — не повезло, так уж не повезло, но если дождь прекратится?.. — Фраза повисла в воздухе.

— С наводнением? — переспросил я.

— Когда река разливается, господин, засоряется римская клоака, — объяснил он. — Нижняя часть города уже затоплена. И, боюсь, не только водой. Чувствуете запах? — Он деликатно поморщился.

— Беда в том, что между опорами моста набился мусор. А расчистка наносов входила в твои обязанности. Равно как и поддержание стен в должном порядке. — (Килдидд открывал и закрывал рот, словно разом утратив дар речи. Он выставил вперед грифельную доску как свидетельство собственной исполнительности, затем беспомощно заморгал.) — Ну да теперь это уже неважно, — продолжал я. — Оборонять город невозможно.

— Невозможно оборонять? — запротестовал Килдидд. — Как так невозможно? Но ведь придется! Нельзя же просто так взять и сдать город!

— Если саксы придут, — безжалостно отрезал я, — выбора у тебя не будет.

— Но мы должны защитить город, господин, — настаивал Килдидд.

— И как же?

— С помощью твоих людей, господин. — И он жестом указал на моих копейщиков, что укрылись от дождя под высоким портиком храма.

— При самом лучшем раскладе у нас достанет воинов на четверть мили стены или того, что от нее осталось. А кто будет защищать остальное?

— Ополченцы, разумеется. — Килдидд махнул доской в сторону унылого сборища рядом с термами. При оружии были немногие, а уж в доспехах — и того меньше.

— Ты когда-нибудь видел атаку саксов? — спросил я у Килдидда. — Сперва они спускают на врага здоровущих боевых псов, а сами идут следом, с секирами в три фута длиной и с восьмифутовыми копьями. Они пьяны, они одержимы, и им ничего не нужно в твоем городе, кроме женщин и золота. Как долго, по-твоему, выстоит ополчение?

Килдидд заморгал.

— Мы не можем просто так сдаться, — пролепетал он.

— У твоих ополченцев настоящее оружие есть? — спросил я, указывая на угрюмого вида мужчин, мокнущих под дождем. Двое-трое из шестидесяти были при копьях, и я приметил один-единственный старый римский меч. Но большинство вооружилось топорами или мотыгами, а у иных даже этих грубых орудий не было — они запаслись лишь обожженными в огне кольями, заточенными с обгорелого конца.

— Мы обыскиваем город, господин, — заверил Килдидд. — Должны же где-то быть копья.

— Копья там или не копья, — сурово отрезал я, — если вы вступите в бой здесь, все вы почитай что покойники.

У Килдидда отвисла челюсть.

— Тогда что же нам делать? — наконец выговорил он.

— Ступайте в Глевум.

— Но как же город? — побледнел он. — Здесь же торговцы, златокузнецы, церкви, сокровища… — Голос его прервался: он живо вообразил себе весь размах грядущей трагедии. Но падения города, если саксы и впрямь придут, не избежать. Аква Сулис — это не крепость с гарнизоном, просто красивое место в чаше холмов. Килдидд заморгал под дождем.

— Глевум, — убито протянул он. — И ты нас туда проводишь, господин?

Я покачал головой.

— Я иду в Кориниум, — промолвил я, — но ты ступай в Глевум. — Я подумывал, а не отослать ли с ним Арганте, Гвиневеру, Кайнвин и семьи, но Килдидду я не доверял — защитник из него никакой. Лучше доставить женщин и детей на север самому, решил я, а затем с небольшим эскортом отправить их из Кориниума в Глевум.

Но по крайней мере я сбыл с рук Арганте: пока я безжалостно развеивал по ветру слабые надежды Килдидда на оборону Аква Сулис, во двор храма въехал отряд всадников в доспехах. То были Артуровы люди, под знаменем с изображением медведя, а вел их Балин и на чем свет стоит клял толпу беженцев. Завидев меня, он облегченно перевел дух — и тут же потрясенно охнул, узнав Гвиневеру.

— Дерфель, ты что, не ту принцессу привез? — осведомился он, соскользнув наземь с усталого коня.

— Арганте в храме. — Я кивнул в сторону громадного здания, где Арганте загодя укрылась от дождя. За весь день она со мной так ни разу и не заговорила.

— Мне велено отвезти ее к Артуру, — объяснил Балин — грубовато-добродушный бородач с вытатуированным на лбу медведем и рваным белым шрамом на левой щеке. Я спросил его, что нового; он пересказал то немногое, что знал, и ровным счетом ничего хорошего. — Ублюдки прут вниз по Темзе, — сказал он, — по нашим прикидкам, они в трех днях пути от Кориниума, а от Кунегласа или Энгуса по-прежнему ни слуху ни духу. Это ж сущее светопреставление, Дерфель, вот что это такое — светопреставление! — Он внезапно вздрогнул. — Что это еще за вонища?

— Клоака засорилась.

— Причем по всей Думнонии, — мрачно отметил он. — Надо бы мне поторапливаться, — продолжал он, — Артур-то рассчитывал, что молодая жена прибудет в Кориниум еще позавчера.

И он решительно зашагал к храмовому крыльцу.

— А для меня есть приказы? — крикнул я ему вслед.

— Езжай в Кориниум! Да поскорее! И еще тебе велено прислать продовольствия — сколько сможешь! — Последний приказ Балин прокричал уже из-за массивных бронзовых дверей храма. Он привез шесть запасных лошадей — вполне достаточно, чтобы забрать Арганте, ее служанок и друида Фергала, — а это означало, что двенадцать Черных щитов Аргантиного эскорта останутся со мной. Мне показалось, они не меньше моего рады избавиться от своей принцессы.

Под вечер Балин ускакал на север. Мне и самому не терпелось в путь, но дети устали, дождь лил и лил, и Кайнвин убедила меня, что мы наверстаем время куда успешнее, если хорошенько отдохнем этой ночью под крышами Аква Сулис и поутру выступим с новыми силами. Я выставил стражу перед термами и позволил женщинам и детям вымыться в огромной курящейся купальне с горячей водой, а затем отправил Иссу и два десятка воинов прочесать город в поисках оружия для ополчения. После того я послал за Килдиддом и спросил, много ли провианта осталось в городе.

— Почитай что ничего, господин! — настаивал магистрат: он-де уже отослал на север шестнадцать телег с зерном, вяленым мясом и соленой рыбой.

— А жилые дома ты обыскал? — спросил я. — И церкви?

— Только городские амбары, господин.

— Тогда давай поищем как следует, — предложил я, и к наступлению сумерек мы собрали еще семь телег драгоценной снеди. Тем же вечером, невзирая на поздний час, я отправил телеги на север. Запряженные волами повозки ползут медленно, и лучше им выехать в сумерках, нежели простаивать до утра.

Исса дожидался меня в храмовом дворе. Обшарив город, он добыл семь старых мечей и дюжину копий для охоты на кабана, а люди Килдидда нашли еще пятнадцать копий, восемь из них — сломанные. Зато Исса кое-что узнал.

— Говорят, в храме спрятано оружие, господин, — сообщил он мне.

— Кто говорит?

Исса указал на молодого бородача в фартуке мясника, перепачканном кровью.

— Он полагает, после мятежа в храме спрятали запас копий, но священник все отрицает.

— Где священник?

— Внутри, господин. Я попробовал его расспросить, но он велел мне убираться прочь.

Я взбежал по ступеням крыльца и прошел сквозь массивные двери. Когда-то это был храм Минервы и Сулис (первая — римская богиня, вторая — бриттская), но языческие божества были исторгнуты вон и заменены на христианского Бога. Когда я заходил в святилище в последний раз, там высилась громадная бронзовая статуя Минервы в окружении мерцающих масляных ламп, но статую уничтожили в разгар христианского мятежа, и сохранилась лишь полая голова богини, и та торчала на шесте за христианским алтарем — как трофей.

Священник преградил мне путь.

— Это дом Божий! — завопил он. Он совершал таинство у алтаря в окружении рыдающих женщин, но прервал обряд — и накинулся на меня. Он был совсем юн и пылок — один из тех святых отцов, что и мутили воду в Думнонии: Артур сохранил им жизнь, чтобы не ожесточать людей еще более после провалившегося бунта. Этот священник, однако, явно не утратил былого мятежного духа. — Дом Божий! — заорал он вновь. — А ты оскверняешь его мечом и копьем! Войдешь ли ты в чертог господина своего при оружии? Так пристало ли врываться с оружием в дом Господа моего?

— Не пройдет и недели, как здесь будет храм Тунора, а на том месте, где ты стоишь, станут приносить в жертву детей ваших, — отозвался я. — Есть тут копья?

— Ни одного! — дерзко заверил он. Я поднялся по алтарным ступеням: женщины с визгом отпрянули назад. Священник выставил крест мне навстречу. — Во имя Господа, — затянул священник, — и во имя Его святого Сына, и во имя Духа Святого… Не-ет! — взвыл он вдруг, ибо я выхватил Хьюэлбейн и мечом выбил крест из его руки. Отколовшаяся деревяшка покатилась по мраморному полу; я ткнул клинком в гущу его бороды.

— Я разберу этот храм по камушку, но копья отыщу, — пригрозил я, — а твой вонючий труп закопаю под обломками. Итак, где они?

Дерзости у юнца разом поубавилось. Копья были спрятаны в крипте под алтарем: священник приберег их в надежде на новую вооруженную попытку возвести на трон Думнонии христианина. Вход в крипту был хорошо замаскирован: там некогда хранились сокровища, подаренные богине Сулис недужными, взыскующими исцеления, но перепуганный священник показал нам, как приподнять мраморную плиту — и взгляду открылась яма, битком набитая золотом и оружием. Золото мы оставили, а копья раздали ополченцам Килдидда. Я очень сомневался, что от этих шестидесяти в битве будет прок, но по крайней мере мужчина с копьем хоть сколько-то смахивает на воина, тем более издалека; глядишь, саксы и купятся. Я велел ополченцам быть готовыми выступать поутру и взять с собой столько провианта, сколько сумеют собрать.

Заночевали мы в храме. Я повымел с алтаря весь христианский хлам и установил голову Минервы между двумя масляными светильниками, дабы богиня хранила нас до утра. Дождь сочился сквозь крышу и собирался лужицами на мраморном полу, но ближе к рассвету ливень прекратился, и заря подарила нам ясное небо, а с востока повеяло зябкой свежестью.

Мы покинули город еще до восхода. Лишь сорок городских ополченцев выступили с нами: остальные исчезли, растворились в ночи; ну да сорок добровольцев всяко лучше, нежели шестьдесят ненадежных союзников. Беженцев на дороге не осталось: я пустил слух, что в Кориниуме куда как опасно, не в пример Глевуму, и теперь люди и скот запрудили западную дорогу. А наш путь уводил на восток, навстречу встающему солнцу, по Фосс-Уэй, что здесь пролегал прямо, как полет копья, между римских могил. Гвиневера переводила надписи, дивясь, что похоронены здесь уроженцы Греции, и Египта, и даже Рима. То были ветераны легионов, что женились на бриттских женщинах и обосновались близ целительного источника Аква Сулис; на затянутых лишайником надгробиях тут и там прочитывались благодарности Минерве или Сулис за щедро подаренные годы. Спустя час кладбище осталось позади и долина сузилась: к северу от дороги крутые холмы подступили к заливным лугам; очень скоро, как я знал, дорога резко свернет на север и уведет в нагорья между Аква Сулис и Кориниумом.

Но едва мы достигли узкой части долины, как завидели погонщиков волов: они в панике бежали нам навстречу. Они выехали из Аква Сулис накануне вечером, но их мешкотный обоз продвинулся не дальше поворота на север, и теперь, на рассвете, они бросили семь телег с драгоценным провиантом на произвол судьбы.

— Саксы! — завопил один, подбегая к нам. — Там саксы!

— Дурень, — пробормотал я сквозь зубы и крикнул Иссе вернуть беглецов. Коня своего я временно уступил Гвиневере, но теперь она спрыгнула с седла, а я неуклюже взгромоздился верхом и поскакал вперед.

В полумиле впереди дорога резко ушла влево; здесь, у поворота, и сгрудились брошенные телеги. Я опасливо обогнул их и внимательно осмотрел склон. Сперва я не углядел ничего, а затем из-за деревьев на гребне появился конный отряд. До него было около полумили; всадники четко вырисовывались на фоне светлеющего неба; щиты рассмотреть не удавалось, но я надеялся, что это скорее бритты, нежели саксы. поскольку конников в саксонской армии насчитывалось не много.

Я погнал кобылу вверх по склону. Никто из всадников не двинулся с места. Они просто стояли и наблюдали за мной, но вот справа от меня на гребень холма поднялись еще воины, теперь уже копейщики, и над ними реял стяг, подтвердивший самые худшие опасения.

То был череп, задрапированный чем-то вроде лохмотьев, и мне тут же вспомнился Кердиков стяг — волчий череп с истрепанным шлейфом из человечьей кожи. Да, это саксы — и они преграждают нам путь. Копейщиков я насчитал немного: с дюжину конников и пять-шесть десятков пеших, но они держали высоту, и я понятия не имел, сколько их еще прячется за хребтом. Я остановил кобылу, пригляделся к копейщикам повнимательнее и на сей раз заметил, как солнце отсвечивает на широких лезвиях топоров. Саксы, точно. Но откуда они взялись? Балин говорил, что и Кердик, и Элла наступают по Темзе, так что эти люди, скорее всего, пришли на юг из широкой речной долины, а может, это копейщики Кердика на службе у Ланселота. Впрочем, какая разница, кто они, важно, что они встали у нас на дороге. А врагов между тем все прибывало и прибывало, и вот уже весь хребет ощетинился острыми копьями.

Я поворотил кобылу, Исса тем временем вывел моих лучших копейщиков за заграждение на повороте.

— Саксы! — крикнул я ему. — Смыкаем щитовой строй! Исса поглядел вверх, на далеких копейщиков.

— Мы сразимся здесь, господин?

— Нет. — В месте настолько неудачном я бы драться не рискнул. Нам придется пробиваться вверх по склону — изнывая от тревоги за оставшихся позади детей и женщин.

— Свернем на Глевум? — предложил Исса.

Я покачал головой. Путь на Глевум запружен беженцами, и, будь я вождем саксов, я бы не желал ничего лучшего, как только преследовать уступающего численностью врага вдоль по такой дороге. Обогнать неприятеля, продираясь сквозь поток беженцев, мы никак не сможем, а для саксов прорубиться через охваченные паникой толпы, чтобы покончить с нами, никакого труда не составит. Возможно, и даже скорее всего, саксы вообще за нами не погонятся, но, соблазнившись легкой наживой, займутся разграблением города, но полагаться на это я бы не стал. Я оглядывал протяженный склон холма снизу вверх и видел: на залитый солнцем гребень поднимаются все новые враги. Подсчитать их не удавалось, но было ясно: это не маленький военный отряд. Мои люди выстроили щитовую стену, но я знал: здесь я сражаться не могу. Саксы превосходят нас числом — и держат высоту. Биться здесь означает верную гибель.

Я развернулся в седле. В полумиле отсюда, чуть к северу от Фосс-Уэй, древний народ некогда возвел одну из многих своих крепостей — ее земляной вал, ныне изрядно осыпавшийся, венчал собою вершину крутого холма. Я указал на заросшие травою укрепления.

— Мы идем туда, — объявил я.

— Туда, господин? — озадаченно переспросил Исса.

— Если мы попытаемся бежать, саксы устремятся в погоню, — объяснил я. — Дети не могут идти быстро, так что ублюдки нас неминуемо догонят. Нам придется выстроить стену щитов, поместить наши семьи в центр, и последние из нас испустят дух под первые крики женщин. Лучше укрепиться там, где неприятель дважды подумает, прежде чем атаковать. В конце концов саксам придется сделать выбор. Либо они оставят нас в покое и пойдут на север — в таком случае мы двинемся следом, — либо они дадут бой, а на вершине холма у нас есть шанс на победу. Тем более что именно этим путем придет Кулух, — добавил я. — Спустя день-другой мы, пожалуй, даже превзойдем врага числом.

— То есть мы бросим Артура? — потрясенно уточнил Исса.

— Мы оттянем на себя один из саксонских отрядов и не пустим его к Кориниуму, — поправил я. Но выбор мой меня не радовал, ибо Исса, конечно же, был прав. Я предавал Артура — но я не смел рисковать жизнью Кайнвин и наших дочерей. Вся тщательно продуманная Артурова военная кампания пошла прахом. Кулух отрезан от нас где-то на юге, я угодил в ловушку под Аква Сулис, а Кунеглас и Энгус Макайрем все еще за много миль от нас.

Я поскакал назад за доспехами и оружием. Облачаться в броню времени не было, но я надел шлем с волчьим хвостом, выбрал самое тяжелое копье, взял щит. Кобылу я отдал Гвиневере и велел ей отвести детей и женщин на вершину холма, а затем приказал ополченцам и копейщикам помоложе развернуть семь телег с провиантом и затащить их наверх, в крепость.

— Мне все равно, как вы это сделаете, — объявил я им, — но снедь необходимо уберечь от врага. Хоть сами впрягайтесь, если иначе не выйдет! — Да, Аргантины повозки я бросил, но на войне запас продовольствия куда ценнее золота, и я твердо решил, что не уступлю саксам ни крошки. Сожгу телеги вместе с содержимым, если понадобится, но на первый случай попытаюсь спасти еду.

Я вернулся к Иссе и занял место в центре щитового строя. Ряды врагов все уплотнялись, я ждал, что в любую минуту саксы как одержимые ринутся на нас вниз по холму. Они заметно превосходили нас числом, и все же не шли, и каждый миг промедления упрочивал наши надежды на то, что женщины и дети и драгоценные телеги с провиантом доберутся-таки до вершины холма. Я то и дело оглядывался назад, проверял, как там повозки, а как только они перевалили за середину крутого склона, я велел копейщикам отступать.

Наш маневр раззадорил саксов перейти в наступление. Они угрожающе завопили и устремились на нас вниз по холму, да только атака их запоздала. Мои люди отошли по дороге назад, переправились вброд через мелкую речушку, что бурным потоком сбегала с нагорьев к реке — и теперь уже мы занимали позицию более выигрышную, ибо отступали вверх по крутому склону к крепости на холме. Мои люди держали строй, сомкнув щиты и крепко сжав длинные копья, и, убедившись, что имеют дело с вышколенными воинами, саксы остановились в пятидесяти ярдах от нас. Они довольствовались тем, что выкрикивали оскорбления и угрозы, а один из их колдунов, голый, в чем мать родила, с волосами, густо смазанными навозом и торчащими наподобие шипов, выплясывал перед нами, насылая проклятие. Он обзывал нас свиньями, трусами и козами. Колдун проклинал нас — а я подсчитывал саксов. Щитовая стена в сто семьдесят воинов, а ведь с холма спустились еще далеко не все. Я считал их, а саксонские вожди остановили коней позади щитового строя и считали нас. Теперь я отчетливо различал их стяг: знак Кердика — волчий череп, завешанный человечьей кожей, но самого Кердика там не было. Надо думать, это один из его боевых отрядов проследовал на юг от Темзы. Отряд намного превосходил нас числом, но осмотрительные вожди нападать не собирались. Они знали, что сумеют нас одолеть, но знали и то, какую страшную дань семьдесят испытанных воинов соберут с их рядов. Саксам хватило и того, что они согнали нас с дороги.

Мы медленно отступали вверх по холму. Саксы наблюдали. Последовал за нами только их колдун, да и он вскорости утратил интерес. Он плюнул в нашу сторону и повернул вспять. Мы зычно захохотали, потешаясь над малодушием врага, но на самом-то деле я испытывал громадное облегчение от того, что саксы так и не напали.

На то, чтобы перетащить семь телег с драгоценным продовольствием через древний земляной вал на покатую вершину холма, у нас ушел час. Я обошел эту куполообразную возвышенность и убедился, что лучшей оборонительной позиции и желать нечего. Плато представляло собою треугольник, каждая из трех сторон которого резко обрывалась вниз, так что нападающим придется с трудом карабкаться вверх — прямо на острия наших копий. Я надеялся, что, рассмотрев хорошенько крутизну склона, саксы вообще передумают нападать, через день-два враг снимется с места — и мы продолжим путь на север, к Кориниуму. Явимся мы с опозданием, и Артур, конечно же, здорово на меня разозлится, но зато я уберег часть думнонийской армии от верной гибели — до поры до времени. Нас было больше двух сотен копейщиков, мы защищали целую толпу женщин и детей, семь телег и двух принцесс, и прибежищем нам стала травянистая вершина холма, высоко вознесшаяся над глубокой речной долиной. Я подозвал одного из ополченцев и спросил, как называется холм.

— Так же, как и город, господин, — ответил он, явно недоумевая, зачем бы мне понадобилось это название.

— Аква Сулис?

— Нет, господин! Я про древнее имя! Древнее, еще до римлян.

— Баддон, — вспомнил я.

— А это — Минидд Баддон, господин, — подтвердил он.

Гора Баддон. Со временем благодаря поэтам это имя прогремело по всей Британии. О нем пели в тысяче чертогов, и песни те воспламеняли кровь еще не рожденных детей, но в ту пору название ровным счетом ничего для меня не значило. Просто удобный холм, и обнесенный земляным валом форт, и место, где я нехотя укрепил в дерне два моих знамени. На первом красовалась звезда Кайнвин, а рядом гордо взвилось второе — то самое, что мы отыскали в обозе Арганте и забрали с собой — Артурово знамя с изображением медведя.

Вот так в утреннем свете отсыревшие полотнища реяли на ветру — медведь и звезда бросали вызов саксам. Над Минидд Баддоном.

ГЛАВА 7

Саксы осторожничали. Они не напали сразу, едва нас завидев, а теперь, когда мы укрепились на вершине Минидд Баддона, они расположились у южного подножия холма и просто-напросто наблюдали за нами. Ближе к вечеру немалый отряд их копейщиков отправился в Аква Сулис и, надо думать, город застал почти опустевшим. Я ожидал увидеть зарево и дым от горящих кровель, но нет, ничего подобного; а в сумерках копейщики вернулись из города, нагруженные добычей. Тени наступающей ночи сгустились над речной долиной, в то время как нас на вершине Минидд Баддона все еще омывал последний отблеск уходящего дня, а внизу, под нами, тут и там в темноте заплясало пламя неприятельских костров.

В нагорьях к северу от нас запылали еще костры. Минидд Баддон высился чуть поодаль от этих возвышенностей — ни дать ни взять остров неподалеку от берега: разделяла их высокая, поросшая травою седловина. Я прикидывал про себя, а нельзя ли под покровом ночи перейти перевал, подняться на дальний хребет и двинуться через холмы к Кориниуму. Так что перед тем, как стемнело, я послал Иссу и десятка два воинов разведать местность, но по возвращении они сообщили, что по всему гребню за седловиной расставлены верховые дозорные. Меня по-прежнему искушала мысль попробовать прорваться на север, но я понимал: всадники нас непременно заметят и к рассвету весь боевой отряд ринется за нами по пятам. Я гадал, что делать, до глубокой ночи и наконец выбрал наименьшее из двух зол: решил, что мы останемся на Минидд Баддоне.

В глазах саксов мы, очевидно, представляли собою внушительную армию. Теперь у меня под началом насчитывалось двести шестьдесят восемь воинов, и враг понятия не имел, что вымуштрованных копейщиков среди них — меньше сотни. Что до остальных — тут были сорок человек городского ополчения, тридцать шесть закаленных в бою воинов из числа стражи Кар Кадарна и дворца Дурноварии (хотя эти три дюжины в большинстве своем состарились и сильно сдали с годами) и еще сто десять желторотых юнцов. Мои семьдесят опытных копейщиков и двенадцать Черных щитов Арганте числились среди лучших воинов Британии, и хотя я не сомневался, что тридцать шесть ветеранов окажутся небесполезны, а молодежь вполне способна проявить себя с лучшей стороны, все же наших скудных сил явно недоставало для защиты ста четырнадцати женщин и семидесяти девяти детей. Ну да по крайней мере у нас было вдосталь воды и снеди, ибо мы уберегли-таки семь драгоценных телег, а по склонам Минидд Баддона било три родника.

К ночи первого дня мы пересчитали врагов. В долине встали около трехсот шестидесяти саксов, и севернее — еще по меньшей мере восемьдесят. Довольно, чтобы взять Минидд Баддон в кольцо осады, но для штурма пожалуй что и недостаточно. Каждая из трех ровных и безлесных сторон вершины насчитывала триста шагов в длину — на оборону возвышенности по всей протяженности людей у меня не хватало, но если саксы пойдут в наступление, мы увидим их издалека, и я успею переставить копейщиков на нужный участок. Я прикинул, что, даже если неприятель предпримет две или три атаки одновременно, я, пожалуй, все же выстою, ибо саксам придется карабкаться по страшно крутому склону, а мои люди встретят их со свежими силами, но если численность врагов вырастет еще более, они нас неизбежно одолеют. Я молился, чтобы саксы оказались всего-навсего мощным отрядом мародеров: такие, опустошив Аква Сулис и долину реки и забрав все съестное подчистую, отправятся назад на север, к Элле и Кердику.

На рассвете следующего дня обнаружилось, что саксы по-прежнему в долине: дым их костров смешивался с туманом над рекой. В редеющей дымке стало видно: они валят деревья и строят хижины — наглядно давая понять, что намерены здесь задержаться. Мои люди трудились не покладая рук: вырубали на склонах невысокий боярышник и молоденькие березки, что могли бы послужить прикрытием атакующему врагу. Стволы и сучья отволокли на вершину и соорудили из них незатейливый оборонительный вал на остатках стены древнего народа. Еще пятьдесят человек я отрядил на гребень холма к северу от седловины нарубить дров. Дровяной запас мы погрузили на телегу, загодя освобожденную от провианта, и втащили на вершину. Леса привезли столько, что достало и на постройку длинного деревянного укрытия. И хотя наша хибара, в отличие от саксонских хижин, крытых соломой и дерном, представляла собой неуклюжее сооружение из необрубленных стволов, нагроможденных между четырьмя телегами и наспех крытое ветвями, но в этом убежище вполне могли разместиться женщины и дети.

В ту, первую ночь я выслал на север двоих копейщиков из числа необстрелянных юнцов, оба — ловкие пройдохи, таким палец в рот не клади. Я приказал каждому из них попытаться добраться до Кориниума и рассказать Артуру о нашем положении. Я очень сомневался, что Артур сумеет нам помочь, но по крайней мере хоть будет знать, что произошло. На протяжении всего следующего дня я с ужасом ждал, что вновь увижу этих двоих ребят — вот-вот появится саксонский конник, волоча за собой беспомощного пленника, — но посыльные бесследно растворились в холмах. Позже выяснилось, что оба уцелели и добрались-таки до Кориниума.

Саксы строили хижины, а мы наращивали нашу жалкую стену терновыми ветками и валежником. Враги к нам не приближались, равно как и мы не спускались вниз бросить им вызов. Я поделил вершину на несколько участков и каждый из них поручил группе копейщиков. Мои семьдесят вышколенных воинов, ядро моей маленькой армии, охраняли тот угол укреплений, что выходил точно на юг, в сторону врага. Юнцов я разбил на две группы и расставил их по флангам главного отряда, а защиту северной части холма доверил двенадцати Черным щитам, выдав им в подкрепление ополченцев и стражников Кар Кадарна и Дурноварии. Во главе Черных щитов стоял испещренный шрамами верзила именем Ниалл, ветеран сотен грабительских набегов за чужим урожаем: пальцы его были густо унизаны воинскими кольцами. На северном укреплении Ниалл поднял свой собственный самодельный стяг. Всего-то навсего воткнул в дерн очищенный от веток ствол молодой березки, а сверху привязал лоскут черного плаща, но ощущалось в этом изодранном ирландском флаге нечто безумное и восхитительно наглое.

Я все еще надеялся спастись бегством. Саксы строят хижины в долине реки, и пусть себе; а вот северные возвышенности меня по-прежнему искушали, так что на второй день я проехал верхом через седловину, осененную знаменем Ниалла, и поднялся на противоположный гребень. Под стремительно несущимися облаками раскинулась бескрайняя заболоченная пустошь. Эахерн, закаленный воин, приставленный командовать одним из отрядов юнцов-лесорубов, подошел к моей кобыле. Он проследил направление моего взгляда — и понял, что у меня на уме.

— Ублюдки там, точно говорю, — сплюнул он.

— Ты уверен?

— Они разъезжают туда-сюда, господин. Всадники; пеших не видел. — В правой руке Эахерн сжимал топор — и теперь махнул им на запад, туда, где за пустошью на северо-запад уходила неглубокая долинка. Она густо заросла деревьями, но различали мы лишь верхушки пышных крон. — Под деревьями — дорога, — сообщил Эахерн, — там-то они и прячутся.

— Эта дорога наверняка ведет к Глевуму, — заметил я.

— Прямиком к саксам она ведет, вот куда, господин, — отозвался Эахерн. — Ублюдки там, точно. Я слыхал их топоры.

Значит, догадался я, тропа через долину завалена срубленными деревьями. И все же искушение было велико. Если мы уничтожим продовольствие и бросим все, что способно замедлить продвижение, очень возможно, что нам и удастся пробиться через саксонский заслон и воссоединиться с Артуровой армией. Весь день совесть уязвляла меня, точно острая шпора, ибо долг велел мне спешить к Артуру, а чем дольше я отсиживался на Минидд Баддоне, тем больше усложнялась эта задача. Я прикидывал, а не удастся ли нам перейти пустошь ночью. В свете месяца мы, верно, не заблудимся, а если двинемся быстро, основной отряд саксов мы всенепременно обгоним. Нас, вероятно, атакует горстка саксонских всадников, но с ними разберутся мои копейщики. Но что ждет за пустошью? Холмистая местность, наверняка изрезанная реками, разлившимися после недавних дождей. Мне нужна дорога, мне нужны броды и мосты, мне позарез нужна скорость — иначе дети приотстанут, копейщикам придется подстраиваться под них, — тут-то саксы на нас и обрушатся, словно волки, нагнавшие стадо овец. Я вполне представлял себе, как улизнуть с Минидд Баддона, но понятия не имел, как преодолеть многие мили пути между нами и Кориниумом, не угодив под вражеские клинки.

С наступлением вечера выбор у меня отняли. Я по-прежнему обдумывал прорыв на север и надеялся, что, оставив наши костры ярко гореть, мы одурачим врага — пусть думает, что мы все еще на вершине холма, — но в сумерках второго дня подоспели новые саксы. Они пришли с северо-востока, со стороны Кориниума: сотня воинов заполонила пустошь, которую я рассчитывал пересечь, а затем двинулась на юг и выдворила моих дровосеков из леса, через седловину и назад на Минидд Баддон. Вот теперь мы и впрямь оказались в западне.

Той ночью я сидел у костра рядом с Кайнвин.

— Мне вспоминается ночь на Инис Моне, — промолвил я.

— Вот и я думала о том же, — откликнулась она.

В ту ночь мы отыскали Котел Клиддно Эйдина: мы прятались среди камней, а со всех сторон нас окружали полчища Диурнаха. Никто из нас не рассчитывал выжить, но вот Мерлин пробудился из мертвых и принялся надо мной потешаться. «Мы ведь окружены? — спросил он меня. — И врагов много больше, чем нас?» Я подтвердил и то и другое, но Мерлин лишь усмехнулся: «И ты зовешь себя полководцем?»

— «Ты завел нас в безвыходное положение», — произнесла Кайнвин, цитируя Мерлина, улыбнулась собственным воспоминаниям, а затем вздохнула. — Если бы нас с тобой не было, — продолжила она, указывая на детей и женщин у костров, — как бы ты поступил?

— Прорывался бы на север. Дал бы бой вон там, — я кивнул в сторону саксонских огней, мерцающих на возвышенности за седловиной, — а затем двинулся бы маршем дальше, в северном направлении. — Я отнюдь не был уверен, что и впрямь поступил бы именно так: такое бегство подразумевало, что мы бросим всех раненных в битве за хребет, но остальные, необремененные женщинами и детьми, несомненно, ушли бы от саксонской погони.

— А что, если ты попросишь саксов пропустить женщин и детей беспрепятственно? — тихо спросила Кайнвин.

— Они скажут «да», — ответил я, — а как только вы окажетесь за пределами досягаемости наших копий, они вас схватят, изнасилуют, убьют, а детей заберут в рабство.

— Не самая лучшая идея, верно? — мягко отозвалась она.

— Не самая.

Кайнвин склонила голову мне на плечо — осторожно, чтобы не потревожить Серену: та спала, положив голову на колени матери.

— А как долго мы сможем тут выстоять? — спросила Кайнвин.

— Если против нас не вышлют более четырех сотен воинов, у меня есть все шансы помереть на Минидд Баддоне от старости, — заверил я.

— А вышлют ли?

— Скорее всего, нет, — солгал я. Кайнвин знала, что я лгу. Разумеется, против нас вышлют больше четырехсот. На войне, как я уже давно усвоил, враг обычно делает именно то, чего ты больше всего страшишься, а саксы, конечно же, бросят на нас всех своих копейщиков до единого.

Кайнвин надолго замолкла. В далеком саксонском лагере залаяли собаки — отзвук звонко разносился в ночном безмолвии. Наши псы затявкали в ответ, малышка Серена заворочалась во сне. Кайнвин погладила дочь по голове.

— Если Артур в Кориниуме, тогда зачем саксы идут сюда? — тихо спросила она.

— Не знаю.

— Думаешь, они в конце концов уйдут на север, навстречу основной армии?

Я на это надеялся, но прибытие все новых и новых саксов развеяло мои упования. Теперь я заподозрил, что мы имеем дело со значительным боевым отрядом, что пытается пройти на юг в обход Кориниума — окольными путями через холмы, — дабы нежданно-негаданно объявиться под Глевумом и угрожать оттуда Артурову тылу. Объяснить присутствие такого количества саксов в долине Аква Сулис я иначе не мог, но тогда оставалось загадкой, с какой стати они не идут маршем дальше. Вместо того они строили хижины — то есть, по всей видимости, собирались нас осадить. В таком случае, подумал я, возможно, мы оказываем Артуру услугу, оставаясь здесь. Мы оттягиваем значительную часть неприятельских войск от Кориниума, хотя, если мы верно оценили вражеские силы, людей у саксов более чем достаточно, чтобы одолеть и Артура, и нас.

Мы с Кайнвин помолчали немного. Двенадцать Черных щитов затянули песню, а когда они допели, мои люди ответили боевым речитативом Иллтидда. Пирлиг, мой бард, аккомпанировал на арфе. Он подыскал себе кожаный нагрудник и вооружился щитом и копьем, но в сочетании с его тощей фигурой битвенное снаряжение смотрелось на диво нелепо. Я от души надеялся, что Пирлигу не придется отказываться от арфы в пользу копья, ведь такое возможно, только когда надежды и впрямь не останется. Я представил себе, как поток саксов перехлестывает через вершину холма, как эти дикари ликующе улюлюкают при виде стольких женщин и детей, — и тут же прогнал кошмарную мысль. Мы должны выжить, мы должны удержать форт, мы должны победить.

На следующее утро небо затянули серые тучи; крепчающий ветер порывами гнал с запада дождь. Я облачился в доспех. Доспех был тяжелый — до сих пор я в нем не щеголял, но прибытие саксонского подкрепления убедило меня, что драться-таки придется, и, дабы воодушевить своих людей, я решил выступить во всем блеске. Для начала поверх льняной рубахи и шерстяных штанов я надел кожаный поддоспешник до колен. Кожа была достаточно плотной, чтобы выдержать рубящий мечевой удар, но не удар копьем. Поверх поддоспешника я натянул драгоценную тяжелую римскую кольчугу — мои рабы загодя надраили ее на славу, каждое колечко сияло ярче яркого. По низу, краю рукавов и вороту кольчуга была отделана золотыми кольцами. Дорогая была кольчуга, одна из самых богатых во всей Британии, и откована на совесть — защитит от чего угодно, кроме разве самых мощных ударов копья. Сапоги до колен блестели бронзовыми полосками — на случай предательского удара из-под стены щитов; перчатки до локтей с нашитыми стальными бляшками защищали предплечья. Шлем был изукрашен серебряными драконами до самого гребня, а на золотом навершии крепился волчий хвост. Шлем закрывал мне уши, шею сзади защищала кольчужная сетка, а посеребренные нащечники при необходимости опускались на лицо, так что враг видел перед собою не человека, а закованного в металл убийцу с двумя черными провалами вместо глаз. То был роскошный доспех великого полководца, предназначенный наводить ужас на врагов. Я затянул поверх кольчуги пояс с пристегнутым Хьюэлбейном, закрепил на шее плащ, вооружился самым тяжелым боевым копьем. Так, в полном битвенном облачении, перебросив за спину щит, я обошел кольцо укреплений Минидд Баддона, чтобы и все мои люди, и наблюдающие враги увидели меня и поняли: предводитель воинов изготовился к бою. Обход свой я завершил на южной оконечности стен и там, стоя высоко над врагом, я задрал кольчугу и кожаный поддоспешник и помочился с холма в сторону саксов.

Я думать не думал о том, что Гвиневера рядом, и осознал ее присутствие, лишь заслышав звонкий смех. Смех этот несколько подпортил мне весь эффект: я здорово смутился. Принялся было извиняться, но она лишь отмахнулась.

— Дерфель, ты великолепен, — похвалила она. Я приподнял нащечники шлема.

— Я-то надеялся, что мне уже не приведется надевать этот доспех, госпожа.

— Ты сейчас говоришь в точности как Артур, — криво усмехнулась Гвиневера и, обойдя меня кругом, залюбовалась на полоски кованого серебра, образующие на моем щите звезду Кайнвин. — В толк взять не могу, — заметила она, вновь оказавшись со мной лицом к лицу, — отчего ты вечно одеваешься как свинарь, а вот на войне блистателен, аж глаза слепит.

— И вовсе я не похож на свинаря, — запротестовал я.

— На моих свинарей и впрямь не похож, я терпеть не могу грязных нерях, даже если это свинопасы, так что уж приличной одеждой-то я их всегда обеспечивала.

— И мылся я не далее как в прошлом году, — настаивал я.

— Подумать только, совсем недавно! — поддразнила она, изображая благоговейное изумление. При ней был охотничий лук, и за спиной — колчан со стрелами. — Пусть только явятся эти саксы, — пригрозила она, — уж я отошлю душу-другую в Иной мир.

— Если явятся, — сказал я, зная, что так оно и будет, — увидишь ты только шлемы да щиты и даром потратишь стрелы. Дождись, пока они поднимут головы и пойдут в атаку на наш щитовой строй, и тогда целься в глаза.

— Я стрел даром не потрачу, Дерфель, — зловеще пообещала она.

Первая угроза пришла с севера: новоприбывшие саксы выстроились стеной среди деревьев над седловиной, что отделяла Минидд Баддон от нагорья. На седловине находился наш самый обильный источник, и может статься, саксы решили отрезать нас от него, потому что вскоре после полудня их щитовой строй сошел в долинку. Ниалл наблюдал за ними с укреплений.

— Восемьдесят человек, — сообщил он мне.

Я отправил Иссу и пятьдесят своих воинов к северному бастиону: на то, чтобы смести восемь десятков саксов, с трудом карабкающихся вверх по холму, больше и не требовалось.

Но вскоре стало очевидно, что атаковать враги не собираются, а просто задумали выманить нас вниз, на седловину, где можно сразиться с нами более-менее на равных. Понятное дело, как только мы спустимся, из-за деревьев появятся новые саксы — и мы угодим в засаду.

— Оставайтесь здесь, — наставлял я своих людей, — не вздумайте спускаться! Ни шагу отсюда!

Саксы осыпали нас насмешками. Кое-кто знал несколько слов по-бриттски — достаточно, чтобы обозвать нас трусами, бабами и гадами. То и дело небольшая группка поднималась до середины склона, искушая нас сломать строй и кинуться вниз по холму, но Ниалл, Исса и я успокаивали наших людей, поддерживая порядок. Саксонский колдун зашлепал к нам по склизкому склону короткими судорожными перебежками, бормоча заклинания. Под плащом из волчьих шкур он был гол как сокол; волосы его, вымазанные навозом, торчали высоким заостренным хохлом. Он пронзительно выкрикнул проклятие-другое, провыл магические слова, а затем швырнул в сторону наших щитов горсть мелких косточек, но никто из нас с места так и не стронулся. Колдун трижды плюнул и, трясясь всем телом, убежал обратно на седловину, где саксонский вождь в свой черед пытался сподвигнуть кого-нибудь из нас на поединок. Выглядел здоровяк внушительно: спутанная грива сальных соломенно-желтых волос спадала до роскошного золотого ожерелья, а бороду перевивали черные ленты. Нагрудник был железный, наголенники — римские, бронзовые, богато украшенные, а на щите красовалась оскаленная волчья морда. Шлем венчали бычьи рога, а навершием служил волчий череп, разубранный ворохом черных лент. Плечи и бедра саксонский вождь обвязал полосами черного меха, в руках сжимал громадный боевой топор с двусторонним лезвием, а на поясе у него висели длинный меч и короткий широкий нож, так называемый сакс: от этого оружия саксы и получили свое имя. Поначалу вождь требовал, чтобы сразиться с ним вышел сам Артур, а когда вопить без толку ему прискучило, он вызвал меня, обозвав трусом, рабом с цыплячьим сердцем и сыном прокаженной шлюхи. Глумился он на своем языке, стало быть, никто из моих людей его не понимал, так что я пропускал брань мимо ушей: собака лает — ветер носит.

Но ближе к вечеру, когда дождь прекратился и саксам надоело выманивать нас вниз, на бой, они вывели на седловину троих пленных детей. Совсем еще малышей, пяти-шести лет, не старше. И к горлу им приставили широкие ножи- саксы .

— Спускайся, — заорал дюжий саксонский вождь, — или им конец!

Исса поглядел на меня.

— Позволь, господин, пойду я, — взмолился он.

— Это мой бастион, — вмешался Ниалл, предводитель Черных щитов. — С ублюдком разделаюсь я.

— Это мой холм, — возразил я. И дело не только в том, что я объявил этот холм своим: то был мой долг — в преддверии битвы первому сразиться в поединке один на один. Король может позволить себе выставить защитника, но военный вождь не имеет права посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Так что я опустил нащечники, коснулся рукой в перчатке свиных косточек в рукояти Хьюэлбейна, затем нащупал поверх кольчуги крохотный бугорок — брошку Кайнвин. А воспряв духом, протиснулся сквозь наше грубое заграждение из веток и побрел вниз по крутому склону.

— Ты и я! — крикнул я дюжему саксу на его языке. — За их жизни! — И я указал копьем на троих детишек.

Саксы одобрительно взревели: наконец-то им удалось выманить бритта из крепости! Они отошли назад, уводя с собой детей, и седловина осталась в нашем распоряжении — меня и саксонского поединщика. Здоровяк взвесил в левой руке громадный топор и сплюнул на лютики.

— Ты неплохо говоришь на нашем языке, свинья, — поприветствовал он меня.

— Это язык свиней, — пожал плечами я.

Сакс подбросил топор высоко в воздух; металл вспыхнул в слабом солнечном отблеске, что едва просачивался сквозь облака. Топор был длинным, двустороннее лезвие — тяжелым, но противник мой играючи поймал оружие за рукоять. Редкий человек управился бы с таким топором, не говоря уж о том, чтобы подкидывать его и ловить, а этот и бровью не повел.

— Артур не посмел прийти биться со мной, — объявил сакс, — так что я убью тебя вместо него.

Я озадачился — с какой бы стати ему упоминать об Артуре? Но коли враг вбил себе в голову, что на Минидд Баддоне укрепился сам Артур, стоит ли выводить его из заблуждения?

— У Артура есть дела поважнее, чем убивать гнид, — отозвался я. — Так что Артур велел мне зарубить тебя и зарыть твой жирный труп ногами к югу, чтобы бродил ты до скончания века неприкаянно, терзаясь болью, не в силах отыскать Иной мир.

Сакс сплюнул.

— Ты визжишь, как хромая свинья.

Обмен оскорблениями был ритуалом, как и поединок один на один. Артур не одобрял ни того ни другого: он считал перебранку никчемным пустословием, а поединок — пустой тратой сил, но я был вовсе не прочь сразиться с саксонским защитником. На самом деле такой бой преследовал определенную цель: если я убью этого воина, мое войско изрядно приободрится, а саксы усмотрят в его смерти страшное предзнаменование. Был, конечно, риск проиграть, ну да в те времена я в себя верил. Сакс был выше меня на целую ладонь и куда шире в плечах, но вряд ли столь же проворен. Судя по его виду, он полагался на грубую силу, а я гордился тем, что силен и умен в придачу. Здоровяк поглядел наверх, на наши укрепления, где уже столпились женщины и воины. Кайнвин я не видел, а Гвиневера стояла среди вооруженных копейщиков — статная и блистательная.

— Это твоя шлюха? — спросил меня сакс, указывая на нее топором. — Нынче ночью она станет моей, ты, червь. — Он сделал два шага мне навстречу — теперь нас разделял какой-нибудь десяток локтей — и вновь подбросил в воздух тяжеленный топор. Соратники подзадоривали его воплями с северного склона, а с укреплений ободряюще гикали мои люди.

— Если ты перетрусил, могу дать тебе время просраться, — предложил я.

— На твой труп разве что, — плюнул он в меня. Я гадал, достать ли мне его копьем или Хьюэлбейном, и решил, что копьем быстрее, если, конечно, он не сумеет парировать. Ясно было, что противник вот-вот перейдет в атаку: он уже размахивал топором, выписывая сложные, завораживающие взгляд фигуры — аж в глазах рябило. Небось нацелился обрушить на меня стремительно вращающееся лезвие, отбить мое копье щитом и смачно вгрызться топором мне в шею.

— Мое имя Вульфгер, — торжественно сообщил он. — Я вождь племени сарнаэдов из народа Кердика, и эта земля будет моей землей.

Я выпростал левую руку из ремней шлема, перенес щит на правую руку, перехватил копье левой. На правой руке я щит пристегивать не стал, просто покрепче ухватился за деревянную ручку. Вульфгер Сарнаэдский оказался левшой, а это значило, что, оставь я щит, где был, топор угрожал бы моему незащищенному боку. Левой рукой я управлялся с копьем куда хуже, но рассчитывал, что бой надолго не затянется.

— Мое имя — Дерфель, я сын Эллы, короля англов, — так же торжественно произнес я. — Это я украсил шрамом щеку Лиовы.

Похвалялся я в расчете смутить противника, и пожалуй что и преуспел, хотя внешне сакс этого никак не выказал. Внезапно взревев, он атаковал; люди его разразились восторженными воплями. Топор Вульфгера свистел в воздухе, щит выдвинулся навстречу моему копью, сакс пер напролом, как бык, — и тут я швырнул ему в лицо собственный щит. Швырнул чуть вкось, так что щит вращался на лету, словно массивный диск из окованного металлом дерева.

При виде летящего ему прямо в лицо тяжелого круга Вульфгер был вынужден поднять свой собственный щит и приостановить неистовое вращение сверкающего топора. С грохотом сшиблись щиты, но я уже опустился на одно колено и ударил копьем снизу вверх. Вульфгер Сарнаэдский бросок мой отбил благополучно, а вот замедлить тяжеловесный рывок вперед не смог и опустить щит тоже не успел — и со всего маху напоролся на длинное, тяжелое, смертоносное копье. Метил я ему в живот, чуть ниже железного нагрудника, где защитой саксу служила лишь плотная кожаная куртка, и копье мое прошило эту кожу, как иголка — льняное полотнище. Я встал на ноги: острие прошло сквозь кожу, плоть, мускулы и застряло в нижней части Вульфгерова живота. Я крутанул древко и в свой черед проорал вызов — ибо топор в руках противника дрогнул. Я снова ткнул копьем вперед — а острие глубоко засело у него в брюхе — и еще раз крутнул листовидное лезвие. Вульфгер Сарнаэдский открыл рот, тупо воззрился на меня, в глазах его отразился ужас. Он попытался приподнять топор, но движение это отдалось в животе мучительной болью, по ногам разлилась предательская слабость; сакс споткнулся, задохнулся и рухнул на колени.

Я выпустил копье, шагнул назад, извлек из ножен Хьюэлбейн.

— Это наша земля, Вульфгер из племени сарнаэдов, — громко произнес я, так чтобы слышали его люди, — нашей она и останется. — И ударил с размаха — один-единственный раз: клинок бритвой рассек спутанную копну волос у основания шеи и перерубил позвоночник.

Вульфгер рухнул мертвым — поединок завершился в мгновение ока.

Я крепко ухватился за древко копья, ногой наступил на живот Вульфгера и с трудом высвободил лезвие. Нагнулся, сорвал волчий череп со шлема. Показал пожелтевшую кость врагам, затем швырнул ее наземь и раздавил каблуком. Снял с убитого золотое ожерелье, забрал его щит, топор и нож, помахал трофеями его людям. Те молча наблюдали; мои же приплясывали и вопили от радости. Под конец я наклонился и отстегнул его тяжелые бронзовые наголенники, украшенные изображением моего бога — Митры.

И выпрямился с ворохом добычи в руках.

— Пришлите детей! — крикнул я.

— Приди и забери! — проорал в ответ какой-то копейщик и стремительным ударом полоснул ребенка по горлу. Оставшиеся двое испуганно завизжали, но саксы прирезали и их и плюнули на крохотные трупики. На какое-то мгновение я испугался было, что мои люди, ослепленные яростью, ринутся в атаку через седловину, но Исса и Ниалл удержали их на месте. Я плюнул на тело Вульфгера, поглумился над вероломным врагом и унес трофеи назад, в крепость.

Щит Вульфгера я отдал одному из ополченцев, нож — Ниаллу, а топор — Иссе.

— В бою им не пользуйся, — посоветовал я, — зато для рубки дров подойдет.

Золотое ожерелье я вручил Кайнвин, но она лишь покачала головой.

— Не по душе мне золото мертвецов, — проговорила она. Она обнимала наших дочерей, и на щеках ее я заметил следы слез. Кайнвин не привыкла выдавать своих чувств. Еще ребенком она твердо заучила: сохранить любовь своего грозного отца она может лишь благодаря солнечному характеру, и эта усвоенная жизнерадостность пустила глубокие корни в ее душе. Но сейчас даже сдержанная Кайнвин не совладала с горем.

— Ты мог погибнуть! — воскликнула она. У меня не нашлось что ответить, так что я молча присел рядом с ней, сорвал пучок травы и принялся оттирать кровь с лезвия Хьюэлбейна. Кайнвин нахмурилась. — Детей убили?

— Да.

— Кто они были? Я пожал плечами.

— Как знать? Просто дети, захваченные в набеге. Кайнвин вздохнула и погладила светлую головенку Морвенны.

— А тебе обязательно нужно было сражаться?

— Ты бы предпочла, чтобы я послал Иссу?

— Нет, — признала она.

— Ну вот видишь, — подвел итог я.

По правде сказать, поединок был мне в удовольствие. Мечтает о войне только дурень набитый, но уж если война началась, нельзя воевать скрепя сердце. И сожалеть о том, что воюешь, тоже нельзя: сражаться подобает во власти дикой радости, упиваясь победой над врагом; эта-то дикая радость и вдохновляет наших бардов на бессмертные песни о любви и битве. Мы, воины, одеваемся на войну, словно для любви; рядимся пышно, щеголяем в золоте, украшаем плюмажами отделанные серебром шлемы; мы выступаем гоголем, мы бахвалимся, а когда сшибаются смертоносные клинки, ощущение такое, словно кровь богов струится в наших жилах. Человеку пристало любить мир, но ежели он не умеет сражаться, вкладывая в битву всю душу, — тогда мира ему не видать.

— И что бы мы делали, если бы ты погиб? — спросила Кайнвин, наблюдая, как я пристегиваю поверх сапог роскошные Вульфгеровы наголенники.

— Ты бы сожгла мое тело, любовь моя, и отослала бы мою душу к Диан, — отозвался я. Я поцеловал жену и отнес золотое ожерелье Гвиневере. Та пришла от подарка в восторг. Всех своих драгоценностей она лишилась вместе со свободой, и, хотя массивные саксонские украшения Гвиневера не жаловала, она тотчас же застегнула ожерелье на шее.

— Мне понравилось, как вы дрались, — промолвила она, поправляя золотые пластины. — Дерфель, поучи меня саксонскому.

— Всенепременно.

— Ругательства — вот что мне нужно! Хочу задеть их за живое. — Гвиневера рассмеялась. — Грубые ругательства, Дерфель, самые грубые, что только есть!

А задирать Гвиневере будет кого: вражеских копейщиков в долине все прибывало. Мои дозорные на южной оконечности холма предостерегающе кликнули меня, я подошел к бастиону под сенью двух знамен и оттуда увидел, как с восточных холмов на приречные луга спускаются две длинные шеренги копейщиков.

— Пару минут назад появились, — сообщил мне Эахерн, — и, похоже, им конца и края нет.

И точно — ни конца ни края. Это не боевой отряд приспел к битве, но настоящая армия, бессчетная орда, целый народ на марше. Мужчины, женщины, скот и дети — с восточных холмов в долину Аква Сулис изливался неодолимый поток. Длинными колоннами шагали копейщики, а между колоннами брели стада коров и овец, расхлябанной вереницей тянулись женщины и дети. Всадники прикрывали фланги; и целая группа конников окружила два стяга, возвещавших о приближении саксонских королей. Да тут не одно войско, но целых два — объединенные силы Кердика и Эллы; вместо того чтобы сразиться с Артуром в долине Темзы, они пришли сюда, ко мне, и копьям их несть числа, что звездам в великом поясе небес.

Я наблюдал за ними с час: да, Эахерн не ошибся — саксам конца и края не было. Я тронул косточки в рукояти Хьюэлбейна и понял, отчетливее, нежели когда-либо, что мы обречены.

В ту ночь отблески саксонских костров полыхали повсюду, словно на долину Аква Сулис опустилось целое созвездие: огни мерцали далеко на юге и глубоко на западе, обозначая вражеские лагеря вдоль по течению реки. Костры пылали и на восточных холмах: там, на возвышенности, встал саксонский арьергард, но на заре и эти отряды сошли в долину под нами.

Утро выдалось промозглое, хотя день обещал быть теплым. На рассвете, пока в долине все еще лежала тьма, дым саксонских костров смешивался с речным туманом, и Минидд Баддон казался зеленым, залитым солнцем кораблем, дрейфующим в зловещем сумеречном море. Выспаться я не выспался: у одной из женщин ночью начались схватки, и стоны роженицы не дали мне сомкнуть глаз. Ребенок родился мертвым; Кайнвин объяснила, что младенцу полагалось появиться на свет не раньше чем через три-четыре месяца.

— Говорят, дурная это примета, — удрученно добавила она.

Наверное, и впрямь так, подумал про себя я, но вслух соглашаться не дерзнул. Вместо того я изобразил уверенность:

— Боги нас не покинут.

— Это Терфа, — проговорила Кайнвин, имея в виду женщину, что терзала ночь криками. — Она первенца ждала. Мальчик оказался. Совсем малюсенький. — Она замялась, затем печально улыбнулась мне. — Люди боятся, Дерфель, что боги отреклись от нас в канун Самайна.

Кайнвин лишь облекла в слова то, чего страшился я сам, но я опять не нашел в себе храбрости согласиться.

— А ты в это веришь? — спросил я.

— Я не хочу в это верить, — отозвалась она. Помолчала мгновение-другое, хотела было добавить что-то еще, как вдруг с южного укрепления раздался крик. Я не двинулся с места, крик повторился. Кайнвин тронула меня за плечо.

— Ступай, — велела она.

Я бегом бросился к южному бастиону и обнаружил там Иссу: он простоял на страже последние часы ночи, зорко вглядываясь в дымный полумрак долины.

— Дюжина ублюдков на подходе, — сообщил он.

— Где?

— Вон, видишь изгородь? — Исса указал вниз, туда, где усыпанная белыми цветами боярышниковая изгородь отмечала конец оголенного склона и начало возделанных долинных угодьев. — Там они и засели. Перешли пшеничное поле и ждут.

— Да они, небось, просто наблюдают за нами, — недовольно буркнул я, досадуя, что он отозвал меня от Кайнвин ради такой мелочи.

— Не знаю, господин. Что-то с ними не так. Вон, гляди! — Исса вновь ткнул пальцем в нужном направлении: на моих глазах группка копейщиков перебралась через изгородь. Чужаки присели на корточки с нашей стороны изгороди: оглядывались они скорее назад, нежели в нашу сторону. Они выждали несколько минут и вдруг разом сорвались с места и побежали к нам.

— Дезертиры? — предположил Исса. — Да быть того не может!

И в самом деле странно: ну кому придет в голову дезертировать из громадной саксонской армии, чтобы присоединиться к нашему осажденному отряду? Но Исса оказался прав: как только одиннадцать чужаков дошли до середины склона, они демонстративно перевернули щиты вверх ногами. Саксонские часовые наконец-то заметили изменников, и два десятка вражеских копейщиков уже бросились в погоню, да только поздно: одиннадцати перебежчикам до форта осталось всего ничего.

— Как только будут здесь — веди их ко мне, — приказал я Иссе и, вернувшись к центру крепости, облачился в доспех и пристегнул к поясу Хьюэлбейн.

— Дезертиры, — объяснил я Кайнвин.

Исса повел нежданных гостей через травянистое плато. Сперва я узнал щиты — на них красовался Ланселотов орлан с рыбиной в когтях, — а затем узнал и Борса, родича Ланселота и его защитника. Завидев меня, он нервозно заулыбался, я широко ухмыльнулся — и Борс разом расслабился.

— Лорд Дерфель, — поприветствовал он меня. Его широкая физиономия раскраснелась после пробежки на крутом подъеме, дюжая грудь ходила ходуном — бедолага пытался отдышаться.

— Лорд Борс, — церемонно произнес я и крепко его обнял.

— Если мне и суждено умереть, так уж лучше на своей стороне, — объявил он. И перечислил поименно своих копейщиков: все они оказались бриттами из свиты Ланселота — и никто из них не соглашался махать копьем на службе у саксов. Гости поклонились Кайнвин и сели; им принесли хлеба, меду и солонины. Ланселот, сообщили они, ушел маршем на север к Элле с Кердиком, и теперь все силы саксов объединились в долине под нами.

— Говорят, их там больше двух тысяч, — поведал Борс.

— У меня и трех сотен не наберется. Борс поморщился.

— Но Артур здесь, так? Я покачал головой.

— Нет.

Борс вытаращился на меня во все глаза, открыв рот, и даже куска не дожевал.

— Как так не здесь? — наконец выговорил он.

— Артур на севере, насколько мне известно. Борс сглотнул и выругался себе под нос.

— Тогда кто же здесь?

— Всего лишь я. — Я обвел рукой холм. — И все, кого ты видишь.

Краснолицый здоровяк взялся за рог с медом и жадно приник к нему.

— Стало быть, мы обречены, — мрачно отметил он. Борс искренне думал, что на Минидд Баддоне укрепился сам Артур. Более того, по словам Борса, Кердик с Эллой тоже так считали, поэтому они и двинулись прочь от Темзы на юг, к Аква Сулис. Саксы, первыми загнавшие нас на вершину холма, углядели на Минидд Баддоне Артурово знамя и поспешили известить о том саксонских королей, которые тщетно разыскивали Артура в верховьях Темзы.

— Ублюдки знают ваши планы, — предостерег меня Борс, — им известно, что Артур собирался дать бой под Кориниумом, да только найти они его там не нашли. А хотят они вот чего, Дерфель: хотят они разыскать Артура раньше, чем к нему подоспеет Кунеглас. Стоит покончить с Артуром, полагают они, и Британия падет духом.

Но Артур, умница Артур, преловко ускользнул от Кердика с Эллой. И тут саксонские короли прослышали, будто знамя с медведем реет над холмом близ Аква Сулис, и поворотили все свое громадное воинство на юг. А Ланселоту приказано спешить на подмогу.

— О Кулухе вести есть? — спросил я Борса.

— Он где-то там, — туманно пояснил Борс, махнув рукою в южном направлении. — Мы его так и не нашли.

Внезапно он ощутимо напрягся. Я обернулся: за нами наблюдала Гвиневера. Она избавилась от своих тюремных обносков и теперь щеголяла в кожаной куртке, шерстяных штанах и высоких сапогах — в мужской одежде вроде той, что некогда носила на охоте. Позже я узнал, что платьем этим она разжилась в Аква Сулис, и хотя качество было не ахти, каким-то непостижимым образом Гвиневера умудрилась придать ему элегантности. На шее у нее сверкало саксонское золото, за спиной висел колчан со стрелами, у пояса — короткий нож, а в руке она сжимала охотничий лук.

— Лорд Борс, — холодно поприветствовала она защитника своего бывшего любовника.

— Госпожа. — Борс вскочил на ноги и неуклюже поклонился.

Гвиневера окинула взглядом щит с Ланселотовым гербом и скептически изогнула бровь.

— Тебе он, вижу, тоже прискучил?

— Я бритт, госпожа, — чопорно отозвался Борс.

— Бритт, и притом отважный, — тепло заверила Гвиневера. — Думается, нам очень повезло, что ты с нами. — Слова она нашла ровно те, что надо: Борс, изрядно смущенный встречей, внезапно расплылся в застенчивой улыбке. Он пробормотал, что-де счастлив ее видеть, однако ж по части комплиментов Борс был не силен — бедняга аж краской залился.

— Надо полагать, твой прежний господин ныне с саксами? — спросила Гвиневера.

— Да, госпожа.

— Тогда молю, чтобы он оказался в пределах досягаемости моего лука, — промолвила рыжеволосая красавица.

— Это навряд ли, госпожа, — отозвался Борс: он-то знал, сколь неохотно Ланселот подвергает себя опасности. — Зато в саксах у тебя нынче недостатка не будет. Стреляй — не хочу.

И Борс был прав, ибо внизу, под нами, там, где солнце выжигало последние клочья речного тумана, Кердик с Эллой, по-прежнему веря, что их главный враг угодил в западню на Минидд Баддоне, планировали сокрушительную атаку. Никаких тебе тонких маневров, никакого тебе захвата с флангов — нет, нас ожидал штурм простой и грубый, как удар молота, вверх по южному склону Минидд Баддона. Сотни воинов уже строились в боевой порядок, плотные ряды копий поблескивали в утреннем свете.

— Сколько их там? — спросила Гвиневера.

— Слишком много, госпожа, — удрученно заметил я.

— Половина их армии, — уточнил Борс и объяснил ей, что саксонские короли верят, будто на вершине холма заперты Артур и его храбрейшие воины.

— Выходит, Артур обвел-таки их вокруг пальца? — спросила Гвиневера. В голосе ее отчетливо прозвучала нота гордости.

— Не Артур, а мы, — хмуро буркнул я, указывая на знамя с медведем, подрагивающее на легком ветерке.

— Так что теперь придется нам их победить, — бодро отозвалась Гвиневера, хотя я понятия не имел как. Настолько беспомощным я не чувствовал себя с тех самых пор, как застрял на Инис Моне, осажденный людьми Диурнаха, но в ту мрачную ночь у меня был в союзниках Мерлин — и его магия вывела нас из западни. Теперь на магию рассчитывать не приходилось, и я ждал самого худшего.

Все утро я наблюдал, как саксонские воины строятся среди зеленой пшеницы, как их маги выплясывают вдоль боевых рядов, а вожди разглагольствуют перед копейщиками. Передний ряд саксонского строя держался неплохо: то были закаленные в боях воины, принесшие клятву своим лордам, но прочие собравшиеся, надо думать, были под стать нашему ополчению (по-саксонски — фирд ) и постоянно разбредались в разные стороны. Одни ушли к реке, другие вернулись в лагеря. Мы наблюдали за происходящим с вершины холма: ну ни дать ни взять пастухи сгоняют бесчисленное стадо — едва удавалось построить одну часть армии, как в другой воцарялся беспорядок, и все начиналось сначала. И все это время грохотали, не умолкая, саксонские барабаны. Барабаны эти представляли собою громадные полые бревна — по ним колотили деревянными дубинками, и зловещие ритмы смерти эхом прокатывались по лесистому склону в дальней части долины. Саксы, конечно же, глушили эль — набирались храбрости перед тем, как двинуться на наши копья. Кое-кто из моих людей прикладывался к меду. Я этого не поощрял, ну да запретить солдату пить — все равно что помешать собаке лаять; кроме того, очень многим было позарез необходимо пламя, что мед зажигает в брюхе, ибо они умели считать не хуже меня. Тысяча воинов пришла биться с жалкой горсткой из трехсот человек.

Борс попросил, чтобы ему и его людям отвели место в центре щитового строя; я согласился. Я надеялся, умрет он быстро, под ударом топора или копья, ибо если перебежчика захватят живым, смерть его будет долгой и мучительной. Он и его люди очистили щиты от гербов до некрашеной древесины и теперь воздавали должное меду. Я их не осуждал. Исса оставался трезв.

— Они захлестнут нас, господин, — встревоженно проговорил он.

— Да, — согласился я, жалея, что ничего более осмысленного сказать не могу. Признаться, при виде вражеских приготовлений у меня опустились руки: я понятия не имел, что с атакой делать. Я ничуть не сомневался, что мои люди способны выстоять против лучших саксонских копейщиков, но воинов у меня едва хватало на щитовую стену в сотню шагов, а саксы двинутся на нас строем в три раза длиннее. Мы будем сражаться в центре, мы зарубим немало врагов, но неприятель обойдет нас с флангов, захватит вершину и перебьет нас сзади.

Исса поморщился. Его украшенный волчьим хвостом шлем когда-то принадлежал мне; впоследствии Исса украсил его узором из серебряных звезд. Его беременная жена Скарах отыскала у источника вербену, а Исса закрепил пучок на шлеме — в надежде, что талисман убережет его от вреда. Он предложил веточку и мне, но я отказался.

— Оставь себе.

— Что будем делать, господин? — спросил он.

— Сбежать не удастся, — промолвил я. Я уже подумывал о том, чтобы отчаянно прорываться на север, но за северной седловиной ждали саксы, и нам пришлось бы пробиваться вверх по откосу прямо на их копья. Шанс у нас невелик, куда вероятнее, что на седловине мы окажемся зажаты между двумя армиями, занявшими на склонах позицию несравненно более выигрышную. — Придется разбить их прямо здесь, — объявил я с деланной бодростью, про себя зная: разбить их нам вообще не под силу. Я мог бы справиться с четырьмя сотнями, может, даже с шестью, но не с тысячей воинов, что ныне готовились к атаке у подножия склона.

— Будь у нас друид… — вздохнул Исса, и фраза повисла в воздухе.

Я отлично понимал, что его гнетет: негоже идти в битву без молитв. Христиане нашего отряда молились, простирая руки: подражали своему Богу в смерти; эти загодя заверили меня, что в посредничестве священника не нуждаются. А вот мы, язычники, предпочли бы, чтобы перед битвой на врагов градом обрушились друидические проклятия. Но друида у нас не было, а отсутствие друида не только лишало нас магической поддержки, но и наводило на мысль, что отныне и впредь нам придется сражаться без помощи наших богов, ибо боги в негодовании покинули нас после святотатства на Май Дуне.

Я призвал Пирлига и приказал ему проклясть врагов. Он побледнел как полотно.

— Но, господин, я же бард, а не друид, — запротестовал он.

— Ты же прошел друидическое обучение — хотя бы самое начало?

— Как и все барды, господин, но в таинствах меня не наставляли.

— Саксам про то неведомо, — отрезал я. — Ступай вниз по холму, попрыгай на одной ноге и прокляни их вонючие души великим проклятием, пусть полетят вверх тормашками прямо в навозные кучи Аннуина!

Пирлиг расстарался как мог, хотя с равновесием у него было неважно, и, как мне показалось, в проклятиях его звучало больше страха, чем исступленной злобы. Завидев Пирлига, саксы выслали шестерых своих колдунов с ответным ударом. Голые колдуны с вплетенными в волосы амулетами — нечесаные космы, вымазанные навозом, торчали во все стороны нелепыми шипами — вскарабкались на склон и принялись плеваться в Пирлига и клясть его на все лады, а тот, едва заметив их приближение, опасливо попятился назад. Один из чародеев, размахивая человечьей бедренной костью, погнал беднягу Пирлига вверх по склону и, радуясь явному ужасу нашего барда, задергался всем телом в непристойной позе. Вражеские колдуны подбирались все ближе, их визгливые голоса перекрывали глухой барабанный рокот в долине. Гвиневера подошла ко мне и встала рядом.

— Что они говорят?

— Они творят заклинания, госпожа, — объяснил я. — Молят своих богов вселить в нас страх, дабы ноги наши обратились в воду. — Я послушал еще. — Просят, чтобы глаза наши ослепли, копья сломались, а мечи затупились. — Колдун с бедренной костью в руке завидел Гвиневеру, повернулся к ней и изрыгнул оскорбительный поток непристойностей.

— А что он теперь говорит? — не отступалась Гвиневера.

— Лучше тебе не знать, госпожа.

— А я хочу, Дерфель, хочу знать, и все тут.

— А я не скажу.

Гвиневера расхохоталась. Колдун был уже в каких-нибудь тридцати шагах от нас: он дернулся, наставил на нее покрытый татуировкой уд, затряс головой, закатил глаза, завопил, что она-де — ведьма проклятая, посулил, что чрево ее пересохнет и покроется струпьями, а груди нальются горькой желчью. Тут у самого моего уха раздался резкий, звенящий звук, и колдун разом умолк. Глотку ему заткнула стрела: острие аккуратно прошило шею и загривок, а оперенное древко застряло под подбородком. Чародей вылупился на Гвиневеру, забулькал, выронил кость. Схватился за стрелу, по-прежнему не сводя с Гвиневеры глаз, по телу его прошла крупная дрожь — и он рухнул наземь.

— Убивать вражеских колдунов считается дурной приметой, — мягко пожурил я.

— Только не теперь, — мстительно прошипела Гвиневера. — Только не теперь. — Она достала из колчана новую стрелу и вложила ее в тетиву, но остальные пятеро колдунов, памятуя, что за участь постигла их собрата, уже удирали вприпрыжку вниз по склону, за пределы досягаемости. И протестующе вопили на бегу, возмущаясь нашим вероломством. Причем в кои-то веки были правы: я опасался, что из-за гибели мага нападающие преисполнятся холодной ярости. Гвиневера убрала стрелу обратно в колчан.

— А что произойдет теперь? — спросила она.

— Еще минута-другая, и вся эта великая орда двинется вверх по холму, — разъяснил я. — Отсюда уже видно, как они пойдут. — Я указал вниз, на расхлябанный саксонский строй, который по-прежнему пытались выровнять и упорядочить. — Сотня человек в первом ряду и по девять-десять за каждым из них — выталкивать передовых на наши копья. С этой сотней мы бы справились, госпожа, но в нашем строю будет лишь двое-трое на каждого бойца первого ряда, так что сбросить неприятеля с холма мы не сможем. Мы остановим натиск, но ненадолго; две стены щитов сшибутся друг с другом, оттеснить врага вниз по склону мы не сумеем, а как только саксы поймут, что все наши копейщики задействованы в сражении, воины задних рядов обойдут нас с флангов и ударят в тыл.

Зеленые Гвиневерины глаза неотрывно глядели на меня — внимательные, чуть насмешливые. Никакая другая женщина на моей памяти не выдерживала моего взгляда, а вот я лицом к лицу с ней всегда чувствовал себя неуютно. Гвиневера обладала особым даром выставить мужчину круглым дураком, хотя в тот день, под грохот саксонских барабанов, пока громадное воинство собиралось с духом для броска навстречу нашим копьям, она искренне желала мне успеха.

— Ты хочешь сказать, мы проиграли? — беспечно осведомилась она.

— Я хочу сказать, госпожа, что не знаю, сумею ли победить, — мрачно ответствовал я. Я гадал, не предпринять ли мне что-нибудь неожиданное — не построить ли своих людей клином и не пойти ли в наступление вниз по холму, дабы расколоть скопище саксов надвое? Возможно, такая атака застанет их врасплох и даже посеет панику… Опасность заключалась в том, что мои люди, чего доброго, угодят в окружение на склоне, а когда последние из нас испустят дух, саксы поднимутся на вершину и захватят наши беззащитные семьи.

Гвиневера перебросила лук через плечо.

— Мы победим, — уверенно пообещала она, — мы играючи победим. — В первое мгновение я не воспринял ее слов всерьез. — Я сама из них сердце вырву, — с чувством докончила Гвиневера.

Я обернулся к ней: лицо ее сияло свирепой радостью. Если сегодня она и впрямь выставит кого-либо из мужчин дураком, так это Кердика с Эллой, не меня.

— И как же мы победим? — спросил я. Гвиневера лукаво сощурилась.

— Ты мне доверяешь, Дерфель?

— Доверяю, госпожа.

— Тогда выдай мне двадцать справных мужчин.

Я замялся. Часть копейщиков я был вынужден оставить на северном бастионе, на случай атаки через седловину, и едва ли мог позволить себе лишиться двадцати воинов из числа тех, что готовились к натиску с юга. Впрочем, даже будь у меня еще две сотни копейщиков, я ведь все равно проиграю эту битву на холме… И я кивнул в знак согласия.

— Я дам тебе двадцать ополченцев — в обмен на победу, — пообещал я. Гвиневера улыбнулась и пошла прочь, а я крикнул Иссе, чтобы отправил с ней двадцать парней помоложе. — Она подарит нам победу! — объяснил я Иссе громко, так чтобы слышали мои люди. И все разом заулыбались и засмеялись: во тьме отчаяния для них блеснула надежда.

Однако ж для победы, думал я про себя, требовалось чудо — ну, или появление союзников. Где же Кулух? Весь день я ждал, что с юга вот-вот подоспеет его войско, но от Кулуха по-прежнему не было ни слуху ни духу, и я решил, что он, верно, прошел в обход Аква Сулис в попытке воссоединиться с Артуром. Ни на какое другое подкрепление я не рассчитывал, и, по правде говоря, даже подоспей к нам Кулух, наших совместных сил для отражения атаки саксов недостало бы.

А ждать атаки оставалось недолго. Колдуны свое дело сделали; теперь от войска отделилась группа всадников — и поскакала вверх по склону. Я крикнул, чтобы мне подали лошадь, с помощью Иссы взобрался в седло и поехал вниз по холму навстречу вражеским посланцам. Борс, как знатный лорд, мог бы сопровождать меня, но не захотел встречаться с людьми, которых только что предал, так что я отбыл один.

Девять саксов и трое бриттов подъехали ближе. В числе бриттов был Ланселот, по-прежнему писаный красавец, в доспехе из белых пластин, сверкавших под солнцем. Посеребренный шлем венчала пара лебединых крыльев; легкий ветерок ерошил белые перья. Сопровождали Ланселота Амхар и Лохольт: они выехали против собственного отца под знаменем Кердика — завешанным кожей черепом — и под стягом моего отца — бычьим черепом, выкрашенным свежей кровью в честь новой войны. Прибыли и Кердик с Эллой — оба, а с ними — полдюжины саксонских вождей: все как на подбор здоровяки в меховых одеждах; усы их свисали аж до пояса с мечом. Был среди них и толмач; он, подобно остальным саксам, на лошади сидел неуклюже, прямо как я. Умелыми наездниками были только Ланселот да близнецы.

Встретились мы на полдороге. Лошади нервно переминались с ноги на ногу: подъем явно не пришелся им по вкусу. Кердик, мрачно сдвинув брови, воззрился на наш бастион. Он ясно различал над нашим кустарным заграждением два знамени и лес острых копий, но ничего больше. Элла угрюмо кивнул мне, Ланселот отвел глаза.

— Где Артур? — наконец осведомился у меня Кердик. Его водянистые глаза глядели на меня из-под шлема, отделанного по краю золотом и увенчанного отвратительным украшением — рукой мертвеца. Небось бриттская, подумал я про себя. Трофей прокоптили на огне, так что кожа почернела, а пальцы скрючились, как когти.

— Артур изволит отдыхать, о король, — проговорил я. — Отдубасить вас поручено мне, а сам Артур покамест поразмыслит, как бы очистить Британию от вашего смердящего дерьма. — Толмач зашептал что-то Ланселоту на ухо.

— Да здесь ли Артур? — нахмурился Кердик. По обычаю, перед битвой на переговоры съезжались предводители воинств, и мое присутствие Кердик истолковал как оскорбление. Он ждал Артура, а не какую-то там мелкую сошку.

— Здесь и везде, о король, — непринужденно заверил я. — Мерлин переносит его сквозь тучи.

Кердик сплюнул. Его потускневший доспех смотрелся довольно-таки невзрачно, в глаза бросалась разве что страшная рука на гребне отделанного золотом шлема. Элла, как всегда, облачился в черную медвежью шкуру, на запястьях его блестело золото, а на шлеме спереди торчал один-единственный бычий рог. Элла был старше годами, но верховодил, как всегда, Кердик. В его умном, узком лице читалось снисходительное презрение.

— Лучше бы вам сойти шеренгой вниз по холму да сложить оружие на дорогу. Некоторых из вас мы убьем — принесем в жертву нашим богам, а остальных заберем в рабство, но вам придется отдать нам женщину, застрелившую нашего колдуна. Ее мы тоже убьем.

— Она застрелила колдуна по моему приказу — в отместку за бороду Мерлина, — возразил я. Кердик отсек некогда косицу с Мерлиновой бороды, и прощать это оскорбление я не собирался.

— Тогда мы убьем тебя, — отозвался Кердик.

— Лиова однажды уже попробовал, — откликнулся я, подзуживая недруга, — а не далее как вчера Вульфгер Сарнаэдский попытался исхитить мою душу, да только в свинарник своих предков вернулся он, а не я.

Тут вмешался Элла.

— Тебя мы не убьем, Дерфель, ежели сдашься, — проворчал он. Кердик запротестовал было, но Элла резким жестом искалеченной правой руки заставил его умолкнуть. — Его мы не убьем, — твердо повторил король. — Ты отдал своей женщине кольцо? — спросил он у меня.

— Кольцо у нее на пальце, о король, — отозвался я, кивнув в сторону крепости.

— Она здесь? — удивленно переспросил Элла.

— Вместе с твоими внучками.

— Покажи мне их, — потребовал Элла. Кердик вновь попытался возразить. Он пришел запугивать нас в преддверии резни, а отнюдь не любоваться на счастливую семейную встречу, но Элла пропустил протесты союзника мимо ушей. — Хочется глянуть на них разок, — сказал он мне, и я обернулся и крикнул что было мочи.

Мгновение спустя появилась Кайнвин, ведя в одной руке Морвенну, в другой — Серену. Они чуть замешкались у крепостного вала и зашагали вниз по травянистому склону. На Кайнвин было простое холщовое платье, но волосы ее сияли золотом под весенним солнцем, и у меня, как всегда, захватило дух от ее волшебной красоты. Она шла вниз легкой, грациозной поступью, и в горле у меня застрял комок, а глаза защипало от слез. Серене было явно не по себе, Морвенна глядела вызывающе. Все трое остановились рядом с моим конем и воззрились снизу вверх на саксонских королей. Кайнвин и Ланселот посмотрели друг на друга, и Кайнвин демонстративно сплюнула на траву, чтобы отвратить зло, рожденное самим его присутствием.

Кердик изобразил равнодушие; Элла неуклюже сполз с истертого кожаного седла.

— Скажи им, я рад их видеть, — велел он мне. — Как звать детей?

— Старшую — Морвенна, — отозвался я, — а младшенькую — Серена. Это значит «звезда». — Я обернулся к дочерям. — Этот король — ваш дедушка, — сказал я им по-бриттски.

Элла пошарил в складках черного плаща, достал две золотые монеты. Он подарил каждой из девочек по монетке, затем молча глянул на Кайнвин. Она все поняла без слов и, выпустив руки дочерей, шагнула в его объятия. От сакса, надо думать, разило нестерпимой вонью, ибо медвежий мех засалился и слипся от грязи, но Кайнвин даже не поморщилась. Элла поцеловал ее, шагнул назад, поднес ее руку к губам и просиял при виде золотого перстенька с крохотным осколком сине-зеленого агата.

— Скажи ей, я сохраню ей жизнь, Дерфель, — велел он. Я перевел; Кайнвин не сдержала улыбки.

— Скажи ему, лучше бы он вернулся в свои земли, — промолвила она, — а мы бы навещали его там с превеликой радостью.

Элла заулыбался, выслушав перевод; Кердик угрюмо нахмурился.

— Это наша земля! — злобно объявил он. При этих словах конь его принялся рыть копытом землю, а мои дочери испуганно попятились.

— Скажи им, пусть уходят, — проворчал Элла, — ибо нам должно потолковать о войне. — Кайнвин с дочерьми зашагала вверх по склону; он проводил их взглядом. — Сразу видно, чей ты сын: отец твой всегда был охоч до красавиц! — похвалил он.

— До смерти он охоч: сразу видно, что бритт, — рявкнул Кердик. — Жизнь тебе сохранят, как обещано, — продолжал он, — но лишь при условии, что все вы немедля спуститесь с холма и сложите копья на дорогу.

— Я сложу копья на дорогу, о король, нанизав на них твой труп.

— Ты мяучишь как кошка, — глумливо откликнулся Кердик. Затем посмотрел куда-то мимо меня и разом помрачнел.

Я обернулся — на валу стояла Гвиневера. Высокая, статная, длинноногая — в своем охотничьем костюме, увенчанная короной рыжих волос, с луком через плечо, она казалась богиней войны. Кердик, надо думать, опознал в ней женщину, застрелившую его колдуна.

— Кто она такая? — яростно осведомился он.

— Спроси свою собачонку, — посоветовал я, указывая на Ланселота, и, заподозрив, что толмач перевел неточно, произнес то же самое по-бриттски. Ланселот оставил мои слова без внимания.

— Это Гвиневера, — пояснил Амхар Кердикову толмачу. И презрительно бросил: — Шлюха моего отца.

В свое время я обзывал Гвиневеру и похлеще, но издевка Амхара вывела меня из себя. Я никогда не питал к Гвиневере теплых чувств, и уживаться с ней было непросто — с ее-то надменностью, и своеволием, и умом, и насмешливостью, но за последние несколько дней я научился ею восхищаться — и сам не знаю, как так вышло, но я внезапно осознал, что в свой черед осыпаю Амхара оскорблениями. Не помню уже, чего я такого наговорил: помню лишь, что ярость придала моим словам злобную язвительность. Я, верно, называл его червем, и бесчестным ошметком грязи, и вероломной тварью, и мальцом, которого насадят на меч взрослого воина, как на вертел, не успеет зайти солнце. Я плевал на него, я проклинал его; своей бранью я прогнал его вместе с братом вниз по холму, а затем обрушился на Ланселота.

— Твой родич Борс шлет тебе привет, — сообщил я ему, — и обещает вывернуть твое брюхо наружу через глотку, так что лучше помолись, чтобы он преуспел, ибо если до тебя доберусь я, душа твоя изойдет воем.

Ланселот сплюнул, но отвечать не стал. Кердик, откровенно забавляясь, наблюдал за перебранкой.

— Даю тебе час на то, чтобы спуститься и пасть передо мною ниц, — завершил он переговоры, — а если не спустишься, мы придем и убьем тебя. — Кердик развернул коня и, пришпорив его каблуками, помчался вниз по склону. Ланселот и прочие поспешили следом, один только Элла остался стоять рядом с лошадью.

Он криво улыбнулся мне — и улыбка эта напоминала гримасу.

— Похоже, придется нам сразиться, сын мой.

— Похоже, придется.

— Правда ли, что Артура здесь нет?

— Вот, значит, зачем ты пришел, о король? — отозвался я, не отвечая на его вопрос.

— Если мы убьем Артура, война считай что выиграна, — просто ответил он.

— Сперва тебе придется убить меня, отец, — промолвил я.

— А ты думаешь, не убью? — хрипло промолвил он и протянул мне изувеченную руку. Я коротко пожал ее. Элла побрел вниз по склону с конем в поводу, я долго глядел ему вслед.

Исса встретил меня вопросительным взглядом.

— В словесной битве мы победили, — мрачно сообщил я.

— Хорошее начало, господин, — весело откликнулся Исса.

— Да только последнее слово останется за ними, — тихо проговорил я и, отвернувшись, вновь стал наблюдать, как вражеские короли возвращаются к своим. Рокотали барабаны. Последних саксов наконец-то построили в боевой порядок: эта плотная человеческая масса вот-вот поднимется по холму нам на погибель. И как противостоять им, я не знал — разве что Гвиневера и впрямь богиня войны.

Поначалу саксы наступали неуклюже — четкая линия строя то и дело разбивалась об изгороди, разграничивающие небольшие поля у подножия холма. Солнце садилось на западе — на подготовку этой атаки ушел целый день, но вот час пробил: хрипло и вызывающе трубили бараньи рога, пока вражеские копейщики ломились сквозь изгороди и пересекали поле за полем.

Мои люди затянули песню. Мы всегда пели перед битвой, и в тот день, как и прежде, в преддверии всех наших великих битв, мы пели боевую песнь Бели Маура. И как же этот грозный гимн волнует сердца! В нем говорится о смерти, о залитой кровью пшенице, о переломанных костях, о врагах, гонимых точно скот на бойню. В нем повествуется о том, как сапоги Бели Маура сокрушали горы, в нем превозносится меч, оставивший стольких жен вдовами. Каждый стих этой песни завершается победным воплем, и от дерзкой решимости поющих у меня просто слезы на глазах выступили.

Я загодя спешился и теперь занял свое место в первом ряду, рядом с Борсом — он стоял под нашими двумя знаменами. Я опустил нащечники; щит надежно крепился на левой руке, а в правой я сжимал тяжелое боевое копье. Повсюду вокруг меня набирали силу зычные голоса, но я не пел: сердце у меня сжималось от недобрых предчувствий. Я-то знал, что произойдет дальше. Какое-то время мы будем сражаться в щитовом строю, затем саксы прорвутся сквозь шаткую баррикаду из колючих веток по обоим флангам, их копья ударят нас сзади, и нас изрубят одного за другим, и враги насмеются над нашей смертью. Последний из наших умирающих услышит, как кричит первая из насилуемых женщин, однако защитить наши семьи мы уже не сможем, так что копейщики пели, а кто и танцевал танец меча на валу, там, где не было баррикады из терновника. Мы оставили самый центр укрепления открытым, в слабой надежде, что враг, соблазнившись, полезет прямо на наши копья, а не попытается обойти нас с флангов.

Саксы между тем преодолели последнюю изгородь и двинулись вверх по протяженному голому склону. В первом ряду шли лучшие из воинов: я видел, как плотно сомкнуты их щиты, как густ строй копий, как ярко блестят боевые топоры. Ланселотовых людей видно не было; похоже, резней займутся одни саксы. Колдуны выплясывали впереди, рев бараньих рогов подгонял копейщиков вперед, а над ними нависали окровавленные черепа — стяги их королей. Некоторые из бойцов первого ряда вели на привязи боевых псов: их спустят в нескольких ярдах от нас. В первом ряду был и мой отец, а Кердик ехал верхом позади саксонского полчища.

Поднимались саксы медленно, очень медленно. Холм крутой, доспехи тяжелые, бросаться в бойню очертя голову нужды нет… Враги знали — битва предстоит кровавая, хоть и недолгая. Они придут стеной щитов, и преодолеют укрепления, и сшибутся с нами, и попытаются оттеснить нас назад. Их топоры засверкают над верхним краем наших щитов, их копья ударят в бреши, и вонзятся в цель, и пустят кровь. Послышатся вопли, и крики, и хрипы, и застонут раненые и умирающие, но враги далеко превосходят нас числом, и в конце концов они обойдут нас с флангов, и мои волчьи хвосты погибнут все до единого.

А пока мои волчьи хвосты пели, пытаясь заглушить хриплый рев рогов и неумолчный рокот деревянных барабанов, саксы подбирались все ближе. Мы уже различали гербы на их круглых щитах: волчьи морды — у людей Кердика, быки — у воинов Эллы, и тут же — щиты их вождей: ястребы, орлы и вставший на дыбы конь. Псы рвались с привязи: им не терпелось выгрызть дыры в нашем строю. Колдуны поливали нас визгливой бранью. Один из них побрякивал связкой человечьих ребер, другой встал на четвереньки, словно собака, и завывал проклятия.

Я ждал на южной стороне укрепления: здесь угол стены выступал над долиной, точно нос корабля. Сюда, в центр, и придется первый удар. Я прикидывал про себя, не позволить ли саксам войти беспрепятственно, а потом, в последний момент, стремительно податься назад и взять наших женщин в кольцо щитов. Но, отступая, я сдавал тем самым удобную площадку для боя на плоской вершине и отказывался от выигрышной позиции на высоте. Пусть лучше мои люди убьют как можно больше врагов, прежде чем саксы нас одолеют.

О Кайнвин я пытался не думать. Я не поцеловал на прощание ни ее, ни дочерей; может, им еще удастся уцелеть. Может, среди всего этого ужаса какой-нибудь Эллин копейщик признает колечко и отведет их к королю живыми и невредимыми.

Мои люди принялись колотить древками копий о щиты. Стену смыкать пока не было надобности: еще успеется. Оглушенные грохотом саксы глядели вверх по холму. Никто не бросился вперед метнуть копье — для этого холм был слишком крут, зато с привязи сорвался боевой пес и неуклюжими скачками понесся вверх по траве. Эйррлин, один из двух моих егерей, пронзил его стрелой: пес заскулил и забегал кругами, древко торчало у него из брюха. Оба егеря принялись отстреливать остальных собак, и саксы оттащили зверюг назад, под защиту щитов. Колдуны разбежались к флангам, понимая: битва вот-вот начнется. Егерская стрела впилась в саксонский щит, еще одна мазнула по шлему. Теперь уже недолго. Еще сотня шагов. Я облизнул пересохшие губы, утер пот с глаз и посмотрел вниз, на свирепые бородатые лица. Враги вопили во все горло, однако сдается мне, голосов я не слышал. Помню лишь гудение рогов, да барабанный грохот, да гулкий топот ног по траве, да звяканье ножен о доспехи и лязг сцепленных щитов.

— С дороги! — раздался позади нас голос Гвиневеры, и в нем звенело ликование. — С дороги! — крикнула она снова.

Я обернулся: ее двадцать ополченцев толкали к укреплениям две телеги из-под продовольствия. Эти громадные, неуклюжие повозки с цельными деревянными кругами вместо колес, способные задавить одним своим весом, Гвиневера дополнила еще двумя боевыми средствами. Она сняла спереди дышла и вместо них воткнула копья, а внутри повозок, вместо провианта, ныне ехал пылающий валежник. Так Гвиневера превратила телеги в пару исполинских пылающих снарядов — дабы обрушить их вниз по холму прямо на плотно сомкнутые ряды противника, а позади телег, жадные до зрелища, толпой поспешали возбужденные женщины и дети.

— Расступитесь! — заорал я своим людям. — А ну расступитесь! — Воины разом оборвали песню и бросились в разные стороны, оставляя центр укреплений без всякой защиты. А саксы были уже в каких-нибудь семидесяти-восьмидесяти шагах от нас: видя, что наш щитовой строй распался, они почуяли победу и перешли на бег.

Гвиневера прикрикнула на своих людей, чтобы поторапливались; на подмогу подоспели еще копейщики и с новыми силами навалились на чадящие телеги.

— Ну же! Вперед! — подгоняла Гвиневера. — Вперед! — Воины, покрякивая, толкали и тянули, и телеги двигались все быстрее. — Вперед, вперед, вперед! — взывала Гвиневера, и все новые помощники принимались выталкивать тяжелые повозки на земляной вал древнего укрепления. На краткое мгновение я испугался было, что низкая насыпь окажется непреодолимым препятствием, потому что здесь обе телеги притормозили и густой удушливый дым окутал наших людей, но Гвиневера вновь прикрикнула на копейщиков, и те, стиснув зубы, последним героическим усилием вкатили телеги на земляную стену.

— Навались! — заорала Гвиневера. — А ну навались! — Телеги на мгновение застыли и, подталкиваемые снизу, медленно, словно нехотя, стали наклоняться вперед. — Ну же! — крикнула Гвиневера, и вот уже телеги ничто не держит, а впереди — крутой травянистый склон, а еще дальше — враги. Обессиленные помощники расступились — и две охваченные пламенем повозки покатились вниз.

Поначалу телеги двигались неспешно, но с каждой минутой они набирали скорость, и вот уже они запрыгали на ухабах и колдобинах, и горящие ветки полетели через борта во все стороны. Склон становился все круче, два массивных снаряда со свистом летели вниз: двойной груз огня и дерева с грохотом катился на устрашенный саксонский строй.

У саксов не было ни шанса. Слишком плотно сомкнутые ряды не позволяли воинам вовремя убраться с дороги, а телеги были удачно направлены — громыхающие громады неслись в дыму и пламени точнехонько в самое сердце вражеской атаки.

— Все в строй! — крикнул я своим. — Смыкайте щиты! Щиты смыкайте!

Мы спешно вернулись по местам — и тут телеги врезались в саксонский боевой порядок. Наступление уже приостановилось, кое-кто попытался вырваться из общей массы, но для тех, кто оказался на пути снарядов, спасения не было. Раздался многоголосый крик: острые копья, закрепленные на телегах спереди, вонзились в людское скопище, одна из повозок встала на дыбы, передние ее колеса подмяли под себя упавших, и она покатилась дальше, круша, опаляя и калеча всех без разбору. Под колесом захрустел чей-то щит. Вторая телега, ударив в саксонский строй, вильнула в сторону. Мгновение она балансировала на двух колесах, затем опрокинулась набок и выплеснула поток огня на саксонские ряды. Где еще недавно шагали сплоченные, вымуштрованные шеренги, теперь царили хаос, страх и паника. Даже в той части войска, что не угодила под прямой удар, возникла сумятица: толчок оказался столь силен, что аккуратные ряды дрогнули и распались.

— За ними! — завопил я. — В атаку!

С боевым кличем я спрыгнул с крепостного вала. Изначально я вовсе не собирался мчаться следом за телегами вниз по холму, но причиненные ими разрушения оказались столь грандиозны, а ужас врага столь очевиден, что надо было ковать железо, пока горячо.

Крича во все горло, мы кинулись вдогонку. То был крик победы, рассчитанный на то, чтобы устрашить врага, уже и без того наполовину поверженного. Саксы по-прежнему превосходили нас числом, но их щитовая стена была сломлена, сами они выбились из сил, а мы неслись на них с вершины, точно фурии мести. Копье мое осталось торчать в чьем-то брюхе, а я выхватил из ножен Хьюэльбейн и косил врагов направо и налево, точно косарь траву. В таком бою нет ни тонкого расчета, ни тактики, одна лишь пьянящая радость победителя и убийцы — когда ты читаешь страх в глазах врагов и видишь, как их задние ряды разбегаются во все стороны. Я вопил как одержимый, упиваясь резней, а позади меня рубились мечами и копьями мои волчьи хвосты — и насмехались над врагом, которому полагалось сейчас отплясывать на наших трупах.

Даже теперь саксы вполне смогли бы нас одолеть: уж слишком их было много. Но сражаться в проломленном щитовом строю, да к тому же карабкаясь вверх по холму, куда как непросто; притом наша нежданная атака подорвала их боевой дух. Кроме того, слишком многие саксы упились элем. Пьяные славно сражаются, ежели перевес на их стороне, а вот при разгроме легко теряют голову, и, хотя Кердик попытался удержать своих копейщиков и заставить их принять бой, они в панике бросились наутек. Кое-кто из моих юнцов рвался преследовать неприятеля дальше по склону; несколько горячих голов поддались искушению, зашли слишком далеко и заплатили за безрассудство жизнью, но остальным я крикнул стоять где стоят. Большинству врагов удалось спастись, но победа осталась за нами, и вот оно, доказательство: мы стояли в луже крови наших недругов, а по всему склону валялись их убитые, раненые и оружие. Перевернутая телега полыхала огнем, под тяжестью ее визжал придавленный сакс, а вторая, грохоча, катилась все дальше, пока не врезалась в изгородь у подножия холма.

Наши женщины спустились вниз обобрать мертвецов и прикончить раненых. Среди трупов не было ни Эллы, ни Кердика, зато нашелся некий великий вождь, весь обвешанный золотом, при мече с золоченой рукоятью в ножнах из мягкой черной кожи, расшитых крест-накрест серебром. Я снял с покойника пояс вместе с мечом и отнес трофеи Гвиневере. Я преклонил перед ней колена — пожалуй, впервые в жизни.

— Это твоя победа, госпожа, — промолвил я, — твоя, и только. — И вручил ей меч.

Гвиневера перепоясалась мечом, затем заставила меня подняться.

— Спасибо, Дерфель, — проговорила она.

— Это добрый меч, — заверил я.

— Я тебя не за меч благодарю, — отозвалась Гвиневера, — а за то, что ты мне поверил. Я всегда знала, что умею сражаться.

— Получше меня, госпожа, — удрученно откликнулся я. И как это я сам не додумался воспользоваться телегами?

— Получше их! — поправила Гвиневера, указывая на поверженных саксов. И улыбнулась. — Завтра мы им еще покажем.

В тот вечер саксы уже не вернулись. Настали сумерки — мягкие, мерцающие; на диво красивый выдался вечер. Мои часовые расхаживали по стене, в густеющей тьме внизу разгорались саксонские костры. Мы отужинали, после трапезы я потолковал со Скарах, женой Иссы, она позвала на помощь еще женщин; нашлись у них и иголки, и ножи, и нитки. Я выдал им плащи, снятые с убитых саксов, и женщины трудились, пока не стемнело, а потом — глубоко за полночь в свете костров.

На следующее утро, когда Гвиневера проснулась, на южном бастионе Минидд Баддона развевалось уже три знамени.

Был там Артуров медведь, и звезда Кайнвин, но в середине, на почетном месте, как оно и подобает вождю-победителю, реял стяг с гербом Гвиневеры: увенчанный полумесяцем олень. Рассветный ветер развернул полотнище, она увидела знак — и не сдержала улыбки.

А внизу, под нами, саксы снова строились в боевой порядок.

ГЛАВА 8

На заре зарокотали барабаны, и не прошло и часа, как на нижних склонах Минидд Баддона вновь появились пятеро колдунов. Похоже, сегодня Кердик с Эллой вознамерились отомстить за вчерашнее унижение.

Вороны рвали клювами саксонские трупы: на склоне близ обугленной телеги их валялось больше пятидесяти. Мои воины хотели оттащить мертвецов к земляному валу и выставить жуткие останки напоказ наступающим саксам, но я запретил. Очень скоро, думал я, наши собственные мертвые тела окажутся в распоряжении саксов, и если мы оскверним их покойников, враги отплатят нам тем же.

Вскорости стало ясно, что на сей раз саксы не рискнут атаковать нас единым строем, который способна опрокинуть и смять катящаяся по склону телега. На сей раз они готовились двинуться на холм двумя десятками колонн с юга, с востока и с запада. В каждую группу войдут человек семьдесят или восемьдесят, не больше, но всем скопом эти мелкие атаки нас непременно задавят. Мы, пожалуй, сумели бы отбить колонны три-четыре, но остальные легко прорвутся через заграждение, так что нам оставалось лишь молиться, петь, есть и, тем кому это нужно, — пить. Мы пообещали друг другу хорошую смерть, разумея, что сражаться будем до последнего и петь, пока можем, но, думается, все мы знали, что финалом станет не дерзкая песнь, но хаос унижения, боли и ужаса. А женщинам придется еще хуже.

— Не следует ли мне сдаться? — спросил я у Кайнвин. Она изумленно вскинула глаза.

— Решать здесь не мне.

— Когда я предпринимал хоть что-нибудь без твоего совета? — откликнулся я.

— На войне советчик из меня никудышный, — промолвила она. — Вот разве что спрошу, что станется с женщинами, если ты не сдашься.

— Их изнасилуют и уведут в рабство или отдадут в жены тем, у кого есть нужда в жене.

— А если сдашься?

— Примерно то же самое, — признал я. — Вот разве что изнасилуют не так спешно.

Кайнвин улыбнулась.

— Сам видишь, в моем совете ты не нуждаешься. Ступай и сражайся, Дерфель, а если нам суждено увидеться вновь только в Ином мире, то знай: моя любовь пребудет с тобою, когда пройдешь ты по мосту мечей.

Я обнял ее, поцеловал дочерей и вернулся на южный отрог холма — пронаблюдать, как саксы двинутся вверх по склону. Эта атака не потребовала столько времени на подготовку, сколько предыдущая, потому что вчера беспорядочное людское скопище необходимо было построить и воодушевить, но сегодня подгонять неприятеля не требовалось. Саксы жаждали мести, и выступили они отрядами столь маленькими, что даже спусти мы вниз по холму еще одну телегу, они бы с легкостью увернулись. Они не торопились: нужды в спешке не было.

Я поделил моих людей на десять отрядов, каждый из которых брал на себя две саксонские колонны, но я сомневался, что даже лучшие из моих копейщиков выстоят долее трех-четырех минут. Скорее всего, думал я, как только враг зайдет с флангов, мои люди кинутся назад защищать женщин, и тогда битва превратится в одностороннюю кровавую резню вокруг нашей кустарной хижины и близлежащих костров. Да будет так, подумал я, и обошел своих людей, и поблагодарил их за верную службу, и наказал им убить как можно больше саксов. Я напомнил им, что враги, которых они сразят в битве, станут прислуживать им в Ином мире. «Так что убивайте их, — наставлял я, — и пусть те, кто выживет, с ужасом вспоминают этот бой». Некоторые затянули Песнь Смерти Верлинна — протяжный, исполненный скорби речитатив, что звучит вокруг воинских погребальных костров. Я пел с ними вместе, глядя, как саксы подбираются все ближе, и поскольку я пел, а шлем мой плотно прилегал к ушам, я не услышал, как Ниалл, предводитель Черных щитов, окликнул меня с дальнего края холма.

Обернулся я, лишь заслышав ликующие возгласы женщин. Я по-прежнему не видел ничего необычного, но вот, перекрывая рокот саксонских барабанов, прозвучала звонкая и высокая нота рога.

Я сразу ее узнал. Впервые я услышал этот рог, еще будучи юнцом зеленым: тогда Артур прискакал и спас мне жизнь, и вот теперь он снова подоспел мне на помощь.

Артур прибыл верхом вместе со своими людьми: Ниалл окликнул меня, когда закованные в тяжелые доспехи всадники пронеслись сквозь саксонские позиции на вершине за седловиной и галопом промчались дальше, вниз по холму. Женщины Минидд Баддона наперегонки бежали к укреплениям, чтобы лучше видеть, ибо на вершину Артур не поехал, а повел своих людей в обход по верхнему склону холма. На нем были латы из блестящих стальных пластин и инкрустированный золотом шлем, серебряный щит ярко сиял в лучах солнца. Широкое боевое знамя реяло на ветру: на белом, точно гусиные перья на Артуровом шлеме, полотнище четко выделялся черный медведь. За плечами развевался белый плащ, у основания длинного острия копья трепетала вымпелом белая лента. Все до одного саксы на нижних склонах Минидд Баддона отлично знали, кто это, знали и то, что эта тяжелая конница способна сделать с их жалкими колоннами. Артур привел с собой лишь сорок человек, ибо почти все его статные боевые скакуны были украдены Ланселотом в прошлом году, но сорок закованных в железо всадников для пехотинцев — угроза нешуточная.

Оказавшись под южным бастионом, Артур сдержал лошадь. Ветра почти не было, так что знамя Гвиневеры повисало на импровизированном древке неузнанным. Артур высматривал меня — и наконец различил мой шлем и доспех.

— У меня тут в миле отсюда две сотни копейщиков! — крикнул он мне снизу.

— Славно, господин! И добро пожаловать! — откликнулся я.

— Мы продержимся, пока копейщики подойдут! — отозвался Артур и подал знак своим людям следовать за ним. Спускаться по холму он не стал, но принялся объезжать верхние склоны Минидд Баддона, словно приглашая саксов подняться и бросить ему вызов.

Но при одном только виде этих всадников саксы словно приросли к месту: никому не хотелось первым оказаться на пути этих несущихся во весь опор копий. Если бы враги объединили силы, они бы с легкостью одолели Артуровых конников, но, рассредоточившись по склонам холма, саксы в большинстве своем друг друга не видели, и каждая группа, верно, надеялась, что первым атакует кто-нибудь другой, и все поджимали хвост. Время от времени отряд воинов похрабрее карабкался выше, но стоило показаться Артуровым бойцам, и саксы опасливо пятились вниз. Кердик самолично явился строить своих бойцов прямо под южным уступом, но едва Артуровы всадники поворотили коней им навстречу, неприятель дрогнул. Они-то ждали, что играючи расправятся с горсткой копейщиков, а вот иметь дело с кавалерией готовы не были. Тем более с Артуровой кавалерией, тем более на склоне холма. Иные всадники их, возможно, и не запугали бы, но саксы отлично знали, что означает этот белый плащ, и плюмаж из гусиных перьев, и сияющий под солнцем щит. Это сама смерть пришла за ними, и никто не рвался ей навстречу.

Полчаса спустя на седловину вышли Артуровы пехотинцы. Едва завидев наше подкрепление, саксы, что удерживали холм к северу от седловины, обратились в бегство, и, оглушенные нашими приветственными криками, усталые копейщики поднялись в крепость. Саксы услышали ликующие вопли, увидели, что над древней насыпью торчат новые копья, на том их честолюбивые упования на сегодня и завершились. Колонны ушли, и Минидд Баддон был спасен еще на один оборот солнца.

Артур стянул шлем и, пришпорив усталую Лламрей, поскакал наверх, к нашим знаменам. Налетел порыв ветра, Артур поднял взгляд и увидел Гвиневериного оленя с рогами полумесяцем рядом со своим медведем, но широкая улыбка его ничуть не померкла. Впрочем, спрыгнув наземь, про знамя он не сказал ни слова. Он, конечно же, знал, что Гвиневера со мной — ведь Балин видел ее в Аква Сулис, и мои двое гонцов тоже наверняка про нее рассказали, — но изобразил полное неведение. Артур крепко обнял меня, как в добрые старые дни, словно между нами никогда и не было никакой прохладцы.

От Артуровой меланхолии не осталось и следа. Лицо его словно ожило, и бодрость эта в свой черед передалась моим людям, что обступили его тесным кольцом, жадные до новостей, хотя сперва он потребовал рассказа от нас. Артур проехал через завалы трупов и теперь желал знать, как и когда эти саксы умерли. Мои люди изрядно преувеличили число вчерашних атакующих (и я их не виню). Выслушав, как мы столкнули вниз по склону две охваченные пламенем телеги, Артур громко расхохотался.

— Отлично, Дерфель, — похвалил он, — просто отлично.

— Это не я, господин, это все она. — Я качнул головой в сторону Гвиневериного знамени. — Это ее рук дело, господин. Я уж к смерти приготовился, а вот у нее были свои мысли на этот счет.

— С ней всегда так, — тихо проговорил он, но ни о чем больше не спросил. Самой Гвиневеры видно не было, и Артур не стал допытываться, где она. Зато он заметил Борса и кинулся обнимать его и расспрашивать о новостях, после чего взобрался на земляную насыпь и оглядел сверху саксонские лагеря. Он долго стоял на валу, являя себя подавленному врагу, а потом поманил нас с Борсом: идите, дескать, сюда.

— Драться с саксами здесь я не планировал, — промолвил Артур, — но место хорошее, не хуже любого другого. Собственно, куда лучше многих. Они ведь все здесь? — спросил он у Борса.

В преддверии саксонской атаки Борс снова воздал должное меду и теперь изо всех сил старался протрезветь.

— Все, господин. Кроме, может статься, гарнизона Кар Амбры. Те вроде бы за Кулухом гоняются. — Борс качнул бородой в сторону восточного холма, по склону которого спускались в лагерь все новые и новые саксы. — Может, это они и есть, господин? Или просто отряды, посланные разжиться продовольствием?

— Гарнизон Кар Амбры Кулуха так и не нашел, — сообщил Артур. — Я точно знаю: вчера я получил от Кулуха весточку. Он уже близко, и Кунеглас тоже. Через два дня у нас будет еще пятьсот человек, и тогда численное превосходство саксов сведется всего-то до двух к одному. — Он расхохотался. — Ты молодчина, Дерфель!

— Молодчина? — недоуменно переспросил я. Я-то думал, Артур рассердится, что мы угодили в ловушку так далеко от Кориниума.

— Надо же нам где-то с ними сразиться, — пояснил он, — а ты уже и место выбрал. Мне оно по душе. Мы заняли высоту. — Говорил Артур громко, так чтобы его уверенность передалась и моим людям. — Я бы подоспел и раньше, — сообщил он мне, — да только не был уверен, заглотил ли Кердик приманку.

— Приманку, господин? — не понял я.

— Тебя, Дерфель, тебя. — Артур, рассмеявшись, спрыгнул с земляного вала. — Война — это игра случая, верно? И по чистой случайности ты нашел то самое место, где мы сумеем разбить врага.

— Ты хочешь сказать, саксов измотает подъем? — догадался я.

— Ну нет, не дураки ж они, в самом-то деле, — бодро отозвался Артур. — На холм они вряд ли полезут. Боюсь, нам придется спуститься и дать им бой в долине.

— Какими такими силами? — горько спросил я, потому что даже вместе с войсками Кунегласа мы заметно уступим саксам в численности.

— Нашими силами — вплоть до последнего человека, — уверенно заявил Артур. — Но, думается мне, без женщин. Пора переправить ваши семьи в убежище побезопаснее.

Переехали наши женщины и дети недалеко: в часе пути к северу была деревенька, и большинство укрылось там. Семьи покидали Минидд Баддон, а между тем с севера прибывали все новые Артуровы копейщики: лучшие воины Британии, собранные Артуром под Кориниумом. Явился Саграмор — вместе со своими закаленными воинами. Подобно Артуру, он вышел на высокий южный уступ Минидд Баддона и оглядел сверху вражеские позиции, а саксы, подняв глаза, видели на фоне неба его поджарую фигуру в черных доспехах. Саграмор улыбнулся — что с ним случалось нечасто.

— Идиоты самоуверенные, — презрительно отметил он. — Сами загнали себя в ловушку в низине и с места теперь не стронутся.

— Отчего же?

— Как только сакс выстроит себе какое-никакое укрытие, снова на марш ему уже не хочется. Кердику понадобится неделя, а то и больше, чтобы выкурить их из этой долины.

Действительно, устроились саксы со всем удобством, и теперь в речной долине раскинулись словно бы две деревушки — беспорядочное скопление крытых соломой хижин. Первая из деревень стояла ближе к Аква Сулис, а вторая — в двух милях к востоку, где долина резко сворачивала на юг. В восточном поселении обосновались Кердиковы люди, а копейщики Эллы расселились либо в городе, либо в только что отстроенных домишках за пределами городской стены. Я весьма дивился тому, что саксы не сожгли город, а использовали его под жилье, и тем не менее каждое утро из ворот выползала расхлябанная вереница, а позади, над соломенными и черепичными крышами Аква Сулис, курился уютный дымок стряпни. Поначалу саксы наступали стремительным маршем, но теперь прыти у них поубавилось.

— А зачем они поделили армию надвое? — спросил меня Саграмор, недоверчиво косясь на зияющую брешь между лагерем Эллы и хижинами Кердика.

— Чтобы мы могли двинуться лишь в одном направлении — прямиком вниз, — объяснил я, указывая на долину. — А там мы окажемся в западне — точнехонько между ними.

— И не дадим им воссоединиться, — радостно указал Саграмор. — А через пару дней там, внизу, приключится моровое поветрие. — Стоило армии обосноваться на одном месте, и людей начинал косить недуг. Именно такая хворь остановила последнее Кердиково вторжение в Думнонию, а невероятно заразная болезнь обессилила наши собственные ряды, пока мы шли маршем в Лондон.

Я опасался, что недуг, чего доброго, ослабит нас и сейчас, но в силу неведомой причины все обошлось: может, потому, что нас было слишком мало, а может, потому, что Артур растянул свою армию вдоль высокого хребта за Минидд Баддоном протяженностью в три мили. Я и мои люди остались на холме, а новоприбывшие копейщики держали оборону на северных нагорьях. В первые два дня после прибытия Артура у врага еще был шанс захватить эти вершины, потому что гарнизон там стоял немногочисленный, но Артуровы всадники не дремали, а копейщиков Артур заставлял расхаживать туда-сюда под деревьями, создавая впечатление, что численность их куда больше, нежели на самом деле. Саксы наблюдали, но нападать не нападали, и вот, на третий день после появления Артура, из Повиса прибыли Кунеглас и его люди, и мы смогли расставить вдоль всего протяженного хребта надежные пикеты, что призвали бы помощь при угрозе саксонской атаки. Враг по-прежнему заметно превосходил нас числом, но мы держали высоту — и теперь у нас были копья для ее защиты.

Саксам, безусловно, стоило уйти из долины. Они могли отправиться к Северну и осадить Глевум, и нам бы поневоле пришлось спуститься с холма и идти за ними следом, но Саграмор был прав: тот, кто обустроился с удобством, с места сниматься не захочет. Так что Кердик с Эллой прочно засели в речной долине, где они якобы осаждали нас, а на самом-то деле мы осаждали их. Со временем они и впрямь предприняли атаку-другую вверх по склонам, однако ни одно из этих нападений не увенчалось успехом. Саксы карабкались на холмы, но едва на гребне появлялся щитовой строй, готовый дать им отпор, а на фланге у них маячил отряд закованных в броню всадников с копьями наперевес, решимости у них разом убавлялось, они пристыженно возвращались к себе в деревни, и каждая новая неудача саксов усиливала нашу в себе уверенность.

Уверенность эта настолько возросла по прибытии армии Кунегласа, что Артур решился нас покинуть. Я так и опешил: ведь никакого объяснения Артур не привел, сказал лишь, что у него важное дело в одном дне езды на север. Полагаю, скрыть изумления я не сумел — и Артур утешающе обнял меня за плечи.

— Мы еще не победили, — напомнил он.

— Знаю, господин.

— Но когда победим, Дерфель, я хочу, чтобы победа наша была полной и окончательной. Только ради этого я и еду. — Он улыбнулся. — Ты в меня веришь?

— Конечно, господин.

Артур поставил Кунегласа во главе армии, но строго-настрого наказал ни под каким видом не атаковать долину. Пусть саксы думают, будто загнали нас в угол! Чтобы укрепить их в этом заблуждении, горстка добровольцев перешла во вражеский лагерь, прикинувшись дезертирами, с известиями, что наши люди подавлены, многие разбегаются в преддверии битвы, а вожди яростно спорят, оставаться ли и дожидаться ли саксонской атаки или удирать на север и просить прибежища в Гвенте.

— До сих пор не уверен, что понимаю, как с этим делом покончить, — признался мне Кунеглас после отъезда Артура. — Мы достаточно сильны, чтобы удержать за собою высоту, но недостаточно сильны, чтобы спуститься в долину и разбить саксов.

— Так, может, Артур за помощью поехал, о король? — предположил я.

— За какой такой помощью? — спросил Кунеглас.

— Не за Кулухом ли? — подумал вслух я, хотя в это мне верилось слабо: по слухам, Кулух находился к востоку от саксов, а Артур поскакал на север. — Или к Энгусу Макайрему? Король Деметии обещал прислать армию Черных щитов, но ирландцы до сих пор не прибыли.

— Может, и к Энгусу, — согласился Кунеглас, — но даже будь с нами Черные щиты, на то, чтобы одолеть ублюдков, людей у нас недостанет. — Он кивнул вниз, в сторону долины. — Без копейщиков Гвента нам никак не обойтись.

— А Мэуриг выступать отказывается, — посетовал я.

— Мэуриг отказывается, — согласился Кунеглас, — но в Гвенте есть люди, готовые прийти нам на помощь. Они еще помнят Лугг Вейл. — Он криво улыбнулся, ведь в ту пору Кунеглас был нашим врагом, и наши союзники-гвентцы побоялись выступить против армии, во главе которой стоял отец Кунегласа. Многие в Гвенте до сих пор стыдились тогдашнего предательства — стыдились тем сильнее, что Артур одержал победу и без помощи Гвента. Возможно, если Мэуриг дозволит, Артур и впрямь приведет на юг к Аква Сулис некоторое количество добровольцев, но я все равно не представлял, где нам взять столько людей, чтобы спуститься в саксонское логово и вырезать врагов под корень.

— Что, если Артур ускакал искать Мерлина? — предположила Гвиневера.

Гвиневера отказалась покинуть холм вместе с прочими женщинами и детьми, объявив, что непременно досмотрит битву до конца, что бы ни уготовила нам судьба, поражение или победу. Я думал, Артур заставит ее уехать, но всякий раз, как Артур поднимался на вершину, Гвиневера пряталась — чаще всего в нашем грубом укрытии из веток — и вновь появлялась лишь после его ухода. Артур, конечно же, знал, что Гвиневера осталась на Минидд Баддоне — он ведь бдительно проследил за отъездом наших женщин и видел, что Гвиневеры среди них не было, но не сказал ни слова. Когда же Гвиневера выходила на свет, об Артуре она не заговаривала, хотя не сдержала улыбки, видя, что с молчаливого благословения Артура знамя ее по-прежнему развевается над бастионом. Я попытался было ее переубедить, но доводы мои она с презрением отметала, а люди мои, все до единого, страшно не хотели ее отпускать. Они верили, что выжили только благодаря Гвиневере (и были совершенно правы), и отблагодарили свою спасительницу, снарядив ее для битвы. Они сняли роскошную кольчугу с убитого саксонского вождя и, оттерев с колечек кровь, подарили ее Гвиневере, они нарисовали ее герб на трофейном щите, а один из моих воинов даже уступил ей свой драгоценный шлем с волчьим хвостом. Так что теперь Гвиневера оделась под стать остальным моим копейщикам, хотя, будучи Гвиневерой, она и в боевом облачении смотрелась пугающе соблазнительно. В глазах моих людей она была героиней и нашим талисманом.

— Никто не знает, где Мерлин, — ответил я ей.

— Ходят слухи, будто он в Деметии, — промолвил Кунеглас, — так что, может статься, он явится с Энгусом?

— Но ведь твой друид при тебе? — спросила Гвиневера у Кунегласа.

— Да, Малайн здесь, — подтвердил Кунеглас, — и проклинать он умеет неплохо. Не так, как Мерлин, конечно, но все равно неплохо.

— А как насчет Талиесина? — полюбопытствовала Гвиневера.

Кунеглас ничуть не удивился ее осведомленности: похоже, слава юного барда распространялась стремительно, точно пожар.

— Талиесин отправился к Мерлину, — отвечал он.

— А что, Талиесин и вправду так хорош? — не отступалась Гвиневера.

— Вправду, — кивнул Кунеглас. — Песней он призовет орла с небес и выманит лосося из заводи.

— От души надеюсь, вскорости и мы его послушаем, — промолвила Гвиневера.

Действительно, в те странные дни на залитой солнцем вершине казалось куда уместнее петь, нежели сражаться. Весна выдалась погожая, приближалось лето, мы праздно валялись на теплой травке и наблюдали за врагом, которого внезапно поразила беспомощность. Саксы предприняли несколько бесплодных атак на холмы, но уходить из долины явно не собирались. Позже мы узнали, что между вождями возникли разногласия. Элла хотел объединить всех саксонских копейщиков, и нанести удар по северным высотам, и расколоть нашу армию надвое, и уничтожить обе части по отдельности. Кердик же предпочитал дождаться, чтобы у нас закончилось продовольствие и поубавилось уверенности, хотя надеялся он зря: еды у нас было в избытке, а уверенность росла с каждым днем. Пока что голодали не мы, а саксы, потому что легкая кавалерия Артура безжалостно трепала их отряды, посланные на поиски провианта, и уныние овладевало ими, а не нами, ибо спустя неделю мы увидели, что на лугу перед хижинами выросли груды свежей земли, и поняли: враг хоронит своих мертвецов. Саксов поразил недуг — тот самый, что превращает внутренности в воду и лишает человека сил, и неприятель слабел день ото дня. Их женщины ставили в реке верши на рыбу, чтобы накормить детей. Саксонские воины копали могилы, а мы грелись под теплым солнышком и толковали о бардах.

День спустя после того, как саксы вырыли первые могилы, вернулся Артур. Он промчался галопом через седловину и вверх по крутому северному склону Минидд Баддона; Гвиневера тотчас же надела свой новый шлем и спряталась среди моих людей. Ее рыжие волосы, выбиваясь из-под шлема, развевались на ветру словно знамя, но Артур сделал вид, что ничего не замечает. Я поспешил ему навстречу, но на полпути остановился и потрясенно воззрился на него.

Щит его представлял собою обтянутый кожей круг из ивовых досок; приколоченный поверх кожи тонкий лист отполированного серебра ярко сиял под солнцем. А теперь на щите появился новый символ. То был крест: алый крест из полос ткани, приклеенных к серебру. Христианский крест. Заметив мое изумление, Артур широко усмехнулся.

— Что, Дерфель, нравится?

— Ты сделался христианином, господин? — в ужасе проговорил я.

— Мы все сделались христианами, — объявил Артур, — и ты, кстати, тоже. Накали на огне лезвие копья и выжги знак креста на своих щитах.

Я сплюнул, дабы отвести зло.

— Чего ты от нас требуешь, господин?

— Ты меня слышал, Дерфель, — отозвался Артур, соскользнул со спины Лламрей и зашагал к южным укреплениям, откуда так хорошо просматривались вражеские позиции.

— Они все еще здесь, — отметил Артур. — Хорошо.

Ко мне присоединился Кунеглас — и он тоже расслышал Артуров приказ.

— Ты хочешь, чтобы мы все начертали крест на своих щитах? — переспросил он.

— От тебя я не вправе ничего требовать, о король, — промолвил Артур, — но если ты нанесешь крест на свой щит и на щиты своих людей, я буду признателен.

— Но почему? — яростно воскликнул Кунеглас. Он славился враждебностью к новой религии.

— Да потому, — объяснил Артур, по-прежнему глядя вниз, на врага, — что крест — это цена, которую мы заплатим за армию Гвента.

Кунеглас вытаращился на Артура так, словно ушам своим не верил.

— Неужто к нам идет Мэуриг? — охнул я.

— Нет, — отозвался Артур, оборачиваясь к нам, — не Мэуриг. Идет король Тевдрик. Славный старина Тевдрик.

Король Тевдрик, отец Мэурига, давным-давно отказался от трона и стал монахом. Артур ездил в Гвент увещевать старика.

— Я знал, что своего добьюсь, — сообщил мне Артур, — мы ж с Галахадом всю зиму Тевдрика обхаживали. — Поначалу, рассказывал Артур, старый король никак не хотел отказываться от своего благочестивого подвижничества, но прочие гвентцы присоединили свои голоса к уговорам Артура и Галахада, и, помолясь несколько ночей напролет в своей часовенке, Тевдрик неохотно объявил, что временно возвращает себе королевский титул и лично поведет гвентскую армию на юг. Мэуриг противился этому решению, в котором справедливо усмотрел упрек и унижение, но армия Гвента поддержала старого короля, и ныне гвентцы шли маршем на юг. — Но Гвент назначил свою цену, — признался Артур. — Мне пришлось преклонить колена перед их Богом и пообещать, что я припишу победу Ему; ну да я припишу победу любому богу по желанию Тевдрика, лишь бы он своих копейщиков привел.

— А чего еще от тебя потребовали? — осведомился проницательный Кунеглас.

Артур поморщился.

— Они хотят, чтобы ты пустил в Повис Мэуриговых миссионеров.

— И всего-то?

— Боюсь, у гвентцев сложилось впечатление, будто ты окажешь им добрый прием, — признался Артур. — Прости, о король. Это требование мне выдвинули лишь два дня назад, с подачи Мэурига, а тому надо было любой ценой спасать репутацию. — Кунеглас состроил гримасу. Он делал все, чтобы не допустить христианства в свое королевство, полагая, что Повису ни к чему беспорядки, неизбежно сопутствующие новой вере, но возражать Артуру не стал. Уж лучше в Повис войдут христиане, нежели саксы, должно быть, решил про себя он.

— Это все, что ты наобещал Тевдрику, господин? — подозрительно спросил я у Артура. Я еще не забыл, как Мэуриг требовал себе трон Думнонии и как Артур мечтал избавиться от этого бремени.

— О, такие переговоры всегда изобилуют скучными деталями, ну да пустяки это все, — беспечно отмахнулся Артур. — Да, признаться, я пообещал освободить Сэнсама. Он у нас теперь епископ Думнонии! И восстановлен в звании королевского советника. Это все Тевдрик настоял. Сколько раз я опрокидывал нашего славного епископа, а он — р-раз! — и снова на ногах. — Артур беспечно рассмеялся.

— Ты точно ничего больше не обещал, господин? — переспросил я, по-прежнему недоверчиво.

— Я наобещал достаточно, Дерфель, чтобы Гвент выступил нам на помощь, — твердо отрезал Артур. — Они будут здесь через два дня — шесть сотен первоклассных копейщиков! Даже Агрикола решил, что не так уж он и стар для ратной потехи. Помнишь Агриколу, Дерфель?

— Как же не помнить, господин, — отозвался я. Агрикола, старый полководец Тевдрика, возможно, и одряхлел с годами, но он по-прежнему — один из самых прославленных воинов Британии.

— Все они идут со стороны Глевума, — Артур указал на запад, туда, где в речной долине просматривалась Глевумская дорога, — а как только они явятся, я и мои люди примкнем к ним и вместе атакуем их в долине. — Он глядел с укрепления вниз на глубокую долину, но мысленно видел не поля и тракты, и не пригибаемые ветром зеленя, и не каменные надгробия римского кладбища, нет: перед его глазами разворачивалась битва — от начала и до конца. — Сперва саксы не сообразят, в чем дело, — продолжал Артур, — но в конце концов враги потоком хлынут по этой дороге, — он указал на Фосс-Уэй прямо под Минидд Баддоном, — а ты, о король, — он поклонился Кунегласу, — и ты, Дерфель, — он соскочил с низкой насыпи и ткнул меня пальцем в живот, — ударите по ним с флангов. Прямиком вниз по холму — и на их щиты! Мы воссоединимся с вами, — он показал на пальцах, как именно его войска обогнут северный фланг саксов, — и сомнем неприятеля, оттеснив его к реке.

Итак, Артур нагрянет с запада, а мы атакуем с севера.

— Так они ж удерут на восток, — недовольно буркнул я. Артур покачал головой.

— Завтра Кулух двинется маршем на север и воссоединится с Черными щитами Энгуса Макайрема, а они уже идут из Кориниума. — Артур был страшно собою доволен, и неудивительно: если все получится как задумано, мы возьмем саксов в кольцо и перебьем всех до единого. Но план был рискованный. По моим прикидкам, как только прибудут люди Тевдрика и Черные щиты Энгуса присоединятся к нам, численностью мы почти сравняемся с саксами, но Артур предлагал поделить нашу армию натрое, и если саксы сохранят трезвую голову, они уничтожат каждую часть по отдельности. Правда, если саксы впадут в панику, когда мы ударим жестко и яростно и они растеряются от шума, пыли и ужаса, тогда мы, пожалуй, и впрямь погоним их, как скот на бойню.

— Два дня, — промолвил Артур, — осталось каких-то два дня. Молитесь, чтобы саксы ни о чем не прослышали, молитесь, чтобы они не стронулись с места. — Он велел подать Лламрей, оглянулся через плечо на рыжекудрого копейщика и поскакал к Саграмору, вставшему на хребте за седловиной.

Ночью накануне битвы мы все выжгли кресты на щитах. Невеликая то была цена за победу, к тому же и неполная. Полную цену мы выплатим кровью.

— Думается, госпожа, — сказал я Гвиневере в ту ночь, — лучше тебе завтра остаться здесь, на холме.

Мы пили мед, передавая рог из рук в руки. Гвиневера, как выяснилось, любила побеседовать на ночь глядя, и я взял в привычку приходить посидеть у ее костра перед тем, как ложиться. Я уговаривал ее переждать на Минидд Баддоне, в то время как все мы спустимся на битву; она расхохоталась мне в лицо.

— Прежде я считала тебя дубиной безмозглым, Дерфель, — сообщила она, — тупым, немытым увальнем. Пожалуйста, не вынуждай меня думать, что я была права.

— Госпожа, — взмолился я, — щитовой строй не место для женщины.

— Равно как и темница, Дерфель. Кроме того, ты вправду надеешься победить без меня?

Гвиневера устроилась у входа в укрытие, сооруженное нами из телег и веток. Ей отвели под жилье целый угол, и в ту ночь она пригласила меня поужинать вместе подгоревшим мясом с бока одного из волов, некогда втащивших телеги на вершину Минидд Баддона. Кухонные костры догорали, тонкие струйки дыма тянулись к искристому звездному своду, что раскинулся над миром из конца в конец. Над южными холмами низко нависал серп луны, четко высвечивая фигуры часовых, что расхаживали туда-сюда вдоль укреплений.

— Я хочу видеть, чем все закончится, — объявила она; глаза ее ярко сияли в полумраке. — Я вот уж много лет так не радовалась, Дерфель, много-много лет.

— То, что произойдет завтра в долине, госпожа, удовольствия тебе не доставит. Нас ждет жестокая сеча.

— Знаю. — Гвиневера помолчала. — Но ведь твои люди верят, что я принесу им победу. Ты отнимешь у них заветный талисман в час сурового испытания?

— Нет, госпожа, — сдался я. — Но, молю, побереги себя. Гвиневера поулыбалась моей горячности.

— Это ты за меня беспокоишься, Дерфель, или боишься, что Артур на тебя рассердится, если со мной что-то случится?

Я замялся.

— Думается, он и впрямь разгневается, госпожа, — признался я.

Гвиневера помолчала, смакуя мои слова.

— Он обо мне спрашивал? — наконец осведомилась она.

— Нет, — честно ответил я, — ни разу. Гвиневера долго глядела на тлеющие угли.

— Он, пожалуй, влюблен в Арганте, — удрученно заметила она.

— Вот уж сомневаюсь: он ее на дух не переносит, — заверил я. Еще неделю назад я ни за что не стал бы так откровенничать, но теперь мы с Гвиневерой на диво сблизились. — Арганте для него слишком юна, — пояснил я, — и умом не блещет.

Гвиневера подняла взгляд, в ее подсвеченных отблесками огня глазах читался вызов.

— Умом не блещет… — повторила она. — Прежде я думала, вот я — умна. Но вы все считаете меня дурой, верно?

— Что ты, госпожа.

— Ты, Дерфель, никогда не умел лгать. Вот почему ты так и не стал придворным. Хороший придворный лжет с улыбкой на устах.

Гвиневера уставилась в огонь и надолго умолкла. А когда заговорила вновь, от ее легкой насмешливости и следа не осталось. Должно быть, в преддверии битвы ее потянуло на откровенность: никогда прежде не доводилось мне слышать от нее подобных признаний.

— Я была дурой, — проговорила она тихо, так тихо, что мне пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать ее слова за потрескиванием огня и пением моих людей. — Теперь я внушаю себе, что на меня безумие накатило, да только я сама в это не верю, — продолжала она. — Не безумие — честолюбие. — Гвиневера вновь притихла, глядя на крохотные язычки пламени. — Я хотела быть женой цезаря.

— Ты и была ею, — промолвил я. Гвиневера покачала головой.

— Артур — не цезарь. Он не тиран, но, думается мне, я хотела видеть в нем тирана, вроде Горфиддида. — Горфиддид, безжалостный король Повиса, был отцом Кайнвин и Кунегласа, заклятым врагом Артура и, если слухи не лгали, любовником Гвиневеры. Она, верно, вспомнила об этих слухах, потому что внезапно вызывающе поглядела на меня — глаза в глаза.

— Я тебе когда-нибудь рассказывала, что Горфиддид пытался меня изнасиловать?

— Да, госпожа, — кивнул я.

— Это неправда, — отрывисто бросила она. — Он не просто пытался, он меня и впрямь изнасиловал. Или я внушила себе, что это насилие. — Слова ее срывались с губ короткими спазмами: правда давалась ей с превеликим трудом. — Возможно, никакого насилия и не было. Я мечтала о золоте, почестях, высоком положении. — Гвиневера теребила полу своей куртки, отдирая от обтрепанной ткани клочок за клочком. Я чувствовал себя крайне неловко, но не перебивал, видя: ей необходимо выговориться. — Но от Горфиддида я ничего этого не получила. Он отлично знал, чего мне надо, но еще лучше знал, что нужно ему самому, и мою цену платить не собирался. Вместо того он помолвил меня с Валерином. А знаешь, что я наметила для Валерина? — Глаза ее вновь сверкнули вызовом, и на сей раз блестели в них не отблески костра, но невыплаканные слезы.

— Нет, госпожа.

— Я собиралась сделать его королем Повиса, — мстительно проговорила она. — Я собиралась воспользоваться Валерином, чтобы отомстить Горфиддиду. И я бы добилась своего, правда, но тут я повстречала Артура.

— При Ллуг Вейле я убил Валерина, — осторожно подбирая слова, признался я.

— Я знаю.

— На его пальце было кольцо, госпожа, — продолжал я, — кольцо с твоим знаком.

Гвиневера неотрывно глядела на меня. Она отлично знала, о каком кольце идет речь.

— Любовный перстень с крестом? — тихо уточнила она.

— Да, госпожа, — промолвил я и тронул мое собственное любовное кольцо, в точности такое, как у Кайнвин. Многие носили любовные кольца, украшенные крестом, но мало кто мог похвалиться кольцом с крестом, отлитым из кусочка золотой накладки с Котла Клиддно Эйдина, как у нас с Кайнвин.

— Что ты сделал с кольцом? — спросила Гвиневера.

— Выбросил в реку.

— Ты сказал кому-нибудь?

— Только Кайнвин, — заверил я. — О нем еще Исса знает, — добавил я, — потому что это он нашел кольцо и принес его мне.

— А Артуру ты не сказал?

— Нет.

Гвиневера улыбнулась.

— Думается, ты был мне куда лучшим другом, нежели я когда-либо догадывалась, Дерфель.

— Артуру, госпожа. Я оберегал его, не тебя.

— Да, наверное, так. — Гвиневера вновь уставилась в огонь. — Когда все закончится, — промолвила она, — я попытаюсь дать Артуру то, что ему нужно.

— Себя?

Мое предположение несказанно ее удивило.

— А ему это надо? — переспросила она.

— Артур любит тебя, — промолвил я. — Может, он про тебя и не спрашивает, но он высматривает тебя всякий раз, как приходит сюда, на холм. Он искал тебя глазами даже тогда, когда ты была в Инис Видрине. Со мной он никогда о тебе не говорил, зато Кайнвин все уши прожужжал.

Гвиневера поморщилась.

— Ты знаешь, какой докучной бывает порою любовь, Дерфель? Я не хочу, чтобы мне поклонялись. Я не хочу, чтобы исполняли каждый мой каприз. Мне нужен достойный противник, — исступленно проговорила она. Я открыл было рот, чтобы вступиться за Артура, но она жестом велела мне умолкнуть. — Знаю, Дерфель, — промолвила она, — я уже не имею права хотеть чего бы то ни было. Я буду хорошей девочкой, обещаю тебе. — Гвиневера улыбнулась. — А знаешь, почему Артур меня словно не видит?

— Не знаю, госпожа.

— Потому что он не готов объясняться со мной до того, как одержит победу.

Я подумал, что Гвиневера, должно быть, права, но до сих пор Артур внешне никак не проявлял своих чувств, и потому я счел нужным привнести ноту предостережения.

— Может, победы ему окажется достаточно? Гвиневера покачала головой.

— Я знаю его лучше, чем ты, Дерфель. Я знаю его так хорошо, что могу описать его одним-единственным словом.

Я задумался: и что же это за слово? Храбрый? Несомненно; но тем самым мы не воздадим должного его заботливости и самоотверженности. Тогда — самоотверженный? Но это качество не описывает его неугомонной непоседливости. Достойный? Да, он, конечно же, достойный человек, но это простое словцо ничего не говорит о том, сколь непредсказуем Артур в гневе.

— Так что же это за слово, госпожа? — сдался я.

— Одинокий, — промолвила Гвиневера, и я вспомнил, что в пещере Митры этим самым словом воспользовался Саграмор. — Он одинок, — повторила Гвиневера, — так же, как и я. Так что давай-ка подарим ему победу и, может статься, тем самым мы избавим его от одиночества.

— Да хранят тебя боги, госпожа, — отозвался я.

— Скорее богиня, — отозвалась Гвиневера. В лице моем, надо думать, отразился неприкрытый ужас; она рассмеялась. — Да не Изида, Дерфель, не Изида. — Почитание Изиды привело Гвиневеру в постель к Ланселоту и обернулось величайшим горем Артуровой жизни. — Думается, — докончила она, — этой ночью я стану молиться Сулис. Она сейчас более уместна.

— Я присоединю мои молитвы к твоим, госпожа. Я встал, чтобы уйти, Гвиневера меня удержала.

— Мы победим, Дерфель, — горячо заверила она, — мы непременно победим — и все разом изменится.

Как часто мы это повторяли — и ровным счетом ничего не менялось! Но теперь, при Минидд Баддоне, мы попробуем еще раз.

Мы расставили западню — а день выдался такой ослепительно прекрасный, что даже сердце заныло. И обещался он быть долгим, ибо ночи делались все короче, а мешкотный вечерний свет часами мерцал в сгущающихся сумерках.

Вечером накануне битвы Артур оттянул свои войска со всех холмов за Минидд Баддоном. Он приказал своим людям не гасить костров, дабы саксы не заподозрили, что позиции покинуты, и увел копейщиков на запад на воссоединение с армией Гвента, что приближалась по Глевумской дороге. Воины Кунегласа тоже ушли с нагорий, поднялись на вершину Минидд Баддона и стали ждать там вместе с моими людьми.

Ночью Малайн, верховный друид Повиса, обошел копейщиков. Он раздавал вербену, «чертовы пальцы» и обрывки засушенной омелы. Христиане сошлись помолиться вместе; хотя я приметил, что очень многие приняли дары друида. Я помолился под укреплениями, прося Митру о великой победе, а затем попытался заснуть, но Минидд Баддон гудел как растревоженный улей — к гулу голосов примешивался монотонный скрежет камней о сталь.

Я загодя навострил копье и заново наточил Хьюэлбейн. Перед битвой я никогда не доверял свое оружие слуге, но приводил его в порядок сам — столь же одержимо, как и все мои люди. Убедившись, что и меч, и копье наточены острее острого, я прилег неподалеку от убежища Гвиневеры. Глаза у меня слипались, но при мысли о стене щитов меня одолевал страх. Я бдительно отслеживал предзнаменования и панически боялся увидеть сову. Я помолился еще раз. Должно быть, в конце концов я все-таки забылся тревожным сном — и оказался во власти ночных кошмаров. Как давно не сражался я в щитовом строю и вражеской стены не проламывал!

Проснулся я рано, продрогнув до костей. Выпала густая роса. Мои люди покрякивали, кашляли, облегчались и шумно переводили дух. Над холмом стояла вонь: хоть мы и выкопали сортиры, но не было ручья, чтобы уносить испражнения.

— Узнаю мужчин по звукам и запахам, — иронически отметила Гвиневера из полумрака своего убежища.

— Ты поспала, госпожа? — спросил я.

— Немножко. — Она выбралась из-под низких ветвей, что служили крышей и дверью. — Зябко.

— Скоро потеплеет.

Она присела рядом со мной, кутаясь в плащ. Волосы у нее спутались, глаза опухли со сна.

— О чем ты думаешь в битве? — полюбопытствовала она.

— О том, как бы остаться в живых, — ответил я. — О том, как бы убить побольше врагов. И еще о победе.

— Это мед? — спросила она, указывая на рог в моей руке.

— Вода, госпожа. Мед замедляет воина в битве.

Гвиневера приняла у меня рог, плеснула воды в глаза, допила остальное. Ей было заметно не по себе, но я знал, что ни за что не смогу убедить ее остаться на Минидд Баддоне.

— А Артур? — спросила она. — О чем думает в битве он? Я улыбнулся.

— О мире, что наступит после сражения, госпожа. Он всякий раз верит, что эта битва — последняя.

— Однако ж конца битвам не предвидится, — сонно заметила она.

— Пожалуй, что и так, — согласился я, — но в этом бою, госпожа, держись поближе ко мне. Как можно ближе.

— Да, лорд Дерфель, — насмешливо отозвалась она. И одарила меня ослепительной улыбкой. — И спасибо тебе, Дерфель.

К тому времени как солнце полыхнуло из-за восточных холмов, окрасило клочковатые облака в малиновые тона, а на долину саксов легла густая тень, мы уже облачились в доспехи. Полумрак рассеивался и таял: солнце поднималось все выше. Над рекой вились струйки тумана, растекаясь и уплотняя дым над кострами, вокруг которых наблюдалось необычное оживление.

— Что-то там неспокойно, — обратился ко мне Кунеглас.

— Может, саксы знают, что мы идем? — предположил я.

— Что здорово усложнит нам жизнь, — мрачно отметил Кунеглас, хотя, если саксы и впрямь пронюхали о наших планах, к бою они, по всему судя, не готовились. Взгляд не различал ни щитовой стены, обращенной к Минидд Баддону, ни войск, идущих маршем на запад к Глевумской дороге. Напротив, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы выжечь туман над речными берегами, нам показалось, что враги наконец-то решили сняться с места и двинуться в путь, только непонятно куда — на запад, север или юг, — для начала им предстояло собрать воедино телеги, вьючных лошадей, стада и отары. С нашей высоты лагерь изрядно смахивал на разворошенный пинком ноги муравейник, но постепенно восстановилось некое подобие порядка. Люди Эллы вынесли всю свою кладь за южные ворота Аква Сулис, а люди Кердика снаряжались к выступлению рядом с лагерем на излучине реки. Хижины горели; вне всякого сомнения, саксы намеревались перед уходом сжечь обе стоянки. Первыми стронулись легковооруженные всадники — они поскакали на запад мимо Аква Сулис, по Глевумской дороге.

— Досадно, — тихо проговорил Кунеглас. Всадники выехали разведать дорогу, по которой собирались уйти саксы, и мчались они прямиком навстречу Артуровой внезапной атаке.

Мы ждали. Мы не могли спуститься вниз по холму, пока в виду не покажется Артурово воинство, а тогда нам предстоит стремительный бросок — дабы занять брешь между людьми Эллы и армией Кердика. Яростный натиск Артура обрушится на Эллу, в то время как мои копейщики и отряды Кунегласа помешают Кердику прийти союзнику на помощь. Мы почти наверняка уступим им в численности, но Артур надеялся прорваться сквозь строй Эллы и привести свои войска нам на подмогу. Я посмотрел налево, надеясь, что по Фосс-Уэй уже подходят воины Энгуса, но далекая дорога все еще оставалась пустынна. Если Черные щиты не явятся, тогда мы с Кунегласом окажемся зажаты между двумя половинами саксонской армии. Я оглядел своих людей: те заметно нервничали. Того, что происходит в долине, они не видели, ибо я велел им спрятаться и не высовываться до тех пор, пока мы не атакуем с фланга. Кое-кто крепко зажмурился, несколько человек из числа христиан преклонили колена и воздели руки, а прочие водили точильными камнями по лезвиям копий, уже заостренным до бритвенной остроты. Друид Малайн нараспев читал охранительный заговор, Пирлиг молился, Гвиневера глядела на меня расширенными глазами, словно по выражению моего лица понимала, что должно вот-вот произойти.

Саксонские разведчики уже скрылись из виду на западе, а теперь вдруг стремительным галопом пронеслись назад. Из-под копыт летела пыль. По их бешеной спешке было ясно: они увидели Артура, и скоро, надо думать, хаотичная суматоха саксонских лагерей преобразится в грозную стену щитов и копий. Я покрепче сжал длинное ясеневое древко копья, закрыл глаза и вознес молитву, и слова мои полетели в синеву небесную, к Белу и Митре.

— Гляди, вот они! — воскликнул Кунеглас, пока я молился. Я открыл глаза: атакующая армия Артура уже заполнила западную часть долины. Солнце било воинам в лицо и отсвечивало от сотен обнаженных клинков и надраенных шлемов. Южнее, вдоль реки, летели вперед Артуровы всадники, торопясь захватить мост к югу от Аква Сулис, а войско Гвента наступало, растянувшись в длинную шеренгу по центру долины. Люди Тевдрика экипировались на римский лад: на них были бронзовые нагрудники, алые плащи и крепкие шлемы с плюмажами, так что с вершины Минидд Баддона они казались кармазинно-золотыми фалангами под сонмом знамен, на которых вместо гвентского черного быка красовались алые христианские кресты. К северу от них шли копейщики Артура — шли за Саграмором и его широким черным стягом, что развевался на шесте с навершием из саксонского черепа. По сей день стоит мне закрыть глаза, и я словно наяву вижу, как надвигается это воинство, вижу, как ветер колеблет волну знамен над стройными шеренгами, вижу, как позади них над дорогой клубится пыль, а там, где прошли они, зеленые всходы безжалостно втоптаны в землю.

А впереди наступающей армии царили паника и хаос. Саксы бежали спасать жен, облачались в доспехи, разыскивали вождей или сбивались в группки, что постепенно объединялись в первую щитовую стену близ лагеря под Аква Сулис, да только жалкая получилась стена, неплотная, рыхлая, и на моих глазах какой-то всадник дал знак воинам отойти назад. По левую руку от нас Кердиковы люди выстроились в боевой порядок куда быстрее, но они находились на расстоянии двух с лишним миль от атакующего Артурова войска, а это означало, что основной удар примут на себя бойцы Эллы. Вдалеке, следом за армией, темной, оборванной массой надвигались наши ополченцы — с серпами, топорами, мотыгами и дубинками.

Я видел, как над могилами римского кладбища взвилось знамя Эллы, видел, как Элловы копейщики поспешили назад, под стяг с окровавленным черепом. Саксы уже покинули Аква Сулис, свой западный лагерь, а также и поклажу, собранную за пределами города; они, может статься, надеялись, что Артуровы люди задержатся разграбить телеги и вьюки, но Артур вовремя заметил опасность и провел своих людей в обход, севернее городской стены. Гвентские копейщики выставили на мосту своих воинов, предоставив всадникам в тяжелых доспехах следовать за кармазинно-золотой линией. Все происходило так медленно, словно во сне. С Минидд Баддона округа просматривалась как на ладони: мы видели, как последние саксы удирают через обвалившуюся стену Аква Сулис, видели, как щитовой строй Эллы наконец-то окреп, видели, как Кердиковы люди спешат вдоль дороги к Элле на помощь; мысленно мы торопили Артура и Тевдрика — да вперед, скорее же, сомните Элловы ряды прежде, чем Кердик успеет вступить в битву! — но атака, похоже, замедлилась до улиточной скорости. Верховые гонцы метались между отрядами копейщиков туда-сюда, а все остальные вроде бы никуда и не торопились.

Силы Эллы отошли от Аква Сулис на полмили, выстроились там в боевой порядок и теперь ожидали атаки Артура. Их колдуны выплясывали на поле между армиями, но перед войском Тевдрика я не видел ни одного друида. Гвентцы шли под знаменем своего христианского Бога; и вот наконец, выровняв щитовой строй в прямую линию, они надвинулись на врага. Я ждал, что в промежутке между двумя воинствами щитов начнутся переговоры: вожди обменяются ритуальными оскорблениями, пока два щитовых строя оценивают силы друг друга. На моей памяти случалось и так, что противники пялились друг на друга часами, собираясь с духом, прежде чем пойти в атаку, но эти гвентские христиане даже шага не замедлили. Встречи предводителей не состоялось, и саксонские колдуны даже чары сотворить не успели, ибо христиане просто-напросто опустили копья, подняли прямоугольные щиты с крестами, прошли маршем прямиком через римское кладбище и врезались во вражеские щиты.

Даже на вершине холма мы отчетливо расслышали громкий лязг. Глухой скрежещущий звук, словно гром из-под земли: с таким звуком сшибаются сотни щитов и копий, когда две великие армии сталкиваются лицом к лицу. Натиск гвентцев был остановлен — саксы навалились на них всей тяжестью, и я знал: люди умирают там десятками. Кого-то проткнули копьем, кого-то зарубили топором или затоптали под ногами. Воины плевались и рычали из-за края щитов, а напор был столь силен, что в такой давке, конечно же, и меча не поднимешь.

И тут с северного фланга ударили воины Саграмора. Нумидиец со всей очевидностью надеялся обойти Эллу сбоку, но саксонский король вовремя заметил опасность и выслал резервные отряды: их строй принял удар Саграмора на свои щиты и копья. Снова раздался треск ломающихся щитов, но после для нас, наблюдающих за битвой с высоты орлиного полета, все словно замерло в немой неподвижности. Две несметные толпы сомкнулись неразрывно — те, что сзади, выталкивали передние ряды, а те, что впереди, отчаянно пытались высвободить копья и снова ударить по врагу, а между тем люди Кердика спешили по Фосс-Уэй к месту событий — точнехонько под нами. Как только они вступят в битву, они с легкостью обойдут Саграмора с фланга и атакуют щитовой строй с тыла. Вот поэтому Артур и оставил нас на холме.

Кердик, верно, догадался, что мы все еще там. Видеть нас из долины он не мог, ведь наши копейщики укрылись за невысокими укреплениями Минидд Баддона, но вот он галопом подскакал к группе воинов и жестом указал им вверх по склону. Пора выступать, понял я и оглянулся на Кунегласа. Он одновременно обернулся ко мне и улыбнулся.

— Да хранят тебя боги, Дерфель.

— И тебя, о король. — Я коснулся его протянутой руки, затем пошарил ладонью по кольчуге, нащупывая обнадеживающий бугорок — брошь Кайнвин.

Кунеглас поднялся на вал и оборотился к нам.

— Я красно говорить не мастак, — заорал он. — Вон там, внизу, саксы, а вы считаетесь лучшими убийцами саксов во всей Британии. Так ступайте и докажите, что молва не лжет! И помните! Как только окажетесь в долине, крепче держите щитовой строй! Крепче держите, слышите! А теперь вперед!

Мы восторженно завопили и потоком хлынули через кромку холма. Люди Кердика, посланные осмотреть вершину, резко остановились — и отступили, ибо выше по склону появлялись все новые и новые копейщики. Мы спускались с холма — все пятьсот, — и шли мы быстро, забирая под углом к западу, дабы ударить по передовым отрядам Кердиковых подкреплений.

Склон был крутой и ухабистый, сплошные колдобины да кочки. Спускались мы в беспорядке, обгоняя друг друга, а уже оказавшись внизу, пробежав через поле вытоптанной пшеницы и перебравшись через две густые колючие изгороди, образовали щитовую стену. Я встал с левой стороны, Кунеглас с правой, и как только мы построились должным образом и сомкнули щиты, я крикнул своим людям идти вперед. На поле прямо перед нами уже вырастала саксонская щитовая стена: враги бежали на нас со стороны дороги. Мы наступали; я глянул направо и увидел, что между нами и людьми Саграмора зияет внушительная брешь, брешь столь громадная, что я даже знамени его не различал. О, как мне не понравилась эта брешь, я с ужасом думал, что за грозная сила того и гляди хлынет в этот проем и зайдет нам с тыла, но Артур был непреклонен. Не тяни, велел он, не жди, пока с тобой воссоединится Саграмор, — атакуй, просто атакуй! Небось это Артур убедил христиан Гвента атаковать без промедления, решил я. Он пытается посеять панику в рядах саксов, не давая им перевести дух, и теперь наша очередь вступить в битву, ни минуты не мешкая.

Саксонская стена была составлена наспех, да и невелика — от силы сотни две Кердиковых людей, которые не рассчитывали сражаться прямо здесь, но думали лишь усилить задние ряды Эллиного войска. Им было заметно не по себе. Мы нервничали ничуть не меньше, но не то было время, чтобы позволить страху превозмочь доблесть. Нам предстояло повторить то же, что уже сделали воины Тевдрика: атаковать, не останавливаясь, и заставить неприятеля потерять голову; и вот я проревел боевой клич и ускорил шаг. Я загодя извлек из ножен Хьюэлбейн и взял меч в левую руку, щит повисал на ремнях на предплечье. В правой руке я сжимал тяжелое копье. Враги жались друг к другу, сдвинув щит к щиту и опустив копья, а откуда-то слева на нас спустили громадного боевого пса. Я заслышал вой зверя, а в следующий миг боевое безумие заставило меня позабыть обо всем, кроме бородатых лиц прямо передо мной.

В битве находит выход ярая ненависть, ненависть, что поднимается из темных глубин души и выплескивается лютым, безжалостным гневом. А еще — радостью. Я знал, что саксонский щитовой строй не устоит. Знал задолго до того, как пошел в атаку. Уж слишком неплотная была стена, и возводилась наспех, и воины заметно нервничали, и вот я вырвался из первого ряда и вложил всю свою ненависть в крик и побежал на врага. В тот миг мне хотелось одного: убивать. Впрочем, нет, не только. Еще мне хотелось, чтобы барды пели о подвигах Дерфеля Кадарна при Минидд Баддоне. Хотелось, чтобы люди глядели на меня и говорили: вот воин, проломивший щитовой строй при Минидд Баддоне. Я мечтал о могуществе, что приходит вместе со славой. Дюжина людей в Британии таким могуществом обладали, в том числе Артур, Саграмор и Кулух, и могущество это превосходило любую другую власть, кроме королевской. Мы жили в мире, где меч наделяет знатностью, а отказ от меча означает утрату чести, так что я бежал вперед, и безумие переполняло мне душу, а ликующий восторг наделял меня грозной силой, пока я выбирал себе жертв. Стояли там двое юнцов, оба пониже меня, оба испуганные, с жиденькими бороденками, и оба дрогнули еще до того, как я нанес удар. Их взглядам явился бриттский вождь во всем блеске, а моему взгляду явились два мертвых сакса.

Одного я ткнул копьем точно в горло. Я выпустил копье, едва в щит мой вгрызся топор, но я был начеку, и отразил удар, и саданул щитом второго, и с силой навалился плечом на щит, а правой рукой вытащил Хьюэлбейн. Я рубанул сверху вниз, и от саксонского древка отлетела щепка, а я почуял, что сзади подоспели мои люди. Я раскрутил Хьюэлбейн над головой, снова обрушил клинок вниз, пронзительно завопил, повел меч вбок, а в следующий миг передо мной уже не было ничего, лишь трава, и лютики, и дорога, и заливные луга за нею. Я торжествующе заорал: я прорубился сквозь стену! Я развернулся, воткнул клинок в поясницу противника, высвободил меч, увидел, что с острия капает кровь, а враги вдруг разом куда-то подевались. Саксонского строя больше не было, или, точнее, строй превратился в груду кровоточащей бездыханной плоти. Помню, как я воздел к солнцу щит и копье и прокричал благодарность Митре.

— Смыкайте щиты! — взревел Исса, пока я ликовал. Я нагнулся, подобрал копье, обернулся: с востока бежали еще саксы.

— Смыкайте щиты! — эхом повторил я клич Иссы. Кунеглас выстраивал свою собственную щитовую стену, обращенную к западу, дабы оградить нас от задних рядов Эллиного войска, а наш строй смотрел на восток, откуда шли люди Кердика. Мои копейщики гомонили и насмехались над врагом. Они только что изрубили щитовой строй в капусту и теперь жадно требовали еще. Позади меня, на пятачке земли между людьми Кунегласа и моими несколько раненых саксов еще подавали признаки жизни, но трое моих воинов быстро с ними покончили. Саксам перерезали глотки: нам было не до пленников. Гвиневера, как я заметил, тоже внесла свою лепту.

— Господин, господин! — прокричал Эахерн с правой оконечности нашей короткой стены. Я оглянулся: указывал он на орду саксов, хлынувшую в брешь между нами и рекой. Брешь была широка, но саксы нам не угрожали — они спешили на помощь Элле.

— Пусть их! — крикнул я.

Меня куда больше тревожили саксы, находившиеся впереди нас, ибо они уже выстраивались в боевой порядок. Они видели, на что мы способны, и отнюдь не собирались разделять участь своих предшественников: на сей раз щитовая стена состояла из четырех-пяти рядов. Под ликующие крики воинов вперед выскочил один из колдунов и принялся проклинать нас на чем свет стоит. Помешанный, не иначе, решил я, видя, как неудержимо подергивается его лицо, пока чародей поливает нас грязью. Саксы высоко ценили таких вот безумцев: думали, что боги склоняют к ним слух, а боги, верно, бледнели, слыша его ругательства.

— Не пристрелить ли его? — спросила меня Гвиневера, теребя лук.

— Хотелось бы мне, чтобы тебя здесь не было, госпожа, — отозвался я.

— Поздновато ты спохватился, Дерфель, — усмехнулась она.

— Оставь его, — велел я. Проклятия колдуна моих людей не тревожили: копейщики громко призывали саксов прийти и испытать силу своих клинков, да только атаковать саксы не торопились. Они ждали подкрепления, и помощь была уже на подходе.

— О король! — крикнул я Кунегласу. Тот обернулся. — Ты Саграмора видишь?

— Нет пока.

Не видел я и Энгуса Макайрема, чьи Черные щиты должны были хлынуть с холмов и ударить саксам во фланг. Я начал было опасаться, что мы пошли в наступление слишком рано и теперь оказались в ловушке между войсками Эллы, что мало-помалу справляются с паникой, и копейщиками Кердика, что тщательно выстраивают щитовую стену и вот-вот обрушатся на нас всей своей мощью.

Тут Эахерн закричал снова, и я поглядел на юг и увидел: теперь саксы бегут на восток, а не на запад. В полях между нашей стеной и рекой беспорядочно метались охваченные паникой люди, и в первое мгновение я не мог взять в толк, что происходит, пока не услышал грохот. Ни дать ни взять, гром. Цокот копыт, вот что это было.

Артуровы кони были настоящими гигантами. Саграмор как-то рассказывал, что Артур отбил этих коней у Хлодвига, франкского короля, а до того, как Хлодвиг обзавелся табуном, лошадей выводили римляне, и во всей Британии не нашлось бы скакунов, равных им ростом: Артур отбирал во всадники самых дюжих своих воинов. Немало боевых коней перешли в руки Ланселота, и я отчасти рассчитывал увидеть этих могучих зверюг во вражеских рядах, но Артур лишь посмеялся над моими страхами. По его словам, Ланселот захватил главным образом племенных кобыл и необъезженных годовичков, а для того, чтобы вымуштровать коня, требуется не меньше лет, нежели на обучение всадника сражаться тяжеловесным копьем с седла. У Ланселота таких бойцов нет, а вот у Артура есть, и теперь он вел их с северного склона против отряда Эллы, сражавшегося с Саграмором.

Громадных скакунов было только шесть десятков, и они заметно устали, ибо сперва помчались захватывать южный мост, а затем поскакали к противоположному участку битвы, но Артур погнал их галопом прямиком в тыл Эллиного боевого строя. Воины задних рядов напирали что есть силы, пытаясь вытолкнуть передние ряды на щитовую стену Саграмора, но Артур появился так внезапно, что развернуться и сомкнуть собственную стену они просто не успели. Кони играючи опрокинули их строй, саксы рассыпались в беспорядке, так что воины Саграмора оттеснили передние ряды — и внезапно правый фланг Элловой армии оказался смят. Кто-то из саксов побежал на юг, под прикрытие оставшейся части Элловой армии, а другие кинулись на восток, к Кердику, — их-то мы и видели на заливных лугах. Артур и его всадники безжалостно преследовали беглецов. Конники длинными мечами рубили бегущих, пока луг не загромоздили мертвые тела. Повсюду валялись брошенные щиты и мечи. На моих глазах Артур вихрем промчался мимо моего строя, его белый плащ был заляпан кровью, Экскалибур в его руке окрасился алым, а изможденное лицо сияло незамутненной радостью. Его слуга Хигвидд нес знамя с медведем — теперь в нижнем углу полотнища красовался алый крест. Хигвидд, обычно угрюмый нелюдим, широко мне усмехнулся и унесся обратно следом за Артуром, вверх по холму, где лошади могли отдышаться, прежде чем обрушиться на фланг Кердика. В первой атаке против сил Эллы погиб Морфанс Уродливый, но то была единственная потеря Артура.

Артуров натиск сокрушил правый фланг Эллы, и теперь Саграмор вел своих людей по Фосс-Уэй на воссоединение со мной. Мы еще не окружили Эллову армию, зато зажали ее между рекой и дорогой, и вымуштрованные христиане Тевдрика неотвратимо наступали по этому коридору, убивая на своем пути всех и вся. Кердик пока что находился за пределами западни, и ему, разумеется, уже приходило в голову бросить Эллу и тем самым обречь своего саксонского союзника на верную гибель, но, однако ж, он решил, что шанс на победу есть. А ежели поле битвы останется за саксами — вся Британия станет Ллогрией.

На грозных Артуровых коней Кердик не обратил внимания. Он, верно, знал, что всадники обрушились на Эллины отряды, пока те пребывали в смятении, а несокрушимому строю вышколенных копейщиков кавалерия не страшна, так что он приказал своим людям теснее сомкнуть щиты, опустить копья и наступать.

— Плотнее! Плотнее сомкнитесь! — прокричал я, протолкался в первый ряд и встал так, чтобы мой щит частично перекрывал соседние.

Саксы брели вперед, не размыкая щитов, и прочесывали взглядом наш строй в поисках слабого места, пока вся эта неохватная громада подбиралась к нам. Колдунов видно не было, но в самом центре внушительного построения реяло знамя Кердика. Куда ни глянь — сплошь бороды и рогатые шлемы; бараньи рога хрипло трубили, не переставая, а я зорко отслеживал острия копий и топоров. Где-то в этой людской массе был и Кердик, я слышал его голос. «Щиты сомкнуть! Щиты сомкнуть!» — взывал король. На нас спустили двух громадных боевых псов, раздались крики, справа от меня возникла суматоха: собаки атаковали. Саксы, верно, заметили, что щитовой строй дрогнул под натиском псов: они вдруг ликующе завопили и хлынули вперед.

— Сомкнись! — заорал я и занес копье над головой.

По меньшей мере три сакса на бегу посматривали на меня. Я был знатный лорд, с ног до головы в золоте, и, отослав мою душу в Иной мир, они завоюют и признание, и богатство. Один из них, жадный до славы, вырвался вперед, нацелил копье в мой щит, и я понял: в последний момент он опустит острие и ударит меня в лодыжку. На раздумья времени не осталось, только успевай сражаться! Я со всей силы ткнул нападавшего копьем в лицо и выставил щит вперед и вниз, отражая его удар. Лезвие все же царапнуло меня по лодыжке, распоров кожу правого сапога под наголенником, снятым некогда с Вульфгера, но мое копье окрасилось кровью, и к тому времени как я выдернул его и на меня набежали следующие, первый уже опрокинулся навзничь.

Они оказались передо мной в тот же самый миг, как сшиблись стены щитов — с таким грохотом, словно рухнули миры. Теперь я саксов еще и чуял — чуял запах выделанной кожи, пота и испражнений, но только не эля. Эта битва началась слишком рано поутру, саксов застали врасплох, и напиться для поднятия духа они не успели. Задние ряды напирали, вжимали меня в щит, что, в свою очередь, давил на щит противника. Я плюнул в бородатую физиономию, ударил копьем чуть выше плеча врага и почувствовал, как чужая рука перехватила мое оружие. Я выпустил древко, могучим усилием высвободился ровно настолько, чтобы вытащить Хьюэлбейн, и рубанул врага мечом сверху вниз. На нем был не шлем, а одно название: кожаная, набитая тряпьем шапка, — и бритвенно-острое лезвие Хьюэлбейна прошло сквозь нее до самого мозга. Меч на мгновение застрял, и пока я пытался его извлечь — а мертвец навалился на меня всей тяжестью, — какой-то сакс обрушил топор мне на голову.

Шлем выдержал. Звон и лязг заполнили вселенную, и в голове моей разом сгустилась тьма с прожилками света. Мои люди впоследствии рассказывали, что я на несколько минут потерял сознание, но на ногах удержался — со всех сторон напирали, падать было некуда. Сам я ничего не помню, ну да о сшибке щитовых стен мало кто помнит хоть что-нибудь. Ты тужишься, ругаешься, плюешься — и бьешь, куда придется. Один из соседних щитовиков сказал, я-де пошатнулся под ударом и едва не опрокинулся на трупы убитых мною саксов, но стоявший сзади копейщик ухватил меня за пояс и поставил прямо, а мои волчьи хвосты обступили меня со всех сторон, оградив от врагов. Неприятель почуял, что я ранен, и удвоил яростный натиск: топоры с силой вгрызались в выщербленные щиты и зазубренные мечи, но я постепенно пришел в себя и сбросил оцепенение и обнаружил, что стою во втором ряду и по-прежнему в безопасности под прикрытием благословенного щита, а Хьюэлбейн по-прежнему в моей руке. Голова у меня гудела, но я этого не сознавал, сознавал лишь, что надо колоть и рубить, и орать, и убивать. Исса удерживал брешь, проделанную псами: он безжалостно разил саксов, прорвавшихся в наш первый ряд, и заделывал строй их трупами.

Кердик превосходил нас числом, но обойти нас с северного фланга не мог — там разъезжали тяжеловооруженные всадники, и ему не хотелось отправлять своих воинов вверх по холму навстречу их атаке, так что он послал людей в обход нашего фланга с юга, но Саграмор предвосхитил его маневр и повел в брешь своих копейщиков. Помню, с каким грохотом сшиблись щиты. В моем правом сапоге мерзко хлюпала кровь, стоило мне опереться на эту ногу, череп мой пульсировал болью, рот застыл в оскаленной гримасе. Копейщик, занявший мое место в первом ряду, уступать его отказался.

— Они сдают, господин, они сдают! — прокричал он мне.

Да, натиск врага слабел. Саксы не были побеждены — они просто отступали; внезапно их окриком отозвали назад, они напоследок ткнули копьем, рубанули топором — и резко подались вспять. Мы не стали их преследовать. Слишком уж мы были обескровлены, потрепаны и измучены, чтобы бросаться в погоню, и путь нам преграждала гора тел, обозначившая линию битвенного прилива — границу столкновения щитов и копий. Кто-то был уже мертв, кто-то корчился в агонии и молил добить его.

Кердик отвел своих людей назад выстраивать новую щитовую стену, достаточно большую, чтобы пробиться к армии Эллы: войска Саграмора почти заполнили брешь между мной и рекой и отрезали Элле путь к отступлению. Позже я узнал, что Элловых людей теснили назад, к реке, копейщики Тевдрика, и Артур оставил там ровно столько воинов, сколько нужно, чтобы не выпустить саксов из ловушки, а остальных послал на подмогу Саграмору.

В моем шлеме слева образовалась вмятина, в нижней ее части лезвие топора пробило железо и кожаный подшлемник. Я попытался снять шлем, с трудом отодрав слипшиеся от крови волосы. Осторожно пощупал голову: кость вроде бы цела: ушиб да пульсирующая боль — вот и все дела. На левом предплечье зияла рваная рана, грудь была помята, правая лодыжка все еще кровоточила. Исса прихрамывал, но уверял, что это пустая царапина. Ниалл, предводитель Черных щитов, погиб. Копье пробило ему нагрудник; он лежал на спине, копье торчало к небесам, из разверстого рта стекала кровь. Эахерн потерял глаз. Он подлатал глазницу тряпицей, обмотав лоскут вокруг головы, поверх грубой повязки натянул шлем и поклялся отомстить за глаз сторицей.

Артур спустился к нам с холма — похвалить моих людей.

— Сдержите их еще раз! — прокричал он нам. — Сдерживайте их, пока не явится Энгус, и тогда мы покончим с ними на веки вечные!

Мордред ехал следом за Артуром, его громадное знамя реяло вровень со стягом с изображением медведя. Наш король сжимал обнаженный меч, глаза его расширились от возбуждения. На две мили вдоль речного берега в пыли и крови лежали мертвые и умирающие, железо против плоти.

Золотые и алые ряды Тевдрика сомкнулись вокруг уцелевших воинов Эллы. Те все еще держались, и Кердик предпринял новую попытку пробиться к ним. Артур повел Мордреда назад, вверх по холму, а мы опять сомкнули щиты.

— Ишь, как рвутся в бой, — промолвил Кунеглас, видя, что саксонские ряды вновь пошли в наступление.

— Они не пьяны, — заметил я, — в этом-то все и дело.

Кунеглас был цел и невредим и, во власти радостного упоения, полагал, будто заговорен от смерти. Он сражался в первых рядах битвы, он убивал, а сам не получил ни царапины. В отличие от отца славы воина Кунеглас так и не стяжал, и теперь он как бы отстаивал свое право на корону.

— Остерегись, о король, — наказал я ему вслед.

— Мы побеждаем, Дерфель! — откликнулся он и поспешил к своим людям, навстречу вражескому натиску.

Новое наступление саксов мощью далеко превосходило их первую атаку, ибо в центр нового строя Кердик поставил свою дружину, а те спустили на нас гигантских боевых псов, и зверюги прыжками помчались к Саграмору — его люди держали центр нашего строя. Спустя мгновение ударили саксонские копейщики, прорубаясь в бреши, что выгрызли в нашем строю псы. Я услышал, как трещат щиты, а затем я думать забыл о Саграморе, ибо правый фланг саксов обрушился на нас.

Вновь сшиблись щиты. И вновь мы били копьями и рубились мечами, и вновь мы напирали друг на друга изо всех сил. Сакс, оказавшийся напротив меня, бросил копье и теперь пытался пропихнуть короткий нож мне под ребра. Нож кольчугу не брал; противник мой всхрапывал, и давил, и скрипел зубами, и ввинчивал лезвие в железные кольца. В такой тесноте опустить правую руку и перехватить его запястье я не мог, так что я просто-напросто стукнул его по шлему рукоятью Хьюэлбейна и продолжал колотить что есть мочи, пока он не рухнул мне под ноги, и я наступил на него сапогом. Сакс все еще пытался полоснуть меня ножом, но из-за моей спины его ткнули копьем, а затем двинули меня щитом сзади, выталкивая на врага. Слева от меня какой-то саксонский герой колотил направо и налево топором, яростно прорубая проход в нашей стене, но вот его опрокинули древком копья, и с полдюжины воинов набросились на упавшего с мечами и копьями. Он испустил дух среди тел своих жертв.

Кердик разъезжал туда-сюда вдоль строя, покрикивая на своих людей: налегайте, убивайте! Я окликнул его, призывая спешиться и сразиться, как подобает мужчине, но он либо не услышал меня, либо пропустил насмешки мимо ушей. Вместо того он пришпорил коня и понесся на юг, туда, где Артур бился рядом с Саграмором. Артур вовремя заметил, как тяжко приходится Саграморовым воинам, провел своих всадников позади боевого порядка на помощь нумидийцу, и теперь наша кавалерия вклинивалась в людское месиво и била врагов длинными копьями через головы первого ряда. Был там и Мордред; после люди говорили, что сражался он как демон. Ну да наш король в бою никогда не испытывал недостатка в брутальной доблести: недоставало ему лишь здравого смысла и порядочности в обыденной жизни. Верхом Мордред воевать не привык, так что он спешился и занял место в первом ряду. Позже я видел его; он был весь в крови — в чужой, не могу не отметить. Гвиневера заняла место позади нашего строя. Она приглядела себе брошенного Мордредом коня, вскочила на него и теперь пускала стрелы с седла. На моих глазах одна из них воткнулась в Кердиков щит и застряла в нем, мелко подрагивая, но вождь смахнул стрелу словно муху.

Эта вторая сшибка щитов завершилась полным изнеможением. Наступил момент, когда мы умаялись так, что и меча не поднять; устало навалившись на вражеский щит, мы лишь выкрикивали оскорбления через верхний край. То и дело кто-нибудь находил в себе силы поднять топор или ткнуть копьем, и на краткое мгновение битвенная ярость вспыхивала вновь, но тут же и гасла: щиты словно поглощали ее в себя. Все истекали кровью, во рту пересохло, на теле живого места не осталось, и когда враг отступил, мы были благодарны за передышку.

Мы тоже отошли назад, оставляя груду мертвецов там, где столкнулись щитовые стены, унося своих раненых с собой. Среди наших погибших нашлось несколько, чьи лбы были отмечены прикосновением раскаленного наконечника копья: клеймо означало, что эти люди в прошлом году примкнули к Ланселотову бунту, однако теперь они отдали жизнь за Артура. Я отыскал Борса: он лежал раненый — дрожал крупной дрожью и жаловался на холод. Живот у него был вспорот: я приподнял беднягу, и внутренности вывалились наружу. Борс тихо охнул, когда я вновь уложил его на землю и сказал ему, что в Ином мире его ждут полыхающие костры и добрая компания и мед льется рекой; он крепко стиснул мою левую руку, а я одним быстрым движением Хьюэлбейна перерезал ему горло. Среди мертвецов ползал вслепую какой-то несчастный сакс, с губ его капала кровь; Исса подобрал валяющийся топор и перерубил ему позвоночник. Одного из моих юнцов вывернуло наизнанку, он зашатался, но приятель подхватил его и поддержал, не давая упасть. Юнец плакал, потому что наложил в штаны и ему было стыдно; ну да он был не один такой. Над полем стояла вонь: разило испражнениями и кровью.

Люди Эллы далеко за нами образовали крепкую щитовую стену спинами к реке. Воины Тевдрика выстроились напротив, но довольствовались уже тем, что не дают саксам стронуться с места: вступать в бой христиане не спешили, ибо нет опаснее врага, загнанного в угол. Но Кердик и теперь не бросил своего союзника. Он все еще надеялся, что сумеет прорваться сквозь Артуровых копейщиков, воссоединится с Эллой, а затем ударит на север и расколет наше войско надвое. Две попытки закончились ничем, но теперь он собрал остатки своей армии для последнего, решающего удара. У него еще оставались свежие силы, в том числе наемные воины из франкской армии Хлодвига, и Кердик поставил этих бойцов в первый ряд. Мы наблюдали, как колдуны разглагольствуют перед ними, а затем, обернувшись, осыпают проклятиями нас. Эту атаку торопить не будут. Нужды нет: день только начинается, до полудня еще далеко, у Кердика время есть, он вполне может позволить своим отрядам подкрепиться, и выпить, и как следует подготовиться. Глухо зарокотал боевой барабан: по флангам выстраивались все новые саксы, некоторые — с псами на привязи. Мы же с ног валились от усталости. Я послал людей к реке за водой, и мы напились, жадно глотая живительную влагу из шлемов погибших. Ко мне подъехал Артур и поморщился, видя, в каком я состоянии.

— Ты сдержишь их в третий раз? — спросил он.

— Придется, господин, — отозвался я, хотя задача была не из простых. Мы потеряли десятки людей, стена получится неплотная. Наши копья и мечи затупились, точильных камней у нас раз, два — и обчелся, а враг располагает свежими силами и оружие заточено в лучшем виде. Артур соскользнул со спины Лламрей, перебросил поводья Хигвидду, а затем прошелся вместе со мной к беспорядочным завалам трупов. Кого-то он знал по имени; он хмурился при виде мертвых юнцов, которые и пожить-то как следует не успели, а уже столкнулись лицом к лицу с врагом. Артур наклонился, провел пальцем по лбу Борса, зашагал дальше, замешкался рядом с саксом, изо рта которого торчала стрела. Мне показалось, он вот-вот заговорит, но он просто улыбнулся. Он знал, что Гвиневера сражается бок о бок с моими людьми; более того, наверняка видел ее верхом, видел и ее знамя, что ныне реяло рядом с моим звездным стягом. Артур вновь глянул на стрелу, и лицо его озарилось счастьем. Он коснулся моей руки и повел меня назад к моим людям — те сидели на земле или стояли, опершись на копья.

Какой-то сакс из числа Кердиковых воинов узнал Артура и теперь вышел из строя на широкое пространство между армиями и прокричал ему вызов. То был Лиова, тот самый мастер мечевого боя, с которым я дрался в Тунресли. Он обозвал Артура трусом и бабой. Я переводить не стал, да Артур меня и не просил. Лиова вальяжно подошел ближе. Он был без щита и доспехов, даже без шлема, только при мече, да и того из ножен не вытащил, словно давая понять, что нисколько нас не боится. Я различал шрам на его щеке, и у меня руки чесались развернуться и украсить его шрамом посерьезнее — шрамом, что сведет его в могилу, но Артур меня удержал.

— Пусть его, — проговорил он.

А Лиова между тем продолжал нас подзуживать. Он жеманничал, как женщина, — дескать, вот мы кто такие! — и поворачивался спиной к нашему строю, словно приглашая желающих выйти и напасть на него. Но никто так и не двинулся с места. Лиова вновь оборотился к нам, покачал головой, сокрушаясь о нашей трусости, и принялся расхаживать туда-сюда мимо нагромождений мертвых тел. Саксы подбадривали его ликующими воплями, мои люди наблюдали молча. Я передал по рядам из конца в конец, что это Кердиков защитник, он опасен и лучше с ним не связываться. Нашим людям досадно было видеть, как наглец выхваляется, но все понимали: разумнее оставить Лиову в покое до поры до времени, нежели дать ему шанс унизить кого-то из наших усталых копейщиков. Артур попытался ободрить нас: он вскочил на Лламрей и, не обращая внимания на насмешки Лиовы, промчался галопом вдоль завалов трупов. Он разогнал голых саксонских колдунов, затем выхватил Экскалибур и проскакал под самым носом у саксов, гордо выставляя напоказ белый плюмаж шлема и запятнанный кровью плащ. Щит с алым крестом блестел под солнцем; при виде всадника мои люди разразились приветственными возгласами. Саксы отпрянули назад, а беспомощному Лиове оставалось лишь глотать пыль из-под копыт да честить Артура женовидным мужем. Артур развернул кобылу и направил ее обратно ко мне. Его жест подразумевал, что Лиова — недостойный враг, и, надо думать, гордость саксонского поединщика была уязвлена не на шутку, потому что он подошел к нашему строю еще ближе, высматривая противника.

Лиова замешкался у груды трупов. Шагнул в лужу крови, вытащил из-под тел брошенный щит. Поднял его повыше, чтобы мы все хорошо разглядели орла Повиса. Убедившись, что мы узнали герб, он швырнул щит наземь, приспустил штаны и помочился на повисский символ. Затем направил струю чуть в сторону, на мертвого хозяина щита.

Такого оскорбления Кунеглас не стерпел. Он яростно взревел и выбежал из строя.

— Нет! — закричал я и кинулся к Кунегласу. Лучше я сам сражусь с Лиовой, думал я, я-то по крайней мере знаком с его фокусами и его проворством — но я опоздал. Кунеглас уже извлек меч из ножен, меня он словно не заметил. В тот день он почитал себя неуязвимым. Он был королем битвы, ему так хотелось показать себя героем, и вот он своего добился и теперь полагал, что все ему по плечу. Он зарубит этого наглого сакса на глазах у своих людей, и еще долгие годы барды станут петь о короле Кунегласе Могучем, короле Кунегласе Убийце Саксов, короле Кунегласе Воителе.

Спасти Кунегласа я уже не мог: ежели он повернет вспять или позволит другому занять свое место, он запятнает себя несмываемым позором. Так что я в ужасе наблюдал, как Кунеглас уверенно идет навстречу гибкому ловкачу-саксу, не обременяющему себя броней. На Кунегласе был старый отцовский доспех, железный, отделанный золотом, и шлем, увенчанный орлиным крылом. Кунеглас улыбался. Душа его ликовала и пела, вдохновленная героическими деяниями этого дня; он полагал, что его ведут сами боги. Ни минуты не мешкая, он обрушил на Лиову рубящий удар, и все мы готовы были поклясться, что придется он точнехонько в цель, да только Лиова выскользнул из-под клинка, шагнул в сторону, рассмеялся и снова метнулся вбок, а меч Кунегласа опять рассек только воздух.

И наши, и саксы восторженно взревели. Молчали только мы с Артуром. Я смотрел, как гибнет брат Кайнвин, и ничего-то поделать не мог. Не мог я вмешаться, не нарушив тем самым закона чести, ведь если бы бросился Кунегласу на выручку, я бы его унизил. Артур глядел на меня с седла, озабоченно хмурясь.

И что тут скажешь? Ничего утешительного.

— Я с ним сражался, — горько промолвил я, — он смертоносен.

— Но ты-то жив.

— Я воин, господин, — промолвил я. Кунеглас воином никогда не был, вот почему сейчас ему так хотелось доказать, на что он способен, но Лиова выставлял его дураком. Кунеглас атаковал, пытаясь зарубить Лиову могучим ударом, и всякий раз сакс либо подныривал под клинок, либо уворачивался, но в наступление так и не перешел; и наши люди постепенно смолкли — они видели, что король устал, а Лиова играет с ним, как кот с мышью.

Внезапно горстка воинов из Повиса ринулась спасать своего короля, но Лиова стремительно отступил на три шага и молча указал на них мечом. Кунеглас оглянулся.

— Назад! — рявкнул он. — Назад! — повторил он еще более гневно. Кунеглас, верно, уже понял, что обречен, но предпочел погибнуть с честью. Честь — это все.

Повисцы остановились. Кунеглас обернулся к Лиове, и на сей раз он не стал опрометью кидаться вперед, но действовал более осторожно. Меч его впервые коснулся лезвия Лиовы. И тут на моих глазах Лиова поскользнулся на траве, Кунеглас с победным воплем занес меч, вознамерившись покончить со своим мучителем, но Лиова уже откатился назад — поскользнулся-то он нарочно! — и на стремительном развороте клинок его пронесся над травой и полоснул короля по правой ноге. Мгновение Кунеглас стоял прямо, уронив меч, а затем, едва Лиова выпрямился, он принялся оседать. Сакс дождался, пока король рухнет наземь, пинком ноги отшвырнул Кунегласов щит и резко ткнул острием меча вниз.

Саксы ликовали до хрипоты, ибо триумф Лиовы предвещал им успех. Сам Лиова, прихватив Кунегласов меч, проворно кинулся бежать: одержимые жаждой мести повисцы бросились в погоню. Сакс играючи обогнал их, затем обернулся и принялся насмехаться. Сражаться с ними Лиове нужды не было, ибо поединок он выиграл. Он сразил неприятельского короля, и я нимало не сомневался, что саксонские барды станут петь о Лиове Ужасном, Убийце Королей. Он подарил саксам первую победу за весь день.

Артур спешился. Мы с ним желали непременно отнести тело Кунегласа обратно к его людям. Оба мы плакали. Все эти долгие годы у нас не было союзника надежнее, чем Кунеглас ап Горфиддид, король Повисский. Он никогда не спорил с Артуром и ни разу его не подвел, а мне он стал ближе брата. Благородный он был человек, даритель злата, поборник справедливости — а теперь он погиб. Повисские воины приняли у нас тело покойного короля и унесли его за стену щитов.

— Убийцу его зовут Лиова, — объявил я им, — и я дам сто золотых монет тому, кто принесет мне его голову.

Громкий крик заставил меня обернуться. Саксы, уверенные в победе, пошли в атаку.

Мои люди встали. Утерли пот с глаз. Я натянул свой помятый, залитый кровью шлем, опустил нащечники, подобрал упавшее копье.

В бой, снова в бой!

Это была самая мощная саксонская атака за весь день: на нас надвигалась лавина уверенных в себе копейщиков: они уже вполне справились с паникой и теперь шли крушить наш строй и выручать Эллу. На ходу они ревели битвенные песни, колотили копьями по щитам и обещали друг другу по два десятка убитых бриттов на каждого. Саксы знали: победа за ними. Они выдержали основной удар Артура, они вынудили нас прекратить сражение, на их глазах саксонский защитник сразил короля, и теперь, со свежими силами во главе войска, они наступали, чтобы покончить с нами раз и навсегда. Франки отвели назад легкие копья, изготовясь к броску: вот-вот на нашу щитовую стену обрушится ливень заостренного железа.

И тут с Минидд Баддона протрубил рог.

Сначала услышали его единицы — все заглушали громкие вопли, топот ног и стоны умирающих, — но рог протрубил во второй раз, а затем и в третий, и на третьем сигнале люди обернулись к покинутым укреплениям Минидд Баддона. Остановились даже франки и саксы. Они были уже в пятидесяти шагах от нас, когда пение рога сдержало их натиск и они, как и мы, завороженно уставились на длинный зеленый склон холма.

И увидели одного-единственного всадника и знамя.

Знамя было огромное: белое льняное полотнище развернулось во всю ширь, а на нем был вышит алый дракон Думнонии, вставшее на дыбы чудище — сплошные когти, хвост и пламя. Стяг заполоскался на ветру и едва не опрокинул всадника. Даже на таком расстоянии мы видели, что наездник держится в седле неуклюже и скованно, словно не в силах ни управиться с вороным жеребцом, ни удержать громадного знамени. Но вот сзади появились двое воинов, кольнули коня копьями, жеребец скачками понесся вниз по склону, и от резкого движения всадник откинулся далеко назад. И тут же вновь качнулся вперед. А конь стремительно мчался по холму, за спиной у наездника развевался черный плащ, и доспехи под плащом сияли белизной — под стать льняному трепещущему полотнищу. Позади него с вершины Минидд Баддона хлынула вопящая масса людей с черными щитами — точь-в-точь как мы на рассвете, — а с ними и другие: на их щитах красовались клыкастые кабаньи морды. Это подоспели Энгус Макайрем и Кулух: вместо того чтобы ударить по дороге на Кориниум, они сперва пробрались на Минидд Баддон, чтобы их люди воссоединились с нашими.

Но я не сводил глаз с всадника. Его по-прежнему швыряло туда-сюда, и теперь я разглядел, что наездник к коню привязан: лодыжки стянуты вместе веревкой под черным брюхом жеребца, а тело закреплено в седле с помощью деревянных подпорок, вбитых прямо в каркас. Шлема на всаднике не было, длинные волосы свободно развевались по ветру, а под волосами вместо лица ухмылялся обтянутый высушенной желтой кожей череп. То был Гавейн, мертвый Гавейн, его губы и десны усохли, обнажив зубы, ноздри превратились в две черные щели, глазницы — в черные дыры. Голова моталась из стороны в сторону, а тело, к которому примотали драконье знамя Британии, раскачивалось вправо-влево.

Сама смерть летела верхом на черном жеребце по имени Анбарр, и при виде жуткого призрака, что надвигался на них, саксы устрашились и дрогнули. Черные щиты пронзительно вопили, торопясь следом за Гавейном, и гнали коня и мертвого всадника через изгороди прямиком на саксонский фланг. Черные щиты шли в атаку не строем, но наступали беспорядочной завывающей массой. Так воюют ирландцы — и страшен натиск одержимых, что спешат на бойню, как влюбленный на свидание.

И чаши весов качнулись: решалась судьба битвы. Саксы были уже на грани победы, но Артур заметил их неуверенность и внезапно бросил нас на вражеский строй.

— Вперед! — закричал он.

— В атаку! — эхом подхватил Мордред. — Вперед!

Так началось побоище на Минидд Баддоне. Барды рассказывают о нем все как есть и в кои-то веки не преувеличивают. Мы перешли границу — завалы трупов — и обрушились с копьями на саксонскую армию, а Черные щиты и воины Кулуха одновременно ударили по флангу. Несколько мгновений слышались лязг меча о меч да глухие удары топора о щит: это, напирая, и всхрапывая, и истекая по?том, сшиблись щитовые стены, но вот саксонская армия дрогнула, и теперь мы сражались против их редеющих рядов на поле, скользком от франкской и саксонской крови. Саксы бежали, не устояв перед яростной атакой во главе с мертвецом на черном коне, и мы убивали их до тех пор, пока не пресытились убийством. С нашей легкой руки на мосту мечей душам саксов было, верно, не протолкнуться. Мы насаживали врагов на копья, мы их потрошили, а кого-то просто топили в реке. Поначалу мы пленных не брали, но лишь вымещали на проклятых захватчиках многолетнюю ненависть. Воинство Кердика пошатнулось под двойным натиском, и мы с ревом врезались в беспорядочные ряды и состязались друг с другом, кто убьет больше. То была оргия смерти, кровавая мешанина. Иные саксы так перепугались, что с места двинуться не могли: просто стояли, в ужасе глядя на происходящее, и дожидались, пока их прикончат, но были и другие — они бились как демоны были и те, кто погиб на бегу; были и такие, что прорывались к реке. Мы утратили всякое подобие щитового строя, мы превратились в стаю бешеных боевых псов и рвали врага на куски. Я видел, как Мордред, ковыляя на увечной ноге, крошит саксов в капусту. Видел, как Артур шлет коня прямо на беглецов и затаптывает их под копытами, видел, как люди Повиса отомстили за своего короля тысячу раз. Я видел, как Галахад с безмятежным видом рубит с седла направо и налево. Тевдрик, в священнической рясе, тощий как скелет и с тонзурой, яростно орудовал тяжелым мечом. Был там и старый епископ Эмрис, на шее его болтался громадный крест, а поверх рясы красовался старый нагрудник, прикрученный веревкой из конского волоса.

— Ступайте в ад! — ревел он, тыкая в беспомощных саксов копьем. — Да гореть вам в очистительном огне веки вечные!

Я видел Энгуса Макайрема: тот как раз насадил на копье очередного сакса; борода его пропиталась вражеской кровью. Я видел, как Гвиневера скачет верхом на Мордредовом коне и размахивает мечом, что мы ей подарили. Видел я и Гавейна: безжизненное тело завалилось на сторону, голова оторвалась вовсе, а взмыленный конь мирно пощипывал травку среди саксонских трупов. Увидел я наконец и Мерлина: он, конечно же, явился вместе с Гавейновыми останками; несмотря на почтенные годы, старик самозабвенно колотил саксов посохом и честил их жалкими гнидами. Мерлина сопровождали Черные щиты. Он увидел меня, улыбнулся и махнул рукой: вперед, мол, в бойню!

Мы разгромили Кердикову деревушку, где в хижинах укрылись женщины и дети. Кулух и два десятка его людей хладнокровно, как мясники, прорубались через горстку саксонских копейщиков, что пытались защитить свои семьи и Кердикову покинутую кладь. Саксонская стража гибла, награбленное золото рассыпалось что мякина. Помню, как туманом заклубилась пыль, помню, как с воем разбегались перепуганные женщины и мужчины, дети и собаки, помню, как пылающие хижины изрыгали дым, помню, как Артурова тяжелая конница с грохотом проносилась через весь этот ад и занесенные копья стремительно шли вниз и били вражеских копейщиков в спину. Уничтожить поверженную армию — что может быть отраднее? Стена щитов проломлена, и в мире правит смерть — и мы убивали и убивали, пока руки наши не устали настолько, что и меча не поднять, а когда с убийством было покончено, мы оказались в кровавом болоте, и тут наши люди обнаружили среди саксонской поклажи эль и мед, и началась попойка. Несколько саксонских женщин обрели защиту у наших мужчин потрезвее: тех, что носили воду от реки для раненых. Мы отыскивали уцелевших друзей — и крепко их обнимали, находили мертвых друзей — и проливали слезы. Мы изведали пьянящее исступление победы полной и безоговорочной, мы вместе смеялись и плакали, а кое-кто из воинов, позабыв про усталость, пустился в пляс.

Кердик спасся. Он и его дружина пробились сквозь хаос и ушли в восточные холмы. Часть саксов переплыли реку и оказались на южном берегу, а иные последовали за Кердиком, а кое-кто прикинулся мертвым и незаметно ускользнул под покровом ночи, но большинство осталось в долине под Минидд Баддоном — и пребывает там и по сей день.

Ибо мы победили. Мы превратили заливные луга в кровавую бойню. Мы спасли Британию и исполнили Артурову мечту. Мы были королями битвы и владыками мертвых, мы вопили в голос, и наши победные крики летели к небесам.

Мощь саксов была сломлена.

Часть третья ПРОКЛЯТИЕ НИМУЭ

ГЛАВА 9

Королева Игрейна, устроившись у окна, дочитывала последние листы в стопке, порою спрашивая у меня, что значит то или иное саксонское слово, но более не говоря ничего. Она торопливо проглядела рассказ о битве и с отвращением швырнула пергаменты на пол.

— А с Эллой-то что случилось? — возмущенно вопросила она. — И с Ланселотом?

— Об их судьбе я еще поведаю, госпожа, — заверил я. Культей левой руки я прижимал перо к столу и затачивал его ножом. Ошметки я сдул на пол. — Всему свое время.

— Всему свое время! — фыркнула она. — Нельзя оставлять историю незаконченной, Дерфель!

— Я ее закончу, — пообещал я.

— Закончить надо прямо здесь и сейчас, — настаивала моя королева. — В этом весь смысл историй; иначе что с них толку? В жизни четких и ясных финалов не бывает — значит, они должны быть в историях.

Игрейна заметно раздалась: срок ее на подходе. Я стану молиться за нее, и молитвы мои ей понадобятся: ведь столько женщин умирают родами! Коровы этой беды не знают, равно как и кошки, и псицы, и свиньи, и овцы, и лисы, и прочая живность, — знает лишь род человеческий. Сэнсам говорит, это все потому, что Ева сорвала яблоко в Эдеме и осквернила наш рай. Женщины, учит святой, это наказание Господне мужчинам, а дети — кара для женщин.

— Так что сталось с Эллой? — сурово вопросила Игрейна, когда я так ничего и не ответил.

— Его убили, — отозвался я, — убили ударом копья. Копье пришлось вот сюда. — Я похлопал по ребрам чуть выше сердца. На самом-то деле эта история куда длиннее, да только я не собирался пересказывать ее прямо сейчас, ибо мало мне радости вспоминать про смерть отца. Хотя, наверное, написать о ней и впрямь надо, иначе повесть будет не полна. Артур оставил своих людей грабить Кердиков лагерь, а сам поскакал назад — убедиться, покончили ли Тевдриковы христиане с армией Эллы. Обнаружилось, что немногие уцелевшие из числа этих загнанных в ловушку саксов — разбитые, истекающие кровью, умирающие — все еще держатся. Сам Элла был ранен и уже щита не мог удержать, но сдаваться не собирался. Напротив, окруженный дружиной и последними копейщиками, он поджидал солдат Тевдрика — пусть приходят и убивают.

Гвентцы нападать не спешили. Загнанный в угол враг опасен, а уж в щитовом строю, как Элла и его люди, опасен вдвойне. Слишком много копейщиков Гвента уже погибли, и в их числе славный старый Агрикола; те, что остались в живых, отнюдь не жаждали нарваться на саксонские щиты еще раз. Артур их и не принуждал; более того, он переговорил с Эллой, и когда сдаться Элла отказался, Артур позвал меня. Подойдя ближе, я подумал было, что Артур сменил белый плащ на темно-красный, но плащ был тот же, просто ткань насквозь пропиталась кровью. Артур прижал меня к груди в знак приветствия и так, обнимая рукою за плечи, вывел на свободное пространство между двумя щитовыми стенами. Помню, валялся там умирающий конь, а еще — трупы, и брошенные щиты, и покореженные мечи и копья.

— Твой отец не желает сложить оружие, — промолвил Артур, — но думаю, тебя он послушает. Скажи ему, пусть сдается в плен — жить он будет в почете и дни свои проведет в холе. Обещаю сохранить жизнь его людям. Все, что от него требуется, — это отдать мне свой меч. — Артур окинул взглядом жалкую горстку обессиленных, обреченных саксов. Они молчали. На их месте мы бы пели, но эти копейщики ждали смерти в гробовом молчании. — Скажи им, Дерфель, на сегодня довольно кровопролития, — велел Артур.

Я отстегнул Хьюэлбейн, положил клинок наземь рядом со щитом и копьем и подошел к отцу. Выглядел Элла усталым, надломленным и измученным, но бодро заковылял мне навстречу, высоко вскинув голову. Щита при нем не было; в изувеченной правой руке он сжимал меч.

— Вот так и думал, что за тобой пошлют, — проворчал он. Меч его иззубрился и затупился, на лезвии засохла кровь. Я начал было пересказывать Артурово предложение; Элла резко отмахнулся клинком. — Да знаю я, чего он от меня хочет, — перебил он, — меча моего он хочет, вот чего, но я Элла, бретвальда Британии, и меча я не уступлю.

— Отец, — начал я снова.

— Изволь звать меня королем! — рыкнул он.

Я улыбнулся его непокорству и склонил голову.

— О король, мы предлагаем твоим людям жизнь, и мы… Элла снова оборвал меня на полуслове.

— Когда воин гибнет в бою, — промолвил он, — он отправляется в блаженную небесную обитель. Но чтобы попасть в тот роскошный пиршественный зал, должно ему умереть стоя, с мечом в руке, с раной в груди, не в спине. — Элла помолчал, а когда заговорил снова, голос его заметно смягчился. — Ты ничего мне не должен, сын мой, но доброе дело сделаешь ты, коли подаришь мне место в том пиршественном зале.

— О король, — начал я, но Элла перебил меня в четвертый раз.

— Хотел бы я покоиться здесь, — продолжал он, как если бы я не сказал ни слова, — ногами на север и с мечом в руке. Ничего больше я от тебя не попрошу. — Элла обернулся к своим людям, и я заметил, что он еле стоит на ногах. Верно, ранен и впрямь серьезно, да только под громадным медвежьим плащом разве разглядишь? — Хротгар! — крикнул он одному из копейщиков. — Отдай моему сыну копье. — Высокий молодой сакс вышел из щитового строя и послушно протянул мне свое оружие. — Возьми! — крикнул мне Элла, и я послушался. Хротгар опасливо зыркнул на меня и поспешно вернулся к товарищам.

Элла на мгновение прикрыл глаза, его суровое лицо исказилось. Под слоем грязи и пота он был бледен как полотно; он вдруг стиснул зубы — накатил очередной приступ боли, но он не издал ни звука и даже попытался улыбнуться, шагнув вперед обнять меня. Король навалился всей своей тяжестью мне на плечи; я слышал, как дыхание хрипло клокочет в горле.

— Думается, ты лучший из моих сыновей, — шепнул он мне на ухо. — А теперь подари мне дар. Дай мне хорошую смерть, Дерфель, ибо охота мне отправиться в пиршественный зал для настоящих воинов. — Элла тяжело шагнул назад, оперся о меч, с трудом распутал кожаные завязки мехового плаща. Плащ соскользнул наземь, и я увидел, что весь левый бок короля залит кровью. Его ткнули копьем под нагрудник, а второй удар пришелся высоко в плечо, так что левая рука висела бессильно, и для того, чтобы расстегнуть кожаные ремни нагрудника у пояса и на плечах, Элле пришлось пустить в ход искалеченную правую руку. Он неловко возился с пряжками, но когда я попытался было помочь ему, он только отмахнулся. — Я упрощаю тебе работу, — промолвил он, — но когда я буду мертв, надень нагрудник обратно. В пиршественном зале доспехи мне пригодятся; ужо подерусь там всласть. Хорошо там: сражения, пиры и… — Он умолк на полуслове: вновь накатила невыносимая боль. Элла скрипнул зубами, застонал, выпрямился, взглянул мне в лицо. — А теперь убей меня, — приказал он.

— Я не могу тебя убить, — отозвался я, но в памяти вдруг всплыло пророчество моей безумной матери: Эллу убьет сын Эллы.

— Тогда тебя убью я, — объявил он и неловко замахнулся на меня мечом. Я увернулся от удара, Элла рванулся следом, споткнулся и чуть не упал. Он остановился, хватая ртом воздух и не сводя с меня глаз. — Ради твоей матери, Дерфель, — взмолился он, — или ты оставишь меня умирать на земле, точно пса? Неужто ты мне откажешь? — Король вновь занес меч, и на сей раз напряжение оказалось ему не по силам, и он зашатался, на глазах у него выступили слезы, и я понял: то, как именно он примет смерть, для Эллы и впрямь важно, более чем важно. Король заставил себя выпрямиться и, поднатужившись, поднял меч. На левом боку проступила свежая кровь, взор потускнел; глядя мне прямо в лицо, глаза в глаза, он в последний раз шагнул вперед и сделал слабый выпад, целя мне в живот.

Прости меня, Господи, но я ударил — ударил копьем снизу вверх. Я вложил в удар всю свою силу и всю свою тяжесть, и массивное острие приняло на себя вес падающего тела и удержало его в прямом положении, и пробило ребра, и вошло глубоко в сердце. Элла содрогнулся, в лице его проступила мрачная решимость, и на краткое мгновение мне почудилось, что он пытается поднять меч для последнего удара, но тут же я понял: он просто хочет убедиться, что раненая правая рука крепко вцепилась в рукоять меча. А затем он упал — но умер еще до того, как коснулся земли, а меч свой, иззубренный, окровавленный меч, он по-прежнему сжимал в руке мертвой хваткой. Над саксонским строем пронесся стон. Многие плакали.

— Дерфель? — окликнула меня Игрейна. — Дерфель!

— Госпожа?

— Ты задремал, — упрекнула она.

— Это все старость, милая госпожа, — отозвался я, — просто старость.

— Итак, Элла погиб в битве, — гнула свое она, — а Ланселот?

— Все в свой срок, — твердо объявил я.

— Расскажи сейчас! — настаивала она.

— Я же сказал, госпожа, все в свой срок, — повторил я. — Терпеть не могу историй, в которых конец опережает начало.

На миг мне показалось было, что Игрейна просто так не отступится, но она лишь вздохнула, раздосадованная моим упрямством, и перешла к следующему неотвеченному вопросу по списку:

— А что сталось с саксонским защитником, Лиовой?

— Он умер, — отозвался я. — Умер ужасной смертью.

— Славно! — обрадовалась она. В глазах ее вспыхнул живой интерес. — Расскажи!

— От недуга, госпожа. В паху у него образовалась опухоль, так что и не сесть, и не лечь, и даже стоять ему было мучительно больно. Лиова худел на глазах и наконец умер, весь в поту и в ознобе. Так нам рассказывали.

— Значит, Лиова вовсе не погиб при Минидд Баддоне? — вознегодовала Игрейна.

— Он бежал вместе с Кердиком.

Игрейна недовольно пожала плечами, как если бы, упустив саксонского защитника, мы не оправдали ее надежд.

— Но барды… — промолвила она, и я застонал, ибо всякий раз, когда моя королева упоминает про бардов, я знаю, что мне вот-вот предъявят их версию событий, каковую Игрейна неизменно предпочитает моей, хотя история создавалась у меня на глазах, а барды в ту пору еще и на свет-то не родились. — Барды, — повторила королева твердо, пропустив мимо ушей мой протестующий стон, — все сходятся на том, что битва Кунегласа с Лиовой длилась почти все утро, и Кунеглас сразил шестерых поединщиков, прежде чем ему нанесли предательский удар сзади.

— Слыхал я эти песни, — сдержанно проговорил я.

— И что же? — сверкнула глазами она. Кунеглас приходился дедом ее мужу, и на карту была поставлена фамильная гордость. — Что ты на это скажешь?

— Я там был, госпожа, — просто сказал я.

— У тебя стариковская память, Дерфель, — недовольно буркнула она.

Не сомневаюсь, что когда Дафидд, судейский писарь, что перекладывает мои пергаменты на язык бриттов, дойдет до рассказа о гибели Кунегласа, он перекроит его, подстраиваясь под вкусы моей госпожи. Почему бы, собственно, и нет? Кунеглас был героем, и нет в том дурного, если в историю он войдет как великий воин, хотя на самом-то деле солдат из него был никудышный. Кунеглас был достойным человеком — разумным и мудрым не по годам, но не из тех, в ком взыграет сердце, стоит сжать в руке древко копья. Его смерть явилась трагедией Минидд Баддона, но трагедии этой в опьянении победы никто особо не оценил. Мы предали его огню прямо там, на поле битвы, и погребальный костер пылал три дня и три ночи, а на рассвете последнего дня, когда пламя догорело, остались лишь угли да расплавленные остатки Кунегласова доспеха, мы собрались вокруг кострища и спели Песнь Смерти Верлинна. А еще мы убили два десятка саксонских пленников и послали их души сопроводить Кунегласа с почестями в Иной мир. Помню, я еще подумал, как хорошо для моей милой Диан, что ее дядя прошел по мосту из мечей и теперь составит ей компанию под сенью башен Аннуина.

— Ну а Артур? — жадно полюбопытствовала Игрейна. — Он побежал к Гвиневере?

— Я не видел, как они встретились, — отозвался я.

— Да какая разница, что ты видел и чего не видел, — сурово отрезала Игрейна. — Без встречи никак нельзя. — Королева поворошила ножкой груду дописанных пергаментов. — Тебе следовало описать ее, Дерфель.

— Я же сказал, меня при этой встрече не было.

— Да какая разница? Зато получилось бы отличное завершение битвы. Не всем по душе слушать про копья да смертоубийства, знаешь ли. Россказни о том, как сражаются мужчины, быстро надоедают, а разбавишь их любовной историей — и выйдет куда как занимательнее.

Да уж конечно, как только моя повесть попадет в их с Дафиддом руки, битва изрядно приукрасится романтическими небылицами. Порою я жалею, что не пишу по-бриттски, но двое монахов умеют читать, и любой из них может выдать меня Сэнсаму; вот и приходится излагать события на саксонском да уповать, что Игрейна не станет перекраивать историю, когда Дафидд принесет ей перевод. Я-то знаю, чего Игрейне надо: ей надо, чтобы Артур сломя голову помчался к Гвиневере через завалы трупов, и чтобы Гвиневера ждала его с распростертыми объятиями, и чтобы оба слились в экстазе. Возможно, так оно все и случилось, хотя подозреваю, что нет: она была слишком горда, а он слишком робок. Полагаю, при встрече оба разрыдались. Но ни тот ни другая ничего мне не рассказывали, так что лучше не стану я выдумывать небывальщину. Зато вот что я знаю доподлинно: после Минидд Баддона Артур стал счастливым человеком, и счастьем своим он был обязан не только победе над саксами.

— А как же Арганте? — поинтересовалась Игрейна. — Дерфель, ты столько всего выпускаешь!

— До Арганте я еще дойду.

— Но ведь ее отец тоже там был. Разве Энгус не рассердился, что Артур вернулся к Гвиневере?

— Я все расскажу тебе об Арганте — в свой срок, — пообещал я.

— А Лохольт с Амхаром? Про них ты не забыл?

— Эти двое спаслись, — ответил я. — Нашли корабль и переправились на нем через реку. Боюсь, в этой повести мы с ними еще встретимся.

Игрейна попыталась вытянуть из меня новые подробности, но я был тверд: я-де намерен рассказывать историю своими темпами и в должной последовательности. Наконец королева оставила расспросы и нагнулась собрать исписанные пергаменты в кожаный кошель, в котором уносила их назад в Кар. Наклоняться ей было трудно, но от помощи Игрейна отказалась.

— То-то порадуюсь я, когда дитя родится, — вздохнула она. — Грудь саднит, ноги и спина ноют, и ходить я не хожу — ковыляю вперевалку, что гусыня. Брохваэль тоже сыт по горло.

— Мужей всегда раздражает, когда жены беременны, — отозвался я.

— Сами расстарались, — ядовито отметила Игрейна. Она замешкалась, прислушиваясь: Сэнсам орал на брата Льюэллина — да как он-де посмел оставить ведро с молоком в коридоре? Бедняга Льюэллин. Он послушник в нашем монастыре, работает больше всех, а слов похвалы вовеки не слыхивал, а теперь вот из-за дурацкого липового ведерка его приговорили к неделе ежедневных побоев от руки святого Тудвала. Тудвал совсем еще юн, почти ребенок, из него готовят преемника Сэнсама. Весь монастырь живет в страхе перед Тудвалом, один я огражден от худших проявлений его злобности благодаря дружбе с королевой. Сэнсам слишком нуждается в покровительстве ее супруга, чтобы рисковать навлечь на себя неудовольствие Игрейны.

— Нынче утром я видела однорогого оленя, — промолвила Игрейна. — Это дурная примета, Дерфель.

— Мы, христиане, в приметы не верим, — откликнулся я.

— Но я вижу, ты тронул гвоздь в столе.

— Мы не всегда бываем добрыми христианами. Игрейна помолчала.

— Тревожно мне — как-то пройдут роды?

— Все мы за тебя молимся, — заверил я, понимая: ответ мой неутешителен. Но я не только молился в нашей монастырской часовенке, я сделал больше. Я нашел орлиный камень, нацарапал на поверхности ее имя и закопал его под ясенем. Дознайся Сэнсам, что я прибег к древнему заговору, он бы махнул рукой на покровительство Брохваэля и приказал бы святому Тудвалу избивать меня до крови в течение месяца. Впрочем, если бы святой проведал про эту мою повесть об Артуре, он бы поступил точно так же.

А писать я все равно буду, и еще какое-то время оно будет несложно, ибо теперь настают счастливые времена, годы мира. А еще годы подступающей тьмы, да только мы этого не понимали, ибо видели мы лишь солнечный свет, а на тени не обращали внимания. Мы верили, что разогнали мглу и отныне солнце засияет над Британией на веки вечные. Минидд Баддон был Артуровой победой, его величайшим свершением, и, пожалуй, повесть следовало закончить именно здесь. Но Игрейна права: жизнь не дарует нам удобных финалов, и должно мне продолжать рассказ об Артуре, о моем господине, и друге, и спасителе Британии.

Артур сохранил жизнь людям Эллы. Они сложили оружие и стали рабами победителей. Нескольких я приставил помогать копать могилу для моего отца. В мягкой, влажной земле у реки мы вырыли глубокую яму, и положили туда Эллу ногами на север, с мечом в руке, и надели на него нагрудник, прикрыв пробитое сердце, щит положили на живот, а убившее его копье — рядом с телом. Мы засыпали могилу, и я вознес молитву Митре, саксы же молились своему богу Грома.

К вечеру запылали первые погребальные костры. Я помог возложить на груду хвороста тела моих погибших копейщиков, затем предоставил их товарищам песней провожать души умерших в Иной мир, а сам взял коня и поскакал на север сквозь длинные мягкие тени. Направлялся я в деревню, где укрылись наши семьи, и, по мере того как я углублялся в северные холмы, шум поля боя затихал. Потрескивание огня, рыдания женщин, напевные стихи плача и буйный гомон пьяных — все разом смолкло.

Я привез Кайнвин вести о гибели Кунегласа. Пока я рассказывал, она неотрывно глядела на меня и в первый миг ничем не выдала своих чувств. Затем глаза ее наполнились слезами, и Кайнвин набросила на голову капюшон.

— Бедный Пирддил, — проговорила она, разумея Кунегласова сына: теперь он стал королем Повиса. Я поведал Кайнвин, как погиб ее брат, и она удалилась в хижину, где жила с дочерьми. Ей отчаянно хотелось перевязать мне голову — выглядела рана куда страшнее, нежели на самом деле, — но обычай не позволял: Кайнвин и ее дочерям полагалось оплакивать Кунегласа, а это значило, что они затворятся в доме на три дня и три ночи. Им запрещалось выходить на солнечный свет, и мужчинам не было к ним доступа.

К тому времени стемнело. Я мог бы остаться в деревне, но на месте мне не сиделось, и в свете стареющей луны я поскакал обратно на юг. Сперва я отправился в Аква Сулис, думая, что, пожалуй, застану Артура в городе, но обнаружил лишь освещенные факелами последствия резни. Наше ополчение хлынуло в город через развалюху-стену и перебило всех, кто еще оставался внутри, но кошмар закончился, как только в Аква Сулис вошли Тевдриковы войска. Эти христиане вычистили храм Минервы, повыкидывали наружу внутренности трех принесенных в жертву быков (саксы разбросали кровавые ошметки по плитам) и, восстановив святилище, провели благодарственный молебен. Я заслышал их гимны и пошел поискать песен на свой вкус, но мои люди остались в разоренном лагере Кердика, и Аква Сулис был битком набит чужаками. Ни Артура, ни кого-либо из друзей я так и не нашел, вот разве что Кулуха, а тот был мертвецки пьян, так что я поскакал вдоль реки на восток. Сгущались сумерки. В воздухе разливался смрадный запах крови и кишмя кишели призраки, но в отчаянии своем я и духов не побоялся, лишь бы найти какую-никакую компанию. У одного из костров пели Саграморовы воины, но где их предводитель, они не знали, и я поехал дальше, забирая восточнее, туда, где, как я приметил, вкруг костра танцевали люди.

То отплясывали Черные щиты, лихо подпрыгивая и подскакивая и перешагивая через отрубленные головы врагов. Я бы объехал развеселых Черных щитов стороной, но тут углядел две одетые в белое фигуры, что спокойно сидели у костра в кругу плясунов. Одним из этих людей был Мерлин.

Я привязал коня к пеньку боярышника и прошел сквозь хоровод. Мерлин и его спутник ужинали хлебом, сыром и элем. Сперва Мерлин меня не узнал.

— Брысь, — рявкнул он, — не то превращу тебя в жабу. О, да это ты, Дерфель! — В голосе его прозвучало разочарование. — Вот так я и знал: стоит разжиться снедью, и тут же заявится какое-нибудь пустое брюхо: дескать, давай делись! Ты небось голоден?

— Да, господин.

Мерлин жестом указал мне на место рядом с собой.

— Сыр, похоже, саксонский, — с сомнением протянул он. — Подобрал я его в луже крови, но отмыл дочиста. Ну ладно, признаю, не отмыл — просто обтер. Сыр, кстати, оказался на диво съедобен. Тебе как раз хватит. — На самом-то деле там достало бы на дюжину голодных ртов. — Это Талиесин, — коротко представил старик своего спутника. — Бард из Повиса или что-то в этом роде.

Я пригляделся к прославленному барду: передо мной сидел юноша с чутким, умным лицом. Голова у него была выбрита спереди, как у друида, черная бородка коротко подстрижена, подбородок — длинный, щеки — запавшие и узкий нос. На выбритом лбу покоился тонкий серебряный обруч. Талиесин улыбнулся и наклонил голову.

— Твоя слава опережает тебя, лорд Дерфель.

— То же скажу и о тебе, — отозвался я.

— Ох, нет! — простонал Мерлин. — Если вы двое собираетесь лебезить да заискивать друг перед другом, ступайте куда-нибудь в другое место. Дерфель неплохо дерется, — сообщил он Талиесину, — потому что в свои годы так и остался мальчишкой великовозрастным, а ты прославился только благодаря тому, что судьба наградила тебя сносным голосом.

— Я не только пою, но и слагаю песни, — скромно промолвил Талиесин.

— Да песню кто угодно сложит, особенно если в подпитии, — отмахнулся Мерлин. Затем, сощурившись, пригляделся ко мне. — У тебя никак кровь на волосах?

— Да, господин.

— Радуйся, что пострадала голова, а не что-нибудь важное. — Старик рассмеялся собственной шутке и жестом указал на Черных щитов. — Как тебе мой эскорт?

— Пляшут неплохо.

— Что ж, и повод поплясать есть, и под ноги посмотреть приятно. Какой, однако, удачный день, — промолвил Мерлин. — А славно Гавейн сыграл свою роль, э? До чего отрадно, когда дурень оказывается небесполезен, а каким же непроходимым дурнем был наш Гавейн! Зануда мальчишка, одно слово! Все пытался сделать мир лучше и чище. И отчего это молодежь всегда считает себя умнее старших? Вот ты, Талиесин, этим досадным заблуждением не страдаешь. Талиесин, — пояснил мне Мерлин, — приехал поучиться у меня мудрости.

— Я слишком мало знаю, — пробормотал Талиесин.

— Что правда, то правда, — подтвердил Мерлин. И пододвинул ко мне кувшин с элем. — Ну, как тебе твоя потасовочка, Дерфель, понравилась?

— Нет. — По правде сказать, мне отчего-то взгрустнулось. — Кунеглас погиб, — пояснил я.

— Слыхал я про Кунегласа, — отозвался Мерлин. — Что за бестолочь! Не мог предоставить героику недоумкам вроде тебя? Жаль все же, что он погиб. Умником я бы его не назвал, но и придурком — тоже, а в нынешние горестные времена это большая редкость. Кроме того, Кунеглас всегда был ко мне добр.

— Вот и со мной он был сама доброта, — вмешался Талиесин.

— Придется тебе теперь подыскивать нового покровителя, — обратился Мерлин к барду, — вот только на Дерфеля не посматривай. Для этого хорошая песня — все равно что бык пернул, разницы он не увидит. Залог успешной жизни, — наставлял он Талиесина, — родиться у богатых родителей. Я всю жизнь жил не тужил на свою ренту, хотя, если задуматься, доходов вот уже много лет как не вижу. Дерфель, а ты мне ренту платишь?

— Я бы заплатил, господин, да только не знаю, куда послать деньги.

— Ну да теперь это уже не важно, — вздохнул Мерлин. — Я стар и дряхл. Небось помру скоро.

— Чепуха, — отрезал я, — выглядишь ты вполне бодро.

Мерлин, несомненно, был уже далеко не молод, но в глазах его поблескивал озорной огонек, а морщинистое лицо старика дышало живостью. Его волосы и борода были красиво заплетены в косички и перевиты черными лентами, и оделся он чисто — ежели не обращать внимания на брызги засохшей крови. А еще Мерлин явно был счастлив, и не только потому, что мы одержали победу, подумал я, это он обществом Талиесина наслаждается.

— Победа дарит жизнь, — отмахнулся он, — но очень скоро забывается. Где Артур?

— Никто не знает, — отозвался я. — Я слыхал, он долго беседовал с Тевдриком, а теперь вот куда-то подевался. Подозреваю, Гвиневеру отыскал.

— Пес возвращается на блевотину свою, — ухмыльнулся Мерлин.

— А мне она по душе, — вызывающе возразил я.

— Чего от тебя и ждать, — презрительно бросил старик. — Ну да держу пари, теперь она присмиреет. Вот тебе отличная покровительница, — посоветовал он Талиесину, — она, как ни смешно, поэтов и впрямь чтит. Главное, в постель к ней не лезь.

— Исключено, господин, — заверил Талиесин. Мерлин шумно расхохотался.

— Наш юный бард блюдет целомудрие, — сообщил он мне. — Холощеный жаворонок, вот он кто. Он отрекся от высшего наслаждения мужчины во имя своего дара.

Видя, что я заинтригован, Талиесин не сдержал улыбки.

— Речь идет не о голосе, лорд Дерфель, но о даре пророчества.

— И дар этот подлинный! — с искренним восхищением подтвердил Мерлин. — Хотя целомудрия он все равно не стоит. Кабы такую цену потребовали с меня, я бы и от посоха друида отказался! Занялся бы чем-нибудь попроще, вот стал бы, например, бардом или копейщиком.

— Ты провидишь будущее? — спросил я Талиесина.

— Он предсказал сегодняшнюю победу, — вмешался Мерлин, — а о гибели Кунегласа он знал уже месяц назад. Хотя, конечно, даже он никак не мог предвидеть, что никчемный саксонский увалень заявится к костру и украдет весь мой сыр. — Старик ревниво отобрал у меня остатки сыра. — Ты, верно, теперь попросишь предсказать тебе будущее, а, Дерфель?

— Нет, господин.

— И правильно, — одобрил Мерлин, — будущего лучше не знать. Все заканчивается слезами, и ничего больше.

— Но радость возрождается, — тихо проговорил Талиесин.

— Ох, господи, только не это! — воскликнул Мерлин. — Радость возрождается! Приходит рассвет! На деревьях набухают почки! Тучи расступаются! Тает лед! Избавь меня от сентиментального вздора, кто-кто, а ты способен на большее. — Старик примолк. Черные щиты закончили пляску и пошли позабавиться с пленными саксонками. При женщинах были дети; они громко вопили, раздражая Мерлина. Он нахмурился. — Судьба неумолима, — угрюмо повторил он, — все заканчивается слезами.

— А Нимуэ с тобой? — спросил я и тут же по предостерегающему взгляду Талиесина понял, что вопрос этот задавать не стоило.

Мерлин неотрывно глядел в огонь. Из костра выстрелило угольком; старик сплюнул в отместку, платя недоброму пламени его же монетой.

— Не говори со мной о Нимуэ, — отрезал он. От его благодушия и следа не осталось, я мысленно проклинал свой не в меру длинный язык. Старик тронул свой черный посох и вздохнул. — Нимуэ зла на меня, — объяснил он.

— Почему, господин?

— Потому что никак не может добиться своего, вот почему. Из-за этого люди обычно и злятся. — В костре треснуло очередное бревно, в воздух взметнулись искры, старик раздраженно стряхнул их с одежды, загодя плюнув в пламя. — Лиственница, — вздохнул он. — Свежесрубленная лиственница гореть не хочет. — Мерлин задумчиво воззрился на меня. — Нимуэ запретила мне везти Гавейна на битву. Она считает, добро пропало впустую, и, наверное, она была права.

— Гавейн принес нам победу, господин, — напомнил я. Мерлин закрыл глаза и картинно вздохнул, давая понять, что дурость мою терпеть невозможно.

— Я посвятил себя одной-единственной цели, — произнес он после долгой паузы. — Одной очень простой цели. Мне хотелось вернуть богов. Это так трудно понять? Но для того, чтобы сделать что-то действительно хорошо, Дерфель, потребна целая жизнь. Нет, дурни вроде тебя вольны растрачивать себя по мелочам — сегодня ты магистрат, завтра копейщик, но когда все закончится, чего ты достиг? Да ничего! Чтобы изменить мир, Дерфель, нужно держаться избранной миссии. Артур к тому близок, не могу не отдать ему должного. Он хочет обезопасить Британию от саксов, и, думается, на какое-то время он преуспел — но саксы еще живы, и они вернутся. Может, я их уже не застану, может, не застанешь и ты, но твоим детям и детям твоих детей придется сражаться в этой войне снова и снова. К истинной победе ведет только один путь.

— Путь богов, — откликнулся я.

— Путь богов, — подтвердил Мерлин, — в этом-то и состоял труд моей жизни. — Старик на мгновение опустил взгляд на черный друидический посох. Талиесин сидел недвижно, не сводя с наставника глаз. — В детстве мне привиделся сон, — очень тихо проговорил Мерлин. — Я пошел в пещеру Карн Ингли, и приснилось мне, будто у меня крылья и я могу взлететь высоко в небо и оглядеть сверху весь остров Британию — и до чего же он был красив! Красив и зелен и огражден густым туманом от любого врага. Блаженный остров, Дерфель, остров богов, единственное место на земле, их достойное, и со времен того сна, Дерфель, только об этом я и мечтал. Вернуть благословенный остров. Вернуть богов.

— Но… — вмешался было я.

— Не глупи! — рявкнул Мерлин так, что даже Талиесин не сдержал улыбки. — Подумай головой! Труд всей моей жизни, Дерфель!

— Май Дун, — тихо проговорил я.

Старик кивнул и снова надолго умолк. Вдалеке пели, повсюду горели костры. Во тьме тут и там раздавались крики раненых; псы и мародеры искали себе жертв среди мертвых и умирающих. На рассвете протрезвевшая армия проснется и окажется лицом к лицу с кошмарными последствиями битвы, но сейчас все пели да упивались трофейным элем.

— На Май Дуне я подошел к самой грани, — нарушил молчание Мерлин. — До цели было рукой подать. Но я проявил слабость, Дерфель, досадную слабость. Я слишком люблю Артура. Почему? Он не блещет остроумием, он порою занудствует почище Гавейна, он до смешного предан добродетели, но я его и впрямь люблю. И тебя тоже, если на то пошло. Слабость, сам знаю. Я ценю тонкий ум и гибкость, но на самом-то деле по душе мне люди честные. Меня восхищают сила и прямота, понимаешь ли, и на Май Дуне эта любовь меня погубила.

— Гвидр, — произнес я. Мерлин кивнул.

— Надо было убить мальчишку, но я знал, что не смогу. Только не Артурова сына. Непростительная слабость, что тут поделаешь.

— Нет.

— Не глупи! — устало промолвил Мерлин. — Что такое жизнь Гвидра в сравнении с богами? Или с надеждой восстановить Британию? Да ничего, пустяк! Но я не смог исполнить назначенного. О да, оправдания у меня были. В свитке Каледдина говорится со всей ясностью: в жертву избирается «сын короля земли», а ведь Артур — не король; ну да это все жалкие увертки. Обряд требовал смерти Гвидра, а я не смог себя заставить. Вот убить Гавейна — это пожалуйста, с легкостью, оно даже не лишено приятности — оборвать разглагольствования этого девственного придурка. А вот с Гвидром не вышло, поэтому обряд остался незавершенным. — Мерлин был глубоко несчастен — несчастен, стар и сгорблен. — Я неудачник, — горько подвел итог он.

— А Нимуэ тебе так и не простила? — неуверенно спросил я.

— Простила? Да Нимуэ вообще не знает, что значит это слово! Для Нимуэ прощение — это слабость! Теперь она сама совершит нужные обряды и не оплошает, нет. Даже если потребуется перерезать всех сыновей Британии до последнего, она это сделает. Всех побросает в котел и взболтнет хорошенько! — Мерлин улыбнулся краем губ и пожал плечами. — Но ныне я, сами понимаете, здорово усложнил ей работу. Как распоследний сентиментальный старый дурень, я не мог не помочь Артуру выиграть сегодняшнюю драку. А для этого я воспользовался Гавейном, и теперь, думается, Нимуэ меня ненавидит.

— Почему?

Мерлин возвел глаза к дымному небу, словно прося богов даровать мне хоть малую толику разумения.

— Трупы девственных принцев на дороге так просто не валяются, знаешь ли! — фыркнул он. — У меня ушли годы и годы на то, чтобы забить недоумку голову всякой чепухой и подготовить его к жертвоприношению. А что я, по-твоему, сделал сегодня? Выбросил ценного Гавейна на ветер, вот и все. Только того ради, чтобы помочь Артуру.

— Но ведь мы победили!

— Не глупи. — Мерлин обжег меня яростным взглядом. — Вы победили, говоришь? А что это за гнусная штуковина у тебя на щите?

Я обернулся к щиту.

— Это крест.

Мерлин протер глаза.

— Между богами идет война, Дерфель, и сегодня я отдал победу Яхве.

— Кому-кому?

— Таково имя христианского бога. Иногда его еще называют Иегова. Насколько я могу судить, он всего лишь смиренный бог огня из какой-то там жалкой страны на краю света, а теперь вот он вознамерился узурпировать власть всех прочих богов. Честолюбив, хитрец, и уже одерживает верх, ибо я сам сегодня даровал ему победу. Что, по-твоему, сохранится в людской памяти от этой битвы?

— Победа Артура, — твердо объявил я.

— Через сотню лет, Дерфель, люди уже и не вспомнят, кто в битве победил и кто проиграл, — возразил Мерлин.

Я призадумался.

— Гибель Кунегласа? — предположил я.

— Да кому какое дело до Кунегласа? Очередной всеми позабытый король, и только.

— Смерть Эллы?

— Подыхающий пес и тот заслуживает больше внимания.

— Тогда что же?

Мерлин поморщился, раздосадованный моей бестолковостью.

— А в памяти, Дерфель, сохранится вот что: на ваших щитах был крест. Сегодня, дурень ты набитый, мы отдали Британию христианам, и я сделал это сам, своими руками. Я подарил Артуру его честолюбивую мечту, а расплачиваться придется мне. Теперь понимаешь?

— Да, господин.

— Я не на шутку усложнил Нимуэ задачу. Но она все равно попытается, Дерфель, она не такая, как я. Нимуэ не слаба, нет. В ней таится несгибаемая твердость.

Я улыбнулся.

— Она не убьет Гвидра, — убежденно проговорил я, — потому что мы с Артуром ей этого не позволим, и Экскалибур никто ей не даст, так как же она победит?

Мерлин уставился на меня во все глаза.

— Или ты думаешь, дурень набитый, будто у вас с Артуром достанет сил противиться Нимуэ? Она женщина, а женщины всегда получают желаемое, и если для этого нужно сокрушить мир и все, что в нем, значит, так тому и быть. Сперва она сломит меня, затем возьмется за тебя. Верно, мой юный пророк? — спросил он у Талиесина, но бард лишь закрыл глаза. Мерлин пожал плечами. — Я отвезу ей прах Гавейна и помогу чем смогу — я обещал ей это. Но все закончится слезами, Дерфель, все закончится слезами. Ну и кашу же я заварил. Что за кашу! — Старик поплотнее закутался в плащ. — Сосну-ка, пожалуй, — объявил он.

За пределами костров Черные щиты насиловали пленниц, а я все сидел, глядя в пламя. Я помог добыть великую победу — тогда отчего же мне так невыразимо печально?

В ту ночь я Артура не видел, а в туманных сумерках перед зарей столкнулся с ним на краткий миг, не более. Он поприветствовал меня с былой теплотой, обняв рукой за плечи.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что присмотрел за Гвиневерой. — Артур был в полном вооружении и торопливо завтракал заплесневелым хлебом.

— Скорее, это Гвиневера присмотрела за мной, — возразил я.

— Ты про телеги? Эх, жаль, я не видел! — Хигвидд, Артуров слуга, вывел Лламрей из полутьмы, и хлеб полетел в сторону. — Увидимся вечером, Дерфель, — промолвил Артур, взбираясь в седло с помощью Хигвидда, — или, может, завтра.

— Куда ты собрался, господин?

— В погоню за Кердиком, куда ж еще?

Артур устроился в седле поудобнее, подобрал поводья, принял из рук Хигвидда щит и копье. Пришпорил кобылу каблуками и поскакал к своим конникам, что маячили в тумане смутными тенями. Поехал с Артуром и Мордред, уже не под стражей, но в своем праве: как хороший боец. Я наблюдал, как он взнуздывает коня, и вспоминал найденное в Линдинисе саксонское золото. Предал ли нас Мордред? Если и да, то доказать я ничего не смогу, а исход битвы свел измену на нет. И все же меня по-прежнему снедала ненависть к моему королю. Мордред поймал мой недобрый взгляд и поскакал прочь. Артур велел своим людям выступать, и вот уже цокот копыт затих в отдалении.

Мои воины дрыхли без задних ног. Я растолкал их древком копья и велел привести саксонских пленников: надо было рыть новые могилы и складывать погребальные костры. Я, наверное, и сам провел бы весь день за этим утомительным занятием, но ближе к полудню Саграмор прислал гонца, прося отправить в Аква Сулис отряд копейщиков: в городе начались беспорядки. Волнение вызвали слухи, распространившиеся среди воинов Тевдрика: дескать, отыскалось сокровище Кердика, но Артур все присвоил себе. Доказательством послужило исчезновение Артура, а в отместку христиане грозились снести до основания главный храм города, поскольку некогда то было языческое святилище. Я сумел утихомирить смутьянов, объявив, что и в самом деле найдены два сундука с золотом, но они находятся под надежной охраной, и содержимое их будет честно поделено сразу по возвращении Артура. По предложению Тевдрика мы отправили полдюжины его солдат в помощь охране, приставленной к сундукам, что до поры находились в разоренном Кердиковом лагере.

Христиане Гвента успокоились, но тут взбунтовались копейщики Повиса, обвинив Энгуса Макайрема в гибели Кунегласа. Вражда между Повисом и Деметией уходила корнями в далекое прошлое, ибо Энгус Макайрем был куда как не прочь разграбить урожай богатого соседа; собственно, Повис в Деметии называли не иначе как «нашей кладовой». Но в тот день ссору затеяли повисцы, утверждая, что Кунеглас не погиб бы, кабы Черные щиты не опоздали к битве. А ирландцев хлебом не корми, дай подраться; и едва угомонили людей Тевдрика, как за зданием суда послышался лязг мечей и копий — повиссцы и Черные щиты сошлись не на жизнь, а на смерть. Саграмор восстановил шаткий мир тем, что просто-напросто зарубил зачинщиков, но в течение всего дня между двумя народами не прекращались свары. Раздор усилился, когда стало известно, что Тевдрик послал солдат занять Лактодурум, северную крепость, которая на протяжении жизни вот уже целого поколения бриттам не принадлежала. Осиротевшие повисцы объявили, что крепость находится на их земле, а вовсе не на гвентской, и наспех сколоченный отряд повисских копейщиков устремился в погоню за людьми Тевдрика. Черные щиты, которым до Лактодурума дела не было, тем не менее настаивали, что гвентцы в своем праве, чтобы еще больше раздразнить повисцев, а результатом стали новые уличные драки. Тут и там завязывались кровопролитные потасовки из-за города, о котором дерущиеся в большинстве своем отродясь не слышали и в котором, возможно, по сю пору стоял саксонский гарнизон.

Мы, думнонийцы, в эти побоища не ввязывались; напротив, это наши копейщики охраняли улицы, не давая дракам выплескиваться за пределы таверн. Но ближе к вечеру в распрю оказались втянуты и мы: из Глевума прибыла Арганте с двумя десятками слуг и обнаружила, что Гвиневера заняла епископский особняк, возведенный позади храма Минервы. Особняк этот отнюдь не был самым большим и удобным в Аква Сулис; напротив, заметно уступал дворцу магистрата Килдидда, но во дворце Килдидда некогда останавливался Ланселот, и потому Гвиневера его отвергла. Арганте тем не менее настаивала, что епископский дом следует отвести ей, поскольку находится он на территории святилища. Оголтелый отряд Черных щитов отправился выселять Гвиневеру и столкнулся с двумя десятками моих людей, намеренных защищать ее. Двое погибли, прежде чем Гвиневера объявила, что ей все равно, в каком доме жить, и перебралась в священнические покои, построенные рядом с купальнями. Арганте, одержав победу в споре, объявила, что новое жилье Гвиневере замечательно подходит — здесь-де некогда располагался бордель. Фергал, друид Арганте, привел к купальням орду Черных щитов, и те забавлялись, спрашивая про бордельные цены и требуя, чтобы Гвиневера разделась перед ними догола. Еще один отряд Черных щитов занял храм и вышвырнул за двери крест, наспех установленный Тевдриком над алтарем. И теперь десятки одетых в алое копейщиков Гвента собирались с силами, дабы пробиться внутрь и вернуть святыню на место.

Мы с Саграмором привели своих людей на территорию храма, что к вечеру, чего доброго, превратилась бы в кровавую баню. Мои копейщики охраняли двери святилища, воины Саграмора защищали Гвиневеру, но наши силы заметно уступали в числе хмельным воякам из Деметии и Гвента, а повисцы, радуясь поводу досадить Черным щитам, криками поддерживали Гвиневеру. Я протолкался сквозь упившуюся медом толпу, раздавая увесистые тумаки самым шумным смутьянам, но по мере того, как солнце опускалось все ниже, буйство набирало силу, и я опасался, что не совладаю с обезумевшей ордой. Мир худо-бедно восстановил Саграмор. Он взобрался на крышу купальни и встал там, высокий и грозный, между двумя статуями, призывая к молчанию. Нумидиец загодя разоблачился до пояса, так что по контрасту с беломраморными воинами его черная кожа производила впечатление тем более сильное.

— Ежели тут есть несогласные, — крикнул он на своем причудливом бриттском, — придется вам сперва выяснить отношения со мной. Один на один! На мечах или копьях — выбирайте сами! — Саграмор выхватил длинный изогнутый клинок и свирепо воззрился сверху на недовольных.

— Вышвырните шлюху! — раздался голос из толпы Черных щитов.

— Ах, тебе не по душе шлюхи? — заорал в ответ Саграмор. — Так какой же из тебя воин? Ты девственник, что ли? Ежели ты так дорожишь своим целомудрием, так поди сюда, я тебя оскоплю. — Раздался дружный хохот, и непосредственная опасность миновала.

Арганте дулась в своих покоях. Она величала себя императрицей Думнонии и требовала, чтобы Саграмор и я обеспечили ей эскорт из числа думнонийцев. Но при ней и без того состояло без счету Черных щитов ее отца, так что мы с Саграмором решили, Арганте как-нибудь перебьется. Вместо того мы разделись догола и окунулись в громадную римскую купальню и некоторое время лежали неподвижно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Горячая вода чудесным образом помогала расслабиться. К дырам в крыше, там, где провалилась черепица, тянулись струйки пара.

— Говорят, это самое внушительное здание во всей Британии, — промолвил Саграмор.

Я оглядел обширный свод крыши.

— Пожалуй, так оно и есть.

— Но в детстве я был рабом в доме побольше этого, — заметил Саграмор.

— В Нумидии? Он кивнул.

— Хотя сам-то я с еще более дальнего юга. Меня продали в рабство совсем мальцом. Я даже родителей не помню.

— А когда ты уехал из Нумидии?

— После того, как впервые убил человека. Управляющего, вот оно как. Сколько ж мне было-то? Десять лет? Одиннадцать? Словом, я сбежал, вступил в римскую армию как пращник. До сих пор могу попасть человеку камнем между глаз с пятидесяти шагов. Я выучился ездить верхом. Сражался в Италии, во Фракии, в Египте, завербовался наемником во франкскую армию. Там-то Артур и взял меня в плен. — Саграмор нечасто бывал столь разговорчив. Напротив, молчание было едва ли не самым действенным его оружием — молчание, и ястребиное лицо, и грозная репутация, но в домашней обстановке он бывал мягок и задумчив. — Кстати, а на чьей мы стороне? — озадаченно спросил он у меня.

— Это ты про что?

— Мы за Гвиневеру или за Арганте? Я пожал плечами.

— А ты что скажешь?

Саграмор на мгновение ушел под воду с головой, вынырнул, вытер глаза.

— Я, пожалуй, за Гвиневеру, если слухи не врут, — промолвил он.

— Какие такие слухи?

— Ну, что они с Артуром прошлой ночью были вместе, — пояснил он, — хотя, зная Артура, не удивлюсь, если эти двое всю ночь провели за разговорами. Артур измочалит язык куда раньше, чем меч.

— Тебе эта опасность не грозит.

— Еще чего, — улыбнулся Саграмор. Улыбка превратилась в широкую ухмылку. — Слыхал я, Дерфель, ты щитовую стену проломил?

— Да неплотную совсем, наспех построенную.

— А вот я проломил толстенную, — усмехнулся нумидиец, — крепкую такую, сплошь из бывалых воинов.

В отместку я макнул его в воду и зашлепал прочь прежде, чем он успел отплатить мне той же монетой. В купальне царил полумрак: факелы не горели, а последний отблеск долгого дня сквозь дыры в крыше не проходил. Пар туманом заволакивал обширное помещение, и хотя я знал, что в термах есть и другие люди, я никого не узнавал. Но теперь, переплыв бассейн из конца в конец, я приметил фигуру в белом, что склонилась к купальщику, устроившемуся на ступеньке под водой. По обе стороны от выбритого лба топорщились клочья волос, — знакомое зрелище! — а мгновение спустя я расслышал и слова.

— Тут ты мне доверься, — исступленно нашептывал человек в белом, — предоставь это мне, о король. — Тут он поднял глаза и увидел меня. То был епископ Сэнсам, только что выпущенный из заточения и вернувший себе все былые почести в силу обещаний, данных Артуром Тевдрику. При виде меня Сэнсам, похоже, здорово удивился, но выдавил слащавую улыбочку.

— Лорд Дерфель, — промолвил он, опасливо попятившись от края бассейна, — наш герой!

— Дерфель! — взревел купальщик, сидевший на ступеньках, и я узнал в нем Энгуса Макайрема. Он бросился ко мне, облапил, стиснул в медвежьих объятиях. — Впервые в жизни обнимаюсь с голым мужиком, — фыркнул король Черных щитов, — и, по правде сказать, не вижу, в чем тут прелесть. Кстати, ванну я принял тоже впервые. Как думаешь, выживу?

— Непременно, — заверил я и оглянулся на Сэнсама. — Странную компанию ты водишь, о король.

— У волков бывают блохи, Дерфель, у волков бывают блохи, — буркнул Энгус.

— Ну и в чем же господин мой король должен тебе довериться? — призвал я Сэнсама к ответу.

Сэнсам промолчал. Энгус, вопреки обыкновению, глядел сконфуженно.

— Да мы про храм толковали, — наконец нашелся он. — Достойный епископ уверяет, можно договориться, чтобы мои люди использовали его как святилище. Верно, епископ?

— Именно так, о король, — подтвердил Сэнсам.

— Лжецы из вас обоих никудышные, — фыркнул я. Энгус зычно захохотал. Сэнсам недобро зыркнул на меня и засеменил по плитам прочь. Он и нескольких часов на свободе не пробыл, а уже вовсю плел интриги. — Так что же он обещал тебе, о король? — не отставал я от Энгуса, каковой был мне весьма по душе. Простая, сильная натура, жулик тот еще, зато друг надежный.

— А ты как думаешь?

— Он с тобой про дочку толковал, — догадался я.

— Прелестная крошка, э? — отозвался Энгус. — Худышка, правда, а норов — что у волчихи в течку. До чего ж странно устроен мир, Дерфель. Сыновья у меня как на подбор тупые, что твои быки, а дочки по-волчьи хитрые. — Прервавшись на полуслове, он радостно поздоровался с Саграмором, что переплыл бассейн вслед за мной. — Ну так что же станется с Арганте? — осведомился Энгус.

— Не знаю, господин.

— Артур на ней женился, нет?

— Вот уж не поручусь.

Энгус проницательно глянул на меня, затем улыбнулся, разгадав скрытый смысл моих слов.

— Арганте говорит, они женаты как полагается, но с другой стороны, а что ей еще говорить? Я отнюдь не был уверен, что Артур в самом деле хочет на ней жениться, но я настаивал. Одним ртом меньше, сам понимаешь. — Ирландец выдержал паузу. — Видишь ли, Дерфель, Артур не может просто так взять да и отослать ее назад! Это оскорбление; кроме того, мне она даром не нужна. У меня и без нее дочерей чертова прорва. Я и то не всегда знаю, которые мои, а которые нет. Тебе жена, часом, не требуется? Приезжай в Деметию, выбирай, которая глянется, но предупреждаю, они все вроде Арганте. Хорошенькие, но зубастенькие. Так как же поступит Артур?

— А что предлагает Сэнсам? — спросил я.

Энгус притворился, что не расслышал вопроса, но я знал, что в конце концов он нам все выложит — он отродясь не умел хранить тайны.

— Сэнсам просто напомнил мне, что Арганте некогда была обещана Мордреду, — признался он наконец.

— Да ну? — изумился Саграмор.

— Об этом толковали какое-то время назад, — пояснил я. Толковал главным образом сам Энгус, которому отчаянно хотелось упрочить союз с Думнонией — дабы защитить себя от Повиса.

— А если Артур не женился на ней как подобает, — продолжал Энгус, — что ж, Мордред послужит неплохим утешением, нет?

— Тоже мне утешение, — фыркнул Саграмор.

— Арганте станет королевой, — гнул свое Энгус.

— Станет, — согласился я.

— Так что идея-то недурна, — небрежно обронил Энгус, хотя я подозревал, что эту недурную идею он будет всеми силами поддерживать. Брак с Мордредом прольет бальзам на уязвленную гордость Деметии, но при этом обяжет Думнонию защищать страну своей королевы. По мне, так хуже этого предложения я за весь день ничего не слышал: я слишком хорошо представлял себе, на что способна эта парочка, Мордред и Арганте. Однако я промолчал. — А знаешь, чего в этой бане недостает? — ухмыльнулся Энгус.

— Чего же, о король?

— Баб. — Ирландец сдавленно фыркнул. — Так где же твоя женщина, Дерфель?

— Она в трауре, — объяснил я.

— Ах, ну да, по Кунегласу! — Король Черных щитов пожал плечами. — Меня он никогда не жаловал, а вот мне всегда был по душе. Наобещаешь ему с три короба, а он и рад верить! — Энгус расхохотался, памятуя о собственных обещаниях, выполнять которые он с самого начала не собирался. — Впрочем, не скажу, что жалею о его смерти. Сынок-то его еще дитя малое, за материнские юбки цепляется. Какое-то время править будет она и эти ее жуткие тетки. Три ведьмы! — Ирландец вновь загоготал. — Ужо мы у этих трех дам оттяпаем кусок-другой землицы. — Он медленно погрузил лицо в купальню. — Гоню вшей наверх, — объяснил он и раздавил в пальцах серое насекомое, что ползло вверх по спутанной бороде, спасаясь от подступающей воды.

За весь день я с Мерлином так и не повидался, а ночью Галахад сообщил мне, что друид уже уехал из долины и отправился на север. Галахада я обнаружил у погребального костра Кунегласа.

— Знаю, Кунеглас терпеть не мог христиан, — объяснил мне Галахад, — но думается, против христианской молитвы он возражать бы не стал. — Я пригласил друга переночевать в нашем лагере, и он зашагал со мной туда, где расположились на ночлег мои люди. — Мерлин оставил мне для тебя весточку, — сообщил Галахад. — Он говорит, ты найдешь то, что ищешь, среди мертвых деревьев.

— Да я вроде бы ничего и не ищу, — удивился я.

— Так пошарь среди мертвых деревьев, — отозвался Галахад, — и может, найдешь то, чего не ищешь.

В ту ночь я ничего не искал: просто заснул, завернувшись в плащ, среди своих боевых соратников. Проснулся я рано: голова болела, суставы ныли. Ясная погода минула, с запада несло знобкую морось. Дождь грозил залить погребальные костры, так что мы принялись запасать дрова, дабы поддержать пламя. Мне вспомнился странный совет Мерлина, да только никаких мертвых деревьев в округе не обнаружилось. С помощью саксонских боевых топоров мы рубили дубы, вязы и буки, щадя лишь священные ясени, но все они выглядели вполне живыми-здоровыми. Я спросил у Иссы, не попадались ли ему где мертвые деревья, и он покачал головой, но Эахерн сказал, что видел их ниже по реке, за излучиной.

— Проводи-ка меня.

Эахерн повел к берегу целый отряд. Там, где река резко заворачивала на запад, и впрямь громоздился неохватный завал пла?вника, набившегося промеж оголенных корней ивы. Мертвые ветви и сучья перемешались с прочим мусором, намытым рекой, но среди всего этого хлама и сора я не видел ровным счетом ничего ценного.

— Если Мерлин говорит, тут что-то есть, — промолвил Галахад, — значит, надо искать.

— Может, он вообще не эти деревья имел в виду, — пожал плечами я.

— Эти ничем не хуже других, — возразил Исса, отстегнул меч, чтобы вода на клинок не попала, и прыгнул в самую гущу завала. Хрупкие ветки проломились под его тяжестью, и он плюхнулся в реку.

— Дайте копье! — крикнул Исса.

Галахад протянул ему копье, и Исса принялся шуровать им среди ветвей. В одном месте за корягу зацепился обрывок потрепанной, просмоленной рыболовной сети, образовав что-то вроде палатки, куда густо набилась палая листва. Иссе понадобилась вся его сила, чтобы сдвинуть эту гору мусора в сторону.

Тут-то беглец и выскочил. Он прятался под сеткой, неуютно скорчившись на полузатопленном древесном стволе, но теперь, точно вспугнутая гончими выдра, продрался сквозь ветки, уворачиваясь от копья Иссы, и попытался ускользнуть вверх по реке. Но в тяжелой броне быстро не побегаешь, тем паче пробираясь сквозь завалы, так что мои люди, вопя и гикая на берегу, с легкостью его настигли. Кабы не доспех, беглец кинулся бы в воду и доплыл до противоположного берега, но теперь ему оставалось только сдаться. Он, верно, провел две ночи и день, пробираясь вверх по течению, а затем обнаружил укрытие и решил, что останется тут, пока все мы не уйдем с поля боя. И вот — попался.

То был Ланселот. Сперва я узнал его по длинным черным волосам, которыми он так гордился, а потом под слоем грязи и сора блеснула знаменитая белая эмаль доспеха. В лице беглеца отражался слепой ужас. Ланселот поглядел на нас, поглядел на реку, словно прикидывая, не броситься ли в поток, затем обернулся и увидел брата.

— Галахад! — закричал он. — Галахад!

Галахад мгновение-другое смотрел на меня, затем перекрестился, отвернулся и зашагал прочь.

— Галахад! — вновь заорал Ланселот, но брат его уже исчез на берегу. И даже шага не замедлил.

— Приведите его сюда, — приказал я. Исса ткнул Ланселота копьем, и перепуганный пленник вскарабкался по склону через заросли крапивы. При нем по-прежнему был меч, хотя лезвие, верно, заржавело от воды. Спотыкаясь и оскальзываясь, он вывалился из крапивы и оказался лицом к лицу со мной.

— Готов ли ты сразиться со мною здесь и сейчас, о король? — спросил я, извлекая Хьюэлбейн.

— Отпусти меня, Дерфель! Я пошлю тебе денег, обещаю! Он бормотал и бормотал, не умолкая, и сулил мне золота столько, что и во сне не приснится, но меча так и не обнажил, пока я не ткнул его в грудь Хьюэлбейном, и в этот миг Ланселот понял, что ему суждено умереть. Он плюнул в меня, шагнул назад и обнажил клинок. Его когда-то называли Танлладвир, что значит «сверкающий убийца», но, приняв крещение из рук Сэнсама, Ланселот переименовал его в Христов клинок. Христов клинок, даже покрывшись ржавчиной, оставался грозным оружием, и, к моему изумлению, сам Ланселот оказался мечником не из последних. Я всегда считал его трусом, но в тот день он сражался весьма храбро. Он был доведен до отчаяния, и отчаяние выдавало себя в последовательности стремительных рубящих атак, оттеснивших меня назад. Но Ланселот устал, промок и иззяб и быстро утомлялся, так что, отбив град первых выпадов, я мог уже не торопиться, приближая его конец. Он бился все отчаяннее, все исступленнее, но я закончил поединок, поднырнув под размашистый круговой удар и подставив Хьюэлбейн так, чтобы острие задело предплечье противника, а Ланселот на развороте сам взрезал себе вены от запястья до локтя. Он взвизгнул, потоком хлынула кровь, меч выпал из обездвиженной руки. Цепенея от ужаса, Ланселот ждал смерти.

Я отчистил Хьюэлбейн пучком травы, вытер плащом и убрал меч в ножны.

— Не хочу, чтобы душа твоя числилась за моим мечом, — объявил я Ланселоту, и он возблагодарил было судьбу, но я тут же разбил его надежды. — Твои люди убили мое дитя, — сказал я ему, — те самые люди, которых ты послал притащить Кайнвин к тебе на ложе. Думаешь, я смогу простить тебе то и это?

— Я им этого не приказывал, — отчаянно залепетал он. — Поверь!

Я плюнул ему в лицо.

— Отдать тебя Артуру, о король?

— Нет, Дерфель, пожалуйста! — Он заломил руки и затрясся всем телом. — Пожалуйста!

— Дадим ему бабью смерть, — уговаривал меня Исса, разумея, что его должно раздеть догола и оскопить — и пусть истечет кровью промеж ног.

Искушение было сильным, но я боялся получить удовольствие от Ланселотовой казни. Месть сладка: убийцы Диан умерли страшной смертью, и я с чистой совестью наслаждался их страданиями, но мучить это дрожащее, сломленное ничтожество меня не тянуло. Ланселот так трясся, что мне вдруг сделалось его жалко, и я обнаружил, что прикидываю, не подарить ли ему жизнь. Да, он предатель и трус, да, он заслужил смерть, но ужас его был так жалок, что я и впрямь исполнился сострадания. Он всегда был мне врагом, он всегда презирал меня, но теперь, когда он рухнул передо мной на колени и по щекам его покатились слезы, мне вдруг захотелось проявить милосердие, и я знал, что продемонстрировать свою над ним власть окажется ничуть не менее приятно, нежели обречь его на смерть. Я уже предвкушал его благодарность, но тут вспомнил лицо моей умирающей дочери — и затрясся от ярости. Артур славился тем, что прощает своих врагов, но этого врага я не прощу — ни за что, никогда.

— Бабья смерть его удел, — настаивал Исса.

— Нет, — возразил я, и Ланселот вновь преисполнился надежды. — Вздернуть его как самого обыкновенного вора.

Ланселот завыл, но я ожесточился сердцем.

— Вздернуть его, — повторил я, и так мы и сделали. Отыскали веревку из конского волоса, закрепили ее на ветке дуба — и повесили мерзавца. Он заплясал в воздухе и дергался и бился до тех пор, пока не вернулся Галахад и не прекратил мучений единокровного брата резким рывком за ноги.

Мы раздели Ланселота догола, я выбросил его меч и роскошный чешуйчатый доспех в реку, сжег его одежду, затем громадным саксонским боевым топором расчленил тело. Труп мы не сожгли, но побросали куски рыбам, чтобы черная Ланселотова душа не оскверняла Иной мир своим присутствием. Мы стерли его с лица земли; сохранил я лишь эмалевый пояс — подарок Артура.

С Артуром я увиделся в полдень. Он и его люди въезжали в долину на измученных конях; погоня за Кердиком завершилась ничем.

— Кердика мы не догнали, — сообщил мне Артур, — ну да без добычи все равно не остались. — Он потрепал Лламрей по взмыленной белой шее. — Кердик жив, Дерфель, — промолвил он, — но так ослаблен, что еще не скоро возьмется за старое. — Он улыбнулся и тут заметил, что ликования его я не разделяю. — Что такое? — встрепенулся он.

— Вот что, господин, — сказал я, предъявляя дорогой эмалевый пояс.

В первое мгновение Артур подумал было, что я хвастаюсь ценным трофеем, но тут же узнал пояс — его собственный подарок Ланселоту. На краткий миг лицо его обрело прежнее, памятное мне по многим месяцам до Минидд Баддона выражение — ожесточенное, суровое, замкнутое. Затем он заглянул мне в глаза.

— А владелец?

— Мертв, господин. Вздернут с позором.

— Хорошо, — тихо проговорил Артур. — А эту дрянь, Дерфель, выброси с глаз долой. — И я зашвырнул пояс в реку.

Так умер Ланселот, хотя оплаченные им песни остались жить, и по сей день Ланселота славят как героя наравне с Артуром. Артура запомнили как правителя, Ланселота величают воином. На самом-то деле он был безземельным королем, и трусом, и подлейшим предателем Британии; душа его и поныне блуждает по Ллогрии, с визгом требуя себе призрачное тело, а тела-то и нету, потому что мы изрубили труп на мелкие кусочки и скормили его реке. Если правы христиане и ад в самом деле существует, да страждет он там вечно.

Мы с Галахадом последовали за Артуром в город, мимо погребального костра Кунегласа и через римское кладбище, на котором погибло столько саксов Эллы. Я предупредил Артура о том, что ждет его в Аква Сулис, но, даже услышав о прибытии Арганте, он нимало не встревожился.

Едва Артур появился в городе, как к нему со всех сторон кинулись десятки нетерпеливых просителей. Кто притязал на награду за героические подвиги в битве, кто требовал своей доли рабов или золота, кто просил рассудить по справедливости споры, возникшие задолго до саксонского нашествия. Всем этим людям Артур приказал дожидаться в храме, но, прибыв туда, на челобитчиков и внимания не обратил. Вместо того он уединился в притворе с Галахадом, а затем, спустя какое-то время, послал за Сэнсамом. Епископ рысью пробежал через двор; думнонийские копейщики проводили его насмешливыми криками. Сэнсам долго беседовал с Артуром, а затем к Артуру призвали Энгуса Макайрема и Мордреда. В храмовом дворе копейщики заключали пари, отправится ли Артур к Арганте в епископский особняк или к Гвиневере в священнические покои.

Меня на совет не позвали. Вместо того, послав за Энгусом и Мордредом, Артур попросил меня известить Гвиневеру о своем возвращении, так что я пересек двор и вступил в жилые покои, где и нашел Гвиневеру в верхней комнате в обществе Талиесина. Бард, в чистых белых одеждах и с серебряным обручем на черных волосах, встал и поклонился мне. При нем была небольшая арфа, но мне показалось, эти двое скорее беседовали, нежели услаждались музыкой. Талиесин улыбнулся и, попятившись, вышел из комнаты, задернув по пути плотный занавес.

— Умнейший человек, — похвалила Гвиневера, вставая мне навстречу. На ней было кремовое платье, отделанное по подолу голубыми лентами, и саксонское ожерелье, подаренное мною на Минидд Баддоне; рыжие волосы она собрала на макушке с помощью серебряной цепочки. Возможно, она самую малость и уступала в элегантности Гвиневере, памятной мне по прошлым, безмятежным временам, но и вооруженная воительница, что с таким упоением носилась верхом по полю боя, исчезла бесследно. Я подошел ближе, она заулыбалась.

— Дерфель, да ты чистый!

— Я принял ванну, госпожа.

— И выжил! — мягко поддразнила Гвиневера, поцеловала меня в щеку — и мгновение-другое не выпускала моих плеч. — Я многим тебе обязана, — тихо проговорила она.

— Нет, госпожа, что ты, — возразил я, краснея, и высвободился.

Она посмеялась моему смущению, отошла и села в нише окна, что выходило на двор. Между камнями натекли дождевые лужицы; капля за каплей сбегали вниз по заляпанному фасаду храма, где стоял Артуров конь, привязанный к кольцу, вделанному в одну из колонн. Сообщать Гвиневере о возвращении Артура нужды не было: она наверняка видела, как он приехал.

— Кто с ним? — спросила она.

— Галахад, Сэнсам, Мордред и Энгус.

— А тебя, значит, на Артуров совет не позвали? — спросила она с ноткой былой насмешливости.

— Нет, госпожа, — признал я, тщетно пытаясь скрыть разочарование.

— Уверена, он про тебя не забыл.

— Надеюсь, госпожа, — отозвался я и затем, смущенно запинаясь, поведал, что Ланселот мертв. О том, как именно он умер, я распространяться не стал — сообщил о смерти, и все.

— Талиесин уже рассказал мне, — проговорила она, не поднимая глаз.

— А ему-то откуда знать? — удивился я. Ведь с момента казни Ланселота и нескольких часов не прошло, а Талиесина с нами не было.

— Прошлой ночью ему привиделся сон, — пояснила Гвиневера, а затем резким движением руки словно бы закрыла неприятную тему. — Ну и что же они там обсуждают? — полюбопытствовала она, оглядываясь на храм. — Никак девочку-невесту?

— Думается, да, госпожа, — кивнул я и поведал ей о предложении епископа Сэнсама Энгусу Макайрему: дескать, Арганте неплохо бы выйти замуж за Мордреда.

— В жизни не слыхивал идеи хуже, — возмущенно заявил я.

— Ты правда так думаешь?

— Что за нелепая мысль!

— Это не Сэнсам придумал, а я, — улыбнулась Гвиневера. Я уставился на нее во все глаза: в первое мгновение у меня даже дар речи отнялся.

— Ты, госпожа? — наконец выговорил я.

— Только смотри не говори никому, что это моя идея, — предупредила она. — Если Арганте прознает, что брак этот обсуждают с моей подачи, она и слушать ничего не станет. Девчонка скорее за свинопаса замуж выскочит, нежели за того, кого предложу я. Так что я послала за нашим малышом Сэнсамом и стала его смиренно расспрашивать, много ли правды в слухах про Арганте и Мордреда, и ну сетовать да жаловаться, дескать, мне даже подумать о том нестерпимо; отчего он, разумеется, еще больше загорелся этой мыслью, хотя ничем себя не выдал. Я даже всплакнула малость, умоляя его ни за что не говорить Арганте, как ненавистна мне эта мысль. К тому времени, Дерфель, они уже были все равно что женаты. — Гвиневера просияла торжествующей улыбкой.

— Но зачем? — недоумевал я. — Мордред и Арганте? От них же неприятностей не оберешься!

— Поженятся они или нет, пакостить они в любом случае не перестанут. А Мордреду, Дерфель, необходимо жениться, дабы произвести наследника, а значит, жениться ему должно по-королевски. — Гвиневера помолчала, потеребила ожерелье. — Признаюсь, я бы предпочла, чтобы наследников у Мордреда не было, ибо тогда по его смерти трон опустеет… — Договаривать она не стала, а в ответ на мой вопросительный взгляд изобразила трогательное простодушие. Или она надеялась, что Артур в итоге отберет трон у бездетного Мордреда? Но Артур никогда не хотел править. И тут меня осенило: если Мордред и впрямь умрет, тогда Гвидр, сын Гвиневеры, будет иметь столько же прав на трон, сколько любой другой. Должно быть, в лице моем отразилось понимание, потому что Гвиневера многозначительно улыбнулась. — Впрочем, что толку сейчас размышлять о наследовании? — продолжила она, не успел я и слова вставить. — Ведь Артур настаивает, чтобы Мордреду позволили жениться, буде он сам того пожелает, и похоже, мерзкому мальчишке Арганте весьма приглянулась. Я бы сказала, они отлично друг другу подходят. Две гадюки в вонючем гнезде.

— Так два Артуровых недруга объединятся против общего обидчика, — поморщился я.

— Ничуть не бывало, — возразила Гвиневера, затем вздохнула и поглядела в окно. — Ничуть не бывало — если мы дадим им то, чего они хотят, и если я дам Артуру то, чего хочет он. Ты ведь знаешь, о чем идет речь, верно?

Я на миг задумался — и понял все. Понял, о чем они с Артуром толковали всю ночь после битвы. Понял, что именно происходит сейчас в храме Минервы.

— Нет! — запротестовал я. Гвиневера улыбнулась.

— Мне это тоже не по вкусу, Дерфель, но мне нужен Артур. И я должна дать ему то, чего он хочет. Я задолжала ему толику счастья, разве нет?

— Он намерен отказаться от власти? — спросил я, и Гвиневера кивнула. Артур всегда мечтал жить просто и скромно, с женой, с семьей, на собственном участке земли. Хотел иметь дом с палисадом и кузню, и чтобы вокруг расстилались поля. Он воображал себя земледельцем, чьи дни текут в довольстве и покое: вот разве что птицы зерно поклюют или олени обгрызут зеленя, а дождь подпортит урожай. Он вынашивал эту мечту многие годы и теперь, разгромив саксов, похоже, собирался воплотить ее в жизнь.

— Вот и Мэуриг хочет, чтобы Артур сложил с себя власть, — добавила Гвиневера.

— Мэуриг! — сплюнул я. — Какое нам дело до того, чего хочет Мэуриг?

— Такую цену назначил Мэуриг, прежде чем дал свое согласие на то, чтобы его отец повел гвентскую армию на войну, — сообщила Гвиневера. — Артур не сказал тебе об этом до битвы, потому что знал: ты такого не потерпишь.

— Но с какой стати Мэуригу понадобилось, чтобы Артур сложил с себя власть?

— Мэуриг верит, что Мордред — добрый христианин, — пожала плечами Гвиневера. — А еще он хочет, чтобы Думнонией управляли из рук вон плохо. Тем самым, Дерфель, у Мэурига появится неплохой шанс в один прекрасный день захватить трон Думнонии. Честолюбивая гнида, вот он кто. — Я в сердцах обозвал его похлеще, Гвиневера улыбнулась. — Всецело с тобою согласна, — кивнула она, — но обещания надо выполнять, так что мы с Артуром переедем жить в Иску Силурийскую, где Мэуриг сможет за нами приглядывать.

Я против Иски ничего не имею. Все лучше, чем какая-нибудь полуразвалившаяся усадьба. В Иске есть великолепные римские дворцы и отменные охотничьи угодья. Возьмем с собой несколько копейщиков. Артур полагает, это лишнее, но врагов у него немало, и дружина ему не помешает. Я расхаживал по комнате взад-вперед.

— Но Мордред! — горько сетовал я. — Придется вернуть ему власть!

— Такова цена за армию Гвента, — отозвалась Гвиневера. — И прежде чем Арганте выйдет замуж за Мордреда, он и впрямь должен взять бразды правления в свои руки, иначе Энгус никогда не согласится на этот брак. Мордред вернет себе власть, хотя бы частично, и разделит ее с женой.

— И все, чего добился Артур, пойдет прахом!

— Артур освободил Думнонию от саксов, — напомнила Гвиневера, — а королем он быть не желает. Ты это знаешь, знаю и я. Не того мне надо, Дерфель, я-то всегда мечтала, что в один прекрасный день Артур станет верховным королем, а Гвидр ему унаследует, но Артур этого не хочет и сражаться за это не будет. Он хочет покоя и мира, он сам так говорит. А ежели Артур править Думнонией отказывается, значит, придется Мордреду. Залог тому — настойчивость Гвента и Артурова клятва Утеру.

— То есть Артур просто-напросто бросит Думнонию, отдаст ее в руки несправедливого тирана! — запротестовал я.

— Нет, — возразила Гвиневера, — потому что всей полноты власти Мордред не получит.

Я не сводил с нее глаз. По голосу собеседницы я уже догадался, что не до конца понимаю положение дел.

— Продолжай, — сдержанно промолвил я.

— Есть еще Саграмор. Саксы разбиты, однако граница никуда не делась, а кому и охранять ее, как не Саграмору? Остальная часть думнонийской армии присягнет на верность другому вождю. Мордред пусть себе правит, ибо он король, но не он станет командовать копейщиками, а правитель без копий — это правитель без власти. Военная сила — это ты и Саграмор.

— Нет!

Гвиневера улыбнулась.

— Артур знал, что ты так ответишь; вот почему я сказала, что попробую уговорить тебя.

— Госпожа… — запротестовал я.

Она предостерегающе подняла руку, заставляя меня умолкнуть.

— Ты будешь править Думнонией, Дерфель. Мордред получит трон, но копья останутся за тобой, а правит тот, у кого копья. Ты должен сделать это во имя Артура, ведь он уедет из Думнонии с чистой совестью только в том случае, если ты согласишься. Ради его покоя и мира, сделай это для него и, может быть, — она замялась, — может, и для меня. Ну пожалуйста?

Прав был Мерлин. Если женщина чего-то хочет, она своего добьется.

Итак, мне предстояло править Думнонией.

ГЛАВА 10

Талиесин сложил песнь о Минидд Баддоне. Он намеренно предпочел старый стиль и простой размер, пульсирующий драматизмом, героикой и цветистым красноречием. Песнь вышла длинная, ведь каждому доблестно сражавшемуся воину причиталось хотя бы полстрочки похвалы, а вождям посвящались целые строфы. После битвы Талиесин вошел в свиту Гвиневеры и благоразумно воздал покровительнице должное, замечательно живописав телеги, нагруженные огнем, но ни словом не упомянув про саксонского колдуна, которого она подстрелила из лука. Рыжие Гвиневерины кудри он уподобил напоенным кровью колосьям ячменя, среди которых умирали саксы, и хотя никакого ячменя на том поле я не видел, штрих получился удачным. Гибель Кунегласа, своего прежнего покровителя, Талиесин воспел в протяжном плаче, причем имя мертвого короля повторялось снова и снова рокотом барабанного боя. Выезд Гавейна превратился в жуткий рассказ о том, как души наших мертвых копейщиков вернулись от моста мечей и атаковали вражеский фланг. Бард восхвалил Тевдрика, не обошел и меня, воздал почести Саграмору, но превыше всех прочих восславил Артура. В песни Талиесина не кто иной, как Артур, затопил долину вражеской кровью, не кто иной, как Артур, поверг вражеского короля, не кто иной, как Артур, заставил всю Ллогрию содрогнуться от ужаса.

Христиане Талиесинову песнь терпеть не могли. В их собственных песнях говорилось, будто саксов разгромил Тевдрик. Всемогущий Господь Бог, уверяли христианские сказители, внял мольбам Тевдрика и привел на поле боя небесное воинство, и Его ангелы крушили саксов огненными мечами. Об Артуре в этих песнях не упоминалось — язычники-де к победе никоим образом не причастны, — и по сей день находятся люди, готовые утверждать, что при Минидд Баддоне Артура вообще не было. В одной христианской поэме смерть Эллы приписывается Мэуригу, который при Минидд Баддоне не сражался вовсе: он сидел дома, в Гвенте. После битвы Мэуриг вернул себе королевский сан, а Тевдрик возвратился в свой монастырь, и гвентские епископы объявили его святым.

Тем летом Артур был слишком занят, чтобы задумываться о новых песнях либо новых святых. За последующие недели мы отобрали назад обширные части Ллогрии, хотя всю Ллогрию отбить не смогли: саксов в Британии оставалось еще преизрядно. Чем дальше на восток мы продвигались, тем яростнее сопротивлялись они, но к осени мы загнали врага обратно на территорию, в два раза меньше прежней. В тот год Кердик даже дань нам выплатил и клялся исправно платить ее в течение десяти лет, хотя, разумеется, обещаний не сдержал. Напротив, привечал каждый приплывший из-за моря корабль и медленно восстанавливал подорванные силы.

Владения Эллы были поделены надвое. Южная половина отошла обратно Кердику, а северная часть распалась на три-четыре мелких королевства: здесь свирепствовали военные отряды из Элмета, Повиса и Гвента. Тысячи саксов подпали под бриттское владычество: собственно, все новообретенные восточные области Думнонии были заселены саксами. Артур подумывал согнать их прочь и отдать земли бриттам, но не многие бритты соглашались туда перебраться, так что саксы остались — они возделывали землю и мечтали о том дне, когда вернутся их собственные короли. Фактическим правителем отвоеванных земель Думнонии стал Саграмор. Саксонские вожди знали, что их король — Мордред, но в те первые годы после Минидд Баддона налоги и подати они выплачивали Саграмору. Это его грозное черное знамя развевалось над старым приречным фортом в Понте; это его воины поддерживали мир и порядок.

Артур возглавил поход ради возвращения захваченных земель, но как только военная кампания благополучно завершилась и саксы согласились на передел границ, он уехал из Думнонии. Кое-кто из нас до последнего надеялся, что Артур нарушит-таки обещание, данное Мэуригу с Тевдриком, но остаться он не захотел. Он ведь никогда не мечтал о власти. Артур принял бразды правления из чувства долга в ту пору, когда король Думнонии был мал, а два десятка честолюбивых военных вождей того и гляди повергли бы страну в хаос междоусобицы. Но на протяжении всех последующих лет Артур лелеял мечту зажить однажды простой, скромной жизнью и, разгромив саксов, наконец почувствовал себя свободным. Я урезонивал его, просил подумать хорошенько, но он лишь качал головой:

— Дерфель, я стар.

— Немногим старше меня, господин.

— Так и ты тоже стар, — улыбнулся он. — Уже за сорок! Многим ли удается прожить сорок лет?

Воистину не многим. И все же сдается мне, Артур не возражал бы остаться в Думнонии, кабы получил то, чего хотел: признательность. Он был гордым человеком, он знал, сколь много сделал для страны, но страна вознаградила его угрюмым недовольством. Сперва мир нарушили христиане, а затем, после костров Май Дуна, на него ополчились и язычники. Артур дал Думнонии справедливость, он отвоевал изрядную часть утраченных ею земель и обезопасил новые границы, он правил честно, по совести, а в награду его презрительно честили врагом богов. Кроме того, он пообещал Мэуригу уехать из Думнонии, и это обещание подкрепило клятву, некогда данную Утеру, — возвести Мордреда на трон; так что теперь Артур объявил, что дословно сдержит оба обещания.

— Не знать мне счастья, покуда клятвы не исполнены, — сказал он мне, и переубедить его так и не удалось. И как только передел саксонских границ был утвержден и Кердик впервые выплатил дань, Артур уехал.

В сопровождении шестидесяти конников и сотни копейщиков он отбыл в город Иску, в Силурию, что находилась к северу от Думнонии, за морем Северн. Изначально брать с собою копейщиков Артур не собирался, но советы Гвиневеры возымели успех. У Артура, твердила она, есть враги, ему нужна защита, а кроме того, его всадники — лучшие воины Британии, и негоже им оказаться в подчинении у кого-то еще. Артур позволил себя уговорить, хотя думается мне, в уговорах особой нужды и не было. Он мог сколько угодно мечтать о жизни простого землевладельца в мирной сельской местности, все заботы которого — о здоровье скота да об урожае, но он знал: мир приходится поддерживать своими руками, и лорд, который живет без воинов, в мире проживет недолго.

Силурия была королевством маленьким, бедным, никому не нужным. Последний из королей старой династии, Гундлеус, погиб при Лугг Вейле, а после королем провозгласили Ланселота, но Силурия ему не глянулась, так что он охотно покинул ее ради куда более богатого трона страны белгов. Оставшуюся бесхозной Силурию поделили на два зависимых королевства, подчиненных, соответственно, Гвенту и Повису. Кунеглас называл себя королем Западной Силурии, а Мэурига объявили королем Восточной, но на самом-то деле ни тот ни другой правитель не усматривали никакой ценности в крутых, обрывистых теснинах, что сбегали к морю от промозглых северных гор. Кунеглас набирал в долинах копейщиков, а Мэуриг Гвентский ограничивался тем, что слал в ту землю проповедников. Из всех королей интересовался Силурией разве что Энгус Макайрем, ходивший в долины с набегами, дабы разжиться рабами и снедью, но в общем и целом на Силурию все махнули рукой. Тамошние вожди грызлись промеж себя и неохотно платили налоги Гвенту и Повису, однако приезд Артура все изменил. Хотел он того или нет, но Артур стал самым влиятельным жителем Силурии и ее фактическим правителем. Вопреки провозглашенному намерению жить своей жизнью и ни во что не вмешиваться, он не устоял перед искушением и с помощью своих копейщиков положил конец пагубным распрям вождей. Год спустя после Минидд Баддона, когда мы впервые навестили Артура с Гвиневерой в Иске, он, криво усмехаясь, называл себя губернатором — этот римский титул Артуру нравился, ведь королевской власти он не подразумевал.

Город Иска радовал глаз. Римляне первыми возвели там крепость — охранять переправу через реку, но по мере того, как их легионы продвигались все дальше на запад и на север, нужда в форте отпала, и они превратили Иску в подобие Аква Сулис: в место отдыха и развлечений. В городе имелся амфитеатр; горячих источников, правда, не было, и все равно Иска могла похвастать шестью термами, тремя дворцами и храмами по числу римских богов. Ныне город пришел в упадок, но Артур уже восстанавливал здание суда и дворцы, а такая работа всегда доставляла ему удовольствие. Самый большой из дворцов, тот, где жил некогда Ланселот, отдали Кулуху, поставленному во главе Артуровой дружины; большинство воинов обосновались под одной крышей с Кулухом. Второй по размерам дворец отвели Эмрису, некогда епископу Думнонии, а теперь — Иски.

— В Думнонии Эмрису оставаться смысла нет, — объяснял Артур, показывая мне город. Со времен Минидд Баддона минул год, и мы с Кайнвин впервые навестили Артура в его новом доме. — С Сэнсамом ему не ужиться, так что Эмрис помогает мне здесь. Взял на себя управление делами, трудится не покладая рук, а главное, держит на расстоянии Мэуриговых христиан.

— Неужто всех? — не поверил я.

— Во всяком случае, многих, — улыбнулся Артур. — А место здесь замечательное, Дерфель, — продолжал он, любуясь мощеными улицами Иски, — просто слов нет, какое замечательное! — Он до смешного гордился своим новым домом: уверял, что и дождей в Иске выпадает куда меньше, чем в окрестностях. — Случается, в холмах идет снег, а тут солнышко светит, и трава зеленая — я своими глазами видел!

— Да, господин, — улыбнулся я.

— Это правда, Дерфель! Чистая правда! Когда я выезжаю из города, я беру с собой плащ: в какой-то момент жара разом спадает, и приходится закутаться потеплее. Да ты сам увидишь, когда завтра на охоту поедем.

— Ни дать ни взять магия! — мягко поддразнил его я. Любые рассуждения о магии неизменно вызывали у Артура презрительный смех.

— А что, очень может быть! — абсолютно серьезно ответил он и повел меня вниз по улице мимо громадного христианского святилища к странного вида кургану в центре города. К вершине спиралью вилась тропа; там, наверху, древний народ вырыл неглубокую яму. В яме скопились бессчетные мелкие подношения богам: обрывки ленточек, клочья шерсти, пряжки — зримое подтверждение тому, что Мэуриговы миссионеры, несмотря на все свое усердие, не вовсе изничтожили старую религию. — Ежели и впрямь без магии не обошлось, источник ее — здесь, — поведал мне Артур, когда мы поднялись на вершину кургана и поглядели вниз, в заросшую травой яму. — Местные уверяют, это врата Иного мира.

— А ты им веришь?

— Я просто знаю: место это благословенно, — радостно заверил он.

Воистину в тот день на исходе лета всякий бы сказал про Иску то же самое. Был час прилива; вздувшаяся река несла глубокие воды вдоль зеленых берегов, солнце озаряло белые стены зданий и сияло в кронах деревьев, что росли во дворах, а к северу от города до самых гор мирно раскинулись возделанные земли и невысокие холмы. Трудно было поверить, что не так уж много лет назад до этих самых холмов добрался отряд саксов, вырезал земледельцев, захватил рабов, выжег поля и пашни. Этот набег случился во времена правления Утера, а Артур отбросил врага так далеко назад, что казалось, в то лето и еще много годов спустя ни один свободный сакс не дерзнет подступиться к Иске.

Самый маленький из городских дворцов стоял чуть западнее кургана: там-то и обосновались Артур с Гвиневерой. С высоты волшебного холма мы могли заглянуть во двор, где прогуливались Гвиневера с Кайнвин: видно было, что разговаривает главным образом Гвиневера, а Кайнвин слушает.

— Небось строит планы насчет Гвидрова брака, — сообщил мне Артур. — С Морвенной, разумеется, — добавил он, и по губам его скользнула улыбка.

— Давно пора, — горячо заверил я. Морвенна была хорошей дочерью, но в последнее время сделалась капризна и раздражительна. Кайнвин уверяла меня, что поведение Морвенны в порядке вещей: девочка-де созрела для замужества, вот и все. Кто-кто, а я бы ее исцелению весьма порадовался.

Артур присел на травянистую кромку холма и задумчиво уставился на запад. Руки его были испещрены мелкими темными шрамами — последствия работы с горном. На конном дворе Артур отстроил себе собственную кузницу. Кузнечное дело всегда его завораживало, он мог часами восторженно разглагольствовать об этом великом искусстве. Теперь, однако, мысли его были заняты совсем другим.

— Ты будешь возражать, если брак благословит епископ Эмрис? — неуверенно спросил он.

— С какой бы стати? — удивился я. Эмрис всегда мне нравился.

— Только епископ Эмрис, — уточнил Артур. — И никаких друидов. Пойми, Дерфель, я тут живу, пока на то есть воля Мэурига. В конце концов, король здешней земли — он.

— Господин, — запротестовал было я, но Артур предостерегающе поднял руку, заставляя меня умолкнуть, и я сдержал негодование. Я знал, что с таким соседом, как молодой король Мэуриг, ужиться непросто. Он до сих пор злился, что во времена саксонского нашествия отец временно снял с него власть, досадовал, что не причастен к славным деяниям при Минидд Баддоне, и угрюмо завидовал Артуру. Гвентская территория Мэурига начиналась в нескольких ярдах от кургана, за римским мостом через реку Уск, и эта восточная часть Силурии по закону тоже принадлежала Мэуригу.

— Мэуриг хотел, чтобы я жил тут на правах его арендатора, — объяснил Артур, — но Тевдрик передал мне права на все исконные королевские доходы. Он-то, по крайней мере, благодарен за все, что мы свершили при Минидд Баддоне, но очень сомневаюсь, что молодой Мэуриг доволен таким соглашением, так что я его задабриваю, изображая ревностного христианина. — Он картинно перекрестился и поморщился, издеваясь над самим собой.

— Еще не хватало — задабривать Мэурига! — сердито возразил я. — Дай мне месяц, и я приволоку сюда подлого пса — приволоку на коленях.

Артур расхохотался.

— Снова война? — Он покачал головой. — Мэуриг, может, и глуп, но войны никогда не искал, так что неприязни я к нему не испытываю. Он оставит меня в покое — пока я не задеваю его чувств. Кроме того, сражаться мне есть с кем, не хватало еще и о Гвенте беспокоиться.

Впрочем, сражался Артур не много. Черные щиты Энгуса по-прежнему совершали набеги через западную границу Силурии, так что, защищаясь от подобных вторжений, Артур разместил тут и там небольшие гарнизоны копейщиков. На Энгуса он зла не держал, более того, считал его другом, но для Энгуса грабительский набег за чужим урожаем — искушение неодолимое: поди запрети чесаться блохастому псу! Северная граница Силурии причиняла куда больше беспокойства: там был Повис, а в Повисе, после смерти Кунегласа, воцарился хаос. Королем был провозглашен Пирддил, сын Кунегласа, но по меньшей мере с полдюжины могущественных вождей полагали, что на корону у них больше прав, чем у Пирддила, — или, по крайней мере, достанет силы захватить корону, — так что некогда могущественное королевство Повис пришло в упадок и превратилось в арену кровавых свар. Гвинедд, обнищавшая страна к северу от Повиса, грабила его безнаказанно, военные отряды дрались друг с другом, заключали краткосрочные союзы и тут же их нарушали, зверски изничтожали семьи друг друга, а когда сами оказывались под угрозой избиения, отступали в горы. У Пирддила оставалось довольно верных копейщиков, чтобы удержать трон, но на то, чтобы обуздать мятежных вождей, их уже не хватало.

— Думается, нам придется вмешаться, — сказал мне Артур.

— Нам, господин?

— Нам с Мэуригом. Да знаю я, знаю, войну он ненавидит, но рано или поздно в Повисе убьют какого-нибудь проповедника, а то и не одного, и подозреваю, что эти смерти вынудят его выслать копейщиков Пирддилу на подмогу. Ну, при условии, что Пирддил согласится ввести в Повисе христианство, а именно так он, несомненно, и поступит, если тем самым вернет себе королевство. А если Мэуриг отправится на войну, то небось и меня с собой позовет. Ему всяко предпочтительнее, чтобы гибли мои люди, а не его.

— Под христианским знаменем? — мрачно осведомился я.

— Вряд ли он потребует иного, — невозмутимо отозвался Артур. — В Силурии я у него — сборщик налогов, так отчего бы мне не стать его военным вождем в Повисе? — Он криво усмехнулся такой перспективе и опасливо глянул на меня. — Есть еще одна причина, почему Гвидр с Морвенной должны пожениться по христианскому обычаю, — промолвил он, помолчав.

— А именно? — подсказал я: было ясно, что эта причина вгоняет его в смущение.

— Что, если у Мордреда с Арганте детей так и не будет? — ответил он вопросом на вопрос.

Откликнулся я не сразу. Когда мы с Гвиневерой беседовали в Аква Сулисе, она намекала на такую возможность, да только мне в это не верилось. Так я и сказал.

— Но ведь если они окажутся бездетны, — гнул свое Артур, — у кого будет больше прав на королевский титул Думнонии?

— У тебя, конечно, — твердо объявил я. Артур был сыном Утера, пусть и незаконнорожденным; других сыновей, способных претендовать на трон, у покойного короля не осталось.

— Нет-нет, — быстро возразил он. — Я этого не хочу. И никогда не хотел.

Я глянул вниз, на Гвиневеру, подозревая, что вопрос о наследовании Мордреду подняла она.

— Значит, Гвидр? — догадался я.

— Значит, Гвидр, — согласился Артур.

— А Гвидр того хочет?

— Думаю, да. Мальчик больше прислушивается к матери, чем ко мне.

— А ты не хочешь, чтобы Гвидр стал королем?

— Пусть решает сам, — отозвался Артур. — Если у Мордреда не будет наследника, а Гвидр пожелает заявить притязания на трон, я поддержу его. — Он глядел вниз, на Гвиневеру, и я догадался, что за этими честолюбивыми планами стоит не кто иной, как она. Она всегда мечтала быть женой короля, но на худой конец можно и матерью, раз Артур от власти отказывается. — Но, как сам ты говоришь, в такое верится слабо. От души надеюсь, у Мордреда народится множество сыновей, но если нет и если на трон взойдет Гвидр, ему понадобится поддержка христиан. Ныне в Думнонии заправляют христиане, верно?

— Верно, господин, — мрачно подтвердил я.

— Так что с политической точки зрения весьма разумно сочетать Гвидра браком по христианскому обряду, — докончил Артур и лукаво улыбнулся мне. — Видишь, как близка твоя дочь к тому, чтобы стать королевой? — По правде сказать, раньше мне такое и в голову не приходило; должно быть, в лице моем отразилась вся гамма чувств, потому что Артур рассмеялся. — Христианский брак — не то, чего бы мне хотелось для Гвидра с Морвенной, — признался он. — Я, например, предпочел бы, чтобы их поженил Мерлин.

— Есть о нем вести, господин? — жадно спросил я.

— Нет. Я думал, может, ты чего знаешь.

— Разные ходят слухи, — отозвался я. Мерлина вот уж год как не видели. Он уехал с Минидд Баддона, увозя с собою Гавейновы останки или по крайней мере узел с обожженными, хрупкими и ломкими костями Гавейна и толикой пепла — будь то прах мертвого принца или древесная зола, — и с тех пор как сквозь землю провалился. Поговаривали, будто Мерлин ушел в Иной мир; кое-кто уверял, что он в Ирландии, а не то так в западных горах, но доподлинно никто ничего не знал. Старик сказал мне, что намерен помогать Нимуэ, но где Нимуэ, люди тоже не ведали.

Артур встал, отряхнул со штанов травинки.

— Пора за стол, — объявил он, — и предупреждаю заранее, Талиесин наверняка споет длиннющую, скучнейшую песню про Минидд Баддон. Что еще хуже, песня до сих пор не окончена! Он то и дело добавляет стих-другой. Гвиневера уверяет, что это шедевр; наверно, и впрямь так, не мне судить, но почему я должен терпеть это занудство за каждой трапезой?

Так я впервые услышал пение Талиесина — и подпал под власть его чар. Как сказала мне потом Гвиневера, кажется, будто ему под силу совлечь на землю музыку звезд. Голос у него был на диво чистый, и звук он умел держать куда дольше всех известных мне бардов. Позже Талиесин поведал мне, что упражняется в правильном дыхании — вот уж не думал, что тут необходимы упражнения! — а это значило, что он может затянуть затихающую ноту, ведя ее к изысканному финалу ритмичными ударами по струнам, может сделать и так, что комната отзовется эхом, и дрогнет, и заходит ходуном от его победного голоса. Клянусь, той летней ночью в Иске благодаря ему я словно наяву заново пережил битву при Минидд Баддоне. Я слышал Талиесина еще не раз и всегда бывал потрясен до глубины души.

Однако ж Талиесин был скромен. Он сознавал свою силу, он вполне с нею сжился — и ощущал себя легко и вольготно. Покровительство Гвиневеры весьма его радовало: она была щедра, и ценила его искусство по достоинству, и позволяла ему отлучаться из дворца на целые недели. Я полюбопытствовал, куда он уезжает во время этих отлучек, и Талиесин рассказал, что любит бродить по холмам и долинам и петь для людей.

— Не просто петь, но и слушать тоже, — поведал он мне. — Мне нравятся старые песни. Порою селяне помнят только обрывки, а я пытаюсь снова сложить их воедино. — Это очень важно — слушать песни простого народа, объяснял он, тем самым учишься понимать, что людям по душе, но и свои собственные песни он им тоже пел.

— Знатных лордов потешить нетрудно, — рассуждал Талиесин, — они до развлечений куда как охочи, а вот селянину сперва бы выспаться, а потом можно и песню послушать; и если я не позволю ему заснуть, так могу быть уверен: песня моя и впрямь хороша. — А иногда бард просто пел самому себе. — Сижу под звездами и пою, — признался он мне, улыбаясь краем губ.

— А ты правда прозреваешь будущее? — спросил я у него в тот раз.

— Я вижу будущее во сне, — отвечал Талиесин, как если бы речь шла о сущем пустяке. — Но видеть будущее — все равно что вглядываться в туман, и награда затраченных усилий не стоит. Кроме того, я никогда не знаю доподлинно, господин, подсказаны ли мои видения будущего богами или моими собственными страхами. Ведь я, в конце концов, всего-навсего бард. — Мне показалось, он что-то замалчивает. Мерлин говорил, Талиесин хранит целомудрие, дабы сберечь пророческий дар: стало быть, наверняка дорожит им куда больше, нежели явствует из его слов, но нарочно его принижает, чтобы люди не приставали с расспросами. Думается мне, Талиесин провидел наше будущее задолго до того, как оно забрезжило перед кем-либо из нас, и не хотел его открывать. Все хранил в себе.

— Всего-навсего бард? — переспросил я, повторяя его последние слова. — Люди говорят, ты величайший из бардов.

Талиесин покачал головой, не поддаваясь на лесть.

— Всего-навсего бард, — настаивал он, — хотя и прошел обучение друида. Я восприял таинства от Келафидда в Корновии. Семь лет и еще три года учился я, и в последний день, вместо того чтобы взять в руки друидический посох, я ушел из пещеры Келафидда и назвался бардом.

— Но почему?

— Потому, — помолчав, объяснил Талиесин, — что на друида возложены многие обязанности, а мне того не надо. Мне, лорд Дерфель, нравится наблюдать и облекать в слова то, что вижу. Время — это история, и я хочу быть ее рассказчиком, а не творцом. Мерлин хотел изменить историю — и потерпел неудачу. Так высоко я заноситься не смею.

— А Мерлин потерпел неудачу? — переспросил я.

— Не в мелочах, нет, — спокойно отвечал Талиесин, — но в великом? Да. Боги уходят все дальше, и подозреваю, что теперь ни мои песни, ни Мерлиновы костры не в силах призвать их обратно. Мир обращается к новым богам, господин, и может статься, оно не так уж и плохо. Бог — это бог, и что нам за дело, который из них правит? К старым богам нас привязывают лишь гордыня да привычка.

— Ты хочешь сказать, нам всем должно принять христианство? — хрипло осведомился я.

— Мне все равно, какому богу ты поклоняешься, господин, — промолвил он. — Я здесь просто для того, чтобы наблюдать, слушать и петь.

И Талиесин пел; пел, пока в Силурии правили Артур с Гвиневерой. А на мне лежала тяжкая обязанность обуздывать безобразия Мордреда в Думнонии. Мерлин исчез — не иначе, в густых туманах далекого запада. Саксы присмирели — хотя по-прежнему точили зубы на наши земли, а в небесах, где навести порядок было некому, боги вновь затеяли игру в кости.

В первые годы после Минидд Баддона Мордред был счастлив. Война пришлась ему по вкусу — и он жадно предался новой страсти. Поначалу он довольствовался тем, что сражался под началом Саграмора — совершал набеги в умалившуюся Ллогрию либо истреблял саксонские отряды, посягающие на наш урожай и скот, но спустя какое-то время осмотрительность Саграмора стала его раздражать. Нумидиец отнюдь не собирался объявлять саксам войну и идти завоевывать земли, все еще принадлежавшие Кердику, где сосредоточились немалые силы, но душа Мордреда отчаянно жаждала сшибки щитовых стен. Как-то раз он приказал Саграморовым копейщикам следовать за ним во владения Кердика, но те отказались выступать без приказа Саграмора, а Саграмор запретил вторжение. Мордред досадовал и злился, но тут из Броселианда, бриттского королевства в Арморике, пришли просьбы о помощи, и Мордред повел отряд добровольцев сражаться с франками, осаждавшими границы короля Будика. Он провел в Арморике более пяти лет и за это время создал себе имя. В бою, как мне рассказывали, он не ведал страха, и Мордредовы победы привлекали под его драконий стяг все новых и новых бойцов. То были лихие люди без роду и племени, изгои и проходимцы, жадные до добычи, и Мордред стал для них истинным благодетелем. Он отбил у франков изрядную часть прежнего королевства Беноик, и барды воспевали его как возродившегося Утера и даже второго Артура, хотя доходили до Британии через серые воды и другие истории, в песни не вошедшие: рассказы о насилии, и смертоубийстве, и разнузданном разгуле.

Все эти годы Артур провел в сражениях: как он и предсказывал, в Повисе зверски убили нескольких Мэуриговых проповедников, Мэуриг потребовал, чтобы Артур помог ему покарать смутьянов, поднявших руку на служителей Божьих, и Артур поскакал на север, на одну из славнейших своих военных кампаний. Меня там не было, обязанности удерживали меня в Думнонии, но из рассказов мы узнали о том, как все было. Артур убедил Энгуса Макайрема ударить по бунтарям прямо из Деметии; Черные щиты Энгуса атаковали с запада, а войско Артура подошло с юга, и армия Мэурига, шедшая в двух днях пути от Артура, по прибытии обнаружила, что бунт подавлен и убийцы в большинстве своем захвачены, хотя несколько негодяев укрылись в Гвинедде, а Биртиг, король этой гористой страны, отказался их выдать. Биртиг все еще надеялся с помощью мятежников отвоевать у Повиса кусок-другой земли, так что Артур, пропустив мимо ушей призывы Мэурига к осторожности, ринулся на север. Он разбил Биртига при Кар Гее, а затем, не мешкая, под все тем же предлогом, что убийцы священников бежали дальше на север, повел свой отряд по Темной дороге в страшное королевство Ллейн. Энгус последовал за ним, и у песчаных дюн Форида, где река Гвирфайр сбегает в море, Энгус и Артур зажали Диурнаха в тиски и сокрушили армию Кровавых щитов. Диурнах утонул, свыше ста его копейщиков были перебиты, остальные в панике бежали. За два летних месяца Артур покончил с мятежом в Повисе, приструнил Биртига и уничтожил Диурнаха, во исполнение своей клятвы Гвиневере — отомстить за потерю ее родного королевства. Леодеган, отец Гвиневеры, был королем Хенис Вирена, но Диурнах нагрянул из Ирландии, взял Хенис Вирен штурмом, переименовал его в Ллейн — и Гвиневера стала бесприютной бесприданницей. Теперь Диурнах был мертв, и я думал, Гвиневера настоит, чтобы отвоеванное королевство перешло к ее сыну, но она не воспротивилась, когда Артур передал Ллейн в ведение Энгуса, надеясь, что тем самым отвлечет Черные щиты от посягательств на Повис. Лучше, чтобы в Ллейне правил ирландец, объяснял мне Артур впоследствии, ведь живут там по большей части ирландцы, а Гвидр навсегда остался бы для них чужим. Так что в Ллейне воцарился старший сын Энгуса, а Артур отвез меч Диурнаха в Иску — как трофей для Гвиневеры.

Я ничего этого не видел — я управлял Думнонией: мои воины собирали Мордредовы налоги и насаждали Мордредову справедливость. Большая часть работы приходилась на долю Иссы: он теперь был знатным лордом в своем праве, и я отдал ему половину своих копейщиков. А еще он стал отцом, и Скарах, его жена, опять ждала ребенка. Она жила с нами в Дун Карике, откуда Исса отбывал в разъезды по стране и откуда я, с каждым месяцем все более неохотно, выезжал на юг, на королевский совет в Дурноварию. На советах главенствовала Арганте, ибо Мордред распорядился в письме, что королеве, дескать, должно занять его место. Даже Гвиневера на собраниях совета вовеки не присутствовала, но Мордред настоял на своем; так что теперь советы созывала Арганте, а епископ Сэнсам стал ее главным союзником. Сэнсаму отвели покои во дворце, и он вечно нашептывал что-нибудь Арганте в одно ухо, а Фергал, ее друид, — в другое. Сэнсам проповедовал ненависть ко всем язычникам, но едва он понял, что либо разделит власть с Фергалом, либо вообще ее утратит, между былыми врагами воцарилось зловещее согласие. Моргана, жена Сэнсама, после Минидд Баддона вернулась на Инис Видрин, но Сэнсам остался в Дурноварии, предпочитая обществу жены доверие королевы.

Королевской властью Арганте просто-таки упивалась. Не думаю, чтобы она так уж любила Мордреда, а вот к деньгам питала пылкую страсть и, оставшись в Думнонии, распорядилась, чтобы налоги по большей части проходили через ее руки. Богатство лежало в ее сундуках мертвым грузом. Арганте не занималась строительством, как некогда Артур с Гвиневерой, не радела о восстановлении мостов и крепостей, она просто продавала собранное — будь то соль, зерно или шкуры, — за золото. Часть золота она посылала мужу — Мордред вечно требовал денег на нужды военного отряда, — а остальное ссыпала во дворцовые подвалы; в Дурноварии уже начали поговаривать, что город-де стоит на золотом основании. Арганте давным-давно вернула себе казну, спрятанную некогда близ Фосс-Уэй, и присовокупляла к ней все больше и больше. В накопительстве королеву неизменно поощрял епископ Сэнсам, который, в придачу к титулованию епископа всей Думнонии, теперь именовался главным советником и королевским казначеем. Я нимало не сомневался, что Сэнсам не упускает возможности погреть руки и изрядная толика сокровищ перекочевывает в его собственные погреба. В один прекрасный день я обвинил его в лицо, и епископ немедленно изобразил несправедливо обиженного.

— Что мне до золота, господин? — ханжески промолвил он. — Разве не заповедал Господь наш: не собирайте себе сокровищ на земле, но собирайте себе сокровища на небе?[6]

— Господь-то, может, и заповедал, — поморщился я, — да только ты, епископ, все равно душу за золото продашь и не ошибешься, ибо немало на том выгадаешь.

Сэнсам подозрительно зыркнул на меня.

— Выгадаю, говоришь? Это еще почему?

— Да потому что тем самым ты обменяешь дерьмо на деньги, вот почему, — отозвался я.

Своей неприязни к Сэнсаму я ничуть не скрывал, и он платил мне взаимностью. Мышиный король вечно обвинял меня в том, что я, дескать, за взятки беру с людей меньше налога, чем следует, и в доказательство ссылался на тот факт, что с каждым годом в казну денег поступает все меньше, да только недостачу эту породил не я. Сэнсам уговорил Мордреда подписать указ, освобождающий христиан от налогов, и должен признать, лучшего способа обращать заблудшие души церковь не знала вовеки. Мордред отменил указ, как только понял, сколь много душ и сколь мало золота на том выгадывает, но тогда Сэнсам убедил короля, что за сбор налогов с христиан должна отвечать церковь и только церковь. В течение года доходы росли, но затем христиане обнаружили, что дешевле подкупить Сэнсама, чем платить королю. Сэнсам предложил брать двойной налог с язычников, но тут воспротивились Арганте с Фергалом. Вместо того Арганте посоветовала обложить двойным налогом саксов, однако Саграмор отказался собирать разницу: еще не хватало, чтобы в заселенных нами областях Ллогрии вспыхнуло восстание! Стоит ли удивляться, что я терпеть не мог заседать в королевских советах и спустя год-два бесплодных пререканий вообще махнул на них рукой. Исса продолжал собирать налоги, но платили только честные люди, а с каждым годом честных людей становилось все меньше, так что Мордред вечно жаловался на безденежье, а Сэнсам с Арганте богатели.

Арганте богатела, но оставалась бездетна. Порою она наезжала в Броселианд, и один-единственный раз за долгое время Мордред вернулся в Думнонию, но и после этих разъездов Арганте ничуть не раздалась в поясе. Она молилась, она приносила жертвы и посещала священные источники в надежде забеременеть — но оставалась бесплодна. Помню, какая вонь стояла на советах, когда она носила пояс, пропитанный испражнениями новорожденного младенца, — якобы верное средство от бесплодия! — да только помогло оно не больше, нежели выпиваемые ежедневно настойки мандрагоры и брионии. Наконец Сэнсам убедил королеву, что чуда можно ждать только от христианства; так что, спустя два года после первого отъезда Мордреда в Броселианд, Арганте выгнала своего друида Фергала из дворца и при всем народе была крещена в реке Ффрау, что течет вдоль северной границы Дурноварии. В течение шести месяцев она ежедневно отстаивала службы в громадной церкви, что Сэнсам выстроил в центре города, но в конце этого срока живот ее оставался столь же плоским, как и до погружения в реку. Так что Фергала призвали обратно во дворец, а он привез с собой новые смеси из помета летучей мыши и крови хорька, весьма способствующие зачатию.

К тому времени Гвидр с Морвенной уже поженились и произвели на свет первенца: это был мальчик, и нарекли его Артуром, а впоследствии звали не иначе как Артур-бах, Артур-малыш. Крестил ребенка епископ Эмрис, и Арганте восприняла обряд как личную обиду. Она знала, что Артур с Гвиневерой христианскую веру особо не жалуют, и, крестив своего внука, они просто-напросто подольщаются к христианам Думнонии, чья поддержка им понадобится, если Гвидру суждено занять трон. Кроме того, само существование Артура-баха стало упреком Мордреду. Король должен быть плодовит, в том его долг — а долга своего Мордред не выполнил. И неважно, что он наплодил ублюдков по всей Думнонии и Арморике — наследника королеве он не дал, и Арганте нелестно отзывалась о Мордредовой увечной ноге, вспоминала зловещие предвестия при его рождении и уныло поглядывала в сторону Силурии, где ее соперница, моя дочь, оказалась способна нарожать новых принцев. Королева все больше впадала в отчаяние и даже запустила руку в сокровищницу и платила золотом любому мошеннику, обещавшему, что чрево ее наполнится, но все ведуньи Британии так и не помогли ей зачать, и, по слухам, половина копейщиков дворцовой стражи с этой задачей тоже не справились. А Гвидр между тем ждал своего часа в Силурии, и Арганте знала: в случае смерти Мордреда править в Думнонии суждено Гвидру — если только она не произведет на свет наследника.

В эти первые годы Мордредова правления я делал все от меня зависящее, чтобы сохранить в Думнонии мир, и поначалу отсутствие короля играло мне на руку. Я назначал магистратов, дабы Артурово правосудие оставалось в силе. Артур всегда любил справедливые законы, уверяя, что они удерживают страну в целости, подобно тому как кожаное покрытие крепко стягивает ивовые доски щита, — и усердно выискивал магистратов непредвзятых и совестливых. То были по большей части землевладельцы, торговцы и священники, и почти все достаточно богаты, чтобы успешно противиться растлевающему соблазну золота. Если закон можно купить, всегда говорил Артур, тогда закон ничего и не стоит; и Артуровы магистраты славились своей честностью, но очень скоро думнонийцы догадались, что магистратов нетрудно обойти. Заплатив Сэнсаму или Арганте, они могли быть уверены, что Мордред напишет из Арморики и распорядится о пересмотре судебного решения, и так, год за годом, я боролся с нарастающим потоком мелких злоупотреблений. Чем терпеть, что постановления их то и дело отменяются, неподкупные магистраты уходили с поста, а те, кто мог бы вынести свои обиды на суд, предпочитали улаживать распрю с помощью копий.

Отмирал закон медленно, но поделать я ничего не мог. Мне полагалось обуздывать вздорное своенравие Мордреда, но Арганте и Сэнсам были что шпоры, а куда уздечке до шпор!

Однако в целом то было счастливое время. Немногим удавалось дожить до сорока лет, а вот нам с Кайнвин удалось, и, благодарение богам, в добром здравии. Брак Морвенны принес нам немало радости, рождение Артура-баха порадовало еще больше, а год спустя наша дочка Серена вышла замуж за Эдерина, элметского эдлинга. То был династический брак, ибо Серена приходилась двоюродной сестрой Пирддилу, королю Повисскому, и речь шла не о любви, но об укреплении союза между Элметом и Повисом. И хотя Кайнвин возражала против этой свадьбы, не видя особой приязни между Сереной и Эдерином, Серена твердо вознамерилась стать королевой, и вышла-таки за своего эдлинга, и уехала от нас далеко прочь. Бедняжка Серена, королевских почестей она так и не обрела: умерла при первых родах, а дитя, девочка, прожила лишь на полдня дольше матери. Так вторая из трех моих дочерей ушла в Иной мир.

Мы оплакали Серену, хотя и не рыдали о ней так горько, как о погибшей Диан, ведь маленькая Диан и пожить-то не успела толком. Но спустя лишь месяц после смерти сестры Морвенна родила второе дитя, на этот раз девочку, и они с Гвидром назвали дочку Сереной, и внуки озаряли наши дни все более ярким светом. В Думнонию малышей не привозили, из опасений перед ревнивой Арганте, но мы с Кайнвин частенько наведывались в Силурию. Собственно, наши визиты сделались столь часты, что Гвиневера отвела нам во дворце отдельные покои, и теперь мы куда больше времени проводили в Иске, нежели в Дун Карике. В бороде и волосах у меня пробилась седина, и борьбу с Арганте я охотно предоставил на долю Иссы, а сам играл с внуками. А еще я построил для матери дом на силурийском побережье, хотя та совсем обезумела и не понимала, что происходит, и упрямо пыталась вернуться в хижину из пла?вника на высоком обрывистом берегу. Умерла она зимой от морового поветрия, и, как я и обещал Элле, я похоронил ее по саксонскому обычаю — ногами к северу.

Думнония приходила в упадок, и поделать я ничего не мог, ведь у Мордреда оставалось достаточно власти, чтобы свести на нет все мои усилия. Исса по мере возможности поддерживал порядок и справедливость, а мы с Кайнвин все больше и больше времени проводили в Силурии. Что за отрадные воспоминания остались у меня от Иски: воспоминания о погожих, солнечных днях — Талиесин поет колыбельные, Гвиневера мягко посмеивается над моим счастьем, а я усадил Артура-баха и Серену в перевернутый щит и катаю их по траве. Артур охотно присоединялся к нашим играм: детей он всегда обожал, а порою приходил и Галахад: он тоже перебрался в Силурию и разделил с Артуром и Гвиневерой их необременительную ссылку.

Галахад так и не женился, хотя ребенком обзавелся. То был его племянник, принц Передур, сын Ланселота: его нашли, когда он блуждал, заплаканный, среди мертвецов Минидд Баддона. Чем старше становился Передур, тем больше он походил на отца: та же смуглая кожа, то же худощавое, красивое лицо, те же черные волосы. Но характером он пошел в Галахада, не в Ланселота. Умный, серьезный и усердный мальчик очень старался быть хорошим христианином. Понятия не имею, много ли он знал об отце, но в присутствии Артура с Гвиневерой Передуру всегда было не по себе, да и они, верно, чувствовали себя неловко. Передура никто не винил; просто лицо его напоминало Артуру с Гвиневерой о том, о чем мы все предпочли забыть, и оба возблагодарили судьбу, когда в возрасте двенадцати лет Передура отослали ко двору Мэурига в Гвент учиться воинскому искусству. Славный он был мальчуган, однако с его отъездом в Иске словно посветлело. Позже, спустя много лет после того, как история Артура завершилась, я узнал Передура ближе — и высоко его оценил.

Возможно, присутствие Передура и омрачало Артурово счастье, но иных огорчений в его жизни почитай что и не было. В нынешние безотрадные дни, когда люди оглядываются назад и вспоминают, сколь много они потеряли с отъездом Артура, говорят обычно о Думнонии, но иные оплакивают и Силурию, ибо в те годы Артур подарил заброшенному королевству мир и справедливость. Нет, недуги и нищета никуда не исчезли, и люди не перестали напиваться допьяна и убивать друг друга только потому, что в Силурии правил Артур, но вдовы знали: Артуров суд возместит им ущерб, а голодные верили: в Артуровых закромах довольно снеди, чтобы продержаться до весны. Ни один враг не дерзнул бы сунуться в границы Силурии, и хотя христианская религия стремительно распространялась по долинам, Артур не позволял священникам осквернять языческие храмы, равно как и язычникам не давал нападать на христианские церкви. В те годы он превратил Силурию в мирную гавань: не об этом ли Артур мечтал для всей Британии? Детей не угоняли в рабство, посевы не гибли в огне, и военные вожди не разоряли усадеб.

Однако за пределами гавани сгущалась тьма. Во-первых, исчез Мерлин. Шел год за годом, но вестей о нем по-прежнему не было, и спустя какое-то время народ решил, что друид наверняка умер, ибо никто, в том числе и Мерлин, столько не проживет. Мэуриг был соседом докучливым и раздражительным и вечно требовал то повысить налоги, то очистить от друидов долины Силурии, хотя Тевдрик, его отец, урезонивал зарвавшегося сына — ежели Тевдрика удавалось пробудить от добровольной аскезы. Повис был ослаблен, Думнония все больше погружалась в хаос беззакония; впрочем, худших проявлений правления Мордреда Думнония не изведала — благодаря его отсутствию. Похоже, счастье царило в одной лишь Силурии, и мы с Кайнвин уже полагали, что остаток дней своих проведем в Иске. У нас было и богатство, и друзья, и семья — чего еще желать?

Короче говоря, мы жили в довольстве, а судьба такого не прощает — судьба, как объяснял мне Мерлин, неумолима.

Мы с Гвиневерой охотились в холмах к северу от Иски, когда я впервые услышал о постигшей Мордреда беде. Была зима, деревья стояли голые, Гвиневерины породистые шотландские гончие только что загнали роскошного оленя — и тут меня отыскал гонец из Думнонии. Он вручил мне письмо и потрясенно воззрился на Гвиневеру: расталкивая рычащих собак, она прошла к оленю и прекратила его мучения одним милосердным ударом короткого копья. Ее егеря хлыстами отогнали псов, извлекли ножи и принялись потрошить тушу. Я развернул пергамент, проглядел краткое послание — и оглянулся на вестника.

— Ты это Артуру показывал?

— Нет, господин, — помотал головой он. — Письмо адресовано тебе.

— Отвези Артуру, — велел я, возвращая ему послание. Гвиневера — возбужденная, с ног до головы заляпанная алыми брызгами — вышагнула из кровавого месива.

— Дурные вести, Дерфель?

— Напротив, — откликнулся я. — Отличные вести. Мордред ранен.

— Славно! — возликовала Гвиневера. — Надеюсь, серьезно?

— Похоже на то. Удар топора пришелся по ноге.

— Жаль, что не в сердце. Где он?

— Все еще в Арморике, — сообщил я. Послание было продиктовано Сэнсамом: в нем говорилось, что армия во главе с Хлодвигом, верховным королем франков, застала Мордреда врасплох и разбила его наголову; и в битве этой наш король был серьезно ранен в ногу. Ему удалось бежать, и теперь Хлодвиг осаждает его в одной из древних крепостей Беноика. Надо думать, Мордред остался зимовать на территории, отвоеванной им у франков, в которой уже наверняка видел свое второе, заморское королевство, но Хлодвиг нежданно-негаданно повел франкскую армию на запад. Эта зимняя кампания явилась для Мордреда полнейшей неожиданностью: он потерпел поражение и пусть и уцелел, но угодил в ловушку.

— Да верные ли вести? — усомнилась Гвиневера.

— Еще какие верные, — подтвердил я. — Король Будик послал к Арганте гонца.

— Отлично! — порадовалась Гвиневера. — Просто отлично! Будем надеяться, франки его прикончат. — Она отошла к груде дымящихся внутренностей — выбрать ошметок-другой для своих ненаглядных гончих. — Они ведь прикончат его, правда? — воззвала она ко мне.

— Франки милосердием не славятся, — кивнул я.

— Надеюсь, франки спляшут на его костях, — мечтательно промолвила она. — Что за наглец — назваться вторым Утером!

— Он доблестно сражался, госпожа.

— Важно не то, как ты сражаешься, Дерфель, — важно, выиграл ты или нет последнюю битву. — Она швырнула оленьи кишки собакам, обтерла лезвие клинка о тунику и вернула оружие в ножны. — Ну и чего же Арганте от тебя хочет? — полюбопытствовала она. — Чтобы ты поехал спасать подонка? — Именно этого Арганте от меня и требовала, равно как и Сэнсам: за тем он мне и написал. Епископ приказывал мне отвести всех своих людей на южное побережье, отыскать корабли и отбыть на выручку к Мордреду. Я пересказал Гвиневере содержание письма, и она насмешливо сощурилась. — Только не говори, что клялся ублюдку в верности и теперь вынужден повиноваться!

— Арганте я не клялся и, уж конечно, не клялся Сэнсаму, — отрезал я.

Мышиный король мог приказывать мне все, что угодно, да только плясать под его дудку я не собирался и вовсе не горел желанием мчаться спасать Мордреда. Кроме того, я очень сомневался, что удастся переправить армию в Арморику зимой, а даже если бы мои копейщики и уцелели в плавании по штормовому морю, франки все равно заметно превосходили нас численностью. Мордред мог рассчитывать разве что на помощь старого короля Будика Броселиандского, женатого на старшей сестре Артура, Анне, но если Будик охотно позволял Мордреду истреблять франков в земле, что когда-то была Беноиком, привлекать внимание Хлодвига, послав копейщиков на выручку Мордреда, он бы не стал. Мордред обречен, подумал я. Если не умрет от раны, его прикончит Хлодвиг.

Весь остаток зимы Арганте забрасывала меня посланиями, требуя, чтобы я повел своих людей за море, но я оставался в Силурии и не обращал на нее внимания. Осаждала королева и Иссу, но он наотрез отказался повиноваться, а Саграмор просто-напросто побросал Аргантины письма в огонь. Арганте, видя, как власть ускользает из ее рук вместе с убывающей жизнью мужа, рвала на себе волосы и предлагала копейщикам золота, лишь бы они отплыли в Арморику. И хотя многие копейщики золото взяли, они предпочли отправиться на запад в Кернов или сбежали на север, в Гвент — чем плыть на юг, туда, где поджидала грозная армия Хлодвига. И по мере того, как отчаивалась Арганте, крепли наши надежды. Мордред в западне, он ранен, и рано или поздно мы узнаем о его смерти — а как только придет долгожданная весть, мы собирались въехать в Думнонию под знаменем Артура, вместе с Гвидром — нашим претендентом на королевский трон. Саграмор явится от саксонской границы поддержать нас, и не найдется в Думнонии такой силы, что смогла бы нам противостоять.

Впрочем, о королевском троне Думнонии помышляли не мы одни. Я узнал об этом в начале весны, когда умер святой Тевдрик. На исходе зимы Артур простудился — он чихал и дрожал в ознобе и на похороны старого короля отправил Галахада. Ехать предстояло недалеко — в Бурриум, столицу Гвента, вверх по течению реки от Иски, и Галахад уговорил меня составить ему компанию. Я скорбел о Тевдрике — он был нам добрым другом, но я отнюдь не рвался присутствовать при его погребении и выслушивать бесконечные заунывные причитания христианских обрядов. Однако Артур присоединил свой голос к просьбам Галахада.

— Мы здесь живем милостью Мэурига, — напомнил он, — так что неплохо бы выказать ему уважение. Я бы поехал, кабы мог, — он громко чихнул, — да только Гвиневера говорит, оно для меня верная смерть.

Так что вместо Артура поехали мы с Галахадом, и заупокойная служба и впрямь оказалась нескончаемой. Отпевали покойного в громадной, похожей на амбар церкви, что Мэуриг возвел в честь предполагаемой пятисотой годовщины прихода Господа Иисуса Христа на грешную землю, и как только все полагающиеся псалмы и молитвы отзвучали под церковным сводом, нам пришлось выдержать новую порцию молитв у Тевдриковой могилы. Погребального костра не было, не было и поющих копейщиков, просто холодная яма в земле, два десятка переминающихся с ноги на ногу священников и до неприличия поспешное возвращение в город с его тавернами, когда прах Тевдрика наконец-то предали земле.

Мэуриг пригласил нас с Галахадом отужинать с ним. Присоединился к нам и Передур, племянник Галахада, а еще — епископ Бурриума, угрюмый брюзга именем Лладарн: самые занудные молитвы того дня были на его совести. Трапезу он начал с очередного велеречивого моления, после чего придирчиво расспросил меня о состоянии моей души и весьма огорчился, когда я заверил, что душа моя — в ведении Митры. В обычное время такой ответ Мэурига непременно разозлил бы, но сейчас он был слишком рассеян, чтобы заметить подначку. Я знал, что Мэуриг не то чтобы безмерно огорчен смертью отца: он не позабыл о том, как Тевдрик отобрал у него власть в пору битвы при Минидд Баддоне. Но он хотя бы изображал глубокое горе и утомлял нас неискренними восхвалениями святости и мудрости покойного. Я выразил надежду, что смерть Тевдрика была милосердно легкой, и Мэуриг поведал, что святой заморил себя голодом, пытаясь уподобиться ангелам.

— Под конец от него вообще ничего не осталось, — подхватил епископ Лладарн, — лишь кожа да кости, вот оно как, кожа да кости! Но монахи рассказывают, кожу его пронизывал небесный свет, хвала Господу!

— Ныне же святой восседает одесную Господа, — промолвил Мэуриг, осеняя себя крестом. — Однажды и я воссоединюсь с ним. Отведай устрицу, господин.

И он подтолкнул ко мне серебряное блюдо, а себе плеснул вина. Бледный юнец с выпученными глазами и реденькой бороденкой, он отличался раздражающей педантичностью. Подобно отцу, он упорно подражал римским обычаям: на жидких волосах носил бронзовый венок, рядился в тогу и ел лежа. Ложа были ужас до чего неудобными. Женился он на унылой, изрядно смахивающей на корову принцессе из Регеда: она приехала в Гвент язычницей, произвела на свет мальчиков-близнецов, после чего в ее неподатливую душу вколотили христианство. Она заглянула в тускло освещенную трапезу от силы на минуту, вытаращилась на нас и, не сказав ни слова и не съев ни куска, исчезла так же загадочно, как и появилась.

— Есть ли вести о Мордреде? — полюбопытствовал у нас Мэуриг после мимолетного появления супруги.

— Ничего нового мы не слыхали, о король, — отозвался Галахад. — Хлодвиг взял его в осаду, но жив Мордред или нет — нам неведомо.

— У меня есть новости, — промолвил Мэуриг, очень довольный, что знает больше нашего. — Вчера заезжал купец с вестями из Броселианда: Мордред будто бы при смерти. Рана загноилась. — Король поковырял в зубах палочкой из слоновой кости. — Не иначе, это кара Господня, принц Галахад, Господня кара!

— Да славится Его имя, — вмешался епископ Лладарн. Седая борода епископа была так длинна, что конец ее терялся под ложем. Лладарн пользовался бородой вместо полотенца: вытирал жирные пальцы грязными спутанными прядями.

— Такие слухи ходили и раньше, о король, — промолвил я.

Мэуриг пожал плечами.

— Купец, похоже, знал, о чем говорит. — Король заглотил устрицу. — Так что если Мордред еще не мертв, то, верно, скоро умрет — умрет, не оставив наследника!

— Именно, — кивнул Галахад.

— А Пирддил Повисский тоже бездетен, — продолжал Мэуриг.

— Пирддил не женат, о король, — напомнил я.

— А собирается ли жениться? — полюбопытствовал Мэуриг.

— Прочили за него принцессу из Кернова, — отозвался я, — и несколько ирландских королей сватали ему своих дочерей, да только мать его желает, чтобы Пирддил повременил год-другой.

— Ах, значит, за Пирддила все решает мать, вот оно как? Стоит ли удивляться, что он слаб, — произнес Мэуриг недовольным, визгливым голосом. — Слаб! Я слыхал, западные холмы Повиса кишмя кишат разбойниками?

— Я тоже это слышал, о король, — отвечал я.

С тех пор как погиб Кунеглас, горы близ Ирландского моря наводнили лихие люди без роду и племени, а военный поход Артура на Повис, Гвинедд и Ллейн лишь умножил их число. Среди этих изгоев были и копейщики из числа Кровавых щитов Диурнаха: объединившись с повисскими смутьянами, они, пожалуй, составили бы новую угрозу для трона Пирддила, но до поры до времени серьезной опасности не представляли. Они воровали скот и зерно, похищали детей в рабство и удирали обратно в горные цитадели, спасаясь от возмездия.

— А как там Артур? — осведомился Мэуриг. — Как он?

— Ему нездоровится, о король, — отозвался Галахад. — Он очень хотел быть здесь, но увы, помешала зимняя лихорадка.

— Что-нибудь серьезное? — вопросил Мэуриг, причем по тону его явствовало, что он от души надеется на роковой исход. — Уповаю, что нет, — торопливо добавил он, — но Артур стар, а стариков частенько губит какой-нибудь пустяк, от которого юнец просто отмахнется.

— Я бы не назвал Артура стариком, — возразил я.

— Так ему ж почти пятьдесят! — возмущенно напомнил Мэуриг.

— Ну, до пятидесяти еще года-другого недостает, — возразил я.

— Все равно Артур стар, — настаивал Мэуриг, — стар! Король примолк, и я окинул взглядом дворцовую залу.

Освещали ее бронзовые чаши, до краев наполненные маслом, в котором плавали зажженные фитили. Если не считать пяти лож и низкого столика, никакой другой мебели там не было; единственным украшением служил резной крест с изображением Христа, висящий высоко на стене. Епископ обгладывал свиное ребро, Передур сидел молча, а Галахад, в душе явно забавляясь, наблюдал за королем. Мэуриг вновь принялся ковырять в зубах, затем ткнул зубочисткой из слоновой кости в мою сторону.

— Что станется, если Мордред умрет? — Мэуриг часто-часто заморгал — как всегда, когда нервничал.

— Придется найти нового короля, о король, — небрежно обронил я, как если бы вопрос меня нисколько не занимал.

— Это я понял, — язвительно отозвался Мэуриг, — но кого?

— Решать лордам Думнонии, — уклончиво отозвался я.

— И выберут они Гвидра? — Король вновь заморгал, призывая меня к ответу. — Вот что я слышал: Гвидра они выберут! Я прав?

Я промолчал. Вместо меня заговорил Галахад.

— У Гвидра, несомненно, есть право на трон, о король, — промолвил он, осторожно выбирая слова.

— Нет у него никаких прав, нет! Нету! — яростно взвизгнул Мэуриг. — Надо ли напоминать, что его отец — бастард?

— Как и я, о король, — вмешался я. Мэуриг пропустил мои слова мимо ушей.

— «Сын блудницы не может войти в общество Господне»! — настаивал он. — Так сказано в Писании. Верно ли, епископ?

— «Сын блудницы не может войти в общество Господне, и десятое поколение его не может войти в общество Господне»,[7] о король, — нараспев протянул Лладарн и осенил себя крестом. — Восславим же Его мудрое наставление, о король.

— Вот! — возгласил Мэуриг, словно доказал тем самым свою правоту. Я улыбнулся.

— О король, — мягко напомнил я. — Кабы мы отказывали в королевском сане потомкам бастардов, у нас бы не было королей.

Мэуриг не сводил с меня тусклых, выпученных глаз, пытаясь решить, не оскорбил ли я, часом, его собственных предков, но в конце концов предпочел не затевать ссоры.

— Гвидр молод, — промолвил он наконец, — и Гвидр — не сын короля. Саксы набирают силу; Повисом управляют из рук вон плохо. Британии недостает вождей, лорд Дерфель, у Британии нужда в сильных королях!

— И всякий день поем мы осанну, ибо твоя драгоценная персона подтверждает обратное, о король, — угоднически вставил Лладарн.

Я подумал было, что епископская лесть — не более чем учтивый отклик, вроде тех бессмысленных похвал, которыми придворные неизменно осыпают королей, но Мэуриг принял эти слова за прописную истину.

— Вот именно! — пылко воскликнул он и вылупился на меня, словно ожидая, что и я в свой черед присоединюсь к славословиям епископа.

— А кого ты хотел бы видеть на троне Думнонии, о король? — спросил я.

Мэуриг вновь часто-часто заморгал: мой вопрос явственно привел его в замешательство. Ответ был очевиден: Мэуриг мечтал о троне для себя. Он попытался было протянуть к нему руку еще до Минидд Баддона; упрямо настаивая, что гвентская армия не придет Артуру на помощь в борьбе с саксами, пока Артур не сложит с себя власть, Мэуриг рассчитывал ослабить Думнонию в надежде, что в один прекрасный день трон опустеет. И вот теперь наконец-то подвернулся удобный случай, хотя о собственных своих притязаниях Мэуриг не смел объявить открыто, пока о смерти Мордреда не стало известно наверняка.

— Я поддержу того, кто выкажет себя верным сыном Господа нашего Иисуса Христа, — промолвил он, осеняя себя крестом. — Иначе поступить я не могу, ибо я служу Всемогущему Господу.

— Восславим же Его! — тут же встрял епископ.

— И ведомо мне доподлинно, лорд Дерфель, — убежденно продолжал Мэуриг, — что христиане Думнонии ежечасно взывают и молятся о достойном христианском правителе. Взывают и молятся!

— И кто же это осведомляет тебя о содержании их молитв, о король? — спросил я столь язвительно, что бедный Передур заметно встревожился. Мэуриг не ответил, да я ответа и не ждал. — Уж не епископ ли Сэнсам? — подсказал я, и по негодующему выражению лица Мэурига понял, что прав.

— С чего ты взял, будто Сэнсаму есть что сказать на этот счет? — осведомился Мэуриг, покраснев до корней волос.

— Сэнсам родом из Гвента, разве нет, о король? — откликнулся я, и Мэуриг побагровел еще гуще. Не приходилось сомневаться, что Сэнсам и впрямь плетет интриги, дабы посадить Мэурига на думнонийский трон; ведь благодарный Мэуриг, конечно же, наделил бы Сэнсама еще большей властью. — Но не думаю, что христиане Думнонии нуждаются в твоей защите, о король, — продолжал я, — равно как и в защите Сэнсама. Гвидр, как и его отец, друг твоей вере.

— Друг! Артур — друг Христу! — рявкнул епископ Лладарн. — Да в Силурии, куда ни глянь, языческие капища; древним богам приносят кровавые жертвы, женщины пляшут при луне голышом, в чем мать родила, младенцев проносят промеж костров, друиды балабонят! — Епископ, брызгая слюной, возмущенно перечислял список беззаконий.

— Без благословения Христова, — Мэуриг доверительно наклонился ко мне, — мир невозможен.

— Мир невозможен, о король, ежели на одно королевство претендуют двое, — без обиняков сказал я. — Что передать мне моему зятю?

И вновь Мэуригу сделалось неуютно от моей прямоты. Он повертел в руках устричную раковину, обдумывая ответ, затем пожал плечами.

— Скажи Гвидру, что он может рассчитывать на почести, и землю, и высокое положение, и мою защиту, — произнес он, часто-часто моргая, — но я не допущу, чтобы Гвидр стал королем Думнонии. — При последних словах Мэуриг густо покраснел. При всем его уме в душе он был трусом, и ему, верно, стоило немалых усилий выразиться столь откровенно.

Мэуриг, надо думать, опасался моего гнева, но я ответил ему вполне учтиво.

— Я скажу ему, о король, — заверил я, хотя на самом-то деле послание предназначалось не столько Гвидру, сколько Артуру. Мэуриг не только заявлял о своем намерении править Думнонией, но еще и предостерегал Артура: внушительная армия Гвента воспрепятствует Гвидровым притязаниям.

Епископ Лладарн склонился к Мэуригу и настойчиво зашептал что-то по-латыни, будучи уверен, что ни Галахад, ни я его не поймем. Но Галахад латынь знал и краем уха расслышал, о чем шла речь.

— Ты рассчитываешь удержать Артура в пределах Силурии? — обвинил он Лладарна по-бриттски.

Лладарн залился краской. Как епископ Бурриума и главный советник короля, он обладал немалой властью.

— Мой король, — кивнул он в сторону Мэурига, — не может позволить Артуру провести копейщиков через территорию Гвента.

— Это правда, о король? — вежливо осведомился Галахад.

— Я человек мирный, — приосанился Мэуриг, — а обеспечить мир можно лишь одним способом: заставить копейщиков сидеть дома.

Я промолчал, опасаясь, что в ослеплении гнева, чего доброго, ляпну что-нибудь оскорбительное, нам же во вред. Запретив нам провести копейщиков по гвентским дорогам, Мэуриг тем самым успешно раздробит силы, поддерживающие Гвидра. А это значило, что ни Артур не сможет выступить навстречу Саграмору, ни Саграмор не подоспеет на помощь к Артуру; и если Мэуриг так и не даст им воссоединиться, он, чего доброго, и впрямь станет следующим королем Думнонии.

— Мэуриг сражаться не станет, — презрительно бросил Галахад, когда на следующий день мы ехали вниз по реке по направлению к Иске. Ивы стояли в дымке первой весенней листвы, но сам день наводил на мысль о зиме — ветер дул холодный, по земле стелился туман.

— Может, и станет — ежели трофей того стоит, — возразил я. А трофей был еще какой завидный: ведь если Мэуриг воцарится и в Гвенте, и в Думнонии, он приберет к рукам богатейшую часть Британии. — Все зависит от того, сколько копий мы против него выставим.

— Твои, Иссины, Артуровы и Саграморовы, — подсчитал Галахад.

— То есть пять сотен воинов? — откликнулся я. — Но Саграмор и его люди далеко; Артуру же, чтобы добраться до Думнонии, придется пересечь территорию Гвента. А сколько копий под началом у Мэурига? Тысяча?

— Мэуриг не посмеет развязать войну, — настаивал Галахад. — Трофей его манит, но риск страшит. — На середине реки какой-то селянин рыбачил с коракля; Галахад натянул поводья и остановился поглядеть. Рыбак ловко, словно играючи, забросил сеть, и пока Галахад любовался его сноровкой, я загадывал о будущем. Если на этом броске попадется лосось, Мордред умрет, говорил я себе. Рыбак вытащил сеть: в ней и впрямь трепыхалась здоровенная рыбина; и тут мне пришло в голову, что такое предсказание — чепуха на постном масле, ведь все мы однажды умрем; и тогда я загадал про себя, что, ежели и на втором броске поймается рыба, Мордред умрет до Белтейна. Сеть вернулась пустой; я тронул железную рукоять Хьюэлбейна. Рыбак продал нам часть улова, мы набили лососиной переметные сумы и поехали дальше. Я помолился Митре, прося, чтобы мои вздорные приметы не сбылись, а еще — чтобы Галахад оказался прав и чтобы Мэуриг не дерзнул поставить под удар свои войска. Но ради Думнонии? Ради богатой Думнонии? Ведь даже осмотрительный Мэуриг не может не понимать: во имя такого выигрыша рискнуть стоит.

Слабые короли — проклятие для страны, однако мы клянемся в верности королям, и если бы не клятвы, то не было бы и закона, а не будь у нас закона, воцарился бы хаос, так что хочешь не хочешь, а приходится связывать себя законом и соблюдать закон посредством клятв, а если дозволено тасовать королей по собственной прихоти, так и от клятв, принесенных неподходящему королю, вполне можно отречься; так что короли нам нужны, ибо нужен непреложный закон. Все — правда, однако, пока мы с Галахадом возвращались домой сквозь зимние туманы, я с трудом сдерживал слезы: единственный человек, которому подобает быть королем, от трона отказывается, а те, которым королями быть не след, — все до одного короли.

Артура мы нашли в кузнечном сарае. Сарай он выстроил своими руками, сложил из римского кирпича печь-горн с колпаком, купил себе наковальню и кузнечный инструмент. Артур всегда уверял, что хочет быть кузнецом, хотя, как частенько замечала Гвиневера, хотеть — еще не значит быть. Но Артур старался — о, как он старался! Он нанял настоящего кузнеца, сухопарого молчуна именем Морридиг, дабы тот обучил Артура тонкостям ремесла, но Морридиг давно отчаялся вколотить в Артура хоть что-нибудь — помимо энтузиазма. Однако ж всех нас Артур задарил вещами своей работы: тут тебе и кривые железные подсвечники, и уродливые кастрюли с плохо прилаженными ручками, и гнутые вертелы. И тем не менее Артур был счастлив, он часами простаивал у шипящего горна, нимало не сомневаясь: вот еще немного поупражняется — и сравняется в мастерстве и сноровке с самим Морридигом.

Когда мы с Галахадом вернулись из Бурриума, Артур работал один. Он рассеянно поздоровался себе под нос и вновь атаковал молотом бесформенный кусок металла — якобы подкову для одной из его лошадей. Мы вручили Артуру купленного лосося; он неохотно отложил молот, но, едва мы принялись пересказывать новости, перебил нас на полуслове: он-де уже слышал, что Мордред на грани смерти.

— Из Арморики вчера бард приехал; говорит, нога у короля гниет от бедра. Говорит, разит от него, как от дохлой жабы.

— А барду-то откуда знать? — удивился я. Мне казалось, Мордред окружен и отрезан от всех прочих бриттов Арморики.

— Да весь Броселианд только о том и судачит, — заверил Артур и весело добавил, что думнонийский трон, надо думать, в ближайшие дни освободится. Мы подпортили ему удовольствие, поведав, что Мэуриг отказался пропускать наших копейщиков через земли Гвента, а выслушав мои подозрения насчет Сэнсама, Артур помрачнел еще более. Я уж ждал, что он выругается, что случалось с ним крайне редко, но Артур сдержался и вместо того отодвинул лосося подальше от горна.

— Еще, чего доброго, поджарится, — буркнул он. — Так, значит, Мэуриг закрыл для нас все дороги?

— Мэуриг уверяет, будто хочет мира, господин, — объяснил я.

Артур мрачно усмехнулся.

— Хочет он выдвинуться, вот чего он хочет. Отец его умер, и Мэуригу не терпится доказать, что уж он-то получше Тевдрика будет. Лучший способ — это отличиться в битве, но украсть королевство без всякой битвы — оно тоже неплохо. — Артур громко чихнул и раздраженно встряхнул головой. — Ненавижу простуду!

— Тебе бы отдохнуть, господин, — пожурил я. — Работа подождет.

— Какая ж это работа — это удовольствие!

— Попил бы ты отвара мать-и-мачехи с медом, — посоветовал Галахад.

— Я вот уж неделю ничего другого не пью. От простуды лишь два средства помогают: либо смерть, либо время. — Артур подобрал молот и звонко стукнул по остывающей железяке, затем качнул кожаные мехи, подающие в горн воздух. Зима закончилась, но, невзирая на Артуровы заверения, будто в Иске погода всегда мягкая, день выдался студеный: аж до костей пробирало. — Ну и чего там затевает твой мышиный король? — осведомился он, раздувая горн до алого накала.

— Никакой он не мой, — буркнул я, имея в виду Сэнсама.

— Он интригует, верно? Хочет посадить на престол своего собственного ставленника.

— Но у Мэурига нет права на трон! — запротестовал Галахад.

— Ни малейшего, — согласился Артур, — зато есть множество копий. А ежели он женится на овдовевшей Арганте, то притязания свои отчасти подкрепит.

— Мэуриг не может на ней жениться, он ведь уже женат, — возразил Галахад.

— Гриб-поганка — отличное средство отделаться от неудобной королевы, — заверил Артур. — Так Утер избавился от первой жены. Подбросил поганку в тушеные грибочки. — Он подумал с минуту, затем швырнул подкову обратно в пламя. — Приведи ко мне Гвидра, — приказал он Галахаду.

Пока мы ждали, Артур упрямо терзал раскаленное докрасна железо. Подкова — штука нехитрая: просто-напросто железная пластина, защищающая чувствительное копыто от камней. Всего-то и нужно, что железная скоба спереди да пара ушек сзади, где крепятся кожаные ремешки, но у Артура не получалось и этого. Скоба вышла слишком узкой и высокой, пластина — кривой, ушки — непомерно большими.

— Почти годится, — объявил он, еще с минуту обрабатывая железку молотом.

— Годится для чего? — усмехнулся я.

Артур бросил подкову обратно в горн, снял прожженный передник — в кузню вошел Галахад вместе с Гвидром. Артур пересказал сыну вести о близкой смерти Мордреда, затем поведал о вероломстве Мэурига и наконец спросил напрямую:

— Гвидр, ты хочешь быть королем Думнонии?

Гвидр явно опешил. Славный он был паренек, но юн, очень юн. И, как мне кажется, не слишком-то честолюбив, вот у его матери честолюбия хватало на двоих. У него было лицо Артура, вытянутое, скуластое и в придачу настороженное — словно Гвидр неизменно ждал от судьбы подлого удара. Он был строен и худощав, но я достаточно часто упражнялся с ним на мечах, чтобы знать — эта обманчивая хрупкость таит в себе упругую мускулистую силу.

— У меня есть право на трон, — сдержанно ответил он.

— Ага, потому что твой дед затащил в постель мою мать, — раздраженно ответил Артур. — Вот и все твои права, Гвидр; не обольщайся. Я другое хочу знать: ты вправду хочешь быть королем?

Гвидр глянул на меня в надежде на поддержку, поддержки не обрел и вновь обернулся к отцу.

— Думаю, да. Хочу.

— Почему?

И вновь Гвидр замялся: наверное, в голове у него вертелись тысячи доводов. Наконец он вызывающе вскинул голову.

— Потому что я рожден для трона. Я наследник Утера, так же как и Мордред.

— Ах, значит, ты у нас для трона рожден? — саркастически усмехнулся Артур. Он нагнулся, качнул мехи, горн взревел, плюнул искрами в кирпичный колпак. — Да все, кто есть в этой кузне, — все сыновья королей, кроме тебя одного, Гвидр, — яростно проговорил Артур. — И ты говоришь мне, что рожден для трона?

— Тогда стань королем ты, отец, и тогда я тоже буду сыном короля, — отозвался Гвидр.

— Хорошо сказано, — похвалил я.

Артур сердито зыркнул на меня, из кучи у наковальни вытащил обрывок тряпки, высморкался, выкинул лоскут в горн. Все мы сморкались в два пальца, но Артур всегда отличался опрятностью.

— Хорошо, Гвидр, признаю: ты принадлежишь к роду королей. Ты внук Утера и, следовательно, имеешь право на трон Думнонии. Вообще-то право есть и у меня, но я не намерен им воспользоваться. Я слишком стар. Но с какой бы стати мужам вроде Дерфеля и Галахада идти в бой, чтобы возвести тебя на трон Думнонии? Объясни-ка мне.

— Потому что из меня получится хороший король, — промолвил Гвидр, краснея до ушей. — А из Морвенны выйдет хорошая королева, — добавил он, оглянувшись на меня.

— Все короли до единого когда-то уверяли, что хотят лишь добра, — пробурчал Артур, — и большинство оказывались дурными правителями. Почему ты считаешь, что с тобой получится иначе?

— Здесь судить тебе, отец, — парировал Гвидр.

— Я тебя спрашиваю!

— Но если отец не знает характера сына, так кому его и знать? — парировал Гвидр.

Артур отошел к двери, распахнул ее, выглянул во двор. Двор был пуст, ежели не считать привычной своры псов, и он обернулся к сыну.

— Ты хороший человек, сынок, — неохотно признал он, — честный, порядочный. Я горжусь тобой, но, сдается мне, ты видишь мир в розовом свете. Вокруг полно зла, настоящего зла, а ты с ним не считаешься.

— А ты считался — в моем возрасте? — спросил Гвидр. Артур улыбнулся краем губ сыновней проницательности.

— В твоем возрасте, — проговорил он, — я полагал, что смогу перекроить мир заново. Я верил, что миру нужно одно: честность и доброта. Я верил, что если обходиться с людьми по-доброму, если дать им мир и справедливость, они ответят благодарностью. Я думал, что смогу уничтожить зло добром. — Артур помолчал. — Наверное, я принимал людей за собак, — удрученно продолжил он. — Дескать, если дарить их любовью, они сделаются мягки и кротки, да только люди не собаки, Гвидр, они — волки. Король должен управлять тысячей честолюбивых замыслов, и все они подсказаны обманщиками. Тебе станут льстить в глаза и глумиться у тебя за спиной. Тебе будут клясться в верности до гроба, злоумышляя против твоей жизни. И если ты уцелеешь и все интриги и заговоры потерпят крах, однажды, седобородым старцем вроде меня, ты оглянешься вспять на свою жизнь и поймешь, что ничего не достиг. Ничего. Младенцы, которыми ты восхищался, пока матери качали их на руках, вырастут убийцами, насажденное тобою правосудие выставят на торги, люди, которых ты защищал, по-прежнему голодны, а враг, которого ты разбил, снова угрожает твоим границам. — С каждым словом Артур распалялся все больше, но теперь смягчил гнев улыбкой. — Ты этого хочешь?

Гвидр выдержал отцовский взгляд. Я было подумал, что юноша дрогнет или, может, заспорит с отцом, но он нашел достойный ответ:

— Я хочу, отец, обходиться с людьми по-доброму и дать им мир и справедливость.

Услышав из уст сына свои же собственные слова, Артур не сдержал улыбки.

— Ну, ежели так, то, пожалуй, мы и впрямь попробуем сделать из тебя короля, Гвидр. Но как? — Он вернулся к горну. — Мы не можем провести копейщиков через Гвент. Мэуриг нас не пропустит. А без копейщиков трона нам не видать как своих ушей.

— Лодки, — подсказал Гвидр.

— Лодки? — не понял Артур.

— Здесь на берегу наберется десятка два рыбачьих лодок, — пояснил Гвидр, — и в каждой поместится человек десять, а то и двенадцать.

— Но не лошади, — напомнил Галахад. — Лошадей вряд ли удастся переправить.

— Значит, придется сражаться без лошадей, — подвел итог Гвидр.

— Может, сражаться вообще не придется, — отозвался Артур. — Если мы доберемся до Думнонии первыми и если к нам присоединится Саграмор, думаю, молодой Мэуриг призадумается. А если Энгус Макайрем вышлет военный отряд на восток, к Гвенту, Мэурига мы окончательно запугаем. От одного нашего грозного вида у Мэурига душа в пятки уйдет.

— А с какой бы стати Энгусу поддерживать нас в сражении с его собственной дочкой? — удивился я.

— Да потому, что на дочку ему наплевать, вот почему, — отозвался Артур. — Кроме того, мы не с дочкой его воюем, Дерфель, мы воюем с Сэнсамом. Арганте вольна остаться в Думнонии, только королевой ей уже не бывать, ежели Мордред умрет. — Он снова чихнул. — И думается, надо бы тебе в ближайшее время съездить в Думнонию, Дерфель, — добавил он.

— Зачем, господин?

— Затем, чтобы разнюхать, чего замышляет мышиный король, вот зачем. Сэнсам плетет интриги, и неплохо бы напустить на мышку кота, а у тебя когти острые. Возьми с собой Гвидрово знамя. Сам я поехать не могу, незачем дразнить Мэурига, но ты переплывешь Северн, не вызвав подозрений, а как только придут вести о смерти Мордреда, ты объявишь Гвидра королем в Кар Кадарне и позаботишься о том, чтобы Сэнсам с Арганте не удрали в Гвент. Посади обоих под стражу и скажи им, что это ради их же безопасности.

— Мне понадобятся люди, — предупредил я.

— Возьми с собой столько, сколько поместится в лодке, а уже на месте воспользуйся копейщиками Иссы, — сказал Артур, оживая на глазах: необходимость принимать решения свершала чудеса. — Саграмор даст тебе войско, — добавил он, — а я, как только услышу, что Мордред мертв, привезу Гвидра вместе со всеми моими копейщиками. Если, конечно, до тех пор не помру, — добавил он, громко чихнув.

— Выживешь как-нибудь, — заверил Галахад без особого сочувствия.

— На той неделе. — Артур вскинул на меня покрасневшие глаза. — Поезжай на той неделе, Дерфель.

— Да, господин.

Он нагнулся и подбросил горсть угля в пылающий горн.

— Боги свидетели, я на этот трон отродясь не претендовал, но так или иначе, а я растрачиваю жизнь, сражаясь за него. — Артур шмыгнул носом. — Мы начнем готовить лодки, Дерфель, а ты собирай копейщиков в Кар Кадарне. Ежели вид у нас будет достаточно угрожающий, тогда Мэуриг еще дважды подумает.

— А если нет? — спросил я.

— Тогда мы проиграли, — отозвался Артур, — мы проиграли. Разве что мы развяжем войну, а я отнюдь не уверен, что хочу этого.

— Ты никогда этого не хочешь, господин, — промолвил я, — но ты всегда побеждаешь.

— Побеждал до сих пор, — мрачно докончил Артур. — До сих пор.

Он взялся за щипцы, вытащил из огня подкову, а я пошел искать лодку, на которой поплыву завоевывать королевство.

ГЛАВА 11

На следующее утро, в час отлива, под западным ветром, что поднял на реке Уск крутые волны, я поднялся в лодку моего зятя. Рыбак Балиг женился на моей единоутробной сестре Линне и немало позабавился, внезапно обнаружив, что породнился со знатным лордом Думнонии. От нежданного родства ему привалило немало выгоды, ну да счастье свое он заслужил — то был человек честный и дельный. Теперь он приказал шести моим копейщикам взяться за длинные весла, а остальных четырех усадил на дно лодки. В Иске у меня была лишь дюжина воинов, другие остались при Иссе, но я полагал, эти десятеро благополучно доставят меня в Дун Карик. Меня Балиг пригласил сесть на деревянный сундук у рулевого весла.

— Чтобы выворачивало тебя за борт, господин, — весело пояснил он.

— Ну и когда бывало иначе?

— В последний раз ты заблевал своим завтраком шпигаты.[8] Опять же, рыб голодными оставил. Отдавай швартовы, ты, тухлая жаба, — крикнул он матросу, саксонскому рабу, что угодил в плен при Минидд Баддоне, а теперь вот обзавелся женой-бритткой, двумя детьми и с Балигом держался запанибрата. — Морское дело как свои пять пальцев знает, этого у парня не отнимешь, — похвалил сакса Балиг и взялся было за кормовой швартов, все еще удерживающий лодку у берега. И тут до нас долетел громкий крик. Мы разом подняли глаза: от заросшего травою амфитеатра Иски к нам спешил Талиесин. — Повременить, господин?

— Да, — кивнул я, поднимаясь Талиесину навстречу.

— Я еду с тобой, — заорал Талиесин, — погоди! — При нем был лишь небольшой кожаный мешок и позолоченная арфа. — Погоди! — крикнул он снова, подобрал полы белого одеяния, скинул башмаки и зашлепал по вязкой грязи Уска.

— Мне тут до скончания века торчать, что ли? — пробурчал Балиг, пока бард пробирался сквозь чавкающую слякоть. — Отлив ждать не будет!

— Иду, уже иду! — взывал Талиесин. Он перебросил арфу, мешок и башмаки на борт, задрал подол еще выше и вошел в мелкую воду. Балиг перегнулся через планшир, схватил барда за руку и бесцеремонно втянул его в лодку. Талиесин растянулся на палубе, встал, отыскал башмаки, мешок и арфу, отжал край одежд. — Ты ведь не возражаешь, если я поеду с вами, господин? — спросил он. Серебряный обруч на его черных волосах съехал на сторону.

— С чего бы мне возражать?

— Не то чтобы я набивался к тебе в попутчики. Мне просто нужно в Думнонию. — Бард поправил серебряный обруч и, нахмурясь, воззрился на ухмыляющихся копейщиков. — А что, эти люди грести умеют?

— Конечно нет! — ответил за меня Балиг. — Это ж копейщики, ни на что полезное они не годны! Да вместе, ублюдки, все разом, поняли? Готовы? Вперед, навались! Весла вниз! А ну налегай! — Балиг покачал головой в комичном отчаянии. — Проще свиней выучить танцевать.

До открытого моря из Иски было миль девять, и расстояние это мы преодолели быстро: отлив и бурное течение реки несли лодку вперед. Уск тек промеж влажно мерцающих илистых берегов, что плавно поднимались к полям под паром, к голым лесам и к обширным болотам. По отмелям стояли плетеные верши, цапли и чайки поклевывали бьющегося лосося, застрявшего на мели в пору отлива. Жалобно перекликались красноногие травники, над гнездами взмывали к небу и камнем падали вниз бекасы. В веслах нужды почитай что и не было, течение и отлив стремительно влекли нас все дальше, а едва река влилась в Северн и по обе стороны от нас раскинулся бескрайний водный простор, Балиг с помощником подняли истрепанный бурый парус, в полотнище заплескался западный ветер, и лодка стрелой полетела вперед.

— Суши весла, — приказал Балиг моим людям, схватился за тяжелое прави?ло и радостно заулыбался, когда суденышко ударилось тупым носом в первую крупную волну. — Море-то нынче разыгралось, господин, — весело закричал он. — А ну воду вычерпывайте! — заорал он моим копейщикам. — Мокро должно быть за бортом, а не в лодке. — Видя, как мне поплохело, Балиг ободряюще ухмыльнулся. — Три часа, господин, каких-нибудь три часа — и ты уже на берегу.

— Не любишь лодок? — догадался Талиесин.

— Терпеть не могу.

— Молитва Манавидану морскую болезнь как рукой снимает, — невозмутимо отметил он. Он навалил рядом с сундуком гору сетей и уселся рядом со мной. Свирепая качка ничуть его не беспокоила; напротив, пришлась ему по вкусу. — Прошлой ночью я спал в амфитеатре, — сообщил он. — Хорошо там, — продолжал он, видя, что я не в силах даже ответить. — Ряды сидений служат башней снов.

Я глянул на барда; при последних его словах тошнота немного схлынула, ибо мне вспомнился Мерлин, некогда владевший башней снов на вершине Тора, в Инис Видрине. Мерлинова башня представляла собою полое деревянное сооружение, что, по его словам, многократно усиливало послания богов. Понятно, что римский амфитеатр Иски с его высокими рядами сидений над выровненной песчаной ареной вполне мог послужить той же цели.

— Ты видел будущее? — с трудом выдавил из себя я.

— Отчасти, — признался Талиесин, — а еще прошлой ночью я встречался во сне с Мерлином.

При упоминании этого имени свистопляска в моем брюхе окончательно улеглась.

— Ты говорил с Мерлином?

— Мерлин говорил со мной, — поправил меня Талиесин, — но слышать меня он не мог.

— Что он сказал?

— Больше, чем я вправе открыть тебе, господин, и ничего такого, что тебя бы порадовало.

— Что же? — потребовал я.

Бард ухватился за ахтерштевень: лодка взмыла вверх на гребне крутой волны. Брызги полетели от носа во все стороны и окатили тюки с нашими доспехами. Талиесин заботливо спрятал арфу под одеждой и коснулся серебряного обруча на выбритой голове, проверяя, на месте ли.

— Думается мне, господин, ты плывешь навстречу опасности, — невозмутимо проговорил бард.

— Это послание от Мерлина, — спросил я, дотрагиваясь до железной рукояти Хьюэлбейна, — или одно из твоих видений?

— Всего лишь видение, — признался Талиесин, — и, как я однажды объяснял тебе, господин, куда лучше ясно видеть настоящее, нежели пытаться рассмотреть хоть что-нибудь определенное в видениях будущего. — Он помолчал, тщательно обдумывая свои слова. — Ты, как я понимаю, не получил еще верного известия о смерти Мордреда?

— Нет.

— Если мои видения не солгали, — промолвил бард, — тогда король твой вовсе не болен, но выздоровел. Я могу ошибаться; воистину, я молюсь о том, чтобы мне ошибиться, но не было ли тебе каких примет?

— О смерти Мордреда? — спросил я.

— О твоем собственном будущем, господин.

Я призадумался. Вспомнил вздорное гадание на рыбачьей сети, подсказанное скорее суеверными страхами, нежели богами. Пугало другое: крохотный сине-зеленый агат в кольце, подаренном Эллой Кайнвин, выпал и потерялся, а еще у меня украли один из старых плащей. Оба происшествия можно было счесть дурной приметой либо досадной случайностью. Как знать? Ни та ни другая потеря не казалась такой уж судьбоносной, чтобы рассказывать о ней Талиесину.

— За последнее время меня ничего не беспокоило, — сказал я.

— Хорошо, — кивнул бард, раскачиваясь в лад с лодкой. Его длинные черные волосы развевались за плечами; ветер туго надувал наш парус и трепал его изодранные края. А еще срывал пену с белоснежных гребней и швырял в лодку пригоршни брызг; хотя, сдается мне, куда больше влаги просачивалось внутрь через неплотные швы, нежели попадало из-за борта. Мои копейщики бодро вычерпывали воду. — Но думается мне, Мордред и впрямь жив, — продолжал Талиесин, не обращая внимания на кипучую деятельность в центре лодки, — и вести о его неминуемой смерти — это лишь уловка. Хотя поручиться — не поручусь. Порою мы принимаем наши страхи за пророчества. Однако Мерлина я не выдумал, господин, равно как и слова его, услышанные во сне.

И вновь я дотронулся до рукояти Хьюэлбейна. Я всегда думал, что обрадуюсь любым вестям о Мерлине, но от спокойных слов Талиесина кровь стыла в жилах.

— Снилось мне, будто Мерлин — в густом лесу, — рассказывал Талиесин четким, размеренным голосом, — и не может найти дороги из чащи; воистину, где бы ни открылась перед ним тропа, дерево, застонав, трогалось с места, словно громадный зверь, и преграждало ему путь. Мерлин в беде, вот что явствует из моего сна. Во сне я говорил с Мерлином, но он меня не слышал. Как мне кажется, это значит, что добраться до него невозможно. Если мы пошлем людей искать его, они потерпят неудачу, а может, даже погибнут. Но ему нужна помощь, я знаю доподлинно — ведь это Мерлин послал мне мой сон.

— Так где же этот лес? — спросил я.

Бард обратил ко мне темные, глубоко посаженные глаза.

— Может, никакого леса и нет, господин. Сны — они что песни. И цель их — не отразить мир в точности, но создать некий смутный образ, намек, подсказку. Лес, скорее всего, означает, что Мерлин томится в заточении.

— В плену у Нимуэ, — отозвался я, потому что никто другой не дерзнул бы бросить друиду вызов.

Талиесин кивнул.

— Думается, она и есть его тюремщица. Ей нужна Мерлинова сила, а как только она обретет ее, то пустит в ход, чтобы навязать Британии свою мечту.

А мне даже помыслить о Мерлине с Нимуэ было непросто. На протяжении долгих лет мы жили без них, и в результате границы нашего мира обрели четкость и прочность. Нашей реальностью стало существование Мордреда, честолюбие Мэурига, надежды Артура, но не туманная, неопределенная круговерть Мерлиновых снов.

— Но ведь Нимуэ мечтает о том же, о чем и Мерлин, — запротестовал я.

— Нет, господин, — мягко возразил Талиесин. — Это не так.

— Она хочет того же, чего и он, — настаивал я, — возродить богов!

— Но Мерлин вручил Экскалибур Артуру, — напомнил Талиесин. — Или ты не понимаешь, что вместе с этим даром он передал Артуру часть своей силы? Я долго размышлял над этим подарком, ибо Мерлин мне так ничего и не объяснил, но теперь, как мне кажется, я все понял. Мерлин знал, что, если боги себя не оправдают, возможно, преуспеет Артур. И Артур и впрямь преуспел, да только его победа при Минидд Баддоне не полна. Остров Британия остался в руках бриттов, но власть христиан упрочилась, а для древних богов это поражение. Нимуэ, господин, с такой спорной победой никогда не смирится. Нимуэ нужны боги либо ничего. Ей дела нет, что за ужас придет в Британию, лишь бы боги вернулись и сокрушили ее врагов, а для этого, господин, ей необходим Экскалибур. Ей потребны все клочки и обрывки волшебной силы до единого, чтобы, когда она вновь зажжет костры, боги всенепременно ответили на призыв. И тут я все понял.

— А вместе с Экскалибуром ей понадобится Гвидр, — промолвил я.

— Именно, господин, — отвечал Талиесин. — Сын правителя — это источник силы, а Артур, хочет он того или нет, и по сей день остается самым прославленным вождем Британии. Если бы он когда-либо принял королевскую власть, господин, его бы нарекли верховным королем. Так что да, ей нужен Гвидр.

Я неотрывно глядел сбоку на профиль Талиесина. Бард, похоже, и впрямь наслаждался кошмарной бортовой качкой.

— Зачем ты мне это рассказал? — спросил я. Вопрос мой его озадачил.

— А почему бы и нет?

— Потому что тем самым ты предостерег меня, и я стану защищать Гвидра, а значит, воспрепятствую возвращению богов. А ты, если не ошибаюсь, хочешь, чтобы боги вернулись!

— Хочу, — признался он, — но Мерлин попросил меня рассказать тебе все.

— Но с какой стати Мерлин подсказывает мне защищать Гвидра? — вопросил я. — Он же мечтает о возвращении богов!

— Ты забываешь, господин, что Мерлин провидел два пути: путь богов и путь людей, и Артур воплощает в себе второй путь. Если Артур погибнет, тогда у нас останутся только боги, и, думается, Мерлин знает, что боги не слышат нас больше. Вспомни, что сталось с Гавейном.

— Он умер, — убито проговорил я, — а после выехал на битву под развевающимся знаменем.

— Он умер, — поправил меня Талиесин, — и тело поместили в Котел Клиддно Эйдина. Гавейну полагалось воскреснуть к жизни, господин, ибо такова волшебная сила Котла, но он не воскрес. Дыхание не вернулось к нему, а это, конечно же, значит, что древняя магия иссякает. Она не мертва и, подозреваю, еще натворит бед, прежде чем сгинет безвозвратно, но Мерлин, как мне кажется, велит нам в поисках счастья обратиться к человеку, а не к богам.

Я зажмурился: громадная волна расплескалась белой пеной по высокому носу ладьи.

— Ты говоришь, что Мерлин потерпел неудачу? — продолжил я, когда водяная пыль улеглась.

— Думается, Мерлин и сам это понял, когда Котел не сумел оживить Гавейна. Иначе зачем бы он привез тело на Минидд Баддон? Если бы Мерлин хотя бы на долю мгновения поверил, что с помощью Гавейнова трупа сможет призвать богов, он бы ни за что не стал растрачивать драгоценную магию в битве.

— И все же Мерлин отвез прах обратно к Нимуэ, — напомнил я.

— Верно, — признал Талиесин, — но лишь потому, что Мерлин обещал помочь ей, а останки Гавейна наверняка сохранили малую толику былой силы. Мерлин знал, что потерпел неудачу, однако, как это свойственно людям, ему было невмочь отказаться от своей мечты, и, возможно, он верил, что одержимость Нимуэ свершит невозможное? Чего он не предвидел, господин, так это как она с ним обойдется.

— Нимуэ мстит ему, — горько промолвил я. Талиесин кивнул.

— Нимуэ презирает его как неудачника и считает, что он скрывает от нее знание, так что даже теперь, господин, под этим самым ветром, она силой вырывает у Мерлина его секреты. Ей ведомо многое, очень многое, но не все, и однако ж, если сон мой не лжет, она вытягивает из Мерлина мудрость. Возможно, ей потребуются месяцы или даже годы, но она узнает все, что ей надо, господин, и тогда пустит в ход его могущество. И ты, сдается мне, ощутишь это первым. — Лодка угрожающе накренилась, бард схватился за сети. — Мерлин велел мне предостеречь тебя, господин, я и предостерегаю, но против чего — не разумею. — Талиесин сконфуженно улыбнулся.

— Против этого плавания в Думнонию? — спросил я. Талиесин покачал головой.

— Думается, ты подвергаешься опасности куда более серьезной, нежели все козни твоих думнонийских врагов, вместе взятые. Воистину, нависшая над тобою опасность столь велика, господин, что Мерлин рыдал о тебе. А еще он признался мне, что хочет умереть. — Талиесин поглядел вверх, на парус. — Кабы я знал, где его искать, господин, и будь у меня такая сила, я бы послал тебя убить его. Но вместо того нам придется ждать, пока Нимуэ о себе не заявит.

Я крепко стиснул холодную рукоять Хьюэлбейна.

— Так что же ты мне посоветуешь? — спросил я его.

— Не пристало мне советовать лордам, — отозвался Талиесин. Он обернулся, улыбнулся мне, и я внезапно осознал, как холодны его глубоко посаженные глаза. — Мне дела нет, господин, выживешь ты или умрешь, ибо я певец, и ты моя песня, но признаюсь, до поры я следую за тобой, чтобы отыскать мелодию и изменить ее, коли понадобится. Мерлин попросил меня об этом, и я выполню его наказ, но думается, он спасает тебя от одной угрозы только того ради, чтобы подвергнуть опасности более великой.

— В твоих словах нет смысла, — хрипло выговорил я.

— Есть, господин, просто ни ты, ни я его еще не постигли. Верь мне: однажды смысл прояснится. — Голос его звучал спокойно и безмятежно, но мои страхи были мрачны, что тучи в небе, и буйны, как море под нами. Я тронул надежную рукоять Хьюэлбейна, помолился Манавидану и сказал себе, что предостережение Талиесина — это просто сон, сон и ничего больше, а сны убить не могут.

Могут. Еще как могут. Где-то в Британии, в своем темном укрывище, Нимуэ пустила в ход Котел Клиддно Эйдина и взболтала наши сны до кошмарного варева.

Балиг высадил нас на побережье Думнонии. Талиесин весело распрощался со мной и зашагал в дюны. Длинные ноги быстро несли его прочь.

— Ты хоть знаешь, куда идешь? — крикнул я ему вслед.

— Узнаю, когда доберусь, господин, — откликнулся он и исчез.

Мы облачились в доспехи. Парадное снаряжение я с собою не брал: взял лишь старый, удобный нагрудник и видавший виды шлем. Перебросил щит за спину, сжал в руке копье и двинулся вслед за Талиесином в глубь острова.

— Ты знаешь, где мы, господин? — воззвал Эахерн.

— Более-менее, — заверил я. Впереди, сквозь завесу дождя, я различал гряду холмов. — Обойдем их с юга — и мы в Дун Карике.

— Пойдем под знаменем, господин? — спросил Эахерн. Вместо моего звездного стяга мы привезли с собой знамя Гвидра: думнонийский дракон обвивался на нем вокруг Артурова медведя. Но я решил, незачем его разворачивать. Хлопающее на ветру полотнище изрядно мешает передвижению, и, кроме того, одиннадцать копейщиков под великолепным боевым стягом — зрелище скорее нелепое, нежели внушительное. Так что я решил подождать, пока к нашему маленькому отряду не присоединятся люди Иссы, а тогда уже торжественно развернуть знамя на длинном древке.

Мы отыскали тропку через дюны и вышли по ней через заросли колючего терновника и орешника к жалкой деревушке из шести хижин. При виде нас люди разбежались, осталась лишь согбенная, хромая старуха. Не в силах последовать за прочими, она осела на землю и вызывающе плюнула при нашем приближении.

— Здесь вам взять нечего, — прокаркала она, — ничегошеньки у нас нет, кроме разве навозных куч. Навозные кучи и голод, благородные господа, вот и все, чем мы богаты.

Я опустился на траву рядом с нею.

— Нам ничего не нужно, — заверил я, — только вести.

— Вести? — Само это слово было ей внове.

— Ты знаешь, кто твой король? — мягко спросил ее я.

— Утер, господин, — сообщила она. — Высокий, могучий. Точно бог!

Ясно было, что никакими новостями в деревушке мы не разживемся, во всяком случае осмысленными. Мы пошли дальше, останавливаясь только того ради, чтобы подкрепиться хлебом и сушеным мясом из своих походных запасов. Я был в своей собственной стране, однако не мог избавиться от странного ощущения — словно иду по вражьей земле, — и я выбранил себя за то, что прислушался к туманным предостережениям Талиесина. И все же я по-прежнему держался тайных лесных троп и с наступлением вечера увел маленький отряд через буковый лесок повыше в холмы: оттуда мы бы заметили чужих копейщиков, буде они случатся поблизости. Вокруг не обнаружилось ни души. Далеко на юге случайный луч заходящего солнца пронзил облачную гряду и коснулся Тора на Инис Видрине — и вершина сверкнула яркой зеленью.

Костра мы разводить не стали. Просто улеглись и заснули под буками, а поутру проснулись иззябшие и закоченелые. Мы зашагали на восток, хоронясь под голыми деревьями, а внизу, под нами, среди вязкой грязи полей мужчины пахали, с трудом прокладывая борозду за бороздой, женщины сеяли, а детишки с визгом бегали взад-вперед, отпугивая птиц от драгоценного зерна.

— Я так в Ирландии развлекался, — сказал Эахерн. — Почитай что все детство птиц гонял.

— Да приколотил бы ворону к плугу, вот и вся недолга, — подсказал кто-то из копейщиков.

— Или вот еще хороший способ: повесить по вороне на каждом дереве близ поля, — предложил второй.

— Помочь не поможет, зато на душе приятно, — вклинился третий.

Мы шли по узкой тропке между высокими изгородями. Кусты и деревья еще не оделись листвой, и гнезда маячили на виду; сороки и сойки деловито воровали яйца и при нашем приближении поднимали протестующий ор.

— Местные небось уже поняли, что мы здесь, господин, — промолвил Эахерн. — Пусть нас и не видно, да скрываться толку нет: сойки вопят так, что разве глухой не услышит.

— Это не важно, — отозвался я. Я сам не понимал, зачем так стараюсь остаться незамеченным, разве что потому, что нас было мало, а я, как большинство воинов, привык полагаться на численное превосходство и знал, что почувствую себя куда уютнее, как только к нам присоединятся остальные мои люди. А до тех пор мы станем хорониться в лесах и рощах; впрочем, ближе к полудню мы поневоле вышли из-под деревьев на открытые поля, что простирались до Фосс-Уэй. На лугах выплясывали зайцы, в небесах пели жаворонки. Мы не встретили ни души, хотя, конечно же, селяне нас увидели, и, разумеется, вести о нашем появлении стремительно облетели округу. Вооруженные люди — всегда повод для тревоги, и я велел нескольким моим людям выставить щиты вперед, так, чтобы по гербам местные поняли: мы — друзья. Лишь когда мы пересекли римскую дорогу и приблизились к Дун Карику, я вновь завидел человека — женщину. Мы были еще довольно далеко, и разглядеть звезды на щитах она не могла, так что она убежала в лес за деревней и спряталась среди деревьев.

— Люди напуганы, — сказал я Эахерну.

— Видать, прослышали, что Мордред при смерти, — сплюнул он, — и боятся, чем дело обернется; нет бы порадоваться, что ублюдок того гляди издохнет. — В пору Мордредова детства Эахерн входил в его стражу, в результате ирландский копейщик возненавидел короля ярой ненавистью. Мне Эахерн пришелся куда как по сердцу. Умом он не блистал, зато упорства, верности и стойкости ему было не занимать. — Небось думают, грядет война, господин, — предположил он.

Мы перешли вброд речушку под Дун Кариком, обогнули дома и ступили на крутую тропу, уводящую к частоколу вокруг холма. Царила тишина. Даже собаки на деревенской улице не лаяли. Пугало и другое: у частокола не выставили часовых.

— Иссы здесь нет, — проговорил я, тронув рукоять Хьюэлбейна. Отсутствию Иссы как таковому удивляться не приходилось: он проводил немало времени в разъездах по Думнонии, но я очень сомневался, что Исса оставил бы Дун Карик без охраны. Я глянул в сторону деревни: все двери крепко заперты. Над крышами не курится дым, даже кузня словно вымерла.

— Ни одной собаки на холме, — зловеще отметил Эахерн. Обычно в усадьбе Дун Карика ошивалась целая свора псов, и теперь они уже радостно мчались бы с холма нам навстречу. Вместо того с крыши хрипло каркали вороны, им откликались собратья с частокола. Одна птица вспорхнула со двора с длинным, красным, жирным ошметком в клюве.

По пути на холм никто из нас не произнес ни слова. Безмолвие стало первым предвестием ужаса, затем объявились вороны, а на полпути вверх по холму мы почуяли кисло-сладкий запах смерти, от которого першит в горле, и смрад этот убедительнее, нежели тишина, и красноречивее воронов предупредил нас о том, что ждет за открытыми вратами. А ждала нас смерть, и ничего кроме смерти. Дун Карик превратился в могильник. Трупы мужчин и женщин в беспорядке валялись во дворе и загромождали дом. Сорок шесть мертвецов, все без голов. Земля насквозь пропиталась кровью. Дом был разграблен, все корзины и сундуки перевернуты, стойла опустели. Убили даже собак: им хотя бы головы сохранили. Никого живого не осталось на холме, разве что кошки и вороны, да и те в страхе от нас шарахались.

Я шел сквозь весь этот ужас, словно в тумане. Лишь спустя несколько мгновений я осознал, что среди убитых было только десятеро молодых воинов. Верно, часовые, выставленные Иссой; а остальные трупы — это родные и близкие его людей. Был там и Пирлиг — бедняга Пирлиг, он остался в Дун Карике, потому что знал: не ему соперничать с Талиесином, — но теперь он лежал мертвым, и его белые одежды пропитались кровью, а его руки арфиста покрылись глубокими ранами — это он пытался загородиться от ударов меча. Иссы тут не было, и Скарах, его жены, тоже, — молодых женщин в этом склепе не осталось, равно как и детей. Их, верно, увели в рабство и на забаву, а тех, что постарше, перебили заодно с младенцами и стражей, а головы их забрали как трофеи. Резня произошла недавно, ибо тела еще не распухли и не начали гнить. В крови ползали мухи, но в зияющих ранах, оставленных копьями и мечами, еще не завелись личинки.

Я отметил, что ворота сорвали с петель, но ничто не наводило на мысль о сражении, и я заподозрил, что убийц, учинивших побоище, пригласили в дом как гостей.

— Кто это сделал, господин? — спросил один из моих копейщиков.

— Мордред, — удрученно проговорил я.

— Но Мордред мертв! Или при смерти!

— Он обманул нас, — сказал я, ибо другого объяснения придумать не мог. Талиесин предупреждал меня — и я боялся, что бард был прав. Мордред умирать и не собирался; напротив, он возвратился и обрушил военный отряд на свою собственную страну. Он, верно, распустил слухи о своей скорой смерти, чтобы люди почувствовали себя в безопасности, а сам между тем планировал вернуться и перебить всех копейщиков, что дерзнут ему противостоять. Мордред вознамерился раз и навсегда избавиться от докучной узды, а это значило, что после бойни в Дун Карике он отправился на восток к Саграмору или, может, на юго-запад, к Иссе. Если, конечно, Исса еще жив.

Мы сами во всем виноваты, корил себя я. После Минидд Баддона, когда Артур сложил с себя власть, мы решили, что Думнонию защитят копья воинов, верных Артуру и его наставлениям, и что Мордредово самоуправство обуздать несложно, ибо копейщиков у него нет. Никто из нас не предвидел, что Минидд Баддон приохотит короля к войне и что Мордред так преуспеет в сражениях, что привлечет под свое знамя собственных копейщиков. Теперь у Мордреда были копья, а копья — это власть, и первое проявление этой власти я видел перед глазами. Мордред опустошал владения людей, поставленных ограничить его вседозволенность, — людей, что поддержали бы Гвидровы притязания на трон.

— Что будем делать, господин? — спросил Эахерн.

— Поедем домой, Эахерн, — промолвил я, — поедем домой. — Под «домом» я разумел Силурию. Здесь мы уже ничего не сможем поделать. Нас только одиннадцать, и у нас нет ни тени шанса добраться до Саграмора, чьи силы сосредоточены далеко на востоке. Кроме того, Саграмор отлично позаботится о себе и сам, без нашей помощи. Небольшой гарнизон Дун Карика оказался для Мордреда легкой добычей, а вот оттяпать голову нумидийцу — задача посложнее. Не надеялся я и отыскать Иссу, если тот еще жив, так что нам оставалось лишь возвращаться домой в бессильной ярости. Ярость эту трудно описать. В сердце ее таилась холодная ненависть к Мордреду — ненависть беспомощная и мучительная, ибо я сознавал, что не могу сей же час, без промедления, отомстить за этих людей — за моих людей. Мне казалось, я их предал. Меня терзало чувство вины, а еще ненависть, и жалость, и невыносимая печаль.

Я выставил у открытых ворот часового, в то время как все мы оттаскивали трупы в дом. Их, конечно, следовало предать огню, да только в усадьбе не нашлось достаточно дров, и времени на то, чтобы обрушить соломенную крышу на мертвые тела, у нас не было, так что мы просто сложили их в ряд, и я помолился Митре — попросил, чтобы в один прекрасный день мне удалось отомстить за погибших как подобает.

— Надо обыскать деревню, — сказал я Эахерну, закончив молитву. Но мы не успели. В тот день боги нас покинули.

Поставленный у ворот дозорный сторожил из рук вон плохо. И я его не виню. Все мы слегка повредились в уме на той вершине, и часовой, верно, глядел на залитый кровью двор, вместо того чтобы наблюдать за склоном, и конников завидел слишком поздно. Я услышал его крик, но к тому времени как я выбежал из дому, дозорный был уже мертв, а всадник в темных доспехах вытаскивал копье из бездыханного тела.

— Взять его! — завопил я и побежал к чужаку, рассчитывая, что он развернет коня и ускачет прочь, но он бросил копье и помчался прямиком во двор, а следом за ним — еще всадники. — Ко мне! — приказал я, и мои девятеро уцелевших воинов столпились вокруг меня и образовали небольшой щитовой заслон, хотя у большинства из нас щитов не было — мы отложили их, пока оттаскивали погибших в дом. У некоторых даже копья и то не нашлось. Я извлек из ножен Хьюэлбейн, но я уже знал: надежды нет, ведь всадников во дворе собралось более двух десятков, а вверх по холму скакали еще люди. Они, верно, поджидали в лесу за деревней — небось надеялись, что вернется Исса. Я в Беноике поступал точно так же. Мы вырезали франков в каком-нибудь приграничном форте и оставались ждать в засаде, а теперь я и сам угодил в такую же западню.

Всадники были мне незнакомы, щиты — без гербов. Некоторые замазали кожаные щиты черной смолой, но то не были Черные щиты Энгуса Макайрема. То были покрытые шрамами, закаленные в боях воины — бородатые, нечесаные, пугающе самонадеянные. Их предводитель, в роскошном шлеме с узорчатыми нащечниками, ехал верхом на вороном жеребце. Кто-то из его людей поднял Гвидрово знамя; главарь расхохотался, развернулся и поскакал ко мне.

— Лорд Дерфель, — поприветствовал он меня.

Я сделал вид, что не слышу, и оглядел залитый кровью двор в безумной надежде отыскать хоть какое-нибудь средство к спасению, но нет: всадники с мечами и копьями обступили нас тесным кольцом, дожидаясь приказа убить нас.

— Кто вы такие? — спросил я предводителя в изукрашенном шлеме.

Вместо ответа он просто поднял нащечники. И улыбнулся мне.

Улыбка была не из приятных, вполне под стать собеседнику. Передо мной был Амхар, один из Артуровых сыновей-близнецов.

— Амхар ап Артур, — поприветствовал я его и сплюнул.

— Принц Амхар, — поправил он меня. Как и его брат Лохольт, Амхар всегда досадовал на свое незаконное происхождение, а теперь вот решил принять титул принца, хотя отец его королем не был. Нелепое притязание, сказал бы я, кабы Амхар не изменился до неузнаваемости с тех пор, как я мельком видел его на склонах Минидд Баддона. Он повзрослел и теперь выглядел куда более представительно. Борода сделалась гуще, на носу белел шрам, а нагрудник испещрили с десяток ударов копий. Похоже, сражения в Арморике немало способствовали возмужанию Амхара, да только и зрелость не смягчила его угрюмого недовольства. — Я не позабыл твоих оскорблений при Минидд Баддоне, — промолвил он. — Я с нетерпением ждал того дня, когда смогу за них отплатить. Но брат мой, сдается мне, этой встрече еще более порадуется. — Это я держал руку Лохольта, когда Артур отрубил ему кисть.

— И где же твой брат? — спросил я.

— При нашем короле.

— А ваш король — кто он? — спросил я. Я знал ответ заранее, но хотел услышать подтверждение.

— Король у нас с тобой один, о Дерфель, — отозвался Амхар. — Мой дражайший кузен Мордред. — А куда еще могли отправиться Амхар с Лохольтом после разгрома при Минидд Баддоне? Подобно столь многим изгоям Британии, они нашли убежище у Мордреда, который привечал всех без исключения отчаянных мечников, стекавшихся под его знамя. То-то порадовался Мордред, заручившись верностью Артуровых сыновей!

— Король жив? — осведомился я.

— Жив и процветает! — заверил Амхар. — Его королева послала деньги Хлодвигу, и Хлодвиг, чем сражаться с нами, предпочел взять ее золото. — Он улыбнулся и указал на своих воинов. — Так что вот они и мы, Дерфель. Пришли докончить то, что начали нынче утром.

— Собственной душой заплатишь ты мне за то, что сделал с этими людьми, — проговорил я, указывая Хьюэлбейном на лужи черной крови, растекшиеся по двору Дун Карика.

— Мы с братом и наш кузен сами решим, как именно с тобой расплатиться, — заверил Амхар, наклоняясь в седле.

Я вызывающе глянул на него.

— Я верно служил твоему кузену.

Амхар улыбнулся.

— Полагаю, больше он в твоих услугах не нуждается.

— Тогда я, пожалуй, уеду из его страны, — проговорил я.

— Сомневаюсь, — мягко возразил Амхар. — Думается, мой король захочет повидаться с тобой в последний раз, а я знаю доподлинно, что и брату моему не терпится перемолвиться с тобою словечком-другим.

— Я бы лучше уехал, — промолвил я.

— Нет, — отрезал Амхар. — Ты поедешь со мной. Положи меч на землю.

— Приди и возьми его сам.

— Как скажешь, — обронил Амхар, нимало не обеспокоившись. Да и с какой бы стати? Он превосходил нас в численности, и по меньшей мере половина моих воинов не имели ни щита, ни копья.

Я обернулся к своим людям.

— Кто хочет сдаться, — объявил я, — выходите из круга. Что до меня, я стану драться. — Двое копейщиков, оставшиеся безоружными, нерешительно шагнули вперед, но Эахерн рявкнул на них, и бедняги словно приросли к месту. Я махнул рукой: идите, мол. — Ступайте, — удрученно произнес я вслух. — По мосту мечей я никого за собой против воли не потащу. — Двое отошли было в сторону, но Амхар кивнул своим всадникам, те окружили злополучную пару, размахнулись мечами — и на вершине Дун Карика вновь пролилась кровь. — Ублюдок! — заорал я и бросился к Амхару, но тот лишь рванул поводья и отъехал подальше, а люди его между тем обрушились на моих копейщиков.

И снова началась резня, а я был бессилен предотвратить ее. Эахерн убил одного из Амхаровых людей, но не успел вытащить копья у него из брюха, как другой всадник зарубил Эахерна сзади. Остальные мои люди погибли столь же быстро. Амхаровы копейщики были милосердны хотя бы в этом. Они не позволили душам моих людей задержаться на земле, но рубили и кололи с яростной одержимостью.

Я этого уже не видел: пока я гнался за Амхаром, один из его всадников подъехал ко мне сзади и со всей силы ударил по затылку. Я упал, в голове моей заклубился черный туман, пронизанный вспышками света. Помню, как рухнул на колени; второй удар пришелся мне по шлему, и я подумал, что, верно, умираю. Но Амхар задумал взять меня живым, и когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на навозной куче Дун Карика, запястья мои стянуты веревкой, а Хьюэлбейн в ножнах висит у Амхара на поясе. Доспехи у меня забрали, с шеи сняли тонкое золотое ожерелье, а вот броши Кайнвин не нашли: она по-прежнему надежно пряталась у меня под курткой. Теперь Амхаровы воины деловито отпиливали мечами головы моим копейщикам.

— Ублюдок, — плюнул я в Амхара, но он лишь усмехнулся и вернулся к своей зловещей работе. Он перерубил Хьюэлбейном Эахернов позвоночник, схватил голову за волосы и швырнул ее на груду голов, что мало-помалу росла на расстеленном плаще. — Отменный меч, — похвалил он, взвешивая Хьюэлбейн на руке.

— Так воспользуйся им и отошли меня в Иной мир.

— Мой брат никогда не простит мне такого великодушия, — возразил Амхар, вытер Хьюэлбейн о свой изодранный плащ и вернул клинок в ножны. Подозвал троих своих прихвостней и вытащил из-за пояса нож. — При Минидд Баддоне, — проговорил он, глядя мне в лицо, — ты назвал меня ублюдком и блохастым щенком. Думаешь, я из тех, кто прощает оскорбления?

— Правдивое слово западает в память, — отозвался я дерзко, хотя нужный тон давался мне с трудом: душу мою снедал ужас.

— Твоя смерть и впрямь останется в памяти, — кивнул Амхар, — а пока довольствуйся услугами цирюльника. — И он кивнул своим людям.

Я дрался как мог, но ежели руки связаны, а голова раскалывается от боли, сопротивляться без толку. Двое копейщиков крепко притиснули меня к навозной куче, третий ухватил меня за волосы, а Амхар, правым коленом надавив мне на грудь, срезал мне бороду. Кромсал он нарочито грубо, всякий раз впиваясь ножом до живого мяса. Срезанные космы он перебрасывал ухмыляющемуся подонку, а тот растеребил пряди и сплел из них короткую веревку. Как только веревка была готова, ее затянули петлей у меня на шее. То было высшее оскорбление захваченному в плен воину, унижение из унижений — рабья привязь из его же собственной бороды. И все это время Амхаровы люди хохотали и потешались надо мной, а затем Амхар дернул за веревку и рывком поставил меня на ноги.

— Так же мы поступили и с Иссой, — сообщил он.

— Лжешь, — слабо возразил я.

— А его жену заставили смотреть, — с улыбкой произнес Амхар, — а потом мы позабавились с нею, а он смотрел. Ныне оба мертвы.

Я плюнул ему в лицо, но Амхар лишь посмеялся надо мною. Пусть я назвал его лжецом, но я ему верил. Мордред, думал я, подготовил свое возвращение в Британию со всем тщанием. Он распустил слух о своей неминуемой смерти, а между тем Арганте слала накопленное золото Хлодвигу, и в конце концов подкупленный Хлодвиг отпустил Мордреда на все четыре стороны. А Мордред отплыл в Думнонию и теперь истреблял своих врагов. Исса погиб, и я не сомневался, что большинство его копейщиков, равно как и мои люди, оставленные в Думнонии, разделили его участь. Я — в плену. Остается только Саграмор.

Сплетенный из моей бороды повод привязали к хвосту Амхарова коня и повели меня на юг. Сорок копейщиков Амхара составили глумливый эскорт и покатывались со смеху, если я спотыкался. Знамя Гвидра они проволокли по грязи, привязав к хвосту другой лошади.

Меня отвели на Кар Кадарн и поместили в жалкой хижине. Не в той, где мы заперли Гвиневеру много-много лет назад, но в другой — гораздо меньшей, с низкой дверью, сквозь которую мне пришлось пробираться ползком, а мои мучители подгоняли меня пинками и тычками копий. Я протиснулся внутрь — и в темноте обнаружился еще один пленник, привезенный из Дурноварии. Лицо его раскраснелось от слез. В первое мгновение он не узнал меня без бороды, затем потрясенно охнул.

— Дерфель!

— Епископ, — устало произнес я, ибо то был Сэнсам, и оба мы оказались в плену у Мордреда.

— Это какая-то ошибка! — настаивал Сэнсам. — Мне здесь не место!

— Скажи об этом им, не мне, — отозвался я, мотнув головой в сторону стражников у входа.

— Я ничего дурного не сделал. Только служил Арганте! И вот она, награда!

— Заткнись, — велел я.

— О милосердный Иисус! — Епископ бросился на колени, раскинул руки и возвел очи горе, к паутине на потолке. — Пошли мне ангела! Прими меня в лоно верных Твоих, всеблагий Господь!

— Ты заткнешься или нет? — рявкнул я, но Сэнсам продолжал рыдать и молиться, а я угрюмо косился на сырую вершину Кар Кадарна, где росла гора отрубленных голов. Туда ссыпали головы моих людей, вдобавок к десяткам других, свезенных со всей Думнонии. А на самом верху установили кресло, задрапированное бледно-голубой тканью: Мордредов трон. Жены и дети Мордредовых копейщиков завороженно рассматривали зловещую груду, а некоторые подходили к хижине, заглядывали в низкий дверной проем и потешались над моим безбородым лицом.

— Где Мордред? — спросил я у Сэнсама.

— Мне почем знать? — ответил он, прервав молитву.

— Тогда что ты вообще знаешь? — осведомился я. Епископ прошаркал обратно к скамье. Он, надо отдать ему должное, оказал мне услугу — развязал запястья, но свобода мало меня утешала: я уже подсчитал, что хижину охраняют шестеро копейщиков, наверняка за пределами видимости ждали и другие. Один, с копьем, устроился прямо перед дверным проемом и уговаривал меня попытаться выползти наружу: у него-де руки чешутся проткнуть меня насквозь. Справиться с часовыми у меня не было ни шанса.

— Так что ты знаешь? — вновь спросил я у Сэнсама.

— Король вернулся две ночи назад и привел с собой сотни и сотни воинов, — сообщил он.

— Сколько именно? Епископ пожал плечами.

— Три сотни? Или четыре? Я не считал: слишком их было много. Они убили Иссу в Дурноварии.

Я закрыл глаза и произнес молитву за бедного Иссу и его семью.

— Когда тебя схватили? — полюбопытствовал я у Сэнсама.

— Вчера, — возмущенно ответствовал он. — Ни за что ни про что! Я встретил короля с распростертыми объятиями! Я не знал, что он жив, но я обрадовался его возвращению. Я ликовал! А меня схватили и бросили в эту вонючую хижину!

— Ну и в чем же тебя обвиняют? — осведомился я.

— Арганте утверждает, будто я писал Мэуригу, господин, но это неправда! Я буквам не обучен. Ты же знаешь.

— Обучены твои писцы, епископ. Сэнсам изобразил праведное негодование.

— Да зачем бы мне писать Мэуригу?

— Да затем, что ты замышлял отдать ему трон, Сэнсам, — сказал я, — и не вздумай отпираться. Я говорил с ним две недели назад.

— Не писал я ему, — угрюмо буркнул епископ.

Я ему поверил: Сэнсам всегда был слишком хитер, чтобы доверять свои интриги пергаменту, но гонцов он слал, это уж само собою разумеется. Один из этих гонцов или, может, писарь при дворе Мэурига выдал его Арганте, а та, конечно же, давно мечтала прибрать к рукам накопленное Сэнсамом золото.

— Не знаю, что тебя ждет, но в любом случае участь свою ты заслужил, — объявил я ему. — Скольким королям заплатил ты злом за добро? Тебя ж хлебом не корми, дай поинтриговать против покровителя, который тебя же и обласкал.

— Я всегда радел лишь о благе страны моей и Христа!

— Ты, изъеденная глистами жаба, — сказал я, сплевывая на пол. — Власть тебе нужна, и ничего больше.

Епископ осенил себя крестом и ожег меня ненавидящим взглядом.

— Это все Фергаловы происки, — буркнул он.

— А Фергал-то тут при чем?

— Он хочет быть казначеем!

— Небось богатству твоему позавидовал?

— Что? — деланно изумился Сэнсам. — Я — богат? Во имя Господа, да я всего-то навсего откладывал малую толику на черный день, на случай, ежели в королевстве нужда случится! Я был бережлив, Дерфель, бережлив и благоразумен. — Епископ продолжал оправдываться, а я постепенно осознал: да ведь он верит каждому своему слову! Сэнсам предавал и злоумышлял, подстраивая смерть неугодных ему людей, — так он попытался убить нас с Артуром, когда мы отправились за Лигессаком, — он беззастенчиво запускал руку в казну, однако ж все это время он каким-то образом убеждал себя, что поступки его вполне правомерны. Руководствовался он исключительно честолюбием, и пока тот страшный день перетекал в ночь, мне вдруг подумалось: когда в мире не останется таких людей, как Артур, и таких королей, как Кунеглас, тогда повсюду станут заправлять твари вроде Сэнсама. Если прав Талиесин, то наши боги и впрямь исчезают, а вместе с ними уйдут друиды, а вслед за ними великие вожди, и тогда к власти придет племя мышиных королей.

Следующий день выдался солнечным; порывистый ветер доносил до нашей хижины смрад отрубленных голов. Выйти нам не позволяли, так что облегчаться приходилось в углу. Кормить нас тоже не кормили; бросили лишь пузырь с вонючей водой. Стража сменилась, но новые дозорные бдительностью не уступали прежним. Раз к хижине подошел Амхар, но только чтобы позлорадствовать. Он извлек из ножен Хьюэлбейн, поцеловал лезвие, отполировал его плащом, тронул заточенный край.

— Достаточно острый, чтобы оттяпать тебе обе руки, Дерфель, — промолвил он. — Наверняка брат мой не откажется от твоей кисти. Шлем украсить — в самый раз! А я заберу вторую. Мне как раз нужен новый султан. — Я упрямо молчал, не отвечая на его подначки, и со временем Амхар соскучился и ушел прочь, сшибая Хьюэлбейном чертополох.

— Может, Саграмор убьет Мордреда, — шепнул мне Сэнсам.

— Очень на это надеюсь.

— Наверняка к нему-то Мордред и отправился. Он приезжал сюда, отослал Амхара в Дун Карик, а сам поехал на восток.

— Сколько воинов у Саграмора?

— Две сотни.

— Не много, — нахмурился я.

— Или, может, Артур подоспеет? — предположил Сэнсам.

— Артур наверняка уже знает о возвращении Мордреда, — отозвался я, — но Мэуриг не пропускает Артура через Гвент, а значит, ему пришлось бы переправляться на лодках. Не думаю, что он на это пойдет.

— Почему нет?

— Потому что Мордред — законный король, епископ, а Артур, при всей его ненависти к Мордреду, признаёт его права. Артур не нарушит клятвы, данной Утеру.

— То есть он даже не попытается тебя спасти?

— Но как? — спросил я. — Едва завидев приближение Артура, люди Амхара перережут глотки нам обоим.

— Да сохранит нас Господь, — взмолился Сэнсам. — Иисус, Мария и все святые да защитят нас!

— А я помолюсь Митре, — отозвался я.

— Язычник! — прошипел Сэнсам, но помешать моей молитве не дерзнул.

Часы ползли медленно. Погожий весенний день заключал в себе неизъяснимую прелесть, но для меня стал горше желчи. Я знал, что и моя голова скоро добавится к общей груде на вершине Кар Кадарна, но не о том я сокрушался: мне невыносимо было думать, что я подвел своих людей. Я завел своих копейщиков в ловушку, они погибли у меня на глазах, я их все равно что предал. Если в Ином мире они осыплют меня упреками, так ничего другого я и не заслуживаю; да только они наверняка мне обрадуются, и оттого я еще больше терзался чувством вины. Впрочем, мысль об Ином мире меня утешала. У меня там друзья и целых две дочери, и, как только пытка закончится, душа моя отлетит и обретет призрачное тело, и я изведаю счастье долгожданной встречи. Сэнсам, похоже, утешения в своей религии так и не обрел. Весь день напролет он ныл, стонал, рыдал и сетовал, да только воплями своими ничего не добился. Нам предстояла еще одна ночь и еще один томительно долгий голодный день.

Мордред вернулся на второй день ближе к вечеру. Он приехал с востока, ведя за собой длинную колонну копейщиков; они шумно приветствовали Амхаровых воинов. Короля сопровождала группа всадников, и среди них — однорукий Лохольт. Признаюсь, что при виде него я испытал страх. Кое-кто из Мордредовых людей тащил свертки — не иначе как с отрубленными головами; так оно и оказалось, но голов было куда меньше, чем я опасался. Десятка два-три страшных трофеев добавилось к груде, над которой гудели мухи, и ни одна голова не смахивала на чернокожую. Я предположил, что Мордред застал врасплох и перебил один из Саграморовых патрулей, но главную добычу упустил. Саграмор на свободе: что ж, это утешает. Саграмор всегда был замечательным другом — и страшным врагом. Вот из Артура враг завидный: Артур всегда был склонен прощать своих обидчиков, а Саграмор — неумолим. Нумидиец станет преследовать неприятеля до самых границ мира.

Однако ж в тот вечер от Саграморова спасения мне было мало толку. Узнав, что я захвачен живым, Мордред завопил от радости, затем потребовал, чтобы ему показали запачканное знамя Гвидра. При виде медведя с драконом он залился смехом и велел расстелить знамя на траве, чтобы он и его люди могли на него помочиться. А Лохольт от избытка чувств аж в пляс пустился, ибо кисть ему отрубили именно здесь, на этом самом холме. Увечье стало наказанием предателю, посмевшему восстать против отца, зато теперь он мог отомстить отцовскому другу.

Мордред пожелал взглянуть на пленника, и за мной отрядили Амхара с веревкой из моей бороды. Его сопровождал дюжий здоровяк, беззубый, с бельмом на глазу: он протиснулся в дверной проем, схватил меня за волосы, рывком поставил на четвереньки и выпихнул наружу. Амхар набросил мне на шею петлю и, едва я попытался встать, вновь опрокинул меня на землю.

— Ползи, — приказал он.

Беззубый здоровяк пригнул мне голову, Амхар дернул за веревку, и так меня заставили доползти до самой вершины сквозь ухмыляющиеся ряды мужчин, женщин и детей. В меня плевали, меня пинали и охаживали древками копий, но изувечить меня Амхар не дал. Он хотел сохранить меня для брата целым и невредимым.

Лохольт поджидал у груды голов. Обрубок его правой руки был оправлен в серебро, а на конце культи крепились два медвежьих когтя. Он усмехнулся, когда я подполз к его ногам, но от радости словно дара речи лишился. Он лишь бормотал что-то невнятное, и плевал в меня, и пинал в живот и под ребра. Пинал с силой, но в ослеплении яростью бил он куда придется, не целясь, и потому особого вреда не причинил, вот разве что синяков наставил. Мордред наблюдал за происходящим со своего трона: трон стоял на горе отрубленных голов, и над ним роились мухи.

— Довольно! — крикнул он спустя какое-то время, Лохольт пнул меня напоследок и отошел. — Лорд Дерфель, — поприветствовал меня Мордред с издевательской учтивостью.

— О король, — промолвил я. По обеим сторонам от меня стояли Лохольт и Амхар, а вокруг сгрудилась жадная до зрелища толпа: люди сошлись полюбоваться на мое унижение.

— Встань, лорд Дерфель, — приказал мне Мордред.

Я встал, поднял взгляд, но лица Мордреда мне было не рассмотреть, ибо за троном садилось солнце и свет бил мне в глаза. Рядом с грудой голов я заметил Арганте и тут же — Фергала, ее друида. Они, верно, приехали на север из Дурноварии только днем: раньше я их не видел. При взгляде на мое безбородое лицо королева заулыбалась.

— Что сталось с твоей бородой, лорд Дерфель? — спросил Мордред с притворной озабоченностью.

Я промолчал.

— Говори! — приказал мне Лохольт и ударил меня культей в лицо. Медвежьи когти царапнули меня по щеке.

— Ее отрезали, о король, — проговорил я.

— Отрезали! — Мордред зашелся смехом. — А знаешь, почему ее отрезали, лорд Дерфель?

— Нет, господин.

— Потому что ты мне враг, — объявил он.

— Неправда, о король.

— Ты мой враг! — завизжал Мордред, внезапно впадая в буйство. Он с размаху треснул кулаком о подлокотник кресла и покосился на меня: не устрашился ли я его гнева? — Этот гад растил меня ребенком, — возвестил он толпе. — Он бил меня! Он ненавидел меня! — Толпа глумливо загомонила; Мордред предостерегающе поднял руку, восстанавливая тишину. — А еще этот человек, — ткнул он в меня пальцем, присовокупляя к словам дурную примету, — помог Артуру отрубить кисть принцу Лохольту. — И снова толпа разразилась гневными воплями. — А вчера, — продолжал Мордред, — лорда Дерфеля обнаружили в моем королевстве с чужим знаменем. — Он взмахнул правой рукой; подбежали двое, волоча за собою пропитанное мочой знамя Гвидра. — Чей это стяг, лорд Дерфель? — осведомился Мордред.

— Он принадлежит Гвидру ап Артуру, господин.

— А что делает знамя Гвидра в Думнонии? Мгновение-другое я думал, а не солгать ли. Не притвориться ли, что я привез знамя в дань Мордреду? Ну да он все равно мне не поверит, и, что еще хуже, я буду сам себя презирать за эту ложь. И я вскинул голову.

— Я надеялся поднять его при вестях о твоей смерти, о король.

Правдивая речь застала Мордреда врасплох. Толпа загудела, но король лишь барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

— Ты сам объявил себя предателем, — проговорил он спустя какое-то время.

— Нет, о король, — возразил я. — Я надеялся на твою смерть, но я ничего не сделал, чтобы ее приблизить.

— Ты не поехал в Арморику спасать меня! — заорал он.

— Это правда, — признал я.

— Почему? — зловеще осведомился Мордред.

— Потому что не захотел пожертвовать добрыми воинами ради всякого сброда, — отозвался я, указывая на Мордредовых людей. Те рассмеялись.

— И ты надеялся, что Хлодвиг убьет меня? — осведомился Мордред, когда смех стих.

— Многие на это надеялись, о король, — откликнулся я, и снова моя честность его словно бы озадачила.

— Так назови мне хоть одну причину, лорд Дерфель, отчего бы мне не убить тебя здесь и сейчас, — приказал Мордред.

Я помолчал и пожал плечами.

— Я не могу измыслить такой причины, о король. Мордред обнажил меч, положил клинок на колени, опустил ладони на лезвие.

— Дерфель, — возвестил он, — приговариваю тебя к смерти.

— Уступи его мне, о король! — жадно вызвался Лохольт. — Мне! — Толпа шумно поддержала юнца. Всем не терпелось полюбоваться на мои муки и медленную смерть: тем вкуснее покажется ужин, что стряпали на вершине холма.

— Ты вправе забрать его кисть, принц Лохольт, — постановил Мордред. Он встал и с обнаженным мечом в руке осторожно заковылял вниз по горе голов. — Но право забрать его жизнь принадлежит мне, — объявил король, подходя вплотную. Он подсунул лезвие меча мне промеж ног и мрачно усмехнулся. — Прежде чем ты умрешь, Дерфель, мы заберем у тебя не только руки.

— Но не сегодня! — прозвучал из задних рядов резкий голос. — Не сегодня, о король! — Над толпой поднялся ропот. Мордреда такое вмешательство скорее поразило, нежели оскорбило; он промолчал. — Не сегодня! — повторил голос, и я, обернувшись, увидел, что сквозь возбужденную толпу невозмутимо шагает Талиесин, а люди расступаются перед ним, пропуская вперед. Он нес арфу и небольшой кожаный мешок, а еще при нем был черный посох, так что выглядел он в точности как друид. — Я назову тебе весьма вескую причину, почему Дерфеля никак нельзя убить нынче ночью, о король, — промолвил Талиесин, выходя на открытое место перед курганом отрубленных голов.

— Ты кто? — вопросил Мордред.

Талиесин пропустил вопрос мимо ушей. Вместо того он подошел к Фергалу; эти двое обнялись и расцеловались, и лишь после подобающего приветствия Талиесин обернулся к Мордреду.

— Я — Талиесин, о король.

— Артуров прихвостень, — издевательски бросил Мордред.

— Я никому не служу, о король, — спокойно произнес Талиесин, — а поскольку ты предпочитаешь оскорблять меня, слова мои останутся не высказаны. Мне все равно. — Он повернулся спиной к Мордреду и зашагал было прочь.

— Талиесин! — окликнул его Мордред. Бард молча обернулся. — Я не хотел тебя обидеть, — произнес Мордред, не желая навлекать на себя вражду чародея.

Талиесин замешкался, затем кивнул, принимая извинения короля.

— Благодарю тебя, о король, — промолвил он. Говорил он торжественно и серьезно, и, как оно и подобает друиду, беседующему с королем, без особой почтительности или благоговения. Талиесин славился как бард, а не как друид, но здесь все воспринимали его как друида в полном смысле этого слова, а он явно не собирался выводить людей из заблуждения. Тонзуру друида дополнял черный посох, говорил он звучно и властно и поприветствовал Фергала как равного. Талиесин явно хотел, чтобы в его обман поверили, ибо на друида запрещено поднимать руку, даже если друид этот из вражеского лагеря. Друиды на поле боя и то в безопасности, и Талиесин, изображая друида, обеспечивал себе полную неприкосновенность. Бард таким правом не обладал.

— Так поведай мне, отчего эту тварь, — Мордред указал на меня мечом, — нельзя убить прямо здесь и сейчас.

— Несколько лет назад, о король, — проговорил Талиесин, — лорд Дерфель заплатил мне золотом, чтобы я навел чары на твою жену. Эти чары делают ее бесплодной. Я взял пепел мертвого младенца и набил им утробу лани: так свершен был магический обряд.

Мордред оглянулся на Фергала, тот кивнул.

— Воистину есть и такой способ, о король, — подтвердил ирландский друид.

— Это неправда! — заорал я, но Лохольт вновь двинул меня в лицо серебряной культей. Из-под медвежьих когтей брызнула кровь.

— Я могу снять чары, — невозмутимо промолвил Талиесин, — но обряд нужно провести, пока лорд Дерфель жив, ибо о заклятии просил он; а если я попытаюсь расколдовать Арганте сейчас, на закате, толку в том не будет. Я сниму чары на заре, о король, ибо магию должно развеять, пока встает солнце, или твоя королева навсегда останется бездетна.

Мордред вновь оглянулся на Фергала. Косточки, вплетенные в бороду друида, сухо звякнули: он кивнул в знак согласия.

— Талиесин говорит правду, о король.

— Он лжет! — запротестовал я.

Мордред убрал меч обратно в ножны.

— Почему ты оказываешь мне эту услугу, о Талиесин? — спросил он. Бард пожал плечами.

— Артур стар, о король. Мощь его убывает. Друиды и барды ищут покровительства там, где власть набирает силу.

— Мой друид — Фергал, — отозвался Мордред. Я считал его христианином, но, услышав, что король вернулся к язычеству, нимало не удивился. Хорошего христианина из Мордреда так и не вышло; впрочем, по мне то был наименьший из его грехов.

— Я сочту за честь учиться у моего собрата, — промолвил Талиесин, кланяясь Фергалу, — и я поклянусь следовать его наставлениям. Я ничего не ищу, о король, но ежели невеликая моя сила послужит твоей вящей славе, я буду рад.

Талиесин говорил складно. Вкрадчиво обольщал сладкой речью. Никаким золотом ни за какие чары я ему не платил, но все ему поверили, а больше всех — Мордред с Арганте. Вот так Талиесин Сияющее Чело купил мне лишнюю ночь жизни. Лохольт остался разочарован, но Мордред пообещал ему мою душу в придачу к руке, и в ожидании рассвета это его немного утешило.

Обратно к хижине мне опять пришлось ползти на четвереньках под градом ударов и тычков. Спасибо, насмерть не забили.

Амхар снял волосяную узду с моей шеи и пинком загнал меня внутрь.

— Увидимся на заре, Дерфель, — попрощался он.

И солнце блеснет мне в глаза, и лезвие приставят к горлу.

Той ночью Талиесин пел Мордредовым людям. Все собрались в недостроенной церкви, что Сэнсам начал было возводить на Кар Кадарне и что теперь служила неким подобием пиршественного зала без крыши и с полуразвалившимися стенами: там-то Талиесин и зачаровал их своей музыкой. Никогда прежде и никогда впредь не слышал я песен столь дивных. Поначалу, как любому барду, развлекающему воинов, ему приходилось пробиваться сквозь шум и гвалт, но постепенно его волшебное искусство заставило пирующих умолкнуть. Талиесин подыгрывал себе на арфе, и пел он плачи, но плачи такие дивные, что Мордредовы копейщики слушали в потрясенном молчании. Даже псы перестали лаять и улеглись смирно, а бард Талиесин все пел, и сгущалась ночь. Если перерыв между песнями слишком затягивался, народ требовал еще — и бард запевал снова, и голос его затихал, по мере того как угасала мелодия, и вновь взмывал к небесам на крыльях новых стихов, неизменно утешительно-нежных. Люди Мордреда пили и слушали, от эля и песен на глаза у них наворачивались слезы, а Талиесин все пел и пел. Мы с Сэнсамом тоже слушали и тоже рыдали во власти неземной печали этих плачей; часы текли, и теперь Талиесин пел колыбельные — нежные, сладостные колыбельные — колыбельные, навевающие сон, а пока он пел, в воздухе холодало, и я заметил, что над Кар Кадарном заклубился туман.

Туман густел — а Талиесин все пел и пел. И даже если мир этот простоит под властью еще тысячи королей, не верю, что людям суждено снова услышать песни столь дивные. А белая пелена мало-помалу заволакивала холм, и костры тонули и меркли в смутном мареве, а песни заполняли темноту, словно призрачные отголоски мелодий из земли мертвых.

Но вот песни оборвались, и я уже ничего больше не слышал, только певучий перебор струн в темноте. И мнилось мне, что звучит мелодия все ближе и ближе к нашей хижине — и к стражникам, что, усевшись на влажной траве, внимали музыке.

А пение арфы и впрямь звучало все ближе, и вот наконец из тумана выступил Талиесин.

— Я принес вам меда, отведайте, — предложил он караульным.

Бард достал из мешка закупоренную флягу и протянул ее одному из часовых, и, пока те передавали флягу из рук в руки, Талиесин пел им. Пел он самую нежную из всех песен той напоенной мелодиями ночи — пел колыбельную, что убаюкала бы и неспокойный мир: диво ли, что стража и впрямь заснула? Один за другим копейщики заваливались набок, а Талиесин все пел и пел, зачаровывая всю крепость из конца в конец, и лишь когда послышался храп, бард умолк и убрал руку с арфы.

— Думается, лорд Дерфель, теперь ты можешь выйти, — проговорил он безмятежно.

— Меня не забудьте, меня! — воскликнул Сэнсам и, оттолкнув меня, первым протиснулся в дверной проем.

Завидев меня, Талиесин улыбнулся.

— Мерлин велел мне спасти тебя, господин, — сказал он, — хотя ты, возможно, не поблагодаришь его за это.

— Еще как поблагодарю, — возразил я.

— Пойдемте скорее! — заскулил Сэнсам. — Некогда тут разговоры разговаривать. Быстрее! В путь!

— Да погоди ты, нытик несчастный, — оборвал я его, наклонился и забрал копье у одного из спящих стражников. — Что за чары ты на них наложил? — полюбопытствовал я у барда.

— Чтобы усыпить пьяных, чары не нужны, — отвечал он, — а караульных я опоил настойкой мандрагорова корня.

— Подождите меня здесь, — велел я.

— Дерфель! Нам надо торопиться! — встревоженно зашипел Сэнсам.

— Подождешь, епископ, не развалишься, — фыркнул я, скользнул в туман и направился туда, где смутно просматривалось зарево самых больших костров. Костры эти горели в недостроенной церкви, что представляла собою всего-то навсего несколько фрагментов недостроенных бревенчатых стен с глубокими зазорами между стволами. Внутри тут и там вповалку лежали спящие; кое-кто просыпался и сонно озирался по сторонам, точно сбрасывая с себя чары. Промеж спящих бродили псы, вынюхивая съестное, и ненароком будили все новых воинов. Меня, впрочем, никто не узнавал. Для этих людей я был всего лишь одним из копейщиков, расхаживающих в ночи.

Амхара я обнаружил у костра. Он спал с открытым ртом — так он и умер. Я ткнул копьем ему в рот, дождался, чтобы спящий открыл глаза и душа его узнала меня, и тогда, убедившись, что Амхар понял, кто перед ним, я надавил на копье, и проткнул ему шею и позвоночник, и пригвоздил его к земле. Амхар дернулся и затих; последнее, что душа его видела на земле, было моей улыбкой. Я нагнулся, снял с его пояса сплетенную из бороды веревку, отстегнул Хьюэлбейн и вышел из церкви. Мне хотелось поискать Мордреда и Лохольта, но к тому времени проснулись слишком многие, и кто-то меня окликнул, спрашивая, кто я такой; так что я поспешил уйти в туманный полумрак и быстро зашагал вверх по холму туда, где дожидались Талиесин с Сэнсамом.

— Уходить пора! — заныл Сэнсам.

— Я оставил уздечки под крепостной стеной, господин, — сообщил Талиесин.

— Обо всем-то ты позаботился, — восхитился я. Я замешкался только для того, чтобы бросить остатки моей бороды в костерок, согревавший моих стражей; убедившись, что последняя прядь сгорела дотла, я последовал за Талиесином к северным укреплениям. Он отыскал в тени две уздечки, мы вскарабкались на помост для упражнений и там, под покровом тумана, незамеченными перебрались через стену и спрыгнули наземь. Пелена белесого марева обрывалась на полпути вниз, и мы заторопились в луга, куда отводили на ночь большинство Мордредовых лошадей. Талиесин разбудил двух, ласково погладив их по носу и напев что-то им в уши, и кони спокойно позволили взнуздать себя.

— Ты без седла обойдешься, господин? — спросил он.

— Нынче ночью я и без коня обойдусь в случае чего.

— А как же я? — воззвал Сэнсам, едва я взгромоздился верхом.

Я глянул на него сверху вниз. Меня мучило искушение оставить его на лугу: всю свою жизнь епископ был вероломным предателем, и продлевать его бытие я отнюдь не стремился. Однако в ту ночь Сэнсам мог оказаться нам полезен, так что я нагнулся и втянул его на коня позади себя.

— Стоило бы бросить тебя здесь, епископ, — промолвил я, пока он устраивался поудобнее. Сэнсам ничего не ответил, лишь покрепче обхватил меня за пояс. Талиесин повел вторую лошадь к калитке.

— Мерлин рассказал тебе, что делать дальше? — спросил я барда, посылая коня в открытый проем.

— Нет, господин, но мудрость подсказывает, что надо ехать к побережью и там отыскать лодку. И стоит поторопиться, господин. Очень скоро Мордредовы люди проснутся, а как только обнаружат, что ты исчез, вышлют погоню. — И Талиесин, воспользовавшись калиткой в качестве опоры, взобрался на лошадь.

— Что же нам делать? — запаниковал Сэнсам, судорожно вцепляясь в меня.

— Как насчет убить тебя? — предположил я. — Так мы с Талиесином поскачем куда быстрее.

— Нет, господин, нет! Пожалуйста, не надо! Талиесин глянул вверх, на затянутые туманом звезды.

— Поскачем на запад? — предложил он.

— Я знаю, куда нам податься, — объявил я и направил коня к тропе, уводящей в Линдинис.

— Куда же? — насторожился Сэнсам.

— Повидаться с твоей супругой, епископ, — отозвался я, — с твоей ненаглядной супругой. — Моргана оставалась нашей последней надеждой: вот поэтому я и сохранил жизнь Сэнсаму той ночью. Мне она, скорее всего, помогать не стала бы, Талиесину плюнула бы в лицо — а ради Сэнсама она горы свернет.

И мы поскакали в Инис Видрин.

Моргану мы разбудили, так что к дверям она вышла в прескверном настроении или, скажем так, в худшем, нежели обычно. Меня она без бороды не узнала, а мужа не заметила: измученный скачкой епископ плелся позади нас; зато разглядела Талиесина — друида, дерзнувшего вторгнуться в священные пределы ее обители.

— Грешник! — завизжала она. Даже полусонная, браниться Моргана была горазда. — Осквернитель! Идолопоклонник! Именем Господа Бога и его благословенной Матери приказываю тебе: убирайся прочь!

— Моргана! — окликнул ее я, но тут она завидела оборванного, забрызганного грязью, хромающего Сэнсама, коротко мяукнула от радости и кинулась к нему. На золотой маске, прикрывающей изуродованное пламенем лицо, играл отблеск месяца.

— Сэнсам! — воскликнула она. — Сладкий мой!

— Мое сокровище! — отозвался Сэнсам, и супруги сжали друг друга в объятиях.

— Солнце мое, — лепетала Моргана, поглаживая его лицо, — что с тобой сделали?

Талиесин заулыбался, и даже я — я, что ненавидел Сэнсама и к Моргане особой любви не питал, не сдержал улыбки при виде столь искренней их радости. Из всех известных мне браков этот был самым странным. Второго такого бессовестного мошенника, как Сэнсам, на свет не рождалось, а Моргана отличалась кристальной честностью, однако ж они со всей очевидностью обожали друг друга, или, по крайней мере, Моргана обожала Сэнсама. Родилась она красавицей, но страшный пожар, в котором погиб ее первый муж, изувечил ее тело и обезобразил шрамами лицо. Никто не полюбил бы Моргану за красоту, равно как и за характер, — огонь не только изуродовал ее плоть, но ожесточил и озлобил душу; однако Моргану можно было полюбить за ее связи — ведь она приходилась Артуру сестрой, и это, как я всегда полагал, привлекло к ней Сэнсама. Но если ради нее самой Сэнсам Моргану не любил, он тем не менее убедительно изображал преданного супруга, так что Моргана ему верила и была счастлива, и за это я был готов простить мышиному королю его притворство. Сэнсам искренне восхищался женой — ведь Моргана была умна, а ум Сэнсам ценил. Оба немало выгадали от этого брака: Моргана обрела заботу и нежность, а Сэнсам — покровительство и мудрый совет, а поскольку оба не искали радостей плоти, брак оказался счастливее многих других.

— Через час, — жестоко прервал я их восторженные излияния, — здесь будут Мордредовы люди. К тому времени нам следует убраться как можно дальше, а твоим женщинам, госпожа, неплохо бы укрыться среди болот. Людям Мордреда плевать, что они монахини; их изнасилуют всех до единой.

Моргана яростно зыркнула на меня единственным глазом, что поблескивал в отверстии маски.

— А без бороды ты смотришься лучше, Дерфель, — заметила она.

— Зато без головы стану смотреться куда хуже, госпожа. Мордред, видишь ли, сооружает курган из отрубленных голов на Кар Кадарне.

— Не знаю, с какой стати нам с Сэнсамом спасать ваши грешные жизни, — пробурчала она, — но Господь учит нас милосердию. — Моргана выскользнула из объятий Сэнсама и громко завопила, будя женщин. Нас с Талиесином отправили в церковь, вручили корзину и велели наполнить ее храмовым золотом; в деревню послали женщин — поднимать лодочников. Расторопности и деловитости Морганы оставалось только дивиться. Монастырь захлестнула паника, но Моргана все держала под контролем, так что не прошло и нескольких минут, как первые женщины уже рассаживались в плоскодонки и отплывали в туманное марево.

Мы отбыли последними, и готов поклясться: в ту минуту, когда наш перевозчик оттолкнулся шестом и лодка заскользила по темной воде, с востока донесся цокот копыт. Талиесин, устроившись на носу, запел плач об Идфаэле, но Моргана прикрикнула на него, требуя прекратить языческую музыку. Бард отнял руку от маленькой арфы.

— Музыка не служит никому, госпожа, — мягко отчитал ее он.

— Твоя музыка — от дьявола, — проворчала Моргана.

— Но не вся, — возразил Талиесин и вновь запел, на сей раз песнь, которую я не слыхивал прежде. — При реках Вавилона, — пел он, — там сидели мы, проливая горькие слезы, и вспоминали свой дом,[9] — и я заметил, что Моргана проводит пальцем под маской, словно смахивает слезы. А бард все пел и пел, а высокий Тор отступал все дальше, и болотные туманы одевали нас белым саваном, и лодочник направлял плоскодонку сквозь шепчущие тростники по черной водной глади. Талиесин умолк; теперь тишину нарушало лишь журчание воды у борта да всплеск шеста, резко уходящего вниз, чтобы вновь подтолкнуть нас вперед.

— Тебе следовало бы петь для Христа, — с укором промолвил Сэнсам.

— Я пою для всех богов, — промолвил Талиесин, — ибо в грядущие дни нам понадобится их помощь.

— Бог един! — яростно воскликнула Моргана.

— Как скажешь, госпожа, — мягко отозвался Талиесин, — но боюсь, нынче ночью Он оказал тебе дурную услугу. — И Талиесин указал назад, на Инис Видрин, и все мы, обернувшись, увидели, как в белесой дымке позади нас разливается синевато-багровый отсвет. Мне уже случалось видеть такое зарево, здесь, на этом самом озере, сквозь точно такие же туманы. То пылали дома, то полыхала соломенная кровля. Мордред последовал за нами, и святилищу Святого Терния, где покоилась в земле его мать, суждено было сгореть дотла, но мы были в безопасности среди болот, куда никто не смел сунуться без проводника.

В Думнонию вновь пришло зло.

Но мы спаслись и на рассвете отыскали рыбака, который за золото согласился отплыть в Силурию. Так я вернулся домой к Артуру.

И к новому ужасу.

ГЛАВА 12

Кайнвин занедужила.

Хворь подкосила ее внезапно, в единый миг, рассказала мне Гвиневера. Лишь несколько часов спустя после моего отъезда из Иски Кайнвин вдруг задрожала в ознобе, затем накатил жар, и к вечеру она уже на ногах не стояла. Больную уложили в постель, Морвенна принялась за ней ухаживать, а ведунья заварила ей мать-и-мачехи с рутой и положила на грудь целительный амулет. К утру кожа Кайнвин покрылась чирьями. Все суставы ныли, горло сводило, дыхание вырывалось с трудом. Она бредила, металась на постели и хрипло звала Диан.

Морвенна попыталась подготовить меня к мысли о том, что Кайнвин умрет.

— Мама думает, на нее наложили проклятие, отец, — рассказала она, — потому что в день, когда ты уехал, забрела к нам какая-то женщина и попросила поесть. Мы дали ей ячменя, но когда она ушла, на дверном косяке осталась кровь.

Я тронул рукоять Хьюэлбейна.

— Проклятие можно снять.

— Мы позвали друида с Кефукриба, — поведала Морвенна, — и он соскреб кровь с двери и дал нам ведьмин камень… — Голос ее прервался; чуть не плача, она глядела на камень с дыркой, что висел ныне над кроватью Кайнвин. — Проклятие не развеялось! Она умрет!

— Когда-нибудь, но не сейчас, — возразил я, — не сейчас. В неизбежную смерть Кайнвин мне не верилось, ведь она всегда отличалась завидным здоровьем. Ни одного седого волоска на голове, и почти все зубы целы; когда я уезжал из Иски, Кайнвин бегала и резвилась, как девочка, а теперь вдруг разом постарела и обессилела. Ее терзала боль. Она не могла рассказать нам, как ей тяжко, но мука читалась в ее лице, а по щекам струились слезы — немое свидетельство страданий.

Талиесин долго глядел на нее и наконец согласился, что Кайнвин прокляли, однако Моргана лишь презрительно фыркнула.

— Языческие суеверия! — ругалась она, и отыскивала все новые травы, и варила их в меду, и скармливала Кайнвин с ложки. На самом-то деле сердце у Морганы было доброе, хотя, вливая в больную по капле целебное снадобье, она и честила Кайнвин языческой грешницей.

Я был беспомощен. Я мог лишь сидеть рядом с Кайнвин, держать ее за руку и плакать. Волосы ее поредели и два дня спустя после моего возвращения стали выпадать целыми пригоршнями. Нарывы вскрылись, заливая ложе гноем и кровью. Морвенна и Моргана без устали меняли ей постель, застилая свежую солому чистым бельем, но каждый день все повторялось с начала, а грязные простыни приходилось кипятить в чане. Боль не стихала и была так сильна, что спустя какое-то время даже я пожелал, чтобы смерть избавила ее от мучений. Однако Кайнвин не умирала. Она просто страдала; порою она кричала в агонии и рука ее стискивала мои пальцы с невероятной силой, а я мог лишь утирать ей лоб, звать ее по имени и чувствовать, как подступает страх одиночества.

Я так любил мою Кайнвин! Даже теперь, годы спустя, я улыбаюсь при мысли о ней, а порою просыпаюсь в ночи, и лицо мое залито слезами, и я знаю — я плакал о ней. Любовь наша родилась в пламени страсти: мудрые люди говорят, будто такой пыл недолговечен, но наш не угас, а вместо того сменился долгой, глубокой привязанностью. Я любил Кайнвин, я восхищался ею, рядом с нею на душе делалось светлее, а теперь вдруг я мог только смотреть, как демоны язвят ее плоть, как она содрогается от боли, а чирьи багровеют, и набухают, и лопаются, заливая постель гноем. И все же Кайнвин не умирала.

Порою у постели больной меня сменяли Галахад или Артур. Все пытались помочь чем могли. Гвиневера посылала за мудрейшими ведуньями в силурийские холмы и платила им золотом, чтобы они несли редкие травы или склянки с водой из какого-нибудь далекого священного источника. Кулух, ныне облысевший, но по-прежнему грубиян и задира, плакал о Кайнвин и отдал мне «чертов палец», подобранный в западных холмах. Впрочем, найдя в постели недужной языческий талисман, Моргана с отвращением его выкинула, точно так же как выбросила друидический ведьмин камень и амулет с груди Кайнвин. Епископ Эмрис неустанно молился за Кайнвин, и даже Сэнсам, прежде, чем уехать в Гвент, присоединился к его молитвам, хотя очень сомневаюсь, что взывал он к Господу столь же искренне, как Эмрис. Морвенна самоотверженно ухаживала за матерью: никто не боролся за исцеление больной упорнее ее. Она хлопотала над ней, мыла ее, молилась за нее, плакала вместе с нею. Гвиневера, разумеется, к больной не заглядывала: зримых проявлений недуга, равно как и запахов, она на дух не переносила, зато она часами прогуливалась со мной, пока Галахад или Артур держали руку Кайнвин. Помню, однажды мы дошли до амфитеатра и прохаживались по песчаной арене взад-вперед, и Гвиневера неуклюже попыталась меня утешить.

— Ты счастливец, Дерфель, — промолвила она, — тебе выпало редкое счастье. Великая любовь.

— Равно как и тебе, госпожа, — отозвался я.

Она поморщилась, и я тут же пожалел о сказанном: не стоило напоминать Гвиневере, что ее собственная великая любовь безнадежно испорчена. Хотя, по правде сказать, они с Артуром свое несчастье благополучно пережили. Наверное, темная тень и по сей день маячила где-то на заднем плане: порою какому-нибудь дурню случалось упомянуть Ланселота, и все вдруг смущенно умолкали. А однажды заезжий бард, не чуя зла, спел нам Плач о Блодеуведд, в котором говорится о неверной жене, и, едва отзвучали последние ноты, в дымном воздухе пиршественного зала повисла напряженная тишина. Но по большей части Артур с Гвиневерой и в самом деле были счастливы.

— Да, — промолвила она. — Мне тоже повезло. — Изъяснялась она короткими, отрывистыми фразами не из неприязни ко мне; просто разговоры по душам давались ей нелегко. Эту свою замкнутость Гвиневера преодолела лишь однажды, на Минидд Баддоне, и мы с ней тогда почти подружились, но с тех пор снова несколько отдалились, перейдя к настороженному, хотя и приязненному, общению; былая враждебность, разумеется, осталась в далеком прошлом.

— А знаешь, без бороды ты выглядишь моложе, — заметила она, меняя тему. — Тебе идет.

— Я поклялся, что отращу ее снова не раньше, чем Мордред испустит дух, — объяснил я.

— Поскорее бы! Ужас до чего не хочется умереть прежде, чем этот гад получит по заслугам, — исступленно проговорила она: Гвиневера и впрямь боялась, что старость убьет ее раньше, чем смерть настигнет Мордреда. Всем нам уже перевалило за сорок, а многим ли посчастливилось прожить столько же? Мерлин, конечно же, протянул дважды по сорок лет и больше; знавали мы и других, кому стукнуло пятьдесят, и шестьдесят, и даже семьдесят лет, но себя мы считали стариками. Рыжие кудри густо испещрила седина, но былой красоты Гвиневера не утратила: ее волевое лицо глядело на мир все так же надменно и властно. Она остановилась, залюбовавшись Гвидром: тот выехал на арену верхом на роскошном жеребце. Гвидр помахал ей рукой и принялся за дело. Он тренировал боевого коня: учил его подниматься на дыбы, бить копытами и переминаться с ноги на ногу даже стоя на месте, чтобы враг не сумел подрезать ему сухожилия. Гвиневера некоторое время наблюдала за сыном.

— Суждено ли ему стать королем? — печально вопросила она.

— Да, госпожа, — заверил я. — Рано или поздно Мордред совершит ошибку: тут-то мы и атакуем!

— Надеюсь, — кивнула Гвиневера, беря меня под руку. Не думаю, что она пыталась меня утешить; скорее, сама искала утешения. — Артур говорил с тобой об Амхаре?

— Очень коротко, госпожа.

— Он тебя не винит. Ты ведь сам знаешь, правда?

— Хотелось бы мне в это верить, — вздохнул я.

— Так и верь, — отрезала она. — Артур вовсе не из-за смерти ублюдка расстроился; он корит себя, что оказался плохим отцом.

Подозреваю, что Артур куда больше горевал о Думнонии, нежели об Амхаре; вести о резне растравили ему душу. Подобно мне, он жаждал отмщения, но Мордред командовал армией, а у Артура было меньше двух сотен человек, и всех их пришлось бы переправлять через Северн на лодках. По правде говоря, он понятия не имел, как это сделать. Кроме того, Артура тревожило, законна ли такая месть.

— Люди, которых он убил, приносили ему клятву верности, — объяснял он мне. — Король имел право предать их смерти.

— А мы имеем право отомстить за них, — настаивал я. Не поручусь, что Артур вполне со мной согласился. Он всегда пытался поставить закон выше личных пристрастий, а согласно нашему закону о клятвах, король — источник и воплощение правосудия, а значит, и всех клятв, и, стало быть, в своей собственной земле Мордред мог поступать, как ему вздумается. Так гласил закон, и Артур, будучи Артуром, опасался его нарушить, но он также оплакивал погибших мужчин и женщин и порабощенных детей и знал, что многим еще суждено умереть или угодить в рабство, пока Мордред жив. Закону, похоже, придется малость прогнуться, но Артур не знал как. Если мы двинем наших людей через Гвент и проведем их далеко на восток, мы окажемся в приграничных с Ллогрией землях и воссоединимся с Саграмором. Тогда у нас достанет сил одолеть свирепую Мордредову армию или, по крайней мере, мы сойдемся с ней на равных, но король Мэуриг упрямо отказывался пропустить нас через свои земли. А если мы переправимся через Северн на лодках, нам придется бросить лошадей; и высадимся мы слишком далеко от Саграмора, и окажемся отрезаны от него Мордредовой армией. Мордред сперва разобьет нас, а потом развернется — и разделается с нумидийцем.

По крайней мере Саграмор жив: хоть какое-то, да утешение. Мордред убил нескольких Саграморовых людей, но самого Саграмора так и не нашел и увел свои силы от границы, прежде чем Саграмор сумел жестоко отомстить. А теперь, по слухам, Саграмор и сто двадцать его воинов укрылись в какой-то южной крепости. Атаковать форт Мордред опасался, а у Саграмора недоставало сил совершить вылазку и разбить Мордредову армию, так что они наблюдали друг за другом, но не сражались, а Кердиковы саксы, ободренные беспомощностью Саграмора, вновь пробирались на запад в наши земли. На борьбу с саксами Мордред слал военные отряды и не замечал гонцов, что нахально проезжали через его земли от Артура к Саграмору и обратно. Саграмор кусал себе локти: ну как, скажите на милость, ему вызволить своих людей и привести их в Силурию? Расстояние было велико, и путь преграждал враг — враг, коему несть числа. Похоже, мы и впрямь были бессильны отомстить за погибших, но вот три недели спустя после моего возвращения в Думнонию пришли вести от двора Мэурига. И не от кого-нибудь, а от Сэнсама.

Сэнсам приехал в Иску вместе со мной, но общество Артура пришлось ему не по вкусу, так что, оставив Моргану под опекой брата, епископ сбежал в Гвент. Теперь же — возможно, чтобы показать нам, как близок он к королю, — Сэнсам извещал нас о том, что Мордред просит дозволения Мэурига провести армию через Гвент, дабы атаковать Силурию. Мэуриг якобы еще не решил, что ответить.

— Мышиный король никак опять взялся за интриги? — усмехнулся Артур, пересказав мне послание Сэнсама.

— Он поддерживает и тебя, и Мэурига, господин, — угрюмо заметил я, — дабы оба вы были ему признательны.

— Но много ли в том правды? — гадал вслух Артур. Он надеялся, что да, ибо если Мордред нападет на Артура, тогда никакой закон не запретит Артуру дать ему отпор, а если Мордред двинет армию на север, в Гвент, тогда мы сможем переплыть море Северн и воссоединиться с людьми Саграмора где-нибудь в южной Думнонии. И Галахад, и епископ Эмрис сомневались, что Сэнсам говорит дело, но я был другого мнения. Мордред ненавидел Артура больше всех на свете; конечно же, он не устоит перед искушением и попытается разбить Артура в битве.

На протяжении нескольких дней мы строили планы. Наши воины упражнялись с копьем и мечом, а Артур слал гонцов к Саграмору, намечая тактику предполагаемой кампании. Но либо Мэуриг отказал Мордреду в его просьбе, либо Мордред сам передумал идти в Силурию, только ничего ровным счетом не произошло. Мордредова армия по-прежнему стояла между нами и Саграмором, от Сэнсама не было ни слуху ни духу. Нам оставалось только ждать.

Ждать и наблюдать за муками Кайнвин. Видеть, как лицо ее худеет и заостряется все больше. Слушать ее бред, ощущать ужас в судорожной хватке и чуять смерть, которая все не приходила.

Моргана испробовала новые травы. Она возложила крест на нагое тело Кайнвин, но от прикосновения к кресту Кайнвин пронзительно завизжала. Однажды ночью, пока Моргана спала, Талиесин провел сложный обряд, пытаясь снять проклятие — он по-прежнему объяснял недуг Кайнвин воздействием злых чар. Мы убили зайца и раскрасили его кровью лицо больной; мы дотрагивались до ее покрытой нарывами кожи обожженным концом ясеневого посоха; мы обложили ее постель орлиными камнями, и ведьмиными, и «чертовыми пальцами»; над постелью мы повесили ветку ежевики и плеть омелы, срезанную с липы, а рядом с Кайнвин положили Экскалибур, одно из Сокровищ Британии, — но хворь мы так и не прогнали. Мы молились Гранносу, богу исцеления, но молитвы наши не нашли отклика, а жертвы наши были отвергнуты.

— Слишком сильная магия, — грустно утверждал Талиесин.

На следующую ночь, когда Моргана вновь заснула, мы привели к постели больной друида из северной Силурии. Деревенский друид, состоящий, казалось, сплошь из бороды и вони, пропел заклинание, затем истолок косточки жаворонка и смешал порошок с полынной настойкой в чаше из падуба. Он по капле влил смесь в рот Кайнвин, но снадобье не помогло. Друид попытался скормить недужной кусочки запеченного сердца черной кошки, но Кайнвин их выплюнула. Напоследок друид пустил в ход самое сильное свое средство: прикосновение мертвой руки. Почерневшая кисть живо напомнила мне навершие Кердикова шлема. Друид дотронулся ею до лба Кайнвин, до носа и шеи, затем прижал кисть к ее голове и забормотал заговор, но преуспел лишь в том, что с десяток вшей перебрались с его бороды на голову больной, а когда мы попытались их вычесать, то выдернули и остатки волос. Я расплатился с друидом и вышел вместе с ним во двор, подальше от дыма: это Талиесин жег травы на огне. Морвенна последовала за мной.

— Тебе надо отдохнуть, отец, — промолвила она.

— Успеется еще, — возразил я, провожая взглядом друида. Друид уковылял прочь, во тьму.

Морвенна обняла меня и склонила голову мне на плечо. Волосы у нее были такие же золотые, как у Кайнвин. И пахли так же.

— Может, это вообще не магия, — вздохнула она.

— Коли не магия, она бы давно умерла, — ответил я.

— Есть одна женщина в Повисе; говорят, весьма искусная.

— Так пошлите за ней, — устало проговорил я, хотя в колдунах я давно изверился. У нас перебывало уже десятка два: все они охотно брали золото, но ни один не справился с недугом. Я приносил жертвы Митре, я молился Белу и Дон, но ничего не помогало.

Кайнвин застонала, стон перешел в крик. Я вздрогнул и мягко оттолкнул Морвенну.

— Я пойду к ней.

— Отдохни, отец, — предложила Морвенна, — я посижу с мамой.

И тут я заметил посреди двора закутанную в плащ фигуру. Мужчина это или женщина? И как давно она там стоит? Мне казалось, еще мгновение назад двор был пуст, а теперь вот передо мной — темная тень. Низко надвинутый капюшон прикрывал лицо от лунного света, и я вдруг испугался, что это сама смерть. Я шагнул навстречу.

— Кто ты? — спросил я.

— Ты меня не знаешь, лорд Дерфель Кадарн. — Голос был женский. С этими словами гостья откинула капюшон, и я увидел, что лицо ее выкрашено в белый цвет, а глаза обведены сажей: ни дать ни взять оживший череп. Морвенна задохнулась от ужаса.

— Кто ты? — повторил я.

— Я — дыхание западного ветра, лорд Дерфель, — прошелестела она, — я — дождь, что льется на Кадайр Идрис, я — иней, посеребривший пики Эрири. Я — посланница времен задолго до королей, я — Плясунья. — Она рассмеялась, и смех ее был что безумие в ночи. Заслышав этот звук, из комнаты больной вышли Талиесин с Галахадом и застыли в дверях, во все глаза глядя на хохочущую гостью с белым лицом. Галахад осенил себя крестом, а Талиесин дотронулся до железной задвижки на двери.

— Иди сюда, лорд Дерфель, — приказала женщина. — Иди ко мне, лорд Дерфель.

— Ступай, лорд, — ободрил меня Талиесин, и я вдруг преисполнился надежды, что заклинания вшивого друида все-таки сработали, ибо хотя они не избавили Кайнвин от хвори, зато привели во двор это привидение. И я шагнул в лунный свет и подошел к закутанной в плащ незнакомке вплотную.

— Обними меня, лорд Дерфель, — приказала гостья, и было в ее голосе что-то от гниения и грязи, но я стиснул зубы, и шагнул вперед, и обнял ее за хрупкие плечи. Пахло от нее медом и пеплом. — Ты хочешь, чтобы Кайнвин выжила? — шепнула она мне на ухо.

— Да.

— Тогда ступай со мной, — прошептала она в ответ и выскользнула из моих объятий. — Прямо сейчас, — повторила она, видя, что я колеблюсь.

— Я схожу за плащом и мечом, — сказал я.

— Там, куда мы идем, меч тебе не понадобится, лорд Дерфель, а плащ можешь разделить со мной. Ступай сейчас, или обречешь госпожу свою на новые муки. — С этими словами она повернулась и пошла со двора.

— Иди! — приказал мне Талиесин. — Иди же!

Галахад бросился было за мной, но женщина обернулась в воротах и велела ему остаться.

— Лорд Дерфель пойдет один, — промолвила она, — или не пойдет вовсе.

И я пошел — на север, в ночь, следом за смертью.

Мы шли всю ночь, и к восходу добрались до подножия высоких холмов, а провожатая моя спешила все дальше и выбирала тропы, уводившие нас как можно дальше от селений. Женщина, что назвалась Плясуньей, шла босиком и порою подпрыгивала, словно во власти неудержимой радости. Час спустя после восхода, когда солнце затопило холмы расплавленным золотом, она остановилась у неглубокого озерца, плеснула водой себе в лицо и потерла щеки пучком травы, смывая смесь меда и пепла, которой выбелила кожу. До той минуты я не знал, молода она или стара, но теперь убедился, что ей около двадцати и она на диво хороша собой. Лицо у нее было нежное, точеное, живое, глаза — счастливые; на губах блуждала улыбка. Она знала цену своей красоте и рассмеялась, заметив, что и я не остался к ней равнодушен.

— Не хочешь ли возлечь со мною, лорд Дерфель? — спросила она.

— Нет, — отвечал я.

— А ради исцеления Кайнвин — возлег бы ты со мною?

— Да.

— Но так ты ее не исцелишь, нет-нет! — Она рассмеялась, обогнала меня и, сбросив тяжелый плащ, осталась лишь в тонком полотняном платье, облегающем гибкое тело. — Ты меня помнишь? — спросила она, оборачиваясь ко мне.

— А я должен тебя помнить?

— Я-то тебя помню, лорд Дерфель. Ты взирал на мое тело голодными глазами, да ты и был голоден. О, как голоден! Помнишь? — С этими словами она закрыла глаза и прошлась вниз по крутой тропке навстречу мне легкой, выверенной поступью, на каждом шаге приподнимаясь на пальцах и вытягивая носок, и я тотчас же узнал ее. Узнал светящуюся нимфу — видение, некогда явленное во тьме Мерлином.

— Ты Олвен, — проговорил я: имя воскресло в памяти даже спустя годы. — Олвен Серебряная.

— Ага, значит, все-таки помнишь! Теперь я старше: столько лет прошло. Олвен-в-Летах, — рассмеялась она. — Ну же, господин! Принеси плащ.

— А куда мы идем?

— Далеко, господин, далеко. Туда, где берут начало ветра, и зачинаются дожди, и рождаются туманы; туда, где нет королей. — И Олвен закружилась в пляске; похоже, устали она не ведала. Весь день напролет она танцевала — и весь день напролет молола чушь. Думается, она была безумна. Раз, пока мы шли через неглубокую долинку, где в серебристой листве дерев играл ветерок, она, стянув с себя платье, танцевала на траве нагая — нарочно, чтобы возбудить и искусить меня. Видя, что я упрямо бреду вперед, не поддаваясь на ее подначки, Олвен просто-напросто рассмеялась, перебросила платье через плечо и зашагала рядом со мной, как если бы нагота нимало ее не смущала.

— Это я принесла проклятие в твой дом, — гордо сообщила она.

— Зачем?

— Затем, что так было надо, вот зачем, — отвечала она с простодушной искренностью, — а теперь чары нужно снять! Потому мы и идем в горы, господин.

— К Нимуэ? — спросил я, заранее зная ответ; думается, в тот самый миг, как Олвен впервые появилась во дворе, я уже понял: пойдем мы к Нимуэ.

— К Нимуэ, — радостно согласилась Олвен. — Понимаешь, господин, час пробил.

— Что еще за час?

— Час великого завершения, — откликнулась Олвен и сунула платье мне в руки, чтобы не мешалось. И, подпрыгивая, обогнала меня, то и дело оборачиваясь, лукаво на меня поглядывая и наслаждаясь моей невозмутимостью. — Люблю побегать нагишом под солнышком, — призналась она.

— Что такое великое завершение? — полюбопытствовал я.

— Мы превратим Британию в блаженную обитель, — объяснила Олвен. — Не будет ни хворей, ни голода, ни страхов, ни войн, ни гроз, ни одежды. Все закончится, господин! Горы обрушатся, реки повернут вспять, моря вскипят, и завоют волки, а когда все завершится, страна сделается золотой и зеленой, вне времени, вне хода лет, и все мы уподобимся богам и богиням. Вот я буду древесной богиней. Я стану повелевать лиственницей и грабом, стану танцевать на заре, а с наступлением сумерек любиться с золотокожими мужами.

— Разве тебе не полагалось возлечь с Гавейном? — спросил я ее. — Когда он восстал из Котла? Мне казалось, тебя прочили ему в королевы.

— Так я и возлегла с ним, господин, да только он был мертв. Бездыханный, иссохший. И на вкус соленый. — Олвен рассмеялась. — Бездыханный, иссохший, засоленный… Целую ночь напролет согревала я его, но он так и не шевельнулся. Мне совсем не хотелось с ним ложиться, — доверчиво призналась она, — но со времен той ночи, господин, я знала только счастье! — Она легко крутнулась на месте и прошлась танцующей походкой по весенней траве.

Безумна, подумал я, безумна и красива так, что дух захватывает, красива, как некогда Кайнвин; хотя, в отличие от моей белокожей златокудрой Кайнвин, эта девушка была черноволоса, а кожа ее потемнела под солнцем.

— Почему тебя называют Олвен Серебряная? — полюбопытствовал я.

— Потому что душа моя из серебра, господин. Волосы мои темны, а душа — серебряная! — Она покружилась волчком и вприпрыжку побежала вперед. Мгновение-другое спустя я остановился отдышаться и поглядел сверху вниз в глубокую долину. Пастух приглядывал за стадом овец. Его собака носилась по склону, не давая отаре разбредаться, а еще дальше стоял дом: женщина разложила сушиться мокрую одежду на кустах дрока. Вот это все — настоящее, подумал я, а наше путешествие через холмы — безумие, сон. Я тронул шрам на левой ладони — отметину, связавшую меня с Нимуэ, — и заметил, что рубец покраснел. На протяжении стольких лет он оставался белым, а теперь вдруг налился кровью.

— Надо идти, господин! — позвала меня Олвен. — Дальше и дальше! Высоко в облака! — К вящему моему облегчению, она забрала у меня платье, натянула его через голову и, встряхнувшись, расправила ткань на хрупкой фигурке. — В облаках порою холодно, господин, — объяснила она и вновь закружилась в танце, а я в последний раз с тоской глянул на пастуха с собакой и последовал за плясуньей Олвен вверх по узкой тропке промеж высоких скал.

После полудня мы отдохнули. Остановились в долине с крутыми склонами, где росли ясени, рябины и платаны, и темная гладь длинного, узкого озера чуть подрагивала под легким ветерком. Я облокотился на валун и, должно быть, задремал, потому что, когда я проснулся, Олвен опять была в чем мать родила, но на сей раз она плавала в холодной черной воде. Дрожа, она выбралась на берег, насухо растерлась плащом и вновь натянула платье.

— Нимуэ сказала мне, — поведала она, — что если ты возляжешь со мной, Кайнвин умрет.

— Тогда зачем же ты звала меня возлечь с тобой? — хрипло спросил я.

— Проверить, любишь ли ты свою Кайнвин — а зачем бы еще?

— Люблю, — промолвил я.

— Тогда ты сумеешь спасти ее! — возликовала Олвен.

— Как Нимуэ прокляла ее? — спросил я.

— Проклятием огня, и проклятием воды, и проклятием терновника, — отозвалась Олвен, присела на корточки у моих ног и заглянула мне в глаза. — И темным проклятием Иной плоти, — зловеще добавила она.

— Но почему? — гневно вопросил я. Подробности черного колдовства меня не занимали; мне хватало уже того, что моя Кайнвин страждет во власти злых чар.

— Почему нет? — отозвалась Олвен, рассмеялась, закуталась во влажный плащ и зашагала дальше. — Идем, господин! Ты голоден?

— Да.

— Тебя накормят. Поешь, поспишь, поговоришь. — И Олвен снова закружилась в танце, грациозно переступая по кремнистой тропе. Босые ступни ее сочились кровью, но она, похоже, не ощущала ни малейшего неудобства. — Мы идем в обратную сторону, — сообщила она.

— Это как?

Олвен развернулась и засеменила дальше спиной вперед и лицом ко мне.

— Назад в прошлое, господин. Мы разматываем годы. Минувшие лета проносятся мимо нас, но так быстро, что тебе не дано разглядеть ночи и дни. Ты еще не родился, твои родители еще не появились на свет, а мы все идем и идем — назад, назад, все время назад, ко временам задолго до королей. Вот куда мы идем, господин. Ко временам задолго до королей.

— У тебя ступни в крови, — заметил я.

— Заживут! — И она развернулась и весело запрыгала дальше. — Идем! — позвала она. — Идем ко временам задолго до королей!

— А ждет ли меня там Мерлин? — осведомился я. При упоминании этого имени Олвен остановилась. Остановилась, вновь обернулась назад, нахмурилась.

— Я возлежала с Мерлином, — призналась она, помолчав. И в порыве откровенности добавила: — Много-много раз!

Я ничуть не удивился. Мерлин всегда был похотливым козлом.

— Он ждет нас? — повторил я.

— Он пребывает в самом сердце времени задолго до королей, — серьезно поведала Олвен. — В самом сердце, господин. Мерлин — это холод инея, вода дождя, пламя солнца, дыхание ветра. А теперь пошли, — с внезапной настойчивостью она потянула меня за рукав, — сейчас не время для разговоров.

— Мерлин в заточении? — спросил я, но Олвен отвечать не стала. Она обгоняла меня, нетерпеливо дожидалась, чтобы я поравнялся с нею, и вновь убегала вперед. По здешним крутым тропам она поднималась легко, а я, пыхтя, тащился сзади: так мы уходили все глубже и глубже в горы. По моим прикидкам, мы уже оставили Силурию далеко позади и оказались в Повисе, в той части злополучной страны, на которую власть юного Пирддила не распространялась. Здесь был оплот беззакония и логово разбойников, а Олвен безмятежно бежала себе вприпрыжку по тропке, не задумываясь об опасности.

Настала ночь. С запада наползли тучи, и очень скоро мир погрузился в непроглядную тьму. Сколько я ни оглядывался по сторонам, не было видно ни зги. Ни огней, ни даже отблеска далекого пламени. Вот таким, наверное, Бел застал остров Британию, когда впервые принес сюда свет и жизнь.

Олвен вложила ладонь в мою руку.

— Идем, господин.

— Так ничего ж не видно! — запротестовал я.

— Я все вижу, — возразила она, — доверься мне, господин. — И с этими словами Олвен повела меня вперед, порою предупреждая о препятствии.

— Переходим ручей, господин. Ступай осторожно.

Я чувствовал, что дорога наша уводит все выше. Мы пересекли полосу предательского глинистого сланца, но рука Олвен надежно покоилась в моей. В какой-то момент мы, верно, вышли на гребень высокого утеса: в ушах засвистел ветер, а Олвен запела странную песенку про эльфов.

— В здешних холмах эльфы до сих пор живут, — поведала она мне, когда песнь отзвучала. — Повсюду в Британии их перебили, а здесь — нет. Я их видела. Они-то и научили меня танцевать.

— Хорошие из них учителя, — отозвался я. Ни единому ее слову я не верил, однако теплое пожатие маленькой ручки ободряло и успокаивало.

— У них плащи из осенней паутинки, — промолвила она.

— То есть нагишом они не танцуют? — поддразнил я.

— Под плащом из паутинки ничего не скроешь, господин, — упрекнула она меня, — но зачем прятать то, что прекрасно?

— А ты и с эльфами любишься?

— Буду когда-нибудь. Пока — нет, во времена после королей — буду. Я возлягу и с ними, и с золотокожими. Хотя сперва мне придется возлечь с еще одним засоленным трупом. Живот к животу с иссохшим выходцем из самого сердца Котла. — Олвен рассмеялась, потянула меня за руку; мы сошли с гребня и по пологому травянистому склону вскарабкались на следующий хребет. И тут, впервые после того, как облака застлали луну, я увидел свет.

Далеко, по другую сторону темной седловины, высился холм: верно, склон его прорезала лощина, где полыхали огни, и кромку холма одевало зарево. Я стоял там, непроизвольно сжимая руку Олвен, а она, видя, как я завороженно рассматриваю нежданный отблеск, рассмеялась от восторга.

— Это и есть земля задолго до королей, господин, — объяснила она мне. — Там ты найдешь друзей и еду.

Я отнял у нее руку.

— Разве друзья стали бы налагать проклятие на Кайнвин?

Она вновь завладела моей рукой.

— Идем, господин, теперь уже недалеко, — промолвила она и потянула меня вниз по склону, пытаясь заставить меня бежать, но я не поддался. Я брел медленно, вспоминая, что рассказывал мне Талиесин в магическом тумане, сотворенном над Кар Кадарном: дескать, Мерлин велел ему спасти меня, но я, возможно, не поблагодарю его за это, и чем ближе я подходил к этой лощине огней, тем больше опасался, что вот-вот пойму смысл Мерлиновых слов. Олвен изводила меня, потешалась над моими страхами, в глазах ее сверкали алые отсветы, а я обреченно брел к синевато-багровому горизонту, и на сердце у меня лежала тяжесть.

Вход в долину охраняли копейщики: страхолюдные дикари в шкурах, копья — с неоструганными древками и лезвиями грубой ковки. Они пропустили нас молча, не сказав ни слова; хотя Олвен весело их поприветствовала и повела меня по тропке в дымное сердце долины. Там, на дне, было длинное узкое озеро, а по берегам черной заводи повсюду горели костры, и тут же, под чахлыми деревцами, притулились невысокие хижины. Здесь стояло лагерем целое воинство: костров горело сотни две, а то и больше.

— Идем, господин, — промолвила Олвен и повела меня вниз по склону.

— Это — прошлое, — объясняла она мне, — а вот это — будущее. Здесь-то и сходится обруч времени.

Это просто долина, долина в повисских нагорьях, твердил себе я. Потаенное убежище, надежное укрытие для отчаянного изгоя. Обруч времени тут ни при чем, уверял я себя, и однако ж, когда Олвен повела меня вниз к приозерному лагерю, по спине у меня пробежал холодок. Я думал, все, верно, спят крепким сном, ибо стояла глухая ночь, но пока мы шли между озером и хижинами, полюбоваться на нас высыпала целая толпа мужчин и женщин. Странные то были существа. Одни беспричинно смеялись, другие бормотали что-то бессмысленное, третьи судорожно подергивались. Куда ни глянь — зобастые шеи, слепые бельма, заячьи губы, спутанные волосы, увечные руки-ноги.

— Кто они такие? — спросил я у Олвен.

— Воинство безумцев, господин, — объяснила она.

Я сплюнул в сторону озера, чтобы отвратить порчу. Собрались тут не только безумцы или калеки: среди этих бедолаг попадались и копейщики, а у некоторых, как я заметил, щиты были обтянуты человечьей кожей и вымазаны человечьей же кровью: в долине нашли приют недобитые Кровавые щиты Диурнаха. У других на щитах красовался орел Повиса, а у одного — силурийский лис: этого герба не видали в сражениях со времен Гундлеуса. Здесь, как и в армии Мордреда, собрались самые отбросы Британии: побежденные, безземельные изгои — терять таким нечего, а выиграть можно все. Над долиной разило человеческими нечистотами. Мне вспомнился Остров Мертвых — место, куда Думнония отправляла своих безумцев и куда я однажды отправился вызволять Нимуэ. Эти люди выглядели столь же дико — просто мороз по коже: того и гляди, кинутся на тебя с когтями ни с того ни с сего и ну рвать на куски.

— Чем вы их кормите? — спросил я.

— Солдаты добывают еду, — ответила Олвен, — настоящие солдаты. Мы обычно баранину едим. Люблю баранинку. А, вот мы и пришли, господин. Конец пути! — И с этими радостными словами она высвободила руку и побежала вприпрыжку впереди меня. Мы достигли конца озера: впереди, под сенью высокого скалистого утеса, темнела роща.

Под раскидистыми деревьями горело с дюжину костров. Я заметил, что деревья растут в два ряда, так что роща изрядно смахивает на обширный зал, а в дальнем конце зала высятся два громадных серых камня, вроде тех высоких глыб, что воздвигал древний народ, но когда именно установили эти, в далеком ли прошлом или недавно, я бы не поручился.

Между камнями, в массивном деревянном кресле восседала Нимуэ с черным Мерлиновым посохом в руке. Олвен подбежала к ней, бросилась к ее ногам, обняла их, положила голову к Нимуэ на колени.

— Я привела его, госпожа! — объявила она.

— Он возлег с тобой? — вопросила Нимуэ. Обращалась она к Олвен, а глядела на меня — неотрывно, в упор. На стоячих камнях красовались два черепа, каждый густо залит расплавленным воском.

— Нет, госпожа, — заверила Олвен.

— А ты его побуждала? — Нимуэ буравила меня единственным глазом.

— Да, госпожа.

— Ты обнажилась перед ним?

— Весь день выставлялась я перед ним, госпожа.

— Молодец девочка, — похвалила Нимуэ, погладила Олвен по голове, и та просто-таки замурлыкала от удовольствия, свернувшись калачиком у ног Нимуэ. Нимуэ по-прежнему не сводила с меня взгляда, а я, расхаживая взад-вперед между высоченными, подсвеченными огнем стволами, глядел на нее.

Нимуэ выглядела в точности так, как после Острова Мертвых. Так, словно многие годы не мылась, не расчесывалась и вообще о себе не заботилась. Пустая глазница темнела на изможденном лице ссохшимся, морщинистым шрамом: ни тебе искусственного глаза, ни даже повязки. В кожу глубоко въелась грязь; сальные, спутанные космы доходили до пояса. Волосы ее, некогда черные, теперь сделались белы как кость — кроме одной-единственной черной пряди. Белые одежды замарались, но поверх Нимуэ набросила бесформенную куртку с рукавами, что была ей заметно велика. И тут я осознал — да это ведь не что иное, как Куртка Падарна, одно из Сокровищ Британии; а на левой руке у Нимуэ поблескивает простенькое железное Кольцо Элунед. Ногти ее отросли до устрашающей длины, несколько уцелевших зубов почернели. Она словно постарела — или, может, это из-за грязи ее резкие черты посуровели еще более. Красавицей в привычном понимании этого слова Нимуэ никогда не была, но прежде лицо ее, светившееся живым умом, обладало своеобразной привлекательностью. Теперь же выглядела она отталкивающе. Некогда подвижное лицо ожесточилось; хотя, подняв левую руку, она улыбнулась-таки мне тенью улыбки. Она показывала мне шрам — такой же, как на моей левой руке. Я в свой черед повернул к ней раскрытую ладонь, и Нимуэ удовлетворенно кивнула.

— Ты пришел, Дерфель.

— А у меня был выбор? — горько осведомился я и указал на шрам. — Разве вот это не привязывает меня к тебе? Зачем мучить Кайнвин, если ты и без того вольна призвать меня, когда пожелаешь? — И я вновь демонстративно похлопал по рубцу.

— Потому что иначе ты не пришел бы, — отозвалась Нимуэ. Безумцы толпились вкруг ее трона, точно свита; иные подбрасывали дрова в костры, а один обнюхивал мои лодыжки, точно пес. — Ты никогда толком не верил, — упрекнула меня Нимуэ. — Ты молишься богам, но ты в них не веришь. Никто ныне не верит по-настоящему, кроме нас. — Она указала присвоенным посохом на хромых, полуслепых, увечных и сумасшедших, что восхищенно взирали на нее. — Мы верим, Дерфель, — произнесла она.

— Я тоже верю, — отозвался я.

— Нет! — завизжала Нимуэ, да так пронзительно, что жалкие твари в свой черед завопили от ужаса. Она ткнула посохом в мою сторону. — Ты был там, когда Артур забрал Гвидра из круга костров.

— Не ждала же ты, что Артур будет стоять и смотреть, как убьют его сына, — промолвил я.

— Ждала я, дурень, чтобы Бел сошел с небес, и раскаленный воздух затрещал от жара, и звезды смело с небес, словно листья в бурю! Вот чего я ждала! Вот чего я заслужила! — Нимуэ запрокинула голову к облакам и завопила в голос, и все полоумные калеки завыли вместе с нею. Молчала только Олвен Серебряная. Она глядела на меня, улыбаясь краем губ и словно давая понять, что в этом прибежище безумцев здравый рассудок сохранили только она да я. — Вот чего я хотела! — кричала на меня Нимуэ, перекрывая какофонию стонов и поскуливаний. — И вот что я получу, — добавила она и с этими словами встала, высвободилась из объятий Олвен и поманила меня посохом. — Идем.

Я последовал за нею мимо стоячих камней к пещере в скале. Пещера оказалась неглубокая: человек, улегшись на спину, как раз поместится; и сперва мне померещилось, что в полумраке и впрямь кто-то вытянулся нагишом. Олвен подошла ко мне и попыталась завладеть моей рукой, но я оттолкнул ее. А безумцы напирали со всех сторон, пытаясь рассмотреть, что там такое темнеет на каменном полу.

В пещере тлел костерок, и в его тусклом свете я разглядел, что на полу лежит не живой человек, а глиняная фигура женщины. Фигура в человеческий рост, с грубо вылепленными грудями, разведенными ногами и едва намеченными чертами лица. Нимуэ нырнула в пещеру и присела на корточки рядом с глиняной фигурой.

— Взгляни на свою женщину, Дерфель Кадарн, — промолвила она.

Олвен рассмеялась и заулыбалась мне.

— Вот твоя женщина, господин! — повторила Олвен, на случай, если я не понял.

Я недоуменно воззрился на гротескную глиняную фигуру, затем перевел взгляд на Нимуэ.

— Моя женщина?

— Это Иная плоть Кайнвин, ты, дурень! — объяснила Нимуэ. — А я — погибель Кайнвин. — В глубине пещеры стояла истертая плетенка — Корзина Гаранхира, еще одно Сокровище Британии. Нимуэ достала из нее горсть сушеных ягод. Наклонилась, вдавила ягоду в необожженную глину. — Еще один чирей, Дерфель! — объявила она, и я заметил, что вся поверхность жуткой фигуры густо испещрена такими же бугорками. — И еще, и еще! — Хохоча, Нимуэ вминала в красную глину ягоду за ягодой. — Сделаем ей больно, Дерфель? Заставим покричать? — С этими словами она вытащила из-за пояса грубый нож — Кинжал Лауфродедда — и ткнула зазубренным лезвием в глиняную голову. — Она кричит, Дерфель, о, как она кричит! — сообщила мне Нимуэ. — Ее пытаются удержать, но боль невыносима, невыносима! — Она провернула лезвие, и внезапно я свету не взвидел от ярости и, пригнувшись, шагнул в пещеру, и Нимуэ тотчас же выпустила кинжал и нацелилась двумя пальцами в глаза статуе.

— Ослепить ее, Дерфель? — прошипела она. — Ты этого хочешь?

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

Нимуэ извлекла Кинжал Лауфродедда из истерзанного глиняного черепа.

— Дадим ей поспать, — промурлыкала она, — или, может, не надо? — Она демонически расхохоталась, выхватила из Корзины Гаранхира железный ковш, зачерпнула из дымного костерка тлеющих угольев и рассыпала их по статуе. Я представил, как Кайнвин вздрагивает и кричит, выгибаясь всем телом от внезапного приступа боли, — и при виде моего бессильного гнева Нимуэ покатилась со смеху. — Зачем я это делаю? — переспросила она. — Да затем, что ты помешал мне убить Гвидра. И еще потому, что ты можешь призвать богов на землю. Вот зачем.

Я уставился на нее во все глаза.

— Ты тоже безумна, — тихо проговорил я.

— Да что ты знаешь о безумии? — прошипела Нимуэ. — Ты и твой умишко, твой жалкий, никчемный умишко! Ты смеешь судить меня? Ах, боль! — Она с размаху ударила ножом в глиняную грудь. — Боль! Боль!

Безумцы за моей спиной эхом подхватили ее крик.

— Боль! Боль! — ликовали они. Одни хлопали в ладоши, другие радостно смеялись.

— Прекрати! — заорал я.

Нимуэ склонилась над истерзанной фигурой, занеся нож.

— Хочешь, чтобы она к тебе вернулась, Дерфель?

— Да. — Я чуть не плакал.

— Она для тебя всего дороже?

— Ты сама знаешь, что да.

— Ты лучше возляжешь вот с ней, — Нимуэ указала на гротескную глиняную фигуру, — нежели с Олвен?

— Я не знаю иных женщин, кроме Кайнвин, — отозвался я.

— Тогда я верну ее тебе, — промолвила Нимуэ, ласково погладив глиняный лоб. — Я отдам тебе твою Кайнвин, — пообещала она, — но сперва ты вручишь мне то, что всего дороже для меня. Такова моя цена.

— И что же для тебя дороже всего? — спросил я, заранее зная ответ.

— Ты принесешь мне Экскалибур, Дерфель, — промолвила Нимуэ, — и ты приведешь ко мне Гвидра.

— Гвидра-то зачем? — воскликнул я. — Он же не сын правителя!

— Затем, что Гвидр был обещан богам, а боги не отступаются от обещанного. Ты должен привести его ко мне до наступления полнолуния. Ты доставишь Гвидра и меч к слиянию вод под сенью Нант Ддуу. Знаешь, где это?

— Знаю, — мрачно кивнул я.

— Но если ты их не доставишь, Дерфель, тогда клянусь тебе, что страдания Кайнвин умножатся стократ. Я запущу червей ей в живот, я сделаю так, что глаза ее вытекут, кожа облезет и плоть сгниет на крошащихся костях; и хотя Кайнвин будет молить о смерти, убить я ее не убью, но лишь дам ей боль. Боль, и ничего, кроме боли. — Мне отчаянно хотелось броситься на Нимуэ и задушить ее — покончить с нею раз и навсегда. Некогда она была мне другом, а когда-то и возлюбленной, но теперь она ушла от меня слишком далеко, в мир, где духи реальны, а реальность — пустая забава. — Приведи ко мне Гвидра и принеси мне Экскалибур, — продолжала Нимуэ, посверкивая единственным глазом во мраке пещеры, — и я освобожу Кайнвин от Иной плоти, а тебя от твоей клятвы и отдам тебе две вещи. — Она пошарила позади себя и вытащила какую-то тряпку. Встряхнула ее, развернула — и я узнал старый плащ, украденный у меня в Иске. Поискала что-то в складках плаща, нашла, поднесла к свету — между ее большим и указательным пальцами поблескивал осколок агата из кольца Кайнвин. — Меч и жертва — за плащ и камень, — промолвила она. — Ты это сделаешь, Дерфель?

— Да, — кивнул я. Выполнять обещание я вовсе не собирался, но что еще сказать — не знал. — А теперь ты позволишь мне побыть с ней? — спросил я.

— Нет, — улыбнулась Нимуэ. — Но ты никак хочешь, чтобы нынче ночью она отдохнула? Хорошо. На одну-единственную ночь, Дерфель, я дам ей передышку. — Нимуэ сдула с глиняной фигуры угольки и пепел, повытаскивала ягоды и сняла пришпиленные к телу амулеты. — Поутру я верну их на место, — пообещала она.

— Нет!

— Не все, — заверила Нимуэ, — но с каждым днем я буду добавлять все новые, пока не узнаю, что ты пришел к слиянию вод под сенью Нант Ддуу. — Она вытащила из живота фигуры осколок обожженной кости. — А когда я заполучу меч, — продолжала она, — мое безумное воинство разведет такие костры, что ночь в канун Самайна превратится в день. А Гвидр к тебе еще вернется, Дерфель. Он упокоится в Котле, боги поцелуем пробудят его к жизни, Олвен возляжет с ним, и он выедет в сиянии славы с Экскалибуром в руке. — Нимуэ взяла кувшин, плеснула воды на лоб статуи и легко, осторожно втерла влагу в поблескивающую глину. — Теперь ступай, — приказала она, — твоя Кайнвин мирно уснет, а Олвен должна показать тебе еще кое-что. На рассвете уйдешь.

Я протолкался сквозь толпу ухмыляющихся уродов, обступивших вход, и поспешил следом за Плясуньей вдоль утеса к соседней пещере. Внутри обнаружилась еще одна глиняная фигура, на сей раз — мужская. Олвен указала на нее — и захихикала.

— Это я? — спросил я, ибо поверхность глиняной фигуры была гладкой, без всяких отметин, но затем, приглядевшись в темноте повнимательнее, я заметил: глаза у статуи выколоты.

— Нет, господин, это не ты, — заверила Олвен. Она склонилась над жуткой фигурой и подобрала длинную костяную иголку, лежавшую тут же, у ног. — Гляди, — пригласила она и воткнула иголку в глиняную ступню. Откуда-то позади нас раздался жалобный стон. Олвен прыснула. — Еще разок, — промолвила она и воткнула иглу в другую ступню, и снова кто-то вскрикнул от боли. Олвен рассмеялась и нащупала мою руку. — Пойдем, — позвала она и подвела меня к глубокой трещине в скале. Расселина сузилась, затем словно бы резко закончилась тупиком прямо перед нами, ибо теперь я различал лишь смутный отсвет отраженного света костра на высокой скале. А затем заметил в конце расщелины что-то вроде клетки. Там росло два куста боярышника, и грубые деревянные перекладины приколотили прямо к стволам, соорудив подобие решетки. Олвен выпустила мою руку и подтолкнула меня вперед.

— Я приду за тобой поутру, господин. Здесь есть еда. — Она улыбнулась, развернулась и убежала прочь.

Сначала мне подумалось, что кустарная клетка — это что-то вроде укрытия и что, подойдя поближе, я обнаружу вход между прутьями, но нет, двери не было. Решетка отгородила последние несколько ярдов расселины; обещанная еда дожидалась под боярышниковым кустом. Я обнаружил черствый хлеб, сушеную баранину и кувшин с водой. Я уселся, разломил хлеб, и тут в клетке что-то зашевелилось. Я вздрогнул от неожиданности — существо заковыляло ко мне.

Сперва я решил, это зверь какой-то, потом понял — человек — и наконец узнал его. Мерлин.

— Я буду хорошим, — заверил меня Мерлин. — Очень-очень хорошим.

И тут я понял, зачем нужна вторая глиняная фигура: Мерлин был слеп. Вообще без глаз. Сплошной ужас.

— Шип в ногу впился, — пожаловался он, — прямо в пятку. — И он рухнул у прутьев и захныкал: — Я буду хорошим, честное слово!

Я присел на корточки.

— Мерлин? — окликнул я.

— Я буду хорошим! — отчаянно завопил он.

Я просунул руку сквозь прутья — погладить его спутанные грязные волосы; он отпрянул назад и затрясся.

— Мерлин? — позвал я снова.

— Крови добавь, — посоветовал он, — в глину надо добавить крови. И перемешать хорошенько. Лучше всего детской, так мне рассказывали. Сам я этого никогда не делал, милая. Танабурс делал, я знаю, а я однажды потолковал с ним по душам. Он, конечно, был дурень тот еще, но броской показухой не брезговал. Нужна кровь рыжего ребенка, объяснял он мне, желательно — рыжего калеки. Конечно, на худой конец любой малец сойдет, но рыжий калека — самое то!

— Мерлин, — проговорил я, — это я, Дерфель.

А старик все бормотал, не умолкая: рассуждал, как сделать глиняную фигуру, чтобы насылать зло издалека. Он толковал о крови, о росе и о том, что лепить истукана необходимо при ударе грома. Меня он упорно не слышал, а когда я встал и попытался отодрать прутья от стволов, из темноты за моей спиной выступили два ухмыляющихся копейщика. То были Кровавые щиты, и копья их недвусмысленно давали понять, что пытаться освободить пленника не следует. Я вновь опустился на корточки.

— Мерлин!

Он подполз ближе и принюхался.

— Дерфель? — переспросил он.

— Да, господин.

Мерлин пошарил вокруг, я протянул ему руку, он крепко стиснул мои пальцы. И, не выпуская моей руки, обессиленно опустился наземь.

— Я безумен, представляешь? — произнес он вполне рассудительно.

— Нет, господин, — возразил я.

— Меня наказывают.

— Безвинно, господин.

— Дерфель? Это вправду ты?

— Я, господин. Поесть хочешь?

— Мне столько всего надо рассказать тебе, Дерфель.

— Надеюсь, господин, — проговорил я, но мысли его, похоже, путались: он опять принялся рассуждать про глину, затем про разные другие заклинания и вновь позабыл о том, кто я такой, потому что назвал меня Артуром — и надолго умолк.

— Дерфель? — наконец позвал он.

— Да, господин.

— Ничего нельзя записывать, ты ведь понимаешь?

— Ты мне много раз это объяснял, господин.

— Нашу мудрость полагается хранить в памяти. Каледдин некогда все надиктовал писцу — тогда-то боги и отвратились от нас. Я-то знания держу в голове. Держал, то есть. Она забрала. Все. Или почти все. — Последние три слова старик прошептал еле слышно.

— Нимуэ? — переспросил я. При упоминании ее имени Мерлин судорожно, до боли стиснул мою руку и вновь замолчал.

— Это она тебя ослепила? — спросил я.

— Так было надо! — отозвался он, нахмурившись, ибо расслышал в моем голосе неодобрение. — По-другому-то никак нельзя. Я думал, это очевидно.

— Только не мне, — горько отозвался я.

— Совершенно самоочевидно! Вот так и заруби себе на носу, — отрезал он, выпустил мою руку и попытался привести в порядок волосы и бороду. Его тонзура исчезла под спутанными космами и грязью, во всклокоченной бороде застряли листья, одежды давным-давно утратили белизну.

— Она ведь теперь друид, — произнес Мерлин благоговейно.

— А я думал, женщины друидами быть не могут, — удивился я.

— Не глупи, Дерфель. Из того, что женщины друидами никогда не бывали, отнюдь не следует, что они и не могут! Друидом кто угодно может стать! Надо всего-то навсего затвердить наизусть шестьсот восемьдесят четыре проклятия Бели Маура и двести шестьдесят девять заклинаний Ллеу и хранить в голове еще с тысячу других полезных вещей, а Нимуэ, надо отдать ей должное, оказалась блестящей ученицей.

— Но ослеплять-то тебя зачем?

— У нас теперь один глаз на двоих. Один глаз — и один разум. — И Мерлин надолго умолк.

— Расскажи мне про глиняную фигуру, господин, — попросил я.

— Нет! — Старик отодвинулся от меня; в голосе его звучал неподдельный ужас. — Она запретила, — хриплым шепотом объяснил он.

— Как мне ее уничтожить? — не отступался я. Мерлин расхохотался.

— Тебе, Дерфель? Ты надеешься побороть мою магию?

— Расскажи как, — настаивал я.

Старик вернулся к решетке и повращал пустыми глазницами налево и направо, словно высматривая, не подслушивает ли нас какой враг.

— Семь раз и еще три, — поведал он, — грезил я на Карн Ингли. — Рассудок старика вновь помутился, и на протяжении всей этой ночи, стоило мне попытаться вытянуть из Мерлина тайны недуга Кайнвин, происходило то же самое. Мерлин бессвязно бормотал что-то про сны, про то, как любился с Жатвенной Девой у вод Клаэрвена, или про псов Тригвилта, что якобы за ним охотятся. — Вот зачем здесь решетка, Дерфель, — объяснял он, похлопывая по деревянным прутьям, — это чтобы гончие до меня не добрались, и вот почему у меня нет глаз — это чтобы они меня не увидели. Понимаешь, если у тебя глаз нет, то и псы тебя не видят. Запомни на будущее.

— Значит, Нимуэ попытается вернуть богов? — спросил я в какой-то момент.

— Так затем она и забрала мой разум, Дерфель, — откликнулся Мерлин.

— А она преуспеет?

— Хороший вопрос! Отличный вопрос. Этот вопрос я сам себе постоянно задаю. — Мерлин сел, обхватил руками костлявые колени. — Я спасовал, верно? Предал сам себя. А вот Нимуэ — не предаст. Она дойдет до конца, Дерфель, дойдет во что бы то ни стало.

— Да, но преуспеет ли она?

— Мне бы кошку, — посетовал старик, помолчав. — Скучаю я по кошкам.

— Расскажи мне, как призывают богов.

— Да ты и без меня все знаешь! — возмутился Мерлин. — Нимуэ отыщет Экскалибур, приведет беднягу Гвидра — и совершит обряд по всем правилам. Прямо здесь, на горе. Но придут ли боги? Вот в том-то и вопрос! Ты ведь Митре поклоняешься, так?

— Да, господин.

— А что ты знаешь о Митре?

— Он — бог воинов, рожденный в пещере, — отозвался я. — Бог солнца.

Мерлин расхохотался.

— И это все? До чего же ты невежествен! Митра — бог клятв. Знал ли ты об этом? Ведомы ли тебе ступени посвящения? Ну, сколько там у вас ступеней? — Я молчал, не желая выдавать тайны мистерий. — Да не глупи, Дерфель! — промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне разумно — разумнее не бывает. — Сколько ступеней, спрашиваю! Две? Или три?

— Две, господин.

— Значит, вы позабыли еще пять! Каковы первые две?

— Солдат и Отец.

– Miles и Pater, вот как надо правильно говорить. А раньше были еще Leo, Corax, Perses, Nymphus и Heliodromus .[10] Как же мало ты знаешь о своем жалком боге; ну да вся твоя вера — ерунда, пустой звук. Ты восходишь по лестнице с семью перекладинами?

— Нет, господин.

— Ты вкушаешь вино и хлеб?

— Это в обычае у христиан, господин, — запротестовал я.

— У христиан, значит! Да что вы за олухи полоумные! Мать Митры была девой; на младенца ее пришли взглянуть пастухи и волхвы, а сам Митра вырос целителем и учителем. У него было двенадцать учеников; и накануне смерти он напоследок угостил их ужином — вином и хлебом. Похоронили его в каменной гробнице, но он восстал из мертвых — и, между прочим, проделал все это задолго до того, как христиане приколотили своего бога гвоздями к деревяшке. Ты позволил христианам украсть одежды своего бога, Дерфель!

Я глядел на Мерлина во все глаза.

— Это правда?

— Правда, Дерфель, — подтвердил Мерлин, прижимаясь изуродованным лицом к грубой решетке. — Ты поклоняешься тени бога. Он уходит, понимаешь — уходит точно так же, как и наши боги. Они все уходят, Дерфель, они уходят в никуда. Гляди! — Старик указал на затянутое тучами небо. — Боги приходят и уходят, Дерфель, и я уже не знаю, слышат ли они нас и видят ли. Они проплывают мимо на громадном колесе небес: ныне правит христианский Бог, власть Его продлится еще какое-то время, но в конце концов колесо увлечет в бездну и Его, а род человеческий вновь окажется в промозглой тьме и будет вынужден искать себе новых богов. И ведь найдет, всенепременно найдет, ибо боги приходят и уходят, Дерфель, боги приходят и уходят.

— А Нимуэ повернет колесо вспять? — спросил я.

— Может, и повернет, — скорбно отозвался Мерлин, — и мне бы, Дерфель, весьма того хотелось. Хотелось бы мне вернуть себе глаза, и юность, и радость. — Он прижался лбом к прутьям. — Я не стану помогать тебе снять чары, — проговорил он тихо, так тихо, что я с трудом разбирал слова. — Я люблю Кайнвин, но если Кайнвин суждено страдать во имя богов, то благородное деяние.

— Господин, — взмолился я.

— Нет! — закричал Мерлин так громко, что в лагере завыли собаки. — Нет, — повторил он уже тише, — однажды я пошел на уступку, но больше так не сделаю, ибо какова цена уступки? Страдания! А если Нимуэ сумеет совершить обряд, тогда всем нашим страданиям придет конец. Отныне и навеки. Боги вернутся, Кайнвин закружится в танце, а я прозрею.

Мерлин ненадолго задремал; смежил глаза и я, но спустя какое-то время старик разбудил меня, просунув похожую на клешню руку сквозь решетку и ухватив меня за локоть.

— Стража спит? — спросил он.

— Думаю, да, господин.

— Тогда ищи серебристый туман, — прошептал он мне. На мгновение я подумал было, что рассудок его снова мутится.

— Господин? — переспросил я.

— Я порою думаю, — промолвил Мерлин, и голос его звучал вполне осмысленно, — что на земле магии осталось всего ничего. Она истаивает так же, как и боги. Но я не все отдал Нимуэ, Дерфель. Она-то думает, что все, но нет, последнее волшебство я утаил. Я сотворил его для тебя и для Артура, ибо вас обоих я люблю превыше всех на свете. Если Нимуэ потерпит неудачу, Дерфель, тогда разыщи Каддога. Помнишь Каддога?

Каддог был тем самым лодочником, что спас нас с Инис Требса много лет назад; он еще добывал для Мерлина сверлильщиков.

— Конечно помню, — заверил я.

— Каддог теперь в Камланне живет, — зашептал Мерлин. — Ступай к нему, Дерфель, и ищи серебристый туман. Запомни накрепко. Если Нимуэ потерпит неудачу и случится ужасное, отвези Артура в Камланн, найди Каддога — и ищи серебряный туман. Это последнее волшебство. Мой последний дар тем, кого я числил друзьями. — Пальцы его крепче впились в мою руку. — Обещай мне, что отыщешь!

— Обещаю, господин, — заверил я.

Старик облегченно перевел дух. Посидел немного, не разжимая пальцев, затем вздохнул.

— Хотел бы я уйти с тобой. Но не могу.

— Можешь, господин, — возразил я.

— Не глупи, Дерфель. Мне должно остаться здесь, и Нимуэ воспользуется мною в последний раз. Пусть я стар, слеп, и разум мой мутится, и жить осталось недолго — но какая-никакая сила во мне еще есть. И сила эта нужна Нимуэ. — Старик горестно всхлипнул. — У меня уж и слез не осталось, — посетовал он, — а порою мне только и хочется, что плакать. Но в серебряном тумане, Дерфель, в серебряном тумане нет ни рыданий, ни времени — только радость.

Старик снова заснул, а когда проснулся, уже рассвело и за мной пришла Олвен. Я погладил Мерлина по волосам, но он вновь впал в безумие. Он затявкал, как собака; Олвен так и покатилась со смеху. Мне ужасно хотелось подарить ему хоть что-нибудь — подбодрить каким-нибудь пустяком, да только ничего при мне не было. И я ушел, унося с собою его прощальный дар, хотя в ту пору я понятия не имел, что это еще за последнее волшебство.

Олвен повела меня назад, но не той же самой тропой, по которой мы давеча вышли к лагерю Нимуэ, а вниз по крутому ущелью, а затем через темный лес, где между камнями бурлил ручей. Полил дождь, тропа сделалась опасна, но Олвен, отбежав чуть вперед, упоенно кружилась в танце. Промокший плащ ей, похоже, ничуть не мешал.

— Люблю дождь! — крикнула она мне.

— А я думал, тебе солнце по душе, — угрюмо буркнул я.

— Я люблю и то и это, господин, — отозвалась она. Олвен, как всегда, была весела и беспечна, но я к ее болтовне почти не прислушивался. Я размышлял о Кайнвин, и о Мерлине, и о Гвидре с Экскалибуром. Я угодил в ловушку — и выхода из нее не было. Неужто мне придется выбирать между Кайнвин и Гвидром? Олвен, верно, догадалась, о чем я думаю: она подошла и взяла меня под руку. — Скоро твои горести закончатся, господин, — утешила она.

Я отнял руку.

— Горести мои только начинаются, — резко отозвался я.

— Но ведь Гвидр умрет не навсегда! — ободряюще воскликнула Олвен. — Он полежит немного в Котле, а Котел дарует жизнь. — Девушка ни минуты в том не сомневалась — в отличие от меня. Я по-прежнему верил в богов, но уже не надеялся, что нам удастся подчинить их своей воле. Артур, думал я, был прав. Надо нам рассчитывать на самих себя, а не на богов. У богов — свои собственные забавы, и ежели нами они не играют, так и на том спасибо.

Олвен остановилась у озерца под деревьями.

— Тут живут бобры, — сообщила она, глядя на взбаламученную дождем воду. Я ничего не ответил; Олвен подняла взгляд и улыбнулась. — Если пойдешь вниз по ручью, господин, выйдешь на тропу. Ступай по ней вниз по холму — и отыщешь дорогу.

Я зашагал по тропе, потом по тракту и вышел из холмов близ старого римского форта Цикуциум, где ныне приютилось несколько напуганных семей. Их мужчины, завидев меня, вышли из разрушенных ворот с копьями и собаками, но я перешел вброд ручей и двинулся вверх по склону, и, убедившись, что я не замышляю зла, не вооружен и явно не разведчик грабителей, они довольствовались тем, что посмеялись надо мной. Не помню, чтобы когда-либо расставался с мечом так надолго — с тех пор, как подрос. Чувствуешь себя словно голым, право слово.

Путь домой занял у меня два дня: два дня тягостных, бесплодных раздумий. Гвидр первым высмотрел меня на главной улице Иски и бегом бросился мне навстречу.

— Ей полегчало, господин, — крикнул он.

— Но ненадолго, — докончил я. Гвидр замялся.

— Да. Но две ночи назад мы уж было решили, что Кайнвин пошла на поправку. — Он вопросительно глядел на меня, не на шутку обеспокоенный моим мрачным видом.

— Но с тех пор ей с каждым днем делается все хуже, — промолвил я.

— Но ведь надежда есть, — попытался ободрить меня Гвидр.

— Может, и так, — отозвался я, хотя у меня-то надежды не осталось. Я пошел к постели Кайнвин: она узнала меня, попыталась улыбнуться, но боль ее с каждым часом усиливалась, и улыбка вышла жутковатая — так ухмыляется мертвый череп. Волосы у больной отросли вновь, да только седые. Я наклонился — как был, грязный с дороги, — и поцеловал ее в лоб.

Я переоделся, помылся, побрился, пристегнул к поясу Хьюэлбейн и пошел к Артуру. Я рассказал ему все, что узнал от Нимуэ, но никакого ответа так и не получил. Артур ни за что не отдал бы на заклание Гвидра, а значит, Кайнвин была обречена — но сказать мне об этом в глаза он не мог. Вместо того Артур изобразил гнев.

— Довольно чепухи, Дерфель.

— Эта «чепуха» стоит Кайнвин невыносимых мук, господин, — упрекнул я его.

— Значит, надо вылечить больную, вот и все, — отрезал Артур, но тут же, устыдившись, умолк. — Ты правда веришь, что Котел оживит Гвидра? — нахмурясь, осведомился он.

Я призадумался, но солгать не смог.

— Нет, господин.

— Вот и я не верю, — отозвался Артур и послал за Гвиневерой, но она лишь предложила посоветоваться с Талиесином.

Талиесин внимательно выслушал мой рассказ.

— Перечисли проклятия еще раз, господин, — попросил он, когда я закончил.

— Проклятие огня, — промолвил я, — проклятие воды, проклятие терновника и темное проклятие Иной плоти.

При последних моих словах бард поморщился.

— Первые три я могу снять, — проговорил он, — а вот последнее? Не знаю никого, кто бы такое умел.

— Почему нет? — резко осведомилась Гвиневера. Талиесин пожал плечами.

— Это высшее знание, госпожа. Обучение друида не заканчивается с принятием посоха, но продолжается и ведет к новым таинствам. Этим путем я не ходил. Равно как и никто другой в Британии, полагаю я, кроме разве Мерлина. Проклятие Иной плоти — это великая магия, и, чтобы ее развеять, требуются чары не менее могущественные. Увы, я такой силой не обладаю.

Я долго глядел на тучи, нависшие над крышами Иски.

— Если я отрублю Кайнвин голову, господин, ты отрубишь мою мгновением позже? — спросил я у Артура.

— Нет, — с отвращением отозвался он.

— Господин! — взмолился я.

— Нет! — гневно выкрикнул он. Разговор о магии задел его за живое. Артур мечтал о мире, в котором правит разум, а не магия, но сейчас весь его здравый смысл оказался бессилен нам помочь.

— Моргана, — тихо произнесла Гвиневера.

— Что Моргана? — вскинулся Артур.

— Она была Мерлиновой жрицей до Нимуэ, — напомнила Гвиневера. — Если кому и ведома Мерлинова магия, так это Моргане.

И призвали Моргану. Она проковыляла через двор — как всегда, просто-таки излучая ярость. Золотая маска тускло поблескивала. Моргана по очереди оглядела всех нас и, не увидев ни одного христианина, осенила себя знаком креста. Артур принес ей стул, но садиться она не стала, давая понять, что времени у нее для нас нет. С тех пор как ее муж уехал в Гвент, Моргана нашла себе занятие в христианском храме к северу от Иски. Туда приходили умирать недужные, а она кормила их, лечила и молилась за них. Люди по сей день зовут ее мужа святым, но мне думается, жену называет святой сам Господь.

Артур рассказал ей все от начала и до конца. С каждым новым откровением Моргана недовольно хмыкала, но когда Артур заговорил о проклятии Иной плоти, она поспешно перекрестилась и сплюнула через отверстие в маске.

— Ну так от меня-то вы чего хотите? — вызывающе осведомилась она.

— Ты можешь снять проклятие? — спросила Гвиневера.

— На то есть молитва! — объявила Моргана.

— Но ты же молишься, — раздраженно бросил Артур, — и епископ Эмрис молится не переставая. Все христиане Иски молятся о Кайнвин, но лучше ей не становится.

— Потому что она язычница, — злобно фыркнула Моргана. — Зачем бы Господу растрачивать свою милость на язычников, вместо того чтобы радеть о нуждах собственной паствы?

— Ты не ответила на мой вопрос, — холодно вмешалась Гвиневера. Они с Морганой ненавидели друг друга лютой ненавистью, но ради Артура при встречах изображали холодную вежливость.

Моргана помолчала — и отрывисто кивнула.

— Снять проклятие можно — если, конечно, верить в подобные предрассудки, — подтвердила она.

— Я верю, — промолвил я.

— Но о таком даже помыслить грешно! — воскликнула Моргана, вновь осеняя себя крестом.

— Твой Господь тебя непременно простит, — заверил я.

— Да что ты знаешь о моем Господе, Дерфель? — угрюмо буркнула она.

— Я знаю, госпожа, — промолвил я, припоминая все то, что рассказывал мне в течение многих лет Галахад, — что твой Господь — любящий Бог, прощающий Бог, Бог, который послал единородного Сына Своего на землю, чтобы избавить людей от страданий. — Я выждал немного, Моргана молчала. — А еще я знаю, — мягко продолжил я, — что Нимуэ творит в холмах великое зло.

Надо думать, упоминание о Нимуэ окончательно убедило Моргану: Артурова сестра до сих пор злилась, что молодая жрица узурпировала ее место в окружении Мерлина.

— Это ведь глиняная фигура? — уточнила она у меня. — А глина замешана на детской крови и росе? И лепили истукана при раскатах грома?

— Все так и есть, — подтвердил я.

Моргана содрогнулась, раскинула руки и принялась молиться про себя. Никто из нас не произнес ни слова. Молилась она долго, возможно, надеясь, что мы оставим ее в покое, но никто из нас со двора не ушел, и наконец она опустила руки и вновь развернулась к нам.

— Что за талисманы использует ведьма?

— Ягоды, — принялся перечислять я, — осколки кости, уголья…

— Не то, глупец! Талисманы какие? Что связывает ее с Кайнвин?

— У нее камушек из кольца Кайнвин и один из моих плащей.

— Ага! — Невзирая на все свое отвращение к языческим суевериям, Моргана явно заинтересовалась. — А твой плащ тут при чем?

— Не знаю.

— Все очень просто, дурень, — рявкнула она. — Зло течет через тебя!

— Через меня?

— Чего тут непонятного-то? — рявкнула она. — Конечно же, через тебя. Ты ведь был близок с Нимуэ, разве нет?

— Да, — признал я, поневоле краснея.

— Она подарила тебе что-нибудь в знак этой близости? — не отступалась Моргана. — Может, амулет дала? Или кусочек кости? Какую-нибудь языческую дрянь — на шею повесить?

— Вот он, знак. — И я показал ей шрам на левой ладони. Моргана пригляделась к шраму — и вздрогнула всем телом. Но ничего не сказала.

— Сними проклятие, Моргана, — уговаривал ее Артур. Моргана молчала.

— Ведовством заниматься запрещено, — проговорила она спустя какое-то время. — Священное Писание говорит: ворожеи не оставляй в живых.[11]

— Тогда расскажи мне, как это сделать, — взмолился Талиесин.

— Тебе? — завопила Моргана. — Тебе? Ты правда думаешь, что тебе под силу одолеть Мерлинову магию? Если уж делать, то делать как должно.

— Помоги нам, — промолвил Артур. Моргана всхлипнула. Перекрестилась единственной здоровой рукой, помотала головой и словно бы дара речи лишилась. Артур нахмурился. — Что же нужно твоему Богу? — спросил он.

— Ваши души! — закричала Моргана.

— Ты хочешь, чтобы я стал христианином? — выговорил я.

Золотая маска с выгравированным на ней крестом придвинулась к самому моему лицу.

— Да, — просто сказала Моргана.

— Я это сделаю, — так же просто ответил я. Моргана простерла ко мне указующую длань.

— Ты примешь крещение, Дерфель?

— Да, госпожа.

— И ты поклянешься повиноваться моему мужу — всегда и во всем.

Я отшатнулся. Уставился на нее во все глаза.

— Сэнсаму? — эхом откликнулся я.

— Он — епископ, — настаивала Моргана. — Власть его — от Господа! Ты согласишься повиноваться ему во всем и всегда, ты согласишься принять крещение: только тогда сниму я проклятие.

Артур неотрывно глядел на меня. Проглотить унижение было непросто, но я подумал о Кайнвин — и кивнул.

— Я все сделаю, — сказал я Моргане.

И Моргана бросила вызов Божьему гневу и сняла проклятие.

Все произошло тем же вечером. Моргана пришла во дворцовый двор в черном одеянии и без маски, открыв на всеобщее обозрение жуткое, изуродованное огнем лицо — багровое, изборожденное шрамами, перекошенное. Она уже злилась на свою мягкотелость, но, верная слову, спешно принялась за работу. Разожгли жаровню, подбросили в пламя угля, а пока огонь разгорался, рабы притащили корзины с гончарной глиной, и Моргана принялась лепить женскую фигуру. Она замешала в глину кровь ребенка, умершего утром в городе, и росу, — раб загодя обмел мокрую траву во дворе. Грома не было, но Моргана сказала, что для снятия чар оно и не нужно. При виде творения рук своих она в ужасе сплюнула. Истукан получился и впрямь жутким: женщина с громадными грудями, разведенными ногами и зияющим родовым каналом, а в животе фигуры зияло углубление — здесь, в утробе, предстояло упокоиться злу. Артур, Талиесин и Гвиневера завороженно наблюдали за тем, как Моргана месит глину. Затем она трижды обошла вокруг непристойной статуи. После третьего обхода посолонь она остановилась, запрокинула голову к облакам и завыла. Я подумал было, ей так больно, что продолжать она не в силах и Господь велит ей прекратить обряд, однако затем Моргана обратила изувеченное лицо ко мне.

— Теперь мне нужно само зло, — промолвила она.

— Что же это? — спросил я.

Щель, заменяющая ей рот, словно бы раздвинулась в улыбке.

— Твоя рука, Дерфель.

— Моя рука?

Вот теперь я видел ясно: безгубая прорезь — это и впрямь не что иное, как улыбка.

— Рука связывает тебя с Нимуэ, — проговорила Моргана. — Это и есть канал, по которому течет злая сила. Ты должен отрезать себе руку, Дерфель, и отдать ее мне.

— Право же… — запротестовал было Артур.

— Ты принудил меня к греху! — Моргана с визгом обернулась к брату. — А теперь оспариваешь мою мудрость?

— Нет-нет. — Артур тут же пошел на попятный.

— Мне-то все равно, — небрежно отозвалась она, — если Дерфель предпочитает сохранить руку, что ж, его дело. А Кайнвин пусть себе страдает.

— Нет, — возразил я, — нет.

Мы послали за Галахадом и Кулухом, и Артур повел нас троих в свою кузню, где горн горел днем и ночью. Я снял с пальца левой руки кольцо моей возлюбленной, дал его Морридигу, Артурову кузнецу, и попросил его впечатать талисман в рукоять Хьюэлбейна. Простое, железное кольцо воина, а на нем — крест из золота, что я отщипнул украдкой с накладки на Котле Клиддно Эйдина. Второе такое носила Кайнвин.

Мы положили на наковальню толстое бревно. Галахад крепко обхватил меня за плечи, я обнажил руку и положил левую кисть на деревянную опору. Кулух сжал мой локоть: не для того, чтобы рука не ерзала, — для того, что произойдет потом.

Артур занес Экскалибур.

— Дерфель, ты уверен? — спросил он.

— Делай, господин, — сказал я.

Глаза Морридига потрясенно расширились. Яркое лезвие взлетело к стропилам над наковальней. На краткую долю мгновения Артур задержал руку — и рубанул со всей силы. В первый миг я никакой боли не почувствовал, потом Кулух сунул мое пульсирующее кровью запястье в пылающие угли горна — и боль пронзила меня, словно удар копья. Я пронзительно закричал — и больше ничего не помню.

Впоследствии мне рассказали, как Моргана взяла отрубленную кисть с роковым шрамом и похоронила ее в глиняной утробе. А затем, под языческое заклинание, древнее, как само время, она вытащила окровавленную руку сквозь родовой канал и швырнула ее на жаровню.

Так я стал христианином.

Часть четвертая ПОСЛЕДНЕЕ ВОЛШЕБСТВО

ГЛАВА 13

В Динневрак пришла весна. В монастыре потеплело, и в молитвенную тишину то и дело вторгается блеяние ягнят да песня жаворонков. Там, где так долго лежал снег, расцвели бледные фиалки и звездчатка, но всего отраднее — вести о том, что Игрейна благополучно разрешилась от бремени. Родился мальчик; дитя и мать выжили. Благодарение Господу и за это, и за погожее тепло; а более вроде бы и не за что. Весна — счастливая пора, так исстари повелось, а у нас тут ходят мрачные слухи: враг-де близок. Саксы вернулись, хотя их ли копейщики развели костры, полыхавшие на восточном горизонте прошлой ночью, — никто не ведает. Но пламя горело ярко, пылало в ночном небе точно предвестие ада. С зарей пришел селянин, принес нам несколько расколотых липовых бревен для новой маслобойки и рассказал, что костры-де запалили грабители-ирландцы, да только мы не верим: за последние недели слишком много было разговоров про саксонские военные отряды. Артур обезопасил от саксов целое поколение и научил наших королей доблести, но до чего же слабы сделались правители с тех пор! А теперь саксы возвратились — словно моровое поветрие.

Дафидд, судейский писарь, что переводит эти пергаменты на язык бриттов, пришел сегодня забрать новую стопку и между прочим сообщил, что костры почти наверняка саксонские. А еще рассказал, что новорожденного сына Игрейны назовут Артуром. Артур ап Брохваэль ап Пирддил ап Кунеглас: славное имя, хотя Дафидд его явно не одобряет, и сперва я не мог понять почему. Дафидд — коротышка вроде Сэнсама, с тем же суетливо-деловитым выражением лица и щетинистой шевелюрой. Он устроился в оконной нише почитать законченные рукописи и все цокал языком да качал головой.

— Почему Артур бросил Думнонию на произвол судьбы? — наконец вопросил он.

— Потому что Мэуриг на этом настаивал, — объяснил я, — а сам Артур никогда не хотел править.

— Возмутительная безответственность! — сурово отрезал Дафидд.

— Артур не был королем, — напомнил я, — а по нашим законам править может только король.

— Законы гибки, — фыркнул Дафидд. — Кому и знать, как не мне; так что Артуру следовало быть королем.

— Согласен, — кивнул я, — да только королем он не был. Не был по праву рождения, а Мордред — был.

— Значит, прав не было и у Гвидра, — возразил Дафидд.

— Верно, — кивнул я, — но если бы Мордред умер, притязания Гвидра имели бы не меньше веса, нежели любые другие, за исключением Артуровых, разумеется, вот только Артур королем быть не хотел. — Я вздохнул: ну сколько еще раз прикажете мне объяснять одно и то же? — Артур пришел в Британию, — втолковывал я, — потому что он принес клятву защищать Мордреда, а к моменту своего отъезда в Силурию он добился всего, к чему стремился. Он объединил королевства Британии, он утвердил в Думнонии правосудие, он разгромил саксов. Он мог бы воспротивиться требованиям Мэурига сложить с себя власть, но в глубине души он сам того не хотел, так что он вернул Думнонию ее законному королю — и на глазах у Артура развалилось все, чего он достиг.

— Вот и выходит, что Артуру следовало оставаться при власти, — отрезал Дафидд. Дафидд, сдается мне, очень похож на епископа Сэнсама — такие всегда все знают лучше других.

— Да, — согласился я, — но Артур устал. Ему захотелось переложить тяжкое бремя на чужие плечи. Если кто и виноват, так это я! Чем месяцами гостить в Иске, мне следовало оставаться в Думнонии. Но в ту пору никто из нас не понимал, что происходит. Никто не ждал, что Мордред окажется хорошим солдатом, а когда он паче чаяния встал во главе армии, мы убеждали себя, что он скоро умрет и королем станет Гвидр. И все разом наладится. Мы жили скорее надеждой, нежели реальностью.

— А я все равно считаю, что Артур нас подвел, — объявил Дафидд, и по тону его было понятно, почему он не одобряет имени нового эдлинга. Сколько раз приходилось мне выслушивать такого рода порицания Артуру? Если бы Артур остался при власти, говорят люди, саксы и по сей день платили бы нам дань, а Британия раскинулась бы от моря до моря! Зато в пору Артурова правления все только ворчали да жаловались. Когда он давал людям то, чего они хотели, они роптали: им, дескать, недостаточно. Христиане нападали на него за то, что он покровительствует язычникам; язычники нападали за то, что он терпит христиан, а короли — все, за исключением Кунегласа и Энгуса Макайрема, — ему завидовали. От поддержки Энгуса проку было мало, но с гибелью Кунегласа Артур лишился самого своего надежного венценосного союзника. Кроме того, Артур никого и никогда не подводил. Британия сама себя подвела. Британия позволила саксам прокрасться назад, Британия погрязла в распрях, а теперь вот ныла, что во всем виноват Артур. Артур, который даровал ей победу!

Дафидд пролистал последние несколько пергаментов.

— А Кайнвин поправилась? — полюбопытствовал он.

— Хвала Господу, да, — отозвался я, — и прожила еще немало лет. — Я уже собирался рассказать Дафидду об этих последних годах, но я видел: ему это неинтересно, так что воспоминания я оставил при себе. В конце концов Кайнвин умерла от лихорадки. Я был с нею рядом, и я хотел сжечь ее тело, да только Сэнсам настоял, чтобы ее похоронили по христианскому обычаю. Я повиновался, но месяц спустя сговорился с несколькими людьми, сыновьями и внуками моих копейщиков, и мы выкопали ее прах и сожгли его на костре, чтобы душа Кайнвин смогла воссоединиться с дочерьми в Ином мире, и о прегрешении своем я нимало не сожалею. Сомневаюсь, что кто-либо окажет мне сходную услугу; вот разве Игрейна, если прочтет эти слова, сложит для меня погребальный костер. Надеюсь, что так.

— Ты что-либо меняешь, когда переводишь? — спросил я у Дафидда.

— Меняю? — вознегодовал он. — Да моя королева не позволяет мне ни единого слога поменять!

— Вправду? — уточнил я.

— Я, случается, исправляю грамматические погрешности — но и только, — заверил он, собирая пергаменты. — Я так понимаю, конец истории уже недалек?

— Недалек.

— Тогда я вернусь через неделю, — пообещал Дафидд, затолкал пергаменты в суму и поспешил прочь.

Мгновение спустя в келью ворвался Сэнсам. Он нес странный сверток: сперва я подумал было, что это палка, завернутая в старый плащ.

— Что за вести принес Дафидд? — осведомился он.

— Королева в добром здравии, — сообщил я, — равно как и ее дитя. О том, что ребенка назовут Артуром, я предусмотрительно умолчал: святой только разозлится, а в Динневраке живется куда легче, когда Сэнсам настроен благодушно.

— Я спросил про вести, — огрызнулся Сэнсум, — а не про бабские сплетни о младенцах. Как там насчет костров? Дафидд про костры не упоминал?

— Дафидд знает не больше нашего, епископ, — отозвался я, — но король Брохваэль полагает, что это саксы.

— Да сохранит нас Господь, — промолвил Сэнсам и подошел к окну. На востоке и сейчас смутно просматривался столп дыма. — Господь и Его святые да уберегут нас, — помолился он, затем подошел к моему столу и положил странный сверток на вот этот самый пергамент. Размотал плащ и, к вящему моему изумлению, я увидел перед собою Хьюэлбейн — у меня чуть слезы на глазах не выступили. Чувств своих я не выдал, зато перекрестился, как если бы появление оружия в нашем монастыре потрясло меня до глубины души.

— Враг близко, — объяснил Сэнсам.

— Боюсь, епископ, ты прав, — согласился я.

— А в неспокойную пору еще и голодная беднота в холмах пошаливает, — продолжал Сэнсам. — Так что ночами ты станешь стоять на страже при монастыре.

— Да будет так, господин, — смиренно согласился я. Да только куда уж мне стоять на страже? Я сед, стар и слаб. Из меня сейчас такой же дозорный, как из младенца двухлетнего. Но протестовать я не стал. Едва Сэнсам вышел, я выдвинул Хьюэлбейн из ножен и подумал, как же потяжелел клинок за долгие годы, что лежал без дела в монастырской сокровищнице. Массивный, неуклюжий — но это по-прежнему мой меч! Я жадно рассматривал пожелтевшие свиные косточки, вставленные в рукоять, а потом — любовный перстень, вделанный в навершие; на сплюснутом кольце и сейчас поблескивала крохотная частичка золота, похищенная с Котла давным-давно. Сколько историй воскресил в памяти этот клинок! На лезвии темнело пятно ржавчины; я осторожно соскреб ее ножом, которым очинял перья, и долго еще держал его в руках, воображая, что я снова молод и Хьюэлбейн мне по силам.

Мне? Стоять на страже? На самом-то деле Сэнсам вовсе не сторожить меня поставил — ему надо, чтобы я торчал у врат, как дурень и пал под мечами врагов бессловесной жертвой, пока сам он удерет через черный ход, одной рукой сцапав монастырское золото, другой — святого Тудвала. Что ж, ежели судьба моя такова, жаловаться я не стану. Я предпочту умереть, как мой отец, с мечом в руке, даже если рука моя ослабла, а клинок затупился. Не такой судьбы хотел для меня Мерлин, да и Артур тоже, но для воина эта смерть — в самый раз, и хотя долгие годы я был монахом, а христианином — еще дольше, в моей грешной душе я по-прежнему копейщик Митры. И я поцеловал Хьюэлбейн, радуясь его возвращению спустя столько лет.

Так что теперь, когда верный меч мой со мной, я допишу финал. Будем надеяться, у меня достанет времени завершить эту повесть о господине моем Артуре, которого при жизни предавали и порочили, но воистину ни о ком другом в истории Британии так не жалели, когда он ушел.

После того как мне отрубили кисть, у меня начался жар, а когда я пришел в себя, то увидел: у постели сидит Кайнвин. Я не сразу ее узнал: ее короткие волосы стали белее пепла. Но то была моя Кайнвин, живая и невредимая, и здоровье уже возвращалось к ней. Заметив, что в глазах моих блеснул свет, она наклонилась и прижалась щекой к моей щеке. Я обнял ее левой рукой — и обнаружил, что нет у меня пальцев, чтобы погладить ее по спине, есть лишь культя, замотанная окровавленной тряпкой. Занятно: я чувствовал свою кисть, чувствовал, как она зудит и чешется, а кисти-то и не было. Ее сожгли.

Неделю спустя меня крестили в реке Уск. Обряд совершил епископ Эмрис, и как только он макнул меня в холодную воду, Кайнвин спустилась вслед за мной по илистому берегу и заявила, что тоже желает принять крещение.

— Я пойду за моим возлюбленным, — объявила она епископу Эмрису, и он сложил ей руки на груди и опрокинул ее назад, в воду. Так, под женское пение, мы были крещены и тем же вечером, одетые в белое, впервые вкусили христианского хлеба и вина. После службы Моргана достала пергамент, на котором записала мое обещание повиноваться ее мужу в христианской вере, и потребовала, чтобы я поставил на свитке свое имя.

— Я же тебе слово дал, — удивился я.

— Ты подпишешь, Дерфель, — настаивала Моргана, — и принесешь клятву также на кресте.

Я вздохнул — и подписал. Христиане, похоже, не доверяли клятвам по древнему обычаю, предпочитая пергамент и чернила. Так я признал Сэнсама своим господином; после того как я начертал свое имя, Кайнвин непременно пожелала добавить свое. Так началась вторая половина моей жизни, половина, в течение которой я соблюдал свой обет Сэнсаму, хотя и не так хорошо, как надеялась Моргана. Знай Сэнсам, что я пишу эту повесть, он бы счел это нарушением обещания и примерно наказал бы меня, да только мне уже все равно. Много грехов на моей совести, но клятвопреступлений — нет.

После крещения я опасался, что Сэнсам призовет меня к себе, в Гвент, ко двору короля Мэурига, но мышиный король просто хранил мое письменное обещание и ничего не требовал — даже денег. До поры до времени.

Культя заживала медленно. Я упрямо упражнялся со щитом, что на пользу ране отнюдь не шло. В битве левую руку продеваешь сквозь два плечевых ремня и вцепляешься покрепче в деревянную рукоять, однако пальцев-то я лишился. Так что теперь я снабдил кожаные петли пряжками и затягивал их на предплечье. Получилось не так надежно, как при обычном способе, но все лучше, чем вовсе без щита, и, попривыкнув к тугим ремням, я упражнялся с мечом и щитом, выходя против Галахада, Кулуха или Артура. Щит сделался громоздок и неудобен, тем не менее сражаться я мог, даже при том что после каждой сшибки культя начинала кровоточить, и Кайнвин отчитывала меня, накладывая новую повязку.

Настало полнолуние, но я не доставил к Нант Ддуу ни меча, ни жертвы. Я ждал, что Нимуэ станет мстить, но нет, все было тихо. Спустя неделю после полнолуния люди праздновали Белтейн, а мы с Кайнвин, покорные воле Морганы, не стали гасить огней и дожидаться, пока зажгут новые. Но на следующее утро к нам зашел Кулух с головней нового огня и швырнул ее нам в очаг.

— Хочешь, я съезжу в Гвент, Дерфель? — спросил он.

— В Гвент? — не понял я. — Зачем?

— Прирезать эту жабу Сэнсама, вот зачем.

— Он мне не докучает.

— До поры до времени, — проворчал Кулух, — но он еще свое возьмет. Не представляю тебя христианином, хоть убей. Небось совсем другим человеком себя чувствуешь?

— Да нет.

Бедняга Кулух! Он всей душой радовался, что Кайнвин поправилась, но проклинал сделку, что я поневоле заключил с Морганой. Кулух, как и многие другие, недоумевал, с какой стати я просто-напросто не махну рукой на обещание, данное Сэнсаму. Но я боялся, что тогда недуг Кайнвин, чего доброго, вернется, и хранил верность клятве. Со временем послушание вошло в привычку, а когда Кайнвин умерла, я понял, что не стану нарушать обета, пусть даже и свободен ныне от его пут.

Но в тот день, когда новый огонь согрел холодные очаги, так далеко в неведомое будущее мы не заглядывали. День выдался ясный, солнечный и благоуханный. Помню, в то утро мы купили на ярмарке гусят: думали, запустим их в маленький прудик за домом, внукам на забаву. А потом я пошел с Галахадом в амфитеатр и потренировался немного с громоздким щитом. Никого, кроме нас, на арене не было: копейщики в большинстве своем еще приходили в себя после разгульной ночи.

— С гусятами это мы зря затеяли, — посетовал Галахад, гулко ударяя в мой щит древком копья.

— Отчего бы зря?

— Вырастут — хлопот не оберемся. Гусь — птица злющая.

— Чушь, — отмахнулся я. — Гусь — птица вкусная. Тут нас отвлекло появление Гвидра: Артур требовал нас к себе. Мы неспешно зашагали обратно в город и обнаружили, что Артур отбыл во дворец епископа Эмриса. Эмрис восседал в кресле, а Артур, в штанах и рубахе, склонялся над огромным столом: на усыпанной опилками поверхности епископ загодя подсчитал копейщиков, оружие и лодки. Артур поднял глаза. Долю мгновения он молчал: помню, его седобородое лицо показалось мне непривычно суровым. Наконец Артур произнес одно-единственное слово:

— Война.

Галахад перекрестился, а я, по-прежнему верный былой привычке, тронул рукоять Хьюэлбейна.

— Война? — переспросил я.

— На нас идет Мордред, — отозвался Артур. — Прямо сейчас! Мэуриг дал ему дозволение пройти через Гвент.

— С тремястами пятьюдесятью копейщиками, как я понимаю, — добавил Эмрис.

Я по сей день уверен, что это Сэнсам уговорил Мэурига предать Артура. Доказательств у меня нет, а сам Сэнсам всегда это отрицал, но от интриги за версту разит коварством мышиного короля. Да, однажды Сэнсам предупредил нас о вероятности такой атаки, но мышиный король всегда предавал с оглядкой, и, если бы Артур выиграл битву — а Сэнсам, безусловно, рассчитывал, что сражение произойдет в Иске, — он бы потребовал от Артура достойную награду. Никакого вознаграждения от Мордреда он, конечно же, не ждал, ибо целью Сэнсама (если Сэнсам тут и впрямь замешан) было облагодетельствовать Мэурига. Пусть себе Мордред с Артуром дерутся насмерть, а Мэуриг между тем завладеет Думнонией, а мышиный король станет править от имени Мэурига.

А Мэуриг и впрямь алкал Думнонии: алкал ее плодородных пахотных земель и ее богатых городов. Так что Мэуриг всячески способствовал развязыванию войны, хотя на словах все отрицал. Дескать, если Мордред задумал навестить дядю, можно ли ему препятствовать? А если Мордред нуждается в эскорте из трехсот пятидесяти копейщиков, кто такой Мэуриг, чтобы отказать королю в подобающей свите? И вот Мэуриг дал Мордреду желанное разрешение, и к тому времени, как мы впервые услышали о нападении, передовые конные отряды Мордредовой армии уже миновали Глевум и мчались на запад, к нам.

Так, из-за происков предателя и из-за честолюбия слабого короля началась война — последняя война Артура.

К этой войне мы были готовы. Мы ждали нападения несколькими неделями раньше, и хотя Мордред застал нас врасплох, наши планы были уже составлены. Мы поплывем на юг через море Северн и пройдем маршем в Дурноварию, где с нами воссоединятся люди Саграмора. Объединив силы, мы последуем за медведем Артура на север и атакуем Мордреда, едва он вернется из Силурии. Мы рассчитывали сразиться и победить, а после мы объявим Гвидра королем Думнонии на Кар Кадарне. Словом, старая песня: еще одна, последняя битва — а после все будет хорошо.

К побережью отослали гонцов с требованием пригнать в Иску все силурийские рыбачьи лодки до единой; и пока эти лодки шли на веслах вверх по реке, подгоняемые приливом, мы готовились к спешному отъезду. Точили мечи и копья, надраивали доспехи, укладывали провиант в корзины и мешки. Забрали сокровища из трех дворцов и монеты из казны и наказали обитателям Иски спешно бежать на запад, пока не подошла Мордредова армия.

На следующее утро под римским мостом Иски дожидалось двадцать семь лодок. Сто шестьдесят три копейщика готовились к путешествию, по большей части вместе с семьями; ну да места хватало на всех. Коней пришлось оставить, ибо Артур уже убедился: из лошадей моряки никудышные. Пока я ходил к Нимуэ и обратно, он попытался погрузить скакунов в одну из рыбачьих лодок, но животные запаниковали даже при спокойной воде, а одна лошадь ударом копыта пробила днище. Так что днем раньше мы отогнали коней на дальние пастбища и пообещали себе, что вернемся за ними, как только провозгласим Гвидра королем. Отказалась плыть с нами только Моргана: она отправилась к мужу в Гвент.

Погрузку мы начали на рассвете. На дно лодок поставили ящики с золотом, поверх нагромоздили доспехи, оружие и провиант, а затем, под светлеющим небом и на стылом ветру, начали посадку. В лодку помещалось, как правило, десять-одиннадцать человек; по мере заполнения лодки отходили на середину реки и вставали на якорь: отплыть предстояло всем вместе.

Нам оставалось загрузить последнее судно, когда подоспел враг. Эта лодка, самая большая из всех, принадлежала Балигу, мужу моей сестры. В ней разместились Артур, Гвиневера, Гвидр, Морвенна с детьми, Галахад, Талиесин, Кайнвин и я, а еще Кулух, последняя из его жен и двое сыновей. На носу лодки реяло Артурово знамя, а стяг Гвидра развевался на корме. Мы были в отличном настроении: мы плыли отвоевывать для Гвидра его королевство; Балиг кричал Хигвидду, Артурову слуге, поторопиться — и тут пришел враг.

Хигвидд тащил из Артурова дворца последний тюк; от речного берега его отделяли каких-нибудь пятьдесят шагов, когда он оглянулся и увидел: от городских ворот скачут всадники. Хигвидд успел бросить ношу и схватиться за меч, но тут кони наехали на него, и копье ударило старика в шею.

Балиг спихнул сходни за борт, вытащил из-за пояса нож и перерубил кормовой швартов. Носовой швартов сбросил помощник-сакс, и едва всадники достигли берега, как наша лодка уже заскользила по течению. Артур в ужасе взирал на умирающего Хигвидда, а я глядел в сторону амфитеатра, откуда хлынула разношерстная орда.

То не была Мордредова армия. То было скопище безумцев: наплыв согбенных, искалеченных, злобных тварей огибал каменные арки амфитеатра и, скуля и повизгивая, тек вниз к речному берегу. На нас шли одержимые воины Нимуэ: все в лохмотьях, волосы растрепаны, глаза пылают фанатической яростью. Большинство вооружились лишь палками, хотя у иных нашлись и копья. Всадники — все до одного при копьях и со щитами — безумны не были. Эти недобитые изгои из числа Кровавых щитов Диурнаха, в изодранных черных плащах и с вымазанными кровью щитами, расшвыряв сумасшедших, вихрем промчались вниз по берегу нам навстречу.

Многие оказались смяты под копытами коней, однако не все: десятки и десятки одержимых бросались в реку и неуклюже плыли к нашим лодкам. Артур крикнул гребцам сниматься с якоря; одна за другой тяжело нагруженные лодки освободились и заскользили по течению. Кое-кто не захотел бросать тяжелые камни, служившие якорями, и попытался втащить их на борт, так что плывущие лодки врезались в неподвижные, а между тем отчаянные, жалкие безумцы, шумно барахтаясь, подбирались все ближе.

— Древками их! — крикнул Артур и, схватив собственное копье, перевернул его и с силой ударил нападающего в голову.

— Беритесь за весла! — крикнул Балиг, но никто не обратил на него внимания. Мы были слишком заняты, отпихивая пловцов от бортов. Я работал одной рукой, расшвыривая нападающих и загоняя их под воду, но какой-то безумец ухватил мое копье за древко и едва не опрокинул меня в реку. Я выпустил оружие из рук, выхватил Хьюэлбейн и разрубил его пополам. Река окрасилась первой кровью.

Между тем северный берег реки заполонили завывающие, кривляющиеся сподвижники Нимуэ. Иные бросали в нас копья, но большинство просто вопили, изливая ненависть в криках; некоторые в свою очередь попрыгали в реку. Длинноволосый уродец с заячьей губой попытался вскарабкаться на нос нашей лодки, но сакс пнул его в лицо, и еще раз, и еще, и тот плюхнулся в воду. Талиесин отыскал копье и бил врагов острием. Ниже по течению одну из лодок отнесло на илистое мелководье; гребцы отчаянно пытались вытолкнуть судно из вязкой грязи, но поздно: копейщики Нимуэ уже вскарабкались на борт. Возглавляли их Кровавые щиты: эти опытные убийцы, победно вопя, пронеслись по лодке с копьями из конца в конец. То было судно епископа Эмриса: седовласый епископ отбил копье мечом, а в следующий миг рухнул мертвым, и десятка два безумцев последовали за Кровавыми щитами на скользкую палубу. Жена Эмриса коротко вскрикнула — копье впилось ей в грудь. Засверкали ножи: они кололи, кромсали, рубили, и кровь утекала сквозь шпигаты к морю. Воин в тунике из оленьей кожи встал на корме захваченной лодки и, дождавшись, пока мы проплывем мимо, прыгнул к нашему борту. Гвидр поймал врага на копье: помню, как он, визжа, корчился на острие, а пальцы его судорожно смыкались на древке. Гвидр швырнул в реку копье и жертву и выхватил меч. Его мать тыкала копьем в цепляющиеся за борта руки. За планшир хватались чьи-то пальцы: мы давили их каблуком или отсекали мечом, постепенно удаляясь от нападающих. Теперь уже все лодки были на плаву — одних несло боком, других вперед кормой, а лодочники ругались и орали друг на друга либо кричали копейщикам взяться за весла. С берега прилетело копье и ударилось в наш борт, а затем в воздух взвились первые стрелы. Стрелы были охотничьи: они со свистом проносились поверх наших голов.

— Щиты! — закричал Артур, и мы выстроили стену щитов вдоль борта. Мелкие стрелы посыпались градом. Я скорчился рядом с Балигом, защищая нас обоих; щит мой вздрагивал — железо впивалось в цель.

Нас спасли стремительное течение и отлив: беспорядочное скопище лодок унесло вниз по реке за пределы досягаемости лучников. Орущая, буйная орда последовала было за нами, но западнее амфитеатра начиналась заболоченная топь, что замедлило наших преследователей и позволило нам восстановить некое подобие порядка. Бессвязные вопли летели нам вслед; трупы врагов качались на волнах рядом с нашим маленьким флотом. Мы наконец-то взялись за весла, развернули судно носом вперед и поспешили вдогонку за прочими лодками к морю. В двух наших знаменах густо засели стрелы.

— Кто они такие? — спросил Артур, оглядываясь назад, на жуткую орду.

— Воинство Нимуэ, — горько отозвался я. Благодаря искусству Морганы магия Нимуэ потерпела крах, так что она обрушила на нас своих приспешников — чтобы добыть Экскалибур и Гвидра.

— Отчего мы не заметили их приближения? — недоумевал Артур.

— Заклинание невидимости, господин? — догадался Талиесин, и я вспомнил, как часто Нимуэ творила такие чары.

Галахад презрительно фыркнул: языческое объяснение его не убедило.

— Они подошли под покровом ночи, — предположил он, — и схоронились в лесах, дожидаясь своего часа, а мы были слишком заняты, чтобы заметить неладное.

— Пусть теперь эта сука сражается с Мордредом вместо нас, — усмехнулся Кулух.

— Не станет Нимуэ с ним сражаться, — возразил я. — Она к нему примкнет.

Но так просто Нимуэ сдаваться не собиралась. По дороге, огибающей топи с севера, мчался конный отряд, а за копейщиками следовала целая орда пеших безумцев. Река текла к морю не напрямую, но петляла по прибрежной равнине, и я знал, что на каждой излучине западного берега нас будет ждать враг.

Конники и впрямь нас поджидали, но чем ближе к морю, тем шире делалась река, тем стремительнее несла свои воды, и на каждой излучине мы благополучно проносились мимо. Всадники слали нам вдогонку проклятия и скакали дальше, к следующей излучине, откуда можно было забросать нас копьями и стрелами. У самого моря река выровнялась: всадники Нимуэ мчались наравне с нами на протяжении всего этого длинного отрезка пути — здесь-то я и увидел впервые саму Нимуэ. В белых одеждах, с тонзурой, как подобает друиду, верхом на белом коне. В руке она сжимала Мерлинов посох, на поясе висел меч. Она кричала на нас, но ветер относил слова прочь; и тут река свернула на восток, и мы заскользили прочь от нее между заросшими тростником берегами. Нимуэ развернулась и погнала коня к устью реки.

— Мы спасены, — промолвил Артур.

Запахло морем, в небе перекликались чайки, впереди слышался неумолчный гул накатывающих на берег волн; Балиг с саксом уже готовились поднять рей с привязанным к нему парусом. Осталось преодолеть лишь последнюю излучину, выдержать одно-единственное, последнее столкновение со всадниками Нимуэ — и нас вынесет в Северн.

— Скольких мы потеряли? — спросил Артур. Мы принялись перекликаться. От стрел погибли лишь двое; и одна севшая на мель лодка была разгромлена подчистую; но бо?льшую часть нашего маленького флота удалось сохранить.

— Бедняга Эмрис, — промолвил Артур, надолго замолчал и наконец совладал с грустными мыслями. — Через три дня, — промолвил он, — мы воссоединимся с Саграмором. — Артур загодя отослал гонцов на восток, и теперь, когда Мордредова армия покинула Думнонию, конечно же, ничто не помешает Саграмору прийти к нам на помощь. — Армия у нас небольшая, зато отменная, — промолвил Артур. — Чтобы разбить Мордреда — в самый раз, а потом мы начнем все сначала.

— Начнем все сначала? — не понял я.

— Еще раз разгромим Кердика, — объяснил он, — и вколотим немного здравого смысла в Мэурига. — Артур горько рассмеялся. — Вечно оно так: говоришь себе — еще одна, последняя битва — и все, а битвы никак не заканчиваются. Ты заметил? Всякий раз, как подумаешь, что все улажено, глядь — новая беда стряслась. — Он тронул рукоять Экскалибура. — Бедняга Хигвидд. Мне будет его недоставать.

— Меня тебе тоже будет недоставать, господин, — хмуро отозвался я. Культя левой руки мучительно ныла, и необъяснимо зудела недостающая рука — зудела так убедительно, что я все порывался почесать ее.

— Тебя — недоставать? — Артур изогнул бровь.

— Когда меня Сэнсам призовет.

— А! Мышиный король! — Артур коротко улыбнулся мне. — Думается, наш мышиный король захочет вернуться в Думнонию, верно? Вряд ли ему удастся выдвинуться в Гвенте, там и без того полным-полно епископов. Нет, он, конечно же, запросится обратно, а бедняжка Моргана захочет восстановить святилище на Инис Видрин, так что я заключу с ними сделку. Гвидр, так и быть, дозволит им поселиться в Думнонии — в обмен на твою душу. Не тревожься, Дерфель, мы освободим тебя от клятвы. — Он хлопнул меня по плечу и перебрался вперед, туда, где под мачтой устроилась Гвиневера.

Балиг выдернул из ахтерштевня стрелу, отломал железный наконечник, спрятал его в карман на счастье, а оперенное древко швырнул за борт.

— Ох не нравится мне все это, — признался он мне, дернув подбородком в сторону запада. Я обернулся: далеко за морем клубились черные тучи.

— Никак, дождь собирается? — спросил я.

— А с дождем и ветер неслабый, — зловеще предрек он и сплюнул за борт, чтобы отвратить дурное. — Ну да плыть нам недалеко. Глядишь, и ускользнем. — Балиг навалился на рулевое весло, и лодка понеслась по последнему широкому витку реки. Теперь мы плыли на запад, против ветра: поверхность реки взбугрилась мелкими пенными бурунами, волны ударяли в нос лодки и расплескивались по палубе. Парус еще не подняли. — А ну навались! — прикрикнул Балиг на наших гребцов. Сакс взялся за одно весло, Галахад за другое, Талиесин и Кулух заняли среднюю банку, а два Кулуховых сына устроились сзади. Шестеро гребцов налегли на весла изо всех сил, борясь с ветром; течение и отлив по-прежнему работали на нас. Знамена на носу и корме заполоскались на ветру, стрелы, запутавшиеся в полотне, сухо задребезжали.

Впереди река поворачивала к югу — там, как я знал, Балиг поднимет парус и ветер понесет нас прямиком к морю. Нам придется держаться отмеченного ивовыми прутьями фарватера, что пролегает между обширными мелями, до тех пор пока не окажемся на глубине, а уж там мы повернем от ветра и возьмем курс на думнонийское побережье. — Путь-то недолог, — ободряюще проговорил Балиг, поглядывая на тучи, — совсем недолог. Этот ветерок мы обгоним.

— А удастся ли лодкам держаться всем вместе? — осведомился я.

— Более-менее. — Балиг качнул головой в сторону лодки прямо перед нами. — Это вот старое корыто непременно отстанет. Плавает, что супоросая свинья, право слово, но совсем не отобьется, нет, не отобьется.

Всадники Нимуэ поджидали нас на длинной отмели, там, где река сворачивала на юг, к морю. Завидев нас, жрица выехала из толпы копейщиков и направила коня на мелководье, а подплыв еще ближе, я увидел, как двое ее воинов подтащили к ней пленника.

Сперва я подумал было, это кто-то из наших, захваченный со злополучной лодки, но затем узнал в пленнике Мерлина. Бороду ему отрезали, нечесаные седые космы трепал поднявшийся ветер, старик глядел на нас пустыми глазницами, но я готов был поклясться — он улыбается. На таком расстоянии лица я рассмотреть не мог, но ручаюсь вам, пока его волокли на мелководье — он улыбался. Он знал, что произойдет.

И я вдруг тоже все понял, но помешать ничем не мог.

Нимуэ выловили из этого самого моря еще ребенком. Банда работорговцев захватила ее в Деметии и повезла через Северн в Думнонию, но в пути разыгрался шторм и все корабли затонули. Команда и пленники пошли ко дну — все, кроме Нимуэ, которую вынесло на скалистый берег Инис Вайра живую и невредимую. Мерлин спас ребенка и нарек ее Вивианой, в угоду Манавидану, ибо Манавидан явственно возлюбил девочку. Строптивица Нимуэ отзываться на это имя не желала, но теперь я его вспомнил — вспомнил и то, что она избранница Манавидана, и понял, что Нимуэ вознамерилась прибегнуть к помощи бога, дабы обрушить на нас великое проклятие.

— Что она затеяла? — встревожился Артур.

— Не смотри туда, господин, — попросил я.

Двое копейщиков вернулись по мелководью на берег, оставив слепого Мерлина рядом с конем Нимуэ. Бежать старик не пытался. Просто стоял там, и седые его волосы развевались в беспорядке, а Нимуэ между тем вытащила из-за пояса нож. Кинжал Лауфродедда.

— Нет! — закричал Артур, но ветер унес его протест назад, путем нашей лодки, обратно через болота и тростники, обратно в никуда. — Нет! — заорал он снова.

Нимуэ направила друидический посох на запад, запрокинула голову к небесам и завыла. Мерлин словно прирос к месту. Наш флот плыл мимо, и, прежде чем поднять парус и стрелой унестись на юг, каждая из лодок проходила совсем близко от отмели, где стоял конь Нимуэ. Нимуэ дождалась приближения нашей осененной знаменами ладьи — и только тогда опустила голову и уставилась на нас единственным глазом. Она улыбалась, и Мерлин тоже. Теперь я видел происходящее как на ладони: Нимуэ наклонилась в седле, взмахнула ножом; Мерлин по-прежнему улыбался. Один резкий удар — вот и все.

Длинные седые космы и длинные белые одежды Мерлина окрасились алым.

Нимуэ завыла снова. Не в первый раз слышал я ее вой, но никогда не испытывал такого ужаса, ибо в вопле этом слились триумф и мука. Могучие чары обрели силу.

Она соскользнула с коня и выпустила из рук посох. Мерлин наверняка умер быстро, но тело его все еще билось в агонии среди бурунов: казалось, будто Нимуэ борется с мертвецом. Кровь забрызгала белые одеяния, но алые потеки тотчас же смывала река: жрица пыталась оттащить Мерлинов труп поглубже в воду. Наконец, высвободившись из вязкого ила, покойник заскользил по воде, и Нимуэ вытолкнула его в струю течения, как дар господину своему Манавидану.

Воистину бесценный дар! Плоть друида — это средоточие великой магии, более могущественных чар во всем этом жалком мире нет, а Мерлин был последним и величайшим из друидов. Конечно, после него пришли и другие, но ни один не обладал ни его знанием, ни мудростью, ни хотя бы половиной его силы. Теперь всю эту силу вложили в одно-единственное заклинание — в воззвание к богу моря, спасшему Нимуэ много лет назад.

Нимуэ выхватила из воды посох, ткнула им в сторону нашей лодки и рассмеялась. Запрокинула голову и захохотала под стать безумцам, что последовали за нею с гор на эту прибрежную бойню.

— Вы уцелеете! — крикнула она нашей лодке. — И мы еще встретимся.

Тем временем Балиг поставил парус, широкое полотнище наполнилось ветром и стремительно повлекло нас к морю. Никто не произнес ни слова. Мы глядели назад — на Нимуэ и на белое пятно в круговерти серых волн: тело Мерлина следовало за нами на глубину.

Туда, где уже ждал нас Манавидан.

Мы повернули лодку на юго-восток, подставляя истрепанный парус ветру, и с каждой новой волной в желудке у меня нарастала свистопляска.

Балиг боролся с правилом. Все прочие весла мы втянули за борт, положившись на ветер, но сильный прибой сносил нас в сторону, упрямо разворачивая лодку носом на юг, парус беспомощно хлопал, а рулевое весло пугающе прогибалось. Однако всякий раз судно медленно возвращалось на курс, парус трещал сухо и звонко, как удар хлыста, и снова наполнялся ветром, нос лодки резко нырял в волны, а меня выворачивало наизнанку, и в горле скапливалась желчь.

Небеса потемнели. Балиг поглядел на тучи, сплюнул и вновь налег на правило. Налетел первый дождь, тяжелые капли сбрызнули палубу; грязный парус разом потемнел от влаги.

— Знамена снимайте! — заорал Балиг.

Галахад спешно свернул носовой стяг, а я между тем пытался совладать со знаменем на корме. Гвидр помог мне снять полотнище, но тут же в свой черед потерял равновесие, упал и ударился о планшир — лодка взлетела на гребень волны, и вода перехлестнула через бушприт.

— Вычерпывайте! — закричал Балиг. — Вычерпывайте! Ветер набирал силу. Меня вырвало за корму, я с трудом отлепился от борта и увидел, что остальной наш флот мечется в сером кошмаре бурлящей воды и летящей пены. Над головой у меня раздался треск: парус разорвался надвое. Балиг бранился на чем свет стоит. Покинутый берег превратился в темную полосу; еще дальше, подсвеченные солнцем, яркой зеленью сияли холмы Силурии, а повсюду вокруг нас сгущалась зловещая, сырая тьма.

— Да черпайте же! — вновь заорал Балиг. Те, кто сидел на дне лодки, похватали шлемы и принялись вычерпывать воду из-под тюков с сокровищами, доспехами и снедью.

Тут-то и налетел шторм. До сих пор нам докучали лишь его предвестники, но теперь ветер с воем заметался над морем, а над убеленными валами пронесся жалящий дождь. Прочие лодки сгинули, затерялись в плотной пелене ливня под темным небом. Берег исчез; перед глазами, словно в кошмарном сне, ярились короткие и высокие белогривые валы, окатывая судно каскадами брызг. Изодранные клочья паруса развевались на мачте, точно истрепанные знамена. Небо расколола молния, лодка сорвалась с гребня волны, вода, зеленая и черная, закружилась смерчем и перехлестнула через борт, но каким-то непостижимым образом Балиг направил нос лодки навстречу буруну, и море заплескалось у самого края и отхлынуло, а нас подхватил и вынес наверх следующий истерзанный ветром вал.

— Лишний груз за борт! — завопил Балиг, перекрывая рев бури.

И золото полетело в воду. Мы выбросили за борт и Артурово сокровище, и мое, и Гвидрово, и Кулухово. Мы все отдали Манавидану — высыпали монеты, пошвыряли кубки, и подсвечники, и золотые слитки — все кануло в жадную пасть. Но бог требовал еще и еще, так что в пучину отправились корзины со снедью и свернутые знамена. Но доспеха своего Артур не уступил, равно как и я: броню и оружие мы сложили в крошечную кормовую каюту, а вслед за золотом побросали камни — корабельный балласт. Лодку швыряло из стороны в сторону, мы шатались, словно пьяные, ноги разъезжались в хлюпающей смеси блевотины и воды. Морвенна прижимала к себе детей, Кайнвин и Гвиневера молились, Талиесин шлемом вычерпывал воду, а Кулух с Галахадом помогали Балигу и саксу спустить вниз остатки паруса. Они швырнули парус за борт вместе с реем, к рею привязали длинную веревку из конского волоса, а другой ее конец петлей закрепили на ахтерштевне. Благодаря этому кустарному якорю лодку кое-как удалось развернуть по ветру, навстречу шторму — и ярость его погнала судно вперед гигантскими, вихляющими рывками.

— В жизни не видел, чтобы буря надвигалась так стремительно! — крикнул мне Балиг.

И не диво. Ведь то был не обычный шторм, но бешеное неистовство стихий, вызванное смертью друида. Мир словно обезумел: море и ветер оглушительно ревели прямо нам в уши, лодка со скрипом взлетала и падала на мятущихся волнах. Пенные струи просачивались сквозь обшивку, но мы вычерпывали воду так же быстро, как она заливалась внутрь.

И тут я заметил на гребне волны первые обломки, а миг спустя увидел плывущего человека. Бедолага попытался нас окликнуть, но его тут же затянуло в пучину. Флот Артура погибал. Порою, когда проносился очередной шквал и в воздухе на миг прояснялось, мы видели: люди отчаянно работают черпаками, а лодки, швыряемые волной туда-сюда, сидят в воде совсем низко. А в следующий миг шторм ослеплял нас снова, и когда пелена тьмы опять расступалась, никаких лодок уже не было, только доски да всякий плавучий мусор на поверхности. Артуров флот, лодка за лодкой, пошел ко дну; мужчины и женщины сгинули в холодной пучине. Быстрее прочих — те, что в доспехах.

И все это время, чуть поодаль от нашего истрепанного морем якоря, за нашей раскачивающейся лодкой неотступно следовал труп Мерлина. Он появился вскорости после того, как мы швырнули за борт парус, и уже не отставал от нас: белые одежды смутно маячили под волной, и, подхваченные штормом, то исчезали, то вновь всплывали на поверхность.

В какой-то момент мне померещилось, будто Мерлин высунул из воды голову, и я увидел — рану на его горле океан отмыл добела. Покойник поглядел на нас пустыми глазницами, а в следующий миг его утянуло вниз, и я тронул железный гвоздь на ахтерштевне и взмолился, чтобы Манавидан забрал друида на морское дно. Уведи его в пучину, молил я, и пошли его душу в Иной мир. Но всякий раз, как я оглядывался, Мерлин по-прежнему плыл за нами сквозь пенную круговерть и белые его волосы колыхались вокруг головы.

Мерлин был с нами, а вот лодки исчезли. Мы до боли в глазах вглядывались сквозь дождь и пелену брызг, но не видели ровным счетом ничего, лишь темное бурлящее небо, да серое и грязно-белое море, да обломки, да Мерлина, неизменно Мерлина. Думается мне, он защищал нас — не потому, что хотел нас спасти, но потому, что Нимуэ с нами еще не покончила. Наша лодка несла в себе то, чем Нимуэ так стремилась завладеть, так что нашу лодку нужно было непременно уберечь от ярости Манавидана.

Мерлин следовал за нами до тех пор, пока шторм не стих. Лицо друида показалось над водою в последний раз — и труп камнем пошел на дно. Белая тень с раскинутыми руками обрисовалась на миг в зеленом сердце волны, а в следующее мгновение ее не стало. С исчезновением Мерлина ярость ветра улеглась и дождь прекратился.

Море по-прежнему швыряло нас вверх-вниз, но в воздухе прояснилось, а черные тучи посветлели сперва до серой дымчатости, а затем до размытой белизны. Повсюду вокруг нас расстилалось пустынное море. Уцелела одна только наша лодка, все прочие сгинули. Артур обводил взглядом свинцовые волны — и в глазах его стояли слезы. Его люди отправились к Манавидану, все до единого, все его храбрые воины, кроме нас. Погибла целая армия.

И мы остались одни.

Мы вытащили из воды рей с ошметками паруса, и весь остаток этого бесконечно долгого дня провели на веслах. Все, кроме меня, натерли мозоли; попытался грести и я, но быстро понял, что однорукому с веслом не управиться. Так что я просто сидел и глядел, пока лодка плыла по неспокойному морю на юг. Уже на закате киль внезапно заскреб по песку, и мы с трудом выбрались на берег вместе с немногими уцелевшими пожитками.

Заночевали мы в дюнах, а поутру очистили оружие от морской соли и посчитали оставшиеся деньги. Балиг и его сакс отказались бросить лодку, уверяя, что смогут ее починить. Я отдал зятю свою последнюю золотую монету, обнял его и последовал за Артуром на юг.

В прибрежных холмах мы набрели на усадьбу. Хозяин ее оказался Артуровым приверженцем, и он дал нам верховую лошадь и двух мулов. Мы попытались заплатить ему золотом; он не взял ни монеты.

— Хотелось бы мне дать вам копейщиков, да только, увы, нет их у меня. — Он пожал плечами. Дом его был беден; он и без того подарил нам больше, чем мог себе позволить. Мы подкрепились его хлебом, просушили одежду у его очага, а после расположились на совет под цветущей яблоней в саду.

— Теперь нам Мордреда не одолеть, — убито промолвил Артур. Воинство Мордреда насчитывало по меньшей мере три сотни копейщиков и еще пятьдесят; кроме того, в борьбе против нас его поддержат сподвижники Нимуэ, а у Саграмора меньше двух сотен. Война проиграна, даже не начавшись толком.

— Энгус придет к нам на помощь, — предположил Кулух.

— Он попытается, — согласился Артур, — да только Мэуриг в жизни не позволит Черным щитам пройти через Гвент.

— Не забывайте о Кердике, — тихо проговорил Галахад. — Как только саксонский король прослышит, что Мордред сражается против нас, он развяжет войну. А у нас будет две сотни людей.

— Меньше, — поправил Артур.

— Это против скольких же? — уточнил Галахад. — Четырех сотен? Пяти? А уцелевшим — это в случае, если мы победим, — придется биться с Кердиком.

— Что же нам делать? — спросила Гвиневера. Артур улыбнулся.

— Отправимся в Арморику, — порешил он. — Туда Мордред за нами не сунется.

— Этот — может, — проворчал Кулух.

— Вот сунется — тогда и посмотрим, — невозмутимо отозвался Артур. В то утро он был удручен, но не гневен. Судьба нанесла ему тяжкий удар, так что теперь ему оставалось лишь строить новые планы да пытаться нас обнадежить. Артур напомнил нам, что король Будик Броселиандский женат на его сестре Анне и, конечно же, охотно приютит нас. — Мы будем бедны, — он покаянно улыбнулся Гвиневере, — зато у нас есть друзья, они нам помогут. Копейщиков Саграмора в Броселианде с распростертыми объятиями встретят. Голодать мы не станем. И — как знать? — Он подмигнул сыну. — Может, Мордред умрет — и мы сможем вернуться.

— Но Нимуэ за нами на край света последует, — напомнил я.

Артур поморщился.

— Значит, Нимуэ придется убить, — отмахнулся он, — но дело пока терпит. Сейчас нам надо решить, как именно мы доберемся до Броселианда.

— Отправимся в Камланн и спросим Каддога-перевозчика, — уверенно подсказал я.

Артур удивленно вскинул глаза.

— Каддога?

— Мерлин все устроил, господин, — промолвил я, — он все мне объяснил. Это его прощальный тебе подарок.

Артур закрыл глаза. Он думал о Мерлине, и мне показалось было, он того и гляди расплачется, но нет: он вздрогнул — и взял себя в руки.

— Значит, в Камланн, — порешил он, открывая глаза.

Эйнион, сын Кулуха, взял верховую лошадь и поскакал на восток к Саграмору. Он вез новый приказ: Саграмору было велено отыскать лодки и отплыть на юг, в Арморику. Эйнион известит нумидийца, что мы взойдем на корабль в Камланне и надеемся встретиться с ним уже на побережье Броселианда. Никакой битвы с Мордредом не предвидится, равно как и коронации на Кар Кадарне: только позорное бегство за море.

Эйнион умчался, а мы усадили Артура-баха и крошку Серену на одного из мулов, второго нагрузили оружием и доспехами и побрели на юг. Артур знал: Мордред уже обнаружил, что мы бежали из Силурии, и думнонийская армия наверняка пустилась в обратный путь. Воинство Нимуэ, конечно же, увязалось за Мордредом. Причем движутся враги по накатанной римской дороге, а у нас впереди — мили и мили холмистой местности. Так что стоило поторопиться.

Мы и поторапливались, но холмы были крутыми, путь долгим, а Кайнвин все еще слаба; мулы плелись шагом, а Кулух хромал со времен той давешней битвы с Эллой под Лондоном. Так что продвигались мы крайне медленно, но Артур словно бы примирился со своей судьбой.

— Мордред не будет знать, где нас искать, — утешался он.

— А Нимуэ, возможно, и будет, — возразил я. — Как знать, не вытянула ли она под конец из Мерлина всю подноготную?

Артур долго молчал. Мы шли через лес: деревья стояли в нежной зеленой дымке, и ярко синели колокольчики.

— Знаешь, что мне следует сделать? — промолвил наконец он. — Надо бы отыскать глубокий колодец, бросить туда Экскалибур и завалить его камнями, чтобы никто и никогда не сыскал меча отныне и до конца света.

— Так за чем же дело стало, господин?

Артур улыбнулся и тронул рукоять Экскалибура.

— Я к нему привык. Я не расстанусь с Экскалибуром до тех пор, пока в нем нуждаюсь. Но если понадобится, я его спрячу, не сомневайся. Не сейчас, впрочем. — Артур задумчиво побрел дальше. — Ты на меня сердишься? — спросил он после долгой паузы.

— На тебя? С какой стати?

Он широким жестом обвел всю Думнонию, весь этот злополучный край — такой нарядный в весеннем убранстве из цветов и молодой листвы.

— Если бы я остался здесь, Дерфель, — с сожалением промолвил Артур, — если бы я не отдал Мордреду власть, ничего подобного не произошло бы.

— Но кто же знал, что Мордред окажется неплохим солдатом? — спросил я. — И соберет целую армию?

— Верно, — признал Артур. — Когда я соглашался на требование Мэурига, я рассчитывал, что Мордред так и загнется в Дурноварии. Думал, подонок упьется до смерти или поцапается с кем-нибудь и получит нож в спину. — Артур покачал головой. — Не годился он в короли, но был ли у меня выбор? Я дал клятву Утеру.

Ну да, конечно, в этом-то все и дело. Мне вспомнился высокий совет, последний в Британии, когда Утер измыслил пресловутую клятву, дабы возвести Мордреда на трон. Утер в ту пору был стариком, тучным, недужным, на грани смерти, а я был ребенком и мечтал лишь о том, чтобы в один прекрасный день сделаться копейщиком. Сколько же воды с тех пор утекло! Нимуэ была мне подругой в те дни.

— А ведь Утер даже не хотел видеть тебя в числе приносящих клятву, — напомнил я.

— Вот и мне так казалось, — отозвался Артур, — да только я все равно поклялся. А клятва — это клятва, и если мы сознательно ее нарушаем, так, значит, упраздняем верность и честь. — В нашем мире больше клятв нарушено, чем сдержано, подумал я, но вслух этого не сказал. Собственные клятвы Артур всегда старался сдержать и тем утешался. Он внезапно улыбнулся, и я понял: мысли его обратились на предметы более отрадные. — Давным-давно, — поведал он мне, — видел я в Броселианде участок земли. Долинка спускалась к южному побережью; помню, там еще ручей журчал и березы росли, и я подумал: что за славное местечко, чтобы построить дом — а заодно и жизнь.

Я рассмеялся. Даже сейчас мечтал Артур все о том же, о чем и всегда: о доме, о земельном наделе и чтобы друзья были рядом. Дворцов он никогда не жаловал, и власть его не радовала; вот искусство войны он и впрямь любил, что правда, то правда. Эту любовь Артур всегда отрицал, но в битве ему равных не было — с его-то быстрым умом и смертоносной мощью. Именно воинские заслуги снискали Артуру славу и позволили ему объединить бриттов и разбить саксов. Но его смиренное нежелание властвовать, и упрямая вера во врожденную доброту человеческую, и непоколебимая приверженность священным клятвам к добру не привели: все, чего он достиг, загубили сущие ничтожества.

— Бревенчатый дом, — вдохновенно рассуждал Артур, — и сводчатая галерея с колоннами смотрит на море… Гвиневера обожает море. А южный склон полого спускается к воде, так что усадьбу можно построить прямо над берегом, чтобы день и ночь слушать, как волны плещут о песок. А за домом, — продолжал он, — я поставлю новую кузню.

— Не надоело издеваться над металлом? — усмехнулся я.

– Ars longa, vita brevis, — небрежно отмахнулся он.

— Латынь? — догадался я. Он кивнул.

— Искусство долго, жизнь коротка. Я наловчусь, Дерфель. Слишком уж я нетерпелив: в этом моя беда. Я мысленно вижу форму металла и спешу ее воплотить, да только железо торопить нельзя. — Артур положил руку на мое перевязанное предплечье. — У нас с тобой впереди еще годы и годы, Дерфель.

— Я надеюсь, господин.

— Годы и годы, — промолвил он, — годы на то, чтобы мирно стариться, слушать песни да рассказывать истории.

— И мечтать о Британии? — спросил я.

— Мы хорошо ей послужили, — отозвался Артур, — а теперь пусть-ка Британия сама о себе позаботится.

— А если вернутся саксы и тебя вновь позовут на помощь, вернешься ли ты? — полюбопытствовал я.

Артур улыбнулся.

— Может, и вернусь, чтобы добыть Гвидру трон, а нет, так повешу Экскалибур на самую высокую балку моего дома, Дерфель, пусть паутиной затягивается. А я стану любоваться морем, сеять хлеб да смотреть, как подрастают мои внуки. Мы с тобой отжили, друг мой. Мы исполнили свои клятвы.

— Все, кроме одной, — отозвался я. Артур резко вскинул глаза.

— Ты имеешь в виду мою клятву помочь Бану?

Про эту клятву я напрочь позабыл — а ведь только ее Артур и не сдержал, о чем сокрушался до сих пор. Королевство Бана, Беноик, пало под мечами франков, и хотя Артур послал Бану на подмогу своих людей, сам он в Беноик так и не поехал. С тех пор много воды утекло, и что до меня, я Артура ничуть не винил. Он искренне хотел помочь союзнику, но в ту пору нас теснили саксы Эллы, а вести две войны одновременно Артур никак не мог.

— Нет, господин, — отозвался я, — я думал о моей клятве Сэнсаму.

— Да мышиный король про тебя небось давно позабыл, — отмахнулся Артур.

— Он ничего не забывает, господин.

— Значит, придется научить его забывчивости, — промолвил Артур, — потому что без тебя я стариться не желаю.

— Вот и я без тебя не желаю, господин.

— Так что мы схоронимся в глуши, ты и я, и люди станут спрашивать: а где же Артур? Где же Дерфель? Где Галахад и Кайнвин? Мы же спрячемся под березами у моря, и никто так и не узнает, где мы. — Артур рассмеялся: он видел — до мечты его рукой подать, и надежда подгоняла его вперед, помогая преодолеть последние мили долгого, тяжкого пути.

Дорога заняла четыре дня и ночи, но наконец мы достигли южного побережья Думнонии: обогнули обширную заболоченную пустошь и по гребню высокого холма вышли к океану. Здесь, на вершине, мы задержались: вечерний свет заливал нам плечи и подсвечивал широкую долину, выходившую к морю. Это и был Камланн.

Мне уже доводилось бывать здесь — в южной области под Иской Думнонийской, где местный люд украшает лица синими татуировками. Впервые здесь оказавшись, я служил лорду Овейну и под его началом участвовал в побоище среди нагорьев. Много лет спустя я проехал мимо этого самого холма вместе с Артуром: я надеялся спасти Тристана, но все мои усилия закончились ничем, и Тристан погиб. А теперь вот я вернулся в третий раз. Красивый был край, во всей Британии такого еще поискать, но во мне он воскрешал тягостные воспоминания о кровопролитии, и я знал, что весьма порадуюсь, взойдя на ладью Каддога и видя, как берег тает вдали.

Мы глядели вниз: путешествие наше подошло к концу. Прямо под нами текла река Экс. На подступах к берегу она разливалась: это огромное широкое озеро от моря отделяла длинная узкая коса. Ее-то и называли Камланном: в самом конце перешейка, едва различимом с нашего места, римляне выстроили небольшую крепость. А внутри форта воздвигли громадный железный маяк. Встарь здесь ночами горел огонь, предупреждая проплывающие мимо галеры о предательской отмели.

А теперь вот мы глядели сверху вниз на озеро, на песчаную косу и на зеленый берег. Врага в окрестностях не наблюдалось. В лучах заходящего солнца не вспыхивали наконечники копий; никакие всадники не разъезжали по взморью и никакие копейщики не пятнали своей тенью золотой песок. Ощущение было такое, словно мы остались одни во всей вселенной.

— Ты знаешь Каддога? — спросил меня Артур, нарушая тишину.

— Я встречался с ним когда-то, господин, много лет назад.

— Тогда разыщи его, Дерфель, и скажи ему, мы ждем его в форте.

Я поглядел на юг, в сторону моря. Бескрайнее, пустынное, мерцающее… Вот она, дорога, что уведет нас из Британии. И я зашагал вниз по холму — чтобы плавание состоялось.

Последний отблеск угасающего дня осветил мне путь к дому Каддога. Я спросил людей; мне указали на убогую хижину на берегу к северу от Камланна. Прилив прошел лишь половину пути, так что сейчас хижина глядела на бескрайние просторы влажно поблескивающей грязи. Ладья Каддога оказалась не на плаву — судно сохло на твердой земле, киль покоился на катках, а корпус подпирали деревянные шесты.

— Это «Придвен», стало быть, — сообщил Каддог вместо приветствия. Заметив рядом с ладьей незваного гостя, он вышел из дому. Старик оброс густой бородой, загорел дочерна, а одет был в шерстяную куртку, заляпанную смолой и поблескивающую рыбной чешуей.

— Меня Мерлин прислал, — промолвил я.

— Да я так и подумал. Он говорил, пришлет. Сам-то приедет?

— Он умер, — сообщил я. Каддог сплюнул.

— Вот уж чего не ждал услышать. — Он сплюнул еще раз. — Думал, он от смерти заговоренный.

— Его убили, — пояснил я.

Каддог нагнулся и подбросил дров в огонь под бурлящим котлом. В котле плескалась смола: старик конопатил швы. Красивая была ладья, ничего не скажешь: высокий нос, гордый ахтерштевень. Деревянный корпус «Придвен» был отдраен до блеска; свежий слой дерева составлял разительный контраст с густой чернотой просмоленной конопатки, что не дает воде просачиваться между досками обшивки. Тут же, на козлах, покоилась длинная свежевыструганная мачта.

— Вам небось лодка понадобится, — предположил Каддог.

— Нас тринадцать, — сообщил я, — мы ждем в форте.

— Завтра в это же время, — отозвался лодочник.

— А раньше никак? — спросил я, обеспокоенный нежданной задержкой.

— Так я ж не знал, что вы заявитесь, — проворчал старик. — Чтоб лодку на воду спустить, прилив нужен, это до утра ждать надо. А к тому времени, как я поставлю мачту, да натяну парус, да руль укреплю, опять отлив начнется. К вечеру «Придвен» будет на плаву, не сомневайтесь, и я вас сей же миг подберу; да только раньше сумерек никак не управлюсь. Что ж вы весточку-то не прислали?

Старик был прав, но послать гонца никому из нас и в голову не пришло, потому что в лодках мы ровным счетом ничего не понимали. Мы-то думали, придем сюда, отыщем Каддога, да и уплывем себе. Мы даже помыслить не могли, что ладья окажется не на плаву.

— А другие лодки тут есть? — спросил я.

— Только не на тринадцать человек, — отвечал он, — и ни одна не отвезет вас туда, куда поплыву я.

— В Броселианд, — уточнил я.

— Я отвезу вас туда, куда велел Мерлин, — упрямо заявил Каддог, тяжело ступая, обошел «Придвен» кругом и, зайдя спереди, указал на серый камень размером с яблоко. Ничего примечательного в камне не было, кроме разве того, что он был искусно вделан в форштевень и крепился в дубовой древесине, точно драгоценный кристалл в золотой оправе. — Это он мне дал, — сообщил Каддог, разумея Мерлина. — Камень-морок, вот что это такое.

— Камень-морок? — переспросил я. В жизни я о такой штуке не слышал.

— Камень-морок доставит Артура туда, куда ему назначил плыть Мерлин — а иного способа нет. Никакая другая ладья не отвезет его туда: только та, что получила свое имя от Мерлина, — объяснил Каддог. «Придвен» означало «Британия». — Артур ведь с тобой? — внезапно обеспокоился Каддог.

— Да.

— Ну так я тогда и золото притащу, — промолвил Каддог.

— Золото?

— Ага, для Артура: старикан оставил. Подумал, ему понадобится. Мне-то золото ни к чему. На золото рыбу не поймаешь. Хотя новый парус оно мне принесло, отрицать не стану; ну да Мерлин сам велел мне парус купить и золотишка подбросил, да только рыба на золото не ловится. Бабы зато клюют, — Каддог сдавленно фыркнул, — а рыбка — нет.

Я окинул взглядом вытащенную на берег ладью.

— Тебе помощь нужна? — спросил я. Каддог сухо рассмеялся.

— Да что от тебя за помощь? От тебя, калеки однорукого? Ты, может, днище конопатить умеешь? Или мачту ставить, или парус привязывать? — Он сплюнул. — А я только свистну, мигом два десятка помощников набежит. Утром услышишь, как мы поем: стало быть, ладью на воду спускаем. Завтра к вечеру заберу вас из форта. — Каддог коротко кивнул мне, отвернулся и побрел обратно к хижине.

А я вернулся к Артуру. К тому времени совсем стемнело, на небеса высыпали все звезды до единой. Луна прочертила через море мерцающую тропу и осветила разрушенные стены крепости, где нам предстояло дожидаться «Придвен».

Завтра — наш последний день в Британии, думал я. Последняя ночь и последний день, а после мы поплывем вместе с Артуром по лунной дороге, и Британия превратится в смутное воспоминание.

Ночной ветерок мягко задувал через разрушенную стену форта. Выбеленный столб с заржавленными останками древнего маяка покосился, мелкие волны накатывали на длинный, отлогий берег, луна медленно опускалась в объятия моря, и сгущалась тьма.

Переночевали мы под прикрытием крепостного вала. Стены форта римляне соорудили из песка, покрыли насыпь дерном, насадили солерос, а поверху возвели деревянный частокол. Стена, надо думать, оставляла желать лучшего еще во времена постройки, но крепость на многое и не претендовала: отсюда наблюдали за морем да небольшой отряд, присланный приглядеть за маяком, мог укрыться здесь от морских ветров. Частокол почти весь сгнил, дождь и ветер изрядно подпортили песчаную стену, но кое-где она по-прежнему поднималась на четыре или пять футов.

Рассвело; стайка рыбачьих лодок вышла в море на дневной промысел. На берегу осталась только «Придвен». Артур-бах и Серена играли на песке у озера, где не было волны, а Галахад вместе со вторым Кулуховым сыном прошлись по берегу в поисках еды. Вернулись они с хлебом, сушеной рыбой и деревянным ведерком теплого свежего молока. В то утро все мы были до странности счастливы. Помню, мы от души смеялись, глядя, как Серена съезжает по склону дюны, и дружно подбадривали Артура-баха, когда тот выволок с мелководья на песок громадную водоросль. Зеленый сгусток весил, должно быть, не меньше самого малыша, но он упрямо тянул и дергал и каким-то образом дотащил тяжеленный влажный клубок к подножию разрушенной стены. Мы с Гвидром поаплодировали его усилиям, а после разговорились по душам.

— Если мне не суждено быть королем, значит, так тому и быть, — промолвил Гвидр.

— Судьба неумолима, — отозвался я и, поймав его вопросительный взгляд, улыбнулся. — Это одно из любимых Мерлиновых присловий. Это и еще «не глупи, Дерфель». В его глазах я всегда был дураком.

— Вот уж не верю, — преданно заверил Гвидр.

— Все мы были дураками в его глазах. Кроме разве Нимуэ и Морганы. И может, еще твоей матери, ну да они с Мерлином дружбы никогда не водили. А всем остальным просто ума недоставало.

— Жаль, что мне не удалось узнать его поближе.

— Когда ты состаришься, Гвидр, — усмехнулся я, — ты сможешь рассказывать людям, что встречал самого Мерлина.

— Так мне ж никто не поверит!

— Пожалуй, что и так, — согласился я. — А к тому времени, как ты состаришься, про Мерлина выдумают новые байки. И про твоего отца тоже. — Я швырнул осколок ракушки вниз с крепостной насыпи. Издалека, из-за озера доносилось зычное пение: это спускали на воду «Придвен». Теперь уже недолго, твердил я себе, теперь уже совсем недолго. — Может, правды вообще никто не будет знать, — сказал я Гвидру.

— Правды?

— Ну, про твоего отца, — объяснил я, — или про Мерлина. — Ведь иные поэты уже приписывали победу при Минидд Баддоне Мэуригу — это ему-то, помилуйте! — а многие песни ставили Ланселота выше Артура.

Я оглянулся по сторонам в поисках Талиесина, гадая, восстановит ли он истину. Нынче утром бард сообщил, что не поплывет за море вместе с нами, но вернется в Силурию либо в Повис. Думается, Талиесин дошел с нами так далеко только того ради, чтобы потолковать с Артуром и узнать от него историю его жизни. Или, возможно, Талиесин провидел будущее и пришел поглядеть, как оно свершается. Как бы то ни было, сейчас он разговаривал с Артуром. Но вот Артур резко покинул Талиесина и поспешил на берег озера. Он долго стоял там, глядя на север. А затем вдруг развернулся и побежал к ближайшей дюне. Вскарабкался по склону наверх, обернулся и вновь посмотрел в северном направлении.

— Дерфель! — окликнул меня Артур. — Дерфель! — Я кубарем скатился по крепостной насыпи и взбежал по песчаному склону дюны. — Что видишь? — спросил Артур.

Я поглядел на север, за сверкающую гладь озера. Я видел «Придвен» на полпути к воде, видел костры, на которых выпаривали соль и коптили дневной улов, видел рыбацкие сети, развешанные на укрепленных в песке рангоутах, а еще — всадников.

Острие копья вспыхнуло под лучами солнца, и еще одно, и еще. Десятка два воинов, может, даже больше тяжело скакали по дороге, что уводила от озерного берега в холмы.

— Прячемся! — закричал Артур. Мы съехали вниз по дюне, подхватили Серену с Артуром-бахом и, словно преступники, схоронились за осыпающимися стенами форта.

— Они нас видели, господин, — сказал я.

— Может, и нет.

— Сколько их? — спросил Кулух.

— Двадцать? — предположил Артур. — Тридцать? А то и больше. Они из-под деревьев вышли. Их, чего доброго, целая сотня.

Послышалось легкое царапанье металла о ножны: это Кулух обнажил меч. И подмигнул мне.

— А хотя бы и две сотни, Дерфель, мне они бороду не отрежут.

— Да на что им сдалась твоя борода? — фыркнул Галахад. — Сплошная вонь да блохи!

Кулух расхохотался. Они с Галахадом вечно подтрунивали друг над другом, и Кулух все еще размышлял над достойным ответом, когда Артур опасливо приподнял голову над крепостным валом и поглядел на запад, туда, где должны были появиться копейщики. Он замер неподвижно, притихли и мы. И вдруг он резко вскочил на ноги и замахал руками.

— Это Саграмор! — крикнул Артур нам, и в голосе его звучала очевидная радость. — Это Саграмор! — закричал он снова.

Возбуждение его передалось и Артуру-баху.

— Это Саграмор! — весело заверещал малыш.

Все мы перелезли через насыпь, чтобы получше разглядеть грозный черный стяг Саграмора, развевающийся на увенчанном черепом копейном древке. Сам Саграмор, в коническом черном шлеме, ехал впереди. Завидев Артура, он пришпорил коня и стрелой понесся через пески. Артур бросился ему навстречу, Саграмор спрыгнул с седла, рухнул на колени и обнял Артура за пояс.

— Господин! — выдохнул он, в кои-то веки позабыв о привычной сдержанности. — Господин! Я уж и не чаял снова тебя увидеть.

Артур поднял его и привлек к груди.

— Мы бы встретились в Броселианде, друг мой.

— В Броселианде? — повторил Саграмор и сплюнул. — Ненавижу море. — По черному лицу текли слезы. Помню, как он однажды рассказывал мне, зачем служит Артуру. Затем, что, когда у меня не было ничего, Артур дал мне все, объяснил он. Саграмор приехал сюда не потому, что не хотел связываться с кораблями, но потому, что Артур нуждался в помощи.

Нумидиец привел восемьдесят три человека, в том числе Эйниона, сына Кулуха.

— У меня было только девяносто две лошади, господин, — объяснял Саграмор Артуру. — Я их много месяцев собирал. — Он-то надеялся, что обгонит армию Мордреда и благополучно переправит своих людей в Силурию, а теперь вот привел всех, кого смог, на эту песчаную косу между озером и морем. Несколько лошадей пали в пути; дошли восемьдесят три.

— А где же остальные твои люди? — спросил Артур.

— Вчера отплыли на юг вместе с семьями, — отозвался Саграмор, высвободился из объятий Артура и оглядел нас. Наш потрепанный отряд, верно, представлял собою жалкое зрелище, потому что нумидиец улыбнулся, что с ним бывало нечасто, и низко поклонился Гвиневере и Кайнвин.

— У нас только одна лодка, — обеспокоился Артур.

— Так ты ее и бери, господин, — невозмутимо отозвался Саграмор, — а мы поскачем на запад, в Кернов. Найдем там лодки и поплывем за тобой на юг. Мне просто хотелось встретиться с тобой по эту сторону моря: на случай, если враги тебя выследили.

— Врагов мы пока не видели, — промолвил Артур, дотрагиваясь до рукояти Экскалибура, — по крайней мере, по эту сторону Северна. И надеюсь, что в течение дня не увидим. Лодка придет за нами в сумерках, и мы отплывем.

— Значит, я буду охранять вас до сумерек, — объявил Саграмор.

Его люди спешились, сняли со спин щиты, воткнули в песок копья. Взмыленные лошади совсем выдохлись; Саграморовы воины разминали затекшие руки и ноги. Вот теперь мы были боевой отряд, почти армия, и знаменем нашим стал черный стяг Саграмора.

Но час спустя, верхом на лошадях столь же измученных, как Саграморовы, в Камланн явились враги.

ГЛАВА 14

Кайнвин помогла мне облачиться в доспехи: одной рукой управиться с тяжелой кольчугой непросто, а застегнуть бронзовые наголенники и вовсе невозможно. Наголенники эти я захватил при Минидд Баддоне, они защищали ноги от ударов копья из-под края щита. Справившись наконец с наголенниками и броней, я перепоясался Хьюэлбейном, и Кайнвин закрепила мне на левой руке щит.

— Туже, — велел я, непроизвольно нащупывая сквозь кольчугу крохотный бугорок — ее брошку на рубахе. Заветный талисман оберегал меня в бессчетных битвах: вот и сейчас он со мной.

— Может, они еще не нападут, — промолвила Кайнвин, покрепче затягивая щитовые ремни.

— Молись, чтобы так оно и было, — отозвался я.

— Кому молиться-то? — невесело улыбнулась она.

— Тому из богов, кому ты доверяешь превыше прочих, родная, — сказал я и поцеловал ее.

Я надел шлем, Кайнвин завязала ремешки у меня под подбородком. Вмятину, полученную при Минидд Баддоне, давно выправили, поверх зияющей дыры приклепали новую железную пластину. Я снова поцеловал Кайнвин и опустил нащечники. Под порывом ветра волчий плюмаж свесился к прорезям для глаз; я мотнул головой, отбрасывая длинный серый хвост назад. Из всех волчьих хвостов я остался последним. Остальные либо погибли от руки Мордреда, либо ушли к Манавидану. Я — последний, и я же — последний из воинов со звездой Кайнвин на щите. Я взвесил в руке боевое копье: древко — толщиной с запястье Кайнвин, а клиновидное острие — из лучшей Морридиговой стали.

— Скоро Каддог приплывет, — ободрил я ее, — ждать уже недолго.

— Всего-то целый день, — отозвалась Кайнвин, оглянувшись на море, туда, где у илистой банки покачивалась на волнах «Придвен». Мачту уже поставили, но очень скоро вода отступит и лодка вновь застрянет на берегу, и нам придется дожидаться прилива. По крайней мере, Каддога враг не потревожил — да и зачем бы? Подумаешь, какой-то рыбак; не затем Мордредовы люди сюда приехали. Приехали они за нами.

Было их шестьдесят или семьдесят, все — конные, и, надо думать, скакали они без остановки — уж больно быстро добрались. А теперь они ждали у начала песчаной косы, и все мы все знали: на подходе еще копейщики. В сумерках мы окажемся перед лицом целой армии, может, даже двух, ибо за копейщиками Мордреда наверняка следуют безумцы Нимуэ.

Артур сиял великолепием. Чешуйчатый доспех блестел под солнцем: среди железных пластин тут и там проглядывали языки золота. Над шлемом реяли белые гусиные перья. Снаряжал Артура обычно Хигвидд, но Хигвидд был мертв, так что на помощь пришла Гвиневера: она пристегнула узорчатые ножны Экскалибура к мужниному поясу и набросила ему на плечи белый плащ. Артур улыбнулся жене, наклонился, выслушал ее, рассмеялся, опустил нащечники. Двое воинов подсадили его в седло одного из Саграморовых коней и вручили копье и посеребренный щит, крест с которого давным-давно соскребли. Артур забрал поводья в щитовую руку и подскакал к нам.

— Зададим-ка им жару, — крикнул он Саграмору, стоявшему рядом со мной. Артур намеревался повести в атаку три десятка копейщиков, затем изобразить паническое отступление — и заманить врага в западню.

Мы оставили двадцать воинов в крепости — охранять женщин и детей, а остальные последовали за Саграмором в глубокий распадок за дюной, что выходила на взморье. Берег западнее форта, весь изрезанный лощинами и загроможденный дюнами, представлял собою настоящий лабиринт — сплошные ловушки и тупики, и лишь в самом конце косы, к востоку от форта, шагов на двести расстилалась ровная земля.

Артур дождался, пока мы спрячемся, и повел тридцать человек на запад по рифленому песку вдоль кромки прибоя. Мы схоронились под прикрытием высокой дюны. Копье я оставил в форте, решив, что в этой битве стану сражаться одним Хьюэлбейном. Саграмор тоже выбрал меч. Он горстью зачерпнул песка и принялся оттирать с изогнутого клинка пятнышко ржавчины.

— Где ты бороду потерял? — хмыкнул он.

— Обменял на жизнь Амхара.

Из-под нащечников блеснули белые зубы: Саграмор широко ухмыльнулся.

— Выгодная мена: не прогадал, — похвалил он. — А рука куда делась?

— Магия взяла.

— Ну, спасибо, что не правую. — Саграмор повернул клинок к свету, убедился, что ржавчины не осталось, наклонил голову, прислушался, но тишину нарушал только плеск волн.

— Не следовало мне приходить, — помолчав, посетовал он.

— Почему? — удивился я. Нумидиец в жизни не уклонялся от битвы.

— Они небось за мной увязались, — объяснил он, кивнув на запад, в сторону врага.

— Да они наверняка и без тебя знали, куда мы направляемся, — успокоил я нумидийца. Хотя — если, конечно, Мерлин не проговорился Нимуэ о Камланне! — скорее всего, Мордред и впрямь поставил нескольких легковооруженных всадников следить за Саграмором, и эти разведчики обнаружили наше укрытие. В любом случае, судить да рядить было поздно. Люди Мордреда знали, где мы, и теперь все зависело от того, кто успеет раньше: Каддог или враг.

— Слышишь? — окликнул меня Гвидр. Он был в доспехах; на щите — Артуров медведь. Гвидр явно был как на иголках, и не диво: ему предстояла первая в жизни настоящая битва.

Я прислушался. Шлем, проложенный кожей внутри, заглушал звуки, но наконец и я расслышал глухой стук подков по песку.

— А ну пригнись! — рявкнул Саграмор, одергивая не в меру любопытных, что порывались выглянуть за гребень дюны.

Лошади галопом скакали по взморью, а нас заслоняла дюна. Цокот копыт приближался, нарастал до оглушительного грома; мы крепче перехватили мечи и копья. Навершием Саграморову шлему служила оскаленная лисья морда. Я глядел на лису, а слышал лишь надвигающийся грохот. Припекало, по лицу моему струился пот. Кольчуга казалась невыносимо тяжелой, ну да так оно всегда и бывает, пока битва не начнется.

Первые всадники пронеслись мимо, и тут со взморья донесся голос Артура.

— Вперед! — воззвал он. — Вперед! Вперед! Вперед!

— Пошли! — завопил Саграмор, и мы устремились вверх по склону.

Ноги разъезжались на песке; казалось, до вершины мне в жизни не добраться, но наконец мы перевалили через гребень и ринулись вниз, на взморье, в общую свалку, туда, где кони месили копытами плотный влажный песок. К тому времени Артур уже повернул вспять и его тридцать человек сшиблись с преследователями, что числом превосходили Артуровых копейщиков в два раза. Но теперь враги увидели нас — мы бежали прямо на их фланг, — и самые благоразумные тотчас же развернулись и галопом помчались на запад, от греха подальше. Большинство остались и приняли бой.

Я проревел вызов, принял удар копья точно в середину щита, полоснул Хьюэлбейном по задней ноге лошади, подрезая сухожилия, и, едва конь завалился в мою сторону, с силой рубанул Хьюэлбейном всадника по спине. Тот взвизгнул от боли, я отпрыгнул назад; всадник и конь рухнули — копыта, кровь, песок, все смешалось в кашу. Я пнул дергающегося врага в лицо, заколол его Хьюэлбейном, затем, отведя меч назад, ударил снизу вверх очередного растерявшегося всадника, что попытался было ткнуть меня копьем. В ушах звенел жуткий боевой клич Саграмора; у самой кромки воды Гвидр пронзил упавшего копьем. Враги кинулись наутек — погнали коней через отмели, где отступающая вода, взбурлив, затягивала в себя песок и кровь и уносила их назад, в волны. На моих глазах Кулух направил коня прямо на врага и голыми руками выдернул всадника из седла. Тот попытался встать, но Кулух широко размахнулся, поворотил коня и вновь рубанул сверху вниз. Немногие уцелевшие оказались в ловушке между нами и морем — мы безжалостно вырезали их всех. Умирающие лошади визжали и молотили копытами. Волны окрасились розовым, а песок почернел от крови.

Сразили мы два десятка, а еще шестнадцать захватили живьем, а когда пленники рассказали нам все, что знали, их мы тоже умертвили. Отдавая этот приказ, Артур поморщился, ибо терпеть не мог проливать кровь безоружных, но выделить копейщиков для охраны пленных мы не могли, равно как и не испытывали сострадания к врагам, у которых щиты без гербов, в знак особой жестокости. Мы убили их быстро: велели встать на колени на песке и обезглавили их Хьюэлбейном либо острым Саграморовым клинком. То были люди Мордреда; сам Мордред вел их по взморью, но, едва завидев нашу засаду, король поворотил коня и велел своим людям отступать.

— Я почти до него добрался, — досадовал Артур, — еще бы чуть-чуть, и достал бы! — Мордред спасся, но первую победу мы одержали, хотя потеряли троих, а еще семеро истекали кровью.

— Как сражался Гвидр? — спросил у меня Артур.

— Отважно, господин, отважно, — заверил я, пытаясь отчистить окровавленный меч песком. — На его счету не одна смерть, господин, — заверил я Артура.

— Хорошо, — кивнул он, подошел к сыну и обнял его за плечи. Единственной рукой я отскреб от крови Хьюэлбейн, затем ослабил завязки шлема и стянул его с головы.

Раненых лошадей мы добили, уцелевших увели в крепость, затем собрали оружие и щиты врага.

— Снова они не сунутся, — заверил я Кайнвин, — разве что подкрепление подоспеет. — Я поглядел вверх, на солнце, что медленно поднималось в безоблачное небо все выше.

Воды у нас было в обрез — только то, что привезли с собой Саграморовы люди среди прочей нетяжелой клади, так что воду выдавали порциями. День обещал быть долгим: то-то мы измучаемся жаждой, особенно наши раненые. Один из них дрожал в ознобе. Лицо его побледнело до восковой желтизны, а когда Саграмор попытался влить ему в рот несколько капель влаги, он судорожно прикусил край меха с водой. Он стонал в агонии, терзая нам души, и наконец Саграмор облегчил его страдания ударом меча.

— Надо сложить погребальный костер, — предложил Саграмор, — вон там, в конце косы. — Он качнул головой в сторону ровной полосы песка, куда море нанесло груды выбеленного солнцем пла?вника.

Артур этого предложения словно не расслышал.

— Если хочешь, поезжай на запад, — посоветовал он Саграмору.

— И бросить вас здесь?

— Если ты останешься, — тихо проговорил Артур, — то я не знаю, как ты уедешь. Лодка приплывет только одна. А к Мордреду подойдет подкрепление. К Мордреду, но не к нам.

— Мы и их перебьем, — коротко отрезал Саграмор. Думается мне, он знал, что, оставшись, обрекает себя на смерть. Лодка Каддога отвезет в безопасное место от силы человек двадцать, но никак не больше. — Мы можем переплыть реку, господин, — отозвался он, качнув головой в сторону восточного берега, что маячил темной, недвижной стеной за оконечностью песчаной косы. — Ну, те из нас, кто плавать умеет, — уточнил он.

— А ты умеешь?

— Поучиться никогда не поздно, — отозвался Саграмор и сплюнул. — Кроме того, мы покамест живы.

Живы — и не побеждены, и каждая минута приближала нас к спасению. Я видел, как люди Каддога тащат парус на «Придвен», что застыла, накренившись, у самой кромки воды. Мачта уже стояла вертикально, хотя люди все еще возились со снастью, крепя стеньгу, а через час-другой начнется прилив и лодка вновь окажется на плаву, готовая к путешествию. Всего-то и надо, что дождаться вечера. Мы принялись складывать из пла?вника громадный костер и, едва он разгорелся, предали огню тела наших погибших. Волосы их ярко вспыхнули, запахло паленым мясом. Мы подбросили дров — и вот уже костер превратился в ревущий, накаленный добела ад.

— Призрачная ограда могла бы задержать врагов, — предложил Талиесин, пропев молитву за четырех сгорающих в пламени воинов, чьи души уплывали вместе с дымом на поиски своих призрачных тел.

Призрачной ограды я вот уже много лет как не видел, но в тот день мы ее соорудили. Жуткое занятие, скажу я вам. У нас было тридцать шесть вражьих трупов, и мы отрубили тридцать шесть голов и насадили их на захваченные копья. А копья воткнули в ряд, перегородив песчаную косу, и Талиесин, весь из себя внушительный в белых одеждах и с древком копья в руках — вылитый друид! — переходил от одной окровавленной головы к другой, чтобы враг подумал, будто без заклинаний не обошлось. Мало кто дерзнет по доброй воле пройти сквозь призрачную ограду без друида, способного отвести зло, и как только ограда была построена, мы вздохнули спокойнее. В полдень мы разделили скудную трапезу; помню, как удрученно глядел Артур на зловещий строй копий.

— Прийти к такому — от Иски, — тихо промолвил он.

— Прийти к такому — от Минидд Баддона, — отозвался я. Артур пожал плечами.

— Бедный Утер, — вздохнул он, верно, подумав о клятве, в силу которой Мордред стал королем, о клятве, что привела к этой согретой солнцем песчаной косе у моря.

Вскоре после полудня прибыли Мордредовы подкрепления. По большей части пешие, они шли длинной, беспорядочной колонной к западному берегу озера. Мы насчитали с сотню воинов и знали — это еще не все.

— Они наверняка устали, — утешал нас Артур, — а у нас — призрачная ограда.

Но теперь у врагов был друид. Вместе с подкреплением прибыл Фергал, и уже час спустя после первого появления колонны копейщиков друид подкрался к ограде и по-собачьи понюхал соленый воздух. Он бросил пригоршню-другую песка в сторону ближайшей головы, попрыгал на одной ноге, подбежал к копью и опрокинул его. Ограда была проломлена. Фергал запрокинул голову к солнцу и издал торжествующий вопль. Мы натянули шлемы, подобрали щиты и принялись передавать друг другу точильные камни.

Начался прилив; первые рыбачьи лодки уже возвращались домой. Мы громко окликали проплывающие мимо косы суденышки, но рыбаки пропускали наши призывы мимо ушей: простой люд имеет все причины опасаться вооруженных копейщиков. Однако Галахад помахал золотой монетой и приманил-таки лодчонку: она опасливо подошла к берегу и ткнулась в песок рядом с пылающим погребальным костром. Двое мореходов, оба с густо покрытыми татуировкой лицами, согласились отвезти женщин и детей к ладье Каддога, что была уже почти на плаву. Мы дали рыбакам золота, усадили в лодку детей и женщин и отправили с ними одного из раненых копейщиков в качестве охраны.

— Скажите остальным рыбакам, — наказал Артур татуированным мореходам, — мы заплатим золотом любому, кто приведет свою лодку заодно с Каддогом. — Он коротко попрощался с Гвиневерой, я — с Кайнвин. На мгновение я прижал ее к себе и понял, что слова не идут с языка.

— Останься в живых, — попросила она меня.

— Ради тебя — останусь, — пообещал я, и помог столкнуть лодку в воду, и проводил ее взглядом. Лодка медленно отошла от берега.

Мгновение спустя от проломленной призрачной ограды галопом примчался один из наших верховых разведчиков.

— Они идут, господин! — заорал он.

Я попросил Галахада застегнуть мне ремни шлема и потуже закрепить на левой руке щит. Галахад вручил мне копье.

— Храни тебя Господь, — промолвил он и подобрал свой собственный щит с христианским крестом.

На сей раз в дюнах мы сражаться не собирались: на то, чтобы растянуть щитовую стену через всю холмистую часть песчаной косы, людей у нас не хватало, а значит, Мордредовы всадники легко обошли бы нас с флангов, окружили бы и мы были бы обречены умереть в стягивающемся кольце врагов. Не стоило биться и в крепости, ведь там нас осадят и отрежут от моря, когда прибудет Каддог. Так что мы отступили на узкую оконечность косы, туда, где наша щитовая стена встала бы от одного берега до другого. Погребальный костер все еще пылал у самой линии водорослей, отмечающей границу прилива, и, пока мы ждали врага, Артур приказал подбросить в пламя еще пла?вника. Мы поддерживали огонь до тех пор, пока не завидели людей Мордреда, и только тогда выстроились в щитовую стену в нескольких шагах от костра. В центре нашего строя взвилось темное знамя Саграмора, мы плотно сомкнули щиты и стали ждать.

Нас было восемьдесят четыре, а Мордред привел против нас более сотни воинов, но при виде нашей готовой к бою щитовой стены враги остановились. Несколько Мордредовых конников, пришпорив коней, ринулись через озерные отмели, надеясь обогнуть нас с флангов, но там, где южный берег близко подступал к морю, дно резко понижалось, и объехать нас всадникам не удалось, так что они спешились и вместе со щитами и копьями поспешили присоединиться к длинному строю Мордреда. Я поднял глаза: солнце наконец-то заскользило вниз к высоким западным холмам. Еще немного, и «Придвен» окажется на плаву, хотя Каддоговы люди еще возились со снастью. Ждать уже недолго, скоро приплывет Каддог, думал я, но по западной дороге подходили все новые вражеские копейщики. Силы Мордреда росли, а мы слабели.

Фергал, с бородой, украшенной лисьим мехом и увешанной косточками, вышел на песок перед нашей щитовой стеной и запрыгал на одной ноге, вытянув руку в воздух и зажмурив глаз. Он проклял наши души, посулив их огненному змию Кром Даба и волчьей стае, что рыщет в Ущелье Стрел под сенью пиков Эрири. Женщин наших отдадут на потеху демонам Аннуина, а детей наших гвоздями приколотят к дубам Ардду, завывал он. Друид проклял наши мечи и копья и произнес заклинание, способное сокрушить наши щиты и потроха наши обратить в воду. Он выкрикивал все новые и новые наговоры, обещая, что в Ином мире пищей нам послужит дерьмо гончих Арауна, а вместо воды мы станем лизать желчь змей Кефидда.

— Глаза ваши вытекут кровью, — напевал он, — в утробах заведутся черви, а языки почернеют! На ваших глазах изнасилуют ваших женщин и убьют ваших детей!

Некоторых из нас он называл по имени, угрожая небывалыми муками, и, дабы отвратить его чары, мы запели Битвенную Песнь Бели Маура.

С тех пор и доныне не внимал я более этой песни воинов и в жизни не слыхивал, чтобы пели ее лучше, чем на том омытом морем клочке прогретого солнцем песка. Нас было мало, зато собрались лучшие. Во всем щитовом строю нашлось бы от силы двое-трое юнцов; остальные — закаленные, опытные воины — прошли сквозь бессчетные битвы, привыкли к запаху крови и умели убивать. Боги войны!.. Ни одного слабака не было среди нас, ни одного такого, на кого нельзя было бы положиться в строю, ни одного, кто дрогнул бы в битве, и как же мы пели в тот день! Мы заглушили проклятия Фергала, и зычные наши голоса, верно, долетали через водную гладь туда, где на борту «Придвен» ждали женщины. Мы пели, взывая к Бели Мауру, что запрягал ветра в свою колесницу, чье копейное древко было что древесный ствол и чей меч крушил врага, как серп режет чертополох. Мы пели о его жертвах, брошенных догнивать в пшеничных полях, и о женах, ставших вдовами волею разгневанного Бели Маура. Башмаки его — что мельничные жернова, щит — железный утес, а высокий плюмаж шлема задевает звезды, — вот как мы пели.

Мы пели, и на глаза у нас наворачивались слезы, а сердца врагов наших сжимались от страха.

Песнь завершилась яростным воплем, и не утих еще грозный гул, как из строя, прихрамывая, вышел Кулух, потрясая копьем и вызывая врага на бой. Он глумился над Мордредовыми бойцами, честил их трусами, плевал на их предков и приглашал отведать своего копья. Те наблюдали молча; никто не стронулся с места и не принял вызова. Эта оборванная, страшная рать в смертоубийстве поднаторела не хуже нас, хотя, возможно, к битве в щитовом строю и не привыкла. Здесь собралось самое отребье Британии и Арморики — разбойники, изгои и лихие люди, что стеклись под знамена Мордреда, соблазненные посулами грабежа и насилия. С каждой минутой ряды их прибывали: по косе подходили все новые воины. Но новоприбывшие устали с дороги и сбили ноги в кровь, а узкая коса ограничивала число наступающих на наши копья. Нас можно было оттеснить назад, но не обойти с флангов.

Никто, похоже, не собирался выйти на Кулуха. Кулух остановился перед Мордредом — тот стоял в центре вражеского строя.

— Ты родился от блудливой жабы, — сообщил он королю, — а зачат был трусом. Выходи и сражайся! Я хром! Я стар! Я лыс! А ты не смеешь сойтись со мной лицом к лицу! — Он плюнул в Мордреда, но ни один из Мордредовых бойцов так и не двинулся с места. — Младенцы! — насмехался над ними Кулух, а затем повернулся спиной к врагу в знак презрения.

Тогда-то из вражеских рядов и выбежал безбородый юнец. Шлем был ему велик, броней служил дрянной кожаный нагрудник, между досками щита зияла дыра. Такому молокососу, чтобы разжиться богатством, позарез требовалось совершить подвиг, и вот он набежал на Кулуха, вкладывая в крик всю свою ненависть, а прочие Мордредовы воины подбадривали его криками.

Кулух развернулся, чуть присел, направил копье врагу в пах. Юнец в свою очередь занес копье, думая достать противника поверх щита, победно завопил, ударил со всей силы — и захлебнулся собственным визгом: копье Кулуха вильнуло вверх и выхватило душу юнца через раззявленный рот. Закаленный в боях Кулух прянул назад. Противник до его щита даже не дотронулся. Умирающий споткнулся; копье торчало у него из горла. Он полуобернулся к Кулуху и упал. Кулух пинком выбил копье из руки врага, выдернул свое собственное и с силой ткнул юнца в шею. И широко улыбнулся Мордредовым людям.

— Есть еще желающие? — пригласил он.

Никто не двинулся. Кулух плюнул в Мордреда и неспешно зашагал обратно, к нашему ликующему строю. По пути подмигнул мне.

— Видал, Дерфель, как надо? — крикнул он. — Смотри да учись! — И воины захохотали.

«Придвен» уже покачивалась на волне, мерцающий силуэт светлого корпуса отражением подрагивал на воде: ветерок с запада поднимал легкую рябь. Этот ветер донес до нас вонь Мордредовой орды: смешанные запахи кожи, пота и меда. Враги в большинстве своем, конечно же, перепились: если бы не хмель, многие не дерзнули бы выйти навстречу нашим клинкам. Любопытно: не пьяный ли кураж подтолкнул навстречу Кулуху злополучного юнца, чей рот и чью глотку теперь облепили черные мухи?

Мордред уговаривал своих людей перейти в наступление, а самые храбрые среди них ободряли товарищей. Солнце как-то сразу, внезапно, опустилось ниже: лучи били нам в глаза. Я и не сознавал, как много времени прошло с тех пор, как Фергал осыпал нас проклятиями, а Кулух глумился над врагом; и все же враг по-прежнему никак не мог собраться с духом и атаковать. Несколько человек устремлялись было вперед, но прочие топтались на месте, и Мордред принимался клясть их на чем свет стоит, и смыкал ряды, и вновь подгонял бойцов. Так оно всегда и бывает. На щитовой строй так вот сразу не кинешься, тут нужна немалая отвага, а наша стена, пусть небольшая, зато крепко спаянная, держалась мощью многих прославленных воинов. Я оглянулся на «Придвен» — новый парус, закрепленный на рее, пополз вниз, развернулся — и взгляду моему предстало алое, точно кровь, полотнище, украшенное черным Артуровым медведем. Немало золота затратил Каддог на этот парус, но времени любоваться далеким кораблем у меня не было — Мордредовы люди наконец-то двинулись в наступление, а те, что похрабрее, тянули за собою прочих, вынуждая их перейти на бег.

— Держись крепче! — крикнул Артур, и мы чуть присели, согнув колени, и изготовились принять на себя всю силу сшибки. Враг был в дюжине шагов от нас, нет, уже в десяти — вот-вот с воплями кинется на наш строй. И тут Артур снова вскричал: — Давай! — и стремительный натиск приостановился, ибо противник не знал, что имелось в виду, а затем Мордред заорал: — Бей их! — и стена щитов наконец-то обрушилась на нас.

Мое копье ударилось в чей-то щит и отлетело в сторону. Я выпустил его из пальцев и схватил Хьюэлбейн, загодя воткнутый в песок прямо перед собою. Мгновение спустя Мордредовы щиты сшиблись с нашими, и короткий меч пришелся мне в голову. От удара по шлему в ушах зазвенело, я ткнул Хьюэлбейном из-под щита, нащупывая ногу противника. Почувствовал, как лезвие куснуло плоть, провернул клинок резче, покалеченный воин зашатался, дернулся, но устоял. Из-под его помятого железного шлема выбивались черные курчавые волосы, он яростно плевался в меня, а я между тем сумел-таки вытащить Хьюэлбейн из-под щита. Я отбил в сторону его короткий меч и рубанул недруга тяжелым клинком в голову. Он рухнул на песок.

— Прямо передо мной, — крикнул я бойцу, стоявшему за мною, и он копьем добил калеку: иначе тот, чего доброго, ткнул бы меня в пах. А затем я услышал крики, и в них звенела тревога и боль; я глянул налево — мечи и топоры заслоняли мне все на свете, — и увидел, что из задних рядов поверх наших голов вражеский строй забрасывают пылающими кусками пла?вника. Артур воспользовался погребальным костром как оружием: перед тем как сшиблись щитовые стены, он напоследок приказал своим людям, стоявшим ближе к огню, хватать бревна за необожженные концы и швырять их в Мордредово полчище. Вражьи копейщики непроизвольно прянули в стороны, и Артур повел наших воинов в образовавшийся проем.

— Расступись! — заорали позади меня, и я шагнул в сторону — сквозь наши ряды пробежал копейщик с громадной пылающей головней. Он швырнул головню врагам в лицо, те расступились, уворачиваясь от раскаленного конца, и мы прыгнули в проем. Мы рубили и кололи куда придется, огонь опалял нам лица. Над нашими головами пролетели новые сгустки пламени. Напротив меня противник отшатнулся от жара, подставив незащищенный бок моему соседу: под ударом копья затрещали ребра, на губах у раненого запузырилась кровь — и он рухнул. А я пробился уже во второй вражеский ряд; упавшее полено обожгло мне ногу, но боль моя превратилась в ярость, направившую Хьюэлбейн прямо в лицо очередному недругу. Стоявшие сзади воины пинками забросали пламя песком, они все напирали и напирали, выталкивая меня в третий ряд. Теперь мечом мне было не размахнуться: меня притиснуло к врагу вплотную, щит к щиту: тот бранился, плевался в меня, пытался просунуть свой собственный меч под край моего щита. Из-за моего плеча вынырнуло копье, ударило моего противника в щеку, и давление щита чуть ослабло — ровно настолько, чтобы я навалился со всей силой на свой собственный щит и размахнулся Хьюэлбейном. Помню, как я с невнятным, яростным воплем вколачивал поверженного врага в песок. Безумие битвы владело нами, отчаянное безумие бойцов, запертых на тесном пятачке, но сдавал позиции — враг. Бешенство оборачивалась ужасом, и мы сражались как боги. Слепящее солнце зависло точно над западным холмом.

— Щиты! Щиты! Щиты! — взревел Саграмор, напоминая о необходимости держать строй, и мой сосед справа сцепил свой щит с моим, и усмехнулся, и ткнул вперед копьем. Я заметил вражеский меч, отведенный назад для могучего удара, и подставил Хьюэлбейн ему навстречу: лезвие пришлось точно в запястье противника и перерубило кость, словно хрупкий тростник. Меч отлетел к нам в тыл: окровавленные пальцы по-прежнему сжимали рукоять мертвой хваткой. Воин слева от меня пал от удара копьем в живот, но боец из второго ряда занял его место и с громогласным проклятием вдарил щитом вперед и завращал мечом.

Очередное пылающее полено пролетело над нашими головами и обрушилось на двух вражеских копейщиков; те отшатнулись друг от друга. Мы прыгнули в проем и вдруг осознали, что перед нами — песок. Просто песок.

— Держитесь вместе! — закричал я. — Вместе держитесь!

Враг отступал. Воины переднего ряда все погибли или истекали кровью, во втором ряду живых тоже не осталось, а в последнем ряду собрались те, кто сражаться не рвался, и потому этих вырезать было проще простого. Эти подонки поднаторели в насилии и знали толк в грабеже, а вот с щитовым строем заматерелых убийц в жизни не сталкивались. А мы убивали — о, как убивали! Их стена рушилась, подточенная огнем и страхом, а мы орали победную песнь. Я споткнулся о чье-то тело, упал вперед, перекатился на спину, прикрывая лицо щитом. По щиту с оглушительным грохотом ударил чей-то меч, но затем люди Саграмора перешагнули через меня, и какой-то копейщик помог мне подняться.

— Ранен? — спросил он.

— Нет.

И он ломанулся вперед. Я оглянулся — не надо ли где укрепить нашу стену? — но повсюду, куда ни глянь, ширина ее составляла никак не менее трех человек, и эти три ряда неодолимо продвигались вперед через кровавые завалы убитых врагов. Бойцы, всхрапывая, размахивали мечами, тыкали копьями, кромсали металлом вражью плоть. Такова одуряющая слава войны, головокружительное упоение, ведомое тому, кто проломил щитовую стену и напоил меч кровью ненавистного врага. Я наблюдал за Артуром — а человека добрее я в жизни не встречал! — и глаза его сияли радостью. Галахад — не он ли всякий день молился о соблюдении Христовой заповеди любить ближних своих? — ныне убивал пресловутых ближних сноровисто и деловито. Кулух выкрикивал оскорбления. Он давно отбросил щит, чтобы сподручнее было орудовать тяжелым копьем. Гвидр широко усмехался из-под нащечников; Талиесин пел — пел, приканчивая раненых врагов по следам нашего стремительного наступления. В сшибке щитовых стен побеждают не разум и осмотрительность, но божественная одержимость и сокрушительный натиск.

И враг не выдержал нашего безумия: Мордредовы люди дрогнули и кинулись врассыпную. Мордред попытался удержать их, но тщетно, так что он бежал в крепость вместе с ними. Иные из наших, все еще опьяненные яростью битвы, бросились было в погоню, но Саграмор отозвал их назад. Сам он был ранен в щитовое плечо, но от помощи упрямо отказывался. Нумидиец грозно рявкнул на своих бойцов, не веля трогаться с места. Мы не смели преследовать неприятеля, пусть и побежденного, ведь тогда мы оказались бы на более широкой части косы, где нас ничего не стоило взять в окружение. Мы остались, где были, и глумились над врагами, называя их трусами.

Чайка выклевывала глаза трупу. Я посмотрел в другую сторону и увидел, что «Придвен» уже повернула к нам и отдала швартовы, хотя яркий ее парус беспомощно обвисал на легком ветерке. И все же ладья чуть стронулась с места, и алое полотнище роняло длинную мерцающую тень на зеркальную поверхность воды.

Но Мордред тоже увидел ладью и громадного медведя на парусе и понял, что враг его того и гляди ускользнет морем, и заорал на своих людей, приказывая выстроить новую щитовую стену. Подкрепления прибывали с каждой минутой, в том числе люди Нимуэ: в строю, что готовился выступить против нас, я заметил двух Кровавых щитов.

Мы отступили на прежнее место и выстроили щитовую стену на пропитанном кровью песке прямо перед костром, что помог нам одержать верх в предыдущей атаке. Тела наших первых четырех погибших обгорели лишь до половины: обожженные лица гнусно усмехались нам сморщенными, почерневшими губами, обнажая выбеленные зубы. Трупы врагов мы оставили на песке — как преграду на пути живых, а наших мертвых оттащили назад и сложили грудой у костра. Мы потеряли шестнадцать человек, и десятка два были серьезно ранены, но для щитовой стены людей у нас пока хватало: сражаться мы могли.

Талиесин пел нам. Пел песнь своего собственного сочинения о Минидд Баддоне, и под ее жесткий ритм мы вновь сомкнули щиты. Наши обагренные кровью мечи и копья затупились, а враг пришел со свежими силами; и все же, едва Мордредовы ряды подались нам навстречу, мы ликующе завопили. «Придвен» почти не двигалась: ни дать ни взять корабль, парящий над зеркалом, — но вот над корпусом, словно крылья, взметнулись длинные весла.

— Убейте их! — завизжал Мордред: теперь и им овладела битвенная ярость и погнала его на наш строй. Горстка храбрецов поддержала его, а следом за ними устремились безумцы Нимуэ, так что первая волна обрушилась на нас вразброд. Но были там и вновь пришедшие, которым не терпелось себя показать; и мы снова чуть присели, согнув колени, и спрятались за кромками щитов. Солнце било в глаза, но за мгновение до того, как одержимая толпа врезалась в наш строй, я заметил на западном холме отблески света и понял: там, на вершине, ждут еще копейщики. Мне показалось, на холм поднялась целая армия, но откуда она взялась и кто ее ведет, я не знал, а потом мне было уже некогда думать о новоприбывших. Я выставил щит вперед, и ряды сшиблись; от удара культя болезненно заныла, и я завопил от боли, круша врагов Хьюэлбейном. Прямо передо мной воздвигся Кровавый щит, и я зарубил противника, отыскав брешь между нагрудником и шлемом. Я стряхнул с Хьюэлбейна его останки и яростно накинулся на нового врага, помешанного бедолагу, и отшвырнул его прочь, раскровенив ему щеку, нос и глаз.

Эти первые нападающие вырвались вперед, обогнав Мордредов строй, но теперь на нас обрушились основные силы, и мы подались навстречу атаке и, вызывающе вопя, ударили копьями поверх кромки щитов. Помню смятение, звон меча о меч, громкий треск при сшибке щита о щит. Битва — это вопрос дюймов, но никак не миль. Лишь несколько дюймов отделяют тебя от врага. Ты чуешь, как разит от противников медовухой, слышишь, как дыхание их клокочет в горле, как они покрякивают и перетаптываются с ноги на ногу; в глаза тебе летят брызги слюны; ты настороженно озираешься, смотришь в глаза следующей намеченной жертве, находишь щель, бьешь в цель, снова смыкаешь щитовую стену, делаешь шаг вперед, чувствуя, как напирают сзади, едва не спотыкаешься о тела убитых тобою недругов, выпрямляешься, проталкиваешься вперед, а впоследствии мало что помнишь, кроме как удары, едва тебя не прикончившие. Ты из сил выбиваешься, давишь и колешь, лишь бы проделать брешь в неприятельском щитовом строю, а потом всхрапываешь, и тычешь, и рубишь, расширяя проем: тут-то и накатывает безумие, ибо противник поддается, и ты волен убивать, точно бог, потому что враги испуганы и бегут или испуганы и приросли к месту, и все, что они могут, — это умирать, а ты — ты словно серпом жнешь их души.

Эту атаку мы тоже отбили. Мы опять забросали врагов пылающими головнями из нашего костра и опять проломили их стену, но и наша собственная не устояла. Помню, как ярко сияло солнце из-за высокого западного холма; помню, как, спотыкаясь, выбрался на открытую полосу песка и заорал своим людям, чтобы меня поддержали; помню, как рубанул Хьюэлбейном врага по незащищенному загривку и смотрел, как кровь скапливается в рассеченных волосах, а голова откидывается назад. И тут я осознал, что два щитовых строя сокрушили друг друга и мы теперь — жалкая горстка истекающих кровью бойцов на пропитанной кровью песчаной косе, заваленной обгорелыми кусками дерева.

Но мы победили. Задние ряды неприятеля обратились в бегство, лишь бы не испытать на своей шкуре наши мечи, но в центре, где сражались Мордред и Артур, воины стояли насмерть: вокруг этих двух вождей битва кипела беспощадная. Мы попытались окружить Мордредовых людей, но не вышло, и я видел, как нас мало и сколь многие из нас никогда больше не возьмут в руки оружие, ибо кровь наша напитала пески Камланна. Целая толпа врагов наблюдала за нами с дюн, но эти трусы не пожелали прийти на помощь соратникам, так что последние уцелевшие из числа наших сражались с последними из людей Мордреда. Я видел, как Артур рубится Экскалибуром, пытаясь добраться до короля; были там и Саграмор, и Гвидр. Я тоже вступил в битву, отбил щитом чье-то копье и ткнул вперед Хьюэлбейном; в горле у меня першило, словно от дыма, а голос напоминал воронье карканье. Я атаковал очередного врага — Хьюэлбейн оставил зарубку на его щите. Противник отпрянул; на то, чтобы выйти вперед, сил у него уже не нашлось, да и мои силы были на исходе: я просто стоял и глядел на него, и пот заливал мне глаза. Вот он медленно шагнул вперед, я сделал выпад мечом, он отшатнулся от удара по щиту и ткнул в меня копьем, я в свою очередь подался назад. Я тяжело дышал; и повсюду на перешейке измученные люди сражались друг с другом.

Галахад был ранен — мечевая рука сломана, лицо залито кровью. Кулух погиб. Как это произошло, я не видел; когда я нашел его тело, в паху его торчало два копья. Саграмор захромал, но его молниеносный меч был по-прежнему смертоносен. Нумидиец прикрывал Гвидра, а тот пытался добраться до отца: на щеке у юноши кровоточил порез. Гусиные перья на Артуровом шлеме покраснели от крови, плащ покрылся алыми разводами. На моих глазах Артур зарубил статного широкоплечего воина — отбил его отчаянный выпад и со всей силы обрушил сверху вниз Экскалибур.

Тут-то и напал Лохольт. Вплоть до того момента я его не видел; но вот он заметил отца, пришпорил коня и единственной уцелевшей рукой отвел копье назад. С песней ненависти на устах он ворвался в толчею обессиленных бойцов. Глаза коня побелели от ужаса, но шпоры гнали его вперед, а Лохольт уже нацелил острие на Артура, но тут Саграмор подобрал чье-то копье и швырнул его под ноги коню. Конь споткнулся о тяжелое древко и рухнул набок, подняв тучу песка. Саграмор шагнул в свистопляску молотящих копыт и словно серпом резанул темным лезвием вбок — и я увидел, как из шеи Лохольта струей забила кровь. Но едва Саграмор выхватил Лохольтову душу, как какой-то Кровавый щит метнулся вперед и атаковал Саграмора копьем. Саграмор ударил мечом наотмашь, стряхнув с острия Лохольтову кровь, и Кровавый щит с визгом рухнул наземь. И тут дружный крик возвестил, что Артур добрался-таки до Мордреда — и все мы непроизвольно обернулись посмотреть, как эти двое сойдутся в смертельной схватке. Ненависть длиною в жизнь распаляла их.

Мордред неспешно выставил вперед меч, затем махнул им назад, давая понять своим людям, что Артур — его добыча. Враги послушно расступились. Мордред, как в день коронации на Кар Кадарне, был весь в черном: в черном плаще, черном нагруднике, черных штанах, черных сапогах и черном шлеме. Тут и там черный доспех испещрили зарубки — клинки процарапали слой засохшей смолы до блестящего металла. Щит тоже был замазан смолой; единственными проблесками цвета стали увядшая веточка вербены на шее да глазницы черепа, укрепленного на гребне шлеме. Детский череп, догадался я: уж больно он маленький, в глазницы его набили красных лоскутов. Мордред, подволакивая увечную ногу, заковылял вперед, размахивая мечом. Артур жестом велел нам отойти подальше, освобождая место для поединка. Он поудобнее перехватил Экскалибур и поднял свой серебряный щит — иссеченный и окровавленный. Сколько нас уцелело? Не знаю. Сорок? Может, и меньше, а «Придвен» уже дошла до того места, где река заворачивала, и теперь скользила к нам с камнем-мороком на носу. Парус едва подрагивал на легком ветерке. Весла мерно ходили вверх-вниз. До полной воды оставалось всего ничего.

Мордред сделал выпад. Артур отбил его меч и в свою очередь атаковал; Мордред шагнул назад. Король был проворен и молод, но из-за увечной ноги и глубокой раны в бедре, полученной в Арморике, уступал Артуру в подвижности и гибкости. Мордред облизнул пересохшие губы, снова рванулся вперед — и в вечернем воздухе раздался звон мечей. Один из наблюдающих врагов вдруг зашатался и упал — непонятно почему — и уже не двинулся более, а Мордред стремительно наступал, выписывая мечом слепящую арку. Артур парировал Экскалибуром и резко выдвинул щит вперед, рассчитывая опрокинуть противника; Мордред отшатнулся. Артур завел руку назад для выпада, но Мордред устоял-таки на ногах, подался вспять, отбил клинок и молниеносно атаковал в ответ.

Я видел: на носу «Придвен» стоит Гвиневера и рядом с нею Кайнвин. В ясном вечернем свете казалось, будто корпус ладьи сияет серебром, а парус — из тончайшего алого полотна. Длинные весла поднимались и опускались снова и снова; медленно плыла она вперед, пока дыхание теплого ветра не наполнило наконец парус с изображением медведя — и у серебряных бортов взбурлила вода. И тут Мордред завизжал и ринулся в атаку, меч ударил о меч, и с грохотом сшиблись щиты, и Экскалибур смахнул жуткий череп с гребня Мордредова шлема. Мордред с силой размахнулся назад; Артур поморщился — лезвие противника угодило-таки в цель, — но оттолкнул короля щитом, и противники разошлись.

Артур прижал мечевую руку к боку, куда пришелся удар, и покачал головой, словно отрицая, что задет. А вот Саграмор был ранен. До сих пор он наблюдал за поединком, теперь вдруг качнулся вперед, споткнулся и рухнул на песок. Я подбежал к нему.

— Копьем в брюхо ткнули, — объяснил он, и я увидел: он сжимает живот обеими руками, чтобы кишки не вывалились на песок. В тот миг, когда нумидиец зарезал Лохольта, Кровавый щит ударил Саграмора копьем и погиб при этом сам, но теперь умирал и Саграмор. Я обнял его здоровой рукой и перевернул на спину. Он стиснул мою кисть. Зубы его стучали, он стонал — и все же с трудом приподнял голову в шлеме, посмотреть, что будет дальше. Артур осторожно двинулся вперед.

На поясе Артура выступила кровь. Последний Мордредов удар вгрызся в доспех: клинок, пройдя между чешуйчатыми металлическими пластинами, глубоко впился в плоть. При каждом Артуровом движении в прорехе, там, где меч пропорол доспех, проступала и поблескивала свежая кровь, но вот Артур внезапно прыгнул вперед и перевел предсказуемый выпад в неожиданный рубящий удар сверху вниз. Мордред отбил его щитом — широким движением повел щит в сторону, чтобы отбросить Экскалибур как можно дальше, и ткнул вперед собственным мечом. Артур принял эту атаку на щит, отвел назад Экскалибур, и тут я заметил, что щит его качнулся назад, а меч Мордреда скользит вверх по ободранному серебряному покрытию. Мордред завопил, надавил на лезвие сильнее, но Артур острия меча не видел — до тех пор, пока оно не показалось над краем щита и не ударило в прорезь для глаз.

Я увидел кровь. А еще я увидел, как Экскалибур обрушивается с небес ударом, мощнее которого Артур отродясь не наносил.

Экскалибур рассек Мордредов шлем. Разрубил черное железо точно пергамент, раскроил череп короля и вгрызся в мозг. Артур — в прорези его шлема блестела кровь — пошатнулся, выпрямился и рывком высвободил Экскалибур, взметнув каскад кровавых капель. Мордред — умер он в тот самый момент, как Экскалибур рассек его шлем, — рухнул на песок перед победителем, а Мордредовы люди, видя, что король их погиб, а Артур по-прежнему на ногах, глухо застонали и отступили назад.

Я высвободил руку из судорожно сжатых Саграморовых пальцев.

— Щитовой строй! — завопил я. — Все в щитовой строй!

Наш потрясенный боевой отряд — жалкая горстка уцелевших воинов — сомкнул ряды, заслоняя Артура, мы сцепили иссеченные щиты и с рычанием двинулись вперед, перешагнув через безжизненное тело Мордреда. Я подумал, противник вернется мстить, но вместо того вражеские копейщики отошли назад. Их вожди погибли, а мы сдаваться явно не собирались, — и рисковать жизнью снова им нимало не улыбалось.

— Оставайтесь здесь! — приказал я щитовому строю и вернулся к Артуру.

Мы с Галахадом осторожно сняли шлем с его головы — и хлынул поток крови. Меч не попал в правый глаз — промахнулся на ширину пальца, но пробил кость над глазом, и из раны толчками вытекала кровь.

— Ткани! — крикнул я; и один из раненых отодрал лоскут от курки убитого на прокладку, а Талиесин наложил повязку, оторвав длинную, узкую полосу от собственного подола. Едва бард закончил, Артур поднял взгляд на меня и попытался заговорить.

— Тише, господин, — промолвил я.

— Мордред?

— Он мертв, господин, — заверил я, — он мертв.

Артур словно бы улыбнулся, а между тем нос «Придвен» уже заскреб о песок. Раненый был бледен как полотно, по щеке растекались струйки крови.

— Теперь отращивай бороду, Дерфель, — напомнил он.

— Да, господин, отращу, — отозвался я. — Только разговаривать не надо. — На поясе его выступила кровь, слишком много крови, однако снять с него доспех, чтобы осмотреть эту рану, я не мог, хотя и подозревал, что она худшая из двух.

— Экскалибур, — промолвил Артур.

— Тише, господин.

— Возьми Экскалибур, — настаивал он. — Возьми его и брось в море. Обещаешь?

— Обещаю, господин, обещаю. — Я принял окровавленный меч из его руки и отошел назад: четверо уцелевших подняли Артура и понесли его к ладье. Раненого передали через борт, Гвиневера помогла принять его и уложила на палубу «Придвен». Из пропитанного кровью плаща она соорудила подушку, присела рядом, погладила его по лицу.

— Дерфель, ты идешь? — спросила она.

Я указал на воинов, что по-прежнему держали щитовой строй.

— Мы можем их забрать? — спросил я. — И раненых тоже?

— Еще двенадцать человек, — откликнулся Каддог с кормы. — Не больше двенадцати. Для других места нет.

Рыбачьи лодки так и не пришли. Да и зачем бы? Зачем бы людям мешаться в смертоубийство, кровопролитие и безумие, когда их работа — добывать пищу из моря? У нас была только «Придвен»; а значит, придется ладье отплыть без меня. Я улыбнулся Гвиневере.

— Я не могу ехать, госпожа, — сказал я, обернулся и жестом указал на щитовую стену. — Кто-то должен остаться и провести этих воинов по мосту мечей. — Культя моей левой руки сочилась кровью, на ребрах остался синяк, но я был жив. Саграмор умирал, Кулух погиб, Галахад и Артур ранены. Кроме меня — никого. Я — последний из Артуровых вождей.

— Я могу остаться! — вмешался Галахад.

— Со сломанной рукой ты сражаться не в состоянии, — возразил я. — Садись в ладью и бери с собой Гвидра. И торопись! Начинается отлив.

— Остаться следует мне, — запротестовал Гвидр. Я схватил его за плечи и подтолкнул к отмели.

— Ступай с отцом, — сказал я, — ради меня. И скажи ему, я был верен до конца. — Я резко остановил его, развернул лицом к себе и увидел, что юное лицо мокро от слез. — Скажи отцу, я любил его до последнего.

Гвидр кивнул, и они с Галахадом поднялись на борт. Так Артур воссоединился с семьей, а я отступил назад, и Каддог веслом оттолкнулся от берега. Я поднял глаза на Кайнвин и улыбнулся. Хотя в моих глазах блестели слезы, я не знал, что сказать, кроме того лишь, что подожду ее под яблоневыми деревьями Иного мира.

Но пока я неуклюже подбирал слова, а корабль сползал по песку на воду, она легко ступила на нос и прыгнула в волны.

— Нет! — закричал я.

— Да, — сказала она и протянула мне руку, чтобы я помог ей выбраться на берег.

— Ты знаешь, что они с тобой сделают? — спросил я. Кайнвин показала мне нож в левой руке, давая понять, что убьет себя, но живой Мордредовым людям не дастся.

— Мы слишком долго пробыли вместе, любовь моя, чтобы расстаться теперь, — проговорила она, и встала рядом со мною, и долго смотрела, как «Придвен» уходит в глубокую воду. Наша последняя оставшаяся в живых дочка и ее дети уплывали прочь. Начался отлив, и первые волны понесли серебристый корабль к морю.

Я сидел с Саграмором, пока он не испустил дух. Я баюкал его голову на коленях, держал его за руку и говорил с ним, провожая его душу на мост мечей. Затем, со слезами на глазах, я зашагал назад к нашей маленькой щитовой стене и увидел, что Камланн заполонили копейщики. Пришла целая армия — пришла слишком поздно, чтобы спасти своего короля, но как раз вовремя, чтобы прикончить нас. Наконец-то я увидел и Нимуэ: ее белый конь и белое платье ярко сияли в тени дюн. Моя былая подруга и единожды возлюбленная стала теперь моим злейшим врагом.

— Приведи мне коня, — велел я копейщику. Кони бродили тут и там неприкаянно; воин подбежал к одной из лошадей, ухватил ее за уздечку и привел ко мне. Я попросил Кайнвин отстегнуть мне щит, затем копейщик подсадил меня в седло, и, едва взгромоздившись на лошадь, я засунул Экскалибур под левую мышку, а поводья взял в правую руку. Я пришпорил кобылу, она скакнула вперед, я еще раз наподдал пятками, и она помчалась во весь опор, копытами раскидывая песок и расшвыривая с дороги людей. Теперь я скакал сквозь строй Мордредовых воинов, только боевого духа в них уже не осталось, ибо они потеряли своего господина. Они лишились вождя, а сзади надвигалось воинство безумцев Нимуэ, а за оборванной ратью Нимуэ шла третья армия. Новая армия ступила на пески Камланна.

Именно эту армию я видел на высоком западном холме, и я понял: она, должно быть, шла на юг след в след за Мордредом, чтобы захватить Думнонию себе. Эта рать явилась поглядеть, как Артур и Мордред уничтожат друг друга, и теперь, когда битва закончилась, воинство Гвента медленно двинулось вперед под знаменами со знаком креста. Гвентцы пришли править Думнонией и возвести Мэурига на королевский трон. Их красные плащи и алые плюмажи в сумерках казались совсем черными. Я поднял глаза: в небе проступили первые звезды.

Я направил коня к Нимуэ и остановился в сотне шагов от моей былой подруги. Я видел: Олвен не сводит с меня глаз, я ощущал на себе ненавидящий взгляд Нимуэ; и вот я улыбнулся ей, взял Экскалибур в правую руку и высоко поднял левую культю — пусть Нимуэ знает, как я одолел ее чары. А затем я показал ей Экскалибур.

Она разом поняла, что я задумал.

— Нет! — завизжала Нимуэ. Ее безумная армия завопила вместе с нею, и от невнятной тарабарщины содрогнулось вечернее небо.

Я вновь засунул Экскалибур под мышку, подобрал повод и ударил кобылу пятками, разворачивая ее кругом. И погнал лошадь вперед, на взморье; я слышал, что Нимуэ галопом мчится за мной, но она опоздала, о, как она опоздала!

Я скакал к «Придвен». Легкий ветерок наполнял алый парус; ладья уже отошла от косы на изрядное расстояние, и нос ее с камнем-мороком взлетал и падал на бессчетных волнах. Я вновь пришпорил кобылу: она замотала головой, но я наподдал ей пятками, и криком послал ее в темнеющее море, и гнал ее все дальше и дальше, пока холодные волны не заплескались у нее под грудью, и только тогда выпустил повод. Лошадь дрожала крупной дрожью, я взял Экскалибур в правую руку.

Я отвел руку назад. Меч был в крови, но лезвие словно светилось изнутри. Когда-то Мерлин рассказывал, будто Меч Риддерха в конце концов обратится в пламя; может, так оно и вышло — или это просто слезы застили мне взор?

— Нет! — застонала Нимуэ.

И я бросил Экскалибур, с силой бросил его ввысь и как можно дальше, в глубокие воды, туда, где прибой встарь проложил себе путь через пески Камланна.

Экскалибур описал круг в вечернем воздухе. В целом мире не было меча прекраснее. Мерлин клялся, что клинок тот откован самим Гованноном в кузне Иного мира. То был Меч Риддерха и ценнейшее из Сокровищ Британии. Артуров меч, дар друида, вращаясь, полетел навстречу темнеющему небу, и лезвие вспыхнуло синим пламенем на фоне яснеющих звезд. На краткий миг меч застыл в вышине слепящей сине-огненной чертой, а затем упал.

Упал точно посередине русла. Всплеска не было: проблеском вспенилась вода — и меча не стало.

Пронзительно завопила Нимуэ. Я поворотил кобылу и погнал ее назад, на взморье, через завалы битвенного хлама — туда, где ждал мой последний боевой отряд. И тут я увидел — воинство безумцев рассеивается. Они уходили, а уцелевшие Мордредовы люди бежали по взморью, спасаясь от наступающих войск Мэурига. Думнония падет, слабый король возьмет власть в свои руки, саксы вернутся — но мы останемся в живых.

Я соскользнул с коня, взял Кайнвин за руку и повел ее на вершину ближайшей дюны. В западном небе пылало алое зарево, ибо солнце уже зашло; мы стояли вдвоем в сумерках мира и глядели, как «Придвен» взлетает и падает на волнах. Парус ее наконец-то наполнился, ибо вечерний ветер налетел с запада, нос рассекал воду, а за кормой тянулся пенный след. Ладья держала курс на юг, а затем вдруг свернула на запад. Ветер по-прежнему дул с запада, а ведь ни один корабль не может идти прямо против ветра, но я клянусь вам, «Придвен» — шла. Она плыла на запад, и ветер дул с запада, однако парус ее надувался и высокий нос рассекал воду; а может, я просто сам толком не соображал, что вижу, ибо слезы застилали мне глаза и орошали щеки.

А пока мы глядели, над водой заклубился серебристый туман.

Кайнвин крепко, до боли, вцепилась в мою руку. Родившееся из малого пятнышка на воде, постепенно мерцающее марево растекалось все шире. Солнце уже зашло, луны не было, лишь звезды, и сумеречное небо, и сбрызнутое серебром море, и ладья под темным парусом — но туман все равно мерцал и переливался внутренним светом. Мерцал, точно серебряная звездная пыль. Или, может, это у меня в глазах стояли слезы?

— Дерфель! — окликнул Сэнсам. Он явился с Мэуригом и теперь карабкался по песку к нам. — Дерфель! — позвал он. — Ты мне нужен! Иди сюда! Сейчас же!

— Дорогой господин мой, — промолвил я, обращаясь вовсе не к Сэнсаму. Я говорил с Артуром. Я глядел вдаль и плакал, одной рукою обнимая Кайнвин, пока светлая ладья не затерялась в мерцающем серебристом тумане.

Так ушел господин мой. И более его не видели.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Историк Гильдас, написавший «О разорении и завоевании Британии» («De Excidio et Conquestu Brittaniae») предположительно в пределах жизни одного поколения артуровского периода, отмечает, что в битве при «Badonici Montis» (что сегодня обычно переводят как «гора Бадон») имела место осада. Но, что любопытно, Гильдас не упоминает о причастности Артура к великой победе, когда, как он сетует, «негодяи были разгромлены в последний раз».[12] «История бриттов» («Historia Brittonum»), возможно написанная человеком по имени Ненний (а возможно, и нет) по меньшей мере два века спустя после времен Артура, — первый документ, в котором утверждается, что Артур был бриттским военачальником, сражался на «горе Бадона» («Mons Badonis»), и в битве этой «от руки Артура пало в один день девятьсот шестьдесят вражеских воинов, и поразил их не кто иной, как единолично Артур».[13] В X веке монахи Западного Уэльса составили «Анналы Камбрии» («Annales Cambriae»), где упоминается «Битва при Бадоне, в которой Артур носил крест Господа нашего Иисуса Христа три дня и три ночи на своих плечах и бритты были победителями».[14] Беда Достопочтенный, саксонский автор, написавший в VIII веке «Церковную историю народа англов» («Historia Ecclesiastica Gentis Anglorum»), тоже сообщает о поражении, однако об Артуре не упоминает ни словом. Это и неудивительно, учитывая, что сведения свои Беда почерпнул главным образом у Гильдаса. Эти четыре документа — практически единственные наши ранние источники (причем три из них — недостаточно ранние), в которых содержится информация о битве. А была ли она вообще?

Историки, существование легендарного Артура признающие крайне неохотно, соглашаются тем не менее, что около 500 года бритты одержали победу над захватчиками саксами в великой битве в месте под названием Mons Badonicus, Mons Badonis, Badonici Montis, Mynydd Baddon, или гора Бадон, или просто Бадон. По-видимому, в результате этой битвы наступление саксов на бриттские земли было остановлено и не возобновлялось на протяжении жизни целого поколения. Именно в этом сражении, если верить сетованиям Гилдаса, «негодяи были разгромлены в последний раз», ибо в течение последующих двух сотен лет саксы распространились по всей территории нынешней Англии и вытеснили коренных бриттов с насиженных мест. В рамках мрачного периода мрачнейшей из эпох в истории Британии эта единственная битва выделяется как событие по-настоящему важное, но, к сожалению, мы не знаем в точности, где она произошла. Гипотез существует немало: тут и Лиддингтон-Касл в Уилтшире, и Бэдбери-Рингз в Дорсете. Гальфрид Монмутский, автор XII века, местом действия выбирает Бат (возможно, потому, что Ненний называет горячие источники Бата «balnea Badonis» («Бадонской купальней»)). Историки более поздние ссылаются на Малый холм Солсбери чуть к западу от Батистона в долине реки Эйвон близ Бата; эту версию я и использовал в романе. Была ли это осада? Никто не знает доподлинно; более того, неизвестно, кто кого осаждал. В целом все сходятся на том, что битва, скорее всего, состоялась на горе Бадон (где бы уж таковая ни находилась); возможно, имела место осада (хотя и не обязательно); произошло это все около 500 г. н. э. (хотя ни один историк за точность этой даты не поручится); и великая победа, по всей видимости, была одержана не без помощи Артура.

Ненний — если, конечно, он и впрямь является автором «Истории бриттов» — приписывает Артуру двенадцать битв, мест в большинстве случаев не называя, а про Камланн — битву, что традиционно завершает жизнеописание Артура, — не говорит ни слова. Самое раннее упоминание об этом сражении содержится в «Анналах Камбрии», но «Анналы» написаны слишком поздно и авторитетным источником не считаются. Таким образом, битва при Камланне еще более загадочна, чем сражение при горе Бадон, и гипотетическое место ее — если, конечно, сражение не является плодом вымысла — определить невозможно. Гальфрид Монмутский сообщает, что битва произошла на реке Камел в Корнуолле, в то время как сэр Томас Мэлори, автор XV века, помещает ее на равнине Солсбери. Другие авторы называют Камлан в Мерионете (Уэльс), реку Кэм, что протекает мимо Саут-Кедбери («Кар Кадарн»), Адрианов Вал и даже места в Ирландии. Я выбрал местом действия Долиш-Уоррен в южном Девоне — по той единственной причине, что некогда держал лодку в устье реки Экс и по пути к морю проплывал мимо Уоррена. Название Камланн, возможно, означает «извилистая река», а русло реки Экс именно таково — хотя мой выбор продиктован исключительно личными пристрастиями.

В «Анналах Камбрии» о Камланне сообщается в двух словах: «Битва при Камланне, в которой пали Артур и Медраут (Мордред)».[15] Возможно, так все и было, но предание утверждает, будто Артур вовсе не умер от ран, а был переправлен на волшебный остров Авалон, где спит и по сей день, равно как и его воины. Разумеется, в области столь сомнительные уважающий себя историк не вторгается, вот разве что отметит, что вера в бессмертие Артура отражает глубокую и общераспространенную ностальгию об утраченном герое и что во всей Британии не найдется легенды более живучей. В «Черной книге Кармартена» говорится: «Могила Марка, могила Гвитира, могила Гугауна Алого Меча, а о могиле Артура и помыслить грешно». Вероятно, Артур не был королем, а возможно, и не жил вовсе, но, невзирая на все усилия историков опровергнуть его существование, для миллионов людей по всему миру он и по сей день, как сказал переписчик XIV века, «Arturus Rex Quondam, Rexque Futurus: Артур, наш король Былого и Грядущего».

Примечания

1

Названия мест, отмеченные звездочкой, упоминаются в исторических хрониках.

2

Повод к войне (лат.).

3

Названия мест, отмеченных звездочкой, упоминаются в исторических хрониках

4

Неполная цитата из знаменитого стихотворения римского поэта Валерия Катулла (87–57 гг. до н. э.): «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris. /Nescio, sed fieri sentio et excrucior» («И ненавижу ее и люблю. „Почему же?“ — ты спросишь. /Сам я не знаю, но так чувствую я — и томлюсь». Пер. Ф. Петровского).

5

Фосс-Уэй (Fosse Way) — одна из основных римских дорог в Британии; соединяла города Линкольн и Эксетер, от foss — канава + way — дорога (по обеим сторонам дороги были прорыты рвы).

6

Мф, 6:19.

7

Втор, 23:2.

8

Отверстие в фальшборте или на палубе судна для удаления за борт воды.

9

Талиесин перефразирует строки библейского псалма; в оригинале: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе» (Пс, 136:1).

10

Воин, Отец, Лев, Ворон, Перс, Жених, Солнечный Вестник (лат.).

11

Исх, 22:18.

12

В переводе В. Эрлихмана это место звучит так: «где нечестивые полчища были окончательно разбиты».

13

Пер. А. Бобович.

14

Пер. Р. Механна.

15

В переводе Р. Механны это место звучит так: «Битва при Камланне, в которой Артур и Медрауд умертвили друг друга».

Content

Корнуэлл Бернард Хроники Артура

Бернард Корнуэлл ХРОНИКИ АРТУРА

I. Король зимы (пер. Л. Яхнин)

Место действия

Часть первая Дитя зимы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая Принцесса-невеста

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья Возвращение Мерлина

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть четвертая Остров смерти

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть пятая Стена щитов

Глава 14

Глава 15

Послесловие

II. Враг Божий (пер. Е. Доброхотова-Майкова)

Предисловие

Действующие лица

Место действия

Часть первая Темная дорога

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая Война

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть третья Камелот

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть четвертая Мистерии Изиды

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Послесловие

III. Экскалибур (пер. С. Лихачёва)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ

Часть первая КОСТРЫ МАЙ ДУНА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

Часть вторая МИНИДА БАДДОН

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

Часть третья ПРОКЛЯТИЕ НИМУЭ

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

Часть четвертая ПОСЛЕДНЕЕ ВОЛШЕБСТВО

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Примечания